Холодные огни

Глава 1: Человек на отшибе

I

Тьма. Всеобъемлющая, давящая. Здесь, на Плутоне-2, она проступала явственнее, чем где-либо. Казимиру приходилось работать и спать на всех доступных платформах — будь то Венера-2, Эдемский Сад или Юпитер-2. Всё на них подчинялось древнему циклу, берущему своё название ещё с живой Земли. Циклу-24.

— Нагрев до 5800 К на восходе, — шептал Казимир, — пик в зените, спад примерно до 3300 К на закате. Если учитывать исторические данные, точность совпадает до 0,7%.

Он невольно пригнулся, схватился за щёку.

«Говори нормально», — мелькнуло в голове. Тронутое временем и тяжёлой работой морщинистое лицо отца. «Заткнись или говори, как человек», — вот всё, что можно было от него услышать. И, конечно же, хлёсткий, любовный поцелуй. Как же без этого. Этот человек был мастером в вопросе разрушения. Хотя, на удивление, Казимир почерпнул от него лишь лучшее — в вопросе созидания.

Он шагнул чуть ближе к краю. Потянулся к куполу — замер. Обгоревший указательный палец левой руки. Грустное воспоминание, вечно мешающее лопнуть этот надоедливый мыльный пузырь.

Прекрасная иллюзия, не иначе. Если, конечно, вас не тяготит желание подобраться ближе. Тогда вся эта магия Цикла-24 улетучивается безвозвратно. На краю герметичного пузыря, там, за линией атмосферного сдерживания — при полной декомпрессии визуального контакта — только навигационные маяки, светодиодные кластеры ближайшей из платформ и пульсация термоядерных реакторов Венеры-2, которые не видно, только если вы её собственный житель.

А так большинству живущих под куполами Абрамса-Синенко вполне достаточно и того звёздного неба, что рассыпалось над их головами по велению пресловутого Цикла.

Здесь же, всё на том же Плутоне-2, совершенно не требовалось ошиваться у края. Скорее всего, дело было в простом сбое. Матрица застопорила солнце в зенитном положении. Вот уже почти год оно стояло в одной точке, создавая лишь вертикальные тени под любым углом.

Кто-то говорил, что так случилось из-за чрезмерной отдалённости. Плутон-2 был крайней платформой, застрявшей на щупальце спрута, взявшего себе сердцем крохотную звезду. Кто-то даже сетовал на космический вирус, и Казимир был бы рад такому исходу. Ведь, взглянув в очередной раз на знакомую плату, он снова не нашёл в ней никаких изъянов. Система сканирования протестовала против собственного запуска, и даже когда её удавалось обмануть, будто нарочно скрывала от него любые ошибки. В итоге Казимир бросил попытки.

— Всё же, — говорил он, — действительность ничуть не хуже. Снаружи теперь ровно так же, как и внутри.

На прошлой неделе он помог перебраться отсюда последней семье. Муж, жена, две дочери. Они неустанно благодарили его и всю дорогу строили планы.

Привычный настил жалобно скрипнул, когда он, совершенно того не замечая, качнулся на его краю. Старенький сэндвич: алюминиево-литиевый сплав, броневая керамика, пенометалл. Гул стал фоном, но, если позволить себе вслушаться, пробегался по коже странной дрожью. Сейчас, после всех этих событий, даже он не пришёл подбодрить отшельника.

«Одиночество, — подумал Казимир. — Хороший у него, видать, корабль, раз оно так быстро добралось сюда».

Он посмотрел на внешний обвод платформы, на котором качался всё это время. Композитные плиты обрывались грубым срезом. Некоторые фрагменты казались рваными, будто в них вцепились зубами и пытались утянуть за собой. Казимир махнул рукой, отошёл от края.

Платформа, над которой он теперь властвовал в одиночку, была лишь четырьмя монструозными модулями, которые то и дело рвались и расходились в стороны. Их шрамировали сверху, стягивали снизу. Но одну из ран залатать не успели. Он смотрел на неё с нескрываемой радостью. Ставил и убирал ногу, пытаясь прикрыть полностью. Добавил к этому занятию и вторую, а после и вовсе лёг на землю, пытаясь закрыть её своим телом. Он сразу понял, что она большая. Здесь не нужны были какие-то сложные расчёты. Ему всего лишь хотелось продлить это чувство некоего первооткрывательства. Он, за много лет, наконец первый, пусть уже и единственный, кто не только обнаружил, но теперь и заделает эту брешь.

Он направился в мастерскую, которая теперь была для него и домом, и рубкой — всем чем угодно, если того требовалось. Шёл он быстро, пытаясь не сорваться в бег. Чтобы хоть как-то смирить себя, он принялся разглядывать пустые жилые блоки. Большинство из них хорошо проглядывались сквозь иллюминаторы. Многие покидали Плутон-2 второпях, пытаясь набиться в чужие корабли как можно раньше; многие бросали часть своих вещей, лишь бы их взяли. Дети получали простор для игр. Врывались в чужие дома, срывали затемняющую плёнку в знак какого-то им одним известного протеста. На уголках иллюминаторов ещё можно было заметить её клочки. Будто объектив камеры не сжался до конца и замер, а после его пожрала космическая микрофлора. У одной из ячеек он остановился. Подошёл ближе. С той стороны к окну крепился рисунок — что-то вроде схемы двигателя. Казимир припомнил мальчишку. Кажется, ему было всего двенадцать, когда тот показывал ему этот рисунок. Был он сыном инженера-гидропоника и часто звал Казимира к себе на ужин. Кажется, они хотели сосватать ему свою старшую дочь; кажется, девушкой она была видной, как, кажется, и то, что он явно был не в её вкусе.

Казимир почесал затылок. Подивился этому воспоминанию. Двинулся дальше. Забылся, побежал.

Влетел в открытые двери мастерской, хлопнул по кнопке, залез в вертикальную капсулу. Раньше в ней покоился стандартный рабочий костюм — выходец корпорации «Новый Свет». Теперь тут гнездился монстр. «Полифем». Военный экзоскелет, походивший скорее на спортивный костюм, чем на привычный кокон для работы за пределами купола. Это, впрочем, не так странно. Всё в итоге становилось компактнее и проще. Для армейских нужд этот образец был, как выразился его владелец, «напоминанием об архаичных временах древности, что с нынешним положением дела совершенно не приемлемо».

Казимир избавился от надуманной архаики, пересобрав некоторые части этого, по его мнению, практичного панциря. Теперь он принадлежал лишь ему одному, окончательно, потому прятать его больше не требовалось. Потому он и оказался в капсуле, которая, по-видимому, была этим не особо довольна и напоминала о том каждый раз, когда надевала костюм на его владельца.

«Всего месяц работы, — думал Казимир, прислушиваясь к мурчанию сервоприводов, — всего каких-то двести сорок часов, за которые я мог бы заняться чем угодно. Как жаль, конечно, что это самое «что угодно» так и не появилось в тот месяц».

Лёгкая маска скрыла обритую голову. Занятный кастомный шлем, расписанный под чешую, — победа в каком-то давнем споре. Скучном, по всей видимости, раз в уме засел только результат.

Он устроился в вагонетке, которую предварительно оборудовал самодельным диваном, на этот раз по предварительно составленному чертежу, в отличие от своей новой кровати. Теперь этот магнитный монстр помнил лишь один маршрут: Мастерская — Порт.

Он потянул за рычаг — уродливая надстройка, что требовала доработки, — вагонетка дёрнулась. Разогналась до скорости в восемнадцать километров в час. Казимир хотел сделать медленнее, но тогда дорога слишком затягивалась. А к нему всё-таки порой швартовались гости. А заставлять их ждать в пространстве без гравитации, звука, воздуха и вообще в не самом приятном месте их нынешнего существования ему не хотелось.

Рельс тянулся вдоль внешнего щита. Казимир вновь вгляделся в пустоту за мембраной. Вздохнул. Развернулся спиной к щиту, закинул ноги на диван. Правда, вселенная от этого никуда не делась. Так просто было чуть легче смириться с её вездесущим давлением.

Ни одно путешествие, каким бы удобным оно ни было, не длится вечно. Вероятно, прекрасно понимая это, вагонетка легко затормозила и спустя минуту остановилась окончательно. Магнитная подушка сбросила давление. Платформа просела на механические упоры. Несколько дней назад Казимир продлил рельс, чтобы тот доходил аккурат до самой двери. Ему оставалось лишь протянуть руку, чтобы отсканировать запястье и получить доступ.

Герметичная дверь нехотя заскрипела. Всё здесь в последнее время происходило нехотя. Хотя, возможно, так было и с самого начала. Просто из-за постоянного столпотворения и чёткой цели некоторая расхлябанность проглядывалась не так часто. Она гасилась внутри или умирала в тяжёлой работе. Быть может, лишь за тёмными иллюминаторами она выбиралась наружу вместе с гневом, поражая тех, кто был к ней непричастен, порождая тем самым испарения ненависти, что скапливались под сводами купола. Быть может, именно это и заставило солнце замереть, сделав его не столько невольным наблюдателем, сколько судьёй, взирающим на весь этот мир разом и лишающим возможности скрыться.

Казимир поднялся, посмотрел на табло. Энергия, подаваемая на магнитные панели, снаружи колебалась в жёлтой зоне. Он обернулся, шагнул в сторону — открытый шлюз оказался у него за спиной.

Город… Город ли? Планета? Скорее глобус, который вскрыли как арбуз, но кожура его оказалась настолько податливой, что её, ради интереса, расстелили на столе, чтобы полюбоваться. Жаль лишь, что теперь любоваться было нечем. Казимир вернулся к табло, открыл щиток. Щёлкнул крохотным тумблером. Плутон странно содрогнулся. Он обернулся. Где-то вдалеке тьма разделила купол пополам. Магнитные панели теперь получали причитающуюся им дозу энергии в полном объёме.

Казимир подцепил ранец. Позвонки пронзила лёгкая дрожь. Он закрепил ошейник, подумал об отвёртке. Отсек чуть выше поясницы скрипнул, Казимир проверил.

— Работает, — стало чуть легче.

Он прошёл по рукаву, двери позади и впереди сменили друг друга на посту. Обошёл купол, вышел за пределы посадочной полосы. Спустился в аварийный люк. Приспособление старое, собранное наспех, оставленное, впрочем, лишь потому, что и так работало.

Включил фонарь на шлеме. Луч прорвал пелену тьмы. Он двигался неспешно, подбирая каждый шаг. Коридоры под платформой приваривались друг к другу, превращаясь в лоскутную подкладку. Это, конечно, в некоторой степени служило дополнительным усилением, но в то же время ужасно тяготило. Каждый, кто хоть сколько-то участвовал в этой варке, рано или поздно спускался вниз, чтобы латать дыры. Неизвестно, насколько сильно разошлось бы это подобие планеты, если бы не бессмысленные потуги и временные меры.

Здесь, в мире тросов, ставших паутинной сетью, было как-то по-своему хорошо. Казимир любил, когда его сюда отправляли, хоть ему и приходилось сдерживать радость, плеваться, как и всем.

— Капля удовольствия — ты пленник этой работы. Капля знания дела — ты пленник этой работы. Капля понимания происходящего…

Эти разговоры были нормой. Они смердели спиртом и отчаянием, но в те моменты Казимир переживал лишь о том, чтобы дыхание его зверя-отца не обожгло страницы тех книг, что ему раздобыли на свалке.

Теперь поучать было некому. Теперь голый космос, металл и бесконечные узлы, тросы, фермы, стяжки, клеточные коридоры — хаос обратной стороны, позволяющий существовать порядку наверху, — всё это слилось в единый уродливый организм на отшибе.

Он лазал, разглядывая магистрали и лотки, трубы и воздуховоды. Тросы были толстыми, и он не всегда мог обхватить их. В такие моменты подключался его ранец. Он подталкивал, позволяя либо взобраться на трос, либо зацепиться за следующий. Полдня он провёл снизу, закрепляя очередной трос. Разглядывая износ прочих, он просто стоял на самом толстом из них, обхватив его двумя руками, вглядываясь в ту же самую пустоту, что открывалась и под сводами купола. Здесь она была, конечно же, иной.

Под куполом он зарубцевал рану наспех. Кое-как, совершенно не заботясь о виде центральной улицы, как это делали прежде.

Лишь изрядно измотавшись, доведя себя до состояния мертвеца, он вернулся в мастерскую. Полуавтомат лишил его снаряжения. Казимир улёгся на кровать, что спаял сам. Основа получилась уже матраса. Тот постоянно норовил сползти на пол, утянуть незатейливого сновидца за собой. Казимир добавил несколько стульев к своей работе. Положил матрас посередине. Несмотря на то, что стулья были чуть выше, это совершенно не мешало ему. Он разделся, залез под одеяло и, натянув его по шею, отдался сну.

Треск вырвал его из сна. Табло, отсчитывающее привычное время, высвечивало 8:03. Или около того — глаза ещё не продрались, цифры плыли, и зелёные деления вполне могли врать. Казимир прищурился, силясь разобрать показания, когда динамик рации вдруг ожил — голос стал на удивление чистым.

Он сполз с кровати, добрался до стола и снял «трубку».

— Плутон два.

— Прошу разрешения на стыковку. Как слышно?

— Позывной.

— X-A-A-G-14.

— Мусорщик? — Казимир опёрся о стол, чувствуя, как ручки выдвижных ящиков впиваются в спину.

— Каз? — в голосе послышалось лёгкое недоумение.

— Да.

— Твою мать! Ты уже в рубке?

— Сижу.

— Мужик, я буду через десять минут. Подготовь рукав.

— Понял.

Рация повисла на проводе, мерно раскачиваясь. Казимир натянул штаны, футболку, привычный комбинезон, затем полез под кровать за вторым сапогом. Самодельный обогреватель был выключен.

— Вот почему так зябко, — буркнул он себе под нос. Сапог крепко затянулся.

В таком виде он вряд ли походил на профессионала: мятый, сутулый, с полусонным взглядом. Он перевалился через диван вагонетки, ударил ногой по рычагу и тут же пожалел, что не сбавил скорость — слишком быстро докатился до двери. Один глаз всё ещё боролся со сном, другой уже цепко сканировал посадочную платформу. Корабль он заметил, но подниматься не спешил — дождался, пока экипаж подойдёт к входу в рукав.

— Мать твою, Каз! — Идрис вцепился в него, едва внешний отсек открылся. — Ты зачем обрился, дуралей?

— Мешают, — Казимир провёл ладонью по свежей лысине.

— Вот, — мусорщик кивнул на спутницу, — тот парень, о котором я говорил.

— Эрика, — девушка сняла шлем и протянула руку. Казимир шагнул вперёд, пожал.

— Капсулы любые — вырирайте. Замков больше нет, — он махнул в сторону мёртвого города-планеты. — Схожу за едой.

Девушка переглянулась с напарником.

— Не проснулся ещё, — пояснил Идрис. — Вообще-то он весёлый парень.

— А куда ведёт вагонетка? — Эрика опустилась на диван, вытянув ноги.

Идрис проследил взглядом рельсовый путь.

— Вон в ту развалину.

— И что там?

— Если Каз здесь один, а это почти наверняка, — он стянул перчатку, почесал затылок, — то теперь это его дом.

Эрика чуть откинулась назад, оглядывая призрака, запертого под куполом. Затем посмотрела на напарника.

— Спросим, как вернётся, — тот лишь пожал плечами.

Вагонетка тронулась. Девушка смотрела на пустующий город. Планета — слово звучало слишком пафосно. В Паутине, — думала она, — в пределах этого огромного ядра. Это просто гигантские города. Улицы, дома, искусственный день. Она заметила, как Казимир вышел из чьего-то жилища и уронил банку консервов.

Опять, — мелькнуло в голове. Разочарованная, она отвернулась. Но что-то внизу привлекло её внимание сильнее. Линзы. Почти десяток. Все стояли хаотично, глядя в разные стороны. Эрика повернулась, устроилась поудобнее, чтобы рассмотреть странную конструкцию, но та уже скрылась из виду. Вместо неё поплыли некогда жилые башни, рабочие пространства, затем купол и обветшалое здание, которое Казимир теперь называл домом.

Идрис поднялся, протянул девушке руку, но она встала сама. Мусорщик бывал здесь не чаще пары раз в год, и каждый раз Казимир встречал его в новом месте. Однажды они даже ночевали снаружи, под его собственным куполом, и на вопрос Идриса «как он это сделал?» Казимир лишь удивился и ответил: «Просто…» Вот только в чём именно заключалась эта простота — Идрис так и не запомнил. Слишком уж заумной она оказалась.

Сейчас они словно оказались в старом музее.

— Слишком много бумаги, — удивилась Эрика, разглядывая стопки книг.

— И пыли, — чихнул Идрис.

Они бродили по кругу, разглядывая столы и полки, станки и прототипы.

— А это что? — девушка указала на канистру, больше похожую на странную батарею. Она была почти заполнена вязкой жидкостью.

— А, это, — Идрис махнул рукой с видом знатока, — максимально сжатый… — он почесал затылок и сдался: — Каз вернётся, спросишь у него, что он там максимально сжал.

Эрика скинула одеяло и села на кровати. В руках она держала книгу, густо утыканную закладками.

— «Речи, полные примеров, убедительны, но те, что богаты энтимемами, производят куда более сильное впечатление», — прочла она с загадочной улыбкой.

— Что? — Идрис обернулся к ней.

Она показала ему обложку.

— Моя или отцовская. В Паутине часто избавляются от «устаревшего» знания. Хотя, — Идрис вдруг посерьёзнел, — по-моему, тот, кто это выбросил, просто дурак.

— К счастью, такие дураки были и будут всегда, — в дверях возник Казимир, нагруженный добрым десятком банок. Одну он прижимал к груди подбородком.

— А где техническая литература? — Эрика отложила книгу, подошла к столу. Идрис отодвинул стул, приглашая её сесть. Она благодарно кивнула и придвинулась ближе.

— Нечитаема.

— Почему? — удивился мусорщик.

— Слишком много правок.

— О, — Идрис выхватил у Казимира банку, — мясо в томате с гречкой. Давно не ел.

Он провернул дно — раздался щелчок.

— Сколько ждать? — спросил мусорщик.

— Щёлкнет, — Казимир расставил банки так, чтобы этикетки были видны с обеих сторон. — Всю свежую уже разобрали, — пояснил он, заметив, как недовольно надула губы Эрика.

— Просто не знаю, что взять.

Казимир подвинул одну из банок поближе.

— Лазанья, — удивилась девушка, разглядывая упаковку. — Я думала, такое только в тюбиках бывает.

— Это для колонистов, — Идрис сорвал крышку, облизнулся. — А мы, как-никак, на планете.

Эрика повторила процедуру: прокрутила до щелчка, поставила банку на стол.

— А у тебя что? — она кивнула на банку, покрывшуюся инеем.

— Перенасыщенный раствор ксилита и замороженные фруктовые эфиры.

— А по-человечески? — Идрис прищурился, ложка застыла у рта.

— Лёд со вкусом, — Казимир повертел упаковку, потёр этикетку пальцем, — клубника.

Эрика хмыкнула, потянула крышку своей банки. Лицо скривилось, будто от кислого, но она решительно опустила ложку в серую массу, закатила глаза и отправила в рот. Следом раздалось довольное «м-м-м».

— Я, наверное, никогда не привыкну, — ложка застучала о стенки банки. Девушка взглянула на стол. — Можно ещё одну?

— Бери, — Казимир пододвинул банку.

— Тогда макароны — мои, — вмешался Идрис.

— Ага, и тефтели забирай.

— О! — Идрис отставил пустую банку. — Это деду надо.

Когда компактный завтрак источился на половину, девушка всё же решилась спросить:

— Что ты хранишь в той батарее?

— Это до предела сжатый гидроген-гелиевый катализат с дейтериевой матрицей.

— Мать твою! Каз, человеческим языком, — мусорщик ударил ложкой по свежеоткупоренной банке.

— Топливо, — сухо ответил Казимир и повернулся к девушке. — Видела шатл на въезде.

— Та развалюха?

— Ха, — Идрис направил на неё ложку, — эта развалюха гасит перегрузку и пробирается сквозь космос аки гепард. Верно говорю?

— Просто быстрое судно, — пояснил Каз.

Вечное недовольство Идриса и скромный интерес Эрики провели с ним весь день. Казимир отвёл их в бассейн, поводил по убогим достопримечательностям планеты, которые Идрис видел уже не раз, но всё ещё удивлялся им будто пришёл сюда впервые. Трудно было предсказать, что «день» пролетит незаметно. Плутон прекрасно освещался, если не считать тех дальних отсеков, которые Казимир потушил намеренно. Пространство космоса было всё таким же безразличным и мрачным, как и прежде.

В итоге Идрис выбрал для себя ближайшую капсулу к выходу и завалился спать.

— Совсем забыла, — девушка протянула Казамиру крохотный диск.

— Марк?

— Да. Просил, чтобы ты заглянул как можно скорее.

— А вы летите на Уран?

— Да, — удивилась Эрика, — но разве не быстрее своим ходом?

— Быстрее, но мне спешить некуда.

Он оставил её у капсулы, вернулся в гараж. Банки направились в утилизатор. Диск он просматривать не стал. Положил к другим таким же.

Лёг уставился в потолок. Сон огибал его, будто насмехаясь, но Казимиру было всё равно. Он лежал практически неподвижно, пока не услышал, как кто-то шаркает снаружи. Каз обулся, накинул комбинезон, вышел наружу. Эрика двигалась в сторону больших линз.

— Это сделано чтобы кого-то впечатлить? — девушка услышала его выверенные шаги, но оборачиваться не стала.

— Скорее, чтобы позлить, — Каз встал рядом, спрятал руки в карманы.

— И что это?

— Кладбище.

Эрика посмотрела на его спокойное лицо. Огляделась вокруг.

Может пропустила, — подумала она.

В последнее время популярными стали маленькие магнитные коробочки. Они походили на странного вида кирпичики с именной гравировкой и датой. Их ставили друг на друга, собирая тем самым стену из почивших. Но никакой стены рядом не было и даже пол, который иногда тоже служил этой цели, был абсолютно таким же, как и везде.

— Не совсем понимаю, — девушка вновь смотрела на него.

— Вид на кладбище, — пояснил Каз.

Линзы, — подумала она, отступив на несколько шагов назад. — Каждая из них всматривается в сторону одной из планет.

— Я подалась в мусорщики, — Эрика подошла ближе, — чтобы повидать весь квадрант.

— Простой способ самый действенный, — сухо ответил Казимир. — Я когда-то мечтал сбежать отсюда, — речь его совершенно не изменилась, но девушка ступила чуть ближе, чтобы не пропустить этот момент откровения, — даже магнитные ботинки себе смастерил.

— И почему не сбежал?

— Боялся, а потом вырос из них.

Девушка хихикнула, отвела взгляд.

— И что сейчас видит неудавшийся беглец, когда смотрит сквозь эти линзы?

— Ошмётки чешуи. Будто Уроборос вдруг осознал, что всё это время глотал свой хвост. Выплюнув его и сбросив кожу, просто уполз прочь. До собственного сердца он так и не добрался. Новый рассвет так и не начался. Остались лишь паразиты на чешуе, думающие, что перед ними открылся новый мир.

— А что бы сказал человек, которому не приходится прятаться за книгами в его гараже?

— Маршевый двигатель отказал на старте. Команда не заметила. Теперь приходится делать вид, что всё в порядке, пока корабль остаётся в гравитационном колодце и медленно падает.

— Да, — с горечью отметила Эрика. — Так даже страшнее.

II

Идрис следующим утром был на удивление бодр — в отличие от Эрики, которую, видимо, что-то грызло всю оставшуюся ночь. Казимир же не сомкнул глаз: он гипнотизировал потолок, вглядываясь в расплывающиеся очертания балок. Никакие шорохи не тревожили его воображения, и, хотя по его лицу редко можно было прочесть хоть что-то, выглядел он, как ни странно, вполне сносно.

Команда от завтрака отказалась. Казимир не настаивал. Он занял своё место в корабле. Мусорщик класса G-14, рассчитанный на пятерых и спроектированный для дальних перелётов, теперь был всего лишь одним из трёх местных сборщиков, бороздящих сектор.

Идрис тараторил без умолку. Казимир, казалось, был к этому готов. Эрика, скорее всего, привыкла. То один, то другая изредка вставляли реплики, и Идрис, свято веря, что его истории чертовски интересны, продолжал сыпать словами.

— А, кстати, хорошо, что ты полетел с нами, — сказал он. — Марк просил тебя заглянуть.

Казимир перевёл взгляд на Эрику. Та покачала головой.

— Удачно совпало, — сухо ответил Каз.

— Ага, вот и я о том.

Если верить солнечным часам на Уране — добрались в полдень. Идрис выводил сборщиков: квадратные, коренастые машины с кривыми ногами-ходулями, загребущими манипуляторами и головой-камерой, словно из старых голографических фильмов.

— Реагируют на жесты и голос, — пояснил Идрис.

— На гусеницах было бы удобнее, — Каз кивнул на их конечности.

Идрис поморщился:

— Вали на Венеру и дуй это в уши Абраху. А потом сам и делай, или забыл его любимую фразу?

— Кажется, — Казимир пожал плечами.

Он смотрел на неуклюже раскачивающуюся несуразицу перед собой. Гусеницы вместо ног — тогда в хвосте их можно разместить в два ряда. Блок дополнительного интеллекта логичнее растянуть по всей задней части; раньше его пытались прикрутить, но сделали это топорно — огромный отросток сзади перевешивал робота. Основу для смятия можно сделать складной — тогда влезет три машины. Их можно будет отправлять на расчистку завалов на Меркурий-2 и оставлять там надолго.

— Ну? — протянул Идрис, глядя в остекленевшие глаза Казимира. Тот перевёл взгляд на мусорщика, и Идрис уже пожалел, что спросил.

— Я пойду, — сухо бросил Каз.

Идрис лишь кивнул. Эрика подняла руку — Каз ответил тем же жестом.

— За мной, парни, — скомандовал Идрис.

Разошлись у рукава. Девушка обернулась уже на бегу — и успела заметить, как Каз вжался в самую кромку стены, пропуская мимо себя людской поток.

И как давно он один? — пришло ей в голову с запоздалым, почти глупым удивлением.

Казимир нырнул влево, разрезал толпу плечом, замер у перехода. Дождался зеленого — вместе с противной, назойливой мелодией, что лилась из уличных динамиков, — и вышел на площадь.

За аркой его встретил плакат. Огромный, во всю стену жилого дома.

Холодный взгляд с портрета накрывал весь проспект. Бежевая форма — под цвет пустынных ландшафтов Аффета, которых Каз ещё не видел и не знал. Складной противогаз болтался на груди. Казалось, человек на плакате смотрит именно на него, указывает пальцем сквозь краску и ветер. Каз замер, уставился в эти глаза и невольно сглотнул.

«Вселенная принадлежит человеку, — гласила надпись. — Помни об этом».

Кто-то из прохожих толкнул его в плечо. Каз обернулся, но поток уже сомкнулся за спиной. Он свернул за угол дома, шагнул в старый, пошарпанный капсуль. Настолько древний, что, казалось, платформу когда-то возвели прямо вокруг него, как склеп.

Внутри, перебирая дополнительными железными конечностями, сновал Марк.

— Обед! — рявкнул он, не оборачиваясь, услышав дребезг колокольчика над дверью. — Читать не умеешь?

— Умею, — тихо ответил Каз.

Марк резко обернулся. На его лице вспыхнула широкая, немного растерянная улыбка.

— Каз! — он развел руки в стороны, и все четыре его механические ноги засеменили, плавно опуская хозяина на уровень груди гостя.

— И я рад тебя видеть, старый паук, — Каз попытался его обнять, но из-за громоздкого рюкзака за спиной Марка — мозгового центра дополнительных конечностей — получилось слегка неуклюже.

— А я уж грешным делом подумал, что Идрис — пустая его голова — так ничего тебе и не передал.

— Он нет. — Каз поправил лямку комбинезона. — Его напарница.

— О, — Марк щёлкнул пальцами, и один из его манипуляторов одобрительно качнулся. — Не зря я ей дискету сунул.

— Я её не смотрел.

— Знаю. Я так от них избавляюсь.

— А я складирую.

— Зачем? — Марк приподнял бровь.

— Не знаю.

— Ты и не знаешь? — мужчина хлопнул себя по лбу так звонко, что эхо разнеслось по тесному помещению. — Господи, куда катится мир!

Каз пожал плечами.

— Так что у тебя сломалось?

— Ой, — Марк досадливо отмахнулся. — Шайтан-машина, чёртова посыльная станция. Всё так же барахлит. Приёмник жрёт частоту, но не раскладывает пакеты. Глючит проклятый.

Марк провёл его вглубь капсуля, к дальней стене, где в полумраке мерцала древняя «L-7К» — приземистый ящик с антенным веером, похожий на простенький двигатель. Корпус был изрыт царапинами, одна из панелей держалась на изоленте, а индикаторы светились мутным, больным желтым. Рядом валялись обрывки распечаток и пустые картриджи с охладителем.

Каз присел, — мысль скользнула по позвонкам — достал мультиметр и узкий пробник. Провел пальцем по ребристому радиатору — тот был горячим, хотя станция стояла в простое.

— Конденсаторы текут, — сказал он, не оборачиваясь. — И блок питания берёт напряжение выше номинала. Чистил, как я просил?

— А зачем? — буркнул тот из-за спины. — Она и так работает.

— Работает, — Каз выдернул один из разъемов, посмотрел на потемневшие контакты.

Он достал паяльник, аккуратно, почти медитативно, начал заменять вздутые детали. Секунды складывались в минуты, звон колокольчика над дверью доносился уже издалека, как с другого берега. Марк молчал. Отходил чтобы прогнать очередного зеваку, возвращался и продолжал молчать.

Когда Каз замкнул последний контакт и включил питание, индикаторы загорелись ровным, спокойным зеленым. Станция тихо загудела.

— Готово, — выдохнул Каз, вытирая пот со лба.

Марк хмыкнул, положил руку ему на плечо. Казимир поднялся.

— Вот что я тебе скажу, Каз: переезжай к нам. — Марк щёлкнул его по лбу. — Башка у тебя варит — дай бог каждому! А этот хлам только пыль собирает, — он пнул приёмник, и тот с хрипом выдохнул сизый клубок дыма.

— Марк…

— Что? Прошлым дорожишь? Брось, парень, не дури. Знаешь, что я сегодня утром услышал? — он приобнял Казимира за плечи, наклонился к самому уху, покачал головой. — Идёт по улице мамаша с пацаном. Малыш всё куда-то всматривается. Я думаю: дай-ка и я гляну. А он дёргает мать за рукав и спрашивает: «Мам, а эта труба — куда ведёт?» Та смотрит, затылок чешет, потом отвечает: «Не знаю, сынок, наверно, для мусора». Для мусора, Каз! — Марк хлопнул его ладонью в грудь.

— Она не так уж и неправа, — Казимир выдавил улыбку.

— Знаешь, — Марк стоял к нему спиной, не оборачиваясь, — если б я тебя не знал, я бы тоже почесал бороду и спросил себя: а и правда — куда эта труба ведёт?

Он повернулся, окинул Казимира долгим взглядом.

— Ты хороший парень, — голос его стал серьёзным, без прежней насмешки. — Ещё не поздно начать жить по-настоящему. Найдём тебе славную серокожую девчонку. Тут, как раз, одна зачастила — ни один мужик её ещё не перепил, так что у тебя все карты в руках. А знаешь, что она ставит на кон?

Казимир пожал плечами.

— Себя, малец, себя! А посмотреть там… Ох, не будь я женат. Но как мужик — я же могу оценить, верно? Есть на что глянуть, и уверен, под скафандром она ещё краше, прям как в тех глянцевых журнальцах, — он метнулся к своей стопке, зашуршал страницами, что-то выискивая. Вернулся, сунул Казимиру журнал. Тот открылся на середине, и оттуда, словно язык уставшего пса, вывалился постер в четыре разворота. Марк обошёл его, встал рядом.

— Уверен, не хуже, — он криво усмехнулся, прищурился. — Знаешь, что говаривал мой отец?

— Откуда мне знать? — хмыкнул Каз.

— Каждому мужику нужна баба под стать. Чтоб и двигаться помогала, и досуха выжимала.

— Умный был человек.

— Да куда там, — отмахнулся Марк. — Умный бы не подался на космическом китобое в никуда. Под сраку лет ему было, а он всё грезил о каких-то то ли червях, то ли рыбах, что шныряют между планет.

Марк сложил журнал, сунул поглубже в стопку.

— Я подумаю, — Каз хлопнул его по плечу, пока тот старательно ровнял пачку корреспонденции. — Сам журнал выписал?

— Да иди ты, — отмахнулся Марк. — Залётный. Я про него только узнал, когда в руки взял.

— А обратно не отправил?

— Что на почте пропало — там и сгинуло навечно, сам знаешь.

— Уж как не знать.

Он поймал выжидающий взгляд Марка.

Попался в ловушку, — подумал Каз.

— Я обещаю подумать, — он протянул руку.

— Ага. Как в прошлый раз, и ещё несколько раз до него, — Марк пожал её.

— Люди были.

— Теперь нет.

— Теперь осталось только себя пересилить.

— Да, — лицо его стало печальнее прежнего. — Это самое трудное, малец.

Солнце уже клонилось к закату, когда они наконец распрощались. Марк настойчиво упрашивал его зайти в бар, и Казимир, уловив проницательный прищур почтальона, пообещал, что сделает это — и непременно сейчас.

Старый бар прятался на таких же старых улицах, затерянных в металлических лабиринтах города. Мир давно разросся вширь, обогнал самого себя и будто позабыл, с чего начинался. Казалось, лишь старики да пропойцы ещё помнили это место — и Казимир, сам не зная почему, оказался среди них.

Бар назывался «Пятнашки». Никто так и не удосужился объяснить, откуда взялось это имя.

Данность, — подумал он и толкнул дверь.

— Да это же Казимир! — Старик оперся на трость, и его колени мелко задрожали.

Мужчина у стойки медленно обернулся, прищурился, будто всматриваясь в далекий горизонт.

— Прав... — Он икнул, проглотив окончание. Кажется, ему стало хуже: тело повело в сторону, и он рухнул со стула с глухим стуком. Двое посетителей молча оттащили его в угол, подальше от света.

— Это ваш хвалёный пропойца? — Девушка улыбнулась, грациозно закинув ногу на ногу. Парень был на её вкус. Но прежде чем она это осознала, взгляд её скользнул дальше — и зацепился за другое.

«Знакомый костюм, — подумала она. — Что-то полевое, но сапоги явно не из этой модели. Скорее самопал или древний реликт. Точно не новьё. Перчатки, шлем, рюкзак — всё компактное, подобранное с чувством стиля.» Последняя мысль вызвала улыбку.

— Три к одному, — крикнул кто-то из зала, — что Каз перепьёт эту девицу!

— Четыре к одному! — отозвались следом.

— Поддерживаю!

Казимира уже вели под руки и усаживали за стойку. И когда он спросил, чуть наклонив голову:

— А моё мнение вас не интересует? — перед ним уже стояли три алые рюмки, будто выросшие из столешницы.

— Пьём рапонскую красную, — пояснила девушка. — Три штрафные: я уже пыталась с ним бороться, — она заглянула за спину Казимира, разыскивая взглядом пьяное тело.

Казимир отстегнул шлем, водрузил на стойку, потёр переносицу.

— Платит тот, кто проиграл.

— Устраивает, — она улыбнулась уголками губ.

Он выдохнул — и выпил одну за другой, без остановки. Потянул шею; позвонки сухо хрустнули.

Девушка смотрела на него с нескрываемым любопытством. Редкие голубые глаза изучали каменное лицо, словно пытались разглядеть трещину в скале. Казимир повернулся к ней.

Фигура есть, — подумал он, бегло окинув её взглядом. — Остальное, впрочем, стандарт.

И правда: если не считать глаз, девушка казалась самой обычной — тонкие губы, плоское лицо, нос почти незаметен, виски выбриты, а волосы стянуты в короткий хвост.

— Ну, — улыбнулась она, чуть наклонившись вперёд, — продолжим?

— Какой предыдущий рекорд? — Казимир обернулся к выжидающей толпе.

— Тринадцать! — крикнул кто-то.

— Дурной! Тот тринадцатую опрокинул, а не выпил! — поправил другой. — Двенадцать — рекорд!

— Верно!

— Да-да, двенадцать!

— Ставлю двадцатку, что дотяну до пятнадцати, — Казимир попытался улыбнуться, но вышло криво. Девушка заметила это — её губы дрогнули, а несовершенные щёки явили ямочки.

— Это по-нашему, поддерживаю.

— Я тоже в деле!

— И я, и я!

Казимир снова повернулся к противнице:

— По одной за раз или несколько?

— Я обычно пью по три сразу, но могу и по одной, — она подалась ближе, положив ладонь ему на колено.

Всего три пальца, — отметил он. — Сложно, наверное, заказывать на четверых.

— Меня устраивает.

— Славно, — её улыбка вышла чуть шире, чем она рассчитывала.

Бармен взглянул на Казимира с смесью удивления и любопытства.

— Сам я никогда такого не видел, — признался он, разливая по рюмкам.

— Всё бывает в первый раз, — ответили они разом, и толпа позади разразилась смехом. Несколько человек выбрались из-за столов и встали поближе, образовав живой полукруг.

Девушка подняла рюмку, Каз последовал её примеру. Выдохнул — и осушил три, не останавливаясь. Девушка допивала вторую, когда он уже поставил на стойку третью.

Интересно, — промелькнуло в её голове.

— А ты знаешь, на что мы играем?

— Марк говорил: ты ставишь себя.

— Верно, — лицо его оставалось безучастным, и она решила уточнить: — Не нравлюсь?

— Я, как и все, — Каз подвинул пустые рюмки к бармену, — люблю женщин вашей расы.

Врёт, — подумала она. — Ну да ладно, главное, чтобы пил хорошо.

Зря она так подумала: Казимир пил действительно хорошо. Он по-прежнему опережал её на одну рюмку и смотрел на мир с холодной ясностью.

— Пятнадцатая! — гаркнул мужик у стойки.

— Ай, молодцом! — прокатилось по залу.

Каждый из них выпил по две бутылки. Каждому открыли по третьей. Девушка икнула, подвинула рюмки. Казимир опустошил все три, когда она только допивала первую. Третья далась ей с трудом — она запнулась, прикрыла глаза.

— Вы-ы-играл, — выдохнула она, чуть качнувшись, и уткнулась лбом ему в плечо. Молния на кармане зажужжала — она вынула карточку и расплатилась, не глядя.

— У-у-у-у! — гудело по залу.

— Победитель забирает трофей, — криво усмехнулся бармен.

Казимир кивнул, пристегнул шлем к ремню и помог ей подняться. Девушка вцепилась в него, неуверенно переставляя ноги, побрела рядом.

— Местный? — икнула она.

— Нет.

— А есть где остановиться? — над головами, по велению купола, мерцали лживые звёзды.

— Нет.

Она неожиданно выпрямилась, прикрыла рот ладонью и быстро, насколько могла, завернула за угол. Казимир старался не слушать, но других ярких звуков поблизости не было. Через несколько минут она вернулась, вытирая губы платком.

— У тебя ни в глазу, — она взяла его за подбородок, вглядываясь в зрачки.

— Мастерство.

— Верю.

Она попыталась повернуться, споткнулась о собственную ногу. Казимир подхватил её; девушка икнула.

— Нам туда, — она ткнула пальцем в сторону высокого здания.

— Гостиница?

— Да, — она выпрямилась, взяла его под руку и прижалась крепче. — Скоро буду как новенькая. За это не переживай.

— Как скажешь.

Шаг её стал увереннее уже на полпути. У входа в гостиницу она сама открыла дверь, приглашая его войти.

— Хорошая охота, — бросил кто-то из тени, заметив их в проёме.

— Гати, детка, поздравляю! — свесилась с перил другая серокожая девушка.

— Спасибо, Шури, — голос Гати звучал ровно, почти как прежде.

— Не за что, дорогая. Ты это заслужила.

Они прошли к лифту, поднялись, вошли в номер.

— Я в душ, — объявила Гати, и теперь трудно было поверить, что меньше часа назад она еле стояла на ногах. — Хочешь со мной?

— Я подожду.

— Странно, — она расстегнула комбинезон, скользнув плечом, — думала, земные мужчины от такого не отказываются.

Дверь ванной закрылась. Казимир подошёл к книжной полке, взял первый попавшийся том.

Бутафория, — он повертел в руках кусок пластмассы, стилизованный под древнее издание «Дон Кихота», и вернул на место. Прошёлся по номеру, сел на край кровати. Отпираться было бессмысленно, но и предложить было нечего. Он разделся по пояс, оставшись в лёгкой майке; верхняя часть комбинезона теперь висела на ремне, с подвязанными рукавами поверх — уродливым парашютом, готовым к прыжку.

Гати предстала перед ним в первозданной, обезоруживающей красоте — из одежды на ней остался лишь жетон, пронзённый серебряной цепочкой, застывший на груди.

— В первый раз я тоже попалась, — словно прочитав его мысли, она кивнула в сторону книжной полки.

— Стоило догадаться, — отозвался Казимир.

Последний слог он выдохнул уже лёжа. Гати нависла над ним, трёхпалая ладонь скользнула под комбинезон, но губы её тут же недовольно скривились.

— Слишком хорошо начиналось, — с грустью подвела она итог, перекинула ногу и устроилась поудобнее на соседней подушке.

Казимир приподнялся, стянул комбинезон. Гати прикусила губу.

— Для любителя выпить — ты отлично сложён, — заметила она.

— Тяжёлая работа, — пояснил Казимир, опускаясь рядом.

Гати придвинулась, провела пальцами по его телу, нащупала шрам, похожий на причудливый иероглиф.

— Где заработал? — спросила она, ощупывая край рубца.

— Операция.

Она приподнялась на локте, скользнула взглядом ниже.

— Это пройдёт? — кивнула вниз живота.

— Это не проблема, — ответил Каз. — Опыта нет.

Глаза её округлились.

— Как? — она упала ему на плечо, прижалась плоским лицом к его щеке. — Святые Макши, я уже надеялась, что ты просто сбежавший монах из Таххата.

— Что это?

— Планета-храм. Нейтральный периметр за человеческим космосом. Ты разве там не был?

— Дальше пояса не выбирался.

— Не повезло, — Гати вычерчивала круги у его соска. — Тебе бы там понравилось. У всех такие же каменные лица. Но когда дело доходит до любовных игр — настоящие звери.

— Если тебе нужно это…

Гати снова приподнялась от неожиданности.

— А опустить сможешь?

Она опять нависла над ним, вглядываясь в лицо.

— Ну конечно, — протянула она. — Была бы метка под левым глазом, на худой конец — шрам, если срезал.

— Воспользуйся, если это так важно.

— Так неинтересно, — девушка прикрыла лицо ладонями. — Хочется взаимного вовлечения, а не игры на тренажёре.

Она снова опустилась и легла рядом.

— Мне завтра на Землю. Составишь компанию?

— После такого?

— Ну, вечер вышел не таким приятным, как хотелось, но с тобой мне хорошо.

— Тогда хорошо.

Гати прижалась крепче, закинула на него ногу.

— Обещаю, — сказала она, зевая, — если встретимся снова — возьму тебя в ученики.

Каз не ответил. Нечего было. Он чувствовал, как её дыхание согревает кожу, чувствовал ровное сердцебиение, и ему — на удивление — стало спокойно и легко. Он закрыл глаза и провалился в сон — такой же глубокий, как в те моменты, что наступали после изнурительной, но желанной работы.

Утром он проснулся один. Нет, девушка не сбежала. Она сидела за столом и что-то старательно выводила. Помимо бумаги перед ней лежал его комбинезон.

Зубы вцепились в карандаш — что-то не сходилось. Гати услышала скрип, обернулась. Каз сел на кровати, потянулся.

— Скажи, — глаза её горели любопытством, — где ты взял такую термоподкладку?

— Сам сделал.

— Как?

Он терпеливо, без лишней спешки, принялся расписывать конструкцию: что взял за основу, как пересчитал толщину и плотность, как ужал габариты, сохранив эффективность. Гати слушала, не дыша, и карандаш в её пальцах замер.

— А сервоприводы? Их практически не слышно, и они такие крохотные.

— Это не я. Они шли в комплекте, — Каз подошёл к столу, потянулся за комбинезоном.

— Я ещё не закончила, — Гати стукнула его карандашом по руке.

Он посмотрел на рисунок.

— Здесь ошибка, — Казимир ткнул пальцем в схему спины. — Выходы идут по всему позвонку. — Он перевернул комбинезон, приоткрыл несколько отверстий, до которых дотянулись пальцы.

— А контроль?

Он указал на шлем.

— Кольцо. На него садится шлем.

— И рюкзак всегда реагирует?

— Всегда, — он снова потянулся за одеждой. В этот раз Гати была так заворожена, что не заметила, как он стащил её добычу.

— А что тогда основа?

— «Полифем» — армейский брак.

— Как? — она поднялась, стул повалился.

— Кто-то кому-то продал. Я купил.

Гати потирала виски.

— Можешь зарисовать мне схему? — она сложила руки в подобии людской молитвы, — только без сюрпризов, прошу.

— Хорошо, — согласился Каз.

— Так просто? Без дополнительных условий и дурных предложений?

— Это не секрет, — Каз потянул застёжку, скрыл шею. Костюм сплёлся, слился с телом, скрыв следы молнии. Девушка открыла рот.

— Я, — ей трудно было начать. Так много хотелось узнать сразу, — откуда ты?

— Плутон.

— Там же никого.

— Сейчас да.

— Ты там совсем один?

Каз кивнул.

— А «Полифем»?

— Работал на Марсе. Выменял на труд, — он сел на кровать. Гати села рядом.

— В ближайшее время ты собираешься куда-то?

— Только обратно.

— Тогда зачем согласился лететь вместе со мной?

— Так будет проще добраться.

Гати подняла руки, тряхнула головой.

— Просто нарисуй мне, — она поднялась, посмотрела на стол. — Я не буду донимать.

Он подождал, пока она соберётся. Как и всем женщинам, времени ей потребовалось много. В холле каждый считал своим долгом спросить: «ну как»? Гати лишь улыбалась и поднимала большой палец вверх. Персонал смотрел на Казимира со странным уважением и понимающе кивал.

— Ну, — серокожая девушка схватила Гати за руки. — Как прошло?

Вопрос был явно адресован ей, но она пристально пялилась на Казимира.

— Твёрдое третье место в моём топе, — как можно искреннее ответила Гати.

— Ого, так сразу?

Она подошла к Казимиру.

— Оставишь номерочек?

— Спокойно, — Гати схватила её за руку, — это моя добыча. Номерочек он уже оставляет мне.

— Как жаль, что я не развлекаюсь как ты, но я обязательно найду того, кем смогу похвастать, — девушка махнула им рукой.

Мужчина за стойкой регистрации был любопытен, как и все прочие. Как и все, получив короткий ответ, он уважительно кивнул Казимиру.

За куполом их ждал частный корабль — обтекаемый, с хищными линиями и матовой обшивкой, покрытой микроцарапинами от микрометеоритов. Внутри странно пахло, видать, кто-то хотел произвести впечатление, но перестарался; панели управления мерцали тёплым янтарным светом. Пилот — сухой, молчаливый мужчина с нашивкой дальних рейсов — мельком глянул на них и кивнул, не проронив ни слова. Корабль мягко отчалил, и через час, когда за бортом остался Урановый купол, рубка заполнилась гулом готовящихся систем.

— Гипер-скачок через двадцать минут, — бросил пилот.

Казимир наблюдал за приготовлениями без интереса: для него это было рутиной. Переход оказался простым, почти скучным — короткий рывок, лёгкое сжатие в груди, и звёзды за иллюминатором смазались в белые нити, а затем снова собрались в точки. Никакой тряски, никакого гула — только тихий шипение стабилизаторов. Гати даже удивилась:

— Я думала, будет сложнее.

— Это вам не древние фильмы, — отозвался пилот. — В этой малышке, — он постучал по приборной панели, — всё самое лучшее.

Экипаж — ещё двое техников — держался отстранённо, но поглядывали на Казимира с тем же странным уважением, что и персонал станции. Серокожий что-то постоянно шептал другому, то и дело, указывая на свой нос.

Когда они уже готовились к стыковке, Гати взяла его за руку в коридоре, ведущем к шлюзу.

— Может, отобедаем вместе? — спросила она, чуть наклонив голову.

— Хочу поскорее заняться собственными делами.

Девушка посмотрела на него, потянула к себе.

— Настоящий самородок. Никуда не улетай с Плутона.

— Ничего не обещаю.

Она оставила поцелуй на его щеке — на прощание, и они разошлись в разные стороны.

Сад оказался куда больше, чем запомнил его Казимир. И — куда живее. Платформа была поглощена искусственной зеленью: по заверениям экспертов, она имитировала настоящую не только визуально, но и тактильно — на ощупь листья пружинили и холодили пальцы, как живые. Воздух здесь слоился иначе, — плотный, влажный, со странной, но приятной горчинкой. На среднем ярусе фермы гудели испарителями, перерабатывая углекислоту в кислород для всего сектора; казалось, сам город дышит этим парниковым дыханием. Своеобразный музей прошлого, втиснутый в желудок колоссального муравейника. Вокруг кипел мегаполис — многоярусный, пульсирующий огнями, пронизанный нитями маглев-трасс.

Ужасное уродство, если честно. Все платформы отсылались к далёкому прошлому — очевидно. Только вот Земля, как и прежде, пыталась выделиться на их фоне. Не было в этой платформе и клочка от того, что можно было бы назвать Колыбелью, Садом или чем там ещё, так ревностно гордится человек? Это была лишь убогая имитация. Платформа, взращённая грудью звезды-раба, последнего газового мальца, на отшибе. Вокруг царило лишь тягучее ничего и человек протянул её руку лишь затем, чтобы отнять остатки, а не составить каомпанию.

Казимир стоял у входа, вжимаясь спиной в холодный поручень, и смотрел, как толпа обтекает его, будто камень — поток. Ближе к центру, — подумал он, но не понял, зачем. Он позволил автобусу проглотить себя и до самого носа прильнул к иллюминатору, вглядываясь в мелькающие витражи небоскрёбов, в рекламные панно, сменяющие друг друга каждые три секунды. И — нашёл.

Он вышел на ближайшей остановке, пересёк пешеходную ленту и замер у скамьи, встав так, чтобы никому не мешать. Движение продолжалось. Он стоял спиной к лавке, не решаясь сесть: можно ли? Не нарушу ли? Какой здесь неписаный закон?

Кто-то косился на него с усмешкой — турист, дескать, — но это не имело значения. Его взгляд приковала стена дома напротив. Во всю высоту — плакат. Солдат в экзокостюме, с лёгкой улыбкой, оружие на плече, взгляд устремлён в звёздное небо над куполом.

«Подобно Адаму, мы покидаем Эдем, — гласила надпись, — дабы возвестить о втором рождении человека.»

Коллекция образов начала формироваться. Казимир развернулся и пошёл обратно — ровно по той же траектории, вдоль дуги купола, но теперь с чёткой целью: мастерская. Когда-то это был жалкий ряд гаражей, крытых проржавевшим шифером. Теперь — целый квартал из десятков зданий, светящихся прожекторами и утыканных антеннами.

— Каз! — рявкнул Симон.

Он вышел из распахнутых ворот — протезированный детина, умевший одной рукой приподнять одноместный катер, будто тот весил меньше чемодана. — Как тебя занесло в такую даль?

— Отдался случаю.

— Ха! — Симон схватился за живот, сотрясаясь хохотом. Они не виделись несколько лет, и, прямо скажем, мужчина перед Казимиром изрядно располнел — живот нависал над поясом, а лицо заплыло добродушным жирком. — И чему я удивляюсь? Надолго?

— Мне бы на Марс. Как можно скорее.

— У-у-у, — протянул Симон, почёсывая затылок, — я-то похлопочу, но тут такое дельце…

— Дай мне робу. Я могу начать хоть сейчас.

Симон расцвёл:

— Вот это разговор. Мой товарищ вылетает на следующей неделе. Везёт какие-то мелочи на обмен, — он приобнял Казимира за плечо, увлекая вглубь цеха. — Место у него будет. Тесновато, но для тебя — в самый раз.

— Устраивает.

Симон хлопнул его по груди, довольно оскалившись:

— Митч! — он подозвал парня, перемазанного чёрной смазкой с ног до головы, в грязном комбинезоне, из кармана которого торчал разводной ключ. — Найди ему снарягу.

Парень коротко поклонился и бросился прочь, Казимир проводил его взглядом: ключ мерно стучал по бедру, отбивая такт.

К утру будет синий, как форма, — подумал он.

Симон дал ему угол в гостевом отсеке. Каз отработал неделю с кораблём, над которым вся бригада билась уже второй месяц — никак не могли выровнять тягу. Казимир закончил за три дня.

Как он это делает? — недоумевал Симон, когда кто-то из парней позвал его посмотреть на готовый узел.

Но Каза уже не было рядом. Он нашёл себе другое занятие: три дня неспешно обкатывал «малышку» какого-то гонщика, который умолял выжать из неё ещё пять процентов мощности перед финалом сезона. И выжал. Можно было и больше, но просили всего пять.

Симон сдержал слово. В середине недели Казимир ступил на рдеющую платформу.

Найти место, где тебя встретят по-человечески, легко. Если ты, конечно, мастер своего дела. Если дело это было однажды явлено миру, и, если встречающий заранее знает, чего от тебя ждать. Здесь, на станции, плакат сам сказал ему всё:

«Неприветливая вселенная — всего лишь очередное испытание на пути человека.»

На сборочном узле мужики перешёптывались: сюда перекидывают военных. В основном серокожих. И ждут они какую-то новую приблуду для лучшей связи — вроде как квантовый усилитель, а вроде и нет.

А после, словно космическая жаба — если такие, конечно, водятся в бездне, — Каз домчался до Урана в три длинных прыжка.

Коллекция плакатов росла, но Казимир прекрасно понимал: две речи ему уже не достанутся. Кто-то явно постарался — на каждой платформе висел свой, уникальный экземпляр. Может ведь статься, что кто-то тоже любит свою работу.

— Так скоро? — Макс едва завидел Казимира в дверях, и брови его поползли вверх. — У меня сломаться-то ничего не успело. Сейчас исправим, — он потянулся к небольшой дубинке, висевшей на поясе.

Каз перехватил его за плечо, и паук криво усмехнулся:

— Слышал новости?

— Новая система связи?

— Да что там система, — Марк с досадой бросил дубинку в угол. — Платформенное упразднение.

— И что там?

Марк подошёл к двери, прикрыл её, сменил табличку на «Не работает» и только тогда ответил:

— Говорят, грядёт полная пересборка. Не устраивает их, видите ли, это место. Здесь должен стоять стратегический завод по производству военных жилых судов.

— Больше желаний — больше работы, — Каз встретил его взгляд спокойно.

— Не можешь впахивать — вали на пенсию, — отрезал Марк.

Они поднялись наверх, в тесную, но тёплую квартиру. Там их встретила молодая жена Марка — Рада, светловолосая, с вечно встревоженными глазами, которые вмиг загорелись, стоило мужу переступить порог. Она поцеловала его в щёку, быстро окинула взглядом гостя и скрылась на кухне, звякнув посудой.

Старик снова просил остаться. Каз видел, как супруга пытается ему подыграть. Получалось не плохо, но смысла особого не возымело.

— Чёрт с тобой, детина, — Марк хлопнул ладонью по столу. — Отправлю тебя первым рейсом на твою развалюху.

Так и случилось. Нептун, к сожалению, пришлось пропустить.

Каз стоял посреди опостылевшего Плутона. Тьма разрезала плакат ровно пополам — так, что снайпер на рисунке целился в него теперь только правым глазом. Сверху красовалось: «Впереди ждёт…», а снизу дополняло: «…только смерть».

Вот и последняя, — подумал Каз.

Он ворвался в рубку, разобрал щитки до последнего винтика. Больше не было смысла в запросах и диагностике. Он перебрал панель управления, добавил голосовой модуль, запрограммированный на слово «Хватит». Встроил провод, протянул его к гаражу, подключил микрофон.

Одинокий стул он поставил прямо посреди дороги. Казимир сел на него, поставил микрофон у ног. Солнце взмыло под куполом и застыло в вечном закатном ожидании. Теперь он был единственным, кто мог любоваться этим алым кусочком диска. Светило скрывалось за воображаемым горизонтом, но тут же проносилось над головой вновь и замирало ровно так же, как несколько минут назад.

Каз молча наблюдал, как оно раз за разом вглядывается в одинокого человека перед собой. Он видел его непонимание — ведь ещё недавно солнце возвышалось над всеми, в высшей точке, а теперь безучастно умирало и возрождалось, словно издеваясь.

— Хватит! — выкрикнул Казимир, поднимаясь.

Солнце, не смея больше подняться, уступило место звёздам. Далёким, необъятным. Таким же холодным, как и настоящие. И так же обманчиво манящим.

Каз опустил голову. Мысли его полнились расчётами, а поверх них — точно чужая воля — звучало лишь одно: «Говори! Говори, как человек»

— К чёрту! — он прикрыл лицо, ногти впились в кожу, но внешняя боль не могла побороть внутреннюю. — К чёрту! — прохрипел он снова, опускаясь на колени, и голос его рассыпался в пустоте, не найдя ни ответа, ни даже эха.

Глава 2: Молодое вино

I

— Приложите запястье к сканеру, — ровно, без тени улыбки, произнесла девушка за стеклом.

Казимир просунул руку в тёмное отверстие, обведённое засаленным пластиком. Сканер чихнул красным лучом, замялся и выдал протяжный, похожий на вой сирены, писк. Девушка даже не взглянула на индикаторы — отлепила от панели кусок матового пластика с выбитым номером и сунула в окошко.

— Вот, — сказала она, не разжимая губ. — Первый. Теперь — в седьмой кабинет.

Казимир взял номер. Пластик оказался тёплым — будто его только что распечатали, хотя принтер за спиной девушки давно остыл и покрылся пылью.

Он вошёл в холл.

Здесь должно было быть впечатляюще: голографические указатели, плавающие над головой траектории полётов, интерактивная карта комплекса. Вместо этого на стене тускло горела одна-единственная лампа, которая моргала с частотой умирающего маяка. Навигационная панель в центре зала висела чёрным квадратом — её давно не включали, а может, и не пытались. Из динамиков под потолком доносился хрип — чей-то голос пытался что-то объявить, но осекался, захлёбывался шипением и замолкал.

Почти всё сломано, — подумал Казимир. — Как и везде.

Никого. Холл был пуст. Только эхо его шагов металось между колоннами, обшитыми дешёвым композитом, имитирующим металл.

Он повернул направо, в коридор кабинетов. Нашёл седьмой — по левой стороне, табличка висела криво, один крепёж отвалился. Постучал.

— Да! — рявкнули изнутри.

Казимир приоткрыл дверь:

— Можно?

Мужчина за столом, даже не подняв головы, ткнул пальцем в стул напротив.

— Садись. Руку.

Сканер на столе был старше самого доктора. Казимир приложил запястье. Сенсор зашипел, замигал зелёным, потом красным, потом снова зелёным — будто решал что-то.

Доктор поправил очки, вгляделся в монитор с такой серьёзностью, будто читал приговор.

— Пу-пу-пу, — протянул он не то себе под нос.

Принтер в углу заскрипел, закашлялся и выдал лист с таким усилием, что едва не зажевал его. Доктор ловко выхватил бумагу, полез в ящик стола и извлёк на свет божий пыльную картонную папку. Аккуратно упаковал листы, завязал тесёмочку бантиком.

— Это — в одиннадцатый. Там получишь бланк на комиссию. Как закроешь всех — вернёшься ко мне. И… — он поднял указательный палец, когда Казимир уже взялся за ручку двери. — Прошу тебя. Не затягивай. Если управишься до шестнадцати ноль-ноль, сможешь улететь сегодня. Часом позже.

Казимир кивнул и вышел в коридор.

Теперь — вглубь. Мимо дверей с номерами. «8» — красная краска облупилась, «10» — табличка перевёрнута, «12» — висит на одном гвозде — срамной подражатель. Казимир посмотрел налево, туда, где за седьмым кабинетом следовал девятый, а за ним — тринадцатый. Чётные и нечётные были разбросаны по разным сторонам коридора, словно кто-то составлял план в состоянии сильного стресса.

Он постучал в тринадцатый.

— Войдите, — голос женщины был напряжён.

Она сидела за столом, сжимая в руке стилус.

— Ваш номер?

— Первый.

— Бланк давайте, — она протянула ладонь.

— Я хотел спросить…

— Мужчина, — перебила она резко. — Вы были в одиннадцатом кабинете? Вам выдали бланк?

— Нет.

— Тогда не задерживайте очередь и закройте дверь.

— Но…

— Мужчина! — она повысила голос. — Вы здесь не один.

Казимир посмотрел за спину. Пустой коридор. Ни одной живой души.

— Следующий! — крикнула она в открытую дверь, и он закрыл её за собой, чувствуя, как в груди закипает глухое раздражение.

Он пошёл обратно к холлу. Из двери напротив — из шестой — вышел коренастый мужчина в мятом кителе. Казимир остановился.

— Простите…

— Одиннадцатый кабинет? — две лавины встретились друг с другом.

— Да.

— Просил же его сразу объяснять, — вздохнул мужчина и бросил короткий взгляд на табличку седьмого кабинета. — Смотри сюда, — он встал рядом, вытянул руку. — Возвращаешься в холл. Видишь колонну с отбитым углом? Поворачиваешь направо. Там лестница. Под ней — спуск. В подвал. Там одиннадцатый.

Казимир чуть наклонил голову:

— Благодарю.

— Да не за что, — мужчина дёрнул бровью, будто удивился такой вежливости. — Удачи, — добавил он уже тише, и в голосе проскользнула странная, почти сочувственная нота.

Казимир поклонился ещё раз и направился к лестнице.

Внизу было темно. Лампочка горела с явной неохотой. Дверь в одиннадцатый кабинет была приоткрыта.

Казимир постучал — никто не ответил. Толкнул дверь.

Кабинет оказался огромным — куда больше, чем предполагали стены коридора. Всё пространство занимали стеллажи, уходящие в полумрак под потолком. Они стояли не ровными рядами, а со смещением, образуя простой, но запутанный лабиринт. Общего освещения не было — к каждому шкафу крепился отдельный фонарь, подвешенный на толстой прищёпке. Если нужен был свет, его включали вручную. Если не нужен — не включали.

Экономят, — подумал Казимир. Или лень чинить магистраль.

Стол стоял в центре, под единственной яркой лампой, которая светила вниз узким конусом. Казимир положил папку на столешницу. Рядом лежала точно такая же — открытая. Несколько листов из неё были вынуты и аккуратно сложены в стопку.

Он взял верхний.

Крупный заголовок:

НАЗЕМНОЕ ОРУДИЕ КЛАССА UR-DRA

Текст шёл на двух языках. Слева — диат-руа, язык серокожих, справа — человеческий, мелким, но чётким шрифтом. Казимир пробежал глазами первые абзацы:

«Система наведения — комбинированная: активный радиолокационный канал + оптическая корректировка по тепловому контуру цели. Расчётный радиус поражения — 4200 км в атмосфере, 1800 км в вакууме. Скорость снаряда — 12,5 км/с на первой ступени, 8,2 км/с на второй (автономный разгон).

Он перелистнул — дальше шли схемы.

«Общая компоновка: ствол длиной 48 метров, разделённый на три модуля, каждый из которых крепился к силовой ферме отдельно. Система охлаждения — жидкостная, с замкнутым контуром, радиаторы вынесены на внешнюю обшивку, чтобы не перегревать внутренние отсеки. Внизу крупным планом был вынесен узел крепления к платформе — массивная круглая плита с восемью амортизаторами, рассчитанная на перегрузку в 12g при залпе.»

Он взял следующий лист — казённая часть: затвор поворотно-скользящий, с электромеханическим приводом и ручным дублёром (на случай отказа питания). Рядом — детальная разводка кабелей управления, каждый из которых был подписан: «линия 1 — спуск», «линия 2 — блокировка», «линия 3 — аварийный сброс». На полях стояла пометка красным: «Заменить проводку после каждого 500 000-го выстрела. Заявки подавать в отдел снабжения за 30 суток».

Отодвинул стул, сел, вынул оставшиеся листы бумаги.

Схема подачи боеприпасов.

— Интересно?

Казимир повернул голову.

Над ним, почти касаясь плеча, стоял мужчина. Без формы, без халата. Обычная серая рубашка, тёмные брюки, и накидка — не плащ, не китель, а просто кусок плотной ткани, перекинутый через плечо, будто он только что вошёл с улицы. Полумрак скрадывал черты его лица, но голос был ровный.

— Было открыто, — Казимир поднялся, но не отодвинул стул — лишь слегка отступил в сторону.

Мужчина перевёл взгляд на дверь.

— А почему не закрыли за собой?

— Оставил как было, — ответил Казимир.

— Если ничего не трогать, то и придраться будет не к чему, — мужчина протянул это задумчиво, почти с улыбкой в голосе, но лицо оставалось непроницаемым. — Чем обязан?

— Просили обменять на бланк, — Казимир подвинул папку по столу к нему.

— А, — мужчина опустился на стул, взял папку, даже не заглянул внутрь, просто убрал её в ящик. — За лёгкой наживой или за почестями?

— За спокойствием.

Мужчина замер. Посмотрел на Казимира с явным, почти детским любопытством — будто услышал что-то, чего не ждал.

— Вот что, голубчик, — он вытащил из стопки чистый лист с печатью — бланк, — и протянул через стол. — Если и правда желаете попасть на космический флот, не смейте ляпнуть подобное психологу.

Казимир кивнул, принял лист:

— Спасибо.

— Не за что, — ответил мужчина с той же интонацией удивления, что и коренастый в коридоре. — Идите.

Казимир вышел, притворив дверь почти до конца — ровно так же, как нашёл.

Мужчина подождал, пока шаги затихнут, потом достал из внутреннего кармана плоскую флягу. Открутил колпачок, глотнул. Поморщился.

— Странное дело, — прошептал он в пустой кабинет. — Ей-богу, странное.

Дело наконец пошло. Странно было бы, будь иначе: кроме сотрудников и его, в этом лабиринте коридоров не было никого.

Казимир снова наведался в тринадцатый. Женщина подняла голову и скривилась.

— Опять вы?

Он молча протянул бланк.

Она выдохнула и махнула рукой:

— Ну входите, чего в дверях встали.

Дальше всё пошло по замкнутому кругу.

Приложите запястье. Откройте рот. Запястье. Снимите комбинезон. Запястье. Прикройте правый глаз. Запястье. Скажите «а».

Казимир постучал в следующий кабинет — не ответили. Дёрнул ручку — заперто.

Из тринадцатого вышла та же женщина, уже с чайником в руке, и крикнула через коридор:

— Чего ломишься? Она только к двум будет.

Он кивнул и постучал в соседнюю дверь.

— Да, входите, — голос был молодым и сонным. Девушка в белом халате сидела за столом, подперев щёку кулаком. — У дерматолога были?

— Он будет после обеда, — сухо сказал Казимир.

— Жаль, — она поёрзала на стуле, поправляя воротник. — Я — только после него.

Казимир вышел, взглянул на часы в конце коридора. Стрелки складывались в странную картину.

Одиннадцать ровно.

Единицы преследуют меня, — подумал он.

Холл. Лестница. Неуверенный стук, расколовший тишину. В этот раз его пригласили войти.

— Могу ли я подождать здесь?

Казимир ступил к столу, но взгляд уже скользил по полкам. Света здесь прибавилось — или же он просто теперь знал, чего ждать от этого места.

— Весьма нетривиальная просьба, — хозяин странной библиотеки снова потянулся к фляге. — Обычно люди предпочитают ждать наверху, или бродить по городу. Прощаться с друзьями. Семьёй.

— Я попрощался, — отрезал Каз.

— А девушка? Жена, может быть?

Мужчина протянул ему флягу. Казимир качнул головой.

— Глупо — билет в один конец.

Мужчина перевёл взгляд с фляги на гостя, задержался.

— Хорошо, что вы не пьёте. Чистота сознания — роскошь.

— Думаю, — голос Казимира чуть сел, будто он на миг заглянул в запретную щель, — мне стоило бы.

— С чего вдруг? — хозяин поднялся, опёрся о спинку стула.

— Ясность разума, как вы сказали, — кто повернул клапан, слова забурлили в глотке — удел дураков и гениев.

— Возможно, — мужчина чуть улыбнулся. — А что тогда остаётся тем, кто застрял посерёдке?

— Гасить боль в мимолётном.

— А как насчёт долгосрочных… — он на миг запнулся, подбирая слово, — удовольствий?

— Такие бывают?

— Любовь. Дружба. Хобби. Желания. Мечты.

Казимир шагнул вперёд, и теперь хозяин видел перед собой ладно выточенного голема с погасшими глазами.

— Скажите, — Каз попытался разглядеть имя на бейдже у шеи.

— Эрик.

— Как часто вы занимаетесь самообманом?

— Постоянно, — Эрик отвёл взгляд.

— Радость, влюблённость, странная эйфория — они врываются в разум, заливают его. Им хочется поддаться, но человек, застрявший между, как вы выразились, не может. Не способен. Каждый раз, когда его накрывают крохи счастья, он хватает себя за плечо и твердит: это лишь миг, дальше — ровно та же.

Тишина легла меж ними, плотная, как пыль на фолиантах. Скрипнула крышка, обнажив горлышко. Фляга опустела — как и взгляд Казимира.

— Ещё двенадцати нет, — криво усмехнулся Эрик, встряхивая флягу.

— Прошу прощения за длинный язык, — в голосе Казимира прозвучала неподдельная горечь.

— Кто надоумил вас на такое? — хозяин достал из ящика бутыль и медную лейку.

— Старые книги.

— А кто всучил?

— Отец.

— Надеялся, что, познав мир, вам станет легче?

— Надеялся, что я замолчу.

— Странный метод, — Эрик протёр стол, лейку, убрал бутыль обратно.

— Действенный. В каком-то смысле.

— Ах, голубчик, — мужчина глубоко вдохнул, — вы заставляете меня нырять в мрачные мысли раньше времени. Я обычно не опускаюсь так глубоко до шести вечера.

Казимир промолчал.

— Скажите лучше, — Эрик подтолкнул к нему знакомую папку, — заметили что-нибудь занятное?

— Мощность избыточна. Быстро перегревается.

— Хорошо. А конкретнее?

Каз развязал тесёмки, раскрыл папку, вынул листы. Перебрал несколько, разложил веером на столе.

— Вот, — он ткнул пальцем в чертёж. — Длительность импульса завышена почти на треть. Реальная эффективная фаза — не более четверти от текущей. Сокращаем время подачи — уменьшаем сечение трубы и заводим контур охлаждения прямо в кожух. Это позволит вести огонь практически без перерыва.

— Почему практически?

— Стрелок живой.

— А это можно поправить? — прищурился Эрик.

— Путём долгих расчётов, корректировок и вложений.

Хозяин библиотеки замолчал, надул губы, заскользил взглядом по линиям чертежей, почесывая подбородок.

— Могу ли я показать вам ещё кое-что?

— Не опасно ли? — уточнил Каз.

— Для кого? — удивился Эрик.

— Для вас. Документы военного уровня.

— Голубчик, — отмахнулся тот, — я такого ранга, что бояться мне уже нечего. Вы, кстати, кто по профессии?

— Механик.

— Вот и прекрасно. Спишем на «Подбор ценных кадров для последующего повышения квалификации в условиях, далёких от общепринятых учебных, с целью выявления технического таланта и формирования специального инженерного подразделения».

Эрик глянул на Казимира, сощурился.

— Надо записать, — заключил он, — а то забуду. И слово это, — он принялся выводить буквы в блокноте, — «талант», режет слух. Помечу-ка я, что нужна замена.

Мужчина выпрямился, захлопнул блокнот.

— Ну-с, — он махнул рукой, уже отворачиваясь, — следуйте за мной.

Тени. Мрачные создания, они то и дело норовили разглядеть незатейливого гостя. Выглядывали из-за полок — и тотчас исчезали. Им было всё равно, замечает Казимир их или нет. Здесь, после Эрика, они чувствовали себя полноправными хозяевами.

Хозяин странной библиотеки провёл его к самому дальнему стеллажу. Вся стена была уставлена папками и плотными корешками. Эрик снял одну из них, протянул гостю.

— Что скажете? — спросил он.

— Недооценено.

— Так сразу?

Казимир кивнул на название.

— И? — удивился Эрик.

— Я сейчас в таком же.

Мужчина поправил очки, положил папку на полку поверх остальных. Обогнул Казимира, прищурился, вглядываясь. Затем провёл пальцами по его позвонкам, чуть задерживаясь в промежутках, и остановился у шеи.

— А это, простите, что у вас на затылке?

— Переводчик.

— Хм, — протянул Эрик, — что-то не припомню такой модели.

— Кустарное производство.

— Вот что я вам скажу, любезнейший, — Эрик вернулся к стеллажу и аккуратно водрузил папку на место. — Костюм ваш советую снять. Всё, что является вашей собственностью, перестанет ею быть, как только вы ступите на территорию Маяка.

— Личные вещи больше не остаются в сумках?

— Больше нет, — выдохнул хозяин с тяжёлой обречённостью.

— Причина?

— Военная тайна.

— Страшнее, чем... — Казимир обвёл руками кабинет.

— Увы.

Эрик поднял глаза и встретился с его взглядом — в нём было что-то странное, почти изучающее.

— Лампы наверху, — заметил Казимир. — Почему не пользуетесь?

— Привык к этим мелким крабам, что прилипли к полкам.

— Могу исправить.

— Привязанность? — уточнил Эрик.

— Освещение, — поправил Казимир.

— Хм, — снова протянул мужчина, постучав пальцем по подбородку. — Было бы славно. Да-да-да... Инструменты, значит, на «И». Ближе к концу.

Он обошёл Казимира и зашагал вдоль полок к торцу. Остановился, присел на корточки. Раздвинул папки, вытащил небольшой чемоданчик. Откинул крышку. Казимир заглянул внутрь.

— Более чем, — одобрительно сказал он.

Эрик привёл его к щитку у противоположной стены. Показал, куда подключаться. Казимир работал быстро, уверенно, без лишних движений. Спустя минуту кабинет наполнился ровным, тёплым светом — и пыльные тени отступили, сжались по углам.

— Ба-а-а, — Эрик опустил голову, прикрыв глаза ладонью. — Давно я не видел его таким.

Он провёл пальцем по ближайшей полке, посмотрел на почерневший кончик.

— Лучше б, наверное, и не видел, — усмехнулся он. Затем глянул на часы: только перевалило за полдень.

— Знаете что, голубчик, — он повернулся к Казимиру, — верните инструменты на место и выходите в холл.

Казимир кивнул. Вернулся к стеллажу, но точного места не запомнил. Прошёлся вдоль, пока не наткнулся на секцию с заваленными папками. Проверил: буква «И». Убрал чемодан, аккуратно выровнял папки — как мог ровнее — и вышел.

В холле Эрик стоял напротив шестого кабинета. Поманил его пальцем. Казимир подошёл, они вошли вместе. Внутри за столом сидел мужчина в очках. Завидев хозяина библиотеки, он резко выровнялся, уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Эрик мягко осадил его:

— Сидите, сидите, — он подтолкнул Казимира вперёд. — Вот. Проставь ему печати, а до половины пятого я заберу его к себе.

— Понял, сэр, — мужчина протянул руку; Каз передал ему бланк.

— А вас, — Эрик обернулся к Казимиру с лёгкой улыбкой, — попрошу подождать меня за дверью.

Казимир вышел. Эрик проводил его взглядом, затем повернулся к врачу и негромко, но отчётливо добавил:

— Отправь мне всё, что на него есть. Я сам передам дело дальше.

К счастью для Казимира, время пролетело незаметно — даже слишком быстро. При новом освещении ему удалось разобрать до конца всего несколько документов, но и этого хватило, чтобы на время провалиться в работу, забыв обо всём остальном. Он заговорил так, как умел лучше всего, — ровно, без запинки, и никто не пытался его перебить. В какой-то момент он увлёкся настолько, что голос сорвался на хрипоту. Совершенно потеряв бдительность, он схватил флягу, стоявшую на столе, и сделал добрый глоток. Эрик вытаращил глаза, но Каз, не заметив его реакции, вернул флягу обратно и продолжил тем же спокойным тоном.

— Неужели вы так легко с ней расстанетесь? — Эрик кивнул на комбинезон, оставленный Казимиром.

— Могу собрать ещё.

— Дело не в этом, голубчик, — Эрик почесал лоб. — Вещь-то ценная. Я сохраню, обещаю вам, без утайки.

— Если это может вам помочь, — заговорил Казимир снова, уже привычно странно, — оставьте. Отдайте на изучение. На флоте у меня будет много новых игрушек. Уверен, я сделаю что-то получше.

Эрик не верил своим ушам. Кто же стоит передо мной? — спрашивал он себя.

Ровно в пять, как и было обещано, Эрик проводил его к рукаву, усадил в корабль.

— Всего один? — возмутился капитан.

— В прошлый раз пустой летал — не спрашивал, а теперь недоволен? — усмехнулся Эрик.

— Отвык, — мужчина пожал плечами. — Мне, по большому счёту, всё равно. Топливо казённое, обслуживание бесплатное, харчи дармовые. Надо — лечу. Не надо — не лечу.

— Вот и славно, — Эрик пожал ему руку. — Передашь мальца лично Шульцу.

Капитан кивнул.

— Считай, что на посвящении, — сказал он Казимиру, заводя в жилой отсек. — Это уже практически казарма. Только туалет получше.

— Спасибо.

— Да не за что, — хмыкнул капитан и вышел.

Корабль добирался прыжками. Иллюминаторов здесь не было. Казимир ел вместе с командой — в расписании значилось другое время, но как единственному пассажиру ему выделили место.

Полтора дня понадобилось, чтобы добраться до Маяка.

По сути, это была монструозная космическая станция. Быстро, — подумал Каз, — внутренний круг.

Огромная круглая платформа, медленно вращающееся кольцо, гигантские колонны, похожие на треснувшее стекло, наслаивались друг на друга, создавая иллюзию хрупкости, за которой скрывалась колоссальная мощь. Станция висела в пустоте, как дамоклов меч, — и когда-то такие сооружения действительно называли «Дамокл-1», «Дамокл-2» и так далее, пока человечество не рвануло дальше, расширяя владения. Тогда пришло новое имя — Маяк, а нумерация обновилась. Там же, где человеку удалось закрепиться всерьёз, выросли станции класса «Excalibur» — с массивной спаренной пушкой в нижней части и небольшим «ульем» для челноков быстрого реагирования. Эти крепости стали символом экспансии: каждая такая станция означала, что звёздная система окончательно освоена, защищена и готова к дальнейшему рывку.

Перевозчик опустился на неустанно вращающееся кольцо, вошёл в шлюз. Выдвижная камера приняла корабль, обработала его и вернула уже после быстрой декомпрессии. Капитан дождался, пока за Казимиром придут. Тот тем временем с интересом разглядывал парковку, которую видел впервые: здесь теснились корпуса самых разных форм и размеров — от потёртых грузовых модулей с нашивками старых флотов до стремительных истребителей с хищными обводами, от квадратных утилитарных барж до изящных частных яхт, сверкающих хромом. Всё это разнообразие гудело, мигало огнями, манило, хоть это и казалось странным.

Шульц, к счастью для капитана и несчастью для Казимира, не заставил себя ждать. Высокий, подтянутый, он чеканил шаг в их сторону, удивлённо хлопая глазами.

— Ну, это хоть что-то, — протянул он руку капитану, окидывая новобранца цепким взглядом. — Как звать?

— Казимир.

— А полностью?

— Это всё, — они пожали руки. Шульц перевёл взгляд на капитана.

— Его вещи?

— Парень налегке.

— А карманы?

Каз вынул щётку, пасту и платок.

— Всё? — удивился Шульц.

— Армия предоставляет полное обеспечение.

Служивые переглянулись. Капитан оскалился, Шульц сдержал усмешку.

— Подход неплохой, — сказал он. — Значит, уверен, что пройдёшь?

— Меня всегда можно бросить на передовую в качестве мяса.

Шульц повёл головой, положил руку ему на плечо.

— А вот это ты брось. Мы давно не занимаемся подобным.

Он наконец распрощался с капитаном и увёл Казимира за собой. За парковкой их ждал автомобиль на магнитной подушке. Он бесцельно парил в воздухе, пока Шульц не постучал в водительское стекло. Машина дрогнула вместе с водителем.

— Уснул? — усмехнулся Шульц.

— Задумался.

Задняя дверь открылась, они сели.

— Убери тонировку, — попросил Шульц, поймав заворожённый взгляд Казимира. — Мальку нужно осмотреться.

За рядом зданий показался военный госпиталь — на миг городская суета высветилась за его спиной, но тут же уступила место стеклянным, текучим формам корпуса.

Шульц провёл Казимира в холл и коротко постучал костяшками по стеклу приёмной. Мутная панель прояснилась, обнажив лицо серокожей девушки.

— Мури, — улыбнулся он. — Детка, запиши парня на номерок.

Девушка скользнула взглядом по Шульцу, подалась вперёд, втянула воздух.

— Проблемы? — нахмурился вояка.

— Красивый он, правда, — ответила она, словно оправдываясь, и тут же уткнулась в монитор.

Шульц мысленно хмыкнул: обычно Мури была не столь словоохотлива.

Она протянула в окошко планшет:

— Вот, — ткнула в кнопку, — эта — сворачивает. — Нажала, устройство сжалось до размеров коробка из-под спичек. — Потеряешь — запищит, услышишь. Но лучше не теряй. Иногда не находят, а долг потом висит. — Она мельком глянула на Шульца — тот качнул головой. — А эта — разворачивает. — Второе нажатие, и планшет снова стал прежним: мутная голограмма с перечнем кабинетов, вызов краткой сводки врача, а справа сверху — только фото и имя.

— Все мы попадаемся в объективы, — Шульц хлопнул Казимира по плечу, предугадывая немой вопрос, но Каз и сам это понимал и спрашивать не собирался.

Шульц позволил себе ещё пару назидательных фраз и ткнул пальцем в нужное направление:

— В общем, не заблудишься — это не та дыра, откуда ты прибыл.

И правда: внутри госпиталь оказался живым, дышащим пространством — ни капли стерильного холода, всё подчинено движению и функциональности, даже воздух казался текучим. Вывески, выдвижные сиденья — всё работало исправно. Под сводами летали шары-почтальоны — странный рудимент документального обмена. Не такой устаревший, как в его квадрате, но всё же не такой, каким представляют его обычно.

Кабинеты в списке шли по порядку — от первого до пятнадцатого, отсчёт начинался с дальней стены коридора. Каз пролистал меню, увеличил фото: вместо имени стояло короткое «К-3». Он поднял голову и сделал шаг, но замер, обернувшись.

Позади стоял высокий смуглый парень — лысый, с геометрическими татуировками: от переносицы и дальше, по всей голове, маленькие чёткие квадраты. Он выглядел так, будто сошёл с обложки космического журнала для мужчин, хотя из одежды на нём были только штаны. Парень смотрел сверху вниз на серокожую девушку, которая тоже была не слишком одета.

Забавная картина, — подумал Каз, разворачиваясь.

Он уже почти дошёл до конца коридора, и, если бы не парень, прислонившийся к стене, непременно впечатался бы в другую.

— Милые они, — кивнул парень в сторону приёмной.

Казимир пожал плечами.

— Поговаривают, исповедуют промискуитет.

— Не слышал о таком.

— Какой у тебя номер? — парень указал на экран планшета. — Вместо имени, рядом с фото.

— К-3.

Парень кивнул на кабинет прямо напротив. На табло светилось: «К-3». Казимир постучал. Изнутри разрешили войти.

— Стучать не нужно, — дружелюбно сказал мужчина за столом. — Если видите свой номер, заходите сразу.

Он жестом пригласил Каза сесть.

— Как войдёте — даже если не просят, — он указал на устройство у края стола, — сразу ставьте планшет. Обычно неспешность выводит их из себя больше, чем поспешность.

— Понял.

Мужчина попросил пройти в открытую капсулу, чтобы снять мерку — механизм сам внёс все данные в планшет. Каз коротко поклонился и вышел.

— Ну что? — парень обратился к долговязому, стоящему рядом. — Взял номер?

— Нет, — грустно ответил тот.

— Отшила?

— Ага.

Парень показал на табло над кабинетом:

— Твоя очередь.

Каз поднял голову — на табло горело «К-2». Он отступил, пропуская долговязого, и наткнулся на протянутую руку.

— Измаил, — представился парень. — Похоже, мы в первой тройке. Нам ещё весь день толкаться локтями.

— Казимир, — пожал руку Каз.

— Хм, — улыбнулся тот. — Можно звать тебя Каз?

— Все так зовут.

— Вот чёрт, — усмехнулся Измаил. — И тут опоздал.

Они переместились к стене напротив второго кабинета. Каз следил, как под потолком перелетают шары — забираются в гнёзда и через мгновение вылетают обратно. Один из них замер над вторым кабинетом, юркнул в отверстие — и на табло высветилось «И-1».

— По мою душу, — улыбнулся Измаил и скрылся за дверью.

Из первого кабинета вышел его товарищ, приблизился:

— Квилег, — протянул руку.

— Каз.

— Откуда будешь?

— Плутон.

Квилег почесал затылок. Дверь открылась, над ней загорелись новые цифры.

— А где это? — поинтересовался Измаил, пристраиваясь к стене, с другой стороны.

— Квадрат Z.

— О-о, — присвистнул тот, — это же за Паутиной, да?

Каз не успел ответить — Квилег вышел, и пришла его очередь. Парни переместились к третьему кабинету — табло над ним было тёмным.

— Слышал, откуда он? — Измаил ткнул Квилега локтем. Тот кивнул. — И что думаешь?

— Далеко.

Казимир вышел из кабинета и присел рядом.

— Как у вас это называется? — Измаил почесал голову.

— Провинциал?

— Нет, по-другому, — наморщил лоб Измаил. — Злее.

— Замкадыш?

— Это я вообще не знаю, что такое.

— Парень из захолустья? — попробовал Квилег снова.

— Ага, точно. — Измаил повернулся к Казу. — Парень из захолустья.

— Я уже понял, — ответил тот.

Табло над третьим загорелось. Дверь распахнулась, и в коридор, всё ещё хихикая, вышла девушка. Она окинула взглядом троицу, ткнула пальцем в кабинет, будто спрашивая: «Сюда?» Двое кивнули.

— А потом, мальчики, в четвёртый? — голос у неё оказался неожиданно нежным, Измаила аж пробрало. Двое снова синхронно кивнули.

— Измаил Мелвилл, — парень поднялся и протянул руку. — Это мой друг Квилег — утверждает, что фамилии у него нет.

— На Абидосе, — пояснил Квилег, вставая, — ни у кого фамилий нет. А это, — он перехватил инициативу, — Казимир, наш свежий товарищ.

Казимир просто кивнул.

Девушка, с пониманием оценив ситуацию, мягко улыбнулась:

— Санра, — представилась она.

— Из-за цвета кожи? — неожиданно вмешался Казимир.

Измаил метнул на него странный взгляд, но цифры над дверью уже требовали его внимания. Санра же посмотрела на Каза в упор и, не отводя взгляда, вынула из кармана резинку — стянула длинные серебристые волосы в хвост. Короткая оранжевая майка чуть приподнялась, и Квилег едва не вывернул шею, пытаясь случайно заглянуть под неё — по выпирающим бугоркам угадывалось, что под майкой ничего нет. Короткие шорты тоже притягивали взгляды: пара мужчин в халатах задержалась, проходя мимо.

Санра опустилась между Квилегом и Казимиром. Табло потребовало новую жертву, и друзья вновь поменялись местами.

— Предположим, — улыбнулась девушка, — но сначала встречный вопрос.

Каз кивнул.

— Как ты слышишь моё имя?

— Сан-ра, — протянул он, чуть растягивая гласные.

Девушка сжала губы.

— Какая у тебя модель переводчика?

— Первая. — Каз наклонил голову, оголяя затылок. — Другой не нужно.

Санра коснулась его шеи. Лёгкая дрожь пробежала по телу.

— Насколько лучше?

— Как моё произношение?

— Будто родом с Кинроса.

— Вот и ответ. — Каз хотел поднять голову, но Санра не убирала руки — пальцы уже давно не ощупывали имплант, они скользнули к воротнику, намереваясь забраться под ткань.

— Следующий, — кашлянул Квилег, глядя на эту сцену с заметной смесью любопытства и смущения.

Каз вернулся быстрее, чем ожидалось — или, возможно, ему только так показалось. Тройка уже сидела напротив четвёртого кабинета, храня напряжённое молчание. Казимир хотел опуститься рядом с Измаилом, но Санра перехватила его за руку.

— Насчёт твоего вопроса, — сказала она, усаживая его рядом с собой.

Парни оживились, разом повернувшись к ним. Табло над дверью кабинета оставалось тёмным, а под номером значилось: «с 11:00 до 16:00». Каз бросил взгляд на левое запястье Санры — 10:40.

— Как ты догадался? — поинтересовалась девушка.

— Кожа, имя.

— А с именем что не так? — нахмурилась она.

— Язык спотыкается. Другие имена, что мне попадались, звучали более тягуче.

— И это при том, что ты выговариваешь их безупречно?

— Я не задумываюсь над этим. Тело привыкло.

— Да, я из касты пониже, — Санра развернулась и скрестила руки на груди.

— Это проблема? — вмешался Измаил.

— Смотря для кого и смотря где, — девушка даже не взглянула на него.

— Здесь это проблема? — уточнил Квилег.

— Здесь нет, — её голос чуть смягчился.

— А где тогда? — Каз смотрел на погасшее табло. «Можно было бы вывести цифры прямо наверху», — подумал он.

— Везде, где нас собирается больше десятка.

— Ну так Ди'Ру сейчас везде хватает, — сказал Измаил.

Девушка приоткрыла рот, повернулась к нему:

— Как ты меня назвал?

— Ди'Ру, — повторил Измаил с удивлением.

— Любите вы, люди, всё упрощать! Я, на секундочку, Даириканка. Мои деды уже бороздили космос, когда вы только мечтать о нём смели!

— А Ди'Ру — это из-за языка? — все трое уставились на Казимира.

— Откуда такое предположение? — поинтересовался Квилег.

— Диат-руа, — произнёс Каз, и девушка прищурилась.

«Даже акцента нет», — мелькнуло у неё.

Каз внезапно обернулся к ней, их взгляды встретились. Санра слегка порозовела.

— Слушай, — голос его оставался по-обычному холодным и серьёзным, — правда, что вы исповедуете промискуитет?

Лёгкий румянец вмиг сменился яростным багрянцем.

— И ты туда же? Да нет же, ничего подобного мы не исповедуем!

— Просто они любят мужское внимание, — пояснил Квилег.

— Кто тебе вообще сказал такую глупость? — Санра не сводила глаз с Каза.

— Товарищ.

Девушка резко развернулась, в глазах полыхал гнев.

— Его здесь нет, — Каз положил руку ей на плечо, и она вздрогнула от неожиданности.

— Да, — выдохнула Санра, глубоко вдыхая, чтобы вернуть самообладание. — Мы… ладно, даже не так: я люблю мужское внимание. Скажите, я красивая?

Измаил и Квилег уверенно кивнули.

— Я как все, — добавил Каз.

— Вот тебе бы хотелось, чтобы за тобой бегали девушки? — спросила она у Измаила.

— Смотря какого качества, — он почесал подбородок. — Если какая-нибудь подъездная Машка — нет. Если, — он посмотрел на Санру, — скажем, ты — да.

— Это всё из-за того, — вступил Квилег, — что даириканская культура подразумевает ухаживание женщин за мужчинами. Насколько знаю, это даже закреплено юридически.

— Из старушечьих наставлений, стало законом, — грустно подтвердила Санра. — У вас же всё наоборот — мужчины бегают за женщинами. Кому такое не понравится? А они ещё и недовольны, ещё и выбирают, и цену себе набивают.

— Зажрались, — грустно согласился Измаил.

— Давно уже, — поддержал Квилег.

— Тебе достаются остатки? — Каз взглянул на её погрустневшее лицо.

— На моей планете — да, — подтвердила она. — Здесь я вольна выбирать.

— Есть кто-то ниже тебя по рангу?

Девушка отрицательно покачала головой:

— Как ты заметил, даириканки делятся на два типа: первые и вторые. У первых кожа грубее, глаза серые — иногда синие, но это у знатных особ. У нас же кожа светлее, и, признаюсь честно, — она чуть повернула голову, улыбнувшись, — земным мужчинам это нравится больше. Глаза у нас ближе к зелёному. Если встретишь кого-то с совсем изумрудными — скорее всего, она не последняя женщина в своём классе.

— Учту, — Каз глянул на часы — 10:50. — Тогда что вы называете охотой?

— Ты уже спал с кем-то из наших? — Санра пододвинулась так близко, что их лица почти соприкоснулись.

— Был близок, — Каз чуть отстранился.

Санра принюхалась.

«Лжец!» — промелькнуло у неё. Глаза сузились в щёлки, брови сошлись; если бы она могла, то испепелила бы его взглядом. А заодно и двоих остальных, разглядывающих её зад.

— Каждая Ди'Ру, — она гневно посмотрела на Измаила, тот в ответ грустно переглянулся с Квилегом, — ставит землянину условие. Каждая в чём-то хороша. Если мужчина её «обыгрывает», она позволяет себя обуздать.

— Тогда чем охота отличается от менторства? — вмешался Квилег.

— Менторство подразумевает обучение.

— Удивительно, — улыбнулся Измаил.

— Бывает так, — продолжала Санра, — что партнёр выполнил все условия, но опыта у него нет. Тогда даириканка обучает его всему. Это сложный и очень важный ритуал.

— А в вашем «племени»? — спросил Каз.

— У нас так же. Даже, по вашим понятиям, замужний даириканец может быть учеником другой женщины. Хотя чаще всего супруга и становится ментором, но такие мужчины не ценятся.

— Почему? — удивился Измаил.

— На Кинросе и других планетах нашей системы есть женщины, которые непосредственно занимаются обучением.

— Шлюхи? — смешался Квилег.

— Нет, твоей матери там нет, — Измаил хлопнул его по плечу.

— Я ведь говорила, что это сложный и важный ритуал. Так что это, в каком-то смысле, жречество.

— А стоит за тем Святая Макши? — спросил Казимир.

— Нет, — девушка не сводила с него любопытного взгляда. — За этим стоит веление матриархата.

— Гоняетесь за мужчинами при матриархате? — удивился Квилег.

— Это просто название, чтобы было понятнее. Мужчины правят мужчинами, женщины — женщинами. Но соприкасаться нам всё равно приходится, без этого никак.

Измаил и Квилег понимающе кивнули.

— Макши, — продолжала Санра, — это пряхи. Они должны будут зашить брюхо бога, когда он соберётся вновь.

— А что с ним? — спросил Измаил.

— Всё, что являет собой космос, есть Великий Ткач. Он расплёл своё тело в этот мир.

— Зачем?

— Потому что ничто не возникает из ничего.

— А как он соберётся обратно? — спросил Каз, но ответа не услышал.

Часы показали одиннадцать, и ровно секунда в секунду в коридор хлынуло ещё не меньше трёх с половиной десятков человек. Казимир заметил в конце коридора знакомую офицерскую фигуру — та лишь мельком окинула толпу взглядом и скрылась. Гомон заполнил пространство, а табло четвёртого кабинета настойчиво вызывало Измаила.

Через пару часов все четверо стояли в холле. Парни заметно изменились в лице, когда выяснилось, что всё это время рядом с ними сидел старший лейтенант. Санра находилась в запланированном отпуске и попутно решила пройти плановую комиссию.

На прощание она пожала руку будущим солдатам, мимоходом чмокнула Измаила и Квилега в щёку, а Казимира одарила лишь долгим испытующим взглядом и скрылась за дверью.

— Не очень-то учтиво, — заметил Квилег.

— С её стороны или с моей? — уточнил Каз.

Пришлось ждать остальных. Капитан Шульц повёл их через туалет — там задержались надолго, — а потом в столовую, где подали серую безвкусную биомассу, под завязку, набитую питательными веществами.

— Экономят, — пояснил Измаил, давясь очередной ложкой. — Чем выше ранг, тем лучше жратва.

— Откуда знаешь? — поинтересовался Квилег.

— Я здесь второй раз.

— А в первый что стряслось? — поднял глаза Каз.

— Паховая грыжа.

— И почему не отсеяли ещё на первой проверке?

— Тётка, похоже, была слепая — не заметила. Думал, проскочу.

— Не проскочил, — усмехнулся Квилег.

Каз слышал жалобы сзади. Он управился одним из первых, поднял голову. Несколько человек тревожно озирались. Шульц наблюдал за происходящим с нескрываемым удовольствием.

— Эх, маловато их, — шепнул он парню на раздаче. — Вот бы как в старые добрые — пара сотен тупых рыл, недовольных баландой.

— Погодите, капитан, — отозвался тот, — они ещё не видели майора.

— Тоже верно, — улыбнулся Шульц. — Так, закончили приём пищи! — рявкнул он. — Стройсь снаружи, за мной!

Он провёл их через двор в соседний корпус. Разбил на пятёрки и загнал каждую в гардеробную. Там они сбрасывали свою одежду и получали форму. На стенах горели экраны с мерками; парни называли номера и забирали сумки.

Бежевая, — подумал Каз, принимая свою. — Выход на ближнюю линию.

Дальше — комната, где обновили данные на запястных чипах и выдали жетоны. Шульц велел надеть их сразу и больше не снимать.

— Есть только один способ лишиться жетона, — начал он.

— Смерть, — не сдержался кто-то.

— Именно.

Шульц оставил их в большой комнате. С одной стороны — кровати, с другой — спортивный уголок, пара полок с планшетами, диваны, стол.

Каз попятился подальше от гама, который поднялся, едва Шульц переступил порог. Это помогло не сильно, но, когда его нашли Измаил и Квилег, стало как-то тише. Спокойнее.

— Каз, сколько тебе? — Измаил опёрся спиной на стену, глянул на подошву: вроде чистая, — подумал и прислонился к стене уже ею.

— Двадцать пять.

— Ого, ровесники, — обрадовался парень. — А ему двадцать два.

— Он всегда говорит за тебя? — Каз посмотрел на Квилега.

— Это избавляет меня от лишней работы, — улыбнулся долговязый.

Трудно сказать, как к этому пришло. Я сейчас о том знании, что будто всегда шло с тобой рука об руку.

Сначала в зал ворвался крик:

— Становись!

Гомон стих. Сапоги забили тревогу, выстроив волнистую шеренгу. Трое пристроились в конце.

— Сумки перед собой! — голос ещё не принадлежал никому из видимых, но звучал неукоснительно. Снова шарканье, шорох — и вот уже сумки стоят перед почти бойцами. Когда голос стих, осталось лишь сбитое дыхание — и тогда появился человек.

Наверное, так когда-то выглядели моряки: высокий, плечистый, морщины уже подобрались к лицу, но трудно было представить, что ему перевалило за сорок. На деле перед ними стоял мужчина, разменявший шестой десяток без единого ранения. Жаль, что разум его оказался весьма банален, и сейчас всё, на что он годился, — оценка молодняка.

Он предстал перед ними — гордый и чуть надменный, как, вероятно, и подобает руководящему составу.

— Ровняйсь! — скомандовал он. — Смирно!

Парни замерли, глядя прямо перед собой.

— Имя, планета, профессия, — он подошёл к кому-то в строю. Казимир не разглядел, к кому именно.

— Рядовой Пастернак, Игнис, пилот тяжёлых судов класса «B»!

— Ошибка, — майор вернулся на своё место в центре. — Ко мне обращаться по званию или заканчивая фразу «сэр». Всё ясно?

— Так точно, сэр! — грянуло по залу.

— Ух, — офицер сжал кулаки, — поразительное единообразие.

Он ещё раз окинул строй взглядом, улыбнулся. Подошёл к Квилегу.

— Кто ты, парень?

— Рядовой Квилег. Абидос. Инженер-проектировщик, сэр!

— А ты? — снова кто-то из парней. — Ты? — и ещё один.

Дошёл он и до Измаила — тот тоже оказался инженером, — а на закуску, будто приберегая, майор обратился к Казу, но спросил лишь:

— Имя, сынок.

— Рядовой Казимир, сэр.

— Откуда будешь?

— Плутон-2, сэр.

Офицер задумался.

— Это из буквенных секторов?

— Так точно, сэр.

— Далеко от дома, — заметил он. — На кого выучился?

— Механик, сэр.

— Просто механик? — удивился майор. — Не механик широкого профиля, не механик чего-то там, а просто?

— Так точно, сэр.

— Ну хорошо, — протянул он задумчиво и вернулся в центр, снова встав перед строем. — Недельку мы просидим здесь. Я посмотрю, на что вы годитесь, и те, кто мне не понравится, вылетят к чертям. Форму, кстати, придётся вернуть, — улыбнулся он. — Те же, кто останется, пройдут имплантацию, прочую модернизацию и отправятся со мной в маленький клочок ада, который возводился под моим личным присмотром. А теперь, — он указал на экран у входа, — занимайте места согласно купленным билетам, товарищи рядовые. А завтра я с вами повеселюсь.

«Ну что ж, — думал Измаил, размеренно ступая по ступеням, — завтра моим ногам точно не позавидуешь. Но качать он нас будет до потери пульса. Это факт».

Товарищ майор. Или, если по-человечески, Эдуард Эрман. Имя с протяжным, сочным «Э-э», которое так и просится на утренний воздух, когда гортань ещё не проснулась. Мужик он неплохой. Вояка как вояка. Дерьма повидал столько, что нам и не снилось, и теперь пытается оградить нас от его повторения. Полностью закрыть не выйдет, но базу даст. Если мы, конечно, сами не поленимся её освоить.

Измаил спустился вниз, прошёл по коридору, заглянул в столовую. На раздаче — скучающий парень.

— Мне бы банку сгущёнки.

Тот хмыкнул, окинул его насмешливым взглядом:

— Сладкого захотелось?

— Не мне, — Измаил набрал в грудь воздуха. — Товарищ майор передать велел.

— Хм... — парень прищурился, чуть приоткрыл рот. — Ну, если так...

Он скрылся на кухне, вернулся с банкой, поставил на стойку. Измаил взял, покрутил в пальцах. Этикетка: «Рогачёв. Качество сквозь звёздные года». Усмехнулся. Поблагодарил — и вышел.

Но на лестнице его слегка прибило: навстречу, как из-за угла судьбы, появился мистер протяжное «Э».

— Здравия желаю, — Измаил машинально приложил ладонь к козырьку.

Майор кивнул. Парень уже собрался выдохнуть, но не тут-то было.

— Стоять.

Измаил обернулся.

— Это у тебя что?

— Так, небольшой подгончик, сэр, — улыбнулся он.

Эрман ответил той же простой, чуть лукавой улыбкой:

— Хочешь без очереди протиснуться?

— Да мне только спросить, сэр.

— Ну, — протянул офицер, — смекалочка — дело хорошее. Свободен.

Вот теперь Измаил выдохнул — и двинулся в зал. На казарму это не тянуло. Так, временное пристанище, пока за ними не придёт военный транспорт. Он пробрался сквозь очередь, игнорируя недовольное «куда?», и нырнул в комнату, которую отвели под местный цирюльник.

— Очередь, — сухо бросил парень, нарезая круги вокруг солдата в кресле.

— Я тут ненароком услышал, — Измаил поставил банку на край стола, — может, договоримся?

Парикмахер поднял голову, скользнул взглядом по незнакомцу, потом по сгущёнке.

— Дверь на защёлку.

— Вот и славно, — улыбнулся Измаил, вдевая крючок в кольцо.

Снаружи грянул ропот.

— Я свободный человек! — рявкнул цирюльник в сторону двери. — Не нравится — валите!

Измаил дождался своей очереди, уселся перед зеркалом, глядя, как пряди падают на пол, словно время срезают слой за слоем.

«Квилег и Каз — придурки, — думал он. — Долговязый брился наголо своей опасной бритвой. Каз сразу подсуетился — тоже захотел. А мне запомнилось утро: майор сказал — что под шапкой, то моё».

Он снял кепку, показал волосы. Лишь слегка тронутые сединой — в его возрасте, с его выслугой и боями это казалось почти чудом.

Когда он вышел, провожаемый колючими взглядами, мысль скользнула: «Сетуйте на свою тупость». И тут же вспомнился Квилег: «За моими плечами — вырожденец гигантомахии».

Измаил заглянул в душ, потом нашёл Каза. Квилег наматывал круги на тренажёрах, а парень сидел в углу с планшетом.

— Интересно? — Измаил опустился на диван рядом.

— Занятно.

— Что читаешь?

— «Моноструктура». — Каз провёл пальцем по экрану, показал обложку.

— Техника?

— Нет. Пост-апокалипсис. Вроде. А может, и не он. Я в жанрах не силён.

— А как автор говорит о своей работе?

— Он как я.

Измаил улыбнулся, но улыбка получилась кривоватой.

— Слушай, — начал он тише, — а зачем ты здесь?

Каз поднял голову. И в этот миг его глаза — два микрокосма — будто выдавили воздух из лёгких собеседника.

— Здесь хорошо, — сказал он. — Думай отсюда и до сюда. Делай отсюда и до сюда. Не нужно притворяться кем-то другим.

— Глупо, — выдохнул Измаил.

— Я никогда не называл себя умным.

— Да уж, — усмехнулся Измаил. — За последние два дня точно не называл.

II

Несколько дней этот вопрос не давал Казимиру покоя. Он поднимался по команде, занимал место в строю, оправлял койку так, чтобы полосы на покрывалах тянулись единой линией через всю казарму. Завтракал, механически отправляя в рот серую жижу, — и так день за днём, пока круг не замкнулся.

«Честность — странная субстанция, — заключил он наконец. — Её вечно требуют, но никто никогда не бывает к ней готов».

Майор, увы, за неделю отсеял всего десяток. Закончив зачитывать список, он остановил тяжёлый взгляд на Казимире — с такой тоской, будто очень хотел увидеть его фамилию среди выбывших.

— Странный парень, — говорил он потом. — Не пойму, как к нему подступиться. Накоротке — вроде ничего: хваткий, незаметный, исполнительный. Солдат из него вышел бы отличный, будь, конечно, время другое.

— Так в чём же проблема?

— Я не знаю, куда его приткнуть в итоге.

— При всём уважении, сэр...

— Давай без этого, — Эрман разлил по стопкам. Они выпили.

— Рано, — повторил капитан. — Сперва оценишь его в поле. Потом — на «Краболове» — его оценят другие.

— А если провалится?

— Всегда есть Железный Дракон. Приголубит малька, сунет в броню, обзовёт червём — а если тот проявит себя, возведёт в братья.

— Дракон не помойка, — Эрман снова наполнил рюмки.

— Кто ж ему скармливает отходы? — Шульц поднял свою. — Парень, по твоим же словам, толковый.

Шульц ещё какое-то время присматривался к нему. Потом махнул рукой.

Будет — что будет, — подумал он, пожимая майору ладонь.

— Мы идём на Ахмим, — объявил он. — Кто скажет — зачем?

— Условия там близки к Аффету, сэр, — голос Квилега звучал теперь почти с яростью.

— Молодец, сынок. Освобождаю от первого наряда. А теперь — разбирайте места. Нас ждёт долгий перелёт.

Отсек наполнился гулом. Два десятка тел рассосались по подвесным креслам. Казимир вжался в спинку, лямки перетянули грудь. Слева от него Квилег уже стянул шлем и пристроил затылком о ребристую стену — глаза закрыты, губы шевелятся, что-то перечисляет про себя.

Тряска. Первая волна перегрузки расплющила лица. Кто-то сзади застонал, кто-то выдохнул сквозь зубы. Казимир смотрел в потолок, пока корабль не вышел на крейсер.

Дальше — тишина. Только гул двигателей, низкий, больной. Солдаты отщёлкивали ремни, доставали пайки. Серые брикеты, тёплая вода из крана на стене. Кто-то играл в карты на коленях — шелестели углы, гасли и загорались окурки. Какой-то офицер прошёл по проходу, ни на кого не глядя, сунул в щиток распечатку — план сектора Ахмим. Эрман стоял у карты, водил пальцем по контуру, что-то бормотал под нос.

Казимир жевал брикет. Вкус — бумага и соль. Он смотрел на пальцы Эрмана — ноготь на среднем был сломан поперёк, залит зелёнкой. Майор задерживался у каждого, кто попадался ему на глаза, но к Казимиру не подошёл ни разу.

После ночь. Если верить часам и командам. Отключили верхний свет, оставили только аварийные ленты вдоль пола — тусклый синий. Спали в креслах, подтянув колени к подбородку. Казимир не спал. Любые переходные состояния были против его спокойствия. Он слышал, как Квилег ворочался через два кресла, как кто-то всхрапывал, как стучали по переборке — то ли трубы, то ли гравитационные компенсаторы. Он считал удары. Потом сбился. За неимением лучше — начал снова.

Утром — по внутреннему времени — другой офицер вывел всех на гимнастику. Теснота, но они нашли ритм: приседания, выпады, дыхание в такт. Кто-то зацепил локтем чужую голову, началась ругань, офицер хлопнул ладонью по стене — всё стихло. Казимир был в своей новой манере: я как все.

И снова брикеты. Квилег выменял у соседа свой на яблочный — оказалось есть и такие. Казимир съел свой безвкусный, вытер пальцы о штанину.

Пара повторов и желанное объявление о посадке.

Вибрация прошла по полу, сначала лёгкая, как дрожь, потом нарастающая, дребезжащая. Зазвенели кружки, пристёгнутые к сеткам. Кто-то крикнул: «Приготовиться», и все потянулись за ремнями. Казимир затянул пряжку до хруста. Затянул бы ещё сильнее, да не удалось. Открылись иллюминаторы. Оказалось, они были здесь всё это время. В иллюминаторе появилось небо — дымчато-жёлтое, как бумага низшего сорта. Облака были низкими, рваными — неслись навстречу. Корабль качнуло, и Казимир вцепился в подлокотники.

«Приди в себя» — голос был чужим, но перечить ему не следовало.

Удар. Скрежет. Снова удар — мягче, и за ним тишина.

Рампа опустилась, зашипела. Внутрь ворвался воздух — тёплый, сухой. Запах песка. Казимир вдохнул — горло кольнуло.

За порогом простиралась равнина. Рыжая, с редкими пучками серой растительности. Вдалеке — горы, похожие на остывший шлак. Небо висело тяжёлое, лимонное, и солнца было два — одно крупное, другое крошечное, похожее на блестящую точку рядом.

Солдаты высыпали наружу, щурясь, поднимая воротники. Казимир шагнуть чуть поодаль, нагнулся, провёл пальцами по земле. Пыль осталась на подушечках — мелкая, горячая.

На Земле я бы такую не нашёл, — подумал он.

— Построение! — рявкнул Эрман.

Тридцать человек вытянулись в линию. Тени упали в сторону — длинные, искажённые. Майор прошёл вдоль шеренги, остановился у Квилега, хлопнул по плечу.

— Ахмим, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо. — Запомните этот запах. — И не смог сдержать улыбки, — Здесь бы очень понравилось Мильтону.

Казимир стоял смирно, лицом к горам. Ветер шевелил край его рукава. Кажется, он понял, что имел в виду Эрман.

Первый день пролетел без единой остановки. Они разгружали контейнеры — квадратные, обшарпанные ящики с маркировкой, которую Казимир не разобрал. Тянули, перекатывали на тележках, ставили штабелями под открытым небом. Пыль поднималась, оседала на лицах, смешивалась с потом. Кто-то уронил ящик — и посыпались гайки, мелкие, блестящие, их собирали все вместе, на коленях, в песке.

Эрман стоял у рампы с планшетом, сверял цифры, чесал затылок. Кто-то ушёл вперёд на разведку с двумя бойцами — через час вернулся, кивнул: чисто.

Начался переброс. Эрман вёл за собой двадцать пять человек. Остальных оставил.

— Пусть парни подождут с вами, — говорил он офицерам. — Вы же не хотите таскать ящики на погрузчик?

К обеду были на месте. Ели пыльные брикеты. Казимир жевал и смотрел, как садится одно солнце — медленно, багрово, уходя за линию гор. Второе осталось висеть, маленькое и белое, как забытая лампочка.

После снова ящики. Погрузчик прибыл под вечер.

Измождённых бойцов Эрман в итоге разогнал по палаткам. Лагерь привели в порядок к их прилёту, всё остальное должны были доставить на рассвете. Каз заприметил свалку техники за территорией, но говорить о ней не решился.

Эрман вышел отлить среди ночи. На коробке подальше от палаток сидел солдат. Он подошёл ближе, положил руку ему на плечо. Тот даже не дрогнул.

— Ну и что ты забыл здесь? — Эрман предвосхищал хорошую сцену.

— Никогда не видел звёзд, сэр, — спокойно ответил Казимир.

— Даже так, — майор уставился в небо. — У тебя есть десять минут. — Он затих, вглядываясь в холодные огни. — Ну и наряд вне очереди.

— Есть наряд в не очереди, — майор мог поклясться, что, когда Каз обернулся, на лице его была улыбка. Не та пародия, которую он время от времени пытался выдавить. Настоящая неподдельная улыбка.

Но в итоге он заключил, что ему лишь показалось, глядя на него все последующие дни, пока наконец не прислали схему для проверки.

Вначале просыпаешься за несколько минут до подъёма. Разум будто боится проспать и будит каждые пару часов. Казу повезло в первый день: он пропустил самую изнурительную тренировку. Эрман не желал как-то облегчить его участь. Так просто следовало сделать. Вот и всё.

Дальше — проще. Глаза открываются сами собой, только потом звучит команда. Следует откинуть одеяло. Построиться.

Бег. Километров десять, иногда больше. Всё зависело от всех. Странным образом настроение Эрмана никогда не становилось частью этого пресловутого «всего». Он мог быть разбит, вымотан или зол — неважно.

— Всё зависит от ваших действий, — повторял он. — Вы лишь пожинаете последствия.

Они миновали лёгкую часть. Дальше оранжевый, липкий песок, ожидая свою жертву, набивался в ботинки, придавая вес каждому шагу. Каз устраивался поближе к хвосту. В первые дни двое новобранцев рухнули от теплового удара, и их волокли в тень под навесы. Каз пробежал мимо, не сбавляя шага. Он видел их глаза — мутные, стеклянные, — и это не замедлило его ни на секунду.

Потом — разогретая на солнце полоса препятствий. Руки жгло, с формы стекал пот. Лаз, прыжки, мелкие преграды. Сержант оставлял пометки в планшете, передавая сброд следующему инструктору.

Квилегу здесь нравилось больше. Сперва он был среди первых. После стал единственным первым. Где-то позади за ним тянулся Измаил.

— Может, попробуешь быстрее? — вопрос был полон странной заботы.

— Я отдыхаю в процессе, если ты об этом, — успокоил его Каз.

Лишь единожды он поравнялся с Измаилом, когда заметил, что тот сдаёт ближе к финишу. Больше такой слабости Измаил себе не позволял.

Штанги, гири, старые воющие тренажёры с потёками масла. Тяжесть в теле, дрожь в конечностях. Закончить и упасть, чтобы подняться на следующий день, загнать себя в строй и продолжить. Двое сломались: один физически, другой морально. Казимир лежал на койке, глядя в брезентовый потолок палатки, и слушал, как ветер гонит песок по ткани, будто кто-то наждачной бумагой проводит по коже.

Дни начали превращаться в цикл, пока их не поделили на тройки. С лёгкого росчерка майора с ним оказались Измаил и Квилег. Навигация по звёздам. Конечно же, без приборов.

Парни говорили, что ночь на Ахмиме пугает их. Странное дело, думал Каз, как может пугать что-то естественное? Да, здесь было чёрное, глубокое небо. Звёзды крепились на нём так низко, что казалось, стоит лишь протянуть руку, схватить — и ты увидишь свет, пробивающийся сквозь пальцы. Правда, легче от того не становилось. В навигации это не помогало. Созвездия были чужими для всех. А некоторые из них, вернее, некоторые части созвездий, даже не удосужились нанести на старые карты.

Квилег стоял с планшетом, вычислял углы, поглядывал на компас. Тот судорожно подрагивал. Парень закипал, но холодные ночные ветра Ахмима не позволяли ему дойти до предела. Измаил всегда был рядом. Пытался что-то вычислить. Подбадривал. Каз видел его таким впервые. Сам он сидел на корточках в десяти метрах от них. Снял ботинки, зарыл пальцы ног в песок — тот был ещё тёплым. Смотрел на звёзды. Минут тридцать он хранил молчание, после отряхнул песок и подошёл к Квилегу.

— Сдвинута на восток. Пара градусов, не больше, — он указал на звезду. — Мы целимся в пустоту. — Он развернул Квилега за плечи к себе спиной. — Там, за твоей головой. Две секунды. Сейчас звезда покажется из-за облака.

Действительно. Секундная дымка разошлась, и тусклая звезда осветила участок неба.

— Как догадался?

— Перебирал варианты, — Каз пожал плечами. — Когда они закончились, перебирал ошибки.

На всеобщий суд неточность попала чуть позже. К Эрману она явилась следующим утром с уст Квилега. Майор похвалил новобранца и поинтересовался, как тот понял это, на что долговязый смог выдать лишь:

— Просто перебирал варианты. Они кончились. Принялся за ошибки.

Эрман поставил его в пример перед другими, но этого особо и не требовалось. Все и так тянулись к нему.

— Мне кажется, он нарочно, — предположил Измаил в разговоре с Квилегом.

Они только что вернулись со стрельбища, и парню показалось, что Казимир специально мажет по мишеням.

— Кто и что — нарочно?

— Ну Каз, — пояснил парень. — Не выкладывается на полную.

— А ты сам выкладываешься?

— Пытаюсь, — нахмурился Измаил.

— Как бы там ни было, — Квилег бросил на друга серьёзный взгляд, — этому парню я верю. Иначе он бы держался от нас подальше.

Каз схлопотал ещё один наряд. Ровно на том же месте. Ровно в такой же ситуации.

— Ещё не насмотрелся? — улыбнулся Эрман.

— Плохо запомнил.

— Тогда завтра обрадуешь ещё двоих. Испытания в пустыне отложим на день.

Наряды казались ему чем-то странным. Будто какой-то голодный монстр вклинился в его жизнь лишь для того, чтобы пожрать его сладкую рутину.

— Простая пешая прогулка, — объявил Эрман через день. — Считайте её вашим крещением и пропуском наверх. Всё, что вам придётся пережить после этого, как в лагере, так и на флоте, покажется пустяком по сравнению с этим.

Одиночный выход в пустыню. Ни еды, ни воды, ни связи. Только ты и равнина. Задача, как и у любого путешественника: пройти от точки А к точке Б. Нож и пустая фляга — вот что понадобилось Квилегу.

Он шёл по дну высохшего русла реки. Песок плотный, почти как бетон, и следы оставались чёткими, как оттиски. Каньоны. Осыпи. Ветер нёс мелкий абразив и вживлял его в кожу лица. Долговязый не останавливался. Он ориентировался по углублениям в камнях, по следам животных, по запаху, который так любезно приносил ветер. В какой-то момент он остановился и замер на минуту. Принюхался. Затем свернул на полкилометра влево, нашёл тусклый куст — под ним, в тени скалы, был клочок мокрого песка. Присел, разгрёб руками, выкопал ямку глубиной в локоть. Вода сочилась медленно, по капле. Он отошёл, нашёл плоский камень, положил на него несколько мелких кусочков, чтобы привлечь влагу конденсатом.

Фляга наполнилась через несколько часов. Пара глотков — и он продолжил путь. Не повезло. Буря. Низкая, ползучая, подобно змее. Не более метра в высоту. Всё, что попадалось на её пути, казалось, превращалось в пыль. Квилег заметил рябь на песке. Лёг на спину. Затянул капюшон потуже, поправил маску-респиратор, скрывающую лицо. Долговязый мертвец позволил поглотить себя песку. Он лежал неподвижно, отсчитывая секунды. Слушал, как песок царапает ткань комбеза. Чувствовал, как крупицы забиваются под воротник. Примерно двадцать минут — заключил он, когда буря ушла. Поднялся. Побрёл дальше.

В точке сбора он оказался не первым. Его взгляду сразу же встретился Каз. Тот сидел на песке, силясь поднять взглядом камень. По крайней мере так думал Квилег. Парень смотрел на камень так пристально, что казалось, вот-вот тот вырвется из толщи и воспарит.

— Кто был первым? — спросил Квилег, вырывая его из медитации.

Каз указал в сторону палаток. Там Измаил что-то оживлённо рассказывал, махая руками. Почувствовав на себе чужие взгляды, он обернулся. Завидев долговязого, быстро распрощался со всеми и помчался к ним.

— Долго ты, — гордо заявил Измаил.

— Просто не спешил.

— А я, — он раскинул руки, улыбнулся, — видел ящерицу.

— И она на тебя не напала?

— Я напал на неё, — он указал в сторону костра, на котором жарилось мясо. — Эрман заверил, что её можно съесть.

— А зачем ты тащил её с собой? — удивился Квилег.

— Так я заметил её недалеко от лагеря. Вот и дотащил.

Мясо и вправду оказалось хорошим. Эрман был на удивление добр и благосклонен.

— Сутки на отдых, — заявил он перед отбоем.

— Как думаешь, это из-за ящерицы? — спросил кто-то из парней.

— Из необходимости, — отвечал Кивлег.

Их осталось всего двадцать четыре. Майор слегка поспешил со своим заявлением о модернизации. Конечно, улучшить человека теперь уж точно проще, чем терраформировать целую планету. Однако зачем улучшать бойца, который, возможно, сойдёт с дистанции, ещё не добравшись до финиша?

После мимолётного отдыха их загоняли на полигон по трое. Против них — один опытный инструктор. Цель проста: выживи, не дай себя повалить. Каз превратил это в салки. Первым всегда пытались поймать его, поскольку на отработке ударов он был одним из худших. Не первым с конца, конечно. Если уж говорить начистоту, никакой даже маломальский соревновательный лист не шёл ни в какое сравнение с тем, что им пришлось пройти. Так что здесь все были пригодны к бою. Кто-то чуть лучше, кто-то чуть хуже.

Инструктор попытался зажать Каза у стены — не смог. Парень рванул в сторону, но офицер перерезал ему путь. Пара ударов в молоко. Он пустил крюк, Каз наклонился вниз. Следом шёл удар коленом. Казимир успел заблокировать, но на ногах не устоял. Инструктор оскалился, но, когда обернулся, на него уже бежал Квилег. Он схватил его, как какую-то мелкую шавку, и бросил на землю. Тяжёлый сапог опустился на его грудь.

Эрман поставил его во главе отряда для общих боёв — не прогадал. Измаил был его глазами и ушами. Ещё пара парней — беспрекословная сила. Всё, что требовалось от Квилега, — грамотный контроль и чёткие команды.

— За эту неделю я от тебя ни слова не услышал, — обратился он к Казу в душе.

— Зачем? — удивился тот. — Ты ведь прекрасно справляешься.

Ночь. Стрельбы. Старые мишени. Металл выскакивал из барханов. Квилег метил в голову. Каз — в круги на теле. Прицелы были откалиброваны плохо, приходилось подстраиваться на ходу.

Он нашёл Казимира у экрана подсчёта очков. Тот смотрел на своё тёмное отражение, губы его странно дёргались.

— Чем занят? — поинтересовался Квилег.

— Пытаюсь улыбнуться, — Каз повернулся к нему, скорчил рожу. — Получается?

Квилег подошёл ближе, положил руку ему на плечо:

— Думаю, тебе говорили, что ты странный парень.

— Не представляешь, как часто.

Квилег потупил взгляд, но тут же взял себя в руки. Скромная улыбка озарила его тёмное лицо. Он надеялся, что этого будет достаточно.

— Попробуй ещё раз, — попросил он.

Каз снова изобразил что-то, что, по его мнению, походило на улыбку.

— Уже лучше, — кивнул Квилег. — Даже Эрман так не всегда может.

Майор вызвал его крайне неожиданно. В свою палатку-штаб никого из солдат он обычно не впускал. Здесь было хорошо. Портативный кондиционер, единственный на всём Ахмиме. Казимир стоял навытяжку у входа и ждал, пока вояка закончит писать что-то в планшете. Эрман поднял глаза, выдержал паузу, и молча протянул Казу лист плотной, уже пожелтевшей по краям бумаги.

Казимир взял его кончиками пальцев, развернул на столе. Лист был размером с предплечье, расчерчен вручную — с помарками, исправлениями и сносками на полях, выцветшими почти до нечитаемости. Но главное было видно сразу: в центре листа — осевой разрез. Ствол орудия с комбинированной системой охлаждения. Две независимые линии: жидкостная с замкнутым контуром и аварийная газовая, которая активировалась при превышении критической температуры. Ниже — блок управления огнём, аналоговый, без электроники — только реле, конденсаторы и механические триггеры. В самом низу — примечание: «всепогодный, эффективная дальность — 2 км».

Казимир провёл пальцем по верхней линии чертежа. Заметил, что сечение ствола непостоянно — сужение у дульного среза на четыре десятых миллиметра.

Не ошибка, — подумал он. — Ускорение ценой кучности.

— Сколько у меня времени? — спросил Каз, не отрываясь от листа.

— До конца тренировок, — ответил Эрман, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди.

Казимир перевернул лист. На обратной стороне — принципиальная схема, но без расшифровки компонентов. Нарисовано от руки и неаккуратно, будто второпях. Судя по условным обозначениям — безграмотно, хотя, скорее всего, просто неохотно. Почти все символы были заменены на собственные, авторские. Так могли делать только самоучки.

— А что я могу использовать?

— Всё, — Эрман развёл руками. — Любые материалы, любые запчасти. Ты на военной базе. Хочешь — снимай двигатели с челноков.

— Тогда мне нужно ваше письменное разрешение и допуск к свалке.

— К свалке? — бровь майора взлетела вверх.

— Да, сэр. Этого будет достаточно.

Эрман несколько секунд буравил его взглядом, затем скрипнул стулом, открыл ящик стола, вытащил листок гербовой бумаги. Быстро написал что-то от руки, поставил размашистую подпись, припечатал резиновым штемпелем. Протянул Казимиру.

— Без испытаний рядом с казармой, — улыбнулся майор.

— Есть, сэр.

Казимир свернул чертеж в трубку, сунул во внутренний карман. На выходе из палатки он остановился на секунду, прислушиваясь к ветру, который гнал песок по брезенту. Затем шагнул наружу — в сухой, раскалённый воздух.

Свалка находилась в километре за лагерем, за старым бетонным забором, вернее за тем, что от него осталось. Если бы не изъеденный песком «мусор», всё это легко бы приняли за руины древней, не очень мастеровитой цивилизации. Он давно хотел попасть сюда. Раз даже боролся с желанием пробраться сюда ночью. Так он схлопотал второй наряд.

Ржавые корпуса генераторов, сплющенные топливные баки, порванные тросы, сломанные опоры, блоки управления без крышек, куски брони с выжженными отверстиями.

— Сокровища, — невольно выдохнул он.

Если б он мог уменьшится. Нет, если б он мог стать эфемерным, жидкостью или прозрачной плотью, будто неуспокоенная дева, выбравшаяся из-под холма, он бы поселился здесь. Стал бы частью этой груды. Ах, если б он только мог. Но тело его не подходило для таких фантазий. Он огибал свалку, разглядывая эту эклектическую тушу, созданную безумным скульптором эпохи до космического пост модерна.

К концу дня у него были: труба — диаметр ровно 30 мм, с внутренней нарезкой, которая сохранилась почти целиком. Сломанный гидроцилиндр от посадочной опоры. «Толщина стенок — 8 мм, внутренний диаметр — идеально подходит под ствол. Можно будет надеть как кожух.» Казимир разобрал цилиндр прямо на месте, выбил поршень, достал уплотнительные кольца — два из трёх были целыми.

Топливный бак от сгоревшего вездехода. Толщина металла — 2 мм, — армированный лист, термически обработанный. Он полоснул по нему осколком камня, посмотрел на царапину. «Глубинная твёрдость — выше средней. Хорошо. Бак пойдёт на пластины для обшивки.»

Каз вернулся в подобие мастерской: старый ангар с одним работающим светильником, где стоял верстак, тиски, точильный круг и сварочный аппарат с электродами, которые шипели, как змеи при зажигании.

Одно лишь не давало ему покоя — название.

Надпись вверху, после нескольких попыток понял, обозначила себя как «Дыхание Дракона».

Зачем только дракону тридцати зарядный магазин? — недоумевал он.

Начал со ствола. Снял старую нарезку с первых десяти сантиметров абразивным кругом, вывел внутреннюю поверхность в зеркало. Затем из куска более твёрдой стали выточил переходник для дульного тормоза — конус с углом отклонения 15 градусов, чтобы гасить отдачу и не давать пыли забиваться в ствол. Затем контур для жидкости. Разрезал топливный бак на четыре полосы шириной по 8 сантиметров, согнул их в кольца, сварил — получилась рубашка для ствола. Между кожухом и стволом остался зазор в 2 миллиметра. Казимир припаял входной и выходной патрубки — маленькие латунные трубки, которые выточил из старого конденсатора от системы климат-контроля.

Он дунул в один патрубок, с другого пошёл воздух. Славно, — подумал он.

Посмотрел на мусор, который удалось собрать. Поднялся. Несколько идеальных кругов вокруг хлама.

— Это не то, — шепнул Каз. — Дракону велено дышать огнём, а не плеваться им.

Он выскочил в ночь. Добрался до свалки. Залез в самые дебри. Поиск шёл труднее, пусть он и представлял, что хочет сделать теперь. Лишь под утро, он приволок всё, что, по его мнению, требовалось для дыхания.

Позволю мыслям собраться, — подумал он, закрывая глаза.

Мысли гремели надоедливыми тарелками. В полудрёме ему казалось, что чертёж вытатуирован у него на веках.

Неверно, всё это неверно, — носилось в его голове. Каз вскочил на ноги, взялся за карандаш. Всё что было собрано ранее полетело со стола. Он превратился в причудливый чертёж, с которым не мог, да что уж там не мог, не смел тягаться тот, что ему прислали.

— Будущее, — бубнил Каз. — Они твердят о будущем, но портативный модельный конструктор всё ещё слишком дорог для обывателя. Зато пойло у нас дешёвое. Даже «Орихалковая Магга». Даже для меня.

Дело пошло проще. И уже через три дня он положил на стол Эрмана готовый прототип.

Неужели девчонка хотела от него именно этого? — недоумевал Майор.

— И что передо мной? — спросил он.

— Дыхание Дракона, — сухо объявил Каз.

— Это именно то, что требовалось? Скажу честно, я не селён в подобных вещах, к тому же в таких, — он указал потасканный чертёж.

— Оно оправдывает название, — Казимир кивнул на приспособление.

— А твой собственный чертёж?

— С прототипом будет проще, — пояснил Каз. — Если правильно понял, человек, если человек, что прислал это привык держать всё в голове.

— И как ты это понял?

— Если бы это была работа моделлера, то чертёж бы оказался на чистой бумаге. Если бы человека, что привык возиться с чертежами, остались бы линии от дополнительных построений.

— Предположим, — Эрман впервые за долгое время видел Каза таким разговорчивым.

— Я тоже когда-то делал так, — продолжал он. — Пока не понял, что в голове удержать всего невозможно.

Эрман качнулся в кресле, тяжело выдохнул.

— На сегодня свободен.

Каз поднял руку к козырьку, молча вышел.

Утро будущего дня выдалось ясным — оба солнца висели в лимонном небе, и тени от них расходились в стороны, создавая на песке причудливую двойную рябь. Вся группа — двадцать четыре человека, переживших месяц, — стояла в две шеренги перед открытым ангаром. Казимир стоял в конце второго ряда. Держал руки по швам, как и подобает, смотрел прямо перед собой.

Эрман вышел из ангара с таким видом, будто залился лимонной настойкой. В руках он нёс что-то знакомое — автомат. Старый, потёртый, с таким же прикладом и цевьём, исцарапанным до блеска. Он прошёлся вдоль шеренги, ни на кого не глядя, затем резко развернулся и вскинул оружие над головой.

— Это, дети мои, Калашников версии тридцать шесть два нуля, — голос майора разнёсся над строем, жёсткий и громкий. — Неубиваемая вещь. Древняя, как сам космос, и живучая, как таракан. Запомните: всё, что у нас есть, — он указал на оружие, которое солдаты принесли на проверку: плазменные карабины с водяным охлаждением, газовые винтовки с вращающимся блоком стволов, рельсотроны с конденсаторными батареями, — всё это началось с него. С этой железяки. С механического спуска и порохового заряда. — Он опустил автомат, приставил прикладом к земле. — Эта последняя версия, дети мои. Четвёртый миллениум исполняется ей в этом году.

Эрман замолчал, обвёл строй глазами, остановился на Измаиле. Тот смотрел на автомат — чистое любопытство.

— А теперь давайте-ка израсходуем казённые патроны, — майор кивнул в сторону стрельбища, где на двухсотметровой линии стояли старые бронеплиты. — Построение!

Солдаты зашевелились, разбирая оружие.

Они уже начали движение к стрельбищу, когда сзади послышался звук — тяжёлый, ритмичный, как шаги. О таком обычно только говорили, но вот слышать его вживую приходилось либо смертникам, либо высшим командирам. Песок под ногами сжимался с глухим стуком, который чувствовался через подошвы. Все обернулись.

По лётному полю шёл кто-то огромный. Ростом под три метра, плечи — шире ангарных ворот, и руки, сложенные на груди, — каждая в человеческую ногу. Металлическая нижняя челюсть блестела на солнце, покрытая царапинами и следами термического воздействия. Борода — полное отсутствие волос — сплавленные пули, гильзы разного калибра, намертво впаянные в титановый сплав подбородка. Он был одет в старый, потёртый командирский китель без погон, и под ним угадывалось бронированное тело, которое не было ни кибернетическим, ни биологическим, — скорее смесь того и другого. Поверх этого, в боях, он заковывался в броню.

— Тогда я вовремя, — голос Дракона был низким, гортанным, скрежетал, будто запустили древние шестерни.

— Какими судьбами? — Эрман, который до этого стоял с прямой спиной, вдруг выпрямился ещё сильнее, почти по стойке «смирно».

Дракон остановился перед строем. Перевёл взгляд по шеренге. Усмехнулся — борода звякнула о нагрудник.

— Китовая миграция, мать их. Туша с добрый корабль, — он раскинул руки. — Плавники, хвост. Пасть открывается в три лепестка. Всё думал — врут. Ошибался.

Эрман сглотнул.

— Были сводки, — майор позволил себе расслабиться. — Разве не слышал?

— Слыхал. Да пока сам не увидишь — трудно поверить.

— И как пробрались сюда? Узнали?

— Со стороны двадцатого «Меча». Там, где ещё нет башен, — Дракон сплюнул на песок. — Киты идут оттуда. Не думаю, что башни бы их остановили, если честно.

В подобное было сложно поверить. По правде говоря, в вещи, менее ужасающие, человек верит с меньшей охотой. Когда-то считалось, что это огромные биокорабли, которые выныривали из межзвёздного пространства на низких орбитах и просто плыли. Не нападали, не защищались, не отвечали на сигналы. Они были размером с город, и внутри них жили существа, которые не интересовались внешним миром. Или же запрограммированная технология, что пережила своего создателя.

На деле же это оказались вполне себе живые существа. Люди их всё так же мало интересовали. Хотя в последнее время, если верить китобоям, ситуация слегка изменилась.

— Ну и что стало с косяком? — Эрман засунул руки в карманы, пытаясь сохранить видимость спокойствия.

— Лагор, — ответил Дракон.

Эрман закатил глаза — жест, который майор, кажется, никогда себе не позволял.

— Дай угадаю: бросился на одного с мечом?

— Да, — Дракон хмыкнул, и в этом звуке было что-то от удара молота по наковальне. — И так двенадцать раз.

— Двенадцать?

— Он вскрывал брюхо, пока тот плыл. Загонял туда самодельный гарпун на лебёдке. А потом велел своим кораблям разворачиваться. Сказал: «Тащите эти туши в ближайший порт. На разделку».

— Никогда его не понимал, — Эрман потёр переносицу. — Погоди, они разве не глушат технику? Энергополя? А головная боль? Говорят, у людей, кто подходит ближе чем на десять тысяч, кровь из носа идёт.

— Глушат, — Дракон снова сплюнул. — Потому придурок взял ранец с запасным реактором и длинный трос. Метров на десять. Таскал его за собой, как канатоходец. Энергия от реактора давила поле. Только на десять метров вокруг него. И он шёл по киту с этим тросом, резал, насаживал, тянул.

— А боль? — спросил Эрман.

Дракон улыбнулся. Гильзы в его бороде легонько зазвенели, как колокольчики, и этот звук был жутким в своей нежности.

— Ну да, — Эрман выдавил кривую улыбку, — «Только боль», так ведь?

— Ага, — заскрипел Дракон.

— И всё же, какими судьбами? — майор посмотрел в сторону полигона.

— Резкая смена курса из-за придурка. Потом черви. Теперь вот нужно глянуть, на что вы способны, — он указал на парней, что потихоньку собирались за его спиной. — Подсобишь?

— Разве я могу отказать? — улыбнулся Эрман.

Червей оказалось двадцать семь. Уже не совсем салаги, но и не бойцы. Одиночное веселье сменилось на дружеский раунд — своеобразную королевскую битву. Вместо боевых теперь в обойме были «красные разрывные». Что-то вроде шариков для пейнтбола, который по какой-то причине сохранился на просторах космоса. Правда, эти били сильнее, оставляя синяки и странное воспоминание о фантомной смерти.

Дракон сел на песок. Так он казался даже внушительнее. Эрман последовал его примеру. Майор запустил «птичку» — дрона-наблюдателя — открыл два экрана. Поменьше для себя, побольше для гостя.

Дракон наблюдал молча, будто заворожённый.

Не часто удаётся оценить бой, — думал Эрман. — Именно что бой, а не побоище на очередной планете.

Сперва теснили черви. Потом теснили червей. Долговязый вёл за собой, но потери выбивали его из ритма. Их осталось пять против восьмерых. Черви дали себя зажать — оказалась ловушка. Они выводили загонщиков одного за другим, и тут Дракон вскочил.

— Сейчас!

Эрман вздрогнул от неожиданности, пристальней вгляделся в экран. Граната пролетела над стенкой. Квилег бросил последний взгляд на Каза перед тем, как на его груди разорвался красный патрон. Граната изобразила взрыв и сбила с ног всех восьмерых электрическим зарядом.

— Чей? — глаза Дракона горели.

— Пастор, — Эрман потупил взгляд.

— Вот же выродок, — не сдержался Дракон.

Чуть погодя Каза подозвали к себе. Эрман попросил показать магазины.

— Ни одного не потратил, — засмеялся Дракон. — Давно такого не видел. — Он посмотрел на майора: — Весь в тебя, а?

— Ещё чего, — отмахнулся тот, прогоняя Каза.

— Этот не зазнается, — странно протянул Дракон.

— И как ты это понял?

— Глаза, — он указал пальцами на свои, — две огромных зияющих дыры. Даже смерть, мне кажется, не сможет их закрыть.

Эрман позволил себе ещё пару тёплых фраз. После протянул Дракону его потерянное дыхание.

— Неужели девка разродилась? — удивился он.

— Если бы.

— Не верю, — Дракон выискивал Каза в толпе.

— Опробуй.

Толпа вздрогнула. Позади послышался странный рёв. В небо взмыло пламя. Затем железный смех.

— И правда, — заливаясь искренним хохотом, гремел великан — «Дыхание Дракона».

Было ли что-то ещё, на чём стоило заострить внимание? Увы. Дни снова обратились в сладкую рутину. Пока к ним не подобралось то желанное для многих ранее утро.

Небо ещё было серым, с лёгкой проседью облаков, которые висели низко, почти касаясь верхушек ангаров. Грузовой транспорт стоял на взлётной полосе — старый, потёртый.

Их построили в колонну по четыре. Шли налегке. Забивались быстро. Когда последний из них пристегнулся, в проёме появился капитан. Невысок, коренаст. Правая рука — механическая, с тремя пальцами, сжимала поручень. Воротник его кителя был поднят, чтобы скрыть шрамы на шее — глубокие, похожие на следы от когтей. Он смотрел в салон пустым взглядом.

— Как там говорят в межгалактических институтах, — начал капитан, голос его был сухим. — Забудьте всё, чему вас учили в школе. После прыжка начнётся ваша новая жизнь. Милостью Бога, она будет длинной. — Чуть тише добавил он.

Глава 3: Космические крабы

I

Старый отрывной календарь смотрелся чужеродно даже в его каюте, полной анахронизмов. Любящая рука потянула за последний лист, ознаменовав тем самым начало нового, четвёртого тысячелетия.

Если задуматься — глаза стариков полны какой-то неясной печали. Дело, скорее всего, не в грядущем конце, хотя в их возрасте он ощущается слишком уж явно. Дело даже не в прожитых годах — растраченных или, возможно, использованных с пользой, разгульных или смиренных, тяжёлых или простых. Дело скорее в понимании того, что ничего толком не изменилось. Человечество вырвалось в далёкую даль, но осталось всё тем же.

Пусть они смешались в единое месиво, стёрлось само понятие о расах и этносах. Человек стал просто человеком — как и до тех времён, когда увидел пьяного Ноя. Ну и что с того? Человек воюет против себя же по ту сторону человеческого космоса. Человек грабит и убивает своих же, хотя когда-то вначале он провозгласил себя «Неделимым Человечеством», а всего через сотню лет забыл об этом. Осталась только история. И то — не факт, что она будет такой всегда.

Гати видела его точно таким же. В те редкие их встречи, ещё со времён битвы при Минамире. Когда не нужно было играть роль добродушного офицера, он превращался в обычного разбитого старика, который хочет одного: чтобы всё это поскорее кончилось.

— Странное дело, — Эрик смотрел, как настойка плещется в его стакане. — Мы вроде как в союзе с Раппой, а пойло ихнее всё равно покупаем у космических крыс. Как так? — Он требовательно взглянул на Гати. Алкоголь понемногу брал своё, и вопросы перестали быть риторическими.

— Всё просто, — девушка слегка улыбнулась. — Это было одним из важнейших условий при подписании соглашения. Дословно они сказали: «Мы бы с радостью уступили, но тогда наша и без того шаткая экономика рухнет окончательно».

— Кого-то они мне напоминают, — Эрик вытянул руку со стаканом вперёд. Хрусталь звякнул — и стакан опустел.

— Человека, быть может? — улыбка всё ещё не сходила с лица Гати.

— Верно, — Эрик даже прихлопнул ладонью по столу. — Этого прохвоста.

Гати не сдержала смеха. Следом рассмеялся и сам Эрик.

— Ах, деточка, — начал он снова, разливая по стаканам. — Рассказывай, зачем пожаловала к старику.

— Пролетала мимо.

— В такой глуши?

— Принимала Маяк, — пояснила девушка. — Помогала наладить связь.

— Вот теперь верю, — Эрик подвинул стакан к ней. — А вернулась зачем?

— Ах, гранд-адмирал, — Гати потянулась за стаканом, — ваша проницательность всегда меня поражала.

— Да что там, и… — он попытался придать голосу серьёзность, но вышло неубедительно. — Я уже давно не гранд-адмирал.

— Но вы ведь не в отставке, — возразила Гати. — Просто затянувшийся отпуск.

— Что, в сущности, одно и то же.

Эрик посмотрел в сторону приоткрытой двери. Гати заметила, что он занимается этим в течение всего вечера.

— Мы кого-то ждём? — поинтересовалась она.

— С чего вдруг? — рассеянно удивился Эрик. Вышло неубедительно. Девушка лишь слегка улыбнулась его неловкой попытке.

— У меня здесь есть кое-что, — Гати залезла в рюкзак, что смиренно дожидался её у ножки стола. Вынула чертёж, протянула хозяину библиотеки. Эрик надел очки, развернул.

— М-да, — загадочно протянул он. — Значит, время пришло.

Эрик поднялся, скрылся за полками. Гати проводила его взглядом, полным удивления. Через несколько минут он вернулся с двумя вещами: странный, но до боли знакомый ей «костюм» в правой руке и «Орихалковая Гага» в левой.

Девушка присвистнула от удивления:

— И что у нас за неожиданный повод?

Эрик поставил бутылку на стол, подошёл ближе к Гати, взял комбинезон двумя руками.

— Ничего не напоминает?

Девушка встала, посмотрела на отсеки вдоль хребта, потом на Эрика.

— Откуда?

— Похоже, — тяжело выдохнул он, — мы попали под влияние одного очень странного, но притом притягательного человека, голубушка.

— Похоже, — согласилась Гати, и казалось, понимание это вырвалось из неё ещё более горестно, чем из слов Эрика.

Он вернулся за стол. Откупорил. Разлил. Девушка снова проследила за его взглядом. На этот раз она могла поклясться чем угодно: дверь была открыта шире. Эрик странно улыбнулся.

— Рассказывал ли я, — улыбка не покидала его лица, — что в последнее время увлекаюсь фокусами?

— Фокусами? Это что-то старческое?

Эрик слегка повернул голову, прищурился. Вытянул руку, поправил рукав.

— Гляди, — наказал он.

Стул в углу, недалеко от распределительного щитка, нехотя завис в воздухе.

— А теперь, — скомандовал Эрик, — ко мне.

Гати открыла рот от изумления. Стул опустился у стола и замер.

— А? — улыбнулся Эрик, ставя перед стулом рюмку.

— А это зачем?

— Ну как? — удивился он. — Всякий дрессированный организм следует поощрить после того, как команда выполнена. А если она выполнена хорошо — следует поощрить вдвойне.

Гати заглянула в его лукавые глаза, облизнула губы.

— А не замешан ли в этой магии, — она выдержала паузу, вглядываясь в лицо Эрика, — наш желтоглазый знакомый?

— Ах, — он хлопнул себя по колену, — говорил же — вся в меня. Ну, — повернулся к стулу, — не томи.

Раздался лёгкий щелчок. Сперва в пространстве появилось лицо, после маскировочные соты заиграли цветами и погасли, явив собой простой чёрный костюм. Гость снял капюшон, и, к удивлению Гати, причёска его странным образом не примялась. Девушка осушила рюмку залпом и попросила ещё. Эрик не протестовал.

Парень — на самом деле сейчас было трудно сказать, парень ли это — тоже взялся за рюмку. Губы его, подведённые чёрным, сохранили на себе следы вязкой жидкости; он вынул платок из кармана маскировочного «скафандра» и утёр их.

Долгое время считалось, что Олхос — синтетическая раса, что-то вроде брошенных детей, механизмов, переживших своих создателей. Однако в ходе исследований, не самых гуманных, если это имеет значение, выяснилось, что природа их вполне естественна. Волос их всегда был белым, редко переходя в серость. Кожа — бледной, со странными сочленениями, больше похожими на кукольные шарниры. Даже хребет, с виду, будто бы крепился снаружи. Лицо их было на манер человеческого. Трудно было однозначно сказать, почему вышло именно так. Будь природа их рукотворна, вполне можно было вообразить, что кто-то имел возможность наблюдать или даже исследовать человека и его жизнь. Если же говорить об обособленном развитии, то подобное можно было считать лишь странной случайностью, запредельной вероятностью, которая, пусть и была крайне мала, но не должна была быть исключена.

Парень смотрел в никуда. Глаза их были затуманены, зрачки, хоть и проглядывались сквозь дымку, никогда не двигались. Чуть вздёрнутый нос, аккуратная раковина уха. Правая мочка пробита и отягощена крохотной серёжкой, что для представителя олхоса было странным.

— Знак отличия? — Гати не скрывала брезгливости.

Парень слегка повернул голову в её сторону. Кивнул. Маленькие прорези на шее чуть расширились, вбирая воздух.

Странно, — давняя мысль вновь вернулась к ней, — зачем им этот рудиментарный нос?

Может быть, дело как раз-таки в нём? Из-за сильной схожести с человеком, из-за крайней утончённости, хоть и некоторой идентичности олхосианских мужчин и женщин, слишком быстро из разумной расы они обратились в желанный товар. Пусть законодательно земляне не приветствуют работорговлю, промышлять ею никто не прекращал. Мужчины и женщины уходили с молотка, заполняли клетки, ложа и публичные дома. Кто-то брал их ради услады глаз. Крайне счастливыми считались те, кого выкупали из Тёмного Сектора. Благодаря своей утончённости и любви космоса к людским струнным инструментам, нередко на званых, пышных банкетах можно было встретить олхосианцев, играющих на арфах и скрипках. Девы их разносили еду на богатых подносах, прикрытые ровно настолько, чтобы манить и завораживать. Из-за странной, практически вертикальной и тонкой обуви, что они носили, казалось, будто они парят. Грациозно, совершенно бесшумно ступая, они, казалось, предугадывали любые желания. Вернее сказать, они и были теми, кто внушал это желание, ибо сложно было не вожделеть встречи и не желать продлить её как можно дольше.

Этот же — в обычных ботинках, — отметила Гати.

— Голубушка, — наконец вмешался Эрик, — как бы там ни было, сейчас это наш союзник.

— Союзник? — не выдержала Гати. — С каких пор это флегматичная машина для перемалывания планет — наш союзник?

— Времена изменились, — стараясь успокоить её, говорил Эрик.

— Да? Тогда, может, пора выпустить на волю ламирцев? Разве их потомки виноваты в поступках своих отцов и матерей?

Эрику нечего было ответить. Он прекрасно понимал, чем грозит эта встреча. Понимал, какие раны она сковырнёт.

— Близится буря, — голос его стал глубже. Больше не было места ни насмешкам, ни намёкам. — Дорогуша. — Рука сама потянулась к бутылке. — И я хочу уберечь от неё как можно больше талантов.

— Не без помощи желтоглазого выродка?

— Если потребуется, придётся использовать и его.

— Использовать? — воскликнула Гати. — Если во всей обитаемой вселенной найдётся существо, которое сможет использовать его, я буду первой, кто упадёт ему в ноги.

— Успокойся, голубушка, — Эрик поднял рюмку, — гнев мешает тебе мыслить трезво.

— Куда уж там, — фыркнула Гати, но рюмку подняла. Олхосианец последовал их примеру. Если не считать того, что он участвовал в пьянке, всё остальное время он сидел, положив руки на колени, и смотрел в одну точку. Только лишь движение разрезов на его шее выдавало в нём признаки жизни.

Дождавшись, пока девушка наконец полностью успокоится, он поведал ей о своей просьбе — передать форму, что косвенно досталась и ей, дальше.

— Уверена, он сделает лучше, если дать ему новые прототипы, — уверяла Гати.

— Не сомневаюсь, голубушка, но прошу я передать это не ему и даже не начальству…

— Нет, — девушка замахала руками, — с той девкой я возиться не стану.

— Тогда Пастор.

— Он сейчас на «Краболове»?

Эрик кивнул.

— А Казимир? Где он?

Хозяин странной библиотеки посмотрел на олхосианца. Тот молча выудил из карманца крохотную карту памяти и положил на стол перед Гати.

— И что это? — она указала пальцем на странный презент.

— События, — голос олхосианца был на удивление нежным. Настолько, что двоих его «собутыльников» бросило в дрожь.

Гати посмотрела на Эрика.

— Почти уверен, что парня распределят на «Краболова».

— Почти? — удивилась Гати.

— Я, если честно, голубушка, хотел бы лично наведаться на корабль. Однако некоторые дела требуют моего безотлагательного вмешательства.

— Вы знали, что я приду к вам, так ведь?

— В какой-то мере, — Эрик разлил ещё.

— Я ведь просила его просто дождаться на Плутоне, — Гати спрятала карту памяти в рюкзак. Голос её дрогнул.

— Знаешь ведь, — криво улыбнулся Эрик, — мальчишки часто следуют по пути саморазрушения.

— Знаю, что мужчины порой ищут смерти, — девушка бросила взгляд на олхосианца. Тот попытался изобразить странную улыбку. Кукольное лицо его исказилось, и теперь казалось ещё прекраснее, чем было, однако разум протестовал, будто всё это было слишком уж неестественно. — А их тяга к саморазрушению перевешивает здравый смысл.

Эрик рассказал ей о слежке. Рассказал, что благодаря подарку желтоглазого выродка, как она выразилась, он наконец выбрался из той мёртвой петли, в которую себя загнал. Последней же каплей во всём этом стал Казимир. Потому он крайне заинтересован в сохранении его разума и потому лишь приставил к нему тень.

— Я бы и за тобой послал кого-то приглядывать, — честно выдал он, — будь ты, конечно, более опрометчивой и непостоянной.

— Странная забота, — заключила девушка, потягиваясь за столом.

— Плутон, — Эрик выдержал паузу, поймал её взгляд, — что там было, когда ты туда добралась?

— Терминал с припаянной табличкой у рукава. Простенький пароль. Огромный экран, который включился, стоило мне войти под купол. Послание для какого-то Идриса. Он понизил яркость купола и приблизил звёзды настолько, что те буквально полыхали над головой. У самого купола была стремянка. Моего роста хватило бы, чтобы дотянуться до эфемерной звезды. Думаю, она там именно поэтому.

— Странный парень, — снова заключил Эрик.

— Разве? — олхосианец повернул голову в его сторону. Мужчина улыбнулся.

— А что, в таком случае, думаешь ты? — Эрик повернул корпус в его сторону, положил локоть на стол.

— Думаю, некоторым людям приходится прикладывать геркулесовы усилия, чтобы казаться нормальными. Ваш парень всё ещё пытается. По тому, что я видел и слышал, он некогда даже преуспел в этом. Но сейчас, если всё также полагаться на увиденное мной, он даёт слабину. Странным я нахожу лишь реакцию людей на образ его мышления. А как он может выразить свои мысли иначе, нежели думает формулами и системами?

— Конечно, — Гати поднялась, схватила рюкзак, закинула на плечо, схватила комбинезон. — Мясник-философ. Как это я не догадалась?

Эрик решил, что лучший выход — позволить ей уйти. «Орихалковую Гагу» они допили на двоих. Засыпал же Эрик совершенно один.

Гати успокоилась только к утру. Уснуть она совершенно не могла — всё поглядывала на дверь. Пусть Эрик и уверял, что не следит за ней, но раз он послал олхосианца наблюдать за «малышом», то уверенности в чём-либо уже не осталось.

«И что дёрнуло меня наведаться к нему?» — недоумевала девушка, разглядывая зубы в отражении зеркала. С Урана она убиралась на старом знакомом корабле, который раз в неделю перевозил новобранцев. Неважно, был кто-то на борту или нет, — маршрут не менялся. Гати учтиво поклонилась, показала жетон. Капитан сглотнул и пропустил её. Девушка лишь вздохнула, когда тот проводил её взглядом.

Каюту она выбрала подальше ото всех. Оказалось, что не она одна так думала. Желая прогуляться перед отбоем, Гати наткнулась в коридоре на родича. Когда они поравнялись, девушка схватила её за руку.

— Почему-то, — сказала та, — я так и думала, что это именно ты.

— Я тоже рада тебя видеть, Санра, — ответила Гати, пытаясь выдавить радушную улыбку. — Если нам есть что обсудить, я иду наверх. От хорошей компании не откажусь.

Она всё ещё пыталась держать тон, но Санра совершенно ей не верила.

— Пойдём, — предложение казалось ей странным, но ещё более странным было то, что она не могла выбросить этот факт из головы. «Может, если смогу выговориться, — думала она, — и вправду станет легче».

Люди тосковали о прошлом. О старом времени, которое они не застали воочию, но которое было подарено им фильмами и картинками. Слишком часто в последнее время они начали предавать свои космические корабли, и именно — вид «кораблей». Чаще всего это был странного вида продукт работы неумелого расхитителя могил, желающего поживиться ещё свежими телами. Нос всегда был частью какого-то «ледокола», что теперь, правда, больше походил на нос древней посудины. Кто-то даже пытался украшать его резными фигурами, которые часто ломались и деформировались под ударами мусора и крохотных астероидов.

Всё это стало возможно лишь благодаря дроблению энергетического щита. Деление его на так называемый «Абрамс» — что теперь находился в носу корабля и создавал собой непроницаемый барьер, — и «Синенко», который, в свою очередь, обтекал весь корабль, но лишь замедлял космический мусор. Честно говоря, мало кто беспокоился о том, что рядом с ним что-то рухнет. Человек так привык к подобному, что уже совершенно безразлично смотрел на всё, что могло уничтожить его в космосе. Редкие случаи, конечно, были, и травмы никуда не делись, но теперь это были вовсе не трагедии. Они превратились в повод для шуток.

Гати вглядывалась вдаль бескрайнего космоса, Санра смотрела под ноги. Никто из них не решался начать.

— Странно это, не находишь? — голос Гати подвёл её: слова оказались тихими, хриплыми, похожими скорее на кашель, чем на вопрос. Ей пришлось повторить.

— Странно, что нам понравился один и тот же человеческий придурок? — голос Санры был чётче и злее.

— Странно, что мы оказались в водовороте событий, смысла которых не понимаем до конца.

— Это всё проклятый Аффет, — выругалась Санра. — Человек торопится закрепиться в космосе. Модернизирует тылы, заполняет пустые пространства.

— И почему его просто не уничтожат? — Гати посмотрела в пустоту, что была всюду, но под разными углами казалась несколько разной.

— Тогда ему ответят тем же, — Санра облокотилась на поручни, повернулась к Гати. — Человек выставляет себя законченным моралистом, гуманистом, мессией всепрощения. Сейчас он просто подавляет восстание на своей территории. Ты ведь прекрасно знаешь, как он твердит об этом в межпланетном совете.

— Всего лишь гражданская война, — Гати последовала примеру собеседницы. Теперь они пристально наблюдали друг за другом.

— Конечно. Правда, никто не учитывает, что Аффет и прилежащие к нему планеты человеку изначально не принадлежали. Никто не учитывает, что сареты просто отстаивают свой дом, и потому им приходится заручаться любой поддержкой, даже людской, что воюют против своих же и считаются врагами Объединённого Человечества. — Последние слова она произнесла с едкой усмешкой.

— Я столкнулась с олхосианцем сегодня, — неожиданно для себя самой выдала Гати.

Санра подошла ближе. Глаза Гати заблестели.

— Ты придушила эту тварь?

Девушка отрицательно покачала головой. Санра подошла ещё ближе, Гати сделала шаг навстречу, и собеседница подхватила её. Страшный всхлип раздался у самого уха, футболка стала горячей, а безразличный космос, кажется, стал ещё холоднее.

Тяжёлое молчание — вот спутник всех горестей. Таким оно было на родной планете, таким осталось и за её пределами. «Не поймут, отмахнутся» — все расы одинаковы. Всё своё возводится в абсолют, всё чужое считается незначительным. Сближают лишь родственные проблемы.

Санра вглядывалась в потолок. Оставалось несколько часов до стыковки. Дверь тихо вздохнула, приоткрылась. Девушка нехотя посмотрела в её сторону.

— Я сорвалась, прости, — Гати закрыла за собой дверь и села напротив.

— Кто бы не сорвался, пережив такое, — Санра приподнялась и села на край кровати. — Тебе легче?

— Вроде как, — улыбка вышла неумелой, но в ней читалась искренность.

— Честно, — начала Санра, — мне стало немного легче. Я, правда, рассчитывала на совсем иной исход, но так тоже неплохо.

— Признаться, я тоже не хотела подобного.

— Ну так, — Санра подалась чуть ближе, — как вышло, что ты наткнулась на того странного парня?

— Искала, с кем выпить.

— И почему именно такой вариант?

— Людские мужчины всё ещё не привыкли к алкоголю с Раппы. Наверное, поэтому.

— Странная ты.

— Ну не страннее тебя.

— Не скажи, — улыбнулась Санра, — оставить на парне метку собственности — затея, мягко скажем, не самая здравая.

— Просто так получилось.

— Верю. Я и сама бы не прочь прибрать его к рукам.

— Так почему нет?

— Не знаю, как ты, но я его точно не интересовала. Его приятелей — да. А он просто безучастно наблюдал за вывесками.

— Я планирую, чтобы меня признали, — Гати посмотрела на собеседницу. Санра изменилась в лице.

— Зачем делишься?

— Пойдём со мной. До конца компании на Аффете осталось всего несколько месяцев, и если нас не отправят в тыл разбираться с Маяками, то отправят вслед за Драконом — подчищать мелкие планеты.

— Даже если так, трудно будет заслужить такую честь.

— Может быть, но попробовать стоит.

— Тогда, даже если дело выгорит, ещё рано собирать союзников.

— Я ищу не союзника, — Гати поднялась и посмотрела на Санру сверху, — я ищу того, кому смогу безоговорочно доверять.

— Не лучший выбор, — Санра отвела взгляд.

Гати присела перед ней, взяла за руки:

— Мы одни из немногих, кто уцелел после олхосианского нашествия. Чудо, что мы ещё живы.

— Опыт, — хмыкнула Санра.

Гати странно улыбнулась:

— А говоришь, выбор не лучший.

Ещё пара колких фраз. Самая малость, чтобы чаша весов перевесилась настолько, чтобы коснуться воображаемого стола. Так рождаются сомнения. Гати оставила ей карту с записями, ещё раз извинилась за недавнее и оставила её одну. Санра погрузилась в долгое созерцание. Записи сменяли одна другую. Существо, наблюдающее за Казом, явно было профессионалом. Вычленение важных моментов, которые на первый взгляд кажутся слабо связанными, вкупе образуют странную, законченную картину.

Санра пыталась найти Гати после. Но при посадке девушки уже не было в каюте. На её вопрос капитан ответил, что она только что покинула борт, но как бы Санра ни пыталась её найти — всё тщетно.

«Все дороги ведут к Аффету, — подумала она. — Тогда там и встретимся».

II

Изначально этот корабль назывался «Вихрь» — для своей эпохи он обладал выдающейся скоростью, что по тем временам считалось неслыханной роскошью. Но когда штурвал перешёл к Эрнесту Кудэ, судьба судна переменилась. Он стал «Гелиотропом». Правда, не сразу. Сначала потребовалось несколько удачных рейдов, пара жестоких космических схваток — и лишь затем Кудэ, взяв управление на себя, протаранил вражеский эсминец. Ржавый, потёртый, иссечённый шрамами былой молодости, корабль преобразился навсегда. Самого Кудэ не забыли — по заслугам воздали, хоть и не возвели в ранг святых: подобная ересь во всём космическом сообществе считается недопустимой. Вместо этого он удостоился личного ордена — «Знака отличия Кудэ», вручаемого лишь тогда, когда иначе поступить невозможно. К слову, из тройки величайших воинов этого знака был удостоен только Лагор — и было бы странно, не обладай он подобным отличием, учитывая его привычный стиль ведения боя.

Теперь же, после множества модификаций и масштабных доработок, «Гелиотроп» и сам превратился в своего рода эсминец. На его палубе размещалось около тысячи малых судов. Кто-то за всю жизнь ни разу не покидал этого корабля, кто-то рождался и умирал, так и не ступив на иную твердь. Он стал целым миром — плавучей военной базой, разраставшейся год от года. Однажды какому-то умнику пришло в голову опробовать на нём сложный метод стыковки: пазовые механизмы сцеплялись воедино, а «космические щелкуны» — автономные рабочие роботы, напоминающие ракообразных, — скрепляли их с такой филигранной точностью, что уже невозможно было различить, где кончается оригинальный корпус и начинаются прицепные модули.

Своё же народное прозвище — «Краболов» — корабль получил из-за формы судов, которые он вынужден был таскать на себе. Серый, с обтекаемым верхом. Неправильный овал бил приплюснут со стороны кабины пилота, а держались они так устойчиво из-за восьми конечностей. Они гнездились на нём ровными рядами, словно сплочённые революционеры, ждущие выступления вождя. Казимир, прогуливаясь по необъятной поверхности корабля, каждый раз, поднимая голову, думал одно и то же: «Только клешней не хватает».

Навязчивый и всем надоевший, гонимый из каждого отсека за свою манеру вмешиваться и указывать на просчёты в системах, Казимир сейчас смотрел на собственное отражение в единственном иллюминаторе, который пощадил – в дикой отместку за постоянные гонения он разрисовал все остальные, даже в жилых зонах, новыми, улучшенными схемами. Маясь бессонницей, он слышал, как по полу стучат чужие сапоги, как кто-то недовольно шепчет и ругается, прикладывая кальку к стеклу. Этот же иллюминатор он оставил лишь потому, что в этой части корабля обитали только он, да ещё одно назойливое приведение. Правда, то не вмешивалось в работу других и совсем не пугало – если не считать моментов, когда оно босиком носилось по коридорам. Над ним возвышался грузный, усталый протектор, который, честно говоря, и вовсе не внушал страха. Лицо его было приветливым, к нему часто обращались без звания, просто по имени, возвращения его ждали, а провожали нехотя, чуть ли не рыдая.

Казимир слышал и шлепки босых ног в ночи, если верить часам, и смех, принадлежавший протектору того надоедливого призрака, но ни того, ни другого воочию так и не увидел. Он привык ошиваться там, где его не найдут. Легко входил как к простаку, так и к философу и каждый раз, разрисовывая очередной иллюминатор — с недоумевающего разрешения, конечно же, — думал о том, что требования отца были не так уж и ничтожны. Пусть тот разил огнём и загонял его в угол, останься Казимир тем, кем был в начале, вряд ли дотянул бы до этого мгновения. «Пусть родитель и убивал меня, — размышлял он, — всё же, неосознанно, именно благодаря этому насилию я стал тем, кто я есть».

Позади раздался чеканный шаг. Казимир обернулся. Небольшой строй из шести человек. Два лица были ему знакомы – он виделся с ними пару раз за всё время, но поговорить так и не удалось. «Вечно в работе, — жаловались оба. — И почему тебя всё ещё не припахали?» Казимир лишь пожимал плечами.

По приказу капитана он присоединился к строю. Мужчина с механическим глазом, имплантированными в кору головного мозга щупальцами для личного управления в рубке и странной треуголкой напоминал космического морского волка из барных баек, которые так любили травить подвыпившие старики.

— Ровняйсь, — скомандовал он. — Смирно! — Странная улыбка поползла по его лицу. — Что бы вы хотели успеть сделать перед смертью?

— Построить дом, сэр, — ответил Квилег.

— Написать автопортрет, сэр, — выкрикнул Измаил.

— А ты, сынок? – капитан подошёл к Казимиру.

— Ничего, сэр.

— Ни желаний, ни сожалений?

— Нет, сэр.

— Ладно, — он убрал руки за спину. Казимир повторил его жест. Капитан заметил это. – Они в вашем распоряжении, — недовольно добавил он. — Рядовой Квилег!

— Я, — долговязый вышел вперёд.

— Я лейтенант Август Роде, — с этого момента вы подчиняетесь мне и только мне. Всё понятно?

— Так точно, сэр!

— Вот и славно, — улыбнулся он. — Тогда попрошу за мной.

— Ефрейтор Измаил Мелвилл!

— Я, — парень вышел вперёд.

А несколькими неделями ранее случилась вот какая история. Каза в очередной раз прогнали из механического отсека. Он медленно брёл по коридору, упражняясь в гримасах, когда навстречу показался Измаил. Кепка болталась на поясе, волосы взлохмачены, он хмуро разглядывал что-то в планшете. Заметив краем глаза, что он не один, Измаил поднял голову, чтобы поприветствовать сослуживца. Пару раз он уже попадал в переплёт, когда его излишнюю увлечённость работой не спускали с рук. «Меня это не волнует, солдат. Принимайте свои недостатки и исправляйте их!» — не повезло ему дважды наткнуться на одного и того же сварливого офицера, который радостно поздравил его с пачкой нарядов и, как он всё ещё полагал, отлично провёл тот день, найдя козла отпущения. Осознав же, кто перед ним, Измаил схватил Каза за грудки и взмолился о помощи. Каз взглянул на чертёж, развернул его в голограмму, вручил планшет Измаилу. Тот лишь стоял, разинув рот, глядя, как схема сперва была исправлена, а затем скопирована и улучшена.

— Они любят держаться за старое, — пояснил Каз, сохраняя файлы. — Предложи сперва исправный вариант, а потом новый.

Измаил пожал ему руку и от всего сердца поблагодарил, пообещав непременно отплатить: «Не в моих правилах забывать о хорошем, друг». Точно Каз не знал, помнит ли тот о своём обещании. Как уже говорилось, встретиться и поговорить этой троице так и не удалось.

Офицер в звании капитана смотрел на Казимира, явно зная, за что тот получил повышение.

— Я капитан Умберто Кавафис, — с этого момента вы подчиняетесь мне и только мне. Всё ясно?

— Так точно, сэр!

— За мной, солдат, — скомандовал Кавафис.

Когда шаги их стихли, когда, казалось, сам корабль замер в трогательном ожидании, лейтенант, на всякий случай оглянувшись по сторонам, в два широких шага приблизился к Казимиру. Руки его сомкнулись у него на шее, пальцы забрались под кепку.

— Я же просила подождать на Плутоне, — шепнула Гати, всё ещё боясь, что кто-то услышит.

— Я ведь сказал, — его руки сжались на её пояснице, чего девушка, по правде говоря, предвидеть не могла, — ничего не обещаю.

Она посмотрела на него, он попытался улыбнуться. По её недоумению Каз заключил, что вышло вполне сносно.

— Многое изменилось, — девушка отпустила его, отступила на шаг.

— Не сказал бы, — Каз пожал плечами.

— В таком случае, — она приложила руку к козырьку, — рядовой Казимир, с этого момента вы полностью в моём распоряжении.

— Как скажете, лейтенант.

Девушка чуть повернула голову:

— А как же рамки приличия? Устав?

— Мне сказали делать всё, что хочу, до прилёта моего надзирателя. Так что, пока это возможно, я намерен и впредь пользоваться этой привилегией.

— Это даже к лучшему, — Гати спрятала руки за спину, прикусила губу. — Тебе придётся переехать из общей казармы.

— Я и не живу в ней.

— А где тогда?

— Разобрал трубу с проводами. Там платформа удобнее и теплее.

Гати не сдержала смеха. Схватилась за живот, нагнулась вперёд:

— Нет, ты и правда что-то с чем-то, — пытаясь прекратить смех, выговорила она. – До последнего думала, что тебя придётся отбивать себе, а оказалось — от тебя с радостью избавятся, лишь бы ты не путался под ногами!

Ритуал — якорь, брошенный в шторм. В хаосе безбрежного космоса он дарит нам иллюзию контроля. Утренний кофе, привычный обход треснувшей плитки, вечерние новости — всё это обманчивая сеть, в которой страх становится узнаваемым, а одиночество оборачивается причастностью к чему-то общему. Формы меняются: от древних плясок у костра до крошечных жевательных завтраков. Но суть неизменна — точки опоры. Повторяя действия в одиночку или в кругу других, мы утверждаем: существует нечто незыблемое. В этом упрямом ритме скрыта наша немая надежда на то, что завтра будет похоже на сегодня, а значит — всё не так плохо.

Гати дула на надоедливый локон, с каждым разом всё сильнее, словно надеясь сдуть его одним лишь дыханием. Но прядь оказалась такой же упрямой, как и сама девушка, и в итоге пришлось просто смахнуть её рукой. Она уже привыкла просыпаться одна. Поначалу, особенно в первый раз, ей казалось — это Каз так сводит счёты за ту ночь на Уране. Вряд ли он стал бы заморачиваться из-за подобного, — осознание пришло спустя несколько дней.

Она находила его за своим рабочим столом, который, судя по всему, теперь окончательно превратился в его. Вот уже вторую неделю каждое утро Каз проделывал одно и то же.

— Что на этот раз? — Её руки скользнули по его плечам, опустились чуть ниже, лицо застыло у самого уха.

— Танцующий краб, — ответил Казимира сухо, но Гати привыкла к этому тону быстрее, чем ожидала.

— Вчера был такой же.

— Движения были другими.

— А какой смысл делать каждое утро одно и то же? — девушка зубами прихватила его мочку. — Я не вижу разницы, — прозвучало чуть наглее.

— Чертежа нет, — он постучал по лбу. — Это мысленное упражнение.

— Корпус тот же, наполнение разное?

— Что-то вроде.

— Значит, тебе приходится придумывать новый танец перед каждым упражнением?

— Нет. Танец всегда один и тот же.

Гати отпустила его, обошла стол и уселась на край, закинув ногу на ногу:

— Тогда в чём смысл?

— Последовательность, — Каз отложил инструменты. — Нельзя повторять движения в том порядке, в котором они уже были.

— И сколько таких, — она кивнула на краба, — уникальных малышей ты уже сделал?

— Это двадцать четвёртый.

— А остальные где?

— Разбираю сразу же после танца.

— Как ты пришёл к этому? — Гати подтянула колени к груди и положила на них подбородок.

— Не знал, чем заняться, пока жил у Паука.

— Что за Паук?

— Марк — хозяин старой почты на Уране.

— Друг семьи?

— Скорее невольный соучастник, — в голосе Каза мелькнула едва уловимая грусть.

— И как часто ты это делаешь? — девушка толкнула краба пальцем, тот чуть качнулся вперёд и замер.

— Каждый раз, когда оседаю и обживаюсь.

— И какой рекорд? — улыбнулась Гати.

— Двести четыре. Пока жил на Уране.

Она снова попыталась увлечь его за собой в душ, но он упорно не понимал, зачем ему это. Когда она вышла, его уже не было.

Как и всегда, — подумала Гати, швырнув полотенце в сторону.

Всё на «Краболове» стало привычным. Даже Каз со своими странностями. Здесь было не так много серокожих, а тех, к кому можно было обратиться с её просьбой, — ещё меньше. Девушка бродила по коридорам, рассеянно поглядывая на людей, стирающих с иллюминаторов чужие схемы. Ей жизненно необходимо было найти Кору, но на привычном месте той не оказалось, а бегать по всему городу-кораблю не хотелось.

Гати обошла все ближайшие столовые и курилки и уже собиралась расширить поиски, переместившись в другие отсеки, как её окликнул знакомый голос.

— Гати, девочка! — словно гром среди ясного неба, перед ней возникла Сюзанна. Девушка была младше неё, если пересчитывать разницу в возрасте даириканцев и людей, но обращалась к ней как к нашкодившей девчонке — лишь потому, что занимала должность выше.

— Здравствуй, — ответила Гати, изображая радость.

— Ты одна? — удивилась Сюзанна. — Думала, ты своего безумца и на шаг не отпускаешь.

— Он не мой. И вовсе не безумец, — Гати старалась говорить, как можно мягче.

— Ну как скажешь, — улыбнулась Сюзанна. — Кстати, — она прищурилась и поправила очки, — Верховцев не рассказывал, что твой безумец учудил при имплантации?

Учудил? — мысль скользнула в голове Гати. Сделал что-то, чего от него явно не ждали, но именно — учудил.

— И что же?

— Сначала список засбоил… — Сюзанна сделала театральную паузу.

Начинаем издалека, — подумала Гати и едва заметно закатила глаза.

— Выдал какой-то O-134, — продолжала та. — Ну, заходит твой парень, ложится на кушетку. Я спрашиваю: «Есть ли у вас какие-то импланты?» Он отвечает: «Да» — и молчит. — Сюзанна взглянула на Гати, но та смотрела куда-то поверх плеча, высматривая что-то в конце коридора. — Детка, ты слушаешь?

— Да, — Гати вернулась взглядом к её глазам за оловянной оправой. — Ответил «да» и молчит.

— Так вот. Я спрашиваю: и какие же? А он невозмутимо так: стандартный речевой переводчик в двух направлениях и «Харибда» второй версии.

— Разве у неё есть вторая версия? — удивилась Гати.

— Вот и я о том, — рассмеялась девушка. — Верховцев поворачивается — он всё это время был чем-то занят — и говорит то же самое: нет у неё второй версии. А твой невозмутимо так: у моей — есть.

Гати выдавила улыбку. Этого хватило.

Может, я и правда перегнула с желанием? — подумала она. За последнее время слово «твой» по отношению к Казимиру всё чаще проскакивало в речи тех, с кем ей приходилось сталкиваться по долгу службы.

— Ну и что показало предварительное сканирование?

— Девочка, в нём и правда стоит модифицированная «Харибда». На вопрос, где взял, ответил, что выиграл её в покер, а потом улучшил и имплантировал. Верховцев тогда выпучил глаза и поинтересовался — каким образом? Но твой просто указал на свой странный шрам в виде…

— Иероглифа, — подсказала Гати.

— Ага, — кивнула Сюзанна. — Не знаю, как ты с ним уживаешься. Я бы уже с ума сошла.

Гати поджала губы, пристально посмотрела на неё:

— Ты бы и на пушечный выстрел к нему не подошла, — странно улыбнулась она, — узнай, как он жил раньше и как вообще предпочитает жить.

Сюзанна отвела взгляд, почесала щёку:

— Наверное, ты права, крошка.

Сдержать порыв, — Гати мысленно представила, как сжимает её толстую шею, и снова улыбнулась, на этот раз как можно ласковее:

— Не видела Кору случайно?

— Вроде говорила с кем-то за углом.

— Правда? — глаза Гати вспыхнули. Она обошла Сюзанну, но на мгновение задержалась. — Спасибо. Мне просто кое-что нужно.

— Ладно, — удивлённо протянула та, глядя, как Гати срывается на бег.

Ей повезло — Кора как раз закончила говорить и направилась в её сторону.

«Всё равно бы встретились», — с явным облегчением выдохнула Гати.

— Чем обязана? — Кора легко улыбнулась, заметив перед собой встревоженную девушку.

Гати на мгновение обернулась, убеждаясь, что они одни, и даже выглянула за угол — на всякий случай. Затем взяла Кору за руку и шагнула ближе. Щёки опалил румянец.

— У тебя осталась... — взгляд скользнул вниз, — телесная краска.

Улыбка Коры стала только шире:

— Значит, правду говорят?

— Смотря что, — Гати попыталась придать лицу серьёзное выражение, но из-за смущения это вышло жалкой пародией. Кора рассмеялась.

— Ничего. Я, честно говоря, и не слушаю. Не моё это дело, — она тоже странно оглянулась по сторонам. — Придётся прогуляться до каюты. Найдётся немного краски.

Гати рассчитывала на монотонную, тихую прогулку, но у Коры, похоже, были иные планы.

— Кстати, — начала та, когда они прошли несколько шагов, — как ты додумалась усовершенствовать «Полифем»? Его ведь давно списали со счетов.

— Просто подумала, что это лучший костюм для работы в открытом пространстве и в поле. Никто этого не заметил.

— А ты, значит, заметила?

— Долго думала над этим.

— Настолько долго, что модернизировала его для космоса и оснастила интерфейсом, реагирующим на нейронные импульсы?

— Увлеклась.

Гати совершенно не хотелось обсуждать чужой костюм. Ей хватило и допроса при презентации находки. Всё, в конце концов, обернулось для неё лучшим образом — гранд-адмирал даже пообещал звание и медаль за столь весомый вклад, но Кора не унималась:

— Что-то я не помню за тобой любви к старым моделям, а уж тем более тяги их улучшать.

— Не припомню, чтобы я когда-то делилась с тобой подробностями личной жизни, кроме охоты, — нехотя добавила Гати.

Кора остановилась, вглядываясь в неё.

— Прости, — она чуть опустила голову. — Ты же знаешь, чем был для меня «Полифем». Теперь, когда он снова в ходу — вернее, будет в ходу, я… Святые Макши, меня просто разрывает. Сначала они твердят: это ужасно, с этим невозможно работать. Потом просто возвращают в обиход, потому что, видите ли, заявленный ранее образец был всего лишь концептом, а при должной доработке он прекрасно подходит для нужд армии.

— Я совсем не думала об этом, — Гати потупила взгляд.

Кора подняла голову и глубоко вдохнула:

— Просто ещё не свыклась.

Оставшийся путь, как и хотела Гати, они прошли молча. Только вот рассчитывала она на молчание совсем иного рода — в этом случае ей была бы куда приятнее непринуждённая беседа.

Они вошли в каюту Коры. Простой спальный капсюль был придвинут к стене, а на его месте стояла витиеватая резная кровать со странными проёмами и знакомыми узорами.

— Чистая даириканская? — удивилась Гати.

— Нет. Просто кто-то хорошо скопировал. С нашей зарплатой, — криво усмехнулась Кора, — даже по знакомству покупать у своих — слишком дорого.

Кора протянула ей краску.

— Возвращать не нужно. Пользуйся, сколько потребуется, — она чуть отвела взгляд. — Говорят, он совсем неопытный. А с его характером — кто знает, как надолго это затянется.

— Конечно, — припомнила Гати. — Я не слушаю. Не моё дело.

Она схватила краску и вышла из каюты. Уже за дверью, словно невзначай вспомнив о приличиях, крикнула на весь коридор:

— Спасибо!

На днях Гати довелось услышать в одной из столовых обрывки разговоров о Казе. Говорили, что он то и дело ловит воздух. — То бежит вперёд, то вдруг встанет как вкопанный. А иногда развернётся без причины и хватает ладонями пустоту, будто муху ловит. — Ну, — подхватывал кто-то с ленцой, — для такого человека это даже ожидаемо. Гению позволено всё, даже чудить. — Да бросьте, бред это. Просто воспитания нет. — Верно. Какая разница, «гений» он или кто. С нас и одной пигалицы с придурью хватает.

Признаться, Гати и сама однажды видела, как он резко обернулся, оторвав взгляд от иллюминатора, и попытался схватить нечто невидимое. Тогда он жаловался ей на укрепление костного покрова — на его предплечье красовалось странное устройство, по его словам, призванное подготовить нервную систему к предстоящей модернизации.

Она свернула через столовую лишь потому, что та оказалась на пути, но, видимо, именно этот короткий маршрут и всколыхнул воспоминания. Они ещё не успели выцвести, а потому зудели в голове, как заноза. Коридор вывел её в большой зал, где толпился народ. Гати остановилась, привстав на цыпочки, чтобы разглядеть, что там стряслось.

Зал, по чьей-то дурной прихоти спроектированный как древнегреческая агора, казался насмешкой над временем. Вместо мрамора — матовый чёрный металл с прожилками оптоволокна, вместо неба — панорамный экран, транслирующий звёздную пыль. Колонны здесь были несущими лишь в переносном смысле: они парили в воздухе, удерживаемые магнитным полем, и тускло мерцали, словно призраки античности, пережившие собственную смерть. Эта гибридная архитектура давила на психику, смешивая сакральное и технологичное, и Гати всегда чувствовала себя здесь неуютно.

В самом центре этой футуристической сцены, окружённый праздными зеваками, стоял Каз. Напротив него, вытянувшись в струну, застыл Пастор. Одет он был в чёрное облачение, напоминающее рясу, но сплетённое из тончайших нитей углеродного волокна — оно струилось при каждом движении, как жидкий дым, и переливалось алым отблеском встроенных светодиодов. Высокий воротник-стойка обрамлял его бледное лицо, делая его похожим на судью с той стороны бытия.

За спиной Пастора, словно тень, пряталась девушка. Длинные, растрёпанные волосы, спадали на плечи, в них были вплетены золотые нити и мелкие самоцветы — явно дорогая работа, не иначе как ручная выделка. Платье на ней было парчовым, расшитым замысловатыми узорами, с высоким разрезом и широкими рукавами, что говорило о знатном роде или крупном состоянии. Но всё это великолепие портили сапоги — старые, потёртые, с заплатками на голенищах, будто она сбежала из дома, не успев переобуться, или нарочно хотела бросить вызов своей роскошной одежде.

Перед ними же стоял просто парень в военном костюме.

Какого, — подумала Гати, поняв, что он напялил на себя новенький «Лестригон».

Гул голосов мешал разобрать слова; пришлось протиснуться ближе, локтями раздвигая зевак. И тут она услышала резкий, срывающийся на визг крик:

— Это он испортил мой чертёж! Он всё переделал! — голос девушки дрожал от обиды.

Каз молча переводил взгляд с Пастора на неё, и лицо его оставалось привычно бесстрастным.

— Испортил? — усмехнулся Пастор, в его голосе послышалась маслянистая тягучесть. — Разве Дракон не был счастлив, когда получил его? — он чуть обернулся, бросив короткий взгляд на девушку. Та лишь подняла на него влажные, покрасневшие глаза. Промолчала.

— Испортил! — повторила она уже тише, но с нажимом. — Он должен был выглядеть иначе. Совсем иначе. В моей голове это было…

— Он выглядел никак, — сухо отрезал Каз. — Я собрал его с нуля.

— Даже так, — Пастор растянул губы в улыбке, от которой по спине Гати пробежал холодок. — А как ты понял, что ему нужно именно это, а не то, что было задумано? На каком основании?

— Название, — Каз пожал плечами, этот жест выглядел почти оскорбительно небрежным. — Рисунок не вязался с именем. В нём не было сути. Только форма, и та — уродливая.

— А ты, стало быть, знаешь, как должно выглядеть «дыхание»? — прищурился Пастор, закладывая правую руку за спину.

— Я представляю дракона, — ответил Каз, и голос его стал глубже. — Представляю рёв, что рвётся из пасти вперемешку с огнём и пеплом. Представляю, как воздух плавится от жара.

— Кажется, — Пастор задумчиво почесал подбородок костлявым пальцем, — Эрман упоминал, что сперва ты взялся именно за готовый чертёж. Даже успел подобрать составляющие. Но потом, ни с того ни с сего, передумал. Почему?

— Я уже ответил, — в голосе Каза проскользнуло удивление, будто ему задали нелепый вопрос. — Я сопоставил вид и название. И понял: они не стыкуются.

— Испортил! — выкрикнула девушка, словно очнувшись, и вцепилась пальцами в рукав Пастора.

— Странно, — Каз прищурился, и на его губах заиграла лёгкая, едва заметная натренированная усмешка. — Я сделал нечто, что пришлось по душе людям. Он, — Каз имел в виду Дракона, — поделился этим с братьями. Или с червями — не могу сказать точно, кем он дорожит больше. — Он перевёл взгляд на девушку, и его глаза, холодные и ясные, прошлись по её платью, а затем по рваным сапогам. — Тебе просто обидно, что в производство пустили не твою безделушку, а мою переработку. Удар по самолюбию — вот и вся трагедия.

— Нет! Это совсем не так! — выпалила она, и щёки её вспыхнули алым. — Если бы я хотела, я бы…

— Но ведь не хотела, — перебил её Каз. — Я сужу лишь по тому, что лежало на столе. Твоя задумка была по-своему хороша — в ней чувствовался потенциал. Не понимаю только, зачем нужно было тянуть.

Девушка хотела ответить ему, но осеклась. Слова ударились о зубы, скатились по языку обратно в глотку.

— Прошу, прекратите, — Гати скользнула вперёд, отделившись от толпы.

Пастор учтиво склонил голову, девушка в ответ высунула язык — скорее для порядка, чем от дерзости.

— Мой подчинённый что-то натворил? — спросила она с лёгкой усмешкой.

Пастор отрицательно качнул головой.

— А вы? — Гати резко развернулась к людям. — Вам больше нечем заняться? — Она кивнула на камеры, встроенные в колонны. — Хотите, чтобы повторилась история с массовыми взысканиями?

Толпа загудела. Слово «взыскания» действовало лучше любой угрозы — оклады урезать никто не хотел, а когда речь заходит о деньгах, голова проясняется мгновенно, а ноги сами несут прочь. Не прошло и пары минут, как площадь опустела, снова превратившись в обычный проходной двор.

Гати перевела взгляд на Пастора и улыбнулась:

— И как она умудрилась уговорить тебя напялить это? — Она окинула его наряд с явным интересом. — А сама-то во что вырядилась?

Она взглянула на Казимира, но ничего не сказала ему.

Этот никуда не денется, да и врать не станет, — подумала девушка.

— Я просто хотел увидеть парня, которому удалось осчастливить Дракона, — улыбнулся Пастор.

— А я всего лишь показала дорогу, — вставила девчонка у него за спиной.

Все взгляды устремились на Каза.

— Я искал место, где можно спрятаться от работы, — пожал он плечами.

Гати странно посмотрела на него, и Пастор рассмеялся. Девушка за его спиной недоумённо моргнула — она явно упустила суть.

— Говорят, у тебя нет чувства юмора, — заметил Пастор.

— Может, и так, — Каз попытался улыбнуться ещё раз. На этот раз получилось.

— Я, — мужчина шагнул ближе и протянул руку, — Микаэль Лунд. Но все зовут меня Пастором. Думаю, ты уже понял.

Каз кивнул и пожал ладонь.

— Наш общий знакомый просил передать тебе вот это, — Лунд достал из кармана красную монету. — Держи.

Глаза девушки за его спиной вспыхнули любопытством.

— Таххатская, — с едва заметной улыбкой протянула Гати.

Каз принял монету — тяжёлую, увесистую, солидную на вид. Покрутил в пальцах, оценил, затем бесшумно опустил во внутренний карман пиджака.

Там раньше не было карманов, — мысленно отметила Гати.

— Это просто показалось мне забавным, — Микаэль указал на свой необычный наряд. — Хотелось посмотреть на твою реакцию.

— И как? — спросил Каз.

— Вполне устраивает, — довольно улыбнулся Пастор.

После ещё пары минут непринуждённой светской беседы Гати увлекла Казимира за собой. Уже на прощание Пастор обронил, что всегда будет рад выпить с ним. Каз ответил, что непременно воспользуется приглашением.

Гати наблюдала, как пляшут маленькие крабы — как странно они щёлкают и машут клешнями, будто понимают: их старшие братья покидают корабль и отправляются в бескрайний космос. К берегам не столь отдалённым, но таким желанным. Не ими, но теми, кому они не могут противиться.

За дверью восседал странный крабий король. Гати посмотрела в зеркало, стянула майку через голову, повесила на душевую лейку. Долго смотрела на краску, прежде чем решиться. Она прекрасно знала — даже видела, как это делается. Но быть теоретиком и наблюдателем — одно. Быть исполнителем — совсем другое.

Указательный палец опустился в краску — густую, как смола, но пластичную, податливую. Сначала правое плечо. Холод. Лёгкая дрожь. Гати прикрыла глаза и повела рукой, выводя первый изогнутый росчерк. Затем левое плечо — странная, почти неожиданная симметрия. Дуга, переходящая в зигзаг, потом в спираль.

Шея. Пальцы скользнули под подбородок, оставляя длинные параллельные штрихи, расходящиеся от центра к вискам. Затем рёбра, потом ниже. Краска быстро высыхала. Девушка повернулась к двери, крепче сжала флакон. Странным образом это успокаивало. Ещё пара мгновений — собраться с духом. Она толкнула дверь, вышла. Каз сидел лицом к двери. Совершенно неприкрытый, он прекрасно понимал, что должно произойти. Гати выдохнула, оставила флакончик у кровати, толкнула Каза в объятия мягкой перины, заявляя о своём шествии над ним.

Он быстро схватывал. Гати это радовало и пугало — самую малость. Ей казалось, что она прекрасно его изучила. Казалось, лишь данные и схемы — его великая сила, но чем дольше они были вместе, тем явственнее становилось ощущение: где-то в его внутренней пустоте дремлет что-то огромное, студенистое. Ей казалось, что именно сейчас, в те самые мгновения, когда она отдавалась удовольствию, когда контроль становился совершенно лишним, — ровно в тот миг над пустотой разверзнется нечто, уставшее дремать в окружении обелисков.

Каз больше не смотрел сквозь. Взгляд его стал странно наполненным, будто жизнь заструилась по всему телу. Он сидел в ногах Гати.

— Я воспользуюсь? — пузырёк всё это время, с того момента и до этих дней, томился на столе, который странным образом превратился в его крохотную рабочую зону.

— Это уже не нужно, — улыбнулась Гати.

— Да, — улыбка давалась ему теперь проще, естественнее, — но сейчас это может сыграть очень важную роль.

Гати приподнялась на локтях, посмотрела на него с искренним любопытством.

— Ну хорошо.

Каз открыл пузырёк, устроился поудобнее. Гати подвинулась к изголовью кровати, и ему пришлось последовать за ней. Ловушка. Девушка обхватила его ногами, не спуская выжидающего взгляда.

— Эм-м, — протянул он, — можешь приподнять? — он показал, как держит собственную воображаемую грудь.

— И зачем? — улыбнулась Гати.

— Сейчас это может показаться странным, — Казимир начал выводить узор внизу живота, — но, если посмотреть на это со стороны, оно покажется невероятным.

— И с каких это пор ты научился говорить загадками? — Гати прижала грудь рукой.

— Кто-то из моих писак говорил: «Я много знаю, потому что умею слушать». Раньше это казалось мне смешным, но теперь я понимаю весь смысл его слов.

Гати невольно дёрнулась, когда он коснулся её груди. Пальцы скользнули выше, задели предплечье, пробежали к её пальцам. Девушка смотрела на странный перевёрнутый рисунок, силясь понять, что он из себя представляет.

«Плюс к тому, — думала она, — на это ещё нужно смотреть с какой-то правильной стороны».

Крошки-крабы больше не приветствовали её по утрам. Каза тоже не было рядом. К этому Гати ещё не привыкла, но уже смирилась с его исчезновениями. Это случалось не так часто, но каждый раз он возвращался с чем-то удивительным, о чём ей очень хотелось спросить, но она всё боялась, что просто не выдержит подобного разговора.

Гати зашла в ванную. Устроилась перед зеркалом. В отражении узор казался ещё интереснее. Она проследила его с самого начала, отдаваясь вчерашним ощущениям, пока не добралась до середины. Зубы сжали зубную щётку, Гати подвинулась ближе к зеркалу. Провела пальцем по животу, следуя за ровными линиями, посмотрела на предплечье.

— Святые Макши, — щётка упала в раковину, немного пасты шлёпнулось на пол. Гати выбежала из ванной, залезла в стол, вынула планшет, встала перед зеркалом так, чтобы охватить рисунок за один раз, поджала грудь, чтобы узоры на руке переходили в узоры на животе. Отсканировала.

— Проанализируй и составь объёмную модель, — Гати положила планшет на стол, встала рядом.

Картинка на экране вращалась, подбивая выведенные данные. Через несколько минут, тянувшихся, по её ощущениям, нестерпимо долго, планшет выдал чистую модель. Гати села на кровать, потёрла лоб.

Через полчаса она уже стояла в кабинете гранд-адмирала с толпой голодных инженеров, рассматривающих её объёмный чертёж.

— Ты зачастила последнее время, — улыбнулся он.

— Есть такое, — Гати всё ещё пыталась смерить волнение.

— Так как ты говоришь, тебе пришло это на ум?

— Много гуляла на палубе.

— Только и всего?

— Самые интересные идеи приходят всегда неожиданно, — улыбнулась Гати.

— С этим не спорю, — гранд-адмирал снова посмотрел на голограмму. — И как называется это поле?

— Поле Абрамса-Синенко, — выдохнула Гати.

— Это прошлая версия. Эта, скорее всего, должна называться как-то, — он скрестил руки, потёр подбородок, — Щит Гати или, может, Поле Гати. Как тебе?

— Как-то слишком, — девушка потупила взгляд.

— Абрамса и Синенко это не остановило, как видишь, — он посмотрел на присутствующих, — есть идеи?

Люди только пожимали плечами и разводили руками.

— Может, просто G-поле? — предложил кто-то.

— А что, — гранд-адмирал потёр усы, — мне нравится. Просто и со вкусом. Ты как?

— Устраивает, — улыбнулась Гати.

«Ты просто теряешь время», — вот что ответил бы Казимир.

Гати уже приходилось срываться на него, но тогда он ответил лишь:

— Мне всё это не нужно. Я не могу это унести с собой, а чужая похвала ценности совершенно никакой не имеет.

— Разве? Тогда не бессмысленно всё это? Все твои изобретения, прототипы.

— Всё это лишь доработанные версии.

— А дыхание?

— Чертёж не мой.

— Не понимаю, Каз. Это же полнейшая бессмыслица.

— Всё выходит из одного, — кажется, он тогда впервые взял её за руки, приятная дрожь пробежала по телу, — мне нужно жить налегке. Всё, что могу унести на себе, — и есть моё. Много вещей у меня было: книги, прототипы, чужая забота, даже собственная планета. Только что с того? Я закончил там, теперь ошиваюсь здесь. Сбросил одну форму — получил другую. Может, это очередная временная мера. Может, это моё последнее платье, и в нём я и сгину.

Странным образом ей нравились его речи. В такие моменты ей казалось, что перед ней живой, неприкрытый человек. Существо без тайн и двойных мотивов. Быть может, это было лишь то, во что она хотела верить. Быть может, она видела то, что не открывалось другим. Ей очень хотелось, чтобы это было второе, но отделаться от мысли, что она чего-то не до конца понимает, Гати не могла.

Глава 4: Быстрая переправа

I

Каз сидел поодаль, в глубине палубы — так, чтобы его пришлось поискать. Трудно сказать, мог ли он здесь и сейчас кому-то понадобиться, да и проверять, если честно, не хотелось. Он поджал ноги, положил руки на колени и стал разглядывать свою новую чёрную фалангу.

Он смотрел, как «Крабы», нехотя покачиваясь, взмывают ввысь, складывают ножки, образуя собственный пузырик. Теперь ему виделось это место огромной лоханью для стирки: матерь-пена вздулась большим пузырём, а внутри неё — детишки-пузырьки, которые всё норовили заглянуть: что же там, за мутной её кожей? Они подкрадывались ближе, сперва становясь её частью, а после отделялись, чтобы утолить странное, жгучее желание — прожить это крохотное мгновение и, подхваченными ветром, умереть где-то вдали.

— У меня есть хорошая шутка, — не отводя взгляда от «Крабов», произнёс Каз. — Легко представить человека, даже сейчас обращённого в буддийскую веру. — Он потёр затылок. — Ведь это обеспечивает жизнь после смерти, которую сам Будда считал злом.

Каз повернул голову, странно улыбнулся. Опёрся о стену, поднялся. Проводил взглядом «Еретиков» Пастора, что шагали под стягом к своим кораблям. Флаг их был потёртым, будто изъеденный кем-то. На нём красовался скелет в золотой короне, нёсший на плечах инструмент собственного колесования.

Он постоял ещё немного, вглядываясь в тускнеющий след последних кораблей — они уже растворялись в глубине, оставляя за собой лишь дрожащий шлейф тепла. Зевнул, лениво потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, и начал спускаться вниз. Путь его лежал теперь через столовые — длинные, часто сквозные, каждая со своей изнанкой, со своей неожиданностью. В этих маленьких опухолях городских кишок можно было перевести дух, чтобы затем снова раствориться в бесцельном скитании.

Каз бродил по жилым секторам, заглядывая в знакомые двери, если те поддавались. Ещё недавно здесь кипел хаос: десятки людей метались туда-сюда, скупая настенную живопись, словно за ней охотились. Общие иллюминаторы разобрали быстро — даже слишком. Ажиотаж схлынул только тогда, когда вместо картин им выдали вёдра и тряпки. Некоторые схемы и правда были хороши, но лишь единицы могли украшать стены дольше нескольких дней. Остальное смывали за ненадобностью. Так рисунки исчезали — бесшумно, бессмысленно, будто их и не было.

Каз остановился, услышав сзади хлюпающие шаги — босые ступни по холодному пластику пола. Он замер, и шлепки тут же ускорились, приближаясь, пока на его спину не обрушилась лёгкая, но ощутимая тяжесть. Чьи-то руки сомкнулись у него на шее, и коридор наполнился звонким, почти мальчишеским смехом.

— Поймала! — кричала девушка. — Я тебя поймала!

Каз терпеливо ждал, пока она разожмёт хватку, и обернулся.

— Я Мари, — она протянула ладонь. Он пожал её. — Хочу сказать, что я тебя прощаю!

— А я разве в чём-то виноват? — удивился Каз.

— Ты! — Мари топнула босой ногой и ткнула в него указательным пальцем, но тут же перевела взгляд на его левую руку. Схватила за пальцы, отстегнула липучку на рукаве, потянула ткань к локтю. — Ого, — она наклонилась ближе, будто принюхиваясь, и постучала костяшками по предплечью. — Полый?

Каз кивнул.

— Откроешь?

Пенал бесшумно разошёлся по шву, обнажая внутренности.

— Отсек для инструментов, — протянула Мари с разочарованием. — А я думала, ты интереснее.

— А что бы поставила ты?

— Пушку! — выпалила она не задумываясь. — Нет, — тут же замахала руками, — лезвия, как у богомола! — она попыталась изобразить устрашающую мину, но вышло скорее забавно. — Или магнитные усилители, чтобы ломать двери и балки, не напрягая мышц, — последняя идея явно пришлась ей по душе: она запрокинула голову и приоткрыла рот, словно пробуя вкус этой силы.

— Может, лучше щит? — спросил Каз.

— Точно! — девушка вцепилась ему в руку. — Лагор же просил щит!

Она сорвалась с места и умчалась по коридору, оставляя за собой лишь эхо шагов. Казимир проводил её взглядом и, чуть помедлив, свернул в другую сторону.

Имя — как оковы. Оно было у корабля, но то, во что корабль превратился, имени лишилось. Всё цельное и чистое стягивалось к центру, словно живое. Празднества гремели под сводами агоры. Человек или диариканец — без разницы: их роднила форма. Всё, что они таили внутри, как смотрели друг на друга, как ненавидели, — не имело значения, пока они повиновались странному шёпоту единообразия. Малыши взмывали к небесам, воображая себя богами со звёздами на погонах. Глупцы догорали в пьяном угаре. Даже всепожирающая «Харибда» не могла их уберечь.

Каз сошёл с проторённого русла. Он двигался по главной артерии жилого сектора — широкому тоннелю, залитому неоновым холодом. Потолок тонул в темноте. Стены покрывали наслоения чужой краски: охра, синь, чернь, белые мазки. Они накладывались друг на друга, тянулись к центру — туда, куда во все времена тянется человек.

Рифлёный пол местами продавился, местами был вырван с мясом и залатан деревянными щитами. Из гнёзд, высунув головы, выглядывали гвозди-сурки — норовили отведать незатейливой плоти. Каз обогнул груду ящиков с надписью: «ОСТОРОЖНО, ЭМБРИОНЫ», запечатанных сургучом, и нырнул в боковой проход.

Ламп стало меньше. Гул в ушах нарастал, чужие голоса отдалились почти до забытья. Только зоркие циклопы — вернее, их отрубленные головы, прибитые к стенам, — неотступно следовали за ним взглядом. Каз, понимая это, подманил своих ребятишек. Те оседали на чудовищных макушках, стирая его из памяти.

Маленький тёмный зал. Быть может, когда-нибудь он станет чьей-то комнатой. Быть может — свалкой. Кто знает. Казимир замер в центре. Приоткрыл крошечный отсек на механической руке, у самого локтевого сгиба. Вынул шарик, провёл по большому пальцу, уронил. Короткая вспышка на миг выхватила пустую комнату из тьмы — и сбежала, возвратив власть мраку.

Он обернулся. Выход заслоняла ладно скроенная фигура. Соты маскировочного костюма нервно перемигивались. Она чуть склонила голову набок, потянулась к маске. Под ней оказалось «фарфоровое» лицо, капюшон упал на плечи, открыв короткую, взъерошенную стрижку. Чёрные губы дрогнули в улыбке.

Казимир вскинул протез, щёлкнул пальцами. Панцирные детки сомкнулись вокруг них, залив комнату мерцающим светом.

— Я тоже знала одного фокусника, — произнесла она, не шевеля губами.

Каз шагнул вплотную, положил ладонь ей на горло — чуть ниже челюсти. Пальцы накрыли дыхательные разрезы, и он ощутил, как расширяются её носовые пазухи. Чужие мысли захлебнулись тишиной.

— Громко думаете, — бросил он, убирая руку и потирая глаза.

Девушка скользнула вперёд, обогнула его единым текучим движением. Теперь её пальцы легли на его шею. Снова. Мягкая, холодная кожа — и он вздрогнул.

— Как далеко мне нужно быть? — она коснулась собственного уха; губы по-прежнему оставались неподвижными.

— За точку отсчёта я брал Плутон, — сухо ответил Каз. — При необходимости можно шире.

— Шутка мне понравилась, — признала она. — Отправишь в абсурдистский журнал?

— Как только вернусь с Аффета.

— Здесь следовало улыбнуться, — она приложила указательные пальцы к уголкам своих губ.

— Почему вас поменяли? — Каз не сводил глаз с её дыхательных разрезов, ровно пульсирующих на шее.

Девушка выставила руку, качнула указательным пальцем.

— Тогда другой вопрос, — Каз взялся за мочку собственного уха. — Как далеко?

— За точку отсчёта я брала Человеческий космос, — дыхательные разрезы замерли, а звонкий голос заметался по комнате, теряясь в стенах. — Можно и шире, при необходимости.

— Тогда кто?

— Вы не знакомы, — она приблизилась. — Скажи лучше: почему у тебя такое чистое произношение?

— Подключён к нервам напрямую.

— А-а, — выдохнула она, и пальцы скользнули к его загривку. — Оторву — умрёшь?

Каз чуть склонил голову, пытаясь разглядеть её руки. Уловив его взгляд, девушка подняла правую — свободную. Казимир взял её за запястье. Тонкие бледные пальцы, кожа в местах сочленений почти прозрачная, под ней угадывались неестественные шарниры. Он сжал чуть крепче — и отпустил. Следа не осталось. Оттянул рукав ниже, потянулся к запястью. Девушка следила за ним мутными глазами, не двигаясь.

Он обогнул её; она тотчас раскинула руки в стороны, но он мягко опустил их. Подобные костюмы делились надвое — для механиков, но в полевых условиях их надевали как обычные, что для разведчика было куда удобнее. Сейчас был не тот случай.

— Подсказать? — голос вспыхнул и тут же погас.

Каз скользнул ладонями к поясу, провёл вдоль, нащупал две кнопки, зажал. Сапоги бесшумно раскрылись, обнажая подошву изнутри; соты пришли в движение, перетекая друг в друга, пока не скрылись целиком под поясом. Она ступила на холодный пол босыми ногами. Пальцы — длинные, с едва заметными линиями разъёмов на плюснах — коснулись металла. Каз почувствовал, как по его собственному позвоночнику пробежала дрожь. Она же стояла перед ним неподвижно, как манекен, ожидающий примерки.

Девушка сомкнула веки — и привычный туман в глазах растаял, словно его и не было.

— Кажется, людям так больше нравится.

Казимир не слушал. Его взгляд приковал странный узор, тянущийся от шеи к рёбрам: позвонки проступали снаружи, уходя под кожу у поясницы и снова ныряя вглубь у самого затылка. Если не считать этих хирургических разрезов и обнажённых фрагментов, её вполне можно было бы принять за земную женщину.

«Девушку нужно искать такую, — привычный, отравленный голос ввинтился в сознание, — чтобы бёдра пошире. Инстинкт, понимаешь?»

Каз скользнул пальцами по её животу, замер. Девушка убрала руки за спину — и через мгновение протянула ему нож рукояткой вперёд.

— И что, совсем не хочешь проверить, смогу ли я прожить без внутренностей? — в её голосе осела неподдельная, тягучая грусть.

Каз отшатнулся, махнул рукой куда-то в пустоту. Крабы погасили огни, заметались в стороны. Он попятился, наткнулся спиной на стену и сполз по ней на пол. В тишине он услышал, как сапоги сомкнулись, — лёгкие, почти бесшумные шаги. Девушка замерла рядом.

— Откуда знаешь олхосианский? — она присела перед ним на корточки. Её глаза снова буравили его виски.

— Учил по переводчику тридцати известных инопланетных наречий.

— А на чём учил? — она положила ладони ему на колени.

— На «Одиссее».

— А-а, — она опустила подбородок на сплетённые пальцы, — я помню, как сейчас: бессонница, Гомер. Тугие паруса. Я список кораблей прочла до середины: сей длинный выводок, сей поезд журавлиный, что над Элладою когда-то поднялся.

— Охотно верю, — прошипел Казимир.

Девушка села рядом, придвинулась к стене.

— Холодный пол, — голос её сошёл на шёпот.

— А ты чувствуешь?

— Если я не вздрагиваю от чужих прикосновений, это не значит, что я ничего не ощущаю.

— Учту, если снова придётся встретиться.

— А кто тебя надоумил? — она повернулась к нему. — Я, например, помню «Одиссею» только благодаря перехватчикам и отцу.

— Гоголь.

— Что Гоголь?

— Гоголь так хвалил Гомера в своих дневниках, что я взял его россказни старого грека за основу.

Молчание. Тихий смешок. Девушка опустила голову ему на плечо, плотно сжала губы, но он всё равно слышал — она смеялась в его голове.

— И что дальше? — Каз выждал, пока её дыхание не выровнялось. — Сначала Ахмим, теперь здесь.

— Ты и его слышал?

— Думал, ты уловила на словах: ты думаешь слишком громко.

— Тот парень был получше.

— Правда? Он едва не задел меня плечом, пытаясь заглянуть в чертёж.

Девушка резко схватила его за подбородок, развернула к себе.

— У тебя часто болит голова?

— Впервые за долгое время.

— Ты — мелкая рыбёшка, — не отпускала она, вцепившись в его лицо. — Вырвался в океан, да и тот оказался тесен. Как ты с этим справляешься?

— Бороться с этим бессмысленно, — Каз попытался высвободиться — без толку. — Я просто плыву по течению.

— И стараешься походить на людей.

— Потому что живу среди них. Ты же не станешь диктовать свои порядки в чужом доме.

— Я? — девушка на миг опешила. — С чего ты взял, что меня волнует, как поступает олхосианка?

— Мне всё равно, какой ты расы, во что веришь и с кем делишь постель. Мне безразлично, насколько ты умна или насыщенна твоя жизнь. Если ты адекватный представитель своего вида — мы попробуем поладить.

Девушка разжала пальцы. Отвернулась.

Олхосианцы — расходный материал. Не стоит обольщаться на его счёт.

— Громко думаешь, — Каз опёрся о стену, поднялся.

— Нормальный человек не слышит чужих мыслей!

— И как часто нормальных людей отправляют в наблюдение?

Он услышал, как она шумно втянула воздух носом.

— У олхосианцев есть странное поверье, — девушка натянула капюшон, — если твои мысли кто-то услышал, ты обязан доверить ему свою жизнь.

Каз взглянул на неё в тот миг, когда она надела маску и растворилась в полумраке. Он только покачал головой и, опираясь на стены, зашагал к привычным, обжитым отсекам.

II

Малышка Гати лежала в постели, когда он вошёл. Она лишь чуть повернула голову — чтобы убедиться, что это действительно он, — и снова уткнулась в планшет.

— Я обижена, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и отстранённо.

Он замер в дверном проёме, оставляя между ними как можно больше пустоты — будто извинялся за своё появление ещё до того, как сказал хоть слово. Гати снова повернула голову, швырнула планшет на кровать и вскочила.

— Что-то случилось? — она подхватила его под руку, помогая сесть.

— Верхний ящик, — Каз выдохнул с усилием.

— Что? Зачем?

— Пожалуйста, достань то, что лежит в верхнем ящике.

Девушка хотела послать его куда подальше, сорваться на крик, вызвать медчасть, — но он смотрел на неё с такой спокойной уверенностью, что она подчинилась.

— Ну, — Гати открыла ящик.

— Там ровно двенадцать карт. Их можно растянуть на год, а можно — на несколько лет.

Девушка уставилась на него с недоумением. Каз широко раскинул руки и рухнул спиной на кровать.

— Я не поздравил тебя с новым изобретением. Прости.

Гати присела рядом, всматриваясь в его лицо.

— Святые Макши, скажи наконец, что случилось!

Каз медленно поднял руку, показав три пальца. Два. Один. В дверь постучали. Гати обернулась на звук, но разрешения спрашивать не стали. На пороге возник гранд-адмирал.

— Рядовой Казимир! — голос резанул, как лезвие.

— Он не может… — начала Гати.

— Лейтенант, — гранд-адмирал окатил её ледяным взглядом.

— Я слушаю.

— Не слишком ли…

— Не слишком, — перебил Каз.

— Вы выдвигаетесь через полчаса. Советую поторопиться, — он попытался хлопнуть дверью, но автоматике было всё равно на его ярость — створка закрылась бесшумно и равнодушно.

— Да что случилось!? — не выдержала Гати, глядя, как Каз поднимается.

— Меня отправляют на Аффет.

— Как? Ты ведь инженер. Все инженеры остаются на «Краболове».

— Я механик, — поправил Каз. — Своевольный. Слоняющийся без дела. В последнее время, — он усмехнулся, — ещё и хорошо говорю.

Он поднялся.

— Подожди, — Гати встала следом, — а как ты узнал?

Казимир развёл руки в стороны — и с потолка бесшумно спустились два краба.

— Просто зарядка для ума, — тяжело выдохнула Гати. Она обвела взглядом каюту, задержалась на нём. — Надеешься не вернуться?

— Очень.

Гати отвернулась и коротко указала на дверь.

— Спасибо.

Казимир взял со стола небольшую трубку, сунул в карман и вышел. Дверь за ним закрывалась дольше обычного.

«Полифем» после доработок стал уже достоянием флота. Его дополнили бронёй, установили лёгкий шлем. Казимир прислушивался к знакомому мурчанию сервоприводов — оно успокаивало. В последний раз он держал оружие на Ахмиме, почти полгода назад. Винтовка теперь казалась чужой, хоть и ложилась в ладони с той же привычной тяжестью.

Наверх их выводили через технический шлюз — серой кишкой переходов, что ещё не забилась свежим мясом. Никто не говорил, что верит в них. Никто не уверял, что они вершат судьбу человечества. Гати осталась где-то внизу, среди холодных перекрытий и гула машинного отделения. Она выбежала попрощаться, но не успела. Рванула куда-то, но вряд ли это помогло бы.

Живая солдатская масса забивалась в «Крабов». Палуба заполнилась под завязку. Пустые места занимали после взлёта кораблей. Набивались быстрее, чем сами корабли. Сзади уже подпирали. Люди замирали в проходах, на лестницах. Кто-то пытался протиснуться повыше.

— Капитан! — послышалось позади. — Вам нужно отложить…

— Отложить? — рявкнул он. — Вы предлагаете отложить мне операцию, к которой готовились последние несколько месяцев?

— Я не вправе, но вот, — он протянул ему планшет.

Капитан нагнулся, сказал ему что-то, что никто не услышал. Парень затрясся, рванул прочь.

Пришла их очередь. Аппарель недовольно скрипела под тяжестью. Жёсткое кресло. Такие же ремни. Он поставил винтовку между колен. Прикрыл глаза. Ноги стали тяжелее. Каз нехотя повернул голову, хрустнул шеей.

Двигатели взревели. «Краб» оторвался от палубы, поджал лапы.

«Сейчас» — знакомый голос взорвался среди головной боли, которая стала лишь сильнее.

Говорят, он был огромным. Не чета тем, что видели ранее. Поле, что он создавал, заставило накрениться даже «Краболова». Низкая гортанная песнь пробралась на борт.

Казимир почувствовал тепло в носу, тонкую струйку, похожую на ласку. Провёл пальцами. Посмотрел. Красное, почти чёрное в тусклом свете. В динамиках взорвался хор — крики пилотов, молитвы, мат, чьё-то имя, повторяемое снова и снова.

Поднялся гвалт. Ноги стали легче. Ремни щёлкнули. Что-то угодило в обшивку. Тряхнуло. Парни хватались за голову, молотили ногами по полу. Казимира повело, он попытался ухватиться за спинку кресла, но его перехватили раньше.

Отсек с капсулами. Он оказался здесь первым. Позади слышались крики, призывающие идти за ним. Он дотянулся, рванул ручку. Люк открылся. Внутри было тесно. Почти как в гробу. Казимир забрался, втянул ноги. Он слышал тяжёлое дыхание перед собой. Ремни прижали его намертво. Крышка люка дёрнулась. Капсула рванула вниз.