Холст нашего горя

I. Трон нашего горя

Ты вновь возвращаешься в свою конуру, словно послушная хозяину псина. Эхо криков все так же рикошетит по стенам. Невольно клонит в сон. Кажется, твоя рабочая функция уже выполнена. Теперь можешь как бездушная консерва ставить себя на зарядку – собственно, ты не видишь в этом никакой проблемы. Зимние сапоги падают в уличные застывшие пятна грязи и дерьма у прихожей. Чуть дальше по коридору пустая комната: все его оставшиеся вещи убраны к тебе. Проходя мимо, очередной цикл фантазий и воспоминаний заставил открыть дверь. Угол заполнял старый, изрисованный ручкой стол, сорванный с корнем карниз оставил след на стене – иногда ты думаешь, почему он так отреагировал. В студенчестве вы с ним ездили по разным научным конференциям рука об руку, а в детстве постоянно скрывали ссадины от родителей. Ты не удосуживаешься даже поесть: холодильник все равно пуст, а на кухне лежит пачка недоеденных, уже засохших баранок. Каждый день ты смотришь на них с отвращением, но выкидывать не стремишься. Твои руки воняют металлом от перил. Уставшее тело уже на автомате находит выключатель в ванной – последние струны твоего разума порвались вместе с бельевой веревкой. Твои руки опираются на измученную раковину. В зеркале отражается пара мертвых глаз. Левый глаз рассечен кухонным ножом вдоль до самого лба, а сальные, местами вырванные волосы завитками спускаются по шее. Картину украшают глубокие, впившиеся в тело синие оттенки боли. Синева разбавлялась бордовой водой из крови – кожа опухла от лопнувших кровеносных сосудов. В этом месиве из красок невозможно точно разглядеть, что ты вообще есть. Не мудрено, ты потеряла себя: это не просто неудачная неделя, так ты встречаешь и свой день рождения, новый год, пасху. И вот пролетел год. Год с момента как вы расстались. Блевотно-бледные цвета комнаты мрачнеют под ночной пеленой – город накрывает туманная мгла. Все оттенки окружения слились в одно темно-синее пятно. Гаснут последние желтые огоньки в окошках на домах. Оставшиеся снаружи люди радостно перебирают ногами по заснеженным тропам домой. «Сегодня же пятница» – откликается яркая искорка внутри. Стул на кухне хрипло скрипит от давления, в шуршащем пакете энергично звякает стекло бутылок. С пол-литра пойла в одной руке и телефоном в другой ты проверяешь ваши старые диалоги. Былая фантазия покинула твою обитель, устав от постоянных воспоминаний. С ним ты чувствовала себя живой. В нем было твое “Я” – зеленом, юном, славном лице с расплывающейся на морозе улыбкой. “Я” сейчас не увидеть в искаженном царапинами и пятнами зеркале. В зеркале отражаешься лишь “Ты”.

В глубине что-то истошно зовет на помощь. Всякий вечер ты глушишь навязчивые мысли двумя стакашками некрепкой спиртяги. Бабка, престарелая любительница традиционных методов, настаивала, чтобы тебя сдали в дурку. Ты ненавидишь ее. Ненавидишь и мать с братом. Если была бы возможность, ты сломала бы каждому шею за вмешательство в твою жизнь – они забрали его у тебя. Он испугался. Возможно ему, как тогда, в детстве, все еще холодно и одиноко: тебя пробрала дрожь. Слезы закончились. Их соль, однако, жжет твою глотку до сухости. Внутри что-то вновь окликнуло тебя… Оно стучится в чёрное стекло, которым ты оградила свое "Я". С тобой словно пытаются контактировать твои чувства: иным от своего голосом ты слышала шепот электростатики озарения. Голова на секунду разверзлась ужасной болью. От застоявшегося запаха тухлых закусок из холодильника и спирта тянет рвать. Воздуха нет в вакууме непроветриваемой днями комнаты.

Твое тело горит. Ты потрогала замерзшими руками лоб и легла в незаправленную с утра постель, предварительно смахнув горку одежды. Непостиранное белье тебя ничуть не смущало. Потолок неровным градиентом отражает лунный свет. Ты попыталась закрыть глаза. Сердце неугомонно стучало по ребрам, от внезапного волнения прихватывало живот. Ты укрылась дополнительным слоем пледа, легла на бок и закрыла глаза. Витающий в пространстве кондиционерный холод оседает на кудрявых волосах. Что-то внутри твоей души резонирует. Кричит знакомым голосом.

Ты чувствуешь, как нечто опутывает грудь, словно водоросли заплутавшего подводника. Ты пытаешься отмахнуться, будто от комара: тело не движется – ты сильней разула глаза, что есть мощи сжала кулаки, пытаясь вырваться из омута. Оно взяло тебя за запястья, стопы, тащит вниз, вдавливает, душит о твердый матрас, раздирая горло на части… Ты пытаешься кричать, хочешь разинуть глаза – безуспешно: нечто медленно тебя поглощает. Через несколько секунд кровать становится мягче… Осколки треснувшего стекла пронзают твою спину, впиваются неаккуратно сломанными клыками в голову. Запах и вкус соли режет внутренности, заложило нос, рот, а в ушах звенит приглушенный морской вой. Твои легкие наполнило водой – нечто тянет тебя на дно. Медленно растворяясь в глубине мрака, твое тело замерзает во влажности облаков фантазий, в которых тебе посчастливилось витать дюжину лет назад.

Пространство вокруг постепенно вернуло форму, а негде отдаленно, сквозь шум воображения, скрипела дверь, реже слышно шарканье тапок. Израненная, ты открыла глаза, лежа на очень мягком, узком диване посреди бесконечно уходящей вдаль черной безотрадности. Мягкая утонченная мелодия пронзила твои забытые ощущения: его детский, сладкий голосок… Запах его шампуня… Все, как в детстве. Ты сильно ущипнула себя, не веря в происходящее, – боль прошла сквозь всю руку, вплоть до груди.

Жаль. Очень жаль.

II. Тщета

Перед тобой лежит потертая временем кисть, которую ты рефлекторно кинула в широкий карман штанов – ее кончик засох от несмытой краски, небольшие царапины, пятна от пластилина, что ты поначалу приняла за грязь. Тебе не было страшно. Окутывающая тебя одеялом прохлады тьма успокаивала, обнажала сдавленные в слоях горя чувства. Ты провела свисающей с дивана рукой – мерзлая чистая вода из луж очистила от крови обгрызенные до мяса раны на ладони. Пахнет зимним, вечерним воздухом. Звон пустотной тишины ударил по ушам. Острые кристаллы соли впились во вкус. Глядя в сожранное темнотой небо, ты видела стремящиеся к точке перспективы вершины тетрадные скомканные линии. Во мраке перед глазами мелькала шероховатая текстура акварельной бумаги.

Окружающий холод отнимал воздух в легких. Ты привстала, придерживаясь за плечики дивана, ладонью обхватив лицо. Но он исчез в белом шуме пространства Холста. Перед твоим взором формировалось новое пространство. Разум заиграл разными цветами: ты встала на пороге широкой дороги в Тщету: сильное дежавю, отрицание, угасающий страх, неловкость и непонимание происходящего одновременно волнами накрыли сознание. Разочарование преобладало. Твоему взору открылось сюрреалистичное месиво из резких линий: гнутые ржавые прутья, жестко нарисованные по бокам шоссе, неразукрашенные здания разной степени абсурдности. Спаянные между собой автобусы образовали прекрасное жилище внутри, а из громкоговорителей на одном из фонарей струной вились неразборчивые звуки: что-то похожее на телевизионную рекламу. Или блок высотой в три девятиэтажки. Это депо – сплошной бетонный монолит, облепленный вертикально спаянными с конструкцией автобусами-буханками. Тебе не удалось сразу узнать свое творение – все строение было покрыто черной морозной водой, изрезано стеклянными шипами, некоторый лом исцарапан чем-то похожим на зубило. Удивившись своей странной манией транспортным мусором, ты попыталась дотронуться до построек: не палец, но вся рука мигом заныла отвратительно продолжительной болью… Что-то напугало тебя. В воздухе на нитях железной проволоки висели неаккуратно нарисованные картонные облачка. За каменным блоком шоссе продолжалось в бесконечную темень. Вдали, однако, виден свет: абсурдно длинный, ровный тонкий белый маяк. Будто зажженный факел, на нем танцевал яркий белый огонь, рассеивая туман в округе. Глаза растерянно бегали по размытому, раненному мраком окружению – все это тебе до ужаса знакомо.

Негромкий плач и грохот падающего металла дальше по дороге тебя заинтересовали. Несмотря на любопытство, внутри душили сирены тревоги, паранойя толстой веревкой оставляла след на измученной от удушья шее: “Беги, беги скорее!”, – орали они. Ты похожа на дите, что виновато выглядывает из-за угла двери на злую, пришедшую с работы мать.

На рельефном гравием асфальте сидит на коленях молодая девушка, перебирает трупы птиц, очевидно задохнувшихся от тумана Тщеты. На ее голове красовался венок из сгнивших цветов: зеленые лепестки завяли, став схожими с весенней грязью, кристальная бирюза истлела. Сквозь тьму сверкали две белые точки в ее донельзя темных глазах. Длинные неаккуратные волосы закрывали большую часть лица. Небольшая изуродованная птичка показала из-под мышки свою голову, смотря на своих мертвых собратьев подобными девушке ясными точками. Она посмотрела на неизвестного тебе молодого человека – его лицо, как, впрочем, и все тело, закрыто горчичного цвета водолазкой. Безразличный взгляд прикрыт тенью потрепанной широкополой шляпы. Ты резко нырнула назад за угол и взялась двумя руками за голову, но, задев рассеченный глаз, рефлексивно отдернула кисть. Теперь этот провинившийся перед матерью ребенок сталкивается с неизбежными последствиями разбитой в комнате люстры.

Неподалеку от тебя истошно запищала одна птичка: хриплым, шипящим голосом она затрещала над твоей головой, не отводя взор ни на градус. Потом свирель подхватили и остальные сидящие на проводах пернатые, животный страх в их глазах сменился свирепостью. За тобой смотрит весь лес. За бетонной коробкой кто-то со стоном и лязгом металла, поднялся на ноги. Бряцала подошва туфель. Что-то внутри продолжает резонировать – тебя охватил озноб. Плоть терзает ледяной град. Порывистый ветер трепал волосы. Сдавленная со всех сторон, ты чувствуешь, что сама утопаешь в темном смоге. Опустив взгляд, ты медленно выходишь из своего уютного мерзлого угла – провинившееся дитя под моральным напором криков и ругани мамы за стеной стыдливо смотрит в пол. Девушка с большим усилием отбросила одеяло из обугленных сухих человеческих конечностей. Исхудавшее, покрытое незаживающими ранами тело, обожженное красивое лицо и пустота в ее глазах видели сквозь тебя. Как взрослому человеку может быть стыдно перед ребенком, как он способен испытывать такие переживания?..

— Когда-то здесь в облаках летали небольшие птицы – идеи. У них были длинные хвосты и перья. В этих небесах они рождались, учились летать, вили свои небольшие гнезда, иногда они затухали в тумане, не добравшись до света маяка, а порой умирали, сгорев в пламени маяка. Но когда вырастали, обретали звонкий голосок, спешили улетать за пределы этого места, в городской космос, давая пространство новым птенцам. Теперь здесь ничего нет. Никого нет. Лишь засохшая кровь и металлическое оперение мертвых птиц.

Это Спира. И сейчас ее состояние нельзя назвать стабильным. Цвет ее кожи ближе к светло-серому, чем к бледному – белые точки в темноте глазниц хаотично осматривали тебя с ног до головы. Наконец выровняв позу, она носком прижала одну из дохлых птиц, завела его назад и, словно шайбу, пнула к тебе. Труп проскользил по асфальту, оставляя после себя раненный каменными осколками бордовый след, остановившись подле твоих ног. Ее перья ужасно грязны – из птицы словно высосали все цвета, оставив лишь серую и незаметно коричневую, синюю массу. Ты слишком устала, чтобы чувствовать что-либо, но никогда не видела Спиру жестокой к своим птенцам.

— Красивый слог, как обычно. — дергающиеся губы испустили нервный смешок. Вместе с этим ты подняла голову. Гнев в ее глазах резко сменился жалостью. Спира взволнованно смотрела на безымянного рядом, и на тебя. В тени его шляпы отражалось сочувствие ее лица.

— Это он сделал?.. — сказала она, протирая левый глаз после нескольких минут молчания.

— Мне не хочется об этом говорить. Мне, буду честна, ни о чем не хочется говорить.

Ты присела на автобусную остановку рядом: верх постройки разорван, а боковые стены пронзены стеклом и обклеены подобием газет, однако ни слова на них не разобрать. Часы на ней двигались к определенному времени, но при его достижении разворачивались на полминуты назад.

— Я бы извинилась, бросилась к твоим ногам, вновь взвыла о пощаде. Ты бы обняла меня словно дочь. Я устала стоять в принципе.

— Мы слышали, как сломалось стекло. Я видела черные щупальца из отвратительно резких линий, напоминающих колья. Они, извиваясь, вонзились в небосвод… — она ненадолго замолчала — Мы обещали друг другу дорисовать это место, но сдались, оставив мозолящий глаза сюрреализм. Некоторые птицы не вылетали из Тщеты, застыв, как статуи, под палящим светом маяка. И не стали их убирать, ведь, в конце концов, этому здесь самое место…

— А дерево?..

— Оно тоже здесь, но в иссохшем виде: каждый день от сухости ломается под собственным весом, когда хрупкие, словно песчаник, ветки разносит ветром. Да и красная лужа

Спира продолжала время от времени спрашивать про разрезанный вдоль глаз: тебе не хотелось как-то очернить его. Ты, все-таки, тоже его ударила. Не со зла, да и он всегда был нервным…

— Когда ты ушла, мрак поглотил небо, Воля, стараясь сохранить созданное всеми нами прошлое закрылся в галерее. Мы пытались достучаться до него, просили убежища, молили, чтобы он открыл дверь. Он изжил из ума, пытаясь нас прогнать с порога. Я сдалась последней. Верила в тебя. Надеялась, что все решится само собой. Я стала ничем. Отголоском, телом… Каждый день бежала в мрак, чтобы закончить мучения, но что-то держало меня в живых, терзала себя металлическими ошметками, но раны заживали… Ты оставила нас ни с чем. Мы вынуждены жить здесь, ждать, пока нас окончательно поглотит туманом памяти. Ждать, пока нас сотрет из мира. Мы не можем делать то, что прежде. Забыв о своем предназначении, мы слепо блуждаем в темноте, все больше убеждаясь в собственной бесполезности. — она смирилась со своей судьбой. Это выдавал ее четко поставленный тон, размеренный голос и потупленный в пол взгляд.

— Я мечтаю однажды описать свои будни также артистично. Хоть в самиздат публикуй…

— Это нормально.

Некоторые черты в разговоре тебе все же удалось перенять у него. Боясь неправильной интерпретации, ты поспешила исправиться на: “Извини. Я люблю тебя”. Он смущенно делал также. Душка.

— Я не сдвинусь от тебя ни на метр, пока ты не скажешь, что случилось с Амандой. — выдавила из себя ты после короткой молчанки.

— Белоснежные глазки превратились в бездонные дыры с тусклым белым светилом выжившей звездочки внутри глазниц… Аманда обезумела от твоего ухода. Нарисовала… его. Прямо как в детстве. Я слышала его голос. Слышала ублажающую слух скрипку в его руках. — по всему позвоночнику прошлась линией электростатика удовольствия. Ты не могла поверить своим ушам. Он… Жив!

— Я увидела, что происходит, когда заглянула к маяку. “Его” тело разваливалось как разложившаяся туша, чьи останки бедно держались на скелете. Она счастливо держит за руку эту слизь и улыбается до ушей. А звездочка у нее в глазу горит как свет маяка.

Не успев ответить, твой взгляд словно насильно соприкоснулся с безымянным. Он приподнял голову и прищурил глаза на тебе. Ты почувствовала, как мгла поглощает тебя. Твои мысли растворяются в беспросветном океане, и ты борешься за каждый вздох, пытаясь выбраться из этого кошмара. Но чем больше ты пытаешься бороться, тем глубже тебя погружает в себя абсолютная тьма. Ты начинаешь чувствовать, что теряешь контроль над своим телом, и твоя сознательность медленно угасает, словно затухающий свет в закрывающихся глазах.

— Ты мне чем-то напоминаешь ее: также восхищаешься эмоциональными качелями диалога… — низкий голос размывался в пустой голове

Последнее, что ты смогла почувствовать – сухость мертвых конечностей Спиры, ложащихся на твою голову.

III. Дредтраумомиум

Я перебросила полупустой портфель через его голову на свое сидение. Сегодня нет настроения на типичные девчачьи нежности. Его мордашка недовольно повернулась ко мне. “Да что с тобой не так”, “Я же мог то и се…”... Если честно, это не моя буква класса, и даже не номер.

— Я из-за тебя испортил нотный лист. Карандаш дернулся. — он говорил это не раздраженно, а с ухмылкой. Твоя шалость не удалась.

— У тебя есть где переночевать, бать?

— Я думал ты не ночуешь в учебное время. Представить не могу как ты будешь вставать со мной в шесть утра. Ты спишь, обложившись будильниками.

— Поблагодари мою мать за это. Опять. — мне не очень хотелось выливать ведро травм на его голову, но друзья на то и есть друзья… — Она снова привела кого-то в дом. Два года перерыва мне было недостаточно. Видимо, любовь не может ждать.

— Ты знаешь моя мать строга к частым визитам. Она чистюля до мозга костей, а после наших посиделок вечный срам.

— На этот раз какой-то напыщенный пижон. По характеру – Платон, а в душе – Да Винчи. Пришел в мою комнату знакомиться, рассказал ситуацию, а мне не нужен он сейчас здесь. Прогнала. Он учтиво поклонился и вышел, после, чуть погодя, спросил, нет ли у нас места под… мольберт.

— Так у тебя же все обклеено рисунками и разбросано карандашами. — прервал он меня.

— Ну! Он осматривал комнату еще так, с прищуром…

— Не знаю почему ты так любишь слать всех людей куда подальше. Мне этот твой “пижон” кажется вполне милым и сдержанным молодым человеком. Хотя, может я чего-то не знаю. — его редко что может отвлечь от дела: проводя пальцем по строкам учебника, он улавливал каждую крупицу темы диалога. Но сейчас грифель карандаша остановился на точке ноты. Тогда он думал над каждым словом, стараясь не обидеть меня…

— Ты все так же разговариваешь с людьми в голове?.. — сказал он, после долгой паузы.

— Это не какие-то люди, а друзья. Имей тактичность. Ты в детстве был таким душкой, а сейчас зануда…

— Если бы ты сказала кому-то другому, что уходишь в какое-то белое пространство во сне и пользуешься им словно объемным альбомом, то они покрутили бы пальцем у виска. А сейчас я слышу, что ты там еще с кем-то и общаешься?..