Холбрид. Таинственный переулок

Глава 1. Последний учебный год

Утро Эви обычно начиналось размеренно и лениво. Она любила поваляться в кровати минуту-другую, прежде чем подниматься, неторопливо выпить кофе и немного полистать телефон. Но только не сегодня.

Вот уже добрых десять минут она слушала утренний монолог соседки — миссис Барнс, женщины с редким даром быть недовольной буквально всем. Сегодня её раздражала ночная болтовня Эви по телефону. И, конечно, миссис Барнс не смущало, что живёт она двумя этажами выше и физически не могла ничего услышать. Для Эви это не было неожиданностью. Та уже не раз ловила соседку с пластиковым стаканчиком у двери — подслушивающую.

Миссис Барнс обожала следить за студентками, снимающими квартиры по соседству: это вносило разнообразие в её одинокие вечера. Пару недель назад она добилась выселения девушки с четвёртого этажа — та осмелилась привести парня. «Благо я выносила мусор вовремя», — с гордостью рассказывала потом миссис Барнс на лестничной площадке. А пару месяцев назад её настиг настоящий триумф: по вызову этой неугомонной женщины Эви оштрафовали за нарушение тишины.

Сегодня история повторялась. Девушка несколько раз пыталась вежливо завершить разговор, но безуспешно. Лишь когда соседке кто-то позвонил на мобильный, Эви воспользовалась моментом: захлопнула дверь и провернула замок на все четыре оборота — для надёжности.

День только начинался, а студентка уже чувствовала себя выжатой, как лимон. После общения с миссис Барнс она неизменно ощущала себя так, словно отработала четырнадцать часов где-нибудь в шахтах.

Она глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе настроение. Пока закипал чайник, Эви села у окна и стала наблюдать, как капли дождя медленно сползают по стеклу, соединяясь в тонкие дорожки. Она любила такие моменты — простые, почти незаметные. Смотреть на то, как мир движется сам по себе, без шума и спешки. Это возвращало её в привычное русло.

Когда чайник свистнул, она залила заварку кипятком и краем глаза взглянула на зеркало, висевшее напротив кухни. В отражении — бледное утреннее лицо, растрёпанные волосы и лёгкая тень под глазами.

— Последний учебный год, — сказала она тихо, будто напоминая себе, что осталось совсем немного.

За окном где-то вдалеке звякнул трамвай, во дворе залаяли собаки — город просыпался. Эви неторопливо допила чай, разглядывая узоры на деревянной поверхности стола. На стыке волокон древесины она различала шляпу с пером. В детстве она часто искала образы в узорах паркета или облаках — привычка осталась. После душа она собрала волнистые волосы в небрежный пучок, надела белую майку и любимый серый кашемировый свитер. Она не спешила — опаздывать ей нравилось. На лекциях всё равно почти никто не замечал, вовремя ты пришёл или нет.

На улице пахло влажным асфальтом и свежей выпечкой из кофейни под домом, где Эви подрабатывала. Дождь мелко накрапывал, воздух был прозрачным, прохладным. Девушка шла не торопясь, перепрыгивая через лужи и думая, что, пожалуй, могла бы поспать подольше.

Этот понедельник ничем не отличался от остальных: те же лица в окнах трамвая, те же вывески, та же старушка у остановки, подкармливающая бездомных котов. И всё же в воздухе будто висело неуловимое ощущение — словно сам день ещё не решил, каким ему быть.

Аудитория встретила её привычным гулом голосов и шелестом бумаг. Студенты расселись кто где: кто-то жевал бутерброд прямо из-под парты, кто-то судорожно строчил конспект, будто от этого зависела судьба человечества, а кто-то спал, натянув капюшон почти до подбородка.

Эви старалась войти тихо, но старая деревянная дверь издала такой скрип, будто возмутилась нарушением своего векового покоя. Девушка поморщилась — конечно, все головы повернулись. Кроме одной.

Профессор, стоявший у кафедры, никак не отреагировал.

И это было неудивительно: ему, судя по всему, было лет сто пятьдесят, не меньше. Если верить студенческим легендам, он преподавал ещё фараонам. Эви, конечно, преувеличивала. Возможно, мужчине было не больше девяноста. Но выглядел он именно так — словно его достали из саркофага вместе с конспектами по «Уникальным сооружениям Древнего Египта» и слегка отряхнули от пыли времени.

Она заняла место у окна — любимое. Отсюда открывался вид на внутренний двор, где прогуливали пары особенно предприимчивые студенты. Тема лекции была невыносимо скучной, но Эви мужественно делала вид, что слушает. Хотя кому она врала — профессор всё равно, похоже, не видел дальше первого ряда и, возможно, уже не слышал даже себя.

Она наблюдала.

За солнечным зайчиком, который то и дело пробегал по лицу преподавателя — очевидно, кто-то в аудитории развлекался отражением зеркала; как соседка слева намеренно уронила ручку, ожидая, что её поднимет парень, в которого она безнадёжно влюблена; и как парень в чёрном худи на первом ряду уже третий раз зевнул, прикрываясь рукавом, словно от этого его зевота станет менее заметной.

Эви казалось, что она умеет читать людей по мелочам — по жестам, взглядам, интонациям. Как будто в каждом человеке есть крошечный шифр, который нужно просто успеть заметить, пока тот не спрятался обратно в оболочку.

К середине пары она окончательно выпала из темы. Лекция о египетских храмах и колоннах превратилась в белый шум, а её мысли расползлись куда угодно — к дому, к уютной постели, к сериалу, к тому, что у неё в холодильнике осталось всего два кусочка колбасы.

Она рисовала на полях блокнота цветочки.

В какой-то момент показалось, что сердцевина одного из них будто засветилась — но, моргнув, Эви поняла: просто солнечный блик. Или тот самый зайчик, что решил повеселиться.

Когда пара закончилась, она не стала ни с кем разговаривать. Собрала тетради, смахнула катышек со свитера и выскользнула из аудитории первой. Шум голосов за спиной быстро растворился в коридоре. На стенах висели доски объявлений: сниму комнату, концерт в студклубе, ищу соседа без вредных привычек (желательно без привычек вообще). И отдельный листок, написанный от руки:

«Продаю джойстик!

Купите хотя бы диск с игрой! Мне не на что купить хот-дог в общажной столовке!!!»

Под объявлением стоял нарисованный хот-дог и подпись: «Серьёзно, ребят, спасите».

Эви непроизвольно улыбнулась. Хотя… с кем не бывало.

Мимо прошли две девушки, оживлённо споря, у кого за годы учёбы было больше парней. Эви подумала, что хорошо, что весь этот хаос с вечеринками и нехваткой денег на еду остался на первом курсе. Теперь она, по крайней мере, знала, что такое финансовая грамотность — и почему важно не тратить стипендию на глинтвейн и тосты с авокадо.

На улице дождь не прекращался. Воздух пах мокрым камнем и осенью. Эви достала из сумки блокнот с лекциями — единственная польза от него сейчас была в том, чтобы прикрыть голову от дождя. Под импровизированным зонтиком она направилась к кофейне под своим домом — «Сахар».

Здесь она подрабатывала. Среди звона чашек, шипения кофемашины и запаха свежеиспечённых булочек Эви чувствовала себя почти дома. Почти — если не считать напарницу, Шарлотту.

Шарлотта была человеком, у которого между мыслью и словами отсутствовал фильтр. Настоящий энергетический вампир с идеальной укладкой и непрошенными советами. Она могла выговаривать Эви за что угодно — за медлительность, за «слишком тёмную помаду», за то, что та слишком много улыбается клиентам или наоборот — слишком мало. За всё, что попадалось под руку.

Эви не раз мечтала высказать ей всё, что думает, но каждый раз останавливалась — боялась обидеть. Шарлотта, впрочем, не страдала от подобных сомнений.

«Я не злая, я просто прямолинейная, —любила повторять она. — Это отличная черта. Главное, не обижайся, Эви, это ведь правда».

Работа не требовала особых талантов, зато давала ритм, деньги и аромат свежесмолотого кофе, который впитывался в волосы и одежду. В кофейне всегда кто-то говорил, кто-то спешил, кто-то улыбался. И Эви всё это чувствовала — не просто замечала, а жила в этом. Она знала на слух, как звенят чашки у разных бариста, и могла угадать, кто вошёл, по звуку шагов.

Она улыбалась клиентам не по обязанности, а по привычке — потому что люди с их историями, запахами, смехом и неловкостями казались ей бесконечно интересными. Она любила жизнь в её простых проявлениях: в шуме улицы за окном, в капле молока, сбежавшей по стенке стакана, в мгновении, когда первый глоток кофе обжигает губы и возвращает к себе. Эви не наблюдала жизнь — она проживала её, любила. Каждый день. Каждый миг. Даже если в этот самый миг Шарлотта снова действовала ей на нервы.

Глава 2. Вечерняя смена в «Сахаре»

В кофейне ещё работала дневная смена девочек. Эви взяла стаканчик какао с маршмеллоу — маленькое утешение перед работой — и поднялась в квартиру, чтобы приготовиться к своей вечерней смене.

На лестнице она снова столкнулась с миссис Барнс, которая вела на поводке своего мопса — удивительно похожего на хозяйку. Или, может, наоборот. Завидев её, Эви замерла и спряталась за выступ стены, надеясь, что соседка пройдёт мимо. Барнс фыркнула, что-то буркнула мопсу и скрылась за поворотом. Девушка выдохнула. Спасение удалось.

Дома Эви приготовила себе скромный ужин: бутерброд из двух оставшихся кусочков колбасы и два поджаренных яйца. За обедом она листала ленту в инстаграме и прослушала пару длинных голосовых от подруги, недавно ставшей мамой. На фоне — детский плач, крики мужа. Наверное, счастливы, подумала Эви с ироничной улыбкой.

Перед зеркалом она аккуратно навела макияж: персиковыми тенями подчеркнула голубые глаза, тонкой коричневой стрелкой — их мягкость, уложила брови, накрасила губы блеском цвета шоколада. Крупные вьющиеся локоны оставила свободно лежать на плечах. Закончив, Эви взяла сумку и спустилась вниз.

К шести вечера дождь превратился в тонкий моросящий шёлк, и город словно укутали в прозрачную ткань. Не промокнешь, но всё вокруг стало мягче: вывески светили теплее, шаги звучали глуше, а воздух пах свежестью и выпечкой. «Сахар» встретил Эви привычными запахами: ваниль, корица, кофе. Колокольчик на двери звякнул, она сняла пальто, надела чёрный фартук и привычным движением собрала волосы в пучок.

Шарлотта уже была на месте. Косо подведённые стрелки, выбившиеся из пучка дреды и несколько татуировок, рассматривать которые не хотелось. Сама она далека от идеала, зато уверенность в собственной непогрешимости была у неё железобетонная.

— Опоздала на четыре минуты, — сообщила Шарлотта, не поднимая глаз. — Не катастрофа, но тенденция.

— Тенденция — это когда каждую смену, — спокойно ответила Эви, вешая сумку. — А сегодня — статистическая погрешность.

— Статистическая погрешность — это твой пучок, — парировала Шарлотта. — Кривой. И тональный крем потемнее — а то бледная, как простыня.

Эви улыбнулась — вежливо, без агрессии. Если бы она начала спорить, Шарлотта бы наверняка обиделась, хотя сама обижать других не стеснялась. Пусть самоутверждается — ей, видимо, нужно.

Первые посетители подтянулись быстро.

Мужчина в клетчатом плаще — тот самый, что обычно заказывал «американо так, чтобы сердце выскакивало из груди». Девушка с блокнотом и наклейками, меняющая вкусы сиропов так же часто, как цвета волос. Пожилой сосед из дома напротив занял своё привычное место у окна — за стойкой. Он всегда приносил с собой собственную чайную чашку с фиалкой на боковой стенке.

— Чай вы здесь заваривать не умеете, — любил он ворчать, — но что поделаешь, приходится довольствоваться тем, что есть.

Эви знала его по тихому щелчку зажигалки: он щёлкал каждый раз, когда собирался выйти покурить, а потом передумывал и убирал её обратно.

— Два капучино и чизкейк, — повторила Эви, пробивая заказ. — И не волнуйтесь, я не скажу вашей жене, что это шоколадный.

— Я обожаю приходить в вашу смену, — серьёзно ответил мужчина, впервые за вечер улыбнувшись.

Она не знала его имени, но знала, что жена запретила сладкое «для здоровья и баланса». Поэтому покупка чизкейка для него была почти преступлением — он нервно оглядывался по сторонам, пока Эви аккуратно упаковывала десерт.

— Ты слишком много разговариваешь с клиентами, — сказала Шарлотта, лениво протирая стойку.

— Это называется «сервис», — невозмутимо ответила Эви. — Иногда он творит чудеса.

— Чудеса творит план продаж и ровная пенка на капучино, а не твои душевные разговоры.

Эви поставила на стойку два капучино с идеальной пенкой.

Выкуси, Шарлотта.

К семи в кофейне стало шумно. Капли барабанили по стеклу, звуки улицы смешивались с шипением кофемашины — у «Сахара» появлялось своё вечернее дыхание. Эви любила эти часы: люди тянулись к свету, к запаху кофе, к короткому моменту тепла.

Вошёл подросток лет шестнадцати — лохматый, в огромной худи, с видом человека, проигравшего войну алгебре. Он долго рассматривал витрину, будто там продавали спасение.

— Какао на молоке, без маршмеллоу… и вот эту булочку, пожалуйста, — кивнул он на самую скромную.

— Какао — это хорошо, — сказала Эви. — Мозг с ним работает лучше.

— Хотелось бы, — пробормотал он, пересчитывая монетки в мокрой ладони.

Когда какао было готово, Эви незаметно добавила на блюдце маленькое печенье «для хорошего настроения». Парень сначала насторожился, потом смущённо улыбнулся. Кажется, у него были ямочки. Мир не спасён, но чей-то вечер стал лучше.

— Ты опять раздаёшь печенье, — прошипела Шарлотта. — Оно учитывается, между прочим.

— Не видишь, у него еле хватило на какао. Добро возвращается.

— Конечно, — хмыкнула та. — Особенно во время ревизии.

Около восьми дверь звякнула, и в кофейню вошли две женщины. Простые пальто, волосы убраны, взгляды спокойные. Таких в городе миллионы. Таких забываешь сразу, как отвернёшься. Только не Эви. В них было что-то… неуловимо другое.

Они выбрали столик под витриной, рядом с пожилой парой, которая любила гадать на кофейной гуще.

Та, что постарше, сняла перчатки, и на её руке блеснуло необычное кольцо — металл, похожий то ли на серебро, то ли на что-то совсем иное, светился мягко, будто был живым. Младшая достала записную книжку с тиснением рун и положила обложкой вниз. Обычные вещи, если не считать того, с какой осознанной внимательностью они всё делали — будто боялись ошибиться в мелочи.

— Добрый вечер, — улыбнулась Эви. — Что приготовить для вас?

— Один экспрессо и… как это называется… капушина, — сказала старшая, низким хрипловатым голосом. — Без сахара.

— И воду, — добавила младшая. — Если можно, тёплую.

— Вы имели в виду эспрессо и капучино? Конечно. Кофе какой крепости предпочитаете?

— Обычной, — ответили они почти хором, и Эви уловила в этом странную слаженность.

Пока кофе проливался тонкой струйкой, девушка бросала взгляды на отражение в полированной стали кофемашины. Всё выглядело обычно — но на миг ей показалось, будто их лица в отражении чуть расплылись, словно на воде. Наверное, игра света.

Эви принесла заказ. Эспрессо и капучино без сахара. Женщины поблагодарили, не поднимая глаз. Несколько минут они сидели молча, будто вслушиваясь в нечто, недоступное остальным.

Потом младшая всё же открыла блокнот.

— Убери, — сказала старшая тихо. — Ещё не хватало, чтобы кто-то увидел.

— Подожди, я просто сверюсь со списком покупок, — младшая провела пальцем по странице. — Кажется, забыла купить отвар «Семи усов».

— Что? — старшая нахмурилась.

— Мой Мурдоринчик снова заплевал шерстью весь дом. В зооотделе на чёрном рынке сказали, что отвар растворяет клоки прямо в желудке.

— Тебе этого Мурдоринчика поэтому и втюхали. Потому что никто не знал, как от него избавиться.

— Не говори ерунды! Он ласковый, просто линяет от стресса.

— Конечно. От стресса. А может, у него вообще три хвоста?

Они говорили спокойно, будто обсуждали распродажу в супермаркете. Эви уловила лёгкое покалывание под кожей — то самое ощущение, когда реальность вдруг делает шаг в сторону.

— Вы не против, если я… — она кивнула на сахарницу, которая почему-то оказалась у них на столе, хотя они просили без сахара. — Заберу это?

— Конечно, — старшая чуть улыбнулась. — Вы очень внимательная.

— Спасибо, — ответила Эви, и сердце почему-то пропустило удар.

— Эви! — позвала Шарлотта от стойки. — Очередь растёт!

Девушка обернулась — действительно, у кассы уже стояли люди. Она вернулась за прилавок, работала быстро: два латте, один раф, американо и лимонный тарт. Улыбки, монеты, пакеты, карточки. Когда поток схлынул, Эви снова взглянула в сторону витрины — женщины всё ещё сидели на своём месте.

К девяти в кофейне стало тише. За окном фонари рисовали на мокром асфальте расплывшиеся пятна света. Пожилой мужчина с кроссвордом собрался уходить и, проходя мимо, опустил в баночку для чаевых несколько монет. Эви обернулась, кивнула и улыбнулась.

— Раз ты сегодня опоздала, я ухожу пораньше, — с видом победительницы заявила Шарлотта. — И, пожалуйста, завтра сделай нормальный макияж.

— Обязательно, — спокойно ответила Эви. — Если ты тоже.

Когда кофейня опустела, Эви навела порядок: протёрла стойку, вымыла кофемашину, разложила чашки по цветам и списала с витрины старые десерты. Женщины под витриной всё ещё сидели — неподвижно, словно статуи.

— Извините, но мы уже закрываемся, — сказала она, подходя ближе.

Пожилая пара у окна поднялась первой. Женщины — следом, почти синхронно. Старшая достала кошелёк и положила на блюдце деньги с точностью до копейки. Младшая допила воду, закрыла блокнот и — Эви заметила это краем глаза — опустила его в сумку, где он будто исчез.

— Спасибо, — произнесли они почти одновременно. — У вас красиво.

— Да, дождь делает обстановку уютнее, — ответила Эви.

Женщины улыбнулись глазами, потом губами — и вышли. Колокольчик звякнул дважды, как бывает, когда кто-то придерживает дверь. Но никто не вошёл.

— Давай быстрее, — услышала Эви приглушённый голос старшей. — А то опять не успеем на автобус и будем куковать до утра.

Автобус? — удивилась Эви. Автобусы уже давно не ходили в это время.

Она убрала со стола. На блюдце лежала чековая бумажка, разрисованная тонкими линиями, похожими на веточки. Когда Эви взяла чек в руки — рисунки исчезли. Перевернула — пусто. Наверное, показалось. Просто устала. Обычная бумага. Обычный вечер.

Только где-то внутри всё же шевельнулось — как тёплая искра под кожей. Эви поймала себя на том, что слушает тишину, будто ждёт какой-то особенный звук. Например, автобуса, которого не может быть.

Она проверила, всё ли выключено, спрятала ключ от кассы в одну из чашек — на всякий случай, — погасила неоновые вывески и заперла дверь. На улице дождь моросил, фонари отражались в лужах. И вдруг она заметила тех самых женщин — стоящих у остановки. Эви словно невзначай направилась к ним. Ну подумаешь, автобус. Ей ведь тоже нужно… куда-то.

Женщины о чём-то спорили, не обращая на неё внимания. И тут туман прорезали тусклые жёлтые фары. Из-за угла выполз старый автобус — облупившийся, с разбитым окном, с номером 17, выведенным завитками. Маршрут не указан. Только номер.

Глава 3. Автобус №17

Двери жутко заскрипели и с трудом открылись перед тремя пассажирами. Эви замерла, колеблясь — входить или нет. Сердце билось так громко, что она совсем перестала слышать окружающие звуки. Казалось, если посмотреть вниз, можно увидеть, как оно стучит под свитером. Что она делает? Зачем?

И куда, чёрт возьми, едет этот автобус?

Старшая женщина шагнула внутрь, даже не оглядываясь. Младшая обернулась — коротко, чуть сдвинув брови, будто оценивая неожиданного попутчика. Эви робко сделала полшага назад. Ладони вспотели — такого не происходило даже на самых провальных экзаменах. Пальцы дрожали. В голове мелькнула единственная мысль:

Разворачивайся и иди домой.

Но в следующую секунду её нога уже ступила на металлическую ступеньку. Ровно в тот же миг, что и нога младшей женщины, — в одно дыхание.

Где-то внутри дверного проёма тихо щёлкнуло, как затвор старого фотоаппарата. Будто что-то невидимое сканировало вошедших. Кольцо на руке женщины вспыхнуло мягким тёплым светом. Эви тоже ощутила лёгкое тепло на коже. Двери с глухим вздохом сомкнулись за её спиной.

Осознание, что пути назад уже нет, пришло только тогда, когда автобус резко дёрнулся вперёд — так сильно, что Эви рухнула на первое попавшееся сиденье.

— Фух, отлично, — проворчала старшая женщина, устраиваясь поудобнее. — Вовремя сели. А не как в тот раз — из-за тебя.

Младшая опустилась рядом, будто не заметив упрёка, положила на колени свою потрескавшуюся сумку и спокойно огляделась.

А вот Эви сидела абсолютно белая, с глазами, круглыми как блюдца, и дрожащими коленями. Как она вообще решилась войти? Её затянул поток… или собственное любопытство?

— Первый раз, что ли? — спросила старшая, бросив на Эви взгляд «поверх очков», которых у неё, к слову, вовсе не было.

— Ч-что… первый? Я ездила на автобусах… — пробормотала Эви.

— Оно и видно, — хмыкнула женщина и отвернулась к подруге.

Только спустя пару минут дыхание у Эви выровнялось, и она смогла осмотреться. Автобус был… древний. Не старый — именно древний, как экспонат, который забыли в музее между залами «Эра динозавров» и «Техника на грани вымирания». Тусклый жёлтый свет ламп дрожал, как коленки Эви. На каждой кочке он моргал, а иногда пропадал на несколько секунд, погружая салон в темноту, где слышны были только тяжёлое дыхание пассажиров и рык двигателя. Но, что удивительно, в этом всём присутствовало какое-то странное домашнее тепло и уют.

В самом конце спал парень — лет двадцати пяти. Толстовка с въевшимися пятнами, джинсы, одна шнуровка болтается. Спал он так крепко, будто мог проспать и конец света. Сразу позади Эви расположился мужчина с короткими усами, шляпой и очками, одно стекло которых было треснуто, словно в него кинули чем-то тяжёлым «за вредность».

Когда Эви поймала его взгляд, он рявкнул:

— Чего надо?!

Она моментально отвернулась.

— Простите… — едва слышно пискнула она.

Чуть дальше сидели двое в чёрных капюшонах, натянутых почти до носа. Ни пола, ни возраста — только тени. Они сидели так неподвижно, что Эви задумалась, живые ли они вообще. Перегородка полностью закрывала водителя: ни силуэта, ни отражения — только хриплое радио, которое то пыталось что-то воспроизвести, то вздыхало протяжным «у-у-у», будто и само устало жить. После сияющего кольца Эви уже готова была поверить, что радио действительно страдает.

За окном туман густел — серо-молочный, плотный, как стена. Ничего не видно, будто автобус ехал по маршруту «Куда судьба заведёт». И вот тогда всё изменилось. Салон едва заметно дрогнул. Не как при повороте — по ощущениям автобус разрезал что-то невидимое, как плёнку, и въехал в иное пространство. Эви почувствовала лёгкое тепло под рёбрами — будто невидимая рука коснулась её изнутри.

— Пересечение прошло ровно, — сказал один из тех, что были в капюшонах.

— Потому что никто не мешал, — отозвался второй.

— Почти никто, — добавил первый, медленно повернув голову к Эви.

Сердце у девушки болезненно ёкнуло.

— Девочка случайная, — сказала старшая женщина, даже не глядя. — Не трогайте её.

— Как она могла зайти, если она случайная? — протянул капюшонный, выделив слово особенно зло. — Датчик должен был её выбросить.

— Она вошла в тот же миг, что и я, — спокойно ответила младшая. — Датчик не различил. Ошибка. Бывает.

— Ошибка, — протянул усатый мужчина с издёвкой. — В наш-то век… Эту рухлядь давно пора на свалку.

— Эй! — вдруг заорал динамик. — Замолчи!

И тут же кашлянул помехами.

— Действительно. Помолчи, Ремтис, — одёрнула его старшая, и он неожиданно послушался.

Эви впервые ощутила, как по спине пробегает настоящий холодок — как в фильмах, где герой понимает, что зашел куда-то не туда. Она тихо сглотнула и всерьёз подумала:

А можно еще выйти? Или уже поздно?

— Остановите, пожалуйста! — крикнула она вперёд.

Ответа не было. Только короткий смешок позади.

— Что-то не так? — обернулась Эви.

— Девушка, — старик со вздохом покачал головой, — это вам не ваши городские автобусы. Тут на «рынке специй» вас не высадят.

— Не высадят? — досадливо переспросила Эви.

— В Холбрид, деточка, едем, — сказал он, будто это объясняло всё.

Холбрид? Она впервые слышала это слово. Это город? Или… нет?

Эви уставилась в окно — и замерла. Её собственное отражение… двигалось. То радостно махало рукой, то улыбалось, то испуганно округляло глаза. А сама Эви сидела совершенно неподвижно.

— Приятного аппетита! — вдруг взвыло радио.

И из потолка на верёвках упал поднос — точно как кислородная маска в самолёте. На нём стояли: стакан с серым напитком, блюдо с неаппетитным пюре и куски странного зелёного хлеба. Эви только наклонилась ближе, как из сиденья вылетел слюнявчик и затянулся у неё на шее, прижав к спинке сиденья.

— Сервис, — мрачно заметил Ремтис, потирая шею. — Им бы поработать над этим. Так и задушить могут. Но еда хорошая. А, кстати, извините за грубость в начале. Я не знал, что вы впервые едете в Холбрид.

— Н-ничего… — пробормотала Эви.

Едва она потянулась за вилкой, та выстрелила из подноса на пружине.

— О господи! — вскрикнула она, едва не подпрыгнув.

Усач, Ремтис, фыркнул, но в его фырканье послышались первые нотки чего-то похожего на снисхождение. Вид еды, кажется, улучшал ему настроение быстрее, чем любое лекарство.

Собравшись с духом, Эви зачерпнула немного пюре, осторожно поднесла к носу — запаха не было. Лизнула. Ещё раз. Потом отважилась взять полноценный кусочек.

— Ммм… Курица в сливочном соусе… с…

— С грибами, — радостно заявил Ремтис, жуя. — Это вам не ваша лапша быстрого приготовления. Тут всё для пассажиров. Пюре — чтобы вы, простите, не заляпали сиденья.

Эви взглянула на сиденья, и её слегка подташнило: они уже были заляпаны всем, чем только возможно.

— А напиток? — осторожно спросила она.

— О! — торжественно прокашлялся старик. — «Мышиный хмель». Местная настойка. Пейте большими глотками.

Она послушалась. Сначала обожгло язык. Горло. Пищевод. Она икнула на весь салон. А потом… сладкое послевкусие, будто мармеладных мишек.

— Ну? — усмехнулся Ремтис.

— Обжигает! — призналась Эви.

— Значит, работает, — гордо кивнул он. — Там серебристый сахар, настой древесного гриба, спирт с сушёной мятой и мармеладом… ну и ещё кое-что. Впрочем… неважно.

— А отражения… почему…

— Достаточно на сегодня, мисс, — устало отрезал он. — Наслаждайтесь дорогой и дайте мне поесть.

Она доела блюдо, едва увернувшись от выстрелившей из подноса салфетки, и поднос рванул обратно к потолку. Спинка сиденья резко опустилась, выехала подставка для ног — и кресло превратилось в полукровать. Свет стал мягче.

— Скоро конечная! — заорало радио и вырубилось совсем.

Потом удар водителя кулаком привёл радиоприемник в чувства, и он снова заиграл… но задом наперёд. Эви полулёжа смотрела в потолок, чувствуя, как странная настойка приятно согревает горло и будто слегка успокаивает. А может, просто приглушает панику — кто знает, что там в составе «Мышиного хмеля». Она сделала глубокий вдох и попробовала трезво осмыслить происходящее. Ничего, конечно, не осмыслилось.

Так… варианты, подумала она. Первый: я в аду. Нет, слишком много странных людей. И я не думаю, что там наливают настойки. Хотя… кто знает. Второй: меня похитили. Но похитители обычно не предлагают курицу в сливках. Хотя откуда я знаю, какое меню они предлагают обычно. Третий: я сплю. Да, вот! Прекрасно!

Её внезапно осенило.

Да это же кома! Ну конечно! Самое логичное объяснение! Я пошла за этими женщинами на остановку, задумалась, плохо смотрела под ноги — меня сбила машина! Всё. Всё складывается. Эти две женщины из кофейни вызвали скорую, меня увезли, и теперь я лежу где-нибудь в реанимации, а мой мозг просто…

Она обвела взглядом салон.

…просто устроил себе киносеанс.

Она даже кивнула сама себе, окончательно убедившись в собственной версии.

А так даже хорошо. Отлично, прекрасно! Валяешься себе, ничего делать не надо: ни лекции, ни отчёты, ни Шарлотты этой вредной… Никаких автобусов, туманов, отражений, никакой странной еды и настоек. Кома — это даже мило. Спокойно. Комфортно.

Мысль настолько успокоила её, что Эви впервые за всю поездку расслабила плечи. Она даже тихо улыбнулась.

— Дорогие пассажиры! — неожиданно захрипело радио, будто подслушав её мысли. — Не забывайте свои вещи. Мы потом не будем искать вас по всему Холбриду! Мы почти приехали.

Эви прикрыла глаза и пробормотала:

— Это просто кома. Самая обычная, старая, добрая, милая, безобидная кома.