Холодный декабрь
Об авторстве
Автор книги — Федор Клячкин. Редактирует и публикует — Михаил Факиров. Подробнее — в Интерлюдии Первой.
Глава 1. Гром прогремел. Золяция идет
Эпизод первый
Подмосковье, 18 ноября 1962 года
Дмитрий Федорович Устинов, Андрей Антонович Гречко
Дача была ведомственной — объектом, где даже стены умели молчать. Устинов неподвижно стоял у окна, смотрел на мелкий моросящий осенний дождь. Он был человеком схем, графиков и расчетов, привык к точности, и сейчас в его голове выстраивалась самая сложная схема в его жизни.
Дверь за спиной грохнула. Гречко вошел, не снимая тяжелой шинели, швырнул фуражку на стол. Гречко старался не кричать, но от этого его побагровевшее лицо выглядело еще страшнее, а его сдавленное шипение напоминало «театральный шепот»: «Дмитрий, ты — государственного ума человек! Объясни ты мне, тупому солдафону, чего мы ждем? Гражданскую войну ждем? Так в Новочеркасске русские уже стреляли в русских! Третью мировую войну ждем, она же и последняя? Так уже на волосок подошли на Кубе, на волосок! Захаров говорит, при первом обмене ударами — семьсот или восемьсот миллионов трупов. Счастье, что Кеннеди умный и характер — кремень! А был бы на его месте такой же старый лысый клоун, как у нас, мы с тобой сейчас с апостолом Петром беседовали бы! Я этого урода собственными руками задушил бы!»
Устинов закончил протирать очки, водрузил их себе на нос, неторопливо подошел к столу, аккуратно поправил фуражку маршала, возвращая ей симметрию. «Андрей, ты же сам прекрасно понимаешь, что дело не только в нем. Думаешь, если на его место придет не старый и лысый, а молодой и волосатый, что-нибудь изменится? Я тебе даже больше скажу. Вот ты говоришь, что я государственного ума человек. Может быть, это и так, может быть, и не так, а ты просто по дружбе это сказал... Но даже если бы я был не просто государственного ума человеком, а прямо семи пядей во лбу, стань я сейчас Первым секретарем, я ведь почти ничего не смог бы изменить. Вся система прогнила насквозь, партноменклатура подмяла под себя абсолютно все. Поэтому просто заменить его одного, или весь Президиум ЦК, или даже весь Центральный Комитет — это абсолютно ничего не даст».
Гречко помолчал, вздохнул и тихо спросил: «Значит, все-таки военный переворот? Вообще-то я кое с кем уже переговорил». Устинов покачал головой: «Андрей, это, конечно, хорошо, что ты уже немного позондировал почву, но военные перевороты — это в странах диких, где-нибудь в Африке или в Латинской Америке. А мы с тобой живем в стране культурной и цивилизованной. Давай я тебе расскажу, как в культурных и цивилизованных странах Совет Министров в случае необходимости берет на себя ответственность».
Гречко ушел часа через два. Это был, наверно, самый важный разговор в жизни Устинова, но теперь, когда все было решено, он не испытывал ни тревоги, ни сомнений. Даже наоборот: он сейчас с удовольствием выпил бы сто пятьдесят граммов водки под хороший толстый бифштекс.
Эпизод второй
Московская область, Архангельское, 25 ноября 1962 года
Дмитрий Федорович Устинов, Таисия Алексеевна Устинова, Андрей Антонович Гречко
Сегодня Гречко не кричал и не шипел, а выглядел вполне довольным жизнью: «Решение о проведении полномасштабных послекризисных штабных учений «Гроза-3» уже принято и одобрено. Начальник Генштаба Захаров даже удостоился похвалы за такую «здоровую инициативу», ха-ха-ха! Захаров, Крылов и Серов гарантируют, что нас поддержат все военные округа и все четыре флота. ВДВ с нами, РВСН с нами. Ты же сам понимаешь, после всех этих сокращений и кубинской авантюры у армии просто нет другого выхода! С Малиновским мы с Захаровым будем говорить в самый последний момент. Я уверен, что он нас поддержит».
Устинов одобрительно кивал головой: «Это хорошо, Андрей! Это даже лучше, чем я ожидал. В общем, мы с тобой отработали почти весь наш список. Грибанов и Ивашутин из КГБ с нами. Петушков из МООП РСФСР с нами, гарантирует, что МООПы других республик нас поддержат. Косыгин, Полянский, Громыко из МИДа, Дымшиц из Госплана, замминистра связи, министр путей сообщения, председатель Госбанка готовы сделать все от них зависящее. Между прочим, управделами ЦК Черняев неожиданно сам проявил инициативу, сам вышел на Дымшица еще раньше нас. Черняев будет нам очень полезен. Пускай люди Грибанова и за ним тоже присматривают. А Мазуров потихоньку отрабатывает свою часть списка. С Машеровым, Киселевым, Кириченко и Шелестом он уже договорился, на остальных ему потребуется дня два, не больше. По Малиновскому ты правильно решил, и я тоже думаю, что он нас поддержит. Я договорюсь с Зыряновым, а дальше пускай Крылов, Грибанов и Петушков работают по плану Захарова».
Обсудив еще некоторые детали, Устинов выпил с Гречко «на посошок», проводил гостя и вошел в дом. Таисия Алексеевна подозрительно посмотрела на мужа и спросила: «Чего от тебя опять хочет этот медведь?». Устинов сказал, что они обсуждали новый проект по линии Министерства обороны, но жену это объяснение явно не устроило: «А Косыгин Алексей Николаевич в четверг зачем приезжал? Или такой занятой человек просто заглянул на рюмку чая? А Мазуров вчера? Где он, и где оборонка? Митя, ты, конечно, очень умный и очень хитрый, но ведь и я тоже не дура! Думаешь, я не понимаю, что происходит?»
Устинов сел за стол, неторопливо налил себе чашку чая и, улыбаясь, сказал: «Тася, если ты и так понимаешь, так зачем спрашиваешь?». Но Таисия Алексеевна упорно гнула свою линию: «Митя, я твоя жена и имею право знать, во что они тебя втягивают!». В ответ на это Устинов вкрадчиво спросил: «Тасенька, а почему ты считаешь, что это они меня втягивают, а не я их?»
Ну вот! Так она и знала! Зачем ему это? И понимает ли он, что будет с ними со всеми, если...
Но Устинов перебил жену: «Тася, никаких «если» не будет! Помнишь, в книге «Кукла» старик Шлангбаум говорил, что всегда заключает только выгодные сделки? Думаешь, я глупее старика Шлангбаума? Я всегда участвую только в успешных проектах! Все сто раз просчитано, и никакого «если» не может быть даже теоретически!»
Устинов положил в чай две ложечки сахара, аккуратно размешал его и продолжил: «Зачем мне это надо? Когда-нибудь мы с маршалом Гречко на торжественном заседании прочитаем по бумажкам, которые для нас подготовят наши референты, что мы хотели, чтобы наши дети, внуки и правнуки спокойно и счастливо жили в могучей, богатой, благополучной и цивилизованной стране.
Мы скажем, что власть предполагает ответственность, а если богатейшая в мире страна не может досыта накормить свой народ, если власть приказывает советским солдатам стрелять по советским рабочим, если недалекий руководитель ради своих амбиций может начать атомную войну, после которой от всех нас останется только радиоактивная пыль, то о какой ответственности может идти речь?
Мы скажем, что страной должны руководить люди компетентные, те, кто разбирается в экономике, политике, военном деле, кто умеет защищать страну, считать, планировать, строить и отвечать за результат, а не те, кто умеет с высокой трибуны цитировать классиков марксизма-ленинизма. И так далее, и так далее».
Таисия Алексеевна только качала головой, а Устинов, улыбаясь, закончил:
«И все это, конечно, чистая правда. Но мы с тобой, Тасенька, не на торжественном заседании, и я тебе так скажу. Мне пятьдесят четыре года, я тридцать лет пашу, как лошадь, и все это время страной руководят некомпетентные и малограмотные самодуры и параноики, а я должен им подчиняться. И теперь я хочу, чтобы этой страной, наконец, начали руководить по уму, и я знаю, как это сделать. А еще я очень устал от бесконечных экспериментов, которые над нами проводят наши так называемые «вожди», и хочу, чтобы над нашими с тобой детьми, внуками и правнуками никто и никогда эксперименты не проводил. Хватит и того, что мы с тобой вытерпели!»
Примечание автора:
У Устинова действительно все было сто раз просчитано. Так что и даты тоже были выбраны очень умно и расчетливо. С 19 по 23 ноября 1962 года в Москве проходил Пленум ЦК КПСС. Устинов не случайно назначил встречу с Гречко на ведомственном объекте именно на 18 ноября: Пленум дал возможность Устинову, Гречко и Мазурову в следующие пять дней договариваться о встречах с любыми интересовавшими их крупными фигурами, в том числе и из союзных республик, не привлекая к себе ни малейшего внимания.
Кроме того, решения, которые принимались на Пленуме, несли стране хаос, и благодаря этому Устинову, Гречко и Мазурову даже не нужно было убеждать высокопоставленных чиновников — те готовы были на все, лишь бы избежать нового чудовищного «эксперимента». Ведь Хрущев собирался всю страну по живому разрезать на две части. В каждой области теперь становилось два обкома: промышленный обком и сельскохозяйственный обком. То же самое происходило в министерствах и ведомствах, которые должны были разделиться на промышленный и сельский секторы, вплоть до того, что даже пожарные части, милиция и ЗАГСы делились на «сельские» и «городские».
А назначение на 2–9 декабря полномасштабных послекризисных штабных учений «Гроза-3» позволило Устинову и Гречко полностью замаскировать подготовку к захвату власти. «Днем Х» второе декабря тоже было выбрано ими не случайно: оно выпадало на воскресенье, что давало им дополнительные преимущества.
Размышления Николая Петровича Плотникова, личного водителя Устинова
17 ноября 1962 года
Хозяин, как меня к себе в водители взял, сразу же мне объяснил: как будут ко мне подкатывать «друзья народа» — отшивать их надо спокойно, вежливо, культурно. Он, конечно, прав. Как говорится, мал клоп, да вонюч. Повозил я Хозяина месяц — и правда, начали ко мне подкатывать. Троих я отшил, и вот уже лет шесть с половиной, как они успокоились.
А вчера — опять! Этот тип к нам в ГОН уже года три будто на работу ходит, мы его знаем как облупленного. Мы его Ушастым прозвали. И уши у него, как локаторы, и работа такая... Как он в гараж зайдет, мы сразу начинаем про футбол говорить. Ну, или про хоккей. По сезону, в общем. А то похвалишь невзначай «Студебеккер» или там «Виллис», а он тебя сразу на цугундер: а чегой-то ты, мил человек, буржуйские машины хвалишь? Намекаешь, что нашенские, совецкие, хуже, а?
В общем, береженого бог бережет. А от футбола и хоккея Ушастого прямо корежит. А мы еще для смеха всегда обсуждаем, кому и как ихнее «Динамо» продуло или продует.
Вот и вчера, как Ушастый пришел, мы сразу начали про хоккей говорить. Что ЦСКА чемпионом станет — это даже не обсуждается. Тарасов — глыба! Локтев, Альметов, Александров, Рагулин, Зингер — это же гиганты! А «ушастому» московскому «Динамо» даже второе место не светит, обойдут их и «Химик», и «Крылышки». А все почему? Потому что и тренер в ихнем «Динамо» тупой, и игроки почти все — уроды. Им не в высшей лиге, а в дворовой команде самое место. Там у них на всю команду только один настоящий хоккеист — Мальцев. Так он же совсем еще пацан. А чуть постарше станет, и заберет его Тарасов к себе в ЦСКА...
Ушастый пару минут послушал, как ихнее «Динамо» гнобят, а потом сразу ко мне подкатил. Ну, я его отшил тихо, вежливо, культурно, как Хозяин велел. Те трое «ушастых» после этого тоже тихо, вежливо и культурно уходили — инструкция у них такая. А этот — уж не знаю, чему его в ихней «ушастой» школе учили — не только не ушел, а сразу же подкатил к Кузьмичу, который Маршала возит.
А Кузьмич — он же не такой культурный, как я. Его ведь Маршал к себе в водители еще в войну взял, прямо из полковой разведки... Кузьмич послал Ушастого по всем адресам, какие знал (а в полковой разведке этих адресов очень много знают), и пообещал все кости переломать. После этого Ушастый исчез. Я думаю, если бы не Кузьмич, он еще к двум-трем водителям подкатил бы.
Поехали мы на нашу дачу. По дороге я Хозяину доложил про Ушастого. Хозяин меня похвалил. Сказал, что я все сделал правильно, и чтоб я не беспокоился — он, Хозяин, своих людей всегда защитит. Я это и так знаю, а все равно приятно.
Приехали мы, а минут через десять и Маршал явился! Сопит, рычит, глаза кровью налились. Позвали нас с Кузьмичом — Маршал решил самолично произвести расследование, он такое любит. Перво-наперво Маршал хотел знать: это у каждого из нас был отдельный «друг народа» или один и тот же? Не знаю, какая разница, но Маршалу виднее. Мы все про Ушастого объяснили. Маршал еще больше осерчал, орал так, что стекла в окнах дрожали и люстра качалась. Для «друзей народа» что, закрытое «Положение о КГБ» уже ничего не значит? Или Маршал с Хозяином уже не члены ЦК? И как вышло, что разные там «ушастые» в Гараж Особого Назначения как к себе домой ходят? Ну ничего! Он, Маршал, этому сучонку Семичастному матку вырвет, а всю ихнюю поганую богадельню по кирпичику переберет! А нашему Ушастому он вообще уши вместе с башкой оторвет, чтобы другим «ушастым» неповадно было!
Хозяин, когда Маршал орет, никогда его не перебивает и не останавливает. Так и сейчас. Подождал, пока Маршал выкричится, и говорит, что насчет Ушастого Маршал, конечно, прав. Сучонку матку вырвать и богадельню по кирпичику перебрать — это тоже, конечно, идея хорошая, но такие дела с кондачка не делаются, да и вообще надо смотреть шире и глубже. Намного шире и намного глубже. Вот они с Маршалом встретятся послезавтра в тихом, спокойном месте и все это как следует обмозгуют.
Маршал буркнул, что будет там в десять ноль-ноль, и они с Хозяином пошли ужинать. Я сколько раз замечал: как Маршал ни кричит, а аппетит у него от этого хуже не становится, даже наоборот.
А сегодня утром Кузьмич сказал, что ночью Ушастый, в дупель пьяный, на машине врезался в какую-то не то чугунную, не то каменную тумбу. Машина вдребезги, сам Ушастый — всмятку. Хоронить будут в закрытом гробу, так что как оно там с ушами и с башкой Ушастого вышло — покрыто мраком неизвестности.
Ну что тут скажешь? У Маршала не забалуешь. Нет человека — нет проблемы, хе-хе-хе!
Справка к главе первой
Дорогие читатели! Если вы хорошо ориентируетесь в фамилиях деятелей и в событиях шестидесятых годов, можете и эту «Справку», и последующие «Справки» читать «по диагонали».
Устинов Дмитрий Федорович — 54 года. «Оборонный нарком» со сталинской закалкой. Человек, для которого государство — это огромный цех, а хаос — личный враг. Заместитель Председателя Совета Министров СССР, Председатель Комиссии Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам. С декабря 1962 года — мозг и главный архитектор нового государства, Первый заместитель Председателя Совета Министров СССР.
Устинова Таисия Алексеевна — 54 года. Супруга Дмитрия Федоровича. Химик-технолог, преподает в МВТУ имени Баумана. Единственный человек, перед которым Устинов может себе позволить быть не «архитектором системы», а простым смертным. Круг общения Таисии Алексеевны — не жены партноменклатуры, а интеллигенция и ученые.
Гречко Андрей Антонович — 59 лет. Первый заместитель Министра Обороны СССР, Главнокомандующий Объединенными Вооруженными силами государств — участников Варшавского договора. Боевой маршал, ставший тараном и сокрушивший партийный аппарат. В новой системе — «железный кулак» и Председатель Совета Министров СССР, предпочитающий четкий приказ бесконечным дискуссиям в Президиуме ЦК.
Кеннеди Джон Фицджеральд — 45 лет. 35-й Президент Соединенных Штатов Америки. Его жесткая позиция в октябре 1962 года стала детонатором, запустившим процесс самоочищения в Москве.
Мазуров Кирилл Трофимович — 48 лет. Первый секретарь ЦК КП Белоруссии. Лидер белорусской «кузницы кадров». Человек редкой прямоты. Вместе с Машеровым и Киселевым составит костяк новой управленческой элиты. В обновленном Советском Союзе возглавит Министерство машиностроения СССР.
Семичастный Владимир Ефимович — 38 лет. Ставленник Хрущева. Назначение этого очередного аппаратчика-«комсомольца», не знавшего даже таких «мелочей», как разница между явочной и конспиративной квартирой, Председателем КГБ вызвало у генералитета, профессиональных разведчиков и контрразведчиков брезгливое недоумение. Второго декабря 1962 года был арестован.
Хрущев Никита Сергеевич — 68 лет. Первый секретарь ЦК КПСС, Председатель Совета Министров СССР. Навесил лично себе трех Героев Социалистического Труда, лауреат всех премий и обладатель всех званий, жених на любой свадьбе и покойник на любых похоронах. С точки зрения Устинова и Гречко, все правление Хрущева было чередой провальных кампаний и непродуманных, импульсивных решений, от передачи Крыма Украине, кукурузной эпопеи, сокращения Вооруженных Сил и до разгона выставки художников включительно. 1962 год, когда в Новочеркасске были расстреляны мирные рабочие, а кубинская авантюра едва не закончилась ядерной войной, был лишь заключительным аккордом, а Карибский кризис — последней соломинкой. Второго декабря 1962 года Хрущев был арестован.
Краткий глоссарий событий:
1). Карибский кризис (16-28 октября 1962 года) — «Тринадцать дней на грани». Точка невозврата, когда авантюризм Хрущева едва не привел к ядерному пеплу. «Черная суббота» 27 октября 1962 — день, когда мир был ближе всего к глобальной ядерной войне. Для технократов во главе с Устиновым это стало доказательством полной профнепригодности партийного руководства.
2). Новочеркасский расстрел (1-3 июня 1962 года) — Кровавое подавление рабочего протеста, вызванного одновременным повышением цен на основные продукты питания и снижением расценок на рабочих местах на заводах города. Событие, которое убедило генералитет: армию нельзя использовать как жандармерию против своего народа ради исправления ошибок идеологов.
17 мая 1962 года Совет Министров СССР принял постановление № 456, вступавшее в силу с 1 июня 1962 года. Мясо подорожало на 30% (говядина 31%, баранина 34%, свинина 19%), колбасные изделия на 31%, масло на 25%.
3). Об оперативной разработке членов ЦК, номенклатуры ЦК и союзных республик. В 1956 году было принято закрытое «Положение о КГБ», а в 1956-1957 году — целый ряд секретных решений и инструкций ЦК КПСС по работе КГБ и МВД, в которых закреплялось, что оперативная разработка членов ЦК, номенклатуры ЦК и союзных республик возможна только с санкции соответствующих партийных органов, а материалы на номенклатурных работников подлежат докладу в партийные комитеты, а не самостоятельному процессуальному ходу. На практике это означало, что сложился порядок, при котором КГБ и МВД не могли самостоятельно начинать разработку партийных кадров, любое дело в отношении номенклатурного работника требовало санкции ЦК (или соответствующего обкома, республиканского ЦК), партийный контроль стал приоритетным по отношению к оперативной автономии спецслужб. Так при Хрущеве партноменклатура стала выше закона и была объявлена неприкасаемой.
4). Сокращение Вооруженных Сил СССР (1953-1961 годы). Хрущев декларировал и осуществил колоссальное сокращение Вооруженных Сил СССР. В период с марта 1953 года по июль 1961 года численность Вооруженных Сил СССР сократилась с 5 миллионов 400 тысяч до 3 миллионов человек. Снизить расходы на оборону был призван и новый закон о пенсиях военнослужащим и их семьям. Постановлением правительства от 27 июля 1959 года было принято решение о пересмотре пенсионного обеспечения военнослужащим. Военачальников, пытавшихся протестовать против такого масштабного и быстрого сокращения Вооруженных Сил и снижения пенсионного обеспечения военнослужащим, Хрущев отправлял в отставку. Так, только в 1959-1960 году были уволены маршалы Тимошенко, Конев и Соколовский, маршалы авиации Ворожейкин и Жаворонков. В обществе резко упал престиж офицерского звания, интеллектуальный уровень курсантов военных училищ заметно снизился. В 1955 году Хрущев начал решительное свертывание принятой при Сталине программы строительства большого надводного флота. К середине 1956 года на консервацию было поставлено 375 боевых кораблей, а на стапелях началась разборка недостроенных кораблей; из запланированных ранее 25 легких крейсеров проекта 68-бис («Свердлов») флот получил лишь 14. Высказывавший недовольство такой политикой адмирал флота Советского Союза Николай Кузнецов в декабре 1955 года был снят с должности Главнокомандующего ВМФ СССР, а в 1956 году понижен в звании и уволен со службы.
Глава 2. Последний фокстрот Кукурузника
Эпизод первый
Москва, ведомственная гостиница Министерства химической промышленности, 27 ноября 1962 года
Председатель Госкомитета по химии Николай Константинович Байбаков, 51 год
Главный инженер Норильского горно-металлургического комбината Владимир Иванович Долгих, 38 лет
В номере было накурено, окна завешены плотными бордовыми шторами. Байбаков отодвинул в сторону массивный серебряный портсигар и пепельницу, разложил на столе газету «Правда» с передовицей, посвященной Пленуму. «Ну что, Володя, читал уже? «Перестройка руководства народным хозяйством». Они называют это перестройкой. Теперь в каждой области будет два обкома. Один за трубы отвечает, другой — за навоз».
Долгих грустно покачал головой. «Николай Константинович, я сегодня в снабжении был. Там люди в прострации. У меня на комбинате экскаваторы выходят из строя. Раньше я звонил в крайком, и вопрос хорошо ли, плохо ли, но как-то решался. А теперь куда мне звонить? В промышленный обком? А если карьер территориально на землях совхоза — это уже сельскому секретарю кланяться? Они же передерутся за каждую канистру солярки».
Байбаков с раздражением отбросил газету: «В том-то и беда! Они думают, что если мы партийцев по специализациям рассадим, то химия сама собой попрет. Вчера на совещании: «Даешь капрон! Даешь удобрения!». А я и сам знаю, что и капрон нужен, и удобрения очень нужны. Но где я им возьму мощности, если строймонтаж теперь подчиняется одному ведомству, а эксплуатация — другому? Мы единую технологическую цепочку режем по живому. Это, Володя, не управление! Это уже совсем по-другому называется!»
Долгих вздохнул, кивнул головой: «Ну да, какое уж тут управление. Я в Норильске привык: есть план, есть ресурс, есть ответственный. А тут... Я сегодня видел проект штатного расписания. Вдвое больше секретарей, вдвое больше персональных «Волг», вдвое больше приемных. А заводы те же. И люди те же. Только теперь они будут полдня выяснять, чей это забор — промышленный или сельскохозяйственный».
Байбаков достал было сигарету, но вспомнил, что уже выбрал сегодняшнюю норму на курево, и убрал «Яву» назад в портсигар. «Ты, Володя, все правильно понимаешь! Теперь тысячи партийцев нужно пересаживать из кресла в кресло. Они же полгода вообще работать не будут, а будут только кабинеты делить да таблички менять. Дымшиц из Госплана говорит, что, может, и не в два раза, но на две трети штаты точно увеличатся. Он мне так прямо и сказал: «Раньше у нас был один с сошкой, а семеро с ложкой. А теперь будет один с сошкой, да дюжина с ложкой!». Вот так-то!»
Байбаков замолчал, зачем-то оглянулся по сторонам, хотя никого кроме них двоих в гостиничном номере не было, придвинулся поближе и понизил голос: «А знаешь, о чем на Пленуме шептались? Что это все — чтобы «старых зубров» на местах придавить. Разделили власть, чтоб никто в области не был слишком сильным. Боятся, видишь ли, что секретари обкомов в своих вотчинах засиделись. Вот и устроили им чехарду. «Боятся» они... А кормить страну кто будет, пока они в чехарду играют? Доиграемся ведь, Володя! Хлеба в Москве уже нет нормального, одни суррогаты. Они из-за неурожая велели в хлеб добавлять гороховую муку. Думают, люди идиоты и не поймут. А люди — не идиоты и все понимают. А еще, Володя, на Пленуме о «волюнтаризме» шептались, понимаешь?»
Долгих тоже оглянулся по сторонам, пригнулся к столу: «Даже так?»
Байбаков кивнул, грустно улыбнулся: «Да, Володя, даже так. Ну ничего, мы — хлопцы живучие, пару лет перетерпим. А время — оно все на свои места расставит».
Долгих кивал, соглашался со своим многоопытным другом, а сам подумал: «Конечно, время все на свои места расставит. Или ишак сдохнет, или падишах помрет. Второе — предпочтительнее!». Но вслух он это, конечно, не высказал. Есть вещи, которые произносить вслух нежелательно и даже опасно. Даже когда говоришь с таким надежным человеком, как Николай Константинович.
Эпизод второй
Москва, Манеж, Выставка к тридцатилетию МОСХ, 1 декабря 1962 года
Никита Сергеевич Хрущев
Свита Никиты Сергеевича Хрущева
Устроители выставки
Художники
В залах было шумно и оживленно. В зале авангардистов два-три так называемых «знатока» бурно восхищались «смелостью художественных решений», но большинство не могло понять, почему вокруг этой выставки подняли такой шум. Ну да, авангард, абстракционизм, цветовые поля, геометрические фигуры, странные композиции, сочетание несочетаемого. Ну и что? Как говорится, видали мы карликов и покрупнее...
Но люди опытные и хорошо осведомленные ждали скандала. И, конечно же, дождались.
Движение, суета. Когда вошел Никита Сергеевич Хрущев в окружении свиты, воздух будто разом выкачали. В сопровождении — всякой твари по паре: члены Президиума ЦК Суслов и Шелепин, заведующий Отделом культуры ЦК КПСС Павлов, сотрудники аппарата ЦК, представители Министерства культуры, Первый секретарь правления Союза художников СССР Герасимов, охранники, референты, мальчики на побегушках, избранные журналисты (четко понимающие «линию партии-правительства»). Ну и «искусствоведы в штатском», конечно — куда же без них?
Никита Сергеевич шел по залам, как грозовая туча, и искры начали сыпаться почти сразу. Гроза, естественно, разразилась в зале авангардистов. Не к ночи будь помянутый Михаил Андреевич Суслов начал было нашептывать на ухо Никите Сергеевичу, какие детали картин — явно идеологически вредные, но Никита Сергеевич не нуждался в сусловских подсказках и разразился потоком брани, называл картины и дерьмом, и говном, и мазней, да при этом еще и умудрился прямо на месте сделать оргвыводы.
«И что это? Что это за уродки? Вы когда-нибудь видели советскую женщину с такими ногами? Это же морфинистка какая-то! Что это за лица? Вы что, рисовать не умеете? Мой внук и то лучше нарисует! Что это такое? Вы что — мужики или педерасты проклятые? Как вы можете так писать? Есть у вас совесть? Все! Через двадцать четыре часа всех их на границу и выдворить за пределы Родины! Всех членов партии — исключить из партии! Всех членов Союза Художников — исключить из Союза Художников! Зачем вы меня сюда привели? Вы что, сами не могли разобраться с этими вот пидарасами?
Все это чуждо нашему народу! Художников учили на народные деньги, они едят народный хлеб и должны работать для народа, а для кого они работают, если народ их не понимает? Я вам говорю как Председатель Совета Министров: все это не нужно советскому народу. Понимаете, это я вам говорю! Запретить! Все запретить! Прекратить это безобразие! Я приказываю! Я говорю! И проследить за всем! И на радио, и на телевидении, и в печати всех поклонников этого выкорчевать!»
Примечание автора:
По иронии судьбы Хрущев был арестован второго декабря 1962 года — на следующий день после того, как он разгромил выставку авангардистов и гневно вопрошал несчастных художников: «Вы что — мужики или педерасты проклятые, как вы можете так писать? Есть у вас совесть?». И в тот самый день, когда в не к ночи будь помянутой газете «Правда» планировалось опубликовать разгромную статью, которая должна была послужить началом кампании «против формализма и абстракционизма в СССР». В общем, повезло художникам второго декабря. Сказочно повезло.
Из дневника Сергея Владимировича Образцова
27 ноября 1962 года
Сегодня газета «Правда» вышла с передовицей под заголовком «Перестройка руководства народным хозяйством». И снова «перестройка». Какое-то роковое слово для нашего Отечества. Никита Сергеевич впал в опасный азарт, режет живую ткань страны, как плохой хирург, который вообразил, что если поменять местами почки и печень, организм заработает быстрее.
На Пленуме решили разделить партию на «сельскую» и «городскую». Это же чистой воды кукольный театр, где правая рука актера не знает, что делает левая. Но это только в их балагане, пардон, в их «театре» так. А в моем, в настоящем кукольном театре все согласованно, а иначе как бы мы могли работать и кто бы наши спектакли стал смотреть? Или стоит, например, яблоня, и за корни отвечает один отдел, а за яблоки — другой. Если корень засохнет, яблочный отдел напишет жалобу, а яблоня тем временем превратится в дрова.
Цена этой ошибки будет велика, и расплачиваться придется не тем, кто голосовал в зале Пленума, а тем, кто стоит у станка и работает в поле.
Домработница Любовь Ивановна жалуется: «Я вчера в очереди в гастрономе два часа простояла. Хлеб — серый, липкий, как замазка оконная, горохом за версту несет. В очереди так и говорили: «Раньше у нас один виноватый был, а теперь двое будет. Один скажет — муки нет, потому что трактор сломался, а другой скажет — трактор не починили, потому что на заводе в этот день «промышленный» праздник праздновали». Это как если бы я вам суп варила: я за воду отвечаю, а Ольга Александровна — за соль. Я воду в кастрюлю налила и ушла, а она соли насыпала, да не в кастрюлю, а мимо, потому как кастрюля не в ее «ведомстве». Кушать-то что будете, Сергей Владимирович? Хрущевские эти циркуляры?»
Но на Пленуме ведь и нас, грешных, не забыли. Искусство тоже обсуждали! Они хотят, чтобы искусство тоже стало «специализированным». Скоро мне скажут, что мои куклы должны делиться на городских пролетариев и сельских тружеников, и не дай бог Тяпа заглянет в колхоз без предписания промышленного обкома!
У нас в театре тоже шепчутся. Всем страшно. «Волюнтаризм» — это ведь не просто слово. Это когда каприз одного человека становится законом для миллионов. Вчера он велел сажать кукурузу за полярным кругом, сегодня — делить обкомы, а завтра, чего доброго, объявит страну на военном положении и организует Трудовую Армию. В воздухе пахнет грозой, но это не та очистительная гроза, которой мы ждали в пятьдесят шестом. Это какой-то нелепый, суетливый фарс. Страна превращается в огромную репетицию спектакля, у которого нет ни пьесы, ни режиссера, а есть только очень энергичный суфлер, который постоянно перебивает актеров.
Размышления Николая Петровича Плотникова, личного водителя Устинова
1 декабря 1962 года
Больше недели прошло, как ихний Пленум закончился, а люди так и не поняли: к чему все это? Когда кто от большого ума начинает на две табуретки сразу садиться — он непременно промеж них на пол шмякнется и задницу себе отобьет. И хорошо, если один шмякнется, а не нас всех за собой потянет. Раньше хоть знали, кому в ноги кланяться, а теперь ищи-свищи... Катя говорит, вчера вон в соседнем доме трубу прорвало. Так слесарь пришел и говорит: «Дом ваш — жилой, это город, а котельная за забором — она к какому-то институту приписана, это промышленность. Пока начальники между собой не договорятся, ключи от задвижки не дам». И не дал. Так и сидели по щиколотку в воде, пока «волюнтаризмом» этим самым друг друга не обложили.
А Кукурузник команду дал и успокоился. Как будто все, что он наломал, по щучьему велению, по ихнему хотению вмиг само собой наладится. Он, вместо чтобы думать, как народ нормальным хлебом накормить, а не этой ихней замазкой гороховой, — искусством решил заняться!
Мне Кузьмич рассказал. Дочка-то у Маршала — девушка модная. Вот она и решила сегодня на выставку модных художников пойти. Маршал велел своему порученцу ее сопровождать. А дочка вернулась страсть какая злая, все Маршалу и рассказала, что на той выставке было.
Кукурузник на выставку со всей своей кодлой заявился. Сперва он тех модных художников каждого по одиночке пытал: кто, мол, твой отец, да какое, мол, у тебя социальное происхождение. Позорище-то какое! А потом ему Глист на ухо чего-то нашептал, и, видно, в самую точку попал. Потому что Кукурузник сразу начал визжать, как резаный. Все ихние картинки — говно и мазня, а сами художники — пидарасы! Лишить их всего и голозадыми лишенцами за границу вышвырнуть! Потому что нашему народу ихние дерьмовые картинки и нах не нужны!
Полчаса Кукурузник разорялся. Жалко, что его кондрашка не хватила...
Я так понимаю: ну не нравятся тебе ихние картинки — так и не ходи на ихнюю выставку! Они, художники-то, почти все совсем ведь безвредные и безобидные. Как он их ни гнобил, а только один из них ему ответил. Ну, мужик постарше, фронтовик, не привык терпеть, когда в морду плюют. Он Кукурузнику так и отчеканил: «Я воевал за эту страну и имею право говорить на своем языке!». Вот это по-нашему, по-фронтовому! Но только теперь «ушастые» этому мужику житья не дадут...
А насчет пидарасов-то Кукурузник точно врет. Про тех художников по Москве ничего такого не слыхать было. А вот про партейцев в высоких кабинетах — ой, много кой-чего слыхать! Так что, чем нормальных мужиков гнобить да пидарасами объявлять, лучше бы Кукурузник поближе к себе глянул. Там у них свои малины закрытые, по пропускам, и спецбордели для пузатых — и пидарасов полно, и любителей свежатинки.
А все остальное — вообще и смех, и грех! Ну чего он их лишить может? Парни совсем еще молодые, и по молодости — честные. Не успели они себе еще ни квартир роскошных нахапать, ни дач подмосковных, ни денег больших, ни лимузинов. Дочка Маршала говорит, что они все ни в партии, ни в Союзе Художников ихнем не состоят, так что даже оттуда их исключить невозможно. И она говорит, что если выслать их за границу, так они ведь там не пропадут. Ну посадят их на самолет «как стой» и отправят, скажем, в Париж. Франция — страна богатая, уж как-нибудь человек двадцать голодных художников прокормит. А богатые французы будут ихние картинки покупать и хорошие деньги за них платить, потому что те художники, как их за границу вышлют, сразу станут знаменитыми. Вот и получится у Кукурузника: своим блином — себе по морде!
Да и не о том Кукурузнику сейчас надо думать. Хозяин говорит, в следующем году будем покупать зерно за границей, без этого никак не извернуться. Вот чем глава государства заниматься должен, а не по выставкам шляться да художников пугать...
Справка к главе второй
Неизвестный Эрнст Иосифович — 37 лет. Скульптор. Фронтовик, был тяжело ранен. Стал известен после того, как на хамство Хрущева по поводу его скульптур ответил: «Я воевал за эту страну и имею право говорить на своем языке!». Ирония судьбы: в реальной истории именно Эрнст Неизвестный позже создал надгробный памятник Хрущеву на Новодевичьем кладбище.
Образцов Сергей Владимирович — 61 год. Основатель и руководитель Центрального театра кукол, лучший кукольник страны и мира.
Суслов Михаил Андреевич — 62 года. Главный идеолог партии, член Президиума ЦК, секретарь ЦК КПСС. Личность на редкость омерзительная, вызывавшая резкую антипатию даже у собратьев по Президиуму ЦК. Был арестован второго декабря 1962 года.
Шелепин Александр Николаевич — 44 года. Член Президиума ЦК, секретарь ЦК КПСС. До 1961 года был Председателем КГБ, после ноябрьского Пленума 1962 года стал Председателем Комитета Партийного Контроля. Свою вопиющую некомпетентность как в госбезопасности, так и в партконтроле маскировал нахрапистостью, наглостью, цитатами из классиков марксизма-ленинизма, что при его «комсомольском» прошлом у него получалось чисто автоматически и чем он заслужил «почетную» кличку «Железный Шурик». Был арестован второго декабря 1962 года.
Интерлюдия Первая. Кто такой автор «Холодного декабря» Федор Клячкин и как ко мне попала его рукопись
Дорогие читатели!
Я начинаю публикацию рукописи Федора Клячкина «Холодный декабрь». Если кто не читал моих книг «Отцы города Нусинска» и «Принцесса порчи», вкратце расскажу, кто такой Федя Клячкин.
Феде Клячкину было тридцать лет. Он закончил Нусинский пединститут и некоторое время работал в школе учителем истории. Но он был очень активен, тусовался и с краеведами, и с «зелеными», и с шакалами пера из городской газеты «Красная Заря», время от времени писал для этой газеты сначала заметки, а потом уже и статьи побольше, и даже крупные очерки на самые разные темы, от истории края и до охраны окружающей среды включительно, а самое главное — он был компанейским парнем и отличным собутыльником. Вот эти-то качества Феди Клячкина больше всего и импонировали главному редактору «Красной Зари» старому хрычу Киселеву, и он взял Клячкина на работу в «Красную Зарю».
Свалив всю свою работу на ответственного секретаря редакции, шестидесятидвухлетний старый хрыч Киселев считал, что мог бы таким образом успешно «работать» и до семидесяти лет, но мэр города Сан Саныч отправил его на пенсию, потому что хотел «порадеть родному человечку» — зять Сан Саныча Сычев очень просил пристроить своего младшего брата (Сычева-младшего, пьяницу и бабника, как раз вышибли из крупной областной газеты).
Сычев-младший, став главным редактором, первый месяц вел себя в газете тише воды, ниже травы, все свои редакторские права передал ответственному секретарю, а сам обычно с утра запирался в своем кабинете и закладывал за воротник, ближе к обеду добавлял, в пять часов вечера выходил из кабинета, вежливо прощался со всеми сотрудниками и или отправлялся в близлежащий кабак, где помимо выпивки пытался подцепить какую-нибудь бабу, или шел домой, где у него имелся богатый бар.
Примерно через месяц после того, как Сычев стал главным редактором, старая корректорша «Красной Зари» по возрасту вышла на пенсию, и в газету прислали новую корректоршу, разбитную двадцатипятилетнюю деваху. Претендентов на сердце (и не только сердце) девахи в редакции оказалось трое: Сычев-младший, Федя Клячкин и редакционный курьер.
Курьера, шустрого двадцатилетнего парнишку, Сычев-младший как следует пугнул, и он отступился. А вот Федя Клячкин, несмотря на угрозы Сычева-младшего, продолжал осаждать деваху с упорством, достойным лучшего применения. Деваха была не в восторге от обоих поклонников (в разговорах с подружками она называла одного из них старым алкашом, а другого шибздиком, а самое главное — у нее имелся бойфренд, который ее во всем устраивал), но Сычев-младший посчитал, что если он избавится от конкурента, то деваха достанется ему, и уволил Клячкина якобы за пьянство, хотя тот пил не больше, чем остальные шакалы пера. На работу в другие СМИ Клячкина не брали, так как за спиной уволившего его Сычева-младшего стоял могущественный мэр города. Так что бедный Федя Клячкин очень быстро впал в нищенское состояние и был вынужден упросить своего двоюродного брата позволить пожить некоторое время у него.
А вскоре после этого «теневой хозяин» города Колабус начал войну с мэром и нанял Клячкина писать в колабусовской газете «Независимый Нусинск» пасквили против мэра Сан Саныча и его ближайшего окружения, а старого хрыча Киселева назначил главным редактором «Независимого Нусинска». Мэр и его команда приняли ответные меры. Война закончилась тем, что Колабус был помещен в дурдом, его имущество раздербанили счастливые победители, а Клячкина родичи вышвырнули на улицу, потому что, как объяснила ему жена двоюродного брата: «Из-за тебя, урод, над нами теперь весь город смеется, на меня на работе все пальцами показывают, типа вот она, шакалья родня!»
«Независимый Нусинск» был закрыт, и вице-мэр Лисицын позаботился о том, чтобы ни Клячкин, ни его шеф, старый хрыч Киселев, не смогли найти в городе мало-мальски приличную работу. Сразу после закрытия «Независимого Нусинска» Лисицын дней пять был занят только тем, что звонил по телефону в разные места, куда, по его мнению, могли попытаться устроиться на работу журналюги, и от имени руководства города предупреждал начальство и отделы кадров об изгоях.
Старый хрыч Киселев, получив три или четыре вежливых отлупа, сообразил, в чем дело, и поехал в Рязань, где жила его дочка. А бедному Феде Клячкину переезжать было и некуда, и не на что, ведь на переезд и обустройство на новом месте нужны были какие-никакие деньги, а Колабус все это время платил ему жалкие гроши, в три раза меньше, чем старому хрычу Киселеву.
Клячкин, как я уже говорил, в отличие от большинства местных журналюг, закончил Нусинский пединститут и до газеты «Красная Заря» и «Независимого Нусинска» работал в школе учителем истории. Лисицын и об этом знал, так как со свойственной ему мстительностью тщательно изучил биографию своего заклятого врага. Лисицын в числе прочих учреждений позвонил и в гороно, и во все школы города. Так что когда Клячкин после отлупов в пяти-шести разных СМИ и в трех или четырех конторах попытался устроиться учителем в школу, его и здесь ждали все те же отлупы.
В одной из школ директор, подумав, предложил Клячкину место школьного сторожа. У Клячкина на тот момент оставалось рублей пятьсот наличными, нечем было платить за квартиру. Клячкин согласился и тут же выпросил у директора аванс. Так печально закончилась история Феди Клячкина как шакала пера и началась история Феди Клячкина как графомана. Свободного времени у него было много, и он решил в отместку своим врагам стать великим писателем.
Увы! Голова у него и до этого была не очень крепкая, а графоманство поставило последнюю точку, и в один прекрасный день директор школы, в которой Федя Клячкин работал сторожем, позвонил куда следует, в школу приехали крепкие мужики в белых халатах и отвезли бедолагу в городской дурдом.
Врач, который курировал Клячкина, в качестве эксперимента разрешил ему писать и снабдил ручкой и некоторым количеством бумаги. Но если до дурдома Клячкин играючи производил по десять тысяч знаков в день, семь дней в неделю и тридцать дней в месяц (он писал и публиковал на сайте Author.Today колоссального размера цикл «Николай-Победитель» про «попаданца», который спас Российскую Империю, нагнул коварных Британию и САСШ и распространил власть Москвы на всю Евразию и Северную Америку), то в дурдоме, да еще и лишенный компьютера, он стал писать медленнее Бабеля. За полгода он написал всего две главы своей новой книги «Холодный декабрь».
Сестра Клячкина, которая жила в другой области, о том, что брата поместили в дурдом, узнала не сразу, за полгода навещала его раза три, и в последний раз Клячкину удалось уговорить сестру передать мне рукопись этих двух глав. Логика у него, конечно, была железная: раз я сам писал про Нусинск, то опубликую творение нусинского автора, который сам его опубликовать не может (в дурдоме очень строго следят за тем, чтобы у психов не было доступа к интернету).
Как там у Михал Афанасьича в «Театральном романе»? «Странная, но предсмертная воля!». Я, конечно, далеко не Михал Афанасьич, но воспринял это примерно так же, как и он. Ну не могу я отказать в просьбе бедолаге, который томится в узилище и, скорее всего, никогда оттуда не выйдет! Поэтому сегодня я публикую эти две главы.
Дорогие читатели! Я не знаю, когда мне передадут следующие главы и передадут ли вообще. Вполне возможно, что эта книга будет публиковаться по одной главе в полтора-два месяца. Очень возможен и вариант, что этими двумя главами все и закончится, и никакого продолжения вообще не будет. Так что заранее приношу извинения за то, что книга может «зависнуть», вызывая вполне заслуженное раздражение читателей. Это действительно зависит не от меня! Но давайте надеяться на лучшее! Вполне возможно, что Федя Клячкин постепенно «распишется», и тогда я продолжу публикацию в более-менее нормальных условиях.
Глава 3. День «Х»
Всего за двенадцать дней, с девятнадцатого по тридцатое ноября, заговорщики проделали колоссальную работу. Были проведены «неформальные согласования» со всеми ключевыми фигурами, которые подтвердили свою лояльность в лучших традициях крупной номенклатуры: ни один из них не дал прямого согласия, но зато каждый из них «НЕ возражал». Под видом полномасштабных послекризисных штабных учений «Гроза-3» были осуществлены переброска связи, проверка каналов управления, отработка внештатных режимов. Были сформированы списки на изоляцию и группы, которые эту изоляцию осуществят. Благодаря «Грозе-3» КГБ и МООП (Министерство охраны общественного порядка) смогли перевести личный состав в состояние повышенной готовности. Первого декабря было принято финальное решение, о котором знал лишь очень ограниченный круг посвященных. Все было готово к «Дню Х».
И вот наступило второе декабря. Командующий Московским военным округом Николай Иваныч Крылов, маршал и дважды Герой Советского Союза, был спокоен и уверен в себе. Да и о чем ему было беспокоиться? Операцию разработал лучший штабист Советского Союза — сам начальник Генштаба Захаров. С чисто военной точки зрения операция была простой и даже примитивной. А политическая точка зрения Николая Иваныча не касалась: Устинов умный, вот пускай он о политике и думает!
И в 00:15 по московскому времени Николай Иваныч «дал отмашку». Были заблокированы правительственная связь и спецсвязь ЦК, группы спецназа ГРУ заняли узлы связи, несколько зданий Минсвязи, АТС, телеграф, Телецентр, радиостанции, заблокировали Кремль, здания Совмина, Верховного Совета, Московского обкома партии, здание ЦК КПСС на Старой площади, Лубянку, Госбанк, Главпочтамт, правительственные дачи под Москвой. Для проведения операции в распоряжении Крылова в Москве и Подмосковье было две с половиной тысячи солдат и офицеров спецназа ГРУ из Московского, Ленинградского и Белорусского военных округов.
Армия была переведена в «учебный режим номер 2», то есть в состояние боевой готовности. В Москву были введены 4-я гвардейская Кантемировская танковая дивизия и 23-я гвардейская Таманская мотострелковая дивизия, которые базировались в районе Наро-Фоминска и насчитывали суммарно около двадцати тысяч солдат и офицеров.
Таманская дивизия взяла под контроль улицы, мосты, аэродромы, въезды в город, крупные здания и еще многие десятки важных объектов, так что таманцы и спецназ ГРУ контролировали всю Москву. А Кантемировская танковая дивизия осуществляла внешний и психологический контур, демонстрировала, кто контролирует вооруженную силу. Колонны танков на важнейших магистралях всегда производят колоссальный политический эффект.
От КГБ и МООП на данном этапе требовалось только полное невмешательство, что и было обеспечено на самом высоком уровне: незадолго до полуночи первый замминистра МООП РСФСР Петушков арестовал своего министра Тикунова, а начальник Второго Главного Управления КГБ Грибанов — Семичастного и нескольких начальников управлений, склонных к лояльности ЦК, прежде всего тех, у кого были прямые каналы связи с партийным аппаратом. А в 00:15 Грибанов и Петушков, уже как главы своих ведомств, отдали соответствующие приказы.
К половине четвертого утра были арестованы все члены и кандидаты в члены ЦК КПСС, которые в данный момент находились в Москве и Московской области и не были лояльны по отношению к заговорщикам, а также руководство Московского обкома партии и целый ряд высокопоставленных сотрудников министерств и ведомств. Все они были арестованы смешанными группами, состоявшими из спецназа ГРУ и сотрудников ведомства Грибанова.
Всего в Москве и Подмосковье было арестовано двести одиннадцать аппаратчиков. Сто восемьдесят три из них были размещены на двух (заранее зачищенных от посторонних) объектах Министерства обороны из расчета по четыре человека в одном помещении, двадцать семь фигур покрупнее были размещены в одиночках на одной из баз спецназа ГРУ, а сам Никита Сергеич — на секретном объекте Министерства обороны, о котором среди заговорщиков не знал никто, кроме Гречко, Устинова и Захарова. Все арестованные охранялись спецназовцами ГРУ, которым был дан ясный и недвусмысленный приказ: «Не допустить освобождения или захвата арестованных. При невозможности эвакуации и при непосредственной угрозе их освобождения принять меры, исключающие их использование противником».
Позже сто восемьдесят три аппаратчика будут вывезены за Урал, на специально организованный режимный объект Министерства обороны. Охранять объект будут десантники. Для двадцати семи более крупных фигур в Восточной Сибири будет создан отдельный, значительно меньший объект с особо строгим режимом. Охранять его будет специально выделенное подразделение спецназа ГРУ.
А сам Никита Сергеич останется на своем секретном объекте Министерства обороны.
Судьба всех двухсот одиннадцати аппаратчиков была уже решена. Никакого открытого процесса над ними проводить не станут. Их исчезновение из политической жизни будет оформлено так, чтобы ни один из них не мог снова стать центром притяжения для противников нового руководства. Формально их положение будет оставаться временным и неопределенным. Никакого окончательного решения им не объявят. Каждому будут давать понять, что его судьба еще не определена и зависит от дальнейшего развития событий, от его поведения и, возможно, от решения высшего руководства. Но высшее руководство уже всe решило заранее. Арестованных будут содержать в изоляции столько, сколько потребуется. Не в условиях, рассчитанных на немедленное физическое уничтожение — это было бы слишком опасно и слишком заметно. Но и не в условиях, способствующих здоровой и долгой жизни. Возраст, хронические болезни, отсутствие привычной медицинской помощи, тяжелый климат и многолетняя изоляция постепенно сделают свое дело. Официально никто из них не будет «казнен». Они просто будут один за другим уходить в небытие.
Точно так же поступят и с аппаратчиками, арестованными в других военных округах. Фигуры второго и третьего ряда будут направляться на большой режимный объект за Уралом. Люди, которых новое руководство сочтет способными стать самостоятельными центрами сопротивления, — в Восточную Сибирь, на малый объект с особо строгим режимом. Их будут там держать не как обычных заключенных, а как людей, возвращение которых в политическую жизнь Советского Союза новое руководство сочло невозможным.
Брежнев и Микоян в этот скорбный мартиролог не входили, потому что у Устинова и Гречко были связаны с ними далеко идущие планы. Так что Леонид Ильич и Анастас Иванович отделались домашним арестом и, можно сказать, легким испугом.
Следует отметить, что группу, которая арестовала самого Никиту Сергеича, «в знак особого уважения» возглавил Гречко, который объяснил Устинову: «Дмитрий, я об этом восемь лет мечтал!». Для «солидности» Гречко в свою группу со стороны ВГУ (Второго Главного Управления КГБ) включил первого заместителя Грибанова, генерала Банникова.
Когда Никита Сергеич понял, что охрана его дачи изолирована, связь отрезана, а его самого сейчас повезут в узилище, откуда он живым наверняка уже не выйдет, на них-то двоих, на Гречко и на Банникова, он и обратил свои матюки и угрозы отдать под трибунал. Но брань на вороту не виснет, а Гречко, похоже, даже получал от этой сцены удовольствие. В общем, Никита Сергеич был изолирован так же надежно, как и все его соратники по Президиуму ЦК.
В Генштабе Устинов, Гречко, Косыгин, Крылов, Захаров, Грибанов и Петушков к шести часам утра уже подвели предварительные итоги. В Московском Военном округе операция была проведена блестяще, без единого выстрела, без единой накладки, а ведь именно операция в этом округе и была приоритетной, так как львиная доля высшей партноменклатуры была сосредоточена в Москве и Подмосковье. Точно так же блестяще прошла операция в Ленинградском, Киевском и Белорусском военных округах. В целом успешно (хотя и с мелкими погрешностями) прошли операции во всех остальных округах, за исключением Прибалтийского Военного округа.
В Эстонии, Литве и Калининградской области все прошло гладко, а вот в Риге руководителю латвийского подразделения Второго главного управления не удалось арестовать генерал-майора Веверса, председателя КГБ Латвийской ССР. Веверс даже смог организовать оборону своего здания. Кончилось все это артиллерийским обстрелом: командующий Прибалтийским Военным округом не собирался рисковать жизнью своих солдат и офицеров. После нескольких «аккуратных» залпов комитетчики сдались на милость победителя и были арестованы. По мнению Гречко и Устинова, командующий в Риге действовал правильно.
А в восемь часов утра все телецентры и все радиостанции Советского Союза транслировали обращение Гречко. Позже оно было напечатано во всех газетах Советского Союза.
Обращение Маршала Советского Союза А.А. Гречко от имени Совета Министров СССР
Граждане Советского Союза! Товарищи!
Сегодня я обращаюсь к вам не как командующий войсками и не как представитель какой-либо партийной группы.
Я обращаюсь к вам как солдат. Как человек, который всю жизнь отвечал за людей, оружие и страну.
Сегодня Советский Союз переживает час, когда ответственность больше нельзя перекладывать друг на друга.
В течение последних лет Советский Союз оказался в положении, когда ошибки и безответственные решения на самом верху начали напрямую угрожать самому существованию государства. Карибский кризис показал всему миру, и прежде всего нам самим, насколько близко страна подошла к глобальной катастрофе, за которую расплачивались бы не руководители, а десятки и сотни миллионов простых людей. Трагические события внутри страны показали, что государственная система управления утратила связь с реальной жизнью. Решения принимаются бессистемно. Ответственность размыта. Экономика работает напряженно, но результаты не соответствуют затраченным усилиям. В ряде городов нарушено снабжение продовольствием. Преступность чувствует безнаказанность.
Мы слишком часто слышали обещания. Мы слишком долго ждали результатов. Нам слишком дорого обошлись эксперименты, проведенные над страной без права народа сказать «достаточно».
Сегодня Совет Министров СССР принял на себя всю полноту государственной ответственности. Мы взяли власть в свои руки не ради власти. Это решение было вынужденным. Оно направлено не против народа. Оно направлено не против страны. Оно направлено против управленческого хаоса, который привел Советский Союз на грань войны и внутреннего распада.
Бывшее руководство страны отстранено от власти и изолировано. Партия лишена власти. Высшие органы, утратившие способность принимать решения, распущены. На всей территории Советского Союза обеспечен порядок, работа транспорта, связи, промышленности, армии и милиции продолжается в штатном режиме. На местах вся исполнительная власть продолжает действовать. Все органы, обеспечивающие жизнь городов и районов, продолжают работу. Мы обращаемся к каждому гражданину — рабочему, колхознику, инженеру, студенту, офицеру: сохраняйте спокойствие, продолжайте труд. Мы гарантируем защиту прав, стабильность снабжения и сохранение всех социальных гарантий.
Что следует сделать немедленно. Восстановление жесткой управляемости промышленностью. Отказ от непродуманных реорганизаций. Прямой союз государства и директората заводов. Полная персональная ответственность руководителей за результат. Дисциплина на рабочих местах. Прекращение хаотичных сокращений армии. Реалистичная военная доктрина. Армия — не объект экспериментов, а гарант мира.
Партноменклатура десятилетиями игнорировала совершенно законное желание людей жить спокойно, достойно и в достатке и обещала всеобщее благоденствие и светлое будущее через двадцать-тридцать лет. Мы говорим прямо: никто не имеет права требовать от людей терпения десятилетиями. Поэтому Совет Министров СССР действует по рабочему плану сроком на три года. Не лозунги. Не мечты. А конкретные задачи.
Мы ставим перед собой три главные цели, которые будут достигнуты за три года.
Первая цель — накормить страну. Хлеб, мясо, масло, молоко должны быть доступны каждому гражданину и в каждом населенном пункте. Очереди за основными продуктами недопустимы. Сельское хозяйство получит приоритетное снабжение техникой и горючим и приоритетное финансирование. Закупочные цены будут пересмотрены. Ответственность за срыв поставок будет персональной.
Вторая цель — обеспечить новым жильем не менее чем 30 миллионов советских граждан. За 1963–1965 годы будет резко увеличен ввод жилых домов. Приоритет — ликвидация бараков, переселение из коммунальных квартир, обеспечение молодых семей отдельным жильем. Строительство станет отраслью с жестким контролем сроков и качества. Деньги, материалы и техника будут направлены туда, где есть результат.
Третья цель — переломить хребет преступности. Гражданин, который работает и живет по закону, должен чувствовать себя защищенным. Преступная среда будет лишена влияния. Закон будет применяться быстро, жестко и неотвратимо. Государство не позволит паразитировать на труде общества.
Эти задачи не обсуждаются — они будут выполнены. Через три года страна должна увидеть конкретный результат: нормальное снабжение, новые квартиры, безопасные улицы. После 1965 года развитие государства будет строиться на пятилетних планах: 1966–1970, 1971–1975 и так далее. Эти планы будут опираться не на пожелания, а на достигнутые показатели.
Армия с народом. Государство будет восстановлено. Советский Союз будет сохранен. Мы не обещаем легкой жизни. Мы обещаем порядок. Мы не обещаем чудес. Мы обязуемся добиться результата.
Государство существует не для самого себя. Государство существует для того, чтобы человек мог спокойно работать, достойно жить и быть уверенным в завтрашнем дне. Все остальное — вторично.
Работа начинается сегодня.
Из дневника Константина Симонова
2 декабря 1962 года
Война учит одному: настоящие перевороты происходят не под грохот орудий, а в тишине штабов. То, что произошло, очень похоже на тихую операцию с хорошо разработанным планом. По радио — густой командный баритон Гречко, голос уверенный, без лишнего пафоса. Сказал главное: власть берет на себя Совет Министров, с партией покончено. На моем веку это уже третья смена декораций, но такого масштаба еще ни разу не было.
В Доме литераторов лица серьезные, но без истерики. Одни шепчут: «Военные пришли, теперь еще туже гайки закрутят», другие, наоборот, вздыхают с надеждой: «Хватит цирка, пусть уж будут нормальные хозяйственники». Каждый судит по своей биографии: кто прошел фронт — реагирует иначе, чем кабинетные герои.
Вечером зашел Паша Белов, очень хороший мой друг, мы с ним еще с боев под Москвой знакомы. Он тогда был не генерал-майором из Генштаба, а простым капитаном-артиллеристом. У Паши вид ошарашенный, но довольный. Паша говорит: «Мы, Костя, устали смотреть, как страна живет по прихоти словесных фокусников. Нам бы порядок, чтобы заводы работали, а не рапорты писали». Я слушал и думал, что самые страшные времена в нашей истории всегда начинались с обещания навести порядок. Но и жить в постоянном балагане — тоже невыносимо.
Паша говорит, что Гречко старается выглядеть тупым солдафоном, который думает только о баньке, шашлыках, коньяке и хорошей водке, а из книг читал только Устав, но на самом деле он умнее, хитрее и образованнее любого нашего генерала или маршала, не считая, конечно, Устинова. А Устинов, по словам Паши, — едва ли не умнейший человек всего Союза, человек дела, технократ и действует крайне рационально. И при этом он опытнейший интриган, коварный, расчетливый, жесткий, уничтожит любого, кто встанет на его пути к цели. Совершенно очевидно, что все решения будут принимать именно Гречко и Устинов, а правильнее сказать — Устинов и Гречко, а зам. Предсовмина по социально-экономическим вопросам Косыгин самостоятельного значения не имеет.
Но Паша меня и обнадежил: «Костя, ты не думай, что для Гречко и Устинова порядок — это когда все ходят строем. Для них порядок — это когда каждый делает свое дело, и делает его хорошо: инженер руководит производством, ученый продвигает науку, студент учится, писатель пишет, колхозник выращивает и убирает урожай. А когда студент и инженер вместо колхозника убирают урожай, научный сотрудник оформляет стенную газету, а писатель гнобит своих младших собратьев-писателей и выбивает себе тиражи, — это, Костя, не порядок, а бардак, и они этот бардак уничтожат!»
В общем, как все это отзовется на фронтовиках, на рабочих, на наших книгах, на стране — пока неясно. Но ощущение такое, будто страна вошла в новый окоп: пока тихо, но все понимают, что дальше будет тяжелый, долгий бой, и не с внешним врагом, а с собственным прошлым.
Только что звонил Твардовский. Спрашивал: «Костя, нам теперь цензуру из Генштаба ждать или из Совмина?». Я ответил, что из Совмина и что это, по крайней мере, далеко не худший вариант.
Из дневника Сергея Владимировича Образцова
3 декабря 1962 года
Домработница Любовь Ивановна сказала: «Главное, чтобы хлеб был и чтоб не стреляли». У нее всегда формулировки яснее, чем у нас. Принесла она и свежие анекдоты: про то, как партию «увели со сцены, не спросив зрителей», и как теперь все будут «любить Родину через ведомственные инструкции». Народ, как всегда, реагирует на большие события малой насмешкой — проверенный способ защититься от страха.
Вышел на улицу — идет снег, звонят трамваи, Москва делает вид, что ничего не произошло, очереди за продуктами раз в пять больше обычных, но паники нет, а по радио между маршами и симфониями все время повторяют выступление нового «режиссера». Гречко властным армейским баритоном объявляет антракт для партии и вводит на сцену новый жанр — «Совет Министров представляет». Однако Гречко, в отличие от прежнего главного клоуна, говорит сухо, без шуток, по-деловому.
В театре переполох. Мои кукольники насмерть перепуганы и шепчутся по углам так, как будто в стране не правительство сменилось, а наступил Конец Света. Все меня спрашивают: «Сергей Владимирович, что это значит? Что будет дальше?». Собрал всех в репетиционном зале и прямо сказал: «Гречко велел сохранять спокойствие и продолжать трудиться. Чем меньше мы будем суетиться и бояться, тем лучше. Работать будем больше, а болтать меньше. Если Гречко требует дисциплины на рабочих местах, то в театре дисциплина должна быть железной».
Ну а что делать? Актеры — они же как дети!
Только я закончил свою «тронную речь» и начал нормальную репетицию, как приехал армейский офицер, капитан, выдал мне бумагу о том, что в ближайшие две недели все сотрудники моего театра будут получать продуктовые наборы по категории «Б». А если за две недели ситуация с продовольствием в Москве не нормализуется, то это будет автоматически продлено еще на две недели, и так далее. Категория «Б», по словам капитана, — очень хорошая категория, он сегодня бумагу по этой категории передал, например, газете «Комсомольская правда» и нескольким отделениям милиции. А выдавать эти пайки (капитан все-таки не удержался и назвал пайки пайками) будут с одного из армейских продовольственных складов, в бумаге указаны и адрес, и порядок получения, причем получать мы будем не поодиночке, а сразу на весь коллектив театра, нам надо будет только обеспечить грузовик и грузчиков. Охраняют склад солдатики из роты капитана, выдавать пайки будет один из армейских интендантов. В случае каких-либо проволочек или ошибок — звонить по специальному телефону, который тоже в бумаге указан. Бумагу подписали командующий Московским военным округом и его начальник штаба, заверено печатью округа. Получать пайки мы будем два раза в неделю, в понедельник и в пятницу. А сегодня как раз понедельник...
В общем, сорвал мне капитан репетицию. И смех, и грех... Я же говорю: актеры — они ведь как дети! Какая уж тут «железная дисциплина»?
Размышления Николая Петровича Плотникова, личного водителя Устинова
2–3 декабря 1962 года
И как Хозяин и Маршал аккуратно все обделали. Ведь даже мы с Кузьмичом, водилы ихние, до самого конца так ничего и не поняли!
В субботу Хозяин меня с утра отпустил, велел к шести часам вечера приехать, отвезти его в Генштаб, к Фигурану. Сказал, что из-за этих ихних учений мы с ним так в Генштабе на всю ночь и останемся, так чтоб я своих предупредил. Маршал тоже к Фигурану приехал, и мы с Кузьмичом весь вечер и всю ночь дремали в ихней комнате отдыха. А в половине седьмого утра адъютант Фигурана нас разбудил и какой-то солдатик принес нам чай и бутерброды. Вот от этого солдатика мы все и узнали. Капец Кукурузнику и всем его партейцам!
В общем, порадовались мы с Кузьмичом, оправились, поели и повезли Хозяина, Маршала и Унылого в Останкино. В Останкине уже все было готово. Маршал сел по центру, Хозяин справа от него, Унылый — слева. Унылый объявил, что он теперь зам. Предсовмина по социально-экономическим вопросам, Хозяин — первый зам. Предсовмина, Маршал — Предсовмина, и теперь Маршал как Председатель Совета Министров СССР обращается к народу.
Обращение это, как Кузьмич потом узнал, написали не помощники Маршала (куда им, дуболомам!), а Умник, референт Хозяина. У Умника и правда не голова, а Дом Советов. Хозяин полгода назад его из Госплана переманил. Умник МГИМО закончил с отличием, по-английски и по-немецки шпрехает лучше, чем я по-русски, любую бумажку так напишет, что ни убавить, ни прибавить, любое дело, какое ему Хозяин ни поручит, обделает так, что лучше некуда. И уважительный: не только меня, но даже Кузьмича называет на «вы» и по имени-отчеству.
А как Маршал закончил читать обращение и камеру убрали, Маршал сказал Хозяину, что в Кремль они с Унылым позже приедут, а сейчас им надо в Госбанке порядок навести. Унылый заулыбался и даже начал потирать свои ручонки. Я так понял, что он везет туда Маршала, чтобы Маршалом пугать тамошнюю публику (Маршал такое любит) и добиться от них чего-то. Вообще Унылый, хотя на вид и зануда, но на самом деле та еще шельма. А я отвез Хозяина в Кремль, и он велел мне ехать домой и отсыпаться.
В понедельник я с утра отвез Хозяина и Умника из Кремля на дачу, туда же и Кузьмич Маршала привез, а чуть позже и Унылый приехал. В ихних новых кремлевских кабинетах сейчас ремонт, так они весь день на Хозяйской даче будут работать. А мне Хозяин велел, чтобы я отогнал машину в ГУО, пошел в ихние кадры и там оформился, а потом ехал домой. Нормальная работа, мол, у меня начнется со вторника, когда кабинет его кремлевский будет готов.
Эти пару дней Хозяина, Маршала и Унылого спецназовцы охраняют, а с завтрашнего дня охрана будет уже от ГУО. В ГУО я часа три по разным кабинетам ходил. Их ведь только вчера создали, порядка еще нет. Но сделал все, что положено. Теперь я не просто водила, а лейтенант Главного Управления Охраны! Денежное довольствие чуть ли не в два раза больше зарплаты, что я раньше в ГОНе получал, да куча разных льгот (вояки умеют себе на ровном месте льготы создавать), да еще спецпаек высшей категории на всю семью, и все это мне до самой (тоже льготной) пенсии, шутка ли? А квартиру хорошую трехкомнатную нам с Катей и Лешкой Хозяин еще пять лет назад выбил. В общем, живи и радуйся!
И у Кати сегодня дежурство в двенадцать часов дня заканчивается, когда приеду, она будет дома, вот мы мое новое назначение и мое новое звание и отметим! Хотя она, наверно, будет смеяться: хорош лейтенант в сорок три года, хе-хе-хе!
Получил я в ГУО в ихней хозяйственной части свой семейный спецпаек, знакомый водила меня до дому подбросил, подхожу к двери, радуюсь, звоню, а никто мне дверь не открывает. Открыл своим ключом. Что Лешки дома нет — это ясно, в школе он. А Катя где?
Пошел я к соседке, к Петровне. Она, старая карга, всегда все про всех знает. Петровна сказала, что Катя с полчаса назад домой пришла, взяла хозяйственную сумку и пошла в гастроном, потому что в Москве, мол, харчей всего на три дня осталось, и кто сейчас не закупится, тот к выходным дням зубы на полку положит...
Вот же старая хрычовка, типун ей на язык! Вот из-за таких, как она, народ и давится в очередях.
Но и Катя тоже хороша! Я же ей вчера русским языком сказал: Хозяин всегда о своих людях заботится и уже все организовал, так что харчи у нас будут. И я же ей велел ни в какие магазины не ходить, потому что народ обозленный, и в очереди не то что отметелить, но и зарезать могут, а то и затоптать, как на Ходынке. И ведь умная же баба, а такая дура! Правильно моя бабка говорила: бабы дуры не патамушта дуры, а патамушта бабы!
Я тут же пошел в гастроном. Очередь огромная, но я сразу Катю увидел, у нее шубка белая очень заметная. И она меня увидела, рукой машет, улыбается. Подошел я к ней, а старая хрычовка (ну точь-в-точь Петровна!), что после Кати стояла, начала возмущаться: вас, мол, здесь не стояло! Сказал бы я ей пару ласковых, да Катя всегда от этого огорчается. В общем, взял я Катю за руку, вывел из очереди и повел домой. Не на людях же сцену устраивать. Вот дома покричу на нее и даже постучу кулаком по столу, чтобы она поняла, что это все очень серьезно! Это же сейчас все равно как гражданская война, когда людей за кусок хлеба убивали! Она что, хочет Лешку сиротой оставить, а меня вдовцом?!
Но как мы пришли, Катя сразу на кухню пошла, увидела мой богатейший спецпаек (там и правда только птичьего молока не было) и так обрадовалась, бедная, что я решил сегодня на нее не кричать. Может, завтра покричу. А Катя хитрая, сразу же свою вину признала: «Коленька, не сердись! Ты, конечно, прав, а я была не права, и больше я в магазины ходить не буду, пока снабжение не наладится».
Ее, оказывается, на работе бабы-санитарки как следует накрутили: и харчей в городе на три дня осталось, и партейцы не допустят в Москву никакого подвоза, и уже известно, что завтра продовольственные склады будут массово поджигать, и бог знает что еще. В общем, Петровна рядом с этими бабами-санитарками еще на человека похожа.
А ихний главврач (я его несколько раз видел, фронтовик, толковый мужик) собрал всех и сказал, что следующие две недели все работники ихней клинической больницы будут получать продуктовые наборы. А если за две недели положение с продовольствием в Москве не наладится, то это будет продлено еще на две недели, и так далее. Пайки будут получать по понедельникам и пятницам. А этот раз сегодня уже не успеют, так получат завтра, во вторник. Ну и кому бы вы поверили, главврачу или дурам-бабам?
Ну да ладно! Я Кате сказал, что такой паек, как сегодня, я буду получать на всю нашу семью каждые пять дней до самой своей пенсии (она аж запрыгала от радости). А ихний, больничный паек, конечно, совсем простенький будет, и мы и без него отлично обошлись бы, но все равно пусть берет — если что, отдадим этой старой карге Петровне, все-таки живой человек, негоже ей голодать. Катя обрадовалась. А тут и Лешка пришел, и стали мы праздновать!
Глава 4. Борьба с торгашами
Наблюдения Алексея Сергеевича Воронцова, референта и человека
3 декабря 1962 года
Вчера Аня, убедившись, что Иринка спит, спросила: «Леша, ты же понимаешь, что это не Совет Министров взял власть? Это самый настоящий военный переворот!». И я не стал спорить. Зачем? Да, это был военный переворот. У военных не было ни времени, ни желания устраивать с партноменклатурой аппаратные игры и подковерную борьбу, в чем партноменклатура заведомо неизмеримо сильнее военных. Да и что бы это дало даже в случае «победы»? Смещение Первого секретаря, или Президиума ЦК, или даже всего Центрального Комитета ничего не изменило бы: вся система прогнила насквозь.
И вражеские «голоса» тоже назвали это военным переворотом, а новое правительство — военной хунтой. «Голоса», кстати, в этот раз проявили завидную оперативность: о событиях в Москве объявили второго декабря уже в шесть часов утра, в половине девятого комментировали «Обращение» Андрея Антоновича, к полудню — положение на всей территории Союза (особенно подробно — о Риге). О новочеркасских событиях, например, «голоса» сообщили только три с лишним месяца спустя, в сентябре, но зато со всеми мельчайшими подробностями, в том числе и почему это произошло. Но зато Карибский кризис они с самого начала освещали очень подробно, так что любой советский гражданин при желании мог сравнить то, что ему говорят газета «Правда», Центральное Телевидение и Всесоюзное Радио, с тем, что произошло на самом деле. А те, кто слушал вражеские «голоса», щедро делились своими знаниями с теми, кто вражеские «голоса» не слушал.
Естественно, Дмитрий Федорович предпочитает, чтобы военное правительство официально называлось не военной хунтой, а Советом Министров. Главное, что к власти пришли люди, которые могут спасти страну, навести порядок и построить разумное и стабильное государство. Дмитрий Федорович и Андрей Антонович исключительно умны, и большие звезды на их погонах совсем не значат, что они будут строить казарменное государство. Хотя, если выбирать между тем балаганом, который мы имели до второго декабря, и казармой, я предпочту казарму. И я счастлив, что когда Иринка вырастет, ее судьба будет зависеть не от злобного параноика и не от клоуна и самодура, а от хорошо взвешенного и справедливого государственного порядка.
Но я отвлекся. Так вот. Второго декабря были арестованы не только все номенклатурщики союзного и республиканского уровня, но и областная номенклатура. Все это было сделано так быстро, в первый же день, чтобы партноменклатура не успела организовать саботаж на среднем уровне. Но кроме партноменклатуры существует еще и торгово-снабженческая мафия. То, что мы арестовали их партийных боссов, не помещает им саботировать самостоятельно. И главным, конечно, будет вопрос продовольствия.
Грибанов и Петушков единодушны: именно торгово-снабженческая мафия распространяет слухи о том, что в крупных городах продовольствие закончится через два-три дня. Торгово-снабженческая мафия также уверена, что благодаря ее саботажу новая власть «не переживет зиму», а наиболее радикальные мафиозные элементы считают, что еще до середины декабря начнутся голодные бунты, и новая власть рухнет. Если бы к власти вместо Хрущева пришел какой-нибудь другой партноменклатурщик, которого партноменклатура и торгово-снабженческая мафия по какой-то причине невзлюбили бы, то областная номенклатура вкупе с торгово-снабженческой мафией действительно добилась бы голодных бунтов. Но Дмитрий Федорович все заранее продумал, и торгашей ждет масса неприятных сюрпризов.
Школы, детсады, ясли и больницы будут обеспечены всем, что необходимо для нормальной работы их столовых. На армейских складах имеется колоссальное количество пищевых концентратов, из которых можно приготовить полноценные блюда и создать полноценные рационы: концентраты горохового, фасолевого, перлового и вермишелевого супа, почти всех видов каш, сушеный картофель, сушеные овощи, сухофрукты, сухой кисель в брикетах, порошковое молоко. Будут также отпускаться в большом количестве мясные и рыбные консервы, сгущенное молоко. Пока запланировано обеспечивать их до конца декабря, но если снабжение не нормализуется, они будут и дальше получать армейские продукты. То же самое, хотя и в меньшем объеме, запланировано и по заводским, фабричным и студенческим столовым, но дети и больные в приоритете.
Все предприятия, организации и учебные заведения две недели по понедельникам и пятницам будут получать на армейских складах пайки на весь свой коллектив. Естественно, в случае необходимости продовольствие для пайков будет перебрасываться из менее населенных регионов в более населенные регионы, используя армейскую систему транспорта и снабжения. Пайки трех видов: категория «А» (самая «богатая», эти пайки не на коллективы будут получать, а отдельным заслуженным людям на дом привозить), категория «Б» и общая категория. Но даже самая «бедная», общая категория включает в себя макароны, крупы, муку, мясные и рыбные консервы, сухой кисель в брикетах, сахар, чай, жиры, то есть необходимый минимум. А если нормальное снабжение за две недели наладить не удастся, то пайки будут продлены еще на две недели, и так далее.
Недостаток этой системы очевиден: пайки получают только взрослые работающие люди и студенты, а пенсионеры и дети остаются за бортом. Паек рассчитывался не на одного человека, а примерно на двух членов семьи. Расчет был простой: государство прежде всего обеспечивает тех, кто продолжает работать, но фактически вместе с каждым работающим обеспечивает и одного иждивенца, то есть семья, в которой отец и мать работают и имеют двоих детей, будет обеспечена по минимуму, а если у них есть еще бабушка, то двух пайков на пятерых уже наверняка не хватит. А что, если пара пенсионеров живет отдельно, а их дети — в другом городе? Но у нас сейчас действительно нет возможности наладить пайки для пенсионеров, распределение пайков пенсионерам через собесы принесет больше вреда, чем пользы... С другой стороны, пенсионеры, в отличие от работающих людей, имеют больше шансов купить продукты в магазине — у пенсионера, в отличие от рабочего, есть возможность провести в очереди несколько часов, тогда как рабочий в эти часы должен стоять у станка.
Но это, конечно, слабое оправдание, и Дмитрий Федорович поставил задачу до конца декабря наладить торговлю так, чтобы пайки были уже не нужны. Дело ведь не в том, что мяса, например, мало. Дело в том, что саботажники пытаются организовать все так, чтобы в магазинах не было не только мяса или масла, но и продуктов, которые раньше никогда дефицитными не были: хлеб, мука, крупы, картофель и так далее. На складах, на базах и на тех же хлебозаводах всего этого в избытке, а в магазинах — пустые полки! Но это даже не всегда саботаж — просто по инерции продолжают делать то, что делали годами и десятилетиями. Иногда это просто халатность, наплевательское отношение к своим обязанностям. Очень часто — злоупотребление служебным положением, желание «порадеть родному человечку», «забота» о «своих людях». Просто в такой переходный период, как сейчас, эффект от этого гораздо сильнее, чем обычно.
Торгово-снабженческая мафия считает, что невероятно сложная, разветвленная и многоуровневая система торговли огромной страны защищает их уже в силу своей невероятной сложности и огромного масштаба. Но с точки зрения логистики все сводится всего к четырем элементам. Во-первых, есть люди, которые распоряжаются фондами. Неважно, это начальник главка в союзном министерстве или директор скромного провинциального райпищеторга, суть одна и та же, и все эти люди известны поименно. Распорядители фондов могут саботировать, не отдавая распоряжения, или отдавая их намного медленнее, или отпуская фонды в количестве гораздо меньшем, чем следует. Во-вторых, есть транспорт. На той же железной дороге могут «теряться» целые составы с продуктами. В-третьих, есть пункты, где непосредственно хранятся запасы. Они тоже могут саботировать, не отпуская положенное количество продуктов магазинам, которые и являются четвертым элементом этой цепочки и могут элементарно не выставлять продукты на прилавки и прятать их в подсобке или в складском помещении.
Как с этим бороться? Хрущев сократил армию почти на два с половиной миллиона человек, и среди них огромное количество офицеров, многим из которых так и не удалось найти себя в гражданской жизни, и они прозябают на должностях, которые никак не могут их устраивать ни как офицеров, ни как мужчин и глав семей. И в то же время они имеют опыт управления крупными коллективами, опыт материально-технического обеспечения, учета имущества, складского хозяйства, планирования, снабжения, работы с нормативами и документацией, контроля исполнения приказов. В общем, армейский офицер привык отвечать за наличие конкретного имущества и за его движение, что делает его грозным противником для торгово-снабженческой мафии. Такие офицеры будут отозваны из запаса для работы в системе государственного снабжения и торговли.
Естественно, ГКИ (Государственная Контрольная Инспекция) и военкоматы получили специальные списки. В первую очередь будут задействованы бывшие начальники складов, заместители командиров по тылу, офицеры материально-технического обеспечения, начальники продовольственных служб, офицеры автомобильных частей, специалисты по учету, начфины, офицеры, работавшие с ГСМ, офицеры вещевой службы, специалисты по железнодорожным перевозкам, бывшие командиры крупных подразделений.
Их начали отзывать через военкоматы уже второго декабря, специальными посыльными по месту жительства. Для начала их будут оформлять «внештатными сотрудниками ГКИ», но каждому из них будет разъяснено, что в перспективе у них достойные и хорошо оплачиваемые должности в системе снабжения и торговли, а зарплату они уже сейчас начнут получать, просто для «внештатных сотрудников ГКИ» это пока будет оформляться через трудовые договоры.
Часть внештатников немедленно начнет контролировать, как распорядители отпускают фонды. В ГКИ их почти сразу начали называть комиссарами, хотя официально такого звания, конечно, не существует. Других внештатников направят в транспортные управления, они будут работать в тесном контакте с «комиссарами» и осуществлять военизированный контроль транспорта и отпущенных грузов. Третьих направят на оптовые базы, холодильные комбинаты, склады, в систему потребкооперации и на другие хранилища продуктовых запасов. Свою работу они начнут с опечатывания складов и изъятия документов. Затем полная инвентаризация, после которой, сверив фактическое наличие с документами, и будет приниматься решение о директоре данной базы или склада. Но часто и проштрафившегося директора не будут увольнять. Просто его заместителем по оперативному обеспечению станет один из внештатников, который во время службы в армии имел опыт работы с крупными армейскими складами. Внештатники, естественно, будут направлены и на хлебозаводы, мясокомбинаты и молочные комбинаты, которые, так же как и склады и базы, отпускают продукты непосредственно магазинам.
Таким образом, офицеры-внештатники буквально в течение одного-двух дней возьмут под контроль первые три элемента системы: распорядителей, транспорт и хранилища.
С магазинами же все будет одновременно и проще, и сложнее. Магазинов намного больше, чем хранилищ, прикрепить к каждому магазину внештатника просто невозможно. Поэтому вопрос с магазинами будет решаться по-другому. Во-первых, специальным циркуляром будет указано, что любой товар, находящийся вне торгового зала, должен иметь документированное производственное или санитарное основание для нахождения там (например, товар поступил непосредственно перед проверкой, или требуется фасовка, или крупная партия еще не разобрана, или скоропортящийся товар находится в холодильнике).
Во-вторых, в магазинах будут проводиться внезапные контрольные проверки. Они будут именно внезапными, никто, кроме сотрудника ГКИ, не будет знать, в какое время и в какой магазин отправится проверка. В составе комиссии: сотрудник ГКИ, двое рабочих с близлежащего предприятия, сотрудник милиции и представитель райпищеторга (привлеченные в самый последний момент, когда сотрудник ГКИ и двое рабочих уже находятся в магазине). Ну а когда милиционер и представитель райпищеторга пришли, комиссия проверяет и есть ли продукты в подсобке, и фактическое наличие продуктов на предмет недостачи.
В-третьих, внештатники будут заходить в магазины под видом обычных покупателей и оценивать обстановку, слушать, что говорят постоянные покупатели, жалуются ли на то, например, что кто-то видел, как вчера вечером грузовик разгружали, а утром в торговом зале продуктов не прибавилось, и так далее. И если внештатник сочтет, что часть продуктов незаконно укрывается или «ушла налево», он вызовет сотрудника ГКИ с комиссией.
В-четвертых, сотрудники ГКИ задействуют свою агентуру (но в данный момент это пока еще не актуально, ГКИ организована второго декабря и никакой агентуры у них пока еще нет).
При обнаруженных незаконно укрытых продуктах сами продукты изымаются, а директора магазина увольняют и вносят в «черный список» — он больше никогда не будет работать в системе торговли, снабжения, общепита, в государственных учреждениях.
При повторном обнаружении незаконно укрытых продуктов в том же магазине сами продукты изымаются, нового директора магазина увольняют и вносят в «черный список», и на него вместе со старым директором заводят уголовное дело.
Обо всем этом все директора магазинов предупреждены под расписку сотрудниками ГКИ, и ссылаться на незнание они не смогут.
И ГКИ совершенно не интересует, припрятал ли этот товар сам директор, его заместитель или кто-то из продавцов. Не хочешь потерять свою должность и сесть — контролируй своих людей, если надо — сам каждый час проводи обыски в подсобке, но решение Совета Министров выполняй!
Ну а при обнаружении недостачи все будет делаться согласно Уголовному Кодексу. Закон суров, но это закон!
Из дневника Сергея Владимировича Образцова
4 декабря 1962 года
Мы с Оленькой оба получили пайки категории «Б». Капитан был прав, категория очень хорошая: мясо, масло, яйца, тушенка, сгущенное молоко, не говоря уже о продуктах попроще. Даже кофе есть! Каждый паек рассчитан на двух человек: работающего и иждивенца. Так что эти два пайка — на четверых. Но Оленька ест очень мало, буквально как птичка, а у Любови Ивановны сейчас очередной период, когда она ужаснулась от своих шести пудов и села на диету. Она называет это красивее: «диэта». В общем, для нас троих этого действительно много, и когда Любовь Ивановна, радостно потирая руки, стала выгружать все это добро, я сказал, что, может, часть этого кому-нибудь отдать, ведь мы сами столько не съедим.
Но Любовь Ивановна мое альтруистическое поползновение немедленно пресекла: «Сергей Владимирович! Вы же образованный, умный человек, целым театром руководите, государственные награды имеете, а иногда прямо как дите малое! А откуда вы знаете, получите вы в пятницу следующий паек или не получите? А пусть даже все две недели будете получать, а дальше что? А запас беды не чинит. Не беспокойтесь, я все продукты пристрою, холодильник у нас большой, и шкафчиков на кухне много!»
И я понял, что по сравнению с Любовью Ивановной с ее железной логикой, богатейшим жизненным опытом и непоколебимым здравым смыслом я действительно как дите малое!
Глава 5. Странные дни
Из дневника Константина Симонова
4 декабря 1962 года
Пробовал работать, но мысли все время возвращаются к одному и тому же вопросу: что будет, если новая власть не сможет обеспечить людей продовольствием?
Сейчас, пожалуй, это важнее всего остального.
Политическую власть можно взять за один день. Можно арестовать людей, которые ей сопротивляются, можно поставить охрану, можно передать приказы по радио, можно заменить начальников. Но хлеб по радио не передашь. Его надо привезти. Мясо должно оказаться в магазине, а не в отчете. И если этого не будет, никакие речи не помогут.
Мне сказали, что торговые работники уже распространяют слухи, будто в Москве продовольствия осталось всего на два-три дня. Если это так, то они очень хорошо понимают психологию толпы. Человек может не интересоваться политикой, но он очень быстро начинает интересоваться хлебом, когда думает, что хлеба завтра не будет.
Позавчера Паша Белов говорил, что Устинов все это предвидел. Устинов говорит о продовольствии совершенно не так, как обычно говорят политики и чиновники. Не «надо разоблачить», «надо призвать», «надо убедить», а: где лежит, сколько лежит, кто отвечает, когда отгружено, куда прибыло.
В этом есть что-то очень военное. Наверно, сейчас только такой подход и возможен.
Забавно. Только я дописал в свой дневник о «военном подходе» к продовольственному вопросу, как в дверь позвонили. Мне доставили роскошный (роскошный даже по меркам до второго декабря) «Продуктовый набор категории А». Они должны были доставить его еще вчера, в понедельник, приносят свои извинения, и больше таких накладок не будет: мне будут доставлять такой паек два раза в неделю, в понедельник и пятницу, причем если пайки категорий «Б» и «общая» перестанут выдавать, когда положение с продуктами нормализуется, то мне, как и многим другим заслуженным людям, паек категории «А» будут доставлять и после этого, пожизненно, просто тогда это будет называться «Государственное снабжение первой категории». Я просто не знаю, что сказать...
Вечером пришел Паша Белов, рассказал мне еще об одной стороне операции второго декабря. Оказывается, после ночных арестов крупных партийных руководителей армия весь день работала по среднему уровню аппарата. Во всех областях был заранее утвержден список. Первые, вторые и третьи секретари обкомов, заведующие отделами, самые энергичные и агрессивные инструкторы. В крупных городах — соответственно горкомы. Брали не на основании того, что человек сделал после переворота, а по заранее составленному списку. Это, пожалуй, самое существенное. Значит, заранее знали, кого будут брать.
Исключение сделали только для первых секретарей шести белорусских областей, Минска, Алтайского, Краснодарского и Ставропольского краев. За них поручились Машеров, Мазуров и Киселев, за кого-то — Косыгин. Всех этих бывших первых секретарей будут использовать на хозяйственной работе. Новая власть уже начала отделять хозяйственника от партийного работника. Если человек умеет управлять областью — его оставляют управлять областью, только убирают партийную вывеску. Это обнадеживает.
С остальными, кого не арестовывали, поступили иначе. Работникам обкомов, горкомов и райкомов партии, а также комсомольского аппарата объявили, что они должны сидеть тихо. Любая попытка выступить против новой власти будет наказана очень жестоко. Телефоны в квартирах отключены, подписки о невыезде взяты, здания партийных и комсомольских организаций опечатаны и поставлены под охрану. А третьего декабря все предприятия, организации и учебные заведения получили директивы о роспуске парткомов и комитетов комсомола, с требованием отчитаться до пятого декабря.
Паша рассказывал об этом как о военной операции. А я поймал себя на том, что думаю о пустых зданиях. Еще три дня назад там сидели люди, которые считали себя хозяевами страны и называли народ «населением». Теперь на дверях печати, у входа часовой, а телефоны дома у этих людей молчат.
История иногда меняется не тогда, когда кто-нибудь произносит большую речь, а тогда, когда в определенной квартире перестает звонить телефон.
Теперь абсолютно ясно, что второе декабря было не просто устранением нескольких руководителей. Новая власть сознательно вычищает целый социально-политический слой, а затем превращает его остаток в запуганную, обездвиженную массу.
Но не будем о грустном. Нам-то на новую власть грех жаловаться! Паша сказал, что с ним сегодня говорил обо мне референт Устинова, некто Воронцов, восходящая звезда нашего нового политического небосвода. Воронцов говорил очень аккуратно, почти убаюкивающе, но Паша все-таки в Генштабе служит, аналитик от бога! В общем, Паша сделал вывод, что Устинов подбирает несколько крупных, авторитетных фигур, которые могли бы успокоить нашу нервную и взбудораженную последними событиями творческую интеллигенцию: никто их заставлять ходить строем не будет, новая власть предоставит талантливым людям огромные возможности, линия «государственного патриотизма» позволяет работать в очень широком диапазоне и при этом ничуть не поступаться своими моральными принципами.
Мы с Пашей очень хорошо посидели, марочный коньяк закусывали сыром и колбасой из моего пайка. Колбаса, надо сказать, превосходная — сервелат (но в пайке и любительская тоже есть), сыр — не какой-нибудь суррогат, а настоящий швейцарский.
Забавно: еще утром все это казалось совершенно невозможным. Теперь же государство присылает тебе домой отличные продукты. Не в магазине выстоял, не достал через знакомого — прислали.
Я особенно отметил про себя именно колбасу. Хороший сервелат — вещь в известном смысле политическая. Если власть сумела дать человеку в декабре 1962 года настоящий сервелат, значит, она сможет дать ему и кое-что другое, и я не о продуктах говорю! Я так Паше и сказал, Паша со мной согласился, и мы выпили за то, что мы не просто возвращаемся к нормальной жизни, а идем к лучшей жизни! Хотя завтра, на трезвую голову, мы, может быть, будем не настолько оптимистичны, ха-ха-ха!
Из дневника Галины Серебряковой
6 декабря 1962 года
Странные дни. Даже не странные — невероятные. Еще неделю назад я была уверена, что ничего подобного при моей жизни уже не случится. Но внезапно произошла смена власти, и теперь Гречко и Устинов управляют страной. Это, пожалуй, самое странное во всем происходящем. Одно дело, когда человек просто видит в газете имена первых лиц государства. И совсем другое дело, когда ты знаешь, как эти первые лица разговаривают, как смотрят, как слушают, когда ты пила с ними чай и сидела с ними за праздничным столом.
Я обоих очень хорошо знаю. Таисия — очень близкая подруга, я бывала у Устиновых сотни раз, многие десятки раз разговаривала с Устиновым и его ближайшим другом Гречко.
Гречко — человек военный до мозга костей. У него все имеет форму приказа, даже когда он говорит о самых простых вещах. Но в нем нет той суетливости, которая бывает у людей, внезапно получивших власть. Он словно всю жизнь ждал момента, когда понадобится именно это. Устинов совсем другой. Он не может оставить в покое ни одной вещи, пока не разберется, как она устроена. Технократ в самом прямом смысле этого слова. Аккуратный, методичный, расчетливый, невероятно работоспособный, спит четыре часа в сутки, как Наполеон и Петр Первый. Но самое главное: Устинов и Гречко — настоящие мужчины. Такие же, какими были мой муж и мой отец. Такие же, каким был Владимир Ильич.
Судя по тому, что я о них знаю, Устинов станет переделывать государство целиком, строя его так, как строят здание, с надежным фундаментом, планом, чертежами и сметой, а Гречко будет его тараном и силовой поддержкой. Если они решат строить технократическое государство (а шансы на это очень велики), то они его построят.
Сильно ли будет технократическое государство Гречко и Устинова отличаться от государственного социализма? Не думаю. Скорее всего, их государство будет очень близко к государственному социализму. И если им действительно удастся впервые в нашей истории построить настоящий социализм — честь им и хвала!
Ведь Тот, Кого Нельзя Называть, чудовищно исказил марксизм-ленинизм, уничтожил все, что было создано Владимиром Ильичом, и построил не социалистическое государство, а настоящую восточную деспотию, причем в силу особенностей его характера его деспотия получилась намного деспотичней, чем любая деспотия Древнего Мира.
Например, в Древнем Египте тоже были трудовые армии для крупного государственного строительства, но там человек отбывал трудовую повинность три-четыре месяца и возвращался домой живым и более-менее здоровым. А Тот, Кого Нельзя Называть, создал ГУЛАГ, и в ГУЛАГе будущие трудармейцы получали срока в десять, пятнадцать и даже двадцать пять лет, и очень многие из них домой не возвращались никогда. ГУЛАГ убил моего отца и моего мужа, отобрал у меня девятнадцать лет жизни. Ну а о том, что в Древнем Египте не было ничего подобного нашему НКВД, и говорить нечего.
В Древнем Египте чиновники, чтобы выколотить из крестьян продукты, приказывали бить крестьян палками по пяткам. Но, отдав государству положенное, египетский крестьянин мог жить и работать так, как находил нужным. Тот, Кого Нельзя Называть, провел коллективизацию, после которой наши крестьяне стали рабами в полном смысле этого слова.
В Древнем Египте жрецы, управлявшие государством, продвигали сельское хозяйство, науку, медицину, литературу, искусство. У них была большая власть, но они и ответственность несли большую. Тот, Кого Нельзя Называть, создал партноменклатуру, которая имела огромную власть, но не несла никакой ответственности, и умела только красиво отчитываться о якобы проделанной работе и паразитировать на народе, который они называли «населением». Я вступила в партию в 1919 году, в четырнадцать лет. Но партия, за которую я готова была отдать жизнь, выродилась в настоящее болото и не имеет ничего общего с той партией, которую создал Владимир Ильич.
Я пережила Того, Кого Нельзя Называть, тюрьмы, лагеря, ссылки, реабилитацию и Хрущева. Но мне всего пятьдесят семь лет, и, возможно, я увижу настоящее социалистическое государство, о котором мечтал Владимир Ильич. Пока же остается ждать. И смотреть.
Пришла Таисия. Клянется, что ни словечка за меня не замолвила, и то, что я позавчера получила «Продуктовый набор категории А», который впоследствии плавно перейдет в «Государственное снабжение первой категории», — это не ее рук дело. Но я не верю.
Таисия сказала, что моя трилогия «Прометей» практически идеально вписывается в новую линию «государственного патриотизма», что я могу абсолютно спокойно работать над тем, над чем хочу, и что никто не потребует от меня публично отрекаться от КПСС. Я ответила, что от КПСС в том виде, какой она приобрела, я бы и без всякого принуждения публично отреклась. Таисия посмеялась и сказала, что она примерно так и думала.
Таисия говорит, что на предприятия и в учреждения уже выдают пайки со складов. Не карточки, не обещания, а настоящую еду. Муку, гречку, рис, макароны, консервы, чай, сахар. Для больниц и школ — отдельные нормы.
Мне почему-то особенно запомнилось сухое молоко. Никогда бы не подумала, что в чрезвычайных обстоятельствах буду так внимательно слушать о сухом молоке. Но, если подумать, это как раз и есть настоящая политика: не то, что произносится по радио, а то, что завтра окажется в больничной или школьной кастрюле.
Таисия говорит, что будут давать и картофельную крупку для пюре, и какие-то концентраты, и кисель в брикетах. Все это кажется немного странным. Но если ребенок в школе получит горячую кашу с молоком и кисель, мне, право, совершенно безразлично, было ли молоко налито из бутылки или восстановлено из порошка.
Удивительное дело: захватить государство можно за один день, а вот накормить государство — гораздо труднее. Я прожила достаточно, чтобы знать: самое страшное начинается не тогда, когда меняются люди наверху. Самое страшное — когда после этого перестают работать самые простые вещи. Если они сумеют сделать так, чтобы больницы получили мясо, школы — молоко, а в магазинах снова появились макароны, я буду считать первые дни их власти не такими уж безумными.
Размышления Николая Петровича Плотникова, личного водителя Устинова
5-6 декабря 1962 года
Катя отнесла старой грымзе Петровне часть своего простенького пайка «общей» категории, что у себя в больнице получила: макароны, муку, рис, горох, чай, сахар. Петровна в благодарность рассказала ей свежую новость: в церкви в Сокольниках икона Богоматери во вторник утром плакала кровавыми слезами. Бог, мол, не принял того, что произошло в Москве. Потому, мол, Богородица и плачет. А кровавые слезы потому, мол, что Большая Кровь впереди предвидится...
Я Кате сказал, чтобы она не вздумала эту новость на работе повторять. Да и пускай лучше вообще об этом забудет. Министром Национальной Безопасности второго декабря назначили Пижона, а Пижон — мужчина очень серьезный, дурные языки будет аж до самого горла укорачивать. Я и сам даже не стал об этом Хозяину говорить — без меня есть кому докладывать.
Кузьмич мне потом рассказал, в чем там было дело. Пижон доложил Хозяину и Маршалу в тот же день, во вторник. Маршал осерчал, велел этих чудотворцев немедленно найти. Хозяин послал в церковь вместе с человеком Пижона капитана из технической службы ГУО, вот он и нашел там за иконой специальный механизм, а сами «кровавые слезы» — это смесь воды, глицерина и красителя. Вот так, и никаких тебе чудес... МНБ раскрутило дело за сутки, нашли урода, который этот механизм наладил и установил. Бывший инструктор райкома партии, кто бы удивлялся. Его второго декабря не арестовали, потому что он мелкая сошка, так он вон как решил пакостить. Маршал сказал, что сгноит урода, велел поместить урода в такую камеру, где того сразу и опустят, и почки ему отобьют. Ну а по статье семидесятой полагается до семи лет на нарах да до пяти лет ссылки, вот урод все это по максимуму и получит. А Хозяин велел во всех московских газетах напечатать небольшую заметку, и с рисунком того механизма.
Примечание автора:
Дорогие читатели! Нисколько не хочу оскорбить чувства верующих (я с уважением отношусь к убеждениям других людей), но каждый раз, когда я слышу о «чудесах», я вспоминаю действия по этому поводу Петра Первого, едва ли не самого здравомыслящего и, безусловно, самого сообразительного и расторопного из всех российских лидеров.
В начале XVIII века, на фоне петровских реформ, в Петербурге распространился слух о том, что икона Богоматери в одной из церквей начала источать слезы. Более того, этому придавали политический смысл: Богородица якобы «плачет» из-за происходящих в государстве перемен. В источниках, пересказывающих историю, фигурирует Троицкая церковь на Петербургской стороне; наиболее известный эпизод относится к 1720 году.
Петр заинтересовался этим лично. По традиционному рассказу, он велел осмотреть икону и обнаружил механизм: в доске с обратной стороны были сделаны небольшие углубления напротив глаз, куда закладывалось густое масло; от тепла свечей оно становилось жидким и через маленькие отверстия выходило наружу, создавая впечатление слез. В старом пересказе Петр, обнаружив это, сказал:
«Вот источник чудесных слез!»
И продемонстрировал присутствующим, как устроен обман. Именно такой рассказ приводится в литературе со ссылкой на «Деяния Петра Великого, мудрого преобразителя России», изданные в 1789 году.
Вот такие дела! Что 1720 год, что 1962. Два с половиной века прошло, а ничего не изменилось!
Глава 6. Размежевание, или Свои — это свои, чужие — это чужие!
Наблюдения Алексея Сергеевича Воронцова, референта и человека
12 декабря 1962 года
Сегодня уже можно твердо сказать, что продовольственный кризис мы победили. Дмитрий Федорович, правда, распорядился, чтобы выдачу пайков и завоз армейских продуктов в больницы и школы продлили еще на три недели, то есть мы захватим первую неделю января. Но это уже больше «для порядка» и с учетом новогоднего праздника. Что характерно: распорядители фондов и власть имущие на транспорте и в хранилищах мгновенно поняли, что саботажем они не добьются ничего, кроме жестоких наказаний, и начали работать так четко, как еще никогда не работали до второго декабря (мы, кстати, подобную же систему внештатников и ГКИ применили и по поставкам сырья на промышленные предприятия, и по объектам энергетики, и там это тоже отлично сработало).
А вот конкретно в магазинах поняли не все и не сразу. Видимо, понадеялись на русское «авось» и решили, что новая метла быстро устанет мести по-новому. За три дня, четвертое, пятое и шестое число, только в Москве было уволено и занесено в «черные списки» девяносто три директора продуктовых магазинов, на восемнадцать из них заведены уголовные дела. Вот это подействовало, и за следующие шесть дней в Москве ГКИ удалось поймать только троих директоров. Система работает и будет продолжать работать и впредь, а москвичи таких полных прилавков, как сейчас, давно уже не видели. И из других крупных городов сведения тоже самые благоприятные.
Но все это меркнет по сравнению с Государственным Размежеванием. Мне до сих пор трудно поверить, что мы все это сделали всего за десять дней, но факт остается фактом: сегодня утром во всех газетах было напечатано два постановления: «Постановление Совета Министров СССР о рационализации государственной территории в соответствии с Государственным Размежеванием» и «Постановление Совета Министров СССР об утверждении государственного устройства и территориального состава СССР в соответствии с Государственным Размежеванием».
Если очень коротко, то по первому постановлению из РСФСР выделяется Северо-Кавказская СФСР (Дагестан, Чечено-Ингушетия, Кабардино-Балкария, Северная Осетия, Карачаево-Черкесия), а территории тринадцати республик выносятся за пределы государственной границы Союза. Так что Армянская ССР, Грузинская СФСР, Азербайджанская ССР, Северо-Кавказская СФСР, Эстонская ССР, Латвийская ССР, Литовская ССР, Узбекская ССР, Таджикская ССР, Туркменская ССР, Киргизская ССР, Казахская ССР и Молдавская ССР становятся «подмандатными территориями СССР» сроком на три года (декабрь 1962–декабрь 1965).
Таким образом, новый Советский Союз (то есть РСФСР, УССР и БССР) сохраняет за собой примерно 79,4% территории и 77,2% населения старого Союза.
За эти три года, декабрь 1962–декабрь 1965, производится аккуратная и вдумчивая эвакуация русскоязычного населения. Когда все желающие русскоязычные переедут с подмандатных территорий в Союз, доля населения нового Союза по сравнению со старым Союзом составит примерно 81%.
За эти же три года будут тщательно пересмотрены (и поставлены на новые рельсы) все экономические отношения между СССР и этими тринадцатью республиками.
А с января 1966 года эти тринадцать республик с согласия Москвы становятся якобы «полностью независимыми государствами» и формально больше никакого отношения к Советскому Союзу не имеют, но на самом деле Советский Союз имеет на территориях этих республик значительные по численности войска и экономически и политически они тоже полностью зависят от Советского Союза. Советский Союз сохраняет за собой Байконур и другие значимые объекты, как в Казахстане, так и в других республиках.
По второму постановлению все территории РСФСР, независимо от их прежнего административного статуса, имеют единый статус области. То есть все оставшиеся в РСФСР края, автономные республики, автономные области, национальные округа преобразуются в области, что даст восемьдесят областей по РСФСР, двадцать пять областей в УССР и шесть областей в БССР, итого сто одиннадцать областей. Москва, Ленинград, Киев и Минск становятся городами союзного подчинения, что в сумме с областями дает сто пятнадцать унифицированных регионов, подчиняющихся напрямую Совету Министров СССР. Некоторое время, примерно полгода, регионами будут управлять председатели соответствующих исполкомов, а потом исполкомы будут преобразованы в губернские правления, возглавляемые губернаторами, а губернаторов будет назначать Совет Министров СССР. Ну а области будут делиться на города областного подчинения и районы. Глав городской и районной администрации будет назначать губернатор.
В новой Конституции останутся Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика, Украинская Советская Социалистическая Республика и Белорусская Советская Социалистическая Республика как республики — основатели Союза. Но при этом в статье о государственной власти появится такая формулировка: «Верховная государственная власть и непосредственное государственное управление на территории Союза осуществляются органами Союза ССР». А республиканские органы не имеют собственного бюджета, не имеют самостоятельной внешней торговли, не имеют собственного законодательства, не назначают губернаторов, не контролируют области. От всех республиканских органов власти остаются только министерства культуры РСФСР, УССР и БССР, которые занимаются театрами, музеями, национальными ансамблями, литературой, языком, охраной памятников, издательской деятельностью, но при этом подчиняются Министерству культуры СССР. Другими словами, республики сохраняют национально-культурную автономию, но не обладают территориально-государственной автономией и, естественно, не имеют права выхода из СССР.
Конечно, подобное государственное размежевание до второго декабря было невозможно даже теоретически и с точки зрения республик, и с точки зрения национальных автономий. Страну охватили бы колоссальные бунты, инспирированные лидерами республик и национальных автономий, справиться с которыми было бы очень непросто даже армии, не говоря уже о МООП и КГБ.
Но практически все партийные лидеры и республик, и национальных автономий были арестованы еще второго декабря и отправлены кто в Западную Сибирь, а кто и в Восточную, а на всей территории Союза продолжает действовать (и будет еще не один месяц действовать) военное положение. И в то же время мы за десять дней сумели показать, что полностью контролируем ситуацию и с продовольствием, и с промышленностью, и с транспортом и связью. Так что момент для государственного размежевания выбран идеально.
Что касается тринадцати подмандатных территорий, каждому из тринадцати председателей Совета Министров этих республик подробно разъяснено: это его единственный шанс сделать свою родину независимой и войти в историю как первый президент и как президент-освободитель. Все тринадцать в полном восторге, а кланы, которые и продвинули их во власть, спят и видят, как они через три года скрутят своих врагов в бараний рог. Население довольно: наконец-то, пусть даже через три года, но они избавятся от «русских оккупантов». А наших дивизий на территории любой из тринадцати республик с избытком хватит, чтобы в случае, если население будет НЕдовольно, добиться не только порядка, но и могильной тишины. И население прекрасно это понимает.
А руководству Украины и Белоруссии предложены очень высокие посты в союзном руководстве. Что для того же Киселева лучше: быть председателем Совета Министров Белоруссии, маленькой республики из шести областей, или же министром сельского хозяйства всего Советского Союза? Ответ, я думаю, очевиден. Мазуров — министр машиностроения СССР. Машеров — министр жилищного и дорожного строительства СССР. Шелест — министр промышленного строительства СССР. Кириченко — председатель Государственной Контрольной Инспекции (на правах министерства), следит за выполнением решений Совмина на всей территории Союза, один из самых могущественных людей страны!
Недовольства национальных регионов будет, конечно, много, но на территории СССР все еще действует военное положение, а лидерам национальных регионов будут сохранены довольно высокие посты в преобразованных областях. Другими словами, председатель Совета Министров Татарской АССР предпочтет стать председателем Казанского облисполкома (а впоследствии казанским губернатором), чем быть арестованным и высланным за Урал, на один из объектов, где содержат арестованных второго декабря аппаратчиков. А для народа мало что изменится. В школах Казанской области по-прежнему будут преподавать татарский язык. Татарские газеты, журналы, театры, телепередачи, ансамбли — все без изменений.
Мы хорошо понимаем как особенности Западной Украины, так и то, что даже Центральная и Северная Украина — это далеко не Белоруссия. В МНБ создано специальное управление «Н», которое будет заниматься вопросами украинского, татарского, башкирского и далее по списку национализма. Управление «Н» будет выращивать «комнатных» националистических лидеров в противовес лидерам «диким», направлять национальное движение в нужное русло, а в особых случаях — и ликвидировать тех «диких» лидеров, которые могут стать крупной и/или неуправляемой фигурой.
Кроме того, расчеты целого ряда специалистов показывают примерно одну и ту же цифру: с подмандатных территорий выедет в Советский Союз примерно девять миллионов русскоязычных. Даже четыре миллиона репатриантов, расселенных в Западной, Северной и Центральной Украине, вызовут колоссальные изменения. Украина после этого никогда не будет прежней. А для той же Татарии или Башкирии с избытком хватит не миллионов, а сотен или даже десятков тысяч репатриантов.
Естественно, такой умнейший человек, как Дмитрий Федорович, не стал бы даже пытаться объяснять военным, почему они должны «без боя отдать пятую часть своей территории», оперируя понятиями, цифрами, аргументами и фактами из истории, политэкономии, экономической географии и далее по списку. Ну представьте себе, как он объяснял бы, например, маршалу Малиновскому про центробежные силы национальных окраин, про республики-«доноры» и про особенности национальной демографии, ха-ха-ха!
Эту задачу взял на себя Андрей Антонович, который своим великолепным командным голосом просто объяснил генералам и маршалам, что мы навсегда сохраним на подмандатных территориях значительные по численности войска, мощные военные и военно-морские базы и ряд стратегически важных объектов, экономически и политически поставим эти республики в полную зависимость, а в то же время национальный состав нашей армии и флота резко улучшится, и офицерам больше не придется возиться с кавказцами и азиатами. Андрей Антонович, естественно, использовал совершенно другую, чисто армейскую лексику, ха-ха-ха. Нескольких особо «непонятливых» генералов Андрей Антонович отправил в отставку, им приказано ехать на малую родину и сидеть там тише воды, ниже травы. За ними будут присматривать люди Грибанова.
Что же касается экономики, то если отбросить всю политическую риторику, картина получается довольно простая: есть три республики, которые в союзный бюджет дают больше, чем получают из него. И есть остальные двенадцать — они получают из союзного бюджета больше, чем в него вносят.
Так что среди населения нового Советского Союза будет активно продавливаться идея, что славянские республики наконец-то избавились от дармоедов — ведь известно, что только эти три республики, РСФСР, УССР и БССР, вносили в союзный бюджет, а все остальные из бюджета получали.
А вообще Проект нового Советского Союза и два Постановления по Государственному Размежеванию — это была огромная работа, я дневал и ночевал в Кремле. Министерства присылали бумаги пачками. Госплан — свои, транспортники — свои, сельское хозяйство — свои, оборона — отдельным порядком. МНБ тоже прислало материалы, хотя я до сих пор не понимаю, зачем нам нужна была карта железных дорог с нанесенными на нее районными центрами.
Сложнее всего был вопрос о Казахстане, где проживает около пяти миллионов русскоязычных, не говоря уже об огромной территории, массе полезных ископаемых, множестве важных объектов. Но Дмитрий Федорович рассудил так: отнять у Казахстана северные области, где русскоязычных больше, чем казахов, и включить эти области в РСФСР, значило бы на вечные времена превратить Казахстан в нашего врага. Включить Казахстан вместе со славянскими республиками в новый Союз, значило бы превратить Казахстан в источник постоянного напряжения и массовых бунтов: почему узбекам и другим среднеазиатам дарована свобода, а казахам нет? К тому же, статус Казахстана как подмандатной территории даст нам возможность заселить запад, центр и север Украины лояльными репатриантами. А Байконур, Семипалатинский полигон и другие важные объекты Советский Союз оставляет за собой.
С Казахстаном Дмитрий Федорович будет проводить тонкую политику: Казахстан в этом регионе станет нашим «любимчиком» (больше экономических и прочих преференций) и будет оказывать давление на Узбекистан, Таджикистан, Туркмению и Киргизию. Система «любимчиков» будет налажена и в двух других важных для Союза регионах: Эстония получит льготы по сравнению с Латвией и Литвой, а на Кавказе преференции получит Армения. Разделяй и властвуй!
Восьмого числа у меня на столе лежало семь проектов одного и того же государства...
Но мы с Дмитрием Федоровичем все это преодолели. И даже если я в своей жизни больше никогда не сделаю ничего стоящего, у меня есть то, о чем я с гордостью буду вспоминать до самой смерти.
Из дневника Сергея Владимировича Образцова
10 декабря 1962 года
Утром Любовь Ивановна вошла ко мне с таким лицом, будто лично только что подписала мирный договор: «Ну, можно вас поздравить. Власть у нас, оказывается, опять имеется!»
Я спросил, откуда столь категорический вывод. Любовь Ивановна посмотрела на меня с некоторым сожалением: «Сергей Владимирович. Вы же всегда в театре. А жизнь — она проще. Власть — это когда в магазине есть масло. Что? Масло, говорите, это еще не показатель государственной власти? А вы спросите у народа. Народ вам все объяснит!»
После этого Любовь Ивановна от имени народа сообщила мне, что в соседнем гастрономе сегодня с утра: масло было, яйца были, мясо тоже было, хотя хватило не всем, а главное — никто не стоял в очереди с видом человека, уверенного, что его сейчас обдурят (последнее наблюдение показалось мне особенно интересным). По словам Любови Ивановны, народ говорит: «Смотри-ка, быстро работают». А еще: «Значит, могут, когда захотят». Только вот теперь народ задумался: а чего же раньше-то не хотели? Настоящего хозяина не было, чтобы порядок навести?
В Переделкино, как водится, дело обстояло сложнее. Так называемые «умные люди» вообще склонны усложнять все, что можно объяснить за пять минут. Один говорит, что новая власть пытается купить расположение населения хлебом. Другой возражает, что население совершенно справедливо хочет сначала хлеба, а уже потом выяснять, какие именно высокие государственные принципы его туда доставили.
Я в этой дискуссии участия почти не принимал. Любовь Ивановна, по-моему, уже сказала все существенное.
Из дневника Константина Симонова
11 декабря 1962 года
Последние три дня окончательно стало ясно, что в Москву постепенно возвращается обычная жизнь. В магазинах появились продукты. Не везде, разумеется. И не все. Но уже сам факт, что люди с утра обсуждают не переворот, не аресты и не то, кто теперь правит страной, а масло, колбасу и хлеб, означает очень многое.
В России государственные перевороты всегда имеют одну странную особенность. Первые несколько часов все говорят об истории. На следующий день — о власти. Через неделю — о том, что происходит в магазинах. И, пожалуй, именно тогда и выясняется, победила новая власть или нет. Потому что власть может захватить Кремль, но если она не может накормить Москву, то Кремль довольно скоро переходит в другие руки.
В сорок первом году тоже многое решалось тем, что где-то, за сотни километров от передовой, один человек сумел вовремя отправить эшелон, а другой не сумел. Мы тогда называли это войной. Теперь войны нет. Но привычки, кажется, остались те же.
12 декабря 1962 года
Сегодня вместе с двумя постановлениями Совмина опубликовали и эту таблицу о республиках.
Первое чувство — раздражение. Не потому, что цифры неправильные. Как раз наоборот: слишком уж убедительно они выглядят, когда сведены в один столбец.
Три республики дают Союзу больше, чем получают. Двенадцать получают больше, чем дают.
На войне подобный счет был бы бессмыслен. Один фронт получал больше снарядов, другой меньше; одна армия получала пополнения, другая отдавала людей. Никому не приходило в голову назвать одну армию «донором», а другую «иждивенцем». Мы все знали, что это одна страна и одна война.
Но хозяйство — не война.
И здесь вопрос, наверное, не в том, справедливо ли, что кто-то берет больше, чем он дал. Государство для того и существует, чтобы перераспределять средства туда, где они нужнее.
Вопрос в другом: понимаем ли мы, что именно перераспределяем и зачем?
Если понимаем — никаких неприятностей в этих цифрах нет.
Но было ли такое понимание у Сталина и у Хрущева? Думаю, что нет. Уверен, что нет! А вот Устинов, похоже, прекрасно понял, что происходило до него, и его ТАКОЕ перераспределение средств туда, где они якобы нужнее, категорически не устраивает. Похоже, что у нашего многострадального Отечества наконец-то появился настоящий хозяин, который пламенным речам о единстве и о дружбе народов предпочитает холодный и скучный бухгалтерский расчет. И мне такой подход очень нравится.
Из дневника Галины Серебряковой
12 декабря 1962 года
Размежевание. Странное слово. Сначала кажется, что оно означает разделение. Потом начинаешь понимать, что, может быть, совсем наоборот: разделить — еще не значит поссорить. Иногда разделяют именно для того, чтобы люди наконец перестали мешать друг другу и могли работать каждый на своем месте.
И вдруг мне пришло в голову сравнение, которое, вероятно, покажется смешным государственному человеку.
Пятнадцать республик напомнили мне старую строительную артель.
В дореволюционное время артельщики могли собраться для определенной работы, договориться между собой, выбрать старосту, принять условия подрядчика и отправиться хоть на строительство дороги, хоть на другой большой подряд. У каждого было свое ремесло, свой характер, иногда даже свой говор. Но, пока работа продолжалась, все они составляли одну артель. А когда работа кончалась, артель могла разойтись. Никто не считал это изменой артели и никто не требовал, чтобы каменщик всю жизнь оставался в одной компании только потому, что когда-то вместе с плотником и землекопом строил мост.
И еще точнее мне кажется сравнение с дореволюционным театром.
Антрепренер собирал труппу на сезон. Одного актера приглашал на роль героя, другого — на характерные роли, третьего — на комические. Режиссер занимался своим делом, актеры — своим. У каждого города, у каждой труппы были свои привычки и свои таланты. Они могли прожить вместе сезон, иногда два, а потом разойтись и в следующем году встретиться уже в другом составе. И театр от этого не переставал быть театром.
Вот только в нашем случае получилось наоборот.
За сорок с лишним лет временная антреприза стала казаться вечным театром, а артельный подряд — семейным домом.
Каждая республика получила свои учреждения, свои школы, свои языки, свои театры, свою историю, своих людей. Но сверху на все это был поставлен один общий распорядитель, и постепенно стало принято считать, что если труппа хочет переменить состав, то это уже почти преступление.
Теперь Государственное Размежевание как будто говорит: нет, господа, это была артель.
Не семья.
Не монастырь.
Не одно государство на вечность.
А очень большая артель, собранная для огромной работы.
И вот что особенно любопытно: если это действительно была артель, то хороший артельщик не стал бы требовать от каждого другого артельщика одинакового инструмента, одинаковой манеры работать и одинакового характера. Напротив, ценность артели именно в том, что один умеет класть кирпич, другой тесать камень, третий считать деньги, четвертый знает дорогу, а пятый умеет разговаривать с заказчиком.
С театром еще яснее.
Что толку заставлять героиню играть героя, а комика — трагического старика только потому, что когда-то именно так распределили роли?
Пожалуй, самое трудное теперь — не разогнать эту старую труппу, а понять, что делать после окончания сезона.
Кто-то наверняка уйдет.
Кто-то останется.
Кто-то впервые обнаружит, что без прежнего антрепренера он способен поставить свой спектакль сам.
А кто-то, быть может, испугается тишины за кулисами и будет кричать, что театр погиб.
Но театр ведь не погибает от того, что одна труппа закончила сезон.
Размышления Николая Петровича Плотникова, личного водителя Устинова
12 декабря 1962 года
Ну вот! Я же знал, что Хозяин и Маршал все правильно, по справедливости сделают! Я так понимаю: свои — это свои, чужие — это чужие, и негоже урывать кусок у своих, чтобы чужих накормить!
Умник, бедняга, последние четверо суток так и жил в Кремле, спал в Хозяйской комнате отдыха часа по три в день, а Хозяин за эти дни и не спал вовсе — так, минут пятнадцать прямо в кресле за столом подремлет, кофе выпьет и опять за работу. Оно и неудивительно — за десять дней вон какую махину отгрохали, Государственное Размежевание!
Кузьмич говорит, из вояк Маршал кому по-хорошему объяснил, кому по-плохому, кому по-матерному, а четверых самых тупых отправил в отставку, чтоб другим неповадно было. Ишь ты, патриоты какие нашлись! Ихние предки, мол, за ту землю, за тот Кавказ, Азию и Прибалтику, кровь проливали! А что, если тогдашние цари тупые были, и на самом деле нам те Кавказ, Азия и Прибалтика и нах не нужны? Что тогда? Те Кавказ, Азия и Прибалтика из России, Украины и Белоруссии все соки высосали, и это не то, что я придумал, это дочка Маршала показала Кузьмичу справку Умника (тот ее для Совмина подготовил) и все Кузьмичу разъяснила. В той Умниковой справке все расписано, как Усатый и Кукурузник над славянскими республиками изгалялись и как всё, что те в бюджет, от себя отрывая, приносили, Усатый и Кукурузник от широты душевной тому Кавказу, Азии и Прибалтике отдавали! Разве это дело, когда трое должны остальных двенадцать кормить? А каково с теми кавказцами, азиатами и прибалтами в армии, а? Об этом те тупые генералы не подумали? А уж братья-славяне между собой всегда общий язык найдут!
И то, что Совет Министров будет напрямую управлять областями, — вот это по-нашему, по-фронтовому: чем меньше начальства — тем лучше! Все начальство в республиках уволить — это сколько же народу? Сколько кабинетов, персональных «Волг» высвободится? А деньжищи какие они, паразиты, гребли? А дачи, пайки, льготы, привилегии? А самое главное: они, как говорит Умник, лишнее звено, хе-хе-хе!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге