Хищник на поводке

Глава 1

Утро на ферме пахло росой и свежестью. Этот запах Катя запомнила с детства, когда она приезжала на ферму Соколовых. Здесь работал ее отец Федор. Она проводила несколько дней каникул, а потом уезжала к матери. Ее родители развелись, когда Кате исполнилось пять лет. Но связь с отцом она не теряла до самой его смерти.

Теперь она будет здесь хозяйкой. Не на ферме, в доме. Хотя какая из нее хозяйка? Помощница по хозяйству, так ей сказали. Отныне кухня в коттедже, просторная и сияющая чистотой, принадлежала ей. Худая, в простом ситцевом платье, Катя стояла у стола, нервно поправляя фартук, и смотрела на поднос с румяными булочками так, словно это были не сдобные завитки, а дипломатический документ, от которого зависела ее дальнейшая судьба.

Леня появился в дверях бесшумно, словно кот. Потягиваясь и жмурясь от солнца, как будто только что вылез из теплой постели, а не проработал полдня в поле, он принюхался с преувеличенным восторгом.

— Вау, как вкусно пахнет, — сказал он, подходя ближе. — От твоих булочек братья станут только добрее. Даже Кирилл.

Катя нахмурилась, и тонкие брови сошлись к переносице.

— Что ты имеешь в виду?

Леня улыбнулся открыто, обаятельно, так, как улыбаются люди, которые точно знают, что нравятся.

— Выпечку, конечно. А ты что подумала?

Катя смущенно отвела взгляд. На бледных щеках проступил румянец, нежный, как утренняя заря над полем, и она сама не поняла, отчего вдруг стало так жарко. Может быть, от плиты, на которой варился борщ. Может быть, от того, что имя Кирилла повисло в воздухе, как тяжелая туча.

— Катюш, ты для нас находка, — Леня подошел ближе и с чувством хлопнул ее по плечу. — После старой ворчуньи Зинаиды Иванны ты просто ангел во плоти. С крылышками. И с булочками.

Катя хотела ответить что-то легкое, беззаботное, но слова застряли в горле.

В дверном проеме возникла тень. Хотя нет, это была скала, обретшая человеческие черты. Кирилл остановился на пороге. Высокий, широкоплечий, с черными густыми волосами и лицом, словно высеченным из камня резцом скульптора, который не умел прощать. Воздух в кухне стал плотнее, будто кто-то невидимый закрыл окно.

Улыбка Лени увяла мгновенно, как цветок под заморозком.

Катя замерла с подносом в руках. Взгляд Кирилла медленно, оценивающе скользнул по ее фигуре, от рыжих растрепанных волос до кончиков пальцев, испачканных мукой. Так смотрят на незнакомца, случайно забредшего в твои владения. Так смотрит зверь из темноты: без злобы, без интереса, просто оценивая, представляет ли гость угрозу.

— Новая домработница? — голос низкий, без интонаций. Он обращался к Лене, но смотрел на Катю.

Леня, стараясь сохранить остатки легкости, ответил:

— Кир, мы же говорили. Что вместо Зинаиды Иванны будет работать дочь Федора. Катя.

Кирилл чуть склонил голову набок. Имя Федора он произнес следом, одними губами, беззвучно, и Катя скорее почувствовала, чем услышала, как что-то в нем дрогнуло. Не гнев, не удивление. Что-то темное, старое, запертое на замок и все же прорвавшееся наружу на одно мгновение.

— А разве у Федора была дочь?

Леня нервно хмыкнул.

— Да. Ну ты, брат, даешь. Конечно, была. Только она жила с матерью в городе. Она иногда летом приезжала к отцу.

— Не помню.

Два слова. Сухие, как прошлогодняя листва.

Кирилл сделал шаг вперед. Катя инстинктивно отступила, ее пальцы еще крепче сжали поднос. Он остановился почти вплотную, так близко, что она почувствовала его запах. Запах дикого зверя.

— Я люблю черный кофе. Без сахара. И чтобы не горчил.

Он повернулся и ушел. Тяжелые сапоги гулко стучали по полу, и каждый шаг отдавался в ее груди.

Катя стояла, не в силах пошевелиться. Дыхание стало частым, поверхностным, словно она пробежала несколько километров. Ноги дрожали, и она с трудом заставила себя сделать вдох, глубокий, до боли в ребрах.

Леня положил руку на ее плечо.

— Не обращай внимания. У Кира всегда такое настроение по утрам.

Но Катя его почти не слышала. Она смотрела в пустой дверной проем, где только что стоял Кирилл, и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не от страха. От чего-то другого. От несправедливости.

— Он меня ненавидит, — прошептала она почти беззвучно. — С первого взгляда. За что?

Леня хотел что-то сказать, что-то утешительное, пустое, но промолчал. Он знал ответ. И этот ответ был слишком тяжел для первого дня.

Катя медленно опустила поднос на стол. Булочки остывали, и их тепло уходило в воздух, растворялось в утреннем свете, как надежда. Она посмотрела на дверь, за которой скрылся Кирилл, и в ее глазах, серо-зеленых, как море перед штормом, страх и недоумение сменялись чем-то твердым, как первый лед.

Она еще не знала, что этот человек с каменным лицом и ледяным взглядом станет для нее испытанием. Не знала, что за его холодностью прячется боль, старая, как сама ферма, глубокая рана, которая не зажила, а только покрылась коркой. Не знала, что перед ней не просто хозяин фермы, а хищник, годами бродивший по своей территории один, не подпускавший никого ближе вытянутой руки.

Первый день на ферме оказался длиннее, чем Катя предполагала. Утро началось с булочек и холодного взгляда, а к полудню она уже знала, где хранятся ведра, чем кормят кур и почему нельзя открывать нижнюю дверцу шкафа на веранде, если не хочешь, чтобы оттуда вывалился целый ворох старых газет.

Леня водил ее по двору быстро и размашисто, показывая все сразу. Здесь коровник, там курятник, за ангаром склад, а вон та тропинка ведет к реке. Он говорил без умолку, шутил, называл ее «Катюша» через каждые два слова, и к обеду она уже устала от его энергии, но не могла не улыбаться. Он был как солнечный зайчик, который прыгает по стене и не дает сосредоточиться, но с ним становилось теплее.

У молочного блока они наткнулись на третьего брата. Рома стоял у загона и проверял замок, низко наклонив голову. Он был похож на Кирилла, но только издалека. Те же широкие плечи, та же тяжелая стать, но лицо мягче, спокойнее, без той каменной жесткости, что делала старшего брата похожим на изваяние.

— Ром, глянь, кто приехал, — сказал Леня, подходя ближе.

Рома выпрямился и посмотрел внимательно на Катю, чуть прищурившись, как человек, который пытается разглядеть что-то сквозь толщу воды. Потом лицо его прояснилось.

— Катя? — переспросил он. — Та самая Катя?

Леня хмыкнул.

— А ты что, еще какую-то знаешь? Мы же с тобой обсуждали, что она готова работать у нас.

Рома шагнул вперед и протянул Кате руку. Ладонь была сухая, теплая, с мозолями.

— А ты, я смотрю, выросла. Хотя... — он склонил голову набок, — волосы те же. Рыжие. Я тебя еще по тем волосам запомнил.

Катя растерялась. Она привыкла, что здесь ее никто не знает, и вдруг этот человек смотрит на нее так, будто они старые знакомые.

— Вы меня помните?

— А то. — Рома улыбнулся, и улыбка у него была не такая, как у Лени: не солнечная, а тихая, как свет из-под двери. — Ты у нас тут все лето бегала за отцом хвостиком. Помню, как ты в тот год за поросенком гонялась. Он визжал, ты визжала, а Федор стоял и хохотал так, что куры с насеста попадали.

Леня расхохотался.

— Точно! И поросенок в пруд сиганул!

— Я думала, вы меня не вспомните, — сказала она тихо. — Кирилл вон не помнит.

Улыбка Ромы погасла. Он бросил короткий взгляд на Леню и ответил ровно, без нажима:

— Кир у нас... занятой человек. Ему не до детских воспоминаний.

Леня фыркнул, но промолчал.

— Ну, — Рома снова посмотрел на Катю, и в его глазах было что-то такое, от чего ей стало спокойнее, — добро пожаловать домой. Если что нужно будет, не стесняйся.

Он кивнул и вернулся к загону, к своему замку. Катя смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри что-то оттаивает.

К вечеру она совсем вымоталась. Двор опустел, солнце уползло за горизонт, и дом притих. Она сидела на крыльце, растирая гудящие ноги, когда услышала за спиной тяжелые шаги. Кирилл вышел на крыльцо и остановился рядом, глядя в темноту. Она ждала, что он заговорит, но он молчал. Молчание было густым, как смола, и она первой не выдержала.

— Я завтра приготовлю кофе, какой вы любите, — сказала она тихо, неизвестно зачем.

Он повернул голову. В скупом свете из окна его лицо казалось еще более резким, чем днем.

— Дело не в кофе, — ответил он.

И ушел. Она осталась сидеть, глядя ему вслед, и весь вечер потом прокручивала эти слова, пытаясь понять, что он имел в виду. Дело не в кофе. Тогда в чем?

Утром Катя встала рано. Кофемашина гудела, как рассерженный шмель, и Катя стояла перед ней, скрестив руки, и смотрела, как темная струя наполняет чашку. Она не спала почти всю ночь. Лежала в своей комнате, слушала, как скрипит дом, и прокручивала в голове вчерашний разговор. «Новая домработница?» Голос Кирилла звучал в ее памяти тихо и ровно, почти без выражения. Почти. Вот это «почти» и не давало ей покоя.

Кофе был готов. Она отлила немного в маленькую чашку, поднесла к губам. Горько. Не то чтобы совсем невыносимо, но горько. Вторая попытка была лучше. Третья показалась ей почти идеальной. Она перелила кофе в большую чашку, поставила на поднос. Руки дрожали. Она прижала ладони к прохладной столешнице и заставила себя дышать ровно.

Кабинет Кирилла находился в конце коридора, за дверью из темного дерева. Она постучала. Ответа не было. Постучала снова, тише, и приоткрыла дверь.

Он сидел за столом, склонившись над бумагами, и не поднял головы. Катя вошла, стараясь ступать как можно тише, и остановилась у края стола.

— Кирилл... ваш кофе.

Он не ответил. Прошла секунда, другая. Она уже начала думать, что он ее не слышит, когда он медленно поднял взгляд. Темные глаза, непроницаемые, как вода в глубоком колодце. Он молча взял чашку, отпил маленький глоток и поставил обратно. Глухой стук фарфора о дерево прозвучал как приговор.

— Я же просил, чтобы не горчил, — сказал он ровно, без раздражения. Это было хуже раздражения. — И слишком горячий.

Катя почувствовала, как краска заливает лицо. От шеи к щекам, к самым корням волос. Унижение подступило к горлу комком, тяжелым и сухим.

— Я думала...

Он перебил ее, не повышая голоса:

— Думала она. Видите ли.

Пауза. Он смотрел на нее так, словно она была не человеком, а неработающим механизмом, который он пытается починить.

— Ты не должна думать. Твоя задача — делать то, что тебя просят.

Она опустила глаза. В груди что-то сжалось, но она не заплакала. Не здесь. Не при нем.

— Я исправлюсь, — сказала она тихо.

Кирилл перевел взгляд на бумаги. Разговор был окончен.

— Что стоишь? Иди готовь кофе.

Катя взяла поднос с чашкой и вышла. Дверь закрыла осторожно, без стука. В коридоре остановилась, прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Она стояла так несколько секунд, пока дыхание не выровнялось, а потом открыла глаза.

Страх ушел. Растерянность тоже. На их месте осталось что-то другое, твердое и острое, как осколок стекла. Она посмотрела на закрытую дверь кабинета, и в ее взгляде не было ни обиды, ни покорности.

— Проверяешь на прочность? — прошептала она почти беззвучно. — Хорошо, Кирилл. Поиграем.

Она развернулась и пошла обратно на кухню. Шаги ее были быстрыми и четкими. Кофемашина снова загудела, и на этот раз Катя слушала ее внимательно, как наставника. Она найдет нужную температуру. Нужный помол. Нужную паузу между глотком и вердиктом.

Она не отступит.

Утро выдалось ясное, безветренное. Над полями висел тонкий туман, и ферма дышала спокойно, как большое животное, которое еще не проснулось до конца. У забора стояли двое. Леня прислонился к столбу и жевал травинку, Рома проверял натяжение проволоки, методично подкручивая крепления.

— Ну как она? — спросил Рома, не поднимая головы. — Осваивается?

Леня вынул травинку изо рта, посмотрел на нее, потом отбросил.

— Нормалек. Вчера весь день на ногах, все успевает. Только Кир в своем репертуаре.

Рома выпрямился, вытер руки о штаны.

— Что опять?

— Да ничего нового. Вышел на кухню и спрашивает: «Новая домработница?» Холодно так, как лед. Будто она не дочь Федора, а какая-то приблудная.

Рома нахмурился. Проволока в его руках звякнула.

— Он что, не помнит ее?

— Ага. Говорит, не помню, что у Федора была дочь. — Леня усмехнулся, но без веселья. — Я ему говорю: она же каждое лето тут гостила. Маленькая такая, худющая, за отцом по всему хозяйству бегала. А он мне: «Не помню». И смотрит так, будто я ему про инопланетян рассказываю.

Рома помолчал. Потом сказал тихо, почти себе под нос:

— Я помню. Как ее звали... Катюша. Рыжая, вечно в ссадинах. Она тогда с качелей упала, а Федор ее на руках в дом нес, а она ревела и говорила, что теперь вырастет кривая. — Он улыбнулся краем рта. — Он тогда весь день над ней трясся.

Леня посмотрел на брата внимательно.

— А Кир? Он что, совсем не замечал?

— Кир тогда уже взрослый был. Ему было не до детей. — Рома снова взялся за проволоку. — Да и потом... после Алины он вообще перестал замечать что-либо, кроме работы.

Леня вздохнул. Переступил с ноги на ногу.

— Жалко Катюху. Мать умерла, отец, теперь она одна. А тут еще Кир со своим характером. Я вчера слышал, как он ей про кофе выговаривал. Голос ровный, аж мороз по коже.

— Строг и суров, — отозвался Рома.

— Строг и суров, — передразнил Леня. — Он не строг. Он жесток. Это разные вещи, брат.

Рома промолчал. Он не любил спорить о Кирилле. Знал, что за жесткостью старшего прячется что-то, о чем не стоит говорить вслух. По крайней мере, не сейчас.

В кабинете на втором этаже было тихо. Кирилл сидел за столом, но не работал. Он смотрел на часы. Стрелка ползла медленно, издевательски медленно. Кофе опаздывал на семь минут. Вчера на десять. Он не считал это случайностью.

Раздался звук шагов в коридоре. Дверь открылась без стука. Катя вошла с подносом. Спина прямая, подбородок чуть приподнят, глаза смотрят прямо, без вызова, но и без страха. Она поставила чашку на стол, не глядя на него.

— Ваш кофе, Кирилл.

Он заметил перемену сразу. Еще вчера она входила, сжавшись, как пружина, готовая сорваться от любого слова. Сегодня она стояла иначе. Спокойно. Почти дерзко.

Он взял чашку. Отпил. Вкус был другой. Не горечь, не кислота. Что-то приятное, темное, с легкой горчинкой. Он сделал еще глоток. Поставил чашку.

Катя не уходила. Она отошла на пару шагов и стояла, скрестив руки на груди. Ждала.

Кирилл посмотрел на нее. Она выдержала взгляд.

— Сойдет, — сказал он.

Пауза. В воздухе что-то дрогнуло. Не улыбка, нет. Она не улыбнулась. Но в ее глазах мелькнуло что-то похожее на искру.

— Хорошо, — ответила она ровно.

Развернулась, чтобы уйти.

— Завтра такой же, — бросил он ей в спину. — И без опозданий.

Она остановилась на полшага, не оборачиваясь.

— Я поняла.

И вышла. Дверь закрыла тихо.

В коридоре Катя прошла несколько шагов, потом остановилась. Прислонилась плечом к стене. Сердце билось чаще, чем хотелось бы. Она подняла руку и посмотрела на свои пальцы. Они больше не дрожали.

«Сойдет». Не «отвратительно». Не «ужасно». Не «что это за помои». Сойдет. От него — это было почти признание. Почти «отлично».

Она усмехнулась краем губ. Тихо, себе под нос.

— «Сойдет»... Хорошо, Кирилл. А что мне нужно сделать, чтобы услышать «отлично»?

Она оттолкнулась от стены и пошла на кухню. У нее было полно работы. И теперь она знала, с чего начать.

Солнце стояло высоко, припекало по-летнему, и двор фермы пах разогретой землей и пылью. Катя вышла из курятника с пустым ведром, вытерла лоб тыльной стороной ладони и на секунду зажмурилась. Птицы еще галдели за спиной, требуя добавки, но она знала: перекормишь — яиц не дождешься. Отец когда-то учил ее этому, и она запомнила крепко, как запоминают все, что говорят с любовью.

У колодца ее окликнули.

— Катенька! Поди сюда, деточка.

Мария Петровна сидела на низкой скамейке в тени старой яблони, вытирая руки о передник. Женщина крепкая, с широкими плечами и лицом, на котором морщины складывались в добрую, но строгую картину. Она заведовала молочной фермой столько лет, что уже не считала их. Катя подошла, поставила ведро на землю.

— Здравствуйте, Мария Петровна.

— Здравствуй, здравствуй. — Та похлопала по скамейке рядом с собой. — Садись. Устала, небось?

Катя села. Спина ныла, ноги гудели, но жаловаться не хотелось.

— Ничего, — сказала она. — Привыкну.

Мария Петровна оглядела ее с головы до ног, и в этом взгляде была не оценка, а что-то вроде тихой жалости.

— Смотрю я на тебя, — проговорила она, — и вспоминаю твоего отца. Федор был хороший работник. И мужик хороший. — Она помолчала, потом добавила тише: — Жалко его. Рано ушел.

Катя кивнула. Ком в горле, но она не заплакала. Научилась.

— А с нашими двуногими как? — Мария Петровна сменила тон на чуть насмешливый. — С нашим брутальным ковбоем? Кириллом Павловичем?

Катя вздрогнула. Имя прозвучало как удар по стеклу — тонко, звонко, с трещиной.

— Сложно, — ответила она честно. — Но я стараюсь.

— Старается она. — Мария Петровна усмехнулась, но без злости. — Слыхала я, что кофе ты уже варишь так, что он не ворчит. Это, деточка, уже победа. Он у нас как скала. Пока найдешь к нему подход — семь потов сойдет.

Катя оживилась. Слова сами сорвались с языка, раньше, чем она успела подумать:

— Я узнала, что скоро у него день рождения. Думаю, испечь торт. Красивый, шоколадный. Может, это хоть немного растопит лед?

Лицо Марии Петровны изменилось мгновенно. Улыбка исчезла, морщины стали резче, глаза сузились.

— Вот этого не надо, — сказала она строго, почти шепотом. — Ни в коем случае. Выбрось эту дурацкую идею из головы.

Катя опешила.

— Но почему? Это же просто торт.

— Для него — нет. — Мария Петровна подалась вперед, понизив голос так, что Кате пришлось наклониться ближе. — Я здесь с тех пор, как он мальчишкой был. После того, как мать их бросила... с днями рождения у него своя, темная история. Он их ненавидит. Пироги, торты, подарки — все это табу. Слышишь? Не лезь.