Ходячий город

Глава 1

- Рустам, брат, ну ты посмотри внимательно и скажи мне честно, как мужчина мужчине - это соус?

- Соус, - сказал Рустам, не отрываясь от телефона.

- Это слёзы бухгалтера в конце квартала, а не соус! Я к тебе третий месяц каждый вечер в одиннадцать прихожу, я у тебя завсегдатай, можно сказать, а ты меня вот этим обижаешь.

Рустам молча взял бутылку, перевернул её вверх дном и потряс над моим бургером примерно с тем же выражением лица, с каким на балконе вытряхивают коврик.

- Держи, завсегдатай.

Клякса приземлилась ровно в середину, я вежливо поблагодарил и полез за наличкой, потому что спорить с человеком, который держит в руках твой завтрак, - занятие для людей смелых и, чего греха таить, не очень умных.

Пожалуй, надо представиться, а то потом станет некогда. Артём Ковалёв, двадцать четыре года, сменный мастер на складе одного очень известного маркетплейса. Меня ждала ночная смена, двенадцать часов, тысячи заказов и восемнадцать помощников, трое из которых стабильно уходят курить и растворяются в пространстве. Ни жены, ни детей, ни ипотеки, из достижений - второе место на районной олимпиаде по математике в девятом классе и умение с двадцати метров на глаз определить, что в короб недоложили две единицы. Негусто, согласен, но так, если честно, у большинства.

Я шёл домой по Заводской, жевал свою многострадальную шаурму, слушал в наушниках какую-то унылую электронщину и старательно не думал про инвентаризацию, которую надо было сдать в четверг и к которой я не притрагивался.

Женщину в бордовом пальто я заметил боковым зрением. Молодая, с пакетом из «Пятёрочки», и переходила она там, где никакого перехода отродясь не было. Ну а что, все так ходят, я сам минуту назад так ходил, и вообще эта дорога в шесть утра принадлежала нам, пешеходам, по праву.

Но фура, вылетевшая из поворота, так не считала.

И вот тут, если бы всё шло по законам жанра, у меня перед глазами должна была пронестись вся жизнь. Не пронеслась. У меня в голове успели поместиться ровно две мысли, и обе идиотские до слёз: первая - "она же не видит", вторая - "соус капнет на кроссовки". А потом я почему-то обнаружил себя на проезжей части, причём решения бежать я не принимал, ноги как-то сами договорились и не поставили меня в известность.

Я толкнул её обеими руками в плечо, она улетела на газон вместе с пакетами, из одного вывалились яйца - целый десяток, и вот это я почему-то запомнил лучше, чем всё остальное. Десяток яиц, разбегающихся по асфальту в разные стороны.

Дальше был удар, и вопреки всему, что показывают в кино, больно мне не было. Был короткий деревянный звук, будто рядом уронили доску, и во рту стало кисло и металлически, будто я решил проглотить батарейку. А ещё кто-то очень далеко и очень спокойно говорил на языке, которого я никогда в жизни не слышал.

Первым до меня дошло, что я замёрз, причём не в смысле "прохладно и хочется чаю", а до состояния деревянных пальцев и сцепленных челюстей, которые я минуту не мог разжать. Вторым - что я почему-то стою вертикально, привалившись голым плечом к чему-то стеклянному и мокрому изнутри.

Я открыл глаза и обнаружил перед собой стекло, покрытое изнутри инеем. Поскрёб ногтем, иней снялся полосой, и за ним оказалась темнота - качественная такая, честная темнота, в которой не видно вообще ничего, кроме единственной зелёной лампочки далеко справа.

Мозг у меня в этот момент работал как машина с севшей аккумуляторной батареей: кряхтел, чихал, но не заводился. Единственная версия, которую он смог мне выдать, была "морг", за что я ему, конечно, сказал большое человеческое спасибо.

Пошевелиться получилось со второй попытки. Выяснилось, что я стою в узкой нише вроде вертикального гроба, что с меня свисают тонкие липкие провода, приклеенные к груди и вискам, а на левой руке от локтя до кисти идёт шланг, воткнутый прямо под кожу. Я потянул его, зашипел и вытащил, и из ранки ничего не потекло, как будто внутри у меня всё загустело до состояния холодца.

- Ох ты ж, - сказал я и не узнал собственный голос, хриплый, как у деда после третьей пачки папирос.

Дверь ниши держалась на двух защёлках, которые я нашёл на ощупь, упёрся в них ладонями, надавил - и створка со скрежетом поехала в сторону, а на меня вывалился воздух. Господи, какой это был воздух. Холодный, стоячий, с плотным пыльным вкусом, как в квартире, где полгода никто не жил, и с чем-то слабым и сладковатым поверху - так пахнет старая вода в вазе, из которой давно выкинули цветы.

Я сделал шаг и рухнул на четвереньки, потому что ноги держать меня категорически отказались. Так и стоял на карачках на ледяном полу, голый, с трубкой в кулаке, и понимал ровно одну вещь: в морге полы наверняка тёплые, а пахнет там хлоркой, так что версию можно было спокойно вычёркивать.

Позади меня коротко пикнуло.

Я обернулся. Ниша, из которой я вылез, светилась изнутри мягким янтарным светом, и по стеклу бежала строка из значков, похожих на клинья и запятые. Строка добежала до края, лампочка сменила цвет с зелёного на белый, и приятный женский голос сообщил:

Резидент двенадцать. Цикл завершён. Добро пожаловать домой

И я это понял. Каждое слово понял, до последней запятой, хотя язык, на котором она говорила, не был ни русским, ни английским и вообще ни на что не был похож. Я слышал его впервые в жизни и при этом разбирал так, будто мне его в детстве залили в голову и забыли предупредить. Вот от этого мне стало по-настоящему нехорошо, гораздо хуже, чем от темноты и холода вместе взятых.

- Э-э… спасибо, - сказал я в пространство. - А где я вообще, не подскажете?

Женский голос промолчал, зато где-то вдалеке раздался рык.

У меня встали дыбом волосы на затылке, и до того момента я, честно говоря, считал это фигурой речи.

- Ага, - сообщил я темноте. - Значит, туда мы не пойдём.

В дальнем конце коридора зажёгся фонарь.

Свет ударил мне в лицо, я зажмурился и вскинул руку.

- Стой! Не стреляй! Не надо дядя!

Луч замер, потом медленно сполз к моим ногам, и я наконец смог что-то разглядеть. Коридор был широченный, метров пять, с высоким сводчатым потолком, и по обеим стенам тянулись такие же ниши, как моя, штук тридцать, все закрытые и тёмные, все в толстом слое пыли и в серой паутине, свисающей с потолка бахромой.

А в двадцати шагах от меня стояла девушка.

Невысокая, в тёмном комбинезоне с нашитыми на плечи и колени пластинами, с рюкзаком за спиной и намотанным на шею тряпьём. Тёмные волосы были острижены как попало, явно собственноручно и явно ножом. Фонарь у неё был примотан изолентой к запястью, в правой руке она держала пистолет - старый, тяжёлый, с квадратным стволом, - а смотрела на меня примерно так, как я смотрю на вернувшегося с перекура помогатора.

- Ты кто, - сказала она ровным голосом, будто читала пункт в анкете.

- Артём... - протянул я, - А ты?

Она молчала секунды три, и я успел придумать себе три сценария развития событий, из которых два кончались плохо.

- Ты из камеры вылез?

- Из этой вот, - я ткнул большим пальцем себе за спину. - Слушай, а у тебя случайно нет лишней куртки? А то я тут, кхм, в максимально уязвимом положении нахожусь. Неудобно при девушке..

Она молча стянула с шеи тряпьё и швырнула мне. Тряпьё оказалось чем-то вроде брезентового пончо, я в него замотался, и мне сразу стало примерно на два процента менее страшно. Тем более, теперь не приходилось прикрывать срам, из-за чего я почувствовал себя гораздо свободнее.

- Спасибо. Очень выручила.

Она подошла ближе, и вблизи выяснилось, что ей лет девятнадцать, не больше, и что под левым глазом у неё старый тонкий шрам, будто от лески. Смотрела она уже не на меня, а на мою нишу, на бегущую по стеклу строку, и брови у неё сдвинулись на какой-то один миллиметр.

- Она работает.

- Ну да. Пикнула вот.

- Тихо!

Девушка молниеносно развернулась и посветила в дальний конец коридора.

- Плохо, - сказала она таким будничным тоном, каким сообщают про дождь, и от этого тона у меня всё внутри съёжилось сильнее, чем от любого крика.

Потому что где-то в темноте кто-то очень старательно повторил её голосом:

- …плохо…

- За мной, - сказала девушка.

- Что это такое?!

- За мной.

Бегать после сна в морозилке - идея так себе, но об этом я узнал сильно позже, а тогда просто чувствовал, что ноги у меня на шарнирах и что я вот-вот сложусь пополам.

Девушка бежала впереди, не оборачиваясь, и фонарь у неё на запястье прыгал, выхватывая из темноты какие-то куски: дверной проём, перевёрнутую тележку, чей-то одинокий ботинок посреди коридора.

- Лестница, - бросила она через плечо. - Пять этажей. Не орать.

- Понял!

- Ты орёшь.

- Понял, - прошептал я.

Мы вылетели на круглую площадку, от которой уходила вверх спираль каменных ступеней, и девушка так резко встала, что я в неё влетел.

Оно спускалось по стене. Именно по стене, боком, как ящерица, и мой бедный мозг очень старался объяснить мне, что это человек, потому что руки, ноги и голова были в наличии и даже в правильном количестве. Проблема была в том, что ни один человек так не сгибается.

Оно было длинное и тощее, кожа у него была серая и полупрозрачная, как размокшая бумага, и сквозь неё просвечивало что-то тёмное. Лица не было - то есть форма головы имелась, а вот лица не было вовсе, кожа шла ровно и натянуто, и только на месте рта имелась складка. Складка шевелилась.

- …мам, а можно я не пойду… - сказало оно детским голосом.

Меня чуть не вывернуло прямо там, на месте.

Девушка сунула мне в руку что-то холодное.

- Держи. Я стреляю.

Я тупо посмотрел вниз и обнаружил у себя в ладони нож - короткий, широкий, с потемневшим лезвием и обмотанной кожей рукоятью, и весил он как небольшая гантель.

- Ох ё... А может лучше я...

И она выстрелила.

Всё детство я играл в шутеры и был твёрдо уверен, что примерно представляю, как это выглядит. Ничего я не представлял.

Во-первых, звук. В каменном колодце выстрел бьёт по ушам кувалдой, я на секунду вообще оглох и слышал только тонкий комариный писк.

Во-вторых, стреляла она не совсем так, как я ожидал. За долю секунды до выстрела воздух вокруг неё дёрнулся, и другого слова я подобрать не могу: как будто кто-то невидимый и очень сильный резко провёл ладонью, и от этой ладони пошла волна. Пыль с пола взметнулась столбом, у меня в груди ёкнуло, а тварь на стене оторвало от камня и впечатало в перила.

И уже туда, в застывшую на полсекунды мишень, пришла пуля.

Голова у твари лопнула, как гнилой дождевик, брызнув чёрной трухой, тело обвисло на перилах и медленно поехало вниз.

Девушка уже разворачивалась.

- Ещё три. Вверху.

- ТРИ?!

- Не ори.

Я побежал по лестнице, перепрыгивая ступени, и на четвёртом витке горько пожалел о таком резвом старте, потому что дыхания у меня хватило ровно до третьего. Сзади ударил второй выстрел, волна прошла по колодцу снизу вверх и толкнула меня в спину. Потом третий.

Она стреляла и считала вслух, и сквозь звон в ушах я разбирал:

- Восемь. Семь.

Патроны, дошло до меня. Она считает патроны. И вот от этого мне стало совсем нехорошо, потому что человек, который вслух считает патроны, - это человек, у которого их немного.

Гермодверь ждала нас этажом выше, огромная и круглая, как в подлодке, вся в ржавых потёках, а рядом с ней на стене висела панель с потухшим экраном. Девушка добежала первой и врезала по панели кулаком, экран моргнул красным.

- Заперта, - сказала она и добавила слово, которого я не понял, но по интонации примерно догадался.

- Что делать?

- Ждать. Она откроется. Тридцать секунд.

- А они за тридцать секунд успеют?

- Да.

Спасибо, конечно, за прямоту.

Я обернулся и увидел внизу, на витке лестницы, движение. Сначала мне показалось, что их двое, потом выяснилось, что трое. Они шли к нам дёргано, наклонив головы набок, и один из них тихо и вежливо покашливал, примерно как покашливают в очереди в поликлинике, когда стесняются кашлять громко.

Девушка встала между мной и лестницей, подняла пистолет и коротко выдохнула. Воздух опять дёрнулся, первую тварь снесло к стене, вторую опрокинуло навзничь, и два выстрела легли одинаково точно.

- Пять, - сказала она.

Третья тварь была уже близко и оказалась хитрее остальных: метнулась вбок, пошла по перилам, обходя нас по дуге, и девушке пришлось разворачиваться следом. Она держала пистолет двумя руками, и ствол всё равно ходил вверх-вниз, а я стоял позади и не мог оторвать взгляд от этой её дрожащей руки.

И конечно же, вместо того чтобы сделать хоть что-нибудь полезное, я споткнулся о собственную ногу и рухнул на четвереньки посреди площадки. Всю жизнь мечтал так себя проявить в критической ситуации, аж вспоминать приятно.

Тварь была в двух метрах от меня. Я замер на карачках, как дурак, даже дышать перестал, и уставился прямо в эту серую натянутую кожу там, где у людей полагается быть лицу.

Она повернула ко мне голову, постояла - и пошла дальше, задев меня краем свисающего лохмотья. Она шла к девушке, уверенно и целенаправленно, как человек, который точно знает, где здесь выход, и меня для неё не существовало вообще.

Я стоял на четвереньках, и в голове у меня было пусто и звонко, как в порожнем ангаре.

Девушка вскинула пистолет и прицелилась. Я видел её лицо в отсвете фонаря, сосредоточенное и злое, с закушенной губой, и видел, как она выдыхает перед выстрелом.

А потом я встал.

Клянусь, у меня не было никакого плана и никакого героического порыва, просто в голове очень отчётливо щёлкнуло. Я сделал два шага, перехватил нож обратным хватом, как отвёртку, и всадил твари в затылок.

Вошло тяжело, примерно как в старую резину: сначала не идёт совсем, а потом сразу проваливается. Меня дёрнуло, я навалился всем весом, и лезвие ушло по рукоять.

Тварь не закричала. Она просто сложилась - ноги подкосились, руки повисли, и она осела на камень, как костюм, с которого сняли вешалку, а из-под лезвия потянулась чёрная труха.

Я стоял над ней, держась за рукоять, и меня трясло так, что зубы клацали.

- Я, кажется, сейчас…

Меня стошнило прямо там, при девушке, коротко и мучительно.

Гермодверь за спиной зашипела и поползла в сторону.

Подняться она мне не помогла, вообще ничего не сделала, а просто стояла с опущенным пистолетом и смотрела на меня так долго, что мне стало неуютно, а мне, положа руку на сердце, и до того было не особо уютно.

- Ну чего? - не выдержал я. - Только не надо вот так смотреть. Я впервые в такой ситуации оказался!

Она молчала.

- Слушай, я понимаю, что выгляжу не очень…

- Она тебя не увидела, - сказала девушка.

- Ну… темно же?

- Здесь всегда темно.

Она подошла, наклонилась и выдернула нож из черепа, обтёрла лезвие о лохмотья, постояла ещё немного - и протянула мне рукоятью вперёд.

- Оставь себе.

- Слушай, я не…

- Оставь. Себе.

Я взял.

Она развернулась и пошла в проём гермодвери, а я потащился следом, поскольку никаких других вариантов у меня, если совсем честно, не было.

За дверью обнаружился короткий тамбур со второй такой же дверью, и когда первая закрылась, стало почти светло: на стене горела тусклая жёлтая лента, первый нормальный свет за всё это время. Девушка привалилась к стене спиной, закрыла глаза и постояла так секунд десять, и я заметил, что трясёт её не хуже, чем меня, только мелко и как-то очень стабильно, будто она к этому давно привыкла.

Потом она открыла глаза, и лицо у неё снова разгладилось до полной непроницаемости.

- Три вопроса, - сказала она. - Ответишь - пущу дальше.

- Валяй.

- Как ты попал в камеру?

Вот тут я и повис.

У меня было примерно полторы секунды, и за эти полторы секунды я успел мысленно проговорить всю правду целиком: здравствуйте, меня зовут Артём, я с планеты Земля, у нас там кризисы и рост цен, а сюда я попал, потому что меня переехала фура. И очень отчётливо представил, как это звучит со стороны.

- Не помню, - сказал я.

- Совсем?

- Совсем. - Я потёр лоб, и это даже не было игрой, потому что голова у меня раскалывалась вполне натурально. - Открыл глаза, и всё. До этого темно. Я даже не знаю, где нахожусь, кто я такой и что это за место.

Она смотрела на меня очень внимательно, и вот этот её взгляд напугал меня в тот момент сильнее любых тварей: она будто думала, не шпион ли я какой.

- Второй вопрос, - сказала она наконец. - Ты чувствуешь Связь?

- Что, прости?

- Связь.

- Э-э… нет? - честно ответил я. - А что это?

Она едва заметно вздрогнула.

- Ничего. Забудь.

- Слушай, ты…

- Третий вопрос. - Она оттолкнулась от стены. - Ты жрёшь много?

- Чего?

- Еду. Много ешь?

- Ну… нормально ем. Вроде бы, я же сказал, ничего о своей жизни не помню!

- Ясно, - сказала она и пошла ко второй двери.

- Стой, погоди! Ты хоть скажи, как тебя зовут!

Она не обернулась.

- Чиса.

Чиса... Красивое имя.

- А место как называется?

Она положила ладонь на створку, и я готов поклясться, что у неё дёрнулся вверх один угол рта, буквально на четверть секунды.

- Астерий, - сказала Чиса. - Это дом. Мой дом.

Она открыла дверь, и я увидел свет - далёкий, тёплый, живой, а вместе с ним на меня обрушился шум. Много голосов, лязг железа, чей-то смех, детский рёв, запах дыма и варёной каши.

У меня подкосились ноги, теперь уже совсем по другой причине. Люди. Слава богу, тут люди!

Я шагнул вперёд, и Чиса неожиданно поймала меня за запястье, крепко.

- Стой.

- Ты чего?

Она развернула мою левую руку ладонью вверх и уставилась на предплечье. Я уставился тоже, потому что до этой секунды, честное слово, не смотрел, как-то было не до того.

На внутренней стороне предплечья, чуть выше запястья, зияла татуировка.

- Что там написано?

Чиса читала долго, и лицо у неё с каждой секундой становилось всё более никаким, пока не сделалось совершенно пустым.

- «Резидент двенадцать. Астерий. Регистрация: четыреста одиннадцатый год», - сказала она наконец и посмотрела мне в глаза.

- Ну так это же хорошо? - не понял я. - Значит, я отсюда, значит, кто-то меня тут знает, значит…

- Сейчас пятьсот четырнадцатый.

Я стоял и хлопал глазами, как сова на люстре.

- Это какая-то ошибка.

- Ага, - согласилась Чиса, - Наверное. Или же ты из тех, кто жили здесь сто лет назад. Пошли. Спросим у капитана.

Глава 2

Пятый ярус Астерия выглядел так, будто в древнегреческий храм заселили общагу, и я это говорю без всякого преувеличения.

Вообразите гигантский зал метров пятнадцати в высоту, с колоннами толщиной в автобус и сводчатым потолком, на котором ещё различаются остатки мозаики. Такое место, куда обычно водят экскурсии и говорят "а теперь, пожалуйста, посмотрите наверх". А теперь натяните между колоннами бельевые верёвки, поставьте в углу три буржуйки с трубами, выведенными в дыры, пробитые кувалдой прямо в стене, соберите из ящиков и брезента сорок клетушек вроде гаражей-ракушек, только хуже, пустите поверху кабель на скрутках и засыпьте пол опилками.

Вот это и был пятый ярус.

Меня вели через весь зал, и я шёл, вертя головой, как деревенский на Красной площади, а на меня смотрели все без исключения. Женщина, снимавшая с верёвки простыню, замерла с прищепкой в зубах. Мужик, точивший что-то на самодельном круге, поднял голову и не опускал, пока мы не прошли мимо. Двое пацанов лет десяти бросили свою игру и потащились следом, шушукаясь и подталкивая друг друга локтями.

— Чиса, — сказал я вполголоса, — тут всегда так пялятся?

— Тут сто дней ничего не происходило. Ты — происшествие.

Совет собрали через час в помещении, которое явно задумывалось как что-то торжественное, а теперь работало в качестве зала собрания гаражного кооператива.

Перед этим мне выдали штаны, рубаху на два размера больше и миску горячей воды с чем-то серым. Серое оказалось кашей, и я вам совершенно серьёзно заявляю, что это была лучшая каша в моей жизни: я вылизал миску за минуту и чуть не прослезился от счастья.

А потом меня позвали.

За длинным столом сидели четверо, и типажи я, честно говоря, распознал мгновенно, потому что ровно такой же набор видел на любом совещании у себя на складе.

Первым был мужик лет пятидесяти с седой щетиной, с переломанным носом и с руками, которые лежали на столе, как два инструмента, — начальник смены из тех, кому не надо орать, чтобы его услышали.

— Дарий Кроу, комендант. Садись.

Я сел.

Вторая, женщина в чём-то вроде рясы, сшитой из десяти разных кусков, с бритым виском и с глазами, от которых мне немедленно захотелось проверить, всё ли у меня застёгнуто, оказалась сестрой Мэйв, и смотрела она на меня примерно как санэпидемстанция на подвал.

Третьим был молодой мужик со шрамом через бровь, в кожаной броне, который сидел вполоборота и держал руку на прикладе. Рен Асаи, старший стражи, и этот меня уже ненавидел, я прямо кожей чувствовал.

Четвёртой была полная женщина лет сорока с очень добрым лицом, квартирмейстер Ирма Дэйл, и она единственная мне улыбнулась.

Чиса стояла у стены, скрестив руки.

— Имя, — сказал Кроу.

— Артём.

— Странное имя.

— Ну лучше чем Никита, — уклончиво ответил я.

— Откуда ты?

И понеслось.

Версии про амнезию я держался, как утопающий за буёк.

Не помню. Открыл глаза в камере, до этого темнота. Нет, кто такой не помню. Нет, вообще ничего не помню, голова болит.

Кроу спрашивал медленно и без всякого нажима, и это было хуже всего, потому что он даже не пытался меня подловить: он просто складывал мои ответы в аккуратную стопочку и смотрел, что из этой стопочки получается.

— Криптокамеры на шестом ярусе, — сказал он наконец. — Все мёртвые, мы их вскрывали. Внутри прах.

— Одна работала, — подала голос Чиса от стены.

— Вот как, — сказал Кроу, глядя на меня. — Тебе повезло.

— Похоже на то.

— Или наоборот. — Он побарабанил пальцами по столу. — Что ты умеешь?

Вопрос был хороший, прямо в яблочко.

Что я умею. Умею составлять график смен на восемнадцать человек. Умею считать в уме проценты недостачи. Умею мыть посуду и варить пельмени. Умею вежливо разговаривать с людьми, которые на меня орут матом.

Очень хотелось ответить «фехтование, стрельба и целительная магия», но врать в первый же день — это надо иметь наглость покрепче моей.

— Считать умею. Хорошо считать. И порядок наводить: где что лежит, сколько чего, кто когда работает.

Рен фыркнул:

— Счетовод.

— А что, вам счетоводы не нужны?

— Нам нужны люди, которые могут пахать, и люди, которые могут драться. Остальные — это рты.

Крыть было нечем.

— Достаточно, — сказала Мэйв.

Она встала, обошла стол и остановилась передо мной, и вблизи от неё пахло чем-то травяным и горьким.

— Дай руку.

У меня внутри всё оборвалось, но я очень медленно поднял правую.

Мэйв взяла её обеими ладонями и прикрыла глаза, и дальше произошло то, чего я никак не ожидал: мне стало щекотно. Где-то внутри, между рёбрами, будто там кто-то очень аккуратно провёл пёрышком. Ощущение продержалось секунды три, потом усилилось, потом ещё, и в какой-то момент стало откровенно неприятно, как если бы в грудную клетку ткнули пальцем и держали.

Я поморщился. Мэйв открыла глаза, отпустила мою руку и очень тщательно вытерла ладони о рясу — именно вытерла, как вытирают после чего-то грязного.

— Он пустой.

В комнате стало очень тихо.

— Насколько? — спросил Кроу.

— Полностью, комендант. Не слабый, не спящий. Пустой. Я такого никогда не встречала: в нём нет отклика вообще.

Ирма перестала улыбаться. Рен привстал.

А я сидел и очень отчётливо понимал, что при мне сейчас озвучили диагноз и что диагноз плохой.

— Это вообще что значит? — спросил я в пространство.

— Это значит, что тебя нет, — сказала Мэйв.

Дальше был спор, в котором я почти не участвовал, потому что говорили обо мне в третьем лице, как о посылке с невыясненным содержимым.

Мэйв требовала вывести меня за ворота. Не убить, она это особо подчеркнула, у них там с этим строго, а именно вывести на первый ярус и открыть дверь, а дальше уж как повезёт. По её словам выходило, что человек без Связи — это оболочка, а в оболочку может кто-нибудь заселиться, и вот тогда всем станет весело.

Рен требовал того же самого, но по причинам сугубо хозяйственным: лишний рот, лишний риск, взялся непонятно откуда.

Ирма мягко предлагала понаблюдать и не рубить сплеча, и звучало это так по-доброму, что я даже проникся.

Кроу долго молчал, а потом сказал:

— На четвёртом ярусе работы навалом. Пусть работает.

— Комендант…

— Мэйв. — Он посмотрел на неё устало. — Я четвёртый месяц подряд хороню людей. Мне двести шесть человек кормить. Если из этого пустого можно сделать пару рабочих рук, я сделаю пару рабочих рук.

— А если он…

— Тогда мы это увидим.

И тут от стены заговорила Чиса, всего одной фразой, которую я потом прокручивал в голове раз сто:

— Он зарезал Отголоска.

Все обернулись к ней.

— Что? — переспросил Рен.

— На лестнице. Ножом. Я не успевала, а он успел.

Рен посмотрел на меня совсем другими глазами, скорее с недоверием, чем с уважением, примерно как смотрят на человека, заявившего, что выиграл в лотерею.

— Ножом. Отголоска. Ты серьёзно?

— В затылок, — уточнила Чиса и замолчала.

Мне очень хотелось добавить, что перед этим я эффектно споткнулся, а после этого меня стошнило, но что-то подсказало, что данные детали лучше опустить.

***

Меня определили на разбор.

Четвёртый ярус — это то, что осталось от мастерских и складов Астерия, как назывался город-замок, в котором я оказался, и чего сто лет никто не касался, а работа заключалась в следующем: берёшь ящик, тащишь его на площадку, вскрываешь и раскладываешь содержимое на четыре кучи — металл, ткань, дерево, мусор. Восемь часов подряд. Ящик, куча, ящик, куча.

И я был совершенно счастлив, потому что меня не выгнали, у меня была миска каши утром и миска вечером и место в клетушке номер девятнадцать, где до меня жил человек по имени Гарт.

— Гарта нога сожрала, — радостно сообщил мне напарник по разбору.

— В смысле нога?

— Ну он ногу поранил на седьмом, а она загноилась. Отрезали. Он всё равно помер. — Пацан деловито вспорол очередной ящик. — Кровать хорошая, я на ней два дня спал, пока никто не видел.

Пацана звали Тоб, ему было пятнадцать, руки у него были в мозолях и ожогах, лицо вечно в чём-то испачкано, а оптимизм оставался абсолютно неубиваемым, как у всякого человека, который родился в конце света и других вариантов просто не знает

Он-то мне всё и рассказал.

Если совсем коротко, эти люди никакие не жители Астерия, они пришлые.

Раньше они жили в другом городе-замке под названием Веспер, и Веспер — тут я сначала решил, что чего-то не расслышал, — ходил. Передвигался. Огромная многоярусная махина на четырёх опорах, которая брела по мёртвым землям со скоростью пешехода и внутри которой помещалось три тысячи человек.

— Он гудел, — сказал Тоб, и лицо у него сделалось мечтательное. — Всё время гудел, так низко-низко, прямо в полу. Я, когда сюда пришли, месяц уснуть не мог. Тихо очень. Гудения не хватает.

Год назад Веспер подбили. Клан рейдеров, называющий себя Сворой, подошёл ночью и вырезал ходовое ядро, причём именно вырезал, аккуратно, зная, куда лезть и что резать. Потом три дня выносили склады, и наконец ушли.

А Веспер начал остывать.

— Тепло от ядра шло, — объяснил Тоб. — И вода от ядра. Ну и всё, короче.

Из трёх тысяч вышло пятьсот с чем-то, дошло триста двадцать. Они шли пешком сорок один день и наконец увидели на горизонте Астерий, который стоял себе на месте целый век, мёртвый и неподвижный, и был он такой огромный, что первые три дня им казалось, будто он вообще не приближается.

— А тут монстры, — заметил я.

— Ага. Но тут хотя бы жить можно.

И вот в этом «но тут стены» помещалось столько всего, что я замолчал минут на пять.

Из трёхсот двадцати осталось двести шесть. У центрального прохода на стене висел кусок жести с выцарапанными именами, и однажды я остановился и стал считать. Дошёл до двадцати и бросил, потому что стало нехорошо.

Внизу отдельным столбиком шли двенадцать имён, нацарапанных заметно свежее. Это были исследователи — те, кто спускался ниже пятого яруса. Двенадцать имён, и всего одна оставшаяся в живых - непосредственно Чиса.

Про Связь мне тоже объяснил Тоб, причём примерно на том уровне, на котором школьник объясняет, что такое электричество.

— Ну это… ты внутри звучишь. Все звучат, кто-то громко, кто-то тихо. Если громко, можешь толкать.

— Толкать что?

— Всё. Воздух, ящик, человека. — Он подумал. — Меня Чиса один раз толкнула, я об стену треснулся.

— За что?!

— Да я за водой без очереди полез. Ну и толкнул мелкую, а она меня взяла и шарахнула.

А дальше выяснилось главное, и вот тут я реально офигел.

Отголоски, те самые монстры, не видят и не слышат в привычном смысле, зато они прекрасно чуют Связь. Человек с сильной Связью для них — это фонарь в тёмной комнате.

— Поэтому вниз ходят по одному, — сказал Тоб. — Больше народу — громче. Громче — прибегут все. Чиса самая сильная, поэтому ей опаснее всего.

— Как это так, она же живая?

— Ну, за ней бегают больше всех, только она сильная — пожал плечами Тоб с равнодушием.

Я вспомнил, как она стояла на площадке и вслух отсчитывала патроны. Восемь. Семь. И как у неё ходила рука.

А потом я влез не в своё дело, потому что по-другому просто не умею.

Дело было так. Воду на пятом ярусе брали из единственной цистерны в западном крыле, куда её качали снизу по чудом уцелевшей трубе, и работала вся эта система как деревенский колодец: приходишь с ведром, стоишь в очереди, набираешь сколько унесёшь, уходишь.

Я отстоял в этой очереди четыре раза, а на пятый не выдержал.

Потому что, ребят, ну это никуда не годится.

Люди набирали с горкой и половину расплёскивали по дороге. Крышка на цистерне не закрывалась и стояла криво, так что туда летели опилки и всё остальное, что было в воздухе. У бабки в очереди текло ведро, прямо на глазах, тонкой такой струйкой, и бабка про это прекрасно знала и просто ходила чаще. Двое пацанов подрались, и одно ведро опрокинулось целиком. Так мало этого - все ещё в соревнование играли, кто больше воды возьмёт, пока цистерна не опустеет!

За полчаса наблюдения я насчитал литров пятьдесят потерь. За полчаса, при том что цистерна наполнялась сутки.

Я пошёл к Кроу. Меня, разумеется, не пустили, но я нашёл его сам, вечером, когда он обходил посты, и попёрся следом, как щенок за хозяином.

— Комендант, у нас вода утекает.

— Труба цела, - буркнул он, - Не выдумывай.

— Дело не в трубе, дело в людях.

Он остановился.

— Говори.

И я сказал, минут за десять, стараясь не частить: нормировать выдачу по два литра на человека в сутки, выдавать в один час утром и один час вечером, вести список с отметками, поставить на цистерну нормальную крышку, посадить одного дежурного с черпаком вместо того чтобы пускать всех к горловине, и, самое главное, чинить вёдра, а не делать вид, что дырок в них не видно.

Кроу выслушал не перебивая.

— Люди решат, что мы отбираем воду.

— Решат, — согласился я. — Первые три дня будут орать, а потом привыкнут.

— Ты откуда знаешь?

— Я, кажется, где-то этим занимался. До того как. Не помню где.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Удобная у тебя амнезия. Всё забыл, кроме полезного.

Я похолодел, но он уже двинулся дальше.

— Черпак сделаешь сам. Список ведёшь сам. Если через десять дней ничего не изменится, — бросил он через плечо, — вернёшься к ящикам и больше ко мне не подходишь.

Первые три дня меня хотели убить, и я не преувеличиваю.

На второй день мужик по имени Довар, здоровенный, красный, с шеей толще моей головы, вылил на меня своё ведро и сообщил, что если я ещё раз при нём что-нибудь напишу в тетрадке, то он мне эту тетрадку скормит. Благо, через десять минут после этого инцидента рядом со мной внезапно появилась Чиса, и начала играть роль моего телохранителя.

На третий день ко мне подошли три женщины и очень вежливо объяснили, что двух литров мало, потому что дети, а я так же вежливо объяснил, что на детей до десяти лет идёт полтора и это уже вписано отдельной строкой. Смотреть никто не стал, потому что читать в общине умели человек тридцать.

Тогда я нарисовал. Взял кусок жести, нацарапал два столбика — сколько было и сколько стало, — вышло криво, но понятно, и повесил рядом со стеной имён.

Вот это, как ни странно, и сработало.

На десятый день Кроу пришёл к цистерне сам, во время обхода. Постоял, посмотрел на очередь, которая двигалась без ора и мордобоя, посмотрел на закрытую крышку, посмотрел на мою жестянку.

— Сколько?

— Двенадцать процентов, может, тринадцать, я мерил по уровню, там погрешность.

— Двенадцать процентов — это сколько дней?

— В пересчёте на год — примерно сорок пять дней воды.

Кроу молчал очень долго, а потом сказал:

— Иди работай.

И ушёл. Но вечером мне в клетушку принесли вторую миску каши, и притащивший её Тоб лыбился так, будто это лично он всё придумал.

Не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я быстро вписался в местное общество. Не вписался я нифига.

Меня перестали пытаться выгнать, это правда, меня начали узнавать, пара человек даже здоровалась, а Довар просто громко сопел при встрече, что в его исполнении почти равнялось объятиям.

Но за спиной меня называли одним словом, и выучил я его на следующий же день. Пустой.

Дети от меня шарахались. Одна женщина, увидев меня в проходе, развернулась и пошла в обход. Мэйв при встрече делала пальцами короткий отгоняющий знак, причём не таясь.

А однажды я услышал, как двое стражников за перегородкой обсуждают, правда ли, что если убить пустого, то ничего не будет. В загробном, так сказать, смысле, раз души нет. Обсуждали спокойно, как обсуждают погоду.

В тот вечер я долго лежал на кровати покойного Гарта, разглядывал остатки мозаики с какими-то птицами на потолке и думал очень простую и очень тоскливую мысль: я героически умер, спас человека, а попал в какую-то жопу. На рай я, положим, и не рассчитывал, но хотелось бы всё-таки чего-то с бонусами.

***

Она пришла на пятнадцатый день, ночью, когда на пятом гасили две трети ламп и все спали. Я, однако, не спал, я при свете огарка перебирал столбики, вежливо выданные мне капитаном, и прикидывал, сколько у общины еды. Цифры выходили нехорошие, и я как раз пересчитывал в третий раз в надежде, что где-то ошибся.

Брезент на входе отодвинулся, Чиса вошла и села на пол напротив меня, скрестив ноги, без единого слова, будто мы так каждый вечер делаем.

Я застыл с угольком в руке. За пятнадцать дней я видел её раза четыре, и всегда издалека: она жила отдельно, в дальнем конце зала за настоящей дверью, куда никто не совался, ела отдельно и вообще, кажется, не очень понимала, зачем находиться среди людей.

— Привет, — сказал я.

Она положила передо мной на пол две одинаковые штуки: цилиндры сантиметров по тридцать, с решётчатыми торцами, на вид тяжёлые. Один был целый, с гладким зелёным корпусом, второй треснул вдоль, и из трещины сыпалось что-то похожее на мокрый песок.

— Что это?

— Фильтр.

— Который сломанный?

— Целый — тот, за которым я тогда ходила. Когда тебя нашла. Без него вода тухнет: через два месяца люди начнут болеть, через три — умирать.

— А второй зачем?

— Второй — чтобы был запас.

Она подняла на меня глаза, и я понял, что рассказывать она пришла не про фильтры.

— Он на шестом, в том же боксе. Я не забрала, потому что тащила тебя. Пойдёшь?

Я открыл рот и закрыл.

Сказать «нет» хотелось очень. Аргументов у меня набиралось прилично: я не умею драться, я в прошлый раз споткнулся на ровном месте, меня стошнило, и вообще я только-только начал приживаться! У меня, чёрт побери, вторая миска каши как бонус от капитана!

Но я посмотрел на неё.

Она сидела на полу в моей клетушке, маленькая, остриженная ножом, с руками в старых царапинах, и смотрела совершенно ровно, так что по лицу нельзя было прочитать ничего. Вот что у неё сейчас внутри происходит? Вдруг она обидится, если я откажусь? И в конце концов...

Все её напарники мертвы. Представляю, какие усилия ей потребовались, чтобы позвать кого-то ещё.

— А если я опять споткнусь?

Чиса встала и закинула рюкзак на плечо.

— Не споткнёшься. Завтра с утра за тобой зайду.

Подождите-ка. А я вообще соглашался?

Глава 3

Утро началось с того, что мне выдали кучу барахла и объяснили, что каждая вещь тут при случае может меня убить.

- Сапоги, - сказала Чиса, кидая мне сапоги. - Подошва мягкая, не стучит.

- Понял.

- Куртка. - Куртка прилетела следом, тяжёлая, вся в нашитых кожаных чешуйках. - Не спасёт от клыков, но задержит.

- Задержит насколько?

- На один раз.

Прекрасно. Теперь у меня щит на одно попадание.

- Фонарь. - Она показала на моё запястье и сама примотала ремешок. - Красный свет ближний, белый дальний. Белым не свети никогда, пока я не скажу.

- А если я вдруг…

- Никогда.

- Всё, молчу.

Потом она достала из мешка последнее, и вот тут я не понял вообще ничего. Это был обруч вроде толстого обода от бочки, сделанный из тёмного слоистого металла, с какими-то камушками, вбитыми по всей окружности. Я взял его в руки и чуть не выронил, до того он оказался тяжёлым.

- Это что?

- Сурдина.

- И что она делает?

Чиса забрала обруч и надела на себя наискось, через грудь и плечо, как патронташ, и я впервые увидел, как она меняется.

Она словно стала меньше, хотя физически с ней ничего не произошло. Просто до этой секунды рядом с ней всё время присутствовало ощущение, которое я толком не осознавал: будто в комнате работает большой холодильник, ты его еле слышишь, но точно знаешь, что он есть, а когда он выключается, наступает тишина, от которой щёлкает в ушах.

Вот так и щёлкнуло. Чиса выдохнула и на секунду прикрыла глаза.

- Она глушит меня наполовину.

- Наполовину?! Зачем?! Это ж твоя сила!

- Чтобы они меня не слышали.

- А толкать ты сможешь?

- Смогу. Но Слабее.

Я посмотрел на её пистолет.

- Сколько патронов?

Она перевела взгляд на меня.

- Ты считаешь?

- Я всё считаю, профессиональная деформация. Так сколько?

- Двадцать два.

- Всего двадцать два?! Давай полсотни возьмём, а?

- Столько хватит.

Двадцать два патрона на двоих и один нож. Мне сразу стало очень весело.

Мы вышли через ту же гермодверь, и когда она закрылась за спиной со своим влажным шипением, я понял одну простую вещь.

Наверху был шум. Двести шесть человек шумят даже во сне: кто-то кашляет, кто-то бормочет, гудит буржуйка, капает вода. А здесь никакого шума не было вообще, и тишина стояла до того полная, что я слышал собственное сердце - не в груди, а прямо в ушах, ровное деловитое «тум-тум», которое вдруг показалось мне неприлично громким.

Чиса присела на корточки у первой ступени, приложила ладонь к камню и постояла так секунд двадцать.

- Тихо. Идём.

- Ты что сейчас сделала?

- Слушала.

- Связью своей?

- Ага.

- И как это ощущается? - не удержался я.

Она пошла вниз, и я решил, что ответа не будет, но через несколько ступеней она сказала:

- Как вода. Ты стоишь в воде, и если кто-то идёт, по воде рябь.

- А я?

- Ты тёмная территория в воде. Даже камень даёт рябь, а ты нет.

Ну хоть сказала она это без отвращения, и на том спасибо.

Шестой ярус в прошлый раз я толком не разглядел, потому что тогда был слишком занят, а сейчас Чиса вывела меня в главный коридор, посветила красным, и у меня всё внутри перевернулось.

Это был жилой квартал. Самый обыкновенный человеческий жилой квартал: коридор шириной с улицу, а по бокам двери, нормальные деревянные двери с номерами, и возле некоторых стояли скамейки. На одной стене висела доска, к которой когда-то кнопками крепили объявления, и три бумажки до сих пор держались, только текст на них выцвел добела. Под потолком тянулась гирлянда из бумажных фигурок, вся серая от пыли и провисшая, но целая. Дальше по коридору стояла детская коляска.

- Чиса.

- М.

- Тут же люди жили.

- Ага.

- И куда они делись?

Она не ответила.

Мы прошли мимо одной из открытых дверей, и я заглянул внутрь буквально на секунду, просто потому что человек с нормальной любознательностью не может не заглянуть. Внутри была квартира: комната с низким потолком, кровать, шкаф, полки, а на полках коробочки, свёрнутая ткань и глиняная фигурка птицы.

И стол. Накрытый.

Три тарелки, три кружки, посередине большая миска с чем-то, что сейчас выглядело как чёрная спрессованная земля, а сто лет назад было едой. Ложки лежали рядом с тарелками. Одна кружка была опрокинута, и от неё через весь стол шло тёмное пятно, засохшее в незапамятные времена. Три стула, один отодвинут.

Я стоял в дверях и очень медленно понимал, что мне не нравится.

- Чиса, а где кости?

Она остановилась.

- Что?

- Кости. - Я провёл красным лучом по полу, по кровати, под стол. - Тут накрыт стол, люди сидели и ели, потом что-то случилось, и они куда-то делись. Так вот куда? Вы находили тут кости где-нибудь?

Чиса вернулась и встала рядом со мной в дверном проёме.

- Мы за год вскрыли на шестом триста сорок квартир.

- И?

- И ни одного тела. Нигде: ни в коридорах, ни в мастерских, ни в лазарете. Сто лет назад здесь жило двадцать тысяч человек, и мы не нашли ни одной кости.

По спине у меня очень медленно пополз холод, начиная с поясницы.

Двадцать тысяч человек не могут просто взять и выйти из дома, оставив ложку рядом с тарелкой. Напади на них какая чупакабра, они бы тут всё вверх дном перевернули, пытаясь спастись. Сгори они заживо, всё бы превратилось в пепел вместе с ними. Да если их даже болезнь скосила, то они просто бы поумирали, и мы бы тут через трупы ходили. Что ж с ними произошло?

- Пошли, - сказала Чиса.

Бокс с фильтрами находился в конце огромного жилого коридора, за поворотом, и добирались мы туда минут сорок, в течение которых я заново учился ходить.

Выяснилось, что всю жизнь я топал, как слон в тапках. Раза четыре Чиса останавливала меня рукой и молча показывала на мою ногу: пятка. Я ставил на пятку, а надо было на всю стопу, мягко, перекатом. Ещё я дышал ртом, что, оказывается, тоже прекрасно слышно. Ещё я задевал плечом всё что только можно, и это тоже была такая себе привычка.

К концу этих сорока минут я вспотел так, будто в одиночку разгрузил фуру, и это при том, что прошли мы метров триста.

А потом мы их услышали.

Чиса вскинула кулак, и я замер. Звук шёл сбоку, из бокового прохода, и сначала я не мог понять, что это, а когда понял, лучше бы не понимал.

Кто-то напевал. Без слов, просто мотив, тихонько, себе под нос, как напевают, когда моют посуду. Женский голос. Мотив был короткий, нот на восемь, и повторялся по кругу совершенно ровно, без единой ошибки: восемь нот, пауза, восемь нот, пауза.

Чиса очень медленно опустилась на одно колено, потянув меня вниз за куртку, и погасила фонарь, и мы сидели в темноте и слушали, как в двадцати метрах от нас кто-то напевает.

Потом второй голос сказал:

- …Мила, дверь…

Мужской, обыденный, чуть раздражённый, ровно так муж говорит жене, когда та в третий раз забыла закрыть дверь.

- …Мила, дверь…

- …дверь…

- …Мила…

Их было заметно больше двух. Голоса накладывались, повторяли обрывки, и каждый обрывок был совершенно нормальным, домашним, будничным, и от этого хотелось выть в голос.

У меня затряслось колено, и я прижал его рукой.

Прошло минуты три, голоса начали удаляться. Чиса тронула меня за плечо и одними губами сказала:

- Идём.

Фильтр лежал ровно там, где она говорила, в железном шкафу, в гнезде, среди пяти таких же треснувших. Она вынула его, обернула тряпкой и убрала в рюкзак, и на всё это ушло секунд сорок.

А потом я повернулся, посветил красным в сторону и увидел дверь. Металлическую, широкую, створчатую, с рычагом посередине и с полустёртой краской, совсем не похожую на остальные.

- Чиса, а тут что?

Она посмотрела.

- Не знаю. Заперто.

- А если не заперто?

Я подошёл и налёг на рычаг. Он не пошёл, я налёг сильнее, упёрся ногой в стену, и рычаг провернулся на четверть с таким ржавым визгом, что у меня заложило уши.

Мы оба замерли.

- Прости, - прошептал я.

Чиса очень медленно повернула ко мне голову и не сказала вообще ничего.

Потом за дверью щёлкнуло, и створки разъехались сами.

Внутри был склад. Именно склад: стеллажи в три ряда до потолка, а на стеллажах металлические ящики с защёлками, целые, сложенные ровными штабелями, со значками на боках.

Я на автомате прочитал ближайший.

"Консервация. Белковая паста. 40 порций. Срок хранения - не ограничен"

- Чиса, - сказал я очень тихо. - Иди сюда.

Она вошла, посветила, и я впервые увидел, как у неё по-настоящему меняется лицо. Она шагнула вперёд, дотронулась до ближайшего ящика, провела по нему ладонью, стирая пыль, проверила защёлку и откинула крышку. Внутри ровными брикетами в промасленной бумаге лежала еда.

Чиса постояла над открытым ящиком, а потом села на пол.

Просто села, привалившись спиной к стеллажу, положила руки на колени и очень долго смотрела в одну точку. Я ожидал от неё чего угодно, кроме этого.

- Триста ящиков, - сказала она наконец.

- Двести восемьдесят, - поправил я, потому что уже сосчитал, я не умею не считать. - Три штабеля на секцию, восемь секций, минус вон тот угол, там нет ничего. Двести восемьдесят, скорее даже двести семьдесят.

- На сколько это?

- Порция на человека в день - одна или две?

- Одна. Это плотное.

Я прикинул. Сорок порций в ящике, двести семьдесят ящиков, десять восемьсот порций, двести шесть человек.

- Пятьдесят два дня. Полных, на всех.

Чиса закрыла лицо руками.

Она не плакала, я потом сто раз пересматривал этот момент в памяти и уверен, что не плакала. Просто сидела на полу и держала лицо в ладонях секунд десять, а потом убрала руки и встала.

- Насос.

- Что?

- В той стороне был насос. Я его в прошлый раз видела, унести не могла. - Она уже шла к двери. - Возьмём насос, а за едой придём с людьми.

Насос я нёс на спине. Килограммов тридцать пять, если не сорок, зараза, с торчащими патрубками, которые впивались мне между лопаток, и я его обмотал тряпками и привязал ремнями, но к третьему повороту у меня всё равно плавали в глазах цветные пятна.

Мы шли обратно, и это была самая долгая дорога в моей жизни.

А на пересечении с главным коридором они нас ждали.

Откуда они взялись, я так и не понял, потому что секунду назад коридор был пуст. Просто Чиса резко встала, я на неё налетел и увидел за её плечом, как в дальнем конце из бокового прохода выходят одна за другой пять фигур. Я обернулся: сзади, метрах в сорока, топали ещё две, наклонив головы набок.

- Плохо, - сказала Чиса.

Она сбросила рюкзак и одним движением стянула с плеча сдерживатель.

Воздух в коридоре как будто натянулся, у меня заложило уши, как в самолёте, по коже пошли мурашки, а пыль на полу вокруг Чисы дрогнула и приподнялась тонким слоем, повиснув в воздухе. Все твари в коридоре развернулись к ней одновременно, как подсолнухи за солнцем.

- Беги к лестнице, - сказала Чиса, не оборачиваясь. - Я их уведу.

- Что?!

- Насос не бросай.

- Ты с ума сошла, их семь!

- Я громкая, они всё равно пойдут за мной, - Она уже поднимала пистолет. - Я справлюсь. Беги.

И тут у меня в голове наконец что-то встало на место, причём безо всякого героического озарения: просто очень трезвая складская мысль о том, что она сейчас включила сирену, чтобы увести их от меня, а меня они и так не видят, и значит, сирену она включила зря. А следом пришла вторая мысль, ещё проще: если они не видят меня в двух метрах, то что будет, если я...

Я шагнул вперёд и схватил Чису за запястье.

Твари остановились все разом, будто кто-то нажал на паузу.

Тот, что был ближе всех, метрах в пятнадцати, по инерции сделал ещё полшага и застыл. Повернул голову вправо, потом влево, потом вверх. Он искал. Он стоял в пятнадцати метрах, смотрел прямо в нашу сторону и искал.

Чиса перестала дышать, и я это почувствовал буквально: её запястье в моей ладони было напряжено, как трос, а потом напряжение ушло.

- Что… - прошептала она.

- Тихо. Не отпускай.

Пыль, висевшая в воздухе, медленно осела на пол.

Твари начали расходиться, не сразу, сначала они ещё постояли и покрутили головами, а один прошёл мимо нас метрах в трёх, бормоча что-то про Милу и про дверь. Потом они разбрелись, дёргано и как-то недоумённо, как люди, которые вышли в другую комнату и забыли зачем.

Мы простояли, держась за руки, минут пять, пока коридор не опустел совсем.

Чиса очень медленно опустила пистолет и уставилась на наши руки - точнее на мою ладонь, сжимающую её запястье.

- Отпусти.

Я отпустил. Ничего не произошло, коридор был пуст, но она несколько секунд стояла, будто прислушивалась к чему-то внутри себя. А потом сама взяла меня за руку, и лицо у неё стало такое, что я чуть не сел на пол.

- Тихо, - сказала Чиса.

- В смысле?

- У меня в голове тихо. - Она сжала мою ладонь сильнее, и голос у неё впервые за всё время дрогнул. - Ты понимаешь? У меня всё время что-то шумит. Всегда, с восьми лет. Я не помню, как это, когда не шумит. Я сплю и слышу, я ем и слышу. А сейчас нет.

Я стоял в тёмном коридоре мёртвого города, с сорока килограммами железа на спине, держал за руку девушку, которую знал две недели, и совершенно не представлял, что тут можно сказать.

- Ну… обращайся, если что, - выдал я наконец.

Чиса моргнула, а потом коротко фыркнула в нос. Я решил считать это смехом и записал себе в достижения.

Наверх мы поднимались, держась за руки, как два первоклассника, и я всю дорогу боялся отпустить, а заодно думал, что если бы это оказалось сном, то я бы неделю не смог бы от этого сна отвертеться, ходил бы и думал о нём.

У гермодвери Чиса остановилась.

- Артём.

- А?

- Не рассказывай. Про руку, про то, что они меня не слышали.

- Почему?

- Потому что тогда меня начнут посылать вниз каждый день, а тебя со мной. - Она подумала. - И потому что ты станешь ценным, а капитан к таким относится плохо.

Наверх мы вылезли в шестом часу, когда на пятом уже вовсю гремели вёдрами.

Первым нас увидел Тоб. Он стоял с ведром у цистерны, увидел, как из гермодвери вываливается человек с насосом на спине, и уронил ведро прямо себе на ногу, чего даже не заметил.

- НАСОС! - заорал он на весь зал. - ЛЮДИ! ОНИ НАСОС ПРИНЕСЛИ!

Дальше был бардак. Я сгрузил эту бандуру на пол, сел рядом и минут десять просто дышал, пока вокруг собиралась толпа. Пришёл Довар, обошёл насос кругом, потыкал пальцем и вынес вердикт:

-Живой.

Прибежали механики. Подошла Ирма с планшетом и с очень внимательным лицом.

А потом Чиса сказала громко, чтобы слышали все:

- На шестом склад. Двести семьдесят ящиков консервов.

И вот тогда стало по-настоящему тихо, на весь зал, так, что слышно было, как капает вода из чьего-то дырявого ведра.

- Сколько? - переспросил кто-то.

- Пятьдесят два дня жрачки, - сказал я с пола. - На всех. Полных.

И зал взорвался. Ко мне лезли, меня хлопали по спине, у меня забрали фонарь, потом вернули, какая-то женщина сунула мне в руки миску, и я половину расплескал. Тоб орал что-то прямо в ухо. Кто-то попытался поднять насос и уронил его себе на другую ногу.

И сидя на полу в чужой куртке, со сорванной спиной и с миской каши, я вдруг сообразил, что за две недели я впервые почувствовал себя дома. Мне реально было в кайф возвращаться сюда.

Кроу пришёл через час, и радости на его лице не наблюдалось.

Он постоял над разложенным насосом, выслушал доклад механика, покивал, и вид у него при этом был такой, будто ему сообщили о смерти дальнего родственника. Потом подошёл ко мне.

- Ты понимаешь, что ты сделал? - спросил он тихо.

- Ну… еду нашёл?

- Ты доказал, что вниз ходить выгодно.

Я не сразу сообразил.

- Так это же…

- Целый год, - сказал Кроу, - я держал их наверху. Я хоронил ныряльщиков по одному и каждый раз говорил Совету: хватит. И меня слушали, потому что снизу ничего не приносили, кроме трупов. - Он кивнул на насос. - А теперь ты принёс насос и пятьдесят два дня еды, и завтра ко мне придут двадцать человек и скажут: комендант, а давай сходим и возьмём ещё. И отказать я им не смогу.

Он ушёл, а я остался сидеть с миской в руках и очень медленно понимать, что он, похоже, прав.

***

Ночью она пришла опять.

Я уже почти спал, вырубившись прямо в куртке, потому что спина отказывалась гнуться, и услышал, как отодвигается брезент, только с третьей попытки разлепив глаза.

Чиса села на пол напротив, как в прошлый раз.

- Слушай, - сказал я хрипло, - если ты опять с фильтром…

- Нет.

Она молчала так долго, что я начал засыпать обратно.

- Через три дня Совет пошлёт вниз отряд. Двенадцать человек, за едой. Я пыталась их остановить.

- И?

- И они умрут. Двенадцать человек - это очень громко. Шансов у них нет.

Она отодвинула брезент, отделяющий мою комнату от остального мира, и постояла секунду.

- Придумай что-нибудь. Ты же умеешь.