Химико. Рождение Шаманки

Пролог

Запах пота смешивался во влажном ночном воздухе с запахом шкур. Тлеющий очаг слабо освещал две фигуры, борющиеся на полу, перетекая одна в другую, издавая хрипы и сдавленные стоны. Через какое-то время они замерли, изможденные, и голова мужчины опустилась на грудь женщины. Он зарылся в ее волосы, длинные и черные, будто вороново крыло, а она молча гладила его, нежно касаясь пальцами волос, шеи и плеч.

– Ама, – шепотом произнес мужчина, – ты для меня дороже всего на свете. Я люблю тебя больше, чем возможно любить жизнь и все радостное, что в ней есть.

– Я знаю, – так же шепотом ответила женщина. – Я всегда это знала.

– И все-таки мне стыдно за то, что мы сделали.

– Нет нужды стыдиться, – ласково произнесла она.

– Я украл у тебя предназначение. Лишил тебя великого дара. Я раскаиваюсь в этом.

– Ты раскаиваешься в том, что сделал? В том, что касался моего тела, был там, где до тебя не был никто, и никто не будет? Неужели уши обманывают меня?

– Я люблю тебя, Ама, – с жаром повторил мужчина, – и преклоняюсь перед тобой. И горько сожалею о том, на какую судьбу наши чувства обрекли тебя.

Тихий ласковый смех был ему ответом. Женщина приподнялась на ложе, убрала свои роскошные волосы назад и ладонями обхватила лицо любовника.

– Нет нужды ни стыдиться, ни печалиться. Такова была воля богов. Боги захотели, чтобы твое семя наполнило меня. Знай, что я понесла и у нас родится дочь, которой суждено стать великой шаманкой, силой превосходящей и меня, и любую другую.

– Это правда? – взволнованно спросил мужчина.

– Правда, – ответила ему женщина. – Потому что так боги сказали мне.

ЧАСТЬ I. Глава I, часть 1

ГЛАВА I

1

Отблески костра скачут по стенам, принимая самые причудливые формы. Вон тот похож на охотника с луком, а этот – на изогнувшуюся в танце красавицу. Молодой олень спасается от загонщиков, а дальше, дальше… интересно-то как! Бог ветра Сусанноо раздувает щеки, напускает на землю смертоносный тайфун… Костер трещит. Малышня притихла, распахнув глаза и раскрыв маленькие рты, и жадно вслушивается в речь старого Дзая – худого сказителя, который рассказывает детям о том, какой земля Ва была много-много лун назад.

Дождь в тот день лил, словно небесные водопады низвергались на землю, а наивный детский слух превращал его звуки в бой небесных барабанов. Голос сказителя расплывался, и сказки оживали, покоряясь детскому воображению, живому и неуемному. Боги сбрасывали надменные маски и, заговорщически улыбаясь, были тогда похожими на тех, кто жил и трудился в Ва – земледельцев, охотников и мастеров. Боги были совсем не страшными. Они не были ни мстительны, ни коварны – потому что дети не знают о том, что на свете есть коварство и месть.

Их было семеро – пострелят, слишком маленьких пока для работы в поле. В ясный день они помогали бы родителям и старшим братьям и сестрам, но сегодня небо рыдало, а потому старый Дзай присматривал за ними тут, в землянке с очагом посредине. Они сидели вокруг костра, завернувшись в шкуры, похожие на волчат, сгрудившихся вокруг тепла.

«В ту ночь над горами люди видели удивительное сияние золотого цвета, и дракона – вытянутого, словно огромный угорь, и гибкого, будто змей, который парил над деревьями. Дракон ронял слезы, оплакивая умершую красавицу Ото-химэ, и каждая слеза, падая на землю, превращалась в цветок удивительной красоты. Этих слез было так много, что к утру дракон занемог – он выплакал всю свою силу, и в изнеможении упал на холм из цветов и испустил на нем дух. Этот дракон был настолько огромен, что сам походил на гору. Когда прошло время и кости его истлели, на месте его гибели возник высокий холм, усеянный в любое время года цветами. Как такое могло произойти? – Дзай сощурил карие глаза, став похож на филина. – Я вам расскажу, как. Ватацуки-сама, ками леса, где дракон впервые повстречал красавицу Ото-химэ, пожелала увековечить память о влюбленных и превратила дракона в вечно цветущий холм. Мы зовем его Холм Леса Ватацуки. Кто-нибудь из вас, дети, знает, где это? Нет? – Дзай хмыкнул. – Этот холм находится в лесу у поселенья Оэ, куда наши горшечники раз в шесть лун отправляются менять свои товары на выделанные оленьи шкуры. Так-то. И если ты, Таро, попросишь отца взять тебя с собой, когда он отправится в Оэ в следующий раз, то упроси его показать тебе и холм, где испустил дух влюбленный в красавицу Ото-химэ дракон».

Таро важно кивнул, а остальные поглядели на него с завистью – надо же, счастливчик!

Дзай улыбнулся про себя – когда-то и его собственные дети сидели так же, завернувшись в шкуры, словно волчата. Не всем из них было суждено повзрослеть – дочку боги забрали совсем крохотной, а первенец, Дзути, был убит, защищая поселение вместе с другими мужчинами три весны назад. И все-таки его, Дзая, кровь и память продолжали жить в оставшихся детях и в детях их детей. А значит – традиция ремесла Ва не угаснет, потому что в мире нет ничего доступнее и важнее знания, передаваемого из рук в руки. Или истории, передаваемой из уст в уста.

Из всех детских лиц глаза Дзая чаще всего останавливались на личике Сацу. Большеглазом, озорном – чем-то она напоминала ему собственную дочь. Кто знает, если бы малышка осталась жива, была бы она сейчас похожа на эту девочку?

– Эй, Сацу, мать не пробовала тебя расчесывать? Такие длинные волосы не мешало бы познакомить с гребнем.

– Да, дедушка Дзай, знаю. Мама расчесывает меня. Но они почему-то путаются.

– Может, сказать твоей матери, чтобы обрезала их? – Дзай посмотрел на девочку с притворной суровостью.

– Ой нет, прошу тебя, не делай этого! У моей мамы такие красивые волосы! Я хочу, чтобы и мои были такими же.

– А ты сам видел ками леса Ватацуки?

Это уже Хиро, второй сын старосты. Шустрый мальчишка. Непонятно, почему отец прячет его от работы? Старший сын в это время уже ходил с ним на охоту, а Хиро все с малышами.

– Нет, сам я ее не видел. Но говорят, она прекраснее любой из земных красавиц.

– Кто говорит?

– Мико. Те, кто разговаривают с ками.

– Мико – это старухи с обвисшей грудью и набеленными лицами.

– Мико – это девы, которых боги избрали для себя. А обвисшая у них грудь, или нет, тебя не касается. Как не касается любого мужчины. Если будешь сквернословить, мико превратят тебя в мышь и раздавят, так и знай.

Хиро обиженно умолк.

– Все, сорванцы, отправляйтесь по домам. Да бегите быстрее, чтобы дождь не успел промочить вас до нитки!

Дети ждали следующей истории. Каждый из них хотел бы провести целый день, слушая у костра рассказы Дзая, но сегодня сказитель устал. Колени ломило, голова шумела от капризов погоды – ками дождя трудились на славу. День подходил к концу, костер начинал тлеть, пора было подбрасывать в очаг сухие ветки. Выпроводив детей, Дзай уселся на шкуры и, прикрыв уставшие глаза, долго вслушивался в шлепанье капель по крыше землянки. Для него этот звук не имел ничего общего с боем небесных барабанов. Дзай был стар, а старики лучше всех остальных знают, что боги могут быть и мстительны, и коварны. Боги заставляют смертных совершать вещи, о которых те потом молчат до того самого момента, пока дыхание не отлетит в Тростниковую Равнину. И даже после этого. Если, конечно, не хотят скитаться по равнинам и лесам неупокоенным духом. Дзай был стар. А потому не собирался перечить богам.

Глава I, часть 2

2

– Мам, почему опять каша? Я хочу мяса.

– Мяса нельзя, Сацу.

Мать выразительно посмотрела на нее, словно бы имея в виду вовсе не то, что только что произнесла. «Сколько раз я тебе объясняла?» – говорили ее глаза, и Сацу послушно кивнула, искоса взглянув на отца. Есть мясо было нельзя, потому что умер его старший брат, дядя Вакихико. Последние две луны все знали, что вскорости он отправится в Тростниковую Равнину – кожа его стала совсем бледной, глаза больше не блестели как тогда, когда он, изображая медведя, рычал и кружил Сацу и ее братишек в могучих объятьях. Весельчак Вакихико, великан с бесстрашным сердцем, любимец женщин и лучший охотник во всем поселении… так было до того, как он сорвался в овраг, преследуя лисицу, и острые камни вспороли ему живот.

Дедушка Дзай говорил, что то была вовсе не лиса, а оборотень. Он будто бы затаил обиду на дядю и заманил в овраг из мести. Сацу не знала, как было на самом деле. Она любила дядю, как любили все дети поселения – за то, что катал их на плечах, играл в «хромую обезьяну», за то, что был веселым и сильным... А теперь его почерневшее тело лежало в землянке на окраине поселения и мико не отходили от него уже семь дней, славя охотничью доблесть веселыми песнями и уговаривая ками отвести его в Тростниковую Равнину.

С уходом человека печаль ками накрывает всех, кто был с ним в родстве. Семье необходимо очиститься, но только по истечении положенного траура. Сацу и остальные родственники не ели мясо уже семь дней. Старшие не притрагивались к вину, отец не касался матери как мужчина касается женщины, и все они не мылись и не расчесывали волосы. Впрочем, это было меньшее, что беспокоило девочку. Скоро ее, отца, мать, братьев и всех остальных родных, даже малыша Тотчана, родившегося у маминой сестры прошлой луной, ждала река и очищение. А пока горшечник, отец Таро, лепил умершему погребальный сосуд, мико веселились у гниющего тела, а семья, как могла, скорбела.

Сацу поковыряла надоевшую кашу, миску с остатками вернула матери и, пока не стемнело, решила выйти на улицу. Смерть не особенно заботила ее. Она скучала по дяде, но, в конце концов, все люди отправляются в Тростниковую Равнину – кто-то раньше, а кто-то позже. Это Сацу давно усвоила.

Сацу шла мимо домов, но никто из ее приятелей не играл на улице. Она миновала хранилище зерна – единственное здание в деревне, не утопленное в земле, а поднятое над ней с помощью свай. Обошла склад с орудиями для обработки полей и оружием и приблизилась к частоколу и широкому рву, окружавшим поселение. Гулять дальше ей не разрешали.

За рвом начинались рисовые поля, уступами спускавшиеся вниз, а еще ниже, так далеко, что отсюда не разглядеть, шумела река. Что лежало за ней, девочка представляла лишь отдаленно. Где-то там, должно быть, очень-очень далеко, лежит Оэ, куда отец Таро раз в шесть лун отвозит менять свои горшки. От дедушки Дзая она слышала, что в месте, где твердь кончается, начинается океан – обиталище драконов ками. Сацу с трудом могла представить столько воды, чтобы вместить всех огромных рыб, живущих там, и ками, и подводный дворец драконьего властелина… Тот самый океан, из вод которого поднялась когда-то твердь, сгустившись каплями, что упали со священного копья богов-прародителей. А еще дальше, за морем – что?.. Ее детского воображения не хватало, чтобы заглянуть так далеко.

Солнце, уже почти прячась за пики гор, освещало мягким светом деревню, поля и лес, лежвший по правую руку от поселения. Сацу прищурилась – ей вдруг почудилось, что у самой кромки леса, там, где зелень трав переходит в вечернюю черноту густых деревьев, пляшет шустрый яркий комочек. Так и есть – пятнышко света, словно отблеск от последних лучей, посылаемых светилом на землю, вертелось и пританцовывало, словно бы дразнясь. Вот он я! Догонишь, пигалица?

Сацу тряхнула нечесаной головой – показалось? Нет, вот он, на месте, вертится и пританцовывает. Яркий, пушистый, рыжий… Да это лис! Красивый какой! Сацу прижалась носом к жердям частокола, силясь получше разглядеть через прорехи, что это за зверь такой? Хитрое животное, похоже, тоже заметило девочку и скалилось лукаво, повернув морду в ее сторону. Шерсть лиса блестела, роскошный пушистый хвост распадался на непоседливые хвостики, танцевавшие без остановки. Воздух вокруг лиса плавился, тек, и вот уже лис не один перед деревьями – рядом с ним, огромный и совсем не больной… дядя Вакихико! Дядя выглядел ну ни капельки не слабым, и уж точно не мертвым. В кожаном нагруднике, который надевал, отправляясь за дичью в лес, за спиной – знаменитый лук и не знавшие промаха стрелы. Он танцевал! Танцевал вместе с лисьим хвостом, а Сацу, затаив дыхание, стояла, вжавшись в частокол и думая, как такое может быть, и кто же тогда лежит в землянке на краю деревни? Над кем поют песни мико?

Лис отвернул морду и, похоже, совсем перестал обращать внимание на девочку. Лукавый взгляд его теперь был прикован к дядиному лицу, освещенному радостью. Дядя тоже не замечал Сацу. Он танцевал, улыбаясь лису, и Сацу вдруг поняла, что они уже не у входа в лес, а гораздо дальше, уже почти скрылись за деревьями, а ей нестерпимо хотелось протиснуться через частокол и бежать за ними вслед. Стойте! Меня подождите! Куда там – лис вместе с силачом скрылись с последними лучами солнца, и окрестности погрузились в темноту.

– Мама! Мама!

Сацу с криками понеслась по дороге назад, к дому. Босые пятки поднимали пыль, дыхание грозило вырваться из маленькой груди… а на другом краю деревни в этот самый миг две мико без сил опустились на пол землянки. Их белые одежды взмокли от пота, руки плетьми повисли вдоль туловищ, и прошло немало времени, прежде чем к ним вернулись силы хотя бы для того, чтобы протянуть руку к выдолбленной тыкве и сделать оттуда по несколько глотков воды. После этого старшая из них махнула рукавом в сторону входа и приказала:

– Ступай. Скажи им, что больше нет нужды скорбеть. Душа охотника теперь отправилась в Тростниковую Равнину.

Глава I, часть 3

3

Японские обычаи той поры, древние, как духи Ва, предписывали хоронить умерших только после того, как душа выйдет из тела и отправится дальше, в Тростниковую Равнину. Шаманки мико, могущественные девственницы, бдели над телом и убеждали ками показать усопшему путь, но никто не мог предсказать, сколько на это потребуется времени.

После того, как Огненный Лис увел Вакихико, его тело было готово для погребения. Нам, выросшим с убеждением, что телу после смерти суждено превратиться в прах, а душе воспарить в райские кущи, показалось бы диким то, что произошло после, но для людей, населявших Ва, это было самое естественное, что могло случиться. С помощью острого бронзового ножа кости Вакихико отделили от сгнившего мяса и сухожилий, очистили и промыли так, чтобы их чистота и белизна не вызывали сомнений, после чего поместили в большой сосуд, длинной более трех сяку[1]. Этот сосуд, изготовленный гончаром Тадзу, был захоронен в земле за границей поселения, с западной стороны. И с того самого момента члены его семьи перестали скорбеть, потому что причина для скорби исчезла – Вакихико был там, где ему надлежало быть, ками не испытывали недовольства, и жизнь продолжалась.

Мать строго запретила Сацу рассказывать кому-либо об Огненном Лисе. «Почему, мама?» – удивленно спрашивала девочка, но мать в ответ лишь прижимала ее к себе, крепко, так, что трудно было дышать, и шептала, уткнувшись в длинные волосы дочки: «Забудь, что видела. То был лишь сон, Сацу, и ничего больше».

Со временем ей и самой стало казаться, что танцующие хвосты Лиса, дядя Вакихико, здоровый и радостный – все это померещилось или приснилось, но однажды, долгим зимним вечером, произошло кое-что, что вновь заставило Сацу засомневаться.

Урожай давно был убран, на улице стояла холодная, сырая погода. Детей теперь не отпускали гулять допоздна, и Сацу помогала матери с братишками – играла и смешила их, посадив поближе к очагу. Тотчан – малыш маминой сестры Кику, тоже был с ними. Кику соорудила для него ложе из мягких шкур, покормила молоком и ушла вместе с матерью – женщины сегодня перебирали семена для новых посадок. Малыш сразу уснул и не доставлял хлопот, но Сацу опасалась, как бы веселые крики не разбудили его раньше времени. Поэтому поначалу она рассказывала братьям сказки, подражая дедушке Дзаю, но, честно говоря, получалось у нее не ахти.

Скоро детям стало скучно, и они начали возню. Что тут поделаешь? Cацу, не придумав ничего взрослого, с удовольствием присоединилась к веселью. Она изображала оборотня, широко разевая рот и издавая завывающие звуки, а малыши в восторге шарахались от нее, корчили гримасы и дразнились.

Вдруг в землянку ворвался ветер – кто-то отодвинул соломенный полог, закрывавший вход с улицы. Дети притихли и посмотрели наверх, туда, где возвышалась на земляных ступенях высокая фигура в белых одеяниях. Они не сразу сообразили, кто перед ними – свет от очага выхватывал из темноты длинную рубаху, густые волосы, спускавшиеся почти до пояса и широкое, набеленное лицо. У входа в землянку стояла мико и пристально оглядывала переставших играть детей. Вот она медленно спустилась по ступеням и приблизилась к Сацу. Ее черные глаза как будто впились в лицо девочки. Мико смотрела только на нее, и Сацу, как завороженная, заглядывала в горящие холодным огнем глаза шаманки.

– Ты Сацу? – спросила та, хотя, кажется, вовсе не нуждалась в ответе.

– Да, – робко прошептала девочка.

– Ты знаешь, кто перед тобой?

– Знаю, – кивнула она. – Ты мико Атотаки.

– Правильно, – улыбнулась шаманка, и белила на ее лице пошли трещинками.

Лицо напоминало маску – угловатое, бледное, жуткое, с прорезями глаз, темнотой схожих с самой безлунной зимней ночью. Но мико не казалась ни злой, ни рассерженной – она лишь внимательно разглядывала девочку, словно старалась отыскать что-то в ее лице.

– Ты должна пойти со мной, – произнесла она наконец.

– Я не хочу.

– Не хочешь? – шаманку, казалось, позабавил этот ответ. – Тебя не спрашивают, дитя. Тебя избрали боги для служения им. Хочешь ты этого, или нет, не имеет значения.

Костлявые пальцы сомкнулись на худеньком запястье девочки с такой силой, что Сацу от боли вскрикнула. И не смогла освободить руку.

– Ты должна, – повторила шаманка, глядя на Сацу повелительно. – Понимаешь меня?

В жилище снова ворвался сквозняк и Сацу, готовая заплакать от боли и несогласия, увидела, что к ним спускается мать. Вид у нее был очень рассерженный.

– Прочь из моего жилища, Атотаки! – голос матери звенел от возмущения.

– Ты говоришь мне – прочь? – недобро усмехнулась та в ответ.

– Именно так. Уходи. Если тебя застанет мой муж, он не ограничится словами.

Атотаки хмыкнула.

– Я пришла, чтобы взять твою дочь в ученицы.

– Сацу не из тех, кто гож тебе в ученье.

Глаза матери горели, щеки покрылись румянцем. Девочке очень хотелось кинуться к ней, но костлявые пальцы шаманки все еще сжимали ее руку.

– Ками считают по-другому, – недовольно проскрипела женщина с набеленным лицом.

– Уходи. Ты не можешь забрать моего ребенка силой, а по доброй воле я тебе ее не отдам.

Мико долго и пристально смотрела на женщину, словно бы взвешивая ее слова.

– Ты права, Харуко, – произнесла она, наконец. – Силой мне ее не забрать. Но ты знаешь, что бывает, когда шаманка избегает начертанного пути.

Харуко уверенным движением убрала руку Атотаки с запястья дочки.

– Уходи. Ей всего лишь шесть лет. Сацу – дитя, а не шаманка.

– Ошибаешься. Ками указали на нее в столь раннем возрасте! Ты должна гордиться, а не прятать ее!

– Уходи, – снова повторила Харуко и, заслонив собой дочь, указала шаманке на выход.

Та медленно повернулась и, не сказав больше ни слова, поднялась по земляным ступеням и вышла. У входа молча тряслась от страха Кику. Она слышала весь разговор до последнего слова, но не нашла в себе смелости встать на защиту сестры и племянницы. А может, ей и не стоило этого делать? Кто такие они с сестрой, чтобы перечить богам, если те решили избрать для себя малышку Сацу? Разумная мать с гордостью приняла бы такую честь.

***

Шаманка, раздосадованная, почти бегом возвращалась в горы, где в сухой пещере ожидала ее возвращения ученица. Еще одно ложе уже было устроено там – мико ожидали, что сегодня к ним присоединится младшая сестра. Однако этим вечером ками не пожелали вмешаться.

Мико бессильно сжимала и разжимала кулаки. Она, действительно, не могла увести ребенка силой. И не вернись так не вовремя мать Сацу, шаманке наверняка удалось бы уговорить девочку последовать за ней.

Самой Атотаки было двенадцать, когда у нее открылись глаза на то, кто она такая. Эта девочка и правда еще очень мала, но тем ценнее она должна быть для богов, раз ками указали на нее уже сейчас.

Однако не досада и не гнев сжимали сердце Атотаки, когда она, запинаясь о камни, пробиралась в темноте к своему скрытому от посторонних глаз жилищу. Сердце ее обуревали другие чувства – в узких темных глазах шаманки плескались смятение и страх. Женщина с набеленным лицом слишком хорошо понимала, что происходит, когда мико пытается уклониться от предначертанного ей пути.

[1] сяку – старинная японская мера длины, равняется 30,3 см.

Глава II, часть 1

ГЛАВА II

1

Поселение, где росла маленькая Сацу, лежало на склонах гор в центральной части острова Хонсю – главного острова Японского архипелага. В те древние времена, когда Будда и Конфуций еще не родились на свет, этой землей всецело правили божества, породившие ее, и вещи творились согласно законам, установленным ими. Один из этих законов гласил, что деве, избранной ками, следует принять свое предназначение и поступить в обучение к старшей шаманке, иначе беды обрушатся на нее и весь ее род. Кто знает, была ли вина матери Сацу, не пожелавшей отдать дочь, в том, что произошло, или все это случилось по какой-то другой причине, но великая беда настигла поселение спустя три ночи после того, как мико Атотаки хотела и не смогла забрать девочку.

В землянке на краю поселения во сне ворочался Дзай. Его мучали кошмары. Старик тихо стонал во сне, беззвучно шевелил губами, вытягивал руки и ноги, словно их сводило судорогой, чем очень мешал жене, Цуру – грузной женщине одних с ним лет, лежавшей рядом на ложе из шкур. В конце концов, Цуру не выдержала: села, убрав с лица поседевшие волосы, тихонько коснулась плеча мужа ладонью и прошептала: «Открой глаза. Это сон, Дзай. Всего лишь глупый сон». Старик замер, мгновение спустя глаза его открылись и измученный взгляд остановился на лице жены.

– Сон? – прошептал он.

– Сон, – кивнула Цуру, зевая. – Боги опять тебя мучают.

Старик, кряхтя, поднялся, кивнул жене и заковылял к выходу. Спертый воздух землянки, в которой крепко спали остальные члены семьи, сдавливал грудь, Дзаю отчаянно хотелось наружу. Цуру, вздохнув, пошла следом.

Вязкий мрак растекался во влажном воздухе, луну и звезды спрятали рваные облака, гонимые ками ветра по небосводу. Дзай устало опустился на траву, привалившись спиной к стоящей прямо на земле крыше своего жилища. Вперив в темноту невидящий взгляд, он тяжело вздыхал.

– Снова? – участливо спросила Цуру, с трудом устраиваясь рядом с мужем.

Старик кивнул.

– Что им всем от тебя нужно? Сколько можно мучить тебя этими отвратительными видениями?

Он не ответил.

– У меня дурные предчувствия, – продолжала между тем женщина. – Они внушают страх. А ты знаешь, муж, предчувствия редко подводят меня.

Старик снова кивнул.

– А ты не думаешь, – произнес он, наконец, – что так боги карают меня за свершенный обман?

– Одни боги карают за то, что заставили совершить другие? – Цуру хмыкнула.

– Боги мстительны и непоследовательны.

– Боги – это боги, – философски заметила Цуру. – Не нам им перечить.

Она глубоко вздохнула.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Дзай. Ты хочешь пойти к Харуко и рассказать все, что произошло тогда с ее малышкой. С девочкой, рожденной такой же безлунной ночью шесть лет назад. Я права? Молчишь. Знаю, ты хочешь так поступить. Но тебе не позволят этого сделать.

– Ты права, – в который раз кивнул старик.

Тяжелое молчание повисло между людьми, привалившись, сидевшими у входа в землянку. Каждый думал о своем. Женщина – о том, что муж в последнее время выглядит совсем плохо. Она тревожилась за его здоровье. А мужчина думал о плетеной из ивы люльке, о маленьком тельце, завернутом в конопляный отрез, и о мико, забравшей ребенка из его дрожащих рук. Сам бы он ни за что не осмелился причинить ребенку вред – после того, как боги забрали дочь, Дзай с нежностью относился ко всем детям.

– Шум, – вдруг сказала жена, грузно поднимаясь на ноги. – Мне кажется, я слышу шум со стороны ворот.

Старик встрепенулся.

– Вернемся в дом.

– Сейчас. Только посмотрю, что там такое. Не дайте боги, медведь из леса пришел.

– Не ходи, – Дзай протянул к жене руку.

– Я сейчас. Если медведь, придется будить охотников. Мы тут ближе всех.

– Постой!

Но жена не слушала его. Вот она сделала несколько шагов, и вдруг тело ее, дернувшись, тяжело осело на землю. На миг облака разошлись и потрясенный Дзай увидел жену, безвольным кулем лежащую на земле. Шею Цуру насквозь пронзила длинная стрела. Кровь черным ручьем сочилась из тела, а остекленевший взгляд был уставлен в сторону частокола.

Глава II, часть 2

2

Дзай пережил жену на несколько мгновений.

Племя кокурю, напавшее на поселение той безлунной ночью, славилось жестокостью и отвагой. Кокурю не знали земледелия и не занимались промыслом. Они жили, устраивая набеги на небольшие деревни. Убивали мужчин, угоняли в рабство женщин и детей, разоряли запасы риса и другого провианта, собранного в деревенских хранилищах.

Иногда от кокурю получалось откупиться частью урожая. Иногда жители поселений ухитрялись встречать их во всеоружии и отражать набеги, но той промозглой осенней ночью никто в деревне не был готов к нападению.

Они пришли из леса. В темноте неслышно, словно лисы, перебрались через ров и подобрались к частоколу. Несколько часовых, несших дозор, упали, убитые из луков, и первые из нападавших, перебравшись на другую сторону, открыли ворота своим товарищам. Это были низкорослые люди с грубыми плоскими лицами. Нижнюю часть лица воинов покрывала сложная татуировка – знак принадлежности к племени кокурю. Длинные луки перекинуты за спину, короткие топоры в руках. Жестокий взгляд узких черных глаз не сулит пощады никому в мирно спящей деревне...

* * *

Во сне Сацу стояла по щиколотку в воде. Под ее ногами были мелкие покатые камешки, и теплое течение приятно омывало ее маленькие ступни. Ветер перебирал волосы, солнце согревало ладони, сжимающие прутик с завязанной на его конце веревочкой, что спускалась в воду, в которой носились туда-сюда бойкие серебристые рыбешки. Девочка улыбалась. Она знала, что спит, но было так приятно ощущать теплую воду, касающуюся ног, и ласковое прикосновение ветра, и солнечные лучи на коже… Шум реки низким гулом пронизывал все вокруг. Сацу знала, что если идти вдоль берега за течением, то скоро берега станут круче, раздвинутся, и реку в тех местах уже нельзя будет перейти вброд – слишком быстрым станет течение и слишком глубокими ее холодные воды. Но идти дальше по берегу она не собиралась. Ей нравилось стоять на мелководье и наблюдать за тем, как рыбки резвятся в череде солнечных бликов.

Вдруг Сацу ощутила, что у нее першит в горле. В него как будто набилась копоть. Все изменилось. Ветер перестал быть свежим и приятным, в воздухе потянуло тленом, смрадом, по голубому небосводу потекли серые и черные потеки. Девочка замотала головой, силясь отогнать морок, но смрад все усиливался, над водой закружились вороны, громким и резким карканьем заглушая мерный шум течения. Воды реки потеряли прозрачность. Сацу попятилась, потому что поняла, что щиколотки тонут в грязной жиже. Рыбки исчезли, от воды повалил дурно пахнущий пар. Девочка вдруг закашлялась, и с испугом обнаружила, что изо рта на ее маленькую ладошку вылетело облачно пепла. Что происходит? Горизонт кренился, словно пьяница, силящийся устоять на неверных ногах. Серое и черное, словно горячая смола, стекало дальше и дальше, и Сацу вдруг поняла, что уже не стоит, а лежит на камнях, и мир перед глазами кружится с неимоверной скоростью. Девочка встряхивала и встряхивала головой, пытаясь избавиться от дурного сна, но пробуждение не наступало, а один кошмар сменялся следующим.

Сацу лежала на полу землянки, а вокруг происходило что-то очень плохое. Отца не было. Мать, испуганная и растрепанная, прижимала к себе братишек. По лицу ее текли слезы. Вот она, на миг выпустив из рук детей, сделала два больших шага к своему ложу, схватила несколько шкур и спешно накрыла ими спящую дочь. Сацу хотела сказать, что не спит, что ни к чему накрывать ее с головой, но рот не слушался, а тело, казалось, было опутано невидимыми нитями.

В землянку ворвался ветер – полог с улицы открылся, у входа показался мужчина. В руке он сжимал топор, взгляд горел недобро, а нижняя часть лица скрывалась в сложном узоре татуировки. Сацу видела его через крошечную щелочку между шкурами. Она чувствовала исходившую от него ярость и страх братьев и матери. Хотела закричать, но рот не мог произнести ни звука. Как будто невидимые руки сжимали ее, не давая пошевелиться, и чей-то едва-уловимый голос шептал настойчиво: «Тише… тише».

Харуко закрыла собой детей. Воин, неприятно осклабившись, приблизился к ним. Мышцы руки, сжимавшей короткий топор, бугрились. Малыши жались к ногам матери. В землянке как будто выжгли весь воздух – Сацу вмиг стало нечем дышать и она окончательно провалилась в небытие.

Боги были милостивы к девочке. А может, не богов следует благодарить за то, что она пролежала тихо, не издав ни звука, все время, пока кокурю – воин с черным сердцем, расправлялся с ее семьей.

***

Она не знала, как долго пробыла без сознания, но, очнувшись, почувствовала, что невидимых пут больше нет. Шум снаружи прекратился, и только где-то совсем рядом раздавался неприятный чавкающий звук, словно кто-то шумно хлебал жидкость. Девочка осторожно высунула голову из-под вороха шкур.

У дальней стены лежала мать. Голова Харуко была раскроена надвое. Темная лужа крови окружала ее и изувеченные тела братьев. А над ними, склоняясь омерзительной тушей прямо к лицу матери, возвышалось нечто, напоминавшее одновременно жабу и очень некрасивую женщину. Грязная рубаха ржавого цвета обтягивала толстое туловище, под которым скрывались то ли ноги, то ли лапы. Передние конечности, похожие на человеческие, тварь протягивала к телу, туда же тянулась уродливая голова с безобразными, плоскими, но вполне людскими чертами и длинными спутанными волосами. Из приоткрытых губ сочилась слюна, как будто чудовище готовилось начать пир.

Сацу вдруг отчетливо поняла, что если это коснется матери, то ее духу никогда не попасть в Тростниковую Равнину. Превозмогая тошноту, она скинула шкуры и поднялась с ложа.

– Прочь! – выкрикнула Сацу злым детским голосом.

Жаба помедлила, потом нехотя повернула шею и уставилась на девочку выпученными водянистыми глазами.

– Уходи прочь, – повторила Сацу, сделав несколько шагов вперед.

Страха не было. В тот момент ей владело лишь одно чувство – уберечь, спасти от чудовища души, которыми оно собиралось полакомиться.

– Прочь-чь? – квакнула тварь, как будто пробуя на языке новое слово.

Тонкие губы растянулись в ухмылке, обнажив два ряда гнилых черных зубов.

Сацу сделала еще шаг вперед. Ей вдруг снова почудилось, что рядом с ней находится кто-то еще – могучий, готовый сражаться на ее стороне. Женщина-жаба как будто тоже это почувствовала. Водянистые глаза закрылись и открылись, потом закрылись и открылись еще раз, и, издав недовольное кваканье, она запрыгала к выходу, сотрясая тяжелым телом земляной пол.

Сацу опустилась рядом с матерью и горько заплакала. Её рука – перемазанная кровью, окоченевшая, бледная на фоне темной лужи, уже почти впитавшейся в землю… Страх, сильнейшее горе и обида наконец-то настигли ее. Сацу плакала, обнимая тело матери, сжавшись около нее в крохотный комочек. Неведомый кто-то снова покинул ее, и теперь совсем никого не осталось рядом.

Откуда-то Сацу знала, что отец тоже погиб. Единственной мыслью, не дававшей ей забиться в угол землянки и спрятаться там, была необходимость отыскать и его тело. Нельзя было допустить, чтобы чудовища добрались до него.

Очень долго девочка уговаривала себя отпустить руку, что расчесывала ей волосы и обнимала, когда ночами снились кошмары. Руку, что готовила вкусную мясную похлебку, что могла дать шлепка, когда дети сильно озорничали, но всегда дарила радость своими любящими прикосновениями. На братьев Сацу старалась не смотреть, чтобы снова не потерять сознание.

Все, что могло случиться с ней: беззаботная юность, первая любовь, замужество и рождение детей в счастливом браке – все было украдено, вычеркнуто из жизни рукой татуированного воина. Сацу почувствовала, что ненавидит его.

Наконец, девочка решилась. Отпустив мать, она медленно заковыляла к выходу.

Глава II, часть 3

3

Мир снаружи был печален и мрачен. Светало. Первые лучи солнца падали на тела жителей, лежащие между землянками в неестественных позах. Исполненные муки взгляды, застывшие в крике рты, вывернутые конечности. Смерть бродила по улицам, ухмыляясь гнилыми зубами черного рта. Смерть была грузной и отвратительной жабой, но Сацу больше не боялась ее. Она боялась людей, которые в этот момент были заняты тем, что опустошали деревенское хранилище.

Тело отца она увидела почти сразу. Он лежал недалеко от входа в жилище, откинув в сторону правую руку. Голова его была почти отделена от тела могучим ударом боевого топора. «Пытался помешать им проникнуть в дом, – с горечью поняла Сацу. – Безоружный». Она гнала из головы эти взрослые, чужие мысли.

Безобразной жабы видно не было. Сацу чувствовала, что тварь не тронула отца, но нужно было торопиться. Девочка подошла ближе, присела около отца на колени и положила обе руки на израненное тело. Пальцы тут же окрасились кровью, но девочку это не испугало. Она закрыла глаза и стала прислушиваться к тому, что нашептывал ей едва-различимый тихий голос. Он говорил ей о том, что теперь нужно совершить.

Если бы кто-то видел Сацу сейчас, то наверняка решил бы, что девочка помешалась от горя. Она раскачивалась из стороны в сторону, снова и снова, всё сильнее и сильнее. Красные от крови пальцы вжимались в отцовскую грудь с нарастающей силой, с бледных губ срывалось бормотание.

Через какое-то время она остановилась, резким движением вскинула ладони и с удивлением посмотрела на них. Теперь Сацу снова не чувствовала никого рядом с собой, но это было уже неважно – она знала, что должна делать. Склонившись над отцом и поцеловав его в лоб на прощание, она встала и подошла к следующему телу. Это был Кацуро, кузнец. Сацу помнила, как он не раз приносил отца домой после совместных попоек. Втаскивал его на своих могучих плечах в жилище и виновато смотрел на мать, недовольную тем, что они опять перебрали… У кузнеца была жена и четверо детей, которые, должно быть, лежали убитые в землянке, которую тот пытался защитить. Сацу медленно приблизилась, опустилась на колени и положила обе руки на широкую грудь кузнеца. Раз мико нет рядом, её долг защитить тела соплеменников от мерзкой женщины-жабы.

Так она переходила от одного тела к другому: от красавицы Мизу, которая весной должна была выйти замуж, к старосте Акури и его детям. От горшечника Удзи, отца Таро, к его матери, Итико. Сацу знала в поселении всех, и, накладывая руки на грудь, молила ками о том, чтобы их души не достались нечисти. Солнце давно взошло, но девочка не чувствовала ни усталости, ни страха, пока выполняла то, о чем нашептывал ей тихий голос внутри.

***

Кокурю заметил ребенка издали. Похоже, девочка была не в себе. Она, раскачиваясь, сидела у тела – перемазанная кровью, с закрытыми глазами, не замечая ничего вокруг. Сначала воин хотел убить и ее тоже – девчонкой больше, девчонкой меньше – но потом передумал: через несколько лет она может превратиться в красивую наложницу. Воин приблизился, схватил девчонку за длинные волосы и, не обращая внимания на крики, потащил туда, где, напуганные и униженные, жались друг к другу еще несколько детей. Будущие рабы. Люди, лишенные будущего.

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ! МОЯ СТРАНИЧКА НА АВТОР ТУДЕЙ ЕЩЁ СОВСЕМ МОЛОДАЯ, ПОЭТОМУ КАЖДОЕ ВАШЕ СЕРДЕЧКО МНЕ ОЧЕНЬ ВАЖНО! НЕ СКУПИТЕСЬ НА СЕРДЦА, А Я БУДУ СТАРАТЬСЯ ЧАЩЕ РАДОВАТЬ ВАС ПРОДОЛЖЕНИЕМ КНИГИ! ПИШИТЕ В КОММЕНТАРИЯХ НА СТРАНИЦЕ, ИНТЕРЕСНА ЛИ ВАМ ИСТОРИЯ САЦУ. СПОЙЛЕР: ВПЕРЕДИ ЕЩЁ МНОООООГО ВСЕГО.

Глава III, часть 1

ГЛАВА III

1

Дорогу Сацу почти не помнила. Вспоминая потом, как, маленькая, преодолела этот долгий путь среди гор холодной осенней порой, она никогда не могла вспомнить подробностей. Шли дожди, ночами им редко удавалось погреться у костра. Все время болели ноги. Вот, пожалуй, и все, что она могла рассказать о тех печальных днях. И еще – безысходность. Сацу больше не верила, что жизнь может быть другой. Боль от потери семьи, постоянная усталость, страх… Она шла, потому что этого требовали надсмотрщики кокурю. Ела отвратительную пищу, которую давали им, потому что испытывала голод. Но даже мысли о побеге не приходило в ее голову: местность вокруг была незнакомая, и яснее ясного было, что лес и горы полны опасности и выжить здесь в одиночку шансов нет.

Часть кокурю с награбленной добычей вернулась в свое поселение, кочующее год от года по разным местам, чтобы враги не могли выследить племя. А другая часть, меньшая, продолжила путь по одним им ведомым тропам, чтобы, добравшись до богатого поселения Оэ, обменять там захваченных рабов на оружие, выделанные шкуры и рисовое вино.

Сацу не смогла бы вспомнить, сколько дней они провели в пути, подгоняемые палками кокурю, едва осмеливались замедлить шаг. И вот однажды хмурым утром, сделав после ночлега последний переход, их отряд оказался перед воротами Оэ.

Эти ворота были самым огромным, что Сацу видела в жизни. Крепкие, сбитые из бревен толщиной с голову ребенка, высотой в несколько человек, если бы кто-то стал так мерить их высоту. Город окружал частокол. Не чета тому, что стоял в родном поселении – стройный, высокий, с острыми заточенными верхушками. На сторожевой башне несли дозор лучники. Не охотники и гончары, по очереди заступившие в караул, а стройные высокие воины, с детства знакомые с тетивой и стрелами.

Оставив отряд дожидаться чуть поодаль, один из воинов приблизился к воротам и начал громко кричать о том, что они желают обменять рабов. После недолгих переговоров огромные ворота отворились, и отряд смог попасть внутрь.

***

– Эй, подруга, погляди-ка на этих страшилищ.

– Да уж, красавчики, – сплюнула некрасивая женщина, глядя вслед удаляющимся кокурю. – Как будто выбрались из пещер подземной сраны Ёми!

Местные с любопытством глазели на татуированных чужаков и сбившихся в кучку детей, семенивших по главной улице.

– А дети-то до чего чумазые! Смотреть страшно!

– Смотри-ка лучше за своими детьми! У этих бедняжек, наверное, и родителей нет в живых. Черти эти их на Место Мены тащат, не видишь что ли? А у твоих детей и мать, и отец живы, а все одно – бегают грязные, как чертенята.

– Старая ты ведьма! Мои дети хоть и чумазы, зато сыты и ночуют в тепле!

– Твоя правда, подруга. А этих бедняжек жалко…

Глава III, часть 2

2

Сацу сидела на земле, обхватив руками колени. С неба срывались холодные капли дождя, ветер проникал под одежду. Девочке было холодно, но она все равно продолжала сидеть в одиночестве, не спеша перебираться под большое камфорное дерево, под которым сгрудились остальные дети. Руки у нее были связаны, худые ноги покрывали ссадины и глубокие царапины, давно не мытое тело источало неприятный запах. Время от времени она тянула руки к лицу, чтобы вытереть слезы, но потом снова упрямо возвращалась в прежнюю позу.

Вокруг, несмотря на слякотную погоду, шел бойкий обмен. Меняли шкуры на ткань, оружие на оленину, кухонную утварь на вино. Место Мены – площадь перед домом правителя, кишела людьми как мелководье в жару головастиками.

Дом вождя был добротным – высоким, в три этажа, с плотной соломенной крышей, увенчанной птичьей фигурой из дерева.

– Сацу!

Чья-то рука легла на плечо девочки. Сацу вздрогнула, обернулась и увидела, что к ней подобрался Хиро, второй сын старосты. Выглядел мальчик не лучше, чем она сама: одежда в грязи, волосы спутаны, лоб и плечи в многочисленных ссадинах. Во время дороги кокурю охаживали девочек по ногам, чтобы не испортить лицо, а вот Хиро доставалось везде, куда могла дотянуться палка надсмотрщика.

– Хватит плакать, – мальчик строго посмотрел на нее. – Прекращай сейчас же. Иначе никто тебя отсюда не заберет.

– Ну и что? – вяло произнесла девочка. – Хуже быть все равно не может.

Хиро нахмурился.

– Еще как может. В рабстве у кокурю. Прекрати плакать, говорю тебе! Сейчас же вытри слезы и давай к нам.

Он показал на сидящих под деревом детей.

Сацу шмыгнула носом, размазала по лицу вновь выступившие слезы.

– Слушай, – доверительно зашептал мальчик, – прошлое не вернется. Они не оживут – ни мои, ни твои. Но мы-то живы! Как думаешь, хотела бы твоя мать, чтобы и ты погибла? Ты выжила, Сацу. Понимаешь?

Сацу едва-заметно кивнула.

– Мы должны жить дальше, – отчетливым шепотом произнес он.

– Зачем? – всхлипнула девочка. – И как?

– Как сможем.

Хиро улыбнулся ей краешком рта.

– Знаешь что? Мы выживем. И мы всегда будем друг у друга, даже если нас будут разделять многие ри[1].

– Правда?

Улыбка мальчика стала шире.

– Конечно правда.

С этими словами Хиро подтолкнул Сацу к остальным и она, поднявшись, послушно поплелась вслед за ним – туда, где под старым камфорным деревом, нахохлившиеся, словно птенцы, жались друг к другу остальные дети.

[1] Ри – старинная японская мера длины, равняется 3,927 км.

Глава III, часть 3

3

– Ты говоришь по-ханьски?

Вид человека говорил о том, что он привык быстро получать ответы на свои вопросы. Он был невысок, черные волосы с проседью собраны в узел, лицо обрамляла аккуратная борода и усы. А главное – взгляд: таким не смотрят рыбаки и крестьяне. Манера речи выдавала в нем чужестранца, несмотря на то, что одет он был так же, как и остальные люди на Месте Мены в тот час.

– Язык ханьцев мне неизвестен, – ответил кокурю, оглядев человека.

– Тогда изъясняйся проще, – отчетливо произнес чужестранец. – Скажи мне – кто эти дети?

– Рабы.

Человек внимательно обвел взглядом притихших детей. Скользнул взглядом по чумазым лицам девочек и задержался внимательными глазами на Хиро.

– Меня зовут Вэй, – назвал ханец свое имя, улыбнувшись одними губами. – Мой раб умер в дороге, и теперь мне нужен новый. Некому править повозкой, таскать поклажу и учить меня языку.

Кокурю хохотнул.

– Никто из них не научит тебя языку Ва лучше, чем ты уже говоришь, Вэй из Поднебесной.

Он грязным ногтем почесал подбородок и сплюнул себе под ноги.

– Править повозкой – дело нехитрое. Вот что я тебе скажу: эти сопляки трусливы. Никто из них не взялся за оружие, когда мы напали на их племя. Все они – малодушные трусы! Прикажи нести поклажу – будут тащить, пока не упадут без сил. Прикажешь мыть тебе ноги – вымоют, не сомневайся. Выбирай любого.

– Покажи-ка того мальчика, – ханец указал узкой ладонью на Хиро. – Он выглядит выносливым.

Кокурю подтащил мальчика ближе, бесцеремонно схватив за волосы, и задрал его голову так, чтобы ханец мог рассмотреть его лицо. Хиро скривился от боли, но не проронил ни звука.

– Ну, как он тебе, Вэй из Поднебесной?

Вэй бесстрастно разглядывал ребенка.

– Ты умеешь править повозкой? – произнес он, впившись в его лицо внимательным взглядом.

– Я быстро учусь, – стиснув зубы, процедил тот.

– Отлично, – произнес Вэй, обращаясь к кокурю. – Он мне подходит, поговорим о цене.

Глава III, часть 4

4

Ками избирают себе дев с открытым сердцем. Не каждая удостоится этой чести, а избранным не дано отступить от своего пути – жизнь мико подчинена тому, чтобы передавать слова ками людям Ва. Никто и ничто на свете не в силах этому помешать. Эта истина известна всем, а потому слово мико – приказ, ибо речен он не ею, а божеством, что говорит ее устами.

Шаманкой Оэ была Мизуки. Правая рука правителя, которая силой своего духа приносила ему удачу и наделяла способностью властвовать справедливо. Ками любили Оэ – ведь правитель Ёсиро чтил мико и с уважением внимал их словам, обращенным к нему через шаманку. Говорили, в юности Мизуки была дивной красавицей. Если бы ками не прибрали ее к себе, она могла бы выбрать в мужья любого мужчину! Но мужчине, какой бы силой, красотой и властью ни был наделен, никогда не сравниться с божеством. И никогда не забрать у божества выбранную им деву. Мизуки оставалась в Оэ и с ней оставалось благоволение ками – залог благополучия города и силы его правителя.

***

– Воин! Моя госпожа хочет посмотреть на детей!

– Так скажи своей госпоже подойти ближе.

– Госпожа велит тебе закрыть глаза, когда она приблизится.

– В своем ли ты уме, рабыня?

– Я не рабыня, – девушка гордо вскинула подбородок. – Моя госпожа – мико Мизуки. Тебе известно, кто это?

Кокурю досадливо поморщился.

– Я отведу взгляд, когда мико приблизится, если ей неприятно смотреть на меня.

– Мико тревожится не о себе, воин. Взгляд ее глаз жжет убийц. Но ты не из наших земель и не ей судить тебя.

– Передай своей госпоже, что я отведу взгляд, – повторил кокурю и больше не произнес ни слова.

Девушка кивнула и быстро засеменила на другую сторону площади. Вернулась она вместе с женщиной, облаченной в длинные белые одежды. Черные волосы пришедшей не были собраны в прическу, а свободно ниспадали до пояса. Лицо, покрытое белилами, хранило строгое и властное выражение. Это и была мико Мизуки – шаманка Оэ. Не спрашивая позволения, она прошествовала к камфорному дереву, под которым жались друг к дружке дети, и вглядываясь в лица, стала рассматривать их. Вот она остановилась подле Сацу, длинными пальцами взяла девочку за подбородок и, помедлив мгновение, торжественно произнесла:

– Здравствуй, сестра!

Когда Сацу ничего не ответила, женщина продолжила:

– Ками поведали мне о том, что я найду тебя здесь. Отныне беды твои закончились. Отныне и навсегда ты под их надежной защитой.

– Мне нужно это дитя! – обратилась она к кокурю повелительным тоном.

Тот был рядом. Стоял, уставившись на подол длинных белых одеяний шаманки. Он боролся с собой: бесстрашный воин, он хотел поднять взгляд… и не мог, страшась встретиться взглядом с глазами мико.

Сацу дотронулась связанными руками до рукава белых одеяний женщины.

– Госпожа! – робко пролепетала она.

Шаманка повернулась к ней.

– Для тебя я не госпожа. Ты мне сестра, и нет нужды бояться.

– Ты правда хочешь забрать меня? – собравшись с духом, произнесла девочка.

– Да, потому что такова воля богов, – ответила шаманка. – Маленькая мико сидит в грязи со связанными руками – где это видано?

Она нетерпеливо притопнула ногой.

– Эй, воин, немедленно развяжи ее руки!

Сацу посмотрела на нее умоляющим взглядом.

– Тогда возьми и остальных.

– Мне не нужны остальные. – Мико усмехнулась, обнажив белые зубы. – Мне нужна только ты.

– Прошу тебя… сестра, – взмолилась девочка, не отпуская ее рукав. – Ты должна взять всех нас.

– Что же я буду делать с ними?

Мико, похоже, была в замешательстве. Она переводила взгляд с девочки на сбившихся в кучку перепуганных детей.

– Главное – уведи их отсюда.

Мико внимательно посмотрела в ее худое перепачканное грязью лицо.

– Они убьют всех, кого не продадут, – прошептала девочка. – Ты должна их спасти! На это тоже воля богов.

Шаманка изогнула бровь, опять усмехаясь.

– Будь по-твоему, сестра. Несколько выкупленных детей – небольшая плата за то, чтобы оставить тебя здесь. Воин! – обратилась она к кокурю. – Я забираю всех детей.

Глава III, часть 5

5

– Так она и сказала! – усмехнулась мико.

В глазах ее плескалось веселье. Бледное, похожее на маску лицо плохо сочеталось с этим задорным взглядом.

– Ты должна их спасти. На это тоже воля богов, – произнесла она, подражая голосу девочки.

Ёсиро в задумчивости смотрел на шаманку. Такой ее видел, пожалуй, лишь он один. Для всех остальных у Мизуки, надменной и величественной, были совсем другие глаза.

– То есть, сегодня Оэ купил себе шесть голодных ртов?

– На то была воля богов, – ехидно заметила шаманка, послав правителю многозначительный взгляд.

– Ты довольна, Мизуки?

– О да, повелитель. Я очень, очень довольна, – Мизуки мечтательно улыбнулась. – Боги открыли мне, что ее сила превосходит мою собственную во много раз!

– В таком случае, Оэ приобрел сокровище, – удовлетворенно заметил правитель. – Шесть голодных ртов – небольшая плата за это.

– Ты, конечно, прав.

Мизуки приблизилась к нему вплотную. Глаза ее больше не смеялись, но горели страстным огнем, зажженным то ли близостью повелителя, то ли откровением, посланным ей богами.

– Если правильно обучить ее, Оэ обретет могучую защитницу. Ни завистливые соседи, ни дикие племена, ни даже сам ханьский император не смогут больше угрожать нам, если она будет здесь. Боги послали мне видение этой ночью.

– Что же конкретно ты видела?

Глаза шаманки сузились и она зашептала:

– Воины склоняются перед воротами Оэ. Их так много, что не сосчитать – чернозубые эмису, светлокожие фуми, рыбаки ну, покрытые татуировкой кокурю и многие, многие другие… Сложив луки, копья и топоры, они стоят на коленях и головами касаются земли. И все истово молятся той, чей взгляд обращен к ним с ворот города.

– Кто же это? – жадно спросил повелитель. – Это ты? Она?

– Это Богиня Солнца, – ответила шаманка. – Аматерасу-оомиками, осеняющая Оэ своей благодатью.

– Поразительно, – прошептал Ёсиро.

– Да, повелитель, – согласилась шаманка, закрывая глаза, будто испытывала величайшее удовольствие. – Вскорости я покажу тебе это дитя. А сейчас мне пора к ней.

С этими словами шаманка покинула зал, двигаясь так плавно, словно плыла над его поверхностью, а правитель остался наедине с собственными мыслями. Охранники у дверей без слов развели скрещенные копья, когда она, не дожидаясь позволения, прошествовала к выходу. Ёсиро проводил ее взглядом. Много лет эта женщина стояла рядом с его троном. В ней, как в колодце, не истощалась сила и мудрость, через нее он получал благословение богов. Ёсиро был немолод, немолода была и она. Четверо сыновей от трех жен родились у правителя, двое из них уже успели стать мужчинами. И все же взгляд ее огненных глаз, плавная походка и колдовской голос – то страшный, подобно грозе, то тонкий и звенящий, словно капель, когда боги говорили через нее… весь ее облик был отпечатан в сердце Ёсиро так ясно, что затмевал и детей, и жен. Тело Мизуки было отдано ками, сердце ее принадлежало Оэ. Он тоже принадлежал Оэ, и потому надеялся, что через это прочно связан с шаманкой.

Что за девочку привела она сегодня в свой дом? Неужели ками дали ей больше, чем самой Мизуки? Возможно ли это? Ёсиро хотелось видеть дитя немедля, и прикажи он, девочку тут же привели бы к нему, но торопиться и выказывать излишний интерес – негоже для правителя. Поэтому он решил ждать. Мизуки сама решит, когда наступит лучший момент для встречи. А пока другие дела требовали внимания правителя.

Глава IV, часть 1

ГЛАВА IV

1

– Эй, Волчонок?

Новая одежда была чудо как хороша. Куда подевалась прежняя, Сацу не знала. Да ей и не было дела. Вместо изорванного рубища – хлопковая рубаха, затянутая поясом, а под ней длинная юбка – точь-в-точь, как здесь носят женщины. Тело чистое, волосы расчесаны частым гребнем. А у входа стоят ее маленькие соломенные сандалии.

Мико Мизуки привела ее к себе в дом. Похоже, хотела оставить насовсем. Сацу это мало трогало – вокруг было тепло и уютно, но отчаяние, крепкой хваткой сжимавшее маленькое сердце, никуда не делось. Было тут как тут, цепкими пальцами сжимало губы, не давая раскрывать рот.

– Волчонок? Я же знаю, ты умеешь говорить.

Мизуки сидела на коленях напротив нее, внимательно вглядываясь в маленькое лицо.

Мико жила в такаюка на краю города. Такаюка – это как рисовое хранилище в родной деревне, поднятое над землей, чтобы зерно не мокло. Избушка на столбах – удобнее землянки. А зимой и теплее, наверное. В углу очаг с тремя круглыми камнями внутри. Ложе – не просто ворох из шкур, а соломенный тюфяк, сверху покрытый материей. У дальней стены стоят полки с глиняной посудой: тут и миски, и пузатый кувшин, и сосуд с крышкой для хранения риса. Чего только нет!

– Я тебя не обижу, – мягко произнесла шаманка. – Будешь пока Волчонком, согласна? Забудь обо всем, что было с тобой до сегодняшнего дня. Все это ушло, и больше никогда не вернется.

Сацу, всхлипнув, отчаянно замотала головой.

– Нет? – изумилась Мизуки. – Не хочешь забывать?

– Нет, – прошептала Сацу.

Больше она в тот день не произнесла ни слова. Шаманка не настаивала. Занималась своими делами (а было их невпроворот), а девочке предоставила отдыхать.

Вскоре появилась Акеми, служанка мико, а с ней подручный с соломенным тюфяком на плечах. Путаясь в неуклюжих извинениях, здоровяк сгрузил тюфяк в углу, и Акеми принялась расправлять его. Потом принесли длинную рубаху, скроенную из оленьих шкур – подарок девочке от правителя Ёсиро. Мико удовлетворенно кивнула:

– Правитель рад тебе, – с улыбкой сообщила она Сацу.

И, помолчав, строго добавила:

– Правителя следует бояться и уважать. Всем, кроме нас с тобой. Нам достаточно уважения.

***

Сацу проснулась, но не спешила открывать глаза. Впервые за долгое время ее ложе было мягким и теплым. Теперь она лежала, смежив ресницы, прислушиваясь к монотонному бормотанию Мизуки – шаманка творила молитву или заклинание, голос ее доносился из дальнего угла помещения.

Набравшись смелости, девочка чуть разлепила веки. Ей не хотелось быть обнаруженной сразу же, но шаманке, похоже, не было до нее дела – сидя на коленях перед очагом, с закрытыми глазами, она была погружена в свое занятие. Над очагом курился дымок, по такаюка плыл терпкий аромат – не иначе мико сжигала особенные травы.

Сацу тихонько наблюдала за ней. Грива волос, едва тронутых сединой, прямая спина, изящные маленькие ступни. В ее фигуре ощущалась мощь, как будто таинственная сила распирала Мизуки изнутри. «Может, она – ками?» – в изумлении подумала девочка. Разве могут смертные быть такими величественными и красивыми? Разве возможно, чтобы волосы обычной женщины жили собственной жизнью? Копна волос Мизуки, словно гладкий блестящий водопад, струилась по лопаткам и перетекала ниже. Стоило ей немного двинуться, и черное великолепие переливалось, словно речные волны в лунном сиянии. Несколько тонких серебристых прядей совсем не старили шаманку, а наоборот придавали какую-то неземную загадочность.

Стоило шаманке закончить молитву, как наваждение сгинуло. Огонь в очаге погас, дым развеялся и она снова превратилась в женщину из плоти и крови. Мизуки повернулась к девочке. И как угадала, что та уже не спала?

– Это Хинукан, божество очага, – произнесла она с мягкой улыбкой. – Мы должны почитать его, Волчонок, ведь Хинукан оберегает тех, кто живет в его доме. Подойди.

Сацу поднялась и боязливо приблизилась. Опустилась на колени рядом.

– Очень хорошо, – улыбнулась мико, – а теперь смотри и слушай очень внимательно.

Она подбросила в очаг щепотку сухих трав и торжественно произнесла:

– Божество, что оберегает дом от разрушения, затопления, огня и гнили! Защитник жилища от злых духов и нечисти! Услышь и прими почести от меня, Хинукан, ками очага!

Где-то внутри, должно быть, ещё тлел огонь – травы, что подбросила шаманка, вспыхнули, и по жилищу поплыла новая волна терпкого аромата.

– Он живет здесь, – мико указала на три расставленных в ряд камня.

– А теперь, – добавила она, – умой лицо и расчеши волосы – нам с тобой предстоит долгий день.

Расчеши волосы? Сацу вспомнились теплые, ласковые мамины руки, которые каждое утро расчесывали ее деревянным гребнем. Затем перед глазами возникла бледная ледяная рука, твердая, будто высеченная из камня… Кровь, уходящая в земляной пол. Изувеченное тело, а за ним, там, куда страшно поглядеть даже краешком глаза… братья.

Крик вырвался из горла девочки. Глаза безумно заметались, Сацу обхватила себя руками и скорчилась на полу в сильнейших судорогах. Боль заполнила тело. Боль тащила вниз, в подземную страну Ёми, где поджидали чудовища и мертвецы. Девочка закричала, ее тело выгнулось, будто стрела грозового ками прошла через него, и через мгновение Сацу потеряла сознание.

***

Теплые руки гладили ее по голове. Не мамины, нет – то были руки шаманки. Сацу лежала на деревянном полу, под головой – мешочек с ароматной солью. В углу тихонько тлел очаг, а Мизуки, обняв ее одной рукой, другой тихонько поглаживала по волосам.

– Очнулась? – с грустной улыбкой тихо произнесла шаманка. – Что же такое с тобой произошло, а? Всего лишь маленькая девочка, а перенесла уже столько испытаний…

– Все это в прошлом, – ласково прошептала она. – Я помогу тебе. Твоя боль оставит тебя, вот увидишь. А сейчас поднимайся – мне не донести тебя до ложа. Вот так. Теперь ложись и спи. Долго, и без сновидений.

Глава IV, часть 2

2

– Кокурю?

Брови правителя от удивления поползли вверх.

Сегодня на подушках в просторном зале сидели четверо, не считая охраны у входа и внимательной служанки, ожидавшей приказа поодаль. Рядом с Ёсиро, слегка касаясь рукавом богатого одеяния руки правителя, сидела его старшая жена, госпожа Мамори, чье имя значило на языке Ва «талисман». С другой стороны, прямой как копье, сидел худощавый юноша – второй сын правителя, Такэру. Об этой встрече просила мико, и именно она настояла, чтобы сын и супруга Ёсиро присутствовали на ней. О причинах этой просьбы правитель не задумывался. До сего момента.

– Кокурю? – повторил он озадаченно. – Зачем тебе понадобился дикий воин, Мизуки?

Мико медленно склонила голову и с улыбкой произнесла:

– Как известно повелителю, а также уважаемой госпоже Мамори и господину Такэру, моя ученица, будущая шаманка Оэ, была приведена в поселение дикими воинами.

Такэру бросил на шаманку удивленный взгляд, а госпожа Мамори приятно улыбнулась, так что оставалось гадать, было ли ей уже известно о том, что только что произнесла мико.

Старшая из жен Ёсиро, родившая ему двух сыновей и единственную дочь, уже давно была в возрасте, когда мужчина видит в женщине скорее мать, чем сестру. Лучи морщинок от проницательных глаз, узкий рот с высохшими губами, который когда-то сводил правителя с ума – все в ней теперь говорило не о былой красоте, а о прожитых годах и накопленной мудрости.

– Девочку гложет злой дух, – продолжала между тем шаманка. – Она не говорит.

– Может быть, она немая от рождения?

– О нет, госпожа. Я слышала ее речь в первый день нашей встречи. Она просила за других детей из поселения.

– Так в чем же дело?

– Хотела бы я знать! – развела руками шаманка. – Я молила ками открыть причину, но узнала лишь о том, что нечто ужасное произошло в месте, где девочка провела первые годы жизни.

– Со всеми рабами произошли ужасные вещи, – заметила Мамори, обнажив черненые зубы – знак ее замужнего статуса.

– Вы правы. Но эта девочка – не то что другие дети. Ей предстоит стать мико.

– Беда в том, что я не знаю, откуда привели тех детей, – продолжила шаманка, убедившись, что Мамори оставила ее слова без ответа.

У госпожи были на то свои причины, но ни она, ни шаманка не собирались сейчас говорить о давней взаимной неприязни.

– Как вам известно, кокурю – горное племя. Они не сеют и не собирают урожай. Их божества – ками насилия и расправы. Они живут тем, что разоряют небольшие общины. Множество мелких поселений без конца страдают от их подлых набегов.

– Это так, мико, – кивнул Такэру. – Но зачем тебе все же понадобился один из них?

Мизуки с улыбкой ответила юноше:

– Я не могу помочь этой девочке, находясь в Оэ. Для того чтобы изгнать гложущего ее духа, я и она должны отправиться в место, где она выросла.

– Исключено, – твердо сказал правитель. – Ты не можешь покидать город.

– Повелитель, – мягко возразила шаманка, – урожай убран, все обряды свершены. Боги довольны, и до конца зимы, до момента священной посадки риса, нет дела, с которым не справилась бы твоя дочь Акеми. Я не зря обучала ее столько времени!

– Если о твоем отъезде пронюхают чернозубые эмису, они непременно нападут на нас! – недовольно произнес правитель. – О чем ты думаешь, Мизуки? Где будет удача Оэ, если его защитница в самый черный день будет в никому неизвестном горном поселении?! Неужели какой-то ребенок, пусть и необыкновенный, для тебя важнее, чем безопасность целого города?

– Этот ребенок прочно связан с будущим города, – веско и холодно ответила шаманка. – Правитель, ты не верно истолковал мои слова. Я не прошу у тебя позволения покинуть Оэ. Я прошу охрану из сильных и быстрых воинов, которые смогут доставить меня и девочку туда и обратно так быстро, как это возможно. А также прошу послать воинов, чтобы пленить кокурю, который укажет нам путь до поселения.

Тяжелое молчание повисло между сидящими людьми. Правитель хмурился, обдумывая сказанное шаманкой. Кустистые брови почти сошлись у переносицы, лоб избороздили складки. Наконец, тишину нарушил тихий рассерженный голос госпожи Мамори.

– Теперь мне ясна цель этой встречи, Мизуки.

Она помолчала немного и продолжила, как будто выплевывая слова:

– Когда родилась наша дочь, ты обещала, что Акеми станет следующей шаманкой Оэ и будет оберегать отца и братьев. Станет для них залогом удачи и будет передавать мудрость богов прямо им в уши. Я и правитель Ёсиро были счастливы! Мы благодарили ками за то, что после двух сыновей они подарили нам дочь. Но теперь всего этого не случится, так?

В горящем взгляде госпожи Мамори читалось обвинение. Поза ее не изменилась – лишь сильнее сжались губы, превратившись в тонкую бледную полоску. Казалось, эта женщина вытесана из камня, и только голосу и взгляду позволено прорываться сквозь броню ее холодного облика.

– Мне понятна ваша боль, госпожа, – отозвалась шаманка. – Но прошу вас не забывать, что мы, мико – всего лишь уста богов, не более. Не нам указывать ками, кому вверять защиту города.

– Ты превратила мою дочь в служанку! – Мамори обвиняющим жестом наставила на шаманку палец.

– Когда-нибудь Акеми выйдет замуж и родит прекрасных детей, – ответила мико, улыбаясь, хотя в ее голосе не слышалось веселья. – Для мико эта радость навсегда под запретом. Не стоит недооценивать дар иметь потомство, госпожа.

– Потомство Ёсиро принесут сыновья! – повысила голос Мамори. – Наша дочь должна была стать мико, а не твоей служанкой! А теперь ты хочешь, чтобы ради твоих причуд рисковал жизнью мой сын, я права?!

– Довольно! – вмешался в их разговор правитель.

Он испытующе посмотрел на шаманку.

– Госпожа права, – склонила голову та. – Нет воина отважнее и ловчее второго сына правителя Такэру. С таким защитником в пути нам ничего не грозит.

Мамори хмыкнула, а Такэру зарделся от гордости.

«Я не прошу у тебя первого сына, – говорили глаза Мизуки, обращенные к правителю. – Знаю, что путь может быть опасен, и потому не стану рисковать твоим наследником. Но мне все же нужна защита, а тебе нужно сохранить это предприятие в тайне».

– Я справлюсь, отец, – подал голос Такэру, но правитель оборвал его.

– Уйдите все, – произнес он с раздражением в голосе и устало махнул рукой в сторону выхода. – Я должен подумать.

Поднялась, шурша богатым одеянием, госпожа Мамори. Неслышно и грациозно встала Мизуки. Такэру, не поднимая на отца взгляд, подчинился его приказу. Тихо удалилась служанка, готовая ждать распоряжений за стенами зала. Правитель остался в одиночестве.

В такие моменты Ёсиро задумывался, почему всегда уступает шаманке. Как ей удается поворачивать дело так, будто то, чего хочет она – это именно то, чего хотят боги? Хочется ли ей помочь этой девочке, или это действительно ками требуют, чтобы они отправились в горы и совершили там какой-то обряд?

Год за годом, управляя городом, правитель прислушивался к советам Мизуки. Оэ богател, торговля процветала, урожай неизменно был щедрым… «Что еще тебе нужно? – спрашивал сам себя Ёсиро. – Ты уже давно убедился, что эта женщина всегда права».

Он тяжело поднялся и подошел к небольшому окну, через которое в зал проникал свет. Посмотрел на поселение, постаравшись остаться незамеченным. Жизнь вокруг шла своим чередом. Несколько работников с помощью метел наводили порядок на Месте Мены; старик отчитывал мальчика, помогавшего ему тащить тюк с овощами на другую сторону улицы; трое ребятишек играли у входа в дом, а их мать, качая на руках младенца, присматривала за ними, стоя у входа в жилище. Где-то варилась похлебка, и запах разносился по окрестностям, щекоча ноздри и напоминая о скором ужине. Ёсиро улыбнулся. Он был в ответе за то, чтобы жизнь здесь продолжала течь так – сыто и размеренно. А значит, Мизуки должна получить то, что считает необходимым.

Глава IV, часть 3

3

Сацу временами укачивало. В закрытых носилках сидеть было жестко и неудобно, но идти своими ногами девочке не позволили. Двигались в молчании, и шорох камешков, вылетавших из-под ног носильщиков, и хруст веток были единственными звуками, сопровождавшими небольшую процессию. С неприветливого неба слетали редкие снежинки, таявшие, едва достигнув земли.

Впереди, с петлей на короткой жилистой шее, тяжело шагал кокурю. Это был старый воин с лицом изборожденным морщинами. Сацу не могла вспомнить его лицо среди напавших на деревню, но это не имело значения. Воин шагал молча, отрешенно, ясно осознавая, что ждет его в конце пути. Следом шел Такэру, сжимая в руках шест с петлей на конце. После того, как он доставил пленника, отец поручил ему сопровождать мико и ее ученицу в походе. «Такэру, сын мой! – произнес правитель, с гордостью глядя на юношу. – Будь защитником Мизуки и доставь ее обратно в Оэ, что бы ни ждало вас в дороге!». За Такэру по горной тропе двигался остальной отряд. Он состоял из двенадцати сильных молодых воинов. Сменяя друг друга, они несли на длинных шестах закрытые носилки, в одних из которых сидела шаманка, а в других – девочка. Отряд двигался, растянувшись цепочкой – по узким и неровным горным тропам по-другому идти было невозможно. Передвигались днем, на ночь делали привалы, где придется. Для мужчин в этом не было ничего необычного, а Мизуки и Сацу, которых устраивали чуть с большими удобствами, не жаловались. Девочка знала, куда они направляются. Не понимала только – зачем? Шаманка просила ее забыть обо всем, что случилось в прошлом, а теперь сама везла ее ему навстречу.

Через несколько дней неудобного перехода, который, тем не менее, был несравнимо легче пути, что Сацу проделала, подгоняемая суровыми кокурю, местность вокруг стала девочке знакомой, горы приняли родные очертания, лес зашумел по-особенному и, наконец, они достигли реки, выше которой стояло селение, в котором Сацу провела первые годы жизни. Кокурю повалился на землю, не в силах идти дальше. Должно быть, понимание того, что жизнь его подходит к концу, делало свое дело, а, может, он и правда совсем выбился из сил. Как бы то ни было, долго лежать ему не дали – позволив пленнику отдохнуть совсем немного, Такэру заставил его подняться и продолжить путь.

Ворота стояли, распахнутые настежь. Встав напротив, можно было разглядеть первые землянки, и если бы только их! Птицы-падальщики все еще находили, чем поживиться здесь и, даже не переходя ров, можно было ощутить смрадный запах, стоящий над поселением. Запах смерти и осквернения. Запах горя.

Смерть и скверна. Мизуки запретила кому-либо приближаться к поселению. Лагерь разбили на другой стороне рва, ближе к лесу, в который когда-то, казалось, целую вечность назад, Огненный Лис увел силача Вакихико. Если представить, что ворота закрыты и за частоколом не кружат птицы, могло показаться, что жизнь здесь течет по-прежнему: сейчас из леса выйдут охотники с дичью, снизу, со стороны реки, люди начнут возвращаться с полей. Между землянками поплывет дразнящий запах мясной похлебки… Несмотря на все, что Сацу довелось пережить, она была всего лишь ребенком. Разоренный и оскверненный дом, к которому она не могла приблизиться, радостные и печальные воспоминания этого места, лица родных и их окровавленные тела – все это было слишком для девочки и, когда солнце скрылось и окрестности погрузились в густую тьму, она горько зарыдала, уткнувшись в Мизуки. Та без слов гладила ее по волосам и ни о чем не спрашивала.

Казалось, безутешные слезы будут литься вечно. Но в конце концов силы оставили девочку и она забылась сном, так и не выпустив руку шаманки.

Глава IV, часть 4

4

Утром Мизуки отправила воинов собирать в лесу можжевельник, наказав принести столько, сколько смогут. С ней и Сацу остался лишь Такэру, который считал, что его долг неотлучно находиться рядом с шаманкой, и пленный кокурю. Выглядел пленник неважно: кожа пожелтела, веки припухли. Он без конца неприятно скалился, обнажая желтые зубы, словно пытался разозлить своих надсмотрщиков. Старик сидел, привязанный к большому буку, и Такэру изредка поил его. Кормить пленника, похоже, никто не собирался.

Сацу с утра нездоровилось. Она поела немного орехов и сушеного инжира из запасов шаманки и устроилась рядом, наблюдая, действительно ли та не встречается взглядом с пленником? Говорили, что взгляд Мизуки жжет убийц. Ей хотелось узнать, правда ли это. В сторону дома девочка старалась не смотреть.

А Мизуки, похоже, не было дела ни до пленного, ни до Такэру, который также наблюдал за ней, ни даже до девочки. Она долго сидела, размышляя о чем-то или вслушиваясь в одной ей различимые звуки. Потом стала доставать из котомки утварь – колокольчики, лапы животных, перевязанные цветными лентами, бусы и камни. Кое-что, хмыкнув, сразу возвращала обратно в котомку, другое раскладывала на земле, снова перебирала, и, в конце концов, большую часть все равно откладывала в сторону. Наконец подле нее осталось небольшое зеркало, отлитое из бронзы, три колокольчика разных размеров, все без язычков, и ожерелье магатама[1] из загнутых, похожих формой на головастиков бусин. Подумав, мико вытащила щербатый каменный нож и тоже положила рядом.

– Вот так, теперь хорошо, – обратилась она к девочке, словно перед этим они беседовали.

Отряд вернулся, когда солнце уже почти стояло в зените. Кроме охапок можжевельника охотники добыли крупную лисицу, и Рэнгу, самый молодой из них, тотчас же принялся ее свежевать, чтобы приготовить обед. Мико придирчиво осмотрела груды кустарника и, похоже, осталась довольна.

– Мне понадобится багряник, – произнесла она, повернувшись к Такэру, который, как всегда, был неподалеку, – но я должна выбрать его сама.

Затем смерила строгим взглядом устроившихся на отдых охотников.

– Утолите голод и соберите сучья и ветки для большого костра. Можжевельник прогорит быстро, а нам сегодня нужно знатное пламя.

– Идем со мной, Волчонок, – ласково поманила она девочку к себе. – Покажу тебе, где искать багряник.

Сацу покорно поднялась и подошла к шаманке. Лоб ее горел, и от мико не укрылось, что девочка выглядит нездоровой.

– Выпей воды и идем. Дух мучает тебя, но не бойся – сегодня ты избавишься от него.

***

Деревьев багряника в лесу было предостаточно, но все они по какой-то причине не устраивали Мизуки. Шаманка тонкими пальцами прикасалась к их коре, замирала на несколько секунд, присаживалась, чтобы дотронуться до укрывавшего корни мха, нюхала тонкие ветки… И каждый раз, недовольно качая головой, шла дальше.

– Все эти деревья не того сорта? – удивлялся Такэру, безропотно шедший следом за ней.

– Слишком молоды, – отвечала шаманка, продолжая высматривать багряник среди остальных деревьев и кустов. – Тебе, господин, интересно, чем я занимаюсь?

Юноша смутился.

– В тебе скрыта большая сила, Мизуки. А сила всегда притягивает мужчин.

Шаманка усмехнулась.

– Молоды здесь не только деревья, господин Такэру!

Такэру зарделся не хуже алых ветвей багряника, а Мизуки безмятежно продолжила:

– Ты же знаешь, что мужчинам запрещено касаться избранных богами дев. Нет-нет, – поспешила добавить она, – любая дева сочла бы честью, узнай она, что привлекла такого отважного воина и красивого юношу как ты! Я всего лишь хочу, чтобы ты понимал, в первую очередь как будущий правитель, что сила шаманок нужна для блага всех людей, и не может быть отдана одному мужчине, каким бы великим он не был.

Сацу вяло плелась за шаманкой. Голова горела, ноги ослабли, и поспевать за Мизуки было непросто. Детям из селения не позволяли гулять здесь, поэтому лес она знала плохо. Девочке было непонятно, отчего шаманке не нравится багряник – гибкие деревца уютно шелестели золотисто-алой листвой и от некоторых из них шел приятный сладковатый аромат.

Память возвращала Сацу в те счастливые дни, когда были живы мать, и отец, и братья. В тайном уголке сердца, там, где у детей хранятся самые дорогие воспоминания, Сацу берегла кое-что, связанное с этими высокими деревьями, темными кронами и неизменной прохладой. Молча шагая вслед за шаманкой, она вспоминала…

Вот она, теребя мать за рукав, приплясывает от нетерпения. Мать обещала в тот день показать что-то особенное. Они здесь, в этом самом лесу, и маленькая Сацу едва достает до пояса, которым перетянута мамина рубаха, копной своих взъерошенных черных волос. Харуко улыбается, и девочка понимает, что мама собирается показать ей что-то в самом деле необыкновенное, раз согласилась привести дочь в чащу, куда забираются только охотники. Сацу смотрит на маму снизу вверх, мама тоже смотрит на нее и улыбается. Ветер треплет кончики ее волос, и в этот момент она красивее всех на свете. Должно быть, ками леса и вполовину не так хороша, как мама сейчас. Глаза ее лучатся радостью и любовью, руки тянутся к Сацу, и вот она подхватывает дочку на руки, кружит, и смеется…

В тот день Харуко привела ее к необыкновенному дереву. К дереву, в котором обитали ками леса.

Этот исполин, чей ствол изгнил раньше, чем дедушка Дзай появился на свет, стоял в центре большой поляны, верхушкой, казалось, упираясь в самое небо. Его сердцевина была пуста, но по кругу, там, где змеились, уходя в землю, мощные корни, поднялись новые деревца, образовав вместе огромный в обхвате ствол. Мхи покрывали его подножье, истрескавшаяся кора местами обвалилась, толстые многолетние стволы соседствовали с совсем юными и гибкими, а светлая молодая зелень произрастала бок о бок с буйной кроваво-красной листвой и листьями цвета расплавленного золота. Великое Древо Леса распространяло вокруг себя сильный аромат, отчего птицы садились на его ветки и долго сидели на них, наполняя лес пением. Это древо было вместилищем лесных духов, и кора его, как сказала тогда мать, обладала способностью призывать ками в мир под луной.

И это без сомнения был багряник.

Пораженная воспоминанием, девочка остановилась. Ей показалось, что ноздри уловили знакомый сладкий запах, и мгновение спустя она уже мчалась к Мизуки, чтобы утянуть шаманку за собой. Сацу не знала, какие тропы ведут к древу, но была уверена, что найдет его.

И она не ошиблась. Побродив еще немного, Сацу вывела шаманку и Такэру на большую светлую поляну, где все так же, как и тогда, стояло величественное древо, раскинув в стороны тяжелые багряные и золотистые ветви.

Пока Сацу растянулась на мягкой траве и, закрыв глаза, слушала щебет многочисленных птиц – соек, кедровок, клестов и еще невесть кого – и жадно вдыхала исходящий от древа сладостный запах, шаманка, улыбаясь, будто встретила старого друга, приблизилась к огромному дереву. Мизуки закрыла глаза, положила ладони на переплетенные между собой стволы и с удовольствием произнесла:

– Здравствуй, Великое Древо Леса! Я рада, что нашла тебя.

[1] Магатама – вид каменных бусин в форме запятой. По мнению ученых, магатама в древней Японии наделялись сакральным смыслом.

Глава IV, часть 5

5

Костер был сложен и мрачным курганом возвышался напротив открытых ворот поселения, с другой стороны рва. Шаманка ждала, когда последние лучи солнца погаснут, чтобы зажечь его и начать говорить с духами. С заново набеленным лицом, с ожерельем из загнутых бусин на груди, с ножом и зеркалом в руках, мико выглядела устрашающе. Охотники притихли, и даже Такэру почтительно держался на расстоянии.

В тот момент, когда светило скрылось окончательно, к шаманке приблизился молодой охотник Рэнгу с длинной горящей ветвью в руках. Мико кивнула и Рэнгу, со всей возможной торжественностью, поджег костер, а шаманка начала кидать в него кору багряника. Воздух вокруг наполнился густым ароматом, язычки пламени заплясали на сучьях и можжевеловых охапках, перекинулись на толстые ветви, и скоро костер запылал огромной звездой в наступившей темноте.

Такэру не впервые видел ее колдовство.

Отец, наставляя его перед походом, приказал привезти Мизуки обратно, что бы ни случилось. Юноша знал, что отец не верит в могущество маленькой мико. Пока еще не верит. Только богам известно, так ли она сильна, или это всего лишь прихоть шаманки, вздумавшей обучать малышку. Но Мизуки, эту удивительную женщину, отец боготворил и боялся. Так же, как и сам Такэру.

Юноша наблюдал, как мико двигается в такт языкам пламени. Она танцевала без музыки, выгибалась, ныряя в одной ей ведомые глубины. Волосы колыхались черной волной, отблески костра выхватывали из темноты сосредоточенное бледное лицо. Капельки пока выступили на набеленном лбу, и Мизуки запела низким грудным голосом. Она призывала духов. Темнота плавилась, и в мареве над костром из горячего воздуха проступали задумчивые, древние лица. Это ками почтили смертных детей своим присутствием.

Двое охотников поднесли к костру носилки, на которых полулежала девочка. Худенькое тело била дрожь, глаза расширились от страха. Пальцы без конца сжимались в маленькие кулачки и разжимались снова.

«Это дух мучает ее», – думал Такэру, глядя, как ребенок выгибается на носилках, когда Мизуки, положив зеркало в ногах ребенка, склонилась над ней с каменным ножом. Губы шаманки задвигались – она что-то шептала, глядя то на извивающееся тело, по поднимая глаза к костру, где в можжевеловом дыме проступали все яснее строгие лица. Резким движением женщина рассекла воздух прямо над животом девочки. Та вскрикнула, будто нож ранил ее, и темная струйка вытекла из маленького рта. Мизуки продолжала шептать и качаться из стороны в сторону, закатив глаза, и, казалось, уже не управляла собственным телом. Кровь изо рта девочки все текла. В свете костра она казалось черной пузырящейся жижей.

Постепенно малышка затихла. Руки ее обвисли, голова упала на грудь и она лежала, не двигаясь, будто без сознания.

Пока девочка находилась в этом странном полусне, Мизуки снова закружилась в танце. Теперь глаза шаманки были закрыты, руки воздеты вверх. Запах можжевельника щипал ноздри, костер пылал, ароматный дым дурманил голову и застилал взгляд. Голос Мизуки становился громче, окутывал, обволакивал, и Такэру уже не поручился бы за то, что его глаза видят то, что происходит на самом деле.

Из пламени один за другим выходили боги. Первым выскочил, отряхивая с себя искры, лис – крупный, огненно-рыжий, с пушистым хвостом, распадающимся на веселые танцующие язычки. Мягко приземлившись на сильные лапы, повернул к воротам крупную морду и не спеша потрусил в сторону деревни.

За лисом соткалась из марева над костром бледная дева в золотых с зеленью одеждах. Длинные волосы девы были убраны в сложную прическу. Алый рот, большие карие глаза, точеный нос – все лицо ее было прекрасно и печально. Дева грустно улыбнулась Такэру, приоткрыла красивые губы, будто неслышно произнося приветственные слова, и поплыла к открытым воротам поселения, оставляя за собой след из тающих звёзд.

За девой из костра выбрался старик-горбун на птичьих лапах. Огляделся из-под косматых бровей, потряс нечесаной головой. Словно старый ворон, взрыхлил землю под ногами грязными загнутыми когтями и заковылял за остальными, бормоча что-то под нос.

Ров не был препятствием для этих троих: скоро они скрылись, один за другим, за воротами, оставив завороженных смертных смотреть им вслед.

Мико поднимала высоко над головой колокольчики без язычков. Змейки тайных знаков ползли по полированной бронзе, фигуры священных животных величиною с два ногтя покрывали всю их внутреннюю сторону. И низкий голос Мизуки, казалось, заменял их звон, и сплетался в одну мелодию с криками ночных птиц, шумом ветра и треском костра.

Время шло, костер прогорал. Таращил глаза привязанный к дереву кокурю, о котором никто не вспоминал. Сознание возвращалось к девочке и она, приоткрыв глаза, тихо постанывала и шевелилась на носилках.

Такэру пропустил тот момент, когда из ворот начали выходить люди. Небо на востоке уже бледнело, когда они потянулись нестройной вереницей, переходя ров, словно удобную городскую дорогу. Мужчины и женщины, дети и старики – полупрозрачные духи в предутренней дымке покидали свой оскверненный дом, а впереди них грациозно вышагивал, перебирая лапами воздух, лис, и плыла рядом с ним дева в золотых одеяниях. Люди шли, держась за руки. Мать баюкала на руках младенца, босоногий мальчишка семенил рядом, ухватившись за край ее одежд. Костлявый старик с грузной старухой брели, поддерживая друг друга. Вот они замерли на мгновение, и старик протянул руку, указывая на полулежащую на носилках ученицу шаманки. Старуха кивнула, и они побрели дальше, к лесу, не интересуясь более ни кем и ни чем.

Девочка между тем окончательно пришла в себя. Выбравшись из носилок, она мучительно всматривалась в призраков, проходящих мимо и исчезающих в темном лесу. Слезы текли по детскому личику, и улыбка трогала маленькие губы, когда взгляд ловил в череде духов знакомые лица. Вдруг она кинулась вперед, навстречу кому-то, и изумленный Такэру увидел, как женщина и мужчина, и двое детей у них на руках, отделились от общего строя и вышли навстречу ей. Радость была на их лицах, и радостью светилось лицо маленькой мико. Впервые с того времени, как Такэру увидел ее.

***

Воздух вокруг светлел, костер догорал, и утренний ветер уносил запах можжевельника в горы. Мико, обессиленная, все еще раскачивалась у костра, но голос ее теперь был тих и слова невнятны. Последние призраки исчезли в лесу, и птицелапый горбун, замыкая шествие, скрылся в темной листве.

– Меня зовут Сацу, – тихо произнесла девочка.

Она устроилась рядом с шаманкой, прямо на земле, усевшись и поджав под себя ноги. Мико, продолжая раскачиваться, открыла глаза и повернулась в ее сторону.

– Сацу? Какое красивое имя, – произнесла она с теплотой в голосе. Только теперь это имя больше не твое.

– Отчего же?

– Сегодня ками открыли мне, кому из них ты призвана служить. Посмотри-ка туда.

Она указала рукой на восток, где из-за гор поднималось, озаряя окрестности алым, светило.

– Ты – Солнечная Шаманка, сестра. Отныне и навсегда ты – Химико[1].

– Химико? – улыбнулась девочка, пробуя новое имя на вкус.

Она повернула лицо навстречу восходящему солнцу и со счастливой улыбкой отчетливо произнесла:

– Я –Химико.

[1] Химико – «солнечная шаманка».

ЧАСТЬ II. ПРОЛОГ

Прижимая к себе маленький сверток, мужчина упорно поднимался в гору. Ветер трепал его одежду. Раздувал рукава, пронизывал насквозь, словно решив помешать добраться до пещеры, где обитала женщина, помощь которой была необходима воину этой ночью. Он ступал осторожно, выверяя каждый шаг, защищая насколько возможно от ветра свою драгоценную ношу.

Мужчина был молод. Густые брови, разлетающиеся от переносицы, прямой нос, жесткая складка у рта – все говорило о том, что это лицо человека смелого и не привыкшего отступать. Взгляд темных глаз выдавал печаль, снедающую его, однако в темном лесу некому было заглядывать ему в глаза.

Наконец, после продолжительного подъема, почти выбившись из сил, он добрался до большой пещеры. Опустившись на камни прямо у входа, посмотрел встревоженно на спящее на руках дитя и устало позвал:

– Ама! Выйди ко мне!

И когда ветер завыл ему в ответ, поднялся, решившись, и вошел внутрь без приглашения.

Шаманка сидела у очага и расчесывала волосы.

– Ама! – повторил он, остановившись у входа. – Я пришел к тебе…

– Я знаю, зачем ты пришел, – перебила женщина резким голосом. – Мне известно все.

– Ты знаешь? – в изумлении воскликнул мужчина. – Ками открыли тебе это? Тогда ответь мне: есть ли спасение? Ты можешь спасти меня?!

Шаманка долго ничего не отвечала ему. Задумчиво поглядывала то на гостя, то на огонь в очаге, как будто, обдумывая слова перед тем, как произнести их вслух. Узкие глаза превратились почти в щелки, белое лицо, освещаемое всполохами пламени, было похоже на маску без эмоций.

– Твое горе убьет тебя в конце концов, – произнесла она хрипло. – Потому что мужчина продолжает жить в своих детях, учитель – в своих учениках, правитель – в наследниках. А в ком продолжишь жить ты, владыка Кун? Нет ничего страшнее для мужчины, чем знать, что его род обречен прерваться и дети его, сколько бы их не родилось, обречены погибнуть страшной смертью.

Воин молчал, понуро глядя в каменный пол пещеры и ничего не отвечая.

– Скольких детей ты похоронил в глиняных сосудах на западе от своего поселения? – проскрипела шаманка, указывая на гостя тонким костлявым пальцем.

– Десятерых, – глухо отозвался мужчина.

– И теперь принес ко мне этого, одиннадцатого? Почему ты решил, что его может постигнуть другая участь?

– Этот ребенок должен жить! – с мольбой в голосе воскликнул воин. – Я больше не могу этого выносить, Ама! Помоги мне, умоляю тебя, и проси взамен все, что захочешь!

– Я не ками и не могу перечить им, – вздохнула шаманка и на лице ее отразилось сочувствие. – Поверь мне, владыка Кун, мне знакома боль потери ребенка. Мое сердце обливается кровью, когда я думаю, что ты похоронил десятерых! Но никто не в силах прекословить тому, что решили боги.

– Я знаю, что твоя сила огромна! – горячо воскликнул Кун. – Ты не ровня остальным девам! Прошу тебя, защити этого ребенка! Спрячь, чтобы проклятие не настигло его!

Мико приблизилась к нему. Заглянула в лицо спящего младенца, слабо улыбнулась и обратила к воину свое бледное лицо.

– Ты бесстрашный воин, владыка Кун. Однако сейчас я слышу, как сердце твое малодушно трепещет. Ты дрожишь, словно загнанный охотником заяц, потому что понимаешь, что держишь на руках своего последнего наследника.

– Я хотела бы тебе помочь, – продолжила она после молчания.

Кун стоял все также, не поднимая глаз, и бережно прижимая к себе младенца.

– Хотела бы, – повторила шаманка. – Если ребенок выживет, назови его Кацуо – победитель.

И остановив жестом воина, готового благодарить ее, Ама продолжила:

– Если ребенок переживет следующий день и день, следующий за ним, он будет жить. Оставь его здесь и уходи.

Ама протянула руки, и воин бережно передал ей младенца.

– Когда я узнаю? – горячо спросил он.

– Через три дня, – ответила шаманка, – на закате. И подыщи кормилицу.

Владыка кивнул, боясь поверить внезапной надежде.

– Мать ребенка мертва, верно? – спросила Ама, глядя на Куна тяжелым взглядом. – Ты должно быть сильно прогневил богов, владыка, раз они послали тебе такое страшное наказание.

Глава I, часть 1

Хиро летел так, что только пятки стучали по деревянному полу галереи. Надо же, дуреха, забыл о своих обязанностях. Теперь от господина Вэя влетит так, что надолго запомнит. Есть у него палка, длинная, бамбуковая, которая охаживает нерадивых мальчишек по ребрам, спине и кое-чему еще так, что потом сидеть на коленях, как подобает приличным людям, неудобно и больно.

Господин Вэй упражнялся во дворе. Зрелища удивительнее Хиро не знал. Когда Вэй надевал широкие штаны черного цвета и черную рубаху с длинными рукавами, подпоясанную широким поясом, это значило, что господин готовится упражняться со своим диковинным оружием. А Хиро, если вдруг еще не справился со всем, что господин поручил ему, стрелой мчался по всем делам, только бы успеть, хоть совсем немного, посмотреть на эти упражнения.

Вэй будто танцевал – грациозно, хищно. Его руки, длинные и удивительно гибкие, сжимали металлические полосы длиною в три сяку, с изогнутыми крюками на концах. Он то кружился, переводя руки вверх и вниз. То выставлял один крюк вперед, а другой оставлял, словно змею перед броском, замершим за спиною. То широко выставлял вперед ногу в мягком сапоге и подныривал, а затем наносил короткий удар снизу вверх. В месте хвата у каждой полосы было дополнительное короткое лезвие в форме месяца. Иногда Вэй, перехватив оружие задом наперед, орудовал этими лезвиями, словно ножами.

Хиро готов был наблюдать за этим танцем вечно. Он и не мечтал, чтобы господин дозволил ему упражняться с ним. Пределом его желаний было дотронуться до клинков, подержать в руках, ощутить тяжесть и исходящую от них силу… Но после упражнений Вэй отдавал оружие Ченглею – толстому низкорослому слуге, прибывшему с ним из Поднебесной, а тот с почтением укладывал его в деревянный футляр и относил в дом. Обязанности Хиро заключались в том, чтобы стоять наготове с кувшином воды – закончив упражняться, господин всегда много пил. А он, оболтус (в самом скором времени оболтус с ноющими боками), загляделся на клинки и забыл о том, что кувшин приготовлен на кухне, а до кухни бежать по деревянной галерее, ведь господин Вэй жил в доме, который построил по образцу домов своей страны – больше, удобнее и красивее, чем жилища в Ва.

Босые пятки громко стучали по полу.

– Коюки, дай мне кувшин с водой скорее! – выпалил он, влетев на кухню.

Престарелая служанка только посмотрела на него искоса и вернулась к работе – она потрошила перепелов, которых господин сам подстрелил с утра. Тогда Хиро, не спрашивая разрешения, схватил кувшин и со всех ног помчался обратно, во внутренний двор. Он поспел в то самое мгновение, когда Ченглей с поклоном принимал шуангоу (удивительный язык у них там в Поднебесной!), а господин слегка удивленно оглядывался.

– Вот ваша вода! – выпалил мальчик, с поклоном протягивая кувшин Вэю.

Похоже, бока на этот раз останутся целыми. Только Ченглей хмыкнул неодобрительно, но это ерунда.

– Господин! Владыка Кун присылал за вами, – сообщил толстяк с самым озабоченным видом, когда Вэй вдоволь напился.

– Когда? – спросил тот, и Хиро на мгновение показалось, что Вэй снова принял боевую позу с крюками наперевес.

– Слуга приходил, едва вы начали упражняться, – ответил толстяк.

Щеки его надувались от важности. Ченглей всегда важничал, но, надо признать, не без причины – после господина он был в доме вторым человеком. Как Хиро знал теперь, он был единственным слугой, сопровождавшим господина сюда из самой Ханьской империи. Все остальные появились уже здесь. За время, проведенное здесь, Хиро наловчился понимать самые простые из слов, которыми господин и его доверенный слуга разговаривали между собой. Вот и сейчас разобрал, что опять приходили от Куна, но о чем был дальнейший разговор (господин хмурился, а толстяк озабоченно кивал без конца), понять не смог.

А говорили они вот о чем.

– Вам не избежать судьбы, – почтительно говорил Ченглей. – Рано или поздно небеса принудят вас поступать так, как предначертано.

– Опять ты об этом, – слегка раздраженно ответил Вэй, поводя уставшими плечами.

– Да, я снова говорю об этом, – повторил толстяк чуть поджав губы. – Потому что вокруг нет никого, кто напоминал бы вам о долге и предназначении.

– У меня больше нет долга, и нет предназначения, – махнул рукой Вэй.

– Это не так, господин! – запротестовал слуга. –Мне ли напоминать вам, что истинное благородство – поступать во благо государства?

– Государство за десять тысяч ли отсюда, – произнес Вэй, скривившись. – А то, как живут здесь – разве это можно назвать государством?

Ченглей горестно вздохнул и Хиро, из-под тешка следивший за разговором, уже решил, что толстяк уступит. Но не тут-то было. Лицо Ченглея просветлело:

– Вспомните слова Кун-цзы: правитель да будет правителем, а подданный – подданным! Мы здесь подданные, и обязаны с почтением прислушиваться к правителю Куну, господин!

– Тогда и ты вспомни другое его изречение, – ответил Вэй так, словно хотел поскорее избавиться от толстяка. – Молчание есть великий друг. Довольно, Ченглей! Я и сам понимаю, что к правителю придется идти – как никак, от благосклонности Куна зависит моя и твоя безопасность.

Вэй вздохнул и пошел прочь. На ходу остановился и бросил слуге через плечо:

– Начни учить мальчишку письму! Пусть для начала научится писать свое имя.

Толстяк горестно возвел глаза к небу. Учи не учи – что может выйти из деревенского увальня, который и кувшин-то с водой вовремя подать не способен?

Глава I, часть 2

2

Вэй отправился в большой дом правителя, когда на улице уже стемнело. Дело было не в желании показать, что он сам себе хозяин, и вовсе не в желании досадить владыке (упаси Небо быть в немилости еще и здесь!). Он боролся с собой. Верный Ченглей знал, что господин обязательно нанесет визит правителю, как знал и то, что перед этим будет долго грызть себя – гордость, привычка поступать по собственному желанию и другие призраки прошлой жизни все еще смущали его разум.

Когда в конце концов, облачившись в лучшие одежды, Вэй вышел из дома, вечерние сумерки уже сгустились над поселением и бледные звезды, словно жемчуг, мерцающий в открытой раковине, проступили на небосводе.

Он отправился к Куну один. Ченглей с радостью сопроводил бы господина, как пристало преданному слуге, но здешние нравы отличались от порядков Поднебесной, и Вэй старался следовать им. Слуги здесь есть у сильных и могущественных. А кто тут таков кроме правителя?

Место, где Вэй начал свою новую жизнь, называлось Куна – по имени того, кто своей железной рукой держал в повиновении местные племена. Слава об отваге и жестокости правителя Куна разнеслась далеко за пределы этих мест – люди на всем огромном острове Хонсю (который в те времена, конечно, еще не имел такого названия) трепетали при звуке этого имени. «Сила – главное божество Ва!» – с прискорбием думал Вэй, жалея, что мудрость Поднебесной еще долго не достигнет этих островов.

Когда он появился здесь несколько весен назад, то хотел лишь одного – укрыться от гнева императора. Найти убежище в землях, до которых цивилизованному миру дела не больше, чем вельможе до мухи, что назойливо летает по дому. Он, сам вельможа и в прошлом имеющий власть человек, был напуган. Ему пришлось оставить семью, прекрасный дом в Лояне и бежать, спасая жизнь, почти без средств с одним лишь Ченглеем из всех своих многочисленных слуг.

Вэй ни единой живой душе не рассказал о том, кем был на материке. Он представлялся торговцем, прибывшим в Ва в надежде получить хорошую прибыль от торговли тканями. Легенде охотно верили. В конце концов – почему бы ханьскому дельцу не обосноваться здесь? Вэя уважали, и еще больше этому способствовало то, что он активно учил местный язык. Поначалу выходило коряво, смешно, но природа наградила Вэя упорством – а это многое значит для достижения любой цели, и через какое-то время ханец смог сносно изъясняться без посредника, и не собирался останавливаться на достигнутых результатах.

Вэй побывал в нескольких поселениях до того, как решил обосноваться в Куне. В этом месте его привлек порядок. Жестокий правитель? Пусть – видали и жестче. Но среди варварских земель, где староста каждой маленькой деревушки устанавливает свои порядки и косо смотрит на соседа, где в каждом селении поклоняются своему божеству и так не достает единого для всех жителей закона, Куна разительно отличалась внутренней дисциплиной. Это место было понятно Вэю. Здесь он мог напоминать себе, что мир живет по правилам и каждое живое существо – часть великого целого.

Правитель Кун благосклонно отнесся к просьбе ханьца, когда тот попросил разрешения поселиться здесь и построить дом. Мало того – Кун предложил помощь, если она понадобится чужестранцу, в обмен на знания Вэя. Правитель жадно слушал рассказы торговца о Поднебесной – о ее городах с великолепными зданиями, о непобедимой армии и об ученых мужах. Но более всего правителя привлекали разговоры о государственном устройстве империи. Он приходил в восторг, когда Вэй рассказывал, что всеми землями Поднебесной управляет один человек. Император, выше которого нет людей на земле.

Кун был одержим идеей объединить земли Ва и сделаться таким же могущественным правителем. И Вэй не мог не признать, что для того, чтобы прекратить раздоры и установить разумный порядок (а это значит – для всеобщего блага) этим племенам был необходим сильный вождь. Познакомившись с Куном ближе, Вэй еще не единожды убедился в том, что сделал правильный выбор, решив начать новую жизнь именно здесь.

Правитель жил в большом деревянном доме в два этажа. На первом принимал посетителей, на втором располагались комнаты домочадцев – самого Куна, его единственного сына, а также покои трех жен. Вэй все гадал, почему у Куна не было других детей. Больше наследников – прочнее власть. Эта истина непреложна для любого вождя.

Вожди Ва брали много жен, и далеко не всегда красавиц. Случалось, сухой перст мико указывал на дурнушку, и шаманка своим скрипучим голосом изрекала: «Эта женщина родит тебе сильных детей!». Вчерашняя замарашка вмиг возносилась почти на небеса: вождь осыпал подарками, служанки расчесывали волосы и омывали тело цветочной водой. Мало того – почести воздавались всей семье избранной. Потому что дети, наследники – величайший дар для любого мужчины, а уж для правителя тем более.

Вэю было известно, что у вождя племени эмису четверо наследников. У правителя острова Ики – семеро.

У правителя Куна был единственный сын по имени Кацуо.

Глава I, часть 3

3

Дивные ароматы разносились далеко за пределами жилища, и ханец, еще не войдя внутрь, знал, что на ужин у правителя сегодня томленое мясо с травами.

Охранники расступились, освобождая проход в зал, где при свете горящих факелов Кун в окружении семьи вкушал благословленную богами пищу. Правитель с удовольствием отправлял в рот куски оленины и шумно прихлебывал суп из глиняной чашки. По правую руку от него сидел Кацуо. Слева – три женщины разного возраста, имени ни одной из которых Вэй не знал.

– Вэй! – обрадованно воскликнул Кун, когда торговец с почтительным поклоном появился на пороге. – Окажи нам честь, присоединяйся!

Когда Вэй со словами благодарности занял место рядом с Кацуо, младшая из жен расторопно поднялась и поставила перед гостем миску с горячим супом и оленье мясо, не смея встретиться с ним взглядом. «Небо, почти что девочка! – подумал торговец, любуясь нежной кожей и детской припухлостью щек. – Сколько сильного потомства она могла бы принести правителю!»

– Это Умэ, – Кун перехватил его взгляд и громко рассмеялся. – Прекрасный цветок, который я сорвал прошлой луной.

На лице правителя появилась улыбка – такая, с какой мужчины хвастают победами перед своими товарищами. Тонкие губы раздвинулись, обнажив вытянутой формы зубы, но глаза Куна при этом не отражали и тени веселья.

– Поистине она достойна этого имени[1], – почтительно наклонил голову Вэй. – Кожа госпожи так же нежна, как цветочные лепестки, а в глазах столько же прелести и обещания, сколько в первом весеннем цвете. Ты должен быть счастлив, владыка!

– Я счастлив, – сдержанно ответил тот.

Кун подождал, пока гость отдаст должное ужину, после чего обратил на него долгий, задумчивый взгляд.

– Какие новости, Вэй, приносят твои гонцы из Поднебесной? Все ли благополучно на твоей родине?

– В стране мир и согласие, – ответил Вэй, учтиво наклоняя голову. – До меня дошли сведения, что императору был представлен удивительный труд, над которым мудрец Бань Гу трудился двадцать весен.

– Что это за труд? – с интересом осведомился Кун.

– Рукопись, носящая название «История династии Хань» – записанный рассказ для сыновей и внуков людей, живущих ныне, в котором подробно описаны события, происходившие в Поднебесной, начиная от воцарения императора Лю Бана, до сегодняшних дней.

– Ваше искусство переносить события на шелк удивительно! – восхитился правитель. – Нанесенные на ткань знаки гораздо надежнее, чем рот, пересказывающий одну историю множество раз! Память подводит людей, – с сожалением покачал он головой.

– Для записи знаков теперь используют не только шелк! – воодушевленно произнес Вэй, видя интерес правителя. – Мастера Поднебесной научились из тутовой коры изготавливать удивительный материал, называемый бумагой. На него легко наносить тушь – она не растекается по поверхности. Однако этот материал требует крайне бережного хранения.

– Поднебесная – достойный учитель, – удовлетворенно произнес Кун. – Подумать только – оставить слова правителя неискаженными для потомков! Хотел бы я, чтобы и на наших землях трудились мудрецы, равные ученым мужам твоей родины. Хотел бы я, чтобы и здесь все было устроено так же.

Кун в задумчивости покачал головой и как будто опечалился от им же произнесенных слов.

– Жаль, что здесь, в Ва, мы не чтим общие порядки. Да и как можно достичь прогресса и величия, имея в подчинении лишь горстку охотников и кучку перепуганных женщин?

Правитель перевел раздраженный взгляд на сидящих рядом жен.

– Придет день, и тебе удастся объединить земли Ва под своим началом, – убежденно произнес торговец.

Кун фыркнул, и женщины, за всю трапезу не произнесшие ни слова, испуганно прижались друг к другу – суровый нрав правителя был им известен не понаслышке.

– Я тоже верю в это, отец, – произнес Кацуо, накрыв ладонь отца своей. – Придет день и перед тобой склонятся все. И тогда, имея за спиной не кучку охотников, а воинов и мудрость многих племен Ва, ты сможешь достичь всего, к чему стремишься.

– Хотел бы я быть в этом уверен так же, как вы двое, – все еще раздосадованно отозвался правитель. – Скажи мне, Вэй, разве император лишь одной мудростью держит в повиновении все земли Поднебесной? Разве не восстали бы против него завистники, не будь у императора Хань его непобедимой армии?

Вэй помедлил с ответом лишь мгновение.

– Государство подобно семье. А в любой семье долг младшего – чтить старшего, а долг старшего – проявлять заботу о младшем. Император – строгий, но справедливый отец, а подданные – его почтительные дети. Никто из них не восстанет против своего отца, потому что это неразумно и противно устройству мира. Об этом говорил еще Кун Цзы…

– Я знаю про этого мудреца! – нетерпеливо перебил его Кун. – Рад слышать, что ты не подвергаешь сомнению справедливость императорского могущества.

Чуть заметная складка обозначилась между бровей Вэя, но ничто более не выдало его внутреннее состояние. Он лишь учтиво склонил голову, давая понять, что не имеет никаких возражений, и сделал глоток предложенного ему младшей женой Куна рисового вина.

– Что бы император предпринял, если бы у него всё-таки объявился соперник? – прищурившись и внимательно глядя на торговца, спросил Кун.

– Такого не может случиться, – улыбнулся Вэй. – Кому под силу соперничать с императором?

– Скажем, дальнему родственнику… Или отважному военачальнику, любимому народом… А?

Внимательные глаза вождя, не отрываясь, продолжали изучать лицо торговца. В такие моменты Вэю стоило больших усилий сохранять личину расслабленного благодушия. Он боролся с желанием кинуть опустошенную миску супа в правителя и прокричать в его хищное лицо, что с него, Вэя, довольно намеков и двусмысленных фраз, и что если Куну требуется совет, то он хочет слышать эту просьбу внятно, и не намерен говорить загадками. Но он тут же напоминал себе, что живет в своем просторном доме, выстроенном на манер зданий Поднебесной, лишь благодаря милости правителя. И что Куну ничего не стоит заставить Вэя оставить этот дом, и все что в нем есть, и снова скитаться в поисках более спокойной жизни. Поэтому Вэй аккуратно отставлял пиалу с вином и каждый раз ловко и вежливо возвращал разговор на тему, что интересовала правителя больше всего остального: как заставить окрестные земли, пока еще не подвластные ему, склониться и признать над собой власть Куна?

– Повелитель, – произнес Вэй с безмятежной лучезарной улыбкой, – довольно говорить о том, что могло бы произойти, но не произошло и, вероятно, никогда не произойдет. Может быть, стоит обратить взор на то, что находится рядом? Например, на Оэ, что словно кость в горле стоит на твоем пути к восточным берегам?

Кун скривился и взмахом руки отпустил женщин. Ему не хотелось обсуждать такие дела в их присутствии.

– Оэ, – с досадой произнес он, когда женщины поспешно удалились из зала. – Вот уж действительно – заноза, что терзает и не желает исчезать с глаз. Ты слышал о шаманке, что оберегает город? Надо же – женщина, приносящая удачу!

Вэй понимающе кивнул.

– Тебе есть, что предложить, чтобы разрешить эту проблему?

Лицо Вэя снова озарила улыбка – на этот раз из тех, какими обмениваются двоедушные дипломаты и изворотливые советники, обсуждая свои планы. Вэй придвинулся к правителю ближе и начал своим негромким низким голосом излагать план, который, по его мнению, позволит Куне подчинить себе строптивого соседа, а затем продвинуться еще дальше.

Кун слушал его, забыв обо всем, о чем собирался спросить ханьца этим вечером.

[1] «Умэ» по-японски значит «слива».

Глава I, часть 4

4

Темнота скрадывала очертания, теплая весенняя ночь усиливала запахи: дразнящее разнотравье, доносящийся откуда-то аромат позднего ужина, жасмин – местные красавицы так его любят… Где дева, что натирала им свою нежную кожу? Должно быть, подобно дикой кошке скользнула в ночи, спеша на встречу к возлюбленному, а ночной воздух сохранил аромат толченых в ступке цветов, чтобы случайный прохожий тоже мог насладиться им. Вэй в задумчивости возвращался к своему дому, размышляя о разговоре с правителем. Мысли его были далеки от юных дев и всего их очарования, но запах цветов неожиданно пробудил удивительную картину: словно наяву соткались вдруг перед ним кипарисовые стены дворца в Лояне, для удовольствия императора пропитанные маслами жасмина и сандала. Трехэтажный павильон с черепичной кровлей, окруженный цветниками и садами. Загляни внутрь, счастливец, если тебе дозволено, и увидишь, что стены расписаны золотом и охрой, а пол инкрустирован разноцветным нефритом.

Поднебесная… Светоч знаний, красоты и искусства. Такая далекая от варварского мира, ставшего теперь для него домом. Вслед за интерьерами дворца из воспоминаний пришел шелест многослойных одежд и легчайшая поступь, что заставила сердце торговца биться, словно пойманную птицу в силке, а руки судорожно сжимать воздух в надежде удержать вожделенный мираж. Та, что изящней ириса и прекрасней зари… Вэй гнал эти воспоминания, но они приходили снова и снова.

Вэй считал себя разумным человеком. К поступкам, которые он совершал, его толкал ум, не сердце. Но в тысячный раз он приказывал себе забыть Поднебесную и оставить в прошлом все, что осталось там – дом, семью, детей и ту обольстительную, что была изящней ириса, и всех остальных цветов… И в тысячный раз понимал, что не в силах этого сделать.

Слезы, неподходящие этому гордому лицу, потекли из глаз, оставляя на коже длинные дорожки. Вэй не пытался их стирать. Вокруг не было никого – лишь слабый аромат жасмина все еще плыл в воздухе.

Глава II, часть 1

ГЛАВА II

1

Казалось, старуха непременно расшибет себе голову – так усердно она кланялась, провожая Мизуки и ее ученицу. Обряд был свершен, заветные слова произнесены, но старой женщине, похоже, не хватало слов, чтобы выразить все, что было на душе, и оттого она продолжала истово стучать лбом о землю, не в силах остановиться.

– Довольно, – приказала шаманка, которую старая Кабоча уже начала утомлять. – Возвращайся к дочери и почаще давай ей питье. Все будет хорошо.

– Да, да… – залепетала та и, пятясь, вернулась в дом.

На ноги она так и не поднялась.

Мизуки повела узкими плечами, словно сбрасывая усталость, и кивнув Химико, устроившейся неподалеку и сплетавшей венок из травинок, не спеша отправилась прочь. Девочка готова была мчаться следом, но заметила, что старуха тайком, чтобы шаманка не заметила, манит ее кривым высохшим пальцем.

– На вот, – прошептала Кабоча, когда девочка приблизилась, и, сунув ей в руки сверток, снова скрылась в доме.

Теплая в этом году весна уже украсила белыми цветами мандариновые деревья, рассыпала тут и там веселые полевые цветы, мелкими звездочками дрожащие в траве от малейшего ветра. Птицы уже вили гнезда, шумно переругиваясь в лесных кронах – их гомон теперь поднимал Химико еще до рассвета. Эта весна была одиннадцатой в ее жизни.

Она больше не была испуганным волчонком. Несколько лет, проведенных в Оэ, научили ее смело встречать взгляды людей. Теперь она была ученицей мико, и тень Мизуки всегда маячила у нее за спиной. Полный почтения взгляд, на самом донышке которого кроется страх – вот к чему ей пришлось привыкать. И она привыкла: мико, значит мико – судьба, ничем не хуже остальных.

Она догнала Мизуки и протянула ей полученный от старухи гостинец.

– Внутри тыквенные шарики, – со знанием дела произнесла та. – Пальчики оближешь какие вкусные! Во всем Оэ их лучше не готовит никто. До дома не раскрывать, – добавила она с притворной строгостью, когда девочка обрадованно потянулась к лакомству.

Они возвращались к себе, в такаюка на окраине поселения, по дороге минуя дома, возле которых играли дети, небольшие огороды, на которых в жаркий предобеденный час почти никто не трудился, мастерские и прочие строения, из которых складывался Оэ, как узор на речном дне складывается из разносортных камешков. Встреченные люди кланялись им. Взгляды мужчин все чаще задерживались на Химико: она становилась чудо как хороша – нежная кожа персикового оттенка, красиво очерченный нос, полные губы, словно бутон нераскрывшегося цветка… Однако через мгновение в любопытные глаза упирался гневный взгляд Мизуки (видано ли – на мико таращиться?), а после этого любого соглядатая словно ветром сдувало.

– За что это мне? – полушутя полурассерженно жаловалась шаманка. – Запомни, сестра, для мико быть красавицей – великое бремя!

– Тебе это точно известно, сестра! – со смехом отвечала девочка.

Но на душе у нее было невесело.

Боги не желали разговаривать с ней. Даже Мизуки не знала, когда это случится – возможно, в день первого кровотечения, как произошло с ней, а, возможно, в другое время. Солнечная богиня Аматерасу-оомиками, избравшая Химико своей служительницей, не желала показываться. Вот уже несколько лун девочку мучили головные боли. Мизуки обещала, что они исчезнут с появлением богини, но ками все медлила.

«Радуйся, – повторяла наставница, – Аматерасу – сильнейшая среди богов». Мизуки же слышала многих из них. Ее божеством была Идзанами, мать-прародительница всего сущего, богиня капризная, обитающая в подземной стране Ёми с тех самых пор, как бог огня во время рождения опалил ей чрево[1]. В подземной стране Идзанами стала пищей червей, лик ее, черный и ужасающий, внушал отвращение. На счастье Мизуки дар ее был силен. Воздавая почести покровительнице, она не забывала и про бога огня, и Хинукана – божество домашнего очага, и про богиню изобилия Инари и про воинственного Хатимана. «Придет время, сестра, и ты услышишь их всех, – часто говорила она девочке, – но никогда не забывай, кому ты посвящена».

Шаманка посылала ее встречать солнце. Химико поднималась затемно и спешила на берег озера – туда, где свежие запахи разнотравья, редкий плеск рыбы да водная гладь. Самые прекрасные рассветы бывали, когда ками ветра еще спал, и озеро, словно начищенное бронзовое зеркало, лежало в сумерках спокойное и мерцающее. Она завороженно наблюдала, как светило не спеша выкатывается из-за темных очертаний гор и поднимается в небо, как разгорается золотым свечением, отражаясь в озерной глади, пронизывает лучами воду, горы, луг и пробуждает тысячи жизней.Аматерасу, Сияющая На Небе, восходила к небесам, сменяя на них брата Цукиеми – лунное божество.

Но золотой диск оставался лишь диском, а божественная дева не спешила показываться Химико. «Значит, еще не время, – неизменно повторяла Мизуки. – Жди и не жалуйся. И продолжай встречать солнце».

[1] Имеется в виду японский миф о рождении богов, где бог отец и богиня мать после рождения японских островов приступили к рождению богов. Бог огня Кагуцути, рождаясь, опалил лоно богини матери Идзанами, что привело к ее болезни и последующей смерти, после чего она удалилась в страну мертвых.

Глава II, часть 2

2

К их возвращению Акеми готовила трапезу. Надо сказать, Химико и в голову не приходило, что Акеми – дочь вождя, пока однажды, во время встречи людей из Силла[1], она не увидела ее сидящей с отцом и братьями. То была принцесса, незнакомая ей, с сияющим взглядом и гордой осанкой, убранными в затейливую прическу волосами, в богатых разноцветных одеждах… Акеми, которую знала она, была совсем не похожа на нее.

– Что нас ждет сегодня?

Мизуки жадно втянула носом воздух. После ритуалов она всегда ела так, словно голодала несколько дней.

– Суп из моллюсков, – ответила хлопотавшая у очага Акеми.

– Умираю с голоду! А ты, сестра?

– Я тоже, – откликнулась девочка. – Где ты достала моллюсков, Акеми?

– Это от отца, – ответила та, расставляя в ряд исходящие паром миски.

Так у них и было заведено: Акеми заботилась о пище и чистоте, ходила в лес за травами и прочим, что требовалось Мизуки, не смотря на то, что та совсем перестала учить ее с тех пор, как в доме появилась девочка. Химико и подумать не могла, что до ее появления дочь Ёсиро прочили в будущие шаманки Оэ.

– И что же правитель? Опять говорит про женитьбу?

Акеми кивнула.

Ёсиро теперь всерьез обдумывал замужество дочери. Правитель Силла желал получить ее в жены для своего наследника, как и правитель небольшого, но богатого поселения Кюсин, находившегося между Оэ и землей грозного правителя Куна.

– Скажи ему, что ками запрещают мне выходить замуж, – жалобно попросила девушка.

– Ты же знаешь, я не могу, – серьезно ответила Мизуки. – Выбор – это божественная привилегия, а мы всего лишь передаем смертным их волю.

– Я не хочу этого, госпожа, – Акеми отвернулась, чтобы предательски набежавшие слезы не выдали ее состояния.

– Тем не менее, это скоро произойдет, – тон шаманки не терпел возражений, – и тогда мы будем звать госпожою тебя.

На гладком высоком лбу девушки обозначились складки. Она ничего больше не произнесла – Акеми была не из тех, кто жалуется на свою судьбу. И хотя перспектива провести жизнь рядом с Мизуки была для нее куда приятнее, чем невыносимое ожидание – кого же отец выберет ей в мужья, она уже почти приняла свою новую долю.

– Некоторые считают, – произнесла шаманка, тепло глядя на девушку, – будто я украла твою судьбу, что не позволяю тебе следовать начертанному пути. Это не так, Акеми. Твоя судьба – быть супругой и счастливой матерью, верным союзником мужу и надежной опорой отцу. Это так же ясно, как то, что весна должна приходить за зимою!

Она коснулась ладонью запястья девушки, желая утешить. Акеми руку не убрала, но вся ее недавняя жизнерадостность рассеялась, словно утренний туман. Ароматный пар, исходящий от мисок с супом, перестал быть таким уж дразнящим, и Химико с удивлением поняла, что ей совсем не хочется есть.

– Посоветуй, кого мне избрать мужем.

– Несомненно, того, кто сделает твоего отца сильнее!

– Это Силла? Или Кюсин? Или, может быть, кто-то еще? – грустно произнесла Акеми.

– Я не знаю, – ответила Мизуки, покачав головой. – Время придет, и боги все откроют нам. А до тех пор я хочу видеть в тебе любимую сестру.

Шаманка снова улыбнулась и заглянула в красивые глаза своей бывшей ученицы.

Химико сидела, затаив дыхание, слушая про запретное для нее замужество. Мизуки, словно волчица, оберегающая потомство, рычала на любого, чей взгляд хоть ненадолго задерживался на девочке. «Когда станешь мико, – говорила она, – сама позаботишься о себе. Пока же доверь это мне, сестра. На свете есть немало мужчин, готовых польститься на красоту юности, ни мало не заботясь о последствиях». Что она подразумевала под последствиями, Химико знала очень хорошо: ками не прощают шаманок, растративших бесценный дар, и до конца дней мучают их бессонницей, болями и мрачными лживыми видениями.

Ей внезапно захотелось побыть одной. Слишком много мыслей для такого раннего часа. У нее снова начинала болеть голова. Мир вокруг в такие моменты словно терял краски и запахи. Оставалась только пульсирующая, нарастающая боль – словно пчела копошилась внутри черепа, все яростнее ударяясь о его стенки в попытках выбраться наружу.

Мизуки кинула на девочку обеспокоенный взгляд. Ей потребовалось лишь мгновение, чтобы оценить ее побледневшую кожу, потухший взгляд, нервно сжавшиеся маленькие кулачки.

– Акеми! – властно произнесла она. – Травы!

И быстрой лисой метнулась к Химико – успела в самый раз, чтобы подхватить ее падающее тело и помочь устроиться на ложе.

– Вот, выпей, – прошептала она, поднося к губам девочки выдолбленную из вытянутой тыквы фляжку, поданную Акеми. – Пей. Пей, говорю тебе! Вот так. А теперь отдыхай. Спи. Крепко, без сновидений.

[1] Силла – одно из трех древних государств, находившихся на территории Корейского полуострова.

Глава II, часть 3

3

Маленькая фигура, завернутая в покрывало, торопливо удалялась от дома правителя. Мрак обхватывал ее плечи, едва заметно дрожащие то ли от ночной прохлады, то ли от волнения. Темнота не давала заглянуть под наброшенную капюшоном материю и рассмотреть лицо, но без сомнения, это была женщина. Окажись на пути охранник из городской стражи, он непременно захотел бы узнать, куда спешит она в глухую ночную пору, и что за дело заставило ее покинуть дом. Женщина, как будто опасаясь этого, двигалась бесшумно и быстро, а когда месяц выныривал из-за туч и озарял небо, замирала на миг, и в следующее мгновение сливалась с тенью стоящего рядом дерева или высокой стеной.

Она удалялась все дальше от стоящих в центре поселения добротных домов, и по мере того, как приближалась к окружавшему город частоколу, строения вокруг становились все меньше и беднее. Здесь грудились жилища тех, кто перебрался в Оэ в надежде на лучшую жизнь. Пришлые – живущие в землянках, не гнушающиеся тяжелой работы. Трудолюбивые, покорные люди. Такими, по крайней мере, их считал правитель Ёсиро.

Но незнакомка, что явилась сюда под покровом ночи, была иного мнения. Остановившись у одной из криво сложенных землянок, она негромко позвала: «Одноглазый Рэй! Выйди ко мне!» и тут же отступила под сень раскидистого каштана, слившись с темнотой его массивного ствола. Ждать долго не пришлось: вскоре из землянки показался мужчина – худой, невысокий, с гривой густых черных волос.

– Ты все-таки пришла? – спросил он неприятным сиплым голосом.

– Да, – ответила незнакомка, выступая из-под каштана и приближаясь к нему.

– Должно быть, нелегко уйти незамеченной в такой час?

– Глупости, – ответила женщина. – Ничего трудного для того, кто хозяйничает в доме и кормит стражников.

Мужчина хмыкнул.

– Не думал, что ты настолько бесстрашна, госпожа!

– Довольно, – остановила его женщина. – Лучше ответь, согласен ли ты выполнить то, о чем я просила тебя?

– Согласен, – кивнул мужчина, переминаясь с ноги на ногу.

Вид его говорил о том, что просьба эта ему не по душе, но одноглазый человек был не в том положении, чтобы отказываться от сулящего плату дела.

– Тогда ты гораздо бесстрашнее, чем я! – усмехнулась женщина. – И кара богов тебя не пугает?

– Боги уже наказали меня, – хмыкнул Рэй и указал на свое лицо. – Чего мне еще страшиться?

Вид его был неприятен: левая глазница зияла, длинный уродливый шрам через скулу сползал к тощей шее. Женщина едва заметно поморщилась.

– Ты не можешь скрыть отвращения от моего вида, правда? – глумливо хихикнув, произнес мужчина. – Ты, которая не побоялась явиться сюда под покровом ночи и предложить мне гнусную нечестивую работу. Что и говорить о других? Знай же: я рад любому делу. Пусть и такому черному, которое ты предлагаешь мне.

– Это меня устраивает, – холодно ответила женщина. – К тому же, мое поручение навряд ли кажется тебе таким уж неприятным.

Месяц, выбравшись из-за туч, на мгновение осветил окрестности неверным мерцающим светом. Гостья отбросила с лица капюшон и, посмотрев на Рэя смело и без неприязни, улыбнулась ему чернеными зубами. Мелкие морщинки разбежались от проницательных глаз, и госпожа Мамори, старшая из жен Ёсиро, сделалась похожа на ласку – маленького бесстрашного хищника.

– Даже боги иногда ошибаются, – произнесла она, глядя прямо в уцелевший глаз Рэя. – Выполни то, о чем я прошу тебя, и навсегда забудешь о бедности. Пока же прими это, и не сомневайся более.

Она достала из складок материи и протянула мужчине небольшой мешочек.

– Это жемчуг – символ невинности. Пусть он послужит напоминанием о… ты сам знаешь о чем.

С этими словами она улыбнулась – на этот раз кротко, не показывая зубы, и бесшумно растворилась в темноте. Рэй проводил ее тяжелым взглядом единственного глаза. Кем возомнила себя эта женщина, что решилась бросить вызов богам? Впрочем, больше его волновало то, сколько она готова заплатить за работу. Жемчуг на ладони тускло отливал перламутром. Десять крупных, идеально круглой формы горошин – каждая за год, прожитый маленькой ученицей шаманки. Рэй хмыкнул что-то неразборчивое, сплюнул под ноги и скрылся в своем жилище. Ками Цукиеми, родной брат солнечной богини Аматерасу, не видел алчного выражения, мелькнувшего на его уродливом лице – месяц в этот самый момент как на беду заволокло тучами.

Глава II, часть 4

4

– Ты боишься? – раздается шепот прямо у нее над ухом.

– Боюсь. А ты, Акеми?

– Нет. Это совсем не страшно, поверь мне.

– Ты говоришь так, чтобы меня успокоить, да?

Акеми тихонько смеется.

– Да нет же. Это и правда не страшно, глупышка. Постарайся расслабить руки и ноги, тогда боли совсем не будет.

– А что будет?

– Как будто луч света пройдет сквозь тебя… И все, больше совсем ничего. А после этого ты снова будешь собой.

– Это будет значить, что я стала настоящей мико?

– Да нет же, – снова смеется Акеми, – только то, что тебя, как сосуд, наполнили священным вином.

– Я все-таки боюсь.

– Не бойся. Уже совсем скоро. Слышишь – барабаны стучат?

Глава II, часть 5

5

Утреннее солнце посылало с чистого неба золотые лучи. Вокруг заливных полей, лежащих за стенами поселения, собрался, казалось, весь Оэ от мала до велика: от стариков, едва волочивших ноги под тяжестью лет, до босоногих крох, цеплявшихся за материнские одежды. Толпа возбужденно шумела и колыхалась в ожидании начала действа, которое именовалось Священным праздником пересадки риса.

Перед тем, как пересаживать едва-окрепшие ростки из грядок в залитое водой поле, следует поблагодарить богов за их драгоценный дар и получить благословение ками риса и ками изобилия. Если, конечно, земледельцы надеются на щедрый урожай.

Из-за стен поселения доносился гулкий бой барабанов. Пока что процессия двигалась, скрытая высоким частоколом, но участники вот-вот должны были показаться, и собравшиеся жители, словно цапли, вытягивали шеи, стараясь рассмотреть, что происходит у ворот.

Первым из прохода выступил правитель Ёсиро. Одетый в красное и голубое – одежды благоприятных цветов, он величественно шел, держа перед собой ветки вечнозеленого дерева сакаки – знак того, что прошел обряд очищения и был благословлен на свершение священного действа. Чуть позади, отставая от правителя всего на шаг, семенила шаманка. Ее маленькая фигурка сейчас излучала удивительную силу. Мизуки как будто светилась изнутри, словно являясь существом из мира ками, а не смертной женщиной. В руках она торжественно несла бронзовое зеркало и короткий жезл из нефрита. За шаманкой следовала семья правителя – сыновья и жены. Но если бы чьи-то любопытные глаза постарались отыскать в этом шествии единственную дочь правителя, Акеми, то не нашли бы ее ни среди членов семьи, ни в веренице дев-пересаживательниц, что чинно шествовали в процессии следом.

За девами, приплясывая в такт ударам, двигались музыканты с барабанами разных размеров. Их инструменты, пузатые, точно бочки с вином, держались на кожаных ремнях, переброшенных через уже вспотевшие от усердной работы шеи. Руки музыкантов поднимались и опускались торжественно и так слаженно, словно невидимый колдун управлял ими как куклами на веревках.

В самом конце процессии – там, куда жадные взгляды горожан были устремлены более всего, восемь обнаженных юношей несли на плечах большие крытые носилки.

Шествие приблизилось к полям и остановилось. Барабанщики выстроились полукругом и шаманка, войдя в этот полукруг, начала танцевать перед затаившей дыхание толпой. Гулкие удары, сначала медленные и торжественные, постепенно ускоряли ритм. Вместе с ним становились быстрее и движения Мизуки. Глаза ее были закрыты, лицо приняло отрешенное выражение, как будто бы разумом и душой шаманка пребывала в другом мире.

Правитель выступил вперед с высоко поднятыми ветвями священного дерева, и в полукруг, повинуясь его приказу, обнаженные юноши внесли носилки. Молодые тела лоснились от пота, но нагота, не скрытая абсолютно ничем, не смущала ни их самих, ни собравшихся вокруг поселенцев. Потому что только так и должно прикасаться к ками – очищенными и нагими.

Юноши осторожно опустили носилки на землю. Правитель приблизился к ним. Взяв ветви сакаки в левую руку, правой он торжественно сдернул закрывавшую верх материю. По толпе пролетели возгласы, барабаны ударили с новой силой – резко, отчетливо, громко.

На носилках, одетые в длинные соломенные кафтаны, восседали две фигуры. Их тела были скрыты просторными одеяниями, а лица – деревянными масками. Первая маска, надетая на более высокую фигуру, изображала лицо девы. Высокий лоб, черные брови в разлет, тонкий красивый нос и маленький рот ярко-красного цвета умещались на белоснежном лице гармонично, и если бы не черная пустота на том месте, где полагалось быть глазам, маска изображала бы самое прекрасное лицо во всех землях Ва. В узких щелочках на месте глаз клубилось нечто – словно через них озиралась вокруг ночь. Голову фигуры покрывал пышный парик с вплетенными лентами, спускавшийся до самого пояса.

Вторая маска изображала лицо старика. Снизу и сверху к деревянному каркасу мастер приторочил клочья истрепанного светлого меха, напоминавшие всклокоченные седые волосы. Кустистые брови и пышные усы неряшливо топорщились. Лоб маски пересекало несколько длинных борозд, изображающих морщины. Деревянные губы расплывались в улыбке, за спиной болталась соломенная котомка, наполненная рисовыми зернами.

Толпа подалась ближе. «Уканомитама-сама! Инари-сама!», – пролетели восторженными выкрики. Все вокруг замерло в ожидании. Прекратила свой танец Мизуки, застыв на коленях возле носилок. Остановились барабанщики. Люди вокруг, казалось, перестали дышать.

Первым зашевелился старик. Кряхтя, он медленно расправил спину, поправил котомку за плечами и, осторожно пробуя кончиком соломенного сандалия землю, поднялся. Поворачивая шею, словно она затекла, поглядел на собравшуюся толпу. Из-под маски вылетел хрипловатый смешок, старик удовлетворенно кивнул, хлопнул в ладоши и наконец, зычно рассмеялся в голос.

Его громкий хриплых смех словно бы пробудил деву – она тоже зашевелилась. Движения ее были медленны и скованны, словно она приходила в себя после долгого сна. Не спеша подняться, дева переводила взгляд с одного лица на другое, поправляла волосы, теребила ленты… Вдруг взгляд темных глаз уперся в Ёсиро, и вмиг движения ее обрели осмысленность и цель. Дева плавно поднялась на ноги и, повернувшись всем телом к правителю, изрекла низким голосом:

– Ёсиро!

Этот голос, подобный раскатам грома, мог принадлежать только божеству. Люди вокруг преклонили колени, и лишь правитель остался стоять, глядя на деву и старика ясным почтительным взором.

– Ёсиро! – сипло произнес старик и снова рассмеялся, будто закаркал старый ворон.

Правитель приблизился. Опустился на колени, как и остальные жители Оэ, и заглядывая в деревянные лица божеств, произнес торжественно:

– Нижайше прошу благословение рису, небесные родители.

Какое-то время двое молчали, оглядывая лежащие вокруг поля, коленопреклоненных жителей и самого Ёсиро. Неуклюжесть их поз делала фигуры похожими на огромных кукол, и только головы, казалось, жили отдельной жизнью – поворачивались то туда, то сюда.

Наконец, дева, обратив к правителю свое деревянное лицо и уставившись щелочками-глазами прямо в глаза Ёсиро, звучно произнесла:

– Да будет по сему.

– Да будет по сему, – каркнул старик и, сделав усилие, высыпал из ладони на землю горсть зерен.

Белоснежные рисинки, едва коснувшись земли, исчезли в ней, но тут же из нее потянулись к свету рисовые ростки. Сначала это были слабые бледно-зеленые травинки высотой не больше вытянутого пальца, но на глазах у всех они вытягивались и росли, и скоро склонились тяжелыми колосьями, наполненными крупными зернами. Дева, наклонившись, сорвала колосья легко, словно это были все еще слабые побеги, и протянула их Ёсиро, молвив: «Владей же!». Правитель поднялся с колен и с глубоким поклоном принял дар божества.

Радостно ударили барабаны, в толпе раздались крики и старшая жена правителя выступила вперед, держа перед собой большой кувшин со священным рисовым вином.

– Ками риса и изобилия! Разделите вино со своими детьми! – произнесла Мамори, кланяясь.

Лоб ее был покрыт испариной, но руки не дрогнули, протягивая тяжелый глиняный сосуд. Божества повернули деревянные лица к женщине.

Старик протянул прямую как жердь руку, и после того, как Мамори почтительно вложила в нее ручку кувшина, поднес его к деревянным губам, запрокинул голову и сделал несколько шумных глотков.

– Славное рисовое вино, – просипел он, вытирая прорезь в маске рукавом соломенного кафтана. – Отведай и ты, сестра!

Дева приняла кувшин и приникла к нему деревянным лицом. Капли стекали на соломенное одеяние. Она пила жадно, как и следует божеству изобилия, которое не терпит скудности ни в чем.

Жители Оэ ликовали. Барабанный бой стал задорным и праздничным, и девы-пересаживательницы, затянув песнь, принялись за дело. Чтобы пересадить ростки требовались десятки пар рук, и каждый с радостью вносил в эту работу посильную лепту.

Кувшин со священным вином вернулся к Мамори. Предложив напиток Ёсиро, она тоже сделала несколько глотков, а после с поклоном передала сосуд другим женам и детям правителя, чтобы каждый из обличенного властью рода разделил с богами это питье.

Музыка и всеобщее ликование наполнили окрестности. Боги были довольны, рис благословлен, а значит – все шло свои своим чередом.

Когда солнце вошло в зенит, мико приказала унести носилки, чтобы принявшие ками тела могли отдохнуть.

Луч света – вот и все, что боги, исчезая, оставили в их памяти. Яркий, проникающий без спроса свет, заполняющий целиком – словно вино, вливаясь в сосуд, заполняет его до краев. Величественные ками. Капризные ками. Ками, царящие в мире Ва.

Глава II, часть 6

6

Капельки тумана еще не рассеялись над поверхностью водной глади. Это утро было одним из тех, которые Химико любила больше всего – тихим настолько, что впору было думать, будто злые духи съели все звуки мира, и теперь он, на мгновение замерший, останется таким навечно. Девочка сидела у самого берега и, протяни она пальцы к воде, могла бы коснуться ее. Но Химико не хотелось нарушать гладкость озера. Если бы кто-то спросил, чего хотела она в такие моменты, девочка ответила бы одним словом – раствориться. Перестать существовать в своем теле, стать частью невесомых туманных капель. Разлиться прозрачным розоватым сиянием, которое совсем скоро заполнит мир.

Химико дышала медленно и спокойно. Руки аккуратно сложены на коленях, длинные волосы спускаются по спине к талии – утром она никогда не успевала убирать их в прическу. Сколько раз она встречала Аматерасу на этом самом месте? Столько, сколько травинок на лугу. Не сосчитать. Мизуки ошибалась, если думала, что девочку тяготят эти утренние походы к озеру. Наоборот: мир здесь становился таким, каким Химико жаждала видеть его – спокойным и защищенным.

Несколько мгновений, и солнечный диск покажется из-за гор. Химико закрыла глаза – восход она видела так часто, что могла восстановить его, мгновение за мгновением, даже с сомкнутыми ресницами. Душою она стремилась туда, за горы, стараясь ощутить тепло солнца прежде, чем его золотые лучи коснутся мира.

Внезапно ее отвлек шум. Кто-то еще был в этом тихом утре. Чьи-то шаги, широкие и уже не таящиеся, рушили спокойствие, попирали иллюзорную красоту замершего мира.

– Кто здесь? – Химико встревоженно обернулась.

С окраины леса на нее смотрел человек. В предрассветных сумерках черт его лица было не разглядеть, но нечто неприятное исходило от него, как запах смерти исходит от умирающего, и Химико инстинктивно поднялась с земли. Откуда он здесь? Что ему нужно?

Мужчина стал приближаться к ней. Девочка вдруг ясно осознала, что ей грозит опасность. Бежать? Лес она знала хорошо, но сумеет ли скрыться от этого… Слово замерло на языке. Внезапно она ясно увидела, что сейчас произойдет. Сердце в груди забилось, точно пойманная в силок птица, а ноги словно вросли в землю. Теперь она видела, что мужчина слеп на один глаз. И не просто слеп – на месте его левого глаза зияла отвратительная дыра. Спутанные волосы падали на плечи, одежда, грязная и местами порванная, мешком висела на худом, как у бродяги, теле. Весь вид его внушал отвращение, но Химико стояла в оцепенении, не в силах сделать ни шага, чтобы спастись.

Мужчина не сводил с нее взгляда единственного глаза. Приблизившись и не говоря ни слова, протянул руку и, схватив за запястье, резко дернул к себе. В ноздри Химико ударил запах немытого тела, длинные волосы незнакомца коснулись ее щеки, и девочка изо всех сил зажмурилась, словно это могло вернуть ее из дурного сна в настоящий мир. Она ощутила его зловонное дыхание. Почувствовала, как чужое, неприятное наваливается сверху, и они вместе падают на траву. Химико будто спряталась в кокон. Будто со стороны смотрела, как жадные руки шарят по ней, задирают рубаху до груди и между ног упирается твердое мужское естество, касание которого для любой мико под запретом. Девочка плотно сжала веки, но ей казалось, что глаза открыты, и страх от этого становился все сильнее.

За спиной незнакомца всходило солнце. Алое, почти что кровавое. Вместе с огромным диском из облаков соткались развивающиеся одежды алого цвета, и в это мгновение Химико впервые увидела Ту Что Сияет На Небе. Аматерасу. Солнечную Богиню. Не мудрую и прекрасную, какой Мизуки описывала ее, но яростную, гневную, с горящим огнем взором. Богиня потрясала копьем в белой руке, сияние лилось из ее очертаний. Обратив взор к девочке, она повелительно произнесла: «Открой глаза, мико!». И Химико не посмела ослушаться. Грозным голосом богиня велела: «А теперь смотри на него!». И она посмотрела.

Одноглазый человек издал вопль и руки, сжимавшие тело Химико, мгновенно ослабли и отпрянули от нее.

– Что ты делаешь? – закричал он, прижимая к лицу дрожащие ладони. – Остановись!

Но Химико, уже не боясь, смотрела прямо на него, решительно и гневно, и впервые в жизни ощутила могущество, которым боги наделили ее.

– Разве ты не знал, что взгляд шаманки жжет преступников? – спросила она, поднимаясь и возвышаясь над скорчившейся на земле худой фигурой.

– Ты не шаманка!

– Я – мико, – холодно ответила она. – А ты…

Девочка наклонилась к земле и взяла маленькой ладонью одноглазого Рэя за подбородок.

– Смотри на меня и не смей отводить глаз.

– Остановись! – кричал Рэй.

Солнце разгоралось золотым сиянием. Дева в алых одеждах смотрела с небес, и сострадания не было в ее огненном взоре. Маленькая мико получила свою силу. Сияющая На Небе получила служительницу, даром не уступающую своей матери. Одноглазый человек больше не был одноглазым. Теперь он был слепым, и до конца своих дней мог рассказывать каждому, кто захочет слушать, что ждет безумца, покусившегося на то, что принадлежит богам.

Глава III, часть 1

ГЛАВА III

1

С кисти упала черная капля и некрасивой кляксой растеклась по светлому шелку. Спустя всего лишь мгновение затылок Хиро загудел так, словно был колоколом, по которому шаманка изо всех сил стукнула палкой – рука у Ченглея была тяжелая, как и характер, и за ошибки приходилось рассчитываться тут же.

– Бездарь! – завопил толстяк. – Сколько раз повторял тебе: кисть нельзя сжимать – не молотом по наковальне бьешь! Пальцы, пальцы расслабь! Шёлка перевел столько, что с хозяином до конца своей никчемной жизни не расплатиться. Будь моя воля, я бы тебя!..

Хиро молча сносил эту ругань, только слегка покраснев. Не от того, что толстяк поносил его, на чем свет стоит. От неприязни к кисти и туши… Выдумал Вэй учить его закорючкам Поднебесной! Лучше бы с оружием упражняться разрешил… Мальчик, угрюмо понурив голову, постарался перехватить кисть так, как Ченглей показывал ему, и снова принялся выводить черточки и завитушки.

– Год учу его, а что толку? – продолжал между тем толстяк жаловаться в пустоту.

Потом его причитания перешли на язык Поднебесной, и Хиро понял, что таких как он неблагодарных лентяев там каждое утро побивают палками и отправляют убирать стойла быков. Дальнейших красноречивых подробностей он не разобрал.

Если бы уличный торговец заглянул в дом Вэя год назад, то увидел бы мальчика-раба, который попал в хороший дом. Мальчик был сыт, с ним сносно обращались, не загружали непосильными делами, оставляя тяжелую работу для взрослых слуг. Но если бы тот же торговец навестил этот дом сегодня, то наверняка не узнал бы в юноше, с остервенением сжимавшем деревянную кисть, вчерашнего раба. Он был одет по моде Поднебесной – широкие штаны и халат, перехваченный поясом, мягкая кожаная обувь на ногах, волосы стянуты в высокий узел. Вэй запретил Ченглею колотить Хиро, и освободил от большей части работы, но требовал, чтобы тот постигал язык его страны и письменность – диковинные знаки, передававшие знания мудрецов. А Хиро все не мог решить, когда же было лучше – тогда или сейчас?

В комнату, собранный, словно натянутый лук перед сражением, вошел Вэй. Мальчик поспешил встать из-за низенького стола и поклониться хозяину, но тот лишь досадливо отмахнулся.

– Как сегодня? – обратился он к Ченглею.

Тот горестно возвел очи горе и покачал головой.

– Оставь жалобы, мне некогда, – прервал торговец слугу, который готов был разливаться соловьем, когда дело касалось Хиро.

– Небо не наградило юношу способностями к письму. Столько туши испорчено!

Вэй кинул взгляд на столик.

– Может быть, он успешен в чтении?

Лицо Ченглея приняло такое выражение, словно ему только что наступили на ушибленный палец.

– Едва ли, господин.

– Ни дзяо шенме мингдзи?[1] – отчетливо произнес Вэй, посмотрев на мальчика.

– Во дзяо Хиро[2], – ответил тот.

– Ши шей я?[3]

– Иван лао шагуа Ченглей[4], – ответил Хиро, не мало ни смутившись.

Ченглей от этой дерзости буквально подскочил на месте, а Вэй лишь хохотнул в бороду:

– Что ж, по крайней мере, разговаривать ты его научил! Как твои успехи в использовании палочек за едой? – обратился он к мальчику по-ханьски.

– Учусь, господин, – ответил Хиро на том же языке.

– Учись быстрее. И вот что, – Вэй со значением посмотрел сначала на мальчика, а потом на слугу. – С сегодняшнего дня на людях ты должен звать меня фукин.

– Отец?! – в один голос воскликнули оба.

– Именно так, – кивнул торговец. – Вскоре мы вместе отправимся в путь. Нашим попутчикам я представлю тебя как сына, и помни, – голос его стал строг, – ты должен соответствовать.

– Да, господин. Позволите ли вы…

– После, – прервал его Вэй, и, глядя на толстяка, повторил. – Он должен соответствовать. Это твоя забота, Ченглей.

[1] «Как тебя зовут?» - китайский язык.

[2] «Меня зовут Хиро» - китайский язык.

[3] «А это кто?» - китайский язык.

[4] «Это старый дурак Ченглей» - китайский язык.

Глава III, часть 2

2

Солнечный свет проникал в помещение через откинутый полог, но мужчина и женщина, отдыхавшие на большом низком ложе, продолжали лежать, не потревоженные им. Ни пение птиц, ни шумные детские голоса не мешали спящим: руки их были сплетены вместе, красивая женская головка покоилась на плече супруга.

Он первый открыл глаза. Осторожно, чтобы не потревожить возлюбленную, отстранился и какое-то время любовался ею, безмятежно лежащей в объятьях сна. Потом с нежностью поцеловал в щеку, положил руку на большой, округлый живот и прошептал:

– Акеми, проснись!

Женщина потянулась, как тянутся кошки, греясь на солнечном свете, и с улыбкой разомкнула обрамленные длинными ресницами глаза.

– Ты снова остался здесь, мой супруг? – спросила она, сонно глядя на мужа.

– Я провел эту ночь, наблюдая за тобой, – тихо ответил он.

– Неужели тебе это нравится? Другие жены скучают по тебе!

Рука Акеми обвилась вокруг шеи супруга.

– Пусть, – с улыбкой ответил он. – Я хочу быть только с тобой, пока не родится наш ребенок.

Замужество преобразило Акеми. Наконец-то в ней пробудилась принцесса, которой она была по праву рождения, пусть в Японии тех времен еще и не было известно это слово. В ней появилась стать и уверенность, красота ее расцвела. Наконец-то Акеми чувствовала себя на своем месте.

Ёсиро отдал ее в жены Таки – главе поселения Кюсин, что стояло на равнине, разделяя земли, принадлежавшие Оэ, и владения Куна. Выбор был подсказан шаманкой и, нужно признать, был лучшим и для отца, и для дочери – Акеми стала третьей женой Таки, и благодаря происхождению пользовалась большим уважением и в новой семье, и среди жителей поселения. За последнюю луну живот ее заметно округлился, дитя в чреве начало толкаться. Повитухи говорили, что госпоже предстоит носить его не меньше, чем еще три луны. Акеми молилась о том, чтобы родить сына.

– Я пришлю служанку, чтобы помогла тебе одеться.

– Не стоит, – с улыбкой возразила она. – Пока что я справляюсь сама.

Она тяжело села на ложе, оглаживая живот.

– Как знаешь, – ответил муж.

Правитель Таки давно миновал пору молодости. Прожитые годы наложили отпечаток на некогда статную фигуру. Спину и бедра его покрывали шрамы, кожа больше не была упругой и глаза не сияли задором. Он слыл разумным правителем, оберегающим родное поселение от нападок сильных соседей. Много лет Таки удавалось умело лавировать между Куной, Оэ и всеми остальными, не склоняясь ни перед кем и заботясь об интересах тех, кто жил под его началом. И хотя, увидев дочь Ёсиро впервые, Таки полюбил ее всем сердцем, главной причиной женитьбы стало то, что взяв Акеми в жены, он заручился поддержкой и благосклонностью ее отца.

Поцеловав жену в лоб, правитель оставил опочивальню.

Слуга, ожидавший его пробуждения у входа, сообщил, что вскоре в Кюсин с визитом пожалует сын правителя Куны – весть об этом гонец доставил ранним утром. Боги! Эта новость не предвещала ничего хорошего. Однако отказать в приеме Таки не мог, а потому распорядился, чтобы гостям подготовили достойную встречу и, опустив плечи под навалившимися мыслями, направился в свои покои, где его уже ожидали заботы нового дня.

Глава III, часть 3

3

Дорога от Куны до поселения Кюсин заняла два долгих дня. Хиро, не привыкшего к переездам, не переставало укачивать в закрытых носилках, в которых они с Вэем, подобно знатным особам, совершали это путешествие. Вэй всю дорогу пытался вложить в его голову как можно больше знаний о Поднебесной, от чего у Хиро, и так страдающего, голова и вовсе начала болеть.

Нравы, обычаи, этикет (слово-то какое придумали, чтобы всего лишь навсего объяснить, чего можно, а чего нельзя в присутствии правителя и его приближенных!). Он уже неплохо управлялся с палочками для еды, но въедливый Вэй не отставал и заставлял практиковаться даже в дороге. Разговаривал он теперь с мальчиком исключительно по-ханьски, и отвечать требовал на том же языке.

– Как звали дедушку нынешнего императора?

– Лин-Ди.

– Сколько длилось его правление?

– Двадцать один счастливый год, господин.

– Отец. Не господин. Не забывай этого!

– Да, отец, хорошо.

– Кто повелевает Поднебесной сейчас, сын мой?

– Солнцеподобный император Лю Се.

– Хорошо.

Вэй не объяснил мальчику, для чего ему понадобилось превратить раба в сына. Сказал только: «Держи ухо востро. И не смей ничем выдать, что ты не ханец». Зная вспыльчивый характер торговца, Хиро не пытался допытываться причин.

Кацуо путешествовал на отдельных носилках. Иногда он, чтобы размять ноги, спускался и шел рядом со своими воинами, чем каждый раз вызывал среди них радостное возбуждение. Воины Куны уважали его – красивого мужской красотой, не знающего страха и сомнений, не кичившегося своим высоким происхождением. Он был для них братом, и владел оружием не хуже самых ловких из них.

Кун с детства держал сына в строгости: заставлял упражняться до седьмого пота, стал брать на охоту, едва мальчик научился натягивать лук. Однажды, когда Кацуо встречал тринадцатую весну, заставил один на один сойтись с раненым кабаном и, когда мальчик, шатаясь, поднял топор над убитым зверем, с гордостью сказал: «Никому не убить тебя, сын! Знай, что боги уже однажды отказались от твоей жизни».

Что чувствовал правитель, подвергая сына смертельной опасности? Ама, спасшая Кацуо жизнь, когда тот был еще беспомощным младенцем, сказала бы, что Кун пытается досадить богам в отместку за все ниспосланные испытания. Глупая затея! Боги коварны, и умеют ждать – ведь времени у них куда больше, чем отпущено смертным.

***

Поселение Кюсин Хиро понравилось. Он с удовольствием глазел на раскинувшиеся вокруг него конопляные поля, на женщин и девушек, что трудились на них, на веселых босоногих детей, носившихся между домами… «Раскрой уши и слушай, – напутствовал его хозяин. – Не обнаруживай, что понимаешь, о чем говорят люди. Для всех ты – мой сын, который недавно прибыл из Поднебесной».

И Хиро старался, как мог. Изображать ханьского баловня? Извольте, господин. Он держал спину прямо, высоко подняв подбородок, так, что узел на голове делал его похожим на важную глупую птицу. Неизменно повторял фукин, обращаясь к Вэю, а когда «отец» заводил с кем-то разговор, стоял рядом, уставившись в одну точку, словно ни слова из сказанного ему не было понятно.

Правитель оказал им учтивый прием. Узнав, что отряд держит путь в Оэ, Таки вздохнул было с облегчением, но услышав требование Кацуо отправить одну из его жен, Акеми, сопровождать их, пришел в ужас.

– Акеми в тягости! Ее рожать через три луны! – восклицал правитель. – Я не верю своим ушам! Как можно требовать от женщины в ее положении пускаться в далекий путь?! Кюсин – не земля Куна. Вы не можете настаивать, чтобы Акеми отправилась с вами!

– Госпожа должна ехать с нами, – произнес Кацуо холодно, своим тоном не оставляя возможности для спора. – Но пусть твое сердце будет спокойно – лучшие воины понесут ее носилки и своей головой ответят за здоровье госпожи и за дитя, что находится в ее чреве. Необходимо, чтобы госпожа замолвила о нас слово перед отцом. После этого, клянусь тебе, она вернется, и более Кун не потребует от тебя выражения лояльности.

Таки возражал, но в конце концов уступил. На первое место правитель всегда ставил благополучие и безопасность своего поселения, а потому ни за что бы не стал открыто противостоять сильному соседу. У правителя Таки с самого начала не было выбора. И Вэй отлично понимал это, предлагая Куну использовать его, чтобы ближе подобраться к Ёсиро.

Глава IV, часть 1

ГЛАВА IV

1

Они ждали с рассвета. Солнце уже успело подняться в голубые просторы неба. Птицы, щебетавшие в ранний утренний час, смолкли, уступив место другим своим сестрам. Грядущий день обещал быть жарким.

Терпение – первая добродетель воина. Так говорил Вэй, и Кацуо был согласен с ханьцем. Воин всматривался в дорогу, сжимая в правой руке короткий лук. Рядом, собранные и спокойные, ждали воины отца, которых Кун отдал под его командование.

Объявив, что выполнил все, что отец поручил ему, Кацуо, не скрываясь, оставил Кюсин с большей частью своего отряда. Но вместо того, чтобы вернуться в Куну, двое суток они провели в окрестных лесах. За это время взятый с собой из родного поселения мастер нанес на лица и руки воинов сложные татуировки, напоминающие те, какими покрывают свое тело свирепые воины кокурю. Теперь, завидев их, любой затрепещет от ужаса раньше, чем отряд приблизится. И конечно же, застилаемые страхом глаза никогда не различат подлинные татуировки и нанесенные лишь на время с помощью чернил осьминога.

Левая рука Кацуо сжимала висевшую на груди магатама. Не из нефрита, какие носят в ожерельях шаманки, а бусину из черного агата, болтавшуюся на толстом кожаном шнурке. Сколько Кацуо помнил себя, это украшение всегда было на нем. Отец запрещал его снимать – говорил, что это оберег.

Мать юноши, умершая при родах, мало что передала сыну: хищный прищур раскосых глаз, суровые черты и природная стать – все это досталось ему от отца. Он говорил, что у матери была такая же светлая кожа, но Кацуо был рад, что при взгляде на него, люди видели перед собой правителя Куна в поре его молодости. Это сходство заставляло их кланяться ниже и внимательнее прислушиваться к словам молодого воина.

Чуткое ухо уловило среди птичьего гомона голоса, раздающиеся со стороны тропы. Они все еще слышались в отдалении, но воин знал – это приближаются те, кого он ожидает сегодня с рассвета. Знаком показав отряду приготовиться, он опустил сжимавшую магатама руку и поудобнее перехватил лук.

Глава IV, часть 2

2

Они напали внезапно. Свист стрелы в жарком предполуденном воздухе – и вот молодой охотник, идущий впереди растянувшегося вереницей отряда, с хрипом валится на землю, хватаясь рукой за пронзенную шею. Еще свист, еще. Несколько человек упали на землю, прежде чем остальные, закрывшись легкими щитами, сгрудились, защищая собой трое крытых носилок.

– В чем дело? – раздался изнутри голос торговца.

– На нас напали, господин! – откликнулся старший из отряда.

Из-за деревьев, молчаливые и опасные, появились воины. Они шли без боевого клича – сам их вид и украшенные татуировками тела внушали ужас и смятение.

– Защищать госпожу! – прокричал Вэй.

Отряд ощетинился топорами, готовясь к схватке.

Акеми, будто лиса, затравленная охотниками, замерла в полутьме паланкина. Страх за себя был вытеснен страхом за дитя в животе. Словно во сне, она сжала ладонь на рукояти маленького бронзового кинжала, подаренного мужем перед дорогой. Снаружи раздался лязг оружия, крики и стоны. Не в силах решить, безопаснее ли оставаться внутри или попытаться выбраться, Акеми приоткрыла занавесь паланкина, и ее сжавшая ткань рука тут же окрасилась кровью.

Хатиман, свирепый ками войны и битв, должен был ликовать: обагренное кровью, блестело на солнце оружие, решимость плескалась в глазах мужчин. У носилок рухнул на землю охотник, которого муж Акеми отправил с отрядом для ее защиты. Рука его была отсечена, брызнувшая кровь попала на одежду женщины, растекаясь некрасивыми багровыми пятнами. Собравшись с духом, она переступила через упавшее тело и оказалась на земле.

– Госпожа, немедленно спрячьтесь внутрь! – услышала она голос Вэя – посланника Куна, направлявшегося вместе с отрядом в поселение ее отца.

Вэй, вооруженный диковинными двойными крюками, бился с двумя кокурю разом. Кто бы мог представить, что торговец так мастерски управляется с оружием? «Где же его сын? Где моя служанка?» – мелькнуло в голове у Акеми, но в этот момент ее грубо схватили, бросили на землю, и она с ужасом увидела, как широкое татуированное лицо, ухмыляясь, склоняется над ней. Акеми слабо понимала, что делает. Зажмурившись и задыхаясь от смрадного запаха кокурю, она наотмашь полоснула кинжалом. Тот взвыл, на лицо Акеми упали теплые капли, и в следующее мгновение по плечу разлилась жгучая боль. Акеми взвизгнула, ожидая худшего. Изуродованный ее кинжалом воин занес топор, чтобы опустить его в последнем смертельном ударе. Мысленно Акеми уже прощалась с жизнью. Просила прощения у нерожденного сына за то, что не смогла уберечь его, у мужа – за то, что не стала союзницей и опорой, у отца и братьев – за то, что не оправдала надежд… Время неслось, но миг, в который топор был занесен над ней, казался длинною в вечность.

Вдруг рука, сжимавшая древко, замерла, а затем безвольной плетью упала вниз. Топор упал на землю, глаза кокурю налились кровью и изо рта вырвался страшный крик. Из-за его плеча показалась голова мальчика – сына Вэя, а потом и сам он, сжимая в руках короткий узкий клинок. Мальчик кричал что-то на незнакомом языке, но Акеми, скованная ужасом, продолжала лежать на земле. Опомнившись и рыча раненым зверем, кокурю отшвырнул мальчишку, и грубые пальцы его здоровой руки сомкнулись на тонком горле Акеми. Она, беспомощно раскрывая рот и выпучив глаза, продолжала смотреть на убийцу снизу вверх. В глазах темнело, тело начало безвольно оседать и, не в силах сопротивляться, Акеми почувствовала, что теряет сознание. Но за мгновение до того, как свет безвозвратно померк в ее глазах, сжимавшая горло хватка вдруг ослабла. Тонкая полоса металла со свистом рассекла воздух, голова кокурю отделилась от могучего тела и, как спелая тыква, покатилась по смятой траве.

Над обезглавленным телом стоял Вэй. Он тяжело дышал, по перепачканному кровью лицу ручьями струился пот. Щегольской наряд его растерял весь свой лоск. Акеми видела перед собой демона – с горящими безумными глазами, озлобленного. Последней мыслью, прежде чем силы оставили ее и она провалилась в спасительную темноту, была мысль о том, что этому демону она теперь обязана своей жизнью.

Глава IV, часть 3

3

– Госпожа?

Акеми открыла глаза. Над ней склонялось лицо Вэя. Недавний демон исчез без следа – перед ней снова был франтоватый ханьский торговец.

– Что произошло? – слабым голосом произнесла она.

– Вы в безопасности, – успокоил ее Вэй. – Просто обморок от избытка переживаний.

Он сидел рядом с ней и держал тонкую ладонь Акеми в своих руках. Она огляделась. Должно быть, ее перенесли подальше от места битвы – она лежала на наскоро устроенном ложе, а вокруг тянулись ввысь деревья. Где-то вдалеке раздавались голоса переговаривающихся между собой воинов. Вэй смотрел на нее, выражая всем своим видом неподдельное беспокойство.

– Как ваше самочувствие, госпожа? – спросил он негромким голосом.

Акеми прислушалась к себе.

– Боль в плече.

Она поморщилась.

– Где дикие воины? – Акеми подняла на торговца вопрошающий взгляд.

– Убиты, некоторые сбежали – мягко улыбнулся он в ответ и чуть крепче сжал ее ладонь. – Муж снабдил вас прекрасной охраной. Воины Куны также отважно сражались, защищая вашу жизнь.

– Боги, как это было ужасно!

Акеми вздрогнула и положила руку на живот. Тут она заметила, что левое плечо туго перевязано чистой материей.

– Что это?

Она осторожно ощупала пальцами здоровой руки повязку. Торговец, казалось, был смущен.

– Я взял на себя смелость заняться вашей раной. Заверяю, госпожа, со всей деликатностью… Ваша служанка, к несчастью, погибла…

– Довольно, – остановила его женщина. – Я верю вам. Я должна поблагодарить вас, Вэй. Вы и ваш отважный сын спасли жизнь не только мне, но и будущему наследнику! Если бы мальчик не остановил того ужасного…

Не в силах продолжать, Акеми разразилась слезами. Вэй осторожно поглаживал ее ладонь и ничего не произносил.

Наконец, она заговорила снова.

– С вашим сыном, надеюсь, все хорошо? Мальчик не ранен?

– Он не ранен, госпожа, и был счастлив защитить вашу жизнь. Как и я, – добавил торговец с доброй улыбкой. – Поверьте, мои шуангоу всегда готовы прийти вам на помощь.

Акеми снова прослезилась, но быстро взяла себя в руки.

– Я обязательно расскажу отцу о том, что вы сделали для меня, Вэй! Обещаю, я сделаю все, чтобы правитель Ёсиро оказал всяческую поддержку вашим начинаниям. Вы намерены торговать в Оэ?

– Не утруждайте себя этими мыслями, госпожа, – мягко ответил Вэй и выпустил ладонь Акеми из своих рук. – Отдыхайте. Вам понадобятся силы, чтобы проделать остаток пути.

С этими словами торговец поднялся и зашагал в сторону, откуда доносился шум разбиваемого лагеря.

И только скрывшись за деревьями, он позволил себе расслабиться. Привалившись спиной к широкому стволу, Вэй глубоко вздохнул, мысленно представляя недавнюю картину. Где он допустил ошибку? В чем был неверен расчет? Когда была пройдена тонкая грань, отделяющая мнимую опасность от самой что ни на есть настоящей?

Теперь, когда за ее здоровью ничто не угрожало, предстояло позаботиться о том, чтобы скрыть следы замысла от непосвященных. Вэй наскоро отдал распоряжения по обустройству лагеря. Охрану поручил своим людям, а охотников из Кюсин отправил позаботиться о пище и нуждах госпожи. Сам он, обладая кое-какими знаниями в области медицины, осмотрел раненых, а затем, взяв в помощь доверенных воинов, занялся сооружением костров для того, чтобы сжечь тела погибших.

Смерть и скверна неразделимы для людей Ва – Вэю это было известно. Никто кроме мико не станет касаться умерших, чтобы не навлечь на себя беду. Торговец знал, что охотники и пальцем не притронутся к убитым кокурю, и даже своих соплеменников, павших в бою, оставят лежать здесь нетронутыми. Поэтому он, засучив рукава одежды, сам стащил убитых к большим кострам – одному для диких воинов, другому для членов отряда, сам поместил в них тела и поджег ветки.

Костры разгорались. Доказательства его обмана горели в них. Никто не узнает, а те, кто знает, будут молчать. Так думал Вэй, задумчиво глядя на рыжие языки пламени.

Глава IV, часть 4

4

В путь отправились на следующее утро. Госпожа проявила себя достойно – никто не слышал от нее стонов и жалоб. Теперь ей приходилось обходиться без служанки, но даже путешествуя в мужском обществе и испытывая неудобства, она не позволяла себе проявлять слабость. Еще раз поблагодарив торговца за спасение своей жизни, горячо обняла его сына, передав мальчику через отца, что проявленную им смелость будет помнить до конца своих дней.

Вэй и Хиро ехали в первом паланкине, возглавляя шествие. У торговца пропало желание заниматься обучением «сына», и он больше не мучил его историей Поднебесной и прочими премудростями.

– Твоя смелость сослужила нам добрую службу, – произнес Вэй, одобрительно глядя на Хиро.

– Умей я обращаться с оружием, сделал бы еще больше, – ответил тот, не отводя взгляд.

– Вот как? – торговец вскинул брови. – И каким оружием ты хотел бы владеть? Мечом? Боевым топором? А, может, луком?

– Я хотел бы упражняться с шуангоу.

– С моими крюками? – изумился Вэй. – Хочешь ли ты сказать, что я должен учить раба владеть моим оружием?

– Для всех я ваш сын. Никому не покажется странным то, что отец передает наследнику свои умения.

Хиро смотрел на него ясным почтительным взором и сейчас как никогда походил на Вэя, в точности повторяя его манеру держаться и складную речь.

– Ты очень дерзок, но настолько же смел и сообразителен! – усмехнулся тот. – Я ценю и ум, и смелость. Обещаю подумать над твоей просьбой.

Через два дня отряд благополучно прибыл в Оэ. Радость правителя от неожиданного приезда дочери была омрачена рассказом о том, что случилось в дороге. Ёсиро немедля отправил гонца в Кюсин доставить правителю Таки весть о том, что его супруга здорова и находится в безопасности.

Гостям из Куны отвели покои для отдыха и сообщили, что правитель встретится с ними утром следующего дня.

Глава IV, часть 5

5

Слова доносились до юноши как будто издалека. Словно в полусне он слушал, как правитель Ёсиро и его старшая супруга госпожа Мамори благодарят Вэя за спасение дочери и ее еще не рожденного сына. Сам Хиро постарался принять вид почтительный, но глуповатый, чтобы не привлекать лишнего внимания. Потому что все его мысли сейчас занимали не правитель, не сидевшая рядом с отцом и братьями красавица Акеми, не суровая охрана у входа и уж точно не прекрасное убранство комнаты, где правитель оказывал им прием. Все его внимание занимали две женщины, сидевшие позади правителя. Две очень красивые женщины.

Старшая, несомненно, была та самая знаменитая шаманка. Ни белила, ни просторные белые одежды не могли скрыть ее удивительной притягательности. Точеные черты лица и исходившая от нее сила завораживали и приковывали взгляд. Женщина-талисман сидела прямо, застыв, словно прекрасная статуя, которой хотелось поклоняться и которую хотелось почитать. «Под силу ли будет Вэю обмануть ками так же, как он дурачит людей? – подумалось юноше. – Судя по всему, эту женщину будет нелегко провести!».

Младшая же… сердце у Хиро защемило. Ее лицо было густо набелено, и она изо всех сил старалась выглядеть таким же неживым изваянием, как ее наставница, но Хиро узнал бы ее, будь она хоть в самом деле вырезана из камня.

Прошлое не вернется, Сацу. Они не оживут – ни мои, ни твои. Но мы выживем. И мы всегда будем друг у друга, даже если нас будут разделять многие ри.

– Кай! – донесся до него требовательный голос Вэя и мальчик понял, что торговец уже не первый раз называет его новое имя.

– Кай, ты слышишь меня?

Он поспешил кивнуть и ответил на ханьском наречии:

– Да, отец. Прости, я задумался.

– Похоже, мой сын ослеплен красотою мико! – с лукавой улыбкой произнес торговец. – Кай, правитель благодарит тебя за отвагу, которую ты проявил, защищая его дочь.

Хиро поднял взгляд на правителя и молча поклонился в знак благодарности.

– Твой сын не знаком с нашим языком? – удивился правитель.

– Нет, повелитель! – торговец развел руки в театральном жесте. – Но я хотел бы, чтобы Кай постигал язык Ва, а также местные обычаи и принципы ведения дел.

– Он твой единственный сын?

– Нет, повелитель, Кай второй из трех моих сыновей. Однако лишь его я взял с собой сюда, чтобы когда-нибудь он заменил меня в торговом деле. Я приехал сюда, чтобы торговать. Император Поднебесной наслышан о прекрасном нефрите, рождаемом недрами земель Ва, а также о несравненном жемчуге здешних морей. Поднебесной есть что предложить в обмен на эти сокровища!

Ёсиро в задумчивости свел к переносице густые брови. Казалось, правитель взвешивает свои мысли перед тем как высказать их вслух.

– Ты много времени провел в Куне, ханец. Что заставило тебя теперь прибыть сюда, в Оэ?

– Я много путешествовал по вашим землям, – ответил Вэй все с тем же ясным выражением лица. – Я знакомился с людьми и подыскивал место, чтобы обосноваться, и в конце концов понял, что именно здесь, в Оэ, я смогу вести дела наиболее выгодно! Если ты позволишь, я хотел бы построить себе дом и поселиться здесь.

Некоторое время Ёсиро ничего не произносил. Казалось, он раздумывал над тем, что ответить на эту просьбу. Когда же правитель заговорил вновь, голос его звучал покровительственно и дружелюбно.

– Что ж, ты говоришь разумные вещи, ханец. Кроме того, я не могу забыть о том, что ты спас жизнь моей дочери! Я дам тебе разрешение построить дом в Оэ и заниматься торговлей. На время строительства твой сын Кай останется жить здесь, с моей семьей. Я позабочусь о том, чтобы в это время он постигал наш язык и обычаи. Ты доволен моим решением?

– Благодарю за доверие и честь, которую ты оказываешь мне, повелитель! – Произнес Вэй вслух, а про себя подумал, сколь наивны и глупы становятся люди, когда дело касается кровных уз.

«Этот глупец считает, – размышлял Вэй про себя, – что посадит меня на поводок, оставив при себе сына. Он думает, что в этом случае у меня не хватит духу совершить что-то, что может навредить ему. Ведь в заложниках у него будет плоть от моей плоти. Простак! Наивный простак, несмотря на всю свою власть!»

Улыбка, которой ханец позволил появиться на лице, была почтительной и скромной. Вэй отлично понимал, что истинные чувства мудрому человеку следует всегда держать при себе.

Глава V, часть 1

ГЛАВА V

1

Вскоре Ёсиро известил торговца о том, что выбрал место, где Вэю разрешалось построить дом и возвести склад. Для этих целей правитель обещал предоставить лучший лес и дать людей в помощь. Вэй горячо благодарил правителя и вскоре отбыл в Куну, чтобы перевезти оттуда личные вещи и запас тканей для продажи – так не терпелось ему приступить скорее. Строительством ханец планировал заняться после возвращения.

Сына он оставил на попечение правителя. «Вы удивитесь, – сказала Вэю перед отъездом Акеми, – как многому обучится Кай к вашему возвращению!». Отец запретил ей возвращаться в Кюсин до родов. Срок приближался, и Ёсиро настоял, чтобы ребенок появился на свет в Оэ, под присмотром матери Акеми, шаманки и самых опытных повитух. Правителю Таки был послан гонец с сообщением о том, что дорога опасна для Акеми в ее положении, и заверениями, что в Оэ ее окружат всей необходимой заботой.

Дитя появилось на свет душной ночью на исходе лета. Роды прошли легко. Госпожа Мамори не отходила от дочери с самых первых минут, и когда благополучный исход развеял страхи вместе с жидкими летними сумерками, Мамори, первой взяв на руки новорожденного, отнесла его мико.

– Сегодня я прощаю тебя, Мизуки, – сказала она, появившись на пороге жилища шаманки, – за то, что моя дочь никогда не станет такой, как ты. Этой ночью Акеми родила первенца. Возьми его и ощути счастье, недоступное для всей вашей породы.

Мизуки с нежностью взглянула на маленькое завернутое в ткань тельце и с почтением приняла его.

– Я радуюсь за твою дочь, госпожа, так же, как если бы она была моей собственной, – сказала шаманка, осторожно поглаживая младенца по крошечному лбу.

Мамори следила за ее движениями своим внимательным цепким взглядом.

– Мой внук появился на свет в удачный день? Что ждет его? – спросила она, когда мико вернула ей младенца.

– Боги будут добры к нему, – ответила Мизуки, улыбаясь краешками губ.

– Ты видела это?

– Так же ясно, как вижу сейчас тебя.

Между тем, слухи о том, что в благословенном богами Оэ появилась еще одна шаманка, разносились за его пределами, и немного времени прошло, прежде чем стража поселения открыла ворота для тех, кто желал обратиться к ней за советом и помощью. Известно было, что младшая мико гадает на лопатке оленя и черепашьем панцире и удивительно точно предсказывает, что ожидает человека в будущем. Шептались, будто сама Солнечная Богиня покровительствует ей, а тем, кто не верил, говорили: «Отправляйся в Оэ и сам посмотри на нее. Солнце сопровождает ее, куда бы она ни шла». И недоверчивые умолкали.

На юге того же обширного острова, который в будущем нанесут на карты под именем Хонсю, поселение Куна обрастало защитой, словно дикобраз иглами. По распоряжению правителя старый частокол вокруг поселения заменили новым – вдвое выше. Часть мужчин Кун освободил от работ в полях, обязав посвящать все время совершенствованию умений, необходимых на поле брани – владению топором, луком и стрелами, метанию копья. Кузнецы трудились без отдыха, отливая железные клинки и копья.

Обо всех этих переменах тайные гонцы сообщали правителю Таки в поселение Кюсин. Таки предвидел, что надвигаются мрачные, кровавые события, способные разрушить установленный годами порядок и принести хаос. Не сложно было предугадать и то, что целью честолюбивого правителя Куна является вовсе не соседствующий с ним Кюсин, а Оэ, находившийся под управлением отца одной из его жен. Однако Таки, считавший себя человеком практичным и разумным, предпочитал не слышать своих шпионов и продолжал делать вид, что все идет своим чередом. В защиту его можно сказать лишь то, что правитель, как и всегда, во главу угла ставил интересы людей, за которых был ответственен лично, и не стремился спасти каждого, кто живет на землях Ва.

Глава V, часть 2

2

– Тише.

Кун приложил палец к губам, призывая к молчанию. Необходимости в этом не было – двое мужчин, притаившиеся рядом с ним за мшистым валуном, и без того молчали, напряженно прислушиваясь к звукам леса. Вот показалось, что совсем недалеко хрустнула ветка, раздалась осторожная дробь копыт, и охотники верно определили, что на поляну у ручья вышли двое – олениха с олененком.

Звери жадно припали к воде, согнув изящные коричневые шеи и перестав замечать что-либо вокруг. Миг настал. Кун бесшумно приладил стрелу, сильной рукой натянул тетиву и, прицелившись, выстрелил. Олениха вскинулась, подняла передние копыта в воздух и с громким ревом кинулась в чащу, оставляя за собой сочащийся алый след. Ее детеныш остался лежать на земле, пронзенный стрелами Вэя и Кацуо.

Мельком взглянув на пятнистое тельце у воды, трое кинулись в погоню. Далеко ей было не уйти – стрела глубоко вошла в бок, зверь терял силы с каждым вдохом. Близость жертвы будоражила кровь охотников, глаза азартно сверкали и, словно лесные боги, они неслись среди чащи, на ходу перепрыгивая через упавшие деревья и пни.

С другой стороны леса шумели загонщики. Было ясно, что долго ей не продержаться.

Они настигли ее у глубокого оврага, где она, как будто решая, хватит ли сил перепрыгнуть его и оторваться от преследователей, стояла на краю на неверных ногах. Резвая трехлетка с блестящими глазами. Силы оставили ее в решающий миг, передние ноги подломились и олениха рухнула наземь, издав протяжный, скорбный рык.

Кун знаком остановил Вэя, готового отправить еще одну стрелу в ее пятнистый бок.

– Подожди, старый друг. Дай моему сыну закончить это дело.

Ханец кивнул, юноша вышел вперед. Лук он отбросил и вместо него взял в руки висевший прежде у пояса железный нож. Приблизившись к зверю, все еще надсадно храпевшему, перекинул одну ногу через лежащее пятнистое туловище и, оседлав олениху, резким движением перерезал ей горло. Кровь – алая, теплая – ручьем брызнула из широкой раны, олениха трепыхнулась еще раз, чтобы замереть навечно, превратившись из живого существа в добычу, из бытия уйти туда, где плоть становится гнилью, где тухнет свет в глазах и коченеет бездыханное тело.

Кун торжествующе воздел руку вверх.

– Теперь оленья сила наполнит моего сына!

Кацуо, стоя все там же, прижимал ладони к сочащейся кровью ране животного. Глаза юноши были закрыты, на лице играла улыбка победителя. Кровь, толчками выходящая из раны наружу, струилась между его пальцев.

– Что он делает? – изумился Вэй.

Кун усмехнулся.

– Мой сын забирает силу убитого животного. В твоей стране охотники не поступают так?

– Нет, – покачал головой Вэй. – Никогда не слышал, что человеку под силу завладеть силой животного.

Кун ободряюще хлопнул торговца по плечу.

– Теперь ты живешь не в Поднебесной, Вэй! Пора бы тебе привыкнуть к этому.

Глава V, часть 3

3

Оленина удалась на славу. Убитый утром зверь был освежеван, обескровлен, разделан и приготовлен с чумизой и травами, из гордого обитателя леса превратившись в пищу для вечернего стола. Нежное мясо детеныша стало украшением трапезы, а самые жесткие куски взрослой оленихи отправили в сосуд с солью, чтобы заготовить впрок.

Кун любил охотиться. Теперь он с удовольствием отправлял в рот лакомые куски, вспоминая бешеный бег среди чащи, сочащийся алый след и предсмертные всхрапыванья зверя.

– В этом мире всегда кому-то суждено быть охотником, а кому-то дичью, – произнес он, лукаво поглядывая на Вэя. – Ты согласен со мной?

– Разница между людьми и зверьми в том, – ответил торговец, делая большой глоток вина и расплываясь в довольной улыбке, – что в случае с оленем или кабаном ты точно знаешь, как зверь себя поведет дальше. Ты пугаешь его – он бежит, ранишь его – он теряет силы, ставишь ему преграду – и он сворачивает на выбранную тобой тропу.

– Разве с людьми не так же? – рассмеялся Кун.

– Если бы! – развел руками торговец. – Что бы я не отдал, чтобы знать, что предпримет загнанный в угол враг!

Кун нахмурился.

– Неужели тебе это не под силу? Ты умен и хитер, Вэй из Поднебесной, но порой мне кажется, что ты попросту тянешь время! Не могу представить себе, что ты разговаривал с Ёсиро так же, как говоришь со мной, и не понял, что у него на уме!

Вэй отставил вино и посмотрел на Куна очень серьезно.

– Я имел возможность убедиться, что Оэ силен, и правитель Ёсиро мудр. Ошибкой будет пытаться взять его силой, не позаботившись о тылах, господин. В Оэ много сильных воинов. Частокол вокруг города высок, а наверху дозор несут зоркие лучники. Прежде чем мы переберемся за него, ты потеряешь многих людей!

– А что скажешь о шаманке? – Кун жадно заглянул в глаза торговцу.

Вэй некоторое время раздумывал, а потом ответил:

– Это женщина редкой красоты. И, видимо, достаточно умная, раз правитель слушает ее советы.

– Ее устами говорят боги!

– В Поднебесной не почитают богов Ва, – произнес Вэй. – Здешние боги не являлись мне, и я в них не верю.

Кун неодобрительно взглянул на собеседника, но прерывать не стал. Вэй продолжал.

– Жители Оэ уверены, что пока Мизуки с ними, городу ничего не угрожает. Они верят, что мико оберегает их своей силой, и можешь мне поверить – они будут сражаться до последнего.

– Я не стану нападать на Оэ, пока эта женщина там, – покачал головой Кун. – Ты недавно здесь, Вэй, а потому тебе простительно неверие, но пожив среди нас дольше, ты научишься уважать ками. Шаманка Оэ дружна с ними, а это значит, что удача не будет на нашей стороне, пока она не покинет город.

Вэй вздохнул.

– Ты хочешь ее убить?

Кун отпрянул от него, словно увидел демона.

– Нет! Но необходимо вывезти ее за пределы Оэ, пока мои воины не захватят его. Как думаешь, Вэй, согласится она служить мне после того, как я перережу Ёсиро горло?

Вэй хохотнул и развел руками, жестом показывая, что ему неизвестен ответ на этот вопрос.

– Будь терпелив, повелитель, – произнес он наконец. – Придет день, и Оэ падет к твоим ногам.

Глава V, часть 4

4

Грозовое небо клубилось черными тучами, в душном воздухе раздавались громовые раскаты в такт мерным ударам барабанов, но гроза медлила, ни капли не упало пока на сухую, растрескавшуюся землю, стонущую под тяжестью шагающего войска.

По степи, насколько хватало глаз, двигались боевые соединения армии императора. Желтые с пурпуром стяги развивались на длинных бамбуковых древках, барабанщики отбивали ритм и воины стройно, как один, маршировали безукоризненно-ровными рядами. Впереди двигалась пехота числом один цзюнь[1], столько же пеших воинов маршировали на флангах. Вооруженные длинными пиками и круглыми щитами с шипом посередине, в легких кожаных доспехах, закрывающих грудь и спину – гордость Поднебесной и гроза кочевников.

Вэй обозревал войско, стоя на боевой колеснице. Его переполняла гордость – где еще под небом сыщется армия, подобная этой? Чьи воины обучены так же хорошо и следуют за командиром с таким же рвением и отвагой? Кто устоит перед мощью, имя которой – воинство империи Хань?

За его спиной, в арьергарде, двигалась конница и боевые машины. Вэй оглянулся через плечо будто бы для того, чтобы поправить прилаженный за спиной арбалет, и, удовлетворенный увиденным, кивнул вознице и телохранителю, которые плечом к плечу стояли рядом с ним в колеснице.

– Сегодня великий день! – радостно прокричал он в душный воздух.

Будто бы вторя его словам, небеса разразились громыханием и на высохшую землю сорвались первые теплые капли. Восторг, упоение и безграничное счастье снизошли на Вэя вместе с дождем. Легкость наполнила все его тело, и он вдруг почувствовал, как душа отделяется от него и легкой птицей взмывает ввысь, откуда степь, словно на ладони, была видна на многие ли[2] вокруг. Он поднялся к самым облакам, и зоркому взгляду коршуна открылось иное – то, что людям на земле было еще не видно. С востока навстречу армии императора двигалось море. Словно песчинки, слившиеся в огромную дюну, навстречу им надвигались кочевники сюнну, числом более десяти цзюнь. Кривые сабли, короткие луки, жестокий прищур раскосых глаз рожденных в седле воинов под предводительством коварного и опасного врага – хана Люань-ди.

Потом свет начал тухнуть и Вэй почувствовал, что падает вниз, обретая свой истинный человеческий вес. Он больше не был птицей. Дыхание перехватило от невероятного падения, он стремительно несся вниз, но за секунду до того, как удариться оземь и разбиться вдребезги, резко открыл глаза и рывком поднялся на ложе.

Моргая, Вэй огляделся. Вокруг были лишь убогие деревянные стены – ни простора степи, ни колесницы, ни блистательного воинства. Ночным туманом перед глазами проплыло и растаяло лицо верного возницы.

Глаз той ночью он больше не сомкнул.

[1] 1 цзюнь равняется 12500 человек. Эта единица использовалась в древнем Китае для обозначения количества воинов.

[2] ли – традиционная китайская единица измерения длины, равняется приблизительно 500 метрам.

Глава V, часть 5

5

Перед отъездом Вэй сказал ему:

– Оправдай мое доверие, и ты никогда не пожалеешь об этом.

Теперь, предоставленный самому себе, Хиро пытался решить, что делать дальше. Он знал торговца как человека, верного принципам – жесткого и способного на обман, если обман необходим для достижения цели, но живущего в соответствии с внутренним кодексом. Разобраться бы еще, что в этом кодексе писано…

Детство Хиро закончилось в тот миг, когда отец, сраженный кокурю, бездыханный упал на землю. С тех пор он всегда знал, что сам ответственен за свою судьбу. Перебирая ногами в грязи под тяжестью тюков, которые дикие воины нагрузили на детей по дороге в Оэ, бессчетный раз пытаясь вывести непослушные закорючки письма Поднебесной, с размаху вонзая лезвие в плечо ряженого кунского воина, он никогда не забывал, что у поступков есть последствия. Если бы отец, староста деревни, обнес ее частоколом вдвое выше и по ночам выставлял в дозор вдвое больше охотников, у Хиро могла бы быть совсем другая жизнь. Но в эти омуты он предпочитал не заглядывать.

Его страстно тянуло увидеться с Сацу. «Выдаст? – размышлял он ночами, глядя в высокий потолок. – Узнала ли?». Перед глазами маячило ее густо набеленное лицо, и он, бывало, до рассвета не мог сомкнуть глаз, пытаясь ответить на эти вопросы. А по утрам, неизменно не выспавшийся, изображал усилия, постигая язык Ва под руководством Акеми. Они, можно сказать, подружились. «Как же быстро ты учишься!» – радостно восклицала она всякий раз, когда Хиро, намеренно искажая звуки, верно называл то, на что указывала ее изящная ладошка. «Отец должен гордиться тобой, Кай! Скоро мы будем вести долгие беседы. Ты расскажешь мне, как живется в Поднебесной – я ведь жду не дождусь этого!» – говорила Акеми, и Хиро раз за разом приходилось сдерживаться, чтобы не выдать себя неосторожной усмешкой. С рождением младенца забот у нее прибавилось, но и тогда она не забывала заглядывать к нему и проверять, не забыл ли мальчик то, чему она его учила.

Для братьев Акеми он был всего лишь отданным в заложники сыном ханьского торговца. Вэй много времени проводил в Куне, а Ёсиро, которого никто не осмелился бы заподозрить в недальновидности, знал о тщеславных планах ее правителя. Его старшие сыновья, как и отец, считали, что с Вэем будет легче поладить, пока мальчик находится под рукой.

Хиро изнывал от того, как долго тянулись дни. Несколько раз он почти решался сбежать, чтобы увидеться с Сацу, но всякий раз благоразумие побеждало – неизвестно, чем может обернуться эта встреча для нее. В те редкие моменты, когда ему удавалось увидеть шаманок на улице или в доме правителя, Сацу была неизменно холодна, и ничем не давала понять, что узнала его.

Однажды они с Акеми, устроившись на циновках в большом зале, занимались изучением счета. Акеми загибала пальцы и считала вслух, а Хиро, потешно коверкая слова, повторял за ней и произносил то же самое на ханьском. Ребенок спал на руках у служанки – Акеми только что дала ему грудь, и теперь он был сыт и спокоен.

– Я скоро вернусь к мужу, – произнесла Акеми, и Хиро почудилась грусть в ее словах. – Еще две луны, и отец отправит меня обратно. Я буду скучать по нашим занятиям. А ты, Кай?

– Муж? – повторил за ней Хиро. – Домой?

– Да, – улыбнулась девушка.

Улыбка ее была теплой, словно весенний дождь. Хиро был известен еще один человек, который покрывался мурашками, когда Акеми улыбалась ему. Этим человеком был Вэй, и как бы торговец ни старался напустить на себя равнодушный вид, Хиро давно приметил, что сердце старого обманщика дрогнуло перед ее красотой и добрым характером.

– Когда?

– Через две луны, – произнесла она, старательно отделяя слова друг от друга. – Две. Понимаешь?

Хиро кивнул. Ему хотелось сказать ей гораздо больше – о том, что ценит их дружбу, что полюбил ее малыша и тоже не хотел бы разлучаться с ней… Но Хиро не мог. Слово «верность» он знал и на ханьском, и на родном языке. Он не мог, потому что тогда Акеми поняла бы, что Вэй обманывал ее. А этого юноша не мог допустить.

Вдруг послышался шум и в зал, размашисто шагая, вошел Ёсиро в окружении свиты. Рядом был сын Осаму, старшая супруга и обе шаманки. Они говорили правителю что-то, а он, грозный – между бровями залегла суровая складка, голос резок, глаза сверкают – был явно чем-то рассержен.

– Дочь! – громко позвал он, останавливаясь у входа. – Подойди ко мне!

Акеми поспешно поднялась и приблизилась к отцу. Хиро готов был раствориться в воздухе, обернуться докучливой мухой – лишь бы подобраться ближе и слышать, о чем говорит правитель. Юноша весь обратился в слух.

– Ты останешься здесь, Акеми, пока путешествовать по землям Ва не станет безопасно, – строгим тоном произнес Ёсиро. – Я отправил гонца с этим известием к твоему мужу.

– Что случилось, отец? – удивленно подняла брови Акеми. – Еще недавно ты говорил мне, что негоже заставлять отца ждать, чтобы увидеть своего наследника.

– Это так, – покачал головой правитель, будто признавая этим жестом ее правоту. – Однако ситуация изменилась. Сегодня к нам прибыл гонец из племени хари – они просят помощи. Их правитель убит, дома разграблены, поселения подвергаются набегам кокурю.

– Ах вот в чем дело! – Акеми помрачнела. Слишком свежи были ее воспоминания о диких воинах. – Тогда я согласна, отец – ехать небезопасно. Но что ты думаешь предпринять?

Ёсиро посмотрел на дочь удивленно.

– Ты отправишь воинов, чтобы помочь хари? – спросила девушка, глядя в глаза отца своим чистым взором.

– Я еще не принял решение, – сдержанно ответил правитель.

– Впереди сбор урожая, отец! – с горячностью произнес Осаму, старший сын Ёсиро, и Хиро, старательно подслушивающий, догадался, что стал свидетелем продолжения спора. – Не время воевать, люди понадобятся здесь!

Правитель посмотрел на сына, потом перевел взгляд на шаманку.

– А что скажешь ты, Мизуки?

– Ты должен отправить воинов на помощь хари, – уверенно произнесла шаманка.

– Боги желают этого? – изумился правитель. – Не ты ли предсказала, что зима будет холодной и снежной? Осаму прав – мы должны убирать урожай и готовиться к перемене сезона.

– Сейчас не время печься лишь о своем благе! – Мизуки, казалось, рассердило то, что Осаму перечил ей. – Тебе, правитель, уготована участь выше этой.

Ёсиро в изумлении смотрел на шаманку, а она уверенно продолжала:

– Ты должен защитить хари, иначе племя их погибнет, истребленное дикими воинами.

– Пусть! – вмешалась в разговор Мамори. – Что за дело нам до захудалой рыбацкой деревушки?

– Мы не можем оставить Оэ без защитников! – согласился с матерью Осаму. – Проведай об этом наши враги…

Он бросил настороженный взгляд в дальний угол зала, где на циновках сидел сын торговца из Поднебесной, но мальчик, похоже, не понимал ни слова – строил гримасы и пытался развеселить младенца, проснувшегося от криков.

– Боги уготовили Оэ роль выше и значительнее, – убежденно произнесла шаманка. – Прояви великодушие сегодня, и завтра хари встанут на твою сторону.

Ёсиро в задумчивости переводил взгляд с женщины на сына. Заметно было, что правителю не просто решиться принять чью-то сторону.

– Я всегда прислушивался к ками, – произнес Ёсиро после размышления. – Но, Мизуки, то, чего боги требуют сегодня – неразумно! Я не могу оставить город без защитников!

– В этом нет нужды! – раздался вдруг тонкий голос, и взгляды всех присутствующих повернулись к младшей мико, стоявшей чуть поодаль и смотревшей на разгорающийся спор снизу вверх, с высоты своего небольшого роста. – Там, где проливается кровь, позволь богам решать исход сражения, – произнесла девочка. – Могу я просить тебя отправить к хари отряд воинов таким количеством, какое ты посчитаешь нужным, правитель? С отрядом отправится мико и боги будут на их стороне.

– Мизуки не покинет город, – произнес Ёсиро тоном, не терпящим возражений.

– В этом тоже нет нужды, – ответила Химико. – С воинами отправлюсь я и богиня Аматерасу-оомиками, моя небесная покровительница.

Хиро показалось, что мир вокруг перевернулся, потом вернулся с головы на ноги и перевернулся еще раз. Сацу, малышка с непослушными волосами, неужели это она только что произнесла то, что слышали его уши? Хиро твердо решил, что этой ночью должен увидеть ее.

Глава V, часть 6

6

Утренние сумерки были уже близко, когда ему удалось выбраться из дома правителя. Дюжему стражнику Хиро показал на живот, всем видом давая понять: прихватило так, что лучше дорогу не загораживать. Стражник хмыкнул и пропустил: мается мальчишка животом, с кем не случалось?

Хиро что есть мочи припустил в отхожее место, а оттуда, крадучись, словно лис на охоте, темными дорожками стал пробираться на окраину, туда, где стояло жилище шаманок. «Спрячусь рядом и буду ждать, – решил он. – Стражникам дела до мальчишки не много, а если хватятся, скажу, что не мог раньше – еда ваша после божественных блюд Поднебесной хуже некуда и для живота не годится!». Сердце в груди стучало обезумевшим барабаном. Хиро не знал, что скажет, увидев ее, но противиться этому желанию уже не мог – ноги сами несли его на окраину поселения.

Вот показалась дорожка, что ведет к той самой такаюка. Хиро давно высмотрел ее – нужно лишь пробраться через рощицу и выбрать место, где спрятаться до утра. По утрам Сацу выходит встречать солнце. Еще несколько деревьев, и…

Хиро чуть не налетел на нее, пробираясь вперед. Сацу ждала его среди деревьев: босая, волосы заплетены в косы, а лицо… Ее лицо – живое, не каменное. И ни следа белил на щеках. Хиро замер как истукан. Потом, опомнившись, сгреб девочку в охапку и крепко прижал к себе.

– Здравствуй!

– Здравствуй, – ответила она, неловко улыбаясь.

– Какая ты стала красивая! – прошептал он совсем не то, что собирался сказать.

Все, что собирался – начисто вылетело из головы. Стоял дурак дураком, глядя на повзрослевшую Сацу, и не мог понять – настоящая она, или это боги навели на него морок.

Несколько долгих мгновений никто из них не решался произнести ни слова. Наконец, Хиро вспомнил, что заставило его мчаться сюда среди ночи.

– Не езди туда! – горячо произнес он. – Прошу тебя, Сацу, даже не думай об этом!

Девочка покачала головой и положила руки на него плечи. Посмотрела на него взглядом, в котором, как Хиро разрешил себе думать, было много теплоты.

– Кокурю должны быть наказаны за то, что сделали с нами, – произнесла девочка тихо и отчетливо.

– Прошу тебя, пусть это сделает кто-то другой! – взмолился Хиро. – Ты не должна, Сацу!

Она опять покачала головой и улыбнулась.

– Я должна. Боги этого требуют. Но все будет хорошо, обещаю! – произнесла Сацу так, словно разговаривала с ребенком.

Хиро, видя, что переубедить ее не удастся, потрясенно молчал. Перед ним стояло странное создание – девочка, которую он знал, непостижимым образом делила свое хрупкое тело с кем-то еще, очень старым и мудрым. Хиро сам не знал, откуда к нему пришло это знание, но ни на мгновение не усомнился в его правильности.

Сацу, похоже, забавляло его замешательство. Она опять положила руки ему на плечи и, заглядывая в глаза, прошептала.

– Я тебя никогда не выдам! Боги уготовили мне свою роль, но и у тебя есть своя. Ничего не бойся, Хиро. Знай, что я буду оберегать тебя.

И она легкой тенью исчезла за деревьями. Хиро стоял, слушая, как ее босые ноги бегут по тропинке, а потом ступеньки на лестнице поскрипывают, когда она поднимается по ним в дом. Барабаны в груди утихали, звезды в небесах гасли. Он долго стоял, не решаясь пошевелиться, чтобы не стереть с плеч следы прикосновения ее маленьких рук. А когда небеса окрасились нежным розоватым светом, побрел назад, ощущая, как в груди разливается приятное тепло.

Глава VI, часть 1

ГЛАВА VI

1

Небо было сплошь затянуто плотными, вязкими облаками. Они словно брали небо в осаду – золотой лик светила не показывался с прошлой луны из-за этой тяжелой серой завесы. Осень едва началась, и до затяжных дождей было пока не ближе, чем до таинственных заморских земель, а потому духота, ранние сумерки и мрачная полумгла днем казались ниспосланным богами наказанием. Все это очень тревожило Таче, потому что он видел, как в глазах людей появляется страх перед неизвестным – червь, что точит лодку бесстрашия. А кто знает, к чему это может привести?

На всех островах Ва только племя кокурю не сажало рис. Кокурю не ткали, не лепили из глины горшки, не ковали металл. Они были подобны воде, что приходит в половодье: силе ее нет смысла противиться – вода пройдет везде и, схлынув, оставит руины на месте домов, пустые амбары и разоренные земли там, где царило изобилие. Ибо такова ее природа. Природой диких воинов было бесстрашие. Потерять его – равноценно смерти. Вот почему Таче, старейшина и вождь кокурю, был чрезвычайно обеспокоен тем, что происходило в небе над их скрытым в горах поселением.

Кокурю не строили жилищ на года вперед. Их легкие дома давали крышу над головой и укрывали от непогоды, но Кокучи – поселение диких воинов, кочевало в горах от весны к весне, и потому мало кому было известно, где ночуют дикие воины и откуда они придут в следующий раз. Таче обратил усталый взгляд из-под украшенных черным узором век на край поселения – туда, где привязанный к вбитому в землю деревянному столбу уже третьи сутки страдал пленный хари. Он был голоден, нечист, тело его страдало от кровоточащих ран, в половине которых уже копошились насекомые, и Таче казалось, что дух его почти сломлен. Это значило, что теперь он мог начать спрашивать хари о том, что желал знать, и тот, вернее всего, был готов отвечать. Таче направился к пленному и присел перед ним на корточки. Жалкое зрелище! Глаза его были полуприкрыты, как будто бы хари метался между миром яви и сна.

– Слышишь меня? – задал вопрос вождь и легонько хлопнул его ладонью по макушке.

Хари испуганно вскинулся и открыл покрасневшие в прожилках глаза.

– Как тебя зовут, чужак? – снова спросил Таче.

– Инри, – ответил мужчина, останавливая взгляд на его лице.

– Ты, наверное, устал, Инри?

– Очень устал. Так устал, что с большой радостью отправился бы в Тростниковую Равнину прямо сейчас.

– Всему свое время, – усмехнулся Таче. – Не стоит торопиться.

Мужчина подобрал под себя худые ноги, сел удобнее, насколько позволяла веревка, и выжидающе посмотрел на своего мучителя. «Может быть, я ошибся? – размышлял про себя вождь. – Кажется, дух в нем еще не сломлен окончательно». Но ждать больше он не решался: одним богам известно, сколько еще протянет этот бедолага. Хари – слабый мягкотелый народ.

– Вот что, Инри, – произнес он вслух. – Ты должен рассказать мне, что творится у вас там внизу. После того, как вы лишились вождя, поселение Хари стало лакомым куском для диких воинов. Слабые, пугливые сопляки, с трудом справляющиеся с кабанами в лесах.

Он подмигнул Инри правым глазом и продолжал.

– Но что я слышу? Хари теперь кишит воинами, как река рыбешками на нересте! Откуда? Какие боги привели это воинство? И есть ли оно вообще? Или, может, это все выдумки глупых рыбаков, чтобы отвадить от поселения нас?

Его злые глаза с холодным интересом уставились на Инри.

– Что скажешь?

Пленник молчал.

– А еще это солнце… – продолжал вождь, будто бы разговаривал сам с собой. – Почему светило скрылось от нас?

Слабая усмешка искривила губы мученика, и Таче понял, что ступил на правильный путь. Всматриваясь в его лицо, он в задумчивости продолжил:

– Скажи мне, Инри, отчего облака не расходятся над нами? Солнце ласкает лучами долину и все окрестные горы, и только здесь, в Кокучи, мы как кроты сидим в постылой полумгле! Ты знаешь на это ответ?

– О да, – улыбнулся Инри растрескавшимися губами.

– Тогда расскажи и мне, – вкрадчиво произнес вождь.

– Солнце отвернулось от вас, – произнес Инри, – и не вернется в эти места, пока кокурю оскверняют их своим присутствием. Солнечная Шаманка украла у вас светило.

– Солнечная Шаманка? Я не слышал о ней.

– О, вождь, скоро вы все ее узнаете.

– Кто она, эта шаманка? Откуда?

– Солнце сопровождает ее, куда бы она ни шла, – прошептал пленный. – Боги говорят ее устами. Хари теперь под ее защитой, вождь, и что бы ты не делал, она в конце концов погубит тебя!

Тут глаза его закатились, и по телу пробежала дрожь. Инри задергался, потом захрипел и, наконец, замер. Он испустил дух.

Вождь долго сидел напротив него, словно силился узнать еще что-то из задеревеневших уст. А когда поднялся, разминая затекшие суставы, и собрался позвать людей, чтобы убрали тело, облака вдруг расступились. Всего лишь на миг, позволив единственному золотому лучу спуститься с вышины на землю и коснуться лица умершего. Мгновение – и наваждение сгинуло. Вождь тряхнул головой и огляделся: все по-старому – плотная завесь туч, духота и гнетущая полумгла. «Солнечная Шаманка… – подумал он с тревогой. – Этого еще не хватало».

Глава VI, часть 2

2

– Дыши ровнее. Глубже. Вот так! Это всего лишь стрела.

Детские руки изо всех сил натягивали тетиву, но силы в них еще было недостаточно, чтобы как следует это сделать, и худая ручонка не переставала мелко трястись. В конце концов, стрела сорвалась, пролетела немного и, стукнувшись о ближайшее дерево, шлепнулась на траву.

– Ну вот, опять! – завопил мальчик. – Я все еще маленький и никчемный!

Он сжал маленькие кулачки, с обидой топнул, и, изо всех сил стараясь не расплакаться, поглядел на мать.

– Это ничего, Черепашонок, – вздохнула она и ободряюще улыбнулась сыну. – Все еще получится. Правда, Такэру-сама?

– Будет так, как говорит твоя мать, – ответил Такэру, который стоял рядом с мальчиком и показывал ему, как правильно обращаться с луком.

– Никогда не получится! – с обидой бросил тот.

– Должен же вождь хари уметь стрелять из лука!

Такэру шутя потрепал мальчишку по гриве густых волос.

– Продолжай тренироваться, воин!

Мальчик недовольно запыхтел, но ослушаться не посмел. Его мать, Аоги, с теплотой наблюдала за сыном какое-то время, а потом повернулась к юноше.

– Нет слов, чтобы описать, как я благодарна воинам Оэ! – произнесла она, посылая Такэру прелестную улыбку. – Вы пришли на помощь в час, когда хари слабы и беспомощны.

Она опять улыбнулась, но в глазах ее блеснули жемчужины слез.

– Не печалься, Аоги. – Такэру приблизился к ней и, взяв пальцами подбородок женщины, повернул ее лицо к своему. – Камэ[1] вырастет сильным воином. Ты сумеешь воспитать настоящего мужчину! Он будет таким же отважным и справедливым, как его отец.

– Сколько весен должно пройти, прежде чем это произойдет?! – всплеснула руками женщина. – Мой муж был молод и горяч. Глядя на него, даже самые робкие готовы были идти в бой! Теперь же они подобно моллюскам укрылись в раковинах и боятся лицом к лицу встретить опасность!

Женщина печально вздохнула, быстрым движением смахнула слезы с щек и в смятении отвернулась. Движение вышло резким, и длинные перламутровые серьги, украшавшие ее уши, тихонько зазвенели.

– Жаль, что боги не дали ему детей до нашего брака, – всхлипнув, прошептала она.

Такэру, смущенный этим внезапным проявлением чувств, перевел взгляд на окружающие поселение горы. Отсюда они виделись горбатыми великанами, неприступными темными крепостями. Где-то в этой темноте скрывались кокурю, что своими набегами терзали рыбацкое поселение уже долгое время.

Поселение племени хари было построено в месте, где прибрежные скалы сменялись рыхлой землей, отдаленном от воды ровно на столько, чтобы в шторм волны не причиняли вреда жилищам. Деревня состояла из нескольких десятков такаюка, раскиданных вдоль побережья.

На своих легких лодках хари ходили в море дальше, чем кто-либо другой, и неизменно возвращались оттуда с уловом, который потом привозили в Оэ, чтобы обменять на сушеное оленье мясо и рис. Хари не славились доблестью, но жили мирно с соседними племенами. Уважали чужие обычаи, почитали богов, главным среди которых был ками океана Ватацуми, являвшийся людям в виде дракона невероятных размеров.

– Такэру-сама, к тебе мико идет! – закричал Камэ, дергая юношу за рукав одежды.

Такэру вынырнул из своих размышлений. Обернулся – по дороге шла Химико в окружении местных жителей. Здесь ей оказывали всяческое уважение: женщины приносили гирлянды из цветов, рыбаки не уставали доставлять морские деликатесы, которые скромно оставляли у входа в жилище, где временно обитала маленькая шаманка.

Перед выходом рыбацкой лодки в море Химико просили прикоснуться к ней, чтобы улов был богатым. Девочки, женщины и даже сгорбленные старухи тянули к ней свои руки, веря, что через прикосновение смогут получить толику ее силы.

«Как быстро боги прибрали к рукам это дитя!» – изумился Такэру, глядя как она направляется к нему. Как быстро превратилась немая дрожащая девочка в вестницу богов! В ней чувствовалась сила, подобная той, что исходила от Мизуки, но в то же время другая – грозная, устрашающая. Когда боги говорили через нее, глаза Химико превращались в мертвую раскаленную пустыню, вызывая трепет у каждого, кому случалось заглянуть в них. Но когда колдовство рассеивалось и мико снова становилась ребенком, лицо ее оживлялось, голос становился выше и приятней, маленькие руки расслаблялись. Она могла быть озорной, как другие дети ее возраста, и увидевший ее впервые человек не поверил бы, что перед ним та самая юная мико, ученица Мизуки. Что до Такэру, то он никак не мог привыкнуть к этим переменам, и оттого чувствовал неловкость каждый раз, когда разговаривал с девочкой.

Химико приблизилась, жестом показав жителям, что желает поговорить с воином наедине.

– Разреши прогуляться с тобой к воде! – попросила она, подойдя, и Такэру решил, что сейчас она, скорее, просто ребенок, чем шаманка.

Он кивнул, и они вдвоем не спеша направились в сторону моря, оставив жителей с любопытством смотреть им вслед.

На усеянный гладкими камнями берег набегали волны. Их размеренный шум, словно далекая монотонная песня, пробуждал в душе спокойствие, и ощущение это не мог разрушить ни поднявшийся ветер, ни крики птиц, что беспокойно носились в небе, высматривая в волнах мелкую рыбешку. В воздухе пахло солью. Впрочем, солью здесь пахло везде.

На расстоянии примерно в один дзё[2] от берега среди волн величественно возвышались тории[3]. Химико приказала установить их здесь. Так, чтобы восходящее солнце оказывалось точно между двумя высокими столбами.

Каждый восход она неизменно встречала, сидя на берегу и вознося молитву богине-покровительнице.

– Ты знаешь, что там? – спросила девочка, указывая рукой за горизонт.

– Поднебесная. Силла, Пэкче, Когуре[4], – принялся перечислять Такэру, следуя глазами за ее рукой.

Химико с интересом слушала, ни чуточки в этот момент не напоминая шаманку.

– Сколько разных земель! А хотел бы ты отправиться туда, Такэру?

– Зачем? – пожал плечами юноша. – Думаю, за морем никто нас не ждет. Там свои заботы! Заморские вожди воюют друг с другом. Чтят чужих нам богов, строят козни друг против друга… Нам бы разобраться с тем, что происходит по эту сторону моря! – усмехнулся он.

Такэру легко пнул носком круглый камешек и проводил его взглядом до самой воды.

– Ты хотела о чем-то поговорить со мной?

Химико кивнула.

– Ты должен выманить кокурю с гор, – произнесла она своим тонким детским голосом.

– Вот как? – удивился юноша.

– Да, – продолжила она. – Нужно сделать так, чтобы они снова напали на поселение.

Такэру остановился и в недоумении посмотрел на нее.

– Но разве мы здесь не для того, чтобы остановить их набеги?

– Ками говорят, мы должны встретить диких воинов здесь, – произнесла девочка, – на этом самом месте.

Она посмотрела вниз и кончиком сандалия очертила круг. Затем широким жестом обвела расстилавшийся перед ними залив.

– Они будут с нами. Но только здесь, не в горах. Ты веришь мне, Такэру-сама?

– Ты – мико. Как я могу не верить тебе? – произнес Такэру, снова глядя на нее в замешательстве.

– Спасибо, – улыбнулась девочка. – Обещаю, что не подведу твое доверие.

Следующие дни он посвятил выполнению ее просьбы. Он догадывался, что кокурю не нападут, покуда поселение под защитой, но в то же время они зорко следят с гор, выжидая, прислушиваясь и присматриваясь к тому, что происходит внизу. Наутро из поселения в горы отправился отряд охотников, получивших приказ бить дичь, чтобы заготовить провизию для обратной дороги. Шагая по горным тропам, охотники громогласно поносили надоевшую рыбу, которой насквозь пропахло поселение. Шумно жаловались друг другу на то, что давно не видели семьи, и радовались, что правитель Ёсиро наконец отдал приказ возвращаться.

Так, заботясь о том, чтобы каждая сорока в лесу слышала их разговоры, отряд провел в горах целый день. А по возвращению начались шумные приготовления к отъезду.

Такэру было неведомо, что задумала шаманка. Но он, как и его отец, верил, что через ее уста говорят боги, а значит, долг его – доверять этим словам.

[1] «Камэ» по-японски означает «черепаха».

[2] Дзё – мера длины, использовавшаяся в древней Японии. Равняется 3 метрам и 3 сантиметрам.

[3] Тории – деревянные ворота перед входом в синтоистский храм, знаменующие переход из земного мира в мир богов.

[4] Силла, Пэкче и Когуре – государства, существовавшие в то время на территории Корейского полуострова.

Глава VI, часть 3

3

Этой ночью Цукиеми-сама, лунное божество, несомненно, пребывал в хорошем расположении духа. Темнота была пронизана его мягким приятным светом, нежно струившимся сверху, круглые бока сверкали, словно начищенный бронзовый горшок, и ни одно облако не осмеливалось скрыть его ярко сияющий лик. После постылого полумрака и беззвездных ночей эта полная луна и безоблачное небо были поистине царским подарком.

Таче с наслаждением вдыхал ночные запахи. Здесь уже угадывалась морская соль, чуткие ноздри слышали аромат соснового дыма, в котором рыбаки коптили жирную скумбрию… Вождь по-волчьи оскалился – он не мог выбрать лучшее время для набега. И все-таки он решил, что не мешает осмотреться еще раз. Не таясь, Таче вышел из-за приютившихся на склоне деревьев и подошел к самому краю спуска. Отсюда деревня виднелась, словно на ладони. Освещенная благосклонным ками луны, тихая, спящая… На площади чернели костровища – там воины Оэ, собираясь домой, варили мясо в дорогу. Ни дозора, ни запоздалых гуляк – никого. Обернувшись к своим воинам, вождь подал им знак, и кокурю легкими черными тенями двинулись вниз.

Дикие воины скользили в темноте, как скользит рыба в холодной речной воде – умело, плавно, двигаясь бесшумно и быстро. Они преодолели расстояние до поселения, и вскоре первые из них были у крайних построек. Двое воинов отделились от основной группы. Остальные, не задерживаясь, двинулись дальше. Словно стая хищных птиц, кокурю продвигались к центру поселения, туда, где располагались амбары с запасами риса.

Но что-то было не так в этой залитой луной ночи. Таче настороженно вслушивался в ее звуки и понял вдруг, что не слышит возни внутри домов, не слышит глухих ударов падающих тел, шума сопротивления застигнутых врасплох жителей… Ничего этого не было. Из татэана выходили воины с выражением недоумения на татуированных лицах. Жилища были пусты! Куда подевались мягкотелые рыбаки?! Куда пропали их старики и их дети, которые уже должны были оглашать темноту испуганными воплями? Скоро стало ясно, что деревня пуста. Как будто хари оставили ее, как только вновь остались без защиты. На пирсе лишь пара легких лодок осталась привязанной к деревянным колышкам. Остальные бесследно исчезли.

Таче обдумывал то, что открылось его глазам. Залитые лунным светом рыбацкие хижины, костровища, амбары. Зерно из них никуда не пропало, и это заставило сердце вождя биться в тревожных предчувствиях. Что-то было не так с этой ночью. Что-то зловещее таилось в звездах, которые, как глаза бесчисленных демонов, пристально наблюдали с неба. Кокурю, собравшись посреди поселения, вдруг ощутили себя загнанными в ловушку. В струящемся свете луны проступила мертвецкая бледность. Ветер стих, и во внезапно наступившей тишине дикие воины слышали собственное хриплое дыхание.

– Уходим, – скомандовал вождь, по-звериному втягивая ноздрями воздух.

Никто не подумал ослушаться. Рассыпавшись, слившись с густыми ночными тенями, они повернули назад. Словно дичь, несущаяся прочь от неведомого охотника, кокурю двигались к крайним домам поселения. А когда, готовые преодолеть расстояние между ними и спасительной темнотой гор, выступили на залитую лунным светом тропу, навстречу им помчался десяток длинных оперенных стрел. Шедшие первыми воины пали, пораженные ими, остальные отпрянули под защиту деревенских строений. Таче знаками приказал затаиться – теперь он, наконец, понял, как ошибся, поверив в наивность врагов!

Воздух начинал светлеть. Близился рассвет, а с ним – надежда разглядеть невидимых стрелков. Но, может статься, силы окажутся слишком неравными, и тогда дикое племя, сколь бесстрашными бы ни были его воины, найдет на этих прибрежных камнях свое последнее пристанище.

Вождь вспомнил о лодках, оставленных на берегу. Это был шанс скрыться от преследователей. Если, не отдаляясь от берега, пройти на них вдоль залива и высадиться за деревней до восхода, то найти диких воинов, растворившихся в горах, будет сложнее, чем выследить хитрого лиса в его родных местах. Вождь подал знак, и кокурю отступили вглубь деревни, а затем, стремительно двигаясь от одной тени к другой, скрываясь от бледнеющего лунного света, стали пробираться к морскому берегу.

Темнота отступала, воздух вокруг серел и становился прозрачным. Невидимые стрелки остались позади, но страх не отпускал диких воинов. Когда же, тяжело дыша, они вышли на берег, то глазам их открылось странное зрелище. Море скрылось, оставив на побережье лишь ракушки и скелеты рыб. Там, где волны лизали берег, теперь только столетние черепахи удивленно раскрывали рты, да бурые водоросли длинными плетьми лежали на голых камнях. От горизонта доносился невнятный гул, но сумерки скрывали то, что грозно и неумолимо приближалось оттуда. Таче кинул взгляд на бесполезные теперь лодки, и напрягая глаза, стал всматриваться вдаль.

Самый молодой из отряда – едва достигший пятнадцати весен воин, усевшись на камни и сжав зубы, вытаскивал обломок стрелы, застрявший в предплечье. Рана кровоточила, и Таче, мельком взглянув на юнца, дал себе зарок наложить на нее моховую кашицу, когда отряд выберется из западни. Грудь распирало от рокового предчувствия, и, оглядев воинов, Таче увидел в их глазах отражение собственных страхов. Суровые, покрытые татуировкой лица казались растерянными. Кокурю сбились ближе друг к другу, как будто единство могло спасти их от неизвестной угрозы, и, как один, вглядывались туда, откуда все отчетливее слышался низкий, басовитый рокот.

Что-то светлое и искрящееся двигалось к берегу. Край неба розовел, и с первыми лучами солнца вождь с ужасом понял, что это идет к ним вода – стихия в своей безжалостной красоте. Исполинского размера волна неслась к берегу и воины, как зачарованные, не могли оторвать взгляд от нее. За сверканием капель в ней уже различалось могучее, гибкое тело, горящая чешуя и бахромистые плавники, а над нею, глядя на людей изумрудными глазами, вздымалась массивная продолговатая голова. Длинные белые усы свисали с нее и – о боги! – их держала в маленьких детских ручонках та, чьим именем полумертвый Инри пугал вождя перед тем, как отправиться в Тростниковую Равнину. На драконе восседала она – Солнечная Шаманка, и солнце вставало у нее за спиной, освещая маленькую фигурку верхом на водяном божестве.

Воины замерли, не в силах отвернуться от этого прекрасного и страшного зрелища. Покорившись судьбе, они застыли, раскинув руки, ожидая, когда стихия обрушится на них. И вода пришла. Нахлынула с низким рокотом на беззащитный берег, взметая брызги, которые рубиновыми каплями поднимались ввысь и сверкали на солнце. Дракон оскалил пасть, полную жемчужных клыков, острых, как только что заточенные кинжалы, и, изогнувшись, со страшным рыком низвергся наземь.

Мир вокруг завопил, и его крики, и шум, и рокочущая сила заполнили разум Таче целиком. Большего он не мог вынести. Закрыв глаза, отдав себя на волю богам, он упал в небытие, и более не помнил уже ничего.

Вождь спал, и ему снился сон. В мире, где и небо, и землю заменил океан, он во все глаза смотрел на девочку, что парила между твердью и облаками. А, может, плыла, ухватившись за толстую драконью шею. Детские руки поглаживали ее, и там, где пальцы касались гибкого тела, драконьи чешуйки вспыхивали, на мгновение освещая воды чистым белым светом. Дракону не было дела до людей вокруг. Он безучастно водил изумрудными глазами, могучий гребень трепетал, колышимый водным течением, и подрагивали длинные усы. Но девочка строго и холодно смотрела на вождя, и взгляд ее внушал ужас едва ли не больший, чем могучее морское божество.

– Смотри на меня! – повелительным голосом произнесла шаманка. – Многие погибли сегодня, но ты будешь жить. Только потому, что я позволяю это тебе.

– Запомни это! – продолжала она строго. – Потому что однажды я призову тебя и всех других воинов, что выживут сегодня, и ты явишься по моему зову. Знай, что хари с этого дня под моей защитой. Не смей являться сюда больше! Понятно тебе, что я говорю?

– Да! – едва-слышно прошептал Таче, но она услышала его.

– Хорошо, – кивнула шаманка. – А теперь очнись и, покуда солнце не сожгло твоих бесстыдных глаз, убирайся в горы!

Солнечный свет хлынул ему в лицо, рассекая воды, как клинок рассекает слабую плоть, и вождь зажмурился, не в силах вынести его горячего блеска. Когда он, наконец, решился открыть глаза, то обнаружил себя лежащим на прибрежных камнях. Ни девочки, ни дракона рядом не было. Волны шумливо разбивались о берег, и, оглядевшись, Таче увидел многих своих товарищей, лежавших в воде вниз лицом. Все они были мертвы. Выплевывая воду, он сел и обхватил голову руками. Тело его сотрясали рыдания, но звуки их заглушали крики морских птиц и рокот прибоя. Таче знал, что никогда уже ему не быть прежним – не вести в бой бесстрашных воинов, не бежать впереди других, потрясая на ходу оружием. Потому что бесстрашие покинуло его. Утонуло в океанской пучине, где девочка-шаманка говорила с ним. Тяжким камнем легло на дно, и не было силы, что вернула бы назад – лишь драконья чешуя мерцала перед его глазами и холодные черные глаза смотрели из глубины вод.

Глава VII, часть 1

ГЛАВА VII

1

Комната Вэя была жарко натоплена. Густой дым застилал взгляд, тяжелые запахи сжигаемых трав наполняли грудь так, что хотелось броситься вон и снаружи надышаться чистого, холодного воздуха. Будь воля Хиро, он бы и не совался сюда. До завтра уж точно, но выхода не было – зная неистовый характер торговца, больше никто не рискнет.

Он лежал у дальней стены, утонув в тяжелых клубах, и вполне мог уже соединиться с предками. Или куда там в Поднебесной отправляются оставившие этот мир? Хиро приблизился осторожными шагами, закрывая нос рукавом одежды. Выглядел Вэй, прямо сказать, паршиво: всклокоченные волосы, халат распахнулся, выставив для досужих взглядов нижнюю рубаху, сухая кожа посерела, словно у покойника. Он запрокинул голову, и мутный рыбий взгляд блуждал по потолку. На мальчика он не обратил ни малейшего внимания.

– Господин?

Хиро присел рядом с ним на корточки и осторожно дотронулся до плеча. Никакой реакции не последовало.

– Господин, вы меня слышите?

Вэй слегка повернул в его сторону шею, но тело не слушалось, и через мгновение он снова вернулся в прежнее положение.

Это случилось опять... Хиро не знал, в чем была причина, но понимал, что тяжелый дым убивает Вэя: лишает сил, угнетает волю и дурманит рассудок. Ему становилось не по себе, когда перед ним появлялся этот Вэй – жалкое подобие себя настоящего, насмешка, тень…

Хиро поднатужился и, ухватив господина под мышки, потащил наружу. Тот вяло сопротивлялся, но дым вытянул из него силы, и потому, когда, в конце концов, мальчик стащил его по лестнице на землю, мог лишь бессмысленно таращиться в пустоту.

– Уйди, – произнес торговец наконец, с неприязнью глядя на него.

Мальчик покачал головой.

– Не могу, отец. Тогда ты снова заберешься внутрь, а о последствиях мне и думать не хочется. Так что придется мне сидеть с тобой. Мне ведь теперь негде спать – везде в доме этот проклятый дым.

– Как знаешь, – безразлично махнул рукой Вэй, и пристроившись на ступенях, что вели в жилище, стал бессмысленно пялиться в темноту.

– Что тебя тревожит, отец? Зачем ты опять травишь себя? Мне снова придется сидеть здесь, словно мико над умирающим, и ждать, пока свежий воздух выгонит отраву из твоей груди.

– Ты вовсе не должен ждать!

– Не должен, – согласился мальчик. – Но буду, не сомневайся.

Вэй окинул его долгим взглядом мутных глаз.

– Почему ты до сих пор не убежал от меня, мальчик? – произнес он неразборчиво. – Сильные руки всегда в цене, а твоя судьба – не рабская.

Хиро встретил его взгляд без смущения.

– Потому что я верен тебе, отец.

– Верен? – засмеялся Вэй некрасивым сиплым голосом. – Да что тебе вообще известно о верности?

– Известно кое-что, – произнес Хиро, делая вид, что не замечает насмешливый тон торговца.

Ночь была холодной, беззвездной. Из тяжелых туч мелкими каплями просыпался дождь. До рассвета было еще далеко, и перспектива дожидаться его на ступенях в компании Вэя отнюдь не казалась юноше приятной.

– Завтра я приведу к тебе госпожу Акеми.

– Что еще за выдумки? – вскинулся торговец. – Хочешь, чтобы я поколотил тебя?!

– Хочешь – поколоти! – усмехнулся тот. – А я посмеюсь, глядя, как ты будешь оправдываться, когда госпожа увидит тебя в этом жалком обличье! Мне не нравится спать на ступенях, отец. И я боюсь того червя, что точит тебя изнутри. Я знаю, Акеми под силу выгнать его. Пожалуй, только лишь ей из всех живущих в этом городе.

Торговец обхватил руками всклокоченную голову и удрученно покачал ею.

– Ей нужно вернуться домой вместе с ребенком, и как можно скорее, – произнес он хриплым шепотом, как будто обращаясь сам к себе.

– Зачем? – удивился мальчик. – Дом Акеми здесь!

– Сопляк! – закричал Вэй, потрясая трясущимся кулаком. – Глупый раб, что ты понимаешь о жизни?! Дом госпожи возле мужа! Она должна быть рядом с ним! И чем скорее, тем лучше. Завтра же заставь ее прийти сюда! Я ей всё объясню! Слышишь?..

– Да, отец, – покладисто произнес мальчик.

– Вот и славно...

Голова Вэя стала клониться на бок, и мгновение спустя он уснул, привалившись к ступеням. Хиро посидел рядом, слушая, как дыхание его постепенно выравнивается и становится глубоким и размеренным. Свежий ночной воздух делал свое дело – ядовитый дым уходил прочь. Тогда, кляня в душе скверный характер ханьца, Хиро сходил в дом, затушил очаг и принес меховые куртки. «Хоть бы Ченглей скорее приехал… – удрученно подумал он, укрывая одной из курток торговца, а другую расстилая на земле для себя. – Пусть сам с ним возится!». Он улегся на куртке, подобрав под себя ноги и, стараясь не обращать внимания на противную морось, прикрыл глаза.

До утра было еще далеко.

Глава VII, часть 2

2

Руки плавно двигались в воздухе, то сходясь, то расходясь в разные стороны. И было это ох как непросто! Предплечья ныли, кисти как будто сжимали не крючья, а тяжелые буковые дубины. Ноги, казалось, сейчас отнимутся – широкая стойка полуприседом давалась непросто. Хиро был вымотан до изнеможения, но поклялся себе, что с губ его не сорвется ни слова жалобы! Если торговец решил его обучать, он не даст ему ни малейшего повода усомниться в этом решении.

А Вэй, подлец, развлекался: сидел на ступенях у входа и кидал в мальчишку камешки. Совсем небольшие – так, гальку – когда Хиро ставил ногу не так, или рука опускалась ниже положенного. Фьюить– свистело в воздухе. И голень оцарапана, алая капля стекает вниз. Значит, ногу нужно шире ставить. Это была месть за то, что Хиро грозился привести госпожу Акеми посмотреть на ханьца в момент слабости. Фьюить – боль в локте. Надо же, меткий какой, и ничего ему не делается – даром что вчера лыка не вязал и рыбьими глазами в ночь пялился. Хиро сжимал зубы, мотал на ус, исправлял стойку.

Он не знал, сколько уже длился этот странный танец. Утром торговец поднялся раньше него. То есть, это Вэй так думал. А Хиро, заслышав, что он зашевелился, чуть размежил ресницы, но решил не подавать виду, что проснулся тоже. Вэй хмуро окинул место, где провел эту ночь, бросил сердитый взгляд на спящего на земле мальчика и скрылся в доме. А когда вернулся и растолкал его, уже снова был самим собой – жестким, гордым, с ясными холодными глазами. Давешний доходяга был изгнан или спрятан так далеко, что о его присутствии напоминали лишь тени под глазами да едва заметная бледность. Вэй был причесан, одет, и не нашлось бы человека, усомнившегося в том, что таким он бывает всегда. «Вставай! – произнес торговец, слегка толкнув мальчика в плечо. – Умой лицо и бегом сюда. Тебя ждут шуангоу».

– Стоп! – Вэй поднял руку в воздух, показывая, что на сегодня достаточно. – Было не слишком сложно, Кай?

– Благодарю за науку, отец! – отозвался мальчик. – С нетерпением ожидаю следующего урока!

Вэй усмехнулся в бороду.

– Приведи себя в порядок, поешь, а потом стрижом мчись к госпоже Акеми. Передай, что я нижайше прошу ее пожаловать в гости.

– Мой язык Ва еще не так хорош! – весело возразил мальчик, и тут же получил камешком по ноге.

Было больно, обидно, но Хиро не позволил и капле негодования отразиться на лице. Вэй нахмурил брови.

– Передай, как умеешь, – хмуро проронил он. – Госпожа должна понять, что я очень жду ее.

Проводив взглядом мальчишку, который, без сомнений, был рад улизнуть от дальнейших мучений с крючьями, Вэй немного распустил невидимые ремни, стягивавшие его страдающее тело. Он расслабил спину, приложил руки к седеющим вискам, в которых пульсировали, не желая сдаваться, отголоски вчерашнего вечера. Боль в голове не унималась. Вэй закрыл глаза и постарался собраться с силами. Выровнял дыхание и задумался о том, что этому мальчишке, действительно, не чуждо слово «верность».

Для него самого в новой жизни верность оставалась чем-то эфемерным. Ченглей продолжал твердить, что их новый сюзерен – Кун, и долг велит отбросить колебания, когда дело касается его поручений. У Ченглея все просто: нет колебаний – совесть не грызет. Выгодная политика относительно нравственных терзаний! Но Вэю эта новая «верность» не давалась так просто. Вот, например, Акеми. Как можно подвергнуть ее опасности еще раз, после того, что произошло по пути из поселения Кюсин? Он не мог этого сделать.

В памяти ханьца всплыл разговор, который произошел у него на днях с ее матерью, старшей женой правителя. Имел ли он право, признаваясь себе в чувствах к этой прекрасной девушке, вводить в заблуждение ту, что привела ее в этот мир? У Вэя не было ответа на этот вопрос.

***

Скатанные в большие рулоны, лежат отрезы разноцветного шелка. Пурпур, золото, нежная бирюза и благородный черный. Сокровища Поднебесной. Она делает вид, что рассматривает ткани, но им обоим известно, что приходит она сюда совсем за другим. Прекрасное одеяние лазоревого цвета уже сшито на заказ – Вэй преподнес его в подарок, вернувшись из Куны. Ткань для следующего наряда тоже давно выбрана. Но здесь и только здесь никто не побеспокоит их, и можно говорить относительно открыто.

Госпожа Мамори провела пальцами по тонкой материи, развернулась и посмотрела прямо в глаза Вэя. Он ожидал, что же она ответит на только что заданный вопрос. Но она медлила, не решалась произнести вслух то, что давно вертелось у обоих на языке.

– Ну признайтесь же, что так и не смогли простить ее, – вкрадчиво произнес торговец, чтобы подбодрить ее.

Мамори медленно кивнула, глядя на него.

– В моей стране, – продолжал Вэй, – женщины не указывают императору, как править своим народом. Это дело советников. Мужчины больше расположены к таким делам!

– Здесь не Поднебесная, – тихо произнесла Мамори. – Мой муж прислушивается и к моим словам тоже. Но ни он, ни я, ни наши дети не слышим ками.

– В Поднебесной не нужно слышать Небо, чтобы мудро править своим народом – достаточно чтить законы! Но поверьте, госпожа, мне известно, сколь важна для жителей Ва связь с божествами! Однако, – негромко продолжил торговец, – разве Мизуки единственная шаманка в Оэ?

– Мизуки – талисман этого места, – произнесла Мамори, как говорила уже много раз до этого.

По какой-то неведомой ханьцу причине все в Оэ, от правителя до распоследнего голодранца, верили, что Оэ несокрушим, пока Мизуки находится за его стенами. Верил в эту нелепицу и Кун, наотрез отказываясь предпринимать что-либо, пока Вэй не избавится от шаманки.

– И все-таки вы не можете простить ее, – повторил ханец, глядя на женщину с лукавой улыбкой.

– Да, – согласилась та, – это так.

Вэй видел, что нашел в старшей жене правителя союзника. Хотя, узнай она, в чем именно помогает ханьцу, то прокляла бы день, когда позволила себе заговорить с ним.

Однако Вэй никогда и никому не рассказывал о своих планах.

Глава VII, часть 3

3

Хиро не слышал, о чем беседовали Вэй с Акеми – он слонялся неподалеку, даже не думая подслушивать, и подошел поближе, лишь заметив, как Акеми, красная как вареный краб, вылетела на улицу и пошла прочь. Вид у нее был такой, будто дом ханьца насквозь пропах помоями, и ей хотелось скорее отделаться от дурного запаха.

– Твой отец, Кай – ужасный человек! – сердито воскликнула она, заметив юношу.

Хиро даже развеселился – непривычно было видеть ее, всегда спокойную и рассудительную, в таком смятении чувств.

– Он обидел вас, госпожа? Если так – простите этого невежу!

Акеми вздохнула.

– Вижу, твой язык день ото дня становится лучше. Ты говоришь так, будто родился в наших краях!

Она невольно подняла уголки губ вверх.

– Это все отец! – засмеялся Хиро. – Очень строгий человек. Заставляет. День и ночь.

– У тебя просто замечательно получается! – ласково улыбнулась ему Акеми и, потрепав по макушке, направилась прочь.

Хиро гадал, что же такое сказал ей Вэй. Домой идти не хотелось. Торговец теперь, наверное, мрачнее тучи, и лучше не попадаться ему на глаза, пока не успокоится.

Быть сыном Вэя ему нравилось больше, чем рабом – по крайней мере, палкой никто не бьет, и с утра до вечера не раздается «Мальчик, беги туда!» да «Мальчик, сделай то!». Большую часть времени он был теперь предоставлен самому себе. Хиро подумал было сходить проведать Сацу, но вспомнив последнюю встречу, передумал.

Она теперь перестала быть Сацу. Голос стал властный, глаза… ух, какие холодные! Как будто девочка, которую он знал, окончательно исчезла, а ее место заняла другая – та, что раньше только время от времени поднимала внутри нее голову. На все попытки растолковать, что уж кто-кто, а он-то знает ее настоящую, она теперь отвечала непонимающим, слегка рассеянным взглядом. Как будто смотрела на бестолковое дитя и решала – что же с этим дурнем делать? Все сызнова объяснять или… ну его? От таких взглядов у Хиро кошки на душе скребли.

Между тем, молва о Химико разносилась все дальше. Собираясь вечерами у костров или работая в поле, люди пересказывали друг другу историю о девочке, защитившей племя хари. Кокурю прятались в горах – уже несколько лун от них не было ни слуху ни духу. В Оэ тянулись люди, чтобы увидеть мико и попросить у нее помощи и защиты.

Хиро с сожалением понимал, что в ее жизни теперь почти нет места для друга детства. Или уже совсем не осталось?..

Чтобы отвлечься, он стал думать о том, что же такое задумал Вэй. Что же мучает его так, что он травит себя густым дымом и ходит мрачнее тучи? Он не мог разгадать, что на уме у ханьца, но твердо решил держать ухо востро. Потому что чутье подсказывало, что планы хозяина несут опасность Оэ, а значит – и юной мико. А с такими планами Хиро был точно не согласен.

Глава VII, часть 4

4

Мизуки всегда первыми видела эти глаза. Черные, как сама ночь, и печальные как вся скорбь мира. Их обладательница пряталась за деревьями, и в ночной тьме у шаманки никогда не получалось разглядеть ее. Только эти глаза, появлявшиеся первыми, и уходившие последними из ее мрачных видений. Женщина за деревьями зорко следила за парой стариков, удалявшихся по направлению к кучке хижин, грудившихся за низеньким частоколом. Мужчина нес в руках то ли котомку, то ли корзину, из которой – о боги! – доносилось тонкое детское повизгивание. Ночь была тихой, темнота – глубокой, и ками луны являл лишь краешек своего лика из-за скрывавших его туч.

Мизуки вглядывалась и вглядывалась в дорогу, силясь разглядеть что-то еще, но всегда – безуспешно. Старики удалялись, унося свою ношу, глаза прятавшейся за деревьями незнакомки моргали, и сама она удалялась вглубь леса. Больше Мизуки ничего не видела.

А потом тьма начинала сгущаться, и откуда-то издалека, настолько издалека, что казалось, звук исходит глубоко из-под земной тверди, до Мизуки начинал доноситься разгневанный зов. Она знала, что это Идзанами, ее покровительница, обращается к ней из подземной страны Ёми. Странно, но Мизуки не могла разобрать, о чем богиня говорит с ней. И от этого шаманке становилось страшно. Дрожь пробегала по набеленному лицу, она безуспешно пыталась прислушаться, но раз за разом это ей не удавалось. Звук голоса Идзанами словно бы удалялся, стоило только шаманке подумать, что она различает отдельные слова. Ей становилось трудно дышать, твердь под ногами расступалась и земля с чавканьем начинала всасывать Мизуки в себя. Жрица думала – пусть! Пусть, раз это нужно, чтобы приблизиться к покровительнице, но голос богини все удалялся и удалялся, а ее между тем, все глубже охватывала чавкающая земля. Вот она погрузилась в нее по пояс, вот уже ключицы и шея ощущают пахнущую тленом твердь. А к ногам будто привязан камень, что утягивает глубже и глубже. Рыхлая почва застревает в волосах, комья земли набиваются в рот. Последнее, что ощущала шаманка в этих видениях, было чувство ужасной несправедливости, творящейся с ней. Капризная покровительница будто наказывала ее за что-то, не желая объяснить, чем именно жрица прогневила ее.

Перед тем, как видение исчезало, перед Мизуки на мгновенье вспыхивали черные глаза женщины из леса, а после этого она неизменно погружалась в темноту.

Глава VII, часть 5

5

Мизуки устало убрала волосы со лба. Длинная прядь была липкой и спутанной. Она выдавила из себя улыбку и развела руками, словно показывая, что больше к рассказу добавить ничего не может.

– И так – каждую ночь? – изумленно спросила Химико, сидевшая около ложа наставницы.

– Да, сестра, – измученно покачала головой та. – Уже почти две луны.

Девочка посмотрела на нее, еще более удивленная. Ей и в голову не могло прийти, что старшая сестра, в ее сознании всегда вызывавшая образ нерушимой скалы, уже две луны мучается от повторяющегося кошмара, высасывающего из нее силы. Набеленное лицо шаманки скрывало ее эмоции от остальных людей, но как могла не заметить этого Химико, которая каждое утро видела Мизуки до того, как она наносила белила на кожу? Присмотревшись, девочка отметила, что под ясными глазами наставницы залегли тени, веки припухли и лицо, словно мелкой сеткой, покрылось ниточками морщин. Почему она не увидела этого раньше?

– Я хотела просить тебя, сестра, обратиться к Солнечной Богине, чтобы узнать о том, что происходит со мной, – устало прошептала Мизуки. – Мне неизвестна причина, по которой Идзанами избегает меня, как непонятно и то, чего покровительница от меня ждет. Я в растерянности. Я впервые в жизни не понимаю, чего хочет богиня!

Из красивых глаз Мизуки потекли слезы. Химико, желая поддержать ее, прижалась к сестре и обняла ее своими тонкими руками.

– Я спрошу, – прошептала она. – Обязательно спрошу! Ну а как же твоя сила, Мизуки? Идзанами не лишит тебя покровительства – ведь тогда Оэ останется без могучей защиты. Так не может быть!

– Моя сила все еще со мной, – ответила Мизуки. – Но я чувствую, что с каждый днем груз неизвестности сильнее давит на плечи. Что-то случится, сестра! Мне неведомо что, но произойдет это скоро.

Затем Мизуки, словно стряхивая с себя остатки ночи, повела плечами и взглянула на сестру немного веселее.

– Однако, мы не можем отчаиваться, – произнесла она. – Мы – мико, вестницы богов. Под луной и солнцем происходит лишь то, чему ками дозволяют случиться. В конце концов, есть причина в том, что мне без конца приходит это видение, и она откроется, когда придет час.

– А ребенок в корзине? – тихонько произнесла девочка. – Ты догадываешься, кто он?

– Нет, – покачала головой шаманка.

– Но почему богиня раз за разом показывает тебе его? Что за женщина наблюдает за ним из леса? Как ты думаешь – это его мать?

– Мать? – Мизуки задумалась. – Мне кажется, что женщина в лесу – это наша сестра. Думаю, она – мико.

– Но мико не могут иметь детей!

Мизуки с улыбкой покачала головой.

– Мы все женщины, сестра. Не делай вид, что не знаешь, как это происходит. Если чрево шаманки наполнит семя мужчины, то мико родит дитя, как самая обычная крестьянка.

Красивые брови Мизуки изогнулись и уголки губ поднялись вверх. Глядя на нее теперь, Химико с облегчением заметила, что ночные тени сбегают с лица старшей сестры, и оно вновь приобретает знакомую ей величественность и свет.

– Но если эта женщина – действительно наша сестра, и она родила дитя, то…

Химико замолчала.

– То эта женщина больше не слышит богов, – с сожалением в голосе договорила за нее Мизуки.

Химико не пришло в голову усомниться в словах старшей сестры, потому что эта истина была непреложной. Мико не может знать прикосновений мужчины. Ками не делят своих вестниц ни с кем.

– А если все-таки ребенок в корзине – не дитя мико? – не отставала Химико, которой любопытство не давало закончить беседу.

– А как бы ты, сестра, разгадала этот сон?

Девочка задумалась.

– Может быть, богиня хочет, чтобы ты пришла на помощь этому дитя?

Мизуки недоверчиво посмотрела на нее.

– Идзанами – капризная покровительница. С чего бы ей заботиться о каком-то ребенке?

– Но она же указала тебе, где найти меня!

– И правда, – с улыбкой кивнула Мизуки, потягиваясь на своем ложе. – Но ты – не обычное дитя. Ты – мико, и всегда была мико, пусть даже сама об этом не знала. Кроме того, боги дали тебе огромную силу, которая пока еще только просыпается.

– Ну, может, и это дитя – особенное?

Мизуки задумалась.

– Может быть. Поговори со своей богиней, сестра. Может быть, Аматерасу-оомиками приоткроет тебе завесу этой тайны.

Она снова приподняла губы в улыбке.

– А теперь – пора! Нас ждет много дел.

С этими словами Мизуки грациозно поднялась с ложа и хлопнула в ладоши, встречая новый день. Глаза ее блестели, ненабеленная кожа тоже как будто излучала свет. В ее облике не осталось больше и следа от ночных переживаний

Глава VII, часть 6

6

Химико не давал покоя утренний разговор с шаманкой. К своей покровительнице она обращалась на рассвете – Аматерасу откликалась в те мгновения, когда первые красные лучи светила окрашивали мир после долгой спокойной ночи. Поэтому момент обратиться к богине сегодня был упущен. Мизуки же, напротив, являясь жрицей ками, обитающего в подземном мире, могла себе позволить не вставать так рано. Из памяти не шло, какой растерянной она выглядела этим утром, и девочка с тревогой признавалась себе, что впервые видела в лице старшей сестры нечто, напоминающее страх.

День Химико предстоял занятый. Стражники без слов пропускали ее за частокол, и она могла выходить из Оэ и входить, когда вздумается. Сегодня она собиралась в лес, чтобы собрать трав для зелья спокойного сна – питья на ночь для человека, страдающего от бессонницы. Сушеные травы для него не годились – непременно требовались свежие, поэтому Химико надеялась собрать их до того, как солнце окажется в зените, а ровно в полдень быть на берегу озера, чтобы обратиться к Аматерасу в надежде, что богиня снизойдет к ней в неурочное время.

Химико любила лес. Без страха бродила по узким тропинкам, никогда не колеблясь, куда свернуть, и не беспокоясь о том, как бы не зайти слишком далеко. Некоторые виды папоротника произрастали лишь в самой глубине чащи – в укромных тенистых ложбинах. Синие цветы горечавки, незаменимые в лечении хворей живота, наоборот, попадались лишь там, где лес был не слишком густым. Осенние месяцы – лучшее время для их сбора, и Химико намеревалась набрать горечавки впрок.

Оцарапав руки и нос, запутав в волосах мелкие веточки и листья, Химико управилась со своими делами еще до того, как солнце стало приближаться к зениту. Однако, нужно было торопиться. Возвращаясь к жилищу со связками папоротника и трав, она размышляла о том, что ночи становятся прохладнее. Еще немного, и придет время стройным кленам окраситься в багрянец. Как только их тонкие ветки, словно пальцы красавиц в перстнях, заалеют в прозрачном воздухе, настанет время славить ками луны Цукиеми, лик которого в это время года особенно прекрасен и не сравним ни с чем другим в целом мире.

Перед входом в татэана топтались двое амбалов. Увидев девочку, почтительно поздоровались и уткнулись взглядами в землю. Охрана правителя? Что им тут понадобилось? Химико кивнула здоровякам и поднялась по маленькой лестнице в жилище, из которого доносились тихие голоса. Отодвинув полог, шаманка с удивлением увидела внутри госпожу Мамори, лоб ко лбу сидевшую рядом с Мизуки посредине помещения. Женщины шептались о чем-то и явно были взволнованы.

– Здравствуйте, госпожа! – поздоровалась девочка.

Мамори лишь кивнула ей и снова вернулась к своей собеседнице. Весь вид госпожи говорил о том, что она в смятении: из прически выбились несколько прядей, красные губы нервно дергаются, сжимаются и разжимаются в кулачки худые пальцы.

– Умоляю тебя, Мизуки, – прошептала она, и холеные маленькие ладошки сложились в молитвенном жесте, – спаси его! Кроме тебя, это никому не под силу.

Мизуки отвела задумчивый взгляд в угол комнаты, туда, где в курительнице тлели благовония.

– Госпожа хочет, чтобы я покинула Оэ, – невыразительно произнесла она, обращаясь к Химико.

Девочка удивленно наморщила лоб, но ничего не сказала.

– Ребенок Акеми в опасности, – тихо продолжила Мизуки.

– Тотчан? – пролепетала девочка.

– Он страдает от неизвестного недуга, – обратила к ней свои покрасневшие глаза госпожа Мамори.

– Какого недуга?

– Никому неизвестно! Кожа малыша покрылась язвами. Он не может есть и все время плачет.

Глаза Химико наполнились слезами. Она любила малыша – маленькую копию Акеми, и часто играла с ним, пока мать не увезла его в Кюсин.

Мизуки тяжело вздохнула.

– Ты знаешь, что Акеми мне очень дорога, – печально произнесла она. – Но также ты должна понимать, что я не имею права покидать Оэ.

– Докажи, что любишь Акеми! – взвизгнула Мамори не своим от горя голосом. – Ты все время твердила мне это, пока дочь была здесь, а теперь она нуждается в тебе, а ты отказываешься прийти на помощь?

Еще один тяжелый вздох прошелестел по маленькой комнате.

– Знает ли правитель, о чем ты просишь меня?

Мамори отрицательно покачала опущенной головой.

– Никто не знает. И никто не узнает, клянусь тебе! Я молю тебя о помощи не как старшая жена правителя, а как мать!

По дряблым щекам Мамори скатилось несколько слез.

– Моя дочь взывает к тебе! Как ты можешь быть настолько холодна? Акеми всю юность отдала служению тебе!

Химико потрясенно молчала, не вмешиваясь в разговор старших женщин. Она притаилась в углу и сидела там тихо-тихо.

– Я люблю твою дочь, как свою собственную, – со скорбью в голосе произнесла Мизуки. – Но я не могу покинуть город. Обещаю, что пошлю в Кюсин мази, чтобы залечить язвы ребенка, и буду молить всех богов о его здоровье.

– Этого мало! – снова закричала женщина. – Только ты сама, взяв ребенка на руки, сможешь вернуть ему здоровье. Я умоляю тебя, Мизуки, – прошептала она, снова протягивая к ней трясущиеся руки. – Никому не будет известно о том, что ты покинула Оэ. Самые стремительные и преданные воины доставят тебя в Кюсин и обратно так быстро, насколько это возможно. Сам ками ветра, буйный Сусанноо, позавидует быстроте их ног!

Мизуки отвернулась от нее, но женщина не думала отступать. Ее руки ухватили шаманку за край одеяния, вся она подалась к ней ближе и снова зашептала:

– Никто кроме тебя не в силах спасти жизнь моему внуку. Тебе не о чем беспокоиться! Дорога не займет много времени. Акеми умоляет тебя помочь!

С этими словами голова Мамори упала ей на грудь и она разразилась сдавленными рыданиями.

– Что скажешь, сестра?

Ясные глаза шаманки обратились к Химико. Девочка вздрогнула, но смело встретила этот взгляд.

– Безопасность Оэ – твоя первейшая задача, в этом сомнений нет, – произнесла она. – Но, возможно, сестра, тот ребенок, которого ты видишь во сне – это и есть малыш Акеми?

Мизуки молчала. Жена правителя жадно вслушивалась, ожидая, что же решит шаманка.

– Ты считаешь, что ками повелевают мне отправиться в Кюсин?

– Я… не знаю, – честно призналась девочка. – Не знаю, сестра.

– Твоя поездка останется в строжайшей тайне, – горячо шептала Мамори.

– Хорошо, – наконец, поворачиваясь к ней, кивнула шаманка. – Я отправлюсь в путь с твоими самыми быстрыми и отважными воинами, и вернусь так быстро, как только будет возможно. Мое сердце разорвется, если Акеми потеряет первенца!

Мамори счастливо разрыдалась в голос. Казалось, она готова была целовать шаманке руки.

– Спасибо, спасибо! – шептала она. – Сегодня в полночь мои лучшие воины прибудут сюда с паланкином. Они, словно вихрь, доставят тебя в Кюсин. Спаси моего внука, Мизуки, умоляю тебя!

С этими словами госпожа поклонилась, коснувшись лбом пола такаюка, и пятясь словно рак, выползла из жилища. Какое-то время снаружи слышался ее тихий разговор с воинами, а затем все стихло.

Мизуки внимательно посмотрела на девочку.

– Что ты думаешь об этом, сестра?

– Не знаю, что сказать, – честно призналась та, все еще потрясенная только что произошедшей сценой.

– Мой долг – оберегать Оэ и правителя Ёсиро, – печально продолжила Мизуки. – Но я не могу оставить Акеми без помощи. Мое сердце слишком привязано к ней.

Она печально улыбнулась.

– Ты жалеешь о том, что дала согласие? – робко спросила Химико.

– Вовсе нет, – Мизуки покачала красивой головой. – Вовсе нет. Мы, шаманки, не жалеем о том, что совершаем. Потому что поступаем так, как велят нам боги. Беда в том, – рот ее снова тронула печальная усмешка, – что моя покровительница все еще молчит.

– Меня не будет несколько дней, – продолжила она несколько мгновений спустя. – В это время ты должна будешь отвечать всем просителям, включая правителя Ёсиро, даже если он сам явится сюда, что богиня призвала меня для обряда, и я не могу видеть никого, пока обряд не завершится. Любые просьбы можешь выслушать только ты.

Химико кивнула.

– В это время ты будешь единственной шаманкой Оэ! – улыбнулась Мизуки.

***

В полночь Мизуки скользнула внутрь небольшого паланкина. Несколько рослых мужчин подхватили его, легко, словно внутри никого и не было – Мамори не солгала и прислала самых выносливых и сильных воинов – и бесшумно двигаясь под покровом темноты, беспрепятственно покинули город. Никто из городских стражников не знал, что за особа путешествует внутри паланкина, но они получили приказ пропустить эту особу, не задавая лишних вопросов, и в точности исполнили приказание.

Небольшой отряд спустился к тракту, уходящему из Оэ, и быстро исчез в темноте.

Всю ночь Мидзуки не спала. Не смыкая глаз, она продолжала молить свою покровительницу Идзанами ответить, правильное ли решение она приняла, тайно оставив Оэ, чтобы помочь Акеми и ее первенцу? Но капризная богиня все так же была нема.

Когда-то Идзанами была мудрым и благодушным божеством. В конце концов, именно она вместе со своим мужем Идзанаги являлась прародителем всего, что ныне именовалось землями Ва. Именно благодаря ей вокруг шелестели леса и реки текли по плодородным землям, в лесах водилась дичь и моря были наполнены рыбой. Это ее дети, солнечная богиня Аматерасу и правитель ночного неба Цукиеми присматривали за миром с высоты небес. Она была прародительницей всего, она привела мир из хаоса к порядку… Но с тех пор, как тело ее изгрызли черви и собственный муж в страхе бежал, не в силах выносить вид чудовища, в которое обратилась его возлюбленная супруга, богиня изменилась. Обитая в подземной стране Ёми, не имея возможности наслаждаться ей же самой созданной красотой, долгие годы видя вокруг себя лишь червей и разложение, Идзанами стала капризной и мстительной. Она жадно требовала почитания, жертв и молений. Служить ей было нелегко. И лишь шаманки, обладающие поистине значительной силой, могли возложить на себя эту ношу. Мизуки была такой. Служение богине-прародительнице она всегда считала оказанной ей большой честью. Но сейчас, покачиваясь внутри паланкина, шаманка ощущала себя брошенной и подавленной. Богиня молчала. Впереди ее ждала неизвестность.

Глава VIII, часть 1

ГЛАВА VIII

1

Бесшумно, словно призрак, Вэй скользил по ночному городу. Собранный, будто воин перед решающей битвой. Полностью вооруженный – крюки шуангоу висят у пояса, в руке короткий двусторонний кинжал. Черные глаза хищным прищуром охотника осматривают улицу впереди себя. Следом за ним, почти невидимые в темноте, двигались несколько человек в черных одеждах – те самые работники, что прибыли вместе с Ченглеем несколько дней назад, доставив в Оэ новую партию тканей. Они не скрывали своих лиц, потому что не боялись наказания за то, что намеревались совершить. До рассвета оставалась пара часов – время, когда стража, утомленная долгим бдением, начинает клевать носом. Час, когда противник более всего уязвим.

Вэй и его воины направлялись к частоколу. Дозорные, ожидая смены, вглядываются вдаль – туда, где начинается тракт, где виднеется лес, где слышны из темноты крики ночных животных. Никто из них не ожидает, что противник придет совсем с другой стороны. Что небольшой отряд бесстрашных вооруженных людей подберется к ним сзади. Никто из них и представить не может, что дышать этим чистым ночным воздухом каждому из них отведено еще всего лишь несколько мгновений…

Мико Мизуки в поселении нет. Вэй усмехнулся – все-таки она оказалась больше человеком, чем полубожеством, через которого говорят ками. Сколько бы белил не наносила мико на свое лицо, он всегда знал, что под ними скрывается обычная земная женщина. А женщины – слабые существа! Как известно, любой из них владеют всего лишь два чувства – любовь и ревность. И вот, Мизуки из любви предала Оэ, а старшая жена правителя из ревности погубила и себя, и весь свой род.

Кун отдал приказ не убивать шаманку. Он робеет перед слухами об их могуществе. Все они робеют, все трясутся, стоит им только представить, как эта женщина обрушит на их головы гнев их языческих божеств. Вэй верил в своих богов. Но Кун настаивал, что нападет только тогда, когда шаманки не будет в городе. Задача была не из легких – потребовалось подружиться с Мамори, подсказать ей – осторожно, чтобы не заподозрила чего не нужно – план, как вынудить мико выйти за стены Оэ. Глупая, ревнивая женщина! Как легко она поверила в то, во что ей хотелось верить! В то что и Вэй ненавидит шаманку всем сердцем, в то, что маленькой мико будет проще управлять, чем этой не в меру гордой и высокомерной ведьмой, укравшей у госпожи дочь и мужа… Женщины! Вэй усмехнулся. Однако рот его тут же сжался в тонкую полоску и глаза сузились еще больше – отряд приближался к частоколу.

Кун ждал в лесу условленного сигнала. Когда со стражей будет покончено, Вэй пошлет огненную стрелу в сторону леса – это будет означать, что ворота открыты, и войско может беспрепятственно входить в город.

Глава VIII, часть 2

2

Хиро разбудила возьня Ченглея за стеной. Толстяк явно не находил себе места – расхаживал по комнате, производя такой шум, словно в дом запустили перепуганного кабана.

Сначала Хиро пришло в голову стукнуть пару раз по смежной стене, чтобы тот успокоился, но что-то его остановило. Он сел на ложе, сонно помотал головой и прислушался. И тут же обнаружил, что не только Ченглею не спалось этой ночью. С улицы доносились невнятные крики и отдаленный шум.

Потерев ладонями веки, Хиро поднялся и тихонько выглянул из своей комнаты. Прислушался. Ченглей продолжал вышагивать за стеной, но в остальном в доме было тихо. Стараясь двигаться бесшумно, он прокрался к спальне хозяина и, заглянув в нее, обнаружил, что ложе не разобрано и комната пуста. Что бы это могло означать? Ханец был не из тех, кто до утра веселится в шумных компаниях, если только это не требовалось для какой-то его цели. Хиро помотал головой, прогоняя остатки сна, и вдруг, мгновенно осознав, что происходит, зажал рот обеими ладонями, чтобы сдержать крик. Несмотря на душную ночь, тело пробрал озноб. Так вот, почему ханец, питавший слабость к Акеми (Хиро поставил бы что угодно на то, что это так), настаивал, чтобы она уехала! Вот что значит все его самоедство! Ханец колебался, но теперь, похоже, это все в прошлом.

«Мико! – пронеслось в голове мальчика, – Они в опасности. Сацу в опасности». Стараясь производить как можно меньше шума, он метнулся обратно в комнату и вытащил из-под ложа завернутый в тонко-выделанную кожу нож. Наскоро оделся и все так же, крадучись, выбрался на улицу. Так и есть – дом, где размещались прибывшие из Куны работники, пуст.

Юноша не колебался ни секунды. У Вэя свои планы, а у него – свои собственные. Он не позволит ханьцу причинить вред шаманкам. Не задумываясь о том, что мог он, мальчишка, противопоставить силе вооруженных мужчин, Хиро что есть мочи помчался на окраину, где стояла избушка мико.

Темнота вокруг начинала редеть. Редкие звезды бледнели, строения вокруг обретали четкость.

По Оэ шли воины. Дисциплинированные, сосредоточенные, не разменивающиеся на мелкий грабеж и разбой. Нимало не интересующиеся женщинами, спящими в домах, и сонными мужчинами, протирающими глаза у порога. Мальчик знал, куда они направляются.

Хиро несся, не останавливаясь, пока, уставший и взмыленный, словно молодой олень, спасающий жизнь в чаще леса, не добрался до места.

Вокруг жилища шаманок было тихо. Притаившись за деревьями неподалеку, он огляделся и убедился – никого. Тогда юноша подошел ближе, приблизился и, не спрашивая разрешения, откинул полог и зашел внутрь.

В темноте, царившей внутри, он разглядел девочку, сидевшую посреди комнаты. Сацу не спала. Это точно была она – Хиро не спутал бы ее маленькую фигурку со старшей шаманкой.

– Сацу, – тихонько позвал он.

– Что происходит? – испуганно произнесла она.

Хиро выдохнул с облегчением.

– Поднимайся скорее и идем со мной!

– Куда?

– Из дома. Тебе нельзя оставаться здесь. Где Мизуки?

– Мизуки нет, – ответила девочка тихо.

– Как нет?

– Мизуки нет в городе, – прошептала она.

– Как так? Почему?

– Ее нет, но это для всех секрет. Я здесь одна.

– Сацу, – прошептал Хиро, подходя к ней ближе. – В городе воины Куна. Они идут убивать правителя и его сыновей. Придут и сюда. Потом расскажешь, куда подевалась Мизуки, а сейчас тебе нужно спрятаться!

Девочка как будто пропустила его слова мимо ушей.

Хиро проморгал, когда с ней произошла эта неуловимая перемена. Полог колыхнулся, по комнате прошелестел порыв ветра, и вот уже рядом с ним сидит не Сацу, а – сомнений в этом не было – Химико.

– Спасибо, – произнесла она тонким детским голосом. – Что бы ни происходило, я всегда знаю, что ты рядом, старший брат.

Девочка улыбнулась и тут же, как будто забыв о его существовании, потянулась за белилами, лежавшими в выдолбленной из камня шкатулке.

– Что ты делаешь?

Хиро был ошеломлен.

– Сейчас я – шаманка Оэ, – спокойно ответила она. – Мой долг – защищать город.

– Глупая! – воскликнул юноша. – Нужно немедленно скрыться, пока Кун не прислал сюда своих головорезов. Пока они заняты, но очень скоро он вспомнит и о тебе! Сацу, мы уходим.

– Мы не уходим, – остановила его Химико, быстрыми движениями нанося на лицо порошок и втирая его в кожу маленькими пальцами.

«Перепачкается. В такой-то темноте…» – пронеслось в голове у Хиро, но закончить мысль он не успел, потому что полог у входа качнулся снова, и на пороге показался потный и перемазанный кровью наследник Куна. Мгновение или два Кацуо вглядывался в темноту жилища, пытаясь различить фигуры внутри, а потом разразился громким, жестоким смехом. Удостоив презрительным взглядом юношу, хрипло произнес:

– И ты здесь? Может, отец зря заставил меня сюда мчаться?

Хиро не двигался, лишь крепче сжал в руке короткий нож и задышал быстрее.

Ноздри Кацуо трепетали от долгого бега. Загораживая своей мощной фигурой выход, он насмешливо рассматривал Хиро и маленькую шаманку.

– Отец сказал, что убить мико под силу только мне! – не спеша произнес он и сделал шаг внутрь помещения. – А ты, похоже, считаешь иначе?

– Ты не тронешь ее, – негромко и спокойно ответил Хиро.

Похоже, это удивило воина.

– Вот как? Почему?

– Я не позволю тебе этого сделать.

– Ты? Не позволишь мне?

Кацуо снова хохотнул.

– А я еще был недоволен решением отца! Думал – он специально посылает меня подальше от битвы. Он сказал, что никто из смертных не может безнаказанно убить шаманку, иначе боги покарают его. Каждого, но не меня, – Кацуо неприятно осклабился. – Потому что от меня боги отказались давным-давно! Так что с дороги, мальчишка, пока не отправился в Тростниковую Равнину вместе с ней!

Воздух внутри помещения как будто заколебался. Легкое марево соткалось, отделяя воина от двух фигур в середине комнаты. Тесное помещение наполнил пряный запах сжигаемых трав и все трое невольно заморгали от рези в глазах.

– Что еще за шутки?! – недовольно выкрикнул воин.

– Ты не тронешь ее, – повторил Хиро, заступая ему дорогу.

Марево между ними стало плотнее и словно засветилось изнутри. Жидкие сумерки проникли в жилище, или, возможно, свет исходил из женской фигуры, неясно обозначившейся внутри него. Лицо женщины оставалось в тени, но судя по морщинистым кистям рук, выглядывавшим из-под длинного белого одеяния, она была немолода. Длинные с щедрой проседью волосы спускались к талии, тонкую шею украшали бусы и ожерелья – красная яшма, перламутр, оленья кость, нефрит… Круглые и овальные бусины переплетались с изогнутыми магатама и свет как будто исходил из груди женщины, на которой эти нити лежали тяжелым грузом.

Когда она заговорила, голос ее словно бы донесся издалека. Будто ветер принес отголоски беседы, или эхо подобрало и повторило чью-то далекую речь.

Женщина указала худой рукой на Кацуо и произнесла.

– Ты ее не тронешь.

Воин, отступив на шаг, замотал головой, отгоняя видение.

– Не смей приближаться к моей дочери, Кацуо, сын владыки Куна, – медленно и отчетливо повторила женщина. – И знай, что ты все еще топчешь ногами землю Ва лишь благодаря тому, что много лет назад я спрятала тебя от всевидящих глаз ками. Твое время пришло уже очень давно!

Она повернула голову к девочке, все еще скрывая в тени собственное лицо. Волосы ее слегка колыхались, словно легкий ветерок обдувал их, и вся фигура женщины оставалась полупрозрачной.

– Сацу, – с нежностью прошептала она. – Как давно я хотела назвать тебя дочерью… Как мне хотелось произнести это вслух…

Голос ее дрогнул, словно женщина сдерживала подступающие слезы.

– Кто ты? – прошептала Химико.

– Я Ама, твоя мать, – ответила та.

– Мою мать звали Харуко.

– Тссс… – женщина приложила худой палец к тому месту, где у темноты должен был быть рот. – Тише, дочь моя. Придет время, и ты узнаешь…

Она вновь обратилась к Кацуо.

– Химико находится под защитой, – произнесла она. – Не смей приближаться к ней.

– Прочь! – выкрикнул воин, размахивая перед собой коротким мечом. – Прочь, старуха! Я убью и тебя, и девчонку, и…

Кацуо замахнулся и лезвие клинка со свистом рассекло воздух перед ним. Видение заколебалось, и мгновенье спустя рассеялось. Потеряв равновесие, воин пошатнулся, словно кто-то невидимый толкнул его в спину, и растерявшись на мгновение, пропустил момент, когда ловкая мальчишеская рука сдернула с его шеи украшение-магатама. В этот же момент его бесстрашное сердце остановилось, чтобы не вернуться к жизни уже никогда.

Пелена, скрывающая сына Куна, упала. Ничего больше не мешало проклятью, забирающего детей у гордого владыки, вершить свое дело.

Глава VIII, часть 3

3

Хиро недоуменно смотрел на свои руки, в которых болталась на кожаном шнурке бусина-магатама. У его ног, словно огромный тюк с рисом, лежало тело Кацуо.

– Что… произошло? – прошептал юноша, оборачиваясь к Химико. – Руки перестали повиноваться. Внутри меня словно кто-то был!

Девочка смотрела на него очень серьезно. Приближалось утро, и теперь Хиро без освещения мог разглядеть все черточки ее маленького лица.

– Я знаю, о чем ты, – произнесла девочка, взяв ладони Хиро в свои. – Со мной это тоже случалось. Не бойся, старший брат, все уже кончено. Божество никогда не остается в теле смертного надолго.

– Эта женщина… – Все еще потрясенным шепотом продолжал он.

– Не сейчас, – остановила его Химико. – Солнце встает. А это значит, что нам пора.

– Куда? – оторопело произнес юноша.

Химико улыбнулась и в глазах ее заиграл огонь.

– Моя покровительница готовится пробудиться. Идем со мной.

С этими словами девочка потянула его за руку к выходу из избушки. Хиро безропотно повиновался. Обойдя грузное тело Кацуо, они, держась за руки, вышли на улицу.

Крупные звезды уже почти растаяли в полупрозрачном небе. Тонкий серп месяца превратился в едва-заметную бледную полоску. Тучи разошлись, и небеса теперь готовились приветствовать ту, что будет властвовать над миром в дневное время. Край неба начинал наливаться светом, алеть, сияние становилось все ярче и вот, наконец, показался край сверкающего, словно расплавленное золото, солнца. Вместе с ним на небо, сияя так, что хотелось зажмурить веки, поднималась женщина в развевающихся разноцветных одеждах. Солнечный свет лился из ее глаз, и солнце сияло на ее челе, словно прекрасная диадема. Великолепные черные волосы, развеваемые ветром, спускались на плечи, на высокую грудь и величественным темным водопадом стекали дальше. Фарфорового цвета лицо сурово взирало вниз – туда, где под покровом ночи происходили страшные события, и, казалось, с гневом обращалось на людей обагривших сегодня свои руки кровью. В красивых ладонях богиня сжимала копье и зеркало.

По мере того, как светило поднималось выше, фигура Аматерасу все увеличивалась, пока не заполнила собой половину небес.

Забывая дышать от охватившего его трепета, юноша взглянул на шаманку.

Глаза Химико были распахнуты, на лице сияла, подобно восходящему солнцу, счастливая улыбка. Она широко раскинула руки, как будто собиралась обнять светило. Солнечный луч спустился с небес и теперь она стояла, озаренная им, словно в столбе света.

Повинуясь внезапному порыву, Хиро опустился перед ней на колени. Зрелища прекраснее и величественнее ему еще не доводилось видеть. Теперь он точно знал, что его долг – оберегать это создание, кем бы оно ни оказалось в конце концов. Потому что несмотря на ослепительное сияние, окутывавшее ее сейчас, и несмотря на силы, которые, без сомнения, богиня даровала ей, он видел в ней не только Химико, но и маленькую девчонку, калачиком свернувшуюся на мокрой от дождя земле на Площади Мены, девочку, так рано потерявшую родителей и братьев. Девочку, напуганную всем, что происходило с ней.

Он, наверное, теперь единственный во всем мире, видел в ней Сацу.

От автора

ОТ АВТОРА

История Химико не закончена. Солнечная Шаманка проживет долгую жизнь, полную опасностей, приключений, таинственных происшествий и отважных деяний. Именно Химико предстоит встать во главе первого государства на территории древней Японии: государства, которое назовут племенным союзом Яматай. Именно она, несмотря на юный возраст, объединит вокруг себя вождей враждующих племен и докажет, что вместе жители Ва – сильны и несокрушимы.

Об удивительной маленькой мико напишут в китайских хрониках (не стоит забывать, что сами японцы в те времена еще не знали письменности), ханьский император пожалует ей знаки отличия и назовет Королевой Ва. Уверяю, друзья – история еще только начинается!

А что же произойдет с Вэем, Хиро, наставницей Химико шаманкой Мизуки и всеми остальными? Столько всего еще не сказано и не сделано! Надеюсь, вам полюбились герои этой книги, и вы с нетерпением будете ждать продолжения.

Я тоже буду ждать новых встреч!

Искренне ваша, Ольга Куликова.