Hollow knight Eonbloom

Глава 1 "Рождённый в крови и корнях"

«Кто создал нас...?

Кто создал этот мир...?

Какое право мы имели так поступить...?

Мы пытались сравняться с творцом...

Но оказались недостаточно мудрыми, умелыми, мужественными...

И теперь по нашей вине гибнет всё, что мы создавали годами.»

(Из дневника одного из учёных Увядающего сада.)

Первое, что ощутило маленькое существо, был холод. Но не тот лютый, что сковывает кровь и пробирает до мозга костей, а иной — пустой, выстывший, словно мир вокруг навсегда утратил дыхание жизни. Воздух здесь не помнил вкуса: в нём не было ни влажной прели земли, ни терпкой горечи цветов, ни свежести утренней росы — лишь безликая, стерильная пустота, от которой немели усики.

Существо медленно разомкнуло веки, и в сумраке вспыхнули два светящихся глаза. Над головой, сплетаясь в причудливые узоры, нависали голые ветви чёрных, словно обугленных деревьев. Сквозь их колючее кружево едва сочился тусклый, болезненно-голубой свет, разливаясь по земле призрачными пятнами. А высоко вверху, среди мёртвых сучьев, покачивался полупрозрачный кокон — он пульсировал в такт неведомому ритму, и внутри него медленно, лениво ворочалась густая лазурная жидкость, похожая на застывшее море. По гладкой поверхности кокона уже бежали тонкие трещины, словно паутина.

От края кокона оторвалась тяжелая, тягучая капля и с глухим стуком разбилась о камень у самых ног.

Существо поднялось на ноги, но в голове — ни единой зацепки. Оно не помнило своего имени, не помнило, как очутилось в этом мёртвом лесу, не помнило даже, что значит быть самим собой. Тело казалось чужим, надетым наспех, как незнакомая накидка, — оно слушалось, но не откликалось душой.

Обернувшись за спину существо увидело нечто, напоминающее яйцо из тонкой прозрачной пленки окутанное корнями окружающих деревьев. По всей видимости он появился от сюда... Но кто он?

Существо посмотрело на свои лапки. Затем начало трогать лицо, накидку, рога (точнее что-то отдаленно похожее на них).

– Кто же я? – подумало существо. Однако рядом не было никого, кто бы смог ответить на этот вопрос.

Вокруг стояла тишина. Такая оглушающая, что каждый шаг, взрывался в ушах пушечным громом. И всё же он пошёл вперёд. Чем дальше, тем деревья делались суше и страшнее: их корни, точно спутанные почерневшие жилы, расползались по серому камню, впиваясь в него мертвой хваткой. На коре некоторых стволов висели ржавые металлические таблички с истлевшими символами — выцветшие, почти стёртые временем знаки, которые безнадёжно утратили смысл. Лишь изредка попадались те, что ещё можно было разобрать, но они не складывались ни в слова, ни в полноценные предложения.

Как бы деревья не казались существу страшными и пугающими, но отвергать красоту здешних мест было глупо. Почти на каждом древе висели и пульсировали голубые плоды. На стволах распускались светящиеся цветы, а на них хлопали крылышками большие голубые бабочки.

Вскоре из-за поворота вынырнула арка — высокая, неестественной геометрии. Не творение природы, а грубая рука разумного существа: белый камень, испещрённый глубокими трещинами и тусклая, почти стёртая эмблема в виде жука над входом — единственный намёк на то, что здесь когда-то была жизнь.

Дверь стояла распахнутой, словно её распёрло изнутри дыханием минувшего времени. Внутри не мерцал ни один фонарь. Лишь длинные корни что тянулись от самого сада с распущенными голубыми цветочками. Только ветер, просачиваясь сквозь провалы окон, лениво гонял по каменному полу пожелтевшие листы. Они шуршали, забивались в углы, образовывая кучи мусора. И в этой глухой, всепоглощающей тишине, где даже время, казалось, остановилось, неожиданно родился первый звук. Сначала — едва слышный. Хруст...

Словно в глубине этого мёртвого здания, за тонкой стеной забвения, кто-то сделал один-единственный шаг — осторожный, крадущийся... и замер, прислушиваясь к себе.

***

Звук повторился — на этот раз ближе, словно сама тишина треснула и осыпалась осколками у самых ног. Маленькое существо застыло в проёме арки, не смея переступить невидимой черты. Сердце — если оно вообще было у этого тела — пропустило удар, а после начало биться как бешеное.

Из чёрной глубины лаборатории доносился тягучий, вязкий скрип. Кто-то медленно, через силу, волочил по каменному полу тяжёлую, непослушную ногу. Тишина сгущалась, как кровь в холодной воде. А после послышался глухой удар. Будто кто-то упал на твердый каменный пол.

За полуразрушенной колонной, покрытой мхом ржавчины, мелькнула тень — маленькая, юркая, похожая на сбившийся с пути отсвет. Она исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив после себя лишь сосущее чувство чужого присутствия. Существо пересилило страх и ступило внутрь.

Пол под ногами хрустел: пожелтевшие, рассыпающиеся в труху листы перемешались с осколками стеклянных колб, чьи грани ещё тускло поблёскивали в сумраке. Кое-где темнели засохшие лужицы голубоватого свечения — они тлели слабым, агонизирующим светом, точно догорающие звёзды. На стенах, проржавевших до рыжего нутра, всё ещё висели хирургические инструменты: крючья, зажимы, иглы — немые свидетели дел, которые здесь творились. Некоторые двери были вырваны с корнем и валялись в стороне, погнутые, словно их выбивали не снаружи, а изнутри — в панике, в отчаянии, в безумии.

В центре зала возвышался опрокинутый металлический стол, одна ножка которого жалобно торчала вверх, точно кость переломанной конечности. За ним — кто-то сидел и громко чавкал. Он был повернут к существу спиной. Уткнувшись мордой в пол он что-то жадно жевал и слизывал с холодных камней.

Закончив трапезу, маленькая фигурка, закутанная в ткань, когда-то бывшую белой, а теперь ставшую цветом старой печали, медленно, ритмично покачивалась — взад и вперёд, взад и вперёд, будто убаюкивала себя в забытьи. Она не оборачивалась. Лишь тихо, надрывно стонала не то от боли, не то от одиночества. Он ведь был здесь совсем один. Существо сделало шаг.

Осколок под ногой издал жалобный, пронзительный треск. Звук разрезал тишину, как лезвие — плоть. Фигура в белой накидке замерла. Качнулась в последний раз — и остановилась. Повисла звенящая, хрупкая пауза. А затем — медленно, с неестественной плавностью, она начала поворачивать голову. Позвонки хрустнули, словно сухие ветки, но движения были полны жуткой грации. Два голубых глаза встретились с двумя другими. Рот незнакомца был испачкан в голубой жидкости. По всей видимости тех плодов что росли на умирающих деревьях. В то мгновение показалось, что перед ним — точно такой же пленник этого мира. Такой же потерянный. Такой же холодный. Такой же пустой внутри.

Фигура неуверенно поднялась — движения её были ломкими, как у старой куклы. Она поднялась на ноги и неумело сделала один шаг вперёд. Маленький, дрожащий. Ещё один. Из-под рваной, истлевшей ткани проступили длинные, ветвистые трещины на хитиновом панцире — они пульсировали мягким, болезненным голубоватым светом, точно вены, по которым вместо крови тёк сок тех голубых плодов. Незнакомец медленно подняло руку. Пальцы дрожали. Жест был безмолвным: «помоги мне...». Губы фигуры шевельнулись — но вместо голоса вырвался лишь сухой, шипящий выдох. А в следующее мгновение всё рухнуло...

Тело резко выгнулось дугой, раздался сухой, трескучий хруст — панцирь лопнул по швам, и из свежих разломов заструился голубой сок. Густая, светящаяся жидкость стекала тяжёлыми каплями на пол и шипела, касаясь камня. Глаза фигуры расширились до неестественных пределов — в них исчезли страх, боль, разум. Осталась лишь одна, всепоглощающая, голодная искра.

– Жажда...

Оболочка сорвалась с места с такой скоростью, что воздух свистнул вслед. Все эти долгие годы слабости, все эти кажущиеся хрупкость и беззащитность растворились в одно мгновение — теперь её движения были неестественно быстрыми, ломаными, безумными. Она бросилась вперёд, вытянув вперёд тонкие, дрожащие пальцы.

За спиной героя, у самой стены, среди груды обломков лежал длинный металлический предмет. Узкий, хищный, с полой иглой на конце. Инстинкт оказался быстрее осознания. Рука сама рванулась к инструменту, пальцы сжали холодный металл — и в тот же миг, когда Оболочка оказалась в полушаге, он вскинул его перед собой, принимая удар.

***

Металл жалобно звякнул — тонко, пронзительно, словно сама сталь вскрикнула от боли, коснувшись живого. Удар пришёлся вскользь: острие лишь слегка царапнуло хитиновый панцирь, оставив на нём тонкую, светящуюся борозду, похожую на шрам от испуга. Озверевшая Оболочка отшатнулась, сделав два быстрых, судорожных шага назад, и застыла в хищной, пружинистой стойке. Её усики — тонкие, прозрачные, словно струны — подрагивали в такт дыханию, а огромные голубые глаза, лишённые зрачков, впивались в героя с болезненной, нечеловеческой жадностью. Она двигалась приставным шагом по дуге, описывая полукруг, — неторопливо, выжидающе, как паук, почуявший дрожь паутины.

Герой сжал древко крепче, готовясь к новому броску. Но Оболочка, повинуясь лишь слепому голоду, сорвалась с места и ринулась вперёд — стремительно, грузно, не расчётливо. Игла, выставленная навстречу, вошла в трещину на её панцире почти без сопротивления — глухой, влажный хруст, и острие утонуло в плоти по самую рукоять, будто хитин был не броней, а лишь хрупкой, пересохшей коркой, под которой таилась пустота. Оболочка замерла. На одно мгновение...

Герой в ужасе отшатнулся, едва не выпустив древко из дрожащих пальцев. Оболочка, всё ещё живая, всё ещё движимая слепой жаждой, протянула к нему свои тонкие, подрагивающие руки — пальцы скрючились, словно когти, и попытались ухватить край его накидки. Она издала визг. Пронзительный, режущий слух, ломающий тишину на осколки. Но в нём не было ярости — лишь боль, глубокая, выворачивающая наизнанку, какая бывает у загнанного зверя, понимающего, что ловушка захлопнулась, а конец уже близок.

Она судорожно вцепилась обеими руками в древко иглы, пытаясь вырвать её из собственного тела, но пальцы скользили по мокрому, скользкому металлу, оставляя на нём светящиеся разводы. Голубой свет под её панцирем вспыхивал всё слабее — он мерцал угасающими волнами, как догорающая свеча, которую ветер гасит с каждым мгновением.

Тогда герой, повинуясь не рассудку, а лишь слепому, животному инстинкту выживания, рванул оружие на себя. Раздался треск — влажный, хрустящий, неестественный, словно лопнула туго натянутая струна. Игла выскользнула из тела вместе с брызгами густой голубой жидкости, которая разлетелась по воздуху светящимися каплями, похожими на осколки разбитой звезды, и на мгновение озарила зал призрачным, умирающим светом.

Оболочка сделала шаг назад. Потом ещё один. Ноги её дрожали, подкашивались, словно плоть внезапно вспомнила, что она смертна, что голод не вечен, а тело имеет предел. Руки бессильно повисли вдоль тела, пальцы всё ещё судорожно сжимались и разжимались — но в них уже не было силы, лишь автоматическая, умирающая судорога. Она рухнула на пол с глухим, тяжёлым стуком, и её панцирь, встретившись с камнем, издал сухой дребезжащий звук, похожий на последний вздох старого механизма.

Герой застыл, тяжело дыша. Он всё ещё держал оружие перед собой, направив остриё на бездыханное тело, готовый к любому движению. Но Оболочка лежала неподвижно. Глаза её погасли — они стали мутными, стеклянными, пустыми, как две капли застывшей смолы. Голубой свет ушёл из них навсегда, и теперь они просто смотрели в потолок, не видя никого и ничего.

Существо опустило руки...

Утратив интерес к побеждённому врагу, оно медленно перевело взгляд на свою находку. Только теперь герой заметил, что игла в его руках изменилась. Она стала чуть тяжелее. Не придав этому большого значения юноша огляделся по сторонам.

В дальнем конце зала он заметил проход. Узкий, тёмный коридор, стены которого были покрыты трещинами, а пол — слоем пыли и мелких обломков. Где-то в его глубине слабо мерцал свет — неровный, пульсирующий, похожий на тот, что источали плоды на деревьях. Существо направилось туда, сжимая иглу в руке. Металл под пальцами казался тёплым. Живым. И от этого по спине бежали мурашки.

Коридор уходил вниз. Ступени — когда-то аккуратные, теперь потрескавшиеся и покрытые выбоинами — вели всё глубже. На лестнице не было естественного освещения. Вдоль всей лестницы тянулись корни с лазурными цветами. Они были повсюду – на потолке, на стенах, на полу. Сложно было это объяснить, но когда герой находился рядом с этими корнями он чувствовал внутреннее умиротворение и спокойствие.

Спуск закончился плотным сплетением черных лиан. Однако за ними что-то было. Герой замахнулся иглой и со всего маху ударил по растению. Спустя ещё пару ударов юноше показалась массивная герметичная дверь с круглым штурвалом посередине. Ржавчина съела металл почти насквозь, но конструкция всё ещё держалась. Он протянул руку к штурвалу и дёрнул его в сторону.

Дверь противно скрипнула ударяя по ушам. Штурвал подался на четверть оборота, но не больше. Тогда герой упёрся плечом, навалился всем телом. Руки скользили, ладони горели от холода и напряжения. Игла в его поясе глухо звякнула о стену, издав странный, вибрирующий звук — будто отозвалась на его усилие. С последним рывком штурвал провернулся до конца. Раздался глухой механический щелчок.

Дверь дрогнула, выпустив струю сухого, затхлого воздуха. Она открылась внутрь — медленно, с протяжным стоном петель, словно её никто не трогал десятилетиями.

Герой перешагнул порог. Внутри было темно. Абсолютно, непроглядно. Но его глаза, привыкшие к сумраку чёрного леса, начали различать контуры. Если бы кто-то увидел его со стороны, то принял бы его за маленького призрака с голубыми глазами. Комната — если это можно было назвать комнатой — оказалась огромной. Куполообразный зал, стены которого уходили вверх, теряясь в темноте. В центре находилось нечто, напоминающее огромную чашу. Она была сделана из белого костеподобного материала, и внутри неё покоилась густая, неподвижная масса, которая слабо фосфоресцировала голубым.

А по краям чаши, словно павшие стражи, сидели фигуры. Много фигур. Десятки. Они были неподвижны, сгорблены, склонив головы на грудь. Все — в таких же белых, истлевших накидках. Все — с пустыми глазницами и треснувшими панцирями.

Герой сделал шаг вперёд, и эхо его шагов разнеслось по залу, многократно отражаясь от стен, превращаясь в шёпот, а затем — в сдавленный стон, будто пространство само дышало ему в спину. Он подошёл к краю чаши и заглянул внутрь.

Поверхность лазурной жидкости была спокойной, как отполированное стекло. Из её глубины на него смотрело маленькое существо.

Невысокое. Худое. Закутанное в длинную тёмно-синюю накидку, края которой мягкими складками спадали почти до самых лапок, скрывая тело. Казалось, под тканью не было ничего, кроме тонкого силуэта. Лицо оказалось гладким, словно вырезанным из светлого камня. Без единой черты, кроме двух больших овальных глаз, наполненных мягким голубым свечением. Они были удивительно живыми на фоне безмолвной маски.

Из головы густыми прядями спадали тёмно-синие волосы, или что-то очень на них похожее, обрамляя лицо и закрывая его по бокам почти до плеч.

Он медленно поднял руку. Существо из чаши повторило движение. Тонкие чёрные лапки. Маленькие пальцы. Лёгкое, почти невесомое тело.

Он долго смотрел на незнакомца в чаше. А незнакомец — на него. И лишь теперь пришла простая мысль... Это был он.

Но имя так и не всплыло в памяти. Ни одного воспоминания. Ни одного лица. Ни одного голоса. Только отражение маленького существа, которое словно родилось несколько минут назад и впервые увидело самого себя...

Герой стоял у края чаши, не в силах оторвать взгляд от собственного отражения. Прошла минута. Или час. Время здесь текло иначе — вязко, как та самая голубая жидкость, что плескалась у его ног. Он провёл пальцами по лицу — по гладкой, безликой маске, по тёмным прядям, что спадали на плечи. Отражение повторяло движения, но он всё ещё не узнавал себя. Словно смотрел на кого-то чужого в маске.

Наконец, он оторвался от чаши и огляделся.

Купол был огромен. Его стены уходили вверх, теряясь во мраке, но у самого основания, на уровне глаз, что-то всё же можно было разглядеть. Он медленно пошёл вдоль стены, ступая осторожно, чтобы не потревожить тишину хрустом стекла под ногами. Но пол здесь оказался чистым — словно кто-то тщательно подмёл его перед тем, как уйти навсегда и больше никогда не вернуться.

Первое, что бросилось в глаза, — это настенные плиты. Их было много, и располагались они на равном расстоянии друг от друга — с математической точностью, словно здесь когда-то была галерея или библиотека. Но каждая плита была пуста. Лишь некоторые хранили остатки символов, выцарапанных чем-то острым: тонкие линии, образующие завитки и углы, похожие на ветви деревьев.

Герой провёл пальцем по одной из них. Пыль осталась на подушечках, но под ней проступила более глубокая царапина. Он наклонился ближе, и в тусклом свете голубой чаши разглядел нечто, что заставило его замереть. Это был не просто символ... Это была карта!

Схематичная, начерченная торопливой рукой, но всё же узнаваемая: круги, соединённые тонкими линиями, и в центре — жирная точка. Под точкой кто-то оставил надпись, но время и влажность стёрли её почти полностью. Он попытался запомнить расположение кругов, но в голове не было ни карты, ни ориентиров. Только смутное ощущение, что эта точка — нечто важное. Проводя линии взглядом юноша остановился на одном из возможных вариантов. На каменной плите была нарисована арка в которую вела одна из линий. Каков шанс, что это может быть выход? Судя по карте, ему нужно повернуть назад и вновь идти через сад в другом направлении. Прикинув в голове куда ему идти он отступил от плиты и двинулся дальше.

Следующей находкой стали колбы. Они стояли вдоль стены на узких каменных полках, покрытых слоем пыли. Колбы были разного размера: от крошечных, с мизинец, до огромных, в пол-руки высотой. Внутри них плескались остатки жидкости — той же самой, голубой, что в чаше, но уже застывшей, превратившейся в мутный гель. На дне некоторых виднелись тёмные осадки, похожие на частицы пепла.

Герой поднёс одну колбу поближе к свету. Внутри, в толще геля, он разглядел нечто крошечное — похожее на зародыш. Свёрнутый клубочек, почти неразличимый. Едва заметные очертания. Усики....

Он выронил колбу из рук, после чего она громко покатилась по каменному полу и ударилась боковиной об чашу. Ладони вспотели, сердце забилось чаще. Что, если он сам когда-то лежал в такой же? Мысль была настолько отвратительной и холодной, что он отшатнулся от полки и брезгливо отвернулся, стараясь больше не думать об этом.

Юноша огляделся по сторонам и увидел неподалеку от "чаши" железную лавочку с изогнутой спинкой и подлокотниками, искусно выточенными в виде переплетённых ветвей. Она стояла у самой стены, чуть поодаль от колб, будто кто-то когда-то поставил её здесь, чтобы наблюдать за содержимым чаши. Не долго думая существо уселось прямо посередине лавочки. Оно откинулось на спинку лавочки и закрыло глаза.

И вдруг герой ощутил, как корни, что тянулись по стенам купола, тихо зашевелились. Их движение было едва заметным, почти неосязаемым, но по его спине пробежали мурашки, когда он почувствовал, что они дышат — в такт его собственному дыханию. Ритмично... Успокаивающе... Словно весь сад, все эти голубые цветы, все эти пульсирующие плоды — всё это была часть одного огромного организма.

Он посидел так минуту. Может, две... Затем встал и направился на выход.

***

Возвращение в лес было странным. Теперь он знал, что корни — не просто растения. Они чувствовали его. Когда он проходил мимо, голубые цветы на их поверхности слегка поворачивались вслед, будто провожая взглядом. Воздух всё ещё был безвкусным и сухим, но теперь в нём ощущалась едва уловимая сладость — та, что исходила от плодов, висевших на деревьях.

Он шёл наугад, стараясь придерживаться направления, которое запомнил по карте. Но в голове не было чёткого маршрута — только расплывчатое ощущение, что нужно двигаться туда, где корни сгущаются.

Их стволы напоминали скрюченные пальцы, тянущиеся к небу, которого здесь не было. И тут он услышал звук...

Хруст. Мокрый, чавкающий — словно кто-то с наслаждением разгрызал мягкий плод. Звук доносился из-за большого валуна, поросшего чёрным мхом. Герой замер. Рука сама потянулась к игле, пальцы сжали металлическое древко. Он медленно обогнул валун.

За ним, на коленях, сидела Оболочка. Она жадно пожирала раздавленный голубой плод, прижимая его обеими руками к лицу, словно боялась, что кто-то отнимет. Сок стекал по её хитиновому панцирю, оставляя светящиеся дорожки. Она пока что не заметила его.

Оболочка была меньше той, что встретилась герою в лаборатории. И двигалась иначе — более плавно, с хищной, текучей грацией. Но в одном она оставалась той же: в глазах. Те же пустые, голодные прорези, тот же жаждущий блеск.

Герой сделал шаг вперёд. Уверенный в своих силах, он направил оружие на врага.

Оболочка замерла. Плод выпал из рук и с глухим стуком покатился по камню, оставляя голубой след. Она медленно подняла голову. Их взгляды встретились. Юноша прищурился и жестом подозвал обезумевшую.

Она сорвалась с места мгновенно — без предупреждения, без рыка, без единого звука. На бегу ветер колыхал её белую накидку. Оболочка открыла испачканный соком рот и приготовила лапы, чтобы схватить героя и вгрызться в его плоть, отрывая куски один за другим.

Однако у героя были другие планы.

Юноша отступил в сторону, пропуская удар. Оболочка пронеслась мимо, и пока она пыталась развернуться, герой нанёс первый удар иглой. Острие разрезало ткань и оставило глубокий порез на хитиновой спине. Из раны брызнула светящаяся кровь, от которой белый плащ засветился голубым.

Следом пришёл второй удар. Рана на спине Оболочки теперь напоминала крест.

Она яростно взвыла от боли и, накопив силы, бросилась на героя. Они упали на землю и начали бороться. Раненая Оболочка хватала юношу за плечи и руки, пытаясь укусить, вытягивала шею и наклоняла голову к нему. Он изо всех сил пинал её в брюхо и уворачивался от зубов. Игла выпала и отлетела в сторону. Юноша с трудом отшвырнул от себя тварь и бросился к оружию. Он проскользнул на коленях, на лету поймал иглу, развернулся и, зажмурившись от страха, инстинктивно выставил оружие перед собой.

Игла дёрнулась в руках, стала тяжелее, и на юношу брызнула голубая жидкость. Постояв так секунду, герой открыл глаза. Его взору открылась страшная картина: Оболочка налетела на остриё и проткнула себе голову, мгновенно умерев. Её труп с пробитой головой висел на игле.

Существо поднялось на ноги, упёрлось одной из них в бездыханное тело и выдернуло оружие, разбрызгивая по камням и корням голубую кровь. Покойник упал перед ним лицом вниз. Послышался характерный треск — маска на лице окончательно сломалась, расколовшись на две половины. Из-под трупа тонкой струйкой, петляя между камнями, потекла голубая жидкость.

В следующий раз надо будет их избегать, иначе проблем не оберёшься. А что, если выскочит целая толпа таких дикарей?

Отбросив серые мысли в дальний угол сознания, юноша аккуратно обошёл тело и быстрым шагом пошёл прочь, не оборачиваясь, стараясь не думать о том, какие трудности ждут его впереди.

***

Юноша медленно брёл по тропе. Глаза разбегались, то и дело останавливаясь на пульсирующих фруктах. Интересно, как же все же называются эти плоды?

Ему нужно было найти выход. Карта, которую он видел в Куполе, уже начала стираться из памяти, расплываясь как сон после пробуждения. Он помнил только одно: нужно идти вперёд, туда, где корни сгущаются.

Лес тянулся бесконечно. Деревья сменяли друг друга, одинаково искривлённые, одинаково мёртвые, и лишь редкие голубые цветы на корнях напоминали о том, что здесь ещё теплится жизнь. Герой шёл уже долго. Ноги начинали уставать, а в голове пульсировала одна и та же мысль: «Где же выход?»

И вдруг тропа, петлявшая между стволами, вывела его к стене. Она была сложена из массивных каменных блоков, покрытых мхом и трещинами, и уходила вверх, теряясь среди ветвей чёрных деревьев. В центре стены возвышались двери — высокие, тяжёлые, обитые металлическими полосами, покрытыми ржавчиной. Но не это привлекло его внимание.

Над дверями, врезанная в камень, сияла эмблема. Она была большой, почти во весь рост, и изображала шприц — хищный, с длинной иглой, из которой вытекала капля. Герой замер, узнав этот символ. Он видел его раньше, в лаборатории, на инструментах, на стенах. Это был знак Инблоума — того самого места, откуда он, по всей видимости, появился.

Он подошёл ближе. Двери были заперты — массивный засов, покрытый толстым слоем ржавчины, перегораживал проход. Герой упёрся в него плечом, навалился всем телом. Металл противно скрипнул, но не поддался. Он попробовал ещё раз, потом ещё. Ладони скользили по холодному железу, мышцы напрягались до боли. С последним рывком засов сдвинулся с места с оглушительным лязгом, и двери медленно, с протяжным стоном, начали открываться внутрь. Герой перешагнул порог и застыл.

За дверями было светло. По-настоящему светло — мягкий, рассеянный свет лился отовсюду: от мха, покрывавшего стены, от цветов, распускавшихся прямо на камнях, от воды, которая с тихим журчанием стекала по скалам. В воздухе витал запах — первый настоящий запах с момента пробуждения. Влажный, свежий, он напоминал о чём-то давно забытом, что-то тёплое и живое.

Но прежде чем он успел сделать шаг вперёд, взгляд упал на что-то странное. На внутренней стороне двери, прибитое ржавыми штырями, висел кусок ткани. Он был истлевшим, почти рассыпавшимся, и на нём ещё можно было различить тёмные пятна — то ли чернила, то ли кровь. Герой приблизился и осторожно оторвал ткань от двери. В руках у него остался лоскут с неровными краями и выцветшими буквами. Он всмотрелся в текст, стараясь разобрать слова сквозь время и повреждения:

«Приказ Лектория.

Блоссому. Немедленно запечатать врата. Не открывать ни при каких обстоятельствах. В случае нарушения — вы больше не получите лекарства.»

Герой перечитал текст трижды. Слова были короткими, отрывистыми, написанными с такой поспешностью, что буквы местами сливались в неразборчивые пятна. Но смысл был ясен. Кто-то по имени Блоссом получил приказ запереть эти двери. И он выполнил его.

Герой опустил ткань и перевёл взгляд на шприц на двери. Он провёл пальцами по эмблеме, чувствуя под ними холодный, шершавый камень. На мгновение ему показалось, что игла на эмблеме шевельнулась, но он отогнал это наваждение.

— Блос...сом, — прошептал он.

Имя отозвалось в нём чем-то тёплым. Оно было чужим, но в то же время родным — как запах воды после долгой засухи. Он повторил его ещё раз, более уверенно.

— Блоссом...

Ему понравилось. Оно звучало мягко, но в нём чувствовалась сила. Имя неизвестного жука, который запер врата и, возможно, погиб, выполняя приказ. Юноша решил присвоить его себе, потому что своего у него не было.

Теперь, не безымянное создание, а уже Блоссом сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие влажным, чистым воздухом.

Он перевёл взгляд на дверь, оставшуюся позади в последний раз. Она стояла распахнутой, как огромная пасть, и внутри неё клубилась тьма.

Блоссом сделал шаг вперёд. За его спиной медленно закрывались врата. Впереди шумела живая вода, а позади дышала мёртвая тишина. И он ещё не знал, что однажды ему придётся вернуться...

***

(Изображение Блоссома – дитя Живокрови.)

Глава 2 "Серебряные каналы"

***

«Не задерживайтесь у раненых. Жалость снижает производительность.

Забирайте Живокровь полностью. Пустые оболочки течение унесёт само.

Помните: каждая потерянная капля приближает гибель Столицы.»

(Из инструкции для Собирателей)

***

Глухой удар эхом прокатился по каменным сводам, дрогнул, отразился от стен и затих где-то вдали, растворяясь в глубине пещеры. Тяжёлые створки дверей сомкнулись за спиной Блоссома с глухим, окончательным стуком.

Чёрная щель между створками исчезла, сжалась, словно её никогда и не существовало. Вместе с ней исчезли холод, безмолвие Увядающего Сада, бесконечные мёртвые деревья, чьи ветви тянулись к небу, которого не было, и призрачное голубое свечение плодов, пульсировавшее в такт неведомому ритму. Всё это осталось по ту сторону камня — там, где время застыло, а жизнь превратилась в память о самой себе.

Впервые с момента своего пробуждения Блоссом оказался в месте, которое не казалось мёртвым.

Перед ним раскинулась огромная подземная долина. Высоко над головой, там, где потолок пещеры терялся в полумраке, с отвесных скал срывались десятки водопадов. Они падали с такой головокружительной высоты, что превращались в серебристую дымку ещё до того, как касались поверхности воды. Тысячи брызг взлетали в воздух, переливаясь в тусклом свете, оседая на камнях и растениях тончайшей влажной пыльцой.

Широкая река лениво несла свои воды между островками белого камня, огибая их плавными, неторопливыми изгибами. Её многочисленные рукава исчезали в расщелинах, уходя куда-то далеко в темноту, и там, в глубине, слышался едва уловимый гул — словно сама пещера дышала, перекачивая воду по своим каменным жилам.

Повсюду росли светящиеся растения. Мягкий голубоватый мох покрывал скалы плотным бархатистым ковром, длинные водоросли плавно покачивались в прозрачной воде, а вдоль берега распускались невысокие белые цветы с прозрачными, почти стеклянными лепестками. Они излучали тусклое, ровное сияние, и их свет, многократно отражаясь в спокойной глади реки, превращал её в настоящее звёздное небо, опрокинутое под ноги.

Блоссом медленно подошёл к воде. Она была холодной. Но не той ледяной, пронизывающей пустотой, что царила в месте где он был рожден, — в этом холоде чувствовалась жизнь. Он осторожно коснулся поверхности кончиками пальцев. По воде разбежались круги — ровные, широкие, они расходились всё дальше, пока не коснулись противоположного берега.

Из-под ближайшего камня тут же выскользнуло крошечное создание. У него было бледно-голубое тельце и белая голова с двумя маленькими черными глазками. Лап у жучка не было, он просто плыл по течению на поверхности реки.

За ним показались ещё несколько таких же жучков. Они проскользили по водной глади мимо Блоссома, оставляя его одного, в раздумьях.

Над водой пролетело маленькое насекомое с длинными стеклянными крыльями. Его тело переливалось всеми оттенками синего, а крылья отбрасывали на воду крошечные радужные тени. Оно очень напоминало тех смешных жучков что бараздили устье этих нескончаемых рек на своем пузе.

Зависнув на пару секунд над водой, существо быстро удалилось куда-то за камень.

Блоссом проводил его взглядом. Впервые после пробуждения ему не хотелось никуда спешить. Не было того сосущего чувства тревоги, что гнало его вперёд через мёртвый лес. Не было страха перед каждой тенью и каждым звуком. Здесь, среди света и воды, он мог просто... дышать.

Он медленно пошёл вдоль берега, разглядывая удивительные растения и великолепные виды что простирались на его глазах. В заводях плавали стайки крохотных существ, — они кружились в медленном танце, словно исполняя древний, забытый ритуал. Среди мха росли тонкие, изящные грибы, излучающие ровное голубое сияние, и их свет смешивался с отражениями воды, создавая причудливые узоры на каменных стенах.

Ему казалось, будто сама пещера дышала. Каждый звук — плеск воды, шелест крыльев, едва слышный шорох мха — сливался в единую, едва уловимую мелодию. Она была древней, как эти камни, и тихой, как свет, что струился с потолка.

Но вскоре взгляд зацепился за нечто, что не принадлежало этому удивительному месту.

У самого берега, среди белых камней, неподвижно лежало тело. Блоссом узнал его сразу — те же очертания, та же хрупкая конструкция, та же белая накидка. Жук. Он лежал на боку, подогнув ноги под себя, словно уснул прямо здесь, на влажной гальке.

Блоссом остановился.

Белая ткань его накидки промокла насквозь, прилипнув к телу и обнажая контуры хитинового панциря. Но сам панцирь был серым, иссохшим, покрытым сетью тонких трещин, от которых веяло старостью и болью. А прямо посередине живота зияла аккуратная круглая рана — идеально ровная, будто его насквозь пронзили длинной иглой. Края раны были чистыми, без крови, без следов борьбы. Словно удар был точным и быстрым, как укол.

Течение лениво покачивало безжизненное тело, и вода, огибая его, оставляла на панцире тонкие серебристые дорожки. Они напоминали слёзы, застывшие на иссохшей коже.

Блоссом молча смотрел на него несколько секунд. Что-то дрогнуло в груди — животный страх. А если он будет следующим?

Через несколько десятков шагов он увидел ещё одного. Тело лежало лицом вниз, у самой кромки воды, и его накидка, разорванная в нескольких местах, медленно колыхалась под напором реки. Панцирь был расколот, как яичная скорлупа, и из трещин тянулись тонкие нити голубого света — последние остатки жизни, которые так и не нашли выхода.

Потом ещё. И ещё. С каждым шагом их становилось больше. Они лежали среди камней, у воды, на маленьких островках — неподвижные, серые, покрытые паутиной трещин. Некоторые были почти нетронуты, словно смерть пришла к ним внезапно, застав врасплох. Другие были изломаны, искорежены, и по ним пробегали последние, едва заметные вспышки голубого света.

Блоссом шёл медленно, но не останавливался. Он не знал, куда идёт, но чувствовал, что не может остаться здесь. Слишком много мёртвых. Слишком много молчания. Красота Серебряных Каналов теперь казалась ему обманчивой — как маска, надетая на лицо умирающего.

И вдруг течение вынесло к его ногам новое тело. Оно мягко коснулось гальки, покачнулось и застыло у самой кромки воды, обратившись к Блоссому лицом. И впервые он увидел не просто панцирь и накидку.

На лице этого жука была маска. Но она была расколота. Через трещину он увидел нечто, что заставило его замереть — два пустых, тёмных отверстия вместо глаз, будто бы в них воткнули два острых предмета, а затем вытащили. Дыры смотрели в никуда, пустые, как безлунное небо.

Он выпрямился и перевёл взгляд на реку. Она текла дальше, унося с собой серебристую воду и тишину. А впереди, в глубине пещеры, где свет становился гуще, а тени — длиннее, ему почудились очертания чего-то высокого. Стены? Или... здания?

Блоссом сделал шаг вперёд. И ещё один. Тела остались позади — неподвижные, безмолвные, укрытые водой и мхом. Он не обернулся. Он знал, что ответы ждут его там, где свет встречается с тенью.

Вода у его ног тихо журчала, но в этом журчании теперь слышались не только мелодия жизни. В нём звучал отголосок чего-то другого. Того, что осталось по ту сторону дверей.

(Изображение Серебряных каналов.)

***

«Речноскользь – по большей части безобидные существа, способные лишь сбить вас с ног во время пересечения ручьев и рек, так как они никогда не погружаются в воду полностью. Они скорее скользят по поверхности.»

«Ветроскользь – после достижения конца реки, Речноскользь проходит через метаморфозу и отращивает крылья, навсегда покидая воду.»

(Из журнала Одинокого учёного.)

***

Блоссом продолжал идти вдоль серебристой реки, и с каждым шагом мир вокруг него менялся. Светящиеся цветы встречались всё реже, их нежное сияние уступало место голым каменным площадкам, изрезанным длинными параллельными бороздами. Борозды тянулись вдоль берега, уходя в воду и исчезая под её поверхностью, — казалось, по этим камням годами тащили что-то тяжёлое, бесконечно повторяя один и тот же путь.

Вода здесь уже не казалась такой чистой. На её поверхности медленно покачивались тонкие голубые разводы — они расходились причудливыми узорами, смешиваясь с прозрачной гладью, словно кто-то растворил в реке само небо. Блоссом замедлил шаг, вглядываясь в эти странные потеки, и вдруг почувствовал, как внутри него шевельнулось смутное беспокойство.

Он остановился...

Впереди, на небольшом островке посреди русла, кто-то работал.

Трое. Они стояли на плоском выступе камня, окружённом со всех сторон водой, и их силуэты чётко вырисовывались на фоне мерцающей глади. Первый был меньше остальных, с четырьмя прозрачными крыльями, сложенными вдоль спины, — они слегка подрагивали при каждом движении, словно жили своей собственной жизнью. Второй — высокий, прямой, в его осанке чувствовалась уверенность, граничащая с безразличием. Третий же был выше второго, но сгорблен, и передвигался на ногах и одной руке — его поза напоминала согнутое дерево, вынужденное расти в тесноте.

Они были разными, но объединяло их одно: одежда.

Все трое были одеты в серые лохмотья, истлевшие, пропитанные влагой и временем. Ткань не полностью закрывала их тела, и сквозь прорехи проглядывал коричневый хитин — грубый, потрескавшийся, покрытый шрамами и голубыми пятнами, словно каждый из них прошёл через множество боёв. Головы были защищены сплошными железными шлемами с тремя прорезями посередине. И все трое были вооружены шприцами. Разного размера. В прозрачных стеклянных колбах, прикреплённых к иглам, бултыхалась голубая жидкость.

Средний стоял на коленях возле ещё живого жука. Тот лежал на камне, едва заметно шевелясь, и его усики слабо подрагивали, словно он пытался уловить чей-то голос. Но голоса не было. Только плеск воды и тихое, прерывистое дыхание умирающего.

Собиратель спокойно взял его за плечо — жест, который можно было принять за помощь, если бы не холодная безразличность, сквозившая в каждом движении. Он приподнял тело, усадил поудобнее, словно заботливый лекарь, готовящий пациента к процедуре. Оболочка уже начала тянуть к нему свои руки и открывать рот, готовясь укусить, но не успела.

Жук без малейшего колебания вонзил толстую иглу прямо в живот.

Раздался приглушённый всхлип — звук, который не должен был быть услышан, но отчётливо прозвучал в тишине пещеры. Голубая кровь потекла по железной трубке, наполняя стеклянный резервуар. Она светилась, пульсировала, и в этом пульсе чувствовалась жизнь — последняя, уходящая жизнь того, кто уже не мог сопротивляться.

Жук слабо дёрнулся. Потом ещё раз. Его пальцы скрючились, пытаясь ухватить что-то невидимое, но силы покидали его слишком быстро. Он затих.

Собиратель вытащил иглу одним уверенным движением — никакой спешки, никакой неловкости. Только отработанный, многократно повторённый жест. Тело сразу стало каким-то пустым, словно из него выкачали не только кровь, но и саму суть, ту искру, что делала живое живым. Он молча столкнул труп в реку, и течение лениво подхватило его, понесло дальше, туда, где вода смешивалась с тенями.

Второй Собиратель тем временем делал пометки на небольшой металлической пластине. Его пальцы двигались быстро и точно, оставляя на поверхности тонкие царапины — цифры, символы, которые Блоссом не мог прочитать, но которые казались ему пугающе знакомыми. Они начали что-то говорить между собой, но из-за расстояния и железных масок на головах Блоссом не расслышал.

Голоса были ровными, лишёнными каких-либо эмоций. Ни сожаления. Ни усталости. Ни злобы. Обычная работа. Та, что выполняется изо дня в день, без вопросов и размышлений.

Блоссом неосознанно сделал шаг назад. Под его ногой тихо треснул камешек — звук, почти незаметный в плеске воды, но все трое одновременно подняли головы, смотря в сторону героя.

Настолько одновременно, словно были частями одного организма, соединённого невидимыми нитями.

Повисла тишина. Вода журчала, водопады шептали где-то вдалеке, но здесь, на этом крошечном островке посреди реки, время остановилось.

Один из них наклонил голову, разглядывая Блоссома сквозь прорези маски. Его усики дрогнули, словно улавливая что-то в воздухе.

— Особь. — произнёс он.

Второй Собиратель взглянул на металлическую пластину, затем снова поднял глаза на Блоссома. Его взгляд был холодным, оценивающим, как у торговца, рассматривающего товар.

Третий уже снимал со спины огромный шприц. Его игла была длиннее руки Блоссома, и в стеклянной колбе плескалась та же голубая жидкость, что и у других. Он двигался медленно, но в каждом его движении чувствовалась смертоносная уверенность.

— Я... — начал Блоссом, но голос сорвался, превратившись в хрип. Он сделал ещё шаг назад. Пятка коснулась воды — река подступила к нему, холодная и равнодушная. — Я... не хочу... — выдавил он из себя, и эти слова прозвучали жалко, по-детски беспомощно.

Тишина. Короткая, как вдох перед прыжком.

А затем все трое сорвались с места одновременно. Молча. Их движения были идеально синхронными — три тени, три смерти, три длинные иглы, направленные прямо в живот Блоссома.

***

«Пока существует хотя бы один неизлечимый больной — моя работа не окончена.»

(Из личного дневника Алхимика.)

Свет струился по крышам, проникал в узкие улочки, скользил по воде многочисленных каналов, превращая их в текучее зеркало, в котором отражались высокие башни из белого камня. Город просыпался, наполняясь звуками — далёким перезвоном колоколов, голосами торговцев, смехом детей, что гонялись друг за другом вдоль набережной. По мостам непрерывным потоком спешили жители: ремесленники несли инструменты, чиновники торопились в присутственные места, студенты Академии сновали между книжных лавок, а на площадях уже начинали настраивать инструменты уличные музыканты.

Город жил. Дышал. Шумел. И казалось, что ничто не способно нарушить этот привычный, отлаженный веками ритм.

Лаборатория носила название «Лекторий», находилась почти в самом центре этого кипящего жизнью города. В отличие от роскошных зданий Академии с их мраморными колоннами и витражными окнами, она выглядела скромно, почти неприметно. Но только на первый взгляд. Каменные стены, покрытые трещинами и пятнами старой сырости, были заставлены деревянными шкафами, в которых теснились сотни склянок — с сушёными растениями, порошками, минералами и жидкостями всех мыслимых оттенков. На длинных столах, заваленных бумагами и книгами, лежали вскрытые механизмы, хирургические инструменты, увеличительные стёкла и десятки раскрытых фолиантов с закладками на самых важных страницах.

Сам хозяин лаборатории спал прямо за рабочим столом.

Его голова лежала на раскрытом дневнике, а пальцы всё ещё сжимали перо — там, где чернила давно высохли, оставив на бумаге неровную, прерванную на полуслове линию. Рядом, у самого локтя, догорала масляная лампа, и её тусклое пламя отбрасывало на стены дрожащие, беспокойные тени.

— Господин...

Ответа не последовало. Только тихое, прерывистое дыхание и шорох страниц, которые шевелил сквозняк из приоткрытого окна.

— Господин!

Лампа мигнула, и тени на стенах дрогнули. Тогда молодой помощник, стоявший на пороге, осторожно потряс алхимика за плечо. Тот вздрогнул всем телом и резко вскинул голову.

— Получилось?! — выдохнул он, вскакивая на ноги, и его взгляд заметался по комнате, словно он всё ещё находился в той реальности, где сон сливался с явью.

Помощник растерянно моргнул, не зная, что сказать. Он скрестил руки на груди, стараясь подобрать слова.

— Нет... Простите... — пробормотал он, отступая на шаг. — Просто уже утро. Я подумал, что вы захотите... то есть... к вам посититель..

Алхимик тяжело вздохнул, и плечи его поникли. Он потёр глаза ладонями, провёл пальцами по лицу, будто пытаясь стереть усталость, которая въелась в самую кожу. Затем медленно осмотрел лабораторию.

В центре комнаты всё ещё стояла стеклянная колба с мутной зелёной жидкостью, пузырившейся на дне. Вчера он был уверен, что именно эта смесь — квинтэссенция его трудов, выверенная до последней капли, — остановит распространение Гниения. Он провёл у колбы всю ночь, добавляя реагенты, нагревая, охлаждая, проверяя каждую фазу реакции.

Сегодня жидкость расслоилась. На поверхности плавала тонкая маслянистая плёнка, а на дне осел густой тёмный осадок — ещё одна неудача, ещё одна надежда, рассыпавшаяся в прах.

– Значит... Снова не получилось? – поинтересовался ассистент.

Алхимик не захотел отвечать. Все было прекрасно видно по его лицу. Он молча подошёл к столу, взял перо, обмакнул его в чернильницу и сделал несколько коротких записей. Затем, помедлив, решительно перечеркнул целую страницу — одним длинным, яростным движением, будто зачёркивал не просто рецепт, а целый день своей жизни.

В дверь постучали. Три коротких, робких удара.

— Войдите, — сказал он, не оборачиваясь, и его голос прозвучал глухо, словно доносился из глубины колодца.

На пороге появилась женщина. Она держала за руку маленькую девочку — ту, что стояла чуть позади, прячась за юбкой матери, но не от страха, а скорее от любопытства. Девочка выглядела совсем юной — её жёлтая накидка, аккуратно заштопанная в нескольких местах, была ей слегка велика. Её большие глаза, внимательные и живые, рассматривали лабораторию с неподдельным интересом, перебегая с колб на книги, с инструментов на странные механизмы, стоящие в углу.

Она улыбалась. Будто пришла не к врачу, а в гости.

— Доктор... — тихо произнесла женщина, и голос её дрогнул. — Простите, что без записи... но у нас... у нас не было времени. Мы пришли, как только заметили. Я просто...

Она запнулась, и Алхимик, взглянув на неё, сразу понял всё. Он слишком часто видел этот взгляд — смесь надежды и страха, мольбы и отчаяния.

Он перевёл взгляд на девочку.

Правая кисть была перевязана тканью — чистой, белой, но сквозь неё уже проступало что-то тёмное. То, что не должно было быть там.

Жук подошёл ближе, громко топая шестью лапками и наклонился. Его голос стал мягче, теплее.

— Можно посмотреть?

Девочка кивнула, не переставая улыбаться, и послушно протянула руку. Алхимик осторожно размотал бинты — медленно, аккуратно, словно боялся причинить боль. Его лицо изменилось в одно мгновение.

По светлому, ещё юному хитину расползалась тонкая чёрная трещина. Совсем небольшая, едва заметная. Но он слишком хорошо знал, что она означает. Он видел её сотни раз. На телах, которые приносили в лабораторию. На руках, ногах, лицах. Он видел, как эта крошечная чёрная линия растёт, как она проникает глубже, как она пожирает живое, превращая его в мёртвое.

Девочка заметила его взгляд. Она не испугалась — она была слишком мала, чтобы понять, но что-то в выражении лица доктора заставило её насторожиться. Её улыбка дрогнула, но не исчезла совсем.

— Это серьёзно? — спросила она, и голос её прозвучал тихо, но ровно.

Алхимик быстро улыбнулся — так искренне, что даже мать, стоявшая за спиной, слегка выдохнула, и страх в её глазах на мгновение уступил место робкой надежде.

— Нет, — сказал он, и голос его звучал уверенно, почти весело. — Совсем нет. Мы обязательно тебя вылечим.

Девочка облегчённо рассмеялась, и её смех разлился по лаборатории, как солнечный свет, проникающий сквозь щели в ставнях.

— Правда? — переспросила она, и в этом вопросе слышалась та чистая, абсолютная вера, которая бывает только у детей.

— Конечно, — ответил он и почувствовал, как его собственная уверенность даёт ей силы. Алхимик демонстративно поправил тёмно-синий плащ в области груди и улыбнулся. – Я разведу новое лекарство... Приходите через два дня. На осмотр..

Она кивнула так доверчиво, словно другого ответа просто не существовало, и когда мать, поблагодарив доктора, увела её за дверь, девочка обернулась и помахала ему свободной рукой.

Когда дверь закрылась, улыбка исчезла с его лица, как будто её и не было. Он долго стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь, на которой ещё витал запах дешёвых духов, смешанный с запахом чистого детского тела. Потом медленно, словно неся тяжесть, которая не имела веса, он подошёл к столу.

Открыл дневник. Нашёл чистую страницу. Некоторое время смотрел на неё, видя перед собой не бумагу, а чёрную трещину на светлом хитине, детскую улыбку и глаза, полные надежды.

Перо замерло. Чернила медленно растеклись по бумаге, образуя влажное пятно, похожее на слезу. Его слова были ложью. Он слишком хорошо знал прогноз. Чёрная трещина, начавшая свой путь по детской руке не исчезнет. Она будет расти, пожирая плоть, и через месяц, или два — девочка перестанет улыбаться.

Алхимик поднялся. Подошёл к шкафу, где рядами стояли колбы, банки, склянки — все его запасы, все его надежды. Достал чистую колбу. Затем — реагенты. Новые, которые он ещё не пробовал, которые ждали своего часа на верхней полке, присыпанные пылью. Новую надежду.

— Я обещал... — тихо сказал он самому себе, и голос его растворился среди стеклянных сосудов, отражаясь от стен лаборатории.