химио́сити. Книга первая: Катрион

Пролог

Посвящается всем, кто не может остановиться

Дождь хлестал как проклятый плётками холодных струй. Несмотря на разгар дня улицу затопил полумрак, и стены ближайших домов стояли вокруг зловещими тенями.

Небо разорвал грозовой разряд, который озарил две фигуры, бегущие по мостовой: девушку в тёмном платье и блузе с длинными рукавами, один из которых был оторван, и… человечка, который тащил её за руку. Да, человечка, потому что ростом он был вдвое ниже спутницы. При этом даже придирчивый наблюдатель не заметил бы в его телосложении дефектов, обычно свойственных лилипутам. Посмотришь в обстановке, где не с чем сравнивать размеры, и увидишь обычного юношу — разве что лицо жёсткое, взгляд решительный и губы сжаты до белизны.

Туфли девушки цокали по брусчатке, но ритм каблуков был неровен, вдобавок создавалось впечатление, что стройная фигура кренится набок, словно бежит из последних сил.

Гром наконец нагнал свою стремительную подругу-молнию и торжествующе рыкнул. Позади беглецов трещало пламя, что-то рушилось и крошилось. Жёсткое лицо человечка искривила гримаса. Он всё тянул и тянул спутницу вперёд — к приземистому зданию, до которого оставалась едва ли сотня шагов. По восковому лицу девушки бежали капли, будто слёзы, а под глазами залегли чёрные тени. Золотые кудряшки слиплись, в дождевом мареве они выглядели серыми и безжизненными: только взметались и опадали при каждом шаге.

У ярко освещённого входа, над которым горел красный крест, царило столпотворение, словно весь город решил разом явиться за помощью. Толпа разноголосо кричала, и в криках этих звучали страх, отчаянье и надежда. Люди были окровавлены, их одежда превратилась в лохмотья, но это не были обноски бедняков или рубища нищих. Всё говорило о том, что совсем недавно эти наряды принадлежали добропорядочным обывателям — не богатым, но уж точно не бедным, и только некая катастрофа привела их в столь жалкий вид. Та самая, что заставила бежать из последних сил окровавленную девушку и её маленького спутника.

Уже на тротуаре девушка с кудряшками запнулась, закатила глаза и начала заваливаться вперёд. На лице лилипута мелькнула паника — он прекрасно понял, что никак не сможет задержать падение спутницы, которой был в лучшем случае по пояс.

Тогда юноша поступил единственно правильным образом, хотя ещё какую-то неделю назад даже не заподозрил бы в себе такой склонности к самопожертвованию.

Глава первая, в которой К. знакомится с городом, а город знакомится с ним

1

Но самое время переместиться на неделю назад, чтобы у вдумчивого читателя постепенно сложилась цепь событий, что привела неплохих в общем-то людей к катастрофе. Как и любая история, эта началась с желания постичь мир или, на худой конец, устроиться на новом месте, оставив прошлое в прошлом. А может завязкой послужило предательство или, напротив, шанс, который выпадает только раз в жизни? Впрочем, судьба никогда не вручает красивых подарков без горькой начинки, а в каждой беде обязательно прячет надежду на лучшее.

Стояла осень 2379 года от Рождества Христова. Иными словами, 345 год по Новому стилю.

В ясном светлом небе парила огромная иссиня-чёрная птица, похожая на драккар. Она то набирала высоту, то резко снижалась, будто бы высматривая что-то. Внизу расстилался сосновый лес — плохой, неухоженный, в буреломах и местами плешивый, но живой и самодостаточный. Его бескрайнюю зелень разрезал извилистый тракт.

По дороге двигался, пыхтя и отплёвываясь паром, совершенно немыслимый чёрный экипаж. Его обтекаемые борта постреливали солнечными бликами. Машина была такой огромной, что в ширину занимала почти всю дорогу.

Ворона резко взмахнула крыльями и снизилась. Они были чем-то неуловимо схожи: иссиня-чёрный крест, парящий в небесах, и антрацитовый исполин, наматывающий на большие колёса насыпную дорогу. Возможно, неотвратимостью? Кто знает.

Экипаж миновал участок придорожного леса, сплошь поросший кустами, как рожа разбойника щетиной. В одном из кустов прятался некто в тряпье, зато с ружьём. Проводив экипаж взглядом, раздосадованный человек махнул рукой кому-то, кто скрывался за зарослями, и исчез в кустах, чтобы через полминуты оказаться на поляне, где тарахтел драндулет, похожий на карету. Ворона перевела взгляд, оставляя позади человека в тряпье, который уже что-то бурно обсуждал с такими же как он вооружёнными оборванцами, то и дело махая рукой в сторону дороги.

Не снижая скорости гигантский экипаж миновал переезд, где насыпная дорога пересекалась со ржавой узкоколейкой. У самого перекрёстка на путях замерла древняя дрезина с кузовом, заставленным ящиками. Из водительского оконца высунулся плешивый мужичок. Он тоже проводил глазами огромный чёрный экипаж, чья тень накрыла дрезину, а пыль из-под громадных колёс укутала её целиком.

Когда отдалились красные огни необъятной, как айсберг, кормы, мужичок тронул дрезину и покатил по ржавым рельсам, чтобы через полчаса, ровно на следующем переезде угодить в засаду энергичных разбойников с лесной полянки и распрощаться как с добром, так и с жизнью. Только произойдет это уже без всяких небесных свидетелей — потому что ворона, похожая на драккар, скрылась вместе с антрацитовым экипажем.

Чуть позже ворона поравнялась с бортом чёрного исполина, украшенным размашистой серебристой надписью «Линия жизни», спустилась ниже и уже почти на бреющем полёте заглянула в иллюминатор, где встретилась взглядом с взъерошенным пассажиром одноместного купе.

Тот вздрогнул, увидев за стеклом огромную птицу, придвинулся к стеклу, но пернатое чудовище захлопало крыльями, почти мгновенно потеряло скорость и уселось на полосатую руку семафора, чтобы через секунду исчезнуть из поля зрения.

Пассажир вытер мгновенно вспотевший лоб. Буквально пару минут назад он восстал из муторного сна с тяжёлой головой, горьким привкусом во рту и совершенно разбитый. Как будто бы чудом не умер, но обратно в жизнь был отпущен с неохотой и словно не полностью. И вот, стоило только усесться на полке, чтобы успокоиться, созерцая проплывающие мимо гряды сосен — такая пернатая жуть за окном!

Следует заметить, что пассажир этот был молод, хорошо сложен и со вкусом одет: серая кожаная жилетка поверх матово-чёрной рубахи, коричневые кожаные штаны на подтяжках и остроносые туфли, которые он даже не подумал снять перед сном. Он и в пижаму за два дня пути ни разу не удосужился переодеться, хотя она ждала своего часа сложенной в чемодане. Впрочем, это пренебрежение манерами можно было списать на одиночество и на душевный раздрай, о котором говорили бледность и синие круги под глазами.

Молодой человек яростно зевнул, с хрустом потянулся и снова стрельнул глазами в окно. Никаких птиц не наблюдалось. Он выдохнул и взял с откидного столика ложку. Облизав её, он увидел в ней немного искажённое отражение лица, совершенно обычного, если не считать жёстких черт, острых баков и пронзительных разноцветных глаз — один серый, второй зелёный. Наградили же Предки, честное слово!

Поглощая мякоть гигантского яйца всмятку, стоявшего на столике в пашотнице, наш герой возвратился мыслями к событиям, которые стали отправной точкой его путешествия. Тот странный день вместил в себя и триумф от получения золотого диплома, который стал закономерным итогом многолетней учёбы, и позорное изгнание из родного дома. По этой причине в голове пассажира уже двое суток бушевала буря: возмущение и ярость сталкивались с детской обидой на предательство почти родных людей. Непонимание, что он сделал не так и сделал ли вообще, дополняло картину этой утомительной внутренней непогоды. С другой стороны, теперь перед ним открыт весь мир, и свобода ласкает воспалённые нервы ветерком странствий. Словом, попробуй тут разберись.

Неудивительно, что у молодого человека, которого, кстати, звали К., совершенно не было аппетита. Но и денег у него тоже почти не оставалось, так что гигантское яйцо, приобретённое накануне у проводницы, нужно было непременно одолеть. Закончив сражение с завтраком, К. встал, сделал несколько гимнастических упражнений. Почувствовал некоторую незавершённость физиологического цикла и поднял спальную полку, под которой обнаружился стульчак с воронкой, сквозь которую было видно дорогу. К. спустил штаны и присел. Закончив дела, он потянул рычажок, в воронке забурлил душистый химикат, включился невидимый вентилятор, а из сеточки динамика на стене заструилась тихая струнная музыка.

Настроение улучшилось: эта скрупулёзная рациональность в организации пространства, эта безупречная функциональность напомнили ему о доме, который не создавал ощущение тесноты только потому, что был продуман до миллиметра. Ох, Вон-и-Гут, Дийяна, Матильда! Мне будет вас не хватать. Но мы ещё встретимся, и тогда кое-кто из вас удостоится крепких объятий, а кому-то придётся серьёзно объясниться за свои поступки!

Оживший динамик застал героя за инвентаризацией имущества.

«Уважаемые пассажиры, дилижатом компании «Линия жизни» приближается к транспортному хабу Радостьвилля. Расчётное время прибытия — 16:30. Наслаждайтесь последними минутами пути и спасибо, что выбрали нас».

Билет на дилижатом, погашенный одной печатью из необходимых двух — он ещё понадобится, — нашёлся в жилетном кармане.

На оттянутой нити звякнули серебристые монетки — так, денежное ожерелье тоже на месте.

Тот самый золотой диплом — да, вот и он, в боковом кармане увесистого портфеля.

А это подорожная — в наше Предкоспасаемое время нет ничего глупее, чем отправиться в путешествие, не озаботившись путевым листом, в котором чётко указаны пункт отправления, место прибытия и внятное обоснование, почему податель сего вообще имеет право сменить точку А на точку Б. Разумеется, за подписью и печатью.

Ну, и самое главное — фонатом. Вот он, в отдельном чехле на бархатной подушечке. Похожее на пистоль средство беспроволочной связи было редчайшим артефактом на стыке технологий Предков и передового опыта лучших кустарных домов современности. Сокровище, которое всегда должно быть на расстоянии вытянутой руки. С таким и убьют не глядя, и ограбят с превеликим удовольствием, и в высший свет пропустят почти без сомнений. А ведь обладатель этой реликвии — я, вчерашний студиозус!

К. усмехнулся — если не считать смены белья в том же чемодане, этими вещами ограничивалось имущество «инженерита третьего ранга, проектировщика кунштюков механических, к силам магнетизма и сияния допущенного». Именно так К. был титулован в дипломе. Красивые слова, которые неизвестно чего стоят в этом большом новом мире. Вот и посмотрим.

Дилижатом, меж тем, начал замедляться. В иллюминаторе степь с лесополосой вдоль дороги сменилась грубыми постройками явно хозяйственного назначения.

Пора.

К. повесил портфель на плечо. Бросив прощальный взгляд на крошечное купе (с таким комфортом он раньше никогда не ездил, и чорт с ними, с деньгами), К. втиснулся в коридорчик, нашёл ближайшую вертикальную лесенку и полез вверх.

«Для этих уродов, наверное, лифт сделали, — подумал он, — или нормальную человеческую лестницу. А цену с нас дерут такую же…»

Над головой лязгнул, открываясь, автоматический люк. Лестница пронзала и этот этаж, оканчиваясь новым люком на потолке. Вот только второй пассажирский ярус дилижатома оказался втрое выше того, в котором ехал К. Зачем нужны такие объёмы, К. смог лицезреть лично, когда замер на лестнице почти у потолка.

С грохотом распахнулась дверь одного из купе, и в коридор выскочил взъерошенный молодой мужчина в изгвазданной белой рубахе, мятых штанах и клетчатом берете с помпоном. Вот только мужчина этот был пятиметрового роста! К. впервые в жизни увидел вживую одного из хозяев нового мира. Предки, какой же он огромный!

Из купе меж тем донеслось от души сплетённое ругательство. Здоровила с лёгкостью увернулся от графина с вином, который вдребезги разбился о стену за его спиной, и громогласно захохотал.

— Де Лирий, ты не только совершенная бестолочь в игре. Ты еще и проигрывать не умеешь!

Вторым в стену коридора прилетел стакан. От этого снаряда жизнерадостный здоровила увернулся даже как-то театрально. Раздался скрежет, сопровождаемый матерными воплями, и из купе с выломанным поручнем в лапах выскочил второй гигант. Он был почти точной копией первого, только в рубахе канареечного цвета.

— Будь ты проклят, Тременс. Покажи карты! Я видел, что ты жульничаешь. Не может так масть переть, не бывает такого! Убью, мерзавец!

Поручень проломил стену из полированного дерева рядом с плечом первого гиганта и застрял в ней. Белорубашечник бросил веер карт прямо в лицо разгневанному компаньону и захохотал ещё громче, танцуя в узком коридоре.

К. захлестнула волна почти физического отвращения. Здоровилы оказались не просто такими, как о них рассказывали наставники. Вживую они были во сто крат хуже: наглые, громогласные, непредсказуемые и совершенно безмозглые.

«И эти существа захватили большой мир? О, Предки, какой же сокрушительный позор!», — подумал К. В этот момент хохочущий здоровила хлестал по мордасам разъяренного, а тот рычал, скрипел зубами и всё пытался приложить своего оппонента пудовым кулачищем.

Всё ещё под впечатлением от безобразной сцены наш герой миновал по лестнице третий этаж дилижатома, тоже гигантский, открыл люк и оказался на крыше, похожей на безграничную палубу. Отвращение немедленно сменилось благоговением — какой размах! К. вспомнил, как надолго замер в восхищении, впервые увидев чёрное лакированное чудовище с акцентами из серебра, меди и латуни, озарённое огнями ночной станции — дилижатом. Плавные изгибы кузова, изящные рёбра, стремительный силуэт, огромные тонкие колеса на резиновом ходу, наполовину скрытые крыльями-плавниками и немыслимые клубы пара из труб-градирен. Борт этого сухопутного лайнера был усыпан иллюминаторами: одним рядом маленьких — снизу и двумя рядами огромными, в пару К. высотой — сверху. Нос дилижатома продолжался серебристыми профилями пустившихся вскачь лошадей. Это был, без преувеличений, оживший инженерный триумф, идеальное творение человеческого гения!

Сейчас вся эта красота, вся невыразимая мощь оказалась буквально у него под ногами. Наш герой даже шаркнул ножкой, наслаждаясь моментом, вздохнул полной грудью воздух, напоённый запахами металла, хвои и дыма, а потом взялся руками за поручень, опоясывающий безразмерную палубу, и… замер от ужаса. За пределами дилижатома словно разверзалась пропасть — пакгаузы, железнодорожные пути, штабели ящиков, вагоны и траспортные экипажи раскинулись так далеко внизу, что у К. перехватило дыхание, в глазах потемнело, а в ушах застучала кровь.

Потрясённый, он закрыл глаза, стараясь дышать неглубоко и ритмично, а для верности досчитал до двадцати. Не открывая глаз, пробормотал: «Тебе нужна адаптация и работа. Работа и адаптация. И всё будет хорошо. Всё будет хорошо!».

Открыл глаза. Приступ отступил. Надо было действовать, пока паника не вернулась. К. ещё раз глубоко вздохнул и устремился к носу дилижатома, где под складным пологом располагался облучок шаффёра.

Ох уж эти шаффёры, герои романтических книжек, отважные до безрассудства повелители пространств, сшивающие города нитями рейсов! Люди, владеющие тонким искусством укрощения дилижатомов, — они были способны провести огромную машину сквозь любую непогоду и отбиться от любой дорожной засады. Но все как один были здоровилами!

Меж тем, из палубных надстроек с округлыми дверями уже начали выбираться другие путешественники — мужчины в походных плащах, женщины в «амазонках», галифе и сапогах. Слышались голоса — усталые, но довольные от того, что впереди станция. Можно будет размять ноги, что-нибудь купить в дорогу и, главное, по-человечески покушать. Все они совсем скоро устремятся на выход, и очень хорошо, что наш герой успевал это сделать первым. Впереди него оказалась только одна женщина, которая была явно чем-то встревожена.

Шаффёр играл на рычагах и клавишах, как на органе. Послушная громада дилижатома уже с черепашьей скоростью, пыхтя и лязгая, поднырнула под арку с надписью разноцветными лампочками: «Радостьвилль». Рядом мерцала приписка: «Нас уже семь тысяч триста восемьдесят пять. Стань следующим!».

«Странно, — подумал К., приближаясь к облучку шаффёра, — откуда такой недобор? Должно быть десять тысяч или около того».

Дилижатом застонал тормозными колодками, окутался паром, дёрнулся и замер. Справа нависла громада вокзала.

Огромная, в три его роста женщина напоминала гору — под четыре метра высотой! Но самое страшное заключалось в том, что эта гулкая мясная туша стояла совсем рядом, пусть и спиной к нему. А вдруг поскользнётся и грянется навзничь? К горлу снова подступила паника, но наш герой сумел её обуздать. Женщина-гора в дорожном костюме (К. видел на её тёмно-синей юбке каждое волокно грубой ткани) препиралась с шаффёром — тоже огромным, закутанным, большеносым, который в своём кожаном очкастом шлеме напоминал гигантскую птицу.

— И что это ты мне суёшь, позволь полюбопытствовать? Спрячь свои фантики, не позорься. Я за макулатуру не вожу, — грохотал шаффёр, наклонившись к женщине со своего высокого помоста.

— Но это же крамольские билеты. Их хождение признают все свободные города!

— А я не признаю. У вас чуть ли не каждый год новая деньга — сам чёрт запутается. Так что гони нормальные ассигнации или запакую в багажный отсек и поедешь как милая до конечной. А знаешь, что бывает на конечной с пассажирами, которые не хотят платить?

Огромная женщина замерла в растерянности, и шаффёр смягчил тон:

— Ладно, коль нет денег, возьму веществами.

Женщина была готова расплакаться, но деваться некуда. Она закатала правый рукав. Под ним обнаружилась продолговатая латунная пластина — от запястья и почти до локтя, — закреплённая на руке широкими ремнями. Лицевая сторона устройства пестрела циферблатами и клавишами, вызывая ассоциации с духовым инструментом. Стрелки циферблатов трепетали. Моргала красная лампочка. От пластины в вену на сгибе локтя уходила толстая трубка.

Шаффёр жадно уставился на устройство, потом тоже закатал рукав и повернулся к женщине так, чтобы их руки оказались рядом. Такая же механическая штука была и у него! Он вытянул из торца прибора тонкий шланг. Женщина поступила так же.

— Так, что тут у нас… Хех, а что я ожидал увидеть-то? И ведь всякий босяк норовит на дилижатом залезть! Горе моё, у тебя что, только радость осталась?

Женщина кивнула. По лицу, терявшемуся в высоте, скатилась слеза.

— Ладно, войду в положение. С тебя двадцать процентных пунктов.

Участники странной сделки соединили шланги через специальные штуцеры. Сопряжённые устройства зашипели, запахло земляникой, и К. сумел разглядеть, что у женщины единственный циферблат с показаниями выше нуля дрогнул стрелкой, которая немедленно устремилась вниз.

— Следующий, — буркнул шаффёр дилижатома сразу же, как устройства были разъединены.

Нетерпеливо загомонила собравшаяся очередь. Все как один люди-здоровилы, чьи лица терялись в вышине как горные пики.

К. помахал шаффёру рукой, привлекая внимание.

— Предки, да что ж за день сегодня такой! — пророкотал тот.

К. вытащил из-за пазухи денежное ожерелье и показал шаффёру. Тот сменил гнев на милость:

— Пигмейские чешуйки? И от вас, уродцев, бывает польза. Пятнадцать монет.

К., который задавил в себе порыв возмущения — с шаффёрами лучше не связываться — сдёрнул с цепочки нужное количество монет.

— Господин шаффёр, — осмелился поинтересоваться он, — а почему нужно платить ещё и за выход?

— Потому что вы, бездельники, всякий раз норовите разнести дилижатом на куски. Что ни рейс, то выпивка, песни, а потом драки, сломанная мебель и выбитые двери. Как с ума все сходят, честное слово. Нет, ваш мелкий народец обычно ведёт себя прилично, но ты ведь понимаешь: правила — они едины для всех. Поэтому платят все: за вход, чтобы подняться на борт, и за выход, чтобы было на что починить сломанное. Следующий!

Кипя от возмущения, К. съехал по шесту вниз — как пожарный — прямо на станционную платформу.

2

Вокзал оказался совершенно пустым — здоровилы с дилижатома гурьбой побежали в буфет, а в зале ожидания не нашлось ни единой живой души, так что эхо рождалось из любого, даже самого осторожного звука. Пока нашего путешественника осматривала плюгавая таможенница в форме мышиного цвета (к счастью, не здоровила), он наблюдал, как незадачливую женщину-гору, которой на дилижатоме пришлось расплачивалась веществами, завернули на здоровильской таможне.

— Добро пожаловать в Радостьвилль, — услышал К. — Странный, конечно выбор, особенно для невырослика. Вы, случаем, станцией не ошиблись, уважаемый? Пока ещё не поздно переду… А, нет, уже поздно.

На перроне закричал боевым слоном, запыхтел взвихренным паром и, наконец, тронулся дилижатом. Сквозь застеклённую аркаду вокзала путешественник видел царственно плывущую тушу — маслянисто-чёрную и очень внушительную. На крыше-палубе здоровилы уже жевали буфетную снедь, а за дилижатомом семенила, по-бабьи придерживая шляпку, давешняя женщина-гора. Она махала свободной рукой и даже, кажется, что-то кричала. Вот только дилижатому было на неё плевать, как пароходу плевать на визги чаек. Женщина-гора казалась такой маленькой и жалкой…

«Что ж, у каждого свои неприятности», — без всякого сочувствия подумал К. и спросил уже вслух, обводя рукой безлюдное пространство:

— А почему нет туристов?

Таможенница только усмехнулась.

С Радостьвиллем К. всё ещё ничего не связывало. Но больше ничего и не разделяло.

3

Город был очень даже ничего. Миленький, умытый недавним дождём, праздничный и гостеприимный. Четырёхэтажные домики выстроились непрерывной линией, но за счёт фигурных крыш, острых башенок и прочих изысков не создавали унылого впечатления. Построенные под габариты здоровил, они, наоборот, словно выпячивали своё архитектурное разнообразие и стреляли яркими деталями, как девушки глазами: эркеры, портики, кованые балкончики, причудливые окошки — всё шло в дело. На коньках медленно вращались флюгеры в виде животных и сказочных героев. Некоторые жизнерадостно поскрипывали.

Прямо пряничные домики! Пусть и громадные. От местной архитектуры в душе рождалось какое-то средневековое ощущение. К., пожалуй, не смог бы точнее выразить эту смутную мысль. Здесь не было торжества инженерного гения, как дилижатоме, когда гармония механизма рождает красоту. Но весь радостьвилльский пейзаж лучился такой соразмерностью форм, что хотелось взять самый длинный рулон миллиметровой бумаги и, высунув язык, час за часом выводить контуры, пока наставник не погонит спать. Этот странный поворот рассуждений заставил К. нахмуриться: никаких воспоминаний о доме. По крайней мере, в ближайшее время.

Вдали над рядами домов, бледнея в дымке, виднелось колесо обозрения. Оно неторопливо вращалось, равнодушное ко всему.

Между линиями домов тянулась мостовая с трамвайными путями. По рельсам, дребезжа, двигалась забавная конструкция — будто стакан на колёсиках. Сверху его опоясывала витрина, сразу под ней, словно кольцо Сатурна, круговой стол, окружённый деревянными креслами-ковшами с подставками для ног. В креслах цедили пиво несколько здоровил — с лицами тупыми и равнодушными. Некоторые что-то по-коровьи жевали из промасленных бумажных свёртков. Прямо под кольцом здоровильских кресел, всё так же по кругу, располагались креслица нормального размера — К. разместился бы на таком с комфортом. Но они почему-то пустовали.

Внутри панорамной витрины суетились люди — нормальные, не здоровилы. К. насчитал четверых. Они болтали, смеялись и как бы между делом запихивали в булки котлеты и салат.

Рот К. наполнился слюной. За последние два дня кроме гигантского яйца у него маковой росинки во рту не было.

Конструкция, издав трамвайный трезвон, протарахтела по рельсам мимо, резко свернула за угол здания и исчезла.

К. вздохнул и продолжил путь. Надо было идти, хотя не очень понятно, куда. Никто его в этом городе не ждал, чтобы найти стол и кров, нужно было постараться. К Предкам невесёлые мысли, которые одолевали в пути. Прочь, дорожная усталость. Началась новая жизнь, и только от него самого зависит, как она сложится.

К. шёл, разинув рот. Он впитывал городскую жизнь — такую многообразную и непривычную. Вот гигантские куры ковыряются в клумбе. Ага, теперь понятно, откуда берутся гигантские яйца! На балконе старуха-великанша протирает подолом очки — видимо, чтобы потом продолжить наблюдение. Открытый мобиль, сворачивая в арку за перекрёстком, вопит клаксоном здоровильскому подростку, который выскочил на дорогу прямо перед капотом. Под кованым козырьком остановки переминается с ноги на ногу уставший люд — тоже гигантский.

Предки! Да тут кругом одни здоровилы!

К. поймал себя на странной мысли о том что его восприятие пространства постепенно деформируется — в угоду всему огромному, что его окружало. Он вдруг почувствовал себя маленьким и жалким. Линии мира заплясали, как петли на осциллографе. В ушах запела тонкая скрипка.

— Спокойно, парень, спокойно, — сказал себе К., вытирая пот со лба. — Есть нормальные люди, как ты, например. А есть здоровилы. Они раза в три выше тебя. Как там говорят… четыре с половиной метра в холке. Или пять. В самых запущенных случаях — и до шести вымахивают. С этим фактом тебе придётся смириться. Потому что, судя по всему, их здесь много. Очень много.

На всякий случай путешественник присел на одно колено и извлёк верный нож. Положив оружие в карман, К. успокоился и продолжил путь.

Из собственного роду-племени ему встретился только грустный бородатый старичок, который катил по узенькой дорожке, отделённой от основного бульвара перильцами, тележку со скарбом. Колёсики печально скрипели. Увидев путешественника, старичок почему-то виновато улыбнулся. Этот нелепый дедуля вернул К. чувство нормальных пропорций. Вернул здоровое ощущение, что это не он сам кроха, а всё окружающее — безобразно, неправильно большое.

Чтобы закрепить чувство реальности, путешественник провёл рукой по шершавой кирпичной кладке ближайшего дома и вздрогнул, потому что не ощутил холода камня. Он всмотрелся — кладка как кладка, — а потом разглядел практически незаметный вертикальный шов, который змеился по границам кирпичей. Путешественник медленно двинулся вперёд и метров через пять обнаружил ещё один стык. Получается, все эти пряничные дома сложены из панелей? Но, Предки свидетели, как мастерски сделана эта имитация! Каждый фальшивый кирпичик — яркая индивидуальность: и по размеру, и по оттенку, и по фактуре. Даже мох на стене, если его не щупать, как настоящий.

Как интересно. Неужели весь город, словно конструктор, собран из элементов? К. перемахнул через перильца и присел на корточки на мостовой, блестящей от недавнего дождика. Действительно — и тут та же картина: абсолютно натуральная на вид поверхность, которую пересекают практически незаметные швы. «Этот Радостьвилль не так и прост, — подумал К. — А я уж было порадовался его естественной красоте. И всё-таки забавно: здоровилы заселили искусную декорацию, которая изо всех сил хочет казаться настоящим городом. Но зачем?».

К. так увлёкся исследованиями, что это чуть не стоило ему жизни.

Когда над ним нависла тень, он среагировал подсознательно — и кувыркнулся в сторону, прямо в лужу. С грохотом, на то самое место, где К. только что был, приземлилась нога в огромном чёрном сапожище.

— Смотри куда прёшь, скотина! — заорал мокрый К.

Это был здоровила среди здоровил — человечище, наверное, семи метров ростом. Все до этого встреченные великаны смотрелись на его фоне не горами, а так — холмиками. Он был настолько высок, что и до пояса не допрыгнешь. Косматый и неохватный здоровила замер в удивлении, осмотрелся, а потом чуточку утопил выступающий рычажок на ручной пластине, обнимающей предплечье. Мясистое лицо сразу же побагровело. Великан затряс лапищей, сжимавшей бумажный пакетик с куриной ножкой, которой, видимо, лакомился на ходу:

— Ты чего под ногами путаешься, крысёныш! Это дорога для людей!

Ближайшие полминуты пронеслись перед К. в кровавом тумане. Он вскочил на ноги и в два прыжка уже был подле «здоровилы» — как медленно движется эта уродливая мясная гора! Взлетел по складкам штанов, перемахнул через широкий кожаный пояс, а потом стремительно вскарабкался по подтяжкам до плеч, от которых до земли было метров шесть. Удивительно, но в этот момент он совершенно не боялся высоты.

Навалившись на темя великана грудью, К. свесился, оказавшись с ним лицом к лицу. В руке блеснул верный нож. Краем глаза К. увидел тень от исполинской руки, которая падала прямо на него — будто великан хотел его прихлопнуть.

Да что там — «будто». Хотел. Поэтому его нужно было опередить.

Левой рукой К. оттянул «здоровиле» верхнее веко, и прижал к мутноватому глазу размером с мандарин остриё ножа.

Великан вскрикнул, а его рука замерла в воздухе.

— Малейшее движение, — сказал К., — и тебе придётся всю жизнь носить повязку.

Здоровила очень медленно отвёл руку и нажал на пластине еще одну кнопочку, после чего немедленно задрожал, будто бы от страха.

— Теперь повтори, что ты тогда сказал. Только очень хорошо перед этим подумай.

— Я тогда сказал, доброго вам дня, уважаемый. И ещё про то, что я хотел бы уступить вам дорогу.

— Уже лучше. Теперь извинись.

— Прошу прощения, милсдарь. Виноват. В мыслях не было оскорбить. У меня просто зрение не очень, и, знаете, бывает, задумаешься, под ноги совершенно не смотришь... Хы-хы. Ещё раз не держите обиды, милсдарь.

— Инцидент исчерпан. Ведь так?

— Совершенно точно исчерпан, эмм. До самого донышка.

К. молниеносно спустился вниз и, на всякий случай, отошёл на безопасное расстояние. Но так, чтобы не уронить достоинство.

Грубиян-переросток ещё некоторое время смотрел на К. со страхом, а потом нажал на ещё один рычажок на ручной пластине, и его лицо его мгновенно приняло мстительное выражение. Здоровила плюнул на мостовую и ушёл, громко топая.

«Что происходит? — подумал К. — Зачем эти рычажки? Почему он их трогал всякий раз перед тем, как что-то сделать или сказать? Чепуха какая-то».

От мыслей путешественника отвлекли звонкие аплодисменты:

— Никогда бы не подумала, что хама Реудольфи поставят на место именно так. Браво, малыш.

4

Это была девушка в компании шести детей. Они стояли в скверике, расположенном внутри трамвайного кольца. Скверик был маленький, аккуратный, с подстриженными деревьями и кустами, среди которых с высоты постамента тянул к небесам руку в приборной пластине бронзовый истукан то ли в плаще, то ли в халате.

Так вот та девушка… Она стояла на дорожке посередине скверика — в красном платье с оборками до колен. На шее в тон платью был повязан галстук. Миловидное, хоть и наивное личико с алым пятном губной помады венчала шляпка с бантом сложной формы. Из-под шляпки выбивались золотистые кудряшки. Девушка была, на взгляд К., несколько худоватой, но вполне симпатичной — если бы не превышала его ростом более чем вдвое.

Снова здоровила!

Впрочем, какая-то странность сразу царапнула путешественника, и через пару секунд он понял, какая именно: девица по меркам здешнего народа была не только субтильной, но и низкорослой. Это сразу становилось понятным, если сравнить с окружающиме её детьми лет десяти, которые были ростом ей по грудь.

Судя по мизансцене, прежде чем обратить внимание на К., девушка что-то объясняла ребятне, что уткнулись в ручные пластины. Девушка двигалась грациозно, точно вот-вот была готова порхнуть в танце. Будто в прошлом именно танцовщицей и была. А то и вовсе — балериной. Помимо движений, грацию выдавала особенная осанка, которой невозможно не залюбоваться.

— Никогда бы не подумала, что хама Реудо́льфи поставят на место именно так. Браво, малыш, — почему-то повторила она.

— Во-первых, я не малыш. Я взрослый мужчина. Или речь о моём росте? Тогда это самая натуральная гнусная дискриминасия. Нет, я уже понял, здесь это в порядке вещей. Но меня учили, что начинать разговор с незнакомцами лучше в вежливом ключе. Так, на всякий случай.

К. приблизился. Вблизи девушка напрочь потеряла очарование. Образ милой порхающей незнакомки совершенно развеивается, если приходится задирать голову, чтобы увидеть её лицо. И вообще — всё милое, трепетное и нежное обязано быть миниатюрным. Хрупким. Потому что защищать и укрывать от угроз опасного мира хочется только такую красоту, которая может свернуться у тебя на коленях и дышать в шею, прижимаясь к твоей груди. Предки, какая чепуха лезет в голову! Хотя размеры — весьма относительная категория, потому что в нашем Предкоспасаемом мире вообще всё относительно. Эту мысль К. вычитал в любимом историческом альманахе, вот только осознать её на практике удалось только сейчас. В данный момент живое свидетельство мудрой научной теории хлопало глазами цвета неба с неестественной для нормального человека высоты.

— Малыш, я с удовольствием с тобой поболтаю, но сначала мне нужно закончить урок. Подождёшь?

— Я не малыш. Говорить не хочу. Ждать не буду.

И повернулся, чтобы уйти. Девица, тронув рычажок на ручной пластине, заливисто рассмеялась. Вот что-что, а смех у неё был милым — непосредственным и заразительным. Если бы только не таким оглушительным.

— Не верю. Ох, не верю. У тебя на лице написано, что ты сгораешь от любопытства. Давай так — я закончу урок, и мы поговорим.

— Ладно. Ты права. У меня есть вопросы. Но только потому, что я тут человек новый, а больше расспросить некого.

К. с чувством собственного достоинства проследовал к ближайшей скамейке (естественно, предназначенной для здоровил, кто бы сомневался) и взгромоздился на неё под новый взрыв смеха вздорной девицы.

Справедливости ради, залезая на лавку, К. не являл собой образец мужественности. Он извивался как червяк и кряхтел, кожаная одежда яростно скрипела о доски, а лицо сделалось пунцовым и сморщенным — любой бы рассмеялся. Настроение окончательно испортилось. Так всегда бывает, когда в собственном унижении некого винить. Разве что проклятых городских сановников, которые решили ограничиться установкой только здоровильских скамеек.

Устроившись, К. охлопал карман жилета, достал ручной окуляр и приставил к глазу, чтобы видеть урок в деталях.

Девушка похлопала в ладоши:

— Дети, смотрим на меня.

Бесстрастная ребятня уставилась на девицу, и та сделалась серьёзной и убедительной.

— Продолжаем занятие. Когда вам дарят подарок, какое чувство вы должны испытать?

— Сытость?

— Нет.

— Гордость?

— Ну, что вы такие легкомысленные? Соберитесь.

— Радость?

— Верно, Пао́ли. Радость. И что в этом случае надо делать?

— Нажать на этот рычажок. Вот!

— Тогда чего ты медлишь?

Ребёнок — курносый мальчишка с длинной изогнутой шеей — нажал на клавишу. Лицо его тут же просветлело, глаза заискрились смешинками, а щёки раздвинулись в искренней щербатой улыбке.

— Умница!

Мальчик улыбнулся ещё шире. Остальные безучастно смотрели на своего жизнерадостного одноклассника. Они приказ веселиться не получали.

— Но ни в коем случае не жмите радость постоянно! — нахмурилась девушка.

— Почему? — спросил ещё один ребёнок.

— Она быстро кончится? — предположил другой.

— Глупышки, просто нельзя постоянно радоваться. Это, — девушка щёлкнула изящными пальчиками, — это неправильно.

— А почему, тётя Хи? Мне хорошо, когда радостно. Это гораздо приятнее, чем обычно. Ну, когда вообще всё равно. Я бы всегда радовался.

Девушка присела перед ребёнком и посмотрела в его глаза:

— Послушай меня, Паоли. Это непростно, но это нужно понять. Вот представь: мобиль сбивает щеночка…

— Я люблю щеночков, — сказала одна из девочек.

— Мобиль сбивает щеночка, а ты подбежал к нему и смеёшься. Тебе радостно, потому что в тебе искрится чувство, потому что ты привык нажимать на радость по делу и без. Умом ты понимаешь, что это ужасно, когда кто-то мучается. Но ты ему даже помочь не сможешь, потому что окровавленное тельце тебя будет просто веселить.

— А если жать радость и просто не смотреть на такие жуткие вещи?

— Тогда со временем от тебя останется только маленькая часть. Кусочек Паоли, который смеётся и радуется, потому что больше ничего не умеет. Вот только ночами этому счастливому Паоли будет страшно оставаться одному. Потому что радость когда-нибудь заканчивается. А если за душой больше ничего нет, то останется только пустота.

С лавочки раздались хлопки, причём К. вовсе не глумился. Справедливости ради, он почти ничего не понял в этом диалоге, рассудив, что за разговором кроется какая-то местная сложная история. Но незнакомка, сама того не желая, приоткрыла перед ним что-то глубинное в самой себе. Потаённое и, возможно, страшное. Смутившись, девушка продолжила урок:

— Ладно, Сесилли́та. А вот если, например, мальчик дёрнет тебя за косичку… Или нехорошо обзовёт… Что ты почувствуешь?

— Обиду, тётя Хи. Только у меня закончилась обида. Я могу только радоваться.

— И я.

— Я тоже.

— Мы все!

Девушка растерянно посмотрела на собственную пластину. Потом нажала на рычажок (К. в подзорную трубку разглядел подпись «Грусть»), но ничего не произошло, потому что на пластине стрелка соответствующего циферблата лежала на нуле. Палец девушки дёрнулся к радости, но застыл на полпути, а её голос прозвучал размеренно и равнодушно:

— Дети, урок окончен. Продолжим завтра. Встречаемся на Принципальной площади в полдень. И попытайтесь раздобыть какие-нибудь другие чувства. Может, родители помогут?

Дети кивнули и едва ли не чеканя шаг покинули сквер — за исключением раскрасневшегося Паоли, которого ещё не отпустила радость. Поэтому он оторвался от группы и убежал из сквера вприпрыжку. Девушка повернулась к К., который всё ещё сидел на скамейке, но он только рукой махнул:

— Нажми уже что-нибудь. Нет сил смотреть на твою постную физиономию.

Девушка кивнула и утопила рычажок. Лицо сделалось радостным и безмятежным. Она присела на скамейку рядом.

— Давай знакомиться. Меня зовут Хохотушка Хи. А тебя?

— К.

— К? В смысле — буква? Тебя назвали буквой?

Она рассмеялась звонким колокольчиком.

— Очень смешно. У тебя вообще имя как у попугая. Или домашнего хамелеона.

— Хамеле… А что это?

— Неважно.

Название этого животного К. тоже почерпнул из исторического альманаха, но совершенно не представлял себе, что это за зверюга и как она выглядит.

— Ты ведь только приехал, да?

— Точно. И почему-то я был единственным, кто сошёл с дилижатома.

— Такое бывает, — ласково сказала Хи и попыталась его погладить.

К. буркнул, что он не домашнее животное и уж точно не мягкая игрушка и отодвинулся. Но собеседница на него совершенно не обиделась:

— Наверное, все, кто хотел в этом сезоне попасть на Фабрику Грёз, уже её посетили. А больше у нас и смотреть не на что. А почему приехал ты?

— Охота к перемене мест. А что это за фабрика грёз такая? Какое-то совершенно дурацкое название.

— Ты такой трогательный. Всего за минуту сменил шесть эмоций. Я тебе так завидую!

Катрион поймал себя на мысли, что опять выходит из себя. Что ж за люди такие эти здоровилы?

— А что не так с вами? Почему вы такие деревянные?

— Деревянные, — она пожевала странное слово, но в глазах плясали смешинки. — Мы не деревянные. Мы обычные — из мяса и костей. Просто не можем сами чувствовать. Иногда — когда у меня есть грусть — я печалюсь по этому поводу. Но ведь в мире почти все такие. Неужели ты про это не знаешь?

— Не знаю про что? Я издалека.

— Про химические чувства.

— Чушь какая-то. Но многое объясняет. Рассказывай.

Девица заболтала ногами как школьница:

— Чудесная погода. В самый раз для случайной и необычной встречи.

Но затем лицо её словно исчерпало радостный ресурс и снова сделалось непроницаемым.

— Я могу тебе чем-то помочь, малыш-буква?

Похоже, эта загадочная химия не только влияла на чувства. Она будто переставляла в их головах граммофонную иглу на следующую запись, не дожидаясь, пока доиграет предыдущая. Буквально разрывала мысль посередине. Вот почему здоровилы всё время щёлкают клавишами своих пластин. Им приходится следить за своим поведением в буквальном смысле этого слова. Инвалиды, которых ему ничуть не жаль. Если не считать этой девушки. Хотя она вызывает вовсе не жалость, если уж совсем честно, а интерес.

— Ох, — К. ощутил себя бесконечно усталым, — мне нужны ночлег и работа. Именно в такой последовательности.

— Работа? Разве ты не путешественник в поисках красот и впечатлений? Одет вроде хорошо и, судя по всему, хорошо образован.

— Несколько поиздержался в пути, — пробурчал К. Девушка вдаваться в подробности не стала.

— Я как раз сегодня разжилась картой из лавки сувениров. Всё там отметила. Надеялась перепродать туристам. А турист сегодня всего один. Ты.

— Сколько?

— Думала отдать за… У тебя, наверное, пигмейские чешуйки, да? В пересчёте это примерно монетка. Но ты меня заинтересовал — люди же интересуются, когда хотят что-то узнать, да? Поэтому я отдам карту просто так. Если потом расскажешь свою историю. У нас тут порой так скучно.

— Давай уже свою карту, — буркнул К., — Что-нибудь да расскажу. Потом.

Девушка достала из сумочки сложенную в несколько раз бумагу. На необъятном, как палатка, листе был начертан Радостьвилль — по форме напоминавший почти правильный круг. Синими чернилами были отмечены полезные для путешественника места — с разъяснительными подписями.

Хи придвинулась и принялась тыкать пальцами в карту.

— Смотри. Вот это пансион Матушки Ззз. Там можно покушать и закупиться бакалеей. Ну, и переночевать, конечно. А вот тут можно поискать подённую работу. Какую именно, не скажу. Не в курсе таких тонкостей. Но что-нибудь обязательно найдётся — туда все невырослики ходят, когда поиздержатся, а постоянного места нет. Ты поспрашивай. Только будь настойчив — наши малыши во всех чужаках подозревают воров и шпионов. Хм… Скажи, что ты от Хохотушки Хи. Вообще всем говори, что от меня.

— Понял. Да уж, с выбором у вас негусто. Получается, гостиница здесь только одна?

— Если ты невырослик, то да.

— Ладно. Я буду там. За историей приходи завтра утром — не ошибёшься. Спасибо говорить не стану. Мне ваш город с первой минуты не понравился. Точнее, город-то как раз и ничего. Но вот содержимое…

Хохотушка Хи нажала на рычажок и снова повеселела:

— К., можно просьбу?

— Нет.

— Я хочу взять тебя на руки.

— НЕТ!

— Пожалуйста! Ты не такой, как наши невырослики. Они угрюмые и неласковые, как ёжики. А ты другой. Ну, не куксись. В глубине души ты милый и добрый, я это чувствую. Ну пожа-а-алуйста!

Хи сложила ладошки и так умилительно на него посмотрела, что К. просто не смог ей отказать.

— Ладно. Только быстро. И чтоб без всяких там телячьих нежностей. Я не щенок. Я взрослый мужчина.

— Ты такой лапочка!

Она ухватила недовольного К. подмышки, вскочила со скамейки и радостно закружилась по скверику — будто в вальсе. Ничего себе она сильная, а по фигуре не скажешь!

Перед глазами путешественника замелькали слегка тронутые позолотой кроны деревьев. У него мгновенно закружилась голова. Прямо напротив скалилась огромная физиономия, которая, казалось, не имела уже ничего общего с Хохотушкой Хи. Нельзя рассматривать человеческое лицо, любое, даже самое красивое, в таком увеличении. Лицо девушки потеряло всякую привлекательность и более того, наш герой вдруг испугался, что оно вот-вот превратится в морду отвратительной рептилии, разинет пасть и, возможно, сожрёт его. Фобия была такой реальной, что К. вытаращил глаза от ужаса.

— Эй, ну ты что! — кричал он, задыхаясь, — перестань! Прекрати немедленно! Поставь на место, я сказал!

А она всё кружилась и кружилась, пока радость не покинула её, а лицо снова не сделалось безучастным, словно маска.

В этот момент мироздание словно бы запнулось зубцами шестерен, заскрежетало, пошло трещинами, и К. вдруг почувствовал, что растёт, что члены его удлиняются рывками, суставы трещат, а равнодушное лицо девушки начинает уменьшаться и его вдруг захлёстывает выражениее немыслимого усилия, будто человеку вручили подержать резиновый мяч, а тот вдруг сделался чугунным. Несчастный первые мгновения пытается удержать его по инерции, вот только мышцы лица всегда обгоняют осознанные мысли, так что человек ещё не знает, что уронит ношу, а лицо — о, лицо успевает среагировать — и столько в нём появляется на этот краткий миг отчаяния и понимания, что все усилия тщетны!

Но Хохотушка Хи не успела уронить внезапно выросшего К., который вдруг сделался практически её роста, потому что мироздание снова провернулось с усилием, щёлканьем, масляным запахом и контурами, которые одновременно и радужные, и размытые, и резкие — как в момент, когда от несущегося на тебя чёрного дилижатома остаётся буквально пара метров.

Мироздание провернулось с лязгом затвора — и снова всё стало на место: маленький К. в руках у гигантской девицы. Она глупо моргала — равнодушная маска, которой не хватило очередной инъекции чувства. Самой маленькой. На полрычажка.

Морок развеялся, как будто ничего не произошло. Путешественник моргнул и потряс головой.

Хи опустила К. на тротуар. Теперь, на мостовой, с несоразмерной картой подмышкой он выглядел глупо и знал это. Вдобавок кружилась голова, а к горлу подкатывало. Он отошёл на несколько шагов. Потом подумал, что брезгливость брезгливостью, но полезные знакомства в чужом городе ему точно не повредят. Покосился на собеседницу. Вот так, чуть поодаль, она снова сделалась милой и воздушной.

— Ладно. В эту секунду ваш город стал мне нравиться чуть больше. Пока что авансом. Я пошёл. До завтра.

— До встречи, малыш-буква. Я обязательно приду. С тебя история. А с меня — экскурсия на Фабрику грёз. Ты обязательно должен её увидеть. Это настоящее чудо! Но… ты уж прости меня за вопрос: что у тебя с глазами?

5

К. залез в карман и достал синий бархатистый чехол с вензелем «К-3». Створки клацнули, раскрываясь. Внутри лежали очки, которые К. извлёк и нацепил на нос, а футляр убрал обратно в карман. Эти нелепые разноцветные глаза, которые хочется спрятать от хороших людей. Эта проклятая метаморфопсия — болезнь, о которой К. знал только по рассказам наставников и на собственных приступах, к счастью, нечастых, потому что в библиотеке никакой информации о «хвори, что смущает мужей и дев, путая размеры и нарушая першпективу в горячке умственной, хоть и краткосрочной» он так и не нашёл.

Пропорции вернулись в норму. В конце концов, этот мир всего в три раза больше меня. Не такая уж фатальная разница. Но когда накатывают приступы — как было только что во время безумного танца с Хи — окружающая действительность искажается, то чрезмерно распухая, но съёживаясь. Становится уродливой и невыносимой.

Хорошо хоть очки помогают, вот только успей их нацепить, если приступ настолько стремительный, что среагировать не успеваешь. Поэтому для верности, дорогой К., проглоти-ка ты сейчас пилюлю из пузырька, который спрятан в правом жилетном кармане.

Именно это он и сделал.

«И всё-таки какая необычная девушка! — думал он. — Она —единственная из здоровил, кто принял меня таким, какой я есть. Не накричала, не бросилась с кулаками, как это делали другие, а встретила как старого друга. Подарила карту, рассказала, где можно найти кров и стол». Это не укладывалось в голове: здоровилы — безобразное и опасное зло. Без всяких исключений. И рассказы наставников, и свежий опыт в один голос твердили, что исключений быть не может.

Но исключение в этот самый момент лёгкой походкой шло по улице, напевая какую-то песенку. Как всё-таки жаль, что эта девушка изуродована ростом! Грустно, что она — такой же инвалид, как все остальные, и может жить только под аккомпанемент химических чувств!

К. проводил Хи взглядом, а потом сверился с картой и двинулся по направлению к пансиону матушки Ззз. Начинало вечереть, и меньше всего одинокому путешественнику хотелось встретить ночь на незнакомой улице. Больше всего хотелось подняться в гостиничный номер, рухнуть на удобную кровать и заснуть сном младенца.

Или праведника.

6

Поиски пансиона оказались похожими на дурной сон. Стемнело, зажглись фонари, и город сделался ещё более чужим. Путешественник сначала блуждал по центру, почти не встречая людей. Только киоски-трамвайчики то и дело проезжали мимо, и на креслах было значительно больше народа, чем днём. Здоровилы с явным удовольствием проводили время, смеясь, крича и поглощая снедь. Похоже, что по вечерам они давали себе послабление и не экономили на чувствах. Потом К. забрёл на центральную площадь, где от неожиданности испугался бронзового истукана с позолоченным лицом, который внезапно вынырнул из-за деревьев. На голове у памятника восседала уже знакомая иссиня-чёрная ворона, похожая на драккар. По спине путешественники пробежал холодок, и он прибавил ходу, гадая, можно ли назвать случайной вторую за день встречу со зловещей птицей.

Однажды, сворачивая за угол, он чуть не столкнулся со здоровилой в мундире, который катил по тротуару что-то, напоминающее трубуну на колёсиках. Здоровила гаркнул неразборчивое, закладывая вираж, а потом долго оглядывался на К., не убирая руку с кобуры.

Через час у путешественника создалось стойкое впечатление, что карта, по которой он шёл — живое существо, которое откровенно над ним издевается. Иначе почему она привела его в городскую клоаку, где каждый дом щерился выбитыми окнами, уличные фонари в лучшем случае моргали, а каждая вторая стена была закопченной? Публика подобралась под стать: оборванцы, гулящие девки, распростёртые на выщербленной брусчатке тела, от которых разило брагой и мочой, а главное, молодчики с разбойничьими рожами. Причём, что самое отвратительное, многие из этих существ были невыросликами, и соседство со здоровилами их, казалось, ничуть не смущало. Подонки что-то кричали ему вслед сорванными голосами, реготали, кривлялись, однако не предпринимали попыток избить или ограбить. Но вовсе не потому, что не могли или не хотели, скорее, просто от лени. Трущобы напомнили К. сытую зверюгу, которая играет с жертвой, но не от доброты душевной, а для того чтобы та не ускользнула.

Загаженный переулок сменял грязную подворотню, и тени подбирались к путешественнику всё ближе. Более того, повсеместный смех сделался вкрадчивым, а в одном из тёмных углов в портфель К. вцепились на удивление крепкие руки, и он едва отстоял своё имущество. Понимание того, что внутри фонатом — сокровище, за которое можно и нужно убить, удесятерило его силы.

Ещё через пару дворов здоровилы начали делать вид, что наскакивают на него, чтобы затоптать. К. отпрыгивал назад, выставив перед собой нож, и отвратительный смех доносился уже со всех сторон. Кончилось тем, что путешественник оказался зажатым в угол в тёмном переулке и уже готовился подороже продать свою жизнь, когда услышал:

— Назад, братва. Крот велел просто посмотреть и доложить. Сказал, что уже ужинал, поэтому залётненького можно к нему не тащить.

Раздался взрыв хохота, но уже через несколько секунд в переулке остался только ветер, гоняющий по дороге мусор, да сам К., глаза которого заливал холодный пот. Только издалека, как клич, доносилось дружное: «Крот сожрёт!», сопровождаемое взрывами хохота.

До «пансиона матушки Ззз» он добрался уже глубокой ночью, почти на ощупь нашёл дверь с колокольчиком и затрезвонил, как пожарная карета. Секунд десять ничего не происходило, потом дверь отъехала вбок, и К. несмотря на то, что уже почти не соображал от усталости и нервного напряжения, заметил, какая она прочная и насколько толстые у этого дома стены. А главное — что дверь эта необычная, на механическом приводе.

Внутри его встретил полумрак. Пианино на помосте, над ним портрет хмурого мужчины с бульдожьими щеками, голова лося над входной дверью (да, он обернулся, чтобы увидеть, как дверь въезжает в невидимый паз, отрезая улицу), стойка да десяток столов, за одним из которых дрых на лавке усатый взъерошенный пузан, — вот и всё, что бросилось гостю в глаза.

К. покосился на щекастого увальня и двинулся к конторке в дальней стороне зала, за которой сидела хозяйка. Она скрипела в большой книге самописным пером, покуривая пахитоску в длинном мундштуке. На гостя строгая старуха в чёрном обратила внимание только когда он подошёл почти вплотную, хотя кроме неё привести в действие механизм входной двери было некому.

— Мест нет, — буркнула она, не отвлекаясь от занятий.

— Чего ж открыли тогда?

— Мало ли. Думала, вдруг кто-то важный. Оказалось, нет, — старуха опустила подбородок на сложенные замком костлявые кисти. — Не задерживаю.

— Ну же, хозяйка, я дьявольски устал — наверняка найдётся какая-нибудь каморка. Не бывает такого, чтобы в гостинице не отыскалось свободного угла. А утром я съеду, чтобы навсегда забыть о твоей дыре.

Старуха, наконец, подняла глаза за массивными золотыми очками. Сморщенное лицо побелело от ярости:

— Дыра? Так и шёл бы своей дорогой! Вваливается ночью, так ещё и хамит. Сказала — мест нет, значит, нет. А то поселишь прохиндея с улицы, а потом полотенец ищи-свищи, в ду́ше наблёвано и кровать… Короче, непотребно измята и заляпана. А главное, выгони такого потом попробуй. Вали отсюда, поганец, по ночам добрые люди не шляются.

К. развернулся и двинулся к выходу. Гадкую старуху хотелось ударить, да сил не было. Что за город! Нет, Хохотушка Хи точно была здесь единственным исключением. Сплошь мрачные рожи и базарное хамство. И ладно хозяйка гостиницы была хотя бы здоровилой! Он уже прикидывал, где именно переночевать — в тёмной подворотне или на лавочке в сквере (наверняка по закону подлости ещё и ночной дождь случится), когда старуха позвала его:

— Эй, погоди.

К. не остановился.

— Да стой, кому говорят. Есть предложение.

— Да.

— Да погоди ты, упрямец! Видишь жирдяя? Того, с наглой рожей. Это поэт местный.

К. вздохнул и остановился.

— Очень рад за него. И что?

— Заявился сегодня и говорит: дрянь у тебя, Ззз, заведение.

— Заикаетесь что ли?

— Нет, это меня так зовут — Ззз.

— Бывает.

— Что — бывает? Готов называть меня Захариэллой Заде́ Здо́мпшир?

— Мне всё равно.

— Да что за народ пошёл! Слово не вставить.

— Вставляйте.

— Тьфу ты, не сбивай с мысли. Так вот заявился ко мне этот поэт и прямо с порога говорит: заведение твоё, говорит, вчерашний день. Какая-то третьесортная жральня с кроватями. Не отвечает, мол, требованиям просвещённой современности, да и денег небось не приносит, — старуха выбралась из-за конторки и приблизилась к К. Мундштук она держала как смычок. Покосившись за храпящего поэта, она продолжила, — Но, говорит, я тебе помогу — исключительно от доброты душевной и любви к ближнему своему. Я, значит, тебе такую рекламную кампанию заряжу — в стихах, во! — от посетителей отбоя не будет. Я и слов-то таких не знаю, «рекламная компания», растерялась, а он: замучаешься, мать, барыши считать. Со следующей недели и начнёшь, после того как я про твою корчму оду напишу, в типографии копий наделаю и по всему городу расклею.

— Поразительное внимание к гостинице, где людям хамят и мест нет, — буркнул К., — но ладно, сделаем вид, что мне интересно. И что дальше?

— Этот жулик мне всё соловьём разливался, мол, в голове уже строки вертятся, рифмы, дело пошло. Ты, говорит, уже без пяти минут хозяйка модного и преуспевающего заведения. Но для начала накорми как следует. Творить на голодный желудок мне, мол, принципы не позволяют.

— И?

— Ну, я и поверила. А он весь день сегодня жрал в три горла! Пол кладовой мне стрескал. Одних перемен блюд дюжина была. И это, не считая напитков и закусок. А потом он заснул и с тех пор дрыхнет — не растолкаешь.

— Предоплаченная услуга умирает не родившись. Мне наста… один мудрый человек говорил, — не удержался от злорадства К., — надо было сначала стребовать с поэта эту вашу оду, а уж потом кормить от пуза. Или выгнать взашей — как вы, похоже, с добрыми людьми и привыкли поступать.

Хозяйка корчмы сделала вид, что не заметила колкость.

— Да понятно, — вздохнула она, — заболтал он меня. То подмигнёт, то приобнимет, а ещё постоянно комплименты отвешивал. Мол, кухня у тебя, Захариэлла, божественная, меню можно не менять. Всё остальное я тебе выведу на высший уровень, нобили будут захаживать, да языком от восхищения прицокивать. Нобили. Ко мне! А ещё, подлец, постоянно стихи декламировал. Мне уже лет сорок никто стихи не читал. Поплыла я, потеряла бдительность.

— Я бы посочувствовал, да спать хочу. И есть. Большое спасибо, кстати, что заговорили о еде. Короче, пошёл я искать нормальный ночлег. Найду лавку в ближайшем парке да заночую.

— Да погоди. Пущу на постой. Лучшую комнату отведу. Только выстави на улицу эту свинью. Пожалуйста. Чёрт с ней, с рекламной кампанией.

— А где вышибала?

— Смеёшься? Мы этого кабана втроём добудиться не могли. И поднять тоже. А потом у вышибал смена закончилась, и они ушли спать. Нашего брата сверх нормы хрен заставишь работать.

— Вашего брата, — зевнул К. — Ладно, подержите.

Он сунул старухе свой видавший виды портфель и смерил взглядом храпевшую тушу.

Спиной поэт опирался на стену, одну ногу в оранжевом сапоге свесил с лавки, а руку положил на стол, где громоздились пустые тарелки, фарфоровый чайник и недопитые стаканы. Короче, пузан храпел, а на столе мухе негде было сесть. Просто гора грязной посуды! Могли бы и убрать.

На пощёчину толстяк, считай, и не отреагировал — только всхрапнул. Тогда К. заглянул в чайник и обнаружил только высохшую заварку. Зато один из стаканов был наполовину полон. Гость, не думая, выплеснул розовую жижу в толстую рожу.

Но увалень всё равно не проснулся — видимо, поэтов не тревожат мелкие бытовые неудобства. Особенно когда они валяются сытым брюхом кверху.

К. хмыкнул, взял со стола грязную вилку и воткнул толстяку в ладонь. Старуха вздрогнула.

Действие возымело эффект — поэт заверещал, вскочил и вытаращил заплывшие глазки с розовыми ободками век.

— Проваливай, — сказал К. и снова зевнул.

Поэт в поисках защиты посмотрел на Ззз. Та ответила растерянным взглядом.

— Сейчас кувшин тебе о башку разобью. А потом зенки выколю. Вали отсюда, боров, пока глаза глядят, я спать хочу!

Толстяк быстро-быстро закивал и вскочил с лавки.

Всё оглядываясь на хозяйку заведения, он, сгорбленный, потрусил к выходу. Дверь отъехала в сторону, и молодецкий пинок К. придал нежелательному гостю значительное ускорение.

Из толстяка выпал какой-то предмет. К. наклонился. Это было писчее перо, похожее на павлинье. Он поднял вещицу и повертел в руках. Филигранный узор приковывал взгляд. К. коснулся пера пальцами. Щетинки оказались металлическими, такой тонкой работы, что по спине К. пробежала тёплая волна. Но он слишком устал, чтобы изучать шедевр неизвестного мастера, поэтому просто заткнул его за ленту своей шляпы.

Хозяйку заведения, меж тем, будто подменили. Она засуетилась, предложила ужин, на что К. пробормотал — «в нумер». И вот старуха семенит впереди с его портфелем, который незнамо как очутился в её руках, дорогу показывает и чуть ли не сияет как начищенный самовар. А наш гость шёл следом, морщась от похрустывания старушечьих суставов. Очень уж звук неприятный был, прямо как у валежника в лесу. Отвратительный звук, от которого всё время ёжишься. Если бы К. услышал, что бормочет на ходу старуха, он бы вдобавок сильно удивился. «Серый, зелёный… неужели совпадение?» Хотя, возможно, решил бы, что хозяйка харчевни-гостиницы от радости, что поэт изгнан, чердаком поплыла. Или от возраста.

Уже на лестнице путешественник вспомнил:

— Да. Есть тут у вас одна девица... Из здоровил. Кажется, Хохотушка Хи. Сказала, если что, на неё ссылаться.

Хозяйка обернулась и всплеснула руками — чуть портфель не выронила:

— Да что ж вы сразу-то не сказали, сударь! И чёрт бы с ним, с этим поэтом. Я б вас и так пустила. С превеликим уважением.

Во как — на вы перешла!

— Чего сразу не сказал? Спать потому что хочу. Забыл. И откуда мне было знать, что эта ваша Хохотушка такая уважаемая персона!

К. вдруг разозлился на девицу, чьё имя, похоже, открывало двери в этом городе. Вроде бы обычная здоровила — шумная, вздорная, да к тому же не очень умная.

Брать деньги за постой хозяйка отказалась категорически.

Закрывая дверь тесного, но уютного номера, К. напомнил:

— Ужин в нумер.

Чего уж не воспользоваться нежданным расположением хозяйки!

Торопливо помывшись в душе и переодевшись в пижаму, которая всё-таки дождалась своего часа в чемодане, путешественник на всякий случай простучал стены номера (одна звучала более гулко) и улёгся на кровать — ожидать ужина. Но практически сразу заснул, и его новая знакомая Захариэлла заде Здомпшир, которая вежливо постучала в дверь, держа в руке поднос с едой, лишь загадочно улыбнулась, не дождавшись ответа.

Глава вторая, в которой К. начинает новую жизнь

1

В десять утра К., который милостиво позволил себе выспаться, приводил себя в порядок. Умылся, смочил жёсткие волосы и зафиксировал бриолином. Тщательно выскреб щёки личной опасной бритвой, но острые бакенбарды оставил нетронутыми. Из-за высокого по сравнению с другими невыросликами роста путешественнику приходилось сутулиться, чтобы помещаться в зеркале, и это не добавляло настроения — всегда неприятно чувствовать себя несоразмерным. Но пока запас благодушия был достаточен, чтобы не обращать внимания на мелкие неудобства.

Прямо в пижаме он спустился в обеденный зал. В помещении было тесно — посетителями, судя по виду, были работяги, которые набивали брюхо перед очередным трудовым днём. К. почему-то подумалось, что ужинать они будут здесь же.

Место ему подыскала девица с заспанным и не очень чистым лицом. Как увидела его спускающимся по лестнице — так и подбежала. Предки, она что — никогда не умывается? Тут пятно сажи, здесь развод какой-то краски. Прямо замарашка, но очень энергичная. Сначала шикнула на одного не в меру горластого гостя, затем ухватила какого-то трудягу за локоток и вытолкала за другой столик, а после, улыбнувшись, указала К. на освободившееся место. Подумав, путешественник отнёс эту неожиданную любезность на счёт услуги, которую накануне оказал хозяйке.

К. хмыкнул, уселся на лавку и уставился на Замарашку. А она ничего! Лоб высокий, рыжие пряди выбиваются из-под чепца, полные губы хорошо очерчены, плюс выразительные карие глазища. «А ведь если девицу отмыть, — подумал он, — причесать и немножко накрасить, прямо картинка получится». Ничего, ухмыльнулся К., которого вдруг опьянило осознание того, что он свободен, и всё, что с ним отныне происходит — результат исключительно его выбора. Ничего... А интересно, какова эта Замарашка без ничего? Наверное, фигуристая, крепкая и сочная. Он даже немного покраснел и огляделся по сторонам, опасаясь найти подтверждение того, что фривольные мысли заметили окружающие. Но никто не обращал на него внимания. Волшебное чувство, когда присутствующим на тебя плевать! Не то что в тесном бункере!

Вчерашние злоключения отступили, подёрнулись дымкой и уже не казались чем-то ужасным. Да, произошли некоторые неприятности, случились пара неловких скандалов и рискованных ситуаций, но, может, он был чересчур требовательным к городу и его обитателям? Может, стоило проявить больше терпения и не срываться на местных по каждой мелочи? Глядишь, и прибытие прошло бы гладко. К тому же, лезть ночью в трущобы в незнакомом городе… Признайся себе, К., ты повёл себя как идиот. А значит, что? А значит, сам виноват. Ну ничего — новый день, новые впечатления, новая пища для ума. Благо сейчас в окно светило сентембрийское солнышко, Замарашка украдкой улыбалась ему, снуя между столов (он заказал на усмотрение заведения, лишь бы посытнее), а предвкушение плотного завтрака грело сердце. Словом, жизнь снова казалась нашему герою едва начатой книгой — увлекательной и многообещающей.

Замарашка вернулась через пару минут — с чертовки ароматным подносом. К. благосклонно встретил сковородку с картошкой на сале, плошку с кровавым соусом и овощной салат. К. любил простую еду за её честность и практичность. Простая еда, когда в жизни всё сложно, — самое то. Когда К. уже с головой погрузился в трапезу, явилась владелица заведения, Матушка Ззз, на сей раз в глухом серо-коричневом платье. Почему-то сегодня её не хотелось называть старухой. Скорее, пожилой леди, которая сохранила благородство и в облике, и в манерах.

Ззз, как и вчера, похрустывала суставами при каждом движении, но сегодня этот звук казался приятным — будто дрова в камине щёлкают. И пахло от неё… Как в старом доме с дорогим устоявшимся убранством. Это окружало хозяйку неким ареолом уюта. Хотелось качаться рядом в кресле-качалке. С газетой.

Хозяйка поинтересовалась, не желает ли уважаемый гость газету. К. пожелал. Дурно отпечатанная периодика поведала, что «Фабрика грёз» в следующий четверг проводит день открытых дверей. На среду, ещё через неделю, запланированы гонки на транскиосках (хм, вот как называются эти забавные цилиндры) — горожане, делайте ставки и записывайтесь в команды болельщиков.

Хозяйка не уходила. Она скрестила руки и с умилением наблюдала за дорогим гостем. На жалобу замарашки, которая сводилась к тому, что кухня не справляется, пожилая дама цыкнула — уж постарайтесь! — и осталась на месте.

— Вкусно?

— А? Вполне. Но ведь вам не это интересно. Вы чего-то от меня хотите?

— Ни в коем разе. Может, добавки?

— Боюсь, это будет перебор. И всё-таки?

— Упасите, Предки. Мне совершенно ничего от вас не нужно, кроме здорового аппетита и хорошего настроения.

К. пристально посмотрел на хозяйку.

— Ну, может когда-нибудь потом. Но точно ничего срочного.

К. снова углубился в газету, не забывая смаковать картошку, поджаренную точно так, как нужно — до золотистой корочки и лёгкого хруста. Никакой рассыпчатости и в помине. Славно.

«Пропажа Оттиса Мавродикиса продолжает волновать горожан. Старший инспектор Гвидро Мульченштайн утверждает, что поиски вот-вот увенчаются успехом, но отказывается раскрывать подробности».

Полиция везде одинаковая — мычит, но не телится.

«Меж тем, магнат Мавродикис стал третьим за год гражданином Радостьвилля, пропавшим без вести».

Я бы, наверное, отсюда тоже сбежал. Если бы было куда.

«Хеольга Хохотич, девица девятнадцати лет от роду может стать самым молодым почётным гражданином Радостьвилля. Её кандидатура внесена в соответствующие списки. К сожалению, среди членов Комиссии нет единства насчёт этой, без сомнения, достойной жительницы Радостьвилля. Противники особенно упирают на то, что Хеольга Хохотич проживает в городе менее пяти лет. А сторонники возражают, что поименованная девица за пару лет сделала для города больше, чем иные старожилы за всю свою жизнь. Источник в магистрате сообщил нам, что голоса Комиссии могут распределиться примерно поровну».

Имя счастливицы вызвало у К. смутные ассоциации — будто было в нём что-то знакомое. Хеольга? Хохотич? За какие ж, интересно, заслуги на такие титулы номинируют столь юных девиц? Мысли его почему-то вернулись к Замарашке «без ничего», но он усилием воли прогнал от себя этот образ.

— А что, хозяйка, эта Хеольга Хохотич… Дадут ей, по-вашему, почётного гражданина? — поинтересовался гость, хрустя мочёной капустой.

— Надеюсь, что нет. Хотя она заслужила, как никто.

«И снова новость от нашей любимой «Фабрики грёз». Главный технолог Юрко Вустриц провозвестил выход новых чувственных составов. По его словам, такой полноты чувств горожане ещё не испытывали. Напоминаем, дегустация пройдёт в ближайший день открытых дверей, то есть в четверг, 23 сентября 345 года (по Н. С[1].)».

Аж через неделю? Но почему Хохотушка Хи сказала про сегодня? Наверное, перепутала. Всё-таки здоровилы[УзМ1] — редкостные тугодумы. Хотя она, наверное, лучшая из тех, что встретились на его пути.

На четвёртой полосе расположилась рубрика: «Говорят» с припиской «присланные сообщения не проверяются, не рецензируются и не возвращаются». Собственно, на этой ремарке всё уже было понятно, но К., однако же, прочитал одну заметку:

«От уважаемого квартировладельца Опанассио Мукра. Подозреваю, что мой квартирант Дельтор Бенисс украл у меня курицу и скормил её мне же. Да нет, не подозреваю. Уверен. Дело-то вот в чём. Этот недостойный тип должен мне за квартиру за пять месяцев. И вот третьего дня зовёт на ужин — отблагодарить за терпение, значит. Шепнул — будет печёная курица. Чтоб я не гневался на задержку по выплатам. Я, конечно, пришёл — слыханное ли дело — бесплатная курица. Не то, чтобы верил, подлец Дельтор вечно придумывает уловки — лишь бы за квартиру не платить. Но, как говорит наш преподобный Тодорро Крейцер, «чтобы устоять перед соблазном, нужно посмотреть ему в глаза». И я пришёл — смотрю, правда, курица. Тогда бы уже нужно было заподозрить. Бенисс — шаромыжник и жадина, и за квартиру вечно должен. Даже если бы и разжился курицей, один чёрт меня бы не позвал. А тут позвал. И курица на столе. Смеётся и добавку подкладывает. Я размяк и пообещал отсрочку по оплате, с дуру ума. И бумажку об этом подписал, а ведь ещё покойный папенька меня учил: никогда ничего не подписывай, объегорят! А вернулся к себе — одной курицы на подворье недостаёт. Откуда бы мошенник взял курицу, если не у меня же? Прошу уважаемую редакцию не оставить преступление без внимания. И напишите, что констебли хамят и не дают ход расследованию вопиющих дел. Засим всё. До самой глубины возмущённый, Опанассио Мукр».

Больше заметок под этой рубрикой К. читать не стал. Его естественнонаучный ум презирал наветы и слухи. Он поднял глаза. Ззз всё стояла подле стола. Да что ей надо-то?

Работяги в обеденном зале явно уже опаздывали на службу, и поэтому подняли недовольный гвалт. Замарашка летала, как пчёлка — в зал с едой, из зала — с грязной посудой. Она сбилась с ног и кругом не успевала. Двое вышибал у конторки ковырялись в носу. Тапёр играл какую-то бодрую чушь на расстроенном пианино и на муки подавальщицы тоже не обращал внимания. С кухни доносился звон поварёшек и сдавленные ругательства.

— Сложно жить в одном городе с наркоманами-великанами? — спросил К., который вспомнил вчерашние столкновения со здоровилами.

Матушка Зззз, которую путешественник так и не пригласил присесть рядом, как-то странно на него посмотрела:

— Порой да. Немного жалко их. Но чаще всего…

Она вздохнула, не закончив мысль.

К., наконец, доел, выпил морс и удовлетворённо рыгнул. Газета разметалась на столе, усыпанная жирными отпечатками.

— А подскажи-ка мне, хозяйка, куда здесь можно наведаться насчёт работы?

Благодарить за вкусный завтрак он тоже не стал.

2

По пути в его голове всё ещё звучали многообещающие слова Захариэллы: «Куда наведаться, скажу. Но потом непременно возвращайтесь. Я ещё подумаю, но, кажется, у меня есть для вас предложение».

Как-то быстро пожилая леди перешла с «мальчика» на «вы». Замашки базарной торговки вдруг сменились учтивой обходительностью. И вряд ли причиной этого резкого перехода стало изгнание поэта. Чем же [УзМ2] Хохотушка Хи такая мгновенно располагает людей к незнакомцам?

«Усердие, труд и партнёры», а проще говоря лавка занятости, отыскались в нескольких кварталах от «Zzz», в заброшенном тупике, ограниченном ржавыми заборами — не зная, где искать, непременно пройдёшь мимо. Это была застеклённая ротонда в центре пустыря, чем-то напоминавшющая транскиоск. В самом пустыре угадывались черты то ли бывшего парка, то ли площади. Чёткий план — с дорожками, кустами, вазонами уже давно нарушили время и запустение. Покосившийся рекламный щит хлопал на ветру оборванным полотнищем, на котором едва читалось:

«Купи себе немного Радостьви…

Тёплое гнёздышко в самом центре умиро..

Оставь здоровил за поро…».

Конструкции, окружающие ротонду, явно были когда-то намеренно разломаны, но в них угадывались…

Да это же макеты радостьвилльских кварталов! Квартиры тут что ли продавали? Но почему такое запустение? И что значит это «оставь здоровил за поро…», очевидно же «за порогом», если в городе почти сплошь здоровилы и живут?

Ротонда медленно вращалась против часовой стрелки, издавая скрип несмазанного аттракциона. Внутри за старым компьюсером скучал дед в выцветшей ливрее и раструбом в левом ухе. Время от времени он сосредоточенно нажимал одну-единственную клавишу, которая хрустела, как ревматичная коленка.

— Уважаемый, эй! — К. пришлось семенить следом за окошком.

Старик никак не отреагировал, только снова хрустнул клавишей.

— Контора, алё!

Дед, наконец, заметил просителя. Он широко улыбнулся, показав кривые зубы, и щёлкнул тумблером на раструбе.

— Вот теперь слышу, — заорал он. — Чего изволите? Сделать ставку?

— Ставку? — от дурацкого вопроса К. оторопел. — А на что?

— Да на что угодно. Хоть на то, каким послезавтра будет настроение у вашей замечательной супруги. Или на то, случится ли, хе-хе, дождичек в четверг.

Ротонда вращалась, К. семенил за ней по кругу. Это безумно раздражало.

— Какая ставка, уважаемый? — то ли от кружения, то ли по причине абсурдности происходящего К. растерялся, — при чём здесь вообще какие-то ставки? Мне работа нужна.

— А я о чём толкую? — лукаво улыбнулся дед, — Знаете, как я на эту должность попал? Сорок лет назад, как сейчас помню, иду по улице и внезапно понимаю, что через неделю произойдёт солнечное затмение. Пролистал все газеты. Нигде об этом ни слова. А ведь звездочёты такие вещи знают заранее, верно? Не могут не знать. Ну и ладно, думаю, показалось. Но внутри прямо распирает — будет затмение. Точно будет. Три дня, поверите ли, спать не мог и аппетит пропал. Пока не пришел сюда и не сделал ставку. И знаете, что?

— Ну?

— Выиграл! Выиграл, представляете? Случилось-таки чёртово затмение. Именно в тот момент я решил устроиться в «Усердие, труд и партнёры». Захотел работать в таком месте, от которого зависят всякие замечательные чудеса. А не поставь я на это затмение, так, может, его и вовсе бы не было. Кхм. Так на что ставить будете?

— Я вообще-то по поводу работы.

Дед поскучнел.

— Работы? Ладно, давайте посмотрим.

Он с хрустом нажал всё ту же клавишу. А потом ещё раз. И ещё. И снова: щёлк… щёлк… щёлк… К. захотелось вытащить старого дурака за шкирку наружу и отвесить смачную оплеуху.

— Ага, вот. Смотрящий за транскиосками. Два через два. Смена по четырнадцать часов.

— Сойдёт для начала. Когда выходить?

— Нужна лицензия формы «1-с». Сиречь потребен специалист первого ранга, — старый клерк замер в позе, которую любил принимать наставник: бровь поднята, подбородок покоится на сцепленным пальцах. К. про себя называл эту позу «ну что, съел?». — У вас, конечно, такая лицензия имеется?

Лицензии у К. не было.

— Гм... Может, что-нибудь ещё?

— Нумером два идёт рутинный уход за колесом обозрения. Вы его, конечно, уже видели. Его отовсюду видно.

— Отлично. Как раз по мне. Моё образование в числе прочего включает обслуживание сложных механизмов.

— Что вы, юноша, какое там обслуживание! — заохал дед. — За технической частью уже сорок лет ухаживает Хмурый Кё. С тех самых пор, когда его папашу, тоже Кё, убило молнией на самой верхотуре этого же самого колеса. Да, сварливый был мужик, моё почтение! Впрочем, сынуля не лучше. Я бы так сказал: он в это колесо зубами вцепился. Так что метить на его место не советую — непременно обидится, старый хрыч. Ещё и в драку полезет.

— Тогда о чём речь?

Старик начал загибать шишковатые пальцы:

— Уборка кабинок — ну, там объедки, пустые бутылки и… прочее. Чистка конструкций от ржавчины и птичьего помёта — в том числе и на самом верху.

Дед уставился на К. выцветшими глазами. Тот до дрожи в коленках боялся высоты, поэтому только рукой махнул — давайте дальше.

— Есть ещё одиночные подряды.

— Например?

— Хм, где это у нас… А, вот! Охота на крыс в домах по улице Непротивления.

Крыс К. никогда вживую не видел, но на картинках альманахов это животное выглядело грозно и отталкивающе. Более того, путешественник примерно представлял себе габариты этого зверя, соразмерного со здоровилами.

— Тоже не подходит? А вы губа не дура, юноша. Вижу, не на помойке себя нашли, да? Хорошо. Вот, ещё: игрушка-сиделка в семью Шпт. Богатое такое семейство и уважаемое, — уже с некоторым азартом предложил старик.

— А что значит «игрушка-сиделка»? Чем заниматься-то надо?

— Изображать плюшевого мишку — вот что это значит. Греть здоровильского ребенка. Не возмущаться, когда он наряжает вас в кукольные платьица или кормит кашей. Неподвижно лежать, пока он обнимает вас перед сном. Да-с, непослушные игрушки очень раздражают здоровильских детей. Но что гораздо хуже — их родителей. А семейство Шпт, повторюсь, очень уважаемое в Радостьвилле. Даже не хочу вспоминать, что случилось с их прежней игрушкой-сиделкой.

— Да что ж такое! Неужели во всём городе не найдётся достойной работы?

Старик без особой приязни смерил его взглядом:

— Коли эти вакансии не по нутру, приходите завтра. Но, боюсь, с такими аппетитами невырослику в нашем городе работы не сыскать. Особенно невырослику, которого я впервые в глаза вижу. Разве что идти на поклон к Кроту. Но, скажу по совести, лучше вам этого не делать. Сожрёт-с.

Вспомнилось глумливое «Крот — сожрёт!» в подворотнях. Да что это за Крот такой?

Старик, видимо, счёл беседу законченной и вернулся к компьюсеру — щёлкать единственной клавишей. А К. вдруг вспомнил героя одного древнего романа, тайком унесённого из библиотеки. Тот персонаж раз за разом пытался заслужить уважение окружающих и стать достойным членом общества. Но вместо этого постоянно оказывался в дурацких ситуациях и вечно попадал впросак, чем злил уважаемых людей, которые ни дня не жили без простоты и во всяком чужом действии видели тайные козни. Словом, он постепенно становился то ли шутом гороховым, то ли вовсе изгоем. Вот только кончилась книга тем, что незадачливый герой примкнул к пиратам и спустя годы вернулся на этот негостеприимный тропический остров, чтобы поголовно вырезать своих обидчиков.

Очнувшись от мыслей, К. понял, что всё так же стоит рядом с ротондой «Усердие, труд и партнёры». Собственно, можно было возвращаться в пансион Ззз несолоно хлебавши, но он почему-то медлил. Меж тем старый клерк громогласно кашлянул, протрубил: «Перерыв, ну наконец-то» и вылез из будки. Сделав несколько шагов качающейся походкой моряка, он остановился, с хрустом потянулся и уставился водянистыми глазами в небо. Любопытство пересилило неприязнь к склочному деду, и К. поинтересовался:

— Мне всё же кое-что непонятно.

— А, юноша с завышенной самооценкой? Ну-с, выкладывайте.

— Создаётся впечатление, что это всё профанация. Вы, уж извините, предлагаете не работу, а ерунду. По всему получается, что здешний люд ищет нормальные вакансии где угодно, только не у вас. Я верно понимаю?

— Умён, молод, на свободе, — ухмыльнулся старик, — выбирай любые два варианта. Да-с, есть такое дело. Но, видите ли, молодой человек. Если вы ещё хоть немного поживёте в Радостьвилле, то поймёте одну простую вещь. Здесь рука руку моет. А поскольку рук много, и все они хотят участвовать в гигиенических, кхм, процедурах, получается то ещё хитросплетение. Дельному человеку, даже если он невырослик, и в голову не придёт искать работу вот здесь. Он к моменту совершеннолетия либо уже охмурил дочку какого-нибудь гильдмастера, либо навострился среза́ть кошельки в подворотнях, либо родился в правильной семье. Или, что ещё лучше, купил билет на дилижатом и уже поднимается на рейс до столицы. Наш филиальчик уже давно разорился бы, если бы не жалкий ручеёк подопечных Захариэллы, которым она внушила, что нужно стремиться стать честным трудягой, даже если придётся начинать с низов. И если бы не ставки. Магистрату наш приработок, понятное дело, не нравится, но пока «Усердие, труд и партнёры» располагаются вдалеке от оживлённых прошпектов и торговых улиц, на нас не обращают внимания. Собственно, поэтому мы здесь и располагаемся.

— А как же…

— А уже никак, — улыбнулся старик, — потому что мой перерыв закончился.

Ротонда продолжала вращаться, старый клерк снова щёлкал единственной клавишей перед подслеповатым окошком компьюсера, шуршали на ветру обрывки плаката с обещаниями сладкой радоствилльской жизни. А ещё, будто устав слушать пустопорожнюю болтовню, со шпиля на круглой крыше ротонды, взлетела наша недавняя знакомая — иссиня-чёрная ворона, похожая на драккар — и скрылась вдали. Ещё и каркнула напоследок неодобрительно: дескать, хватит уже заниматься чепухой, принимайся за дело.

— Жутковатое место, — произнес внезапно охрипший К. — Не пугает вот так весь день сидеть в одиночестве?

— Да ничего, — махнул рукой старик. — Привык давно. Только вот сплю плохо. Голова всю ночь кружится. Эй, юноша! Может, всё-таки сделаете ставку? Я читал утренний гуроскоп — сегодня кому-то обязательно должно повезти!

3

Хохотушка Хи дожидалась нашего героя у пансиона Матушки Ззз. Только сейчас, при свете дня К. толком разглядел гостиницу-харчевню. Это был двухэтажный домик, чем-то похожий на табакерку, который прилепился прямо к торцу здоровильского дома. От нечего делать девушка, привстав на цыпочки, щёлкала ногтем по флигелю на крыше. Резная фигурка вращалась с недовольным скрипом. На лице девушки застыло отсутствующее выражение, но путешественнику показалось, что под этой маской прячется что-то живое и чувствующее, и это что-то боится или не может вынырнуть на поверхность.

Ерунда какая!

Вдобавок Хи выглядела как человек, который потерял много крови. На фоне синего платья её лицо казалось бледным и осунувшимся. Что за ерунда с ней приключилась?

Завидев путешественника, девушка буквально на волос утопила рычажок на ручной пластине, просияла, а потом и вовсе выдала неожиданное: крутанулась вокруг собственной оси, сложила руки на груди и развела в стороны. К. снова поразился изяществу её движений. Кем же она была? И кто она сейчас? Но, главное, какого Предка она такая бледная? Но прояснить для себя все эти вопросы К. не успел.

— Доброе утро, малыш-буква, — прощебетала девушка, — Я тебя уже давно жду. Нет, не подумай, я не в обиде. А где ты был?

— Искал работу.

— Ну и как?

— Ну и никак.

— Вот и отлично, — она посмотрела на ручную пластину. Оказывается, устройство показывало ещё и время, — Пойдём скорее. «Фабрика» скоро откроется. Мне не терпится испытать новые чувства. Ты уже читал приглашение в сегодняшних «Буднях»?

— Читать-то читал. Вот только этот ваш праздник будет не сегодня. А на следующей неделе.

На долю секунды ему показалась, что по лицу девушки скользнула лёгкая тень смущения. Нет, наваждение. Ей позволена только глупая радость — от химикатов из наручной пластины. На большее у девицы просто нет денег.

— Какая досада. Я всё время путаю четверги. Тогда сегодня я просто обязана показать тебе город. Идём скорее! Кстати, тебе так идёт пижама!

Так вот почему старик в ротонде так на него странно смотрел!

Девушка заливисто расхохоталась, недоумённая гримаса К. сменилась пунцовым стыдом, и путешественник, который не мог понять, как можно забыть переодеться после завтрака и отправиться искать работу в пижаме, позорно сбежал в гостиницу-харчевню.

Где матушка Зззз всё-таки сделала ему свое предложение. И… он согласился.

4

Умытый ночным дождём, пряничный город здоровил сиял и лоснился под ласковым сентембрийским солнышком.

Пели неведомые птички, и К. даже улыбнулся уголком рта, стараясь не думать о том, что любое из этих сладкоголосых пернатых способно его если не убить, то покалечить. Птички были соразмерны здоровилам, а отнюдь не невыросликам. Как и крысы. Как любое зверьё, что кормится от людей. Он об этом в историческом альманахе читал.

Спутницу, видимо, в городе любили все, поскольку прохожие то и дело её приветствовали. Ты, как всегда, потрясающе выглядишь, Хи. Хорошего тебе настроения, Хи. Мы так рады тебя видеть, Хи. На К. никто внимания не обращал.

— Давай-ка я возьму тебя на руки. Будем идти быстрее, — предложила она, вдавив радость на один щелчок.

— Чтобы всё это бабьё и мужичьё глазело на меня как на декоративную собачонку? Ни за что!

— Какой суровый мужчина. Ну давай же!

— Нет.

— Да здесь полным-полно невыросликов! Вон, смотри: так и снуют под ногами. Ну же, никто на тебя глазеть не будет!

— Вот заладила! Ну, поехали, что ли, на этом вашем транскиоске.

— Дорого. Да и зачем? В такое волшебное утро так здорово прогуляться пешком!

— Если ты не заметила, мы уже идём пешком. Повторяю — на руки не полезу.

— Тогда мы не сможем секретничать, и я многое не успею рассказать.

Этот аргумент перевесил, и угрюмый К., которого бесило вокруг практически всё (кроме архитектуры и птичьего пения), сдался. Но выторговал условие — ехать не на руках, а на шее. Пусть девица почувствует себя дурой, а не он — идиотом. Хи без всяких возражений согласилась. Она без особого труда посадила его на плечи, и К. в очередной раз поразился ловкости этого стройного худощавого тела. Оказавшись наверху, путешественник завозился, устраиваясь поудобнее на узких плечах.

— Костлявая ты какая-то. Седло бы точно не помешало.

Хи только рассмеялась колокольчиком, а встречные, как один, всё приветствовали и приветствовали её:

— Доброе утро, Хи! Хорошего тебе дня.

— Доброе утро, Хи! Хорошего тебе дня, — передразнил К. и сплюнул в сторону, — Что за фальшивое дерьмо!

— Это радость. К сожалению, радость — это практически единственное, что мы можем себе позволить. На остальные чувства у большинства горожан не хватает денег.

— Нет, ну что любовь продаётся — это я слышал. Но чтобы радость…

— Любовь? Ты про телесное томление? Да, оно значительно дороже радости.

— Неважно, проехали.

Целую минуту они двигались молча.

— К., а ты уже отметился в полицейском участке?

— Что? Я же прошёл таможню.

— Нет, глупенький. Таможня — это на выезд оттуда. А в полиции нужно зарегистрироваться на въезд сюда.

— Предки!

— Ничего, нам как раз по пути. Заодно познакомлю тебя с дядей.

Но без происшествий добраться до полицейского участка не удалось. Через пару кварталов дорогу им преградил коренастый парень с длинным недобрым лицом. Он был в фартуке, покрытом бурыми пятнами. То ли кондитер, то ли мясник. В пользу первого говорили тонкие хранцусские усики на круглой физиономии. В пользу второго — грубые сильные руки.

— Вот ты где шляешься, Хи. Что — весело тебе? А мне вот совсем не весело.

— Огастеус, мне совсем не хочется с тобой сейчас говорить. Мы, кажется, уже всё друг другу сказали. Кстати, познакомься, это К., мой новый друг. Он только что приехал в Радостьвилль.

— Друг?

Огастеус, наконец, обратил внимание на К., который к тому моменту уже свыкся с положением наездника и даже покуривал трубочку. Детина нажал на рычажок наручной консоли и тут же вскипел:

— То есть ты сначала мне блеешь какую-то муйню: «Гасти, меня коробит моя компания». «Гасти, я не уверена в крепости наших чувств и надо придержать коней». «Гасти, на нас смотрят дети, а это серьёзная ответственность»…

— Огастеус, — спокойно сказала Хи, — Ты меня тогда ударил.

— Думаешь, я забыл? Я ведь потом себя последними словами ругал. Напился. Подрался. Разругался с батей, а он у меня знаешь, какой. Но не прошло недели, и ты путаешься с каким-то карликом?

Из его рта брызгала слюна, а на последних словах он и вовсе ткнул К. пальцем в грудь.

— Слышь, оратор, — взбесился путешественник. —Ты бы своё орало завалил.

— А то что? Запищишь до смерти? В ботинок нассышь?

— Огастеус, хватит!

Значит, Радостьвилль снова решил показать ему зубы. Что ж, он всегда готов. К. вскочил на плечи девушки, отчего та болезненно охнула, и выхватил нож. Кажется, при этом он сбил с неё шляпку и разворошил причёску. Мысли о том, что нужно вести себя скромнее, обживаться в городе и вообще — время регистрироваться в полиции, а не лезть в неприятности, растаяли как дым. Глаза застлала красная пелена. Этот здоровила не просто хам — он бьёт девиц!

К. примеривался, как половчее перепрыгнуть на врага. Программа-минимум — выколоть глаз. Программа-максимум — добавить к глазу ещё и отрезанный грязный язык. Судя по лицу Огастеуса, тот прикидывал, как сдёрнуть К. с девушки. Толстые пальцы сжимались и разжимались, будто уже ломали хрупкие косточки. Ничего удивительного — по габаритам К. был для него как двухлетний ребёнок для взрослого.

Негодяй всё время переступал с ноги на ногу, будто у него яйца к ноге прилипли. Смазные сапоги при этом отвратительно скрипели. К. уже было совершенно плевать на последствия, дайте Предки только добраться до мерзавца.

Полицейский на самоходной трибуне подъехал вовремя — противники уже были вне себя. К. естественным образом, а детина — под воздействием вещества.

— Что тут происходит? Огастеус, успокойся и медленно отойди. Хи, он тебя не обидел?

— Всё хорошо.

— Мелкий, ты тоже охолони. Что это за ножичек среди бела дня? Убери, пока не отобрал. И перестань прыгать на плечах девушки. Кстати, Хи, а куда ты несёшь этого невырослика?

— К дяде Мульченштайну. На регистрацию.

— Уверена, что он не блохастый? Ладно, твоё дело. Я провожу. А ты, Огастеус, иди-ка своей дорогой. Добром прошу, оставь Хи в покое. Не сложилось у вас, бывает. Но чтобы рядом с ней я тебя больше не видел.

К. снова уселся на шею девушки, и троица двинулась. Огастеус, сжимая кулаки, проводил их взглядом.

— Бросила его, значит?

— Да, позавчера.

— Странно, что вообще когда-то подобрала.

— Перестань, смешно.

— С этими веществами, вам, наверное, и на похоронах весело.

— Нет, глупый малыш-буква. На похороны муниципалитет выдаёт всем участникам траурной процессии скорбь. Знал бы ты, сколько желающих набирается!

5

— Дядюшка Мульченштайн!

— О, малышка Хи. Привет. Как настроение?

— Полная колба радости.

Они обнялись. К. пришлось наклониться сначала влево, а потом вправо, чтобы в него не ткнулись седые курчавые баки или, того хуже, вся физиономия, перепаханная глубокими морщинами. Ни тени сходства в лицах главного констебля и Хохотушки Хи не просматривалось. Может быть, она называла его дядей не потому, что он приходился ей родственником, а потому что она считала его другом?

— А это ещё кто? — проворчал Мульченштан, наконец обратив внимание на невырослика на плечах девушки. — Вечно ты носишься с братьями нашими меньшими.

— Эй, я вообще-то человек.

— Это К. Он только со вчера в городе.

— Молодец, дочка, не забыла, что таким как он нужна отметка о прибытии. Ох, посади-ка его на стол. Только не раскидай мне ручки с бумагами, щегол.

Злой как чорт К. уселся на край, свесив ноги. Стол был здоровильским, а значит огромным. Бюро над столешницей пересекала надпись фигурным шрифтом: «Если ты это читаешь, значит не работаешь».

По правую руку от К. толстую стопку исписанных и исчерканных бумаг прижимало необычное пресс-папье. Устройство было похоже на мелкоскоп со стеклянным шаром, в котором отражались перевёрнутые ящики и полки, стаканчики с ручками и карандашами, папки с делами грязного канцелярского цвета и, наконец, полированный пузатый куб компьюсера с линзой — на дальнем углу стола.

Как же называется эта штука?

Гелиограф, подсказал призрак давно съеденной энциклопедии.

А зачем тонкий прибор мог понадобиться мужлану-констеблю?

атем, наверное, что под рукой не оказалось кирпича.

Меж тем, стол, на котором скучал К., обступили скучающие полицейские.

— Сразу видно, породистый. Не то что наши.

— И одет необычно. Прям с иголочки. Не то что наши оборванцы. Эй, мелкий, у тебя был хозяин-адвокат?

— Спорю на обед, он знает иностранные языки.

— С чего ты взял?

— А ты посмотри, как рожи корчит. На такое только умники и способны. Им вечно всё вокруг не нравится.

— Значит, точно у адвоката служил.

К. открыл рот, чтобы разразиться гневной тирадой.

И только тощий констебль — с залысинами и тоненькими усиками, с до синевы выбритым лицом донкихота оставался за своей конторкой и злобно ворчал:

— Будто нам своих бед мало. Ещё какой-то чорт занёс сюда пришлого недоноска.

— Да ладно тебе, Кардио, — смеялись коллеги-констебли, — Ты только посмотри, какой забавный. Языки знает и у адвоката служил.

Когда старший инспектор цыкнул на подчинённых, К. сидел уже чёрный от злости — хорошо хоть дым из ушей не валил. Констебли с виноватым видом, но явно довольные передышкой в монотонном труде, рассыпались по рабочим местам. Затрещали пишмашинками, зашуршали бумагами.

Мульченштайн, меж тем, загремел ящичками картотечного шкафа. Наконец, вытащил разграфлённую, но не заполненную карточку. Послюнявил самописное перо.

— Имя?

— Меня зовут К., — сказал К., — Именно так — без отчества и фамилии.

Инспектор посмотрел на него с неодобрением:

— Фамилия для учёта обязательна.

— Ладно. Пишите «три». К-3.

— Тебя не только зовут буквой. У тебя ещё и фамилия — цифра! — расхохоталась Хи, которую пока что не отпустила радость.

— Цель визита в Радостьвилль?

— Прибыл обосноваться.

— Что?

— Хочу у вас жить.

— Допустим. Проблемы с законом были?

— Нет.

— Проверим… Так… Рабочие навыки? Образование?

К. достал из жилетного кармана подорожную и диплом. Хи передала бумаги «дядюшке». Тот пробежал документы и удивлённо посмотрел на К.

— Даже так? Это может быть полезно для города. Я поговорю с нужными людьми.

К. хмыкнул.

— Что ж, формальности улажены. Добро пожаловать, так сказать, официально в Радостьвилль. Надеюсь, ты поладишь с городом, щегол, а он с тобой. Иначе прожуёт и выплюнет, уж поверь.

— Это если зубы не обломает.

Хи протянулась к своему новому другу, чтобы взять его на руки, но дядюшка остановил её жестом:

— Погоди. У меня к нему разговорец есть.

— О чём ты беседовал с дядюшкой? — спросила Хи уже на улице, когда К. снова занял место у неё на плечах. — Если, конечно, не секрет.

Радость уже выветрилась. Так почему она проявила любопытство? Это было тем более странно с учётом того как выглядели проходившие мимо здоровилы. Лишь немногие проявляли какие-то чувства: смеялись, смущались, нарочито негодовали. Большинство не выказывали никаких эмоций. Точно из музея восковых фигур сбежали куклы и смешались с толпой. Смотрите, мы — обычные горожане, такие же, как все вокруг. Мы живые и настоящие. Вот только в глаза нам не смотрите. Незачем.

К. вздрогнул. По позвоночнику пробежал холодок — жутковатое зрелище.

— О чём говорил? Да ни о чём. Он предложил работу.

— Как интересно! И какую?

— Квартальным обходчиком. Смотреть в оба и докладывать о происшествиях на вверенном участке.

— Здорово! Первый день, и уже работа. Тем более для малыша. Ты, конечно, согласился?

К. неопределённо хмыкнул. На самом деле, он ответил старшему констеблю, что подумает. О[УзМ3] тветил исключительно из вежливости, потому что принимать предложение не хотелось. Он и так пока не вписывался в местное общество, но чтобы так сразу с порога идти в шпики… Не понравилась ему эта мысль. Разве что, если совсем вариантов не будет.

Он не сообщил Хи и о финальной фразе, которую «дядюшка» изрёк, наклонившись к К.:

— Не обольщайся сверх меры. Ты чужак. Но я дам тебе шанс, щегол. Скажи спасибо Хи. Она разбирается в… людях. Не смотри, что она такая добрячка.

Пауза перед «людьми» резанула ухо. Снова эта проклятая дискриминасия.

6

Спутница предложила ему сразу отправиться на колесо обозрения, чтобы познакомиться с Радостьвиллем с высоты птичьего полёта. Отказа не приняла, и К. в очередной раз был вынужден задавить внутри себя раздражение.

Порой эта дылда его откровенно бесила, но всё же было в ней что-то располагающее к себе. Это был пока единственный человек (кроме Ззз), который к нему хорошо отнёсся. Но самое главное — её здесь почему-то любят. Такой девицы стоит держаться. Как он говорил себе ещё на дилижатоме? «Тебе нужна адаптация и работа. Работа и адаптация. И всё будет хорошо». Ну и отлично. Воспользуюсь Хи, раз она не против.

Ухо девушки казалось очень милым, несмотря на размеры: узкое, изящно вылепленное. Женственное. К. не выдержал и подул в него. Девушка вздрогнула и широко улыбнулась.

— Да что с тобой! Чего ты всё время лыбишься, как корова?

— У меня…

— Знаю, у тебя есть только радость. Слушай, давай я тебе что-нибудь другое куплю. Вот сколько стоит смущение? Или удивление? Или тихая грусть о несовершенстве мира?

— Если брать колбу...

— Хорошо, пусть будет колба. На сколько её хватит?

— Недели на две. Если экономить.

— Вот и чу́дно? Сколько стоит?

— Если на ваши чешуйки, то дюжина монет.

— Хм… А тебе никто не говорил, что у тебя красивая улыбка? Добрая такая. Широкая. Как у крокодила.

Как хорошо, что она не знает, что это такое. Впрочем, любитель исторических альманахов и сам представлял себе это животное весьма смутно.

Вблизи колесо обозрения оказалось и вовсе громадным. Махина подавляла. Закололо в ушах, и К. в ужасе подумал, что накатывает очередной приступ. Да что за чёрт! Представилось вдруг, что эта немыслимая медленно вращающаяся громада вдруг начинает заваливаться на него — тоже медленно. Он мог бы скрыться, отскочить, прыснуть в сторону. Но не может. Его парализовал страх, а К. зажмуривается и ждёт долгие томительные секунды, которые уже вовсе и не секунды — века, тысячелетия, эры.

К. нащупал в кармане спасительный пузырёк, отвинтил двумя пальцами крышку и попытался ухватить пилюлю. Рука дрожала, но упорство победило, и через секунду он уже грыз горький шарик.

Спустя некоторое время К. открыл глаза и понял, что бояться нечего. Приступ отступил. Да, немыслимая громада колеса всё так же нависала над ним, но хотя бы не росла и не пыталась на него обрушиться, чтобы раздавить. Он сглотнул горечь. Может быть, когда он привыкнет к здешним размерам, постыдная болезнь будет реже себя проявлять? Дома ведь приступы случались далеко не каждый год.

— Ты съел лекарство? — спросила Хи. — У тебя что-то болит?

— Всего лишь изжога.

— Мы потом обязательно сходим к доктору. Он настоящий волшебник, вот увидишь.

Вот надоеда!

— Какое оно здоровое! — не дождавшись возражений, девушка переключилась на другую тему. — Тысячу лет здесь не была! Хм… А я вообще когда-нибудь на нём каталась? Правильно говорят: хуже всего свои достопримечательности знают местные.

Сейчас колесо — издали белоснежное, а вблизи с потёками ржавчины на конструкциях — замерло в неподвижности. На погрузочной платформе суетились невырослики. Один что-то подвинчивал огромным гаечным ключом. Другой ковырялся в распределительном щите, стоя на стремянке и покусывая губу.

Желающих прокатиться не наблюдалось. В будке механика скучал тощий старик, у которого всё было длинное — от конечностей до лица и усов. Длинное и словно пыльное. К. понял, что это тот самый ревнивый смотритель колеса. Хмурый Кё. Физиономия его действительно была кислой. Хотя, казалось бы, народа нет, механизм обслуживают подмастерья — сиди да наслаждайся жизнью. А он как лимон сожрал.

Но Хохотушке Хи старик всё-таки улыбнулся.

Ей здесь все улыбаются.

7

Наверху было заметно холоднее. Может, конечно, так проявлялся страх: даже будучи надёжно зафиксированным в специальном кресле для невыросликов, К. дрожал. Спасало только то, что кабинка поднималась очень медленно, и постепенно К. убедил себя в том, что панорама внизу нарисованная — протяни руку и упрёшься в холст. Если не ёрзать в кресле, то в это почти можно было поверить. На стерильно лазурном небе сияло мягкое осеннее солнце. Поскрипывали металлические фермы колеса. То и дело кричали чайки. И только дерево скамейки неприятно холодило зад даже сквозь кожаные штаны.

Вид был действительно потрясающим. Внизу раскинулось блюдо Радостьвилля, окружённое с одной стороны чахлым лесом, с другой — увитое блестящей речкой. Блюдо окружала символическая стена, из которой, как праздничные свечи, вырастали четыре белые башни. Сам город-торт был нарезан на сектора, отделённые друг от друга проспектами и улицами. То и дело дольки кварталов перемежались зелёными пятнами посадок и серыми — площадей. По ниткам трамвайных путей сновали пуговки киосков. Человеческие горошинки то перекатывались, то собирались в кучки.

В ушах К. свистел ветер и струился рассказ Хи. Её мелодичный голос словно поглаживал путешественника по макушке.

— Вон, видишь, в центре? Это Принципальная площадь. А рядом ратуша, как подковка. Красиво, правда?

— А что за статуя посередине площади? У которой изо рта бьёт фонтан?

— Памятник градоначальнику.

— Ничего себе. Скромно.

— Он символический, — засмеялась Хи. — Статуя всегда одинаковая, а вот лицо переделывают всякий раз, как сменяется бургомистр.

— Хм, а что за конструкция над статуей?

— Городские часы. Видишь, они висят на цепях, которые отходят от четырёх мачт. У этих часов четыре циферблата: южный, северный, западный и восточный. Чтобы всем было видно. Но это ещё не всё. Вместо стёкол в этих часах линзы, а на циферблатах — фонарики. А теперь посмотри — видишь башни по краям города? Что там внутри, точно не знаю. Я как-то спросила, а мне ответили, что не моего ума дело. По ночам на стенах этих башен высвечивается проекция. С часов. Очень красиво. Ты обязательно должен это увидеть.

К. и Хи сидели напротив друг друга. Во время рассказа она постоянно касалась его: то поправит рукав, то смахнёт невидимую пылинку с плеча, то вовсе — потреплет по жёстким вихрам. К. сначала кипятился, но потом поймал себя на мысли, что если его это и бесит, то совсем чуть-чуть.

Если избавить рассказ девушки от ненужных подробностей, то город был устроен так: центром ему служила, как уже выяснилось, Принципальная площадь. Её окружало кольцо домов, где обитали уважаемые граждане, а первые этажи занимала самая дорогая торговля. На северо-востоке раскинулся парк Неравнодушных — любимое место отдыха радостьвилльцев, в котором по выходным проходили гуляния — с фокусниками, клоунами и ярмаркой.

Севернее парка раскинулась Фабрика грёз. Дальними корпусами она граничила с городской стеной. Поскольку буквально через неделю К. ожидало более близкое знакомство с этой достопримечательностью, от подробностей Хи воздержалась, сказав, что не след портить аппетит перед обедом, скоро он и сам всё увидит.

А вот с востока река, обнимавшая город с севера, вторгалась в его пределы и изящным извивом как бы откусывала кусочек. На этом островке, к которому вёл узкий мост, располагался квартал нобилей — если выражаться пафосно, отцов города: судей, гильдмастеров, промышленников и членов муниципального совета. К. хмыкнул — денежные мешки всегда обособляются от простых смертных.

К западу от Принципальной площади располагались городская больница, вычурное здание городского центра развлечений, банк, торговая площадь и извилистая линия таунхаусов для обеспеченных горожан. Южные окна этих домов смотрели на ещё один парк попроще. «Там такие милые извилистые улочки — мы обязательно прогуляемся».

Юго-западную четвертинку Хи описывала привычным ровным голосом, вот только чудился в нём невесомый отзвук грусти — это пространство облюбовала беднота. Ещё южнее вспухала форменная язва, в которой К. узнал трущобы. Он вдруг задумался, почему девушка в своей карте проложила маршрут к заведению «Z-z-z» не по прямой, через проспект, с единственным поворотом на юг почти у точки назначения, а через городскую клоаку? Это был какой-то намёк? Она хотела, чтобы К. увидел грязную изнанку пряничного города? Или у неё самой там какие-то дела?

К убогим домишкам бедных кварталов примыкали разноцветные квадраты теплиц. А почти у самой южной стены располагалось приземистое сооружение.

— Главный склад, — пояснила Хи, — сколько там крыс — уйма просто!»

От теплиц к складу, сквозь бедняцкий квартал вела торная дорога. По ней туда-сюда катались многочисленные человеческие горошинки.

На западной окраине города располагалась Домостроительная мануфактура, мастера которой и создавали фигурные панели для зданий. Устроиться туда считалось для обычного человека немыслимой удачей. По соседству с мануфактурой располагалась типография. Там печатались гравюры-афиши, сиречь анонсы городских праздников, карикатуры на злобу дня, которые потом можно было найти на афишных тумбах, расставленных по всему городу, и, конечно, городская газета «Безмятежные будни». Редакция уважаемого издания квартировала буквально через дорогу от типографии. Это был дом странной архитектуры, похожий на раскрытую книгу. От него по направлению к центру шла дуга двух- и трёхэтажных домов, в которых селились работники этих уважаемых учреждений.

Если сосредоточиться на северо-западном секторе, то, следуя от центра, взгляд первым взглядом натыкался на театр. Следующую дугу занимали дома трубадуров и кудесников. А вот про то, что располагалось выше, Хи рассказала скупо: Скорбный луг, кладбище. Мы смертны, ничего не поделаешь. Венчал погост красивый, но недостроенный собор, который с одного фасада был готическим, а с другого романским. Сооружение, даже незавершённое, приковывало взгляд: была в нём некая странность, которая не укрылась от въедливого К.

— Ты говорила, дома у вас возводят из готовых частей. А почему церковь строят по старинке?

В пользу этой версии говорила необычная конструкция на стройплощадке, похожая на поместь беличьего колеса с подъёмным краном, строительные леса, штабели камней и горошинки каменщиков на незаконченных стенах.

Хи смутилась, пробормотала что-то про кропотливый труд, который освобождает, но в тему углубляться не стала. Звучало это, как будто она повторяла чужие слова, в которые не верила.

Почти у самых городских ворот с вокзалом и аркой-надписью «Радостьвилль» виднелась надпись: «Нас уже семь тысяч триста восемьдесят шесть. Стань следующим!», которую К. разглядел в ручной окуляр. Он и почесал затылок — получается, его уже успели посчитать. Быстро управились! Там располагались пакгаузы — склады сложной формы.

На севере, в стороне от кладбища, притулился ещё один комплекс зданий, обнесённый высоким забором, про который Хи сказала только, что это «Кафкин дом», куда можно попасть, но откуда уже не выберешься. Что это такое, она не пояснила.

Оставалось только мрачное сооружение из красного кирпича на самых задворках, за собором и кладбищем, которое портило вид. Два здания из красного кирпича продолжались длинными трубами, напоминавшими рога. Трубы курились больным желтоватым дымом. Комплекс зданий смотрелся на теле города, как бельмо на глазу.

Про это сооружение Хи говорить отказалась наотрез. Только резюмировала: штука эта, увы, необходимая, но горожане стараются держаться от неё подальше. Чего она и спутнику советует. И вообще — в любом городе имеются филейные части. Такова жизнь, и совершенно незачем фокусироваться на них в ущерб остальной городской красоте.

К. сделал себе зарубку в памяти обязательно разобраться, что собой представляют эти объекты, а потом снова окинул город целиком. Ладно, отложим в сторону кулинарные ассоциации, но если серьёзно, то «Радостьвилль» был слишком продуманным и соразмерным, чтобы появиться стихийно. Сейчас, с высоты (колесо заходило уже на третий виток, и их кабинка приближалось к высшей точке) городок был похож на очень детальный макет. А это, значит, что? Это значит, что «Радостьвилль» и начинал с макета, сиречь был целиком спроектирован и построен по единому проекту. Память услужливо вынесла на берег сознания только формулировку-огрызок: «Типовой городок спокойствия. Разработан фриланс-коммуной Oba`na`World». И всё. Наверное, тот номер исторического альманаха К. прочитал слишком давно.

К. вдруг почудилось, что его спутница пожалела об экскурсии на колесе обозрения. Да ну, чушь — она такая же бесчувственная, как и все здоровилы в этом городе. Какие тут сожаления? Но почему тогда Хи делалась всё более скупой на слова, когда описывала городскую изнанку?

Над этим стоило подумать. Погода тоже испортилась — небо затянула серая мгла. Похолодало.

Пора было возвращаться.

[1] По новому стилю.

Глава третья, в которой К. отстаивает добро с кулаками

1

У самого входа в двухэтажную табакерку «Z-z-z» К. стал свидетелем загадочной сцены. Мимо по мостовой катилась необычная повозка — что-то вроде платформы на узких спицевых колёсах. Её толкал за поручень хмурого вида здоровила, чьё лицо скрывал платок. Застывшему у двери заведения К. он заговорщицки подмигнул. Другой тип развалился на ящиках, которыми была тяжело загружена платформа, и жевал травинку. Третьим был уже знакомый путешественнику Огастеус. Он тоже скрывал лицо платком и следовал в отдалении, будто совсем ни при чём. Поравнявшись с К., здоровила скривился, но ничего не сказал и проследовал мимо.

Странность этой тяжело гружёной телеги заключалась в том, что мужик толкал её совершенно не напрягаясь. При этом конструкция слегка гудела, как будто приводилась в движение электричеством. Скорее всего, так и было — в своё время К. прочёл немало восторженных заметок про чудо-батареи, которые хранят в себе небывалую мощь и способны работать годами. В историческом альманахе их называли «атомическими». Когда-то на таких работало всё, что крупнее утюга, но со временем чудо-батарей становилось всё меньше, и сейчас работающие экземпляры были редкостью. Но не это наблюдение больше всего заинтересовало нашего героя. Его заинтриговал подслушанный разговор:

— Ты уверен, Митто, что нам к запасным воротам фабрики?

— Заткнись. Никаких имён. Да, уверен. Наш человек сказал подъезжать со стороны очистной.

— А дальше?

— Дальше — кинуть камнем в ворота. Только маленьким, чтобы сильно не нашуметь. И ждать, пока откроют.

— Сколько у нас будет времени внутри?

— Десять минут, плюс-минус.

— А куда там ставить телегу-то?

— Телегу мы сразу заберём, а вот груз нужно разделить на три части и спрятать в самом…

Детина замолк на полуслове, с трудом увернувшись от уже знакомой иссиня-чёрной вороны, похожей на драккар. Завершая вираж, птица всего на мгновение встретилась взглядом с К., но этого хватило, чтобы его прошиб пот. В любом случае, троица с повозкой больше ничего не сказала и скрылась в арке, а путешественник задумался, что как-то чересчур вовремя проклятая ворона прервала этот разговор. Входя в пансион «Zzz», он сообразил, что мерзкая птица не просто за ним следит, в этом усомнился бы только человек ненаблюдательный и пустой. Она ведёт какую-то свою игру, что подводило к следующей мысли: ворона (или кем бы она ни был) разумна. Дав себе зарок обязательно разобраться в этой загадке, К. похвалил себя за то, что не поддался первому импульсу и не встал на след подозрительной троицы с повозкой. Совершенно очевидно, что они проворачивают какие-то криминальные делишки. Конечно, можно предположить, что они везут сырьё на фабрику — вот только тайком поставщики не работают. Да и на контрабандистов не похожи. Контрабандисты едут на склад с пустой повозкой, а не наоборот. Выходила форменная нестыковка, и К. непременно докопался бы до истины, потому что любил в делах ясность и упорядоченность. Вот только старший констебль Мульченштайн не пришёлся путешественнику по душе, а кому, как не ему, сообщать о всяких незаконных делишках. Так что пусть пока Радостьвилль поварится в собственном соку, а К. будет решать свои проблемы.

Эх… А ведь так здорово было бы стать на след, незримой тенью сопроводить заговорщиков и распутать наверняка увлекательный клубок. Хотя… В этом городе всё не то, чем кажется, это он уже понял. Вот будет потеха, если эти ребята — и контрабандисты, и поставщики в одном лице, которые сначала тайком привозят на фабрику сырьё, а потом так же, таясь, увозят ценный товар, купленный за полцены и несколько взяток.

Внутри харчевни путешественника встретила хозяйка, которая от нетерпения потирала руки. Ещё бы, сам К. ответил снисходительным согласием на её скромное предложение. Так он думал с иронией, входя в зал. Инженерит третьего ранга, гордый обладатель золотого диплома в трезвом уме и твёрдой памяти без всякого принуждения идёт служкой в третьеразрядную гостиницу. Ой, простите, распорядителем, это ж совсем другой коленкор! «Сколь величественна глубина моего падения, — ухмыльнулся К. — То, что надо. С этим можно работать».

Он попросил у владелицы листок с карандашом, а в итоге получил целый блокнот в кожаном переплёте и самомисное перо. Заняв место в сторонке, чтобы никому не мешать, К. погрузился в наблюдения и записи.

В трапезной царило оживление. Обед как-никак. Яблоку негде упасть. Несчастная замарашка, которая, похоже, была здесь единственной подавальщицей, сновала между столов. Она постоянно путалась в заказах, отчего работный люд беспрестанно на неё орал и стучал кулаками по липким столам. Вышибалы торчали по обе стороны зала с отсутствующими рожами. Место тапёра пустовало. Наверное, он явится вечером, когда заведение превратится в распивочную.

К. обратил внимание, что для замызганных посетителей был отведён отдельный угол. Каждого вошедшего вышибала оценивал именно с гигиенической точки зрения. Если визитёр не проходил ценз, его отправляли в «грязный угол». Никто не возражал, но и радостью не лучился.

С кухни тянуло горелым жиром. Гремела и бахала посуда. Властным крикам вторили звонкие и виноватые. «Усердный командир — всегда охрипший, а подчинённый звонок и дураковат, — усмехнулся Катрион, которому предстояло примерить первую из ролей. Кричать на людей он, впрочем, не собирался.

Бардак затянулся на весь обеденный час, причём несколько посетителей ушли несолоно хлебавши, так и не докричавшись до Замарашки. Кухня не справилась.

После того, как харчевня опустела, К. уединился с хозяйкой за дальним столиком и поделился с ней наблюдениями и выводами. Лицо её, довольное в начале разговора — как же, нашла, на кого спихнуть ответственность, — по мере беседы вытягивалось всё больше. В итоге К. получил карт-бланш на бурную реформаторскую деятельность и принялся за дело.

Сначала он, пользуясь новыми полномочиями, выгнал одного из вышибал — крепкого, но с лицом наглым, тупым и самодовольным. Тот пообещал встречу тёмном переулке для продолжения разговора, но всё-таки удалился, пнув на прощание несчастное пианино. Зато второй сделался шёлковым и выразил готовность помогать новому распорядителю в любых начинаниях.

Затем К., который ненавидел дискриминасию, уничтожил «грязный угол», объединив два зала в один. В ответ на возражения хозяйки, которые сводились к тому, что трубочиста и гравёра нельзя сажать за один стол, К. отыскал в запасниках заведения ветвистые оленьи рога и прибил на стенку перед входом, неподалёку от щекастого портрета.

Отныне это была вешалка. Пусть гости при входе снимают верхнюю одежду — авось не до исподнего запачкались — и едят вместе. Если уж невырослики продолжат промеж себя делить, то здоровилам это только на руку будет. Реформу после здравых размышлений утвердили.

Далее новый распорядитель проследовал на кухню, где долго совал нос во все комоды, а также проверил остроту ножей и чистоту кухонной утвари.

Открыв пузатый ледник на атомическом ходу, К. недовольно покряхтел и спросил, знают ли на этой кухне о товарном соседстве. Ответом ему было удивлённое молчание.

Признаться, К. и сам разбирался в вопросе смутно, потому что все знания почерпнул из древней кулинарной синемы, на которую наткнулся в одном из бесчисленных архивов. Но даже этих обрывков хватило на то, чтобы через полчаса мясо в ле́днике не лежало вперемежку с овощами.

Далее К. распорядился отдраить все доступные поверхности. К делу подошли с неожиданным старанием, и результат получился на загляденье. Пока происходила большая уборка, путешественник залез по очереди в медные кишки плит и что-то там подвинтил, в результате чего пламя конфорок сделалось более ровным.

Следующим шагом стала инспекция вытяжки, которая, признаться, нового распорядителя не порадовала. Пришлось облачиться в предоставленное рваньё и прочистить воздуховоды. Теперь в обеденном зале запахов кухни не будет.

Отмывши лицо и руки, неугомонный распорядитель подозвал замарашку-подавальщицу и велел тоже тщательно — с мылом — умыться. Прогноз оказался верным — в чистом виде она оказалась пусть и не красавицей, то вполне миловидной девушкой. После этого К. поманил её за собой и как ни в чём ни бывало уселся за стол в обеденном зале.

— Подай меню, — распорядился он.

Естественно, никакого меню в заведении не оказалось. Пришлось вооружиться самописными перьями и терпением. Спустя час были готовы десять не очень аккуратных, но весьма информативных списков, причём участвовали все, включая хозяйку, а самой талантливой каллиграфисткой оказалась нескладная кухарка — женщина глубоко за сорок и с бородавкой на щеке. Поздравления она принимала в смущении. Кто бы мог подумать, что эта неказистая усатая женщина способна так краснеть. Результат живописных трудов К. повелел закатать в плёнку, чтобы обезопасить от жирных пальцев.

Оставшееся до ужина время К. потратил на организацию труда, благо древняя кулинарная синема оказалась настоящей энциклопедией знаний.

Склонившись над меню, путешественник заказал разом пять блюд и три напитка. Замарашка вытаращилась на него как на чудо заморское, и он пояснил, что за стол вполне могут сесть несколько человек разом, и не факт, что закажут одинаковые кушанья. Последняя мысль, похоже, повергла персонал в ступор. Бывшая замарашка убежала на кухню, а коварный К. тенью проследовал за ней.

Естественно, девушка перепутала всё что можно. Настала пора вытащить из шляпы следующего кролика. К. вырвал из блокнота листок, вручил его (и перо) подавальщице, и мизансцена повторилась. Только сейчас он требовал записывать каждый заказ. Слава Предкам, девица оказалась грамотной.

Уже на кухне К. шлёпнул исписанный листок на полку выдачи и прочитал короткую лекцию, суть которой сводилась к тому, что разделение труда ускоряет работу в разы. Полученные листки следует распределять среди поварят. Каждый отвечает за своё: один шинкует, второй варит или жарит. А главной кухарке следует осуществлять общий контроль и включаться в работу только в случае цейтнота.

— Чего-чего?

— Ох, Предки. Если случится запарка.

— Зажарка?

После достаточно сумбурных и продолжительных объяснений, когда стороны наконец поняли друг друга, метода была проверена в действии. Три разных блюда, пышущие жаром, явились на стол распорядителя, причём приготовлены они были так быстро, что удивилась даже сама кухня. К. снял пробу, поцокал языком и остался доволен.

Финальным аккордом К. вознамерился настроить многострадальное пианино, но, сняв крышку, понял, что инструмент механический — то есть способен играть сам по себе. Но зачем тогда нужен тапёр? Для колорита? Некуда деть чьего-то родственника? Вот и понимай, как знаешь.

Все время, пока К. наводил новые порядки, он доводил до персонала простую мысль: если коллега зашивается, а тебе нечем заняться, помоги. Даже если ты вышибала, а коллега — подавальщица. И тогда всё пойдёт как по маслу.

К. даже немного испугался, когда его окружили поварята, кухарка, подавальщица, горничная и вышибала — весь, если можно так выразиться, персонал харчевни. Нет они не начали возмущаться, обвинять новичка в том, что он походя сломал все устои. Они зааплодировали.

К. переводил взгляд с одного лица на другое. Помимо усталости от насыщенного рабочего дня в них читалась радость — потому что в лице нового распорядителя они получили камень в стоячее болото. Да, это сулило перемены. Скорее всего, хлопотные и неприятные. Зато внушало надежды, что жизнь будет меняться. Может быть даже к лучшему.

Тёплая волна разлилась по телу К. Он был на своём месте. Он был нужен.

2

Заведение матушки Ззз с энтузиазмом встретило вечернее нашествие городских трудяг, которые явились после рабочего дня. Ватага разгорячённых мужиков немедленно заняла все столы. У чумазых посетителей на лице было написано удивление — их не посадили, как всегда, в «грязный угол», как отверженных. Правда, пришлось снять верхнюю одежду и вымыть руки — такой была плата за равноправие.

Гости стучали по столам пивными кружками и поглощали в диких количествах жареное, печёное и солёное. По мере насыщения утроб начались байки, анекдоты и споры, а пространство окутал сизый табачный дым. Вечер шёл по накатанной — с одним лишь отличием: тандем из кухни и бывшей замарашки (которая уже успела испачкаться по новой) ничего не путал, заказы приносил вовремя, а блюда были необходимой кондиции. На пианоле долдонил тапёр — костистый мужичок с руками-граблями и огромными волосатыми ушами. Инструмент разливался нахально-деревенскими мотивами. Словом, довольными были все.

К. сидел за дальним столиком за кулебякой с рыбой — комплимент от благодарной кухарки — и едва ли не впервые после начала путешествия в нём зародилось чувство, что он дома. Чувство странное, непривычное и немного щекотное.

Наконец, К. сыто отвалился от стола и с удовольствием стал ковырять во рту зубочисткой. От кулебяки на блюде остались считанные крошки.

Тренькнул колокольчик. В залу зашли четверо. Поначалу на них никто не обратил внимания — это харчевня, тут всегда людно. Как вдруг один из визитёров поднял пистоль и жахнул прямо в потолок. Все замерли, не донеся еду до рта, а один толстяк даже свалился с лавки.

Из дула заструился вонючий дым. С потолка осыпалась извёстка. Стрелок, насладившись произведённым эффектом, обвёл медленным взглядом залу харчевни.

Это был долговязый и жилистый мужчина за сорок. На жёстком складчатом лице жили своей жизнью неожиданно добрые глаза. Щёки украшали клоки щетины. Одет он был в чёрную рубаху и штаны с подтяжками поверх коричневой кожаной жилетки.

— Надеюсь, не помешали? — сказал он хрипло. — Мы буквально на минуту. Решим один деликатный вопрос и можете продолжать жрать. Меня тут все… Почти все знают. Репутация моя известна: я не трачу зря чужое время и не создаю людям неприятностей сверх того, что они сами заслужили.

— Верно, — донеслось от столов, — Лентай спуску не даёт, но и не лютует.

— Вот меня и представили тем, кому я ещё незнаком, — ухмыльнулся гость.

Из-за его спины выглянул толстяк, в котором К. узнал поэта-обжору, которого не так давно он выпроводил из харчевни. Его ладонь была перебинтована. Злобный и при этом торжествующий взгляд поэта был прикован к новому распорядителю харчевни. Лентай ухмыльнулся и кивнул:

— У тебя две минуты, Зильбер.

Поэт самоуверенным павлином приблизился к К. и ткнул пальцем-сосиской в его шляпу:

— Вот. Это перо.

К. снял шляпу. За лентой действительно обнаружилось перо, о котором он совершенно забыл. К. извлёк вещицу. С тыльной стороны перо было снабжено крохотным цилиндром и тремя крохотными контейнерами — очевидно, для разноцветных чернил.

«Интересно, что будет, если написать письмо даме, используя вместо чернил любовное зелье?», — почему-то подумал К. и вспомнил о далёкой Дийане. Он мечтательно вздохнул и вдруг увидел сбоку цилиндра крохотный рычажок. Приглядевшись, К. рассмотрел недвусмысленный значок. Похоже, рычажок резко выплёскивал содержимое контейнера через кончик пера. К. почесал макушку. У него только что появилась мысль, что эту вещь можно использоваться не только для письма. Надо только экспериментальным путём понять, насколько далеко бьёт струйка. Наконец, он отвлёкся от раздумий:

— Поди ж ты, и впрямь перо.

Зильбер обернулся, беря в свидетели всех присутствующих:

— Он его украл. Это моя личная вещь!

— Значит, украл?

— Украл!

— Смелое заявление. После такого обычно случаются дуэли. Но я сделаю вид, что не обратил внимание на тон. Только поинтересуюсь, а свидетели у тебя есть?

Зильбер опешил, а потом посмотрел на матушку Ззз, которая выдержала его взгляд и не двинула ни единым мускулом.

— Мне нужно это перо!

— А почему именно это? — К. был сама рассудительность. — Пойди во двор да поймай курицу. Там перьев на целую роту писарей хватит. А то и на полк поэтов. Или не догонишь?

Зал захохотал. Похоже, Зильбера в городке не очень-то любили. Толстяк побагровел:

— Следи за языком, чужак. А то как бы кто не укоротил.

— Ты что ли?

— Найдётся, кому.

— Вот если этот кто-то вдруг найдётся, жду с нетерпением. Что же касается тебя… Знаешь, существует такая штука — зубной порошок. Его втирают в зубы, чтобы изо рта не воняло. Попробуй воспользоваться, и, может, люди будут внимательнее к твоим желаниям.

Новый взрыв хохота уже сопровождался аплодисментами. Ухмылялся и Лентай, который непринуждённо расселся прямо на столе, смахнув перед этим чью-то тарелку, а теперь с любопытством наблюдал за происходящим. Его мордовороты всё так же подпирали входную дверь.

Растерянный Зильбер обернулся на Лентая. Тот развёл руками, не переставая лыбиться — дескать, а при чём здесь я? Проблемы твои — вот ты их и решай. Мы тебя привели, слово дали. Теперь всё сам.

— Отдай… те перо. Оно мне дорого.

— Не аргумент.

— Это штучная работа!

— По мне, так обычная безделушка.

— Оно приносит вдохновенье.

— Вот и спасибо. Воспользуюсь. Давно хотел написать одной даме, да всё слов не находилось. Или ты думаешь, что вдохновение должно принадлежать тебе одному?

Постояльцы харчевни, неизбалованные представлениями, даже подались вперёд — чем кончится? Неужто обойдётся без мордобоя?

А главные актёры этого импровизированного театра стояли друг напротив друга. Курчавый пучеглазый толстяк с лицом растерянным и злобным да К., скрестивший руки на груди и поигрывающий зубочисткой во рту. Этот Зильбер… Да ведь он вспотел! И нижняя губа безвольно отвисла. К. презирал людей, наполненных звенящей пустотой, трусливых, никчёмных и тщеславных.

— Но это бессовестный грабёж!

— Неужели? Вы, сударь, покидая сие заведение в прошлый раз, обронили перо, действительно похожее на это. Я пытался вам его отдать, но, к сожалению, не догнал. Потом пёрышко куда-то замели при уборке. А это скромное украшение у меня на шляпе — совсем другой предмет. Никакого отношения к вашей утрате он не имеет. Вопросы есть?

— Э-э-э…

— Тогда пошёл вон. И чтобы больше я тебя здесь не видел.

Ни малейших угрызений совести наш герой не испытывал. Неприятный поэт получил по заслугам: задурил голову пожилой даме, объел уважаемое заведение. Опять же ведёт себя в чужом месте, за которое К. принял ответственность, вызывающе, да ещё и бандитов с собой притащил. Слизняк. К. развернул толстяка физиономией к выходу, ухватил за шиворот и поволок к двери. Остановить его никто даже не пытался. У самого выхода он разгладил поэту помятую одежду на спине и довершил проводы молодецким пинком, который и отправил наглеца на улицу. Потом поклонился аплодирующим зрителям и вознамерился вернуться на место, когда Лентай его остановил.

— Погоди, чужак. Аплодирую выступлению, высший класс, но пора поговорить о делах.

Тут-то К. и понял, что поэт был всего лишь поводом. Он посмотрел в добрые глаза бандита и не увидел в них ничего хорошего. Пистоль он так и держал в руках, хорошо хоть дулом вверх. А вот усмешка с морды исчезла.

— Видишь ли, тобой недовольны.

— Бывает.

— Проблема в том, что тобой недовольны серьёзные люди.

К. изобразил сдержанный интерес. Лентай медленно двинулся к нему. Кожаные ботинки скрипели при каждом шаге. Этот тип был уже совсем из другой оперы. Ходячая угроза, которая знает себе цену. И эти по-детски добрые глаза… Жуть!

— Понимаешь, маленький город — что-то вроде супа в кастрюле. Это такая штука, которая получается вкусной только тогда, когда есть правильный рецепт. Ну, ты меня понимаешь: кости, овощи, зелень… Иногда мясо. Всё в нужной пропорции. Городу нужен знающий повар, который за всем следит. Чтобы получался суп, а не помои. У этого города есть свой повар. Понимаешь?

— Короче говоря, я попал на творческий вечер поэтов и кулинаров. Интересно, стоит ли ждать кого-нибудь ещё? Фокусников там. Или шпагоглотателей…

Матушка Ззз, покинувшая свою конторку-веранду, делала страшное лицо, умоляя следить за языком. Посетители тоже замерли. Комедия закончилась. Намечался вестерн. Несколько завсегдатаев харчевни на цыпочках вдоль стенки устремились к выходу.

— Хорошо. Выражусь яснее. Это заведение и человек, на которого я работаю, давно нашли общий язык. Старуха платит, а мы следим, чтобы её никто не тревожил. Фирк, старуху кто-нибудь тревожит?

— Никак нет, — отозвался один из громил у входа. — Живёт как у Предка за пазухой.

Лентай медленно кивнул:

— До сегодняшнего дня собирал… взносы и следил, чтобы джентльменское соглашение соблюдалось, некий Киприд. Это здешний вышибала. Он тебе, чужак, знаком. Потому что не далее, как три часа назад ты его уволил. Ты — незнамо кто непонятно откуда. Понимаешь суть претензии?

— Так а кто недоволен-то?

Лентай обернулся в зал, будто для подтверждения своих мыслей: ну не идиот ли передо мной?

— Крот. Он не любит самоуправства на своей территории. Тем более, от чужака, который здесь без году неделя.

— Крот? Это подсадная утка что ли?

— Какая к дьяволу утка? Ты совсем что ли на голову ослабел? Крот — это крот.

— Крот — сожрёт! — гаркнули мордовороты у входа.

— А теперь послушай меня ты, Лентай, — придвинулся к собеседнику К. и смахнул невидимые пылинки с груди собеседника, — Двадцать четвёртый век на дворе. У нас беспроволочная связь, самоходные дилижансы, атомические батарейки. Прогрессивное и просвещённое время. Не средневековье, не Дикий запад какой-нибудь, если ты, конечно, знаешь, что это такое. Мы современные люди, а это — уважаемое заведение, за которое я отныне отвечаю. И вот заявляются какие-то бандюганы, требуют денег. Ну не чушь? В общем, слушай меня, Лентай. Пока я здесь работаю, ни ты, ни крот, ни суслик с канарейкой, ни прочие братья наши меньшие никакой дани не получат.

Мастеровой люд проглотил языки и постарался слиться с обстановкой. Ззз без сил оперлась о деревянную колонну и спрятала в ладонь посеревшее лицо. Держиморды на входе положили руки на оружие. Что же касается местного вышибалы, то, судя по выражению лица, он отчаянно жалел, что сегодня днём уволили Киприда, а не его. И так ему от этого стало грустно, что он спрятался под стол.

Глаза Лентая стали ещё добрее. Широкая улыбка разрезала лицо, а клоки щетины на щеках встали дыбом. К. понял, что сейчас его будут убивать. Никакого замаха или приготовления к удару не было. Просто в следующее мгновение он скрючился от тычка в живот. Второй удар пришёлся в скулу, отчего путешественника развернуло — как раз для того, чтобы каменный кулак пришёлся ему уже в печень.

Все действо заняло секунду, не больше, но эффект был впечатляющим: только что посреди зала стоял уверенный в себе дипломированный инженерит — и вот уже на полу лежит кусок отбитого мяса, который даже кричать не может, до того всё нутро перекрутило.

Ещё мгновение спустя К. очнулся в позе эмбриона на вощёном полу, и понял, что в своих остроносых башмаках, кожаной жилетке и штанах и судорожно ловит воздух ртом, а слетевшая шляпа замерла в стороне.

На харях бандитов у входа отразилось тупое торжество и гордость за вожака. Замарашка рванула было к упавшему К., но Ззз успела схватить ее за подол.

Лентай же нагнулся, ухватил путешественника за ногу и потащил к выходу, ласково приговаривая:

— С удовольствием дам тебе возможность лично высказать Кроту всё, что ты тут наговорил. Уверен, старик оценит.

Лентай совершенно расслабился, по волочил поверженного врага по полу харчевни, полагая, что вопрос решён — но, как выяснилось, зря. К. пришёл в себя и ухватился за массивную ножку неподъёмного стола. От неожиданности бандит потерял равновесие и плюхнулся на задницу, причём так неудачно, что вышиб себе дыхание.

К. этим воспользовался и со всей дури пнул негодяя по позвоночнику, в котором что-то отчётливо хрустнуло, а потом выхватил ствол у него из-за пояса. Это оказался не однозарядный пистолетик, как он опасался, а «клевер» — револьвер с барабаном на четыре патрона.

Громилы у входа даже не успели понять, что происходит, когда над их головами просвистели две пули, одна из которых сбила фальшивую гипсовую голову лося, и та рухнула на голову мордоворота, расколовшись на куски и подняв тучу пыли. Бандит по инерции сделал несколько неверных шагов и рухнул прямо на старое пианино, которое резануло пространство нестройных хором струн. Тапёр предусмотрительно свалился со своего крутящегося стула и спешно уполз в угол.

Второй бандит сориентировался и метнулся под защиту стойки с выпивкой, но выстрелить из убежища не успел — буквально за секунду до того, как он нажал на спусковой крючок, в зал влетело антрацитовое торнадо и вонзило когти в загривок громилы. Выстрел всё-таки грянул, но оказался неточным — выбитой из стола щепкой К. всего лишь оцарапало щёку. С изумлением К. узнал в ворохе иссиня-чёрных перьев ворону, похожую на драккар. Совершив неожиданную диверсию, птица выпустила мордоворота, в несколько взмахов преодолела зал и скрылась на втором этаже заведения.

Воспользовавшись нежданной помошью, К. нежно обнял Лентая за шею — так, что тот захрипел, — и выставил ствол пистоля в сторону спрятавшегося за стойкой бандита. Теперь Лентай и К. напоминали двух мотоциклетистов — диких разбойников, которые передвигались исключительно на грохочущих железных монстрах и были настоящим ужасом степей и перелесков. «Почему я в такой момент думаю о бесполезной чепухе? — подумал К. — И, главное, многомудрые Предки, как мало я знаю о реальном мире!»

— Фирк, твою мамашу, — гаркнул Лентай, — заканчивай палить!

— Вижу, у нас патовая ситуация, — подытожил К. — Знаете что, девочки? У меня предложение: разойтись миром. Только медленно и очень осторожно. Как вам такой расклад?

Кряхтя, Лентай и К., который теперь держал ствол у его виска, поднялись на ноги. Из-за стойки вылез Фирк. Вид у него был растерянный, а дуло пистоля смотрело в потолок.

Казалось, эпизод закончен, но Лентай оказался полон сюрпризов. Незаметно для возбуждённого К. он извлёк из потайного кармана ножичек со смешным лезвием — полпальца в длину. Пользуясь тем, что К. не сводил глаза с Фирка и не ждал подвоха от человека с дулом у виска, он молниеносным движением стукнул снизу по револьверу и тут же вслепую пырнул К. в щёку.

Пистоль вылетел у К. из руки, из раны брызнула кровь. Мгновенно развернувшись, Лентай хлопнул его ладонями по ушам, а потом зарядил лбом в нос — коротким, но чудовищно сильным ударом.

К. полетел навзничь, а мордоворот Фирк был уже тут как тут. Повинуясь красноречивому жесту босса, он поднял К. и шарахнул спиной о столешницу. Раздался звон бьющейся посуды. Оглушённый К. завёл руку назад, наткнулся на что-то, что оказалось графином, и швырнул прямо в самодовольную рожу Фирка.

Графин не помог, но стёр с рожи бандита гнусную ухмылку. К. толкнул здоровяка двумя ногами в грудь — будто скалу пнул. Следующим под руку попался столовый нож. К. метнул его Фирку в правый бок и попал. По рубахе расплылось красное пятно. Мордоворот вытаращился на рану, побледнел, попятился и приземлился на лавку.

Лентай проводил его равнодушным взглядом, но, когда повернулся к К., у которого всё плыло перед глазами, взгляд сделался стальным. Он ухватил К. за шиворот и потащил на себя:

— Мне плевать, что там у вас снаружи: атомный век, просвещённый абсолютизм или анархо-синдикалистская коммуна. Ты сейчас в Радостьвилле, а у нас свои законы. Ну-ка, взбодрился! — последовала хлёсткая пощёчина. — Пошли, я сказал! Крот уже заждался!

«Анархо-синдикалистская коммуна? Откуда обычный бандит знает такие вещи?», — удивлялся К, пока его влекла наружу непреодолимая сила.

Так бы и сгинуть путешественнику в когтях любознательного Крота, если бы не сковорода, которая со звоном впечаталась в макушку Лентая.

Бандит изобразил лихое движение, будто вот-вот пустится в пляс, закатил глаза и рухнул на пол. Уставившись на сковороду, будто первый раз её увидела, посреди прохода стояла замарашка. Её платье задралось, а передник перекосился. Снова раздался звон — это сковорода выпала из одеревеневших пальцев подавальщицы.

К нашему герою бросилась хозяйка заведения, и усатая кухарка, и чуть ли не все работники харчевни. К. сипел, отплёвывался и, не вполне понимая, что происходит, остервенело отпихивался от людей, которые хотели ему помочь.

В этот момент в окне появилась физиономия констебля размером с бочку — видимо, здоровиле с тонкими усиками и до синевы выбритыми щеками для этого пришлось присесть на колени, что не добавило ему настроения, поэтому его голос был откровенно злым:

— Эй, мамаша Ззз, что там у вас происходит? Что за грохот и пальба? А ну-ка все наружу! И чтобы никакого оружия в руках. Быстро, иначе запущу эвакуационный протокол.

— Доигрались, — пробормотала Ззз. — И надо же было в патруле оказаться именно засранцу Кардио. Девочки, мальчики, хватайте-ка оболтусов, которые испортили нам вечер. А я займусь моим глупым помощником.

На улице было по-вечернему прохладно. Кардио стоял рядом с гиротрибуной, чья фара озаряла две людские кучки — в одной сгрудились незваные гости, а другую составлял персонал «Z-z-z» во главе с незадачливым распорядителем, который на холодке пришёл в себя. К дыре в щеке он прижимал полотенце, предоставленное замарашкой.

— Ну, кто бы мог подумать! Стоит случиться беспорядку и новенький тут как тут! — молвил Кардио, которому К. не понравился ещё в участке во время регистрации.

Лентай, Фирк и третий безымянный громила стояли, щурясь. Они всем видом изображали людей при важном деле и в своём праве. Людей, которых мало того, что отвлекли, но ещё и оскорбили в лучших чувствах.

Констебль Кардио возвышался над кучкой невыросликов суровым горным пиком, сужаясь кверху. Именно так выглядят пятиметровые фигуры, если смотреть на них с высоты своего нормального роста. Позади него переливалась красно-синим единственная фара гиротрибуны, отчего Кардио представал тёмным зловещим силуэтом. Его напарник на всякий случай держал сборище под прицелом мушкетона с дулом-воронкой.

— Я хочу подать жалобу на беззаконие в этом заведении, — заявил Лентай. — Возмутительное происшествие, которому в нашем славном городе нет и не может быть оправданий. На нас напали и покалечили.

Громила, которому досталось от лосиной головы, потёр шишку. Поднялось облачко гипсовой пыли.

— И это если не считать немыслимых и гнусных оскорблений, которые для приличного человека хуже побоев. Верно я говорю, Фирк?

— Истинная правда, — ответил мордоворот. — Оскорбления были очень… оскорбительные.

— Ваши недомерочьи дела меня не интересуют, — отрезал Кардио, — Сами разбирайтесь. Желательно за городом, чтобы не мешать нормальным людям. Если потом приберёте тела, ещё лучше. Я реагирую на прямые обращения, и, как выясняется, есть четыре задокументированные жалобы на выстрелы и грохот. Поступим так. Тащить вас, недоумков, в каталажку у меня нет никакого желания. Поэтому вы, Ззз, и, ты, Лентай прямо сейчас заплатите штраф…

— … который таинственным образом окажется у тебя в кармане, — прошептала хозяйка корчмы-гостиницы, пока констебль называл сумму.

— Или будем действовать по процедуре — то есть по-плохому?

К., у которого всё ещё шумело в голове, предпочёл промолчать.

Кряхтя и стараясь не смотреть друг на друга, Лентай и Ззз расплатились, причём женщине для этого пришлось сходить в заведение и вскрыть кассу, а Лентай просто залез в кошелёк и достал деньги.

«Хорошо здесь устроился криминальный мир, — подумал К., — Денег куры не клюют и закона можно не стесняться. Главное, не тревожить покой мирных горожан-здоровил».

— Карди, мальчик мой, — прищурила глаза Ззз. — А ты, я гляжу, совсем осмелел на казённых-то харчах. На виду у десятка свидетелей вымогать взятку…

— Это не взятка, а штраф, — окрысился констебль, который уже успел отслюнявить долю напарнику. — А если я услышу ещё хоть одно оскорбление в адрес служителя закона, разговор будет совсем другим. Вы меня поняли, госпожа Здомпшир? Тогда разбегайтесь по своим норам, чтоб духу вашего недомерочьего здесь не было!

Подавальщица, кухарка, поварята и вышибала, от которого в драке было пользы ровно ноль, скрылись в недрах заведения. Пока Фирк и двое других безымянных громил усаживались в чёрный лакированный мобиль, припаркованный по соседству, Лентай задержался. Он посмотрел на К. и очень медленно провёл рукой по горлу. Глаза у него при этом были очень-очень добрыми.

3

— Ну и наворотил ты сегодня дел, сынок.

Ззз и К. сидели в его комнате. Точнее, К. лежал на кровати и морщился, а пожилая дама зашивала дыру на его щеке.

— Я разберусь.

— Разберётся он, балбес инициативный. А кто потом потащит твой труп в крематорий? Разворошил гадючье гнездо. По крайней мере, раньше эти мерзавцы меня не трогали. Только доили.

В голосе её, впрочем, не звучало ни гнева, ни осуждения. Скорее, интерес. К. разозлился:

— Как вас не трогают, я сегодня своими глазами видел.

Следующий стежок получился особенно болезненным. Может быть, случайно…

Замарашка подсвечивала операцию атомическим фонариком — штукой дорогой, редкой и наверняка единственной в хозяйстве Ззз. Вид у девушки был старательный и суетливый. Она постоянно пыталась поймать взгляд К., но, если вдруг привлекала его внимание, тут же отводила глаза.

— Что происходит? Ш-ш-ш, — К. скривился от очередного болезненного стежка. — Почему в городе такой бардак?

— Тихо. Не дёргайся и не болтай, а то язык к щеке пришью. Почему бардак? Потому что Радостьвилль — образцово-показательный город при жизненно важной мануфактуре. Вот государственные власти, а точнее то, что от них осталось, и не вмешиваются. Главное, чтобы вещества поставлялись в полном объёме и без задержек.

— Бред какой-то. Наоборот, стратегический объект должен быть под особым контролем. Какой хозяин станет терпеть самоуправство?

— А куда мы… то есть здоровилы, денутся? Они на этой дряни плотно сидят. Чувства для них вопрос жизни и смерти — в буквальном смысле слова. Ближайшая такая фабрика километрах в семистах отсюда. Но там свои… потребители. Так что Центр просто получает чувства в промышленных масштабах, а взамен защищает Радостьвилль от угроз извне. Пока идут поставки, внутренние городские дела федератам не интересны. Как там этот безобразник сказал? Суп в закрытой кастрюле. Кипит себе и кипит. Главное, чтобы поставки не страдали. А они не страдают.

— Но организованная преступность…

— Знал бы ты, на каком уровне она покрывается. Или ты думал, что контрабандные вещества напрямую с производства никому не нужны?

К. вздохнул:

— Ладно. Всё есть как есть. Не мы такие, жизнь такая. Но вы мне вот что скажите, хозяйка. Почему лично у вас в заведении бардак?

Ззз отстранилась.

— А ты думал, я всю жизнь только тем занималась, что держала занюханный пансион?

Пожилая дама замерла с иголкой в руке. Другой конец нити терялся в продырявленной щеке администратора и это немного пугало, учитывая тот факт, что Захариэлла заде Здомпшир, дама в летах, но очень непростая, явно разозлилась.

— Я, между прочим, титулованный биохимик… в прошлом. Стояла у истоков второй адаптации веществ. Лет тридцать назад. В Шанхайском «Менделееве», если слышал. Да куда тебе, сейчас такая молодёжь пошла, дальше носа ничем не интересуется. Я работала я там вместе с мужем — ты его портрет уже видел. На входе висит. Вот только…

— Коварное предательство и злобные интриги разрушили вашу карьеру.

— Посмейся у меня! Но отчасти ты прав. Интриги и предательство. Подлость коллег стала полнейшей неожиданностью для двух блистательных учёных. В итоге мы с супругом без гроша в кармане и с уничтоженной репутацией оказались здесь и два десятка лет держали это заведение вместе. Пока умница Проктр Г. Здомпшир не отправился к Предкам. Собственно, на этом человеке здесь всё и держалось. Поэтому после его кончины заведение пришло в печальное состояние.

Повисла пауза, во время которой матушка Ззз пыхтела от злости, а Замарашка уже и не знала, как направить луч фонарика, чтобы всем было всё видно. К. задал давно интересующий его вопрос:

— А кто такой Крот?

— Вот это умный человек непременно бы выяснил до того, как лезть в драку.

В ближайшие пять минут К. узнал, что Крот — это ночной кошмар радостьвилльцев, которым пугают непослушных детей. Что Крот отличается взрывным и беспощадным нравом. Что он непредсказуем, как погода в новембрии, но всякий его поступок неизбежно оборачивает ко злу. Что его до смерти боятся даже собственные приспешники. Что даже полиция и нобилитет опасаются перейти ему дорогу. Но самое главное — по городу циркулируют слухи, что Крот этот — самый натуральный людоед.

Словом, только безмозглый человек — Захариеэлла, конечно, не будет показываться пальцем, но тут уже правды не скрыть, она всегда себя наружу кажет, — так вот, только самонадеянный тупица полезет с таким монструсом в контры.

— Всё, я закончила, — подытожила Ззз и хищно перекусила нить.

4

— Не самый худший исход, — это сказал К.

Мягкий свет стенного бра заливал комнату. Путешественник замер перед зеркалом в напряжённой позе, прижав к виску нечто, напоминающее пистолет. У К. был вид человека, который вот-вот решится на что-то непоправимое.

— Даже не смей, — совиное лицо Вон-и-Гута в зеркале перепахано глубокими морщинами, но они не придают наставнику дряхлости, он словно родился с этими складками и бороздами. Вон-и-Гут курчав до невозможности, а его выпуклые глаза пронизывают насквозь. — Всегда есть более действенный способ. Нужно просто пробовать один вариант за другим.

— Я сделал выбор. Отступать поздно, — К. сильнее прижал холодную сталь к виску. В этот момент в номер постучала горничная, но К. её не услышал. Девушка открыла дверь, всмотрелась в полумрак, беззвучно вскрикнула — и ссыпалась по лестнице прямиком к Ззз, которая что-то строчила в расходной книге у себя за конторкой. Несколько торопливых слов на ухо хозяйки — и та, подобрав подол, метнулась вверх по лестнице к номеру своего распорядителя. По случаю чтения она была в своих «ближних», поэтому, открыв дверь, она увидела лишь смутный силуэт с пистолем у виска и услышала обрывок фразы:

— … вам меня не отговорить, наставник. Я уже всё решил.

— Не позволю! — матушка Ззз бросилась к К. — Чтобы в моей гостинице стрелялись? Отдай пистоль, отдай немедленно!

К. обернулся, увидел перекошенное от гнева лицо и начал хохотать. Ззз в недоумении отступила.

— Матушка, вы никогда не видели, как разговаривают по фонатому? Да, устройство связи действительно напоминает пистоль. В дуле у него слуховой динамик, поэтому нет ничего удивительного, что я прижал его к уху. Микрофон на витом проводке подносится ко рту левой рукой, вот смотрите. С правой стороны корпуса, там, где у револьвера барабан, расположена линза с лицом собеседника. Чтобы мне его видеть, нужно стать у зеркала. Да, такая вот странная конструкция. Не я, в конце концов, её придумал. Читал, что таким образом инженериты борются с людской зависимость от бесконечных звонков. А вы что себе навоображали?

Ззз с пылающим лицом отступила из номера, хлопнув за собой дверью так, что с притолоки посыпалась извёстка, а «ближние» очки чуть не упали с носа.

— Как ты успел всего за сутки привязать к себе эту забавную старушку? — наставник Вон-и-Гут сверлил подопечного совиными глазами.

— Вы будете смеяться, но я ничего специально не делал.

— Хорошо, продолжай в том же духе. А насчёт твоих планов…

— Решение принято. Ответьте, если я сделаю всё так, как вам описал, примете экзамен?

Наставник вздохнул:

— Ты никогда не искал лёгких путей. Но не забывай, что нужно всегда держать в уме то, как поступки повлияют на репутацию нашей лаборатории. Это самое важное. Что ж, если ты так упёрся, ладно… Договорились. Но послушай, сынок. Ты знаешь, я хороший физиогномист. Моя теория уже не раз подтверждалась практикой. Ты её помнишь: на лице человека, который станет участником из ряда вон выходящих событий, за несколько дней до этого появляется некая незримая печать. Рассмотреть её могут только люди, которые умеют, а, главное, знают, где искать знаки.

— Наставник, вы же сами учили меня этой методе. Конечно, я в курсе.

— Так вот сейчас, мальчик мой, я читаю на твоём лице именно эту печальную предопределённость. Тем более печальную, если учитывать, какой сложный путь ты выбрал. Это очень… необычное решение. Послушай, в этом городке вот-вот разразится беда. Тому свидетельствуют очень многие события, которые кажутся тебе незначительными.

Откуда он всё знает?

— И я опасаюсь, что ты можешь в грядущей катастрофе — а она, мальчик мой, весьма вероятна, — оказаться крайним. То есть, говоря проще, сгинуть.

Слова эти были неприятны, но справедливы. К. прекрасно понимал, что криминальный мир сегодняшнюю выходку ему не простит. Но, как ни странно, К. не чувствовал страха. Его переполняло ощущение свободы, он готов был нести ответственность за свои поступки.

К. улыбнулся:

— Я запомню… Ладно, что мы всё обо мне да обо мне. Как дела в нашем старом добром бункере? Матильда всё лютует?

— Куда ж она денется! Этой женщине в своё время так понравилось властвовать, что я с ужасом думаю, кем она будет руководить, когда, простите Предки, помрёт?

Наставник изобразил такую невинную гримасу, что К. от души расхохотался:

— А Дийана? Есть ли вести от неё?

— Вот сам и спросишь, когда вернёшься. Послушай, сынок. Тебе сейчас всё интересно, понимаю. Эффект новизны, знакомство с людьми, которые могут показаться достойными дружбы и даже любви. Но… — наставник сделался серьёзным, — это не наши люди. И не наша жизнь. Быстрее делай свои дела и возвращайся. Помнишь: «Нужна адаптация, чтобы заслужить работу»?

— Помню.

— Нет, повторяй за мной. «Адаптация для работы. Работа для адаптации. И всё будет хорошо…»

— «И всем будет хорошо».

— Вот и славно. Лаборатория скучает по тебе.

— А вы, наставник?

Вместо ответа Вон-и-Гут обрубил связь. А К. задумался, стоя перед зеркалом. Через минуту он очнулся от дум, спрятал фонатом в специальный чехол, убрал в походный чемодан и лёг на кровать, чтобы тут же заснуть сном человека, который всё сделал правильно.

5

В голове звучал назойливый и скрипучий голос наставника:

«Обязательно смотри в зеркало. Когда делаешь звонок — особенно. Не позволяй нервической атаке застать себя вдалеке от зеркала. И вообще смотрись в зеркало почаще. Тогда всё будет хорошо. Славненько. Верь мне. Тогда точно всё сложится нормально».

К. стоял между зеркалами, то и дело оборачиваясь от одного к другому, потому что в них творилась форменная чертовщина. Стоило ему потерять из вида хотя бы одно из них, как накатывала паника, что из холодной стеклянной поверхности за спиной вылезет какая-то мерзость, чтобы прыгнуть на него сзади. А для начала приветственно пощекотать…

Лицо покрылось плёнкой холодного пота. Зрачки расширились, а горло пересохло.

Из зеркала, откуда доносилось карканье Вон-и-Гута, послышалось хлопанье то ли иссиня-чёрных вороньих крыл, то ли парусов драккара. К. резко обернулся, но успел увидеть только тень, которая метнулась к открытому окну и исчезла в ночи.

Чортова ворона! Она как будто меня преследует!

Матушка Ззз похрапывала на своей веранде, задрав подбородок, Хохотушка Хи сопела в своей крохотной квартирке, положив по привычке голову на сгиб локтя и отставив руку с чувственной пластиной в сторону, а К. всё метался на мокрой простыне, что-то бормотал едва слышно, и никто — ни единая живая душа — не знал, что ещё снилось странному гостю города.

6

Неделя до дня открытых дверей на «Фабрике грёз» пролетела в хлопотах. Первым делом К. уволил оставшегося вышибалу — того самого, который при виде Лентая спрятался под стол. Понурый мордоворот отправился в каморку под лестницей, где квартировал, чтобы собрать вещи. Обещаний встретиться в тёмном переулке К. не услышал, но и без того было ясно, что он заполучил ещё одного недоброжелателя.

«Что-то я чересчур резво принялся заводить врагов», — подумал К.

В эти дни он познакомился с теми обитателями «Zzz», которых ранее не видел. Во-первых, Тося Жук и Бося Жук — два неразлучных тощеньких ребёнка лет одиннадцати. Они щеголяли в одинаковых курточках и коротких штанишках и ни на секунду не расставались с парусиновыми рюкзаками на бамбуковых рамках. У Тоси [УзМ1] вдобавок криво висели на маленьком носу странные очки — одна оправа круглая, вторая квадратная. Это дорогое и непонятно как очутившееся у бродяжки приспособление девочка берегла как зеницу ока. Она любила читать, причём почему-то исключительно в полумраке, поэтому очки стали для неё необходимостью.

Когда К. удивился необычной фамилии детишек, они только рассмеялись. Повалились навзничь на рюкзаки и смешно задёргали ручками и ножками — дескать, вот поэтому и жуки. Настоящей фамилии детей в Радостьвилле не знал никто. Они состояли при Ззз посыльными по мелким поручениям, а в качестве почётной обязанности каждое утро приносили хозяйке — с такой осторожностью, что забывали дышать — особенный ореховый пудинг с заварным кремом из булочной в северо-западном секторе. Это было что-то вроде ритуала, без которого Матушка Ззз не начинала день. Пока хозяйка совершала свой утренний гастрономический ритуал, дети возились в подсобке — то дрались, то играли во что-то исключительно интересное, а порой Бося рассказывал сестре страшные сказки, завывая на разные голоса. К., проходя мимо, останавливался, чтобы послушать немудрящие, но очень искренние истории.

История Жуков была загадочная, но очень короткая. Они просто в один прекрасный день (а случилось это почти год назад) вошли в город через южные ворота, те самые, что соседствуют с пищефабрикой. Потёрлись по улицам, хлебнули неустроенной жизни бродяжек, но перед тем, как на них наложил лапы вездесущий Крот, детей приютила матушка Ззз — душа настолько добрая, что было даже подозрительно.

Далее К. познакомился с угловатым и невероятно сильным невыросликом лет тридцати пяти по имени Кайло Минога, который стал новым вышибалой заведения. Ну как познакомился — лично ввёл в коллектив. Понимая, что в свете последних событий оголять тылы корчмы попросту опасно, К. написал объявления о новой вакансии, а Жуки расклеили по всему городу.

Мстительный К. лично сходил в «Усердие, труд и партнёры», чтобы сообщить склочному деду с раструбом вместо уха о новой вакансии. Дескать, ты, папаша, думал, что я выскочка с необоснованными запросами, которому ничто в этом городе не светит. А вот гляди-ка — нашёл работу, причём в уважаемом заведении. Более того, я теперь сам работодатель.

На объявление откликнулась дюжина соискателей, и выбрать из них толкового оказалось не самой простой задачей. Первыми явились несколько явных шаромыжников — субтильных и трусливых. Получили от ворот поворот и покорно убрались восвояси. Потом пришли какие-то кривые и косые субъекты, которых в приличном доме принять стыдно. Среди соискателей какого-то Предка затесался и бывший вышибала, который всю схватку с Лентаем провёл под столом. На закономерный вопрос К., какого ж ты рожна, чучело огородное, притащился туда, откуда тебя только что уволили, бывший мордоворот только мялся и отводил глаза. Наверное, решил, что люди Крота быстро разобрались со своевольным распорядителем, и явился в надежде, что сердобольная Ззз снова возьмёт его на работу. А тут такое разочарование.

На фоне этого сброда коренастый, плотно сбитый, а главное, дельно немногословный Минога смотрелся как бриллиант в угольной куче. Разумеется, на взгляд К., который любил дельный людей.

О своём прошлом соискатель почти не распространялся: дескать, восемь лет махал киркой в калийной шахте, но понял, что такими темпами скоро превратится в бесполезную развалину. Семьи не нажил. Детей, насколько знает, у него тоже нет. Полгода назад перебрался в Радостьвилль в поисках лучшей жизни, но так её и не нашёл. Перебивается на сезонных работах, занимает каморку в доходном доме и рад примкнуть к такому прекрасному коллективу. Порадовало распорядителя, что Минога не ныл, не жаловался на тяжёлую судьбину, а просто рассказывал — чётко, толково, пусть и несколько косноязычно.

Минога стоял перед К., который по-барски развалился за столом, уверенно и прямо — с расправленными плечами и руками в карманах. Жёлтые глаза пристально смотрели из-под тяжёлых бровей. Редкость для собеседников, потому что из-за глаз разного цвета собеседники К. обычно терялись, постоянно переводя взгляд от зелёного глаза К. на серый. Минога же излучал такую незыблемую основательность, что К. растаял.

Финальный вопрос прозвучал коротко:

— Выпиваешь?

— Упасите Предки, мастер. У меня даже от пива такая изжога, что прикуривать можно.

Минога был тут же принят на работу с окладом, который утвердила Ззз. К. попросил никому не говорить, что он лично прибавил к сумме, озвученной хозяйкой, ещё пятнадцать процентов. Он был уверен, что не ошибся. Душу грела мысль: буквально вчера я сам был на его месте — так что теперь возвращаю судьбе аванс.

Параллельно К. продолжал вникать в хозяйство заведения. Новая идея поначалу была воспринята хозяйкой холодно, но всё-таки получила одобрение. Суть состояла в том, чтобы унифицировать меню и готовить обеды заранее. Далее предполагалось упаковывать блюда в контейнеры и помещать в атомический ледник, дабы в нужный момент просто разогреть. Это должно было разгрузить кухню в обеденный час пик.

К. лично обошёл весь город, чтобы отыскать тару в достаточных для задумки количествах. Выяснилось, что с этим в городе беда. Радостьвилль был слишком кустарным. Товары передавались из рук в руки, завёрнутые в лучшем случае в тряпку или вощёную бумагу. Не было магазинов, где они бы лежали однотипно расфасованными и в больших количествах. К. было оставил надежду что-нибудь найти и подумывал раздобыть фанеры, чтобы лично наделать ящичков, когда на городском складе старых вещей наткнулся на целый штабель цветастых жестяных коробок прошлых времён.

Их не выкинули только потому, что не дошли руки. Ветхая до полупрозрачности Козалинда Тук, настоятельница архива и склада старых вещей, рассказала, что Предки хранили в таких коробках нижнее бельё. Или конфеты. Или бумажки с праздничными пожеланиями. А вообще знаете, молодой человек, надо разобраться с этим вопросом детальнее — пойдёмте-ка в архив, у меня есть мысль, откуда можно начать поиски… Еле-еле К. удалось избежать научных изысканий. В итоге под ручательство матушки Ззз он получил семьдесят четыре коробки, и этого хватило за глаза.

Ближайшая пара дней показала, что идея выстрелила. Посетители «Zzz» обрадовались возможности получать обеды быстро и в удобной упаковке. Многие пытались унести коробки с собой, полагая, что тара входят в цену. А что — удобные, крепкие, с несильно одетыми белозубыми девицами на крышке. Пришлось в обязанности только что нанятого Кайло включить надзор за жестянками, с чем он отлично справился.

Стоит ли говорить, что после реорганизации заведение заработало как часы. Матушка Захариэлла нарадоваться не могла на своего распорядителя и даже не разу не попеняла ему на драку с бандитами Крота.

Пользуясь нечаянным знакомством с ветхой Козалиндой, К. теперь всё свободное время пропадал в архивах — в полной гармонии со своими давними наклонностями. Ему хотелось побольше узнать о Радостьвилле.

Поначалу поиски шли бойко. Обнаружилась целая папка — её уголки будто бы погрызли мыши, но документы не пострадали. Вот официальная бумага федерального правительства о постройке фабрики веществ, единственной в этом регионе, а вокруг неё — городка на 10 000 жителей. Вот пара передовиц в местной газете, которая тогда звалась «Счастливые будни». Оказывается, городок-то старый — двести лет ему почти. Спроектирован был весьма известной фриланс-лабораторией «Оba`na`world». Типовой проект. Большую часть населения первой волны составили жители умирающего мегаполиса в двухстах километрах восточнее — к тому времени их уже пытались расселять всеми возможными способами. Новому миру были не нужны крупные города.

К. продолжил вгрызаться в заметки и всё больше недоумевал. Первоначально Радостьвилль был предназначен для нормальных людей — таких, как он сам. Но вскоре зависимые (люди, которые не могли чувствовать без веществ) начали резко прибавлять в росте. До 5 метров они выросли к четвёртому поколению. Городишко переоборудовали под новые габариты. А теперь здоровил подавляющее большинство. Бывших хозяев Радостьвилля, невыросликов, начали переселять в типовые посёлки по соседству. Но всякий раз, когда невырослики осваивались на новом месте, выяснялось, что расплодившимся здоровилам снова негде жить, и за этим печальным фактом следовал очередной переезд.

Дальше история славного Радостьвилля прервалась почти на полтора века. Свадьбы, некрологи, провинциальная светская хроника, происшествия и бытовые курьёзы, — всем этим подшивка «Счастливых будней» делилась охотно, но среди калейдоскопа пустяков никаких судьбоносных публикаций не было. Такое впечатление, что город просто почивал на лаврах и занимался ерундой, причём в отрыве от истории государства. Где материалы? Почему ничего нет? Козалинда пожала плечами: а зачем переливать из пустого в порожнее, бумагу тратить? И так все всё прекрасно помнят. В семьях славная история городка передаётся от деда к отцу, а от отца к сыну. Тем более, что передавать в тот период было почти нечего. К. даже задохнулся от возмущения — и это говорит архивариус?

Из бумажного забвения Радостьвилль вынырнул примерно полвека назад — именно с того момента в архиве возобновились публикации, которые могли пролить свет на общую картину. На тот момент на карте государства уже было рассыпано созвездие унигородов, где нормальные люди и здоровилы жили, контактируя друг с другом по минимуму. Сегрегация привела к большим неприятностям. Пока здоровилы едва сводили концы с концами, невырослики заняли причитающиеся их уму, воле, собранности и трудолюбию места во главе важных производств, включая жизненно важные. Иными словами, всё шло к монополизации рынка.

Увидев эту заметку, Козалинда пришла в ужас. Сначала порывалась уничтожить опасную публикацию, потом долго охала, обмахиваясь какой-то газетой и источая резкий запах сердечных капель. Только вопрос, а часто ли здоровилы посещают архив, успокоил взволнованную Козалинду, потому что ответ звучал коротко и ясно: никогда.

Когда здоровилы поняли, что критически важные отрасли страны попали в руки невыросликов, грянула война, которую можно назвать гражданской, учитывая, что происходила она внутри границ одного государства, пусть и донельзя рыхлого. В битву за выживание включились разные биологические виды — что-то вроде противостояния хомосапиенсов и австралопитеков, если не стесняться древних исторических аналогий.

Козалинду при виде таких измышлений снова чуть не хватил удар.

Многочисленность и физические возможности здоровил, казалось, не оставляли противнику ни единого шанса. Всё говорило в пользу того, что невырослики обречены, и речь шла о считанных неделях сопротивления, окончание которого ознаменовало бы собой геноцид маленького народца, но именно тогда остатки федерального правительства…

На этом дорожка архивных документов снова обрывалась.

На сердитый вопрос, что было дальше и где про это можно почитать, Козалинда потупилась и после недолгого сопротивления рассказала о пожаре, который уничтожил большую часть документального архива.

Но у вас же есть компьюсеры! Неужели к тому времени данные не были перенесены в надёжный формат «единоль», чтобы бесценные сведения заняли место на информационных перфокартах?

Этим занимался Вольтерий, оживилась ветреная старушенция. Такой милый юноша! Он всегда так трогательно краснел. К сожалению, Вольтерий успел сделать не много. Когда в архиве случился пожар, он героически сражался с огнём вплоть до прибытия пожарного расчёта, но, к великому сожалению, обгорел и вскоре погиб.

— А где в этот момент были вы? — спросил К., подозревая худшее.

— Ах, меня свалил приступ сезонной аллергии, — всплеснула руками Козалинда. — Я сидела дома на больничном. Знали бы вы, какие у меня в палисаде прекрасные настурции! Я как раз пропалывала эти чудесные цветки, когда случилась трагедия. Бедный Вольтерий, зачем вы мне о нём напомнили, я сейчас расплачусь!

К. в ответ только закрыл ладонью лицо.

Жемчужинами этой спокойной недели стали беседы с Хи, которая, конечно же, никуда не делась и не оставляла вниманием своего нового друга.

У них даже выработался некий совместный ритуал. По утрам К. просыпался от лучей сентембрьского солнца, которые грели лицо, щекотали ресницы и проглядывали сквозь веки красными пятнами. Потянувшись, К. умывался, одевался и спускался на первый этаж, где его ждал приветственный кивок Ззз, которая восседала за неизменной конторкой, робкая улыбка замарашки, которая вроде как начала следить за своей внешностью, и вкусный завтрак.

После трапезы К. поднимался к себе, чтобы увидеть в окне озорное лицо Хохотушки Хи в ореоле золотых кудряшек. Администратор прямо в одежде ложился на застеленную кровать, словно на сеансе у психоаналитика, Хи усаживалась по-турчански прямо на улице, подложив коврик под мягкое место, и они через открытое окно начинали неспешную беседу. Длились эти сеансы около часа. Хи читала ему книги и отвечала на вопросы. Или задавала вопросы сама.

К. рассказывал скупо. Да, он житель далёкой подземной фриланс-лаборатории, населённой исключительно невыросликами. Да, отправлен повидать внешний мир — обычай у них такой. Что-то вроде экзамена на зрелость. Юноши и девушки после обучения отправляются во внешний мир, познают его, заводят полезные знакомства, а по возвращении рассказывают обитателям лаборатории, что интересного произошло снаружи.

Хи тут же спросила, чем же таким занимается лаборатория? На что К. даже не поленился встать с кровати и подойти к окну, чтобы поднять палец и сказать, что это самый сокровенный секрет. Если проболтается, назад ему дороги уже не будет.

— Да как они узнают?

— Методы есть. И я бы не хотел испытать их на собственной шкуре.

— Хм. А разве само твоё происхождение не секрет? Ну, лаборатория, экзамены, всё такое?

— Конечно, нет. О нас знают все. Но чем меньше подробностей, тем полезнее для дела.

Хи, похоже, о себе тоже рассказывала не всё. Случались у неё приступы странной забывчивости, как тогда, на чёртовом колесе — когда рассказ поначалу лился щедрым ручьём, а затем поток подробностей уменьшался, пока от него не остались только общие фразы и междометия. Поэтому вопросы К. задавал осторожные и с подковыркой — а точнее, с двойным дном. Чтобы, отвечая на один невинный вопрос, Хи волей-неволей немного отвечала и на второй, замаскированный и действительно ему интересный.

Первом делом К. поинтересовался, уж не Хеольгой ли Хохотич её зовут. Девушка покраснела, потупилась и сказала, что да. Словно в этом было что-то постыдное.

— И за какие же такие заслуги в этом городе девиц представляют к званию «почетный гражданин»? — продолжил допрос К.

Она пролепетала, что за участие в исследованиях, то есть в эксперименте, но каком именно, не уточнила. «Ну и ладно, потом выясню», — подумал К., делая зарубку в памяти.

— А чем ты ещё занимаешься?

— Ввожу детей в чувственный мир, — совсем уж смутилась Хеольга, — То есть учу, как пользоваться веществами. Ты сам видел. А ещё помогаю… Ну, тем, кто нуждается в помощи.

Значит, волонтёр, решил К. Если по-нашему, по-бункерному, то восторженная дура.

Ещё его интересовало устройство, которое носили на руке все здоровилы. К. потребовал продемонстрировать пластину поближе, и Хи протянула руку в открытое окно, успев перед этим слегка надавить рычажок.

— Это сакс, — обьяснила она, смущаясь. — От слова саксофон. Ну, из-за всех этих клавиш.

Вблизи устройство К. сильно не понравилось. Не как типичный механизм, а именно это конкретное. Было оно старым, исцарапанным, местами гнутым и вдобавок не вполне исправным. Несколько клавиш попросту отсутствовали, а манометр радости бликовал треснувшим стеклом.

— Почему это у без пяти минут почетного гражданина сакс в таком печальном состоянии?

— Какой из меня почётный гражданин! — смутилась уже до предела Хи. — Я совершенно обычная. И сакс такой же, как у… большинства.

— А почему тебе не дают ничего кроме радости?

— Когда нужно для эксперимента, дают, ты не подумай. Вот сейчас у меня смущение есть. И грусть. Но запасы быстро кончаются…

— Почему?

— Дети…

И К. понял, что на уроках девушка отдаёт свои скудные запасы ребятне, потому что как обучить чувствам, не продемонстрировав их в действии? И ещё он понял, что никаких денег она за уроки не берёт, а взрослые радостьвилльцы воспринимают эти занятия как нечто само собой разумеющееся. Ну, учит и учит. Зато при деле. Нет, конечно, спасибо тебе огромное, Хи, низкий поклон, мы при встрече отвесим тебе вычурный комплимент, справимся о здоровье и настроении, даже искренне пожелаем всего самого лучшего. Но тебе же, Хи, ничего больше и не надо. Тебе, признаться честно, и наша благодарность ни к чему, потому что ты сама — нечто само собой разумеющееся. Очень странно делалось у К. на душе полает ких разговоров: ощущение неправильности и несправедливости выбивало его из колеи.

В этот момент ветер швырнул в открытое окно жёлтый кленовый лист, распластав его по лицу. К. смешно зафыркал, отряхиваясь, а Хи улыбнулась. Бледно, слабо, точно далёким эхом реального чувства, так, что и не разглядишь, если не вглядываться, самыми уголками губ, Хи улыбнулась. К. мог бы побожиться, что в последние несколько минут девушка не нажимала на рычажок радости. Помотав головой, путешественник вернулся к изучению загадочного прибора.

Это была латунная пластина с узорами-барельефами от запястья до локтя. Она крепилась на внутренней стороне руки толстыми брезентовыми ремнями. На саксе располагались двенадцать круглых циферблатов: десять были отведены чувствам. Ещё один представлял собой часы с будильником, а последний, двенадцатый, показывал уровень тормозина, о котором К. до сего момента ничего не слышал.

Хи объяснила, что в чувственном букете это базовое вещество. Оно понижает естественный эмоциональный фон человека до нуля, и уже поверх этого нуля после инъекций возникают химические чувства. Но зачем гасить естественные чувства, чтобы заменить их суррогатами, К. не понял.

Сверху прибор украшали одиннадцать рычажков. У каждого (они и вправду напоминали клавиши саксофона) было три уровня нажатия. Самый маленький — чтобы проявить мимолётное чувство, которое не продержится и минуты. Полезно для живого разговора.

Средний уровень — провоцировал более основательную эмоцию, которую человек хотел бы некоторое время держать фоном. Действовала она несколько минут и использовалась для того, чтобы не забывать, каково это — пребывать в определённом настроении.

Третий уровень, самый значительный, требовал для нажатия реальных усилий. Введённая таким образом доза меняла чувство на его максимально интенсивный вариант.

— Как тебе объяснить, — задумалась Хи, — Вот если у меня была радость, то на третьем уровне нажатия я получу уже восторг. Если гнев — то ярость. Желание превратится в похоть. Смущение — в жгучий стыд. А вина — в самоуничижение.

С разрешения Хи К. расстегнул пряжки ремней и снял пластину с руки, стараясь не натягивать красную трубочку, ведущую к вене. Чтобы не выдернуть, значит. Для него сакс оказался весьма тяжёлым — как будто компьюсер на себя взвалил.

Присев на корточки, он положил пластину на колени, а потом, отщёлкнув замочки, открыл служебный отсек. Внутри в бархатных углублениях на защёлках были закреплены одиннадцать ампул: десять разноцветных, в которых содержались чувства и одна с густой чернильной жижей — тормозином. Они были закупорены латунными пробками, от которых отходили трубочки, свитые в единую жилу. Связка вела к приспособлению, напоминавшему револьверный барабан. В зависимости от нажатого рычажка он перещёлкивался на нужную трубочку. С противоположной стороны смесителя выходила магистральная трубка — та самая, что заканчивалась в локтевой вене и отвечала за введение выбранного вещества в кровеносную систему.

Кроме того внутри сакса обнаружилась подпружиненная катушка с намотанным на неё шлангом, который с одной стороны заканчивался штуцером, а другой соединялся с барабаном. Эта система была нужна для обмена чувствами. Штуцер ввинчивался в специальное гнездо на саксе покупателя (или получателя), а потом при удержании нужного рычажка соответствующее чувство перекачивалось по трубке из устройства в устройство. Циферблат-манометр при этом показывал изменения в количестве вещества.

Поняв общие принципы, К. оценил лаконичную изобретательность неведомых мастеров и защёлкнул сакс, вернув его девушке.

Семь циферблатов уткнулись стрелками в нули и только три подавали признаки жизни: грусть, радость и смущение. Кончики соответствующих стрелок колебались на отметке 0,25.

К. пребывал в непривычных для себя растрёпанных чувствах. С одной стороны, ему было жаль Хи, с другой — он испытывал злость на то, что она позволяет окружающим так с собой обходиться. От третьей эмоции К. и вовсе сжал кулаки: это был гнев, адресованный городу, который позволил себе такое отношение к хрупкой кроткой девушке — той самой, которая участвовала в эксперименте, важном и несомненно болезненном, учитывая, в каком анемичном состоянии он встречал её время от времени. Той девушке, что учила детей и помогала ближним. Той, которую искренне любило большинство горожан.

Финал беседы вышел скомканным.

Расставшись с Хи, он некоторое время стоял в задумчивости, перекатываясь с носка на каблук и глядя в окно, а потом хлопнул себя по лбу: о самом главном-то я и не спросил! Зачем людям понадобилось гасить природные чувства в ноль?

Иными словами, какую роль в этом уравнении играет тормозин?

7

О зловещем предводителе преступного мира Кроте и его приспешниках всю неделю не было ни слуху ни духу. Разве что однажды по пути из городского архива К. встретил пошатывающегося Лентая, который, не таясь, тащил подмышкой кегу с надписью «разочарование». Не заметив К., бандит скрылся за дверью магазина с вывеской «Обмен веществ», откуда сначала раздавались крики, а потом и прогремели два выстрела, попортившие витрину. Естественно, К. вмешиваться не стал — но не потому, что боялся, а, скорее, по причине злорадства что к одной стороне, что к другой, кем бы она ни была.

Так что К. на время перестал ожидать опасность со стороны криминального подполья и только гадал, что за делишки проворачивает правая рука Крота.

Потасовка в магазине не стала из ряда вон выходящим событием. К заметил, что городок в последнюю неделю словно преисполнился нервозности, а потом и вовсе замер в напряжении. Здоровилы всё чаще закидывались веществами. Человек несведущий непременно бы решил, что они на взводе. То и дело на улицах вспыхивали перебранки, порой переходящие в драку. Невырослики ходили тише воды ниже травы. К. вспомнил слова наставника о грядущей беде — похоже, старый лис был как всегда прав.

К. запомнилась фраза Хи, созвучная его ощущениям. Во время последней встречи девушка сказала бесцветным голосом:

— Городу плохо. Я это чувствую, потому что очень его люблю. Радостьвилль словно на пороге тяжёлого выбора, и это меня пугает.

Он в ответ пробормотал, как будто не услышал её слов:

— Завтра непременно надень что-нибудь с длинными рукавами.

Глава четвёртая, в которой праздник оборачивается трагедией

1

Утро выдалось ясным и доброжелательным: сияло солнышко, по улицам была разлита безветренная прохлада, которая бодрила тело и заставляла петь душу. Шуршала ласковая листва, звенели птичьи трели — словом, город расслабился и впустил в себя праздник.

Хеольга снова была бледна, но другу заулыбалась радостно, подняла его на руки, чмокнула в щёчку, отчего тот поморщился, посадила на шею. К. с удовольствием отметил, что она выполнила просьбу, облачившись в синее платье простого фасона, но очень изящное. Косой срез чуть ниже колен подчёркивал стройные ноги, как и белоснежные босоножки на невысокой платформе с пояском-нимбом на лодыжке. Поверх платья была надета приталенная блузка с рукавами до запястий — как он и просил.

— Для девицы, которой не на что купить химию, ты на удивление хорошо одета, — не удержался от шпильки К.

Словно опровергая его слова, Хеольга коснулась клавиши под рукавом, и её щеки немедленно запунцовели:

— Это не я. Это мадам Бонер, владелица ателье-мануфактуры. Я просто однажды ей помогла… случайно. И теперь она никак не угомонится — чуть ли не каждую неделю шлёт мне новые платья и духи. Я уж и просила этого не делать, и ругалась с ней — никакого толку!

Надо же, в этом городе нашёлся хоть один человек, знающий, что такое благодарность!

— Запомни, — поднял палец К., — никогда нельзя ни перед кем оправдываться! На шею сядут. Причём не как я, а по-настоящему.

— Спасибо, — сказала внезапно посерьёзневшая Хеольга. Это застало К. врасплох.

— Хватит болтовни, — провозгласил он. — Если нас ждёт праздник, то не будем заставлять его ждать.

Духом праздника Радостьвилль был сегодня охвачен целиком. Это читалось в каждой нарядной улице, на каждом встреченном лице. На центральной площади гостей встречал лично градоначальник — он жал руки, улыбался и махал идущим, всячески демонстрируя горячую причастность к торжеству. Это был с иголочки одетый и очень представительный толстяк с такими бакенбардами, что в них могла бы свить гнездо пара грачей.

От центральной площади цепочка празднующих тянулась в северо-западном направлении, пока, миновав несколько кварталов, не выходила на станцию транскиосков №7. Путь завершался у трёхэтажного здания «Фабрики грёз». Справа и слева маршрут был огорожен столбиками с лентой. Снаружи прохаживались ходулисты в экзотических костюмах. Они бахали в барабаны, дудели в вувузелы, а те, чьи руки были свободными, рассыпали конфетти и пускали шутихи. На пенни-фартингах с неправдоподобно большими передними колёсами катили толстяки с золочёными лицами. Надрывались горластые трубы. Промеж ряженой публики лавировали констебли на самобеглых трибунах с пустыми, но внимательными глазами.

Наша парочка в составе маленькой толпы влилась в толпу большую и очутилась на площади перед заводоуправлением, над крышей которого вращалось гранёное кольцо со сменяющими друг друга надписями: «радость», «счастье», «уныние», «гнев», «страх», самосохранение, «обида», «благодарность», «любовь», «сладострастие», «вдохновение», «мечта». Каждая надпись светилась собственным цветом.

С мачт, похожих на леденец на палочке (каждую венчало название определённого чувства) к брусчатке были протянуты разноцветные ленты. Связки разноцветных воздушных шариков рвались вверх. С высоты струились конфетти.

Толпа на площади перед зданием наслаждалась. Невидимый оркестр взрывался бесшабашными цирковыми мелодиями. Пахло жареной кукурузой и сахарной ватой. Все вокруг кричали, смеялись и хлопали в ладоши, и К., которого, признаться, слегка укачало, порадовался, что в профилактических целях он загодя проглотил пилюлю против приступа.

Естественно, Хеольга немедленно купила взъерошенный ком сладкой ваты и поделилась со спутником, отщипнув немаленький клок. Они болтали, она смеялась, К. нечаянно ей липкий клочок лакомства на нос, отчего девушка и чуть не лопнула со смеху.

В этот момент сквозь гомон К. услышал яростную перепалку. Метрах в двадцати от них подпрыгивал от злости празднично одетый горожанин. Он кричал и грозил кулаками, вот только на его месте К. поостерёгся бы высказывать претензии, потому что напротив поблескивало на солнце нечто удивительное и явно опасное.

К. тронул Хи за ухо и попросил приблизиться.

— Дядюшка Кварц! — всплеснула руками девушка.

«Похоже, у неё тут полгорода дядюшек», — с раздражением подумал К. и замер с открытым ртом.

Это было стальное существо ростом со здоровилу, но шире раза в три. Толстенные ноги с коленями как у кузнечика, вывернутыми наоборот, и почти куриными стопами. Одна ручища в металлической перчатке тыкала пальцем в горожанина, а вторая то и дело с лязгом сжималась в кулак. Бочкообразный торс из сияющего металла, инкрустированный дорогим деревом, то и дело выпускал струи пара.

Вот только не человек это был, а костюм. Тулово вместо шеи и головы заканчивалось платформой, ощетинившейся рычагами. За ними восседал в креслице пожилой безногий невырослик в серо-зелёном колете. Его талию пересекал широкий пояс с тысячей карманов. Из левой глазницы «дядюшки Кварца» торчала штука, похожая на подзорную трубу, а череп до ушей обвивал полуобруч, который затем уходил вниз и пролегал под подбородком — словно челюсть держал.

— Ты чего мне продал, Кварц? — орал горожанин. — Твоё денежное дерево — сплошной обман!

— Ты забываешься, Дитр, — голос у механического старика переливался из одного тембра в другой. — Если следовать инструкциям, на дереве вырастают самые натуральные купюры.

— Так-то оно верно. Но цветёт твоё механическое растение раз в месяц, а удобрять его нужно такими же купюрами, только измельчёнными! Я подсчитал: на это уходит больше денег, чем потом вырастает.

— Так я ж тебе не денежный станок продал, — переливался Кварц, — а красивый сувенир.

— Ты не уточнял!

— Инструкцию надо читать, дубина! А теперь пошёл прочь, иначе так засвечу, что потом за механической челюстью явишься.

— Прекратить скандал! — гаркнул, рассекая толпу, констебль, который подъехал к спорщикам на самобеглой трибуне. — Иначе оштрафую обоих.

— Я в своём праве, — крикнул Кварц, и бочкообразное тулово пыхнуло в горожанина паром. — Патент на торговлю есть. Инструкцию к каждому товару прилагаю. Все вопросы к этому скандалисту.

— В праздник положено веселиться, а не дебоширить. Пока только предупреждение. Потом будет штраф. Ты меня услышал, Дитр?

— Я ещё доберусь до тебя, Кварц! Попомни мои слова. Чёртовы недомерки — один обман от вас!

Здоровила, плюясь и фыркая, смешался с толпой. Уехал и констебль — дальше блюсти закон и порядок. А вот Кварц сначала сплюнул, а потом самодовольно ухмыльнулся.

— Привет, дядюшка Кварц, — звонко крикнула Хи.

Мехатон с лязгом, скрипом и грохотом развернулся на голос:

— Малышка Хи! Рад тебя видеть.

К. едва успел скользнуть на землю. В следующий момент полумеханический гигант обнял девушку своими стальными лапами — вопреки опасениям К. очень осторожно.

— Спасибо за те шестерёнки со свалки, малышка. Ты мне очень помогла. Подожди-ка...

Стальные пальцы пошарили в огромной кожаной сумке, висевшей на бедре.

— Да что ты, дядюшка! — всплеснула руками Хи на волне радости. — Не надо денег. Я ж по-соседски. И потом, мне Огастеус помогал.

Глядя на самодовольное и спесивое лицо Кварца, К. понял две вещи. Во-первых, пожилой невырослик считал ниже своего достоинства лично копаться на свалке и не гнушался помощи хрупкой девушки. Во-вторых, Огастеус совсем недавно составлял заметную часть жизни Хеольги. Настроение резко упало.

— А это что за субъект? — спросил Кварц, указывая на К. — Я его не знаю.

— Новенький. К. Он остановился у матушки Ззз и теперь служит у неё распорядителем.

— Старуха всё играет в богадельню. Привечает всякий сброд. Не закончится это добром, помяни моё слово.

— Рад познакомиться с коллегой, — улыбнулся К. протягивая руку. — Вы ведь инженерит, верно?

Высоченный мехатон с лязгом наклонился, навис над путешественником, и на К. уставился злобный взгляд:

— Какой я тебе коллега, недомерок? Я полноразмерный член общества. А ты так — пыль под ногами. Я бы с тобой и говорить не стал, если б не малышка Хи.

К. побагровел, и Хи успокаивающе погладила его по голове. Словно ребёнка:

— А что это за дерево такое, дядюшка?

Кварц самодовольно ухмыльнулся:

— Новый эксперимент. Испытываю метод сортировки мелких объектов.

— На нём правда деньги растут?

— Нет, конечно. Тут в чём экивок: корни нужно удобрять рваными ассигнациями. Обрывки пневматической силой всасываются внутрь «ствола», там сортируются в гальваностатическом облаке, распределяются по узору и склеиваются обратно в целые билеты. Потом сворачиваются в трубочку, протягиваются сквозь полые ветви и проталкиваются наружу. Вроде как листва. Исключительно тонкой работы диковина.

— Тогда почему денег уходит больше, чем потом вырастает?

Кварц развёл руками:

— Технология мелкой сортировки пока несовершенна. Большой отход. Ничего, здоровилы проспонсируют, и я доведу её до ума.

— А вы плут, дядюшка!

— Но-но. Я честный изобретатель. Что ж я теперь — бедствовать должен? Ладно, малышка Хи. Старый механик, конечно, всегда рад с тобой поболтать, но торговля не ждёт. Когда ещё в одном месте соберётся такая прорва дураков! Эй, «инженерит», а ну-ка стой.

К. поднял голову. В следующий миг в его физиономию вляпалось что-то прохладное и мокрое, похожее на глину. Парень отшатнулся и принялся отфыркиваться и вытираться, а механик, ухмыляясь, уже прятал деревянную миску. На поверхности «глины» осталась вмятина от лица.

— Что вы себе позво…

— А, не переживай, — Кварц теперь был сама любезность. — Слепок это. Для полиции. Гвидро забыл при регистрации, вот — попросил меня исправить оплошность. Малышка Хи, проследи, чтобы твой, хех, «инженерит» об этом не болтал. Зачем позорить старика Мульченштайна.

— Но зачем вообще нужен отпечаток моего лица?

— А вдруг какое преступление совершишь? Раз, и полиция наделает по слепку бюсты розыска и расставит по городу. Чтобы быстрее поймали, значит. Это куда надёжнее каких-то там портретов «Их разыскивает полиция».

Кварц ухмыльнулся и подмигнул.

К. достал платок и вытерся, а потом позволил Хеольге снова усадить себя на плечи. Кварц тут же о них забыл и заорал переливающимся голосом:

— Механические товары! Ручная работа! Облегчат жизнь и порадуют глаз! Заставь соседа лопнуть от зависти! Механизмы для работы и дома, которые вам ещё незнакомы! Налетай — только сегодня шедевры от Кварца за бесценок!

— Неприятный старик, — пробормотал К., когда они достаточно отдалились.

— Да что ты! Он, конечно, ворчун, но такой милый. Одним словом, великий талант!

— А почему безногий?

— Дядюшка Кварц ветеран. Ноги потерял в Вестнордском сражении — подорвался на мине.

— А с голосом что?

— Надышался хлором в Семидневном стоянии. Ему выжгло голосовые связки и трахею. Дядюшка потом три года не мог говорить. Но ведь он гений! А гении не пасуют перед трудностями. Поэтому дядюшка сделал себе новый голос. У него теперь в горле эолова арфа. Отсюда такое странное звучание. Мне его так жалко, когда есть жалость. Он так трогательно рассказывает о своём прошлом…

2

Праздник продолжался. В ожидании начала торжественной части здоровилы разделились на кучки и разбрелись по площади. А вот невыросликов практически не встречалось — из опасения, что затопчут и по причине ненадобности химических чувств. Живых эмоций хватало.

— Ты слышал? На федератской хорде какая-то авария. Или теракт, — кричал один здоровила другому.

— И что?

— А то, балда, что все рейсы отменили! Ни одного дилижатома в ближайшую неделю!

— Вот отрыжка Предков! Значит, и туристов не будет? Сурьёзный убыток!

— Ты-то ладно. А мне в ближайшем дилижатоме должна была приехать партия товара. Половину багажного отделения выкупил. Как теперь быть? В лавке куча предзаказов!

Наконец, праздник начался.

Лысый ухоженный хлыщ перед входом сообщил, что, дескать, начинаем и попытался анонсировать культурную программу. Но публика его просто смела, и наёмному комедианту пришлось убраться в сторону со словами: «День открытых дверей открыт. Давайте дадим волю чувствам».

О нём мгновенно все забыли. Толпа всасывалась в ворота заводоуправления, как к себе домой. К. вспомнил, что это столпотворение ежегодное, а значит, все знают, чего ждать и куда идти.

Заводоуправление проглотило наших героев, не подавившись. К. верхом на Хеольге миновал несколько коридоров, лестниц и мостовых переходов между зданиями, пока они не очутились в просторном помещении, освещенном по-хирургически ярко.

Ангар был трёхуровневым. По периметру его окружали три галереи. В двух местах они прерывались платформой лифта — чтобы можно было перемещаться между ярусами.

Пахло сложным букетом — ноздри улавливали и цветочные ароматы, и фруктовые, и те, которые невозможно определить сходу. Фоном струился тяжёлый нефтяной запах — К. почему-то подумал, что именно так пахнет тормозин.

Середину цеха занимало хитросплетение автоклавов, чанов, перегонных ёмкостей, хитро изогнутых труб, проводов и гофрированных шлангов. Механизм, похожий на змеиное гнездо, пыхтел, свистел и вибрировал. Тут и там по нему были рассыпаны манометры, термометры, циферблаты контроля смесей, вентили и переключатели. Выглядело всё так, будто было смонтировано сто лет назад и с тех пор только латалось да подкрашивалось.

Кое-где свистели утечки, на которые никто из персонала внимания не обращал. К. ощутил растущий гнев. Хуже наплевательского отношения к механизмам может быть только… Да ничего не может быть!

Гости Дня открытых дверей толпились в стеклянном помещении, которое вдавалось в пространство цеха на втором уровне, подобно рубке на корабле. Вдоль стен перемигивались консоли управления, а контролировали оперативную ситуацию несколько здоровил. На гомонящих гостей они не обращали никакого внимания.

В помещении было не то чтобы жарко, но очень душно, отчего многие гости обмахивались веерами, то и дело прикладываясь к бутылкам с пивом или водой.

Лысый ухоженный хлыщ со входа материализовался и здесь — всё с той же культурной программой, которую никто не хотел слушать.

— Что-то эти ребята совсем не похожи на химиков, — сказал К., указывая на здоровил в белых халатах. Халаты были приталенными и походили на белые фраки. На головах работников торчали странные шляпы-цилиндры, которые внизу оканчивались очками-гоглами. Челюсти закрывали маски-клювы респиратусов. Люди-птицы церемонно вышагивали вдоль верхней галереи цеха, словно не работали, а танцевали.

Внизу, в пространстве между серебристых чанов и змеевиков порхали другие сотрудники, тоже здоровилы. Они делали вид, что крутят регулировочные вентили, но улыбались при этом так демонстративно и ненатурально, что К. отчетливо почувствовал разлив желчи.

— Они и не химики, — сказала Хеольга тихо. — Даже не работники мануфактуры. У настоящих такого выражения лиц не бывает. Директор-распорядитель нанимает актёров из местной гильдии лицедеев. Говорят, они тут за день зарабатывают больше, чем на сцене за полгода. И почти весь гонорар берут чувствами.

На верхней галерее терзал духовые инструменты немноголюдный оркестр.

— А эти тоже из театра? — К. показал на галерею с музыкантами. Они сделали паузу и теперь синхронно вытирали платочками красные лица.

— Нет. Это филармония. Наверное, тебе стоит знать, что бо́льшая часть настоящих сотрудников — невырослики. Видишь в дальнем углу стремянки? Они легче переносят жару и чад производства. И стоят дешевле. Но в праздники их меняют на норма… на больших людей. Директор говорит, что это увеличивает продажи.

— Проклятый город.

Меж тем на лифте-платформе поднялся здоровила, облачённый в нечто похожее на костюм шеф-повара. Он широко улыбался, кланялся и тряс сжатыми в замок руками — такой гладенький и прилизанный, что казался пластмассовым болванчиком с нарисованной причёской.

— Тот самый директор-распорядитель фабрики, — шепнула Хи.

Справа от него мялся искривлённый субъект с бородёнкой пружинками, а слева застыл широкоплечий, но коротконогий крепыш с презрительным взглядом.

— Дамы и господа! — протрубил директор в микрофон, свисающий на шнуре с потолка. — Спасибо, что пришли на сто сорок пятый ежегодный день открытых дверей. Я тронут. Спасибо!

Толпа взорвалась овациями.

— Но перед тем, как я начну… Вы, наверное, задаётесь вопросом, кто же это рядом со мной?

Толпе было совершенно безразлично, но из вежливости она изобразила заинтересованный гул — лишь бы формальность была побыстрее улажена.

— С удовольствием представляю вам моих коллег. Это директор, — он кивнул в сторону искривлённого субъекта, — директор Фабрики грёз достославного города Мечтбург. Мастер… эмм… Бжорклунд. Гуз Бжорклунд, поприветствуем.

Субъект поклонился, отчего перекрутился самым немыслимым образом, словно у него разом сломались все кости. В его воспалённых глазах отчетливо читалось: «Быстрее бы кончился этот цирк».

— А это — мой коллега из прекрасного Сан-Пожелана. Мастер Леоберт Наварр. Прошу любить и жаловать.

Крепыш поклонился, изобразив на лице снисходительное презрение. На этом директор счёл формальности исполненными. Несмотря на широкую улыбку, во время представления коллег он не выглядел ни искренним, ни довольным, словно и сам не очень понимал, как на его празднике оказались конкуренты.

— Директоры других фабрик? — удивился К.

— Раньше такого не было, — ответила растерянная Хи.

— Почётные гости — прошу, друзья, ещё немного аплодисментов — прибыли посмотреть на наш праздник. Давайте не откажем им в удовольствии и покажем Радостьвилль в лучшем свете! Итак, вот какая у нас сегодня программа: сначала краткая лекция о том, чем мы все здесь занимаемся, а потом — бесплатная де-гу-ста-ци-я! И сюрприз в самом конце.

На последних словах публика взорвалась аплодисментами.

— Сегодня вы первыми попробуете новые чувствосочетания. Восторг гарантирую! Заодно можно будет обновить чувственный багаж, — он подмигнул, — по сниженной цене!

Гости снова устроили овацию.

— Официальная часть будет короткой. Вы и так прекрасно всё знаете.

К. нахмурился. Он не знал ничего.

— Наш город — не просто город. Эта фабрика — а мы сейчас в одном из трёх цехов, самом большом — снабжает чувствами весь центральный округ страны. Мы с вами незаменимы, помните об этом!

Публика снова взорвалась аплодисментами. К. осмотрелся. Его взгляд остановился на троице, которая воспользовалась тем же способом передвижения, что и он с Хи — только довела его до абсурда. На плечах у жилистого Лентая гнездился невырослик с длинной спиной. А на его шее восседал квадратный тип в небесно голубом кителе с эполетами и аксельбантами, в чёрном цилиндре и чёрных перчатках. На шишковатой физиономии красовался длинный сломанный нос, перечёркнутый шрамом. На самом кончике носа еле держались чёрные круглые очки. Водянистые глаза, поймав взгляд К., нырнули ему в самое нутро, отчего он похолодел. Квадратный тип криво ухмыльнулся, блеснув стальными зубами, но в этот момент трёхэтажная конструкция покачнулась, и он от души съездил тростью по среднему звену — то есть по невырослику с длинной спиной. Тот ойкнул, а вот Лентай не сплоховал, и пусть и с красным от натуги лицом, но всё же выровнял шаткую конструкцию, после чего тоже уставился на К. своими добрыми глазами.

По обе стороны от квадратного типа замерли двое здоровил, которые внимательно и быстро зыркали по сторонам. «Телохранители», — подумал К., начиная понимать, что очень уж непростым был этот возрастной господин со стальными зубами. Опять же Лентай рядом... Уж не знаменитый ли это Крот собственной персоной? К. сделалось не по себе.

Директор «Фабрики грёз» продолжал восторженную речь:

— Большая часть из вас или работает здесь, или состоит в семье нашего сотрудника. И это здорово! Наша политика — что произвёл, то и заработал! Поэтому мы платим не деньгами, а чувствами. Усердные сотрудники и члены их семей никогда не знают дефицита в эмоциях. Они живут полной жизнью!

— А чем платят невыросликам? — поинтересовался К. у Хохотушки Хи.

— Тоже чувствами. В соотношении один к трём. То есть в три раза меньше. Они потом их сами продают норм… таким как я.

— Именно благодаря нашей фабрике Радостьвилль на хорошем счету у государственных властей. Буквально на днях мы закончили перевооружение производства и готовы представить новые рецепты. Но хватит слов. Добро пожаловать на дегустацию!

Толпа здоровил ломанулась из рубки в бескрайнее пространство ангара. Нашим героям хватило ума двинуться в числе последних. В цеху людская масса немедленно разделилась на кучки и обступила лотки, на которых теснились многочисленные кеги с манометрами. Бочонки были подписаны. Началась давка. Продавцам приходилось прилагать максимум усилий, чтобы их не повалили вместе с лотком. Здоровилы тянули трубки штуцеров к кегам, привинчивали их, и в саксы маленькими порциями пшикало соответствующее чувство.

От гвалта и гомона звенело в ушах. Наконец, компаньонам удалось пробиться к одному из столиков. К. всмотрелся в надписи.

«Лёгкое плотское желание на фоне желудочной сытости» — гласила одна.

«Весеннее нетерпение с ноткой осенней нежности» — предлагала вторая.

«Мечтательность, оттенённая удивлением и снисхождением» — интриговала третья.

«Весёлый гнев с лёгким послевкусием близкого удовлетворения» — резюмировала четвёртая.

«Уязвлённое ликование, постепенно переходящее в робкую надежду».

И ещё десятка два изысканных, по крайней мере, с точки зрения составителей, сочетаний. «Какая-то дурацкая мешанина», — подытожил К.

Хи утопила на два щелчка рычажок радости и схватила себя за немедленно порозовевшие щёки:

— Букетные оттенки! — воскликнула она. — Я хочу попробовать. Можно?

Лоточник приглашающе махнул рукой. Хи вытянула штуцер из своего искалеченного сакса и привинтила к клапану кега, на котором значилось:

«Счастье от дружбы и готовность её решительно защищать».

Лоточник повернул краник.

Соединение пшикнуло. Стрелка одного из циферблатов на руке Хи дрогнула и чуточку оторвалась от нуля.

«Странный выбор», — подумал К.

Хи разорвала соединение, и шланг со штуцером втянулся в сакс. Девушка нетерпеливо тронула соответствующую клавишу. Вздрогнула.

Лоточник-здоровила наклонился и поднял зеркало. В нём отразилось лицо Хи и К. Взгляды их встретились. Глаза девушки горели таким теплом и нежностью, такой заботой, что на мгновение он даже поверил, что порыв идёт от души, а не является результатом химической реакции.

— Малыш-буква, хочешь попробовать?

— Я? Мне-то зачем?

— Ваше м-м-м… племя тоже употребляет чувства, — вклинился профессионально доброжелательный лоточник. — По-другому, но употребляет.

— Хорошо. Давай тоже дружбу. Только без примесей, чистую, — К. вдруг стало интересно самому ощутить то, что чувствовала сейчас Хи.

Лоточник нацедил граммов десять в крохотный стаканчик и протянул путешественнику. Тот залпом опрокинул стопку.

Сначала К. ничего не почувствовал. Потом по телу разлилась тёплая волна. Он понял, что дороже Хи у него никого нет на целом свете. К Предкам наставника Вон-и-Гута и вечно недовольную хозяйку бункера Матильду! Даже вечно сидящий в сознании образ далёкой Дийаны померк и размылся. Его охватила уверенность, что он сделает для Хи всё что угодно. Поможет. Утешит. Пусть даже ценой собственной жизни прикроет спину. «Ага, если будешь сидеть в её рюкзаке», — съезхидничал кто-то трезвый на грани сознания.

Через минуту эффект ослабел, ушёл в фон, зато всколыхнулся желудок.

— Довольно частый эффект, — пояснил лоточник, глядя на побледневшего К.

— Хи, где здесь туалет? — сдавленным голосом спросил К.

Получив разъяснения, он слез на пол и осторожной походкой человека, который боится себя расплескать, скрылся в лесу здоровильских ног.

3

Поток здоровил у лотков поредел — большинство получило желаемое и теперь разбрелось по ярусу. Дегустировать. Наслаждаться. Витать в облаках. Лица сделались довольными, безмятежными, почти человеческими.

Живая многоножка Крота в это время встретилась с директором-распорядителем Фабрики Грёз, с которым они обменялись парой вежливых реплик. Со стороны Крота говорил невырослик с длинной спиной, а предводитель преступного мира, сидевший у него на шее, только всхрапывал и хмурился. После взаимных политесов в карман директора из руки всё того же подручного с длинной спиной перекочевал тугой конверт, а директор зарумянился, широким жестом обвёл цех, кивнул и что-то прошептал в ухо Кроту.

После этого многоножка принялась расхаживать от лотка к лотку. Крот всякий раз влезал без очереди, молотя несогласных тростью, и по крохотной капельке, чтобы только смочить кончик языка, пробовал ассортимент чувств, при этом что-то бормотал то одобрительно, то пренебрежительно, с неизменно брезгливым лицом. Наконец, резюмировал:

— Першпективная дрянь. Клиенты оценят. Ладно, idiotas, хватит терять время, — и троица, покачиваясь, покинула фабрику.

Через десять минут вернулся К. Под жилеткой у него что-то бугрилось. Он достаточно быстро отыскал Хи, которая мечтательно уставилась на перегонный куб с надписью «Химиосити-130» в глубинах цеха. Наверное, что-то ещё продегустировала.

Он привлёк её внимание и потребовал отвести в уединённое место. Удивленная девушка посадила путешественника на плечи, и они переместились в комнату отдыха для персонала, о чём сообщала дверная табличка.

— Что случилось? — спросила она, ставя К. на кресло.

— Представляешь, здесь даже в клозете дискриминасия, — К. пытался расстегнуть бугрившуюся жилетку. — Три кабинки для здоровил и только одна для нормальных людей. А ведь большинство сотрудников из наших, ты сама говорила!

Наконец, он справился с пуговицами и вытащил из-за вытащил пазухи новёхонький сакс.

— Что это? — оторопела Хеольга, — откуда?

— От верблюда. Короче, закончил я свои дела, вылезаю из кабинки, взбираюсь по лесенке к раковине, чтобы помыть руки. Смотрю — лежит эта штуковина. Какой-то здоровила снял, представляешь? Наверное, чтобы не запачкать. Или не намочить. Там как раз в одной из кабинок кто-то песни распевал. Короче, я открыл, — он отщелкнул фиксаторы и распахнул устройство, — и вуаля: все десять ампул под завязку! И тормозина до пробки.

— Зачем ты это… взял?

— Уж точно не для себя. Мне великовато будет.

И протянул устройство Хеольге. Она отшатнулась, уставившись на новый сакс со страхом, словно это был трофей с тела поверженного врага. К. вдруг разозлился.

— Снимай уже свою рухлядь. Не пристало без пяти минут почётному гражданину носить такую дрянь.

— Это… мне? Я не возьму!

— Не испытывай мое терпение. Если сама не можешь о себе позаботиться, это сделаю я! Давай бери и надевай побыстрее. Сюда в любой момент могут зайти.

Хи в растерянности взяла чужой сакс. На её лице отразилось что-то вроде «я просто посмотрю, это ведь ещё не преступление?», но почти сразу же небесного цвета глаза распахнулись от восхищения. Было, чем залюбоваться: тщательно отполированный благородный металл покрывала изящная филигрань. Все циферблаты на максимуме: сожаление, радость, решительность, обида, умиление, страх, нежность, гнев, зависть. Десятый манометр был подписан литерой Х.

— Надевай, кому говорят. Это подарок.

— Но ведь тот человек…

— Посмотри на сакс. Его бывший хозяин себе полфабрики купит, если захочет. И не почешется.

— Но это же воровство!

— Не воровство, а справедливое перераспределение ресурсов — под мою ответственность. Прекрати испытывать моё терпение. Надевай.

— Здесь монограмма. Это именная вещь. Если меня с ней увидят…

— Именно для этого тебе и был нужен длинный рукав, дура, — уже совершенно вышел из себя К.

Кто знает, обратила ли девушка внимание на подозрительную предусмотрительность спутника, граничившую с предвидением, но её высокий лоб перечеркнула вертикальная морщинка. Спустя несколько мгновений она, наконец, сдалась. Сжав губы до белизны, Хи сняла собственный сакс, потом застегнула на руке новый, не обратив внимания, что спутник, запихивает подальше под кресло старый. Ещё раз осмотрела шикарную вещь — К. мог бы поклясться, что лицо девушки тронула то ли тень благодарности, то ли отзвук радости от нежданного подарка. Подключила главную жилу к разъёму инъектора, который опоясывал локтевой сгиб и, наконец, опустила рукав, скрыв от посторонних взглядов опасное приобретение.

— Нам пора. Нельзя, чтобы кто-нибудь что-нибудь заподозрил.

И они вернулись на галерею — как раз вовремя.

— Самое время для сюрприза от «Фабрики грёз», вы не находите, друзья? — завопил директор-распорядитель, развёл руки и что есть силы хлопнул в ладоши.

Погас свет. По бокам помещения зажглись софиты. Труба с дырочками, пересекавшая ангар сверху, вдруг засвистела, забулькала, и в воздух хлынули блестящие разноцветные струи. Они соединялись в неповторимые букеты, переплетались, смешивались, искрили. Они образовывали волшебных птиц, гроздья цветов, калейдоскопические узоры. Изящные звери, сотканные из струй, расхаживали по воздуху.

— Какая красота! — вздохнула Хи, безошибочно тронувшая под тканью рукава нужный рычажок. К роскоши люди привыкают подозрительно быстро — даже такие скромные и достойные.

Вздох восхищения прокатился по толпе здоровил. Волшебное представление продолжалось всего минуту.

А потом прогремел взрыв.

Глава пятая, в которой К. официально оказывается вне закона

1

Сначала в середине цеха набухла огненная вспышка. Стальные чаны раскрылись, как бутоны, из перегонных ёмкостей прыснули чувства. Трубы завязало узлом. Декоративных рабочих разметало.

Потом раздался немыслимый грохот. Нутряной стон рвущегося металла сменился визгом и скрежетом, на который наложилась уже форменная какофония звуков. В мешанине звучали звон стекла, скрежет рвущегося металла и вой освободившегося газа. Миг спустя всё потонуло в ватной тишине, которая не принесла облегчения.

Взрывная волна выбила дух из здоровил на втором ярусе и побросала их куда попало — одни с воплями улетели с платформы, другие с чавканьем приложились о препятствия, третьи слепились в многорукий человеческий ком, чтобы прыснуть по сторонам уже частями, четвёртые укатились неведомо куда визжащим перекатиполем. Стены покрылись потёками разорванных тел. Включилось аварийное освещение, и красные тени побежали по предметам.

Хи и её спутника приложило о клёпанную металлическую стену снаружи зала управления. Сверху брызнули стёкла единственного длинного окна.

К. отключился, а когда пришёл в себя, совершенно оглохший, почувствовал острую боль в боку.

С протяжным стоном он расстегнул жилетку. Из бока торчал металлический штырь длиной с локоть. В глазах потемнело, но К. усилием воли заставил дурноту отступить. На рану он смотреть не стал, побоялся, что поддастся панике. С хрипением вдохнул, сжал зубы, схватился за железку и с чавканьем выдрал из себя. Тело взорвалось нестерпимой болью, и он взвыл сквозь судорожно сжатые зубы. Наклонившись, он всё-таки посмотрел на рану. Выглядела она жутко, но, к счастью, железка воткнулась в бок с самого края, а это значит, что важная требуха не должна была пострадать.

В этот момент он понял, что лежит на чём-то мягком. Повернув голову, он понял, что растянулся поперёк живота Хохотушки Хи. Она лежала изогнутая, вес на локте, привалившись к железной стене. Глаза были закрыты. Из шеи и плеча хлестала кровь. Выглядело всё очень плохо.

К. вскочил. Перед глазами заплясали звёзды. Он хлестнул девушку по щеке. Голова качнулась — и больше никакой реакции.

— Хи, очнись.

Он оглянулся по сторонам. Разноцветные струи из автоклавов поливали их ярус. В воздухе стоял туман бурого цвета, который бывает, если смешать сразу много цветов. В тумане шевелились силуэты здоровил, переживших взрыв. К. понял, что они надышатся адской смесью и от этого понимания почему-то стало зябко. Точно злое предчувствие кольнуло.

Он ещё раз хлестнул девушку по бледному лицу. Кроме красного отпечатка на щеке ничего не изменилось. К. попытался зажать девушке раны, но только изгваздался в крови. Что же делать?

Он понял, что главное — не поддаваться панике и не пускать в себя отчаяние. «Не раскисай, соберись, подумай! Наверняка решение есть!». К. продолжал прижимать ладони к ранам девушки, но руки так и норовили соскользнуть.

Здоровилы в грязном тумане, метрах в двадцати от К., прекратили шевелиться. Они начали дёргаться, а затем хохотать, плакать, махать руками и ногами. Вот один подполз к краю яруса, что-то заорал, хлопнул себя по ушам и, перевалившись через ограждение, полетел вниз. При этом он заливисто смеялся.

Вот могучая тётка нечеловеческим усилием подняла субтильного мужичка-здоровилу и принялась целовать взасос. И только когда тот заорал от боли, К. понял, что женщина его не только целует. Она ест его губы.

Ещё один здоровила принялся вальсировать по платформе. Всё бы ничего, но при этом он пытался разорвать ногтями собственное горло.

В паре метров от него оборванный мужчина раздевал женщину, у которой была разможжена голова. Он всё пытался снять с неё юбку. В штанах у него бугрилось. При этом мужчина плакал, хохотал, рычал и тряс головой.

Чуть в стороне, теряясь в тумане и вытянув вперёд руки, бродила кругами пухлая дама средних лет. Вот она споткнулась о дёрганого насильника и упала лицом вниз. Тот зарычал, оставил труп в покое и прыгнул на неё сзади, чтобы тут же ухватиться за пояс юбки и попытаться её содрать. Слюна летела от его лица во все стороны.

К. понял, что, когда обезумевшие разберутся друг с другом, они обратят внимание на них, и случится это с минуты на минуту. Надо было срочно уходить.

Внезапно К. озарило. Он. закатал рукав, прикрывающий сакс девушки, пальцы пробежали по клавишам и остановились напротив решительности. Он напрягся и вдавил рычаг на все три щелчка, очень надеясь, что получит в результате что-нибудь вроде неистовства, которое сыграет роль адреналинового укола.

Так и случилось. Хи приподнялась с шумным вдохом и выпучила глаза. Правая рука тут же потянулась к шее и зажала рану.

— Добро пожаловать обратно, — скривился от боли К. — Нам надо бежать отсюда.

— Что это было?

— Адское шоу! Кто-то взорвал ко всем Предкам эту дурацкую фабрику! Посмотри на меня. Слышишь меня? Видишь, сколько я показываю пальцев? Хорошо. Теперь отрывай рукав. Я не смогу — очень уж у вас ткань на одежде толстая. Да не этот рукав. На другой руке. Ты не должна светить саксом. Особенно сейчас.

Хи схватилась за плечо блузки и с усилием дёрнула. Материя затрещала, но выдержала. Девушка рванула ещё раз, и рукав оторвался по шву.

— Теперь разрывай вдоль, — приказал К.

Через минуту у него в руках были две зелёные полосы. Он вскочил Хи на колени и принялся обматывать ей шею. Ткань мгновенно намокла, но кровь перестала хлестать из раны. Вторая полоса ушла на то, чтобы перебинтовать руку.

— О, Предки, у тебя тоже кровь!

Плевать, царапина.

Насильник на платформе так и не сумел сорвать юбку с упитанной дамы, потому что пояс перекосился и врезался в тучные бока. Он с нечеловеческим воплем свернул ей шею и вскочил на ноги, озираясь в поисках новой жертвы. Целующаяся женщина доела лицо партнера и, спихнув его с платформы, тоже принялась вертеть головой. Даже танцующий мужчина оставил в покое —своё горло. Ему тоже стало интересно, что же происходит вокруг? С кем ещё можно потанцевать?

В этом момент все трое увидели нашу парочку.

К. и Хи сразу поняли, чем это грозито — достаточно было вглядеться в тупые хищные лица, на которых не осталось ничего человеческого. Возможно, здоровилы придут в себя и снова станут верной женой, примерным семьянином, уважаемым мастером своего дела или любящим отцом. Но сейчас в выпученных глазах плескалось безумие.

Существа, которые только что были людьми, медленно двинулись на наших героев.

— Быстрей! — крикнул К. — Если попадём в их лапы, они нас просто растерзают.

— Да, — выдохнула девушка, — сейчас. Секунду.

К. схватил в одну руку железяку, которая чуть не отправила его к Предкам, а в другую — ладонь девушки, едва стоявшей сейчас на ногах. Хи рывком поднялась на ноги, пошатнулась, но не упала. Они медленно, спотыкаясь, побежали к двери, ведущей в рубку управления фабрикой, туда, откуда и началась экскурсия, обернувшаяся катастрофой.

Тройка здоровил взвыла хором — радостно, алчно, злобно — и бросилась за беглецами. У женщины-гурманки лицо было в чужой крови, насильник тянул вперёд руки со сбитыми костяшками, танцор вытянул истерзанную шею.

В несколько прыжков беглецы влетели в центр управления. Хи с размаху хлопнула дверью, но она не закрылась полностью — хрустнула пальцами насильника, который успел просунуть в проём руку.

Хи подавила рвотный спазм и упёрлась спиной в дверь. Дверь эта была с окошком наверху, которое, естественно, взрыва не пережило. Сейчас в него лезли лица танцора и целующейся дамы. Своё место в окошке пытался занять и насильник, чью руку защемило дверью, но это, похоже, его совершенно не волновало. Им было тесно в разбитом оконце, но они давили и тянулись вперёд, хрюкая и визжа от возбуждения. К. стало по-настоящему страшно. Он понял, что эти существа не чувствуют боли, а силы их как минимум удвоились.

Танцор дотянулся ртом до золотистых кудряшек Хи, и теперь жевал их и всасывал как макароны, морщась от щекотки. Хи визжала. Ей едва хватало сил, чтобы удерживать дверь. Впрочем нет, не хватало. Дверь под давлением трёх обезумевших здоровил сантиметр за сантиметром открывалась, сдвигая стремительно теряющую силы девушку. К. с тревогой посмотрел на спутницу. Лицо её побелело как полотно, она едва стояла на ногах, но продолжала вжиматься спиной в окаянную дверь.

— Да что с ними такое? — в отчаянии крикнула Хи.

— Всё из-за этого тумана. Там вся ваша чёртова химия смешалась. Что там внутри них сейчас творится, даже представить страшно!

К., хоть и едва стоял на ногах, бил прихваченной железякой по рукам, которые всё лезли и лезли в приоткрытую дверь. Хотелось бить трубой по тупым физиономиям, но он не мог дотянуться до окошка. Вдобавок его не оставляло ощущение, что это тоже не поможет. В дверной проём уже можно было с трудом, но протиснуться, и только факт, что нападавшие, наглотавшись тумана, отупели до предела, ещё спасал наших героев. Ещё пара секунд, троица сумасшедших проникнет в машинный зал, тогда беглецам конец.

— В сторону! — заорал К., которого кольнуло предчувствие.

Хи едва успела скользнуть под защиту стены, К. прыснул в другую сторону— и в этот момент прогремел второй взрыв, который принёс спасение. Троицу безумцев подхватило могучей невидимой рукой, пронесло сквозь дверной проём и шмякнуло о противоположную стену. Они повалились в одну кучу сломанными куклами. Вслед за ними, превратив дверной проём в пролом, влетел шипящий котёл.

К. повернулся к девушке. Она закатила глаза и начала сползать по стене. Похоже, три щелчка решимости выдохлись. В глазах вдруг защипало — я что, плачу? — К. смахнул солёную влагу рукавом и подбежал к Хи. По всему выходило, что ей нужно отвесить хорошую оплеуху, вот только поди дотянись, если ты вдвое ниже ростом. Поэтому он просто со всей силы ущипнул её за бедро. Девушка открыла глаза. Похоже, обморок пока отменяется. Сфокусировалась. Взяла его за руку.

— Бежим! — заорал К. сквозь ватную пелену в ушах. — Бежим-бежим-бежим!

И они побежали по коридорам, лестницам и мостовым переходам, чудом уворачиваясь от всё новых и новых безумцев, надышавшихся грязного тумана. Они неслись, не обращая внимания на препятствия: кого-то сталкивая вниз, кого-то отпихивая от себя, где-то проскальзывали, немыслимо изогнувшись, в просвет между тянущимися руками, оставляя обрывки собственной одежды в сжатых пальцах здоровил. На опустевшую площадь перед заводоуправлением они выскочили, словно с обрыва сиганули. Грязные, пыльные, с ног до головы окровавленные, в драной одежде. Дыхания не хватало, лёгкие жгло и кололо в боку, в рану словно вгрызалось зубастое чудовище, но К. понимал, что если ему так несладко, то девушка и вовсе бежит на последнем издыхании, а когда заряд искусственной бодрости иссякнет полностью, она просто рухнет замертво. Поэтому он всё подгонял и подгонял её, дёргал, ругался и щипал что есть силы.

Они бежали, взявшись за руки, по пустой площади заводоуправления. Все украшения, ленты и прочая праздничная чепуха казались теперь издевательством. Поднявшийся ветер разделял это возмущение, потому что трепал и полоскал мишуру, дёргал и завивал ее в кольца. Погода резко испортилась. Набежавшие тучи устроили солнцу кучу-малу, а потом и вовсе похоронили под собой. С неба упали первые капли.

— Что там случилось? — надтреснутым голосом спросил… нищий?

Оборванный здоровила с картонкой, привалившийся к стволу фигурно подстриженного дерева, щурился на бегущих.

— Убей меня Предок! Непохоже на фейерверк…

— Ага… фейерверк! — хрипел К. — С тяжкими телесными… и самовывозом… на кладбище!

— Вам здорово досталось, но всем ли так повезло, как вам? Это вопрос. Мальчик, а не подашь ли монетку несчастному Хуго Боозу?

Вот это наглость!

Поравнявшись с нищим, он содрал с шеи шнурок с оставшимися монетами.

— Лови! — задорно крикнул К., у которого раненый бок стрелял, как неисправный глушитель. — Выпей за наше здоровье!

Бооз, в котором, на первый взгляд, с трудом держалась душа, ловко поймал связку:

— Спасибо, маленький друг доброй Хеольги. Но мне сегодня нельзя. Можно я воспользуюсь твоим советом через неделю?

Нищий остался позади. Они бежали в остановке номер семь. К ней как раз с тарахтением приближался пустой транскиоск. Позади раздался третий взрыв. К. на бегу оглянулся: от трёхэтажного корпуса Фабрики отделился угол и медленно рухнул, рассыпавшись в пыль.

2

Серый цилиндр транскиоска остановился, скрипнув тормозами.

Выехала косая лесенка. К. взвился по ней на верхний ярус. Хи, буквально на глазах терявшая силы, казалась неподъёмной, но совместными усилиями всё-таки взгромоздилась на здоровильское кресло. Локтями она упёрлась в стойку, опоясывающую киоск, и тут же уронила голову на грудь.

Транскиоск утробно задребезжал, медленно тронулся и набрал скорость. В кольцевой витрине открылась форточка:

— Что-нибудь желаете на дорожку? — начал невырослик в фартуке и осёкся. — Предки, это же Хохотушка Хи? Эй, что с вами? Вам плохо?

— Друг, — крикнул К., — не найдётся нашатыря или чего-то в этом духе?

Невырослик помотал головой.

— Разве что уксус.

— Больница хоть по пути?

— Да, тут совсем рядом.

— Ну так прибавьте ходу!

— Невозможно! Тут автоматика.

К. сплюнул и обернулся к спутнице:

— Хи! Не теряй сознания! Потерпи, мы уже близко!

Ответа он не дождался. К. чертыхнулся и вскочил на стойку. Снова закатал ей рукав и вдавил решительность до третьего щелчка. Хи воспрянула, но глаза её остались мутными, а изящно очерченные губы задрожали. Похоже, вторая доза подействовала гораздо слабее. Это означало, времени осталось совсем мало. Но ведь если бы он не украл для неё этот дорогущий сакс, она бы осталась на уничтоженной фабрике. По всему выходило, что его преступление спасло девушке жизнь.

С неба грянул косой ливень. Стало темно.

— Поговори со мной, — потребовал К. — Не уплывай.

— Я опоздала на урок, — ватным голосом сказала Хи. — Дети останутся без знаний. Мне надо бежать.

И вознамерилась встать. В её состоянии это означало грохнуться на мостовую на полном ходу. К. за плечи усадил девушку обратно в кресло. Снова хлестнул по щеке. «Кажется, это начинает входить у меня в привычку». Взгляд Хи немного прояснился, поэтому К. начал задавать вопросы, не задумываясь, о чём говорит, просто озвучивал первое, что придёт в голову:

— Когда мы бежали, кто это был на тротуаре? Нищий? У вас в городе есть нищие? В двадцать четвёртом-то веке?

— Да… Но они полезны для города… К тому же они не настоящие…

Она закашлялась. Изо рта показалась кровь, надулась пузырём и лопнула мелкими брызгами. Плохо, очень плохо. Возможно, повреждены внутренние органы. Неужели он пропустил при осмотре какую-то рану? Неудивительно, учитывая панику и суматоху. К. нахмурился и продолжил —нужно было, чтобы она не замолкала:

— Не настоящие?

— Кто?

— Ты говорила про нищих.

— Это не нищие. Это члены, кхе-кхе, гильдии Доброхотов. Отбывают… наказание… кхе… за небольшие провинности… Временно… Пока не отработают ущерб…

— А этот… Ты его знаешь? Что он натворил?

— Дядюшка Хуго? Да. Он слаб на горячительное. Он тихий… Но стоит ему напиться… Несколько лет назад поджёг архив…

Уж не в том ли пожаре погиб юный Вольтерий? Хи кивнула невысказанным словам:

— Погиб один юноша, архивный работник. Полиция сразу указала на Хуго, им даже искать не пришлось. Бедняга спал на тротуаре, через дорогу от пылающего здания. Народ хотел его крови. Но за несчастного Бооза вступились власти… Лично бургомистр. Сказал, что негоже губить оступившегося человека… И пусть по вине жалкого пьянчужки, который даже не помнил, что сотворил, умер человек, — Хи кашлянула и забрызгала кровью блузу, — забрав его жизнь, мы не вернём погибшего, а всего лишь убьём ещё одного. Как-то так он сказал…

У Хеольги начали закатываться глаза, и К. торопливо задал ещё один вопрос, не обратив внимания на подозрительное милосердие городских властей:

— И вместо виселицы его отправили в тюрьму?

Девушка кивнула:

— Хуго так сокрушался от содеянного, что сам чуть не наложил на себя в камере руки. Тогда его передали Доброхотам, которым попечительствует лично Тодорро Крейцер, священник…

— В чём тут вообще смысл?

— Сложно было бы отыскать человека, который меньше угрожает обществу, чем Хуго…

Понятно: убийца, пусть даже непреднамеренный, раскаялся, давайте его простим. Что-то здесь не сходилось, но К. было плевать: главное, этими расспросами он не давал девушке отключиться.

— Так что это за Доброхоты? Кто они? Что делают?

— Эти люди… кхе-кхе… они всегда на виду… и не дают горожанам зачерстветь сердцем… Для фабрики польза — растут продажи непопулярной жалости… Город получает треть сборов… Еще треть идёт на нужды гильдии… А оставшаяся милостыня… родственникам «нищего».

— Сумасшедший город! Предки, он просто сошёл с ума. Вместе со всеми жителями.

Хеольга вдруг закатила глаза — словно ясновидящая в экстазе. В этот момент ударил гром, и её лицо озарила вспышка молнии. Голос снова сделался ватным, словно застрявшим внутри:

— Дети… Дети без присмотра!.. Мне нужно спешить. Пао́ли! Не трогай этот рычажок… Разве ты не видишь, это ненависть!.. Что? Сесилли́та сказала, что убьет тебя?.. Сесилли́та! Это правда? Немедленно убери руку от сакса, пожалуйста! Откуда у вас ненависть? Пао́ли, Сесилли́та!.. Стойте!

Хеольга откинулась без чувств на кресле, только успев прошептать:

— Дети, что же вы наделали!

Ясно, пошёл бред. Плохо, очень плохо. К. снова задрал рукав блузы и уже в третий раз до упора нажал рычажок решительности. Девушка только вздрогнула. В её правом глазу словно взорвалась бомба — это лопнул какой-то сосуд, и глаз налился кровью.

«Я ж её так убью!» — с ужасом подумал К.

Транскиоск, взвизгнув, остановился на нужной остановке. По лестнице девушка спускалась на заплетающихся ногах, а с нижней ступеньки и вовсе чуть не упала. Чудом сохранила равновесие. К. схватил её за руку и потянул за собой. Хеольга с непониманием посмотрела на него. Но сделала первый шаг, второй, третий — и они побежали к больнице.

3

Они уже приближались ко входу, когда К., тащивший девушку за руку, почуял неладное. Он обернулся. Ноги Хи подвернулись, она закатила глаза и медленно, очень медленно начала заваливаться вперёд.

Инстинктивным побуждением было отскочить в сторону, но К. не сдвинулся с места.

«Предки! Она разобьёт лицо о мостовую!».

И какая-то иррациональная часть заставила его сделать то, о чём он и помыслить не мог всего неделю назад. К. отскочил назад, а потом упал на спину, подгадав так, чтобы заваливающаяся вперёд Хи приземлилась лицом не на камни брусчатки…

… а на его живот.

Потроха разорвало болью. Рёбра затрещали. К. чуть не потерял сознание. Невыразимо тяжёлая голова девушки недвижно лежала на его животе.

Дыша сквозь зубы от боли, К. с трудом, но всё же вывернулся из-под спутницы, и она легла щекой на мостовую.

К. вскочил (голова немедленно закружилась, а во рту появился медный привкус), откашлялся, отчего рёбра зашлись протестом, и побежал в сторону больничного входа. Там многогласно стонала очередь. То и дело подъезжали таксомобили и выгружали новых пострадавших. За место в очереди шли вялые препирательства.

Людей прямо под дождём бегло осматривал здоровила-медбрат. Исцарапанных и ушибленных он отправлял прочь, раненых подталкивал ко входу.

— Помоги! — заорал К., указывая на неподвижную Хи. — Девушка без сознания, вон.

— В очередь, — фельдшер был слишком занят, чтобы обратить внимание на К.

— Да посмотри ты! Она умирает!

— Куда прёшь? — возмутилась толпа. — Тут все умирают. В порядке живой очереди.

Медбрат всё-таки кинул взгляд на девушку, ничком лежавшую на мостовой в десяти шагах от входа. Так, мельком. Но тут же глаза его расширились, а лицо вытянулось. Он пропихнул в дверь очередного раненого, крикнул, чтобы остальные пока внутрь не лезли, и побежал, хлопая полами халата, к Хи.

Перевернул на спину, бегло осмотрел и побелел:

— Жди здесь.

К. привалился к боку девушки. Мир плыл перед глазами. Через пару минут медбрат вернулся в сопровождении коллеги. Здоровилы погрузили девушку на носилки, подняли и унесли. Про К. они даже не вспомнили. Он с кряхтением поднялся, держась на стреляющий бок, и похромал сам.

У входа он показал гомонившей очереди нож и по-разбойничьи ощерил зубы. На сей раз никто возражать не стал и он, пошатываясь, открыл дверь.

Приёмный покой был забит стонущей толпой. Среди пострадавших сновали измученные медсёстры: дезинфицировали, бинтовали, вправляли вывихи легко раненым, после чего выпроваживали с наказом вернуться на осмотр вечером, когда схлынет очередь. Люди возмущались, но покорно уходили. Тяжёлых, стараясь не растрясти, увозили на каталках вглубь здания, лавируя в толпе. Немногочисленных искалеченных невыросликов пользовали в самом дальнем углу — примерно так же радушно, как ветеринар сбитого суслика.

Пахло спиртом, карболкой и почему-то мочой. К. понял, что сейчас потеряет сознание и присел в угол прямо на пол. Для Хи он сделал всё, что мог, пора подумать и о себе. Оставалось дожидаться помощи. Если, конечно, в этом многолюдье его кто-нибудь заметит. Да и Предки бы со мной. Главное, Хи в надёжных руках.

Два медбрата как раз перекладывали тряпично-бесчувственную девушку с носилок на каталку, ещё один пытался расчистить путь вглубь больницы, когда в приёмное вбежал сутулый худой здоровила в мятом халате с растрёпанными седыми волосами под белой шапочкой. Поверх очков над носом нависали массивные монокуляры. Когда мужчина склонился над Хи, К. понял, что их лица чем-то неуловимо схожи. Доктор ощупал девушку, что-то вколол ей, а потом заорал на публику:

— Какая сволочь не уследила? Идиоты несчастные, от неё зависит моё… наше… Будущее всего этого дурацкого городка зависит от неё! Клянусь, если не дай Предок… Ноги моей больше не будет в этой проклятой больнице. По домам будете подыхать!

Приёмная притихла, а разгневанный лекарь оттолкнул медбрата от каталки, навалился на ручки и покатил её в недра больницы. Здоровилы только успевали в стороны отскакивать.

В этот момент в растревоженный приёмный покой вошли трое констеблей во главе с Мульченштайном. «Дядюшка Гвидро» сразу увидел уезжающую каталку с восковой Хеольгой. Лицо старого констебля потемнело. Он нахмурился. Осмотрелся. Увидев К., подошёл и спросил требовательно:

— Как она?

— Кажется, мы успели, — прохрипел К. и начал сползать по стенке вбок.

Его подхватили сильные шершавые руки. Контуженного К. нёс подмышкой (ничуть не заботясь о том, чтобы не растрясти) злой Кардио. Мульченштайн шагал рядом, выискивая глазами свободного доктора.

— Почему без очереди? — прошамкала какая-то старуха, которая развалилась на лавке. Наверное, потеряла вставную челюсть при взрыве. Сестричка делала ей укол. — Да ещё и карлика. Я давно говорю, полиции на людей плевать!

— Это террорист! — заявил Кардио, как всегда, до синевы выбритый. Кончики тонких усов нервно топорщились. — Взорвал мануфактуру. Хотите, чтобы он сидел в очереди? И взорвал вдобавок больницу?

— Идиот, — пробормотал Мульченштайн, — это не террорист, а подозреваемый. И ему тоже нужна медицинская помощь.

Словно в подтверждение его слов К., болтавшегося под мышкой у Кардио, К. вырвало на пол. «Подозреваемый? Я? Но почему?». А потом промелькнуло горькое: «Вот тебе и пряничный город!»

— Подозреваемый, — проворчал старик из очереди, — В наше время и слова такого не знали — подозреваемый. Преступник? Значит, никаких церемоний. Особенно с карликами. Раз — и болтается на верёвке. А теперь миндальничают. Того и гляди, скоро будут сажать в двухместную камеру с визоратомом и тренажёрами. Развели бардак.

Толпа пострадавших угрожающе загудела, поэтому констебли прибавили ходу и быстро оставили приёмное отделение позади.

К. очнулся, когда хмурый врач заканчивал зашивать его бок:

— Так это всё из-за него?

— Точно.

— Это пока только предположение.

— Надеюсь, его повесят, — сказал врач. — Ну всё, готово. Куда вы его теперь?

— В тюрьму.

Эта почти дежурная ненависть, практически ни на чём не основанная, несомненно, ударила бы нашего героя под дых, возмутила бы и вызвала ярость. Вот только сил у него уже не оставалось. Пока Мульченштайн зачитывал ему права, он начал уплывать в спасительную темноту.

Глава шестая, в которой К. отбывает наказание

1

Второй раз К. пришёл в себя от тряски. Разлепив глаза, увидел перед собой прутья решётки. Оглядевшись, понял, что находится в клетке, клетка снабжена колёсами и катится на буксире у трибуны, которой правит констебль, чья недовольная спина маячит впереди. Почему-то К. был уверен, что спина эта принадлежит проклятому Кардио. Ладно, Мульченштайн сам его не повёз, может, ему по чину не положено. Но ведь на задержание прибыл ещё и третий констебль. Почему же за дело не взялся он? Уж не лично ли Кардио выпросил право доставить задержанного в тюрьму?

Ливень кончился, но толком не распогодилось. Вместо яркого солнца — серая пелена во всё небо. Будто солнце ослепло.

Вечерело. Стало холодать, так что не вполне просохший К. задрожал и скрючился в клетке, чтобы сохранить тепло.

«Как там Хи? — подумал он с тревогой. — Только бы с ней было всё в порядке!».

В это верилось с трудом. К. вспомнил кровавый пузырь, который лопнул на губах девушки, когда они ехали на транскиоске. Вспомнил безжизненное восковое лицо, когда её катили из приёмного отделения.

«У неё была рана на шее, но я её надёжно перетянул. Ещё была порезанная рука — я наложил повязку. Предки, да вроде ничего серьёзного! Тогда почему она выглядела так, будто собралась помирать? Неужели я пропустил какую-то рану? Неужели кровотечение было слишком сильным?», — думал он.

«Мне очень жаль, но она потеряла слишком много крови…», — К. замахал головой, прогоняя слишком реалистичное видение: седовласый доктор разводит руками, пряча глаза.

Нет, всё было совсем не так! Злобный взгляд, рука, грозящая толпе, остервенение, когда он толкал каталку... Кто он вообще такой, этот доктор? Почему так разозлилс, словно Хеольга не оправдала его ожиданий, нарушила планы? Совсем не похоже на то, как ведут себя в подобной ситуации лекари. Им обычно на всё плевать. А тут явно что-то личное.

«Нет, всё сложится хорошо. Не может быть иначе. Она не годится на роль случайной жертвы. Не верю. Она справится. Она сильная».

Собственные злоключения показались ему пустяковыми и несерьёзными. Но на всякий случай К. расстегнул многострадальную жилетку, чтобы осмотреть рану. Бок пересекала широкая лента бинтов. Кровавых пятен не наблюдалось. Боль семафорила издалека, чтобы не забывал, но почти не беспокоила.

Редкие прохожие на тротуарах оборачивались, хмурились и плевали в сторону К. Какой-то подросток на велосипеде остановился и уставился на него с ненавистью. Как они вообще узнали, что в клетке везут подозреваемого? К. вырос в тесном подземном сообществе и потому отлично понимал, как быстро распространяются слухи. Но это всё-таки был не бункер, а город…

«Такое впечатление, что в этом взрыве они все винят меня. Как будто ждали только повода, чтобы обвинить, — он криво улыбнулся. — И никакой тебе praesumptio boni viri[1]. Один гладко выбритый мерзавец указал пальцем, назвал виновным, и понеслось… А что, так проще, и думать не надо. Наставник будет доволен. Что бы он мне ни говорил, как бы ни предостерегал, а получилось ведь именно так, как он хотел. А мне… А мне плевать. Этот город мне сразу не понравился».

Через пятнадцать минут клетка остановилась у высокой башни — одной из четырёх, которые К. видел с колеса обозрения. Для здоровил, конечно, башня была не такая внушительная, но вот для нормальных людей… Настоящая твердыня. Она была белая, крашеная, но неравномерно, в разводах. Ближе к верхушке её в несколько рядов опоясывали стрельчатые окошки. Некоторые поблёскивали на солнце решётками. Строение немного сужалось кверху.

Констебль действительно оказался зловредным Кардио. Пряча усмешку, он приблизился к клетке и отпер замок. Не дожидаясь понуканий, К. вылез. Руки его были скованы. То, что спереди — уже хорошо. Не так унизительно. Двинулись ко входу. Загремели цепи. Идти было неудобно, и посмотрев вниз, К. понял, что скованы ещё и ноги. А он и не заметил.

От проспекта к башне вела мощёная дорожка, наверняка фальшивая, как и всё в этом городке.

— Пошевеливайся, — приказал Кардио и несильно хлестнул арестанта дубинкой по хребту.

«Это он пока сдерживается, — понял К. — Когда эта сволочь войдёт во вкус и перестанет соблюдать неписанные правила, тут-то мне придётся кисло».

Внутри тесный предбанник сменился «змейкой» — ходом, который несколько раз поворачивал направо и налево. Из боковых стен в каждом повороте зияли по две бойницы: сверху и снизу.

«Умно, — подумал К. — Даже если вырвешься из камеры, на выходе непременно потеряешь скорость и тебя нашпигуют свинцом с ног до головы».

После «змейки» обнаружился холл. Стены без изысков, из того же кирпича — только некрашеные, красные. Слева — вход в караулку. Впереди виднелась кованая дверца лифта. К. невольно обратил внимание, что башня слегка, но очень неприятно вибрирует под ногами, а время от времени откуда-то из недр доносились еле слышные скрежет и лязг.

«Какой-то механизм. Судя по всему, огромный. Но для чего он здесь? Похоже, быть тюрьмой — не единственное и не самое важное назначение этого здания».

Констебль, стоявший перед лифтом, приветственно кивнул Кардио, с лязгом сдвинул внешние створки, а потом распахнул внутренние.

Внутри было облезлое лакированное дерево от пола до потолка. Кардио повернул рычаг, у которого было только два положения «низ» и «верх», и старая конструкция медленно двинулась вверх, дёргаясь и дребезжа. Наверху обнаружился коридор, наполненный сквозняками. Помимо поста охраны он содержал пять дверей-решёток, ко второй из которых они и направились. К. так и не понял, пустуют камеры или местные сидельцы такие дрессированные, что пикнуть боятся. У нужной двери констебль поднял невырослика за шиворот и охлопал в поисках оружия. Ничего не нашёл и даже как будто немного расстроился. Поставил на пол, присел рядом на колени, обшарил карманы. С трудом открыв крохотный в здоровильских руках очёчник, повертел в руках очки, буркнул неодобрительно: «Значит, читать любим». А вот склянка с таблетками вызвала неприятную ухмылку. Кардио отвинтил крышечку, принюхался:

— Дурманное зелье, что ли?

— Лекарство.

— Хм. Болеешь? Вот и хорошо. Боль прочищает мозги и заставляет задуматься о жизни. Это я оставлю себе, не возражаешь?

Ещё одна хищная ухмылка. Похоже страдания пленника, нынешние или грядущие, доставляли досточтимому Кардио Грами изрядное удовольствие.

Спрятав добычу в карман, констебль снял с узника кандалы — с рук и ног, а потом отпер дверь камеры и процедил:

— Надеюсь, тебя повесят.

И пинком отправил К. внутрь. Узник поднялся с пола в тот момент, когда за спиной лязгнул дверной замок:

— Констебль, разве я сделал вам что-то плохое?

Снаружи Кардио взялся за прутья решётки и одарил К. непонятным взглядом. А потом, так ничего и не ответив, скрылся из виду.

К. осмотрелся. Камера представляла собой прямоугольник метров десять на пятнадцать (если считать меркой невырослика), узкая часть которого выходила с одной стороны к двери, а с другой — к зарешеченному оконцу под самым сводчатым потолком. Отметив достаточную чистоту, К. обнаружил в камере двухэтажные нары для здоровил, дырку в полу вполне понятного назначения, к которой вёл наклонный жёлоб. В жёлоб ронял капли кран, торчавший прямо из стены. Пахло ржавчиной. Капли воды ритмично щёлкали о камень.

В углу К. разглядел жилой сундук. В таких обычно жили невырослики Радостьвилля — об этом ему во второй же день поведала грустная Ззз: «Мы ж тут в основном прислуга и живые игрушки. Вот и обитаем в домах у здоровил. Сундуки, почитай, в каждой квартире стоят. Отработал день, залез в сундук, а хозяин тебя на ночь снаружи и запер. Чтобы ты в темноте по дому не шнырял или, чего доброго, его во сне не прирезал. Вот такое доверие и равноправие».

Тюремный сундук выглядел плохо. Дерево почернело, полосы железа по краям проржавели до дыр. Ни одного целого стекла в окнах не было.

К. отворил дверь, но закрыть за собой так и не смог — рассохлась. Внутри узник немедленно принялся чихать, потому что пыли на обстановке скопилось на два пальца. Углы опутывала густая паутина. К. посмотрел на посеревший от пыли стол, на такие же нары и покинул сундук.

К Предкам! Кряхтя и морщась от боли, он залез на нижний ярус здоровильских нар. Они-то как раз были чистые, даже соломенный матрац имелся. К. закрыл глаза в твёрдом намерении обдумать ситуацию, разложить по полочкам. Но вместо этого мгновенно уснул.

2

Разбудил его лязг ключа в замке и скрип открываемой двери. Помещение смутно освещалось луной из оконца под самым сводом и полудохлой потолочной лампочкой, которая больше моргала, чем светила.

Лицо вошедшего было не разобрать, но по фигуре и манере двигаться К. сразу его узнал. Огастеус. Что он тут делает? Неужели и правда его за что-то арестовали? Плохо. Очень плохо! К. предпочёл бы одиночество такому соседству. А ещё за плечом у здоровилы висела странная торба, из которой слышались писк и шебуршание.

Огастеус осмотрелся, хмыкнул и направился к нарам развязной походкой. Торба при каждом шаге шлёпала его до заднице. Двигался мерзавец совершенно хозяйской разболтанной походкой, словно к себе домой попал. Вдруг он остановился, похоже, разглядел на нарах застывшего в напряжении маленького К., который подобрался и теперь сидел, свесив ноги с койки.

— Ах ты ублюдочный недомерок! — заорал Огастеус. — Офицер, этот уродец занял человеческое место, вы слышите?

Из-за решётчатой двери камеры что-то буркнул невидимый констебль.

— А ну вон, шавка блохастая!

К. еле увернулся от оплеухи, которая отправила бы его в нокдаун, но не удержался на нарах и свалился вниз. Вскочил на ноги с намерением стрекануть в сундук — сражаться со здоровилой у него сейчас не было ни сил, ни оружия, ни желания, — но от пинка уже не увернулся. Его подкинуло в воздух, и через мгновение К. шлёпнулся лягушкой на бетонный пол. Торжествующий Огастеус поднял ногу, чтобы размозжить невырослика.

— Э, нет! — донеслось из-за решётки. Похоже, невидимый констебль не отказал себе в удовольствии понаблюдать за представлением. — Никакого насилия. У нас цивилизованная тюрьма.

Огастеус кивнул решётке, убрал ногу и, зевнув, залез на нары. Железная сетка под матрацем скрипнула.

Здоровила немного поворочался, принимая удобную позу, а потом мирно засопел. Заснул или притворился, К. проверять не стал. Сидя в сундуке он вытер рукавом пот со лба и двинулся к топчану. Понимая, что с пылью он сейчас ничего поделать не сможет, путешественник плюхнулся на топчан, подняв целое облако. Так и лежал, пока обострившийся в тишине слух не подал сигнал тревоги.

Со стороны Огастеуса раздался шорох, потом деревянный скрип и, наконец, звук падения на пол чего-то не очень тяжёлого. Когда послышался стрёкот коготков по камню и истошный писк, К. в тревоге вскочил на ноги. Выглянул в окно сундука и увидел, что по камере мечутся три крысы — огромные, размером с собаку. Животные были ободранными, окровавленными и, похоже, пребывали в ярости.

От грозной опасности в голове К. что-то привычно щёлкнуло, и на него обрушились факты о крысах, которые он в своё время почерпнул из разных источников:

§1 В среднем на каждого человека Земли приходится две крысы. Забавно, а на меня приходится три, — подумал К. — Это знание точно не поможет».

§2 Если крысу выпрямить, её суставы похожи на человеческие, вдобавок у неё столько же костей. Бесполезно, следующий факт.

§3 Крыса способна грызть даже бетон и металл. Значит, трухлявые стены сундука для них не помеха. Плохо.

§4 Может прыгать на высоту до восьмидесяти сантиметров, а в агрессивном состоянии до двух метров (умножаем метр невырослика на три, получаем метр здоровильский). Ого! Эдак крыса на крышу жилого сундука при желании запрыгнуть может. В данном случае им достаточно домахнуть до окна. Стёкол в рамах нет, так что до меня эти зверюги доберутся запросто. Они бы и до Огастеуса добрались, если бы по соседству не оказалась более лёгкая добыча. Я.

§5 Крысе нужно всего пятьдесят миллисекунд, чтобы понять, откуда идёт запах.

Грызуны и правда повернули головы в сторону К., истошно запищали и бросились в атаку. Но не единым, если можно так выразиться строем. Две прыснули к двери, а одна — к окну, из которого выглядывал узник.

К. вспомнил, что эти твари способны координировать свои действия, и на душе совсем поплохело. Ему уже было не вопроса, откуда эти огромные тварюги разом взялись в тюремной камере. Пришло время спасать свою жизнь.

Первая крыса прыгнула и застряла в оконной раме. Грызун извивался, пытаясь высвободиться, отталкивался передними лапами, так похожими на человеческие руки. К. принялся выпихивать животное наружу. Крыса клацала зубами, но никак не могла цапнуть узника.

Чорт! И ведь нечем защититься! Нож! Мой верный нож!

Кретин Кардио так и не нашёл маленькую выкидушку с резной рукояткой из слоновой кости, а всё потому, что К., повинуясь смутному предчувствию, еще до похода в «Фабрику грёз» надёжно спрятал оружие.

Крыса всё пыталась протиснуться сквозь оконную секцию, остервенело царапая раму задними лапами. Её товарки давили на дверь сундука и, кажется, она начала поддаваться. Времени оставалось всё меньше. К. пырнул крысу в глаз и провернул нож в ране. Животное истошно запищало, изогнулось и тяпнуло его за запястье. К. чуть не подпрыгнул от боли — резцы грызуна прокусили мякоть насквозь. Выпавший нож звякнул об пол.

К. принялся молотить крысу свободным кулаком, а она всё сдавливала челюсти. Завывая, узник схватил зверюгу здоровой рукой за череп и со всей силы вдавил большой палец в здоровый глаз.

Животное завизжало ещё пронзительнее и, наконец, разжало челюсти. К. отшатнулся, подхватил нож и принялся колоть отвратительную морду. Ударе на пятнадцатом животное пошло конвульсиями, как кино рябью, и через несколько секунд затихло, повиснув в оконной секции.

Минус одна. Ну и живучая же тварь!

Пот заливал узнику глаза. Запястье стреляло от боли, а рукав рубашки весь пропитался кровью. Пошатываясь, К. бросился к полуоткрытой двери, в которую уже протискивалась вторая крыса, и с разбегу ударил в полотно плечом.

Крыса хрустнула, подёргалась и тоже издохла.

Минус две.

— Э, нет, — раздалось снаружи, — В домике не отсидишься, вонючий недомерок.

Раздались торопливые шаги, и дверь жилого сундука распахнулась внутрь от пинка Огастеуса, который, впрочем, сразу же дал дёру и, судя по железному скрипу, снова обосновался на нарах. Может даже на второй ярус залез, сволочь осторожная!

Дверь отшвырнула узника, и он пролетел весь сундук насквозь, впечатался спиной в дальнюю стену, а потом рухнул на пол. Почти сразу же ему на грудь упала туша весом с собаку. Крыса защёлкала зубами, пытаясь добраться до голого тела. Пока что нашего узника спасала кожаная жилетка, но надолго ли её хватит?

К. схватил крысу за шкирку и попытался оторвать от себя. Второй рукой он шарил по полу, пытаясь нащупать выроненный нож. Крыса, меж тем, явно нацелилась на горло. Удерживать её было всё сложнее — в конце концов, события последних дней оставили на шкуре путешественника немало ран, и сейчас он пребывал далеко не в лучшей форме. В паршивой он был форме, чего уж тут говорить.

Вдобавок из вонючей крысиной пасти начала капать слюна — прямо на лицо К. Желудок скрутило.

«Конечно, сейчас самое время проблеваться», — судорожно подумал К. Рука, которой он держал крысу, не была ранена, но уже начала дрожать от напряжения. Еще несколько секунд, и он уронит на себя этот зубастый облезлый ком, который его быстро прикончит.

Тварь немилосердно смердела. К вони примешивался запах ярости и немного болезни. Свалявшаяся шерсть выскальзывала из рук, она была сальной и омерзительной. Местами шкуру изъязвляли плеши из которых торчали клоки, бурые от свернувшейся крови — похоже, в торбе мерзавца Огастеуса (а это было единственное разумное объяснение, как зверюги попали в камеру) крысы всю дорогу грызлись между собой.

Ножа не было. По крайней мере, под руку он всё никак не хотел попадаться. Раненое запястье пульсировало болью и безуспешно скользило по деревянному полу. Где же этот проклятый нож? К. схватил крысу за горло и постарался удавить мерзавку. Но попробуйте задушить зверюгу размером с ваше туловище, которая извивается у вас в руках, да к тому же практически лишена шеи. Надежды на правую руку было мало — она сочилась кровью от укуса и слабела на глазах. Щелкающая пасть всё приближалась к его лицу.

Поэтому он сделал единственное, что пришло в голову. Он укусил гигантского грызуна за нос.

Крыса завизжала, и рот арестанта наполнился её кровью. На сей раз желудок не выдержал, и узника вырвало тугим фонтаном прямо в пасть животному.

Крыса выпучила чёрные шарики глаз и забулькала. Она захлёбывается? К. уже в полубессознательном состоянии стряхнул облезлую тушу на пол слева от себя. На жилетке не выдержали пуговицы и брызнули по сторонам, а зверюга каким-то чудом извернулась и походя тяпнула его за оголившийся живот. К счастью, он успел оторвать её от себя до того, как тварь вцепится мёртвой хваткой.

Ударил об пол спиной, прижал руками, а потом, рыча, навис сверху и упёр колено в крысиное горло и надавил всем весом. К. задыхался. В глазах всё плыло, но и крысе было не лучше. Через минуту, которая показалась вечностью, животное задёргалось и издохло.

Узник без сил повалился на спину рядом, гадая, всех ли крыс выпустил из торбы подлец Огастеус, и понимая, что ещё одного нападения попросту не переживёт. Наконец, поднялся на ватных ногах. Осмотрелся. Всё вокруг было залито кровью, его и крысиной. Немедленно в глаза ему бросился нож. Как он его не нащупал-то, ведь он лежал совсем рядом? Впрочем, так всегда и бывает. Предки называли это законом подлости. Что-то из допотопной юриспруденции. Он в историческом альманахе читал.

Спрятав предательское оружие обратно, в тайное место, К. ухватил крысу за хвост и поволок к выходу. Голая чешуйчатая плоть хвоста внушала омерзение даже на ощупь.

Стащив крысиные трупы в самую середину камеры, узник плюнул на них и вернулся обратно в сундук. Вспыхнула и наконец перегорела несчастная лампочка под сводом камеры. За окнами жилого сундука воцарился полумрак, слегка разгоняемый только лунным светом. Со стороны Огастеуса не доносилось ни звука. Затаился, мерзавец! Трусит довершить дело. К. в изнеможении повалился на топчан. Сил не было даже на то, чтобы перевязать раны. В сундуке пахло кровью и блевотиной, но К. было всё равно. Он провалился в небытие.

Это было дурное беспамятство. Поднялась температура, началась лихорадка, тело принялось трястись, а зубы — выбивать дробь. Прошла целая вечность такого полусна-полубодрствования, когда узнику почудился шорох. «Ну вот и всё, — подумал он с облегчением. — Ещё одна крыса».

Даже глаза не открыл.

Но шорох сменился кряхтением, а потом сверху раздался громкий шёпот:

— Эй! Псст!

К. не ответил.

— Слышь, брателла, ты там живой?

Понадобилась не одна секунда, чтобы выдавить из пересохшего горла хоть что-то похожее на осмысленный ответ.

— Не знаю...

— Раз живой, лови.

На грудь К. свалился какой-то свёрток.

— Что это?

— Что надо. Разворачивай.

Непослушными пальцами узник развернул парусину. Это оказалось что-то вроде чехла для мелких инструментов, только в кармашках лежали не ключи или отвёртки.

Та лежал шприц. И ещё блистер с таблетками. И пластиковая бутылочка (Пластик! Он же целое состояние стоит!) с прозрачной жижей внутри.

— Короче, первым делом ставь себе укол в задницу, — голос невидимого гостя сделался деловитым. — Да, этим самым шприцом, — нежданный помощник то и дело цыкал, будто собирался сплюнуть или всосать остатки пищи, застрявшие между зубов.

К. со стоном повернулся набок и вонзил себе иглу в зад — прямо сквозь кожаные штаны. На такие мелочи как дезинфекция и раздевание у него просто не осталось сил.

По голове как медным тазом ударило. Тело залила нездоровая бодрость.

— Теперь глотай три таблетки. Это антиблевотик. Знаешь, что такое антиблевотик?

— Средство против бактериусов. Только правильно — антибиотик.

— Гляди ж ты, учёный! Верно про тебя говорят. Скажи, ты и правда у адвоката служил?

К. не ответил. Он грыз таблетки. В целом виде они были слишком большими, чтобы узник мог их сейчас проглотить.

— Теперь полей раны из бутылки и бинтуйся. Я подожду.

Через пять минут самолечение было закончено. Заметно полегчало. К. перевернулся на спину и посмотрел вверх в полутьму, откуда доносился голос. У самого потолка обнаружилось вентиляционное отверстие, в которое при определённом старании он мог бы пролезть. Если б допрыгнул, конечно. Решётки не было. Внутри суетилась смутная тень. Из-за темноты разглядеть ночного гостя не представлялось никакой возможности.

— Оклемался?

— Ты кто такой?

— Ужас, ползущий на крыльях ночи, хе-хе. Посланник я.

— И чей же?

— Сообщать не велено.

— Зачем тебя послали?

— Непонятно что ли? Чтоб ты ненароком не издох. Дали вот разные снадобья, мало ли что может случиться: понос, лихорадка… Но я посмотрел, прикинул что к чему и скинул, что нужно от ран. Кстати, ты храпишь, ты в курсе?

К. озарило. Так ведь это же мадам Ззз послала цыкающего невырослика. Кто ж ещё! По телу разлилась тёплая благодарность.

— Эй, парень. Раз уж загадочная персона тебя сюда направила, может, поможешь мне сбежать?

— Неа, брателла. Ты переоцениваешь свою значимость в глазах этой важной персоны. Как по мне, ты вообще дерьмо на палке. Но важной персоне виднее. Короче, меня послали только предупредить и подлечить. Помогать с побегом… Неа, про то речи не шло!

Вот тебе и на! Хотя если его дело на мази, а иначе и быть не может, то бежать уж точно незачем. Только хуже сделаешь. Молодец, матушка Ззз, всё продумала. Уж как-нибудь переживу недельку на казённом довольствии. И тут он вспомнил про Огастеуса, который мог припасти для него ещё какие-нибудь смертельные сюрпризы. К. глубоко вздохнул:

— Можешь хотя бы фонатом принести? Он у меня в нумере, в заведении загадочной персоны.

Собеседник замолчал на несколько секунд, как будто переваривая неожиданные слова, а потом захохотал. Слава Предкам, он тут же зажал себе рот. Зато шуршал в вентиляционной трубе, как будто катался со смеху, ещё долго. К. так и не понял, что так развеселило ночного гостя.

— Неа, брателла. Такого приказа не было, а я ленивый. Сам никуда не полезу. Так что бывай, горемыка. Хотя стоп: важная персона просила ещё кое-что передать, — собеседник забубнил. — Так, это сказал, это дал, это сделал… Предки, что ж память-то такая дырявая! А, вспомнил. Короче, велено ещё передать, чтобы не кипешил. Делом твоим занимаются сурьёзные люди, прогноз… Как там мне говорили?.. По-зи-тив-ный, что ли? Понял, о чём я?

К. вдруг стало весело и радостно — о нём не забыли. Его дело будет разрешено в хорошем ключе. Надо только собраться с силами и дожить до неизбежного освобождения. Он кивнул.

— Ась? Не слышу ответа.

— Да, мой загадочный спаситель. Передай важной персоне, что я очень благодарен.

— Ха-ха-ха, благодарен он, нет, это просто умора! — гость ещё с минуту пытался справиться с приступом смеха. — Всё, бывай, лишенец. Постарайся не сдохнуть до суда. Я больше в этот каменный мешок ни ногой. Да, и приберись, что ли, в камере. Тут воняет, как будто кто-то помер в жутких мучениях.

Он снова беззвучно засмеялся и поставил решётку на место. Потом закрутил крепёжные винты и был таков.

К. посмотрел на заблёванную и окровавленную камеру, почесал затылок и улёгся спать без всякой уборки. Всё равно нечем. Ну не рубашку же марать.

Утром в камере не обнаружилось ни убитых крыс, ни Огастеуса. Как будто ночью ничего и не произошло.

3

— На выход, уродец!

Слова принадлежали доселе незнакомому констеблю с мятым лицом. К. выглянул из-за двери своего сундука.

Как затравленная крыса. «Надеюсь, мерзавцы сбледнули с лица, убирая следы ночного сражения, — подумал К. злорадно. — Скорее всего, наводить чистоту заставили Огастеуса, который не оправдал возложенного доверия.

Последнее соображение радовало.

— Глухой что ли? Вылезай давай.

Кормить узника, как и накануне вечером, похоже, никто не собирался. Завтрак, ужин… Это всё для нормальных арестантов. Не для тех, кого пытаются спровадить на тот свет под покровом ночной тьмы.

Меж тем желудок отчаянно заурчал. Нарочито медленно К. подошёл к крану, открыл его и долго, до спазма в горле лакал холодную струю. Потом подошёл к очку, расстегнул ширинку и от души полил стенку. Наконец застегнул штаны и двинулся к решетчатой двери, где за нерасторопность получил подзатыльник, от которого тут же заболела голова. Судя по красной физиономии, безымянный констебль не пожалел на узника гнева.

— Куда мы едем?

Тюремщик сначала молчал, жуя губы, но всё-таки соизволил объяснить:

— Задаром тебя никто держать не будет, недомерок. Каждый день будешь кататься на отработку. Вплоть до приговора.

Внизу К. не повели сразу на выход. Сначала он очутился в комнатке напротив караулки. Там злая тётка средних лет сквозь окошко припечатала ему лоб штемпелем, потом приказала вытянуть руки и повторила действие на тыльной стороне ладоней. Теперь на них красовался значок-тавро в виде перечёркнутой руки с кривым ножом.

Предупредив, что капюшон и перчатки запрещены, тётка с лязгом закрыла ставень.

На улице К. влез в клетку, скупо застеленную соломой. Пока констебль возился с замком, арестант невинно поинтересовался, куда же им всё-таки предстоит держать путь.

— Сам увидишь, не слепой. И вот что, недомерок. Больше вопросов не задавай. Сразу дубинкой по горбу. Расклад понятен?

[1] Презумпция невиновности (лат).

Глава седьмая, в которой К. испытывает вину и путешествует в прошлое

1

Путь занял всего ничего — четверть часа. К. практически сразу догадался, куда его везут — к недостроенному романо-готическому собору. Подумать только, всего какую-то неделю назад он глазел на эту диковинку с колеса обозрения, преисполненный надежд на то, что станет своим в этом пряничном городе. С тех пор прошла целая вечность, но сбылось только одно — он действительно нашёл своё место.

Всё тело болело — по чортовой брусчатке растряслись многочисленные раны. Они катили по окраине Радостьвилля, и горожан по пути встречалось немного. Но всякий раз они безошибочно узнавали маленького узника — такое складывалось впечатление, что в Радостьвилле его уже каждая собака знает. Стоит ли говорить, что это были все как один здоровилы. К ругательствам в свой адрес он уже привык, а вот от шлепка банановой кожуры о прутья клетки вздрогнул.

— Лучше б целый банан кинул, жадюга! — заорал К., которого мутило от голода и было не до сантиментов.

Констебль резко затормозил, дескать, держи язык за зубами. Узник треснулся макушкой о клетку и замолчал. Банановая кожура отвалилась от прутьев.

Навстречу гостям уже хромал некто в багровой сутане. Одеяние выглядело не лучшим образом — пыль, пятна, местами прорехи, словно владелец имел обыкновение лазить по ночам через заборы, то и дело падая с них в лужи. Это был мужчина за пятьдесят, но такой рослый и могучий даже по меркам здоровил, что К. поёжился.

Под шапкой пегих волос обнаружилось лицо, которое в молодости, наверное, заставляло млеть окрестных дам. Оно и сейчас было бы красивым, если бы не тяжёлый лоб, нависающий как балкон. Руки у священника были могучие, на правой не хватало трёх пальцев, а левую пересекал глубокий шрам.

«Что ж они тут все покалеченные такие? — подумал К., вспоминая безногого Кварца и изувеченный нос Крота. — Это всё с той войны что ли, о которой я читал в архивах? Похоже, она изуродовала целое поколение».

— Офицер? Как раз в-в-вас я и жд-д-дал. Это и есть наш т-т-террорист? Хилый к-к-какой-то. И вот такой никчёма столько б-б-бед натворил?

— Вы на его рожу посмотрите, — буркнул констебль. — Такой прирежет и не поморщится. У адвоката служил, не какая-нибудь рвань подзаборная!

— Да уж, обмельчал город. Ладно, не м-м-моё это дело. Пусть суд решает. А мы пока извлечём из н-н-него хоть немного п-п-пользы. На благо Непрощающего.

«Заикающийся священник. Кажется, я увидел в этом мире всё».

Казалось, от святого отца не исходит никакой угрозы, но К. не верил в этом городе уже почти никому, поэтому незлобивый тон не усыпил его бдительности. К. уже понял, что здесь за самой доброжелательной личиной может скрываться ненависть, которая только и ждёт, чтобы вынырнуть наружу.

Констебль протянул планшетку с каким-то документом, чтобы Крейцер расписался, а потом молодцевато вскочил на гиротрибуну и утарахтел прочь вместе с клеткой-прицепом.

— Меня зовут Тодорро К-к-крейцер. Я настоятель собора…

— Понятно, вы священник.

Тот нахмурился. Балкон лба искривился, наполз на нос, и К. аж рот открыл — обрушится или нет?

— П-п-поспешные суждения как преждевременное семяизвержение. И быстро, и т-т-толку никакого. Да ещё и стыдно потом. Я смущенник. Это совсем другое.

— Смущенник?

Крейцер вздохнул:

— Ладно, начнём сначала. Я настоятель собора П-п-прощения на к-к-крови. Как видишь, он недостроен. И ты вместе с другими преступниками по мере сил б-б-будешь этот недостаток исправ-в-влять. Правила простые — тринадцать часов в сутки ты делаешь то, что скажет бригадир. Вон тот детина. Остальные одиннадцать — думаешь о вечном и набираешься сил. Ночевать теб-б-бя будут отвозить обратно в камеру. И да — я смущенник.

Подневольных рабочих на стройке К. насчитал семь. Все здоровилы, кроме одного невырослика.

Один из здоровил уставился на новенького с лесов, приложив руку козырьком. Другой отвлёкся от мастерка — когда твой труд принудительный, с удовольствием отвлекаешься на любую мелочь. К. это прекрасно знал по себе, когда на лекциях по чистописанию в родном бункере его интересовало буквально всё, кроме урока, (но больше всего, конечно, прекрасная Дийяна).

Другой здоровила тяжело бежал внутри беличьего колеса, которое К. разглядел ещё во время экскурсии с Хи, и ни на что внимания не обращал. Результатом этих усилий было движение стрелы крана, которая в данный момент поднимала паллету с камнями. Сверху груз принимал очередной здоровила. Оставшиеся трое рабочих (или вернее — рабов?) трудились внизу. Один и вовсе не заметил новичка, потому что в стрельчатом портале первого этажа помешивал в котелке над костром, какое-то варево и был всецело поглощён процессом. Зато оставшиеся двое, не торопясь, подошли к смущеннику. У невырослика было перекошенное лицо с чёлкой белобрысых волос чуть ли не до середины носа и торчащими из-под гривы ушами, отчего от весьма смахивал на пони.

Здоровила, напротив, был совершенно лыс и в целом напоминал кабана. Его круглое лицо было снабжено комплектом таких грубых и крупных черт, что они как будто налезали друг на друга. Тесно им было на этой физиономии: и носу, и глазам, и бровям, и мясистыми губам, и подбородку. Когда он говорил, хмурился или смеялся, его мимика напоминала позиционное сражение. Это был прораб.

— П-п-передвижение по городу условно-свободное, — продолжал объяснять смущенник. — Это значит, что только по поручениям, св-в-вязанным со строительством. Лоб не прятать. Перчатки не надевать. За каждое нарушение порядка — плюс два часа к раб-б-бочему дню. Не выбрал норму — плюс час. Раб-б-ота тяжёлая, зато на свежем в-в-воздухе и в приятной компании таких же отпетых уголовников. В-в-вопросы есть?

— Понятно, каторга. Причём даже до вынесения приговора. Кормить-то хоть будут? — спросил К., у которого желудок пытался переварить сам себя.

— Трижды в день. П-п-перед началом работы. Посередине. И п-п-после.

Тут как раз кашевар помахал рукой — дескать, ещё немного и готово. Главный вопрос был решён, отец Тодорро отвлёкся на беседу с прорабом, и у К. выдалась минутка, чтобы повнимательнее осмотреть собор.

Острая каменная махина подавляла. Эта его часть была выстроена в готическом стиле: стрельчатые окна, тонкие колонны, наружные арки-аркбутаны, круглый витраж-роза на фасаде, острые пинакли наверху.

К. прищурился, пытаясь рассмотреть детали, и в этот момент собор принялся расти, распухать и искривляться. Перед К. замаячил очередной приступ его глупой болезни. Он уж было полез в карман за очками когда вспомнил, что в тюрьме их изъяли. Осталось разве что зажмуриться и досчитать до двадцати. Как ни странно, помогло: когда страдалец открыл глаза, всё стало на свои места, и он вдруг понял, почему приступ не навалился сразу и на всю катушку: провоцировать приступ может только законченный образ, а собор был недостроен. Он выглядел жалко: здание облепили леса и мачты, к которым крепились блоки для подъема стройматериалов. Стены местами выглядели так, словно от них великан откусывал. Вместо крыши громоздились рёбра стропил.

Он ещё раз посмотрел на вращающееся беличье колесо со здоровилой внутри — тот упрямо бежал, обливаясь потом. Глянул на верёвки с грузом, протянутые через блоки, которые здоровилы тащили вверх голыми руками. Обратил внимание, что собор возводят не из панелей, как всё в Радостьвилле, а из камней. И понял: все технологии, все приспособления, которые на этой стройке используются, даже не допотопные. Они средневековые.

Но почему?

Неужели речь и правда о намеренном усложнении жизни для тех, кто провинился перед местным обществом? Как там сказала Хи на колесе обозрения: «Труд освобождает?» Предки, пусть только она пойдёт на поправку!

Впрочем, четыре полутораметровых прожектора на ажурных мачтах выглядели вполне современно. Они были расставлены по сторонам света, и в тёмное время суток, наверное, озаряли стройку как операционный стол, а каждому предмету в окрестностях создавали двойника — резкую резную тень.

К. снова вспомнил про тринадцатичасовой рабочий день, который никак не совпадал со световым днём в октембрии, и вздохнул.

Смущенник меж тем закончил беседу, съязвил на тему того, что К. ещё успеет насмотреться на все эти красоты до тошноты и подтолкнул его к прорабу, который уже потирал пухлые руки.

— Ты новенький. А я Монтий. — Это было всё, что он сказал.

Так узник поступил на ещё одну службу — которую и не выбирал вовсе.

Прораб коротко ввёл К. в курс дела, и исправительно-трудовые работы начались. Поначалу К. перевозил камни из кучи у самой дороги к беличьему колесу, негодуя, почему на эту работу не поставить здоровилу, который всяко лучше справится. Тачка попалась неудобная, на одном колесе и жутко неустойчивая, поэтому то и дело пыталась завалиться на бок. Он с тоской вспомнил троицу с платформой на атомическом ходу, которую увидел перед заведением матушки Ззз на второй день пребывания в городе, и вздохнул: какая механизация труда в месте, где тебе немеренно усложняют жизнь?

Грузить камни, которые вблизи оказались большими грубыми кирпичами, оказалось не легче: узник мгновенно сбил пальцы и поломал ногти. Волна за волной его окатывал пот. Открылась рана на боку, что немедленно проявилось в режущей боли, а на повязке расплылось красное пятно. То и дело стреляла прокушенная рука. К. в каком-то мутном остервенении нагружал тачку, перевозил камни, ссыпал их в кучу рядом с беличьим колесом, откуда хмурый здоровила их доставал, чтобы выложить на паллету.

К. совершенно отупел и провался глубоко внутрь себя, когда раздался звук удара поварёшки о котёл. Наступил обеденный перерыв.

Наконец-то!

Ему выдали жестяную миску, куда наплескали какой-то бурды с редкими волокнами мяса, но даже эта скудная снедь показалась оголодавшему узнику пищей королей. Вся семёрка наказанных уселась на камнях перед входом в недостроенный собор, принялись стучать ложками и чавкать.

Отец Тодорро развалился в неподалёку в шезлонге под зонтиком. Он читал какую-то книгу и лакомился куриной ножкой — у него был, конечно, отдельный стол.

Никто с новеньким не заговаривал, да и не нуждался он сейчас в беседах. К. в данный момент занимали ровно две вещи: насытиться, желательно впрок, и хоть немного отдышаться.

После обеда прораб смерил пренебрежительным взглядом бледного и мокрого как мышь К., но всё-таки смилостивился. Новичка отправили на леса, где минут пять он пытался привыкнуть к высоте и никому не показать того, что откровенно трусит. Ну не было в бункере, в котором он прожил всю сознательную жизнь, таких расстояний до земли.

Новая задача оказалась не менее тупой, но, по крайней мере, более лёгкой. К. предстояло работать в паре со здоровилой, который возводил стену. Пока тот, укрытый от солнца газетной пилоткой, ляпал раствор и укладывал кирпичи, узник засыпал пространство между рядами кладки строительным мусором. Здоровила молчал, К. тоже не лез с разговорами.

Так прошли ещё шесть часов. Сгустились сумерки, и Тодорро, которому стало темно читать, скомандовал конец рабочего дня. Наказанные оживились, те, кто работал наверху, сбежали вниз по недостроенным лестницам.

У огромной бочки с водой собралась очередь — арестанты, фыркая, умывались. Дошла очередь и до К. Чтобы достать до воды, пришлось смотаться за скамейкой, а потом волочь её к бочке. Остальные молча смотрели на него, помочь никто не предложил.

Взгромоздившись на скамейку, К. нахмурился. Увидев своё отражение в воде — осунувшееся, затравленное и небритое, — он и сам бы держался от такого подальше. Впечатление усугублял коричневый знак на лбу — перечёркнутая рука с кривым ножом.

К. ополоснул лицо и принялся тереть рисунок. Бесполезно. Мерзкая картинка не собиралась отмываться.

— Ты так до утра можешь скоблить, — сказал невырослик, похожий на пони. Он стоял, засунув руки в карманы. Его лоб закрывала чёлка, возможно поэтому тавро преступника красовалось у него на щеке. — Пока до мяса не протрёшь.

— Но мне даже приговор не вынесли. Зачем так уродовать? А если меня оправдают?

— Как оправдают, сотрут. Специальным составом. Ни следа не останется. А пока что ничем ты эту штуку не выведешь, проверено, — при разговоре невырослик с чёлкой до носу цыкал, будто собирался сплюнуть или всосать остатки пищи, застрявшие между зубов. Он протянул руку. — Я Игги, брателла.

— К., — ответил узник. — Просто К.

Голос собеседника показался ему смутно знакомым. К. спрыгнул со скамейки и пожал протянутую руку. Он вымотался до предела — сказывался непривычно тяжёлый труд и хроническая избитость последних дней. Игги был первым арестантом, который выделил его из предметов обстановки и заговорил. Пусть и было это внимание несколько подозрительным, все равно оно было приятным.

— Это не ты, случаем, фабрику взорвал? По роже вижу — ты! Вот кипишу было! Уважуха.

К. отнекиваться не стал.

— Меня тоже не по лаже взяли, — Игги понизил голос. — Констебля избил. Ну как избил — треснул разок-другой.

— Неужели?

— Ага. Иду вечером навеселе. И чёт настроение дерьмо. А тут эта здоровильская рожа: чего, мол, тут шатаешься, недомерок? Я и вспылил. Обозвал его бесчувственным дегенератом — и ходу. Да ноги заплелись — упал. Этот скот взбодрился гневом и за шкибот меня. А я ему как заряжу в нос — р-р-раз! И в глаз — р-р-раз! А ты вроде как приезжий, да? Не знаю, как у вас, а здесь это тяжкое преступление. Нападение на представителя власти при исполнении, фух, еле выговорил! Вот — теперь тяну лямку. Ладно, пошли. Хромой опять смену раньше закончил. Сейчас всю шоблу в церкву поведёт — греться. Вон, двинулись уже. Давай за ними.

— А как же ужин?

— По ходу, забыл хромой о жратве. Покаяться хочет. Э-э-эх!

Ветер разносил по окрестностям запах тушёнки с гречей. Наказанные устремились за святым отцом, поводя носом в сторону дразнящих ароматов и горестно вздыхая.

Внутри недостроенного собора было неуютно и сумрачно. На умопомрачительной высоте щерились голые стропила. Внизу гуляли свирепые сквозняки. Процессия во главе с могучим инвалидом-смущенником миновала мрачную громаду нефа с колоннадами и зашла в ризницу, дверь в которую Тодорро Крейцер отомкнул увесистым ключом.

2

Это помещение было вполне пригодным для обитания: застеклённые окна, ряд деревянных шкафов вдоль стен, хаотично расставленные здоровильские стулья. Даже паркетный пол имелся. На длинной вешалке — пара церковных нарядов. Освещено помещение было ярко, гальваническими лампами, а вот пахло здесь застарелой сыростью.

Здоровилы привычно уселись на стулья. Для невыросликов остался один незанятый, так что они залезли на него оба и вполне комфортно уселись бок о бок.

— П-п-поработали справно, б-б-богоугодно, — сказал Тодорро. — Теп-п-перь и о душе можно п-п-подумать.

— Интересно, его после этого б-б-богоугодно в рай возьмут? Или определят куда пониже за гордыню? — пробормотал злой К.

Игги заржал и ткнул его локтем в бок. Все остальные с неодобрением на них покосились.

Тодорро то ли не услышал, то ли внимания не обратил. Он открыл створку шкафа, за которым обнаружился сейф, и защёлкал колёсиком. Через полминуты святой отец прошествовал к своему креслу рядом с круглым столиком. На столике стояли две крохотные рюмки, которые даже для невырослика были чуть ли не напёрстками. В огромных ладонях Тодорро поблескивала горка ампул с бирюзовой жидкостью.

Уселся. Ампулы положил на стол, а последнюю зарядил в свой сакс. Придавил кнопочку. Глаза влажно заблестели. Здоровилы, гомоня, повскакивали со стульев и разобрали ампулы. Похоже, ритуал этот был для них привычен. Прораб цапнул рюмки и передал их невыросликам вместе с одной из ампул.

— Мне б-б-бесконечно стыдно за то, как вы работаете, — подрагивающим голосом сказал Тодорро. — Наверное, я очень п-п-плохой настоятель. Стыдно за собор, к-к-который никак не могу достроить. Вообще грустно всё. Причащайтесь, господа п-п-преступники. В конце концов, кто я такой, чтобы вас судить! Самого грехи на д-д-дно тянут.

Святой отец пустил слезу. Здоровилы утопили рычажки на саксах и тоже захлюпали носом.

— Не, так-то он мужик неплохой, — прошептал Игги, наливая из колбы в рюмки бирюзовую жидкость. — Ну, вздрогнем… Я тут вторую неделю, и стыдно сказать, каждый вечер он упивается виной до положения риз. Так совестно, что я это говорю за глаза!

Узнику «террористу», который тоже опрокинул стопку, стало стыдно за священника и за себя, которому стало за него стыдно.

«Ничего себе! Это меня от вещества так накрыло? Как он сказал? Вина?»

— Друг, прости меня, — захныкал Игги. — Наврал я. Не бил я констебля. Просто ломанул кассу в ломбарде. Такое позорище! Да ещё и попался!

Он полез обниматься, и расчувствовавшийся К. тоже его обнял.

— Простите, Святой отец, — дрожащим голосом спросил К. — А почему вы назвали себя смущенником, а не священником?

— Позор мне! — протрубил Тодорро. — Сразу не объяснил…

Он ещё раз нажал на рычажок сакса.

— П-п-прости меня, невырослик К. Ведь ты приезжий, можешь не знать, хотя даже не подозреваю, в какой глуши не слышали о нашей святой церкви. Нет мне п-п-прощения. Ты простишь меня?

К. бешено закивал, чуть ли не рыдая. Игги тем временем совал ему вторую рюмку.

— Наша церковь стоит на главном п-п-постулате. Каждый человек — независимо от пола, возраста и размера — обязательно в-в-виновен. Единственный способ умилостивить Непрощающего Господа — постоянно к-к-каяться. День за днём и каждую минуту нужно чувствовать себя безмерно в-в-виноватым. Ты понимаешь меня?

Лицо смущенника пылало. По носу скатилась слеза, чтобы замереть каплей на самом кончике. К., который выпил уже вторую рюмку, почувствовал себя ничтожеством, которое отнимает время у прекрасного человека. Причем не просто отнимает время, а безмерно его этим расстраивает. К. показалось, что над головой Святого отца вот-вот зажжётся нимб. Он спросил осторожно:

— А откуда у вас столько вины?

— Г-г-горе мне, но это не так, — всхлипнул Тодорро и снова надавил на рычажок. — У радостьвилльской епархии неограниченные поставки вины от Фабрики. Мне так стыдно! Я словно прячусь от Господа за чужой спиной…

— Не знаю даже, как извиняться, что перебиваю, святой отец, — сквозь сдавленные рыдания сказал прораб, — но меня… Всех нас переполняет вина…

Остальные здоровилы скорбно загудели, соглашаясь.

— Нам просто необходимо исповедаться.

Тодорро со своего кресла только рукой махнул — сил говорить у него уже не было. Зато вполне хватило, чтобы ещё раз тронуть рычажок сакса. Его жест повторили все присутствующие здоровилы, а невырослики, обливаясь слезами, чокнулись рюмками с бирюзой и заплакали от того, что получилось так звонко и неуместно.

— Меня зовут Монтий, — сказал прораб торжественно и печально, — и я виновен.

— Здравствуй, Монтий, — ответил хор.

Началась исповедь, в ходе которой выяснилось, что пухлый здоровяк Монтий, вернувшись со службы на час раньше, нос к носу встретился с Долговязым Хми, который выходил из его дома, потирая руки. В тот вечер несчастному Хми пришлось хромать восвояси, сжимая в кулаке выбитые зубы, а несчастной супруге разъярённый муж изрядно намял бока. А на следующий день от соседки Монтий узнал, что Хми был у него по просьбе жены, у которой забился слив в раковине.

— Как он ругался за стенкой-то! — всплескивала руками соседка. — Кричал: «Я тебе прочищу слив! Ух, я тебе прочищу!». Сразу видно, болеет человек за своё дело. И Линна, тоже вся на нервах: «Глубже! Сильнее! Не останавливайся!».

— Мне так стыдно, — вытирал рукавом нос Монтий. — В своей гордыне я решил, что она мне рога наставила. А малышка Линна всего-навсего хлопотала по хозяйству!

К. хоть и рыдал от сладкой сопричастности к чужой вине, почему-то подумал, что не зря Монтий жену поколотил, за дело. Она, конечно, хлопотала по хозяйству, но ведь и ослу понятно, кому это хозяйство принадлежало…

Арестанты исповедовались истово, с надрывом, один за другим. Не миновала чаша сия и нашего героя. Жгучая вина сама рвалась наружу, требовала высказаться, повиниться, покаяться. Поскольку в животе к тому моменту плескались уже пять рюмок вины, К. чуть не выдал своё секретное бункерное прошлое. В последний момент успел сочинить дурно слепленную историю, сам в неё поверил и разрыдался под всеобщие аплодисменты.

На святого отца было грустно смотреть. Он уже не вязал лыка и всё порывался упасть с кресла, чтобы бить лбом об пол покаянные поклоны. Другие выглядели не лучше. Вакханалия продолжалась ещё час, пока снаружи не раздался хриплый крик клаксона, и все, скуля, не отправились на звук.

— Опять налакались, животные! — констатировал констебль.

Всю обратную дорогу К. было стыдно, что на него тратят время такие достойные члены общества. Он плакал, стараясь не шуметь и не смущать сопровождающего. Только в камере отпустило, и узник ещё долго не мог понять, что же это такое на него нашло.

А потом заболела голова. У чувств тоже есть похмелье.

3

Поздним вечером в замке двери снова завозился ключ. К. вздрогнул — ничего хорошего он не ждал, поэтому уселся на нарах и подобрался, готовый удрать в сундук.

В камеру, притворив дверь, зашёл Мульченштайн. Старшего констебля узник узнал только по знакомому контуру курчавых баков, потому что здоровила держал фонарь направленным прямо ему в лицо.

Подошёл. Замер. К. попытался привыкнуть к яркому свету, но не мог проморгаться.

Прошло несколько секунд.

— Это тебе.

В К. полетел какой-то тяжёлый предмет с острыми углами.

— Неужели вы верите, что эту вашу фабрику взорвал я?

— Я уже не в том возрасте, чтобы верить, ще..., — «щегла» старший констебль не договорил, задавил в себе. — Но факты говорят исключительно против тебя. Скажи спасибо, что малышка Хеольга так о тебе беспокоится. Иначе я бы своих ребят сдерживать не стал.

— Сдерживать? Да вы знаете, что один из них вчера сделал? Он пустил в камеру здоровилу, который натравил на меня крыс!

— М-да. Сам ты мелок и ложь у тебя мелкая. Мелкая, гнусная и подлая.

Наконец, до К. дошло главное:

— Так девчонка жива! С ней всё в порядке?

Увесистый кулак оказался у его лица. Он был плотно сжат, но Мульченштайн стиснул его ещё сильнее — так, что костяшки хрустнули:

— А ты что — позлорадствовать хотел? Ты ж её под взрыв и подставил, недомерок. Сам, наверное, за спиной прятался. Так вот, нет у тебя повода для радости. Жива она. Раны оказались не слишком серьёзные. Сейчас идёт на поправку, — старший констебль нахмурился. — Не сидится ей в палате — уже два раза сбегала. О тебе, негодяе, всё время спрашивает, беспокоится. Но ничего — скоро суд во всём разберётся. Вопрос будет решён. Совсем скоро ты перестанешь смущать добрую девочку.

Старший констебль развернулся и пошёл на выход. У самой двери он остановился, обернулся и неожиданно швырнул в узника ручным фонарём:

— Хеольга Хохотич просила передать.

Цилиндр фонаря треснул узника по лбу, отчего перед глазами вспыхнули звёзды, и упал рядом. К. нащупал основание светового конуса и поднял фонарь. Подсветил себе лицо снизу, представил, какая зловещая получилась при этом рожа и горько вздохнул.

Похоже, Радостьвилль серьёзно вознамерился сжить его со свету. Как там говорил Мульченштайн во время регистрации? «Надеюсь, ты поладишь с городом, щегол, а он с тобой. Иначе прожуёт и выплюнет, уж поверь». Интересно, город его ещё только откусил или уже принялся жевать?

На душе стало даже не то чтобы страшно, а муторно. Тяжко. Но весть о том, что Хи не забыла о нём и проявляет участие, согрела душу. Предмет, которым в него швырнули первым, давил острым углом в бедро. Что ж, теперь, по крайней мере, будет чем заняться долгими тоскливыми ночами.

Узник положил предмет себе на колени и расположил фонарь так, чтобы можно было лучше его рассмотреть. Это оказалась весьма увесистая книга в толстом кожаном переплёте. Да ещё и уголки стальные. Надписей на обложке не было. К. раскрыл том.

Ничего себе! Действительно королевский подарок. На коленях у К. лежал переплетённый сборник исторических альманахов «Былое и думы». Даже навскидку было понятно, что тут под одной обложкой нумеров сто, не меньше! Охват получался лет в двадцать пять, если предположить, что выпуски альманаха идут по порядку. Кто-то не поленился собрать эти сокровища и с любовью переплести. К. ни на секунду не верил, что ветхая Козалинда могла иметь к этому подвигу хоть какое-то отношение, хотя на первой странице и значился полустёртый экслибрис радостьвильского архива.

Это Хеольга вспомнила его восторженные рассказы об исторических трудах и решила скрасить тяготы заточения. Уж не ради ли этого она дважды сбегала из лечебницы?

На сердце сделалось тепло, а руки задрожали от предвкушения. Он улёгся головой на подушку, положил фонарь на плечо и углубился в чтение. В камере было промозгло. Капал кран.

«23 февраля 2035 года. Грандиозный эксперимент от поставщиков медиа-контента завершился оглушительным успехом. Пользователи глобанета со всего мира смогли всего за неделю выучить английский язык, который не одно десятилетие является средством международного общения. Единственным, что до сих пор ограждало жителей Земли от лингвистической унификации, была исключительно лень. И вот теперь проблема решена, а мир стал действительно интернациональным — в Китае ты живешь или в России, неважно. Теперь ты способен думать и писать на том же языке, что и весь мир! Напомним: суть эксперимента состояла в том, что на популярных глобалнет-площадках в течение полугода транслировался фоном специальный код. Как говорят специалисты, был использован код на основе принципа 25-го кадра и нейролингвистического программирования. Всякий пользователь, который воспринимал его до конца, становился через определенное время приобретал статус носителя английского языка. Поблагодарим же ещё раз организаторов этого эксперимента. Его значение невозможно переоценить!»

К. отложил листок. В заметке он почти ровным счётом ничего не понял, кроме того, что всё население планеты разом изучило какой-то английский язык. Это энгльский что ли? Да ведь сейчас только на нём и говорят. Разве его хоть когда-то кто-то не знал?

Непонятно. Обычно старые статьи в историческом альманахе снабжались комментариями для современников — как понимать приведённый текст. Но то ли эта заметка была о чём-то общеизвестном и редакторы не стали утруждаться, то ли в заметке недоставало страниц.

К. наугад открыл том-подшивку посередине и углубился в следующую статью. Это было интервью с какой-то доисторической здоровилой.

«5 марта 2073 года. Эмоциональные маркеры от применения сакса набраны ПРОПИСНЫМИ.

Выше крыши (интервью).

— Марта, вы, как я погляжу, нормального роста, отец ребёнка, судя по вашим семейным фото, тоже. Скажите, когда вы поняли, что ваш сын… необычный?

— Так сразу и поняла, что тут говорить. Родился настоящим слонёнком — аж десять килограммов. (ГОРДОСТЬ) Я чуть не померла при родах. Потом соседи к нам месяц ходили — удивляться. Но такой ладный и крепкий малыш получился. Да, Марсик? Ух ты мой здоровячок!

— Ма-а-ам…

— (РАЗДРАЖЕНИЕ) Не мамкай. Тут интеллигентные люди. Пресса. Не делай маме стыдно за себя.

— И что было дальше?

— Как что? Принялся расти! Причём так, что мне даже не по себе становилось, а временами и откровенно боязно — вдруг это какая жуткая болезнь? (СТРАХ) А я ведь до этого лет десять не могла забеременеть. Это ж моя единственная кровиночка! Так вот, по поводу роста — уже в пять он был… Сейчас, у меня всё записано… Он был метр шестьдесят пять. Когда в школу пошёл, это первый класс, значит, до метра восемьдесят восемь вымахал!

— Марк, как тебя приняли обычные дети? Не обижали?

— (НЕДОУМЕНИЕ) Обижали? Нет. Нормально всё было. Только боялись. Прятались на переменах. И в классе старались отсесть подальше. (ОБИДА) Неприятно, конечно. Но потом стали обращаться за помощью: застрявший в ветках воланчик достать, старшеклассника побить и всё наладилось.

— Ма-а-арк!

— Нет, ну я, конечно, не бил. Так, поднимешь за шиворот, и ему сразу всё понятно.

— Ты помогал безвозмездно, за так?

— Ну, вкусности разные несли — из того, что родители в школу дают. В школе кушать всё время хотелось. Там же порции для обычных, не таких, как я.

— Он у меня проглот ещё тот!

— И на какой отметке рост мальчика остановился?

— (СМЕХ) Так померяйте. Сейчас стремянку принесу. Ладно, шучу я. Сломалась стремянка. Вы извините — нервничаю. Не каждый день в обычную семью репортёры приходят.

— Не такая уж и обычная. В городе всего двенадцать случаев подобного гигантизма среди подростков. Так какой у Марка рост сейчас?

— (ГОРДОСТЬ) Два метра девяносто семь сантиметра. Но ему всего семнадцать, может ещё прибавит. Не дай бог, конечно (СМЕХ). А хотя бы и пусть. Хорошего человека должно быть много. Да, Марсик? Мы его хотели в баскетбол отдать. (ПЕЧАЛЬ) Не взяли, представляете? Говорят, неспортивно — он у вас, дескать, мяч в корзину просто класть будет. Потом заявились в книгу Гиннесса, так там сказали, что в Аризоне какая-то девчонка до трёх метров пяти сантиметров вымахала. Подумаешь, восемь сантиметров разницы! Не дали рекорда.

— Марк, а ты сам кем хочешь стать?

— Не знаю пока. Вот веду влог о жизни большого человека среди маленьких. Уже начал что-то зарабатывать. Но мама говорит, это несерьёзно. Надо профессию получать. А как я её получу, если ни за одной партой не помещаюсь?

— Ему дают отдельные уроки. В школьном спортзале. Но как же это дорого, вы бы знали! Город возмещает только треть суммы, а взамен требует сниматься в рекламе. Причём бесплатно. Видели, может, щиты на улицах: «Самый большой маленький город»? С Марком-то?

— Марта, вы ведь обследовали сына. Что сказали врачи?

— Да толком ничего. Беременность у меня была самая обычная. Разве что папаша Марка, гнида трусливая, нет, это вычеркните, так вот он нас бросил, когда узнал, что я ношу Марчика. Когда в койке со мной прыгал, всё ему было нормально, а тут… Скотина. Прости, сынок… Я так сильно расстроилась, что испугалась выкидыша, и доктор со второго триместра выписал мне реабилитацию радостью. Может быть, я несколько переусердствовала с веществом. Но ведь всё было нормально! Не знаю (ГРУСТЬ, Марта плачет).

— Марта, Марк, спасибо вам за интервью. Надеюсь, твоя особенность, Марк, не только не помешает в жизни, но и принесёт пользу обществу <…>

К. отложил том и задумался. Значит, здоровилы становились здоровилами постепенно, удивляя современников. Его внимание привлекла та часть интервью, в которой говорилось о злоупотреблении радостью во время беременности. Может, именно в этом дело? Меньшинство нормальных людей, к числу которых принадлежал и он, чувства не употребляли. Может, именно поэтому их дети остались нормального роста?

К. зверски устал, но слишком уж бесценное сокровище попало ему в руки, поэтому он зевнул и снова открыл том на случайной странице.

Великая тайна великанов: кто они — атланты, инопланетяне, облысевшие йети или мутанты, которые уничтожат человечество?

Заголовок был откровенно бульварный, но К. захлестнул интерес. Возможно потому, что заметка была датирована 2097 годом, когда вся эта история только начиналась, и здоровилы были ещё не нормой, а аномалией. Листок, вклееный в подшивку, пожелтел, а строки выцвели, так что в руках у узника оказалась настоящая реликвия времён начала конца.

Наши читатели, без всяких сомнений, взбудоражены переменами, которые происходят с человечеством. Более того, эти перемены грозят в корне изменить сам уклад нашей жизни. Что мы будем делать, если великаны придут в каждый дом? Откуда вообще взялись эти люди-гиганты? Мы связались с крупнейшими мировыми светилами науки, чтобы найти ответ на этот животрепещущий вопрос.

Так, это вступление. Вода плюс стремление нагнать жути — стандартный рецепт успеха для жёлтой прессы. Пропускаем.

Специалист по криптозоологии из Международной академии энергоинформационных наук (МАЭН) Рэм Драун уверен, что появление в семьях обычных людей великанов — это результат векового заговора мирового правительства, основанный на тайной селекции добровольцев. Суть его заключается в том, что в середине XX века в секретной арктической лаборатории (на полюсах сила тяжести меньше) были собраны самые рослые люди всего мира, и много поколений подряд наиболее крупное потомство проходило процедуру спаривания. Таким образом менее чем за сто лет удалось вывести знакомых нам великанов. Потомство с уже закреплёнными генетическими чертами впоследствии было распределено по приёмным семьям под видом сирот, и теперь мы можем наблюдать результаты чудовищного евгенического эксперимента собственными глазами!

«Чушь какая, — ухмыльнулся К. — Зачем это могло понадобиться мировому правительству?». В статье никаких объяснений, естественно, не было. Только игра на эмоциях, только стремление запугать и заболтать.

Профессор из Академии проскопических наук им. Нострадамуса (МАПН) Витольд Форменко с коллегой-учёным не согласен. Он уверен, что появление людей-великанов не заговор, а результат ошибки тайной фашистской организации «Аненербе», которая в одной из своих мистических экспедиций отыскала на краю земли племя йети — легендарных волосатых гигантов. Причём не только отыскала, но и привела к цивилизации. Возможно, нацистская исследовательская организация, искавшая великое наследие предков, разглядела йети одичавших ариев. Так или иначе, самый кровавый режим в истории сгинул, а вот гиганты, которые получили мощный цивилизационный толчок, за какой-то век прошли путь от пещер до атома, по пути избавившись от рудиментарного оволосения тела. Сейчас они просто вышли из тени, чтобы забрать то, что, как они считают, по праву принадлежит им — знамя главного разумного вида на планете. Они дьявольски сильны, превышают нас ростом вдвое, но главное — ими движет обида за то, что большую часть своей истории они провели на задворках ойкумены. Единственный козырь современнного человечества заключается в том, что нас значительно больше. Но долго ли продлится такой численный перевес? Ведь новые йети плодятся, как заведённые, их всё больше на городских улицах. Это значит, что у нас остаётся всё меньше времени на то, чтобы отстоять свою цивилизацию. Йети наступают. Если мы не изгоним их, не ввергнем снова в пучину дикости, то совсем скоро будет уже поздно что-либо предпринимать!

К. читал что-то о полумифических снежных людях в каком-то то ли альманахе, то ли историческом романе. Это были существа, хоть и гигантских размеров, но очень немногочисленные, а главное, как огня боящиеся цивилизации. Именно поэтому само их существование постоянно ставилось научным миром под сомнение. А тут прямым текстом заявляют, что волосатые полуобезьяны — предки здоровил?

Совершенно забыв о тюрьме и о собственных невзгодах, К. с головой погрузился в чтение. Перед ним оживали мысли и тревоги людей, которые давно умерли — голоса с того света. Главное заключалось в том, что эти люди жили в гуще переломных событий. Событий, которые стёрли прежний мир и начертали новые контуры истории.

Третья версия оказалась ещё большим бредом. Некий Гектор Ветрик утверждал, что причиной появления здоровил стал вовсе не мировой заговор и даже не ренессанс йети. Всё дело в тайном нашествии гигантских инопланетян, которые сначала высадили разведывательный десант в нескольких точках мира, а потом долго собирали сведения о том, кто такие люди, чем живут и чего боятся. Изучив человечество, пришельцы организовали Первую и Вторую мировые войны, и, воспользовавшись всеобщей неразберихой, расставили по ключевым постам своих представителей. Эра радио была в самом разгаре, постепенно набирало популярность телевидение, но коварные пришельцы блестяще решили проблему, как показывать гигантов населению и не вызывать подозрений. Они использовали уменьшающие линзы при телевизионных съемках новых лидеров, а ещё пустили слух о новых поколениях акселератов — дескать, люди стали хорошо питаться, а поэтому прибавили в росте.

Дальше читать этот феерический бред стало просто неприятно, как будто тебе плюют в лицо, и К. переключился на последнюю версию происходивших с человечеством перемен. Её автор, некто Милан Чунак, взял тон более спокойный, или, если хотите, наукообразный. Он напомнил читателям о легендах, да-да, о легендах из пучины веков. И добавил, что мифы — это жемчуг фантазии, который рождается в устрице познания вокруг песчинки или крохотного камушка правды. И рассказал об атлантах.

«…это были гордые и могучие люди, чей рост соответствовал их помыслам. Они осваивали девственную землю, пока гоминиды лазали по деревьям. Они развивали искусства и технологии, пока хомо сапиенсы учились бить палкой по кокосу. Они достигли немыслимых для седой древности высот, создав непревзойдённые города и механизмы, пока однажды не погибли в страшном катаклизме, и великий остров, родина десяти гордых царств, непревзойдённая в веках Атлантида, скрылся под толщей вод.

Но погибли ли при этом сами атланты? События последних лет говорят о том, что нет. Возможно, эти гиганты продолжили развивать свою цивилизацию на дне океана, изобретя действенные средства дышать под водой.

В любом случае, недавно они решили: хватит прятаться! Хомо сапиенсы построили большую и сложную цивилизацию, вот только в основание её не вложили главный кирпич — гармонию.

И вот — атланты возвращаются, чтобы исправить эту историческую ошибку, чтобы, влившись в наши ряды, показать, куда нужно направить цивилизацию, чтобы достичь совершенства. Именно поэтому возвращение мудрых гигантов не трагедия, а небывалый подарок судьбы!»

Сколько безумных версий, и ни одного упоминания про то, что люди начали расти под воздействием химических чувств. А может тормозина. Или и того, и другого разом.

К. горестно вздохнул: при всей своей мудрости, изворотливости и умении строить бесконечно сложные механизмы Предки верили в чушь. До последнего хватались за глупые объяснения и лживые обещания.

Прямо как мы.

Это была крамольная мысль, которая могла печально аукнуться, узнай о ней, например, тайная полиция. Но, во-первых, К. и так уже сидел в тюрьме, во-вторых, не народилось ещё среди здоровил умельцев читать чужие мысли, а в-третьих, какая уж тут тайная полиция — в городишке на отшибе!

Тяжёлый трудовой день давал о себе знать. К. зевнул, запихнул бесценный том за пазуху и улёгся на спину — как всегда. Закутался в дырявое шерстяное одеяло, надеясь, что в нём хотя бы нет блох и клопов — и немедленно замёрз.

Пробирало до костей. Серединя октембрия, пусть даже и солнечного, камень вокруг да незастеклённое решетчатое окошко, открытое для всех сквозняков мира. Оставалось внушить себе, что на самом деле ему тепло и уютно. Даже самые неудачливые люди достигают великих высот в искусстве врать себе.

Уже засыпая, К. ещё раз пожалел, что в родном бункере ему преподавали что угодно, но только не то, как всё в современном мире устроено. А потом улыбнулся с закрытыми глазами — ведь самостоятельные открытия приносят намного больше радости.

4

А потом явился Кардио. К. тёр глаза, пытаясь как можно быстрее проснуться, потому что этот визит под покровом ночи не сулил ничего хорошего. Надо было как можно быстрее прийти в себя. Вспомнилась недавняя мысль про Кардио: «Это он пока что сдерживается. Когда эта сволочь войдёт во вкус и перестанет оглядываться на законы, тут-то мне придётся худо».

Похоже, настал тот самый момент, которого узник боялся. Перебирая ногами, К. придвинулся спиной к грядушке. Мятая подушка неудобно топорщилась под задом. К. нащупал под ней цилиндр фонаря — какое-никакое орудие самообороны — и взялся за толстенную рукоятку, отформованную под захват здоровилы. Впрочем, если К. окажет сопротивление, его, скорее всего, вообще убьют. Это он прекрасно понимал.

Кардио, освещаемый только луной, как ни в чём ни бывало подошёл к нарам и уселся рядом. Лицо его, несмотря на холод, было в испарине, форма мятая, а на поясе — что К. совсем не понравилось — болталась резиновая дубинка. Он сидел рядом, огромный и монументальный, как памятник. К. почему-то показалось, что, если ударить его фонариком, раздастся металлический звон.

«Он меня втрое больше», — подумал К., и тут ему стало совсем страшно: от ночного гостя нестерпимо разило спиртным.

— Представляешь, — сказал констебль, не глядя на узника. — Дежурному стало нехорошо. Сердце закололо. А у нас товарищество и взаимовыручка — вот и решил подменить. Пусть дома отлежится.

— Ко мне вы, видимо, от сердечной тоски зашли, — буркнул К. Не смог сдержаться. — О жизни поговорить.

— О жизни? А, знаешь, да. Пожалуй.

Рука здоровилы поглаживала дубинку, и К. подумал, что сейчас констебль начнёт себя накручивать, чтобы потом выплеснуть злобу. Что у него — мало гнева в саксе что ли? Этот наверняка дефицита в чувствах не испытывает в отличие от большинства радостьвилльцев. Вспомнились дети, которые не могли грустить из-за того, что у них была только радость.

— Надзиратель вовсе не обязан любить заключённого, — осторожно начал К. — Он, по сути, работник зоопарка с опасными зверями в клетках. Я понимаю. Но… Не могу сообразить, чем лично я заслужил такое… предубеждение.

Кардио повернулся к нему всем торсом, будто шею застудил. Правая кисть зашарила по предплечью левой руки и сквозь сукно мундира надавила на рычажок сакса. Судя по движению, сразу на два щелчка:

— Лично? Да что ты о себе такое возомнил? Кто ты такой? Всего лишь приблудный таракан, которого нужно было сразу раздавить!

Он подался на К: глаза горят, страшный, огромный. Узник отшатнулся, почувствовал спиной стылую решётку грядушки. А констебль вдруг булькнул, будто задавил рвотный позыв.

— Как личность ты для меня ноль. Но как представитель своего поганого племени… Да. Я буду судить весь ваш род. В твоём лице. Прямо сейчас.

Катрион оторопел — такого поворота он не ожидал:

— Не понимаю…

— Перестань валять дурака. Вы, недомерки, изуродовали нам жизнь. И ты ответишь прямо сейчас — за всех!

В руке констебля очутилась дубинка. Момента, когда он снимал оружие с пояса, К. не заметил. Теперь здоровила с любовью поглаживал её.

— Да, — констебль засмеялся, — За всех. Казалось бы, мелочь какая — недомерки: хилые, трусливые, жалкие. А вот поди ж ты — столько бед наворотили! А мы с вами миндальничаем. Пускаем в свои дома, платим за работу. Мне ещё отец говорил: хочешь запороть дело, поручи недомерку. Вам самое место в клетках. Чтоб работали на цепи за миску бурды. Хотя спроси моего мнения, так и раздумывать бы не стал: извести паскуд под корень. От мала до велика.

Он ткнул К. в живот концом дубинки, но не просто так, а продолжил давить, словно хотел проткнуть насквозь. К. был в полушаге от паники — настолько его напугал этот ночной безумец. С его горячечной скороговоркой и животной ненавистью. С его пятиметровым ростом. С его почти нестерпимым перегаром!

Кардио вдруг захохотал:

— Я слышу вонь твоего страха. Это гораздо ценнее, чем какие-то слова. Слова — это слизь. А вот страх… его нельзя контролировать. Он честный. Но теперь мне нужно одно ма-а-аленькое действие. Заявляю во всеуслышание: я оставлю в покое одного не в меру настырного недомерка, который суёт нос в чужие дела и баламутит целый город. Потому что я добрый. Да, добрый и милосердный. К тому же, тебе всё равно конец. Мне нужно только одно: стань на колени и повинись за весь ваш постылый род.

Бесформенный страх узника вдруг спрессовался в нечто твёрдое и неудобное. Видимо, в гордость того самого рода, которая появляется, когда отступать уже некуда.

— Нет.

— Что?!

— Нет. Я ни в чём не виноват. И все, кого знаю из нормальных людей — тоже!

Новый щелчок невидимого рычажка был тройным.

— На колени, сволочь, быстро встал на колени!

— Нет!

Первый удар дубинкой был почти без размаха, но получился страшным. Он пришёлся на плечи узника, и помимо резкой боли тот почувствовал ещё и отвратительный хруст. К. закрыл предплечьями лицо и сжался в позе эмбриона.

Кардио орал, выпучив глаза, и брызги слюны падали на лицо узника. Они едва не шипели на коже, до того были яростными.

— Ты служил у адвоката… Образованный. Вон — исторический альманах читаешь… А ведь я тоже… люблю историю. И в этой истории… когда началась трясучка… именно вы, коротышки… воспользовались нашей бедой… Вы делали деньги на нашем горе… Выжимали досуха… А мы выживали из последних сил… Почему недомерки тогда заграбастали всё производство чувств в свои руки?.. Да потому, что нам было не до этого… И вы радовались, видя, как мы дохнем от трясучки… как за последние гроши покупаем тормозин… и только потом — вещества, если денег хватало… Зачем нам чувства, ведь это излишество? Да чтобы не превратиться в бесчувственных болванов! Мы покупали жалкие крохи, потому что вы постоянно взвинчивали цены! И тряслись от жадности, глядя, как лопается мошна!

Последовал ещё один удар, который на сей раз пришёлся по спине.

— На колени, слякоть!

— Пошёл к Предкам, больной урод!

Здоровила вскочил с нар, и подхваченный за подмышки К. взмыл ввысь, и ударился головой о сетку второго яруса кровати. Сразу же за этим его потащило вниз, и ноги подломились от контакта с жёстким матрасом, и вопреки себе он оказался на коленях.

— Кайся, крыса! Моли о пощаде, заморыш, слякоть, уродец!

Лицо констебля пылало, изломанная усмешка раздвинула худые щёки, точно театральный занавес, но ненадолго, потому что К. помотал головой, а потом изогнулся и вцепился ему в запястье — рукав-то у Кардио задрался!

— Ах ты ж крыса! — в крике слышалось удивление.

В следующий же миг узник полетел навзничь, брошенный непреодолимой силой. Следующий удар дубинки хоть и пришёлся по касательной, стесав кожу на скуле, но К. на секунду забыл, как дышать, и даже крик, который выплёскивает боль наружу, вовне, не смог родиться. Так и застрял в лёгких.

— Вы терроризировали большинство, понимаешь, гнида? Подавляющее большинство! Пользуясь нашей слабостью, стали воротилами криминального мира, заграбастали промышленность, науку, искусство. Периодику, наконец. Лопались от денег, а на нас смотрели, как на больных коров. О, мне дед рассказывал и отец, какое это унижение — читать книгу, в которой каждая ремарка сопровождается меткой: «испуг», «смех», «желание», «гордость», чтобы мы правильные клавиши нажимали. Или в синефильме — постоянно слушать закадровый комментарий надутого карлика, который толкует чувства экранных героев. Как будто мы инвалиды, тупые идиоты, и не знаем, когда и что люди ощущают. Но вот, что я тебе скажу: Предки покарали не нас, а вас. Именно из-за жадности, чванства и наглости вы остались прежними, когда все остальные выросли. Теперь вы нелепые карлики, а мы нормальные. Мы нормальные, потому что нас в десятки раз больше. Это ли не вселенская справедливость? Да, вы сохранили природные чувства. Но не смогли ими правильно распорядиться, потонули в извращённых удовольствиях. Понимаешь, уродец, по большому счёту, это не мы выросли, это вы остались карликами. Выродились. Вы как австралопитеки в мире хомосапиенсов. И теперь это наш мир. Мы строим его под себя, под свои нужды, вкусы и ожидания. И совсем скоро для недомерков на земле не останется места!

— Какой славный подвиг, — сплюнул красным на подушку К., — превратить в бесправных слуг тех, кто помог вам выжить. Просто королевская благодарность. Шпынять и унижать на каждом шагу. Относиться как к животным. Молодцы, здоровилы! Надеюсь, ты вспомнишь, какой ты сильный, прекрасный и совершенный, по сравнению с карликами-вырожденцами, когда кончатся чувства и выйдет весь тормозин. Когда твоё тело будет биться в трясучке, ты порадуешься, что недомеркам больше нет места в твоём мире!

Констебль зарычал, и дубинка замелькала и засвистела, ударяясь в мягкое. К. отстранённо, будто отделённый от боли невидимой стеной, понял, что тут-то ему конец и пришёл. Но тут ведь в чём закавыка: всякая человеческая жизнь — это аукцион, который всегда заканчивается третьим ударом молотка и криком «Продано!» И поэтому самое важное в жизни — в решительный момент продать её подороже.

Поэтому от очередного удара К. всё-таки умудрился увернуться. Его сверлила мысль-воспоминание из недавнего прошлого. Фабрика, взрывы, туман из чувств, наглотавшиеся смеси здоровилы. И в решающий момент, когда дубинка снова поднялась вверх, заключённый не отшатнулся, а наоборот, бросился на констебля, точно хотел его обнять. Но нет, им двигало совсем другое желание. Он повис на сгибе руки Кардио и уже всем телом прямо сквозь рукав нажал на все клавиши его сакса, которые смог, искренне надеясь, что от такой инъекции мерзавца хватит кондрашка.

Констебль словно взорвался изнутри.

— Проклятый карлик, чтоб ты сдох, — проворковал он, до хруста обнимая нашего героя. Слюнявые губы тянулись к его лицу, беспрестанно чмокая, — такой сладкий и мерзкий. Обожаю!

В следующую секунду Кардио выпучил глаза от ужаса, оттолкнул К., и вообще стал отпихиваться руками, будто увидел напротив себя свой самый страшный кошмар.

Мгновением позже констебль хохотал до слёз, приговаривая:

— Ты всё равно издохнешь, козявка, ой не могу. В таких забавных муках, что животики надорвёшь!

А ещё через секунду глаза обезумевшего Кардио затуманились. Будто он затеял сотворить с узником нечто такое заковыристое, что на продумывание замысла ушли все силы, и сейчас он мог только смаковать мечту, вздыхая и постанывая.

Воспользовавшись мгновением, К. уполз в противоположный угол нар.

— Где ты, уродец? — подал голос пятый по счёту Кардио. — Ты пропал? Или сбежал? А, может, ты спрятался? Если я не смогу тебя найти, это меня уничтожит! Скажи что-нибудь, я не знаю, что мне делать. Подай голос, малыш, я должен быть уверен, что не схожу с ума!

Трансформация отравленного чувствами констебля ускорились.

— Червяк, ты настолько отвратительный, что меня выворачивает. Это так грустно, до слёз. Но куда же можно спрятаться за такой короткий срок, уму непостижимо? Я так виноват, мне надо было сразу тебя убить, а не мучить. Но тогда бы меня наказали, а я боюсь наказаний. Проклятый карлик, так вот ты где! Умри!

— Карди, стой! Дружище, прекрати! Да перестань ты! Он всё равно живым из города не уйдёт! Нельзя так, остановись. Успокойся!

Обезумевшего констебля облапили сзади, зашептали в ухо, отняли свободу движений, оттащили от избитого невырослика. Кардио сначала пытался вырваться, а потом вдруг успокоился и позволил сослуживцу, который явился на крики, а вовсе не лежал сейчас дома с сердечным приступом, увлечь себя к выходу из камеры.

К. сумел приподняться на локтях. Констебли пятились к двери-решётке. Кардио тяжело дышал:

— Тебе конец, слизняк! Вам всем конец!

— Значит, Карди? А ответь на вопрос… кхе… Карди. Чем лично тебе насолили невырослики? Победили в споре? Увели подружку? Изнасиловали в детстве? Ответь, малыш Карди…

Тот попытался было снова вырваться, но второй констебль был начеку и только усилил объятья. Узник вытянул из-под подушки тяжеленный фонарик и швырнул в сторону отступающих. Рифлёный металлический цилиндр не долетел до обидчика, грянулся на каменный пол и от удара принялся мигать, будто отправлял куда-то морзянкой неведомый сигнал.

Лязгнула дверь, и К. провалился в тьму. На него спланировало чёрное перо размером с ладонь, будто кто-то большой, немой, крылатый и чёрный пытался снаружи протиснуться в камеру, чтобы защитить, а может принять участие в пир-р-р-ре, но только изранился и ободрался, так и не сумев протолкнуть тело между частых прутьев решётки.

А ещё через пару мгновений перо сдуло со щеки узника сквозняком и унесло прочь — в один из чёрных углов камеры.

5

Снилось ему, что он лежит на животе, обняв огромную здоровильскую подушку, которая пахнет тюрьмой, и смотрит на решётку, озарённую могильной луной, а потом щёлкает замок и в камеру снова заходит Кардио Грами, с лицом совершенно белым и безумным, а в руке сжимает дубинку.

Он вернулся довершить начатое. Он вернулся убивать.

И в этот момент будто тысячи молотов ударили узнику по суставам, он почувствовал, что руки и ноги его, и каждая кость, и каждое сочленение растут, а кости и вовсе удлиняются. Нет, это не магия — они не просто расли, они истончались, становясь хрупкими, точно стекло. Один неосторожный шаг — и раскрошатся, рассыплются острыми осколками, но узник, которого переполнял уже не ужас, а клокочущая ненависть, поднялся на нарах, спустил ноги — и они достали до пола.

Он сделал шаг в сторону констебля (суставы хрустели, подобно сухим веткам). Он сделал шаг, потом ещё один — и из груди вырвался торжествующий вопль. Плевать, что он ломкий, как стекло! Сейчас он доберётся до безумца, нужно сделать всего несколько опасных стеклянных шагов. Он доберётся, а потом дотянется и обернёт в несколько витков вокруг констебльской шеи свои новые тонкие и такие длинные пальцы, и придушит мерзавца. А если не получится, и пальцы треснут, отломятся, то исполосует мерзавцу осколками шею!

И вот Кардио стоит спиной к решётке, шарит рукой со связкой ключей, пытаясь попасть в замочную скважину, а у него не получается, только зубы стучат, а ключи звенят, не попадая в спасительное отверстие. Кадык мерзавца ходит вниз-вверх, и капли пота вспухают на лице как нарывы. Он передумал убивать, он только одного: сбежать из камеры.

К. осторожно, чтобы не сломать свои новые стеклянные ноги, делает один шаг, потом второй, третий… Он приближается к констеблю и говорит своим новым стеклянным голосом, что его заточение — досадная ошибка:

— Посмотрите, констебль, я не коротышка. Я обычный. Как вы. Я большой новый человек. Как добрый Гвидро Мульченштайн. Как любой в этом прекрасном городе. Как вы. Меня просто незачем было сюда запирать. Ну, чего вы так спали с лица? Просто выпустите меня, и мы забудем это маленькое недоразумение. Я прогуляюсь по городу, подышу свежим воздухом. А, может, поймаю какую-нибудь птичку, и мы станем петь вместе — беззаботно и звонко. Ну, чего вы копаетесь, Кардио, открывайте дверь!

Констебль, который был теперь совершенного такого же роста, единственно нормального роста, закатывает глаза, но брякает ключами упорно и неверно. Он мокрый насквозь — вместе с грубым сукном своего мундира.

Вот только новый шаг К. вдруг получается неосторожным, жёстким, и нога его ломается со стеклянным звоном, и каменный пол падает на него быстро и неотвратимо — так, что он даже зажмуриться не успевает, только подумать, что сейчас весь — от кончиков ушей до кончиков ног разобьётся вдребезги…

Но вместо этого приземляется в огромную здоровильскую подушку на нарах, у которой каждое пересечение нитей бросается в глаза. Он поднимает дурную голову и понимает, что мир вернулся к привычным пропорциям.

Снова проклятая метаморфопсия, приступ которой выдернул его из кошмара! Не посреди яви. Он начался во время сна! Такое с ним случилось впервые. Неужели болезнь прогрессирует? А у него больше нет ни очков со спасительными диоптриями, ни пилюль в тайном пузырьке, потому что всё отобрали при аресте!

Падая щекой обратно в подушку, в дурную дремоту, К. успел разве что увидеть боковым зрением Кардио, обычного огромного Кардио, который стоял за решётчатой дверью камеры и с ужасом на лице смотрел на узника — такого крохотного и такого беззащитного.

Глава восьмая, в которой К. пытается бежать

1

Так, в тяжёлых трудах днём, в бесконечной вине по вечерам и за историческими альманахами ночью, прошли две недели. Констебли его больше не беспокоили, он их и видел-то теперь только по дороге на каторгу и обратно. Но пережитое сильно его изменило. Тело словно приняло защитную позу — теперь он сутулился, вытянув голову вперёд, ожидая коварного удара. Глаза стали щуриться. Руки не висели по швам и не отдыхали в карманах — они подобрались и теперь были полусогнутыми, чтобы в случае опасности быстрей выстрелить вперёд ответным ударом. Походка сделалась пружинистая и мягкая — дабы, если что, мгновенно отпрыгнуть или убежать.

Что же касается расследования, оно протекало где-то за кадром. За всё это время его лишь единожды вызвали на допрос. Но что это был за допрос! В полицейском управлении, где он когда-то проходил регистрацию, К. провели в крохотную комнату, в которой были только стол и два стула. В стену справа было вмуровано большое зеркало. К. был уверен, что с внешней стороны оно прозрачное.

К столу была привинчена стальная лампа на поворотной ножке, сиявшая до умопомрачения ярко. Это был единственный источник света в помещении, которое хотелось назвать клеткой.

Подозреваемый промариновался там час, разглядывая ручные кандалы и размышляя о своей нелёгкой судьбе, пока не явился незнакомый следователь — здоровила с крысиным лицом и усами-помазком почти до подбородка. «Как он с ними вообще ест?» — мелькнуло в голове узника. Следователь уселся напротив, положил ладони на стол и долго гипнотизировал К. красными слезящимися глазами, барабаня пальцами. Наконец, раскрыл пухлую папку, которую принёс с собой, и спросил скрипучим голосом:

— Сознаваться будем?

— Нет. И я не вижу адвоката. Разве мне не положен адвокат?

Человек-крыса вдруг непонятно почему взъярился:

— У нас нет лишних людей, чтобы устраивать волокиту! Если ты там снаружи служил у адвоката и понабрался этой либеральной ерунды, так не ехал бы сюда. Никто не звал. Нам чужих преступников не надо. Со своими бы разобраться.

«Похоже это “служил у адвоката” прилипло ко мне намертво» — подумал К. и помассировал виски, гремя цепью наручников.

Следователь вздохнул, развернул лампу на подозреваемого, отчего у того сразу заслезились глаза, и начал допрос. На К. обрушилась целая лавина вопросов, большая часть которых показалась ему идиотскими. Человек-крыса спрашивал, откуда он явился. Почему именно сюда? С какой целью? Планировал ли теракт с самого или сориентировался на месте? Что привёз с собой? Издевались ли над ним в детстве? Полная ли у него семья? Любил ли мальчишкой взрывать петарды? Обижали ли его в школе? Зачем втёрся в доверие к Хеольге Хохотич — хотел подставить под взрыв и убить? Или спрятаться за её телом? Отвечай, ублюдок.

К. даже не успевал вставить слово, слишком часто вопросы сменяли друг друга. Его словно вколачивали в землю, в ничтожество этими постоянными словесными ударами.

«С кем из местного преступного мира ты знаком? Откуда взял взрывчатку? С какой целью хотел уничтожить градообразующее предприятие?»

— Я ничего не уничтожал. Я приехал сюда жить. Зарегистрировался как законопослушный человек, нашёл хорошую работу. Зачем мне взрывать вашу фабрику?

Следователь кивнул. Он не верил ни одному слову подозреваемого. И вопросы пошли по кругу: так же резко, но в иной последовательности. Допустим, тебе удаётся приноровиться к словесному обстрелу, ты отвечаешь, входишь в ритм, и вдруг тебя припечатывает внезапный вопрос-кувалда: «Тебя насиловали в детстве? Где ты взял взрывчатку? Кто тебе помогал?». И в самый неожиданный момент — унизительная оплеуха по морде.

Через час К. совершенно ошалел. Он начал путаться, отвечать невпопад, и следователь раз за разом не мог сдержать торжествующую улыбку. Он всё время что-то записывал в своей папке, а под конец пододвинул её К.

— Ознакомливаемся и подписываем.

— Что это?

— Протокол допроса.

— А разве его не должен вести отдельный человек?

Следователь не ответил, только ещё немного подвинул папку. К ней на цепочке было прикреплено стальное самописное перо. К. эту сомнительную писанину даже читать не стал, не говоря уже о том, чтобы подписывать. Толкнул папку назад, человек-крыса придвинул обратно. Оттолкнул. Придвинул. Оттолкнул. Придвинул. Наконец, будто бы что-то до предела натянутое между следователем и подозреваемым лопнуло, и допрос продолжился с новой силой.

Пытка закончилась через три часа, когда после очередного вопроса-крика следователь жахнул кулаком по столу, а потом махнул в двуличное зеркало: дескать, я всё, открывайте.

Явился констебль, который вывел пошатывающегося подозреваемого под локоть. У К. кружилась голова, а во рту стоял медный привкус. Он даже не заметил, как во время допроса прокусил себе губу.

В коридоре им встретилась Хи в сопровождении Мульченштайна — вся перевязанная, бледная, но уже не больная на вид. Девушка было дёрнулась к арестанту и открыла рот, чтобы что-то сказать, но дядюшка удержал её и покачал головой: не надо. К. этого даже не заметил — настолько дурно ему было от четырёхчасового издевательства в комнате для допросов.

Туда Хи и отправилась вместе с дядюшкой — очевидно, давать свидетельские показания. К. был уверен, что с ней будут разговаривать совершенно по-другому и сквозь пелену порадовался этому.

2

Поразительно, но стройка стала для замордованного арестанта чуть ли не отдушиной. Собратья по несчастью наконец оттаяли и начали хоть и скупо, но разговаривать. Тем, за что его повязали, не интересовались, о том, за что наказаны сами, тоже не говорили — в отличие от Игги Боупа, который, как мы помним, проболтался в первый же день.

Оттепель началась с того, что прораб Монтий и хмуро спросил:

— Ты взрывал?

К. сначала и вовсе хотел оставить вопрос без ответа, но потом всё-таки пробурчал, что при всём желании этого сделать не смог бы, потому что весь праздник провёл вместе с Хеольгой Хохотич.

— Это хохотушка Хи.

— Я знаю, — сказал прораб Монтий, почесал макушку и ушёл. С тех пор отношение к нему со стороны других бедолаг несколько смягчилось. Ни о какой дружбе, речь, конечно, не шла. Но и глухое давящее раздражение исчезло.

К. продолжал закидывать строительный мусор между рядами кладки, таскать на тачке камни-кирпичи для строительства. К обязанностям добавилась необходимость носить вёдра со строительным раствором. К счастью, плотником на стропила — прибивать недостающие брусья — его не отправили. К. был уверен, что не из-за жалости к его страху высоты, а потому, что в данной работе он, ввиду скромного роста и малых сил, был бесполезен.

По вечерам арестанты всё так же собирались в ризнице, где Тодорро напаивал их виной, каясь и винясь до умопомрачения. Всякий раз звучали новые душещипательные истории, и К. поражался, как много хлама навалено во всякой человеческой душе. Словом, жизнь наладилась, как она налаживается всегда — криво, косо и в соответствии с возможностями.

В любом, даже самом отчаянном положении.

Единственная беда — с каждым днём становилось всё холоднее. Тёплой одежды арестанту, естественно, никто не предоставил, а его собственный, когда-то франтоватый кожаный наряд безнадёжно испачкался, засалился и местами порвался. Потерянные пуговицы на жилетке он заменил бечёвочными узелками, а дыры и прорехи оставил без внимания.

К. даже радовался тяжёлой работе — лишь бы согреться, лишь бы прогнать стылость из костей. Кормили, опять же, простой, но горячей пищей. Да и про ужины святой отец Тодорро Крейцер больше не забывал.

Всё-таки, чем меньше у тебя есть, тем больше ты ценишь бытовые мелочи. Ценишь, что можешь дышать, время от времени ощущать сытость и, что самое главное, не приходится страдать от боли.

Особо радовали бдения за книгой-подшивкой, которую он по-прежнему носил с собой, за пазухой. Он был уверен, что оставить ценный фолиант в камере — значит лишиться его. К тому же, прижатый к животу том парадоксальным образом помогал спине не перенапрягаться, что в его изнурительных ежедневных трудах было большим подспорьем. Но каждый вечер, когда затихали соседи-аренстанты за стеной и констебли в своей каморке переставали греметь кружками, он раскрывал том на случайной странице и погружался в чтение. Эта возможность сохраняла ему рассудок.

С другой стороны, прибавилось бытовых неурядиц. В начале второй недели К. обнаружил, что его лишили не только питания, но и воды: стенной кран над косым жёлобом перестал капать и на вращение вентиля больше не реагировал. Наверное, воду перекрыли где-то снаружи.

Первые две ночи пришлось туго: за день тяжёлой работы он терял много влаги, поэтому вечером у него во рту так пересыхало, что глотать было невозможно. Жажда занимала все мысли — даже читать толком не получалось. Вместо строчек перед глазами вставали озерца оазисов, мерещились тугие струи из крана, кружки с обжигающе-холодным пенистым пивом, которое так ласково горчит, студёная вода в оцинкованном ведре из колодца и тысячи других мучительных картин.

Пришлось доставать нож из тайника и обсасывать стальное лезвие — такой способ борьбы с жаждой он вычитал в одном из доисторических приключенческих романов. Помогало слабо.

Впрочем, К. вскоре придумал, как решить проблему, и очень быстро добился успеха. План был прост. Во-первых, он надувался водой на работе так, что пока его везли обратно, булькал животом-барабаном. Во-вторых, терпел до самой камеры. Во-третьих, дела свои он начал делать нарочито неаккуратно и мимо дырки.

По этой причине камера очень скоро наполнилась зловонием. За пару дней смрад так усилился, что достиг не только соседних камер, откуда принялись возмущаться бедолаги-сидельцы, но и поста надзирателя.

Дежурные констебли за дверью-решёткой ругались последними словами, наверное, изрядно потратившись на гнев, и даже пару раз отходили его дубинками, но К. только сплёвывал красной слюной, разводил руками и указывал на перекрытый кран.

Он победил. На исходе четвёртого дня явился констебль. Было видно, что он задержал дыхание до того, как переступить порог. Долго в камере он не задержался, только скорчил злобную рожу и указал рукой на кран, после чего был таков. И — о Предки — из крана хлынула прекрасная, сладкая, восхитительная, пусть и ржавая вода.

За час широкая струя, сбегавшая по наклонному жёлобу к осквернённому сливу, смыла источники зловония, и все, включая самого К. вздохнули свободнее.

Жизнь наладилась. Теперь ночи всецело принадлежали К. и его историческому альманаху.

Этот день в истории

3 апреля 2097 года. Они стали настоящим спасением человечества, воротами в комфортную, безопасную и недорогую жизнь. Атомные батарейки — открытие века, по версии «Popular Mechanics».

Появившись в первой половине 21 столетия[1], этот источник питания размером с ладонь стоил как четыре автомобиля. Поначалу технология, которая базировалась на полураспаде изотопа никель-63, прошла практически незамеченнойэто — и это несмотря на безопасность и практически неисчерпаемую в быту ёмкость! Батарейка заняла пару ниш в космосе и труднодоступных для человека производствах, но в народ не пошла. Люди боялись радиации, да и сила тока была весьма скромной. Революция произошла в 2083 году, когда учёные при исследовании образцов, взятых международной космической миссией на Луне, открыли совершенно новый изотоп (в этом месте бумага была прорвана всё той же злополучной пулей).

Весной 2097 года ведущие технологические корпорации мира одновременно представили революционные атомные батарейки. Пять разных типоразмеров. Самый маленький годился для некрупной бытовой техники или смартфона, зато самый большой вполне мог годами питать электромобиль.

Началось массовое производство. На сей раз человечество оценило новинку. О, ещё как оценило! Практически неограниченная энергия. Необозримо долгий срок службы и хранения. Абсолютная безопасность.

Повседневная жизнь кардинально изменилась. И вот сейчас альянс производителей атомных батареек заявил о том, что намерен создать неприкосновенный запас батареек всех пяти типоразмеров — на случай общепланетных кризисов и катастроф. Хранилища будут расположены под землёй — в Антарктике и Антарктиде. Что это — популизм? Или отложенное конкурентное преимущество — на случай, если бесценный изотоп закончится? Время покажет.

«Так вот на чём зиждется наша новая цивилизация», — подумал К., который уловил в статье только самую суть. Он глубоко задумался, и пребывал в раздумьях до тех пор, пока сон не сморил его.

3

К исходу первой недели исправительных работ, а именно в субботу, когда день уже клонился к закату, явился гость, которому К. искренне обрадовался.

Он, как всегда, трудился на верхотуре — подносил раствор каменщику, когда снизу его окликнул Монтий. Прораб помахал рукой, дескать, спускайся.

К. подчёркнуто неторопливо спустился по лесам, недоумевая, зачем и кому мог понадобиться. Вроде нареканий его работа ни у кого не вызывала. Неужели наметился какой-то прогресс по его делу? Но в это, честно говоря, уже не верилось. К. будто бы попал во временную петлю, когда события только и могут, что повторяться с незначительными вариациями. Он, подобно мухе в янтаре, застрял в вязкой реальности, способной только на то, чтобы затвердеть со временем. В принципе, даже к такой унылой и заполненной тупым трудом жизни можно было привыкнуть. Он уже почти к ней привык, и даже поймал себя на мысли, что боится возможных перемен. Поэтому предпочёл думать, что это Крейцер решил прочитать ему очередную нотацию — находило на него порой такое настроение. И на всякий случай мысленно попросил Предков, чтобы сегодня не пришлось снова катать на тачке кирпичи.

Но он ошибся. По всем пунктам.

Рядом с мрачным Мульченштайном, который был похож на человека, меньше всего желающего быть здесь, но уступившего непреодолимым обстоятельствам, стояла Хеольга Хохотич.

Наверное, впервые она была не в жизнерадостном платье, а в подчёркнуто осеннем наряде: коричневая курточка поверх бежевой блузки, серая плиссированная юбка до середины бедра и… красные гетры до колен.

Ну и светло-коричневые башмачки на невысоких каблуках.

Золотые кудряшки прикрывал алый берет.

Бинтов было не видно, но К. почему-то посетила уверенность, что шарф она намотала на шею не просто так.

Девушка выглядела так гармонично, что узнику стало стыдно за свою заляпанную кожаную жилетку без половины пуговиц, потёртые коленки на штанах и немытые вихры. Поэтому он сделал единственное, что было возможно в его положении — разозлился на гостью.

— Дядюшка, подожди в сторонке, хорошо? — попросила Хи. Мульченштайн, хмурясь, заложил руки за спину и отошёл. Девушка стояла и смотрела на К, и взгляд её был непонятен.

«Предки! Она бледная, будто у неё снова брали кровь. Губы синеватые. Под глазами черно. Неужели нельзя сделать паузу в этом проклятом эксперименте, в чём бы он там ни состоял?».

К. знал, что другие узники не отрывают от них взглядов. Это злило, но одновременно и обязывало. К. попросил гостью подождать, умылся в бочке, а потом взял Хеольгу за руку и отвёл подальше от любопытных ушей. Он почему-то был уверен, что неугомонный Игги, взобравшись на ящик, что-то шепчет работяге-здоровиле и показывает на него пальцем. Даже отец Тодорро отвлёкся от сбора последних даров со своего крохотного огородика, разбитого прямо у недостроенного храма —узловатой морковки, шишковатой свёклы и ядрёного хрена. Справедливости ради, многое с этой скромной делянки шло прямиком в общий арестантский котёл.

— Спасибо, — только и сказала Хеольга.

— Не за что, — ответил он.

Повисло молчание. К. не знал, о чём ещё говорить. Более того, почему-то не мог взять в толк, как теперь вообще ему относиться к этой девушке-здоровиле. Как должно существу, застрявшему в янтаре, относиться к гостю из живого мира, пусть даже это не просто гость, а друг? Она была такая хрупкая, беззащитная, но одновременно строгая в своей решительности. Она пришла к нему, невзирая на обстоятельства и наверняка деятельное неодобрение близких ей людей.

О, если бы их встреча состоялась в другое время и в другом месте, без мрачного «дядюшки» Мульченштайна, маячившего за её спиной, без ухмылок арестантов на лесах недостроенного собора и внимательного взгляда смущенника, который уже, наверное, прожёг дырку в спине К. Ему непременно захотелось обнять Хеольгу, пусть он и был вдвое ниже, пусть и выглядел, как ребёнок рядом с учительницей. У них нашлось бы много тем для разговора. Много слов доверия и утешения. Если бы они встретились в другом месте и в другое время…

— А, чуть не забыла, — кашлянула Хеольга, которая тоже почувствовала себя не в своей тарелке.

Она достала из сумочки какую-то трикотажную стопочку и подала её К. Это оказались потёртые, но тёплые вельветовые штаны и куртка.

— Холодно теперь. Вот — матушка Ззз передала. Размер должен быть правильный — она по твоей одежде из чемодана подбирала.

— Спасибо матушке.

Он так и стоял с одёжкой в руках.

— Не наденешь?

— Потом. Тут грязно.

— Так и одежда не новая. Пожалуйста…

— Потом. Спасибо, но мне нужно работать.

Хеольга открыла рот, чтобы что-то сказать, но промолчала. Вместо этого она некоторое время внимательно рассматривала К.

— Малыш-буква, а ведь с тобой что-то не так.

Она ещё раз окинула его внимательным взглядом:

— Ты в курсе, что… подрос?

— В смысле?

— Ты стал выше. Но это же невозможно!

— Чушь собачья, — буркнул К., по спине которого пробежал неприятный холодок: это что за новости такие? Что за бабская дурь? О чём она вообще думает!

— Прости, я действительно говорю совсем не о том...

Хи на один щелчок надавила какой-то рычажок на саксе и вдруг присела перед ним на корточки, бросив опасливый взгляд на дядюшку, который в отдалении прислонился спиной к дереву и демонстративно не смотрел в их сторону. Теперь глаза Хи и К. оказались на одном уровне:

— Насчёт суда не волнуйся. Я добралась до материалов и просмотрела по диагонали. Никаких прямых улик у них нет. Только домыслы. И пара голословных свидетельских показаний.

— Не удивлюсь, если гораздо больше. Здесь меня вообще любят.

— Я с дядюшкой Фисто советовалась, это мой знакомый адвокат. Исходя из того, что я ему рассказала, он уверен: тебя оправдают.

— Да знаю я. Мне уже говорили.

— Кто?

— Посыльный от матушки Ззз.

— Странно, — удивилась Хи. — Не слышала, чтобы матушка кого-то к тебе посылала.

— Может, забыла тебе сказать? — пожал плечами К., но внутри кольнуло: если посланник не от хозяйки, то от кого?

— Малышка Хи, время, — крикнул Мульченштайн. — Нам пора идти. Старый констебль всё ещё не смотрел в их сторону.

— Держись, — шепнула Хеольга, поцеловала К. в щёку и начала подниматься.

В этот момент на всю улицу раздался одновременно злой и обиженный голос:

— Сюсюкаетесь, значит?

Узник и его посетительница обернулись на голос. Метрах в десяти, уперев руки в бока, стоял Огастеус. За его спиной ухмылялись трое его дружков. Похоже, все они были пьяны. Старшего констебля, пережидавшего встречу в сторонке, они не заметили. Они были такими большими по сравнению с узником, что он почувствовал себя двухлетним ребёнком в окружении злобных и опасных взрослых.

«Интересно, почему дети нас не боятся? Наверное, потому что глупые. И видят плоховато — объем и размер толком не осознают. Иначе бы с воплями разбегались».

Но у К. с восприятием было всё в порядке — если не считать приступов метаморфопсии. Он сразу понял, что добром эта встреча не закончился, поэтому сузил глаза и подобрался.

— Мы тут проходили мимо, — процедил Огастеус. — И я кое-что подумал. Я подумал, а почему бы не навестить одного недомерка?

У К. заныли раны, оставленные тюремной крысой, а Хеольга сначала остолбенела, а потом залезла в рукав левой руки — наверняка утопить рычажок сакса. Глаза её недобро сощурились, и она стала перед невыросликом, заслоняя его от Огастеуса. К. немедленно обошёл её и замер впереди. Не хватало ещё прятаться за девичьей спиной!

Огастеус щёлкнул рычажком сакса, а потом выдернул из газона пук травы вместе с грунтом и швырнул ком прямо в К. Его спутники переглянулись. Похоже, началась весёлая игра, как тут остаться в стороне! Спустя мгновение ещё два травяных снаряда полетели в неподвижную мишень. К. даже не подумал увернуться. Снаряд Огастеуса разбился о его грудь, засыпав землёй. Он пошатнулся. Для него этот ком травы с корнями был размером с хорошее ведро. Ещё два пучка приземлились рядом, а последний угодил К. прямо в лоб. Он и не подумал стряхнуть с лица грунт, и теперь стоял весь в земляной пыли.

— Награда нашла своего героя, — крикнул Огастеус, — а, парни? Может, ещё наградим? Чтобы ему мало не показалось?

Свита заржала.

— Что вы тут творите, бездельники? — широкими шагами к ним приближался разгневанный Мульченштейн.

— Восстанавливаем справедливость, — нагло ответил Огастеус. — Ставим недомерка на место. Как по мне, хорошо начали. Здравствуйте, старший констебль Мульченштайн. Отличный сегодня день.

— Дядюшка, они…

— Тихо, девочка. Огастеус, Реудольфи, Васко, Дитрих, расходитесь, вам здесь не место.

Огастеус прищурился:

— А ему — место? Его место на виселице, а вместо этого он прохлаждается на свежем воздухе и смущает наших девиц. Посмотрите, этот уродец ещё и лыбится!

Лицо К. действительно исказила презрительная гримаса. А ещё он вызывающе сложил руки на груди.

— И вы нам предлагаете в сторонке постоять?

— Я предлагаю вам не заниматься самосудом. По-хорошему предлагаю. Меру вины и наказание определят следствие и суд.

— В задницу такой суд, — взвизгнул Огастеус. — Две недели, почитай, прошли, а они всё чешутся. Мастер, да разуйте уже глаза. Вы с этой девки пылинки сдуваете, а она за психопатом-недомерком хвостиком бегает.

— Налицо конфликт интересов, — вклинился пьяный приятель Огастеуса, незнакомый нашему герою. К. из всей четвёрки только двоих узнал, и вторым был верзила Реудольфи, со ссоры с которым и началось его знакомство с гостеприимным Радостьвиллем.

— Вот-вот! Не мешайте нам, мастер. А лучше уходите. Не ваше это дело.

— Да что ты себе позволяешь, щенок! Кем ты себя возомнил? Я тебе собутыльник, что ли? Думай, что говоришь старшему констеблю. Бери своих дружков и проваливай. Я пока по-хорошему предлагаю.

— А то что? Арестуете? За то, что мы добиваемся справедливости? И какой вы после этого служитель закона? Мы ведь не одни тут такие. Вы прислушайтесь — народ шепчется: террорист на городских улицах. У нас в Радостьвилле сроду не было террористов. А где у него хотя бы кандалы? А нет у него кандалов! Непорядок, говорят люди. Возмутительно. Безобразие. Старший констебль, так и до бунта недалеко.

Дружки Огастеуса согласно загудели, кривя свои наглые пьяные морды. Ни тени уважения и страха перед представителем закона на них не читалось.

Дальше практически одновременно произошли несколько событий. Огастеус швырнул ещё один пук травы с землёй в К., но попал в девушку. Остальные тоже кинули, но на сей раз единодушно промахнулись. Один удивлённо посмотрел на собственные руки — да что с ними не так-то?

Хеольга, взъерошенная, вся в земляной пыли, вдавила какой-то рычажок и с рычанием кинулась на своего бывшего, растопырив пальцы, словно хотела содрать с него лицо.

Мульченштайн, не глядя, оттолкнул девушку так, что она плюхнулась на зад и остолбенело захлопала глазами, а сам схватил Огастеуса за грудки, приговаривая:

— Народ баламутишь, да? На женщин руку поднимаешь, да?

Огастеус с детским всхлипом отшатнулся назад. Ткань затрещала, и в руках Мульченштайна остался воротник.

Теперь уже парень побледнел от ярости. Он поднял с земли булыжник. А потом посмотрел на К., будто сквозь прицел, и швырнул в него каменюкой.

К. снова не стал уворачиваться — ну не получалось у него сейчас переступить через себя и своё оставшееся достоинство. Камень со свистом впечатался ему в лоб, и наш герой беззвучно повалился на землю. Хи закричала, в мгновение оказалась рядом, склонилась над ним, и принялась трясти, пытаясь привести в чувство.

Мульченштайш схватил торжествующего Огастеуса за шиворот, толкнул коленом в спину и повалил на траву лицом вниз. Завёл назад хрустнувшие руки. Парень заскулил под каменным коленом констебля. Щёлкнули наручные браслеты.

— А вы чего, дураки, уставились? Тоже в камеру захотели?

Дружки поняли, что весёлая расправа, на которую они подписались, перестаёт быть забавной и предпочли скрыться.

— Дядюшка, да что же это! Они его убили!

Хи зарыдала. Мульченштайн покосился на неё:

— Что-то ты в последнее время чересчур эмоциональна, Хеольга. Откуда у тебя столько чувств?

И не дожидаясь ответа, склонился над К. На лбу у поверженного наливалась шишка.

— Не убили. Перестань паниковать. Гематома темнеет, значит, кровь движется. Живой он. Только без сознания.

На всякий случай констебль померил узнику пульс, удовлетворённо кивнул, а потом тронул на руке гнев:

— Ну, Огастеус, ну мерзавец! Самосуд мне тут решил учинить!

— И это всё? — в глазах Хи стояли слёзы. — Человека чуть не убили ни за что, а вы возмущаетесь, что без вашего разрешения?

— Помолчи…

— Да, ни за что! У вас даже нормальных доказательств нет, одна ерунда! Сама видела. Это дело сфабриковано от первой до последней буквы!

— Что-о-о? Ты рылась в моих бумагах?

— Хватит ругаться, — проскрипел К., который, пока про него все забыли, тихо пришёл в себя. — Я в порядке. Мне пора возвращаться на стройку.

— Не двигайся. Тебя надо показать врачу.

— Не нужен врач. Никого не нужно. Всё нормально. Спасибо, что заглянула. Я пошёл. Ещё раз спасибо матушке за передачу. До свидания, старший констебль Мульченштайн.

К. встал, поднял с земли стопку одежды и, не оглядываясь, направился в сторону недостроенного собора.

Хи рванулась было за ним, но «дядюшка» ухватил её за плечо.

Девушка вырвалась, но, сделав пару шагов, остановилась в растерянности. Мульченштайн вспомнил про закованного в наручники Огастеуса, вот только мерзавца уже не было на газоне.

— Сбежал, засранец! Прямо в браслетах сбежал!

К., глядя строго перед собой, вошёл на стройку, где его встречали Игги и Монтий.

— Нет, ну ни ерша себе заваруха, брателла! Ну ты даешь! Ваще жара.

Монтий оглядел пыльного с ног до головы К., а потом вдруг ухватил его подмышки, поднял и понёс к бочке с водой, куда и макнул в полном молчании. После буркнул: «Не благодари», — и ушёл.

К. обтекал рядом с бочкой. От холодной воды боль от удара камнем стала тише. А главное рассосалась холодная свирепая ярость, и он больше не бежал с ножом по ненавистному городу, не врывался в дом Огастеуса и не пырял его раз за разом в безудержном исступлении.

Он просто вздохнул, подобрал стопку одежды и направился в сараюшку, которая служила бытовкой. Через минуту оттуда вышел как будто бы другой человек: скромно, но опрятно одетый и почти спокойный. Что ж, хотя бы мёрзнуть больше не надо. А что до камней, корней и прочих унижений… Мало ли его били за последнее время? Пора уже принимать драки философски — как неотъемлемую часть новой жизни.

Но это спокойствие ровным счётом ничего не значило. Огастеус уже достаточно натворил — такое не прощается. Рано или поздно К. до него доберётся — он знал это точно.

4

— Я так больше не могу, — прошипел Монтий, который был не только назначенным лидером, но и реальным. — Достала меня эта каторга. Достал вообще этот Предков город!

Несколько минут назад он промахнулся молотком мимо гвоздя и только сейчас перестал орать и материться, а сосал опухший палец.

— Ненавижу эту церковь, — продолжал кипятиться он, — какое-то издевательство. Эта махина какой была пять лет назад, когда я в этот город приехал, такой и посейчас осталась. Никогда её не достроят. Такое впечатление, что вся эта стройка только для того существует, чтобы нам жизнь портить.

— Об том и речь, — подхватил Игги. — Я за это дело давно обмозговал — драпать отсюда надо.

— Что? — удивился К.

Все они в эьл время находились на строительных лесах, далеко от земли, но говорили тихо — чтобы ни святой отец, ни другие каторжники не услышали.

— Валить нам надо, говорю, — повторил Игги. От волнения он почти не цыкал. — Из города. Меня вот вообще ничего не держит. Вы как?

— У меня жена, — нахмурился Монтий, которого, похоже, мучили аналогичные мысли. — Малышка Линна. Я пас.

На лбу его, как и у всех присутствующих, красовался перечёркнутый кинжал, зажатый в кулаке. Рисунок был цвета сепии — гуманное клеймо каторжника. Рожа у Монтия от этого выглядела совершенно бандитской. Оставалось только податься в бега, чтобы образ стал цельным: разбойник, лиходей, пропащая душа.

— Толку-то мечтать, — вздохнул К.

— А я никогда ничего просто так не предлагаю. Маза есть. Только по-бырому надо.

— Будем спрашивать остальных?

— Разве что…, — Игги назвал два имени. — Остальным не доверяю. Держатся друг друга, на нас косятся. Да ещё и к попу́ подлизываются.

К. посмотрел вниз. Ни в привычном кресле-качалке под зонтиком, ни на импровизированном огородике отца Тодорро не было. В собор что ли ухромал? А что ему там делать? Неужто теперь и днём винится? К. до этого нежданного разговора совсем заработался, погружённый в невесёлые мысли, поэтому исчезновения надзирателя, винного пьяницы не заметил.

— А где смущенник? — спросил он.

— Вызвали его. У мясника мать занедужила — боятся, что помрёт. Вот — пошёл причастить. Теперь засмущает бабу до полусмерти, хе. Как бы и вправду от стыда не померла. А если вдруг крякнет, так ему и того приятнее — на поминках надерётся и уже гостей примется винить да стыдить.

— А нас одних оставил? Мы ж преступники.

— И куда мы денемся? — вздохнул Монтий. — У нас всё на морде написано. И на руках. Да и доверяет он мне.

В последних словах его прозвучала горечь. Монтий был простой парень, не злой, отходчивый, ценивший хорошее отношение к себе. Не любил он обманывать доверие. Неудивительно, что сейчас он места себе не находил. Впрочем, смотрите-ка, глаза блеснули. Похоже, Монтий всё-таки принял решение.

— Значит, бежим? — спросил у прораба К.

— Знать бы ещё, как, — пригорюнился тот, забыв, что пять минут назад отказывался от побега из-за жены. — На выходе пост и таможня. Вокруг — стена. Мы в Радостьвилле, как в мышеловке.

— Вот как раз об этом я и хочу перетереть, — шепнул Игги. — Есть верный способ.

— И какой же?

— Сейчас спрошу у тех двоих, с нами они или нет, а потом расскажу.

Спустя полчаса, когда заговорщики собрались за сарайчиком-подсобкой, невырослик поведал о своём плане.

— Мон, ты говорил, святой батя сегодня хочет направить группу в домостроительную мануфактуру.

— Да, всё верно. Кирпичи заканчиваются. Вот наряд, — у прораба в руке появился мятый листок, исписанный неверным почерком — наутро после вины руки смущенника обычно не просто дрожали, а прыгали.

— Отлично, то, что надо, — вертлявый Игги цапнул листок. — В наряде отмечены четверо. Значит, Лексий, ты подождёшь здесь.

— Что? Почему я?

— У тебя вид самый честный. Таким обычно никто не верит. Да не кипишуй, мы за тобой вернёмся.

«Изящно он его кинул, — подумал К. со смесью отвращения и уважения. — Походя так…».

Внутри сарайчика, сложенного из бракованных панелей домостроительной мануфактуры — потрескавшихся, выгоревших, не стыкующихся — что-то долго грохотало, падало и ругалось на чём свет стоит.

Пока наш герой скучал снаружи, размышляя, отчего следователь был так уверен в его виновности, в сарайчике хозяйничали Игги и Монтий. Ещё один участник побега — сутулый здоровила Пэкс — терпеливо ковырял ботинком землю рядом с К. Надувшийся Лексий в отдалении швырял камушки на чистую мостовую проспекта.

Наконец парочка, перепачканная по уши, выкатила из сарая ржавую колёсную платформу — вроде той, которую К. видел перед заведением матушки Ззз пару тысячелетий тому назад.

«Те типы в масках что-то говорили о Фабрике. Вроде как хотели со своей гружённой платформой туда попасть. Причём тайно. И было это за неделю до взрыва».

Додумать узник не успел. Его хлопнул по плечу Игги, пошутил что-то на тему сна и последующего замерзания и немедленно забрался на платформу. Сделал приглашающий жест, и К., который поймал напутственный кивок от прораба Монтия, тоже забрался на ржавый настил. Кроме парочки невыросликов там был только сиротливый холщовый мешочек.

Здоровила прораб покатил телегу. Пэкс потопал рядом. Его ботинки просили каши и хлюпали подошвой на каждом шагу. Лексий печально смотрел им вслед, готовый к объяснению со смущенником. Жалобным скрипом им подпевали колеса платформы. Заговорщики выбирали второстепенные улицы и переулки, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Было ветрено. Деревья будто кланялись дороге. Солнце то пряталось за облаками, то резко выглядывало своим нестерпимо ярким диском — словно ловило злоумышленников на месте преступления. Было сухо и холодно, как будто где-то совсем рядом прятались морозцы, чтобы дождаться нужного момента и двинуться в наступление. На календаре стояла вторая декада октембрия.

— Шастают как у себя дома каторжники эти. Куда только власти смотрят! — провожали их редкие по случаю рабочего дня прохожие. Всё-таки затея «клеймить» преступников давала свои плоды. Разглядев на платформе К. они ещё и плевали вслед, но в ответ получали только презрительную улыбку.

— В своём праве, — кричал задорный Игги. — Нам положена свобода вынужденного перемещения. Законы читайте, дурни. Мон, убери с морды вороватое выражение. Мы честные заключённые. Ничего не злоумышляем, едем за стройматериалами по прямому приказу надзирателя. А то, что он про это не в курсе, так это его проблемы.

Монтий хмурился, пытясь совладать с виноватым выражением лица. Игги продолжал разглагольствовать, но уже тише, не на всю улицу.

— Не знаю, кто куда, а я первым делом в Сан-Пожелан. Как на духу, свободному человеку в этом славном городишке дышится легче. Я там несколько полезных людишек знаю — Сесайку, Плюмбу, Одиная... Хотя нет, я им денег должен и расстались мы как-то некрасиво. Решено — в Сан-Пожелан за заначкой, а потом в турнепс. Айда со мной, брателла!

— Не в турнепс, а в турне.

— Завянь, Пэкс, не тебе предлагаю. И когда ты уже залатаешь свои коцы? Сил нет слышать это хлюпанье!

Порванные башмаки здоровилы действительно действовали на нервы.

— Ну так что, брателла, ты в деле?

К. пробурчал что-то на тему «не говори гоп, пока не перепрыгнешь», вертя на языке звучное слово «коцы», которое ему понравилось. Игги повернулся к сутулому Пэксу, который шагал рядом с Монтием.

— А ты, верзила, придумал, куда податься?

— Пока не знаю. Вообще, у меня водительская лицензия есть. И механик я неплохой. Может, примкну к какому дилижатому. Сначала, конечно, подай-принеси. А потом, чем Предки не шутят, может и до второго водителя дорасту.

— Ага, щаз, — скривился Игги. — Можно подумать, что у первых водителей детей нет. А ты, Мон?

— Ещё не решил. Но если сбегу, обустроюсь где-нибудь, а потом отправлю весточку Линне. Ну, чтобы ко мне переехала.

К. промолчал. Были у него на этот счёт обоснованные сомнения.

5

Заговорщики меж тем пересекли проспект Зависимости и углубились в переулки. Они проезжали арки-разрывы в непрерывной линии домов, катили мимо детей, ковырявшихся в песке, мимо старушек на лавочках и безработных, которые стучали костяшками домино за самодельными столами.

На одной из второстепенных улиц беглецы замерли от резкого свистка.

— Ну всё, приплыли, — пробормотал Игги, и его бесшабашное лицо мигом побледнело. Остальные тоже подобрались. Попробуй сохранить спокойствие, когда к тебе на гиротрибуне, единственная фара которой перемигивается красным и синим, приближается пятиметровая гора плоти в форме. По хмурому лицу констебля К. понял, что тот только ждёт повода, чтобы придраться, и плевать, что он один, а заключённых четверо, пусть даже двое из них невырослики. К рукаву с саксом констебль даже не тянулся. В глазах читалось абсолютно рассудочное желание испортить жизнь этим лишенцам без всякого влияния искусственных чувств.

«Да что с ними такое творится в последнее время?», — удивился К.

И какой-то мерзкий голосок внутри прошептал: «Это всё из-за тебя, малыш-буква. Это ты поставил город на уши, и теперь город хочет спустить с тебя шкуру. Прожевать и выплюнуть. Троица недотёп рядом с тобой ни при чём, поверь. Причина только в тебе».

Констебль в каске-колокольчике на своей гиротрибуне возвышался, будто гора. Его фигура сужалась кверху — оптический эффект. «Это просто оптический эффект, — подумал К., ощущая надвигающуюся панику. — Только бы не начался приступ проклятой метаморфопсии! Сейчас совсем не время! Пожалуйста...».

— А ну стоять, — хрипло крикнул констебль, хотя все и так уже стояли. В его руке появился пистоль с длинным дулом. — Малейшее движение, и пристрелю. Что вы, ублюдки, что здесь делаете без конвоя?

— Правило свободы вынужденного перемещения, — пробормотал Игги. Куда только делся хам и балагур. — Утверждено магистратом Радостьвилля в две тысячи триста…

— Офицер, вот документы, — опустив глаза как побитая собака, протянул бумаги Монтий. — Нас послали в домостроительную мануфактуру за стройматериалами.

Тот долго изучал документы, хмурясь и покусывая густые усы. Неужели беглецов уже хватились? Но ведь это невозможно — их нет на месте всего полчаса. И потом, они попались не организованной облаве, а одному единственному патрульному, который всё изучал и изучал их сопроводительный документ. К. показалось, что прошла целая вечность, что вот прямо сейчас человек-гора найдёт в бумаге какую-нибудь помарку, лишний штрих или неточность — и палец его потянется к рычажку сакса. А затем грубое лицо в складках нальётся кровью из рук в белых перчатках полетят разорванные бумажные клочки, он поднимет своё оружие с огромным стволом, и дуло кашлянет. И будет это повторяться до тех пор, пока безжизненные тела беглецов не усеют мостовую, раскиданные по кругу, как римские цифры на циферблате часов.

— Проваливайте, — проскрежетал служитель закона. Словно могильная плита сдвинулась. — Чтобы я вас больше не видел.

Он длинным взглядом посмотрел на К. и укатил прочь.

К. оглядел сообщников, лица которых были усыпаны каплями пота.

— Что-то меня знобит от этого веселья, — выдохнул Пэкс. — Братва, давайте уже свалим отсюда. Сами ведь на неприятности нарываемся.

И четверо заключённых с пустой платформой, на которой лежал сиротливый холщовый мешок с заплаткой, двинулась дальше.

Окружающая обстановка становилась всё более бедной и вымученной: лачуги, слепленные непонятно из чего, вытоптанный грунт с высохшими следами босых ног, кучи мусора и бутылки, бутылки, бутылки. Грязные оборванные здоровилы провожали беглецов хищными глазами. Это было то самое гетто, которое К. пересёк в первый вечер своего пребывания в Радостьвилле.

Беглецы пересекли ещё одну дорогу, потом ещё одну и остановились у солидного старомодного фасада с вертикальной надписью «Домостроительная мануфактура».

Это было двухэтажное мрачное здание из красного кирпича. Посередине торчала башня-каланча с крохотными окошками. Бурые стены кое-где заросли мхом, а заштукатуренная линия первого этажа местами потемнела. К. задался вопросом: вся эта мрачная основательность — это так и задумано или само получилось? Ему захотелось слезть с платформы и изучить стену подробнее — прячутся ли в правдоподобной кладке швы от состыкованных панелей?

— Куда прёшь? — заорал невырослик в огромном белом берете. — Нечего вам у основного входа делать. Давай за угол, там ворота, — и устремился к главному входу, низко опустив голову, как ищейка, взявшая след.

Что ж, к воротам, так к воротам.

У ворот обнаружился звонок — медная конструкция с кнопкой и молоточком между чашами — как на доисторическом будильнике. Звонок располагался на удобной для здоровилы высоте, но Игги, которого переполняла жажда деятельности, в прыжке умудрился дёрнуть за верёвку. Раздался хриплый звон.

Через полминуты загудели невидимые механизмы, и полотно ворот с потёками ржавчины пошло вверх.

За воротами открылось высоченное просторное помещение — всё в столбах серебрящейся пыли. Оно занимало оба этажа здания. Тут и там сновали невырослики в беретах. Одни крепили штабеля стеновых панелей к мостовым кранам, другие колдовали у пультов за остеклёнными кабинами — стальными, старыми, много раз перекрашенными. За стеклянными панелями струилась то ли пыль, то ли жидкость, сновали манипуляторы и темнели заготовки. К этим кабинам ползли конвейерные ленты с цветастыми мешками. Это движение тоже контролировали невырослики. Они то и дело черкали самописными перьями в планшетах. Некоторые от усердия высовывали кончик языка.

С другой стороны кабин из открывающихся люков на конвейер то и дело вываливались готовые панели. Они ползли к стеклянной каморке, где их промывал под давлением невырослик со шлангом. В замкнутом пространстве-аквариуме курился пар.

К. даже рот открыл. Вот это размах!

В цехе стоял немыслимый грохот. Механизмы клацали, гудели, пищали и стучали. Над всем этим хаосом возвышалась скала начальника цеха, который, кажется, видел всё сразу. Он стоял на балкончике гидроподъёмника с огромной конторской книгой и непрерывно орал.

— Фасадные панели для аптекаря Пфайзера к выходу В-3. Живо, бездельники! Клиент уважаемый, при деньге. Если приёмка найдёт хоть трещинку или скол, всех на месяц лишу выходных! И о премии забудьте!

Невырослики, которые не имели отношения к этому заказу, недовольно загудели. У открытого выхода В-3 замерла обширная платформа на атомическом ходу.

— Отделка зала для булочной-круассанной готова?

— Еще три прохода принтера-декоратора, — взвизгнул кто-то.

— По графику уже должны сдать. Тридцать стенных панелей. Опять в руках запутались, лентяи?

— Буквально несколько минут, мастер.

— Поторапливайтесь, олухи. За что я вам деньги плачу?

Рабочие усилили деловитое гудение.

— Цех скульпторов-декораторов меня слышит? — трубил начальник производства. — Как дела с модулями мостовой для квартала Захребетников?

— Заканчиваем ямы, выщербины и колдобины, — отозвался старательный голос. — Остаётся только провалившиеся канализационные люки вылепить.

— Потом сразу на приёмку художественному руководителю. И тут же к пространственному сканеру. От нас ждут тридцать пять панелей уже к концу октембрия!

Мастер послюнил палец и перелистнул страницу в своей тяжёлой конторской книге:

— Цех посудомесов!

— Слушаю, мастер!

— Не напортачьте со свадебным сервизом для кожевенника Брюнса! Иначе новой униформы не дождётесь. Так, у нас ещё один заказ — комплект посуды для рефеттории[2] Доброхотов. Можете лепить хоть из отходов. Главное, чтобы хоть немного напоминала столовую утварь. Всё равно магистрат заплатит гроши. Но чтоб к сроку обернулись, всем ясно?

Похоже, этот начальник любил контролировать каждый чих подчинённых.

— Они сначала лепят эскиз в натуральную величину из глины, — объяснил Пэкс недоумевающему К. — Потом отправляют на этот, как его, сканер.

— Я слышал.

— И эта штука, она как бы запоминает объёмную модель заготовки. Представляешь? Потом передаёт её по проводам на компьюсер, который управляет пространственными принтерами. И они по этой модели могут сколько угодно пластин напечатать. Точные копии, представляешь? Волос к волосу. А потом панели отправляют в цех раскраски. Там декораторы вручную разрисовывают каждый кирпичик.

— Оборудование, насколько я понимаю, доисторическое…

— Конечно. Сейчас такое уже никто делать не умеет. Эх, я ведь учился на ученика-оператора. По блату устроили. А я, дурак, загулял. Спутался с дочкой декана. Думал, в учёбе поможет. Куда там! Всего разок ей рога наставил, а она и узнала. Меня тут же выгнали с позором и без права восстановления. Жалко до ужаса. Ну почему мозги включаются, когда уже всё профукал, а?

Наконец, среди гула, пыли и всеобщего мельтешения начальник цеха разглядел гостей.

— А, уголовники пожаловали. Можете даже не ждать. Не дам камня.

— Это почему же? — спросил Монтий, — Вот наряд, вот ордер, всё по чину.

— Плевать. Вот когда ваш запойный мне хотя бы позапрошлую поставку оплатит, тогда и подумаем.

— Так, а при чём здесь он? — это уже Игги включился. Стоит рядом с верзилами, хорохорится. — Всё ж магистрат оплачивает.

— Оплачивать-то оплачивает. Но только когда ваш святоша-наркоман документы в канцелярию подаёт. А для него это, похоже, досадная мирская суета. Не дам матерьял, короче.

— Мастер, — подскочил жутко важный невырослик с папкой подмышкой. — Что делать с отходом? Уже предпоследний склад забит. Скоро некуда сгружать будет. Вывозить надо.

Мастер побагровел, а К. непонимающе уставился на спорщиков.

— Хитрая задница этот мастер, — интимно сообщил Пэкс. — Ты думаешь, они нам специально кирпичи лепят? Хрен там. Бракованные панели на куски колют, а то пришлось бы брак за свой счёт на свалку везти. А так мы сами вывозим, задарма. Ещё и деньгу с магистрата старый мошенник рубит.

— Извините, за беспокойство, мастер, — пробурчал Монтий. Игги рядом с ним старался не заржать. — Пошли мы. Ваши претензии отцу Тодорро передадим слово в слово.

И развернулся, чтобы уйти.

— Стой! — заорал мастер. Похоже, общаться с людьми иначе как через крик он уже давно разучился. — Последний раз отпускаю без денег. Валите на склад С-7. Вот этот вас проводит.

Довольный тем, что проблема с переполненным складом вот-вот разрешится, невырослик закивал. Если бы он мог видеть спиной, то поймал бы очень недобрый взгляд мастера. К. только усмехнулся. Ему было плевать на чужие карьерные проблемы.

Склад был действительно забит до потолка аккуратно сложенными серыми кирпичами. Монтий и Пэкс принялись грузить их на платформу, Игги болтал с проводником-невыросликом, а К. закурил трубку, не обращая внимания на завистливые взгляды местных трудяг.

Через полчаса дело было сделано. Пэкс и Монтий чуть поодаль принялись что-то обсуждать. Игги бросил на них взгляд, полный недоверия.

— Не понимаю, зачем мы вообще сюда приехали, — сказал К. Он восседал на платформе, прямо на кирпичах. — Не в нашем положении так судьбу испытывать.

— Лишние полчаса форы, — ответил Игги, который угнездился рядом, а платформа тем временем выехала на улицу, — когда нас хватятся, констебли первым делом спросят у Тодорро, а потом припрутся сюда. Естественно, им скажут, что мы приходили. Честь по чести, забрали груз и свалили.

— А фора откуда?

— Ну так констебли успокоются и сцепятся языками с мастером. Я там знаю одного легавого, он примется фигуры для своего садика выпрашивать. Мастер орать начнёт — он, как ты видишь, прижимистый. Они минут тридцать будут пререкаться. А мы тем временем…

— Пора, — сказал Монтий, останавливая платформу. — Иг, давай мешок.

Платформа катилась по узкому переулку. Со всех сторон на дорогу падали тени домов. Балагур Игги сделался серьёзным. Он развязал мешок и достал оттуда связку матерчатых перчаток с каучуковыми пупырышками на ладонях и несколько панам. Беглецы торопливо их натянули — и предательские «татуировки» исчезли широкими полями шляп.

— Так, теперь идём очень осторожно. Нельзя чтобы кто-то понял, что мы заключённые. Просто трудяги, которые везут платформу со стройматериалами. Мон, помнишь куда нам? К двери в западной стене, неподалёку от таможни. Вылезем и затеряемся в толпе трудяг. Там пакгаузы, народу с платформами море.

Монтий и Пэкс переглянулись. В панамках они выглядели так, словно на пляж собрались.

— Туда не пойдём, — сказал прораб. — Слишком опасно.

— Что? — задохнулся Игги. — Мы ж договаривались!

— Двинем к двери в северной стене. Там обычно никого нет.

— Зачем нам выход к реке? Куда потом? Ты вообще в своём уме?

— Пока не жалуюсь. А вот чем думал ты? Выходить рядом с таможней — это ж уму непостижимо.

— Там же проходной двор. Сам чорт потеряется. Тем более, мы с грузом.

— Мы идём к северной стене.

— Но это же муйня какая-то, — бледный Игги покосился на К., словно просил занять его сторону. — План мой. Я всё проработал. Зачем эти ин-про-ви-за-ции?

Монтий пожал плечами:

— Как говорится, концепция поменялась. К., ты с нами?

6

По пути им встретились всего несколько горожан — и все здоровилы. На процессию они практически не реагировали. К., который уже привык к проклятьям и улюлюканью, почувствовал себя даже чуточку оскорблённым таким невниманием.

Один из встреченных здоровил стоял, сгорбившись, с закатанным рукавом и изучал старенький сакс. Он смотрел на прибор пустыми глазами, а мозолистая рука всё нажимала рычажки инъектора — один за другим. Только никакого эффекта это не давало. Здоровила всё стоял и жал, стоял и жал — потерянный, равнодушный и серый.

— Похоже, у него вещества закончились, — шепнул всё ещё злой Игги хмурому К. — Твоя ведь работа, брателла. Горд собой?

В этом несчастном К. вдруг увидел образ всего города — растерянного, непонимающего, словно пойманного в ловушку. Здоровила остался позади, а К. всё ещё на него оглядывался. Интересно, много ли сейчас таких в Радостьвилле?

Запахло близкой рекой. Миновав по грунтовой дорожке ещё несколько домов, беглецы вышли к стене. Вблизи она оказалась совсем не серьёзным препятствием.

— Зачем эти заморочки с дверями? — спросил К. — Стена ж по грудь здорови… тебе, Монтий, и тебе, Пэкс. Перелезете, а потом нас на руки примете.

— Ага, щаз, — скривился Игги. Он всё никак не мог успокоиться из-за перемены плана. — Там сверху по стене дат-чик проходит. Про-страц-ствен-ный. Ну, то есть он всё вокруг сечёт, всё это, как его, прострацство. Чуть высунешься поверх стены — сразу сигнал в полицейское управление.

— Технология, как я понимаю, опять доисторическая, — сказал К. — Но зачем это? Тут же свободный город — приходи-уходи кто хочешь. Ну, почти…

— Кто ж их знает, — вклинился механик-неудачник Пэкс. — Может, когда-то людей за стены не выпускали и с тех пор не удосужились убрать. А сейчас… Наверное, хотят, чтоб всё движение через таможню шло. Движение — это жизнь. А жизнь — это деньги.

— Или, может, из-за таких как мы тревожный пе-ри-ме-тыр не выключают, — подхватил Игги даже с некоторой гордостью.

— А система точно ещё работает? — засомневался К., вспоминая возраст Радостьвилля. — Двести лет прошло.

— Думаешь, самый умный? — окрысился Игги. — Я закадыку одного попросил. Он лично метнулся проверить. Залез на стену, а потом спрятался рядом в дождевой бочке и время засёк. До ста досчитать не успел, как явился констеблячий патруль. Видимо, стена для них пре-о-ре-тет!

— Чуть меньше двух минут до прибытия полиции? — пожевал губами К. — За это время можно далеко уйти.

— Ага. С сонным дротиком в заднице. Если заметил, крайняя линия домов проходит метрах в двадцати от стены. И каждые сто метров к ней присобачен самострел. Наводится на нарушителя по зорким обскурам — это камеры такие. Они тоже раз в сто метров. При попытке пересечь пе-ри-ме-тыр в тебя прилетает сонная стрелка. И спи-отдыхай, пока констебли не пожалуют. Но даже если самострел промажет, беглеца потом легко опознать по записи с обскуры. А дальше — собирают отряд егерей и прочёсывают окрестности за стеной. Час-другой — и тёпленький беглец снова в каталажке.

— Так что ж друг твой… Как он от стрелки увернулся-то?

Игги посмотрел на К. как на идиота:

— Выбрал место, где обскура сломана. Самострел по ней же наводится. Так что в том месте работает только про-страц-ствен-ный датчик.

— А разве дверь не подключена к этой же системе?

На сей раз ответил Пэкс:

— Там же замо́к, зачем? И потом, надо же ворам Крота туда-сюда шастать. Так что, скорее всего, нет, не подключена. Но убедиться можно только когда сломаем.

— Ладно, это сейчас неважно, — подытожил Монтий и направился к стене. Точнее, к двери.

— Чего это неважно? — насупился Игги. — От этого успех нашего пред-пре-я-ти-я зависит. Пусть знает. Короче…

— Не тяни время, Иг. У нас его мало.

Невырослики спрыгнули с кирпичного штабеля грузовой платформы.

Дверь оказалась настоящим произведением искусства. Была она толстая, железная, слегка подёрнутая ржавчиной. Красивой её делал узор — В полотно было словно вплетено железное дерево, чья крона ветвилась в круглой прорези.

Дверь, естественно, была заперта на о ржавый амбарный замок.

— А с этим что делать? — спросил К.

Под внешней округлостью Монтия, похоже, скрывались стальные мышцы. Он поднял первую попавшуюся увесистую каменюку и саданул по дужке замка́. Брызнули искры, но ржавая конструкция не поддалась.

Монтий хмыкнул и ударил ещё раз. И снова. И опять. Через минуту бригадир ухватил лапищей замок и подёргал. Механизм продемонстрировал расшатанность и расхлябанность. Как выяснилось, усилия не прошли даром.

— Пэкс, а ну-ка навалимся.

Здоровилы стали на изготовку плечами вперёд.

— Три, два, один, — дирижировал Игги. — Нажали!

Здоровилы саданули по преграде. Дверь жалобно заскрипела. Замок клацнул.

— Подалось! Давай ещё раз!

С третьей попытки дверь распахнулась наружу и здоровилы чуть не улетели в проём.

— Всё, дорога открыта, — сказал Пэкс. Он уже был снаружи и теперь наглаживал отбитое плечо. — Айда, братва!

Монтий кивнул самому себе и тоже вышел. Игги устремился было вперёд, но замер на полпути. К. стоял в глубокой задумчивости.

Вот он, выход из проклятого города. Верный способ решить сразу все проблемы. Пара шагов, и свобода. Останется только отыскать ухоронку, залечь там до темноты, а потом выбраться на тракт. Собак на службе у полиции К. не видел, авось не поймают.

В местной географии он был дуб дубом, но тут и дураку понятно — рядом федератская хорда, она должна привести к крупному населённому пункту. Или, по крайней мере, к такому же типовому городку. По пути он поймает дилижатом — огромные машины охотно подбирали путников, которые готовы платить.

Ох, Предки, у меня же совсем не осталось денег. Ну и ладно, пешком дотопаю. Если двигаться по ночам, лихих засад вольных степняков можно избежать. А то, что никакой провизии с собой нет, так это неважно. Я же не один буду, а в компании… друзей?

К. оглядел решительные рожи сообщников. Ладно, вместе что-нибудь сообразим. В конце концов, курс ботаники я в бункере прошёл. Какие-нибудь съедобные корешки, грибы или орехи отыщу. То есть с голоду точно не умрём. Главное, что впереди свобода.

В голове беглеца продолжали яростно крутиться шестерёнки. Экзамен он, по сути, сдал — всполошил целый город. И не просто всполошил, а ввергнул в настоящий кризис. Безумно жалко было разве что бесценный фонатом, который остался в номере «Zzz». Ну да ладно. Потом свяжется с матушкой, и она пошлёт ценный предмет с нарочным или по почте. Жаль только, попрощаться не получилось. Он успел привязаться к доброй пожилой леди. И с Хи расстались как-то неправильно.

В этот момент чаша весов, которая под давлением обстоятельств упорно клонилась к решению «бежать», вдруг заколебалась и качнулась в обратную сторону.

Ведь К. оставлял в этом чёртовом городишке не только здоровил-ненавистников, которые только и думали, как его унизить, поколотить, а то и вовсе прикончить. Он оставлял не только сфабрикованное судебное преследование. Он оставлял здесь первых в своей жизни настоящих друзей. Обитатели родного бункера, конечно, были ему близки, но ведь они были вынужденно близки. Он их не выбирал, они его тоже. Просто так сложились обстоятельства, что все очутились в одном месте и за годы совместной жизни выработали обоюдное умение уживаться.

А здесь его ценили как человека, как личность — без оглядки на всякие сопутствующие обстоятельства. Он вспомнил, как матушка Ззз приютила его буквально с улицы и сразу же предложила работу. Как не мешала его реформам, с уважением принимая их и позволяя воплощать в жизнь. Вспомнил, что хоть и ненадолго, но стал уважаемым человеком с полномочиями и даже какой-никакой властью. Как пожилая леди без всяких сомнений оплатила штраф, который выкатила полиция. По его, между прочим, вине выписанный. Как ни крути, в конфликте с людьми Крота был виноват именно К., который полез со своим уставом в чужой монастырь в наивной уверенности, что лучше всех знает, как вести дела.

Ему стало так стыдно, что покраснели уши.

А ещё он вспомнил про глупенькую, но добрую Хохотушку Хи, Хеольгу Хохотич, которая при первой же встрече подарила ему карту города со всеми нужными обозначениями. Именно подарила, не продала. Как знакомила с городом, тратя личное время на незнакомца. Как свела с людьми, которые изначально были предубеждены против чужака, но после рекомендаций признали его право на существование внутри этих стен.

Вспомнил, как спас её после взрыва. Ничто так не сближает, как спасение от верной гибели. Оно натягивает между людьми даже не нити — канаты.

К. чувствовал ответственность перед девчонкой. Вот он сбежит, а что будет с Хи, такой доброй, наивной и безответной?

Не обвинят ли её в том, что она помогла террористу скрыться? Даже если не обвинят, то «осадочек останется». А вдруг девица побежит искать его за пределы безопасных стен? С дуры станется...

К. вдруг подумал, что уже не воспринимает Хохотушку Хи как чуждую природе здоровилу. Нет, она стала для него Человеком. И вот её, почти друга, он без всяких колебаний собрался бросить здесь одну? К. опять покраснел, ещё гуще прежнего.

— Чего ты там телепаешься? — спросил Монтий. — Потом подумаешь о судьбах мира.

Ловкач Игги, что странно, смотрел на него даже с некоторой надеждой, словно ему было выгодно промедление. Будто тянул время, чего-то ожидая.

— Я остаюсь, — сказал К. — Идите без меня.

— Эй, не дури, — проворчал Монтий. Он заломил панаму на затылок, и теперь были видны его встревоженные глаза. — Знаешь, что за теракт положено? Вот засудят, не дай Предки, знаешь, что будет?

— Знаю. Меня повесят. Но надеюсь, до этого не дойдёт. Просто… Я не могу уйти. Ладно, братва. Не каждый день выпадает шанс улизнуть. Воспользуйтесь им. Главное — не попадитесь.

— Ну и Предок с тобой, — хмуро сказал Пэкс. — Эй, жулик мелкотравчатый, шагай к нам.

Но Игги, к удивлению, потупился и сказал:

— Я тоже остаюсь.

Его демарш был принят без всяких уговоров. Похоже, на Игги Боупа всем было плевать. Монтий было шагнул к провожающим с намерением попрощаться, но Пэкс остановил его за плечо:

— Дурная это примета — возвращаться. — и Монтий замер в дверном проёме. Помахал невыросликам:

— Ну, счастливо, отщепенцы. Было весело с вами работать. И это… К., постарайся не угодить на виселицу.

Здоровилы прикрыли дверь и исчезли за стеной. К. повернулся к Игги:

— Что это сейчас было?

— Что было, то прошло. Вспомнил, что в этом городишке у меня ещё есть незаконченные дела. Сан-Пожелан подождёт. Ладно, хряем обратно. Авось смущенник уже вернулся. Скажем, где оставили телегу. Там ещё четверо здоровил на стройке. Пригонят. Дело-то мы сделали, — и он повернулся, чтобы идти.

А К. вдруг задумался. Это постоянное цыканье, будто Игги прочищал зубы или собирался сплюнуть. То, что он всех подбил на побег, а сам остался. Всё это было подозрительно. Неправильно как-то.

— Ты чего завис, брателла?

Да ещё это вечное «брателла». Что-то оно ему мучительно напоминало.

— Иди один.

— А ты чего?

— Загляну к матушке Ззз. Надо поговорить.

— Ты главное про этих, — Игги кивнул в сторону двери-дерева, — не проболтайся. И вообще — про всё наше. Ладно, встретимся в лагере.

К. проводил взглядом невырослика, похожего на пони, подождал пару минут, глядя то на выбитую дверь, то на стену с загадочным пространственным датчиком. А вдруг дверь всё-таки подключена к системе, и пресловутые сто секунд уже начали неумолимый отсчёт? Надо бежать. Но для начала… Проломившись сквозь кусты, оглядел поросшую мхом стену ближайшего к периметру дома. Как интересно — ни одного окна. Видимо, чтобы не смущать жителей видом свободы. Прямо какая-то полоса отчуждения, честное слово! Ага, а вот и самострел — привинчен к псевдокирпичной кладке. Хм, да он разряжен!

Рядом обнаружилась зоркая обскура, направленная объективом прямо на дверь. Устройство вяло искрило и выглядело так, будто в него прилетел увесистый камень. Не просто так сломалась эта обскура, ох не просто так. Кто-то помог. Но ведь никто не знал, что они выйдут именно к северной двери. Они так решили в последний момент. Даже Игги, который упорно тянул компаньонов к западному выходу. Кстати, почему маленький мошенник так упорствовал? Странно это всё. Очень странно.

К. почесал затылок, а потом двинулся в западном направлении. У него не выходила из головы дверь, к которой их группу так настойчиво вёл Игги. Наверняка это были просто беспочвенные подозрения, вызванные нервным истощением, но проверить не мешало. Хотя бы для собственного спокойствия.

Он шёл, вертя в голове зоркие обскуры и пространственные датчики, и думал о том, что цивилизация умирает. К. всегда гордился нынешним просвещённым веком, который знает толк в естественных науках и пользуется немыслимыми достижениями вроде атомических батареек, огромных самобеглых машин, компьюсеров, принтеров, которые буквально из грязи могут печатать по образцу удивительные вещи. Чего стоил один только Глобанет — этакий рукотворный млечный путь, который, впрочем, гаснет точка за точкой… Беспроволочная связь, наконец. Немыслимые чудеса! Но недавно он начал понимать вот что: ныне живущие — ни здоровилы, ни нормальные невырослики — не имели к техническому великолепию никакого отношения.

«Предки меня раздери, — думал К., — мы даже повторить их не можем! Так и сидим на заделе, которому уже несколько веков. Вся сила учёной и инженеритной мысли ушла на разрозненные изобретения в области механики, которую, как он знал из исторических альманахов, Предки освоили в совершенстве ещё в девятнадцатом веке! Пять столетий назад! На часы, мехатоны (он вспомнил чудаковатого изобретателя Кварца с его квазиденежным деревом) и прочую чепуху… А всё, что позволяет нам считать себя развитой цивилизацией, изобретено Предками.

Как там писали в альманахе? На чёрный день построили в Антарктиде и Арктике хранилища атомических батареек? Но мы, судя по всему, эти схроны разорили и теперь пихаем награбленное в наши колесницы. В искусственные ледники. В кухонные плиты. В часы, компьюсеры и визоратомы — которые строим по древним чертежам на восстановленных фабриках.

Но что произойдёт, когда все эти долговечные и надёжные батарейки исчерпаются? В тот день мы кончимся как цивилизация прогрессивная — и начнёмся как цивилизация дикарей».

К. стало совсем грустно, и кто знает, чем бы закончилась эта история, если бы он не услышал голоса и не замер на месте. Когда беглец ввинтился в колючий и, по счастью, ещё не облетевший куст, его не заметили буквально чудом.

— Ну, и где эти обормоты? — спросил раздражённый голос. — Что за преступники пошли — даже сбежать нормально не могут!

— Сказано, будут здесь. Может в Домостроительной мануфактуре задержались…

— А какого рожна они вообще туда попёрлись? Почему не сразу на выход?

— Так ведь фора. Думают, мы первым делом туда по их следам явимся. Нам скажут, всё нормально, были здесь такие. Получили груз и ушли. А раз нагрузили платформу, то и бежать не собираются. Ну, а мы сцепимся языками с мануфактурщиками и дадим беглецам полчаса форы.

В ответ раздался смех. Раздражённый голос, впрочем, не унялся:

— Первый секрет доложил по фонатому, что беглецы уже час как покинули лагерь. Второй передал, что полчаса назад мерзавцы вышли из здания мануфактуры. Третий сообщает, что к собору они не вернулись. И где они сейчас, я вас спрашиваю? Почему до сих пор не явились сюда?

— Приказано, значит ждём, — весёлый голос тоже помрачнел. — Не наше дело — вопросы задавать. Наше — делать как велено. И помолчи уже, Настерс. Твоё бурчание за полкилометра слышно.

К. аккуратно выглянул из куста. Такая же белая стена, местами с обвалившейся штукатуркой. Аналогичная стальная дверь — только не с деревом, а с каретой. И никакой вереницы трудяг с атомическими платформами, которые, по уверениям Игги, должны были осаждать западный выход. Там, дескать, толпа, в ней затеряться — раз плюнуть. Ага, щас. Вместо толпы — констебли в засаде. Из них, конечно, пластуны аховые, хоть и постарались замаскироваться на местности. Но то фуражка-колокольчик из-за дерева выглянет, то весьма недвусмысленная тень упадёт прямо на заросшую дорожку, ведущую к двери. Непривычные к засадному делу легавые покашливают, чешутся и шепчутся без умолку, а ведь шёпот в тишине лучше слышно, чем полный голос.

Мы бы в эту ловушку гарантировано угодили — такие же растяпы, смотрели куда угодно, только не по сторонам. Топали как слоны, болтали. Ох, повязали бы нас на месте…

Стоп!

Откуда вообще констебли узнали о готовящемся побеге? Судя по их репликам, именно нас они тут и ждали. Ах ты ж проклятый Игги, сволочь вертлявая! Так вот почему ты так упорно вёл нас к западной двери! Вот почему так надулся, когда Монтий решил сменить точку выхода. Скотина! Предатель! И, главное, почему я повёл себя как дурак? Почему не догадался?

Впрочем, К. знал причину. Он слишком погрузился в размышления. Это было извинительно, учитывая, сколько всего на него свалилось за последние дни, но непростительно, если он хотел выжить. А он хотел.

Нельзя в этом городе расслабляться. Нужно постоянно быть настороже. Беспечность смерти подобна — и он поклялся больше никогда не повторять эту глупую ошибку.

Но почему самострел у северной стены оказался разряженным? Кто и, главное, зачем сломал зоркую обскуру, которая была направлена на спасительную дверь? Ведь Игги явно не предполагал, что они сбегут этим путём. Судя по его физиономии, он ожидал, что система поднимет тревогу, раз уж беглецы сорвали его подлый план. Но если это сделал не он, то кто?

— Может, эти идиоты вышли к другой точке эвакуации? К северной, например? Или ещё какой?

— А я тебе говорил, сержант: нужно выставить тайный пикет у каждой двери! На всякий случай.

— Ты чего такой умный, Ромен? — послышался раздосадованный голос. — Где я столько людей возьму? Ну ладно, сам напросился. Бери Паулиния с Гербасисом и топай к северной точке аварийного выхода. Периметр не сработал, значит, город они ещё не покинули.

Голос раздал аналогичные распоряжения насчёт остальных двух дверей, и К., который решил, что услышал вполне достаточно, попятился из кустов, стараясь не хрустнуть веткой.

Обратный путь к недостроенному собору занял минут двадцать. Всё это время К. пытался придумать убедительное объяснение, почему он бродил по городу в одиночестве и где потерял товарищей.

И, конечно, один за другим в его голове рождались способы жестокой расправы над предателем Игги. То, что он сразу не узнал цыкающего незнакомца с вечным «брателла», того самого, который передал ему в камере лекарства, извиняло только его полуобморочное состояние. Но теперь К. был уверен, что Игги явился не по поручению матушки Ззз — она бы ни за что не доверилась предателю. Но кто его тогда послал — израненному узнику во спасение?

[1] Это реальная разработка «Росатома».

[2] Здесь: столовая для бездомных. Изначально так называлась монашеская трапезная.

Глава девятая, в которой К. впервые предстаёт перед честным и справедливым судом

1

— Итак, осуждённый Игги Боуп, вор, подлец и домушник, — с брезгливой физиономией констатировал Кардио, помощник старшего констебля. Он сидел за столом в своём крохотном кабинете. Напротив него на стуле замер Игги, похожий на испуганного пони. Из-за чёлки, за которую он готов был умереть, клеймо преступника — перечёркнутая рука с кривым ножом — красовалось на правой щеке, благо ни волоска на физиономии не росло. — Почему ты позволил своим дружкам сбежать?

— Так в этом же и был план, — Игги вспотел как свинья. Он ёрзал на стуле и почёсывался на нервной почве.

— Идиот! Почему дал сбежать по-настоящему? План был в том, чтобы вы, дегенераты, вышли к двери, где мы поставили засаду. А вы что сделали?

— К тому всё и шло, босс. Только…

И что же случилось, недомерок?

— Здорови... То есть… Прораб и этот, Пэкс, упёрлись, бараны этакие. Не захотели идти к нужной двери. Я ж их заставить не могу. Какие они — и какой я…

— А кто меня убеждал, что всё на мази? «Я приведу их тёпленькими, начальник». В итоге мои люди как дураки торчат в засаде, двое преступников бегут, а самый главный фигурант, ради которого всё и затеяно, шляется незнамо где, а потом как ни в чём ни бывало возвращается обратно на отработку. Как мы теперь навесим на этого негодяя ещё пару тяжких преступлений, чтобы гарантированно повесить? Ты ж, идиот, обгадился, где только можно!

Кардио не стал вдаваться в подробности насчёт того, что за своевольного К. неожиданно заступились значимые в городе люди, и казавшееся беспроигрышным дело начало давать одну трещину за другой.

— Ну и где мне теперь ловить твоих подельников, уродец?

— А вот это я вам, босс, скажу, — залебезил Игги. — Вышли они из северной калитки, значит искать их нужно…

И подробно объяснил. Даже по столу пальцем водил, будто схему рисует. Кардио с презрением на благородной физиономии достал из ящика стола обшарпанный фонатом, набрал кому-то и отрывистым голосом отдал необходимые распоряжения. Потом убрал драгоценный прибор обратно и откинулся на стуле:

— Мне ещё вот что интересно — как будешь перед Кротом оправдываться? Старик так хотел посмотреть на казнь чужака. Что же, интересно, будет, если всё сорвётся, а?

При этих словах Игги позеленел. Он ещё яростнее заёрзал на стуле, а чесаться принялся и вовсе остервенело.

— Я всё исправлю, начальник. Головой клянусь.

— Ну-ну, — Кардио щёлкнул саксом и развеселился. — Надеюсь, у тебя всё получится. Иначе я тебя освобожу и попрошу патрульного лично доставить к Кроту.

Игги только судорожно сглотнул. Под змеиную улыбочку Кардио он покинул кабинет.

Констебль с выбритыми до синевы щеками, благородными залысинами и тонкими хранцусскими усиками ещё пару секунд улыбался, а потом снова щёлкнул саксом, после чего лицо его искривила гримаса ненависти.

И страха.

2

Отец Тодорро был вне себя от тревоги. Видимо, побег подопечных мог негативно отразиться и на его церковной карьере — непонятно. правда, каким образом, но мог — это он знал точно. Немолодое лицо с набровьем-балконом побледнело и скривилось. Смущенник отвесил К. подзатыльник, от которого тот чуть не вспахал носом грязь стройплощадки.

— П-п-пошёл жрать, — прошипел смущенник. — Я с тобой потом п-п-поговорю.

К. сидел на чурбаке с миской на коленях, в которой парила перловка с тушёнкой. И ложка, и тарелка были здоровильскими. Собственный глупый вид ничуть не смущал заключённого — он радовался, что порция соответствовала размерам миски. К., обжигаясь, глотал наваристое месиво. Когда он уже заканчивал, готовясь вычистить куском хлеба озерцо подливы, констебли привели… Монтия и Пэкса.

Беглецы были мрачные, растрёпанные и явно битые, потому что под глазом у прораба сиял фонарь, а на скуле механика-неудачника наливалась спелая шишка.

Констебли толкнули беглецов в сторону смущенника так, что те едва не упали. Крейцер нахмурился. Один из констеблей что-то прошептал ему на ухо, и смущенник поднял на него удивлённые глаза. Потом откашлялся, щёлкнул саксом и с отвращением произнёс:

— З-з-заключённый Монтий. За попытку побега ты разжалован из п-п-прорабов. Плюс три часа к рабочему д-д-дню сроком на три недели. Итого получается шестнадцать часов в с-с-сутки. Заключённые Пэкс и Игги. За дурь и не неумение думать своей г-г-головой — плюс два часа к рабочему дню сроком на две недели. Итого — п-п-пятнадцать часов в сутки.

Каторжники, не участвовавшие в попытке побега, злорадно ухмылялись. Отец Тодорро смерил глазами К.:

— И, наконец, п-п-переходим к десерту. Заключённый К. За участие в п-п-попытке побега — плюс час к д-д-дневной норме. Итого ч-ч-четырнадцать. Срок — неделя. Все четверо на месяц лишены вечернего покаяния.

Бывший прораб и механик-неудачник переглянулись.

— Монтий, Пэкс, Игги, — распорядился констебль, — за мной.

Констебли увели заговорщиков в бытовку. Через пять минут все вернулись. Полицейские тут же оседлали гиротрибуны и укатили прочь, а каторжники принялись остервенело звенеть ложками. Обеда их, к счастью, не лишили.

— Что случилось? — шепнул К.

Монтий мрачно на него покосился, а Пэкс ответил вполголоса:

— Спустились мы, значит, к речке. Я здоровяку: давай затаимся, выждем ночи. Тот ни в какую — надо бежать, земля под ногами горит. А там внизу что-то вроде крохотного причала. И лодчонка дырявая качается — как по заказу. Мы в неё. Слава Предкам, вёсла на дне нашлись. То есть это я так тогда подумал — слава Предкам. Мы воду как могли вычерпали и — по течению. Думали затеряться в порту у транспортного хаба — там много всяких речных судёнышек трётся. Но не вышло. На месте нас ждал сторожевой катер.

К. вздохнул. И тут подлец подсуетился. Был бы на свете орден Иуды, парочку таких Игги Боуп точно бы заслужил.

Через полчаса все трое уже работали как проклятые. А ещё через час нашего героя снова попытались убить.

3

К. с головой погрузился в работу, благо его поставили на новый фронт. Строительный мусор между рядами кладки он уже набросал, поэтому компаньон-каменщик потребовал помощи. Если по правде, здоровиле просто захотелось пофилонить. Новый прораб, Лексий, тот самый, которого не взяли в побег, с охотой пошёл лентяю навстречу.

К. выдали мастерок. Его новая задача заключалась в том, чтобы зачерпнуть в корыте раствор, ляпнуть на верхний ряд кирпичей и разровнять. Затем здоровила каменщик лениво клал на серо-зелёную массу очередной кирпич и надавливал в нужных местах, чтобы тот встал, как следует. Далее узнику следовало счистить мастерком лишний раствор и стряхнуть его обратно в корыто.

Учитывая тот факт, что мастерок был сделан по здоровильской мерке, то есть размером с лопату, работать было крайне неудобно. К. справлялся на одном упрямстве, стараясь не обращать внимания и подколки компаньона, и совершенно не следил за тем, что происходило вокруг — иначе как минимум насторожился бы. А происходило вот что: Игги как ужаленный носился за Монтеем и Пэксом, в чём-то горячо их убеждая. Сначала они отмахивались, но, видимо, невырослик был достаточно убедительным, чтобы для начала заронить сомнения, а через полчаса внушить уверенность.

К. мучился с неподъемным мастерком и не видел, как сжались кулаки бывшего прораба и сузились глаза механика-неудачника. Не заметил он и того, как оба покинули нулевой уровень строительной площадки и по временным лестницам поднялись на уровень лесов, где работали каменщик с помощником.

К. отвлёкся от работы только когда двое здоровил нависли над ним.

— Клауд, будь другом, исчезни на полчаса, — сказал Пэкс каменщику.

— Что?

— Объявляется перерыв. У нас есть пара вопросов к этому типу. Поверь, тебе совершенно незачем здесь оставаться.

Каменщик положил кирпич, который держал в руках, и, пожав плечами, удалился.

— Я слушаю, — спокойно сказал К., который уже понимал, что ничего хорошего ему не светит.

Монтий осторожно облокотился о свежую кладку:

— Пэкс, дружище, глянь-ка, что делает Крейцер и все остальные.

Тот свесился с недостроенной стены.

— Смущенник полез в сарай. Остальные трудятся-жужжат. На нас никто не смотрит.

Монтий вздохнул, почесал лоб и посмотрел на К. как на мелкое ядовитое насекомое, которое самое время с хрустом раздавить.

— Видишь вот это? — он сунул ногу чуть ли не в лицо К. На лодыжке красовался обруч с красной лампочкой, — У Пэкса такой же. И у Боупа. По этой штуке можно отследить, где мы. Как нам сказали, с точностью до переулка. Доисторическая технология — ты так, кажется, говорил? Кстати, не подскажешь, почему такой штуки нет на твоей ноге?

Он ткнул носком ботинка в лицо К. Тот уже понял, что именно мерзавец Игги втирал в уши доверчивым здоровилам. И да, браслет слежения ему на ногу действительно никто не повесил.

— Я хоть и в городе живу, но родом из села, — продолжил Монтий, — Насчет себя знаю, что не шибко я умный. Легко надурить, и всё такое. Но я уважаю принципы, и это сильно помогает поступать правильно. У нас, что в деревне, что в городе, есть главный принцип — никогда не сдавать товарищей.

Пэкс кивнул.

— А второй принцип такой: если кто товарищей сдал, тот долго потом не живёт. Да, Пэкс?

— Грубовато, но так и есть.

К. молчал.

— Наконец, третий принцип. Если предатель ушёл в несознанку, тогда следует поступать так…

Пухлый и, на первый взгляд, неповоротливый Монтий вдруг распрямился стремительной пружиной и пнул К. в грудь. Удар, в том числе из-за несопоставимых размеров, получился чудовищным: К. показалось, что его сбил на полном ходу дилижатом. В глазах полыхнула вспышка. Он бы кувыркнулся за стену, да Пэкс вовремя подхватил за шиворот. В результате К. повис у него на руках как тряпка. Хватая ртом воздух, К. понял, что здоровила-прораб всё-таки в последнее мгновение придержал ногу, ослабил удар — иначе бы он стал для нашего несчастного героя последним. «Может, оно бы и к лучшему», — подумал он.

— Кто это сделает? — спросил бывший прораб. — Может, разыграем в нож-валун-папирус?

— К Предкам! Давай вместе.

Один ухватил несчастного невырослика за руки, второй — за ноги, и раскачав, на счёт три, бывшие друзья выкинули К. за пределы стены.

Но вместо того, чтобы через секунду услышать хруст ломаемых костей, они с удивлением услышали всплеск.

Далеко внизу, в здоровильской бочке для умываний барахтался К., которого ледяная вода мгновенно привела в чувство. Он посмотрел на остолбеневшие фигуры на гребне стены и вдруг захохотал. Он хохотал, захлёбываясь водой, не в силах остановиться. Барахтался и хохотал до тех пор, пока небо не загородил Игги. Предатель склонился над ним. Он тянул К. за руки, точно пытался вытащить из воды. Чёлка отлипла от наклонённого лба, и К. удивился широко посаженным глазам, которые до этого ни разу не видел. В них плескалась искренняя тревога, точно Игги не хотел, чтобы К. убили, и боялся этого. Как будто маленький подлец добивался всего-навсего того, чтобы узнику намяли бока и поэтому пришёл в ужас от неожиданной расправы. Пплут тянул К. из бочки, а тот упирался и вырывался, потому что не хотел, чтобы предатель снова ему помог.

Констеблям, которые достаточно быстро прибыли на место происшествия по звонку смущенника, К. заявил, что свалился с верхотуры по собственной неосторожности, и злорадно ухмыльнулся, когда затылком поймал недоумённые взгляды Монтия и Пэкса.

4

Четырнадцать часов смены закончились за́полночь. Шатавшегося от перенесённых невзгод и переутомления К. встретил дежурный констебль — пузан в годах. Единственная фара гиротрибуны разреза́ла октябрьскую беззвёздную ночь — делала тени резкими, а освещённые участки словно выпячивала. Пока К. влезал в уже привычную клетку, констебль вдруг заговорил:

— Радуйся, малец, кончаются твои мучения. Завтра утром — суд.

Узник похолодел.

— Вы забыли сказать: «Надеюсь, тебя повесят».

— Зачем надеяться, если я это и так знаю? А вообще странно — с одной стороны, ты получишь, что заслужил. Полной мерой. А с другой — жаль, что молодая жизнь обрывается — пусть даже и такая никчемушная. У меня у самого двое. Упаси Предки, чтоб такие же выросли. О-о-х, — констебль сплюнул и перекрестился, — надо бы их на казнь провести, пусть посмотрят, до чего можно докатиться.

— Не рановато ли вы про казнь заговорили-то?

Констебль только рукой махнул. Вид у него был такой, будто он жалеет, что вообще затеял этот разговор.

В камере узника пробрало до дрожи: завтра момент истины. Что перевесит — благосклонность таинственных доброжелателей или непонятно чем вызванная ненависть врагов? Чью сторону примет судья? Самое отвратительное заключалось в том, что он не знал, на что именно опираются как защита, так и обвинение. Он вообще ничего не знал о своём деле, кроме того, что сказала Хи при последней встрече: «Всё в порядке, обвинения расползаются по швам». Но так ли это на самом деле, только предстояло выяснить. Завтра.

Пока же, чтобы унять волнение и убить время — сон, несмотря на крайнюю усталость, даже не думал приходить — К. решил в последний раз припасть к мудрости веков.

Он раскрыл том-подшивку альманаха «Былое и думы» на случайной странице и погрузился в чтение.

«17 июня 2341 года. Диурналистское расследование специального корреспондента Ингман Трениц, за которое она получила Пулитцеровскую премию (посмертно) сразу в трёх номинациях: «За служение обществу», «За выдающуюся подачу сенсационного материала», «За выдающееся расследование».

Джунгли равнодушных.

Я прибыла в умирающий город Самаритянин три месяца назад. Пять раз чуть не погибла, видела такое, что обычному человеку может стоить рассудка. И теперь представляю рукопись своих злоключений в городе-призраке (Прим. ред.: этот абзац написан редактором альманаха. Весь остальной текст собран из разношёрстных дневниковых заметок автора).

<…> Проводник высадил меня утром на границе города. У него был вид человека, который взялся помочь сумасшедшему. Предупредив, что будет ждать меня на этом самом месте раз в неделю, по воскресеньям, с 16:00 по 18:00 он уселся в машину и дал газу.

И вот, я одна на пустынной улице. Никакой связи, оружия, группы поддержки. Только полное погружение в материал. Только глаза и уши, которым предстоит изучить жизнь, привычки, обряды и быт последних жителей Самаритянина! Только так и никак иначе можно описать происходящее максимально достоверно, искренне и доходчиво. Это было моё принципиальное условие, когда я бралась за это журналистское расследование. Потому что на выходе мне грезились душещипательнай пронзительный материал и Пулитцеровская премия на сдачу.

Скажу сразу, местных я смогла найти только на исходе третьего дня.

О, этот мёртвый город! Здесь царит ветер, поселившийся среди безжизненных высоток. Он гоняет по улицам грязные пакеты, бумажки и такое впечатление, что он готов продолжать свое нехитрое развлечение, как минимум, вечность.

Здесь по улицам гуляет одичавшее эхо. Оно набрасывается на любой звук — скрип двери, упавшее дерево, шорох летящей газеты, стократно усиливает его и гоняет туда-сюда, ударяя о стены и заборы.

А ещё тут настоящее царство голубей и одичавших собак. Сначала я долго убегала от дикой собачьей стаи, которая преследовала меня по пустынным улицам чуть ли не с улюлюканьем. Такое впечатление, что эти чудовища знакомы с принципами загонной охоты. К счастью, мне удалось забраться на крышу заколоченного павильона и отсидеться там под многочасовой многоголосый вой. Собаки караулили меня почти сутки.

Наверное, на нервной почве меня чуть ли не сразу же начал мучить голод — нужно было экономить взятые с собой припасы, но у меня всё время сосало под ложечкой, так что еды хватило всего на два дня. Это был настоящий кошмар наяву. Чтобы немного отвлечься, я то и дело подпитывалась радостью и горланила бодрые песни. Может, чтобы заглушить собачью грызню внизу. А может для того, чтобы привлечь подмогу.

Пока не кончилась еда, я так и не решилась слезть с крыши. В поисках пропитания я принялась шарить по заброшенным магазинам, но они все были дочиста разграблены. Только высохшие трупы порой встречались в тёмных торговых залах. Они напомнили мне поверженных идолов. Я как могла экономила эмоциональный заряд сакса, не зная толком, сколько времени здесь проведу. Но реагировать приходилось чуть ли не ежеминутно. Нельзя не реагировать, иначе забудешь, какие чувства нужно испытывать. Это азы.

На исходе второго дня я уже шарила по мусоркам, ужасаясь от того, как быстро дичаю. К счастью, то тут, то там удавалось отыскать недоеденную пищу. По причине синтетического происхождения она практически не испортилась, только порой была покрыта плесенью.

На третий день ко мне вышли аборигены. Их было шестеро.

Это были истощённые люди в лохмотьях и с мёртвыми глазами. В руках у них были зажаты грубо оструганные шесты или случайные железяки. Ни тени интереса ко мне они не выказывали.

Посмотрев на меня с минуту, люди так же безучастно развернулись и ушли. Восприняв это за приглашение, я последовала за ними.

<…> Дирижабль воспомоществления словно смеётся над расписаниями. Огромное серое веретено прибывает, когда захочет — порой утром, порой вечером, а иногда и вовсе — ночью. А ведь это вопрос жизни и смерти для сотен людей.

Обычно он пролетает через весь центр и скидывает свой груз в совершенно произвольной точке. Это синтетическая пища в брикетах, примитивные медикаменты и… всё. Видимо, предполагается, что воду в мёртвом городе аборигены должны добывать сами. Как и одежду и прочие предметы первой необходимости.

Ящики при падении разбиваются на куски. Груз разлетается в радиусе сотни метров. Мысль скидывать гумпомощь хотя бы на парашютах, похоже, не посещает сильных мира сего, и что-то мне подсказывает, что исключительно из мелочной экономии.

Далее происходит вот что. Если к месту приземления добралось только одно племя, то его члены неторопливо рассовывают по пакетам и карманам всю добычу, которую могут найти (а ищут, надо признаться, не особо тщательно). После этого все возвращаются на базу. В нашем случае это второй этаж стеклянной высотки с выходом на крышу пристройки. Там обычно прямо на рубероиде сушится одежда и валяются после еды безвольные аборигены.

Как-то я сумбурно описала эту важную встречу. Но в том-то и беда, что как таковой встречи и не было. Просто пришли люди, увидели меня и отправились восвояси, не обращая внимание, что одна смелая (но отчаянно трусящая дама) села им на хвост. Никакой радости, никакого оживления. Ни даже страха или агрессии. Будто я какой-то неодушевлённый предмет, непонятно почему умеющий передвигаться в пространстве.

Тут вообще все безвольные. Единственное устремление — поесть и утолить жажду. Но это ведь даже не устремление. Вот вы, когда чешется, просто чешетесь — без эмоций, исключительно для того чтобы унять раздражение. Так и тут. Зачесалось — поел, зачесалось — попил. Сон от них не зависит, потому что приходит сам, поэтому его никто и не ищет. Даже любовью за все три месяца, что я провела в городе, никто не занимался ни разу. Да и детей здесь нет. По крайней мере, ни одного ребёнка я в Самаритянине так и не встретила. Вымерли, наверное.

Люди вокруг меня будто выключенные: едят, спят, ходят за ящиками с провизией.

И всё.

Хотя нет — если к месту сброса успевают добраться два племени, то случается драка. Но она тоже производит странное впечатление, будто не люди сражаются ради жизненно важных ресурсов, а механизмы — вроде электрических зайчиков из рекламы, которые нарезают круги, пока батарейка не сядет. Если на пути такого зайчика попадётся препятствие, он так и будет наскакивать на преграду, пока не устанет.

Так вот, встреча двух племён — это сражение электроприборов за батарейки, но после драки на тротуаре почти каждый раз остаётся несколько мёртвых тел. И никто даже не думает их убрать или похоронить.

Это мёртвый город. Город равнодушных.

Причина такого странного поведения местных долгое время от меня ускользала, потому что в племени никто об этом говорить не хотел. Тут вообще почти всегда молчат. Спросишь — и очень сильно повезёт, если на тебя вообще обратят внимание.

Но вскоре разгадка пришла сама, вместе со странным отупением, которое начало накрывать и меня. Постепенно окружающий мир словно серел и мерк перед глазами. Я начала ловить себя на мысли, что мне всё меньше чего-то хочется: двигаться, докапываться до истины, исследовать оставленный мегаполис, наконец. Это было неправильно и противоестественно, но пелена равнодушия всё окутывала и окутывала меня, как пищевая плёнка. При этом мой ум не терял остроты — просто окружающее теряло краски и становилось неинтересным. Мне просто не хотелось ничего делать. Я не могла себя заставить даже лишний раз сдвинуться с места.

Я начала подозревать, что попала в серьёзный переплёт, из которого будет очень непросто выбраться. Однажды опустив взгляд, молодая и перспективная столичная диурналистка, которая совсем недавно мечтала попасть в самое пекло, чтобы вынырнуть из него как птица-феникс с Пулитцеровской премией в клювике, обнаружила своё отражение в луже. Лужа осталась после недавнего дождя, от которого я даже не подумала спрятаться в помещении. Из водного зеркала на меня глядело нечёсаное и грязное нечто с отсутствующим взглядом, практически ничем не отличимое от аборигенов.

Разгадка того, что происходит со мной и этим несчастным племенем, пришла, когда я бездумно сидела на крыше пристройки, привалившись спиной к стене. От меня разило немытым телом, но мне было лень даже думать о купании (хотя до речки не было и ста метров по прямой). Я не могла заставить себя не то что писать, но даже наговаривать свежие наблюдения в диктофон. Да и как понять — свежее оно или нет? Я совершенно потеряла ход времени. Что самое странное, перестали действовать даже инъекции чувств из сакса — даже двойные и тройные дозы! А ведь вещества в ампулах оставалось всё меньше.

Словом, я сижу, привалившись к стене. В голове пустота. Я только что поела, и теперь тупо сжимаю в руке упаковку из-под питательного брикета. Так получилось, что сама того не желая, я принялась изучать состав продукта. Меня напряг мелкий нечитаемый шрифт. Он и вывел из отупения.

И вот тут меня точно молнией ударило. В составе продукта, помимо бесконечных Е, значилось: «Тормозин, 15% об.».

То есть в каждом брикете содержалась лошадиная доза вещества, которое гасит эмоции! И это в дополнение к постоянным автоматическим инъекциям, которыми меня награждал служебный сакс. Не в этом ли крылась разгадка тех перемен, что произошли со мной?

А люди, которые сейчас меня окружают, травились лошадиной дозой тормозина годами!

Неужели воля — это отдельное чувство, которое гасится тормозином? Или это результирующая сила всего букета эмоций, которая угасает без всех остальных чувств?

Говорит Лукрес Байопик, пресс-секреталь федерального правительства:

«К сожалению, в ходе расселения мы столкнулись с нежеланием многих наших граждан покидать старые города. Слава Предкам, мы живём в свободной стране, поэтому никого заставить силой не могли и не можем. Однако правительство осознаёт, что оставить вниманием этих несчастных, значит обречь их на быструю неизбежную смерть (ухоженное лицо чиновницы заученно кривится в гримасе концентрированной жалости из наверняка дорогого сакса). Поэтому было принято решение учредить ежедневные Рейсы Воспомоществления, дабы снабдить оставшихся в мегаполисах всем необходимым. В первую очередь, едой, одеждой и тормозином, без которого они за считанные дни погибнут от болезни, известной в народе как Трясучка».

<…> Понятно, что искусственные пищевые брикеты и тормозин стоят гроши, но при этом политически бесценны — поэтому их и посылают сюда. Но что мешает чиновникам напитывать еду хотя бы недорогой радостью? Это, конечно, тоже не самое мотивирующее чувство, но по крайней мере люди не превратились бы в те овощи, которые я уже месяц (уже месяц?!) наблюдаю рядом с собой. Или, быть может, общественность уверена, что Рейсы Воспомоществления доставляют в брошенные города весь спектр химических эмоций? И никто не знает, что чувства по пути разворовывают, оставляя в посылках только копееечный тормозин?

А может, это не банальное воровство, а осознанное политическое решение? Одурманенные люди не предпримут никаких попыток собраться в действующее сообщество, организовать жизнь, оставить погибший город, наконец. И никакой головной боли государственной власти, которой не надо думать, как пристроить недовольные толпы народа! От мысли, что такое возможно в современном мире, становится по-настоящему страшно.

Они же все просто тихо вымрут!

Двавышеприведённых абзаца были вырезаны цензурой из первоначальной публикации и ни разу до этого не публиковались. Отрывок восстановлен из разрозненных записей автора редакцией альманаха «Былое и думы». <…>

К. отвлёкся от чтения и задумался:

«Воистину — некоторые вещи никогда не меняются. Но всё-таки… Если бы Трясучке оказалось подвержено не подавляющее большинство людей, а наоборот — меньшинство, мы бы сейчас жили в совершенно другом мире: энергичном, жизнелюбивом и динамичном. Правда, судьба этого самого меньшинства, скорее всего, сложилась бы печально».

<…> Чтобы отпустило безволие (и то не полностью), пришлось голодать три дня. На больший срок я не решилась, опасаясь, что чересчур ослабею.

Великие Предки, у меня получилось! Трениц, ты голова! Организм избавился от тормозина!

План простой. Я решила взять судьбу несчастного племени в свои руки <…>

К. нравилась эта решительная женщина, которая наверняка уже умерла от старости — всё-таки сорок два года прошло. Как здорово было бы с ней познакомиться и поговорить! Интересно, сколько ей было лет на момент публикации? Обзавелась ли она к тому времени детьми? Откуда вообще взялся этот мощный материнский инстинкт, из-за которого она решила взять под крыло»…

«…двадцать семь человек. Именно столько их было. Совсем скоро я поняла, какую неподъёмную ношу на себя взвалила. Но обо всём по порядку. Первым делом я прочесала город в поисках источников пищи. Искала склады, логистические центры и тому подобное. Но меня ждала неудача — все они было начисто разграблены.

Поскольку сейчас лето, родилась вторая мысль. Я посетила заброшенные теплицы в предместьях, надеясь, что овощи-фрукты как-нибудь продолжили расти сами. Оказалось, ничего они нам, людям, не должны. Культурные сорта без человеческой заботы быстро превращались дикорастущие, от которых смешно ждать сколько-нибудь заметного урожая, и то, что выросло, оказалось практически несъедобным. Поля в пригородах уничтожили сорняки. Словом, наладить сбор овощей и фруктов в хоть сколько-нибудь приличных объёмах не получилось.

Тогда я решила зайти с другой стороны. С мясозаготовительной. Это сулило сложности совсем другого порядка. Дичь не будет ждать, пока к ней приблизится неумелый охотник. А оружия — нормального, заводского, огнестрельного — во всём городе отыскать не удалось. Будто специально куда-то прибрали! Пришлось импровизировать в духе каменного века. После нескольких безуспешных попыток я сумела изготовить более-менее приемлемый лук. И вот я на первой охоте — в лабиринте заросших зеленью городских улиц. Каково же было мой удивление, когда удалось подстрелить только одичавшую курицу — нервную, тощую и стремительную!

Еле пересилив желание сожрать её сырой, я принесла добычу на базу. Устроила очаг из камней прямо на крыше пристройки, нашла стальной прут, и спустя час у племени была настоящая курица-криль. Ну, или как её там называли Предки. Не помню точно.

Равнодушные аборигены, которые за это время перестали быть мне чужими людьми, охотно слопали курицу — правда каждому досталось по маленькому кусочку. Но даже эта крохотная удача окрылила меня. Раз получилось единожды, получится и впредь. Я уже представляла себе, как налаживаю снабжение общины, и подопечные переходят на нормальную пищу — то есть перестают есть химическую дрянь с тормозином и постепенно приходят в себя.

<…> Несколько дней спустя. Всё без толку! Это как катить камень на высокую гору! Как носить воду в дырявом ведре. Как, Предки меня раздери, пытаться сварить суп из топора (прежней ошибки я уже не повторяла, какой бы ни выдавалась добыча. Уж лучше жидкий суп, чем такое вкусное, но такое маленькое жаркое).

Один человек не прокормит почти три десятка обалдуев, которые не в состоянии даже сопли себе вытереть. Бес-по-лез-но! Я их уже почти ненавижу.

Я сбилась с ног, пропадая на охоте целыми днями. Когда везло, приносила курицу, голубя или даже собаку. Но моим подопечным этого хватало буквально на один укус. Никто не хотел мне помочь, и даже насильно взятые с собой мерзавцы просто сидели в тени и глазели, как я сбиваюсь с ног.

А самое скверное заключалось в том, что пока я пропадала на охоте, эти сволочи ходили к точке выброса, набирали брикетов и обжирались ими, параллельно усваивая новые дозы проклятого тормозина!

В качестве эксперимента я отделила от этого бараньего стада одного худенького юношу — нет, ничего такого, не подумайте — чтобы помогал на охоте, поменьше жрал и в случае чего я бы смогла с ним справиться. Я назвала его Пятницей, а он и не возражал. Я брала его на охоту и старалась сделать так, чтобы он постоянно был рядом со мной. Зачем? Чтобы контролировать. Я старалась кормить этого человечка так, чтобы можно было полностью исключить из его рациона пищевые брикеты. Если уж не получилось очистить всех, проведу процедуру с одним испытуемым. Потом ещё с одним. А там, глядишь, и всё племя очистится от химии. В общем, с этого момента — ноль тормозина, слышишь, читатель, — ноль!

<…> Третий день эксперимента. Пятница ослабел, ещё больше отощал, но, кажется, начинает проявлять эмоции и интерес к окружающему миру. Теперь он сам всё время ходит за мной. Буквально хвостиком. Пытается помогать — правда с координацией у него беда, постоянно роняет вещи, спотыкается — чудо, что не падает на ровном месте. Пытается говорить. С непривычки получается не очень. Смотрит на меня телячьими глазами. Хе-хе, не признался бы в любви, как отживеет посильнее. А я и не против.

<…> Не писала почти неделю. Не до того было. Плачу чуть ли не поминутно. Глаза на мокром месте. Как бы сказать… Да уж скажи, сука, честно: ты испортила подопытный материал. Вот поэтому и не могла писать. Но если не писать, никто же не узнает, верно? А я здесь именно для того чтобы все были в курсе.

На шестой день без тормозина Пятница подхватил трясучку. Какое идиотское название, детское какое-то, жалкое, смешное. Нельзя так называть болезнь, которая буквально за день уносит человеческую жизнь.

Через двадцать один час после появления первых симптомов несчастный Пятница умер.

Он умер, разорвите меня Предки, от банальной икоты! Парень икал двадцать один час подряд, без малейшего перерыва. Всё началось буднично и привычно, а закончилось разрывающими тело спазмами, кровью изо всех отверстий и конвульсиями. Идиотка, у тебя-то есть сакс — и с чувствами, и с остатками тормозина — и прибор впрыскивает тебе минимально необходимую дозу автоматом!

Прости, читатель. Я больше не могу об этом писать.

В порядке сухого отчёта: план привести аборигенов в чувство провалился с оглушительным треском. Кроме того, кажется, я перетрудилась. Надорвалась. Похоже, я заболеваю.

<…> Сколько прошло дней, не знаю. Помню, что после последней охоты еле осилила подъём и повалилась на рубероид нашей крыши. Там сейчас и лежу — прямо на испепеляющем солнце. Хорошо хоть лицо мне укрыли тряпкой и, кажется, напоили и покормили. Иначе я бы этого уже не писала. Но вот в чём злорадная усмешка проклятой судьбы…

Эти дурни пичкают меня брикетами с тормозином. И вот я снова такой же овощ, как они. Какая ирония — сначала я спасала их, пытаясь избавить от химии, а теперь они спасают меня. Вот только с обратным эффектом. Что ж, дорогой дневник, авторитетно заявляю: череда неудач подкосила мою волю. На то, чтобы снова затеять голодовку и вывести нейроблокатор из организма, мне просто не хватит сил.

Забавно.

Мне бы выдвинуться на точку входа — туда, где раз в неделю дежурит мобиль эвакуации, если, конечно, проводник ещё не забыл про своё обещание. Но, Предки, у меня и на это нет ни сил, ни желания.

Запас чувств в ампулах сакса весь вышел. Тормозин тоже кончился. Но зачем он мне — я и так его жру трижды в день!

Похоже, я остаюсь в этом мёртвом городе. Добро пожаловать в страну живых мертвецов, Ингман Трениц, наивная пулитцеровская мечтательница.

<…> Слышу хруст колёс по камушкам, довольные голоса:

— Гляди-ка, Милн, походу тут лежбище манекенов.

— С чего ты взял?

— Слепой что ли? Вокруг всё засрано. Чуешь, как дерьмом воняет?

— Если так, отличная новость, Шкурко́. За свежих манекенов знающие люди хорошую цену дают. Идеальные рабы, если их постоянно пинать. Гальванобраслеты с дальним управлением для этого в самый раз. Как думаешь, тут свежие манекены?

— Найдём, увидим. Чего гадать-то?

Я пишу эти строки в надежде на то, что рукопись когда-нибудь попадёт в цивилизованные места и станет достоянием общественности. Рабостаратели уже близко — куражась друг перед другом, они поднимаются по нашей лестнице. Так что у меня буквально несколько минут. Записи я положу в свою сумку. Диктофон рабостаратели, конечно, отнимут, но вряд ли их заинтересуют бумаги, а вот драная сумка, в которой одни бесполезные бумажки, скорее всего, забирать не будут. Сейчас печатное слово мало кому нужно. Так что есть шансы, что сумку продадут вместе с хозяином. То есть, со мной. Надеюсь, мне удастся передать её кому-нибудь, и эти записи попадут к любознательному, образованному и неравнодушному человеку. Тогда есть крохотный шанс, что меня спасут.

Людей, которые идут за нами, зовут Милн и Шкурко́. Где они обитают, я не знаю, но в их разговоре прозвучало название «Платформа ОФД». Что это значит и где это место находится, я без понятия.

— Знаешь, что самое классное в манекенах? — спросил Милн, задыхаясь от подъёма. — Они не чувствуют боли. То есть чувствуют, конечно. Но не умеют её выразить. Смотришь такому в глаза, прижигая, например, папиросой или выламывая палец, а он молчит. И лицо без единой морщинки: ровное, спокойное. Как у куклы. Но на дне глаз — о-о-о, там плещутся мука, страдание и невыразимый кошмар. В этом самая сладость, Шкурко́! Самый смак! Я возьму себе самую красивую манекенщицу, ты не против? И мы будем вместе, пока она не сломается.

— Ты страшный человек, друг, — засмеялся Шкурко́. — Именно это мне в тебе, засранец, и нравится.

Через двадцать восемь секунд они вышли на крышу пристройки, которую облюбовали беззащитные манекены и их неудавшийся пастух — отважная журналистка Ингман Трениц».

5

Ночь перед судом К. проспал сном убитого. Даже, наверное, можно сказать, что это был хороший сон, в том плане, что узник не ворочался и не просыпался раз за разом в холодном поту. Вот только начинка у ночной дрёмы была отвратительная: душная, тревожная, больная. Вся дрянь ситуации заключалась в том, что узник словно присутствовал за кадром у отвратительных своих снов, всё видя, но не в силах повлиять на происходящее, как тапёр на немом киносеансе, как свидетель убийства, как смерть у изголовья излечимого больного.

Отсюда, видимо, проистекали и внешняя неподвижность позы, и якобы умиротворённое лицо.

Он раз за разом сражался с крысами, вот что мы вам скажем, только на сей раз глаза их щерились чёрными провалами, а зубы всё росли и искривлялись, чуть ли не завязываясь в узлы. И невозможно было ни скрыться, ни отбиться от мутных тварей, потому что ватная беспомощность, свойственная кошмарам, заполнила его сверху донизу. На пинки и удары ножа они не реагировали. Крысы грызли его… Нет, они лакомились им. Вырвав кусок лица, тварь отползала, но её место занимала следующая, а остальные строились в нетерпеливую цепочку. Укусы, рвущие плоть, следовали один за другими, пока несчастный не понял: вместо острых морд у грызунов были человеческие лица — искажённые, чёрные и, самое ужасное, узнаваемые.

«Он прожуёт тебя и выплюнет, — урчал Мульченштайн невнятно, давясь оторванным куском щеки. — Нет, это я прожую тебя и выплюну».

«Мне всё равно, атомный век у вас или анархо-синдикалистская коммуна, — рычал Лентай, — Потому что ты вкусный. Не хочу спорить с едой, это вредит пищеварению».

«Запищишь до смерти? В ботинок нассышь? — чавкал Огастеус, и слюни его текли не останавливаясь, заливая узнику лицо. — Констебль, эта мелкая тварь заняла место человека и не хочет уступать!».

Щетинистые острые морды росли и уменьшались, искривлялись и выворачивались наизнанку, раздувались и лопались с мясным чавканьем. В пронизывающей тьме с лязгом катилось колесо обозрения, которое сорвалось с упоров — оно пыталось, слепое, учуять маленького узника и намотать на себя. К. прятался от чёртового колеса на недостроенной стене, но постоянно падал с неё в бочку с водой (нет, это она падала в него), нет, не с водой, с тухлой кровью, которую ни в коем случае нельзя пустить внутрь себя, ни капельки, иначе вспухнет внутри, насурьмит и отравит — убьёт. Но как защитить уши, как удержать закрытыми ноздри, когда вдохнуть хочется так нестерпимо, что в голове взрывается бомба? Нет, три бомбы, и в тебя летят железные штыри, пронизывая туман цвета кладбищенской грязи, а ты уворачиваешься и танцуешь на канате, вот только внизу тебя поджидает здоровила-танцор, раздирающий себе горло, насильник срывает с трупа юбку, а дородная женщина доедает губы своего партнёра по безумному вальсу… Визжат золотые трубы, гиротрибуны ездят на констеблях, а ноги праздничных ходулистов заворачиваются в узел.

Это город приветствует своего любимого чужака. Чтобы пережевать и выплюнуть.

Глава десятая, в которой К. во второй раз предстаёт перед честным и справедливым судом

1

В зале суда было разлито такое осязаемое напряжение, что его можно было кусать. Наверное, поэтому некоторые присутствующие сидели, приоткрыв рты и обмахиваясь веерами. Вовсе не из-за духоты. Как вы могли такое подумать!

В просторном прямоугольном помещении было чересчур людно. Сумрачное пространство с высокими узкими окнами, задёрнутыми тяжёлыми шторами, было разделено на два зала. Центр большого занимал островок для уважаемых граждан, похожий на ложу бенуар в театре. Выглядело это так, будто они здесь главные, будто ради ни этот весь балаган и затеян. Среди одетых нарочито по-средневековому здоровил («Двадцать четвёртый век на дворе! Ну какого ляда они так вырядились!») искрящим пятном выделялся Кварц в стальном мехатоне. Он сидел железной задницей сразу на трёх стульях и оживлённо беседовал с толстяком в белом парике с волнистыми локонами.

— А вы уверены, мастер, что это ваше… приспособление поможет в моём, гм, деликатном вопросе?

— Но уж точно не повредит, — смеялся Кварц, похлопывая толстяка по плечам своей жуткой стальной лапищей. Щёки того пламенели от смущения.

— Я вам верю, мастер Кварц, но ещё раз убедительно прошу сохранять полную конфиденциальность!

— Друг мой, не переживайте. Мне и в голову не придёт кому-нибудь такое рассказать. Очень уж стыдные вещи вы творите, — и он снова заливался жутким переливающимся хохотом.

Слева на подиуме возвышался подковообразный стол, который занимали судья с писарями, да бургомистр с секретарями.

Впрочем, судья опаздывал. Бургомистра тоже не было. Писаки заправляли самописные перья и хихикали. Пока не началось — можно.

На стене за судейским стулом висела странная штуковина, похожая на градусник с делениями, только вместо нуля была красная надпись «Виновен». Внизу штуковина заканчивалась платформой размером с поднос, и какое-то шестое чувство подсказало К., что это весы. От устройства к компьюсеру, стоявшему на судейском столе, змеилась гальваническая жила. Экран с большой выпуклой линзой был развёрнут в зал. От компьюсера отходил и другой проводок — к клавиатуре, над которой сейчас навис судейский секретарь.

Справа от стола-подковы располагалась трибуна для того, кто в данный момент взял слово: прокурора, адвоката или свидетеля. Над ней нависало наклонённое зеркало — чтобы докладчик видел себя и стеснялся врать. По обе стороны от трибуны статуями торчали констебли. Они должны были следить за порядком в зале суда и обеспечивать безопасность передвижения.

Позади трибуны сидели на лавках участники процесса и корреспондент газеты «Безмятежные будни». Это была девушка с немного вытянутым миловидным лицом, в бирюзовой фуражке и при больших очках. Её асимметричное антрацитовое полукаре оживало с каждым движением головы. Одета девица была в подпоясанное клеенчатое пальто бирюзового цвета, а на груди у неё висел странный деревянный лакированный цилиндр.

Её фигура казалась неправильной: маленькая голова, узенькие плечи — и несуразно длинный плащ, под которым не видно ног. «Да она же невырослик, только одета под здоровилу!» — догадался К. Сидит на солидном таком кофре, а рядом прислонены ходули. Он не знал, но это было сделано специально. «Будешь у нас универсальным солдатом, — сказал Пикси редактор, когда принимал на работу. — С коротышками будешь общаться как есть. А для нормальных людей ходули нацепишь».

— Эй, Пикси. Ты же в курсе, что мне дадут сделать от силы пару снимков? Остальное придётся зарисовать болвану Фриске. Не забудь его разбудить, когда уйду.

Гравёр, о котором шла речь, храпел рядом, уронив голову на плечо. От него явственно несло перегаром. Этюдник с принадлежностями сиротливо валялся на полу.

Молодой дагерротипист, который поучал коллегу-диурналистку, устанавливал на штатив громоздкий аппарат. Он то и дело чертыхался, совершал ошибки, словом, выглядел как человек, мягко говоря, не особо знакомый с оборудованием. Мастер-редактор издания «Безмятежные будни» был той ещё прижимистой сволочью.

За колоннадой, которая отделяла пространство, вмещавшее лиц важных и значительных, расположились остальные зрители. Предполагалось, что горожане будут наблюдать за судом стоя, но многие притащили с собой табуреты, стулья и даже кресла. Зал был забит битком. Народ нервничал, гудел и шептался. Процесс уже полчаса как должен был начаться, но всё не начинался.

Место подсудимого располагалось на господствующей высоте. Проще говоря, К. сидел в клетке, подвешенной на цепь к потолку — между ложей для нобилей и подковообразным судейским столом.

Что же он чувствует сейчас, поневоле ставший причиной этого многолюдного собрания?

Где-то ниже желудка в нём зудело дурное ожидание, этакая спрессованная нервозность, но в голове гуляло злое бесшабашное веселье. При резких движениях К. клетка начинала раскачиваться с отвратительным скрипом, поэтому он сидел в позе йога. Это было не сказать, чтобы удобно — толстенный том альманаха за пазухой вреза́лся железными уголками в грудь и в бёдра.

На подсудимого никто не обращал внимания. Все были заняты обсуждением предстоящего судилища. К. разглядел в закутке для свидетелей Хохотушку Хи, которая уставилась в одну точку где-то за пределами зала. Матушка Ззз в ряду здоровил не выделялась своим скромным ростом, потому что сидела на подставке с мягкой подушечкой.

С удивлением для себя К. обнаружил в свидетельском уголке Лентая и, что совсем уже в голове не помещалось, Крота. А эти-то тут что забыли?

Поймав взгляд К., Лентай приветливо улыбнулся и уже было поднял руку, чтобы помахать, но его патрон, который удобно расположился на конструкции, напоминавшей детский кормильный столик, дёрнул его за полу, и Лентай осёкся. Крот в своём несерьёзном кресле почему-то не выглядел ни милым, ни трогательным, ни забавным. Скорее опасным, как дремлющая на солнышке ядовитая змея.

Ожидание начинало утомлять. К. подумал, что это даже скучнее уроков в родном бункере. Хотелось уже действия, бурных обсуждений, перекрёстной правды свидетелей, гнева стороны обвинения и презрительного спокойствия адвоката. А где, кстати, адвокат, который будет его защищать?

Адвоката не было.

Тут-то нашего героя и начало потряхивать. Всё это дело было сплошным болотом неизвестности, пересудов и смутных ожиданий. Он ничего не знал ни о ходе процесса, ни о собранных уликах, ни о том, что следствию сказали свидетели. Почему его ни разу не посетил в тюрьме адвокат? Он вытер рукавом вспотевший лоб.

«Так, надо занять себя чем-то однообразным и скучным, — подумал К. — Иначе можно с ума сойти от неизвестности, которая, в свою очередь, мать всех тревог. Прогнать последовательности из табели об умножении. Или вспомнить и прочитать про себя какую-нибудь эпическую поэму из тех, что приходилось зубрить долгими вечерами после уроков. О! Проведу инвентаризацию».

Разнылся пропоротый при взрыве на Фабрике бок, поэтому наш герой принялся считать раны, полученные в Радостьвилле. Всего месяц без малого прошёл, а такой внушительный список!

Первым делом синяки и ножевая рана в щеке от мерзавца Лентая. Подсудимый потрогал шрам — кривой, уродливый, но уже почти заживший. При всех своих достоинствах матушка Ззз точно не была хорошей швеёй. Ну да ничего, шрамы красят мужчину. К. помахал Лентаю, и на вечно добрые глаза бандита спустилась тень.

Далее: дыра в боку от железяки, прилетевшей во время взрыва. Рана до сих пор жила под повязкой своей жизнью, зудела и чесалась, но вроде бы уже сильно не беспокоила. Что там у нас дальше по списку?

Привет от подсадного Огастеуса — два укуса гигантской крысы, которые чуть не отправили его в могилу, если бы не неожиданная помощь от Игги. Кто же всё-таки послал этого маленького предателя? Подсудимый снова посмотрел на Крота — этот человек его серьёзно беспокоил. Зачем он здесь, да ещё на лавке свидетелей, ведь они встречались только раз и даже не перекинулись парой слов. Что забыл воротила преступного мира в зале суда?

Ладно, не будем отвлекаться. После крыс его чуть не убил камень Огастеуса, прилетевший прямо в лоб. До сих пор шишка не сошла. Да уж, видок к меня, что надо. К. украдкой посмотрел на собравшихся, не явился ли сюда и бывший ухажёр Хеольги, чтобы насладиться его позором. Долго шарить глазами не пришлось — явился, мерзавец. И тоже сидит на свидетельской скамье.

«Как всё-таки странно устроена судьба, — подумал К. — Если бы не бочка с водой на стройке, я бы тут уже не сидел. Кого бы тогда эти сволочи судили?».

Ах да, я ещё забыл про избиение дубинкой в ночной камере. От сокрушительных ударов до сих пор ныло всё тело и трещала голова. Неужели и псих Кардио здесь? А то как же! Вон сидит с торжествующей мордой и ёрзает от нетерпения.

И наконец, удар подошвой в грудь от нервных коллег по каторжным работам. Хорошо, хоть их здесь не видно. Хотя, он бы не удивился.

На этом подсудимый закончил подсчёт увечий, полученных в неравной борьбе с Радостьвиллем, потому что в зал вошли те, кого все ждали.

2

Судья был сухоньким старичком с движениями настолько неверными, что было неловко смотреть. Ветхий человечек сутулился и еле переставлял ноги. Лысинка в окружении пегих волосёнок пускала блики. Судью вёл под ручку жирный бургомистр с невообразимыми бакенбардами — тот самый, что жал всем руки на дне открытых дверей.

Через минуту оба заняли место во главе стола. Только сейчас К. заметил, что на высокой спинке судейского стула вышито золотом: «Peccata Vestra Mensuratum et Appendi[1]». Судья извлёк откуда-то молоточек и стукнул им по специальной подставке.

Воцарилось заинтересованное молчание. Писари замерли с перьями наизготовку. Судья, которому мантия была велика на несколько размеров и только подплечники помогали одеянию не свалиться, что-то пробормотал. Никто не понял.

— Встать, суд идёт! — протрубил бургомистр. Когда ритуальное распоряжение было выполнено, причём уважаемые горожане в центре зала только обозначили движение, судья ещё что-то проскрипел, а бургомистр озвучил:

— Сегодня двенадцатое октембрия две тысячи триста семьдесят девятого года. Слушается дело по чудовищному теракту на нашей любимой Фабрике грёз. Это удар в спину славному Радостьвиллю. Настоящее испытание для нашего единства!

Судя по лицу судьи, как минимум две последние фразы были чистейшей отсебятиной градоначальника.

К. посмотрел на репортёршу Пикси. Она сначала потянулась рукой к странному цилиндру полированного дерева, висевшему у неё на груди, а потом нахмурилась и вытащила тетрадку, в которой и заскрипела самописным пером, бросая быстрые взгляды по всему залу. На деревянный цилиндр она больше не обращала внимание, а вот К. это устройство весьма заинтересовало. Об этом устройстве он узнал на уроке новейшей механики, но вживую не видел. Цилиндр назывался велеречивой шкатулкой и был предназначен для того, чтобы записывать человеческую речь и воспроизводить уже записанное — хорошее подспорье для диурналиста или переписчика.

Попади велеречивая шкатулка в любознательные руки нашего героя, он бы докопался до самой сути. Первым делом открыл бы изогнутую крышку. Там находился барабан с тончайшими бороздками, по которым на длинном коромысле скользила игла. Игла считывала механические колебания, преобразуя их в звук. Вторая игла, которая выдвигалась по клавише «Запечатл.», служила для записи речи — продавливая в барабане новые бороздки. Работала шкатулка, естественно, на атомической батарейке.

«Поразительно, — подумал бы К. — Вот перед нами в одном устройстве два технологических уклада: один пришёл от Предков, которые упрятали в компактную железную таблетку прорву энергии, а второй наш, современный — механический, избыточный, громоздкий. А ведь должно быть наоборот!».

— …объявляется состав суда: прокурор…, адвокат…, секретарь…

К. не вслушивался. Фамилии его не интересовали. Судья продолжил скрипеть что-то безжизненно-канцелярское, бургомистр повторял, расцвечивая сухую речь хлёсткими словечками, то повышая, то понижая голос. Пикси торопливо записывала. Дело было резонансное, поэтому редактор вручил ей «велеречивую шкатулку», сменные барабаны для которой стоили целое состояние. Вручил, чтобы механизм записывал ход процесса, каждое сказанное слово. Но девушка не верила ненадёжному устройству, которое однажды её серьёзно подвело, поэтому конспектировала по старинке.

Хи вышла из ступора и теперь откровенно волновалась, не отводя взгляда от судейского стола. На К. она пока ни разу не посмотрела. Ззз глубоко погрузилась в свои мысли, только порой пощипывала нос. Лентай шептал что-то Кроту, и тот изредка кивал. Огастеус выглядел так, будто ждёт не дождётся кровавой развязки. Старший констебль Мульченштайн время от времени вставал с места и подходил к констеблям у трибуны. Зрители тихо переговаривались, будто делали ставки. Все были при деле, один К. в дурацкой клетке чувствовал себя случайным гостем. Вдобавок, то ли от подспудного волнения, то ли от нездорового рациона последних дней у него прихватил живот, и теперь он кривил лицо в попытке обуздать собственное чрево.

В этот момент тандем судья-бургомистр вкратце излагал жуткие обстоятельства дела.

«Да это ж чудовище какое-то, — ужасалась Пикси, глядя, как подсудимый корчит глумливые рожи. — Тут люди погибли и искалечились, а он…».

Фотограф к этому моменту сделал несколько снимков и теперь покидал зал в сопровождении констебля. Пикси толкнула локтем гравера Фриске. Тот заозирался по сторонам, словно не мог понять, где очутился, а потом принялся судорожно шарить в поисках этюдника. Отыскав ящик под ногами, облегчённо выдохнул, раскрыл и принялся за работу. По специально подготовленной пластине запорхало перо, наполненное литографской тушью. Несмотря на лень и пьянство Фриске своё дело знал.

— Внесите орудия массового убийства, — распорядился бургомистр, и вошёл констебль с подносом, на котором лежали гнутые и ломаные железки. Они были в бурых пятнах старой крови.

— Вот этим были убиты на месте семнадцать граждан славного Радостьвилля. Посмотрите! Прочувствуйте! Ужаснитесь! Офицер, вы знаете, что делать.

Невозмутимый констебль проследовал к стенной шкале с весами и выложил железки на чашу. Стрелка начала неторопливое движение к графе «виновен», но спустя секунду остановилась, не преодолев и четверти пути.

— Можно с уверенностью сказать, — взял слово прокурор: мужчина средних лет, среднего роста, средней внешности — среднего всего, — что никто из местных жителей в столь чудовищном теракте никакого смысла и пользы, даже самой противоестественной, найти бы для себя не смог. Мы, радостьвилльцы, живём с Фабрики и гордимся ею. Тем не менее, следователи опросили всех сомнительных личностей в городе и навестили местных сумасшедших. Все как один сумели подтвердить своё алиби. Поэтому главным подозреваемым с самого начала стал вот этот чужак, этот… невырослик. Он прибыл в Радостьвилль за неделю до того, как было совершенно преступление. По данным таможни, кроме него ни одного пересечения границы города во входящем направлении не зафиксировано. И в следующие дни тоже. А потом, как мы все помним, за за день до взрыва из-за аварии на федератской хорде были отменены все рейсы дилижатомов. До сих пор сообщение не восстановлено. То есть мы можем смело исключить даже вероятность того, что в город проник кто-то ещё. Безусловно, преступник не рассчитывал на этот форс-мажор. Обстоятельства, похоже, спутали ему все планы. Тем не менее, он осуществил свой чудовищный замысел. И сегодня мы собрались здесь, чтобы добиться справедливости и осудить виновного.

— Для дачи показаний вызывается первый свидетель, — протрубил бургомистр. — Хеольга Хохотич, займите место у трибуны.

Девушка вздрогнула, поднялась с лавки и, стараясь ни на кого не смотреть, словно сама была виновата, проследовала куда сказано.

— Клянётесь ли вы на Уставе родного города, который дал вам всё, говорить правду, только правду и ничего кроме правды?

— Да… То есть клянусь.

Она стояла бледная, но решительная:

— Я хочу сказать, что у этого человека, у… подсудимого железное алиби. Он просто не мог сотворить все те ужасы, в которых его обвиняют. Я…

— Суд во всём разберётся. Не волнуйтесь и давайте по порядку. Расскажите, что вы делали утром двадцать третьего сентембрия триста семьдесят девятого года по новому стилю?

«Каково тебе сейчас, народная любимица, а? — злорадно думала Пикси, не забывая строчить в тетрадке. — Совсем ведь другое дело, когда не в рот заглядывают, а допрашивают, да?».

Пикси была вынуждена прилагать немыслимые усилия, чтобы добиться чего-то в жизни. Рассчитывать она могла только на себя. Поэтому юную репортёршу раздражали выскочки, к числу которых она относила и Хохотушку Хи — приезжую дочурку богатеньких родителей.

Хеольга начала сбивчивый, но достаточно подробный рассказ. К., закрыв глаза, будто заново переживал вместе с ней события того дня.

— То есть вы хотите сказать, что обвиняемый всё время, с начала праздника и до взрыва, был рядом с вами?

— Да! — уверенно ответила девушка и вдруг запнулась.

Бургомистр сузил глаза:

— То есть он отходил…

— Буквально на пять минут. Понимаете, ваша честь, — сказала она, не определившись на кого смотреть: на судью, который лепетал себе под нос, так что ни слова ни разобрать, или на бургомистра, который не имел законного права вести слушание, — Понимаете, после дегустации ему стало нехорошо, и он отбежал… в туалет.

— А вы уверены, что в туалет, а не куда-нибудь ещё? — вопрос бургомистра прозвучал вкрадчиво.

Зрители загомонили. Им становилось всё интереснее.

— Куда ж ему ещё было отходить? — побледнела Хеольга.

— Кто знает, кто знает… Но могу сказать, зачем. Чтобы установить бомбы. Или взвести дистанционный таймер. Спасибо, госпожа Хохотич. Вопросов больше не имею.

«Почему допрос ведёт не прокурор? — отстранённо думал К. — Неужели нельзя соблюсти хотя бы видимость приличий?

— Господин прокурор, я задал правильные вопросы? — поинтересовался бургомистр. — У вас нет возражений? Желаете что-нибудь добавить?

Прокурор отвлёкся от изучения ногтей. Сначала он кивнул, а потом покачал головой.

— Что за безобразие? — вдруг крикнул на весь зал старичок судья. — Почему я не вижу адвоката? Где он?

— Ваша честь, адвокат приболел, — ответил Мульченштайн. — Просил передать, что изучил обстоятельства дела и понял, что защищать тут нечего. Сказал, судить без него.

— По причине того, что самоотвод взят в последний момент, найти замену не представляется возможным. В таких случаях предписывается проводить слушание без стороны защиты, — объяснил судебный секретарь. — Закон позволяет, прецеденты были. Первый датирован…

— Спасибо, продолжать не надо, — махнул рукой бургомистр, а ветхий судья снова увял.

Вызвали второго свидетеля. Им оказался старичок-невырослик, которого К. встретил неделю назад на въезде в город.

— Что вы нашли на Фабрике в комнате отдыха в 11 часов 37 минут? — спросили у него, когда старичок представился.

— Это самое и нашёл. Сакс то есть. Старый такой, царапанный.

— Уважаемый следователь, вам удалось выяснить, кому принадлежал этот предмет?

Человек-крыса, следователь, который допрашивал К., встал со скамьи:

— Со стопроцентной достоверностью. Это чувственная консоль Хеольги Хохотич, первой свидетельницы.

В руках он держал сакс. Сомнений быть не могло — устройство действительно было тем самым. Хи начала вставать, но Ззз усадила её за плечо обратно.

— Мы уверены, что террорист украл чувственную консоль, в обиходе называемую саксом, у законной владелицы.

— Позвольте поинтересоваться, зачем?

— Полагаем, чтобы разместить в нём устройство дистанционного подрыва.

— Но это же ерунда! — воскликнула девушка. — Я всё время носила его с собой. На себе… И пользовалась.

— Чем именно?

— Радостью.

— Больше ничем?

— У меня была только радость.

Голос бургомистра сделался вкрадчивым:

— Господин следователь, какого размера, по-вашему, был этот дистанционный пульт? Мог ли он поместиться в чувственную консоль, если из неё выкинуть все ампулы кроме одной?

— Вполне. То есть преступник сначала прячет консоль в пустой комнате, а потом, убедившись, что праздник идёт по графику, под видом посещения туалета, возвращается, чтобы взвести таймер на дистанционном пульте. И в заданное время передатчик отправляет сигнал на детонаторы. Последствия мы все видели.

К следователю подошёл констебль и забрал улику. Потом невозмутимой походкой проследовал к шкале-весам и положил сакс на платформу. Стрелка дрогнула и немного приблизилась к делению «виновен». Секретарь клацнул по клавиатуре.

— Так вы нашли передатчик? — хриплым голосом сказал К. Все на него посмотрели, как на говорящего крокодила, то есть с опаской и омерзением — Покажите, что сейчас в этом саксе?

Ответа подсудимый не дождался. Раскрывать сакс тоже никто не стал. Много чести. Пикси нахмурилась: ей очень хотелось посмотреть на ужасный таймер от бомбы, которая разворотила полфабрики.

— Вот оно как, дистанционный пульт, — произнёс бургомистр. — Что ж, звучит логично. Остаётся один вопрос. Как именно преступник украл у свидетельницы Хеольгу Хохотич жизненно важное устройство? Это не такой предмет, исчезновения которого можно не заметить.

К. понял, что ещё немного и девушку из свидетелей переведут в разряд соучастниц.

— Я протестую! — крикнул в ложе нобилей сутулый мужчина с растрёпанными седыми волосами и в очках с большими диоптриями. В нём К. узнал доктора, который увёз раненую Хи из приёмного отделения. — Не впутывайте сюда Хеольгу!

— Протест отклоняется, доктор Хохотич.

«Что? Он тоже Хохотич?».

— Я не крал сакс у госпожи Хохотич. Ссылаясь на свой авторитет дипломированного инженерита, я сказал, что её сакс опасен, — крикнул К., пока девушка не наговорила лишнего. — Механизм расшатан, возможна избыточная инъекция препарата, а это опасно для жизни. Так я ей сказал. Сказал, что готов отремонтировать за разумную плату. А тормозин временно можно вводить обычным шприцем.

— Нет, ну какое коварство! — всплеснул руками прокурор. — Посмотрите на этого чужака. Кто как не он способен на подлый теракт?

— Осмелюсь доложить, — будто нехотя произнёс Мульченштайн. — Обвиняемый проявил себя с хорошей стороны, когда сопроводил раненую Хи… Хеольгу в больницу.

— Исключительно чтобы запутать следствие, — уверенным тоном ответствовал человек-крыса. — Как уже было сказано, это очень коварный и бесчеловечный преступник.

— И это далеко не единственное его преступление, — вклинился прокурор. — Чужак всего за неделю нанёс городу вреда больше, чем весь криминалитет Радостьвилля.

— Он не виноват, слышите? — крикнула Хеольга. — Это какой-то абсурд. Я не верю своим ушам.

— Уважаемая Хеольга Хохотич. Пожалуйста, держите себя в руках, — голос бургомистра сделался вкрадчивым, — иначе нам придётся спросить, зачем вы на самом деле избавились от своего сакса и что вместо него сейчас надето у вас на руку. Или мне попросить пристава закатать ваш рукав?

— Протестую, — крикнул Эмилий Хохотич.

— Вам решать, — сказал бургомистр, глядя на Хеольгу. Она молчала.

— Протестую, — пискнул судья, но его, как всегда, никто не услышал.

Следующим свидетелем вызвали Крота. Лентай аж покраснел от натуги, пока тащил босса вместе с креслицем к трибуне. Пристав извлёк седока из креслица и поставил прямо на пюпитр трибуны. Крот при этом сохранял невозмутимый вид. Откашлялся и начал, всхрапывая при вдохах:

— Как известно, я герой войны, инвалид и почётный гражданин, о чём есть соответствующая запись в городской книге. На совершенно законных основаниях возглавляю гильдию и имею на это соответствующую лицензию.

Он полез во внутренний карман и извлёк оттуда какую-то гербовую бумагу с печатью.

— Присутствующим всё это известно, досточтимый Эско Блобар. Давайте уже к делу.

«Досточтимый? — поразился К. — Этот уголовник досточтимый?».

— Семнадцатого сентембрия сего года, — Крот внимательно посмотрел на бургомистра и тот стушевался, отвел глаза, — мой заместитель Карел Лентай посетил заведение «Zzz», принадлежащее Захариэлле Заде Здомпшир. Он заходит раз в месяц, чтобы получить плату за услуги охраны. Наша договорённость с хозяйкой заведения действует уже третий год. Но на этот раз мой посланник был атакован подсудимым. Этот невырослик позволил себе грязные оскорбления в адрес моего человека, а потом избил его. Он изувечил троих человек.

— Какая интересная версия, — язвительно начал К., но в этот момент стукнул молоточек судьи. Договорить подсудимому не дали — загудела возмущённая публика.

«Нет, ну какой всё-таки мерзавец, — возмущалась Пикси, продолжая конспектировать. — Другой бы сидел тихо, а этот оговаривается. А ещё он дурак — кто же в здравом уме издевается над свидетелем обвинения!»

Крот невозмутимо продолжил:

— Боюсь, он собирался убить моих людей. Слава Предкам, вмешался представитель закона, констебль Кардио Грами. Трагедию удалось предотвратить.

Кардио встал и кивнул.

— И меня… И меня он чуть не убил, — донеслось из зрительного зала, и К. с удивлением узнал голос здоровилы Реудольфи, — Чуть глаз своим тесаком не выколол!

«Ну, этого, пожалуй, стоило проучить», — подумала Пикси.

Секретарь хрустнул клавишами, и стрелка на стенной шкале ещё немного приблизилась к делению «виновен».

Вызвали старичка с граммофонным раструбом вместо уха. Того самого, из ротонды «Усердие, труд и партнёры». Свидетель поведал, что подсудимый проявил себя в общении как грубиян и отказался от всех предложенных вакансий, что, несомненно, характеризует его как маргинала и социопата.

И снова стрелка двинулась к линии «виновен».

Следующим к трибуне вышел Игги. К. уже ничему не удивлялся. Он бы даже следил с интересом за этим фарсом, если бы так яростно не крутило живот. Лицо его сделалось бандитским, и Пикси подумала, что окажись преступник на свободе, она не поставила бы и ломаного гроша за жизнь Игги Боупа.

Игги меж тем дунул на чёлку и принялся отвечать на вопрос тоном уличной шпаны:

— Вот в доверие втираться он умеет, ага. На исправительных работах все его как своего приняли. Вошли в положение, с обязанностями, значит, помогли. Как же это, впустили в свой круг, вот. И что получилось? Так и эдак, не мытьём, а катаньем, он смутил всех. Да, гражданин начальник судья, он промыл нам мозги и уломал на побег. Даже я не устоял, извиняюсь.

— Даже во время следствия этот мерзавец обманул доверие города, — припечатал бургомистр, — пользуясь природной харизмой, обвиняемый уговорил осуждённых на побег, а потом сдал полиции.

— И зачем он это сделал? — оживился судья настолько, что его расслышали.

— Из природной злобы, полагаю.

Толпа заулюлюкала и зашикала. Стрелка снова двинулась к делению «виновен». В этот момент К. скривился от особенно яростного желудочного спазма, а Пикси подумала: «Вот уж действительно, мерзавец. Собственных товарищей — и то сдал!»

— Таким образом, перед нами выстраивается портрет закоренелого преступника, который, боюсь, не подлежит исправлению.

В ложе уважаемых горожан поднял руку Кварц:

— Отметьте там у себя, он и мне успел нахамить.

— Вы обещали, что вызовете меня, — вдруг заявила матушка Ззз.

— Ваша природная доброта, госпожа Здомпшир, всем известна. Вы вечно привечаете всяких проходимцев, надеясь перевоспитать. Защищаете последних подонков. Не в обиду вам будет сказано, но это так. Стоит ли обелять этого… обвиняемого? Кажется, ним и так уже всё ясно.

— Безусловно, стоит.

Бургомистр вздохнул и указал на трибуну:

— Напомню для присутствующих. В соответствии с «Хартией сосуществования», принятой тридцать лет назад…

— Двадцать девять, — поправил секретарь суда.

— Спасибо. Двадцать девять лет назад… Так вот, согласно этому публично-правовому акту, показания свидетелей имеют ценность в соответствии с их ростом. То есть ваши слова, госпожа Здомпшир, будут для суда втрое менее ценными, чем слова нормального человека.

В толпе зрителей послышалось: «Так им, недомеркам!», «Их давно пора вообще заткнуть!». Кардио злорадно ухмыльнулся, а К. в клетке в негодовании сжал губы в нитку.

«Сволочное всё-таки правило», — мысленно согласилась маленькая Пикси.

— Я в курсе, — скривилась как от лимона Ззз. — Обвиняемый в первый же день нашего знакомства… то есть тогда была почти ночь, неважно… оказал мне ценную услугу. Следующим утром я взяла его на работу, и всего за неделю этот человек проявил себя безукоризненным и чутким распорядителем. Я…

Неподкупная стрелка прибора на волосок отодвинулась от графы «виновен».

— Спасибо, мы всё поняли. К сожалению, гибкий ум и преступная натура часто сочетаются в одном и том же человеке. Кто-нибудь ещё хочет высказаться перед тем, как суд удалится на совещание?

Поднял руку хоть и бедно, но аккуратно одетый человек, в котором К. с удивлением узнал «нищего» Хуго. Бургомистр скривился, но махнул рукой — говори:

— Простите, господа. Я не самый уважаемый житель города, да. Скорее, неуважаемый. По мне, так поделом. И выступать не умею. Я буквально на два слова. Кхм. Просто хочу сказать, что ничего плохого не скажу про этого человека. Даже немного хорошего скажу. Он мне в день взрыва подал. Да, подал. Причем последние деньги. Извините.

— К делу не относится, — отрезал прокурор. — Больше желающих высказаться нет?

На стрелку подсудимый уже не смотрел. Он не мог оторвать взгляд от всех этих разгорячённых лиц, на которых боролись азарт и нетерпение. Для них он был словно боксёр на договорном матче, который должен лечь во втором раунде. И плевать, что он полон сил и практически не изранен — за поражение уже уплачено.

«А ведь они меня засудят, — с удивлением подумал К. — Они всё решили заранее. Весь этот балаган затеян только для того, чтобы показать горожанам, что у властей всё под контролем. Это ж, Предки свидетели, самый натуральный отчётный концерт. Поэтому всем плевать на справедливость и даже на процедуру. Эти сволочи даже не пытаются соблюсти минимальные приличия. Они просто собрали здесь испуганных здоровил, чтобы сказать «фас» и указать на меня. Как там делал цезарь на трибуне колизеевской арены? Палец вверх, значит израненный гладиатор будет жить. Палец вниз — значит, ему конец».

Но не казнят же они его на самом деле-то! Скорее всего, показательно осудят и бросят в каменный мешок. А из любой темницы при желании и с помощью друзей можно выбраться.

К. даже немного повеселел, несмотря на то, что терпеть желудочные спазмы уже не было никакой мочи.

Толпа зашикала, мол, хватит болтать, давайте уже приговор. К. был с публикой совершенно согласен — живот уже крутило так, что он всерьёз опасался опозориться. Чорт с ним с приговором — когда так жестоко пучит, даже на казнь согласишься, лишь бы оставили в покое и позволили уединиться в тайной комнате. Конечно, в то, что его приговорят к смерти, К. совершенно не верил — двадцать четвёртый век на дворе.

«Ты ещё скажи — прогрессивный, — подумалось ему. — Очень смешно. Особенно учитывая всё то, что с тобой здесь случилось за последнюю неделю».

К. посмотрел на своих друзей. Хеольга плакала, уткнувшись в ладони, а матушка Ззз обнимала её за плечи и шептала что-то успокаивающее. Они не смотрели на него, но он всё равно им улыбнулся.

— Суд удаляется на совещание, — перевёл бургомистр бормотание судьи, подхватил его под локоток, и оба скрылись за незаметной дверцей.

3

— Я вовсе не уверен, что этот бедолага действительно устроил весь этот переполох, — пролепетал судья в совещательной комнате. — Ошон, у обвинения не улики, а чепуха какая-то.

— Амик`о`Шон, — поправил старичка бургомистр. — Дреддон, ты умный и опытный человек. Виноват этот дурак или нет, сейчас совершенно не важно. После взрыва Фабрика работает наперекосяк. Там всё к Предкам разворотило, понимаешь? Производство упало почти до нуля. Еще несколько дней, и начнётся кризис. И ладно бы чувства, но на складах заканчивается тормозин. Людям скоро нечем будет спасаться от трясучки. А это чревато катастрофой, — воспоминание о тайном люке в полу служебного кабинета, в котором скрывались сотни полных ампул, согрели градоначальника, и он продолжил. — Люди должны точно знать, кто виноват во всех бедах. И наш долг сообщить им это прямо сейчас. Хладнокровный убийца и маньяк, желательно пришлый — идеальная кандидатура. Иначе горожане начнут обвинять нас, власти, что не доглядели, проморгали, дали катастрофе произойти. Короче говоря, городу нужен козёл отпущения. И он у нас есть.

— Ты прав, — вздохнул старичок, ёрзая плечами под мантией. — Но всё это дурно пахнет…

— Так зажми нос, — разозлился бургомистр. — Не до чистоплюйства теперь.

На оглашении приговора Дреддон был бледен, но решителен. Даже голоса хватило, чтобы обойтись без перевода градоначальника:

— Уважаемые нобили! Суду важно знать ваше мнение. Считаете ли вы подсудимого виновным во вменяемых ему преступлениях?

Ложа загомонила, а потом вырос целый лес поднятых рук. Нобили считали.

— Теперь, согласно протоколу, мы обратимся к советнику юстиции. —Он кивнул секретарю, и тот хрустнул несколькими клавишами на клавиатуре. Компьюсер вывел на дисплей текст, который увеличила выпуклая линза. Приглядевшись, слова можно было различить даже в зале. Текст гласил:

«Согласно введённым данным, вероятность того, что подсудимый виновен, составляет 92,79%».

— При-го-вор! При-го-вор! При-го-вор! — начала скандировать публика. Только третий подряд удар молоточка заставил зрителей замолчать.

— Он не виноват! Он ни при чём! Это… — вдруг страшно закричала Хеольга, и все обернулись на неё. Ззз пыталась зажать девушке рот. Она что-то яростно прошептала Хеольге в ухо, а потом вымученно улыбнулась присутствующим: дескать, не обращайте внимания, у девочки просто шалят нервы.

Судья нахмурился и продолжил:

— Подсудимый по имени Ка и по фамилии Три признаётся полностью виновным по всем пунктам…

«Ну наконец-то», — скрежетал зубами К., у которого уже мочи не было терпеть — до того крутило несчастный желудок.

— … и приговаривается к смертной казни через повешение!

— Впервые за последние пятнадцать лет, — поднял палец к небу буквоед-секретарь. Бургомистр торжествующе улыбался. Хеольга рыдала, а у матушки Ззз по щеке скатилась единственная слезинка. Крот плотоядно щурился, а глаза Лентая сделались мечтательными. Кардио зажмурился как сытый кот, а Мульченштайн заиграл желваками. Публика-дура визжала в счастливом исступлении.

А у К. оборвалось сердце. Его желудок замер, будто двигатель заглох. Желудочные спазмы прекратились, вот совершенно, и сознание словно окатило из шланга под давлением. Он замер, разинув рот. Посмотрел на Хеольгу. Сил хватило только на то, чтобы криво ей улыбнуться. Девушка смотрела на него с ужасом — как на ожившего мертвеца.

— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Он будет приведён в исполнение завтра, на Принципальной площади, ровно в полдень.

Молоточек грянул о подставочку с грохотом горного обвала.

[1] «Ваши грехи измерены и взвешены» (лат.)

Глава одиннадцатая, в которой К. ни много ни мало — повесили

1

Этот день выдался по-летнему ярким и тёплым. Стоя на помосте-эшафоте, К., которого привезли к месту казни уже привычным способом — то есть в клетке на буксире у гиротрибуны — щурился на солнце. Изредка ветер подхватывал и запускал в полёт жёлтый или красный лист. Кажется, заливались жаворонки.

К. было странно на душе. Казалось бы, возмутительное несправедливое обвинение должно было жечь сердце и заставлять кулаки сжиматься в бессильной ярости. Но приговорённый и закованный, в потёртой своей одежонке, он был почему-то спокоен. Он не боялся, что жизнь его бесславно оборвётся в самом расцвете в ближайший час. Осознание того, что всё — поезд пришёл, и совсем скоро от тебя останется только бесполезный труп, всегда приходит с запозданием. В последний момент.

К. оглядел Принципальную площадь — именно здесь должна была состояться казнь. Круглое мощёное пространство от эшафота и до домов первой дуги заливала толпа, охочая до подобных развлечений. Как ещё обывателю-здоровиле пощекотать себе нервы, если не явиться на казнь, чтобы смотреть пустыми блестящими глазами на муки несчастного, которому не повезло, и тупо жевать что-то из промасленных бумажных пакетов.

«Ну и шут бы с ними», — подумал он с омерзением.

К. чуть ли не до слёз расстраивало другое — в людской массе он, как ни пытался, он не мог найти ни Хеольгу Хохотич, ни Захариэллу заде Здомпшир. Видимо, он всё-таки переоценил собственную важность в их глазах. При этом ему было жаль этих женщин: за этот недолгий срок он успел привязаться. Ему представлялось несправедливым причинять им страдания. Возможно, это был самообман, и после казни женщины просто пожмут плечами и продолжат привычную жизнь, но в глубине души он был уверен, что это не так. И поклялся себе, если за гранью что-то есть, хоть какое-нибудь послесмертие, он будет приходить по ночам к Хи и Ззз и утешать их. А что до его бесславного конца… Это жизнь, в ней всякое случается. В конце концов, он не первый испытуемый из своего бункера, который отправился во внешний мир и сгинул. Что ж, человек приходит в этот мир один. В одиночестве он его и покидает. Так было, так есть и так будет всегда.

В то же время где-то на краю сознания билась слепая вера: «Да нет же! Не может быть! Не могут меня просто так повесить!».

Ещё в бункере он читал про какого-то древнего писателя, который спутался с карбонариями, был пойман, осуждён на такую же казнь и уже прощался с жизнью на эшафоте с петлёй на шее, когда прибыл задыхающийся глашатай с указом о помиловании. Кажется, этот писатель потом стал очень и очень сознательным гражданином. Но ведь его же не повесили!

Может, и сегодня, со мной случится что-то подобное?

Для казни город подготовил настоящее зрелище с декорациями, почти балаган. Г-образные держатели городских часов увили лентами и украсили воздушными шарами. Вокруг золоторожей статуи бургомистра был сооружён помост, крытый кожаными матами. Вот только виселицы К. не увидел, что сильно его удивило.

На помост меж тем поднялся бургомистр. Его красное лицо сияло торжеством. Толстяк поднял руку, и гомонящая толпа немедленно затихла — прямо на полуслове.

— Любимые жители Радостьвилля, — громогласно начал он и продолжил после недолгой овации, — мы собрались с вами в этот прекрасный солнечный день по исключительному поводу. Сегодня, тринадцатого октембрия две тысячи триста семьдесят девятого года, будет приведён в исполнение долгожданный смертный приговор. Давно у нас тут такого не было, а?

Толпа взорвалась восторгом. Кажется, горожане сегодня изрядно потратят запасы заветных веществ. Ну так что ж — праздник. Очень, видимо, редкий в здешних краях.

К. с горечью подумал, что для полноты картины не хватает только зануды-секретаря, который непременно придрался бы к цифрам или что-то уточнил.

— Этот кровавый и смертельно опасный маниак… это чудовище… поставил под угрозу само наше существование — неизменное и прекрасное в течение долгих десятилетий. Для тех, кто всё проспал — перед вами отвратительный представитель племени невыросликов, — бургомистр особенно подчеркнул это слово, — пришлый карлик по имени К.

Толпа здоровил взорвалась. Немногочисленные невырослики присутствовали на зрелище в задних рядах — а точнее, на полосатых брезентовых крышах торговых палаток. Они сидели и смотрели на эшафот, не моргая, точно боялись, что следующими на нём могут оказаться они. Особняком располагался Крот с подручными. Воротила преступного мира пристально смотрел на К. из-под круглых чёрных очков, и на лице его совершенно невозможно было что-то прочитать. Лентай укрывал босса зонтом, чтобы не напекло, ещё один тип вертел чем-то вроде опахала, а третий держал поднос, на котором стоял стакан и непонятная на расстоянии снедь.

— Смерть недомеркам! — заорал кто-то в толпе. Его не подхватили, но, казалось, прислушались. Для начала.

— Быть беде, — пробормотал в толпе Кварц, восседая в своём мехатоне, который был вычищен до блеска и пускал в толпу солнечные зайчики.

— Тихо! Мы всё-таки культурные и прогрессивные люди, — бургомистр ещё больше повысил голос. — Любимые радостьвилльцы! Властью, данной мне вами, я, бургомистр Радостьвилля, Ерман Амик`о`Шон, объявляю, что человек по имени Ка и по фамилии Три признан виновным в избиении законопослушных горожан, взрыве на «Фабрике грёз» и, наконец, попытке побега во время следствия.

«Всё собрали, сволочи!», — подумал К.

— В связи с тяжестью преступлений — никакого последнего желания. Я прав, радостьвилльцы?

Толпа рёвом подтвердила согласие.

К. затосковал. Ему надоело ждать. Хотелось уже, чтобы кошмарный день поскорее закончился. Ну и чёрт с ним, что вместе с жизнью. Он всё испортил. Сам виноват. Накатила вдруг тоска по любимому бункеру. Сейчас он вспомнил его в таких деталях, на которые никогда не обращал внимания — до последнего уголка и предмета обстановки. Резануло сердце по всем обитателям, даже по сварливой и непререкаемой Матильде. Бедная Дийана! Бедный наставник. А ведь предупреждал его Вон-и-Гут. Отговаривал от авантюры. В конце концов, испытание можно было пройти проще — тихой, как говорится сапой, не поднимая на уши городок, и так наэлектризованный до предела. К. почувствовал, что вспотел как мышь, несмотря на октябрьскую прохладу.

Внезапно в толпе он разглядел своих приятелей по стройке. Так часто бывает — из массы людей, бесформенного месива вдруг раз — и проступили конкретные лица. Лицо Монтия плыло, как свеча. Будто два разных лика сменялись на нём: один искажённый ненавистью и злорадством: убийца, маньяк, предатель и террорист, жду не дождусь, когда ты будешь болтаться на верёвке, а по твоим штанам расползётся тёмное пятно. Второй лик был полудетский, сомневающийся: что же вы делаете, люди, вы не того казните, это хороший человек, он даже с нами поступил благородно, взяв вину за побег на себя.

Лицо Пэкса казалось безучастным, словно он случайно попал на казнь. За компанию. И вот теперь ждёт, когда всё закончится, потому что уходить невежливо.

По счастью, предателя Игги в толпе не было. Или он, по своему обыкновению, хорошо спрятался.

Где же Хеольга? Где Ззз? Почему их нет в толпе?

— А вот и наша главная героиня! — возопил бургомистр. — Наша воплощённая Фемида!

Публика взорвалась восторгом. В электрическом гудении, сопровождаемом лязгом и скрежетом, на трамвайное кольцо вокруг площади выползала несуразная, но такая знакомая конструкция — трамвайная платформа с беличьим колесом и подъёмным краном.

«А эта несуразица здесь зачем?» — подумал К., обуреваемый отвратительным предчувствием.

Забавно, но за все это время К. так и не удосуживался вглядеться в детали. Ага, впереди колёсной платформы кабинка-фонарь. Внутри сидит, схватившись за рычари, Кардио Грами. Как всегда, с иголочки одет, до синевы выбрит. Лицо предвкушающее и торжественное. Так, идём дальше. На платформе поворотный круг с кабинкой крановщика. Над ней возвышается «беличье колесо», в котором скучает неизменный здоровила-каторжник, бегун на бесконечные дистанции. От шкива на оси колеса к телескопической стреле подъёмного крана ведёт ременная передача. Сейчас стрела понуро опущена и полностью сложена. Неожиданный привет с постылой стройки сначала позабавил К. своей несуразностью, а потом он замер.

Зачем они пригнали сюда эту штуковину?

Колесница остановилась, немного не доехав до помоста. Здоровила в беличьем колесе пустился бежать, и стрела крана со скрежетом начала подниматься и вытягиваться, и наконец лязгнула, замерев прямо над эшафотом.

Перед лицом у внезапно побледневшего К. закачалась петля.

2

В этот момент осуждённому стало действительно страшно. Корка равнодушия, ощущение, что всё это происходит не с ним, была мгновенно проломлена ужасом. Тем самым животным страхом, который взрывается в тебе, когда понимаешь, что твои последние минуты на исходе.

«Вырывайся, убегай, умоляй! — заорал внутренний голос. —Упади на колени и попроси пощады! Нет, скинь бургомистра с эшафота и затеряйся в толпе!».

Титаническим усилием воли К. сумел загнать панику обратно. Он скривился — попробуй-ка убеги в кандалах. Всё, чего добьёшься, так это дружного хохота ненавистной толпы, которая вытолкнет тебя обратно на помост, а потом досмотрит представление и отправится по домам.

К. в сердцах плюнул на дощатый пол. Бургомистр ощерился и продолжил:

— Итак, ненавистный К., который злоумышлял против целого города, приговаривается к казни через повешение. Вздёрнем мерзавца, да, народ?

Раздался вопль сотен могучих голоток.

— Никаких сопливых поблажек, вроде люка в полу, куда висельник проваливается и ломает себе шею. Нет! Этот нелюдь должен ощутить всю суровую неотвратимость возмездия! Нашего с вами возмездия! Он будет плясать в петле, пока не сдохнет! Сознавать, что уже ничего не исправить! Что с каждым упущенным вдохом, его неотвратимо заполняет смерть!

К. уже сейчас забыл, как дышать, до того жуткую картину нарисовал публике бургомистр. Толпа же достигла крещендо.

— Приговор будет приведён в исполнение прямо сейчас, — Бургомистр горделиво задрал подбородок, а Кардио в рулевой кабинке колесницы плотоядно ухмыльнулся, — Согласно городскому кодексу, приводить в исполнение будет старший констебль. Господин Мульченштайн, прошу вас в кабинку нашей Фемиды. Констебль Грами, уступите эту честь вашему начальнику.

— Простите, уважаемый бургомистр, — кашлянул «дядюшка» Хеольги. Он находился в линии оцепления, которая ограждала место казни от перевозбуждённой толпы. К. заметил, что Мульченштайн едва-едва, но тронул какой-то рычажок на саксе. — Я себя плохо чувствую. Подзнабливает меня немного. Вдруг рука на рычаге дрогнет? Это будет неправильно, если уроню преступника — вешай его потом во второй раз: и хлопотно, и некрасиво. Может я передам эту почётную обязанность кому-нибудь из моих подчинённых? Вот Кардио, например. Ему даже никуда идти не придётся. Он и так на месте.

К. ощутил к старшему констеблю что-то вроде лёгкой благодарности в сочетании с презрением — смотрите, какой чистоплюй выискался!

Бургомистр покраснел и сузил свиные глазки. Видимо, он не любил, когда ритуал шёл не по его правилам. Похоже, градоначальник получал особое удовольствие от важных событий с самим собой в главной роли.

Врёшь, скотина, подумал К. со злостью. Сегодня главная роль у меня.

— Я принимаю ваш самоотвод, Мульченштайн, — в глазах читалось: «Я тебе это припомню». Экзекуцию проведёт констебль Кардио Грами.

Толпа, которая до этого замолчала в растерянности, грохнула снова.

— А вот галстук преступнику я повяжу лично, — громогласно объявил бургомистр.

К платформам у основания Г-образных колонн, которые держали на цепях главные городские часы, подкатили атлеты в ярких полосатых трико. Они были на велосипедах-пеннифартингах. Раздалось жужжание. Платформы пришли в движение и начали подниматься. Наверху атлеты подняли золотистые трубы, и грянула бравурная торжественная музыка.

«Как много дивных механизмов мне уже не увидеть, не пощупать руками и не собрать самому, — подумал К., имея в виду хитроумные лифты на ажурных Г-образных мачтах. — Сколько прекрасных знаний пройдёт мимо меня!».

Конвоир грубо развернул узника лицом к градоначальнику. Вблизи тот испускал отвратительный кислый дух. Бородавка под правым глазом вызывала омерзение. А в мутноватых глазах отражалось пустое место. Он, К.

Толстыми руками в лайковых перчатках бургомистр накинул петлю на шею К. и подтянул узел. Протянул руку — и подбежавший помощник вложил в неё какой-то свёрток.

Это оказался глухой чёрный колпак с вышитым лицом кающегося грешника. На лице бургномистра отразилось: «Давно я тебя в руки не брал, старина, прости, я и сам соскучился».

«Почему нет Ззз и Хеольги? — почти в истерике думал К. — Почему они не пришли проститься? Я настолько им безразличен? Но… они всё это время вели себя так, будто я им почти друг! Почему они меня оставили?».

От этих мыслей, когда колпак погрузил его в тьму, на глазах выступили слёзы. «Прощайте, Дийана, Вон-и-Гут, Матильда. Прощайте, Ззз и Хи, пусть вы и не пришли проститься со мной. Я вас не ви…».

В этот момент боль резанула горло и закупорила дыхание. Он не видел, какой радостью лучилось лицо Кардио, который утопил рычаг сакса до состояния восторга. Не видел, как мерзавец дёрнул рычаги до хруста, и кошмарная машина со скрежетом отозвалась — блоки и приводные ремни пришли в движение, стрела крана рванула вверх.

Взлетел и казнимый в кромешной тьме, которую разрывали кровавые пятна перед глазами, К. ухватился за верёвку, стараясь ослабить петлю, но верёвка всё глубже вонзалась в шею, не оставляя ни малейшей возможности вдохнуть. К. извивался, вскидывал руки и дёргал ногами. Толпа колыхалась в экстазе. На лице бургомистра расцвела гадкая улыбка всевластия. А физиономия Кардио за рычагами пошла пятнами от восторга.

Всего этого К. не видел. Он безуспешно пытался справиться с петлёй, ослабить её, но в результате лишь комично приплясывал на верёвке.

«Я сейчас обгажусь, — пульсировало в умирающем мозгу, — Так всегда бывает. Только не это. Позор!».

Он не видел того, как в оконном проёме кабинки, где торжествовал Кардио возникло лицо в полумаске, и констебля с хрустом припечатала крикетная бита. Не видел, как женские руки рывком вытащили наружу бесчувственное тело, а их обладательница прыгнула за рычаги управления.

Вот-вот всё это должны были заметить толпа, бургомистр и констебль на эшафоте. Но они не успели.

3

С восточного края Принципальной площади что-то грохнуло, зашипело и расцвело тысячей хлопков. Раздался свист, который сменился ещё одной чередой взрывов. На восточном краю центральной площади теперь бесновался фейерверк. Толпа обернулась на шум. Пылающие цветки, раскрывавшиеся в октембрьском небе, приковали к себе все взгляды. Даже Мульченштайн недоумённо воззрился на внезапный салют.

Именно это и было нужно женщине, которая заняла место за рычагами управления. Со скрипом, гулом и дребезжанием виселица тронулась прочь от эшафота. Женщина в полумаске успела перевести дистанционную стрелку до того, как платформа до неё добралась, и дребезжащая конструкция повернула на проспект Зависимости, всё ускоряя ход. Здоровила из беличьего колеса заорал и с спрыгнул на мостовую. Первым пришёл в себя бывалый Мульченштайн.

— Это что за произвол? Эй! Куда они поехали? Констебли, по трибунам! Все в погоню.

— Преступник бежал! — всплеснул руками бургомистр, — Да ещё и повешенный! Это возмутительно! Сделайте что-нибудь.

От ящиков, из которых в совершенной неразберихе продолжали взлетать ракеты с дымными хвостами, отделилась фигурка в плаще и теперь бежала наперерез передвижной виселице. Прыжок, сдавленный «ох» при ударе животом о платформу, — фигурка успела. Вскарабкавшись на платформу, она подбежала к кабине и требовательно постучала по стеклу. Капюшон упал с головы, и К. сквозь красное марево разглядел лицо Матушки Ззз. Пожилая дама была растрёпана, пегие волосы развевались по ветру. Она дышала как загнанная лошадь, но в глазах горел азарт.

— Деточка, он у нас сейчас задохнётся, — закричала Ззз, указывая пальцем на К., медленно принимающего свою обычную форму.

Лицо в полумаске повернулось к нему, и он уже почти узнал свою спасительницу. В глазах было уже темно, слух остался верен ему, но звуки долетали словно через вату.

— Матушка, быстро в кабину, — раздался голос незнакомки в полумаске. В нём плескалась неподдельная тревога. Это было последнее, что несчастный К. услышал, уплывая в спасительную бездну.

Иссиня-чёрное нечто, которое неподвижно сидело на вывеске ближайшего дома, вдруг встрепенулось, расправило крылья и тяжело взмыло в воздух. Ворона, похожая на драккар, в несколько взмахов настигла виселицу-колесницу, спикировала на болтавшегося в петле К. и вонзила когти ему в плечи. Кондор, чёрный, как смерть, попытался утащить повешенного ввысь.В небо. В синюю опрокинутую бездну. В сочную свежесть непоправимости —именно так это и выглядело со стороны, но К. уже не чувствовал боли от чудовищных когтей.

Маленькое тело под хлопки огромных чёрных крыльев рывками поднималось — и так же резко проваливалось вниз. Верёвочная петля то провисала, то почти натягивалась. Могучей птице явно не хватало сил. Она боролась с тяжёлой ношей, боролась с воздухом, который перестал быть надёжной опорой… и постепенно проигрывала.

Тем временем Хеольга Хохотич (это была именно она), одетая в балахон и маску, выбралась на поворотную платформу, а Ззз нырнула в кабину, чтобы занять её место. К счастью, педали для управления колесницей не использовались, кроме одной — педали тяги. Но она была надёжно заклинена железякой. Хи постаралась — так что платформа неслась сейчас во весь опор, а с рычагами даже слабосильная матушка справиться могла. Колесница дёрнулась, переходя по загодя переведённой стрелке на кольцо внешнего радиуса. Позади с юзом повернули преследователи, кроме одной гиротрибуны, пилот которой не справился с управлением и кубарем улетел, ломая руки-ноги о жёсткую брусчатку — пока с хрустом не затормозил о дерево. Только каска-колокольчик покатилась по газону, да штиблеты полетели в разные стороны.

Слева мимо колесницы понеслась невысокая городская стена. Справа двигалась всё та же линия расписных аккуратных домиков — с крутыми крышами, фронтонами, портиками, трубами и флюгерами.

Хеольга, извиваясь, ползла по стреле крана, стараясь не смотреть вниз, на брусчатку, которая двигалась так быстро, что рябило в глазах. Ей казалось, что тщедушное тельце друга схватила когтями какая-то немыслимая птица, и дёргает вверх, и чуть не роняет, а потом снова — тянет и тянет в небеса. Беззвучно — ни крика, ни грая, ни клёкота — только крылья хлопают, как порванные в бурю паруса. В голове Хеольги всё происходящее совершенно перемешалось, и она уже ничего не понимала. Птица схватила несчастного К. и хочет его куда-то унести, чтобы что? Сожрать? Конечно, сожрать.

Если бы девушка могла чувствовать, то сердце её зашлось бы от отчаянья — потому что К. уже не подавал признаков жизни. «Зачем ты здесь? — спросил внутри неё чужой голос, который преследовал всегда, сколько она себя помнила. — Ты дура и неумёха, жалкая и ничтожная. У тебя никогда в жизни ничего толком не получалось. Ты не справишься, как, впрочем, и всегда. Он умер».

И тогда Хеольга заорала — так хрипло и громко, — что сама испугалась:

— Прочь, проклятая! Оставь его!

Но ворона всё продолжала и продолжала свой неровный, прыгающий полёт. Верёвка натягивалась и опадала. В этот момент колесница чуть дёрнулась на стыке, птица обернулась и увидела девушку, стоявшую на стреле крана. А дальше произошло невероятное: ворона замахала крыльями, поднялась, развернулась против хода движения колесницы — и уронила свою безжизненную ношу прямо в руки девушки. Синее лицо К. таращилось в небо закрытыми глазами.

— Спасибо! — крикнула Хеольга, но птица уже скрылась чёрной кляксой в промелькнувшей арке.

«Только бы не опоздать!», — кричала внутри самой себя Хи, укладывая друга на трубчатый каркас стрелы и лихорадочно распутывая петлю. Узел не поддавался. Она не успела.

Голос снова оказался прав.

Глава двенадцатая, в которой надо очень быстро бежать, чтобы не остаться на месте

1

С удивлением Хи осознала, что сквозь привычное бесстрастное отупение начала прорастать почти незаметная, робкая веточка скорби, а из глаза выскользнула крохотная слезинка, чтобы повиснуть на кончике носа и упасть на стремительную мостовую. Неужели всё действительно кончено?

И в этот момент её озарило: когда на К. поднял руку тупой Реудольфи, он достал нож и усмирил здоровяка.

Нож!

Хеольга принялась ощупывать безвольное тело. Карманы жилетки — пусто. Карманы штанов — тоже, только какая-то смятая бумажка. Где же этот чёртов нож? Неужели его нет?

Дура, он же сидел в тюрьме! Естественно, его обыскали и обезоружили.

Это конец! Да погоди ты, дурёха! Наш малыш-буква ой как непрост, а свой ножик почитает продолжением руки. Наверняка он что-то придумал, чтобы спрятать оружие от тупых констеблей. И явно где-то на себе, чтобы воспользоваться при необходимости.

Точно! Хи читала в старом романе, что ножи часто носят на перевязи на лодыжке. Она стремительно ощупала ножки К., и стон разочарования вырвался из груди.

Снова ничего.

Отрыжка Предков, где ещё можно спрятать ножик? Точно! Башмаки. Она содрала ботинок и осмотрела его. Пусто. Обувка полетела вниз, на мостовую. Так, последняя надежда. Второй ботинок. Подошва — чисто. Стелька — чисто — да что ж это такое! Хи выковыряла стельку и издала торжествующий крик. В подошве, прямо в каблуке, было углубление, которое занимал ножик.

Для её здоровильских рук он был крошечным — рукоятку можно двумя пальцами удержать. А вот для верёвки — сгодился. Наградив К. новой царапиной, Хи поддела ножиком шнур и дёрнула на себя. Остатки петли свалились на дорогу. Нож Хеольга вернула в карман его кожаной жилетки.

Под верёвкой на шее обнаружился фиолетовый рубец. Повешенный не дышал.

— Оживай, Предок тебя дери! — сказала Хи, а потом нажала рычажок с надписью решительность да упора, так что голова взорвалась болью, а картинка перед глазами сделалась тошнотворно яркой. Она открыла рот К., приникла к нему и выдохнула. Разница в габаритах привела к тому, что тельце К. аж подпрыгнуло.

«Не лопнуть бы ему лёгкие», — пронеслось голове. Она скрестила указательные пальцы двух рук и надавила на маленькую грудь повешенного: раз-два-три-четыре, не заботясь о том, чтобы сберечь ему рёбра. Внутри К. что-то хрустнуло.

— Как он там, деточка? — крикнула Ззз с водительского места.

— Плохо, — крикнула девушка. И замолчала, чтобы не терять времени, которого, быть может, и не осталось вовсе.

Снова приложилась к синим губам и выдохнула. Повторила массаж. И опять. И снова — всякий раз со всё большим остервенением.

И вот, когда надежды уже не осталось, и Хи обернулась на преследователей, которые максимально сократили расстояние и теперь неслись в хвосте, сияя красными и синими вспышками, и палец её замер над саксом, а точнее над кнопкой гнев, раздался судорожный вдох, который почти сразу перешёл в надсадный кашель.

К. задыхался, хватаясь за ворот. Он плевался, кашлял, хрипел, но дышал. Лицо постепенно становилось из синюшного розовым. Внезапно К. принюхался и запустил руку в штаны сзади. Напряжённое выражение ушло с лица: слава Предкам, всё-таки не обгадился!

Увидев Хи, он улыбнулся, и губы лопнули по трещинам, и выступила кровь, но голос его, хоть и хриплый, был полон жизни:

— Хи? Ты какого Предка здесь делаешь?

— Живой!

— А-ха-ха-кхе-кхе! Недели не прошло, как меня избили, порезали, погрызли и, наконец, повесили. Мне нравится этот город! С ним не соскучишься.

Хи заключила маленького К. в объятья, от чего тот снова хрустнул.

Высвободившись, путешественник сел на задницу и с минуту восстанавливал дыхание. Прислушался к ощущениям — горло дерёт, всё болит, но голова свежа, а тело переполняет энергия. Хотелось закричать от радости: он жив, он натянул нос смерти! А потом велел себе собраться, потому что опасность никуда не делась, выглянул из-за Хи и оценил обстановку:

— Похоже, всё самое интересное только начинается!

А потом напустился на девушку:

— Ты зачем так подставилась, дура?

— Но!

— Молчать! Ты поставила себя вне закона. И это в городе, который тебя любил. Понимаешь это, курица?

Хеольга почему-то едва заметно улыбнулась. К. сплюнул и посмотрел вниз. Увидел матушку Ззз и закричал:

— Спасибо! Я уж боялся, что мы с вами только на том свете свидимся. Если он, конечно, существует.

Из-за рычагов Ззз отсалютовала своему распорядителю:

— Хорошо, что ты жив, мальчик. А теперь придумай, как нам оторваться от этих ребят!

Наш герой не особенно волновался, что их разговор услышат преследователи — колесница так дребезжала и громыхала, что и друг другу им приходилось кричать, надсаживая горло.

К. скользнул вниз по стреле. Добрался до поворотной платформы, осмотрелся, чему-то хмыкнул и метнулся к кабинке крановщика. Увидев его стремительную фигуру, констебли открыли огонь. Хи вжалась в ферму стрелы, а Ззз пригнулась в кабинке шаффёра.

Заняв место крановщика, К. принялся изучать рычаги. Как назло, ни один набалдашников не был подписан. Он дёрнул за первый попавшийся, и стрела начала медленно задвигаться, отчего Хи чуть не свалилась прямо под колёса. Другой рычаг начал стрелу поднимать. Третий — выдвигать. Несчастная Хи проявляла чудеса акробатики, чтобы не угодить под колёса бешено несущейся колесницы.

О стойку кабины лязгнула пуля, и К. инстинктивно вжал голову в плечи. Обошлось.

— Мазилы! — заорал он преследователям.

Следующий рычаг оказался тем, что нужно. Платформа с беличьим колесом, краном и кабинкой, где сидел К., начала поворачиваться на поворотном круге.

Медленно. Слишком медленно.

— Эй, парень! — заорал К., чтобы не выдать Хеольгу преследователям. Вдруг ещё не догадались, кто его таинственная спасительница? — Полезай в колесо и беги что есть мочи!

Хи без возражений, хоть и не понимала, зачем это нужно, выполнила приказание. Секунда, и она уже в колесе — бежит, перебирая ногами ступени, — и колесо всё ускоряет вращение.

Догадка К. оказалась верной. Движущееся колесо заметно повлияло на скорость движения платформы — то ли они взаимодействовали через какой-то маховик, то ли соединялись хитрой системой рычагов и приводов.

Так или иначе, платформа принялась разворачиваться уже заметно быстрее. И вот уже стрела крана сориентирована назад, на преследователей.

Сжав губы, К. выскользнул из кабинки. Верёвка с остатками петли, в которой он провёл несколько незабываемых минут, болталась именно там, где нужно — прямо над паллетом с камнями для собора, который стоял у заднего края платформы. Наверное, виселицу гнали со стройплощадки в спешке, и не успели разгрузить. Камни были уложены в штабель и перевязаны тросами. Сверху даже торчала проушина.

Как раз для крюка! Крюка, впрочем, сейчас никакого не было — только разрезанная петля. Что не помешало К. надёжно обвязать верёвку вокруг проушины.

Делал он это максимально быстро, почти лихорадочно — потому что представлял собой прекрасную мишень, а констебли-преследователи торопились разрядить в беглеца весь боезапас. Пока что его спасало только то, что гиротрибуны подпрыгивали на брусчатке и сбивали прицел.

Показав язык чиркнувшей по платформе пуле, которая высекла искры, К. метнулся обратно к кабинке. Он уже ничего не боялся. Его же только что повесили! Он почти ушёл за грань. Кто ж после такого страшится смерти?

Содрогаясь всей конструкцией, колесница продолжала нестись по городской окружной. Ззз, чувствуя себя абсолютно бесполезной, косилась на К., но никаких инструкций не получала. Поэтому справедливо решила, что никакого проку от неё сейчас не будет, погибать под шальной пулей смысла нет, и залегла. В конце концов, если им посчастливится уйти от погони, она принесёт пользы больше.

Хи что есть мочи бежала внутри колеса. Она поняла, насколько это важная задача, поэтому не обращала никакого внимания ни на пот, ливший градом, ни на бешено бьющееся сердце, ни на сбивающееся дыхание. Даже хлопки выстрелов её не пугали! Она сможет. Она справится. Слышишь, ненавистный внутренний голос, справлюсь!

Колесница завершила на кольцевой линии первый круг и зашла на следующий.

— Предковы атомические батарейки! — бурчал К., имея в виду неиссякаемый источник, из которого черпали энергию движители колесницы. — Мы так до второго пришествия крутиться будем!

К преследователям на трёх трибунах пришло пополнение. На такой же цилиндроподобной штуковине теперь неслись и репортёры. Прямо над фарой их трибуны было намалёвано название местной газетёнки «Безмятежные будни». Рулила девушка в коже, да ещё и в очках-консервах — будто авиатор из седой древности. В альманахе «Былое и будни» их называли экзюперитами, вспомнил К. Об этих героических людях в уважаемом издании была отдельная статья. Потому что летали они не на дирижаблях, как все сейчас, а на утлых штуках, которые держались в воздухе только на большой скорости.

Девушку, в которой читатель наверняка уже узнал Пикси, обнимал, без всяких поползновений, чисто чтобы сохранять равновесие, вихрастый парень в зелёной куртке — дагерротипист. При этом он умудрялся то и дело нырять под чёрное покрывало, и громоздкий раскладной фотоаппарат с кожаной гофрой, закреплённый на станине трибуны, громогласно щёлкал затвором.

«Однако смелые ребята. Особенно девчонка. Уж не та ли это диурналистка, которая корчила мне рожи в суде? Предки, с такой поддержкой прессы я скоро стану главной местной знаменитостью. Не к добру это», — такие мысли проносились в голове К. пока он опускал стрелу крана.

Взвизгнула пуля. Снова мимо.

Сейчас стрела была устремлена назад, расположена почти горизонтально, и груз качался на уровне головы преследователей.

— Нажми, парень! — заорал К., и Хи прибавила ходу. Она уже заметно задыхалась.

К. дёрнул стрелой вправо, а потом резко влево, отчего груз качнулся и ударил по каске ближайшему констеблю, который начал заходить сбоку колесницы. Тот вылетел из трибуны, воткнулся прямо в щедро политую клумбу, да так и остался торчать ногами вверх. Хорошо если просто оглушённый.

Минус второй.

Мимо неслись дома. К. заметил, что у их чокнутого родео прибавилось зрителей. То и дело он ловил азартные взгляды здоровил (наверное, опорожнили саксы по полной), которые поленились явиться на казнь. Что ж, лентяи получили горячее зрелище, не выходя из дома. Женщины с лорнетами высовывались из открытых окон. Мужчины, как ценители бытового комфорта, облюбовали кресла на балконах и теперь, цедя пиво, болели кто за преследователей, а кто и за беглецов.

Только вот отвлёкся наш герой зря. Последним, что он увидел, был констебль на гиротрибуне, который целился в него из пистоля с длинным дулом. Грянул выстрел, расцвела вспышка, и в живот беглеца вонзилась пуля. В глазах потемнело.

2

Он проморгался и с удивлением скосил глаза вниз. Из-под изодранной жилетки на кожаную штанину струилась кровь.

«Ранения в живот самые мучительные, — подумал К. отстранённо. — И почти всегда смертельные».

Однако боль в животе никак нельзя было назвать мучительной. Резкой — да. Но орать и корчиться не хотелось. Удивлённый, он расстегнул жилетку и ахнул. Показался том-подшивка любимого альманаха, про который он, признаться честно, совсем забыл. И в книге зияла дыра! Беглец, морщась, вытащил том из-за пазухи и перевернул. Тыльная сторона книги бугрилась шишкой — пуля не смогла пробить плотный том насквозь. Получается, его спасли знания. А то и вовсе — Предки!

По телу разлилась эйфория. Но откуда тогда кровь? Через пару секунд выяснилось, что удар от пули разбередил старую рану в боку, и теперь она кровила из-под бинтов. Усмехнувшись, К. поцеловал искалеченный том, вернул его за пазуху и уже застёгивал последнюю пуговицу на жилетке, когда услышал испуганный крик.

— Впереди! — заголосила Ззз. К. обернулся и обмер.

Метрах в двадцати перед безумной колесницей катил неторопливый транскиоск. Внутри алюминиевого цилиндра невырослики готовили непритязательные блюда улично-транспортной кухни, а на креслах снаружи жевали равнодушные здоровилы. К. поймал взгляд хорошо одетого бородатого мужчины, который отвлёкся от «Безмятежных будней», чтобы посмотреть на источник шума.

На виселицу-колесницу.

— Не вздумайте тормозить! — заорал К. Захариэлле.

— Но там… наши.

— Все наши здесь, — отрезал К., — другие мысли я запрещаю.

Колесница неотвратимо надвигалась на транскиоск, и здоровилы, наконец, осознали грозящую им опасность. Они синхронно вдавили на саксах рычажки — К. почему-то был уверен, что это страх — и заорали. Такое впечатление, что без химии они вообще неспособны реагировать на внезапные ситуации. Как коровы в стойлах. К. плюнул.

Зато повара-невырослики времени зря не теряли. Прямо на ходу внизу цилиндрического корпуса открылась дверца, и на мостовую посыпались служащие транскиоска. Они кувырком покатились по брусчатке, мгновение полежали неподвижно, потом синхронно вскочили и метнулись к обочине, чтобы не попасть под колёса преследователям на гиротрибунах.

Шею никто не сломал.

Кто удивил, так это бородатый здоровила с газетой, потому что за секунду до столкновения он влез на кресло и застыл на нём на корточках, выжидая удобный момент, чтобы резким прыжком преодолеть расстояние до колесницы и приземлиться уже на её платформе.

Следом раздался грохот столкновения. Киоск буквально разорвало на куски. Брызнуло стекло, цилиндрический корпус порвался, отлетел в сторону и загрохотал позади.

Во время столкновения Ззз инстинктивно закрыла лицо рукой. К счастью, удар пришёлся левее её кабинки.

Прыгучий бородатый здоровила меж тем миновал платформу на четвереньках. Добравшись до кормы, он привстал и заорал преследователям:

— Что тут, вашу мамашу, происходит?

— Преступник сбежал! — крикнул Мульченштайн, показывая на К. — Витольц, не геройствуйте. Этот тип смертельно опасен!

К. снова махнул стрелой крана. Штабель камней на верёвке описал широкую дугу, но второй преследователь был уже учёный и успел пригнуться. Что, впрочем, ему не сильно помогло. Подвешенный груз мазнул по самой трибуне, и она с грохотом опрокинулась, чтобы развалиться на куски. Мульченштайн еле успел объехать внезапное препятствие.

Лицо прыгучего бородача сделалось азартным. Возможно, дело в том, что у него был хороший полный сакс, а размеренная городская жизнь надоела. Хотелось разогнать кровь. Среди благополучных джентльменов средних лет такая причуда весьма распространена. Он медленно крался в сторону кабинки с К. Эти поползновения заметила Хеольга, бегущая как проклятая в беличьем колесе. Девушка некоторое время примеривалась, но успела вовремя. Когда незваный гость платформы уже заносил руку, чтобы врезать по К. кулаком размером с трёхлитровую банку, она прыгнула и приземлилась прямо ему на спину. Оба с грохотом повалились на настил платформы.

Мульченштайн выстрелил из револьвера. Пуля прожужжала совсем рядом с К., чиркнув по мочке. Он зашипел от боли и прижал ладонь к уху.

Борьба на платформе продолжалась. Прыгучий дядька оказался жилистым и крепким. Ему не составило труда вывернуться из-под субтильной Хи. Он торжествующе повалил девушку на спину, оседлал и отвесил ей пощёчину. Полумаска слетела.

— Хеольга? — оторопел он. — Что ты здесь делаешь?

— Дядюшка Витольц, умоляю. К-3 не преступник. Это чудовищная ошибка, навет. Он невиновен, клянусь.

«Дядюшка» оглянулся на Мульченштайна, который маячил позади. За ним маневрировала гиротрибуна «Безмятежных будней».

— Ох, вашу мамашу! Я об этом ещё тысячу раз пожалею, но ладно. Крошка, ударь-ка меня промежду ног. Потом скажу, что потерял сознание и ничего не ви… Ой!

Хи охотно выполнила просьбу. Дядюшка Витольц зашипел и скорчился на платформе в позе эмбриона.

Откуда-то из боковой улицы раздался ритмичный лязг, и на проспект выскочил Кварц верхом на своём стремительном мехатоне. Старик с окуляром вместо глаза и обручем, придерживающим подбородок, имел вид боевой и залихватский, но был надёжно пристёгнут к креслу тремя ремнями. Он повернул к себе мегафон на подвижном рычаге, и улицу разорвал громогласный клич:

— Я иду на помощь, прекрасный Радостьвилль! Только вместе мы сможем остановить преступника и террориста!

Похоже, старый механик знал, что делал, потому что зрители в окнах и на балконах расплескали дружные аплодисменты.

«На публику играет, скользкий чёрт», — брезгливо подумал К.

— Уйди с дороги, клоун! — заорал Мульченштайн, чудом уходя от неизбежного столкновения.

Кварц не обратил на старшего констебля ни малейшего внимания, зато ухмыльнулся, услышав щелчок затвора — фотограф сумел поймать на удивление живой кадр.

Прямо на бегу, ничуть не снижая скорости, Кварц выбросил вперёд стальную руку, и она выстрелила разлапистой кошкой в сторону удирающей колесницы. Якорёк звякнул о ферму крановой стрелы, зацепился, а мехатон вдруг подпрыгнул, вытянул ноги вперёд и упёрся стальными пятками в мостовую. Трос натянулся как струна, раздался скрежет, от мостовой веером рассыпались искры, и колесница как будто немного снизила скорость.

Юный фотограф остервенело щёлкал, и щёлкал, и щёлкал затвором, высунув от усердия кончик языка. Его лицо пылало вдохновением. Он уже видел свои снимки на первой полосе «Безмятежных будней», и внутри поднималось торжество, даже высокомерие, адресованное желчному и презрительному мастеру-редактору: вот, смотрите, как я могу, не ожидали? Думали, я безрукий юнец, который ни на что не способен? А вот шиш!

В его подростковом прыщавом воображении расцветали картины, от которых замирало сердце. Вот солидные господа из редакции какой-нибудь столичной газеты изучают серую, дурно пропечатанную страницу «Безмятежных будней», но не полиграфичекую бедность они при этом видят. Внимание важных господ приковано к шедевральному дагерротипу, в котором прекрасно всё: и композиция, и пойманное движение, и свет.

Вот он сидит, сжав коленки, в богатом столичном кабинете, и ему жмут руки, и поощрительно хлопают по плечу, и даже заглядывают в глаза с плохо скрываемым сожалением: как же мы такой самородок не разглядели! А вот он работает в главной газете страны, получает за свои шедевры премию за премией, живёт в шикарной многоуровневой квартире и с лёгкой улыбкой вспоминает свою бытность в заштатной газетёнке из паршивого городишки у чорта на куличках.

— Мальчик мой, да сделай уже что-нибудь! — крикнула Ззз своему распорядителю. Она, нырнув в пространство между сиденьем и приборной доской, изо всех сил давила на педаль тяги, которая и так была заблокирована в крайнем положении. — Такое впечатление, что эта штука вот-вот развалится.

Колесница и правда чувствовала себя неважно. К лязгу и дребезгу добавилась вибрация того отвратительного толка, от которой ломит зубы и сводит пах. Отлаженные и исправные механизмы так себя не ведут. Впрочем, какой инженерит поручится за конструкцию, собранную как Предок на душу положит? Но рефлексировать было некогда, да и незачем — преследователи никуда не делись, они висели на хвосте и отставать не собирались.

— Уходим на радиус, который ведёт обратно в центр, — крикнул К. — Парень, вернись в колесо!

Хеольга немедленно выполнила приказ. И вот она снова бежит в колесе. Она совершенно вымоталась, пряди прилипли к мокрому лицу, дыхание давно кончилось, но девушка продолжала свой бег.

К. снова раскрутил груз на верёвке, переводя недобрый взгляд с «дядюшки» Кварца, который выступал якорем для колесницы, на «дядюшку» Гвидро, который пытался зайти сбоку, одновременно целясь из пистоля. В этот момент колесница по заранее переключённой стрелке резко свернула направо. Колёса по правому борту поднялись над рельсом, чтобы в следующую секунду грянуться обратно — с веером искр и ужасающим лязгом.

Центробежная сила оторвала упёртого инженерита от дороги, стрела крана натужно повернулась влево, мехатон на натянутом тросе описал широкую дугу — Кварца впечатало прямо в дерево, где он и застрял меж толстых ветвей. Приложившись о какой-то из своих рычагов, старый инженерит наполовину вывалился из кабины и повис на ремнях:

— Надеюсь, оно того стоило!

В этот момент трос кошки, которая по-прежнему цеплялась за стрелу крана, натянулся и лопнул, отчего стальная рука мехатона крутанулась обратно в плечевом суставе, а стрелу крана повело вправо. Краем она ударилась о торец углового дома, вышибив кусок стены. Дёрнулась в противоположном направлении, описала полукруг и, наконец, замерла на положенном месте перед носом у колесницы.

Репортёрская трибуна едва вписалась в поворот, а вот фотоаппарату не повезло — он сорвался с крепления и улетел в ближайшие кусты. Пытаясь поймать дорогое приспособление, дагерротипист потянулся за ним и тоже выпал, а вот маленькая Пикси, хоть и была на ходулях, смогла удержаться за поручень.

В этот же момент успешно вошла в крутой поворот трибуна Мульченштайна — последнего оставшегося преследователя констебля. Верёвка на стреле, не рассчитанная на такие динамические нагрузки, с хлопком порвалась. Паллет с грузом загрохотал по мостовой и развалился. Пыльное облако помешало последнему преследователю — трибуна Мульченштайна врезалась в груду камней, потеряла равновесие и подлетела в воздух верхом вперёд. Непреодолимая сила подхватила «дядюшку», подняла над трибуной и швырнула о мостовую. Он упал, как сломанная кукла, и остался лежать неподвижно. Хеольга увидела, что стряслось с «дядюшкой» Гвидро и на бегу закрыла ладонью кричащий рот.

Впрочем, колесница тоже была в ужасной форме — дребезжала, колыхалась, трещала по швам. С лязгом отломилась крановая стрела, и искорёженные фермы рухнули перед платформой — прямо поперёк дороги.

Раздался скрежет столкновения. Корма колесницы задралась. Задние колёса поднялись, конструкцию развернуло поперёк дороги и поволокло боком вперёд. Некоторое время колесница скрежетала боковиной по брусчатке, пока со стоном не перевернулась. Беличье колесо сорвалось с оси, укатилось, виляя, ударилось о фасад ближайшего дома и с грохотом повалилось набок. С балкончиков, как сняряды, посыпались цветочные горшки. Проскользив ещё метров двадцать, бывшая виселица замерла поперёк проспекта.

Плита мостовой оторвалась и перевёрнулась, обнажив серую матовую поверхность — то ли сталь, то ли шлифованный камень, то ли особо прочный полимер, совсем непохожий ни на что на поверхности.

К. пришёл в себя от боли и несколько секунд не мог понять, где он находится. Он чувствовал только боль.

Открыв глаза, он понял, что лежит внутри измятой кабины. Улицы перевёрнуты, деревья перевёрнуты, дома перевёрнуты, — вся реальность предстала перед ним вверх тормашками. Он прислушался к себе, пошевелил руками и ногами и выдохнул с облегчением. Похоже, ничего непоправимого не произошло.

«Кроме того, что меня повесили!».

Пока К. выбирался через разбитое окно наружу, под локтями и коленями трещала стеклянная крошка. Перегнувшись за пределы кабины, он шлёпнулся на мостовую, и в глазах расцвела вспышка — приложился головой о брусчатку. С кряхтением поднялся, и тут же его прострелило: «Хеольга! Ззз! Что с ними?»

На стонущего из клумбы прыгучего здоровилу он не обратил ни малейшего внимания.

Девушка, которую больше не хотелось называть здоровилой, обнаружилась метрах в двадцати от платформы, рядом с беличьим колесом. Из виска сочилась кровь, которая слепила золотистые кудряшки в одну липкую корку.

3

— Хи! — заорал он. Подскочил, рухнул на колени и повернул её голову так, чтобы лицо смотрело вверх, на небо, с которого сияло укоризненное октябрьское солнышко. — Очнись, чёртова курица!

Глаза почему-то защипало. Перед глазами вспыхнули недавние воспоминания, когда девушку, которая выглядела такой же неживой, катили вглубь больницы мрачные здоровилы медбратья. Нет-нет-нет! Невырослик принялся хлестать девушку по щекам.

— Хи, чтоб тебя черти драли! Не вздумай помереть у меня на руках! Чорт, ну не на руках. В руках.

Она застонала и открыла глаза. Долго фокусировалась на встревоженном лице К., и наконец её губы тронула тень улыбки.

— Поздравляю тебя со вторым днём рождения, малыш-буква, — она закашлялась. — Я… я даю тебе новое имя. Теперь ты будешь Катрион. И «ка», и «три», и всё в новом имени. Кха... правда, чудно́?

— Молчи, курица. Так, руки. Переломов вроде нет. Ноги — тоже в порядке. У тебя где-нибудь болит? Кивни, если да.

— У тебя голос изменился, кха-кха. Он стал каким-то разбойничьим. Забавно, правда? Кха-кха…

— Хватит кудахтать, — раздался каркающий голос. — Хеольга, перестань изображать умирающую лебедь. Поднимай свой юный зад. Ишь — разлёживаться удумала! Нам пора уходить. Минут через пять сюда полгорода сбежится!

Это была матушка Ззз. Пожилая леди перенесла крушение легче всех, потому что улетела в кусты. Только многочисленные царапины и драный балахон выдавали пережитое. «Как она в свои почтенные годы вообще смогла вынести такую беготню и уцелеть в колесницекрушении?», — подумал Катрион с уважением. Он сделал вид, что помогает девушке подняться. А попробуйте реально помочь, будучи вдвое меньше субъекта, которому помогаете!

— Спасибо вам, — прохрипел К. — Вам обеим. Если бы не вы, я уже был бы полчаса как мёртв.

А потом нахмурился и пробормотал почти неслышно:

— Жаль только, что из всех моих знакомых за меня вступились только женщины.

И вот они уже все на ногах — бегут через арку во внутренний двор. Ведёт их матушка Ззз, которая местную географию знает, как облупленную. За ней хромает Хи — она ещё не вполне пришла в себя. Замыкает вереницу К., озирающийся по сторонам. Шаги у него вдвое короче, так что приходится поторапливаться.

— Где мы?

— В северо-западной части города. Плохо. Не повезло. Ладно, по ходу дела разберёмся.

Они миновали несколько арок и дворов, пока не очутились перед крыльцом обычного таунхауса. К двери вели семь ступенек, чересчур высоких для маленького К. … Или уже Катриона? Он повертел на языке новое имя и поймал себя на мысли, что оно ему нравится.

Ззз остановилась перед маленькой дверью, которая располагалась прямо внутри большой, здоровильской. Пожилая дама залезла под балахон. С недовольным звяканьем на свет появилась связка с ключами. Бормоча что-то про идиотские обстоятельства, Ззз нашла нужный ключ и воткнула его в скважину, а потом еще и надавила на какую-то неровность на головке ключа. В скважине раздался скрежет, будто ключ подстраивался под замок. Несколько поворотов, щелчок — и маленькая дверь с тихим скрипом отворилась.

— Жди здесь, — сказала Ззз девушке. — А ты давай за мной, мальчик.

— Может, я домой пойду? — пролепетала Хи. — Меня, кажется, никто не видел. Я буду обузой.

— Слишком опасно, — понял Катрион мысль матушки Ззз. — Тебе нужно отсидеться с нами. Там, куда мы идём, для Хи места хватит?

С одобрением посмотрев на своего распорядителя, дескать, толковый мальчуган попался, Ззз кивнула и скрылась внутри.

— Не вздумай уйти… скромница, — приказал новонаречённый Катрион и проследовал за пожилой дамой.

Жилище здоровил он видел впервые. В доме пахло сонным уютом и пустотой. Высоченные филенчатые двери бежевого цвета. Обои с золотистым узором на зелёном фоне. Зеркальный стенной шкаф. Всё это уходит чуть ли не в небо — настолько большое. Только одна странность царапнула нашего героя — на внешней стене располагались два ряда окошек, слишком маленьких в масштабах здоровил.

У зеркала застыла длинноногая тумбочка, похожая на треногу марсиан из «Войны миров», радиопостановку которой Катрион как-то прослушал в одном из архивов. На тумбочке скучал фонатом. Под тумбочкой лежал листок бумаги. Катрион поднял его и прочёл: «… и если вы, выродки, до моево возвращения не уберёте чтоб блестело, конец вам. Сама проверю до малейшей пылинки. Найду что, отхожу до синей задницы, а ублюдков ваших за порог выставлю. Пусть здохнут на улице. Хозяйка».

Катрион задохнулся от ярости. Резанул шрам от петли на горле.

— Хватит ворон ловить, — буркнула Захариэлла, — давай за мной.

Она припустила к зеркальному шкафу, одна из дверей которого вела в кладовку. Дверь удалось открыть только совместными усилиями. Внутри было полутемно, но серебристая стремянка сразу бросалась в глаза. Именно за ней, как выяснилось, беглецы сюда и залезли.

Вдвоём они сумели вытащить неожиданно лёгкую алюминиевую конструкцию из кладовки и подтащили к двери. Верхняя площадка оказалась почти на уровне замка. Катрион хлопнул себя по лбу — он только сейчас понял смысл всех этих манипуляций. Ззз усмехнулась. Катрион взлетел на стремянку, ухватил защелку и с усилием повернул. Дверь открылась. В проёме с потерянным видом стояла Хи.

— Выше нос, — подмигнул путешественник. Сейчас он едва ли не впервые оказался с Хеольгой лицом к лицу.

Его поразила одна вещь. Впервые взгляд не цеплялся за детали и особенности её внешности. В голове Катриона наконец-то сложился цельный образ. Прекрасная стройная девушка с тонкими чертами лица, алыми губами и пронзительными глазами цвета неба. Правда, кудряшки всклокочены и местами слиплись от крови. И ссадины тут и там. Но странным образом всё это делало Хеольгу ещё красивее в его глазах. Сердце сладко защемило. Это был не просто человек, который спас его от неминуемой смерти. Она была верным другом. Или уже не только? Губы Хеольги тронул призрак улыбки, хотя её рука даже не прикоснулась к саксу.

— В ближайшее время ты очень многое будешь должна мне рассказать, — проворчал Катрион.— Курица. А пока заходи давай! Чего торчишь на проходе?

Он ссыпался по стремянке и оттолкнул её. Лестница, печально звякнув, завалилась на паркет. Хи зашла и мягко притворила за собой дверь.

— Ты ничего не забыл? — ехидно поинтересовалась Ззз.

Главный городской преступник на секунду замешкался, а потом снова хлопнул себя по лбу. Надо было устранить следы их присутствия в этой здоровильской квартире. Ззз кивнула. Вдвоём они подняли лестницу, а потом Хи поняла, что они собираются предпринять, отодвинула их в сторону и унесла стремянку обратно в кладовку сама.

В этот момент в дверь постучали. Сердце Катриона замерло — Предки, быстро же нас нашли!

— Господин К., господин К., — раздался сверху (ух, здоровила!) взволнованный звонкий голос, — я знаю, что вы там. Честное слово, я никому не скажу. Я Пикси из «Безмятежных будней». Пожалуйста, скажите несколько слов для наших подписчиков. Что вы обо всём этом думаете? Что планируете делать дальше?

Ззз перечеркнула рот жестом молчания, но Катрион её не послушал и крикнул:

— Передайте вашим читателям, что я невиновен и ближайшие дни намерен посвятить тому, чтобы доказать это. Конец цитаты.

За дверью раздался торопливый скрип ручки по бумаге.

— Что у вас с голосом? — вдруг спросила Пикси. — Он стал грубым и хриплым.

— Меня повесили, вот что с ним стало. А теперь подите прочь, если хотите узнать, чем закончится эта история. Иначе приведёте погоню прямо к нам.

Ззз почти бегом устремилась вглубь квартиры. Откуда только бралась такая бурная энергия в столь почтенном возрасте? Уж не последние ли запасы сил матушка распечатала для решительного момента? Те самые запасы, которые уже невозможно восполнить?

Беглецы миновали череду дорого обставленных комнат, пока не очутились у капитальной дальней стены. В углу, задом и торцом прижатый к пересечению стен, стоял жилой сундук вроде того, в котором Катрион коротал заключение, только этот был с любовью покрашен и создавал впечатление надёжного и любимого жилища.

Сундук был двухэтажный, с крутой крышей и очень милый.

Ззз толкнула дверь, которая оказалась незапертой, и вошла в полумрак сундука. Катрион устремился за ней. Их рослая спутница тоже исхитрилась пролезть в проём, правда, для этого ей пришлось лечь на бок и сильно изогнуться. Полы сундука заскрипели. Нежные локти девушки немедленно стесались о доски. Миновав кукольную гостиную, беглецы очутились в крохотной спальне.

И знаете, что? Похоже, они пришли невовремя.

На кровати, едва прикрытые простынёй, трудились пухлый мужчина средних лет и мясистая дама. Любовник кряхтел, его пассия — опереточно стонала. Ззз кашлянула в кулачок, и пухляш чуть не свалился с кровати.

— Захариэлла? Это возмутительно! Что вы здесь делаете?

— Тихо, Пфули. Мадам Пфули не надо набирать воздух в лёгкие. Возмущённые крики нам сейчас совершенно ни к чему.

Женщина послушно замерла с открытым ртом, только простыню к подбородку подтянула, чтобы скрыть свои пышные формы.

В этот момент Пфули, прикрывающий ладонью интимное место, заметил Катриона, который с интересом наблюдал за пикантной сценой.

— Это же тот маньяк, которого сегодня повесили! — он указал обличающим пальцем на незваного гостя и тут же сообразил, что срам остался без прикрытия. Пухлый Пфули покраснел и вернул руку на место, — Захариэлла, почему он здесь? Почему он вообще жив?

— Потом всё расскажу! — отрезала Ззз. — Сейчас нужно, чтобы ты открыл ход.

— Что? — в этот момент в спальню заползла Хеольга, которая теперь лежала, опираясь на локти. — Ещё и здоровила ко всему прочему! Это переходит всяческие границы. Ззз, по-моему, вы сошли с ума! Вы хотите показать ход не только убийце, но и здоровиле?

— Ты прекрасно знаешь, что она не такая как все. Только благодаря этой девочке в городе ещё нет гражданской войны. И да — о проходе она давно знает, хотя ни разу у нас не была.

— Ни в какие ворота не лезет! — басом сказала мадам Пфули.

— Живо открывай! — рявкнула Захариэлла.

Хозяин жилого сундука хмуро подошёл к платяному шкафчику, распахнул его и принялся рыться в тряпках. Нашёл, что искал, и завозился за дверцей — видимо, натягивал трусы. Потом засопел и нырнул под кровать, где секунд пять извивался, будто пытаясь до чего-то дотянуться.

Наконец, раздался щелчок, и часть стены с шершавым звуком ушла сначала вглубь, а потом в сторону. Открылся проход от пола до потолка шириной метра в полтора.

Ззз склонилась над приплясывающим задом Пфули:

— И не дай тебе бог навести на нас здоровил! Мы ведь помним, кто нашёл твоему первенцу хорошую работу, верно?

Хозяин дома, наконец, вылез из-под кровати. В его жёсткой шевелюре запутался пыльный носок:

— Вот только не надо угрожать! Вы на чужой половине, понимаете это? На той стороне будут недовольны. Крот будет недоволен. Это может ударить по моей семье.

— Та сторона, — это прозвучало как «тот свет», — тоже разной бывает. Можешь получить прикрепление к моему лагерю.

— И всякий раз ходить к вам через владения Крота? Нет уж, увольте.

— Так переедь.

— Исключается, — оперным контральто отрезала мадам Пфули.

Ззз устало закатила глаза.

— Короче, ничего вам Крот не сделает. В крайнем случае, скажешь, что силой заставили. Или что вас не было дома. Большой мальчик, придумаешь что-нибудь.

Пухляш раскрыл было рот, но потом захлопнул его. Видимо, услуга, оказанная в прошлом, перевесила грядущие неудобства. Катрион в этом странном диалоге не понял ровным счётом ничего. Ззз кивнула Хеольге, и та поползла к возникшему проёму, задевая мебель и отчаянно шурша. Мадам Пфули недовольно поджала губы.

Голова Хеольги скрылась в проёме. Следом с трудом протиснулись плечи, для чего девушке пришлось повернуться набок. Балахон задрался, и Катрион, затаив дыханье, принялся наблюдать за движениями стройных ног.

Дыханье и вовсе перехватило, когда одежда задралось совсем уж неприлично, открыв кружевное нижнее бельё. Игра ягодиц буквально заворожила Катриона. Несмотря на размеры упругой попы — всё-таки Хеольга вдвое превосходила его ростом — залюбоваться там было чем.

В чувство его привёл подзатыльник Ззз, дескать, отвернись, будь мужчиной, а не похотливым самцом. Тем более, всё это, по вполне понятным причинам, тебе не светит.

Путешественник пригорюнился и отвернулся. Прелести Хи меж тем скрылись из виду. Пора было последовать её примеру, но его остановило выражение лица Захариэллы. Она сначала ощупала лицо, потом охлопала карманы балахона и, всё больше бледнея, принялась шарить за пазухой.

— Похоже, дела обстоят худа хуже, чем я думала, — наконец произнесла она, — Где-то снаружи я потеряла очки.

— И что?

— Давай, полезай. Потом объясню.

Катрион вступил в провал, почувствовал на шее торопливое дыхание Ззз — она тоже уже была внутри, — а через секунду всё с тем же шершавым звуком задвинулась на место плита, отделяющая проход от мира здоровил. Стало темно.

— Вот это ничего себе! — раздался голос Хи, которая наверняка не забыла на волос утопить рычажок восхищения на своём новеньком, таком восхитительно полном саксе. К. улыбнулся. Всё-таки, даже если ты не любишь делать подарки, потому что не привык или боишься не угадать, удачный дар всегда греет сердце.

Катрион сделал несколько шагов и очутился в новом мире.

— Добро пожаловать в Полуподполье, мальчик, — произнесла за спиной матушка Ззз.

4

— Что это за чушь, я вас спрашиваю? — прозвучал грозный голос. Он принадлежал приземистому толстяку в сюртуке заурядного цвета и фасона. Говорящий был в роговых очках, а в руках сжимал стопку листов. — Что за ересь я сейчас держу в руках, ответь-ка мне, подмастерье Пикси?

— Статья о погоне за…

— Пачкотня это, а не статья. Мало того, что лучшие перья нашей старейшей уважаемой газеты были на казни… Мало того, что я непонятно зачем отпустил зелёного диурнария[1] — не хлопай глазами, это ты — освещать поимку беглого висельника, когда всё пошло кувырком… Так ты ещё и принесла вместо взвешенной статьи какие-то, простите Предки, дорожные заметки.

— Но…

— Молчать! Я твой мастер-редактор, а не оборванец из Юго-восточного сектора. Поэтому. Никаких. Но. Знаешь, я бы ещё простил легкомысленный тон заметки. Это поправимо. В конце концов, главное правило издания — переписывай, пока мне не понравится. Но оправдывать злодея в городской газете! Давать ему слово! Это уже ни в какие ворота не лезет.

— А как же главный принцип диурнария — давать слово обеим сторонам?

— Знаешь, что такое командная работа? — вдруг сбавил тон мастер-редактор. — Это когда ты всегда безошибочно принимаешь сторону главного. Что в нашем случае называется репортёрским чутьём. Плюрализм — утешение безработных. Так-то. Пока работаешь тут, диурналистика для тебя — вот эта газета. И только она. А здесь правила устанавливаю я. И меньше всего я хочу, чтобы в Радостьвилле начались разброд и шатания. Девочка, суд города приговорил этого недомерка к казни. А это значит что? Он виновен. И точка.

— Но он говорил…

— Плевать, что там говорил этот смутьян и террорист! Заметку — переписать. От первого и до последнего слова. Полицию надо выставить в самом лучшем свете. М-м-м… А от погони преступник ушёл, потому что…

— Ему повезло?

— Потому что ему помогли какие-то злодеи. Ну, думай головой, Пикси! Кто ему мог помочь? Да, и не жалей чёрной краски на этого… как его там?

— К. Точнее, К-3.

— Тьфу. Даже имени нормального не заимел. Короче — выполнять. Эй, Фриске, гравёр! Живо сюда. У тебя пять часов, чтобы изобразить преступника. Так, чтобы его родная мать сначала узнала, а потом ужаснулась, какое чудовище произвела на свет. Я жду шедевр. Сенсация у нас или нет, в конце-то концов? Задание ясно?

— Но мастер, за кислотой и гуммиарабиком для травления придётся бежать в типографию. Это ж не рисунок какой-нибудь, а гравюра!

— Так и сбегаешь, не развалишься. Коли не успеешь, вылетишь пулей из гильдии. Это я тебе как её глава гарантирую. Пикси, тебя тоже касается! Опозоришься снова, и ты больше не подмастерье. Знаешь фраза такая есть — волчий билет? Так вот — обилечу по полной. Будешь по жизни зайцем кататься. А вы чего рты раззявили? Все за работу! Газета сама себя не выпустит!

5

Устранение разрушений от безумной погони шло полным ходом. Чумазые мастеровые убирали с места крушения колесницы-виселицы раскрошившиеся камни. Несколько невыросликов ладили обратно вздыбившуюся плиту мостовой. Пригнали кран, который пытался сначала поднять, а потом поставить на рельсы поваленную виселицу.

Работа кипела. Никто не обращал внимания на золочёные массивные очки, которые зацепились золотой цепочкой за решётку водослива и теперь висели ни нашим, ни вашим.

Из-за облачка выглянуло солнышко. Очки предательски блеснули. На дужке красовался оттиск «ZZZ».

[1] Городской сборщик новостей в античности.

Глава тринадцатая, в которой К. начинает жизнь подпольщика

1

На самом деле в пространстве, где очутились беглецы, было вовсе не темно. Скорее, непривычно. Просто глазам понадобились несколько секунд, чтобы привыкнуть к изменениям освещения, а когда это произошло, Катрион даже рот раскрыл от удивления.

Они очутились в тоннеле высотой в два здоровильских этажа, то есть по мерке полуросликов сводчатый потолок возвышался над каменным полом метрах в десяти. При этом коридор был достаточно узким — три гиротрибуны разъехались бы, но не больше. По центру шла неглубокая продольная траншея с несколькими трубами, в которые каждые десять метров вливались перпендикулярные. Более тонкие трубы тянулись по стенам, почти у самого потолка. От них тоже то и дело отходили ответвления, которые ныряли в кирпичную кладку стен.

— Водопровод и канализация, — пояснила Ззз.

Несмотря на скучное и даже, можно сказать, низменное предназначение этого тоннеля, пахло вокруг обитаемым местом — то есть кухней, пыльным складом, курятником, ночным потом и немного духами. На стенах висели светильники в обрешётке. Стены, сложенные из неровного красного кирпича, были усыпаны вентялиционными решётками, которые располагались шестью относительно параллельными рядами — снизу и доверху. Примерно от половины из них спускались лесенки аккурат под габариты невыросликов.

— А ну стоять! — раздался испуганный голос. Речь была мягкой и комковатой, как овсяная каша, и такая же невнятная. — Стоять, говорю, стрелять буду!

Троица замерла. Не стены и потолки разглядывать надо было. Путь в катакомбы загораживала самая настоящая баррикада. Столбы с кривыми штрихами колючей проволоки, обколотые по краям бетонные блоки с ржавыми петельками на торцах, пара модулей типовой стены с искусственным мхом и двумя окошками, треноги со светильниками, направленные на гостей импровизированного блокпоста и, наконец, трое замызганных невыросликов, подобравшихся, ощетинившихся пистолями, опасных. Четвёртый сидел в железной люльке прямо под потолком — метрах в двадцати от границы (а как это место ещё прикажете называть?). И тоже целился из какого-то мушкетона, дуло которого напоминало воронку.

К почувствовал себя нарушителем вражеской границы.

— Безос, так это ж старуха из богадельни!

Названный Безосом невырослик стоял в окне стенового блока. В руках его был расхристанный бутерброд, а к бороде прилипли крошки:

— И то правда.

— А кто это с ней? Здоровила?

При звуках последнего слова все трое совсем уж вознамерились стрелять, Безос в окошке даже бутерброд уронил. Катрион, понимая, что Хеольгу он при всём желании не прикроет, закрыл собой хотя бы матушку Ззз, но та смело вышла из-за его спины:

— Спокойно, спокойно. Без, ты ж меня прекрасно знаешь. Сам когда-то от меня удрал. И чего тебе у нас не сиделось?

— Скучно, — мрачно ответил тот.

— А здесь прямо весело. Торчишь в тупике у входа, которым пользуются хорошо если раз в месяц.

— Не в тупике, а на границе, через которую все большие поставки идут. И никакой прилипчивой заботы. Без, делай так, а не эдак, — принялся кривляться Безос, причём получалось очень похоже на назидательную манеру матушки. — Пойди извинись, а потом полы помой, и на стене не рисуй, где ты взял оружие, негодник, ну-ка немедленно отдай, ещё поранишь кого, и не смей драться, всегда и обо всём можно договориться… Тьфу, детский сад.

— Ты точно хочешь об этом поговорить? — удивилась Захариэлла, — Здесь и сейчас?

— Эй, мамаша, ты нам зубы-то не заговаривай, — сказал тот, кто начал этот странный разговор. — Ты-то ладно, насчёт тебя босс говорил. А эти с тобой кто?

— Самый опасный преступник Радостьвилля, — не удержался Катрион и поклонился. — Газет, что ли, не читаешь, радио не слушаешь? А может, и на казни не был? Меня сегодня повесили на центральной площади.

Хеольга прыснула, зажав рот ладошкой, а потом охотно включилась в игру:

— Меня зовут Хеольга Хохотич, Без. Мы знакомы, и ты прекрасно об этом знаешь.

Таможенники растерялись:

— И что с ними делать? — пробормотал тот, кто начал разговор. Похоже, он был местный командир. Без почесал грязный нос:

— Да шут его знает. Может, развернём? Пусть валят, откуда пришли.

Командир немедленно взъярился:

— Ты дурак совсем? А если они других здоровил приведут?

— Ничего я не дурак! — разозлился Без, который буквально только что хорохорился перед бывшей «хозяйкой». — Кого они там приведут? Не слышал, что ли? Вот этот костлявый — преступник. Его весь город ищет. Я вспомнил, в газете что-то писали, что скоро суд будет. В старой, — он почему-то смутился.

— Да пристрелить их и вся недолга, — крикнул из подвесной люльки мушкетёр.

Командир обернулся:

— Ещё один придурок! Ты на здоровилу-то посмотри. Да в неё пуль тридцать нужно выпустить, чтобы угомонить.

Катрион нахмурился и сжал кулаки, понимая, что со своим ножичком против четырёх пушек он смешон. Да и достань его попробуй незаметно из подошвы башмака. Нет, будь он один, без компаньонов, можно было бы и потанцевать — вон сколько укрытий вокруг. Но с ним женщины, обе ранены, а одна и вовсе стару… пожилая леди. Поэтому он просто остался на месте. Разошедшийся первый, меж тем, продолжал, всё чаще срываясь на крик:

— Допустим, ты её убил. А потом? Что ты потом с этой тушей делать будешь? Мы её даже волоком не утащим! Придётся идти с повинной к Лентаю, и знаешь, что он со всеми нами сделает? Сам пристрелит. Потому что даже с его помощью ситуация легче не станет. Что с телом делать? Наружу вытаскивать? Так она не простая здоровила, её город любит, и в эксперименте каком-то она участвует. Здесь оставить? А знаешь, что произойдёт дальше? Через день от неё начнёт пованивать. Через неделю она вздуется, и вонь будет всё нарастать. Через пару недель туша лопнет, забрызгав тут всё трупным ядом — а это болезни, крысы, чума! И ты предлагаешь её пристрелить! Нет, можно, конечно, расчленить тело, всего-то триста кило живого веса — но куски придётся не один день выносить всей шоблой. А вот куда — ты, идиот, подумал? И что с нами после этого сотворит Крот?

Хеольга следила за яростным монологом в полной растерянности. Рука её тянулась то к одной клавише сакса, то к другой. У девушки просто в голове не укладывалось, как можно так часто менять настроение, прыгать с одной эмоции на другую. Хеольгу даже не сильно коробило, что обсуждают её собственное убийство и способы распорядиться её мёртвым телом. Девушка пыталась поймать ритм эмоциональной какофонии, но не успевала.

«Какие же мы по сравнению с ними медленные и неповоротливые! — думала она. — Как големы. Нам за ними не угнаться. Не угнаться никак. Что же делать? Нас больше, но они настоящие. И почему это «нас» даётся мне с каждым разом всё сложнее?».

Она прекратила погоню за чужими эмоциями и нажала на клавишу грусти. Несильно. До первого щелчка.

— Тише, мальчики, — выставила ладони вперёд матушка Ззз. — Хватит уже смертоубийства обсуждать, побойтесь Предков. Вы ведь про договор о свободном проходе слышали? Вижу, что да. Вряд ли, конечно, читали… Хотя тебя, Безос, я грамоте учила. А ведь в договоре есть интересный такой пункт, который касается лично меня. И гласит он, что Захариэлла Заде Здомпшир, известная как «матушка Ззз» может беспрепятственно, но не задерживаясь и после уведомления, проходить через вашу территорию. И проводить с собой до трёх человек — любых. А со мной всего двое.

— Так то про людей, — буркнул невырослик с мушкетом. — А тут здоровила.

— То есть она не человек, по-твоему? — спросил Катрион, и балбес в люльке смутился.

— Тихо всем, — сказал командир. — Старуха не врёт. Она в своём праве. Пусть идут. И ещё. Раз уж ты, Без, такой болтливый, к тому же бывший любимчик, я отправляю тебя с ними. Держись рядом…

— … и не подслушивай, — добавила Ззз.

— Короче топай за ними и смотри, чтобы не останавливались, — он повернулся к гостям. — Ни с кем не болтали. Ну и всё такое прочее. Можете идти.

Когда троица удалилась метров на двести, командир подозвал невырослика, который в беседе никакого участия не принимал:

— Ив, метнись-ка к Лентаю. Параллельным тоннелем иди. Доложись, так и так. Пусть у начальства голова болит. Да и мы себе зад прикроем. Доложишься, и сразу назад. Никакой болтовни с тамошними, никаких перекуров и смешков с девками, как ты любишь. Сразу обратно. Нечего пост ослаблять.

Ив кивнул и скрылся в перемычке, которая соединяла два параллельных тоннеля. Командир же ухмыльнулся, скрылся за модульной стенкой с охапками фальшивого мха, а потом появился в окошке. В руках его был бутерброд Беза. Командир подул на него с разных сторон, а потом взрызся, наслаждаясь тем, как щекочет язык хлебная ноздреватость.

Невырослик в люльке проглотил слюну.

2

Было прохладно, но сырость не мешала — просто существовала как данность. Тоннель оказался гулким, он выворачивал звуки шагов и голоса наизнанку и отправлял их в путешествие назад и вперёд.

Хеольга шла, озираясь по сторонам, а матушку Катриону приходилось вести под руку — причём скорее даже тащить, потому что пожилую леди, похоже, оставили последние силы. Это было понятно — возраст, нервические потрясения. А ещё она щурилась без очков.

— И всё-таки, что это за место? — спросил К. Его новый голос — хриплый, сдавленный, инородный — даже его самого заставлял вздрагивать с непривычки. Разбойничий голос. Интересно, он вернётся когда-нибудь в норму?

— Полуподполье это, — устало ответила Ззз. — Тайное убежище невыросликов Радостьвилля. Отдушина в городе, который нас ненавидит.

Пафосные слова прозвучали устало, дежурно и сменились молчанием. Хеольга сначала хромала, а потом с удивлением обнаружила, что потеряла башмачок. В итоге она сняла и второй. Теперь девушка двигалась по каменному полу босиком.

— Что ж это, — Катрион снова нарушил молчание, — здоровилы не знают про такой огромный тоннель?

— Представляешь, да. Они вообще дальше своего носа не смотрят.

— Судя по этим лесенкам, — сказала Хеольга, — тайный ход сюда есть из каждого жилого сундука?

— Верно, девочка.

— Но как такое удалось провернуть? — удивился К. — Ведь это же не мышиную норку замаскировать… Чорт, даже не сотню мышиных норок. Наверняка этот тоннель длинный.

— Длинный? Да он пролегает сквозь почти все дома Радостьвилля!

— Через все дома, — повторил беглец, который вспомнил своё недавнее удивление от того, что линия домов прерывается только арками и нигде не заканчивается, потому что конец её замкнут на начало.

— Мы этот ход не строили, если тебе интересно, — вздохула Ззз. — Он пролегает посередине домов. Слева и справа — квартиры. Это коммуникационный тоннель, возведённый вместе с первой версией Радостьвилля.

— В смысле, первой версией?

— Мальчик мой. Первые сто пятьдесят лет после основания этот славный городишко был предназначен исключительно для невыросликов. Тогда мы ещё жили со здоровилами в разных городах. Однако практика показала, что это не самое мудрое решение. Потому что тридцать восемь лет назад началась мерзкая и кровавая война. Города здоровил пошли войной на наши. В последний момент регулярные войска федератского правительства сумели остановить бойню, в которой невыросликам было не победить. Какой там победить — нас бы всех до единого уничтожили. Спасибо, что вмешалось столичное лобби промышленников, медиамагнатов и капиталистов…

— Так почему они сейчас позволяют соплеменникам прозябать в унижении и ничтожестве?

— Плевать им на нас. Какая может быть расовая солидарность в мире больших денег? — проворчала Захариэлла. — Но если хочешь, чтобы я продолжала, не перебивай. Так вот, с тех самых пор, с момента окончания войны…

Матушка споткнулась и чуть не упала, однако Катрион сумел её удержать. Пожилая дама закашлялась в ладонь — негромко и даже изящно, как это умеют делать только воспитанные и гордые леди. Достала мундштук, ввернула в него неизменную пахитоску и затянулась, чтобы снова зайтись в кашле.

— … с тех пор мы живём с ними вместе — согласно Хартии сосуществования. Поскольку здоровил большинство, город перестроили под них. Ну, как перестроили? Убрали каждое второе перекрытие в квартирах. Ты, наверное, обратил внимание, что в здоровильских комнатах по два ряда окошек? Ох, мальчик, знал бы ты, как это обидно — отдать собственный город чужакам. Только вот поселить вместе давних врагов — тоже глупое решение. Боюсь, теперь им нас перере́зать ещё проще. Чудо, что они пока сдерживаются.

— Поэтому вы решили спрятаться в Полуподполье?

— Да, мальчик мой. Здоровилы никогда не славились тем, что вникают в суть. Им бы только управлять, дуть щёки и колоться веществами. Прости меня, девочка.

— Как будто я сама этого не понимаю, — нахмурилась Хи, чуть трогая рычажок на саксе.

Коридор тем временем резко повернул вправо. Хеольга отвлеклась от разглядывания разномастных лесенок, потому что на стенах начали попадаться откидные полки, многие из которых были подняты и прижаты к стене. На остальных сидели или лежали невырослики. Одни читали книги или газеты под ночничками, стояшими на маленьких полочках у изголовья. Другие ковырялись в сумках. Третьи, судя по всему, предавались пьянству. Четвёртые храпели во сне. Пятые сидели на коечках по двое или трое и либо дулись в карты, либо целовались, либо трапезничали. Все вместе они создавали лёгкий гул, который можно услышать в ночном зале ожидания на дилижатомной станции.

Но бездельничали далеко не все. Взгляд Катриона приковал седобородый невырослик в замызганном кожаном фартуке. Он сидел на полке, свесив ноги и что-то доливал в полупустую чувственную ампулу, будто разбавлял её содержимое. На столике рядом с кроватью — на расстоянии вытянутой руки — стояла в штативе целая батарея начатых ампул, а рядом примостилась банка с какой-то жижей. Он громадной пипеткой всасывал эту жижу и цедил в ампулы. Лицо при этом сияло злобой и жадностью. И не он один среди здешних обитателей был занят подобным трудом, ох, не один…

Увидев матушку, местные хмурились, но безмолвно кивали. На Катриона никто не реагировал, видимо, не узнавали в полумраке — невырослик и невырослик, а вот Хеольгу встречали недоумением и даже гневом, хотя было видно, что практически всем девушка знакома.

Спальные полочки располагались в пять-шесть ярусов, но не по одной линии, а хаотично. Единственное правило заключалось в том, что они всегда соседствовали с лесенками, ведущими в вентиляционные отверстия.

Катрион не мог понять, как вообще можно жить на верхних полках, пусть они и были снабжены страховочным поручнем. Упади с такой, и костей не соберёшь. Поймав его взгляд, матушка вздохнула:

— Условия, конечно, спартанские. Но нас в тоннелях полтысячи человек. Не до жиру.

Хеольга зашевелила губами, будто что-то подсчитывала:

— Получается, здесь обитают все невырослики Радостьвилля?

— Бинго. По крайней мере, здравомыслящие, а таких в городе большинство. Ничто так не обостряет ум, как постоянная опасность. Здоровилы думают, что мы у них в руках. Дескать, запрём карликов на ночь в жилой сундук, а если понадобится — откроем и вытащим. Только вот на ночь почти все наши перемещаются сюда — в Полуподполье.

Центральная траншея с трубами местами была накрыта решётчатыми настилами, образующими мостики. Полезная площадь не пустовала: кое-где размещалась обеденная зона со столами и стульями, остальные плоскости были заняты либо под кладовку с мешками и ящиками, либо под клетки с гигантскими кроликами и курами, рядом с которыми суетились бабы крестьянского вида.

— И никто из здоровил ни разу не заметил, что жилые сундуки в их домах пустыми стоят?

— Мальчик мой, ещё раз повторюсь, здоровилы не смотрят дальше собственного носа. Кроме тех редких случаев, когда от этого зависит их жизнь или достаток.

— Я всё равно не понимаю, — покачал головой Катрион. — Попрятались как мышь в подпол. Ладно, в Полуподпол… Почему не протестуете? Не объединяетесь против здоровил?

— Это будет восстание тараканов против тапок, — усмехнулась Ззз. — Сейчас хотя бы есть шаткое равновесие. А вот если его нарушить… К тому же, многие из нас вполне устроились и неплохо живут в сложившихся обстоятельствах. Как раз по их территории мы сейчас и идём.

Откуда-то издалека послышались гул и металлическое дребезжание. Троица остановилась. Катрион поднял глаза, потому что звук раздавался сверху, и только сейчас обратил внимание, что по сводчатому потолку тянется трос. Каждые метров сто он проходил под поперечными мачтами-распорками, через ролики, что крепились к мачтам кронштейнами.

«Фуникулёр», — мелькнуло в голове.

Догадка была верна, потому что вдали показалась открытая кабинка. Именно она создавала все эти звуки. Она достаточно резво ползла под тросом, подвешенная к нему на гнутом коромысле с роликом.

Метрах в десяти от гостей кабинка остановилась и закачалась. Небрежная жёлкая окраска гондолы местами расцветала ржавчиной. На носу, прямо над единственной фарой, был намалёван странный знак: чёрные круглые очки с поднятыми дужками, которые напоминали стоявшие торчком заячьи уши. А ведь на диво эффективная придумка этот фуникулёр, подумал К. — инструмент, демонстрирующий главный принцип власти «мне сверху всё видно, раб».

В кабинке на продольных скамьях сидели четверо мордоворотов, а на носу вытянулся, скрестив руки на груди, Лентай собственной персоной.

— Кого я вижу! — радушно произнёс бандит с добрыми глазами. Язык его едва заметно заплетался. — Наш бодрый висельник в сопровождении отважных спасительниц. Да уж, вздёрнуть тебя, дорогой К., мало. Я бы для верности ещё пристрелил.

— Меня зовут Катрион, — крикнул К.

— Буду иметь в виду. Так что вы у нас забыли, дорогие мои?

— Мы идём в свою половину Полуподполья, — выступила вперёд Ззз. Голос её окреп, а спина выпрямилась — как будто и не было позади нервотрёпки, травм и лишений. А может пахитоска помогла.

— Так что может быть проще? Садитесь в транскиоск или таксо вызываете. И едете себе с комфортом куда хотели. Зачем же под землю лезть, да ещё и на чужую территорию? Ах да, с вами преступник, которого разыскивает весь город. Это же так по-добрососедски — навести полицию, которая роет землю в его поисках, на наше убежище. Да ещё и здоровилу с собой притащили. Привет, Хи, как у тебя дела?

Последние фразы он произнёс с раздражением, подавшись вперёд.

— У меня всё отлично, Карел, — невозмутимая Хеольга сделала книксен. — А как поживаешь ты?

Бандит скривился.

— Нам нужно на свою половину, — повторила матушка. — Между нашими сторонами действует договор о свободном проходе, ты разве забыл, Карел?

Тот развёл руками:

— В любом случае, это не мне решать.

Пока он извлекал из поясной кобуры фонатом (ничего себе оснащение у Кротовских шестёрок!), мордовороты достали пистоли и взяли троицу беглецов на мушку.

— Босс, простите, что отвлекаю, дело важное, — на том конце провода что-то забубнили, и морда Лентая вытянулась. — Да, тут передо мной вся троица. Та самая. Что прикажете с ними делать?

Лентай выслушал ответ, кивнул и разъединился.

— Вопрос будет решён при личной встрече, — отрезал он и нажал кнопку на панели. Щёлкнув, фальшдно гондолы вышло из креплений и опустилось почти до пола на цепях, образовав подвесную платформу.

— Садитесь все трое.

— Так это, я обратно пошёл? — подал голос Безос, который следовал за троицей, как и было приказано, в отдалении, но Лентай ему даже не ответил, только сверкнул добрыми глазами.

Троица взгромоздилась на холодную платформу, причём Хеольга взялась руками за цепи, чтобы спутники могли опереться на её руки. Со стороны это, наверное, выглядело, будто добрая юная воспитательница решила покататься с детишками на качелях.

Под их весом платформа немного опустилась, но тяги гондолы хватило, и с усилием она тронулась обратно.

3

— Это что ещё за «половины?» — поинтересовался К.

— Ну, не такие уж и половины. Скорее, одна треть к двум третям — вот такая пропорция. Большую часть Полуподполья подмял под себя Крот, ты его уже видел. К сожалению, с ним придётся познакомиться поближе. Это весь север города и часть запада, до домостроительной мануфактуры. Оставшееся пространство занимает Богадельня — так они называют нашу территорию.

— Почему богадельня?

— Потому что меня считают блажной старухой, которая выжила из ума и берёт под крыло всех сирых и убогих.

— А кого подбирает умница-Крот?

— Ловчил, маргиналов и преступников. Таких, к сожалению, большинство.

— И территорию, как я полагаю, он выбрал не просто так?

— Естественно. Это прямой коридор от Фабрики грёз до транспортного хаба — уже по ту сторону от таможни. Идеальный маршрут для контрабанды.

— И с этим никто не борется? Наверняка, бухгалтеры фабрики сразу замечают недостачу? Почему не бьют тревогу? Есть же ещё полиция, магистрат, федератские чиновники, наконец…

Слева, у самого свода тоннеля чумазый невырослик на лесенке стирал со стены кривую надпись: «Крот — урод!». Рядом с надписью по кирпичам расплылось кровавое пятно с брызгами и засохшими кусочками чего-то серого. Как будто надпись стала последней в жизни неведомого хулигана. Снизу за работой уборщика наблюдал бандит, который что-то недовольно ему кричал.

Матушка Ззз вздохнула и потрепала Катриона по непослушным жёстким вихрам:

— Милый наивный мальчик. В этом городе все уже давно в доле. Как и за его пределами. А старина Эско́ Блоба́р, известный как Крот, кто угодно, только не дурак, поэтому кому нужно, отстёгивает щедро.

— Наставники меня к такому не готовили, — пробормотал К. и продолжил расспросы. — И кому же он отстёгивает?

— Хватит, — отрезала матушка. — Я и так уже много наболтала. Лучше в такие вещи глубоко не вникать.

— Ладно. Но если этот Крот такой сильный, а ваша богадельня слаба, то почему он не захватит тоннель полностью?

— Хороший вопрос. А зачем ему это? В нашем секторе только жилые кварталы. Кроту они неинтересны, а его воры-тихушники либо снаружи по переулкам куда надо добираются, либо шастают через наш тоннель. Так что договор сквозного прохода больше выгоден Кроту, чем нам. И поверь мне, его шпаргонцы, этим активно пользуются. Но самое главное вот в чём: богадельня для него как кадровый резерв. Многие наши сбегают к нему за лучшей жизнью. Когда отъедятся да подобнаглеют. Вроде того же Безоса.

— Грустно это, — сказала Хеольга, чуть тронув рычажок на саксе.

— Грустно, — согласилась матушка.

«Мерзко», — решил Катрион.

В этот момент они приехали.

Здесь тоннель прерывался стеной с аркой (трос фуникулёра нырял прямо в неё). К стене была пристроена галерея, на которую вела почти вертикальная лесенка.

Лентай в компании одного из головорезов (остальные остались в кабинке фуникулёра) перепрыгнул на галерею, а оттуда спустился по лестнице к гостям. В этот момент они как раз слезали с платформы.

— Вам наверх, — распорядился Лентай. — Босс ждать не любит. К тому же, он не в духе. Как всегда, впрочем. Дылда, ой, простите, госпожа Хохотич, останется снаружи. Мы форточку откроем — всё, что нужно, услышишь. Только не вздумай уходить — иначе ребята в гондоле откроют огонь.

Хеольга, задумчиво кивнула и прислонилась к стене тоннеля.

Ззз полезла на галерею первой, Катрион — вторым, по возможности страхуя обессилевшую даму. Процессию закрывали Лентай и его спутник.

На галерее обнаружилась дверь, за которой скрывалась весьма уютная комната. Если бы Катрион был художником, он бы вдохновился обстановкой: мягкий тёплый свет на плавных изгибах дорогой мебели, блики на стёклах резных шкафов, деревянные панели стен, огромное батальное полотно на стене. Но он был инженеритом, которого сегодня повесили, поэтому увидел не обстановку, а диспозицию: адъютанта-мордоворота у дальней двери, длинную спину субъекта, возившегося в камине, откуда почему-то несло холодом, Лентая, отрезающего пути к отступлению, да хозяина кабинета в засаленном халате, который развалился на кресле, закинув на стол ноги в сапогах с высокими голенищами. Увидев гостей, Крот поднялся. Его шишковатое лицо с усиками-карандаш побагровело:

— Лентай, degenerado! Сложно было предупредить, что вы уже поднимаетесь? Я когда-нибудь тебя, скотину, просто убью. Так, estimados invitados, отвернитесь. Papi[1] приведёт себя в порядок.

Гостей развернули грубые руки. Крот скрипнул дверцей шкафа, звякнул вешалкой, зашуршал тканью, и через минуту предстал перед гостями с совсем другом обличье: небесного цвета китель с эполетами, позументами и аксельбантами, на поясе сабля, на голове почему-то чёрный цилиндр, на глазах — круглые очки, на руках перчатки, а вот сапоги остались прежними, почти солдатскими.

— Красавец, — с иронией сказала матушка. «Позёр какой-то», — подумал Катрион, у которого в голове зловещая репутация Крота никак не совмещалась с его фанфаронством.

При этом в комнате царил пронизывающий холод, а её хозяин никак не производил впечатление самовлюблённого шута горохового. Он порождал муторное чувство сродни несварению желудка — когда вроде бы ничего не болит, но действительность предстает в самых мрачных красках, а тупая приземлённая тяжесть коробит и мешает жить.

Крот постоянно всхрапывал перебитыми носом, принюхивался, дёргая верхней губой и, что самое неприятное, обладал отвратительной привычкой резко повернуться и надолго замереть, буравя собеседника взглядом.

— Ну что, гости дорогие, садитесь, — распорядился Крот, и гостей настойчиво усадили на кожаный диван, — Разговор нам предстоит долгий, я вас действительно заждался. Захариэлла, рад тебя видеть. Ты как всегда отвратительно выглядишь.

— Да и ты ничуть не меняешься, Эско. Даже в молодости был ни разу не красавец, зато чертовски убедителен.

«Вот и понимай это как хочешь», — поразился Катрион.

Дальняя дверь комнаты приоткрылась, и чья-то рука сунула записку адъютанту. Тот пробежал её глазами и что-то шепнул Кроту.

— Вот только сейчас решу одно дельце, а потом поговорим по душам. Эй, degenerado! — гаркнул он своему адъютанту. — Привести сюда этого, как его, который давеча своего смотрящего обсчитал, когда ночную выручку сдавал. Представляешь, Захариэлла, до сих пор находятся idiotas, которые думают, что меня можно обдурить. Я своим perros и cachorros[2] даю нормально охотиться и последнюю кость не отнимаю, любой подтвердит. Верно, придурок? Но не терплю, когда меня держат за слепого. А ты почему ещё здесь, скотина? Ты перестал понимать человеческую речь?

Крот побагровел. В его руке появилась трость с кубом-набалдашником, который немедленно впечатался в поясницу нерасторопного адъютанта, и того как ветром сдуло.

Вернулся он буквально через минуту. Это время хозяин кабинета потратил на то, чтобы откусить кончик сигары, засунуть ее в рот и милостиво принять огонёк от невырослика, который до этого ковырялся в камине. Пустив кольцо дыма, Крот откинулся в кресле, водрузив ноги на стол, изобразил замысловатый жест и немедленно получил в лапу стакан с виски.

— Это сладкое слово — contrabando. Чего пялишься на мои botas, сынок? — Крот ощерился, показав Катриону жуткие стальные зубы, которые, вдобавок, были треугольными, — Радикулит и хроническая венозная недостаточность. Эхо войны, не дай тебе Предки в таком поучаствовать.

Юный оборванец, которого вернувшийся адъютант держал за шиворот, трясся крупной дрожью и стучал зубами. Крот обошел парочку вокруг, цокнул языком, всхрапнул и вдруг заграбастал подбородок провинившегося мальца:

— Ты ж мой сладкий пирожочек. Решил натянуть нос дедушке Кроту?

— Я нечаянно, мастер, — заскулил тот, — я ж неграмотный, счету не обучен. Вот и обсчитался.

— Ну что ты, боишься меня что ли? — проворковал Крот, — не пугайся, ошибки у всех случаются. Ты ж не нарочно?

— Вот вам истинный Предок!

— Каков орёл! В лицо врёт, а на лице ни один мускул не дрогнет. Хорошая смена подрастает, да, Захариэлла?

— Я отработаю, — зачастил подросток, — буду всю добычу отдавать. Хоть целый год.

— Отпусти ты уже ребёнка, старый чорт, — вздохнула Захариэлла, — зачем эти идиотские представления?

— А и правда, зачем?

Лицо Крота озарилось вдохновеньем. Он ухватил беспризорника за запястье, прижал его тоненькую руку к столу и занёс саблю. Несчастный взвыл, понимая, что ещё секунда, и свершится непоправимое. Катрион сделал попытку вскочить с кресла, но Захариэлла толкнула его обратно, да так сильно, что он аж щёлкнул зубами.

— Ещё один звук, и отрублю не лапу, а башку, — проурчал Крот, не обращая внимания на гостей, и в ту же секунду свистнул стальной росчерк, раздался хруст, треск столешницы и вопль, в котором было мало человеческого.

За окном закричала Хеольга и забила ладонями по стеклу, словно тонула в огромном аквариуме.

Матушка Ззз прикусила губу до крови.

А Катриона вдавила в диван будничная и бессмысленная непоправимость происшедшего. Как будто секундная стрелка на часах мироздания, щёлкнув, перескочила на следующее деление уже не того циферблата — аккуратного и элегантного, не того, с которым мы привыкли сверять размеренное течение нашей благополучной жизни. Секундная стрелка перещёлкнулась на риску циферблата часов, из которых торчат ржавые внутренности, шестерёнки и пружинки. Они практически вываливаются наружу, щёлкают вхолостую и истошно скрипят. Перехватило дыхание, и Катрион подумал, что сейчас приступ его стыдной и бессмысленной метаморфопсии был бы, как никогда прежде, уместен. Вот только обстановка не ожила, не раздалась в сторону. Всё осталось, как прежде, словно произошедшее было нормально.

Крот хищно повёл ноздрями, несчастный начал падать навзничь, но был подхвачен адъютантом. Во все стороны плеснули горячие брызги, и даже оторопевший Катрион, который сидел в нескольких метрах, ощутил на губе солёную каплю. Крот, до которого тоже долетела кровавая юшка, облизнулся и на мгновение закатил глаза, а потом двумя пальцами подхватил кровящую срезом кисть и сунул побледневшему адъютанту:

— Это на кухню, там знают, что мне приготовить. А вот этого — перебинтовать, дать водки и пусть поспит. А утром доставить сюда. Будет лакеем — apartamento мне убирать, книги подавать, сапоги чистить и сигару прикуривать. Слышишь, дефективный, — рыкнул Крот на белую как полотно жертву, безуспешно зажимавшую скользкий обрубок руки, — завтра поступаешь в мое личное распоряжение. Первым делом почистишь мундир, который ты мне изгваздал. И не дай тебе Предки оказаться нерасторопным. Второго шанса уже не будет. Увести его!

Крот блеснул стальными зубами и обернулся к Захариэлле:

— Чего кривишься, старая? Не одобряешь моих методов? А зря — они на диво эффективны. Это не твоя богадельня, где миньоны на ушах стоят и по стенам носятся. Знаю, мне о вас постоянно докладывают. У меня disciplina, тонус и порядок — всё как Предки завещали.

Катрион разинул рот. Этот акт бессмысленной жестокости никак не вязался с опереточным образом Крота. И при этом поступок был не импульсивным, а продуманным и в худшем значении слова эффективным. Вон как головорезы побледнели. Вся сцена казалось до деталей продуманной, синематографичной: движения, слова, даже поза. Ведь Крот с окровавленной своей саблей стоял на фоне огромной картины, на которой он же и был изображён. Нарисованный Крот, тоже вооружённый, держал в руке отрубленную голову бургомистра, у которой было виноватое выражение лица, и попирал ногами мёртвую тушу директора Фабрики грёз.

По лицу матушки Ззз было видно, что её тоже проняло.

— Захариэлла, не строй такие гримасы, ты не в театре, — ухмыльнулся Крот, — а то я не знаю, что тебе всегда нравились решительные мужчины. Твой драгоценный Проктр, он же никогда не умел держать себя в руках, и, я знаю, частенько тебя поколачивал. Было ведь за что, признайся? Эта твоя тяга к молоденьким мужчинам… Говорил же, не доведёт она тебя до добра. А Проктр подозревал и бесился. Поэтому его скоропостижная смерть... Уж не свела ли его в могилу одна талантливая учёная, которая знала всё о как о биологии, так и о химии, а, Захариэлла?

— Какая чудовищная ложь, — отвернулась пожилая леди, — что ни на есть в твоём духе, старый мерзавец.

Крот всхрапнул и захототал, чуть не подавившись дымом сигары, которая так и торчала в уголке рта. Он и позу занял прежнюю — зад в кресле, ноги на столе — будто и не было эпизода жестокой расправы, и брызги крови сейча не застывали на предметах дорогой обстановки.

— Я даже знаю, что ты хотела мне сказать до нашего маленького accidente, — он комически скривил лицо и затараторил старушечьим голосом. — Эско, ты достаточно покрасовался? Можешь теперь объяснить, почему просто не дал нам пройти — без дурацких посиделок?

Захариэлла вздрогнула, как будто именно это она и собиралась сказать.

— А теперь послушай меня, старуха. В последнее время ты слишком много себе позволяешь. Перестала вовремя платить дань, оговариваешься, приводишь в мой дом преступника, которого разыскивает весь город. Даже здоровилу притащила, причём непростую. Вот я и захотел посмотреть, откуда взялась такая наглость. Или ты не хочешь говорить, а хочешь сразу по-плохому?

— Эй, повежливее! — крикнул Катрион, видя, что лицо матушки сделалось испуганным.

— Ага, вот и причина этой anomalía голос подала, — ухмыльнулся Крот, — но мне нужен ответ твоей хозяйки.

— Нет уж, послушайте. Вы человек авторитетный, более того, готов признать, что мы ваши гости, пусть и вынужденные, и должны проявлять уважение. Но вот лично мне совершенно не хочется. Потому что я не понимаю и не собираюсь терпеть садистов.

— Заткнись, сопляк, — прошипел Лентай. — А не то я сам тебя заткну.

— Мой тупоголовый siervo[3], как всегда резок, но прав. Проглоти язык, сынок, с тобой мы потом разберёмся. Итак, Захариэлла, с какой радости ты так обнаглела? Неужели и вправду причиной этому — вот этот сопляк?

— Не много ли на себя берёшь, Крот? — матушка ушла от ответа. — Столько гонору — прямо монарх некоронованный. Но ты такая же подпольная крыса, как и я. Такая же слякоть под сапогом здоровил. Просто тебя терпят, пока приносишь пользу.

— Я не гордый. Рад услужить сильной стороне. А вот ты, старуха, существуешь только по моей милости. Для тебя и твоей богадельни я — самое опасное, что только может случиться. Ты живёшь на вулкане, понимаешь? Стоит мне заподозрить даже не угрозу моим делам, а так — досадную помеху, тут тебе и конец. Тебе и твоей богадельне.

— Ладно. Будем считать, что я прониклась. Хотя я всего-навсего хотела пройти через твои владения. Итак, какую цену ты хочешь?

— En primer[4], отдашь мне мальчишку. Вот этого, который в мыслях меня уже четвертовал, не меньше. Да, bebé?[5]

— И что ты с ним собираешься делать?

«Неужели она меня сдаст этому мерзавцу? — поразился Катрион. — неужели сейчас начнётся торг?».

Лентай ухмылялся в предвкушении. Хеольга снаружи напряглась и нахмурилась.

— Хочу с ним о многом поговорить. Утолю невинное стариковское любопытство — возможно даже без подручных средств. А потом, конечно, сдам властям. Я очень законопослушный, когда мне это выгодно.

— Нет, мы пройдём через твою территорию все вместе. Это не обсуждается.

— Segundo, — Крот будто её не слушал. — До конца недели отдашь дань за прошлый месяц. В тройном размере хватит, а, Лентай?

— Конечно, босс!

— Молчи, придурок. Я не тебя спрашиваю, просто размышляю вслух. Да, и, наконец, tercero[6]. Захариэлла, обеспечь мне выход на доктора Хохотича. Надоели посредники, они слишком жадные. Не трудись возражать, я прекрасно знаю, что ты с этим самовлюблённым soberbio[7] дел не ведёшь. Меня вполне устроит, если его об этом попросит четырёхметровая милашка, которая мне снаружи всё окно задышала.

Хеольга с лицом, побелевшим от ненависти, протёрла запотевшее стекло. Матушка поджала губы:

— Парнишку не отдам, самой пока нужен. И в соответствии с договором требую пропустить нас в наш сектор. Остальное можно и через посыльных согласовать. Незачем было городить весь этот балаган.

— Помилуй, Захариэлла, ты никак полноправным партнёром себя возомнила? Решила поторговаться? Ладно, давай поиграем. Неужели тебе есть, что предложить? Тебе — старухе-неудачнице, которая заигралась в детский сад и возомнила, что её голос в этом городишке хоть кому-то слышен?

— Думаю, что смогу тебя заинтересовать, — мрачно сказала пожилая дама, подходя к Кроту.

И что-то долго шептала ему на ухо. Шишковатое лицо с уродливым перебитым носом разгладилось. Крот был явно удивлён и обрадован. А вот матушке, и Катрион это заметил, слова давались тяжело. Она как будто озвучивала своё предложение через силу.

— Ну что ж, Захариэлла. Ты действительно создала intriga. Как думаешь, Лентай, соглашаться?

— Старуха, конечно, не обманет... Но ей нечего вам предложить, босс. Я бы отказался.

— Каков самоуверенный дурак, — осклабился хозяин тоннеля. — За что и ценю. Совершенно не понимает, о чём речь, но уже готов решать. За меня решаешь, скот?

— Никак нет, босс. Виноват, не подумал.

«Да он специально унижает Лентая, — подумал К. — Чтобы тот крепче нас ненавидел».

— Пожалуй, я приму твоё предложение, Захариэлла. По старой, так сказать, дружбе. Даже прощу наглость. И юнца пока забирать не стану — он всё равно обречён и попадёт ко мне в руки — рано или поздно. Видишь, какой я великодушный? Но ведь ты прекрасно знаешь, что будет, попытайся ты меня обмануть?

— Благодарю, — сказала Ззз, вставая. Ни тени благодарности в её голосе не было, — я не ты, фигу в кармане не держу. Если пообещала, сделаю.

— А вот теперь ты, bebé, — сказал Крот Катриону. — Ты пока что для меня как увлекательная книга. Очень уж хочется тебя изучить. Любопытно узнать, кто твой автор. Поэтому сделай милость — постарайся уцелеть до нашей следующей встречи. Заодно и посмотрим, такой ли ты ловкач, каким кажешься из донесений, или просто временно попал под попутный ветер фортуны, которая дураков любит. Вот тебе мой бесплатный совет: на улицах особо не светись, от полиции держись подальше. И никому не верь, даже вот этой суровой даме, которая думает, что меня купила. Чего такое лицо сделал, сынок? Она ж пять минут назад тебя мне чуть не продала. Как минимум, обдумывала этот вариант. Ты, похоже не дурак, сам заметил, — Крот засмеялся, выпустив облачко лёгкого пара в промозглый воздух комнаты. — Да, и моим perros на глаза не попадайся. Когда придёт время, они сами за тобой придут и, поверь, из-под земли достанут. Но если увидят до срока, притащат ко мне сразу же. Всё, вы свободны. Мой придурок проводит вашу милую компанию до границы. Слышишь, Лентай, я к тебе обращаюсь.

Тот кивнул с красным лицом.

А Крот моментально забыл о гостях — точно перелистнул их, если пользоваться его же собственной аналогией. Он уселся за стол — на сей раз правильно, — поднял изогнутую трубку стационарного телефона, попросил с кем-то соединить, стал ругать собеседника последними словами, не повышая голоса и с нарочито вежливой интонацией. Испанские словечки он в речь уже не вворачивал. Эффект получался гипнотическим. Параллельно Эско Блобар затягивался вонючей сигарой и что-то вбивал в компьюсер одним пальцем. Когда понукаемые Лентаем гости ушли, он перестал нести в трубку хамски-вежливую чушь, щелкнул рычагом аппарата и распорядился соединить его с ратушей. Затем произнёс голосом холодным, как вся его комната:

— Секретарь, а ну-ка соедини меня с Ерманом… Да, с бургомистром… Немедленно… Мне плевать, как тебя зовут, вы всё время меняетесь… Какого Предка, я не собираюсь миндальничать с холуём… День добрый, Амик`о`Шон. У меня хорошие новости… Да, насчёт вашего беглеца… Нет, не сразу, а когда будет удобно не только вам, но и мне… Это не прихоть, таковы обстоятельства… Всё сложится просто прекрасно и пройдёт максимально гладко, если я услышу от вас достойное предложение…

4

Граница между владениями была расположена за такой же стеной-перемычкой, как та, где размещалась резиденция Крота. Только арка была заложена кирпичом. Дверца в стене была снабжена зарешеченным окошком, за которым виднелся человеческий силуэт.

Кабина остановилась метрах в двадцати от границы между владениями Крота и матушки Ззз. Трос фуникулёра заканчивался на поперечной мачте неподалёку от арки. Лентай дождался, пока троица покинет подвесную платформу, а потом втянул её обратно в кабину фуникулёра. Посмотрев на пассажиров добрыми глазами, он задержал взгляд на Катрионе, козырнул одним пальцем, и гондола с гулом устремилась обратно. «Перереза́ть горло» символическим жестом подручный Крота на сей раз не стал.

Матушку Ззз немедленно узнали, и за дверью случилась суета. Забегали тени, лязгнул замок, и дверь открылась. Выбежали сразу двое кое-как снаряжённых невыросликов.

— Нет, Без был прав, — вздохнула пожилая леди. — У нас тут действительно детский сад. Эй, мальчики, ну разве так меня надо встречать?

Те замерли, недоумевая, в чём именно ошиблись: долго открывали дверь? Подбежали молча?

— Матушка хочет сказать, — заявил Катрион, — что вы, ребята, чересчур беспечны. Не те сейчас времена, чтобы скакать козлом за пределы укрепления. А вдруг матушку держат под прицелом и только и ждут, чтобы вы открыли дверь? Потом пара выстрелов, и всё — заходи как домой.

До чего же из рук вон плохо всё организовано! Надо будет, если выживу, плотно заняться безопасностью этой Богадельни.

«Поми-и-илуй, — протянула рассудительная часть Катриона, — что значит — “если выживу”? Ты хочешь снова рисковать нашей юной жизнью, которая не изведала сотой доли красот и впечатлений этого мира непонятно ради кого, да ещё и в чужом городе?».

Удалая сторона его личности ухмыльнулась:

«Я уже умер, разве не так? И, значит, мне уже бояться нечего».

«Ну-ну», — буркнула рассудительная часть и замолчала.

— Да ладно вам, — засмеялась Хеольга, которая, похоже, взбодрилась радостью. Катрион чувствовал, что расправа над подростком в кабинете Крота для девушки бесследно не пройдёт. Но накручивать себя, что не вмешалась и не помогла, она станет потом, когда они доберутся до безопасного места. — Всё же в порядке.

— А вы тут чего делаете? — насторожился часовой. — Здоровилам сюда нельзя. А ещё нас беспечными обзывают. Матушка, почему госпожа Хи пришла вместе с вами?

Но Захариэлла махнула рукой — и постовые замолчали, и посторонились, и вознамерились помочь пожилой леди, и хотели взять её под ручку, но она отказалась от помощи и вошла в дверь вместе с Катрионом.

Читателю может показаться, что спутники бросили Хеольгу Хохотич на границе — мол, правила есть правила. Нет, конечно. Просто ей опять пришлось ложиться на холодный каменный пол и ползти сквозь маленькую для неё дверь боком.

За дверью тоннель продолжился очередной полосой отчуждения: сумрачной, гулкой, пустой. Нет, вентиляционные решётки в шесть рядов и ведущие от них к полу лесенки никуда не делись, но больше вокруг не было ничего, кроме странного алого экипажа с дутыми белыми крыльями, похожего на древний длинноносый автомобиль, который стоял на рельсах, скучая в путевом тупике.

Фуникулёра в этой части тоннеля не было, но и полагаться исключительно на пеший ход обитатели Богадельни тоже не стали. Поперёк траншеи с трубами были проложены натуральные шпалы. Вдаль уходили две нитки тусклых рельсов. Конструкция железной дороги не предусматривала тяжело гружёных составов, но изящное древнее ландо вполне допускала. И легкие транспортные дрезины тоже. Это Катрион как инженерит третьего ранга считывал на подсознательном уровне.

— О, «Ассоль» на месте. Наконец-то нам хоть немного повезло.

— Извините, матушка. Надо было привезти сюда припасы, а все остальные экипажи были заняты. Пришлось взять экипаж старейшин.

— Я тебя не виню, Гекс. Наоборот всё просто отлично.

— Главное, чтобы мастер Кварц нас потом не прибил, — пробормотал пограничник, но Катрион услышал и замер: а этот грубиян тут при чём?

— Границу охранять бдительно, — непонятно по какому праву распорядился К., но его почему-то выслушали. — Дверь сразу не открывать, кто бы ни явился. Учитесь у пограничников Крота. Нас там чуть не убили, и только потом спросили, чего нам надо.

Естественно, в «экипаж» Хеольга при всём желании поместиться не могла, поэтому ей пришлось идти пешком. Она, впрочем, ничуть не обиделась. Такое впечатление, что девушке нужно было срочно что-то обдумать и прийти к каким-то выводам, поэтому она даже не стала дожидаться, когда Катрион и матушка усядутся, а пошлёпала босыми ногами сама — а путешественник поразился, как быстро Хеольга испачкала ступни до черноты.

Ландо тронулось. Сиденья были похожи на ракушку жемчужницы, но были удобными и скрипели под задом хорошей кожей. Водительское место занял один из часовых. На пограничном посту остались двое.

Экипаж неторопливо катил по рельсам.

— Кварц? — спросил Катрион.

Матушка только рукой махнула, дескать, сам всё увидишь и узнаешь, отстань, а сама откинулась на скрипучее кресло, да ещё и подбородок задрала. И глаза закрыла. Не померла бы от усталости и потрясений.

Экипаж плыл по рельсам, негромко озвучивая стыки, а Катрион погрузился в размышления. Он очень устал от калейдоскопа событий, которыми был переполнен этот бесконечный день, но голова работала, как счётная машинка, точнее как компьюсер, раскладывая всё по полочкам, анализируя, сопоставляя, вычленяя важное из второстепенного. В душе не осталось и следа от тупого ожидания смерти, как в ту последнюю ночь в камере. Сейчас перед ним открывалось множество вариантов развития событий, и их нужно было продумать все.

Итак, Радостьвилль, поглоти его Предки, хотел его убить не потому, что считал виноватым в трагедии. Городу просто нужен был виновный, на которого можно было бы свалить ошибки и просчёты, которые копились годами. Поэтому никто его в покое не оставит. Его будут искать — да, собственно, уже ищут. Недавно озвученное намерение Крота сдать его властям это только подтверждает.

Мысль Катриона перескочила на Крота. Ох и непрост этот карикатурный воротила преступного мира! Начнём с того, что его жестокость не выглядела, как каприз извращённой души. Она походила на просчитанное представление, направленное на конкретных зрителей. К слову, малец сам виноват, что пошёл против своего хозяина — правила существования преступного мира Катрион отлично знал из исторических романов и альманахов. Вот только Крот — не простой криминальный босс, и это сразу чувствовалось. У него есть воображение и план. Почему он меня отпустил? Какие у него отношения с официальными властями? Чем он вообще руководствуется в своих действиях и что затеял? Предки, как мало я знаю вводных и обстоятельств, так сложно строить на этих обрывках стройную картину!

Кстати, о картине — той, с отрубленной головой. Здесь тоже есть, о чём поразмыслить. Это не пример воспалённого эго, это чётко обозначенный для ближников враг. Ещё одно свидетельство в пользу того, что Полуподполье — только начало большой продуманной пьесы с Кротом в главной роли. Почему? Промозглый кабинет (кстати, почему в нём было так холодно?), да и само Полуподполье казались тесными для того Крота, которого увидел Катрион. Злодей словно не помещался в своих собственных владениях. Это может значить только одно: он ведёт игру, никак не ограниченную территорией невыросликов. Он словно готовится вынырнуть на поверхность города, чтобы занять более приличествующее собственным масштабам место, и создаёт для этого благоприятные условия. Но какую роль бандит отводит пришельцу, об которого споткнулся Радостьвилль? А ведь явно отводит. И ещё эти слова, что Катрион — интересная книга, у которой есть автор…

В игру Крота теперь замешана и Хеольга, и матушка Ззз… Но вот что интересно: пожилая леди просчитала риски и возможности для своей Богадельни, когда озвучила своё таинственное предложение Кроту? Скорее нет, потому что её действия скорее напоминали экспромт. Очень опасный и непросчитанный экспромт.

— Матушка…

— У-у-у?

— Что вы пообещали Кроту за моё освобождение?

Старуха не ответила — то ли вообще не услышала вопроса, то ли не сочла нужным реагировать.

Словом, раз у всех тут есть план, надо было выработать план и Катриону.

«Ассоль» катила по рельсам, и путешественника одолевало растущее удивление. Они въезжали в обитаемую часть Богадельни. Тоннель был точно таким же, как во владениях Крота, но совершенно иным.

Во-первых, свет. Тусклые жёлтые фонари в обрешётке на стенах никуда не делись, но кроме них по потолку змеились и переплетались гирлянды — да, гирлянды, словно прямиком со здоровильских новогодних ёлок. Они переливались разноцветными огоньками, перемигивались, то разгораясь ярко, то постепенно угасая. Причудливый свет дарил холодному кирпичному тоннелю ощущение тихого праздника. Стены были разрисованы цветастыми муралами, но сюжеты были не агрессивными или злыми, а добрыми, внушающими спокойствие и надежду. Катрион различил на лесенке невырослика со связкой цветастых баллончиков на шее, который дорисовывал пустой участок стены. Сначала выводил контуры серой краской, а потом ляпал яркие пятна, которые магическим образом складывались в картину. Пшикали баллончики. Порой художник брал паузу, откидывался на лесенке назад и удовлетворённо крякал.

Сюжет картины уже проглядывал: в кирпичной стене открывалась дверь, из-за которой выглядывала сонная синяя ящерица в пижаме с плюшевым медвежонком подмышкой, чем-то неуловимо напоминавшая Захариэллу Заде Здомпшир.

Катрион против воли усмехнулся.

«Квартирный вопрос» здесь тоже был решён иначе. Никаких откидных полок, чреватых падением на далёкий каменный пол. Нет. От лесенок отходили огороженные платформы из сетчатого настила, расположенные друг над другом. На них, прижавшись к стене, стояли кровати, освещаемые стенными светильниками. От коридора они были отделены занавесками.

Уютно.

Рядом с каждой кроватью виднелись серые батареи парового отопления. На всех ярусах были устроены душевые кабинки из матовых стеклоблоков и такие же закрытые уборные, от которых вниз в магистральной трубе вели фановые трубы. В том, что это именно ватерклозеты, Катрион удостоверился, когда сквозь полуоткрытую дверь разглядел внутри ступеньку с унитазом.

По помещению неведомо откуда разливалась тихая и спокойная инструментальная музыка.

Ландо по кличке «Ассоль» проплывало сквозь это жилое пространство, создателям которого удалось преодолеть мрачность и однообразие исходного помещения незатейливым уютом, стоившем Предки знают какого кропотливого труда.

Невыросликов было не меньше, чем в тоннеле Крота, но даже их позы свидетельствовали о том, что жизнь здесь протекает более спокойно, хотя и, судя по поджарым фигурам, менее сытно. Некоторые спали, несмотря на дневное время, но таких было немного. Остальные читали, вязали или что-то мастерили, сидя прямо на кроватях. Внизу, на боковых дорожках вдоль тоннеля, за верстаками производилось что-то явно полезное.

Матушке Ззз здешние обитатели махали рукой, на Катриона смотрели с благожелательным ожиданием, как на давно знакомого и уважаемого человека, а вот Хеольгу, погружённую в думы и поэтому отставшую, откровенно опасались. Её движение по тоннелю сопровождалось щёлканьем задёргиваемых занавесок.

Видовая экскурсия закончилась минут через пять, когда экипаж плавно остановился, а «шаффёр» выскочил наружу, чтобы распахнуть перед Захариэллой дверцу. Та помахала головой, будто прогоняла дремоту и не очень уверенно, но с аристократическим достоинством покинула экипаж. Вылез и Катрион.

— Дядюшка Кварц! — вдруг крикнула Хеольга. Её звонкий голос ударился о стену с аркой, перегораживавшую тоннель — такую же, как и во владениях Крота, — и устремился эхом назад.

— Малышка Хи, рад тебя видеть, — прозвучал переливающийся из тембра в тембр голос. — Зе, дура старая, ты бы ещё констеблей привела.

— Наш пострел везде поспел, — вздохнула Захариэлла.

На жилых платформах раздалось шуршание раздвигаемых занавесок — теперь можно.

Старый механик стоял, опираясь на кованое ограждение террасы, которая вытянулась на всю ширину стены, перегораживающей тоннель — прямо над аркой. На этой террасе, похоже, располагалась штаб-квартира «богадельни». Снаружи она чем-то напоминала логово Крота — обжитый второй этаж, нависающий над тоннелем — вот только выглядела поинтереснее. Во-первых, стены были облицованы бирюзовыми рейками. Круглые окошки располагались на разном уровне. Они напоминали паучьи глазки, но выглядели ничуть не зловеще. Деревянные двери, а их было две, ласкали взгляд тонкой резьбой. Вместо лесенки был предусмотрен механический подъемник — на него ступила матушка, и туда же устремился Катрион.

Кварц на сей раз обошёлся без громоздкого мехатона. Стальное чудище просто не поместилось бы на балконе. Старый инженерит покоился на более компактном шасси — четыре тонкие ноги, между ними стальной кожух, от которого на держателях, расходившихся в сторону, как лепестки цветка, был закреплён широкий составной пояс, обнимающий механика за талию. В этом странном облачении он походил на паука.

Кварц, хоть и щеголял свежей ссадиной на лбу, выглядел бодро. Он переводил взгляд с одного гостя на другого, то и дело подкручивая короткую подзорную трубу в правой глазнице — наводил резкость. Борода-косичка задорно топорщилась, а обруч, поддерживающий подбородок, был отполирован до блеска.

— Ладно, Зе, — сказал он, когда Катрион и матушка поднялись на террасу. — Раз уж ты вернулась, я наружу пойду, в город. Отвлеку внимание от вас, идиотов. Надо же было так подставиться! Ну, повесили бы этого смутьяна до конца, так и Предок бы с ним. Если тебе хочется возиться с сирыми и убогими, дождалась бы новых. Пассажирское сообщение по хорде вот-вот откроют. Кто-нибудь непременно заявится. Кто-нибудь нормальный. Подумать только, из-за одного шебутного недоделка весь город на ушах стоит!

— Здравствуйте, мастер, — сказал Катрион, даже не пытаясь подать механику руку. — Хорошо ли вам виселось на дереве? Мне кажется, фотограф успел сделать очень живописный кадр. Как раз на первую газетную полосу.

Механик сделался кирпичного цвета, но не ответил.

— Я тебе удивляюсь, Кварц, — устало сказала матушка. — Раз тебе так хочется пресмыкаться перед здоровилами, так и жил бы среди них. Что ты за Полуподполье так цепляешься-то? Власти хочется?

— Загнётесь тут без меня, — ответил тот. — Погубишь, старая, общину нашу своими завиральными идеями. Посему надзор и пригляд требуются.

Захариэлла устало закатила глаза.

— Я не шучу. Так и быть, пусть щенок отлежится, раны залижет. В последние дни ему, вижу, крепко досталось. А потом выведем его за город и пусть чешет на все четыре стороны. Здесь я его не потерплю, Зе, помни об этом. Он меньше чем за месяц весь весь город разбередил. Не нужен нам такой чирей на седалище. И здоровилам тоже пора успокоиться. Иначе всё закончится резнёй, попомни мои слова.

— Дядюшка Кварц, — начала Хеольга, но механик её грубо перебил.

— И тебе, малышка, здесь делать нечего. Во время погони тебя никто не узнал, я своими глазами видел. Молодец, додумалась маску надеть. Но искать будут въедливо, в покое не оставят. Слыхано ли дело — какая-то здоровила помогает бежать преступнику-невырослику! Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, о ком идёт речь. Особенно если ты вдруг исчезнешь с концами. Посему надо тебе себя городу предъявить — дескать, ни при чём я, в скандалах и безобразиях не участвовала, и вообще о побеге преступника первый раз слышу. Тем более, ты там снаружи нужна. А ты, щенок, скажи спасибо, что тебе покровительствуют не последние люди нашего прекрасного города. Иначе я б тебя лично скрутил и к здоровилам отволок. Скользкий ты, мутный и скандальный. А ещё тебе плевать на других. Всё, я в город. Исправлять то, что вы там наворотили.

Кварц подпрыгнул на тонких своих ногах, перемахнул через заграждение балкона и приземлился внизу. Потом тем же паучьим методом вскарабкался по ближайшей лесенке до середины, сдвинул набок вентиляционную решётку и скрылся в чёрном отверстии.

— Слушайте все полуподпольцы! — вдруг могучим голосом крикнула матушка. — Слушайте и не говорите потом, что не слышали! Этих людей сюда привела я. Они под моей защитой и ответственностью, поэтому совершенно для вас не опасны. Не вздумайте вредить или сообщать наружу, все меня поняли?

Раздался немного испуганный, но утвердительный гул.

— Тогда хватит пялиться. Натащите с четвёртого склада матрацев и уложите так, чтобы госпожа Хохотич могла отдохнуть. Она сегодня сделала большое дело. Спасла двоих, включая меня.

Хеольга засмущалась, открыла было рот, чтобы сказать, что не стоит ради неё так хлопотать, но матушка, от которой сейчас так и шибало властью, подняла руку и словно отрезала все возражения. Невырослики посыпались со своих закутков вниз по лестницам, человек пятнадцать, не меньше, и скрылись в нескольких перпендикулярных тоннелях.

Девушка, которая едва стояла на ногах, едва заметно улыбнулась Катриону и послала воздушный поцелуй. А потом отвернулась, словно его никогда здесь и не было, чтобы помочь невыросликам с работой. Благо, самые спорые уже показались с матрасиками. «Совершенно неисправимая курица. Когда ж она научится принимать заслуженную благодарность?», — подумал Катрион с умилением.

— Пойдем и мы отдохнём, — устало сказала матушка Катриону. День выдался нервным. Глупым, суматошным и нервным.

— Ещё раз спасибо, что спасли мне жизнь, — сказал Катрион, а сам подумал: для кого-то этот день был нервным и суматошным, а кому-то едва удалось в последний момент спастись от петли. А кто-то заснёт сегодня без половины руки, чтобы утром поступить в унизительное и опасное услужение.

— Пригнись, — вдруг с тревогой сказала Ззз, — голову о притолоку расшибёшь!

К. с удивлением посмотрел на поперечную балку дверного проёма. До неё было не менее метра. Лицо пожилой леди было в поту, как в плёнке, зрачки расширились — то ли не могла сфокусироваться, то ли внезапно испугалась. Ззз тяжело задышала, словно пыталась справиться с приступом.

Одну руку положила на грудь, а другой махнула — заходи уже, хватит мяться на пороге.

«Что с ними со всеми происходит время от времени? — удивился Катрион. — Почему окружающие порой начинают вести себя как сумасшедшие?».

Но додумать мысль беглец не успел. Матушка Ззз быстро пришла в себя, толкнула его в спину, и он ввалился в дверь.

Внутри обнаружился достаточно просторный… класс. Наполовину исписанная доска была почти нечитаема. Мрачные рожи при бакенбардах и моноклях смотрели с покосившихся портретов осуждающе. Грубо сколоченные парты словно были созданы для искривления позвоночника. Эх, в родном бункере классы были совсем другими!

Дети-невырослики, душ пятнадцать, были по большей части незнакомыми, но среди них Катрион с удивлением узнал Тосю с Босей. Жуко́в. Брат с сестрой, естественно, были продеты в свои неизменные потрёпанные рюкзаки. Они сначала помахали Катриону, а потом матушке, и этот простой жест вдруг испугал его до дрожи. Он совершенно другими глазами посмотрел на этих потерянных детей. Они действительно показались ему потерянными, даже будучи собранными в одном классе, под приглядом. Он подумал, что эти дети — безответные пленники подземелья, в котором рыщут такие чудища, как Крот — со стальными зубами и готовностью отрубить человеку руку просто потому, что это эффектно выглядит со стороны. Ещё он отчётливо понял, что никакая добрая Захариэлла не сможет оградить эту малышню от опасностей — и на душе сделалось пусто от понимания, что защищать детей придётся ему.

У доски мялась серая робкая наставница с куском мела в одной руке и белёсой тряпкой в другой. Эта безвозрастная женщина-невырослик была бы хрестоматийной училкой, если б не уродливый ожог на пол лица и отсутствующий левый глаз с зашитыми веками. Увидев гостей, она словно очнулась:

— Дети, поприветствуем старейшину Захариэллу. И…

— Я хочу представить вам нового… человека, дети, — приосанилась матушка. — Он очень смелый и добрый и теперь будет с нами жить. Потому что снаружи…

— Его убьют, — внезапно продолжила совсем маленькая девочка. Никто не зашикал на неё, как это принято в моменты, когда ребёнок говорит не то, что от него ждут, то есть вещи серьёзные, мрачные, жизненные. А Катрион вздрогнул от жгучего взгляда. На него не мигая уставился белёсый мальчик с алыми губами. Мальчик разлепил губы и обратился к Катриону так, словно вокруг больше не было ни души:

— Вы прогоните больших людей, правда? Так скучно постоянно сидеть в сундуке, пока папа работает. А по ночам спать здесь. Здесь темно, мне здесь не нравится. Я хочу видеть солнышко. Вы прогоните больших людей?

Умиравшего от усталости Катриона словно током ударило. Он вдруг увидел себя со стороны: в ободранной ветхой одежде, с грязными тесёмками вместо пуговиц, бледного, пыльного, ободранного, с искривлённым лихорадочным лицом. И к подобному сомнительному субъекту, по которому каторга плачет, это чистенькое, пусть и бедно одетое дитя обращалось серьёзно и с надеждой! Катрион медленно подошёл к мальчишке и опустился перед ним на колено, благо сидел тот в ближайшем ряду:

— Как тебя зовут, малыш?

— Касиус. Касиус Белли, — серьёзно ответил мальчуган, не отрывая взгляда. Путешественник вдруг понял, что весь класс сейчас смотрит на него такими же серьёзными, взрослыми глазами.

— Обязательно прогоню.

И потрепал непослушную шевелюру мальчугана:

— Нам пора, — сказала матушка. — Продолжайте, пожалуйста.

А потом добавила тихо:

— Ты едва на ногах держишься…

… и потащила Катриона к дальней двери.

— Это единственная школа для детей-невыросликов в Радостьвилле. Ни у Крота, ни снаружи других школ нет, — пробормотал путешественник. Это был не вопрос, скорее озарение. Он знал, что прав, хотя не увидел печального кивка матушки у себя за спиной. Не нужно ему было подтверждения. Он и так знал.

Мальчик с его пронзительной просьбой словно заперся на ключ в его чертогах разума. Но он обязательно выглянет в самый неподходящий момент. Плевать. Сейчас требуется только отдых. К Предкам просьбы — даже самые пронзительные. У главного городского преступника должно быть время на то, чтобы прийти в себя.

Глаза слипались, но он чуть не рассмеялся: для этих детей он остался безымянным — представиться он не успел. Наверное, именно так и рождаются детские легенды — приукрашенные, яркие, не имеющие ничего общего с реальными людьми.

За новой дверью обнаружилась необычно уютная каморка. Что само по себе было странным: помещеньице от пола до потолка заполнял хлам, в котором узнавались только отдельные элементы: глобус, стопки книг пчти до потолка, большие кубики с буквами и так далее. Но трюмо с зеркалом и кровать выглядели упорядоченными и обжитыми.

— Добро пожаловать ко мне в гости, — сказала Ззз.

— Вы живёте в школьной кладовке! — поразился Катрион. — И это старейшина большой общины!

— Всего-навсего одна из двух старейшин. Ложись уже давай. Верх сними. Мне нужно тебя осмотреть и обработать. Предки, ну и разбойничий же у тебя голос теперь! Весь избитый, как каторжник, честное слово. Чего застыл? Укладывайся, говорю.

— А как же вы?

— У Кварца отосплюсь. Он всё равно сегодня не вернётся. Хватит болтать, не испытывай моё терпение.

— А этот ребёнок… Касиус… Он упомянул только папу.

— Его мать мертва. Обычное дело. Ложись.

Катрион наконец послушался, почему-то покраснев от смущения, но когда улёгся на чистое цветастое покрывало, спросил:

— Почему вы меня спасли, матушка? Нет, я понимаю Хеольга, она глупая курица, ей всегда больше всех надо. Но почему вы?

— Уж не потому, что ты прочистил мне дымоход, — по-боцмански рассмеялась пожилая леди. — Сейчас будет щипать, колоть и зудеть, всё сразу, так что помолчи.

Вскоре всё было кончено: царапины обработаны, а пластыри наклеены. Матушка укрыла его одеялом, велела закрыть глаза и поспать. Гость было собрался вскочить: сколько ещё не сделанных дел, но с удивлением понял, что не может. Через несколько секунд он уже крепко спал.

— Почему-почему, — проскрипела Ззз. — Этому городу давно нужно было поставить крепкую такую клизму. Прочистить ему дымоход. Но решился только ты. Поэтому и спасла. Не волнуйся, мальчик, ты сделаешь всё, что должно. С живого не слезу.

Ответом ей был только тихий храп, но она и не ждала ответа. Пожилая леди погасила свет и вышла, тихонько притворив за собой дверь.

[1] Гости дорогие, папочка (исп.)

[2] Псы и щенки (исп).

[3] Раб (исп.)

[4] Во-первых (исп.)

[5] Малыш (исп.)

[6] Во-вторых, в-третьих (исп).

[7] Гордец (исп.)

Глава четырнадцатая, в которой Катрион играет с властями в кукольный домик

1

Катрион вскочил весь в поту. Душный сон развеялся, оставив после себя тоску и тревогу. В тесном сумраке каморки силуэты забытых и ненужных вещей будто бы придвигались к нему, грозя похоронить. Катрион пошарил по ближайшей стене, нащупал выключатель и зажёг свет. Тени-контуры отступили на исходные позиции. Над ним нависало едва освещённое полудохлым ночником трюмо со множеством жёлтых листков на зеркале. Листки были испещрены надписями. Он сел на кровати и принялся читать. Будничные отрывистые записки подействовали успокаивающе. Он словно оказался посреди оживлённого диалога.

«9 числа кажд. мес. не забыть долг Кроту».

«Провизии остаётся на двадцать три дня, до конца октембрия. Собрать группу и навестить городской пакгауз».

Рядом прилепился ответ на каком-то обрывке, написанный другим, размашистым и наглым почерком:

Кварц: «Зе, не лезь в это дело. Сами не справимся. Погорим».

Катрион перевёл взгляд на другой жёлтый квадратик.

«Сказать Кварцу, чтобы голосовал против. Не нужно Х. в почётные граждане. Они её там съедят».

«Не забыть распорядиться: расчистить туннель-тупик возле пакгаузов от крыс. Вычистить, осветить, разбить кладовую».

«За сентембрий трижды вырубало электричество. Кварц своими переделками перегружает сеть. Это нас рано или поздно выдаст. Сказать, чтобы соизмерял желания с возможностями».

Катрион оторвался от этой мемориальной стены. Пусть почтенный возраст ещё не сказался на остром разуме Захариэллы, но вот память её, похоже, утекала, как струйка песка из песочных часов. Этот вывод Катриона расстроил и испугал.

Чуть в стороне от записочного массива, где листки, растрёпанные и неровно наклеенные, накладывались и частично перекрывали друг друга, путешественник разглядел ещё один жёлтый квадратик:

«9844. Иначе забудешь, старая кошёлка».

Задумался, что это может значить.

Кинул взгляд на столешницу под зеркалом. Там выстроились старомодные коробочки парфюмерно-косметического толка. Последняя линия обороны от превосходящих сил всемогущей старости. Печально, но не интересно.

Немного посомневавшись, Катрион решил, что раз Захариэлла его здесь разместила на ночь, значит, особых секретов не держит, и можно с чистой совестью порыться в вещах. Если вдуматься, совершенно нахальный и бессовестный посыл. Но очень действенный.

Катрион выдвинул верхний ящичек трюмо — тот оказался забит всякой бесполезной мелкой ерундой, жалкой в своей старушечьей дотошности. Открыл второй. Внутри обнаружилась рельефная бархатная подложка под что-то, по форме напоминающее пистолет, и путешественник понял, что означает номер на отдельном жёлтом квадратике. Интересно, какой у Захариэллы фонатом? Наверное, допотопный, с отбитой краской, полированный тысячей касаний шершавой ладони. И ведь до сих пор работает! Какие же молодцы эти наши Предки! Надёжные вещи делали, буквально на века. Не то что мы с нашими городульками. Но где же сам фонатом?

Мысли его, ещё не расправившиеся после тяжёлого сна, вдруг потекли сами собой. Они вернулись к островку спокойствия посреди гнусной радостьвилльской действительности — к месту, которое заставило его почувствовать себя нужным и полезным. К «Zzz». Там, наверное, сейчас передышка между наплывами посетителей. Все расслабились, занялись мелкими бытовыми делами, а кто-то прикорнул, чтобы урвать себе полчасика сна. Такой далёкой показалась ему сейчас харчевня. Такой нереально спокойной и благополучной. Она предстала перед мысленным взором местом, куда не просто хочется, а нужно вернуться.

И тут он вскочил с кровати — точно чёртик выпрыгнул из коробочки. Предки, какой же ерундой он занимается! Роется в чужом трюмо, думает о всяких глупостях. О действительно важном, жизненно важном он-то как раз и забыл!

Харчевня, в которой, как всякий знает, можно найти как Захариэллу заде Здомпшир, так и её нового распорядителя.

«Сколько сейчас времени? Неужели я опоздал?».

Катрион выскочил из каморки. В голове перекатывалось отвратительное предчувствие.

Школьный класс за дверью его каморки был точно таким же, словно и не спал Катрион, не терял время. Только детей было больше, и лица другие. А вот учительница осталась прежней: одноглазая, обожжённая, серая.

— Дети, поприветствуем, — начала она и зависла, — поприветствуем…

— Не обращайте на меня внимания, продолжайте, — громче, чем нужно, ответил гость и покинул класс.

«Где же Захариэлла?».

Замер, облокотившись на парапет. Посмотрел вниз. Гирлянды на потолке туннеля всё так же перемигивались. Никуда не делись спальные полки, но невыросликов, занятых своими делами, заметно поубавилось. Ложе из матрасов, где отдыхала Хеольга, пустовало. Не было на вчерашем месте и алого ландо с длинным носом и наплывами крыльев поверх стальных железнодорожных колёс. В тоннеле было безлюдно. Сквозняк трепал на бетонном полу какую-то бумажку, похожую на газету.

«Мне надо выбраться в город. Но как? Для начала — позвонить. Так-так-так, в кабинете Крота был телефон, а тут почти такая же галерея. Должен же телефон и у Кварца где-то быть?».

Если Захариэлла живёт в первом помещении, пусть и в каморке, то логично предположить, что логово Кварца — на этой же террасе.

В соседнем с классом помещении, куда вела вторая дверь, свет не горел, но Катрион всё равно метнулся к двери и подёргал за ручку. Заперто. Посмотрел в окна, но ничего не различил в их глубине. Если это покои Кварца, то именно здесь Захариэлла собиралась переночевать.

Катрион постучал в дверь и прислушался. Тишина подавляла. Он ударил громче. Ответа не было. Предки, да почему же нужные люди никогда не бывают на месте в нужное время?

Катрион вернулся в класс, учительница открыла рот, как будто хотела снова предложить детям его поприветствовать, но он не дал ей ничего сказать:

— Здесь где-нибудь есть телефон? Ну же, отвечайте, есть?

Изуродованное лицо учительницы сделалось испуганным, скривилось, точно она собралась заплакать. Дети уставились на Катриона, разинув рты.

— Телефон, — подсказал путешественник. — Мне всего-навсего нужен телефон.

— У господина Кварца в покоях есть, — пробасил вдруг какой-то тощий мальчик.

— Спасибо, малыш. Продолжайте урок, прошу вас.

Через секунду он уже был у двери в «покои господина Кварца». Что ж, придётся ломать. Толкнул плечом — крепко держится, зараза. Хотя что тут странного — это обиталище инженерита. Было бы странно, если б у него в двери стоял дрянной замок.

Тогда Катрион выставил локоть и саданул им по окошку рядом с дверью. Руку мгновенно высушило, зато стекло брызнуло внутрь, оставив в раме треугольные осколки. Путешественник выломал их и побросал внутрь, шипя: всё-таки порезался. Отвёл защёлку на двери и вошёл.

Достаточно просторная комната, погружённая в полумрак, оказалась весьма странной. Много предметов обстановки, но всё укрыто тканью, словно сюда только въезжают или, наоборот, собираются выехать. Впрочем, задумываться Катрион не стал, потому что на дальней стене обнаружил старомодный телефонный аппарат.

Уже с трубкой на плече он выдохнул с облегчением — гудки шли. Торопливо набрал «9844», оставляя на клавишах кровавые отпечатки из пораненого пальца.

Пять длинных гудков. Трубку никто не брал.

«Чёрт! Может на записке был не номер фонатома? Может, просто какие-то дурацкие цифры, которые не имеют никакого отношения к тому, что мне нужно? Но подставка под фонатом была? Была! Пустая? Пустая. Значит, Захариэлла взяла его с собой! Дурак, он мог сломаться сто лет назад, и она его выбросила… Чушь! Старухи не выбрасывают ничего».

— Алло, — наконец послышалось в трубке. — Предкова штуковина! Почему она всегда трезвонит в самый неудобный момент? Кто это? Кварц? Ты уже вернулся?

— Матушка, — крикнул Катрион, — послушайте…

— А, мальчик мой. Как ты пробрался к телефону Кварца? Неужто взломал конуру старого болтуна?

— Неважно. Сколько сейчас времени? Сколько я спал?

— Часов пятнадцать. От души, я тебе скажу. Сейчас около десяти утра.

По виску стекла капля едкого пота.

— Отрыжка Предка! А где Хеольга? Я её тут нигде не вижу.

Ещё одна тревога навалилась!

— А, Хеольга, — ему показалось, что собеседница махнула рукой. — Девица со мной. Прилипла как банный лист. Ты ж её знаешь, ей лишь бы кому помочь. Никак не могу прогнать. Короче, при деле наша девица. Всё с ней в порядке.

— Ладно… А что с работниками в харчевне? Их вывели в тоннель? Они в безопасности?

— Что? При чём здесь… Ох, я дура! Какая же я дура! А ты молодец, вспомнил. Ребята всё ещё там. Предки, да как я могла про них забыть? Ты совершенно прав. Им никак нельзя попадаться полиции, а эти субчики первым делом вломятся ко мне в заведение. Если ещё не вломились…

— Нельзя попадаться? Вы боитесь только, что они выдадут ваше подземелье? Вам наплевать на собственных людей?

— Перестань вставать в позу, — разозлилась собеседница. — Дуй в харчевню и выведи ребят. Отношения выясним потом.

— Куда идти-то? Здесь никого нет, чтобы показать дорогу. Только училка, которая кроме «дети, давайте поприветствуем» других слов, похоже, не знает.

Трубка сухо рассмеялась.

— Я тебе объясню. Только крепко запоминай. Крепко!

Матушка объяснила, где найти лаз — к счастью, располагался он недалеко. Растолковала, как открыть потайную дверь изнутри и как её потом открыть снаружи. Ничего сложного. Главное, успеть.

2

Бывший распорядитель вылез из Полуподполья через сдвижную стену у себя в нумере. Его плечи устилала пыль. Грязный, избитый, ободранный — самое то, чтобы явиться в приличное заведение, пусть и с чёрного хода. Родной фонатом обнаружился там, где и был оставлен — на тумбочке перед кроватью. Чемодан зевал распахнутой крышкой в платяном шкафу. Катрион бережно положил аппарат в чемодан и вжикнул молнией.

В этот момент проход за его спиной с шершавым звуком закрылся. Катрион хмыкнул, а потом спустился в зал — и точно камень свалился с его плеч.

В «Zzz» царило ленивое спокойствие. Звенели утомлённые осенью мухи. Октябрьское солнце, которое постепенно приобретало медный отлив, бросало тени от столов в квадраты света на полу. Судя по настенным часам, недавно пробило одиннадцать, и по причине этого в зале скучали всего пятеро посетителей. Двое дули пиво, остальные о чём-то тихо совещались, попивая водку из запотевшего графина.

Замарашка скучала у стойки, хотя корчмарь из своего распивочного угла пытался расшевелить её пустопорожними разговорами. Девушка не обращала на него внимания. Она прислонилась к стене, погружённая в свои мысли — только пальчиком водила по слегка пыльной поверхности.

«Лучше бы взяла тряпку и убралась, — разозлился Катрион. Стоит оставить дело всего на день, и всё начинает трещать по швам!».

Миловидное личико подавальщицы снова было чумазым.

Из кухни не доносилось ни звука.

Желтоглазый крепыш Кайло Минога застыл справа от входной двери. Вообще-то он читал газету, но, поскольку был грамотен весьма условно, занятие явно не доставляло ему удовольствия. Он бы и вовсе не взялся за чтение, если б не твёрдый наказ распорядителя — человека, который принял его на работу — восполнить пробел в образовании. Впрочем, читать-то Минога читал, но ситуацию контролировал. Это Катрион понял по цепким взглядам, которые его протеже то и дело бросал в зал.

При виде распорядителя — живого и здорового, хоть и потрёпанного донельзя — работники корчмы оживились и немедленно сгорели от любопытства, потому что сообщение о казни, которое накануне прокрутили по радио, оказалось невнятным. Из него было неясно, что же на самом деле произошло вчера в полдень на Принципальной площади. Замарашка, Минога, корчмарь и прибежавшая на шум кухарка обступили Катриона и засыпали его вопросами. Посетители с ленивым интересом косились на это странное оживление.

— Что стряслось? Ничего необычного. Повесили меня.

Работники замерли.

— Это ж здоровилы. Они даже казнить по-человечески не способны. Но дело сейчас не во мне. Вам нельзя здесь оставаться — это слишком опасно. Надо уходить.

— Опасно? Что вообще случилось? Только тесто взошло и похлёбка закипела, и уходить? Куда уходить? Зачем?

Катрион вдохнул, досчитал до десяти.

— В Полуподполье, больше некуда. Берите, что может понадобиться. Жду всех через пять минут на этом самом месте.

Спорить никто не стал. Бабы разбежались, охая.

— Уважаемые гости, — гаркнул Катрион на весь зал. — Харчевня закрывается по независящим от нас обстоятельствам. Примите все возможные извинения. Всё, что съели и не успели оплатить — за счёт заведения.

— А когда откроетесь-то? — расстроился посетитель. — А то я хотел девку на ужин пригласить.

— Со временем. Эй, чего рты открыли, пора на выход. Забирайте, что не доели, и вперёд.

Гости распихали по карманам пирожки и куски хлеба, залпом допили алкоголь и покорно покинули помещение. Спасибо, хоть скандал не подняли — видимо, прочитали что-то на лице распорядителя. Катрион приблизился к конторке и нажал на кнопку под столешницей. Входная дверь закрылась. Пустая харчевня, пустая зала — только объедки на столах, да пиво в кружке ещё шипит пеной.

Минога остался на месте, словно ждал объяснений.

— Кайло, ты человек новый, сильно не засветился. Если пойдёшь со мной, это дорога в один конец. Разумнее всего вернуться туда, где жил раньше, и устроиться на новую работу.

Минога не пошевелился.

— Ты слышишь? Меня весь город разыскивает. Всякому, кто просто окажется рядом, проблемы обеспечены. Тому, кто уйдёт со мной в Полуподполье, обратной дороги не будет. Мы все отныне — беглые преступники, пусть среди этого бабья настоящий, официальный преступник только я. Ты же — чистый лист. Уходи, пока не поздно.

Минога сверлил его своими жёлтыми глазами и продолжал молчать.

— Да что с тобой, Кайло? Оглох, что ли? Собирай вещи и выметайся, как будто тебя тут никогда и не было!

Катрион сам не понимал, зачем так старательно выпроваживает упрямца, и злился от его непрошибаемой глупости. Чего он в самом деле так усердствует? В конце концов, в Полуподполье ему понадобится толковый и крепкий помощник. Хотя бы для неизбежного столкновения с треклятым Кротом. И всё равно, раздуваясь от гнева, Катрион продолжал отговаривать Миногу. Но тот, выслушав сбивчивую тираду, умыльнулся, шаркнул ножкой и нагло заявил:

— Пожалуй, я останусь с вами, мастер.

— Мастер? — растерялся Катрион. — С какого боку? В каком это таком ремесле я, по-твоему, мастер?

— В ремесле создавать проблемы. Там, где они давно назрели. А умеете ли вы их решать, хочу посмотреть. Поэтому буду рядом. Вы не против?

Каждый создаёт в своей голове идеальный образ самого себя, а потом привыкает к нему и начинает считать, что такой он и есть на самом деле. Катрион был уверен, что всегда действует в интересах справедливости, на пользу других людей. Это путь одиночества, как ни крути. Поэтому слова Миноги, которые нельзя было расценить иначе, как признание в верности, прозвучали для него приятно. Даже в истерзанном горле запершило. Катрион выдержал паузу, а потом положил руку на плечо своего протеже. Тот ни жестом, ни движением не показал, что это действие его как-то смутило. Он просто ждал, сверля Катриона жёлтыми наглыми глазами.

— Хорошо. Но для начала я бы хотел кое-что уточнить, Минога.

— Мастер, вы не находите, что сейчас для этого не самое удобное время?

— Я быстро. Скажи-ка мне, будь добр, а где ты был вчера, когда меня вешали? На площади я встретил всех, кто меня знал, даже тех, с кем делил каторгу. Крот, Лентай — и те присутствовали. Хеольга и старая хозяйка сделали всё, чтобы меня спасти — сложно такое не разглядеть. Но где в этот день был ты?

— Ох уж эти женщины, — усмехнулся крепыш, — они всегда на виду. Спасают и защищают. Рискуют жизнью напоказ. Но, положа руку на сердце, неужели вы думаете, что две женщины, одна из которых преклонных лет, а вторая никак не может решить, кто она и чего ей нужно, могут организовать такое спасение? В подобных предприятиях нужен человек, который готовит сцену, но сам на ней не появляется. Вы меня поняли, мастер?

— Хм, — ответил Катрион, — ладно, Предки с тобой. Раз так, то я тебе очень обязан. Хотя и непонятно, почему ты подвергал опасности их жизнь, а не свою. Собирайся. Добро пожаловать в команду, но как бы ты об этом тысячу раз потом не пожалел.

— И не подумаю.

Минога прошествовал к каморке под лестницей, где жил после приёма на работу, и почти сразу же вернулся с небольшой сумкой, словно давно уже был готов и теперь только подхватил пожитки.

— Собери женщин и этого, который с выпивкой работает, тоже поторопи. А потом сразу ко мне в нумер, на второй этаж.

Сам Катрион был уже возле окон и занавешивал шторы — так, на всякий случай. Чтобы случайные прохожие не заметили их поспешный исход. На улице меж тем потемнело. Солнце скрылось в серой пелене облаков. Резкие тени в солнечных квадратах на полу померкли. Внимание беглого распорядителя привлекли красно-синие отблески, озарившие пустынную улицу.

«За нами пришли?», — по ложбинке на спине скатилась холодная капля пота.

Оказалось, не за ними. Хотя по дальней стороне проспекта действительно катила полицейская гиротрибуна. На ней стояли двое: констебль с истошной воронкой и растрёпанный доктор Хохотич. Но искали они не Катриона, и не в «Zzz» лежал их путь. Похоже, гиротрибуна просто каталась по городским улицам.

— Госпожа Хеольга Хохотич! — орал констебль в воронку. —Выходите к нам, где бы вы ни были. Выходите немедля!

«Её что, хотят арестовать?», — Катрион рванул было к двери, но остановился на полпути: и что он сделает? Бросится на вооружённого констебля? На здоровилу-то? А смысл? Они не знают, где Хеольга, да и он не знает. Ему известно только то, что девица вместе с Захариэллой, а та, наверное, достаточно осторожна, чтобы не попасться легавым.

Раздались щелчки, шорок, треск, будто кто-то попытался отобрать истошную воронку. Послышалось бормотание, будто человек, завладевший приспособлением, ворчит себе под нос, ещё не понимая, что его слова слышит вся улица:

— …ну не дурак? Кто ж так людей зовёт? Она ж ещё глубже схоронится. Привыкли хамов и душегубов своих пугать, чурбаны деревянные. Никакой тонкой деликатности. Кхе-кхе. Хеольга! Это твой отец, Эмилий Хохотич. Дочь, иди на мой голос. Ты очень нужна городу. Никто тебя ни в чём не обвиняет. Ты не знала, что доверилась преступнику и террористу. Повторяю, ничего не угрожает. Дочь, выходи!

«Я бы не вышел, — мстительно подумал Катрион. — Городу она нужна, как же! А тебе, старому чёрту, выходит, не нужна? Что, горит ваш проклятый эксперимент, в чём бы он там ни заключался? Ну и пусть горит. И вы вместе с ним!».

Настроение улучшилось. Пока лохматый дурак орёт на весь город, Хеольга точно знает, куда выходить нельзя ни в коем случае. Надеюсь, Захариэлла остановит глупую курицу, если та вдруг захочет побежать к папочке, подгоняемая дурацким своим чувством вины. Ну не должна она больше ничего этому проклятому городу. Всё, баста, квиты. А папаша пусть кричит. Чем дольше, тем лучше. В идеале до тех пор, пока они обе — Ззз и Хеольга — не вернутся в Полуподполье.

С этими мыслями Катрион задёрнул шторы. Стало темно, но включать свет он не стал. Вместо этого поднялся по скрипучей лестнице в свою комнату извлёк из чемодана фонатом и нажал на курок. Засветилась зелёная лампочка. Работает, конечно. Что с ним сделается! Затем набрал номер и застыл в позе самоубийцы, который решил застрелиться. Пошли гудки, но к зеркалу он не пошёл. Видеосвязь ему была сейчас без надобности — хватит и голоса. Наконец раздалось далёкое хриплое: «На проводе».

— Наставник, — сказал Катрион, — я, кажется, добился успехов, хоть и не таких, которых хотел. Теперь меня официально обвиняют в теракте. Город как с цепи сорвался. Ваш ученик — нелегал-подпольщик с мишенью на спине, представляете? Наставник, я ведь прошёл экзамен?

Ответом ему было молчание. Катрион почему-то был уверен, что в этот самый момент Вон-и-Гут качает курчавой головой, а его совиные глаза печалятся:

— Нет, сынок. Поднять переполох — это полдела. Теперь ты должен доказать свою невиновность. Официально. Неопровержимо. Город, как он там называется? Джойленд? А, нет — Радостьвилль, должен тебя простить и оправдать. Публично. С покаянием и извинениями. Таким образом ты станешь персоной, чей голос слышен. Персоной, которая способна влиять на большие решения — то есть героем с авторитетом, полученным в результате несправедливого преследования. Именно это нужно нашей лаборатории. А вовсе не бесцельный переполох. Впрочем, как вариант, можно накалить ситуацию до предела.

— Что вы имеете в виду?

— Спровоцировать кризис и резню, вот что я имею в виду. Чтобы город запылал, а его жители поубивали друг друга немножко в братоубийственной сваре. Это тоже для нас приемлемый вариант. Обычно после катастрофы города сговорчивы.

— Наставник… Вы это сейчас серьёзно?

Он даже развернул фонатом экранчиком к себе, чтобы удостовериться, что Вон-и-Гут не смеётся над ним. Тот не улыбался, только сверлил ученика пристальным взглядом из-под нахмуренных бровей.

— Бакалавр нашей лаборатории должен уметь довести дело до конца, чего бы это ему ни стоило. Из любого расклада, даже самого мрачного, нужно уметь извлекать выгоду. Удачи, сынок. Надеюсь, урок пойдёт тебе на пользу.

Наставник, как всегда внезапно, завершил вызов.

Катрион стоял с фонатомом в руке и улыбался. Вон-и-Гут любит яркие эффекты и театральную позу, так что относиться серьёзно к его словам про катастрофу и резню не стоит. Конечно же, он не имел в виду уничтожение Радостьвилля. Главная мысль, которую следовало намотать на ус, заключалась в том, что он должен реабилитироваться в глазах города, то есть убедительно доказать ему свою невиновность — и это вполне совпадало с его собственными планами. Он всё равно не смог бы сейчас вернуться. Начать с того, что в лабораторию без принятого экзамена его попросту не пустят. К тому же, здесь у него были Хеольга и Захариэлла, Замарашка и Кайло, а также немало других новых и важных людей.

Катрион вдруг вспомнил свой родной бункер — его математическую правильность, строгость и обусловленность. Вспомнил корректных обитателей, которые ни за что не позволили бы себе не только вторгнуться в личное пространство, а фамильярность, панибратство и сальные шутки — и вовсе были за пределами возможного. Никто из них не похлопает тебя по плечу. Не выручит в беде. Не спасёт твою жизнь, поставив на кон собственную. По сути, чтобы вернуться и стать полноценным членом фриланс-лаборатории, нужно вытравить из себя всё живое. Сдать экзамен, который отделит тебя от милых человеческих слабостей. Но теперь он знал, что эти слабости порой сильнее любой грубой силы.

Чтобы стать своим в родном доме, ему было нужно отправиться во внешний мир, к бесчувственным здоровилам — и там убить свои чувства, данные по праву рождения. Нужно втереться в доверие к чужим людям, чтобы по итогам сложной и запутанной многоходовки победить на выгодных для лаборатории условиях. Поставить на уши город, гильдию или просто знатных и богатых людей, чтобы отмежеваться от простого и человеческого. Понять, что нет и не будет никакого другого дома, кроме бункера, в котором ты провёл большую часть жизни, и проведёшь оставшуюся. Потому что весь окружающий мир делится на заказчиков, то есть источник денег, и остальную массу, в которой нет людей, а есть всего лишь статистические единицы.

Когда-то такой взгляд на вещи казался Катриону логичным и мудрым, хотя и высокомерным. А сейчас?

«Кажется, я осквернился», — подумал путешественник. Он попытался вспомнить молчаливую красавицу Дийану, любовь всей юности, которая незадолго до его отбытия, кажется, начала оказывать ему знаки внимания. Её хрупкую холодную красоту, к которой ни прибавить, ни убавить. Точно живая скульптура — непогрешивая и совершенная.

«Дерево она самое натуральное, — в его голове вдруг прорезался голос грубияна Монтия. — Не баба, а предмет. Жизни в ней никакой, только поза. На кой ляд тебе такая сдалась?».

«Старший дело говорит, — поддакнул обычно задумчивый Пэкс. — Женщина должна пульсировать и струиться. Чтобы, значит, обволакивала и согревала. И была неожиданной, порывистой, страстной. Дийана эта тебе не нужна!».

«Стату́я! — залился смехом воображаемый Игги. — Ты хотя бы её титьки видел? Зуб даю, не показывала. Только вздыхала и призывно смотрела, да? “Хрупкая и холодная красота”, вот умора! Брателла, давай я тебя лучше в бордель свожу».

Катрион помотал головой — что за чушь! Конечно, он любит Дийану. Не всем же девушкам быть непосредственными и непредсказуемыми. Естественно, инженерит К-3 когда-нибудь вернётся в бункер — его ни для чего другого в жизни не готовили. Вот завершит свои дела в этом городе — так, чтобы на белом коне да в сияющих доспехах — и вернётся. Но не таким, каким его там ждут. Катрион вернётся с реформами, окрылённый новым знанием о мире. В конце концов, любое сообщество должно меняться — и он изменит своё. Добавит лучшие черты внешнего мира, сохранив привычные, разумные и эффективные устои, к которым привык с детства.

Но для начала нужно разобраться с Радостьвиллем.

Он снова выглянул в окно. На улице дрались двое здоровил. Они пытались сорвать друг у друга с руки саксы, не понимая, что раз попытки эти обоюдные, то и вещества в ампулах не осталось у обоих. Чуть ближе к гостинице ещё один здоровила бился головой о стену, а рядом на тротуаре валялся его сорванный с руки бесполезный сакс.

Ну и поделом!

Чем хуже здоровилам, тем лучше нормальным людям. Невыросликам. Он решительно задёрнул шторы.

— Быстрее, быстрее, разве не слышали, мастер торопится, — громыхал Минога, и в его голосе слышалось самодовольство.

Ступеньки отозвались дробным топотом, и перед распорядителем предстали все работники «Zzz»: горничная, кухарка, два поварёнка, замарашка, которая и подавальщица и горничная, целовальник, да Минога, который и притолкал их сюда. Физиономии в красных пятнах, тяжёлое сбивчивое дыхание, пятна пота подмышками — только Минога свеж и бодр. Работники сжимали в руках сумки, мешки и баулы. Почему-то Катрион был уверен, что кухня выгребла все съестные запасы, а корчмарь — всё горячительное до последней бутылки. Замарашка тащила чемоданище с золотистым оттиском змеи вокруг чаши — аптечку, а горничная приволокла высоченную стопку какого-то белья.

— Представляете, мастер, еле собрал в кучу этих дуралеев.

— По голове-то бить зачем? — хныкнул целовальник.

— И по заднице, — добавила горничная.

— Да вы б иначе до вечера не собрались. Тебе, балбес, всё равно голова не нужна, ты ей сроду не пользовался. Что же касается задницы… Задница хорошая, не куксись.

Катрион молча снял ботинок и вытащил нож из потайной ниши в подошве. Потом обулся, нырнул под кровать, отклячив зад. Было темно, однако паркетную плашку, которая самую малость возвышалась над остальными, администратор нащупал быстро — он отлично помнил подробные хозяйкины инструкции.

Поддел лезвием, и крышка со стуком упала в стороне. Под ней обнаружилось маленькое углубление, а в ней несерьёзный рычажок — смех да и только, а не рычажок.

Однако весьма действенный. Стенная панель, которая с первой ночи в «Zzz» показалась Катриону подозрительной, потому что звучала иначе, сдвинулась с шершавым звуком и открыла проход — от пола до потолка и шириной примерно метр. Комнатный воздух устремился в Полуподполье, только пылинки заплясали в лучах электрического света. Катрион вернул паркетную плашку на место и вылез из-под кровати.

— Чего раззявились? — гаркнул Минога, толкая подопечных к проходу. — Никогда тайного хода не видели? Да, в Полуподполье можно попасть не только из ваших сундуков. Шагом марш в дыру. Давай-давай-давай, шеренгой по одному!

— Ты, случаем, не служил? — поинтересовался Катрион, но его подчинённый только загадочно хмыкнул.

Наконец персонал скрылся в проходе, и Кайло, который уже стоял в проёме, изобразил характерный жест: дескать, мастер, вас тоже касается, прошу на выход.

В этот момент ровный верхний свет вдруг вспыхнул как магниевая вспышка, и все лампочки в люстре взорвались. В комнате немедленно воцарился сумрак, а плита прохода начала закрываться, причём значительно быстрее, чем до этого открывалась. Скорее всего, сработал генератор, который был подключён как раз для таких экстренных случаев — чтобы закрыть проход и сохранить тайну.

— Ну же! — заорал Минога.

Катрион распахнул шкаф и схватил свой дорожный чемодан — оставлять фонатом врагам он точно не собирался. Всё остальное тоже пригодится. Только вот молния была закрыта не до конца, и чемодан немедленно лопнул по застёжке, явил миру потроха, и все вещи рассыпались по комнате. С грохотом приземлился на паркет и драгоценный фонатом.

— Да быстрей же, мастер! — крикнул Минога. Он растопырился в проёме, пытаясь остановить или хотя бы замедлить движение плиты. Это было так же бесполезно, как пытаться поднять бронзовый памятник.

— Бросайте всё, живо сюда!

Катрион подхватил с пола фонатом, чёрт с ним с остальным барахлом, и метнулся к проходу, вот только не оставалось уже почти никакого прохода, а только всё сужающаяся щель. Он понял, что уже никак не успевает, но не успел порадоваться, что в спасительной тьме скрылся весь персонал, потому что чёртов Минога как-то изогнулся, напрягся, затрещал и втиснулся в комнату обратно. Щель исчезла, проход закрылся.

Перед сплошной стеной стоял Минога — весь в извёстке, с содранными пуговицами и стёсанными руками, но довольный.

— Ну и какого Предка ты вернулся? — устало спросил Катрион.

— Вы ж сами говорили, я чистый лист. Чем я рискую-то? К тому же, вдвоём пропадать не так скучно. Мы в интересном положении, мастер, я правильно понял?

В этот момент за окнами раздался переливающийся вой сирены.

3

Они выглядывали сквозь просвет задёрнутых штор: Катрион у правого окна, Кайло — у левого.

— Требуха Предков, — выругался бывший шахтёр. — Они тут все что ли собрались? Ради нас?

Здоровил — ни того, что блевал в решётку, ни тех, что дрались за пустые саксы — на улице уже не было. Зато перекрёсток перед домом заполонили гиротрибуны, которые переливались красно-синим. Сполохи расцвечивали серую плоть города. Небо было затянуто свинцовой мглой, будто не разгар дня был сейчас снаружи, а его прогоревший пепел.

— Десятка два, не меньше, — снова подал голос Минога. В голосе его звучал неуместный азарт. — Что будем делать?

— Уж точно не торчать на виду. Сбегай вниз, посмотри входную дверь — вдруг открылась после того, как вырубилось электричество. А я пока позвоню.

По лестнице прогрохотали башмаки. Катрион накрутил «9844» на наборном диске фонатома и прижал дуло к виску. Пошли гудки.

«Да чёрт возьми! Что ж она никогда трубку сразу не берёт!».

— Алло! Кто это? Кварц, ты уже вернулся, что ли?

— Матушка, это я, Катрион. Все вышли, кроме нас с Миногой. Это который вышибала.

— Куда вышли? Откуда? Ты о чём, мальчик мой?

— Из вашей гостиницы. Мы с Миногой не успели. Здесь свет вырубился, и ход закрылся.

— Предки! Опять Кварц заигрался в свои игрушки. Сколько я ему говорила — перестань перегружать сеть!

— Нам-то что делать? Тут, похоже, вся городская полиция собралась.

Трубка на секунду замолчала.

— Я, конечно, в этом не разбираюсь. Но, скорее всего, был просто скачок напряжения. Наверное, пробки вылетели. Нужно перещёлкнуть рубильник. На щитке. И ход откроется.

— А где этот рубильник?

— Дверь стоит как влитая, — доложил Минога. От бега он совершенно не запыхался.

— Захариэлла Заде Здомпшир, — прогремел снаружи голос Мульченштайна, усиленный мегафоном.

— Матушка, где этот ваш Предков рубильник?

— Я… я забыла…

— … немедленно откройте дверь. По нашим данным, в гостинице скрывается опасный преступник, виновный в теракте, и беглец от правосудия. То есть это один и тот же человек. Предки! Ну, вы меня поняли.

— Да и к тебе у нас куча вопросов, чортова старуха, — прозвучал другой, раздражённый голос, в котором Катрион узнал Кардио Грами.

— Матушка, вы здесь?

— Погоди, мальчик. Не мешай. Пранна, ты не помнишь, где у меня в гостинице рубильник? Ну, которым всё включается…

— Сами найдём, — сказал Минога и, не дожидаясь Катриона, снова загрохотал вниз по ступенькам. Тот побежал следом, не отрывая фонатом от уха.

— Как он хоть выглядит-то? — взмолился он в трубку.

— Захариэлла Заде Здомпшир. Немедленно откройте дверь!

— Ой, мальчик мой. Ну, как выглядит гальванический щиток… Как и любая техника — непонятно он выглядит.

Внизу бывший шахтёр немедленно кинулся к веранде-конторке, любимому месту хозяйки, и зашарил внутри. Полетели какие-то бумаги, звякнула опрокинутая на пол касса, захрустели ящики стола, выдвигаемые без всякого почтения.

Катрион устремился к распивочной стойке — а почему бы и не там? Он обшарил все поверхности — и сверху, и снизу, под стойкой. Заглянул на все полки, начисто вычищенные от спиртного — ничего!

— Пусто! — крикнул Минога и принялся обшаривать столбы-колонны и шерстить обеденный зал.

— Вы не оставляете нам выбора, госпожа Здомпшир! Неужели хотите, чтобы мы запустили эвакуационный протокол?

Термин Катриону совершенно не понравился. Похоже, осады не будет. Будет извлечение. Он ринулся на кухню, сопровождаемый сопением матушки Ззз в трубке. Белые кафельные стены были девственно чисты. Яростно хлопая дверцами, он обнажил нутро всех ящиков. Слава Предкам, что посуды нет — легче искать. Действительно, жадная кухарка с поварятами всё вынесли. В ящике тоже ничего.

— Я какой-то идиот, — застонал Катрион. — Где я шарю? Ну, кто прячет электрический щиток в посудный ящик?

Тем не менее он заглянул даже в холодные кратеры духовок и в морозную пещеру атомного ледника. Там лежали только три частично разделанные туши поросят — единственное, что не унесли с собой жадные повара. Видимо, просто рук не хватило.

— Катрион, мальчик, ты ещё здесь? Давай хотя бы методом исключения… В конторке у меня этого щитка точно нет. Помню, ходить приходилось куда-то…

«И ты не могла это раньше сказать?» — разъярился распорядитель.

— В зале чисто!

— Последнее предупреждение! Ещё полминуты, и мы запускаем эвакуационный протокол!

«Что это вообще за протокол такой?».

— Чего миндальничаете, шеф, — крикнул Кардио, снова забыв убрать мегафон от рта. — Разве не понимаете, что Предкова старуха в этом грязном деле по уши замешана! Ну, увидим пару голых карлиц в лучшем-то случае. На что там смотреть? Запускайте уже протокол.

Видимо, Мульченштайн что-то ответил своему ретивому заместителю, потому что осязаемая волна злости докатилась аж до Катриона, отделённого от полиции двумя стенами.

— И насчёт зала не припомню… — бормотала Захариэлла.

Кухня, похоже, тоже отпадала. И тут администратора, который ругал сейчас себя последними словами за то, что в своё время досконально не изучил гостиничное электрохозяйство, осенило.

— Ну, не на кухне же, — пробормотала Ззз.

— Матушка! Где ваша жилая комната?

— Вонючий зад Предков, — ругался Минога, — Ну куда эта старая дура запрятала щиток?

— Точно! — ахнула Захариэлла. — Мальчик, ты гений. Он же у меня в комнате. За голым парнишкой с ружьём. Ладно, перезвони потом. И побыстрее там.

— За каким таким парнишкой? Что значит эвакуационный протокол? — заорал Катрион, но пожилая леди (чортова старуха!) уже повесила трубку.

С фонатомом подмышкой он кинулся в обеденный зал, чтобы оттуда по лестнице влететь на второй, жилой этаж. Кайло Минога всё правильно понял, потому что без единого слова устремился за своим мастером. Только топот разносился по пустому заведению, где на столах заветривались остатки брошенной пищи, полки бара сияли пустотой, и всё это тонуло в сумраке. В последнем сумраке заведения.

Через минуту дом дрогнул.

4

Они стояли на втором этаже в комнате хозяйки — маленькой, с немыслимо старой, но по-старушечьи чистенькой мебелью.

До того, как дом треснул, Катрион успел бросить взгляд на Миногу, который сжимал в руке откуда-то взявшуюся канистру. Латунная ёмкость при каждом движении утробно булькала.

— Я тут прикинул, мастер… Раз есть генератор, значит и горючка должна быть. Вряд ли на штуку, которую включают раз в год, будут тратить атомическую батарейку. Это я про резервную линию. И оказался прав. Метнулся в кладовку — и вот.

— А какого чорта ты вообще бегал за канистрой?

— Дороги назад у нас ведь больше не будет, я верно понял?

Катрион кивнул.

— Полиция как вломится, сразу начнёт искать улики…

И снова утвердительный кивок.

— Так давайте устроим легавым горячий приём, мастер, — ухмыльнулся Минога. А заодно подчистим за собой.

— Это не моё заведение. Не мне решать.

— Боюсь, после всего, что случилось, это уже ничьё заведение. Так зачем его оставлять непонятно кому?

И не дождавшись ответа, Минога (своенравная сволочь!) убежал, на ходу свинчивая крышку с канистры. Внизу послышался плеск разливаемой жидкости. И в этот момент дом дрогнул.

Администратор обернулся на звук. Но времени удивляться не было. Гораздо больше его интересовало, что имела в виду хозяйка под «парнишкой с ружьём». В углу, у самой двери его ждала разгадка. Это оказалась картина, на которой действительно был изображён мальчишка — почему-то голый. Неприятный костлявый паренёк стоял к зрителю спиной. В левой руке он держал ружьё, а в правой сжимал древко кумачового флага. За дурацкой картиной обнаружилась дверца, а внутри — понурившиеся носы переключателей. Катрион перещёлкнул их вверх, потом рубанул торцом ладони главный рубильник, люстра вспыхнула, и комната озарилась.

— Минога, — закричал он, — Хватит плескаться, дуй наверх. Мы уходим.

— Секундочку, мастер!

Раздался тихий металлический скрежет и сразу вслед за ним — хлопок. Это новорождённое пламя сделало первый судорожный выдох.

Катриону вдруг всё вокруг показалось живым: и скрипнувший в удивлении дом, и четырехлапый стол, который будто бы подобрался, чтобы ускакать, спасаясь бегством, и даже шторы, которые затрепетали, будто старались улететь.

Внизу затрещало. Это пламя на первом этаже набросилось на деревянную обстановку, и та заорала в деревянном ужасе.

В комнату влетел совершенно счастливый Минога с закопчённым лицом и уже без канистры.

— Хорошо уходим, ярко!

Они вбежали, тяжело дыша, в комнату администратора, в его комнату, и Катрион замер на полушаге. Дом разламывался на глазах.

Фасадная стена медленно, очень медленно, но совершенно неотвратимо открывалась наружу.

«Так вот что это за эвакуационный протокол!» — понял путешественник.

Пламя на первом этаже восхищённо ухнуло, вдохнуло полной грудью уличный кислород, и с рёвом понеслось по лестнице на второй этаж — по деревянной лестнице и уложенному на ней ковру.

В растущую щель постепенно заглядывала улица. Катрион похолодел. Если стена успеет открыться достаточно, чтобы обеспечить легавым обзор в комнату, они обнаружат открытый проход. И тогда Полуподполью конец. Полиция не отступит, пока не вскроет тайное убежище, как сардинницу, не вломится в него!

Нет, тогда конец всем невыросликам. Полуподполья здоровилы им не простят. И так город замер в полушаге от гражданской войны, а это повод к её началу, лучше которого и не придумаешь! К счастью, комната Катриона была не с той стороны фасада, которая открывалась, а со стороны, если можно так выразиться, его петель. Так что потроха свои она обнажит в последнюю очередь. Но сколько ещё у них времени? Полминуты? Вряд ли больше.

— Что там у вас за чортовщина? — крикнул в мегафон Мульченштайн. — Пожар?

Яростный голос Кардио, тоже в мегафоне, приблизился. Раздался стук дубинки по стёклам первого этажа:

— Эта коварная мразь уничтожает улики!

— Идиот! Они ж там все сгорят.

— Да и Предок с ними! Мерзавцы сожгут улики. Вот что важно!

Дубинка забарабанила по стёклам, но, видимо, непростые они были, эти стёкла, потому что не разбились даже под яростными ударами здоровилы. Окно выдержало.

— Кайло! — крикнул Катрион. Щель открывающегося фасада становилась всё больше. Теперь при большом желании в неё можно было протиснуться. — Волоки мою кровать и ставь стоймя в левом углу.

Тот непонимающе уставился на мастера-распорядителя.

— Перекрой им вид, идиот. Они не должны понять, куда мы сбежим. А я пока открою проход.

Бывший шахтёр метнулся к кровати и, обняв её как любовницу, поставил на попа. А потом просто понёс к ширящейся щели. Вот это сила, поразился Катрион, бросаясь к освободившемуся прямоугольнику, туда, где таилась фальшивая паркетная плашка.

Внизу ревело пламя. Дышать становилось всё тяжелее. Дым резал глаза и драл носоглотку. Катрион снова поддел деревянный прямоугольник и дёрнул за рычаг. Только бы потайная дверь открылась! Только бы скачок напряжения и пожар не испортили механизм!

Тайная плита начала сдвигаться с шершавым звуком. Катрион обернулся — кровать пока что надёжно закрывала констеблям вид на комнату.

— Эй, придурки! — кричал Минога, высунувшись из-за препятствия наружу. — Бычий хрен вам, а не мастер! Шиш, а не госпожа Ззз!

— Ты что творишь, идиот! — ошалел администратор. — Что ты творишь?

Он был готов к тому, что сейчас прогремят выстрелы, и полоумный мёртвый Минога рухнет вниз, прямо на оцеплённую улицу. К счастью, констебли то ли упустили удобный момент, то ли собирались взять всех живьём. Пальбы не последовало.

Минога и сам понял, что спорол чушь, зарвался и не просто себя подверг ненужному риску, но и общую безопасность поставил под удар. И вот он уже с виноватым видом пересекает комнату.

— Живо в проход! Я с тобой потом разберусь, — внутри Катриона клокотала ярость, причём по большей части на самого себя, пока он возвращал паркетную плашку на место и собирал своё барахло.

Чёртов кукольный домик! Эти скоты здоровилы даже здесь оставили за собой последнее слово. Прячьтесь, коротышки, задёргивайте шторы, лелейте тайны, но, когда действительно припрёт, мы вскроем ваше жильё как консервную банку и доберёмся до вас! И вот щель всё больше, всё шире. Теперь кровать можно было просто вытолкнуть наружу пинком.

Расплёскивая последнее дыхание, он дёрнул рычаг, запускающий движение тайной панели, и в этот момент услышал сирены — к пылающему дому спешил пожарный расчёт.

«Наверняка и вездесущая Пикси уже здесь», — ни к селу, ни к городу мелькнуло в его голове.

В темноте лязгнуло что-то металлическое — и лицо Кайло, всё ещё виноватое, озарилось неверным отсветом. Это расцвела огоньком его зажигалка. Успел, желтоглазый.

Потные, воняющие гарью, они миновали коридор, отделяющий Полуподполье от внешнего мира, и вышли к большому вентиляционному отверстию.

— Судя по запаху, гостиницы у меня уже нет, — хрипло констатировала Захариэлла. Они встретили администратора и вышибалу втроём: старейшина, Хеольга и Кварц в своем компактном варианте — на длинных паучьих ногах. Плюс за спинами пряталась Замарашка с большим бумажным пакетом в руках.

— Мелкий ублюдок! — в сердцах сплюнул Кварц и убежал рысью, оставив после себя эхо стальных паучих лап.

— Будем надеяться, они поверят, что тебя больше нет. Вряд ли это надолго — тел на этом пепелище при всём желании не найти. Могли бы хоть поросячьи туши по комнатам распластать. Из ледника.

— А я и распластал, — улыбнулся во все зубы Минога.

— Катрион, ты всё-таки вернулся!

Бывший К. мгновенно взлетел ввысь и хрустнул в объятьях, потому что Хеольга была очень рада его видеть без всяких придирок.

— Мы для тебя кое-что приготовили, — сказала девушка, осторожно поставив его на пол. — Талит, давай.

Замарашка выступила вперёд. О её лицо можно было прикуривать сигару — таким оно было красным от волнения. Она протянула Катриону пакет.

— Мы подумали, тебе пора переодеться, — сказала Хеольга. — Ну, то есть матушка так решила. Говорит, не к лицу ей распорядитель, похожий на оборванца. Я как-то забегалась, внимания не обратила… Прости.

И шуршащего пакета появился появился матово-чёрный плащ, или скорее длинный тренч. Удивлённый Катрион развернул скрипящую груду. Это была потрясающая вещь: сделанная из толстой, но мягкой кожи, она пахла уверенностью и силой. Вместо пуговиц двубортный тренч имел вертикальный ряд ремней в прямоугольных пряжках. Глухой воротник придавал одеянию строгий и немного клерикальный вид.

На правом боку прямо к тренчу была пришита кобура — как раз под Катрионовский эксклюзивный фонатом. С правого плеча сходила накладка, доходившая до груди. Она была набита чем-то плотным.

— Это отлётная кокетка, — объяснила Замарашка и покраснела.

«Чтобы прицеливаться, упирать приклад, — понял Катрион, — Дополнительная защита от отдачи. Но зачем? У меня и оружия-то нет».

Он посмотрел на дарителей. Хеольга довольно улыбалась. Пунцовая Замарашка потупилась, стараясь ни с кем не встретиться взглядом. При этом, как ни странно, у неё был удивительно гордый вид. А вот Ззз эта сцена, похоже, тяготила. Пожилая леди словно не могла дождаться, пока всё закончится.

С изнаночной стороны плаща обнаружилась плотная подкладка с кучей карманов на застёжках — очень практично и мудро, Катрион оценил. Теперь на улице точно не замёрзнешь. Но главное — в этих карманах можно разместить чуть ли не половину его дорожного чемодана.

— Это мне? Зачем?

— Зима близко, — подмигнула Хеольга. — Наденешь?

Он медленно и с достоинством облачился в тренч. Во внутренний правый карман как раз поместился том «Былого и дум», тот самый, с застрявшей пулей, что спас его во время погони. «Специально что ли подгоняли?», — подумал Катрион, перекладывая драгоценность. А вслух сказал:

— Это было совершенно излишне. Но… спасибо.

— Ой, забыли! — вдруг пропищала Замарашка. — Я сейчас.

Через минуту, наполненную торжественным молчанием, пока Катрион поглаживал и расправлял на себе обновку, вернулась совершенно запыхавшаяся девушка. Под мышкой она несла зеркало, а в правой руке держала его старую шляпу с тем самым писательским ювелирным пером, конфликт вокруг которого породил снежный ком проблем Катриона.

Он улыбнулся, надевая любимый головной убор и поправляя его нужным образом. Потёртая, местами засаленная, но такая родная, шляпа сидела как влитая.

— Спасибо, друзья. Где же я её потерял?

— При взрыве, — ответила Захариэлла, — некоторые из наших работают на фабрике. Видимо, нашли, когда разбирали завалы. А потом я увидела, как один молодчик расхаживал по Полуподполью в шляпе, которая ему не по стати. Дураку было понятно, украл где-то. После короткого разговора по душам он признался в мимолётной слабости и преисполнился желанием вернуть головной убор законному владельцу.

Законный владелец посмотрел в зеркало и увиденным остался доволен: от прежнего К. остались только разноцветные глаза на жёстком лице с острыми бакенбардами. В остальном… В остальном это был совершенно новый человек — поджарый, мужественный, стройный и до неприличия стильный. Такому просто не к лицу сомневаться, испытывать страх или оглядываться на авторитеты. Он подмигнул отражению и сдвинул шляпу на лицо.

— Меня Рена зовут, — прошептала Замарашка и покраснела ещё больше. Хеольга покосилась на неё с неодобрением.

— Добро пожаловать в Полуподполье, поджигатели, — проскрипела Захариэлла Заде Здомпшир. — Пойдёмте, что ли, поедим да подумаем, как жить дальше.

Глава пятнадцатая, в которой становится ясным, насколько всё плохо

1

Дом бургомистра Амик'о'Шона (того самого улыбчивого толстяка с бакенбардами, который с удовольствием казнил К.) был не то чтобы помпезным — всего два этажа, пусть и возведённые, как говорится, на все деньги. Но всё же не за́мок, не дворец и даже не усадьба плантатора. Этот дом всем своим видом говорил: смотрите, радостьвильцы, ваш городской голова скромен, он такой же, как вы… Ну, почти. Вот только дом этот был отдельно стоящим зданием, что для Радостьвилля — редкость и показатель особого статуса. Вдобавок располагался он внутри огороженной территории, поэтому через Полуподполье Игги никак в него пробраться не мог.

Скромные два этажа были всего лишь верхушкой айсберга — Игги знал это точно, потому что детальный чертёж распирал внутренний карман его маскхалата). Внизу, под землёй, прятались ещё три этажа, о которых в городе знали единицы. Особняк-полубункер сторожили, как банковское хранилище. Как фортецию. Он и создан был по всем канонам средневекового замка — для длительной осады.

Река, которая обнимала Радостьвилль с севера, на востоке делала особенно бесстыжий извив и откусывала у города небольшой кусочек. На полуостров вела железная многоножка единственного моста. На этом неприступном клочке суши располагался особняк бургомистра и жилища других радостьвилльских нобилей.

Игги поёжился и попытался убедить себя, что дело исключительно в промозглом вечернем ветре. От Крота на сегодняшнюю встречу в этом укреплённом здании уже был приглашён человек. Проникнуть в дом бургомистра Игги собирался по собственной инициативе и прекрасно понимал, что с ним сделают, попадись он охране, поэтому маленькому мошеннику кровь из носу нужно было остаться незамеченным.

Охранные пикеты констеблей начинались прямо у моста, поэтому пришлись идти снизу. Для начала Игги, забравшись на насыпь под переправой, выстрелил из гарпунчика тонким тросом. Якорёк зацепился за опоры на противоположном берегу. Другой конец троса он закрепил со своей стороны. Подёргав верёвку, довольно хмыкнул, потом надел грубые кожаные перчатки, чтобы не ожечь руки — в вопросах тихушной безопасности он был очень дисциплинированным невыросликом — и пока здоровилы наверху ковырялись в носу, болтали и плевали в воду, юркий Боуп полз снизу по тросу, перебирая руками-ногами.

Промозглый ветер, гуляющий в городе, у воды сделался ещё неприятнее. Он так и норовил просочиться под одежду, а то и вовсе стряхнуть Игги резким порывом в чёрную воду, что в его планы никак не входило.

Перебравшись на берег нобилей, верёвку он развязывать не стал — ему ещё назад возвращаться. Если повезёт.

Ныряя из куста в куст в своём бесформенном балахоне, похожем на кучу мусора, Игги вскоре очутился перед кованым забором. Внутри был разбит сад с рядами квадратно стриженных кустов — беззвучный крик геометрически обузданной природы. От ворот к особняку вела извилистая мощёная дорожка, освещённая фонарями, по которой сейчас шли двое: длинный массивный субъект в двугорбой шляпе и чёрном плаще до земли да ветхий старичок с лысой макушкой, который в своём пальто напоминал нестрашное пугало. Естественно, оба были здоровилами. Старичок втянул голову в высоко поднятый воротник, потому что октембрий дул напропалую: пронзительно и нещадно. Субъект в плаще поддерживал ветхого компаньона под руку, что было мерой не напрасной, потому что тот горбился и еле ноги волочил.

Игги был уже внутри поместья, миновав забор по загодя прорытому в самом незаметном месте периметра подкопу, и сейчас старался не упустить этих двух гостей-здоровил. Они случились как нельзя кстати, и у маленького мошенника немедленно созрел план — как всегда, авантюрный, но очень увлекательный. Беззвучно скользя через лабиринт кустов, он приблизился к главному входу. Над козырьком жужжала, вертя рылом, зоркая обскура, а по обе стороны двери застыли два здоровилы-охранника. К счастью, листва на кустах ещё не полностью облетела, и в камуфляжном балахоне он был практически незаметен.

Игги полз, шурша не более чем опавшие листья, гонимые ветром, и наконец над ним нависла стена с окнами-витражами. Снизу дом напоминал сову в шлеме, раскинувшую крылья двускатных крыш. Гранёная центральная часть выдавалась вперёд. Особняк изгибался гранями и поверхностями, распушался архитектурными излишествами и выглядел как лебединая песнь амбициозного архитектора.

Сейчас от входа Игги отделяли только кусты по обе стороны главной дорожки. Гости уже приближалась, и всё внимание охранников было приковано к ним. Оставалась зоркая обскура — к счастью, единственная.

Игги достал из-за пазухи стальную рогатку, покрашенную в матовый чёрный, чтобы не бликовала, а из кармана — белёсый склизский ком.

Свистнула резинка, и плюха полетела прямо в линзу. Игги чуть инфаркт не хватил, когда от летящей плюхи на плечо одного из охранников упали несколько капель. Но, к счастью, мордоворот ничего не заметил. А если бы и заметил — ну, птичка покакала. Неприятно, но случается.

Так или иначе, в следующий момент зоркая обскура ослепла.

Игги знал, что за изображением с этой технической новинки следят постольку-поскольку — попробуйте уставиться в перевёрнутую картинку, надолго ли вас хватит?

Теперь нужно было действовать фи-ли-грам-но, как Игги любил. Старичок со спутником уже миновали место его засады. Невырослик протиснулся через кусты на главную дорожку, не хрустнув ни единой веточкой, и теперь крался за здоровилой в длинном плаще так, чтобы не попадаться на глаза охране у входа.

Далее последовал беззвучный рывок и нежное проникновение под полы плаща. Это был высший пилотаж — нужно было, во-первых, двигаться в ногу со здоровилой, почти вплотную к нему — чтобы не оттопыривать плащ сзади, но при этом умудриться избежать малейшего прикосновения к шагающему субъекту в полной темноте. Вертлявый Игги не был бы собой, если б не справился. Вдобавок он, конечно же, не смог удержаться от соблазна, весьма, заметим, рискованного, и уже через несколько секунд здоровильский бумажник исчез в складках его балахона. Под плащом было душно, зато тепло.

— Господин Дреддон, — донеслось снаружи. — И его ассистент.

— Да, вы есть в списке. Извините, но я должен вас осмотреть.

«Почему бургомистр не ставит на охрану констеблей? — удивился Игги, а потом сам же себе и ответил. — Потому что чем меньше свидетелей с официальным статусом, тем лучше».

— Сынок, а ты, случаем, не Матвейциха сын? — вдруг промямлил старичок-гость. — Я тебя раньше не видел, но уж больно лицо знакомое.

— Нет, мастер Дреддон. Но я хорошо его знаю. Он друг нашей семьи. Правда, он умер в позапрошлом году.

— Ну, передавай ему привет. А ты, мальчик, — обратился судья Дреддон ко второму мордовороту, — не ты ли на Рождество пятьдесят девятого пел псалом на открытом уроке в воскресной школе? Кажется, этот, м-м-м: «Блажен, в совет кто нечестивых нейдёт, на грешных путь не стал и на седалище кичливых губителей не восседал…»[1]. Помнится, Тодорро рыдал от умиления.

Мордоворот мялся, отворачивался и молил, чтобы старый пень отвлёкся на что-нибудь другое. Стыдоба-то какая! И как только запомнил, ведь двадцать лет прошло! О чудачествах старого судьи в городке ходили легенды, и никто не горел желанием обратить на себя внимание полудохлого маразматика.

Поэтому досмотр так и не состоялся — к вящей выгоде Боупа. Охранники распахнули дверь и отошли в сторону, лишь бы старый прилипала уже, наконец, отвязался, и двое, которых на самом деле было трое, вошли в особняк.

Игги очень осторожно выветрился из-под здоровильского плаща и скрылся за углом. Его никто не заметил.

Он знал, что приглашённых ждёт ещё один пост охраны перед спуском в подземные владения бургомистра Ермана Амик о`Шона, и эту вторую препону ему так просто не пройти. Там вообще какие-то големы дежурят — ни чувства юмора, ни человеческого понимания. Но у тихушника на любой случай был готов отдельный план — тем он и жил.

Коридор был широкий, с десятками дверей. Почти у каждой стояла драпированная тумба с какой-нибудь вазой или элементом доспеха на подставке. Так он и двигался: скроется под одной тумбой, осмотрится и ныряет под ближайшую. То и дело по коридору пробегали торопливые слуги. К счастью, они не глазели по сторонам, поэтому незваному гостю удавалось сохранить не-ког-ни-то. На стенах были подвешены золотые клетки, в которых щебетали райские птицы, невольные сообщники Игги в делах маскировки. Освещение тоже было мягким — с тенями, в которых так удобно прятаться.

Целью Боупа была кухня.

Она оказалась не то что огромной, а почти необъятной. По идеально чистой чёрно-белой плитке сновали десятки поварят. У пышущих плит толстые белоснежные сушефы ворошили шумовками содержимое шкворчавших сковородок и что-то кидали в кастрюли, огромные настолько, что в каждой можно было сварить парочку таких, как Игги. Было душно, жарко, но ароматы стряпни пьянили и кружили голову. Для вечно голодного Игги это была настоящая пытка.

Он сглотнул и ещё плотнее запахнулся в свой бесформенный балахон. Эта странная мешанина неопределённого цвета, состоявшая из складок, верёвочек и обрезков, была настоящей находкой для тихушника — Игги долго её шил своими руками. Она приодилась к месту в любой обстановке. Сейчас, например, балахон смахивал на кучу тряпья. Впрочем, грязным тряпкам на кухне не место, и поэтому осторожности Игги не терял. Он замирал где-нибудь у корзины с овощами, посудного шкафа или помойного ведра, прячась в тени, просчитывал хаотические маршруты поварят — и в нужный момент молниеносно перемещался к новому укрытию. Цель — кафельная колонна с серым стальным люком — всё приближалась.

— Ральфин, аперитив на минус третий. Быстро. Блюда первой подачи — приготовиться!

И вот последняя перебежка к люку кухонного лифта. Мимо семенит поварёнок-здоровила, с огромного блюда падает что-то большое — и Боуп едва успевает отпрыгнуть, чтобы спрятаться под столом.

Раздаётся писк Ральфина и рёв шефа. Пока кара падает на голову криворукого служки, Игги подскакивает к колонне (со стороны он похож на пушистую крысу), подпрыгивает и виснет на ручке люка. Крышка с лязгом падает вниз. Игги на полу. Он не ждёт, пока здоровилы обратят внимание на посторонний звук, а подпрыгривает снова, цепляется за край люка и втягивается в жерло кухонного подъёмника. Секунда — и невырослик уже внутри, забился в самый дальний угол. Хорошо, что для здоровилы люк на уровне пуза, и рассмотреть, что там внутри, угол зрения не позволяет, если не наклониться.

— Почему люк открыт, бездельники? — орёт шеф, выглядывая из-за плиты. — Хотите, чтобы хозяин учуял кухонные запахи? А убирать дерьмо с улиц не желаете? Потому что ни на одну кухню в Радостьвилле вас больше не возьмут. Я вам живо это устрою!

Ральфин, которому поменяли блюдо и прописали пару затрещин, делает второй заход — теперь максимально аккуратный. Смотря себе под ноги, он приближается к люку и ставит блюдо внутрь.

— Время поджимает. Давай-ка сразу и поросёнка.

Новое яство въезжает в кухонный лифт, и у Игги буквально утопает в собственной слюне. Аромат щекочет ноздри, манит и лишает воли. Во рту запечённого поросёнка яблоко, а шкурка на спине приобрела медный отлив. Аппетитная тушка размером с Игги лежит на горке гречневой каши.

Люк с лязгом закрывается. Тесное кубическое пространство вздрагивает и идёт вниз, на минус третий этаж. Но не успевает люк снова открыться, как физиономия невырослика уже измазана жиром, а он сам торопливо облизывается и вытирает руки о балахон. При этом на поросёнке ни единого укуса! Магия какая-то…

Внизу пищевую эстафету принимает тощий здоровила с безгубым лицом — верх белый, низ чёрный — всё как полагается. Он водружает на верхнюю полку тележки осквернённого поросёнка, прикрыв его сверху специальной стеклянной крышкой. На нижней полочке в хромированных гнёздах — семь бутылок красного вина. На средней полке — столовые приборы. Перед поручнем тележки прикреплено то, что нужно Игги — сплюснутое ведро с вощёным мусорным пакетом.

Пока здоровила возится с поросёнком, он выглядывает из лифта, вытаскивает из кармана что-то небольшое и кидает в сторону. Доносится хлопок. Здоровила удивлён — он приближается к месту, где только что негромко бахнуло и не находит ничего. Это время невырослик-тихушник использует на то, чтобы нырнуть в мусорное ведро (еле поместился) и даже прикрыться сверху полой балахона, похожей на половую тряпку.

Всё. Невырослик с доставкой к столу готов. Тележка начала мягкое движение по коврам бункера. Оставалось только дождаться удобного момента и под прикрытием высокого стола скользнуть из мусорного ведра под столешницу — что и было проделано с завидной ловкостью.

Так Игги проник на тайный городской совет.

2

На минус третьем этаже бункера располагалась зала со стальными клёпаными стенами, которой безуспешно попытались придать максимум уюта. В просторном помещении с расставленными тут и там креслами и диванами главенствовал стол, на который сейчас расставлял блюда безгубый слуга. За столом главенствовал бургомистр Амик` о`Шон собственной персоной. Толстый чиновник был одет в багровый халат, стилизованный под камзол. Облачение было расшито узорчатым серебром, на груди красовалась звезда с длинными лучами — тоже вышитая. Даже карман — и тот не избежал издевательства красотой.

Бургомистру было жарко. Он потел. Вдобавок у чиновника раскалывалась голова. За стол, меж тем, усаживались гости. Плешивого старичка Дреддона его адъютант буквально выгрузил на стул. Вихрастый очкарик — доктор Хохотич — нервно барабанил длинными пальцами по столу (бургомистру немедленно захотелось его убить). Директор Фабрики грёз Энрик Фоорт закинул ногу на ногу и при этом умудрился навалиться животом на стол. Судя по потемневшему лицу, он клокотал от едва сдерживаемой злости. Его правая рука, главный технолог Юрко Вустриц, покачивал бокал, наблюдая за волнением золотистой жидкости, и облизывался. Главный каптенармус Жаботинский пытался удержать бровью и щекой новомодный монокль, но пакостное приспособление всё время выпадало и повисало на шнурке. Из-за дальней двери доносилось красивое женское пение. Бургомистр покосился на дверь с неодобрением.

Верхний свет был погашен. Вместо на него в канделябрах горели десятки свечей — последний писк моды среди богатой прослойки Радостьвилля. Обстановка получалась таинственной и заговорщицкой.

В помещение меж тем ввели невырослика Карела Лентая с увесистым цилиндром велеречивой шкатулки на шее и фонатомом, который чудом не выпадал из поясной кобуры. Подручный Крота был вдребезги пьян. Сделав пару шагов, Лентай чуть не опрокинулся, и сопровождавшему его слуге пришлось ухватить бандита подмышки, чтобы усадить на специально приготовленный стул с подставкой:

— И не вином хочу быть пьян, — вдруг хрипло заорал бандит. — Хочу быть пьян своей любо-о-овью.

Допев, Лентай попытался свалиться со стула. Слуга вернул невырослика на место, а вот фонатом всё-таки выпал из кобуры и грохнулся оземь.

— Это что такое? — брезгливо спросил директор Фабрики.

— Господин Эско Блобар не смог присутствовать лично, — объяснил слуга, — Поэтому отправил на встречу свои глаза и уши.

— Эти глаза уже кто-то умудрился залить, — вставил Вустриц.

Словно в подтверждение этих слов Лентай залез в карман и достал оттуда колбу с жижей грязного цвета. Затем сковырнул пробку и с жестом «ваше здоровье» отхлебнул прямо из горла. Колбу он запихнул обратно, не удосужившись закупорить, отчего по рубашке немедленно расползлось грязное пятно. Глаза Лентая собрались в кучку.

Присутствующие посмотрели на невырослика с открытой неприязнью.

Слуга, меж тем, подобрал фонатом и подключил его к динамику на стене.

— Изображение давать? — спросил он у бургомистра. Тот махнул рукой, дескать, обойдёмся. Слуга навертел номер на наборном диске фонатома. Пошли длинные гудки. Лентай, казалось, немного очухался и надавил на полированном цилиндре велеречивой шкатулки кнопку «Запечатл.» Игги ухмыльнулся под столом — Крот не был бы собой, если б не приказал записать предстоящий разговор. Босс всегда страховался.

Бургомистр раскрыл рот, но сказать ничего не успел.

— Приветствую вас, господа, — проскрипел Крот из динамика. — Жаль не могу сказать вам это в глаза.

— Спасибо, у нас хорошее воображение, — подал голос Хохотич.

— Выключи, — приказал Лентаю бургомистр, показывая рукой на велеречивую шкатулку.

Пьяный бандит помахал головой, а Крот из динамика подтвердил, что сие исключено.

— Разговор должен остаться тайной, — не унимался Амик`о`Шон.

— Помилуйте, бургомистр. Я настоящее кладбище тайн и крайне редко провожу их эксгумацию. Но этот спор лишён смысла. Если хотите, чтобы я участвовал, а вы этого хотите, запись будет идти. И точка.

Бургомистр только рукой махнул, это была не главная проблема в повестке дня.

Игги под столом видел только ноги собравшихся. Одни постукивали по полу носками туфель, другие почёсывались друг о друга, третьи были заботливо спрятаны под стул.

Женское пение за дверью прекратилось. Вместо этого раздался всплеск и следом довольный визг. Бургомистр снова поморщился.

— Итак, нас собрали здесь, чтобы сообщить пренеприятное известие, — догадался Крот, а Лентай кивнул и икнул.

— Это мягко говоря, — проворчал бургомистр. — Господин Фоорт, можете доложить обстановку на Фабрике?

— Для начала я хочу прояснить одну вещь. Какого Предка на День открытых дверей вы пригласили конкурентов из Мечтбурга и Сан-Пожелана? Это что за плевок в лицо?

— Кого-кого пригласили? — удивился бургомистр. — Кто пригласил? Это тут вообще при чём?

— Вот только не надо делать такое лицо, — кипел директор Фабрики, — Спасибо хоть сейчас их сюда их не притащили. Для тех, кто не в курсе, на открытие праздника мне навязали Бжорклунда и Наварра. Указанные субъекты — директоры-распорядители конкурирующих производств. Только дурак поверит в «обмен опытом», «дружеский визит», «начало долгого плодотворного сотрудничества» и прочую ерунду. Короче говоря, я хочу знать, это что вообще такое было? Слияние? Поглощение? Нас хотят под шумок продать конкурентам? Почему я, директор радостьвилльской фабрики, не в курсе этого расклада?

Вустриц потемнел лицом. Слияние и поглощение всегда предполагают кадровую чехарду, которая обязательно заденет даже главных специалистов — включая, конечно же, главного технолога. На тёплые местечки завсегда выстраивается очередь мерзавцев с острыми локтями.

— Да при чём здесь я? — взорвался Амик`о`Шон. — Я вообще не в курсе и никого не приглашал.

— Уверены?

— Уверен. Жаботинский — ваша работа?

— Ни сном, ни духом, — поперхнулся городской каптенармус.

— Тогда кто их позвал?

— Я даже не знаю, где они сейчас, — соврал бургомистр, — может, мы всё-таки обсудим более животрепещущие проблемы? Фоорт, не испытывайте моё терпение. Потом выясним отношения и докопаемся до сути. А пока доложите по всей форме, что у нас сейчас творится на Фабрике.

— Лучше Вустриц, — ответил тот. — Он во всём этом варится.

— Ситуация, без преувеличения, катастрофическая, — начал Вустриц, и бургомистр с облегчением вспомнил о своих тайниках с веществами — один в потайном сейфе в рабочем кабинете, другой здесь, в особняке. — Как известно, взрывы прогремели в двух цехах фабрики. Не пострадал только третий цех, но он, как назло, сейчас закрыт на перевооружение.

— Сколько понадобится времени?

— Чтобы запустить третий цех? Даже загадывать не берусь. Но месяца полтора, не меньше.

— Нет, я про взорванные. Когда там всё починят?

Технолог только рукой махнул.

— Ладно, что мы имеем сейчас?

— Пострадавшие цеха, тут я не буду вдаваться в производственные тонкости, сейчас способны выдавать только сотую часть от плановой выработки.

— А что с тормозином?

— Установка не подлежит восстановлению, — развёл руками технолог. — Нужно заказывать новую. Хорда, как вы помните, закрыта, транспортного сообщения с соседями у нас нет, и неизвестно, когда будет. Да даже если бы не это… Только Предки знают, сколько понадобится времени. В ближайшие месяцы городу придётся выживать на сделанных запасах.

Судья дремал. Лентай всё никак не мог унять икоту, хотя глубоко дышал и даже щипал себя за предплечье. У прочих присутствующих лица сделались мрачными.

— Запасы скудны, — констатировал каптенармус Жаботинский, который наконец-то победил монокль. — Тормозин всегда был самым простым и обильным продуктом Фабрики. Никто даже помыслить не мог…

— А должны были! — заорал бургомистр. — Это же элементарно! Вы никогда не слышали про неприкосновенный запас?

Каптенармус пожал плечами, отчего монокль снова выпал.

Дверь, из которой сначала раздавалось пение, а потом повизгивание, распахнулась. Все замолчали, застыв соляными столпами. И было от чего. В комнату вошла женщина настолько прекрасная, что перехватывало горло.

Её фигура была безупречна — выпуклости, изгибы, игра упругих мышц под шёлковой кожей, движения непредсказуемые и настолько развратные, что можно сойти с ума. Стремительные раскосые зелёные глаза стреляли всюду, и везде рождали непреодолимое стремление поймать этот магнетический взгляд. Роскошная грива волос была пышна, подвижна и наполовину состояла из косичек с колечками и ленточками.

Ей было лет двадцать пять на вид, и была одета весьма символически — перемотана простынёй, через которую многое просвечивало, а наружу лезло вообще всё.

На левой руке у неё был немыслимый сакс — настоящее произведение искусства, инкрустированное серебром и золотом.

— Ой, — она всплеснула руками, отчего простыня едва не размоталась, — Простите, не знала, что тут кто-то есть, кроме пупсика Амика. А что это у вас здесь, мальчики? Тайная встреча?

— Какого чорта она здесь делает? — нахмурился Вустриц.

— Лисса, у нас серьёзное совещание.

— … а я в таком неподобающем виде, — закончила женщина и виновато улыбнулась. Причём так, что присутствующим немедленно захотелось на неё наброситься, раздеть и растерзать.

Качая обнажёнными бёдрами, на одном из которых играла татуировка, Лисса приблизилась к столу. Наклонившись, она чмокнула Дреддона в лысую макушку, пощекотав его своей тяжёлой упавшей гривой, отчего старик стремительно покраснел, выпрямился и попытался поймать её руку, чтобы поцеловать. Лисса увернулась и лебедью подплыла к «пупсику Амику» сзади. Несколько секунд массировала его надплечья, после чего бургомистр с удивлением понял, что голова уже не болит.

— Дорогой?

— Лисса, всё это совершенно неуместно…

Раздался сочный и долгий поцелуй в губы. Присутствующие вытаращили глаза.

— Какая фемина! — простонал Дреддон.

— Что ты здесь делаешь? — повторил Вустриц. Кажется, в помещении он единственный не поддался чарам прелестницы.

— Целую Амика, — невинно ответила Лисса, — Он вкусный.

— Ты думаешь, она случайно тут оказалась? — прошипел директор Фабрики грёз. — Наивный технарь.

— А разве банк Радостьвилля не имеет права знать, что происходит в его городе? — вдруг спросила женщина, и во голосе её прорезался металл. Руки её покоились на жирных плечах бургомистра, и казалось, будто это прекрасная хищная птица сидит, вонзив когти.

— Это она пригласила, — ахнул Фоорт, — точно!

— Кого я там пригласила, пупсик?

— Бжорклунда и Наварра! Директоров конкурирующих Фабрик. В день, когда всё взлетело на воздух. Если где стряслась беда, ищи, какому банку это выгодно. Но зачем?

— Фоорт, перестань разводить паранойю, — снова разозлился бургомистр, — я же сказал, мы обсудим это потом.

Лисса окинула присутствующих непонимающим взглядом, но тут же взяла себя в руки. Она оставила градоначальника в покое и уселась на свободный стул. Игги под столом открылся такой вид, что он чуть в обморок не упал, а его судорожное сглатывание только чудом не услышали.

— Похоже, пока я принимала ванну, у вас был содержательный разговор. Не хотите ли ввести меня в курс дела?

Про Лиссу в городе ходили самые разные слухи, но почти все сводились к тому, что она невообразимо распутна и переспала со всем бомондом, невзирая на возраст и внешние данные нобилей — причём не только ради выгоды, а из интереса. Шептали, что она легкомысленна и остра на язык, что держит мужа-невырослика под каблуком, а его именем сама вершит дела. Проговаривали, что Лисса просто ещё не решила, как ловчее угробить мужа, чтобы заграбастать его банк. Возможно, ей было выгодно действовать у невырослика за спиной и говорить от его имени. Или у банкира были какие-то рычаги давления на развратную и своевольную супругу — поэтому он всё ещё был жив. Кто знает, что из всего этого было правдой? Люди болтают всякое. Не надо их слушать. Но прислушиваться порой полезно.

— Итак, Радостьвилль на пороге могилы, — сказала она после того, как её ввели в курс дела, — что, Шончик, хотел бы ты получить заказ на погребение целого городка, как наш всенародно любимый гробовщик-монополист? Насколько глубокую придется рыть могилку? Стоит ли приглашать на поминки соседние города? Дорогой, задача амбициозная, масштабная. Как раз для тебя. А мы с супругом, то есть банк Радостьвилля, войдём в софинансиврование…

Бургомистр, который действительно держал единственную в Радостьвилле погребальную контору, побурел от злости. А Лисса продолжала — словно ворон кружил над вражеским войском. Её взгляд был молниеносным и пришпиливал каждого собеседника как экзотическую бабочку иголкой энтомолога. Её боялись и хотели одновременно.

— Как думаешь, Вустрик, не пора ли нам с супругом открыть филиал нашего банка в соседнем городе, а отсюда вывести все деньги? Или ты снова решил прийти к нам за беспроцентным займом?

Вустриц сжал кулаки.

— Надеюсь, этот небольшой кризис не помешает фабрике в её кредитных обязательствах перед нашим банком?

Фоорт отвёл глаза.

— Дреддончик, вижу, ты достаточно бодр, чтобы остаться нашей правой рукой в судебной системе Радостьвилля.

Старичок просиял.

— Чуть не забыла… Супруг просил тебя о встрече — какие-то скучные дела — забежишь к нам с оказией?

Старичок истово закивал.

— Жабик, ты собирался открыть у нас ещё один накопительный счёт… Интересно, пупсик Амик в курсе, что ты опять обворовал городскую казну?

После этих слов бургомистр и каптенармус смущённо переглянулись.

— Ну, раз всё в порядке, давайте теперь поговорим серьёзно, — тон женщины радикально переменился. — Надеюсь, вы здесь собрались не для того, чтобы бубнить прописные истины? Амик, пупсик, ты ведь уже решил, что предпринять? Но перед тем, как ты озвучишь свой спасительный план, хочу рассказать одну дурацкую сказку. Нет, самое время. Да, остальные тоже слушайте. Внимательно. Итак, жил да был один невзрачный невырослик-банкир. У него был банк в прекрасном приморском городке, где выпускались саксы. Поэтому город был богатый — богатый и наглый. Банкирчика этого держали за холуя — подай-принеси. А он и не возмущался, этакий скромный ссудный процент на ножках: если нужен, одарят вниманием, если нет, попросят прочь, скривив губу. Вот только карлик этот был самолюбив. И злопамятен. И пока тамошние нобили лопались от чванства, малыш замкнул на себе все финансовые потоки городка. Этого, естественно, никто не замечал, пока он не закрыл свой банк в богатом приморском городке, делавшем саксы для половины страны. И одной прекрасной ночью со всеми векселями, банкнотами и золотом — целый караван дилижатомов зафрахтовал — банкир просто уехал. Кажется, городу пришлось не очень сладко. Производство саксов пришлось спешно переносить в другой «городок спокойствия». Всех «отцов города» долго судил федератский трибунал, и многих даже повесили.

Какая мораль? Не слушайте сказки глупой девушки и придерживайте руками кошелёк. Да, и улыбайтесь почаще окружающим. Даже если считаете их грязью под ногами. Кто знает, может быть реальная грязь вовсе не они?

Лентай заржал, плюясь слюнями и тыча пальцем в Лиссу:

— А ты молодец, девка. Уж не в городке ли, который производит чувства, потом осел этот твой предприимчивый недомерок?

Лисса только развела руками с виноватой улыбкой. Полотенце при этом чуть не упало с её мучительно сладкого тела. Игги, которому с его ракурса под столом открывались и вовсе эксклюзивные виды, уже сомлел чуть ли не до обморока.

Наконец, Лисса заговорила без обиняков, придерживая рукой верхний край полотенца, в котором никак не желала помещаться грудь.

— Короче говоря, город на пороге жестокого кризиса, я верно поняла? Доктор, что произойдет с людьми без тормозина? Каких ждать последствий?

— Если отказаться от препарата, стабилизирующий психику эффект исчезнет уже на следующий день. Ещё через пару часов любая испытанная субъектом эмоция приведёт к резонансу. Ещё через полчаса он умрёт от Трясучки. Точнее, от сопутствующего ей разрыва сердца.

— Но это ведь не самое страшное, да?

— Верно. Если эмоция, которую он испытывал перед резонансом, будет негативная, то перед смертью больной озвереет и, скорее всего, заберёт на тот свет ещё несколько невинных людей.

— И тормозина в городе почти не осталось, да?

Доктор Хохотич только руками развёл — посмотрите на этих раззяв, это они во всём виноваты.

— Неужели это вещество никак иначе не получить? — сделала кукольные глазки Лисса.

— Всегда есть альтернативы, — ответил серьёзный доктор, — но эта вам точно не понравится.

— Говорите уже, — пробурчал бургомистр.

— Хм, как бы попроще… Видите ли, тормозин теоретически можно получить из мёртвых тел. Естественно, речь не идёт о невыросликах. Только о таких, как мы — нермальных больших людях. Понимаете, вещества, которые мы принимаем всю жизнь, лишь частично выводятся из организма. Большая часть не метаболизируется и накапливается в тканях.

— Ничего не поняла, но звучит обнадёживающе, — прощебетала Лисса, — и какой вывод?

— Чтобы произвести тормозин для половины горожан, должна погибнуть вторая половина.

— Это, несомненно, прискорбная новость, — подал голос Крот, которому было плевать на жертвы. — Но разве нельзя хотя бы частично восстановить производство? Хотя бы в аварийном режиме?

— Мы работаем над этим, — пробурчал Вустриц.

— Это не ответ, — бургомистр сделался грозен.

— Точнее смогу сказать через пару дней.

Лисса нахмурилась:

— А что с федератами? Может, запросить помощь?

— Ни в коем случае, — поперхнулся Фоорт. — Это приведёт к таким последствиям, что неизвестно что лучше — помереть к чертям всем Радостьвиллем или сообщить центральным властям.

— Ладно. Но ведь они все равно пришлют эмиссаров — разобраться, почему мы прекратили поставки чувств.

— Мы можем не прекращать, — сказал Фоорт, — Можем запасы пустить на вывоз. Неприкосновенные.

Все присутствующие посмотрели на него, как на идиота. Лисса озвучила общую мысль:

— Вы предлагаете нам отказаться от чувств только потому, что их не хватает им?

Фоорт щёлкнул рычажком сакса и насупился — да уж, сморозил глупость.

— Я могу выиграть немного времени, — вкрадчиво сказал Крот, — если мои расходы будут должным образом компенсированы.

— Сочтёмся, — буркнул бургомистр, но его собеседник только издевательски хохотнул.

— Никогда не верь государеву мужу, зажатому в угол. Это правило я усвоил ещё в юности. Вы, друзья мои, сейчас готовы пообещать всё что угодно. Но эта щедрость продлится ровно до того момента, когда проблемы будут решены. Так что, todo es bueno a su hora[2].Когда договоримся, тогда и распечатаю запасы.

— Запасы у него, — пробурчал каптенармус. — Город на краю пропасти, а он запасами спекулирует. Расстрелять бы вас по законам военного времени.

— Сами виноваты, — ничуть не обиделся Крот, — я честный преступник и играю, между прочим, по вашим же правилам.

— Может, и вправду объявим военное положение? — вдруг предложил директор Фабрики. — Так, на всякий случай.

— Сначала объявите войну мне, — с угрозой ответил бургомистр и обратился уже к Кроту. — Вы обещали доставить нам этого К. Смутьяна, который сбежал из петли.

— Я работаю над этим.

— Так работайте быстрее. Если отдадим чужака на растерзание толпе, выиграем пару дней. Про власть и кризис они просто забудут. Это даст нам возможность действовать без оглядки на общественное мнение.

— Можете не объяснять очевидные вещи, — проскрипел Крот, — здесь не дураки собрались. По большей части.

— Вот и не тратьте время. Я вообще не понимаю, зачем с этим медлить?

В динамике, который транслировал Крота, раздался шорох. То ли на линии помехи, то ли преступный гильдмастер так маскировал своё нежелание отвечать на неудобный вопрос.

— И всё-таки, сколько мы продержимся? — сменил тему бургомистр.

— Что касается тормозина, дня два, — ответил каптенармус и все посмотрели на Крота, точнее, на стенной динамик.

— Тормозин моих партнёров мало интересует, — сказал Крот. — Запасов почти не держу. Если в городских масштабах… Наскребу ещё на день. Максимум.

— Вустриц, у вас три дня, чтобы разобраться с производством тормозина.

Главный технолог промолчал, но по его лицу было видно, как он относится к советчикам, у которых всё и всегда просто.

— Мне кажется, мы упускаем из виду важный вопрос, — проворковала Лисса. — Если тормозин — это, так сказать, необходимость, и его, хочешь не хочешь, придется продавать по доступным ценам...

— Надо раздавать, — вклинился доктор. — Ситуация чрезвычайная.

— Раздавать? — вскипел Фоорт. — А платить моим работникам вы будете?

— Пока поработают за тормозин, — пожал плечами Хохотич, — тем более, что некоторое время можно давать половинную дозу. Ситуация чрезвычайная.

— А кредит фабрике тоже простят? — продолжал кипятиться Фоорт. — Ввиду того же самого форс-мажора?

Лисса развела руками: беда бедой, а табачок врозь.

— Если продавать тормозин, то многим он не достанется, — не отступал доктор. — Большинству просто нечем за него платить. Начнутся беспорядки, и на гребне этой мутной волны непременно появится какой-нибудь мерзавец, который устроит организованный бунт.

— А если раздавать, то кто будет раздатчиками? Понимаете, какой это соблазн? В итоге все эти запасы скупит оптом какой-нибудь богатый мерзавец и примется по-чёрному спекулировать. Да хотя бы наш друг Крот.

— Спасибо за дельную мысль, — хохотнул тот. — Лентай, раззява, возьмёшь на себя это перспективное направление.

Тот прохрипел что-то утвердительное, заливая в глотку ещё своей бурды из пробирки.

— Так что же нам делать? — прошамкал судья, продолжая пожирать глазами аппетитную Лиссу. Она оказывала на него какое-то гальваническое действие.

— Есть одна мысль. Тормозин и правда лучше раздавать. Но не старостам, констеблям или гильдмастерам, украдут, а каждому человеку в руки. Лично.

— Это можно организовать, — сказал каптенармус, что-то записывая в блокнот. — Передвижные пункты или что-то в этом роде.

— И?

— А вот чувства стоит продавать.

— За двойную цену, — поддакнул жадный бургомистр.

— Этого мало, — проворковала Лисса. — Нет, чувства мы будем выдавать в долг. Причем под залог вещей. Как в ломбарде.

— Я всё ждал, когда из-под прекрасной личины вылезут загребущие лапы радостьвильского банка.

— Не мы такие, жизнь такая. Но могу поручиться — банк вернёт городской казне часть прибыли.

— То есть фабрика останется на бобах, — желчно констатировал Фоорт.

— Если разберётесь со своими руинами и наладите хоть какое-то производство, дадим честную цену, — смилостивилась Лисса. — А пока заморозим кредитные платежи на два месяца.

— То есть не простим, а именно заморозим.

— Предки простят, — благочестиво ответила сексапильная банкирша, — А мы, люди, увы, слабы.

Лентай в этот момент снова глотнул из своей пробирки.

— Да перестань уже свинячить, — взорвался бургомистр, тронув рычажок на саксе.

— На свои пью, — огрызнулся Лентай и рыгнул, а Крот в динамике злорадно хмыкнул. Бургомистр снова тронул рычажок сакса, побагровел, но промолчал.

— Зачем тебе вообще понадобилось упиваться чувствами, недомерок? — брюзгливо спросил доктор Хохотич. — У тебя же свои есть.

— Хочу, ик, на себе почувствовать всю глубину вашего падения, здоровилы. Но, в общем, это философский вопрос.

И пьяно заржал. Причина у него, прочем, была совсем другая.

— А для богатых горожан мы сделаем интересное предложение, — потянулась Лисса за столом, словно случайно задев голым локтем Дреддона. Тот вздрогнул, будто его электричеством ударило.

«Уж не хочет ли она старика в могилу загнать? — недоумевал фабрикант Фоорт такому странному вниманию банкирши. — Но зачем?»

— Предложение? — засомневался бургомистр. — Стоит ли гневить нобилей ради наживы? Это может выйти боком.

— Наоборот! Они ещё друг с другом передерутся.

— Не томи уже, Лисса.

— В день открытых дверей на фабрике, как мне рассказывал дражайший супруг, были представлены какие-то новые составные ароматы...

— Было такое, — сказал Фоорт, не понимая, куда клонит хитрая баба.

— С одной стороны, сейчас вроде бы не до излишеств — тут хотя бы базовые запросы удовлетворить. Но вот с другой… Когда, как не в кризис, чванливые нобили смогут недосягаемо воспарить над быдлом? Короче, я... то есть мы с мужем, конечно… предлагаем объявить аукционы. И продавать эти деликатесы нобилям. Естественно, тем, кто предложит лучшую цену. Простые чувства они у своих слуг и так отберут. Не убудет, короче, от нобилей. А на экзотике можно неплохо заработать.

Бургомистр открыл было рот, но ничего сказать не успел.

— Конечно, городская казна, — это слово женщина произнесла как эвфемизм, — получит от банка щедрую компенсацию.

— А Фабрика снова в стороне, — насупился Фоорт, — И не стыдно вам такие вещи при всех говорить?

Лисса улыбнулась шире некуда. Каптенармус Жаботинский что-то горячо зашептал недовольному Фоорту, и лицо того чуточку разгладилось. У технолога Вустрица, который мучительно соображал, как в этой отвратительной ситуации не остаться крайним, появилось ощущение, что Жаботинский одновременно что-то считает и кого-то обсчитывает — впрочем, ничего нового. Хохотич оглядывал собравшихся с откровенным презрением. Лентай дремал. Старенький Дреддон пожирал глазами грудь Лиссы. Ну а Игги… О, у него на этом представлении был билет на лучшие места.

— Доктор Хохотич, — подал, наконец, голос бургомистр. — Фоорт со своей стороны, конечно, сделает всё возможное, мы в него верим…

— Вустриц сделает, — уточнил директор-распорядитель, — А я прослежу.

Бургомистр раздражённо махнул рукой: к чему сейчас эти детали? Серьёзные ведь вещи обсуждаются:

— …но нельзя, как говорит простонародье, класть все яйца в одну корзинку. Я это вот к чему: есть ли подвижки с вашим... гм... экспериментом?

— Результаты обнадеживают, — с презрением ответил Хохотич. — Было бы совсем замечательно, если бы вы, господа, не впутывали в свои интриги мою дочь. Для тех, кто не помнит, она — единственный испытуемый Эксперимента, с которым имеет смысл работать. Я провёл сотни тестов, можете мне поверить. Да вот незадача — Хеольга исчезла, и я понятия не имею, где искать мою девочку.

— Вы ещё пустите слезу про то, что отцовское сердце разбито и теперь обливается кровью, — глумливо проскрипел Крот из динамика. Доктор посмотрел с ненавистью, но почему-то не на динамик, а на Лентая, который снова чуть не упал со стула.

— Охотно помогу в поисках… своим большим друзьям, — как ни в чём не бывало предложил Крот. — Через изнанку Радостьвилля можно сделать очень многое.

— Вы забрали добавить «если услышу от города интересное предложение», — съязвил Вустриц. Крот не ответил. Похоже, он не считал технолога лицом, на которое имеет смысл тратить слова.

— На том и порешим, — бургомистр откинулся на спинку стула, — но поиски с констеблями, доктор, всё же не прекращайте. Со стороны очень трогательно выглядит. Всё эти патрули, гиротрибуны с мигалками, крики в мегафон. Признаться, я как увидел, чуть не прослезился.

— Предлагаю подключить газету, — добавил Фоорт. — История об упорных поисках безутешного отца придётся горожанам по вкусу. Отвлечёт от глобальных проблем.

— Я распоряжусь, — чопорно сказал каптенармус, что-то записывая в блокнотик.

Хохотич скрипел зубами. Учёный с воспалённым самолюбием, он терпеть не мог, когда ему что-то советовали. Когда прямо говорили, что делать, тоже, но издёвки приводили нервного гордеца в ярость.

— Мне другое интересно, — сказал после паузы Амик о'Шон. — Допустим, блудную дочь вам вернут. Когда ждать конкретных результатов?

— Через неделю.

— И что мы получим?

— О, вы получите то, о чём даже не мечтали, — у Хохотича эта реплика получилась настолько зловещей, что некоторые за столом даже вздрогнули.

— Ну вот и славно. Значит все знают, что делать.

— Фоордик, пупсик, я проголодалась, — с придыханием сказала Лисса, подплыла к промышленнику, и нежно его обняла. В ответ на удивленный взгляд, адресованный почти целому поросёнку на блюде, она прижала к его губам указательный пальчик. — Нет, малышка не желает кушать эту мужицкую стряпню. Она предпочитает лакомиться блюдами, которые её достойны. Не сопроводишь ли ты малышку в «Фантазмогорию?»

— Если у малышки после ужина найдётся для меня свободное время, — ответил Фоорт, и старый судья напротив него горько вздохнул.

— Непременно найдётся, если пупсик её порадует.

Справедливости ради, Лисса могла купить эту ресторацию целиком — на сдачу. Напроситься на ужин она решила совершенно по иной причине. Чтобы оставить за собой последнее слово в тягостном совещании? Позлить бургомистра (который сейчас едва ли не дымился)? Просто со скуки? Кто её знает. Эта женщина при всей своей хаотичности и стихийности никогда и ничего не делала просто так.

Как Лисса одевалась на выход, совестливый рассказчик и вовсе бы опустил. Сначала обворожительная ведьма кинула клич, сообщив будто бы в пустоту, где сложена её одежда. Толкаясь, Фоорт, Дреддон и его ассистент (то ли судье помочь, то ли по собственной инициативе) бросились за тряпками. Принесли, а рожи такие — чуть язык не вываливается. А эта бесстыжая банное полотенце, которое хоть немного скрывало прелести, сбросила и принялась одеваться прилюдно, ничуть не стесняясь. Груди тяжёлые, но упругие, волнуются при малейшем движении, над лоном какая-то фигурная стрижка. Татуировки повсюду — как на кабацкой девке. И вся круглится, изгибается, лоснится и чуть ли не лопается — до того ладно сбита. Любой голову потеряет. Когда банкирша попросила что-то застегнуть на спине, чуть драка не приключилась — до того всем хотелось поучаствовать. А она знай себе хохочет да глазами зелёными стреляет.

Бургомистр, у которого Лисса, конечно, не просто так в баньке парилась, смотрел на всё это дело и пил вино. А под конец уже не пил, а остервенело хлебал из горла. На прощание она порхнула к нему, не забыв сыграть несколько нот на саксе, чмокнула в вислую щеку и с очаровательным смущением проворковала:

— Амик, пупсик, не обижайся. Это все исключительно для общего дела!

— Супругу привет передавай.

— Непременно. Фоортик, я уже бегу!

Через десять минут все разошлись. Вынесли даже невменяемого Лентая, который упорно тыкал в диванный валик, болтавшийся у него на шее, чтобы выключить запись.

Все разошлись, а вот каптенармуса Жаботинского бургомистр, всё еще клокочущий от злости, попросил остаться.

— Скажешь Мульченштайну... Хочу, чтобы ты это сделал от своего лица... Мне плевать, хочешь ты или не хочешь... Так вот, скажешь, чтобы он усилил корпус констеблей и держал их в боевой готовности. На улицах скоро начнётся бардак. Но без моего приказа пусть протесты не подавляет. Достаточно присутствия полиции на улицах.

— Но почему?

— Мне надоел Крот. Он слишком обнаглел. Пытается откусить не по чину.

— Но при чём здесь полиция? Я ничего не понимаю...

— И очень хорошо, что не понимаешь. Запомни только: никакого вмешательства в уличные дела, пока не дам отмашку. И убеди старого упрямца Мульченштайна последовать этому совету. У тебя есть на него рычаги давления?

— Конечно. Полиция снабжается по моему ведомству.

— Прекрасно. Тогда сделай так, как я прошу.

Он так стиснул пальцами плечо каптенармуса, что тот вздрогнул от боли.

Игги под столом забыл, как дышать. Именно для подобных откровений он и проник на совещание бургомистра. Это было почти как наваждение. Отвратительное чувство, что он не понимает причин происходящего в городе, выматывало и с каждым днём нарастало. Маленький мошенник решил рискнуть жизнью, чтобы своими ушами услышать, что же, Предки нас всех раздери, проиходит в Радостьвилле — и всё оказалось намного хуже, чем он мог подумать. Привычная, ловко устроенная жизнь разваливалась по частям. Боуп уже забыл о своём восхищении полуголой Лиссой, его больше не веселили препирательства нобилей. Куда-то выветрилось и пьянящее ощущение, что он там, где быть не должен и слушает то, что не предназначено для посторонних ушей — а ведь за этим чувством он и гнался большую часть своей жизни. Он, пожалуй, впервые за последние годы испугался. Если здоровилы обезумеют, это изменит всё.

Осталось придумать, что делать с этим новым знанием, чтобы не подставиться при этом под крупные неприятности. Так чувствует себя воришка, который влез в богатый дом, сломал сейф, но вместо денег обнаружил внутри взведённую часовую бомбу.

Игги скосил взгляд на велеречивую шкатулку, которая висела сейчас на его шее, и сглотнул: ему показалось, что полированный цилиндр тикает. Он уже не знал, правильно ли было поддаться импульсу и стянуть эту опасную штуку с шеи Лентая, заменив диванным валиком. Это доказательство могло убить ещё вернее, чем просто пересказ того, что прозвучало на сегодняшней тайной встрече.

Но доказательство пока было некому предъявить.

[1] Перевод Василия Капниста.

[2] Букв.: «всё хорошо в свой час» (исп.)

Глава шестнадцатая, в которой всё познаётся в беде

1

Стремительные, тощие, в одинаковых курточках и коротких штанишках, с неизменными рюкзачками за спиной, Тося и Бося Жуки неслись по угрюмым улицам Радостьвилля. Городок сочился опасностью. Он был словно филигранная механическая игрушка — сложная, многошестерёнчатая, но совершенно разладившаяся.

Во-первых, до дрожи пугала сама городская обстановка. Это был ещё не бунт, но уже предчувствие опасных беспорядков. Кое-где витрины чернели провалами выбитого стекла. Из них выбирались отнюдь не с пустыми руками всякие тёмные личности. Местами каплевидные мобили на тонких высоких колёсах, похожие на игрушки, лежали на боку, а то и вовсе были смяты и разбиты. При этом все эти неопасные, в сущности, разрушения происходили без какой-то цели. Это были маленькие, но неуклонно накапливающиеся сбои в работе большого сложного мехазма.

Но главное — запахи. Тут и там клубились кислые испарения, какие обычно исходят от серьёзно больных людей. Хотя кто его знает, может, горожане и вправду были больны.

— Смотреть страшно, — восторженно частила Тося. — В муниципальной школе открыли пункт выдачи тормозина. По ампуле в одни руки. Ты талон, тебе ампулу.

— Толпа жуткая, — соглашался Бося, приглаживая взъерошенную шевелюру. — Морды мрачные.

Здоровилы поначалу стояли в очереди спокойно. Многократно извивающаяся человеческая змея растянулась хвостом на несколько кварталов. Здоровилы молчали. Их лица были бледны. Это были автоматы, которые пришли на подзарядку. Чувств почти ни у кого не осталось, саксы пустовали, но инстинкт самосохранения не вытравить ничем.

Всё было нормально, пока на раздаче не закончились запасы тормозина. Причем произошло это совсем скоро — человеческая змея не успела укоротиться и вполовину.

И тогда началось.

Сначала толпа зажужжала, как осиный рой. Стоявшие сзади спрашивали у тех, кто спереди, что случилось, отчего заминка? Здоровилы на выдаче сорванными голосами призывали народ разойтись — на сегодня запасы тормозина исчерпаны. Завтра в это же время состоится следующая раздача.

«Как? Почему? Я тут уже два часа торчу! Что за ерунда? Почему этим выдали, а нам нет?» — волновалась очередь. Учитывая, что реплики эти произносились бесстрастными голосами, впечатление создавалось довольно жуткое.

А потом толпа — угрюмая, равнодушная, целеустремлённая —разделилась на две неравные части.

Самые умные увязались за счастливчиками, которые уже получили зелье, благо те ещё не успели скрыться вдали. Вспыхнули драки за ампулы раздора. На тротуарах появились стонущие или замершие неподвижно тела. Под некоторыми распускались кровавые лужи. Тут и там в лучах усталого октябрьского солнца искрили блёстки разбитых ампул, из которых растекалась чёрная масляная жижа — тормозин.

Бо́льшая часть очереди, однако же, не поверила, что вещество закончилось, и сосредоточила недовольство на раздающих. Десяток констеблей, что охраняли порядок при выдаче, были сметены с гиротрибун. Сами транспортные средства толпа разнесла на щепки, а служителей закона избила до полусмерти. Один из здоровил каптенармусов успел забраться за руль грузовика, с которого происходила раздача, и удрать. Зато второму не повезло.

Некоторые констебли — те, что посмелее, — взялись отстреливаться, но это не помогло: толпа достаточно озверела, чтобы игнорировать редкие суматошные выстрелы. Она собралась в кулак, в свинцовый шар, и просто смела всё на своём пути. Застреленных товарищей по несчастью обезумевшие здоровилы затоптали. Обер-каптенармусов, которые трудились на выдаче тормозина, растерзали. Тем, кто успел обшарить карманы убитых раздатчиков и ящики в кузове разгромленного грузовика, никто не поверил. Как это «зелья нет»? Не может такого быть! Стоит ли удивляться, что, одолев раздатчиков и констеблей, горожане обратили взгляд друг на друга. Наверняка, вот этот молодчик где-то добыл тормозин, а теперь прячет. И у этого мерзавца глаза подозрительно блестят. А у вон того и вовсе такая рожа, что так и хочется по ней съездить.

Началась драка всех со всеми.

А потом какой-то дуролом заметил Тосю и Босю — и пришлось драпать. Юркие подростки-невырослики без труда оторвались от погони, но стоило им миновать несколько кварталов, как в переулке с разбитыми фонарями они обнаружили ещё более мрачную картину.

Там стоял чёрно-вишнёвый фаэтон на атомическом ходу. Под поднятой кожаной крышей сидели двое нобилей, которые нервно посматривали на часы и прислушивались — приглушённые звуки побоища доносились и до этой укромной улочки. Под единственным на всю улицу горящим фонарём двое констеблей заломили скованные кандалами руки двум оборванным здоровилам с отбитыми лицами. Рядом суетился отец Тодорро: то ли спешно исповедовал, то ли соборовал, то ли отбывал никому не нужный протокол. Глаза его были на мокром месте, а жесты неверны. Поодаль от этой сцены специально вызванный дагерротипист из «Безмятежных будней» выбирал точку съёмки.

Но главным действующим лицом был палач в грязно-буром колпаке с открытым лицом и в кожаном кафтане. Стоя на стремянке, он ладил к вершине уличного фонаря верёвку с петлёй. Рыжий до неприличия и на диво высокий палач доставал до перекладины с трудом, отчего потел и недовольно кривил лицо. Внизу стремянку и петлю, чтобы не волочилась по дорожной пыли, придерживал подросток — точная копия отца.

Лицо ребёнка было сосредоточенным и преисполненным важности момента, словно говорило: «Учитель назидал меня с такою чистотою, так искусно ограждал меня от всех пороков..., что я был избавлен от беспрерывных опасностей».

— Это Предки знают, что такое, — возмущался палач. Голос его был обиженным, как у ребёнка. — Я экзекутор в пятом поколении. И чем вынужден заниматься? Вешать людей не по циркуляру, а словно разбойник какой. Не на виселице — на фонаре! Хорошо хоть не на дереве или оглобле. Вам, господа констебли, всё равно, а мне такое пятно на репутации! Стыд-то какой. Позорище! А какой пример я подаю своему Реджепу!

— Распоряжение бургомистра за подписью судьи Дреддона. Грабителей казнить в экстренном порядке с использованием подручной городской инфраструктуры.

— Ну так с моста бы сбросили. Или с башни «Кафкиного дома».

— А вдруг выплывет или не разобьётся? Не положено!

Палач только рукой махнул. Колючий осенний ветер бил в лица остервенелыми порывами. Наконец он закончил, и петля призывно закачалась. Реджеп смотрел на смертоносный реквизит с преданным восхищением юности.

— А вы, глупцы, — не унимался палач, — вот скажите на милость, на кой ляд ограбили нобиля? Зачем сорвали сакс у него с руки?

— У меня сынишка в трясучке, — горячечно зашептал один из избитых мужиков. — Смеётся, остановиться не может. Он вашего, мастер, всего на пару лет младше. Мы же только тормозин взяли. Всё остальное вернули. Сынишка — понимаете?

— Брат это мой, — бормотал второй осуждённый, показывая на безутешного сообщника. — Как не помочь родне? Эх, знал бы, что всё так повернётся…

Тодорро с красным лицом бубнил что-то про смирение, которое всегда утешит простого мужика. Было видно, что он опять накачался виной по самые брови.

— Да уймись ты, святой отец, — буркнул один из констеблей. Судя по всему, происходящее ему совсем не нравилось. — Дочитывай уже свои молитвы. Побыстрее бы со всем этим закончить…

— Я ж не зверь какой, — рокотал с верхотуры палач. — Понимание имею. Но посудите сами, от вашего самоуправства сплошные неудобства для уважаемых людей. И дурной пример другому мужичью. Один ограбит нобиля. Потом другой. Наконец, третий. А потом раз — и бунт, бессмысленный и беспощадный. Тут-то нашей спокойной счастливой жизни конец придёт. Вон, смущенник правильно говорит — простому мужику надобно встречать беды со смирением. Рано или поздно все предстанем перед Непрощающим — чего трепыхаться-то? Но это мы, простые смертные. А нобиль, он потому и нобиль, что облечен ответственностью уже на земле. Отсюда и права у него особые, и достаток. Простой мужик — как бык. Тянет себе свой плуг и ничего впереди не видит. Нобиль для него как пахарь — блюдёт борозду и задаёт направление. Как можно грабить своего кормчего? В голове не помещается…

Палач, кряхтя, слез со стремянки.

— Ну вот и ладненько. С кого начнём?

Тот здоровила, который говорил про сынишку, вдруг упал на колени. Руки, вывернутые назад, хрустнули:

— Предки с вами — вешайте. Но спасите сынишку. Дайте ему хотя бы малость тормозина. Хоть полдозы. Хоть четвертушку. Мы живем по адресу Большая Измальная, восемнадцать, камора семь. Это на втором этаже. В квартале…

— Ну, помилуй, как тебя там, — начал палач, подталкивая несчастного отца к стремянке и деликатно помогая залезть на третью ступеньку.

— Бьянч я, кожевенник с Большой Измальной. Меня все знают.

Палач опытными руками надел на шею несчастного петлю.

— Вот и хорошо. Значит, память о тебе останется прочная, ладная. Послушай, Бьянч. Я ж не какой-нибудь ходячий склад. Откуда у меня этот тормозин? Из рода я, конечно, уважаемого, но не богач. У меня у самого семья, сын… Смирись. Поверь старому мастеру, всё произойдёт быстро и почти безболезненно. Совсем скоро встретишься ты со своим сыном у престола Непрощающего. Сколько, говоришь, он в трясучке — двадцать часов? Аккурат одно к одному получится. Ты богу душу отдашь, глядь, уже и он подоспел.

Тодорро неверной рукой перекрестил кожевенника. Тот успел плюнуть в него, а в следующий момент захрипел и закачался на верёвке, потому что палач выбил стремянку у него из-под ног. Грубые башмаки заплясали в воздухе почти у самой мостовой, потому что фонарный столб давал повешенному здоровиле минимальный запас по высоте. Неудивительно, ведь столбы, как, впрочем, и весь Радостьвилль достались здоровилам от прежних владельцев — невыросликов.

Бьянч меж тем всё никак не хотел умирать. Раскачавшись на верёвке, он пытался ухватиться за столб, чтобы подняться по нему повыше и ослабить петлю на горле. Палач с недовольным лицом отдирал его руки с побелевшими костяшками от мачты, а потом плюнул и просто повис на умирающем, пока по телу несчастного не прошла судорога…

Катрион смотрел в бесстрастное лицо Боси, который всё это рассказывал, и его собственный шрам на шее — след висельника —пульсировал, зудел и ныл. Он остервенело почесался, словно соскребал глубоко въевшуюся петлю, и рассказ продолжился.

… Убитый горем и виной Тодорро отвернулся, даже не удосужившись вытереть плевок со щеки, и ухромал в сторону. Констебль, которому не нравилось происходящее, зачем-то шевелил губами, словно повторяя про себя что-то, чего не хотел забыть.

На второго осуждённого было страшно смотреть: колени тряслись, губы прыгали, а взгляд метался от повешенного брата на палача:

— Помилуйте. Я ведь этого сакса даже не касался. И себе ничего не брал. За что меня-то?

— За соучастие. Раньше надо было думать, — ответил экзекутор в пятом поколении. — Мне вся эта история самому не нравится. Не так должна проходить казнь. Варварство это. Но что поделать… Я человек подневольный, а ты преступник. Потерпи немного, и всё образумится. Реджеп, давай вторую верёвку.

— Но па… мастер, у нас больше нет. Нам сказали, будем вешать только одного.

— Перхоть Предков! Неужели нельзя было определиться до выезда, сколько человек мы казним?

— Так и непонятно было до последнего, — пробурчал констебль. — Сначала был приказ: одного повесить, а второго отпустить — чтобы рассказал знакомым, что власти бардака не потерпят. Ограбишь нобиля — подохнешь как собака. А в последний момент позвонили на фонатом. Дескать, кончайте обоих, нечего валандаться. А почему? Кто знает. Может, таких случаев по городу уже десятки. А может потому что газетчика-дагерротиписта к нам приставили.

Палач с лицом человека, который мечет бисер перед свиньями, полез на стремянку. Подтянул к себе кожевенника и как будто даже обнял его.

— Реджеп, ну-ка подсоби…

Счастливый от оказанного доверия, сын обхватил тело под ягодицы и с трудом приподнял. Зрелище получилось отвратительное — со стороны казалось, что палач собирается несчастного сожрать, хотя на самом деле он просто теребил узел петли в тщетной попытке сначала ослабить, а потом развязать.

Наконец с хрустом коленок палач спрыгнул со стремянки и развёл руками. Тело, отпущенное Реджепом, закачалось, словно казнь зашла на второй дубль.

— Какое безобразие, какой конфуз, — бормотал палач, приближаясьеджепомпри к констеблям. Подойдя, он как ни в чём ни бывало расстегнул кобуру на полицейском, точно на манекене каком, и вынул пистоль. Констебль было дёрнулся, но из фаэтона махнула рука в чёрной перчатке, и он только вздохнул.

— Мастер, — экзекутор обратился к чёрной перчатке в ландо. — Вас не затруднит одолжить диванный валик?

Брат повешенного извивался в стальном захвате констебля, скулил и ронял на мостовую жгучие слёзы. Из ландо вылетел диванный валик. Палач поймал его играючи. Спустя считанные секунды пистоль кашлянул сквозь валик глухо, как чахоточный. Под распростёртым телом второго казнённого расплылось горячее кровавое пятно.

Исполнители забрались в ландо к нобилям — палач в кабину, а констебль на облучок, — и самобеглая коляска покинула переулок. Только донеслись обрывки слов про то, что тела уберут, судебный экипаж уже выехал, не извольте беспокоиться. Братья остались: один покачиваясь в петле на ветру, а второй изображая свастику на мостовой. Обоих тормозин уже не беспокоил.

Фотограф с брезгливой физиономией собрал свой гофрированный аппарат и тоже был таков.

Не ушёл только недовольный экзекуцией констебль. Он вытащил из кармана карту, истрёпанную на сгибах, и пробормотал: «Большая Измальная, восемнадцать, семь». Хмурясь, поводил грязным пальцем в поисках нужного адреса, сложил бумагу, сунул в карман и скрылся в ближайшей арке.

В переулке сеялся первый снег — акупунктура, которая не могла принести избавления улицам. Городу было зябко и неуютно, муторно и тяжко, словно он отравился людьми.

— Представляешь, дядя Катрион, — частила Тося, — у дядьки того, ну, когда он всё, перестал дёргаться, у него из носа потекло. Я разное слышала про...

— Попрыгунчиков, — вклинился в рассказ Бося. — Их называют попрыгунчиками.

— ... что они могут опи́саться или что лицо становится таким фиолетовым, как у фиалки...

— Да, у них ещё голова вперёд наклоняется и… И под ними иногда корень-человечек вырастает. Но не сразу, а когда соки пойдут. Мандра… мандогора. Этот корень ещё кричит, когда его режешь, вот. Мне мама рассказывала.

Тося посмотрела на брата так, будто он разболтал посторонним, где зарыт сокровенный клад, однако мысль закончила:

— …но что у них из носа течёт, такого я ни разу не слышала.

Катрион хмурился. Ему не нравился мир, в котором дети говорят о смерти как о чем-то забавном, но при этом понимают её непоправимую монументальную природу. Скверный это мир. Больной.

— Ты не подумай, дядя Катрион, — вдруг зашептала Тося, а Бося покраснел. — Мы его попытались спасти. Попрыгунчика этого. Я на него влезла, верёвку перерезала. Он шмякнулся об землю. Но было уже поздно. Слишком долго тот констебль, который решил помочь его сыну, искал адрес на карте…

— Угу, — Бося нахмурился. — Делать искусственное дыхание удавленнику — это… Гадость это. У него дрянь из утробы лезет, понимаешь? Меня два раза стошнило. Еле снегом потом заел. Странно это всё.

2

Как подростки-непоседы отыскали Катриона с Хеольгой — одним Предкам известно. В Полуподполье почти никого не осталось, потому что взрослые суетились в ангаре-пакгаузе — мрачном и освещаемом только бледным светом луны, который лился из окон под самой крышей. В мертвенном сиянии плясала пыль. Пахло зерном, металлом в смазке и мышами. Снаружи у закрытых воротин часовые-здоровилы о чём-то трепались с Миногой, и было им весело, несмотря на промозглую ночь — до Катриона и Хеольги доносились взрывы смеха и грубые голоса.

С момента гибели гостиницы «Zzz» прошло четырнадцать часов. Самое время для тёмных делишек. Полуподполье грабило городской склад, пробравшись туда изнутри.

— Валить отсюда надо, — вдруг серьёзно сказал Бося Жук, когда дети закончили рассказ. — Я не про склад, я про город. Легко пришли, легко ушли. Ладно, не будем мешать.

И подростки скрылись по своим неведомым делам.

Катрион сновал между мешками и ящиками, ориентируясь на маркировку, выполненную трафаретом: вяленая рыба, сушёное мясо, крупа. Он метил белой краской объекты, которые имели ценность для сообщества невыросликов, а Хеольга в клетчатой фланелевой рубашке и комбинезоне, которые ей сшило Полуподполье из нескольких маленьких, перетаскивала помеченное Катрионом к открытой фальшстене, откуда деловитые невырослики набрасывались на мешки и ящики и, хэкая, тащили в своё тайное царство. В Полуподполье. Самые умные при этом использовали самодельные волокуши. Работа оказалась весьма утомительной, пот заливал глаза, и друзья почти не разговаривали.

— Не могу я так, — наконец нарушил молчание Катрион, вытирая рукавом вспотевший лоб. — Нас словно смыло чудовищной волной. И вот мы плывём в бурных потоках. То есть понимаешь — вокруг движение, брызги, водовороты, но мы не сами плывём. Нас тащит внешняя сила.

— Не могу сказать, что мне понравился такой образ. И что ты предлагаешь?

— Взять ситуацию в свои руки.

— То есть?

— Я намерен разобраться, кто на самом деле взорвал этот проклятый завод. Это первое. Второе — наказать виновных. В крайнем случае, сдать властям.

— Властям? — Хеольга облокотилась на огромный мешок, который до этого тащила. — Это тем самым, которые тебя ищут, чтобы снова повесить?

— Других здесь нет.

Девушка тронула клавишу своего дорогущего сакса, и Катрион так и не понял, какое именно чувство она себе впрыснула.

— И, наконец, третье — отомстить.

— Кому?

— Всем, кто это заслужил.

Катрион нахмурился. Он и сам понимал, как ребячливо и жалко прозвучали его слова. Хеольга вскинулась на него со странным выражением на лице. Голос её прозвучал глухо:

— Террорист уже отомстил. Да так, что врагу не пожелаешь.

— А я отомщу ещё раз. Но по справедливости.

Хеольга нахмурилась — лоб перечеркнула вертикальная морщинка, а потом кивнула:

— Я с тобой.

— Но почему?

— Ещё не знаю. Но чувствую, что так правильно — быть с тобой рядом.

Последовавшее за этим разговором молчание быстро сделалось тягостным. Катрион подсунул монтировку под доску очередного ящика и надавил. С тягучим стоном крышка отошла. Внутри в завитках стружки обнаружилась солидных размеров полированная лошадка. На этикетке значилось: «Гальваническая лошадь-качалка. Адресат: госпожа Ламелия Шпт, Восторженная улица, 88». К шее игрушки была привязана лента с надписью: «Марта и Гвинесса. Мама вас любит. Только не деритесь».

— Похоже, небедные здоровилы эти Шпт, — с горечью произнёс Катрион, рассматривая круглый лючок на крупе лошадки, — раз могут позволить своим детям игрушку с атомической батареей.

Хеольга приблизилась и заглянула в ящик.

— Думаю, этот ящик здесь не первый день, — сказала она. — явно заказ из Мос-Сакра. Наверное, его доставили ещё до того, как перекрыли хорду.

Катрион вдруг почувствовал злость и азарт. Что ж это за дети, которым достаются такие дорогущие подарки? Они талантливее других? Послушнее? Умнее? Или у них просто неприлично богатые родители, готовые швыряться деньгами? Кавалерийским прыжком он оседлал игрушку, утонув ногами в стружке ящика, и вздрогнул, когда под ним с утробным гулом закачалось седло и раздалось механическое ржание.

— Послушай, Хи… Я всё-таки должен разобраться. С тормозином всё понятно — чтобы не помереть от трясучки. Но зачем нужно колоть поверх него чувства?

Он качался на неутомимой лошадке и чувствовал себя идиотом. Хеольга поправила съехавшую лямку комбинезона. Жест вышел как всегда лаконично-изящным. Девушка закрепила крюк потолочного крана на ушке одного из больших ящиков. Трос оторвал груз от земли. Хеольга толкнула поворотную штангу потолочного крана, и груз поплыл по проходу — прямо в жадные руки обитателей Полуподполья.

— Я мало что про это знаю. Почитай лучше в альманахе. Насколько я понимаю, это нужно для того чтобы не забыть, каково это — чувствовать. И по возможности остаться людьми. Магистраты строго следят, чтобы мы кололи чувства именно в тот миг, когда по логике должны что-то почувствовать. Если в саксе нет нужного чувства, закон требует уколоться хотя бы каким-нибудь. Чтобы мозг не забывал. Говорят, иначе можно заболеть.

— А за соблюдением, ясное дело, бдительно следит магистрат.

— Ага. Когда-то давным-давно, говорят, даже были специальные люди — эмошпики, которые следили за чувственным порядком. Тем, кто сообщал о нарушениях соседей, даже давали маленькую награду. А нарушителей отправляли на исправительные работы. Но постепенно все привыкли жать сакс всегда, когда нужно, и шпики постепенно исчезли за ненадобностью. Даже в доносах уже особой нужды нет. Разве что ложные случаются. Но это к теме не относится, просто ещё один надёжный способ насолить неприятному тебе человеку.

— Да уж, люди никогда не меняются, — пробурчал Катрион, продолжая остервенело качаться на лошадке, — так приятно и удобно жить в соответствии с кем-то придуманными правилами. Можно самому не включать голову и спокойно плыть по течению.

— Вам легче, — вздохнула Хеольга, — у вас само тело решает, когда ему весело, грустно или пора ввязаться в драку.

— Не тело. У нормальных людей всегда и всё решает голова. Тело просто реагирует, импульсивно и внезапно. Но решаем — поддаться чувствам или сохранить ясность мыслей — мы сами. И ответ за свои поступки держим лично. И последствия просчитываем — тоже. Не ссылаемся на то, что у нас что-то не так, что жалеть нас надо. Не требуем к себе особого отношения, понятно? Вот такая простая формула.

Понимая, что вопреки собственным словам вскипает и может сорваться, наговорить лишнего, обидеть Хеольгу, он замолчал, продолжая раскачиваться на треклятой лошади. С минуту где-то. А потом понял, что не успокаивается, а, наоборот, всё больше выходит из себя, спрыгнул с лошадки и посмотрел девушке прямо в лицо.

— Ты хотя бы раз задумывалась, какой подарок вы, здоровилы, получили? — спросил он, внимательно вглядываясь в лицо собеседницы. — Вы отделены от эмоциональных реакций собственного тела. Вы можете решать, что именно почувствуете и насколько сильно. Хеольга, ты хотя бы раз попробовала не нажать клавишу с тем чувством, которое по логике должна испытать, или нажать другую? Ты пробовала хоть раз проявить волю? Наплевать на то, что общепринято?

Он ссутулился.

— Можешь не отвечать. Хотя я на твоём месте непременно бы попробовал.

Отвернулся. Принялся ладить крышку ящика обратно. Этот вопрос был слишком серьёзным и слишком болезненным, чтобы искать на него ответ здесь, в полутёмном складе.

— Ладно, к Предкам уже все эти споры. Кому что выпало, тот с тем и живёт.

Вывороченная фомкой крышка никак не желала становитья обратно в пазы. Он попытался успокоиться, и в этот момент в голове завертелся хвостик неуловимой мысли, которую он, впрочем, изловчился поймать.

— Ты лучше скажи, помнишь ту странную ампулу с «иксом?» Которая была в твоём новом саксе? — спросил он. — Ты ведь её не потеряла?

Хеольга машинально коснулась рычажка со страхом, и глаза её на секунду округлились. Зашарила по карманам и облегчённо вздохнула. На ладони лежала та самая таинственная ампула с тиснёной литерой «Х».

— Я её вытащила из сакса. На всякий случай. Чтобы ненароком не нажать.

— Хорошо. А теперь снова спрячь и никому о ней не говори. Потом проверим, что это за икс такой и как он может пригодиться.

За стеной склада, на улице послышалось бормотание, усиленное истошной воронкой. Это был доктор Хохотич на гиротрибуне, который не оставлял попыток приманить дочь:

— Хеольга! Это я, твой отец, Эмилий Хохотич. Дочь, иди на мой голос. Ты очень нужна городу. Никто тебя ни в чём не обвиняет. Ты не знала, что доверилась преступнику и террористу. Повторяю, ничего не угрожает. Дочь, выходи!

С прошлого раза эта скороговорка ни на йоту не изменилась, но в голосе уже не было слышно прежнего энтузиазма, только скучные интонации человека, который понимает, что занят бесполезным делом. Помаячив рядом с воротами пакгауза, трибуна постепенно удалилась.

Катрион посмотрел на девушку. На лице её была написана усталость. Она отвернулась:

— В этом он весь. Не могу злиться, но на душе становится пусто. Знаешь, что он вешал у меня в комнате, когда я была ещё девочкой? Планы и цели — на день, неделю, год. У него вечно всё было распланировано, а я была частью этой бесконечной таблицы. Но самое страшное, что внутри меня он тоже пытался развернуть такую же таблицу. Пока я была крохой — маленькую, в несколько строчек. Поесть за отведённое время, убрать за собой тарелку, попить компот, сполоснуть чашку, поиграть, убрать игрушки, почитать, убрать книгу, погулять, умыться, заснуть за пять минут. Ничего сложного, всё как у других, но, Предки, как же монотонно и душно всё это получалось у нас! Этот циркуляр необходимых дел, постоянно рос вместе со мной. Представляешь, отец за всю жизнь обнял меня всего три раза. И только дважды поцеловал. Знаешь, за что? За то, что я достигла очередной им намеченной цели. Забавно, но именно поэтому я стала смешливой дурочкой. Только чтобы не вписываться в ненавистные графики. Смеялась, дурачилась, выбивалась за пределы разумного, но при этом постоянно себя винила. И, что отвратительнее всего, — жалела. Только вот сейчас… Сейчас мне жалко не себя. Мне жалко его.

Понимая, что со стороны выглядит ничтожно и глупо, Катрион подошёл к Хеольге и обнял — докуда мог дотянуться. Получилось не слишком целомудренно — за бедро. Но тут уж ничего не попишешь — разница в росте. Девушка машинально прошлась ладонью по его жёстким вихрам, и это было… терпимо.

Они помолчали.

В этот момент в голосе вынужденного балагура Миноги, который обеспечивал им прикрытие снаружи пакгауза, появились тревожные интонации. Он продолжал травить байки стражам городского склада, но было ясно — что-то изменилось. Исчез непринуждённый хохот. Как будто к пакгаузу снаружи приближалась какая-то угроза, делавшая смех неуместным.

— Пора закругляться. Уходим. — объявил Катрион. Хеольга кивнула — уже переправленных в Полуподполье запасов хватит общине как минимум на полгода.

Катрион повёл головой в сторону складских дверей:

— Минога, наверное, напоследок всё здесь сжёг бы.

— Ничего смешного, — отрезала девушка. — Эта его пиромания не на пустом месте появилась…

Но закончить она не успела, потому что снаружи донёсся сердитый голос Кардио. Кардио? Откуда здесь взялся этот въедливый расист?

— Кто бы сомневался! Опять дозор организован спустя рукава. Так-так. Стоп! А почему рядом трётся этот недомерок?

— Так это ж Минога. Мимо проходил, слово за слово, и вот… Его ж все знают.

— Заткнись, идиот! Здесь все друг друга знают. Но, похоже, знают плохо. Этот тип служил у преступницы Здомпшир. А она, спешу напомнить, сейчас в бегах. Напомню, что упомянутая преступница Здомпшир укрывала террориста. Думаешь, этот Минога здесь просто так? Просто случайно мимо шёл? А ну лови мерзавца, держи недомерка! Стой, кому говорю!

— Теперь точно пора, — шепнул Катрион, желая две вещи: чтобы Кардио свалился с сердечным приступом, и чтобы Кайло Минога успел ускользнуть от полиции.

В полутёмном пакгаузе замелькали-зашуршали приземистые фигуры, которые сволакивали к проходу последние тюки.

— Скрылся гадёныш, — голос запыхавшегося Кардио снаружи не предвещал ничего хорошего. — А вы чего уставились? Живо открыли ворота. Неспроста здесь этот крысёныш тёрся. Молите предков, чтобы внутри всё было в порядке.

Тяжёлые створки заскрипели, открываясь.

— Бросайте всё, — шипел Катрион. — Живо в проход! Хи, поторопись. Тебе залезать долго. Хи?

Девушка стояла прямо, будто аршин проглотила. Лицо её в лунном свете было бледным, как у статуи.

— Хеольга?

Штабели ящиков и коробок закрывали прямой обзор на входную дверь, но Катрион увидел пять чёрных силуэтов, которые вступили в проём, и теперь отбрасывали длинные тени на призрачное пятно лунного света, проникшего с улицы.

Шуршание и топотки маленьких ножек усилились. Невырослики спасались бегством, один за другим скрываясь в спасительной дыре.

— Крысы, мастер, — сказал один из дружинников. — Просто крысы. Никак не вытравим эту гадость. Чёртовы невырослики перестали брать заказы на истребление грызунов.

— Словно ополоумели все, — добавил второй. — Попрятались по своим сундукам. Даже днём носа не кажут. Вот крысы и охамели.

— Крысы? — взвился Кардио. Раздался плеск оплеухи. — Я тебе покажу крысы, тюфяк. У тебя соплю из носу стырят, а ты и не заметишь!

— Хеольга! — почти в полный голос повторил Катрион, и морок, наконец, спал с девушки. Она взяла его за руку и, прячась за штабелями, потащила в сторону выхода в Полуподполье. Невырослики уже скрылись, и в проёме тайного хода возник потный Кайло Минога, который тяжело дышал. Похоже, крепкий парень успел смыться от погони, забежать через один из мириада лазов в Полуподполье и вернуться сюда, в пакгауз. Катрион выдохнул с облегчением и похлопал верного помощника по плечу.

— Выведи его, — сказала Хеольга.

— Что?

— Они услышат, как закрывается стена, — объяснил Минога. — Тогда всем конец. Кто-то должен отвлечь здоровил.

— Вот и полезайте внутрь, — разозлился Катрион. — Пойду я.

Девушка покачала головой, а Кайло объяснил:

— Подумайте, мастер. Это её город. Он пока что не причинит ей вреда. А вот если дотянется до вас…

Девушка присела на колено рядом с другом.

— Не упрямься, малыш-буква. Ты сейчас никому сможешь помочь.

И поцеловала его в щёку. Катрион сделал шаг, намереваясь обойти её и решительно двинуться к здоровилам-охранникам, к одержимому Кардио, словом, навстречу собственной гибели, но вдруг понял, что второго шага сделать не сможет. Его остановил железный захват. Сколько ни тренируйся в гимнастическом зале бункера, но против человека, который годами махал киркой, день за днём дробя непокорную породу, ты слабак. Катрион с гневом обернулся на Миногу, но тот лишь покачал головой, и непреодолимая сила потащила его в зев прохода.

Из тоннеля сквозь проём виднелись ряды ящиков, кучи смятой рогожи, бесформенные тюки, умытые голубоватым лунным светом, потусторонние тени и девичий силуэт, который двигался к выходу грациозной походкой танцовщицы.

Стена начала сдвигаться с шершавым звуком, и через несколько секунд вокруг невыросликов сгустилась тьма. В обширном пространстве пакгауза звучало пение, приглушённое стеной. Девичий голос немного дрожал, но от этих напевов сами собой начинали бежать мурашки:

— В поле спят мотыльки. Уж свернулся у реки. Только котик не спит и в окошко глядит. Кто от Трясучки его защитит?

3

Кардио кипел:

— Хеольга Хохотич? Ты чего здесь делаешь?

— А, Кардио? Здравствуй. Отец попросил кое-что принести. Я бы пришла утром, да никак не могу уснуть. Правда, ребятки?

— Д-да, — часовой, прежде чем ответить, на мгновение замялся. Конечно, Хеольга мимо него не проходила и вообще только Предкам ведомо, как она пробралась в пакгауз, но между ней и психопатом Кардио часовой предпочёл выбрать Хеольгу — всеобщую любимицу, за которой незримо стоял весь адекватный Радостьвилль. Второй страж посмотрел на первого и тоже кивнул.

— Лжёшь! — взвился Кардио. — С кем ты пришла? Чего искала?

Хеольга сделала упрямое непроницаемое лицо, чем взбесила его ещё больше.

— Кажется, я ответила прямо. Я здесь по поручению отца. Он никогда не затрудняет себя квитанциями и бумажными запросами. Просто говорит, что ему надо, и получает это. И никто не возражает. А знаешь почему, Кардио? Потому что отец пытается нас всех спасти. Он, похоже, единственный, кто пытается хоть что-то предпринять.

Эта отповедь подействовала бы как ушат холодной воды на любого человека, но перед Хеольгоя стоял заместитель старшего констебля Кардио Грами.

— Ах, как это прекрасно и благородно! — прошипел он. — Прямо задавила авторитетом. Боюсь-боюсь. Вот только старый лекарь до сих пор тебя не нашёл, я это точно знаю. Он и сейчас по всему городу колесит, дочурку зазывает. Тебя вообще в городе никто не видел с самого дня казни. И вдруг ты обнаружилась ночью внутри склада, набитого городским добром. В то самое время, когда подручный старухи Здомпшир заговаривает зубы этим болванам. Что ты здесь забыла, Хеольга? Прикрываешь грабёж? А ну в сторону!

Он оттолкнул в сторону побледневшую девушку, так, что она чуть не упала, и подался вперёд, в сумрак пакгауза.

— Ага, так я и думал! Эй, раззявы, — он обернулся на бледных часовых, — Крысы, говорите? Я сейчас вам покажу крыс! Где половина ящиков? Где кули с крупой? Это всё крысы стащили?

Он отвесил страшную оплеуху одному часовому, а второго схватил за грудки:

— Ты за этих крыс на верёвке болтаться будешь, раззява! А ну-ка не закатывай глаза, слизняк. Быстро взбодрился. Зажечь все фонари! Каждый угол — обыскать. В каждую щель — залезть! Они не могли никуда уйти. А ты сторожи ворота, чтобы и мышь не проскользнула. Чего киваешь, доставай пистоль. Минут через десять я поймаю твоих дружков, Хохотич, слышишь? И поверь — их повесят, а ты сядешь. Надолго сядешь, это я обещаю. И никакой папаша не поможет.

Хеольга вжалась в стену пакгауза. Ей было нечего ответить. А ещё ей сделалось очень страшно — как минимум на два щелчка.

4

Невырослики вслушивались в этот диалог через стену. Катрион посмотрел на Миногу, и тот наконец разжал свой железный захват. А потом покачал головой: мы ничего не можем сделать. Ей ничего не могут сделать.

Совершать необдуманные импульсивные поступки было уже поздно.

Стараясь убедить себя в том, что хруст суставов, будто кому-то выворачивают руки, чтобы надеть наручники, и сдавленный голос: «Я с тобой обязательно разберусь, предательница, а пока посидишь в околотке», ему послышались, Катрион шагал по тоннелю. На душе было мерзко, потому что ни черта ему не послышалось, но, кажется, в его противостоянии с Радостьвиллем начал входить в традицию постыдный маневр — отступать перед превосходящими силами противника, чтобы когда-нибудь потом ударить неожиданно и больно.

Если повезёт. Если выпадет шанс.

При каждом отступлении приходилось оставлять в беде хороших людей, и это ранило почище ножа или пистоля.

В этой части Богадельня могла похвастаться непривычной планировкой, потому что вместо выхода в один высокий и узкий тоннель, тайный ход невыросликов привел их в какую-то каменную кишку. Отряд с трофеями давно скрылся впереди.

Потемневшие кирпичи поблёскивали от сырости. Из круглого ствола тоннеля то и дело отходили отнорки, ведущие в темноту. Было видно, что этими тоннелями невырослики почти не пользовались — иначе, как минимум, наладили бы освещение. Хотя следы осмысленного обитания сохранились — быть может, с более давних времён. Порой фонарик фонатома выхватывал надписи белой краской: палка-палка человечек с рюкзаком, крестик в кружке́, ложка и вилка, матрас с подушкой. Все миниатюрки сопровождались стрелками направлений. Катрион невольно улыбнулся. Но почти сразу же улыбка застыла на его лице, а потом и вовсе исчезла.

— Лови гувернёра! — из-за стены донёсся приглушённый крик. — Мутузить будем.

Они остановились перед вентиляционной решёткой с потёками ржавчины. Из вентиляции слышались крики, шум ударов и обречённые стоны невырослика — Катрион давно научился различать голоса здоровил и соплеменников. Последние — печально, но факт — говорили пискляво, так что даже детёныши великанов звучали объёмнее и взрослее. Как же это всё унизительно!

По ту сторону вентиляционной решётки задыхались от азарта погони и предвкушения расправы мальчик и девочка.

— А маме скажем, что со шкафа упал.

— Да-да, и она ему ещё сверху накостыляет. Сколько раз говорила, по тумбочке и столам не бегать, — детский голос неумело уподобился взрослому, — а он бегает. Никто же не узнает, что от нас!

Далёкий злорадный смех бередил нервы, будто камнем царапали по стеклу. Голоса приблизились:

— Никуда ты не денешься, Гогванчик, терпи. Иначе скажем родителям, что ты нас обижал. Тогда тебя вообще убьют и выбросят в мусорном пакете, а всем скажут, что ты улизнул из дома.

— Эй, а ну-ка стой. Ты — игрушка, ты должен нас слушаться. Куда побежал?

— Отрезай его от двери, Март. Смотри, чтоб не убёг в сундук! Без мамы потом не откроем.

— Гоним его на кухню. Там пересечённая местность, как говорит мастер-тренер. Гвинесса, вот веселья будет!

Гвинесса? Март? Уж не те ли это детишки, которым родители заказали дорогущую лошадь-качалку на атомическом ходу? Кулаки Катриона сжались. Теперь он просто не может не познакомиться с поганцами. Кайло обречённо вздохнул:

— Снова встрянете, мастер? Вижу, что да. Только не подставляйтесь.

И протянул отвёртку с коротенькой ручкой-шариком, которую извлёк из кармана. Винты, хоть и со ржавыми шляпками, сдались быстро. Вентиляционная решётка звякнула о бетонный пол.

После темноты тоннеля даже приглушённое освещение здоровильской квартиры било по глазам. Катрион высунулся из вентиляции, и теперь изучал обстановку с видом перепачканного домового. Обстановка была дорогой, слов нет. Явно стоила несусветных денег. Вот только выглядела запущенно и неряшливо, будто обитателям не хватало сил вовремя прибираться. Грязная одежда висела на добротных креслах и стульях с узорными спинками. Неубранный обеденный стол позорился засохшими объедками. Видный в арку меж кухней и гостиной визоратом самой престижной серии показывал на своей треснувшей линзе потешные картинки. Диван бугрился неубранной всклокоченной постелью. В комнатах стоял кислый запах пота и вина.

В кухню влетел пухлый невырослик в мятом камзольчике и берете, который непонятно как держался на голове. Он затравленно осмотрелся, явив Катриону фингал, а потом метнулся к кухонному гарнитуру, чтобы рыбкой нырнуть в мусорное ведро. Хлопнула дверца.

Почти тут же в кухню забежали двое здоровильских детёнышей — толстых, неопрятных, потных. У девчонки рот был измазан, кажется, шоколадом. Мальчик был чумазым до невозможности.

— Гогван! Гогванчик! Мы пошутили. Это же игра. Ну где ты, глупый, покажись!

— Выходи, мы не нарочно, — пробасил малец, потешно хмурясь, — ну, то есть нарочно, но не специально же.

— Нам ску-у-учно! Немедленно вылезай, а то маме скажу! И она снова почистит тобой клозет, — подытожила девчонка и топнула толстой ножищей.

Катрион выбрался из вентиляционного лаза на шкафы кухонного гарнитура — под самым потолком. Шкафы были заставлены серыми от пыли керамическими плошками. Скрючившись под потолком, он старался не шевелиться, чтобы не скрипнула толстая кожа его основательного плаща. В душе его пузырилась чёрная ненависть. Хотелось кинуть в этих чудовищных детей чем-нибудь тяжёлым. Он посмотрел на руку. Она дрожала.

— Быстро вылез, проклятый коротышка! — взвизгнула девчонка, а её брат вдруг торжествующе ухмыльнулся. После этого мальчишка выбежал из комнаты, чтобы вернуться буквально через минуту с какой-то папочкой, соразмерной невырослику, а отнюдь не здоровиле.

— Гогванчик, — позвал он вкрадчиво. — Выходи, покажу чего.

Ответом ему было молчание, хотя чуткое ухо Катриона уловило шорох в недрах кухонного гарнитура, как будто живой игрушке стало не только страшно, но и любопытно. Мальчишка развязал тесёмки. Внутри папки оказалась толстая стопка изрисованных листов. Катрион всмотрелся.

— Гвинесса, смотри, он тебя нарисовал.

Девочка выхватила листок из рук у брата.

— И вовсе непохоже! Я вовсе не толстая.

И половинки разорванного листка полетели на пол.

— А вот, вот, посмотри. Это наш садик. А вот какая-то белка на дереве. И угол Принципальной площади, — листки падали на пол один за другим, — Гогван, так ты чего, художник, что ли? А это кто? Смотри, Гвинесса, это, кажется, Хохотушка Хи. Кажется, наш Гогван в неё втюрился.

Катрион наверху беззвучно выдохнул. Мерзопакостный ребёнок брызгал слюной и швырялся акварелями. Это были простые пейзажи, натюрморты и портреты, но, Предки, какими живыми они выглядели даже на расстоянии! В мусорном ведре чуть слышно завозился несчастный автор.

— Последний раз предупреждаю, — прогнусил малец. Он вытащил портрет Хеольги, уронив всю папку. Из кармана шортов появилась латунная зажигалка. Щёлкнуло колёсико, и пламя лизнуло уголок плотной бумаги. Дымок призраком устремился в вентиляцию, и у Катриона защекотало в ноздрях.

— Вот тебе, Гогван! А нечего было убегать! Мы тебя по-хорошему просили не прятаться!

Хлопнула дверца, и на свет явился всклокоченный толстяк Гогван. На лице его боролись мольба и паника:

— Нет, пожалуйста, не надо. Март, пожалуйста, потуши!

Он прыгал рядом с мальчишкой, который был в полтора раза выше его ростом и пытался выхватить из грязной руки факел, в который превратилась акварель. Ребёнок мерзко хихикал, задирая ввысь пылающую бумагу — в тот самый момент, когда руки Гогвана уже почти хватали её.

Девчонке надоело оставаться в стороне, поэтому она просто толкнула невырослика, и тот растянулся на полу. Горящий лист обжёг мальчишке руку, и он уронил его на пол, и тут же принялся топтать, поднимая искры — с лицом испуганным, но довольным.

У Катриона перед глазами стало совсем красно. Первая плошка, стоявшая рядом с ним на верхотуре, брызнула осколками прямо под ногами у девчонки, отчего она взвизгнула и отпрыгнула в сторону, чуть не упав.

Вторая ударила мальчишку по плечу и взорвалась глиняными черепками. Ребёнок рухнул на пол, но через мгновени вскочил на четвереньки и, почему-то наклонив голову вниз, стремительно пополз задом наперёд прочь из кухни. Он был весь в глиняной крошке и пыли, и Катриону даже на долю секунды стало жалко здоровильского ублюдка. Бледный Гогван с ослепительным своим фингалом лежал на полу, глупо хлопая глазами. Катрион, поневоле пригибаясь, добрался по шкафам к стояку отопления и будто по шесту спустился вниз.

— Кто здесь? — заходилась от ужаса девочка, почему-то закрыв глаза ладонями. — Март, тут привидения! Они дерутся! Март, спаси! Мне страшно!

Она тоже попыталась сбежать из кухни, прямо с закрытыми глазами, но промахнулась мимо двери, ударилась о косяк и рухнула навзничь. Театр военных действий ей удалось покинуть только со второго раза. И тем же способом, что и брат — то есть ползком. Хорошо хоть не задом наперёд.

Катрион приблизился к Гогвану, который всё не мог понять, что происходит, и поднял несчастного на ноги. Не сказать, чтобы наш герой ожидал благодарности, но к последовавшей реакции точно не был готов. Невырослик подобрался, нахмурился и топнул ногой.

— А вы ещё кто такой? Немедленно назовитесь! Это частные владения. Здесь не место для посторонних!

— Вот и поговорили, — Катрион сделал шаг вперёд, и было видно, что собеседник приложил немыслимые усилия, чтобы не отступить. — Собирайся, мы уходим. Даю пять минут на сборы.

— Уходим? Что за чушь? Я никуда не пойду. Я на службе!

— Послушай, Гогван, или как тебя там. Это не служба, а издевательство. Неужели тебе самому не ясно? И будет только хуже. Сегодня они сожгли твои рисунки, а завтра что? Прибьют дверью? Утопят? Эти дети — чудовища!

— Это. Дети! Подумаешь, пустяки — побегали, пошумели, что-то подожгли... Они же играют, — он бросил тоскливый взгляд на сожжённый портрет. — Конечно, малышей иногда заносит. Именно поэтому рядом всегда должен быть ответственный взрослый. Я делаю всё, чтобы направить ребят на правильный путь.

— Да послушай меня, дурак, — разозлился Катрион, — ты что, совсем из дому не выходишь? Не видишь, что происходит в городе? Предок с ними, с этими твоими детьми. Оставаться рядом со здоровилами теперь опасно. Я знаю надёжное убежище и могу тебя туда провести.

— Я не оставлю малышей, — замотал головой упрямец. — Как такое вообще может прийти в голову! Послушайте, я не знаю, кто вы, — в этот момент Катрион понял, что его собеседник не слушает новости и не читает газет, — но вам лучше уйти. Да-да, просто уходите, и я сделаю вид, что вовсе вас не видел. Иначе мне придётся вызвать полицию. Вы ведь не хотите, чтобы я вызвал полицию?

Это Гогван теперь наступал, и Катриону, который ошалел от внезапного поворота, приходилось пятиться.

— Только никому не рассказывайте о досадном происшествии, которому стали свидетелем. Это дурно отразится на моей репутации и может бросить тень на славное семейство, в котором я имею честь служить. Понимаете?

Из гостиной донеслось хныканье, и нелепый взъерошенный Гогван всплеснул руками и побежал в комнату, причитая:

— Март и Гвинесса, детки, где вы? С вами всё в порядке?

— Ну как? — поинтересовался Минога, который ждал в тёмном тоннеле на том же месте и в той же позе — со скрещенными на груди руками. Он изучал очередной значок на стене, изображавший белого человечка, который поднимался по лестнице.

Катрион тяжело вздохнул. Ему вдруг осточертели маленькие слабые люди, которые не хотят, чтобы их спасали. Которые цепляются за свой придуманный хрупкий мирок и не желают посмотреть в глаза реальности. Которые будут умирать, но цепляться за привычную жизнь. Теперь Катрион жалел, что вообще встрял в этот безобразный скандал. Поэтому он посмотрел на желтоглазого Миногу и сказал:

— Там всё в полном порядке. Как и везде.

5

— Старая дура! — переливалась эолова арфа. Это на галерее старейшин кипятился Кварц. — Почему ты никогда со мной не советуешься? Что это был за демарш такой? Ты хоть в курсе, что здоровилы в бешенстве от твоей выходки? Весь город на ушах стоит!

— Нам нечего есть, — устало ответила Захариэлла, которая нервно курила пахитоску на длинном мундштуке. — И потом… Не находишь, что скандалить у всех на виду… непедагогично?

— У меня от общины секретов нет, — отрезал безногий механик. — А вот к тебе с каждым днём всё больше вопросов. Насчёт припасов — да, их надо было добывать. Но не так же — буром! Требовалась детально и тонко спланированная операция. На худой конец, мы могли купить провизию на чёрном рынке. Да, это дорого. Но у нас ремесленников много, обошлись бы обменом. Ты хоть понимаешь, старая, что это была наша последняя вылазка? Больше здоровилы себя грабить не дадут. Они сейчас за каждым шевелением будут следить. Если полезем снова, просто засветим убежище. Но даже если затаимся… Что будет с Полуподпольем, когда иссякнет добыча — кстати, насколько её хватит?

— Месяца на три. Но мы выиграли время. Сейчас это самое главное.

Скандал случился на следующее утро после ограбления радостьвильского пакгауза. Выяснилось, что удалая Захариэлла провела ограбление за спиной второго старейшины. Сказать, что это привело Кварца в ярость, значит не сказать ничего. Крики с галереи старейшин нарастали, и очень быстро в тоннеле собралось почти всё народонаселение Богадельни. Катрион с Миногой оказались среди зрителей, что сгрудились под галереей старейшин. Невырослики не шумели, но по шепоткам, которые пробегали в толпе, было понятно, что в этот самый момент Богадельня делится на два лагеря, и это Катриону совершенно не понравилось. Судя по тому, как сузились жёлтые глаза Миноги, он тоже осознал потенциальную опасность.

Слишком он сообразительный для бывшего шахтёра и вышибалы. Подозрительно это всё.

В этот момент по толпе прошелестело удивление. Катрион оглянулся и понял причину. По тоннелю шагала Хеольга Хохотич — высокая, стройная, даже несмотря на свой бесформенный комбинезон. И очень злая. Правая рука нависала над саксом, будто девушка не хотела тратить даже мгновения, когда почувствует, что прежний гнев затихает и пора впрыснуть новый.

Катрион протиснулся сквозь толпу, и девушка, наконец, его заметила. Тронула сакс, но не радость расцвела на её лице, а просто облегчение. Видимо, радость поверх гнева давала именно такой эффект.

— Что здесь происходит?

— Конфликт ветвей власти. Я рад, что ты так быстро вернулась.

— Боюсь, с каждым разом это будет сделать всё сложнее, — едва слышно пробормотал Минога.

— Если здоровилы поймут, что за ограблением пакгауза стояли невырослики, а они это поймут… Боюсь, это была её последняя возможность попасться властям и выйти сухой из воды, — прошептал Катрион своему помощнику. — Поэтому вот тебе мое распоряжение: следи за ней и когда будет нужно, вмешайся. Чтобы не смогла больше подставиться.

— Вы драматизируете, мастер, — шепнул Минога, и Катрион подивился перемене, которая произошла в желтоглазом. Куда делись косноязычие и рубленые фразы, которые так понравились ему при их первой встрече! Речь Миноги стала совсем другой: более плавной, богатой, сложной. Изменилась и манера держаться. Самоуверенность никуда не делась, но появилась вкрадчивость. Это была ещё одна странность, которая поразила Катриона. Минога, меж тем, продолжал:

— В ограблении обвинят невыросликов, и только нас. Если госпожа Хохотич прямо не заявит о своём участии, она будет в безопасности и сохранит своё доброе имя. По крайней мере, пока. Но распоряжение принято. Буду сопровождать госпожу.

Хеольга этих перешёптываний не услышала. И на пристальные взгляды Катриона с Миногой тоже внимания не обратила. Или сделала вид.

— Слава Предкам, удалось разминуться с отцом, — девушка пригладила растрёпанные золотистые кудряшки. — Узнав о моём задержании, он бросился в околоток. А до этого так орал по телефону, что даже я услышала. Повезло, что дядюшка Мульченштайн оказался на месте. Весь в синяках после той аварии, но всё такой же решительный. Ты бы видел, как он всыпал тонкоусому Кардио за самоуправство. Естественно, дядюшка немедленно меня выпустил, правда, взял обещание, что при первой же возможности я загляну к нему в гости для серьёзного разговора.

При всё своей нелюбви к старшему констеблю, Катрион оценил тот факт, что старик всё ещё благоволит к девушке.

Тем временемМатушка Ззз заметила с галереи Хеольгу с друзьями и помахала им.

— Как замечательно, что вы пришли! Подождите, я сейчас спущусь. Дети мои, — она обратилась к оживлённому сборищу внизу, в котором детей-то почти и не было, — Вы здорово поработали. Община теперь обеспечена провиантом на месяцы вперёд. Так что наслаждайтесь заслуженным отдыхом. А здесь совершенно не на что смотреть. Мы со старейшиной Кварцем обо всём договоримся, а потом озвучим решение. Так что празднуйте, отдыхайте и на забивайте себе голову.

Катрион нахмурился: нечутко матушка поступила, топорно. Будут последствия.

6

Это было высоченное помещение цилиндрической формы со стеклянным куполом. Даже странно, как такое внушительное пространство смогло затеряться внутри каменного кишечника здоровильских домов.

— Подберите челюсти, друзья. У вас на лицах написано, как мы сумели выкроить в Полуподполье такое пространство? Ничего сложного — это пазуха в пересечении двух линий домов. Раньше тут была насосная станция. Знакомьтесь — оранжерея Богадельни. По совместительству — источник свежих овощей и фруктов плюс публичный парк.

Матушка указала на сухонькую женщину неопределенного возраста, которая стригла кусты:

— Это Руд. Именно ей мы обязаны всем этим зелёным великолепием. Прирождённая садовница. Только вот разговаривать с ней бесполезно — бедняжка глухонемая.

Оранжерея и вправду внушала восхищение — особенно в контрасте с тоннелями Полуподполья. Она вся полыхала зеленью. Под заботливо организованным сквозняком трепетали листья — от крохотных до гигантских, от круглых до вытянуто-резных. Тут и там пространство пересекали лианы. Струили водяную пыль многочисленные поливалки. Растения располагались вплоть до купола в несколько ярусов. Катрион пригляделся и понял — не ярусами, а одной спиралью.

Внизу были разбиты цветастые клумбы и грядки, а пространство между ними кто-то заботливо присыпал мелким гравием. Поразительно, но среди зелёных всполохов щебетали и порхали птицы! От духмяного запаха кружилась голова. Катрион почувствовал себя словно в санатории, и по лицу спутницы понял, что ей тоже хорошо, свежо и уютно.

Разрушали идиллию разве что часовые, охранявшие все четыре выхода из оранжереи. Подтянутые фигуры с задранными подбородками напоминали о том, какое хрупкое сейчас может быть умиротворение. О том, что уют нужно защищать с оружием в руках. Правда, из оружия у них были только дубинки.

Замарашка разносила тарелочки с канапе и разливала из кувшинчиков прохладительные напитки.

Матушка с извечной пахитоской на длинном мундштуке, который держала как смычок, ухватила с подноса канапешку. Жевали и наши герои: Минога, Катрион и Хеольга. То ли из-за того, что они были «на природе», то ли от недоедания последних дней, но аппетит у троицы был зверский. Особенно у Катриона.

— Спасибо вам, ребята, за пакгауз. Наконец-то до поры до времени мы сможем вздохнуть свободно. Но это только полдела. Я хочу попросить ещё об одном одолжении. Неловко, конечно, но у меня очень мало времени.

Катрион вдруг вспомнил о тайном обещании, которое Захариэлла дала Кроту в обмен на проход через его земли, и понял, что причина спешки старейшины, вполне возможно, таится именно в этом. Но ничего обсудить они не успели, потому что в оранжерею ввалился второй старейшина собственной персоной — по-прежнему верхом на четырёхногом пауке-мехатоне. Лицо Матушки сделались кислым.

— Кварц, ну сколько можно нас преследовать? Дай побеседовать спокойно.

Тот ни чуточки не обиделся. Он подхватил с подноса Замарашки бокал шампанского и тарелочку с канапе, глотнул и немедленно вгрызся.

— Захариэлла, хватит кукситься. Я всего лишь хочу, чтобы наша маленькая община процветала и не подвергалась ненужному риску. Я тебе не враг, неужели не понимаешь? Мы же не просто так возглавили богадельню вдвоём — твоя воля и моя рассудительность.

— Я показала людям тоннель и привела их сюда, — скривилась Захариэлла, — обеспечила уклад и какую-никакую безопасность. И только потом явился ты.

Кварц самодовольно развёл руками — дескать, умею, не отнять. К бороде-косичке прилипли крошки. При этом мехатон, на котором восседал старейшина, постоянно перебирал лапами, гудя сочленениями. Катриону старый инженерит вдруг стал невыразимо омерзителен.

— Ладно… старейшина, — вздохнула Захариэлла. — Ты же не просто так испортил нам разговор. Делись уже своими бесценными советами.

Механик охотно посоветовал. Да, в Радостьвилле нарастает кризис. Да, взрыв на фабрике (при этих словах он одарил Катриона презрительным взглядом) резко изменил всё. Но жизнь богадельни менять нельзя. Максимум нужно подстроиться под новые реалии: то есть продолжать делать вид, что всё в порядке, как ни в чём ни бывало работать на здоровил, разве что быть тише воды ниже травы. Дабы не провоцировать.

— Мы должны вывести всех наших в Полуподполье, — возразила Захариэлла. — Убрать с улиц и из здоровильских домов. Мало того, что мы в рабстве. Нас начнут убивать, когда здоровилам понадобится на ком-то сорвать скопившуюся ярость.

— Перестань драматизировать, — Кварц скривился, — никто на нас руку не поднимет, если мы всё оставим как прежде. Но вот если невырослики покинут здоровил… О, это будет воспринято как предательство. То есть дорога в один конец. На что мы тут жить будем, ты подумала? Что кушать, например, после того, как закончится награбленное? А из чего шить одежду? Даже натуральное хозяйство в изоляции не потянуть — элементарно нет семян, удобрений и посевных площадей. Оранжерея нас не прокормит. Это Полуподполье, а не луговой край, не забывай об этом, Захариэлла.

— О полной изоляции я и не думала, — сварливо ответила матушка. — А вот если все мы на пару месяцев исчезнем, а потом появимся перед здоровилами, когда у них уже катастрофа начнётся… С предложением договориться о новом сотрудничестве. Но уже на наших условиях.

Кварц расхохотался:

— Ты правда ничего не понимаешь? Если сделать, как ты хочешь, почти сразу же в Богадельне вспыхнет бунт — никто не согласится два месяца сидеть взаперти. Хорошо, допустим, ты наших заболтаешь, уговоришь потерпеть. Они смирные и терпеливые. Но как насчёт людей Крота, которых втрое больше? Ладно, предположим уж совсем невероятное — он присоединится к бойкоту. Но вот прошли два месяца. Невырослики вылезают наружу... Думаешь, как победители — принимать капитуляцию беспомощных здоровил? Да шиш с машинным маслом! В лучшем случае вас выставят из города. Или перережут как предателей. Поэтому единственный приемлемый вариант здесь предлагаю я. Пусть это и компромисс.

Катриону вдруг сделались неприятны оба старейшины, и по лицу Хеольги он понял, что её (пусть и под воздействием соответствующих клавиш на саксе) обуревают похожие чувства. То, что они сейчас видели, не походило на заботу о людях. Это больше напоминало делёжку власти.

— Да? Продолжать горбатиться на здоровил, ежеминутно ожидая резни? Покупать у них еду втридорога, терпя насмешки из издевательства? Сидеть тише воды ниже травы? Унижаться? А ты уверен, Кварц, что всем хватит на это терпения? Будет достаточно одной искры, одного слова поперёк, чтобы произошёл взрыв. Поэтому знай, Кварц. Я уведу людей в Полуподполье, чтобы спасти. Продовольствия у нас с запасом. И пока я старейшина…

— О, Захариэлла, — обрадовался Кварц, — об этом не переживай. А что касается ресурсов для того, чтобы пережить кризис, то я уже принял все необходимые меры…

Закончить он не успел. В оранжерею вошли несколько его доверенных лиц — в кожаной броне и при пистолях. Часовые Захариэллы хотели было их развернуть, но матушка махнула им: не надо, пусть заходят. Старый механик отошёл, чтобы выслушать доклад. Ему сообщали новости, он кивал с опасливым удовлетворением.

— Всё-таки распечатал хранилище, старый дурак, — вздохнула Захариэлла. Выглядела она не очень: бледное лицо прошло красными пятнами, пожилая леди то и дело заходилась в кашле. Да что там говорить — она покачивалась от малейшего дуновения сквозняка.

— Что вы имеете в виду? — спросила Хеольга.

— Я разве не прямым текстом сказала? Кварц залез в наше хранилище веществ, и теперь его люди продают чувства обеспеченным здоровилам. Подозреваю, что втридорога. Вот и весь его великий план.

— Боюсь, понадобится совсем мало времени, — сказал Катрион, — чтобы здоровилам надоело переплачивать за собственное выживание. Они не будут сомневаться, кого вешать на столбах, если придётся совсем тяжко.

Он тут же вспомнил о несчастных дураках Бьянчах — пусть и здоровилах, но таких же бесправных, как обитатели Полуподполья. Вспомнил и скривился.

— Не зря я сделала тебя своим распорядителем, мальчик. Голова не пустая, уже хорошо. Хотя в благодарность за мою доброту ты спалил моё заведение. Ладно, не красней, шучу я.

Видимо, визитёры рассказали Кварцу не только об успехах, потому что вернулся он злым и тут же напустился на Ззз:

— Ах ты старая перечница! Значит, пока я решаю проблемы и зарабатываю для общины деньги, ты решила спустить всё наше добро?

Катрион перевёл непонимающий взгляд с Кварца на Захариэллу.

— Что, она вам ничего не рассказала? Её люди ходят по домам здоровил и раздают тормозин. А заодно и чувства. Задаром! Они обчистили наше общее хранилище! Не знали?

Да они друг друга стоят, подумал Катрион. Матушка побледнела:

— Мы со здоровилами и друг друга недолюбливаем, это верно. Но бедное большинство этого города в беде. Если есть возможность прийти на помощь, хорошо — пусть это будем мы. Они доброты не забудут.

— Ты прекрасно знаешь, что забудут, и это лучший расклад. Потому что в противном случае они за твою унизительную доброту жестоко отомстят. Всем нам. Знаешь, — Кварц приблизил лицо к Захариэлле, — кем они нас считают? Паразитами, которые живут исключительно их милостью. Да, здоровилам придётся делать игрушки для своих детей, вместо того чтобы нанимать нас. Быт и дом лягут на плечи их хозяек. Подай-принеси — придётся их бабам взвалить на себя и эту неподъёмную обязанность… Но неужели ты думаешь, что с этой задачей здоровилы не справятся? Ещё как справятся. Хуже того — они не сомневаются, что способны обойтись без нашей помощи. А поэтому считают невыросликов паразитами, которых можно до поры до времени терпеть, и то только из жалости.

— Конечно, лучше быть последним среди людей, чем первым среди паразитов, — ехидно сказала матушка. — Так ты для себя решил, Кварц?

— Хватит! Я долго закрывал глаза на твои глупости, Захариэлла. Но дальше так продолжаться не может. Шеваль, чего глаза пучишь, дуй сюда вместе с отрядом. Захариэлла, мне больно говорить, но ты не в себе. Ты утратила адекватность и трезвый взгляд на вещи. Поэтому на время кризиса я забираю у тебя власть. Ради блага всего Полуподполья смирись. Пока это всё не закончится, отдохнёшь под наблюдением. Потом мы снова поднимем вопрос, быть тебе старейшиной или нет. Но только после того, как ситуация нормализуется. Шеваль, проводи госпожу Захариэллу в мои покои. Надёжно запри. Гостей не пускать. Заботиться и кормить по высшему разряду. Башкой отвечаешь.

Матушка сардонически улыбнулась, но сопротивляться аресту не стала. Пожилые леди вообще не сопротивляются. Они принимают удары судьбы с поднятым забралом. Замарашка застыла с подносом в немом удивлении.

Катрион, зловещий в своём новом кожаном тренче, сделал шаг вперёд.

— Даже не думай, — окрысился Кварц. — Это вообще не твоё дело. Тебе здесь не место, чужак. Кто виноват во всём этом дурдоме? Ты! А теперь хочешь навлечь беду на всех невыросликов?

— Ты прекрасно знаешь, что я ничего не взрывал.

— Дурак, думаешь, это имеет хоть какое-нибудь значение? Главное, что здоровилы уверены, что преступник — ты. Будь моя воля, ты бы уже вылетел отсюда пробкой, от греха подальше. Ну да ладно. Оставайся пока, — дальше Кварц буркнул что-то невнятное про пользу, которую можно извлечь из любого дерьма. — Пусть эта уступка станет маленьким извинением для Захариэллы, которая непонятно почему тебя опекает. А ты очень постарайся, щенок, чтобы я не пожалел о своей доброте. И займись делом — со всеми остальными. Что касается тебя, малышка Хи, для тебя лучший выход — сдаться отцу. Потом сбежишь, если неймётся. Но сейчас от твоих капризов зависит судьба очень многих.

— Не слушай его, Хи. Они никогда не перестанут давить тебе на жалость и нагружать ответственностью. Ездят на тех, кто везёт. А ты, «дядюшка», заткнулся бы, пока я тебе не врезал.

Кварц побагровел, а Катрион взял Хеольгу за руку.

— Пошли отсюда.

— А как же матушка? — девушка совершенно потерялась.

Катрион посмотрел сначала на Ззз, которая затягивалась новой пахитоской, придерживая локоть руки, в которой был сжат мундштук, и лёгкая улыбка кривила её рот. А потом бросил взгляд на покрасневшую Хеольгу.

— Знаешь, похоже, ей действительно пора немного отдохнуть.

7

Речь Кварца перед Богадельней получилась страстной и печальной, кряжистый старик даже пару раз слезу пустил. Он посетовал на слабое здоровье Захариэллы Заде Здомпшир, которая решила на время отойти от дел, и выразил надежду, что вторая старейшина быстро пойдёт на поправку. Кварц заявил, что на время кризиса берет ответственность за общину в свои руки.

— Мне этого совсем не хочется, — кручинился он. — К тому же возраст… Силы уже не те. Если предложите достойную кандидатуру, с удовольствием уйду в сторону.

Кандидатуру не предложили. Невырослики с облегчением вручили свои судьбы в руки старого механика. На этом инаугурация, собственно, и завершилась.

Уступка собственных покоев Захариэлле, тех самых, с нераспакованной мебелью, как выяснилось, вовсе не была подарком от чистого сердца, скорее, переездом с улучшением жилищных условий. Кварц немедленно занял под своим покои весь школьный класс в галерее. Не прошло и дня, как «школа» переместилась в сырую туннельную нишу, и Катрион был уверен, что бесцветная изуродованная учительница уже ведёт там первые уроки.

Катрион и Хеольга освобождали каморку матушки от глобусов, книг, детских игр и старой мебели. Там Кварц решил обустроить себе ванную, поэтому хлам нужно было вытащить в туннель и выбросить на свалку в одном из дальних отнорков Полуподполья.

Катрион таскал мебель к окну галереи, где её принимала Хеольга, чтобы потом свалить в огромную кучу внизу. Кучу разбирали невырослики: негабарит рубили топорами, а всё остальное грузили на тачки и волокли на свалку. Сам Кварц укатил куда-то по делам на алой «Ассоли».

— Стоило нам здесь появиться, — кисло улыбнулась Хеольга, — как Полуподполье затрещало по швам.

— Предки шутили, что некоторые людские обиталища легче разбомбить, чём привести в порядок. Я это в одном альманахе вычитал. Кажется, статья называлась «Зачем бомбить Вор-Оронеж», ну или что-то в этом духе. А мы, собственно, делаем то и другое сразу: и рушим, и убираемся. Впрочем, плевать. Местные дела нас не касаются.

— Тяжёлая работа отбивает желание рефлексировать и сомневаться, — согласилась девушка, с грохотом роняя школьную доску в общую кучу.

— Хочу спросить твоего совета, — неожиданно для себя сказал Катрион. — Мне важно знать, правильно ли я поступил. А главное — какой выбор в этой ситуации сделала бы ты.

И он рассказал о недавней встрече со здоровильскими детьми, к которым приставлен художник-недотёпа.

Хеольга выслушала, а потом надолго замолчала. Ответила с неохотой:

— Всех не спасёшь. Если он умный и достаточно везучий, справится сам.

Катрион замер прямо с глобусом в руках:

— И это говоришь ты? Человек, который никому не может оказать в помощи?

— Странно, ты впервые назвал меня человеком, а не курицей… А что до вопроса... Мне всё меньше хочется кого-то спасать.

— Почему?

— А ты разве не заметил? В этом городе больше не осталось правых и виноватых. Здесь все друг друга стоят. И большие. И маленькие. Но… тот случай, о котором ты говоришь… Там всё-таки дети.

— Ответь только на один вопрос. Ты так говоришь потому, что этот смешной художник-гувернёр — невырослик? Правильно ли я понял? Хеольга Хохотич, наконец, выбрала свою сторону?

Девушка покачала головой. На лице читалось сожаление.

— Жаль, что ты меня совсем не понял, Катрион.

Глава семнадцатая, в которой в которой у Катриона открываются глаза

1

Уборка проходила к концу, и вспотевший от усилий Катрион с удивлением понял, что уже вечер, когда затренькал фонатом, который он в последнее время старался всё время держать при себе. Мало ли когда и куда придётся бежать.

Зеркала рядом не оказалось, поэтому Катрион ограничился голосовой связью — приставил «дуло» фонатома к виску и поднёс микрофон на витом проводке ко рту. Звонил Лентай. Бандит без обиняков предложил немедленно встретиться. Его язык заплетался.

— Ты совсем пьяный что ли? Встретиться? Меня весь город ищет!

— Ну, сооруди себе какие-нибудь накладные усы. Кепку там нацепи. Плащ какой или лапстердак. А главное, рожу сделай уверенную. Кирпичом. Ловят виноватых, а вот наглеца в упор не замечают. Да, под нищего не рядись — в ресторацию не пустят. А я хочу не только поболтать, но и всласть пожрать.

— С чего ты вообще взял, что я приду? Помнится, Крот советовал мне избегать его подручных? Ты тогда вроде трезвым был, должен помнить.

— Какой грозный тон, — хохотнул Лентай, — ох, эти уж мне молодые да ранние. Слушай, как тебя там… Ах, да, Ка-три-он… Нет, это просто умора. Сам себе это дурацкое имечко придумал? Хотя нет… Это, зуб даю, Хохотушка Хи постаралась. Её стиль.

— Её зовут Хеольга, — помрачнем Катрион, которого покоробила прозорливость бандита.

— Короче, одевайся и дуй в «Тестоевский», — как будто не услышал его Лентай, — Мы просто поговорим, без всяких засад и предательств. Крот про мой звонок вообще не знает.

— То есть я понадобился лично тебе? Зачем это?

— Удов… удлит… тлетвор… Короче, любопытен ты мне, парень. А ещё есть у меня кой-какой совет. Очень для тебя полезный.

— Так скажи по фонатому.

— Каждую мудрость, — икнул Лентай, — нужно прочувствовать собственным горбом, как кнут, или догнать собственными ногами — как черепаху Зенона. Иначе мимо ушей проскочит.

Снова он умничает. Интересно, откуда у обычного мордоворота, хорошо, не совсем обычного, но всё-таки… Откуда у Лентая такая эрудиция?

— Всё, отбой. Сиятельной госпоже Хеольге Хохотич привет. Представляю, какую моську она сейчас состроила.

— Не ходи, — попросила девушка, которая прислушивалась к разговору и, видимо, поняла, о чём идёт речь. — Это ловушка.

— Слишком глупо для засады, — ответил Катрион, который действительно заинтересовался — вдруг удастся выведать у пьяного Кротовского подручного какие-нибудь планы старого маньяка — поэтому навязчивое предостережение Хеольги его разозлило. — В такую наивную ловушку даже дурак не попадётся. Из этого следует…

— Но ты ведь собираешься попасться, потому что не дурак. Так, может, на этого и расчёт? Может, они думают, что ты придёшь, потому что засада организована глупо, неловко и потому умный человек ни за что не поверит, что это засада? Пожалуйста, останься, плюнь ты на этого мерзавца. У меня плохое предчувствие.

— Перестань, Хи, — уже совсем разозлился Катрион, — Всё будет хорошо. И потом — какое может быть предчувствие? Ты даже на сакс не нажала.

Она непонимающе уставилась на друга. А того понесло — непонятно почему — и он набросился на девушку, всё больше и больше выходя из себя:

— Предчувствие. Чувство. Сакс. Инъекция. Не понимаешь? Не волнуйся, у тебя запасов тревоги маловато. Слушай, а у вас точно не продают чувство юмора — в отдельной ампуле? Тебе бы точно пригодилось.

Настроение почему-то сделались мерзким. Ну вот чего он так на неё сорвался? Вроде бы всё логично: его взбесила опёка и настойчивые попытки что-то за него решать. Нет, дорогие мои друзья и враги, это время осталось в прошлом, в бункере, где правы только наставники, а такие, как я, только обязаны. Сейчас только моя голова решает, что, как и когда делать моему телу. Поняли? Только она.

Но почему так мерзко на душе? Может быть потому что Хеольга, в отличие от многих других, не сделала ему ничего плохого? А сорвался он именно на неё. Оставалось только сделать вид, что безобразной реплики вовсе не было, а главное — не смотреть на Хеольгу, лицо которой сделалось таким, словно ей ни за что влепили пощечину.

Всё ещё пребывая в раздражении, Катрион отыскал в кучах вынесенного из кладовки тряпья одежду, которая могла его хоть немного замаскировать. Надел поверх тренча, замотал щёку бинтом, как будто зубы разболелись, нацепил очки, — словом, приобрёл вид крайне подозрительный. Через пять минут он уже шагал по улицам Радостьвилля. Не отказал себе в удовольствии прокатиться на треклятом расистском транскиоске, слопав по пути салат с сухарями и зеленью назло себе и Лентю — уже через четверть часа прибыл по названному адресу.

Ресторация с глупым пафосным названием «Тестоевский» пряталась среди деревьев в скверике, расположенном в глубине от линии домов, как в кармане. Уличные фонари бросали на яркие стёкла корявые древесные тени. Катрион поёжился: снег норовил залететь за воротник. Маскировка никак не спасала от холода, поэтому Катрион даже с некоторым удовольствием вошёл в тёплое заведение, где пахло сдобой.

Дежуривший у входа швейцар двинулся было заступить ему дорогу, но магическое заклинание «Зарезервировано», как ни странно, сработало. Кажется, холуй даже понял, к кому держит путь невырослик в засаленном пальто явно с чужого плеча, вороватых очках и с перемотанной не очень чистыми тряпками мордой.

Лентай сидел один, покосившийся, как Пизейская башня, но как всегда грозный, так что даже соседние столики посетители старались не занимать. Причём, что интересно, все посетители как один были здоровилами. Это вообще было здоровильское логово — включая столы, окна, столовые приборы и прочую обстановку. Катрион не мог понять, почему Лентай выбрал такое место, хотя осознавал, что выбор этот неслучаен. Стол, за которым восседал бандит, тоже был здоровильским. Чтобы доставать до столешницы, Лентай оседлал высокий барный стул без спинки, и теперь чем-то неуловимо напоминал пеннифартингиста — вроде тех, что встречали Катриона на празднике открытых дверей и провожали на казни. Он ещё раз окинул зал взглядом: с десяток посетителей проводили совершенно обычный вечер. Кто-то уткнулся в газету, кто-то старательно поглощал еду, вытирая рот салфеткой после каждого съеденного кусочка. Вон парочка средних лет, шепчется, взявшись за руки и совершенно забыв о еде. Кажется, у них намечается продолжение вечера. Словом, совершенно обычная картина. Но что в этом царстве здоровильской банальности забыли два невырослика, один из которых едва держится на высоком табурете, а второго не хочется пускать в приличное место?

— И по какому поводу банкет? — поинтересовался Катрион, забираясь на такой же высоченный табурет, с которого страшно упасть.

Бандит, прячась за полой плаща, чем-то забулькал, а потом гулко проглотил.

— А знаешь, за приветствие вполне сойдёт, — икнул он. — Сурово, остроумно, уверенно. Как раз под твой новый голос.

Бандит характерным жестом перечеркнул себе горло и ухмыльнулся. Катрион невольно провёл ладонью по кровоподтёку на шее и положил локти на совершенно пустой стол. Да уж, верно говорят: что с нами происходит, то с нами и остаётся. Шрам как у висельника, разбойничий голос. Оставалось понять, это только внешние приметы, или что-то нехорошее из произошедшего просочилось уже в саму душу?

Есть совершенно не хотелось, и здоровила-гарсон, который случился рядом, каким-то шестым чувством это понял. Более того, он даже не смерил Катриона традиционно презрительным взглядом. «Неужели авторитет Крота и, как следствие, его подручных, высок даже в здоровильских заведениях?», — думал Катрион, провожая взглядом гарсона. А после посмотрел на Лентая. Бандит был не только вдребезги пьян. У него был вид человека, который играет с огнём.

— Говори, зачем я тебе понадобился, — да, голос после казни действительно стал чужим: хриплый, резкий, натужный. Неужели это навсегда?

— Я секу, о чём ты сейчас думаешь, — ухмыльнулся собеседник, — Ты думаешь, старина Лентай совсем сдал. И всё, на что он сейчас способен — это надираться в одиночестве, лишь изредка пытаясь подыскать себе собеседника. Да?

Катрион промолчал. Примерно такие мысли и пронеслись в его голове.

— А вот и не угадал, — ухмыльнулся Лентай.

— Ладно. Я всё понял. Тебя посетило откровение, которым ты хочешь поделиться. Такое иногда случается у сильно пьющих людей. Только почему я? Бандинты Крота для тебя плохие собеседники?

— В корень.

— Ну так скажу тебе плохую новость. Мне, в свою очередь, не особо интересен ты. Особенно в таком состоянии.

Лентай даже икнул от удивления:

— Ты думаешь, я накачался спиртным? Какая глупость.

Катрион не нашёлся, что ответить — потому что бандит опять его удивил.

— А чем тогда?

— Помнишь ты на отработке каждый вечер упивался виной?

«Откуда он узнал? — подумал Катрион и кивнул. — Ах да, Игги, подлец. Наверняка всё докладывал».

— Верно, — ответил Лентай непонятно на что: то ли с собственными мыслями согласился, то ли его, Катриона, мысли прочитал. — Скажи, парень, а ты не заметил после этого в себе какие-нибудь изменения?

Беглец задумался. Ничего определённого в голову не приходило.

— Или, может, кто другой заметил? Ну, напрягись, кто из нас пьяный, в конце-то концов?

В голове вдруг прозвучали слова Хеольги, с той самой встречи, когда она с Мульченштайном пришла к нему на стройку: «Малыш-буква, а ведь с тобой что-то не так. Ты в курсе, что… подрос? Стал выше». Тогда Катрион принял эти слова за очередное проявление женской дури, а потом и вовсе забыл. Уж не это ли имел в виду Лентай, добрые глаза которого вдруг протрезвели и пристально уставились на гостя?

— Вижу, осознал. А теперь поскрипи мозгами и сложи одно с другим… Теперь ясно, чем именно я напиваюсь? А главное, зачем я это делаю?

— Чтобы вырасти?

— Тсс, — Лентай даже заозирался, не обратил ли кто внимания на этот возглас. — В точку. Знаешь, я додумался до этой мысли два месяца назад. В конце сентембрия начал мешать все чувства в бурду — для верности. А сверху полировать тормозином,чтобы с катушек не слететь.

— Получилось? — вдруг охрип Катрион.

— Плюс семь сантиметров. Трижды перемерял, даже к швее Бонер заскочил, у неё портняжные мерные ленты есть. Теперь приходится сутулиться, чтобы никто не заинтересовался, чего это немолодой мужик вдруг пустился в рост.

— Но зачем тебе это?

— Ещё не понял? Кажется, я в тебе, дураке, ошибся. Потому что хочу дорасти до здоровил. Чтобы стать среди них пусть и низеньким, но своим. Пойми простую мысль. Не мы, дружок, настоящее и будущее человечества. Они. Вот эти гнусные дылды. А мне осточертело быть существом второго сорта. Так что вот тебе мой план — буду пить, пока не вырасту. Когда станет невозможно скрывать перемены… Впрочем, баста, я и так уже наболтал лишнего.

Снова явился здоровила-гарсон — их словно какой зуд мучит, пока все столики в зале не будут ломиться от еды. Но Лентай скорчил такую рожу, что уже через миг их уединению снова никто не мешал.

— Перестань пугать человека, — разозлился Катрион, — может, я хочу чего-нибудь заказать. Ни разу тут не был. Всё, знаешь ли, по тюрьмам скитался, да по подвалам.

— Мы ничего тут не будем заказывать, — отрезал Лентай.

— Что?

— Я не хочу заказывать еду у ширинки, — серьезно ответил Лентай, —Это мерзко и унизительно. Примерно так же, как и задирать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Впрочем, у меня и не получится. Я, скорее всего, при этом, ик, свалюсь со стула. И ты тоже сейчас не будешь ничего заказывать. Потому что иначе мне станет за тебя стыдно. А я этого очень не люблю.

Катрион проводил глазами гарсона, который уже сновал между здоровильских столов — соразмерный среди соразмерных.

— И вообще, — добавил Лентай сварливо, — дома пожрёшь. Я тебя не для того звал. Набитое брюхо делает людей невнимательными. Я пару обжор, когда получил приказ на их устранение, именно на этом и подловил. А ведь такие осторожные были. И знаешь, судя по их воплям, когда в кишках полно еды, умирать от ранений в брюхо вдобавок ещё и очень больно…

— Ладно, — Катрион задумался, барабаня пальцами по столу. Натурализм предыдущей реплики его совершенно не тронул — он за последние недели многого навидался. Но вот тема влияния химии на рост действительно была интересной и со временем, если разобраться в нюансах, могла принести пользу. — Ты собрался подрасти, а потом рвануть в новое место, где тебя никто не знает и поэтому можно сойти за своего. Допустим даже, что вырасти настолько — осуществимая задача…

Собеседник икнул и уважительно покивал сообразительности Катриона.

— С точки зрения теоретики это интересно, — продолжил тот, — мы со здоровилами в принципе один биологический вид, только подвергаемся разным воздействиям. Но если опираться на гипотесу, что химия влияет на рост вне зависимости от того, кем ты был изначально, причём влияет на конкретного индивида, а не представляет собой свойство, которое передаётся по наследству… То почему те же здоровилы не растут, когда… уже выросли? Ведь они продолжают сидеть на тормозине и чувствах.

— Болваны к определённому возрасту уже так пропитываются этой дрянью, что побочка перестаёт действовать.

— Так, допустим. Но у здоровил дети сразу рождаются здоровилами. И при этом они тоже всю жизнь сидят на химии. То есть свойство должно умножаться поколение за поколением. Получается, что здоровилы как популяция еще не достигли максимально возможного роста?

— Вот это ты загнул, — Лентай аж вспотел, — сразу видно, подмётки на ходу режешь, не зря у адвоката служил. Скорее всего, достигли. Дальше расти у них кости не выдержат. Сухожилия и прочее.

— Откуда знаешь?

— Не твоё дело. Птичка в белом халате напела. Ты услышал меня, вот мне что интересно?

Катрион ухмыльнулся:

— С точки зрения общего развития разговор себя оправдал, спорить не стану. Но ни капли не верю, что ты позвонил исключительно для того, чтобы похвастаться действенным способом увеличения роста. Значит, хочешь, чтобы и я им воспользовался. Вот только предложение твоё не в кассу, Лентай. Я не считаю, что от роста в этой жизни вообще что-то зависит.

Катрион встал, намереваясь уйти.

— Ох, дурак… Ну-ка приземлился! Ладно, над моим ценным советом на досуге поразмыслишь. Есть ещё кое-что.

Бандит снова скрылся за полой плаща и забулькал своей бурдой.

— Печень не отвалится?

— Вот и узнаю. Пока вроде не болит.

— Когда заболит, будет поздно, — сказал Катрион, которого в бункере фриланс-лаборатории углубленно обучали ещё и медицине.

Лентай только рукой махнул:

— Теперь о серьёзном. Что ты собираешься делать с бос… с Кротом?

Вот, наконец-то начался действительно важный разговор. Неужели пьяный Лентай возьмёт и выложит ему планы своего босса? Теперь нужно хорошенько разобраться, не хитрая ли ловушка эта неожиданная искренность.

— В смысле? — делано удивился Катрион, — Ничего не собираюсь. Он мне не нужен — раз. Не беспокоит — два. Зачем мне вообще о нём вспоминать?

— Э, нет, — бандит наклонился вперёд, — Неправильный ответ. Ты попал в поле его зрения. Заинтересовал. Теперь единственное, что может тебя спасти от Крота — это чёткий план, что ты с ним будешь делать. Нужно действовать на упреждение, потому что отсидеться не получится. Он о тебе не забудет, уж поверь.

— Сам разберусь.

— Опять неправильный ответ. Ты просто не понимаешь, с кем тебя свела судьба.

— Я не верю в судьбу. И уж точно не верю, что кто-то может говорить от её имени.

Каким бы осоловевшим ни казался Лентай, как ни кренился в течение беседы, одурманенный своей бурдой, но руку выпростал молниеносно и за ворот Катриона дёрнул железной хваткой. Ворот затрещал.

— Ещё раз позволишь себе хамство, сверну шею. Понял?

Рожа бандита действительно внушала ужас. Обветренное лицо казалось высеченным из дерева, клоки шерсти на скулах, заменявшие щетину, встали дыбом, а добрые глаза, казалось, прожигали насквозь.

Через минуту, видимо, прочитав в лице Катриона нужный ответ, Лентай отпустил ворот и как ни в чём не бывало откинулся на стуле.

— Ладно. Если не понимаешь прямым текстом, расскажу тебе, пожалуй, одну старую сказку. Говорят, в каждой сказке присутствует не только мораль, но и мудрость. Готов выслушать? Хорошо, значит инстинкт самосохранения есть. Может быть, ещё поживёшь.

И Лентай, который вдруг перестал скакать с пятого на десятое, икать и заплетаться языком, начал рассказ.

Он рассказал про одну из богатых родовитых семей с дальнего южного континета. Такие фамилии, как нерушимые скалы, веками стоят посреди житейских бурь, ничто не может их пошатнуть и уж тем более обрушить.

В городке, который местные ласково называли «серебряной чашечкой» в такой вот семье рос единственный ребёнок — услада матери, бабушек и кумушек. Он был любознательный и сообразительный, этот мальчик, и лишь рано проснувшаяся жестокость царапала любящее материнское сердце. А вот отцу — человеку, которого сын видел только в ярком мундире — эта черта характера, наоборот, была по нраву. Он не раз повторял, что мягкость и открытость — это бомбы, заложенные под человека, и чем скорее тот сможет их обезвредить, тем дольше проживёт. Для богатых и родовитых семей по всему свету это, пожалуй, одно из главных правил. Пусть мальчик мучает кошек и с интересом убивает пойманную крысу — он изучает жизнь. Хорошо, что пока сдерживается и не отводит душу на людях. Значит, умеет скрывать намерения, пока не ощутит в себе достаточную силу, чтобы наплевать на условности. В конце концов, мир создан для тех, кто готов его мять и лепить под себя, не сообразуясь ни с моралью, ни с мнением окружающих.

«Зачем он это всё мне рассказывает?», — недоумевал Катрион, который сам не заметил, как втянулся в историю.

Отец готовил мальчика к военной службе — для начала. Водил в казармы и на парады — благо был офицером высокого ранга и имел доступ. Военное поприще — вообще отличный карьерный старт для выходца из богатой и родовитой семьи, особенно на дальнем юго-западном континенте, где власть опирается на штыки и никогда не прочна в достаточной мере. Мальчик не возражал. Наоборот, ему нравились парады. Он с воодушевлением наблюдал с трибуны ритмичное движение цветастых человеческих шеренг, их неукротимость, силу и послушание единой воле. Возможно, мальчик представлял, что эти шеренги шествуют для него. Он готовился руководить.

Вот только у него не хватило терпения дождаться постепенного развития событий — то есть времени, когда он вырастет, выучится и получит власть над людьми естественным путём. Поэтому мальчик обратил внимание на то, что было под руками, и ни властный отец, ни мать, любившая изящные искусства, не заметили момента, когда их сын начал воплощать свои фантазии в жизнь. Прямо у них под носом любимый сын сколотил уличную банду. Как ему, выходцу из богатой и родовитой семьи удалось подчинить не только мальчишек из своего круга, но и детей из нищих кварталов, можно было только гадать. Наверное, харизмой. Или задором и безграничной верой в свои силы. Или, что тоже очень вероятно, жестокостью.

Словом, в городке, который местные ласково называли «серебряной чашечкой», начинает орудовать предприимчивый паренёк — тогда ещё с обычными, а не стальными зубами. Впрочем, палец в рот ему не следовало класть уже в те далёкие и благословенные времена. Когда о Кроте заговорили в городе — с ужасом и восхищением, — ему было всего тринадцать.

— Да он прямо криминальный вундеркинд какой-то.

— Заткнись и слушай.

…для начала банда паренька начала красть надгробия с местного кладбища. Они скалывали траурные надписи и продавали плиты перекупщикам. Гранит — штука ценная, всегда в ходу. Говорят, правда, в городке однажды случился скандал, когда выяснилось, что на отдельных камнях только что замощённого променада виднеются фрагменты чужих фамилий и годов жизни. Впрочем, публика в «серебряной чашечке» была южная, то есть вспыльчивая, но отходчивая. Пошумели, повозмущались, да быстро перегорели.

Да и нашему герою б ыстро надоел столь хлопотный заработок. Попробуй потаскай каждый день такие тяжести — даже с тележками и волокушами. Надорваться можно. Поэтому банда переключилась на подделку лотерейных билетов. Потом занялась угоном элитных мобилей. На продажу, естественно. Вот только в труднодоступных местах мобилей юноша всегда выбивал что-то вроде клейма:

Hormigas nómadas[1] (так называлась его банда)

У этого мобиля есть законный владелец. Пожалуйста, верните его (и дальше шло имя предыдущего владельца с указанием его титула в высшем обществе и адрес).

Эти спрятанные послания очень быстро начали находить, и новые владельцы — а это были не последние лица в тамошнем криминальном мире, — преимущественно обижались. Почему? Потому что находили издёвку в том, что оказались у шикарного мобиля не первыми владельцами. Пользованная шикарная машина — она как порченая девка. Даже не так. Их бесило, что их в это тычут носом, хотя дураку было понятно, что они покупают краденое. В том городе было очень сложно в открытую приобрести предметы роскоши, не объяснив, где взял такие деньжищи. Даже если ты авторитетный среди воров и убийц человек.

Поскольку Крот был из хорошей семьи, отличался острым умом и получил отменное для тех краёв образование, он отлично прятал концы в воду. Поэтому гнев новых покупателей падал на прежних владельцев.

По указанным адресам начали приезжать громилы. Они от души метелили бывших владельцев, вымещая на них гнев своих боссов, которые, как ни старались, не могли найти ушлого мерзавца, продавшего им оскорбительный товар. И плевать, что это клеймо было спрятано где-нибудь под обивкой. Ты же, человек, отдавший бешеные деньги, про него знаешь!

Лентай невесело ухмыльнулся:

— Но знаешь, что самое интересное?

Катрион посмотрел в мутные глаза собеседника.

— Это была только верхушка айсберга. Вокруг темы с угонами, продажами и разборками немедленно возникли тотализаторы со ставками, подпольные радиотрансляции и даже услуги охраны для лопухов, которые не уберегли свои элитные машины и по чью душу могут вот-вот заявиться новые оскорблённые владельцы. За всей этой суматохой стоял тоже Крот. Именно он извлёк вообще всю выгоду из собственноручно срежиссированной ситуации.

— Зачем ты мне всё это рассказываешь?

Лентай почесал нос:

— Не знаю. Наверное, чтобы ты понял — нет людей-злодеев. Так, чтоб совсем инфернальных. Есть мы. Многочисленные, пакостные, злопамятные. Предсказуемые. И есть манипуляторы — вроде Крота. Которые на нас играют, как на ксилофоне…

Катрион даже заинтересовался рассказом. Он кивнул собеседнику, дескать, продолжай, и Лентай продолжил:

— А потом и вовсе нашла коса на камень. Машины, проданные Кротом, стали исчезать уже у криминальных бонз. Чтобы попасть к их злейшим врагам-конкурентам из того же криминального мира. С новыми «посланиями» в самых укромных местах кузова. Это кончилось войной банд, парень. Настоящей бойней, которая расчистила полянку для юных мафиози — таких, как наш юноша из богатой и родовитой семьи. Но когда он уже праздновал победу и готовился принимать во владение заметную часть теневого мира «серебряной чашечки», грянула беда. Началась та самая война здоровил и невыросликов — сначала на европейском континенте, потом в Азии, а после прокатилась по всему миру, включая Латыньскую Веспуччию[2].

— Я про эту войну практически ничего не знаю, — сказал Катрион.

— Я тоже, — присоединился Лентай, — потому что мне тогда было всего три года, а потом уже не осталось тех, кто мог про неё подробно рассказать. Да я и не особо интересовался, признаться. Но дело не в этом. Сорок два года назад большая война разрушила все планы Крота, сделав его таким, какой он есть сейчас.

— А какой он сейчас? — спросил Катрион.

— Слушай, не перебивай.

— С войны он вернулся злой, искалеченный и готовый действовать ещё более извращённо и решительно. Снова собрал банду, в которую вошли и те, с кем он воевал плечом к плечу. Только масштабы были уже другими и почерк сочился кровью. Он крал промышленных магнатов, якобы для выкупа, но при этом не дожидался, пока придут деньги. Он их убивал, а тела подбрасывал в публичные места. С табличкой на шее: «Этот человек пил кровь простого народа». Понимаешь? Крот начал играть на публику. Народ это оценил настолько, что стал считать отъявленного бандита чуть ли не робингудом. Который, грабя богатых, внезапно начал строить для местных бедняков дешёвое жильё. Но это были только первые шаги.

Катрион уже запутался в деталях бессвязного рассказа:

— Ты что конкретно хочешь до меня донести, Лентай?

— А ты ещё не понял? Вся соль в том, что маньяк и людоед захотел так подмять под себя общество, чтобы стать в нём НОРМОЙ. Понял? Он был на коне — ему везло, всё шло по его планам, как по нотам. Плюс маменькино воспитание в атмосфере изящных искусств. Добившись контроля, как хотел его отец, он почувствовал себя ещё и художником. Вот в чём самый ужас.

— Тогда почему ты ему служишь, Лентай?

— Потому что он — сила. И потому что мне, отъявленному ублюдку, нравилось, что за мной стоит тот, кто гораздо хуже меня. На его фоне я не такой уж и плохой человек, понимаешь? Но к Предкам эту сентиментальную муть. Я начал историю, и я её закончу. Итак, Крот захотел стать нормой для того общества, которое подмял под себя. Но как клещу всегда нужно больше и больше крови, так и ему был нужен больший охват. Как минимум, континент. А лучше — весь мир. Но для этого пока что было маловато ресурсов. То есть денег. И Кроту пришлось выбирать, на чём именно строить свою империю.

— Почему-то мне кажется, это либо оружие, либо наркотики.

— В точку, — Лентай прищурился и выставил вперёд палец. — Оружие было бы самым разумным выбором. После войны по миру гуляло столько неучтённого оружия — ну, ты понимаешь, партизанские отряды, ополчение, схроны чуть ли не в каждом дворе... Но Крот выбрал наркотики. И не прогадал. Он никогда не ошибается.

— Наркотики…

— Ага, — собеседник откинулся на стуле. — Но только первые десять лет. С ними ведь сплошная морока и постоянный риск. Дрянь становится жизненно необходимой, если на неё подсадить. Посадил — и дело на мази, но только до смерти жертвы. А в начале нужны первые бесплатные дозы и прочая неудобная ботва. Целая, мать её, инфраструктура. Опять же — незаконно всё это, а Кроту со временем захотелось стать серьёзным членом общества, легализоваться. Помнишь про акции с убитыми капиталистами? В тот огород заход. Если понравишься быдлу, оно тебя само на плечах во власть внесёт. С наркотиками это практически нереально. Но что, если наркотик станет частью жизненно важного продукта?

— Он догадался примешивать наркоту в чувства.

— А ты не безнадёжен. Так одним ударом Крот убил целую стаю зайцев. Одним из относительно легальных направлений его растущей империи уже тогда была продажа чувств для саксов. Но однажды его пушеры запустили слушок, что чувства отныне будут не простые, а с перчинкой. Кому надо — поймёт. Естественно, первой клюнула богема — элита то есть. Им всегда извращения подавай, потому что жизнь полна впечатлений и простые радости кажутся пресными. Стоит напомнить, что с обычной, честной наркотой власти тогда совсем уж прижали. Даже плантации на тропических островах и флот мини-субмарин Кроту не особо помогали. Очень уж опасной оказалась наркота для людей, которые уже сидят на чувствах — то есть для большинства. Какие-то смертельно опасные химические реакции с наркотиками. Я в этом не спец. Сразу не помрёшь, но здоровье подкосить — запросто. Отсюда и драконовские меры правительства. Короче, Крот первым додумался маскировать одно в другом. И продавать совершенно легально.

— Но что-то пошло не так…

Лентай его словно не слышал. Он продолжал заплетающимся голосом:

— Параллельно он подкупал направо-налево: политиков, прокуроров, полицию, медиамагнатов и даже армейских генералов. Бывает, шантажировал — под лозунгом «Серебро или свинец». Не возьмёшь деньги, пристрелят. Но выбор давал всегда. Кроту очень хотелось избраться. Сначала в законодательное собрание. Потом — пролезть в губернаторы. И так далее — до самой вершины. Получить легальную, а не криминальную власть. Чтобы люди его сами выбрали, то есть. А потом по всей стране прокатилась череда смертей богатых и знаменитых. Как понимаешь, всё это были покупатели чувств-с-перчинкой.

— Он это сделал специально?

— Кто ж знает? Но большинство из погибших были политики, медиамагнаты и прочие важные люди, которым не нравилось, что обычный мафиози замахнулся на легальную власть. Как назло — или неподкупные, или чересчур богатые, но главное — недосягаемые обычными методами. Если понимаешь, о чём я. Наверное, это было просто совпадение.

— И теперь твой гениальный художник сидит в занюханном закрытом городке. Да еще и в подполье — как крыса. Как Крот. Уж извини за прямоту.

— А мне-то что? Он зарвался и не рассчитал силы. В итоге прохлопал мощную коалицию, которая в итоге похоронила все эти глобальные планы. Он чудом спасся, везучий сукин сын. Сейчас старина Крот, конечно, уже не тот, что прежде. Возраст сказывается. Да и урок не прошёл даром. Старина Эско Блобар запихнул амбиции поглубже в задницу и окружающим не демонстрирует. Но поверь мне, никуда эти амбиции не делись. Самое страшное заключается в том, что я, например, даже предположить не могу, чего он хочет добиться в итоге. И тебе советую опасаться.

Катрион пожал плечами.

— Ты думаешь, Крот — единственный из главарей местного преступного мира? Куда там. Но он единственный говорящий. То есть тот, кто выражает официальным властям мнение воровской гильдии. Когда она в кои-то веки имеет общее мнение. Одно это делает Крота опасной силой. Но хуже всего то, что он, повторюсь, считает себя художником. Как бы странно это ни звучало. Крот любит интересные решения и непредсказуемые ходы. А ещё обожает выворачивать одну и ту же ситуацию под разными углами.

— Это как?

— Не приведи Предки узнать. И уж тем более принять участие в подобной постановке.

— Всё равно ничего не понятно.

Лентай закатил глаза.

— Крот не просто сдаст тебя властям, нет. Это вишенка на торте. Он вывернет тебя наизнанку, заставит сыграть чужую роль, унизит, получит с тебя максимальную прибыль, уничтожит как личность. И только потом, слышишь, только потом сдаст. За очень большие деньги и серьезные услуги от официальных властей. Понимаешь теперь, что за фрукт?

Катрион задумался. Услышанное ему совсем не понравилось. Одно дело, когда за тобой охотится пусть жестокий и расчётливый, но обычный преступник. И совсем другое — маньяк, который мнит себя творцом.

— Есть мысли, что мне делать?

Лентай поделился соображениями. Катрион откинулся назад и забарабанил пальцами по столу.

— И зачем ты мне всё это рассказал?

— Сам не знаю, — тот почесал переносицу, — просто почувствовал, что сейчас самое время и место. А интуиции я доверяю. Или просто на старости лет сделался сентиментальным. Ты ж мне в сыновья годишься, парень, а своих детей у меня нет. Кажется. Ладно, не делай такую рожу. Шучу я.

Катрион так и не понял, в чём именно заключается эта шутка: что детей у пьяного бандита нет или что он ему как сын.

«Что-то меня часто стали записывать в сыновья. Причём люди, от которых лучше всего держаться как можно дальше».

— Да, и ещё одно, — остановил его Лентай, когда Катрион во второй раз слез с высокого стула. — Уже не сказочки и не путешествие в занимательное прошлое. Информация, важная здесь и сейчас. Знаешь, почему Крота зовут Кротом? Не потому, что он сидит в норе и любит дюймовочек, хотя и это тоже правда. Как ни смешно, дело в том, что он и в самом деле давно и безнадёжно слеп.

— Что? — Катрион даже не заметил, как снова оказался на стуле. — Но…

Он вспомнил, как пристально следил злодей за своими гостями, как уверенно двигался по комнате. Как говорил по телефону и что-то писал. Как прикуривал сигару и уверенно, а вовсе не наощупь брал в руки стакан с виски. Наконец, он двумя точными движениями сцапал провинившегося мальца за руку и отрубил ему кисть. И это существо слепое? Бред какой-то. Как такое вообще может быть?

— Вижу, ты капитально озадачился, — ухмыльнулся Лентай, но глаза его были предельно серьёзны, — Сложно такое противоречие уложить в башке, верно? Весь фокус в том, что Крот абсолютно слеп, но видит не хуже нас с тобой.

— Ты невозможный человек, Лентай, — вздохнул К., — мы беседуем всего час, но ты напустил столько туману, что я месяц буду приводить мысли в порядок.

— Ага, я такой. Ладно, рад был тебя повидать. Постарайся не пропасть ни за грош. Увидимся. Может быть.

2

— Стоп-стоп-стоп. Я никуда не уйду, пока ты не объяснишь.

— Ха, а говорил, зря пришёл, что этот спившийся бандит может мне нового сказать…

— Это ты говорил, не я. А теперь не томи — объясни, как Крот, будучи слепым, видит лучше, чем мы с тобой?

Но Лентай не удержался и снова ответил вопросом на вопрос. И ещё физиономию сделал загадочную.

— Знаешь, почему Кроту так легко убивать и калечить? — спросил он уже серьёзным тоном, — Потому что он в нас даже людей не видит. Подозреваю, что примерно так же обстоят дела и у других больших начальников и нобилей. Но не в буквальном же смысле. А Крот видит только светящиеся силуэты всего, что излучает тепло, прямо как та старая штука из арсенала Предков. Как там её…

— Пировидикон, — брякнул Катрион.

— Верно. Старик ни черта не видит, но феноменально чувствует человеческое тепло. Как он сумел так навостриться, знают только Предки да он сам — но факт есть факт.

— Так вот почему он вымораживает свою берлогу... Чтобы лучше «видеть».

— В точку.

Это всё надо было очень серьёзно обдумать. Но оставался в этой теме ещё один, едва ли не самый важный вопрос. И Катрион его задал, чтобы понять, почему Лентай вообще затеял эту встречу. Что не так в отношениях криминального заправилы и его первого помощника?

— Как ты это понял?

У Лентая сделался бесшабашный вид:

— Ты будешь смеяться — я корчил ему рожи.

— Что?

— Подозрения у меня уже давно появились. Есть в его поведении мелочи, которые не свойственны зрячим людям. Но нужно было убедиться. И вот когда мы оставались наедине... Когда его дебилов-адъютантов и мелких прихлебателей не было рядом, я корчил старому мерзавцу рожи. Я говорил спокойным тоном, как всегда с ним, потому что знаю, насколько чуток он к интонациям. Но при этом корчил рожи. И таким наслаждением для меня было осознавать, что эта прожжённая сволочь не понимает, что я над ним откровенно издеваюсь. Он видел меня своим извращённым зрением, но одновременно и не видел.

«Вот это змеиный клубок, на зависть прямо, — устало подумал Катрион, — один оскорбляет в каждой фразе, а другой безнаказанно дразнится».

— Ты понимаешь, чем рисковал, если бы это оказалось ошибочным предположением?

— Подозреваю, что как минимум, он скормил бы мне мою собственную руку. Как черкуну Лодстеру, заместителю по бумажной работе, который наладил собственный канал контрабанды в обход Крота. Я лично ему лапу и отчекрыжил, потому что боссу в тот день было лень напрягаться.

— Но зачем тебе понадобилось так рисковать?

— Потому что, когда придёт время вцепиться в глотку Кроту, я должен знать о старом ублюдке всё.

Катрион придвинулся ещё ближе:

— Так ненавидят только того, кто однажды спас жизнь, да, Лентай? Спас от унизительной смерти, а потом каждый день напоминает об этом.

Перемена в бандите произошла разительная и моментальная.

— Заткнись, щенок, — заорал Лентай. Весь красный и взъерошенный до предела, он вращал глазами и до хруста сжимал кулаки. — Не твоё собачье дело. Заткнись-заткнись-заткнись, иначе я тебя прямо сейчас кончу! А вы чего все уставились, скоты? Жевали и жуйте себе. Клянусь, ещё один такой взгляд, и меня не остановит, что я едва вам до пояса. Порежу первого попавшегося! Кто там что вякнул «с тебя начнём»? Или, может, с тебя, конопатенький? Чего прижухли-то? Все всё поняли? Тогда приятного аппетита, дамы и господа. Жрите дальше.

Поразительно, но здоровилы действительно сдрейфили, поэтому сделали вид, что ничего не случилось. Что злобный крик, если и был, то непонятно чей, и вообще это всё нам послышалось, дорогой, а вот если я закажу рыбник и он тебе понравится, то тебе придётся очень хорошо себя вести, чтобы я порадовала тебя этим изысканным блюдом ещё и дома.

— Забавные создания, — Лентай остыл на удивление быстро, и продолжил как ни в чём ни бывало, — Вроде большие, мощные, а смелости как у суслика. Не чета нам, бойцам и сорвиголовам, а? Ладно, Катрион, можешь быть свободен. Всё, что хотел, я тебе поведал. И не забывай о том, что я говорил в самом начале. Наше положение в здоровильском обществе исключительно в наших руках. Представляешь, как может развернуться среди таких вот тюленей невырослик здоровильского роста? Ты сейчас, конечно, фыркаешь, но поразмысли об этом. Серьёзно поразмысли. Вдруг удастся разобраться с Кротом и выжить? Кем ты будешь дальше: жалким пигмеем или большим уважаемым человеком?

Из кафе Катрион уходил с несколькими колбами фирменной лентаевской дури — десятком чувств, смешанных с тормозином. Дрянь жгла карман, но он почему-то не отказался от этого подарка.

«На всякий случай», — сопроводил свой подарок бандит. И пьяно расхохотался.

3

Полуподполье сживалось с переменами. Все окна на левой половине галереи старейшин сияли — там Кварц руками свиты продолжал обустраивать быт, сообразный его новому статусу. Правая сторона, напротив, мерцала единственным огоньком. Там отбывала ссылку Матушка Ззз. Несмотря на установку Кварца жить как прежде, делая вид, что ничего в Радостьвилле не изменилось, койки жилого тоннеля были почти все заняты. Мало кто решался сейчас ночевать в сундуках в домах здоровил.

Вот так матушка Ззз, даже утратив власть, всё-таки добилась своего.

Катрион, которому от щедрот нового правителя выделили коечку на самой верхотуре жилого яруса, сидел нахохлившись и думал о разном. Перевороту он не удивился. Кварц прав — Захариэлла действительно сдала, хотя расцветя её правления Катрион и не застал. Не факт, что пожилая леди смогла бы сейчас погасить разгоревшийся кризис. От этого, впрочем, симпатией к старому инженериту беглец не воспылал. Всё настойчивее в голову билась мысль, что из Полуподполья нужно уходить. Но куда? Покинуть город, не доказав собственную невиновность, значило расписаться в никчёмности. Но что предпринять, Катрион не знал. На улицах его первая же собака сдаст. И привет — эшафот. Мысли об экзамене зрелости внезапно отошли куда-то на задний план. На передний выдвинулся насущный вопрос — а что делать-то? Где теперь его дом?

Стояла глубокая ночь.

В раздумьях Катрион достал из внутреннего кармана подаренную Лентаем колбу. Повертел в руке. Мутная жижа едва заметно искрила под тусклым сиянием стенного светильника. «Зачем он смешивает чувства? — свербело в голове, — я вон на одной вине заметно подрос».

Беглец вытащил пробку, сделал глоток — и в тот же момент всё понял. Будучи смешанными, чувства гасили яркие эффекты друг друга. Странно, что время взрыва на Фабрике Грёз эффект был обратным. Может, всё дело в тормозине, который Лентай добавил в состав? Так или иначе, но эффект от зелья напоминал алкогольное опьянение — за тем исключением, что голова оставалась ясной, хоть и обуреваемой авантюрными устремлениями, а движения — верными. На всякий случай беглец сделал несколько стремительных выпадов ножом.

Всё в порядке. За исключением языка. Он заплетался. Это Катрион понял, когда попытался произнести: «Стаффордширский терьер ретив, а черношерстный ризеншнауцер резв», получив на выходе что-то вроде «сшфрстрсшрс».

Он захохотал, отчего невырослики на соседних койках неодобрительно на него покосились. Поэтому Катрион покинул «купе», задёрнув за собой занавеску, и отправился искать Хеольгу. Нужно было многое с ней обсудить.

Прямо язык чесался.

Вот только найти девушку никак не удавалось. Составной матрас на полу тоннеля оказался пуст, и беглец продолжил поиски, машинально отхлёбывая из колбы, чтобы через какое-то время обнаружить себя слоняющимся по жилым ярусам и раздёргивающим чужие занавески. Увидев на очередной койке целующуюся парочку или старичка за молитвой Предкам, он хохотал, показывая на них пальцем. Нос зудел злой пульсацией, и потрогав его, Катрион обнаружил на пальцах кровь. То ли сосуд лопнул, то ли Катрион с кем-то подрался. Он не помнил. Память словно побывала в ножницах синемонтажника — последовательность событий вроде цельная, но кто знает, что было вырезано при склейке? И был ли он вообще — этот монтаж?

Он пришёл в себя в каком-то тёмном техническом отнорке рядом с уборными. Его окружали швабры и вёдра. Рядом кисло воняла лужа блевотины, возможно, что и его, а в голове угасало недавнее видение, в котором он и Хеольга танцевали на скалистом уступе, и были они с ней одного роста. Катрион обнимал стройную талию, и сильное юное тело щедро делилось с ним теплом сквозь ткань, а узкая ладонь, которую он сжимал в своей, была сухой и ещё более горячей, чем стан. В висках билось сердце, и смех, звонкий смех, был третьим в их задорном кружении. И плевать, что совсем рядом зияла пропасть, и некоторые шаги заставляли камушки под ногами срываться в бездну.

Вот такое прекрасное невесомое видение. И лужа блевотины по соседству. Жизнь в изменённом сознании полна контрастов.

Словом, бурда Лентая оказалась не такой уж безобидной штукой. А может, сработала индивидуальная реакция на незнакомую организму смесь. Пришла дурацкая мысль: «Интересно, я в результате этого опыта я хоть немного подрасту — хотя бы на миллиметр?». Но потом стало стыдно от этой мысли, отдающей мелким торгашеством.

Когда Катрион уже решил, что всё, отпустило, он вдруг вспомнил, что вся эта эпопея началась с того, что он долго и безуспешно искал Хеольгу для важного разговора. Поразительно, но это совершенно выветрилось у него из головы. Свои смутные блуждания по Полуподполью он, пламенея щеками, мог вспомнить, в памяти оставались глупые и вызывающие поступки, которыми были наполнены эти блуждания, но вот причина всего этого всплыла только что. Катрион смущённо хихикнул, понимая, что мерзкая бурда ещё имеет влияние на его поступки, хлопнул себя по лбу и отправился к старейшинам — кому как не им знать, где можно найти девушку? Проплутав по хитросплетениям Полуподполья с полчаса, то и дело забывая, где он и как сюда попал, он всё-таки вышел к галерее старейшин.

К Кварцу его не пустили часовые, которые дежурили перед дверью на галерее. Ни увещевания, ни угрозы не помогли. Более того, ему дали понять, что, если он продолжит упорствовать, будет плохо и больно. Новый правитель, похоже, всерьёз озаботился собственной приватностью.

Силуэт на паучьих ножках сновал в ярких окнах и размашисто жестикулировал, а несколько других, обычных силуэтов, носились по бывшему классу с новой мебелью. Мощный старик обустраивал новый быт.

В досаде сплюнув, Катрион переместился к покоям, которые занимала свергнутая Захариэлла. На тамошнем охранном посту, наоборот, царили тишь и патриархальное спокойствие.

— Я вот подумал, а если её в лоб пригласить — пойдёт? — раздался ломкий басок.

— А можно пригласить не в лоб? — немедленно отозвался наглый тенор. — Это как?

— Ну, не знаю, намёками… Чтоб не спугнуть.

— Намёки — это бабское. Они в них живут. А вот от нас никогда не понимают, намёков-то. Загадка! Так что в лоб. А если откажет, то сразу по лбу — чтобы не обидно было.

Собеседники заржали, и Катрион понял, что охранному посту перед покоями матушки Ззз плевать, что происходит вокруг. Им и вдвоём было интересно. Поэтому он проследовал к окошку и постучал.

— Это ты, мальчик мой? — спросила Захариэлла через дверь. — Не волнуйся. Мне совершенно ничего не нужно, всё есть. Как выяснилось, узником быть легко и приятно. Только скучно. Ты чем-то хотел развлечь старую дуру?

Женщина закашлялась.

— Матушка, вы не знаете, где Хеольга?

— Ты будешь смеяться, но ко мне сейчас с докладами не ходят. Но вчера, поздним вечером, она разговаривала с нашим… кха-кка-кха… подпольным императором. Кажется, они даже ругались. Если ничего не путаю, Кварц просил её что-то сделать. С тех пор я, хе-хе, твою девушку не видела.

Катрион ушёл, не попрощавшись. Он даже не разозлился на твою девушку, потому что на сердце вдруг стало тревожно и глухо.

[1] Кочевые муравьи (исп.)

[2] В этом мире победившей путаницы и названия перемешались. Возможно, Латинская Америка получила новое искажённое наименование от первооткрывателя Америго Веспуччи, только не от его имени, а от его фамилии. Что же касается варварского искажения прилагательного «латинский», следует вспомнить, что страны юноамериканского континента стали называться по той простой причине, что самые распространённые языки там относились к романской группе, а та восходит к латыни. (прим. «Былое и думы»).

Глава восемнадцатая, в которой всё заканчивается, чтобы немедленно начаться вновь

1

Проводив протеже глазами, Захариэлла Заде Здомпшир удалилась вглубь комнаты, сняла трубку со стенного аппарата, который Кварц, всецело поглощённый эйфорией, так и не удосужился отрубить, и долго с кем-то беседовала, грызя зубами пустой мундштук.

А потом уселась на кресло, укрытое транспортировочным чехлом, и задумалась, бормоча:

— Ты сделаешь всё что должно, мальчик мой. С живого — не слезу.

2

Возможно, от страха, весомого и реального, но Лентаевская бурда окончательно отпустила. Катрион метался по Полуподполью, будил людей, тревожил расспросами. Но без толку. Никто не знал, куда подевалась Хеольга, такая заметная среди невыросликов. Она словно сквозь землю провалилась.

Остаток ночи прошёл в свинцовой тревоге. Катрион места себе не находил. Что-то происходило, что-то плохое и, возможно, неотвратимое, но он не знал, что предпринять. Не ведал, откуда начинать поиски. Чорт возьми, он даже не мог поручиться, что с Хеольгой действительно случилась беда! Быть может, вся эта тихая паника была вывертом его сознания, перекошенного лентаевской бурдой.

Катрион поклялся себе, что в жизни больше не притронется к мерзкому пойлу. А потом глубоко задумался, уже сидя на своей койке, куда вернулся после бесплодных поисков.

Кварц попросил её о какой-то услуге? Опять? Мерзавец. Но о чём именно шла речь?

В таком разобранном состоянии его нашёл Бося Жук. Паренёк сгибался под весом холщовой сумки, которую перекинул через плечо — прямо поверх своего неизменного рюкзака. На усталой рожице было написано облегчение: нашёл!

— Вот.

— Что — вот?

— Какой-то дядька передать просил. Сказал, вручи теруристу из рук в руки, дальше он сам разберётся. А кто такой терурист, а, дядь Ка?

Пришло время, когда враги дозрели до того, чтобы связаться с ним напрямую? Раз не могут найти, решили позвать? Очень хорошо. Определённость, какой бы мрачной она ни была, всяко лучше томительного ожидания неизвестно чего. Но, икота Предков, куда же запропастилась Хеольга?

— А где Тося? — спросил Катрион, раскрывая сумку. Он ещё никогда не общался с детишками Жуками порознь. Эта шебутная парочка больше нравилась ему в комплекте.

— Тоська-то? Не знаю. Бегает где-то.

Подросток вдруг озадачился и поскрёб затылок.

А Катрион внезапно забыл, как дышать.

В сумке обнаружилось не что-нибудь, а новенький сакс Хеольги. Тот самый, что он украл для неё в день открытых дверей на Фабрике грёз.

Катрион достал прибор и повертел его в руках. Странно. Что они вообще хотели сказать, отправляя сакс ему? Где они его вообще взяли? Катрион хлопнул себя по лбу. Вот идиот — если они заполучили сакс, значит, и сама Хеольга попала им в лапы. Но, может, они просто украли его у неё? Конечно, это же так просто — похитить у человека прибор, который закреплён на руке, да ещё и подсоединён трубкой к локтевой вене!

Предки! Значит, всё-таки девушка у них. Вот куда она делась. Вот почему никто не знает, где её искать. Но, получается, Полуподполье она покинула сама — не здесь же её сцапали-то!

Катрион нахмурился: личные вещи Хеольги неведомые враги прислали ему не просто так. Может, какая-то деталь или зацепка кроется в самом саксе? Внимательнее, малыш-буква, смотри внимательнее!

Хм, все стрелки на нуле, почему? Он отщелкнул зажимы и распахнул устройство. И обмер. Все десять ампул были разбиты в крошево — прямо в держателях. Cодержимое смешалось в жижу грязного цвета, которая почти высохла и теперь напоминала запекшуюся кровь.

Это уже были не шутки и угрозы, а прямой намёк на то, что девушке грозит реальная опасность.

Лишь одно гнездо пустовало — из-под ампулы, подписанной литерой «Х». То есть мерзавцы её не нашли? Хоть какая-то радостная весть. Да, она же при нём спрятала эту загадочную ампулу в карман рубашки. Только бы Хеольга сумела скрыть от своих похитителей её существование. Только бы они не обыскали девушку и не обнаружили пробирку с серебристой жидкостью. Катрион порадовался, что приказал достать её из сакса. Вот только знать бы ещё, какой эффект скрывается за этим составом. Но в любом случае это хотя бы какой-то шанс на неожиданный поступок, который враги не могли предусмотреть. Надеюсь, Хеольга этой возможностью воспользуется.

Однако, дела обстояли значительно хуже, чем казалось на первый взгляд, потому вдребезги разбиты были не только ёмкости с чувствами, но и ампула с тормозином, без которого счёт до гибельной Трясучки шёл на часы. Отсюда и нефтяная густота общей жижи внутри сакса.

То есть Хеольга мало того, что была неизвестно где, но и осталась без жизненно важных препаратов. Именно так можно было расшифровать это послание. Его явно подгоняли.

«Никогда не поддавайся спешке, — вспомнились слова наставника Вон-и-Гута, — особенно, если торопят со стороны. Это значит, тебя хотят сбить с мысли и использовать в своих интересах».

Спасибо, наставник. Я спокоен. Я продолжаю методично исследовать посылку.

Кроме сакса сумке обнаружился ещё один «подарок», ещё более зловещий. Это был золотистый локон. Сердце Катриона пустилось вскачь — попробуй тут сохрани спокойствие. Юноша приблизил предмет — да, теперь уже просто предмет — к глазам. Это была прядь Хеольги, и она была вырвана с корнем.

Твари! Но в чьи лапы попала девушка? Неужели с ней так обошлись отцы города? Да нет, быть такого не может. С её-то статусом? С её всенародной любовью? С незаменимой участницей треклятого эксперимента? Они бы не решились.

Но тогда кто понял на неё руку?

Крот. Точно он. Ублюдок со сломанным носом, стальными зубами и выгоревшей дотла криминальной душой. Катрион сжал кулаки. Теперь он точно знал, кто будет первым человеком в этом проклятом городе, которого он убьёт. Багровый от гнева, он повернулся к Босе.

— Что-то просили передать?

— Сейчас, — голос пацанёнка сделался торжественным и таинственным. — «Время на исходе, ты знаешь, что делать». Вот что мне сказали.

«Точно Крот! Что-то такое он и говорил во время последней встречи».

— И всё?

— Ага. А что случилось? Чей это сакс? Ух ты, какой дорогой!

— Да подожди ты. Этот, который посыльный… Он ещё не ушёл?

Бося пожал плечами, дескать, откуда мне знать, я же здесь.

— Обязательно проверь. Я сейчас передам записку для Хеольги. Если этот посыльный ещё на месте, скажи ему, что я непременно буду ждать ответа, написанного её собственной рукой. Иначе ничего делать не стану.

Он вырвал из блокнота листок, достал перо Зильбера, выбрал красные чернила и задумался, жуя кончик. Наконец, рука запорхала по листку.

«Я скучаю по тваему икскромётному смеху…»

Что поделать — при всех своих талантах Катрион не мог похвастаться грамотностью: отчасти потому, что зевал на уроках языка, а отчасти из-за отсутствия природной грамотности. Впрочем, в словах, которые содержали в себе «икс», он бы ни за что не ошибся. Это было тайное послание. Намёк. Рука продолжила выводить на бумаге корявые строки:

«Жаль у тебя отобрали сакс, забавно, так спешу, что чуть не написал через икс. Обязательно отпешись об условиях содержания: как кормят хватает ли воды удобно ли спать. А главное мучиют ли тебя в этом проклятом иксперименте. Обязательно ответь — матушка Захариэлла волнуется. Жёлтый лист на втором этаже, когда ты была на первом, — это было несмешно. К-3».

Новым именем он не подписался — нечего давать врагу о себе даже крохи свежей информации. Про листок упомянул, чтобы девушка поняла — записка действительно от него. «Иксы» в количестве трёх штук разбросал по тексту, чтобы напомнить о странной ампуле, которую следовало попробовать в действии. Он не знал точно, подействует ли это неопознанное чувство, если его выпить, а не впрыснуть в кровь, но ведь Хеольга и не была обычным здоровилой, иначе бы не участвовала в эксперименте. Оставалось надеяться, что девушка поймёт тайное послание, а подонки-похитители — нет.

Катрион вручил записку Босе, ещё раз напомнил, что без ответа от Хеольги не выполнит условия похитителей, и мальчик скрылся. Беглец не находил себе места и одновременно не знал, чем себя занять. Пару раз он хватал в руки фонатом, порываясь позвонить наставнику Вон-и-Гуту, но тут же возвращал устройство обратно в кобуру.

Впрочем, наставник вскоре набрал сам. Однако разговора не получилось, потому что Вон-и-Гут задал единственный вопрос: «Ты куда подевался и почему так долго не выходишь на улицу?», которым ещё больше смутил растерявшегося Катриона. А потом, по своему обыкновению, на полуслове повесил трубку.

Бося отсутствовал целую вечность — по крайней мере, Катриону показалось именно так. Вернулся парнишка взмыленный, но довольный своей важной ролью в загадочных событиях. Он сгибался под тяжестью весьма габаритного футляра. Внутри обнаружилась велеречивая шкатулка. В чём-чём, а в отсутствии ума похитителей точно не обвинить — нет лучшего доказательства того, что заложник цел и невредим, чём запись его голоса. Но почему они сразу не позвонили Катриону на фонатом? Не знали, что у него есть это редкое и очень дорогое устройство? Не хотели, чтобы он узнал чей-нибудь голос?

Голос Хеольги звучал устало, но твёрдо — такого голоса не бывает у человека, покалеченного или сломленного пытками.

«Убери руки, пожалуйста. Сама справлюсь. И ещё — у тебя изо рта… запах. К., это я, узнал? Не переживай, я хочу сказать… Послушай, меня мутит. Прошу, стань у той стены, да, у окна, которое выходит на пустырь с тремя вязами…».

— Заткнись, дура! — рявкнул собеседник. Голос невнятный, будто сквозь тряпку говорит.

Далее послышались звуки деликатной борьбы. На передний план снова выступил звонкий голос Хеольги, на сей раз сорвавшийся на крик:

— Кат, послушай!.. Да отстань ты, дурак! Кат, мне всё надоело! И... Это я во всём виновата. Это я всё сделала…

Послышался звук борьбы, вдребезги разлетелось какое-то стекло, потом последовало мычание сквозь зажатый рот, деревянный треск, звяканье металла, и запись оборвалась.

Сделала всё? Сделала что? Что, Предок побери, там произошло — в помещении, где для него записывали послание! Кто был её собеседник? И, главное, куда вообще её утащили?

Окно с видом на пустырь с тремя вязами? Молодец, курица, догадалась сообщить примету.

Но где, Предки раздерите, это место?

Может, этих пустырей с вязами тут десятка два!

Заболела, нет, раскололась от внезапной боли голова. Она не вмещала этот информационный натиск. Её разрывало вопросами и странностями. Катрион сжал кулаки — картины, встававшие в мыслях, были одна другой неприятнее. А потом потёр виски.

Что ж, по крайней мере, Хеольга в состоянии говорить связно — значит, не одурманена наркотиком и не избита.

Что-то подсказало Катриону: вряд ли посылка ограничилось сбивчивой звукозаписью, поэтому он отложил велеречивую шкатулку в сторону и заглянул в футляр, чьё нутро было обито багровым бархатом. Всё верно — в углу затерялась небрежно сложенная записка:

«Извини, что втянула тебя в эти икслючительные обстоятельства. Наверное, было бы лучше нам вообще тогда не встречаться. Не забудь вернуть подшивку в архив, чтобы не платить штраф за просрочку; посмотри, там рядом с икслибрисом должна быть дата. Прошу, не надо меня икскать, не выполняй требования этих людей. Ничего со мной не сделают. Я пока что нужна».

Это «пока что» напугало Катриона до дрожи. Он и не подозревал, настолько привязался к этой странной девушке с грацией танцовщицы. Он продолжил чтение: буквы в письме сделались неряшливыми и размашистыми, будто Хеольге приходилось торопиться:

«… а лучше уходи из города. Мы справимся. Я справлюсь. Помнишь? Всем помочь нельзя».

«Курица ты эдакая, — подумал Катрион, — да как же я теперь уйду-то? Даже когда ты была в безопасности — и то не смог».

В записке было ещё несколько строк, заштрихованных самописным пером до дыр в бумаге. А совсем внизу обнаружилась приписка другой рукой. С адресом, куда Катриону нужно явиться. Не позднее семнадцати ноль-ноль того же дня.

— Я, пожалуй, пойду, — пробормотал Бося, видя, что Катриона аж перекосило от тревожных мыслей. — Надо отчитаться, что посылка вручена.

Катрион только рукой махнул.

Впрочем, Бося вернулся буквально через пять минут — совершенно потерянный. Он молча передал администратору почти пустой, судя по весу и виду, мешочек. Отступил на шаг и забормотал:

— Я ведь только передал посылку. Видимо, ещё одного ответа они не ждали. В общем, этот дядька ушёл, я уже и сам засобирался — нечего сейчас торчать в городе лишнюю секунду, прибьют. А тут другой дядька, такой же здоровила, что и первый, и ко мне: «Ты Жук? Передай это теруристу. В мешок не заглядывай, хуже будет». И был таков… А я что — побежал обратно. Только не удержался — заглянул. Мешочек-то открытый. Зачем я в него полез, дурак?

— Кто передавал? Лицо знакомое? Знаешь его?

— Я… Тоська, как же так?

Не слушая уже сбивчивое бормотание, Катрион распахнул подозрительно лёгкий мешочек. В нём оказался единственный предмет — очочки, у которых одна оправа круглая, а вторая — квадратная. Это была вещь Тоси Жук, которую она всегда таскала с собой в кармашке рюкзака. Или на носу.

К квадратной оправе был привязан бечёвкой ярлычок с надписью: «Ты знаешь, что делать. Сегодня к семнадцати нуль-нуль, это принципиально. Или потом себя не простишь. P. S. Идти строго по городским улицам».

Почерк отличался от того, что был на первой записке. Адреса не было вовсе.

Холодная капля скатилась по виску беглеца, который переполошил весь город. Наступил на хвост всем сильным мира сего. И только теперь по-настоящему испугался.

Катрион уставился в одну точку. Зачем было брать в заложники ещё и ребёнка? Они что — совсем нелюди? Значит, решили подстраховаться, подонки. Убью! Доберусь до каждого, кто в этом замешан, и лично сверну шею. Даже если шея эта — здоровильская. Особенно если она — здоровильская. Кулаки сжались сами собой. Катрион встал со скрипнувшей койки.

— Как же так? — бормотал потерянный подросток. — Тоська… Она же всегда рядом. Я не помню, чтобы когда-нибудь оставался один.

Катрион сжал ему плечо, и подросток посмотрел на взрослого снизу вверх.

— Дядь Ка, почему Тоська? Зачем она им? Она же никому ничего плохого не сделала!

И вдруг лицо паренька перекосилось:

— Это вы во всём виноваты! Вы! Без вас всё было нормально. Не хорошо, не плохо — нормально. И Тоська была рядом!

— Знаю, парень. Поверь, я всё исправлю.

— Не верю. Я пойду с вами. Я...

— Нет. Вдвоём мы всё только испортим. Я отправлюсь один. А ты жди моего возвращения. Хотя нет, не жди. Найди Кайло Миногу и расскажи обо всём, что случилось. Не упусти ни одной детали. Парень сообразит, что делать. Чёрт, как же он её упустил-то, а? Я ж просил… Это будет наша страховка, слышишь? Если кто-то ещё будет знать правду, враги не смогут подчистить все хвосты. Только от тебя зависит, будет у нас страховка или нет, понял? Держись, парень, я скоро.

Снова облачившись в тряпки поверх тренча и замотав щёку грязными бинтами, будто зубы болят, Катрион покинул Полуподполье. Его знобило. Если до второй посылки он ещё мог пребывать в сомнениях (на самом деле, нет), идти сдаваться Кроту в обмен на свободу Хеольги Хохотич или нет, то теперь словно многотонный гермозатвор упал между ним и такой возможностью.

Хеольга могла быть блефом похитителей — вряд ли ей грозит что-то большее, чем вырванная с корнями прядь. И тормозин ей дадут — никто не позволит ей умереть. Очень уж она нужна городу — живой и относительно здоровой. Но раз уж враг взял в заложники невинного ребёнка, который тут вообще ни при чём, враг явно готов на всё, чтобы заполучить беглеца.

Предки, да зачем я им так всем понадобился-то? Неужели только для того, чтобы повесить ещё раз? Проклятый Крот, чтоб тебе сквозь землю провалиться! Чтоб ты нечаянно откусил стальными зубищами поганый свой язык и отравился собственной ядовитой кровью. Чтоб ты сдох в муках, подземная тварь!

— Неужто уходишь? — раздалось с галереи. Кварц опирался на перила и скалился. Стальные паучьи лапы мехатона стреляли бликами. — Надеюсь, с концами? Значит, всё-таки понял, что здесь тебе не место? Ну, удачи. Скатертью по заду.

Катрион не удостоил механика ответом — много чести. Попытки подружиться с этим «дядюшкой» остались в прошлом. Исчезло, как будто его и не было, уважение к инженеритным талантам старого негодяя. Несмотря на живой ум и умение создавать изящные механические диковины, Кварц был скользким мерзавцем. Дерьмо, а не человек. Он был приспособленцем и подлецом, а значит, не стоил ни внимания, ни ответа.

Неприятные бездны таятся подчас даже в тех людях, которым мы безоговорочно доверяем, которых уважаем и ценим. Катрион никак не мог знать, что матушка Ззз, которая следила за этой сценой из окна своей «темницы», снова устремилась вглубь комнаты и снова завертела нумеронабиратель настенного телефона.

3

«Эксперимент. Что это за чортов эксперимент, Предки его подери? — Катрион посмотрел на часы фонатома, стараясь держать дорогущее устройство так, чтобы никто не увидел. — Надо было спросить у Захариэллы, что это за пустырь с вязами. И кто из нас после этого склеротик?».

С момента получения последнего послания прошло всего десять минут. Катрион привалился к холодной коре голого разлапистого дерева и потёр лицо. Время ещё было. Он должен раскопать что-то про треклятый эксперимент — возможно, именно в нём кроется что-то важное в череде последних событий — и только потом идти на встречу, с которой можно и не вернуться. Катрион чувствовал, что эксперимент и похищение Хеольги связаны друг с другом, а значит, информация о первом могла пролить свет на второе.

Быть может, разобравшись в этом клубке, он поймёт, где искать подругу, и не придётся сдаваться похитителям. Вооружённый знанием, он сможет нанести мерзавцам неожиданный удар. А значит, нужно рыть, пока нос не отвалится.

Держась дворов и переулков, чтобы не привлекать внимания констеблей (это же считается улицами?), Катрион припустил в сторону городского архива. Перед его глазами стояли строки из последнего послания Хеольги. Да-да, та самая чушь про то, что нужно вовремя сдать книгу, а то библиотекарь заругается. При мысли, что на него может разгневаться невесомая и ветхая до полупрозрачности Козалинда Тук, Катрион чуть не рассмеялся в голос. Хеольга всё-таки умница. Без царя в голове и легкомысленная, но как здорово уловила тон переписки и мастерски замаскировала бредовой фразой своё недвусмысленное послание.

Она отправила его в архив, значит, там можно было найти то, что прольёт свет на происходящее и поможет её спасти! Некую важную информацию.

В одном из дворов-колодцев, образованном шелудивыми домами, Катрион заметил репортёршу Пикси. Она снова была облачена в бирюзовое клеенчатое пальто и кепку. Девушка стояла на ходулях перед ветхим здоровилой, так, чтобы быть с ним одного роста. Обнимала велеречивую шкатулку и постоянно кивала собеседнику — прямо образцовый диурналист за работой.

— Пообещайте, что никто не узнает о нашем разговоре, — скрипел дед.

— Ручаюсь. Это вопрос диурналистской чести.

— В гузно Предков вашу честь! Извините. Я хочу сохранить эту самую — анани… Короче, чтобы в вашей статье моё имя не упоминалось.

— … и я это гарантирую. Итак, что вы можете сказать о гибели семейства Пфули? Отец, мать и сын. Вы же сосед сверху, я правильно поняла?

— Справа. Полиция говорит, что они отравились газом.

— Какой газ? Этот дом два месяца назад перевели на пароатомное отопление, а на шеях жертв обнаружены кровоподтёки, похожие на следы, извините, от здоровильских пальцев. Вы пришли на встречу, чтобы мне лгать?

— Извините. Просто очень хочется, чтобы мои слова опубликовали в газете. Пусть и анани… без указания меня. Хотя я, по сути, почти ничего и не знаю.

Пикси закатила глаза, а потом обратилась к старику осторожно, как к пугливому ребёнку:

— Ладно. А что вы сами делали в момент возможного преступления, а, сосед справа?

— Какого преступления? Это трагическая случайность, а никакое не преступление. Так констебль сказал, который на вызов приехал. Но вы правы, газ тут, наверное, ни при чём. Тогда, может, аллергия? Наверное, бедолаги что-то не то съели. Бывает такая штука, вроде как отёк, я у вас в газете читал — когда человек просто задыхается, когда что-то не то съест. Знаете, из квартиры доносились такие крики! Наверное, сильный был отёк. Я, деточка, ничего не придумываю. Про отёк доктор говорил, он вторым приехал. Эмилий Хохотич — очень толковый лекарь, такие полезные клизмы ставит.

— Вы надо мной издеваетесь что ли? — побелела от ярости Пикси.

— Да вы что, и в мыслях не было! Просто следы пальцев — это разве улика? Может, бедолаги от отёка за горло хватались.

— Ладно, — вздохнула девушка-стажёр, — у вас есть ещё что-то добавить?

— Я только хочу сказать, что вы не о том пишете в своей газете. Я ж вижу, куда вы клоните: «Жестокое убийство», «Вероломное душегубство»… Надо о героизме писать, а не о жути всякой. Вот взять мадам Борги, хозяйку этих Пфули. Она тем утром даже на службу не пошла — а ведь в ратуше работает, важными делами занимается. А поди ж ты — дома осталась. Она так кричала, бедняжка! Наверное, пыталась спасти своих неосторожных слуг. Героическая женщина. Я по крайней мере, не видел, чтобы она уходила, а у меня спальня как раз на крыльцо выходит… Люблю, знаете ли, на улицу смотреть. Самому гулять уже непросто, возраст…

«Вот нас и начали убивать», — подумал Катрион, вспоминая смешных толстяков Пфули, которых они с матушкой Ззз и Хеольгой застали в пикантном положении, когда бежали в Полуподполье.

А ведь убиты не только взрослые, но и их сын! И эта здоровильская развалина, этот полутруп с наглым лицом рассуждает, что причина смерти — газ или аллергия. При том, что бедняг просто задушили!

Он вспомнил ещё кое-что. Безграмотную записку с угрозами, которую хозяйка оставляла для четы Пфули на тумбочке в прихожей. Это же явная улика, пусть и косвенная — свидетельство того, что угрозы в этом доме были нормой. Возможно, хозяйка гонялась за Пфули со шваброй или надолго запирала их в сундуке. Скорее всего, колотила за малейшую оплошность. Здесь это норма, никто и слова не скажет. Кто такие здоровилы, а кто — невырослики! Но в результате в каждом доме, где есть маленькие слуги, зреет безнаказанность. И вот сегодня прорвало — случилось убийство. Возможно, уже не первое в городе. Интересно, эта «мадам Борги» хотя бы потрудилась выкинуть записку с угрозами к приезду полиции? Или клочок бумаги так и лежит на тумбочке в прихожей? Что-то подсказало Катриону — даже если констебли нашли эту записку, ни к какому делу они её подшивать не станут. Да и дела никакого не будет. Не зря главного городского лекаря вызвали, чтобы тот подтвердил версию о несчастном случае.

А что будет, если полиция найдёт тело невырослика с пулевой дыркой во лбу? Скажут, что насмерть подавился вишнёвой косточкой?

Кулаки сжались. Ему захотелось убить уже не кого-то конкретного, а весь город. Как враждебную, тупую и безжалостную сущность.

А ведь невыросликов предупреждали: скоро рванёт, уходите в Полуподполье. Спите вечным сном, милые глупые Пфули. И ты, который смешно краснел, прикрывая рукой срам. И ты, которая трубила с кровати оперным голосом. Ваша смерть будет не напрасной.

Он отомстит.

Пикси заметила Катриона и помахала ему рукой, но он не ответил на приветствие — слишком был зол на всех радостьвилльцев скопом. Её собеседник сначала втянул голову в плечи, а потом как-то странно посмотрел на бывшего распорядителя бывшей харчевни.

В архиве, как всегда, царило полутёмное запустение. Первым делом Катрион увидел тощий старушечий зад в плиссированной юбке. Ветхая до полупрозрачности Козалинда копалась в нижнем картотечном шкафу и беспрестанно чихала. Естественно, никого больше в полуподвальном помещении не было — кому в наше время нужны архивы?

— Мадам Тук?

Старушка обернулась. Вид у неё был такой, будто она не вполне понимает, как здесь очутилась и что делает.

— А я вас узнала, молодой человек! — наконец улыбнулась она с облегчением.

Ещё бы, с их последней встречи целая вечность прошла. Аж полтора месяца. Надеюсь, подумал Катрион, она не читает газет и не смотрит новости по визоратому. Судя по радостному лицу, старушка газет не читала. Только подклеивала в архив.

— Точно! Вы интересовались, как ухаживать за настурциями, — старушка нахмурилась. — Нет-нет-нет. Справлялись о судьбе несчастного Вольтерия, который погиб в огне? Вы родственник или диурналист? Потому что если диурналист…

Катрион закатил глаза и поджал губы. Иссохший старушечий пальчик нацелился на гостя:

— Фух. Теперь вспомнила. Проклятый возраст, никого не щадит. Вы хотели узнать про историю Радостьвилля, верно?

Катрион обречённо кивнул. Он уже понял, что спрашивать про «эксперимент» бесполезно, поэтому без особых трудов пресёк попытки помочь, заполнил лист посещения и отправился искать нужные сведения сам — среди бесконечных картотечных тумб.

Получасовые поиски не увенчались успехом. Упоминаний о таинственном «эксперименте» не было ни в статьях «Счастливых будней», ни в публикациях «Безмятежных будней». Катрион попытался читать между строк, но тоже без толку. Такое впечатление, что «эксперимент» местная пресса то ли игнорировала как само собой разумеющееся событие (ну есть и есть, кто же о нём не знает?), то ли боялась касаться опасной темы, то ли вообще не имела об этом ни малейшего понятия — что совсем уже невероятно. Местная пресса всегда страдает избирательной слепотой, но не до такой же степени!

Катрион уже кипел, потому что понимал: время уходит, а он как был на исходной точке, так на ней и остался. Выпросив ключ от хранилища компьюсерных перфокарт, Катрион отправился в помещение, похожее на чулан, заросший паутиной. Щёлкнул выключателем. Каморку бледно осветила сиротливая лампочка в кружевах паутины. Единственный шкаф оказался заставлен лотками с металлическими пластинками.

Катрион чихнул. Пыль здесь была основательная, почти первородная.

Носители информации «единоль» оказались плоскими прямоугольниками пять на десять сантиметров с тиснёными крохотными цифрами, часть из которых были пробиты отверстиями. В родном бункере уже давно перешли на дискетты, так что здешний прогресс отдавал стариной. Зато кропотливой основательности местному собранию старых данных было не занимать. К каждой перфокарте был приклеен ярлычок с темой, написанный бисерным почерком.

Пробежав кончиками пальцев все стопки пластинок, никаких данных об «эксперименте» исследователь опять не отыскал. Единственным трофеем стала перфокарта с надписью на ярлычке, сделанной так бисерно и одновременно неряшливо, что Катриону пришлось напрячь зрение: «Новейший пообъектный план Радостьвилля для нужд государственных картографов составленный в году 2379-м, месяце пятом, числе тринадцатом».

Было что-то незавершённое в том, что он вертел в руках эту металлическую пластинку с ярлычком. Она словно всем своим видом говорила, что способна на большее, чем просто приятно холодить руку. Он вспомнил про любимый фонатом, на кожухе которого уже давно обнаружил щель, но до сих пор не нашёл ей применения.

А что, если…

Перфокарта вошла в щель как родная и со щелчком скрылась внутри устройства. А через мгновение вспыхнул и замерцал экранчик устройства. На нём поверх достаточно детальной карты Радостьвилля появилась надпись: «Для сопровождения в путешествии наберите 777». Что это значит? Подобный опцион многогранного фонатома был нашему герою ещё не знаком.

Катрион подобрался и обратился в слух — из приёмной архива донеслось бормотание. Неужиели за ним пришли? Выследили? Так быстро?

Но оказалось, тревожиться было рано. Это бормотала Козалинда. Так умеют только старушки — вроде и еле-еле говорят, но получается разборчиво на любом расстоянии. Козалинда сетовала сама себе, что какой-то нерадивый читатель месяц назад взял подшивку исторических альманахов «Былое и будни», да так и не вернул, а кто взял, она забыла, и хуже того, забыла, куда записала эту информацию.

«А ведь такая красивая обложка! — сокрушалась старушка. — Красной кожи, с золотой строчкой, да ещё и тиснёная!»

«Точно! — осенило Катриона, который снова вспомнил про загадочную записку Хеольги. — Быть может, ключ к разгадке я всё время носил за пазухой!»

Хеольга настаивала, чтобы Катрион вернул подшивку в архив. Но не могла же она прямым текстом написать, что ответы на интересующие его вопросы нужно искать в альманахе! Вот я идиот, не догадался сразу. Столько времени потерял зазря.

Беглец задвинул ящичек с перфокартами обратно в шкаф и вернулся в приёмную, чтобы попрощаться с Козалиндой Тук. О позаимствованной перфокарте и словом не обмолвился — раз уж его все считают отъявленным преступником, надо соответствовать. Теперь он хотя бы вор.

Пройдя пару кварталов, Катрион уселся на лавочке в безлюдном скверике. Промозглый октембрий норовил забраться в самые кости, чтобы там навеки поселиться, но Катриону было не до проделок седой осени.

«Какой же я дурак, — ругал он сам себя. — Хеольга имела в виду альманах, а не архив. Ведь чёрным по белому же было написано!».

Он достал подшивку, которая совсем недавно спасла его от смерти, огладил шишку от пули на красной кожаной обложке с золотым тиснением и углубился в поиски. Через пять минут он засомневался, что сумеет найти в пухлом томе нужную статью, и почти сразу же за этим на предпоследней странице обнаружилась вырезка с заголовком: «Спасение Радоствилля или очередной обман?». Заметка начиналась интригующе: «Главный медик Эмиль Хохотич заявил, что стоит на пороге открытия, способного изменить жизнь всего Радостьвилля. В интересах города он не стал рассылать сенсационное исследование в столичные научные журналы, а применить открытие здесь. Мастер-лекарь заявил, что многомесячный эксперимент по внедрению аминокислотного агента в клетки...».

Далее заметка была грубо оторвана.

Пытаясь унять дыхание, которому сделалось тесно в груди, будто бы он марафон пробежал, наш герой вернулся в архив и запросил нумер «Безмятежных будней» от нужного числа. Козалинда оживилась — ещё бы, настоящий запрос, а не просто скучный лист посещения с личным ознакомлением! — и убежала искать газету. Вот только вернулась расстроенная и сообщила, что указанного нумера в подшивке нет. Предыдущий и следующий — вот, пожалуйста. А вот нужный Катриону отсутствует. Увы.

Чувствуя себя мышкой, с которой играется кошка-судьба, беглец снова вышел на улицу. Извлёк из кобуры фонатом. Экранчик мерцал. Надпись оставалась прежней.

Что ж, у него хотя бы появилась свежая карта Радостьвилля с подробными подписями. Опытным путём выяснилось, что карту можно двигать диском номеронабирателя вправо-влево, а при зажатом курке — вверх-вниз. Более того, точка в центре экрана показывала на карте точное местоположение Катриона. Это приобретение хоть немного оправдывало поход в городской архив.

Значит, «для сопровождения в путешествии» нужно набрать три семёрки. Что ж, почему бы и нет.

Зажав курок, он приставил фонатом к виску, дождался ответа далёкой телефонистки и продиктовал адрес, указанный в записке похитителей. Карта на экранчике уехала в сторону, зажглась ещё одна точка, а уже от неё по улицам протянулась линия, которая закончилась на точке пребывания Катриона.

Ему вдруг захотелось расплакаться, как ребёнку. В носу защипало, глаза подёрнулись колючей влагой. Что же это за мир такой, в котором уживаются такие прекрасные технологии и примитивное зверство? Наветы. Казни. Зависть. Беспричинные убийства. У Катриона это мучительное несоответствие не укладывалось в голове. Почему люди, которые стали ему дороги, либо попали в беду, либо сделались сами на себя не похожи? Кто искажает этот мир? Может, послать всё к Предкам и просто уйти? Как тогда, перед открытой дверью в городской стене? Нет. Он просто вымотался и переполнился чужим беспричинным злом. Нужно взять себя в руки. Хорошо, что этой минутной слабости никто не видел.

Полегчало. Когда решение принято, можно не отвлекаться на тяжёлые мысли и изнурительные сомнения. Можно делать одно дело за другим. Через пару минут он уже шагал по улице с совершенно сухими глазами и почти не дрожащими руками, время от времени сверяясь с умной картой. Катрион шёл менять свою жизнь на безопасность Хеольги Хохотич и Тоси Жук, но его разум снова был готов сражаться до последнего, не верил в поражение и продолжал прокручивать варианты, где можно достать информацию об «эксперименте».

Эмилий Хохотич по вполне понятным причинам отпадал — времени всё меньше, а поди узнай, где сейчас этого лживого мастера-лекаря Предки носят. Матушка Ззз сидит на домашнем аресте. Да и что может знать бывшая совладелица Богадельни?

Скорее всего, какими-то обрывками информации владеет Кварц, как человек, знакомый с высокопоставленными здоровилами, но Катрион был готов поставить зуб мудрости на то, что механик ничего не скажет. Да и не спросит он у него ничего. Не получится переступить через гордость.

Стоп! Кому ещё знать о тайных шестерёнках городской жизни, как не местной газетёнке, а точнее, её диурналистам? Запахнув бушлат, Катрион устремился обратно — во двор-колодец, где Пикси беседовала с дедулей-очевидцем.

Вот только там уже никого не было.

Постояв в прострации несколько секунд, Катрион достал фонатом, зажал курок и произнёс: «Радостьвилль, редакция газеты “Безмятежные будни”».

Зажглась новая точка, и путеводная линия перестроилась к ней. Катрион почесал шрам на шее, который снова принялся саднить, и отправился по маршруту, чувствуя себя тараканом в лабиринте. Искомое здание обнаружилось в квартале печатников, прямо через дорогу от городской типографии. Здание редакции V-образной формой напоминало раскрытую книгу. Пикси стояла у крылечка. Она прижимала к уху цилиндр велеречивой шкатулки, видимо, слушая запись, сосала леденец на палочке и хмурилась. Похоже, старичок-свидетель не оправдал её диурналистских ожиданий.

— Да пошло оно всё к Предкам! — воскликнула она. — Напишу, как говорит полиция.

И в этот момент увидела Катриона. На сей раз он сам помахал ей рукой и подошёл. Пикси была уже без ходуль и теперь даже на него, невырослика, смотрела снизу вверх.

— А вот и наш главный городской террорист пожаловал, — сказала девушка, спрятав шкатулку подмышку. Потом вынула леденец изо рта и от души облизала. — Неужто совесть замучила? Так это не к нам, в газету, это в полицию. Или соскучились по Долгоногой Пикси?

— Чего?

— Зовут меня так — Долгоногая Пикси. Из-за ходуль. Сначала было обидно, а сейчас — пофиг.

Девушка, тем не менее, помрачнела.

— Судя по интонациям, ты не очень-то веришь в мою виновность.

— Да какая разница, во что я верю, — вздохнула она. — Значение имеет только то, во что верит мастер-редактор. Как он скажет, так и будет. Так что исповедь невинного убийцы мне от вас не нужна. Не напечатают.

— А ты пошли в столичную газету, — брякнул Катрион, думая совершенно о другом. — Сенсация ведь, на всю страну прогремит.

Пикси на мгновение оживилась, но радость на её лице тут же погасла.

— Ага, а потом тамошний мастер-редактор отправит запрос моему мастеру-редактору. Тот скажет, что это бредовые выдумки городского сумасшедшего, который не имеет никакого отношения к его почтенной газете, и через минуту я действительно не буду иметь к ней никакого отношения, потому что меня уволят.

— Ну, тогда живи тем, что есть. Местечко тёплое. Работа непыльная. До старости прокормит.

Лицо Пикси сделалось непроницаемым. Бывает такое с людьми, когда их незаслуженно обидят:

— Чего вы от меня хотели?

— Мне надо знать, что такое «эксперимент» и в чём его суть?

Пикси погоняла леденец во рту, почему-то почти не удивившись вопросу, а потом спрятала велеречивую шкатулку в сумку и закинула её за спину. Тёплая, сухая и узкая ладошка коснулась Катрионова запястья и почему-то заставила вздрогнуть. Девушка потащила его в сторону от здания редакции. Похоже, то, чем она решила с ним поделиться, нужно было отнести подальше от чужих ушей — и стоит ли удивляться, что чужие уши в комплекте со всем остальным телом немедленно оказались у них на пути. Катриона едва не сбил с ног какой-то возмущённый субъект, здоровила, двигавшийся навстречу. В руках он сжимал потрёпанную газету и явно пребывал в ярости. На крыльцо редакции как раз вышел молодой дагерротипист, подышать свежим воздухом, и визитёр немедленно напустился на него.

— Это что за клевета, щенок!

— Чего?

— Всё ты прекрасно понимаешь. Брехуны. Кляузники. Какого Предка вы про меня такое печатаете? Эта туалетная газетёнка вымазала в дерьме моё доброе имя! Дельтор Бенисс опозорен. Слыханное ли дело — обвинили в воровстве на ровном месте. Что я — подумать только — украл у скупердяя Мукра, домовладельца, курицу, а потом ему же её и скормил. Сколько вам заплатил этот мерзавец?

Молодой дагерротипист, наконец, разглядел шапку потрёпанных «Будней».

— Так этой газете полтора месяца!

Катрион даже замедлил шаг, провожая взглядом взъерошенного здоровилу. До того странно было сейчас, когда жизнь рушилась, встретить во плоти героя дурацкой заметки, прочитанной им за сытным завтраком на второй день пребывания в Радостьвилле. Когда жизнь манила смутными, но приятными перспективами, казалась безоблачной, и не было в ней заключения, неудавшейся казни и похищения неизвестными мерзавцами близких ему людей.

— Я что, должен читать каждый номер вашего бульварного листка? — разорялся Дельтор Бенисс. — Вы в каждом на меня клевещете?

— Слышь, дядя, — перебил здоровилу невырослик дагерротипист. — Ты в этой заметке дагерротип видишь? Не видишь! Потому что его там нет. Я мастер-дагерротипист, а не диурналист. Я мгновения увековечиваю. Не моя работа — за словами следить. Так что отвали подобру-поздорову, пока по шее не дал. Катись, откуда пришёл!

Удивительно, но человек-гора, который, к тому же, считал себя в своём праве, отступил перед решительным невыросликом. Это внушало надежду на то, что не всё потеряно. Что ещё можно бороться и победить — даже если силы не равны, а все обстоятельства против тебя. На душе Катриона потеплело.

— Зачем вам эти сведения? — спросила Пикси, имея в виду эксперимент, и Катриону понадобилось несколько мгновений, чтобы вспомнить о вопросе, который он задал до нелепой перепалки.

— Не могу сказать. Так ты знаешь что-нибудь об «эксперименте?»

— Это очень грязная история, — ответила Пикси, косясь на Дельтора, понуро бредущего прочь от редакции. — Я готовила расследование и по ходу очень много чего накопала. Но мастер-редактор сказал, что если кто-нибудь прочитает мою пачкотню, я не просто потеряю работу. Меня найдут в канаве с перерезанным горлом. Так что я ещё раз повторю вопрос: зачем вы хотите про это знать? У вас проблем мало?

— Один хороший человек попал в беду. Информация об эксперименте может его спасти.

Диурналистка поскучнела.

— Негусто. А что за человек? И какая беда?

Катрион развёл руками, дескать других подробностей у меня для тебя нет.

— И зачем это нужно мне?

— Понятия не имею, — ответил Катрион, — Если не расскажешь ты, буду спрашивать других.

Пикси задумалась, а потом подобралась, словно приняла решение:

— Ладно, давайте так. Встретимся сегодня, в семь вечера. Я принесу документы и всё расскажу. А взамен…

— У меня нет столько времени и совершенно не интересуют доказательства. И торговаться некогда. Мне нужна информация. Желательно вкратце.

Пикси вздохнула:

— Вряд ли меня сдаст человек с мишенью на спине. Ладно. Но будете должны. Короче, эта история началась пять лет назад, когда в Радостьвилль приехали Эмилий Хохотич с супругой Эмилией и дочерью Хеольгой…

Продолжить она не успела. Катрион увидел, что в скверик на неизменной гиротрибуне въезжает констебль. И пусть у здоровилы было скучающее лицо, Катриону сейчас были противопоказаны любые встречи с полицией. Выглядел он сейчас как бродяга. Любой легавый стойку сделает!

Стоит только попасться на глаза.

Предки, да почему ж всё так не вовремя!

Беглец шепнул удивлённой Пикси, что беседа откладывается на неопределённый срок, да-да, он сам её найдёт или пошлёт надёжного человека, после чего поднял воротник, сдвинул козырёк кепки пониже и покинул опасное место.

Девушка оценивающе оглядела его бедняцкое облачение.

— Нда, жизнь вне закона не добавляет лоска. Но неплох. Даже хорош.

4

Что ж, судьба сама сделала за него выбор. Он никогда не был фаталистом, но случаются в жизни моменты, когда уже некогда искать альтернативные пути. Когда ты катишься по жёлобу, и ни вправо, ни влево тебе уже не свернуть. Нет, беспомощная аналогия. Вообще неправильно сводить важные, практически судьбоносные моменты к аналогиям. Но раз уж мы начали сравнивать, то почему бы и нет. Катрион не чувствовал себя быком, которого ведёт на бойню незримая, но непреодолимая сила. Он шёл сам, осознавая все последствия, пусть и по заранее проложенному судьбой маршруту. Эта определённость успокаивала. Взвинченная нервозность последних дней ушла, захватив с собой сомнения. Страхи растворились в осознанной правильности того, что он делал. В конце концов, принести жертву во спасение того, кто тебе дорог, — это значит проявить любовь.

Катрион двигался по Радостьвильским улицам, почти не сверяясь с фонатомом, который указывал маршрут. Теперь он понял слова Лентая о том, как любой изгой и преступник может идти по враждебному пространству с прямой спиной и гордым выражением на лице. Достаточно осознать простую мысль: есть времена прятаться и скрываться, а есть те, когда тебя уже ничто не может сломить. Пусть такие моменты истины снисходят на нас крайне редко, почти всегда на финишной того смешного отрезка между двумя гранями небытия, которое мы называем жизнью, но они стоят того. Он шагал по Радостьвиллю как хозяин по своим владениям после долгой отлучки на чужбине. Казалось, даже дома расступаются перед ним, чтобы не мешать этому гордому шагу.

Но внутреннее величие — такое же хрупкое, как его сны о стеклянном себе. Достаточно было окрика за спиной, чтобы всё рухнуло, а лоб залил липкий пот.

Он услышал окрик и окаменел.

— Слышь, брателла, стой. Ну стой, кому говорят! Я за тобой не поспеваю.

Разболтанной трусцой к нему приближался запыхавшийся Игги Боуп — невырослик, похожий на пони. А ещё много раз предатель, подлец, враль и враг. У Катриона даже дыхание перехватило — от его будничной наглости, которая способна разрушить величие любого момента. Спокойствие приговорённого сменилось яростью. Он спрятал фонатом в кобуру, дождался Игги, а потом так дёрнул мерзавца за грудки, что у того аж голова назад откинулась.

— Ах ты ж гнида! Предатель, — прошипел Катрион. — Удавлю!

— Брателла, ну чё ты, полегче, а! Не было никакого предательства!

— Да как же не было-то? А кто меня констеблям сдал? А кто в суде клеветал?

— Я не про те случаи. Я вообще. Хотя и про те тоже. И про первый, и про второй. Тьфу. Уже запутался, сколько их там было.

— Хватит мне зубы заговаривать!

— Да пойми ты, чудак, не бывает никаких предательств. Есть расклады. Кон-би-на-ции. Вот как в шашках. Тут уж как судьба повернётся. Мы ж в её руках кто? Игрушки. Иной раз кажется: вот гад, сдал меня. Ну прям злость до небес, ты прям взорваться готов. А ну как с другой стороны это и вовсе по-другому? Вдруг потом выяснится, что и не предал вовсе, хотя, конечно, предал, но в итоге выручил? Спас. Бывает же так? Бывает. Я по этой прин-ца-пе сам живу и другим желаю.

Ярость и вправду как-то незаметно ушла, как будто втянулась зловонной воронкой в срамную дыру ватерклозета. Её место занял почти естествоиспытательский интерес. Не так часто жизнь сталкивает тебя с такими занимательными насекомыми, как Игги — вроде бы примитивными и мерзкими, но вместе с тем наполненными глубоким смыслом.

Боуп заметил эту перемену и довольно кивнул.

— То есть если я напишу донос властям и тебя повяжут, то, выходит, я благое дело сделал? — спросил Катрион.

— Благое не благое — дело десятое. Важно, что сделал, не зассал. Главное в том, как оно всё по итогу вырулит.

— А если тебя, дубину, потом повесят?

— Что ж, значит, сам дурак. Или судьба такая.

— Ничего себе философия, — наконец сдался Катрион.

— А, да и к чёрту хилософию твою. Жить надо. Пока не убудет.

Катрион убрал руки от лыбящегося Игги Боупа. Поразительный всё-таки наглец! Но что-то в нём есть.

— Ладно, потом с тобой разберусь. Времени нет. Вали куда шёл.

— Так это, брателла, а я шёл с тобой идти.

— Чего это вдруг?

— А вдруг по пути потеряешься?

Катрион невесело рассмеялся:

— Что, важная персона разозлится?

— Ну, типа…

— Дерьмо ты, а не человек.

— Точно, — горестно вздохнул Игги, но в его глазах плясали бесенята.

— Ладно, пошли что ли.

Снова пошёл снег. Небо наполнилось белыми мушками, которые мириадами толклись в стылом воздухе, не спеша опускаться. Вообще ни в чём не спеша. Улицы уже успели покрыться тонким покрывалом снега. Рановато в этом году.

Что ж, в моей жизни тоже многое случается чересчур быстро, до срока.

Ему пришла в голову ещё одна забавная аналогия. Жизнь в моменте кажется нам такой длинной, практически бесконечной. Она воспринимается как крупноячеистая сеть с узелками-выборами. Нет, скорее, как паутина. Она убаюкивает чувство опасности и непоправимости, которые имманентны (ещё одно умное слово из старого альманаха) нам, смертным существам. Мы думаем, что в любой момент юркими паучками можем перебежать из опасного пересечения жизненной паутинки в безопасное место — туда, где всё ещё впереди. Что если до сего момента с нами не случалось чего-то непоправимого, то и впредь мы способны этого избежать. Есть только одна маленькая нестыковка: мы не стремительные паучки на надёжной паутинке.

Мы белые толкущиеся мошки, увлекаемые вниз.

Некоторое время они двигались молча по пустынным улицам заснеженного Радостьвилля, в котором не было ничего радостного. Они шли и молчали до тех пор, пока Игги не дёрнул его за рукав, и оба остановились неподалёку от афишной тумбы. Это был цилиндр с куполом, густо обклеенный объявлениями и рекламами. Рядом с ним расположился кованый столик на тонкой ножке. Торец столешницы украшали железные буквы «бюсты розыска», на которой обнаружилась шеренга, правильно, бюстов.

Катрион приблизился. Одна из гипсовых голов с глазами навыкате была ему незнакома. Вторая принадлежала Игги. В третьей он узнал себя — даже несмотря на то, что её обильно намазали суриком, который с расстояния был похож на… кхм… дерьмо. Горожане и тут признались ему в искренней любви.

Катрион сплюнул на тонкое снежное покрывало мостовой и вспомнил, как полтора месяца назад, ещё до теракта, его макнул в какую-то дрянь мерзавец Кварц — чтобы получить слепок с лица.

«А вдруг ты какое преступление совершишь? — говорил переливающийся из баса в контральто голос. — Раз, и полиция наделает по этому слепку бюсты розыска, а потом расставит по городу. Чтобы быстрее поймали, значит. Не нужна нам в городе смута».

Неужели старый мерзавец знал, что он вляпается в неприятности, ещё до того, как эти неприятности произошли? Но откуда?

— И ничуть не похож, — пробурчал Игги, смахивая снег с гипсовой шевелюры своего двойника. На взгляд Катриона, копия обладала прямо-таки зеркальным сходством с оригиналом. — Неужели нельзя сделать хорошо с первого раза?

— А у тебя прямо первый раз? — поинтересовался Катрион.

— Пятый.

И предатель почему-то потупился.

— Мы же не просто так остановились именно здесь, верно? — спросил беглец.

Игги зыркнул по сторонам. Сыпался мохнатый снег. Мерцали окна вечерних домов. Фонари светили себе под нос. Улица была пуста.

— Пошли за тумбу. Пора переодеться. Наказ от важной персоны.

Снег продолжал сеяться так равномерно, словно небо трясло его через сито. С ветки вспорхнул снегирь, уронив на мостовую белую охапочку. На афишной тумбе недвижимо сидела иссиня-чёрная ворона, похожая на драккар, которая не спускала с компаньонов антрацитового взгляда. Она буквально сливалась с обстановкой, потому что снегопад превратил её в снежный холмик. И, пока мы, дорогой читатель, ждём переоблачения героев, скрытых от нашего взгляда рекламной будкой, почему бы не почитать одну из афиш? Она самая большая на этой тумбе. Она вся в виньетках и рисунках. Она просто кричит аршинными буквами в лица прохожих, которых здесь, впрочем, нет:

«Открытие 153-го театрального сезона. От гильдии акробатов и скоморохов — только один показ! Спешите! Правдивое и героическое представление на злобу дня! «Спасение Фабрики» — о том, как силы добра выручили из беды целый город. Действующие лица: Мудрый Градоначальник, Отважный Констебль, Карлица-Предательница, Глупая Дылда, Людоед-террорист и др». Спешите! Количество билетов ограничено! Также в представлении — танец шпагоглотателей и поедателей огня, выступление пеннифартингистов[1] и отважных укротителей!».

Через пять минут из-за тумбы, наконец, выбрались Катрион и Игги. Если они и переодевались, то перемены в их облике невзыскательный наблюдатель ни за что бы не заметил.

— Какой-то безвкусный фарс, ты не находишь? — спросил один.

Второй оживился:

— Как ты сказал — фарс? А что это?

Первый только рукой махнул. Переругиваясь, компаньоны скрылись в очередной арке.

— Думаешь, получится?

— Вот и проверим. Тебе же вон в тот переулок, правильно?

— Нет. Ещё пара кварталов.

— Поверь, именно сюда. Иначе важная персона будет очень недовольна.

Первому вдруг стало смешно от идиотизма ситуации, но дурацкую улыбку он сдержал. Второй, наоборот, сделался серьёзен.

— Знаешь, как называется вон тот мрачный переулок, вход в который почти не заметен с улицы? Где даже днём творятся тёмные дела, потому что туда никогда не заглядывает солнце? Ну и констебли, разумеется, тоже.

— Мне всё равно.

— Он называется Сухая подсечка. Знаешь, почему?

— Мне. Всё. Равно.

— Да? Ну и ладно. Но тебе именно туда. Я свое дело сделал — теперь точно не сбежишь и не потеряешься. Удачи там, постарайся снова не помереть. Помни, предательства не существует. Есть только кон-би-на-ции.

— Чтоб ты сдох.

— А я ведь тебе жизнь спас. В тюрьме-то…

— Ладно, не сдох. Меня устроит, если тебя разобьёт паралич.

Катрион скрылся в переулке. Вскоре оттуда послышался шум схватки, почему-то больше похожий на детскую возню. Игги выглянул за угол. В действительно мрачной подворотне, тут он не соврал, творилось интересное зрелище — при одном условии: если сам в нём не участвуешь. На спутника надели чёрный мешок, заломали руки за спину (щёлкнули ручные кандалы) и теперь тащили прочь.

Предатель вздохнул. На его лице было совершенно невозможно что-либо прочитать. Возможно, он завидовал человеку, который идёт на верную смерть, чтобы спасти друга. Потому что жизнь, купленная трусостью, ничего не стоит.

А если ты погиб, смеясь в лицо опасности, то ты и не погиб вовсе. Ты, как минимум, живее тех, кто боится жить.

5

Пока его вели к очередному тайному входу в Полуподполье (на сей раз это был банальный канализационный люк в очередной подворотне), у него чесались кончики пальцев скованных рук. Когда они двигались по отноркам в сторону основного тоннеля, у него онемели щёки. А будучи посаженным в жёлтую гондолу фуникулёра, уже в Полуподполье, он принялся ёрзать на жёстком сиденье, словно никак не мог занять место внутри себя. Потому что никак не мог понять, как именно будет происходить обмен — его на Хеольгу Хохотич.

Вряд ли в кабинете Крота — потому что она туда не поместится.

Очень непохоже на то, что это произойдёт в тоннеле рядом с галереей — потому что никто не станет держать связанную здоровилу в публичном пространстве, где это непременно увидят сотни глаз. Невырослики до сих пор выбираются в Радостьвилль, и кто-нибудь непременно проболтается тем же констеблям о ценном заложнике Крота. Или друзьям из Богадельни.

Тогда где же она, и как он узнает, что его решение сдаться мерзавцу не было напрасной жертвой?

Наверное, его поведут куда-то ещё, и именно там отыщется Хеольга, готовая к обмену. Или ему просто скажут, что девушка уже на свободе, а для него, в соответствии с условиями сделки, всё кончено, так что он может уже не волноваться. Печальный вариант, исключающий твёрдые гарантии. Но, в конце концов, он сделал выбор, и с этой дороги уже не свернёшь.

Крот ждал его в своём промозглом выстуженном кабинете. Он стоял спиной к вошедшим, взгромоздившись на стул и шаря по верхней полке одного из своих дорогих резных шкафов. Заправила преступного мира был в халате поверх несвежей пижамы и сапогах с высокими голенищами. Услышав входящих, он слез со стула и положил найденную канцелярскую папку на массивный стол.

— Ну что ж, сынок. Добро пожаловать в гости к Кроту. Уж прости, что я в таком затрапезном виде — суета и хроническая венозная недостаточность. Но, думаю, мундир сегодня совершенно неуместен. Пусть будет тихая, свойская встреча интересных друг другу людей. Надеюсь, ты уже нагулялся. Потому что отныне свобода будет тебе только сниться. А может, и сниться не будет — если снова повесят.

Напротив Катриона стоял враг — существо, которое сделало больше чем нужно для того, чтобы заслужить смерть. Людоед, поставивший себя за рамки всего человеческого. Монстр, который видел (если верить Лентаю) не людей, а тёплые силуэты, такие контрастные в холодном воздухе выстуженной комнаты. «Самое время удлиниться и подрасти, да, стекловечек?», — спросило бы у замершего гостя его сознание, если бы Крот не заполнил его сейчас полностью.

Но нелюдь со шрамом на изломанном носу встречал его, словно добрый дядюшка после долгой разлуки. Глаза Катриона странно блеснули.

— Где Хеольга? Она в порядке? Потому что если нет, то…

Эско Блобар скрипуче засмеялся, обнажив стальные зубы, сделал шаг к пленнику и вдруг заключил его в объятья.

— А он хорош! Так и кипит от ярости. Мне нравится эта неукротимость молодости.

И не угадал. Ярости не было. Был брезгливый страх.

— Я пришёл. Где девушка?

Крот разжал объятья, сделал шаг назад и посмотрел на Катриона оценивающим взглядом. А того вдруг вместо страха начал одолевать нервный смех, растущий внутри: если Лентай прав (а к чему ему было врать?), то Крот сейчас только делает вид, что вглядывается в его лицо, ловя нюансы мимики. Он ничего не видит. Только тёплый силуэт. Только заготовку человека. Живой манекен, с которым можно делать всё, что хочешь. Но как можно делать что хочешь с тем, кого не можешь понять? С тем, чьё лицо — плоский тёплый силуэт без деталей? Наверное, он сейчас растерян, и потому так пристально вглядывается, ловя несуществующую для него мимику. Может, сказать мерзавцу, что я знаю его постыдную тайну? Или хотя бы показать язык? Неуместная весёлость натянулась в Катрионе, задрожала струной и лопнула со звоном. И в следующий момент ему снова стало страшно. Он беспомощно переспросил пересохшим горлом:

— Где девушка?

На фоне необъяснимой жути затерялось волнение за похищенную подругу. И в самом деле, чего особо переживать? Она — всего лишь приманка, что-то вроде ценной вещи, которая может послужить для размена, но слишком незаменима, чтобы её ломать. А вот меня — здесь, прямо сейчас — сломать можно. Без всяких проблем, достаточно просто протянуть руку к светящемуся силуэту манекена, которого не жалко.

В конце концов, чтобы сломать вещь, не обязательно точно знать, улыбается она сейчас, хмурится или высунула язык.

Катрион силой загнал в себя эту необъяснимую панику. Самое главное сейчас — Хеольга. Вернёмся чуть-чуть назад. Всё верно — ей уже ничего не грозит. Кроту незачем её больше удерживать. Они просто проследуют сейчас туда, где она проводит время, и девушка получит свободу. В ловушку войдёт один, из ловушки выйдет другая.

Вот только на записи похитителей девушка говорила о помещении с видом на пустырь с тремя вязами. Ничего подобного в логове Крота не было и быть не могло — это же подземелье. Нет тут никаких окон, которые ведут на улицу. Нервы снова натянулись, и его пронзила внезапная и очень страшная мысль: а что, если Хеольгу похитил вовсе не Крот?

— Где девушка? — спросил он уже совсем потерянно.

— Да не торопись ты так, сынок. Всё, что нужно, узнаешь. В своё время. А пока пошли — хочу тебе кое-что показать. И не зыркай, никуда ты уже не денешься. Отныне ты весь мой.

Крот прошёл к дверце на стене с портретом, на котором его нарисованный двойник попирал ногой мёртвого директора Фабрики, держа в руке оторванную голову бургомистра. Катрион двинулся за хозяином кабинета, как на верёвочке, обратив внимание, что неведомый художник успел с прошлого раза дополнить картину, и теперь на заднем плане виднелся ещё и Эмилий Хохотич. Главного городского медика посадили на кол, но лицо у него было безмятежное и созерцательное.

«Видимо, договориться всё-таки не удалось», — злорадно подумал бы Катрион, если бы ему сейчас было дело до пустых мелочей.

Дверь оказалась дверью лифта — латунного, деревянного, добротного. Крот изобразил ленивый жест, и его мордовороты остались за пределами подъёмника. Они с лязгом задвинули решётку, а потом закрыли дверь. Враги остались один на один в замкнутом пространстве. Крот, кряхтя, сдвинул рычаг в единственное возможное положение, кабина лязгнула, дёрнулась и пошла вниз. Воцарилось молчание, во время которого Блобар пристально изучал своего пленника.

— Нет смысла нападать, сынок, — блеснули стальные зубы. — Руки у тебя скованы, задушить не сможешь. Шею свернуть — тоже. Силёнок не хватит. В общем, если хватит глупости на меня прыгнуть — продырявлю печень. Вот этим шилом. Будет чудовищно, невыразимо больно. Ты удивишься, насколько долгой может быть боль.

Они смотрели друг другу в глаза, не моргая. Катрион, если бы ему сейчас было дело до пустых мелочей, подумал бы, что перед ним стоит воплощённый Радостьвилль — такой безобидный, если не вглядываться в швы между панелями. О чём думал Крот, было известно только ему. Возможно, о том, какую часть тела отрубить и отправить на кухню. Или о том, что поймать — не значит понять. Особенно, если ты видишь только тёплые силуэты. Но первым, как ни странно, сдался именно Крот. Он отвёл взгляд и посмотрел на свои руки — такие же тёплые силуэты. Пошевелил толстыми волосатыми пальцами с длинными артистическими ногтями, точно проверяя, на месте ли, не украли ли враги? Сказал им:

— А кроме того, не увидишь, что я хочу тебе показать.

Лифт остановился. Новые мордовороты в четыре руки сдвинули решётку. Крот и его пленник вышли в коридор, озарённый красным светом плафонов в обрешётках. Пахло сыростью. Шаги по мрамору звучали гулко. Они повернули за угол, и Крот положил руку на ручку высокой кованой двери:

— Добро пожаловать в переговорную.

И они вошли.

Внутри было красным-красно, как в католическом аду. Высокий потолок обширного помещения поддерживали аркады, размещённые в несколько рядов. Нарушая симметрию, словно и этим пытаясь доставить боль, у дальней стены замерли адские механизмы дыб, от которых к блокам на потолке отходили тросы, а от блоков, в свою очередь, тянулись вниз, чтобы закончиться кандалами на запястьях подвешенных людей.

Он называл переговорной свою камеру пыток!

— Внушает, да? — просиял Крот, — есть в этом чудесном месте особенная мрачная красота. Я сам эскиз рисовал. А уж сколько трудов стоило выкопать это подземелье, да ещё прямо под жилыми домами! Я читал, что Предки в совершенстве владели этим искусством, целые сети дорог и площадей рыли под городами. Но где Предки, а где мы? Пришлось идти методом проб и ошибок — как настоящему descubridor[2]. Знал бы ты, сколько моих гавриков завалило землёй, прежде чем мы научились правильно укреплять своды вырытых пещер! Зато результат того стоил! Ты только посмотри, какая hermosura![3]

Катрион перевёл взгляд с архитектурных изысков на страдальцев, а потом на самодовольную рожу Крота:

— Вам действительно плевать на человеческую жизнь? Она в ваших глазах вообще ничего не стоит?

— Вот! Сам заговорил о цене, и, заметим, за язык я тебя не тянул. Ты ведь у нас вроде как добренький и великодушненький — а всё туда же. Никак нельзя считать человеческую жизнь бесценной, потому что даже добряки её взвесить норовят.

— А что насчёт вашей жизни? У нее тоже есть цена?

— Разумеется, сынок. Вот только определяю её я сам. По нашим временам это очень редкое умение. Да ты не стесняйся, осмотрись. Когда ещё такую красоту увидишь.

В этом царстве боли действительно была какая-то кошмарная соразмерность. И помещение, и освещение, и люди, которых здесь пытали, воспринимались частью единого замысла. Они дополняли друг друга, рождали инфернальные рифмы и адские созвучия, а у натуры извращённой могли бы вызвать экстаз.

Вот только это были не лицедеи среди декораций и не фигуры на живописном полотне. Это были люди. Истощённые и измученные.

Руки, заведённые за спину, были почти вывернуты из суставов. Несчастные пытались устоять на цыпочках — лишь бы немного унять боль. Они были так погружены в боль, что почти не стонали, только яростно сопели и приплясывали на цыпочках. Многие шлёпали по лужам собственной мочи. Было этих страдальцев в переговорной с десяток: трое здоровил на специальных гигантских снарядах, остальные невырослики. Их дыбы выглядели игрушечными.

«Это какой-то ад самолюбования, — подумал Катрион, — и его автор — не человек, а мелкий бес, которого раздуло от вседозволенности!».

— Красота, — подытожил Крот, а Катрион, приглядевшись, понял, что несчастные отделены от них стеклом. Видимо, чтобы крики и запахи не портили зрелище. Мало того, что мерзость, так ещё и чистоплюйство!

А вот плаха, натуральная плаха с косо вбитым топором, была по эту сторону стекла. На ней сидел жилистый тип в палаческом колпаке на пол-лица и ел бутерброд. При виде Крота он вскочил, уронив снедь, вытянулся в струнку и принялся как можно незаметнее вытирать о штанины жирные ладони. Крот дёрнул головой в сторону, и тип немедленно покинул помещение.

Катрион вглядывался в здоровил за стеклом — точнее в единственную среди них женщину, и не мог исключить самый страшный вариант, потому что пытки и палач так поработали над несчастной, что ни возраст, ни черты лица, ни даже цвет волос было невозможно определить.

Женщина была голая, тощая, по здоровильским меркам невысокая и какая-то запылённая. С ног до шеи исполосованная плетью, она висела на дыбе — выгнутая, напряжённая, но вид имела будто бы скучающий, только беспрестанно икала. Лицо пленницы закрывали нечёсанные патлы. Предки всемогущие, неужели это она?

— Где Хеольга Хохотич? — хриплым голосом спросил Катрион.

— Сынок, уж не у меня точно, — ощерился Крот, — можешь мне поверить. В этой партии всякий получил, что хотел. Я вот получил тебя. Что меня очень радует, потому что нам нужно о многом поговорить.

Сердце пленника оборвалось. Получалось, что он отдаёт свою жизнь маниаку напрасно. Он — такая же, как эти бедолаги, бессмысленная жертва, только вдобавок ещё и непроходимый дурак!

— Кто все эти люди?

— А, эти? Слева — рабы. Справа — предатели и отреченцы, которые опозорили мою славную корпорацию. А вон в том, самом дальнем углу — несговорчивые деловые партнёры. Теперь-то они, конечно, сговорчивые… Только как их возвращать родным в таком виде-то?

Крот захохотал, а Катрион сглотнул:

— А кто для вас я?

— А вот это, сынок, ты решишь сам.

— Сам? Это какая-то нелепица. Вы же говорили, что собираетесь сдать меня магистрату.

— Всё верно. Но я не уточнял, в каком виде и в каком состоянии. Это зависит исключительно от твоей сговорчивости. Эй, Линг, ты куда подевался, тупорылый chacal![4] Что? Я сам велел тебе выйти? Сынок, я ему хоть что-нибудь говорил? Нет? Эй, Линг! Спорить со мной будешь, скотина? Сам на крюк захотел?

Он врезал бледному как мел подручному в живот, и тот согнулся пополам. Крот перевёл дух, и лицо его утратило помидорную красноту, чтобы вернуться к нормальному цвету.

— Потом будешь расхолаживаться, holgazán[5]. Усади-ка для начала моего гостя в «честное кресло», — Крот захлопотал. — Так, шипы выдвинь самую малость. Чтобы штаны не прорвали, но всё время заставляли привставать на локтях и цыпочках. Ага, вот так. Членовредительство нам пока ни к чему, а вот для тонуса — самое то. Quien fue a Sevila, perdió su silla[6].

— Говорил мне брателла, — бормотал Катрион не своим голосом, пока его усаживали на массивный деревянный трон и просовывали руки в ошипованные внутрь кольца. — Когда не знаешь, что делать, поступай кекс-тра-ва-ган-тно. И убьют, смеясь, и сам будешь рад, что других повеселил.

— Эй, Линг, — обратился Крот к своему палачу, — Вечерком сними с дыбы во-о-н тут тощую девку-здоровилу и отправь на кухню. Она достаточно настрадалась. М-м-м… Хочу на ужин «вепрево колено», и горе повару, если мясо окажется жёстким. Что делать с остальной тушей? В ледник кидайте, что с ней ещё делать-то? Линг, ты сегодня просто лучишься тупостью. Пошёл уже вон. Да, на сей раз по-настоящему.

Отослав палача, Крот самолично уселся на плаху и уставился на Катриона слепыми глазами, которые видят не людей, а тёплые силуэты.

— А мы поговорим. Помнишь, во время нашей встречи я болтал про книгу и автора? Так вот, сынок. Кто твой автор? Другими словами, кто послал тебя развалить Радостьвилль к чертям собачьим и какую выгоду он от этого рассчитывает получить? Если хочешь сжать губы, погонять желваки, гордо задрать подбородок или как-нибудь ещё поиграть в героя, то знай — у меня много времени. А у тебя ещё больше. В нашем мире, bebé, нет ничего более длинного и печального, чем последние дни в руках умелого палача.

[1] Название старинных велосипедов, у которых переднее колесо в несколько раз больше заднего.

[2] Первооткрыватель (исп).

[3] Прелесть (исп).

[4] Шакал (исп).

[5] Бездельник (исп).

[6] «Кто уехал в Севилью, потерял стул» (исп. поговорка).

Эпилог

В «доброй» половине Полуподполья, которая, впрочем, совсем не половина и уже непонятно, насколько добрая, наступил вечер. Вспыхнули жизнерадостные гирлянды под сводами, а жилые койки на ярусах начали заполняться усталыми невыросликами.

Но не все готовились к отдыху. Несколько недовольных мужичков растаскивали кучу матрасов, на которых ночевала после прибытия в Богадельню наивная и добрая девушка-здоровила, известная городу как Хохотушка Хи, а друзьям как Хеольга Хохотич.

Галерея старейшин тоже бодрствовала. В освещённых окнах бывшего класса, а ныне резиденции Кварца, виднелся силуэт самого инженерита, который в кои-то веки не носился по помещению, обуреваемый идеями, а что-то писал в большой книге, сидя за письменным столом.

Вот в очередной раз сменился пост у «темницы» Захариэллы заде Здомпшир. Теперь там снова скучали пара невыросликов, которые в прошлый раз не могли сговориться о том, как уместнее привлечь внимание приглянувшейся девицы — в лоб или намёками. Они только заступили на дежурство, но им уже было скучно, поэтому фигуру в балахоне, которая внезапно появилась на галерее, встретили с энтузиазмом — наставив на пришельца пистоли.

Но гость как ни в чём не бывало показал свёрнутое в трубочку письмо, уверенным тоном распорядился передать матушке Ззз в целости и вальяжно покинул галерею — только жёлтыми глазами блеснул из-под капюшона. Катрион был прав: дисциплина, бдительность и выучка в Богадельне никуда не годились.

Первый охранник с удивлением смотрел на бумажную трубочку, не зная, что с ней делать: самому ознакомиться с содержанием, сообщить Кварцу, или вовсе выбросить от греха подальше. Второй же махнул рукой, дескать, она всё же старейшина, пусть временно лишённая полномочий и свободы передвижения. Стало быть, имеет право на некоторую приватность частной жизни. Тем более что арестантом матушка Ззз оказалась едва ли не образцовым, сидела смирно и капризами охране не докучала. Первый пожал плечами и постучал в дверь, за которой немедленно раздался шорох, покашливание того рода, которым прочищают горло, чтобы не дать петуха после долгого молчания, и недовольный голос:

— Чего там ещё?

Матушка приняла письмо и величественно хлопнула дверью. Бывают пожилые леди, которые умеют так вывернуть реальность наизнанку, что честный невырослик теряется в догадках: кто кого сторожит вообще — мы её или она нас? Она наша пленная или наоборот?

Письмо было написано аккуратным почерком человека, который не так давно выучился грамоте и потому ценит каждое слово, а каждую букву выводит тщательно и аккуратно.

Матушка уняла волнение и углубилась в чтение:

«Приветствую тебя, дорогая З. Рад сообщить, что события развиваются в почти полном соответствии с твоими планами. Когда ты подрядила меня на подготовку плана по спасению «разноглазого» от казни, я, если помнишь, сомневался. Если человек настолько глуп, что за месяц на новом месте допрыгался до виселицы, то лучше ему и не жить вовсе. Но потом, уже после того, как наши приготовления удались и «разноглазый», получив свободу, навёл такой беспорядок, что весь город встал на дыбы, я оценил красоту твоего плана.

Поначалу он показался мне неуверенным в себе мальчишкой, который не знает, за что хвататься. Я, если помнишь, был двумя руками за то, чтобы и вовсе его не трогать. Пусть бы рулил твоим декоративным заведением, тем более, у него начало неплохо получаться, но ты упёрлась — «юноша должен влиться в конфликт!».

Дальнейшие события показали, что в пареньке действительно есть стержень, и его можно использовать на благо делу. Я к нему даже привязался. Во-первых, потому что никогда не знаешь, чего от него ожидать. Во-вторых, он показал себя прямым и справедливым человеком. В-третьих, этот сукин сын отличается решительностью и умеет брать на себя ответственность (хотя и плохо просчитывает последствия).

Наконец, он очень быстро клюнул на нашу приманку, хотя я и утверждал, что использовать в качестве якоря Хеольгу Х. по меньшей мере странно. «Разноглазый» терпеть не может здоровил, и лучше уж ловить его на Рену Талит, благо она сама на него запала. Если не помнишь, что это за Рене Талит такая, так это та, что у тебя в харчевне жратву подавала и так смешно пищала, если хорошенько помять её в койке. Извини, не удержался.

Но ты, как всегда, оказалась права — что-то в Хеольге серьёзно зацепило нашего неугомонного бунтаря.

А ещё ты в точности предугадала, что неустойчивое равновесие, которое существовало в Радостьвилле до появления «разноглазого», не могло продлиться долго. Малейшее нерядовое событие обязательно бы нарушило баланс и пустило город под откос. Это было делом ближайшего времени. Поэтому твоё решение контролировать процесс и обратить его на пользу Богадельне (какое всё-таки дурацкое название) иначе как мудрым и не назовёшь.

А вот использовать в качестве приманки Тосю Жук — это перебор. Ты знаешь, я всегда говорю, что думаю. Так вот, ребёнок — это перебор.

Но дело сделано, и сейчас «разноглазый» топает прямо в лапы Крота. Если хочешь знать моё мнение, старый мудак его живым не выпустит. Скорее всего, натешится, замучит и вручит властям свежий труп — дескать, помер при доставке. А что руки или ноги не хватает, так это потому, что бедняга долго болел перед смертью — пришлось ампутировать. И облизнётся при этом, зуб даю.

Ты же утверждаешь, что «разноглазый» выкрутится, и не просто выкрутится, а смешает карты у всех акторов (не знаю точно, что это значит, но слово красивое) Радостьвилля и, более того, перессорит всех со всеми.

Что ж, время покажет, кто из нас прав.

Я бы хотел, чтобы «разноглазый» выжил. Он мне, как я уже упоминал, приглянулся, да и наблюдать за ним очень увлекательно, как будто книгу читаешь.

Жду дальнейших распоряжений. Город закипел, пора брать ситуацию в свои руки. И помни, как бы ни сложились дальнейшие события, я всегда буду рядом.

Уверен, что твои подопечные займут достойное и заслуженное место в жизни Радостьвилля. Богадельня ещё покажет себя — потому что являет собой редкий пример бескорыстной доброты. Твоей доброты, З.

Но с Тоськой ты не права!

P. S. Отдельное спасибо, что на определённом этапе предоставила мне свой фонатом, чтобы координировать действия. Тоська и Боська, конечно, шустрые и ответственные посыльные, но я всё время опасался, что они сдуру ляпнут что-то такое, что наведёт «разноглазого» на подозрения касательно наших планов. В конце концов, он не столь глуп, как кажется.

Твой верный Кайло Минога».

Захариэлла заде Здомпшир отложила письмо. Из уголков её глаз, перебираясь через лапки-морщины, текли медленные слёзы, но лицо сияло торжественностью.

Она вспомнила, как баюкала Катриона ещё младенцем. Вспомнила свою уверенность в том, что этого малыша ждёт большая судьба.

А то, что судьба эта будет тернистой и принесёт ему много испытаний, боль и потери — так в нашем Предкоспасаемом мире только так и заведено.

Прости меня, мальчик.

Но я верю, ты справишься.

Конец первой книги.