Холодные тени

Пролог

Телефон приглушенно тренькнул. Брю запустила руку под подушку, нащупала тёплый пластик. Не сразу получилось сфокусировать взгляд. Сон не хотел отступать. Лицо Билла Каулитца на заставке казалось размытым пятном.

Брю часто заморгала, прогоняя сонливость. Было раннее утро, солнце только-только пыталось лучами забраться в комнату, и комната казалась серой, унылой. Серые обои на стенах, серый потолок, серый письменный стол.

Усевшись в постели, Брю потёрла ладонями лицо, зевнула и вновь поднесла к глазам телефон. Уведомление было всего лишь от аккаунта Габриэлы — вышел новый пост. Брю открыла ссылку и увидела фотографию, под которой уже собирались сотни лайков и комментов.

— Идиоты, — буркнула Брю.

Габриэла сидела на слоне и улыбалась в камеру. И что в этом такого особенного? Похожих фотографий в интернете можно найти тысячу штук. Неужели людям до такой степени лень гуглить, что они сидят днями в ожидании новой порции фоток от Габриэлы?

Окончательно проснувшись, Брю добавила свой лайк к полутысяче чужих. Никто не скажет, будто она завидует. Завидовать совершенно нечему! Вот если бы её сестра и правда делала что-то особенное. Например, записала бы песню, которая вот-вот станет хитом...

Брю открыла почтовое приложение, проверила входящие, но там было пусто. Так же пусто, как и в папке «спам».

«Это ничего, — успокоила себя Брю. — Я отправила трек всего неделю назад. Им наверняка приходят сотни таких каждый день. До моего просто пока не добрались».

Письменный стол Брю был оборудован под мини-студию. Звукопоглощающий экран, микрофон с поп-фильтром, мощный компьютер. Подарок от Габриэлы на прошлый день рождения. Брю всего лишь обмолвилась, что хотела бы попробовать записывать песни, а Габриэла запомнила. Она всегда всё запоминает...

Музыку написал один парень из Берлина — Брю познакомилась с ним в сети. Ему понравился её голос, к тому же Брю приврала, будто у неё есть знакомые в звукозаписывающей компании. Трек они сделали за три дня, и вот уже прошла неделя, как от звукозаписывающих компаний нет ответа.

Пару дней назад Брю, не выдержав, тайком от соавтора выложила трек на SoundCloud. Если верить статистике, кто-то прослушал его пару раз — и это всё. Ну, то есть, пока — всё...

Брю встала с кровати. Шлёпая босыми ногами, направилась к ванной комнате. Её сопровождали развешанные на стенах семейные фотографии. То есть, якобы семейные. Практически с каждой из них улыбалась Габриэла.

Габриэла демонстрирует диплом с отличием, стоя перед Мюнхенским университетом Людвига-Максимилиана. Габриэла раздаёт автографы на презентации своей первой книги о путешествиях. Габриэла в какой-то африканской деревне в окружении местных детишек...

Поставив чайник в кухне, Брю вышла на крыльцо, выгребла из почтового ящика стопку листовок и конвертов. Вернувшись, рассыпала конверты по кухонному островку и стала перебирать. Счета... Реклама... Предложение от банка...

Один конверт выделялся среди остальных. Так сильно, что показался Брю чем-то инородным, как будто попавшим в их почтовый ящик по ошибке. Это было личное письмо, и адресовано оно было Брюнхильде Крюгер. Адрес и имя получателя были выведены от руки, странным витиеватым почерком, как будто отправитель учился писать веке в восемнадцатом. А обратного адреса не было вовсе.

Чайник начал сипеть, прочищая горло перед тем как засвистеть в полную силу. Брю его не слышала. Сердце замерло от странного, какого-то тревожного ожидания. Брю надорвала конверт и вытряхнула на стол сложенный вдвое лист тонкой, почти прозрачной бумаги.

Развернув лист, Брю прочитала письмо. Это не заняло у неё много времени. Там было всего восемь слов, если считать за слово предлог.

«Желаю тебе сдохнуть в страшных мучениях, тупая шлюха».

Визг Брю раздался одновременно со свистом закипевшего чайника.

1

Путешествовать бизнес-классом до сих пор Веронике не доводилось. На том, чтобы занять эти места, настоял Тимофей. Не из-за тяги к комфорту — с его непритязательностью он прекрасно чувствовал бы себя и в неоткидывающемся кресле последнего ряда.

«В бизнес-классе — два места, — сказал Тимофей. — На других рядах мест больше».

«... и рядом с нами сядут посторонние люди, — поняла Вероника. — Господи боже, какой кошмар».

Больше она вопросов не задавала. Купила билеты, перед вылетом зарегистрировалась на рейс, в аэропорту отвела Тишу в лаунж-зону, чтобы не мучился, ожидая вылета в толпе, а сейчас наконец уселась в широкое удобное кресло. Попросила бортпроводницу принести воды и с удовольствием вытянула ноги.

Покосилась на Тимофея. Тот, отгородившись от мира наушниками, с каменным выражением лица смотрел в окно.

— Тиш? — Вероника потрогала его за рукав.

Тимофей вопросительно обернулся и вынул один наушник.

— Ты обещал рассказать, кто такая Габриэла.

Тимофей вздохнул. Остановил очередную занудную хрень, которую слушал вместо музыки. На вкладках в телефоне выбрал поисковик, набрал латинскими буквами:

«Gabriela ...»

Фамилию Габриэлы набирать не пришлось: поисковик услужливо показал её уже в четвёртой строчке. Тимофей коснулся вкладки и протянул смартфон Веронике.

Со страницы задорно улыбалась загорелая красотка, одетая в футболку и рваные джинсы, порванность которых — судя по бренду — равнялась примерно десяти прожиточным минимумам городка, в котором родилась и выросла Вероника. Переводом страницы Тимофей, как обычно, не озаботился, но цифры в переводе и не нуждались.

— Шесть миллионов подписчиков?! — ахнула Вероника. — Ни фига себе у тебя подруги.

— Шесть миллионов сто двадцать три тысячи — во-первых, — поправил Тимофей. — Во-вторых, Габриэла — не моя подруга. Мы не общались четырнадцать лет. Я не следил за её судьбой и до недавнего времени понятия не имел, чем она занимается.

— А чем она занимается?

Тимофей кивнул на смартфон у Вероники в руках:

— Там всё написано.

— Там по-английски написано.

— По-немецки.

— Неважно! Трудно ответить, что ли?

Тимофей вздохнул. Секунду поколебался — видимо, решая, отвечать Веронике или заставить её изучать вопрос самостоятельно. Но в итоге решил, что открыть рот — предпочтительнее, чем позволить Веронике дальше копаться в его смартфоне.

— Габриэла — блогер. Ведёт канал о путешествиях.

— О как. — Вероника посмотрела на Тимофея с интересом. — Популярный блогер? И что же мне это напоминает?

Тимофей поморщился:

— Если ты намекаешь на меня, то между моей работой и работой Габриэлы нет ничего общего. Формально я действительно отношусь к блогерам, но не веду свой канал самостоятельно. Я не общаюсь с подписчиками и уклоняюсь от любой публичной деятельности. Этим участком занимаетесь вы с Вованом.

— Подумаешь! — фыркнула Вероника. — Какая разница?

— Огромная. Габриэле — судя по тому, что я вижу на её странице, — нравится быть популярной. Я же воспринимаю популярность как неизбежное зло.

Вероника пожала плечами:

— Не убедил, но ладно. А почему вы не общались четырнадцать лет?

Тимофей снова помедлил с ответом. Отозвался неохотно:

— Потому что Габриэла была моей одноклассницей. После того, как меня перевели в другую школу, точек соприкосновения у нас не осталось.

— Ну, конечно, — пробормотала Вероника. — Телефон, соцсети — это ведь всё для слабаков. Какие уж тут точки соприкосновения, и правда. Откуда им взяться...

Чем более явно Тимофей уклонялся от рассказа о Габриэле, тем интереснее становилось Веронике. Шутка ли: впервые за четыре года она узнала, что в Тишиной жизни был период, когда он близко общался с представительницей женского пола! И неважно, что ему тогда было... сколько, тринадцать лет? Да, около того. Совершенно неважно!

Вероника ещё раз взглянула на фото Габриэлы. Приблизив его и тщательно рассмотрев, вынуждена была признать, что придраться не к чему. Никаких силиконовых губ, накладных ресниц и татуажа бровей. Стройная, ухоженная брюнетка с модной стрижкой и почти не заметным макияжем.

Габриэла с ног до головы была упакована в стильные, идеально подобранные шмотки (названия брендов присутствовали там же, на странице). На заднем фоне плескалось нереально синее море. Габриэла стояла, небрежно облокотившись о борт белоснежной яхты.

Прочие фотографии на странице оказались не менее шикарными. Менялся фон — заснеженные горы, бескрайняя пустыня, буйная зелень джунглей, развалины древних городов и неоновые огни мегаполисов. Не менялась только внешность Габриэлы. Ти́шина подруга детства выглядела настолько безупречно, что Вероника невольно сжала руки в кулаки: перед отъездом до того забегалась, что не успела обновить маникюр.

— Как-то странно получается, — обронила Вероника, делая вид, что ей это вообще-то совершенно безразлично. — Вы с этой Габриэлой не общались четырнадцать лет, а потом она вдруг обратилась к твоей маме и объявила, что ей нужна твоя помощь?

Тимофей пожал плечами:

— Не вижу противоречий. То, что я не следил за судьбой Габриэлы, не означает, что она не интересовалась моей. Габриэла всегда была любопытной. И, видимо, знала, чем я занимаюсь.

— Всё равно ерунда какая-то. Ты — в России, она — в Германии. Неужели ей проще вызвать тебя — с которым не виделась четырнадцать лет, — чем нанять детектива по месту жительства?

— Проще обратиться в мюнхенское сыскное агентство, — кивнул Тимофей, — безусловно.

— Но Габриэла, тем не менее, обратилась к тебе.

— Не ко мне, а к моей маме. Они, как я понял, время от времени общались.

— Ну, окей, попросила маму вызвать тебя — неважно. Почему она так поступила? Настолько не доверяет местным службам?

— Скорее, доверяет мне.

— О. — Вероника подняла на Тимофея деланно-восхищённый взгляд, поаплодировала. — Поздравляю! Твои расследования выглядят так впечатляюще...

— Думаю, что новые расследования тут ни при чём.

— Новые? — удивилась Вероника.

— Скорее, Габриэла помнит о старом расследовании.

— То есть, ты и раньше занимался расследованиями? А почему мне не говорил?

— Я не занимался расследованияМИ. — Тимофей выделил голосом последний слог. — Это был единственный случай.

— Но... — Вероника растерялась окончательно. — Если об этом расследовании помнит Габриэла, то...

— Да. Четырнадцать лет назад. Мы с ней оба были детьми. Габриэла мне помогала.

Вероника фыркнула:

— И что же вы такое расследовали, интересно? Пропажу шоколадки из школьного рюкзака?

— Почти. Меня обвиняли в убийстве.

— Что?! — Вероника вытаращила глаза.

— Напитки, пожалуйста? — В проходе рядом с ними остановилась бортпроводница, толкающая перед собой тележку.

Тимофей отрицательно мотнул головой и отвернулся к окну.

После того, как Вероника приняла из рук девушки стаканчик с соком и дождалась, пока та покатит тележку дальше, она попробовала снова обратиться к Тимофею. Но он уже сидел в наушниках с закрытыми глазами.

Вероника вздохнула. Она слишком хорошо знала, что это означает.

Если Тиша закрыл глаза, трогать его бесполезно. Он вернётся в окружающую действительность не раньше, чем захочет этого сам.

2

Четырнадцать лет назад

Рюкзак...

Странно — из памяти давно стёрлись имена и лица учителей и одноклассников. Он не помнит, где находилась школа; если окажется в этом районе снова, найти её самостоятельно не сумеет. Но рюкзак, свой школьный рюкзак, тот, с которым приехал из России, помнит до сих пор.

Рюкзак ему купила бабушка, ещё в начальной школе. Это был подарок на первое сентября. Тёмно-синий, с дурацкой картинкой из мультика, изображающей машинку с человеческими глазами. Стандартная логика родителей и бабушек: мальчик должен любить машинки.

Тимофей не любил машинки и мультики про них не смотрел. Он вообще не смотрел мультиков.

Самым приятным в рюкзаке оказалось то, что картинка с него быстро стёрлась. Через полгода от неё остался только смазанный силуэт. Когда родители объявили, что они уезжают жить в Германию, рюкзак Тимофей взял с собой. Сложил туда самое необходимое: свой дневник — он тогда вёл бумажный дневник, — нужные книги, папку, в которой собирал вырезки из журналов. Он и в школу пошёл с этим рюкзаком — хотя мама притащила откуда-то новый, бесплатный, выданный социальной службой.

К рюкзаку те придурки и докопались. Если бы не было рюкзака, они, конечно, нашли бы другой повод. Но рюкзак — был. И другой повод искать не пришлось.

Тимофей тогда плохо знал язык. Два месяца занятий, организованных службой адаптации эмигрантов — срок явно недостаточный для того, чтобы начать свободно говорить. Но свободное владение языком в данном случае и не требовалось.

— Что это за (...)?!

— В какой (...) он это нашёл?!

— Надо выбить из него (...)!

Рюкзак Тимофея пацаны-одноклассники перекидывали друг другу. Это было непривычно: в старой школе, в России, его не трогали. В старую школу он перешёл из детского сада, попал в один класс с несколькими ребятами, которые хорошо его знали. Не трогали странного одноклассникам сами и, вероятно, сумели донести до других, что этого делать не стоит. В новой школе его не знали.

Развлечение с перекидыванием рюкзака не было для Тимофея чем-то из ряда вон выходящим. Ему и прежде доводилось наблюдать подобные сцены, и он тогда искренне не понимал плачущих, мечущихся между гогочущими палачами хозяев рюкзаков. Понятно же, что терпения у этих идиотов — кот наплакал. Нужно просто подождать, пока они наиграются. А будешь метаться — только ещё больше их раззадоришь.

Тимофей отошёл в сторону и скрестил руки на груди, выжидая. Заметил на себе недоуменные взгляды одноклассников — они явно не рассчитывали на такую реакцию. Весьма вероятно, что развлечение скоро сошло бы на нет.

Но тут из рюкзака выскочил мячик. Оранжевый, из пористой резины, разрисованный цветочками. Это был подарок Вероники. Тот, кто стоял ближе всех к выскочившему мячику, метнул на него хищный взгляд.

И Тимофей не выдержал. Рюкзак — чёрт с ним. Но позволить чужим мерзким лапам схватить мячик, который подарила Вероника, показалось кощунством.

Он бросился к мячику. Тот урод, с самым тупым и мерзким взглядом, был к этому готов. Он подставил Тимофею подножку. Тимофей растянулся на полу, а урод схватил мячик. Показал его Тимофею, заржал и перекинул товарищу — вместо рюкзака.

Что было дальше, Тимофей не помнил. Дальше был провал.

Следующий кадр — Тимофей сидит вместе с матерью в кабинете директора школы. Рядом охают и качают головами какие-то тётки. Школьный психолог, представитель социальной службы, чёрт их знает, кто ещё. Тёток много, и каждая считает своим долгом высказаться. Говорят они быстро, Тимофей понимает едва ли половину. Но о смысле догадаться несложно.

— Вы обязаны были предупредить нас о том, что у ребёнка случаются припадки!

— Но это происходит очень редко... Их не было уже почти год!

На маму жалко смотреть. Так бывает каждый раз, когда он ведёт себя «как зверёныш». В такие минуты Тимофей думает, как же сильно мама жалеет о том, что его родила.

— Мы работаем над этим. Мы занимаемся с психологом. Прогресс очень серьёзный, если хотите, я могу предоставить справку...

— Предоставьте лучше адекватное поведение ребёнка, фрау Бурлакофф. Иначе нам придётся с вами расстаться.

Тимофей сидит, опустив голову. Он уже понял, что из школы его не выгонят — хотя сам этому только обрадовался бы. Но для мамы важно, чтобы он туда ходил. Чтобы учился «как все», чтобы общался «с нормальными детьми».

«Тебя же выгонят!» — это, по маминому мнению, самое страшное, что может с ним случиться. Читать учебники и выполнять задания дома самостоятельно мама не разрешает. Она свято верит всему, что говорит психолог. А психолог говорит, что Тимофею необходимо адаптироваться в непривычной среде. И для этого очень важны, просто жизненно необходимы социальные контакты.

Психологу невозможно объяснить, что для Тимофея непривычна и некомфортна любая среда, в которой приходится общаться с людьми. Он не понимает людей. Люди не понимают его. Это аксиома, против которой не попрёшь. И никакие трижды проклятые контакты тут не помогут. Не излечат его от припадков — уж точно.

Припадки. Сам Тимофей привык называть это «провалами». Состояние, когда он будто проваливается в другую реальность. А вынырнув из неё, не помнит, что с ним было.

«Пиковое эмоциональное состояние порождает неосознанное желание уйти от реальности» — эти слова психолога он выучил ещё в раннем детстве.

Иногда просто впадал в подобие анабиоза и переставал реагировать на внешние раздражители. А иногда уход от реальности провоцировал агрессию. Тимофей дрался, кусался, во втором классе попытался задушить учительницу. На самом скучном из всех возможных уроков — рисовании, он вместо того, чтобы раскрашивать дурацкую открытку на Восьмое марта, записывал в дневнике размышления о том, что бесконечность на самом деле — конечна.

Учительница на Тимофея накричала, отобрала дневник и пообещала, что выкинет «эту дрянь» в окно. На то, чтобы задушить учительницу её же шейным платком, сил у него, конечно, не хватило.

Психолог советовал не называть припадки — припадками. Он сам, и мама с его подачи, говорили: «сложная ситуация».

Мир взрослых лицемерен. Взрослым нравится прятаться за красивыми словами и обтекаемыми формулировками... Странно. Ведь красота формулировок никак не влияет на суть явления. Но в мире взрослых много странного и нелепого, к этому Тимофей привык.

Ему ко многому пришлось привыкнуть. И это угнетало — чем дальше, тем больше. Давило ощущением какой-то глобальной несправедливости. И пониманием того, что бороться против неё бесполезно, его всё равно никто не услышит.

Психолог старался. Назначал лекарства и сеансы терапии. Тимофея вывозили на природу, в контактные зоопарки, записывали в миллион идиотских кружков. Пичкали всё новыми таблетками.

От каких-то препаратов ему постоянно хотелось спать, другие вызывали аллергию и расстройство желудка. Но мама не прекращала борьбу. Она поставила перед собой цель — вылечить сына, превратить его в «нормального человека», и шла к этой цели напролом. В итоге припадки действительно стали реже, а потом вовсе сошли на нет.

Психолог праздновал победу. Откуда ему было знать, что победил не он. Победила девочка, которая жила напротив. Вероника.

Когда в жизни Тимофея появилась Вероника, ему стало легче. Вероника понимала людей. Она сама была одной из них — в отличие от него, «инопланетянина», как в сердцах называла Тимофея мама.

«Инопланетство» нового друга Веронику, единственную из всех, кто его окружал, почему-то не раздражало. Ей было не сложно и даже весело разъяснять Тимофею странные слова и поведение людей.

Вероника училась в другом классе, она была на год младше Тимофея, но на переменах неизменно оказывалась рядом с ним. Когда их впервые попробовали дразнить «женихом и невестой», гордо объявила: «Ну да! Тиша станет великим учёным, я выйду за него замуж, и мы уедем жить на остров Баунти, который в рекламе показывают! А тебе, если завидно, молчи. За умного сойдёшь». Запас подобных словечек Вероника всегда держала наготове.

Припадков не стало потому, что с появлением в жизни Тимофея Вероники появилось что-то вроде прослойки между ним и окружающим миром. Прикасаться к миру стало не так больно. Не так остро... Многое стало «не так».

А после переезда прослойка в виде Вероники исчезла. Потому и случился припадок — а вовсе не оттого, что Тимофей перестал пить таблетки. Он почти год назад перестал их пить! Но не рассказывать же об этом психологу.

Тимофей и прежде, в России, не говорил врачам о Веронике. А уж тут... Психолог — солидный, седовласый поляк, худо-бедно умеющий говорить по-русски, понятия не имел, кто такая Вероника.

3

Войдя в вестибюль гостиницы, Тимофей остановился и выразительно посмотрел на Веронику. Та ответила ему удивлённым взглядом:

— Что? Что ты хочешь, чтобы я сделала?

Она сама везла свой чемодан на колёсиках, наслаждаясь самоощущением просвещённой европейской дамы, которая пользуется абсолютно равными правами с мужчинами. Тимофей приехал с одним лишь рюкзаком, куда, похоже, кроме ноутбука поместилась только смена белья.

— Это же… твоя работа, — сказал Тимофей, взглядом указав на стойку, за которой улыбалась миловидная шатенка в пиджаке с бейджиком.

Вероника смерила шатенку взглядом, бегло улыбнулась в ответ и обратилась к непосредственному начальству:

— Слушай, когда я откликалась на вакансию, там ничего не было сказано про владение немецким языком!

— Ты не откликалась на вакансию, — немедленно ответил Тимофей. — Я сам написал тебе и позвал…

«Господи, какой же он зануда! — мысленно закатила глаза Вероника. — Это ведь сейчас на полчаса лекция».

Впрочем, Тимофей уложился быстрее.

— Я думаю, она поймёт английский, — обнадёжил он Веронику под конец своего «пламенного» спича.

— Про английский в описании вакансии тоже ничего не было, — с ангельским выражением лица отозвалась Вероника и, прежде чем Тимофей успел что-то возразить, покатила чемодан к стойке.

Девушка поприветствовала её словесной конструкцией, напомнившей громыхание танков по полям сражений.

— Хай! — растянула губы Вероника. — Ви вонт ту лив хиа. Ай энд май бойфренд. Кэн ду ю хелп ас?

— Я ведь забронировал номера! — процедил сквозь зубы Тимофей, материализовавшись рядом. — Тебе нужно было всего лишь показать паспорта!

И он выложил на стойку свой.

— Так бы и сказал. — Вероника полезла в карман за документами и подмигнула девушке: — Руссо туристо!

Девушка ни разу не изменилась в лице, пока вбивала в компьютер данные. Видимо, и не таких чудиков видела на своём посту. А вот Вероника подобной выдержкой похвастаться не могла. Поэтому у неё буквально челюсть отвисла, когда девушка на чистейшем русском сказала:

— Пожалуйста, вот ключи от ваших номеров, лифт в конце вестибюля, третий этаж. Завтрак – с восьми до одиннадцати, в ресторане на первом этаже. Желаю вам приятного времяпрепровождения. Более подробную информацию о проживании и пароль от вай-фай вы найдёте на карточке на столе…

— Вы русская? — выпалила Вероника.

Не услышала, а почувствовала, как тяжко вздыхает Тимофей. Ну да, тупой вопрос. Что поделать, не всем быть гениальными сыщиками Неонами.

— Я студентка, по обмену, — сказала девушка.

— Кру-у-уто, — протянула Вероника, не зная, что именно считает она крутым в этой ситуации.

— Кстати, — спохватилась студентка по обмену. — Господин Бурлаков, вам просили передать письмо.

— Письмо? — дёрнулся Тимофей.

Вероника демонстративно вздохнула, но Тимофей даже не взглянул в её сторону. Он схватил белый, без марки, конверт, на котором от руки была написана только его фамилия латиницей.

— Спасибо, — сухо сказал Тимофей и двинулся к лифту. Вероника поторопилась за ним, сжигаемая любопытством.

4

Войдя в номер, Тимофей первым делом отыскал карточку с паролем от беспроводного интернета и ввёл нужные комбинации в телефон и ноутбук. Когда у тебя проблемы с общением с живыми людьми, интернет — твоё лучшее и единственное оружие. А оружие нужно всегда держать под рукой, в полной боевой готовности. Иначе какой в нём смысл?

Сжимая письмо в руках, Тимофей сел на кровать. Он долго смотрел на конверт, где знакомой рукой была выведена его фамилия. Потом — на свои руки, которые дрожали.

Прошлое снова накатывало на него. Он знал, что поездка будет тяжёлой, но также знал, что не сможет от неё отказаться. Некоторые долги нужно закрывать. По крайней мере, те из них, которые ты считаешь долгами.

Медленно Тимофей вскрыл конверт и достал сложенный лист бумаги. Лист был вырван из середины тетради в клетку, как будто письмо написала школьница. Школьницей Тимофей её и запомнил.

Привет, Тим!

Ты, судя по всему, совсем не изменился. Знаешь, твоя мама немного обиделась на то, что ты решил остановиться в отеле. Я говорю «немного», но... ты ведь знаешь свою маму. Я хотела отправить тебе e-mail, но не решилась — вдруг ты расценишь это как преследование с моей стороны.

Мы так долго не общались. Я понимаю, что тебе тяжело вспоминать всё случившееся с тобой, твоими близкими... Я — часть этих воспоминаний. Потому тоже не вмешивалась в твою жизнь. Но сейчас мне действительно нужна твоя помощь.

Я гуглила тебя, как могла, но ты — тайна за семью печатями, всегда таким был. В твоём блоге снимается другой человек, а твоего лица никто не знает. Даже у мамы, оказывается, нет твоих фотографий. Я не представляю, как ты выглядишь сейчас. Но мне кажется, я сумею узнать тебя по взгляду. Спустись в вестибюль гостиницы в три часа дня, если хочешь проверить.

Твоя Габриэла.

P.S. Я знаю, что ты приехал со своей девушкой. Было бы очень интересно с ней познакомиться.

Тимофей посмотрел на заставку с часами, бегающую по заблокированному экрану ноутбука. Часы показывали начало второго по местному времени. Он думал, у него будет время, чтобы подсоединиться к этому городу. Почувствовать его, прежде чем заговорить с кем-то из прежней жизни... Пока же он чувствовал себя повисшим в вакууме и невесомости.

5

Четырнадцать лет назад

— Это ведь твой?

Она догнала Тимофея, когда тот шёл из школы. Остановилась перед ним и протянула руку. На ладони девочки лежал оранжевый мячик.

— Ты знаешь, что мой. — Он говорил тогда с жутким акцентом. — Иначе не подошла бы ко мне.

Девочка насупилась:

— Я хотела тебе помочь.

— Тогда просто отдай.

Девочка, помедлив, протянула Тимофею мячик.

— Спасибо. — Он спрятал мяч в рюкзак.

— Меня зовут Габриэла, — сказала девочка.

Ещё полгода назад он промолчал бы — как молчал, получая любую информацию, которая его не интересовала. Но на курсах адаптации столько раз приходилось произносить отзыв на этот пароль, что нужные слова вылетели сами:

— Очень приятно. Меня зовут Тим.

— Я знаю. — Девочка улыбнулась. — Фрау Беккер говорила, как тебя зовут. Мы же с тобой учимся в одном классе. Ты, наверное, меня пока просто не запомнил... Не обращай внимания на Нойманна и других дураков! Они напугались тебя и больше не полезут.

— Ты была там? — спросил Тимофей.

— Да. Случайно увидела, как они кидают твой рюкзак. Побежала звать фрау Беккер, но когда она пришла, ты уже сцепился с этим идиотом. А потом фрау Беккер сказала, что ты не в себе, и я побежала звать врача. Что с тобой было? — Габриэла заглянула ему в лицо.

— А что сказал врач?

— Что это нервный припадок.

— Он прав. Так и есть.

— Нервный — потому что эти дураки тебя довели, да? — Габриэла смотрела на него с сочувствием. — Я всё рассказала фрау Беккер! Нойманн пытался говорить, что ты первый на него напал, но я сказала, что видела, как они над тобой издевались. Сказала, что, если надо, я готова пойти к фрау Зигфрид и ещё раз всё подтвердить. Но к фрау Зигфрид меня не позвали. А когда из коридора все ушли, я увидела мячик. И сразу поняла, что это твой. У меня есть старший брат, он полицейский. Он сказал, что если родители Нойманна нажалуются, то тебя могут исключить из школы. — Габриэла замолчала, вопросительно глядя на него.

Тимофей тоже молчал. Он не понимал, чего она хочет. Она ведь не задавала вопросов.

— Ну? — наконец спросила Габриэла.

— Что?

— Тебя ведь не исключили?

— По-видимому, нет. Если позволили сегодня присутствовать на уроках.

Габриэла прыснула, вдруг до ужаса напомнив этим Веронику. Сказала:

— А ты смешной. Знаешь, я решила, что буду за тебя заступаться. Подруга моего брата работает в службе поддержки эмигрантов. Она говорит, что среди вас немало хороших людей, и таким людям надо помогать. Что у себя дома вам жилось плохо, поэтому вы и переехали. Если Нойманн опять полезет к тебе, я скажу, что пожалуюсь брату. У тебя есть братья или сёстры?

— Нет.

— А у меня и брат, и сестра! Брат уже взрослый, а сестренка пока только в начальной школе. Хочешь как-нибудь прийти ко мне в гости?..

6

Габриэла сидела на диване в вестибюле отеля и бездумно проматывала френдленту на смартфоне, хотя мысли её были далеки от мельтешащих перед глазами картинок. Это действие было для неё чем-то вроде перебирания чёток — инструментом для погружения в транс. Впрочем, как и для многих других, надо полагать.

Жизнь, до недавних пор напоминающая безупречно ровное скоростное шоссе, уводящее к горизонту, внезапно превратилась в выщербленную плохо освещённую дорогу, петляющую по району, где лучше не забывать блокировать двери.

Последний пост Габриэла сделала неделю назад, и под ним набралось уже несколько сотен тысяч комментариев. Медленно, но верно зарождалось недовольство. Люди ждали от неё новостей. Габриэла сделала себе имя, как блогер-путешественник, и миллионы людей, лишённые возможности уехать дальше пригорода, с её помощью познавали мир.

Была, впрочем, и небольшая часть тех, кто мог позволить себе путешествия — эти смотрели её видео, чтобы решить, стоит ли им ехать туда-то и туда-то.

Были и хейтеры, уверяющие, что подписчикам интересна только её смазливая мордашка. Что ж… Может, они и не далеки от истины. В этой нише работает много людей, но Габриэла оставила позади большинство из них, и сделала это сама, без спонсоров, без маркетингового отдела. И не так уж важно, с помощью чего она добилась того, чего добилась. Сомневаться в себе её в детстве забыли научить, да и потом как-то не сложилось.

Но вот теперь, когда она собралась, быть может, в самое важное путешествие в своей жизни, случилось всё это. Брю…

Габриэла стиснула смартфон так, что стекло едва не треснуло. Вспомнила выражение лица мамы, когда та говорила: «Ты же не уедешь? Ты же не оставишь сестру в таком состоянии? Мы — семья, нам нужно держаться вместе!»

«Держаться» у Габриэлы получалось плохо. Зато она умела решать проблемы. Если не получается решить проблему одним способом — реши её десятью другими. Таким было её жизненное кредо.

Движение. Габриэла вскинула ресницы. Девушка на ресепшене — та, с акцентом, — сменилась, уступив пост другой, постарше, и исчезла из виду. Прозвучал мелодичный сигнал, открылись двери лифта, оттуда вышел молодой мужчина в деловом костюме без галстука, и пошёл к дверям. На ходу он быстро набирал какой-то текст в смартфоне, не глядя по сторонам, полагая, будто весь мир расступается перед ним.

Нет, это — точно не Тим.

«А если — он? — заорал внутренний голос, когда мужчина вышел в стеклянные двери гостиницы. — Что если ты ошиблась? Вы не виделись четырнадцать лет! Он сейчас может быть совершенно другим. Он может быть хоть хрупким очкариком в мятом пиджаке из секонд-хэнда, хоть загоревшим в солярии качком в обтягивающей майке, хоть этим самым бизнесменом, договаривающимся о деловой встрече по дороге на деловую встречу!»

Габриэла закрыла глаза, сделала глубокий вдох, потом — выдох и пожелала себе заткнуться.

Это — не Тим. Просто потому, что не может быть им. Это не тот человек, который спустя столько лет и столько событий приедет в чужую страну, чтобы оказать услугу почти чужому человеку, не получив с этого никакой выгоды.

Вновь прозвучал сигнал, и Габриэла открыла глаза. Сердце подпрыгнуло куда-то в область горла и затрепыхалось там, как птица, попавшая в западню.

Парень, вышедший из лифта, напоминал бы уголовника, если бы не взгляд. Взгляд был отрешённый, задумчивый. У уголовников взгляды не такие, эти ребята привыкли всегда быть начеку.

Стриженный под машинку парень был одет в джинсы, серую футболку без принта и ветровку. Джинсы были длинноваты, подшить или подвернуть их он не догадался.

Габриэла встала. Уже сделав первый шаг навстречу, она заметила, что парень не один. Рядом с ним шла девушка с длинными светлыми волосами. Красивая… По идее, это она должна была первой бросаться в глаза, и ей это, кажется, было делом привычным. Но Габриэлу интересовала не она.

— Тим, — сказала она, остановившись перед парнем.

Он замер, внимательно осмотрел, даже ощупал взглядом её лицо.

— Габриэла, — сказал тем же тоном, каким прочитал бы название стирального порошка в супермаркете. — Я очень рад тебя видеть.

«Нет, ему не плевать, — успокоила себя Габриэла. — Просто Тим — это Тим».

Она заставила себя улыбнуться и весело сказать:

— За четырнадцать лет твой немецкий лучше не стал!

7

Немецкая речь оглушила Веронику. Тиша отвечал мало, редко. В его исполнении фразы на чужом языке звучали, как проклятия, но Габриэла в ответ только звонко смеялась и продолжала трещать, как шмайссер. Разумеется, о том, чтобы представить Веронику, Тиша даже не задумался. Вероника не обиделась — она хорошо знала, какие сложные отношения связывают его с правилами поведения в обществе.

И всё-таки при виде этой оживлённо жестикулирующей красотки – в жизни Габриэла выглядела ничуть не хуже, чем на фото, – сердце неприятно зацарапало. Вот только что они с Тишей были тут, в чужой стране, вдвоём. А теперь Вероника осталась одна. Она незаметно отошла в сторону, чтобы не мешать «голубкам», как мысленно окрестила эту пару. И на кого-то натолкнулась спиной.

— Сорри, — дёрнулась Вероника и, повернувшись, увидела знакомую девушку со стойки. Только теперь та была в кроссовках, лёгком платье до колена и наброшенной поверх джинсовке.

— Да фигня, — улыбнулась та, и улыбка её была теперь совершенно другой – не дежурной, а располагающей к себе. — А вы тут, типа, отдыхать или по делам? Ничего, что я пристала? Просто не каждый день соотечественников встретишь.

— По делам, — вздохнула Вероника. — Мы всегда по делам…

— Ясно. Меня Ксенией зовут.

— Вероника.

— Вероника, а у тебя какие планы на вечер? Тут недалеко прикольный клуб есть, можно сходить. Ничё такого, но место приличное. И русскоговорящих там много.

— Вряд ли, — сказала Вероника, бросив сумрачный взгляд на Тимофея. — Он меня в свои планы не посвящает. Не знаю, когда ему взбредёт в голову меня вызвать.

Ксения внимательно посмотрела на Тимофея с Габриэлой – которая как раз подняла руку и как бы невзначай коснулась Тишиного плеча, не переставая что-то говорить.

— Это, конечно, не моё дело, но зря ты позволяешь твоему парню так с собой обходиться, — с чувством сказала Ксения. — Ты заслуживаешь лучшего.

— Он не мой парень! — почему-то покраснела Вероника. — Он мой… — Она на несколько секунд зависла, потом вспомнила социально-приемлемое обозначение для связавших её с Тишей непростых отношений. — Он мой начальник.

— Ну да, — как-то странно фыркнула Ксения. — Ладно, если надумаешь в клуб — попроси девчонок на ресепшене, чтобы меня набрали. Покеда.

И она двинулась было прочь.

— Постой! — Вероника схватила её за руку. — Слушай, а ты ведь понимаешь по-местному?

— Я, ващет, DSH сдавала, — похвасталась Ксения.

DSH так DSH, сдавала так сдавала. Вероника не стала расспрашивать, что сия аббревиатура обозначает, сообразила, что не стеклотару.

— Можешь послушать, о чём они говорят?

— Да без проблем!

Ксения решительно двинулась к болтающей в режиме монолога паре. Вдруг у неё с плеча совершенно случайно соскользнула сумочка и упала. Ксения тут же опустилась на корточки. Заметила, что со шнурками кроссовок что-то не так. Потом, встав, достала из сумочки телефон, что-то там потыкала и вернулась.

Вероника мысленно поставила ей десять баллов из десяти за проявленный артистизм. Хоть к Вовану в пару бери, в роликах сниматься.

— Знач, так, — сказала Ксения, вернувшись к Веронике. — Стратегия «бедная овечка».

— Чего? — выпучила глаза Вероника.

— Болтает про какую-то свою сестру, у которой страшные неприятности, и которой нужна серьёзная помощь. Зовёт куда-то там ехать в пригород. Стопудов, никакой сестры или нет, или та вообще не в курсе про свои проблемы. Короче, если вдруг сегодня соберётся куда-то «по делам» без тебя — можешь искать его у неё в койке.

— А он чего? — спросила Вероника, не став лишний раз напоминать про свои исключительно рабочие отношения с Тимофеем. — Он же что-то отвечал.

— Спросил, есть ли там гостиница, — фыркнула Ксения. — В пригороде…

8

Вероника робко надеялась, что Габриэла как-нибудь рассосётся в течение часа. Увы, она оказалась дамой настойчивой. Хотя, с другой стороны — чего ещё можно ожидать от блогерши с шестью миллионами фолловеров, которая сама делает всё, не стесняясь даже светить лицом на камеру.

Противостоять такому напору Тимофей не мог чисто физически, а Вероника — в силу языкового барьера. В результате все трое оказались в ресторанчике неподалёку от отеля. Был ли это поздний обед или ранний ужин, понять было сложно.

Раскрыв меню, Вероника с облегчением увидела, что важнейшая информация дублируется на английском. Тыкая пальцем в картинки, заказала овощной суп и сырную тарелку. Отказалась от выбранного Габриэлой вина. Только после этого Габриэла соизволила обратить на неё внимание и что-то сказала.

Ответил ей Тимофей. Вероника пнула его под столом, и Тимофей обратил к ней свой терпеливый взор.

— Это запрос на общение? — поинтересовался он.

— Нет, это ты меня бесишь, — огрызнулась Вероника. — Что она спросила?

— Спросила, не на диете ли ты. Я ответил, что ты недавно пережила серьёзное отравление, поэтому пока твой рацион сильно ограничен, не говоря уж об алкоголе.

— Ты мог бы перевести мне её вопрос! — возмутилась Вероника.

— И что бы ты ответила?

— Что меня недавно отравила сумасшедшая вдова-проститутка из-за твоих панических атак, и я теперь вынуждена питаться всякой безвкусной дрянью!

— Я так и сказал. К чему была совершенно излишняя коммуникация?

Вероника задохнулась от возмущения. Секунд десять она лихорадочно размышляла, что сказать, чтобы пробить эту стену холодного безразличия. Потом вспомнила, что пробитой её не видела никогда, и сдалась.

— Не буду мешать вашей неизлишней коммуникации, — мрачно сказала она, встав из-за стола. — Ич виль, ду хаст, ду рич су гут, — добавила, обратившись к обалдевшей Габриэле.

И пошла к выходу из ресторана, по пути чуть не столкнувшись с официантом, который нёс её суп.

9

Добравшись до гостиницы, Вероника подошла к стойке, облокотилась на неё и попросила позвонить Ксении. Судя по результату, попросила вполне сносно: девушка-администратор подняла трубку, набрала длинный номер и, сказав пару фраз, протянула трубку Веронике.

— Алё, подруга, это ты? — послышался знакомый голос. — Надумала?

— Живём один раз, — отважно ответила Вероника. — Куда идти?

— Жди в лобби на первом этаже, я на такси приеду. Десять минут!

***

Было уже темно, когда Вероника, опираясь на руку Ксении, вышла на свежий воздух. Она едва успела отойти на два шага от парадного входа и склониться над урной — её вырвало.

— Бли-и-ин, — прокомментировала растерянная Ксения. — Ты чего не предупредила, что тебе пить-то нельзя? Пипец… Скорую вызвать? У тебя есть туристическая страховка?

— Н-не надо, — пробормотала Вероника, которую вдруг начало знобить.

Дрожащей рукой она достала телефон, разблокировала и протянула Ксении.

— П-п-позвони Тише. Вот его номер.

— «Тише»?

— Угу.

— Это, типа, твой начальник?

Вместо ответа Веронику сотряс ещё один сильнейший спазм. В желудке, судя по ощущениям, завелась ржавая бензопила. Когда получилось вновь воспринимать окружающий мир, Вероника услышала голос Ксении:

— Э-э-э… Здрасьте! Это Ксения, администратор с ресепшна «Интерконтиненталь». Я тут с Вероникой, ей фигово… Адрес? Записывайте…

Откровенно говоря, Вероника думала, что Тиша просто вызовет на нужный адрес скорую и уже приготовилась лежать на каталке, слушая над собой немецкую речь и воображать себя раненым бойцом, сжимающим гранату, к которому приближаются, весело болтая, гитлеровские солдаты. Однако вместо сирены скорой она услышала знакомый голос:

— Дура.

После чего знакомые руки подхватили её и куда-то понесли, не обращая внимания на щебет встревоженной Ксении.

10

— Пей, — сказал Тимофей.

Он говорил это всю ночь. Вероника пила воду с содой, просто воду, воду для запивания активированного угля. Ходить от кровати к туалету сил не было, поэтому её фактически носил туда и обратно Тимофей.

— Никогда больше не буду пить, — простонала Вероника, скорчившись в постели на боку.

— Пей, — скучным голосом сказал Тимофей. — Тебе нужно хорошо промыть желудок.

— Можешь не употреблять при мне таких слов, как «желудок»? — простонала Вероника.

— Постараюсь. — Шуток он не понимал, как и всегда. — Я отправил матери список блюд и продуктов, которые тебе можно употреблять. Пока мы будем у неё в гостях, ничего другого в доме не появится.

— М-мы едем к твоей м-м-маме? — Веронику трясло. Тимофей, сидя на корточках рядом с кроватью, с каменным выражением лица вытер пот у неё со лба.

— Габриэла предлагала пожить у неё. Но я счёл это неприемлемым. Я не общался близко ни с её сестрой, ни с родителями, и с ней самой не виделся много лет. Я также не в большом восторге от перспективы проживания с матерью. Но она мне, по крайней мере, родственница.

— Какие у вас трогательные отношения с мамой...

— На то есть причина.

— Рас-с-скажи?

— Долгая история.

— А я н-никуда не тороп-п-плюсь...

— Хорошо. Только если выпьешь стакан воды.

Вероника со стоном приподнялась на локте и взяла стакан.

11

Четырнадцать лет назад

Мама Тимофея принадлежала к той породе людей, которые в любой ситуации, как бы хорошо она для них ни складывалась, уверены, что заслуживают лучшего. Отец был лишён таких амбиций. Он работал слесарем в автомастерской.

Помимо официальной работы, отец брал «левые» заказы, и до определенного момента его заработки маму устраивали. Пока она однажды не решила, что для достижения лучшего необходимо перебраться за границу.

Мама работала в компании, занимающейся импортом. Знала английский и немецкий языки, читала эмигрантские форумы и пришла к выводу, что люди, умеющие работать руками, в Европе — нарасхват. Кроме того, переехав, они тем самым обеспечат будущее единственного сына. Которого здесь, при его-то странностях, ждёт, безусловно, тяжёлая и незавидная участь. За границей к «странностям» относятся гораздо толерантнее — по крайней мере, так утверждали форумы.

Переезд в Германию, вопреки надеждам мамы, не стал открытием золотой жилы. Работу отец действительно нашёл без труда, но деньги рекой не полились. Да и отцу, почти не знающему языка, вдали от родины приходилось туго. Прежде выпивающий только после смены, перед тем, как уйти на выходные, здесь отец изменил привычки. Алкоголем от него пахло всё чаще.

Через четыре месяца после эмиграции мама и отец разошлись. Этому предшествовали долгие ссоры и громкие скандалы. Они случались и раньше, до переезда — повзрослев, Тимофей понял, что отец был просто не в состоянии удовлетворять мамины амбиции. Он не смог бы этого сделать никогда и ни в какой стране, как не смог бы удовлетворить эти амбиции сам Тимофей, — а эмиграция обострила конфликт и приблизила развязку.

Когда Тимофея позвали для «серьёзного разговора» и объявили, что теперь мама с папой будут жить раздельно, он не удивился. Молча кивнул.

— Ты даже ничего не скажешь? — обескураженно спросила мама.

— А я должен что-то сказать?

— Не спросишь, как часто сможешь видеться с отцом?

— Ты повторила это дважды. Мы будем видеться два раза в неделю, один в будни, один в выходные. Если я захочу, то можно чаще.

— Д-да, — пробормотала мама. — Действительно. Но... Ты никак не отреагировал. Тебе, что — всё равно?

Тимофей подумал.

— Нет. Не всё равно.

— Так скажи хоть что-нибудь! — Мама начала злиться.

— Что именно?

— О Боже! Ну... Как ты относишься к нашему решению?

— Положительно.

— Положительно?! Это, что — шутка? — вскинулся отец.

До сих пор он сидел в кресле в углу гостиной и в разговор не вмешивался.

— Нет, — процедила мама. — Твой сын не умеет шутить. За столько лет мог бы запомнить.

— Всё он умеет! Просто ты слова не даёшь сказать! Ни ему, ни мне.

— Это я — не даю?!

Тимофей решил вмешаться. Когда они начинали кричать, у него звенело в ушах.

— Если вы будете жить раздельно, то перестанете ссориться, — сказал он.

Отчим появился в их доме через месяц после ухода отца. Тимофей видел Штефана и раньше, мама несколько раз приглашала его на ужин. Штефан был её коллегой по работе. В ответ на сообщение матери о том, что теперь Штефан будет жить с ними, Тимофей молча кивнул.

12

Под утро Вероника сумела заснуть, а когда открыла глаза, её ждала тарелка с чёрствым белым хлебом.

— Попросил принести сразу после твоего звонка, — сказал Тимофей. — Сейчас он как раз в нужной кондиции.

— Это самое романтичное пробуждение в номере у парня из всех, что у меня когда-либо были, — сказала Вероника хриплым голосом.

Желудок всё ещё ощущался, но кризис однозначно миновал. Молодой и сильный организм, который так хвалили врачи в больнице, где она лежала, вновь победил.

— Завтракай, прими душ и поедем, — сказал Тимофей.

Он подвинул к кровати маленький столик на колёсиках. Кроме тарелки с хлебом, там стоял стакан осточертевшей за ночь воды. Сам Тимофей сел за большой стол, на котором стоял ноутбук.

Вероника осторожно откусила хрустнувший кусочек хлеба, тщательно пережевала и, проглотив, прислушалась к ощущениям. Ничего страшного не происходило.

— Так. — Вероника откашлялась. — Значит, у этой самой Габриэлы есть сестра Бр-р-р... Как её зовут, напомни?

— Брюнхильда, — отозвался Тимофей, вглядываясь в экран. — Все называют её просто Брю.

— Даже спрашивать не буду, кого родители любят больше, — пробормотала Вероника. — Одну дочь назвать Габриэлой, а вторую — как бронетранспортёр.

— Брюнхильда — это персонаж древнегерманских мифов, валькирия.

— Спасибо, Википедия. Так она, значит, получает анонимки с угрозами?

— Да.

— И что, бравая немецкая полиция ничего не может с этим сделать?

— Ничего. Человек, который подбрасывает анонимки, очень хорошо знаком с домом и с его обитателями. Вычислить его не удалось.

— А ты как собираешься его вычислить?

— Для начала ознакомлюсь с полученными письмами. Потом предложу временный переезд. Куда-нибудь подальше. Посмотрим, что получится в итоге.

Вероника дожевала первый кусок хлеба, запила его водой. Подумала и спросила:

— Слушай, я одного не понимаю: я-то тебе тут зачем? Я при всём желании не сумею ни с кем поговорить за тебя. Разве что с Ксенией. Но если анонимки шлёт она — это будет слишком сказочное совпадение. Ты просто используешь меня, чтобы превратить меню твоей мамы в дерьмо?

— Не только это. — Тимофей повернулся к Веронике, внимательно её оглядел. Вероника представила, как сейчас выглядит, и покраснела.

— Что? — развела она руками.

— Насколько я понимаю, мама хочет, чтобы я женился на Габриэле. Поэтому я бы хотел, чтобы ты изображала мою девушку. С которой у меня очень серьёзные отношения. Ты должна убедить её в том, что от меня не отступишься. Что Габриэла тебе в этом вопросе — не конкурент, как бы сильно ни хотелось маме заполучить её в невестки. Напоминаю, кстати, что с мамой ты можешь разговаривать свободно. Русский — её родной язык.

Вероника, раскрыв рот, смотрела на Тимофея. Тот, подумав, добавил:

— Это, разумеется, не входит в круг твоих обязанностей. Я просто прошу об одолжении.

— Изображать твою девушку? — переспросила Вероника. — А... Это как вообще?

— Самому интересно, — пожал плечами Тимофей и вновь повернулся к компьютеру.

Вероника, у которой внезапно пропал аппетит, встала и направилась в сторону душа. Чемодан со своими вещами она обнаружила возле двери. Тимофей, как всегда, предусмотрел всё.

13

На середине пути Веронике снова сделалось нехорошо. Измученный бессонной ночью организм укачало в такси, к горлу подкатила тошнота.

— Осталось около десяти минут, — сказал Тимофей, перекинувшись парой фраз с водителем. — Как ты оценишь свои перспективы доехать без остановки?

— Как дерьмо, — пробурчала Вероника.

— Не понял аналогии.

— А это, Тиш, не аналогия. Это моя философия жизни сейчас.

— Мне попросить водителя остановиться?

Вероника с трудом сфокусировала взгляд на пейзаже, пролетающем за окном. Там тянулся спальный район, видимо, после него начнётся тот самый пригород.

— Не смотри в боковое окно, — сказал Тимофей. — Это усилит нагрузку на вестибулярный аппарат.

Вероника хотела огрызнуться, но её и в самом деле начало мутить от пролетающих мимо столбов. Повернув голову, она уставилась на дорогу через лобовое стекло. Встретила взгляд водителя в зеркале заднего вида, тот что-то сказал.

— Что он говорит? — спросила Вероника.

— Говорит, что ты зелёная, — перевёл Тимофей.

— Скажи ему, что зелёный — самый модный цвет в этом сезоне.

Вероника мужественно дотерпела до конца поездки. Когда въехали в пригород, ей даже стало интересно.

— Почему все дома окрашены одинаково? — спросила она.

— Видимо, этот момент прописан в соглашении, — сказал Тимофей. — Цвет краски, цвет занавесок, высота деревьев на участке...

— Очень удобно, если пьяный возвращаешься домой.

— Люди, которые здесь живут, если и напиваются до такого состояния, чтобы не различить номер дома, возвращаются на такси.

Водитель затормозил излишне резко. А может быть, так просто показалось: Веронике сейчас любое движение казалось излишне резким. Она поспешила открыть дверь и буквально вывалилась на тротуар перед одним из одинаковых участков. Слева и справа от калитки росли аккуратно постриженные кусты, каждая травинка на газоне была не выше и не ниже соседних.

Вероника надеялась, что на свежем воздухе ей полегчает, но от этой одинаковости вдруг сделалось совсем нехорошо. Как только Тимофей открыл перед ней калитку и провёл на участок, она сунула голову в ближайший куст. Тело сотряс мучительный спазм.

За миг до того, как это случилось, Вероника заметила, что открылась дверь дома, и на крыльце кто-то появился.

— Твоя спутница что — пьяная? — услышала Вероника первые за долгие годы слова от своей «будущей свекрови».

— Укачало в такси, — сказал Тимофей, стоя рядом.

Он всё ещё держал её за руку.

Вероника заставила себя выпрямиться, вытереть губы тыльной стороной ладони и сфокусировать взгляд на лице женщины на крыльце. В детстве ей не было никакого дела до того, как выглядит мама Тимофея. Всё, что могла припомнить — это вечно недовольное выражение лица.

За четырнадцать лет выражение не изменилось. Лицо — за которым наверняка следили и тщательно ухаживали в салонах красоты — выглядело, тем не менее, будто старый лимон. Такое же кислое и брезгливо сморщенное.

— Мама — это Вероника, Вероника — это мама, — сказал Тимофей.

— Она ведь не будет так меня называть? — тут же ощетинилась мама.

— Я буду называть вас Елена Сергеевна, — попыталась улыбнуться Вероника. — Так можно?

Во взгляде женщины отчётливо читалась мысль, что, с её точки зрения, лучше всего было бы, если бы Вероника не называла её никак, и вообще сию секунду провалилась сквозь землю. Желательно таким образом, чтобы не повредились аккуратные серо-жёлтые плитки дорожки, ведущей к крыльцу.

С немалым трудом Веронике удалось вспомнить лицо мамы Тимофея из далёкого прошлого в Энске, и совместить с лицом дамы, которая стояла перед ней сейчас. Та Елена Сергеевна всегда была какой-то замотанной, вечно спешащей, но никуда не успевающей; её хотелось пожалеть. А эта напоминала злую царицу из сказки.

— Заходите в дом, — обронила царица и скрылась из виду.

— А она тебя точно ждала? — спросила Вероника, которой после ухода мамы Тимофея мгновенно стало лучше.

— Да, — сказал Тимофей, глядя на приоткрытую дверь дома. — Просто она считает, что я должен испытывать чувство вины, поэтому ведёт себя так.

— Чувство вины за что?

— За то, что я лишил её человека, которого она, в отличие от меня, любила.

Сказав это, Тимофей шагнул вперёд и потянул Веронику за собой. А Вероника пыталась понять, что он имел в виду. Что мать не любила Тимофея, а любила этого человека? Или что она любила этого человека, а Тимофей — нет? А может, и то и другое сразу?..

14

Веронике выделили отдельную комнату. Она этому очень обрадовалась — можно закрыть дверь и отсечь от себя весь этот странный чужой мир. По крайней мере, до тех пор, пока желудок не придёт в относительную норму. Однако Тимофей неожиданно взбрыкнул.

— Я ведь сообщил тебе, что мы с Вероникой живём вместе уже несколько лет, — сказал он маме.

Та упёрла руки в бока.

— Вы женаты? — спросила она, не глядя на Веронику.

— Нет, но наши отношения подходят под определение гражданского брака.

— Об этом мы с тобой ещё поговорим, — пообещала Елена Сергеевна. — А пока — я не собираюсь терпеть разврат в своём доме.

— Я тоже, — пробормотала Вероника, прислонившись плечом к стене, и тем самым добилась-таки внимания Елены Сергеевны. — Даже намёка на разврат сейчас не вытерплю...

Наконец, она осталась одна. Улеглась на кровать, закрыв глаза ладонью и мгновенно вырубилась. Разбудил её стук в дверь.

— Да? — дёрнулась Вероника.

— Это я.

— Заходи.

Дверь открылась, Тимофей прошёл в комнату и уставился на Веронику.

— Как ты себя чувствуешь?

— Приемлемо, — пожала она плечами, сидя на кровати.

— Мама зовёт обедать.

— Угу. — Вероника зевнула. — Сейчас.

— Потом придёт Габриэла, начнём работать над делом. Я бы хотел управиться как можно скорее.

— Мне кажется, я не понравилась твоей маме, — осторожно сказала Вероника.

— Разумеется. Ты не понравилась ей задолго до того, как она тебя увидела, — согласился Тимофей.

— А она помнит, что я когда-то была вашей соседкой?

— Нет. И не нужно, чтобы вспомнила. Это — лишняя для неё информация.

— Слушай, я совсем запуталась, — призналась Вероника. — Что я должна делать, объясни? Попытаться с ней подружиться?

— Это невозможно, — сказал Тимофей. — Если у тебя нет собственного бизнеса национальных масштабов или состояния, доставшегося от родителей, тебе совершенно нечем вызвать расположение моей матери.

— И как мне тогда себя вести? — развела руками Вероника.

— Как обычно. Говори о чём хочешь. Раздражай её. И старайся не отходить от меня ни на шаг.

— Так я буду тебе только мешаться, а не помогать.

Тимофей вдруг подошёл к Веронике и сел рядом с ней на кровать. Заглянул ей в глаза.

— Ты уже мне помогаешь, — сказал он. — Там, на улице, у меня чуть не случилась паническая атака. Но мне нужно было заботиться о тебе, и это меня удержало. Ты — мой спасательный круг. Если я выберусь отсюда — то только благодаря тебе.

Вероника от неожиданности икнула. Тимофей встал, протянул ей руку.

— Пойдём обедать.

— Пойдём, — согласилась Вероника, положив свою ладонь в его. — Овсянка на воде сама себя не переварит.

15

ЖИТЕЛЬНИЦА МЮНХЕНА СТАЛА ЖЕРТВОЙ АНОНИМЩИКА

Простая девушка, живущая в Мюнхене, внезапно оказалась мишенью маньяка. Она получает анонимные письма с угрозами. На вопрос журналиста жертва, пожелавшая остаться неизвестной, ответила: «Это настоящий кошмар, я всего лишь хочу, чтобы меня оставили в покое!»

Как сообщает близкий к следствию источник, в настоящий момент у полиции нет рабочих гипотез. Преступник действует чрезвычайно осторожно и не оставляет никаких следов.

Напомним, что три месяца назад жертвой кибербуллинга оказался подросток из Дюссельдорфа...

— Габриэла! — Брю сбежала по лестнице вниз и обнаружила Габриэлу за кухонным островком, где та возилась с какими-то бумагами. — Ты это видела?

— Видела что? — Габриэла быстро накрыла бумаги своим ежедневником и поднесла к губам чашку с кофе.

— Это! — Брю сунула сестре в лицо смартфон с открытой на нём статьёй.

Габриэла взяла смартфон, пробежала глазами статью и пожала плечами:

— Ну, этого следовало ожидать. Я, конечно, настоятельно попросила, чтобы история не вышла наружу, но...

— Ты попросила?.. — Губы Брю задрожали.

— Тише-тише, — заволновалась Габриэла.

Она поставила чашку, обежала островок и обняла сестру.

— Брю, успокойся! Клянусь, что они не знают о тебе ничего. Ни имени, ни адреса. Это может быть вообще простым совпадением! Ребятам нужно чем-то забивать ленту, и они сочиняют новости, которые нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть, и к которым не выкатить претензии.

— Я ведь им ничего не говорила, — глухо пробормотала Брю, уткнувшись ей в плечо.

— Знаю, — терпеливо сказала Габриэла, гладя её по голове. — Ты ни с кем не говорила. И, поверь, скоро мы поймаем этого ублюдка.

— Слушай. — Брю отстранилась от сестры, посмотрела ей в глаза. — Ты ведь можешь написать опровержение?

— Опровержение чему? — нахмурилась Габриэла.

— У тебя аудитория выше, чем у этих так называемых журналистов! — взмахнула смартфоном Брю. — Ты можешь сделать интервью со мной, и я расскажу правду!

— Какую правду, Брю?

— О том, что в этой статье всё — ложь!

Габриэла помотала головой, как делала всегда, когда запутывалась и не могла сообразить, что к чему.

— Но, Брю, единственное, в чём они солгали — это привели твои слова, которых ты им не говорила. Там нет имени, они скажут, что речь идёт о другой девушке, только и всего...

— Да пусть говорят, что хотят, главное, что люди узнают правду! — взвизгнула Брю.

— Ладно-ладно, — подняла руки Габриэла. — Я подумаю над этим.

— Тыподумаешь? — прошипела Брю. — Тебе-то легко думать, ничего не делать! Не тебе он присылает всё это дерьмо!

— Брю! — воскликнула Габриэла.

— Что?! Я попаду в ад, потому что произнесла нехорошее слово? Чем ты вообще тут занимаешься? Что это всё такое?

Габриэла попыталась остановить сестру, но не успела. Брю выдернула пару мятых листов из-под ежедневника и ахнула.

«Ты набита дерьмом, сука, и я выпотрошу тебя. Не благодари».

«Мир, в котором могут жить такие безмозглые шлюхи, не может быть ничем, кроме ада».

Брю выронила листы и попятилась, глядя на сестру широко раскрытыми глазами.

— Ты...

— Брю, помнишь, я говорила тебе про своего друга? Про Тима, с которым мы дружили в детстве? — быстро заговорила Габриэла. — Он приехал, я встречаюсь с ним через полчаса. Он во всем разберётся, обещаю! Он найдёт этого недоделанного Гая Фокса!

— Но я ведь выбросила эту дрянь, — пролепетала Брю.

— А я достала. Извини, — потупилась Габриэла.

— Ты... Ты...

Не договорив, Брю развернулась и бросилась бегом вверх по лестнице. Габриэла, вздохнув, подняла листы и вернула их обратно в стопку.

— Что за шум? — В кухню вплыла мама, завязывающая на ходу пояс халата. Как всегда, вовремя.

— Брю расстроилась из-за того, что я вытащила из мусорного ведра письма, которые она выбросила.

Мама, взявшаяся за ручку чайника, замерла и посмотрела на Брю.

— Зачем ты это сделала? Боже мой, Габриэла, твоя сестра хочет забыть об этом кошмаре и жить нормальной жизнью, а ты...

— Мама, не я пишу ей эти ужасные письма! — повысила голос Габриэла. — Жить нормальной жизнью не получится, пока этот человек на свободе. Для того, чтобы вырезать аппендикс, необходимо сделать разрез, и это — больно. Больно, но необходимо — понимаешь?

Мама опустила взгляд и включила чайник. Насыпала кофе в любимую кружку.

— Тим приехал? — ушла от ответа она.

— Да, я как раз иду к нему, — вздохнула Габриэла.

— Как он?

— Прекрасно. Совсем не изменился. Приехал со своей девушкой...

— С девушкой? — Мама метнула на Габриэлу странный взгляд, но та ничего не заметила.

— Ага. Её зовут Вероника.

— Как-как? Веро́ника?

— Нет. Именно Верони́ка, по-русски это имя произносится так. Они с Тимом работают вместе.

— Ах, работают... Ну, это многое меняет. Откровенно говоря, не думала, что у Тима когда-нибудь появится девушка. Он казался таким отстраненным, совершенно не от мира сего. До сих пор не понимаю, отчего вы с Вернером были так привязаны к этому странному мальчику...

— Мне пора, мам, — перебила Габриэла. — Надеюсь, скоро мы со всем разберёмся.

Она подошла к маме, попыталась её поцеловать, но та внезапно отпрянула. Недовольно передразнила:

— «Скоро разберёмся»! Тебе опять не терпится куда-то улететь на полгода? Так и скажи.

— Мам, ты чего? — удивилась Габриэла.

— У твоей сестры трагедия! А ты только и мечтаешь поскорее от неё отделаться, чтобы вернуться к своим бесконечным путешествиям.

— Ничего подобного! Я пытаюсь ей помочь!

— Лучшее, чем мы можем ей помочь — это быть рядом. Быть её семьёй, сколько раз я могу повторять! Ах, если бы ваш отец не ушёл из жизни так рано...

Габриэла закатила глаза и отвернулась.

Ей казалось, что переезд в родительский дом из собственного уютного гнездышка, где всё было устроено так, как нравилось ей — это уже очень много. Проживание под одной крышей с людьми, которые хоть и являются её родней, на самом деле бесконечно далеки от того мира и образа жизни, который выбрала для себя она — если не подвиг, то что-то очень близкое к нему.

На переезде, разумеется, настояла мама. Она считала, что тем самым Габриэла облегчит страдания бедняжки Брю.

Габриэла живёт здесь уже месяц, и пока как-то не очень похоже, что мамина теория работает. Однако, если она попытается об этом заикнуться — в ответ не получит ничего, кроме новой порции упрёков...

Хотя вообще-то, положа руку на сердце, мама права. Ей действительно не терпится поскорее покончить с этим идиотом анонимщиком и вернуться в привычную среду обитания.

В свой дом. К своим путешествиям... Она ведь действительно очень любит то, чем занимается. Ловит от этого нереальный кайф.

Новые города, страны, отели, потрясающей красоты пейзажи, ковёр из облаков под крылом самолета, новые знакомства и новые впечатления — да что вообще в мире может быть лучше?! Но мама и Брю — последние люди на земле, которым можно это объяснить. Вот папа — тот всегда её понимал. Но папа умер больше двух лет назад.

— Окей, мама, мне пора.

— Конечно! Тебе всю жизнь — «пора»!

Габриэла схватила с островка ежедневник и стопку листов, вышла из дома. Задержалась лишь для того, чтобы проверить почтовый ящик. В нём лежало только одно письмо без обратного адреса.

Сердце у Габриэлы сжалось. Она быстро взглянула вверх, на окно спальни Брю. И ей показалось, что занавеска на окне колыхнулась.

16

— Вот, — сказала Габриэла, торжественно положив перед Вероникой простенький планшет. — Это программа-переводчик. Она распознаёт речь, переводит её в текстовый формат, а здесь, внизу, появляется перевод на русский. Я подумала, что будет невежливо разговаривать при тебе на немецком.

Они обосновались в гостиной дома фрау Бурлакофф, матери Тима. Фрау Бурлакофф уехала по делам, оставив на столе блюдо с овсяным печеньем, которое грызла только Вероника. Габриэла избегала перекусов между приёмами пищи, а Тим был просто Тимом, как и всегда.

Вероника, держа в руке надкушенное печенье, прочитала перевод на экране планшета, кивнула и что-то сказала.

— Если хочешь говорить, просто нажми сюда, и он будет работать в обратную сторону, — сказала Габриэла и потянулась к экрану.

— Она сказала «Спасибо, очень мило с твоей стороны», — мрачно ответил Тим, и рука Габриэлы замерла на полпути.

— Ну да, — рассмеялась Габриэла. — Тим, ты специально так делаешь, чтобы все в твоём присутствии чувствовали себя глупо?

Вероника, прочитав перевод, оживлённо закивала, а Тим, чей взгляд блуждал по разложенным на столике листам, сказал:

— Нет. Не специально. Здесь все письма, которые были получены?

Его грамматика была безупречна. Далеко не все уроженцы этой страны говорили так дотошно правильно. В отличие от произношения — оно было просто чудовищным. Но всё-таки Габриэла прекрасно его понимала. А когда-то в детстве, помнится, она не замечала акцента вовсе. Дети многого не замечают, когда сосредотачиваются на главном.

— Вот эти листы — фотокопии, — сказала Габриэла, показав пальцем. — Я отфотографировала их и распечатала...

— А где оригиналы?

— В полиции, как улики. Полиция ведь тоже занимается расследованием этого дела, Вернер постарался подключить все свои связи.

— Понятно. Какое письмо было получено первым?

— Вот это. — Габриэла вытянула распечатанный на принтере листок из-под других.

— «Желаю тебе сдохнуть в страшных мучениях, тупая шлюха», — прочитал Тим.

Переводчик, видимо, был в чём-то похож на ребёнка. Он тоже без проблем разбирал слова, произнесённые Тимом, и, соответственно, переводил.

Вероника хмыкнула. Нажала на экран и что-то спросила. Габриэла посмотрела на немецкий текст на экране: «Так написано в письме, или он просто рад тебя видеть?»

Тимофей резко ответил по-русски, и к переводу добавилась ещё одна строчка: «В письме».

Вероника ответила возмущённой интонацией. «Хорошо, чтобы нарушить общение девушек», — прочитала Габриэла.

Похоже, Вероника опасно близко подошла к пределам возможностей машинного перевода. Сопоставив прочитанное с услышанной интонацией, Габриэла заключила, что Вероника попросила Тима не вмешиваться в их разговор.

Однако Тим эту просьбу проигнорировал.

— Я правильно понимаю значение слова hure? — спросил он. — Женщина, ведущая беспорядочную половую жизнь?

— В общих чертах — да, — кивнула Габриэла.

— Ясно. Это слово часто повторяется, значит, выбрано не случайно. Возможны два варианта, и оба они связаны с сексом. Вариант первый: письма шлёт парень, который влюблён в Брюнхильду, но не получает взаимности.

Вероника что-то сказала, Габриэла прочитала перевод и возмущённо откашлялась. Там было написано: «Это может быть и не парень. Мы в Европе».

— Может быть, — невозмутимо согласился Тим. — У Брюнхильды есть отношения с кем-либо? С парнем или с девушкой?

— Да какие отношения? — вздохнула Габриэла. — Она почти не выходит из дома. Если с кем и общается — так только в сети. Она... очень замкнутая. Всегда такой была.

Вероника фыркнула и выразительно посмотрела на Тима. Тот проигнорировал подначку, а вот Габриэла улыбнулась. Да, в чём-то они были похожи — Тим и Брю. Может, поэтому тогда, в детстве, Габриэла так легко с ним и подружилась. Просто восприняла его, как младшего брата.

— Второй вариант, — сказал Тим, — письма шлёт девушка, у которой Брюнхильда отбила парня.

— Тим. — Габриэла покачала головой. — Это всё не то. Полиция уже проверяла эти версии. Но у Брю нет никаких отношений, ни с кем. Честное слово. Я живу в родительском доме уже почти месяц, и за это время к ней никто не приходил.

— А Брю? — спросил Тим. — Выходила?

— Ну, мы с ней несколько раз выбирались в город...

— Ты видела её всё время? Она не оставалась одна?

— Я не помню точно. Может, и оставалась.

— В этот момент она могла с кем-то встречаться.

— Зачем ей скрывать такое?

— Габриэла. — Тим впервые за встречу поднял взгляд и посмотрел ей в глаза. — Я здесь потому что полиция не может раскрыть это дело. Полиция не может его раскрыть, потому что они — люди. И мыслят человеческими категориями. С их точки зрения нет смысла скрывать отношения, если речь идёт о твоей безопасности. Эта точка зрения завела их в тупик. С моей точки зрения, человек — это хаос. Установить закономерность в этом хаосе — моя работа. Мне нужно осмотреть комнату Брюнхильды, когда её там не будет. Она не должна знать, что я буду её обыскивать... Точнее, не мне. — Руки Тима, сжимающие письмо, дрогнули, и он быстро опустил взгляд. — Вероника, ты этим займёшься. Мне понадобятся фотографии с места и всё, что покажется тебе подозрительным. Всё, что хоть косвенно сможет указать на возможность отношений Брюнхильды с неким неизвестным человеком.

17

Переводчик из планшета успокаивал. По крайней мере, теперь Вероника точно знала, о чём разговаривают Габриэла и Тимофей. Конечно, ей трудно было следить за интонациями тараторящей Габриэлы, не говоря уж о выражении лица — оно могло тридцать раз измениться, пока Вероника читала перевод с планшета.

Но в чём она уж точно могла быть уверенной, так это в том, что интонации и выражения лица Тимофея не изменились никак. Так же, как с Габриэлой, он разговаривал бы с банковским служащим, или... Или с Вероникой.

И всё же он предпочёл, чтобы именно Вероника отправилась обыскивать комнату Брю.

— Искренне надеюсь, что ты не собираешься меня подставить, — сказала Вероника, входя в дом, находящийся в двух кварталах от дома мамы Тимофея. — Если меня возьмут на проникновении в чужое жилище, это серьёзно осложнит международные отношения.

Габриэла остановилась, внимательно прочитала перевод, потом что-то ответила и показала Веронике экран.

«Я не опущусь до такого примитивного противостояния», — было написано там.

Вероника от неожиданности часто заморгала. Благоприятный образ Габриэлы, который она постаралась выстроить в голове, дал трещину. Значит, противостояние всё же есть, но оно — не примитивное? Ладно, принято.

Тут же Вероника зажмурилась и мысленно выдала себе подзатыльник. Чего «принято»? Какое противостояние? Господи, это же надо было так запутаться!

Открыв глаза, Вероника увидела добродушную улыбку Габриэлы.

— Окей, — сказала Вероника и первой двинулась к лестнице на второй этаж. — Расскажи мне о своей сестре.

Габриэла поторопилась следом. Спустя несколько секунд, которые потребовались программе, чтобы перевести её слова, послышался ответ. Вероника прочитала его, остановившись перед закрытой дверью.

«Это я расскажу Тиму, если ему понадобится».

— Дорогая, — ослепительно улыбнулась Вероника. — Если «Тиму» что-то от тебя понадобится, он скажет об этом мне. И ему пофигу, как именно я буду из тебя эту информацию добывать, поверь. Если ты внезапно умрёшь, и я найду некроманта, который допросит твой труп, а потом всё расскажу ему, то он пропустит мимо ушей известия и о твоей смерти, и о существовании некромантии — как не имеющие отношение к делу. Может, когда-то в детстве он и был другим, но теперь всё изменилось. Я работаю с ним не первый год. Знаю, о чём говорю. Так что мой тебе совет: лучше не трать время без толку.

Ответ Габриэлы поразил своей лаконичностью и затаённой безысходностью: «Тим никогда не был другим. В детстве я была тобой».

Веронике показалось, что ударение было сделано на слове «я».

Грустно улыбнувшись, Габриэла толкнула дверь.

18

Четырнадцать лет назад

В тот день мама затеяла в квартире генеральную уборку. Тимофея и Штефана выставила, чтобы не мешали. Им было велено идти в парк аттракционов и не возвращаться раньше пяти часов вечера.

Тимофей до последнего надеялся, что вместо парка аттракционов Штефан отведёт его в кино. Парк находился на другом конце города, а кинотеатр — в торговом центре неподалеку. И рядом с торговым центром весьма удачно располагалась любимая пивная Штефана. Но отчим был настроен решительно. Во всём, что касалось Тимофея, с мамой он не спорил. Был уверен, что Елена лучше знает, как воспитывать её сына. Психолог это подтверждал.

Люди.

Кругом люди. Какое-то невероятное количество людей. Хотя, если задуматься, это объяснимо. Выходной день, хорошая погода — в такие дни человеческий планктон отчего-то считает себя обязанным покинуть дом. Прирастить собой людскую плантацию — и без того кажущуюся бескрайней.

Толпы народа — везде. На улицах, в парках, в ресторанах и торговых центрах. Люди улыбаются. Многие — вполне искренне. Им приятно то, что происходит вокруг. Их не пугает шумная толпа. Не раздражают громкая музыка, зазывалы с рекламными листовками, беготня и крики детей. Им не хочется нестись отсюда со всех ног. Не хочется закрыть глаза и уши, остаться наедине с собой...

— Тим. Ты в порядке? — Штефан остановился, заглянул ему в лицо. — Мне кажется, ты побледнел.

Штефан был неплохим дядькой. Он искренне старался подружиться с Тимофеем.

Так советовал психолог. Ещё один высокообразованный специалист, пытающийся «помочь непростому мальчику».

Специалист, который, несмотря на образование, не сумел осознать элементарную вещь: этому мальчику не нужна помощь. Ему не нужны друзья. Лучшее общество, которое он может представить — своё собственное. Лучший звук, который воспринимает, как ангельское пение — тишина.

Хотя Штефану надо отдать должное: он довольно быстро понял, что единственный способ подружиться с Тимофеем — это ему не мешать. Старался не препятствовать никаким его занятиям и обращался к пасынку только тогда, когда это было, по его мнению, необходимо. Вот как сейчас.

— Нет, — сказал Тимофей. — Я не в порядке.

— Плохо себя чувствуешь?

— Физически — как обычно. Но мне не комфортно находиться в окружении людей. И ты об этом знаешь.

Штефан вздохнул:

— Да, знаю. У тебя проблемы с социализацией. Но с этим ведь надо бороться, верно?

— Нет.

— То есть?

— То есть, я не думаю, что с этим надо бороться.

Штефан помолчал. На лице его последовательно проступила целая гамма эмоций. Тимофей без труда расшифровал все.

«Боже, как же тяжело с этим чокнутым мальчишкой! И зачем только мы потащились в парк? Пока он сидит дома, он хотя бы молчит. Разговаривать с ним не обязательно. С каким удовольствием я отвёз бы его домой! Но Елена будет недовольна. Мальчику нужна социализация».

Штефан натянул на лицо добродушную улыбку. Потрепал Тимофея по плечу. Тот постарался не поморщиться — хотя терпеть не мог чужих прикосновений.

Штефан ему всё-таки ничего плохого не сделал. Он такой же заложник маминого произвола, как сам Тимофей.

Они пошли дальше.

— Какие аттракционы ты выбираешь?

Они остановились перед огромным стендом с нарисованной на нём схемой парка.

— «Русские горки», а? — Штефан подмигнул. — Ты любишь быструю езду, русский парень?

— Нет. Не люблю. И, кстати, в России этот аттракцион называют «Американские горки».

— Вот как, — удивился Штефан. — Почему?

— Не знаю. Не интересовался.

Тимофей изучал стенд. Если уж отвертеться от посещения аттракционов не получится, нужно выбрать что-то максимально не раздражающее. Такой аттракцион, с которого ему не захочется спрыгнуть на ходу — чтобы перестать слышать вопли, издаваемые соседями.

«Весёлый поезд».

«Русские горки».

«Безумная карусель»...

— Вот. — Тимофей ткнул пальцем.

— Колесо обозрения? — спросил Штефан.

— Да. Ты не знаешь, сколько человек сажают в кабинку?

— Если хочешь, я выкуплю все посадочные места, — с готовностью предложил Штефан. — И мы с тобой поедем вдвоём.

— Я могу поехать один. Если не возражаешь.

— Конечно!

У Штефана, похоже, с души упал не камень, а целая горная гряда. Наконец-то он хоть ненадолго избавится от общества Тимофея.

— Может быть, ты хочешь проехать не один круг? — Он заговорщически подмигнул.

— Да. — Тимофей принял игру. — Лучше два. Или даже три.

— Договорились!

К аттракциону они почти бежали.

Среди того немногого, что Тимофею нравилось в этой стране, было подчеркнутое невмешательство в дела других людей. На родине контролёр непременно задала бы Штефану вопрос, для чего тот выкупил целую кабину, если мальчик всего один.

Здесь спросили лишь, исполнилось ли Тимофею двенадцать лет, и попросили в качестве доказательства предъявить социальную карту.

Когда Тимофей проходил сквозь рамку металлоискателя, та запищала.

— Металлические предметы? — спросила у него полная женщина-контролер. — Ключи, ремень?

Тимофей отрицательно покачал головой. А потом вспомнил. Помедлив, нырнул рукой во внутренний карман куртки и вытащил отвёртку.

— О... — Контролёр растерялась. Видимо, нечасто тринадцатилетние мальчишки извлекали из карманов подобные вещи. — Такие предметы не разрешается брать с собой на аттракцион. Оставь это здесь. Потом заберёшь.

— Можешь отдать мне, — предложил Штефан. — Обещаю вернуть в целости и сохранности. — Он улыбнулся. Знал, что с отвёрткой Тимофей не расстаётся.

Позже — и даже много позже, уже став взрослым, — Тимофей не раз задавал себе вопрос: а что бы случилось, если бы он отказался тогда отдавать отвёртку? Не стал бы кататься, и они со Штефаном всё время, оставшееся до пяти часов, просто бродили по парку?.. Спрашивал — и не находил ответа. Он понятия не имел, как бы всё повернулось в этом случае. Как сложилась бы его судьба.

А четырнадцать лет назад произошло то, что произошло. Тимофей отдал отвёртку Штефану, прошёл через рамку металлоискателя и принялся подниматься по ступенькам к посадочной площадке.

— Это — память, — услышал он за спиной голос Штефана. — Его память о покойном деде. Парень не расстаётся с этой штукой. Скучает...

Тимофей обернулся. Штефан обращался к женщине-контролёру. Та сочувственно кивала.

Люди охотно верят в ложь — особенно если она красивая и трогательная. Гораздо с большей охотой, чем верят неприглядной правде.

Тимофей сел в кабину. Служащий закрыл за ним дверцы. Кабина тронулась.

Поднималась она со скоростью больной черепахи. Тимофея это более чем устраивало.

***

Отвёртка действительно принадлежала его деду, отцу отца. Но дед умер, когда Тимофей был совсем маленьким. Деда он не помнил и уж точно по нему не скучал.

Он в принципе не скучал — никогда и ни по кому. Он вообще не понимал, как существу, обладающему разумом, может быть скучно. Если бы Тимофея не заставляли против воли заниматься всякой ерундой, вроде протирания штанов за школьной партой, он не скучал бы ни единой минуты своей жизни. Нашёл бы для себя массу полезных занятий.

А отвёртку ему подарил отец. После того «серьёзного разговора», перед тем, как уйти из их дома, он подошёл к Тимофею. Протянул ему эту штуку и сказал: «Пусть будет у тебя. На память; тебя всё-таки в честь деда назвали. А это — из его старого набора, я с собой привёз. Дед ведь тоже слесарем был, как и я. Такой же мастер на все руки...»

«И пил так же», — немедленно вмешалась мама.

Через минуту разгорелся новый скандал, отец хлопнул дверью и ушёл.

А Тимофей, когда ему наконец удалось остаться в одиночестве, рассмотрел отвёртку.

Она выглядела... настоящей. Как выглядели многие вещи, которые произвели давным-давно — в те времена, когда Россия называлась Советским Союзом.

Эти вещи изготавливали в стране, где слова вроде «дизайн» и «эргономика» были известны разве что филологам. Внешний вид товара — было последнее, что беспокоило производителя. В отличие от качества. Предметы, выходящие с производственных конвейеров той волшебной страны и несущие на себе гордый треугольный штамп «ОТК», должны были служить своими хозяевам годами и десятилетиями. Отвёртка была одним из таких предметов. Отполированная хозяйскими ладонями деревянная рукоять — потемневшая от времени, но не попытавшаяся дать ни единой трещины. И длинное, сантиметров двадцать, стальное жало.

Тимофей не мог представить себе ситуацию, в которой ему могла бы понадобиться отвёртка. Но отчего-то был уверен, что эта штука переживёт и его самого, и его потомков — если таковые появятся. Отвёртка внушала уважение. Казалась чем-то незыблемым и надёжным.

Тимофей подумал и убрал отцовский подарок во внутренний карман куртки. Там, в кармане, весьма удачно обнаружилась петля, предназначенная для ношения карандаша или ручки. Здоровенная отвёртка нырнула в эту петлю, как в родное гнездо. С тех пор Тимофей с ней не расставался. До сегодняшнего дня — пока не зазвенел металлоискатель.

***

Колесо обозрения поднималось всё выше. Когда кроны деревьев, растущих вокруг площадки, остались внизу, Тимофей разглядел Штефана. Тот закончил болтать с контролёршей, купил в киоске стаканчик кофе и сел на скамейку. Развернул газету.

В те времена люди ещё читали газеты. До наступления эры смартфонов оставалось года три.

Колесо достигло высшей точки и начало опускаться. Штефана скрыли деревья, Тимофей перестал на него смотреть.

Он вообще не смотрел по сторонам. Наслаждался наступившим одиночеством. Когда колесо, совершая второй круг, снова поднялось над деревьями, Тимофей бросил взгляд на скамейку, где сидел отчим, машинально. Был на сто процентов уверен, что Штефан не покинет пост до тех пор, пока он, Тимофей, не вернётся — отчим относился к своим обязанностям чрезвычайно ответственно. Тимофей был в нём настолько уверен, что даже не сразу понял, что Штефана на скамейке нет.

Очень странно. Совершенно не характерное поведение...

Тимофей встал с сиденья, пригляделся. И с изумлением увидел, что Штефан направляется в проход между киоском, торгующим кофе, и павильоном побольше — тиром.

Возле тира толпились люди. В следующую минуту они заслонили собой Штефана, но Тимофей был уверен — отчим направился именно туда, в проход между павильонами.

Ещё одна странность. Зачем? Что ему там делать?

— Мне нужно сойти, — сказал Тимофей парню, обслуживающему аттракцион, когда колесо опустилось.

— Но у тебя ещё один круг...

— Знаю. Но хочу сойти. Меня тошнит.

Парень понимающе кивнул и протянул Тимофею руку, чтобы помочь выбраться из кабины. Тимофей сделал вид, что не заметил руки.

Он сбежал по ступенькам с посадочной площадки, быстро пошёл к скамейке. То, что Штефан на неё так и не вернулся, разглядел ещё издали.

А возле тира гомонила толпа. К билетной кассе на колесо обозрения выстроилась очередь — приехала экскурсия. Громкие голоса, смех, пёстрая одежда, резкие запахи — всё это окружило Тимофея, стоило лишь шагнуть за ограду аттракциона.

Он обходил людей, пытаясь пробиться к проходу между павильонами так, чтобы ни с кем не столкнуться. Огибая двух подружек, фотографирующихся на фоне колеса обозрения, нечаянно толкнул под руку пожилую даму. Дама держала на руках собачку. Собачка возмущенно затявкала. Ребёнок лет четырех, услышав лай, заплакал...

Звуки, люди, запахи и краски окружили со всех сторон. Навалились так, что не вырваться. Тимофей вдруг понял, что парню на аттракционе не соврал. Его действительно тошнит.

До прохода между павильонами он добрёл, шатаясь, уже плохо соображая, что и зачем делает.

Проход оказался узким, едва ли полметра шириной. При габаритах Штефана — крупного, пузатого дядьки, — пройти здесь, не задев стенку павильона, было невозможно. Тимофей увидел широкую полосу, оставленную на грязной стене на уровне локтя взрослого мужчины. Он положил ладонь на эту полосу и пошёл, ведя по ней пальцами — будто слепой.

Из прохода между павильонами Тимофей не вышел, а вывалился. Словно шагнул в другую реальность.

В этой реальности текла кровь.

Густая, тёмная — до сих пор он не знал, что у крови может быть такой оттенок.

Штефан умер мгновенно, от проникающего ранения в голову посредством глазницы. Иными словами, отвёртку воткнули ему в глаз. Длинное жало пронзило череп почти насквозь, чуть-чуть не достало до затылочной кости. Его, Тимофея, нашли стоящим на коленях рядом с трупом. В руке он сжимал окровавленную отвёртку.

19

Старенький «Гольф» пытался заглохнуть на низких оборотах. Двигатель задыхался, машина дёргалась. Елена Сергеевна, хмурясь так, что мимические мышцы едва не сводило судорогой, завела машину на подъездную дорожку и с облегчением заглушила двигатель.

Нужно было ехать в автомастерскую. Нужно было сделать взнос по кредиту. Нужно было... много чего. Елена Сергеевна никогда не призналась бы в этом, но она обрадовалась, когда получила от сына скудный список продуктов и требование, чтобы ничего другого в доме не было. Теперь ей не нужно залезать в ещё большие долги, чтобы поддерживать иллюзию благополучия. Теперь у неё появилось оправдание.

Она вышла из машины, открыла багажник, достала пакет с продуктами. Крупы, овощи, хлеб, макароны. В доме было тихо, должно быть, все ушли. Разве что оставили эту Веронику, которая выглядит так, будто пытается завязать с наркотиками, не обращаясь в клинику. Толку от неё...

Елена Сергеевна открыла дверь, вошла в дом и тут же услышала шаги. По лестнице спускался Тимофей.

— Что это на тебе? — нахмурилась Елена Сергеевна.

— Спортивный костюм, — ответил сын.

— Я вижу, что спортивный костюм. Куда ты собрался?

— Мне нужно поддерживать тело в форме. В твоём доме нет тренажёров, которые мне нужны.

— Ты мог бы спуститься и помочь матери принести продукты!

Тимофей окинул её удивлённым взглядом, но всё же подошёл и забрал лёгкий пакет. Отнёс его в кухню, поставил на стол. Елена Сергеевна прошла следом за ним.

— Как Габриэла? — спросила она.

— Ты хотела спросить, как Вероника? — Тимофей поставил пакет на стол и повернулся к матери. — Габриэла здорова.

— Вероника меня не интересует, — отмахнулась Елена Сергеевна. И засуетилась, раскладывая покупки.

— Зато она интересует меня, — отрезал Тимофей.

— Ай, — поморщилась Елена Сергеевна. — Если бы ты только знал, как часто Габриэла о тебе вспоминала! Она постоянно заходила ко мне, спрашивала, как ты...

— Все эти годы Габриэла заходила к тебе и спрашивала обо мне, но ни разу не попыталась связаться со мной, — сказал Тимофей. — Так же, как и ты. Вплоть до недавних пор. Интересно, что же изменилось?

— Ты знаешь, что! — Елена Сергеевна захлопнула дверцы шкафчика и повернулась лицом к сыну, скрестив на груди руки. — Эти ужасные письма, которые получает Брюнхильда...

— И которые отправляешь ты.

Под холодным взглядом Тимофея у Елены Сергеевны задрожали ноги.

— Ч-что? — прошептала она. — Я?!

20

Возле двери в комнату Брю Вероника обнаружила мольберт и кучу холстов. Но в помещении не пахло красками, и вообще не было похоже, что кто-то притрагивался к этому хозяйству. Не видно было ни красок, ни палитры.

— Брю раньше рисовала, — пояснила Габриэла при помощи переводчика. — Там, внизу, висит одна её картина.

— А почему бросила? — спросила Вероника.

Она уже начала привыкать к такому общению. Задать вопрос, дождаться ответа, прочитать на планшете перевод, задать следующий вопрос.

— Сестренка ищет себя, — просто сказала Габриэла. — Это мне повезло, я занимаюсь тем, что люблю, и мне это не надоедает. Тиму, насколько понимаю, тоже. Но так бывает редко.

«Ну да, две уникальности, обречённые быть вместе», — мысленно фыркнула Вероника и перевела взгляд на книжную полку.

Прочитать названия книг она бы не сумела при всём желании. Зато статуэтка в виде женщины, обвитой гигантской змеёй, перевода не требовала.

— Дьявол, — проследив за взглядом Вероники, пробормотала Габриэла.

— Что?

— Это... моё. Я имею в виду, эту статуэтку Брю подарила мне. Это — одна из её скульптурных работ. А я забыла её забрать, когда переезжала в собственный дом.

Судя по лицу, Габриэла была очень смущена. Веронике это понравилось. А вот статуэтка — не очень. Грубо сделанное лицо девушки казалось искаженным от муки. Может быть, согласно замыслу скульпторши, девушка танцевала со змеёй, но Веронике показалось, что змея её душит. Хотя, возможно, девушке просто сильно хотелось в туалет.

— А это что? — Вероника подошла к столу. — Подкасты записывать?

Веронике, по роду деятельности, приходилось бывать в разных местах. В том числе как в любительских, так и профессиональных звукозаписывающих студиях — поэтому оборудование она узнала сразу.

— Песни, — возразила Габриэла. — Брю хорошо поёт.

— Надо же, сколько у неё талантов...

— Много. Но нет терпения развить хотя бы один.

Веронике, слух которой начинал привыкать к немецкой речи, показалось, что она слышит нечто вроде сестринской ревности или зависти. Она покосилась на Габриэлу.

— Что-то не так?

Габриэла ответила не сразу и с видимой неохотой.

— Ну... Брю ведь уже не маленькая девочка. А все её постоянно опекают и защищают. По привычке, что ли — она ведь младшая. Мама, Вернер — это наш брат, — я... Мне кажется, было бы неплохо, если бы Брю научилась сама что-то представлять из себя в этом мире.

Вероника достаточно общалась с Тишей, чтобы суметь профессионально отделить зёрна от плевел. Тиша бы сказал примерно так: «Желание, чтобы сестра что-то из себя представляла — рассудочное, оно не имеет особого значения. А вот зависть к тому, что сестру все опекают и защищают, идёт изнутри, это важно».

Внутри Вероники всё напряглось от мысли, что она сейчас, возможно, стоит рядом со злоумышленницей, которая посылает анонимки. Хотя... Вероника заставила себя расслабиться. Объективно: какой в этом смысл? Если анонимщик чего и добился своей деятельностью, так лишь того, что с Брю все начали носиться ещё больше. Не стыкуется.

— Теперь я застряла здесь, — продолжила между тем жаловаться Габриэла, — потому что Брю, видите ли, страшно и одиноко. Хотя ещё неделю назад я должна была уехать в Антарктиду.

— Куда? — изумилась Вероника. — В Антарктиду? Это... внизу карты? — Она показала пальцем себе под ноги. — Где лёд и белые медведи?!

— Пингвины, — поправила её Габриэла. — Белые медведи — в Арктике. «Арктос» — по-гречески «медведь». А Антарктида — антиарктос. Там нет медведей. — Она улыбнулась. — Видишь, запомнить очень просто.

— Да что там вообще делать? — недоумевала Вероника.

— Я веду блог о путешествиях.

— Это я знаю. Но что может быть интересного в Антарктиде? Там же... холодно!

Габриэла хотела было что-то с жаром возразить, но какая-то мысль её остановила. Она помотала головой:

— Ты просто не понимаешь.

— Да уж. Это точно.

Вероника села за стол, где стоял компьютер Брюнхильды, и пошевелила «мышкой». Экран тут же ожил и дружелюбно предложил ввести пароль.

— Есть идеи? — повернулась Вероника к Габриэле.

Та пожала плечами. Потом, заинтересовавшись, склонилась над клавиатурой. Пальцы забегали по клавишам.

— Дата рождения — нет, «Брюнхильда» — нет...

— Попробуй «мировое господство», — предложила Вероника и в ответ на озадаченный взгляд Габриэлы пожала плечами.

Та ввела ещё что-то на немецком, в два слова. Пароль не подошёл.

— Видимо, последний немец, которому понравился бы такой пароль, просрал все полимеры в сорок пятом, — вздохнула Вероника.

Судя по выражению лица Габриэлы, переводчик выдал какую-то галиматью, да и слава богу. Не хватало ещё поругаться из-за глупых шуток.

Взгляд Вероники поблуждал по стене и остановился на плакате.

— А это что за ребята? — спросила она.

Габриэла проследила за её взглядом, хмыкнула и ввела, проговаривая вслух:

— Tokio hotel... Неверно! Подожди... Билл Каулитц! Есть!

— Даже не буду спрашивать, — сказала Вероника, подавшись вперёд.

Габриэла уступила ей пространство и подошла к окну.

— Эй, ты далеко-то не уходи, — сказала Вероника, кликнув на браузер. — Я ведь не смогу понять, что у неё в истории. Или по крайней мере напиши, как по-немецки «сайт для желающих стать жертвами анонимных извращенцев».

— Подожди, — резко сказала Габриэла. — Мне показалось, я слышу машину.

— Их ещё в девятнадцатом веке изобрели, это нормально.

— Ч-чёрт! Это мама и Брю возвращаются! Быстрее! Заблокируй всё!

Габриэла кинулась к компьютеру. Всё, что успела разглядеть Вероника — это страницу в соцсети с фотографией длинноволосого парня лет двадцати, который улыбался в камеру. И — имя: Леонхард Кляйн.

21

Елена Сергеевна быстро пришла в себя. Она упёрла руки в бока и как будто бы стала выше ростом.

— Я?! — закричала она. — Отправляю анонимные письма дочери моей подруги?!

Тимофей с невозмутимым видом уселся на высокий табурет и задумчиво уставился куда-то мимо матери.

— Пока что это — самое правдоподобное объяснение происходящему из всех, что я вижу, — сказал он. — Прежде чем ехать сюда, я, разумеется, навёл справки. Ты довольно долго жила на проценты с наследства Штефана. Потом, видимо, тебе показалось, что этого мало, и четыре года назад ты вложила основную сумму в акции. Поначалу всё шло неплохо, но недавно акции, как это нередко бывает, обесценились, и ты осталась на мели. Практически без средств к существованию. Устроилась администратором в салон красоты, но получаешь там крохи. Одно только содержание дома в этом районе отнимает больше. Тебе срочно понадобился дополнительный источник дохода — и ты вспомнила обо мне. О том, что мы с Габриэлой в детстве дружили, а теперь занимаемся сходными видами деятельности. Габриэла — как и Брюнхильда — владеет пятью процентами акций компании покойного отца. Это серьёзные деньги — не говоря уж о том, что её собственный бизнес с лихвой закрывает все её потребности. Если бы мы с Габриэлой заключили брак, и я переехал сюда, твои финансовые трудности — по твоему разумению — решились бы сразу. Однако тебе нужен был предлог. Что-то, что заставило бы меня почувствовать себя обязанным приехать. Какое-то преступление, связанное с близкими людьми. Так возникла идея с анонимными письмами...

Елена Сергеевна не сразу обратила внимание, что лицо сына расплывается перед глазами. «Это что — слёзы?» — с ужасом подумала она и часто-часто заморгала, но этим лишь ухудшила ситуацию. Слёзы потекли по щекам.

Это — её сын. Такой же, каким был в детстве. Отстранённый, безжалостный и сам не осознающий своей жестокости.

Инопланетянин.

— Что... Что ты несёшь? — прошептала Елена Сергеевна, пытаясь отыскать внутри себя достаточно ярости для крика. — Чтобы я... Я?!

И как только она собралась с силами и повысила голос, Тимофей уничтожил её одной фразой:

— Мы оба знаем, что ты на такое способна.

Елена Сергеевна попятилась. Ноги отказывались держать вес её тела, и она ухватилась руками за раковину.

— Это — всего лишь гипотеза, — слышала она голос сына как сквозь вату, забившую уши. — Однако пока — самый правдоподобный вариант из всех, что я вижу. Хотя, разумеется, пока вариантов не так уж много. Учитывая то, как мне описали Брюнхильду, вряд ли ей пишет отвергнутый влюблённый или проигравшая соперница. Здесь работают совершенно иные интересы. Я послал Веронику осмотреть комнату Брюнхильды только для того, чтобы поговорить с тобой с глазу на глаз. Ты позвала меня, чтобы я помог — и я помогу. Я не хочу, чтобы ты села в тюрьму. Но история с анонимками должна прекратиться. Если она не прекратится, я продолжу расследование и рано или поздно докопаюсь до истины. Если ты хотя бы вполглаза следила за моей карьерой, то знаешь — я не проигрываю. Я не проигрывал даже в детстве.

Тимофей слез со стула и ушёл. Хлопнула дверь. Елена Сергеевна, как будто кто-то отобрал у неё опору, медленно опустилась на пол и заплакала.

22

Брю, насупившись, сидела на переднем сиденье и сверлила взглядом крышку бардачка. Только по снижению скорости она поняла, что мама подъезжает к дому. Наконец, машина остановилась, но мама не спешила выходить. Это означало, что сейчас будет разговор.

— Это был уже четвёртый специалист, Брю, — негромко начала мама.

— Я умею считать, мам, — откликнулась Брю.

— Что не так с этим?

— С ними со всеми всё одинаково не так. Требуют, чтобы я выворачивала душу наизнанку, рассказывала обо всех своих мыслях... Бр-р! — Она содрогнулась от воспоминаний. — Это хуже, чем сексуальное домогательство. Насильник по крайней мене не лезет к тебе в душу.

— Брю, прекрати, — покачала головой мама. — Ты же сама понимаешь, что тебе нужна помощь...

— Да, нужна! — Брю подняла голову и посмотрела на маму. — Нужна, только не такая. Меня преследует какой-то маньяк — а все пытаются делать вид, будто ничего не происходит!

— Полиция делает всё, что может...

— Только вот они ничего не могут, — с каким-то мрачным удовлетворением произнесла Брю. — Кстати. А где Неон?

— Какой Неон? — не поняла мама.

— Тот друг Габриэлы, который приехал из России.

— Но его зовут Тим...

— Это раньше его звали Тим. А сейчас все знают этого парня, как Неона. Он обычно не показывает лица, но в сеть утекла запись со съёмок шоу, где он разоблачал убийцу какого-то знаменитого повара.

— Ну надо же, — сказала мама. — А я думала, тебя интересует только Билл Каулитц. — Она попыталась улыбнуться.

Кровь бросилась в лицо Брю. Ничего не сказав, она дёрнула ручку и открыла дверь.

— Подожди! — закричала вдруг мама.

Брю повернула было голову уточнить, в честь чего такой крик, как в дверцу что-то с силой врезалось. Брю взвизгнула и выпустила ручку.

— Господи, боже мой! — засуетилась мама, выбираясь со своего сиденья.

— Господи... — повторила Брю дрожащим голосом и поставила одну ногу на асфальт.

Рядом с открытой дверью лежал парень в спортивном костюме. В первое мгновение Брю показалось, что он мёртв, но вот шевельнулась и согнулась в локте левая рука. Парень приподнялся и мотнул головой. Лицо его показалось Брю знакомым, хотя она готова была поклясться, что не видела его здесь ни разу. Значит, не здесь. Но где же тогда?

— С вами всё в порядке? — спросила она, склонившись над парнем.

Он не ответил. Видимо, всё ещё был оглушён ударом и падением.

Ветер задувал волосы в лицо Брю. Она нервным движением заправила прядь за ухо. Рука замерла в такой позиции. Брю почувствовала, как её губы сами собой начинают улыбаться.

— Привет, — негромко сказала она по-русски.

Парень моргнул, и взгляд его прояснился.

— Привет, — так же по-русски ответил он, озадаченно глядя в лицо склонившейся над ним девушки.

— Меня зовут Брю, — сказала та.

Она выучила несколько фраз на русском при помощи приложения Duolingo, как только Габриэла обмолвилась, что разбираться с анонимками приедет тот самый Неон.

Казалось, что Земля остановила вращение. Но тут же иллюзия рассеялась — на Неона налетела мама.

— Молодой человек, вы не ранены? Простите, пожалуйста, мою дочь, она не посмотрела в зеркало, прежде чем открыть дверь... Да я сама виновата, не надо было здесь останавливаться. Давайте мы зайдём к нам в дом, у нас есть антисептик и...

Неон окончательно пришёл в себя. Он поднял левую руку, осмотрел разодранный на локте рукав лонгслива и кивнул:

— Да, благодарю вас. Это было бы уместно.

Его немецкий звучал просто ужасно.

23

Четырнадцать лет назад

Тимофей очнулся в больничной палате. Мама сидела рядом с ним — её отыскали быстро.

Ближайшие сутки Тимофея держали на успокоительных, и его мозг отказывался работать, как должно. Даже картинка перед глазами размывалась, Тимофей почти всё это время спал. Потом лечащий врач решил, что организм мальчика восстановился достаточно, и позволил полицейским провести допрос.

— Это принадлежит тебе? — Полицейский показал Тимофею фотографию отвёртки.

— Да.

— Где ты это взял?

— Отец подарил.

— Для чего?

— На память о моём деде. Прежде отвёртка принадлежала ему.

Полицейский обернулся. Вопросительно посмотрел на другого полицейского, стоящего за его спиной. Тот кивнул. Позже Тимофей узна́ет, что означали эти кивки: с его матери, с той женщины-контролёра, со служащего у колеса обозрения и других людей уже сняли показания. Своими словами он подтверждал их слова.

— Зачем ты взял этот предмет с собой в парк?

— Низачем.

— Поясни?

— Отвёртка мне не нужна. Я ношу её с собой просто так. Как вы носите в бумажнике фотографию жены.

— Откуда ты знаешь, что я ношу в бумажнике фотографию? — Брови полицейского удивленно приподнялись.

— У вас на пальце обручальное кольцо. — Тимофей указал на руку полицейского, лежащую на столе. — Оно потускнело, то есть, женаты вы давно. Но кольцо не снимаете — хотя при вашей работе оно, вероятнее всего, иногда мешает. Следовательно, вы привязаны к своей жене. А значит, у вас в бумажнике просто обязана присутствовать её фотография.

— Н-да. — Полицейский покачал головой. — А ты и впрямь необычный парень... Итак, направляясь в парк, ты взял с собой отвёртку. Верно?

— Нет.

— То есть? Поясни?

— Я просто не стал выкладывать отвёртку из кармана. Она всегда там была.

— Я так и сказал!

— Нет. Вы сказали, что я взял её с собой. Это — разные вещи.

— Ну, хорошо. — Полицейский потёр лоб. — Она всегда была у тебя в кармане, окей. Расскажи, что было с тобой в парке.

— Мы пришли. Штефан купил мне билет. Я катался на колесе обозрения.

— Хорошо. А что ты делал после того, как сошёл с колеса? Парень, который обслуживает аттракцион, сказал, что ты плохо себя почувствовал. Это так?

— Нет.

— То есть? — И снова вопросительный взгляд назад.

— Я сказал этому парню, что плохо себя чувствую. Я хотел сойти с аттракциона, хотя мог прокатиться ещё один круг. Я так сказал для того, чтобы он не задавал лишних вопросов, а просто позволил мне сойти. На самом деле я нормально себя чувствовал.

— То есть, ты обманул служащего?

— Да.

— Зачем?

— Потому что увидел с колеса, что Штефан встал со скамейки и заходит за павильон.

Снова быстрый обмен взглядами.

— И тебе это не понравилось? Штефан не должен был уходить, бросать тебя? Так? Поэтому ты решил сойти с колеса? Ты разозлился на него?

— Мне было безразлично, что делает Штефан.

— А почему же ты сошёл?

— Потому что не мог понять, зачем он это сделал. Он вёл себя странно. Мне захотелось узнать, почему он так себя ведёт.

— Хм-м. Ну, допустим. И что же было дальше?

— Я... — Голос Тимофея дрогнул — впервые с начала допроса. — Я пошёл за Штефаном.

— Куда?

— В этот проход. Между павильонами.

— А что было дальше?

Дальше был провал. Мир бросился ему навстречу и опрокинул.

Тёмная лужа. Отвёртка в окровавленный ладони... Он не знал, было это наяву или в забытье. Пронзительный крик — позже Тимофею скажут, что кричал он сам. На его крик и прибежали люди.

— Я не помню, что было дальше.

— Вообще ничего не помнишь?

— Вообще.

— Не лги мне! На допросе нельзя говорить неправду.

— Я не лгу...

— С вашего позволения, господин полицейский, я вмешаюсь. — Это психолог. Его привела мама. Сама она молчала в течение всего допроса, остановившимся взглядом смотря в стену. — У мальчика время от времени случаются припадки, во время которых он не отдаёт себе отчёта в своих действиях. Если угодно, мы готовы предоставить любые подтверждающие документы.

— Даже не сомневаюсь. — Полицейский обернулся к коллеге, забрал у него из рук исписанные листы бумаги. Протянул листы бумаги маме. — Это протокол, фрау Бурлакофф. Как совершеннолетний представитель вашего сына, ознакомьтесь и подпишите.

Мама взяла листы и, кажется, тут же о них забыла — рука с бумагами опустилась на колени, как неживая. Мама посмотрела на полицейского и не своим, осипшим от долгого молчания голосом спросила:

— Что же теперь будет?

Ответил внезапно другой полицейский — тот, что до сих пор стоял за спиной у первого. Он выглядел более доброжелательным.

— В связи с тем, что ваш сын несовершеннолетний, да к тому же нездоров, вероятнее всего, ему не будут предъявлять обвинение. Хотя, безусловно, назначат обследование и дополнительные занятия с психологом. Нашим психологом. — Последние слова полицейский выделил голосом, но Тимофей отметил это машинально.

«Обвинение» — вот слово, о которое он споткнулся. Слово, настолько невероятное и нелепое, что поначалу Тимофей пропустил его мимо ушей. Не сразу понял, о чём говорит полицейский.

«Вашему сыну не будут предъявлять обвинение»...

— Обвинение? — хрипло повторил Тимофей. — Вы... Вы что, хотите сказать, что это я убил Штефана?

24

Увидев Тимофея, входящего в дом в сопровождении женщины в годах и девушки помладше Габриэлы, Вероника удивлённо округлила глаза. Если план и был таким — её в него никто не посвящал.

Со всех сторон зазвучала немецкая речь. Планшет был у Габриэлы, и Вероника не могла понять ничего. Поэтому она тихонько приблизилась к Тимофею, которого усадили на диван, села рядом и спросила:

— Тиша, ты чего натворил?

— Познакомился с Брюнхильдой, — отозвался тот, с грустью осматривая разорванный рукав. — Скажи, ты умеешь шить?

— И не надейся, — заявила Вероника.

— Ясно. Что-нибудь нашла?

— Смотря что тебе интересно. Брю, как я поняла, натура быстро увлекающая и быстро остывающая. Она пробовала себя в рисовании, лепке, музыке...

— Ты видела её работы?

— Одну статуэтку.

— Насколько она плоха по шкале от одного до десяти, где десять — статуя Давида?

— Не знаю... — задумалась Вероника. — Шесть?..

— Не так плохо.

— И что это для тебя значит?

— Значит, что у неё могут быть завистники по художественной части. Кто-то, кого она обошла в конкурсе или вроде того.

— Блин...

— Не расстраивайся. Думать — это моя работа.

Вероника в шутку замахнулась, но тут же опустила руку.

— Прибила бы! Но тебя, я смотрю, уже. Это, кстати, она? Брю?

Девушка с взволнованным лицом и чуть курносым носом приближалась к дивану со стороны кухни. В руках она держала аптечку.

— Симпатичная, — решила Вероника.

Она отметила несомненное сходство между двумя сёстрами (Габриэла разговаривала о чём-то с мамой на повышенных тонах). Но если вся Габриэла, казалось, была на поверхности и не таила никаких секретов, то Брю производила впечатление девушки, глубоко погруженной в свой внутренний мир.

Не посмотрев на Веронику, Брю опустилась на корточки рядом с Тимофеем. Открыла аптечку и достала оттуда пластиковый пузырёк. Тимофей, внимательно выслушав её лепет, забрал пузырёк и спрыснул ссадину, видневшуюся в прорехе рукава. От перевязки решительно отказался. Вероника фыркнула, вспомнив насыщенное детство в Энске. Вряд ли Брю знает, что это такое — носиться по пустырям и заброшкам, будучи с ног до головы покрытым царапинами. Для Тимофея и сейчас подобная ссадина — ерунда, перекисью он воспользовался, вероятно, только из вежливости. Вот спортивного костюма ему жаль, это точно. Тиша не из тех, кто обожает шоппинг.

Наконец, суета унялась, аптечка исчезла. Мама Брю и Габриэлы ушла в кухню. Габриэла, вспомнив про Веронику, сунула ей в руки планшет, а сама подвинула пару кресел так, чтобы они все могли сидеть кружком. Будто заговорщики или члены тайного клуба.

Но не успела Габриэла раскрыть рта, как входная дверь открылась, и появилось новое действующее лицо — мужчина лет сорока пяти, опирающийся на трость. К нему немедленно подбежала мама и обняла. Брю и Габриэла тоже вскочили.

— Кто это? — спросила Вероника, пнув Тимофея по ноге.

— Брат Габриэлы и Брю, — сказал Тимофей и встал. — Его зовут Вернер. Я должен поздороваться. Тогда, в детстве, он мне сильно помог...

Вероника вспомнила жуткую историю про отвёртку, зябко повела плечами. Сказала:

— Держись. Мысленно я с тобой.

Тимофей самым серьёзнейшим образом кивнул и пошёл навстречу Вернеру такой походкой, будто колени у него не сгибались в принципе.

Вернер как-то незаметно, но очень быстро стал главой собрания. Для него придвинули ещё одно кресло. Вероника невольно им залюбовалась. Серьёзный, властный мужчина — он даже улыбался так, будто находил в этом некий особый резон.

— Итак, какие есть соображения? — спросил Вернер, перебрасывая трость из одной ладони в другую.

— Я предлагаю перевезти Брюнхильду куда-нибудь в другое место, — сказал Тимофей. — Так мы достигнем двух целей одновременно. Во-первых, снимем психологическое напряжение с Брюнхильды. Во-вторых, вынудим преступника что-то изменить. Пока что мы все играем в его игру. Если перепишем правила, ему придётся соответствовать, и мы узнаем что-то новое.

«Так и скажи, что не хочешь больше жить со своей мамочкой», — мысленно поддразнила Тишу Вероника.

— Хорошая идея, — сказал Вернер. — Мне нравится. А куда мы её перевезём?

— Не имеет особого значения, — сказал Тимофей. — Насколько я понял, по почте пришло лишь несколько писем. Остальные так или иначе оказывались в доме. На подоконнике, на крыльце, в почтовом ящике...

— И не только в доме, — перебила Брю. — Одно я нашла в своём шкафчике в спортзале. Другое — в машине.

Тимофей кивнул:

— Человек, который этим занимается, в совершенстве изучил тебя и твой образ жизни. Думаю, мы серьёзно спутаем ему карты, если хотя бы переедем в отель в Мюнхене на неделю-другую.

Брю поёрзала в кресле. Вероника подумала, что вряд ли она в восторге от такой резкой перемены условий.

— А что если немного подальше? — спросила вдруг Габриэла.

Все посмотрели на неё.

— Что-то конкретное? — спросил Вернер.

— Ну... — Габриэла в смущении покусала губы. — Я, разумеется, всё оплачиваю — перелёт, проживание, экипировку... Не пугайтесь! — Она посмотрела почему-то на Веронику. — Там — ничего такого экстремального, вполне комфортабельная туристическая станция. Они уже не первый год работают, как отель. Рекомендация от клуба путешественников, отличные отзывы, прекрасное обслуживание, и...

— Ты о чём? — чуть слышно произнесла Вероника.

Габриэле не пришлось смотреть на экран планшета, чтобы прочитать перевод. Она догадалась. И, глубоко вдохнув, сказала:

— Антарктида.

Вероника застыла с приоткрытым ртом. И, похоже, не её одну это предложение ошарашило.

— Опять! — Брю вскочила на ноги. — Ты совсем рехнулась со своим блогом, Габ! Ты можешь забыть о нём хоть на месяц? Ну или езжай одна! Признай уже, что тебе плевать на меня!

«Дело говорит, — подумала Вероника. — Бред какой. Антарктида...»

— Антарктида... — вдруг тихо повторил Тимофей.

Он произнёс это слово едва слышно, но все почему-то замолчали и посмотрели на него. А Тимофей будто бы в трансе смотрел куда-то в пустоту перед собой и продолжал бормотать:

— Огромное снежное и ледяное пространство... нет людей... только тишина... только пустота...

— Ти-и-иш?.. — с опаской обратилась к нему Вероника. Всё равно он бормотал на русском, так что только она могла его понять.

Тимофей встрепенулся, но не взглянул на Веронику. Он смотрел на Габриэлу, и его взгляд, его лицо выражали столько эмоций, что казалось, рядом с Вероникой сидит совершенно нормальный человек.

— Мне нравится, — сказал он по-немецки. — Отличная идея, Габриэла!

— Правда? — Габриэла слегка покраснела и улыбнулась.

— А ведь и впрямь неплохо, — пробормотал Вернер. — Менее удобное место для подбрасывания анонимок — поискать.

Вероника задохнулась от возмущения. Она перевела взгляд на Брю в поисках поддержки. Та выглядела так, будто на неё внезапно упал мешок с песком. Губы её задрожали. Но когда они шевельнулись, то произнесли совсем не те слова, которых ждала Вероника:

— Хорошо, я согласна. — Смотрела Брю при этом почему-то на Тимофея.

Вероника постучала пальцем по экрану лежащего на коленях планшета, но тот и во второй раз перевёл реплику точно так же.

25

Лоуренс сидел в чилийском аэропорту уже два часа, когда, наконец, объявили о приземлении рейса из Мюнхена. Лоуренс встал и принялся разминать ноги. Чем больше он ходил взад-вперёд по душному залу, среди резких запахов пищи и неумолчной трескотни на испанском языке, тем сильнее в нём кипело раздражение.

Они должны были отправиться ещё неделю назад. А теперь всё будет впритык. Отпуск закончится на следующий день после возвращения. Ему придётся сразу же, не успев отдохнуть, приступать к работе. А Лоуренс ненавидел существование в таком режиме. Ему нужно было время на то, чтобы переключиться.

Лоуренс достал из кармана телефон, посмотрел время. Потом зашёл на страницу Габриэлы. Самый свежий пост — вчерашний. Одна фотография: Габриэла стоит в своей старой комнате в доме матери, одетая в оранжевый комбинезон с эффектно намотанным поверх фиолетовым шарфом, в капюшоне, в тёмных очках с зеркальными стёклами. Собственно, Габриэлу можно было узнать лишь по улыбке. Этой чуть загадочной, чуть насмешливой улыбке. Габриэла показывала два пальца — V, победа. А короткий текст, сопровождающий фото, гласил: «Вылетаю! Шестой континент — жди!»

Шестой континент ждал. Лоуренс тоже ждал. Он открыл комментарии, скользнул взглядом по привычному набору высказываний. Кто-то критиковал комбинезон, кто-то — очки. Кто-то желал удачи. Кто-то ждал новых постов. Кто-то сетовал, что интересный блог скатился до селфи в зеркале и прифотошопленных пейзажей. Один чудик на полном серьёзе рассказывал о базе инопланетян в Антарктиде.

Лоуренс написал свой комментарий: «По ходу, в этот раз сисек не будет. Расходимся».

С первым же упавшим лайком стало чуть легче. А как только посыпались комментарии от фанатов с завываниями в духе: «Да как ты можешь! Покайся!» — Лоуренс улыбнулся. В пререкания он не вступал — прекрасно понимал, что теперь эти люди и без него найдут, чем заняться.

Чёртов блог. Они с Габриэлой никогда это не обсуждали, но если она и в самом деле хочет быть с ним, он поставит условие. Ей придётся завязать с этой чушью для малых детей. У жены Лоуренса должна быть нормальная работа. Такая, где её всегда можно будет найти. А ещё лучше — пусть сидит дома и занимается хозяйством, детьми. Пора прекращать это позорище.

Поездку в Антарктиду предложил Лоуренс — это была его мечта с самого детства. Но он хотел поехать туда со своей девушкой, а не с блогером-путешественником.

Он сам выбрал рейс — с шикарным лайнером, с бассейном под стеклянным куполом, где можно лежать, попивая коктейль, и смотреть на проплывающие мимо древние льды. Лоуренс ненавидел холод и зиму, а путешествие на таком лайнере, в неге и комфорте, казалось ему плевком в лицо самой зиме. Победой человеческого разума над неразумной природой — для чего-то создавшей холод. Но стоило лишь ему поделиться идеей с Габриэлой, как всё неуловимо изменилось.

Теперь вместо шикарного лайнера будет какое-то корыто, а вместо любования льдами издалека — проживание на туристической станции среди диких бородатых полярников. Может, они хотя бы пьют... Только на это и оставалось надеяться.

«А ведь эта дрянь испортила тебе поездку мечты, — подумал Лоуренс. — И продолжает портить. Так, будто ей эту задачу спустили свыше, как святую миссию. Сначала она перекроила всю программу, потом задержалась на неделю. Если будет ещё хоть один такой сюрприз с её стороны, с ней придётся поговорить. Очень серьёзно поговорить».

Лоуренс представил себе, как наматывает на кулак ремень и не сдержал улыбки. За эту поездку Габриэле придётся расплачиваться очень долго. Но, разумеется, уже после того, как он наденет кольцо ей на палец.

— Ларри! — Окрик заставил его встрепенуться.

Лавируя между снующими туда-сюда пассажирами, к нему бежала Габриэла. Лоуренс не успел сказать ни слова, и оказался в её объятиях. Чуть ли не против воли обнял её сам.

— Прости-прости, — быстро говорила Габриэла. — Знаю, я всё испортила. Но теперь всё будет просто отлично.

—Что там случилось с твоей сестрой? — проворчал Лоуренс. — Из твоих сообщений я мало что понял. — Когда было нужно, он очень хорошо умел притворяться непонимающим.

— Об этом мы поговорим позже, хорошо?

Лоуренс хотел было сказать, что это он решает, когда и о чём разговаривать, но Габриэла уже очаровательно ему улыбнулась, отстранилась и, повернувшись, махнула рукой в сторону троих человек, стоящих у неё за спиной.

— Знакомься, Ларри! Это — Брюнхильда, моя сестра. А это Тим и Вероника. Они поплывут с нами, это мои друзья из России.

Лоуренс приоткрыл рот. У него не было не то что слов — даже мыслей не осталось.

— А это — Лоуренс, мой бойфренд, — представила его Габриэла по-английски. Тут же, спохватившись, перевела на немецкий.

Одна из девушек, светловолосая, тронула за руку парня, и тот что-то сказал на вовсе уж непонятном языке. Девушка задала вопрос. Парень пожал плечами. Складывалось впечатление, что для всех троих эта встреча — не меньшая неожиданность, чем для Лоуренса.

— Что значит, «поплывут с нами»? — Лоуренс перевёл взгляд на Габриэлу.

Та проигнорировала вопрос или не расслышала. Она уже изучала табло с ближайшими рейсами.

— Так, вот наш, — ткнула пальцем. — Ушуая, через час, выход семь. Пойдёмте, надо ещё проследить, чтобы нормально погрузили багаж!

Лоуренс смотрел вслед Габриэле, которая понеслась к выходу семь, не оглядываясь. Мимо него прошли трое её спутников.

— Да она, чёрт её побери, издевается, — пробормотал Лоуренс, оставшись в одиночестве.

От ярости казалось, что весь мир застилает красной пеленой. Прежде чем идти, Лоуренс вновь достал телефон.

Под его комментарием уже кипела нешуточная баталия всех со всеми. Но Лоуренс туда даже не посмотрел. Он написал новый: «Кто-то должен взять ремень и хорошенько объяснить этой кукле, где место женщины».

Только после этого, выдохнув, Лоуренс пошёл вслед за Габриэлой.

26

— Слушай, я что-то не понимаю, — сказала Вероника, когда они с Тимофеем уселись на соседние места в самолёте. — У Габриэлы есть парень?

Русский язык среди присутствующих не понимал никто, кроме них двоих. Вероника чувствовала себя так же, как в детстве, когда они придумали для общения тайную речь.

— Габриэла представила его именно так, — сказал Тимофей.

— А как же ты?

Тимофей посмотрел на Веронику с удивлением.

— Я никогда не был её парнем.

— Ты понял, не притворяйся! Твоя мама, свести вас, всё такое.

— У тебя чрезвычайно испортился синтаксис русского языка.

— Тиша, убью! — пригрозила Вероника.

Тимофей вздохнул:

— Чего ты от меня хочешь? Насколько я понимаю, про Лоуренса не знала даже семья Габриэлы. Полагаю, она всё объяснит нам на корабле.

— На каком ещё корабле? — насторожилась Вероника.

— А как ты собиралась попасть в Антарктиду? — приподнял бровь Тимофей.

— Ну... Мы же в самолёте.

— Самолёт летит в Ушуаю, это Аргентина. А в Ушуае мы пересядем на пароход. Плыть, если не ошибаюсь, двое суток.

Вероника, закрыв глаза, откинулась на спинку сиденья.

— О-бал-деть, — произнесла она. — Чувствую, долго я буду вспоминать эту поездочку.

— Она ещё даже не началась, — напомнил Тимофей.

— Для меня она началась, когда мы потратили четыре дня, закупая экипировку, — возразила Вероника. — До сих пор поверить не могу, что ты поддержал эту аферу! Какой смысл в Антарктиде? Зачем?!

Тимофей молчал так долго, что Вероника заподозрила игнор. Открыв глаза, она повернула голову и обнаружила, что Тимофей смотрит через окно на крыло самолёта.

— Там... нет привычного круга людей, — сказал он, будто заставляя себя произносить слова. — Там нет почты, как таковой. Я... надеюсь, что анонимщик воспользуется электронными средствами.

— И что нам это даст? — пожала плечами Вероника.

— Электронный след. Если этот человек так хорош в подбрасывании физических писем, то, возможно, в сетевой конспирации у него дела обстоят хуже. А он не сможет выдержать так долго без писем. Он не даст Брюнхильде отдохнуть. Маньяк должен снова и снова совершать маниакальные действия, в этом его слабость.

Раздался звуковой сигнал, после чего вежливый голос сначала произнёс что-то на испанском, потом продублировал на английском. Вероника с грехом пополам разобрала, что полёт вот-вот начнётся, им предлагают отключить все электронные устройства и пристегнуть ремни.

Проверив мобильник, который так и не успела включить после предыдущего рейса, Вероника вновь посмотрела на Тимофея.

— Но у тебя ведь ещё и что-то личное?

— Ты о чём? — нахмурился тот.

— Об Антарктиде. Когда речь зашла о ней, ты стал совсем другим.

Тимофей опять стал совсем другим. Он нервно поёрзал на своём месте.

— Мне кажется, что это место подходит для меня.

Мимо прошла стюардесса, проверяя, все ли пристёгнуты. Вероника вздохнула. И мысленно задала себе вопрос: «А я-то что тут делаю?..»

27

Четырнадцать лет назад

По воскресеньям Тим помогал Габриэле делать домашнее задание по математике. Он помогал ей и в другие дни, и не только с математикой. Как правило — прямо перед уроками, просто позволяя списать домашку, но об этом родителям знать было не нужно. А воскресенье — официально утверждённый день.

В одиннадцать часов Габриэла, как всегда, позвонила Тиму — сказать, что скоро придёт. Его телефон не отвечал.

Странно, конечно, но ладно. До его дома на велике — десять минут, она быстрее доедет, чем дозвонится... Скоро Габриэла уже давила кнопку дверного звонка.

Тишина. Она позвонила ещё несколько раз, в последний — уже совсем не вежливо. Внутри дома послушно раздавались трели, но сам дом молчал. Странно... Габриэла только сейчас заметила, что автомобиля фрау Бурлакофф, аккуратного красного фиата, на парковке тоже нет.

Из соседнего коттеджа вышла на крыльцо пожилая фрау Зейдлиц.

— Здравствуйте, фрау Зейдлиц, — прокричала Габриэла.

Соседка Тимофея была глуховата, и частенько забывала надеть слуховой аппарат.

Но в этот раз повезло: фрау Зейдлиц её услышала. Кивнула и направилась к ней. Скрипучим старческим голосом проговорила:

— Здравствуй, девочка. Несчастье у них. Штефан умер.

В школу Тим не пришёл ни в понедельник, ни во вторник. Телефон его по-прежнему молчал. И навещать Тима мама Габриэле запретила.

— У людей горе, — строго сказала она, — им только тебя не хватало! Мальчик, наверное, неважно себя чувствует. Когда придёт в школу, тогда и придёт. Не лезь.

Но Габриэла не могла не лезть. Слух о том, что Штефан не умер, а убит, докатился уже и до их квартала.

Убийство! Настоящее убийство — шутка ли?.. И Тим уж наверняка знает, что произошло. Тому, что он может неважно себя чувствовать, Габриэла не верила. Штефан никогда не был ему близким человеком. Но телефон молчит, и в школу Тим не ходит. А значит, есть какая-то тайна! Которую ей просто необходимо узнать.

Во вторник Габриэла не выдержала и сразу после школы снова приехала к дому Тима. В этот раз красный фиат на парковке стоял, и дверь Габриэле открыли сразу.

— Тим неважно себя чувствует, — сказала мама Тима. Габриэла подумала, что для фрау Бурлакофф и её собственной мамы слова сочинял один и тот же человек, у взрослых такое бывает. — Ты ведь знаешь, что у нас случилось?

Габриэла осторожно кивнула.

— Тим пока в шоке, — продолжила мама Тима. — Доктор запретил ему выходить из дома — до тех пор, пока не восстановится.

— А когда он восстановится?

— Не думаю, что скоро.

— А почему он не подходит к телефону?

И тут в окне второго этажа Габриэла увидела Тима. Он подавал ей знаки, которых она не понимала.

— Потому что говорить по телефону врач ему тоже пока запретил.

Тим исчез из окна. Но быстро вернулся — с листом бумаги в руках. Наклонившись, принялся что-то на нём писать.

— А как же школа?

Габриэле стоило немалого труда не подавать виду, что заметила Тима в окне.

— Я договорилась с директором. Тим пока будет находиться на домашнем обучении.

— Я могла бы ему помочь...

— Не нужно. Спасибо. — Маме Тима явно не терпелось избавиться от назойливой гостьи. — Я же сказала, ему нужно восстановиться. Когда сможет, он тебе позвонит. Иди домой, передавай привет родителям.

Дверь захлопнулась. Габриэла подняла голову.

На листе бумаги, прижатом к стеклу, крупными буквами было написано:

«МАМА СКОРО УЙДЁТ. ПОДОЙДИ К ЗАДНЕЙ ДВЕРИ ТАК, ЧТОБЫ ТЕБЯ НИКТО НЕ ВИДЕЛ».

***

Габриэла, подхватив велик, перебежала дорогу. В крохотном магазинчике напротив, торгующем цветами, спросила разрешения посидеть у окна, подождать подругу. Подошла к окну и впилась взглядом в дом Тима. Через двадцать минут фрау Бурлакофф тщательно заперла дверь, села в красный фиат и уехала.

Велик Габриэла оставила у магазина. Осторожно, далеко обойдя дом Тимофея, приблизилась к нему со стороны заднего крыльца. Постучала в дверь.

— Сейчас я открою окно, — глухо донеслось до неё. — Эта дверь тоже заперта, а ключа у меня нет!

28

Каюту Брюнхильде пришлось делить с Габриэлой. Как в детстве, когда они жили в одной комнате. Устроившись на своей койке, Брю достала из рюкзака блокнот и карандаш, принялась в задумчивости черкать по листу бумаги.

— Эй! Мы отплываем! — Габриэла просунула голову в дверь.

— Прекрасно, — отозвалась Брю.

— Не хочешь выйти и посмотреть?

— Может, позже...

Габриэла хмыкнула и зашла в каюту, прикрыв за собой дверь.

— Брю, давай, тебе нужно развеяться! Какой смысл сидеть тут, в четырёх стенах? Это же твоё путешествие.

— Твоё, — возразила Брю.

— Нет, и твоё тоже! — начала сердиться сестра. — Если ты куда-то едешь, ты меняешься, от этого никуда не деться. Путешествия делают тебя сильнее.

Брю закрыла блокнот и уставилась на Габриэлу.

— Что это ещё за Лоуренс? — спросила она. — Почему ты раньше о нём ничего не говорила?

Не без удовольствия она отметила, что щёки сестры порозовели.

— О... Ну, это... Мы с ним познакомились почти год назад в Алжире. Я думала, это всё так... Поэтому и не рассказывала никому. Но теперь у нас вроде как всё серьёзно. Вообще, эта поездка — идея Ларри изначально. Мы должны были отправиться только вдвоём. Я полагаю, что он собирался сделать мне предложение.

Брю слушала, подозрительно щурясь. Габриэла слишком настойчиво отводила взгляд.

— «Вроде как»? — повторила Брю зацепившие её слова.

Габриэла покраснела ещё сильнее. Она подошла к койке, села рядом — Брю поджала ноги, уступив ей место.

— Ладно, скажу тебе по большому секрету. Обещай, что не проболтаешься!

— Клянусь! — сказала Брю, вновь поймав чувство дежавю.

— На самом деле я думаю, у нас с Ларри ничего не получится. Вернее... Может, и получилось бы. Но я его не люблю. Если и правда сделает мне предложение, нам придется расстаться. Это будет, по крайней мере, честно.

— А почему ты ему об этом не скажешь? — спросила Брю, против ожиданий захваченная историей.

— Ну... Мы об этом как-то не говорили. Кого вообще интересует любовь? Нам было неплохо вместе, мы могли бы вместе и остаться, но...

— Но ты влюбилась в другого! — догадалась Брю.

Габриэла закрыла лицо руками.

— Ты уже сама, наверное, обо всем догадалась. — Теперь её голос раздавался невнятно. — Понимаешь, он — один из самых необычных людей, кого я встречала. Я с самого детства не могу выкинуть его из головы. Постоянно его вспоминала, думала о нём. Прости меня, но, когда с тобой приключился весь этот ужас, я... Ну, поняла, что это — шанс увидеть его снова. Думала, если увижу, меня отпустит — всё-таки столько лет прошло. Но не отпустило. Наоборот, стало только хуже...

— Ты о ком? — охрипшим голосом спросила Брю.

— О Тиме, конечно. — Габриэла опустила руки и шмыгнула носом. — Но ты же сама видишь, какой он. Помню, как-то в детстве обмолвился, что мать зовет его инопланетянином. Я ещё тогда подумала, что это недалеко от истины... Честно говоря, я надеялась, что, встретившись с Лоуренсом, Тим хоть немного расшевелится... Дурацкая идея. Он, мне кажется, физически не способен ревновать. А тут ещё эта Вероника... Они, конечно, коллеги — не больше. Я уверена, что даже не спят. Но... Она ведёт себя так... Так спокойно! Как будто уже тысячу лет замужем за Тимом. Как будто только она знает, что ему нужно. И... В общем, я не знаю, что мне делать, Брю.

Брю открыла блокнот и опустила взгляд на страницу.

— Брю? — позвала её озадаченная Габриэла.

— Определись сама, чего ты хочешь, — сказала Брю, не поднимая глаз. — Я, конечно, не эксперт в отношениях, но, по-моему, тащить с собой на край света двух парней и крутить с обоими — дурацкая затея.

— Добрый совет от моей младшей сестрицы, — вздохнула Габриэла. — Ты права. Крыть нечем... Ладно, пойдём на палубу. Все уже наверняка собрались там, нас всё равно вытащат.

Подумав, Брю закрыла блокнот и сунула его под подушку. Встала, поправила волосы и кивнула.

29

— Прежде чем вы сойдёте на берег, дамы и господа, я должен рассказать вам о правилах поведения на шестом континенте, — хрипло говорил капитан, стоя перед пятёркой пассажиров, как сержант перед новобранцами.

Все уже переоделись в комбинезоны, потому что холодать начало ещё сутки назад, а теперь и вовсе стоял лютый дубак. Вероника надеялась на две вещи. Первая: что на берегу ветер будет слабее, и вторая: что, добравшись до станции, она завернётся во все имеющиеся там одеяла, да так и просидит в каком-нибудь тёплом углу до самого отъезда.

Капитан говорил на английском. Вероника понимала его через два слова на третье. Впрочем, ей очень помогал планшет, который она держала в руках. Несмотря на то, что он уже начал подглючивать от холода, распознавал и переводил вполне сносно.

—Без особого письменного разрешения запрещено что-либо вывозить из Антарктиды, — вещал капитан. — Растения, животных, части зданий и сооружений, образцы пород. Прикасаться к животным, пугать их, фотографировать со вспышкой — запрещено.

Ветер трепал густую, с проседью бороду капитана, и Вероника подумала, что классический образ бородатого полярника — это, должно быть, не просто дань моде, и не показатель того, как трудно в Антарктиде с бытовыми удобствами. Борода — скорее насущная необходимость для защиты нижней части лица от холода и ветра. Помимо бороды, капитан носил ещё и специальную флисовую маску, закрывающую лицо до самых очков. Очки с защитными стеклами тоже плотно прилегали к лицу. Сейчас капитан снял очки, маску опустил вниз.

«Это для того, чтобы вы запомнили, как я выгляжу, господа. В полном снаряжении все обитатели станции, на которую вы направляетесь, похожи друг на друга, словно братья-близнецы, ха-ха-ха».

Должно быть, это была стандартная шутка — чтобы ободрить пассажиров. Пассажиры вежливо посмеялись.

Сейчас Вероника спрятала лицо, снабженное такой же, как у капитана, маской, ещё и в шарф.

Комбинезоны и куртки у всех пассажиров были одинаковые — ярко-оранжевые. Различать друг друга можно было по шарфам — шарфы специально взяли разные. У Вероники был красный, у Тимофея — зелёный, у Габриэлы — фиолетовый, у Брю — синий. Лоуренс отличался от всех. Его одежда была ярко-красной, а шарфа он не надел вовсе. Вероника с первого взгляда окрестила рыжеволосого Лоуренса «рыжим мудаком», и с каждой минутой, проведенной в его обществе, все больше убеждалась, что первое впечатление её не обмануло.

— Запрещено бросать мусор, — говорил капитан. — Всё, что вы привезли с собой на континент, вы обязаны увезти с собой. Это же касается отходов жизнедеятельности.

Капитан сделал паузу, поскольку точно знал, что сейчас последует вопрос. И не прогадал.

— Sorry. What? — спросил Лоуренс.

— Шутка, — сказал капитан. — Но только наполовину. Содержимое биотуалетов, имеющихся на станции, где вы будете жить, вывозится организованно. На случай, если вам придётся справлять нужду вне станции — вас проинструктируют уже на месте. Я хочу, чтобы вы поняли: Антарктида — это не то же самое, что зима в вашем родном городе. Это — отдельный мир, со своими правилами и законами. И мир этот не любит чужаков. Особенно чужаков с гонором и амбициями. Лучшее, что вы можете сделать — постараться остаться незамеченными этим миром. Уже очень скоро вы сойдёте на землю. Перед этим вам придётся продезинфицировать свою обувь, чтобы не занести какую-либо органику. Кроме того, я обязан предупредить, что если у вас есть с собой какие-либо животные — их придётся оставить на корабле.

У Вероники не было никаких животных, ни с собой, ни дома, но с каждой новой строчкой на экране планшета настроение её падало всё сильнее. Ничего себе — туристическая поездочка, чтобы развеяться! Шаг влево, шаг вправо — расстрел, прыжок на месте расценивается как попытка улететь...

Вероника обменялась взглядами с Брю, и ей почудилось полное понимание в глазах этой нелюдимой девушки. Напряжение было колоссальным. Конечно, анонимок тут не будет. Однако чем, чёрт побери, хуже было бы в Турции или в Таиланде?! В любом месте, где тепло, можно фотографировать всё, что хочешь, покупать сувениры и тискать добродушных животных!

Ткнув пальцем в экран, чтобы очистить поле ввода, Вероника увидела, как медленно тают буквы, и поспешила убрать планшет в широкий карман куртки. Пусть погреется. Тим, если надо, переведёт ей, что говорят остальные. Впрочем, кто бы с ней вообще разговаривал...

Брю, поймав взгляд Вероники, кисло улыбнулась. Вероника ответила тем же.

30

К станции ехали на машине, которую Вероника про себя окрестила «бронетранспортёром». Второй такой же «бронетранспортёр» ещё загружали ящиками и мешками, приехавшими с кораблём.

В тёплом салоне Вероника достала отогревшийся планшет и обратилась к Брю:

— Ты помнишь, зачем мы в это ввязались?

Брю, казалось, была удивлена, что Вероника обратилась к ней. Тимофей, наверное, тоже удивился, но по его лицу это сложно было узнать наверняка.

— Я хотела, чтобы всё закончилось, — ответила Брю.

— А почему ты вообще так паришься из-за этих анонимок? — спросила Вероника.

Брю нахмурилась, вчитываясь в перевод. Вероника, подумав, повторила вопрос, заменив «паришься» на «тревожишься».

Теперь Брю с изумлением посмотрела на Веронику, и та, пожав плечами, сказала:

— Да если б я так волновалась из-за всякой ерунды, которую мне присылают всякие идиоты — уже рехнулась бы.

— Но он же мне угрожает, — слабым голосом возразила Брю. — Он обещает убить меня...

— А вот это уже другой разговор, — парировала Вероника. — Я бы купила перцовый баллончик. И электрошокер. Записалась бы на курсы самообороны...

Она умолчала о том, что курсы самообороны — слава Тимофею — уже были успешно пройдены. Правда, от отравления лимонадом они не сильно помогли.

Брю молчала. Казалось, она напряжённо ищет подходящий ответ. И, наконец, сказала:

— Я не такая смелая, как ты.

— А я не смелая, — улыбнулась Вероника. — Тут не в смелости дело. Я просто рациональная. Чем сидеть и бояться — лучше обезопасить себя по максимуму и плюнуть на всё остальное. Никто ведь не застрахован. Большинство людей, на которых нападают, не получают анонимных писем. А если тебе шлют письма — вряд ли решатся напасть. Мне так кажется. Знаешь, как у нас говорят: «бодливой козе бог рогов не дал».

— Не козе, а корове, — вмешался Тимофей. — И вообще, при чём здесь это?

— А ты чего встреваешь? — проворчала Вероника. — Мы, между прочим, разговариваем.

Времена, когда она умудрялась втюхивать Тимофею собственные афоризмы, выдавая их за народную мудрость, прошли. Тимофей что-то заподозрил и проштудировал интернет на предмет пословиц и поговорок. Теперь он постоянно поправлял Веронику, если она путалась.

Брю не поддержала Веронику ни словами, ни смиренным молчанием. Она обратилась к Тимофею:

— Вы уверены, что у вас получится найти этого человека?

— Да, — кивнул тот. — Но тебе придётся ответить на много моих вопросов.

— Я... Конечно, с радостью.

— Их будет задавать Вероника. Вы, кажется, нашли общий язык.

На этом Тимофей отвернулся. Вероника встретила обескураженный взгляд Брю и пожала плечами. Мол, привыкай, я так всю жизнь живу.

Брю попросила планшет и что-то набрала в поле ввода, показала Веронике перевод.

«Он твой парень?» — прочитала та и сразу же замотала головой. Набрала ответ: «Я — его личный помощник».

Брю удовлетворённо кивнула. Если Веронике и требовались ещё какие-то подтверждения — она их только что получила. Количество невест Тимофея удвоилось.

31

Выйдя из машины, Габриэла ахнула и достала телефон. Мороз сразу стал щипать голые руки, но она пока не обращала на это внимания.

— Вы только посмотрите, как тут здорово! — сказала Габриэла, как только камера начала снимать её на фоне снежного пейзажа. — Да, как вы понимаете, я добралась до места. Что сказать? Здесь очень холодно! А перед тем как сойти с корабля, нас заставили продезинфицировать обувь. Позже я подробно расскажу обо всём и сделаю фотографии, а пока мы прибыли на туристическую станцию «Сириус» и сейчас будем знакомиться с новым местом жительства и персоналом. До скорой встречи!

Она едва успела убрать телефон в карман, как к ней приблизился мрачный Лоуренс. Он тащил сразу два здоровенных рюкзака — свой и Габриэлы.

— Надень перчатки, — сказал он.

— Да мы ведь сейчас зайдём. — Габриэла большим пальцем указала на здание туристической станции, которое внешне напоминало мрачный барак.

— Я не хочу, чтобы у тебя были красные обветренные руки, — заявил Лоуренс. — Если не можешь позаботиться о себе сама — не мешай это делать тем, кому не всё равно.

Габриэла упрямо засунула руки в карманы куртки. Поискала взглядом сестру и обнаружила её рядом с Тимом. Тим выглядел, как паломник, впервые попавший в священное место. Лицо его вновь изменилось, обычная бесстрастная маска уступила место еле сдерживаемому восторгу. Вот он опустился на одно колено и коснулся ладонью твёрдого спрессованного снега.

— Эти чокнутые русские, — проворчал Лоуренс, проследив за взглядом Габриэлы. — У них, говорят, минус пятьдесят — нормальная температура зимой. Я видел в машине градусник, здесь сейчас тридцать пять. Наверное, при такой температуре они будут загорать на крыше.

Сам Лоуренс родился и вырос в Лос-Анджелесе. Потом отцу предложили работу в филиале, и семья переехала в Нурланн, в Норвегию. Холод и снег Лоуренс — давно вернувшийся в Лос-Анджелес — ненавидел всеми фибрами души.

— Тим живёт в Москве, — сказала Габриэла. — Там не намного холоднее, чем у нас в Мюнхене. А пятьдесят — это в Сибири. Россия — очень большая страна. В ней одиннадцать часовых поясов. И три — климатических.

— Тебе-то откуда знать? — поморщился Лоуренс.

— Я — путешественница, — напомнила Габриэла. — И тур по России значится у меня в планах. Вообрази: одиннадцать часовых поясов! Я уже спланировала трип, в котором буду догонять, и даже опережать время! Хотя на обратную дорогу, конечно, нужно будет выделить полгода. Не меньше. В России столько всего интересного!

Лоуренс закашлялся, а Габриэла решительно подошла к Тиму.

— Эй! — весело окликнула она его. — А ты ничего не снимешь для своих подписчиков?

Тим поднял голову и сказал:

— Нет. Я не выпускаю материалы такого рода.

— Мне казалось, что ты тут занимаешься расследованием, — озадачилась Габриэла. — Или тебе обязательно нужна съёмочная группа, чтобы получить контент...

— Преступление происходит не здесь. — Тим встал и начал надевать перчатки на покрасневшие от холода руки. — Сюда мы приехали, чтобы отдохнуть. Когда я закончу с этим делом — спрошу разрешения у твоей сестры, поставлю задачу перед режиссёром. Он сам решит, где и как стоит снимать материал. Антарктида тут вообще ни при чём.

На последней фразе в голосе Тима послышалось какое-то ревностное чувство. Он как будто оберегал возлюбленную от посягательств пьяных пошляков.

— Мы сейчас находимся там, где суждено побывать... Не знаю... Одной тысячной процента людей? — всплеснула Габриэла руками. — И ты даже не сделаешь ни одной фотографии? Слушай, я понимаю твою концепцию, но вот такие штуки из жизни — всегда добавляют рейтинг!

— Когда мне понадобится увеличить рейтинг, я просто вложу больше денег в рекламу, — сухо сказал Тим.

— Завидуешь моему успеху? — улыбнулась Габриэла.

— Н-нет, — как будто озадачился Тим. — Ты ведь не занимаешься расследованиями преступлений?

От кого-то другого Габриэла и не подумала бы проглотить такое. Ей все завидовали, просто по определению. Но Тим был предельно искренен. Скорее всего его бы возбудила перспектива соперничества с таким же блогером-детективом, но блогер-путешественник выпадал за рамки его модели вселенной.

— К тому же фотография крадёт впечатления, — неожиданно добавил он.

— В каком смысле? — спросила Габриэла.

— Делая снимки, ты откладываешь впечатление на потом. Когда требуется раскрыть душу и впитать окружающее тебя великолепие, ты думаешь только о том, как бы сделать удачный кадр. И после, глядя на фото, всё равно не получаешь такого же впечатления. Если мне понадобятся снимки Антарктиды, я найду их в интернете. А здесь я лучше буду собирать впечатления.

— Вау, — усмехнулась Габриэла. — Ты заговорил, как поэт. По-моему, это — и правда твоё место.

Тим уверенно кивнул.

— Добро пожаловать на станцию «Сириус»! — раздался новый голос.

Габриэла повернула голову. От станции к ним бодро шёл плотный коренастый мужчина без шапки. Ему было лет пятьдесят на вид, солнце бликовало на загорелой лысине. Маской и очками мужчина, в отличие от капитана корабля, пренебрег. Возможно, потому, что здесь, на берегу, наконец-то улёгся пронизывающий ветер.

— Меня зовут Доминик Конрад, и я начальник этой станции. Давайте познакомимся, а после я вам всё-всё покажу и со всеми познакомлю.

Лоуренс первым шагнул навстречу начальнику станции и протянул ему руку.

32

Четырнадцать лет назад

Тимофея обследовали в специальной судебной клинике. Результат обследования подтвердил диагноз, поставленный ранее: мальчик подвержен неконтролируемым припадкам.

С мамы взяли подписку о невыезде. Тимофей не должен был ходить никуда, кроме занятий с психологом, которого назначили в клинике. В школу он сможет вернуться лишь после того, как дело будет закрыто. Если сможет — следователь сказал, что, вероятнее всего, ему будет рекомендовано содержание в специальном заведении.

Маме пришлось взять отпуск, иначе она не успевала возить Тимофея к психологу. К тому же маме необходимо было заниматься наследственными делами. Для того, чтобы через полгода получить наследство после смерти Штефана, нужно собрать кучу всяких документов.

Друг с другом они почти не разговаривали. Тимофей слишком хорошо помнил разговор, который состоялся в машине, по пути из больницы домой.

Мама сидела за рулем, Тимофей — рядом. После двенадцати лет уже можно было ездить на переднем сиденье.

Они молчали почти всю дорогу. Когда подъезжали к дому, мама остановилась на светофоре. И вдруг заплакала.

Тимофей посмотрел в окно. Они стояли возле китайского ресторана. Сам он ни разу там не был, но знал, что мама и Штефан по пятницам ходят сюда ужинать.

Нужно было что-то сказать. Когда люди плачут, им нужно что-то говорить. Но Тимофей не знал, что.

На светофоре загорелся зелёный. Сзади засигналили.

Тимофей протянул руку и коснулся клавиши аварийной остановки.

Мама убрала ладони от заплаканного лица. Посмотрела на клавишу. А потом — на Тимофея, с непонятным выражением. Проговорила:

— Это всё, что ты можешь для меня сделать?

— Если нужно сделать что-то ещё, скажи.

— Ты — не человек. — Мама смотрела на него, как на чудовище. — Ты... Господи, за что мне это?! Только-только всё начало налаживаться... Только-только мне показалось, что... Господи! — Она снова залилась слезами.

— Ты могла бы отдать меня в интернат уже сейчас. — Тимофей изучал этот вопрос. Он знал, что существуют школы, где дети не только учатся, но и живут.

— То есть, ты хочешь, чтобы я перестала тебя контролировать?! — Голос мамы сорвался на крик. — Ты этого хочешь?! Чтобы позволила тебе делать всё, что вздумается?! Чтобы ты ещё кого-то... — Она не договорила, но Тимофей понял. — Нет, — категорически объявила мама. — Никаких интернатов! Я дала подписку о том, что ты шагу не сделаешь без моего ведома — и сдержу слово!

— Я не убивал Штефана.

Тимофей сказал это только сейчас. Когда вдруг пришло твёрдое, окончательное понимание — мама, как и следователь, не сомневается в том, что это был он. И с самого начала — не сомневалась.

До сих пор он почему-то не верил в это. До сих пор думал, что мама знает: он не мог так поступить. До сих пор казалось, что его семья — это его крепость. Сырая, неуютная, продуваемая холодным ветром, но всё же...

Сейчас оказалось, что вместо крепостной стены его окружали хрупкие стенки аквариума. И осколки стекла, которое треснуло, вероятно, ещё при его рождении, только что осыпались у него на глазах. Глупая, детская, ни на чём не основанная вера лопнула, как мыльный пузырь.

— Я не убивал Штефана.

Тимофей сказал это, уже понимая, что маму не убедить.

— Откуда ты можешь знать?! — всплеснула руками она. — Ты ведь сам сказал, что ничего не помнишь!

— Я не знаю. Но думаю, что не убивал. Я это выясню, обещаю.

Деликатный стук в окно, мама опустила стекло.

— Что-то случилось, фрау? — выражение лица пожилого господина при виде заплаканной женщины, сменилось с недовольного на сочувственное. — Я могу вам чем-то помочь? Может быть, вызвать аварийную службу?

— Нет, благодарю вас. Моя машина в порядке.

— В таком случае, не могли бы вы встать на крайней полосе? Вы мешаете движению.

— Прошу прощения. Я уже уезжаю.

33

Все собрались за большим столом в помещении, которое, как поняла Вероника, совмещало в себе функции столовой и гостиной. Полярная станция «Сириус», ещё десять лет назад представлявшая собой научную базу, но, как выразился Доминик Конрад, «технически устаревшая», была перестроена для проживания туристов. Что-то вроде отеля – для толстосумов, пресытившихся путешествиями по теплым морям и райским островам и возжелавшим других впечатлений.

Гостиная-столовая, комнаты для гостей, комнаты для персонала; медпункт, кухня, туалеты, душевые; генераторная, тёплый склад. Имелся также погреб, где хранили замороженные продукты. Но никаких тебе бассейнов, тренажёрных залов и прочего.

Конрад представил людей, которые работали на станции. Повара с помощником, двух врачей, одного техника, одного водителя и двух горничных.

— Что-то у меня плохие предчувствия, — проворчал Лоуренс. — Зачем нам два врача?

— Традиция, не более, — заулыбался ему Доминик Конрад; он стоял во главе стола, пока все остальные сидели. — Врач, видите ли, тоже человек, и с ним может произойти всякое, а вызвать скорую помощь тут затруднительно. Поэтому врачи дежурят на станциях по двое. Но это всё ерунда, на самом деле, излишняя предосторожность. В десяти километрах отсюда находится научная станция, там тоже постоянно дежурят двое врачей.

— Да, — добродушно сказал один из представленных врачей, немец по имени Оскар. — Вырезать самому себе аппендикс — опыт, безусловно, интересный, но я предпочёл бы обойтись без него.

Он, второй врач, водитель и техник сидели за столом вместе с туристами. Повар с помощником и горничные скрылись, едва показавшись. Они, наверное, не очень хорошо говорили по-английски. Обе горничные оказались смуглыми латиноамериканками средних лет. Вероника подумала, что в страшном сне не может представить себе обстоятельства, заставившие этих женщин перебраться сюда, в край вечных снегов.

Оскар, говоря, смотрел в стол перед собой. В руках он держал нож для масла и ковырял пальцем лезвие.

— Я бы предпочёл, — заявил Лоуренс, — чтобы никто никому тут не вырезал ничего. Мы приехали отдохнуть.

— И это прекрасное место для отдыха! — вновь вернул себе всеобщее внимание Доминик Конрад. — С вашего позволения, я немного познакомлю вас с историей станции. Она была построена почти полвека назад, в середине семидесятых. Название «Сириус» получила по имени звезды – самой яркой не только здесь, в южном полушарии, но и на всём небе, которое мы можем наблюдать с Земли. Свет этой далекой звезды, по оценкам астрономов, в двадцать пять раз ярче, чем свет нашего с вами Солнца.

— Это – известный факт. Но немногие знают, что на самом деле Сириус – двойная звезда, — негромко добавил Оскар.

— Двойная? – повернулся к нему Лоуренс.

— Именно. На самом деле, звёзд – две, это открытие было совершено ещё в позапрошлом веке. Сириус – две ярчайшие звезды, которые вращаются вокруг общего центра массы.

— И соревнуются, кто ярче, — фыркнул Лоуренс. – Почти как некоторые блогеры у нас на Земле. Ха-ха-ха! — Он посмотрел на Габриэлу.

Та сделала вид, что подколки не заметила.

— Однако, — продолжил Конрад, — учитывая специфику этого места, мне просто необходимо ознакомить вас с правилами техники безопасности. И вам придётся за них расписаться, мои хорошие.

Вероника поёжилась. Конрад говорил с ними так, как могла бы разговаривать наседка с цыплятами. Над ней даже мама в детстве так не кудахтала.

Лоуренс вздохнул и развёл руками. Брю сидела, сложив руки на груди. Габриэла, уже забыв о Лоуренсе, что-то энергично набирала в телефоне. Тимофей внимательно слушал Конрада, не сводя с того глаз. Впитывал информацию.

— Вам предстоит провести тут ближайшие несколько дней, — потирая руки, говорил Конрад. — И самое-самое главное правило, которое необходимо запомнить – никуда не ходить поодиночке. Если вы соберётесь удалиться от станции дальше, чем на десять метров, рядом с вами постоянно должен присутствовать кто-то из сотрудников. Это вам только кажется, что здесь невозможно заблудиться. Огромная ошибка! В Антарктиде нет привычных вам ориентиров. Отойдёте немного, потом решите вернуться, перепутаете направление, удалитесь ещё на километр… Нас здесь не так много, как видите – всего девять человек. Из этих девятерых специальную подготовку имеют семеро; горничные обладают только навыками оказания первой помощи. Проводников из них не выйдет. Но даже мы, семеро, вряд ли сумеем вас отыскать – разве что если сильно-сильно повезёт. Если мы сумеем вовремя разглядеть сигнальную ракету, которую вы запустите, если погода не испортится – а такое тут случается сплошь и рядом… В общем, лучше не доводить до этого, поверьте.

Брю вздрогнула, Габриэла, увлеченная разглядыванием свежих фотографий, не обратила на слова Конрада внимания, а рыжий мудак Лоуренс скептически фыркнул. «Идиот, — в очередной раз подумала Вероника. — Посмотрим, что ты скажешь, если правда заблудишься и с удивлением обнаружишь, что GPS в твоём мажорфоне здесь немного не работает, потому что нет сети».

Конрад закончил инструктаж. Там, в основном, не было ничего нового. Всё основное сказал капитан на корабле, а Конрад просто это повторил, заставив Лоуренса страдальчески закатывать глаза.

Затем пришлось расписаться за то, что туристы прослушали инструктаж, потом – за то, что получили специальные «наборы безопасности», без которых выходить со станции категорически запрещалось, а потом начался торжественный обед в честь новоприбывших. На столе была даже бутылка вина — правда, всего одна. Но работники станции от алкоголя отказались, и каждому из туристов досталось по бокалу. Вероника свой отодвинула.

— У тебя проблемы с алкоголем? — спросила Брю.

Планшет лежал на столе перед Вероникой, облегчая ей понимание происходящего. Здесь, на станции, раздавали слабенький wi-fi. Этим озаботилась Габриэла сразу же, как переступила порог, и Вероника тоже подключила её планшет к сети.

— У меня проблемы с желудком, — ответила Вероника. — Отравилась дезинфицирующим средством.

Врач по имени Оскар, кажется, впервые отвёл тоскливый взгляд от бутылки и с интересом посмотрел на Веронику.

— Что же вас заставило употреблять в пищу дезинфицирующее средство? — спросил он.

— Одна добрая женщина, — светски улыбнулась Вероника. — Пыталась меня убить, чтобы я её не разоблачила.

— Как вы интересно живёте, — от души сказал врач. — А можно узнать подробности?

И только тут до Вероники внезапно дошло, что Оскар говорит с нею по-русски. Пусть и с характерным акцентом. Прочитав по изменившемуся выражению лица Вероники её мысли, Оскар улыбнулся:

— Моя бабушка была родом из России, мы с ней часто болтали.

— Как тесен мир, — покачала головой Вероника.

— Вы даже не представляете, насколько. Я ведь родился и большую часть жизни прожил в Мюнхене – там, откуда родом обе ваши спутницы.

— И правда невероятно, — подключилась к разговору Брю. — А мне вот кто-то пишет анонимные письма, где угрожает убить.

Перевод на экране планшета показался Веронике какой-то жалкой попыткой обратить на себя внимание. Прозвучало, видимо, так же. Оскар вежливо улыбнулся и сказал:

— Какой кошмар. От чего только люди не бегут в Антарктиду. От прошлого, от настоящего. А некоторые… — Он вздохнул. — Некоторые бегут от будущего.

— А кто-то просто тут работает, — сказала Вероника.

— Нет, — покачал головой Оскар. — Таких в Антарктиде нет, поверьте. Здесь все — беглецы.

Он опять обращался только к Веронике, и Брю отвернулась. Вероника испытала слабые угрызения совести. Между ней и Брю вроде как протянулись некоторые ниточки доверия, а теперь она новую подругу как бы бросила. Но в конце-то концов, Брю — взрослая девочка.

А Оскар между тем вновь вернулся к теме отравления. Вероника попыталась поведать историю с убийством телезвезды в самых общих чертах, но сама не заметила, как увлеклась.*

Краем глаза она оценивала ситуацию за столом и с неудовольствием отмечала, что обстановка накаляется. Габриэла не отлипала от своего телефона. Рыжему мудаку Лоуренсу это не нравилось, и он что-то строго ей выговаривал. Брю пыталась заговорить с Тимофеем, но это было задачей не из лёгких. Закончились попытки внезапно: Тимофей встал и подошёл к одному из окон, через которые в столовую лился свет. Там он замер, как истукан, и смотрел на пейзажи своей возлюбленной Антарктиды.

В этот-то момент всё и случилось. Дверь открылась, и внутрь вошёл мужчина с сумкой. Его Вероника узнала — он ехал с ними на вездеходе от корабля, а потом они высадились, и вездеход поехал дальше, на следующую станцию.

— Почта, — сказал мужчина, когда все на него посмотрели. — Я обещал завезти ваши письма на обратном пути – вот они, пожалуйста.

Работники тут же переключились на почтальона. Тот вынул из сумки тоненькую стопку конвертов. Он называл имена и вручал письма с Большой Земли. Первым конверт получил Конрад.

— А электронная почта до вас не доходит? – вполголоса осведомилась Вероника у Оскара.

— Электронная почта — прекрасное изобретение, — улыбнулся тот. — И в основном мы, разумеется, пользуемся ею. Но ничто не заменит людям, живущим на краю света, настоящего живого письма, написанного рукой близкого человека.

— А вы письма не ждёте? — спросила Вероника.

Оскар качнул головой и опустил взгляд.

— Увы. Я сбежал в Антарктиду от одиночества.

Вероника замолчала, не зная, что на это сказать. Работники возбуждённо галдели, хвастаясь письмами. Габриэла и Лоуренс наконец-то начали ссориться, глядя на друга горящими глазами. Тимофей всё так же стоял у окна, сложив руки, и, кажется, вовсе не заметил явления почтальона.

— Брюнхильда Крюгер, — сказал вдруг почтальон, подняв над головой последний конверт.

Замолчали все одновременно. Даже Лоуренс и Габриэла повернули головы к почтальону.

— Это я, — негромко сказала Брю. Она приподнялась было на месте, но тут же, побледнев, села обратно.

Почтальон, улыбаясь, подошёл к ней.

— Похоже, кто-то из ваших друзей решил сделать вам сюрприз, — сказал он.

Брю взяла конверт дрожащими руками. Надорвала его и вытряхнула на стол лист бумаги. Она, казалось, не хотела к нему прикасаться – как будто перед ней лежало что-то мерзкое и отвратительное.

— Что за?.. — выкрикнула Габриэла и схватила лист раньше, чем это сделала Брю.

Развернула его и разразилась таким длинным ругательством, что переводчик его стыдливо проигнорировал. Вероника привстала, взгляд её скользнул по буквам. Немецкий, ну конечно же. Однако трудно было не узнать манеру письма — витиеватый почерк, которым писал неизвестный свои мерзкие послания.

Потом Вероника узнала одно слово: «hure» — «шлюха».

Брю, громко всхлипнув, упала на стул и закрыла лицо руками.

— Прекрасно, — раздался в тишине холодный, как антарктический пейзаж за окном, голос Тимофея. — Просто прекрасно.

34

Почтальон поспешил ретироваться. Работники станции так же поспешно закончили обед и разбрелись по своим делам — видя, что туристам пока не до них. Брю сидела за столом и всхлипывала. Габриэла пыталась её утешать, но Брю только дёргалась.

— Отстань! — крикнула она, когда Габриэла положила руку ей на плечо. — Это всё твоя идиотская идея! А он везде меня найдёт, из-под земли достанет! Только теперь вместо того, чтобы искать эту тварь, мы сидим здесь. В твоей прекрасной Антарктиде! Ты довольна, да? Всё опять по-твоему!

— Брю, я хотела как лучше...

— Как лучше — для тебя! Ты всегда думаешь только о себе!

Габриэла побледнела. Похоже, слова Брю угодили в цель. И всё же она сопротивлялась:

— Что ты такое говоришь? Я всегда тебя поддерживала, Брю!

— Только тогда, когда тебе это ничего не стоило. Но если нужно выбирать между своей идиотской экспедицией и мной — ты в лучшем случае выберешь и то, и другое!

— Но...

— Ты даже шарф у меня украла! — вдруг взвизгнула Брю.

Вероника озадачилась. Ей показалось, что планшет что-то не так понял. Но не меньше удивилась и Габриэла.

— Шарф? — переспросила она. — Какой шарф, о чём ты говоришь?

— Когда мы покупали всю эту дрянь для поездки, ты ведь знала, что фиолетовый — мой любимый цвет. В магазине был только один такой шарф, и ты его забрала себе, просто потому, что захотела!

Габриэла посмотрела на Веронику широко раскрытыми глазами, как будто ища поддержки, но Вероника могла только пожать плечами. Брю не была её сестрой, и в её загонах она не разбиралась.

Лоуренс демонстративно удалился в свою комнату сразу же, как только всё началось. Настоящий мужчина. Лучший способ справиться с женской истерикой — держаться от неё подальше.

— Я вообще не подумала об этом, Брю, — терпеливо говорила Габриэла.

— Вот именно! Ты способна думать только о себе!

— Слушай, ну... давай поменяемся? Мне абсолютно всё равно, какой шарф носить, честное слово!

— Мрак, — объявила Вероника и заблокировала планшет.

Они с Тимофеем устроились в креслах в углу. Тимофей держал на коленях ноутбук. Держал так, чтобы Вероника не видела экрана.

— Тиша, — сказала Вероника, наклонившись поближе. — Скажи мне, как детектив детективу. Почему, когда принесли письмо, ты выглядел так, будто только того и ждал?

— Потому что я только того и ждал, — сказал Тимофей, не отрываясь от экрана. — И это дело теперь нравится мне ещё сильнее. Мы многое поняли.

— Что именно?

— Не так уж много людей знали, на какую именно станцию мы едем. А здесь указан конкретный адрес. — Он показал Веронике конверт. — Письмо отправлено из Мюнхена. Судя по дате — в тот же день, когда из Мюнхена вылетели мы. Впрочем, его могли бросить в ящик и накануне. Что особенно важно — Габриэла по моей просьбе сказала в разговоре с моей матерью, что мы едем на совершенно другую станцию. Следовательно, это не она.

— Не Габриэла? — уточнила, запутавшись, Вероника.

— Не моя мать, — поправил её Тимофей.

Вероника вздрогнула:

— А ты что — подозревал её?! Елену Сергеевну?

— Мне казалось, что это — самый очевидный вариант, — пожал плечами Тимофей. — Но теперь про него можно забыть.

35

Сообщение от Тима пришло в пять утра. Вернеру потребовалось не больше десяти секунд, чтобы перейти от сна к действительности и прочитать короткий текст: «Пора».

— Пора... — проворчал Вернер и, кряхтя, сел на гостиничной кровати.

Кровать была не так уж плоха, но в его возрасте, при его состоянии здоровья, любые перемены меняли всё только к худшему. Тело болело так, будто он всю ночь работал в спортзале, а не спал. Голова гудела.

Нащупав трость, Вернер поднялся и заковылял к туалету. Мысли, просыпаясь, вяло ползали по голове и недовольно брюзжали.

Четырнадцать лет он не слышал и не видел Тима. И вот теперь, стоило им встретиться — всё началось с начала. Ему приходится лезть в какие-то авантюры, делать какие-то непонятные вещи. А ведь он уже даже не на службе. Комиссован из-за ранения.

Вот уже три года Вернер довольствовался спокойной жизнью на пенсии, иногда подрабатывая в качестве консультанта — всё же у него за плечами был немалый опыт. И теперь — опять этот прямой упрямый взгляд и безапелляционные требования: «Тебе нужно поехать в Берлин и ждать моего сигнала».

И он поехал. Хотя бы потому, что Тим в этот раз старался не для себя, он пытался помочь Брю. На несчастную девочку свалилось столько откровенного дерьма, что Вернер был готов на всё, лишь бы избавить её от преследования.

Вернер спустил воду в унитазе, вымыл руки и лицо, почистил зубы. Оценил в зеркале мешки под глазами и покачал головой.

— Если это он — я его убью, — пообещал зеркалу Вернер. — Просто прикончу. Я ведь больше — не полицейский, могу себе позволить.

Кивнув, он одобрил сказанное и пошёл одеваться.

Выйдя на Шёнеберг-штрассе, Вернер двинулся в сторону остановки. Движение ещё только набирало силу, и в промежутках между проносящимися мимо машинами можно было услышать тишину.

В автобусе Вернер задремал, но проснулся перед своей остановкой. Выйдя, прошёл половину квартала и свернул в нужный подъезд. Вызвал лифт. Поднялся на третий этаж.

Совершенно безликое помещение. Белёные стены и потолок, кажется, что здесь пахнет стерильностью, как в больнице.

Вернер подошёл к квартире номер восемь и сунул руку за пазуху. Проверил, легко ли вынимается из кобуры пистолет. Только после этого он позвонил в дверь.

Звонок назойливо дребезжал в квартире раз за разом. Вернер продолжал нажимать на кнопку, но с каждой секундой делался всё мрачнее.

Квартира пуста. Ублюдка там нет, потому что он — в Мюнхене. Тим, этот чокнутый мальчишка, прав — как был прав тогда, четырнадцать лет назад. И теперь остаётся лишь позвонить ребятам, бывшим коллегам, сказать, чтобы объявляли в розыск. Суток не потребуется — и сукин сын окажется у них в руках. А ещё через сутки он начнёт говорить. Уж об этом Вернер позаботится.

А может быть, кстати, и не нужно никому звонить. Вернуться в Мюнхен и найти ублюдка самому. Познакомить его с пистолетом, который прекрасно вынимается из кобуры. Сберечь средства налогоплательщиков. Минус адвокат, минус суд, минус завтраки, обеды и ужины в тюрьме. Плюс — спокойная жизнь малышки Брю и всей его семьи...

Замок щёлкнул, и дверь открылась. Вернер отпустил кнопку и уставился на то, что стояло за дверью.

Оно было голым и было совершенно точно мужского пола. Длинные спутанные волосы закрывали лицо целиком. Когда существо поднесло тонкой рукой сигарету к губам — которых не было видно за волосами, — Вернер испугался, что шевелюра сейчас вспыхнет.

Существо повернулось и, шаркая босыми ногами, двинулось по грязному полу в глубь комнаты. Это выглядело, как приглашение. Вернеру ничего не оставалось, кроме как войти следом.

Он закрыл за собой дверь. Существо тем временем уселось голой задницей на табурет, стоящий посреди комнаты, и положило руки на клавиши синтезатора. Послышался тихий звук из лежащих на синтезаторе накладных наушников.

— Твою мать, — буркнуло существо и, пыхтя сигаретой, натянуло наушники.

Тонкие белые пальцы вновь забегали по клавиатуре, но звук уже стал вовсе неразличимым.

Вернер, не разуваясь, прошёлся по комнате. Обстановка была — спартанская. Из мебели — какое-то тряпьё на полу и табурет. Ещё был кухонный островок, на котором громоздились пустые коробки из-под пиццы. В раковине лежала груда посуды. Кетчуп так присох к тарелкам, что казалось, проще их выбросить и купить новые, чем пытаться отмыть. В углу стоял персональный компьютер, довольно навороченный, судя по виду. Монитор был почти полностью скрыт под брошенной сверху заляпанной кетчупом майкой.

Бутылки из-под пива и банки из-под энергетиков, разумеется, валялись всюду. Так же, как одежда и грязные трусы. Использованных шприцев видно не было, но опыт подсказывал Вернеру, что это скорее случайность, чем закономерность.

Покончив с осмотром и приняв сознательное решение пропустить знакомство с туалетом, Вернер приблизился к существу, которое, отчаянно пыхтя сигаретой, продолжало наяривать на клавишах.

Вернер уже было протянул руку, чтобы стащить с него наушники, когда существо издало радостный вопль и откинулось назад. Видимо, оно предполагало — непонятно, почему, — что сзади будет спинка. Но сзади не оказалось ничего, и существо чуть не грохнулось, замахало руками.

Каким-то невероятным образом вновь поймав равновесие, существо одной рукой стащило с себя наушники, другой вынуло изо рта сигарету. И, уставившись на Вернера, сиплым голосом сказало:

— Это хитяра, мужик. Это будет бомба!

— Леонхард Кляйн? — спросил Вернер, глядя на волосатое нечто сверху вниз.

— Слушай, если ты по поводу долга — можешь не париться. Как только я выдам этот хит, звукозаписывающие студии будут драться за меня! Бабла будет столько, что я вам ещё и на чай отвалю, вот увидишь.

— Ты — Леонхард Кляйн? — повысил голос Вернер.

— Точно так, — кивнул парень и, откинув рукой с сигаретой волосы назад, затянулся.

Глаза у него были красные, лицо помятое, но сходство с фотографией из соцсети прослеживалось несомненное.

— Где ты был последнюю неделю?

— Где я был? — удивился Леонхард. — Здесь. Где мне ещё быть? Впрочем, кажется, пару раз я выходил за топливом... — Он покатал ногой по полу пустую бутылку. — Кстати, насчёт топлива. Если ты не про долг — может быть, сходишь и возьмёшь пивка? А я сыграю тебе свой новый хит. Лучший хит!

Леонхард потянулся к синтезатору, но Вернер успел быстрее и повернул выключатель.

— Хочешь сказать, ты никуда не ездил?

— А куда мне ездить? — удивился Леонхард. Он встал и двинулся к раковине, на ходу докуривая сигарету. — Пиво продают в магазине в соседнем доме.

— В Мюнхен, например.

— В Мюнхен? На кой хрен кому-то вообще ездить в Мюнхен? — Леонхард открыл кран и затушил окурок под струёй воды.

— Ну, не знаю. Отправить пару писем? — предположил Вернер.

— Я чё, похож на почтальона? — Леонхард бросил мокрый окурок в коробку из-под пиццы. — А ты, кстати, кто такой, мужик?

— Я — брат Брюнхильды. Помнишь такую?

— Брю... — задумался парень и вдруг щёлкнул пальцами. — Точняк! Это та малышка, с которой мы записали бомбический хит! Не настолько бомбический, как моя новая шняга, но отлично пойдёт на би-сайде.

— На каком би-сайде? — не выдержал Вернер. — Ты хотя бы слышал про Spotify?

— Это говно уничтожает музыку, мужик, — покачал головой Леонхард. — Мой первый сингл выйдет только на виниле! И только для тех, кто по-настоящему ценит звук. Твоя сестра... Она будет стоять рядом со мной, когда мы победим на Евровидении! Точно так, точно так...

— Знаешь, где сейчас Брюнхильда?

— Я не знаю, даже где она была, когда писала вокал. Да и какая мне разница? Хоть на космической станции «Мир»! Её голос занимается сладкой любовью с моей музыкой. Вот что имеет значение. Мужик! — Леонхард, осенённый какой-то мыслью, подошёл к Вернеру и положил руку ему на плечо. — Я знаю, почему ты пришёл. Не парься! Я не спал с твоей сестрой, и этого никогда не будет. Я знаю слишком многих музыкантов, которые просрали всё, потому что не могли удержать член в штанах. Но со мной этого не случится, будь уверен.

Вернер невольно опустил взгляд.

— Я сейчас фигурально выражаюсь, ты меня понял, — усмехнулся Леонхард.

«Хватит, — подумал Вернер. — Ещё минута — и я пристрелю этого недоумка просто так».

Он развернулся и покинул захламлённую квартиру.

— Ты ещё обо мне услышишь! — нёсся ему вслед голос Леонхарда. — Запомни, мужик: Евровидение!

Вернеру повезло: как только он вышел на площадку, открылась соседняя дверь. Женщина в светлом плаще, бросив на него быстрый взгляд, зазвенела ключами, торопливо запирая замок.

— Доброе утро, — улыбнулся Вернер. — Скажите, вы хорошо знаете своего соседа? — Он показал большим пальцем на дверь Леонхарда.

— Ещё бы мне его не знать, — проворчала женщина. — Мне пришлось подарить ему наушники неделю назад.

— Наушники? — нахмурился Вернер.

Женщина пошла к лифту. Он захромал вслед за ней, опираясь на трость.

— Почему-то вдохновение посещает этого психа исключительно с трёх часов ночи до восьми утра, — сказала женщина. — Я не хотела обращаться в полицию. Он обещал, что вот-вот заработает денег и купит наушники, но... — Она вздохнула. — В общем, наверное, это был глупый поступок, но я вот уже неделю спокойно сплю по ночам.

— Неделю, — повторил Вернер.

— Ну да. А почему вы интересуетесь?

— И он никуда не уезжал за эту неделю?

— Мне кажется, он вообще смутно представляет себе, что существует мир за пределами нашего квартала.

Лифт приехал, двери раскрылись, и женщина вошла.

— Вы едете? — Её палец замер на кнопке.

— Нет, езжайте. Спасибо вам.

Вернер достал телефон и, как только лифт уехал, отстучал сообщение Тиму: «Леонхард в Берлине. Не похоже, что куда-то уезжал. Не похоже, что этот полудурок вообще в состоянии провернуть такое дело».

36

Мысленно Вероника схватилась за голову. Нет, она, конечно, знала, что за человек Тиша, не первый год находилась рядом с ним. Но всё же — подозревать родную мать?..

Вероника была далека от иллюзий, она понимала, что и матери, и отцы совершают преступления. Но Тимофей говорил о матери так же, как говорил бы о совершенно посторонней женщине. Хотя, может, после того, что случилось, она и была в его жизни совершенно посторонней...

Тем временем Брю удалилась к себе в комнату. Габриэла же, встав, решительно подошла к Тимофею. Нависла над ним, уперев руки в бока. Вероника торопливо включила планшет.

— Всё зашло слишком далеко, — сказала Габриэла. — Ты собираешься что-нибудь делать или нет?

Тимофей молчал, глядя в глаза своей старой подруги. Вероника, вспомнив про свои должностные обязанности, откашлялась, привлекла к себе внимание.

— Что-то хочешь сказать? — посмотрела на неё Габриэла.

— Ага, — кивнула Вероника. — Если Тимофей взялся за какое-то дело — значит, он над ним работает. Даже если просто сидит, застыв, как истукан — он работает. Бегать по потолку, размахивая руками, он не станет, разочарую. Максимум, это могу делать я. Так что будь добра, не мешай ему думать.

Вероника сама поразилась тому, с каким чувством произносила эти слова. Защищала Тимофея, как медведица своего детёныша. Уверенность её лишь крепла от того, что Габриэла вынуждена была смотреть не ей в глаза, а вниз — читая перевод с экрана планшета. Из-за этого Габриэла выглядела поверженной.

Однако когда она подняла взгляд, Вероника поняла, что победа была мнимой. И теперь уже ей пришлось опустить голову, вчитываясь в быстрые злые слова, которые появлялись на экране сперва на немецком, а затем и на русском языке.

— Моя сестра в истерике, — отчеканила Габриэла. — Она уже боится собственной тени, у неё в голове мутится. Мне осточертела эта ситуация. От того, что Тим думает, пока никакого толку не было. Так что или пусть он расскажет мне, что надумал, или...

Она замялась, и в разговор вступил Тимофей.

— Или что? — мягко спросил он.

Обманчиво мягко. Вероника слишком хорошо его знала — для того, чтобы верить интонации. А вот Габриэла не видела друга детства четырнадцать лет.

— Или я сама возьмусь за расследование! — метнула она на Тимофея яростный взгляд. — Посмотрим, как это понравится твоим подписчикам, если я первой дам освещение этого дела. «Габриэла, блогер-путешественник, которую все считали безмозглой куклой с красивыми глазками, раскрывает преступление раньше самого гениального Неона!»

Тимофей пожал одним плечом. Выглядело это так, будто он посчитал нерациональным тратить энергию на второе.

— Для моих подписчиков Неон — это актёр, который снимается в роликах. Даже если ты покажешь моё лицо, это никому и ни о чём не скажет.

— Значит, ты уже сдался? — сложила руки на груди Габриэла.

Тимофей вздохнул. Потом он упёрся руками в подлокотники кресла и медленно поднялся на ноги. Казалось, что на плечи ему давят бетонные плиты, так тяжело он двигался.

— Габриэла, — тихо сказал он, — я знаю, что я — не такой, как нужно. Не такой, как хотелось бы тебе. И вообще, всем. Это создаёт мне множество проблем в жизни. Но от одной беды я избавлен: я не вру себе. Давай посмотрим на ситуацию честно. Мне не жаль твоей сестры.

При этих словах Габриэла вздрогнула. Веронике — и то стало не по себе. А Тимофей спокойно продолжал:

— Тот факт, что Брюнхильда в панике и истерике, никак не влияет на ход моих мыслей и действий. Разве что подтверждает, что у неё совершенно нормальная реакция на обстоятельства, учитывая происхождение и воспитание. Я взялся за это дело только потому, что считаю себя должным. Тебе, Вернеру, своей матери. Я отдам долг и улечу обратно в Москву, вот и всё. В этом я могу честно признаться. А вот в чём не можешь честно признаться ты — так это в том, что ты такая же, как я. Тебе тоже, по большому счёту, плевать на эмоциональное состояние твоей сестры. Всё, что тебя волнует, — это твой блог. Но заниматься им тебе хочется в комфортном для тебя состоянии. Ты хочешь жить в своей квартире, а не с сестрой и матерью, и отправляться в путешествия тогда, когда пожелаешь. Именно поэтому ты пытаешься как можно скорее разобраться с проблемой Брю — а вовсе не потому, что ты её любишь, или тебе её жалко. Если хочешь, я могу дать тебе индульгенцию: бери проводника, садись на снегоход, езжай, куда душе угодно, и снимай свой материал со спокойным сердцем. Я всё равно вычислю анонимщика быстрее, чем ты — как бы тебе ни хотелось меня опередить. Твои действия никак не повлияют на результат.

Сначала Веронике казалось, что Габриэла сейчас ударит Тимофея. Потом ей показалось, что она вот-вот заплачет. Но Габриэла взяла себя в руки.

— Вызов принят, — процедила она сквозь зубы и, развернувшись, вышла из столовой.

Как только в коридоре хлопнула дверь, телефон Тимофея издал негромкий звук. Тимофей вытащил его из кармана комбинезона, открыл сообщение и кивнул.

— Что там? — спросила Вероника.

— Леонхард Кляйн.

Вероника вспомнила парня, чью страницу в соцсети видела на экране компьютера Брю.

— И что с ним?

— Всё в порядке, жив и здоров. Всё это время безвылазно находился в Берлине. Следовательно, послать анонимку из Мюнхена не мог физически...

Тимофей задумался.

— Но? — осторожно предположила Вероника.

— Но он может сливать информацию кому-то, кто живёт в Мюнхене.

— В том числе и твоей маме, да? — догадалась Вероника.

Тимофей медленно кивнул.

37

Четырнадцать лет назад

Следователь сказал, что в школу они позвонят сами, сообщат всё, что положено. Проблем с переводом Тимофея на домашнее обучение не будет.

Тимофей догадывался, что директриса от него с большим удовольствием избавилась бы вовсе, но порядок есть порядок. Пока идёт следствие, вина Тимофея не доказана. Отчислить его не могут — если об отчислении узнают органы опеки, нападок директрисе не избежать.

Вопрос об отчислении Тимофея не тревожил. Не станет этой школы — появится какая-то другая. Одни идиоты-одноклассники заменят собой других, только и всего. Прозвище «русский псих» Тимофей получил давно, сразу после того памятного припадка. С тех пор одноклассники старались обходить его по дальней дуге — все, кроме Габриэлы.

Тимофей отчего-то был уверен, что рано или поздно она, не сумев до него дозвониться, появится на пороге их дома. И сейчас, открыв окно кладовки у заднего крыльца, помог Габриэле забраться внутрь.

Она перевалилась через подоконник. Поморщилась, потрогав ссадину на коленке — ободрала о декорированный под камень фасад, когда залезала.

— Но это же неправда? — сказала Габриэла, выслушав его рассказ.

Прозвучало скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Что именно?

— То, что ты... напал на своего отчима? — Габриэла ухитрилась избежать слова «убил».

— Я не знаю.

— То есть? — Габриэла изумлённо вскинула брови. — Как так — не знаешь?

— Я не помню, что там произошло.

— Это не страшно, — уверенно объявила Габриела. Она уселась на кухонный табурет, деловито, по-взрослому закинула ногу на ногу. — Полиция во всём разберётся. Не беспокойся.

— Я не беспокоюсь.

Тимофей сказал правду. Беспокойства как такового он действительно не испытывал — возможно, потому, что в принципе не умел его испытывать. То, что ощущал, не было беспокойством. Это было какое-то другое чувство.

— Но полиция уверена, что это сделал я.

— Почему? — Габриэла нахмурила брови.

— Я же сказал. Потому что меня нашли над трупом Штефана с окровавленной отвёрткой в руках.

— О, ну да... — Габриэла поёжилась, но быстро взяла себя в руки. Уточнила: — Это — с той странной штукой, которую ты носишь с собой?

— Больше не ношу. Теперь отвёртка — вещественное доказательство. Она осталась в полиции.

— Ясно. — Габриэла перекинула через плечо длинные каштановые волосы, собранные в хвост. Задумчиво накрутила на палец волнистую прядь. — А когда же ты успел взять эту отвёртку? Ты ведь сказал — её отобрали перед входом на аттракцион и отдали Штефану?

— Не помню.

— Совсем-совсем не помнишь?

— Совсем.

— И как ты это сделал, никто не видел?

— Никто.

— Так не бывает, — уверенно объявила Габриэла. Отбросила волосы за спину. — Мой брат Вернер говорит, что всегда есть люди, которые хоть что-то, да видели! Он работает в полиции — помнишь, я тебе рассказывала?.. Надо просто найти этих людей. Пусть не тех, кто видел, но хотя бы тех, кто был поблизости.

— Этих людей нашли. Контролёр, которая пропускала меня на аттракцион, подтвердила, что отвёртка — моя. Парень, который выпускал меня с колеса обозрения, подтвердил, что я спешил, и что сразу пошёл в ту строну, где через пять минут нашли убитого Штефана. Ещё целая толпа людей подтвердила, что я, невменяемый, пробирался мимо них — а потом закричал.

— Ты закричал, потому что испугался, — сказала Габриэла. — Увидел мёртвого Штефана и закричал! Я бы тоже закричала.

— Это — не доказательство.

— Значит, надо найти доказательство!

Габриэла вскочила с табурета. Объявила:

— Нужно рассказать обо всём Вернеру. Он знаешь, какой умный! Обязательно что-нибудь придумает.

Она вынула из чехла, висящего на шее, телефон и уверенно набрала номер. Закончив разговор, сказала:

— Вернер как раз дома. Поехали!

— Мне нельзя выходить из дома.

— Значит, уйдёшь так, чтобы тебя никто не видел. Твоей мамы ещё долго не будет?

— Она вернётся к шести часам. В семь мы должны быть у психолога.

— Успеем. Поехали. Вернер живёт недалеко.

38

Начальник станции Доминик Конрад сам предложил двум оставшимся в столовой туристам совершить прогулку на снегоходах, и теперь Тимофей сидел за спиной Вероники, обнимая её обеими руками, чтобы не упасть. Основная часть ветра, таким образом, доставалась ей.

Тимофей охотно бы с ней поменялся, тем более что управление выглядело достаточно простым, но у него не было водительских прав, а у Вероники была даже подходящая категория. Доминик Конрад, при всей своей видимой мягкости, правил придерживался строго.

Тимофею ничего не оставалось, кроме как молча смотреть на проносящиеся мимо причудливые рельефы шестого континента. И сердце билось чаще, чем обычно.

Вдруг мотор одного снегохода заглох. Спустя мгновение заглушила свой и Вероника.

Тимофей отпустил её и ступил на снег. Пар, обогревая нижнюю часть лица, струёй вырывался сквозь маску при выдохе. А от вдоха на маске застывали крохотные льдинки.

Доминик Конрад, остановившийся в десятке метров впереди, помахал рукой, потом поднёс ко рту указательный палец и вновь махнул, приглашая идти за собой.

Тимофей и Вероника переглянулись и двинулись за начальником станции.

— От этой тишины можно сойти с ума, — сказала Вероника.

Голос её звучал глухо сквозь маску и шарф — Вероника намотала его поверх маски.

Тимофей прислушался. Через шапку и капюшон он что-то различал, какой-то звук, которого раньше не слышал и не мог толком ни с чем соотнести.

— Что это? — тихо спросил он.

— Где?! — замотала головой Вероника.

— Тише, — сказал Тимофей. — Он ведь просил. Ты не слышишь?

— Ничего я не слышу, — буркнула Вероника.

Они продолжали идти сквозь кромешную белизну. Тёмные зеркальные очки защищали глаза, но всё равно чувствовалось, как слепит снег. И Тимофей едва ли не впервые в жизни испытывал чувство, которое идентифицировал, как восторг. Чувство, которое, наверное, должен был испытать на колесе обозрения в детстве. Однако вместо этого он тогда смотрел вниз и замечал детали, как и всегда.

Доминик Конрад остановился как-то вдруг, будто налетел на стену, и поднял руку. Через секунду Вероника сказала: «Ой!» — и остановилась тоже.

Тимофей замер прежде, чем понял, что случилось. Только потом взгляд перефокусировался, и он понял, что стоит на краю обрыва.

— Вот поэтому, — тихо сказал Конрад, — мы и не советуем гулять без сопровождения.

Звук здесь стал громче, и даже Вероника явно прислушивалась. А Конрад, опустив маску, широко улыбнулся.

— Посмотрите, — прошептал он. — Я взял бинокли. Вы только посмотрите, какая прелесть.

Он раскрыл сумку, которая висела у него на плече, достал оттуда два бинокля и вручил их Тимофею и Веронике. Показал пальцем, куда смотреть — вперёд и вниз.

Ещё прежде чем поднёс окуляры к глазам, Тимофей понял, что там, внизу, на безупречно белом снегу, на месте, защищённом от ветра утёсами, рассыпаны не камни. Там были живые существа.

— Пингвины! — воскликнула Вероника.

— Тш-ш-ш! — сказал Конрад. — Не пугайте их, не надо. Помните, мы тут — гости, к тому же незваные.

Вероника вряд ли поняла что-то, кроме «тш-ш-ш», но этого ей хватило. Она молча вглядывалась в бинокль. Тимофей последовал её примеру.

Их там было, наверное, около тысячи. Они непрестанно двигались и галдели, все одновременно. Если даже досюда долетали их крики, несмотря на то, что ветер дует в другую сторону, то какой же гомон стоит там!

— У них сейчас как раз выводятся детёныши, — тихо говорил Конрад. — Расскажите об этом своим друзьям. Они просто не могут себе представить, что теряют.

Судя по голосу, Конрад чувствовал себя как глубоко верующий человек, узревший чудо, доказывающее существование божественной силы. А Тимофей вдруг ощутил подкативший к горлу комок.

«Они живут в обществе, — подумалось. — Нуждаются друг в друге. И постоянно, непрестанно общаются друг с другом. Даже они. Даже здесь...»

Тимофей увидел крохотных птенцов, которые пытались ходить и то и дело неуклюже падали. Увидел яйца, из которых ещё не вылупились детёныши. Всё это было ради потомства, ради продолжения жизни. Жизнь ради жизни... А для чего живёт он?..

Конрад продолжал что-то говорить, но Тимофей не слушал. Он с упорством мазохиста продолжал вести биноклем слева направо, разглядывая галдящих чёрно-белых птиц, которые, даже разбившись на пары, всё равно были как будто единым организмом. Все связаны одной целью, все помогают друг другу выжить.

И вдруг он заметил резкое движение. Возникла ссора, драка, и один пингвин торопливо отбежал прочь. Другой сделал несколько шагов следом, но быстро остановился, крикнул и вернулся к своей самке с птенцом — Тимофей предположил, что это именно самка, хотя не был уверен.

А пингвин-изгой отошёл в сторону от толпы и замер. Повернул голову. Маленький круглый чёрный глаз смотрел прямо на Тимофея.

Тимофей улыбнулся ему.

39

Возвращались в спешке — поднимался ветер и солнце садилось. Как сказал Конрад, прежде чем завести свой снегоход, последнее, чего бы ему хотелось — это застрять в Антарктиде посреди ночи. Лучше любоваться звёздным небом в непосредственной близости к станции.

Никто не спорил. Тем же маршрутом вернулись обратно.

— Зайди к Габриэле, — сказал Тимофей Веронике, когда они шли по коридору к своим комнатам. — Расскажи ей про Леонхарда.

— Зачем? — не поняла Вероника. — Вы же с ней теперь, типа, соревнуетесь? Будете мериться звездностью.

Тимофей удивлённо посмотрел на Веронику.

— Соревнуемся?..

— Ясно, поняла! — закатила глаза Вероника. — Ты выше этого всего.

Тимофей закрылся у себя в комнате. Переоделся в домашнее — он не собирался сегодня больше выходить на улицу. Разумеется, «домашнее» здесь подразумевало шерстяные носки, угги, тёплые штаны и свитер.

Встав у окна, Тимофей задумчиво смотрел в окно. Там сделалось уже совсем темно, но небо усеивали звёзды. Он никогда не был силён в астрономии, но предположил, что самая яркая из них — тот самый Сириус, о котором рассказывал Конрад. Двойная звезда, давшая название станции.

— Одна девушка, — прошептал Тимофей, прижавшись лбом к холодному стеклу. — Минимум социальных контактов. Основное общение — в интернете. Получает бумажные анонимные письма. Это — бессмыслица. Чего от неё хотят на самом деле? Или хотят не от неё?..

Тимофей ждал. Он умел ждать и копить информацию, чтобы та, переварившись в подсознании, однажды выскочила наружу озарением. Но пока этого не происходило, он не мог оставаться бездеятельным. Только вот деятельность его отличалась от той, что наверняка развела в своей комнате Габриэла.

Как там сказала Вероника — мериться звездностью? Двойная звезда, которая вращается вокруг общего центра массы — Брю... Удивительно глупое сравнение.

Тимофей взял телефон, загрузил SoundCloud и включил в который уже раз песню Брюнхильды. Предельно простая музыка — электронные ударные, плюс клавиши. Неплохой вокал, хотя и ничего особенного. Текст... Тимофей не мог оценить текст. Даже на родном русском языке он не отличал произведения гения от поделки графомана. На немецком же всё было ещё сложнее.

Холодные тени окружают меня

А сердце пылает

Кожа моя покрывается льдом

Я не в силах его растопить...

Тимофей дослушал песню до конца и нажал на стоп. В дверь постучали. Прежде чем он успел ответить, дверь открылась, и Тимофей, не оборачиваясь, догадался, кто это.

— Ты поговорила с Габриэлой? — спросил он. — Как она?

— Хорошо, что ты спросил, — откликнулась Вероника. — Её нет.

— Нет в комнате? — уточнил Тимофей.

— Нет на станции.

Обернувшись, Тимофей уставился на Веронику. Та, раскрасневшаяся, растрёпанная, всё ещё в комбинезоне, пожала плечами.

_______________________________

Хотите получить промокод на любую из наших книг? Загляните к нам и оставьте отзыв: https://book24.ru/product/koroli-vkusa-6745886 https://www.livelib.ru/book/1008509698-koroli-vkusa-vasilij-kriptonov