Ходячее ЧП с дипломом мага

Пролог

Последний луч заходящего солнца играл в витражах Большого зала Академии «Валькирия», окрашивая древние каменные стены в цвета меда и крови. В пыльном, танцующем в свете воздухе гудело от сдерживаемых эмоций — гордости, облегчения, предвкушения. Выпускной.

Величественный директор Аргус Вейнмар стоял на подиуме, сжимая в потных ладонях заветный свиток с дипломом. Его взгляд, скользнув по рядам нарядных выпускников, выхватил из толпы одну-единственную фигуру, и левая бровь директора непроизвольно дрогнула, словно пытаясь предупредить его о надвигающемся хаосе.

— Марсела Вейн, — его голос прозвучал чуть более хрипло, чем требовалось, выдавая напряжение.

Из рядов сорвалась худая, высокая девушка, чья прическа напоминала гнездо испуганной птицы: из соломенного пучка во все стороны торчали непослушные пряди, искрящиеся на закате. Она попыталась грациозно взлететь по ступенькам, но ее ботинок с вечно развязанным шнурком зацепился за бархат ковровой дорожки. Отчаянно взмахнув руками, словно пытаясь взлететь, она чудом сохранила равновесие, не уронив при этом собственную тень, которая в панике отпрянула от нее и забилась под скамью, приняв форму перепуганного котенка.

Директор Вейнмар на мгновение замер, инстинктивно прикрыв лицо свитком, словно ожидая, что сейчас с потолка рухнет люстра или его мантия внезапно запоет героическую арию. Но ничего не произошло. Только тихий, счастливый вздох облегчения, похожий на шум прибоя, пронесся по рядам преподавателей.

— Примите наши... поздравления, — произнес он, протягивая диплом так, будто передавал зажженную гранату.

В тот миг, когда пальцы Марселы коснулись пергамента, алые каллиграфические буквы на нем вздохнули и ожили. Словно стайка пьяных светлячков, они сорвались с места и, весело подпрыгивая, отбили залихватскую джигу прямо в воздухе, рассыпая искры малинового света. Надпись «С отличием» при этом скромно свернулась в калачик в углу свитка и заснула, тихо посапывая.

Марсела, пунцовея до корней своих соломенных волос, судорожно сжала диплом, пытаясь усмирить непослушные литеры, которые упрямо выписывали в воздухе пируэты. Из-за ее спины донесся приглушенный хлопок — это старший маг Теургии, не выдержав, открыл-таки первую бутылку шампанского. За ним последовали другие, словно по команде. Пробка со звоном ударилась о герб академии, и вот уже вся профессура, забыв о солидности, с бокалами в руках тихо, но искренне праздновала. Праздновала конец. Конец пяти годам постоянного напряжения, спонтанных метаморфоз учебников в лягушек, необъяснимых цветных дождей в аудиториях и прочих «нештатных магических ситуаций», виновницей которых была эта, казалось бы, безобидная девушка.

— Ходячее ЧП, — прошептал кто-то из деканов, чокаясь с коллегой. — Наконец-то.

Марсела этого не слышала. Прижимая к груди диплом, где буквы наконец успокоились, притихшие и уставшие от собственного буйства, она смотрела в огромное окно, за которым раскинулся мир. Ее мир. Полный наивных, несбыточных и таких же ослепительно-ярких надежд, как и ее магия.

Она не знала, что ее ждет в захолустном портовом городке Солемн, куда она ехала по распределению. Не знала, что ее лавка «Горшок Светляка» находится в самом кривом переулке, пропахшем рыбой, соленым ветром и чужими секретами. Не знала, что ее уже поджидает инквизитор с блокнотом, полным протоколов, и что ее хаос — это единственное, что сможет противостоять настоящей, бездушной тьме.

Она просто улыбалась, и в уголках ее глаз танцевали золотые искорки. Потому что все только начинается.

Глава 1 Горшок Светляка и запах отчаяния

Первый же взгляд на Солемн выдавил из легких Марселы весь воздух, который она до последнего тащила с собой из благословенной академической долины. Он не просто ушел — его вырвал из горла резкий, солено-тухлый кулак ветра, обрушившийся на нее, едва она ступила на шаткие, прогибающиеся под ногами доски причала. Этот ветер был полной противоположностью нежным, напоенным травами и знанием ветеркам ее Альма-Матер.

Город не просто пах рыбой. Он был ею пропитан насквозь, до костяного мозга. Этот въедливый, липкий дух впитался в потемневшие от времени и вечной сырости бревна домов, в булыжники мостовой, отполированные до слепящего блеска тысячами ног, в самые низкие и тяжелые свинцовые облака, нависшие над головой. Он был повсюду — неумолимый и всепоглощающий. К нему примешивался терпкий запах мокрой овечьей шерсти, едкая смола дегтя, древесный дым из тысяч труб и еще что-то кислое, и затхлое, возможно, отбросы или прокисшее варево. Воздух был влажным и ледяным, он забирался под одежду, цеплялся за кожу мелкими солеными колючими кристалликами и шептал на ушко одно и то же, настойчиво и безжалостно: «Ты далеко от дома. Ты здесь чужая. Ты совсем одна».

Марсела непроизвольно сморщила нос и попыталась вдохнуть глубже, силой заставить себя привыкнуть, но ее тут же затошнило. Она отставила свой единственный, видавший виды сундук на колесиках, который отчаянно скрипел и хрипел, будто умоляя вернуть его назад, в цивилизацию, и обеими руками вцепилась в его шершавую ручку. Ее пальцы в вязаных перчатках с дыркой на большом пальце нервно перебирали потрескавшееся дерево.

Она заставила себя оглядеться. Причал был огромным, грязным и оглушительно шумным. Вокруг сновали, не глядя по сторонам, сгорбленные грузчики с тюками и бочками на спинах. Их лица под темными капюшонами и простеганными шапками были пусты и сосредоточенны, будто вырублены из того же мореного дуба, что и причал. Надрывно и гортанно кричали на своем грубом наречии торговцы, пытаясь сбыть с лодок свой улов — серебристую, еще дергающуюся в предсмертных судорогах рыбу, гроздья скользких устриц, мидии в грудах мокрых, пахнущих тиной водорослей. Над головой с визгом и хриплыми криками носились стаи чаек, беззастенчиво выхватывая из рук зазевавшихся прохожих вчерашние хлебные корки. Оглушительный грохот телег, скрежет и скрип блоков, поднимающих тяжелые грузы на корабли, отборная, хлесткая ругань, смешанная с однообразным плеском волн — все это сливалось в один сплошной, давящий хаотичный гул, от которого закладывало уши.

И сквозь этот физический гул пробивалось, острее запаха гниющей на солнце рыбы, ледяное, тотальное равнодушие. Оно витало в самом воздухе, читалось в опущенных взглядах, в быстрых, не задерживающихся на тебе движениях. Никто не смотрел на нее. Никто не заметил ее ярко-желтой, такой нарядной мантии выпускницы, которая кричаще выделялась на фоне всеобщей серости, грязи и уныния. Никто не улыбнулся, не кивнул, не предложил помощи. Она была для них всего лишь еще одним препятствием на пути, пятном на и без того замызганной мостовой. Ее тень, прильнувшая к ее ногам, сжалась в плотный, испуганный комок, став почти невидимой.

«Ну что, Тень, прибыли. Наше новое царство», — мысленно произнесла Марсела, пытаясь влить в эти слова хоть каплю бодрости, но получился лишь унылый, внутренний вздох.

Из самой глубины ее сознания, из того уголка, где жил вечный страх и сарказм, донесся едва уловимый, язвительный шепот, похожий на скрип несмазанной дверной петли: «Поздравляю. Нашли, значит, райский уголок. Пахнет, будто тут целая тысяча морских дев одновременно решила отойти в мир иной. И разлагаться. С истинно морским размахом. Чувствуется рука мастера».

Марсела горько вздохнула. С Тенью, ее личным фамильяром, рожденным из гремучей смеси нереализованного магического потенциала и хронического страха перед экзаменами, было бесполезно спорить. Он всегда был прав в своих самых мрачных и уничижительных прогнозах. Он был ее личным пророком апокалипсиса, и Солемн, казалось, лишь подтверждал его правоту.

Достав из кармана мантии смятый, помятый в дороге листок пергамента, она вновь перечитала адрес, выведенный каллиграфическим почерком какого-нибудь равнодушного канцеляриста. Кривой переулок, дом 13. Лавка «Горшок Светляка». Сопроводительное письмо от Академии, которое она теперь мысленно проклинала, гласило, что это «прекрасная и уникальная возможность для молодого, перспективного специалиста проявить себя в уютной, камерной, провинциальной атмосфере, вдали от суеты столицы». Марсела уже начинала понимать, что под высокопарным «уютом» академические чинуши подразумевали банальную «заброшенность на отшибе», а под «провинциальной атмосферой» — «тотальное, всепоглощающее безразличие, граничащее с глухой стеной неприятия всего живого и, уж тем более, магического».

Она сделала робкую попытку спросить дорогу у коренастого, как бык, грузчика, с трудом вкатывавшего на телегу огромную бочку с соленой селедкой. Тот, не поднимая глаз, мотнул головой куда-то вглубь города, в лабиринт узких улочек, и что-то неразборчивое и недоброе буркнул себе под нос. Следующий, старый рыбак с лицом, как будто вырезанным ножом из старого, потрескавшегося башмака, просто флегматично, с привычным отвращением плюнул себе под ноги, едва не попав на ее промокший ботинок, и демонстративно отвернулся, принявшись чинить свою сеть.

Сердце Марселы сжалось от колючей обиды. Она привыкла к тому, что ее замечают. Пусть как «ходячее чрезвычайное происшествие», пусть со вздохами, закатыванием глаз и предупредительными выкриками «Берегись, Вейн идет!», но замечали. Ее присутствие вызывало реакцию — пусть и негативную, но живую. Здесь же она была пустым местом. Невидимой, прозрачной, не стоящей даже мимолетного взгляда.

Собравшись с духом, она подобрала подол мантии, чтобы не волочить его по липкой, отвратительной грязи, и с трудом потащила свой предательски скрипящий и хлюпающий по лужам сундук, двинувшись вглубь этого каменного чрева, в сердце Солемна.

Улицы, отходившие от порта, были уже, темнее и еще грязнее, если такое было возможно. Фахверковые дома с темными, почерневшими от времени деревянными балками, стояли так тесно друг к другу, что их остроконечные, черепичные крыши почти смыкались наверху, создавая давящее, гнетущее ощущение, что ты идешь по самому дну глубокого каменного ущелья, куда никогда не заглядывает солнце. Кривые, покосившиеся, будто пьяные, здания давили на психику, нависая с обеих сторон. Окна, маленькие и замутненные, с редкими стеклами, смотрели на нее слепыми, недобрыми глазами. Изредка в их глубине мелькали чьи-то неясные силуэты, но стоило Марселе попытаться встретиться с кем-то взглядом, как ставни тут же с грохотом, полным нежелания идущего снизу контакта, захлопывались.

Под ногами мерзко хлюпала и чавкала густая, темная грязь, перемешанная с чем-то откровенно подозрительным и неаппетитным. Она старалась обходить самые зловонные лужи, но ее ботинки, не предназначенные для таких испытаний, все равно промокли насквозь, и ледяная, липкая влага неприятно забиралась между пальцев ног. Ее сундук, ее верный и единственный спутник, то и дело с жалобным визгом застревал колесами в глубоких щелях между булыжниками, и ей приходилось с силой его дергать, вызывая новые звуки протеста и надрыва.

Она шла, сверяясь с нарисованной от руки картой, которую в спешке намалевала себе на обороте старого конспекта по зельеварению. Поворот налево, потом направо, мимо зловеще подмигивающей вывески таверны «Пьяный краб», от которой несло кислым перегаром, дешевым хмельным варевом и еще чем-то отдающим рвотой, дальше, мимо открытой мастерской бондаря, где монотонно и безостановочно стучали молотки, сдавливая обручи... И вот, наконец, она уперлась в тупик. Вернее, не в тупик, а в узкий, изогнутый, как спина насторожившейся кошки, переулок, который так и назывался — Кривой.

Он был еще уже, темнее и безлюднее всех предыдущих. Сюда, казалось, не доносился даже приглушенный гул порта, будто кто-то поставил здесь невидимую стену, отсекающую все звуки жизни. Воздух стоял неподвижный, спертый, мертвый, пахнущий старой, многовековой пылью, сырой плесенью, прогорклым деревом и, конечно же, все той же вездесущей, въедливой рыбой. По обеим сторонам ютились какие-то низкие, приземистые складики и закрытые мастерские с наглухо заколоченными ставнями. И вот, между сапожной мастерской, откуда доносился ритмичный стук молотка и тянуло едким запахом кожи и краски, и каким-то темным, слепым складом с огромным заржавевшим висячим замком, она увидела его.

Дом. Ее дом. И ее лавка.

Сердце ее екнуло, но на сей раз не от восторга, а от сдавленной, холодной тоски. Трехэтажное фахверковое здание заметно и небезопасно накренилось набок, будто решив прилечь отдохнуть после долгих столетий утомительного стояния. Деревянные балки, темные от времени, вечной влаги и городской копоти, складывались в причудливый, местами разрушенный узор, напоминающий ребра какого-то древнего, уставшего от жизни великана. Штукатурка между ними давно осыпалась, обнажая серую, комковатую глиняную набивку. На втором этаже было одно-единственное крошечное, словно подслушивающее, окошко, густо затянутое слоями паутины, в которой застряли пыль и былые надежды.

А над низким, приземистым входом висела вывеска. Деревянная, когда-то, видимо, даже красивая и нарядная. На ней был старательно выведен горшок, а из него вылетал светлячок, испускающий лучики золотистого, приветливого света. Но краски почти полностью выцвели от палящего солнца, бесконечных дождей и неумолимого времени. Светлячок был едва различим, размыт, а сам горшок больше походил на невнятное черное пятно. Марсела всмотрелась и поняла, что кто-то — вероятно, прежний хозяин, уже отчаявшийся или ушедший — пытался подновить изображение, с любовью подправляя светлячка специальной светящейся краской. Но и та почти выгорела, лишь слабая, едва заметная в полумраке желтизна по контуру напоминала о былом, возможно, и впрямь существовавшем великолепии. Она почему-то была абсолютно уверена, что эта краска когда-то вспыхивала и гасла в такт чьему-то дыханию, чьему-то настроению. Возможно, ее собственному. Прямо сейчас она была тусклой и мертвой, как и все вокруг.

«Горшок Светляка». Так и есть. Больше похоже на «Горшок с Пеплом».

Она медленно, с тяжелым чувством подошла ближе. Дверь была дубовая, тяжеленная, почерневшая от времени, непогоды и людского невнимания. На ней не было ни ручки, ни скобы. Лишь посредине висел массивный, увесистый бронзовый молоток в форме совы. Его большие, круглые, пустые глаза смотрели на Марселу с немым, испытующим укором.

«Ну что ж, — подумала она, пытаясь отогнать накатившую горькую волну разочарования и страха. — Это мое. Мое собственное, выстраданное дело. Мой единственный шанс не пропасть, не вернуться с позором».

Она сглотнула тяжелый, горячий комок в горле, который предательски подкатил к самым глазам, и решительно шагнула вперед, упершись плечом в массивную древесину. Но дверь не поддалась. Она не была заперта на замок, она просто не двигалась с места, будто вросла в каменный косяк или сама решила стать частью стены.

— Э-э-э... — пролепетала Марсела, снова толкая ее изо всех сил. — Откройся? Пожалуйста?

Ничего не произошло. Дверь хранила каменное, древесное безмолвие.

«Великолепно, — прозвучал в голове знакомый саркастический голос Тени. — Превосходный старт. Даже твое собственное, дарованное свыше жилище тебя не признает. Отвергает с порога. Может, уже пойдем обратно? Скажем, что последний корабль уплыл, а следующий будет только через год? Или просто ляжем здесь и тихо скончаемся от вони и тоски?»

— Замолчи, — сердито буркнула она вслух, чувствуя, как слезы подступают все ближе.

Она с досадой осмотрела молоток-сову. Может, нужно в него постучать? Но это же молоток, а не дверная ручка. Это было странно. Непрактично и очень, очень странно. Весь этот город, эта лавка... все было пронизано какой-то унылой, отталкивающей, почти враждебной магией запустения.

Собравшись с духом, она взяла холодный, шершавый от окиси металл. Он был ледяным, как сердце Солемна. Она негромко постучала. Глухой, невыразительный звук, словно она стучала не по дереву, а по толстому слою влажного войлока или по земле, утонул в спертом, беззвучном воздухе переулка.

Она замерла в тщетном ожидании. Минуту. Две. Ничто не шелохнулось. Никто не открыл. Конечно, кто откроет? Она же здесь теперь единственная и полноправная хозяйка. Хозяйка ничего.

Отчаяние, холодное и липкое, начало подбираться к ней, тонкими щупальцами пробираясь сквозь ткань мантии, одежды, кожи прямо к самому сердцу. Она осталась совершенно одна в чужом, холодном, враждебном городе, перед своей собственной лавкой, которая наотрез отказывалась ее впускать. Это было новое, невиданное ранее дно. Ниже, чем провалить выпускной экзамен по Теории магических потоков, засыпав от перенапряжения прямо на учебнике. Ниже, чем случайно превратить пышную шевелюру строгого декана в розовые, кудрявые локоны, которые потом полгода не могли придать нормальный, человеческий цвет.

Вся ее напускная храбрость испарилась. Она прислонилась лбом к прохладной, шершавой, неприветливой поверхности двери. Она чувствовала себя такой несчастной, такой бесконечно уставшей и такой безнадежно одинокой. Хуже того — ненужной. Никому, даже собственному дому.

— Пожалуйста, — прошептала она, и голос ее дрогнул, сорвался на детскую, беспомощную нотку. — Мне больше некуда идти. Пожалуйста, впусти меня.

Она не ожидала никакого ответа. Прижалась к двери, закрыв глаза, и готова была уже расплакаться от бессилия. Но вдруг, под ладонью, она ощутила едва заметную, но отчетливую вибрацию. Словно где-то в самых глубинах дома, в его каменном основании, забилось одно-единственное, дремлющее, но живое сердце. Дверь издала тихий, долгий, вопрошающий скрип — не противный и ржавый, а скорее, ленивый и полный старческой мудрости. И потом... она медленно, нехотя подалась внутрь всего на пару сантиметров, словно не решаясь сделать этот шаг.

Воздух, хлынувший из темной щели, был совершенно другим. Он все еще нес в себе запахи старины и вековой пыли, но к этому примешивались теперь слабые, но отчетливые, живые ноты сушеных горных трав, пчелиного воска, сухих лепестков и чего-то неуловимого, сладковатого, по-настоящему волшебного. Это пахло... домом. Настоящим, магическим домом. Таким, каким он должен был быть.

Надежда, слабая, как тот самый едва теплящийся светлячок на вывеске, дрогнула и затеплилась в ее груди. Она толкнула дверь сильнее, уже с новой, робкой верой. На этот раз та поддалась, открывшись с тем же неторопливым, раздумчивым скрипом, словно старик, поднимающийся с кресла.

Марсела переступила низкий, словно бы специально выросший порог, втащила за собой свой вечно недовольный, но теперь притихший сундук и оказалась в полном, почти осязаемом полумраке.

Она замерла на месте, позволяя глазам привыкнуть к тусклому, таинственному свету, и вдыхая полной грудью. Воздух внутри был плотным, густым, как сытный волшебный бульон, и состоял из мириад переплетающихся ароматов. Она уловила терпкий дух шалфея и свежесть мяты, горьковатую полынь, сладковатую, успокаивающую лаванду, древесную смолу, запах старой, мудрой бумаги, легкую пыль и теплый воск. И под всем этим, как прочный фундамент, — тот самый неуловимый, живой, волшебный запах, который она не могла определить словами. Это был запах самой магии. Глубокой, древней, долго спавшей, но теперь пробуждающейся.

Она медленно обвела взглядом помещение, и сердце ее забилось чаще. Это была ее лавка. Та самая, «Горшок Светляка».

И это был самый восхитительный, самый одушевленный и самый многообещающий хаос, который она когда-либо видела в своей жизни.

Полки, уходящие под самый темный, закопченный потолок, не просто стояли — они жили своей собственной, неспешной жизнью. Они медленно, почти неуловимо для глаза, перемещались, перестраивались, как фигуры в сложном, вечном танце. Одна, вся уставленная склянками и колбами с жидкостями всех мыслимых и немыслимых цветов радуги, от нежно-лазоревого до густо-багрового, чуть отъехала в сторону, подставив ей другую, до верху заваленную сушеными грибами самых причудливых форм и пугающих расцветок. Другая, ломящаяся от аккуратных, перевязанных бечевкой связок трав, тихо позванивала и шелестела, когда ее веточки нежно касались друг друга, словно перешептываясь.

В центре, как гордый властелин этого царства, стоял массивный, дубовый прилавок, весь исчерченный таинственными царапинами и покрытый пятнами славного, но неизвестного происхождения. Если бы она сейчас дотронулась до него ладонью, то почувствовала бы ту самую легкую, ритмичную вибрацию, что исходила от двери, — теперь она была яснее и увереннее. Будто под этим древним деревом билось то самое большое, доброе сердце всего дома.

А в самом дальнем углу, на массивной чугунной, похожей на лапы грифона подставке, стоял Он. Большой, величественный, бронзовый, покрытый благородной патиной и загадочными, полустертыми рунами, которые изредка, в такт тому самому биению, вспыхивали сонным, медным светом. Котел. Он был старым, мудрым, полным собственного достоинства и, без тени сомнения, капризным. От него так и веяло спокойной силой, тысячелетним знанием и благородной ленцой. Одна из его ручек, выполненная в форме извивающейся змеи, слегка пошевелилась, когда Марсела переступила порог, будто оценивая новую хозяйку с прищуром.

«О, смотри-ка, кто к нам пожаловал, — раздался в голове голос Тени, но на сей раз в нем проскользнула не привычная язвительность, а неподдельное, живое любопытство. — Кажется, тут есть с кем поговорить по-настоящему. Кроме тебя, разумеется, моя дорогая катастрофа».

Тень легко и плавно выскользнула из-за ее ног и, приняв форму небольшой, бесшумной, грациозной кошки угольной масти, устроилась посреди комнаты на самом видном месте, слившись с общим полумраком, лишь ее ярко-зеленые, раскосые глаза светились в темноте, как два отполированных до блеска изумруда.

Марсела, завороженная, медленно прошлась между живыми, дышащими полками. Ее пальцы в перчатке с дыркой почти благоговейно скользнули по потертым корешкам книг, которые теснились на единственной неподвижной, но от того не менее величественной полке за прилавком. Один толстенный, в кожаном переплете фолиант по истории магических законов и уложений ворчливо дернулся, когда она коснулась его, а тоненький, в шелковой обложке сборник старинных любовных заговоров застенчиво, как девушка, приоткрыл обложку и тут же, смутившись, захлопнул ее снова.

Она подошла к котлу, этому бронзовому владыке ее новой жизни. Металл был прохладным, но не ледяным, в нем чувствовалась скрытая, дремлющая энергия.

— Привет, — тихо, почти по-детски сказала она. — Я Марсела. Кажется, теперь я твоя хозяйка. Надеюсь, мы поладим.

Котел не ответил ей ни звуком. Ни гулом, ни звоном. Лишь одна из его ручек-змей снова едва заметно, лениво дернулась. Но ей показалось, что общая, уютная вибрация в комнате на мгновение стала чуть теплее, ласковее, будто дом наконец-то выдохнул и расслабился.

И в этот самый миг последний луч уходящего солнца, пробившись сквозь пыльное, затуманенное окно, упал на вывеску снаружи, и та самая, почти угасшая светящаяся краска на светлячке вдруг вспыхнула ослепительно-ярким, теплым, желтым светом, осветив на мгновение всю комнату, каждую склянку, каждую пылинку, каждый уголок этого дивного хаоса. Это длилось всего одно короткое мгновение, но Марсела успела это увидеть и навсегда запечатлеть в своей памяти.

Она улыбнулась. Сквозь усталость, сквозь горечь разочарования, сквозь весь свой страх. Это было ее место. Ее сумасшедший, непредсказуемый хаос. Ее дом, который, пусть и нехотя, со скрипом, но все-таки принял ее.

Она повернулась к своей двери, которая медленно и торжественно сама закрылась, с тихим стуком отсекая ее от серого, пропахшего рыбой и всеобщим равнодушием Солемна. Снаружи доносились теперь лишь приглушенные, далекие, не имеющие к ней больше никакого отношения звуки чужого города.

— Ну что ж, — сказала она вслух, снимая наконец свою нарядную, но такую неуместную здесь мантию и с облегчением бросая ее на ближайший стул, который тут же дружелюбно и услужливо пододвинулся к ней сам. — Похоже, мы дома. Настоящие хозяева.

И где-то в самых потаенных, темных и уютных глубинах дома, в ответ, кто-то старый и мудрый тихо, благосклонно и с надеждой вздохнул.

Глава 2 Протокол о пляшущих яблоках

Следующее утро в Солемне не наступило — оно медленно просочилось в кривой переулок сквозь завесу упругого, влажного тумана. Он висел в воздухе, оседая мельчайшей водяной пылью на стёклах, на вывеске «Горшка Светляка» и на душе Марселы, пытавшейся отыскать в себе остатки вчерашнего энтузиазма.

Проснулась она оттого, что подушка, на которой она лежала, внезапно уползла из-под головы, недовольно шлёпнувшись на пол. Марсела открыла глаза, мгновение пребывая в счастливом неведении, а потом реальность навалилась на неё всей тяжестью скрипучей кровати в мансарде и запахом плесени, смешанным с ароматами трав с первого этажа.

Она лежала на матрасе, сброшенном с каркаса кровати, который, судя по всему, имел своё мнение о том, как следует спать. Одеяло, обещанное в описании как «самоукрывающееся», скомкалось в углу и подрагивало, словно обидевшись. Свет, пробивавшийся сквозь пыльное слуховое окно, был серым и безнадёжным.

«Доброе утро, Солнечный Светоч, — раздался в голове язвительный мысленный голос. — Твоя кровать пыталась тебя съесть. Я почти надеялся, что у неё получится».

Тень, приняв форму аморфного пятна на самой тёмной стене, медленно перетекала, наблюдая за ней.

— Она не пыталась меня съесть, — хрипло проговорила Марсела, садясь и потирая затекшую шею. — Она... выражала недовольство. Я, наверное, ворочалась.

«Ты храпела. Как спящий тролль. Дом вздрагивал от каждого твоего выдоха. Даже котел внизу пару раз фыркнул».

Марсела промолчала, поднялась и подошла к окну. Туман был настолько густым, что противоположную сторону переулка можно было лишь угадать. Весь Солемн утонул в молочной, неподвижной взвеси. Воздух был холодным и влажным, он заставлял ёжиться. Где-то вдали глухо прозвучал рог корабля — унылый, протяжный звук, словно предсмертный стон какого-то гигантского морского чудовища.

Желудок Марселы предательски заурчал, напоминая, что вчера она, если не считать пары сухарей, съеденных на корабле, не ела ничего. Энтузиазм энтузиазмом, но завтракать надо.

— Ладно, — вздохнула она, обращаясь больше к себе, чем к Тени. — Первый поход за провизией. Освоение местности. Надо найти рынок.

«О, отлично! — Тень оживилась, и её пятно на стене стало более чётким, обретя подобие сидящего ворона. — Пойти в это серое, вонючее месиво и пообщаться с местными, которые смотрят на тебя, как на навоз на своём пороге. Не вижу ничего, что могло бы пойти не так».

Марсела проигнорировала её, натянула самую тёплую, хоть и помятую, шерстяную тунику поверх рубашки и спустилась вниз, в лавку.

Утро не изменило хаотичную суть «Горшка Светляка». Полки по-прежнему медленно дрейфовали, книги ворчали, переругиваясь на полках, а котел стоял на своём месте, излучая ауру глубокой, бронзовой задумчивости. На прилавке лежал одинокий блестящий камушек — явный «подарок» Тени, сбегавшей ночью на разведку.

Марсела нашла плетёную корзинку для покупок в углу. Та была старой, но прочной. Когда она взяла её в руки, прутья тихо зашуршали, словно от нетерпения.

— Я ненадолго, — сказала она в пространство, чувствуя себя немного глупо.

Котёл молчал. Но одна из его ручек-змей медленно повернулась в её сторону, следя за её движениями. Ей снова показалось, что в воздухе повис вопрос.

Выйдя на улицу, она обнаружила, что дверь захлопнулась за ней с таким грохотом, что с карниза соседнего склада с шумом слетела стая воробьёв. Видимо, дом выражал своё отношение к её уходу.

Туман на улице был ещё гуще. Он закручивался причудливыми завитками, скрывая концы переулка. Влажность моментально осела на её одежде и волосах. Двигаться приходилось почти на ощупь, и Марсела, сверяясь с наскоро нарисованной картой, брела по скользким булыжникам, стараясь не угодить в очередную грязную лужу. Ноги подворачивались на неровной мостовой, а из мрака то и дело выплывали очертания людей, которые растворялись в белесой пелене, даже не взглянув на нее. Казалось, сам город отворачивался от пришелицы.

Шум порта доносился приглушённо, словно из-под толстого одеяла. Голоса, скрип телег, крики чаек — всё это тонуло в молочно-белой мгле. Город казался ещё более отчуждённым, ещё более враждебным. Фигуры прохожих возникали из тумана внезапно, почти сталкиваясь с ней, и так же внезапно растворялись, не удостаивая её ни взглядом, ни словом. Она была призраком в царстве призраков.

Рынок она нашла по нарастающему гулу. Он располагался на одной из чуть более широких площадей, вымощенной неровным камнем. И был он... живым. Гораздо более живым, чем безлюдные переулки. Здесь кипела своя, серая и практичная жизнь.

Лотки, больше похожие на развалы, стояли вплотную друг к другу. На них грудами лежала рыба — серебристая сельдь, угри, камбала с выпученными глазами, устрицы в грудах водорослей. Воздух дрожал от торга — не эмоционального, а уставшего, механического. Торговцы, закутанные в плотные одежды, монотонно выкрикивали цены, их лица были каменными масками усталости.

Пахло, конечно, рыбой. Ещё резче и концентрированнее, чем в порту. Но также пахло и немытыми телами, влажной шерстью, дымом жаровен, на которых что-то жарили, и кислым запахом квашеной капусты.

Марсела, сжимая в потных пальцах ручку корзинки, пустилась в плавание по этому морю практицизма. Она чувствовала себя чужеземкой, занесённой с другой планеты. Её яркая, хоть и помятая, туника и неуместная академическая пряжка на плаще вызывали редкие, быстрые и безразличные взгляды.

Она купила немного овсянки у хмурой женщины с лицом, как сморчок, та молча отсыпала крупу в её мешочек, не глядя, и протянула руку за монетами. Потом взяла кусок тёмного, плотного, как кирпич, ржаного хлеба у дюжего парня с обветренным лицом. Тот что-то буркнул, но разобрать было невозможно.

Сердце её сжалось от тоски. Ей так хотелось хоть одного дружелюбного лица. Хоть одной улыбки. Хоть какого-то знака, что здесь вообще возможны человеческие эмоции, кроме апатии и усталости.

И вот её взгляд упал на лоток, который выделялся на общем сером фоне. Он ломился от цвета. Ярко-оранжевая морковь, зелёный лук, пучки какой-то зелени и, самое главное, румяные, налитые яблоки. Они были так прекрасны, так полны жизни, так пахли летом и солнцем, что Марсела не удержалась и потянулась к ним.

Торговцем оказался коренастый мужчина с багровым от постоянного крика лицом и цепким, жадным взглядом маленьких глаз-щёлочек.

— Эй, красавица! — рявкнул он, и его голос прозвучал как удар топора по дереву. — Бери, не пожалеешь! С горных склонов, самые сладкие! Три медяка за штуку!

Цена была завышена, Марсела это понимала даже с её скудным опытом. Но яблоки так манили...

— Можно... можно подешевле? — тихо спросила она, чувствуя, как краснеет. — Я бы взяла несколько.

Лицо торговца мгновенно изменилось. Багровость сменилась гримасой презрения.

— Что? Торговаться пришла? — он фыркнул, и брызги слюны полетели на прилавок. — Видали, академическая крыса! Думаешь, с неба эти яблоки свалились? Три медяка! Не нравится — проваливай, не задерживай очередь!

Он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. За её спиной никого не было.

Укол стыда и обиды резко кольнул Марселу в грудь. Она сжала губы, пытаясь сдержать навернувшиеся слёзы. Она просто хотела купить яблоки. Просто хотела немного нормальности. Грубость продавца обожгла ее, и она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок.

«Вот урод, — зашипел в её голове Тень, и его мысленный голос зазвенел от ярости. — Я бы ему устроил! Посмотрел бы он, как его драгоценные яблочки...

И тут что-то случилось.

Марсела почувствовала знакомый, леденящий душу толчок где-то глубоко внутри. Волну энергии, которая исходила не от неё, а от той тёмной, эмоциональной части её существа, что была связана с Тенью. Это была её обида, её горечь, помноженная на ярость фамильяра. Она ничего не делала. Не жестикулировала, не произносила заклинаний. Она просто стояла, униженная, и её эмоциональный щит рухнул.

И яблоки на лотке... ожили.

Сначала одно, самое румяное, дёрнулось, как будто его ткнули пальцем. Потом другое. И вот уже всё гордое сооружение из фруктов начало шевелиться. Яблоки закачались, словно подчиняясь невидимому ритму. А потом... они пустились в пляс.

Это не было хаотичным дёрганием. Это был самый настоящий, залихватский танец. Яблоки подпрыгивали, кружились на месте, сталкивались боками и отскакивали друг от друга, выбивая чёткую, весёлую дробь по деревянному прилавку. Одно из них, особенно резвое, подпрыгнуло так высоко, что описало в воздухе дугу и шлёпнулось прямо в лоток с селёдкой у соседнего торговца.

На площади воцарилась мёртвая тишина. На секунду. Словно весь шум рынка всосала в себя огромная воронка. Даже туман, казалось, застыл, перестав клубиться.

Торговец с яблоками стоял с открытым ртом, его багровое лицо побелело. Он смотрел на пляшущие фрукты, не в силах издать ни звука. Его рука с растопыренными пальцами застыла в воздухе.

А потом начался ад.

Раздался женский визг, пронзительный и полный ужаса. Кто-то крестился, тыча себя пальцем в лоб и грудь. Кто-то с криком «Нечистая сила!» шарахнулся прочь, опрокидывая лоток с луком. Рыбак, у которого яблоко приземлилось прямо на голову дохлого угря, с диким воплем швырнул свою ношу в воздух. Сельдь посыпалась на мостовую, как серебристый дождь. Люди, еще секунду назад бывшие безразличными статуями, теперь метались, натыкаясь друг на друга. Корзины летели на землю, по мостовой раскатывались овощи, хруст ломающегося дерева смешивался с нарастающим гулом паники.

Началась паника. Не осмысленная, а животная, слепая. Люди метались, толкались, давили разбросанные товары. Крики, ругань, плач — всё смешалось в оглушительный хаос. Туман, казалось, впитывал эти звуки, делая их ещё более призрачными и жуткими.

Марсела стояла как вкопанная, парализованная ужасом. Она чувствовала, как по её спине бегут мурашки. Внутри всё сжалось в ледяной комок. «Нет, нет, нет, только не это, только не сейчас...» Она пыталась сделать шаг, отступить, раствориться в толпе, но ноги не слушались, будто вросли в камень.

«Ой, — прозвучал в голове голос Тени, но теперь в нём не было ярости, а лишь тихий, испуганный трепет. — Кажется, я немного перестарался».

И тут она увидела Его.

Он появился из тумана, словно материализовался из самой серой мглы. Высокий, подтянутый мужчина в строгом тёмно-сером мундире с серебряными пуговицами. Его осанка была безупречной, движения — выверенными и экономными. На его лице с коротко стриженными тёмными волосами и холодными серыми глазами не было ни тени эмоций. Лишь лёгкая брезгливость, словно он наступил во что-то неприятное.

Он не бежал, не суетился. Он просто шёл через хаос, и паника перед ним расступалась, как вода перед форштевнем корабля. В его левой руке был изящный кожаный планшет, в правой — перо. Он уже писал, его рука двигалась быстро и четко, будто он составлял отчет в тиши своего кабинета, а не в эпицентре безумия.

Марсела инстинктивно отступила на шаг, прижимая корзинку к груди, как щит. Но его взгляд, острый и неумолимый, как скальпель, уже нашёл её. Он скользнул по её лицу, по академической пряжке, по её испуганным, широко раскрытым глазам, и всё понял.

Он подошёл к лотку. Яблоки, почуяв недоброе, мгновенно замерли, притворившись обычными фруктами. Одно из них, самое непослушное, покатилось по прилавку и упало к его ногам. Он не обратил на него ни малейшего внимания.

Его глаза были прикованы к торговцу, который, трясясь, тыкал пальцем в Марселу.

— Она! Ведьма! Это она! Всё испортила!

Холодные серые глаза медленно перевели взгляд на Марселу.

— Марсела Вейн? — его голос был ровным, тихим, но он прорезал шум площади, как лезвие. В нём не было вопроса. Это была констатация факта.

Она могла только кивнуть, сглотнув комок в горле.

— Габриэль де Монфор, инквизитор пятого ранга, — отрекомендовался он, и его перо заскользило по бумаге с мерным, царапающим звуком. — На основании статьи седьмой, параграфа третьего «Регламента о санкционированном использовании магии в черте муниципального образования», составляю протокол о несанкционированном использовании магии, повлёкшем за собой нарушение общественного порядка, порчу имущества и причинение морального вреда.

Он говорил чётко, отчеканивая каждое слово. Звук его голоса был страшнее любого крика.

— Но я... я ничего не делала! — вырвалось у Марселы, и её собственный голос показался ей жалким и слабым.

Де Монфор поднял на неё взгляд. В его глазах не было гнева. Лишь утомлённое раздражение учёного, вынужденного иметь дело с особенно тупым подопытным.

— Оживление неодушевлённых предметов с целью создания публичного беспорядка, — продолжил он, как будто не слыша её, — квалифицируется как нарушение третьей категории тяжести. Предписывается явка в инквизиторскую канцелярию для дачи объяснений в течение двадцати четырёх часов. В случае неявки... — он бросил взгляд на её корзинку, — ...санкции будут применены в одностороннем порядке. Возможно, вплоть до приостановления деятельности вашего... заведения.

Он произнёс последнее слово с лёгкой, но уничижительной интонацией.

Завершив запись, он оторвал небольшой листок с печатью от своего планшета и протянул его ей. Она машинально взяла его. Бумага была гладкой и холодной.

— Хорошего дня, — произнёс Габриэль де Монфор, повернулся на каблуках и так же бесшумно скрылся в тумане, из которого появился, оставив после себя лишь царапающий звук его пера в памяти и смятую бумажку в её онемевших пальцах.

Паника на площади пошла на убыль. Люди, косясь на Марселу, расходились, подбирая разбросанные товары. Торговец с яблоками, бормоча проклятия, собирал своё «испорченное» добро.

Марсела стояла одна посреди постепенно пустеющей площади. Туман снова смыкался над ней. В руке она сжимала протокол о нарушении. В корзинке лежали овсянка и хлеб. А у ног валялось одно-единственное, румяное и беззаботное яблоко, подпрыгнувшее к ней в самый разгар танца.

Она медленно наклонилась, подняла его и положила в корзинку. Оно было твёрдым, прохладным и безмолвным. Первый поход за провизией завершился полным провалом. И у неё было жуткое предчувствие, что это только начало.

Глава 3: Ворчание котла и шепот пыли

Путь обратно в Кривой переулок показался Марселе бесконечным и враждебным. Каждый звук — отдаленный крик торговца, скрип телеги, чей-то кашель из-за угла — заставлял ее вздрагивать и сжимать в потной ладони злополучный протокол. Ей казалось, что из каждого клубка тумана вот-вот появится строгая фигура инквизитора де Монфора с его вечным планшетом, чтобы вручить новый протокол. За что? За слишком громкое дыхание? За неправильный цвет шнурков на ботинках? Ее нервы были натянуты до предела, и город, казалось, чувствовал это, отвечая ледяным безразличием.

В руке она сжимала тот самый листок — протокол о нарушении. Бумага, холодная и официальная, казалось, жгла ей пальцы. Слова «несанкционированное использование магии» отпечатались в мозгу, словно клеймо. Она не просто неудачница. Она — нарушительница. Официально. И этот крошечный клочок бумаги весил сейчас больше, чем все ее дипломы.

«Ну что, получила свой первый трофей? — раздался в голове саркастический, но на сей раз приглушенный голос Тени. — Можешь повесить его на стену. Рядом с дипломом. Будет напоминать о твоих успехах».

Тень, приняв форму небольшого, темного зверька, бежала рядом, сливаясь с влажным камнем мостовой. Даже ее едкие комментарии звучали сегодня без привычного задора, приглушенные общим настроением. Она чувствовала унижение Марселы как свое собственное, и это злило ее еще сильнее.

— Заткнись, — беззлобно, но с отчаянием прошептала Марсела. — Это же ты во всем виноват.

«Я? — Тень фыркнула, подскакивая, чтобы перепрыгнуть через особенно грязную лужу. — Я всего лишь твое продолжение, дорогая. Твои эмоции — мое топливо. Ты обиделась — я отреагировал. Все логично. Винить следует тот уродливый комок чувств, что ты называешь своим сердцем».

Спорить не было сил. Марсела лишь крепче сжала ручку корзинки, чувствуя, как подступают предательские слезы. Но она смахнула их тыльной стороной ладони, оставив на щеке грязную полосу. Плакать она будет потом. В своем доме. Если он, конечно, ее снова впустит. Мысль о том, что дверь может остаться закрытой, заставила ее сердце сжаться от нового приступа паники.

Вот и Кривой переулок. Все такой же темный, безлюдный и пропахший затхлостью. Дом №13 по-прежнему стоял, наклонившись, словно в глубокой задумчивости. Вывеска «Горшок Светляка» была тусклой, светящаяся краска на светлячке едва теплилась, словно и она переживала случившееся, пытаясь сберечь последние капли магии.

Марсела остановилась перед дверью. Та смотрела на нее своим темным, непроницаемым дубом. Молоток-сова на ней казался особенно невозмутимым и осуждающим.

«Ну же, — мысленно взмолилась она, чувствуя, как колени подкашиваются от усталости и страха. — Пожалуйста. Я больше не могу. Впусти меня».

Она осторожно, почти робко, толкнула дверь. Та не поддалась. Не то чтобы она была заперта — она просто была неподвижна, как скала. Марсела почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Вчерашнее радушие, пусть и неохотное, испарилось. Дом знал. Дом чувствовал на ней запах неприятностей, запах инквизиции, тот самый официальный, сухой дух бюрократии и наказания.

— Ну же, — прошептала она вслух, прикладывая ладонь к шершавой древесине. — Я знаю, что натворила. Но мне некуда больше идти.

Она почувствовала под пальцами ту самую слабую, едва уловимую вибрацию. На этот раз в ней не было тепла. Скорее, что-то вроде недовольного ворчания, доносящегося из самых недр дома. Дверь издала короткий, сухой скрип — звук сомнения. Но не подалалась.

Отчаяние снова накатило на Марселу, холодной и тяжелой волной. Она прислонилась лбом к холодному дереву, закрыв глаза. Она представляла, как стоит здесь, под холодным туманом, пока не превратится в такую же серую, безразличную статую, как все в этом городе. Она уже почти чувствовала, как каменеет кожа.

«Попроси, — вдруг прошептал Тень, и в его голосе не было насмешки, а лишь усталая решимость. — Не дави. Не требуй. Попроси. Он же живой. Он должен услышать не твои претензии, а твою боль».

Марсела глубоко вздохнула, собирая последние крупицы сил. Слезы снова подступили к глазам, но на этот раз она их не смахнула.

— Ладно, — тихо сказала она, и голос ее дрогнул. — Я понимаю. Ты недоволен. Ты имеешь право. Я... я принесла в тебя беду в первый же день. Но... — она сглотнула комок в горле, — мне нужна твоя помощь. Ты — мой дом. Мое единственное убежище. И я прошу у тебя этого убежища. Я прошу... защиты.

Она помолчала, давая словам просочиться в древнее дерево.

— Я обещаю, я постараюсь больше не приносить сюда таких проблем. Я... я буду лучше. Я буду учиться. Просто... пожалуйста, впусти меня. Дай мне шанс.

Она не ожидала, что это сработает. Казалось, все потеряно. Но вдруг вибрация под ее ладонью изменилась. Недовольное ворчание сменилось на что-то вроде глубокого, задумчивого гула, идущего из самых основ дома. Дверь издала долгий, уже более мягкий, почти жалостливый скрип и на этот раз подалась внутрь, открывшись ровно настолько, чтобы она могла протиснуться.

Облегчение, теплое и слабое, разлилось по ее телу, заставив дрогнуть и чуть не упасть от нахлынувших чувств.

— Спасибо, — прошептала она, и, подтолкнув дверь плечом, вползла внутрь, втащив за собой корзинку, как самый ценный трофей.

Воздух в лавке был таким же густым и насыщенным, как и вчера, но сегодня он показался ей более спокойным, даже уставшим. Полки медленно перетекали с места на место, но без вчерашней ленивой грации, а скорее, с озабоченной суетливостью, будто перешептываясь о случившемся. Книги на полке за прилавком не переругивались, а тихо перешептывались, бросая на нее быстрые, испуганные взгляхи. Пыль на них лежала неспокойно, вздымаясь маленькими вихрями и снова оседая.

Она закрыла дверь, и та захлопнулась с тихим, но твердым щелчком, словно говоря: «И чтобы больше такого не повторялось. Поняла?»

Марсела поставила корзинку на прилавок. Дубовая столешница отозвалась легкой, знакомой вибрацией — стук сердца дома стал чуть отчетливее, но все еще настороженным, выжидающим.

И тут ее взгляд упал на Котел.

Он стоял на своем месте, величественный и покрытый патиной. Но сегодня от него веяло откровенной неприязнью и холодом. Одна из его ручек-змей была поднята, словно в ожидании удара, а сама емкость слегка накренилась, демонстративно отвернувшись от входа. Когда Марсела сделала шаг в его сторону, Котел издал низкий, гортанный звук — нечто среднее между ворчанием и предупреждающим рыком. Воздух запахло окисленной медью и старым пеплом.

Марсела замерла, почувствовав себя лишней и виноватой в собственной лавке.

— Э-э... привет, — неуверенно сказала она, чувствуя, как глупо это звучит. — Я вернулась.

Котел ответил новым, уже более громким и отчетливым ворчанием. Из его глубины донеслось тихое, но зловещее бульканье, и в воздухе запахло чем-то прокисшим и горьким, как полынь.

«Кажется, он не в духе, — констатировал Тень, материализовавшись на прилавке в виде кошки и принявшись вылизывать лапу с преувеличенным безразличием, которое не могло скрыть его напряжение. — И кто его винит? Его новая хозяйка проводит меньше суток в городе и уже успевает заполучить протокол от инквизиции. Не самый лучший старт для карьеры, а? Репутация, знаешь ли, вещь хрупкая. Даже у бронзового горшка».

— Я знаю, — вздохнула Марсела, подходя к Котлу чуть ближе, но не делая резких движений, будто приближаясь к дикому зверю. — Случилось недоразумение.

Котел фыркнул. Буквально. Из его носика вырвалось маленькое облачко пара, пахнущее серой и брюзжанием.

— Ладно, не «недоразумение», — поправилась она, сдаваясь под его молчаливым, но красноречивым давлением. — Катастрофа. Полный провал. Но я принесла еду. Смотри. — Она осторожно, как миротворец, предлагающий дары разгневанному правителю, выложила на прилавок купленные припасы: овсянку, хлеб и то самое яблоко, упавшее к ее ногам. — Может, сварим что-нибудь? Чаю? Или похлебки? Я... я ужасно замерзла.

Котел медленно, с неохотой, будто делая одолжение, повернулся на своей подставке, чтобы увидеть припасы. Его «взгляд» — та самая ручка-змея — скользнул по овсянке с явным пренебрежением, задержался на хлебе, а потом уставился на яблоко.

Яблоко лежало на столешнице, румяное и налитое, будто маленькое солнце. Оно было единственным ярким пятном во всей этой серой, ворчащей лавке, символом той нормальности, которую она так отчаянно искала и так катастрофически не нашла.

Котел издал новый звук — на этот раз не ворчание, а нечто вроде заинтересованного, глубокого урчания. Ручка-змея потянулась к яблоку, слегка коснулась его бронзовой чешуей, ощупывая, а потом отдернулась, будто обжегшись о его жизненную силу.

«Кажется, ты его заинтриговала, — заметил Тень, перестав вылизываться. — Предлагаю не медлить, пока он снова не впал в сплин. Проси. Только, ради всего святого, на этот раз представь себе чай очень и очень четко».

— Можешь... сварить нам чаю? — тихо, почти по-детски, попросила Марсела, обращаясь к Котлу. — Пожалуйста? Очень хочется чего-то теплого.

Она закрыла глаза на секунду, отбросив академические заклинания и сложные жесты. Она просто представила себе чашку горячего, ароматного чая, который согреет ее изнутри, прогонит холод тумана, смоет с кожи липкий страх и стыд. Она представила его вкус, его тепло в руках, его пар, щекочущий нос.

Котел помолчал, и в его молчании чувствовалось взвешивание, оценка ее искренности. Потом он издал короткий, но чистый мелодичный звон, похожий на удар крошечного хрустального колокольчика. Это был звук согласия. Не радостного, не прощающего, но — согласия.

Одна из его ручек-змей ловко, почти с хищной грацией, схватила яблоко и швырнула его внутрь с таким звонким ударом о бронзу, что эхо прокатилось по лавке. Вторая потянулась к полке с травами. Полка, словно поняв, что от нее требуется, медленно, почти церемонно подъехала ближе. Змеиная ручка проворно сорвала несколько листочков мяты, щепотку чего-то, что пахло медом и солнцем, сушеную апельсиновую цедру и бросила все это в Котел следом за яблоком.

Затем Котел сам, с видом великого мастера, снизошедшего до простой работы, пододвинулся к небольшой бочке с водой в углу. Другая его ручка зачерпнула воды и вылила внутрь с точным, выверенным движением.

Раздалось тихое, но уверенное бульканье. Потом еще одно, более громкое. Вскоре из носика Котла повалил густой, обволакивающий пар, пахнущий печеным яблоком, свежей мятой, цитрусом и чем-то согревающим и пряным, вроде имбиря. Ворчание сменилось довольно, глубоким урчанием. Котел явно наслаждался процессом, его бронзовые бока начали мягко теплеть, излучая жар.

Марсела наблюдала за этим, завороженная. Это была магия, но совсем не та, которой ее учили. Это было живое, одушевленное, почти интуитивное искусство. Ей не нужно было контролировать каждый ингредиент, каждое движение, боясь ошибиться на миллиметр. Нужно было просто довериться. И попросить. От сердца.

Через несколько минут Котел мелодично позвонил, возвещая о готовности, звук был полон собственного достоинства. Одна из его ручек схватила глиняную кружку с ближайшей полки и подставила под носик. Струйка золотистой, ароматной жидкости, густой, как мед, наполнила кружку.

Марсела осторожно взяла ее. Кружка была теплой, почти живой. Она сделала маленький глоток. Напиток обжег губы, но был идеальным — сладковатым от яблока, с освежающей кислинкой, прохладной мятой и согревающей пряностью, которая разливалась по телу. Он тек по горлу, как бальзам, разливая тепло по всему телу, прогоняя холод и усталость, залечивая самые свежие раны на душе. Это был не просто чай. Это было принятие. Прощение. Это было лекарство для души.

— Спасибо, — сказала она Котлу, и на этот раз ее благодарность была искренней.

Глава 4: Эликсир хохота и визжащая жемчужина

На следующее утро Солемн проснулся в чуть лучшем настроении, если слово «настроение» вообще можно было применить к этому вечно хмурому городу. Туман рассеялся, уступив место бледному, водянистому солнцу, которое не столько грело, сколько подсвечивало всю неприглядную грязь и облупленные фасады, делая их похожими на декорации к унылому спектаклю. В Кривой переулок солнечные лучи заглядывали нехотя, короткими украдкой проблесками, но и это было благом после вчерашней молочно-белой мглы.

Марсела проснулась от того, что подушка сама забралась обратно под ее щеку, а одеяло укрыло ее с почти материнской заботой, упрямо натягиваясь до самого подбородка. Каркас кровати стоял смирно, издавая лишь довольное поскрипывание, когда она потянулась, словно говоря: «Видишь, какая я послушная, когда ты не вертишься, как угорь на сковородке». В доме пахло свежесваренным чаем с имбирем — видимо, Котел, войдя во вкус, решил проявить инициативу и немного похвастаться.

Спустившись вниз, она обнаружила на прилавке ту самую глиняную кружку с парящим над ней ароматным паром. Котел стоял на своем месте, сияя отполированными до блеска боками — он явно потрудился над своим внешним видом. Когда она взяла кружку, он издал короткий, одобрительный щелчок, похожий на одобрительное «кхм» строгого, но довольного учителя.

— Спасибо, — улыбнулась Марсела, и ее сердце сжалось от легкой, хрупкой надежды, такой же нежной, как паутинка на осеннем солнце.

Может, все и правда наладится? Вчерашний протокол, спрятанный в самом дальнем ящике прилавка, казался теперь лишь дурным сном, воспоминанием о другой, менее удачливой Марселе. Она была в своем доме, ее окружала живая, дышащая магия, и сегодня был день, когда она начнет свою карьеру профессиональной зельевара. Никаких рынков, никаких толп, никаких яблок-отщепенцев. Только она, ее искусство и благодарные клиенты. Она почти чувствовала, как с ее плеч спадает невидимый груз.

«Оптимизм — это твоя вторая проблема, после магии, разумеется, — прозвучал в голове голос Тени. — Первая — это то, что ты слушаешь свой оптимизм. Он тебя еще до добра не доводил? Готовься к новому провалу. Я уже принюхиваюсь к его знакомому аромату».

Тень, приняв форму небольшой летучей мыши, висела вверх ногами на одной из балок под потолком, сливаясь с тенями. Ее сарказм был сегодня менее едким, более привычным, почти уютным, как потертый домашний халат.

— Сегодня все будет по-другому, — уверенно, почти вызывающе заявила Марсела, отпивая чай. Он был идеальным. — Сегодня у меня первый заказ. Настоящий. Я должна сосредоточиться. Никаких эмоций. Только холодный расчет и академическая точность.

Заказ пришел накануне вечером, принесла его юркая, испуганная на вид служанка, выглядевшая так, будто ее преследовал отряд невидимых преследователей с метлами. Ее госпожа, некая мадам Доротея Финч, страдает от «нервного расстройства» и умоляла приготовить успокоительное зелье «самой высокой пробы». Служанка оставила щедрый аванс, умоляла сделать все как можно скорее и выскочила за дверь так стремительно, что, казалось, растворилась в воздухе.

Марсела отнеслась к заказу со всей серьезностью, с каковой монахиня относится к священным текстам. Успокоительное — одна из основ аптекарской магии, ее хлеб и соль. Процесс был отточен до автоматизма еще в Академии, вбит в подкорку бессонными ночами и строгими взглядами преподавателей. Никаких сложных ингредиентов, никаких многоступенчатых процессов, никакой импровизации. Главное — точность, чистота и абсолютное спокойствие варящего. В последнем, правда, всегда была загвоздка.

Она достала свой академический манускрипт по зельеварению, развернула его на прилавке с торжественным треском пергамента и принялась за работу. Нужно было найти корень валерианы, цветы лаванды, лепестки мака и основу — очищенную лунную росу или, в крайнем случае, дистиллированную воду. Все просто, как три копейки.

— Ладно, — прошептала она, обращаясь к полкам, которые сегодня двигались с ленивой, сонной плавностью. — Мне нужна валериана. И лаванда. Прошу вас.

Полки отозвались не сразу, словно нехотя отрываясь от утренней медитации. Сначала одна, уставленная склянками с чем-то болотного цвета, медленно отъехала, подставив ей полку с сушеными грибами, один из которых подозрительно пошевелил шляпкой.

— Нет, не грибы, — покачала головой Марсела. — Травы. Успокоительные травы. Вы же знаете.

Полка с грибами обиженно звякнула и отъехала обратно, ее обитатели явно бурчали что-то нелестное о вкусах молодежи. Другая полка, заваленная связками сухих растений, с неохотой приблизилась, издавая звук, похожий на вздох заслуженного профессора, которого отвлекли от важных размышлений. Марсела принялась искать нужное, разгребая заросли пахучих стеблей и листьев. Воздух наполнился терпкими, горьковатыми и сладковатыми ароматами, заставляя чихать Тень на балке.

Наконец, она нашла небольшой мешочек с корнем валерианы (от которого пахло так, будто десять потных котов провели в нем ночь) и коробочку с высушенными цветами лаванды, хрупкими, как бабушкины воспоминания. С маком было сложнее — полка с семенами и мелкими соцветиями наотрез отказывалась подъезжать, словно ее обитатели знали о своей сомнительной репутации, и Марселе пришлось тянуться за ним, рискуя выполнить немыслимый акробатический трюк и угодить головой в соседнюю банку с пиявками. В конце концов, она с трудом отсыпала щепотку в маленькую фарфоровую чашечку.

С водой проще — Котел сам, с видом заправского гидравлического инженера, подался к бочке и зачерпнул ее своей ручкой-змеей с такой точностью, что не пролил ни капли.

Ингредиенты были готовы и разложены на прилавке, как пациенты на операционном столе. Марсела глубоко вздохнула, стараясь унять легкую дрожь в руках — не от страха, а от возбуждения. Первый заказ. От него зависит ее репутация. Ее будущее в этом городе. Ее право не быть съеденной заживо собственной кроватью.

Она мысленно повторила этапы, как мантру: сначала довести воду до легкого кипения, добавить валериану, проварить три минуты, потом лаванду, еще через две минуты — мак, снять с огня и настаивать под крышкой... Никаких отклонений. Никаких посторонних мыслей. Абсолютный дзен.

Она посмотрела на Котел, пытаясь передать ему мысленный приказ о готовности к операции.

— Готов? — шепотом спросила она, будто в храме.

Котел издал негромкое, деловое бульканье, которое можно было перевести как «В любое время, шеф». Кажется, он был настроен серьезно и даже слегка надменно.

Марсела кивнула и мысленно скомандовала: «Начинаем. Валериана. Аккуратно».

Котел немедленно ожил, превратившись из сонного металлического горшка в эпицентр алхимической деятельности. Вода внутри него зашумела, нагреваясь с почти пугающей скоростью. Пар повалил густыми, деловыми клубами. Все шло как по маслу, точнее, как по хорошо смазанному магией механизму. Ручка-змея ловко, с хирургической точностью, подхватила корень валерианы и бросила его в кипяток. Воздух немедленно наполнился знакомым резким, чуть отталкивающим запахом, от которого съежились даже самые смелые книги на полках.

Марсела наблюдала, стараясь дышать ровно и глубоко, как учили на курсах медитации для особо впечатлительных магов. Она должна была контролировать процесс. Должна была следить за временем, за цветом, за консистенцией. Она была капитаном этого бронзового корабля, плывущего по волнам ароматного варева.

Именно в этот момент, когда валериана как раз должна была отдать воде всю свою успокоительную мощь, в дверь постучали.

Стук был негромким, но настойчивым и нервным, как сердцебиение птички, попавшей в клетку. Марсела вздрогнула, оторвав взгляд от Котла. Сердце ее заколотилось, сбившись с ритма медитации. Инквизитор? Уже явился за объяснениями? Или, что хуже, тот самый торговец яблоками с бандой поддержки?

«Расслабься, идиотка, — прошипел Тень с балки, не открывая глаз. — Это, наверное, та самая дамочка за своим зельем. Явно не де Монфор — у того стук был бы сухим, отчетливым и сопровождался бы шелестом заполняемого протокола. Не устраивай истерику».

Марсела сглотнула комок паники, кивнула и мысленно приказала Котлу продолжать, сама же двинулась к двери, чувствуя, как ноги стали ватными.

— Кто там? — дрогнувшим голосом спросила она, прочищая горло.

— Мадам Доротея Финч! — прозвучал за дверью тонкий, пронзительный, как иголка, голос. — Я по поводу моего заказа! Я не могу ждать, мне совсем худо! Я чувствую, как во мне поднимается истерика!

Марсела замерла в нерешительности, разрываясь между долгом алхимика и долгом хозяйки. С одной стороны, нельзя отвлекаться от зелья — оно требовало безраздельного внимания, как новорожденный младенец. С другой — клиент, причем платящий клиент, у двери, и он явно на грани эмоционального обрыва.

Дверь, почувствовав ее колебания и явный запах страха мадам Финч, сама тихо, с сочувствующим скрипом приоткрылась, впуская внутрь вихрь тревоги и дорогих духов.

Мадам Финч оказалась худой, болезненного вида женщиной лет сорока, одетой в темное, но явно дорогое платье, которое сидело на ней, как на вешалке. Ее лицо было бледным, как только что выстиранное белье, глаза красными от бессонницы или непрерывных слез, а длинные, тонкие пальцы беспокойно теребили и крутили жемчужную нитку на ее шее, словно пытаясь выжать из нее успокоение. Она пахла духами с тяжелым запахом увядающих лилий и чем-то кислым, пронзительным — чистым, неразбавленным страхом.

— О, мадемуазель Вейн! — запричитала она, едва переступив порог, ее глаза бегали по лавке, с любопытством и ужасом разглядывая двигающиеся полки и ворчащий Котел. — Вы даже не представляете, в каком я состоянии! Нервы, нервы мои совсем расстроились! Они треплются, как старые веревки! После вчерашнего ужаса на рынке... эти пляшущие яблоки... я чуть в обморок не упала! Мое сердце выпрыгнуть готово!

Она говорила быстро, тараторя, ее слова сталкивались друг с другом, как телеги на узкой улице. Ее паника была почти осязаемой, она висела в воздухе липкой пеленой, смешиваясь с запахом валерианы и создавая гремучую смесь.

Марсела почувствовала, как ее собственные, едва успокоившиеся нервы снова натягиваются, как струны перед концертом сумасшедшего. Эта женщина... ее паника была заразительной, как зевота. Воздух в лавке сгустился, наполнившись ее тревогой, и даже пыль на полках замерла в ожидании.

— Мадам, пожалуйста, успокойтесь, — попыталась она вставить слово, но мадам Финч ее не слушала, как корабль не слушает попутный ветер.

— Я не спала всю ночь! Каждую минуту мне чудились эти ужасные фрукты, они танцевали канкан у меня в изголовье! Мой муж говорит, что я схожу с ума и пора вызывать священника с святой водой! Вы должны мне помочь! Ваше зелье — моя последняя надежда! Я умру!

В этот самый драматический момент Котел, закончив первый этап, мелодично прозвенел, требуя следующую порцию ингредиентов. Ручка-змея плавно и грациозно потянулась к лаванде.

Марсела кивнула, пытаясь одновременно успокоить клиентку, мысленно управлять процессом и не дать своей собственной магии вырваться наружу от этого стресса. «Лаванда. Да. Сейчас. Только спокойно. Все под контролем».

Но мадам Финч, увидев движение бронзовой руки, вскрикнула так, будто увидела призрака собственной бабушки.

— О, боги милосердные! Оно само двигается! Оно живое! Оно на меня смотрит!

— Это нормально! — поспешно, почти взвизгнув, заверила ее Марсела, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. — Так и должно быть! Он... он помощник! Пожалуйста, не волнуйтесь!

Но чем больше она просила не волноваться, тем больше волновалась сама, создавая порочный круг паники. Волна тревоги от клиентки накатывала на нее, смешиваясь с ее собственным страхом провалить заказ и снова оказаться в центре скандала. Она чувствовала знакомое щемящее, колючее чувство в груди — предвестник магического шторма, тот самый сбой, который всегда происходил в самый неподходящий момент.

«Дыши, глупая! Дыши! — зашипел Тень, уже сидя на прилавке и подергиваясь от напряжения. — Она сейчас доведет тебя до точки кипения, и в прямом, и в переносном смысле! Оттащи ее от Котла!»

Но было уже поздно. Ручка-змея, слегка дрогнув от общего нервозного фона, все же бросила лаванду в Котел. Тот булькнул, и аромат начал меняться. Но не в сторону спокойного, цветочного умиротворения. В нем появились какие-то игристые, шипучие, веселые нотки, как от только что открытой бутылки дешевого игристого вина.

Марсела, пытаясь отвлечь клиентку и спасти остатки процесса, взяла ее под руку — холодную и дрожащую — и повела вглубь лавки, подальше от эпицентра brewing.

— Все почти готово, мадам. Еще буквально минута. Видите? Все под контролем.

— О, я надеюсь, я очень надеюсь! — всхлипывала мадам Финч, хватая Марселу за руку своими цепкими, холодными пальцами, словно утопающая за соломинку. — Если это не поможет, мне придется покинуть этот ужасный город! Эти варвары... эта магия... эти... эти ПЛОДОВО-ЯГОДНЫЕ КОШМАРЫ!

Ее страх, ее отчаяние, ее нарастающая истерика — все это вливалось в Марселу, как яд в кубок. Она чувствовала, как ее собственная магия, тот самый эмоциональный резонанс, начинает бурлить, пениться и вырываться из-под контроля. Она пыталась сдержать его, заткнуть, как тряпкой дырявую плотину, но трещины уже пошли, и из них со свистом вырывались струйки неконтролируемой энергии.

Котел, чувствуя ее внутреннее состояние, забеспокоился. Его уверенное урчание стало нервным, прерывистым. Пар из его носика пошел не ровной струйкой, а какими-то подпрыгивающими, веселыми клубами, которые, сталкиваясь с потолком, издавали звук, похожий на тихий смешок.

И вот настал момент добавить мак. Ручка-змея, уже слегка трясясь, потянулась к фарфоровой чашечке.

В этот момент мадам Финч, взглянув в запыленное окно, увидела пролетавшую чайку, которая невинно прокаркала, и снова вскрикнула — на этот раз так пронзительно, что стекла задребезжали, а несколько книг на верхней полке попадали в обморок.

У Марселы от этого крика внутри что-то щелкнуло, как переключатель. Ее сдерживающий контроль лопнул с тихим, жалким хлюпаньем.

Волна неконтролируемой магии, рожденная из гремучей смеси ее собственного стресса, страха провала и чистой, дистиллированной истерики клиентки, вырвалась наружу и ударила по Котлу с силой маленького магического торнадо.

Тот вздрогнул всем своим бронзовым телом, как от электрического разряда. Вода внутри него забурлила с удвоенной, яростной силой, подпрыгивая и хлопая, как сумасшедшая. Ручка-змея, вместо того чтобы аккуратно бросить щепотку мака, в панике швырнула всю чашечку внутрь. Раздался не мелодичный звон, а какой-то визгливый, хохочущий звук, словно Котел подавился собственным паром.

Пар из носика Котла стал густым, непрозрачным и заиграл всеми цветами радуги, весело переливаясь. Воздух в лавке вдруг наполнился запахом... конфетти, свежеиспеченного имбирного печенья и немного подгоревшей карамели.

— Что... что это? — прошептала мадам Финч, замирая и на секунду прекращая свои рыдания. Ее нос задрожал, вдыхая этот странный, но неотвратимо веселый аромат.

Но Марсела уже все поняла. Она чувствовала это каждой клеточкой своего существа. Зелье было не просто испорчено. Оно мутировало. Превратилось в нечто совершенно новое и ужасающее. Вместо успокоительного, под воздействием ее панической, истеричной энергии, получилось нечто... совершенно противоположное. Зелье абсолютного, неконтролируемого веселья.

Котел отчаянно зазвенел, сигнализируя о готовности, но в его звоне была паника и отчаяние, словно он кричал: «Я не это хотел сварить! Это не я!»

Слушать было уже поздно. Марсела, движимая остатками профессионального долга и автоматизма, налила зелье в небольшой пузырек — жидкость внутри была густой, как сироп, и переливалась всеми цветами радуги — и с трясущимися руками протянула его мадам Финч.

— Ваше... ваше зелье, мадам, — выдавила она, чувствуя себя палачом, вручающим жертве украшенный ленточкой топор.

Та с надеждой, граничащей с безумием, схватила пузырек, выдернула пробку и, не глядя, залпом выпила содержимое.

На секунду в лавке воцарилась гробовая тишина. Было слышно лишь довольное бульканье Котла, который наконец-то успокоился, и нервное постукивание коготков Тени по прилавку. Мадам Финч стояла с пустым пузырьком в руке, ее лицо было бледным и растерянным. Она сглотнула.

Потом ее щеки порозовели, как у девушки на первом свидании. Глаза широко раскрылись, наполнившись непониманием. Уголки губ задрожали, пытаясь решить, какое выражение принять.

— О... — произнесла она, и это было похоже на звук надувающегося воздушного шарика.

И затем ее тело сотряс мощный, оглушительный, ни на что не похожий приступ смеха.

Это был не просто смех. Это был ураган хохота, извержение вулкана веселья. Она захохотала так, что, казалось, содрогнулись стены, слезы ручьем потекли из ее глаз, она схватилась за живот, давясь и закашливаясь, но смех не прекращался, он лишь нарастал, становясь все громче и нелепее. Он был неконтролируемым, истеричным, заразным и по-своему жутким.

— ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! О, БОГИ! ХА-ХА-ХА! У МЕНЯ ЖИВОТ... ХА-ХА... СВОДИТ!

Марсела стояла в оцепенении, наблюдая, как респектабельная дама превратилась в хохотающий вихрь, трясясь всем телом и издавая звуки, которые могли бы осветить самый унылый день, но в данной ситуации звучали как похоронный звон по ее карьере.

Но это было еще не все. Настоящее шоу только начиналось.

Одна из сережек мадам Финч — изящная жемчужина в серебряной оправе — вдруг дернулась, как будто ее тоже поразил приступ веселья. Жемчуг замигал, засиял радужным, неоновым светом, а потом с резким, пронзительным, оглушительным ВИИИИЗГОООМ! сорвалась с мочки уха и, как маленький разъяренный шмель, ринулась в полет.

Серьга-жемчужина с безумным, пронзительным визгом, похожим на смех гиены, принялась носиться по комнате, выписывая восьмерки и безумные зигзаги вокруг двигающихся полок, врезаясь в корешки книг и отскакивая от них, как мячик. Она проносилась в сантиметрах от головы хохотавшей мадам Финч, таранила склянки, заставляя их звенеть паническим хором, и в итоге устроила настоящий визжащий вихрь вокруг самого Котла, который от неожиданности втянул ручки-змеи, как черепаха голову.

Тот, ошарашенный таким наглым поведением, сначала попытался проигнорировать нахалку, но потом, разозлившись, выпустил из носика огромный клуб радужного пара, пытаясь сбить ее, как из дробовика. Но жемчужина лишь звонче и истеричнее завизжала, ускорилась и принялась летать вокруг него еще быстрее, оставляя за собой радужный след.

Лавка погрузилась в сюрреалистичный, абсурдный и по-своему великолепный хаос. В центре, держась за живот и хохотала до слез, билась в конвульсиях мадам Финч. По периметру с оглушительным визгом носилась ее ожившая серьга, словно отмечая карнавал. Котел пыхтел и шипел радужным паром, пытаясь бороться с непрошеным гостем. Книги на полках в панике захлопывались и пытались спрятаться за спины соседей. Даже Тень, сползшая с прилавка, наблюдала за этим представлением, приняв форму огромного, недоуменного глаза на полу, который следил за жемчужиной с откровенным изумлением.

Марсела могла только стоять и смотреть, как ее профессиональная репутация — да и вообще любая репутация, кроме репутации городского сумасшедшего — превращается в пыль, радужный пар и оглушительный визг. Она чувствовала, как по ее щекам катятся слезы. Слезы отчаяния, стыда и... странным образом, дикого, неконтролируемого облегчения. Потому что хуже уже явно не могло быть. Дно было пробито с таким треском, что можно было только оттолкнуться и поплыть.

«Эликсир хохота», — с горькой, истеричной иронией подумала она, чувствуя, как ее собственные губы начинают дергаться в странной улыбке. Первый заказ. И, вероятно, последний. По крайней мере, от клиентов, желающих сохранить рассудок.

Дверь лавки с громким, окончательным, осуждающим стуком захлопнулась сама собой, отрезая «Горшок Светляка» от внешнего мира. Но Марсела уже знала — звуки этого безумия, это дикое хохотание и оглушительный визг наверняка долетели до улицы, где царила серая, практичная тишина. А в Солемне, как она начинала понимать, новости, особенно плохие и абсурдные, распространялись быстрее чумы и с большим энтузиазмом.

Глава 5: Предписание о хаосе

Три дня в «Горшке Светляка» пахли страхом и приторным ароматом невыветрившегося «эликсира хохота», который въелся в дерево прилавка и, казалось, даже в пыль на балках. Марсела провела их в состоянии парализующего ожидания, напоминавшего игру в прятки с невидимым, но совершенно беспощадным противником. Каждый скрип половицы, каждый стук в соседней мастерской заставлял ее вздрагивать, а сердце – бешено колотиться в груди, словно пытаясь вырваться и сбежать куда подальше от надвигающейся расплаты. Она ждала, что вот-вот дверь распахнется и на пороге появится разъяренная мадам Финч с супругом-бравым капитаном, или, что хуже, городская стража с наручниками и обвинениями в порче аристократического имущества (читай – жемчужины), или, что вообще немыслимо, сам инквизитор де Монфор, наслушавшийся жалоб о визжащих украшениях и неконтролируемом хохоте и явившийся, чтобы завершить начатое.

Но ничего не происходило. Только гнетущая тишина, давящая и зловещая, да редкие прохожие в переулке, которые обходили ее лавку широкой дугой, косясь на вывеску с явным подозрением и крестясь, как перед домом с привидениями. Слух, как она и предполагала, расползся по городу со скоростью чумы, причем чумы веселой и абсурдной. Она была теперь не просто «ходячим ЧП», а «той самой ведьмой с Кривого переулка, что заставляет жемчуг визжать, а почтенных матрон – хохотать до колик и непроизвольного мочеиспускания».

«Ну что, звезда, – бубнил Тень, приняв форму тощего паука и раскачиваясь на паутинке в самом темном углу мансарды. – Теперь о тебе знают все. Поздравляю с успешным стартом карьеры. Правда, карьеры городского сумасшедшего. Скоро, глядишь, будут водить экскурсии: «Смотрите, дети, здесь живет та самая, что превратила мадам Финч в фонтан хохота, а ее серьгу – в истеричного шмеля!» Билеты будем продавать?»

Марсела не отвечала. Она пыталась работать. Вернее, делала вид, что пытается, с усердием обреченного на казнь. Перебирала травы, которые тут же снова спутывались в непослушные пучки, расставляла склянки – те немедленно начинали перешептываться и переставляться за ее спиной, подметала пол – впрочем, веник имел собственное, весьма анархичное мнение о том, куда следует сметать пыль, и чаще всего загонял ее под тот самый диван, что пододвигался к ней с утешительным поскрипыванием, словно предлагая спрятаться там вместе с сором.

Котел после злополучного зелья пребывал в обиженной прострации, демонстративно игнорируя все попытки взаимодействия. Он ворчал, когда к нему подходили, и отворачивался, если просили сварить простейший чай, выпуская облачко пара, пахнувшее обиженным достоинством. Видимо, считал, что его бронзовое величие и алхимический авторитет были запятнаны этим неудачным, хоть и веселым, экспериментом.

На четвертый день, когда нервное напряжение достигло пика и Марсела уже всерьез подумывала о том, чтобы запереть лавку наглухо, забить окна досками и никогда не выходить, случилось неизбежное. Апокалипсис в строгом сером камзоле.

Был полдень. Марсела сидела за прилавком, бесцельно перелистывая академический манускрипт и пытаясь не смотреть на дверь, как кролик на удава. Внезапно все в лавке замерло с такой резкостью, что у нее заложило уши. Полки, которые как раз вели неспешную беседу о преимуществах расположения у стены против расположения у окна, резко прекратили свое движение, застыв в самых нелепых и неудобных позах – одна и вовсе накренилась под углом в сорок пять градусов, застыв в немом вопросе. Книги на полке затихли, не шелохнувшись, даже самые болтливые романы притворились невинными пособиями по садоводству. Даже вечный, едва уловимый гул дома – то самое биение сердца – стих, словно затаив дыхание в ожидании расстрела.

И тут раздался стук. Не громкий, не грубый. Абсолютно вежливый, выверенный, стерильный и от этого не менее леденящий душу. Три отрывистых, идеально отмеренных удара бронзового молотка-совы о дубовое полотно. Стук, который звучал как шепот гильотины.

Сердце Марселы провалилось куда-то в пятки, откуда донесся лишь глухой стон. Она узнала этот стук. Он снился ей по ночам в кошмарах, переплетаясь с танцующими яблоками.

Дверь, после мгновения нерешительности и тихого, испуганного писка петель, с покорным, почти похоронным скрипом приоткрылась. На пороге, залитый бледным полуденным светом, который он, казалось, принес с собой в качестве официального осветительного прибора, стоял он.

Габриэль де Монфор. Явление бюрократии во плоти.

Он был в своей повседневной форме – строгий серый камзол с серебряными пуговицами, безупречно отглаженный, темные брюки, заправленные в сапоги, начищенные до такого зеркального блеска, что в них, вероятно, можно было разглядеть грехи всех присутствующих. В левой руке – тот самый кожаный планшет, выглядевший как щит праведности. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным, но в холодных серых глазах читалась та сама смесь профессиональной обязанности и глубокой, личной, почти платонической неприязни к хаосу, который он видел перед собой.

Он не стал ждать приглашения – его визит и был приглашением, выгравированным на скрижалях регламента. Переступив порог, он на мгновение замер, позволяя взгляду, холодному и методичному, как скальпель, скользнуть по лавке. Казалось, он не просто смотрел, а сканировал, составляя мысленный каталог всех нарушений, которые только можно было вообразить, и еще парочку – на перспективу.

– Марсела Вейн, – произнес он, и ее имя в его устах прозвучало как обвинительный приговор, оглашенный в пустом зале суда. – Инквизиторская проверка. На основании статьи 14-б «Регламента магического предпринимательства», подпункт «В», касающийся внеплановых контрольных мероприятий в отношении субъектов, замеченных в деятельности, потенциально ведущей к нарушению общественного спокойствия и санитарных норм».

Он сделал шаг вперед. Его сапоги отдаленно, но отчетливо щелкали по полу, и этот звук был громче любого крика и зловещее тиканья часов накануне казни. Воздух в лавке, еще секунду назад наполненный ароматами трав и тайной, вдруг стал стерильным и холодным, как в операционной.

Марсела вскочила с места, сметя на пол несколько пергаментов, которые тут же свернулись в трубочки и поползли прочь, спасаясь от официальной атмосферы. – Господин инквизитор! Я... я не ждала... так скоро...

– Плановые проверки, мадемуазель, обычно не предваряются предупреждениями, – отрезал он, не глядя на нее, его взгляд был прикован к Котлу, как следователя к вещественному доказательству. – Это и есть ваш... основной производственный агрегат? – Он произнес слово «агрегат» с такой интонацией, будто говорил о неопознанном и потенциально заразном объекте.

– Э-э... да. Это Котел. Он у меня... главный по варке, – выдавила Марсела, чувствуя, как горит лицо.

– Без комментариев, пожалуйста, – вежливо, но не допуская возражений, остановил он ее, его перо уже скользило по бумаге с мерным, царапающим звуком, похожим на скрежет зубовный. – Регистрирую: использование анимированного оборудования неустановленного образца. Не сертифицировано Гильдией алхимиков. Отсутствие паспорта устройства и акта ввода в эксплуатацию. Нарушение, параграф 3-г.

Он подошел к Котлу. Тот, почуяв недоброе и явно учуяв запах бюрократии, издал тихое, предупреждающее ворчание и слегка отодвинулся, спрятав ручки-змеи за спину, как школьник, спрятавший дневник с двойкой.

– Агрегат проявляет признаки несанкционированной самоорганизации, отсутствия фиксированного рабочего места и потенциальной угрозы технологической дисциплины, – констатировал де Монфор, делая очередную размашистую пометку.

– Он не опасен! – вырвалось у Марсели, и ее голос прозвучал жалобно и глупо. – Он просто... живой! У него характер!

Инквизитор поднял на нее взгляд. В его глазах не было гнева. Лишь утомленное раздражение энтомолога, вынужденного изучать особенно несуразное насекомое.

– «Живой» и «с характером» – это не категории, утвержденные Регламентом, мадемуазель Вейн. Есть «санкционированное» и «несанкционированное». «Сертифицированное» и «несертифицированное». Ваш... Котел... – он снова с нескрываемым подозрением посмотрел на бронзовый горшок, – попадает во вторую категорию. По всем пунктам.

Он отвернулся и направился к полкам. Те замерли в неестественных, вымученных позах, словно школьники, застигнутые врасплох строгим инспектором, пришедшим с проверкой гигиены.

– Система хранения ингредиентов, – произнес он, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, похожего на настоящий, неподдельный шок. – Где журнал учета?

Марсела смотрела на него, не понимая, словно он заговорил на древнем драконьем наречии. – Журнал? Какой журнал?

Де Монфор медленно повернулся к ней. Казалось, он не верил своим ушам. Он выглядел так, будто ему только что сообщили, что вода – не мокрая, а небо – не синее.

– Журнал учета магических ингредиентов. Книга поступлений и расходов установленного образца. Форма №М-7. Категоризация по типу, магическому классу, источнику получения, дате закладки, весу, степени опасности и предполагаемому сроку хранения. Согласно параграфу 7...

Он говорил что-то о нумерации, о штампах, о ежеквартальных отчетах в трех экземплярах, о необходимости заверения подписью и печатью. Марсела слушала, и у нее кружилась голова, а в ушах звенело. В Академии их учили чувствовать магию, взаимодействовать с ней, слушать ее шепот, а не вписывать ее в клеточки бухгалтерской книги, как бездушный товар.

– У... у меня нет такого журнала, – прошептала она, чувствуя себя полной идиоткой. – Я... я просто знаю, где что лежит.

Лицо инквизитора стало еще более непроницаемым, словно высеченным из льда.

– Регистрирую: отсутствие обязательной документации. Нарушение, параграф 7-а. Грубейшее. Далее. – Он ткнул пером в сторону полок, как шпагой. – Система не классифицирована. Ингредиенты расположены в хаотичном, непредсказуемом и, я бы сказал, вредительском порядке. Грибы-поганки, обладающие галлюциногенным эффектом, соседствуют с целебной ромашкой. Корни мандрагоры, обладающие свойством оглушительного крика, хранятся в непосредственной близости от пыльцы сновидений! Это... это чудовищно! Это преступление против логики и техники безопасности!

Он говорил с искренним, почти праведным негодованием. Для него этот хаос был не просто неудобством – он был оскорблением, смертным грехом против самого разума, порядка и вертикали власти.

– Но они же сами знают, где что лежит! – попыталась возразить Марсела, чувствуя, как слабеет под его железной логикой. – Полки... они двигаются... они друг с другом советуются...

– Несанкционированное перемещение материальных активов! – тут же парировал де Монфор, делая новую, размашистую запись, будто вынося смертный приговор. – Параграф 12-в! Вы создаете условия для утери, порчи, несанкционированного использования и, не дай бог, самовольного смешения опасных материалов! Вы понимаете, что одна такая «консультация» полок может привести к спонтанному возгоранию, взрыву или, что хуже, к несанкционированному образованию нового, неучтенного зелья?!

Он прошелся по лавке, и его перо работало без остановки, как автомат. Он отмечал все: застарелое фиолетовое пятно на полу, оставшееся от пролитого когда-то зелья прыгучести («нарушение санитарных норм, пункт 4-д»), разбросанные свитки, которые пытались притвориться мертвыми («пожароопасная ситуация, создание помех для эвакуации»), даже то, что дверь открывалась сама («несанкционированная анимация объекта недвижимости, статья 19»).

Марсела стояла, опустив голову, и чувствовала, как горячая волна стыда заливает ее щеки. Под его холодным, аналитическим, беспристрастным взглядом ее дом, ее убежище, ее единственное место силы превращалось в рассадник беспорядка, нарушений и потенциальных катастроф. И самое ужасное было то, что он был по-своему прав. Ее лавка и впрямь была похожа на бардак. Но это был ее бардак! Живой, дышащий, любящий!

Наконец, он подошел к ее прилавку. Его взгляд, как буравчик, вонзился в развернутый академический манускрипт.

– Методичка Академии «Валькирия», издание пятилетней давности, – произнес он, и в его голосе прозвучало легкое, но отчетливое презрение, как к допотопному артефакту. – Устаревший свод на 30%, как минимум. Не актуализирован. Вы не пользуетесь последними редакциями «Свода магических стандартов», утвержденных Инквизиторским судом? Томами с 1 по 15, включая ежегодные дополнения?

– Я... я не знала, что они есть, – совсем тихо, почти пискнула Марсела, чувствуя себя последней неученой деревенщиной.

Де Монфор покачал головой, словно видя перед собой безнадежный, пропащий случай, ошибку природы, которую следует изолировать.

– Незнание правил не освобождает от ответственности. Более того, усугубляет вину. Регистрирую: использование неактуальной, неподтвержденной и неутвержденной методической базы. Нарушение, параграф 1-а. Фундаментальное.

Он отложил перо, достал из планшета чистый, грозно белый бланк с печатью и начал быстро заполнять его своим аккуратным, безличным, казенным почерком, который сам по себе был обвинением.

– На основании вышеизложенного, – его голос вновь обрел металлическую, неумолимую официальность, – выносятся следующие предписания.

Он перечислил их, отчеканивая каждое слово, будто забивая гвозди в крышку ее гроба:

– Первое: в течение десяти дней приобрести, завести и начать ведение Журнала учета магических ингредиентов установленного образца. Форма №М-7. – Второе: провести полную инвентаризацию и категоризацию всех имеющихся материалов в соответствии с официальным Классификатором магических субстанций. Привести систему хранения в соответствие с параграфом 7. – Третье: предоставить Котел для осмотра, тестирования и сертификации комиссии Гильдии алхимиков. Получить паспорт устройства или акт о его списании и утилизации. – Четвертое: устранить все выявленные нарушения санитарного и противопожарного характера. Предоставить фотоотчет. – Пятое: к моменту моих следующих визитов иметь на руках актуальные редакции «Свода магических стандартов» и подтвердить их изучение письменным тестом.

Он оторвал листок от планшета и протянул его ей. Бумага была белой, хрустящей, невероятно тяжелой и пахла суровым наказанием.

– Срок исполнения – один календарный месяц. В случае невыполнения хотя бы одного из пунктов, будет рассматриваться вопрос о приостановлении действия вашей лицензии на магическую деятельность с последующей принудительной ликвидацией предприятия. Вам все понятно?

Марсела молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ее горло сжалось. Она взяла предписание. Оно жгло ей пальцы, как раскаленный металл.

Габриэль де Монфор кивнул, больше из вежливости, чем что-либо еще, развернулся с военной выправкой и вышел из лавки. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком, похожим на звук захлопнувшейся мышеловки.

Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Затем лавка медленно, осторожно, как после бомбежки, начала оживать. Полки с тихим, испуганным скрипом вернулись на свои места. Книги робко перешептывались, обсуждая пережитый ужас. Котел издал протяжный, скорбный звук, похожий на стон, и выпустил облачко пара, пахнувшее отчаянием и несварением.

Марсела опустилась на стул, сжимая в руках злополучный листок, этот смертный приговор ее свободе. Она смотрела на свой дом, на этот прекрасный, живой, дышащий, пульсирующий хаос. И видела его теперь его глазами – инквизитора де Монфора. Увидела беспорядок, неустроенность, опасность, вопиющее нарушение всех и всяческих норм.

Она не знала, где взять этот дурацкий журнал. Не знала, как заставить полки стоять смирно и не перешептываться. Не знала, как вписать своего капризного, живого, ворчливого Котла в какие-то официальные бумаги, как будто он был паровым котлом, а не мыслящим существом.

Предписания висели над ней дамокловым мечом, выточенным из бюрократической стали. Месяц. Всего один жалкий месяц, чтобы попытаться превратить свой живой, пульсирующий, волшебный мир в стерильную, упорядоченную, бездушную пустыню, где всему есть номер, штамп и утвержденная инструкция. Или потерять все. Свой дом. Свое дело. Свое единственное место в этом мире.

Она положила голову на прохладную столешницу прилавка и закрыла глаза. Дубовая доска отозвалась слабой, сочувствующей вибрацией, пытаясь утешить. Но на этот раз даже сердцебиение ее дома звучало как отсчет времени до конца света.

Глава 6: Шанс с ароматом имбиря и беды

Следующую неделю Марсела провела в странном, полусонном состоянии, напоминавшем жизнь подводного обитателя в аквариуме с мутными стеклами. Предписание инквизитора лежало в ящике прилавка, но его присутствие ощущалось в каждом уголке «Горшка Светляка», как запах гари после пожара или как призрак бюрократа, вечно стоящий за спиной и дышащий ледяной критикой в затылок. Она пыталась заняться инвентаризацией, как велел де Монфор, с энтузиазмом человека, роющего себе могилу. Взяла чистый пергамент (который немедленно попытался свернуться в трубочку и сбежать) и принялась выписывать названия трав и кореньев своим самым аккуратным почерком.

«Валериана... корень... успокоительное...» — бормотала она, чувствуя себя полной дурой, а полка с травами в это время медленно и демонстративно отъезжала в сторону, подставляя ей банку с какими-то сияющими, подозрительно подрагивающими голубыми спорами, которые она и опознать-то не могла, но которые явно выглядели несанкционированными.

«Лаванда... цветы... седативный эффект...» — продолжала она, ощущая нарастающую мигрень, а толстенный фолиант по классификации, который она с трудом и трепетом выклянчила в городской библиотеке (и то, устаревшую на двадцать лет, пахнущую мышами и равнодушием), упрямо захлопывался с громким хлопком, стоило ей отвести взгляд, словно говоря: «Не утомляй себя, дитя, все равно ничего не выйдет».

Котел вообще устроил тотальную забастовку против любых попыток «сертификации» и «паспортизации». Когда Марсела, собрав волю в кулак, попробовала мысленно приказать ему просто вскипятить воду для проверки базовой функциональности, он фыркнул с таким презрением, что с полки свалился засушенный хамелеон, и выпустил целенаправленную струйку пара, сбившую со стола ее чернильницу. Чернила растекались по пергаменту с только что начатым списком, образуя причудливые, насмешливые кляксы, удивительно похожие на рожицу инквизитора де Монфора.

«Он прав, знаешь ли, — заметил Тень, наблюдая за ее мучениями с балки, приняв форму недовольного клубка темноты. — Этот хаос... он прекрасен, как дикий лес, но с точки зрения того ледяного истукана с планшетом, он вопиюще незаконен. Ты пытаешься натянуть смирительную рубашку на ураган. Пришить пуговицы к водовороту. Бесполезное и душевредное занятие».

— Я должна попытаться! — сквозь зубы проговорила Марсела, скомкивая испорченный пергамент и швыряя его в угол, где тот немедленно развернулся и притворился невинным листком. — Иначе он закроет лавку! Он выгонит нас! Куда мы пойдем?

«А может, это и к лучшему? — философски поразмышлял Тень, растягиваясь по балке, как кот. — Уехать куда-нибудь, где нет инквизиторов с их вечными блокнотиками и параграфами. В лес, например. Я слышал, в лесах чудесно. Много вкусных теней, грибов, которые не требуют сертификации, и никаких протоколов о пляшущих яблоках. Можно завести себе избушку на курьих ножках, та еще бука, говорят, веселая».

Марсела не отвечала, лишь сжала кулаки. Уехать? Сдаться? Бежать, как послушная собачонка, после всего, через что она прошла, чтобы получить эту лавку? Нет. Она цеплялась за свой «Горшок Светляка» с упрямством утопающего, вцепившегося в обломок корабля во время десятого шторма. Это было все, что у нее осталось. Ее сумасшедший, ворчливый, живой дом.

Внешний мир, казалось, окончательно забыл о ней. Никто не стучал в дверь, не просил зелий, не требовал вернуть достоинство опозоренным жемчужинам. Лавка погрузилась в летаргию, в тихое, обреченное ожидание. Даже вывеска светилась тускло и неохотно, словно и она понимала всю безнадежность положения. Солемн же жил своей жизнью, и эта жизнь, судя по доносившимся с улицы через щели в ставнях звукам, становилась все шумнее, ярче и абсолютно до нее не относящейся.

Как-то раз, отважившись выйти за хлебом — ведь даже апокалипсис не отменяет чувства голода, — Марсела с удивлением увидела, что город преображается на ее глазах, как гусеница в бабочку, правда, бабочку несколько потрепанную и пропахшую рыбой. Над узкими, вечно мрачными улочками натягивали гирлянды из ракушек, высушенных морских звезд и нанизанных на нитку мелких камушков. На дверях таверн и лавок появлялись вырезанные из дерева кривоватые изображения рыб с крыльями, смотрящих на мир удивленными глазами. В воздухе, помимо вечного, как мир, запаха рыбы, соли и влажной шерсти, витали новые, соблазнительные ароматы — жареного миндаля, пряного глинтвейна и какой-то сладкой, пьянящей выпечки, от которой слезились глаза и предательски урчал желудок.

От покупки хлеба она в панике отказалась, ретировавшись в свою нору под испуганными и любопытными взглядами горожан. Но любопытство, та самая зловредная сила, что сгубила не одну кошку (и не одну молодую ведьму), взяло верх. Спустившись вечером в лавку, когда сумерки сгустились достаточно, чтобы чувствовать себя невидимкой, она осторожно, как сапер, приоткрыла оконную ставню.

Улица, обычно пустынная после заката, была полна народа. Люди, обычно столь угрюмые и молчаливые, как рыбы в глубине, сейчас оживленно переговаривались, их лица, освещенные светом фонарей, казались менее каменными. Дети с визгом носились между взрослых, размахивая деревянными рыбками на палках, которые трещали и хлопали. Где-то вдали, со стороны главной площади, слышалась неумелая, но бодрая и заразительная игра на дудках и барабанах, ритм которой заставлял притоптывать ногой даже самый скептически настроенный ботинок.

— Что происходит? — прошептала Марсела, обращаясь к пустоте лавки, чувствуя себя эдаким призраком, наблюдающим за миром живых из своей склепа.

К ее величайшему удивлению, ответ пришел не от Тени. Один из самых толстых и пыльных фолиантов на верхней полке — том «Обычаи и праздники приморских городов», который она всегда принимала за глухонемого жильца, — сам выдвинулся вперед с важным видом и с тихим, но внушительным стуком раскрылся на нужной странице, чуть не сдув с себя вековую пыль.

Марсела, остолбенев, подошла ближе. На пожелтевшем пергаменте была изображена потрескавшаяся от времени гравюра: ликующие, немного уродливые люди на площади, а в небе над ними, словно пародия на птиц, парили серебристые рыбы с огромными, перепончатыми, как у летучей мыши, крыльями.

«Праздник Летающей Рыбы, — прочла она, водя пальцем по строке. — Ежегодное торжество в честь начала сезона лова рыбы-ангела, чей первый пролет над Солемном почитается как доброе предзнаменование и залог богатого улова. Центральным событием праздника является...»

Она не успела дочитать, чем же именно центральным. В дверь снова постучали.

На этот раз стук был не громким и не официальным, не леденящим душу церемониалом де Монфора. Скорее, настойчивым, но не лишенным своеобразного, старческого почтения. Дверь, после короткой паузы, в течение которой, казалось, весь дом прислушался, скрипнула и приоткрылась сама, словно почувствовав, что на пороге не враг, а... гость. Редкий и странный зверь в этих краях.

На пороге стояла пожилая женщина. Невысокая, сгорбленная, как старое дерево, в простом, но опрятном темном платье, увешанном десятками карманов всевозможных размеров и конфигураций. Из них, как из рога изобилия, торчали пучки сушеных трав, обрывки пергамента, корешки, перышки и какие-то блестящие камушки. Ее лицо было испещрено морщинами, как старинная карта неизведанных земель, а глаза, маленькие и острые, как у старой, мудрой вороны, с бездонным любопытством изучали Марселу и ее владения. Воздух вокруг нее пах полынью, мхом, сухими цветами и чем-то неуловимо древним и знающим, как запах старых книг и забытых заклинаний.

Марсела замерла, почувствовав себя первоклассницей перед строгой, но справедливой учительницей. Она никогда не видела эту женщину, но по тому, как замерли и вытянулись в почтительном внимании даже самые непослушные полки, как Котел издал тихое, почти подобострастное бульканье и вытер свой носик невидимым платочком, она поняла — перед ней стоит кто-то важный. Кто-то свой. Настоящий.

— Марсела Вейн? — произнесла старушка. Ее голос был хриплым, простуженным ветрами и годами, но твердым, как кремень. — Я Элоиз. Старейшина здешней гильдии травников и прочей бесовщины.

Марсела смогла только кивнуть, сжимая в руках край своего платья, на котором, как она с ужасом заметила, красовалось свежее пятно от чего-то липкого.

Элоиз вошла, не дожидаясь приглашения, с видом хозяина, вернувшегося в свои владения после недолгого отсутствия, и медленно, не торопясь, обвела взглядом лавку. Ее острый, всевидящий взгляд скользнул по двигающимся полкам, по ворчащему, но притихшему Котлу, по разбросанным свиткам и загадочным пятнам на полу. Но в ее глазах не было ледяного осуждения де Монфора. Скорее, профессиональный интерес, оценка мастера и... глубинное, кровное понимание.

— Хм, — произнесла она наконец, почесав задумчиво нос, испачканный желтой пыльцой. — Живое место. Сильное. Запущенное, конечно, в конец. Пахнет страхом и прокисшим весельем. Но в этом есть свой дикий потенциал. Почва, значит, плодородная.

Она подошла к прилавку и ткнула костлявым пальцем в смятый, испачканный чернилами пергамент с замершей в муках инвентаризацией.

— Инквизиторский зуд подхватила? — спросила она без обиняков, смотря прямо на Марселу.

Марсела снова кивнула, чувствуя, как по щекам разливается малиновый румянец стыда.

— Габриэль де Монфор. Он был здесь. Выписал предписание. Целый список.

— Знаю, — коротко сказала Элоиз, махнув рукой, словно отмахиваясь от назойливой мошки. — Он ко всем ходит, бедняга. Не видит жизни за своими параграфами. Ко мне на прошлой неделе заглядывал. Бумажками всю мою лабораторию засыпал, еле выгнала. — Она фыркнула, и это фырканье было удивительно похоже на недовольное ворчание Котла, только на несколько октав выше. — Бумага все стерпит, а магия — нет. Магия, девочка, живет по другим законам. По законам крови, земли и вот этого всего. — Она неопределенно махнула рукой вокруг, и казалось, что воздух в лавке на мгновение затрепетал в согласии.

Она посмотрела на Марселу прямо, пристально, и в ее взгляде была та самая, давно утерянная Марселой мудрость, которая видела не неудачницу, а потенциал. Не проблему, а силу.

— Слушай сюда, девочка. О тебе тут по городу сказки ходят. Разные. Про пляшущие яблоки, про хохот до колик, про визжащий, как резаный, жемчуг. — Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки, от которой морщины вокруг глаз разбежались лучиками. — Говорят разное. Дураки боятся. Умные смеются. Но я-то знаю — чтобы так всколыхнуть это сонное болото, коим является наш Солемн, нужна настоящая сила. Неуправляемая, дикая, да. Но сила. А не какая-нибудь там слабенькая болтовня.

Марсела опустила голову, разглядывая трещинку на полу.

— Я... я не хотела. У меня ничего не получается, как надо. Только хаос.

— «Как надо» — это у инквизиторов в их дурацких бумажках прописано, — отрезала Элоиз, и ее голос прозвучал как удар топора по полену. — А в жизни, в настоящей магии, бывает только «как получается». Так вот, насчет жизни и того, что получается. — Она облокотилась о прилавок, и тот, к удивлению, Марселы, подался ей навстречу с легким, дружелюбным поскрипыванием, которого никогда не позволял ни ей, ни де Монфору. — Приближается Праздник Летающей Рыбы. Чувствуешь, город-то как взбудоражен? Знаешь о таком?

— Читала... только что... — кивнула Марсела в сторону раскрытой книги.

— Так вот. Центральное событие — это огромный, в три человеческих роста, костер на главной площади и праздничный пунш. Огненная вода, одним словом. Его варю я вот уже... тьфу, черт, и не вспомнить сколько лет. Кажется, еще когда этот де Монфор пешком под стол ходил. Но годы, сами понимаете... — Она покачала своей седой, похожей на одуванчик головой. — Руки уже трясутся, спина болит, а глаза травы путают. А народ ждет традиции. Ждет праздника. И вот я подумала... — Она пристально, испытующе посмотрела на Марселу, и в ее взгляде загорелся огонек азарта. — Может, возьмешься? Сваришь праздничный пунш для всего города?

Марсела отшатнулась, как от удара раскаленным прутом, и чуть не села на пол от неожиданности.

— Я? Пунш? Для ВСЕГО города?! — ее голос сорвался на визг, и где-то на полке звякнула стеклянная колба. — Но... вы же слышали! Вы же знаете! Я же все испорчу! У меня же из успокоительного эликсир хохота получается! Я из чая могу устроить карнавал! Я... я ходячая катастрофа!

Элоиз внимательно ее выслушала, не перебивая, и ее лицо не выразило ни страха, ни разочарования.

— Слушай сюда, девочка, и вникай хорошенько, — сказала она тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь. — Городу нужен не просто пунш. Ему нужна радость. Настоящая. Энергия. Искра. Ты чувствуешь атмосферу-то? — Она широко раскинула руки, словно обнимая весь спящий, а теперь просыпающийся город за стенами лавки. — Солемн засыпает. Он тонет в серой апатии, в этой своей вечной рыбе и тумане. Люди стали как тени, боятся своих же чувств. Им нужно напомнить, что они живые! Что они могут чувствовать! Смеяться! Танцевать! А твоя магия... твой «проклятый» дар... он как раз про чувства. Сильные, настоящие, хоть и неуправляемые. В этом и есть твоя сила, а не слабость!

Она вытащила из одного из своих бесчисленных карманов, словно из бездонного колодца, небольшой, засаленный сверток и развернула его на прилавке. Там аккуратными кучками лежали сушеные ягоды боярышника, палочки корицы, кусочки сушеного имбиря, цедра апельсина, звездочки бадьяна. Пахло тепло, празднично и как-то по-домашнему.

— Рецепт. Основа. Классика. Ингредиенты все тебе пришлю, лучшего качества. Ничего сложного. Никакой высокой магии, никаких опасных компонентов. Простой, согревающий душу напиток. Но если добавить к нему чуть-чуть... искры... каплю той самой дикой радости, что в тебе сидит... — Она снова посмотрела на Марселу, и теперь в ее взгляде горел вызов. — Ты можешь это сделать. Не контролируя каждый чих, а... направляя. Отпуская. Дай им немного настоящего веселья, девочка. Дай им праздник, который они запомнят. Не как кошмар, а как чудо.

Марсела смотрела то на рецепт, то на мудрые глаза Элоиз, то на свой Котел, который вдруг насторожился и слушал, перестав ворчать. Весь ее внутренний мир, все ее существо кричало «нет!». Это же катастрофа вселенского масштаба! Это тысячи людей! Это главная площадь города! Инквизитор де Монфор, наверняка, будет там, со своим планшетом! Если она испортит пунш, если ее магия вырвется на волю... последствия будут в тысячу раз хуже, чем с мадам Финч. Ее не просто закроют, ее, наверное, казнят на той же площади, для всеобщего увеселения!

Но с другой стороны... Старейшина Элоиз, уважаемый, опытный маг, видевшая виды, верила в нее. Верила в ее дар, который все остальные, включая ее саму, считали проклятием. Она предлагала ей не просто заказ. Она предлагала шанс. Шанс доказать всем — и инквизитору де Монфору, и насмешливому городу, и, самое главное, самой себе — что она не бездарность и не ходячее ЧП. Что ее магия может быть не только разрушительной, но и созидательной. Что она может приносить не хаос, а радость. Настоящую, искреннюю, дикую радость.

И кроме того... сама мысль о том, чтобы снова варить, творить, чувствовать магию, а не переписывать ингредиенты в дурацкий журнал, была слишком сладкой и соблазнительной. Это было как глоток воздуха после удушья.

— Я... я попробую, — прошептала она, и ее голос дрожал от страха, но в нем, как первый росток сквозь асфальт, пробивалась решимость. Железная и отчаянная.

Элоиз хлопнула ее по плечу своей легкой, костлявой рукой, и Марсела почувствовала прилив странной силы.

— Вот и славно. Молодец. Ингредиенты я тебе завтра с утра пришлю. Котел у тебя свой, я вижу, с норовом. С ним и работай, он тебя чувствует. — Она повернулась к выходу, но на пороге снова остановилась, обернувшись. — И запомни главное. Никаких инквизиторов в голове. Выбрось все эти бумажки из мыслей. Вари так, как чувствуешь. Сердцем. Душой. И пусть весь этот проклятый город наконец-то почувствует, что значит быть живым!

С этими словами она вышла, растворившись в вечерних сумерках, оставив Марселу наедине с рецептом, с безумной, головокружительной идеей и с бушующим внутри ураганом из страха, надежды и предвкушения.

«Ну что, — раздался в голове голос Тени, в котором смешались неподдельный ужас и дикое, волчье восхищение. — Тебе мало было одной площади с яблоками и одной дамы с визжащей серьгой? Ты теперь решила устроить грандиозный цирк с фонтанами из пунша и летающими горожанами для всего города? Респект. Похвальная, я бы даже сказал, титаническая жажда самоуничтожения. Я уже прикидываю, в кого бы мне превратиться, чтобы эффектнее смотреться на фоне всеобщего безумия. Может, в огнедышащего дракончика? Или в гигантского хохочущего клоуна?»

Но Марсела его почти не слышала. Она смотрела на рецепт, на эти простые, понятные, почти священные слова: «имбирь, корица, гвоздика, цедра, яблочный сок, мед...»

Она могла это сделать. Она должна была это сделать.

Это был ее шанс. Хрупкий, опасный, безумный, пахнущий имбирем, корицей и неминуемой бедой. Но ее шанс. И она не собиралась его упускать.