Холодное дыхание Жизни

Предисловие

Что такое мир? Каждый даст на это свой ответ. Для кого-то это континенты и страны, для кого-то бескрайние просторы, океаны и небеса, для третьих – люди, гномы, звери, растения, даже живые кристаллы или разумные медузы – кто-то, кто окружает отвечающего, его соплеменники, враги, еда или попросту соседи. Для кого-то – гармония, всеобщая любовь и отсутствие раздоров, а для других, напротив, суть мира – в борьбе за выживание. Что такое мир – вы ответите сами, и каждый ответ будет по-своему верен. Но что такое мир для тех… Кто создаёт и уничтожает миры?

Игрушка? Результат потраченных усилий? Место, законами и событиями которого ты можешь распоряжаться? Утомительная ответственность или источник энергии? Ответ тоже может быть очень разным, хотя по-своему будет верно это всё и ещё множество не прозвучавших предположений. Боги, как обычно именуют нас в мириадах созданных миров, обычно рисуются в воображении обитателей каждой крошечной или огромной планеты отрешёнными, на порядок более величественными, с безупречной моралью (или, напротив, весьма спорной), неизмеримо мудрыми, карающими и всепрощающими, обладающими огромной силой, не склонными к эмоциям. Есть, конечно, и куда более простые и очеловеченные представления, в том числе про очень даже эмоциональных небожителей.

Но, как и люди, разумные звери, русалки или эльфы, мы тоже бываем очень даже разными. В том числе – с разным настроением, в отдельные периоды своего бытия. И иногда фраза «ничто человеческое не чуждо» будет весьма применима к тем, кто чаще всего позиционирует себя этих самых людей в тысячи раз выше во всех смыслах этого слова. Чаще всего. Но не всегда. И уж определённо превозносить собственную персону стоит не мне. Да и есть ли в этом смысл, если в истинной сути своей ты лишь скопление, сгусток, облако энергии? Впрочем, кто сияет ярче, тоже состязаются. Как сказано выше – ничто человеческое не чуждо. Хотя, наверное, точнее будет сказать наоборот – это смертные (и бессмертные) расы наследуют то, что присуще их созидателям.

Одним из таковых и является ваш покорный, участник творения и процесса эволюции в нескольких мирах, хотя и нельзя сказать, чтобы игравший в этом наиболее важную роль, и создатель живых существ одного конкретного, небольшого, изолированного мира, законы мироздания в котором однажды (вернее, дважды) круто изменились. Почему, спросите вы?.. И стоило бы сказать, что это очень долгая, неподвластная умам несовершенных, история. Но кто сказал, что Мы совершенны? Будь это так – этой истории и вовсе бы не случилось. Но она произошла, и началась она задолго до того, как появился маленький, уютно-неуютный мирок под названием Бэрталай. Началась она… В моём мире. Вернее, в том мире, что когда-то был моим…

Моё имя – Чёрный Дым. Отзвук тумана, ночного марева, клубящихся теней. Отголосок пожарища, обратившего в пепел перья моих крыльев. Бесконечное напоминание себе и Им, тем, кто однажды отравил себя предательством, а меня – местью. И я не знаю, что из этого более сильный яд.

Моё имя – Дыхание Жизни. Отражение истинной сущности, смысла, сил и предназначения. Отражение миллиардов дарованных искр, превращающих недвижные силуэты и очертания в прекрасные, каждое со своей ролью в мерном течении бытия, творения. Отражение множества душ, остановившихся у самого края, ведомых назад зовом, заглушающим тот, другой, исходящий из-за последней черты. Отражение… Того, без чего любой мир будет просто голым камнем и песком, местами покрытыми водой, льдом или лавой. Или чем-то ещё, если создатели решат хорошенько выделиться из бесконечности схожих планет.

Какое же из этих имён настоящее?.. Если считать таковым данное родителями – то второе. Но если говорить об имени как отражении сущности, поступков, мыслей… На этот вопрос вы ответите себе сами. Узнав мою историю. Историю, которая началась ещё до того, как появился я сам…

Глава первая. Край Бесконечности

Справедливо ли осуждать за преступление одного всю его семью? Кто–то скажет, что сын не отвечает за отца и внучка за бабушку. Так и есть. Но они отвечают за себя, за содействие, за сокрытие. Именно за последнее и поплатились мы.

В детстве на многое смотришь иначе, и мы не исключение. Да и в юности. Впрочем, понятие возраста вещь очень относительная даже у тех, чей век подчас слишком короток. Но, во всяком случае, первые несколько столетий своего существования я бы определённо счёл детством – незамутнённый, искренний взгляд на мир, некоторая наивность и стремление видеть во всех друзей и просто хороших ребят.

Воплощаться в материальном теле я научился довольно рано, и мне нравилось, путешествуя со старшими по мирам, знакомиться с местными ребятами, играть с ними, купаться в близлежащих речушках, а порой и украсть пару яблок в чьём–нибудь саду. Правда, в таких случаях у меня в сравнении с другими воришками было некоторое преимущество – повышалась урожайность каких–нибудь огурцов или ягод, или приносили хороший приплод обитатели скотного дворика. Я был весьма честным мальчиком.

Именно так и считали многочисленные старшие представители большого семейства, в котором я оказался самым младшим, немного уступив старшему брату и нескольким кузенам и кузинам. И стоило бы мне вырасти балованным и холёным, но, видимо, сказались некоторые хулиганские зародыши, давившиеся иногда излишней честностью и прививаемыми матушкой хорошими манерами.

Однако милейшими и честными в нашей семье были далеко, очень далеко не все. Некоторые любили приврать или похвастаться, другие не прочь были напакостить, в лучшем случае по мелочи, смертным (и бессмертным заодно)… Но был один, который превзошёл всех.

Мои соплеменники могут отличаться довольно разными силами – создавать и воду, пламя, ветер, и управлять ими, контролировать погоду и урожайность полей, вдохновлять творцов или изобретателей, даровать миру магию (ибо не все миры наделены таковой в явном виде) и прописывать её законы. Моя бабушка умеет создавать неживое, превращать энергию в скалы, реки, глубины почвы, создавать источники сил, доступных нашим подопечным, определять и контролировать их работу, и процесс бытия сущего сквозь течение времени. Можно сказать, её вотчина – творение в глубинном и глобальном смысле этого слова, создание и управление миром как сложным и единым механизмом на разных уровнях оного – от материального до тонких эфирных энергий.

И примерно такими же силами мог бы обладать тот, с кого и начинается эта история – но, по иронии тех, для кого подопечные – это мы, оказался очень слабым. Что, впрочем, не мешало ему иметь друзей и встретить однажды чудесную, дружелюбную соратницу, которую немного театральный, и что уж там, обаятельный Таникте Уирро очаровал настолько, что впоследствии она стала его парой. В ваших представлениях – супругой, которая его искренне любила, от их союза возникли три новых сущности – две дочери и сын, и, казалось бы, это была чудесная, но вполне обычная история любви. И так оно и было… До дня, изменившего нашу жизнь. И всех нас.

Он начал заниматься этим далеко не сразу, за плечами было долгое существование, и долгие тысячелетия вместе, но это произошло впервые ещё до моего рождения – Таникте, обладавший в виду собственной «пустоты» уникальной для нас способностью собирать (и отдавать) чужие силы, начал их красть. Понемногу, крошечные толики, это даже не сразу вскрылось, но после того, как он на этом попался и после ссор был вынужден всё вернуть, он притих, казалось. И весьма надолго – успел обзавестись полудюжиной внуков, включая меня.

Я был ещё совсем юным, практически мальчиком, когда дедуля снова принялся за излюбленное развлечение. Только теперь он подходил к этому ещё тщательнее, и подчас более изобретательно – наблюдал, как управляют стихиями или мировыми процессами, и поглощал только ту частичку энергии, не всю, разумеется, что и так вкладывали в свои творения. Сперва совсем крохотные порции, и для этого он весьма активно путешествовал по самым отдалённым, маленьким, иногда увядающим миркам. Делал он это нечасто, стараясь не привлекать внимания и не вызывать подозрений. Нередко прикрытием таких прогулок служили внуки – учил молодое поколение и показывал самые различные уголки бесконечности.

Но постепенно аппетиты росли, осторожность угасала, и когда мне было пять–шесть сотен, он снова начал на этом попадаться. К тому же, он поглощал силы, которые должны были быть переданы той или иной планете, конечно, не в таких масштабах, чтобы привести ту к глобальной катастрофе, но негативно сказаться на её состоянии, эволюции или некой иной сфере это уже рисковало. Вновь последовали упрёки, конфликты, семейные извинения и вынужденные возвращения украденного. Таникте лишили права участвовать в создании новых миров. Его деятельность в уже существующих проектах стала строго контролироваться.

Однако в следующий раз история повторилась всего через пару сотен лет – он попытался искать конфликтующих соплеменников и пользоваться их раздорами, а иногда и «драками», насколько можно назвать таковыми подчас нешуточное столкновение двух скоплений энергий, но на этом попался куда быстрее, число успешных попыток не превысило и полдесятка.

Конфликты разгорелись с новой силой, и на всю нашу семью начали бросать подозрительные взгляды. Близких друзей и родственников тоже стали сторониться.

Поползли слухи, что семья покрывает своего «проказника». За спиной начали шептаться, что украденные силы Таникте не для себя одного — будто бы он делится ими с кем–то ещё из нашего рода. Правда, эти обвинения пока звучали тихо, от тех, с кем у нас и раньше были натянутые отношения.

Но никаких доказательств, разумеется, не находилось — ведь эти обвинения были ложными. Тем не менее тень подозрения легла на всю семью, и атмосфера становилась всё более напряжённой. Каждый неосторожный взгляд, каждое необычное явление теперь рассматривалось через призму этих подозрений, и никто не мог быть полностью уверен в чистоте помыслов окружающих.

И именно тут, наверное, и начинается уже наша роковая ошибка – вместо того, чтобы принять и признать то горькое обстоятельство, что от знакомого нам и всеми любимого – помимо этого своего пристрастия тогда он был весёлым, изобретательным, в целом довольно незлобивым и даже добродушным, – дедушки мало что оставалось. Сперва относительно безвинная привычка отравляла его. Превращалась в зависимость. Заставляла всё чаще врать, выкручиваться, отдаляла от всерьёз уже осуждавших его и пытавшихся образумить близких.

Мы же, ослеплённые любовью и нежеланием признавать очевидное, продолжали закрывать глаза на происходящее. Мы не смогли вовремя осознать, что тот, кого мы знали и любили, уже почти исчез, поглощённый своей пагубной страстью. И эта слепота стала нашей первой и самой серьёзной ошибкой. Но мы продолжали тешить себя иллюзиями, и тогда, и много, много позднее.

И вместо тяжёлого, но неизбежного уже решения отдать его в руки высшего правосудия и воздаяния мы приняли совершенно иное – сотворить собственный уголок, в котором мы бы прописали свои законы, правила, сами населили его обитателями и рассказали им о собственной природе. Укрытие, убежище, добровольное изгнание. Мы решили, что дадим в этом тогда ещё не зародившемся мире Таникте собственную, важную роль, обозначим его равным с главными божеством. Создадим ощущение весомости, нужности, принятие и почтение у смертных (и бессмертных)…

Оглядываясь назад, могу сказать: в одном мы преуспели блестяще. Нам действительно удалось создать для Таникте именно то, чего мы желали — он стал по–настоящему значимой фигурой в этом мире. Настолько значимой, что впоследствии это сыграло роковую роль во всей истории. Мы создали для него не просто роль — мы создали культ.

Но тогда мы были полны надежд, искренне веря, что наш план поможет близкому избавиться от пагубной зависимости и найти своё истинное предназначение в созданном нами мире. Мы ещё не знали, к каким последствиям приведёт наше решение…

В своих чаяниях были единодушны почти все те, кто позднее сформировал будущий Пантеон. Но кое–кто в нашей семье видел, к чему приведёт эта затея, ещё тогда. Видел, и пытался нас убедить. Но, как это и бывает, остальные его не послушали. Этот кто–то – мой отец, Бог Смерти и Увядания, Конца и Нового Начала, Истинного Покоя. Эти титулы он приобрёл уже в Бэрталае, но суть его они отражают вполне верно, как и его способность видеть то, что скрыто от других, и понимать неизбежность перемен.

Артасал Арантор не был против сотворения Бэрталая, напротив, он принимал в нём весьма деятельное участие, но предупреждал нас, что приписывание Таникте несуществующей роли в мироздании и несуществующего положения повлечёт за собой далеко идущие последствия. Убеждал, что это не тот Таникте, которого мы знали и любили. Что он, пусть и не пал ещё, но всё ближе к этой черте. Что он сам не желает спасения, хотя и много и красиво говорил о своей слабости перед соблазном и просил помочь ему бороться с ней. Он считал, что мы должны были принять, что наш дорогой дедушка навлекает на себя суровое воздаяние, позволить этому свершиться, пока за собой Таникте не утянул ещё кого–нибудь.

Остальные же упрямо продолжали верить в чудо, в возможность спасти близкого, не понимая, что иногда самым милосердным решением является позволить событиям идти своим естественным путём.

Как бы то ни было, по предыдущему опыту мы полагали, что у нас была пара–тройка столетий, чтобы сотворить новый мир, чем постепенно и занимались. Обычно процессы построения планет и галактик тянутся миллиарды лет в рамках различных миров и занимаются ими разные поколения. Но в нашем случае процесс появления сперва неживой его части, а позднее и обитателей происходил куда как скорее – совершенно искусственный, небольшой, изолированный мирок. Впрочем, в рамках сжатых сроков мы очень старались, а кое–что и оставили на более поздние этапы, когда перебрались бы в своё новое творение уже окончательно.

Мы были поглощены строительством нового дома, проводили там всё больше времени, представали его первым обитателям, первые поколения которых уже населяли Бэрталай, делились с ними знаниями, и, что стало нашей второй ошибкой, упустили из внимания нашего шутника. И вот когда в целом будущий дом был завершён, мы весьма довольны плодами своих стараний и собирались перебираться, он и преподнёс нам тот самый день, тот самый сюрприз, что надвое расколол нашу вечность и навсегда изменил многих из нас. Вернее, сюрприз принёс не он, а наши самые сильные, самые суровые собратья. Назовём их Надзиратели – за теми, кто осуждён был коротать свою вечность в Забвении и Пустоте. Или исполнители другого, одновременно более и менее сурового наказания, когда эта вечность обрывалась.

Они пришли в наш дом сперва с вопросом, где наш драгоценный глава семейства, и, получив ответ, что мы этого не знали, и он где–то путешествовал, обрадовали нас одной из самых дивных новостей за время моего существования. Таникте снова украл силы. Нет, само это сообщение никого не удивляло, вызвало бы лишь досаду, что он этим занялся раньше, чем мы закончили творение. Но на этот раз силы он украл в немаленьком объёме, у дальнего родственника, и, что окончательно очертило весь ужас и серьёзность положения, в котором мы оказались, у Надзирателя.

Надеялся ли, что сыграют родственные чувства, или окончательно погряз в собственной зависимости и уже не отличал, что именно творит, спрашивать нам было уже некогда. Потому как после этого дивного известия гости продолжили:

– Когда он объявится, вы передадите его нам. Ему присуждена Пустота за многократные преступления наших обычаев. Если и в этот раз вы решите его прикрывать… Вы разделите его наказание. Кроме младших членов семьи, коим будет дарован второй шанс повести себя более благоразумно и более наших законов не преступать.

Объявился дедушка, едва гости ушли, заверяя, что это вышло совершенно случайно, что жертва как раз окутывала барьеры, ограждающие оную Пустоту, новыми силами, и энергия его сама потянулась к нашему заблудшему. Уверял, что сразу же прекратил, но его уже заметили и осудили, даже не послушав… И, совершая третью роковую ошибку, старшая половина семьи ему поверила.

Впрочем, в защиту их скажу, что посягать на силы исполняющего свой долг Надзирателя было серьёзным, непременно караемым проступком, настоящим преступлением. И намеренное совершение такового деяния казалось нам тогда совершенно немыслимым. Правда, у меня, и у других Младших Богов Бэрталая, всё же закрались некоторые сомнения, парочка родичей даже отказались тогда от перехода и убеждали передать Таникте в руки нашего правосудия, на чём настаивал и отец. Однако, бабушка, мать и её брат с сестрой твёрдо решили немедленно уходить. Запереться. Оградиться от мира, в которым мы, и в том была только, исключительно наша вина, стремительно теряли место.

Они застигли нас уже у самой границы нашего нового дома. Выразили сожаление, что мы не послушали голосов разума, и подняли оружие. Отец был уже внутри, открывая Врата молодого мира и встречая более слабых членов семьи, и, как уж решило Мироздание, в семье Уирро (матушка оставила «фамилию» своего рода и даровала её нам, своим детям) самыми сильными были Фиабара, бабушка и бессменная основательница семейства, Артасал и…я. Фиарэ Уирро. Младший член семьи, совсем юный кхандр, как и именовалась наша «раса». Тот, кто мог не уходить в Бэрталай, но выбрал семью, защиту и заботу о самых близких. Тот, кто преступил ещё более страшный закон, чем Таникте, и обрёл первые капли уже собственной тьмы, первые шаги уже собственного падения на самом краю Бесконечности. На границе мира, навсегда отделявшего себя от междумирья и бесчисленных мириад иных миров. Тот… Кто поднял меч на своих собратьев. Силу применила и бабушка, и мы старались лишь защищаться, лишь прикрыть уход остальных…

В столкновении энергий, в ослепляющих бликах, в содрогающемся пространстве затерялось, сумела ли удержаться в рамках защиты бабушка. Но там, на краю Бесконечности, вдруг вздрогнуло само Мироздание. Казалось, твердыня под ногами и эфирные Небеса застонали плачем… На освещаемой вспышками всех мыслимых цветов твердыне недвижно лежало материальное, воплощённое создание. Прекрасное и величественное. Лежало, прежде чем медленно, мучительно медленно, рассеяться, растворяясь без следа, без даже отблеска… Даже крошечной искорки… И под поражённо–злой, глухой возглас, клинок вылетел из руки под жестоким, могучим ударом, и взгляд успел заметить тёмное, до черноты отливающее пламя, совсем близко, направленное прямо на того, кто немногим ранее и оставил там, внизу, чужую Вечность.

Но первой была совсем не боль. Первой была горькая, режущая, заполняющая и жгущая изнутри вина. Боль пришла следом. А где–то неизмеримо далеко, за болью внутренней и внешней, глухо ударили друг о друга за спиной створки Врат…

Глава вторая. Цена Предательства

Ослепительный свет наполнял просторное помещение, но он был каким–то неправильным. Слишком ярким. Слишком… Режущим. Хотя не должен был. Не мог. Мы не чувствительны к таким вещам. Казалось, что свет проникает не только через глаза (глаза ли? Материальной оболочки не ощущалось, как и сопутствующего ей осязания), но и через саму сущность, вызывая странное, незнакомое чувство… Неудобства. Неуюта.

Сознание возвращалось медленно, словно пробиваясь сквозь плотный туман. В памяти всплывали обрывки событий: столкновение с Надзирателями, защита семьи, клинок, рассекающий пространство… И тот момент, когда тёмное пламя почти коснулось меня.

Боль пришла следом за светом, разливаясь по всему существу тысячами острых игл. Она была не физической – такой боли мы не могли испытывать в своей истинной форме. Это была боль иного рода, боль от осознания совершённого, от понимания того, что произошло. Вина – вот что заполняло меня. Горькая, режущая, жгучая вина за то, что поднял руку на своих собратьев, за то, что позволил семье совершить роковую ошибку, за то, что не послушал отца. Вина и сожаление о содеянном. Об утраченном родном мире. Мире, где мне больше не осталось места.

Мысли путались, пытаясь собрать воедино произошедшее. Где я сейчас? Что стало с остальными? Удалось ли им укрыться в Бэрталае? И что теперь будет со мной?

Тишина давила на сознание, нарушаемая лишь внутренним голосом, обвиняющим и осуждающим. Но вместе с тем где–то глубоко внутри зарождалось странное чувство – чувство решимости. Решимости защитить то, что осталось от семьи, защитить созданный мир и искупить свою вину.

Но это – не сейчас. Это позже. Когда я окрепну. Сейчас нужно было понять, где я находился и что происходило… И почему вообще я продолжаю… Быть.

– Фифи! – это было раскатом грома, оглушительным звуком, разорвавшим тишину как удар. – Фиарэ приходит в себя! Ему лучше! – адресованы эти грохочущие во всей моей сущности слова были явно не мне, и я попробовал сосредоточиться на сестре и вообще помещении. Разобрать их через этот уж слишком яркий свет.

– Хвала Единому! – мама. Материальная, вбежавшая в просторную светлую дверь комнаты, судя по всему, служившей спальней – во сне мы нуждались редко, будучи в материальной ипостаси, но всё же нуждались. А в Бэрталае мы ещё в самом начале творения решили быть воплощёнными. Такими же, как и его обитатели.

Я попытался было собраться, уплотнить свою туманную сущность, но она казалась непривычно рассеянной, словно порывы невидимого ветра пытались развеять мои очертания.

— Фифи, не торопись! — голос сестры звучал обеспокоенно, но в нём проскальзывала надежда.

Мама плавно приблизилась, помогая стать капельку более цельным, окутывая нежным теплом.

— Тише, сынок. Ты ещё слишком слаб, — её слова обнимали уютным коконом, убирая слишком громкие звуки, слишком яркий свет, делая мир немного более уютным. Бэрталай. Я в Бэрталае… Оглядевшись, я заметил, что мои очертания действительно были размытыми, как утренний туман. Обычно я мог сохранять чёткую форму, даже дымкой, по собственному желанию, но сейчас это давалось с трудом.

— Где мы? Что с… слу… чилось? — мысли формулировались с трудом, а слова выходили размытыми, словно эхо. Киара подошла ближе, лёгкая, тёплая, в белоснежном ниспадающем одеянии. В глазах плескалась смесь тревоги и облегчения.

— Ты был на грани. Но теперь всё будет хорошо, — в контрасте со взглядом уверенно прозвучали слова. Мама мягко протянула руку, словно пытаясь коснуться моей туманной формы.

— Позже, мы расскажем тебе всё позже. Сейчас тебе нужно восстановить силы. Ты слишком истощён сейчас.

— Я… хочу знать… — слова давались с трудом, будто приходилось выталкивать их из самой глубины сущности, — что… с остальными? С семьёй?

Мама обменялась с Киарой тревожным взглядом.

— Они в безопасности, — ответила она, — это главное. Остальное ты узнаешь, когда окрепнешь.

Я попытался протестовать, но усталость накатила новой волной, вновь размывая очертания лаконично обставленного помещения и матери с сестрой…

А следующим эпизодом, который восприятие было в силах постичь, и на этот раз туманная дымка, которую я собой являл, была плотнее и с более оформленными очертаниями, был другой визит. Следующим эпизодом моего восстановления был Он. Тот, из–за кого и заварилась вся эта каша.

Я открыл глаза — или то, что их заменяло — и обнаружил, что моя туманная сущность стала гораздо более управляемой. Очертания комнаты теперь были чёткими, а свет уже не резал восприятие.

Он появился без предупреждения — высокая темноволосая фигура в белоснежных одеждах, от которой исходило едва уловимое ощущение… Насмешки. И торжества.

— Фиарэ, — голос прозвучал спокойно, почти равнодушно, но в нём проскальзывала скрытая насмешка.

Я попытался собраться с силами, уплотнить свою форму ещё больше. Туманные потоки послушно откликнулись, принимая более чёткие очертания.

— Ты… здесь, — слова давались легче, чем раньше, хотя голос всё ещё звучал слабо.

Он сделал шаг вперёд, и я почувствовал, как моя сущность инстинктивно пытается отступить. Энергия Таникте была знакомой… Была Слишком знакомой… Это невозможно! Это совершенно, абсолютно немыслимо! Этого… Не могло быть…

– Ты всё–таки выжил… Прекрасно. Хотя мне казалось, что вероятность крайне невелика… Едва всё не испортил…

– Что ты… говоришь? – это звучало дико, это хлестало тем самым поглощающим чёрным пламенем каждым повисшим в воздухе слогом. Мучительно не верилось, что исходили эти безумные слова от любимого дедушки, ради которого я целый мир создал. Ну, ладно, не весь мир… Всё, что в нём было живого. Ради которого там… По другую сторону Врат… Я… Убил? Отчаянно хотелось верить, что нет, но угасшая даже мельчайшая искорка была красноречива.

Мои туманные очертания задрожали, словно лист на ветру. Таникте стоял передо мной, и каждое его слово резало.

— Дедушка… Как ты можешь так говорить? — мой голос дрожал, выдавая внутреннюю борьбу. Он лишь усмехнулся, его глаза светились холодным торжеством. Белоснежные одежды показались насмешкой над всем, во что я верил.

— О, мой наивный внук, — протянул он.

Воспоминания нахлынули волной, захлестывая сознание – уроки, путешествия по мирам, проведённое семьёй вместе время… советы… И пришедшее осознание раскололо душу – это были не слишком знакомые, подозрительно знакомые силы. Я и не мог их не узнать. Это были Мои силы.

— Зачем? — единственное слово, которое я смог выдавить из себя. Место вине и сожалению уступала злость. Медленно. Но неумолимо. Словно капали, капля за каплей, первые ростки яда – смеси злости, непонимания и предательства.

Я с трудом собрал остатки сил, пытаясь удержать свою форму достаточно плотной, чтобы говорить. Каждое движение давалось с невероятным усилием, словно сам воздух сопротивлялся моим попыткам собраться воедино.

— Ты… ты украл мои силы? — слова прозвучали хрипло, почти шёпотом, но неожиданно твёрдо.

Таникте лишь улыбнулся, его губы искривились в знакомой, но теперь такой чужой усмешке.

— О, дорогой внук, — протянул он, наслаждаясь моментом. — Ты всегда был таким наивным. Думал, что я не замечу твои способности? Не увижу, насколько ты силён? Такой юный, мягкий, носился со своими комариками и уточками, вместо того чтобы творить Настоящих существ, мощных, сильных. Достойных. Но я распоряжусь такой великой силой куда лучше. Куда умнее.

— Ты… ты предал не только меня, — голос начал крепнуть, несмотря на слабость. — Ты предал всю семью!

— Семья… — протянул он с насмешкой. —Что есть семья? Просто группа тех, кто делит с тобой время и нечто общее. Сила – вот настоящее сокровище, вот для чего мы существуем. И ты, мой дорогой, стал отличным дополнением к моей коллекции. Её вершиной.

– Бабушка не закроет глаза на Это! – вырвалось. И натолкнулось на какой–то мрачный, горький, полный вины блеск в глазах, который тут же попытались спрятать за глумливой усмешкой.

– Бабушка?! Не тебе её упоминать, Фифи. Это Тебя нашли. Твоя сестра истерику закатывала и чуть сама Врата не распахнула. А вот Фиабару найти не удалось. Из–за тебя, щенок ты сопливый!

Во мне разрослась… ледяная пустота. Фиабара — мудрая, добрая, всепрощающая Фиабара… Неужели её больше нет?

— Ты лжёшь! — выдохнул я, пытаясь собрать остатки сил. — Ты всегда лжёшь!

Таникте рассмеялся, и этот смех эхом отразился от стен. Но в нём звучали не только торжество и насмешка, хотя именно их он и стремился показать. За ними, глубоко, звучала... Боль. Его смех оборвался так же внезапно, как и начался. На мгновение в его глазах промелькнуло что–то настоящее, уязвимое, но он тут же спрятал это за маской превосходства.

– Я бы даже хотел, чтобы это оказалось ложью. Но нет. Тебя – нашли. Под Вратами… Материального и дотлевающего, как огарок жалкой свечки. А её – нет. Ни следа не осталось.

– Ты ещё об этом пожалеешь! – наверное, впервые за всё своё существование в моём голосе звучало настоящее, искренне, злое шипение. – Обо всём этом.

– Конечно–конечно, мой мягонький плюшевый Фифи, – протянул Таникте, называть его дедушкой не было ни сил, ни желания, с притворным сочувствием. – Мне тебя уже жалко. Ты и как Жизнь–то был жалок, вечно носился со своими созданиями, лелеял каждую букашку, детками именовал. А теперь стал и того убогее – разбитый, слабый, ничтожный…

С каждым его словом внутри, неуловимо, пока совсем эфемерно поднималось что–то тёмное. Незнакомое. Не присущее мне. Гнев? Должно быть, так ощущается гнев… Раньше мне не приходилось его испытывать.

— Жалость — последнее прибежище негодяя, — процедил я сквозь зубы. — Ты думаешь, что победил? Что можешь унижать меня?

— О, я не унижаю, — он сделал шаг вперёд, его глаза сверкали торжеством. — Я просто констатирую факты. Ты потерял силы, потерял своё положение в этом мире, потерял вечно сюсюкающую с тобой бабушку. Что у тебя осталось?

– У меня осталась семья. Остальная. И я сам. Этого достаточно.

– Тебе лучше принять новые реалии, Фифи. Наверно, Киара и Рэлли ещё не удосужились тебе объяснить, но в нашем мире немного изменился список божеств. И их… ммм… иерархия. Верховное Божество отныне – Я. Киара больше не покровительствует искусствам, но сохранила всё остальное. Агай – покровитель насекомых, стихии я решил более рациональным переразделить. К слову – твоя зона ответственности – зима, но пока, из сочувствия к твоим мучениям, я уж выполню твои обязанности. А ты давай–ка, крепни, и приступай к ним сам.

— Ты… ты и силы остальных себе присвоил? — мой голос дрожал от смеси гнева и неверия.

Таникте лишь усмехнулся, наслаждаясь моим смятением.

— О, дорогой внук, — протянул он с притворной заботой. — Я не присвоил. Я распределил их более рационально. Более эффективно.

— Это уже совершенно подлое воровство! — прорычал я, чувствуя, как вся уплотнившаяся уже сущность начинает пульсировать от ярости.

— Называй как хочешь, — пожал он плечами. — Главное — результат. Теперь я защищаю этот мир. Я управляю им. А ты… ты просто тень того, кем был. Да и не только ты, в общем–то.

– Хватит! – резко оборвал его голос мамы. – Ты уже достаточно ему рассказал.

– Что… Что он вообще несёт? Это правда?..

– Мне жаль, мой мальчик… – мама остановилась, словно наткнувшись на невидимую преграду, хотя до этого шаги её были быстрыми и широкими.

– Что?! И вы ему позволили?! Да что с вами всеми?!

– Так нужно было… Чтобы окончательно запечатать все возможные Врата и привязать нас к Бэрталаю. Нужно было собрать силы всех воедино. Ты разве не помнишь?.. Ну а потом… Отец перераспределил их… Немного иначе.

– Немного?! Забрать мою суть и пихнуть мне какую–то зиму, это немного?! – от нахлынувших эмоций и шока от слов и поведения мамы я… Воплотился. Тело тут же налилось тяжестью, слабостью и болью, но… Воплотился. К счастью, над кроватью, и хотя бы падать не пришлось. — Мама… как ты могла? — голос звучал хрипло, словно не мой. — Ты всегда учила нас справедливости, честности… а теперь стоишь и оправдываешь его воровство!

Она опустила глаза, и впервые я увидел в ней не ту сильную, уверенную в себе богиню, которой всегда восхищался. Сейчас передо мной стояла растерянная, виноватая женщина.

— Фиарэ, послушай… — начала она, но я перебил:

— Нет! Хватит этих оправданий! Ты говоришь, что это было нужно для запечатывания Врат… но почему ты потом промолчала? Почему позволила ему решать?

Таникте, наблюдавший за этой сценой с явным удовольствием, решил вмешаться:

— О, посмотрите на него! Наш маленький праведник наконец–то увидел правду. Неужели ты думал, что всё во всех мирах происходит исключительно хорошо и правильно?

— Замолчи! — рявкнула мама, и в её голосе прорезалась прежняя сила. — Не смей говорить с ним таким тоном!

Я с трудом поднялся, опираясь на кровать. Тело слушалось плохо, но ярость придавала сил.

– Что тут вообще… происходит?!

– Фифи… Прошло пару десятков лет. Ты долго восстанавливался. Мы… Привыкли. Приняли. Тебе тоже лучше принять… Как отразится на мире конфликт между всеми его божествами? А это наше последнее прибежище. Это наш Дом. И его населяют живые творения. Твои творения. Не стоит подвергать наш дом риску…

– Уйдите. Оба, – эти слова были дикими, абсурдными, безумными. Весь этот разговор был таковым. Мама, посмотрев на меня долгим, долгим взглядом, медленно вышла, сперва кивком указав на дверь деду, горделиво удалившемуся прочь. И, провожая их, я наткнулся глазами на зеркало. Отразившее отнюдь не привычное, юное, мягкое лицо с изумрудными глазами. Вернее – его. Только покрытое ещё свежими пятнами огромных ожогов, лишь чудом не затронувших глаза. Такими же, сплошь покрытыми шрамами, оказались и руки… Кисти… Предплечья. То, чем я инстинктивно попытался закрыть лицо.

В памяти всплыла иная, совсем иная картина. Кусочек родного мира, у самых Врат, несколько возвышающихся размытых фигур, и предательский глухой стук за спиной. Пламя оборвалось, и показалось даже, что его обладатель, ближайший ко мне Надзиратель, обманчиво юный на вид, сочувственно улыбнулся самым уголком губ.

«Ты только что утратил все свои ранги и регалии». Его голос эхом звучал вновь и вновь. Это не было насмешкой. Это была… Правда. Правда, в которую мне, обожженному, едва существовавшему тогда, да и потом, уже тут, не хотелось верить. С теми, закрытыми Вратами… Всё изменилось. Навсегда.

Внезапно дверь приоткрылась, и в комнату осторожно заглянула Киара. Её лицо выражало тревогу и решимость одновременно.

— Фиарэ, я знаю, что ты сейчас чувствуешь… — начала она, но я резко перебил:

— Знаешь? Ты ничего не знаешь! Ты не чувствовала, как горит твоя сущность!

Она шагнула вперёд, её глаза наполнились сочувствием.

— Я знаю, что тебе больно. Знаю, что ты разочарован. Но мы должны держаться вместе. Таникте прав в одном — конфликт разрушит всё, что мы создали.

— Конфликт? — я горько рассмеялся. — Это не просто конфликт. Это предательство! Он предал всё, во что я верил!

Киара подошла ближе, осторожно касаясь моей руки.

— Мы найдём способ всё исправить. Но не сейчас. Сейчас нам нужно залечить твои раны — и физические, и душевные.

Я посмотрел на свои изуродованные руки, и волна отчаяния накрыла с головой. Но в глубине души что–то сопротивлялось. Что–то, что отказывалось сдаваться.

— Я не могу просто принять это, — прошептал я. — Не могу смириться с тем, что он сделал.

— Я и не прошу тебя смириться, — тихо сказала Киара. — Я прошу лишь дать себе время. Время залечить раны и найти правильный путь.

Её слова звучали разумно, но внутри всё протестовало против такого решения. Против принятия того, что казалось неприемлемым.

— А что, если нет правильного пути? — спросил я, глядя ей в глаза. — Что, если всё уже потеряно?

Киара улыбнулась, хотя в её глазах читалась печаль.

— Тогда ты создашь его сам. Ты гораздо сильнее, чем тебе кажется.

Я закрыл глаза, пытаясь собрать воедино разрозненные мысли. Шрамы на теле заживут — шрамы в душе останутся навсегда. Но, возможно, она права. Возможно, сейчас действительно не время для борьбы.

— Хорошо, — произнёс я наконец. — Но только потому, что ты моя сестра. И потому что я всё ещё верю в справедливость. Должна же она существовать.

Киара кивнула, и в её глазах промелькнуло облегчение.

— Спасибо, Фиарэ. И пожалуйста, помни… Едва ли я в силах хоть что–то кроме слов ему противопоставить. Сумела лишь добиться… Мы с мамой… Чтобы тебя нашли. Но я на твоей стороне. Я буду на ней всегда. Обещаю.

Глава третья. Цена Истины

Я стоял у порога Зала Источника и чувствовал, как каждый камень Манирлака шепчет мне ложь. Два столетия я пытался достучаться до истины — и два столетия мир вокруг меня становился всё более чужим. Когда–то эти стены помнили смех Фиабары. Мой. Строгий голос отца. Иногда – голоса матери и Киары. Теперь по мрамору Зала скользила лишь слабая, лёгкая, эфемерная тень былого величия. Тень той, кто уже не вернётся. Тех… Кто уже не вернётся, невзирая на то, что они здесь, на склонах и на вершине горы, надо мной, прямо сейчас. Они отказались от части себя. И уже не станут прежними.

Когда–то воздух здесь пах весенними цветами, летним дождём, урожаем яблок и свежестью первого мороза, а не металлом и властью. Не фальшью. Теперь же… Теперь даже мерцающий свет Источника, переливавшегося разными цветами, проникающий сквозь колонны, казался мне пленником. Как и все мы.

Я помнил тот день, когда всё изменилось. Бабушку, её мягкий голос:

– Доверься ему, Фиарэ. Так нужно, чтобы мы сделали Бэрталай безопасным местом.

Я был юным, наивным. Искренним в желании помочь ей. И я ей поверил. Послушался. Но я позволил Таникте лишь прикоснуться к моей силе. Небольшой отпечаток. Отголосок. Слепок. Тогда мне казалось, что это было необходимо для блага нашей семьи и её безопасности. Для блага… Моих творений. Моих детей.

А потом проснулся в мире, где меня больше не существовало.

Таникте переписал летописи. Он стёр имена Фиабары и Фиарэ. Готовился внести моё имя обратно, как божества Зимы и Холода. Он объявил себя единственным творцом Бэрталая, и за минувшие столетия люди уверовали в это. И не только люди, но и часть иви – я знал это, слышал, незримым спускаясь вниз, в их края, в их страны. Мои старшие, первые разумные творения в этом мире, бессмертные, начинали меня забывать. Особенно самые юные из них.

Но самое страшное было даже не в этом. Самым страшным было то, что в это начинали верить и отдельные, наиболее слабые и ведомые боги. Или притворяться, что они в это верят.

Я смотрел на них — на тех, кто когда–то сидел за одним столом с Фиабарой, творил миры вместе с ней, последовал за ней в новосотворённый юный мир — и не узнавал. Их глаза избегали моего взгляда. Их улыбки были натянутыми. Они знали правду — но боялись её произнести. Боялись выступить против того, кто занял Престол Манирлака.

Потому что Источник давал им силу. А Таникте отныне контролировал Источник.

Круг замкнулся.

Но в глубине души я знал: моя сила не ушла. Она пульсировала где–то в недрах Источника, будто запертое сердце. Она помнила меня. А я помнил её. И это тихое знание стало моим якорем.

Я собирал совет. Не раз. Не два.

— Вспомните Фиабару! — говорил я, и голос мой звенел натянутой струной. — Вспомните, как она создала Источник, чтобы мы делились силой и могли черпнуть её, если свои истощились. Вспомните, кто на самом деле Я!

Они лишь отводили глаза. Снова и снова. Раз за разом.

— Ты слишком молод, чтобы судить, — отвечал кто–то из старших богов, но в его взгляде была не снисходительность, а страх.

— Мир стабилен — разве этого мало? — вторил другой. Убеждая не меня. Пытаясь поверить в это сам.

— Может, так и было задумано? — шептали третьи.

Даже Киара, моя единственная союзница, вздыхала:

— Если мы бросим вызов, Таникте отключит нас от Источника. Кто тогда удержит равновесие?

Я молчал. Потому что знал: равновесие — это ложь. Это просто другая тюрьма. Тюрьма, где правда осталась под слоями летописей, каждое слово которых было ложью. Они старались верить, что они свободны, просто изменились роли, изменилась сфера ответственности. Но эта свобода была только иллюзией, которую каждый творил для себя сам. Каждый… Кроме меня.

И ещё я знал: я не отдал силу. Значит, она всё ещё моя. Таникте лишь держит её в плену, но пленённая сила рано или поздно рванёт на свободу. И тогда я буду готов её встретить.

***

Сегодня я вошёл в тронный зал без приглашения.

Таникте восседал на кристальном троне, сплетённом из энергий Источника. Его глаза, когда–то тёплые, теперь отражали лишь холодную власть.

— Ты опять пришёл умолять? — спросил он, не поднимая взгляда от свитка с искажёнными хрониками. Показывая этим, что я не более, чем назойливая тень.

Я сжал кулаки, скрывая подрагивавшие от гнева, от осознания, что это создание на троне было уже не моим дедом – чудовищем, извратившим всё, к чему оно прикасается, узурпатором. Ничтожеством, обретшим величие через подлое предательство.

— Я пришёл требовать, – каждое слово словно отчеканивало шаги к черте, за которой всё должно было окончательно измениться. И безвозвратно. Черте, за которой боги этого мира, что должны были быть едиными, следовать единой цели, раскалывались на две стороны. – Верни мне то, что ты украл.

Он рассмеялся. Коротко. Сухо. Искусственно.

— Украл? Ты сам отдал мне силу, когда послушал бабушку. Слабость — не преступление, но и прав она не даёт.

Я шагнул вперёд. Голос впервые за всё моё бытие зазвучал твёрже и холоднее, ледяными крупинками:

— Я не отдавал её. Позволить на мгновение её коснуться и почувствовать – это не Отдать. Ты взял её обманом, пока я был слаб, пока я находился на самой грани существования. Ты стёр память о Фиабаре. Ты переписал историю. Ты превратил Манирлак в тюрьму!

— А ты стал её ключом, — он поднялся. Трон за его спиной замерцал, словно на мгновение соткавшие его силы ожили. — Без тебя Источник не был бы столь послушен.

Я почувствовал, как внутри закипает ярость. Но это была не моя ярость — это была чужая сила, вплетённая в саму суть проклятия, которое в тот момент ещё не было произнесено. Ярость, рождённая ядом чужого предательства. И ядом того, что совсем скоро стал делать я сам – мести.

— Если ты не вернёшь мне силу, я заберу её сам, — сказал я.

Таникте замер. На миг в его глазах промелькнуло что–то живое — возможно, воспоминание о внуке, который когда–то верил ему. Возможно – отголосок того, что когда–то было его любовью к близким. Но затем лицо вновь окаменело.

— Попробуй. Но помни: Источник — это цепь. Это узел. Ты потянешь её, и все боги падут вместе с тобой. А уж ты–то, плюшевый Фифи, падёшь непременно. Как, по твоему мнению, пал я.

Я посмотрел на него — и вдруг понял: он боится. Боится, что я найду способ разорвать эту цепь. Найду способ вернуть миру правду о том, как всё было на самом деле.

— Лучше пасть, чем жить в лжи, – холодно отрезал я. Не его слова – собственное прошлое. Связь с Манирлаком.

Я шагнул к выходу.

Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Пол под ногами казался хрупким, будто ледяной наст. Я чувствовал, как Манирлак цепляется за меня — не стенами, не стражами, а памятью. Здесь смеялась Фиабара. Здесь отец учил меня по–настоящему управлять силой. Здесь я впервые влюбился в этот мир, а теперь этот мир отвергал настоящего меня.

За спиной раздался голос деда — не гневный, а ледяной, как дыхание пустоты:

— Если ты сейчас уйдёшь, чтоб ноги твоей тут больше не было, щенок.

Я остановился. Но не обернулся.

— Я ухожу. Но это не конец. Однажды я сюда вернусь.

Когда я уже пересёк порог, слова догнали меня, словно клинок:

— За твою дерзость и непослушание отныне все, к кому ты прикоснёшься, или кто прикоснётся к тебе, превратятся в лёд.

Мир замер. Это было не просто заклинание — это был приговор. Приговор к одиночеству. Я медленно обернулся. Таникте стоял в лучах искажённого света, и в его улыбке читалась победа. Я почувствовал… Холод? Но нет, в зале было тепло, кожа не оледенела, но внутри, глубоко, что–то сжалось – не от мороза, а от глухого, тягучего страха, который я тут же задавил гневом.. Просто злость. Не больше…

В тот момент я ещё не принял эти слова должным образом всерьёз, не поверил, что он уже успел пасть Настолько низко. Он блефует. Пытается запугать. Таникте всегда любил дешёвые трюки.

Дверь тронного зала слишком громко в воцарившейся тишине захлопнулась за мной.

Я сделал несколько шагов — и остановился.

Воздух вокруг казался… гуще. Не тяжелее, не холоднее — но словно пропитанным чем–то невидимым.

«Это просто горный ветер», — подумал я, ускоряя шаг.

***

Манирлак остался позади. Ветер ударил в лицо, как пощёчина. Я стоял на краю обрыва, глядя вниз, на долины Бэрталая, где жили те, кого я не смог защитить.

Где–то вдали, за горизонтом, вспыхнула молния. Возможно, это был знак. Возможно — просто игра света. Но я знал: это начало. Начало пути. Начало мести.

В ту же ночь звёзды над Манирлаком впервые дрогнули. От моих слов:

– Мы ещё посмотрим, кто победит, дедушка. Однажды ты не сумеешь удержать то, что тебе не принадлежит. Однажды я вернусь на Манирлак. И в этот день мир вспомнит, Кто его Истинный Творец.

У подножия лестницы, ведущей вниз, в мир сметных, рос горный первоцвет — нежный, с лепестками цвета утренней зари. Я невольно замедлил ход, глядя на него. Цветок дрогнул. Не от ветра — он рос в укрытом месте. Просто… дрогнул. И на одном из лепестков мелькнул блик — слишком яркий, не похожий на солнечный отсвет.

Я протянул руку — и тут же отдёрнул, повинуясь тихому шёпоту где–то внутри:

– Не трогай.

По тропинке пробежала ящерица. Она метнулась прямо под ноги, привычно шустрая, — но вдруг замерла на полпути. На миг её чешуйки вспыхнули — не льдом, нет, а чем–то похожим на иней. Она вздрогнула, будто стряхивая наваждение, и юркнула в щель между камнями. Странно...

Я провёл ладонью по стволу. Дерево было тёплым. Обычным. Значит, это ложь.

Но когда я отступил, то краем глаза заметил: кора в том месте, где касалась моя рука, на миг заискрилась. Не лёд. Не иней. Просто… нечто.

Это невозможно. Не происходит. Слишком острая реакция на глупые слова.

***

День был тёплый. Слишком тёплый для конца осени. Я шёл по деревне, вдыхая запах опавших листьев и влажной земли. Хотелось найти новое место, где я мог бы обосноваться, новый дом. После того, как я покинул Манирлак, это было первое появление в людском поселении, но деревушка казалась очень милой, симпатичной и уютной, и на мгновение мелькнула мысль, что она могла бы стать моим новым домом.

Она появилась внезапно — выбежала из–за угла дома, держа в руках корзину с ягодами. Рыжие волосы развевались на ветру, веснушки ярко выделялись на светлом личике.

— Господин! — девочка остановилась, с любопытством разглядывая меня. — А вы не из наших мест, да?

Я замер. В голове промелькнуло воспоминание о словах Таникте, но я отмахнулся от них. Он просто запугивал строптивого внука, не более.

— Нет, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Я путешественник.

Она улыбнулась, показав ямочку на щеке.

— А я собираю ягоды для мамы, у неё скоро день именин и я хочу испечь ей её любимые пирожки. Хотите попробовать?

Не раздумывая, я протянул руку к корзине. Всего лишь прикоснуться, чтобы взять ягоду…

В тот же миг время словно замедлилось. Её глаза — серые, с золотистыми крапинками — расширились от ужаса. Я увидел, как кожа на её руке, к которой я прикоснулся, начала бледнеть.

— Как холодно… — прошептала она, и голос её звучал словно издалека.

Я отдёрнул руку, но было поздно. Её пальцы, коснувшиеся моих, уже покрылись инеем. Она покачнулась, и я инстинктивно попытался поддержать её — но остановился, увидев, как лёд тонкой пеленой расползается по её коже.

— Не трогай меня! – выпалил я. – Отойди!

Она не успела. В считаные мгновения её тело застыло, превратившись в прекрасную, но страшную статую. Я видел, как в её глазах навсегда застыл немой, робкий, неозвученный вопрос.

Люди в таких ситуациях взывают к богу, своему творцу. А к кому взывать мне? К тому, для кого люди — мы? Глупо. Слишком. Вопросы, что волнуют его, на порядки выше моих страданий. Да и… Поздно.

Я довольно молодой… бог. Для этого–то мира так и есть. Но тем даже лучше, не так ли? Вой высокой худой женщины, с такими же волосами и веснушками… Деревушка всколыхнулась. Поднялась.

Яростью, страшной, жаждой моей крови — глупо, никто из них мне не враг. Даже сейчас. Особенно сейчас. Страхом, болью, ненавистью. И что–то подсказывает, что так теперь будет всегда. Дедушка обязательно постарается приложить к этому руку…

Они бегут ко мне с факелами и вилами, их глаза полны безумия. Старейшина деревни, мгновение назад радушный и приветливый, теперь кричит проклятия. Его голос дрожит от ненависти:

— Уничтожить чудовище! Он убил нашу девочку!

Я чувствую, как внутри поднимается волна горечи. Они не понимают. Никто не понимает. Их страх оправдан, их гнев справедлив — с их точки зрения. Но что я могу сделать? Отступить? Исчезнуть?

В тот момент, когда первый факел почти касается моей одежды, я призываю свою силу. Мир вокруг искажается, размывается, и я оказываюсь в другом месте — далеко от криков, от обвинений, от горя, которое сам принёс.

Но их лица остаются со мной. Лицо той девочки с серыми глазами, полным немого вопроса. Лицо её матери, искажённое болью. Лица всех этих людей, которых я обрек на страдания.

И теперь я знаю: это будет повторяться снова и снова. Каждый раз, когда я встречу живое существо. Каждый раз, когда кто–то попытается коснуться меня. Каждый раз, когда я попытаюсь коснуться кого–то.

Я один. Совсем один. Даже среди толпы. Даже среди тех, кого создал. Даже среди тех, кого я люблю.

И теперь у моей совести длинные рыжие волосы, наивное детское личико и полные страха серые глаза. И теперь я понимаю, что это проклятие — не просто слова Таникте. Это его месть, его способ уничтожить меня изнутри. Медленно, методично, капля за каплей.

Они были правы, называя меня чудовищем. Потому что теперь я действительно стал им. Чудовищем, прикосновение которого несёт смерть. Чудовищем, от которого все должны бежать. Чудовищем, которое само боится прикоснуться к жизни.

И Таникте, определённо, в этот миг торжествует. Он добился своего. Он превратил меня в изгоя. В существо, от которого бегут даже те, кто нуждается в помощи. В бога, который не может коснуться своих творений.

Но я не сдамся. Я вернусь. Вернусь, чтобы разрушить ложь. Вернусь, чтобы вернуть себе то, что принадлежит мне по праву. Вернусь, чтобы освободить этот мир от власти того, кто превратил его в тюрьму.

Даже если для этого мне придётся пройти через вечность одиночества. Даже если каждое моё прикосновение будет означать смерть. Даже если весь мир будет против меня.

Даже если для того, чтобы освободить мир от оков лжи падшего бога… Пасть придётся мне.

Глава четвёртая. Бог, которого не было

Издевательские белоснежные свободные одеяния, больше похожие на бесформенные балахоны, какие порой носят жрецы. На них, тех, кто остался на Манирлаке, на этом символе лжи, фальши и опутавших мир оков. И на мне. Слишком, насмешливо чистые в этих пустых холодных пещерах под одним из первых творений в маленьком мире – горным хребтом на северо–востоке. Тёмная порода, зловеще возвышающийся над долиной монолит, предполагавшийся поначалу как будущая обитель отца. Он и название дал им – «Горы Ночи». Таур–Рагах.

Холодных пещерах? Я знаю, помню, что плоть, само тело, должно было бы ощущать прохладу, лёгкое покалывание морозца. Только вот не ощущает. Мне вполне даже комфортно, уютно, практически тепло, даже когда ладонь касается покрытой инеем стены. Иголочки инея забавно покалывают кисть, слегка щекочут, но не холодят, напротив, кажутся даже приятными. И всё же что–то внутри, словно маленький червячок, шепчет, что это неправильно, неестественно, так не должно быть. Что раньше я бы чувствовал прохладу, и даже неприятное, обжигающее, обманчивое жжение.

Сколько же времени я провёл вот так, в пещерах под Таур–Рагахом? Вдали от ближайших поселений, от ближайшего живого, от людей и той деревушки, где… И сколько уже успело миновать людских поколений, с тех пор как на Манирлаке появился молодой опальный бог, самопровозглашённый бунтарь?

Да и прочие обитатели молодого ещё мира рождались, умирали, производили новое потомство, болели и выздоравливали, охотились, заготавливали на зиму запасы, сами становились добычей… Появлялись наверняка и новые поколения бессмертных созданий, иви, прообраз коих я видел в одном открытом мире и над которыми особенно старался, поскольку именно они виделись главными, самыми близкими к нам подопечными.

Бабушка не хотела уходить в пустой, новый, едва сотворённый мир, и мы тогда уже почти закончили его создание… Я хотел подселить ещё пару видов животных, несколько разновидностей растений, и, вероятно, сознать новую, уникальную, ещё одну бессмертную, хотя последнее необязательно, расу… Хотел.

Только я больше не тот, кем был раньше. Но… Кто я вообще? Новые способности подчиняются мне очень плохо, за эти две сотни лет я только и научился, что исполнять «прямые обязанности». Это чуждо мне, не моя часть, не моё естество. То, что на самом деле является моей частью, моим отражением и сутью, заперто в ядре Манирлака, наполняет Источник, питает этого гнусного, лживого божка, такого же фальшивого, как и всё, что он рассказывает и дарит подопечным в виде якобы заповедей и откровений о мироздании.

Я помню всё, тот день, когда покинул Манирлак, то странное ощущение, что появлялось внутри, когда я смотрел на Источник. Внутри что–то тоскливо, мучительно и тепло одновременно, тянуло. Казалось, что ещё немного, миг, капелька усилий, и засовы треснут, и то, настоящее, украденное, вернётся, наполнит тянущую пустоту внутри. Но – не вышло, попытки прорваться сквозь чужие оковы высосали силы, оставили вымотанным, разочарованным, с ощущением собственной беспомощности. Но сейчас, в пустых пещерах, я осознаю, что был ещё слишком слаб, не восстановился в полной мере после перехода в Бэрталай. Не успел хорошо освоить и суметь пользоваться новыми силами. И, пожалуй, следовало бы признать, что Киара была права – стоило подождать, не спешить. Впрочем, что сделано – то уже сделано.

Взгляд медленно скользнул на длинные бледные пальцы. Мои. И вновь перед глазами возникла осенняя деревушка, длинные рыжие волосы, корзинка в детских руках… И полные испуга, боли и недоумения наивные, мгновение назад приветливые глаза на веснушчатом лице. Подёргивающиеся на глазах ледяной пеленой… Ей было лет восемь, может быть, десять. Она поняла, что случилось? Возможно, нет. Но испугаться успела…

«Как холодно…»

Этот детский голосок звучит в ушах, снова и снова. Тихий, шелестящий, кожа посинела, губы побелели. В считанные мгновения. Я успел только отдёрнуть руку… Сказать, чтобы отошла от меня как можно дальше. Но… Не вышло. Было уже слишком поздно. Мой ночной кошмар. Самое страшное воспоминание… Стоит закрыть глаза – и вновь и вновь красками рисует те мгновения. Тот день, что привёл меня, в конечном итоге, сюда. В пещеры в самом сердце Таур–Рагаха.

Я ведь не хотел! Даже не мог подумать, поверить, что те слова он произносил всерьёз. Что это было не просто желание омрачить уход с божественной горы, не просто очередная насмешка, не попытка остановить угрозой. Это было проклятье. Настоящее, глубокое, обрётшее силу вместе с последними моими шагами по склонам бывшего дома. Я не думал, что те слова прозвучали всерьёз, что так и будет. До самого последнего мгновения, когда стоял, не в силах помешать, остановить, наблюдая за угасанием мной же отнятой жизни…

У моей совести – длинные рыжие волосы, наивное детское личико и напуганные, большие детские глаза. Я не мог ничего исправить, не успел отойти, оттолкнуть, предотвратить. И никогда уже не смогу. Раньше бы смог? Да. Раньше – да. Я был Жизнью. Созидателем, покровителем, тем, кто даровал самую крошечную, неуловимую и одновременно самую важную искорку того, что делает растения, животных и разумные расы именно теми, кто они есть. И это отнюдь не громкие пафосные слова, за которыми кроется пустота.

Всего пару сотен лет назад, хотя, возможно, прошло уже куда больше времени, я был тем, кем там, в родном измерении, обычно были представительницы женского начала. Это было иронично, но оказалось слишком злой, горькой иронией… Я был Несущим, Дарующим то, что наполняет миры смыслом, а их обитателей – самостью и бытием. Что было ещё более иронично и ещё более жестоко – меня даже звали, буквально звали так… Дыхание Жизни. Фиа Рэ.

Всего пару сотен лет назад, совсем не срок для бессмертного, но слишком большой срок для меня…

Раньше я был… А теперь я кто? Несущий Зиму? Дыхание Зимы? Как глупо звучит… Несущий Смерть? Уже куда лучше, ведь стоят перед мысленным взором детские серые глаза. Но тут уже такой есть, воплощение смерти, покровитель покинувших живой мир душ, проводник и защитник. Мой собственный отец, Артасал Арантор, божество увядания и смерти. И лучше бы он, право, принес её мне тогда, несколько столетий назад.

Но зачем теперь об этом? Я не вернусь туда. Я не буду, я не стану молить о прощении и снисхождении. Не их. И уж тем более не деда. Мне ли молить?.. Они бросили меня умирать на выжженном плато за Вратами. И ровная бледная кожа на руках, на которые невольно падает взгляд – иллюзия, морок. Я так выглядел. Раньше. До того, как там, у самых Врат, закрывшихся за спиной, отрезав меня от этого мира, умер, вместе с тем соплеменником, чья искра жизни угасла от поднятого мною оружия.

Они предали меня, уговаривали принять «новые правила», когда я требовал справедливости. А вдогонку ещё и прокляли. И мне ли идти туда и о чём–то просить? Вот уж нет. У меня слишком много гордости.

Самым страшным, гнусным, жестоким и подлым была даже не кража сил, о нет. Та девочка. Проклятье. Изощрённое в своей жестокости, выворачивающее и ломающее то, что составляет меня, саму мою сущность. Он не просто угрожал, давил или мстил за что бы то ни было. Он издевался. Ломал. Извращал. Самая циничная, отвратительная и жестокая пытка.

Они отняли у меня саму суть, а взамен дали... Это даже смешно. Это и есть насмешка – Бог Зимы в мире, где зима, по замыслу, должна длиться несколько месяцев… А впрочем, по чьему замыслу? Ведь и моему тоже. А разве я не могу… Внести правки?.. Мне придётся научиться пользоваться тем, что есть. И я научусь.

Люди и прочие разумные расы в таких ситуациях взывают к богу, своему творцу. А к кому взывать мне? К тому, для кого люди – мы? Глупо. Слишком. Вопросы, что волнуют его, на порядки выше моих страданий. Да и… Поздно. Я довольно молодой… бог. Для этого–то мира так и есть. Но тем даже лучше, не так ли?

Там, в деревушке, меня окружили страх, ненависть, ярость и боль. И что–то подсказывает, что так теперь будет всегда. Дедушка обязательно постарается приложить к этому руку.

Раньше я был… А теперь кто я? Холод, мороз, снег, лёд… Зима… То, что теперь всецело в моей власти. Властелин Зимы? Нет, бред. Да и плохо я пока ещё ей управляю, если посмотреть правде в глаза. Мне предстоит это… Покорить. Покорить стихию. Покорить холод… Покоритель Зимы? Нет, это тоже глупо. Покоритель Мороза?.. Нет, не то. Покоритель Льда? А ведь мне нравится...

***

– Фиарэ! – звонкий девичий голос эхом разносится по пещере, кажущейся почти зеркальной – настолько отполированный, гладкий, отточенный лёд удался в этот раз, покрывая стены и пол плотной коркой. Мерцание и свет Источника, более слабого, вторичного, расположенного здесь, когда отец планировал обосноваться на Таур–Рагахе, отражаются, наполняя пещеру ярким светом, разноцветными волнами, возможно даже, слишком ослепительными для глаз подопечных. Будь я обычным человеком или даже иво, мужским представителем остроухих, наверное, глаза бы сейчас резало. – Фиарэ, хватит сидеть тут, что же ты…

Она приходила несколько раз за время моего отшельничества, уговаривала перестать скрываться, попробовать пойти на компромисс хотя бы в вопросе проклятья, не впадать в отчаяние и перестать самобичеваться, и подобное, и прочее… Я не отвечал, прогонял прочь, держался от сестры как мог дальше… Киара плакала, уходила, вновь возвращалась с уговорами. Но… Уже давненько, кажется, не заглядывала.

– Фиа… – сестра, обогнув до блеска гладкий ледяной столб, над которым я совсем недавно трудился, и осеклась, замерев. – Что… Что с тобой такое?..

– А что не так? – обернулся я, проследив за её взглядом. И в полном соответствии с ожиданиями прикован тот был к отражению в ледяном зеркале ближайшей стены, где рядом с облачённой в белоснежное платье Киарой, в нескольких шагах, стоял высокий мужчина, тёмные волосы собраны в хвост, ложащийся на плечо под чёрной шерстяной туникой. Чёрным же на обладателе этого отражения было и всё остальное, от сапог до пряжки ремня.

– Фиарэ, почему ты… В этом?.. – Киара не сводила глаз с отражения, словно боясь перевести на меня и убедиться в увиденном.

– А чем тебе не нравится моя одежда? – губы трогает легкая, ироничная улыбка. Она не могла бы принадлежать Фиарэ. Тому, что зашёл сюда целую бесконечность назад. Но мне – может. Потому что я – не Фиарэ. Я кое–что другое. Кое–что… Большее.

– Она… Она же…

– Чёрная? – сестра помедлила, прикусив губу, и кивнула. Неуверенно. Словно переступая что–то внутри себя. – Ну так и я ведь больше не часть Пантеона. Пантеон носит белое. Но я не хочу лицемерить. Оставлю это право за дорогим дедулей.

– Ты изменился… – тихий голос. Не вопрос, утверждение.

– Очень проницательное наблюдение. У меня было достаточно времени и уединения, чтобы подумать. Знаешь, о том, о сём… Полезное занятие, всем советую. А, и вот ещё… Поскольку имя у меня было символичное, и оно мне сейчас слегка не подходит, я решил взять другое. Красивое, мне нравится. Передай остальным, что теперь меня следует называть Бахтум.

– Чёрный дым? – эхом, наконец повернувшись ко мне и глядя в глаза. Рыжие локоны, серая радужка… Взгляд печальный, но… Понимающий. – Это… Звучит как… Пепелище…

– Почему же? Ночное марево, тень… Каждый сам решает, что слышит и с чем ассоциирует, не так ли? Главное, не забывайте, как ко мне отныне обращаться.

– Я… Передам остальным, – медленный кивок. Медленный, но уверенный. – Впрочем… Я не за этим пришла. Я… Хотела… Порадовать. Мы с мамой долго его убеждали, спорили, даже разругались, но он услышал голос разума. Он… Смягчил проклятье, Фи… Бахтум, – слово рождалось долго, явно не желая падать с губ. Но она его произнесла, и губы сами торжествующе растянулись. – Оно касается прикосновения твоей ладони к чьей–то коже. Не через одежду. Так… Таникте счёл, что так рациональнее и не лишит нас подопечных, но достаточно жестоко для тебя. Ты… Можешь покидать пещеры. И… Вот, – на ледяную неровную глыбу, неудачную попытку, легла пара кожаных перчаток. Тёмных. Сестра криво улыбнулась.

– Какая чудесная новость, – улыбнулся я, и Кики сглотнула, тщательно пытаясь скрыть это обстоятельство, пока я примерял подарок. Сели перчатки вполне неплохо, хотя в будущем стоило бы подогнать получше, но пока я просто ограничился перекрашиванием их в такой же, иссиня–чёрный цвет, какой был у всего остального. – Тогда я непременно воспользуюсь такой дивной возможностью и покину пещеры. Немножечко позже, – осёкся уже я, и захотелось оттолкнуть её подальше, уберечь, когда руку в перчатке сжала девичья ладошка. Но… Ничего не случилось. Ни через миг. Ни через пару минут. – И правда смягчил…

– Ты всё равно мой брат. Как бы тебя ни звали… Как бы… Ты себя не называл. Я обещала, что я на твоей стороне… И так и останется.

Глава пятая. Лёд, который не тает

Стены пещер по–прежнему покрывали лёд и изморозь, сверкающая, переливающаяся отблесками моего Источника (а я уже всерьёз решил обосноваться на Таур–Рагахе). Но с каждым днём, с каждым месяцем и даже более того, годом, они становились всё более привычными и родными. Иногда, отдыхая от очередных тренировок, я наблюдал за переменами снаружи, и управлять зимней стихией начинало получаться всё лучше, и открывавшиеся мне со склонов пейзажи подтверждали это. Снежные шапки на склонах хребта и у подножия изменялись почти каждый день – иногда ледники доходили почти до середины той или иной скалы, иногда покрывали лишь её вершину. А порой ущелья и предгорная равнина оказывались сплошь усыпаны плотным слоем снега, раздуваемого в разные стороны ветром.

Растительность, разумеется, подобной практике порадоваться не могла, и хуже всего приходилось травам и цветам. Их нежные лепестки и стебли часто не выдерживали натиска холода. Тогда я сосредотачивался на пещерах и голых склонах, давая природе немного времени, чтобы восстановиться. Даже сам, пользуясь возможностью выходить, не убивая всё живое, просто пройдя мимо и случайно задев, приносил саженцы деревьев и кустарников, рассеивал семена трав, осторожно, насколько сейчас это мне поддавалось, направлял слабые ручейки тепла туда, где немногим ранее сам же рассеял, уничтожил снег.

Это было не так уж просто – каждая попытка смягчить холод требовала даже больших концентрации и сил, чем его создание (вот оно давалось уже весьма легко, почти привычно). Пытаясь вернуть тепло, я словно пытался удержать в руках рвущегося прочь шустрого зайчонка или желавшую вспорхнуть птичку.

Но – практика была неизбежна. Необходима. Если отныне моей силой была зима, я должен был научиться управлять ей. Действительно стать её властелином. Её хозяином. В конце концов, зима ведь – не конец. Не смерть, скорее сон. Но зима – это тоже жизнь. Просто иная. Ровно так же, как там, в Зале Источника, этого, под моими горами, иным стал я.

Я учился управлять новой силой, заново тренировался простым, доступным каждому из нас, самым базовым силам, вроде способности к материальному воплощению и его поддержанию и возвращению в истинную форму в любой момент, по собственному желанию. Создать одежду, слегка изменить черты или даже саму форму, став зверьком или просто иначе выглядящим человеком, приманить или, напротив, отодвинуть подальше предмет. Но вместе с тем я изучал, как проникает в щели, в саму горную породу, холод, как из капель воды кристаллизуются крупинки льда. Наблюдал, как утепляется, постепенно, с плавным наступлением холодов, шубка у некоторых зверьков, как готовят к зиме уголь и дрова разумные расы, утепляют стены домов, делают запасы продуктов…

Однажды мне удалось создать ледяную арку над входом в пещеру, тонкую, изящную, ажурную, напоминающую одновременно кружева паутины и виноградную лозу — не просто украшение, а символ моей растущей власти. Это был сложный, кропотливый узор, потребовавший весьма длительной и тщательной работы. Она держалась несколько дней, пока я не решил её рассеять. Другим запомнившимся успехом стал снежный вихрь над ущельем — управляемый, послушный моей воле. Он кружил, не причиняя вреда, не опускаясь на землю, держась высоко в воздухе и словно танцуя в ответ на мой зов.

А однажды это был тонкий ледяной покров на поверхности озера — прозрачный, как стекло, но прочный. Я мог ходить по нему, не опасаясь провалиться, подпрыгивать. А потом я просто лёг на него, рассматривая плывшие наверху облака… И наверное, в эти короткие, но бесконечно долгие минуты я впервые с самого ухода с Манирлака по–настоящему выдохнул.

Тишина. Только едва слышный шелест ветра и отдалённые птичьи голоса. Ни шёпота стен, ни насмешливого тона самозванца, ни отголосков чужих молитв, что я всё ещё слышал, обращённых к имени, что я носил прежде. Но я почти не мог на них ответить. По меньшей мере сейчас – силы изменились, и я всё ещё привыкал к своей новой природе, что оказалось не таким уж простым делом, когда ты находишься в одиночестве.

Мне не было холодно – разве что лёгкая, приятная прохлада, лёгким щекотанием. Я закрыл глаза, отмечая, каким твёрдым и прочным было моё творение, и, в этом странном покое, вдруг осознал – здесь, на Таур–Рагахе, я чувствовал себя Дома. Я не притворялся, я не был вынужден пытаться достучаться до тех, кому и так было хорошо в их змеином клубке (не было бы – не сидели бы, как послушные кроткие овечки, всё пытаясь отыскать хорошее в том, кто на них плюнул и сам его в себе искать уже не собирался). Я не боролся с собой и, как–то незаметно, постепенно, увлёкшись новой задачей, я перестал обвинять себя за то, в чём не было моей вины. Та девочка – упрёк моей неосмотрительности, ещё остававшемуся тогда наивному желанию думать, что не настолько ведь он уже упал. Моя совесть и память. Но не моя вина.

Я вновь открыл глаза, глядя вверх – облака плыли медленно, неторопливо, будто тоже решили никуда не спешить. Они меняли очертания: то напоминали крылатых зверей, то рассыпались на клочья тумана, то вновь собирались в плотные белые гряды. Я следил за ними, и в голове не было ни одной тревожной мысли. Только тишина. Только покой.

В тот день я понял – сила не во власти, не в том, чтобы подчинять и ломать. Она в умении быть разным. Тёплым и ледяным. Милостивым и жестоким. Тишиной и рёвом снежной бури. И впервые за века улыбнулся. Искренне, не саркастично, без горечи и гнева. Впервые за долгое время я почувствовал себя… Собой.

Но покой не длится вечно.

Ветер усилился, взъерошил волосы, напомнил: мир не ждёт, пока я слушаю сам себя. Где–то там, на юге, боги лгут, прикрываясь благой целью. А Таникте сидит на кристальном троне, уверенный, что сломил меня. Уверенный, что я присмирел и принял правила игры – я и впрямь послушно, в отведённые сроки, покрывал леса и долины снегом, когда приходила пора, и начинал растапливать лёд на водоёмах, когда подходило время матушки. Каждый год.

И это было единственными периодами, когда я виделся, изредка случалось, с остальным Пантеоном. Кроме, разумеется, навещавшей меня Киары, к которой в какой–то момент присоединился и иногда заглядывавший отец. Он ни уговаривать, ни убеждать не пытался, напротив, сказал, что понимает и принимает мои решения, рассказывал новости, описывал, как обустраивал своё Царство, обсуждал со мной мои тренировки. Разве что упорно продолжал называть Фиарэ. Пояснив, что он помнил, какое имя даровал мне при рождении, и не собирается надевать на меня маски и ярлыки.

Я поднялся, стряхнул с одежды снежинки. Лёд под ногами слегка хрустнул, но выдержал.

«Ещё нет», — мысленно сказал я. — «Ещё не время возвращаться. Но я уже знаю, кто я теперь. И когда придёт час — они тоже узнают».

Я огляделся. Горы стояли незыблемо, их вершины сверкали в лучах солнца. Озеро под ногами отражало небо и меня самого. Нового. Переродившегося.

И тогда я произнёс вслух, чтобы ветер унёс эти слова в мир:

— Я не прячусь. Я тренируюсь.

***

– Фиарэ… – голос прозвучал горько, словно она ожидала чего–то другого. – Ты всё ещё здесь.

Я не обернулся.

– Ладно… Бахтум…

— Это мой дом теперь.

– Дом?! – вздохнула Киара. – Какой же это дом? Разве это жизнь? Ты прячешься… По–прежнему…

– Разве? Я спокойно покидаю пещеры в любое время, когда мне это интересно. Недавно даже съел вкусную уличную лепёшку в княжестве иви. Очень понравилась, хорошо придумали.

– Ты можешь снять проклятие. Может, ещё немного смягчить. Попробовать поговорить с ним, возможно…

– Поговорить? – я расхохотался. Звук получился резким, громким, как треск льда. Киара выдохнула. – Если ты не заметила, он не разговаривает. Не слушает. Он просто берёт, когда хочет, и делает, как хочет. Ты думаешь, это ваши с мамой слёзы его растрогали? Вынужден тебя огорчить – нет. Это очередной способ показать мне свою силу, унизить и одновременно дать подачку, чтобы я, чего доброго, не задумал что–то радикальное. Ну или, вдруг, отец за обращение со мной не решился нарушить нейтралитет. А то властвовать и манипулировать станет не над чем.

– Но он ведь всё ещё твой дед, – осторожно возразила сестра.

– А ты всё ещё его внучка. Но ты приходишь сюда, а он нет.

– Я не могу бросить тебя. Я не могу помочь, особо, я не так сильна, да и не так искусна в кознях и интригах. Но я не могу бросить младшего брата наедине со всем… Этим.

– Ты не обязана, — тихо сказал я, наконец повернувшись к ней. — Но спасибо.

Киара вздрогнула. Видимо, не ожидала, что я смягчусь. Её глаза, такие же серые, как у той девочки из деревни, наполнились слезами, но она не опустила взгляд.

— Я не могу смотреть, как ты… как ты превращаешь себя в это, — она обвела рукой ледяные своды пещеры. — В отшельника, в тень. Ты ведь живой. Ты — Фиарэ.

— Нет, — я шагнул ближе. — Фиарэ ушёл. Теперь есть Бахтум. Он не боится видеть правду, даже если она неудобна, – сестра всхлипнула, но тут же глубоко выдохнула, беря себя в руки.

— Ты говоришь так, будто это навсегда.

— А разве нет? — я усмехнулся. — Проклятие не снять. Мир не переделать. Но жить по–своему – моё законное право. И не вам решать, имею ли я его. Знаешь, что я понял здесь? Что я совершенно точно, определённо не собираюсь возвращаться туда. Ни под каким именем. Я предпочту одиночество.

— Но ты же не один, — прошептала она. — У тебя есть я. Есть отец. Есть…

— Есть те, кто помнит, – перебил я. – И это уже немало. А ещё у меня есть Я. И я не собираюсь возвращаться туда, где Таникте восседает на троне, не шевеля даже пальцем, чтобы сделать хоть что–то созидательное, а вы все делаете вид, что так и надо.

Я провёл сестру к выходу из пещер, глядя на заснеженные склоны. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая ледники в розовые и золотые тона. И это было… Красиво. Я поймал себя на мысли, что зимние пейзажи и мотивы начинали нравиться мне всё больше. То, что было глумлением, потихоньку становилось частью моей сути.

– Посмотри, — сказал я, указывая на равнину и горную цепь. — Зима — это не смерть. Это сон. Время, когда природа готовится к новому циклу. Так же, как я.

— И что дальше? – спросила Киара, подойдя ближе и взяв меня за руку.

— Дальше — я буду учиться. Управлять силой, не позволяя ей управлять мной. И когда придёт время… — я замолчал, подбирая слова. Не желая сейчас ни пугать её, ни обронить намёк о будущем. — Когда придёт время, я сам выберу, что мне делать. И ещё… Если ты будешь продолжать уговаривать меня мириться или искать компромисс – а на деле это мне придётся уступать и слушаться… То я перестану радоваться твоим визитам. В них больше не будет смысла. Запомни – я не ищу в нём свет. И не хочу возвращаться на Манирлак. Мой дом – здесь.

Она долго смотрела на меня, потом кивнула. Без слов. Без упрёков. Просто приняла.

***

В тот год зима не просто задержалась — она вступила в свои права.

Я больше не наблюдал за переменами со стороны, лишь слегка подталкивая их начало. Я направлял их. Каждое утро выходил на уступ и немного усиливал холод. Смотрел, стоит ли добавить снега. Нужно ли сделать прочнее лёд на реке, протекавшей внизу. Не из любопытства, не ради испытания. Просто потому, что считал это нужным.

Всё началось с малого: чуть дольше держались ночные морозы, чуть больше необходимого выпадало снега, становились плотнее туманы над долинами. Поначалу я оправдывал себя тренировками, но вскоре осознал: мне нравится результат. Нравится видеть, как земля замирает под белым покровом. Нравится чувствовать, как меняется воздух, наполняясь моей волей.

Нравится осознавать, что там, внизу, они гадают — кто я? Божество? Демон? Что–то третье? Моё новое имя уже давно было в их писаниях, уже стало частью их культуры и легенд. Внук Верховного Бога. Сын Смерти и Весны. Божество зимы. Но ведь раньше зима была такой, к какой привыкли уже многие поколения. А теперь она становилась по–настоящему моей.

Первые големы были неуклюжими, смешными, почти игрушечными. Я создавал их от одиночества и ради развлечения. Лепил из снега, вытёсывал изо льда, скреплял морозом, вкладывал крохотную частицу моей силы – и они оживали. Я заставлял их ходить, поднимать валуны, устраивать снежные обвалы в безлюдных местах.

Теперь игра превращалась в более глубокий замысел. Я разработал некоторую технологию – плотный, утрамбованный, пропитанный морозом снег с ледяными стержнями в основе или ледяная статуя, пронизанная моими чарами. Моей волей. «Сердце» – та самая оживляющая и дающая слабое подобие сознания крупица силы. И контроль – мысленная связь, позволяющая управлять каждым движением.

Они не чувствовали боли. Не знали страха. Но в их движениях уже проступала странная грация — будто лёд вспомнил, как быть водой.

И я начал их множить — не для войны. Пока не для войны. Чтобы ощутить некоторую полноту власти. Чтобы знать, что, если понадобится, они будут готовы.

Внизу, в долинах, жизнь становилась сложнее, поля оставались под снегом, когда пора было сеять, ручьи не вскрывались ото льда, и скот страдал от нехватки воды, в селениях начинали говорить о голоде, а в храмах — о гневе богов. Не каждый год, сперва раз в десяток лет, потом – раз в несколько. Но в этот раз это был второй год подряд. Пора сажать огороды и сеять поля подошла уже несколько недель назад, но я не спешил. Иногда мама, пока не находившая в себе то ли сил, то ли желания встретиться лично, пыталась начать свою работу. Случалась оттепель. Пролегали проталины. Люди выдыхали. Пока утром не обнаруживали вместо них ещё более высокие сугробы. Впрочем, пока ещё я не затягивал Слишком сильно. Сдвигал границы медленно, плавно. Не из–за людей – из–за природы, давая ей время адаптироваться к новым правилам. Перестроиться.

Но жизнь внизу становилась сложнее. Я знал об этом. Иногда спускался — незаметно, под покровом метели. Стоял у околиц, слушал разговоры:

«Это наказание за грехи!»

«Кто–то вызвал гнев зимнего духа!»

«Говорят, в горах живёт колдун…»

Их страх не радовал меня. Но и не мучил.

«Я не хотел этого», — думал я. — «Но, если так вышло… значит, так должно быть». Я ведь и собирался внести правки в правила этого мира. Не меняя мир, их не внесёшь.

Она появилась в полдень, когда я тренировал новую партию великанов, спустившись для этого к подножию хребта. Я почувствовал чужое присутствие – тепло, чуждое этому ледяному царству. И обернулся. Она стояла в отдалении, в тёмно–сером зимнем дорожном плаще, с решительным, строгим выражением лица.

Довольно миловидная, с длинными тёмными, собранными в сложную косу волосами, открывшими заостренные уши. Ивэ. Занимательная неожиданность. Я молчал, просто наблюдая за тем, как она шагнула ближе.

— Это ты творишь всё это? – наконец подала она голос.

– Творю что? – поинтересовался я. – Големов? Да, я. Нравится?

– Нравится?! – девушка остановилась, зелёные глаза возмущённо сверкнули. – Ты заморозил землю, уже не первый год! Лишаешь людей урожая! Реки спят. Люди умирают, – на пальцах поднятой руки мелькнули искорки. – А ты стоишь тут и… Шутишь?! Даже не замечаешь последствий своих развлечений?!

— Замечаю, – отозвался я. – Но не вижу смысла менять то, чему должно быть.

– Должно быть весне, а это – твоя прихоть! – небольшой огненный шарик скатился с кончиков пальцев и до самой земли растопил снег. Хорошая попытка. Но в рамках целого мира – бесполезная.

– Прихоть? – усмехнулся я. – Я бы назвал это воля. Решила меня остановить? Думаешь, что я злодей?

— А разве нет? – выпалила она. Что–то в чертах лица показалось смутно знакомым. – Ты создал этих чудовищ. Ты превратил весну в зиму. Ты…

— Создал, да, — перебил я. — Но они не чудовища. Я не заставляю их никуда идти. Они стоят здесь. Это ты пришла на мою землю.

Она замерла, но лишь на миг.

— Твоя земля? — её губы дрогнули. — Эта земля принадлежала людям задолго до тебя. Ты украл её у них.

– Людям? – рассмеялся я. – Ты думаешь, я просто чародей?

Вместо ответа девушка вновь направила чары на снег, растапливая ближайший сугроб. Я почувствовал жар — непривычный, почти болезненный. Но вместо того, чтобы отступить, поднял руку. Из–за моей спины выступили великаны. Они не бросились вперёд – просто встали, заслоняя меня. Ивэ замерла.

— Это… не живые, — прошептала она.

— Да, – усмехнулся я, шагнув в ее сторону. – Они не чувствуют боли. Не знают страха. И они будут защищать то, что я создал.

— Тогда я уничтожу их, – решительно сжала кулаки девчонка.

— Попробуй, — вкрадчиво заметив это, я сделал ещё один шаг вперёд. — Но знай, если ты тронешь их, я отвечу.

Мы стояли друг против друга — она, полная решимости и сострадания смертным, и я. И мои творения между нами. Молчали, довольно долго.

— Почему? — наконец спросила она. — Почему ты делаешь это?

Я помолчал, глядя поверх её головы на заснеженные вершины.

— Потому что это правильно, — ответил я негромко. — Это мой путь.

– Хорош путь, нечего сказать!

— Я превращаю этот мир в мой мир, — я шагнул ближе, и она не отступила. В её глазах мелькнуло что–то неясное. Не страх. Не гнев. Что–то другое.

—Кто дал тебе право решать за всех?

— Никто, – я улыбнулся. – Я взял его сам. Как берёт любой, кто достаточно силён.

Её пальцы снова блеснули искорками, но на этот раз свет был иным — не яростным, а… печальным.

— Это неверный путь.

– Не согласен. Я — то, что нужно этому миру. Даже если он не понимает этого.

— А если я докажу, что ты ошибаешься?

— Докажи, — я приглашающе развёл руки в стороны. — Попробуй.

Она закрыла глаза, глубоко вдохнула. Воздух вокруг неё задрожал, наполняясь теплом, хотя чары явно давались ей тяжело. Но снег под ногами немного подтаял.

— Ты думаешь, я забыл, что такое тепло? — мой голос прозвучал тише, чем я хотел. — Думаешь, не помню, как пахнет весна? Как звучит смех? Как бьётся сердце?

Она не ответила. На лбу проступили капельки испарины и чары первались.

– Я помню, – продолжил я. – Но это… напоминание. О том, что я выбрал. О том, кем я стал. – Ветер усилился, сметая остатки её тепла. Снег снова начал кружиться, укрывая землю белым покрывалом. Великаны замерли, ожидая моего слова. – Ты не победишь, – сказал я. – Не потому, что ты слаба. А потому, что я не тот, кого ты сможешь остановить. Неважно, словами или заклинаниями.

— Тогда я буду приходить снова, – она устало опустила руку. – Пока ты не услышишь. Или пока я не наберусь достаточно сил.

Я усмехнулся, и в этой усмешке прозвучало нечто, от чего её взгляд на миг дрогнул.

– Ты и вправду думаешь, что говоришь с колдуном? – мой голос стал тише, но в нём зазвучали иные тона — глубокие, как льдистые глубины горных озёр, древние, как сами снега. — Что всё это — просто чары, которые можно развеять?

Она замерла, впервые за всё время разговора уловив ноту, которую не могла распознать.

– Кто ты? – спросила она, и в голосе её проскользнуло не только недоверие, но и… любопытство.

— Тот, кто был до начала ваших времён. Тот, кто останется после. Я – не чародей, плетущий заклинания, чтобы создать зиму. Я – сама зима. Её воля. Её сила.

Она побледнела, но не отступила.

— Если ты… если ты действительно тот, кто назван в писаниях… В легендах… Тогда почему? Почему ты делаешь это с миром?

– Потому что так нужно. Чтобы пришла весна, не обойтись без зимы.

Она молчала. Поджав губы. Опустив руки. Едва ли соглашаясь. Растерянная. Но не находившая, что возразить. Где–то далеко, за пределами гор и долины, люди всё ещё ждали весны. А я знал, что на этот раз весна не вернётся, пока я не позволю. Я знал, что миновала маленькая, но важная часть моего нового пути. Я снова обрёл силу.

Глава шестая. Свеча во мгле

Здесь дышит само пространство, едва заметно, словно доносится издалека лёгкий, неуловимо эфемерный ветерок. Каждый шаг отдаётся гулким эхом в тишине самого сердца Манирлака. И кажется, что здесь, в Зале Источника, в пещере, залитой ярким, превосходящим дневной свет снаружи, сиянием, жив даже камень. Жив и пульсирует, словно сердце в груди зверя ли, человека, или даже воплотившегося кхандра. Сердце Манирлака. Одно из сердец нашего мира. И радужный, переливающийся сгусток в огромной, глубокой каменной чаше.

Источник сил. Клетка, к которой отец привязал всех нас, раньше, чем мы успели осознать глубину его падения. И что на самом деле мы натворили, покрывая его поступки и совершая этот побег. Он не стал чудовищем здесь, поглотив силы и едва не уничтожив этим сущность и без того ослабленного Фиарэ. Не стал чудовищем, закрывая Врата за спиной мамы и своего младшего внука. Он уже им был. Но я поняла это слишком поздно.

Сейчас Источник служит тюрьмой, где заточены силы моего младшего сына, его сущность. Слишком оторванная, слишком далёкая сейчас от него, чтобы он мог уверенно ею владеть. Но, если вслушаться, если открыться… Источник шепчет, отзываясь внутри сотнями голосов. Мольбы о весне, обращённые ко мне. Но материнское сердце может больше, чем думают многие. И я слышу и другие.

«Фиарэ, помоги нам…», «Молю, спаси моего младенца!», «Верни нам тепло…». И, смешиваясь с ними, другое. Обращённое к Бахтуму. «Мы принесли тебе последнее, пусть придёт весна…»

Молитвы. Мольбы. Просьбы. Они звучат сквозь время, сквозь снега, сквозь дневной свет и ночную мглу. Но люди раздеют их чётко. Как отделяют дождь от засухи или воду от пламени.

Фиарэ — тот, кого новые, не знавшие его, иви и люди вспоминают с теплом. Тот, кто дарил надежду, вдыхал жизнь в первых обитателей этого мира, мог исцелить самый страшный недуг и затянуть смертельную рану, пробуждал первые семена, первые ростки там, где ещё вчера была лишь голая земля. Тот, чьё имя, до сих пор, передавая от деда к внукам, шепчут с надеждой. На то, что он услышит. На то, что не исчез, как гласили принесённые Таникте писания. На то, что поможет.

Бахтум — тот, кого они начинают бояться. Повелитель зимы, что всё сильнее затягивается с годами, принося стужу, падение оказавшегося слабым скота, и начиная голод. Божество, сперва бывшее лишь покровителем одного из сезонов, что в их глазах начинает превращаться в чудовище, чьё имя уже произносят с дрожью.

Люди, и даже иви, не верят, что это один и тот же бог. Для них, в их глазах, это две отдельные, разные сущности. Свет и мгла. Спасение и угроза.

Я протягиваю руки к потоку света, ниточке, тянувшейся от источника. Пальцы касаются энергии, эфемерной, прохладной, подобной шёлку на кончиках пальцев. И она, сквозь холод, отвечает теплом.

— Если не слышишь ты… То услышу я… — шепчу я, и скатившаяся по щеке слеза падает на тонкую, неуловимую нить, растворяясь в ней. И я чувствую. Жар мечущегося в лихорадке мальчика, ломоту в костях старика, чьё тело уже не выдерживает затянувшуюся зиму. Страх матери, чей младенец не спит, плачет от холода заставшей их в пути снежной бури, но плач всё тише… Их объединяет одно. Жажда жить. И они просят не меня, не моего супруга, не Бахтума или Таникте. Они просят Фиарэ.

И с растворившейся в Источнике слезой, с отданной мной крупицей силы, я чувствую и иное — жар спал, и мальчишка впервые за несколько дней тихо просил воды… Старик, улыбаясь, растирает переставшие ломить пальцы… Женщина выдыхает едва слышное «Спасибо», прижав к груди укутанного в шали, мирно сопящего, согревшегося младенца. Там, в их части мира, назовут это чудом… Но моё чудо — не в этом. Моё чудо — искренний, открытый смех маленького мальчика, дарящего мне венок из полевых цветов. «Мама, ты самая красивая!». Моё чудо — то, как тянутся, даже сейчас, к нему те, кто не связан грузом мыслей и знаний. Я видела, как к нему слетались насекомые и крошечные пташки. Как прыгали от пруда лягушки, почувствовав его присутствие, летом, когда он спускался в долину. Даже теперь чувствуя, кто он.

Люди назовут мой ответ чудом. Но я назову его «память». Чтобы они не забыли правду. Чтобы помнили, кто он. Чтобы тот, кто когда–то был моим отцом, не смог стереть его имя по–настоящему.

Зима на Таур–Рагахе долгая, но не вечная. Между метелями и в холода случались оттепели — короткие, как вздох, но достаточные, чтобы люди вспомнили о мире без льда. Летом, когда зной выжигает поля, а колодцы мелеют, я тоже действовала — от имени Фиарэ.

Люди находили робкий ручеёк в самый засушливый день, целебные травы и ягоды, воду в пересохших годы назад колодцах. И считали, что это знак, что Фиарэ не забыл их. Я не объявляла о своём участии, лишь старалась смягчить тревоги и тяготы и подарить надежду. И иногда, стоя на склонах Манирлака и вглядываясь в расстилавшиеся у его подножия равнины, заселённые разумными народами, с деревушками, полями и садами, представляла, что однажды он увидит эти «мелочи» и «знаки». Примет часть себя, от которой отрёкся новым обликом и именем. И услышит. Не увещевания Киары, не упрёки родни. Он услышит Их. Тех, кого создал. Тех, кому подарил право на жизнь, и теперь, сам не замечая того, забирал его.

За спиной раздаются шаги, не нарушая тишину, сливаясь с ней и вырастая из неё. Тихая, почти крадущаяся, почти беззвучная поступь, будто тень скользит по камню. И по этим шагам я узнаю его ещё до мгновения, когда чувствую почти коснувшуюся меня ткань длинного, тёмно–серого почти до черноты плаща. И его присутствие — спокойное, размеренное. Тёплое, но это тепло — не жар. Скорее, приятный отголосок тлеющего костра.

— Опять здесь, — произносит он. — Я знал, что найду тебя здесь. Снова одну.

— Я не одна, — отвечаю я, не сводя глаз с пульсирующей, огромной капли света и энергии. — Я со своим сыном.

— Рэлли, — негромко произносит Артасал после затянувшегося молчания. Голос тихий, ровный, с почти неразличимой горькой интонацией. — Он не слышит их. Не чувствует. Его связь с Жизнью…

— Она не разорвана, — получилось резче, чем следовало, и за спиной раздаётся тихий, полный сочувствия вздох. — Это всё ещё Его сила. И она останется таковой, что бы ни заявлял Таникте.

— Он называет себя этим новым именем. Бахтум… — медленно произносит супруг, будто взвешивая это слово. — Зима перестала быть для него чужой, навязанной силой. Он признал её. Принял своей сутью. Это выбор, Рэлли.

— Разве можно отказаться от себя? — на этот вопрос Артасал молча делает несколько шагов, обходя меня и Источник, оставаясь на расстоянии. Крошечном, меньше, чем в полшага. — От любой из частей себя. Он думает, что лёд — это щит, это броня. Что, отказавшись от боли, вины, страха или тоски о прошлом, он станет сильнее. Что, если он будет действовать сам, страданий, и я говорю не о нём, будет меньше. Он боится причинить вред проклятья, даже когда отец его смягчил. Фиарэ внутри него боялся причинить боль. Потому и отстранился. Потому он и поверил, что Бахтум — это он. Потому что Бахтум не чувствует вины за холод и отчуждение от живых!

— Он сам разделил себя в глазах людей. На того, кому молятся в самой отчаянной надежде на чудо, и на того, кого будут бояться, словно крушение мира, — спокойно замечает в ответ муж. — И раскол этот будет только расти. Один из них — старая сказка, предание о чуде. Другой — суровое настоящее.

— Значит, наша задача — сохранить эту сказку. И сохранить в ней память о том, что он един, — мой голос твёрд. — Пока он сам этого не осознает.

— Он покинул Манирлак, чтобы противостоять лжи Таникте, — Артасал, задержав на мне взгляд, перевёл его на Источник. — Я не могу вступать в конфликт с другими божествами, не подведя под риск само существование мира. И если кому–то из вас и по силам избавить мир от яда, принесённого твоим отцом — это Фиарэ. Или Фиабара… Но её здесь нет… — мы выходили за Врата ещё дважды, рискуя и надеясь найти её, пусть ослабленную, пусть раненную. Но живую… И ничего. Всё, что осталось от мамы, лишь имя и каждый камешек, каждая гора и песчинка, в её последнем творении…

Отец, после бунта и ухода с Манирлака Фиарэ, даже вернул мамино имя в писания для подопечных, как своей супруги и помощницы. А имя младшего внука, даже как божества Зимы, охотно заменил тем новым, что Фиарэ взял себе сам. Новым. Чужим.

— Но, пропуская через себя чужой яд… Трудно не стать отравленным самому, — продолжает Артасал. — Даже если он примет обе свои сущности, чем крепче и дольше он стоит на пути чужой отравы, тем глубже она въедается. И тем сильнее будет влиять. И отпустить накопленное намного сложнее, чем собрать. — Он делает паузу, и в тишине слышно лишь размеренное, вечное дыхание самого мироздания. — Но ты права, эта сила, — едва заметное движение подбородка указывает на Источник, — принадлежит ему. Она просто спит. И в свой час начнёт просыпаться.

Я молчу, вслушиваясь в его слова. Не знаю, размышления ли вслух, тихая надежда не склонного к эмоциям отца, или он, как нередко, видит больше, чем дано окружающим, даже среди нас. И не уверена, что хотела бы знать ответ, даже если бы Артасал решился его дать.

— А если, отказавшись от своего прошлого, он потеряет себя слишком сильно? Обратный шаг станет невозможен? — в голос прорвалась сдерживаемая боль и самый сильный страх, который я тщательно пыталась скрывать. Страх потерять не его любовь, доверие, не его как истинного создателя всего живого в мире у подножия горы. А самого Фиарэ, как личность, как сущность. Как мальчика, что дарил мне полевые цветы и делился самыми сладкими фруктами. Как того единственного, кому хватило смелости и сил сказать правду в равнодушные мёртвые глаза и открыто бросить Таникте вызов.

Мой страх, долго скрываемый за твёрдостью и решимостью, наконец вырывается наружу. Он тяжёлый, густой, как туман, окутывающий вершины гор. Супруг поворачивается ко мне. Не с утешением — с уверенностью:

— Тогда мы будем теми, кто поможет ему не забыть, кто он. И кто удержит нить, пока она цела. Я верю в Фиарэ. В ту силу, что живёт в нём. В то, что он сможет вернуть миру истину, а себе — равновесие.

***

Тонкий, прозрачный ледяной покров на поверхности озера. Прочный. И стройный силуэт в чёрном, лежащий на спине. Тишина, только шелест ветра. Он не видел меня. Но я была рядом, сидела, оставшись незримой, неосязаемой. Не хотела нарушить мгновение, когда он принимал новую ипостась и новый дом.

Я видела, как его грудь медленно поднималась и опускалась, как ресницы дрожали на холодном ветру. Видела, как на мгновение в глазах вспыхнуло что–то похожее на покой.

— Дома, — прошептал он тогда. И я кивнула, хотя он не мог этого увидеть, касаясь, неуловимо для него, длинных тёмных волос.

— Да, мой мальчик. Это твой дом теперь. Но помни, что у тебя есть ещё один. Тот, где всегда горит свеча.

Хотелось обнять, просить прощения, что не смогла защитить, сказать, что я молю того, для кого подопечные — мы, о том, чтобы он справился. Но я не заговорила. Потому что знала, что, если он увидит меня, если услышит мой голос, он начнёт оправдываться, искать слова, пытаться объяснить. А ему нужно было просто быть. Просто почувствовать, что мир не отвернулся от него целиком.

Потому я осталась тенью. Молчанием ветра. Но я была рядом.

Видела я и иное, сливаясь с белизной заснеженных склонов гор, ставших его новым домом. И слушая, как темноволосая, с яркими, зелёными глазами, казавшаяся знакомой, девушка, ивэ, бросала ему в лицо:

— Ты заморозил землю, уже не первый год! Лишаешь людей урожая! Реки спят. Люди умирают, а ты стоишь тут и…

А он отвечал, глядя не на неё, на заснеженные вершины, спокойно, почти холодно:

— Это мой путь.

В тот момент я чувствовала одновременно гордость и боль. Гордость — потому что он не дрогнул, не отступил. Боль — потому что Фиарэ, мой маленький Фиарэ, каким он был раньше, никогда не произнёс бы «Я взял его сам. Как берёт любой, кто достаточно силён».

Она не знала, что говорит с богом. Она видела лишь колдуна, властвующего над стихией. Так и не поверила, лишь промолчала, растерянная, поджимавшая губы, долго, прежде чем уйти. И я не сразу вспомнила, почему её лицо, так похожее на истинный облик Фиарэ, казалось мне таким знакомым — это была одна из первых иви, пробудившихся у подножия Манирлака. Первых, кому в этом, заселенном тогда лишь неразумными животными и растениями, было даровано Дыхание Жизни.

Она так и не поверила, что юноша с холодными голубыми глазами — божество, а не просто колдун. Но я видела его — моего сына, который учился быть собой в новом обличье. Когда она ушла, я задержалась ещё на миг. Прошептала в ветер:

— Ты нужен этому миру. Даже если мир об этом забыл. Но помни, что ты не только зима. И что настоящая весна не может прийти туда, где не проснулась Жизнь.

Ветер унёс мои слова. Возможно, он их не услышал. Но я верю, что глубоко внутри он их почувствовал.

***

Небольшая комната, застывшая в безвременье, в которой всё ровно так же, как в день, когда он ушёл. Светлые стены цвета молодой листвы, незатейливая мебель, каждая вещь на своём месте. Аккуратно расправленное покрывало на кровати и фигурки, поделки смертных, на полке. Ему всегда нравилось собирать плоды их ремёсел и искусств. Резные амулеты, глиняные фигурки, куклы, сплетённые из трав и соломы. В этих простых вещицах он видел не мастерство ремесленника, а душу. То, что делает мир живым.

На столе — деревянная птичка с треснувшим крылом. Он не успел восстановить её, случайно оброненную, когда братья затеяли шуточную потасовку, Эртамоном. Смех, взмах руки, неловкий жест… Фифи поднял её, провёл пальцем по излому. «Потом», — произнёс он. Но «потом» не наступило.

И, немного в стороне от этой фигурки, свеча. Единственное, что я принесла сюда после того дня, когда долго стояла на вершине горы, провожая взглядом одинокую фигуру, спускавшуюся вниз по склону. Он не обернулся. Ни разу.

Эта свеча не из воска, она сплетена из частички его сущности и крупицы моей силы. Её пламя не гаснет, оно не пылает, горит тихо, почти незаметно, как дыхание спящего. И пока оно есть — он сможет сделать шаг назад, даже от самого края бездны.

Я прикасаюсь к свече. Пальцы чувствуют тепло — не обжигающее, а тихое, как воспоминание. Закрываю глаза и вижу его, утром в день ухода, смеющегося, с птичкой в руке.

— Ты обещал починить её, — шепчу я. — И ты починишь.

Свеча мерцает, словно в ответ…

Она появляется, как и всегда, внезапно, — влетает, как ветер, с растрёпанными волосами и свёртком в руках.

— Мама, я принесла… — начинает она, но замолкает, с тревогой и надеждой вглядываясь в свечу. И лишь спустя полминуты подходит ближе, опуская свёрток на стол. Из холщового мешочка выглядывает пучок сухих трав.

— Люди делают обереги, и… Статуэтки и алтарики Фифи, — вздыхает она. — Говорят, если повесить эти травы у порога, в доме будет тепле. Подношение Фиарэ. Глупо, конечно, но они его помнят… И некоторые иви, живущие севернее, начали повторять эти традиции.

Я беру одну травинку, растираю между пальцами. Запах — слабый, но узнаваемый: ромашка, немного полыни.

— Это не глупость. Это вера. Пусть и воплощённая в сухих травах.

— Он не отвечает на молитвы. Почему? — Киара не отрывает взгляд от свечи, пламя которой отражается на её радужке.

— Потому что он не слышит их, — отвечаю я, и в голосе звучит горечь, которую стараюсь скрыть. — Его связь с его истинной силой сейчас ослабла.

— А если он никогда не услышит? — старшая, и самая нежная и уязвимая из моих детей. Вопрос полон тревоги за брата и поиска утешения. Но как я могу дать то, в чём нуждаюсь сама?..

— Он услышит. А пока мы будем говорить за него. Мы будем отвечать. Пока он не найдёт путь обратно. Мы с тобой не можем противостоять Таникте, покуда он контролирует энергию Источника, и мы по глупости позволили себе оказаться зависимы от последнего, но кое–что мы можем сделать. Напомнить тем, кто живёт за пределами Манирлака, что свет не исчезает во тьме. Что, чтобы пришла весна, не обойтись без зимы.

Киара молча кивает, не отводя взгляд от тихого, мерного пламени свечи. Оставленной той, кто будет ждать, даже если расколется мир, для того, кто заблудился в собственной тьме.

А внизу, за пределами Манирлака всё так же лежит снег. Белый, нетронутый, сковавший землю. Фиарэ ещё не начал его убирать. Возможно, не готов. Возможно, считает, что так надо. Но моя свеча горит. И где–то там, в самых дальних уголках мира, люди всё ещё шепчут:

— Фиарэ, спаси нас…

Я слышу. И отвечаю.

Тихо.

Незаметно.

Так, чтобы Таникте не догадался. Чудовище, когда–то бывшее моим отцом, думает, что оно победило. Отняло имена, переписало божественные заповеди, сковало мои силы и силы моих детей и остального Пантеона. Но он не учёл, что силы, которыми он сделал это, он получил обманом и подлостью. Они никогда не принадлежали ему. И тот, кому они на самом деле принадлежат, не привязан к клетке Источника.

Я верю в Фиарэ не потому, что он мой сын, а потому, что он имеет смелость помнить и говорить Истину и научился видеть красоту и жизнь в том, что многие называют смертью. Его путь — через холод и тьму, не внешнюю, куда более страшную, ту, что пробудилась внутри. Но моя свеча горит. И пока её огонёк теплится, я знаю, что настоящая весна, не сезон, наступающий с первой капелью, сменяющийся с другими, весна душ, весна самого мира, однажды придёт. Даже если придётся ждать целую вечность.

Глава седьмая. Шёпот в снегах

Я почувствовал их появление задолго до того, как увидел на горизонте около десятка медленно приближавшихся фигур в разноцветных тёплых плащах. И, когда они преодолели часть расстояния до склона, у которого я тренировал очередную партию големов, подумывая, для каких целей их можно было бы использовать в будущем, узнал энергию девушки в зелёном плаще, шедшей впереди. Хотя виделись мы всего однажды и с той встречи прошло несколько десятков лет. Зимы я затягивал не так часто — сказались и затихавшие, но доносившиеся иногда молитвы людей, просивших о тепле и пище, и жалость к ним Киары (и матери, по–прежнему общавшейся со мной только через сестру). И тот, прошлый, короткий и немного странный разговор с этой девчонкой.

В прошлые несколько лет зима тянулась дольше привычного, превратившись к тому моменту из короткого сезона в три–четыре месяца из четырнадцати в более долгий, чаще всего длившийся не менее пяти. Этого времени было бы достаточно для того, чтобы мои, не самые поворотливые, големы почти дошли до Манирлака…

Но, по моим замыслам, зима должна была достигать, с первого похолодания до крепкой оттепели, около полугода. И если я хотел не загубить мир окончательно (а на это в нём и так уже имелся Таниктэ), то приучать к этому Бэрталай приходилось постепенно. Возможно, иногда даже слишком постепенно. Но спешить мне было некуда — упившийся своей властью и безраздельным могуществом дед вёл себя в адрес смертных довольно снисходительно — требовал молебнов в свою честь, подношений в Храмах, сочинял для них всё новые «писания», но бывал и довольно милостив, когда они это исполняли. А на животных и вовсе почти не обращал внимания, как и на растения, что позволяло и тем, и другим жить вполне спокойно, и постепенно адаптироваться к иному распределению сезонов.

Однако зимы я всё так же расширял постепенно, медленно, не каждый год, давал природе восстановиться и отдохнуть, и, по наблюдениям в редкие вылазки к смертным, люди потихоньку начинали привыкать и подстраиваться… И что привело этот десяток вооружённых мечами и луками остроухих незваных гостей во главе с той волшебницей, было для меня загадкой. Ветер донёс обрывки их разговора — негромкие голоса, напряжённые, резкие интонации. Что–то о зле и колдуне. Опять. Я невольно закатил глаза, стоя к ним боком и ощущая странную смесь раздражения и любопытства. Так и не поверила, и ещё и друзей прихватила? Долго ж она думала после первой встречи для такого–то результата… Впрочем, она и говорила что–то вроде «я ещё буду приходить, пока не наберусь достаточно сил». Не обманула.

Они остановились у подножия горы, на которой располагался вход в мои пещеры и в подземные, вырубавшиеся големами, где они находились в тёплое время года. И где я как раз тренировал новую партию. Девушка решительно шагнула вперёд.

— Колдун! — ну да, не поверила. Впрочем — им, после нашего перехода, не слишком часто доводилось общаться с моими соплеменниками. Кто–то из нас в принципе не тяготел к общению со смертными (я бы сказал, что большинство в семье), а кто–то просто не заострял внимания на своей сущности. И, за исключением поначалу активно проповедовавшего культ своей персоны и «божественные правила и заповеди» деда, открыто с кхандрами не общались уже столетий этак шесть или семь даже иви… Неудивительно. Особенно если учесть, что в список известных перворожденным подопечным божеств я и не входил (входить–то входил, точнее, но там много было иначе).

Ответа они не дождались, големы продолжили ходить маршем туда–сюда, синхронно разворачиваясь, и спустя пару минут девушка снова окликнула:

— Колдун, ты слышишь? — голос звучал твёрдо, но нотку неуверенности и усталости я в нём уловил. — Ты должен прекратить эти долгие зимы!

— Интересно, почему бы мне это делать? — поинтересовался всё же я, нехотя заставив големов остановиться. — Зима же не вечная, и даже не каждый год долгая…

Ивэ слегка вздрогнула, будто не ожидая ответа, но быстро взяла себя в руки. Пальцы сжались на рукояти короткого одноручника, лёгкого, зелёные глаза сверкнули, а вокруг ладони мелькнуло лёгкое синеватое свечение, выдававшее подготовку к ворожбе.

— Ты замораживаешь землю! — её голос звучал твёрже, чем раньше, но в нём всё ещё слышалась дрожь. Опасается, не уверена в своей победе, проделала, судя по всему, долгий путь, но всё же явилась. Это было даже достойно уважения. — Поля едва успевают родить урожай, дети мёрзнут в домах, реки скованы льдом и растения спят дольше, чем должны бы! Прекрати!

— Не убедила, — покачал головой я, сделав несколько шагов в их сторону. Оказавшись ближе, и видя нахмуренные брови, лёгкую тревогу или решимость в глазах, упрямо поджатые губы их предводительницы, чьего имени не удавалось вспомнить, хотя она казалась знакомой.

— Ты отнимаешь у нас нормальную весну, и лето, и… Жизнь! — выпалила ивэ.

— Жизнь не заканчивается зимой, — спокойно ответил я. — Она лишь замирает, чтобы потом возродиться с новой силой. Кто–то отдыхает, кто–то тихо развивается в это время. Это ритм природы, её правила, то, как она устроена. Она это помнит, и вам бы не мешало.

— Не мешало что?! — она сделала шаг ко мне, сжав кулаки. Синеватая дымка вокруг её рук стала ярче, заструилась к кончикам пальцев. — Каждый год всё труднее зимовать, и каждый год люди, и даже иви уже, гадают и боятся, сколько же зима продлится в этот раз! Мы больше не можем и не хотим ждать, пока ты решишь, что пора дать нам тепло. Что тебе спокойно–то не живётся?!

Я оглядел их всех — десять воинов, измождённых долгим переходом, с покрасневшими от холода лицами. И среди них волшебница, готовая пустить в ход магию. Они пришли не просить — требовать.

— Илайна, он не поймёт, — заметила другая ивэ, с длинными светлыми косами. А вот и имя…

— Скажи мне, Илайна, — я впервые назвал её по имени, и она вздрогнула. — Что будет, если я отменю зиму сейчас? Посреди цикла? — Она замерла, не ожидая вопроса.

— Тогда… тогда люди выживут.

— А что будет через год? Через два? — я сделал паузу, давая ей время подумать. — Если я буду ломать ритм, как вы просите, мир будет ещё больше страдать. Растения не поймут, когда цвести. Животные потеряются в собственных циклах… Ты этого пришла просить? — иви постарше на вид переглянулись, парочка, неуверенно покосившись сперва на меня, потом на девчонку.

— Но мы не можем так жить! — воскликнула Илайна. — Должен быть другой путь.

—А он у вас есть, — вкрадчиво заметил я. — Не отмена зимы, а подготовка к ней. Приноравливайтесь, подстраивайтесь. Научите людей строить более крепкие и надёжные хранилища для зерна, используйте магию, кто может. Учите детей распознавать знаки природы. Стройте тёплые дома, запасайтесь дровами. Зима вам не враг, это просто сезон.

— Ты… предлагаешь нам учиться жить с ней? — прищурилась ивэ.

— Именно так. В будущем зима будет достигать месяцев семи, и вам следует к этому подготовиться и научиться принимать.

Илайна открыла рот, чтобы ответить, но её опередили. Один из иви, высокий мужчина с рыжими волосами, шагнул вперёд:

— Мы пришли не уговаривать. Мы пришли остановить тебя. Твоя зима — это смерть.

Илайна мягко подняла руку, призывая соратника к спокойствию:

— Последний шанс, — сказала она. — Освободи землю от этого вечного холода.

Я не стал отвечать, сделав лишь лёгкий жест ладонью, заставляя неподвижно стоявших големов ожить и прийти в движение, обходя иви и заключая в круг. Остроухие замерли, оглядываясь, на лицах мелькнули смесь растерянности, тревоги и решимости.

— Вы пришли на мою землю диктовать мне условия? Зима будет длиться столько, сколько нужно, — произнёс я, когда кольцо из крупных, на пару голов выше самого высокого в этой компании, и широкоплечих фигур сомкнулось, и в руках появились такие же, ледяные клинки. Научить их подобию грации и обращению с оружием оказалось не так уж просто, как и наделить лёд остротой металла, но постепенно мне удавалось превратить мои новые игрушки во всё большее подобие воинов. Не всех, наиболее пластичных и «разумных». Но чем дольше я их создавал, тем больше проступала в них искра жизни и слабого подобия разума. И эти борцы с тёмным колдуном, сами того не ведая, принесли мне прекрасную возможность провести первое реальное испытание.

Битва была короткой, иви пытались использовать магию, особенно огонь и тепло, некоторые выхватили легкие мечи, а один даже секиру, но заклинания сталкивались с моими чарами, создавая пар и туман, когда очередной огненный щит сталкивался с холодными вихрями ветра, поднимавшего с земли снежные хлопья. А сталь — с прочным льдом других клинков. И если ум, смекалка и ловкость в список достоинств моих големов не входили, то силы и неутомимости им было не занимать.

Я не атаковал напрямую. Вместо этого я создавал снежные вихри и ледяные дорожки, заставлявшие иви поскальзываться, оказываясь всё сильнее отделёнными друг от друга големами, подхватывавшими обезоруженных или потерявших ненадолго ориентацию в пространстве противников под локти. Те, подвисая в воздухе, теряли запал, хотя кто–то пытался брыкаться и вырваться. Но хватка была крепкой.

И, спустя всего несколько коротких минут, на ногах осталась только одна Илайна, единственная из компании пытавшаяся атаковать напрямую не великанов, а меня самого. Безуспешно, разумеется, но в зелёных глазах полыхнул гнев, и она вскинула руку, окутавшуюся лёгким зеленоватым сиянием, но замерла, когда кончики пальцев слегка припорошили крупинки льда.

— Достаточно. Я продемонстрировал вам свою силу и последствия ваших попыток со мной бороться. Но я не убийца, и на этот раз вы сможете уйти отсюда спокойно, по своей воле и без урона. И передать остальным, что зима будет длиться столько, сколько я решу, и заканчиваться, когда я решу. И вместо поиска злодея и причитаний разумнее учиться с ней уживаться. Если вы решите угрожать мне снова, я не обещаю, что они вас не тронут, — големы, повинуясь моей воле, опустили принявшихся переглядываться остроухих. Рыжий потянулся было к выбитому из руки мечу, но выдохнул, когда оружие замело толстым слоем снега, на котором мгновенно образовался прочный наст.

Илайна посмотрела на меня долгим взглядом, в котором смешались гнев, отчаяние и что‑то ещё — будто она пыталась разглядеть за ледяной маской что‑то знакомое. Затем кивнула своим спутникам. Те развернулись и пошли прочь, но сама ивэ задержалась на мгновение:

— На что ты надеешься, колдун? — спросила она. — Мир не примет вечную зиму. Люди не сдадутся.

— Я же сказал, зимы будут долгими, но не вечными. Я собираюсь изменить это мир под свои правила, но я не собираюсь лишить его жизни. Она просто изменится. Привыкнет. Как всегда привыкает, если дать ей достаточно времени. Я даю.

Она, ничего не ответив, медленно ушла вслед за сородичами, цепочкой медленно побредших прочь.

***

Спустя несколько дней она снова пришла, в этот раз одна. Я почувствовал её тепло ещё издалека — одинокий цветок, пробившийся сквозь снег. Сама же Илайна, явно считавшая, что ее не заметили, появилась совсем рядом из‑за выступа скалы, держа в руке меч, остриё которого слабо светилось алым. Её плащ был порван в нескольких местах. Пробиралась горами?.. Но какое же завидно упрямство, надо признать. Воистину, и раздражает, и почти восхищает.

— Ты не оставил мне выбора, — произнесла она, тихо, почти бесшумно, когда я, сделав вид, что не заметил незваную гостью, стоял к ней боком. И, не дожидаясь ответа, и не привлекая внимания, бросилась вперёд. Я едва успел обернуться в её сторону… И грудь почти по рукоять пронзил меч. Боль была острой, заставила упасть на колени. Ненадолго сковала грудь, забирая дыхание. И, уже более осознанно, хотя внутри всё ещё неприятно, тупо резало и жгло, упасть на бок. Снег вокруг начал краснеть.

Девушка, чьё личико мгновенно оставила яростная гримаса, опустилась на колени рядом, с виноватым, полным тихой боли взглядом.

— Прости… — прошептала она. — Но ты не слышал ни просьб, ни уговоров. Губил живое… У меня не было выбора… — она, опустив голову, протянула руку к эфесу клинка, когда я перевёл на неё взгляд, улыбнувшись уголком губ. На мгновение ивэ замерла в ступоре, глаза широко распахнулись, и только потом отшатнулась, неуклюже осев на снег.

Я, медленно, осторожно сев, неторопливо вытащил меч из груди, позволяя ране затянуться на её глазах, оставляя лишь розоватый шрам, который вскоре исчез окончательно. Прореху в одежде пришлось починить чарами, а кровь на снегу превратилась в алые ледяные кристаллики.

— Как это возможно?! — выдохнула ивэ, попытавшись ещё немного отползти. — Ты не человек… И не иво…

— Я же тебе уже сказал, я — сама зима. Поясню доходчивее — этой иголкой ты меня не убьёшь, мне, конечно, сильно неприятно, но это ненадолго. Я божество, Илайна.

Какое–то время мы сидели молча, ивэ смотрела на меня, внимательно, будто пытаясь собрать воедино что–то ускользающее.

— Божество зимы… — медленно произнесла она. — Но ты не убил нас… Тогда… Ты мог, но не стал… И не убиваешь меня теперь, хотя я… Пыталась…

— Каков подвиг в убийстве слабого? — поинтересовался я, холодно усмехнувшись. Меч, отброшенный в сторону, вновь, как и прошлое оружие, с которым они приходили, засыпал снег. Илайна молчала, опустив глаза. Её пальцы нервно теребили край порванного плаща.

— Нет, здесь что–то другое, что–то… Большее. Я пробудилась у Манирлака. Одной из первых. Я… Была совсем юная, это было уже многие зимы назад, и многие вёсны… Я видела прекрасных созданий, и они учили нас ремеслу, и стоить дома… Тоже божества… Но тебя не было среди них…

— Я появился здесь позже, — отрезал я. — Но я надеюсь, что теперь ты поймёшь, с какой силой связалась, и перестанешь пытаться одолеть то, что тебе неподвластно.

— Я помню, было божество, что исчезло… Молодое… — она подняла взгляд. — Люди говорят, что он всё ещё где–то есть, хотя писания и Манирлак утверждают иное…

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как в груди поднимается волна противоречивых чувств. Но голос мой остался ровным:

— Ты путаешь легенды с реальностью, Илайна. Мир не статичен — он дышит, меняется. Как и те, кто стоит над ним. Я даю миру время перестроиться. Представь реку, которая веками текла по одному руслу. Если резко изменить её путь, начнётся потоп. Но если направлять постепенно, она найдёт новое русло без разрушений. Так и с сезонами: они меняются, но плавно, чтобы мир не рухнул под тяжестью внезапных перемен.

Она задумалась, глядя вдаль, туда, где заснеженные вершины гор сливались с небом.

— То есть… зима закончится? — спросила она осторожно. — Весна всё равно придёт?

— Конечно, — подтвердил я. — Всегда приходит. И лето. И осень. Цикл меняется, но зима не была вечна и не будет. Я дам вам время, и людям, и всему миру. Как вы его используете, зависит лишь от вас.

Илайна сделала шаг ко мне, в её глазах появилось что‑то новое — не страх, а проблеск понимания.

— Хорошо. Я передам твои слова.

Она развернулась и пошла прочь, оставляя на снегу следы, которые тут же заметал лёгкий снегопад. Я смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась среди снежных вихрей и скал.

Ветер донёс обрывок её шёпота — то ли молитвы, то ли вопроса:

— Фиарэ?..

Я закрыл глаза, сдерживая боль, всколыхнувшуюся внутри, и рука сама скользнула по лицу, словно стирая с него маску. Она была так близка к истине. Но я не мог позволить ей назвать меня этим именем. Не сейчас. Может быть… Уже никогда… Я не имел права отступить. Если исчезнет Бахтум, оставив лишь Фиарэ, мир останется один на один с тем, кто превратил себя в яд.

***

Больше она не приходила, долго, успели миновать многие сезоны подготовки, во время которой меня навещала Киара, и пару раз всё же решившаяся мама. Она почти всё время молчала, только слушая и не сводя горький, но одновременно полные тревоги и нежности взгляд. И в какой–то момент обняла — всё так же молча, крепко, словно пытаясь передать всё, что не могла сказать словами, всю нежность, все силы.

— Ты справишься, — это было почти единственным, что я от неё услышал. И тихое, прежде чем она покинула ледяные пещеры: — И починишь её… — о чём именно шла речь, она не уточнила, а я так и не смог вспомнить. И вернулся к подготовке попытки атаковать Манирлак.

Накануне выхода в путь меня навестил отец. Он появился на рассвете, когда я проверял готовность големов. Силуэт в сером плаще казалась частью тумана, окутавшего хребет. Но ярко блеснули рыжие волосы.

— Сын, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Я не стану уговаривать тебя отказаться от этой затеи. Ты уже принял решение. Дорога уже повернула.

Он сделал паузу, подбирая слова:

— Но помни: сила — не в том, чтобы ломать. Таниктэ это забыл. Он видит в мире только то, что можно подчинить. Но мир — это не камень, который можно высечь по своему образу. Покуда это не часть моей обители, он живёт. Не повтори ошибок своего деда. Не преврати этот мир в моё царство. Обратно потом уже не вернёшь.

— Я не стану таким, как он, — ответил я, глядя на своих големов, застывших в ожидании.

— Верю. Но будь осторожен. Он хитрее, чем ты думаешь. Он не просто правит — он плетёт свою паутину.

— И поэтому паука должно не стать, — отозвался я, стиснув кулак.

— Что ж, — отец положил руку мне на плечо. — Тогда иди. И помни, что, что бы ни случилось, я — на твоей стороне. И я раздавлю паука, если это останется единственным выходом.

— Тогда пострадают мои дети, — тихо ответил я. — Это не выход. Не спасение. Это будет жертва.

— Именно поэтому эта борьба — твоя, Фиарэ. Я ценю твоих детей. И ценю твою любовь к ним. И верю в твои силы.

С этими словами он развернулся и ушёл, оставив меня наедине с моими мыслями и армией ледяных великанов.

План был незатейлив и прост, прорваться на вершину Манирлака, где находился тронный зал Таникте, и атаковать его напрямую. Я тренировал големов, учил их действовать в связке с моей магией, создавал защитные чары. Каждый шаг, каждый жест я продумывал до мелочей. Но где‑то в глубине души понимал, что этого может быть недостаточно. Скорее всего и не будет.

Очередной зимой я провёл их через Бэрталай, неутомимых, шедших день и ночь, к самому склону горы. Мы атаковали на рассвете. Мои ледяные великаны шли впереди, я же следовал за ними.

У ворот тронного зала нас уже ждали. Големы других кхандров — каменные, огненные, песчаные — выстроились в линию, преграждая путь. Их создали союзники Таниктэ, верные его власти. Каменные возвышались, словно маленькие скалы, огненные мерцали расплавленной лавой внутри, песчаные струились, как дюны в бурю.

Один из каменных гигантов шагнул вперёд, замахнулся массивной рукой — но мой ближайший ледяной великан встретил удар, и их кулаки столкнулись с грохотом, от которого затряслись стены. Лёд и камень разлетались осколками.

Огненные големы выпустили струи пламени — оно ударило в моих ледяных созданий, заставляя их таять и шипеть. Но я усилил защиту, заставляя жар рассеиваться на морозе. Песчаные попытались окружить нас, но я создал ледяные шипы, пробившие их рыхлые тела — они рассыпались, не успев сомкнуть кольцо.

— Тебе надоело сидеть со своими игрушками, Бахтум? — раздался голос деда из глубины зала. — Решил бросить мне вызов?

Таниктэ сидел на кристальном троне, насмешливо–пафосный, с ядовитой улыбкой. Я поднял руки, обрушивая на него всю силу, всю накопленную злость, атакуя, пытаясь сбросить с трона, связать, нанести урон. Но… Все попытки, все чары и сила рассеивались, достигая его, словно лёгкие ветер. Не оставляя на нём и царапины.

Тогда я выхватил меч, один из немногих, что были принесены нами из родного мира, что я украдкой забрал перед уходом, тогда ещё сам до конца не осознавая, зачем… И бросился вперёд. Удары сыпались один за другим. В шею, в грудь. Руки. Голова. Но меч останавливался у самого тела, замирая, словно столкнувшись с непреодолимой преградой. Таниктэ не шелохнулся, сидел, ухмыляясь.

Мои големы бились с всё прибывающими поделками других богов, но силы были неравны — один за другим они падали, разбивались, таяли.

— Достаточно, — наконец произнёс дед. — Ты и правда думал, что я позволю кому‑то из рода Уирро причинить мне вред? — спросил Таниктэ. — Когда я подчинял Источник, я позаботился об этом. Никто нашей крови не способен нанести мне серьёзный урон. Это страховка на все случаи. Иначе стали бы вы меня слушаться, Фифи? — елейно произнёс он. — Я предполагал, что вам не понравится, что кто–то может воспротивиться, и позаботился о своей безопасности. Пока ты остаёшься частью рода Уирро, ты мне ничего не сделаешь. Но было забавно наблюдать, как ты вёл сюда эту кучку тающего льда. Спасибо. Здесь слишком однообразно, мило с твоей стороны развлечь любимого дедушку.

— Не обольщайся, это ещё не конец, — бросил я, опуская бесполезное сейчас оружие. Големы, уцелевшие, побрели к выходу следом за мной, под долетевшее в спину заявление, что я могу пытаться, сколько угодно, если мне ещё не надоел мой глупый бунт.

Мы спустились со склона, я прокручивал в голове заявления деда о неуязвимости… И вдруг уловил молитву.

Она доносилась из маленькой хижины на окраине деревни — негромкая, дрожащая, но упорная. Перед взором возник домик, маленький, сквозь щели в стенах пробивался слабый свет очага. Внутри кто‑то шептал:

— Фиарэ… если ты слышишь… помоги нам… Спаси моих малышей…

Голос прерывался, дрожал от холода и усталости, но не умолкал. Это была женщина — мать, судя по интонации. Она молилась, собирая последние крупицы веры и надежды, последнюю силу. Она молилась… мне.

Я остановился, закрыл глаза и прислушался не к звукам, а к самой сути этой молитвы. Она была как тончайшая нить, протянувшаяся сквозь метель и отчаяние. И я ухватился за неё, двинувшись туда, где звучал тихий голос веры. Незримо вошёл в хижину. Невидимый, неощутимый.

У очага спали две детей, девочка лет трёх и мальчик, от силы годик. Очаг горел слабо, угрожал вот–вот потухнуть, и дров в сложенной неподалеку кучке почти не оставалось. Женщина, в старом платье, подрагивая от тревоги и слёз, помешивала в большой глиняной кружке какое–то снадобье, а девочка ворочалась в лихорадке, и на лбу блестели бисеринки пота.

Очаг вспыхнул ярче. Дрова, которые должны были прогореть ещё час назад, загорелись с новой силой, наполняя комнату теплом. На стене заплясали тени — но теперь они казались не зловещими, а почти весёлыми. А я, опустившись на колени у низкой лежанки у очага, ощутил то, что не просыпалось, не говорило во мной уже целую бесконечность. И, склонившись к крошечным детским личикам, тихо выдохнул… Девочка глубоко вдохнула, успокаиваясь, задышав ровнее, и щёчки обоих налились здоровым румянцем. А тень в самом углу комнаты, слишком недобрый, слишком понятный мне знак, недовольно хмыкнула и исчезла.

Женщина подняла голову, прислушиваясь, но глаза уже тихо слипались, даря целительный сон.

— Спасибо… — прошептала она, не зная, кому именно. — Спасибо…

Я же, лишь едва улыбнувшись, вернулся к остаткам своего первого войска, чтобы начинать путь домой и новую весну. Дед думал, что победил, но я лишь узнал, что действовать в лоб было бесполезно. Нужно было искать обходной путь, развивать не только силу, но и хитрость. Но в этот день произошло кое–что куда более важное, хотя и не такое заметное и громкое. В этот день я не только услышал молитву, что случалось всё реже с каждым десятком лет. В этот день я впервые с тех пор, как очнулся после перехода через границу миров, с изуродованным лицом и извращенной сущностью, смог ответить не как зима и холод, а как тот, кем являлся на самом деле. Как сама Жизнь.

Глава восьмая. Ледяная кровь

Голоса, сплетающиеся в единую цепочку, но, если прислушаться, можно уловить десятки отдельных просьб, фраз, даже благодарностей. Женские, мужские, детские. Они долетали до меня дыханием ветра, тихим, эфемерным. Но это случалось всё чаще, и всё чаще я мог ответить. Обычно кхандру не нужно являться лично для ответа на каждую отдельную молитву, у некоторых и вовсе есть мелкие помощники–духи, как у отца. Но поначалу, первые десятки лет после той показательной битвы с Таникте, мне приходилось отвечать не крупицей силы, не крошечной толикой воли, а самому. И все они, эти мольбы и благодарности, были обращены к Фиарэ.

Я различал отдельные голоса:

«Исцели моего отца, хранитель жизни. Его лихорадка не отступает уже третью неделю…»

«Охрани охотников в лесу. Пусть звери не нападут, а тропы будут видны…»

«Благослови наш союз, Фиарэ. Даруй нам детей и мир в доме…»

«Благодарим тебя за урожай этого года. Мы поделимся им с теми, кому труднее…»

Странно было слышать, как люди молятся тому, кем я когда–то был… И кем мог бы быть сейчас, если бы этот мир развивался и жил так, как мечтали мы с бабушкой, создавая его. Но я отвечал, насколько позволяло нынешнее владение истинными, природными, так долго молчавшими силами. Исцелял лихорадки и раны, придавал силы и здоровье женщинам, ожидавшим ребёнка, и их малышам, помогал растениям легче переносить холода или засухи, защищал попавших в шторм рыболовов. Маленькие, тихие, не всегда успешные попытки и крупицы, но я отвечал. Радуясь успехам и принимая неудачи как очередной крошечный шаг на своём пути.

Зимы тянулись примерно пять–шесть месяцев, из года в год, я пополнил изрядно поредевшие ряды големов и всё чаще подумывал попытаться осуществить то, что было самой сильной, самой прекрасной, самой сложной из моих способностей, и чем я самостоятельно попробовал заниматься, всерьёз, только начиная творение Бэрталая. Сотворить Живое. Однако первые попытки оказывались безуспешны… И всё же – эти голоса, эти искренние, отчаянные, полные веры слова доносились всё чаще, служили хрупким поначалу мостиком между мной и миром. И эта связь постепенно укреплялась, словно к каждому, кто молился и надеялся, протягивалась тонкая незримая ниточка.

Но путешествовал по миру я не всегда – прямые обязанности всё так же наступали в свой срок, да и побывать дома, у Источника, и проверить големов время от времени следовало. И в один из таких периодов, я, восстановив силы, переданные недавно смертным в городке на юге, где разгоралась вспышка болезни, как раз воплотился. Устроившись на ледяном кресле, мной же созданном, рассматривал цветные радужные отблески Источника, размышляя, как скоро сумею отвечать на молитвы без личного визита. Тишина была почти осязаемой — лишь изредка ветер шевелил снежные кристаллы. И вдруг снаружи под чьими–то лёгкими ногами едва слышно хрустнул снег, не таявший вокруг моего обиталища и в самый разгар лета.

Это были не Киара, не мать, и не кто–то ещё с Манирлака. Энергия однозначно выдавала «смертного» (бессмертного, было бы вернее сказать, поскольку принадлежала иви). Я вышел к проёму, выходившему на небольшой уступ скалы, где и встретил неожиданного гостя. Она поднималась не без труда, осторожно, медленно. Ярко–зелёный плащ выделялся на фоне снега, ветер трепал тёмные волосы, а в глазах читалась всё та же решимость, что и в прошлые встречи. Однако видимого оружия в руках не имелось. Опять пришла обличать? На этот раз подобное предположение вызывало уже раздражение. И мелькнувшую мысль, что уступ высоко и от льда здесь немного скользко… Её я отогнал, и очень правильно, потому что, отдышавшись, ивэ начала совсем другое:

– Ты слышишь их, правда? Ты отвечаешь…

– Их – это кого именно? – уточнил я, хотя прекрасно догадывался, о чём шла речь.

– Молитвы Фиарэ. Люди рассказывают истории о чудесах. Что кто–то отвечает на их мольбы… Кто–то исцеляет, даёт надежду, помогает отыскать дорогу заплутавшим, придаёт сил… И я чувствую… Нет, я почти уверена, что этот кто-то – ты.

– Какое занимательное умозаключение, а на чём оно основано? – поинтересовался я на это.

– Бахтум, – она подошла ближе на пару шагов, подальше от опасного края. – Я пришла не спорить, не упрекать, не пытаться уничтожить. Я помню ту нашу встречу, последнюю. Я пришла поговорить…

И поднялась для этого на заснеженную гору по узкой тропе, вырубленной големами на случай, если мне потребуется поднимать сюда их самих… Я молча кивнул, давая понять, что слушаю.

– Люди научились жить в новых условиях, и больше не погибают столь многие из них. Но кое–чего им не хватает. Они рассказывают детям сказки и легенды, плетут обереги… И молятся Фиарэ. И верят, что он помнит о них, заботится, радуется их победам и сочувствует горестям.

Она умолкла, видимо, ожидая ответа, но я хранил молчание. Илайна снова заговорила, подбирая слова:

– Я помню, что ты не причинил вреда моим друзьям, хотя мы собирались убить тебя. И не тронул меня, несмотря на то, что сделала я. И… Я думала о твоих словах и слышала, что ледяное войско достигло самого Манирлака и вновь отправилось на север. Став намного меньше… И после этого… Фиарэ словно бы стал отвечать чаще… И я почти уверена, что на молитвы Фиарэ отвечаешь ты… Ты… – она умолкла, прикусив губу, вновь подбирая слова. Осторожно продолжила: – Ты помнишь Фиарэ?

Я ответил не сразу, отвёл взгляд, на заснеженные пики и каменные скалы.

– Фиарэ ушёл. Он – часть прошлого, – произнёс я наконец. – Мира, которого уже нет.

– Но его… Суть, забота о нас, они могут вернуться, – отозвалась ивэ. – Почему ты живёшь здесь, в этом холоде, в этом одиночестве? Почему бы тебе не спуститься к нам, не быть среди нас? Разве жить в одиночестве – это благо?

— Они не примут меня таким, какой я есть, — тихо ответил я. — Им нужен образ из легенд. Светлый, простой, без тени. А я… Я другой.

— Может, им как раз и нужен тот, кто настоящий, — Илайна сделала шаг вперёд. Я отступил, сохраняя расстояние. — Тот, кто слышит наши чаяния и радости. Кто слышит в минуты самого тёмного отчаяния, когда Манирлак глух. Не имя, а тот, кто стоит за ним. Ты мог бы быть не отшельником, не страшным колдуном, что насылал стужу. Не идолом на домашнем алтарике…

– Мне не молятся. Разве что о том, чтобы зима уже закончилась, – отозвался я. Опустив уточнение, что молились, но тому, кем я был.

– Но если тебе не молятся, как ты тогда отвечаешь? – тихо уточнила Илайна. – Ведь что бы на что–то ответить, это что–то нужно услышать.

Я сжал кулак, ощущая, как кожа под перчаткой слегка потеплела, на короткое, мимолётное мгновение. И вновь промолчал.

– Я не буду убеждать тебя, спорить, но попрошу подумать. Ты слишком долго остаёшься один. Даже самому сильному иногда нужно быть среди других. Ты покинул Манирлак и отверг почти всех богов. Но разве ты отверг всё живое в этом мире?

– Возможно, мне здесь лучше, чем ты думаешь… – отозвался я, отвернувшись. Её слова отозвались где–то глубоко внутри. Что, вероятно, в изоляции я и впрямь оставался уже слишком долго. Но навеянные им мысли были отличны от ожиданий этой упрямой, странной перворожденной ивэ.

– Если бы ты и правда отверг всё… Зимы бы менялись не постепенно, – тихо заметила девушка. – Подумай о моих словах. Возможно, и другие бы взглянули на тебя иначе, если бы ты чаще появлялся перед ними не как ответ бога из прошлого, — это явно была отсылка к моей же фразе немногим ранее. Но я проигнорировал её.

Какое–то время провожал взглядом принявшуюся спускаться фигурку, делавшую медленные, осторожные шаги. И мягко придержал локоть, заставляя обернуться. Зелёные глаза вопросительно и с лёгкой надеждой блеснули.

– Я помогу спуститься. Здесь… Скользковато.

В глазах ивэ, замершей на мгновение, мелькнуло удивление, а на губах осторожная робкая улыбка.

– Спасибо, – просто ответила она.

***

Столетие кропотливой работы. Не магических вспышек и грандиозных заклинаний — а упорных, ежедневных тренировок. Исцеление увядших цветов, оживление замёрзшего жучка, обнаруженного, когда подошло очередное время для исполнения обязанностей. Всё ближе к заветной цели, к самой драгоценной из моих сил, и самой недоступной сейчас, когда они оставались, по сути, скованы той частью, что была заперта в Источнике Манирлака.

Мне удавалось создавать сосуды, сперва маленькие – насекомое, рыбка, лягушка. Но как бы ни старался я, какие глубинные крупицы сил и самой сущности не собирал, главное оставалось недостижимым. Я мог создать сосуд, точную копию существ, что жили вокруг Таур–Рагаха, постепенно всё более крупных. Но не мог вдохнуть в них жизнь. Снова и снова созданные бесчисленные тела оставались просто набором костей, мышц, крыльев или чешуи.

Прорыв случился неожиданно – я работал над крошечной птичкой, создавал маховые перья, когда глазки–бусинки вдруг блеснули, щёлкнул маленький клювик, и творение повернуло в мою сторону зелёную головку с хохолком. Я замер, боясь шевельнуться и нарушить мгновение. Осторожно вдохнул чуть больше силы, и крылышки расправились, а лапки шагнули, неуверенно. Неуклюже. Она была хрупкой, маленькой. И она была живой.

– Получилось, – прошептал я, осторожно поднимая птичку на ладони.

За птичкой последовали и другие – белка, лисица, крупные рыбы в небольшом море южнее. И постепенно я перешёл к главному. К тому, что задумал, ещё когда Илайна приходила в пещеру. Она появлялась ещё несколько раз, возможно, и чаще, но я, продолжавший отвечать на молитвы и поглощённый своими тренировками, сталкивался с ней изредка. Девушка и впрямь больше не пыталась меня обличать, но продолжала убеждать прервать своё затворничество. И намёками, прямыми и осторожными, искала ответ на то, Фиарэ ли я.

Работа заняла годы. Я разрабатывал каждую деталь, каждое отличие от людей, процесс творения которых, будучи немного проще, чем для иви, лёг в основу новой расы. Назвал их «ледяная кровь», символ лучшей переносимости той стихии, что я воплощал теперь. Метафора места творения перворожденных… Я дал им имя айсерины…

Первый айсерин появился на свет после десятилетий подготовки и неудачных попыток. Он открыл глаза — голубые, как лёд на озере в долине. Тёмные волосы упали на лоб. Он сделал первый вдох, посмотрел на меня и улыбнулся.

— Живой, — выдохнул я, чувствуя, как внутри что–то дрогнуло.

Айсерин протянул руку. Я помедлил мгновение, затем осторожно не снимая перчатки коснулся его ладони, и прервал поддерживающую нить. Ничего не произошло. Он был жив. Он оставался жив. И в отличие от скрытых в пещерах у изножья хребта големов он был разумен.

Первый айсерин сделал несколько неуверенных шагов, обернулся и улыбнулся мне, приветливо, с наивным любопытством познающего мир ребёнка. Заставляя что–то внутри на мгновение потеплеть – это было живое, разумное существо, созданное мной, невзирая ни на что, впервые после сражения на краю Бесконечности. Новое дитя этого мира.

– Ты создал жизнь, – раздался за спиной спокойный мужской голос, знакомый. Голос, которого я не слышал много столетий, с мгновения, как оставил Манирлак. Я резко обернулся. У входа в пещеру големов, небрежно прислонившись к каменному своду, стоял Эртамон. Его рыжие волосы были чуть растрёпаны, а в глазах плясали смешинки – совсем как в детстве, когда он заставал меня за какой–нибудь шалостью. На поясе висел знакомый небольшой топорик с гравировкой меча и кирки – неизменный спутник божества мужской доблести и ратного дела.

– Эртамон, – невольно выдохнул я. Это была наша первая встреча с момента разрыва с Пантеоном.

Брат подошёл немного, рассматривая айсерина, с любопытством изучавшего траву и ползущую по стебельку улитку.

– Набор маминых копий, я смотрю, – хмыкнул он, кивая на замерший в отдалении десяток других, похожих, в кого я ещё не успел вдохнуть искру жизни. – Голубоглазые брюнеты. Решил создать клан маминых копий?

Я невольно усмехнулся – они и впрямь унаследовали мамины черты. Большего разнообразия достичь не удалось, и я придал им черты внешности, которую сам когда–то отделил для новой ипостаси, скрыв под «маской» истинный облик. До того, как дед украл мои силы, я мог создавать жизнь с той же лёгкостью, с какой зима украшает окна морозными узорами.

– Они не копии, просто пришлось пожертвовать разнообразием в пользу других качеств. Самое главное я в них вложил: стойкость к холоду, бессмертие, разум. И, как видишь, жизнь. С учётом, что изрядная часть моих сил всё ещё питает вашего домашнего властелина, и в нынешнем виде они – настоящее чудо.

– Впечатляет, – признал Эртамон, слегка склонив голову и наблюдая за первым представителем нового народа, что теперь занялся увлечённым изучением разноцветных камушков, найденных им в траве. – Особенно с учётом, что эти свои творения ты создал уже после ограбления…

Брат подошёл ещё ближе, протянув руку к айсерину. Тот без страха взглянул на него, выпрямился во весь рост и слегка поклонился — с достоинством, почти как равный. Эртамон одобрительно кивнул, потом положил руку на плечо айсерина и подмигнул мне:

— Да, братец, ты и правда сотворил нечто удивительное. В них есть искра — та самая, что всегда была в твоих творениях. Я вижу, что ты не сдался, не опустил руки. Это достойно восхищения.

Он сделал паузу, и его взгляд стал серьёзнее:

— Но скажи мне честно, Бахтум… – Киара, впервые называя меня новым именем, произнесла его не сразу, долго не желая принимать. Эртамон же сделал это легко, спокойно, словно далеко уже не в первый раз. – Ты ведь понимаешь, что долгие зимы — это не просто смена сезонов? Смертные приспособились, да, но цена была высока для них. Они научились выживать, но не жить в полную силу. Ты меняешь мир, и я вижу в этом цель и твой путь. Но нельзя ли было найти путь мягче? Без такой смены климата? Без того, чтобы заставлять их веками бороться за каждый глоток тепла?

Я помолчал, глядя на долину, залитую летним солнцем. Где–то вдали слышалось пение птиц, шелест листьев — мир жил, приспосабливался, но брат был прав – это был нелёгкий, дорогой путь.

— Я думал об этом, — тихо ответил я. — Но так было нужно. Мир застыл под властью Таниктэ. Он перестал развиваться. Долгие зимы — это испытание, да, но и возможность. Стать сильнее, мудрее, научиться ценить то, что есть. Я не хотел жестокости — я хотел пробуждения.

Эртамон кивнул, не сводя с меня взгляда:

— Я понимаю твои мотивы, Бахтум. И одобряю сам путь, покуда это путь созидания, возрождения, поиска нового. Но это тоже слом – мира, его законов. Сила – это давать опору там, где земля зыбка. Если ты действительно хочешь изменить мир — дай им не только испытание, но и надежду. Иронично, когда тот, кто призван покровительствовать в бою, оказался беззащитнее того, чья суть – истинное созидание. Но мои силы слабее Источника. Я не могу противопоставить деду чего–либо стоящего. Хотя порой безумно хочется.

Он, замолчав, подошёл ко мне и крепко обнял за плечи:

— Я рядом, брат. Несмотря ни на что. А если когда–нибудь высвобожусь из–под оков Источника – мой топор будет бок о бок с твоим клинком. Главное… Не потеряй себя на этом пути. Не забудь, кто ты есть на самом деле.

Я улыбнулся, чувствуя старую, подзабытую, тёплую связь между нами. Связь двух братьев.

— Спасибо. Этого мне сейчас и не хватало — знать, что кто–то может сказать мне правду, даже если она горька. Хотя этим больше присуще заниматься отцу, но из твоих уст это звучит вдвойне лучше.

— Ну ещё бы! — он хлопнул меня по спине так, что даже моё божественное естество ощутило силу этого жеста. — А теперь оживи остальных твоих творений. Хочу посмотреть, как они начнут ходить, разговаривать… Может, научу их паре приёмов — как слушать камень, как понимать горы. Пригодится, если они решат обосноваться у Таур–Рагаха.

Я кивнул и направился к другим айсеринам, юношам и девушкам, ожидавшим своего Пробуждения. Они были не такими, как прежде созданные мной существа. Немного однообразными, но оттого не менее живыми. И в этом было настоящее чудо – они появились вопреки всему, когда я, лишённый части своей мощи, всё равно нашёл способ подарить жизнь.

***

Новости об ужасах, творимых Таниктэ примерно тогда же, когда я работал над первыми айсеринами, дошли до меня через Илайну. Ивэ появилась у моей пещеры на рассвете – бледная, с дрожащими руками, глаза были полны природного ужаса. Она едва переводила дыхание после долгого трудного пути, опираясь ладонью на ледяную стену.

– Бахтум! – прошептала она, едва держась на ногах. – Как… Хорошо… Что ты тут… Я живу… Южнее… Ближе к морю… Но они… Они везде…

– Кто они? – не понял я. Айсеринов набиралось едва ли с полсотни, жили они совсем недалеко от гор, мирно, и едва ли могли кому–то помешать. Тем более – южнее, куда и ехать–то нужно было добрых пару месяцев.

– Творится что–то ужасное, они появились с юга, из–за моря, и по слухам, от самого Манирлака. Гигантские осы с жалами, способными проткнуть взрослого иви за один удар. Кровососущие летучие крысы размером с волка. И ещё каны… Помесь медведя и волка — огромные, тупые, кровожадные твари. Они истребляют всё на своём пути. Я пару раз едва успела убежать, с трудом отбилась, – по щеке поползла одинокая слезинка, которую тут же смахнули рукой. – Я видела внизу деревушку, там строят дома люди… Точнее кто–то похожие… Ты, наверно, был занят ими…

По мере её рассказа, при котором голос девушки заметно дрожал, внутри всё сильнее холодело. Илайна не знала, кто сотворил этих чудовищ, но я понял сразу — это дело рук Таниктэ. Простой власти над смертными и божествами ему оказалось недостаточно. Он замахнулся на сотворение жизни. И каким–то чудом (и моими силами) смог что–то выдать. Такое же извращённое и противоестественное, как и сам творец.

— Покажи мне, где видела ближайших, — бросил я, чувствуя, как во мне закипает холодная ярость.

Илайна привела меня к заброшенным рудникам у дальнего подножия Таур–Рагаха и небольшому поселению людей, ближайшему к моей долине. Воздух здесь был пропитан смрадом разложения, а в небе кружили огромные тени.

Первыми мы нашли ос. Их жужжание напоминало звук надвигающейся бури. Крылья отбрасывали на землю трепещущие тени, а жало каждой твари было длиной с предплечье.

Я поднял руки. От пальцев потекла сила, превращая воздух в кристаллики льда. Осы замерзали на лету, падая на землю хрупкими скульптурами и разбиваясь на осколки. Одна за другой они застывали в полёте, их огромные сетчатые глаза стекленели, крылья ломались, как тонкий лёд. Порожденное извращённой сущностью уродство исчезало из мира, убирая из него неестественное, чужеродное.

Потом мы двинулись – вернее, я перенёс девушку, лишая нас необходимости в паре дней пути, - к развалинам старого поселения, где прятались летучие крысы. Они бросились на нас, скорее на Илайну, с пронзительным визгом, обнажая длинные клыки. Но стоило мне сделать шаг вперёд, и мороз окутал их плотным коконом. Крысы покрывались коркой льда и замирали в нелепых позах — кто–то с раскрытой пастью, кто–то в прыжке.

Каны бродили по окраинам лесов, мы нашли парочку в одном из ближайших. Эти твари были крупнее остальных, огромные туши, похожие при этом на маленьких, по пояс, медведей, что я поселил в лесах Бэрталая, отказавшись от более крупных представителей. Эти же имели мощные лапы, массивные челюсти, глаза, полные слепой ярости. Они зарычали, едва увидев нас, и бросились в атаку. Ивэ подняла было меч, лёгкий, игрушечный против этих чудовищ, но их встретил ледяной барьер, один поскользнулся на ледяной корке, упал, откатившись в сторону, пока я пытался потоком мороза сковать его полностью. Но что–то шло не так, холод лишь замедлял тварь, но не причинял должного вреда.

Второй кан, обойдя преграду сбоку, ринулся прямо на Илайну. Я бросился вперёд, перекрывая ей путь. Чудовище ударило лапой — я едва успел отшатнуться. Его когти зацепили плащ, разорвав ткань.

— Назад! — крикнул я Илайне, отталкивая её в сторону.

Она отступила, но не убежала — стояла, сжимая меч, несмотря на явное неравенство сил. Первый кан уже поднимался, рыча и обнажая клыки. Второй готовился к новому прыжку.

Холод не брал их так, как ос или крыс. Что–то в их плоти сопротивлялось моей магии — возможно, часть той силы, которой Таниктэ наделил этих своих созданий.

Я сделал шаг вперёд, вынуждая первого кана броситься на меня. В последний момент отпрянул в сторону, и тварь пронеслась мимо. В тот же миг я выхватил меч — тот самый клинок, которым собирался убить деда, прихваченный из родного мира, — и после серии неудачных выпадов и недолгой схватки, очередным ударом поразил чудовище в бок, под рёбра, туда, где защита была слабее. Второй кан кружил вокруг нас, пытаясь подобраться и отобрать добычу первым, а ивэ сообразила всё же медленно отходить подальше. Кан взревел, рухнул на землю и больше не поднялся.

Второй замер, оскалившись, не решаясь атаковать. Взгляд не отрывался при этом от девушки, и мысль, что ей хватило бы и одного удара когтей, при самом неудачном раскладе, заставила что-то внутри сжаться. Решение пришло откуда-то из глубины, само, быстрое, молниеносное, устранившее бы малейшую угрозу для той, кто доверилась мне не как образу из молитв. И кого я не мог подвести.

Я медленно выпрямился, стараясь не выдать напряжения. Илайна смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными одновременно тревоги и надежды.

«Нельзя, чтобы она увидела», — пронеслось в голове.

Я сделал вид, что концентрируюсь, поднял руки, создавая видимость заклинания. Одновременно шагнул ближе к твари, скрывая за поворотом тела, что стянул с левой руки перчатку. Когда расстояние сократилось до нескольких шагов, резко выбросил вперёд руку, касаясь шеи кана.

Пальцы дотронулись до грубой шерсти. Проклятье деда сработало: холод проник в плоть твари, сковывая мышцы, замораживая кровь. Чудовище вздрогнуло, застыло на месте, в глазах плеснулась боль и что–то похожее на недоумение. Секунду спустя его тело покрылось коркой льда, лапы подкосились, и оно застыло, превратившись в ледяную статую.

Я тут же отступил, быстро надел перчатку обратно и опустил руки, делая вид, что только что завершил заклинание.

— Они не устойчивы к холоду, — спокойно произнёс я, словно всё произошло исключительно силой магии. — Просто требуют более точной и долгой работы.

Илайна медленно кивнула, всё ещё бледная, но уже с облегчением.

— Ты… ты справился, — выдохнула она. — Я думала, они нас разорвут.

— Мы справились, — поправил я. — Ты не убежала, не бросила меня. Спасибо.

Она слабо улыбнулась, убрала меч в ножны и посмотрела на застывшие фигуры канов.

— Нужно проверить, нет ли ещё поблизости таких же, — сказала она. — И предупредить поселения.

— Да, — согласился я, бросая последний взгляд на ледяную глыбу. — Идём.

Мы двинулись дальше, вглубь леса, оставляя позади следы борьбы и две неподвижные фигуры — одна из которых пала жертвой проклятья, наложенного своим же создателем.

***

Таниктэ явился на Таур–Рагах внезапно. Его глаза сверкали от ярости.

— Ты осмелился противостоять мне, внук? Убивать мои творения? — его голос гремел, заставляя дрожать ледяные сталагмиты в моей пещере. — Я вновь усилю проклятье и к тебе и на сотню шагов подойти будет нельзя!

— Убирайся отсюда, – холодно произнёс я. — Твои угрозы больше не действуют.

— Ты думаешь, что стал сильнее? — он сделал шаг вперёд. — Ты всего лишь жалкий отщепенец, забывший своё место!

Что–то во мне оборвалось. Ярость, годами копившаяся внутри, вырвалась наружу. В один миг я преодолел расстояние между нами и схватил его за горло голой рукой.

Ничего не произошло. Ни ожога, ни холода, ни боли — Таниктэ остался невредим. Но в его глазах я увидел то, чего не замечал раньше — ужас. Он сам не был уверен, что его защита абсолютна.

«Он боится, — пронеслось у меня в голове. — Боится, что однажды я найду способ сломать его чары».

Эта мысль одновременно обрадовала и встревожила меня. Хорошо, что он не всесилен. Плохо, что он может пойти на что угодно, лишь бы сохранить власть.

— Это ещё не конец, Бахтум, — прошипел Таниктэ, вырываясь из моей хватки. Его голос дрожал, но он пытался скрыть это за гневом. И исчез, оставив после себя лишь металлический запах фальши и ощущение тревоги.

***

Я стоял на вершине горы, глядя вдаль. Ветер трепал мои волосы, принося запахи далёких лесов и горных трав. Внизу, в долине, уже загорались первые огни поселений — маленькие жёлтые точки, словно звёзды, упавшие с неба. Где–то внизу айсерины учились ходить по земле, которую я пытался сделать безопаснее.

Я вспомнил глаза Таниктэ — тот миг, когда моя рука сомкнулась на его горле, а в его взгляде вспыхнул страх. Он не был всесилен. Он боялся, что баланс сил изменится.

И тут я осознал истинную причину его чудовищ. Не ради силы, не ради устрашения — а из чистой, жгучей зависти. Он увидел, как я создал птиц, белок, айсеринов, как вдохнул в них жизнь, разум, душу. Увидел, что, даже лишённый части своей силы, я способен на настоящее творение. И решил доказать: «Я тоже могу творить! Я тоже могу дать жизнь!»

Но он не понимал — или не хотел понимать, — разницы. Я даровал жизнь. А он… он создал уродство. Осы с жалами, способными убить за один удар. Кровососущие летучие крысы. Каны — помесь медведя и волка, тупые и кровожадные. Всё это — не жизнь, а её искажение. Не созидание, а пародия на него. Он пытался повторить мой дар, но вместо гармонии породил ужас.

«Я тоже могу», — вот что стояло за каждым его созданием. Но в этом «могу» не было любви, не было заботы, не было стремления дать миру что–то новое и прекрасное. Только желание превзойти внука, унизить его, показать, что истинный творец — он.

Но мир отвергал его творения. Природа сопротивлялась. И я почувствовал это особенно остро, когда мороз сковывал ос, замораживал крыс, останавливал канов. Земля сама отторгала эти противоестественные создания. Только нуждалась в помощи.

Взгляд невольно скользнул к горизонту, где алое зарево заката окрашивало снежные вершины в цвет крови. Скоро наступит ночь — долгая, холодная, но не вечная. Как и власть Таниктэ.

Глубоко вдохнув морозный воздух, я повернулся к спуску. Пора было идти вниз — туда, где ждали те, кому нужна была моя защита. И моя помощь. Шаг за шагом я начал спускаться с горы, оставляя позади холод вершины, навстречу своим новым подданным. Навстречу Жизни, рождённой богом зимы.

Глава девятая. Рассвет, обещанный Смертью

Глухой стук огромных каменных плит показался во внезапно воцарившейся тишине раскатом грома, усиленным тысячекратно, и заставившим сжаться каждую даже самую тонкую и маленькую нить самой сущности. Только что переговаривавшиеся рядом Нита, покровительница растений и животных, и Агай, повелевающий стихиями, резко умолкли. И как и я застыли, не в силах будучи поверить в то, что видели. У Врат Бэрталая стояла, высоко воздев руку, из которой струились эфирные нити, стягивавшие каменные плиты, одинокая фигура. Высокая, с широкими плечами и тёмными с лёгкой проседью волосами. Таниктэ.

Вот только вопреки ожиданиям, при которых ещё две подобных фигуры должны были стоять рядом и делать то же самое, он был один. Выделялся на фоне черноты каменных плит белоснежным одеянием, и был один.

Позже я много раз задавалась вопросом, как он мог оказаться настолько силён, чтобы сделать это в одиночку, но в тот момент, когда первый шок отступил, беспокоило совершенно иное…

— Где Фиарэ? — голос прозвучал странной смесью вскрика и шёпота, но в тишине, что воцарилась на поле у Манирлака, он был отчётливо слышен. — Где бабушка?! Что ты…

— Что ты натворил? — одними губами прошептала мама, сжав мою руку так сильно, что я почувствовала боль. — Они что, остались там?!

— Я спасал от опасности всех остальных. Там было слишком много Надзирателей, чтобы они двое сумели их удержать. К тому же, воинским мастерством Фифи никогда не отличался. Да и моя возлюбленная Фиабара достаточно сильна, чтобы открыть Врата снаружи, и нужно только немного подождать, — то, как противоречили друг другу эти его слова, словно прорвало внутри какую–то скрытую, спавшую преграду, заставляя вырваться из всё более болезненной хватки мамы, и, проигнорировав растерянно–встревоженный взгляд Эртамона, почти мгновенно оказаться лицом к лицу с тем, кто назывался нашим дедушкой. Кулаки сжались до боли.

— Открой Врата! Они же могут пострадать! — тишина за спиной наконец взорвалась, выкриками ужаса и недоумения, голосами согласия с Таниктэ, как мантру, твердившим, что надо просто подождать, и они сами зайдут. Спорами, такими неуместными в эти страшные мгновения. Мама и Эртамон присоединились ко мне, требуя немедленно открыть Врата. Отец и часть будущего Пантеона были уже на горе, во дворце… В какое–то мгновение, совсем скорое, брат не выдержал, и надвинулся на деда, сжимая кулаки, с явным намерением применить силу. И вот тут мы узнали ещё одно страшное откровение того рокового дня. Эртамон, рука которого не коснулась плеча деда меньше, чем на волос, отлетел на десяток шагов, и с глухим грохотом рухнул на каменистую землю. Дед лишь едва заметно, почти лениво, шевельнул рукой, в которой была сжата большая, немного кривая по бокам, каменная пластина, на которой огромные силы оставили отпечаток. Слепок энергии тех, кто сотворил этот мир. Слабые отголоски сил других, как знак их присутствия, места в мире и естественности для него.

Отпечаток напоминал извилистую, разветвлявшуюся на листья и лозы растения, молнию, на которой висели вместо ягод схематичные очертания гор, капель дождя, кости и почти неразличимого силуэта, отдалённо напоминавшего человека или иви. Тень. Душа.

Я видела эту плиту много раз, ещё когда Триада лишь творила Бэрталай, придавая всё более чёткие очертания, и всё более согласованные между ними законы. А Фиарэ едва приступал к кустарникам и водным обитателям. И сама лично оставила на ней крошечные отпечатки, напоминавшие ребёнка и арфу.

Ключ от Врат Бэрталая. То, что одновременно помогало нам обрести безопасность, и привязывало к новосотворённому миру. Закрывая мир от общей мириады, его боги привязывают себя к нему прочной, неразрывной нитью, связующей их с энергией и сутью самого мира, и с его судьбой. И хотя даже такой мир можно покинуть, но только на время, постепенно ослабевая и разделяя судьбу мира, на каком бы расстоянии от него не оказался.

Но в то короткое и вечное мгновение мне было не до любования Ключом и не до размышления о цене связи с Бэрталаем. Когда Таниктэ шевельнул рукой, вновь отталкивая поднявшегося с явно раздраженно–потрясенной гримасой Эртамона, я выхватила из нее каменную пластину, совершенно не ощущая ни веса, ни собственного дыхания, если вообще дышала… Ничего, кроме ужаса от картин в голове и отчаянной безумной надежды, что Врата и впрямь вот–вот откроются, и они появятся, усталые, возможно, пострадавшие, но живые. Но перед глазами предательски встало чёрное пламя, охватившее такой знакомый силуэт, закрывший руками лицо…

— Ты куда это собралась?! — громом раскатилось за спиной. Тот, кто раньше звался моим дедом.

— Тогда я Сама их открою! — мне не хватило бы сил сдвинуть их и на ладонь, и я понимала это, но Ключ и был предназначен в том числе для подобных мне маленьких богов. Он не мог бы распахнуть Врата во всю ширь. Но небольшого проёма было бы достаточно, чтобы выйти. Найти… Помочь…

Я даже не поняла и не заметила, как в спину обрушилось что–то ледяное, липкое, удушающее и тяжёлое. Как выскользнула из пальцев враз отяжелевшая плита. Как подогнулись колени, роняя наземь… И, стоя коленями в лужице от недавнего дождя, увидела, как достиг поток чего–то, что могло бы напомнить ветер, если бы тот стал видимым и плотным серым маревом, каменных плит, уходящих невообразимо далеко ввысь в небольшом прогале сплошного горного массива, защитной черты Бэрталая между ним и Бесконечностью. Отец.

— Артасал?! — прошипел за спиной голос деда. Камень дрогнул, заскрежетал, жутко загудел из самых своих глубин… И там, где только был сплошной, гладкий стык, появился зазор… И перелив мириад звёзд, морей энергии и сплошного Ничто за ним. Зазор расширялся с каждой секундой, а сильная рука легко подняла меня на ноги.

— Смеешь вмешиваться в дела Чужого мира? — голос был похож на шипение рассерженной змеи. И всё же что–то ещё скользнуло за ним… Но что, я тогда не разобрала.

Я пошатнулась, пытаясь устоять на ногах, рука отца поддерживала локоть. Сильная, крепкая, уверенная. Воздух вокруг дрожал, почти слышно звенел, словно был готов лопнуть от напряжения, как слишком сильно натянутая нить. Отец стоял рядом, невозмутимый, с прямой спиной и твёрдым взглядом. Я ощутила холодную пульсацию его энергии — древней, мрачно–величественной, опасной и созидательной одновременно. И, повинуясь ей и его воле, Врата медленно, капля по капле, отворялись.

Таниктэ сделал шаг назад, его лицо исказилось от ярости.

— Ты не имеешь права, — прошипел он. — Это мой мир! Моя воля!

— Мир принадлежит не тебе, — голос отца звучал холодно, почти буднично, но воздух вокруг стал вязким, а трава у ног пожухла, словно от внезапного мороза. — Он принадлежит всем, кто живёт в нём. И создал его не ты. Не забывайся, Таниктэ.

Дед, лицо которого искажала гримаса ярости и раздражения, не торопился атаковать отца. Но поднял руку с Ключом повыше…

— Не желаете подчиниться добром, пожалеете об этом! — прорычал он. Ключ в его руках с сухим треском раскололся надвое, кто–то глухо охнул. Осколки повисли в воздухе, окружённые гаснущими тёмными отголосками энергии, разрушившей его. Но не рассеивались, остались двумя половинками каждая из которых сохранила свои отпечатки — молния отца, лоза Фиарэ, моя арфа или язычок пламени, оставленный двоюродным дядюшкой Агаем…

Таниктэ стоял с торжествующим видом, словно бросая отцу вызов и декларируя победу одновременно. Последний же лишь едва шевельнул уголком рта, продолжая всё шире открывать Врата. Но я ощутила, как энергия вокруг него стала гуще, холоднее, почти осязаемо плотной. И слегка замерцала тёмно–серой дымкой.

— Ты продолжаешь… — начал было дед, и воздух вокруг сгустился от его гнева.

— Ты обрёл власть над теми, кто черпает из Источника, — холодно бросил в ответ отец. — Я не из их числа.

— Ты тоже часть этого мира, — скрежетнули в напряжённой тишине, нарушаемой только гулом Врат, зубы.

— Я часть его законов. Но Источник Манирлака надо мной не властен, и над Царством моим, — отец ненадолго отвлёкся от Врат, обернувшись к деду. Сделал шаг в его сторону, отпустив мой локоть, без позёрства, без предупреждения, и поднял руку. И само пространство вокруг Таниктэ вдруг замерло, застыла трава у ног, ветер словно остановился, почти различимый взглядом. Дед попытался было шагнуть назад, но посеревший, сгустившийся воздух словно придавил его к месту, сковывая движения.

— Что… Ты делаешь? — прохрипел он, и впервые с момента перехода в Бэрталай в его голосе скользнуло что–то, похожее на страх. Почти на ужас. Его силуэт на мгновение дрогнул, теряя чёткость.

— Просто показываю разницу, — спокойно отозвался отец. — Ты питаешься из Источника, просто обрёл над ним контроль, которого остальные лишены. Но я — нет. Я часть цикла самого бытия. Ты управляешь энергией, а я с ней существую.

Осколки Ключа слабо замерцали на эти слова и немного сдвинулись в сторону отца. Мама, а за ней и Эртамон, подошли ближе, замерев на шаг за спиной отца, Нита и богиня сновидений и грёз Уна переглянулись, донёсся обрывок фразы про «переходит черту».

— Ты всегда стоял особняком, Артасал, — процедил дед. — Но не стоит бросать вызов самому порядку чужого измерения. Занимайся делами своего Царства. Или так задевает, что в нём почти пусто? Ну так забери парочку симпатичных девиц, пусть скра… — он осёкся и слегка побледнел, когда давление усилилось, а камни у его ног начали трескаться. Мамины глаза блеснули от обиды и сдерживаемой ярости на такие слова, дед, с трудом поднимая руку, потёр было шею. Воздействие оборвалось, дед отшатнулся на пару шагов, едва не хватая ртом воздух, аура заметно померкла. Осколки Ключа медленно опустились на землю.

— Не отнимай у меня время, нужное моему сыну и твоей жене. И если ты ещё раз попробуешь причинять вред моей дочери или кидать подобные намёки при моей жене… — он не договорил, а дед с недоверием и почти человеческим испугом взглянул на кисть, пара пальцев которой приняли неестественное положение. Отец, потеряв к нему малейший интерес, вновь обернулся к Вратам.

— Ты сможешь придержать их открытыми, пока мы поищем их? — уточнил Эрти, бросая встревоженные взгляды на достаточно широкий для спокойного прохода сразу пары кхандров проём. Бесконечность сжималась в одну точку и вспыхивала туманностями каждое мгновение, рождая смешение чистой энергии и совершенно материальных домов, каменистых островков с плоскими поверхностями… Родной мир, в одночасье переставший быть доступным и своим, когда мы в очередной, роковой раз, приняли сторону Таниктэ, а не правосудия.

— Я всё ещё чувствую Фиарэ, — произнесла подошедшая ближе Нита, с бледным лицом и расширившимися глазами, — он держится, но очень слаб…

Отец молча поднял руки, раскрывая ладонями к пульсирующей прозрачной границе между мирами. Никаких заклинаний, пафосных жестов или громких слов — только воля и уверенность. Пелена перестала дрожать и идти рябью, стираясь, открывая путь в Бесконечность. Туда, где ждали помощи бабушка и младший брат.

— За мной, и держитесь ближе, — коротко бросил отец. И шагнул в пропасть. Я сжала руку мамы, решительно поджавшей губы, и кивнула Эртамону, ответившему коротким движением головы и положившему руку на моё плечо. И мы последовали за отцом, туда, откуда совсем недавно были вынуждены бежать.

***

Ещё какой–то час назад это был наш родной мир. Здесь всё было знакомо до мелочей — эфир, из которого рождались вихри энергии, ритмы и потоки самой Бесконечности, лёгкие, как дыхание. Но теперь, после того как мы приняли себя частью Бэрталая, и обрели в нём форму и Сущность, она… казалась другой. Не чужой, всё ещё родной и всеобъемлющей. Но непривычной после материальности и упорядоченности сотворённого нами молодого мира.

Я невольно крепче сжала мамину руку — вокруг нас кружились потоки энергии, знакомые, но теперь ощущаемые острее, словно миновал не час, по бэрталайскому исчислению, а вечность. И одна особенно ярко выделялась среди остальных — знакомая, заметно угасшая, странно искажённая и словно разрываемая на части. Тогда я подумала, что из–за воздействия Надзирателей. Но правда оказалась страшнее.

Брат обнаружился у самых Врат и долго искать не пришлось — он был именно там, где я видела его в последний раз. Когда тёмное пламя охватило его силуэт, закрывший руками лицо. Лежал на ровной тёмной Тверди, и был почти материальным. И самым страшным в этой фразе было именно «почти». Он словно начал распадаться, но этот процесс что–то сдерживало, очень тонкой гранью. Форма была нестабильной — в одних местах тело выглядело плотным и материальным, в других просвечивало как плотный, но постепенно рассеивающийся туман с нечёткими, дрожащими границами. Казалось, что ещё немного, и он растворится в энергии совсем, без следа, но какая–то внутренняя искра воли удерживала его в этом промежуточном состоянии.

Плоть была страшно обожжена, кожа на скулах и кистях обуглена, местами сквозь глубокие раны проглядывали хаотично пульсировавшие ручейки силы. Ядра. Но волосы, тёмные, гладкие, оставались поразительно нетронутыми, разметались, почти сливаясь с твердью. Аура едва теплилась, между вспышками — пугающе долгие паузы. Фиарэ то сгущался, словно в попытках стабилизироваться, то распадался на потоки, ниточками начинавшие растекаться в стороны.

— Фиарэ! — вскрикнула мама полным тревоги дрожащим голосом, бросившись к нему, и я рванулась следом. При виде его состояния сердце и сама сущность сжимались, рядом опустилась на колени у неподвижной тающей фигуры Нита, касаясь ладонью его руки. Лёгкий, немного несмелый импульс показал, что она попыталась передать ему немного собственной энергии, как и сидевшая по другую сторону от брата матушка, крепко сжимавшая его руку. Губы беззвучно двигались и дрожали.

— Держись, — шепнула я, последовав примеру, пытаясь немного укрепить его сущность своими силами. — Мы уже рядом, мы тебе поможем.

— Киара, помоги удержать контур, — бросила на меня короткий взгляд матушка. — Я попробую немного укрепить его, чтобы мы смогли вернуться в Бэрталай. Нита… — она на мгновение словно заколебалась, но качнула головой в такт каким–то своим мыслям. — Помоги Киаре. Эрти, — она бросила взгляд на брата, почти бесшумно выросшего за моей спиной.

— Я дам вам подпитку, — голос прозвучал твёрдо, но в глазах читалась не меньшая тревога, чем у нас. Он положил руку мне на плечо, позволяя своей энергии, твёрдой, ровной, надёжной как гора, перейти вместе с моей силой к Фиарэ.

— Он жив, но его сущность сейчас очень слаба, и лучше как можно быстрее вернуться в Бэрталай. Так Бесконечность не будет впитывать его энергию столь быстро, — отец, присев у головы Фиарэ, мягко коснулся ладонью его волос, и вокруг обоих замерцало лёгкое, призрачное свечение. И хаотичные сплетения силы за глубокими ранами постепенно начинали замедляться в своих переплетениях, упорядочиваться, а форма уплотняться.

— Сынок, — тихо произнесла мама, сейчас казавшаяся почти человеческой женщиной — уязвимой, растерянной, испуганной подступившей бедой. — Я здесь, я с тобой… Слышишь?..

— Возвращайся к нам, — почти слились наши с Эрти тихие слова, не зов, мольба.

— Мы тебя не отпустим, — голос Ниты прозвучал немного рвано, пальцы едва заметно подрагивали. — Ни за что, — она на мгновение прикрыла глаза, будто вспоминая что–то личное. Возможно, из детства или некий разговор…

— Киа…ра… — прошелестел едва слышный голос, и почти прозрачные, обычно насыщенно–зелёные глаза, на мгновение приоткрылись. Подруга замерла, метнув на меня странный взгляд, но тут же вновь сосредоточилась на Фиарэ, чья энергия вновь дрогнула, пошла рябью, и тело на мгновение стало почти прозрачным. С губ сорвался хриплый выдох, от наполнившего всю сущность ледяного ужаса, но он снова начал медленно уплотняться. Тело покрывали страшные ожоги, Бесконечность поглощала, но позволяла долететь слабым отголоскам запаха опалённой плоти, но, по меньшей мере, он больше не рассеивался.

Отец поднял взгляд, медленно выдохнув:

— Теперь можно идти. Рэлли, поддерживай с ним связь. Возвращаемся домой, — мама кивнула.

— А как же бабушка? — не понял Эртамон, бросив по тёмной тверди под ногами быстрый взгляд. Но кроме Фиарэ и его клинка, вернее, обломка последнего, вокруг не было больше ничего. Ни материального воплощения, ни сгустившейся энергии, ни следов пламени, как на Фиарэ и вокруг… — Бабушка… — снова позвал он, и в голосе читалась скрытая надежда на то, что ответ окажется утешительным.

Отец медленно поднялся, его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнула тень боли и сожаления. Он оглядел тёмную твердь и Бесконечность, словно взгляд его, в котором на мгновение отразились тени забытых миров, искал что–то в узорах энергии.

— Её здесь нет, — наконец произнёс он. — Даже отголосков энергии.

Мама побледнела сильнее, пальцы, сжимавшие ладонь Фиарэ, которого отец держал на руках, чуть дрогнули.

— Но как?.. Она ведь тоже была здесь, рядом с ним…

— Возможно, она смогла скрыться от Надзирателей, или… — Нита осторожно утешающе коснулась её плеча, — увести их от Фиарэ и Врат.

— Или пожертвовала собой, — тихо произнесла я, через подступивший к горлу комок, и всё моё естество сопротивлялось этим словам, после которых воцарилось тяжёлое молчание. Даже вечный тихий шёпот энергий будто притих, давая нам осознать сказанное.

— Мы обязаны её найти, — сжал кулаки Эртамон.

— Мы вернёмся сюда, но сперва безопасность Фиарэ, — кивнул отец. — Обещаю, мы поищем Фиабару… — он обернулся в открытым Вратам, и в проёме проступили очертания гор, лесов и вод Бэрталая.

— Вперёд, — коротко скомандовал отец, когда Эртамон помог ему нести младшего брата, а мама всё так же сжимала ладонь Фифи. Первый шаг в сторону Врат дался тяжело — словно Бесконечность сама цеплялась за нас и не желала отпускать. Но мы шли, упорно, шаг за шагом, спасая того, кто едва не исчез, и надеясь найти ту, кто, возможно, отдала всё за наше «переселение», по сути, бывшее бегством.

***

Мы перенесли Фиарэ в покои, предназначавшиеся ему на Манирлаке, и Нита продолжала оставаться рядом с ним, якобы, чтобы отслеживать состояние и помогать матушке, пытавшейся лучше стабилизировать последнее. Но сложно было не заметить, как она задерживала дыхание, касаясь обожжённой руки, осторожно отводя ту от изувеченного лица, как подрагивали при этом пальцы и как она сглатывала слёзы, глядя на почти прозрачные местами очертания.

— Он стабилизируется, — шептала она, но даже шёпот срывался. — Но так медленно… И словно что-то мешает… — она на мгновение коснулась его волос и, выдохнув, отвернулась к окну, скрывая проступившую в глазах боль и кое-что другое…

Отец, стоявший у изголовья, вдруг резко выпрямился. Его аура, обычно спокойная и плотная, как горный гранит, проявилась алыми, переходящими в черноту, всполохами.

— Мешает, говоришь? — он прищурился, склонился к брату, осторожно касаясь головы, плеча, солнечного сплетения… Замер, и лёгкое свечение ауры вокруг потемнело, стало плотнее, заклубилось и в нём возникли яркие вспышки, подобные молниям на грозовом небе. Он, резко выпрямившись, и не произнеся ни слова, с полыхнувшими яростью глазами, вышел из комнаты. Почти вылетел, и мы с мамой, оставляя Фиарэ под присмотром Эртамона и Ниты, поспешили следом, одновременно и догадываясь о происходящем, и ужасаясь глубине того, насколько чудовищным это было.

Дед уже восседал на кристальном троне, рассказывал нескольким членам семьи, среди которых мелькнули Агай и кузина Дэлайа, дочь маминого брата, богиня воды, рек и озёр, о каком-то новом порядке… И по залу Престола пронёсся и оборвался выдох сразу нескольких ртов, когда Таниктэ, не успев и взгляд перевести, слетел со своего трофея, сдёрнутый оттуда незримой силой и отшвырнутый к стене.

— Артасал! — влез было Агай, и осёкся, когда то же, что мгновением назад протащило на добрый десяток шагов новоявленного хозяина Источника и всего Манирлака, оттолкнуло его на пару шагов с дороги в одно мгновение пересёкшей не такое уж маленькое помещение фигуры в тёмно-сером плаще, даже рыжие волосы которой словно потемнели и полыхали странным, неживым пламенем. Дед открыл рот, но только захрипел, когда в его горло упёрлось острие тёмного клинка.

— Мерзкая тварь, — прошипел отец, надавив сильнее. — Прекрати это немедленно, пока я не освободил от тебя Источник, отрезав твою бесполезную жалкую голову, — там, куда опиралось острие клинка, показалась небольшая рана, капля крови, а затем стали видны хаотично дёргавшиеся, словно пытавшие оказаться подальше от клинка, нити ядра, сущности деда.

— Прекратить что?.. — прохрипел тот, пытаясь и изобразить ироничную холодность, и не показать боли и страха. В ответ острие меча оставило ещё более глубокий след.

— Не притворяйся, что не понимаешь! — я впервые за всё своё существование услышала, как обычно низкий и спокойный голос отца превратился в рык, даже не яростно-звериный, глухой, неотвратимый, и от того ещё более страшный, словно вдруг заговорила сама Тишина. — Оставь в покое силы Фиарэ! — эти слова прозвучали резким звоном лопнувшей нити. Последней, что ещё удерживала прежний образ весёлого, по-своему заботливого, родного, но подверженного слабости дедушки. И вместе с тем обрушивали страшное осознание, тяжестью горной породы, в недрах которой таился зал Источника. И там, на самом дне огромной «чаши», наполненной, источавшей и вбиравшей в себя энергии всего мира и его сущего, лежала точная копия того, что совсем недавно и бесконечно давно разрушил дед.

Осознание, как именно он смог оказаться достаточно силён, чтобы в одиночку управлять Вратами, что могли, и то не в полную меру, лишь члены Триады. Осознание, что Таниктэ, разрушив один из двух Ключей, создаваемых одновременно и связанных как часть основы самого мира, внёс искажение в саму сущность Бэрталая. Осознание, что его последняя, самая главная, самая страшная кража была не у Надзирателя и дальнего родственника. У его собственного внука и жены. Он, воспользовавшись последствиями атаки Надзирателя, подхватил частично выплеснувшуюся энергию Фиарэ, впитывая, поглощая и привязывая. И запер за спиной последнего Врата Бэрталая…

— Я их не… — Таниктэ захрипел, по шее и белой ткани балахона потекла кровь, а вдоль окрасившегося вишнёвым клинка скользнул, переливаясь разноцветной дымкой, язычок энергии.

— Арти, остановись! — голос мамы немного дрогнул, но был громким, и заставил руки отца замереть, а обычно зелёные глаза, сейчас потемневшие почти до черноты, скользнуть на неё. А вслед за ними и нас. — Посмотри…

Она указывала на окно, и мы обернулись за её рукой. Деревья за ним, росшие на пологой вершине и склонах Манирлака, сбрасывали враз пожелтевшую и иссохшую листву, трескалась и тлела кора, замедлил бег журчавший под стенами Пантеона родник, а небо теряло краски, превращаясь в серый купол. А вокруг отца и чудовища, недавно бывшего нашим дедом, крошился и истлевал даже камень.

— Он не стоит того, чтобы губить то, что создал Фиарэ, — тихо произнесла мама, подходя ближе и положив ладонь на сжимавшую тёмный эфес руку. — Мир реагирует на твою силу. И Фиарэ не примет, если ценой его… Защиты… Будет судьба его детей.

— Их жизнь… — произнёс кто-то в замершей, наблюдая за всей этой сценой, группе.

— Ещё хотя бы одна ниточка, у кого бы то ни было, и эта цена меня не остановит. Заставить вернуть уже поглощённое, не отдав её, я не могу. Но, я надеюсь, ты меня услышал, — молчание длилось долго. И в глазах деда больше не было триумфа и насмешки, с которыми он смотрел у Врат и в самом начале нашего появления в зале. В них смешивались злость, страх, бессилие, задетое самолюбие и кое-что ещё. Что-то, что создавало ощущение, будто в эти мгновения шёл некий безмолвный, недоступный другим разговор. Между вором и отцом его жертвы. Смертью и Хаосом. Между двумя гранями самого Бытия.

— Я услышал тебя, Артасал, — неожиданно серьёзно прозвучало в воцарившейся у Престола Манирлака тишине. — Но то, что уже моё, останется моим.

— Покуда не вернётся к истинному владельцу, — отец медленно, в безмолвии зала, убрал клинок, вновь взглянув в глаза Таниктэ, и на мгновение, когда он перевёл зеленеющий взгляд на нас с мамой, я успела заметить, что в глубине его собственных было что-то, чему я не могла дать название. Словно ими смотрела сама Бесконечность.

— Фиарэ стабилизировался! — где-то глубоко внутри я уже ждала этого возгласа брата, но напряжение всё равно немного отступило. Младший брат был изранен, ослаблен, искажён. И ему только предстояло узнать о произошедшем, и не повлечь последствий это не могло. Но в то мгновение было важным и достаточным совсем иное — то, что он Был.

***

Позднее, много позднее, когда Фиарэ уже покинул Манирлак и бросил деду вызов, и когда прозвучало проклятье, в которое, стоило бы признать, в первые мгновения никто не поверил, и когда уже не осталось сомнений в его серьёзности и реальности, я случайно подслушала разговор деда и отца в тени колонн тронного зала. Мы с мамой уговаривали его снять или хотя бы смягчить проклятье, плакали, убеждали, взывали к доводам разума, пытались действовать через лесть и демонстрировать почтение и послушание, но к уговорам нашим он оставался глух…

И вот сейчас я наблюдала, зайдя в тронный зал, чтобы сообщить о какой-то мелочи, как Таниктэ держал в руке осколок Ключа, и тот пульсировал жемчужными и тёмными отблесками, словно живое сердце. Хотелось того, или нет, но Источником, а с ним магией и потоками мировой энергии он действительно управлял.

— Она всё ещё жива, — прошипел дед, сжимая осколок так, что тот затрещал.

— И что с того? — холодно отозвался отец.

— Что с того?! — Таниктэ сделал шаг вперёд, и его тень, упавшая на мраморный пол, исказилась, словно пыталась схватить отца. — Всему должно происходить так, как прописано! Тот, кто умер в мире Фиарэ, должен стать частью Твоего! Ты вечно твердишь всем о Порядке, но Сам его нарушаешь!

— Ты хочешь, чтобы я убил ребёнка? — голос Артасала стал ледяным.

— Я хочу, чтобы ты не вмешивался в Мои дела! Я не лезу в дела Твоего Царства!

— Судьба Души — это Моя забота. Это мне решать, Таниктэ, как и какие души обретают место по обратную сторону Моего дворца. И ещё — иногда боль и одиночество очень сильно меняют, и не так, как ты можешь ожидать. А в моём Царстве ещё вполне достаточно места, чтобы принимать тех, кто окажется в нём, если Фиарэ вдруг озлобится настолько, чтобы выйти в самое сердце плотной толпы и прикасаться в ней к каждому встречному. На твоём месте, об этом я бы тоже задумался…

Я стояла за колонной, затаив дыхание. О какой девочке они говорили? Вопросы роились в голове, но я не осмелилась выйти. Отец и дед разошлись в разные стороны, а я так и осталась в тени, полная тревоги и непонимания. Позже я спросила отца, о какой девочке говорил дед, но он лишь слегка улыбнулся уголком губ, уйдя от ответа.

Дед не изменил свою «кару» сразу — возможно, действительно задумался, но не мог позволить своей гордыне и самолюбию этого показать. Возможно, хотел ещё потешиться ролью вершителя чужой судьбы, возможно, у них случались ещё какие-то разговоры и столкновения с отцом, но до момента, когда Таниктэ смягчил проклятье, оставляя его проводниками только ладони рук и пальцы, прошло ещё добрых полсотни лет.

***

Я стояла у окна покоев Фиарэ — тех самых, где когда-то мы все дежурили у его постели, боясь, что он всё же растворится в Бесконечности. Теперь здесь почти никто не бывал, кроме мамы. В стекле отражались язычки пламени созданной ей свечи. И Ниты, та приходила сюда почти каждый день — будто надеялась, что он вдруг вернётся, или что она сможет уловить отголосок его присутствия.

И сейчас она сидела у пустой кровати, машинально проводя пальцами по покрывалу.

— Он мог бы хоть раз навестить нас, — тихо сказала она. — Мы ведь его семья.

Я подошла ближе, скрестив руки на груди.

— Фиарэ не обязан отчитываться перед нами, — резко ответила я. — Он давно не тот, кого нужно опекать. Он живёт своей жизнью.

Нита вскинула голову, в её взгляде мелькнуло что-то упрямое.

— Но он мог бы…

— Мог бы что? — перебила я. — Приходить сюда, чтобы ты могла на него посмотреть? Вздыхать и делать вид, что заботишься? Нита, он поправился столетия назад!

Она побледнела, но не опустила глаз.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Это не просто опека. Я…

— Что? — я сделала шаг вперёд, голос зазвучал жёстче. — Ты влюблена в него? В того, кем он был? Или в того, кем стал? Потому что, если ты действительно о нём заботишься, почему не найдёшь его? Почему не пойдёшь к нему? Не поговоришь? Почему вместо этого ты торчишь здесь, в пустой комнате, и ждёшь?

Нита вздрогнула, словно от пощёчины. Её губы дрогнули.

— Не смей так говорить, — прошипела она. — Ты ничего не знаешь.

— О, я как раз знаю, — я не отступала. — Знаю, что Илайна, посторонняя ивэ, которая когда-то пришла его убить, теперь говорит с ним чаще, чем ты. Она не боится его новой сущности, не цепляется за воспоминания о Фиарэ. Она видит в нём Живого, вот сейчас существующего Бахтума — и, кажется, это ему ближе, чем твои вздохи у пустой кровати.

Лицо Ниты исказилось от боли и гнева одновременно. Она резко встала, отшвырнув покрывало.

— Замолчи! — её голос дрожал. — Ты не имеешь права так со мной разговаривать. Ты не знаешь, что я чувствую!

— Зато я вижу, что ты делаешь, — отозвалась я. — Ты заботишься не о нём. Ты заботишься о своих воспоминаниях. О том, каким он был. А он изменился. И если ты не готова принять его таким, то, может, лучше оставить его в покое?

Нита замерла на мгновение, в её глазах блеснули слёзы.

— Ты ничего не понимаешь в таких чувствах, поскольку никогда не любила. Вечный ребёнок, — едко произнесла она, но голос немного дрогнул.

— Возможно. Но я хотя бы не прячусь за иллюзиями.

Нита резко развернулась и почти выбежала из комнаты, хлопнув дверью так, что со стен осыпалась пыль.

Я осталась стоять у окна, тяжело дыша. В груди бушевали эмоции — злость, сожаление, горечь. Но что-то внутри подсказывало, что я была права. Нита цеплялась за образ, за тени прошлого, за того, кем он был. И пока она не отпустит эту тень, она никогда не сможет по-настоящему быть рядом с ним. А чтобы помочь ему вновь стать им, нужно было принять того, кем он становился.

***

После нападения брата и големов на Манирлак прошла добрая сотня лет, мир смертных жил в странном порядке и равновесии, учась принимать накопившиеся и созданные преимущественно братом изменения. Но однажды дед созвал нас в долине у подножия Манирлака.

— Смотрите! — его голос гремел, словно раскаты грома, а глаза горели фанатичным огнём. Он взмахнул рукой, и перед нами появились его «творения». — Я создал настоящую жизнь!

Первыми появились осы, нет, не так, Осы. Гигантские, они парили над землёй, издавая противный тонкий звук. Их полупрозрачные крылья мерцали, как осколки льда, а хитиновые тела отливали металлическим блеском. Каждая оса была огромной, с ребёнка или подростка, крупные особи обладали огромным острым, твёрдым почти как сталь, жалом, способным пробить тело иви или человека с одного удара.

Жало впрыскивало парализующий яд — жертва оставалась в сознании, но не могла пошевелиться, медленно теряя силы, медленно перевариваясь изнутри, прежде, чем оса-убийца собирала то ли кровь, то ли жизненную энергию. Глаза — фасеточные, с множеством отражений, словно зеркала, улавливающие малейшее движение. Когда они кружили стаей, воздух наполнялся гулом, от которого закладывало уши, а земля дрожала, как при землетрясении.

Ещё одним «творением» были летучие Крысы размером с волка, с чешуйчатыми спинами и зубами, способными прогрызть камень. Уши — огромные, улавливающие малейший звук за километры, глаза, в которых отражалась жажда крови и вечный голод… Но вершиной дедового мастерства оказались каны. Огромные твари, смесь волка и медведя. Массивные тела, покрытые грубой чёрной или коричневой шерстью с серебристыми прожилками, мощные лапы с когтями длиной в ладонь, головы с вытянутыми мордами, напоминающими волчьи, но с медвежьей мощью. И огромные клыки в разинутых в злобном оскале пастях. Они рычали низко и утробно, и звук этот заставлял землю дрожать, а кровь стынуть в жилах.

Я отшатнулась, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Это… чудовища! Они же истребят всё живое!

— Это эволюция Бэрталая! Они проложат дорогу новой жизни, более достойной, более совершенной, чем букашки твоего брата, — усмехнулся дед, с гордостью оглядывая свои создания. — Можешь пожаловаться папе или братику, посмотрим, кто победит…

Отец и Эртамон, узнав об этих творениях, которых дед продолжил увлечённо плодить, действительно взялись за их истребление, и популяция крыс поползла вниз первой — к счастью, эти твари оказались не способны к размножению, и легче ос и особенно канов поддавались и воздействию обычной стали, и чарам. С осами оказалось сложнее, и те плодились, но здесь помогало то, что далеко не из всех отложенных яиц вылуплялось потомство, а то, которое появлялось на свет, было слабыми, лишёнными прочного панциря, личинками.

Дед возмущался вмешательству отца в дела живого мира, пытался усилить свои «творения», смертные приходили в ужас, покидали веками обжитые места, отступая севернее, прочь от монстров, пытались сражаться с ними и постепенно обретали в этом опыт. Но, пытаясь понять, откуда взялись эти чудовища, предполагали и гнев богов, и искажение магии, и прочие странные, нелепые объяснения — неудачный эксперимент Ниты, вмешательство чего-то чуждого. Что угодно, кроме их единственного настоящего творца. И, что было хуже всего, отдельные, наиболее предвзято и настороженно относившиеся к Бахтуму иви и люди начали обвинять в их появлении его.

И тогда, отыскивая и пытаясь уничтожать чудовищные порождения фантазии деда, каким-то чудом и силами Фиарэ ожившие, однажды мы наткнулись на несколько групп замёрзших заживо, в тёплое время, крыс, что подсказало, что брат уже узнал о происходящем и вступился за свои творения. Впрочем, та девочка, ивэ, наверняка сообщила бы о появлении новых чудовищ… И он прислушался. Не остался в стороне. Не как Фиарэ, как новая ипостась, как Бахтум.

Мы нашли несколько групп убитых крыс, обломки крыльев, жал и фасеточных глаз промёрзших и расколовшихся как весенний лёд ос… А потом, в лесу, две туши канов.

Одну уже начавшую разлагаться, с ранами от клинка, окружённую мухами.

И рядом то, что заставило на мгновение остановиться сердце и дыхание воплощения и застыть само естество. Покрытую тонкой, но прочной пеленой льда, охватившей шерсть, шкуру, выпученные в тупой ярости глаза, когти и оскаленные клыки… Крысы были холодными, застывшими в странных позах, но они тоже начинали разлагаться, просто медленнее, не были окружены льдом, просто замёрзли под натиском внезапного ледяного холода.

— Проклятье, — выдохнул то, что я поняла, но боялась произнести вслух, Эртамон. — Он намеренно использовал проклятье деда…

Отец подошёл ближе, провёл кончиками пальцев по ледяной тверди, и перевёл взгляд на розовеющее небо над верхушками деревьев — было раннее утро.

— Проклятье обратилось против творений того, кто его наложил. А ваш брат больше не прячется за именем бога зимы. Он им стал. Когда лёд встречается с огнём, — произнёс он, — рождается пар. А когда сталкиваются две воли, рождается история, и ей предстоит быть написанной. И однажды смертные сложат о ней легенды… И песнь о рассвете надо льдом.

Мы с Эртамоном переглянулись, и недоумение в глазах брата было не меньшим, чем моё собственное.

— Рассвет надо льдом? — тихо повторила я, пытаясь уловить смысл.

Отец лишь улыбнулся краешком губ, и в этой улыбке читалось что-то древнее, как сама Бесконечность.