Химера

Глава 1

ХИМЕРА

роман

Содержание

Глава 1. Звонок

Лето в тот год выдалось жарким — и странным.

По утрам диктор на радио зачитывал сводки без эмоций: вспышка неизвестного респираторного заболевания в нескольких провинциях Китая. Официальные лица призывали не паниковать. Большинство людей переключали канал. Лето было слишком хорошим, чтобы слушать про болезни где-то далеко.

Асфальт плавился под солнцем. В открытые окна вместе с вечерним ветром доносились голоса, смех детей и редкий лай собак. Для большинства — обычный июль. Для восемнадцатилетнего Егора Савельева — время, когда жизнь только начиналась.

На столе лежали документы о поступлении в институт. Он забрал их несколько дней назад и всё ещё перечитывал своё имя, будто не веря, что получилось. Рядом — старая зажигалка и потрёпанная книга по лесному ориентированию, подарок деда.

Квартира была почти пустой.

Родители уехали утром. Мать перед выходом поправила ему волосы — двумя пальцами, всегда одинаково, будто сдвигала что-то невидимое чуть левее. Егор никогда не понимал, зачем она это делает. Так и не спросил.

— Уже не маленький, мам.

— Знаю. — Она всё равно поправила. — Позвони, если что. И поешь нормально, в холодильнике суп.

— Съем.

— Обещаешь?

— Обещаю, мам.

Отец стоял в прихожей, проверял ключи. Широкий в плечах, с руками, которые слишком хорошо умели делать вещи для городского человека. Бывший охотник-промысловик из Сибири — осел в городе ради семьи лет пятнадцать назад и так и не привык до конца. Дома у него всегда пахло машинным маслом и чем-то лесным, не то травой, не то смолой.

До пятнадцати лет Егор каждое лето ездил с ним в тайгу. Не на курорт — в настоящий лес, где надо уметь ставить ловушки, читать следы, разжигать огонь в сырую погоду и молчать, когда нужно молчать. «Лес не прощает невнимательных», — говорил отец при каждом удобном случае.

— Завтра вставать рано. Лечь до полуночи.

— Понял.

— Не «понял». Лечь.

— Лягу, пап.

Отец посмотрел на него — долго, как умел смотреть, когда хотел убедиться, что слова дошли.

— Хорошо.

Мать уже перекидывала сумку через плечо.

— Вечером привезём что-нибудь вкусное.

— Только не рыбу.

— Конечно рыбу, — засмеялась она. Тот самый смех — особый, когда что-то казалось ей по-настоящему смешным, а не просто вежливо смешным. Егор мог отличить эти два смеха с закрытыми глазами.

Он закатил глаза. Отец усмехнулся. Дверь закрылась.

Это был их последний разговор.

* * *

Егор включил музыку — не громко, просто чтобы был фон. Переписывался с новыми знакомыми из института, смотрел что-то на ютубе, не вникая. Думал об осени: первая учёба, новые люди, новая жизнь.

В ленте снова мелькало про неизвестный вирус — уже писали о Таиланде и Вьетнаме. Он пролистал не читая. В метро на той неделе видел нескольких человек в масках. Подумал: простыли, наверное, или паникёры.

Телефон зазвонил около семи вечера. Незнакомый номер — городской, с кодом области.

Егор посмотрел на экран несколько секунд. Поднял трубку.

— Да?

Секунда тишины. Потом голос — мужской, сухой, безэмоциональный, как у человека, которому приходится делать такие звонки часто.

— Это Егор Александрович Савельев?

— Да. Кто это?

— Меня зовут Денис Александрович, я сотрудник ГИБДД. Мне нужно уточнить — вы сын Александра Николаевича и Ирины Павловны Савельевых?

— Да. — Что-то в тоне заставило его сесть. — Что случилось?

Пауза. Слишком долгая для простого вопроса.

— Сегодня в семнадцать сорок на пересечении Кольцевой и Можайского шоссе произошло дорожно-транспортное происшествие с участием нескольких транспортных средств. Ваши родители находились в одной из машин. Я должен сообщить вам…

Дальше Егор почти не слышал. Слова превратились в звуки, лишённые смысла. Как будто между ухом и пониманием встала стеклянная стена.

Автомобильная авария. Двое погибших. Смерть наступила мгновенно. Соболезнуем.

— Егор Александрович? Вы меня слышите?

Телефон выскользнул из руки и ударился о стол.

Он сидел. Смотрел в стену. Не моргал. Потом встал — сам не понял как — подошёл к окну. Внизу по улице шли люди. Проехала машина. Женщина вела ребёнка за руку. Всё было совершенно обычным. Это не совпадало с тем, что только что сказали в трубке.

Он поднял телефон. Нашёл пропущенный. Перезвонил.

— Вы сказали — оба? — Голос у него был чужим. — Оба погибли?

— Да. Егор Александрович, вам нужно приехать для опознания. Есть кто-то из родственников или близких, кто мог бы вас сопроводить?

— Я сам.

— Вам не рекомендуется садиться за руль в таком—

— Я. Сам, — повторил он и нажал отбой.

* * *

В морге было холодно и пахло чем-то химическим, острым. Дежурный в синей форме провёл его по длинному коридору с белыми стенами, попросил подождать на стуле. Егор ждал. Потом его попросили войти.

Мать выглядела так, будто просто уснула. Лицо спокойное, почти умиротворённое. Если не смотреть на всё остальное.

У отца на лице застыло напряжение — словно в последние секунды он пытался что-то успеть. Руки были сжаты. Даже лёжа — сжаты. Эти руки, которые умели ставить палатку в темноте, разжигать огонь в сырой тайге, чинить что угодно из ничего. Теперь просто лежали.

Егор стоял и смотрел на них долго. Не плакал. Слёз не было — только пустота, как будто что-то важное вынули изнутри и забыли положить обратно.

И тут — на долю секунды, не больше — он услышал отца. Не вспомнил голос, а именно услышал, так же ясно, как слышал его всю жизнь: «Не „понял“. Лечь». Егор вздрогнул, обернулся на дверь — там никого не было, разумеется. Просто слух играет шутки, когда мозг отказывается принимать то, что видят глаза. Так бывает, читал он где-то. Ничего особенного.

В соседнем кабинете разговаривали врачи. Он не вслушивался. Потом сквозь дверь долетело слово: «странный». Потом: «не типичная картина». Потом дверь закрылась плотнее, и слов больше не было слышно.

— Это они? — спросил дежурный.

— Да.

— Нужно подписать документы…

— Давайте.

Он подписал. Вышел в коридор. Сел на тот же пластиковый стул у стены. Сидел около часа. Потом вышел на улицу. Там был тёплый летний вечер, пахло нагретым асфальтом и где-то цветами. Это тоже не совпадало ни с чем.

* * *

Похороны прошли через три дня. Погода была ясной — Егор запомнил это как несправедливость. Подходили люди — родственники, которых он почти не знал, соседи, коллеги родителей. Говорили правильные слова.

— Держись, Егор. Ты не один.

— Если нужна помощь — только скажи.

Он кивал. Пожимал руки. Говорил «спасибо». Делал всё, что от него ожидали. Слёз по-прежнему не было.

Когда все разошлись, он остался один у двух могил. Стоял до вечера, пока на кладбище не начали гаситься фонари у входа.

Потом достал телефон. В новостях снова писали про вирус — уже о первых случаях в Европе, о конференции ВОЗ. Организация присвоила патогену рабочее кодовое название: «Химера».

Он закрыл новости. Открыл браузер. Вбил имя: «Свиридов Владимир депутат».

И начал читать.

Глава 2. Три месяца

Сначала он искал правду. Потом — виновных. Потом — способы.

Имя водителя появилось в местных новостях на третий день: Артём Свиридов, двадцать два года. Пьяный — промилле в два с половиной раза выше нормы. Без прав — лишён полгода назад. Сто сорок километров в час при разрешённых шестидесяти. А копнув глубже, Егор узнал главное: Артём был единственным сыном депутата Законодательного собрания Владимира Константиновича Свиридова — человека с правильными связями и красивыми речами о законности и семейных ценностях.

Егор нашёл его интервью. «Детям нужен пример, — говорил Свиридов, глядя в камеру с отработанной прямотой. — Детям нужны ориентиры». Егор закрыл ноутбук, посидел в темноте. Открыл снова. Досмотрел до конца.

* * *

Следствие поначалу шло громко. Прокуратура обещала принципиальность, журналисты задавали острые вопросы. Потом новые статьи перестали появляться. Небольшой сайт, написавший, что сын депутата «останется безнаказанным», перестал обновляться. Записи с камер, о которых упоминали в первых репортажах, нигде не появились.

Егор позвонил в следственный отдел.

— Дело находится в работе. Комментарии не даём.

— Я сын погибших. По закону я имею право знать статус расследования.

— Запишите свои данные, вам сообщат при необходимости.

— Когда наступит эта необходимость?

— При необходимости, — механически повторил голос и отключился.

Через месяц тема исчезла из новостей. Как будто аварии не было. Как будто их жизни стоили меньше, чем чья-то должность.

* * *

Он продолжал ходить в институт. Сидел на лекциях, записывал, отвечал, когда спрашивали. Новые знакомые перестали звать его куда-то. Это его устраивало.

Квартира пахла материными духами и отцовским табаком. Иногда он входил и на секунду думал, что они дома. Потом вспоминал. Открывал ноутбук.

«Химера» тем временем добралась до России: первые подтверждённые случаи в Москве, санитарные посты на въезде, маски в метро.

Однажды на лестнице в институте человек впереди него остановился посреди шага. Просто замер, как будто кто-то нажал на паузу. Секунд десять стоял совершенно неподвижно — неестественно. Потом пошёл дальше, как ни в чём не бывало. Никто из проходящих мимо даже не обернулся.

Егор обернулся. Смотрел ему вслед долго.

* * *

На втором месяце он нашёл нужного человека: цепочка знакомств, осторожные вопросы, голос в зашифрованном мессенджере. Ни имени, ни встречи. Он назвал, что нужно: короткоствол без истории. Голос назвал цену. Через три дня Егор забрал свёрток в условленном месте и спрятал пистолет в нижний ящик стола, под старые тетради.

Тот же голос написал потом сам: «Если понадобится уйти — далеко и быстро — напиши. Я знаю людей, которые помогают с этим».

Егор сохранил переписку.

* * *

К третьему месяцу блокнот был исписан до последней страницы. И в одну из ночей, сидя в машине напротив загородного дома с заглушённым двигателем, он понял: сегодня.

Выключил свет в салоне. Открыл в телефоне последнюю фотографию родителей, снятую прошлым летом. Они стоят у машины где-то на природе. Мать смеётся — тем самым смехом. Отец щурится от солнца и недовольно смотрит в объектив, потому что не любил фотографироваться.

— Я вас не забыл, — сказал Егор тихо.

Убрал телефон. Вышел из машины. И пошёл к воротам.

Глава 3. Точка невозврата

Дождь начался задолго до полуночи. Сначала редкий, почти ленивый, потом сплошной стеной. Фонари расплывались в лужах.

Часы показывали 23:08. Блокнот лежал на пассажирском сиденье, раскрытый на последней странице.

23:05 — остаётся один взрослый внутри.

Почти идеально.

Телефон завибрировал. Незнакомый номер. Сообщение:

«Не делай этого. Ты ещё можешь остановиться. Пожалуйста.»

Он смотрел на экран секунд десять. Удалил. Достал сумку с заднего сиденья, проверил оружие — движением, много раз повторённым в тишине квартиры. Вышел из машины.

Дождь ударил сразу. Он шёл к забору не спеша: быстрое движение привлекает внимание, отец объяснял это на оленях, которые реагируют на резкое, а не на медленное. Правая камера уходила влево каждые сорок секунд. Егор встал у забора и считал.

Тридцать девять. Сорок.

Камера ушла. Он подтянулся — пальцы скользнули по мокрому металлу, но зацепились. Перевалился через верх. Приземлился тяжело, но тихо. Замер, слушал.

Только дождь.

* * *

Он обошёл дом сбоку. В окнах второго этажа горел тёплый свет, двигались силуэты. Окно на первом этаже, которое хозяин не закрывал на ночь, было приоткрыто ровно настолько, как он ожидал. Егор поддел раму, оставил кроссовки у стены и шагнул внутрь.

Тепло ударило резко, после ледяного дождя. В носках по дорогому полу, который не скрипел, он прошёл по коридору мимо картин в рамах. В конце, у входной двери, стояли детские резиновые сапоги — маленькие, жёлтые, один выше другого. Егор задержал на них взгляд на секунду и пошёл дальше.

Кабинет — третья дверь справа, приоткрыта. Сейф у стены тоже не был захлопнут, будто хозяин что-то доставал второпях. Егор забрал плотно набитые папки и тяжёлый тканевый мешок — внутри блеснуло золото. Всё сложил в кожаный саквояж на столе и перекинул его через плечо. Сейф оставил открытым: пусть знает, что кто-то был.

* * *

Шаги сверху он услышал раньше, чем дошёл до лестницы.

Один человек. Ровный шаг, уверенный. Спускается.

Егор встал у стены. Достал оружие. Пятая ступень. Шестая. Свет сверху лёг на лицо спускающегося.

Это был не Свиридов.

Мужчина лет сорока пяти, в домашних штанах и старой футболке, с телефоном в руке. Он смотрел в экран, пока не почувствовал взгляд. Поднял голову и остановился на седьмой ступени.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

— Ты кто? — тихо, почти шёпотом.

— Где Свиридов?

— Его… нет дома. — Мужчина говорил быстро, но тихо, явно боялся разбудить кого-то наверху. — Он уехал вчера вечером, в Москву. Я его шурин, Николай. Мы приехали с женой, дети спят наверху. Клянусь, Владимир уехал вчера, я могу показать переписку, он написал нам в семь—

Сверху донёсся приглушённый женский голос:

— Коля? Ты там? Что за шум?

Мужчина напрягся.

— Всё нормально! Стакан уронил! Иди спать!

Пауза. Шаги, удаляющиеся. Дверь.

Николай снова посмотрел на Егора. Медленно поднял обе руки ладонями вперёд.

— Слушай. Я не знаю, что у тебя с Владимиром. Не моё дело. Но здесь дети. Им семь и девять лет. — Голос не дрожал, но в нём было что-то очень прямое и очень человеческое. — Уходи. Пожалуйста.

Егор стоял. Наверху за дверью кто-то из детей тонко закашлял и затих.

Он пришёл сюда убивать. Рука с пистолетом не поднималась.

Он убрал оружие.

— Детям ничего не говори, — сказал он.

— Договорились.

Егор прошёл мимо него к окну, вылез, обулся. Дождь всё ещё шёл. К машине он шёл тем же ровным шагом и не оглядывался.

Глава 4. Уход

Он перелез через забор, не торопясь, и пошёл к машине. За спиной из дома донёсся приглушённый голос: Николай кому-то звонил. Слов было не разобрать.

Егор сел за руль, несколько секунд смотрел в лобовое стекло, по которому стекали капли дождя. Потом завёл двигатель и выехал со стороны улицы, спокойно, на обычной скорости. Только на трассе надавил на газ.

* * *

Минут через сорок радио прорезалось сквозь шум дождя. Он и не замечал, что оно включено:

«…полиция разыскивает неизвестного мужчину, проникшего в частное домовладение в Подмосковном районе. По предварительным данным, злоумышленник молодого возраста, предположительно вооружён. Из дома похищены ценности. Пострадавших нет. Водителей на трассе М-7 просим быть внимательны: возможны проверки документов…»

Егор убрал ногу с газа и поехал ровно со скоростью потока.

Впереди появились синие мигающие огни. Он не тормозил резко и не ускорялся, документы лежали на виду. Его остановили, посмотрели, вернули, отпустили. Меньше минуты. Отец учил: если хочешь быть незаметным, не прячься, просто будь обычным. Сработало.

* * *

Через час он съехал на обочину подальше от трассы, выключил фары и в темноте достал папки из саквояжа.

Финансовые документы, контракты на строительство, переписка с чиновниками. Скучные бумаги богатого человека. Он листал быстро, пока не наткнулся на несколько листов другого качества: плотная бумага, водяные знаки. В правом верхнем углу гриф: «ДСП. Не для распространения». Дата — восемь месяцев назад.

Название проекта: «Валентин-7». Финансирование — сумма с восемью нулями. Получатель: «Медицинский научно-исследовательский центр биологической безопасности».

Он сфотографировал все семь страниц и убрал папку обратно.

* * *

Утром он вернулся в квартиру. Собрал сумку: документы, наличные, смена одежды, нож, оружие. Блокнот сжёг в раковине и смыл пепел.

Остановился в дверях родительской комнаты. Запах материных духов ещё держался, слабый, уходящий.

Закрыл дверь. Ключ оставил под ковриком. Вышел.

* * *

Человек ждал его на парковке торгового центра на окраине, куда камеры смотрели плохо. Невысокий, лет тридцати пяти, в серой куртке. Он стоял у машины, курил и смотрел мимо Егора.

Ни рукопожатия, ни приветствия.

Егор достал из саквояжа тканевый мешок и протянул. Человек взвесил его на ладони, заглянул внутрь, завязал и убрал в куртку.

— Откуда это?

— Не твоё дело.

— Это не вопрос из любопытства, — сказал он ровно. — Ясен хер что ворованные, но у кого ?

— Краденое. Но ко мне — не придут. К тебе — тоже, если скажешь, что не знаешь, от кого взял.

— Это я умею. — Он щелчком выбросил окурок. — Садись.

Тёмно-синий Land Cruiser, потрёпанный снаружи, но изнутри оснащённый аккуратно и практично. Никаких лишних вещей.

— Как тебя звать? — спросил Егор, когда выехали на дорогу.

— Никак.

— Мне как-то тебя называть.

— Проводник. Этого достаточно.

Глава 5. Дорога

Первые два часа Проводник молчал. Вёл ровно, руки на руле, взгляд по зеркалам через равные промежутки, будто по метроному. Радио было выключено. За окном пригороды сменились трассой, потом лесополосой, которая с каждым часом становилась гуще.

Егор смотрел в окно. Дом Свиридова, Николай на лестнице с поднятыми руками, саквояж на заднем сиденье — всё отступало вместе с километрами, но не исчезало. Просто становилось тише.

Машина была старая, но ухоженная, неприметного серого цвета. На приборной панели ни иконки, ни брелока. Как будто в ней никто никогда не жил, только проезжал через жизнь.

Через час Проводник остановился на обочине, не глуша двигатель, и долго смотрел в зеркало заднего вида.

— Проверяю хвост. Если за тобой едут, через час пути это уже видно.

— И как?

— Чисто.

Потом он сам включил радио.

«...число подтверждённых случаев заражения вирусом «Химера» в России превысило восемьсот человек. Большинство случаев — в Москве и Санкт-Петербурге...»

Он выключил.

— Ты слышал про «Химеру»? — спросил Егор.

— Слышал.

— Думаешь, серьёзно?

— Не думаю. Знаю.

— Откуда?

— Видел людей, которые это перенесли. Переболели, выжили. — Пауза. — Они другие потом.

— Как — другие?

— Внешне почти нормальные. Ходят, говорят, едят. Но внутри что-то отключилось. Воля, что ли. Им говорят — они делают. Любой. Без вопросов, без сопротивления. — Он помолчал. — Хуже мёртвых, если честно. Мёртвые хотя бы не притворяются.

Егор вспомнил человека на институтской лестнице, который замер посреди шага и через десять секунд пошёл дальше. Ничего не сказал.

— Много таких видел?

— Достаточно. Первый раз на заправке под Тверью. Мужик заправлял машину минут двадцать. Не смотрел на счётчик, не считал деньги. Просто держал пистолет, пока бак не переполнился и бензин не потёк на асфальт. Никто ему не сказал остановиться.

— А ты сказал?

— Сказал. Он остановился. Убрал пистолет на место. Пошёл к кассе платить — ровно, спокойно, как будто ничего не случилось.

— Жуть.

— Жуть, — согласился Проводник. — Но не самое страшное из того, что я видел.

Егор не стал спрашивать дальше. Это была не та дверь, которую стоило открывать.

— Куда едем?

— Красноярский край. От Енисейска пятьдесят километров в тайгу. На картах дороги нет.

— Почему туда?

— Потому что туда никто не поедет искать кого попало. А если и поедет, без проводника не найдёт.

* * *

Ночевали в машине, в двухстах метрах от трассы. Проводник выбрал место с одним выездом и хорошим обзором. Егору выпала вторая половина ночи.

Он сидел на переднем сиденье и слушал, как потрескивает остывающий двигатель. Впервые за много месяцев у него не было плана на следующий час. Только направление: на восток, в тайгу, к людям, которых он не знал. Проводник спал сзади, и даже во сне его рука лежала на прикладе ружья.

Под утро Егору приснился отец. Не лицо, а голос, что-то говорящий про снег и следы. Слова терялись раньше, чем он успевал их разобрать.

* * *

На последней нормальной заправке Проводник молча поставил перед ним бумажный стакан с кофе.

— Почему ушёл из дома? — спросил он, глядя на колонки через стекло.

— Не нашёл того, кого искал.

— Бывает.

— А ты почему этим занимаешься? Возишь людей.

— Потому что кто-то должен.

— Это не ответ.

— Это единственный, который у меня есть. — Он посмотрел на Егора впервые за разговор. — Не все доезжали туда, куда хотели. Но я не забываю ни одного.

Допили кофе и поехали дальше.

* * *

Дорога кончилась не резко. Асфальт пошёл трещинами, потом исчезла разметка, потом осталась одна колея, а потом просто направление между деревьями, угадываемое по старым затёскам на стволах. Колёса всё чаще прокручивались в раскисшей земле.

— Всё. Дальше пешком, — сказал Проводник и заглушил двигатель.

Он разделил груз заранее и взял себе больше. Егору достался рюкзак с едой и сменной одеждой. Саквояж с документами он нёс сам, прижимая к боку.

— Машину бросаешь?

— Заберу потом. Или не заберу. Идём.

Проводник шёл без компаса. На третьем часу, когда ели слились в одну сплошную стену, Егор спросил, как он это делает.

— По лесу. Мох гуще с северной стороны, деревья клонятся от ветра на юго-восток. И память, я здесь не первый раз. Научу, если будет время.

Обходили заболоченный участок, который Проводник помнил суше («дожди в этом году»), и потеряли около часа. Солнце уже клонилось к верхушкам деревьев, когда лес начал редеть.

Избушка появилась не как открытие, а как неизбежность: они завернули за группу толстых елей, и она просто оказалась там. Покосившаяся, с тёмными от времени брёвнами, с просевшей с одного края крышей. Окошко затянуто мутной плёнкой изнутри. Но стояла.

— Здесь, — сказал Проводник.

Егор несколько секунд смотрел на неё, прежде чем сделать первый шаг.

Глава 6. Избушка

Внутри было холодно и пыльно. Пахло старым деревом, сыростью и нежилым запахом места, которое долго ждало. Свет из мутного окошка едва пробивался, и Проводник сразу зажёг фонарь и обвёл лучом стены.

Печь у дальней стены, кирпичная, с потрескавшимся раствором. Стол из широких досок шатался, когда Егор оперся на него. Две лавки. Пустые полки, на пыльной доске след от чего-то круглого, что когда-то здесь стояло.

— Печь рабочая? — спросил Егор.

— Должна быть. Сначала проверь трубу, там может быть гнездо.

Гнездо там было. Егор доставал его палкой минут двадцать, чихая от пыли и перьев, которые сыпались обратно на голову.

Они провели здесь ещё полтора дня. Проводник не торопился: показывал, объяснял, проверял. Печь растопили, и она потянула лучше, чем Егор ожидал, дым уходил ровно. Дрова он колоть учил не силой, а точным ударом в нужное место.

У дальней стены сарая Егор увидел следы: глубокие раздвоенные вмятины в мягкой земле, почти с его ладонь.

— Лось?

— Лось. — Проводник присел, провёл пальцем по краю отпечатка. — Самец, килограммов четыреста. Недавно, может, вчера. Осенью ходит здесь, зимой уходит ниже, где снега меньше.

— А медведь?

— Есть, но редко заходит, добычи мало. Увидишь следы — покажу, как отличить.

— Ты много знаешь про лес.

— Я много времени в нём провёл.

— Охотник?

— Был. — Он встал, отряхнул колени. — Изменилось, на кого охотиться.

Он не объяснил. Егор запомнил.

* * *

На второй день Проводник показал ему поляну за избушкой, где под травой угадывались старые борозды.

— Картошка, репа, немного зелени, если повезёт с погодой. Прокормиться этим не рассчитывай, это добавка к охоте.

Силки он учил ставить вдоль звериных троп: примятая трава, обломанные на уровне звериной спины ветки.

— Звери меняют маршруты редко. Найдёшь одну хорошую тропу, и она будет кормить тебя месяцами.

Потом учил разжигать огонь без спичек: кресало и трут из измельчённой берёзовой коры. С третьего раза искра поймала трут, тонкая струйка дыма превратилась в огонёк.

— Быстро учишься, — сказал Проводник без похвалы, просто как факт.

— Отец учил похожему. Давно.

— Значит, не с нуля. Это хорошо.

* * *

В последний вечер они сидели у растопленной печи. Проводник пил чай на сухих травах. Егор смотрел в огонь через приоткрытую дверцу.

— Ещё одно. У тебя бумаги, из того саквояжа. Важные, судя по всему.

Егор посмотрел на него.

— Я не знаю, что там, и не спрашиваю. Но береги их. Не говори никому, где они лежат. Даже если будет казаться, что можно доверять.

— Даже тебе.

— Особенно мне. — Без обиды, просто как факт. — Я не знаю, что будет со мной через год. Чем меньше людей знают, тем лучше для тебя.

Егор кивнул. Печь потрескивала, отбрасывая рыжие блики на стены.

— Тот человек, который жил здесь до меня. Почему ты думаешь, что он знал что-то, чего не знали другие?

Проводник долго смотрел в остывающий чай.

— Потому что он ушёл за два месяца до того, как всё началось. Просто взял нож и ушёл. Люди так не делают без причины. — Он поднял взгляд. — Может, совпадение. Я просто вожу людей.

— Ты боишься того, что происходит?

— Боюсь. Но страх мешает только тем, кто позволяет ему мешать.

Утром Проводник поднялся ещё до рассвета. Собрал рюкзак быстро, без лишних движений, открыл дверь.

— Стой, — сказал Егор.

Тот обернулся.

— Спасибо.

Проводник смотрел на него секунду дольше, чем требовалось.

— Выживи. Это лучшее спасибо, которое ты можешь мне сделать.

Дверь закрылась тихо, без пафоса. Шаги удалялись по мёрзлой земле, потом стихли.

* * *

Егор вышел на улицу. Серое небо сквозь ветки, где-то далеко птица, запах хвои и холодного воздуха. Тишина была не пустой, а живой, полной звуков, которые он ещё не умел различать: скрип деревьев, шорох в подлеске, далёкий стук дятла.

Он взял топор, нашёл чурбан у сарая, поставил полено. С первого раза топор ушёл вбок, полено подпрыгнуло. Со второго вышло лучше. С третьего он ударил точно по центру, и полено раскололось на две ровные половины.

Он работал час за часом, пока руки не загудели от усталости, непривычной, но правильной.

За тысячи километров отсюда «Химера» расползалась по городам. Больницы переполнялись. Врачи осторожно говорили об «изменённых выживших».

Здесь этого не было слышно. Только топор, дерево и лес, который не прощает невнимательных и умеет ждать.

Глава 7. Человек из леса

Прошло почти два года.

Егор научился многому: охоте, ловушкам, заготовке, чтению леса. Отец заложил основу ещё в детстве, тайга дала остальное: практику, ошибки, синяки и порезы, из которых складывается настоящее умение.

Первую зиму он чуть не сорвал. Слишком мало заготовил, слишком поздно понял, что сушёное мясо плесневеет, если хранить неправильно. Пережил её впроголодь и на панике, которую не показывал никому, потому что показывать было некому. Вторую зиму готовил иначе, с запасом и несколькими схронами вместо одного.

Он обжился. Перекрыл крышу заново, расширил загон, завёл трёх коз и кур: куры давали яйца, козы молоко, которое он научился сквашивать без холодильника. Огород, по совету Проводника, довёл до реальной прибавки к рациону.

Иногда думал о родителях. Не образами, а ощущениями. Запах табака из отцовской куртки, которая лежала в рюкзаке: он доставал её редко, только когда становилось совсем тяжело. Стук материной чашки о блюдце по утрам. Её смех, тот особый, когда что-то казалось ей по-настоящему смешным. Это приходило само, когда он разжигал огонь, шёл по следу, стоял у окна перед рассветом. Он не отгонял.

Отец как-то говорил: «Мёртвые живут, пока живы те, кто их помнит». Тогда это казалось красивой фразой у костра. Теперь единственной правдой, за которую можно держаться.

О документах из саквояжа думал реже, но не забывал. Папки лежали под половицей у печи, завёрнутые в промасленную ткань. Он перечитывал их, пытаясь понять, что такое «Валентин-7» и куда шли деньги Свиридова. Текст был написан так, чтобы смысл ускользал от непосвящённых. Но кое-что он понимал: деньги шли в медицинские исследования, за восемь месяцев до «Химеры». Связь казалась паранойей. Или нет. Каждый раз он клал папки обратно с чувством, что разгадка рядом, но не хватает последнего куска.

Захар появился в конце сентября второго года.

Егор услышал его раньше, чем увидел: хруст веток, слишком неравномерный для зверя, слишком медленный для человека, который не боится. Он взял ружьё, вышел на крыльцо и встал в тени у стены.

Из леса вышел мужик лет тридцати. Некрупный, жилистый, движения экономные. Небольшой рюкзак, топор за поясом, лицо заросшее недели на три, под глазами тёмные круги. Он шёл прямо к избушке, не прячась и не оглядываясь, но и не расслабленно.

— Стой, — сказал Егор.

Тот остановился мгновенно, не испуганно, а как человек, который этого ожидал. Медленно поднял руки ладонями вперёд.

— Я один. Без агрессии.

— Откуда идёшь?

— С севера. Три дня шёл.

— Зачем сюда?

— Дым увидел. — Он кивнул на трубу. — Значит, живой кто-то есть. Живых сейчас мало.

Егор смотрел на него. Мужик не нервничал и не пытался объяснить лишнего. Просто стоял с поднятыми руками и ждал, будто уже не раз оказывался в такой ситуации и знал, что суета только вредит.

— Топор на землю.

— Хорошо. — Он медленно вытащил топор из-за пояса и положил. — Есть ещё нож на голени. Скажи — сниму.

— Сними.

Снял, наклонившись через колено, и положил рядом с топором.

— Как зовут?

— Захар.

— Фамилия?

— Грачёв. Если важно.

— Один?

— Один. Был ещё человек, дошёл со мной до Лесосибирска. Дальше сам.

Егор опустил ружьё. Не убрал, просто опустил.

— Есть хочешь?

— Три дня нормально не ел.

— Заходи. Оружие заберёшь после.

* * *

Первые две недели они жили как чужие под одной крышей. Захар спал у дальней стены, Егор у двери, ружья лежали в пределах досягаемости. Никто это не обсуждал.

Захар помогал без просьб: увидел дырявый угол крыши и починил его аккуратно, не хуже, чем сделал бы сам Егор. Разговаривали только по делу. Иногда Захар ночью выходил на улицу и подолгу стоял в темноте. Егор не спрашивал: не всякую тишину человек выносит внутри дома.

В первую неделю Егор нашёл у него в рюкзаке банку тушёнки и пачку сухарей, которые тот не показывал. Прятал припасы. Не из жадности, а из привычки выжившего не доверять никому, пока не проверил.

Он ничего не сказал. Вечером молча поставил на стол рядом с его миской ещё одну банку из своих запасов.

— Привычка, — сказал Захар, не поднимая глаз.

— У меня схроны в трёх местах, — ответил Егор.

Больше об этом не говорили.

На десятый день ночью Егор проснулся и увидел, что Захар стоит у двери: одетый, с рюкзаком за спиной.

— Куда? — спросил он тихо.

Захар обернулся. Долгая пауза, слышно было только, как потрескивают угли в остывающей печи.

— Проверял.

— Что?

— Тебя. Будешь стрелять в спину уходящему или нет.

— Нет.

— Знаю теперь. — Захар снял рюкзак, поставил у стены и лёг обратно. — Спи.

После той ночи что-то изменилось, не быстро и не одним разговором. Захар начал спать у печи, а не у двери, разговаривал больше, а однажды, промахнувшись топором мимо чурбана, сам над собой пошутил.

* * *

Вечером того же дня они впервые поели не молча. Егор сварил похлёбку из козьего молока, репы и остатков вяленого мяса: рецепт, сложившийся методом проб за два года, которым он был почти горд.

— Что это? — Захар подозрительно поковырял ложкой.

— Ужин.

— У ужина обычно есть название.

— Называется «то, что было».

Захар попробовал, пожевал, задумчиво кивнул.

— Неплохо. — Он зачерпнул ещё. — В Лесосибирске я одно время работал поваром в заводской столовой. Хочешь совет?

— Валяй.

— Соли больше. Всегда больше соли, чем кажется нужным. Люди в конце света скучают по соли сильнее, чем по всему остальному вместе взятому.

— Спасибо, шеф.

— Пожалуйста, — серьёзно ответил Захар.

Это было так неожиданно после стольких дней молчания, что Егор впервые за долгое время рассмеялся: коротко, неловко, как человек, который разучился и заново вспоминает, как это делается. Захар усмехнулся тоже. Доели почти молча, но уже по-другому. Не как чужие.

* * *

Через несколько недель Захар рассказал про Лесосибирск. Там плохо: обращённые в городе, мародёры, которые хуже обращённых. Семьи нет, с начала всего этого.

— Как ты выжил?

— Ушёл вовремя. Большинство не ушли. Думали, что стены и запертые двери спасут. — Он смотрел в огонь. — Города — ловушки, если там начинается заражение. Слишком много людей на квадратный метр, слишком мало путей отхода.

Однажды вечером, когда начались первые заморозки и они сидели у печи дольше обычного, Захар сказал:

— Ты знаешь правила?

— Какие?

— Обращённых. Что они могут, что нет.

— Видел мало. Знаю мало.

— Слушай тогда. — Захар придвинул полено, на котором сидел. — Они не бегают. Идут довольно быстро, но бега, как у живого, нет. Зато не устают. Можешь бежать от него час, он всё равно придёт, просто будет идти. Паника заставляет бежать сломя голову, а правильно уходить по прямой быстрым шагом и не терять голову.

— Ночью активнее?

— Да. Почему, не знаю. Но ночью хуже. Холод их замедляет: в сильный мороз они почти стоят, двигаются как в патоке. Это самое полезное, что я про них знаю.

— Укус заражает?

— Нет. «Химера» передаётся воздушно, в замкнутом пространстве, при долгом контакте. Укус — просто рана, страшная, часто инфицированная, но просто рана. Не путай. Многие погибли не от заражения, а от того, что решили, будто заражены, и сдались.

— Боль чувствуют?

— Не реагируют. Сломай руку — не остановится. Только голова. Или огонь: от огня уходят, каждый раз, я проверял.

— Откуда ты это знаешь?

— Видел много. — Захар помолчал, глядя в огонь так, будто там были картинки, которые он не хотел показывать. — Больше, чем хотел бы.

— А переболевшие? — спросил Егор. — Один человек говорил мне, что они другие.

— Он правду сказал. Добавлю то, чего он, может, не знал: они узнают своих. Изменённого выживший не тронет, даже если прикажут. А обычного человека тронет без вопросов, если скажут. Так что если встретишь такого, не надейся, что он на твоей стороне, раз не бросается сразу.

— Как их отличить?

— По глазам, если приглядеться: взгляд чуть замедленный, будто реагирует с задержкой. И редко начинают разговор сами. Отвечают, если спросить, но не начинают. — Он подбросил полено в печь. — Учись отличать, пока есть время учиться спокойно. Потом времени на раздумья не будет.

Глава 8. Мороз

Холода ударили в середине декабря: резко, без предупреждения.

За день до этого стоял обычный сибирский мороз, минус двадцать пять, к которому оба уже привыкли. Ночью термометр за окном показал минус сорок два. Утром сорок пять. Егор вышел на улицу и почувствовал, как воздух режет лицо. Не холодом, а чем-то более острым, физическим, будто по щекам провели тонким лезвием. Ноздри слипались на вдохе. Выдох замерзал белым облаком и оседал на ресницах инеем.

— Никогда такого не видел, — сказал Захар, выйдя следом и тут же зажмурившись.

— Я тоже. Отец рассказывал про такие морозы, раз в десять-пятнадцать лет. Сам не застал.

Куры замёрзли первыми: три за ночь, ещё две к следующему утру. Он вытащил их из загона, окоченевших, лёгких, будто внутри ничего не осталось, и отнёс подальше, чтобы не привлекать зверя. Остальных сбил плотнее к стене, заколотил щели досками, обложил соломой и накрыл мешковиной. Это не помогло.

На третий день начали умирать козы.

Первая просто легла и не встала. Утром он нашёл её у стены, уже холодную, глаза подёрнуты плёнкой инея. Вторая билась. Он зашёл в загон, прижал её к стене, пытался согреть дыханием и телом, понимая, что в такой мороз тепло одного человека ничего не решает. Потом она затихла.

Третья продержалась дольше всех, самая крепкая, та, что первой освоилась в загоне. Но и она к вечеру четвёртого дня лежала на боку, тяжело дыша, с закрытыми глазами.

Егор думал об отце. Однажды они вместе добивали подранка: лося, который напоролся на старую ловушку, сломал ногу и бился в снегу, обезумев от боли. Отец сделал это быстро, без слов, одним движением. «Медлить из жалости — жестоко, — сказал он потом, вытирая нож о снег. — Ты продлеваешь боль. Понял?» Егору было двенадцать, он плакал украдкой, отвернувшись, и не понял. Теперь понял.

— Надо забить последнюю, — сказал Захар вечером. — Пока мясо можно взять. Завтра может быть поздно.

— Знаю.

— Егор.

— Знаю, говорю.

Он встал, взял нож, тот самый, подаренный дедом, наточенный накануне. Пошёл в загон.

Следующее, что он помнил ясно, — крыльцо. Мороз, руки в замёрзшей крови, лицо белое не от холода. Между загоном и крыльцом час куда-то делся целиком, ни одной картинки, ни звука, будто кто-то аккуратно вырезал его из плёнки и склеил края. Он не стал об этом думать. Мороз, решил он. Шок. Так бывает.

Захар вышел следом и минуты три постоял рядом молча.

— Хватит. Идём внутрь. Обморозишься — толку не будет никому.

Егор зашёл и долго отогревал руки у печи, пока они не заболели от прилившей крови. Почти приятная боль после онемения.

* * *

Мясо разделали, тушки повесили в сарае подальше от дома. Мороз работал лучше любого холодильника.

Через неделю стало ясно, что запасов не хватит.

— Запасов на месяц, может, на шесть недель, если урезать порции, — сказал Захар. — Ловушки пятый день пустые. Зверь забился в норы, лось ушёл вниз ещё до холодов.

— Зима ещё минимум три месяца.

— Да.

Егор подошёл к окну и протёр рукавом иней с мутного стекла. Снаружи было белое, плоское, мёртвое, будто мир застыл в одном кадре.

— Уходим. Туда, где есть люди и еда.

— Енисейск. Ближайшая точка, если там что-то ещё есть. По такому морозу, с грузом, дня три, может, четыре.

— А если станет хуже?

— Тогда останемся тут и будем считать, сколько дней осталось. — Захар сказал это без драматизма. — Лучше рискнуть в дороге, чем гарантированно замёрзнуть здесь.

— Выходим завтра утром.

Захар кивнул, потом, глядя в сторону печи:

— Документы из тайника. Берёшь?

Егор обернулся, прищурившись.

— Знаешь про тайник?

— С первой недели. — Без извинений, ровным голосом. — Я осматривал дом, пока ты проверял ловушки. Привычка знать, что где лежит. Ничего не трогал.

Егор взвешивал, злиться или нет. Решил, что нет: за эти месяцы Захар ни разу не дал повода для недоверия.

— Беру. Всегда беру.

Той ночью он достал папки из-под половицы, переложил в самый непромокаемый мешок и спрятал в середину рюкзака.

Утром они вышли из избушки, которая два года была ему домом. Захар закрыл дверь плотнее обычного, будто прощаясь, хотя оба знали, что могут не вернуться.

Мороз встретил их сразу за порогом таким же острым, как и неделю назад. Впереди лежали три, может, четыре дня пути через белую, мёртвую тайгу.

Глава 9. Дорога на Енисейск

Последний вечер в избушке прошёл в сборах: методичных, без суеты. Захар раскладывал вещи на две кучи: то, что берём, и то, что остаётся. Второй кучи оказалось на удивление много. Вещи, обжитые за два года, вдруг стали лишним весом.

— Топор оставляем? — спросил Егор.

— Есть второй, полегче. Этот запасной, пусть будет здесь, если кто-то вернётся.

— Думаешь, вернёмся?

Захар не ответил сразу, продолжая укладывать рюкзак слой за слоем, чтобы ничего не гремело при ходьбе.

— Не знаю. Но так спокойнее: думать, что можем.

Егор в последний раз обошёл дом: печь, лавки, полки, которые они сами сколотили. Провёл рукой по шершавой от многолетнего использования столешнице. Было чувство, что прощаешься не с местом, а с частью себя, которая останется здесь.

Вышли на рассвете, в сером полумраке: в декабре солнце показывается над горизонтом на пару часов. Рюкзаки были тяжёлые: еда, оружие, инструменты, тёплые вещи и документы в промасленной ткани, в середине мешка Егора. Захар нёс самодельные снегоступы из берёзовых ветвей и полос кожи, неказистые, но рабочие. Он показал, как их надевать, и заставил Егора пройти пару кругов вокруг избушки.

— Без них по такому снегу вымотаешься за час.

— С ними тоже не быстро.

— Медленно и живой — лучше, чем быстро и мёртвый от истощения.

Первый день шли молча. Тайга в этот мороз была не просто тихой, а мёртвой: ни птиц, ни ветра, ни скрипа деревьев. Только скрип снегоступов и собственное дыхание.

Ночевать встали под большой елью, где меньше снега. Захар развёл огонь, утоптал снег вокруг, чтобы тепло не уходило в стороны, и выложил лапник крест-накрест, чтобы холод земли не шёл снизу.

— Отец такому не учил?

— Похожему. Немного по-другому.

— Покажи.

Егор показал: другой порядок, плотнее, но требует больше веток. Захар посмотрел внимательно.

— Тоже работает. Может, лучше держит тепло. Запомню.

Егор поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не только перенимает чужой опыт, но и делится своим.

— Ты в армии служил? — спросил Захар, когда Егор пытался заснуть, завернувшись в куртку.

— Нет. Мне было восемнадцать, когда всё началось.

— А стреляешь хорошо. И в лесу держишься.

— Отец учил. Он был охотником, настоящим. С детства брал меня в тайгу. — Егор смотрел на огонь через полуприкрытые веки.

— Где он сейчас?

— Погиб. До всего этого. — Голос не дрогнул, но пауза была длиннее, чем требовалось.

— Мать?

— Тоже.

— Как, если не хочешь — не говори.

— ДТП. Виновник — сын депутата. — Егор не отводил взгляд от огня. — Дело спустили. Я сам разобрался.

Захар не спросил, что значит «сам разобрался». Может, догадался. Может, понял, что не его дело. Егор был ему за это благодарен.

* * *

На второй день среди белого, одинакового, плоского Захар вдруг остановился и поднял руку.

— Смотри.

На снегу широкий след протектора. Глубокий, чёткий, края ровные. Тяжёлая машина, не легковая.

— Свежий? — Егор присел рядом.

— Дня три. — Захар тронул край следа пальцем в перчатке, посмотрел, как крошится наст. — Идут на восток.

— Что на востоке?

— Ничего. Тайга. Минимум на сто километров ни посёлков, ни дорог.

— Значит, что-то есть, чего на карте нет.

Они переглянулись и пошли дальше, но Захар теперь чаще оглядывался. Позже они нашли и другой след: глубокие борозды гусениц, слишком тяжёлые для обычного грузовика.

— Танк? — недоверчиво спросил Егор.

— Вряд ли. Вездеход. Но что-то тяжёлое возят туда регулярно. Гражданские машины таким протектором не ездят.

— Что везут?

— Оборудование. Или людей, судя по глубине следа. — Захар выпрямился. — Думаешь, это связано с центром из твоих бумаг?

— Думаю.

— Я тоже не удивлюсь. Слишком много совпадений.

Егор то и дело поглядывал в ту сторону, куда вели следы, будто за заснеженными елями скрывалось что-то, чего он ещё не понимал, но уже боялся.

* * *

На третий день вышли к Енисейску. Вернее, к тому, что от него осталось.

Над тёмными силуэтами зданий поднимались столбы дыма, не печного, а другого: чёрного, жирного, как от горящей резины. И тишина. В городе на тридцать тысяч жителей должен быть хоть какой-то шум: гул машин, голоса, лай собак. Здесь не было ничего.

Они остановились на опушке и долго слушали. Сначала ничего. Потом, когда ветер чуть сменился, едва слышное шарканье. Медленное, неритмичное, нечеловеческое.

— Обращённые, — тихо сказал Захар. — Входим с востока, там ветер уносит наш запах.

Шли вдоль стен, проверяя каждый перекрёсток. Дома стояли с выбитыми окнами, некоторые выгорели изнутри. На асфальте, где снег стаял от близкого огня, темнели пятна, о происхождении которых Егор старался не думать.

На фонарном столбе они нашли приказ: крупный шрифт на белом листе, прибитый четырьмя гвоздями, отсыревший и покоробленный морозом.

«Приказ №17-К. По распоряжению военной администрации Красноярского края — всем гражданским лицам явиться на сборный пункт по адресу: ул. Ленина, 4, в течение 48 часов с момента получения настоящего уведомления. При неявке — принудительная эвакуация силами охраны порядка. Данные меры — для вашей безопасности.»

Дата — две с половиной недели назад.

— Эвакуация, — сказал Захар, перечитав ещё раз.

— Или что-то другое. — Егор глядел на пустые окна. — Кто пишет «для вашей безопасности» и потом жжёт дома?

В брошенных домах стояли открытые шкафы, на полу валялись вещи. Люди уходили в спешке. Или их заставили.

* * *

Человека они нашли в подвале продуктового магазина на боковой улице. Он сам закричал, услышав шаги над головой, дрожащим, но громким голосом:

— Стойте! Я живой! Не стреляйте, я живой человек!

— Мы тоже, — ответил Егор.

Долгая пауза. Потом скрежет: кто-то отодвигал металлический стеллаж. Лаз открылся, снизу ударил слабый луч фонарика.

— Сколько вас?

— Двое.

— Оружие есть?

— Есть. Но мы не враждебные.

— Докажи.

Егор положил ружьё на пол и поднял руки. Захар сделал то же.

— Теперь верю. Спускайтесь, только медленно, лестница шаткая.

В подвале было тепло: буржуйка из ведра с самодельным, но грамотным дымоходом, несколько свечей, аккуратно расставленные вдоль стены запасы с датами и содержимым на каждой банке. Мужик лет пятидесяти, худой, но не истощённый. Борода спутанная, глаза красные от недосыпа, взгляд живой и внимательный.

— Василич. Сторожем здесь работал. Когда всё началось, спустился в подвал переждать. — Он невесело усмехнулся. — Три недели как не пережидается. Сижу и жду, сам не знаю чего.

— Куда все ушли? — спросил Егор.

— Военные собрали. Сначала приказ на столбах. Большинство пошли сами, поверили, что эвакуация. За теми, кто не пошёл, приехали. Я спрятался: подвал старый, ещё с советских времён, когда здесь была продуктовая база, не все про него знали.

— Куда их повезли?

— Говорили, в безопасную зону, на юг. — Он понизил голос, хотя слушать было некому. — Не верю. Машины грузовые, с решётками, как для скота. И лица у военных такие бывают у людей, которые делают неприятную работу и стараются об этом не думать.

— Идёшь с нами?

— Куда?

— В Стрелку. Там должно быть теплее, может, есть люди.

— Ноги не те, — сказал Василич, хлопнув себя по колену. — Артрит. Замедлю вас.

— Дойдёшь. Мы не бросаем.

Василич долго смотрел на него, будто проверял, насколько всерьёз это сказано.

— Хорошо, — сказал он наконец, как говорят люди, которые давно перестали ждать, что им кто-то так скажет. — Переночуем здесь. Утром.

Той ночью, пока Захар спал, Василич разговорился. Тридцать с лишним лет сторожем на продуктовой базе, каждого поставщика знал по имени. Жена в начале лета уехала к дочери в Красноярск, с тех пор связи нет.

— Может, жива, — сказал Егор, не зная, что ещё сказать.

— Может. Дочь у меня врач, в красноярской больнице. — В голосе мелькнула гордость. — Умная девка. Я всегда говорил: если кто и выживет из нашей семьи, так она.

— Значит, есть надежда.

— Значит, есть, — повторил Василич, будто пробуя слова на вкус.

Они замолчали, слушая потрескивание углей и далёкий вой ветра. Егор подумал, что впервые за два года слышит, как кто-то говорит о будущем с надеждой, а не только о том, как дожить до утра.

Глава 10. Инга

Вышли из Енисейска на следующее утро, оставив за спиной пустые улицы и запах гари. Василич шёл медленно, но держался, опираясь на палку, которую вырезал ему Захар.

— Стрелка — туда, — сказал он, указывая направление. — По старой дороге вдоль реки, потом лесом. Дня два.

Шли по занесённой снегом дороге. Когда-то здесь ходили машины, сейчас только их собственные следы тянулись за спиной ровной цепочкой. Василич кивнул на покосившийся указатель с полустёртой надписью «Стрелка — 40 км».

— Летом тут лесовозы шли одна за другой, да рыбаки на реку. Думал, так и помру в своём городе, в своей квартире. А оно вон как обернулось.

К полудню второго дня Захар, шедший чуть впереди, снова остановился, но не из-за следов техники.

— Там кто-то есть.

Егор проследил за его взглядом. У заброшенного придорожного поста, ржавого шлагбаума и покосившейся будки, сидела фигура. Человек, привалившийся спиной к стене, неподвижный.

— Обращённый? — тихо спросил Василич.

— Не знаю. Не двигается.

Они подошли осторожно, с оружием наготове. Фигура не шевелилась, пока Захар не оказался в нескольких шагах. Тогда голова дёрнулась, поднялась.

— Не подходите! — Голос женский, хриплый от холода и долгого молчания. В руке нож, она держала его неуверенно, но решительно.

— Мы не тронем, — сказал Егор. — Опусти нож. Мы такие же, как ты.

Женщина смотрела на них долго. Лет тридцати с небольшим, лицо измождённое, обмороженные пятна на скулах. Одежда городская, не рассчитанная на такой холод, поверх наспех замотано одеяло. Нож опустился, но она его не убрала.

— Кто вы?

— Идём в Стрелку, оттуда дальше. — Захар говорил спокойно, без резких движений. — А ты?

— Инга. Я не знаю, куда иду. Просто иду.

— Давно одна?

— Неделю. Может, больше. Сбилась со счёта.

Василич протянул флягу с тёплой водой. Она взяла её обеими руками и пила медленно, стараясь не поперхнуться.

— Откуда ты? — Егор присел на корточки напротив, чтобы не нависать. — Не из Енисейска, там таких, как ты, не осталось.

Инга посмотрела на него острым, несмотря на измождение, оценивающим взглядом.

— Не из Енисейска. Дальше на север. Работала я там. В одном месте... — Голос стал тише. — Не должна говорить, где. Подписку давала.

— Подписки уже никто не спрашивает, — сказал Захар. — Мир кончился, если не заметила.

Инга невесело усмехнулась одними уголками губ.

— Заметила. Научный центр. Биологическая безопасность, так это называлось. Я была лаборанткой, младший персонал, ничего не решала.

Егор почувствовал, как холодок пробежал по спине. Не от мороза.

— Центр, — повторил он тихо. — Где?

— В тайге, севернее. Нас возили с закрытыми окнами, я не знаю, сколько ехали. — Она внимательнее посмотрела на него. — Ты знаешь про него?

— Слышал название, — осторожно сказал Егор. — «Валентин-7».

Инга резко выдохнула, будто её ударили.

— Откуда ты это знаешь?

— Долгая история. Что случилось с центром?

— Началось раньше, чем везде. — Она смотрела не на них, а в пустоту. — Задолго до того, как «Химера» появилась в новостях. Нам говорили: вакцина, профилактика. Я верила. Я работала с подготовленными пробирками, маркированными кодами. Просто выполняла протоколы. А потом стали пропадать люди. Тихо, без объяснений. Вчера был человек, сегодня нет, а на вопросы отвечали, что перевели в другой отдел.

— А что на самом деле?

— Догадываюсь теперь. Потом была утечка. Настоящая, внутри центра. Часть персонала обратилась прямо в лабораториях. Я слышала крики через две двери и сигнализацию, которая за всё время ни разу не срабатывала.

— И ты ушла?

— Сбежала. — Она сказала это твёрдо, без стыда. — Когда эвакуировали верхнее звено. Начальство вывозили первым, вертолётами, обычный персонал бросили. Я ушла через технический выход, пока никто не смотрел.

Она достала из-под одежды на грязном шнурке пластиковую карту, потёртую, с выцветшей фотографией и рядом цифр внизу.

— Пропуск. Бесполезный теперь. Но выбросить рука не поднялась. Как будто это последнее доказательство, что я всё это не выдумала.

Она протянула карту Егору. Молодая женщина в белом халате, серьёзное лицо.

— Возьми, если хочешь. Раз ты знаешь название, значит, зачем-то тебе это важно.

— А ты куда теперь?

— Ищу брата. Он должен быть в Красноярске, если жив. — Она посмотрела на дорогу, ведущую на юг. — Это единственное, что у меня осталось. С вами не пойду, не обижайтесь. У меня своя дорога.

— Одной опасно, — сказал Захар.

— Опаснее было там, откуда я ушла. — Она встала, пошатнулась. Егор придержал её за локоть, и она не отдёрнулась. — Спасибо за воду. И что не выстрелили сразу.

— Постой, — сказал Егор. — Помнишь ещё что-то? Имена, кто руководил проектом?

Инга задумалась.

— Реутов. Доктор Реутов, главный по научной части. Видела пару раз издалека, нас к нему не подпускали. — Она поправила одеяло на плечах. — Больше фамилий не помню. Если вспомню что-то важное и встречу вас, скажу. Мир теперь тесный.

Она пошла медленно, но уверенно, не оглядываясь. Через несколько минут её фигура растворилась среди заснеженных деревьев на повороте.

— Странная встреча, — сказал Захар, глядя ей вслед. — Столько прошла одна, и снова ушла одна.

Они постояли ещё немного, будто ожидая, что она вернётся. Не вернулась.

— Реутов, — повторил Захар. — Это имя было в бумагах Свиридова?

— Не помню. Но в некоторых местах вместо полных имён стояли инициалы. Может, «Р.» — это он.

— Стоит проверить, когда будет время.

— Стоит.

Егор убрал пропуск во внутренний карман, к документам Свиридова, туда, где хранил всё, что однажды могло сложиться в единую картину. Потом повторил про себя: Реутов. Реутов. Чтобы не забыть.

Глава 11. Стрелка

До Стрелки добирались двое суток. Василич шёл медленно, артрит в обоих коленях, но не жаловался и не просил остановиться, только иногда морщился на глубоком снегу. Дорогу он знал по памяти, по поворотам реки и приметным деревьям.

Снова видели следы техники: несколько машин колонной, параллельные, аккуратные, как умеют только военные. Направление на север.

— Снова на север, — сказал Захар.

— Что там? — спросил Василич.

— Не знаем пока.

Егор думал про Ингу, про центр, про Реутова, но вслух не сказал. Он раскладывал по местам всё, что узнал, как когда-то раскладывал по датам страницы блокнота у дома Свиридова. Куски разные, а форма одна. Следы, уходящие на север, ложились в неё не хуже остального.

* * *

Стрелку учуяли раньше, чем увидели. Запах кислый, холодный, запах пожарища, который въедается в снег и не уходит неделями.

— Дней десять, — сказал Василич, потянув носом. — Может, двенадцать.

Деревня сгорела почти полностью. Из-под снега торчали обугленные брёвна, как рёбра огромного мёртвого животного. Снег вокруг был серым от пепла. Егор шёл по главной улице и читал то, что осталось: дёготь на стенах недогоревших построек, его мазали намеренно, чтобы горело быстрее; следы широких протекторов тех же машин.

— Это не случайный пожар. Жгли организованно, каждый дом отдельно.

— Зачем? — спросил Василич.

— Чтобы никто не вернулся, — мрачно сказал Захар. — Если некуда возвращаться, не вернёшься.

Один дом уцелел, крайний, у леса. Окна выбиты, внутри всё перевёрнуто, но крыша держалась.

— Здесь и заночуем, — сказал Егор.

Василич поднял с пола детский рисунок: солнце, дом, три фигурки, взявшиеся за руки. Отряхнул от грязи сапожного следа и положил обратно. Ничего не сказал.

* * *

Шорох из подвала они услышали вечером, когда Захар уже развёл огонь в железной бочке. Он первым поднял руку, и все замерли.

Тихий звук, прерывистый, неравномерный. Не обращённый: те не затихают и не затаиваются.

Люк под ковром у дальней стены был уже сдвинут, будто кто-то пытался выбраться, но не хватило сил. Егор открыл его и посветил фонарём. В подвале лежал парень лет двадцати пяти. Лицо синюшное, губы потрескавшиеся, дыхание частое, с хрипом на каждом вдохе. Грудь залита засохшей тёмной кровью.

— Живой, — сказал Захар, спускаясь первым.

Они вытащили его вдвоём, осторожно, и уложили у огня. Василич не раздумывая отдал свой второй свитер. Воду подносили к губам по капле.

Парень открыл глаза с явным усилием, будто веки весили слишком много.

— Они ушли? — прошептал он.

— Ушли. Давно. — Егор присел рядом. — Как тебя зовут?

— Серёга.

— Кто «они», Серёга?

— В зелёном. Военные.

— Что случилось?

— Приехали утром. Три машины. — Он закашлялся, долго, влажно. Василич отвернулся. — Говорили: эвакуация, добровольная. Большинство пошли. Остальных... заставили. Кто сопротивлялся, того сразу.

— Куда увезли?

— Не знаю. Я спрятался. Про люк знал, дядька, хозяин дома, говорил, тут раньше картошку хранили. Лежал под полом, слышал, как жгли. Думал, найдут. Не нашли.

— Ты слышал что-нибудь? Про приказы?

— Один говорил по рации. Громко, думал, все ушли. — Серёга медленно выдохнул. — Зачистка населённого пункта. Протокол семь. Биоматериал — в центр.

— Биоматериал, — тихо повторил Егор. Что-то внутри похолодело сильнее, чем от мороза. Он уже видел, что означает это слово. В яме.

— Так и сказал. Слово в слово.

— Куда они поехали?

— Не знаю. На север, кажется.

Дыхание Серёги стало неровным, с долгими паузами. Захар положил руку ему на грудь, послушал, посмотрел на Егора и покачал головой.

Они сидели рядом около часа. Серёга то приходил в себя и бормотал что-то про мать и про дом, то затихал. Ушёл между одним вдохом и другим, так тихо, что момент почти нельзя было уловить.

Егор закрыл ему глаза и коснулся руки. Она была холодной.

Он смотрел на мёртвого парня и думал: биоматериал, центр, протокол. Деньги Свиридова, шедшие в медицинский центр за восемь месяцев до начала. «Валентин-7». Слова Инги про Реутова и про вертолёты, на которых вывозили начальство. Может, не паранойя. Может, части одной картины.

Тело вынесли во двор и накрыли всем чистым, что нашлось. Земля промёрзла, копать в темноте было нечем и не на что. Василич, несмотря на колени, настоял, что поможет нести.

— Не знал его, но чувствую: он бы для меня сделал то же самое, — сказал он, тяжело дыша.

Вернулись в дом, подкинули дров в бочку.

— Что теперь? — спросил Василич, глядя на огонь.

— Идём в Новокаргино, — сказал Егор.

Глава 12. Тайга и волки

Они похоронили Серёгу утром. Земля промёрзла, копали по очереди, сменяя друг друга каждые десять минут. Захар сбил крест из двух обугленных досок, а имя написал углём, растёртым пальцами: «Серёга. Стрелка. Не забыли».

Постояли молча. Василич снял шапку, хотя мороз тут же вцепился в голову.

— Молодой совсем, — сказал он тихо. — Даже пожить не успел.

— Новокаргино, — сказал Егор, когда они наконец отвернулись от креста. — Дальше туда.

— Откуда там люди?

— Не знаю. Но стоять хуже.

Захар перед выходом осмотрел колени Василича. Тот держался лучше, чем можно было ожидать, но хромал сильнее обычного.

— Дойдёшь?

— Куда я денусь. Может, помру потом, но дойду сначала.

— Типун тебе на язык, — проворчал Захар.

Из Стрелки они вышли, не оглядываясь. Не потому что не хотели помнить, а потому что оглядываться стоило сил, которых и так было мало.

* * *

На второй день пути сбились. Компас работал, но местность не совпадала с картой: болота там, где должна была быть твёрдая земля, распадки, которых на бумаге не было вовсе. Они сделали крюк, потом ещё один. Егор наконец признал вслух то, что понимал уже час: он не знает точно, где они.

Василич сел на поваленный ствол. Не жаловался, просто ноги требовали передышки.

— Десять минут, — сказал Егор, скидывая рюкзак.

Тихо, только скрип промёрзших веток. Потом Захар поднял голову.

— Слышишь?

Сначала Егор слышал только собственный пульс. Потом далёкий звук: низкий, протяжный, переходящий в высокий, разносящийся по морозному воздуху на удивительное расстояние.

— Волки, — сказал Василич, не поднимая головы. — Голодные. В такой мороз всегда голодные.

— Далеко?

— Пока да. Но ветер от нас к ним, чуют.

— Встаём. Идём.

— Я только...

— Василич. Сейчас не время.

Тот встал, поморщившись, и больше не спорил.

* * *

Волки нагнали их через час.

Егор увидел их краем глаза: серые силуэты между деревьями, идущие параллельно, почти сливающиеся с лесом. Их было больше, чем он думал. Они не приближались, просто шли рядом на расстоянии, которое казалось безопасным для обеих сторон. Ждали.

— Стоп. — Он сказал тихо, но все остановились мгновенно. — Не бежать. Спиной друг к другу.

Они встали треугольником: Егор лицом к основной группе, Захар слева с ружьём наготове, Василич справа с ножом, который держал на удивление уверенно.

Вожак, крупный, с почти чёрной мордой и приподнятой на загривке шерстью, медленно шёл по дуге, не сводя с них взгляда и ища слабое место.

— По вожаку, — тихо сказал Егор. — Только по нему. Остальные разбегутся или будут ждать, что он покажет.

— Понял, — отозвался Захар.

Вожак остановился и присел, как кошка перед прыжком. Секунда неподвижности показалась вечностью.

Егор выстрелил.

Вожак упал боком, сразу, будто выключили. Стая рванула в стороны. Почти вся.

Двое прыгнули без паузы, словно уже были в воздухе в момент выстрела. Первый шёл на Егора. Тот, торопясь, перезарядил и выстрелил в упор, зверь отлетел и затих.

Второй сбил с ног Захара.

Захар упал на спину, воздух вышибло из груди. Волк вцепился в левую ногу выше колена, и Захар закричал, коротко и зло. Они покатились клубком по снегу: серая шкура, чёрная куртка, красные брызги на белом.

Егор вскинул ружьё. И не выстрелил.

Любая пуля могла попасть в человека. Руки дрожали. В голове пусто, только оглушающий звон и мысль: не успею. Секунда. Ещё одна. Он видел, как над Захаром мелькнула оскаленная пасть, и не мог нажать.

Захар ударил ножом снизу, в мягкий бок под рёбрами. Раз, ещё раз, глубже. Волк разжал челюсти и отскочил, пошатнувшись. Егор наконец выстрелил, и зверь рухнул в снег.

Остальные исчезли между деревьями. Остался только удаляющийся хруст.

Тишина. Ветер шевелил верхушки елей.

Захар сидел на снегу, держась за ногу обеими руками. Штанина разорвана, кровь тёмная, много, расплывается пятном.

— Глубоко? — Егор уже бежал к нему, бросив ружьё на снег.

— Не знаю. Больно. — Голос Захара дрожал, впервые за всё время.

Егор разрезал штанину. Рана длинная, рваная, с неровными краями, но не глубокая. Мышцу вроде не достало.

— Идти можешь?

Захар встал, опираясь на его плечо. С первого раза нога подкосилась. Со второго он удержался, сделал шаг, второй, стиснув зубы.

— Медленно. Но могу.

— Нет, — сказал Егор, оглядываясь. — Стой. Василич, присмотри за ним.

Василич уже опустился рядом на снег и рвал свою запасную рубаху на полосы.

— Что делать будешь? — спросил он, затягивая повязку туго, но не пережимая.

— Сани. На такой ноге далеко сам он не уйдёт, а нам ещё несколько дней.

— Из чего?

— Из берёз. — Егор уже осматривал поваленные стволы, прикидывая, какие пойдут на полозья, а какие на поперечины. — Мне нужно два часа.

Он достал топор, размял замёрзшие пальцы и начал рубить. Каждый удар гулко разносился по морозному воздуху, и он старался не думать, кого этот звук может привлечь: зверей или людей.

* * *

Через два часа сани были готовы: два берёзовых полоза, три поперечины, лямки из ремней. Захара уложили на спальник, привязали ногу, накрыли.

Захар приподнялся на локте и оглядел конструкцию.

— Я просил без инженерных шедевров.

— Это не шедевр, — сказал Егор, впрягаясь в лямки. — Это две берёзы.

— Ну, хоть не три.

Василич хмыкнул. Егор потянул, сани тронулись, оставляя за собой в снегу две ровные полосы.

Глава 13. Сани

Егор рубил берёзы, выбирая стволы потолще для полозьев и потоньше для поперечин. Работал молча, каждый удар выверен: промедление могло стоить Захару здоровья, а то и жизни, если рана начнёт воспаляться на морозе.

— Полозья нужны длиннее, — сказал Василич, разглядывая первую заготовку. — Иначе будет опрокидываться на неровностях.

— Откуда знаешь?

— В детстве дед такие мастерил, возил дрова зимой. Смотрел, запомнил.

Егор вырубил ствол подлиннее и заменил им короткий. Конструкция сразу стала выглядеть надёжнее.

Василич помогал скреплять. Руки у него, несмотря на артрит, оказались умелыми: узлы он вязал крепко и проверял каждый.

— Где научился так вязать?

— На складе. Там без узла никуда.

Верёвки нарезали из запасного шнура, который Захар всегда носил с собой. Сам он сидел неподалёку, привалившись спиной к дереву, и подсказывал, где закрепить поперечину, чтобы сани не переломились на первой же кочке.

— Ты будто раньше строил такое, — заметил Егор.

— Не строил. Читал справочники по выживанию. Не думал, что пригодится так буквально.

Сани вышли кривыми: один полоз длиннее другого на ладонь, поперечины неровные, узлы местами слабее, чем хотелось бы. Но они стояли на снегу и держали вес.

Захара подняли и уложили. Он застонал, и Егор впервые услышал от него этот звук: не от боли, а от бессилия.

Он потянул, и сани поехали.

— Я в порядке, — выдавил Захар. — Я сам...

— Лежи и не мешай.

Захар закрыл глаза, откинувшись на брёвна, но лицо оставалось напряжённым: боль не отпускала, как бы он ни держался.

* * *

К реке вышли к вечеру, когда последний свет угасал за верхушками деревьев. Енисей встал: толстый лёд, почти без торосов, ровный, будто расчищенный. Идти по нему было куда легче, чем по лесу, где каждый шаг требовал усилий.

— До Шапкино по реке километров двадцать пять, — сказал Захар с саней, приподнявшись на локте. — Процентов на семьдесят.

— Для наших условий отличная точность.

— Именно.

Сани скользили почти без усилий. Егор с Василичем тянули по очереди, меняясь каждые полчаса. Разговаривали мало, берегли дыхание. Но иногда Захар заговаривал сам, то ли от скуки, то ли чтобы отвлечься от боли.

— Знаете, о чём я думаю? Если бы мне год назад сказали, что я буду лежать на самодельных санях посреди замёрзшей реки, а тащить меня будут двое, старик с артритом и мальчишка, я бы не поверил.

— Мир меняется, — философски отозвался Василич.

— Мир не меняется, — сказал Захар. — Мир рушится. Это разные вещи.

* * *

Услышали их меньше чем через час.

Сначала крики. Далёкие, потом ближе. Не слова, а возбуждённые звуки, стайные, как у людей, которые давно разучились вести себя как люди.

Егор обернулся. По реке с севера быстро шла группа, человек десять-двенадцать. Фигуры двигались целенаправленно: они явно видели сани.

— Бежим. Захар, вставай. Слышишь?

— Слышу. — Он уже поднимался, морщась. — Сани поперёк реки. Задержат.

Егор схватил сани, лёгкие, из молодой берёзы, и швырнул поперёк прохода. Не остановят, но придётся обходить, а каждая секунда была на счету.

Они свернули к берегу. Захар карабкался вверх по откосу на руках, нога не слушалась совсем, и каждый рывок давался через стиснутые зубы и подавленный стон. Ввалились в лес, шли ещё полчаса, петляя между деревьями и стараясь запутать след. Потом Захар просто остановился и сел в снег.

— Всё. — Лицо серое. — Больше не могу.

Крики сзади стихли, но лес глушил звуки, и это ничего не гарантировало.

Егор смотрел на него. Потом снял рюкзак и присел спиной.

— Залезай.

— Что?

— На спину. Залезай.

— Ты с ума сошёл. Я вешу восемьдесят килограммов.

— Знаю. Мы дойдём. Залезай.

Захар помедлил, потом со стоном перебрался ему на спину и обхватил за плечи. Егор выпрямился под весом, покачнулся, но устоял.

Они с Василичем менялись каждые двадцать-тридцать минут. Старику было тяжелее всех, ноги подводили, но он держался, стиснув зубы. Никто не говорил, что тяжело: слова только отнимали силы. На коротком привале Захар снова завёл своё:

— Оставьте меня. Налегке вы быстрее дойдёте. Я только тормоз...

— Даже не начинай, — оборвал Егор, тяжело дыша.

— Захар. — Голос Василича прозвучал неожиданно твёрдо. — Мы не бросаем своих. Не смей больше этого говорить вслух.

Захар отвернулся и замолчал, но лицо его смягчилось.

На втором часу Егор снял куртку и накинул на него: без движения Захар начал замерзать. Потом менялись курткой по очереди. Это было глупо и необходимо одновременно: каждый раз холод впивался в того, кто оставался без неё. Пальцы немели, Егор сжимал их в кулаки.

— Держись, — бормотал он время от времени, не столько Захару, сколько себе.

Когда деревья расступились и между ними показался знак «Шапкино», покосившийся, полустёртый, у Егора почти не было сил поднять голову. Ноги шли механически, в голове была одна мысль: ещё немного.

Он увидел костёр посреди улицы. Людей вокруг него.

Успел подумать: живые. Хорошо.

Удар в затылок. Темнота пришла сразу.

Глава 14. Манси

Он очнулся от холода.

Руки связаны за спиной, туго, профессионально: пальцы начинали неметь. Спиной он упирался в шершавую деревянную стену, пахнущую дымом и выделанной кожей. Перед ним горел костёр, вокруг сидели и стояли люди. Женщины в меховых одеждах, расшитых незнакомым орнаментом. Дети бегали поодаль и поглядывали на связанного чужака издалека, но не подходили: значит, опасности не было, просто любопытство.

Речь вокруг была непонятной: быстрая, с мягкими согласными и длинными гласными. Не русская.

Он попытался осмотреться. Деревня из полутора десятков шалашей полукругом вокруг площадки с кострами, верёвки с сохнущими шкурами, загон, по звукам с оленями. Всё выглядело обжитым и временным одновременно, будто люди готовы сняться с места в любой момент. Ни Захара, ни Василича. Паника поднялась внутри, но он заставил себя дышать ровнее: сейчас она только помешает соображать.

Справа стоял широкий невысокий мужик в тёмной кожаной куртке с вышитыми на плечах узорами. Он смотрел без враждебности и без тепла, как смотрят на пойманного зверя, с которым ещё не решили, что делать.

— Где мои люди? — сказал Егор.

Мужик не ответил. Только когда стемнело и костёр прогорел до углей, он подошёл, поднял Егора на ноги и повёл через деревню, мимо шалашей, откуда доносились приглушённые голоса и запах готовящейся еды, к самому большому шалашу в центре.

Внутри было тепло: небольшой огонь посередине, дым уходил в отверстие наверху, устроенное с явным пониманием дела. Вокруг сидели семь или восемь человек в коже и мехе, украшенных такими же орнаментами. Никто не говорил. Все смотрели на Егора изучающе, без враждебности и без сочувствия.

Один выделялся: старый мужчина с совершенно белыми волосами и лицом, изрезанным годами и непогодой. Он сидел напротив входа прямо, как человек, привыкший быть услышанным.

— Сядь, — сказал он по-русски, медленно, с сильным акцентом, но понятно.

Молодой мужчина надавил Егору на плечи, заставив опуститься на шкуры.

— Где мои люди? — снова спросил Егор.

— Живые. Один — больной нога. Другой — старый, но живой. Оба здесь, в тепле. Не беспокойся.

Облегчение прошло по телу, не полное, но заметное.

— Зачем вы нас связали?

— Мы не знаем, кто ты. Чужой человек приходит в темноте, несёт другого. Мы осторожные теперь. — Он смотрел ровно, без эмоций. — Слишком много плохого видели, чтобы доверять сразу. Теперь смотрим на тебя. Что видим?

— И что видите?

— Молодой. Злой. Но не плохой. — Пауза, в которой старик разглядывал его лицо, будто читал то, что было невидимо остальным. — Развяжи его, — сказал он мужику в кожаной куртке.

Тот разрезал верёвку быстрым, отработанным движением, не задев кожи. Егор потёр запястья, чувствуя покалывание от возвращающегося кровообращения.

— Кто вы?

— Манси. Ты знаешь такое слово?

— Слышал. Немного.

— Мы живём здесь давно. Сто лет, больше. Севернее отсюда наша земля, где жили и охотились предки. Раньше торговали с посёлками. Теперь только выживание. — Старик говорил медленно, подбирая русские слова. — Потом пришли зелёные люди. Много. С оружием, с машинами. Гнали нас, как гонят зверя: окружают, заставляют идти туда, куда не хочешь. Мы уходили много дней, много ночей в холоде. Нашли эту деревню, пустую. Решили остаться, пока можем.

— Военные. Вы видели их знаки?

— Да. — Он нарисовал пальцем в воздухе круг, внутри треугольник. — Такая эмблема. Они всегда шли с севера. Всегда.

— Сколько раз вы их видели?

— Много. — Старик растопырил пальцы, сжал кулак и растопырил снова. — Сначала думали: помощь придёт. Потом поняли: не помощь. Забирают людей, не спрашивая. Кто сопротивляется — стреляют. Мы видели один раз издалека: семья, отец не хотел отдавать детей. Его застрелили на месте. Детей забрали всё равно.

Голос старика не дрогнул. В глазах была старая боль, давно ставшая привычной.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что нам нужна помощь. — Старик смотрел на него усталым, но твёрдым взглядом. — Есть место в лесу. Недалеко отсюда. Мы нашли его случайно, когда искали новую стоянку. Страшное место. Мы не знаем, что делать.

Он замолчал. Огонь потрескивал. Старик продолжал смотреть на Егора, долго, не отводя глаз, и остальные в шалаше тоже притихли.

— Нужен человек, который не боится, — сказал он наконец. — Или боится, но всё равно может сделать то, что нужно.

Егор молчал. Старик смотрел только на него.

— Покажете завтра, — сказал Егор. — Сейчас к моим людям.

Старик кивнул, будто ждал именно такого ответа, и сказал что-то мужику в кожаной куртке. Тот встал и жестом позвал Егора за собой.

У выхода Егор услышал за спиной:

— Мой отец говорил так: дорога — там, где можно свернуть. Путь — когда мосты сожжены.

Глава 15. Яма

Захар и Василич были в соседнем шалаше. Захару перевязали ногу, неловко, с незнакомыми травами под повязкой, но чисто: видимо, местные средства, которые манси использовали веками. Василич спал сидя, прислонившись к стенке, дыхание его было тяжёлым, но ровным.

— Ты как? — спросил Захар, когда Егор вошёл, приподнимаясь на локте.

— Голова болит. Ты?

— Нога болит. Квиты.

Оба невесело усмехнулись: усталость и пережитый страх требовали хоть какой-то разрядки.

— Они говорят, что не враждебные.

— Я понял. Дети были, значит, не убьют. Опасные люди не дают детям бегать рядом с пленниками. — Захар помолчал. — Что им нужно?

— Показать что-то в лесу. Говорит, страшное место.

— Что именно?

— Не сказал. Завтра.

Захар смотрел на него долгим, изучающим взглядом, будто пытался прочитать по лицу больше, чем Егор успел сказать.

— Я иду с тобой.

— Нога.

— Я иду с тобой. — Он произнёс это без интонации, как факт, не подлежащий обсуждению.

Егор кивнул, зная, что спорить бесполезно.

* * *

Утром их повели в лес.

Старик шёл впереди, для своего возраста быстро и уверенно, каждый шаг размеренный, экономный. Двое молодых манси по бокам, молчаливые, настороженные, то и дело поглядывающие по сторонам. Захар хромал, но не отставал: сжал зубы и шёл, опираясь на палку, которую ему вручили ещё в шалаше.

Шли почти час: через густой лес, через открытый участок, где снег лежал особенно глубоко, потом снова через деревья, более старые и высокие, будто здесь тайга становилась ещё более дикой и нетронутой.

По дороге старик рассказывал негромко, будто не хотел, чтобы лес услышал больше необходимого.

— Мы нашли это место случайно. Искали новую стоянку, старая слишком открытая, заметная с воздуха. Один из молодых, — он кивнул на одного из сопровождавших, — пошёл на разведку и вернулся белый, как снег. Не мог говорить сначала.

— Давно нашли?

— Три дня назад. С тех пор наблюдаем издалека, боимся подойти ближе. Не знаем, что делать. Думали, может, придут другие зелёные, заберут своих. Не пришли.

— Почему не пришли, как думаешь?

Старик покачал головой: то ли не знал, то ли не хотел озвучивать догадку вслух.

Яму они почувствовали раньше, чем увидели.

Запах, сладковатый, тяжёлый, который прилипает к одежде и волосам и не уходит ещё долго. Запах разложения. В такой мороз он должен был быть едва слышным. Не был: он висел в воздухе плотной, почти осязаемой пеленой и усиливался с каждым шагом.

Деревья расступились.

Яма была большой: метров двадцать в поперечнике, не меньше трёх в глубину. Края ровные, отвесные, как срезанные. Её копали с техникой, экскаватором или чем-то похожим, судя по следам ковша на промёрзшей земле. Это была работа, которую планировали заранее, а не спонтанное решение в панике.

Внизу были люди.

Много. Очень много. Десятки: Егор попытался сосчитать и не смог, цифры путались. Они лежали навалом, друг на друге, в несколько слоёв, будто их сбрасывали сверху, не заботясь, как они упадут. Некоторые шевелились медленно, без цели, как вещи, которые ещё не совсем умерли. Руки тянулись и цеплялись за других, за мёрзлую землю краёв, пальцы скребли по ней бессмысленными механическими движениями. Рты открывались и закрывались беззвучно.

Обращённые.

Но не только.

Среди тел были и другие. Те, у кого глаза были не пустыми, а испуганными, полными осознанного, невыносимого ужаса. Те, у кого руки тянулись вверх не машинально, а с последней надеждой, что кто-то наверху сможет что-то сделать. Один человек, мужчина лет сорока в разорванной куртке, смотрел прямо на Егора. Рот его беззвучно двигался. Потом Егор понял, что он говорит: помогите.

Живых было немного среди всех этих тел. Но они были, и это было хуже, чем если бы их не было вовсе.

— Господи, — тихо сказал Захар, слово вырвалось само.

Василич посмотрел вниз один раз. Потом отвернулся. Его рвало в снег.

— Кто их сюда согнал? — спросил Егор. Голос прозвучал чужим, слишком спокойным для того, что происходило перед глазами.

— Зелёные. — Голос старика был ровным. Слишком ровным. — Мы видели с расстояния. Машины приезжали несколько раз. Привозили людей и уезжали.

— Зачем?

— Не знаем. — Пауза, тяжёлая, как сама яма. — Может, чтобы убрать. Может, чтобы изучать.

Изучать. Биоматериал.

Слово, которое Серёга услышал по рации в Стрелке, всплыло в памяти с новой, ужасающей ясностью. Вот что оно значило. Вот куда везли людей.

— Как долго они там?

— Дней десять. Может, двенадцать. — Старик посмотрел вниз, лицо его не изменилось. — Среди них наши. Манси. Семь человек нашего рода. Мы не можем оставить их так.

Захар стоял у края. Лицо его было белым не от холода.

— Туда не спуститься. Если спустишься, окружат и не выйдешь. — Он говорил тихо и ровно, как человек, который анализирует, а не паникует, хотя костяшки его сжатых кулаков побелели. — Их не вытащить.

— Знаю.

— Их совсем не вытащить, Егор. Даже живых.

— Знаю. — Голос его дрогнул, впервые за весь разговор.

— Тогда...

— Тогда дайте огонь, — сказал Егор старику.

Старик смотрел на него долго, будто взвешивая тяжесть просьбы и то, что за ней стояло.

— Там живые. Ты понимаешь?

— Вижу. — Голос не дрогнул: он принял это раньше, чем произнёс. — Они не выживут. Никто из них, ни живые, ни обращённые. «Химера» уже внутри у большинства живых: в такой яме, с таким контактом, за десять дней. Через несколько дней обратятся все. — Он смотрел на мужчину внизу, который всё ещё беззвучно шевелил губами. — Это единственное, что можно для них сделать. Последнее.

Старик долго молчал. Потом сказал что-то на языке манси, тихо, как молитву или как прощание. Никто из его людей не ответил, только один из молодых мужчин отвернулся, пряча лицо.

— Хорошо, — сказал старик наконец. Это слово, казалось, стоило ему всех оставшихся сил.

* * *

Работали молча: Егор, Захар, двое молодых манси. Рубили ветки, таскали сушняк, складывали аккуратными кучами вдоль края ямы. Работа была тяжёлой и медленной, никто не торопился, хотя все понимали необходимость. Никто не говорил лишнего.

Когда всего было достаточно, старик заговорил снова, долго, на своём языке. Егор не понимал слов, но понимал интонацию. Это было прощание. Не к нему обращённое: к тем, внизу, к семерым своим и ко всем остальным, кто оказался в этой яме по чужой злой воле.

Потом Егор поджёг.

Сухой валежник занялся быстро. Пламя уверенно, жадно облизывало ветви и пошло вниз по склонам ямы, находя путь между телами. Дым поднимался прямо вверх: ветра не было, и чёрный столб уходил в серое небо ровной, почти торжественной колонной.

Звуков снизу не было.

Это было хуже, чем если бы они были.

Они стояли и смотрели, пока огонь не охватил всю яму. Потом старик развернулся и пошёл обратно, не оглядываясь. Остальные за ним.

Обратно шли молча. Над лесом за спиной поднимался дым и растворялся в затянутом тучами небе.

По дороге один из молодых манси, тот самый, что первым нашёл яму, вдруг остановился и что-то сказал старику, голос его дрожал. Старик выслушал, кивнул, положил руку ему на плечо.

— Что он сказал? — тихо спросил Захар.

— Не знаю языка. Но, кажется, он узнал кого-то из своих там, внизу.

Захар промолчал.

У шалашей он остановился и обернулся к Егору. Лицо его всё ещё было бледным, но в глазах появилась решимость, смешанная с горечью.

— Это не зачистка. Зачистка — это когда убивают и уходят. Быстро и чисто. Это другое. Их собирали. Специально. Живых и обращённых вместе. В одном месте.

— Биоматериал, — сказал Егор, повторяя слово, которое теперь навсегда изменило своё значение.

— Всё, что у тебя есть, ведёт туда же. Ты сам знаешь лучше меня. Это не случайность.

— Нет.

— Эксперимент, — сказал Захар. — Они изучают, как «Химера» распространяется.

Глава 16. Уход

Ночью Егор ушёл из деревни один.

Встал тихо, оделся, взял ружьё и вышел. Никого не разбудил. Или они слышали, но не остановили, понимая, что человеку иногда нужно побыть одному после того, что он сделал.

Лес принял его без звука.

Он шёл без направления. Снег скрипел под ногами. Фонарь он не зажигал, шёл на ощупь и по памяти.

Думал про яму. Про мужчину, который смотрел на него снизу и беззвучно говорил: помогите. Он не помог. Он поджёг. Эти два факта не хотели примиряться в его голове, сталкивались снова и снова, как два камня, и каждый раз высекали искру боли.

Думал о матери. О её жесте: двумя пальцами поправить волосы, всегда одинаково. Он так и не спросил, зачем. Теперь уже не спросит. Но он помнит, и это что-то значит, даже сейчас.

Между двумя соснами, шагах в двадцати впереди, возникла фигура, широкая в плечах, знакомая до последней чёрточки. Отец стоял неподвижно и смотрел, как смотрел всегда, когда хотел убедиться, что слова дошли.

Егор не испугался. Он просто стоял и смотрел.

Моргнул, и фигуры не стало. Только снег между стволами, ровный, нетронутый, без следов.

Он постоял ещё немного, потом пошёл дальше. Вспомнил, что сказал отец однажды у костра, когда было уже поздно и оба устали: «Ты будешь делать вещи, которые тебе не понравятся. Это нормально. Важно — зачем ты их делаешь».

Егор остановился. Ветер тронул верхушки деревьев, тихий и далёкий, будто сама тайга дышала во сне. Он позволил холоду проникнуть под одежду и почти приветствовал эту боль: она была простой и понятной, в отличие от той, что творилась внутри.

Потом развернулся и пошёл обратно.

* * *

Захар не спал. Сидел у потухшего костра, завернувшись в куртку, и смотрел в угли.

— Ходил думать? — спросил, не поворачивая головы.

— Да.

— Надумал?

Егор сел рядом.

— Нужно найти этот центр. Понять, что такое протокол семь. Что они делают с людьми. Откуда «Химера» на самом деле. Документы помогут: там есть название организации. Найдём её, найдём и центр.

— Как?

— Идти туда, где военные. Смотреть. Слушать. Может, взять кого-то для разговора.

— Это опасно.

— Всё опасно.

Захар подкинул ветку в угли.

— Нога заживает. Дней пять.

— Через пять дней выходим.

Захар кивнул. Потом сказал, глядя прямо на Егора:

— Ты вернулся из леса.

— Вернулся.

— Значит, ещё не всё.

Егор не ответил. Угли начали разгораться снова, бросая красный свет на их лица.

Они легли спать.

* * *

Эти пять дней прошли в подготовке. Манси каждое утро меняли Захару повязки с травами. Егор рубил дрова, чинил загоны для оленей, а однажды помог молодому охотнику добыть лося, и после этого недоверчивые взгляды сменились сдержанным уважением.

На шестой день они вышли из Шапкино вдвоём.

Василич остался. Ноги совсем плохие, сказал он, но Егор видел другое: старик предложил ему остаться, учить местных мальчишек грамоте, а взамен получать заботу и защиту. В глазах Василича впервые за долгое время появилось что-то похожее на покой.

Прощались недолго. Василич пожал руки обоим, дольше обычного задержав ладонь Егора.

— Живите. Это теперь главное.

Он отвернулся первым. Егор понял, что так ему легче.

Старик манси ждал у края деревни. Протянул Егору свёрток, завёрнутый в кожу.

— Нож. Старый, хороший. Говорят, помогает тем, кто идёт в правильную сторону.

— Откуда ты знаешь, что сторона правильная?

Старик посмотрел на него долго, как смотрят на то, в чём уже уверены.

— Потому что ты вернулся из леса. — Он помолчал. — Помни ещё одно, сынок. Дорога и путь — не одно и то же. Дорога — там, где можно свернуть. Обратно, в сторону, куда угодно. Путь — когда мосты сожжены и назад нельзя. Мой отец так говорил, когда мы уходили от зелёных людей. Для тебя тоже путь теперь. С той ямы.

Он сжал руку Егора, неожиданно сильно для своих лет.

— Иди вперёд. Не оглядывайся с сожалением, только с памятью.

Слова легли тяжело, но правильно, как будто старик вслух сказал то, что Егор давно чувствовал сам.

Они вышли на рассвете. Тайга стояла вокруг, тихая и тёмная, такая же, как всегда. Как будто ничего не изменилось, хотя изменилось всё.

Впереди были военные. Протокол. Центр. Ответы на вопросы, которые он только начинал правильно формулировать. А где-то там Проводник, который знал слишком много и исчез слишком тихо. И Инга, идущая своей дорогой в поисках брата и унёсшая с собой имя, которое связывало все нити воедино.

Егору было двадцать лет. Он шёл вперёд.

Дорога кончилась там, у ямы. Дальше был только путь.

Глава 17. Путь

Они шли на юго-восток вдоль замёрзшей реки. Лес менялся: деревья реже, местность холмистее, между холмами гулял ветер и вздымал снежную пыль. Захар прихрамывал, но не жаловался.

На втором часу он указал на тонкий дымок над горизонтом.

— Люди?

Егор прищурился.

— Или пожар после зачистки. Не проверим. Крюк большой.

— Может, там ответы.

— Ответы в Курбатове.

Захар не стал спорить.

На привале у поваленного дерева Егор спросил:

— Как нога?

— Терпимо. — Захар размял колено и поморщился. — Манси хорошо перевязали.

— Не врёшь?

— Врал бы, сказал бы, что всё отлично. А я говорю: терпимо. Разница есть.

Егор кивнул, и они пошли дальше.

* * *

К вечеру встали на ночёвку под нависшим берегом, где ветер не доставал. Егор развёл костёр. Захар стянул сапог и осмотрел повязку. Кожа вокруг раны была красноватой, но не хуже, чем накануне.

— Заживает, — сказал он, натягивая сапог обратно.

Потом посмотрел на Егора через огонь. Он явно давно хотел спросить и всё не решался.

— Ты как там, у ямы?

— Нормально.

— Врал бы, сказал бы, что всё отлично. А ты сказал «нормально». Разница есть.

Егор не ответил. Уголки губ дрогнули. Впервые за несколько дней.

— Снится? — спросил Захар тихо, без нажима.

— Иногда.

Захар долго смотрел в угли.

— Я боюсь, что не дойду, — сказал он наконец. — Не до Курбатова. Вообще. Что однажды утром просто не встану. Нога, или лихорадка, или ещё что. И ты пойдёшь дальше один, а я так и останусь лежать в снегу.

Егор не стал говорить, что этого не будет. Он не знал, правда ли это.

— Страх не мешает делать то, что должен, — сказал он. — Он просто едет рядом.

— Это ты по себе знаешь?

— По себе.

Захар кивнул, и что-то в его лице отпустило. Он подкинул ветку в огонь.

— Я ведь до тебя тоже терял людей. Не так, как ты, не родителей. Но терял.

— Расскажешь?

— Может, потом. Не сегодня.

— Понимаю.

Они замолчали. Трещали поленья, и далеко, едва различимо, выл то ли волк, то ли ветер в верхушках елей.

Глава 18. Времянка

На пятый день Захар не встал утром сам.

Егор проснулся первым, развёл огонь из тлеющих углей, поставил греться воду. Обернулся, только когда вода зашумела, встревоженный тишиной со стороны спального места.

Захар лежал на боку, лицо бледное, лоб в испарине, хотя мороз держал за тридцать. В такой холод испарина была плохим знаком.

Егор какое-то время просто смотрел на него, не решаясь будить. Мелькнула надежда, что если дать другу поспать, всё пройдёт само, растворится во сне. Здравый смысл быстро её прогнал.

— Эй. — Он тронул Захара за плечо. — Вставай.

Захар открыл глаза не сразу. Взгляд был мутным, будто сознание возвращалось издалека.

— Ты весь горишь.

Захар попытался сесть. Рука подвернулась, он осел обратно на подстилку.

— Голова кружится. Пройдёт.

— Дай ногу посмотрю.

Повязка была влажной, и не от снега. Егор размотал её осторожно. Края раны покраснели сильнее, кожа натянулась и блестела нездоровым блеском. Из-под повязки шёл запах, не сильный, но неправильный, тяжёлый.

Егор знал этот запах. Так пахло от мужчины в яме, который был ещё жив.

Он на мгновение застыл, потом заставил себя двигаться дальше.

— Гноится, — сказал тихо.

— Знаю.

— Ты знал вчера?

— Подозревал. — Захар прикрыл глаза, и даже это далось ему через силу. — Не хотел говорить, пока не уверен. Думал, организм справится.

Егор промыл рану остатками спирта из фляги. Захар не издал ни звука, только челюсть напряглась, а пальцы побелели на краю подстилки. Перевязал туже, последним чистым куском ткани.

— Идти можешь?

— Смогу.

— Я не спрашиваю, сможешь ли. Спрашиваю: сколько.

Захар долго молчал.

— Не знаю.

* * *

Они прошли часа три, медленно, с частыми остановками. К полудню Захар начал спотыкаться на ровном месте. Один раз чуть не упал, и Егор едва успел подхватить его под локоть. Даже сквозь одежду чувствовалось, какой он горячий.

— Всё. Хватит на сегодня.

Захар не спорил, и это было красноречивее любых слов.

Между старых сосен впереди что-то темнело на высоте. Егор подошёл ближе, щурясь от снежного света. Времянка. Охотничий лабаз на дереве, сколоченный из потемневших досок, с приставной лестницей.

— Здесь. Заночуем. Может, дольше.

— Дольше не надо.

— Захар. Посмотри на себя.

Тот не ответил. Сил на спор уже не было.

Егор поднял его наверх сам, почти на себе. Лестница скрипела, но выдержала.

Внутри было тесно, но сухо: старый лежак и ржавая печурка размером с ведро. В углу нашлись истлевшие спички и моток верёвки. Хозяин оставил их на будущее, которое не наступило.

Егор уложил Захара на лежак.

— Переждём здесь. Пока не станет лучше.

— А если не станет?

Вопрос повис в холодном воздухе. Егор не ответил сразу.

— Станет. Это рана, Захар. Глубокая, воспалилась. Организм справится.

Он сам не знал, верит ли в это. Но сказал так, будто верил, и для Захара, и, может быть, для себя.

* * *

К вечеру он растопил печурку, вскипятил воду, заставил Захара выпить хоть немного. Руки у того дрожали, часть воды пролилась на подстилку.

— Помнишь, что старик манси говорил? — спросил Захар вдруг, глядя в потолок. — Про дорогу и путь.

— Помню.

— Я вот думаю: где мы сейчас. Ещё дорога или уже путь.

Егор посмотрел на него.

— Путь. Давно уже путь.

— Плохо, — пробормотал Захар. Было непонятно, о чём он: о ноге, о дороге или обо всём сразу.

Он закрыл глаза. Через несколько минут дыхание стало ровнее. Заснул или провалился в забытьё, Егор не был уверен, и эта неопределённость пугала его больше, чем ясная тревога.

Он сидел рядом, подкидывая ветки в печку, и смотрел на друга. Так же, как когда-то смотрел на родителей в морге.

Он не плакал. Он просто запоминал. Каждую черту лица, каждую морщинку, появившуюся за эти два года, будто боялся забыть, если не запомнит сейчас, специально.

За тонкими стенами выл ветер. Тайга снаружи была огромной, белой и равнодушной к деревянному ящику на дереве и к одной человеческой судьбе, которая боролась с врагом внутри собственного тела.

Егор подбросил ещё веток и остался ждать. Сон в эту ночь не придёт, а если придёт, то нескоро.

Глава 19. Девять дней

Первые три дня Захар держался.

Температура то спадала, то поднималась снова — волнами, без всякого порядка. Иногда он был почти собой: шутил через силу, требовал, чтобы Егор шёл проверять ловушки, а не сидел рядом без дела. В такие часы казалось — обойдётся. Потом волна накатывала опять, и он лежал молча, глядя в потолок, а Егор менял повязки и заставлял его пить воду с остатками трав, что дали манси в дорогу.

Силки приносили немного. Пару раз белку, один раз зайца. Этого хватало, чтобы не голодать, но не хватало, чтобы Захар набирался сил. Аппетит у него пропал, и он ел через силу, только по настоянию Егора.

Иногда Егор ловил себя на том, что говорит вслух. С отцом. С Захаром. С кем угодно, кто мог бы ответить.

— Тебе нужно мясо каждый день, — сказал он на четвёртый вечер, разделывая тощую тушку у печурки. Голос выходил буднично, и он был этому рад. — А я приношу через день, через два.

— Не в мясе дело, Егор.

— А в чём?

Захар не ответил. Посмотрел долго, устало — будто хотел сказать и передумал.

* * *

На шестой день начались сны.

Егору снилась яма. Дым, поднимающийся прямо вверх, без ветра. Лица внизу. И среди них — новое, размытое, но пугающе знакомое. Он снова стоял с факелом. Снова поджигал. И просыпался с тяжестью в груди, которая не проходила, даже когда глаза узнавали доски времянки и силуэт Захара на лежаке.

— Тебе тоже снится, — сказал Захар однажды ночью, не открывая глаз. — Я слышу, как ты дышишь во сне.

— Спи.

— Яма?

Егор молчал долго.

— Да.

— Мне тоже. — Захар говорил почти шёпотом, будто боялся что-то спугнуть. — Только я там не снаружи стою. Я там, внизу. Среди них.

Егору стало холодно, и дело было не в выстывшей печи.

— Это просто сон.

— Знаю. Но он повторяется. И с каждым разом — отчётливее.

* * *

К девятому дню рана выглядела хуже, чем в первый вечер. Егор менял повязку каждое утро, промывал остатками спирта — во фляге оставалось на два раза, может, на три, — но улучшения не было. Только медленное, упорное ухудшение.

Захар почти не вставал. Ел мало, говорил ещё меньше.

— Егор.

— Здесь.

— Я боюсь, что не дойду. — Он сказал это тихо, почти шёпотом, глядя не на Егора, а в потолок, и в голосе было что-то похожее на стыд. — Не до Курбатова. Вообще. Что однажды утром просто не встану.

Егор хотел ответить и не смог.

— Дорога у меня, кажется, кончилась. — Захар попытался улыбнуться, вышло криво. — Помнишь, старик говорил.

— Не говори так.

— Почему? Ты сам знаешь.

Егор не нашёл, что сказать. Он сидел рядом, держал горячую, слишком горячую руку и молчал.

— Если что, — Захар закрыл глаза. — Скажи там... не знаю кому. Что я не жалею. Что пошёл с тобой не потому, что заставили.

— Ты не умираешь.

— Может, и нет. Но на всякий случай сказал.

За тонкими стенами снова поднялся ветер — ровный, монотонный, безразличный ко всему, что происходило внутри. Егор сидел всю ночь, подбрасывая ветки в печь одной рукой, а второй не отпуская горячую ладонь. Он думал, что если будет держать крепче, то сможет удержать его здесь. Глупо. Но он держал.

Среди ночи Захар вдруг открыл глаза — ясно, осмысленно, будто лихорадка на время отступила.

— Спасибо, что не бросил меня тогда. У ямы, на дереве, когда стреляли. Мог ведь уйти один. Было бы быстрее.

— Никогда бы так не сделал.

— Знаю. — Он слабо улыбнулся, и глаза снова начали закрываться. — Просто хотел сказать, пока могу.

Егор сжал его руку крепче. К горлу подступил ком, и он не стал с ним бороться.

Пути назад не было ни у одного из них. Уже давно.

Глава 20. Обращение

На десятое утро Захар почти не открывал глаз.

— Я схожу проверить силки, — сказал Егор, наклонившись к нему и стараясь говорить обычным тоном, будто это такое же утро, как все предыдущие. — Недолго. Час, может, полтора.

Захар не ответил сразу. Потом, едва слышно, с усилием:

— Иди.

— Ты как?

— Иди, Егор. — Пауза, тяжёлая, с хрипом. — Я никуда не денусь.

Егор постоял ещё секунду, пытаясь запомнить это лицо таким, каким видел сейчас: измождённым, но живым, узнаваемым. Потом спустился по шаткой лестнице и ушёл в лес, стараясь не думать о тревожном предчувствии, что поселилось внутри с самого пробуждения.

Проверяя силки, он думал о том разговоре среди ночи, о благодарности, которую Захар произнёс так, будто прощался. Тогда он списал это на лихорадочный бред. Теперь мысль возвращалась, настойчивее, царапая изнутри.

— Всё будет нормально, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь, просто чтобы заглушить это ощущение звуком голоса. — Организм справится. Он сильный.

Слова прозвучали неубедительно даже для него самого.

* * *

Силки принесли зайца, первая удача за два дня. Егор шёл обратно быстрее обычного, почти бежал последние сотни метров: хотелось поскорее сварить бульон, заставить Захара поесть, вернуть хоть немного сил в его истощённое тело.

Он увидел времянку издалека и остановился.

Захар стоял у смотрового окна. Стоял, не лежал.

Сердце дёрнулось от облегчения, и по телу прошла волна, от которой на секунду ослабли колени. Встал сам. Значит, лучше.

— Захар! — крикнул Егор, ускоряя шаг; на лице невольно расплылась улыбка, впервые за много дней. — Ты как? Встал уже?

Тот медленно повернулся.

Егор замер на полпути. Радость, только что переполнявшая его, схлынула мгновенно, и на её место пришёл холодный, парализующий ужас.

Глаза Захара закатились: почти полностью белые, с тонкой красной каёмкой там, где раньше были зрачки. Пустые. Обращённые не то внутрь, не то в никуда.

— Захар...

Донёсся звук, низкий, протяжный стон, не похожий ни на что человеческое, хотя вырывался он из горла человека, которого Егор знал два года, с которым делил кров, еду и страхи.

— Нет, — прошептал Егор. Ноги отказывались идти, будто приросли к промёрзшей земле. — Нет, нет, нет. Тебя же... тебя укусил волк. Не они. Волк.

Как будто это что-то меняло. Как будто сказанные вслух слова могли переписать то, что происходило у него на глазах.

Захар, то, что было Захаром, шагнул к краю площадки. Неровно, дёргано, совсем не так, как ходил ещё десять дней назад, когда они выходили из деревни манси.

— Стой! — Егор бросился вперёд, бросив зайца в снег. — Захар, стой!

Но тот не слышал. Или не понимал. Шагнул ещё раз, прямо туда, где был открытый люк, и провалился вниз.

Егор добежал до основания дерева за секунды, которые показались вечностью.

Захар лежал на снегу. Неподвижно. Голова была вывернута под углом, каким она быть не должна.

Мёртв. Уже дважды.

Егор упал на колени рядом. Что-то внутри него оборвалось тихо, без крика, как перетёртая верёвка, державшая последнюю связь с прежней жизнью.

Дальше он не помнил ничего.

* * *

Он очнулся в темноте. Шёл снег, крупный, густой, оседал на лице холодными точками, которые он не пытался стряхнуть.

Тело затекло. Он лежал на боку там, где упал, рядом с Захаром, которого снег уже начал заносить тонким слоем.

Егор с трудом поднялся. Не было сил нести друга наверх. Не было сил думать о ритуалах прощания, о чём бы то ни было, кроме простого, животного желания пережить эту ночь.

Он закрыл люк, зачем-то, машинально, забрался наверх, лёг на лежак, где ещё оставалось тепло чужого тела, и провалился в темноту, слишком тяжёлую, чтобы ей сопротивляться.

* * *

Скрип разбудил его посреди ночи.

Медленный, ритмичный. Лестница. Кто-то поднимался.

Люк начал открываться со скрипом несмазанных петель, и каждый звук отдавался в тишине как гром.

— Нет! — Егор вжался в дальний угол, схватил нож. — Ты умер! Я видел, ты умер!

Захар поднялся из проёма. Лицо серое, глаза всё те же, пустые, обращённые. Но голос, когда он заговорил, был его собственным, узнаваемым, и это делало происходящее ещё невыносимее.

— Почему ты меня не спас? — Он говорил спокойно, без злобы. Как будто читал список. Это было страшнее любого крика. — Из-за тебя я умер.

— Я не знал... укус... это была просто рана, ты сам говорил...

— Из-за тебя я умер, — повторил Захар, делая шаг вперёд. — Ты пошёл за яму. Ты вдохнул это первым. Ты принёс это домой.

— Нет...

Захар бросился на него, быстро, слишком быстро для мёртвого.

Егор проснулся с криком, застрявшим в горле, сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

Времянка была пуста. Снег за окном перестал идти. Серый рассвет пробивался сквозь щели в досках узкими полосами тусклого света.

Люк был открыт. Тот самый, который он закрыл вечером: он помнил это отчётливо, помнил скрип несмазанных петель под собственной рукой. Теперь люк стоял нараспашку, и в проём тянуло холодом. Егор посмотрел на него секунду, потом встал и закрыл. Наверное, не до конца защёлкнул вчера. Руки от холода плохо слушались, мало ли.

Внизу, у подножия дерева, лежало тело, уже настоящее, уже окончательное. Второй раз мёртвый друг, на этот раз без надежды на возвращение, без снов, которые могли бы обмануть измученный разум.

* * *

Он копал весь остаток дня. Топором, потом руками, потом снова топором. К вечеру получилось достаточно глубоко.

Опустил тело Захара, насколько мог осторожно.

Стоял у могилы долго, пока не стемнело. Потом сказал:

— Ты говорил, что не жалеешь. Я запомнил. Я скажу, кому нужно будет сказать.

Ответа не было. Только ветер в верхушках елей и скрип промёрзшего дерева.

* * *

В ту ночь тайга снилась ему снова. Он шёл между деревьями, а между стволов мелькали тени, слишком быстрые, чтобы разглядеть.

Голоса, отовсюду и ниоткуда:

Зачем ты меня увёл? Зачем всё это? Это путь без смысла. Я умер по твоей вине. Ты во всём виноват...

Он проснулся перед рассветом, весь мокрый от пота, несмотря на мороз во времянке, дыша так, будто пробежал большое расстояние.

Лежал, глядя в потемневшие доски потолка, и думал не о голосах, а о словах старика манси. Дорога — это когда можно свернуть. Путь — когда мосты сожжены.

Он свернул один раз: у дома Свиридова, оставив Николая в живых, выбрав не убивать невинного человека ради мести. Свернуть снова было уже некуда.

Захар был последним мостом, который ещё держал его хоть за что-то в этом мире. Теперь не стало и его, и Егор остался в оглушающем одиночестве посреди бескрайней, безразличной тайги.

Он встал. Собрал немногое, что у него было: рюкзак, оружие, документы, которые теперь казались единственной причиной двигаться дальше. Спустился по шаткой лестнице в последний раз.

У могилы постоял ещё минуту, прощаясь не словами, а присутствием.

Он вспомнил их первую встречу: Захара, выходящего из леса с поднятыми руками, спокойного, несмотря на направленное на него оружие. Как они учились доверять друг другу. Как Захар учил его отличать обращённых по взгляду, как чинил крышу, не дожидаясь просьбы. Два года не так много по меркам целой жизни, но в этом изменившемся мире они стоили гораздо больше двадцати четырёх месяцев.

— Прощай, — сказал он тихо, глядя на холмик, уже покрывающийся тонким слоем снега.

Потом развернулся в сторону Курбатова, туда, где, по словам старика манси, ещё оставались живые люди и, возможно, ответы на вопросы, ради которых он теперь шёл один.

Дорога кончилась давно.

Теперь был только путь.

Глава 21. Курбатов

Дорога до Курбатова заняла шесть дней.

Один. Совсем один, впервые за два года. Егор шёл, экономя силы, останавливался на ночлег рано, вставал с рассветом. Раньше тишина в тайге казалась почти уютной. Теперь она давила: напоминала, что рядом никого нет и каждое решение он несёт в одиночку.

Он то и дело оборачивался, будто ожидая увидеть за спиной знакомую фигуру и услышать голос, спрашивающий, не пора ли на привал. Каждый раз за спиной оказывалась пустая тропа, и потеря случалась заново, свежая, как в первый день.

Ел мало, запасы кончились ещё во времянке, а силки в такой мороз почти ничего не приносили. К пятому дню голод стал постоянным спутником, тупой болью под рёбрами, которую он научился игнорировать. Иногда он говорил вслух, просто чтобы услышать человеческий голос. Пусть даже свой.

На шестой день лес начал редеть. Появился покосившийся столб линии электропередач, потом ржавый указатель с полустёртой надписью: «Курбатов — 12 км».

Он остановился. Последний рубеж перед городом, где, по словам старика манси, ещё могли остаться живые.

* * *

Курбатов встретил его тишиной, такой же мёртвой, как Енисейск и Стрелка.

Город оказался больше, чем он ожидал: многоэтажки, широкие улицы, следы того, что здесь когда-то кипела жизнь. Теперь только снег, наметённый в подъезды через выбитые двери, и безмолвие. Ветер гонял позёмку между брошенными машинами, застывшими там, где их оставили хозяева: с открытыми дверями, вмятые друг в друга, следы паники.

На центральной улице к фонарному столбу был прибит приказ, почти такой же, как в Енисейске. Тот же «протокол семь», та же формулировка про «безопасность граждан». Дата — почти месяц назад.

— Значит, и здесь были, — пробормотал Егор, снял бумагу и убрал в рюкзак, к остальным.

Он заходил в подъезды, окликал негромко. В одном нашёл потухший костёр и пустые консервные банки, аккуратно составленные в углу. Кто-то был здесь недавно, дня два-три назад. Но самих людей не было.

Небольшая церковь казалась нетронутой. Даже среди хаоса люди испытывали к ней странное почтение. Или что-то ещё.

К вечеру он нашёл квартиру на первом этаже: окна забиты изнутри фанерой, дверь укреплена, замок сломан снаружи. Кто-то здесь прятался, и его нашли. Или он ушёл сам, спасаясь от чего-то худшего, чем одиночество.

Егор забаррикадировал дверь старым шкафом и лёг, не разводя огня.

* * *

Разбудил его скрип половиц за стеной. Шаги. Медленные, неровные.

Рука сама потянулась к ружью.

Шаги приближались, и не одни. С улицы, из подъезда, к его двери.

Он подошёл к окну, отодвинул край фанеры на сантиметр и выглянул.

В серой предрассветной мгле стояли фигуры. Три, может, четыре. Двигались неровно, дёргано, так, как Захар описывал ему у костра бесчисленное количество раз.

Обращённые.

Одна из фигур медленно повернула голову. Прямо к его окну.

Глава 22. Окружение

Он отпрянул от окна, сердце заколотилось.

Шкаф у двери: выдержит ли? Остаться и обороняться или уходить через окно с другой стороны, пока здание не окружили? Квартира была ловушкой. Один выход, и тот забаррикадирован им самим.

Он бросился к окну во двор, оторвал фанеру, стараясь не шуметь, хотя каждый звук казался оглушительным. Первый этаж, невысоко. Выбрался, упал в сугроб, поднялся. Двор был пуст, пока. С фасада уже доносился низкий протяжный стон, который он слишком хорошо помнил по Енисейску.

Он побежал, не в панике, а размеренно. Как учил Захар: быстрым шагом, переходящим в лёгкий бег. Экономя дыхание, не давая ужасу превратить движение в суету.

Город был незнакомым, и это играло против него: каждый поворот мог оказаться тупиком. Один раз он вжался в стену и переждал, пока группа обращённых, потревоженная далёким звуком, пройдёт мимо. Сердце стучало так громко, что казалось, оно выдаст его.

* * *

Но город оказался коварнее. За очередным поворотом из подъезда прямо перед ним вышла ещё одна группа. Пятеро, может, шестеро.

Он развернулся и услышал стоны сзади. Они смыкались вокруг него, то ли случайно, то ли в их полуразумном поведении было что-то от охоты.

Он свернул в узкий переулок между двумя пятиэтажками, надеясь выйти на параллельную улицу, и упёрся в тупик, заваленный сугробами и обломками рухнувшего козырька.

Обернулся. Обращённые входили в переулок с обоих концов. Восемь, может, девять.

Он вскинул ружьё, выстрелил в ближайшего. Тот упал, но остальные шли, будто выстрел только привлекал их. Выстрелил снова. Патронов оставалось мало, он экономил их с самой времянки.

— Давай же, — прошептал он, перезаряжая. — Давай.

Осечка. Патрон заклинило в стволе.

Он попытался выбить его. Пальцы не слушались, онемевшие от холода и страха. Время утекало. Обращённые были уже в нескольких метрах, тянули руки, с закатившимися глазами и пустыми лицами.

Он бросил ружьё и выхватил нож, подарок старика манси. Первого полоснул по протянутой руке, не остановил, лишь замедлил. Второй схватил за плечо, хватка была ледяной, нечеловечески сильной. Егор ударил локтем, вырвался, но потерял равновесие и упал в снег.

Они сомкнулись над ним. Он видел их лица сверху, чувствовал, как чьи-то руки хватают за куртку и тянут, и понял с ледяной ясностью: это конец.

Он закричал, не от боли ещё, а от отчаяния. Потеря родителей, месть, два года в тайге, смерть Захара, и всё ради того, чтобы умереть в безымянном переулке.

— Помогите! — закричал он, зная, что кричать некому.

И тут выстрел. Не его.

Резкий, короткий, будто хлыстом ударили по воздуху. Обращённый, нависший над Егором, дёрнулся и рухнул набок.

Ещё выстрел. Ещё один упал.

Он поднял голову. Сквозь застилающий взгляд ужас пытался понять, что происходит. Люди в форме. С оружием. Стреляют. С обоих концов переулка, слаженно, методично.

Только когда прозвучал последний выстрел и повисла звенящая тишина, до него дошло: он жив. Тело затрясло крупной дрожью, которую он больше не мог сдерживать.

Кто-то присел рядом.

— Живой? — Голос мужской, властный.

Егор не смог ответить.

— Свяжите ему руки, — сказал тот же голос кому-то ещё. Ровно, без нажима. — На всякий случай. И поднимите. Здесь оставаться нельзя.

Его подняли на ноги, колени подкашивались, но сильные руки удержали. Теперь он разглядел говорившего: мужчина лет сорока, с жёстким, обветренным лицом, в военной форме без знаков различия.

— Кто ты?

— Егор. — Он с трудом выдавил слова. — Егор Савельев.

— Один?

— Один.

Мужчина смотрел на него несколько секунд.

— Пойдёшь с нами. У нас лагерь неподалёку. Там разберёмся, кто ты и откуда.

— Как ты вообще здесь оказался? — спросил молодой солдат, поддерживая его под локоть. — Один, посреди зачищенного города?

— Долгая история.

— Здесь у всех долгая, — бросил командир, не оборачиваясь.

Выбора у Егора не было, да и сил на споры не осталось. Он кивнул и позволил увести себя из переулка, где минуту назад был готов умереть.

Глава 23. Лагерь

Шли около часа по занесённой снегом дороге, прочь от города. Военные молчали, не тратя слов на задержанного. Или спасённого: Егор пока не понимал, какое слово вернее.

Лагерь появился внезапно. За поворотом открылась поляна, обнесённая проволокой, с рядами армейских палаток, вышками по периметру и дымом из печных труб. После недель одиночества и мёртвых городов это казалось почти нереальным.

На КПП у него спросили документы. Были только те, что он забрал у Свиридова, и их он не показал, инстинктивно решив, что бумаги депутата не стоит демонстрировать первым встречным. Назвался просто: Егор Савельев, восемнадцать лет, без определённого места пребывания.

— Обычная процедура, — сказал молодой солдат, записывая его в потрёпанный журнал. — Карантин две недели, потом по результатам.

— Каким?

— Анализы. Смотрят, не заразился ли кто. Если укусов нет и симптомов нет, обычно всё нормально.

— А если не нормально?

Солдат замялся, отвёл взгляд.

— Тогда отдельная процедура. Не переживай заранее, у тебя вроде укусов нет.

Что-то в этой заминке насторожило Егора, но спрашивать дальше он не стал.

* * *

Его осматривал врач, усталая женщина средних лет. Проверила температуру, пульс, расспросила о контактах и укусах. Егор рассказал часть правды, про волков и смерть Захара, а про яму, документы и центр промолчал. Чем меньше о тебе знают, тем безопаснее.

— Здоров, — сказала она, делая пометку в карте. — Повезло тебе, парень. Многие приходят уже с чем-то.

Кормили скудно, но регулярно: каша, иногда суп с кусочками тушёнки, вчерашний хлеб. После недель голода это казалось роскошью.

На третий день его включили в группу, которую отправляли за припасами в соседние кварталы. Проверка, как объяснили: можно ли доверять новичку вне периметра. Работа была тяжёлой, но привычной после тайги. Двое солдат с оружием следили не за дисциплиной, а за тем, что может появиться из-за угла.

— Откуда сам? — спросил невысокий мужчина лет тридцати, с вечно прищуренными глазами. Олег.

— Из тайги. Долгая история.

— У всех здесь долгая. — Олег поднял ящик консервов из разграбленного магазина. — А ты кем был, до всего?

— Студентом. Первый курс.

— А я бухгалтером. Теперь ящики таскаю. — Он невесело усмехнулся. — Жизнь, она такая. Любит пошутить неудачно.

Егор невольно улыбнулся. Впервые за долгое время он услышал что-то похожее на юмор, пусть и горький.

— У меня жена с сыном в Новосибирске остались, — сказал Олег тише, когда они шли обратно. — Связи нет давно. Не знаю, что с ними.

— Может, живы.

— Может, — согласился Олег без уверенности, так же, как когда-то Василич говорил о своей жене.

* * *

Прошло почти три недели.

Лагерь жил своим ритмом: подъём, построение, вылазки, вечерняя перекличка. Ходили слухи об эвакуации, о правительстве на материке, о том, что скоро всех переправят в безопасное место. Люди цеплялись за них, как за круг.

Егор держался особняком, боль от потери Захара была слишком свежей. Но постепенно, вопреки намерению, он начал узнавать лица и имена.

Однажды вечером, сидя у костра с соседями по палатке, он поймал себя на мысли, что ему здесь почти спокойно. И это пугало сильнее, чем обращённые за стеной. Потому что спокойствие означало, что он перестал ждать. А ждать было единственным, что его держало.

— Слышал, — Олег понизил голос, — завтра список читать будут. На эвакуацию. «Чистых» отправляют на материк.

— Кто такие «чистые»?

— Те, кто прошёл карантин. Здоровые, полезные, кто умеет что-то делать руками. — Олег пожал плечами. — Ты, наверное, попадёшь. Молодой, сильный, из тайги пришёл.

Егор промолчал. Надежда на нормальную жизнь и тревога перед неизвестностью смешались в нём так плотно, что их было не разделить.

Глава 24. Эвакуация

Список зачитали на следующее утро. Построение перед центральной палаткой, офицер с планшетом выкрикивал фамилии, и те, кто слышал своё имя, выходили вперёд с облегчением и тревогой на лицах.

— Савельев.

Егор шагнул вперёд, не понимая, чего в нём больше, надежды или страха. Он даже улыбнулся, слабо, неуверенно, но искренне. В списке было около двадцати человек. Олег оказался рядом и хлопнул его по плечу с почти детской радостью.

— Говорил же тебе, — прошептал он. — Материк, нормальная жизнь. Может, там ещё интернет работает, представляешь?

Их собрали отдельно, провели последний осмотр, выдали чуть более тёплую одежду. К обеду повели на вертолётную площадку за периметром, где уже ждал тяжёлый военный вертолёт, лопасти которого лениво проворачивались на холостом ходу.

Тамара, потерявшая мужа в Красноярске, стояла рядом. Глаза блестели.

— Не верила, что доживу до этого дня.

— Я тоже, — сказал Егор.

— Партиями будем возить, — объяснил офицер, пересчитывая людей. — Вы первая группа. Через несколько часов следующая.

Загружались молча. Егор сел у иллюминатора и прижался лбом к холодному стеклу. Внизу уходил назад лагерь, вдали светились редкие огни Курбатова, а во все стороны, насколько хватало глаз, лежала белая тайга.

* * *

Когда вертолёт поднялся, все молчали. Гул винтов, редкие взгляды в иллюминаторы, каждый наедине со своими мыслями.

Егор думал о том, что Захар так и не узнает, чем всё закончилось.

Через полчаса ровный гул начал убаюкивать самых вымотанных. Олег, сидевший рядом, нервничал от тишины.

— Как думаешь, что там, на материке? — спросил он тише обычного, будто боялся, что кто-то услышит и разрушит его надежды.

— Не знаю. Надеюсь, лучше, чем здесь.

— Хуже вряд ли. — Олег невесело усмехнулся, глядя на проплывающую внизу пустошь. — Что будешь делать, если доберёмся?

Егор задумался. По-настоящему, впервые за долгое время позволив себе представить будущее дальше чем на несколько дней.

— Найти правду.

Грохот.

Вспышка, слишком яркая и быстрая, чтобы разглядеть, и удар в борт. Машину тряхнуло так, что люди закричали, кого-то швырнуло на соседей. Ремень впился Егору в грудь, воздух наполнился гарью. Корпус резко накренился, и всё незакреплённое поехало в сторону.

— Что происходит?!

Ответа не было.

Падение.

Огонь. Крики. Тишина.

Глава 25. Падение

Он очнулся один, среди обломков.

Небо было серым, плоским, безразличным, как перед снегопадом. Воздух стоял густой от дыма, горького, металлического, забивающего горло. Где-то рядом потрескивали остатки огня на искорёженном металле.

Первым вернулся слух, далёкий, будто через вату. Потом запах гари, смешанный с чем-то более тяжёлым, что он предпочитал не распознавать. Зрение вернулось последним.

Егор лежал на боку, лицом в снегу. Боли он почти не чувствовал, только звенящую тишину внутри головы, будто мир долго кричал, а потом резко замолчал.

Он пошевелил пальцами. Работают. Ногами тоже, хотя всё тело отзывалось глухой болью, будто его пропустили через мясорубку и небрежно собрали обратно.

Он приподнялся на локте.

Вокруг было то, что осталось от вертолёта: обугленный корпус, обломки на снегу, кое-где ещё тлеющие. Олег лежал недалеко. Тамара чуть дальше, придавленная обломком фюзеляжа, глаза открыты, устремлены в серое небо. Он не стал проверять пульс. И так было видно.

— Нет, — прошептал Егор. К горлу подступила тошнота, не от вида смерти, к которому он успел привыкнуть, а от несправедливости. Только что Тамара была жива, полна хрупкой, только-только вернувшейся надежды.

Он поднялся, покачиваясь. Голова кружилась, рёбра ныли, но ноги держали: значит, серьёзных переломов нет. Он обошёл место крушения. Больше никого.

Тогда он увидел на горизонте огни. Лагерь. Тот самый, откуда они вылетели, или другой, он не знал, да и разбираться не было сил.

Он пошёл пешком, не чувствуя ни холода, ни боли. Шаг за шагом, механически, а где-то внутри голос беззвучно повторял имена: Захар, Олег, Тамара.

Он думал, что лагерь будет таким же, как тот, из которого они вылетели. Но что-то в силуэтах вышек, в том, как двигались люди, было другим. Он не мог понять, что именно. Пока не мог.

* * *

Когда его нашли, он почти не сопротивлялся. Двое солдат вышли навстречу из темноты, оружие наготове, но опустили его, разглядев одинокую шатающуюся фигуру.

— Кто такой? — Один посветил фонарём прямо в лицо, и Егор зажмурился.

— Вертолёт, — выдавил он хриплым, чужим голосом. — Сбили вертолёт. Я один остался.

Солдаты переглянулись. В этом взгляде Егор уловил не удивление, а усталую, привычную мрачность, будто такие новости здесь не редкость.

— Пошли, — сказал второй. — Разберёмся.

Ему протянули флягу, без тепла, по обязанности. Документов у него не было, кроме бумаг Свиридова, и их он снова не показал. Записали имя и отправили «на регистрацию». Фраза прозвучала буднично, но царапнула внутри.

Лагерь был похож на тот, что он покинул несколько часов назад: те же палатки, проволока, вышки. Но люди двигались иначе, быстрее и тише, не поднимая глаз. Разговоров почти не было, только короткие команды тоном, не терпящим возражений.

Мимо провели колонну, возвращавшуюся с тяжёлой работы: одинаковая потрёпанная одежда, серые лица, пустые взгляды в землю. Никто не поднял головы. Никто не заинтересовался новичком.

Чутьё, отточенное двумя годами тайги, подсказывало: здесь что-то не так. Но сил на вопросы у него не осталось.

Его отвели в барак, длинное холодное строение, совсем не похожее на палатки прежнего лагеря, и заперли снаружи.

— До утра.

Ни объяснений, ни заботы, к которой он успел привыкнуть за три недели.

Внутри на жёстких нарах, почти вплотную друг к другу, спали несколько десятков человек. Никто не поднял головы. Егор опустился на нары в углу. Рядом кто-то тихо стонал во сне, то ли от боли, то ли от кошмара. Никто не проснулся от этого звука.

Привыкли.

Глава 26. Новый порядок

Утром за ним пришли двое охранников с равнодушными лицами, будто открывали дверь для тысячного по счёту человека.

— На осмотр.

Осмотр оказался коротким и унизительным, скорее оценочным, чем медицинским. Егора заставили раздеться до пояса, ощупали мышцы на руках, проверили зубы, будто он скот на продажу, а не человек, который сутки назад пережил крушение и потерял последних близких.

— Молодой, здоровый, — констатировал офицер, записывая в потрёпанный журнал и не глядя в лицо. — Пойдёт на строительство.

— Что за строительство?

Ответа не последовало. Офицер уже переключился на следующего.

Егора отвели к группе человек в двадцать, стоявших у ворот понурив головы. Никто не разговаривал, никто не смотрел друг на друга, будто взгляд мог отнять последние силы.

— Бригада семнадцать, — объявил надзиратель, сверяясь со списком. — С сегодняшнего дня ты сорок три. Запомни. Имя здесь никому не интересно.

— У меня есть имя.

Надзиратель впервые посмотрел на него. Взгляд холодный, без любопытства.

— Имя — роскошь для тех, кто способен доказать, что оно того стоит. Пока не доказал — сорок три.

* * *

Северный сектор оказался стройплощадкой: полсотни человек возводили стену из бетонных блоков, судя по размаху, на века. Один из старожилов бригады, худой, с потухшим взглядом, шёпотом объяснил в первый день:

— Разделяют лагерь. За стеной те, кого признали ценными. Учёные, инженеры. С этой стороны все остальные.

— Зачем?

— Чтобы мы не видели, как хорошо там живут. — Он пожал плечами. Вопрос давно перестал его интересовать.

Работа была изматывающей: таскать блоки, месить раствор голыми обмороженными руками, поднимать конструкции на леса, где ветер продувал насквозь. Начинали с рассветом, заканчивали с закатом, а в сумерках работали при фонарях.

— Быстрее! — кричал коренастый надзиратель с плетью, которую пускал в ход чаще, чем требовалось. — Вы не на курорте!

Первый удар Егор получил на третий день, за то, что задержался на секунду, переводя дыхание после подъёма блока. Боль обожгла спину сквозь куртку, не столько физическая, сколько унизительная. Он стиснул зубы и снова взялся за блок. Открытое сопротивление здесь означало смерть.

Постепенно люди перестали откликаться на имена. Только на номера.

На второй неделе рядом с ним пожилой мужчина выронил блок, тот гулко ударил в промёрзшую землю, и мужчина осел на колени, не в силах подняться. Надзиратель подошёл, равнодушно посмотрел, сказал что-то в рацию. Пришли двое и увели его под руки. Он не сопротивлялся, только повторял почти беззвучно:

— Я могу ещё. Дайте минуту, я могу ещё.

Больше его никто не видел.

На третьей неделе к Егору подошёл другой надзиратель, помоложе, с уставшими, почти человеческими глазами.

— Ты сильный, работаешь без нареканий. — Он говорил тихо, будто предлагал что-то постыдное и сам это понимал. — Есть место бригадира на десяток человек. Двойной паёк. Раз в несколько дней смотришь, кто не тянет, и в список. Остальное время как у людей.

— В какой список?

Надзиратель не ответил. Просто посмотрел, и этого хватило.

Егор думал об этом всю ночь. О двойном пайке. О том, что сможет дожить до весны. О том, что сможет дойти до центра и найти Реутова. Не он, так другой, список всё равно будут составлять. Может, хоть он сумеет закрывать глаза на слабых, тянуть с решением, давать людям лишний день.

А потом он понял, что это то самое рассуждение, с которого начинал сам Дронов. «Я не такой, я буду закрывать глаза на слабых». Но список всё равно будут составлять. С ним или без него.

— Нет, — сказал он утром.

Надзиратель пожал плечами. Ответа он, судя по лицу, и ждал.

— Как хочешь.

Список составлялся и без Егора, уже на следующей неделе, с другим бригадиром, таким же голодным. Отказ не спас никого. Егор не знал, было ли это мужеством или просто способом чувствовать себя чище других.

— Не смотри так, — шепнул кто-то сзади, в тот же вечер, в очереди за пайком. — Если будешь так смотреть, надзиратели заметят. Решат, что ты следующий.

Он опустил глаза и придал лицу то пустое, безучастное выражение, которое видел у остальных в первый день. И почувствовал, что только что потерял что-то важное. Не силу. Что-то другое. Он не знал, как это называется. Но оно ушло.

* * *

Прошёл почти месяц. Егор не ждал спасения. Он смотрел на закат сквозь ржавую сетку ограждения и думал, сколько ещё сможет дышать в этом медленном истощении, которое высасывало не только силы, но и волю.

Он сильно похудел. Руки покрылись мозолями и незаживающими ссадинами. Он почти перестал говорить: слова требовали сил, которых не хватало.

По вечерам на нарах он вспоминал Захара, Василича, старика манси и его слова о дороге и пути. Дорога кончилась давно. Теперь и путь вёл в тупик.

Но однажды внутри что-то щёлкнуло.

Не в особенный момент. Очередной удар плетью, очередное «Быстрее, сорок три», очередное лицо человека, которого накануне увели и который не вернулся. Монотонная жестокость дошла до предела, за которым страх смерти перестал перевешивать нежелание так жить.

Он понял: лучше умереть, чем жить так.

Не как порыв, а как холодное, взвешенное решение, вызревшее за недели наблюдения и сдерживаемой ярости.

Он начал искать тех, кто ещё не сдался. Тех немногих, в чьих глазах, несмотря на измождение, ещё теплилась искра сопротивления.

Глава 27. Побег

Механик оказался первым, с кем Егор рискнул заговорить откровенно.

Звали его Прохоров: невысокий жилистый мужчина лет сорока пяти, до катастрофы работавший на автобазе под Красноярском. Руки в застарелых мозолях и шрамах, а взгляд, несмотря на истощение, сохранял цепкость человека, привыкшего чинить сломанное и находить выход там, где другие видят тупик.

— Заметил, как ты смотришь на ограждение, — сказал он однажды вечером в бараке, присев рядом и понизив голос до шёпота. — Не первый день замечаю.

— Что заметил?

— Что ты не сдался. Большинство здесь уже сдались. Смотрят в землю, ждут своей очереди. Ты нет. Пока нет.

Егор промолчал. Это могла быть проверка, ловушка надзирателей.

* * *

Круг расширился постепенно. Старик с обожжённым лицом, Кузьмич, бывший пожарный, который горел вместе с домом, пытаясь вытащить жену, и не успел. И молчаливый Артём, бывший санитар, чьи руки оставались твёрдыми, несмотря на истощение.

— Мне терять нечего, — сказал Кузьмич просто, без надрыва. — Так что я с вами, что бы вы ни задумали.

Они встречались урывками: пара минут в бараке перед отбоем, короткие переглядывания на работе. Слишком открытое общение было прямым путём к расправе.

— Побег, — сказал Прохоров однажды, почти беззвучно, одними губами. — Другого выхода нет. Оставаться — умереть медленно. Бежать — шанс, пусть маленький.

— Как?

— В ограждении северного сектора есть слабое место. Я его чинил, знаю, где сварка плохая. А смена караула в два часа ночи. Ставят новичков, на самое скучное время. — Он чуть заметно улыбнулся, горько и решительно. — Если повезёт, у нас будет минут десять форы.

* * *

Они берегли еду, следили за сменами караулов, запоминали, кто, когда и как долго патрулирует. Про снайперов на вышках знали только по слухам. Егор делал всё это машинально, тем же способом, каким когда-то расписывал смены охраны у дома Свиридова. Тогда это называлось местью. Теперь выживанием.

Решились четверо из двенадцати посвящённых. Остальные боялись или не верили, что побег возможен.

В ночь перед побегом никто почти не спал. Егор смотрел в тёмный потолок и перебирал в памяти путь, который привёл его сюда: родителей, месть, тайгу, Захара, яму, крушение. Вся его жизнь казалась чередой прощаний.

— Не спишь? — прошептал Прохоров с соседних нар.

— Нет.

— Я тоже. Что бы ни случилось, спасибо, что согласился. Одному мне было бы страшнее. — Он помолчал. — Ты иногда разговариваешь во сне. Отвечаешь кому-то. Один раз назвал меня по имени, хотя я ничего не спрашивал.

— Не помню такого.

— Может, и ничего. Мало ли что снится. Просто заметил.

Егор не ответил. Он и сам не знал, кому отвечает по ночам.

* * *

К воротам северного сектора они шли, изображая людей, которых послали за инструментом. Но их заметили раньше, чем они рассчитывали.

Из тени вышел надзиратель с плетью, тот самый, что бил Егора в первые дни, и с ним ещё пятеро вооружённых охранников. Надзиратель улыбался. Не злорадно. Просто улыбался, как человек, который знал, что так и будет.

— Далеко собрались? — Он играл фонарём по лицам, лениво, уверенный в своей власти.

— Не твоё дело, — сказал Егор, сжимая лопату, единственное оружие, которое удалось спрятать среди инструментов.

— Вернитесь в барак. Посидите два дня без пайка, и забудем.

Он не успел договорить. Егор ударил его в нос. Не потому, что так было нужно. Потому что хотел. Хрящ хрустнул под кулаком, и это было приятно. И это испугало его больше, чем плеть.

Он сорвал с плеча надзирателя автомат и вскинул его.

— Пусть бросят оружие. Сейчас же.

Кровь заливала надзирателю лицо, но в холодной решимости во взгляде Егора он прочёл, что тот будет стрелять.

— Бросить, — прохрипел он, сплёвывая кровь.

Охранники послушались, неохотно. Оружие со стуком падало на промёрзшую землю.

* * *

Егор и трое остальных вооружились и бросились к старому складу, за которым, по расчётам Прохорова, начиналась брешь. Они уже чувствовали вкус свободы, почти забытый, лёгкость в груди.

Но не пробежали и четырёхсот метров, как воздух прорезал выстрел.

Первым упал Кузьмич. Без крика, будто жизнь вышла из него раньше, чем он понял.

Снайперы. Про них все знали и все забыли.

Пули засвистели, короткие, резкие. Артём упал следом, дёрнулся и застыл на снегу.

Егор и Прохоров, последние из четверых, добежали до обрыва, где земля резко уходила в глубокий заснеженный овраг. Егор повернулся прикрыть напарника, поднял автомат, и что-то горячее вошло ему в бок, обжигающе, ослепляюще, на мгновение лишив дыхания.

Боль.

Тьма.

И падение, бесконечное, как сама ночь.

Глава 28. Овраг

Он лежал в овраге, бок горел огнём, дыхание рвалось. Снег падал на лицо, холодный, густой, заглушая звуки мира. Ничего, кроме пустоты и тяжести тела, той особой тяжести, что приходит с серьёзным ранением, когда тело бережёт последние силы и отключает всё лишнее.

Падение спасло ему жизнь, он понимал это смутно, урывками: пуля прошла по касательной, а крутой склон и глубокий снег смягчили удар. Но кровь всё равно текла, тёплая на фоне ледяного тела, и сознание ускользало, как вода сквозь пальцы.

Сверху раздались хриплые, осторожные шаги. Кто-то остался жив.

— Я вам не дамся без боя, мрази! — Голос Прохорова, узнаваемый даже искажённый болью и яростью. — Ну давайте, подходите! Брось автомат!

Егор поднял взгляд, насколько позволяло тело. На краю оврага стоял механик, последний из отряда, не считая самого Егора, невидимого для преследователей в снегу и темноте. Автомат дрожал в его руках, но глаза даже издали горели решимостью человека, который уже принял судьбу и намерен встретить её стоя.

— Не подходи!

Автомат застучал, бах, бах, бах, разрывая ночную тишину. Крики эхом отразились от склонов. Один из преследователей взвизгнул и рухнул прямо в поле зрения Егора. Хрип, дёрнувшееся тело, неподвижность.

Значит, Прохоров кого-то зацепил. Хоть кого-то.

Снег продолжал падать, скрывая фигуры и выстрелы. Егор смотрел на человека на краю обрыва, который всё ещё держался, хотя все шансы были против него.

* * *

Егор открыл глаза. Тело раздирала тупая боль. Снег перестал, но вокруг было темно. Мёртвая тишина давила на уши.

Он повернулся, и сердце почти остановилось: рядом лежал Прохоров, снег вокруг был красным.

Механик, который так и не рассказал о своей жизни до катастрофы, лишь однажды упомянул семью где-то под Красноярском.

Егор попытался встать и рухнул, ударившись головой о лёд на дне оврага. Мир поплыл яркими пятнами. Тогда он пополз, оставляя тёмный след на белом, и добрался до расщелины в скальном выступе. Не пещера, но достаточно, чтобы укрыться от ветра и снега.

Рана была глубокой, но, кажется, не задела ничего жизненно важного. Это давало призрачный шанс. Если удастся остановить кровотечение. Если удастся пережить ночь.

Он прижал ладонь к боку и стиснул зубы.

Он не чувствовал обиды. Наоборот, появилось лёгкое чувство радости: наконец это всё может закончиться.

Он подумал о матери, поправляющей ему волосы двумя пальцами, о её жесте, который так и не спросил объяснить. Об отце, учившем разжигать огонь без спичек и повторявшем: «Лес не прощает невнимательных». О Захаре, о яме, обо всех, кого потерял за этот немыслимо долгий путь.

Отец сидел рядом с ним в расщелине. Не стоял между соснами, как раньше, а сидел совсем близко, плечом к плечу, как когда-то у костра, пока закипал чай. Пахло машинным маслом и смолой. Настоящим, живым запахом, а не воспоминанием о нём.

— Пап, — сказал Егор, и голос вышел совсем детским.

— Здесь, — ответил отец. — Пора домой. Поздно уже, вставать рано.

Егор улыбнулся, впервые за долгое время по-настоящему, без усилия. Он не спросил, как отец здесь оказался. Не спросил, почему это не пугает, а наоборот, кажется единственным, что имеет смысл в этом заснеженном, обледеневшем мире. Он просто поднялся, держась за стену расщелины, и шагнул на голос.

Тёплая, почти уютная темнота поглотила остатки сознания.

Тем же вечером по другую сторону лагерной стены ещё один человек смотрел в темноту и тоже не спал.

Глава 29. Приговор

Они стояли у края и молча смотрели вниз.

Утро только начинало заниматься: серый, тусклый свет медленно проступал над горизонтом, окрашивая снег в холодные, безжизненные оттенки. Патруль прибыл примерно через час после того, как стрельба стихла. Не спешили, зная, что раненым в такой мороз некуда бежать, а мёртвым тем более.

Снег внизу потемнел, пропитался кровью. Два тела лежали на виду, ещё двоих отбросило дальше, в темноту оврага, куда фонари пока не доставали.

— Опять четверо, — заметил кто-то с угрюмым равнодушием, будто подсчитывал рутинный инвентарь. — В этом месяце уже вторая попытка.

— Люди не понимают, что бежать некуда, — отозвался другой. — Кругом тайга, морозы, обращённые.

— Хоть бы не пришлось спускаться, — пробормотал третий, поёживаясь. — Потом ещё тянуть их наверх...

В рации хрипнул голос начкара:

— Проверьте внизу. Всех четверых. По одному.

Один из охранников раздражённо выдохнул и начал спускаться по крутому склону, светя фонарём под ноги.

Первые двое сомнений не вызывали. Он даже не наклонился: хватило одного взгляда, выработанного за месяцы такой работы.

Третий лежал у самой стены оврага. Судя по возрасту и мозолистым, изрезанным металлом рукам, тот самый механик, о котором говорили как о зачинщике. Тоже мёртв, давно, тело успело закоченеть.

Четвёртого он нашёл не сразу. Узкая расщелина в скальном выступе была пуста. Только тёмное пятно крови внутри, подёрнутое инеем, и короткая цепочка следов, ведущая наружу и там обрывающаяся.

Тот лежал в десяти шагах от расщелины, лицом вверх, глаза закрыты, будто уснул на ходу. Замёрз. Одна рука подвёрнута под грудь, другая вытянута вперёд ладонью вверх, будто он тянулся к кому-то, кого не было.

Охранник постоял над ним секунду дольше, чем над остальными. Сам не зная почему. Потом отвернулся.

— Они мертвы, — крикнул он вверх, и голос эхом отразился от склонов. — Все четверо.

Несколько секунд рация молчала. Потом голос начкара, спокойный, деловитый, без сочувствия:

— Хорошо.

Пауза, короткая, будничная.

— Вызывайте рабочих. Пусть почистят здесь.

Охранник поднялся наверх, не оглядываясь, уже думая о конце смены и о тёплой печке в караулке.

Внизу остался четвёртый, с рукой, протянутой ладонью вверх.

Лес не простил и его. В конце концов — он тоже перестал быть внимательным.