Хохот сытых лисиц

Глава 1

Погосты без гробов и гробниц,

всполох зарниц из-за гор мертвецов.

Симфония смерти. В ней тявканье псов,

блаженный вой разжиревших волков

и хохот сытых лисиц…

Глава первая. ПРОБУЖДЕНИЕ

Что такое ничтожество? Что-то жалкое и бесконечно малое. И нет ничего хуже, когда это слово прилипает к тебе, как мерзкая кличка. А ещё хуже, когда к нему добавляются другие, не менее унизительные, а твоего собственного имени никто уже и не помнит. Бай Линь тяжело вздохнул. Но кого винить, если ты и в самом деле никчемен? Если меч выпадает из рук, лук тетивой бьет по пальцам, девицы смеются, а мужчины рода презрительно морщатся, глядя на тебя?

Сердце Бая ныло от обиды и боли. В этом мире, где ценились сила, ловкость и дар владения оружием, он действительно ничтожество. Тело слабо, а дух – робок. Но ведь он пытался! О, как он пытался! С раннего утра до поздней ночи упражнялся, повторяя движения, которые казались другим естественными, как дыхание. Но для него они были мукой. Мышцы ныли, пот заливал глаза, а результат оставался прежним – неловким и жалким. Его наставники лишь разводили руками, их терпение истощалось, взгляды становились все холоднее.

В такие моменты Баю хотелось исчезнуть, чтобы никто больше не видел его провалов, и завидовал тем, кто рождён с талантом, кто с легкостью покорял вершины, недоступные ему. В детстве он мечтал о великих свершениях, о славе, о том, чтобы его имя произносили с уважением. Но эти мечты таяли.

Только одно обстоятельство изумляло окружающих. Мальчонка часто спотыкался, но редко падал, точно его охранял некий дух предка. На него нападали, но не попадали: так ловко он уворачивался. Однако разве от всего увернешься? В конце месяца в роду Бай предстояли состязания по отбору лучших. Победитель получал право стать учеником Школы воинов Отечества, но Бай Линю об этом и мечтать было глупо. Он умел только молчать и терпеть. Но в Школе воинов Отечества ценили меч, а не терпение. Представляя, какой град насмешек обрушится на него, он стискивал зубы…

Старший брат наверняка скажет, что он «трус, недостойный крови Бай», дядя сурово проронит, что Бай Линю стоило бы взять не меч, а корзину для зерна. Бай знал эти слова наизусть, ещё не слыша их. Они уже звенели в ушах, когда он представлял пустой двор после соревнований. Он видел, как брат презрительно кривит губы, как дядя сжимает кулаки, отец молча смотрит в сторону, а дед, не сказав ни слова, уходит в дом, оставляя за собой запах сухой полыни.

Ветер доносил обрывки разговоров — старшие братья уже обсуждали свои шансы, оттачивали клинки. Ему же оставалось только прятать руки, которые дрожали от волнения при одном виде оружия. Он не был трусом, но тело отказывалось слушаться.

В голову всё чаще приходила мысль о побеге. Он уже представлял, как соберёт узелок с рисом и сушёной рыбой. Он мог сбежать, но тогда его имя вычеркнут из родословной, и это станет окончательным приговором: за ним не будет даже силы рода.

Впрочем, и не все в семье были так безжалостны, как отец, дядя и братья. Тётка Бай Ху иногда посылала его по городу с поручениями. Возможность выйти из дома, отрешиться от вечных оскорблений и неприязненных взглядов была его маленьким счастьем. Понятливый и быстроногий, он охотно исполнял все порученное, получал похвалу и что-нибудь вкусненькое.

Но в последний месяц и эта радость исчезла. Бай заметил на улице человека в чёрном плаще, следящего за ним. Шёл ли он заказывать молитвы по предкам в монастырь Тайдао, спешил ли на Восточный рынок за благовониями для тётушки, покупал ли пряники в лавке старика Лина, -— этот страшный человек неизменно следовал за ним…

Страх опутал мальчишку. Он пытался убедить себя, что это совпадение, что незнакомец, должно быть, идёт по своим делам, но настойчивость преследователя, его непроницаемый взгляд, леденили душу. Бай ускорял шаг, надеясь оторваться, но каждый раз, обернувшись, видел его – молчаливого и неумолимого.

По ночам Бай не находил покоя. Ему снились кошмары, в которых незнакомец проникал в его дом, его глаза сверкали в темноте, как у хищного зверя. Мальчик стал избегать людных мест, предпочитая оставаться в своей комнате, но даже в этой безопасной тишине он чувствовал, что за ним наблюдают. Впрочем, не только. Иногда сны проступали совсем другой гранью. В них он был… героем, его окружали красивые женщины и сильные мужчины и все жаждали его внимания и советов… Но потом снова проступало лицо человека в чёрном.

Бай перестал ходить на рынок, стал реже навещать тётю. Казалось, весь мир сузился до размеров одной улицы, на которой он встречал своего преследователя.

Недавно, собравшись с духом, Бай, идя по улице, резко остановился, обернулся и встретил взгляд незнакомца. Лицо человека было непроницаемо: ни тени эмоций, ни следа угрозы, он был очень молод, но в глазах таилась какая-то глубокая древняя печаль. Они стояли некоторое время молча, два одиноких силуэта на пустеющей улице, и городской шум точно погас, уступив место тишине несказанных слов. Бай медленно сделал шаг вперед. Незнакомец остался на месте, Бай подошёл ещё ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки.

— Кто вы? Почему преследуете меня?

Взгляд незнакомца выразил целую бурю чувств: гнев, нетерпение, досаду. В юном лице проступило что-то хищное. Тремя пальцами руки он несильно ткнул Бая в лоб, заставив того зажмуриться и податься назад. Когда Бай поднял голову и открыл глаза, незнакомца уже не было, а улица снова наполнилась звуками города.

Бай удивился: незнакомец едва коснулся его лба, однако голова вдруг страшно разболелась. Он ощупал лоб, но никаких следов прикосновения не обнаружил. Головная боль, однако, не утихала, а наоборот, становилась все сильнее, пульсируя в висках. Он огляделся по сторонам, пытаясь понять, куда мог исчезнуть незнакомец. Улица казалась совершенно обычной, наполненной спешащими прохожими, шумными торговцами и скрипом телег. Никто не обращал на него никакого внимания, словно встречи никогда и не было.

Но кто этот человек? И откуда взялось странное ощущение, будто он знает его? Бай вспомнил пристальный взгляд незнакомца, хищное выражение красивого лица. Боль всё усиливалась, а вместе с болью пришло и новое, тревожное чувство непонятного излома. Глаза не могли охватить дорогу, она раздваивалась и плыла под ногами. Бай почувствовал, что и вся улица плывёт куда-то, увлекая его за собой. Он ускорил шаг, но чувство странного раздвоения не покидало. Напротив, оно становилось все ощутимее. По спине пробежал холодный пот. Что-то неуловимо изменилось в атмосфере вокруг него, сделав воздух более плотным и тяжелым.

Бай торопливо, боясь упасть, миновал небольшой переулок, ведущий к дому. Он оглянулся в последний раз, глубоко вздохнул, стараясь успокоиться, и шагнул в ворота, мечтая только о возможности забиться в свою комнату и уснуть.

Внутри дома царил привычный полумрак, но сегодня он казался каким-то гнетущим. Бай почувствовал, как тяжелые створки дверей закрылись за ним с глухим стуком, словно отрезая от внешнего мира. Он прошел в комнату, где на столе горела единственная лампа, отбрасывая длинные, танцующие тени на пустые стены. Он попытался сосредоточиться, найти логическое объяснение своему состоянию, но мысли путались.

Присев на край кровати, Бай закрыл глаза, надеясь, что отдых принесет облегчение. Но даже в темноте перед ним мелькали образы: лицо незнакомца, странный дворец с колоннами, отделанными нефритом, много смеющихся людей... Шум города за окном, обычно успокаивающий, теперь казался далеким и ненастоящим, как будто мир вокруг него терял реальность.

Внезапно он услышал тихий шорох из коридора. Сердце забилось сильнее. Он не мог двигаться, словно прикованный к кровати невидимыми цепями. Шорох повторился, становясь громче, приближаясь. Это был звук шагов, скользящих, неверных, непроизносимых. Бай напряг слух, пытаясь разобрать, откуда доносится этот звук, но он, казалось, исходил отовсюду. Комната оставалась прежней, но воздух стал холоднее, а тени – гуще. Потом…

…потом с ним решил выпить Янь Цзюньфэн, герой-воин с благородной осанкой, статный, с горделивым профилем. Чжан Ляньцин, изящная, с нежными чертами, напоминающими распускающийся лотос, улыбнулась ему и протянула нефритовый стакан с вином. Легкий пар вился над поверхностью, рисуя в воздухе причудливые иероглифы. Аромат, сначала тонкий и едва уловимый, постепенно набирал силу, сплетаясь в симфонию: терпкая вишня, теплая корица и что-то цветочное, словно забытый в саду букет.

Первый глоток обжёг губы, но жар быстро сменился мягким, обволакивающим теплом по всему телу, на языке оставалось приятное послевкусие, а в маленьком облачке пара ему померещился крохотный дракон… Мир за окном погружался в бархатную темноту ночи, звёзды играли на грани бокала, заставляя прозрачное вино искриться, словно россыпь драгоценных камней. Время замедлило свой ход, уступая место чистому созерцанию. Мысли, до этого роившиеся в голове, постепенно утихали, оставляя лишь ощущение покоя…

…Он поднял голову, оперся на локоть и приподнялся на кровати. В углу, возле масляной лампы сидел Юань Ху и молча смотрел на него. Вот же хитрая морда… Сюань недовольно спросил.

— Какого чёрта ты тут делаешь, Юань Ху? Ты уже вернулся из Ланьчжоу?

Юань Ху медленно поднялся и сделал несколько шагов к кровати. В движениях проступили вкрадчивость и медлительная грация. Угрозы Сюань не почувствовал, и тем сильнее было потрясение, когда Юань Ху, молниеносно размахнулся и наградил его звонкой оплеухой. Сюаня отбросило к стене. Что за сукин сын? Сюань никогда не считал Юань Ху близким другом и не доверял ему, а тут его ещё и обманули мягкие лисьи повадки. На самом деле Сюань умел отражать любые атаки, сплоховал же просто потому, что не ожидал такой пакости от Юаня, ибо во врагах его всё-таки не числил.

Он попытался успокоиться.

— Так… И что это значит?— Сюань чуть наклонился вперёд, готовый встретить новый выпад Юаня ударом.

Юань Ху второй раз бить не стал, но выпрямившись, обрушил на его голову поток такой площадной брани, что Сюань оторопел. Оскорбления, наименьшие из которых уверяли, что Сюаня нашли в сточной канаве и его отец никому не известен, сыпались, как сухой горох из мешка пьяного торговца. Сюань, не в силах выдавить ни слова, тупо слушал ругань в свой адрес. Лицо его раскраснелось, затем побледнело, ладони непроизвольно сжались, однако он решил не поддаваться гневу и разжал кулаки.

— Хватит, Юань Ху! Я получил по морде и назван выблядком из подворотни. Хорошо. Может, соизволишь объяснить, за что? И когда ты вернулся из Ланьчжоу?

Юань Ху лучезарно улыбнулся, развёл руками и заговорил неожиданно дружелюбно и спокойно, что никак не вязалось с только что обрушенным на голову Сюаня сквернословием.

— Конечно, объясню. Почему же не объяснить-то? Из Ланьчжоу я вернулся… шестнадцать лет назад.

Что он городит? Несколько мгновений Сюань просто сидел, силясь понять сказанное.

— Что?

Юань Ху с готовностью повторил.

— Я говорю, что вернулся из Ланьчжоу шестнадцать лет назад. Как раз вовремя, чтобы узнать, что твой дружок Янь, спутавшись с твоей подружкой Ляньцин, отравили тебя. Всё, что я успел, это ухватить три твои души, сунуть их в новорожденного младенца семейки Бай, находившейся неподалёку, надеясь, что в отрочестве ты сможешь пробудиться.

— Отравили? Меня отравили?

— Я сто раз предупреждал тебя, что этой бабёнке нельзя доверять, а у твоего дружка – сердце шакала!

— Меня… отравили?

Юань Ху зло усмехнулся.

— Повтори это ещё раз, глупое ты черепашье яйцо, может, тогда дойдёт!

Сюань вообще-то глупцом не был, и понимал всё слёту. Недаром же его называли гением. Но сказанное Юань Ху было столь нелепым, что просто сбивало с толку и не укладывалось в голове. Шестнадцать лет? Какие шестнадцать лет?

— Ты хочешь сказать, что я был отравлен друзьями, а сейчас…

— …пробудился в теле никчемного щенка из рода Бай. И тебе шестнадцать лет. Скоро исполнится.

— Шестнадцать лет?!— не то вопросительно, не то утвердительно бросил Сюань. — А что сейчас с Янь Цзюньфэном и Чжан Ляньцин?

— А что с ними? — Юань Ху брезгливо пожал плечами. — Прибрали к рукам все твои заслуги и благоденствуют, — закончил он.

Сюань слушал, и ему казалось, что мир переворачивается с ног на голову. Он, гений, которому пророчили великое будущее, оказывается, предан, отравлен и его души спрятаны в теле какого-то Бая на шестнадцать лет… Неужели он так долго спал, не осознавая своей истинной сущности?

— Но почему… я не пробудился раньше? — прохрипел Сюань, чувствуя, как в горле встал ком. — Если ты знал, что Янь и Ляньцин меня предали…

— И что бы ты сделал, будучи десятилетним? — резко ответил Юань Ху. — Я мог лишь сохранить тебя в этом теле, но пробудиться мог только ты сам. И, поверь, я делал всё, чтобы подать тебе знак, но ты, словно глухая черепаха, не замечал ничего вокруг.

Сюань опустил голову, чувствуя, как его охватывает волна отчаяния. Его жизнь, успех, власть и уважение, его будущее – всё было украдено? Остались лишь воспоминания о былом величии, которое теперь прибрали к рукам те, кого он ещё вчера считал друзьями… Нет, не вчера… Шестнадцать лет назад? Шестнадцать лет назад!

Эта фраза снова ударила его, как ещё одна оплеуха. Шестнадцать лет забвения, шестнадцать лет изгнания, шестнадцать лет отсутствия в империи, которую он когда-то так уверенно защищал.

А теперь, когда он вернулся… Сюань повертел головой в поисках зеркала. Точно прочитав его мысли, Юань Ху, вынув из рукава зеркало, с усмешкой протянул его Сюаню. Тот осторожно, с нескрываемым испугом заглянул в него и ахнул. На него смотрел неоперившийся юнец, едва достигший совершеннолетия, похоже, ещё ни разу не брившийся. Впрочем, если припомнить, он похож на себя в отрочестве: видимо, его душа все же отпечаталась на поверхности облика. Но это гладкое лицо без морщин, выдающих годы борьбы, страданий и мудрости! Глаза, некогда горевшие огнём амбиций, полны лишь недоумения и испуга, тело хрупко и неопытно. Где его шрамы, где следы битв, где печать власти?

Сюань отбросил зеркало, будто обжёгшись. Это был приговор. Приговор всему, чем он жил. Он чувствовал, как холод отчаяния сковывает его, грозя поглотить остатки воли. Он был слаб, потерян, он был… кем? Это не просто украденное будущее. Это украденная личность. Эти шестнадцать лет не просто отняли у него власть, они отняли у него его самого. И теперь, чтобы вернуть своё, придётся не только сражаться с теми, кто предал, но и заново создавать себя!

— А нельзя было сунуть меня в кого-нибудь постарше? — Сюань спросил не затем, чтобы получить ответ, просто молчать было невмоготу, отчаяние душило.

Юань Ху покачал головой.

— Прости. Когда я увидел тебя, отравленного и умирающего, дыхания в тебе оставалось на полпалочки благовоний, где бы я искал тебе новое тело? Этот был младенцем, твоя мощь просто задавила его личность, не дав ему обрести себя. Все эти годы я заботился, чтобы его ненароком не покалечили, и у тебя к пробуждению было тело без дурных следов мордобоя. Прости, но что я ещё мог сделать?

Сюань не ответил. Зеркальная поверхность и слова Юань Ху объяснили ему положение вещей. Обсуждать больше было нечего.

Но почему его лучший друг Янь Цзюньфэн и любимая Чжан Ляньцин предали его? Сердце Сюаня сжалось от боли. Он не мог поверить, что те, кому он доверял больше всего, могли предать. Янь Цзюньфэн, брат по оружию, с которым он делил хлеб и кров, и Чжан Ляньцин, его единственная любовь, чью улыбку он хранил в памяти как сокровище. Эта двойная измена была ударом, который мог сломить кого угодно. В его сознании проносились картины прошлого: их юность, полная надежд и мечтаний, те самые места, где когда-то делил радость и горе с предавшими его. Заброшенные башни, опустевшие залы совета, где принимались важные решения, – всё это теперь казалось призраками прошлого, наполненными эхом несбывшихся надежд.

Он шёл по этим воспоминаниям не спеша, вглядываясь в тени, пытаясь понять, где именно треснула основа их братства, где проросли семена предательства. Сюань поднял голову. Он должен понять мотивы их предательства, даже если это означало столкнуться с самой горькой правдой. Почему его предали? Этот вопрос обжигал изнутри. Он перебирал в памяти лица тех, кто некогда клялся в верности, кто шёл рядом в бою. Каждый образ вызывал новую волну боли и недоумения. Неужели всё было ложью? Предательство – это не просто удар ножом в спину, это крушение. И чтобы заново построить свой мир, Сюань должен был понять, как был разрушен.

Сюань вышел в сад, присел на камень, взял в руки сухой лист, повертел его, потом отпустил — ветер подхватил и унёс за ограду. Сюань поймал себя на том, что следит за полётом листа, пока тот не исчез из виду, и не пытается просчитать траекторию или предугадать, куда он упадёт.

Увы. Его разум, привыкший к стройной логике и холодным фактам, отказывался принимать алогичность предательства, оно казалось чем-то чужеродным, нелепой ошибкой в безупречно отлаженном механизме. Как можно, имея доверие, дружбу, любовь – сознательно выбрать путь разрушения, боль и раскол? Были ли это жадность, страх, зависть, или что-то более тёмное, скрытое в глубине душ? Сюань пробовал разложить предательство на составляющие, подобно тому, как он раскладывал сложные загадки. Но не было формулы, которая бы объяснила, почему кто-то, однажды назвавший тебя другом, способен предать. Не было и слов, описывающих пустоту, остающуюся после такого удара.

Он был слеп, глух и самонадеян, убежденный в своей непогрешимости и силе.

И это, разумеется, была одна из главных причин случившегося.

Глава 2

Глава вторая. ПРОЩЕНИЕ

Но в его памяти всплывали не только те, кто предал, но и тот, кто остался верен, кто пытался его предупредить, и чьи слова были проигнорированы им в пылу самонадеянности. Да, верен остался он, Юань Ху. Почему? Образы прошлого нахлынули с новой силой. Сюань вспоминал, как отмахивался от слов Юань Ху, считая их лишь попыткой управлять им, игрой непонятного и неприятного ему человека.

Теперь же эти слова звучали в его голове с оглушительной ясностью, как пророчество. Да, его предупреждали и предостерегали. И единственным, кто спас его, был тот, кому он никогда не доверял, но чья преданность оказалась прочнее всех амбиций и заблуждений Сюаня.

Отец Сюаня всегда был проницателен, но в последние часы его разум, казалось, помутился. На смертном одре Сюань Гуаньмао сказал, что он может безоговорочно доверять Юань Ху. Сюань стоял у изголовья, глядя на бледное лицо отца, и впервые позволил себе усомниться в его словах. Юань Ху, странный, вкрадчивый, в каждом жесте которого сквозила какая-то липкая мягкость, был ему неприятен. Нет, Сюань ничего не имел против красивых мужских лиц, волевых и умных. Но лицо Юань Ху было утонченным, слащавым, женственным: надень жюцунь, накрась глаза и нарисуй на лбу хуадянь — вот тебе и баба.

Отец завещал Юань Ху камень худуань — сокровище их семьи. После похорон Сюань распорядился пересмотреть все счета и переписку отца за последние полгода. Он искал улики против Юань Ху — следы того, кто мог подтолкнуть отца к такому решению. Нет, ничего не пропало и не было украдено.

Но доверия так и не возникло.

Сейчас Сюань поднялся. Что бы не ждало завтра – помни о вчерашнем добре. Если бы не этот Юань Ху – ему и вовсе пропасть бы. Он опустился на колени и трижды поклонился Юань Ху, как кланяются учителям.

— Благодарю тебя, Юань Ху, за спасение моей души, благодарю за то, что не оставил меня в трудный час, благодарю за то, что всегда наставлял и вразумлял меня, и искренне сожалею, что был глух к твоим увещеваниям.

— И что ты намерен делать теперь, ученик?— насмешливо входя в роль Учителя, спросил Юань Ху.

Сюань не ответил, лишь тихо пробормотал.

— Шестнадцать лет... Присоедини их к моим сорока четырём… Мне сейчас шестьдесят.

— Но у тебя юное тело…— возразил Юань Ху.— Сильная воля и феноменальный талант.

— Да…

— Так что же?

Ответом было молчание.

Юань Ху внимательно наблюдал за Сюанем. В Поднебесной отсутствовала жесткая иерархия ступеней постижения Дао, стремление к истине было внутренним и внешним совершенствованием. А высшее достижение — обретение Дао, юн у, или «слияние с пустотой», хунь кун. Это состояние, где стиралась грань между тобой и Истиной. Одновременно посвященный проходил девять рангов культивации: от новичка, ученика, мастера и магистра к почтенному, повелителю, владыке, святому и верховному богу боевых искусств.

Сюань давно прошёл этот путь, и Юань Ху полагал, что повторение его в новой жизни не займет много времени. Однако Юань Ху не замечал, чтобы тот был одержим местью. Ночами Сюань уходил на пруд неподалеку от дома и часами следил за отблесками луны на водной зеркальной глади. Тело его на глазах наливалось прежней силой, лицо тоже изменилось: скулы стали жестче, черты — тверже, глаза же казались провалами в пустоту.

В этот вечер он, однако, никуда не пошел: за окном шумел дождь, и Сюань молча сидел с Юань Ху у стола, наблюдая за дымящейся палочкой благовоний. Наконец он заговорил.

— Я хочу знать, что тебя связывало с моим отцом и почему ты помог мне?

Юань Ху неожиданно улыбнулся, став писанным красавцем.

— На мне долг благодарности. Однако, когда я пришел его вернуть, твой отец уже умирал. На смертном одре он просил защищать тебя: боялся твоей доверчивости и простодушия. Я обещал, но, увы, он сам вырастил тебя человеком, который привык всё решать сам.

Сюань кивнул.

— Да, я был глуп. В прошлом мне казалось, что я всё делаю правильно. Я командовал армиями, но военное дело не было самым важным для меня. Я ценил дружбу и любовь, сам был верен и умел любить. Но если всё, чего я добивался годами, можно обрушить во прах за срок, что дымится палочка благовоний, на кой чёрт мне всё это снова?

— Ты не намерен мстить?— подлинно удивился Юань Ху.

Сюань поморщился. Юань Ху узнал этот взгляд — не усталый, а пустой, как высохший колодец. Пепел от благовония упал на стол, рассыпавшись серой пылью.

— Мстить? Месть — роскошь для тех, у кого остались силы верить в справедливость. Зачем мне идти тем путём, который уже однажды предал меня? — Сюань не поднимал глаз. — Я теперь вижу: любая власть — договор с ветром. Сегодня он ласкает твои знамёна, завтра — рвёт их в клочья. И не потому, что он или ты изменился. Просто он не умеет иначе.

Юань Ху хотел возразить, но Сюань остановил его жестом.

— Ты думаешь, я боюсь начать всё заново? Нет! Я боюсь повторить ту же ошибку — снова вложить душу в то, что по природе своей не может её удержать. Власть, сила, дружба и любовь — были лишь глиной в моих руках, которые хотели лепить что-то вечное. Но глина не вечна, сколько её ни обжигай.

Сюань стоял у окна, глядя, как после дождя туман ползёт по двору, и уже не чувствовал ни гнева, ни обиды. Предательство друга и любимой словно осталось где-то в другой жизни, став пустым сном, что забывается на рассвете. Он провёл ладонью по лицу — молодому, чужому, — и не нашёл в себе желания вернуться к мечам и картам сражений.

Сюань кивнул на струйку, тянущуюся к потолку.

— Если я снова возьмусь за дело — я должен понимать, что я делаю и зачем. А всё прочее пусть остаётся праху и улетает, как дым.

Сюань замер у края стола, и в наступившей тишине было слышно, как потрескивает фитиль в лампе. Он медленно повернулся, взял чашу с остывшим чаем, покрутил её в пальцах, словно взвешивая. Поставил чашу на стол, звук был глухим, как удар по могильной плите.

В ответ Юань Ху громко расхохотался. Черты его ожили, взгляд стал насмешливым. Он заговорил в нос, картинно жестикулируя, как актёр в дешевом представлении.

— Я понял тебя. Сюань Шангуань пробудился в шестнадцать лет с душой, уставшей от войн и предательств. Он больше не хочет меча и силы. Что же ему делать? Давай подумаем. Вместо того чтобы вести в бой армии, ты можешь посвятить себя обучению молодых стратегов, собирать забытые трактаты и записывать уроки прошлого… Но ты же знаешь, Сюань, что твоё сложение при малой подвижности приведёт к тому, что кровь ударит в голову!?

Предательство показало тебе тщету власти? Так не уйти ли тебе в монахи? Но женщина расслабляет. Удовлетворенный мужчина теряет злость, а монашеский целибат превращает монаха в сжатую пружину, готовую пробить кулаком кирпич просто от внутренней безысходности. Ты восторгался их техникой боя, а это банальная подавленная похоть. Точно ли ты хочешь этого?

А, может, тебе заняться искусством? Изучать древности, лепить сосуды, писать тушью пейзажи, которые ты видел лишь в чужих снах? Но ты опоздал, Сюань, в твои годы учиться этому уже поздно.

А, может, ощутив тщету былых побед, тебе стоит стать отшельником, уйти в горы, учиться слушать ветер и собирать травы? Но, думаю, ты и сам понимаешь: ветер будет петь тебе только о громких победах и предательстве. Больше тебе нечего вспоминать.

А, может, хочешь стать поэтом и писать — нет, не хроники побед, а трогательные стихи об изменах. Они станут утешением для тех, кто тоже был предан. Но… есть ли у тебя великий талант к стихосложению, а, Сюань?

На сей раз Сюань внимательно слушал Юань Ху. Тот издевался, достаточно прозрачно намекая, что у него нет наставнического дара, нет монашеского терпения, нет знаний травника и поэтического таланта. Всё это было верно.

Сюань спросил.

— Хорошо, ты хочешь, чтобы я вернулся в столицу и убил Яня и Чжан?

Нахал снова расхохотался.

— Чтобы добраться до Чанъани, нужны лошади и деньги. Когда-то я уговорил тебя спрятать в пещере Янфэй золото Санчжоусского похода. Надеюсь, ты не проболтался об этом своей подружке Ляньцин?

Сюань побелел и закрыл лицо руками. Тяжело вздохнул. Глупец, какой же он глупец…

— Проболтался?

Сюань молча кивнул. У него не было тайн от любимой… Любимой... Его снова накрыла мутная тошнота.

— Там уже ничего нет, — с горечью бросил он, мысленно коря себя последними словами за доверчивость и глупость. — Ладно, — вздохнул он, — оставаться тут бессмысленно. Я хочу в дом отца. Уж это-то я могу?

Юань Ху брезгливо хмыкнул, вздохнул, утомлённо и как-то потерянно покачав головой.

— Парень, опомнись! Ничего ты не можешь! Тебе пятнадцать лет, тебя зовут Бай Линь Цзы, и все знают, что ты ничтожество, не умеющее даже толком держать в руках меч.

Теперь усмехнулся Сюань — не вызывающе, а просто, как человек, который наконец-то перестал притворяться. Он взял меч самого Юань Ху, слегка повернул запястье, и меч, который казался тяжёлым, лёг в его ладонь так естественно, будто всегда был там. Лезвие замерло в воздухе, как застывшая капля дождя. Сюань сделал шаг вперёд, и это был не шаг напуганного мальчишки — это был шаг человека, привыкшего к рекам крови и пота. Он не прекращал вращать клинок, и лезвие со свистом рассекало воздух, оставляя за собой тонкие серебристые дуги. Юань Ху скрестил руки на груди, наблюдая за сумасшедшим танцем стали. Потом Сюань резко остановил вращение, и меч замер, указывая остриём в землю. Он сделал короткий шаг вперёд, и клинок описал невероятно плавную, почти невидимую дугу — не сверху вниз, как учат, а снизу-вверх, ломая все каноны. Лезвие остановилось в вэне от груди Юань Ху.

— Ну… вообще-то, это единственное, что я действительно умею.

— Рад, что ты не забыл былые навыки, — игнорируя направленный на него меч, безмятежно отозвался Юань Ху.— А сохранил ли ты память об этом рождении? Ты помнишь, что в праздник Середины осени в роду Бай пройдут состязания по отбору достойных поступить в Школу воинов Отечества в Чанъани, а оттуда рукой подать до Учжоу и дома твоего отца…

Сюань опустил меч, и плюхнулся на кровать. Он прекрасно всё понял. Да, ему придётся быть не собой, если он хочет выбраться отсюда. Победить на отборочных и поехать в столицу. Потом добраться до отцовского дома. Скорее всего им сейчас заправляет тётка Сюань Лэйшань сестра отца… Хотя, постойте, прошло же шестнадцать лет! Небо, сколько же ей сейчас? Жива ли она вообще? Ладно, неважно, главное добраться до дома, в семейном склепе поклониться могиле отца, зажечь поминальные свечи… Он не делал этого долгих шестнадцать лет.

Сюаню искренне казалось, что едва он снова окажется дома, что-то произойдет, весь этот нелепый морок сам собой растает и исчезнет, и он снова станет собой, великим воином Сюанем Шангуанем, а не каким-то щенком Бай Линем не пойми откуда.

В коридоре раздался шум, производимый явно не одной парой ног, Юань Ху быстро исчез за ширмой, а в комнату Сюаня пожаловали четверо: два чернявых юнца чуть постарше Сюаня, высокий седой старик и мужчина средних лет с легкой сединой в волосах. Сюань нахмурился, поняв, что это родственники Бая: видимо, его братья, дед и отец. Поймав гневный взгляд мужчины, Сюань поспешно поклонился, сведя руки выше бровей.

Когда он распрямился, мужчина сказал.

— Бай Линь, на праздник Середины осени к нам приедут старейшины семьи Сюй и наши родственники рода Ши. Мы посоветовались и решили, что тебе лучше не участвовать в состязаниях: всё-таки зрителей будет много, и нам не хотелось бы ударить в грязь лицом. Так будет лучше.

Сюань нахмурился. Юань Ху четко сказал, что для него единственный способ попасть домой – это добраться до Чанъани, оттуда до дома всего полдня пути. А этот человек считает, что он опозорит их на родовых состязаниях, победитель которых поедет в столицу?? Рехнулся он, что ли? Впрочем, стоп. Он же говорит с Бай Линем. Кто этот человек? Отец Бая? В вдруг – дядя? Как его зовут? Как к нему обратиться, чтобы всё не испортить?

Он снова поклонился и торопливо проговорил.

— В последние дни я много практиковался. Кое-чему научился. Я бы хотел выйти на состязание.

Мужчина отпрянул с гневным лицом, мальчишки-братья Бай покатились со смеху, а старик только мрачно поджал губы, холодно взглянув на Бай Линя.

— Хочешь опозорить наш род в глазах гостей?— спросил мужчина.

— Это ничтожество собирается участвовать? — хохотнул младший из юношей.

— А почему бы и нет, отец? В роду Бай достаточно сильных воинов, и его неумение только оттенит силу остальных! — презрительно бросил старший из юнцов.

— Бай Цзинь, умолкни! Это не шутки! На состязаниях будут уважаемые люди, и мы со старейшиной Бай Цзюанем не собираемся краснеть перед ними из-за него!

Старик снова кивнул, не произнося ни слова. Сюань чуть не до крови закусил нижнюю губу. Ему нужны лошади и деньги на дорогу. Не воровать же? Во всех семьях были свои, веками установленные порядки, и везде всё решали старейшины. Младший же и голоса подать не мог. Но промолчи он сейчас – останется в этом доме ещё на год! Ну уж нет!

Он повернулся к старику.

— Почтенный Бай Цзюань! Дозвольте младшему попытаться. Я приложу все силы, чтобы не осрамить наш род!

Старик скривил губы.

— Все три твоих наставника сказали, что ты безнадежен.

—Но я не прошу их драться за меня, — Сюань чуть поднял голову, встречая взгляд старика. — Я прошу разрешить показать, чему научился сам. Если проиграю, накажете меня.

Тишина повисла в воздухе. Братец Бай Цзинь хмыкнул и хотел что-то сказать, но старик поднял руку, останавливая его. Он внимательно посмотрел на Сюаня, и в его мутных глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Ты настаиваешь? — произнёс он медленно. — Тогда завтра на рассвете выйдешь против Бай Фэна. Если продержишься три удара, я позволю тебе участвовать.

Сюань поклонился, чувствуя, как колотится сердце. Он не знал, кто такой Бай Фэн, но это было неважно. Он получил шанс выбраться отсюда! И Сюань, почтительно кланяясь, проводил бесцветным взглядом направлявшихся к двери родственников. Едва за ними закрылась дверь, из-за ширмы появился Юань Ху.

Сюань сразу повернулся к нему и засыпал вопросами.

— Бай Цзюань – это дед Бая? Бай Цзинь – старший брат? Как зовут отца и второго брата?

— Отца зовут Бай Сюэцинь, а второго брата — Бай Фэн.

— О, Небо! Так я должен драться с этим щенком?

— На себя посмотри… — усмехнулся Юань Ху.

В этот момент в дверь снова постучали. Юань Ху исчез за ширмой. Слуга принес деревянный ящик, перевязанный грубой веревкой. Внутри лежал меч с тусклым лезвием. Сюань обхватил рукоять и поднял, ощущая холодную тяжесть клинка, провёл пальцем по тусклой стали, чувствуя, как холод отдаётся в костяшках. Меч был тяжёлым, неуклюжим, словно выкованным из чугунного лома.

— Старик дал мне этот меч, чтобы я выиграл или проиграл?— пробормотал он себя под нос.

— Тебе нельзя выигрывать, — вяло проронил Юань Ху.

— Что?— удивился Сюань. — Проиграть этому сопляку? Как это можно?

Юань Ху тяжело вздохнул.

— Опомнись, Сюань! Если ты отразишь три удара, ты попадешь на состязания мечников. Значит, тебе надо… отразить три удара и ничего больше. Понял? Иначе в семействе могут и догадаться, что с тобой что-то не то. А тебе это не на руку. Блеснёшь талантом в другой раз.

Сюань опустил голову. Юань Ху был прав

На рассвете двор уже был полон. Старейшины сидели в тени навеса, косясь на него с откровенной насмешкой. Бай Фэн вышел вперёд, широкоплечий, с уверенной ухмылкой, и в руке его блестел настоящий боевой клинок. Сюань смотрел на землю, на трещины в каменных плитах, на солнечные пятна в кроне старого дуба. Когда прозвучал сигнал, Бай Фэн сделал первый выпад — быстрый, злой, с расчётом на испуг. Сюань встретил клинок ровно, без лишнего движения, и сталь звякнула сухо, как о камень.

Второй удар обрушился сверху, и он ушёл в сторону, пропустив лезвие в пальце от плеча. Толпа замерла. Старейшины перестали перешёптываться.

При третьем ударе Бай Фэн вложил в замах всю свою злость. Сюань не стал уклоняться — он просто подставил меч наискось, и чужая сталь скользнула по его клинку, высекая искры. Звон прокатился по двору, и наступила тишина. Бай Фэн отступил на шаг, тяжело дыша, не веря, что его атака ушла в пустоту. Сюань опустил меч, глядя в сторону старейшин. Сердце билось ровно, как маятник.

— Три удара, — сказал Бай Цзюань, подходя к нему. — Ты справился.

Сюань кивнул, не поднимая взгляда. Когда двор начал расходиться, он перехватил взгляд одного из старейшин. Тот странно смотрел на него, и в глазах мелькало что-то подозрительное.

Глава 3

Турнир

Вернувшись к себе, Сюань плюхнулся на кровать и тут же повернул голову к Юань Ху.

— Почему этот старик так странно смотрел на меня? Я же всё сделал так, как ты советовал!

— Верно, но при последней атаке ты использовал приём «Косой молнии». Он сегодня не в ходу, но старейшина Бай Цзюань видел его в юности. К счастью, он подумал, что ты упражнялся с каким-то стариком, научившим тебя старинным приемам, или просто наткнулся на редкий старый свиток.

Сюань облегченно вздохнул.

— Завтра на состязаниях тебе придётся играть ту же роль — слабого, неловкого, случайно выжившего.

Сюань согласно кивнул. Он уже понимал: один неверный шаг, слишком резкое движение — и маска рассыплется. Но Юань Ху прав: в этом мире выживает не тот, кто сильнее, а тот, кто умеет вовремя прикинуться земляным червём.

— А что, если этот Бай Цзюань начнёт копать? — тихо спросил Сюань, не отрывая взгляда от потолка.

— Не начнёт, — перебил Юань Ху, и в его голосе прозвучала стальная уверенность. — Этот старик всю жизнь коллекционирует древние техники, как жук — навоз. Ты задел его любопытство, а не подозрение. К тому же, начни он даже копать – до чего докопается-то?

Сюань медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. Он сел на кровати, потянулся к кувшину с водой и сделал глоток. Вода была прохладной, но внутри всё ещё горело пламя.

Юань Ху молчал, позволяя ему успокоиться и собраться с мыслями.

— Завтра, — спустя десять вздохов продолжил Юань Ху, — будешь спотыкаться на каждом шагу. Пропускать удары, которые обязан блокировать. Но в самый последний момент, когда соперник решит, что победа у него в кармане, ты нанесёшь один-единственный удар — тот, что невозможно предугадать. Старая школа, забытая всеми. И никто не сможет сказать, что это не случайность.

— Сколько будет боев у каждого?

— Не знаю, семейка Ши и род Бай в прошлом году выставили по шесть человек. Сколько будет от семьи Сюй — сказать не могу. Но реальным победителем будет первый в своём роду.

Снова раздался стук в дверь: слуга принес обед: рис с овощами. Сюань отложил половину для Юань Ху, но тот отказался.

…На рассвете парадные залы дома Бай наполнились гулом голосов, но, когда на арену вышли участники, шум стих. Три рода выстроились на каменной площадке. Ши — в серых одеждах, Сюй — в синих, Бай — в чёрных. Старейшины заняли почётные места, и над ареной повис тяжёлый запах кожи и стали. Мужчины, облачённые в лёгкие боевые одежды, двигались с грацией, отточенной годами тренировок. Их клинки, отполированные до зеркального блеска, ловили солнечный свет, в глазах бойцов читалась холодная решимость доказать превосходство своего рода.

На галерее, огороженной резными перилами вишневого дерева, расположились женщины. Их наряды из шёлка и парчи переливались всеми оттенками: от глубокого индиго до нежно-белого, как лепесток сливы, и насыщенного багрянца. Они не сводили глаз с арены, среди них особенно выделялась старшая дочь рода Сюй — Мэй — с идеальной осанкой и тонкими пальцами, сжимающими веер, — она наблюдала за ристалищем с едва заметной улыбкой.

Турнир начался. Сюань стоял в задних рядах, опустив плечи, и смотрел, как мужчина из рода Ши выходит в центр — высокий, с мечом за спиной, с холодной улыбкой.

Первые бои были ровными: юноши скрещивали клинки, звон металла смешивался с криками поддержки.

Поединки следовали один за другим, и каждый раз судьи из старейшин трёх родов подтверждали победу скупым кивком. Молодой мечник из рода Сюй, прославленный своей скоростью, уступил более тяжёлому и упорному противнику из семьи Ши, и на арене наступила короткая пауза, когда победитель, тяжело дыша, поднял руку с мечом.

В этот миг женщины на галерее обменялись взглядами, явно связанными с втихую заключенными пари. Сюань ждал своей очереди, наблюдая за каждым движением — как Сюй бьёт слева, как Бай Цзинь уходит вправо, как Ши держит стойку. Он запоминал их слабости, но не показывал и проблеска интереса. Когда его имя назвали, он вышел медленно, будто нехотя, и чуть не споткнулся о край площадки.

Его соперник, юнец из рода Сюй, рассмеялся. Сюань позволил себе пропустить первый удар, второй, третий. Он падал, вставал, отступал — и каждый раз его движения казались неуклюжими. Зрители уже начали перешёптываться, что парень явно не готов к турниру. Старейшина Бай покачал головой. Но когда Сюй замахнулся на победный удар, Сюань качнулся вперёд — и его клинок, словно по нелепой случайности, прошёл на ладонь ниже, чем ждали, вонзившись в незащищённый бок соперника.

Тишина. Сюй рухнул, не понимая, что произошло, его лицо исказилось болью, и никто — даже старейшины — не увидел, что удар был рассчитан до последнего пальца.

Сюань поднял голову и тяжело вздохнул, как боец, вымотанный до предела. Старейшины переглянулись. Глава рода Сюй усмехнулся: «Повезло мальцу». После этого боя Сюань вернулся в строй, опустив глаза, и больше не совершил ни одного резкого движения. Он почти проиграл и следующий поединок мечнику рода Ши — быстро и бесславно, будто его силы иссякли. Первые три обмена ударами показали, что он двигается на полсекунды медленнее, чем соперник. Мечник Ши, уверенный в превосходстве, начал давить, заставляя Сюаня отступать к краю арены. Толпа уже решила, что исход предрешён, — Сюань выглядел сломленным, его дыхание сбивалось.

Но когда Ши Чжун сделал финальный выпад, Сюань шагнул вперёд, подставляя плечо под лезвие, и в тот же миг его собственный клинок описал короткую дугу, которой никто не ждал. Удар пришёлся не в корпус — в кисть противника. Ши вскрикнул, выронил оружие, а Сюань уже развернулся и закончил бой одним касанием к шее.

Он стоял, потирая рассечённое плечо, пока судья объявлял победу. Кровь стекала по руке, но лицо Сюаня осталось бесстрастным. Никто не понял, что произошло: ни внезапный шаг, ни расчёт на ошибку, ни то, как он использовал себя как приманку. Сюань поклонился зрителям и, не оглядываясь, покинул круг.

В последнем финальном бою его соперником был его старший брат. Бай Цзинь наступал стремительно, словно вихрь, и его меч чертил в воздухе серебряные дуги. Сюань же двигался словно сквозь туман — его блоки были вялыми, а уклонения снова запаздывали на полшага. Толпа на арене уже шепталась, предвкушая скорый финал: Сюань явно выдохся после тяжелого боя с Ши Чжуном. Он позволил Бай Цзиню загнать себя в угол, открылся, и брат не упустил момент — нанёс рубящий удар, который должен был решить исход поединка.

Но в тот самый миг, когда сталь Бай Цзиня почти коснулась его шеи, Сюань отпрянул, его тело качнулось, как тростник под ветром, и лезвие скользнуло по воздуху. Бай Цзинь, привыкший к расчетливой обороне, на мгновение растерялся, и этого хватило. Сюань просто подставил ногу, и брат, потеряв равновесие, полетел на землю, выбитый из боевой стойки.

Секундная тишина сменилась гулом зрителей. Сюань не поднял оружие, а лишь отступил на шаг, давая Бай Цзиню встать. Тот поднялся, хмуро глядя на брата.

Когда финальный бой завершился, и судья объявил победителя — Линя из рода Бай. В воздухе ещё висел запах нагретого металла, но напряжение, сковывавшее зал несколько часов назад, растаяло, как туман под лучами заката, и вместо триумфального крика все услышали лишь звон колокольчика на поясе девушки из рода Сюй — она тихо опустила его в ладонь, словно ставя точку в споре.

Старшая дочь рода Сюй закрыла веер и коснулась запястья подруги. Они смотрели, как победитель — молодой мечник из семьи Бай — преклонил колено перед отцом, и тот положил ему на плечо ладонь, не произнося ни слова.

Когда победителем оказывается тот, на кого никто не ставил, мечник, из жалости допущенный к турниру, говорить, в общем-то не о чем. Но были люди, для которых неожиданная победа Бай Линя стала истинным разочарованием и крахом всех надежд. Бай Цзинь был уверен в своей удаче, а отец обещал в случае его победы договориться о его помолвке с красавицей Сюй Мэй, которая тоже смотрела на этот союз вполне благожелательно, но глава рода Сюй ставил условием помолвки выигрыш турнира. Теперь об этом и речи не было. Выиграл его братец Бай Линь, ничтожный неудачник, и именно он должен теперь отправиться в Чанъань и получить всё, о чём мечтал Бай Цзинь.

Бай Цзинь стоял в толпе, глядя на опустевший помост. Его кулаки сжимались до хруста, а в груди клокотала злость, темнело в глазах. Он слышал, как рядом шептались: «Кто бы мог подумать», «Судьба», «Вот так поворот». Каждое слово било наотмашь, напоминая о том, что он, Бай Цзинь, считавшийся баловнем удачи, остался ни с чем. Отец, стоявший чуть поодаль, молчал, и это молчание было страшнее любых упрёков — оно означало, что обещание о помолвке с Сюй Мэй превратилось в пустой звук.

Сама Сюй Мэй наблюдала за происходящим из-за колонны, и её лицо, обычно живое и улыбчивое, застыло. Она не плакала, в её взгляде читалось только разочарование, которое Бай Цзинь ловил краем глаза и которое жгло сильнее, чем проигрыш. Она не подошла, не обронила ни слова — просто повернулась и ушла, унося с собой все его надежды. Он знал: её отец, глава рода Сюй, ни за что не согласится на этот брак, ведь условие было нарушено, а честь рода ему дороже любых чувств.

Бай Линь же в это время принимал поздравления, смущённо улыбаясь, будто не понимая, что происходит. Он выглядел растерянным, но именно эта растерянность злила Бай Цзиня больше всего. Это ничтожество, которое никто не принимал всерьёз, теперь получит всё: славу, уважение, путь в Чанъань, а возможно, и расположение Сюй Мэй. Бай Цзинь хотел крикнуть, что это ошибка, что турнир был подстроен, но слова застряли в горле.

После турнира в доме Бай стояла тяжёлая тишина. Отец сидел за столом, не поднимая глаз, и лишь глухо произнёс, что Бай Линю завтра нужно собирать вещи в дорогу.

Вечер опустился на павильон, и арена опустела. Лишь слуги сметали с каменных плит следы крови и пота. Потом они зажгли масляные лампы, и тени стали длинными и неподвижными. Старейшины уходили не спеша, обмениваясь короткими фразами. Гул голосов переместился в трапезную, где столы уже ломились от яств, три рода сидели за разными столами, и только старейшины разделили одно блюдо — жареного карпа, как знак общего договора. Никто не поднимал тостов за победителя, все просто ели, и этот общий ритуал был весомее любых речей. Спустя час павильон опустел, и лишь ветер шевелил брошенные на скамьях шёлковые платки.

…Сюй Мэй не удивило желание отца покинуть после ужина резиденцию семьи Бай и провести ночь в пути. Она понимала, что Сюй Цао просто не хотел разговора с главой дома Бай. Да и что тут скажешь, когда все планы двух семей во мгновение рассыпались в прах?

Сюй Мэй не была влюблена в Бай Цзиня, но он нравился ей, и потому на перевалочном пункте Инчин она осмелилась спросить отца о турнире, стараясь, чтобы он ни в коем случае не догадался о её интересе.

— Меня так удивило, отец, что выиграл этот ничтожный парнишка… Кто он? Я никогда не слышала о таком мечнике из дома Бай… Он ходил по ристалищу, как пьяный танцор с рынка, но вот… вдруг стал победителем. Как это?

Отец пожал плечами.

— Исход любого поединка всегда непредсказуем. Одна случайная оплошность — и мастер, которого считали непобедимым, лежит на земле. Тот Линь странный: его клинок словно жил своей жизнью. А, возможно, твой Бай Цзинь просто забыл, что у каждого меча есть остриё.

Сюй Мэй опустила взгляд, будто разглядывая узор на своём рукаве. Она не хотела, чтобы отец заметил, как дрогнули её пальцы при упоминании Бай Цзиня. Но Сюй Цао был внимателен — недаром он столько лет был главой рода.

— Ты спрашиваешь не из простого любопытства, дочь, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я видел, как ты смотрела на него на ристалище. Но запомни: в семейных делах нет места чувствам. Бай Цзинь… проиграл не потому, что слаб, а потому что слишком верил в себя. В итоге был разбит ничтожеством.

Сюй Мэй промолчала.

Неожиданно из угла повозки раздался смешок и легкое покашливание. Отец и дочь повернулись. Там, у входа сидел человек из самой младшей ветви рода Сюй Чан, который за силу и ловкость был выдвинут главой в личные охранники. Ему позволялось говорить в присутствии старейшин и всех членов семьи.

— Вы ошибаетесь, господин Сюй. Этот Бай Линь подлинно невесть откуда взялся, а вот что он ничтожество, так это ошибка. Я наблюдал за всеми его поединками. Он – гений меча и, если бы он сражался в полную силу, ни один из тех, кто выходил против него, не продержался бы и трёх ударов. Слабость его — лишь маска, чтобы усыпить бдительность соперников. Я видел, как он двигается в тени, когда никто не смотрит: шаг ровный, колено не подгибается, вес распределён верно. Притворство это всё. Он очень опасен.

— Гений меча? — Сюй Цао усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. — Сегодня каждый второй называет себя гением, пока не встретит того, кто старше и злее. Бай Линь победил, но победа на ристалище — не победа в жизни. Через год его имя забудут, как забывают упавший лист.

Сюй Чан покачал головой, не отводя взгляда от главы рода.

— Он читал движения противника за три вдоха до того, как тот делал шаг. Это не удача и не самоуверенность. Это понимание меча, которое не даётся ни возрастом, ни родословной. Если он не уйдёт в тень, через пять лет о нём будут говорить все, кто носит оружие.

Отец нахмурился, поглаживая бороду. Дочь же, напротив, подалась вперёд.

— Ты говоришь, он гений. Но зачем ему притворяться увечным? — спросила она.

Охранник усмехнулся, кашлянув в кулак.

— Затем, что его цель — не слава на ристалище. Победитель турнира по их семейному уставу может поступить в Школу воинов Отечества. Этого он, видимо, и добивается.

Сюй перевёл взгляд на охранника.

— Что же, Чан-шао, если так… В Школе воинов Отечества учится мой сын. Если этот Линь там окажется, понаблюдай за ним. Если он действительно так хорош...

Сюй Чан коротко поклонился, а Сюй Мэй опустила взгляд на рукав, и в её памяти возник странный, танцующий шаг Линя — человека, которого никто не ждал на турнире. И где-то в глубине сердца она поняла: что-то в этой непредсказуемости манило её...

…Расположившаяся в гостевом павильоне члены семьи Ши тоже обсуждали турнир и победителя. Бай Линь вовсе не был фаворитом, и неожиданная победа неуклюжего ничтожества удивила всех, причем больше всех недоумевал проигравший Линю Ши Чжун.

Он сидел в углу, сжимая подлокотник кресла так, что костяшки пальцев побелели, и не мог поверить, что юнец, которого он едва удостоил взглядом перед турниром, сумел обойти его в финале. Каждый удар Бай Линя казался случайным, но в итоге сложился в неумолимую цепь, разрушившую его превосходство.

— Неужели я потерял хватку? — пробормотал Ши Чжун, обращаясь к старшему брату, который молча наблюдал за ним. — Или этот Бай Линь не так прост, как старался казаться?

Старший брат, Ши Ян, поправил рукав халата и ответил с лёгкой усмешкой.

— Ты слишком полагался на силу, Чжун. А этот парень… он читал твои движения, словно открытую книгу. Неуклюжесть — лишь маска, которую он носил, чтобы усыпить твою бдительность.

В гостевом павильоне повисла тишина, нарушаемая лишь звоном фарфоровых чашек. Остальные члены семьи переглядывались, обсуждая случившееся шёпотом. Многие вспоминали, как Бай Линь появился на турнире, и никто не принял его всерьёз.

— Он не просто победил, — тихо сказал отец семейства. — Он преподал нам урок смирения. И, возможно, это к лучшему. Ты слишком зазнался, Чжун.

Ши Чжун стиснул зубы, но, разумеется, промолчал. Он понимал, что эти слова — правда.

Дед Бай Линя Бай Цзюань и его сын Бай Сюэцинь вдвоём остались в пиршественной зале и несколько минут молча смотрели друг на друга. В глазах обоих застыло тяжёлое недоумение. То, что их род стал победителем турнира, разумеется, льстило и радовало, но все остальное казалось оплеухой. Победителем стал Бай Линь, на выигрыш которого никто из них не поставил бы и ляна. Из-за его победы отменен договор о помолвке старшего сына рода Бай с наследницей рода Сюй, брак, который укрепил бы основы семьи! Но как Линь вообще мог победить?

Дед Бай Цзюань медленно провёл ладонью по гладкой поверхности стола.

— Сюэцинь, — голос его был сух, как осенний лист, — ты видел его бой?

Сын покачал головой.

— Я был у старика Сюй Ляна. Мне доложили, что он победил Ши Чжуна, но подробности… — Он запнулся.

— Линь использовал странный приём, которого никто не видел раньше. Не из нашего семейного наследия. — Бай Цзюань нахмурился, и морщины на его лице стали глубже. — Значит, он скрывал свои силы все эти годы. Но зачем? Ведь если бы он показал их раньше, мы бы не…

Он не договорил, но Бай Сюэцинь понял его мысль. Род не стал бы задвигать гения. Но теперь победа Бай Линя лишь подчеркнула их ошибку.

— Ты прав, — Бай Сюэцинь сжал кулаки, — но хуже то, что теперь все будет судачить, как мы просчитались.

Они замолчали, и в тишине залы слышалось лишь потрескивание свечи. Победа Бай Линя одним махом поставила под сомнение все их решения. Теперь перед родом стоял выбор: либо признать его силу и перестроить отношения, либо упорствовать.

Взгляд Бай Цзюаня потяжелел.

— Сюэцинь, найди его. Поговори с ним. Узнай… Нет. Пойдем к нему вместе.