Холодное блюдо

Пролог

ПРОЛОГ

Так перед диким зверем я рыдал, Путь пройденный теряя шаг за шагом, И снова вниз по крутизне сбегал

К тем безднам и зияющим оврагам, Где блеска солнца видеть уж нельзя И ночь темна под вечным, черным флагом.

( Данте Алигьери )

Тюремно-каторжная система в Восточной Сибири являлась местом отбытия сроков наказания за наиболее тяжкие уголовные преступления. Первые свинцово-серебряный рудник и Зерентуйская каторжная тюрьма начали действовать в прошлом веке в селе Горный Зерентуй. К началу текущего века сложилась система тюрем, рудников, заводов и других хозяйственных объектов, принадлежавших Кабинету Его Императорского Величества и управлявшихся Горным департаментом. Каторжане использовались для разработки месторождений, на литейных, винокуренных и соляных заводах, на строительстве и хозяйственных работах. Сама система наказаний складывалась из трёх административных районов Восточной Сибири: Алгачинского, Зерентуйского и Карийского. Самым гиблым был Зерентуйский.

Здесь время становилось тягучим как смола. Приходило утро, а за ним — день, кончающийся ночью, но люди их не видели и не чувствовали. Каторжное ярмо давило, плющило, разносило в клочья человеческие судьбы, тела и души. Зерентуйская каторга — преисподняя для грешников-каторжан со всей Российской империи. На рудниках выжить доводилось немногим. А бежать просто некуда.

Округа — не петербургский пейзаж: глухая, непроходимая тайга, длинный барак, дорога на рудник, сам рудник. И окружает заключённого не приличное столичное общество, а бесконечные ряды арестантских роб, лица и руки, искусанные гнусом до стойкой, плотной коросты со следами бесконечных расчёсов. Здесь не место независимым личностям — их тут не было и нет. Вместо них — безликие тени, бесправные исполнители чужой воли, объединённые каторжными работами в любое время года и любую погоду. Жара и жажда летом, холод и голод зимой. Оттого и люди здесь злые, неприветливые, подозрительные и с двойным дном: с одной стороны — не верь, не бойся, не проси, с другой — обмани, напугай и отними. А сама человеческая жизнь не стоила ничего. Отбывшие сроки — старые, больные и немощные оставались на поселении. На западе им некуда было податься, там никто их не ждал. И в столицу бывшим каторжникам путь был заказан.

В жестоких, невыносимых условиях каторги выжить одному не представлялось возможным, потому осуждёнными создавались тюремные сообщества — каторжные общины, подобные государству в государстве. Всё, как на воле, — своя администрация и принципы подчинения, свой суд и наказание, свои финансы и расчёты, свои законы и ответственность за проступки, свои уголовные строго определённые должности.

Староста — вполне необходимая, среди осуждённых, должность, признаваемая администрацией каторжной тюрьмы. Староста выбирался из числа отбывающих наказание. Он следил за приготовлением пищи, хранил денежные средства — своеобразный «общак», отвечал за проступки каторжан перед тюремным начальством. Отвечал своей спиной, а не занимаемым местом — за проступок и его могли наказать розгами. Лишить старосту должности тюремное начальство без согласия артели не могло, так же, как и выбранный в старосты, из уважения к общине, делающей ему такую честь и доверие, не мог отказаться от своей новой должности. Выбранный в старосты оказывался между двух огней. И администрация, и заключённые заявляли на него свои права, те и другие требовали от старосты исполнения своих функций. Причём обязанности эти бывали диаметрально противоположны друг другу.

Тюремная община держала своего старосту в границах, положенных его деятельности: принимать съестные припасы и подаяния, хранить тюремные деньги. И всё. Ни как судья, ни как начальник над каторжными он не воспринимался. Арестанты опасались получить в лице старосты осведомителя тюремных властей, и потому от него требовалась чрезвычайная осторожность и глубокая осмотрительность. Староста должен знать, что за всеми его действиями с неусыпным вниманием наблюдают множество глаз, особенно за его взаимоотношениями с тюремными властями. Малейшая ошибка, простая, непреднамеренная оплошность, и староста сменяется. Тот, кто отстранялся от должности старосты, подвергался всеобщему презрению. Он уходил с самого верха вниз по каторжной иерархической лестнице. Становился парией для своих и чужих. В старосты чаще всего попадал ловкий, хитрый арестант, который в тюрьме прошёл огонь, воду и медные трубы. Который, по словам каторжан, «напоит и вытрезвит, обует и разует».

Майданщик — следующий представитель каторжной общины. Майданщик выбирался непосредственно тюремной трудовой артелью, тюремная администрация здесь была совсем ни при чём. Эта должность выбиралась на торгах, то есть попросту, покупалась. Это означало, что у майданщика всегда имелся какой-нибудь капитал, деньжата водились. Майданщик—опытный, прижимистый каторжанин, как правило, бывший торговец краденым, купец или контрабандист, который все порядки знает, и которому можно доверять, если вообще есть такие в тюрьме. Майданщик не занимался другим видом деятельности, кроме того, разрешение на который он купил на каторге. Майданщики занимались: азартными играми — карты, кости, юлка, шашки, бега насекомых; продовольствием для рабочей артели; алкоголем и табаком для перепродажи; одеждой. Майданщик обязан был выдать предмет по своему профилю по первому требованию тюремной общины. Если игроки собрались играть в карты, игровой майданщик обязан был обеспечить всем необходимым для игры. Если каторжанин заплатил за водку, водка должна у него быть. То же самое с едой и одеждой. Не сказать, чтобы майданщики особо почитались в тюремной среде, но они всегда находились под защитой тюремной артели.

Бродяга—самая высшая каста обитателей каторжной тюрьмы, арестант-аристократ. Он знает всю тюремную науку, за его спиной не один побег, причём бежит он зачастую просто так, погулять по воле. Он не признаёт никакой собственности, ни своей, ни чужой, своих денег у него обычно не бывает, он их пропивает, проигрывает, или угощает товарищей. Раз он не признаёт и чужой собственности, то воровство для него—обычное дело. Он бывает, подворовывает вино у майданщика, и тюремное сообщество закрывает на это глаза. У него постоянный кредит на игру, игровые долги ему прощаются, все тюремные услуги и товары ему продаются по самому нижнему тарифу. Возводя бродягу в идеал тюремного быта, арестанты любуются его образом мученика, страдальца. Каторжане искренне убеждены, что половина его преступлений невольная, а другую половину придумали судьи. И вся его жизнь теперь—тюрьма и каторга. Свою жизнь он не ставит ни в грош, за что и любим товарищами. В каторжной тюрьме бродяга также может называться «оборотнем». В том смысле, что он когда-то здесь уже побывал, и вот, после российских городских тюрем снова попал на каторгу в Зерентуй.

Хуже всего приходилось «новичкам-новикам». Новички—неопытные, не знающие правил арестанты-первоходы, зачастую они подвергаются насмешкам и многообразным унизительным испытаниям-проверкам. Кто-то ломается, кто-то спешит побыстрее познать тюремную науку у опытных. Те охотно соглашаются делиться своим опытом за вино и наличность.

Отдельным контингентом были и «парашники». Парашник—это, по сути, тот же майданщик. Убирать отхожие места и выносить парашу обязаны были все обитатели тюрьмы, но от этой обязанности можно откупиться. Для новичков это стоило от 3 до 5 рублей, для опытных сидельцев — 50 копеек, для бродяг—3 копейки. Парашник собирал эти деньги и сам выполнял работу.

Являясь частью каторжной общины, «жиганы» держались особняком. Жиган—притворщик-симулянт, сачок-пройдоха. Он без особого труда мог сымитировать чахотку, паралич, эпилепсию, флюс, вытекание гноя из уха и т. д. Всё это для того, чтобы лечь в лазарет и получить освобождение от тяжёлых каторжных работ. Особого сочувствия и уважения у тюремного общества не вызывал. Тем более, что такой арестант ради денег мог согласиться на какое-нибудь унизительное задание, подлый поступок.

Палач—человек, который сечёт розгами провинившихся. В палачи обычно шли осуждённые на бессрочную каторгу. Арестанты с палачом держались подчёркнуто вежливо, называли его по имени-отчеству, из артельных средств он получал долю, равную доле старосты. На воле его жизнь превращалась в каторгу: его ждало всеобщее презрение, он не мог жениться, и вообще, его все избегали, и не желали иметь с ним никакого дела. Причём слух о том, что он был палачом на каторге, распространялся и в Сибири, и в России.

При всём расслоении каторжного общества основным его контингентом являлись «чёрные артельщики», основной инструмент — рабочая кость каторги, «мужики», которые, как в поле пашут, за всех и для всех. Эти самые артельщики тащили основную рабочую лямку: использовались для разработки месторождений, на рудниках и приисках, на литейных, винокуренных и соляных заводах, на строительстве и хозяйственных работах по всему Зерентую. Чёрными их ещё называли и потому, что эти каторжане всегда были чёрны от грязи и пыли добываемой руды. Одним из таких артельщиков и стал новичок из Петербурга, приговорённый к бессрочной каторге за целый ряд уголовных преступлений.

***

Он ещё до этапа на Зерентуй, в Сретенской пересыльной тюрьме, получил прозвище Геня Малахольный. Случилось это по многим причинам. Во-первых, потому что от него буквально разило непростым, совсем не крестьянским происхождением, и вскоре его бесконечное «выканье» стало раздражать окружающих. Во-вторых, его манерность в поведении и поступках, тяга к чистоте и удобствам явились причиной всеобщих, чаще злых, насмешек. В-третьих. в нём не было и намёка на уголовную жилку: он всегда, даже во вред себе, поступал по правде и совести, а не по умыслу или выгоде. В-четвёртых, этот каторжанин оказался совсем не приспособлен к тяжёлому физическому труду: он быстро уставал, плохо переносил погодные перемены, голод и лишения каторги.

В народе малахольными называли меланхоличных, глуповатых или плохо соображающих людей, людей со странностями в поведении или попросту сумасшедших. А он, как настоящий умалишённый, без конца доказывал всем и каждому свою полную невиновность. Вскоре от него устали и начали бить. Били зло и настойчиво, тем самым пытаясь избавить новичка от его надоедливых причуд.

За Малахольным, одним из немногих, на каторгу последовала и его вторая половина. Невеста или жена здесь значения не имело. Женщина поселилась в Горном Зерентуе у пожилой аборигенки — баргутки Дармы Бадмаевой. Никто больше пришлую не принял. За Дармой, дочерью шамана, водилась слава ведуньи и лекарки, потому её уважали и боялись. Вскоре пришлую прозвали «Барыней», женщина всех звала сударями и сударынями. Никто не спрашивал Барыню откуда она прибыла, а зачем — было итак ясно: со времён образавания каторги здесь побывало много таких женщин. Каждый день Барыня посещала тюремный острог, пытаясь передать Малохольному одежду, еду и целебные отвары, но это не всегда получалось. Вскоре деньги закончились, и Барыня была вынуждена перебиваться случайными заработками: стирала бельё, учила детей грамоте, нанималась чистить рыбу. Закончилось тем, что она продала свою выходную одежду за 5 рублей, дороже её никто не покупал. Этих денег худо-бедно хватило лишь на две недели, а потом она пошла мыть полы в домах за 50 копеек. Но всё — таки скопила Мальхольному на тёплые вещи для зимы. Потому что любила до боли, до самозабвения человека, которого все называли Малахольным. Для неё он таким никогда не был — ради него она и пошла на каторгу, в ожидании освобождения любимого. Находиться рядом с ним было её единственным желанием, чего бы оно не стоило.

Так прошли лето и осень, и наступила суровая сибирская зима — холодная и голодная. Дарма жила без претензий на устороенный быт и полный стол. В голодную зиму баргутка кормила Барыню, привычной для себя, строганиной из хариуса с лепёшками из последней муки, благо соли имелось достаточно. Звала пришлую к столу и неизменно приговаривала:

— Холодно — хорошо, вкусно… Тёплое — плохо, невкусно.

Вилок у Дармы не водилось, есть нужно было руками. Раз-два Барыня обходилась лепёшками, но голод взял своё, и пришлось отведать строганины, закрывая глаза, зажимая нос и глотая противную слюну. Голод отступил до самого утра. Никогда в прошлой жизни Барыня не предполагала, что будет есть мороженную сырую рыбу с таким удовольствием: просто так, как будто это были креветки или устрицы.

В конце зимы пришла беда. Майданщик Кудима проиглал Малахольного в карты бродяге Ворону, поставив на новичка 50 рублей. Теперь Малахольный обязан был стать безропотным и бессловесным рабом уголовника-рецидивиста. Малахольный отказался сразу, душа его так и не достигла каторжного дна, а самоуважение не покинуло этого, всё ещё человека. Его снова били, гнобили, отнимали еду и одежду, не давали ни сна, ни отдыха. Но новичок всё выдержал: близость Барыни, её души, её глаз и её голоса придавали Малахольному силы жить и работать, бороться за себя и за неё. В один из дней, при выходе на рудник, незаметный, вертлявый каторжник из жиганов толкнул Малахольного в бок, и тот упал с высоты вниз - на камни. Упал и зашибся до смерти.

Казалось, для Барыни всё кончено. Жизнь потеряла всякий смысл — он пропал, исчез, затерялся где-то там, среди сопок и тайги. Весь остаток зимы и всю весну она провела в забытьи и беспамятстве — не вставала с лежанки, не говорила, открытые глаза, не мигая, смотрели на закопчёный потолок. Дарма ни на шаг не отходила от больной — кормила с ложки, поила лечебными отварами и молоком, добывала для Барыни мясо и хлеб. В начале лета, когда баргутка увидела в глазах жилички лучи разума, она сказала Барыне:

— Пора… Вставать надо. Идти тайга надо. Траву брать будем. Покажу хорошую, плохую и очень плохую. Запоминать надо. Идём! Тайга тебя встретит и примет… Тайга — хорошо, спокойно. Вдвоём лучше.

Барыня безропотно собралась и отправилась в след за баргутской ведуньей. Поднявшись на вершину сопки и увидев с этой высоты каторжную тюрьму, как на ладони, бывшая Барыня бросила вниз:

— Холодное блюдо — хорошо, вкусно… Только вилки всё равно не хватает.

Ни та, ни другая не знали, что для пришлой зазнобы каторжника Малахольного с этого времени началась новая, другая жизнь. Больше не было манерной и светской Барыни, женщины из другого мира. Была ученица и помощница ведуньи-лекарки Дармы Бадмаевой из народа баргутов. Тайга кормит, тайга лечит, тайга учит выживанию в любых условиях, и только выжившим она открывает свои самые сокровенные тайны.

__________________

Баргуты — баргу-буряты, бурят-монголы. Так в XIX веке назывались буряты, коренное население нынешнего Забайкалья.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Глава 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПРИЗРАК ИЗ ПРОШЛОГО

И он: «Все те, кого здесь видит взгляд, Умом настолько в жизни были кривы, Что в меру не умели делать трат.

Об этом лает голос их сварливый, Когда они стоят к лицу лицом, Наперекор друг другу нечестивы.

( Данте Алигьери)

Глава 1. Вощининская Сыскная. Жаркое лето 1892 г.

В столице безраздельно господствовал июнь, разметав и окончательно изгнав все воспоминания горожан о зиме, холоде и северном сумраке, сплине и меланхолии. Лето в Санкт-Петербурге казалось не просто очередным временем года, а настоящим волшебством, полным природной магии и неизгладимых впечатлений от всеобщего преображения. Возникало и утверждалось стойкое мнение, что и один единственный город может содержать в себе целый мир: самобытный, разнообразный и многослойный, мир, называемый Санкт-Петербургом.

Набережные оказались подобием восточного базара — многолюдие и многоцветие стали их ежедневным признаком. Складывалось впечатление, что вся столица стремится к воде и прохладе. Жаркое сияние солнца отражалось в воде каналов, а ненавязчивый ветерок, доносящий лёгкий аромат свежести, поднимал настроение петербуржцам и гостям города. Казалось, что тёплые лучи впитывались в кожу, придавая людям энергию действия и радость бытия. Могучие мосты, словно гигантские железные стражи, охраняли безопасность и покой столицы Российской империи.

Возродился к летней жизни и Летний сад — место спокойствия и роскоши зелени деревьев в самом сердце городской суеты. Взрослые и дети, одетые подчёркнуто празднично, прогуливались по ухоженным аллеям, наслаждаясь гармонией природных красот и изящных скульптур, украшающих Летний сад. Изумительные фонтаны с чудным музыкальным звуком причудливо выбрасывали струи воды на фоне зелени лужаек, цветов и газонов. Здесь всё дышало историей и пережитым временем.

Столичное лето разительно отличалось от весны. В мае Петербург разбухал от наплыва приезжих из соседних волостей, а с началом лета наметилась иная, обратная тенденция движения — в преддверии северной жары состоятельные горожане и знать устремлялись за город — ближе к зелени полей и лесов, воде рек и озёр, на весь сезон окружая себя сельской идиллией. С недавних пор такие загородные дома стали называться дачами. Господам не приходилось копаться в земле — кругом крестьянские огороды и пашни — всё цветёт и растёт, набирая форму и силу. Здесь, выйдя за ворота дачи, можно было за мелкую монету купить пучок редиса или моркови, а ведро огурцов стоило дешевле картофеля. Однако, в городе — на овощном рынке, что на Сенной площади, эти овощи уже стоили втридорога, и счёт шёл не на мелкие монеты. Молоко, сметена, свежие яйца и творог становились неотъемлемой частью рациона дачников. Сельские сырники по цвету, вкусу и аромату разительно отличались от городских. В июле приезжих ждали дачные ягоды: вишня, крыжовник и смородина. Эту благодать выездные петербуржцы будут помнить до самых осенних холодов.

В то же время другая часть столичной знати отправлялась в путешествия по воде и железной дороге. С приходом лета вместе с атмосферой в столице накалилась и криминальная обстановка. Участились воровство и грабежи домов и квартир состоятельных горожан, отбывших за пределы Санкт-Петербурга: оставленная прислуга — плохая защита от криминальной напасти.

Этот июнь выдался знойным, без единого облачка на небе и без капли дождя. Парадный Санкт-Петербург был беден на растительность — деревья и кусты теснились во дворах и двориках позади домов. Камень мостовых и зданий быстро нагревался, а потом сам долго излучал тепло, и так до самого вечера. Сыскная изнывала от жары и духоты. Партикулярное платье — не форма, но и оно не спасало от перегрева, то и дело мелькали платки мужчин, вытирающих набегающий пот. Дежурный несколько раз в день ходил пополнять воду в питьевом баке. Жажда мучила всех.

Минуло три года после отставки Путилина, но его дух всё ещё витал в помещениях Офицерской 28, а отсутствие Ивана Дмитриевича ощущалось всеми. Теперь Сыскная стала другой. Уже три года, как в ней начальствовал Платон Сергеевич Вощинин, человек весьма своеобразный, если не сказать самомнительный и крайне властный. В отличии от Путилина, Вощинин происходил из семьи потомственных дворян, и в юности окончил Нежинский лицей князя А. А. Безбородко. Это дало ему возможность поступить на службу в канцелярию Волынского губернатора. Платон Сергеевич начинал государственную карьеру не с XIV класса, как Путилин, а с VIII. Во время русско-турецкой войны был отправлен в распоряжение Временного русского управления в Болгарии, где занимался налаживанием почтово-телеграфной связи. В 1879 вернулся в Волынскую губернию, где продолжил службу по почтовому ведомству. В 1882 переведён в столицу и в 1885 году назначен на должность делопроизводителя в Главном управлении почт и телеграфов. Складывается впечатление, что в Сыскную его пристроил Пётр Николаевич Дурново, нынешний начальник Департамента полиции. Служба под его началом сулила Вощинину быстрый карьерный рост. По выслуге Вощинин мог достичь V класса, чина статского советника. А вот IV можно было получить только с высочайшего изволения — рекомендации и приказа самого императора. Тут и пригодился бы Дурново, точнее его близость к самодержцу. С поста начальника уголовной сыскной полиции столицы Вощинину легче было получить вожделенный чин тайного советника. Наряду с этим ходили слухи, что Вощинин стал начальником Сыскной с лёгкой руки столичного градоначальника Грессера, как «человек честный, неподкупный и весьма деятельный».

Не служивший до Сыскной в полиции, Платон Сергеевич имел дурную привычку применять рукоприкладство в отношении задержанных. Ему пытались делать замечания, но всё тщетно. Путилин всегда брал своим авторитетом, убеждённостью в своей правоте и светлым разумом, а Вощинин умел договариваться с вышестоящим начальством: умел вовремя поклониться и расшаркаться, промолчать, когда нужно было спорить. В отличии от патриота Путилина, Вощинин слыл франкоманом — всегда и везде превозносил достижения и стиль работы парижской полиции, а Сыскную считал отсталым и замшелым болотом. Да и Дурново постоянно требовал реформ и нововведений. И вот Платон Сергеевич с головой, просто целиком, ушел в учение Альфонса Бертильона. Так два года назад в Сыскной начало функционировать первое в Российской империи антропометрическое бюро. Учётное описание преступников по внешности и особым приметам сменила система учёта и идентификации криминальных нарушителей закона по их антропометрическим данным-параметрам.

Метод получил название «бертильонаж». Технически он сводился к проведению 14 измерений основных антропометрических параметров человека, в которые входили: длина верхней части туловища, окружность головы, длина головы, длина ступней, длина рук, длина пальцев, длина ушей, и еще несколько показателей.

Бертильон и его последователи утверждали, что вероятность совпадения всех 14 параметров, которые входили в бертильонаж, составляет 1 к 286 миллионам, то есть практически ошибки в этой системе исключены. Но бертильонаж был существенно дороже и сложнее, чем обычный учёт. Он требовал очень высокой тщательности при проведении измерений. Однако, подверженный бертильонажу накануне, продолжает расти, а его «мерки» изменяются. Новая система конституциональной идентификации — это новые кадры, новая картотека, масса времени на её оформление, отдельное, специально оборудованное, помещение. Поток задержанных увеличивался, а время их помещения в камеры временного задержания стало похожим на пребывание в примерочной салона по пошиву эксклюзивной одежды, обуви, головных уборов и перчаток. Шум, гам, суета. Работа кипела, но вот толку от неё было не столько, сколько хотелось и ожидалось: исписывались пачки недешёвой бумаги, формуляры пухли, как на дрожжах, а потом всё в обратном порядке — их чтение, снятие мерок и сама идентификация личности преступника. Пройдут долгие восемнадцать лет, пока в полиции утвердятся дактилоскопия и фото-идентификация нарушителей уголовных законов Российской империи.

Став начальником Сыскной, Платон Сергеевич разделил своих нынешних подчинённых на ближний и дальний круги своего влияния и своих интересов. . Ближние советовали, дальние — исполняли распоряжения первых, якобы исходившие от самого Платона Сергеевича. Ближний круг занимался громкими и резонансными преступлениями. На дальнем лежала вся розыскная рутина и уголовная мелочовка.

В тот самый ближний круг входил и помощник-заместитель Вощинина — Леонид Алексеевич Шереметевский. В отличие от Платона Сергеевича, до занятия должности начальника Сыскной никогда не служившего в полиции, Леонид Алексеевич прослужил в ней всю жизнь. Начинал с самых низов — двадцать лет назад поступил в Санкт-Петербургскую полицию городовым. И дальше ступенька за ступенькой карабкался вверх по крутой служебной лестнице: околоточный надзиратель, частный пристав (в Тамбове), полицейский надзиратель (сыскной агент) в Сыскной полиции столицы. Шереметевский был воспитанником и приемником Путилина. Отношения между Иваном Дмитриевичем и Леонидом Алексеевичем были не только служебными — так, четыре года назад, за год до ухода Путилина в отставку, на свадьбе старшего сына Путилина — Константина Ивановича, Шереметевский участвовал в качестве поручителя — свидетеля со стороны жениха.

Однако продвижение по службе шло у Шереметевского не без скрипа: так, исправляющим должность чиновника для особых поручений Санкт-Петербургской сыскной полиции он числился четыре с половиной года, а исправляющим должность помощника начальника — три с половиной года, возможно, из-за слишком низкого на тот момент чина-класса — VIII, а следовало иметь VII. А, когда выслужил VII класс, то долго оставался «исполняющим обязанности» помощника начальника столичной Сыскной.

А вот старший сыскной агент Лавр Феликсович Сушко и его розыскная группа нежданно-негаданно оказались в дальнем круге - на задворках интересов и доверия нового начальника Сыскной. Новый шеф — не Путилин, потому с Вощининым доверительных и наставнических отношений у Сушко не сложилось. Лавру Феликсовичу нечему было учиться у Вощинина, а в деле уголовного сыска советов от этого начальника искать не приходилось. Да и сам Вощинин у Сушко совета не спрашивал.. С начальником Сыскной Лавр Феликсович встречался теперь крайне редко — только по особому вызову, чтобы услышать очередной разнос за нерадивость его агентов. Более тесный рабочий контакт у Лавра Феликсовича сложился с Леонидом Алексеевичем Шереметевским — профессионалом сыскного дела, который никогда не скупился на советы и конкретную помощь розыску. В Сыскной всем давно ясно было, что вся тяжесть проблем и результатов уголовного сыска целиком легла на плечи Шереметевского.

Сегодня с доклада у Дурново Вощинин явился в крайнем возбуждении, смешанном с, едва скрываемым, раздражением. Утирая платком пот, капающий с волос — из-под фуражки на воротник парадного мундира, и побрякивая орденами, начальник поднялся к себе в кабинет, а затем вызвал туда помощника. Леонид Алексеевич явился незамедлительно.

Вощинин встретил Шереметевского, стоя у открытого окна и подставив голову под поток свежего воздуха, наплывающего с улицы. Дворянская породистость Платона Сергеевича проглядывалась во всём — в позе, посадке головы, выражении лица, телесной осанистости. Высокий чистый лоб, цвет волос тёмно-русый, виски, бакенбарды и короткая ухоженная борода с проседью. Живые карии глаза внимательно смотрели на подчинённого. При всём том, Платон Сергеевич выглядел много старше своего возраста или тщательно скрывал глубокое нездоровье.

— L’ordre doit être en tout, Леонид Алексеевич, — продолжая судорожно перебирать пальцами околыш фуражки, Вощинин разразился фразой на французском. — Toujours et partout! В Российской империи совершенно пренебрегают опытом и розыскной практикой Эжена Видока. Хороший и поучительный пример! Ан нет же, у нас всё на Путилина ссылаются. Ретроградность и ретроградство… Ничему Россия-матушка учиться не желает. Bon sang! Опять все чиновники в партикулярном платье. Где мундиры? Где ведомственные знаки различия? Полицией и не пахнет.

Леонид Алексеевич хотел возразить, упомянув об истории Ваньки-Каина — Ивана Осипова, ни в чём не уступавшего французу, и, что сыскные в мундирах на службу не ходят, но памятуя о раздражённом состоянии начальника, промолчал.

— Сегодня я опять получил разнос в Департаменте… Директор департамента моей Сыскной недоволен, — продолжил выпускать пар Вощинин, наконец, бросив фуражку на стол. — Ограблен тот и этот, все из светских и великосветских родов… Все они — известные и уважаемые особы, один я, выходит, простак на побегушках. Держите список, в нём все указаны.

Шереметевский не стал напоминать шефу, что для этой цели существуют сводки, в которых всё уже указано. Он взял бумагу из рук Вощинина и замер, в ожидании продолжения разговора.

— На расследование и сыск, утраченного указанными персонами, направьте всех чиновников по особым поручениям. У них и опыта общения со столичной элитой, и светского такта больше. Вот ещё что… В Департамент стали поступать панические сообщения от железнодорожной и водной полиции о массовом ограблении пассажиров поездов и вояжных пароходов. Грабители вооружены стрелковым оружием и имеют бомбы, чем приводят путешественников в неистовый трепет и страх за собственную жизнь. Ужас! Немедленно разобраться! Стоит срочно положить конец нападкам на мою персону. Действуйте, господин надворный советник. О результатах мне докладывать немедленно и письменно.

Когда Вощинин впадал в служебное неистовство, он всех подчиненных называл по чиновничьему рангу — без имён и должностей, вскоре подчинённые к этому казусу привыкли. От кабинета начальника Шереметевский спокойно спустился в помещение дежурных, сделал выписки из сводок по ограблению домов столичной знати и происшествий на транспорте, водном, в том числе. Тут же отдал распоряжение собрать к нему всех чиновников по особым поручениям через два часа, а сам отправился к сыскным агентам.

***

Путилин ушёл, но основной механизм уголовного розыска продолжал функционировать. Сыскные агенты ловили воров, мошенников и грабителей, исполняли поручения своего делопроизводителя, следователей и и прокурорских, как и в предыдущее время, не снижая своих навыков и квалификации. Рутина — рабочая ситуация, но она надолго устоялась среди агентов Сыскной. Не было единого дела, объединявшего всех, делавшего Сыскную единым организмом. Все и вместе, ради одной, большой цели. История Цветочника-Беса сделала из группы Сушко целостный коллектив, обладающий большими возможностями. И возможности эти до сих пор оставались невостребованными.

Уходя, Иван Дмитриевич подписал ходатайство в Департамент полиции о переводе в Сыскную из Усть-Ижорской волостной полиции станового пристава Антона Саввича Громова. Юрисдикция столицы на волость не распространялась. Волостные сами занимались уголовным сыском, редко обращаясь за помощью в столицу - этот процесс занимал много времени и требовал массу согласований. Антон Громов по праву занял место погибшего Леонтия Шапошникова, тоже взятого из волостных. Теперь сыскных снова насчитывалось двенадцать. Однако, самыми опытными и испытанными розыскной службой оставались Клим Каретников, как и Сушко имевший армейское прошлое, Анатолий Гаврилов, Илья Прокудин и Семён Малахов - бывший армейский офицер, поручик гарнизонной службы, за которым надолго закрепилось шутливое прозвище Молочник, ну и конечно Викентий Румянцев — самый молодой сотрудник, но потомственный служитель закона. Громов слыл особым агентом, он был щепетильно внимателен к мелочам-деталям на месте преступления, мог разговорить любого свидетеля, строил психологические аналогии поведения своих односельчан и столичных преступников, основываясь на опыте человеческих взаимоотношений. Особенно силён Громов оказался в чтении следов пребывания человека на месте происшествия, такого специалиста Вяземский назвал бы идеальным трасологом.

Сегодняшняя летучка затянулась. Лавр Феликсович уже давно распределил задания по наблюдению и сыску преступников, основываясь на свежей сводке происшествий. Но люди не спешили расходиться, обсуждая детали предстоящего дела. Между деловыми фразами кто-то мог рассказать байку из полицейской жизни, шутку или прибаутку, но с появлением Антона Громова всё изменилось. Не сговариваясь, сыскные стали играть в игры-загадки «Преступник или нет?» и «Узнай меня по пятке», точнее по следу. Сушко не препятствовал таким тренировкам, они всегда шли на пользу его агентам. Лавр Феликсович лишь прятал улыбку в усы, однако, и сам не всегда находил правильный ответ. «Человек исподволь стремится контролировать свои эмоции, поведение и поступки, чтобы выглядеть собранным и независимым от психологически тяжёлой ситуации» — говаривал Громов. — «Но, если его вывести из себя, многое скрытое становится явным, то есть видимым». Подобная методика хорошо отрабатывалась при опросе свидетелей происшествий и при допросе подозреваемых.

— Мужчина весьма сутулого сложения постоянно щурит правый глаз, — загадочно произнёс Громов, — и постоянно трёт большой палец правой руки об указательный. А левой ладонью непроизвольно гладит поверхность стола, касаясь кончиками пальцев складок старой обивки. Ему же кажется, что этого никто не замечает… Профессия? Возраст? В чём виновен?

Молчание длилось недолго, первым эту загадку разгадал Клим Каретников:

— Часовщик… На правых большом и указательном пальцах можно найти мозоли от постоянного подзавода часов. Возраст средний или страше — молодые от профессиональной позы ещё не сутулятся. Субъект, очевидно, балуется скупкой краденого. Официальную плату кладут в ящик рабочего стола, а не засовывают под кипу квитанций на столе. Неопытен. Опытный сразу прячет деньги в карманы брюк, а потом перекладывает в тайник.

Сыскная братия молчаливо кивнула, а Громов продолжил свои загадки-испытания:

— Субъект средних лет в чёрном костюме и галстуке-бабочке. Шея слегка согнута влево — к плечу. Пальцы правой кисти держит щепотью, пальцами левой постоянно перебирает. При нём обнаружено десять рублей. Сам пахнет свежим водочным духом. Задержан на Сенном рынке рядом с храмом. Профессия? В чём виновен или подозревается?

— Щипач, к бабке не ходи, — поспешил с ответом Молочник. — Работает под благородного. Если бы деньги были его, то в кармане нашли бы и мелочь. Водкой только побрызгался, чтобы оправдать шаткость походки — того подтолкнул, к этому притулился. Голова вбок — в глаза жертве не смотрит. Левой рукой отвлекает, право щиплет карманы зевак.

Молчание, как знак согласия, надолго застряло в атмосфере помещения. Его прервал Сушко:

— Может и так… Однако, типаж больше подходит скрипачу похоронного оркестра, что сопровождает клиента на отпевание в церковь. Правая кисть привыкла держать смычок, левая — перебирать струны на грифе. Край скрипки прижимается щекой, потому голова и склонена к левому плечу. На нём можно обнаружить потёртости — и на одежде, и на коже. Задержанный перебивается случайными заработками — десять рублей его единственный за день гонорар, других денег у него просто нет. И кто из похоронных музыкантов не пьёт? Тем более на поминках… Субъект или свидетель, или лицо случайное, потому задержанию не подлежит.

— Браво, Лавр Феликсович, — не удержался от похвалы Громов. — Случай-то поучительный, из жизни взят.

Тут подал голос Викентий Румянцев, самый молодой из сыскных:

— Антон Саввич, про «пятку» не забудьте. Мне это необходимо знать — хочу в следах разбираться. У вас всегда целая история получается.

Громов взял листок бумаги и карандашом нарисовал две цепочки следов. Внутреннюю часть обвёл пожирнее. А с наружных от носка сторон пририсовал небольшие выпуклости, в след за рисунком последовало пояснение:

— По вертикали между следами расстояние меньше обычного шага. Чьи это следы? Можно ли узнать и отличить их хозяина среди других людей?

Сыскные сгрудились у стола с рисунком, судили-рядили так и эдак, но высказывать окончательное мнение не спешили, потому и не заметили появление Леонида Алексеевича Шереметевского. Помощник начальника не стал голосом отвлекать сослуживцев от мыслительного процесса, он просто взял рисунок со стола и непринуждённо спросил:

— Кто автор сего изображения и что это такое?

Громов представился и пояснил суть зарисовки, на что Леонид Алексеевич, улыбнувшись, ответил:

— Ловко, весьма ловко рисовано, да главное со всеми подсказками… Расстояние между шагами в цепочке малое, потому что человек этот прямо не ходит. Тяжёлая жизнь или работа с нагрузкой на стопы, наряду с отсутствием комфортной, размерной обуви. Это привело к тому, что пальцы стоп, начиная с большого, то бишь первого, все вместе отклонились в наружную сторону. Об этом свидетельствуют пририсованные выпуклости рядом с носками обуви… Походка получается переваливающейся из стороны в сторону, как у утки. С застарелой болезнью суставов ног и стоп так легче ходить. Скорее всего, это женщина пожилого возраста, у них такое случается чаще, чем у мужчин, даже более возрастных. Добавлю, что это может быть и мужчина — каторжник, рудничный рабочий, грузчик с большим рабочим стажем.

Громову оставалось только развести руками — Шереметевский во всём оказался прав, вот что значит всю жизнь быть сыщиком.

— Здравия желаю, Леонид Алексеевич, что-то мы сегодня припозднились. Прошу прощения, агенты уже расходятся по заданиям, — такими словами Сушко встретил приход Шереметевского.

Теперь они встречались часто, но исключительно по службе. Леонид Алексеевич ценил профессионализм и исполнительность старшего агента, знал, что в своё время Путилин благоволил Сушко, которого в кабинете начальника можно было встретить чаще, чем помощника шефа Сыскной — Виноградова. На сегодняшний момент Лавр Феликсович отдал службе в Сыскной шесть лет, а полиции — четырнадцать. И этот срок можно было назвать хорошим опытом уголовного сыска. Леонид Алексеевич знал и о том, что три года назад Лавр Феликсович отказался от должности чиновника по особым поручениям, ради работы в своей команде и со своей командой. Для Шереметевского Сушко не был карьеристом или верхоглядом-верхохватом в полицейском мундире, потому доверие и взаимопонимание между ними оказались крепкими.

Они, не сговариваясь, сели у рабочего стола Сушко, и Шереметевский поспешил высказать своё мнение об увиденном и услышанном от сыскным агентов:

— Практичные игры у вас завелись, Лавр Феликсович. Вот что значит отсутствие отечественных руководств по уголовному сыску. Однако, к делу.

Леонид Алексеевич выложил на стол принесённые с собой записи и озабоченно спросил у Сушко:

— Лавр Феликсович, что вы знаете о банде «Чёрные короли»?

Сушко, недолго подумав, ответил:

— Немногое, Леонид Алексеевич, увы, немногое… Существуют они больше двух лет, а базируются в Вяземской лавре, особо криминальном районе возле Сенного рынка. Банда состоит из двух шаек, человек по десять в каждой. Оба вожака, «трефовый» и «пиковый» — они и есть короли, хорошо ладят между собой: вместе планируют криминальные дела и прикрывают друг друга при грабежах и налётах, награбленное делят без взаимных претензий… Зимуют в столице, а весной и летом — до самой осени вояжируют по округе: от Нижнего Новгорода до Москвы. Король треф у уголовников — символ фарта и воровской удачи, «трефовых» ещё называют «лаврушниками», потому что крест является символом Вяземской лавры. А «пиковые» значит острые, дерзкие, очень опасные уголовники. По сообщениям осведов сейчас в Петербурге только «трефовые», куда подевались «пиковые» никто не знает. К моему большому неудовольствию могу сообщить, что не знаю ни имён королей, ни их внешнего описания. Банда обладает крайне высоким уровнем конспирации. А заниматься ей вплотную задачи не было. Никто её перед сыскными не ставил… Однако, имею сведения, что за эти два года в Лавре погибли три городовых и один околоточный надзиратель. Все застрелены из огнестрельного оружия.

— Подозреваю, что вторая банда, как вы её назвали «пиковые», сейчас грабит поезда и круизные пароходы, — в свою очередь поделился информацией Шереметевский. — И грабят под угрозой армейского оружия, а не охотничьих обрезов. Ситуация осложняется ещё и тем, что в войсках идёт перевооружение: взамен шестизарядных «Смит-Вессонов» поступает продукция братьев Наганов — бельгийские семизарядные револьверы с газовым затвором. Очень удобная штука, хочу вам сказать… Перевооружение начинается со столицы — гвардия, гарнизон, округ, а через три года оно должно быть закончено по всей Российской империи. «Симт-Вессоны» изымаются вместе с патронами и складируются в воинских арсеналах. Там неучтённых нет…

— Леонид Алексеевич, вы хотите сказать, что оттуда, прямо из-под замка и караула, оружие попадает к бандитам? — озадаченно спросил Сушко. — И что всё это значит?

— Лавр Феликсович, это означает одно… Здравствуй, оружие, — нахмурившись, ответил Леонид Алексеевич. — Таким макаром эти револьверы скоро появятся на улицах города. Бандиты начнут стрелять средь бела дня — мы, полиция, им отвечать. Из этого выйдет форменная война, в которой штатские пострадают непременно и больше всех. Только вот, чтобы прихлопнуть «Чёрных королей» у нас ни единого туза нет, даже завалящего козырька не наблюдается. Я сделал выписки происшествий на транспорте за этот месяц. Картина получается безрадостная. Вот теперь хочу спросить вас, Лавр Феликсович, что Сыскной делать в такой ситуации, а контрмеры нужны в любом случае.

— Непременно, — с готовностью ответил Сушко, интересное дело подвалило нежданно-негаданно, почти на ровном месте вздыбилось. — Цепочку утечки оружия нужно разматывать от начала — со складов, до самого конца — «чёрных королей». Одно знаю точно, военные нас к этому делу ни на шаг не подпустят: ведомственные интересы схлестнутся, а этого никому не нужно. Да и полицию в армии уж очень недолюбливают. Тут необходим единственный правильный выход — внедрение нашего человека в самое начало цепочки и продвижение его до самого верха. Однако, кандидатуры «работника под прикрытием» я пока не вижу.

— Антон Громов, который физиономист и следопыт, Клим Каретников или тот же Семён Малахов, чем вам не кандидаты? Кадры проверенные и надёжные, — возразил Сушко Шереметевский.

— Не в этом дело, — пояснил свои сомнения Лавр Феликсович. — Они уж слишком опытны, и этот опыт у них не только на лице написан… Уголовник знания и ориентацию сыскного кожей чувствует, эти знания и реакции могут запросто погубить внедренца… Ему нужно сыскные повадки глубоко в себя прятать и никак их не проявлять, но в этом случае агент становится уязвимым. Нужен тот, у кого эти повадки пока не укоренились. Даже зачаточного их состояния хватит для выполнения задания. «Чёрные короли» неуловимы, потому что система внутренней проверки у них стоит на профессиональном воровском уровне, чужому туда попасть крайне сложно. И это значит, что сами принципы внедрения, наработанные годами необходимо менять. Образы бродяг, беглых каторжников и воров-гастролёров отпадают сразу. Во всех этих масках раскрыть несоответствие всё же возможно, потому что все нюансы учесть нельзя — мелочи и неожиданности могут остаться неучтёнными, а рисковать своим человеком мы не можем.

Шереметевский слушал внимательно. Получалось так, что на этот момент Сушко оказался единственным специалистом сыска, с которым можно было свободно говорить на профессиональные темы. Говорить с толком для себя и для дела.

— Толково, Лавр Феликсович. Толково рассуждаете, — вслух сделал вывод Леонид Алексеевич. — Но начинать прийдётся со складов… При всех особенностях Вощинина, он умеет договариваться и затрагивать нужные струны для получения результата. С получением разрешения он непремено поможет, за что я и сам ручаюсь. На вас ложится подготовка внедрения. Самый сложный и ответственный момент во всей этой истории.

Разговор подошёл к концу, и в знак его окончания Шереметевский встал, сказав фразу в извиняющемся тоне, видно было, что беседа доставляет ему удовольствие, но он спешил откланяться:

— Прошу прощения, Лавр Феликсович, мне нужно удалиться… Чиновники по особым поручениям уже должны собраться. Свои записи я оствляю вам для работы. На разработку операции у вас имеются сутки. Я нисколько не тороплю, но и вы поймите мою озабоченность сложившейся ситуацией.

Лёгкой походкой помощник начальника Сыскной покинул помощение сыскных агентов, оставив Сушко в глубокой задумчивости. Теперь Лавру Феликсовичу самому пришлось взяться за тяжёлое и опасное задание. И Сушко с сожалением констатировал, что времена Путилина и его «внедренческой методы» ушли безвозвратно. Новая, огнестрельная реальность криминального мира диктовала свои правила и законы.

_____________________

1. L’ordre doit être en tout (фр.) — Порядок обязан быть во всём.

2. Toujours et partout! (фр.) — Всегда и везде!

3. Bon sang (фр.) — Чёрт побери.

Глава 2

Глава 2. Поздний обед на двоих.

Летними вечерами Санкт-Петербург преображался благодаря «белым ночам». Солнце едва скрывалось за горизонтом, окрашивая небо в нежные оттенки оранжевого и фиолетового, что создавало мистическую атмосферу. Во время этих вечеров горожане не спешили расходиться по домам, наскоро отужинав, они возвращались на набережные для вечернего променада. Иностранцы и гости города с благоговейным трепетом наблюдали процесс разведения мостов — Благовещенского, Большого Петровского и Троицкого, любуясь на отражение огней в водной глади. Вечерняя прохлада гнала людей из душных, прогретых за день помещений во власть вечернего воздуха — без зноя, пыли и дневного шума столицы.

В эти часы, по предварительной договорённости, Сушко отправился на ужин к Вяземскому. Зимой они встречались чаще, но и летом взаимная тяга к общению не ослабевала, однако, возможностей стало меньше. Сушко приходилось часто задерживаться на службе до самой ночи — какие уж тут поездки в гости. Для таких поездок, кроме желания, должно быть ещё и соответствующее настроение.

Апартаменты Вяземского на Фонтанке 20 встретили Сушко тишиной и домашним уютом, покоем, к которому всегда стремилась душа холостяка. Жилые помещения, в которых чуть меньше века проживали Вяземские, выглядели крайне внушительно, хотя их хозяева и не имели прямого отношения к этому княжескому роду — эти Вяземские были лишь его захудалой и совершенно самостоятельной ветвью. Большая прихожая соседствовала со светлой и просторной комнатой домоправительницы Вяземского — Ильзе Круменьш. Гостиная, подобная парадному залу, окна которого выходили на набережную Фонтанки с видом на Михайловский замок, находилась напротив большой, но очень ухоженной кухни, а просторная спальня хозяина соседствовала с его кабинетом. Все эти помещения располагались по бокам широкого и очень удобного коридора, покрытого старинным, но добротным паркетом. Со времени смерти родителей Петра Апполинарьевича в родовом гнезде Вяземских поселилась тишина и пустота. Семейная жизнь Ильзе тоже не сложилась, потому всю свою заботу и тепло она переложила на Петра Апполинарьевича, как на ближайшего и дорогого родственника. И только ей было позволено называть Вяземского «господином доктором», всем остальным Пётр Апполинарьевич выговаривал: «Все мои пациенты немы, глухи и холодны настолько, что в помощи врача уже не нуждаются. Оттого и доктором называть меня не стоит». При первой встрече с Вяземским чувствительно обжёгся и сам Сушко, назвав того «доктором», однако вовремя сделал выводы и больше не повторялся.

Сегодня Пётр Апполинарьевич настоял на скромном обеде для своей персоны, а основную его часть попросил перенести на время совместного с Сушко ужина. Не хотел заботить щепетильную в приготовлении и подаче еды Ильзе разогревом уже готовых горячих блюд, на что домоправительница с толикой негодования ответила:

— У вас, русских всегда не как у всех… Почему нужно обедать вечером? Для обеда есть своё время и меню. Нет, господин доктор, вы решительно намерены испортить свой желудок. Ваш обед будет с закусками и горячим, и подам я его через двадцать минут. Возражения не принимаются.

Ильзе Круменьш знала Петра Апполинарьевича больше пятнадцати лет. Она, давно перебравшаяся в Санкт-Петербург из Лифляндской губернии, начинала служить ещё родителям Вяземского. Ильзе вела дом на немецкий манер, что сказывалось и на её кулинарных пристрастиях — мало где готовили так, как это делала Круменьш. На русском Ильзе говорила без акцента, но сам подбор слов и манера выражаться выдавали в ней прибалтийское происхождение. Она хорошо изъяснялась на немецком и могла дать любой жизненный совет, а тяга к абсолютной чистоте, точности и строгому домашнему порядку была в ней просто неистребима. Сам же Вяземский считал Ильзе Круменьш скорее домоправительницей, чем обычной домработницей.

Выслушав Ильзе, Вяземский не стал спорить, он лишь улыбнулся такой настойчивой заботе о его здоровье. Сушко появился точно в семь часов пополудни. Дверь открыла Ильзе, а в прихожей Лавра Феликсовича встретил Пётр Апполинарьевич, облачённый в домашний халат, на ногах — лёгкие войлочные тапочки, так что шаги его казались бесшумными. С некоторых пор такие же тапки выдавались и Лавру Феликсовичу. Но к ним он никак не мог привыкнуть: мягкий войлок скользил по натёртому паркету, делая Сушко подобным лыжнику или неповоротливому медведю. После тщательного мытья рук, Лавр Феликсович проследовал в гостиную.

В гостиной находилась импозантная мебель начала века. Серебряные подсвечники и широкий дубовый стол на восемь персон, покрытый шитой золотистой нитью белой скатертью, и изразцовая печь напоминали Сушко о предках Вяземского. Со стены на Лавра Феликсовича смотрел портрет деда Петра Апполинарьевича — Антона Петровича, одетого в генеральский мундир. На столе стояли подсвечники с уже зажжёнными свечами, чей свет бросал причудливые тени по углам помещения. Непринуждённо переговариваясь, мужчины сели за стол. Теперь, когда в гостях у Петра Апполинарьевича появлялся Сушко, Ильзе сервировала стол парадным сервизом, серебряными вилками, ножами и ложками с вензелем «В». У неё не было и капли ревности к влиянию гостя на хозяина: Ильзе искренне радовалась их знакомству, видя, что такое общение идёт лишь на пользу Петру Апполинарьевичу, его борьбе с одиночеством.

Моментально появилась Ильзе с подносом, который она ловко разгрузила. Теперь на столе появились водка «П. А. Смирнов», два блюда с салатами, чёрный хлеб, горчица и пустые рюмки. Круменьш была настоящей кулинарной мастерицей: готовила без особых изысков, но получалось разнообразно и сытно, могла красиво, но практично, разложить пищу на посуде, а потом подать, как некий подарок к столу. Вот и сегодня оба её салата выглядели шедеврально. Обычный краутзалат: мелконарезанная белокочанная капуста, петрушка, сельдерей, приправленные уксусом и оливковым маслом, был похож на бело-жёлто-зелёную пирамиду, отделанную звёздочками из варёной моркови. А херингсзалат: микст измельчённой солёной селёдки с добавлением варёной свёклы и яиц, свежего тёртого яблока, репчатого лука и солёных огурцов, приправленных горчичным соусом, смотрелся золотисто-красным холмом, поросшим зелёным ковром укропа. Разлив водку по рюмкам, Ильзе не спешила удаляться. Она осуждающе глянула на не замолкающего Сушко, тот явно скучал по живому общению: сыпал и сыпал новостями из Сыскной.

— Verzeihen Sie mir bitte, Herr Detektiv.. — на выверенном балтийском диалекте произнесла Круменьш, она знала, что Сушко третий год практикуется в немецком. — Die Leute sagen, dass, wenn ich esse, ich taub und stumm bin. Essenszeiten haben keine Zeit zum Reden!

— Sehr geehrte Fraulein, Ilse! — на том же языке, сделав лицо виноватым, ответил Лавр Феликсович. — Bei uns wird auch gesprochen «Когда я ем, я — глух и нем». Alles wird gut, ich bin schon still, esse und trinke..

Вяземский только улыбнулся, наблюдая эту сцену защиты здоровья и желудка подопечных Ильзе. Друзья молчали, когда был подан хохцайтссуп — острый мясной бульон с хлебными и печёночными клецками, а сверху — мелко нарезанные блинчики, а на горячее — жареные гамбургские колбаски с варёным картофелем, зелёным луком и шинкованным редисом. Всего было много, однако, ощущение переедания отсутствовало. Перед кофе и десертом Сушко и Вяземский окончательно разомлели. Тогда Лавр Феликсович, в который раз, подумал, как можно столько съесть, а ведь это был всего лишь обед. Но чашка крепкого кофе вернула ему бодрость тела и духа. А вторая пробудила в Сушко живейший интерес к окружающему миру. Когда с обедом и кофепитием было покончено, Вяземский достал из-за дверцы комода бутылку «Шустовского» коньяка и два коньячных бокала, а потом, сделав знак Ильзе принести нарезанный лимон, пригласил Сушко пройти в кабинет.

Кабинет Петра Апполинарьевича, как рабочее помещение, тоже носил следы пребывания в нём деда и отца Вяземского. Книжные полки, массивный письменный стол с серебряной чернильницей, тёплый и мягкий персидский ковёр на полу. Исключая приверженность к старомодному дверному звонку-колокольчику, Пётр Апполинарьевич совсем не слыл ретроградом. На стене висел телефонный аппарат за № 75 — один из многих, уже имевшихся, городских номеров-абонентов. Москва в этом плане отставала от Петербурга. Вяземский, кивнув Сушко на кресло у раскрытого окна, разложил на столе кружевную салфетку и поместил на неё бытылку с бокалами. Ильзе не задержалась с нарезанным лимоном, и блюдце заняло место радом с коньяком.

Со времён дела Цветочника-Беса у приятелей не случалось совместных расследований. Время Вощинина отодвинуло обоих в дальний круг потребности и влияния на особый, чрезвычайный уголовный сыск. Теперь каждому из них нечего было обсуждать, используя годами наработанные навыки профессии. Нельзя было сказать, что жизнь проходила мимо, но в этом течении времени уже не попадалось той изюминки, которая делала бы её захватывающей и неповторимой. Каждый из них выполнял ту работу, которую должен выполнять, но не встречалось в ней нужного размаха и скопища криминальных тайн-загадок.

***

Отхлебнув коньяка и закусив долькой лимона, Лавр Феликсович заинтересованно спросил у Вяземского:

— Пётр Апполинарьевич, что нового наблюдается на стезе судебно-медицинских изысканий?

— Много чего в Европе происходит в судебной медицине, патанатомии, криминалистике и криминологии. Только вот у нас всё это доступно лишь ограниченному кругу людей, читающему на английском, французском и немецком. Есть и руководства, и методические рекомендации, и научные статьи в широко доступных журналах. Однако! Их никто не спешит переводить на русский…

— Почему так происходит? Ведь это такая информация, которая необходима всем, заинтересованным в качестве и результатах уголовного розыска. Такие знания способны облегчить работу и нам — сыскным, и вам — судебным медикам, — с нотками едва скрываемого возмущения произнёс Сушко.

В свою очередь пригубив бокал, Вяземский ответил:

— Очень сложный вопрос вы поднимаете, Лавр Феликсович… И очень больной. В конечном моменте всё упирается в государственную целеобразность того или другого подхода в нашей совместной борьбе с преступностью. Зачем переводить то, что никогда не будет применено в широкой практике? Скажу больше, такая популяризация ведёт, по мнению МВД, к «излишнему смущению учёных умов неуместным волюнтаризмом». Нововведения у нас имеют весьма своеобразные вертикали… Почти все идут сверху вниз, и только малая толика — снизу вверх.

Затронутая тема для Сушко оказалась волнительной, и он не стал перебивать Вяземского нахлынувшими вопросами, потому что по лицу собеседника видел — его речь будет длинной, но доказательно обоснованной.

— Приведу некий пример, — отодвинув от себя бокал с конеьяком, сосредоточенно продолжил Вяземский. — Предположим, только предположим, что я, по примеру британских коллег, вознамерился закрепить метод фотофиксации места преступления и его жертвы… Глаза и уши человека весьма субъективны и ограничены по возможностям, что всегда находит отражение в рукописных протоколах осмотра, даже самых подробных и кропотливых… Видящий описывает лишь то, что считает первостепенным и определяющим суть преступления. Фотокарточка — бездушна и способна фиксировать любые мелочи происшедшего, и потому может расцениваться, как возможная объективизация происшедшего. Именно так! Фотопамять даёт возможность вгляда на картину преступления в целом, сразу уловив и сравнив все его детали, а не после прочтения последней строчки полицейского отчёта. Предметы и окружение трупа тоже должны быть на виду. Фотофиксация орудия преступления просто необходима!

Тут Пётр Апполинарьевич глянул на Сушко и понял, что вызвал в нём неподдельный интерес к обсуждаемой теме. Лавр Феликсович продолжал внимательно слушать, ожидая продолжения высказываний Вяземского.

— Допустим, я в состоянии купить несколько фотографических камер и фотопластинки, найму соответствующих специалистов-фотографов. Потом мне нужно будет получить официальное разрешение от Департамента полиции о возможности использования этого метода в нескольких полицейских частях, обосновав его изначальную потребность. Подобное разрешение получить крайне сложно, но это лишь первый препон… Потом я соберу исследовательский материал, систематизирую его и письменно оформлю в виде официального доклада. Затем представлю данную информацию на учёное обсуждение. Где все мои труды могут быть признаны антинаучными, неэффективными и бесперпекстивными. Бесполезно утверждать об обратном, кивая на Европу, сразу одёрнут, что живем и служим в Российской империи, свободной от зарубежного вольнодумства, использующей лишь свои финансовые подходы. И в этом видится второй препон. Хорошо, и его я миновал по воле Бога и случая… Дальше предстоит этап государственной приёки нововведения. Следствие, прокуратура и суд должны будут признать его законодательную силу. Что означает использование метода, как доказательства в суде, обличающее обвиняемого в совершении конкретного уголовного преступления. Тут за дело должны будут взяться чиновники высоких рангов, которым трудно оторваться от тёплого кресла или страдать головной болью по чьей-то вине — они совершенно не приемлют для себя любого дискомфорта. А ведь нужно будет по кабинетам ходить, изыскивать материальные средства, менять штатное расписание, вводить новые должности, составлять новый закон и так далее. И каково же будет их решение? Каков будет ответ? Не-це-ле-со-о-браз-но! Вот, что они ответят… Это последний, но самый главный препон. В итоге, инициатор нововведения остаётся гол, как сокол, потраченные деньги ему никто не вернёт, а нужного метода как не было, так и нет… В лучшем случае он ляжет под сукно в министерском кабинете до лучших времён.

Высказавшись, Вяземский залпом допил коньяк, даже не притронувшись к лимону. Но в глазах Сушко ещё теплилась надежда на позитивный ответ товарища, и Лавр Феликсович спросил:

— Так как же быть? Как дальше служить? Есть ли выход — лазейка в нашей бюрократической паутине?

— Остаётся лишь самосовершенствоваться… И ждать конца засилия бюрократией. Человека, который смог бы её обуздать и направить в нужное русло, — ответил Пётр Апполинарьевич. — Однако, друг мой, хуже нет ждать да догонять.

Удовлетворённо кивнув, Лавр Феликсович кинул взгляд на стопку журналов и книг, лежащих на краю письменного стола, и Вяземский понял, к чему клонит сыщик.

— Да, Лавр Феликсович, я вам тут кое-что приготовил, — Пётр Апполинарьевич взял в руки журнал и пригласил Сушко сесть ближе. — Это монография молодого, но уже хорошо известного в Германии, токсиколога Рудольфа Эдварда Коберта, выпущенная в Берлине. В ней очень много нужного об отравлениях растительными и химическими ядами. Особенно хорошо описаны внешние признаки и внешние отличия этих отравлений. Знаю, вы теперь хорошо разбираетесь в немецком - три года обучения не прошли даром, но, к великому сожалению, у нас нет немецко-русских словарей специфических терминов и выражений… Но я смогу помочь с переводом таких моментов.

Сушко, заинтересовавшись, стал внимательно изучать написанное. Наступила молчаливая пауза, которая длилась долго. Её прервал Вяземский, взяв со стола газету и протянув её Сушко со словами:

— Лавр Феликсович, журнал вы можете забрать с собой. Выписки для себя я уже сделал. А теперь прочтите вот это. Свежий номер «Петербургской газеты». Статья называется уж очень интригующе: «Сапожник вернулся?».

Лавр Феликсович, устроившись поудобнее, пробежал глазами текст, а вникнув в него, понял, что сегодняшняя встреча имела не только дружескую, но и профессиональную подоплёку. Разум Вяземского всё ещё искал привязку к большому делу.

«Три года тому назад столицу потряс ряд жутких, просто отвратительных, убийств. Убийца действовал дерзко и безжалостно. При помощи сапожного шила он убивал, а затем грабил своих жертв-сослуживцев, потому и получил прозвище «Сапожник». Таким образом погибли двое — чиновники IX класса Ефим Еремеевич Пустошин и Анатолий Панкратович Холмский, 32 и 34-лет от роду, служащие СПКПКС (Санкт-Петербургской Казённой Подрядной Конторы Строительства). Через это казённое учреждение проходит оформление крупных государственных подрядов завода «Карл Винклер», занимающегося городским благоустройством и приданием столице парадного вида. Но имеется ещё целый ряд подрядчиков, о которых упоминать нет надобности. Помещение конторы располагается на первом этаже дома 11 по Фурштатской, который совсем рядом с домом-причтом лютеранской церкви Св. Анны по адресу Фурштатская 7. Здесь ранней зимой 1889 года и были найдены тела убитых чиновников с разницей в оду неделю.

После второго убийства был задержан служащий этой же конторы — чиновник VIII класса Евгений Евграфович Гагарин, имевший дворянские корни, проживавший с матерью на Моховой в доме 8. На месте последнего происшествия Гагарин был задержан нарядом городовых, а после препровождён в Литейную полицейскую часть. При обыске по месту службы Гагарина были обнаружены неопровержимые доказательства его причастности к обоим убийствам. В конце зимы состоялся судебный процесс, к которому были привлечены следователь, присяжный поверенный, прокурорские чины, свидетели со стороны обвинения и защиты.

Примечательно, что на всех этапах разбирательства (предварительное дознание, следствие, суд) обвиняемый своей вины не признал, категорически отрицая уже доказанные факты своих преступлений. В конечном итоге Гагарин был осуждён на бессрочную каторгу, и весной 1890 года отправился в Сибирь. Казалось бы, что его история закончена, как сказали бы древние римляне: « Iustitia est servivit. Nunc oblivisci potest de peccatore», что означает: «Правосудие восторжествовало. Теперь о преступнике можно забыть». Глубокочтимые читатели, ваш покорный слуга выразился бы ещё короче: « Следствие закончено, забудьте!».

Ан нет! Вчера утром возле уже известной читателям конторы на Фурштатской найдено тело Павла Терентьевича Калитина с сапожным шилом, торчащим из затылка. Что это? Кровавое проклятие СПКПКС (Санкт-Петербургской Казённой Подрядной Конторы Строительства)? Появление безумного подражателя уже забытых преступлений? Или это сам Сапожник вернулся, чтобы насладиться местью за своё заключение на каторгу? Но может статься так, что осуждён был вовсе не Сапожник, до сих пор остающийся на свободе, потому продолжающий убивать своим привычным способом. Из источников, близких Департаменту полиции, ваш покорный слуга выяснил, что этим преступлением будет заниматься столичная Сыскная полиция. Ей и карты в руки! Но с неё и спросится втройне. А я продолжу держать глубокочтимых читателей в курсе событий.

Всегда ваш Оса »

Удостоверившись, что Сушко ознакомился с газетной заметкой, Вяземский задал вопрос:

— Лавр Феликсович, что вы знаете о деле Сапожника?

— Ровным счётом ничего, Пётр Апполинарьевич, — ответил Сушко и тут же пояснил. — Так бывает, когда полицейские задерживают преступника непосредственно на месте происшествия — прямо у трупа, и вина подозреваемого усугубляется наличием вещественных доказательств… Местный дознаватель посчитал преступление явным и ясным, не нуждающимся в расследовании на уровне Сыскной. Преступника сразу вручили следователю, а тот оформил его под стражу в тюремный замок. Я помню лишь информацию о Сапожнике из наших сводок происшествий. Вижу, у вас есть свои резоны обсудить эту историю. Ведь так, Пётр Апполинарьевич?

Но Вяземский ответил вопросом на вопрос:

— Не много ли странностей вы улавливаете в этих криминальных случаях? Всё ли здесь чисто и гладко со следствием и судом?

— Улавливаю ли я странности этого дела? Непременно, Пётр Апполинарьевич, — вставив любимое слово, Сушко продолжил развивать свою версию. — Странный преступник, который совсем не дружит с логикой поведения и поступков. В первом случае оставляет орудие убийства в трупе. Во втором же — вынимает, несёт себе в кабинет, а потом ещё и возвращается на место преступления, чтобы стать задержанным полицией. Чистосердечного, покаянного признания нет. И последнее, хочу заметить, что вчерашнее преступление повторилось неспроста, и опасаюсь, что оно будет не последним. Подражатель? Так в чём же его резон, в чём мотив такого подражания? Сапожник вернулся? Так это просто проверить, разослав соответствующие запросы. Козни конкурентов основных подрядчиков? Однако, насолить можно и по-другому — совсем без крови, раз и навсегда, а не ждать три года. Как информационный источник, газетная заметка может быть лишь затравкой, а для детального разбора нужны материалы уголовного дела. Все материалы по Сапожнику и доступ к вещественным доказательствам.

— И результаты вскрытия последней жертвы, — поддержал друга Вяземский. — А вот по поводу подражаеля хочу пояснить… Его и прототип всегда объединяет маниакальная идея, которая, в конечном итоге, сводится к тому, что Сапожник, по какой-то, неведомой нам потребности, снова взялся за своё или подражатель стремится доказать невиновность осуждённого Сапожника. Весьма странно, что замеченные нами несостыковки в этом деле не были раскручены следствием и судом. Странной кажется мне и безрезультатная линия защиты. Подзащитный оказался осуждён на бессрочную каторгу — без какого-либо снисхождения или учёта смягчающих обстоятельств.

— Согласен с вашей трактовкой, Пётр Апполинарьевич, — высказал мнение Сушко. — Нынешний Сапажник не видение и не призрак, а создание из плоти и крови… А все дороги ведут в злосчастную подрядную контору на Фурштатской — мимо не пройдёшь, чтобы о неё не запнуться.

— Вот ещё что… — сосредоточенное выражение не сходило с лица Вяземского, и он продолжил говорить. — Когда я увидел газетную статью, мне показалось, что я уже знаю о Сапожнике, точнее, о таком способе преступлений с использованием сапожного шила…

Тут Вяземский встал и взял с полки, потемневшую от времени книгу, а потом положил её перед Сушко. На обложке значилось:«Mémoires de Vidocq, chef de la police de Sûreté II. 1828». Затем Пётр Апполинарьевич вслух перевёл название с французского:

— «Записки Видока, начальника Парижской тайной полиции». Второй том, выпущенный в 1828 году.

После чего Пётр Апполинарьевич, положив ладонь на книгу, пояснил суть своего открытия:

— Здесь упоминается о преступнике, убивавшем своих жертв ударом сапожного шила в затылок. Преступник не был сапожником по профессии, а убивал он, исключительно, крупных взяточников, имевших на руках внушительные денежные суммы. Примечательно, что в 1877 у нас в Петербурге были переведены все три тома «Записок…» и выпущены очень большим тиражом. Цена трилогии составила 10 рублей. Возможно, ознакомившись с творениями Видока, наш преступник и стал Сапожником. Сами понимаете, что книга здесь имеет косвенное значение, не каждый, кто ей владеет, может оказаться Сапожником. Но, при наличии других фактов, этот может стать определяющим.

— Что сталось с французским Сапожником? — нетерпеливо спросил Сушко.

— Люди Видока выследили и взяли его с поличным. Помимо серии убийств парижанин раскрыл сеть взяточничества среди государственных служащих, только после этого их не стало меньше, — ответил Вяземский.

— Не поверите, Пётр Апполинарьевич, наш нынешний начальник просто молится на Видока… А ведь с той поры минуло более 60 лет. И мы, и французы уже стали другими, другими стали и полиция, и судебная медицина. Ничего так долго не стоит на месте, — Сушко не смог удержаться от упоминания о наболевшем.

— Что имеем, того не ценим… Извечная русская беда, кроме дорог и дураков. Впору говорить о криминальном опыте и методах Путилина, а не о Видоке. Однако, о Иване Дмитриевиче так быстро забыли, что оторопь берёт, — с нотками грусти отозвался Вяземский.

Видя, что беседа подошла к своему логическому завершению, да и время поджимало — Вязескому пора было готовиться ко сну, Сушко задал свой последний вопрос:

— Пётр Апполинарьевич, говоря о подражателе Сапожника, вы упомянули незнакомый мне термин «маниальная идея». Что вы имели в виду?

— Этот термин сейчас выделяют британские исследователи серийных преступлений. Само выражение относится к области криминологии — науки, которая изучает преступность, личность преступника, причины и условия возникновения тяжких преступлений, пути и средства их раскрытия, профилактики. То есть в криминологии на первом месте находится не текст закона, а непосредственно сам человек. Криминология отвечает на вопрос: «Зачем и почему человек совершил преступление?». Криминалистика же отвечает на вопрос: «Как человек совершил преступление?». В криминологии «маниакальная идея» обозначает часть бредового мировоззрения серийного убийцы, в котором он является избранным для решения наболевших проблем общества, для избавления его от грязи, а миссию «чистильщика» преступник берёт на себя. Тогда сама маниакальная идея становится основной частью его убежденности в собственной правоте и необходимости собственного существования. Своеобразное «никто, кроме меня». Мотивы и способы убийств могут быть разными, но их всегда объединяет одно, миссионерское направление действий преступника. В нём и заключается основной посыл, побудительный принцип серийного убийцы. Упреждая ваш следующий вопрос, отвечу сразу. Сейчас я совсем не готов определить маниакальную идею ни самого Сапожника, ни его возможного последователя-подражателя. Слишком мало личностной информации преступников, чтобы делать выводы. Но уверяю вас, разгадав маниакальную идею убийцы, мы найдем и его самого.

Через двадцать минут Сушко уже ехал в пролётке по пути к дому — на Офицерскую 13, на коленях покоились журнал Вяземского и, любовно упакованный руками сердобольной Ильзе, завтрак. Свежий ветерок и цоканье копыт не выветрили из сознания Лавра мысли о Сапожнике — в голове сам собой складывался план дальнейших действий. Сушко уже знал, что будет делать утром.

__________________________

1. Verzeihen Sie mir bitte, Herr Detektiv.. Die Leute sagen, dass, wenn ich esse, ich taub und stumm bin. Essenszeiten haben keine Zeit zum Reden (нем.) — Простите меня пожалуйста, господин сыщик… Люди говорят, что, когда я ем,я становлюсь глухим и немым. Время еды — не время для разговоров.

2. Sehr geehrte Fraulein, Ilse! Bei uns wird auch gesprochen «…». Alles wird gut, ich bin schon still, esse und trinke.. (нем.) — Уважаемая госпожа Ильзе! У нас тоже говорят «…». Всё будет хорошо, я уже молчу, ем и пью..

Глава 3

Глава 3. Возвращение в ближний круг сыска.

Последствия выхода статьи «Сапожник вернулся?» в «Петербургской газете» не заставили себя ждать. Сыскная удостоилась долгой беседы начальника — Платона Сергеевича Вощинина и его помощника-заместителя Леонида Алексеевича Шереметевского. Даже в этом непростом, нашедшем широкую огласку, случае начальник остался в своём постоянном амплуа: обвинял подчинённых в нерадивости и нерасторопности, негодовал и сетовал на отсутствие в России Видока. Казалось, Вощинин напрочь забыл о вчерашнем приоритете поиска утечки оружия, активизации «Чёрных королей». Но Шереметевскому забывать об этом было нельзя, на нём лежала вся ответственность за организацию и проведение соответствующих операции. Разговор закончился приказом Вощинина немедленно приступить к расследованию дела Сапожника. Сосредоточенно размышляя, Леонид Алексеевич спустился в помещение сыскных агентов. Предстоял непростой разговор со старшим агентом Сушко.

Утром помещение сыскных всегда отличалось многолюдьем, шумом молодых голосов и звуками передвигаемых стульев. Шереметевскому нравилась эта атмосфера делового подхода к исполнению служебных обязанностей, восхищала обстановка бурления сыскной жизни. В такие минуты он душой отдыхал от общения с Вощининым. Как никто другой, Леонид Алексеевич понимал, что и ради чего здесь происходит. Его заметили сразу, хотя помощник начальника двигался мягко и почти бесшумно — сам когда-то был сыскным. Агенты враз замолчали, поднялись с мест и замерли навытяжку. Шереметевский коротко поздоровался со всеми и обратился к старшему:

— Лавр Феликсович, нам необходимо поговорить и предметно обсудить новое поручение начальника. Сыскных пока не распускайте, пусть обождут за дверью. Я постараюсь управиться быстро. Если, конечно, так получится.

Когда агенты покинули помещение, Сушко ответил на слова Леонида Алексеевича:

— Я даже знаю по какому поводу будет разговор. Видите ли, Леонид Алексеевич, я тоже читаю газеты, но этот случай мне кажется особым и без газетной шумихи.

— Да, я бы хотел обсудить дело Сапожника, закрытое весной 1890 года. У вас есть, что доложить по этому поводу?

— Непременно, — Сушко согласился с предложением помощника начальника Сыскной. И подробно изложил все нюансы вчерашней беседы с Вяземским, не упустив и упоминание Видока о французском Сапожнике.

— Получается весьма объективно и аргументированно, — так на информацию Сушко отреагировал Леонид Алексеевич. — Лавр Феликсович, вижу, у вас уже есть конкретные предложения… Так, не стесняясь, изложите их суть.

— Наперво, нужно отослать срочный запрос на сибирскую каторгу о нахождении там Евгения Гагарина, — стал перечислять Лавр Феликсович. — Второе, оформить приказ о передаче материалов по новому убийству на Фурштатской из полицейской части в наше ведение. Третье, крайне важное, активно привлечь к судебно-медицинской деятельности нашего эксперта-консультанта Петра Апполинарьевича Вяземского, очень хорошо зарекомендовавшего себя в деле Цветочника-Беса. Нужен официальный допуск для нас к материалам суда трёхлетней давности и ничем не ограниченные полномочия для судебного медика. Четвёртое, необходим приказ начальника Сыскной о выделение на новое расследование двух агентов: меня и Антона Саввича Громова, а также предоставлении нам возможности привлекать к сыску нужные кадры и средства. Третьим должен значиться Вяземский. Пятое, необходимо письменное распоряжение начальника Сыскной о проведении коллегиальной экспертизы тела с Фурштатской и анализа вещественных доказательств под руководством Вяземского. По моим сведениям тело жертвы сейчас находится в морге Мариинской больницы… Вот, кажется, и всё. А, что забыл или выпустил вы, Леонид Алексеевич, в полном праве мне напомнить.

— Дельно, голубчик, дельно, — отозвался Шереметевский, делая пометки в своём блокноте. — С оформлением допусков и прочих документов тянуть не стану, возьмусь сразу же после окончания нашего разговора. Однако…

Это слово насторожило Сушко, за таким коротким выражением обычно следовали упрёки или описание препятствий для выполнения намеченной задачи. И Лавр Феликсович весь обратился в слух.

— Но и от дела по утечке оружия, связанного с бандой «Чёрные короли», нас никто не освобождал, — продолжил помощник начальника Сыскной. — Допуск на склады уже оформлен, осталось дописать фамилии участников проверки и подписать у Вощинина. По вашим вчерашним соображениям я понял, что у вас уже имеется план относительно расследования этого преступления. Не поделитесь нюансами?

— На воинские склады отправятся Клим Каретников и Семён Малахов, оба из бывших армейских. У Каретникова осталось много знакомцев среди офицеров столичного гарнизона, что пойдет лишь на пользу намеченному делу, — в первую очередь, памятуя о не вписанных фамилиях участников будущей проверки оружейных складов, ответил Сушко, а потом продолжил уже по теме последнего вопроса Шереметевского. — Без внедрения в «Черные короли» никак не обойтись. Но в этом случае сам подход и проведение операции должны быть совершенно другими. Внедряться нужно без «проводника-подводчика» из уголовных, как у нас обычно водится… Внедренец не должен иметь ничего общего с преступным миром, тогда возможность его раскрытия уменьшается во много раз. Таким образом дело сделаем и агента сохраним в целости и сохранности. Провал операции по внедрению Леонтия Шапошникова уже тогда заставил меня сделать организационные и оперативные выводы, способные сохранить жизнь внедряемому агенту. А вот прикрытие внедрения в этот раз должно быть не тихим и незаметным, как раньше, а наоборот — шумным и впечатляющим, не только уголовников, но и всю округу лавры. В таком случае нужны участие и согласованность действий многих полицейских структур, потребуется и привлечение армейских патрулей. Но делать это нужно без излишней подсветки сути операции и личности внедренца, чтобы получилось максимально естественно и убедительно. Большой риск для самого агента? Так риск был и будет всегда — с преступностью воюем, а не в лапту с криминалитетом играем. Потому и подготовка должна быть детальной, продуманной до самой последней мелочи. Предполагаю, что на разработку и закрепление легенды, одновременно с приведением внедренца в нужный вид, нам понадобится неделя, если не больше, но не меньше, уж точно.

То, что сейчас услышал Шереметевский, противоречило всем правилам организации сыскной работы «под прикрытием». А ведь преступность развивалась одновременно с методами сыска, она давно привыкла к их предсказуемой стандартности и использовала её сполна. Неординарность подхода могла сыграть решающую роль в успехе планируемой акции. Но для исполнителя риск применения новой методы всё равно оставался огромным, не менее смертельным, в случае раскрытия-провала. И тут сыщицкое нутро Леонида Алексеевича взяло своё. Глаза загорелись азартом охотника, вышедшего на след матёрого зверя. А почему бы и нет?

— А если подробнее и в деталях, — уже приняв решение, попросил Шереметевский, обдумывая варианты убеждения Вощинина в необходимости принятия решения на впервые используемую операцию.

После короткой паузы, потребной для обдумывания конкретики, Сушко изложил свой план внедрения и назвал имя агента, которому предстояла работа «под прикрытием». Услышав фамилию претендента, Шереметевский встрепенулся, его удивлению не было предела.

— Почему, именно, этот человек? — взволнованно спросил Леонид Алексеевич. — Ведь он…

— Да, вы правы, Леонид Алексеевич… Именно он! — спокойным и убедительным тоном ответил Сушко. — Перед всеми нами, сыскными до мозга костей, у него четыре весомых преимущества. Во-первых, он ещё не настолько погряз в профессии, чтобы каждый уголовник у него на лбу мог прочитать «легавый». Кандидат мой пока свободен от укоренившихся сыскных привычек и повадок. Во-вторых, он обладает даром перевоплощения, потому из него за короткий срок можно вылепить кого угодно. В-третьих, претендент уже хорошо стреляет и за шесть лет службы обзавёлся поразительным терпением, трудолюбием и самоконтролем. Согласен, с ним, не как с любым другим, придётся особо плотно поработать, но толк непременно будет, в чём я полностью уверен. И последнее, из меня такого внедренца уже, увы, не получится, даже при всём моём старании… Не потяну предлагаемый образ-личину и характер поведения. А главное, фактура у нас не та, которая требуется в данном случае.

— Ну что же, голубчик, — медленно произнёс Шереметевский, в задумчивости почесав кончик носа. — Дерзайте, Лавр Феликсович. На вас подготовка агента, на мне — его документальное легендирование и проводка по всем нужным каналам информации. Не знаю, что из этого легче, а что труднее. Всё сложно… Пара для работы на армейских складах, указанная вами, через полчаса может зайти в канцелярию за готовыми допусками и сопроводительными бумагами.

Тут Шереметевский поднялся со стула, тем самым обозначив конец встречи, но по глазам помощника начальника Сушко уловил некую недосказанность, некий вопрос, оставшийся без ответа, и потому пригласительно кивнул. Шереметевский, улыбнувшись, спросил:

— Лавр Феликсович, а почему вы избрали такой необычный способ внедрения? Почему агент должен будет играть именно эту роль?

Улыбнувшись в ответ, Сушко пояснил:

— Леонид Алексеевич, но ведь вы сами вчера сказали: «Здравствуй, оружие!». А банда не армейское подразделение: оружие есть, а умения им пользоваться, точнее, использовать по назначению — нет. Значит сейчас бандитам нужен, просто необходим…

— Свой собственный стрелок-инструктор, и желательно, из нижних чинов! — перебивая Сушко, выдохнул Шереметевский. — Как всё просто, но гениально, Лавр Феликсович. Да…

— И мы им его предоставим, — закончил фразу Шереметевского Сушко.

Проводив помощника начальника Сыскной за дверь, Лавр Феликсович распорядился, глядя на притихших сыскных:

— Господ Каретникова, Громова и Малахова прошу вернуться в служебное помещение для неотложного совещания. Господину Румянцеву зайти через 15 минут. Остальным выдвинуться на места выполнения заданий, утверждённых на сегодня.

Приглашённые и виду не подали, что удивлены распоряжением старшего агента, но уши навострили. И 15-ти минут хватило, чтобы Сушко раскрыл, испытанным делом, товарищам свой замысел. Три бывших армейских офицера и знаток обычаев криминального мира получили необходимую информацию, теперь каждый из них понял, что от него требуется в предстоящем разговоре, и какую линию поведения следует избрать.

***

В назначенный срок Викентий Румянцев постучал в дверь помещения сыскных, а через мгновение уже замер за её порогом. Самый молодой агент тщательно скрывал набежавшее волнение, и это ему хорошо удавалось. В то же время, ощущение того, что сейчас должно произойти что-то, из рада вон выходящее, заставляло его пальцы слегка подрагивать. Чтобы немного разрядить обстановку, Сушко предложил Викентию присесть на стул напротив четвёрки коллег по службе. Первым, по праву руководителя, слово взял Лавр Феликсович:

— Скажите, Викентий Тимофеевич, — в официальной обстановке к подчинённым Сушко обращался строго на «вы» и по имени-отчеству, хотя на операциях по задержанию преступников, мог обратиться только по имени — так короче и доходчивее, там на реверансы времени нет. Будучи участником последней русско-турецкой войны, на которой он командовал разведотрядом генерала Скобелева, Сушко ушёл в отставку в чине пехотного капитана, имея ранения и воинские награды. — Если бы вас сейчас призвали на войну, то в каком чине вы бы отправились в войска?

— В чине поручика, я думаю, — ответил Румянцев, ещё не осознавая, к чему ведёт старший агент.

— Как вы считаете, Викентий Тимофеевич, в чем заключаются основные и главные отличия офицера от солдата? — вступил в разговор Клим Каретников, бывший командир взвода стрелков-егерей на Кавказе, тоже уволившийся в чине пехотного капитана. Пуля абрека пробила ему лёгкое, но Клим выжил, полгода скитаясь по госпиталям. С той поры, даже в условиях ограниченной видимости или в потёмках, Каретников стрелял исключительно метко.

Не долго думая, Румянцев ответил первое, что пришло в голову:

— Чем отличается офицер от солдата? Да всем. Повадками, поведением и отношением к подчинённым… Офицер приказывает, а солдат исполняет. Офицер — белая кость, а солдат из низов будет. И перепутать их невозможно.

Услышав такой ответ, Семён Малахов, улыбнувшись, задал Румянцеву, до сих пор не понимающему, что происходит, очередной вопрос:

— Всё верно, потому как, так оно и есть… Но смогли бы вы отличить офицера, переодетого в солдата, и наоборот?

— Это просто, — без тени сомнения ответил Румянцев. — Офицера выдадут глаза, манера и правильность речи, походка и… запах. А ещё, они едят по-разному, по-разному и ругаются.

Скептически глянув на подчинённого, Сушко, наконец, пояснил суть текущего испытания:

— Викентий Тимофеевич, наша сегодняшняя встреча, с учётом состава участников, имеет для вас решающее значение. Помнится, что три года назад вы уже пробовали работать под прикрытием образа убогого нищего — старика-попрошайки. И получалось у вас отменно. Теперь же у вас будет другая, более сложная и опасная задача. Главная её предпосылка заключается в том, что вы не являетесь ни офицером, ни солдатом, а значит в роли последнего, при всём вашем старании, будете крайне убедительны.

Фразу «не являетесь матёрым сыскарём», Сушко произнёс про себя, не желая обидеть Румянцева, поставить того в положение недоверия.

— Лавр Феликсович, вы предлагаете мне внедрение? — от волнения голос Викентия слегка охрип, а щёки тронул румянец возбуждения. — Мне?

— Да, Викентий Тимофеевич. Из всех нас, вы единственный, кто подходит по нужным параметрам. За короткий срок из невоенного человека солдата сделать проще, чем офицера. Если вы согласны на такое преображение-переделку, скажите вслух. Если откажетесь, мы вас поймём без последствий.

Лицо Румянцева вмиг стало серьёзным, он понял, что на этом шутки и игры закончились, а ему предстоит ответственное и смертельно опасное дело, в котором рассчитывать прийдётся только на себя самого.

— Я согласен, Лавр Феликсович. Изложите суть задачи, — окрепшим и теперь решительным голосом произнёс Румянцев.

Сушко подробно изложил план внедрения Викентия в гарнизон, а потом и в банду «Чёрные короли» под видом меткого стрелка-инструктора и ликвидатора. Определил, что его задачей является выявление предателей-торговцев оружием из армейских, отслеживание цепочки хищения и продажи оружия, ведущей к бандитам. Цель операции — пресечение нелегального оборота оружия и ликвидация банды «Чёрные короли». Свои пояснения Сушко завершил назидательными словами Ивана Дмитриевича Путилина — непревзойдённого мастера перевоплощения:

— Преступный мир нисколько не театр. Внедренцу в него нужно брать криминальную публику не маской-личиной и выспренными речами актёра, а характером представляемого образа-индивида. Уголовные уважают характер и верят лишь характерным личностям. А характер у вас имеется, остаётся лишь показать его — поставить на вид.

В знак согласия и понимания Румянцев кивнул. Но, после слов старшего, коллеги по службе не разошлись, а продолжали сидеть на своих местах. По их глазам и выражению лиц, Викентий понял, что предстоит самая важная часть собеседования, потому весь обратился в слух.

— Уголовные обладают поразительным нюхом на чужаков и перевёртышей, потому верят не словам, а своим глазам и ощущениям, а об их глазастости ходят легенды, — так начал свои наставления Семён Малахов по прозвищу Молочник, отставной поручик гарнизонной службы из Великого Новгорода. После женитьбы на петербурженке, Семён отчётливо понял, что в капитаны ему в обозримом будущем никак не вырваться — а жизнь-то идёт, так и до отставки недалеко, потому уволился с армейской службы. И уже в столице, по совету приятелей, пошёл служить в полицию. Малахов прекрасно знал устав гарнизонной службы, быт и чаяния солдат, унтеров и старших офицеров. Ведь он сам был наставником и командиром, способным научить всему, что надобно служивому люду. — Наш солдат насквозь пропах запахом квашенной капусты, но всегда голоден. А на вашем лице, Викентий Тимофеевич, отражёна сытость и достаток. Наш солдатик чист и чистоплотен, но от него за версту разит дешёвым солдатским мылом. А от вас, милейший, пахнет дорогим французским. Но всё это легко исправить. Неделя усердной службы и от солдата вас будет не отличить.

Прервавшись ненадолго, Малахов глянул в глаза Румянцева и, убедившись в том, что тот его понимает и принимает услышанное, продолжил:

— Самый простой способ отличить солдата от офицера или вообще от не солдата — это осмотр его голых ног… Солдатские сапоги — это вам не офицерские на заказ, да ещё из мягкой дорогой кожи. Всем служивым по размеру не достаётся, и портянки солдат и офицеров разного качества, потому на солдатских стопах остаются характерные отметины в виде натоптышей и омозоления. О носках напрочь забудьте — совсем не солдатская роскошь. Второй знаковый след или признак — полоса-потёртость от широких голенищ на голенях… Сразу возьмите сапоги на размер больше, а портянку потолще. И строевая подготовка оставит нужную картину на ваших ногах. Выйдет вылитый пехотный бедолага-топтун.

Следующим Викентия наставлял Клим Каретников:

— Ещё один важный момент отличия офицера от солдата — их лица и плечи… Во-первых, офицер стреляет из вытянутой руки, а солдат для прицеливания подносит правую сторону лица близко к затвору. При такой стрельбе частицы пороховых газов оседают на лице ниже правого глаза, оставляя видимый след. Во-вторых, приклад солдатской винтовки оставляет след на правом плече. Уголовники имеют обычай водить беглецов от властей и полиции в баню. И не только чтобы помыться-попариться: так они на голых телах и конечностях ищут особые приметы, по которым можно подтвердить или опровергнуть личность гостя. Есть на вашем теле особые приметы — ожоги, рубцы или родинки?

— Нет, особых примет не имею, — коротко ответил Румянцев.

Казалось, всё нужное уже было сказано, но наступила очередь наставлений Антона Громова, никакого отношения к армии не имевшего.

— Надеюсь, Викентий Тимофеич, вы накрепко уяснили, что своё знание уголовного мира нужно будет запрятать куда подальше, — спокойно и деловито произнёс Громов. — Смотреть, слушать и молча мотать на ум, не подавая и малейшего намёка на то, что всё понимаете. Моя задача заключается в том, чтобы донести до вас некоторые нюансы криминального бытия. Начну с «немой азбуки» или с «азбуки уголовных жестов». Преступные элементы могут друг другу передавать нужную информацию и без слов, особенно в критических ситуациях. Приведу несколько примеров такой «азбуки».

Тут Громов поднялся и встал перед стулом Румянцева, а потом начал жестикулировать, давая жестам пояснения:

— Подмигивание в сочетании с поглаживанием подбородка означает «подойди ко мне». Потряхивание рукой на уровне груди, напоминающее стряхивание пыли, и одновременное попеременное подмигивание — «не подходи — за мной слежка». Резкие движения двух пальцев, указательного и среднего, по воротнику — сигнал о том, что приближается сотрудник полиции — «Внимание! Легавый!». Плотно прижатая к телу рука, делающая колебательные движения при неподвижном локте — сигнал-предупреждение соучастнику о том, чтобы он не поддерживал разговор — «Молчи, нас слушают» или " Молчи! Чужие рядом». Трение указательных пальцев друг о друга внешними боковыми поверхностями по всей их длине — одобрительный жест, принятый в преступной среде — «Хорошо! Продолжай в том же духе» или «Спокойно, он свой». Расположение большого пальца может полностью изменить смысл жеста. Например, при выпрямленном большом пальце это означает — «постой на стрёме» или «смотри в оба», при прижатом прямом большом пальце — «делай ноги», а если он согнут, то — «это стукач, вали его». Этим премудростям я вас сегодня обучу, когда освободитесь от беседы. Ну, а тонкости уголовного жаргона, надеюсь, вам хорошо известны. Кстати, вы знаете почему уголовное арго называется «феней» или «музыкой»?

На что Викентий ответил быстро и чётко:

— Всё просто. «Феня» — условный язык офеней, бродячих торговцев разными мелочами, которые не тянут карманы или руки, потому что смысл их существования совсем не торговля, а воровство, мошенничество и разбой. Все матёрые уголовники — каторжане, тюремные сидельцы и рецидивисты до сих пор называют себя «вольными бродягами», свободными от любого труда, законов общества и морали. А «музыка», точнее, «ходить по музыке» значит использовать «байковый», от слова «баить» — говорить, или суконный — жёсткий, грубый и малословный, но веский по значению, уголовный лексикон.

Заключительное слово взял Сушко, подведя итог всего разговора:

— Итак, Викентий Тимофеевич, с завтрашнего дня вы уже Викула Ананьевич Рукавишников, рядовой пехотной роты из Луги. До этого служба ваша протекала вольготно и без особых усилий, благодаря «мохнатой лапе» родственника матери — командира этой роты. Но накануне вы крупно проштрафились — попали под подозрение в краже денег у сослуживцев. За руку вас не поймали, но уличить пытались настойчиво. Чтобы избежать позорного разбирательства, армейского скандала, трибунала или суда, благодетель скоренько договорился, естественно, не без подмазки начальства, о вашем переводе в Петербург. Ротный в курсе нашей операции и подтвердит всё, выше сказанное, найдутся и свидетели вашей службы в Луге. А вот в этой бумаге я подробно изложил вашу семейную легенду — изучите и запомните накрепко. К слову скатать, ваши мнимые отец и мать смогут подтвердить родство. Страховать вас будут Каретников и Малахов, их появление в гарнизоне, во время расследования хищения оружия, ни у кого не вызовет сомнений или подозрений. Варианты плановой и экстренной связи обговорим отдельно, перед самым внедрением. Вот, кажется, и всё… Если у вас остались вопросы, вы их можете задать прямо сейчас.

Румянцев отрицательно мотнул головой и отправился с Громовым в дальний угол помещения для продолжения инструктажа. Каретников и Малахов направились в канцелярию, надеясь, что документы, нужные для расследования в гарнизоне и на армейских складах оружия, уже готовы. А Сушко поднялся в дежурную часть, снабжённую телефонным аппаратом. Время было обеденное, и Вяземский оказался дома. Лавр Феликсович порадовал товарища хорошими новостями, а потом предупредил о скором появлении посыльного с разрешительными документами. Пётр Апполинарьевич удивился быстрой смене начальственных настроений, но вида не подал. Просто спросил друга:

— Так что, Лавр Феликсович, уже завтра утром мне надлежит быть в морге Мариинской больницы? Тогда мне нужно связаться с Карлом Альфредовичем Штёйделем, моим бывшим помощником. Он теперь величина — преподаёт патологическую анатомию и судебную медицину в Императорской Военно-хирургической академии.

— Непременно. Делайте, как считаете нужным, — ответил Сушко. — После вскрытия жду вас в Сыскной со всеми результатами исследований. Нам предстоит посетить Петербургский окружной суд и поднять дело Сапожника за 1889–1890 годы. Разобрать его по мелким косточкам. И в этом разборе, Пётр Апполинарьевич, мне обязательно понадобится ваша помощь.

Пётр Апполинарьевич пожелал Сушко удачи и отключился под строгим взглядом домоправительницы Ильзе Круменьш. В глазах женщины читался немой укор: «Господин доктор, начатый обед прерывать никак нельзя. Очень вредно для желудка и общего здоровья».

_____________________

1. Поручик — воинское звание офицерского состава (обер-офицеров), соответствующее современному званию старшего лейтенанта, третий после прапорщика (соответствующего современному званию младшего лейтенанта) и подпоручика (соответствующего современному званию лейтенанта), офицерский чин русской императорской армии. Выделялось два вида этого звания: поручик гвардии и армейский поручик.

2. Стрелки-егеря — в русской армии конца XIX века особо метких стрелков называли егерями. Именно из представителей этой профессии в 1761 году сформировали первое спецподразделение стрелков-истребителей элитной живой силы противника — егерский батальон. Английское слово «снайпер» (меткий стрелок по бекасам) появилось только в период Первой мировой войны.

Глава 4

Глава 4. Тайна за многими печатями.

В означенный период времени специального или отдельного судебного морга в Санкт-Петербурге не существовало, хотя, как ни странно, для города это не составляло неразрешимой проблемы. Такое положение объяснялось наличием целой сети крупных больниц, имевших свои собственные морги. Потому осмотры и вскрытия трупов жертв насильственной смерти проводились в моргах Обуховской, Александровской, Мариинской, Петропавловской и других городских больниц. Обязательное же вскрытие тел граждан, подвергшихся насильственной смерти, давно было установлено законодательно. Только вскрытиями в этом случае занимался не обычный больничный прозектор, а судебный медик.

Именно эти специалисты-профессионалы определяли причины, сроки и механизмы криминальных смертей, находили и исследовали вещественные доказательства, найденные на местах преступлений и самих телах погибших. Именно они своими экспертизами доказывали, что данная смерть является насильственной со стороны вторых или третьих лиц, что она требует расследования и поиска преступника или преступников.

Все морги столицы выглядели одинаково, и Мариинский не являлся особым исключением. То же одиноко-сиротливое расположение, подслеповатые окна помещений, убогий внешний вид и такое же обеспечение. И запахи те же, делающие атмосферу морга крайне неприятной для обычных посетителей или тех, кого сюда заносила горькая судьба далёких и близких родственников или опекаемых персон. Так пахли сама смерть, человеческий тлен и безысходность мирского бытия. Прибежищем печали и вечного мрака выглядел любой морг. Но для людей, работающих там, он всегда оставался рабочим местом, местом постоянной службы, как тогда говорили.

Больничный прозектор — Кузьма Проклович Лодочкин был немало удивлён появлению на своём пороге столь представительной делегации: за Петром Апполинарьевичем Вяземским неотступно следовал Карл Альфредович Штёйдель, сопровождаемый своим лучшим учеником — Никитой Алексеевичем Панкратовым. Лица серьёзные, решительные. Но Лодочкина сложно было чем-то напугать или вывести из душевного равновесия. Здоровый цинизм долгие годы помогал ему выживать в условиях Мариинского царства Аида.

Вяземский поздоровался и представил своих коллег, а потом вручил Лодочкину сопроводительные и указующие документы. Кузьма Проклович долго их читал, в задумчивости шевеля губами. Лодочкин с особым пристрастием рассматривал печати и подписи инициаторов: бюрократия шагнула и сюда — в царство давно мёртвых, где, казалось, её уже не должно было быть. Тайна за семью печатями… Тайна внезапного появления специфической комиссии из трёх, доселе неведомых прозектору, человек. Удостоверившись в подлинности бумаг, больничный прозектор достал объёмистый журнал, записал в него нежданных посетителей и указал цель их визита. Когда с формальностями стало покончено, судебные медики облачились в «рабочую» одежду, надели маски и перчатки.

Тело жертвы находилось в морге уже несколько дней, и Лодочкин не преминул заметить, что родители настойчиво требуют его выдачи для захоронения, и что пока труп убитого находится в тесной компании невостребованных тел. Больничному прозектору казалось, что он удачно пошутил, но это сравнение не вызвало в Вяземском и тени улыбки, он только спросил:

— И много ли невостребованных наличествует в холодной морга?

— Шесть тел… Ждём разрешения градоначальства на захоронение и финансы на его организацию, — ответил Лодочкин. — Ждём-с…

— Кузьма Проклович, соблаговолите приказать санитарам поднять тело для вскрытия и представить вещественные доказательства по этому делу, — серьёзным тоном произнёс Штёйдель, в теперешней его должности время имело большую цену. — Сударь, пора приступать к работе.

Через короткое время тело убитого лежало на секционном столе, на соседнем — комплекс вещественных доказательств. Далее всё происходило по давно отработанному сценарию: Вяземский задавал стандартные вопросы, а коллеги отвечали после проведения осмотра и патологоанатомических исследований. Лаборатория здесь была не хуже, чем в морге Обуховской больницы.

Сперва Штёйдель доложил вводную информацию из полицейских протоколов и отчётов:

— На комиссионную секцию и судебно-медицинскую экспертизу представлено тело Павла Терентьевича Калитина, чиновника IX класса, служащего СПКПКС (Санкт-Петербургской Казённой Подрядной Конторы Строительства). Возраст — 32 года. Из мещан. Место постоянного жительства — доходный дом Черепановых по адресу Литейный 11, в комнатах на 4-м этаже. Родители живы и проживали вместе с сыном.

— Когда обнаружено тело, где и кем? — таким был первый вопрос Вяземского.

— Ранним утром три дня назад в проулке между домами 4 и 6 по Фурштатской. Уже холодное тело обнаружил армейский караульный наряд, патрулирующий округу казарм лейб-гвардейского Преображенского полка, которые расположены по Фурштатской 21. Военные и вызвали полицию на место происшествия, — чётко ответил Штёйдель.

— Бельё, одежда, обувь… — коротко распорядился Вяземский — его старшинство и руководящую роль в этом процессе никто не оспаривал.

После этих слов троица переместилась к столу, на котором были разложены вещи убиенного и вещественные доказательства с места преступления. Студент Никита Панкратов раскладывал исследуемые элементы перед старшими коллегами, Штёйдель вслух описывал увиденное, Вяземский контролировал объективность и правильность озвученной информации. Даже Лодочкин не пожелал оставаться в стороне от развёртывающегося на его глазах действа. Впервые в жизни он столкнулся с судебными медиками такого высокого уровня — на лице больничного прозектора застыла печать глубокого профессионального интереса. Потому он взял на себя обязанности секретаря — записывал всё, что говорили судебники.

— На коленях брюк наблюдаю пятна пыли и земляной грязи, здесь же расположены округлые потёртости, соответствующие размеру коленных чашечек трупа, — внимательно рассматривая детали, начал свой аналитический отчёт Карл Альфредович Штёйдель. — Подобные следы пыли и грязи заметны и справа — на плечевой части сюртука и правом его рукаве… На внутренней стороне воротника визуализируются два бурых пятна, похожие на кровь. В верхней части воротника, прямо по центру, вижу поперечную бороздку потёртости, возможно оставленную инородным предметом. На нижнем белье отмечаются следы испражнений — внезапного мочеиспускания и дефекации. Обувь — штиблеты средней поношенности, без каких-либо особых примет. Карманы брюк и сюртука пусты и вывернуты наружу, карманных часов при бедолаге не обнаружено, что носит признаки ограбления.

— Предварительные выводы по осмотру, — эта фраза Вяземского подытожила осмотр вещей убитого.

Пётр Апполинарьевич терпеливо ждал ответа от Штёйделя, но тот неожиданно кивнул студенту Панкратову, давая слово ему: пришёл учиться у лучших — учись, но и сам не плошай.

— Пётр Апполинарьевич, заранее прошу прощения за скоропалительность своих суждений, — собравшись с духом, сказал Никита Панкратов. — Но мой наставник, стоящий здесь Карл Альфредович Штёйдель, всегда наставлял меня следовать неприложным правилам профессии: идти от малого к большому, от простого — к сложному, от вида вещей — к их сути, от анализа совокупности деталей — к выводам. И никогда наоборот. Я пока не обладаю статусом специалиста, потому прошу выслушать меня благосклонно. И прямо, без окивоков, указать на мои ошибки и промахи.

Коллеги молча кивнули, и Панкратов заговорил, рассуждая вслух:

— Нанесённый смертоносный удар оказался точным и быстрым. Удар, в результате которого смерть наступила через 1-2 минуты… На верхней одежде признаков повреждений нет. Единственный признак, достойный пристального внимания — пятна, похожие на кровь, обнаруженные на воротнике убиенного. Поперечная полоска на воротнике, вероятнее всего, след орудия убийства, не имеющего режущей поверхности… Иначе, был бы заметный надрез ткани воротника. В данном случае сам воротник можно рассматривать, как направляющий момент, видный даже в сумерках. Верхний край этой детали одежды находится немного ниже затылочного бугра черепа. Отсюда открывается самый короткий путь к головному мозгу. При его одномоментном повреждении смерть наступает в самые короткие сроки. Обратите внимание на земляную пыль и потёртости на коленях брюк, на правом рукаве сюртука. Убиенный сначала упал на колени, а потом — на правый бок. Такой механизм падения соответствует удару сзади… А потёртости, вкупе с непроизвольным мочеиспусканием и дефекацией, говорят о коротком периоде судорог, которые ещё раз подтверждают смертельное повреждение головного мозга. Всё… Мне больше нечего добавить.

Снова возникла молчаливая пауза: Штёйдель и Вяземский сравнивали услышанное со своими собственными впечатлениями. Больничный прозектор Лодочкин даже привстал, возмущённый дерзостью поведения какого-то студента, нахально высказывающего своё, никому не интересное, мнение.

— Ну, милок, вы и даёте жару! Травма мозга, чуть ли не с самого потолка взятая, как причина смерти? Заявленная лишь по осмотру одной одежды… Каких-то там штанов. Причину смерти вы определили без осмотра тела и вскрытия? Тяжелейший бред самомнения. Гнать таких надо! Г-на-ть…

Игнорируя фразу Лодочкина, Вяземский обернулся к Штёйделю, и глядя в глаза Никиты Панкратова, произнёс:

— Да, Карл Альфредович, следует признать, что поколение Никаты обскакало нас во многом. Оно превзошло нас в скорости и образности клинического мышления, предельного уважения к деталям и мелочам. Честно признаюсь, мне совершенно нечего добавить к сказанному Панкратовым. Увы…

Никита смущённо опустил глаза, а на его щеках зарделся румянец. В это время Вяземский перевёл взляд на Лодочкина и уточнил:

— Ну-ну… Кузьма Проклович, не спешите судить Никиту. В нашей професии многие выводы обязаны быть сделаны ещё задолго до внешнего осмотра трупа и его вскрытия. Ваш убийца — бесплотная болезнь, наш же — живой человек, оставляющий следы, приводящие сыскную полицию к нему самому. В нашем распоряжении находятся не только всевозможные анатомические науки, но и криминалистика с криминологией. Вы ищете следы смерти от болезней, мы же направляем уголовный розыск в сторону конкретной насильственной смерти, конкретного её исполнителя. Наши выводы отражают ответ на вопрос, как произошло убийство, а искать его причины и самого убийцу — удел сыщиков. Вот так, уважаемый… И никак иначе.

Лодочкин понял, что сам, того не желая, сморозил отчаянную глупость. Он смутился и удручённо склонил голову. Вяземский больше не стал доставать больничного прозектора, а перешёл к следующему этапу судебной экспертизы:

— Внешний осмотр трупа. Карл Альфредович, приступайте, — распорядился Пётр Апполинарьевич. И троица судебников переместилась к первому секционному столу — месту расположения тела убиенного. Штёйдель приступил к подробному внешнему анализу трупа. Его голос звучал ровно и уверенно, а Панкратов и Вяземский внимамали ему, сравнивая слова Штёйделя и собственные визуальные результаты:

— Возраст молодой. Рост по линейке стола — чуть выше среднего. Телосложение нормального типа. Упитанность — удовлетворительная. Кожные покровы лица, шеи и верхней части груди с синюшным оттенком, сочетающимся с выраженнй бледностью конечностей, что говорит о внезапной остановке дыхания и кровообращения. На лице — правой лобной и скуловой его частях следы глубоких ссадин с включениями дорожного песка. Массивные кровоподтёки на правом предплечье и области локтя, сочетающиеся с кровоподтёками на коленях жертвы, явно механического происхождения, соответствующие падению и большому судорожному приступу. Его наличие подтверждают остатки пены на подбородке и в углах рта. Особого внимания заслуживает маслянисто-пылевой налёт на правой ладони жертвы. Пыль и грязь дороги зафиксировались на ней, потому что смешались с масляной основой, нанесённого ранее следа. Возможно, рукопожатия… Незнакомые так друг друга не приветствуют. Никита Алексеевич, сделайте соскоб для микроскопирования и помогите мне перевернуть тело на бок для осмотра задней поверхности трупа.

Эти действия были проведены немедленно, и Штёйдель снова включился в процесс осмотра:

— На задней поверхности тела трупа внешних повреждений нет. Ниже затылочного бугра черепа визуализируется маленькое округлое отверстие со следами запёкшейся крови чёрно-бурого цвета. Кровотечение не было обильным. Очевидно, предмет, нанёсший это ранение, был удалён из раны уже после смерти жертвы. О глубине ранения внутрь черепа судить без трепанации не могу… Но часть головного мозга в этой области находится достаточно близко к поверхности кожи затылка.

Как профессинал, Штёйдель сам делал выводы по процедуре, потому этап внешнего осмота закончился быстро, и наступила очередь секционного исследования трупа.

Для вскрытия трупа, никак не сговариваясь, судебные медики расположились в определённом порядке. Непосредственно рядом — Никита Панкратов, ему предстояло заняться непосредственно вскрытием, под рукой уже лежали нужные инструменты. С противоположной стороны встал Карл Альфредович, а Вяземский оказался у головы трупа, прозектор Лодочкин переместился к его ногам — с этой позиции весь процесс наблюдался воочию. В руках Панкратова блеснул секционный нож, и через некоторое время взору исследователей предстал весь органокомплекс. Прозвучал комментарий Штёйделя:

— Ткани органов свехполнокровны и застойны с явлениями отёка. Состояние лёгких и полнота сердечных полостей соответствует внезапной утрате дыхания и кровообращения. Все эти признаки говорят о внезапности смерти, об этом факте уже упомянул мой ученик… Смерть безусловно насильственная — криминальная. А её тайна, как я полагаю, находится в черепной коробке убиенного. Никита Алексеевич, возьмите метериалы тканей для микроскопии и приступайте к трепанации черепа.

Забор материалов для микроскопического исследования не занял много времени: прозектор Лодочкин активно помогал Панкратову. Затем нудно завизжала проволочная пила Джильи, и доступ к мозгу исслелуемого оказался открытым. Теперь к осмотру приступил сам Вяземский:

— Массивная гематома на задней поверхности головного мозга и в области его ствола, выраженный отёк мозговой ткани и оболочек. Ранение проходит через продолговатый мозг и идёт внутрь ствола. Немудрено, что смерть наступила в самые короткие сроки и сопровождалась остановкой дыхания и кровообращения, тяжёлым судорожным приступом. Характер ранения говорит о малом диаметре смертоносного предмета, его округлой фоме и небольшой длине повреждающей поверхности. Такие характеристики вполне подходят для сапожного шила… Да, коллеги, обычного сапожного шила. После сбора срезов для микроскопии можно будет приступить к анализу вещественных доказательств.

Указанная Вяземским процедура закончилась быстро, и исследователи вернулись к столу с одеждой и вещественными доказательствами насильственной смерти пострадавшего. Слово взял сам Пётр Апполинарьевич — главный эксперт процесса судебно-медицинского вскрытия:

— Карл Альфредович, доложите результаты трасологии с места происшествия по данным протокола прибывших туда полицейских. Опишите словесно вещественные доказательства с места преступления.

— С анализом следов на месте происшествия складывается плачевная картина, — удручённо произнёс Штёйдель. — Следы убиенного и преступника безбожно затоптаны военными. Удалось идентифицировать лишь след самой жертвы при подходе к месту происшествия. Приложены показания свидетелей из соседних домов — самого преступления никто не видел и не слышал. Вот так-то, Пётр Апполинарьевич… Однако, особого внимания заслуживает возможное орудие убийства — сапожное шило. На основании и теле рукояти видны бурые пятна, похожие на кровь. На боку рукояти явственно проступает надпись «Ш-11-89».

— Возьмите соскоб с места начала иглы и тела рукояти. Срочно микроскопируйте и проведите химический анализ, а потом сравним эти результаты с результатом исследования соскоба с правой ладони жертвы.

Карл Альфредович и Никита Панкратов удалились в лабораторию, и результаты исследований не заставили себя ждать.

— На рукояти шила действительно пятна крови, — доложил Штёйдель. — А дальше начинаются совсем интересные вещи… У основания иглы не обнаружено фрагментов дратвы, кожи или резины. Этим шилом никогда не работал сапожник — оно совершенно новое. Дополнительно на рукояти обнаружена маслянистая субстанция по своему химическому характеру идентичная соскобу с ладони жертвы. Это — цинковая мазь, применяемая для лечения кожных заболеваний и псориаза. В пользу последнего говорят чешуйки слущенного кожного эпителия с признаками соответствующей псориазу дегенерации, обнаруженные при микроскопии. Данная находка может быть расценена, как особая примета преступника. Даже леченый псориаз никуда не спрячешь…

Удовлетворённо кивнув, Вяземский задал очередной вопрос:

— Что означает буква и цифры на рукояти шила?

Со знанием дела ответил Никита Панкратов:

— Подобная маркировка очень похожа на производственную. Буква — название изделия. Первых две цифры — номер партии, вторые — год изготовления партии. Партии шильев не бывают большими… Это не гвозди. Судя по дате изготовления, предприятие функционирует недавно. Найдя его, можно будет выйти и на покупателя — возможного убийцу.

Услышав такие комментарии, судебные медики удовлетворённо улыбнулись — студент явно подавал надежды стать весьма качественным специалистом. Но у скептика Лодочкина всё же оставался вопрос, который он не утерпел задать:

— Господа судебники, а почему преступник не воспользовался перчатками? Гладишь, и не оставил бы крови на рукоятке шила?

— Ну-ну, Кузьма Проклович… — улыбнувшись, ответил Вяземский. — Он и воспользовался ими, только в обратном порядке. По гражданскому этикету при чиновничьем мундире положено носить белые перчатки. А на них пятна крови видны и при петербургской белой ночи. Он вначале убил, а потом спрятал пятна крови на руках под перчатками, но вот о рукояти шила забыл, так и запятнал её чужой кровью… Учтите, что перчатки аксессуар не из дешёвых, потому преступник их вряд ли выбросит, в крайнем случае, замоет, но серная мазь водой не смывается. Она и укажет на убийцу.

Тридцать минут судебники потратили на оформление экспертиз и выводов по ним для Сыскной. Штёйдель спешил в Академию и быстро откланялся, а у Вяземского на сегодня было запланировано ещё одно, совместное с Сушко, дело. Пётр Апполинарьевич поймал пролётку и отправился на Офицерскую 28.

***

Пока пролётка везла друзей к следующему пункту расследования — Петербургскому окружному суду, Пётр Апполинарьевич подробно изложил Сушко результаты экспертизы и свои мысли об облике убийцы и подсказках для его поиска. Теперь, детально ознакомившись с делом Сапожника 1889–1890 годов, следовало сравнить его результаты с сегодняшними для того, чтобы понять, кто действует сейчас — сам Сапожник, ловко ушедший от правосудия, или его подражатель.

Петербургский окружной суд, как и Судебная палата, был учреждён после проведения судебной реформы императора Александра II в 1864 году. Цель реформы — самая благая: придать суду независимость и самостоятельность, отделив его от административной власти. Важным новшеством стало введение суда присяжных. Присяжные заседатели выбирались из лиц мужского пола разных сословии на двухнедельную сессию; в решении каждого дела принимало участие 12 присяжных, и двое присутствовали на случай замены. Суд помещался в трёхэтажном здании бывшего Старого Арсенала по адресу Литейный 4, которое было специальным переходом соединено с Домом предварительного заключения.

Над центральными воротами Окружного суда висел барельеф, изображающий «Суд царя Соломона» работы А. И. Теребенева, с надписью: «Правда и милость да царствуют в судах». 31 марта 1878 года Окружной суд оправдал В. Засулич, обвиняемую в попытке преднамеренного убийства градоначальника Ф. Ф. Трепова. Однако, в марте 1881 года этот же суд приговорил к смертной казни членов организации «Народная воля», участвовавших в покушении на Александра II. Именно в этом суде 7 марта 1890 года рассматривалось дело Сапожника — Евгения Гагарина, за убийство двух госслужащих приговорённого к бессрочной каторге.

До здания суда Сушко и Вяземский добрались без задержек. В этот день слушаний не предвиделось, и вокруг суда, как и внутри его, было немноголюдно. Двигаясь не спеша, друзья имели возможность хорошенько осмотреться. В зале для слушания уголовных дел на возвышении стоял длинный стол для судей, перед ними — стол для вещественных доказательств; слева, за парапетом, — 14 мест для присяжных заседателей. На стенах зала — портреты императоров Александра II и Александра III. С правой стороны от судей находилась скамья для подсудимых, перед нею — стол и места защитников, присяжных поверенных суда. Недалеко от мест судей стоял аналой с крестом и Евангелием, на них присягали присяжные заседатели и свидетели. Суд производился гласно, поэтому в зале стояло несколько рядов скамей и хоры для зрителей, доступные для публики. Окружной суд располагал архивом, где хранились уголовные дела и секретные документы суда — своеобразные «тайны за семью печатями». На чердаке здания суда разместился знаменитый «страшный архив»: улики и вещественные доказательства, собранные следователями, и даже анатомированные препараты судебно-медицинской экспертизы.

Без всяческих проволочек и длительных объяснений Сушко и Вяземский попали в кабинет помощника прокурора — чиновника VII класса Аркадия Петровича Загоскина. Чиновник суда очень долго и тщательно изучал сопроводительные документы нежданных гостей, а когда уже не к чему было придраться, раздражённо произнёс:

— Господа из Департамента полиции, когда же вы угомонитесь? Дело Сапожника давно закрыто… Преступник получил по заслугам и отбыл по приговору суда отбывать наказание. Так зачем же снова ворошить старое и забытое? Какой и кому от этого прок? Одна докука… Всем.

От подобной словесной реакции чиновника на скулах Сушко заиграли желваки негодования — ещё мгновение и прозвучала бы достойная отповедь бюрократу. Увидев на лице Лавра Феликсовича предвестники бури, которая вот-вот должна была разразиться гневной речью, Вяземский, локтём слегка отодвинув товарища, шагнул вперёд. Он буквально навис над судейским так, что орден Св.Анны 3-й степени, свисающий с шеи Петра Апполинарьевича, угрожающе сверкнул. Но голос Вяземского остался сухим и официальным:

— Аркадий Петрович, голубчик! Отчётливо ли вы рассмотрели печать и подпись градоначальника, печать и подпись директора Департамента юстиции на этом документе? Я уже не упоминаю высоких чинов нашего ведомства, подписавших сию бумагу. Заметьте, озаглавлена она не «Запрос», а «Распоряжение к исполнению». Хочу напомнить, что высшее руководство очень не любит, когда его беспокоят по таким пустякам повторно…

Вяземский не успел договорить, Загоскин ломающимся голосом, глядя на судебного медика снизу вверх, произнёс:

— Уточните фамилию осуждённого, срок судебного слушания, сударь…

Всё это было внесено в сопроводительные документы, но чиновник настолько растерялся, что совсем забыл посмотреть. Сушко напомнил данные Сапожника, и Загоскин, полистав толстую книгу учёта результатов заседаний, написал на листе бумаги:

Подателям сего, господам Сушко Л.Ф. и Вяземскому П.А., полномочным представителям Департаментов юстиции и полиции, выдать для ознакомления без выноса дело №У/4936-07.03.1890/ОсБК на Евгения Евграфовича Гагарина.

Помощник прокурора Санкт-Петербургского окружного суда А. П. Загоскин (подпись и печать суда).

— Архив на цокольном этаже, господа, — сказал судейский и облегчённо выдохнул, очень уж ему хотелось поскорее расстаться с докучливыми посетителями, от которых не знаешь чего и ждать.

Рутинная судейская бюрократия встретила товарищей и в архиве. Чиновник-архивариус снова придирчиво рассматривал и перечитывал их сопроводительные документы, не смотря на недвусмысленное распоряжение начальника. А потом долго регистрировал выдачу дела в журнале архива. И вот, наконец, перед Сушко и Вяземским лежит требуемое — папка с делом и коробка с вещдоками. По устоявшемуся правилу работы с делами, ещё до просмотра содержимого папки и картонного ящика с вещественными доказательствами, следовало сравнить при свидетеле перечень документов и вещественных доказательств с их действительным наличием. И тут друзей ожидал первый неожиданный сюрприз.

В деле не оказалось трёх документов: показаний свидетелей защиты Михаила Анатольевича Курпатова, сослуживца обвиняемого, и Анастасии Аркадьевны Введенской — невесты обвиняемого, не нашлось и результатов поиска полицией анонимного источника, сообщившего о преступлении Гагарина. А ведь именно по этому телефонному сообщению в полицию убийца был задержан на месте преступления. Теперь, кроме разбирательства с исчезновением бумаг, предстоял повторный опрос свидетелей. От страха случившегося архивариуса буквально остолбенел и весь покрылся испариной пота. За это упущение отвечать предстояло ему одному.

— Кто последний работал с делом? — этот громкий вопрос Сушко вывел архивариуса из оцепенения, и чиновник трясущимися руками схватился за, только что смотренный журнал учёта запросов судебных дел.

— Помощник присяжного поверенного суда, адвоката Юшкевича Адама Львовича — Терентий Анисимович Вяткин. Запрос подписан помощником директора Департамента юстиции… Что же это творится-то, господа? Меня ведь не только со службы турнут, но и засудить могут… За пособничество краже материалов суда. Не приведи, Господь.

— Сударь, бросьте причитать! — приказным тоном бросил Сушко. — Садитесь и пишите докладную на имя прокурора суда с изложением внезапно открывшихся фактов. Мы подпишем её как свидетели. Прокурорская виза на документе ускорит его ход до исполнителей расследования в Сыскной. К слову сказать, такими расследованиями занимаются лишь чиновники по особым поручениям. А нам сейчас нужно заняться конкретным делом, потому удаляемся в самый тихий уголок архива и работаем с оставшимися документами и вещдоками.

Разместившись за дальним столом, Сушко и Вяземский поделили содержимое папки между собой: Сушко взял материалы расследования преступления от следователя суда и информацию о его ходе, материалы действий защиты и обвинительное заключение. Вяземскому достались акты экспертиз по этому делу и результат осмотра Гагарина тюремным врачом. Следователем был назначен Григорий Абрамович Пенкин, свидетелями защиты значились, уже известные Сушко, Михаил Анатолевич Курпатов и Анастасия Аркадьевна Введенская, свидетелем обвинения выступил начальник Гагарина и Курпатова — директор подрядной конторы Андрей Игнатьевич Свистунов. Защиту Гагарина осуществлял, уже знакомый друзьям со слов архивариуса, адвокат Юшкевич Адам Львович. Вещественными доказательствами являлись шилья — орудия убийств, в количестве двух штук, и банкнота в 10 рублей с бурыми пятнами, похожими на кровь. На работу с делом и вещественными доказательствами много времени не потребовалось, и вот напарники уже обменивались мнениями.

— Всё расследование и обвинение строится лишь на двух моментах, — начал излагать свои впечатления Сушко. — Нахождение Гагарина на месте убийства и сами орудия убийств, одно из которых было найдено в его рабочем столе. Знакомство с жертвами трактуется, как отягощающее обстоятельство, а не оправдывающее нахождение Гагарина на местах происшествий. Банкнота с пятнами крови — доказательство ограбления. Из-за десяти-то рублей? А ведь Гагарин ни в чём не нуждался… И никаких денег в столе не держал — для них кошелёк существует. За всё время следствия и суда признания Гагарина в преступлениях получено не было. Наоборот, он всячески отрицал свою причастность и пытался доказать свою невиновность, но его, похоже, никто не услышал или не хотел этого делать. Защитник не смог доказать присяжным и суду невиновность своего подзащитного, и потому всячески склонял того к признанию вины. Свидетелей самих преступлений Гагарина найдено не было. Судьба анонимного звонка не известна… Очень много странностей и недоработок, а человек уже осуждён и отбывает каторгу. А столичным дворянам там выжить совсем нелегко.

Вяземский согласно кивнул и продолжил разговор:

— Следовые характеристики с мест убийств отсутствуют. Похоже, этим там никто и не занимался. Вот преступник, а вот орудие убийства, чего производить напрасный труд. Соскобы с ладоней жертв не брались, как и с орудий убийств. Необходима повторная экспертиза шильев. Прошу заметить, что на их рукоятях сохранилась производственная маркировка «Ш-11-89». Как и на орудии последнего убийства, жертвой которого я занимался сегодня утром. Интересно, сколько шильев из этой партии ещё осталось у убийцы? Да и мотив мне не совсем понятен. Но вот, если в соскобах с рукоятей, я найду следы цинковой мази, то с уверенностью скажу вам, что Сапожник всё ещё на свободе, а никакого подражателя и в помине нет. Кстати, по заключению тюремного врача Гагарин страдал лишь близорукостью, и никаких упоминаний о псориазе в этом заключении нет.

Больше в архиве друзьям делать стало нечего — необходимые пометки содержались в их блокнотах, адреса участников суда и свидетелей были зафиксированы. Вяземский вернул дело и вещдоки архивариусу, а Сушко не преминул спросить:

— Где я могу найти адвоката Юшкевича, чтобы уточнить у него необходимость посыла помощника в архив? А вам, господин архивариус, надлежит безотлагательно поднять соответствующий запрос в канцелярии суда для исследования его на предмет подлинности.

Уже на улице Сушко и Вяземский обсудили план действий на завтрашний день.

— Утром мы с вами, Пётр Апполинарьевич, наведаемся к свидетелям по старому и новому делам. А сюда, для встречи с адвокатом Юшкевичем, я пошлю Антона Громова. Он третий, кто будет заниматься этими убийствами, — предложил Сушко. У Вяземского возражений не имелось, и друзья расстались — Сушко вернулся в Сыскную, а Вяземский поспешил домой, Ильзе уже заждалась его с обедом.

_____________________________

1. Дело № У/4936-07.03.1890/ОсБК. У — буквенный гриф «уголовное дело». 4936 — номер самого дела. 07.03.1890 — дата судебного заседания. Ос — буквенный гриф «осуждён», БК — «бессрочная каторга». Сложно и длинно? Да, таких номеров сейчас уже нет. Однако, в данном случае, рациональная бюрократия имперского судопроизводства вызывает уважение — один раз глянул на номер и всё станет ясно.

Глава 5

Глава 5. В хороводе лиц и теней.

Это утро выдалось мрачно-туманным. Над городом замерли тёмные тучи, воздух пропитался духом предгрозья. Выходя на улицу, горожане брали с собой зонты и плащи-дождевики. И вот, когда все и всё было готово к ненастью, внезапно дунули мощные порывы ветра, разогнавшие тучи и всю серость столичной атмосферы. Вновь сияло солнце и продолжалось лето. Так бывает и в жизни — то полоса белая, то чёрная. Одни люди умирают, другие, посетовав на несчастье, продолжают жить: есть, пить, работать или развлекаться, потому что существуют и будут существовать лица, этими несчастьями занимающиеся. А зло и добро, правда и ложь, преступление и наказание продолжали существовать рядом, как и погодные петербургские контрасты.

Первым пунктом в списке мест посещения значилась уже известная всей столице СПКПКС (Санкт-Петербургская Казённая Подрядная Контора Строительства), которая располагалась на первом этаже дома по Фурштатской 11. Нужно отметить, что дом № 11 являлся доходным домом семьи З.М. и А. А. Зайцевых. Он был перестроен из здания, уже существовавшего на этом месте в 1880–1881 годах, по проекту архитектора Н. Ф. Беккера. Теперь дом носил отчётливые признаки «неорусского стиля», который только зарождался в Империи. Ему стали присущи декорированные бордюры, «звериные» орнаменты, растительные узоры и прочие пышные украшения. Со строительства таких домов стал формироваться совершенно новый архитектурный стиль столицы — «северный» модерн. Сегодня друзья опять работали вдвоём: Антона Громова Сушко отправил в суд для встречи с адвокатом Юшкевичем, после чего сыщик должен был посетить семьи Гагарина и Введенской.

Помещение конторы занимало весь первый этаж. И отличалось оно наличием множества рабочих кабинетов, но это не спасало контору от изрядного многолюдья. Посетители стояли, сидели в удобных креслах или в нетерпеливом ожидании прохаживались по широкому и длинному холлу. Всем непременно хотелось получить государственный подряд на свою производственную деятельность. В кабинет начальника друзья попали без задержки: желающих пообщаться с директором было не так много, а все проблемы он, видимо, разрешал быстро и окончательно.

Директор СПКПКС — Андрей Игнатьевич Свистунов выглядел моложе своих 48 лет. Фигура подтянутая, шаг пружинистый, и никакой седины. Глаза с хитринкой — сам себе на уме и своего никогда не упустит. Однако, при упоминании места службы и цели визита гостей, Свистунов потерял весь свой блеск и лоск, и выглядел теперь человеком, у которого уж очень неспокойно на душе, человеком, с трудом скрывающим свой страх. Директор коротко обрисовал суть работы своих сотрудников и сам процесс получения господрядов. Упомянул, что первостепенными для отбора и исполнения являются директивы-указания градоправления, в которых значился необходимый фронт работ и перечень требований к их исполнителю. Отбором и оформлением подрядов занимались чиновники-инспекторы конторы. В сложных случаях использовался подход, основанный на коллегиальном мнении. При всём этом, существовал ещё и инспектор специального назначения: в преддверии заключения больших и долгосрочных господрядов, он проверял финансовые возможности, производственные мощности и результаты выполнения предыдущих работ подрядчиком, претендующим на господряд, то есть являлся своеобразным подрядным «ревизором». Наряду с этим существовала масса мелких и средних подрядов для всех частей города, которые не нуждались в столь пристальном контроле «ревизора». В конторе имелось три телефонных аппарата — у директора, «ревизора» и в кабинете старшего инспектора. Служащие СПКПКС обязаны были иметь юридическое образование.

— Андрей Игнатьевич, что вы можете сказать о вашем сотруднике Евгении Гагарине? Каким он вам показался, как человек и специалист? Как Гагарин ладил с другими сотрудниками, были ли у него личные или служебные конфликты? — Сушко сразу задал массу вопросов, а Вяземский, непринуждённо расположившись в кресле напротив директора, оценивал его реакцию на них и искренность ответов.

— Ничего особенно выдающегося в нём не наблюдалось. Гагарин выглядел и поступал, как типичный дворянский отпрыск… Эдакая помесь самомнения и гордыни. Ни с кем близко не сошёлся. Разве что с Михаилом Курпатовым. Знаете ли, один возраст, одни увлечения и привязанности. Их часто видели вместе. Об открытых конфликтах Гагарина с другими служащими я ничего не знаю… — голос директора звучал ровно и сухо. Но чуткое ухо Вяземского уловило в нём нотки, хорошо скрываемого, пренебрежения и злорадства.

— Брал ли Гагарин взятки за оформление подрядов? — задал Сушко следующий вопрос.

— Мне об этом ничего не известно… Но разве за ним уследишь? В последнюю неделю перед арестом он выглядел озабоченным и подавленным. В конторе такое поведение Гагарина объясняли предстоящей свадьбой, к которой он готовился уже 3 месяца, — ответил Свистунов. Снова Вяземский уловил в голосе директора фальшь и напряжение. Очевидно, Свистунову было неприятно говорить о поборах служащих, за которые ему самому прийдётся отвечать перед начальством и законом. Тут Пётр Апполинарьевич слегка приподнял левый указательный палец, что означало «уже теплее». Тогда Сушко напрямую спросил Свистунова:

— Скажите, Андрей Игнатьевич, только откровенно и без всякой утайки. Могло ли так статься, что Гагарин, сам того не желая, раскрыл сеть взяточников или нечистоплотных служащих в вашей конторе? Кому об этом он бы сказал первому?

— Господа сыскные! Да как вы смеете меня в чём-то подозревать? Как смеете обвинять в недоказанных преступлениях? Я здесь сторона потерпевшая и пострадавшая… Слышите? Потерпевшая! Коварство Гагарина едва не стоило мне места! Это я… Я лишился четырёх сотрудников, включая подлеца Гагарина! А какое пятно ложится на имидж конторы? — при ответе на вопросы Сушко, лицо директора пошло красными пятнами, губы яростно сжались, а голос стал неприятно визгливым. Наблюдая за этой сценой, Вяземский сжал левую кисть в кулак, что означало «горячо — директор причастен к махинациям с финансами». Теперь настала очередь Вяземского задавать вопросы и получать ответы, а Сушко — следить за поведением опрашиваемого. Первая фраза Петра Апполинарьевича прозвучала примирительно-успокаивающе:

— Обвинения в ваш адрес? Ничуть не бывало… Не стоит так бурно беспокоиться и негодовать, Андрей Игнатьевич. Прозвучали самые необходимые, стандартные вопросы, ответы на которые должны продвинуть Сыскную в расследовании преступлений Сапожника. Да, Гагарин осуждён и отбывает каторгу, но произошло уже третье убийство. И жертва его — снова ваш сотрудник. Кстати, а почему вы согласились стать свидетелем обвинения на процессе против Гагарина? Вы сами видели моменты его преступлений или подозревали его в них? А как же профессиональная этика? Ведь никто не стремится тащить сор из избы — себе дороже.

Утерев нос и глаза белым носовым платком, Свистунов нехотя ответил:

— Так получилось, господа… Следователь настоял. Тем более, что я присутствовал при обыске рабочего стола Гагарина, где были найдены орудие убийства и деньги. Я и сегодня не сомневаюсь, что он был виновен в убийствах моих сотрудников. Но вот последний случай совсем сбивает меня с толка. Ведь Гагарин теперь на каторге… И больше не может убивать.

— Логично, Андрей Игнатьевич, — теперь слово снова взял Сушко. — Кстати, а что вы можете рассказать о вашем же сотруднике Павле Терентьевиче Калитине, совсем недавно убитом и ограбленном прямо рядом с вашей же конторой?

От этого вопроса директора чуть не перекосило, макушка затряслась — создавалось впечатление, что Свистунова окунули лицом в ушат грязи: он кипуче переживал и не меньше — негодовал. Сыскной опять заставил его вспомнить весь ужас того положения, в котором директор сейчас оказался. Гагарина уже нет, а новое убийство есть, и за ним маячила позорная отставка, без какого-либо денежного выхода-пенсиона.

— Сударь, да нормальным человеком он был. Нор-маль-ным! Опытным и деловитым… Никаких жалоб или недовольства им никогда не возникало. Он мастерски заключал крупные, очень нужные городу, подряды… Как раз перед гибелью он заключил подрядный договор с кирпичным заводчиком Трухиным. На очень большую сумму, господа. Сразу оговорюсь, что первая жертва — Ефим Еремеевич Пустошин и и вторая, над которой поймали Гагарина — Анатолий Панкратович Холмский слыли очень хорошими и ценными служащими. Они, можно сказать, тащили на себе всю контору. А сгинули безвременно и безвозвратно. Вот незадача получается, убийства произошли в дни, когда они заключали финансово значимые договора. Теперь таких специалистов уже нет, а подобную замену мы ещё не воспитали. Однако, скажу точно — у конторы не было и нет таких конкурентов, чтобы за подряды убивать, да ещё и таким жутким способом.

Видя, что от директора большего не добиться, Сушко предложил:

— Андрей Игнатьевич, мы вынуждены откланяться. Но перед уходом соблаговолите показать нам кабинет Гагарина. Необходимо там осмотреться. Не сочтите за труд, дайте провожатого.

Кабинеты инспекторов выходили окнами на улицу, нужным оказался крайний слева. В этом помещении и работали Гагарин с Курпатовым. Напарники осмотрели стол преступника и окно. На осмотр много времени не потребовалось, кабинет теперь занимали другие люди, ничего не знающие о прошлом Гагарина и Курпатова. Единственное, что удалось выяснить — после событий зимы 1889 года Курпатов уволился, поменял место службы. Выбравшись на воздух, Вяземский и Сушко прошлись по Фурштатской и остановились недалеко от окна кабинета Курпатова и Гагарина.

Первым высказался Сушко:

— Складывается навязчивое впечатление, что Гагарин многим здесь оказался не по нутру. Дворянская честь не позволила ему заниматься мздоимством или казнокрадством, но глаза и уши не завязала. Его арест, который всем оказался удобен, вернул ситуацию в прежнее русло, и снова развязал руки взяточникам. Напрашивается и ещё один вариант событий, объясняющий многие нюансы происшедшего тогда и происходящего сейчас. Ещё одна версия… Некто, хорошо знающий систему местного взяточничества, караулит «жирных фазанов», убивает и обирает их тела. Именно таким образом в 1889 убийца сколотил немалый капиталец для решения личных проблем. Возможно, связанных со здоровьем… Очень возможно.

— О, Лавр Феликсович, вы не забыли моего сегодняшнего доклада по результатам экспертизы вещдоков с убийства Павла Калитина — последней жертвы Сапожника, - похвалил память друга судебный медик. - Не хотел забегать вперёд, но теперь скажу. Утром, ещё до нашего отъезда сюда, мне телефонировал наш общий знакомый — Карл Альфредович Штёйдель, который занимался соскобами с орудий убийства, полученных в Окружном суде. На обоих следы цинковой мази. Вот так-то, сударь… А серьёзный псориаз толково лечится, только в Европе. Но это — деньги, деньги и ещё раз деньги. Вот вам и мотив преступлений, уважаемый сыщик. Я конечно могу ошибаться, но не настолько, чтобы игнорировать очевидное.

— Непременно, Пётр Апполинарьевич, непременно, — отозвался Сушко. — Наш преступник весьма замотивирован, потому что в его поведении явно просматриваются ещё и месть, ненависть и зависть к персоне Гагарина.

— А теперь о главном — результате осмотра рабочего кабинета Гагарина и Курпатова, — этими словами Вяземский вернул Сушко от рассуждений к реальности расследования. — Место первого убийства, случившегося в декабре 1889 года, хорошо просматривается из окна, там, совсем рядом, светит фонарь, то есть убийца очень рисковал засветиться задерживаясь на месте преступления — боялся стать узнанным. И что он делает? Да убегает, но забирает орудие убийства с собой, чтобы не оставлять улик. А во втором случае, когда Гагарина застали прямо у трупа, шило с первого убийства и денежная купюра с кровавым следом оказались в его рабочем столе. Гагарин что коллекционировал на своём рабочем месте вещдоки с своих убийств? Чушь какая-то! Единственным правдоподобным объяснением этого факта может быть подлог… Сам убийца подложил вещдоки в стол Гагарина. И это значит, что Гагарин не убивал.

Развивая мысли Вяземского, Сушко провёл анализ второго преступления декабря 1889 года:

— Место второго преступления тоже хорошо видно из указанного окна. Наблюдая присутствие Гагарина у трупа второй жертвы, можно беспрепятственно попасть в соседний кабинет с телефоном старшего инспектора и вызвать полицию, представившись тем же уборщиком помещений. И Гагарин, до её прибытия, никуда бы не делся. Он не мог бы оставить сослуживца без помощи. Второе противоречие заключается в том, что в этот раз шило обнаружили в голове жертвы, а денег в карманах Гагарина не оказалось. И при трупе Анатолия Панкратовича Холмского никаких денежных средств не обнаружили. Пустые карманы! Так зачем же Гагарину убивать Холмского, если грабить у него нечего? Потому что к тому времени Холмский уже был подчистую ограблен. Убийца-грабитель намеренно навёл расследование на Гагарина, тем более, что в его столе уже лежала заготовка в виде вещдоков, послуживших материалом для обвинения Гагарина в двух убийствах.

— Всё верно, Лавр Феликсович, — согласился Вяземский и вслух продолжил свои размышления. — Взгляните туда. Слева от конторы — на противоположной стороне улицы находится место последнего убийства, и прошу учесть, что из окна его не видно. Это говорит о том, что преступник хорошо знал жертву и её повадки, её маршрут со службы . Дождался крупного мздоимца и пошёл следом. Приблизиться не составляло труда: они хорошо знали друг друга — на ладони убитого Павла Терентьевича Калитина остался след рукопожатия убийцы в виде слоя цинковой мази. Могу с точностью утверждать, что в период 1889-90 годов убийца работал в конторе и знал все её неприглядные тайны. Теперь он вовсю их использует, даже не находясь здесь. А что вы можете сказать о натуре преступника, каким вы его видите или представляете?

Тут психологические игры-загадки Антона Громова сыграли свою решающую роль, и Сушко уверенно ответил:

— Он невзрачен, малообщителен, потому терпелив, скрытен и злопамятен. Нет в нём ни телесной, ни душевной внушительности. Никому не заметный человек… Такому не быть ни удачливым торговцем-барышником, ни стоящим чиновником. Таким… Не дают взяток! Они не вызывают нужного доверия и ощущения надёжности.

— В точку, Лавр Феликсович, в самое яблочко, — утвердительно кивнул Вяземский. — Незаметному человеку легче спрятаться и уйти от ответственности. Его никто не заподозрит. Потому и найти такого нелегко. Очень нелегко. А потом ещё нужно будет доказать его виновность. О чём задумались, милейший?

— Да вот, ещё раз убеждаюсь, что история эта уж очень похожа на Сапожника Видока. Однако, книгу эту можно найти у каждого десятого петербуржца. Что же их всех теперь задерживать, а квартиры обыскивать? Год, а то и больше, понадобится, — удручённо ответил Сушко.

— Зачем же год, Лавр Феликсович, — с ноткой иронии возразил Вяземский. — Нужно вдумчиво и целенаправленно расспрашивать свидетелей, искать следы, которые приведут нас к убийце. А для начала понять, кому было выгодно изъятие документов из судебного дела, и откуда ноги растут у трёх шильев из одной партии. С Цветочником-Бесом тоже всё складывалось непросто, но терпение и труд всё довели до логического конца. А теперь нам пора выдвигаться к судебному следователю по делу Гагарина.

Хоровод сегодняшних лиц и теней прошлого круговоротом подхватил друзей и понёс к доходному дому купцов Черепенниковых по Литейному 11, к месту квартирования следователя Григория Абрамовича Пенкина. Дом следователя располагался совсем рядом с Окружным судом. На службу можно ходить пешком, перейдя на другую сторону проспекта и двигаясь к Литейному мосту через Неву.

***

Пенкин встретил незваных гостей, облачённым в тонкий шёлковый халат — лето выдалось жарким. Невысокого роста, с седеющей копной волос, обладающий басовитым голосом он выглядел скорее оперным певцом, чем служителем закона. Неприятный, бегающий взгляд выдавал внутреннее напряжение следователя. Он то и дело отправлял в нос очередную понюшку табака. В который раз за последние дни, Сушко снова пришлось предъявить распорядительные бумаги. Пенкин их изучил въедливым и недовольным взглядом, а потом снова смачно чихнул в носовой платок со следами нюхательного табака.

— Чем обязан господам из Департамента полиции? — наконец совладав с собой, спросил следователь.

— Григорий Абрамович, ведь это вы в 1889-90 годах вели дело Евгения Гагарина, с вашей лёгкой руки прозванного обывателями Сапожником? — напрямую спросил Сушко.

В раздумии пожевав губами, Пенкин ответил:

— Да, точно так… Преступник, совершивший два убийства с ограблениями, отправлен на заслуженную каторгу по приговору суда. А в чём, собственно, дело, господин сыщик?

— Лавр Феликсович, если можно, — уточнил форму обращения к себе Сушко. В это время Вяземский, внимательно рассматривая, длинный — во всю стену кабинета, книжный шкаф, искал хорошо знакомый корешок книги Видока, но не нашёл.

— Григорий Абрамович, у меня для вас две новости. И обе, к сожалению — плохие, — продолжил разговор Сушко. — Первая состоит в том, что при ознакомлении с делом вашего Сапожника, мы обнаружили пропажу трёх документов. Протоколов опроса свидетелей Курпатова и Введенской, протокола с результатами поиска анонима, сообщившего о преступлении Гагарина и вызвавшего полицию на место происшествия. Что такого было в этих бумагах, что их похитили прямо из архива суда? И как это, по вашему мнению, могло произойти?

— Лавр Феликсович, а я-то здесь при чём? Я не храню все свои дела в рабочем кабинете, для этого и существует архив, за сохранность которого отвечает только архивариус суда… В случившемся своей вины не вижу. Что было в утраченных бумагах? Ничего особенного, сударь… Ничего необычного. Курпатов называл себя другом Гагарина, значит мог быть необъективным. Однако, и он отмечает угрюмую нервозность друга-сослуживца, связанную с предстоящей женитьбой. Жениться надо, а денег нет, да и невеста, Анастасия Введенская происхождением из мещан, оказалась бесприданницей. Вот Гагарин и нашёл денежные средства для разрешения проблемы - стал убивать и грабить сослуживцев. В его виновности сомнений не было… Ни-ка-ких. Вещдоки из дела не выбросишь. И адвокат Юшкевич, присяжный поверенный суда, не мог доказать обратное, потому просил снисхождения к обвиняемому. Снисхождения, а не оправдания! Сами присяжные, все, как один, были глубоко и искренне возмущены поступками Гагарина и единогласно вынесли вердикт «виновен».

Произнеся длинную тираду, Пенкин замолчал, переводя дух. И вот, снова набрав воздуха в лёгкие, продолжил:

— Показания Введенской? Ну та горой стояла за Гагарина. Пыталась влиять на Курпатова и адвоката Гагарина, да и меня обвиняла в бездействии для поиска «настоящего убийцы». Безумная сумасбродка настаивала на проведении повторных экспертиз орудий убийств и поиске источника появления шильев, которых у Гагариных отродясь не имелось. И ещё вот, что вспоминается… Она просила не доверять Курпатову, проверить на месте его показания относительно участия Гагарина во всей этой истории, бредила заговором взяточников на месте службы жениха. Но директор подрядной конторы оказался милейшим и честнейшим человеком… После оглашения приговора Гагарину о бессрочной каторге, Введенская совсем тронулась умом… На весь зал истерично кричала, что закон, призванный защищать невиновных и карать преступников, не защитил невинного Гагарина, и, что настоящий преступник — Сапожник остался на свободе, а потому когда-нибудь он снова начнёт убивать, но это уже будет на совести судей и участников этого неправедного суда. Поиски же анонима, сообщившего о преступлении Гагарина ни к чему не привели. Не было такого работника в подрядной конторе никогда. Ума не приложу, кому понадобилась сия писулька.

— Там были указаны место, дата и время телефонного контакта. С их помощью можно учесть всех сотрудников, находившихся в то время в помещении конторы. Учесть и допросить… Упущена ещё одна возможность выявить анонима — возможного участника убийств, но вы ей не воспользовались, — возразил следователю Лавр Феликсович.

— Но я помню людей, указанных в документе, — оправдываясь, заявил Пенкин. — В то время в конторе находились трое. Задержавшийся допоздна, директор Свистунов и два инспектора — Михал Курпатов и Павел Калитин. Подозревать их абсурдно.

Теперь, подав Сушко условный знак, к беседе присоединился Вяземский, предварительно представившись:

— Меня зовут Пётр Апполинарьевич. Я являюсь судебно-медицинским экспертом, главным консультантом сыскной полиции города. А ведь Введенская оказалась права. В этом и есть вторая плохая для вас, Григорий Абрамович, новость. На неделе возле подрядной конторы найден третий труп. В этот раз убит тот самый Павел Терентьевич Калитин, о котором вы только что упомянули. Орудие убийства — сапожное шило. Маркировка, как и в двух предыдущих случаях, «Ш-11-89». Криминальный почерк убийцы полностью соответствует Сапожнику. Или призраку Гагарина, как вы считаете, Григорий Абрамович? Версия с подражателем отпадает сразу.

— Почему же это сразу отпадает? Непременно надо отработать эту версию, господа сыщики, — сдавленным голосом произнёс Пенкин. На его лице отразились страх и смятение, хорошо заметные Вяземскому. Только вот совсем не понятно стало, чего так боится Пенкин: последствий своего судебного провала, который теперь может стоить ему службы, или самого Сапожника — уголовники крайне мстительны. Чем дольше Пенкин слушал посланцев сыскной полиции, тем отчётливее понимал, что вариант присутствия истинного Сапожника на свободе приобретает всё более реальные формы. Метаморфозы в поведении Пенкина не вызвали у Вяземского и Сушко сочувствия или сострадания. Следователь продолжал переживать не о загубленном деле или безвинно отправленном на каторгу человеке, а о себе самом.

— Ну-ну, Григорий Абрамович, отнюдь, — голос Вяземского прозвучал осуждающе. — В соскобах с рукоятей всех трёх шильев и ладони последней жертвы обнаружены следы цинковой мази. Нужно ли объяснять, что это значит?

— Поясните нерадивому, сделайте милость, — обиженно поджав губы, ответил следователь.

— Извольте, сударь, — терпеливо произнёс Вяземский. — Преступник неизлечимо болен, я предполагаю, псориазом. Болезнь протекает настойчиво и упорно, заставляя его очень часто пользоваться цинковой мазью или пастой. А она не смывается обычной водой с рук, которыми преступник пользуется для нанесения лекарства на тело. А ведь по заключению тюремного врача, лежащему в вашем же деле, Гагарин был абсолютно здоров и никакими мазями не пользовался. Вот так, голубчик. И никакого подражателя сюда не подтянуть. Никоим образом. Сапожник на свободе, теперь это — факт.

Пенкин понурился и как-то весь сдулся, будто шар, из которого выпустили весь воздух. Сейчас он больше не был похож на оперного певца, скорее на схваченного за руку казнокрада или проштрафившегося чиновника, в ожидании наказания. Попрощавшись друзья покинули квартиру следователя. Сушко поймал пролётку и назвал следующий адрес: место проживания Михаила Курпатова — свидетеля защиты и друга Гагарина. Уже в пути Вяземский посетовал Сушко на нерациональность построения маршрута: после посещения подрядной конторы можно было пройтись пешком в противоположный конец Фурштатской, чтобы потом не давать кругаля с Литейного. На что Лавр Феликсович резонно возразил:

— Цена правильной последовательности опроса выше удобства передвижения.

Угловой дом А. И. Случевской № 67 по Фурштатской и № 10 по Таврической выглядел отголоском старины и продуктом множества переделок-перестроек. Перекрёсток двух улиц ничем не отличался от Невского или Литейного и набережной Фонтанки с Мойкой: здесь так же бурно кипела городская жизнь. Планам на долгий разговор, как в случаях со Свистуновым или Пенкиным, сбыться оказалось не суждено. Друзья столкнулись с Курпатовым на лестнице у его квартиры. Михаил спешил на службу, но милостиво согласился коротко побеседовать во дворе, скрываясь в тени раскидистых тополей, куда и проследовал, слегка прихрамывая на левую ногу. При свете дня Вяземский хорошо рассмотрел Курпатова: рост чуть выше среднего, лицо полностью лишено всякой мужской привлекательности, глаза серые — невыразительные. В одежде нет чиновничьего лоска, которым можно гордиться и влиять на собеседника: простое партикулярное платье, котелок, ношеные белые перчатки, трость. Серый человек с серой судьбой.

— Михаил Анатольевич, что вы можете сказать о личности Евгения Гагарина. Каким он вам представлялся, как человек и сослуживец? — задал свой первый вопрос Сушко.

— Евгений виделся мне весьма своеобразным человеком, — хрипловатым, бесцветным голосом ответил Курпатов. — Мы три года работали в одном кабинете… Я никогда не набивался ему в приятели. Разными мы были людьми… Многое Евгений получил с пелёнок, как и наследное дворянство. А я всё зарабатывал своим горбом, но выслужил лишь чин IX класса. У нас с Евгением был всего один общий интерес — книги. Мне нравилась беллетристика, Евгению — философия и естествознание. Мы часто обменивались книгами, с моим достатком о собственной библиотеке мечтать не приходится.

— Есть ли у вас книги Видока? — так прозвучал второй вопрос Сушко.

— Нет, они были у Гагарина, — нехотя ответил Курпатов, но Вяземский уловил в его голосе нотки раздражения и нежелания говорить на эту тему.

— Почему вы стали свидетелем защиты на процессе против Гагарина? — Сушко сменил направление разговора.

— Анастасия Введенская, невеста Гагарина попросила, — ответил Курпатов и собрался уже уходить, ссылаясь на спешку — на новой работе задержки крайне не приветствовались.

— Михаил Анатольевич, не сочтите за труд. Три последних вопроса, рассчитанные на короткий утвердительный или отрицающий ответ, — слегка придержав Курпатого за рукав сюртука, в разговор вступил Вяземский.

На что Курпатов согласно, куда же от вас денешься, но без особого желания откровенничать, кивнул.

— Считаете ли вы Гагарина убийцей, где сейчас служите и не страдаете ли вы псориазом?

— Да, считаю. Служу секретарём адвокатской палаты. Такой болезни не знаю. Всё, господа… Честь имею, — быстро проговорив ответы, Курпатов двинулся к выходу на Таврическую.

После его ухода, Сушко и Вяземский несколько мгновений вопросительно смотрели друг на друга. Первым отмер Пётр Апполинарьевич:

— С лица невзрачен, но крепок как стена. Не могу взять в толк, где он соврал, но в том, что всей правды не сказал, я уверен. Скользкий субъект… И служит документооформителем у адвокатов.

— Просто Курпатов, обжёгшись на молоке, и на воду теперь дует. Не хочет больше связываться с полицией. Но я всё же уловил главное — он никогда не был Гагарину настоящим другом. И это о многом говорит. Возможно, из нюансов их отношений и складывается наша история, — всё ещё размышляя, ответил Сушко.

Через полчаса друзья вернулись в Сыскную, там с результатами проведённых опросов их ждали Антон Громов и помощник начальника - Леонид Алексеевич Шереметевский, курирующий расследование.

***

Участники совещания расположились в помещении сыскных агентов. Вяземский подробно изложил результаты экспертизы последнего трупа и провёл детальный сравнительный анализ с информацией из судебного дела Гагарина. Закончил же Пётр Апполинарьевич утверждением о невиновности Гагарина и пребывании настоящего Сапожника на свободе. Сушко коротко, но содержательно, доложил результаты опроса свидетелей по делу 1889 года, не забыл и о казусе исчезновения документов из дела Гагарина, необходимости поиска продавца шильев для уточнения личности покупателя. В конце своего доклада Лавр Феликсович обратил внимание Шереметевского на необходимость финансовой проверки деятельности пресловутой подрядной конторы и её клиентов. К сожалению, этот вид сыска не был в компетенции Сыскной, но Шерементевский обязался связаться с соответствующими структурами, чтобы дать делу ход. Настала очередь доклада Антона Громова, а начал он его с коронной фразы, означающей результат умственно-аналитической деятельности сыщика, хорошо улавливающего все несостыковки и несоответствия в разбираемом деле:

— Да… Интересно у вас девки пляшут. А у меня адвокат Юшкевич — присяжный поверенный Окружного суда по делу Гагарина свою подпись на запросе в архив не опознал. Подделка! Как и его помощник — Терентий Анисимович Вяткин, коего и в природе не существует. Донельзя испуганный вами, господа, архивариус описал его, как человека средних лет в чиновничьем мундире, перчатках и фуражке. Серый, ничем не примечательный тип, такие не запоминаются. Но я всё же выудил из архивариуса одну подробность… Мнимый помощник Юшкевича слишком быстро изучил дело, сделал три выписки и был таков. Архивариус же очень спешил на обед — потешить супчиком свой гастрит, потому машинально сунул папку на полку и забыл. Послушав вас, Пётр Апполинарьевич и Лавр Феликсович, могу сказать, что мой персонаж может быть похож на всех, описанных вами свидетелей, кроме следователя Пенкина.

— Антон Саввич, простите за вмешательство. Михал Курпатов, служивший ранее в подрядной конторе, сейчас служит секретарём в адвокатской палате, он ведь юрист по образованию. Похитить бланк не составит труда, а вот подделать подпись квалификации не хватило. Нужно допросить его с пристрастием и предъявить архивариусу суда, — перебил Громова Сушко.

— Тупиковый путь, — тут же ответил Громов. — Что мы ему конкретно можем предъявить? Да и адвокатская свора непременно встрянет. Если Курпатов — Сапожник, мы его спугнём, и он кинется в бега — тогда ищи-свищи его по всей империи. А вот наружное наблюдение выставить никто нам запретить не сможет.

Участники совещания удовлетворённо кивнули, и Громов продолжил доклад:

— Мать Гагарина умерла осенью 1890 года — не вынесла позора и обиды за осуждение сына, с тех пор на её жилплощади хозяйничают родственнички-наследники, которым до Евгения и его матери дела не было и нет. Свидетели из них никакие. По адресу Анастасии Введенской проживает лишь её тётка, воспитавшая племянницу-сиротку и давшая ей приличное образование. Этой зимой сердобольную женщину хватил удар — сейчас она ещё плохо слышит и говорит… Мне удалось выяснить, что весной 1890, после осуждения Гагарина, Анастасия Введенская пропала, исчезла из Петербурга, по крайней мере, тётка её больше не видела. Но вот какая закавыка… Ещё до инсульта женщина стала получать деньги, отправляемые почтой. Нужно посетить учреждение и выяснить отправителя. Что за благодетель помогает больной и одинокой женщине? А может это сама Введенская, но тогда почему тайно? Срочно необходимы запросы на её розыск.

Шереметевский по достоинству оценил результаты труда коллег, и вместе они наметили план дальнейших действий, не забывая и о внедрении Румянцева. А закончил Леонид Алексеевич новостью, оказавшейся неприятной для всех:

— Пришёл ответ на запрос в Горный Зерентуй. 16 декабря 1890 года Евгений Евграфович Гагарин погиб при невыясненных обстоятельствах — упал с кручи на камни и разбился насмерть. Запросы на розыск Введенской я конечно разошлю. Но сама эта новость говорит о многом, и для нас она совершенно неутешительна. Сапожник на свободе, а это значит, что он продолжит убивать. Вот вам, господа, первый итог вашего расследования. Дело осталось за малым — изобличить и изловить душегуба.

Глава 6

Глава 6. Стань тем, кем не был никогда.

Для Викентия Румянцева — теперь Викулы Ананьевича Рукавишникова, рядового стрелковой роты, армейская жизнь складывалась совсем нелегко. Обернулась она тяжёлым трудом и потом. Очень сложно оказалось ориентироваться во всех перипетиях и нюансах гарнизонной службы, которая преимушественно лежала на плечах рядовых — простых солдатиков. Вот тут-то Румянцев по-настоящему понял, чем отличается солдат от офицера. Одних чинов да должностей столько, что хоть в короб складывай — их нужно запомнить, а потом относиться к командирам, как того требовал строевой устав и устав гарнизонной службы. Семён Малахов детально пояснил многое, но всё это было на словах — в теории. А теперь пришло время практики.

Гарнизон Санкт-Петербурга состоял из воинских частей разных родов войск: пехоты, кавалерии, артиллерии и, в некоторых случаях, флота. Состав гарнизона включал как гвардейские, так и армейские подразделения, а также гарнизонные части, предназначенные для несения патрульной службы в городе. Пехоту представляли: гвардейские полки — лейб-гвардии Преображенский, Семёновский, Измайловский, Московский, Гренадерский, Павловский, Финляндский; армейские полки — Можайский, Звенигородский, Дорогобужский, Каширский; гарнизонные батальоны — в них служили отставные армейские рекруты, которые несли гарнизонную службу в городе. В строевых ротах служили отставные рекруты, в инвалидных — служили «без ружья», в мастеровых — рекруты, владеющие различными ремёслами. В 1811 году 62 гарнизонных батальона были упразднены и обращены на формирование 11 новых полков и 40 внутренних гарнизонных или губернских полубатальонов. В описываемый период времени в Санкт-Петербурге и его окрестностях квартировали до 40 гвардейских бригад, полков и батальонов, 5 армейских полков и гарнизонных батальонов.

Гарнизон обеспечивался и кавалерией, тяжёлыми и лёгкими кавалерийскими полками: Кавалергардский, лейб-гвардии Конный, лейб-гвардии Кирасирский Его Величества и лейб-гвардии Кирасирский Её Величества; гарнизонные драгунские полки. Вместе с двумя гвардейскими казачьими полками они составляли 1-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию.

Артиллерия защищала столицу и сопровождала войска в походах. В состав гарнизона входили: крепостная артиллерия — одна крепостная артиллерийская рота, гарнизонная артиллерия — в гарнизонных войсках. Для обслуживания крепостных орудий служили крепостные, арсенальные и лабораторные роты. В 1867 году все они были переименованы в местные «артиллерийские команды».

С воды Санкт-Петербург защищал флот. В самом Санкт-Петербурге не было флотских частей, расквартированных в городе. Однако в городе находились Крюковские морские казармы, где были расквартированы нижние чины, приписанные к Петербургскому военному порту. В период навигации экипажи распределялись по кораблям, а в зимнее время нижние чины проживали в казармах, а офицеры — обычно в городских квартирах.

В 1866 году, в ходе реформы местного военного управления, дела военного ведомства и комендантская часть были переданы в ведение Управления командующего войсками Санкт-Петербургского военного округа. С 1884 года Управлением руководил генерал-адъютант, генерал от инфантерии великий князь Владимир Александрович.

Армия — надежда народа и оплот империи блистала в свете и на парадах бравым видом, золотом погон, наградами да парадным оружием. Безрадостной была обратная сторона этого блеска: годовое содержание (жалование) солдата, в зависимости от выслуги — до 10 рублей, унтер-офицера — до 15 рублей, младших офицеров (обер-офицеров) — до 300 рублей, капитана — 450 рублей, полковника — 550 рублей, генералов (от младшего к старшему, то есть полному) — от 1017 до 1695 рублей. А тратиться приходилось ещё и на прокорм, и обмундирование. В гвардии жалование было выше, но ненамного — тоже не разгуляешься.

В один из гарнизонных армейских батальонов и попал Викентий Румянцев. Батальон занимался караульной службой оружейных и имущественных складов, а так же особо важных военных объектов в черте города, патрулированием, под командой офицеров, улиц вне центра столицы — там господствовали гвардейские наряды и караулы. Батальон состоял из 4-х рот. В роте Румянцева наличествовали 4 обер-офицера, ротный командир — капитан Алексей Глебович Раскатов-Горский, 20 унтер-офицеров, 6 музыкантов, рядовых — 230 человек. Непосредственными начальниками Викентия стали старший унтер Прокоп Вязов — ветеран кавказской войны и поручик Елисей Петрович Образцов — участник покорения Мерва в 1884 году. Румянцеву было невдомёк, что капитан Раскатов-Горский, унтер Вязов и поручик Образцов прекрасно знают о причине его появления в роте, они состояли в знакомстве с Сушко, Каретниковым и Малаховым. Для Викентия новые командиры стали крепкими наставниками — гоняли солдатика до седьмого пота: на плацу, на стрельбище, на кухне, в караулах на складах. Викентию лишь оставалось, стоя навытяжку, горланить неизменное: — Есть, вашблагородь! Так точно, вашблагородь! Виноват, вашблагородь!

Начальником караульной роты значился капитан Арсений Петрович Сухарев — известный картёжник, кутила и гуляка. Однако, солдатский состав караульной роты мог меняться, но возглавлял её всё тот же Сухарев. Видимо, сказывались особые отношения капитана Сухарева с командующим батальоном полковником Максимом Игнатьевичем Никишиным. Какими были эти отношения и на чём основывались, Викентию ещё предстояло выяснить. Новые сослуживцы, знавшие историю бегства солдата из Луги — шила в мешке не утаишь, особенно, когда и таить не надо, относились к новичку по-разному. Одни старались не замечать, вторые открыто избегали, третьи пренебрегали всяким общением с неблагонадёжным. А чётвертые относились враждебно или издевательски. Такие отношения сложились у Викентия с младшим унтером Касаткиным и прапорщиком Грязевым. Те какими-то скрытыми возможностями чуяли в новичке «белую кость» и гнобили Викентия открыто и беспрестанно. Но смысл был не в этом, очень скоро Румянцев понял, что между этой парой и капитаном Сухаревым существовали приятельские, если их такими можно назвать в армии, симпатии.

Находясь среди солдат, Викентий больше слушал, чем говорил сам. Односложные и короткие фразы позволяли скрыть «благородный» говор и лексикон. К концу недели ноги были стёрты в кровь и покрыты мозолями, пришлось Вяземскому через Каретникова передать Румянцеву мазь для заживления. Правое плечо и ключица неприятно ныли, порой, до онемения руки. Правый глаз слезился из-за пороховых газов. Викентий перестал мечтать о материных шницелях с зелёным горошком да оладьях со сметаной. Теперь он с нетерпением ждал миски горячих щей и каши. Началась тоска по семье и дому — привычной среде обитания. Изменился Румянцев и внешне: стал сухим и поджарым, вытянулся ростом, усы выглядели толще и длиннее, сейчас его уже нельзя было назвать барчуком-белоручкой. Пока Викентию везло — не попалось ни одного лужского земляка.

Постепенно вокруг Румянцева образовался круг знакомцев, которые уже не ожидали от новичка подлости или обмана. О человеке могут судачить разное, но только сблизившись с ним можно понять, где правда, а где наговор или оговор, так думали те, кто пошёл с Румянцевым на контакт. Мелкие нарушения устава и армейской дисциплины существовали везде, и явление это держалось лишь на круговой поруке. Зоркий взгляд молодого сыщика и его насторожённый слух улавливали и запоминали многое, но он никому нарушителей не выдал и не подставил под наказание. Простые солдаты-сослуживцы сразу оценили такой подход новичка, потому и прониклись к нему доверием.

Викентий никогда не любил париться в бане — таз да ванна с подогретой водой всегда и во всём его устраивали. Но банные процедуры пришлось полюбить: раздеваясь, люди становились одинаковыми, а горячий пар хорошо развязывал язык. Именно в бане шутейно-незатейливо обсуждали все новости службы и поведение командиров. Шутки шутками, но и в них прослеживалась рациональная информация о происходящем в батальоне.

— А на верхах-то што деется, што деется, — охаживая себя веником, сообщал рыжий детина неизвестного звания. — Полковник Никишин да капитан Сухарев две недели как навеселе. А опосля службы господа офицера гулеванят напропалую. По игорным клубам да ресторациям шастают. Откуда токмо средства берутся? Помесячных плат, ой, как давно, не было…

— Махинации, знамо дело… Махинации, — ответил рыжему длинный и тощий субъект. — Оттого-то, дядя, по батальону да складам легавые шустрят… Намедни знакомый писарь сказывал, што они все армейские батальоны окучивают. До гвардии-то им никак не добраться. Мнится мне, никого легавые не найдут. А и найдут, так что? Мы имям не подчиняемся.

— Рыба с головы тухнет. Но верхушку, паря, не заденут — не помнут. Недоступна ёна им будет, — вступил в разговор квадратного вида мужик с новгородско-псковским выговором. — А нижних, поди ж ты, могут… Ежели с верхушкой мздой не делятся. Вчерась в нашей роте унтёр Касаткин с прапором Грязевым зело повздорили, деньгу какую-то не поделили. Прапор обещался капитану Сухареву жалиться. Сухарев-то всё могёт. Потому как у полкаша нашего в товарищах ходить.

— Люди бают, штось со складов покражи идут… — перебил квадратного парень с рязанской внешностью. — Кудрить-раскудрить твою через коромысло… Тама и хитить-то неча… Окромя оружия да патронов. Токмо хто на сиё позарится? Ни снедать, ни хлебать, ни на себя вздевать их не станешь. А торговать энтаким добром, как можно? Накой и кому нужён винторез?

— Лихим людям, паря. Разбойникам да душегубам стволы всегда потребны, — в ответ рязанцу бросил чернявый мужчина с пустой шайкой, сказал и сразу выскользнул в раздевальное помещение.

Так по крупицам в голове Румянцева откладывалась информация, складывалась система хищений револьверов, стали намечаться и участники преступлений. Но всё это нужно было доказывать с уликами и свидетелями, а ни первых, ни вторых пока не имелось.

Оружие и имущество всех пяти армейских образований Санкт-Петербурга складировалось в одном месте в виде многочисленных и разнообразных складов. В караулы на эти склады рота выдвигалась в четыре смены по 6 часов — 80 человек одномоментно. Первая смена заступала на караул в 6 утра. Обед и ужин доставлялись на телегах к месту несения караула. Водовозы снабжали роту питьевой водой два раза в день — утром и вечером. Приём пищи происходил не для всех сразу, а по строго определённому порядку. Максимум 15 минут на одну группу. В казарме это время составляло 40 минут на всех, оставшихся на территории подразделения. Стрелки выставлялись постами по два человека вокруг охраняемых объектов и никогда не попадали внутрь. Румянцев всегда старался встать у входа на склад — всё видно и слышно. Офицеры роты базировались в помещении руководства охраной объекта, где весь световой день находились и представители армейских подразделений, чьё имущество охраняла караульная рота. Вся охрана складов продумана до мелочей. Стрелковые посты никогда не покидают места дислокации. Так как же происходят хищения оружия?

Стоя на посту и размышляя, Викентий пришёл к неутешительному выводу: воровство не осуществляется посторонними или гражданскими, оно возможно при выполнении нескольких важных условий и участия конкретных лиц. Во-первых, нужно быть офицером охраны, таким, как Сухарев. Он имеет законное право бывать в складских помещениях и видеть «товар». Поступающие на перевооружение «Наганы» и изымаемые «Смит-Вессоны», как и патроны к ним, хранились на одном складе. Во-вторых, нужно иметь сговор с армейским офицером — капитаном Елисеевым, в чьём ведении находится склад. Он занимался учётом обмена и списанием отслужившего свой срок оружия. Он же проводил приход и расход револьверов по ведомостям. Именно этот офицер браковал неисправные «Смит-Вессоны» и отправлял их на ремонт или утилизацию. А утилизацией занимался он же. Подобным образом списывались и патроны. Выходило, что без его непосредственного участия хищений не совершить. В-третьих, необходим безопасный вывоз похищенного и его реализация. Елисеев в одиночку, без привлечения помощников со стороны, ни того, ни другого провернуть бы не смог. А вот у Сухарева такие возможности имелись: подводы с питанием для караулов и водовозы подчинялись только ему. Если привозят обед-ужин да водовозят свои люди, то никакого труда не составит сунуть под сено пару-тройку стволов и отвезти их в укромное место, где уже формируется партия на продажу уголовникам. В-четвёртых, для такой деятельности просто необходима прикрышка сверху — не младше полковника Никишина. В созданных преступниками условиях, на сторону уходили десятки стволов и сотни патронов. Подсчитав барыши воров в погонах, Викентий ужаснулся.

При государственных закупках револьвер «Smith & Wesson» стоил 32 рубля, один патрон 8 копеек, полный барабан из 6 патронов — 48 копеек, сотня патронов в одном патронном ящике — 8 рублей. На криминальном рынке оружия разворачивалась совсем другая картина: в зависимости от состояния этот револьвер стоил уже от 100 до 200 рублей без патронов, а полный барабан из 6 — уже 10 рублей. Винтовка стоила дешевле, но из неё ещё нужно было соорудить обрез, и даже в таком виде она смотрелась неуклюже-громоздко. Прицельной стрельбы на расстояние из обреза достичь невозможно, а патроны стоили дороже револьверных. Не смотря на цены, уголовный мир вовсю стремился вооружаться. И огнестрельным оружием теперь не пугали, а действовали по назначению. Даже если преступная сеть состоит из шести-семи человек, то доходы каждого исчисляются от сотни-нескольких сотен до тысячи рублей с каждой преступной сделки. Простые перевозчики довольствовались и пятьюдесятью рублями, но каждый, получая свою долю, оставался доволен. В это же самое время дойная корова, в зависимости от возраста и породы, стоила 60-80 рублей, тягловая лошадь, по тем же параметрам, — 80-100 рублей, а скаковая — уже 200 и более. Новомодное изобретение — французский автомобиль «Panhard-Levassor» можно было приобрести за 2000 рублей. Выходило, что нынешнее перевооружение играет на руку ворам в погонах и уголовным боевикам: разбойникам, бандитам и грабителям-налётчикам — «потрошителям банков и касс». «Чёрные короли», как раз, такими и были — ни прибавить, ни убавить.

Клим Каретников и Семён Малахов, в сопровождении представительного офицера из Управления Округа, придирчиво осмотрели армейские склады и проверили организацию их охраны. И ничего не нашли, ни единой зацепки или ниточки для дальнейшего расследования. Возникла срочная необходимость встречи с Румянцевым, и она состоялась в назначенном месте во время его увольнительной.

— Как служба, рядовой Викула Ананьевич Рукавишников? — Каретников сходу приступил к деловому разговору. — Ба! Викентий, да вас совсем не узнать. Солдат, как есть солдат… Ну, голубчик, выкладывайте свои мысли и наблюдения. Уверен, они у вас есть. В отличии от нас, чёрт возьми. Ничего мы не нарыли — ни капельки…

— Есть, вашблагородь! — подыгрывая Каретникову, ответил Румянцев. О своих впечатлениях Викентий доложил коротко и по существу: предметно выстроил и обрисовал систему хищений и её непосредственных участников.

— Всю шайку нужно брать разом… При вывозе или складировании оружия. Брать с поличным и колоть до результата, пока мерзавцы не опомнились! — возбуждённо, и уже представляя себе этот результат, бросил Семён Малахов.

— Можно и так… Но нужно по-другому, — скептически произнёс Каретников. — Возьмём курьеров и на этом всё? Если очено постараться они покажут лишь на Сухарева. А остальных-то как сюда подтянуть? Того же полковника Никишина или складского капитана Елисеева, прапорщика Грязева или унтера Касаткина. Представьте себе, какая буча поднимется среди армейских всех мастей, если мы означенных персон, не дай Бог, задержим без свидетельских показаний их подельников. После этого нас сюда и на порог не пустят. Да и задерживать преступников в мундирах, даже при полном содействии всего Управления Округа, мы права не имеем — этим занимаются сами армейские. А они, подобно всем прочим, сор из избы выносить не любят. Сами служили, сами знаем, как там бывает.

Викентий и Малахов озадаченно переглянулись, и Семён словами выразил общий вопрос:

— Так как же быть, Клим Авдеевич? Всё, сделанное Викентием, напрасно?

— Как быть? А так, как мы сейчас и поступаем, — убеждённо, а потому спокойно и рассудительно, ответил Каретников. — Надобно изнутри уголовного клубка вызнать организаторов хищений, порядок и места денежных расчётов. После того, как «Чёрных королей» накроем с поличным — крадеными револьверами, всё ещё имеющими номера, получим показания уголовников-свидетелей на воров в погонах, тогда и положим конец этой истории. Соберём материал и вещдоки, с которыми уже можно и в Управление Округу заявиться. Уверен, наш сегодняшний начальник Вощинин найдёт как это обставить. На такие дела он большой мастак… А с уголовниками нам бороться привычнее, здесь мы сами — закон. Подготовка к нашей операции прошла успешно — Викентия не раскрыли, но и медлить больше нельзя. Через два дня начинаем… Теперь обсудим детали, моменты связи и прикрытия.

Сыскные беседовали ещё полчаса, а потом пили холодный квас и говорили на отвлечённые темы. Увольнительная Румянцева заканчивалась — ему нужно было возвращаться в батальон, и по-братски потрепав Викентия по плечу, Каретников не удержался от последних наставлений:

— Ждите приказа по батальону… Капитан Раскатов-Горский, унтер Вязов и поручик Образцов всегда будут начеку. Они и выведут вас за пределы расположения подразделения… А там бегом к Вознесенской лавре — до приюта-богодельни Гаврилы Ракова. Ничего не бойтесь и ничему не удивляйтесь… С Богом, Викентий.

Так сыскной агент Викентий Тимофеевич Румянцев, потомственный полицейский тридцати лет от роду стал солдатом Викулой Ананьевичем Рукавишниковым, а теперь настала пора ему обратиться и преступником Викулой Ананьевичем Рукавишниковым. Ещё раз стать тем, кем никогда не был. Через два дня вечером на имя батальонного начальника — полковника Никишина пришло распоряжение о задержании рядового Рукавишникова по вновь открывшимся обстоятельствам лужского дела. Вором оказался солдатик — как есть, вором… И понеслась передряга по кочкам судьбы — со всеми втекающими и вытекающими последствиями.

***

В Петербурге было немало мест, которые приличная публика обходила стороной. Но наиболее опасное из них находилось совсем недалеко от центра столицы. По сравнению с ним даже насквозь криминальная Лиговка могла считаться «институтом благородных девиц». Этот уголок Петербурга называли «Вяземская лавра». Князья Вяземские, к которым Пётр Апполинарьевич Вяземский имел весьма отдалённое отношение, чей дворец выходил на Фонтанку, задумали для дополнительного дохода построить на своей земле ряд жилых домов, предназначенных для городской бедноты. 13 домов оказались заселены общественным дном. Каждый флигель получил своё неофициальное прозвище — «Столярный», «Корзиночный», «Тряпичный», «Четверные бани», «Малый» и «Большой Полторацкий». Самый массивный жилой флигель назывался «Стеклянным коридором». Он снискал самую дурную славу, так как на его третьем этаже обитала банда «Чёрные короли». Также известностью пользовался располагавшийся рядом с лаврой «Малинник», являвшийся по совместительству трактиром и публичным домом.

Два флигеля выходили на Забалканский проспект и один — на Фонтанку. На территории «лавры» также располагалась чайная постоялого двора — «Мышеловка». Так её прозвали из-за того, что там сыскная полиция периодически проводила обыски и устраивала облавы на разыскиваемых преступников. Во флигелях по Забалканскому проспекту размещались трактир, семейные бани, питейный дом и дюжина торговых заведений по продаже подержанных и краденных вещей, в четырёх остальных жилых флигелях также располагались бани и кладовые.

Жилые помещения в лавре делились на прямые и боковые. Состояли они из одиночных комнат-квартир, часть которых была отведена под каморку для хозяев, а остальное пространство плотно заставлялось койками и нарами. В прямых квартирах жило по 45 человек и более, в боковых — вполовину меньше. Прямая комната была размером около 9 метров и имела четыре окна. Хозяевами комнат были, как правило, крестьяне из близлежащих губерний или отставные солдаты. Кругом царила ужасающая антисанитария. Масса нечистот лавры по трубам сливалась в Фонтанку, откуда брала питьевую воду петербургская беднота. Несмотря на удручающие условия, за жизнь в подобных квартирах платили от 36 до 38 рублей годовой аренды койко-места. В одной из таких прямых квартир и располагалась ночлежка отставного солдата Гаврилы Ракова. По словам полицейских осведомителей, человека, который сам себе на уме. Раков напрямую якшался с местным криминалом: прятал у себя нужных людей, через бродяг знал обо всём, что происходит в столице, и тайно приторговывал краденым, имея уголовное прозвище Гавря Тёмный — то ли за цвет волос, то ли за темноту дел или такой же цвет души. Однако, Тёмный ни разу на горячем пойман не был.

После сигнала капитана Раскатова-Горского, поручик Образцов провёл Румянцева через посты и караулы за ворота казармы. И дождавшись, когда осталась видна лишь удаляющаяся спина Викентия, подал сигнал о побеге рядового Рукавишникова. Викентий, сунув солдатскую бескозырку под мышку и ослабив форменный ремень, бежал в полную силу, но до ближайшего перекрёстка следов погони не заметил. А как только он его миновал, началось апокалиптическое свето-звукопреставление. Вечерний воздух пронзили свистки городовых, звон подков конной стражи, звучные голоса армейских патрулей. Всё бежало и двигалось в след за беглецом. И вот Румянцев добежал до домов лавры. Своим шумом многочисленные преследователи перебудили всю округу петербургского дна. Видя, что преступник уходит, прозвучали первые выстрелы — в воздух, а за ними последовала громогласная команда: «Стоять! Стреляем на поражение!». Уже у места назначения бегства, за двести шагов до ночлежки Ракова, Викентий увидел своих — Сушко, Каретникова, Малахова и Громова, прячущихся в сумерках подворотни. Увидел и подал знак, что готов. Громыхнул револьверный выстрел. И… пуля, пробив правый рукав гимнастёрки и нательной рубахи Румянцева, лишь скользнула по поверхности плеча, но крови было достаточно, чтобы впечатлить неискушённых зрителей. Не зря Каретников слыл отменным стрелком: три года назад, почти в темноте, он обездвижил главаря отстреливающейся шайки грабителей, прострелив тому ногу — перепуганные бандиты сдались. Боли Румянцев не почувствовал — лишь рука отяжелела, и он продолжил движение, зажимая кровоточащую рану ладонью. А сыскные, для убедительности ещё постреляв в воздух, вернулись к основной погоне с криками: «Сыскная! Все сюда! Преступник здесь!». И увели преследователей в соседний проулок.

Тем временем Румянцев ввалился в нужную дверь и упал на колени, только переступив порог. И уже из этого положения, скрипя зубами от мнимой боли, простонал:

— Христа ради, братцы… Схороните от легавых и офицерья. Не то совсем прибьют окаянные…

То, к чему так долго физически и душевно готовился Румянцев, свершилось. Теперь напряжение последних недель покинуло, оставило его. Однако, усталость и волнение взяли своё: Викентий в беспамятстве бухнулся на пол. Странное дело, но слух и ощущения сохранились. Румянцев чувствовал, как его подхватили руки чужаков и куда-то потащили, как раздевали и спрятали под простынь на жёстком, устланном сеном, ложе. Среди голосов выделялся один — грубый и властный, голос хозяина-повелителя:

— Гляди-ко, а головной убор да ремень беглый не бросил… Значится уважение к службе не утерял. Рана-то неглубокая — хирург здеся не нужён. Но рану, от греха, перевяжите чистым. Да водки в рот влейте. Пусть отоспится сердешный… По всему вижу, справный солдатик, справный стрелок, по лику и рукам порохом меченый. Такой в «Стеклянном коридоре» точно надобен станет. А я за него, как есть, дорого возьму — не прогадаю… Оттого как деваться теперича соколику некуда. Куды ни кинь, везде клин корячится.

Викентий надолго запомнил этот голос — голос Гаврилы Ракова по прозвищу Тёмный, как мешок муки продавшего его «Чёрным королям». Глоток водки имел обратный эффект — вернул Румянцева к реальности, потому что невообразимая вонь немытых тел и нечистот подействовала на него намного острее, чем нюхательная соль на слабонервных дамочек, по любому поводу падающих в обморок. Теперь Викентий лежал, прикрыв глаза и совсем не двигаясь, изображая спящего. А сам осматривал помещение, присматривался и прислушивался к окружающим его людям, запоминал имена и клички. И заснул совсем неожиданно.

Утром Румянцев лицезрел Тёмного воочию: плотного телосложения темноволосый мужик выглядел как крестьянин или барский работник, с соответствующей позой и выражением лица. Но глаза были совсем не приветливыми или сочувствующими, а холодными, мертвенно-серыми, с угрюмым прищуром. Казалось, Раков видел всех насквозь, и от этого взгляда многих брала оторопь.

— Ну что, солдатик, как спалось-почивалось на новом месте? Говори токмо правду. Не боись, милок, мы тебя не выдадим… Как зовут, чьих и откель родом будешь? Почто служба не поглянулась, что в бега, да ещё со стрельбой, кинулся? — Раков говорил негромко и с хрипотцой, растягивая слова, но губы хозяина ночлежки выдавали напряжённую настороженность.

— Так Викула я, Рукавишниковы мы - из Луги, дядя… Спрашивай чего хочешь, мне скрывать неча. А за заботу твою премного благодарен. Смекаю, свезло мне несказанно.

Румянцев говорил и говорил, охотно отвечая на вопросы Ракова, но сам ни о чём не спрашивал и ничего не просил. А, когда Тёмный предложил Викентию прогуляться в баню и сменить одёжку, сыскной понял — проверка началась. Теперь ухо нужно было держать особо востро. Всеми фибрами души Румянцев ощутил, что уже ступил на самую опасную грань работы под прикрытием: дальше или пан, или пропал.

_________________

1. Банная шайка — утварь в русской бане, ёмкость для воды объёмом в четверть, половину и целое ведро (12 л). Внешне напоминает обычное ведро, но ниже и шире. По бокам есть ручки — одна или две.

Глава 7

Глава 7. Встречи и расставания по обе стороны бытия.

Предугадывать погоду в Санкт-Петербурге и зимой, и летом, как и в любое другое время года, дело неблагодарное. При всей изменчивости и непредсказуемости столичной атмосферы, нынешняя жара стояла две недели подряд. Пыль и духота господствовали даже на набережных. И дождя, казалось, столица ждала целую вечность — ждала с нетерпением и надеждой.

Покончив с неотложными делами в Сыскной, Сушко отправился по Офицерской на поиски свободной пролётки. Нужно было добраться до Вяземской лавры, где находилось место наблюдения за контактом с Румянцевым. Сегодня Лавр Феликсович вышел из дома, не захватив зонта. Зачем, если солнце так жарит? У поворота на Львиный переулок, название было дано по находящемуся в створе переулка Львиному мосту через Екатерининский канал, внимание Сушко привлекло множество транспортных средств, стоящих вдоль обочины: пролётки и экипажи петербургской знати. Возницы скучали, в ожидании отъезда, и из-под полей цилиндров осуждающе смотрели на немилосердное небо. Обычно Сушко проходил мимо Львиного переулка — на следующем перекрёстке всегда стояли свободные пролётки. Увиденное заинтересовало Лавра Феликсовича, и он подошёл ближе.

На первом этаже четырёхэтажного дома Сушко увидел красочную вывеску в восточном стиле: «Парфюмерный салон г-жи Сюин Хуан. Красота и молодость Востока. Только натуральные рецепты кремов, притирок и снадобий. Мы всегда к вашим услугам». Витрины, расположенные по бокам входа в салон, оказались расписаны в китайском стиле: спокойное сочетание красного, золотого и синего цветов соседствовало с изображением восточных драконов. Вокруг тишина и умиротворение. Изредка дверь в салон отворялась, выпуская наружу возрастных светских дам, сопровождаемых прислугой. И тут, среди полного солнца, из мгновенно посеревшей тучки заморосил дождь — светило ещё сияло, а с неба уже лилась вода. Верхи пролёток и экипажей тут же поднялись, защищая возниц от внезапной непогоды.

Сушко застыл в коротком раздумье: то ли войти в салон, то ли сесть в пролётку и следовать к месту назначения. Всё изменилось, когда на пороге салона появилась очаровательная молодая женщина. Тонкими, музыкальными пальцами в голубых перчатках она тщётно пыталась раскрыть зонт, но у неё это плохо получалось, а дождь усиливался. Решительно поднявшись на крыльцо, Лавр Феликсович поспешил на помощь, уже отчаявшейся не вымокнуть, особе.

— Покорнейше простите, мадемуазель… Разрешите вам помочь, — произнёс Сушко и принял из рук женщины непокорный аксессуар.

Через несколько мгновений, в умелых руках Лавра Феликсовича, зонт раскрылся. И подняв его над головой, Сушко прикрыл незнакомку от дождя. Теперь, стоя на расстоянии полушага, Лавр смог её рассмотреть. Чёрные локоны, выбившиеся из-под модной шляпки, обрамляли миловидное лицо с ямочками на щеках. Восхитительная кожа, здоровый румянец. Голубые глаза незнакомки таинственно поблескивали, оценивая случайного знакомого. И в то же время, в них скрывалось что-то совсем не женское. В этом зеркале души то и дело проступали тени волевого характера, излишней жёсткости, наряду с глубокой женской проницательностью. Невысокий рост делал фигуру женщины ещё грациознее, ещё привлекательнее. Незнакомка, безусловно, обладала изысканным вкусом: небесно-голубого цвета платье, голубые перчатки прекрасно сочетались с золотисто-белыми оборками и такой же лентой на шляпке. На этом фоне её глаза смотрелись ещё ярче и выразительнее. В довершение всего, чуткий нос Сушко уловил восхитительно свежий аромат её парфюма, лёгким облачком цветочного запаха окружившим его. Пахло таинством Востока, потому что в короткий миг Лавр ощутил себя, находящимся рядом с кустом цветущего жасмина.

Ненавязчиво разглядывая случайную знакомую, Лавр поймал себя на стойком ощущении отсутствия кокетства или светского жеманства во всём её поведении. Это настраивало Лавра одновременно на серьёзный и романтический лад. А в голове даже мелькнули недавно прочитанные стихи:

«Пренебрегая светскими границами,

всегда верна самой себе.

Перебирая нотными страницами,

она играет Баха и Эрве».

Рядом с красавицей прислуги не наблюдалось. И ещё, цепким взглядом сыщика, на всём облике незнакомки Сушко уловил глубокую печать одиночества. Вяземский по этому поводу не преминул бы заявить: «Потому и одинока, что умна». Может быть, но у одиночества существуют и другие причины, о которых Лавру сейчас думать совсем не хотелось. Он весь находился во власти женского обаяния. А она, как будто прочитав все его мысли, улыбнулась и, протянув для поцелуя руку, приятным грудным голосом произнесла:

— Я Лиза… Елизавета Матвеевна Свечина. Сударь, спасибо вам за своевременную помощь и поддержку. Не соблаговолите ли проводить меня до пролётки. Дождь совсем не ко времени… И униматься, похоже, не собирается.

Улыбнувшись в ответ, и всё ещё держа руку Свечиной в своей руке, Сушко проговорил:

— А я Лавр… Лавр Феликсович Сушко. Мадемуазель, заметьте, что дождь ещё не утратил силы. Можно вернуться в салон и переждать непогоду там или постоять здесь, наслаждаясь обществом друг друга. Обещаю, ни одна капля на вас не упадёт.

По взгляду Лизы Сушко понял, что возвращаться в салон она не стремится, возможно, не желая выставлять сиюминутного знакомого на показ. И для поддержания беседы спросил:

— Сударыня, очень необычно видеть даму европейского стиля в китайском салоне. Вы здесь заняты или пользуетесь услугами заведения? Сразу прошу извинить меня за неуместный вопрос.

— Отчего же, Лавр Феликсович, здесь нет никакой тайны, а на заданный вами вопрос мне приходится слишком часто отвечать, чтобы считать его неудобным или неэтичным… Я парфюмер этого салона, потому по роду деятельности занимаюсь изготовлением косметических кремов и снадобий по восточным рецептам, преимущественно из натурального сырья, доставляемого из Монголии и крайней Сибири.

Сушко слушал с большим вниманием, ему вообще стало интересно всё, что касается этой особы. Теперь вопрос задала сама Лиза:

— Лавр Феликсович, а вы где служите? Гляжу на вас и угадать никак не могу.

Загадочно подмигнув, Лавр ответил:

— Не поверите, Елизавета Матвеевна. Я полицейский. Настоящий полицейский, и служу в сыскной полиции. А ещё досужие языки да уголовники утверждают, что у нас это на лбу написано.

Каким-то шестым чувством Сушко уловил, тщательно скрываемую Свечиной реакцию на его слова: из её глаз будто холодком повеяло, из голубых, лишь на короткий миг, они стали льдисто-синими. Мимолётное мгновение, и на лице Свечиной снова преобладало спокойствие и самообладание. В итоге Сушко так и не понял, что это было: вспышка страха, ярости или неприятие профессии собеседника.

Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Снова сияло солнце, блестели лужи, в которых не без удовольствия плескались голуби. Свечина взяла зонт из рук Сушко и без труда сложила его, всем своим видом говоря «мне пора уходить». Но Лавру не хотелось с ней расставаться и он с глубокой просьбой в голосе спросил:

— Простите, Елизавета Матвеевна. Не откажите в просьбе встретиться со мной ещё раз… В самое удобное для вас время.

Сушко не надеялся на положительный ответ: знакомы всего ничего даже меньше, а он уже на свидание напрашивается. Но Лиза, подав руку для прощального поцелуя, ответила:

— Здесь же... Завтра в шесть часов пополудни… Я люблю белые розы.

Всю дорогу до Вяземской лавры Сушко думал о неожиданной встрече с Елизаветой, о ней самой и возможности дальнейшего развития отношений. Чего греха таить, Сушко был пленён ей, уязвлён в самое сердце. Да и холостячество давно уже тяготило его. Лавр не строил никаких планов в отношении Лизы, но мечтательные картины сами возникали в его голове, отражаясь в душе приятным теплом и трепетной надеждой на реальность мечтаний. Сейчас Сушко очень хотелось поделиться с Вяземским своими новыми переживаниями и душевными терзаниями, но мужская гордость сыщика противилась этому желанию: Лавр никогда и никому не признавался в собственных слабостях или нерешительности. Раздумия покинули сыщика, когда впереди показались дома лавры, и надвигающийся людской гомон вывел Сушко из затянувшегося диалога с самим собой.

***

Напротив «Стеклянного коридора» — флигеля, на третьем этаже которого, обосновались «Чёрные короли», Сушко остановил пролётку. Сбоку «коридора» располагался двухэтажный серый дом с угловым окном, огороженный забором с широкими воротами. Этот дом обладал нехорошей славой: кто попадал туда, редко возвращался назад. Со слов полицейской агентуры, здесь уголовники держали пленников, сводили счёты с конкурентами, прятали уголовную казну, собирали бандитские сходы-разборы. Не смотря на свою многофункциональность, дом не выглядел проходным двором или местом пребывания множества людей. Кругом всё выглядело тихо, малолюдно и пристойно. Именно здесь ожидалось появление Викентия Румянцева. С чердака трёхэтажного дома, что стоял напротив, за бандитской явкой круглосуточно наблюдали Клим Каретников и Семён Малахов, освободившиеся после окончания операции на военных складах. Сушко появлялся здесь на правах старшего, осуществлявшего руководство внедрением и страховкой агента.

Дневную вахту наблюдения нёс Семён Малахов, который не преминул поделиться со старшим агентом результатами слежки:

— Сегодня уже четвёртый день пошёл после акции с побегом солдата Рукавишникова. По моим сведениям, проверку у Ракова Викентий прошёл. По условию, в её последний день, когда новичка поведут к «Чёрным королям», Викентий должен был картинно выронить носовой платок, а потом задержаться. подняв его и положив назад - в карман брюк. Румянцев исполнил всё в точности. Значит сегодня он уже на бандитской явке. Честно говоря, я очень опасался за наличие у периферийного мужика носового платка — определённо барской штучки, но, кажется, всё обошлось и сложилось удачно…

— Подробно опишите движение у места наблюдения, — попросил Сушко. И Малахов ответил:

— С утра мимо прошли три мужчины, по виду мастеровые, и две женщины. Никто не останавливался… Проезжали три пролётки с пассажирами разномастного вида в двух из них, третья была с закрытым верхом, очевидно, после дождя. Вот она и останавливалась. Возница осматривал колесо и поправлял упряжь на лошади. Пролётка просматривалась лишь с одной стороны, что было с обратной сказать не могу.

Сушко, задумавшись на несколько мгновений, ответил:

— Как сказал бы Антон Громов: «Интересно девки пляшут». Нам непременно нужно туда попасть. Собираемся и выходим.

Сыскные переоделись пьяницами-забулдыгами, а потом щедро попрыскали на себя водкой. В лавре появление таких людей ни у кого сомнений не вызывает: кабак рядом, а питухи заблудились по пьяни — погорланят, на земле поваляются да дальше двинут. Шатаясь, потому крепко держась друг за друга, и во всю распевая пьяные песни, Малахов с Сушко двинулись по улице в сторону нужного дома, точнее, его ворот и забора. У самых ворот парочка свалилась в пыль и грязь подворотни. Один, очевидно более трезвый, поднялся самостоятельно, а приняв вертикальное положение, заплетающимся языком забубнил:

— Гришка-а-а, брат! Чаво ты тута-а разлёгси? Как селёдка на прилавке, понимаешь ли… Счас я тебе подмогну-у. Спешить надоть, Гриня. Акулька-а ждёть!

Стоящего питуха изображал Семён Малахов, он нёс пьяный вздор, но глаза трезво контролировали округу. Из положения лёжа Сушко внимательно осмотрел поверхность ворот и увидел то, что искал. Румянцеву, после высадки из пролётки, не составляло труда нагнуться, якобы поправляя сапог, а потом, минуя ворота, прижаться к ним, и поднятым с земли камешком оставить нужную метку-знак. Сушко чётко рассмотрел, посланный Викентием сигнал: на тёмной поверхности дерева выделялся маленький, наспех рисованный кружок, похожий на букву «О». И это означало многое: основная проверка закончена, и в ожидании дополнительной информации, Румянцев находится под наблюдением, однако, в передвижениях, в сопровождении уголовных, не ограничен. И ещё, сегодня вечером в питейном заведении Прокопа Зуева «Кабанья голова», что совсем рядом со «Стеклянным коридором», должна состояться встреча с передачей оперативной информации от Румянцева.

Малахов, в конце концов, помог Сушко подняться, и мнимые питухи, шатаясь побрели по улице. А через два часа в Сыскной собрались участники вечерней встречи с Румянцевым: Лавр Сушко, Антон Громов, Клим Каретников и старые знакомые, отличившиеся в деле Цветочника-Беса — Анатолий Гаврилов и Илья Прокудин. Наблюдение за бандитской явкой снимать было преждевременно, потому Сушко уговорил Малахова остаться и продолжить наблюдение, снабдив того деньгами на ужин. Сыскные распределили обязанности и места по встрече агента под прикрытием. В любом случае Викентий должен был уйти с места встречи беспрепятственно, вместе с сопровождающими его уголовниками — ни у кого не должно было возникнуть и тени сомнения, что солдатик не имеет никакого отношения к «легавым» или «фараонам».

Всё время нахождения в «гостях» у бандитов Румянцев испытывал крайнее напряжение духа, нервов и сил. Проверяли долго и тщательно. Так, как и предсказывали старшие товарищи. Викентий находился в полной уверенности, что его «солдатскую» легенду проверяют через военных — вот она связка армейских и криминала. В немой азбуке уголовных Румянцев не заметил жестов опасности, но недоверия ещё оставалось достаточно. Потому конкретных предложений беглому ещё не поступило. Снова нужно было терпеть и ждать, одновременно контролируя себя и окружающую обстановку.

Чтобы уверить солдатика в своей лояльности, бандиты согласились исполнить его насущное желание, кроме бани, одежды и приличной еды. А чего служивый мужик полностью лишён? Алкогольных напитков да сладостей. Употреблять алкоголь, даже во время увольнения, категорически запрещалось уставом, и так продолжалось всю солдатскую службу. А сладкое в армейский рацион не входило. Хочешь — покупай сам. Купить-то можно, но как наслаждаться сладостями на глазах у сослуживцев — стыдно, ведь далеко уже не дети. И вот после появления на уголовной явке, Викентий настоял на посещении ближайшего кабака, потому что «Натерпелси, братцы. Страсть как выпить хочется, терпежу нет. Раз я теперича человек, от армии свободный то, кто мне может рюмку-другую запретить, а они душе и телу завсегда пользительны». Эту фразу солдатик повторял многократно, и уголовники, сами не дураки выпить, наконец, согласились уважить нового товарища.

Заведение Прокопа Зуева «Кабанья голова» располагалось в отдельном одноэтажном строении, имевшем два выхода: один на людную улицу, другой — на задворки лавры. Под вывеской красовалась деревянная голова кабана, очевидно по ней трактир и получил название. Да и сам Зуев всем своим обликом походил на это животное. В отличии от других, совершенно неприхотливых по условиям, питейных заведений лавры, здесь вместо длинных общих столов стояли пять отдельных столиков на общую сумму обслуживаемых в два десятка человек. Но такой наплыв бывал редко, в основном в выходные дни. Трактир Зуева обладал крайним демократизмом цен: кружка пива 500,0 стоила 3 копейки, рюмка водки в 100,0 — 4 копейки, жареный гусь целиком — 20 копеек, по частям — 5 копеек, постные щи — 3 копейки за миску, жирная, наваристая похлёбка — 5 копеек за миску, миска квашенной капусты — 1 копейка, жареная рыба — 5 копеек крупный кусок, 3 копейки поменьше, варёный картофель — 2 копейки, миска каши — 1 копейка, солёные грибы: с луком — 2 копейки, со сметаной или растительным маслом — 3 копейки. Чёрный хлеб, нарезанный крупными ломтями, подавался к самим блюдам и входил в их стоимость. На 10 копеек — один гривенник простому мужику можно было и выпить, и закусить. Естественно, у заведения имелись постоянные клиенты — Сенной рынок и церковь Спаса на Сенной совсем рядом. В столичных ресторанах значилось другое меню и атмосфера там была иная, но и цены в 10 и более раз выше. В «Медведе», что на Большой Конюшенной 27, завсегдатай, вошедший в раж от музыки, дам и коньяка, мог оставить червонец, а заезжий купец шикануть и на четвертной.

В сумерках два дюжих, угрюмого вида, молодца привели солдатика в «Кабанью голову». Для маскировки, имитируя флюс, лицо Румянцева повязали платком, но пить, есть и говорить страждущий мог свободно. Троица заняла столик, откуда хорошо просматривался весь небольшой зал кабака, а сзади находился второй выход. Тускло мерцали керосиновые лампы, чей свет буквально утопал в кухонном чаде, потому входная дверь трактира была распахнута настежь.

За столом рядом расположилась компания сезонных финских рабочих тоже в количестве трёх человек. Финны чинно поглощали свой ужин, запивая его пивом — никакой водки. Совершенно трезвые люди тихо переговаривались. В это время все столики оказались заняты, а половой крутился как волчок, смахивая набегающий пот свободной рукой.

Солдатик пил, демонстративно не закусывая, и глаза его наливались пьяной мутью. Один из соглядатаев недовольно пробурчал на ухо зарвавшемуся служивому:

— Не части, соколик, налегай на закусь. А то как назад-то пойдёшь? Мы тебя нести не нанимались.

Но солдатик его как будто не слышал, продолжал делать своё дело — наливался водкой. И вот у него, наконец, появилось желание закусить: левой рукой бывший служивый взял горсть квашеной капусты и понёс её ко рту, но рука проехала мимо, а капуста полетела на сидящего рядом финна. Тот сначала удивился, а потом пришёл в неистовство, которого от него никто не ожидал — финны люди спокойные и рассудительные. Лицо обиженного пошло красными пятнами, он вскочил и заголосил в лицо пьяницы:

— Piru sinut periköön! Руский пить не уметь. Кружка дна не видеть совсем… Alkoholistien ja laiskojen maa…

А возмутитель спокойствия, с прищуром глядя на финна, тоже поднявшись, стал надвигаться на обидчика со словами:

— Чухна косорылая… Ты на кого хвост подымать удумал? На коренного русака? Да я тебя счас урою, паскудник…

И солдатик, коротко размахнувшись, сунул финну кулаком под глаз, тот отлетел и упал на соплеменников, которые, возмущённо повскакивав с мест, разразились матерной бранью:

— Saatana perkele!

В ответ, получивший удар в лицо финн, кинулся на обидчика и сгрёб того в охапку, а потом оба упали на пол и стали по нему кататься, пытаясь удушить друг друга. Сопровождающие солдатика мужики вступились за нового товарища, раскидав остальных финнов по сторонам. Но, как это часто бывает в кабаках, локальный конфликт вдруг превратился во всеобщую потасовку. Теперь дрались все и со всеми. Летали тяжёлые табуреты, и падая бились вдребезги, под ногами хрустели осколки разбитой посуды, из разбитых носов текла кровь, но дерущиеся не унимались, и кабацкие никак не могли их усмирить. И тут с улицы раздалась пронзительная трель полицейского свистка. Драчуны ненадолго замерли, а потом кинулись ко второму выходу, с полицией никому встречаться не хотелось. Первыми трактир покинули знакомцы солдатика, тащившие того под руки. Уйти удалось далеко не всем. Хозяин горой встал у спасительной двери и не выпустил больше никого — кому-то надо было возмещать ущерб и убытки, нанесённые дебошем. Задержали восемь человек, в том числе и изрядно помятых финнов. Полицейские составили протоколы о нарушении порядка и нанесённом заведению ущербе, а потом препроводили нарушителей в полицейскую часть для выяснения и подтверждения личности дебоширов, наличии у них криминальных поползновений в прошлом, сравнивая эти сведения с распоряжением о розыске конкретных уголовных субъектов.

Ночь встретила участников контакта с Румянцевым уже в Сыскной, где их терпеливо поджидал Шереметевский. Вощинин на службе не задерживался, часто повторяя свой главный тезис: «Кто не может справлять службу вовремя, тому и служить не стоит». Антон Громов стыдливо прятал набухающий под левым глазом бланш. Анатолий Гаврилов и Илья Прокудин потирали намятые в драке бока, но улыбка не сходила с их лиц. Все трое до самого конца операции усердно изображали настоящих финнов, потому старались не покалечить ни одного пьяницу. Они скорее защищались, чем нападали, давая время Громову получить весточку от Румянцева. Это Сушко, страховавший встречу снаружи и видевший её развитие через раскрытую дверь трактира, дал финальный свисток. Клим Каретников, контролировавший второй выход, доложил, что Румянцев и его охрана покинули заведение беспрепятственно. И вот теперь наступил самый главный момент — цель и результат всей операции, Громов достал из кармана письменное сообщение Румянцева и предал Сушко. Лавр Феликсович негромко зачитал содержимое записки вслух:

«Моё прозвище Стрелок. Атаман-король «крестовых-трефовых», т. е. лаврушников — Тимофей Трунов, прозвище Лютый, безжалостный убийца и грабитель. Шайка из 10 человек. Вооружена револьверами. База — «Стеклянный коридор». Атаман-король «пиковых» — Иван Кручинин, прозвище Циклоп, нет левого глаза. База на бандитской явке у «Стеклянного коридора», 8 человек, все вооружены. Сейчас эти бандиты там. Планируют нападение на круизные суда. Проверка продолжается, контроль не снят. Короли между сбой не ладят, Лютый настаивает на главенстве над всеми. Первое задание, оно же и последняя проверка — застрелить моего ротного, капитана Раскатова-Горского, своей честностью и неподкупностью он сильно мешает ворам в погонах и уголовным. На подготовку 3 дня. Выбора нет. Буду стрелять в фуражку. Подготовьте офицера и подготовьтесь сами. Контролировать меня будут 6 бандитов на 2 пролётках. Не упустите их, но мне дайте уйти. Дело не закончено. Канал связи запасной.»

— Ни с кем, из названных главарей бандитов, я не знаком, — сразу вступил в разговор Шереметевский. — Нужно поднять картотеку учёта и розыска рецидивистов. Думается, там я найду ответы. А у нас остаётся лишь 3 дня на подготовку акции по ликвидации банды. Но больше всего я беспокоюсь о судьбе армейского капитана, которая теперь напрямую связана с Румянцевым. Они, как двое под одним зонтом, а дождь сильнее и сильнее. Да и сам Румянцев в очень сложной и опасной ситуации работы «под прикрытием». Не будет стрелять — уберут по-тихому, мы даже тела агента не найдём. И вся операция ляжет псу под хвост, а ведь на неё столько сил и времени потрачено… Будет стрелять — высок риск убийства военного, который нам ещё не раз понадобится — Викентия теперь в гарнизоне нет, значит нет и прямого контакта с капитаном. Армейский явно что-то нащупал и имеет доказательства преступлений сослуживцев. Убийство же офицера, будь Румянцев хоть трижды «под прикрытием», грозит ему судом и каторгой. Вот так, господа сыщики.

Сыскные призадумались, и тут слово взял Сушко:

— Коллеги, в практике глубокого и длительного внедрения Ивана Дмитриевича Путилина уже был такой случай в 1888 году. Румянцев, безусловно, помнит о нём, потому и предлагает стрелять в фуражку. Однако, нужна ещё одна встреча с ним для согласования совместных действий.

— Но ведь можно поступить иначе, — возразил Клим Каретников. — Можно услать капитана в командировку далеко и надолго. Так и волки будут довольны — помехи больше нет, и овцы целы.

— Безусловно, овцы-то останутся целы, — вмешался Шереметевский. — А вот волки будут искать и найдут другую жертву, о которой мы ничего не знаем, а следовательно, и помочь не сможем. Вот так, Клим Авдеевич. Румянцев дело предлагает. И альтернативы ему я не вижу. А вот вопрос, как сделать капитана «мёртвым», требует проработки, не в морг же его везти. Тут достаточно будет и пребывания в госпитале в совершенно безнадёжном состоянии. Надеюсь, Вяземский в этом нам поможет.

— В своей нынешней роли Викентий выглядел крайне убедительно. Даже я поверил, что он в стельку пьян. Это говорит о том, что агент полностью адаптировался в криминальной среде, и потому рука его не дрогнет. Тем более, что стрелять прийдётся с близкого расстояния. Да вот ещё что, пока Викентий совал мне за пазуху записку, он несколько раз повторил слово «квас», — высказался Антон Громов.

Удовлетворённо кивнув, Каретников пояснил:

— Это и есть запасной канал связи. Место, где мы встречались с Румянцевым во время его увольнительной и пили квас. Значит именно там он планирует стрельбу. Перед этим Викентию нужно будет хорошенько изучить место действия, пути подхода и отхода после акции. Естественно, его будут сопровождать и контролировать. Потому контакт наш обязан быть бессловесным. Для этой цели Румянцев использует «немую азбуку», азбуку мимики и жестов. Так он сообщит место акции, время и характер страховки. Будем надеяться, что его сопроводят все бандиты, нам остаётся лишь прихлопнуть их одним разом. Я же, заручившись поддержкой и связями нашего начальника, утрясу вопросы взаимодействия с Жандармским управлением. Жандармам везде чудятся революционеры-террористы. Занявшись убийством офицера на улице, да ещё и неизвестным лицом, они примутся истово копать в известном всем направлении, тем самым спутав нам все карты и лишив козырей. Потому договариваться с ними нужно заранее.

Договорились, что на встречу с капитаном Раскатовым-Горским пойдут Каретников и Малахов, которые уже знали офицера, Сушко привлечёт к операции Вяземского, визуальную встречу обеспечат Анатолий Гаврилов и Илья Прокудин под контролем Сушко. На том сыщики и закончили позднее совещание, а потом пролётками Сыскной их развезли по домам. А утром опять предстоял совет, теперь по поводу дела Сапожника.

_____________________

1. Екатерининский канал Санкт-Петербурга — сейчас канал Грибоедова.

2. Цилиндр извозчика — в конце XIX века в летнее время петербургские извозчики, в качестве головного убора, носили низкий широкий цилиндр с серебристой пряжкой-кокардой. Однако, в зимнее время головной убор был другим: круглая меховая шапка с синим суконным верхом. Но и летом, и зимой на кафтане извозчика красовалась медная бляха с индивидуальным номером, своеобразный паспорт от городской биржи извозчиков, где все они проходили регистрацию.

3. Сюин (кит.) — прелестный цветок.

4. Хуан (кит.) — и жёлтый цвет, и золото.

5. Piru sinut periköön! (фин.) — Черти вас подери (проклятие).

6. Alkoholistien ja laiskojen maa… (фин.) — Страна алкоголиков и лентяев.

7. Saatana perkele! (фин.) — распространённое финское ругательство, ненормативная лексика, хотя его дословный перевод означает — чёртов сатана или сатанинское отродье (ублюдок).

Глава 8

Глава 8. Лист прячется в лесу.

Утро выдалось серым и ветреным, оставляя на воде неровную зыбку. Прохладная атмосфера начала дня охлаждала особо горячие головы и настраивала 12 сыскных агентов на конструктивный лад. Розыскной коллектив в полном составе разместился в своём помещении в Сыскной. Сушко по-деловому кратко и доходчиво провёл совещание: зачитал свежую сводку происшествий, распределил поручения среди подчинённых и выслушал их доклады. Когда в помещение вошли Шереметевский с Вяземским, полицейские встали, вытянулись и застыли, как в армейском строю. Шереметевскому так и хотелось приказать «Вольно!», но он лишь сделал жест рукой, означавший «присядьте, ещё успеете настояться и набегаться».

Сушко, сказав последние напутственные слова, отправил подчинённых по заданиям, остался лишь Антон Громов, непосредственно участвующий в деле Сапожника. Увидев бланш под глазам сыскного, теперь уже наплывающий на щёку, Леонид Алексеевич лукаво усмехнулся, но комментировать не стал — на службе всякое бывает. Если бы Шереметевский знал, что метка под глазом Громова оставлена Румянцевым, то похвалил бы обоих за терпение и находчивость. Старые кадры Сыскной безусловно помнили эпизод, когда Леонид Алексеевич с неподражаемым мастерством превратился в гулящую пьяную бабёнку, которую каждый второй изрядно выпивший мужик пытался затащить в ближайшую подворотню. Молодёжь об этом не знала, а жаль — вот она, Путилинская школа работы «под прикрытием». Обмен информацией с помощником начальника Сыскной начал Лавр Феликсович:

— Наблюдение за Михаилом Курпатовым ничего нового не даёт. Дом-служба-дом… Маршрут всегда одинаков. Исключение — вчерашний день. Наружное наблюдение провело его до Волковской купеческой богадельни, что на набережной Волковки в доме 3. Он пробыл там около часа, потом направился на службу. Нужно менять тактику в отношении подозреваемого, стандартная нас никуда не выводит. Лист прячется в лесу, но этот лес для меня настолько тёмен, что я не вижу ни единой тропинки к цели поиска.

Громову нечего было добавить, потому что новостей не оказалось и у него. Тогда в разговор вступил Вяземский:

— А у меня есть новости, — издалека начал он. — В Волковской богадельне сейчас практикует Полотебнов Алексей Герасимович, известнейший отечественный дерматолог. Он больше других поднаторел в лечении и диагностике псориаза. Его подход я нахожу крайне оригинальным. Полотебнов считает, что проблемные болезни кожи напрямую связаны с состоянием нервной системы, а влияя на неё, можно получить регресс кожных симптомов. И ещё, Алексей Герасимович не сторонник широкого применения мышьяка и ртути в кожной практике из-за их высокой токсичности не только в отношении кожи. Полотебнов уповает на применение салицилата и цинка в мазях. К чему я это говорю? Хочу напомнить, господа, о следах псориаза и цинковой мази в нашей истории.

Окружающие слушали Вяземского молча, сосредоточившись на деталях полученной информации, потому Пётр Апполинарьевич продолжил свой доклад:

— С учётом сказанного выше, я посетил профессора на месте приёма больных. Пациента Михаила Курпатова он не знает и ни разу не видел… Но Алексей Герасимович любезно, однако, не без демонстрации документальных полномочий с моей стороны, накидал список наиболее частых посетителей, пациентов с упорным течением заболевания и частыми рецидивами. Нет, в нём вы не увидите фамилию Курпатов — паспорта при обращении к кожному врачу не спрашивают. Но трое из списка подходят по возрасту, конституции тела и внешним признакам. И тут, представьте себе, ни один из них не проживает по адресу Курпатова или даже близко к нему. Следовательно, этот список нам ничего не даёт. И по этому поводу у меня есть некое предложение. Конечно же, с одобрения Леонида Алексеевича.

На что Шереметевский заинтересованно ответил:

— Предлагайте, Пётр Апполинарьевич, я вас слушаю внимательным образом.

— Обратите внимание, что подозреваемый имел последнюю длительную ремиссию после лечения в Европе — Австрии или Германии. Складывается впечатление, что пациент больше всего доверяет иностранным докторам. На этом и можно сыграть…

— И каким же образом, Пётр Апполинарьевич? — теперь заинтересовался и Сушко.

— Очень просто, — ответил Вяземский, — Подозреваемый ищет осмотра зарубежного светила, он его и получит… Нужно помещение с вывеской на двери: «Иоахим Зайдлиц. Кожный врач из Гамбурга. Приём пациентов с 10:00 до 16:00 ежедневно». Я попрошу своего приятеля из мира журналистики Скобеева дать соответствующие объявления в газеты. Цену приёма выставим значительную. К этой операции предлагаю привлечь, известного всем, Карла Альфредовича Штёйделя, он и его помощник Панкратов вполне подойдут для исполнения замысла. Штёйдель настоящий немец и весьма просвещённый медик, а Панкратов, с его академическим знанием немецкого, вполне сможет сойти за переводчика и ассистента. Уверен, они смогут хорошенько разговорить подозреваемого, если он клюнет на эту уловку. Перед доктором, как и перед священником - всё как на духу... Мы с Лавром Феликсовичем будем находиться с наружи и опознаем Курпатова, благо, мы уже виделись с ним, но предметного разговора не получилось. А потом можно решать вопрос о задержании. Опять же, если будет конкретика и новые вещественные доказательства. Прямые доказательства причастности Курпатова, а не косвенные, которых сейчас, хоть отбавляй. Если наличие псориаза будет установлено, то Курпатова, как минимум, можно будет привлечь за лжесвидетельство сотруднику полиции, расследующему ряд убийств - особо тяжких уголовных преступлений. Как максимум, совершенно законно примерить к подозреваемому уже имеющиеся доказательства.

— Дельное предложение, Пётр Апполинарьевич, крайне своевременное. Тогда Курпатову не поможет и целая свора адвокатов. Благодарю, — поддержал инициативу Вяземского Шереметевский. — Естественно, Лавр Феликсович вам поможет с опознанием. Но и в этом случае необходимо внутреннее присутствие сыскных агентов и плотное наружное наблюдение с сопровождением. И ёщё, по глазам вижу, вы не всё сказали. Так ведь, Пётр Апполинарьевич?

— Да, вы правы, Леонид Алексеевич, — ответил Вяземский и начал новый рассказ. — Нынешний помощник, известного вам судебного медика Карла Альфредовича Штёйделя, Никита Панкратов на последней секции жертвы Сапожника отметил некий повторяющийся признак. Я говорю о маркировке шильев… Так вот, Панкратов нашёл лавку, где эти инструменты были преобретены. Их купил подросток в количестве пяти штук, потому торговец его и запомнил — по количеству и нетипичному виду покупателя. Территориально лавка расположена в районе проживания Курпатова. Убийца уже использовал три, остаётся ещё два шила. Возможность двух убийств сохраняется, для коллекции шилья не покупают. К сожалению и эта ниточка к преступнику оборвалась.

— Пётр Апполинарьевич, а что вы можете сказать о характере Сапожника, как вы его себе видите, представляете… Кто он для вас? — Шереметевский выглядел разочарованно, а подчинённые озадаченно. — Надеюсь, хоть это нам поможет.

Вяземский прекрасно понимал, что от него сейчас ждут чего-то, что может дать ещё одно направление розыска убийцы, потому чётко изложил свои впечатления:

— Преступник наш натура психопатическая, ослеплённая маниакальной идеей чистки общества. Но убивает он не из благих побуждений. Отнюдь, убийца обуреваем завистью и ненавистью к благополучию других, оправдывая свои поступки стремлением к социальной справедливости. Потому бунт совести в нём напрочь отсутствует. С другой стороны он образован и организован, потому способен планировать свои действия. Да, я видел Курпатова, но все мои выводы основываются лишь на внешних впечатлениях, разговора-то ведь не получилось... Лавр Феликсович прав, убийца, как обычный лист, умело прячется в лесу. Нужно заставить его выпорхнуть оттуда, спровоцировать на необдуманные поступки и ошибки. Правда, в деле Цветочника-Беса провокации не на много продвинули розыск.

Теперь слово взял Антон Громов:

— Провокация, господа? Так она действует и влияет индивидуально, но является крайним методом, шагом отчаяния и бессилия. «Ловля на живца» обладает не меньшим риском для исполнителя, чем «работа под прикрытием». Выдавая себя за иностранца Штёйдель рискует не меньше Румянцева. Нет, он и его помощник безусловно справятся со своими ролями, в чём я нисколько не сомневаюсь. Но настоящий убийца, ради собственной безопасности, свидетелей никогда не оставляет. А где гарантия, что он не раскусит лже-доктора и не попытается его убрать? Тихо, тайно, со спины. Здесь даже Лавр Феликсович помочь не смождет, потому что не успеет. Этим делом должны заниматься специалисты, готовые к любому развитию ситуации. Я вполне допускаю вариант «живца» в виде очень обеспеченного чиновника, сорящего деньгами. Только знать бы место, где ими нужно светить или скрыто демонстрировать свою состоятельность. В конце концов, таким «живцом» могу стать и я сам. И ещё, в Уголовном Уложении империи лжесвидетельство состоит из двух статей, но ни в одной из них не сказано, что подозреваемый непременно должен раскрывать интимные подробности о своём здоровье.

— Антон Саввич, ваше служебное рвение похвально, — возразил Громову Шереметевский. — Однако, я уже согласился на предложение нашего судебного медика Вяземского. Пусть ваш вариант остаётся в силе, как альтернативный, требующий отдельной подготовки. Тем более, что сейчас вся ваша активность понадобится в операции легализации Румянцева в банде «Чёрные короли». По поводу второго замечания отвечу, что такой подход даст возможность официального ответа на все вопросы - любые, касающиеся поиска преступника. И. безусловно, под протокол.

К этому моменту всё нужное уже было сказано и обсуждено, но Шереметевский не спешил уходить. Он раскрыл рабочую папку и достал из неё нужный документ.

— А у меня ещё одна новость, касающаяся дела Сапожника, — сообщил Леонид Алексеевич. — Пришёл ответ на запрос о месте нахождения Анастасии Введенской, основной защитницы невиновности Евгения Гагарина в 1890 году. Невесты, не ставшей женой… Вот, что сказано в ответе.

И Леонид Алексеевич бесцветным голосом зачитал с телеграфного листа:

«На ваш запрос о возможности нахождения Введенской Анастасии Аркадьевны, петербургской мещанки, в Восточной Сибири (Горный Зерентуй и окрест, Верхнеудинск, Иркутск и т. д.) сообщаем. Искомая вами особа умерла на санном пути к Верхнеудинской железнодорожной станции 11.12.1891 года от инфлюэнцы, осложнившейся отёком лёгких. Ненасильственность смерти подтверждена местным медиком А. К. Лунёвым. Личность умершей установлена на основании данных паспорта, бывшего при ней, и показаний свидетелей, следовавших вместе с Введенской до Верхнеудинска.

Помощник начальника Верхнеудинской полицейской части В. П. Калачёв.»

— Вот так, господа сыщики… Теперь и Гагарин, и Введенская мертвы, — Шереметевский первым отреагировал на прочитанное. — Судьба это или злой рок, мне то не ведомо. Но эти люди были участниками истории Сапожника, и многое могли бы в ней прояснить. Могли бы, ан нет. Не суждено…

— Леонид Алексеевич, я разделяю ваши сожаления, — смело возразил начальнику Сушко. — Но смерти Гагарина и Введенской не останутся безнаказанными, они — ещё два преступления на счету Сапожника. Полагаю, что слово «совесть» ему не ведомо, но мы заставим его ответить за всё. Я помню, остаётся ещё два шила. А для операции «доктор-иностранец» нужна группа прикрытия… В этом вы, Антон Савич, безусловно правы. Нужен наш человек, присутствующий в помещении импровизированного медицинского кабинета. Мы с Петром Апполинарьевичем уже сегодня осмотрим и подготовим явочную квартиру под медицинский приём.

И тут Сушко заметил в глазах Громова намёк на желение высказаться дополнительно, потому согласно кивнул. А Громов озвучил Шереметевскому оригинальную просьбу.

— Леонид Алексеевич, не сочтите за наглость… Я прошу вас разослать в указанные в ответе из Верхнеудинска населённые пункты ещё один запрос… О пропаже лиц женского пола соответствующего возраста в сроки до и после 11.12.1891 года. Не стоит успокаиваться на полученной из Верхнеудинска информации.

— М-да… Антон Саввич, — подумав пару секунд, ответил Шереметевский. — Здесь вы совершенно правы. Сыскной опыт полон случаев исчезновения одних лиц и появлении других с документами первых. Воистину, лист прячется в лесу, а мы, видя его, продолжаем называть обычным листом… Я сегодня же разошлю такие запросы в означенные вами места.

На этом совещание закончилось, а сыскные вернулись к своим профессиональным обязанностям. Сушко телефонировал Штёйделю в Академию и, заручившись его согласием, пригласил Карла Альфредовича на явочную квартиру на улу набережной Фонтанки и Измайловского, которой суждено было стать медицинским кабинетом. Через десять минут Сушко и Вяземский выехали по этому адресу.

***

Из окон явочной квартиры Сыскной открывался прекрасный вид на набережную Фонтанки, слева располагался Измайловский проспект. Здесь не слышалось шума и многоголосия центра Санкт-Петербурга, но и этот район носил признаки чопорной парадности столицы. По тротуарам дефилировали хорошо одетые пары, раскрытые двери магазинов и лавок гостеприимно ожидали посетителей, по проезжей части сновали экипажи и пролётки. Ритм столичной жизни ощущался и здесь.

Квартира состояла из двух комнат: просторной хозяйской и маленькой комнаты для прислуги, оба помещения дверями выходили в небольшой коридор, кухни не было — никто здесь не жил постоянно. Минимум мебели не мешал сыскным заниматься своими делами, комфорт пребывания находился на последнем месте.

Сушко и Вяземский хорошенько осмотрели помещения квартиры, проверили слышимость из комнаты прислуги, где планировалось поместить вооружённого агента для обеспечения безопасности пары медиков. Штёйдель и Панкратов прибыли позже. Они привезли медицинскую ширму, пару стульев. Всё необходимое для осмотра пациентов Штёйдель уложил в саквояж. Никита Панкратов привёз микроскоп и бумагу для записей, заключений и рекомендаций, пачку медицинских рецептов. Последним появился Антон Громов, он выбрал стул поудобнее и отнёс его в комнату прислуги, затем помог Сушко прикрепить именную табличку доктора на входную дверь квартиры «Иоахим Зайдлиц. Кожный врач из Гамбурга. Приём пациентов с 10:00 до 16:00 ежедневно».. Сообщение в газете должно было появиться следующим утром, но уже сегодня всё было готово к работе.

Анатолий Гаврилов и Илья Прокудин, подхватив освободившегося Сушко, на пролётке проследовали к месту встречи с Викентием Румянцевым. С Невского пролётка свернула на Сенную и, миновав два переулка, остановилась. Здесь полицейские спешились и, рассредоточившись по обеим сторонам улицы, направились к Сенному рынку. Но у афишной тумбы на углу Сенной и Гороховой замедлили шаг. Сенная в эти часы ещё сохранила своё многолюдье и суетность: два потока людей непрерывно двигались навстречу друг другу — один уже с удачными приобретениями, другой — ещё без них, но с надеждой на торговую удачу, грохотали полные и пустые повозки, живо переговаривались покупатели. Затеряться среди толпы не составляло никакого труда. Вид Сенного рынка вызвал у сыщиков порыв внезапного, но очень чувствительного волнения — именно здесь три года назад Бес зарезал несчастного Кулика, пусть и предателя, но всё же живого, запуганного и запутавшегося человека. А Бес тогда ушёл безнаказанным, хотя на Сенном рынке его караулила вся Сыскная. Такие моменты полицейской службы не забываются никогда.

С первого взгляда Сушко не узнал Румянцева, стоящего у самой тумбы и увлечённо рассматривающего красочные афиши. За время работы под прикрытием Викентий похудел и вытянулся. Наряд рабочего позволял ему ничем не отличаться от вереницы окружающих, но из-под мятого картуза смотрели насторожённые, ищущие контакта глаза. И вот его левая рука скользнула в карман брюк, а правая сжалась в кулак, что означало «я вас вижу, готов к передаче сведений». В ответ Сушко снял с головы котелок и вытер лоб платком — «готов к приёму информации» означали эти жесты. Тут Румянцев резко разжал пальцы правой руки и поводил кистью из стороны в сторону. «За мной наблюдают пятеро, не подходите» понял суть послания Сушко. Потом Румянцев сунул правую руку в карман, а потом стал водить ей по тексту афиш, как человек, читающий по складам. Длилось это несколько минут, а потом Викентий, спокойно развернувшись, перешёл на нечётную сторону улицы и поспешил в сторону Сенного рынка. Через некоторое время сыскные приблизились к тумбе и прочитали слова, подчёркнутые Румянцевым маленьким камешком, видимо, припасённым заранее. «Завтра. Здесь. В 8:00 утра» прочитали сыщики. Сушко заторопился в Сыскную, эти сведения нужно было передать Каретникову и Малахову для встречи с армейским капитаном.

Получив последние наставления от Сушко, Клим Каретников и Семён Малахов отправились на встречу со старым знакомцем — гарнизонным офицером Раскатовым-Горским. Наслаждаясь летним теплом и покоем, капитан попивал кофе на открытой веранде уютной кофейни в десяти минутах ходьбы от места службы. В заведении было немноголюдно, а вся его округа хорошо просматривалась и контролировалась визуально, сказывался многолетний армейский опыт офицера — даже будучи не на службе, он подспудно выбирал безопасные места пребывания. Сыскные уже знали эту привычку капитана, и найти Раскатова-Горского им не составило труда. Встретившись, мужчины обменялись крепкими рукопожатиями, и сыщики тоже заказали кофе. Предстояла серьёзная длительная беседа, требующая неспешной обстоятельности.

Известие о предстоящем покушении на его жизнь не произвело на капитана гнетущего впечатления, не вызвало ни страха, ни явного волнения. В ответ в глазах офицера читалось полное пренебрежение опасностью. Такое поведение вызвало у Каретникова, который сам был ветераном войны, хорошо скрываемое недоумение. В глазах Раскатова-Горского огнём загорелся азарт, совсем непонятный Каретникову. Предстояли отнюдь не охота на кабана или фартовая карточная игра, или бесшабашная кавалерийская рубка - при выстреле в упор смерть стоит совсем рядом и дышит в затылок, лоб, висок, потому ей ни в коем случае нельзя пренебрегать. Однако, капитан, улыбнувшись в усы, произнёс:

— На войне 1877–1878 годов турки стреляли в меня многократно и с разного расстояния, иногда почти в упор… Но, как видите, господа, я до сих пор жив. Конечно, ранения были, но службу я надолго не покидал.

Клим Каретников, имевший армейское прошлое, заинтересованно спросил:

— Где воевали, Алексей Глебович?

— Я, в составе охранного отряда, обеспечивал доставку боеприпасов и оружия 36-му Орловскому генерал-фельдмаршала князя Варшавского графа Паскевича-Эриванского пехотному полку… У Шипки мы попали в турецкую засаду, полегли все офицеры и солдаты — нас просто расстреляли из-за кустов превосходящие силы врага… Меня сильно контузило взрывом турецкой гранаты, а когда очнулся ни обоза с боеприпасами и оружием для болгар-добровольцев, ни самих турок уже не было. Двое суток, почти ползком — ноги не держали, добирался до своих, а там чуть под трибунал не угодил. В конце концов разобрались и вину с меня сняли. А за оборону Шипки я получил медаль и повышение в звании. Вот так, господа сыщики, в жизни бывает.

Лицо капитана сделалось суровым, а в глазах застыл отблеск воспоминаний о пережитом прошлом. Лишь пальцы правой руки слегка подрагивали, но длилось это совсем недолго, что лишний раз подтверждало крепость духа Алексея Глебовича. Такое начало беседы укрепило, положенное ранее — во время операции на армейских складах, взаимное доверие между собеседниками. Каретников подробно поведал капитану суть предстоящей акции и роль Викентия Румянцева в ней. Раскатов-Горский согласно кивал и не задавал лишних вопросов. Ему всё было ясно и понятно. По окончании разговора Семён Малахов вручил капитану маленький и плоский бумажный пакет, перетянутый бечёвкой. А, когда Малохов объяснил назначение предмета, капитан по-настоящему удивился:

— Так просто? Сам я до такого никогда бы не додумался. Полная бутафория, но уж очень впечатляющая зевак и сторонних наблюдателей.

Подведя итоги встречи, сыскные залпом допили кофе и направились к выходу из кофейни.

Незаметно день перевалил за первую половину и послеобеденное время. Утомлённое зноем лета солнце медленно двинулось к горизонту, оставляя длинную прохладную тень на столичной земле, зелени кустов и деревьев, фасадах домов, на поверхности воды многочисленных каналов и рек. Наступало время вечернего отдыха и приятного времяпрепровождения.

Сейчас сердце Лавра Феликсовича билось чаще — близилось время встречи с Елизаветой Свечиной. И Сушко, запасшись букетом белых роз, отправился на душевное рандеву с новой знакомой. Неведомое ранее волнение охватило сыщика, он и боялся, и ждал этой встречи. Боялся, потому что его обуревала неуверенность в собственной неотразимости и возможности влияния на женщину, так глубоко запавшую в его душу. Но какая-то скрытая сила влекла Сушко вперёд, торопила время встречи, а желание снова увидеть Свечину стало нестерпимым.

За пятнадцать минут до означенного срока Сушко уже стоял у порога китайского салона, а напряжение чувств достигло апогея. Но внезапно появившаяся в дверях заведения Свечина стала избавлением от душевных мук Лавра Сушко. Она непринуждённо улыбнулась, и, сказав «Добрый вечер», протянула руку для поцелуя. Лицо Лизы утонуло в бутонах белых цветов, нос ловил их тонкий, изысканный аромат, запах молодости и восхитительной свежести — она томно вздохнула и выдохнула, благодарно произнеся:

— Превосходно… Просто чудно как приятно. Спасибо, Лавр Феликсович.

Сушко, удовлетворенно улыбнувшись, отозвался на искреннюю благодарность Свечиной:

— Рад доставить вам, сударыня, хоть каплю удовольствия и чувственного удовлетворения. Этот вечер обещает стать добрым, к чему я приложу все свои старания.

Напряжение ожидания встречи внезапно схлынуло, и осмелевший Лавр, предоставив свой локоть спутнице, направился с ней по пути к ближайшей набережной. Прогуливаясь, они вели непринуждённую светскую беседу. Прохожие часто задерживали взгляд на симпатичных молодых людях — они смотрелись идеальной парой, которая была полностью поглощена друг другом и совершенно не замечала, что творится вокруг.

Оказалось, что беседовать с Лизой у Лавра получалось легко и просто: собеседница умела слушать и задавать вопросы, на которые, услышав ответ Сушко, отвечала и сама. Так они добрались до веранды ресторана, находившегося у самой воды. Лёгкий ужин не помешал их общению, а шампанское только обострило чувство взаимного притяжения. Лиза всё больше нравилась Сушко, да и ему самому казалось, что он смог заинтересовать гордую и независимую красавицу. Только вот одно оставалась неизменным: Лиза то звонко смеялась, то тонко шутила, то с серьёзным выражением лица рассказывала о своём детстве и юности, истории своей купеческой семьи, но её глаза всегда оставались холодными и насторожёнными. Этому явлению Сушко пока не мог найти удобоваримого объяснения. Видимо, причина такого поведения пряталась где-то глубоко внутри, а делиться ей Свечина не торопилась. Время летело быстро, и вот уже сумерки омрачили округу, впереди маячил призрак белой петербургской ночи. Настала пора расставания. Сушко предложил проводить Лизу до дома, но та отказалась, сославшись на дальность расположения своего жилища. Тогда Сушко поймал пролётку и усадил в неё Свечину, заручившись обещанием следующей встречи.

И вот, бросив прощальный взгляд, Лиза растворилась в сером мареве надвигающей ночи, а Сушко надолго замер, глядя ей вслед, ещё острее ощутив наступившее одиночество. Он пообещал себе напроситься на ужин к Вяземскому, чтобы представить тому новую спутницу, посмотреть на неё глазами беспристрастного друга и, наконец, понять тайну глаз Свечиной. И тут же себя одёрнул — при такой суетной службе ни ему, ни Петру Апполинарьевичу ничего планировать нельзя.

_______________________________

1. Лжесвидетельство (усное, документальное (письменное) или под присягой) — преступление, выражающееся в сознательной даче заведомо ложной информации правоохранительным органам, суду или органам власти. Часто совершается в форме дачи ложных показаний свидетелем или обвиняемым на суде или во время следствия. В XIX веке по Судебной реформе Александра II установился принцип свободной оценки доказательств, в связи с чем усилилась роль свидетельских показаний. В Судебных уставах 1864 года нет прямой информации о санкциях за лжеприсягу и лжесвидетельство и нет отсылки на другой документ или статью. Однако эти нормы указывались в ст. 1168 и 1169 Уложения «О наказаниях уголовных и исправительных» 1845 года. Степень и разновидность санкций за лжесвидетельство зависела от мотивов, обдуманности и содержания ложных показаний, а также влияния их на судьбу обвиняемого.

2. Академия. 10 июня 1881 года Императорская Медико-хирургическая академия была переименована в Императорскую Военно-медицинскую академию, там же в то время находился и факультет судебной медицины.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Глава 9

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

НИКТО НЕ ХОТЕЛ УМИРАТЬ

Где вдруг взвились, для бешеной защиты, Три Фурии, кровавы и бледны И гидрами зелеными обвиты;

Они как жены были сложены; Но, вместо кос, клубами змей пустыни Свирепые виски оплетены.

( Данте Алигьери)

Глава 9. Догонялки по кругу.

Утро последнего понедельника июня выдалось тёплым и безоблачным, но отнюдь не безмятежным. 12 сыскных агентов ощущали напряжение и тревожное беспокойство — предстояла опасная, но чрезвычайно важная операция. В 6 часов вся Сыскная уже была в сборе. Сушко в очередной раз оговорил с подчинёнными их роли и места расположения в предстоящей акции, варианты действий при разных сценариях развития событий. Сыщики ещё раз проверили оружие и, переодевшись в крестьян, мастеровых и рабочих, стали ждать команду о выдвижении на угол Сенной и Гороховой. Само ожидание воспринималось ими периодом вынужденного бездействия, которое лишь усиливало ощущение неопределённости. И вот в 7:00 пролётки с сыщиками устремились к месту назначения, до появления Викентия Румянцева и капитана Раскатова-Горского оставался один час. Несмотря на раннее утро, в направлении Сенного рынка уже обозначилось активное движение людей и гужевого транспорта, полного товаров. Оттого и округа рынка просыпалась раньше других районов столицы. Сыскные распределились так, чтобы контролировать Сенную от её начала к рынку и оба рукава Гороховой, проулки, ведущие к Вяземской лавре. Для полного контроля над возможными путями отхода бандитов, страхующих Румянцева, 12 сыскных оказалось мало. Заранее привлекать силы полицейской части Сыскная не стала — стрелку непременно нужно было дать уйти, а окружавших его бандитов взять жёстко и гарантированно, но без жертв среди сыщиков.

И вот наступил означенный срок — 8 часов утра. Армейского капитана, медленно шествующего по Сенной к Гороховой, можно было заметить сразу. В лучах утреннего солнца погоны отливали золотом, блестели начищенные сапоги, взгляд спокойный, шаг размеренный. До афишной тумбы оставались какие-то четыре–пять шагов, когда слева послышался шум приближающейся пролётки с закрытым верхом. Перед перекрёстком она замедлила ход, и из-под полога выскользнула стремительная фигура мужчины, видом напоминающего чумазого грузчика. Дальше события развивались стремительно и бесповоротно. У самой тумбы, поравнявшись с военным, незнакомец достал револьвер и с близкого расстояния выстрелил в голову капитана. Тот вскрикнул и, держась рукой за левую половину головы, тут же обильно окрасившуюся кровью, упал на бок и вытянулся на мостовой. А стрелок, в несколько прыжков достигнув ожидающую его пролётки, стал быстро уходить по Гороховой вправо. Сушко и Вяземский бросились к лежащему капитану, все остальные сыскные оставались на своих местах — их насторожённые взгляды ловили любое изменение в движущейся к рынку толпе. Но никто из преступников так себя и не выдал. Вяземский успел подобрать и спрятать маленькую детскую грелку с остатками густого клюквенного морса, а Сушко — поднять с мостовой маленький кожаный мешочек с донесением Румянцева. Вокруг уже надрывались свистки городовых, полицейские в форме со всех сторон стали стекаться к месту происшествия, появились вездесущие зеваки, а из окон близлежащих домов выглядывали лица изрядно напуганных обывателей. Сушко помог Вяземскому погрузить тело капитана в подскочившую пролётку Сыскной, которая тут же рванула в сторону Мариинской больницы. Раскатова-Горского поместили в отдельную палату, к которой был приставлен пост охраны. Вопросы пребывания капитана в больнице Вяземский решил заранее, и сейчас никто их уже не задавал — всё шло по плану, намеченному ранее. Да, эта часть операции прошла безукоризненно, а вот другая… Она с треском провалилась — ни одного бандита взять не удалось. Нужно признать, данную партию «Чёрные короли» разыграли превосходно — стремительный, заранее подготовленный подход-один меткий выстрел-грамотный, не оставляющий шансов на поимку, отход. Без всяких дополнительных затрат на страховку экса. И всё — ваши не пляшут. Ещё на месте стрельбы сообщение Румянцева Сушко, не читая — не до того было, передал Каретникову: прочитает сам, а, в случае экстренности, куда сообщить результат итак знает. Старший сыскной агент и судебный медик из Мариинки освободились в 9:30, предстояла следующая операция, теперь по поимке Сапожника — служба отдыха не знает.

В 10:00 Сушко, Громов и Вяземский уже находились по месту медицинского кабинета Штёйделя и Панкратова. Для дальнейшего руководства полицейским процессом на месте стрельбы остались Каретников и Малахов, к которым присоединились и представители полицейской части. После выхода в «Санкт-Петербургских ведомостях» объявления о немецком кожном враче, приехавшем из Гамбурга в российскую столицу на непродолжительное время, в кабинет на углу набережной Фонтанки и Измайловского потянулась вереница страждущих больных. Нет, их не оказалось много — цена приёма для состоятельных страдальцев составляла 4 рубля, в то время как на остальных частных приёмах брали по 1 рублю с бедных и по 3 рубля с богатых, способных, для разрешения проблем со здоровьем, позволить себе посещение именитого частного врача.

Приём протекал неспешно, потому обстоятельно и содержательно. Сперва иностранец через переводчика очень подробно собирал сведения об истории болезни, а потом детально расспрашивал пациента о его жизни, перенесённых заболеваниях, выявлял факторы риска возникновения текущей болезни и её обострений. Обратившиеся всегда говорили правду, и чем глубже, подробнее были вопросы, тем большее уважение к специалисту они вызывали. Любой вопрос имел ответ, надёжно защищённый врачебной тайной. Из этого и складывались доверительные отношения между врачом и пациентом. Далее немец проводил осмотр больного, делал соскобы с проблемных мест кожи, которые потом рассматривал под микроскопом. Затем звучал вердикт-диагноз, за которым следовали рекомендации и выписка рецептов. Штёйдель действительно оказался выдающимся медиком: он точно мог сказать, что обратившиеся к нему люди, ранее посещали настоящих специалистов, а не шарлатанов или мошенников, что назначенные ими лекарственные средства, которыми пользовались больные, были вполне обоснованы, диктуемы течением болезни. Вся беда обратившихся на приём страдальцев заключалась в том, что они не выполняли рекомендаций по диете, образу жизни, избавлению от пагубных привычек, оговорённых первичным специалистом. Итог — текущее обострение кожного процесса. Страдающих псориазом оказалось всего двое, но ни один из них не походил на Курпатова. Во время приёма Антон Громов находился в комнате прислуги с револьвером наготове. Сушко и Вяземский контролировали посетителей на выходе, не приближаясь к ним. Впрочем, окно помещения, в котором скрывался Громов, выходило на набережную, и Антон хорошо видел прогуливающихся сыскных, ждал от них сигнала об опознании Курпатова.

За час до окончания приёма на набережной появился мальчишка-газетчик. Парнишка громко и зазывно вещал, помахивая зажатой в руке газетой:

— Санкт-Петербургские ведомости! Экстренный выпуск! Убийство армейского офицера у Сенного рынка! В столице Российской империи стреляют уже с самого утра! Берите газету, читайте горячие новости Петербурга!

Сушко, сунув мелкую монету в свободную руку мальчишки, подхватил газету и раздосадовано посетовал Вяземскому:

— Вот как надо работать, Пётр Апполинарьевич… День ещё не закончился, а у них уже всё известно и расписано… Не удивлюсь, что и виновные уже определены. А мы с вами в таком случае, сударь, уже не нужны…

На эти слова друга судебный медик спокойно ответил:

— Лавр Феликсович, не стоит так раздражаться. Суть прессы держится, живёт и богатеет именно на такого рода новостях. Быстрый и беспроигрышный доход. Гляньте-ка, сумка газетчика уже почти пуста… И он вскоре поспешит её наполнить. Давайте всё же ознакомимся с мнением прессы. Мне очень интересно, как она преподносит обывателю сегодняшний инцидент. А ведь такие газеты читают все, даже представители уголовного мира. Иногда газетная публикация является лучшим отчётом о проделанной работе. Читайте, голубчик, потом мне передадите. Кто-то из нас всё же должен контролировать выход пациентов с приёма нашего иностранного светила дерматологии.

И Сушко, решительно развернув газету, приступил к чтению статьи под громким названием «Сегодня на улице столицы убивают защитника Отечества в погонах. А что будет завтра? Кто защитит само Отечество от вооружённых боевиков?»:

«Сегодня утром в 8:00, в самом центре Петербурга — на пересечении Сенной и Гороховой прозвучал громкий револьверный выстрел. Неизвестный представитель низкого сословия выпустил предательскую пулю в армейского офицера Р-Г. Кусок горячего свинца, выпушенный почти в упор, пробил голову пехотного капитана и застрял в стене ближнего дома. Со слов очевидцев и анонимных свидетелей всё произошло крайне быстро и стремительно. Налётчик соскочил с пролётки, выстрелил и был таков. Один быстрый и точный выстрел, нахождение убийцы на месте преступления заняло всего несколько минут, что совсем не похоже на обычного налётчика-уголовника. Чем таким можно поживиться у армейского офицера, спешащего на службу? Полицейские, работавшие на месте происшествия, момент ограбления отрицают. А неведомый армейский офицер не слыл общественным деятелем или борцом с преступностью, его сослуживцы подтверждают сей факт. Кому понадобилось лишать жизни этого защитника Отечества в погонах? Сыскная полиция пока не выдвигает никаких версий, оно и понятно — тайна сыскного дознания. Однако, по мнению нашего криминального консультанта их хоть отбавляй: амурная история с кровавым концом, долги, месть и т. д. Но сыскная полиция столицы предпочитает медлить и ходить кругами — вокруг да около. А дело Сапожника, представьте себе, до сих пор остаётся нераскрытым. Потому безумный убийца, остающийся на свободе, вот-вот выйдет на охоту за человеческими жертвами. Новый начальник Сыскной не может достойно справлять службу, и оттого розыск топчется на одном месте. В настоящее время смертельно раненный офицер находится в Мариинской больнице, и состояние его безнадёжно. По горячим следлам происшествия полицейская часть осуществила очередной рейд в Вяземскую лавру, больше похожий на погром, чем на розыскные мероприятия. Тщентно — ни стрелка, ни других бандитов, ни огнестрельного оружия обнаружено не было. Выходит так, что или преступники умеют прятаться, или полиция не умеет работать.

А что жандармы? Наш анонимный источник в Жандармском управлении сообщает, что стрельба на Сенной возможно и не связана с революционерами-боевиками, разрабатывается версия с уголовным следом в этой истории, потому ответственность снова ложится на Сыскную.

Сегодня на улице столицы убивают защитника Отечества в погонах. А что будет завтра? Кто защитит само Отечество? Ваш покорный слуга будет пристально следить за развитием ситуации и результатами расследования этого происшествия.»

В свою очередь, пробежав глазами текст, Вяземский сдержанно выразил своё мнение:

— М-да… Иного от прессы я и не ожидал. Самое русское обывательское суждение. На основе вечных неразрешимых вопросов… Кто виноват и, что делать? По-другому у нас никогда не бывает и похоже не будет. Такая уж у нас ментальность и славянский символизм. Наверняка уголовные наблюдали издалека, визуально контролировали нападение на армейского капитана и видели его результат. В этом главное. А к Викентию теперь доверия станет больше, куда не кинь, он своё проверочное задание выполнил. Почему не удалось прихлопнуть всю банду разом? А вот с этим надо разбираться всем вместе. Самым гнусным и плачевным будет то, что Румянцева могли раскусить и просто подставили под преступление, повязали кровью. Теперь, друг мой, я совсем не спокоен за его судьбу. И жизнь… Тем более, что после сегодняшних событий ему придётся лечь на дно, а это значит, что связи с ним не будет. И мы ничего не узнаем о ближайших планах банды, а они, согласитесь, могут стать непредсказуемыми и кровавыми. Это только нам кажется, что после выстрела на Сенной наступит затишье, но у бандитов своя логика — появляться тогда и там, где их не ждут.

— Судя по тексту, — прокомментировал прочитанное Сушко, — полицейская часть уже навела шороху в лавре. Только вот ни одна такая операция, проведённая ранее, успеха не имела. Ну, задержат массу беспаспортных субъектов и подозрительных личностей, а вот с оружием или награбленным не задержат ни одного. Дай Бог, в эти сети попадёт пара-тройка беглых каторжников… И всё — до следующего рейда.

— И что, Лавр Феликсович, с Вяземской лаврой бороться бесполезно? — возразил Вяземский, серьёзно взглянув на товарища.

Тот, после короткого раздумья, с горячностью ответил:

— Можно, Пётр Апполинарьевич… Теоретически всё складывается просто, а вот практически появляется ряд неразрешимых проблем. Нужно признать лавру рассадником преступности на правительственном уровне, что значит принять государственные меры с привлечением возможностей нескольких министерств. Нужно расселить этот район да снести зловонные хибары и ночлежки. Однако, убрать причину возникновения подобных столичных клоак не подвластно никому. Альтернативы нет и не будет… По сравнению с другими проблемами Империи, на этой поставлен гриф, который вы мне привели в пример, описывая случай с позиционной криминальной фотографией — «в настоящих условиях сиё нецелесообразно». В итоге, борьба с преступностью возложена на нас и полицейские части Петербурга. Безусловно, с лаврой покончить можно, ещё Иван Дмитриевич Путилин предлагал такой проект, но пройдёт время и эта напасть пустит корни в другом, самом неожиданном месте — и всё начнётся сначала. Пока есть причины — будут и последстьвия. Кажется, так значится в уважаемой вами, Пётр Апполинарьевич, иностранной науке, называемой криминологией?

У Вяземскогои не было желания вступать в длительную дискуссию с блюстителем закона. Он утвердительно кивнул и коротко добавил, чтобы избежать назревающего спора:

— Ну-ну, милейший Лавр Феликсович… Скажем так, на последствия худо-бедно влиять можно, но лишь до определённого предела. А вот без учёта причинности явления, этот предел катастрофически уменьшается. И тому имеется масса примеров, которые у вас и на слуху, и на виду.

Неизвестно сколько бы продолжилось это обсуждение, но, появившийся в окне Громов, обеими руками сигнализировал об окончании врачебного приёма. Увы, Курпатов сегодня не появился. Через четверть часа сыщики и Вяземский, использовав служебный транспорт, отправились на Офицерскую 28 в здание Сыскной. Всем нестерпимо хотелось узнать, что такого важного сообщал агент под прикрытием — Викентий Румянцев. В ожидании этих известий никто не проронил ни слова, только мерное цоканье лошадиных подков отмеряло время пути.

***

По причине неоднократных звонков из Департамента полиции и от придворной элиты, нынешний начальник Сыскной Вощинин находился в состоянии служебного неистовства, граничащего с плохо скрываемой истерикой. Платон Сергеевич собрал весь штат учреждения и долго выговаривал подчинённым за медлительность и нерадивость по службе, за вольный стиль одежды — пренебрежение к мундирам и знакам отличия.

— Что же здесь творится, господа? Вы на государевой службе или в увеселительном заведении пребываете? Не вижу служебного рвения, оттого и успехов нет, — с раздражением выговаривал Вощинин. — Департамент терзает меня неприятными вопросами — претензиями, которые я переадресую вам! Когда вы покончите с «Чёрными королями»? Когда я перестану слышать о злокозненном Сапожнике? Кто сможет ответить мне на эти вопросы?

Подчинённые молча потупили взоры. Они чётко знали, что в подобные моменты Вощинину нельзя задавать вопросы и оправдываться, нельзя перечить или вступать в обсуждение. Штат Сыскной молча пережидал словесную бурю, нагнетаемую начальником. Наконец Вощинин выговорился, его словесный поток иссяк. От напряжения лоб начальника покрылся каплями пота, а подрумяненные гневом щёки побледнели. Тут Платон Сергеевич, набрав полную грудь воздуха, громко скомандовал:

— Всё! Немедленно приступить к исполнению! Да с глубоким тщанием! В ближайшее время я жду результатов.

— Есть! — грянули сыскные и разошлись по рабочим местам.

А дальше, уже в своём кабинете, в течение получаса Вощинин распекал за нерадивость своего помощника — Леонида Алексеевича Шереметевского, старшего сыскного агента Сушко и четверых агентов по особым поручениям. Эту процедуру основные сыщики выдержали достойно — согласно кивая и не проронив ни слова. Выволочка закончилась многоголосым и разнобойным «Есть! Приступаем к исполнению», и данные сотрудники разошлись по своим кабинетам. Как только дверь за подчинёнными закрылась, Платон Сергеевич, в изнеможении опустившись в кресло, удовлетворённо прикрыл глаза: дело было сделано — получившие взбучку служаки утроят своё служебное рвение и сами разрешат все розыскные проблемы, ему останется лишь пожинать плоды чужих успехов и получать похвалы, а не телефонные тычки со всех сторон.

Вечерело, когда сыщики собрались в своём помещении, куда спустился и Леонид Алексеевич Шереметевский. Всех интересовало сообщение Румянцева, возможно, последнее и самое важное для дела, в котором он оказался по воле начальства. Сыскные сгрудились вокруг стола, где лежал кожаный мешочек, в таких простолюдины держали табак. Аккуратно вынув оттуда записку, Сушко прочитал вслух:

«Важно! Среди военных есть хорошо законспирированный предатель. И это не тот, кого мы уже знаем. Его никто и никогда не видел, предатель действует только через гражданских посредников. Чёрные короли тоже в неведении. Они называют предателя Лисом или крученым демоном, которому воровские законы не писаны. Уже сейчас готовится какой-то дерзкий и прибыльный налёт, своеобразная «отходная гастроль». Я осмотрел и снарядил 10 револьверов. Где они выстрелят, я не знаю. Сегодня, после акции меня спрячут глубоко и надолго. Возможно, в ночлежку Ракова, но я полностью не уверен. После моей стрельбы одна из банд, возможно «пиковые», что под началом Циклопа, отправится грабить. Что и где, я не знаю. «Трефовым» спрятаться легче — в лавре им раствориться совсем просто, они ведь и есть «лаврушники». Нужна связь, старые каналы мне теперь недоступны. Ищите связника, иначе всё бесполезно. И я сам — бесполезен».

Первым на услышанное отозвался Леонид Алексеевич Шереметевский, самый тёртый и опытный среди столичных сыщиков. Должность помощника начальника Сыскной не отдалила, а, наоборот, сблизила его с сыскными единицами Петербурга. Став чиновником, Шереметевский не перестал быть сыскарём по натуре и призванию:

— На языке криминала «демон» - это удачливый преступник со стороны. Его преступления могут быть похлеще уголовных, но он всегда отделяет себя от криминальной среды. Этот преступник действует сам по себе — сам себе на уме, потому что сам себя продвигает, страхует и защищает… Лис? Очень выразительное определение… Этот зверь даже запаха не оставляет, потому как хитёр, опережая всех и каждого. В итоге, можно видеть лишь его хвост. А многие ли звериные хвосты так уж отличаются? Этот — главный наш враг: умный, толковый, прикрытый со всех сторон, и просто так нам не дастся.

Слушая Шереметевского, сыскные молчали, умом переваривая сказанное — никто не брал слова для обсуждения, а сам процесс понимания сказанного занял немало времени. Сыщики молчали, потому помощник начальника продолжил свои откровения:

— Вот-вот грянет налёт… Прозвучат выстрелы, погибнут люди, ради благоденствия бандитов. И это вы — столичные сыщики, должны сказать мне, где и когда это случится… Сиё — главный вопрос и главное событие! Румянцев, безусловно, в крайней опасности, но сейчас это дело десятое… Налёт, кровавый и безудержный — вот то, о чём думать и реагировать нужно сейчас. Сейчас, пока не стало поздно!

Окружающие пристально глядели на Сушко — все понимали, что речь помощника начальника Сыскной обращена, именно, к нему, старшему среди равных, старшему по ответственности и совместным действиям розыскного коллектива. Тому, кто им отдаёт приказы и ставит задачи, тому, кто определяет шаги поиска искомого и требуемого начальством. Сейчас, в этот конкретный момент, не до обсуждений и дискуссий — теперь напрявлять сыск и определять его суть надлежит ему, старшему сыскному агенту Лавру Феликсовичу Сушко.

— Господа сыщики, если бы я был искушённым налётчиком, — ответил Сушко, — то я бы обратил своё криминальное внимание на небольшой частный банк, обладающий большим дневным оборотом… Тысяч так в пятьдесят-сто. Остаются ещё кассы и вооружённые курьеры, но там куш выйдет меньше. Однако, в прочитанном меня сейчас волнует другое… Почему Румянцев решил, что предатель из армейских? На каком основании и из каких побуждений Викентий сделал такой вывод? Ведь сам он Лиса не видел.

— К сожалению, Лавр Феликсович, — ответил Шереметевский. — Эти моменты может пояснить только сам Румянцев. Оперативные донесения всегда коротки, потому что пишутся в тайне от окружающих. Всего замысла в нескольких строчках не передать. Тут понимать и додумывать нужно самим. Ясно одно, без Румянцева предателя нам не достать.

Ответив своему подчинённому, помощник начальника Сыскной, умело скрывая всплеск раздражения оттого, что его перебили, продолжил:

— Я сейчас же телефонирую начальникам полицейских частей о сложившейся криминальной ситуации, предупрежу о реальной возможности налёта. Вооружённого налёта! Полицейские, в свою очередь, увеличат количество уличных нарядов в указанных вами, Лавр Феликсович, местах. Телеграфирую я и в Нижний, пусть и они будут начеку… Но и вы будьте наготове. У вас есть ещё что-нибуть по делу Саможника, как проходит операция «приём кожника»?

— Подозреваемый у Штёйделя не появился, — коротко доложил Сушко. — Но и времени прошло совсем мало. Недеемся на его появление и задержание в ближайшие дни.

Новость не обрадовала Шереметевского, и он, насупив брови, устало произнёс:

— Опять выходят догонялки по замкнутому кругу. Заканчиваем там, где начали. За кем и куда бежим не знаем… И сколько ещё продлится этот бесплодный бег? Не-из-вест-но.

В ожидании неизбежного, группа сыщиков не томилась в бездействии: люди разговаривали, обсуждали газетные новости, пили чай с сушками и печеньем, привычно готовили оружие к возможной вооружённой схватке. Никто не знал сколько и чего нужно ждать. После семи пополудни в помещении должна была остаться дежурная смена из шести человек. И так на неопределённое время: служба — умение ждать и быть готовым к любым неожиданностям. Даже сквозь плотную пелену служебных мыслей у Сушко прорывались мечты о предстоящей встрече с Лизой Свечиной, которую нужно было переносить. Женщина сейчас находилась совсем рядом, в каких-то двух сотнях шагов. И Лавр решился — он чуть ли не бегом достиг ближайшего цветочного магазина, а потом — салона Лизы, где в приёмной оставил букет белых роз с запиской, в которой извинялся за сорванное свидание, почему-то надеясь, что она поймёт его и простит. На всё действие ушло не больше 15 минут, но когда Лавр вернулся обратно, то поймал себя на мысли, что подобного поступка от себя никак не ожидал. Ещё неделю назад он так бы не поступил, не покинул службы в самый напряженный момент, ради любой женщины. А сегодня вот взял и сделал. И это беспокойное открытие запало ему глубоко в душу.

В 7 часов вечера, перед самым заступлением сыскных на вечерне-ночное дежурство, в помещении группы появился возбуждённый дежурный. Он с порога выпалил:

— Ограбление Санкт-Петербургского частного коммерческого банка на Английской набережной 18! Была стрельба, есть жертвы с обеих сторон. Полицейская часть обеспечила оцепление и ведёт преследование налётчиков. Наш транспорт уже готов, выезжать можно прямо сейчас.

— Интересно девки пляшут, — своей коронной фразой отозвался Антон Громов, пристраивая револьвер в кожаный карман на внутренней поверхности полы пиджака. — Непременно, — своим излюбленным словом вторил ему Сушко, проделывая с оружием ту же манипуляцию.

Пробегая мимо дежурного, он коротко бросил:

— Шлите пролётку за Вяземским, я жду его на месте происшествия. Гулко хлопнула входная дверь, и в Сыскной воцарилась тревожная тишина ожидания возвращения её агентов с очередного задания.

Глава 10

Глава 10. Гримасы смерти.

Дом на Английской набережной 18 представлял собой выдающийся образец раннего екатерининского классицизма. Он был построен в 1768–1785 годах по проекту Антонио Ринальди, который предпочитал свою собственную грандиозную архитектуру и облицовку. Домовой фасад был украшен полированными плитами из мрамора серого цвета, которые подарили ему торжественный и богатый вид. Вид и оригинальное название — мраморный дом, мраморный дворец. За сто лет вид строения практически не изменился, оставаясь помпезным и узнаваемым всеми горожанами. С 1887 года здесь располагался Санкт-Петербургский частный коммерческий банк.

Сейчас, в вечерних сумерках, дом не выглядел таким уж парадным и незыблемо авторитетным. Теперь округа архитектурного красавца полнилась громкими, возбуждёнными голосами полиции и вездесущих зевак, магниевыми вспышками фотографических камер газетных репортёров. Городовые оцепили весь квартал, их плотные ряды препятствовали проникновению посторонних на место преступления. Рядом со входом в банк лежали трупы полицейских и налётчиков, наскоро прикрытые рогожными мешками, которые не смогли скрыть лужиц крови вокруг тел убитых.

Прибывшие сыскные агенты сразу разделились на группы: Сушко и Громов направились к банку, Клим Каретников, оставаясь снаружи, организовал работу со свидетелями и обход ближайших домов, четыре агента на двух пролётках, после короткого разговора с начальником городовых, ринулись на помощь преследователям преступников — вдалеке ещё слышались выстрелы и шум погони.

На входе в банк двух сыщиков встретили начальник полицейской части и околоточный надзиратель. Наскоро осмотрев помещение и зафиксировав факт преступления, полицейские томились в ожидании специалистов Сыскной, но сыщики не заставили себя ждать.

Представившись, Сушко и Громов вопросительно глянули на полицейских. Первым заговорил начальник полицейской части, по важности и значимости происшествия вынужденный выехать на место преступления, справедливо полагая, что лично к нему в ближайшее время будет масса вопросов о результатах расследования и ликвидации банды кровавых налётчиков:

— В 18:45, за 15 минут до окончания работы, банк подвергся вооружённому бандитскому налёту… По моему впечатлению, нападение проводилось двумя группами — с чёрного хода и центрального. Бандиты, судя по двум трупам преступников, уничтоженных нарядом городовых, прятали лица под платками. Эти налётчики были уничтожены уже при отходе банды, прикрывая уходящие пролётки с награбленным. Задерживая их, погибли два городовых моей части — хорошие ребята и опытные служаки. Они сразу поняли, что происходит, но стрелять начали в последний момент — центр столицы, тёплый, прогулочный вечер, всюду масса гражданских… Кругом женщины и дети. Один мешок с деньгами удалось отбить… Ценой жизни моих людей. Сколько там наличности, я не знаю — сейчас её пересчитывают. Трое, из четырёх служащих банка, застрелены, одному повезло — он остался жив, пуля прошла мимо его головы… Один, из охранников банка, убит в зале, двое — у дверей хранилища. Его двери не вскрыты. Да, господа, поскупились хозяева на охрану. Охранников сюда нужно не менее пяти. Для определения объёма ущерба вызван управляющий, директор банка поставлен в известность, и явится с минуты на минуту.

Закончив речь, начальник части кивком пригласил к докладу околоточного надзирателя. Тот, помявшись и поводя плечами от пережитых картин налёта, по дерзости и размаху совсем редкого для центра столицы - тут не Лиговка, повторил свой доклад, уже сделанный, начальству:

— Я свою землю хорошо знаю. Подобное преступление у нас впервые. Столько мертвяков разом… Нет, убийства у нас случаются, но всё больше бытовые, так сказать, на почве неприязненных отношений по причине обильных возлияний спиртного… Так вот, этот банк у нас знают все. Знают и его хозяев — персон очень высокого полёта и возможностей. Капитал банка, аж, десять миллионов составляет. Вот так… Кто же дерзнёт таких грабить, да ещё со стрельбой и смертоубийством? Чужие это были, пришлые. Я видел лица застреленных бандитов, они мне неведомы. Три пролётки подлетели ко входу в банк. В них, возможно, помещалось человек восемь, двое остались на улице — караулить подход полиции и свой отход с награбленным. Вот так… Однако, думается мне, что два-три бандита заходили с чёрного хода — с места нахождения хранилища. Всего получается восемь-девять человек. Целая банда… Остальное, более конкретное и детальное, вы увидите при осмотре помещения. Да, вот ещё что. Работа с клиентами осуществлялась на первом этаже, хранилище находится в подвальном помещении — вход с первого этажа. Дверь хранилища массивная, железная, с хитрым замком. На площадке перед ней всегда присутствуют два вооружённых охранника. Ключи от хранилища имеются только у управляющего и директора. На втором этаже располагаются кабинеты управляющего, директора и апартаменты для приёма особо важных и именитых клиентов. Что примечательно, сегодня во второй половине дня директор отправился на приём к градоначальнику, а управляющий задержался у вкладчика, близкого к императорскому двору. Но обещал вернуться к закрытию банка — ведь ключ от хранилища у него. Выходит, управляющий опоздал, а наличность оставалась в зале. Вот так-то, сударь. И добавить мне совершенно нечего.

Сушко утвердительно кивнул: было видно, что надзиратель службу знает и ситуацией на своей земле полностью владеет, он осторожен, но неглуп. Тут за спиной Лавра Феликсовича раздалось покашливание, заставившее того обернуться. Позади стоял Вяземский, он слышал весь разговор, но присутствия своего не выдал — не хотел отвлекать сыщика от дела. Антон Громов тоже обратил внимание на появление судебного медика и приветственно приподнял шляпу.

— Благодарю за информацию, господа! — обращаясь к полицейским, по-военному бросил Сушко — была бы на голове фуражка, он непременно бы козырнул. Затем сыщик добавил, обращаясь к сослуживцам. — Судебный медик уже с нами, потому мы можем приступать к своей работе… Честь имею, господа.

Лицо Сушко сделалось серьёзным и бесстрастным, глаза блеснули сыскным азартом. Обратившись к Громову, он распорядился:

— Антон Саввич, обойдите дом и обследуйте дворовую территорию, а потом осмотрите чёрный ход и площадку у хранилища. С результатами присоединяйтесь к нам с Вяземским. Каретников, я надеюсь, тоже вскоре появится с новостями и присоединится к нам. Дерзайте, наш лучший следопыт. А мы с Петром Апполинарьевичем проследуем внутрь.

С первого же взгляда рабочее помещение банка производило жуткое впечатление: пол заляпан красно-бурыми потёками и пятнами, кругом разбросаны документы и рабочие бумаги, из-под стоек натекли лужи крови погибших служащих, слева, у дверей на площадку хранилища в нелепой позе застыло тело охранника, работавшего в зале. Трупов трёх служащих от дверей видно не было: они распластались за стойками, там, где их застала смерть. Несмотря на раскрытые окна, в помещении всё ещё висел стойкий, приторный запах сгоревшего пороха, крови и смерти. У правого окна в кресле сидел бледный человек средних лет, он часто дышал, в глазах — ужас и смятение. Возле него суетился доктор: он то подносил к лицу пострадавшего склянку с нюхательной солью, то потчевал его какими-то каплям, то поправлял компрессы на голове и груди. Так выглядел единственный выживший в бойне, разыгравшейся здесь полчаса назад.

Сушко и Вяземский, как напарники, всегда работали по давно апробированной схеме действий. Шли по кругу, двигаясь по часовой стрелке: первым ступал судебный медик, описывая и комментируя всё, что видит и находит, успевая помечать это в блокноте, за ним двигался сыщик, контролируя процесс и следя за тем, чтобы Вяземский ничего не пропустил — шаг за шагом складывалась целостная картина преступления, обнаруживались и фиксировались вещественные доказательства.

— Уж очень натоптано, чётких следов, годных для идентификации нет. Одни фрагменты наслаиваются на другие, а те — на третьи, люди, того не замечая, ступали по крови, — недовольно проговорил Вяземский.

Первым был осмотрен труп охранника зала. Вяземский чётко озвучил свои впечатления:

— Тело лежит на левом боку, ногами к двери в хранилище и головой ко входу. Правая рука на уровне кобуры револьвера. Сама кобура открыта, но оружие находится на месте. На основании шеи слева огнестрельная рана… По характеру входного отверстия и отсутствию кожных пороховых изменений вокруг него, утверждаю, что выстрел был произведён с расстояния в четыре-пять шагов. Орудие убийства — револьвер «Смит-Вессон» 4,2-линейный, калибр 10,67. На лице гримаса удивления и страха. Смертельного выстрела охранник не ожидал. В карманах убитого ничего, интересного для нас, нет — обычные вещи.

Сделав пометки в блокноте, Пётр Апполинарьевич приблизился к телам служащих банка, присел рядом и принялся описывать увиденное:

— Тела не перемещали, они находятся в тех позах, в каких их застала смерть. Ранения произведены в разные места… Первому выстрелили в грудь, второму — в голову, третьему — в область сердца. Вокруг входных отверстий вижу частицы пороховой сажи. Все выстрелы производились почти в упор — с расстояния одного шага или меньше. На лицах погибших гримаса ужаса смерти. В карманах убитых, ничего компрометирующего их, не вижу. Хочу отметить, что первый раненый умер не сразу — на губах следы кровавой пены, пуля пробила лёгкое. По разным зонам поражения делаю вывод, что стреляли разные преступники, а не один. С четвертым служащим произошла странная история… Смотрите, Лавр Феликсович, пуля для него шла сверху вниз. Вот она — застряла в паркете пола, тот же «Смит-Вессон». Я конечно её извлеку и тестирую, но у меня и сейчас сомнений нет. Но такое поведение преступника вызывает вопросы. Почему не убил? Не умел стрелять по живой мишени или струсил? Побоялся смотреть в глаза жертвы, потому стрелял, куда попало? Нужно ещё поговорить с выжившим, прояснить ситуацию. А теперь осмотрим пространство паркетного пола между входной дверью и местом гибели служащих банка. потом — у боковой двери, ведущей в коридор к хранилищу. По следам попытаемся определить количество нападавших и направление их движения.

В это время из двери, ведущей в коридор, выводящий к площадке перед хранилищем, появился Антон Громов и доложил о результатах осмотра:

— С чёрного хода проникли два бандита. Весьма умелые грабители-налётчики, доложу я вам, господа… Чёрный ход это — короткий коридор между наружной и внутренней дверями. Представьте себе, обе двери бандиты открыли почти бесшумно и взяли двух охранников в ножи, те даже крикнуть не успели, не говоря уже о применении оружия. Но при всей своей квалификации, дверь в хранилище они открыть не смогли, взломать — тем более. Без ключа там делать нечего. А ключ-то у управляющего, который отсутствовал. Интересно девки пляшут.

— Интереснее поют, — в этот раз Сушко не оценил присказки Громова. — Антон Саввич, прошу вас осмотреть пол на предмет определения количества налётчиков-стрелков… А мы с Петром Апполинарьевичем, наконец, опросим живого свидетеля этой бойни.

Услышав последнюю фразу сыщика, доктор сделал знак, что теперь пациент, без вреда для себя, к разговору готов.

— Артамон Панкратович Черемнёв, — тихим голосом представился мужчина и заговорил. — Я знаю, о чём вы спросите и, что вам нужно узнать для расследования. Расскажу, что помню, потому не судите меня строго и не осуждайте, что жив остался. Никто иной, как Господь, сподобил… Оставалась четверть часа до закрытия банка, но управляющего всё ещё не было. Мы уже собрали и пересчитали вечернее поступление денег, стали очень волноваться. Ключа-то от хранилища нет. На улице прогрохотали пролётки, звук слышался сильным — очевидно их было несколько. Потом в дверь ворвались четверо людей — лица замотаны платками, в руках револьверы. Охранник зала кинулся им на встречу. Тут со стороны налётчиков раздался выстрел, и страж, обливаясь кровью, упал на пол. Потом нам, под угрозой оружия, приказали сбросить наличность в просторные мешки и выдать ключи от хранилища. Мы объяснили, что у нас их нет, потому хранилище открыть некому. Тут из боковой двери, ведущей в хранилище, появились ещё два бандита, все в крови и с ножами в руках. Пришедшие отрицательно покачали головами… «Уходим!» — крикнул кряжистый грабитель без одного глаза, возможно вожак или старший у бандитов. И тут случилось самое страшное… Бандиты приблизились к нам и стали стрелять, почти в упор. Каждый из четырёх — в каждого из нас… Мои сослуживцы даже не вскрикнули, они молчали от накатившего, парализующего ужаса. А потом случилось удивительное и невообразимое… Мой убийца, левой рукой взяв меня за плёчо, опустил вниз, так, что меня не стало видно другим бандитам… Затем наклонился и произнёс мне на ухо фразу из трёх слов. Попробую их вспомнить, хотя после пережитого это крайне сложно. Первое слово напоминало пряность — что-то для варки супа. Два других я запомнил лучше, потому что они запомнились своей нелепостью. «Сушка раков», представьте себе, господа. Кто же раков вялит-то? Потом налётчик выстрелил в пол, рядом со мной. Звук выстрела ударил мне в уши, и я лишился чувств… Очнулся, когда здесь уже появились полицейские и доктор. Вот, кажется, всё… Всё, что я помню.

Сушко насторожился, глаза блеснули вспышкой удачи, и он спросил свидетеля:

— Пряность — лавр? А два остальных слова «Сушко» и «Раков»?

Свидетель, утвердительно кивнув, произнёс:

— Да. Всё точно так.

После этих слов сыщик и судебный медик переглянулись, и сыщик прошептал:

— Сам Циклоп нарисовался, потому свидетелей постарались в живых не оставлять. Такая примета главаря не должна была запомниться служащим банка. И вот оно… Послание от Викентия Румянцева. Он находится в ночлежке Ракова. Ну и дела…

Очень хотелось обсудить эту новость, но нужно было продолжать опрос свидетеля.

— Сколько денег вы собрали для отправки в хранилище? — спросил Сушко.

— Сто пятьдесят тысяч. Они уместились в трёх мешках грабителей, — быстро ответил Черемнёв, всё, что касалось работы, он помнил хорошо.

Антон Громов, воспользовавшись паузой в опросе свидетеля, доложил результаты осмотра пола:

— С вычетом следов ботинок охранника и сапог полицейских с набойками, ваших с Лавром Феликсовичем и свидетеля, остаются следы шести налётчиков. Бандитов в банке было шестеро.

— И двое мёртвых снаружи, — добавил Вяземский. — Всего выходит восемь. Весемь стволов, несущих смерть. Действительно, целая банда душегубов во всей уголовной красе и кровавой грязи преступлений.

Тут в центральных дверях появился надзиратель околотка. Как водится, начальник полицейской части отбыл на дом, предоставив околоточному расхлёбывать кашу, заваренную уголовниками — твоя земля, ты и отвечай, расследуй, ищи, лови лиходеев и контактируй со свидетелями всех рангов и сословий, а уж потом доложи по форме.

Околоточный, поддерживая под руку человека в крайнем состоянии духа, направился к Сушко. Мужчину, ещё молодого возраста, но с ранними залысинами на лбу и, вытаращенными от случившегося глазами, шатало из стороны в сторону. Доставленного трясло от страха и леденящего ужаса, он двигался, еле передвигая ногами.

— Управляющий банком, прибыл на рабочее место четверть часа назад, мною опрошен. Имеет, что сообщить дознанию. Транспорт для перевозки трупов в морг прибыл. Жду распоряжения о погрузке, И ещё, прощения просим, господа сыскные, хоть на дворе и лето вовсю, но мне и моим подчинённым столбами торчать на улице не весьма удобно, рядом с вами мы полезнее будем, — доложил околоточный, сопровождающий служащего банка. В правой руке полицейский держал мешок с отбитыми у бандитов деньгами.

— Увозите. Мы с трупами закончили. Мешок с деньгами оставьте, здесь есть кому их пересчитать, — распорядился Сушко, приняв из рук надзирателя напуганного человека.

Старший агент, усадив управляющего в ближайшее кресло, вопросительно глянул на него, ожидая объяснений.

— Елисей Анисимович Чижиков… Управляющий этого банка, — представился мужчина и, не останавливаясь, продолжил. — Конец мне, конец, господа… За мой просчёт хозяева по миру пустят или в тюрьму спровадят. Всё похищенное на меня повесят. Но, ей Бог, я не виноват… Нет тут моей вины! Не-е-т!

— Сударь, не стоит так волноваться и переживать. Здесь вы в полной безопасности, и вам ничего не угрожает. Рассказывайте, голубчик, рассказывайте всё без утайки, — положив руку на плечо управляющего, произнёс Вяземский, а за его спиной похоронная команда спешно выносила трупы убиенных. Громов же, подхватив принесённый мешок с наличностью, приступил к подсчёту.

— Задержка моя была вынужденной. Не по моей вине. Очень важного и высокопоставленного вкладчика разбил паралич, но речь ещё можно было разобрать. Разговор сводился к переоформлению прав на вклад. Очень долго ждали нотариуса и адвоката вкладчика. Я не мог всё бросить и вернуться в банк. С этими людьми так не поступают. Пришлось ждать окончания процедуры, которая растянулась на многие часы. Сюда меня доставили на экипаже вкладчика, — успокоившись, управляющий обрёл возможность говорить связно и осознанно.

— Елисей Анисимович, я старший сыскной агент и зовут меня Лавр Феликсович, — начал предметный разговор Сушко. — Скажите, почему сегодня охрана банка состояла из трёх человек? Так у вас всегда водится или это вышло случайно?

— В штате состоят пятеро. Но третьего дня Давыд Рюмин отпросился к больной матери в Великий Новгород, а Ефим Суздалев вчера приболел спиной и сегодня на пост не вышел. Однако, я не придал этому особого значения. Господа, два-три дня, и всё бы встало на свои места. Кто же предполагал, что налётчики этим воспользуются?

— Пётр Апполинарьевич, запишите их адреса и адрес парализованного клиента банка. Когда вернётся Каретников, передайте их ему. Нужно по горячим следам посетить отсутствующих и подтвердить алиби управляющего. Наводкой попахивает, к бабке не ходи, — прервав монолог управляющего, произнёс Сушко, и Вяземский исполнил его просьбу.

— Со слов свидетеля — оставшегося в живых вашего служащего, похищено 150 тысяч рублей, — после минутной паузы продолжил Лавр Феликсович. — Из них городовые отбили…

Не закончив фразу, Сушко вопросительно глянул на Громова, и тот не преминул ответить:

— Ровно 60 тысяч, Лавр Феликсович.

— Вот видите, Елисей Анисимович, дела не так уж и плохи, — успокаивающе продолжил Сушко. — Только вот за деньги, эти самые шестьдесят тысяч, вашего частного банка, двое полицейских — государственных служащих заплатили собственными жизнями. А у них остались семьи, потому вы просто обязаны поднять перед хозяевами вопрос об их вознаграждении. Возможно, вернувшаяся полицейская погоня вернёт вам ещё что-то, но, прекрасно зная криминальный мир, надеяться на такой исход я бы не советовал. Остальные деньги будет искать наша Сыскная. А сейчас, если вам не нужен врач, вы можете вместе с мешком подняться в свой кабинет и там подождать директора. У нас к вам всё. Честь имею.

Управляющий, понуро кивая в знак согласия, направился на второй этаж. Злополучный мешок, который он тащил почти волоком, оказался по-настоящему тяжёл. Теперь работать в банке оказалось некому. Единственный оставшийся его служащий был не в состоянии чем-либо помочь, и его пришлось отправить домой, тем более, что всем свом видом подчинённый давал понять — дальше он на этой службе не задержится.

В это время на входе в банк показались Клим Каретников и Семён Малахов. Лицо Каретникова носило печать глубокого неудовлетворения, а одежда Малахова была перепачкана пылью и землей, глаза Семёна полнились усталостью и какой-то отрешённостью. Клим, помахивая тоненькой стопочкой свидетельских показаний, доложил о результатах опроса свидетелей снаружи банка и обхода, совместно с городовыми, прилежащих к банку домов. Ничего нового Сушко не услышал. Далее последовал доклад Малахова:

— Бандиты уходили на трёх пролётках. Последняя сразу поотстала, пытаясь задержать погоню, и из неё высыпали четверо с револьверами. Началась перестрелка. Бандиты оказались неумелыми стрелками. Беспорядочно паля в преследователей, они потеряли двоих убитыми и двое были ранены, потому разделившись, они бросились в темноту проходных дворов лавры. Ушли эти стервецы и дали возможность уйти остальным налётчикам. Пролётка оказалась пустой, денег в ней мы не нашли. Среди нас потерь нет — все живы и здоровы, городовые тоже все в целости и сохранности, даже раненных не имеется.

Сушко, в свою очередь, поделился с подчинёнными результатами расследования в банке и, несмотря на усталость агентов, вручил им адреса охранников и парализованного клиента банка. На пояснение необходимых действий у Сушко много времени не ушло, уже через пару-тройку минут Каретников и Малахов бросились исполнять поручения старшего агента. Они чётко осознавали — время уходит, а ощутимых результатов поиска, как не было, так и нет.

— Здесь нам нечего больше делать, нужно возвращаться в Сыскную на доклад Шереметевскому, — подводя итог пребывания в банке, заключил Сушко. — Дальше ситуацией будет руководить околоточный со своими подчинёнными.

— А встреча с директором ограбленного банка? Он ведь может поднять шум, что сыскные кадры его не дождались и не опросили по форме расследования ограбления, — возразил Вяземский.

На что Сушко категорично ответил:

— В этой встрече нет срочной необходимости. Здесь остаётся управляющий, который поставит директора в известность обо всём здесь случившемся. И ещё, я знаю, что банкиры совсем не любят тесных контактов с полицией и всяческих расспросов-допросов. Завтра официально пригласим директора в Сыскную на опрос по делу. А вот ваше присутствие на докладе Шереметевскому будет совершенно необходимо. Знаете ли, Леонид Алексеевич очень уважает мнение и выводы судебной медицины, потому всегда к ним прислушивается… Едем, не раздумывая! Уверен. Ильзе не убьёт вас за отсутствие на ужине. Служба, дорогой Пётр Апполинарьевич, служба — прежде и выше всего.

***

Леонид Алексеевич Шереметевский — помощник нынешнего начальника Сыскной Вощинина, шагами мерил пространство помещения сыскных агентов — туда-сюда и обратно. Ходьба его успокаивала, подспудно настраивала на позитивный лад ожидания неизбежного. Шли часы, тянулись минуты, а ком душевных переживаний, оккупировавший горло, так и не проходил и спуску не давал. Тревожное ожидание маятником часов отдавалось в груди. Раз-два-три-четыре, и снова — раз-два-три-четыре. Время шло, а результата не было.

За десятки лет розыскной службы ему, безусловно, встречались ограбления банков и касс, но всё как-то по мелочи, а здесь такой капитал, такие клиенты и хозяева, аж, дух захватывает. А молодость, и соответствующий ей задор, давно ушли, покинули Леонида Алексеевича, оставив лишь одышку при ходьбе да постоянную боль в ногах. И всё это время Шереметевский во всём старался походить на Путилина — внешне и внутренне, стараясь соответствовать своему профессиональному идеалу. Сам Леонид Алексеевич был по-настоящему рад, что его окружает поколение учеников Путилина, а не приспособленцев Вощинина, который так и не постиг основ розыскного дела, оставаясь обычным чиновником от сыска, а не квалифицированным или даже мало-мальским сыщиком. Единственное громкое дело, в котором участвовал Вощинин, стало расследование смерти его патрона — градоначальника Грессера, да и то, все усилия по выявлению истинных причин смерти Грессера легли на плечи путилинской Сыскной. Потому Шереметевский твёрдо верил, что группа Сушко со всем справится и найдёт верное решение сыскных проблем. Верил, но продолжал волноваться и томиться ожиданием её возвращения.

И вот в Сыскной послышались голоса и звук шагов вернувшихся агентов. Вскоре все они предстали перед Леонидом Алексеевичем живыми и невредимыми, что его очень обрадовало. Сушко доложил о ситуации с ограблением банка и сумме похищенных денежных средств, мерах, принятых для задержания лиходеев и возможных наводчиков из охраны банка. Шереметевский оставил Сушко, Вяземского и Громова для обсуждения дальнейших шагов по поиску похищенного, остальных агентов он отправил по домам — на отдых, чтобы с самого утра те находились в рабочем состоянии.

— Неспокойно, ох, неспокойно у меня на душе, господа, — поделился с сыщиками своими сомнениями Шереметевский. — Что же получается? Стрелок-дизертир, которого ищут все — субъект штучный, его беречь надо, используя лишь в крайнем случае, потому что в банде он такой умелец один-единственный. А его за один день засветили дважды, да ещё в самых кровавых делах, связанных со смертоубийством. А ну как Румянцева раскрыли, поняли его сущность? Впрямую не говорят, а стараются крепко-накрепко кровью повязать, подставить под бессрочную каторгу. Румянцева из банды нужно выводить. Только он и мы знаем, что агент под прикрытием никого не убивал. Но это пока… Пока ему везёт, однако так будет лишь до поры до времени. Его или уберут по-тихому, или ещё сильнее кровью повяжут, теперь уже при свидетелях. И тогда Румянцеву от суда никак не отвертеться. С другой стороны, Викентий был и остаётся полицейским, потому убивать открыто не станет, скорее сам постреляет бандитов и попытается уйти, что, впрочем, ему вряд ли удастся. В итоге, и внедрение будет провалено, задача останется невыполненной — столько трудов коню под хвост, да ещё и человека по собственной упёртости загубим. Вот так, господа… Тут крепко думать надо, думать, прикидывать, а лишь потом решать.

— На месте Лиса я так бы и поступил, — от напряжения лоб Громова пошёл складками, а голос стал глухим и бесцветным. Антон Саввич рассуждал вслух. — На то он и Лис, хитрюшая бестия… Раскрыв Румянцева, вида бы не подал. Пусть легавые мнят себе, что всё у них идёт успешно — без сучка и задоринки. Нет, внедренца я убивать бы не стал, потому что через него водил бы всю Сыскную за нос или, как козу на верёвочке, куда направлю, туда и пойдёт. Потому сейчас Румянцева убирать бы не стал, наоборот — окружил бы его заботой и… плотным наблюдением, контролируя все его поступки и связи. Викентий будет жив, пока нужен Лису, пока тому необходим контроль за процессом сыска и расследования его преступлений. Этим можно воспользоваться. Только вот как? Мы ведь до сих пор не знаем, кто такой Лис и где его искать. А Викентия уже сейчас нужно известить о возможном раскрытии и работе под контролем Лиса.

— Хочу заметить, что у нас многое завязано на Руменцеве, если не сказать, всё, — возразил коллеге Сушко. — И ликвидация «Чёрных королей», и пресечение нелегальной армейской торговли оружием, и поиск похищенных банковских денег. И разоблачение самого Лиса без него не считаю возможным. Без Румянцева нам со всем ворохом розыскных проблем не справиться — он единственный источник необходимой информации по всем поставленным задачам. Не факт, что Лис уже поделился с уголовниками своим возможным открытием роли Румянцева в банде. Я подчёркиваю «возможным», потому что твёрдой уверенности в раскрытии Румянцева у меня нет. Бандиты совершенно неуправляемы — они бы не стали чего-то ждать, а давно бы уже убрали агента под прикрытием. Но вы, Леонид Алексеевич, безусловно, правы — исходить нужно из худшего. Нужен срочный контакт с Румянцевым. Мы знаем, где он сейчас — в ночлежке Ракова. Нахождение там подразумевает плотное наблюдение и сопровождение. Конечно, уголовники не профессиональные филёры — они берут числом и звериным чутьём, а не умением наружного наблюдения. Нам нужно пробовать и пробовать, пока не получим нужный результат. И начинать нужно уже завтра. Даже с учётом того, что мы трое, здесь присутствующие, заняты в операции «приём иностранного доктора». Дело Сапожника ещё никто не отменил.

Всё время разговора сыщиков Вяземский провёл молча, он не хотел прерывать процесс обсуждения и лезть со своими дилетантскими мыслями и суждениями. Но оказалось, что сыщики нуждаются в стороннем мнении: умозаключениях человека, почитающего мелочи и строившего на них целые теории-версии. Вяземский никогда и ничего не говорил зря — без аргументов и доказательств, никогда не строил беспочвенных предположений и выводов. За что его и почитали в среде сыщиков: судебный медик всегда слыл прекрасным экспертом — в его профессии скрытый или явный криминал высвечивался судебно-медицинскими знаниями и умением анализировать факты, складывать из них объективное мнение, суждение или видение. Сейчас три пары глаз глядели на него с надеждой, и Пётр Апполинарьевич взял слово:

— Не знаю, господа, может быть я сейчас скажу глупость. Но она мне таковой не кажется. Обратите внимание, при налёте на банк ватага Циклопа понесла значительные потери. Из восьми нападавших четверо убиты, двое ранены. Я не знаю тяжести их ран, но, уверяю вас, огнестрельные раны крайне коварны. Это если не считать кровопотери — она сможет свести в могилу любого. А осложнения таких ранений наступают уже в первые сутки. Вывод — у Циклопа больше нет активных боевиков, а его конкурент стал сильнее и рассчитывает на большую долю из награбленных денег. Раздрай между вожаками «Чёрных королей» усугубляется и добром он не закончится. Вам же нужно взять под контроль всех частных врачей и ветеринаров — там можно будет перехватить раненных бандитов, а разговорив их, выведать сведения о банде и самом Румянцеве. Иду дальше… Из восьми нападавших бандитов невредимыми ушли двое. Каждый в своей пролётке, каждый с мешком денег, общей суммой 90 тысяч. Эти уходили налегке: одна пролётка — один седок. И один из них — Румянцев, второй, возможно, сам Циклоп. Что это значит? А то, что Румянцеву полностью доверяют, и он знает, где будут спрятаны деньги. Вспомните, что он сообщал о Лисе. «Армейский офицер, торгующий оружием»… «Чёрные короли» связаны с военными из гарнизонной службы. Значит Лис — офицер гарнизона и не последний, то бишь младший. Не исключаю возможности, что Румянцева он просчитал ещё во время нахождения в гарнизоне, когда тот готовился к внедрению под видом солдата дезертира. А теперь самое главное… Настоящая связь Лиса и «Чёрных королей» основывается, исключительно, на взаимной выгоде сторон, цена которой выше цены жизни Румянцева. Вожакам бандитов ещё предметно нужно доказать, что Румянцев — внедренец Сыскной, то есть предатель и враг. Но Лис для бандитов был и будет демоном — человеком не уголовного круга, таким никогда не доверяют полностью. Лис выдаст Румянцева, когда не будет другого выхода, когда цена этой информации будет выше цены партии оружия. Да и чем Румянцев уже смог навредить обеим сторонам? Ну, знаем мы про ночлежку Ракова, «Стеклянный коридор», явочный дом, про личности главарей банды. Но, где хоть одно вещественное доказательство преступлений, где показания хоть одного свидетеля? Их нет… А я, как судебный медик, привык оперировать только доказанными и и подтверждёнными уликами-фактами выводами. А их нет. Согласен со всеми, нужна крепкая и безопасная связь с Румянцевым. У меня всё, господа.

Сыщики погрузились в молчание, нужно было осмыслить всё, что только что сказал Вяземский. Первым заговорил Громов:

— Безусловно, Лис сам на дела не ходит, а обделывает их через гражданских подставных лиц. Но банда для него и глаза, и руки, и рынок сбыта, и собственная безопасность тоже — без этого воровство совершенно бесполезно, небезопасно и неприбыльно.

Сыскные согласно кивнули, а Шереметевский встал, тем самым подавая знак об окончании совещания. И вот, наконец, сыщики на служебном транспорте отправились по домом. Сушко же решил пройтись пешком — от Офицерской 28, где располагалась Сыскная, до Офицерской 13, где проживал старший агент, путь был совсем недалёк, тем более, что Лавру Феликсовичу требовалось проветриться и отрешиться от службы. Сушко остро ощутил накопившуюся усталость, нестерпимый голод — он не мог вспомнить, когда в последний раз нормально ел, а ещё Лавр Феликсович поймал себя на мысли, что за весь вечер не вспомнил о Лизе Свечиной и о несостоявшемся свидании — служба перекрыла всё, переоценила мирские ценности и потребности.

Глава 11

Глава 11. Как аукнется, так и откликнется.

Белая питерская ночь, хоть и не тёмна, как почти чёрная южная, но всё же — ночь. Серые плотные сумерки обложили улицы, проспекты, набережные и домовые дворы столицы. Через эту ночную хмарь пробивались тусклые светлячки уличных фонарей, свет которых терялся через три-четыре шага от столбов. Серое беззвёздное небо безразмерным холстом нависло над землёй. До дома оставалось шагов тридцать, когда глаза Сушко выхватили из сумрака две тёмные фигуры, приближающиеся с обеих сторон. «Кто они? Праздно слоняющихся прохожих в это время на улицах уже нет» — пронеслось в голове Сушко. И тут же ветерок опасности навязчиво защекотал лицо сыщика.

На войне такая опасность подстерегала Лавра на каждом шагу: без гиблых засад, без ночных рейдов в тыл врага, без стремительных стычек и скоротечных перестрелок в полной темноте,

война для него не существовала. Инстинкт самосохранения включился сам собой — он снова превратил сыщика в разведчика. Время пошло на секунды, ускоряя и ускоряя счёт. Раз, и Лавр стремительно сделал шаг влево, уходя с линии стрелкового поражения. Два, и сыщик сделал два быстрых шага вперёд, приближаясь к источнику опасности. Три, Сушко присел на корточки и мягко повалился на левый бок, доставая револьвер и устраивая правую руку на локоть. Вовремя. С обеих сторон грянули выстрелы, сопровождающиеся вспышками, разорвавшими мрак ночи. Пули просвистели высоко над головой Сушко. Если бы Лавр оставался в положении стоя, то сейчас был бы уже мёртв. Сыщик ответил дважды, ориентируясь на свет и звук выстрелов нападающих, потом перекатился вправо и сделал еще два выстрела. Затем, вскочив на ноги, бросился вперёд, петляя из стороны в сторону. Выстрелов со стороны нападавших не было.

Один из боевиков оказался мёртв — обе пули Сушко попали в цель. Второй, тот, что был справа, ещё дышал, на губах пузырилась кровавая пена, на лице застыло выражение злобы и удивления, маска внезапной, никак не ожидаемой смерти. От налётчика пахло водкой и луком. Лавр тряхнул убийцу за плечи и крикнул в самое ухо:

— Кто? Кто тебя послал? Говори, падаль!

Оскалившись, стрелок хрипло прошептал, давясь подступающей к горлу кровью:

— Циклоп… Атаман пиковых. Он тебя достанет, легаш…

Прошептал и испустил дух, так и не ответив на ещё пару важный для Сушко вопросов: «Откуда Циклоп знает обо мне? Неужели от Лиса?». Подробнее осмотрев трупы стрелков, Сушко обнаружил на них бинты, прикрывающие свежие раны, неприятные, но жизни не угрожающие. Про себя сыщик подумал: «По описанию похожи на тех, кто ушёл от погони у банка. Один раз пронесло, так какого чёрта, опять полезли на пули? Так боялись Циклопа, что и раненными пошли на дело, или дополнительной долей добычи соблазнились?» В итоге ни свидетелей, ни информации. Сушко, удручённо вздохнув, достал полицейский свисток и раздражённо дунул в него, подзывая наряд городовых. Предстояли длительные объяснения и оформление массы бумаг. Ни отдохнуть, ни поспать, ни поесть в ближайшее время уже не придётся. Как на притчу, находясь на пороге собственного дома, в него даже не войти. Попал он туда только за три часа до начала рабочего дня. Грязный, усталый и злой Лавр ввалился в свою холостяцкую берлогу и, напрочь забыв про голод, упал на засланную кровать, провалившись в тяжёлый и тревожный сон.

Проснулся Лавр Феликсович сам, внутренние часы никогда его не подводили — военные привычки всё ещё давали о себе знать. Побрившись, переодевшись и наскоро перекусив в ближайшем трактире, Сушко появился в Сыскной. Здесь Сушко встретили очередные новости. Вчерашний вечерний визит Каретникова и Малахова к отсутствовавшим охранникам банка дал неожиданный результат. Давыд Рюмин действительно отправился к больной матери в Великий Новгород, но Шереметевский всё равно отправил телеграфный запрос на подтверждение его пребывания там. А вот с Ефимом Суздалевым приключилась другая история. Он за день настолько выздоровел, что встретил сыщиков одетым по-дорожному и с мешком на плече — определённо в бега подался. При досмотре у него обнаружили три тысячи рублей и старый-престарый револьвер с тремя патронами в барабане. Суздалева задержали и препроводили в камеру временного задержания Сыскной. К слову сказать, инобытие или как бы сказали англичане «алиби» управляющего банка подтвердилось полностью: родственники парализованного клиента подтвердили факт его присутствия и длительной задержки на адресе.

Вяземский уже находился в Сыскной — он выглядел сытым, выспавшимся и вполне готовым к работе. В эмоциональном плане судебный медик слыл человеком спокойным, уравновешенным, но полностью закрытым от посторонних: никто и никогда не слышал от Петра Апполинарьевича жалоб на жизнь или службу, нельзя сказать, что его устраивало абсолютно всё, но вида эксперт не подавал и недовольства ничем не выказывал. О ночном происшествии с Сушко, казалось, знал уже весь персонал: кто-то открыто сочувствовал, кто-то в глаза хвалил и восхищался, кто-то негласно осуждал сыщика за двойное убийство. Однако. Шереметевский во всеуслышание заявил, что применение старшим сыскным агентом оружия считает правомерным и обоснованным. О том, что предпочёл бы видеть убитых живыми свидетелями, помощник начальника Сыскной умолчал.

Самодостаточный, во всех смыслах, Вяземский с радостью встретил напарника по службе и друга по жизни, а потом, пожав тому руку, произнёс глубоко искренним голосом:

— Лавр Феликсович, я несказанно рад видеть вас живым и здоровым, несмотря на то, что вы выглядите усталым, но не сломленным. А сейчас нас с вами ожидает служебная рутина — Штёйдель и Панкратов ждут нас с Громовым. Служба, она на месте не стоит, голубчик. А по дороге вы мне поведаете о ваших ночных приключениях со стрельбой.

И тут, улыбнувшись в усы, Сушко сжал Вяземского за широкие плечи. А про себя сыщик в который раз подумал: «Дворянин, он дворянин и есть — честь выше выгоды, и возможность говорить обосновано, а затем поступать по собственному независимому усмотрению, однако, всегда правильно — по совести и правде».

Ещё утром по распоряжению Сушко, Анатолий Гаврилов и Илья Прокудин, переодевшись и загримировавшись, отправились наблюдать за ночлежкой Ракова, в надежде на скорый контакт с Румянцевым. В это время в, оствленной ими, Сыскной вовсю кипела работа. Сушко, Вяземский и Громов только отъехали, а на пороге Уголовки уже стоял директор частного коммерческого банка — Анатолий Фадеевич Садальский.

Банковский начальник выглядел статусно: сюртук и брюки из дорогой ткани синего цвета, из кармашка пёстрого жилета небрежно свисала золотая цепочка часов, на ногах итальянские штиблеты, в правой руке он сжимал серебряный набалдашник трости. На лице Садальского застыло выражение недовольства и брезгливости. Маленькие, глубоко посаженные глаза, смотрели настороженно, но, безусловно, осуждающе — как смели беспокоить такого занятого человека, лучше бы грабителей проворнее искали, да деньги банка быстрее вернули.

Банкира встретил Клим Каретников, и, аккуратно взяв под локоток, проводил к Шереметевскому — не по чину простому сыскному агенту вести предметные разговоры с представителем финансовой элиты столицы Империи. Однако для расследования этот разговор ничего нового не дал. Как ни старался Леонид Алексеевич разговорить Садальского, тот отговаривался общими фразами, то и дело скатываясь на вчерашний приём у градоначальства, козырял знакомствами и статусом присутствовавших. А все ответы на прямые вопросы банкир сводил к тому, что всеми наличными делами, учётом и персоналом занимался управляющий — с него и спрос, господа сыщики. Потратив на банкира сорок минут, Шереметевский с удовольствием с ним распрощался, а дело ни на йоту не сдвинулось: такие разговоры — бесполезная трата времени и нервов, для них особое терпение иметь небходимо. Подобные разговоры — труд заведомо бесполезный, но по статусу Сыскной необходимый и неизбежный. С банкиров действенной или полезной информации всегда ноль, зато вони невообразимая туча. А любая вонь остроте сыщицкого нюха мешает или, уж точно, дознанию не помогает.

Сегодня предстоял допрос охранника банка Суздалева. Но Каретников с Малаховым совсем не спешили к нему приступать: подозреваемый не имел уголовного опыта, потому само пребывание за решёткой с каждым часом становилось для него тяжелее и невыносимее. Время шло, а охранника никто не беспокоил и ни о чём не спрашивал. Парадокс — ему казалось, что так будет целую вечность. Неопределённость рвала душу задержанного, путала его разум, истончала терпение.

Совсем не зря в Сыскной Каретникова называли мастером допросов, основанных на психологической игре с допрашиваемыми, цель которой заключалась в поиске их слабых и сильных мест, если таковые у преступных субъектов имелись. И ещё на искусном блефе сыщика, в который многие испытуемые могли поверить, ведь в любой, даже небольшой лжи каждый раз имелась доля правды, и отрицать её не имело никакого смысла. Правда всегда была слишком очевидна для обеих сторон. Однако по внешнему виду и манере разговора Каретникова никогда невозможно было понять — говорил ли он эту самую правду или, в очередной раз, переигрывал изворотливого уголовника. Для Клима Каретникова сам допрос неминуемо превращался в тугую паутину, в которую он шаг за шагом — слово за словом втягивал подозреваемых в тяжких уголовных преступлениях, толкал тех в самый центр расставленного силка — в точку признательного невозврата. Нужно заметить, этому искусству Каретникова учила богатая жизнь и долгая практика службы в полицейской части. Немудрено, что сей талант заметил сам Путилин, заметил и перетянул Каретникова в Сыскную, обоснованно считая, что там ему самое место. И вот момент истины наступил, Каретников и Малахов спустились в помещение для допросов.

Клим расположился за столом напротив двери, Семён встал у зарешёченного окна, в углу на табурете примостился делопроизводитель, фиксирующий вопросы и ответы, возникающие в процессе допроса. Через несколько минут конвойный доставил задержанного. За время пребывания в камере лицо Ефима Суздалева осунулось, под глазами появились синие круги, взгляд стал затравленным, а глаза бегали из стороны в сторону, задержанный постоянно облизывал пересохшие губы. Засаленные волосы с кустистой сединой свисали на влажный лоб, зубы крепко сжаты. Сейчас сороколетний мужчина смотрелся изрядно постаревшим и сгорбленным, будто придавленным грузом прожитых лет и пережитых событий. Становилось предельно ясным, что жизнь Суздалева не была сытой и лёгкой.

— Господин задержанный, представьтесь по форме, — издалека начал Клим, перебирая бумаги, лежащие перед ним.

— Ефим, сын Панкратов… Суздалевы мы, из Твери будем. Сорок три года от роду, — облизывая сухие губы и безрезультатно унимая дрожь в пальцах рук, ответил допрашиваемый, с запозданием добавив. — Ваше благородие….

— Как попали в банк, — таким был следующий вопрос Каретникова.

— Охранником я там состою, — охотно отозвался Суздалев. — После гарнизонной службы туда попал, как человек знакомый с воинской дисциплиной и оружием, ваше благородие. На хороший оклад польстился да на банковский заём. Выходило в десять раз больше, чем в армии у старшего унтера… А вышло, что больше половины денег уходило на оплату этого гадского заёма. А там ещё и проценты возникли, мать их через коромысло. Потому денег ни на что не хватало — вот они, а и нет их, несчастных.

В голосе Суздалева сквозила горечь глубоко недовольного, обманутого человека.

— Есть ли у вас родственники в Петербурге или иных местах, и живы ли они в настоящее время, — без всяких обвинений и осуждений, обыденным тоном продолжил спрашивать Каретников. У постороннего сложилось бы впечатление, что сейчас беседуют о жизни двое мужчин одного возраста, и это не было похоже на суровый допрос — не было ни обвиняемого, ни обвинителя, имеющего право обвинять других.

— Нет никого. Один я на свете белом, ваше благородие. Один… — с неподдельной тоской ответил банковский охранник, совсем не понимая, куда клонит сыщик.

— Скажите, Ефим Панкратович, откуда у вас оружие, — задал следующий вопрос Каретников.

— Так то мой револьвер, служебный… Старший охранник банка выдал. Оружейки у нас нет, потому револьверы мы забирали с собой. При выдаче оружия все подписали обязательство не применять его вне службы… Иначе — полиция, арест и срок… Вот так, ваше благородие, — не раздумывая, ответил Суздалев.

Каретников удовлетворённо кивнул, и в этот момент в дверь допросной настойчиво постучали. Причина такого действия должна была быть очень важной и срочной, чтобы из-за неё прерывать уже выстроенную или ещё выстраеваемую нить допроса — подобное поведение находилось под категорическим запретом.

— Войдите! — недовольно отозвался Каретников.

Дверь тот час отворилась, и дежурный стола происшествий в три шага достиг стола сыщика, а потом положил перед ним лист бумаги. Исполнив поручение, полицейский вытянулся перед Климом и коротко мотивировал свой поступок:

— Прощения просим, ваше благородие. Это срочно!

После прочтения сообщения лицо Каретникова помрачнело и посуровело, но уже через минуту оно снова стало прежним — сосредоточенным и беспристрастным. Записку Клим передал Малахову.

— В каких отношениях вы находитесь с вашим сослуживцем Давыдом Рюминым? — как ни в чём не бывало продолжил Каретников.

— Ну так… Он старший охранник. Знаемся по службе. Отношения рабочие. Как их ещё назвать, ума не приложу, — призадумавшись, ответил Суздалев.

Теперь Каретников глянул на Малахова, и взгляд его означал: «Субъект созрел. Теперь ваш выход, коллега».

Семён присел на стул рядом с Каретниковым и взглядом вперился в глаза банковского охранника.

— Ефим Панкратович, как следует понимать из ваших слов, живёте уединённо, семьи нет, денег всегда не хватает, родственников не имеется, следовательно, наследства не получали, — рассудительно начал Малахов, а закончил неожиданным вопросом. — Так откуда же взялись три тысячи рублей, обнаруженные у вас на дому, милейший?

Суздалев не ответил, но на лице его появились признаки глубокой внутренней борьбы: губы сжались, подбородок затрясся, веки задрожали, а глаза зажмурились.

Теперь слова Малахова стали жёсткими и хлёсткими, а с каждым словом охранник банка всё больше сжимался, горбился, уменьшался в размерах. Сейчас он хотел уйти, убежать, спрятаться, но непонятно было от кого — от себя или дознания:

— Вчера во время вашей мнимой болезни банк, который вы обязались охранять, подвергся бандитскому налёту. Все ваши сослуживцы убиты грабителями, как и банковские служащие, кроме одного. Похищены девяносто тысяч рублей. Сегодня утром на Московском тракте, что ведёт в Великий Новгород, найден ваш сослуживец — Давыд Рюмин, ему перерезали горло. Что-то мне подсказывает, что денег этот главный наводчик на банк взял больше трёх тысяч. Однако, никакие деньги ему теперь не потребны. Выходит, из свидетелей остались вы один, а свидетелей, как видите, налётчики в живых не оставляют. Теперь наша камера с решётками является для вас единственным в городе безопасным местом. Рассказывайте! Рассказывайте всё без утайки! Если вы, конечно, ещё хотите жить.

— Хочу… — растягивая слоги, произнёс Суздалев. Потом он поднял на Малахова глаза, в которых сквозила решимость, и заговорил, будто разом выплёскивая всё, накопившееся в душе, за последние дни. Похоже, что душа его требовала немедленного освобождения, очищения таким немудрённым способом:

— Грешен я, как есть грешен, ваше благородие… Жадность да желание вырваться из серой, беспросветной житухи обуяли меня от маковки до самых пят. Мне уже больше сорока, но ни кола, ни двора так и не нажил. Окаянной жизнью ото дня на день перебивался… Без всяких надежд на лучшую долю. А без неё выходило сдохнуть мне завтра без покаяния. Сдохнуть, как дворовый пёс в помойной яме… Никакого просвету, ни лучика надёжи на добрую перемену. И тут проявился Рюмин — чисто бес-искуситель. Искусил треклятый. Предложил: «Скажись больным и на службу не выходи всего лишь день-два, а я тебя, голубчик, отблагодарю достойно. Чего тебе терять, Ефимушко, с твоей пропащей долей. А с тремя тыщами ты станешь настоящим человеком. Соглашайся, а то я других найду». Случилось это во вторник, а в субботу, то бишь вчера утром, меня посетила странная женщина, которую я раньше никогда не видел и вовсе не знал. Она передала привет от моего былого сослуживца по гарнизону — Ивана Кручинина, который по её словам, теперича основательный человек, который за отказ без всяких-яких порешить может. Потом сунула в руки три тыщи — для меня неимоверное богатство. Спросите, как она выглядела и чем была необычна, так я уж сразу отвечу-отговорюсь. Молодая, годков двадцати пяти-тридцати, худая телом, среднего росточка, черноволосая, под правым глазом родинка, разговор похож на барский, но уж точно не из бар и не из бордельских особ будет. Взгляд нехороший… Назвалась Анфисой. Так и получилось, что в этот день я на службу не вышел... Мне, ваше благородие, более добавить нечего. Я всё сказал, как оно было. А ежели, что не так, спрашивайте — отвечу. Виновен я, как перед Богом каюсь. Виновен, ваше благородие… Только я никого не убивал и не грабил. Судите по совести, прошу и надеюсь на вашу честность.

Выговорившись, Суздалев предстал совсем другим человеком: выпрямился, стал спокойным и уверенным в себе, в глазах появился блеск победы над самим собой, победы разума над натурой, души над бытом.

— Я признателен вам за откровенность и смелость оставаться человеком, за желание помочь нам в поимке настоящих лиходеев, — удовлетворённо покачав головой, произнёс Клим Каретников, а потом попросил Суздалева. — Расскажите подробнее о вашем сослуживце Иване Кручинине. Кто он и какой человек, чего можно от него ожидать? Не торопитесь, изложите подробно и обдуманно.

— Иван слыл персоной значительной, много о себе понимал. Младший унтер, а туда же — в господа, — слегка прикрыв глаза, Суздалев погрузился в прошлое. — Служили мы в караульной роте питерского гарнизона, охраняли оружейные склады. Не знаю, как такое приключилось, но на учениях с гранатами Иван Кручинин лишился левого глаза, и его комиссовали. Были ли мы близкими друзьями? Нет, не были. Но вот его врагом я бы никогда стать не желал… Он злопамятен, мстителен и обидчив. Кручинин уволился, а я до полной выслуги ещё три года дослуживал.

— Как узнали об ограблении банка, — спросил Клим Каретников.

— Богом клянусь, я наперёд не знал, чем закончится моё отсутствие. В половине восьмого пополудни на улице началась суматоха… Бегали полицейские, летели пролётки, толпился разночинный люд, гомонящий на все лады. Я спустился на улицу и спросил прохожего о причине происходящего. «Банк на Английской набережной 18 ограбили, многих людей побили». Тогда я всё понял, испугался и ударился в бега. Вот так всё и было, ваше благородие. Не ведал я, что так всё кончится… Не ожидал.

Сыщики одновременно решили, что большего от Суздалева добиться будет невозможно и отправили его в камеру. В этой ситуации охранник банка представлялся им лишь возможным свидетелем против Циклопа, человеком, способным его опознать. Однако, пока эта возможность не представилась, Суздалева следовало спрятать в камере временного задержания Сыскной, ради его же безопасности.

— В этот раз блефовать не пришлось, клиент усовестился и сам всё выложил, — заметил Малахов.

— В этот раз клиент не был изворотливым уголовником, — ответил Каретников. После допроса сыщики планировали перекусить и выпить кофе, но их планам не суждено было осуществиться. Возле допросной их перехватил дежурный и сразу озадачил:

— Чрезвычайное происшествие, господа сыщики! Найден мёртвым следователь Окружного суда Пенкин Григорий Абрамович. Транспорт для выезда на адрес проживания жертвы по Литейному дом 11 через три минуты будет готов.

— Пенкин Григорий Абрамович? — глядя друг на друга, вслух вопросили сыщики, а про себя каждый утвердительно отметил: «тот, кто отправил Евгения Гагарина на бессрочную каторгу, где последний и сгинул». Однако, Клим Каретников позволил себе добавить:

— Как аукнется, так и откликнется.

Только вот непонятно было, к кому относилось это замечание — к следователю Пенкину или к Евгению Гагарину. Выходя из дверей Сыскной, Каретников крикнул вездесущему дежурному:

— Пошлите пролётку за Вяземским. Предполагаю, что он нам на адресе очень понадобится. Поторопитесь, милейший!

***

Сушко и Вяземский прогуливались по набережной, поглядывая на окна импровизированного медицинского кабинета. Время шло, а результатов не было — на приёме Курпатов так и не появился. И этот факт заставлял друзей призадуматься, ещё раз осмыслить правильность избранного пути розыска и задержания подозреваемого. Ожидание всегда утомительно и волнительно, но терпения Сушко и Вяземскому не занимать. Минуло два часа, а ситуация не менялась. Но вот по проезжей части набережной загрохотала пролётка и остановилась рядом с Вяземским. Возница, переодетый городовой, чуть повысив голос, уважительно обратился к Петру Апполинарьевичу:

— Ваше благородие, господин судебный медик, меня за вами из Сыскной послали. Господин сыщик Каретников ожидают вас на адресе. Какой-то судебный следователь внезапно помер. Его благородие Клим Авдеевич считают, что неспроста, потому призывает вас в помощь.

Вяземский вопросительно глянул на Сушко, и тот коротко ответил:

— Поезжайте, Пётр Апполинарьевич. Мы с Громовым вдвоём справимся. Тем более, что я сомневаюсь в естественности смерти, известного нам, следователя Пенкина… Не всё, ой не всё, он нам рассказал, за что, похоже, и поплатился, жучила.

Согласно кивнув, Вяземский устроился на сидении пролётки, и она понесла его на Литейный 11.

Небольшой коридор перед дверью в апартаменты Пенкина полнился людьми. Здесь сновали городовые, сторонкой расположилось местное полицейское начальство, сослуживцы погибшего громко обсуждали случившееся, приходящая прислуга Пенкина, заливаясь неискренними слезами, односложно отвечала на вопросы сыщиков. Появившегося Вяземского встретили с надеждой и облегчением. Клим Каретников доложил:

— Тело Пенкина обнаружила приходящая прислуга, она же и вызвала полицию. Мы вдвоём с Малаховым зашли в квартиру и с порога огляделись. Труп находился на полу в неестественной позе. Лицо синее, обезображенное судорогой. В помещении стоял какой-то неприятный запах, возможно, обильных рвотных масс. Я открыл окно, и мы с Малаховым стали караулить двери снаружи. Кроме прислуги и начальника полицейской части в квартиру никто не заходил.

— Пусть Малахов побеседует с полицейским начальством и сослуживцами Пенкина. Прислугу пока придержать. А мы с вами приступим к осмотру трупа и квартиры. Идёте за мной и ничего не касаетесь. Приступаем, Клим Авдеевич, не будем время тянуть.

На светлом ковровом покрове пола посторонних следов не обнаружилось, и Вяземский приступил к осмотру тела. Оно лежало на левом боку рядом с опрокинутым венским стулом. Руки судорожно прижаты к телу, ноги приведены к животу. Лицо перекошено в левую сторону, язык высунут, со следами прикусов. Кожные покровы синюшного цвета. Вокруг головы следы рвотных масс, на губах и крыльях носа хлопья высохшей пены с крошками нюхательного табака, который так обожал погибший. Проверив мышечный тонус и кожные покровы, прилежащие к полу, Вяземский сделал вывод:

— Смерть наступила не менее двенадцати часов назад, то есть этой ночью. Предварительная причина — отравление. А вот его источник нужно уточнить. Чем мы сейчас и займёмся. Идёмте к столу.

На столе лежала стопка вчерашних газет, справа от неё стояла раскрытая жестяная коробка нюхательного табака «Fribourg & Treyer». На другом конце стола виднелась одинокая серебряная вилка. Достав из саквояжа стеклянную ложечку, пинцет, лупу и лист белой бумаги, судебный медик придвинулся к табакерке и кончиком ложки подцепил табак, который тут же высыпал на бумагу. Пинцетом Вяземский разгрёб табачную массу и начал разглядывать её составляющие в лупу. Среди табачных комочков коричневого цвета он обнаружил светло-зелёные включения. Пинцетом взяв один из таких фрагментов, Вяземский поднёс его к носу и через минуту утвердительно произнёс:

— Aconitum soongaricum… Аконит джунгарский, произрастающий в восточной Сибири, Алтае и Монголии. Конечно, для экспертного заключения нужен лабораторный анализ, но уже сейчас, по одному запаху, я могу это утверждать. Яд хорошо перемешан с табаком, но окраситься в его цвет пока не успел, сказывается отсутствие ароматических масел — фабричных добавок к табаку. Аконита в табаке слишком много… Сам растительный яд очень сильный. Две понюшки такой его концентрации, и смерть наступит буквально через десять-пятнадцать минут. При дыхательном механизме поступления яда он сразу же поражает головной мозг и дыхательную систему, а уж потом поступает в кровь… Жуткая, мучительная смерть.

— Значит всё же убийство, — задумчиво произнёс Каретников.

— Несомненно, — ответил Вяземский. — Убийство очень похожее на казнь.

Аккуратно свернув бумагу с табаком в конверт, судебный медик убрал его в саквояж. А потом принялся за ложку, вслух проговаривая результаты осмотра:

— Столовое серебро 84 пробы. Изделие ювелирное и должно входить в состав обеденного сервиза. Это, конечно, не дворцовая 95, но стоит недёшево и является частью дворянского родового набора, который наследуется из поколения в поколение. Статусная вещица, однако, по её нынешнему цвету могу сказать, что вилкой не пользовались уже несколько лет. В дворянских семьях подобные предметы метят родовым гербом или вензелем. Вот сейчас и посмотрим… Одна просьба, Клим Авдеевич, не касайтесь руками зубьев вилки. Яд может быть и там.

Вяземский взял лупу и, поднеся её к рукояти вилки, пригласил Каретникова посмотреть:

— По краю рукояти идёт лиственная вязь. Значит род не военный… А теперь смотрите выше — там я вижу вензель. Буква «Г» в удлиненном ромбе. Надеюсь, не ошибусь, если назову род Гагариных…

На что Каретников резонно возразил:

— А может Горчаковых, Голициных или Григоровых?

— Ясно одно, — терпеливо продолжил Вяземский, — что остальную часть набора здесь искать бесполезно. Пенкин — не дворянин. Значит вилка является каким-то знаком для казнённого, но и для нас, в том числе. А сейчас мы разойдёмся, вы направо — в кухню, а я налево — в кабинет Пенкина. У следователей зачастую имеется домашний архив. Мне нужно на него взглянуть, надеюсь там найти заметки по делу Евгения Гагарина, которого с лёгкой руки Пенкина прозвали Сапожником.

Каждый вернулся с находкой: Вяземский нёс толстую папку с рукописями Пенкина, а Каретников — блюдце с пеплом от сгоревшей куска бумаги.

— У меня ничего нового, — разочарованно произнёс судебный медик. — Судя по записям, обвинение Гарина Пенкин целиком построил на своей убеждённости в его виновности, а не на объективном анализе фактов следствия. И в этом заключается виновность самого Пенкина. Ага, а вот это уже интересно… Покажите-ка мне ваше блюдце, Клим Авдеевич.

Снова вооружившись пинцетом и лупой, Вяземский приступил к изучению пепла. Под его слоем он обнаружил сгоревшую спичку и два очень маленьких, несгоревших фрагмента того, что раньше было запиской. Подцепив пинцетом остатки несгоревшей бумаги, он поместил их на другом листе белой бумаги и с помощью лупы смог уловить остатки текста: «Судар…» и «…ука Джих…».

— И что это значит? — заинтересованно спросил Каретников. — Как это понимать, Пётр Апполинарьевич? У меня сразу возникают вопросы. Почему прислуга не вымыла блюдце, ведь записка сожжена не вчера? И почему сам Пенкин не выбросил пепел?

Улыбнувшись, Вяземский ответил:

— В этом нет ничего сложного, Клим Авдеевич. Вы видели прислугу следователя? Он на две головы выше неё, да ещё поставил блюдце на верхнюю крышку подвесного шкафа. Как же малорослой прислуге было до неё дотянуться? Сам Пенкин не выбросил пепел, потому как его смутила подпись на записке. И он переключился на раскрытие её тайны. Как вы думаете, что он для этого сделал?

Каретников в растерянности пожал плечами, и судебный медик продолжил свои пояснения:

— В нашем деле нет мелочей. Они лишь часть целого, которое мы должны восстановить. Пройдёмте к книжным шкафам, голубчик.

Взяв сыщика под локоть, Пётр Апполинарьевич подвёл его к крайнему книжному шкафу, а потом спросил:

— Что вы здесь видите, Клим Авдеевич?

Присмотревшись к книжным корешкам, Каретников ответил:

— Во втором ряду корешок книги слегка выдвинут наружу. Эту книгу недавно брали… И машинально сунули назад, нарушив безупречный строй соседних. Я, пожалуй, проделаю то же самое.

Сыщик достал книгу и вслух прочёл её название:

— Энциклопедия восточной мифологии.

Вяземский, приняв книгу из рук Каретникова, стал листать страницы. И, найдя нужное место, зачитал сыщику:

«Джихангир — кровавый монгольский бог войны, справедливости и праведной мести. Его адепты называют себя „карающей рукой Джихангира“. Исполнители воли древнего бога неутомимы, жестоки и неуловимы, они владеют разнообразными и многочисленными способами убийства. Взять живыми таких убийц невозможно, загнанные в угол «Руки Джихангира» кончают жизнь самоубийством. При обряде посвящения слуги Джихангира наносят себе ножом крестообразные раны на левую ладонь. Это является их основным признаком, отличительной чертой, визуальным знаком общности».

— Вот так, Клим Авдеевич. Вот с кем Сыскной предстоит иметь дело, — озабоченным тоном произнёс Вяземский и добавил. — Слово в первой сохранившейся части записки — «Сударь», как обращение к Пенкину. Вторая часть является подписью — «Рука Джихангира». Единственным вероятным человеком, который мог бы отомстить Пенкину за гибель Гагарина, была Анастасия Введенская, несостоявшаяся супруга Гагарина. Но, если вы помните, она давно мертва. А в моей голове никак не укладывается образ просвещённой христианской натуры Введенской и жестокого, изворотливого убийцы-сектанта, по своей сути тёмного и мстительного существа.

— Сегодняшняя ситуация напоминает мне феномен «закрытой комнаты», — подвёл итоги своих размышлений Клим Каретников. — Так что следы убийцы здесь искать бесполезно, его тут вовсе не было. А вариантов добавить отраву в табак не так уж и много. В любом случае начинать нужно с прислуги, у неё одной из посторонних имеются ключи от апартаментов Пенкина.

Через тридцать минут работа на месте происшествия была закончена. И Вяземский с сыщиками, захватив с собой прислугу следователя, возвратились в Сыскную. Там их уже ожидали Сушко и Громов, они сидели с недовольными лицами — Курпатов снова не появился, и это серьёзно беспокоило сыскных. Анатолий Гаврилов и Илья Прокудин тоже явились не солоно хлебавши — установить контакт с Румянцевым им не удалось, Викентий не покидал ночлежку Ракова. Сегодня Елизавета Свечина, сославшись на разыгравшуюся мигрень - распространённую женскую напасть, сама отговорилась от встречи с Сушко. Лавр Феликсович обижаться не стал, очень уж хотелось выспаться, восстановить силы. Сговорились о встрече завтра на ужине у Вяземского.

Глава 12

Глава 12. Право на выбор.

Духота летней ночи быстро сменилась утренней прохладой, веющей от воды каналов и рек. Восходящее солнце вернуло городу его парадный лоск, столичные краски и привычный, имперский вид. Проснувшиеся звуки сыпались как горох из мешка: хлопали открываемые окна и двери, ржали лощади столичных возниц, голосами перекрывая цокот собственных копыт, дребезжали тележки ранних торговцев молоком, сметаной, овощами и зеленью, на воде каналов появились суда, скрипевшие снастями и деревянными бортами, людские голоса заполняли пространство проспектов и улиц Петербурга. Начался очередной день — длинный, хлопотный и непредсказуемый своим исходом. Понедельник, как известно, — день тяжёлый и суетный.

Утро понедельника окунуло Сыскную в очередной водоворот полицейских будней. После утреннего сбора агентов, ознакомления их со сводкой происшествий, изучения поручений следствия и суда на розыск, с последующим распределением их по исполнителям, у агентов сыска выдался короткий промежуток свободного времени. К слову сказать, лишь условно называемого свободным. В эти минуты сыщики готовились к выходу «в народ»: переодевались, гримировались и примеряли парики, готовили оружие. Дольше всех собирались Анатолий Гаврилов и Илья Прокудин, кропотливо создавая образы нищих бродяжек. Сегодня они во что бы то ни стало решили проникнуть к Ракову, попытаться найти Румянцева изнутри. Сушко сомневался в результативности такого подхода, он настаивал на поиске и подготовке «подводчика» — человека не с улицы, а из уголовного окружения Ракова, которого тот знает и которому станет доверять. Вариант проникновения «по протекции-рекомендации кого-либо из уголовных» здесь не подходил — хитрый и крайне подозрительный содержатель ночлежки мог сразу раскусить такого посланца. А, судя по прозвищу Ракова — Тёмный, такой внедренец назад мог и не вернуться, его бы нашли в канаве с перерезанным горлом или как утопленника в Фонтанке или Мойке.

В последнее время Леонид Алексеевич Шереметевский зачастил в помещение сыскных агентов или, как они назывались в штатном расписании, — полицейских надзирателей. Помощник начальника Сыскной работал за двоих, не по собственному желанию, а по сложившемуся положению дел — начальник сыщиком оказался никаким, как и полицейским. Крепким администратором, высоким чиновником, личностью имеющей вес в обществе, вот кем был Вощинин. Нужно отметить, что Платон Сергеевич знал свои слабые места и позиции, потому в сыскном деле всецело доверял Шереметевскому, на которого и ложилась вся сложность и хлопотность столичного уголовного сыска. Но в одиночку, без штата профессиональных чиновников по особым поручениям, коих сейчас насчитывалось четверо, и опытных, квалифицированных сыскных агентов, он ничего бы сделать не смог. Профессионалы решают всё, а без них и службы нет — так, видимость одна. Все эти дни, наполненные делами Сапожника и банды «Чёрные короли», Леонид Алексеевич пребывал в мрачной задумчивости, напряжённом процессе поиска оптимального выхода из затянувшегося расследования, а к подобным затяжкам Шереметевский всегда относился критически, в таких случаях частенько приговаривая «взялся, так резину не тяни, а не можешь, так и вовсе не берись - ступай себе в отставку».

— Лавр Феликсович, — обратился он к Сушко. — У меня есть предложения по делу Сапожника, касающиеся Михаила Курпатова. Отчего бы не поискать подходы к нему через соучеников по юридическому факультету, мне кажется, что у вашего товарища Карла Альфредовича Штёйделя имеется круг знакомых в преподавательской среде? Он мог бы нам помочь лучше узнать подозреваемого, найти его слабые места, составить представления о характере и привычках Курпатова. Со своей стороны, я обязуюсь найти подходы к директору адвокатской конторы, в которой служит подозреваемый. Да, Курпатов для меня является именно подозреваемым, пока не доказана его вина, пока против него нет прямых улик или вещественных доказательств. Вспомните, сударь, результаты судебно-медицинской экспертизы судом, как доказательства чьей-либо вины, не принимаются, а все судебно-медицинские нюансы остаются лишь на бумаге. Бумаге, прости Господи, не понятно для чего и для кого писаной, а потребной и подавно. Столько десятков лет бьёмся над обратным, а воз, то бишь закон, и поныне там. На основании одних подозрений, мы юридически не можем провести ни официального допроса, ни обысков на рабочем месте и на дому Курпатова. Я попытаюсь донести до директора его адвокатской конторы все юридические аспекты дела, рассчитывая на его понимание и дальнейшую помощь. Юрист, как никто другой, должен понимать в какую пропасть он сверзнется, если, в конце концов, выяснится, что он пригрел и прикрывал самого Сапожника. Лавр Феликсович, новости от Румянцева есть?

Последний вопрос выбивался из контекста дела Сапожника, но похоже и он сильно беспокоил Шереметевского. Однако, волнение Леонида Алексеевича не выглядело суетливым или паническим, старый сыскарь давно научился держать себя в руках.

— Сегодня мы изменим подход, Леонид Алексеевич, — уверенно заявил Сушко. — Пойдём на активный контакт с Румянцевым. Но действовать будем осторожно и взвешенно… На рожон агенты не полезут — вред может получиться обоюдным. Сами сгинут и Румянцева расшифруют. А мы с Громовым снова выезжаем наблюдать за появлением Курпатова. Там будет возможность переговорить со Штёйделем, уверен он нам сможет помочь найти соучеников Курпатова.

Шереметевский удовлетворённо кивнул и покинул помещение сыскных агентов. Оставшимся в Сыскной, Климу Каретникову и Семёну Малахову предстоял допрос прислуги отравленного следователя Пенкина. Но Клим напомнил сослуживцу, что рациональнее будет, если Семён отправится в Окружной суд: нужно было поднять и проанализировать последние дела Пенкина, там могла скрываться причина его смерти. Согласно кивнув, Малахов поднялся к Шереметевскому за допуском в Окружной суд.

Ночь, проведённая женщиной, подозреваемой в тяжком преступлении, в камере временного задержания, совершенно не изменила её, лишь покрасневшие от бессонницы глаза выдавали выпавшие ей неудобства. И это лишний раз говорило о том, что особа привычна к жестоким условиям выживания в столичных трущобах. Во внешнем облике женщины ничего криминального не усматривалось: невыразительная внешность, не новая, но чистая и хорошо сидящая одежда, тёмные, вызывающе прищуренные глаза, мещанские повадки, находящие отражение в горделивой позе, манере поведения и правильной речи задержанной. Из особых примет стоило бы отметить худобу, чёрные, короткие волосы и родинку под правым глазом.

В начале каждого допроса Клим Каретников ставил перед собой задачу выяснить, что за личность расположилась перед ним в допросной: махровый уголовник, стремящийся любым способом уйти от ответственности, или человек, нарушающий закон не ради собственной выгоды или процветания за чужой счёт. Последних в Петербурге становилось всё больше и больше, а криминалитет успешно учился оставаться в тени, продолжая совершать тяжкие, кровавые преступления. Немудрено, что для первых смыслом преступлений оставалась нажива во всех её проявлениях, а вот для вторых — выживание любой ценой. Преступный результат, может быть, и одинаков, но криминологические основы указанных преступлений совершенно разные. Значит, и розыкной подход, и судебный исход должны соответствовать этой разнице. Ан, нет… Dura lex, sed lex! Закон суров, но это закон. Один для всех и один на всех.

— Анфиса Елисеевна Курицына. Двадцати шести лет от роду. Из разорившихся мещан… Одинокая. Родители умерли от холеры в 1883 г. Проживаю в лавре на Забалканском проспекте 4, — на стандартные вопросы Каретникова спокойно ответила допрашиваемая. Неспокойными оставались её глаза — в них отражались ненависть и недоверие, прикрывающие непонятное внутренне напряжение.

— Как попали на работу к Пенкину? — будничным тоном спросил Клим, наблюдая ответную реакцию Курицыной.

— По рекомендации госпожи Котиковой, давней знакомицы господина следователя… Можете справиться, она проживает на Литейном 7, в апартаментах на втором этаже, — глазом не моргнув, ответила молодая женщина.

— Во время отсутствия вашего работодателя, вы отпирали дверь его квартиры своим ключом? — таким был следующий вопрос Каретникова. Ожидая ответа, Клим поймал себя на том, что лицо Курицыной кажется ему знакомым. Где и когда он его видел, сыщик, как ни силился, вспомнить не мог. Но эти вопросы глубоко засели в его сознании, и Клим не переставал искать на них ответ.

— Да, господин сыщик, хозяин мне доверяет, то бишь, доверял. Он знал цены продуктов и мелких вещей, на покупку которых выдавал наличность… Не было у меня ни причин, ни возможностей для воровства. Я честно рабатала. Вот так, господин сыщик… — без единой эмоции в голосе ответила Анфиса Курицына, но внутренняя тревога в её глазах никуда не делась.

— Госпожа Курицына, сообщаю вам, что ваш работодатель отравлен и его смерть является насильственной, потому подлежит уголовному дознанию, — Клим приступил к основной части допроса, стараясь уловить в поведении Курициной уже не скрываемый страх, ужас разоблачения или панику. — А вы, в силу обстоятельств и возможностей, допрашиваетесь в качестве подозреваемой в тяжком преступлении. Так каким же образом жестянка с отравленным нюхательным табаком оказалась у господина Пенкина? Это вы отравили табак, а следовательно, и самого судебного следователя?

Каретников ни словом не обмолвился о «руке Джихангира», сейчас требовалось утвердиться в невиновности Курицыной, в том, что она не убийца-мститель, не убийца-палач, экзотическим способом отправивший Пенкина к праотцам.

— Ваше благородие, я не травила следователя… Табак купила третьего дня в «Табачной лавке А. Ланге», что располагается совсем рядом, в доме 7. Там меня должны запомнить. Молоденький курьер так спешил за заказом, что чуть не сбил меня в дверях лавки. Я выронила сумку, и содержимое её рассыпалось на мостовую. Происшедшее меня сильно расстроило, но тут появилась молодая, представительная дама в голубом платье и таких же перчатках. Она помогла мне всё собрать обратно. Лица её я не запомнила… Только запах. Запах жасмина. Возможно, дорогого и не французского жасминового парфюма, — Курицына впервые открыто глянула на Каретникова, прямо в душу заглянула.

И тут сыщик буквально обомлел. В его памяти прозвучал надтреснутый мужской голос: «Молодая, годков двадцати пяти-тридцати, худая телом, среднего росточка, черноволосая, под правым глазом родинка, разговор похож на барский, но уж точно не из бар и не из бордельских особ будет. Взгляд нехороший… Назвалась Анфисой».

— Нет, не может быть такой удачи… Чёрт меня дери, — едва слышно пробормотал себе под нос Клим и кинулся к двери допросной, а затем, сказав несколько слов конвойному, спокойно вернулся на место.

— Известен ли вам господин Иван Кручинин, в уголовном мире имеющий прозвище Циклоп? — в словах Клима прозвучала уверенность в своих словах, в раскрытии тайны, которую упорно скрывала Курицына. И лицо женщины дрогнуло, в холодных глаза блеснули льдинки злых слёз, а на губах появилась пренебрежительная улыбка.

— Никогда о таком не слышала и такового не видела, — с вызовом ответила Курицына. — Господин сыщик, любое подозрение требует доказательств. Я больше ничего не скажу, хоть режьте, хоть в тюрьму сажайте. Ваша воля.

— А вот сейчас вы говорите неправду, и я это докажу. Прямо здесь и сейчас, — жёстко произнёс Каретников, а потом крикнул в дверь допросной. — Заводи!

Тотчас же дверь распахнулась и на пороге показался конвойный полицейский, поддерживающий под руку бывшего охранника банка Суздалева.

— Присаживайтесь, Ефим Панкратович, — предложил Каретников Суздалеву и сделал знак конвойному оставаться в помещении допросной. При перекрёстном допросе и наличии одного дознавателя, по инструкции полагалось присутствие вооружённого полицейского, чтобы получалось двое на двое, не считая делопроизводителя. В итоге каждый контролировал своего подопечного.

— Узнаёте ли вы эту женщину, и при каких обстоятельствах с ней контактировали, — спокойно, но твёрдо спросил у Суздалева Каретников.

— Узнаю, ваше благородие, как есть узнаю, — с готовностью ответил Ефим. — Это она! Она приходила от Ивана Кручинина… Зовут Анфисой… Вот и родинка под глазом имеется. Она передавала мне деньги от Ивана и стращала всякими карами, если откажусь помогать ему. Змея, чисто змея подколодная, а не женщина.

Бывший охранник банка мог говорить и дальше, но Клим знаком руки прервал поток его откровений.

— Госпожа Курицына, а вы узнаёте этого господина? Что вас с ним связывает? — нависая над женщиной, произнёс Каретников.

В ответ Курицына поникла головой и разразилась горькими, совсем не картинными, рыданиями. А потом закашлялась, и засипев горлом, поднесла ко рту носовой платок, на котором заалели капельки крови. От дерзкой, горделивой и независимой женщины не осталось и следа. Перед Климом сейчас находилось подавленное и раздавленное существо женского пола.

Когда дверь за конвойным и Суздалевым закрылась, Каретников продолжил допрос, но тон его голоса теперь изменился. Нет, на него повлияли не слёзы допрашиваемой, а её полная открытость и беззащитность, подразумевающая толику понимания и сострадания, человеку, которого таким сделала непростая жизнь, граничащая с выживанием.

— М-да… Анфиса Елисеевна, положение ваше совсем аховое, — слова Каретникова не оставляли Курицыной надежды на простой исход — вот сейчас сыщик возьмёт и отпустит её. — По делу следователя Пенкина я сомневаюсь в вашей виновности, но и эти сомнения требуют подтверждения и не позволяют мне отпустить вас домой. Проблема в другом. По показаниям охранника банка Суздалева, которые вы сейчас слышали сами, вам предъявляется обвинение в соучастии ограбления банка на Английской набережной 18. А там целый список жертв и особо крупное хищение денежных средств. Вы что же не знали, что Кручинин-Циклоп и его люди будут стрелять? Убивать беззащитных служащих, охранников и полицейских? Соучастие, в данном случае, судом карается долгой каторгой, где вам с вашей болезнью лёгких не выжить. Да-да, слишком нехороший у вас кашель, я такого много повидал.

Глаза Анфисы высохли, однако, глубокая тоска и обречённость их не покидали. Она упорно продолжала молчать, глядя в одну точку.

— При всём том, у вас имеется право на выбор. Молчать и идти на каторгу… Или помочь нам задержать грабителей и вернуть банку утраченное. В последнем случае Сыскная будет хлопотать о послаблении вашего наказания. Выбор за вами, сударыня, — в голосе Клима прозвучала крепкая уверенность в том, что будет именно так, как он говорит. И эта уверенность породила доверие Курицыной к словам сыщика.

— Как так? На долгую каторгу? Я не могу, мне никак нельзя отлучаться надолго, — голос Анфисы теперь звучал глухо, но и по нему можно было понять, что она говорит о сокровенном, главном в своей несчастливой жизни. — Дочь у меня… Юленька. Она сильно больна. Без меня Юля не выживет… Не сдюжит, ей Бог.

Тут Курицына замолчала, набираясь сил и дыхания для дальнейшего разговора, обещающего быть нелёгким, прежде всего, для неё самой. Решившись на признание, Анфиса махнула рукой, будто отодвигая последнее препятствие. Ей хотелось рассказать всё и сразу:

— Я совсем молоденькая была, когда меня приказчик скобяной лавки ссильничал, нелюдь. Не заметила, как и забеременела. Средств на повитуху не было, и родители настояли на родах, обещали помочь с воспитанием ребёнка. Не знаю, за что Господь меня наказал, но Юлия вскоре сделалась малахольной… Глядела будто насквозь, не разговаривала, сама не ела, игрушками не играла да всё руками махала, как птица в полёте. Родители, тратя последние деньги, водили нас по докторам, а те лишь руками разводили да ахали, дескать, ничем помочь не можем — отдайте дитя в богадельню и успокойтесь. А потом родители умерли, и остались мы с Юленькой одни. Без средств к существованию и прокорма, без будущего. Я совсем отчаялась, собралась уже на панель идти… И вот, тогда в нашей беспросветной жизни появился Иван Кручинин. Не знаю, чем я ему приглянулась. После нашей встречи, у меня появился тот самый приказчик, на коленях умолявший выйти за него замуж, но я отказала — противен он мне стал. Тогда приказчик решил откупиться. И деньги я взяла, большие деньги. Так появилась возможность нанять няню-сиделку для Юли и пойти работать приходящей прислугой. Иван давал мне поручения по типу подай-принеси и передай-предупреди, которые я всегда исполняла в точности, за что и получала приличное, по моим меркам, денежное вознаграждение. Выполнение поручений Ивана не мешало мне работать прислугой, пока сиделка кормила и караулила Юлию. Одним из поручений и была передача денег охраннику банка на Английской набережной 18. Я не знала, даже не думала, что Кручинин может и станет убивать. А может и вовсе не задумывалась, нужно было Юлю поднимать. Ведь всё время, денно и ночно, я живу для неё, без меня она погибнет. Просто умрёт от голода, поймите, наконец, ваше благородие. Ради неё я на всё согласна… На всё готова! Ваше благородие, пожалейте Юленьку, не губите, не убивайте её.

Сделав глубокий вдох, Курицына замолчала, запал откровенности, как и сил, иссяк. Заламывая от отчаяния руки, Анфиса снова закашлялась и заплакала.

— Госпожа Курицына, я вижу вы устали. Сейчас я дам вам лист бумаги и карандаш, а вы ступайте в камеру и там напишите всё, что мне сказали, подробно остановившись на местах встреч с посланниками Кручинина и их приметах, — сыщик говорил мягко и непринуждённо, тем самым, стараясь успокоить Анфису, вселить в неё надежду на лучший исход ситуации, в которую она попала. И чего греха таить, история прислуги Пенкина впечатлила Каретникова.

Провожая Курицыну глазами, сыщик поймал себя на том, что сочувствует ей. В который раз в душе Клима возникала, возрождалась психологическая дилемма, некая двойственность суждений и отношений — судить по закону или по правде-справедливости, хотя судить, осуждать и наказывать придётся суду. Прекрасно зная преступный мир, Каретников разделял переступивших закон на, делающих это ради кого-то или чего-то, но, уж точно, не для себя самого — без личной выгоды и стяжательства, и на тех, кто нарушает закон, приобретая выгоды ради себя и только для себя, совершенно не задумываясь о последствиях содеянного для других. Первых на преступную дорожку толкала сама злая, безжалостная жизнь, но разве её в суд поведёшь. Напротив, к таким людям, как Циклоп и ему подобные, жалости и сочувствия сыщик не ощущал. К добровольным рабам уголовных привычек «пожрать от пуза да мешок рыжья-злата поиметь» Каретников испытывал, почти физическое, отвращение пополам с презрением.

И вот, чем дольше Клим служил в полиции, тем сильнее тяготел к правде-справедливости, оставаясь «законником» по профессии, позволяющим себе толику сочувствия к судьбам таких, как Курицына или Суздалев.

Продолжая думать о них, в какой-то миг Каретников осознал, что в его голове сам собой сложился неожиданный, но дерзкий и рискованный план, которым непременно нужно было поделиться с Сушко и Шереметевским.

Допрос утомил Каретникова, но передохнуть ему не дали, в дверях появился неутомимый дежурный и озодаченно доложил:

— Ваше благородие, к нам обратилась сиделка ребёнка госпожи Курицыной. Она хочет подать заявление о пропаже хозяйки. Два дня уже не появляется…

— Зови, — ответил Клим и настроился на неприятную беседу. Неопрятная женщина средних лет, обладающая басовитым голосом и сизым носом, с порога стала жаловаться на тяжёлую жизнь, нудную работу и мизерный заработок. Её волновало не столько состояние Юлии и исчезновение её матери, сколько задержка оплаты за её тяжёлый труд. Теперь уже перед Каретниковым встал выбор: или всё рассказать сиделке Юлии и оставить беспомощного ребёнка без присмотра и еды или… Клим встал и, порывшись в стареньком портмоне, набрал десять рублей, которые положил на стол перед сиделкой. Деньги сразу исчезли в её широких ладонях. Заметив этот жест, Клим улыбнулся и свернул разговор:

— Степанида Захаровна, не стану вас больше задерживать. У вас такая важная работа. А Анфису Курицыну, будьте спокойны, мы обязательно найдём, тогда с ней и сочтёмся.

И, снова улыбнувшись, Каретников подумал: «Не беда, до холодов ещё далеко. Деньги на смену тёплой одежды накопить успею». И ещё Климу вспомнилось главное назидание старшего сыщика Сушко: «Сыщик не может и не должен быть добрым или добреньким, сердобольным папашей или сюсюкающим дядюшкой, он обязан быть полицейским, которого уголовники и обыватели зовут «легавым». Но быть «легавым» Каретникову сейчас не хотелось.

В 5 часов пополудни помещение сыскных агентов наполнилось людьми и голосами. Вяземский отбыл домой, готовиться к ответственному мероприятию — вечернему приёму Сушко с дамой, появление которой крайне заинтересовало Петра Апполинарьевича: такая дама должны было быть сверхпривлекательной для такого убеждённого холостяка, как Сушко. Для приёма докладов Сушко занял главенствующее место и послал за Шереметевским. Лицо Лавра Феликсовича носило следы недовольства результатами ожидания Курпатова — он снова не появился. Анатолий Гаврилов и Илья Прокудин подтвердили присутствие Румянцева в ночлежке Ракова: на одной из лежанок виднелась потрёпанная и засаленая книга — явный знак от Викентия, настояшим нищим не до книг, они и читать-то не умеют, а на верёвочке у окна сушился, знакомый всем сыскным, клетчатый носовой платок Румянцева. Но дальше прихожей сыщики проникнуть не смогли, их грубо вытолкнули взашей: когда в ночлежке прячется кто-то особо важный или нужный, чужаков и на порог не пускают. Появившийся Шереметевский тихо, чтобы не мешать докладам агентов, присел на стул позади сыщиков. Помощник начальника обратился в слух, его интересовала и волновала сложившаяся ситуация.

***

Настал черёд доклада Клима Каретникова по результатам допроса прислуги Пенкина — Анфисы Курицыной, и Шереметевский переместился на стул рядом с Сушко. Клим открыл картонную папку и передал Шереметескому письменные показания Курицыной и Суздалева. Ознакомился с ними и Сушко. Леонид Алексеевич, уловив загадочный блеск в глазах Каретникова, в нетерпении обратился к сыщику:

— Клим Авдеевич, по глазам вижу, у вас есть какой-то оперативный план. Не томите, излагайте, голубчик.

И, согласно кивнув, Каретников заговорил:

— Судя по словам и письменным показаниям Курицыной и Суздалева, первая является связной Циклопа, знает его лично. Пусть он и использует женщину втёмную, передавая поручения через других связных, всегда знающих, где и как её найти. Циклоп доверяет ей большие денежные средства, а это в преступном мире очень высокая степень доверия. В криминальных кругах Курицына слывёт человеком Циклопа, и это непреложный факт. А второй — вся криминальная цепочка её прекрасно знает, потому сомневаться в её словах и проверять их никто из уголовных не посмеет, потому как нрав у Циклопа крутой и беспощадный. Лучшего подводчика к Румянцеву и Циклопу на сегодняшний день нет, и вряд ли будет. К этой оперативной комбинации можно пристегнуть и Суздалева… И, как вынужденного скрываться от властей, и, как близкого человека Курицыной, за которого она вынуждена хлопотать. Ведь она-то, исполнив мнимое устное поручение Циклопа к Румянцеву, вынуждена будет уйти. А вот Суздалев обоснованно останется… В помощь Румянцеву. Солдат солдата видит издалека.

— Детали! — опережая начальника, коротко бросил Сушко.

За несколько секунд собравшись с мыслями, Каретников уверенно, стараясь не избегать мелочей, продолжил излагать свой план:

— Согласен, всё, что я предложу, рискованно и опасно для исполнителей… Но, когда у нас, господа, по-другому выходило? Естественно, Курицыну и Суздалева нужно готовить и детально инструктировать… Я полностью уверен, что хозяин ночлежки Раков, по прозвищу Тёмный, является координатором связных Циклопа. Да, Курицына и Суздалев нами задержаны, но разве Циклоп знает по какому поводу и задержаны ли вообще? Она опрошена по делу Пенкина и отпущена, как свидетельница. Он — вообще в бегах после ограбления его банка, и нам о Суздалеве ничего не известно. Потому первой просьбой Курицыной к Ракову, должна быть денежная. Работы-то нет, работодатель отправился в лучший мир, а у неё на руках дочь-инвалид, расходов уйма — доходов никаких… И уже во вторую очередь рассказать Ракову об устном поручении Циклопа к Румянцеву, назвав того Стрелком. Уголовное прозвище маза-атамана — Циклоп не употреблять ни в коем случае, она его знает только как Ивана Кручинина или просто Ивана. Получив от Румянцева послание к нам, Курицына отбудет восвояси — тратить полученные деньги, это для возможной слежки со стороны Ракова. Последний уж точно не будет проверять у Циклопа давал ли тот кому-либо задания и какие именно. В уголовной среде такой интерес наказуем, причём крайне жёстко. Наличие Суздалева, как любовника Курицыной, под крышей Ракова — реальный повод для неё легально появляться там. Таким образом, мы получаем двух внедренцев в банду «Чёрные короли» и возможность выйти на Циклопа напрямую.

— Складно расписали, Клим Авдеевич. Складно-прескладно, — в голосе Шереметевского прозвучали скептические нотки. — Однако, я ни слова не услышал о согласии самих кандидатов на внедрение. С этим как дела обстоят, голубчик? Им-то, как не крути, под смертью ходить придётся. На что надеетесь, чем мотивировать эту пару собираетесь? Без её активного и осознанного участия весь ваш план не крепче тумана над Фонтанкой… Ветер с Невы дунул, и нет его.

Нисколько не смутившись, Каретников продолжил:

— Истоки мотивации задержанных заложены во время проведённых допросов. Им всеми способами дознания донесены все позитивы сотрудничества с розыском для выявления и задержания настоящих злодеев. В случае нейтрализации банды и самого Циклопа с их помощью, мы обещаем им изменение статуса с обвиняемых на свидетелей преступлений настоящих преступников, уголовных элементов. Или сам буду обещать смягчение приговора, то бишь, наказания. Каторга для них — неминуемая смерть или смерть близких. У Курицыной на попечении дочь-инвалид, а Суздалеву вообще некуда деваться — никому мужик не нужен. Только нам…

— Или буду обещать смягчение приговора… — Шереметевский медленно повторил слова Каретникова, и в его голосе зазвучал металл. Старый законник не любил, когда подчинённые трактовали закон под себя. Вольно или невольно, значения не имело. — Мы обещаем… Мы — это кто, Клим Авдеевич? Вы и я или кто-то другой? Изменением статуса подозреваемого в соучастии в тяжком преступлении на его свидетеля ведает следователь, только он один… А вы, сударь, уверены, что он поступит именно так? Я — нет. Не стоит представлять нашим подопечным ложные надежды, подобное равносильно обману. Но план ваш хорош и обещает быть действенным. Хвалю, голубчик, хвалю определённо… От себя лишь могу обещать достойных и опытных в криминальных делах адвокатов для Курицыной и Суздалева. Волей случая я хорошо знаком со Спасовичем, а с Анатолием Фёдоровичем Кони часто контактировал по судебным делам. Так своим подопечным и передайте. Год городской тюремной крепости с полагающимися свиданиями и передачами — не год хождения по этапу в Сибирь и каторги.

Следующим отчитался Семён Малахов. Подняв и изучив последние дела Пенкина, сыщик не обнаружил причинно-следственной связи между смертью следователя и его последними делами, вынесенными на рассмотрение суда.

— Здесь тупик образовался, — сделал вывод Малахов. — По сути преступлений, что расследовал Пенкин, мстителю-палачу взяться неоткуда. Ни одного убийства и ни одной каторги. Нужно разрабатывать молоденького курьера и женщину, помогавшую Курицыной собрать сумку. У этих персон была одинаковая возможность подменить жестянку с нюхательным табаком.

— Вот вы, батенька, этим и займитесь, — распорядился Шереметевский и в окончании разговора добавил. — На этот предмет ещё раз опросите Курицыну. Вам, Клим Авдеевич, следует получить официальное согласие задержанных на операцию внедрения, расставьте, наконец, все точки над »i«, чтобы потом ваша парочка не сдала назад. Вам, Лавр Феликсович, поручаю заняться разработкой и подкреплением операции внедрения к Ракову. Сам же я завтра поутру отправляюсь на рандеву с начальником Курпатова. Надеюсь, к тому времени Штёйдель опросит его соучеников по юридическому факультету. Вот сколько дел у нас образовалось… И все важные, срочные да неотложные, на вас скопом навалившиеся. Это — Сыскная, господа сыщики, в ней по-другому не бывает, и никаких резервов у нас нет. Теперь честь имею откланяться, господа. До завтра, соколы вы мои розыскные.

Вечер для Сушко начался лучше дня. Купив букет белых роз, он отправился к салону Лизы Свечиной, а потом, поймав пролётку, пара отправилась на ужин к Вяземскому. Проницательный медик уже после просьбы друга о встрече втроём, понял, что Лавр для своей пассии устраивает смотрины. Конечно, Пётр Апполинарьевич согласился, он чётко уловил волнение души сыщика. Вяземский был рад за друга, но самому ему стало грустно: он никогда не сможет рассказать товарищу историю отношений с Анной Аракчеевой, и потому, что боялся осуждения за чёрствость и бесповоротность своего поступка, и потому, что до сих пор помнил о ней, а память эта вызывала горечь, душевную дрожь и трепет. Вяземский продолжал любить Анну, и от этого чувства никак не мог избавиться, даже три года спустя после её смерти. С тех пор Вяземский категорически отказывался слушать Паганини.

За шикарным ужином в немецком стиле, приготовленном кулинарной мастерицей Ильзе, текла непринуждённая беседа. Лиза смеялась шуткам Сушко и сама шутила. Пили шампанское, обсуждали пушкинского «Евгения Онегина», городские газеты и новости последних дней. Улучив момент, Лиза завела разговор о службе мужчин:

— Скажите, Лавр Феликсович, вот вы каждый день гоняетесь за преступниками и бандитами, которые, не щадя вас, стреляют, убивают и ранят, вы действительно не боитесь смерти?

На что Сушко откровенно ответил:

— Конечно боюсь, Елизавета Матвеевна. Представьте себе, если бы не боялся, то сейчас бы не сидел перед вами. За годы военной и полицейской службы я научился контролировать свой страх. Я не позволяю ему овладеть собой, ударится в панику и бежать, куда глаза глядят. Страх сам подсказывает мне, откуда ждать смертельную опасность, а голова, тело, руки и ноги натренированно и совместно действуют, чтобы её избежать, дать ей отпор и завладеть ситуацией, повернуть её в свою пользу. Управляемый страх помогает мобилизации явных и скрытых человеческих ресурсов. Пётр Апполинарьевич определил бы это, как формирование ответных рефлексивных реакций условного типа. А я бы назвал подобное простым профессиональным опытом. К страху, не изведав его, заранее подготовиться нельзя.

— А вам, Лавр Феликсович, приходилось убивать людей? — с этим вопросом в глазах Свечиной мелькнули голубые льдинки, а губы слегка поджались.

— Да, — ответил Сушко, не ожидая подобного интереса от молодой и образованной дамы. — На войне я уничтожал врагов Отечества, которые и меня не жалели. На полицейской службе с оружием в руках защищаю от вооруженных бандитов покой и сон, свободу и имущество обычных граждан, таких, как и вы сама, Елизавета Матвеевна. Бандиты теперь стреляют без всякого разбора и целят, чаще всего, в безоружных людей, которые не в состоянии дать им отпор.

Внезапно возникшее напряжение разрядил Вяземский, он предложил гостье осмотреть его библиотеку. И Елизавета с головой ушла в изучение интеллектуального богатства судебного медика. Убирая посуду, Ильзе не преминула высказать Сушко своё впечатление о пассии сыщика, говорила, естественно, по-немецки, надеясь, что женщина не поймёт:

— Sehr geehrter Detektiv… Diese Frauist nicht für Sie. In ihren Augen sehe ich Eis und Kälte. In deinen Augen brennt das Feuer der Leidenschaft. Aber Leidenschaftist ein schlechter Ratgeber. Seien Sie vorsichtig, lieber Detektiv.

Сушко не нашёл, что возразить домоправительнице Вяземского и просто развёл руками. Вскоре гости Вяземского собрались расходиться. На набережной Лавр тепло попрощался с Лизой и поймал пролётку. Свечина и в этот раз отговорилась от сопрвождения до своего места жительства, но Лавр не стал раздумывать над этой особенностью их отношений. Только вот спокойно поспать друзьям не удалось: под утро их доставили к месту происшествия. Под Аничковым мостом был найден труп директора заготконторы Колобова Максима Павловича: в затылке торчит шило, карманы вывернуты, но документы не взяты. Почерк Сапажника просматривался во всём. Больше караулить появление Курпатова на приёме у Штёйделя не стоило. Имитированный медицинский кабинет стоило закрыть и к нему не возвращаться.

_______________

1. Владимир Данилович Спасович (1829–1906): Ключевая фигура петербургской адвокатуры, прозванная «королем адвокатуры» за блестящие выступления в суде. Специализировался на самых громких конфликтах и уголовных процессах, являясь выдающимся оратором и публицистом.

2. Sehr geehrter Detektiv… Diese Frauist nicht für Sie. In ihren Augen sehe ich Eis und Kälte. In deinen Augen brennt das Feuer der Leidenschaft. Aber Leidenschaftist ein schlechter Ratgeber. Seien Sie vorsichtig, lieber Detektiv (нем.) — Уважаемый сыщик… Эта женщина не для вас. В ее глазах я вижу лед и холод. В ваших глазах горит огонь страсти. Но страсть — плохой советчик. Будьте осторожны, дорогой сыщик.

Глава 13

Глава 13. Нестойкий оловянный солдатик.

Под покровом хмурого, туманного петербургского утра Курицына и Суздалев отправились к ночлежке Ракова. Их тени, подобные призракам, скользили по набережной Фонтанки в сторону Вяземской лавры. По тому, как они жались друг к другу, можно было понять, что парочкой владеет страх неизвестности и неминуемой смерти. На приличном расстоянии от них следовало прикрытие — Анатолий Гаврилов и Илья Прокудин, ряженые под мастеровых широкого профиля. За время наблюдения и контроля, агенты наружки прекрасно изучили подходы, отходы и все окрестности ночлежки. И вот парочка исчезла за дверями логова Ракова, а наблюдатели-страховщики принялись ждать результатов. Их самих не покидало волнение и тревога — Курицына и Суздалев не были профессиональными внедренцами.

Сидя за столом в помещении сыскных агентов, Сушко и Вяземский, после бессонной, крайне напряжённой ночи, выглядели хмурыми и задумчивыми, как само утро. Выпитый кофе, не вернул друзьям бодрости духа и физической активности. Сапожник снова убил и скрылся неизвестно куда. Никаких улик, кроме следов, не оставив. Да, убийца шаркает левой ногой, на подошве имеется поперечная трещина, а левый каблук стоптан внутрь. С большой долей вероятности, утверждал судебный медик, болезнь поразила коленный сустав. Но, где и у кого искать такие сапоги? А болезней суставов целый список, кроме псориатического их поражения. Сыщик остро ощущал свою беспомощность, глухой тупик в расследовании. И Вяземскому волей-неволей передалось подавленное состояние Лавра Феликсовича. Тягостную атмосферу бездействия разрядило появление дежурного. Молодцеватый городовой с пышными рыжими усами, бережно держа в руках конверт, обратился к Сушко:

— Ваше благородие, Лавр Феликсович. Вам послание от учёного немца, фамилие его мне никак не выговорить. Из Военно-хирургической Академии он будет.

Сушко схватил сообщение Штёйделя, сонливость и апатию как рукой сняло.

— Благодарю. Ступай, голубчик, — не глядя на дежурного, бросил сыщик и распечатал конверт. Ему не терпелось приступить к чтению. Сыщик надеялся, что Карл Альфредович сообщит информацию, которая продвинет розыск дальше, столкнёт его с мёртвой точки.

Лавр Феликсович читал текст про себя, но тут же озвучивал результаты прочитанного Вяземскому:

— Штёйдель нашёл двоих соучеников Михаила Курпатова, осевших в Петербурге. Оба хорошо его помнят. Оба утверждают одно и то же… Курпатов представлялся им мелким и мелочным человеком. Он завидовал всем и вся. Особую неприязненность Курпатов выказывал представителям дворянского сословия. Дескать, они родились с серебряной ложкой во рту, и весь мир им доступен и куплен их родителями. Избранные судьбой, могут не блистать умом и оригинальностью, место под солнцем им уже определено и заранее завоёвано предками… Над такими сокурсниками Курпатов грубо подшучивал и устраивал всякие каверзы, но никогда не сознавался в содеянном. Один из соучеников Курпатова утверждает, что отцом Михаила, тщательно скрываемым последним, был известный столичный юрист. Или сам Курпатов был его незаконнорожденным сыном, или под каким-то предлогом, отец отказался от Михаила. Однако, вышеназванная персона полностью оплатила учёбу Михаила Курпатова. Всё… Больше здесь ничего нет… Не могу взять в толк, что сия информация нам даёт? Какая от неё польза?

— Ну-ну, сударь, — так Вяземский начинал выражаться, когда собеседник не видел очевидных вещей или демонстрировал непререкаемое самомнение. Эту присказку, в отношении Сушко, судебный медик использовал крайне редко — друзья всё же. — Учтите, милейший, что Евгений Гагарин тоже был дворянином, и пока судьба не столкнула его с Курпатовым, оставался жив, здоров и собирался жениться. Гагарин никак не мог быть Курпатову другом, скорее недругом, которого Курпатов подставил… Крупицы информации от Штёйделя довершают психологический портрет преступника. По нему можно судить о его характере и предсказуемости поступков, его реакциях на все угрозы окружающей среды. Да, мы видели его вживую, но внутрь-то не заглянули. И как было это сделать, если разговор длился десять минут. Всего десять минут… Но теперь никто не переубедит меня в том, что Курпатов — Сапожник. Остаётся только выманить его из норы и предъявить обвинение в серии убийств.

— Остаётся только выманить его из норы и предъявить обвинение в серии убийств… — повторил Сушко последние слова судебного медика. Ему всегда не нравились уничижительные «ну-ну» друга. — Такая малость, Пётр Апполинарьевич… Приходи к нему и прямиком веди в Сыскную на признательные показания. И он тут же расколется, как гнилой орех, прости Господи.

Вяземский нахмурился и впал в гордое молчание. Его брови сошлись у переносицы, что являлось верным признаком неудовольствия и хорошо скрываемого скепсиса в отношении собеседника. Заметив такую реакцию со стороны напарника, Сушко понял, что со своим сарказмом хватил лишку. Понял, и, улыбнувшись, как ни в чём не бывало, обратился к Вяземскому:

— Прошу прощения, Пётр Апполинарьевич, я явно переборщил с эмоциями. Но, если теперь вы так хорошо понимаете Сапожника, вы можете предсказать, что он будет делать, как поступит дальше?

Выдохнув и расслабившись, судебный медик ответил:

— Лавр Феликсович, в этом нет ничего сложного или сверхъестественного… Всё понятно и предсказуемо. Болезнь Сапожника прогрессирует, и, не смотря на все его усилия вместе с непрестанным лечением, вышла из-под контроля. Он награбил достаточно денег, чтобы, как и в прошлый раз — три года назад, махнуть за границу. Любым докторам в Петербурге он уже не доверяет. Или совсем не читает газет, иначе непременно попался бы на нашу удочку, посетив кабинет Штёйделя и Панкратова. Сапожник совсем не глуп и чувствует, что Сыскная наступает ему на пятки. Выход один — бежать за границу… И боюсь, что время идёт на дни, считанные дни.

От вялости и сонливости не осталось и следа. Друзья, как гончие, идущие по следу, подняли по ветру носы. Теперь они были готовы идти за преступником хоть на Лиговку пешком. Но судьба распорядилась иначе: неугомонный дежурный снова появился в дверях с очередным криминальным известием:

— Господа, вынужден вас обеспокоить. В Адмиралтейской части, прямо на дому, обнаружен труп адвоката Юшкевича. Тамошнее начальство послало за вами. Очень уж им не понравился вид мёртвеца. Подозревают убийство.

— Едем, — коротко бросил Сушко, обращаясь к Вяземскому, а потом добавил, глядя на дежурного. — Пошлите за сыскным агентом Громовым. Ему предстоит снять показания с прислуги и соседей Юшкевича. Поторопитесь, милейший.

До места назначения — доходного дома И. Б. Лидваль по адресу Большая Морская 27, напарники добрались за полчаса. Ныне четырёхэтажный дом носил все признаки архитектурного классицизма. Здание располагалось в респектабельном районе столицы, а его знаменитые жители давно стали историей Российской империи. Одним из его владельцев был знаменитый Винченцо Бренна — придворный архитектор Павла I, строивший для него летние резиденции в Гатчине и Павловске, Михайловский замок тоже его творение. У Бренна имелась богатейшая коллекция произведений искусства, несколько залов заполняла античная скульптура и работы эпохи Возрождения. После смерти Павла I архитектору пришлось распродать коллекции мебели, картин, зеркал, скульптуры и покинуть Россию. В частности, на торгах был продан «Скорчившийся мальчик» работы Микельанджело Буонаротти, оказавшийся впоследствии в Эрмитаже. Здесь же проживал генерал Сергей Кузьмич Вязмитинов. Этот генерал занимал посты министра военно-сухопутных сил, министра полиции. В последние годы жизни он был петербургским генерал-губернатором. В стенах этого дома жил и творил поэт Пётр Андреевич Вяземский. Вместе с ним жила и его дочь Мария с мужем Петром Аркадьевичем Валуевым, будущим министром внутренних дел, председателем Комитета министров. Здесь в гостях у Карамзина не редко бывали Пушкин и Лермонтов. В 1867 году, то есть двадцать пять лет назад, купчиха Е. В. Лауферт решила нарушить строгий классицизм парадного входа в дом: по её заказу у входа установили железный зонтик-навес на колоннах, чтобы бедняжку ни дождь не замочил, ни солнце не припекло, пока она к карете величаво шествует.

О том, что в доме что-то случилось, можно было судить по наличию наряда городовых у главного входа. Полицейское начальство Адмиралтейской части, оставив транспорт и нижние чины с обратной стороны — во дворе дома, по чёрной лестнице поднялось на второй этаж. Шумихи и ажиотажа никто не желал. Репортёров столичных газет внутрь не пустили, и они, подобно стае голодных волков, кружили у дворового входа, в надежде на информационную добычу.

Поздоровавшись с полицейскими чинами и внимательно выслушав предварительные сведения о происшедшем, Вяземский и Сушко проникли в просторные апартаменты Адама Львовича Юшкевича. Они состояли из четырёх помещений: прихожей, маленькой кухни, гостевого зала и кабинета хозяина. Снова первым шёл Вяземский, который, коротко шагнув за порог, внимательно осмотрелся, чтобы создать предварительное впечатление о характере, повадках и слабостях Юшкевича.

Адам Львович Юшкевич являлся потомком древнего шляхетского рода смоленских поляков, находившихся на службе Российской империи. В помещениях повсюду витал дух другой страны, другого народа и другого вероисповедания. Сильно пахло гарью и железной окалиной. Открытое в гостевой зале окно подрагивало занавесями, сквозняк гнал запахи в открытую дверь. Вяземский вспомнил, что её отперла прислуга, с вечера отпущенная по домам. Хозяин не любил, когда ему мешают заниматься любимым делом — плавкой и раскраской оловянных солдатиков. Прислуга и открыла окна для проветривания помещений, а потом вызвала полицию.

— Начнём с места происшествия, то бишь, кабинета Юшкевича. Идём налево, — распорядился судебный медик и, аккуратно шагая, вошёл в кабинет адвоката.

Оглядев рабочее помещение, где и находилось тело весьма обеспеченного юриста, Вяземский, обернувшись, обратился к Сушко:

— Лавр Феликсович, прошу прощения за остановку. Но вот, что пришло мне на ум… А ведь именно Гагарины были подавителями польских восстаний 1830–1831 годов. Да, Евгений Гагарин к ним не относился, но одна эта фамилия и его дворянство возбудила поляка к мести, потому не зря он пошёл на поводу у Пенкина. Отправить Гагарина на каторгу, возможно, стало основным побудительным мотивом действий Юшкевича.

С нетерпением ожидая продолжения осмотра, сыщик согласно кивнул и коротко произнёс:

— Мотивация поляка вполне реальна. Ему и делать ничего не пришлось, кроме как уговаривать подопечного признаться во всех убийствах.

Окно в кабинете тоже оказалось открытым, здесь теперь можно было свободно дышать и работать. Вяземский, осматривая труп адвоката, озвучивал свои впечатления, которые сыщик записывал в блокнот, стараясь не упустить ничего:

— Тело находится справа от опрокинутого стула, в положении на правом боку. Судорогами сведено назад, голова запрокинута. Мышцы шеи изрядно напряжены, местами порваны. Видимые кожные покровы и слизистые синюшны. На губах следы синей и белой краски. Язык дважды прокушен, два передних зуба снизу раскрошены, частично сломаны. Так проявляется сильнейший судорожный припадок. Рвотные массы располагаются вокруг головы, обильные, со следами крови. Ощущаю лёгкий запах, напоминающий тёртую морковь, сельдерей, редьку или петрушку. Пальцы правой кисти перепачканы краской. Ногти рук жертвы сломаны, под ними видны следы паркета. На нём хорошо заметны глубокие царапины и фрагменты ногтевых пластинок жертвы. Жуткая, страшная смерть от тонических судорог и удушья. Безусловно, смерть насильственная, криминальная… Судя по трупному окоченению и трупным пятнам, наступила она не менее двенадцати часов назад. Юшкевича, как и Пенкина, отравили. Та же рука безжалостного убийцы-палача, которого я называю «Рука Джихангира». Мне уже всё понятно, а к вам, Лавр Феликсович, я имею вопросы. Надеюсь, вы внимательно и продуктивно читали немецкий журнал по отравлениям растительными ядами, который я вам недавно подарил? Так чем же отравили Юшкевича?

Сушко недолго думая, ответил:

— Аконитом, как и Пенкина. Чего тут долго размышлять и прикидывать, у убийцы же не мешок ядов за плечами висит. Аконитом!

— Ну-ну, сударь, — уже второй раз за день Вяземский использовал свою знаменитую присказку саркастического плана. — Мешок ядов за плечами? Гипербола, конечно… Но почему бы и нет, ведь профессиональный убийца в средствах никогда не повторяется. Сложите характер судорожного синдрома, вполне отличимого от случая с Пенкиным, и запах, который я вам только что описал… Ну же, Лавр Феликсович!

Целую минуту Сушко размышлял, а потом, приложив себя ладонью по лбу, произнёс:

— Чёрт дери мою дырявую память… Цикутотоксин, будь он неладен! Экстракт ядовитого вёха! Легендарная цикута! Но, позвольте, этому яду не одна сотня лет…. Однако, цикута растёт там же, где и аконит — в восточной Сибири, там, где много рек и озёр, болот, гор и степей. Немецкий токсиколог Фридрих фон Глёмме отмечает, что отравления цикутой в Германии не наблюдались в последние двести лет. А тут, на тебе, иди кума обниматься.

— А что вы хотите? — возразил ему судебный медик. — Наш убийца эстет своего промысла. Определить следы цикуты и сейчас не всякий сможет. Такие отравления редкость и для Российской империи. Взрослые с ней не ошибутся, а детей от этой душистой напасти никак не уберечь. Так то — дети, а не поляк Юшкевич, явно виновный в смерти Евгения Гагарина. Юшкевич с его оловянными солдатиками теперь сам оказался добычей палача-мстителя. А указание на механизм отравления, я уверен, мы найдём на столе приснопамятного адвоката, и после приватной беседы с его прислугой. Одно хочу вам заметить, Лавр Феликсович, что и в этот раз, после дела Цветочника — Беса, преступник снова опережает время наших криминалистических и сыскных возможностей — он опять впереди нас. Всё! Двигаем дальше, дело не терпит проволочек.

Подойдя с разных сторон, напарники приступили к осмотру стола. Вяземский, вооружившись лупой и пинцетом, продолжил озвучивать увиденное, систематизируя его по степени важности для моделирования механизма убийства:

— Ближе к верхнему краю стола располагается раскрытая книга. Довольно старая и потемневшая от времени. Название, если перевести с французского, означает «История Наполеоновской гвардии». Книга раскрыта на цветной иллюстрации гвардейского гренадера. Почти по центру стола стоит тигель для плавки олова, под ним на керамической плитке располагается пустая спиртовка со сгоревшим фитилём. Внутри тигля слой застывшего олова. Рядом с тиглем находится пустая форма для отливки игрушечного воинства Наполеона. На левой части стола расположены два десятка готовых, раскрашенных оловянных солдатиков. Справа находится тройка свежих изделий. Рядом с ней лежит коробка тюбиков с масляными красками. Тюбики с синей, чёрной, жёлтой и белой красками находятся отдельно, на маленькой палитре, вместе с кисточкой и тряпицей для её обтирания. Синие гвардейские мундиры, белые портупеи, жёлтые лица гвардейцев, чёрные кивера, усы и обувь. Эти цвета являются основными для раскраски. У меня всё… Теперь, увиденное и отложенное в памяти, следует предать логическому анализу. Что в этой картине, Лавр Феликсович, вам кажется необычным, выбивающимся за грань обыденности?

Собираясь с мыслями и подбирая факты, Сушко задумался, а потом выложил суть своих наблюдений:

— Теперь я не удивляюсь увлечению Юшкевича. Поляки всегда благоволили Наполеону, ведь именно на его стороне они воевали с Россией в 1812 году. А ведь до Бородина был ещё и Смоленск, где к французам присоединился целый полк смоленской польской шляхты. Прошу прощения за отступление. Итак… Тигель запалён до предела, потому везде распространился запах окалины. Юшкевич, безусловно, был весьма прижимистым господином. Спирта в спиртовку он наливал буквально чуть-чуть, на один раз. Спирт ночью прогорел, а фитиль выгорел, потому дымом и пахло. Жадность хозяина спасла от пожара и его жилище, и весь дом. Краска на свежих солдатиках уже высохла. Однако, выглядят они светлее, чем собратья слева. На страницах книги я вижу следы синей и белой красок, которые имеются и на губах трупа. Заметьте, Пётр Апполинарьевич, нестойким, совсем не по Андерсену, оловянным солдатиком оказался пан Юшкевич. Механизм отравления? По мне, так он лежит на поверхности: губы, пальцы, книга. Прямо, как в романе Дюма-отца «Королева Марго» — ядом пропитали страницы книги и, слюнявя пальцы для листания, Юшкевич впитывал яд. Или не так? Я ловлю ваш критический взгляд к моему выводу, Пётр Апполинарьевич.

— Уважаемый сыщик, — возражая Сушко, Вяземский прикрыл глаза, чтобы не выдавать своей беспощадной критики к словам друга и вновь не использовать уничижительное «ну-ну, сударь». — Дело не в пропитке паром цикуты книжных страниц… Для Юшкевича «История Наполеоновской гвардии» — реликвия, с которой он никогда не расстаётся: спит, ест с ней и, уверен, носит на службу. Никто не сможет вынести данную книгу, чтобы пропитать страницы ядом. Дюма — всего лишь беллетристика на потребу, ищущим приключенческих ощущений, натурам и не более… Дело в самой краске… В краске, дорогой мой, Лавр Феликсович!

Тут оба представителя Сыскной погрузились в недолгое молчание: сыщик пытался вникнуть в выводы судебного медика, а тот — молча собирал краткие, но крайне убедительные, доводы в пользу своей версии.

— Почему последние, будем называть их новыми, оловянные солдатики светлее предыдущих? Потому что в четыре, самых потребных, тюбика красок был добавлен концентрированный масляный раствор экстракта цикуты. Две капли такой концентрации и неминуемая смерть через 10-15 минут. А сколько этих капель в четырёх тюбиках? Столько, что отравить можно пятерых. Ещё раз гляньте на новеньких солдатиков, и вы убедитесь, что потёки краски, неожиданно ставшей более текучей, более жидкой, адвокат убирал открытым пальцем. Вначале он его обтирал тряпицей, но, с головой предавшись любимому делу, вскоре забыл про этот момент. Однако, следы красок уже пятнали страницы книги-реликвии, которые снова нужно было листать, осваивая нужный текст. И Юшкевич стал слизывать краску с пальцев. Слизывать, обеспечивая непрерывный ток яда внутрь. В какой-то момент начались судороги, и Юшкевич потерял сознание — ему уже было ни до тигля, ни до горящей спиртовки. Доказательства? Глядите через лупу, которую я сейчас навёл на горлышко тюбика с синей краской. Видите малюсенькое отверстие? Оно повторяется и на трёх других тюбиках. Вспомните, наш убийца весьма просвещён и крайне современен. В Европе начинают иметь хождение медицинские стеклянные шприцы с металлическими полыми иглами. Вещь применяется для внутримышечного и внутривенного введения лекарств. За этим методом стоит ближайшее будущее. Последнее, на что хочется обратить ваше внимание, для приготовления такой формы яда нужна приличная лаборатория или доступ к ней. К слову сказать, сегодняшние пробы рвотных масс и краски я отправлю на кафедру моего наставника Ивана Максимовича Сорокина — хорошо известного в России токсиколога. У него самая лучшая в стране лаборатория по выявлению и идентификации ядов. Теперь необходимо опросить прислугу, к которой у меня всего три вопроса.

Сушко и Вяземский, прикрыв дверь кабинета адвоката, вернулись в гостевую залу и позвали Антона Громова, опрашивавшего свидетелей. Осмотревшись, сыщик удивлённо хмыкнул:

— Ого, господа. Интересно девка пляшут... И это апартаменты простого присяжного поверенного Окружного суда? Подобные адвокаты лишены государственной службы и содержатся лишь самими судами. Таким образом много не заработаешь. Бьюсь об заклад, более, чем приличное, дворянское наследство и богатая частная практика имеют место быть.

Нового Громов ничего не сказал и, тогда друзья приступили к беседе с кухаркой и горничной Юшкевича.

Вяземский обратился к кухарке по имени Гликерия:

— Скажите, сударыня, не находили ли вы в ближайшее время блюдце с бумажным пеплом и незнакомую вилку с гравировкой в виде буквы «Г».

Гликерия подтвердила оба названных факта, и указала время находок — третьего дня.

Удовлетворённо кивнув, и записка-предупреждение была и вилка-символ тоже, Сушко спросил горничную Варвару Акимовну:

— Скажите, милейшая, где вы купили краски, что сейчас лежат на столе в кабинете вашего хозяина? Упаковка-то новая… Говорите правду, я не собираюсь вас задерживать.

Варвара Акимовна стушевалась и потупила глаза, пальцы, державшие носовой платок, заметно дрожали:

— Простите, ваше благородие, так вышло… Я не со зла… Я не виновата. У меня есть привязанность — часто посещаю уголок Невского, где собираются художники, пишут пейзажи, продают картины… Страсть, как люблю, это наблюдать. Ваше благородие, красота же неимоверная… Вчера утром хозяин дал мне деньги на покупку новых красок, старые уже совсем иссякли. А на Невском, пока любовалась картинами, ко мне подошёл молодой человек. Такой, немного странный… Всё кутался в балахон, что носят художники. Волосы прятал под шляпой, а лицо и голос нежные, почти женские, ей Бог, странные. Безбородый, а усы клееные. И пахло от него по-женски — духами. Так вот, краски он мне продал за полцены. Хозяин наш скупердяем… был, царство ему Небесное — копеечки лишней не выпросишь, а тут целый рубль остался. Ну и взяла я… Каюсь, ваше благородие, не арестовывайте, Христа ради.

На этом работа на места преступления закончилась, и Сушко с Вяземским и Громовым вернулись в Сыскную.

***

В Сыскной вернувшихся подчинённых уже ожидал Шереметевский, но по его лицу нельзя было что-либо сказать о результате посещения главы адвокатской конторы, в которой трудился Михаил Курпатов.

— Конторой «Адвокатское бюро А. А. Зеленина» владеет сам Анатолий Андреевич Зеленин, — постукивая пальцами по столешнице и поджимая губы, первым заговорил Леонид Алексеевич. — По словам оного, Курпатов — сущий ангел. Вдумчив, исполнителен, начитан, за время его пребывания в конторе ничего подозрительного не происходило. И главное, признаков какой-либо болезни Курпатов не имеет. Я поделился с Зелениным своими подозрениями. На что тот мне заявил: «Пока нет свидетелей преступлений Курпатова и его признания в них, ни один суд за это дело не возьмётся, а любой адвокат развалит его в два счёта». А ведь Зеленин прав, как его не назови. Прав, зараза.

— По крайней мере, странные взаимоотношения между начальником и подчинённым, не находите, Леонид Алексеевич? — включился в разговор Сушко.

— Нахожу, Лавр Феликсович, определённо нахожу, — ответил Шереметевский. — Может я на воду дую, но обратите внимание на отчество Курпатова — Анатольевич. Неужто он внебрачный сын Зеленина? Однако, всё это домыслы, за уши притянутые… Хотя, стоит поднять регистрационные книги. А что у вас, Лавр Феликсович, какие результаты по смерти Юшкевича? Насильственная ли она?

Сменяя друг друга, сыщики и судебный медик изложили картину и причину смерти поляка.

— Снова экзотическое отравление, — недовольно заявил Шереметевский. — Ох, смущает, просто напрягает меня их повторяемость и атрибутика. Записки, вилки… Серия выходит, господа. Серия… Если точно помню, то в списке причастных к делу Гагарина остаются двое. Сам Курпатов и его предыдущий начальник — Андрей Игнатьевич Свистунов, основной свидетель обвинения своего сотрудника Евгения Гагарина. А что мы можем противопоставить убийце-палачу? Только предупредить их об опасности и выставить наружное наблюдение. Охраной-то мы их обеспечить не можем. Где доказательства, что смерть угрожает именно им? Мнится мне, что, указанные личности, вскоре сами обратятся к нам за помощью. Они уже получили или ещё получат записки с условиями мстителя и угрозами смерти за ослушание. Да ещё эти запахи. Я совсем не разбираюсь в парфюмерии. Как пахнет этот самый жасмин?

— Я знаю, у кого спросить, — пообещал Сушко.

Антон Громов вызвался поискать в регистрационных книгах и церковных материалах сведения о родословной Михаила Курпатова. Шереметевский обещал через нынешнего работодателя Курпатова передать Михаилу предупреждение о грозящей опасности. Климу Карентникову выпало встретиться с Андреем Игнатьевичем Свистуновым. Сушко оставался в Сыскной, как координатор будущих действий и необходимой помощи.

Близился вечер, Вяземский засобирался на ужин. Беспокоясь о его здоровье, Ильзе всегда выказывала неудовольствие опозданиями хозяина на это важное и нужное мероприятие. Пётр Апполинарьевич поймал вопросительный взгляд Сушко, касающийся впечатлений о Лизе. И Вяземский мягким, убедительным голосом произнёс:

— Не спешите, голубчик… Не спешите. Это ваша жизнь и прожить её суждено только вам. Вам и никому более. Я не хочу, чтобы вы о ней жалели.

Прихватив букет белых роз, Лавр Феликсович отправился за Елизаветой Свечиной. Всю неделю Лавр придавал своему жилищу светский вид: убирал, мыл, чистил, проветривал, переставлял мебель. К великому удовольствию сыщика Лиза согласилась посетить его квартиру на Офицерской 13, она располагалась совсем рядом с её салоном — ехать никуда не нужно. Выпив шампанского и закусив фруктами, влюблённые предались интимной беседе — для душевной близости больше не было никаких преград и условностей. От родителей в квартире Сушко осталось фортепиано. И Лиза, прилично музицируя и обладая обворожительным голосом, исполнила «Отцвели хризантемы» и «У церкви стояла карета». В словах романсов сквозили грусть-тоска и отчаяние любящей женщины. Лавр потерял голову — он любил и был любим, а предмет горячего и страстного обожания, протяни руку, и она — вот, здесь, рядом. Тут стойкий оловянный солдатик Лавр Феликсович Сушко окончательно сломался. Сгорая от возбуждения, Лавр целовал её шею, плечи, грудь и пальцы, жадно вдыхая неповторимый аромат любимой женщины, вкус и запах запоздалой любви. Зов плоти обуял Сушко, а Лиза не сопротивлялась, не отстраняла и не гнала его. Тут сыщик столкнулся с очередным испытанием, выпадающим на долю каждого мужчины, оказавшегося в подобной ситуации. Сплошная шнуровка, 14 крючков и 12 пуговиц, которые нужно было расслабить, расстегнуть, а лишь потом снять женское нижнее бельё. Лиза помогла Лавру избавить себя от одежды. Он коснулся её, благоухающих цветами, волос и вспомнил, а потом, найдя милое лицо, спросил:

— Лиза, а как пахнет жасмин?

Женщина загадочно улыбнулась, и, приложив палец к губам, задула свечи. И стойкий, в отношении криминала и любых его угроз, Лавр сдался и упал в постель рядом с Лизой. Короткий миг, и окружающий мир для сыщика перевернулся, закрутился каруселью чувств и ощущений. Лавр не придал значения, проступающей изнутри, скованности, холодности и эмоциональной скупости любимой. Но разве это так важно, с каждым последующим днём они будут лучше и ближе знать друг друга, тогда неловкость Лизы пройдёт — обернётся ответной страстью.

_______________

1. Смоленские поляки — это исключительно смоленская шляхта, потомки польско-литовских шляхтичей и офицеров, осевших на Смоленщине во время нахождения ее в составе Речи Посполитой (XVII в.). К XIX веку они практически полностью обрусели, приняли православие, но сохранили дворянский статус, отличный от великорусского, и католического государства.

2. Отравление цикутой — этот метод убийства наиболее прославлен в Древней Греции, где в 399 г. до н. э. был отравлен философ Сократ. Цикута была использована и дальше, но массовое применение растительных ядов в Древнем Риме приводит к отравителю Локусте (I в. н.э.).

Глава 14

Глава 14. Холодное блюдо.

На службу Лавр Феликсович появился в приподнятом настроении, улыбка не сходила с его губ. Заметив перемену в поведении друга, Вяземский спросил напрямую:

— Лавр Феликсович, что привело вас в состояние такой, непривычной для вас, приподнятости духа? Что является причиной вашей внезапной эйфории?

— Жизнь, — коротко ответил Сушко, ему ни с кем не хотелось обсуждать причинность своего поведения, даже с всегда деликатным Вяземским. И тот, кивнув в знак согласия, больше не задавал подобных вопросов. Проницательный медик и без слов понял, что Сушко всё ещё находится под воздействием минувшей ночи — он всё ещё там и ждёт не дождётся сегодняшнего вечера. Но служба не желала ждать и давать поблажки. В дверях помещения сыскных агентов материзовался неутомимый дежурный и доложил:

— Ваше благородие, Лавр Феликсович, к нам рвётся госпожа Курицына. Утверждает, что у неё есть срочное дело до господина Каретникова, но его благородие отсутствуют по причине занятости. Примете просительницу или ей ждать возвращения Клима Авдеевича?

— Примем, — коротко бросил Сушко, и волей случая, настроился на рабочий лад. Воздыхающего и томящегося желанием гимназиста больше не было — его сменил розыскной профессионал. Вяземский улыбнулся и удовлетворённо хмыкнул — слава Богу, всё становится на свои места.

Анфиса выглядела усталой, крайне измотанной — лицо серое, осунувшееся, частый кашель вздымал грудь. Только глаза по-прежнему горели неугасимым внутренним огнём, желанием и необходимостью жить. Войдя в помещение, она протянула Сушко записку, сопроводив действие уточнением:

— От вашего человека. От Стрелка.

Сушко знаком предложил Курицыной присесть на табурет, а сам принялся читать долгожданное послание Румянцева. Вяземский присоединился к чтению, глядя из-за плеча сыщика:

«Среди бандитов крайний раздрай. У Циклопа осталось два боевика, а люди атамана-короля «крестовых-трефовых» — Тимофея Трунова, по прозвищу Лютый, все целы и невредимы. Теперь их десять, а десять стволов — это сила и власть. Циклоп не желает делиться с Лютым награбленным в банке. Сейчас противостояние королей достигло пика. Предсказать ничего невозможно. Объявлен общий сход в известном вам явочном флигеле. Будут все. Точный срок узнать не смог. Предположительно завтра ночью. Суздалев уточнит. Сделаю так, чтобы его не хватились. Готовьтесь уже сегодня. Можно взять всех уголовных, включая главарей. Торопитесь, господа!».

— Сударыня, когда вы получили эту записку, — Сушко охватил розыскной азарт. Вот он финал — конец операции уже близко. Наконец-то предоставилась реальная возможность захлопнуть мышеловку и покончить с «Черными королями» раз и навсегда. А вместе с ними и с торговцами оружием в армейских погонах. Вернуть деньги банку. Уже завтра.

— Сегодня рано утром, ваше благородие, — ответила Курицына. — Я виделась с Суздалевым и вашим человеком — со Стрелком, он и послал вам эту бумажку.

— Что Стрелок передал на словах? Что сказал дополнительно? Как он там держится? — вопросы Сушко сыпались один за другим.

— Извините, ваше благородие, но там по душам не поговоришь, не то место… , — продолжила излагать Анфиса. — Кругом глаза и уши. Стрелок говорил, что для дела понадобятся все резервы. Иначе будет немалая стрельба и потери с обеих сторон. Выглядел нормально, не нервничал. Да и на благородного он совсем не похож. Крестьянское детство и юность прямо на лбу написаны. Грязный, неухоженный и, покорнейше простите, вонючий, как хорёк… Там другое поразило меня, господа. Хозяин ночлежки Раков до дрожи в коленках боится моего Ивана. Просто жутко трусит, обливаясь потом, глаза полны ужаса. По его словам «за любой косяк, даже за невпопад сказанное слово, Циклоп мог посадить на нож, не разбираясь в причинах проступка». Ивана я знаю много лет, и это, именно, он помог мне содержать сильно хворую дочь Юлию. Никогда я не видела такого зверства со стороны Ивана Кручинина. Разве зверь может так маскироваться, оставаясь обычным, сердобольным человеком? Не хищником человеческим, а простым сострадателем горя людского.

Анфиса снова закашлялась, поднося ко рту носовой платок. Глядя на женщину, Вяземский мягко, но утвердительно произнёс:

— Вам к врачу надо, голубушка. Чахотка крайне коварна.

Курицына, усмехнувшись, глянула на медика, а потом её взгляд стал осуждающим — какой доктор, мне сейчас в камеру возвращаться. На глаза Анфисы набежали слёзы — перехватили дыхание, но она ответила, потому что должна была так поступить:

— Куда уж мне, ваше благородие. Меня Юленька ждёт, а я вот… тут, у вас нахожусь. Что говорить, за дело. Как баба, путалась с самим Иваном Кручининым, Циклопом, как вы его называете. Да, но не из-за меня погибли люди в банке… Разве я этого желала, стремилась к этому, стреляла в них, сердешных? Нет, я остаюсь человеком, женщиной и матерью. Вот так, господа сыщики… Именно за это меня и судите. Или сами проживите мою жизнь за меня.

От нахлынувшего сострадания к живому человеку, у Вяземского дрогнули губы, но он совладал с собой, и непререкаемым тоном произнёс, обращаясь, скорее к Сушко, чем к безнадёжно больной Анфисе Курицыной:

— Не беда, сударыня. Если вы соблаговолите согласиться, я завтра могу вас здесь осмотреть. Лекарства я принесу с собой. Уверен, полицейское начальство против не будет. Да, Лавр Феликсович?

— Непременно, — ответил Сушко и конвойный проводил Курицыну в камеру временного задержания в Сыскной. За Курицыной закрылась дверь, и наступила долгожданная тишина, временный покой. И тут на пороге снова появился дежурный, фуражка которого съехала на затылок. Глаза служителя закона, без всяких вопросов, отразили глубину проблемы:

— Ваше благородие, Лавр Феликсович. Беда… Вас и господина Вяземского на себя вызывает ваш коллега — Клим Авдеевич Каретников. У него на визите убийство. Отравление… Его благородие настаивает на вашем выезде и участии в совместном осмотре трупа… Там разбираться надо, господа сыщики. Прошу прощения, так он передал.

Сушко хорошо помнил, что Каретников с утра направился на беседу с директором СПКПКС (Санкт-Петербургской Казённой Подрядной Конторы Строительства) — Свистуновым Андреем Игнатьевичем, свидетелем обвинения по делу Гагарина. Только вот почему Свистунов оказался не на службе, а дома, да ещё мёртвым?

Сушко задержал полицейского на несколько минут. Спрятав записку Румянцева в конверт, сыщик передал его дежурному с наказом:

— Следи за появлением господина помощника начальника. Вручишь лично в руки. Беречь, никому не показывать, самому не читать! На словах Леониду Алексеевичу передай, что мы к вечеру вернёмся. Обязательно вернёмся.

— Рад страться, ваше благородие, — вытянувшись выпалил дежурный и развернувшись, как на плацу, покинул помещение сыскных агентов.

Свистунов владел собственными апартаментами в многоэтажном доме на углу Невского и Литейного проспектов. Картина пристального внимания к смерти известных столичных персон повторялась с неизменным результатом. Снова толпились полицейские различных рангов и ведомств, репортёры газет, вездесущие зеваки-бездельники. Ничего нового — ничего необычного, обыденная жизнь петербургской элиты. Сушко давно перестал обращать внимание на её атрибутику, совсем далёкую от остальных жителей города на Неве. Клим Каретников встретил коллег у входа в апартаменты Свистунова. Он уже опросил прислугу и выслушал местных полицейских чинов. Прямых свидетелей происшедшего не было, а все остальные лишь констатировали факты уже случившегося. Снова смерть в «запертой комнате». Апартаменты отперла пришедшая этим утром прислуга. Вчера вечером, по словам той же прислуги, Свистунов находился в добром здравии, но при этом сильно нервничал и всем был недоволен. Вяземский официально поздоровался с Каретниковым, его он встречал на месте смерти следователя Пенкина. Сушко, вместо приветствия, просто кивнул сослуживцу, что могло означать и «здравствуйте», и «ведите в квартиру», и даже «показывайте тело».

Квартира Свистунова состояла из нескольких помещений: прихожей, гостиной, кабинета хозяина и кухни с ванной комнатой. Тело умершего находилось на полу в гостиной. Хорошо зная профессиональное поведение обоих сыщиков на месте преступления, Вяземский отправил Каретникова направо — осмотреть кухню и ванную комнату, Сушко — налево, осмотреть кабинет Свистунова. Сам же принялся за осмотр пола в гостиной, ковра и венских стульев, стол он пока не трогал. Первым освободился Сушко, разочарованно разведя руками, он присоединился к судебному медику, уже вплотную стоящему к трупу. Вяземский цепким взглядом окинул тело Свистунова и сделал знак Сушко достать блокнот и карандаш. Их дуэт сложился давно и прижился сразу: один смотрел и говорил, аргументируя мнение об увиденном, второй записывал всё услышанное от эксперта.

— Тело находится позади стола. Поза боксёра — кисти, сведённые в кулаки, защищают лицо и голову. Слева лежит опрокинутый стул, — привычным тоном принялся комментировать Вяземский. — Лицо синюшное. Кожа тела и конечностей сухая, очень бледная. В стадии агонии умирающие обильно потеют, а здесь — совсем наоборот. Сухость кожи сочетается с сухостью слизистых рта и глотки, язык подобен жёсткой щётке. Ни слюны, ни следов рвоты вокруг нет. На лице маска глубокого, животного ужаса. Веки распахнуты, взгляд фиксирован перед собой, что говорит о параличе глазных мышц, иначе глаза бы смотрели вверх. Зрачки намного шире, чем при обычной смерти. Тонус глазных яблок остаётся высоким, даже с учётом времени смерти — 12 часов назад, что соответствует высокому внутриглазному давлению. Причина смерти — остановка кровообращения, затем дыхания. Для ответа на вопрос, что вызвало эти явления, нужно осмотреть стол и всё, что на нём стоит. Теперь ваш выход, Лавр Феликсович. Что же случилось с господином Свистуновым, и является ли его смерть насильственной, то бишь, криминальной?

Глаза Сушко загадочно блеснули — в этот раз сыщик оказался во всеоружии.

— Непременно, — отозвался он своим коронным словечком, в этот раз означавшим полную уверенность в своей правоте.

— Если сложить маску ужаса на лице жертвы, как проявление жутких галлюцинаций, паралич глазных мышц и широченный зрачок, сочетающийся с сухостью кожи и видимых слизистых… Складывается впечатление об отравлении…

Здесь Сушко сделал театральную паузу, но этот момент не тронул опытного судебно-медицинского эксперта. Вяземский спокойно ожидал конца выводов Сушко.

— ... Белладонной, Пётр Апполинарьевич! — выпалил сыщик. — Именно белладонной. Смерть насильственная, сомнений нет. Использована очень высокая, просто убийственная, концентрация вещества.

— Браво, Лавр Феликсович. Вытяжкой из красавки, на латыни Atropa belladonna. Отсюда и название лекарства «Атропин». Браво, друг мой! — похвалил напарника Вяземский. — Налицо комплекс тяжёлых атропиново-скополаминовых реакций. В итоге сердце не выносит длительного весьма частого ритма, оно отказывает — останавливается. А без эффективной сердечной деятельности и дышать невозможно. Всё складывается, Лавр Феликсович.

По всему было видно, что Вяземский удовлетворён ответом.

— Ну, сударь, теперь дело осталось за малым, — пришла очередь улыбаться Вяземскому. — Даю вам полный карт-бланш. Найдите орудие убийства и смоделируйте механизм отравления.

«А почему бы и нет?» — пронеслось в голове сыщика, и он, согласно махнув рукой, шагнул к столу.

— На столе Свистунова наблюдаются следы позднего ужина, точнее перекуса, — нет, Лавр Феликсович не пародировал Вяземского, не старался походить на него, но манеры речи друга, иногда прорывались наружу, вызывая добрую улыбку судебного медика. — Любил покойник покушать буженины перед сном. На тарелке лежат пять ломтиков холодного блюда. Полтора ломтика были измельчены ножом, который находится справа от тарелки. Буженину Свистунов заедал хлебом. На блюдце справа остался один кусок. А вот это странно… Вилка валяется на самом краю стола, когда аккуратный человек кладёт её на край блюда с закуской. Возможно, предмет выпал из, вмиг ослабевшей, руки жертвы, когда яд уже начал действовать. Теперь осмотрим вилку. Обратите внимание, Пётр Апполинарьевич, она с буквой «Г» на рукоятке.

— Не трогайте вилку, Лавр Феликсович! — из-за спины Сушко крикнул Клим Каретников. Он уже осмотрел отведённые ему помещения и с интересом следил за действиями коллег.

— Спасибо, Клим Авдеевич, — отозвался Вяземский, затем достал из саквояжа лупу и матерчатые перчатки. И уже сам приступил к детальному осмотру опасного предмета.

— Господа, обратите внимание на зубцы вилки. Они остро отточены, а сверху покрыты смолянистым налётом, — терпеливо пояснил судебный медик. — Укол может быть смертельным, особенно, когда жертва в приличном возрасте или имеет сердечные болезни. Но Свистунов оказался аккуратен и не укололся. Налёт на зубьях толстый, что говорит об огромной концентрации яда. Но слюна, как активная среда, способна растворить ядовитую плёнку, которая имеется и ниже зубцов вилки. Не могу утверждать подобное в отношении Свистунова, но многие едоки любят облизывать вилку во время еды. Хочу заметить, хлеб, как углеводный продукт, способен ускорить наступление отравления. Он всасывается намного быстрее мяса и жира, открывая быстрый путь яду. Конечно, я возьму пробы пищи на содержание в ней отравы, но и без лаборатории могу сказать, что яд туда не добавляли. Вытяжка из красавки обладает свойством окрашивать всё, к чему прикасается. В результате, на буженине и хлебе проступили бы пятна. Судя по манерам, Свистунов был гурманом, и такие продукты есть бы не стал — выбросил бы в помойное ведро. Вот такое, господа, холодное блюдо имеет место быть. Месть тоже — блюда, которое употребляют холодным. Исключительно холодным.

— Почему никто из прислуги не укололся отравленной вилкой и не отравился сам? — задал вопрос Клим Каретников.

— Это мы у прислуги и спросим. А вы, Клим Авдеевич, что-нибудь обнаружили? — вопросом на вопрос ответил Вяземский. Здесь было не до окивоков, дело прежде всего.

— На кухне я нашёл блюдце с бумажным пеплом, Пётр Апполинарьевич, — Каретников продемонстрировал свою находку, бережно держа её в руках. — Записка сожжена вчера вечером, после ухода прислуги. Сожжена, как и в предыдущих случаях письменного послания мстителя к жертвам — Пенкину и Юшкевичу. Объём пепла позволяет судить о размере бумаги. Она была совсем не короткой, как обычная записка. Похоже на целое послание. О чём можно столько писать? Зачем потом жечь?

Вяземского всегда впечатлял пытливый ум Каретникова, его въедливое желание задавать вопросы и непременно получать ответы. По сравнению с Сушко, Каретников был другим, иным типом мыслителя, более близким самому судебному медику. Потому Пётр Апполинарьевич охотно вступил в объяснения:

— Клим Авдеевич, я с удовольствием отвечу, но это будет лишь моё личное мнение, основанное на логике действий и событий. Наш убийца — и мститель, и судья, и палач, но он не продукт эпохи древнего Джихангира. Преступник вполне современный человек, потому так и поступает: конкретной личности он предъявляет конкретные обвинения, затем выставляет условия, при невыполнении которых, казнит ослушника. Рука Джихангира опасен тем, что он высокообразован и крайне деятелен. И ещё тем, что безвольный раб безумного культа восточных убийц. Все его жертвы ослушались, потому и стали трупами, приняв жуткую, мучительную смерть. Я сейчас мысленно пытаюсь воспроизвести письменное послание убийцы, и бумага получается совсем не короткой. Почему жгли все эти послания, на этот вопрос вам может ответить сам Лавр Феликсович.

Сушко не задержался с ответом:

— По логике событий, как выражается Пётр Апполинарьевич, причин может быть несколько. Таким было условие убийцы. Уничтожали улику против себя. Не хотели, чтобы кто-то ещё знал об их грехах. Верное предположение выберет сам преступник, когда мы его поймаем. Парадокс ситуации заключается в том, что выполни троица условия Руки Джихангира, и все бы остались живы. Сивистунов же намеренно очернил Гагарина на суде, потому что скрывал взяточничество и казнокрадство в своей конторе, к которым очевидно и сам приложил руку.

— Что же это за условия такие невыполнимые, что не самые твёрдые и волевые на этом свете господа пошли на смерть, но их не выполнили? — не унимался с вопросами Каретников. Но этими же вопросоми задался и Сушко. Тут оба сыщика, как по команде, глянули на Вяземского. Судебный медик, судя по всему, сам озадачился этим феноменом. Однако, ничуть не смутившись, ответил:

— Здесь, как раз, всё до обыденного просто, господа… Угрозы они в серьёз не восприняли. Или… Выполнение требуего для них было смерти подобно. В этом случае и обвинения, и сами условия преступника являются мотивом его преступлений. И мотив этот — месть. За что? И здесь ответ лежит на самом виду — за муки и смерть оболганного Евгения Гагарина. Вот почему мы постоянно натыкаемся на его вилки. Вот почему внимание мстителя обращено к основным участникам процеса над ним. Как там говорили древние римляне: «Nolite iudicare ut non iudicemini» — Не судите, да не судимы будуте. Как юристы, господа, вы со мной можете и не согласиться, тогда я приведу другую цитату: «Судите по правде, ею вам и воздастся».

На этом осмотр апартаментов покойного Свистунова закончился. Настало время уточняющего разговора с прислугой. Иной человек, чем он богаче или знатнее, тем скупее и прижимистее в расходах. И сегодняшние домашние свидетели, как и у Пенкина с Юшкевичем, не стали исключением. Снова пара приходящих работниц, постоянным ведь платить нужно втрое, да ещё и жильё предоставлять. Нет, означенные господа не желали подобных неудобств и трат. Хотя не развратничали напропалую, на бегах не ставили и в карты не играли, на бирже ставок не делали, то есть попусту нажитое не тратили. А зачем оно им теперь?

Кухарка всегда приходила к Свистунову первой, и вчера утром нашла под дверью вилку, завёрнутую вокруг зубцов обрезком бумаги. Находку не разворачивала — передала хозяину, а тот положил её на стол в гостиной. Кто бы мог подбросить странную посылку, она не знала. В последние дни подозрительных людей не встречала и не видела. У кухарки был чрезвычайно общительный характер, она говорила без умолку. Немудрено, что преступник всю информацию о Свистунове, мог получить именно от неё. Опрос горничной ничего нового не дал. И троица поспешила вернуться в Сыскную.

***

Шереметевский и Антон Громов уже были на месте, как и все сыскные агенты, собранные по команде начальства. Семён Малахов что-то сосредоточенно рисовал карандашом на листе бумаги. Люди тихо переговаривались, старались не шуметь и не мешать Семёну работать. Кроме Малахова никто не знал по какому поводу объявлен сбор. С появлением Сушко, Вяземского и Каретникова всё изменилось. Сыскные оживились и загомонили, приветствуя старшего и надеясь на скорое разрешение всех вопросов, а, прежде всего, причины поспешного сбора. Тут же послали за Шереметевским, и тот не заставил себя ждать.

— Завтра вечером всей Сыскной предстоит ответственная, но очень опасная операция, — голос Леонида Алексеевича звучал уверенно и напористо. — Берем банду «Чёрные короли». В наличии у лиходеев больше десяти стволов, и будьте уверены, они их точно пустят в ход. Кроме вооружённых уголовников, на месте их схода будут деньги, добытые бандитами в банке, и партия нераспроданного оружия с воинских складов. Без потерь нам одним не справиться, а потери ни мне, ни вам, господа, не нужны. После получения известия от нашего агента в банде, я связался с гарнизонным командованием и испросил нам в помощь подразделение под командой, известного нам, капитана Раскатова-Горского. По устоявшемуся мнению Жандармского управления — там, где оружие, там и террористы-революционеры, потому и жандармов я просил поучаствовать в нашей акции, пусть довольствуются подпольным оружейным складом. При всём том, планирование, контроль и руководство остаётся за нами, как и ответственность за результат. Кто занимался планом бандитского явочного флигеля у «Стеклянного коридора»?

— Я, Леонид Алексеевич, — ответил Малахов и разложил перед Шереметевским подробный план дома и его окрестностей. — Стрелками я обозначил удобные подходы для блокировки банды. Крестиками отметил возможные отходы бандитов при бегстве. Теперь можно заняться расстановкой наших сил.

— Прошу прощения, господа. А как же быть с помощью полицейской части, на территории которой находится Вяземская лавра? — неожиданно, перебивая Малахова, вопросил Сушко. Складывалось впечатление, что этот момент продолжал волновать старшего сыщика. — Полицейское оцепление места операции совершенно необходимо! Иначе постреляют гражданских, а местные в лавре хорошо знают все ходы и выходы. Как же без них?

— Полноте, голубчик, — отозвался Шеретевский, ловя себя на том, что ещё не озвучил такую важную часть плана. — Всему свой срок… Я это сделаю завтра — озадачу тамошнее начальство за час до начала операции, перед тем, как у городовых будет смена караулов, и тогда они числом удвоятся. Почему не сейчас? Не исключаю такую возможность, что в этом случае, уже сегодня к вечеру, бандиты будут знать обо всех наших инициативах. Утечку информации стоит предотвратить сразу. Да, утечку от местных полицейских, иначе, почему столько времени они не могут обуздать и вывести весь лаврушный криминал. Вам же, Лавр Феликсович, советую озаботиться составом группы для прикрытия и вызволения Румянцева из банды. Этот отважный парень не должен пострадать. Бандитов и главарей старайтесь брать живыми. Живыми, а то для следствия и суда работы не останется. С помощью живых мы имеем возможность выйти на преступников в армейских погонах, раз и навсегда сломать механизм их преступной деятельности. А если нет, к чему тогда все наши усилия и жертвы?

Основная часть совещания сыскных на этом закончилась, и в помещении остались лишь причастные к делам Сапожника и Руки Джихангира, так сыщики прозвали неуловимого убийцу-мстителя. Первым взял слово Антон Громов и доложил результаты работы с учётными книгами и метрическими документами в отношении Михаила Курпатова:

— Михаил Анатольевич Курпатов, 24 марта 1862 года рождения. На сегодняшний день возраст больше 30 лет. Наследный мещанин. Проживает один по известному нам адресу. Близких родственников не имеет. Мать: Вероника Ильинична Курпатова, умерла 7 лет назад от мозгового удара. Жила на наследство, оставленное богатым отцом и дедом. На службе и работах отмечена не была, представлялась домохозяйкой. У Михаила Курпатова в графе отец стоит: «сведения отсутствуют». Однако означенный господин отчество имеет. По изученному материалу адвокат Зеленин прямого касательства к семье Курпатовых не имеет. Но, следует заметить, что Курпатова в молодости обращалась к Зеленину по поводу наследственной тяжбы с отцом, тот хотел лишить Веронику Ильиничну наследства. И знаете почему? Будущая мать Михаила злоупотребляла алкоголем и вела разгульный образ жизни, перебирая содержателей. Зеленин отстоял лишь часть наследства Курпатовой, остальную часть отец завещал на благотворительность. Возможно, дед и не знал, что у него будет внук.

— Беспросветное, полное лишений и унижений детство — причина многих проблем взрослых, в том числе, и уголовных преступлений, — заметил Вяземский.

Шереметевский ничего нового из очередного разговора с Зелениным не вынес, но обещание своё выполнил — предоставил начальнику возможность самому вразумлять своего подчинённого. Известие о смерти Свистунова Шереметевский принял со вздохом, но стоическим терпением. Вся надежда была на сговорчивость и здравомыслие со стороны Курпатова.

Долгожданный вечер, наконец, наступил. Сушко, в ожидании бурного продолжения вчерашнего свидания, чуть ли не бегом устремился к салону Елизаветы Свечиной. Огромный букет белых роз тяготил руки сыщика. Шесть рублей — им никак не цена. Пусть это будут последние деньги, но, отнюдь, не последние чувства к предмету обожания. Можно голодать, но обидеть любимую никак нельзя. Глаза Лавра туманила мысль о предстоящем наслаждении всем естеством избранной женщины. Душа и тело уже были готовы к интимной близости с неповторимой Лизой. Сейчас он боготворил её и был готов носить на руках. Прошёл целый час, но Свечина не появилась. Её не было, и это очень тревожило Сушко, тревожило и рождало всевозможные, тревожные опасения. Кто решил отомстить, наказать сыщика с длинным носом, который он всюду суёт, Циклоп или сам Лис? Что они захотят за живую и нетронутую Лизу? Чем теперь будут шантажировать самого сыщика?Подозревать и ожидать можно многое, но, в какой-то момент, Сушко снова стал сыщиком. Эмоции ушли на второй план: их место заняли трезвый расчет и розыскное чутьё.

Лавр Феликсович решительно вошёл в салон и, используя служебное положение, проник в кабинет хозяйки. Сюин Хуан — миловидная женщина в восточных одеждах изумилась появлению полиции в её заведении, но согласилась ответить на все вопросы Сушко. По-русски дама говорила с акцентом и заменяла букву «л» на «р».

— Господин порицейский может мне верить крепко. Я никогда не нарушать ваш закон. Госпожа Свечина у нас не работать сейчас… Госпожа парфюмер увориться сегодня. Где она есть, я никак не знать, простите господин порицейский… Она прохой черовек, да?

На просьбу Сушко показать рабочее место Свечиной, хозяйка отреагировала холодно — без всякого интузиазма, но всё же проводила сыщика в отдельное помещение — парфюмерную лабораторию. Лаборатория выглядела совершенно обычно: трубки, колбы, реторты, пробирки. На полках стояли флаконы с солями и маслами, лежали пакеты трав — что и зачем, без Вяземского не разобраться. Не попрощавшись с хозяйкой, сыщик покинул салон. Ноги сами понесли его домой. В квартире до сих пор сохранился запах Свечиной. А на столе Лавра ожидал сюрприз. Листок белой бумаги выделялся даже на фоне сумерек, и Сушко схватил его, как последнюю надежду.

«Прощайте, дорогой Лавр. Больше не увидимся, я уезжаю в Москву. Хочу оставаться честной до конца. Любви к вам у меня не получилось и не получится, покорнейше простите. Наши сердца никогда не будут вместе, а судьбы бегут одна от другой. Берегите себя, Лавр — вы настоящий человек и особенный мужчина. А меня вспоминайте как приятный сон. Поверьте, таких снов в вашей жизни будет достаточно. Искать меня не пытайтесь, хоть вы и сыщик, всё равно не найдёте, только душу свою понапрасну истреплете.

Лиза Свечина».

Выронив записку, Сушко бросился к двери и осмотрел замок, но с ним всё было в полном порядке — никаких признаков взлома.

— К чему эти подозрения и страхи, ключ один и он у меня. Становлюсь параноиком, — пробурчал Сушко и завалился спать, дав себе обещание со всем разобраться завтра.

Глава 15

Глава 15. Трое сбоку - ваших нет.

С самого утра к явочнному дому-флигелю, где планировалась сходка банды «Чёрные короли» выдвинулась тройка наружного наблюдения Сыскной. Двое контролировали сам дом и окрестности, третий был необходим для экстренных сообщений об изменении обстановки в зоне наблюдения. Групп наблюдения за объектом Сыскная организовала три. Смена через четыре часа. Розыскным специалистам несложно было заметить и жандармских филёров, но друг другу службы не мешали — делали одно дело. Оба союзника действовали умело. Много глаз — не мало, но в данном случае, много могло не пойти на пользу. Пока длился световой день, наблюдатели хорошо прятались в постоянно движущейся толпе, сливались с ней, становясь её частью. Но профессионалы слежки этим не злоупотребляли. Сделав два-три круга, они возвращались на чердак соседнего дома, где в своё время Семён Малахов соорудил удобную «лёжку», и вели наблюдение оттуда. Потом переодевались, и снова возвращались на улицы. Вечером будет намного сложнее. Людей мало — все на виду, а темнота скрывает не только наблюдателей.

Вяземский спустился в камерное отделение и осмотрел Курицыну. Прослушав лёгкие и сердце, оценив частоту и качество пульса пациентки, он удручённо покачал головой:

— Больной вашего профиля и состояния не место в камере, — сделал вывод Вяземский, а потом добавил. — Но в тюремной больнице будет не лучше, потому что там уже тюрьма. Я принёс вам лекарства, начинайте принимать, а я похлопочу чтобы вас, голубушка, лучше кормили. Потерпите, скоро всё закончится. Скоро…

В коридоре его поймал Сушко, и, помявшись, изложил историю исчезновения Свечиной. А потом упомянул об обнаруженной им лаборатории:

— Боюсь, что она имеет отношение к делу Руки Джихангира, но на этот вопрос сможете ответить только вы, Пётр Апполинарьевич. Нужно поискать там следы ядов или их производства.

Вяземский не стал задавать лишних вопросов, он согласно кивнул, указав на выход из Сыскной. Там стояли служебные пролётки. Сушко сообщил дежурному, куда они с Вяземским направляются, и поспешил за другом, отягощённым объёмистым медицинским саквояжем.

Клим Каретников, Семён Малахов и Антон Громов остались в Сыскной. На допрос к Каретникову напросилась Анфиса Курицына. Женщина с порога расплакалась, стала проситься проведать дочь и оставить переданные Раковым деньги для сиделки.

— Ваше благородие, умоляю… Помогите, Христа ради, — лепетала Курицына, давясь слезами. — Вы ведь хороший, понимающий человек. А я к своему ребёнку и под конвоем пойду, ваше благородие. Помогите!

Так продолжалось полчаса, и Каретников сдался. Он собрался, взял с собой оружие и повел Курицыну на свидание с дочерью. Клим сам решил быть и конвоиром, и охранником. Делов-то, сходить туда и обратно.

Клим поймал пролётку и попросил извозчика поднять верх. До места жительства Курицыной, на Забалканском 4, можно добраться и пешком, но, тогда и Клим, и Анфиса были бы на виду. Возможность уголовной слежки за Курицыной, Клим не исключал. Сперва из пролётки высадился он сам, а потом обошёл дом. Чёрный ход оказался открыт, и Каретников задвинул засов изнутри. Когда всё было готово, сыщик отпустил Курицыну к дочери.

Прошло 15 минут, а Курицына не возвращалась. И Климом овладели волнение и тревога, по спине пробежал неприятный холодок. Сыщик сорвался с места и бегом по лестнице устремился в квартиру Анфисы. Дверь оказалась открытой, и Клим с порога влетел в прихожую, поводя револьвером из стороны в сторону. Сделал ещё несколько осторожных шагов и обомлел. С потолочного крюка свисало безжизненное тело Курицыной. На краю узкой кровати, в положении сидя, находилось бледное, почти прозрачное, существо: глаза устремлены в пространство, взгляд не фокусируется, губы сжаты в узкую полоску. Перед ребёнком на табурете стояла миска с нетронутой кашей и совершенно чистой ложкой. Девочка, безусловно, видел смерть матери, но болезнь оставила Юлию безучастной к душераздирающей трагедии.

Лицо Каретникова перекосила судорога, заскрежетали зубы, а из глаз брызнули слёзы беспомощной, бессильной ярости, из глотки выплеснулся крик — так грязно сыщик ещё никогда не сквернословил:

— Циклоп! Выследил упырь… Падла одноглазая… Убью су-ку-у!

Клим, не разбирая ступеней лестницы, рванул обратно вниз. Дверь чёрного хода снова оказалась открытой, миновав её, сыщик выскочил на улицу. Впереди мелькнул мужской силуэт в серой одежде, чёрном картузе и сапогах, на плече убегающего подпрыгивал мешок.

— Стоять! Полиция! — громогласно предупредил сыщик и бросился в погоню. Дать уйти бандиту никак нельзя — он непременно сообщит Циклопу, что Курицына под контролем Сыскной и выполняет её поручения, тогда конец Суздалеву, Румянцеву и всей предстоящей операции.

Убийца уходил, ускользал, имея фору по времени. Напряжение сил Клима достигло апогея, но усталости он не ощущал. Сыщик запретил себе уставать. Бежать-бежать-бежать, пока не откроется второе дыхание.

— Стой! Стреляю! — хрипло бросил Клим и выстрелил в воздух — теперь бандит находился в десяти шагах.

В ответ прозвучал выстрел из винтовочного обреза, пуля обдала холодком висок Каретникова. Беглец задержался, перелезая через невысокий забор, за деревянной преградой шла масса улочек и переулков, домовых хозяйств, полных гражданских людей. Если убийца попадёт туда, он уйдёт, оставив сыщика с носом. Клим выстрелил дважды. Тело бандита дёрнулось, подскочило и упало по эту сторону забора, головой на мешок, с которым убийца не расставался. Сыщик осмотрел тело беглеца, бандит был мёртв. В мешке лежал моток верёвки и нож, здесь же, судя по пятнам оружейного масла, убийца прятал и обрез. Вскоре прибыли городовые, и Климу пришлось долго объясняться с блюстителями порядка. Сыщик договорился с полицейскими, чтобы они придержали информацию о случившемся до вечера. До вечера Циклоп не дождётся ответа от своего боевика, отправленного подтвердить или опровергнуть предательство Курицыной, и поступить с ней по результату. Пусть ждёт, потом ищет исполнителя своей воли, выясняет, что с ним случилось. Вечером это знание потеряет цену и смысл.

— А Циклопа я пристрелю, как шелудивого пса. Суд и каторга для него непозволительная роскошь… И будь, что будет, — сказал себе Каретников и направился ловить пролётку до Сыскной. Предстоял очень непростой разговор с начальством. Своими действиями Клим, как минимум дважды, нарушил устав и должностные инструкции.

Разговор с Шереметевским вышел психологически тяжёлым. О случившемся на Забалканском 4, Каретников доложил по всей форме, не обеляя и не оправдывая себя. Слушая сыщика, Леонид Алексеевич хмурился, морщил лоб, барабанил пальцами по столешнице, в негодовании поджав губы.

— Да, сударь, нагородили вы две горы делов. И свидетельницу потеряли, и себя чуть не угробили. О служебных нарушениях, совершённых вами, знаете сами. И каждое из них предполагает увольнение из полиции, таких у нас гонят в шею. Опытный сыщик, а так опростоволосились. Не простительно, сударь, не простительно… На моё имя напишите бумагу с объяснением своих поступков и обоснованием применения оружия. А теперь идите служить, разбираться будем после ликвидации банды. Дай Бог, чтобы всё сложилось удачно. А если нет, то вам будет ещё хуже. И не геройствуйте там… Последнее дело сыщику за свои промахи собственной кровью расплачиваться. Мне ваша кровь не нужна, нужна лишь справная служба.

С понурой головой Каретников покинул кабинет начальства. Мысли Клима путались, совесть жгла душу. Приступ самобичевания был прерван появлением Суздалева, посланца Викентия Румянцева. В отличии от Клима Викенетий постарался сберечь свидетеля по делу банды «Чёрные короли», сберечь с прямым риском раскрытия себя.

— Чисто ли удалось уйти, Ефим Панкратович? Когда вас могут хватиться? — такими были первые вопросы сыщика.

— Всё сложилось подходяще, ваше благородие, — стал пояснять Суздалев. — Ваш Стрелок подучил меня, как поступить, чтобы самому не засветиться и его не подвести, да вас заранее упредить о новостях в банде. Со Стрелком мы сразу сошлись, оба солдаты, хоть и бывшие. Он мужик тёртый и шибко башковитый… Якобы послал меня с поручением к Циклопу. Так я из ночлежки свободно и вышел. Ваш человек объяснил, как и где по дороге круто шумнуть, да так, чтобы городовых до стрельбы довести, а самому незаметно уйти. Пусть уголовные мыслят, что меня полиция застрелила, а я у вас уже. К вечеру бандиты разберутся, но Стрелок сказал, что тогда уже для них поздно будет. Вот так я и вывернулся, ваше благородие.

— Какие новости просил передать Стрелок? Что такого у бандитов случилось? — с тревогой спросил Каретников. Неожиданностей никому не хотелось.

— Уголовные грызутся между собой, того и гляди стрелять начнут. Сходку перенесли на раньше, перед самым закатом, чтобы в сумерках уйти незаметно. На Фонтанке стоят готовыми лодки, уходить будут по воде. Лаврушники решили податься в Нижний, погулять по Волге пред холодами да осеннюю ярмарку потрясти.

По поводу новостей Каретникову снова пришлось посетить Шереметевского, теперь с докладом. Срок проведения операции изменился, и об этом нужно было предупредить всех её участников.

Вернулись Сушко с Вяземским. После тщательного осмотра парфюмерной лаборатории, судебному медику удалось обнаружить следы аконита и белладонны, в парфюмерии не использующихся. Даже в этом случае Вяземскому пришлось брать лабораторные пробы и посылать их на официальный анализ с дальнейшим заключением для следствия и суда. Тут же возник и забередил мысли главный вопрос — для какого суда и кто он этот человек, которого сыскные прозвали Рука Джихангира. Но у Сыскной сейчас были другие задачи, другое направление поиска.

Вяземский напросился у Шереметевского на участие в вечерней операции, но Шереметевский отказал категорически:

— Вы, голубчик, хоть и специалист Департамента полиции, но боец никакой, и в перестрелках не участвовали. Пороху не нюхали. Сидите в Сыскной, доктор может понадобиться.

— Но я не доктор, — возмутился Пётр Апполинарьевич, который не любил, когда его называли «доктором».

— Да знаю я, батенька, — успокоил судебного медика Шереметевский. — Знаю, что все ваши пациенты молчаливы, холодны и лечения не требуют. Однако для Сыскной вы остаётесь медиком высшего разряда.

На том и порешили, Вяземский оставался в Сыскной ждать результатов акции в Вяземской лавре.

***

Петербург под властью северного заката представлялся городом всевозможных контрастов, до поры скрытых солнцем и зеленью дня. Величественные дворцы соседствовали с мрачными трущобами Лиговки да Вяземской лавры. Оживлённые и никогда не спящие салоны сочетались с тихими набережными Мойки и Фонтанки. Тусклый свет фонарей не мешал блеску балов, своей буйной иллюминацией освещавших парадные фасады домов. Город постоянно менялся, но электрические фонари появились лишь на Невском проспекте, делая поздние прогулки опасными и завораживающими, с тенями от особняков и скрипом, погружающихся в сумерки, мостовых. Вот отгорит закат, и наступит время власти криминального Петербурга.

В лучах заката Сыскная выдвинулась в Вяземскую лавру. Вокруг, теперь известного всем заинтересованным, дома разворачивались три кольца оцепления. Первое — 12 сыскных агентов, второе — военные под командованием капитана Раскатова-Горского, третье было представлено полицейским оцеплением и жандармами в штатском. Городовые контролировали набережную Фонтанки, водная полиция блокировала водный путь отхода банды. Последняя смена наружного наблюдения доложила — все 12 бандитов сошлись в одном месте. Оставалось захлопнуть капкан.

Сыскные, почти вплотную, придвинулись к бандитскому логову и ждали подходящего момента для начала захвата и разоружения уголовников.

Вдруг на блокированном объекте послышался шум и прозвучал громкий выстрел. Время пришло, решил Сушко и подал знак на начало штурма. Вечернюю тишину разорвал зычный приказ:

— Полиция! Бросай оружие! Выходи с поднятыми руками!

В ответ посыпалось битое стекло окон, и зазвучала частая стрельба. Пули летели густо, но не прицельно. Бандиты палили в белый свет как в копеечку.

— Это прикрытие, — крикнул Сушко. — Обходите окна. Все к чёрному входу. Банда уходит через двор в соседний переулок.

В подтверждении его слов по двору заметались серые тени, освещаемые вспышками выстрелов. Калитка оказалась узкой, всем сразу не выскользнуть, и перед ней образовался затор из беснующихся людей. В воздухе повисли отборная матерщина и стойкий запах горелого пороха.

Уголовники не были опытными бойцами: после частой, бесконтрольной стрельбы барабаны их револьверов опустели, а времени перезарядить оружие сыскные им не давали. Бандитский прорыв стоил дорого — четырёх убитых боевиков, и ещё два тела корчились в агонии у порога чёрного хода. Но сдаваться бандиты не собирались. Один уголовник расчищал путь к набережной, второй шёл замыкающим, прикрывая центр группы. Центр составляли Циклоп и Лютый с телохранителями, отягощёнными объёмистыми мешками.

Расстояние для преследования 40-50 шагов, и оно неумолимо сокращалось. Ещё немного и бандиты упрутся в армейское оцепление. А военные в воздух стрелять не будут.

Клим Каретников глазами искал Циклопа. Семён Малахов и Антон Громов прикрывали сослуживца. Сушко, с волнением вглядываясь в удаляющихся бандитов, искал Викентия Румянцева, искал и не находил. В сумерках даже с небольшого расстояния лиц не разобрать. Одни мелькающие затылки.

— Полиция! Стоять! Стреляем! — крикнул Каретников и выстрелил в удаляющихся бандитов, там раздался короткий крик боли, но движение остатка банды продолжилось.

— Отставить! Стрелять только прицельно и по ногам. Там Румянцев, не зацепите его, — охладил пыл подчинённых старший сыскной агент.

Передний бандит оказался прекрасным проводником. Шестёрка уголовников бегом влетела в короткий, но широкий проулок и скрылась в длинном проходном доме. А потом выскользнула за спинами солдат. До набережной оставалось двести метров — вот она свобода, да ещё с такими деньгами. Беглецы не знали, что набережная уже занята вооружённым полицейским оцеплением, и столкнулись с ним нос к носу. Сыскная погоня, как репей, висели у банды на хвосте и двигалась вместе с ней.

— Сыскная! Свои! Не стрелять! — громогласно предупредил Сушко. — Не-е стре-ля-а-а-ть!

Однако, его или не увидели, или не поняли. И Лавр чётко услышал, до боли знакомую, армейскую команду:

— К выстрелу товсь! Пли-и-и!

Услышали её и городовые, потому за одно мгновение расступились, сдали в стороны, держа оружие на изготовку.

— Ложись! — Каретников, дернув Сушко за руку, повалил того на мостовую. Подчинённые последовали примеру старшего агента. Вовремя. В их сторону уже летели пули. Сыщики оказались между двух огней.

— Свои! — теперь сыскные кричали все вместе. Разбираться в том, почему солдаты стреляли в спину своим, времени не было. Может быть, армейские не услышали призыв сыщиков, может цивильная одежда сыграла с ними злую шутку, так эту ситуацию объяснил себе Лавр Феликсович. И снова припустил за бандитами, слыша за собой голоса подчинённых, слава Богу, все оказались живы. Выучка и опыт участия во многих перестрелках спасли им жизнь.

Бандиты оказались проворнее. Увидев вооружённых солдат у себя за спиной, они резко отклонились влево и упали за высокий толстый забор, пробить который пули не смогли. До воды остался последний рывок, но силы уже были на исходе, а барабаны револьверов — пусты. На бегу их не зарядишь, и останавливаться никак нельзя — того и гляди подстрелят.

Впереди захлопали револьверы городовых, Лавр понял, что бандиты натолкнулись на полицейское заграждение и пытаются его преодолеть. Тут из глухой подворотни донёсся протяжный стон, Сушко даже показалось, что его кто-то зовёт, повторяя имя и отчество. И сыщик ринулся в темноту. На земле лежало тело Викентия Румянцева. Лавр Феликсович кликнул Каретникова, а потом они вместе вынесли тело Стрелка на свет. Пуля попала Винтию в спину, под правую лопатку. На губах пузырилась кровавая пена, в груди всё хрипело и клокотало. Говорить Румянцев не мог, только беззвучно шевелил губами, да левой рукой показывал куда-то вдаль. В подворотне остался пустой револьвер. По всему выходило, что Викентий шёл в шестёрке замыкающим — прикрывающим главарей, и стреляли в него не бандиты, иначе ранение было бы в грудь, в упор. И не пулей, а финкой, как говорят уголовные «четыре сбоку — ваших нет». Даже, если его убили при попытке их задержать, то, опять же, бандиты били бы ножом, револьверы-то не заряжены — заниматься этим некогда.

— Клим! Пролётку давай. Срочно! — взревел Сушко. Глаза защипало, в горле образовался колючий ком, левый висок судорожно задёргался. Каретников отсутствовал недолго, выпросил транспорт у полицейских.

Дальше всё завертелось в темпе карусели. Дорога — больница — операционная — больничная койка. Сушко, всё это время, находился в больничном коридоре, ожидая конца операции. Ему нужна была пуля. Пуля из тела Румянцева, которую он приберёг для идентификации Вяземским. Она отличалась от полицейской Смит-Вессоновской.

Сам Пётр Апполинарьевич давно находился здесь, в Мариинской его хорошо знали и перемещения не ограничивали.

— Случай крайне тяжёлый, дорогой Лавр Феликсович… Очень жаль. Пулю задержала лопатка, потому ранение лёгкого получилось касательным. Но крови он потерял много… Очень много. Боюсь сердце не выдержит, — прошептал Вяземский, пересохшими от волнения губами. В глазах Петра Апполинарьевича читалась безнадёжность.

Через час Румянцев пришёл в сознание, и напарники присели к кровати раненого. Глаза Викентия стали широко раскрытыми, взгляд оживился, он узнал Сушко и Вяземского. Узнал и зашептал:

— Я никого не убивал… Там был он… Он! Всё знал с самого начала и играл нами… Как игрушками играл… Гад двуличный… Иуда.

— Кто он? — переспросил Сушко. — Лис? Он — это Лис?

Румянцев снова впал в забытьё. Вяземский взял Сушко под руку и отвёл в угол больничной палаты, туда, где их никто не слышал. Потом, глядя в глаза напарнику, что-то долго объяснял. Сушко ничего не ответил. Тут дверь палаты распахнулась, и на пороге появился прокурорский чин в мундире, в сопровождении вооружённых городовых.

— Вы Лавр Феликсович Сушко? — сухим официальным тоном прокурорский спросил старшего сыскного агента, и Лавр, опешив от такого обращения, молча кивнул, после чего чиновник продолжил. — Ваш подчинённый Викентий Румянцев арестован по обвинению в убийстве господ Тимофея Трунова и Ивана Кручинина, а так же в оказании вооружённого сопротивления при задержании. Покиньте палату, вы теперь лицо заинтересованное. Вот повестка. Жду вас завтра для официального допроса по поводу сегодняшней стрельбы в Вяземской лавре. Копия постановления о задержании Румянцева будет отправлена вашему начальству в Департамент и Сыскную. Доктор может остаться, пусть доложит, когда обвиняемый придёт в себя, мне нужно его срочно допросить, а то до утра может не дожить.

Сушко хотелось громко возмутиться, что Лютый и Циклоп — главари банды «Чёрные короли», а Румянцев — агент под прикрытием и, что у полицейских винтовки и «Наганы» не водятся. Возмутиться и послать прокурорского ко всем чертям. Но Лавр вовремя одумался. Слишком быстро возникло это дело, как и обвинение Румянцева в преступлениях. Слишком откровенно представитель прокуратуры ждёт от сыщика подобной реакции, ждёт возможности задержать его прямо здесь — городовые-то вон они стоят. Сперва нужно разобраться в сути уголовного дела и показаниях свидетелей, если конечно его к ним допустят. Выходя из палаты, Сушко одними губами прошептал Вяземскому: — Согласен.

Когда посетители вышли, Викентий прошептал:

— Я всё… Слышал. Не хочу… жить…

Вяземский по-отечески погладил Румянцева по бледной руке и наставительным тоном произнёс:

— Мальчик мой, иногда, чтобы победить одного, нужно умереть для всех.

В знак согласия Румянцев прикрыл глаза, его обдал холодный пот — боль становилась невыносимой. Пётр Апполинарьевич приподнял голову Викентия и ложкой выпоил ему плошку жидкости, в которую накапал капли из тёмной склянки, коротко успокоив пациента:

— Это обезболивающее, скоро станет легче.

Через 20 минут пациент ещё больше побледнел, его дыхание стало редким и поверхностным. А ещё через 20 минут Вяземский констатировал смерть Румянцева. О чём судебный медик сообщил, ожидавшему в коридоре, прокурорскому чину. Официальное заключение о смерти арестованного Вяземский обещал предоставить завтра, после комиссионного вскрытия с местным прозектором Лодочкиным. Сушко дождался Вяземского и попросил того провести к телефонному аппарату. На проводе Сыскной отозвался взбудораженный Каретников:

— Лавр Феликсович, здесь какая-то инквизиция творится. Лютый и Циклоп застрелены, всё вешают на Румянцева. Полицейские с армейскими ещё до нас задержали троих бандитов. Один умер на месте с пулей в голове. Двое других живы. И подтверждают, что главарей застрелил Румянцев. А его самого ранили городовые при задержании. Оказывал вооружённое сопротивление… Деньги из мешков, с которыми бежали бандиты, изъяли. Там их оказалось уже 80, а не 90 тысяч. Два ящика револьверов и три ящика патронов из подвала явочного дома записали на себя жандармы. Всё начальство уже здесь, на головах ходят. Шум стоит до небес. Приезжайте, Лавр Феликсович, получать свою порцию головомойки. Тут для вас из Сибири ответ на запрос пришёл, Шереметевский передал. Как там Викентий Румянцев?

— Умер Викентий Румянцев. Нет его с нами больше… А мы в полном дерьме. Лис нанёс свой главный удар… Нам лишь остаётся утереться, — грустно ответил Сушко и отсоединился.

__________________

1. Поговорка «Трое сбоку — ваших нет» на уголовном жаргоне означает ситуацию полного проигрыша, когда противник оказался сильнее или хитрее, и шансов на больший успех не осталось. Фраза символизирует окончательное поражение и провал. Фраза «Четыре сбоку — ваших нет», напротив, отражает победу над противником с использованием хитрости или подлости. «Четыре» символизирует четыре пальца по бокам рукоятки финки — ножа, исподтишка пущенного в ход. Подлый, но действенный удар.

Глава 16

Глава 16. Сапожник без сапог.

День обещал быть хмурым и безрадостным. Моросящая пелена дождя накрыла столицу. Тут и там блестели лужи, которые горожане старательно обходили. По проспектам, улицам и переулкам, через площади и по набережным рек двигалась плотная масса разноцветных зонтов и дождевиков. Август отметился сезоном дождей, непроницаемой небесной хмарью и утренним похолоданием.

Однако и без погодных нюансов Сыскная выглядела удручённо подавленной. Люди молчали, а в глазах сквозила обида и непонимание. Коридоры полнились чужими мундирами — сыскных допрашивали с самого утра. Они бесконечно писали и подписывали какие-то бумаги. Обстановка стояла нерабочая. Вощинин отбыл к директору Департамента на доклад, который обещал обернуться выволочкой, а их Платон Сергеевич уж очень не любил. Шереметевского всегда сложно было вывести из психологического равновесия, но и он начал срываться на колкости в отношении нагрянувшей прокурорской комиссии.

Сушко и Вяземский молча сидели в помещении сыскных агентов, мечтая поскорее вырваться из плена эмоций и тяжёлых переживаний. Боль утраты Румянцева оставалась нестерпимо острой, бередила душу и разум. Машинально перебирая бумаги на столе, Лавр Феликсович наткнулся на телеграфное сообщение из Верхнеудинска. Сушко вспомнил, что именно о нём вчера говорил Каретников. Лавр Феликсович взял в руку бумагу и глазами пробежал по тексту. Что-то задержало его взгляд, и он перечитал сообщение:

«На ваш запрос № 641 сообщаем. В означенный вами период времени декабря 1891 года, в районе Верхнеудинска и окрест (Горный Зерентуй, Нерчинск, Иркутский тракт и т. д.) пропали без вести 6 лиц женского пола, указанного вами возраста:

1. Дочь крестьянина Савина Ивана Петровича.

2. Жена мещанина Калязина Модеста Павловича.

3. Племянница мастерового Платона Ивановича Климкина.

4. Дочь мещанина Пуговкина Глеба Фёдоровича.

5. Жена крестьянина Лукина Ефима Лукича.

6. Дочь купца…

Помощник станового надзирателя Попов Е.К.»

— Чёрт! Чёрт меня дери вместе со всей чиновничьей грызнёй. Почему раньше не прочитал? На день опоздал… Теперь может быть поздно. Впрочем, деваться некуда, рискну успеть, пусть и к разбитому корыту, — добела сжав кулаки, произнёс Сушко и, разжав пальцы, добавил, обратившись к Вяземскому. — Срочно едем к Курпатову. Срочно! Наплевать на все адвокатские препоны и всякие условности. Мне здесь тошно до колик в животе.

С собой Сушко взял Каретникова, Малахова и Громова, тем тоже надоели вопросы, расспросы и двусмысленные намёки прокурорских и следователей — хоть к быку на рога, но из Сыскной прочь. Адрес Курпатова Сушко и Вяземскому был известен. Каретников встал под окном его квартиры, Громов караулил дверь парадной, Малахов — чёрный ход. Сушко и Вяземский, по лестнице поднявшись на второй этаж, настойчиво постучали в дверь квартиры Курпатова.

Из-за двери ответил глухой, хриплый голос:

— Кто там? Я никого не жду. Уходите.

— Евгений Анатольевич, Сыскная полиция. Вы нас с коллегой уже видели. Мы по поводу того, что сейчас лежит у вас на столе… Вилка и записка. Я прав? В них настоящая угроза вашей жизни. Открывайте, — громко произнёс Сушко.

За дверью повисла тишина, а потом она со скрипом отворилась, и напарники напористо шагнули в сумрак прихожей. Одетый по-домашнему — в халат, Курпатов напряжённо посмотрел на вошедших, а потом неловко развернувшись на негнущихся ногах, вернулся в полумрак комнаты и сел на стул у стола.

Халат Курпатова распахнулся, и брови Вяземского поползли вверх. Он увидел множественные плотные, приподнятые над кожей, красные бляшки с четкими границами. Поверх бляшек теснились сухие, серебристо-белые чешуйки, напоминающие слой парафина. Бляшки располагались везде — на коже груди, плечах, локтях, коленях и волосистой части головы. Как следствие упорного, невыносимого зуда, на коже Михаила алела масса расчёсов. Свет от окна позволил Вяземскому рассмотреть жирные пятна на халате — следы пропитки лечебными мазями.

Сушко шагнул к столу, где лежали записка и вилка, а Вяземский стал осматривать помещение, начиная с прихожей. На обувной полке лежали сапоги с трещиной на левой подошве и стёртым внутрь левым каблуком. Два больших чемодана стояли слева от обувной полки. В книжном шкафу судебный медик приметил корешок второго тома «Записки Видока, начальника Парижской тайной полиции». Пока всё в цвет. Но до того, как Сушко не отдаст распоряжение, обыск и изъятие вещдоков производить нельзя.

Тем временем сыщик, расположившись напротив Курпатова, взял в руки записку и прочитал её вслух:

«Сударь, признаю вас виновным в смерти Евгения Гагарина. Даю вам три дня, чтобы повиниться перед следователем или иным лицом, гарантирующим соблюдение законности. При несоблюдении этих условий я вас казню своим судом. Торопитесь, у вас мало времени. Записку сожгите, она не для полиции.

Рука Джихангира».

— Вот так, сударь, — произнёс Сушко, делая акцент на втором слове, а затем быстро спросил. — Когда принесли записку?

— Сегодня уже как три дня тому назад, — глухо ответил Курпатов и тем же голосом добавил. — К смерти Евгения Гагарина я никакого отношения не имею. В записке полнейшая чушь… Записку жечь не стал, хотел вам отнести. В полицию. Но что-то совсем занемог, господа.

— Так мы вас давно ждём, Михаил Анатольевич. Даже через вашего нынешнего работодателя Зеленина приглашение передавали, о безопасности вашей пеклись. А вилка с буквой «Г», означающей Гагарин, мне знакома. Такую вилку я вижу четвёртый раз за последние дни. Некто обвиняет вас в том, что вы подставили Гагарина под бессрочную каторгу, где он и погиб. Но мы здесь не только поэтому, — спокойно проговорил Сушко.

— А вы, Михаил Анатольевич, знаете человека по прозвищу Рука Джихангира, — после короткой паузы спросил сыщик.

Курпатов отрицательно мотнул головой, слова Сушко возымели влияние — вызвали задумчивость и тревогу у собеседника, в глазах которого появилась тень нерешительности, неуверенности в себе. Попросту говоря, Курпатов растерялся, выбился из привычной колеи — внутри нарастала борьба между желанием откровенно высказаться или продолжать запираться. И он выбрал последнее.

— Не беда, Михаил Анатольевич, я вам сам объясню, — с улыбкой заявил Сушко, пристально наблюдая за реакцией Курпатова. — Рука Джихангира — восточная секта убийц-палачей, помешанных на праведной мести. Один из них теперь охотится за вами. Убийца не спешит, но всё и всегда доводит до конца. Он не стреляет, не пользуется ножом или другим оружием. Его жертва даже не знает, что уже обречена. Чтобы задержать его, нам нужно знать, в чём он обвиняет вас. Вас, господин Курпатов. Чем вы так досадили Евгению Гагарину?

— Ничем, господин сыщик, — пробурчал Курпатов, и снова погрузился в молчание.

В разговор включился Вяземский, подав Сушко знак, что попробует зайти с другой стороны:

— Я судебный медик и зовут меня Пётр Апполинарьевич, — Вяземский говорил спокойно, но убедительно. — Как себя чувствуете, Михаил Анатольевич?

— Вы разве не видите, что подыхаю, — с кривой усмешкой ответил Курпатов.

— Давно ли болеете псориазом, сударь? Когда последний раз были у врача?

О своей болезни Курпатову говорить было проще, здесь его не ждали подводные камни сыскного умысла и разговор этот не вызывал тревожного напряжения. Потому отвечал он прямо, без утайки:

— Болею с самого детства. К здешним врачам обращаюсь редко. Нет у меня к ним доверия. Только деньги берут, а толку нет… Вот в Европе, там хорошо, надёжно. Но безумно дорого. Последний раз я лечился в Швейцарии у профессора Клюгенау. Давно это было, ещё в 1890 году.

— В прихожей у вас стоят чемоданы. Вы собираетесь снова ехать на лечение в Европу? — продолжил задавать вопросы Вяземский.

— Да, поезд в Женеву сегодня вечером. Билеты уже куплены. Собираюсь потихоньку. Спешить мне некуда, — ответил Курпатов.

— Но, судя по газетам, в Петербурге целую неделю практиковал кожный врач из Германии. Отчего же вы не воспользовались этой возможностью? — не унимался с вопросами Вяземский.

Пренебрежительно хмыкнув, такое беспокойство о чужом здоровье начало его забавлять, Курпатов ответил:

— Приезжие иностранцы сплошь шарлатаны и неучи, которым у себя на родине места не нашлось. Там их уже все знают, а здесь они истина в последней инстанции. Нет, к таким меня и силком не затащишь, господин медик.

— Гагарина подставили, повесив на него два убийства шилом в затылок, ограбление трупов и прозвище Сапожник, — Сушко снова взялся раскручивать Курпатова на признание. — А по данным экспертизы орудий убийств, преступник болен псориазом и совершил ещё два убийства ради денег на лечение. Потому предлагаю вам добровольно признаться в содеянном и разрешить проведение обыска.

Глаза Курпатова стали злыми, зубы свело в зверином оскале, и брызжа слюной, он завопил:

— Вон отсюда! Сейчас же вон! Обвинения ваши беспочвенны. Обыск только через следователя или прокурора. Как смеете вы меня обвинять без свидетельских показаний? Где они? Покажите мне их! У вас нет ни единого свидетеля, что эти преступления совершил именно я. Мало ли в Петербурге больных псориазом?

«Лёд тронулся — преступник выведен из равновесия, его самоуверенность дала глубокую трещину» — сыщик мысленно подвёл итог, а вслух добавил:

— Почему вы решили, что нет свидетелей? Один-то уж точно имеется. Я даже назову вам его имя.

От этих слов Курпатов опешил и заморгал глазами, он не ожидал такого поворота событий. А Сушко продолжил натиск:

— Его зовут Рука Джихангира, я вам о нём уже говорил. Он никогда не убивает, не убедившись в виновности жертвы. Значит, его вполне можно считать свидетелем вашей вины.

Конечно, мститель мог и не знать о Сапожнике, и карал своих жертв за предательство Гагарина, но Сушко был уверен, что Курпатов и есть Сапожник. Оставалось умело разыграть карту Руки Джихангира, и вывести Сапожника на признание, другой возможности не представлялось.

— Михаил Анатольевич, прошу учесть, — Сушко продолжил раскидывать психологическую сеть на Сапожника, сидящего напротив. — На сегодняшний день эта самая Рука Джихангира заявляет себя и как свидетеля, и как следователя, и как судью, и как палача, приводящего в исполнение свой собственный приговор, цена которому — ваша смерть. Надеюсь, вы хорошо помните судебного следователя Пенкина, адвоката защиты Гагарина — Юшкевича и вашего предыдущего начальника — Свистунова, свидетеля обвинения Гагарина. Они все мертвы, а смерть их была жуткой и мучительной. Вы в этом списке четвёртый. По-прежнему хотите рискнуть своей жизнью? Нет? Тогда объясните ради чего, вы запираетесь. За что убиваете людей шилом в затылок? Зачем подставили Гагарина? Учтите, у нас не так много времени, и если вы по-прежнему будете отнекиваться и юлить, мы уйдём и подождём конца вашей истории… А Руку Джихангира возьмём у вашего трупа… Прямо на месте преступления, схватим на горячем. Чтобы этот душегуб не ломал комедию и не отпирался от содеянного, подобно вам, сударь.

И прозвучавшие слова Сушко достигли цели, Курпатов съёжился, поник лицом вниз, и уже из последних сил владея собой выкрикнул возмущённо:

— Права не имеете! Меня на арапа не возьмёте! Не заставите пресмыкаться, олухи полицейские! Плевать я на вас хотел… Мрази легавые. Мра-а-зи-и. Ненавижу вас, сдохните все разом!

Выплеск защитного негатива Курпатова закончился, шар негодования мгновенно сдулся, и теперь перед напарниками сидел сгорбившийся, морщинистый старичок, похожий на взбудораженную черепаху, прячущуюся за свой псориатический панцирь.

— Сейчас вы, Михаил Анатольевич, своими словами сделали окончательный выбор, — Сушко говорил, будто заколачивал гвозди в дубовую доску — тяжело, но верно. — И мы вынуждены откланяться, тотчас же удалимся восвояси. Но как профи, мы вам гарантируем, что из этой комнаты, квартиры, дома и окрест живым вам не выбраться. А до вокзала вам и подавно таковым не добраться. Но вы настаиваете, и мы покорно уходим, честь имеем. Прощайте, господин Курпатов. Больше не свидимся.

Сушко и Вяземский демонстративно встали и направились к выходу, тем самым показывая решительность покинуть помещение и самого Курпатова на волю случая и судьбы. Друзья были уже у двери, когда в спину им ударил вопль тоски обречённого Курпатова:

— Не-е-е-т! Я не хочу умирать. Я очень боюсь смерти, её мук и тягостного исхода. Не уходите, заберите меня с сбой, господа сыщики… В темнице мне будет надёжнее — там я хотя бы останусь жив. Жи-и-и-в!

Курпатова сотрясала крупная дрожь: лицо, конечности, тело ходили ходуном — смерти он боялся больше, чем судебного воздаяния за свои преступления — в суде смертью не карают. Каторга — это не смерть и полное забвение, и там можно жить — выжить. На глазах Сушко и Вяземского Сапожник превратился в крысу в шаге от крысоловки. Крысе уже не нужен был сыр, потому что она знала его цену, и назад ей пути не было тоже. Через короткое время Курпатов совладал со своим страхом и сдавленным голосом обречённо произнёс:

— Да, я — Сапожник, шилом убивший четырёх чиновников-взяточников, работавших по-крупному… Спрашивайте, я отвечу.

— Рассказывайте всё с самого начала, всё без утайки, — приказал Сушко. — Как вы Михаил Анатольевич Курпатов стали Сапожником и почему подвели под каторгу Евгения Гагарина? Говорите живее, время не ждёт. Скоро сюда по вашу душу явится карающая Рука Джихангира.

И уже, обращаясь к Вяземскому, продолжил:

— А вы, Пётр Апполинарьевич, можете приступить к сбору вещественных доказательств, подтверждающих слова Михаила Анатольевича.

Курпатов попросил воды и, почти залпом выпив чашку, рукавом халата вытер пот со лба. Говорить ему стало явно тяжелее:

— Я родился нежелательным ребёнком. Результатом низменной страсти моей матери и юриста Анатолия Зеленина, человека весьма состоятельного. Не знаю, каким образом мать продолжала держать его подле себя. Она безбожно пила, даже, когда была беременна мной. Потом Зеленин женился и полностью отказал матери от содержания, которое она тратила исключительно на себя. В подростковом возрасте у меня появился псориаз. И начался мой Ад, непрекращаемый кошмар. Зеленин обещал моей матери оказать мне две услуги, только две… Согласно первой я попал на юридический факультет Университета. Был слаб, болезнен и вечно голоден, ходил в старой и заношенной одежде. Меня презирали и травили, особенно высокомерные дворяне, давшие мне обидную кличку Черепаха. Друзей я не нажил… Когда я закончил обучение, мне пришлось перебиваться случайными заработками, но я копил опыт и продвигался в профессии. Мать умерла. А я попал в подрядную контору Свистунова. Там я познакомился с Евгением Гагариным. Нет, он не стал мне другом. Гагарин скорее жалел, чем понимал меня. И это он посоветовал мне лечиться за границей. А деньги где взять? Вскоре я понял, что в конторе царит взяточничество и казнокрадство. Чиновники получали огромные проценты за выгодные контракты. И вот Гагарин принёс мне 2-й том Видока, где я нашёл историю парижского Сапожника, убивавшего жирных взяточников шилом в затылок. Тогда в моей голове всё сложилось. И я пошёл убивать… Однако я не думал, что из этого выйдет ситуация с большой оглаской и полицейской активностью. На втором убийстве я решил подставить Гагарина, который задержался на службе. Я опередил его на несколько минут, знал, что мимо лежащего человека он мимо не пройдёт. Я же вернулся в контору, и, из соседнего с нашим с Гагариным кабинета, позвонил в полицию. А потом подбросил в стол Гагарина шило и какие-то деньги со следами крови с первого убийства. Затем умело изображал свидетеля защиты на процессе против Гагарина. Потом уехал лечиться в Европу, чтобы обо мне забыли. Но болезнь снова меня настигла — Петербург для меня вреден, господа, губителен, я бы сказал. Вторая услуга, которую мне оказал Зеленин — он взял меня на работу, но там уже не было больших денег. И я опять начал убивать… Сегодня я бы уже уехал в Швейцарию. Там хорошо. Вольно. Кто такой Рука Джихангира, Богом клянусь, не знаю. Даже предположить не могу… Почему мы до сих пор здесь сидим? Вы обещали меня спасти! Уводите отсюда срочно!

— Не спешите, Михаил Анатольевич, — успокоил Сапожника Сушко. — Осталась самая малость. Вон у вас лежит бумага и чернильница с ручкой имеются. Теперь напишите всё, что сейчас мне рассказали. Дальше вами займётся следователь.

А сам кинул взгляд на вещдоки, собранные Вяземским. Баночка с цинковой мазью, билеты в Женеву, деньги в размере 5000 рублей, пятое шило из известной напарникам партии. Внимание сыщика привлекли мятые листы бумаги, исписанные каллиграфическим почерком, и он вопросительно глянул на судебного медика, а тот ответил:

— Это документы, похищенные из судебного дела Гагарина. Полицейский протокол поиска анонима, звонившего, чтобы сообщить о мнимом преступлении Гагарина. И свидетельские показания защиты — Анастасии Введенской и самого Курпатова. Странно, что он их не уничтожил. Но обратите внимание вот на это…

Вяземский подвинул к Сушко книгу Видока, всю истыканную острым узким предметом, которю сыщик, в свою очередь, передвинул Сапожнику. Тот побледнел и коротко ответил:

— Таким образом я тренировался точно и сильно бить шилом.

С Сапожником было закончено, и Сушко через открытое окно крикнул Каретникову:

— Забирайте клиента в Сыскную и срочно возвращайтесь по местам. Всё самое опасное ещё впереди. Торопитесь!

Затем сыщик сел на стул и, спрятав револьвер под газету на столе, пояснил Вяземскому:

— А теперь, Пётр Апполинарьевич, мы будем ждать рыбу зубастее Сапожника.

***

Во второй половине дня дождь закончился. Из-за туч выглянуло солнце. Его лучи, через щель между занавесями на окне квартиры Курпатова, проникли в полутёмное помещение. Сушко пересел на стул сбоку стола. Вяземский не волновался, что безоружен. Он давно знал — бывший армейский офицер, участник Балканского похода, Сушко мог пользоваться револьвером за двоих. Время шло, но гость не появлялся.

И вот скрипнула незапертая дверь, послышались лёгкие шажки ботильонов и шелест шёлка. Лёгкое облачко женских духов достигло обоняния сыщика. Теперь Сушко знал, как пахнет жасмин. Тень проскользнула к столу, и тут же свет от окна выхватил её из сумрака.

— Здравствуйте Елизавета Матвеевна Свечина. А может быть всё же Анастасия Аркадьевна Введенская? Ведь настоящая купеческая дочь Елизавета Свечина пропала без вести в декабре 1891 года по дороге в Верхнеудинск. Тамошний медик подтвердил её смерть от воспаления лёгких, но при ней нашли паспорт Анастасии Введенской. Вы подменили паспорта? Зачем? — голос сыщика звучал напряжённо, такого поворота событий он не ожидал, потому и готов нему не был.

Женина улыбнулась и присела напротив Сушко. Спокойный взгляд, шикарное голубое платье, модная шляпка с голубой лентой, голубые перчатки. На указательном пальце правой руки поблёскивал массивный перстень с изображением руки, держащей Ликорис, на крышке.

— Лавр Феликсович, так уж и быть, зовите меня настоящим именем. И уберите со стола револьвер, что прячете под газетой. Я не стреляю и не кусаюсь, — ни один мускул не дрогнул на лице гостьи, даже голос её не изменился. А в глазах по-прежнему таился голубой лёд.

— Вы уж простите, Лавр Феликсович, но мне пришлось сойтись с вами… на короткое время. Меня интересовало всё, что касалось Пенкина, Юшкевича, Свистунова и Курпатова. Однако я сразу поняла — помогать мне добровольно вы не станете. Вы настоящий полицейский, даже в постели о службе не говорите. А я следила за вами с первого дня знакомства. Как вы думаете, было ли оно случайным? — голос Анастасии звучал спокойно и размеренно — ни капли волнения, ни толики тревоги или страха. Свой монолог она закончила словами. — А любила я и люблю лишь одного человека — моего несостоявшегося мужа Евгения Гагарина. И живу лишь ради мести за него. После смерти Евгения прошло почти два года. Но месть, господа, — блюдо, которое едят холодным.

— Где вы провели предыдущую ночь и как попали в мою квартиру? — задал следующий вопрос сыщик, ему было явно не по себе от откровений этой женщины. В отличии от Сапожника, она и не собиралась запираться. Что это — уловка преступницы или заранее выверенная модель поведения, Сушко никак не мог понять. Введенская говорила сама и не ставила никаких условий для продолжения разговора.

Женщина раскрыла ридикюль с золотистым фермуаром и такой же цепочкой, достала оттуда связку ключей и ответила:

— Ночевала я в своём салоне, а весь следующий день провела в вашей квартире, Лавр Феликсович. Сделать ключи по слепку проблемы не составляет. Плати мастеру и забирай готовое.

Вяземский перехватил женскую сумочку и осмотрел её содержимое. Там оказались обычные женские вещи и пузырёк тёмного стекла с притёртой крышкой, в таких носят нюхательную соль особо чувствительные особы женского пола, склонные к обморокам. Никакого оружия или опасных предметов. Никаких пакетов с ядами, отравленных иголок и прочих носителей отравы. Вяземский внимательно осмотрел причёску Введенской и её платье — ничего. Возможно, что-то она могла спрятать под шляпкой, но чтобы достать нужное, её ещё требовалось снять и рукой проникнуть внутрь. Судебный медик прекрасно понимал, что неожиданные метаморфозы, случившиеся с любимой женщиной друга, выбивают того из колеи допроса. Чтобы достичь душевного равновесия, сыщику требовалась короткая передышка. И Вяземский задал закономерный вопрос:

— Анастасия Аркадьевна, а какое образование вы получили? На вашем рабочем месте я обнаружил серьёзную лабораторию. Вы владеете навыками производтва химико-технологических процессов?

— Да, я обучалась в Санкт-Петербургском практическом технологическом институте. Это помогло мне найти работу в парфюмерном салоне госпожи Сюин Хуан, — ответила женщина.

— Вы владеете технологией изготовления ядов? — снова спросил судебный медик.

— Да, Пётр Апполинарьевич, для меня это не составляет затруднений, — отвечая, Введенская не теряла самообладания. Она оставалась собранной, холодной и по-прежнему спокойной.

— Анастасия Аркадьевна, как вы стали Рукой Джихангира и, что с вами случилось после смерти Евгения Гагарина, погибшего на каторге? Ведь вы туда поехали, чтобы быть вместе с ним, помогать ему, вместе делить тяготы, свалившиеся на вас обоих, — продолжил допрос Сушко.

Введенская, помедлив минуту, будто оглянувшись назад, принялась рассказывать:

— В Горном Зерентуе меня приютила баргутка Дорма Бадмаева, ведунья и дочь шамана, но это для всех, а не для избранных ей для большего. В самую холодную и голодную зиму она кормила меня строганиной из хариуса. Холодное блюдо, но мне всегда не хватало вилки. Есть мороженую рыбу руками, я так и не научилась. Но на всю оставшуюся жизнь запомнила этот бег от голода. Потому на месте казни Пенкина, Юшкевича и Свистунова, я оставляла вилку, и ещё я это делала потому, что на ней была буква «Г». Это столовое серебро на нашу с Евгением свадьбу подарила его мать. Приговорённые должны были видеть, за что их карают. Весной Дарма увела меня в тайгу, научила разбираться в растениях, читать следы животных и охотиться, самой ловить рыбу. Как-то я ей рассказала свою историю, и она мне ответила, что сама помочь не может, но знает, кто сможет. И отвела на баргутское капище, где старый жрец посвятил меня богу Джихангиру, поставил мне на левую ладонь метку братства - разрез в виде буквы «Х». Я не стану для демонстрации знака снимать перчатку, и так сижу перед вами, господа, как голая… Всё лето и осень я училась убивать и не быть убитой. Женщины братства Руки Джихангира оружием не пользуются, только мужчины. Я собрала большую коллекцию ядовитых растений. При прощании жрец снабдил меня горстью необработанных алмазов. И я дала клятву повиновения приказам братства Руки Джихангира. В любой момент оно могло меня найти и воспользоваться моим умением убивать. Только вот убивать по указке я не хочу и никогда не буду... А приговор братства в этом случае один - смерть ослушника. На санном пути в Верхнеудинск мне встретилась Елизавета Свечина, она сильно болела и была совсем плоха. Лиза мне многое рассказала о себе и своей семье, а когда умерла, я поменялась с ней паспортами. Когда добралась до железной дороги, то сначала доехала до Нижнего, а потом и до Москвы, в Петербурге я оказалась уже в конце февраля этого года. Сначала устроилась на работу в салон китаянки Сюин Хуан. Но знаете, господа, она больше похожа на японку, а я ещё в Сибири слышала, что там появились японские шпионы. Я тщательно следила за своими жертвами и старалась действовать без свидетелей. Теперь же я понимаю, что запах жасмина, мой самый узнаваемый след. В содеянном не раскаиваюсь, мои жертвы получили по заслугам, они лишили меня Евгения и моей, нашей с ним, жизни.

— Как вы планировали расправиться с Курпатовым, — внешне спокойно спросил Сушко, но где-то внутри сыщика росла и множилась тревога — с признанием Введенской всё складывалось слишком просто, слишком легко. Сушко так и не мог понять причину такого поведения Руки Джихангира — Анастасии Введенской.

— В пузырьке, что вы, Пётр Апполинарьевич, нашли у меня в ридикюле, не нюхательная соль, а настой дигиталиса — наперстянки. Я бы заставила Курпатова его выпить. Через 15 минут ему не смог бы помочь и Господь Бог, — ответила женщина. И теперь на её лице мелькнула тень усталости, ей надоело исповедоваться, и она ждала финала допроса.

— Анастасия Аркадьевна, хочу известить вас, что Михаил Курпатов нами задержан. Он дал признательные показания. Именно он и есть настоящий Сапожник — убийца сапожным шилом, подставивший вашего Евгения под бессрочную каторгу, — уточнил Сушко.

Женщина удовлетворённо улыбнулась и заметила сыщику:

— Лавр Феликсович, я поняла это раньше вас, потому оставила Сапожника на самый конец. Мне хотелось с ним увидеться, поговорить с паскудником с глазу на глаз, однако вы меня опередили. Теперь, господа, вы знаете всё. И что дальше? Что вы можете мне предложить?

Вопрос удивил напарников, короткое время они молча смотрели друг на друга. Первым отмер Сушко:

— Странный вопрос, Анастасия Аркадьевна. За три убийства придётся ответить перед законом и судом. Каторги вам не миновать.

— Ну уж нет, господа, — Введенская снова улыбнулась и подперла голову кистью правой руки, украшенной перстнем. — Из нас троих я лучше всех знаю, что такое каторга… Жизни ни на ней, ни после неё нет. Я уже сделала свой выбор, и помешать мне теперь никто не сможет.

Дальше всё развивалось стремительно и бесповоротно. Большим пальцем правой руки Анастасия скинула крышку перстня на указательном и сделала глубокий вдох носом. А потом пристально глянула на Сушко. Вяземский вскочил и кинулся к Введенской со словами:

— Запах миндаля… Цианид! Мне её не спасти!

А в сознании судебного медика возникло неожиданное воспоминание о прочитанных в квартире Пенкина энциклопедических сведениях о Джихангире и его последователях: - «Взять живыми таких убийц невозможно, загнанные в угол «Руки Джихангира» кончают жизнь самоубийством».

— За-че-е-м она та-а-к? — как от дикой боли простонал Сушко. В его голове, повторяясь и повторяясь, реквиемом звучал голос любимой, совсем недавно певшей тоскливое и безысходное:

«Отцвели уж давно хризантемы в саду,

Но любовь все живет в моем сердце больном…»

Только любила она не его...

Голубой лёд в глазах женщины пошёл трещинами, а потом брызнул в стороны сотнями осколков, обернувшихся слезами, которые двумя дорожками скользнули по её лицу. Больше не было Лизы Свечиной — Анастасии Введенской, но аромат жасмина ещё витал в воздухе над местом её гибели. Сушко закрыл глаза, левое верхнее веко затряслось в тике, судорога свела висок, тяжёлый вздох вырвался из его груди. В самые острые моменты жизни военная контузия всегда давала о себе знать. Ему вдруг показалось, что вместе с Лизой-Анастасией умерло и его сердце. Вяземский положил сыщику на голову холодную, успокаивающую ладонь и произнёс:

— Всё закончилось, Лавр… Всё позади, а нам жить. Жить дальше, чтобы оставаться теми, кто мы есть. Жить, чтобы исправлять свои ошибки, от которых не застрахован и Господь... В этой истории никто не хотел умирать.

Даже самые внешне суровые и жёсткие в поступках полицейские, внутри - тоже люди. Под их мундирами таятся трепетная душа и обычное человеческое сердце. И ничто человеческое им не чуждо.

______________

1. Ликорис (лилия-паук) — ядовитый цветок, символ смерти у древних монголов.

2. Дигиталис — это лекарство, получаемое из листьев наперстянки. Оно содержит вещества, стимулирующие сердечную мышцу. Это лекарство используется на протяжении более двух столетий для лечения сердечной недостаточности. При передозировке вызывает остановку сердца.

Эпилог

Эпилог.

Отгорел, отпылал столичный июль, уступая место умиротворяющему августу — с его росами, багряными закатами и тёмными, прохладными ночами. Исчезла пыльная позёмка на дорогах, отбушевала тополиная вьюга, отходила пора полевых цветов. Близилась осень, и дачные пригороды понемногу пустели. Отдохнувшие и загоревшие на летнем солнце дачники возвращались в Петербург. Как не суди, коротко — мимолётно северное лето, подобное жизни и судьбе многих петербуржцев. Из летней резиденции вместе с семейством в Петербург вернулся и Российский император Александр III, невдомек было Александру Александровичу, что жить и царствовать ему остаётся всего два года.

В это воскресенье Смоленское кладбище казалось особенно многолюдным, но не менее траурным и скорбящим. Шарканье шагов по песку аллей заглушалось вздохами и рыданиями прощающихся с усопшими или навещающих их могилы. Всюду лежали свежие цветы. Люди переговаривались шёпотом и их голоса сливались с шелестом листвы деревьев. Викентия Румянцева хоронили в закрытом гробу. В последний путь его провожала вся Сыскная. Отец Викентия — Тимофей Ефимович всю жизнь прослужил в Казанской полицейской части и ушёл в отставку с поста начальника первого участка. А два брата Викентия: средний — Иван и старший — Фёдор исправно несли полицейскую службу околоточными надзирателями в Казанской части. Даже у гроба Викентия они не могли смириться с его участью, с обвинениями в его адрес, очернением всей полицейской династии Румяневых. С укоризной смотрели Румянцевы на Шереметевского и Сушко. Кладбище — не место для обсуждений, дискуссий и разборов случившегося. При всём том, Тимофей Ефимович позволил себе укорить Шереметевского:

— Леонид Алексеевич, ну не мог Викентий так поступить. Не тому я его учил. Мутят что-то прокурорские, а вы им потакаете. Тут разбираться надо, причины искать и дознание проводить по всем канонам сыска. А вы его в гроб… Да без почестей. Больно и обидно мне за младшенького моего.

По лицу старика потекли слёзы тоски и отчаяния. Сушко, аккуратно взяв старого полицейского под руку, отвёл того в сторону и как мог стал успокаивать. Вяземский накапал Тимофею Ефимовичу успокоительных капель, но тот от приёма отказался, попеняв на то, что они сейчас более потребны его жене, совсем убитой горем утраты.

Дело торговцев оружием в армейских погонах не стало громким. Военная прокуратура сделала выводы, но не намеревалась предавать их огласке. И тут началось невообразимое и непредсказуемое. Складской офицер капитан Елисеев внезапно погиб — во время инвентаризации на него упали ящики с оружием, напрочь разможжив голову — он умер на месте происшествия. Начальник караульной роты капитан Арсений Петрович Сухарев — известный картёжник, кутила и гуляка отправился в отставку. С глаз долой — со службы вон. А «вон» оказалось из жизни. Через неделю Сухарева нашли повешенным в собственной квартире. Медик, осматривавший тело, сделал вывод — самоубийство на почве длительного запоя, смерть не кориминальная. С командующим батальоном полковником Максимом Игнатьевичем Никишиным дело обстояло сложнее. Вины он так и не признал, со службы уходить не захотел. Офицерское собрание отправило Никишину решение о предоставлении возможности полковнику самому совершить «суд офицерской чести», потому как бесчестному и руки никто не подаст. Через два дня после получения письма полковник застрелился. И опять медицинское заключение «самоубийство» было выдвинуто без усчастия судебного медика. С младшим унтером Касаткиным случилось несчастье: он отравился грибами. А прапорщик Грязев утонул во время купания в Финском заливе. Узнав о случившемся с основными фигурантам дела «оборотней в армейских погонах», Вяземский усомнился в некриминальности их смертей. При разговоре с доктором, констатировавшим смерть Никишина, Пётр Апполинарьевич выяснил интересный факт — ожоговый и пороховой следы на виске самоубийцы отсутствовали. У судебного медика возникло стойкое впечатление, что некто убирает всех свидетелей нелегальной оружейной торговли. Однако подозрения и впечатления требовали доказательств. Отважный армейский капитан Раскатов-Горский за помощь в ликвидации банды «Чёрные короли» получил благодарность сразу от двух ведомств — военного и внутренних дел.

Леонид Алексеевич Шереметевский выполнил своё обещание, данное Суздалеву через Клима Каретникова. Стараниями прокурорствующего Анатолия Фёдоровича Кони и присяжного поверенного, знаменитого адвоката Спасовича присяжные Окружного суда признали Суздалева невиновным в преступлениях банды «Чёрные короли» и освободили прямо в зале суда. Тот сразу обратился к Климу Каретникову:

— Ваше благородие, Клим Авдеевич. За время наших совместных злоключений, мы с Анфисой Курицыной крепко сошлись. Хочу удочерить Юленьку. Так в моей никчёмной жизни появится хоть какой-то житейский смысл. Семьи у меня никогда не имелось, теперь боюсь не было бы поздно. Уеду в волость, заведе дом и хозяйство. Ребёнку там лучше будет, да и мне сподручней.

Клим Каретников обещал помочь и сразу принялся за дело — он до сих пор считал себя виновником смерти Курицыной. Три тысячи рублей, переданных Суздалеву Анфисой, нигде не упоминались. Следствие по делу банды «Чёрные короли» продолжалось, два оставшихся в живых бандита давали показания, с ними работал судебный следователь.

Сапожник — Евгений Курпатов Окружным судом был признан виновным в четырёх убийствах и получил бессрочную каторгу. Его отец — Анатолий Зеленин совсем от него отказался и ничем сыну не помог. До этапа Курпатов три месяца находился в тюремном лазарете, где и умер от заражения крови, никому не нужный и всеми презираемый.

Гаврила Раков по прозвищу Гавря Тёмный тоже получил по заслугам. Двое задержанных в его ночлежке беглых каторжников дали на него показания, которые были подтверждены оставшимися в живых бандитами. В случае, если укрывательство беглых каторжников было частью организованной преступной деятельности, то каралось оно заключением в тюремный замок или отправкой на поселение в Сибирь. Суд выбрал первый вариант наказания, и Раков отправился за решётку на долгий срок.

Шереметевский снова заговорил с Сушко о должности чиновника по особым поручениям:

— Голубчик, вы давно уже переросли уровень обычного сыскного агента. Классность и выслуга позволяют вам перейти в ранг чиновника по особым поручениям. Вакансия освободилась. Вы можете рассчитывать на то, что Вяземский и ваши подчинённые — ваша сыскная группа всегда будут в вашем распоряжении. На новом месте вы принесёте сыску больше пользы. Здесь раздумывать нечего — решайтесь, Лавр Феликсович. Знаю, Путилин предлагал вам такой вариант, но вы отказались. Дело не в уговорах, а в профессиональной целесообразности моего поступка. Я сам прошёл этот путь, потому могу выбирать и советовать.

Сушко согласился с одним условием: его место должен был занять Клим Авдеевич Каретников. Шереметевский хмыкнув согласился. Он не знал, что через четыре года сам станет начальником Сыскной полиции столицы.

По результатам раскрытия дела Руки Джихангира Вяземский получил повышение по службе — стал судебно-медицинским экспертом Медицинского департамента Министерства внутренних дел Российской Импери. Пётр Апполинарьевич стал экспертом-консультантом по особым поручениям, с которыми его могли послать в любой конец России. Теперь Вяземский обладал полномочиями двух структур: департамента и министерства.

С недавных пор Вяземского потянуло в науку, появилось желание делиться опытом с коллегами, и не только в Петербурге. Самый известный специальный журнал «Архив судебной медицины и общественной гигиены» брал его статьи в печать. Издавал журнал Медицинский департамент Министерства внутренних дел Российской Империи. Выходил журнал в Санкт-Петербурге, охватывая ключевые вопросы судебно-медицинской экспертизы, токсикологии и гигиены. «Архив…» был официальным органом, публикующим инструкции для врачей, отчеты о вскрытиях и исследовании ядов, редактором был Сергей Павлович Ловцов, которого Вяземский прекрасно знал. В начале августа редакция журнала взяла в печать статью Вяземского: «Анализ и разбор трёх случаев криминальных отравления растительными ядами в Санкт-Петербурге».

По делу банды «Чёрные короли» наград в Сыскной никто не получил из-за случившегося с Румянцевым. Вощинин запретил Шереметевскому. подавать списки на ордена для сыщиков. Новый градоначальник Виктор Вильгельмович фон Валь — будущий помощник министра внутренних дел и командир отдельного корпуса жандармов, знающий работу полиции и розыска, сказал, Вощинину:

— Пятна на Сыскную класть не хочу, чем меньше о ней будут говорить при дворе, тем быстрее всё забудется и встанет на свои места. А с орденами придётся обождать.

Шереметевский, жалея опытного сыщика Клима Каретникова, не стал сообщать начальнику о его проступке, который бы был наказан увольнением, но в списки на награждение Клима не включил. Теперь, когда Каретников стал старшим сыскным агентом, между ними возникли другие отношения. С этого времени Шереметевский точно знал, что на Каретникова можно положитьсяться без всяких сомнений. Потому Леонид Алексеевич и выполнил просьбу Сушко.

В первую декаду августа разрешилась от бремени молодая жена Семёна Малахова. Елена Дмитриевна родила двойню. Счастливый отец сначала радостно принимал поздравления, а через неделю помрачнел, похудел и осунулся, куда-то делся озорной блеск в глазах. «Устаёт, не высыпается молодой папаша» — обсуждали поведение сыщика сослуживцы. Они не знали, что любимая жена Малахова и мать его новорождённых детей заявила:

— Семён, теперь тебе никак нельзя быть убитым. А ты продолжаещь бегать под пулями, как молодой, неженатый и бездетный. Выбирай, или мы с девочками, или твоя служба. Малахов не знал, что делать и как поступить.

Прошел I Съезд русских деятелей по пожарному делу. Он состоялся в рамках Всероссийской пожарной выставки, организованной Русским техническим обществом. На съезде обсуждались вопросы борьбы с пожарами, обмен опытом и объединенной противопожарной структуры. А было время, когда в Съзжих домах полицейские и пожарные служили вместе, в одном государственном здании. В таком вот Съезжем доме начиналась история Сыскной полиции Петербурга.

Лето 1892 года стало завершающим этапом масштабного голода, охватившего многие губернии Российской империи. Столичный Петербург принял активное участие в организации помощи голодающим.

Июль в Санкт-Петерге отметился открытием первого скакового сезона на Коломяжском ипподроме. Анатолий Гаврилов и Илья Прокудин оказались азартными зрителями, но, слава Богу, не игроками. По этому поводу в Сыскной над ними часто подшучивали, а за глаза называли «рысаками».

Антон Громов проявил неподдельный интерес к велосипедам и велосипедным путешествиям. Купил велосипед марки «Rover» и вступил в Санкт-Петербургское общество велосипедистов-любителей. Готовился к к спортивным велогонкам, которые проводились раз в год.

В нерабочее время Сушко и Вяземский продолжали встречаться у Петра Апполинарьевича, чему домоправительница Ильзе Круменьш всегда была рада. О женщинах друзья больше никогда не говорили. Знание немецкого давало Сушко возможность бывать в заграничных командировках — перенимать опыт полицейских Европы.

События, факты, мнения и позиции времени менялись — исключали или дополняли друг друга. Жизнь продолжалась. И Петербург — такой неповторимый, неожиданный, контрастный и непредсказуемый оставался самим собой. Оставался столицей Российской империи, которая всегда жила мечтами о лучшей жизни, без всякой надежды на будущее, которое бы устраивало всё её население, всех её граждан. Однако, позиции столичной Сыскной оставались прежними. А наши герои давно стали частью этой жизни: в любом случае они исполняли свою службу — искали и задерживали разномастных преступников, как могли противостояли нарастающей волне криминала, без современных нам методик уголовного сыска, криминологии и передовой криминалистики. Сыщики, служащие Сыскной, во всём оставались обычными людьми: влюблялись, заводили семьи, рожали и растили детей.

До конца века оставалось 8 лет, до русско-японской войны — 12, а до Первой мировой — 22 года. Целая вечность.

.