Хилер особого назначения. Книга 1

Глава 1

– Я не псих...

Голос пялящегося на меня придурка звучал нервно и неубедительно. Придурок дико таращился, держа руки на уровне лица ладонями к себе и потрясая растопыренными пальцами.

– Я. Не. Псих...

Глаза у парня горели тем самым огнем, о котором очень красиво пишут в книгах, но в жизни это выглядит отвратительно. Безумие вообще непривлекательно. Если видишь парня с такими глазами, будь готов к тому, что он в любой момент может или броситься на тебя, пытаясь перегрызть тебе горло, или же просто начнет пускать слюни и рисовать зеленых человечков на любой более-менее подходящей поверхности.

– Я НЕ ПСИХ!!!

Под глазами круги, лицо бледное, руки трясутся. Голос сиплый, пульс повышенный, дыхание неровное. Типичный пациент психиатрической лечебницы. Не надо быть диагностом, чтобы это понять. Пора уже прекратить эти глупые переговоры и признать невменяемость пациента...

– Нет... Я псих, – обреченно согласился придурок, опуская руки.

А потом признаться самому себе в том, что этот придурок – я сам.

И отвернуться от зеркала.

Опустить руки.

На душе было гадко и противно, в голове шумело, к горлу подступало что-то нехорошее. Это от нервов. Или потому что кофе и сигареты – не лучший рацион. Не мешало бы сегодня, наконец, уже съесть что-нибудь, вечер все-таки... Или уже утро? 6:30. Утро. Как-то быстро ночь пролетела...

Я запустил руку в карман, взять перчатки... Таблетки сами прыгнули в руку, дрожа от вожделения... Или у меня просто руки трясутся... Скорее всего, так и есть. И скорее всего, таблетки – это не совсем та еда, которую необходимо бросить в истосковавшийся по нормальной пище желудок. Но зато они помогают от нервов. Хотя бы на время...

Дзыыынь!

Звонит телефон.

Дзыыынь!

Хватаю телефон, забыв о том, что в этой руке уже лежит пузырек с таблетками.

Дзыыынь!

Телефон, разумеется, падает и, не выдерживая столкновения с кафельным полом, разлетается на составные части – очень хотелось бы надеяться, поддающиеся сборке.

Дзыыынь!

Это уже не телефон, это таблетки – забыв о том, что в руке лежит открытый пузырек, взмахиваю руками, пытаясь подхватить летящий телефон, пузырек делает сальто и прыгает в раковину. Два удара сливаются в один. Таблетки рассыпаются и, прежде чем я успеваю сообразить, что случилось, исчезают в недрах водопровода.

– %%%%%%! – восклицаю я.

Теперь я без телефона, без таблеток и вообще без достойного человеческого облика. А между тем 6:30 утра. День только начался...

– Алекс, ты чего тут вопишь с утра?

Моя сестра говорит, что я ей напоминаю ее кота – он когда удивляется, подпрыгивает на месте на всех четырех лапах. Хорошо, что я так не умею – а то бы пробил головой потолок. Ну может, пробить бы и не пробил, но сотрясение бы заработал. Или вообще снес бы себе полчерепа... Или не себе – если б был чуть поагрессивнее.

Потому что то, что я увидел, мало походило на человека, вернее – на живого человека. Скелет, оплетенный мышцами, сквозь которые просвечивают внутренности. Такой органично смотрелся бы на занятих по анатомиии, но никак не в служебном туалете. А если этот скелет не просто заходит в помещение, а неожиданно оказывается у тебя за спиной, бросая дурацкую реплику – тут даже у человека с нормальной психикой возможна неадекватная реакция. Одно «но». К человеку с нормальной психикой скелеты не подкрадываются.

Ну хорошо, допустим, это не скелет, уговорили, но тем не менее!

Мне вот интересно, о чем думает человек, незаметно подкрадываясь к психически неуравновешенному типу, да еще и в момент припадка?!

Надо сказать, я все же молодец. Я не заорал и даже не бросился на него – я ж не Мила Йовович, в конце-то концов, с голыми руками на нежить кидаться... Да к тому же, она кидалась не с голыми, а это не нежить. Просто сотрудник – нормальный человек из плоти и крови, довольный собой и жизнью – и это в такую-то рань! – и просто напрочь лишенный инстинкта самосохранения.

Примерно это я ему и сказал – что если человек вопит в 6:30 утра без видимой причины, не стоит к нему неожиданно подкрадываться, а то так удар хватить может, и еще неизвестно кого именно.

Скелет заржал. Очень смешно. Конечно. Я б наверное тоже не удержался. С утра человек остался без телефона, таблеток и проблесков разума. В начале рабочего дня. Обхохочешься. Кстати, вот теперь еще надо поломать голову над тем, кто мне звонил – а то голова у меня сегодня с утра недостаточно поломана!

А если серьезно – на самом деле, кому в 6:30 может понадобиться человек, которого и в нормальное-то время мало кто терпит?

– Дай мне свой телефон, – повернулся я к скелету.

Он опять заржал. Вот что я сейчас смешного сказал?!

– Ты сейчас на Терминатора похож, – попытался объяснить он причину своего неуемного веселья. – «Мне нужна твоя одежда!»

– Одежда твоя мне даром не нужна, – раздраженно перебил его я. – Она инфицирована.

– Чего?! – он наконец-то перестал ржать. Ну хоть что-то хорошее за сегодня!

– Да ничего. С утра такая довольная рожа у человека может быть только по двум причинам: он либо под кайфом, либо у него был офигительный секс. Наркотики я исключаю, значит второе. Правда насчет офигительного, может, я и погорячился – тогда бы ты просто не пришел на работу не то что с утра, а вообще в ближайшие три дня, но... скажем так, тебе понравилось. А так как постоянной девушки у тебя нет, вероятно, это была проститутка. На дорогую тебе денег жалко будет, но вкус у тебя хоть какой-то, да имеется – то есть, соотношение цены и качества в твоем случае – это не страшная, но сертифицированная, а красивая, но без справки. Дальше продолжать?

– Алекс, – отчеканил мой утренний кошмар, – тебе кто-нибудь говорил, что ты мудак?

– Сто раз на дню, – отмахнулся я. – Да ладно, я пошутил. Нет у тебя никакой заразы.

– Точно? – недоверчиво повел лицевыми мышцами скелет, упорно отказываясь принимать человеческий облик.

– Да я откуда знаю? – фыркнул я. – Я тебе что, венеролог?

– Алекс, я тебя когда-нибудь вскрою, честное слово!

– Не вскроешь, я слишком ценный экспонат. Так дай телефон.

– Ну ты и мудак! – но телефон все-таки дал. Хороший он парень все-таки... Черт, как же его зовут?

– А вот печень проверь, – посоветовал я. – У тебя на ней пятна.

– А это ты как определил? – недоверчиво хмыкнул хороший парень. – Перегаром от меня не несет, белки не желтые...

– В диагносты идти не пробовал? Садись, пять! В мед поступишь без экзаменов.

– Алекс, иди в...

– А ты – проверять печень.

– Ну с чего ты...

– Гороскоп твой слушал по радио – вспышки аномальной половой активности и пятна на печени. Черт, у тебя что, телефон не работает?

– Не-а, – осклабился он.

– А сразу сказать не мог?

– А ты не спрашивал.

И я после этого мудак!

– Э, ты аккуратней, а то и мой разобьешь! – он очень вовремя отобрал у меня телефон, а то бы так и случилось, руки у меня тряслись, как будто я неделю без перерыва на сон и обед работал дефибриллятором.

Но вот беда – отобрал-то вовремя, а вот за руку меня хватать не следовало. Особенно когда я без перчаток. Впрочем, сам виноват – мог бы и надеть. Хотя нет, не мог – умываться в перчатках – это даже для меня сильно. А я здесь именно умывался. Пока не начал сам с собой разговаривать.

Одно прикосновение – и облик хорошего парня, только-только начинавшего походить на человека, размылся, явив моему больному взору анатомическое пособие во всех подробностях. По жилам текла кровь, в желудке клокотал наспех проглоченный завтрак, в печени... Нет, с печенью действительно надо что-то делать.

– Алекс, ты в порядке?

Нет, ну не дебил?!

– Да, черт возьми, я в порядке! – взорвался я, искренне надеясь, что кто-нибудь положит конец этому безумию.– Именно поэтому я стою в 6:30 утра в служебном туалете, бью телефоны, разбрасываю таблетки и ору, как потерпевший, без видимой причины!!!

– Тихо, тихо... – вот теперь он, кажется, всерьез забеспокоился.

– Тихо?! Да я вел бы себя тихо, если б меня никто не трогал! Какого ты меня за руки хватал?! Я тебе что, баба что ли, меня лапать?! – господи, он догадается меня вырубить или нет?!

– Алекс, успокойся!

Я разразился потоком самой нецензурной брани. «Успокойся!» Можно подумать, если б я мог успокоиться, я б этого не сделал. Хотя кое-то сделать все-таки можно.

– Быстро в душ его, пока он себе голову не разбил!

О, ну наконец-то, хоть у кого-то с утра голова нормально работает!

– За руки только не трогай его!

У кого-то голова просто отлично работает!

На мою несчастную голову обрушился тропический ливень. Только холодный. И не только на голову. Я трясся под душем, боясь открыть глаза, чтобы не увидеть очередное порождение своей нездоровой психики и думал, какого черта я не ушел вчера домой пораньше.

– Алекс, ты меня слышишь?

Какой у нее все-таки приятный голос. Интересно, а она действительно здесь? В 6:30 утра? Или это просто галлюцинация?

– Кивни, если слышишь!

Я кивнул.

– Мне надо посмотреть твои зрачки. Открой глаза... Так, понятно... Я коснусь тебя, чтобы приподнять веко, не дергайся. Я в перчатках. Готов?

– Я сам...

– Вот умничка...

Какой у нее голос! Вот почему она в жизни так не разговаривает?!

– Доктор, я люблю вас и хочу от вас ребенка! – прохрипел я.

– Галоперидолу? – любезно предложила доктор, светя фонариком мне прямо в глаз.

– Нет, ребенка! Если б захотел галоперидола, так бы и сказал: «Доктор, я хочу от вас галоперидола!»

– Я сейчас принесу, – откликнулся обладатель замутненной печени.

– И два виски, пожалуйста. Для романтики.

– Не рановато для виски? – усмехнулась женщина.

– А для галоперидола, думаешь, нормально?

– Не надо ничего нести. Он в порядке, – Она поднялась на ноги, опять заговорив своим строгим и ни капли не сексуальным голосом.

– А вы нет, – почему-то обиделся я. – Женщина, вам к психиатру надо. Бегать в 6:30 утра с фонариком по мужским туалетам и шприцем угрожать – вы хотите сказать, что это нормальная модель поведения для женщины в самом, что ни на есть детородном возрасте?

– Я же говорю, он в порядке, – вздохнула женщина. – Но если еще посидит на холодном кафеле в мокрой одежде, будет не в порядке. По крайней мере, та его часть, что может пригодиться женщинам детородного возраста. Я сейчас принесу полотенце и что-нибудь ему накинуть, и ты заберешь его к себе.

– Я?! – возмутился голос – на лицо его я не смотрел, закрыв глаза, как только тетя доктор прекратила играть в Гестапо. – Я не хочу его к себе забирать!

– Справедливо! – горячо поддержал его я. – Я тоже не хочу, чтобы он меня к себе забирал! Хочу остаться с мамой!

Она не выдержала и принялась материть нас обоих – за что, непонятно. Но ругалась она очень сексуально. Вообще я считаю, что женщинам не идет грубость, но некоторые умеют так ругаться, что...

– Слушай, а давай мы этого лося вообще выгоним? – предложил я. – Смотри – ты, я, раннее утро, душ, ролевые игры типа садо-мазо – в доктора, гестапо, строгую мамочку, матерящуюся стерву – тебе не кажется, что он здесь лишний?

– Алекс, когда-нибудь я тебя убью, – выдохнула она. Кажется, успокоилась.

– Согласен. Только давай в качестве орудия убийства ты выберешь не простатит и не пневмонию – тут сквозняк, между прочим.

Она издала какой-то не очень членораздельный звук и зацокала каблучками по направлению к выходу.

– Поздравляю, – я постарался придать голосу как можно больше искренности и как можно меньше сарказма. Получилось, правда, вообще непонятно что – зубы так стучали от холода, что интонацию донести не удалось, удивляюсь, как он вообще что-то понял.

– С чем? – насторожился он.

– Слушай, может, я и мудак, но не идиот, – нет, все-таки не получается у меня искренне говорить хорошие вещи. – 6:30 утра. Ты здесь, и она здесь. У вас обоих никаких срочных дел на сегодня нет. Надо быть полным дебилом, чтобы решить, что вы просто так, случайно, не сговариваясь, решили пораньше прийти. Тем более насчет тебя я уже выдвинул предположение, что у тебя был секс. Мне было только непонятно, почему ты так рано пришел. Да просто потому что не уходил. И она тоже. Так что поздравляю!

– Почему мне хочется тебя утопить? – дружелюбно спросил он.

– Потому что ты видишь во мне конкурента. Но не переживай. Я не люблю садо-мазо, а она не любит психов. Так что забирай себе эту озабоченную стерву, а мне принеси одежду и таблетки. Такой раздел имущества тебя устроит?

Он возмущенно засопел. Выражения его лица я не видел, все еще не рискуя открывать глаза.

– А все-таки ты Терминатор, – вне всякой связи с разговором брякнул он.

– В смысле, такой же убийственно сексуальный?

– В смысле, «мне нужна твоя одежда»...

Я прыснул. То есть, не то чтобы засмеялся, но впервые за весь этот долгий день меня, кажется, начало отпускать. Даже смешок получился не очень нервным. Ну, нервным, конечно, но не истеричным.

Я даже позволил себе открыть глаза. Передо мной маячило нормальное лицо нормального парня, сквозь кожу уже ничто не просвечивало. Я пошарил по карманам мокрого насквозь пиджака и, наконец, извлек оттуда перчатки. Они, правда, тоже были мокрые...

– Алекс, не дури, – он что, правда обо мне беспокоится? Ничего себе! – Раздевайся и становись под душ. Под горячий. Перчатки пока резиновые поносишь, у меня есть.

– Отлично, – кивнул я. – Это будет моим маскарадным костюмом на сегодня. Чтобы у тех, кто считает меня определенным резиновым изделием контрацепции, все сомнения отпали.

– Алекс, раздевайся!

– А музыку?

Он зарычал.

– Слушай, я не знаю, на каких колесах ты сидишь, но мне они тоже понадобятся – потому что с тобой без транквилизаторов общаться невозможно!

– Отличная идея! – одобрил я. – Сбегай в аптеку, прикупи себе... сейчас я напишу, чего и сколько, и возьми на мою долю... У меня как раз все кончилось.

– Так ты поэтому здесь? – начал догадываться он.

– Нет, %%%%%%, просто так!!! У меня вообще привычка с утра пугать общественные туалеты!

– Тихо, тихо, не заводись! – не знаю, как туалет, а парень точно испугался. – А ты чего не в своем кабинете?

Десять минут назад я бы истерически заржал. Двадцать минут назад пробил бы кому-нибудь голову – себе или ему. Но сейчас меня уже ни на что из этого не хватило.

– У меня замок сломался, – устало выдохнул я. – Рабочие придут к десяти. У меня была мысль вызвать спасателей, но я от нее отказался. Теперь вижу, что зря.

– В следующий раз сразу мне говори, – посоветовал... черт возьми, как же его зовут?! – я или сам починю, или спасателей вызову.

– Говорю. Чини или вызывай.

– Фиг тебе. Сегодняшнее утро ты мне уже испортил.

– Зато у тебя есть шанс этим ограничиться, –я все-таки сделал попытку освободиться от пиджака, – или я испорчу тебе весь день. Ты не забыл, что я теперь твой подшефный?

– Нет, – скрипнул он зубами.

– Тогда отлично. Начинай меня развлекать. Папа, я хочу в цирк!

Он неистово завращал белками и... начал меня распутывать. При этом он приговаривал:

– Твою же мать, нас всех уволят!

– Не всех, только тебя и меня, – возразил я. – Она отмажется. Хотя нет. Только тебя. Я тоже отмажусь.

Не успел он ничего возразить, как застучали каблучки, и его возмущение повисло в воздухе, сразу же утратив свою значимость. Мне почему-то это напомнило пафосные транспаранты с громкими лозунгами – во время акции протеста за ними идет народ, они выражают гражданскую позицию, призывают к чему-то важному и даже великому... Но вот акция заканчивается, все расходятся по домам, и транспаранты попросту забывают. Наутро их собирает дворник, на них гадят голуби, и то, что вчера вдохновляло толпы, вознамерившиеся перевернуть мир, сегодня выглядит глупо и нелепо...

– Вы еще здесь?! – от звука ее голоса цепь моих размышлений дзынькнула и рассыпалась на звенья, не поддающиеся сборке, прямо как некоторое время назад – злосчастный телефон.

– А где нам еще быть? – не понял я. – Конечно, я произвожу впечатление эксцентричной личности, но не настолько, чтобы бегать по больнице голышом.

– Ты даже не разделся!

– Я стесняюсь, – возразил я. – А вдруг кто зайдет? Ты не подумала, на что ты нас толкаешь? Премилая картина – я, голый в душе, и он, снимающий с меня одежду. И это рано утром. А туалет, между прочим, служебный! То есть, зайти сюда может любой сотрудник. Нет, ну ладно я, мою репутацию мало что может испортить, но ему еще здесь работать! А после этого ему не то что уволиться, ему застрелиться придется!

Она издала какой-то звук, напоминающий нечто среднее между рычанием и стоном.

– Алекс, не испытывай мое терпение! – зашипела она. – Раздевайся, вытирайся и надевай вот это!

Это «вот это» так странно прозвучало, что я сделал над собой усилие и размежил веки. «Вот это» оказалось больничной пижамой, висящей на... спинке инвалидного кресла.

– А вы мне что, ноги отпилить собираетесь? – с искренним любопытством спросил я.

– Нет. Голову!

– Не, без головы я некрасивый. Да и работать будет неудобно. Я не согласен.

– Алекс, ты что, издеваешься?! – завопила она. – Из-за тебя нас всех уволят к чертовой матери!

– Ладно, ладно, не ори, у меня и так голова раскалывается... А это может спровоцировать новый припадок. Девушка, вы как вообще учились? У вас что по психозам было? С психами надо деликатно...

– Я пошла за галоперидолом...

– Все, намек понял, раздеваюсь.

Раздеться у меня получилось, правда не очень быстро и не без ее помощи. Правда, я обязал ее надеть перчатки, так что думаю, что мой сегодняшний «папа» не превратится в ревнивого Хозе или Отелло. Она тщательно меня вытерла, а потом напялила на меня больничную пижаму и зачем-то усадила в кресло.

– Я вообще-то могу ходить, – на всякий случай уточнил я.

– А мне не надо, чтоб ты ходил, – процедила она сквозь зубы, фиксируя мои руки на подлокотниках кожаными ремнями. – Мне надо, чтобы ты как можно быстрее оказался в его кабинете.

– О, группен секс? Садо-мазо? Гуд, гуд! – оживился я.

– Все, я больше не могу! – покачала она головой, извлекая из сумочки шприц.

– А больше и не надо! Тетенька, я буду хорошо себя вести, честно-честно! Только не колите, я уколов боюсь!

– Не бойся, это совсем не страшно...

– Это как уснешь, я знаю. А еще я от страха писаюсь!

Ее глаза опасно сузились.

– Так, стоп! – выкрикнул я, поняв, что еще чуть-чуть, и меня уже никто не услышит. – Пошутили и будет. Убери шприц, я в порядке.

Вздох облегчения. Это он, ее простодушный любовник. Все-таки неплохой он парень, надо его как-то уговорить на лечение, пока еще все поправимо.

– Как меня зовут? – а это она, недоверчивая и расчетливая стерва. Вот уж точно, противоположности притягиваются... – Как меня зовут, Алекс? – повторила она.

Черт, ну вот не могла что-нибудь другое спросить? Какой сегодня день или что я ел на ужин... Нет, вот надо было спросить свое имя... Ну что за женский эгоизм?! А может, у меня на имена память плохая? А может, я социопат? А может, я вообще считаю необходимым запоминать имена только близких людей? А ее к этому кругу не отношу? Да у нас такое количество народу работает, я не то что по имени, я и в лицо большую часть не знаю. Но уважающая себя женщина почему-то уверена, что ее имя должны помнить все, даже если она всего лишь уборщица.

Я нахмурился.

– Ладно, – пошла на уступку она. – Допустим, ты меня сознательно игнорируешь. Как его зовут?

– Даже если я не отвечу, галоперидол тут не поможет, – предупредил я.

– Если ты не ответишь, это будет значить, что...

– Что я устал и мне надо выспаться, – отрезал я. – Я не спал трое суток, и не из-за какой-то блажи, а из-за работы. А работа у меня нервная и напряженная. А эти трое суток она была сверхнервная, сверхнапряженная, да еще и сверхсрочная. И теперь у меня банальное переутомление и нервный срыв. Лечится парой таблеток успокоительного или снотворного. И собственно сном. Мы бы с вами и не встретились, если бы у меня замок в кабинете не сломался... Я бы сейчас уже спал давно... А так я спустился сюда умыться и, простите за подробности, нужду справить. А потом собирался найти свободную койку и поспать. И так бы и было, если бы не вы со своей... заботой о ближнем... А вы мне тут устроили... Святую Инквизицию... – меня опять затрясло. Если так будет продолжаться, то еще чуть-чуть, и мне действительно понадобится галоперидол, не зря же она им размахивает все утро...

– Алекс, успокойся, – только не говорите, что у нее совесть проснулась! Голос такой нежный и... черт возьми, виноватый! – Ты сейчас выспишься и все будет хорошо. А когда проснешься...

– Меня уволят, я знаю.

– Не говори глупости, кто тебя уволит? – фыркнула она так, как будто я действительно ляпнул что-то на редкость идиотское. – Ну вот, я уже забыла, что хотела сказать!

– Да все равно, говори что-нибудь, только таким вот голосом!

Она что-то пробурчала, кажется, снова матерное. Лица ее я не видел – мое кресло неслось по коридору со скоростью паралимпийского гонщика, и управлял этим «болидом» не я. Кто из этой парочки сластолюбцев был пилотом, а кто штурманом, я не понял, но скорость они развивали вполне приличную. Вот хватает же людям сил после бессонной ночи!

– Ой, слушайте, мне пришла в голову идея!

– Алекс, заткнись, – пробурчал парень.

– Да не, правда! Я придумал название для команды колясочников в паралимпийских гонках. Ай-болид! Ну скажи, круто, да?

– Круто.

– А еще, – не унимался я, – так можно назвать сами коляски участников. А еще можно сделать портал медицинский и назвать его Ай-болит. Ну, не банально, а круто так, iBоlit, латиницей и с маленькой i, как iPad, iPhone… Или...

– Алекс!

– А что, хороший же креатив...

– Алекс!!!

– Все, молчу, молчу!

– Так, вези его сам, – внезапно сдалась железная леди, – а я быстро сбегаю за его таблетками, или это никогда не закончится!

– Отличная идея! – поддержал ее я.

– Алекс, заткнись! – хором и практически в унисон.

– Как трогательно... – я состроил умильную физиономию. – Вы теперь все будете делать вместе?

Она развернулась на каблучках и умчалась по прямой кишке длинного и слабоосвещенного коридора. Он стоял и смотрел ей вслед, как скрывающемуся в тоннеле поезду.

– Зря ты с ней связался, – покачал я головой. – Добром это не кончится.

– Вот от кого я меньше всего хочу услышать совета, – возмутился он, срываясь с места, – так это от тебя!

– И очень зря, – флегматично заметил я, не обращая внимания на то, что он вез кресло так, что оно скрипело и трещало, взывая к человеческому милосердию.

Но он был непреклонен.

Я тоже.

– Она высосет из тебя все соки, разрушит твой мозг и сожрет твою печень, – констатировал я. – И это не метафора.

– Алекс, заткнись.

– Она тебе не подходит.

– Не твое дело!

– Мое! – возразил я. – Потому если сейчас, говоря «она тебе не подходит», я имею в виду женщину, то потом этот вопрос мне придется поднимать по поводу донорской печени для одного идиота.

– Ну почему?!

– Да потому что вы разбежитесь и ты забухаешь. Ну или хотя бы один раз напьешься. И твоя печень накроется.

– Да с чего ты взял?!

– Что именно?

– Да... Все!

– Вы с ней друг другу не подходите – по крайней мере, физически. Если вы всю ночь предавались оргиям, непонятно, почему это видно только по тебе. У нее пульс спокойный, давление в норме и никакого адреналина в крови. Вот когда вы меня в душ совали, у нее все подскочило – это с перепугу и от неожиданности. Но до этого все выглядело так, как будто она весь вечер смотрела кулинарное шоу и спать легла в девять вечера. Я не говорю, что ей не понравилось, просто у нее такой темперамент. Дальше продолжать?

– То есть, из-за этого мы разбежимся?

– Рано или поздно. Причем, скорее рано, чем поздно. И инициатором будет она. А ты напьешься и...

– И у меня откажет печень, я понял. Только это с какого пня?

– Потому что она у тебя уже сейчас не в порядке. И лечить ее надо как можно скорее. И не спрашивай, откуда я это знаю.

Он вздохнул. Открыл свой кабинет. Завез кресло.

– Не буду. Спрашивать, – принял он волевое решение.

– Молодец, – похвалил я.

– Потому что я не собираюсь тебя слушать!

– Ну и дурак, – пожал я плечами. – Если взяться за твое заболевание прямо сейчас, можно вылечить практически без последствий.

– Я не буду тебя слушать насчет девушки, – уточнил он. – А печень проверю.

– Мне наверное надо сейчас вскочить и радостно замахать руками? – зевнул я. – Честно говоря, мне все равно, что ты сделаешь. Только сначала отстегни эти «ремни безопасности», которыми меня твоя шизанутая подружка к креслу приклеила, а дальше хоть все с крыши прыгайте – вместе или поодиночке.

Он усмехнулся, надел перчатки. Отстегнул ремни.

– Не боишься оставаться со мной наедине без своей бодигардши и галоперидола? – оскалился я, разминая затекшие руки.

– Не-а, – он снова усмехнулся. Совсем страх потерял, что ли?! – Ты добрый. Вон, заботишься обо мне... Хотя и не помнишь моего имени.

– Это у меня на нервной почве.

– Хорошо, спрошу как меня зовут, когда тебе полегчает.

– Нет, я не об этом. Я о заботе о ближнем – это точно верный признак того, что я не в себе. А вот как раз не помнить имен тех, с кем я работаю – мое обычное состояние.

– Ну ты мудак!

– Именно. Помоги мне перебраться на диван. А ты что, не помнишь, как тебя зовут? И давно?

– Алекс, иди спать уже! – он подхватил меня под локоть, но я нагло повис на нем всем телом. Не то чтобы я совсем не мог идти, но... черт возьми, я действительно не спал трое суток! И эта истерика меня, кажется, доконала. Нервы у меня и так, мягко говоря, не очень, но сейчас они были даже не на пределе, а далеко за ним. Голова кружилась, ноги подкашивались, с пульсом творилось что-то невразумительное. У человеческих сил есть свой лимит. Кажется, сегодня я его исчерпал. Если не ушел в минус.

– Иду, – даже не стал спорить я. – Только давай твою фройляйн подождем. Я без нее все равно не усну.

– Я сейчас тебе морду набью, честное слово! – у него аж руки задрожали. Ничего себе она его зацепила!

– Ну чего ты взбеленился? – сложно говорить спокойно, вися на человеке, которого от тебя трясет, но я честно старался.

– Да то, что это моя девушка!

– Да хоть дедушка! Я, кажется, ясно дал понять, что мне абсолютно все равно, кто у вас тут чем, с кем, когда и в какой позе занимается... Ну кроме каких-нибудь необычных случаев – но это мне интересно с точки зрения науки. Также я ясно дал понять, что она меня как женщина не привлекает, и на секс с ней я не претендую ни под каким предлогом. А теперь скажи, что в моих словах вызвало у тебя столь неадекватную реакцию.

Он сдавленно зарычал.

– Ты мудак!

– А ты повторяешься. И потом, ты не логичен. То ты сходишь с ума от ревности, то злишься из-за того, что я не считаю твою женщину секс-символом.

– А с чего ты тогда сказал, что без нее не уснешь?!

– Колыбельную она мне споет, твою мать! – господи, ну почему я не ушел домой вчера вечером?! – А у тебя голос противный!

Он хотел что-то ответить, но я уже «поплыл» – его черты лица снова начали терять очертания, из-под кожи показались мышцы, кровеносные сосуды и прочие прелести. Ну только ведь успокоился!

– Слушай, ты, Ромео! – зашипел я. – Вы оба меня достали за сегодня, ты слышишь? Я не спал трое суток и, между прочим, не потому, что играл в игрушки или смотрел порнуху! Оставьте меня в покое со своей заботой и идиотскими разборками и уже займитесь делом! Твоя женщина меня не интересует – я не только ее имени не помню, я не помню, как она выглядит! Она меня волнует только как транспорт, который везет мне успокоительное, без которого я физически не могу заснуть!

Ему стало стыдно. Выражение его лица я не видел, зато видел, что сердце стало сокращаться чаще, надпочечники устроили вброс адреналина в кровь, сосуды слегка расширились, то есть он сейчас, судя по всему, должен покраснеть. Видимо, так и случилось – он попытался отвернуться, чтобы я не видел его лица. Гениальный ход!

Конечно же, у него ничего не получилось. Во-первых, трудно отворачиваться от человека, который на тебе висит, и которого ты укладываешь на диван. Во-вторых, лица его я и так не видел. А в-третьих, оно мне было совершенно без надобности.

– Вы тут еще не поубивали друг друга? – ну наконец-то, я думал, этого никогда не случится!

– Тетя доктор пришла, нам колес принесла! – обрадовался я.

– Принесла, не ори, – она открыла ящик стола и поставила туда два коробка, за которые я сейчас готов был душу продать – хоть дьяволу, хоть Волан-де-Морту, хоть Уитцилопочтли.

– А почему туда? – не понял я. – Если для того, чтобы обрести надо мной власть, могу подсказать пару других симпатичных способов!

Она заперла ящик на ключ и ключ убрала во внутренний карман своего пиджака.

– Очень неразумно! – прокомментировал я. – Даже если бы ты его проглотила, я бы его все равно достал. Пусть даже пришлось бы тебя резать.

– Открою тебе секрет – есть много способов достать инородный предмет из человеческого тела, не разрезая его.

– Можно и фисташки есть очищенные, – парировал я. – Только вот какой смысл? А удовольствие?

– Ты маньяк.

– Нет. Просто я не признаю полумер. И потом, я не терапевт. Ну и маньяк, наверное, тоже, – подумав, согласился я. – Ты вот мне другое скажи – ты ключик убрала во внутренний карман, ты реально думала, что меня это остановит?

– Нет, – улыбнулась она, – я на это даже не надеялась.

– Тогда... На что?

– Я также не думала, что тебя остановит тот факт, что я – девушка твоего друга. Но зато тебя остановит вот это, – она снова достала шприц.

– Это я тут маньяк?! – завопил я. – Да ты сама – маньяк!

Я попытался вскочить с дивана, но ее сообщник вцепился в меня с силой киношного зомби. Я подумал, что в кино обычно герой в такой момент «восстает из пепла» и расправляется с целой толпой зомбяков одной левой, даже если правую у него вообще оторвали. Выглядит эффектно. И в принципе, это можно объяснить с точки зрения медицины – мол, адреналин хлынул в кровь и все такое... Не просто же так в экстремальной ситуации люди делают то, что вообще кажется невозможным. Одно «но». Когда я смотрел такие фильмы, мне вот всегда было интересно – а что, до того, как героя уже почти сожрала толпа зомби, ситуация была недостаточно экстремальной? Где был весь его адреналин, когда они его мочили, как котенка? И почему этот прилив сил он ощутил уже тогда, когда от него уже почти ничего не осталось?

Так вот, то ли у меня больше не осталось адреналина, то ли сценарий моей жизни писал какой-то неудачник, ни хрена не смысливший в законах жанра, но никакого прилива сил я не ощутил. Нет, рвануться-то я рванулся, но только для того, чтобы повиснуть кулем на руках своих пленителей. В ушах зазвенело, в глазах потемнело и... все. Что было дальше – понятия не имею, так как я уже при этом не присутствовал.

Глава 2

Очнулся я в больничной палате – с капельницей и невнятным чувством тревоги. Хотя о чем я, наверное все, кому доводилось терять сознание при подобных обстоятельствах, при пробуждении испытывают то же самое. Типа, что это за капельницы и вообще – где я?! И как я здесь оказался? И что произошло?!

То что я в больнице, я как-то догадывался. Вопрос – в какой? И,черт возьми, что в этой капельнице?

Неизвестностью я промучился недолго – как только я созрел для того, чтобы открепить капельницу и отправиться на поиски ответов на уже успевшие накопиться вопросы (а они успели не просто накопиться, они множились и множились, распирая черепную коробку изнутри и взрывая мне мозг), дверь открылась и на пороге появилась моя недавняя мучительница.

– Гуттен морген, майне кляйне фюрер! – поздоровался я. – Прости, что не встаю и не могу поприветствовать по всей форме – мне какой-то дурак какую-то хрень к руке прицепил, – кивнул я на капельницу.

– Рада что тебе лучше, – вздохнула она.

– Ну это смотря с чем сравнивать, – пробурчал я. – Если брать время до вашего появления – то мне и было ничего так...

– Ну да, конечно, – усмехнулась она. – Именно поэтому ты упал в обморок от истощения.

– Что? Я упал, потому что ты вколола мне галоперидол.

– Алекс, – она села в кресло напротив кровати. – Никакого галоперидола не было. Я набрала в шприц успокоительного, чтобы ты мог спокойно поспать. А галоперидол, если ты помнишь – психотропное.

– Помню. Очень хорошо, – насупился я. – А еще я помню, как ты мне им угрожала.

– Не без повода, – даже не попыталась отрицать она. – Но колоть бы тебе его не стала.

Не стала бы, как же! А мне все эти утренние игрища, конечно же, примерещились!

– Что со мной?

– Истощение. В капельнице глюкоза. Ты когда последний раз ел?

Я попытался пожать плечами.

– Блестяще! – она возвела очи к галогеновой лампе на потолке. – Ты когда-нибудь пытался думать головой?!

– Нет, она у меня для других целей, будешь себя хорошо вести – покажу. Сколько я был без сознания?

– Без сознания – не очень много. Большую часть времени ты проспал.

– Хорошо, – главное сейчас не раздражаться. – Сколько я проспал?

– Двое суток.

Я присвистнул.

– А ты...

– Нет, я не все время была здесь. Я только что пришла, – ага, а я так сразу раз и поверил. Она неожиданно сузила глаза: – Как меня зовут?

– Ну начина-а-ается! – возмутился я. – У вас тут что, эпидемия? Не помните своих имен – записывайте, что ли, или бейджи с собой носите. Кстати, а ты почему без бейджа?

– Алекс, не дури. Я правда начинаю беспокоиться, – явно занервничала она. – Как меня зовут?

– Мегера. Фурия. Ведьма.

– Алекс!

– Нет, Алекс – это меня так зовут. А тебя зовут именно так, как я сказал, – она закатила глаза. – Но некоторые глупые люди иногда почему-то называют Вероникой, – добавил я после паузы.

Она вздохнула с облегчением.

– Ты меня когда-нибудь с ума сведешь, – простонала она.

– Или ты определишь меня в сумасшедший дом, – предположил я. – Что вернее. Позови своего Ромео, кто-то же должен принимать ставки! Кстати, где он?

– Работает.

– Какой молодец! – одобрил я. – А ты чего прохлаждаешься?

– У меня обед! – рявкнула она. – Вот, зашла навестить больного сотрудника!

– А вот и зря. В обед надо обедать. А то начнешь буянить в туалете и в обмороки падать, как некоторые...

Она поднялась.

– Хотела спросить, что тебе нужно, но раз у тебя и так все в порядке, то я пойду.

– Стоп! – как-то слишком резко выкрикнул я. – То есть, если у меня все в порядке, то мне ничего не нужно?! Мне очень много чего нужно! Мне нужен телефон, нужно узнать, кто мне звонил в 6:30 утра, узнать, где я нахожусь, в каком качестве, и когда меня отсюда выпустят. А еще мне нужно домой и еще лучше – в отпуск!

Вообще-то судя по тому, что у нее без видимых причин обнажились вены, а за ними – вся кровеносная система, мне нужен психиатр. А ей кардиолог.

– А тебе с твоей гипертонией надо перестать пить кофе, – посоветовал я.

– Так, все, ты мне надоел, – выдохнула Ника. – Значит, так. Ты в больнице. В частной палате. Не в психиатрии, если тебя это утешит... Держать тебя никто не собирается, ты здесь в качестве сотрудника, который переутомился на работе и нуждается в отдыхе.

– А почему палата частная?

– Потому что ты здесь в качестве очень ценного сотрудника, – поморщилась она, – который переутомился на работе и нуждается в отдыхе.

– А почему тогда тут девок нет? Какой отдых без девок? Ну если я такой ценный сотрудник...

– Видимо, не настолько! – сверкнула она глазами.

– Ага, поэтому они прислали тебя. Окей, будем довольствоваться тем, что есть. Стриптиз танцевать умеешь?

– Алекс!

– Ну ладно, хотя бы капельницу топлесс поменяй, что ли...

– Могу вставить катетер тебе в уретру, – мстительно сузила она глазки.

– Какие у вас извращенные фантазии! – покачал я головой.

– Это не фантазии, это я умею делать профессионально.

– О времена, о нравы! – щелкнул я языком. – Вот в наше время девушки стыдились в таком признаваться... А ваша мама знает, чем вы занимаетесь?

– Алекс, тебе уже говорили сегодня, что...

– Что я мудак? Нет, я же спал! И мне снились эльфы, единороги и зубные феи. А они даже слов таких не знают, в отличие от тебя, гадкой девчонки! Так что ты первая. Гордись.

– Уже горжусь. И еще у меня нет гипертонии.

– Значит, будет. Если будешь просиживать ночи у постели больных мудаков, заниматься разнузданным сексом на работе и практиковать садомазохизм. Или хотя бы общаться со мной.

– Значит, так. Если ты считаешь, что я к тебе зашла по доброй воле, то...

– То я провидец. Нострадамус. Мессинг.

– То ты – самовлюбленный психопат, считающий, что всё должно вертеться вокруг него!

– Я как раз не считаю, что это самое «всё» должно вертеться, – возразил я, – и все-таки оно вертится... И я говорю это не потому, что вдруг возомнил себя Галилеем, а...

– ...а потому что ты – самовлюбленный психопат.

– Нет. Потому что у меня голова кружится. А ты – хреновый врач, – констатировал я. – Зашла к пациенту с нервным срывом и вымотала ему все оставшиеся нервы. Все, уходи, я тебя больше не люблю. И передай главному по девочкам, чтобы в следующий раз прислал блондинку с во-о-от такой грудью.

Она так хлопнула дверью, что мне даже на какую-то секунду показалось, что она обиделась. Неужели по поводу груди комплексует? Да ну, не может быть! Если бы я был женщиной и у меня была бы такая грудь, я бы...

Опять хлопнула дверь. Вернулась?

– Не надейся, – процедила она сквозь зубы. –Я тебя все так же ненавижу. Телефон тебе принесла.

Я чуть не вскочил с койки.

– Не дергайся, не твой.

– А чей? Твой?

– Нет. Служебный. Шеф передал – на тот случай, если тебе срочно надо позвонить.

– Спасибо.

– Твою симку туда уже вставили, – она говорила таким холодным тоном, что меня даже начало немного знобить.

– Еще раз спасибо. Что ты так смотришь? Да, не удивляйся, я умею быть вежливым. И кстати, если ты обиделась из-за того, что я сказал про грудь, извини.

– Забыли.

– Нет, я серьезно. Я не знал, что ты комплексуешь по поводу груди.

– Я не комплексую!

– И правильно. С грудью у тебя все в порядке.

– Спасибо!

– Даже ого-го как в порядке! Мне вообще непонятно, почему ты стала работать психиатром, а не рекламировать женское белье...

– Алекс!

– Что?

– Да ничего! – взорвалась она. – Было б неплохо, если бы у кого-то с головой было бы все так же в порядке!

– Не, моей голове до твоей груди далеко, – вздохнул я. – И потом, что за дикое сравнение? Ну было бы у меня с головой все так же в порядке, как у тебя – с грудью. И что бы я ей рекламировал? Шапки?

Она устало опустилась на стул.

– Боже мой, как же я была счастлива эти два блаженных дня! – простонала она. – Ты еще поспать не хочешь?

– Нет.

– Тогда просто помолчи! Хотя нет – позвони кому надо, а потом еще поспи.

– Ника... – прищурился я. – А можно личный вопрос?

– Нет!

– И все же я его задам.

– Кто б сомневался! Давай, валяй, только быстро, у меня времени мало.

– Я тебя так сильно волную?

– Началось!

– Ты принесла мне телефон и настаиваешь, чтобы я кому-то позвонил. То есть, ты проверяешь, есть ли у меня кто-то, кому я должен позвонить после двухдневного отсутствия и как минимум сказать, где я и что со мной...

– Алекс, мне совершенно безразлично...

– Тогда почему ты еще здесь?

Она вскочила, как ошпаренная.

– Да потому что... Ты мне уже весь мозг вынес! Мне самой уже скоро галоперидол понадобится! И место в клинике! В психиатрической!

– Что за шум, а драки нет?

О-о-о-о! Шеф как всегда вовремя.

Вот тут должна пойти музыка. Какой-нибудь ненавязчивый джаз, легкий, на позитиве и расслабончике, совсем как наш шеф.

Меня все время удивляло, как человек умудряется всегда появляться в нужное время в нужном месте – качество, которого я напрочь лишен. Если я в школе прогуливал уроки, то обязательно встречал где-нибудь на улице директора, который совершенно случайно на день раньше вернулся с командировки. Если я устраивал дома вечеринку, обязательно в ее разгар возвращались родители. То, что я не воплотил все анекдоты про мужа, внезапно вернувшегося из командировки, объясняется только тем, чтоне женат и предпочитаю не иметь отношений с замужними женщинами – именно по причине моего фантастического «везения». Да что там, у меня даже дар в свое время пробудился в такой момент, когда... Впрочем, это отдельная история, я ее расскажу позднее.

Так вот, а мой шеф – полная противоположность. Все в его жизни происходит своевременно. По аналогии – если он решал прогулять урок, то тут же оказывалось, что урок отменили, преподаватель заболел или вообще школу закрыли – и он всегда выходил сухим из воды, даже не пошевелив для этого пальцем. Имея на руках одну-единственную шпаргалку, он вытягивал нужный билет. Первый раз в жизни заходя в клуб, он совершенно случайно знакомился с дочерью миллионера, которая тоже в этом клубе первый раз в жизни и также совершенно случайно нуждается в помощи. К его чести, он никогда не покупал лотерейные билеты и не играл в азартные игры – не хотел испытывать судьбу. А судьба была к нему благосклонна – он получил престижное образование, удачно женился и сколотил неплохое состояние, и все это без особого труда. Возможно, конечно, во мне говорит зависть, но... черт возьми, так и было!

Однако эта теория фантастического везения моего босса дает мне повод полагать, что я действительно очень ценный сотрудник. Ведь получается, что с тем, что я у него работаю, повезло не мне, а как раз ему!

– Как самочувствие? – бодро спросил шеф. Он так светло и радостно улыбался, словно его заклятого конкурента насмерть сбила машина. Причем, сразу после того, как этот самый конкурент переписал на него все свое состояние.

– Лучше, чем у ребят из морга, – фыркнул я.

– Хм... Судя по твоему виду, не намного, – посочувствовал он.

– Это просто на вашем фоне так кажется. Кстати, никогда не заходите к больным сотрудникам с таким цветущим видом, – посоветовал я. – Во-первых, это вызывает зависть, а во-вторых, вы так очень напоминаете сытого рабовладельца, загонявшего своего раба до полусмерти.

– Что, это правда так выглядит? – опечалился босс, всегда придающий большое значение своему внешнему виду и особенно – впечатлению, которое он производит на окружающих.

– Ну в случае со мной – да, с нас с вами просто картину писать можно. А если бы я еще был черный, а у вас во рту была сигара, а в руке – хлыст, м-м-м! – мечтательно замычал я. – Мы бы столько денег заработали на социальной рекламе! Ну или хотя бы на иллюстрациях к слезливым романам Бичер-Стоу. Хотя и так тоже ничего.

– Алекс, ты меня поражаешь широтой своего кругозора, – рассмеялся шеф.

– Рад, что хоть чем-то еще могу вас поразить, – кивнул я.

– Да ладно, не прибедняйся, – подмигнул он. – Ты своей работой меня несколько раз на день поражаешь... Да и не только меня.

– Ну то работа, – вздохнул я. – Мне за нее деньги платят. А вот за кругозор – нет.

– Алекс, не наглей, я тебе и так плачу больше, чем положено...

– Так я и не жалуюсь, я так, размышляю... И кстати, работаю я тоже больше чем положено – вот, у меня свидетели есть, – парировал я.

Он кивнул. Снова жизнерадостно улыбнулся. Вот ведь носорог – ничем его не проймешь!

– Я по поводу твоей работы и хотел поговорить.

– Что? Я уволен?

– Не надейся! – его улыбка стала еще жизнерадостнее. – Я хотел тебя премировать и отправить в отпуск. Ты как на это смотришь?

– Ну премировать – не кремировать, как я могу на это смотреть, – усмехнулся я. – Может, кто поблагороднее отказался бы от денег в пользу страждущих, но это вы не по адресу зашли. Я считаю, что труд каждого человека должен быть оплачен, а мой – тем более. Тогда и страждущих станет меньше, и я без бабла не останусь. Если хотите – такая вот у меня модель Вселенского Равновесия.

– Поддерживаю, – одобрил босс. – Значит, отдыхай, набирайся сил, а как только тебя выпишут – смотайся в отпуск. Желательно подальше от тех, кто сможет тебя побеспокоить.

Может, он еще сказал бы что-нибудь хорошее, но у него зазвонил телефон, и он спешно вышел.

– Ник, принеси мне кофе... – попросил я. – И что-нибудь пожрать. Кажется, сегодня мне предстоит насыщенный день...

Ника вскочила, как ошпаренная, замахала руками и буквально взорвалась возмущениями – о том, что ни о каком насыщенном дне речи быть не может, и что мне ничего тяжелого есть нельзя, а глюкозу уже капают, и вообще мне надо спать...

– Ника, я не жрал три дня. И еще два дня тут валяюсь. Итого пять.

Она опять грязно выругалась, обозвала меня самонадеянным имбецилом и, пообещав «чего-нибудь сообразить», вылетела из палаты, оставив меня одного.

Я попытался воспользоваться случаем, чтобы сделать несколько звонков, но не тут-то было. Телефон, который так любезно принесла Ника, лежал на столике, куда я с этой глупой капельницей при всем желании добраться не мог. И я после этого имбецил...

Расстроившись из-за очередной своей неудачи, я как-то незаметно задремал. Но ненадолго – меня разбудил аромат куриного бульона, такой манящий, как если бы... Как если бы я не ел пять дней. К бульону прилагалось удивленное лицо какого-то студента – вот пусть что хотят говорят про мою память, но этого я действительно вижу в первый раз.

– Меня Вероника к вам прислала... –извиняющимся тоном объяснил он свое присутствие. – Велела проконтролировать, чтобы вы все съели...

– Да ладно, контролируй, мне не впадлу, – благодушно разрешил я, принимаясь за бульон. На подносе стояло еще какое-то пюре и, собственно, все.

– Не переживайте, что порции такие маленькие, – проследил он за моим взглядом. – Просто после пятидневной голодовки сразу нельзя есть много...

Вот зря он мне это сказал. Я оторвал взгляд от непонятного продуктосочетания и посмотрел на того, кто это принес – вернее, на того, кого Ника прислала мне на заклание. В огромных голубых глазах, спрятанных под оправой очков, которые легко могли стать предметом зависти любого ученика Хогвардса, светилось желание осчастливить все человечество. Господи, где же таких незамутненных еще берут?!

– Парень... – осторожно спросил я, – а ты кто такой?

Сейчас окажется, что он псих. Не иначе. Ну хоть убейте меня, не может быть у здорового человека такого незамутненного взгляда! Может, я, конечно, слишком цинично отношусь к людям...

– Я? – растерялся мальчишка. – Я из психиатрического отделения...

– Этого я и опасался... – нет, не цинично. Вполне себе объективно. Как они того заслуживают.

– Да нет, вы не так поняли! – сконфузился он. – Я не пациент! Я интерн, практически доктор...

– Ну во-первых, если из психиатрического, то доктор ты или пациент, особого значения не имеет, они там все одинаково шизанутые. Так что опасался я правильно. И во-вторых, если ты интерн, ты не практически доктор, а только теоретически. А это большая разница, поверь моему опыту.

Очкарик вздернул нос.

– Меня предупредили, что с вами нелегко общаться.

– А зачет автоматом обещали поставить, если выдержишь десять минут?

Паренек надулся, как будто я назвал его любимую рок-группу галимой попсой.

– Я же сказал, я интерн, а не студент, – стараясь сохранить хладнокровие, процедил он.

– Ну тогда полчаса.

– Интернам зачеты не ставятся, – очень спокойно объяснил он.

– Бедолаги, – посочувствовал я.

– Интерн – это дипломированный врач, – пояснил он «для тупых».

– Ну хорошо, доктор, – согласился я, приступая к бульону. – Тогда раз вы здесь все равно пока сидите, дадите мне консультацию?

– Если ваш вопрос по моему профилю, то разумеется...

– Я вас умоляю, вы интерн, какой у вас может быть профиль! – он сверкнул глазами. Ой мальчик, как же ты собираешься с психами работать? – Ну ладно, ладно, – пожалел его я. – Конечно, по вашему, что ж я, не понимаю, что ли...

– Слушаю вас, – он произнес это с таким плохо скрываемым чувством гордости, словно ему предстояло спасти галактику от инопланетных захватчиков. Или хотя бы страну, да ладно, что там – эту самую больницу – от террористов. Причем, террористом, само собой разумеется, был я, а он – единственным в мире переговорщиком. Ну если не единственным, то самым лучшим. И если он завалит переговоры, то – там-тарарам! – все, что он любит и во что он верит, взлетит на воздух.

Нет, ну в чем-то он был прав. Я, конечно, не террорист и не инопланетный захватчик, но в случае провала переговоров его сертификату действительно грозит полный там-тарарам, не зря же Ника его ко мне определила, так что его поступок можно назвать вполне себе героическим.

– Доктор... Мне в последнее время снятся странные сны, – признался я. – Хотя, может, они и не странные, я ж не психиатр. Мне снится, что я режу людей.

– Вы издеваетесь? – прищурился он.

– Не без этого, – не стал отрицать я. – Но такие сны мне и правда снятся. Можете проверить на детекторе лжи или еще на каком-нибудь аппарате, фиксирующем мозговую активность, когда пациент лжет – не знаю, как у вас, докторов, такая штуковина называется.

– Еще что-нибудь?

– То есть, этого мало? – удивился я. – Это в порядке вещей, да? То есть, это нормально, что мне снятся не пьянки с эльфами, не секс с Мерилин Монро, не полеты в космос, а то, что я режу людей? Ну слава богу, а я думал, вдруг что-то психическое...

– И как часто вам это снится? – сдался ученик Хогвардса.

– Пьянки с эльфами? Никогда.

– Часто ли вам снится, что вы режете людей? – бедолага, тяжело же ему было в учении, наверняка был жертвой всех студенческих розыгрышей. Ну как можно быть таким серьезным в таком юном возрасте?!

– Часто. Ну может, не каждый день, но раз в неделю точно.

– И после чего вас посещают такие сны?

– Чаще всего это бывает как раз после того, как я... режу людей. Ну, не всегда, конечно. Бывает, режу, режу, целыми днями режу, и ничего. А под конец недели нет-нет, да и приснится. Вот я думаю, может, это что-то психическое? Или просто переутомление...

Ученик Хогвардса недоверчиво поджал губы.

– Позвольте уточнить, что именно вы вкладываете в понятие «резать людей»? Хочу быть уверенным, что мы с вами подразумеваем одно и то же.

– Что подразумеваете вы, я не знаю, – пожал плечами я. – А вот я в это понятие вкладываю то же, что и все – люди лежат, я их режу.

– Хорошо, – кивнул «доктор». – И как часто вы этим занимаетесь?

– Да практически каждый день. Иногда даже без перерыва на обед. Вот выпишете меня – снова пойду резать... Да ну, доктор, неужели вам не интересно? – не выдержал я. Мой оппонент возмущенно сопел, не произнося ни звука. – И вы не попытаетесь меня проверить, а вдруг я говорю правду? Ну может, конечно, и нет, может, я просто над вами издеваюсь. Ну а вдруг правда? Вдруг я маньяк-убийца? И ваше бездействие повлечет за собой вереницу ужасных преступлений...

– Про вереницу хорошо сказал, – в дверях показалась Вероника. Ну вот, умеет же все обломать!

– Я всегда хорошо говорю, – кивнул я. – А твой студент нифига не разбирается в медицине.

– Он не студент, он интерн.

– Тем более. Студенту было бы еще простительно. А этот должен был все проверить, спросить, как я режу, чем и где... И хотя бы узнать род занятий! Я уже не говорю о том, что он даже не глянул в мою медкарту! И это называется «практически доктор»?! Да я ему кота кастрировать не доверю!

– И не надо, у него другая специализация, – не повела бровью Ника. – Кстати, твоя работа к кастрации котов стоит намного ближе... Знакомься, – повернулась она к смущенному недоучке, – Алекс Лето, лучший хирург нашей больницы, – мальчишка стал пунцовым. – И он действительно режет людей.

– Вот молодец, пояснила, чем занимается хирург! – похвалил ее я. – А то бы он никогда не догадался – у него же другая специализация в дипломе стоит!

– А еще он редкостная скотина, – добавила Ника. – Но это, я думаю, ты уже заметил.

Парень надулся, явно не зная, как себя вести, но судьба была к нему благосклонна – снова вернулся шеф. Вид у него был все такой же цветущий, но ужасно озабоченный, словно нашему Супермэну поступило срочное задание спасти мир, а он еще не позавтракал. И вот он теперь в раздумьях, как же ему поступить – вроде бы и мир в опасности, но кухарка уже накрыла на стол, и рядом с капучино на тарелочке лежит такая ароматная булочка... Но мир... Но булочка... Ах, ладно, ничего с этим миром не случится, ведь он такой большой, а булочка... булочка такая маленькая! Мир подождет! Ну не рухнет же он! Ну не весь же он рухнет...

– Алекс, у нас проблема! – трагично изогнув брови, возвестил он.

– Сочувствую, – кивнул я, передавая Нике пустую тарелку из-под пюре, состав которого я так и не смог идентифицировать. – У меня тоже. Представляете, в больницу загремел. И даже не знаю, на сколько. Ужас, да? Но не страшно, надеюсь, ничего серьезного. Врач у меня толковый, а начальник – просто золото. В отпуск меня отпустил. Так и сказал – набирайся сил, Алекс, и лети отдыхать, да подальше от тех, кто сможет тебя побеспокоить... Душа человек! А у вас что случилось?

– А у нас... Поступил пациент, которому срочно требуется помощь хирурга...

– Как хорошо, что у нас в больнице для таких случаев предусмотрено целое хирургическое отделение! – обрадовался за него я.

– Но это не простой пациент, – приподнял бровь мой начальник.

– А какой? Золотой, что ли?

Шеф кивнул.

– Тогда вдвойне сочувствую, – вздохнул я.

– Алекс…

– Нет.

– Что нет?

– Ну вы сейчас начнете меня уговаривать, типа, «пилите, Шура, пилите, они золотые». Так вот, мой ответ – нет. Никого я пилить… то есть, резать, не буду, хоть золотой он, хоть платиновый, хоть бриллиантовый.

– Алекс, послушай меня…

– Нет. Я не могу. Я на больничном. Мне доктор нервничать запретил, а начальник – работать.

– Алекс! – начал терять терпение он.

– Нет.

– В общем, так, – он сел рядом с моей койкой, проникновенно глядя мне в глаза.

– Вы сейчас похожи на католического священника, который собирается исповедовать умирающего. Вам только такого воротничка специального не хватает…

– Алекс, не дури. Ты не умираешь. А вот пациент – может.

– Так умереть – наука-то не хитрая, это каждый дурак может, – усмехнулся я. – Нашел чем удивить…

– Алекс, пациент – в операционной, – продолжал он взывать к моему человеколюбию.

– Ну это нормально, – пожал я плечами. – Если пациент нуждается в операции, логично, что он находится в операционной.

– Ему нужен ты.

– А мне нужен отдых. Да ладно, что мы с вами как дети канаемся! – вспылил я. – Вы сами знаете, что я не могу сейчас работать.

– Простите, – неожиданно взяла слово Ника. – Но Алекс прав. Он не может оперировать!

– Вероника, когда мне понадобится ваше заключение, я обязательно к вам обращусь, – с подчеркнутой вежливостью прошипел босс. Зря она так с ним, он же в бешенстве! – Мы оба знаем, что он может. Алекс не сможет оперировать, только если ему обе руки отрезать. И то как-нибудь выкрутится.

– А у меня есть два свидетеля, что вы мне угрожали! – возмутился я.

Босс устало вздохнул.

– В общем, так. Мне надоели твои пререкания, марш в операционную.

– А отпуск?

– А потом отпуск, – согласился он. – И премия.

– В каком размере?

– А что с пациентом, ты не хочешь поинтересоваться? – ехидно прищурился шеф.

– А что мне интересоваться, я и так его увижу – если буду оперировать. А если не буду, мне это без надобности…

– Если? – просиял босс. – Значит, все-таки будешь…

– А что мне остается, вы же с меня все равно с живого не слезете…

Его вид мгновенно стал таким же жизнерадостным, как до того телефонного звонка. Мир можно не спасать, пускай этим занимаются специально обученные люди, на плечи которых можно переложить ответственность и… вернуться к ароматной булочке с капучино. Прекрасное утро, прекрасное начало дня – в руки сама приплыла золотая рыбка, а сломавшийся накануне аппарат для раскручивания рыбки на пару-тройку лишних желаний уже если не отремонтирован, то хотя бы готов к использованию. Ну не удача ли?

– А дверь от моего кабинета починили?

Он кивнул. Я закрыл глаза. Выдохнул.

– Ника, отцепи мне капельницу…

Глава 3

Шеф не врал. Рыбка действительно была золотая. В том смысле, что у парня были деньги, и он действительно был готов их потратить. На нас. И в большом количестве. Потому что его лечащий врач сказал ему, что его опухоль не операбельна. И что ни один хирург за это не возьмется. Конечно же, босс за него сразу ухватился. Тем более, что одной операцией тут все равно не обойдется. А он мало того, что будет за все платить, так еще и пожертвование оставит в знак благодарности за то, что мы его вылечим. А мы его вылечим. Так считает мой босс. Мне бы его уверенность… Я вот придерживался совершенно иного мнения – сможем ли мы ему помочь, еще большой вопрос, а вот в суд на нас подать за некачественно проведенную операцию он сможет вообще не напрягаясь. И он его выиграет. Если, конечно, выживет… Потому что, как мне кажется, качественно проведенная операция как-то не предполагает участия в ней хирурга, едва стоящего на ногах. Хотя не знаю, может, я слишком старомоден…

Видимо, не слишком. Или, по крайней мере, я такой не один. Когда я только открыл дверь в операционную, на меня все воззрились с таким ужасом, словно я восстал из мертвых. Причем, не просто из мертвых, а из сильно давно умерших. И вылез не просто из могилы, а из самого ада – прямо из разверзшегося у них под ногами разлома в земле, брызжущего жидкой лавой и, разумеется, серой – куда ж без нее!

– Мне интересно, если я сейчас протяну к вам руки и прохриплю «мне нужны ваши души», сколько из вас навернется в обморок, а сколько просто обделается? – полюбопытствовал я. – Не провожу эксперимента, так как не исключаю также возможность сердечных приступов, инсультов и помутнения рассудка.

– Алекс, ты какого хрена тут… – попытался изобразить хладнокровие Грэм.

– Парень, это к тебе не относится, – сразу пояснил я. – Ты в этот расчет не входишь – по моим предположениям, если я так сделаю, ты мне тупо засветишь в дыню. Даже не от неожиданности, а просто, чтоб не выделывался.

– Вот сейчас у меня очень яркое желание это сделать, – процедил он.

– Отличная идея! – обрадовался я. – Можешь ударить, я даже не обижусь, я все равно на наркотиках…

Чтобы было понятно, Грэм – самый смелый чувак в больнице. Нет, не так – самый смелый чувак, которого я вообще встречал в жизни. Для меня вообще загадка, как он попал в хирургию. То есть, попал в хирургию именно в этом смысле слова. Я бы не удивился, если бы он «попал в хирургию» в качестве пациента, что с ним в свое время случалось неоднократно – после прыжков с парашютом и без оного, после выпадения из окон, после автомобильных аварий и даже просто после хороших посиделок с друзьями. Я бы даже не удивился, если бы он «попал в хирургию» (в смысле, в помещение, занимаемое хирургическим отделением) из какого-нибудь стрелкового оружия. Но что заставило этого здоровяка экстремала, прошедшего, как говорится, Крым и Рим, пойти в хирурги, до сих пор понять не могу.

Грэмом его прозвали не просто так. Во-первых, он был громилой – по росту, темпераменту и, как я сильно подозреваю, по роду деятельности. Последнее – разумеется, в прошлом. Во-вторых, потому что он настоящий гремлин – если хочешь купить себе какую-нибудь новую техническую штучку, например, телефон, машину, ноутбук – все, что угодно, не имеет значения, но сомневаешься, так как старая еще вполне нормально работает, дай ее поюзать Грэму. Ненадолго. Этого времени ему хватит на то, чтобы «убить» ее так, что ни один мастер ее не то, что не соберет – не узнает.

Итак, первая загадка, мучившая меня уже не первый год – это причина, заставившая его принять такое нестандартное решение взять да и пойти в хирурги. А вторая загадка – как этот плод любви Годзиллы и Кинг-Конга, обладающий аккуратностью слона в посудной лавке, умудряется быть хирургом, причем, одним из самых лучших. Что интересно, ведь он на самом деле ужасно неуклюж. Его не так часто приглашают в гости, потому что он действительно не всегда может распределить себя в пространстве, что в сочетании с огромным ростом и невероятной физической силой влечет за собой катастрофические последствия. И это когда он трезвый. А чуть выпив, он вообще перестает себя контролировать – он тут же ищет драки и приключений. Кстати, это еще одна причина, почему его прозвали Грэм – стоит ему принять хоть несколько грамм спитрного, как у него тут же сносит крышу... А потом крышу сносит у всех ближайших построек, если они оказались недостаточно прочными и к тому же имели несчастье чем-то помешать Грэму.

Но на работе его словно подменяют – его движения точны и аккуратны, он спокоен и невозмутим.

И если он «пытается изобразить хладнокровие», значит, он в таком бешенстве, что лучше ему под руку не попадаться.

Грэм вздохнул, выравнивая дыхание.

– Понятно, – медленно кивнул он. – Приказ?

– Нет, %%%%%, жажда крови у меня взыграла, сижу у себя в палате и думаю – а дай-ка я кого-нибудь порежу, а то без этого кусок в горло не идет!

– Ясно, – кивнул он, нехотя уступая мне место.

Я подошел к столу. Снял перчатки. Прикоснулся к пациенту…

… Мир преобразился. Вернее, исчез совсем. Звуки смолкли, цвета померкли, все вокруг перестало существовать. Был только он – человек, лежащий на столе… То есть, стола, конечно же, тоже не было. И человека в привычном смысле этого слова – тоже. И слов не было. И ничего не было. Был Он. Он был целым миром. И я вошел в этот мир.

В этом мире шла война. Жестокая и беспощадная. И самое жестокое в ней было то, что враг не пришел извне. Он родился и вырос среди таких же, как он, он жил тем же, чем живут все, и его очень долгое время принимали за своего… Но своим он не был. Никогда. Он был инаким. И в какой-то момент он осознал свою избранность. И решил доказать всем, что он – инакий. Доказать не самым лучшим образом – просто разрушив все то, что его окружало, чтобы все поняли, что он может это разрушить. И у него это почти получилось. Если бы атака была извне, ее бы отбили. Но его врагом никто никогда не считал. И даже когда он стал все уничтожать, это просто сочли недоразумением, так как не хотели в это верить. Все сделали вид, что ничего не произошло. А он решил, что этого не заметили, и что никто его не воспринимает всерьез. И стал действовать еще агрессивнее.

Когда все, наконец, поняли, кто виноват в разрушениях, и чего ему надо, в мире произошел слом. С ним не стали бороться, ему даже не попытались сопротивляться. Никто. Ни одно живое существо, ни одна клетка. Мир сдался. Сразу. Без единого выстрела. Почему? Вот так вот болезненно отреагировали на предательство.

И это было еще страшнее.

Страшно было то, что из многообразия подобных сценариев этот мир выбрал самый худший. Он мог сопротивляться, и агрессор мог испугаться и отступить или хотя бы остановиться. Он мог сдаться, но агрессор мог утратить к войне интерес и отступить или опять-таки, остановиться. Третий вариант не такой оптимистичный, но все-таки – мир мог оказать сопротивление, что спровоцировало бы агрессора на более жестокие атаки, и он бы стал нападать с удвоенной силой, но сопротивление все-таки было бы, хоть какое… Но тут было все как нельзя хуже – мир сдался, агрессора это взбесило, и он приступил к серии атак, из которых одна была разрушительней другой.

К тому же, из-за того, что мир подписал капитуляцию, постепенно все стало разваливаться само собой, без участия агрессора. И это его подстегнуло – он задался целью разрушить все до того, как оно рухнет, чтобы слава великого разрушителя досталась только ему. Что это для него было, дело чести или банальное соревнование, сказать сложно, скорее всего, и то, и другое. Что-то его угнетало, по крайней мере, действовал он не всегда осмысленно, что затрудняло процесс предугадывания его поступков.

Хотя… в принципе, понять его можно. Вот жил он себе, жил, внезапно осознал, что он – личность, и тут же осознал, что эта личность никому не интересна. Он старается выделиться, но у него ничего не получается. Тогда он восклицает «Иду на Вы!», но этого тоже никто не слышит. Тогда в следующий раз он восклицает «Идите на!» и идет завоевывать все, что движется. А оно вдруг перестает двигаться, складывает оружие и с рыданиями и причитаниями начинает жечь свои же села и топиться в колодцах. Что ему остается делать? Он расстроен, унижен, обижен – за своих же соотечественников, поскольку рос с ними и не думал, что они такие ублюдки, но отступать уже не намерен – во-первых, как бы он потом с ними жил, а во-вторых – это бы значило, что он такой же ублюдок, как и они. Оставить все, как есть и просто остановиться, упиваясьдо конца жизни их унижением – нет, это ему противно. Он рожден для битвы, а не для позора – своего или чужого. И тогда что ему остается? Жечь их села до того, как это сделали они. И казнить. Униженных и сломленных. Казнить за то, что они предатели и ублюдки, за то, что сдались, казнить, потому, что они недостойны жить. Да, в этом нет славы для воина, но… а что еще ему делать? Умереть самому? Это слабость. Только остается ждать, что они воспрянут и дадут отпор… А если нет, тогда… тогда они умрут. И он с ними тоже… Вот бы это произошло как можно скорее…

Я сделал глубокий вдох. Убрал руку. Пошарил по карманам в поисках таблеток. Не нашел. Ах, ну да, откуда им здесь быть… Черт, как они мне сейчас нужны, я же просто не вынырну…

– Грэм, врежь мне, только не сильно… – Я не услышал своего голоса, главное, чтобы его услышал он.

Бить он меня не стал, вместо этого на меня опять обрушилась ледяная вода. Ах, ну да, тут же есть раковина… И меня опять в нее тычут… Какая-то нездоровая традиция приживается!

– Алекс, ты как? – голос Грэма. Тихий, но различимый. То, что надо.

– Отлично. А теперь верни меня обратно. К пациенту.

– Будешь оперировать? Сейчас?

– Да. Хотя бы частично. Одной операцией вряд ли обойдемся, конечно, но… если он не умрет у нас на столе, то мы его вылечим. В общем, он у нас либо преставится, либо проставится, третьего не дано.

– Подробнее можно?

– Можно, – согласился я. – Опухоль большая и метастазы неслабые, к тому же опухоль растет, а метастазы распространяются очень быстро. Организм не сопротивляется вообще.

– Пока все в твоем прогнозе говорит в пользу «преставится». Проставляться-то ему с какой радости?

– А с той, что если мы сейчас с этим справимся, то рецидива уже не будет. Вообще. Грэм, мы не купируем рак, мы его убьем! – что-то я не на шутку воодушевился. – Ну то есть, не прямо сейчас, но после нескольких операций и курса химии… но он больше не вернется! Никогда!

– На сколько процентов ты уверен?

– На сто. Двести, триста если надо. Одна проблема…

– Он может этого не перенести?

– Да, – кивнул я. – Или загнуться от чего-нибудь еще. У него кроме этого болячек много… И каждая из них может при желании его убить.

– %%%%%%%!

– Да, я тоже так подумал. Предлагаю перекур и начнем.

– Алекс, ты псих.

– Да. За это меня и держат.

Чем мне нравится Грэм, он никогда не задает тупых вопросов. За все время совместной работы он ни разу не спросил, откуда я что-то там знаю. Он вообще ни о чем никогда не спрашивал. Он, пожалуй, единственный человек в больнице – по крайней мере, из тех, с кем я общался больше одного раза, – который не задал мне вопрос, почему я на время операции снимаю перчатки, а после операции – надеваю, тогда как все делают наоборот. Он даже не комментирует мои бредовые замечания, когда я говорю, что-то вроде того, что пересаживать легкое бесполезно, оно не приживется, потому что другое легкое – однолюб, или от этого донора часть печени брать нельзя, так как организм его уже заранее ненавидит – даже если пациент и донор вообще не знакомы. Или что камень надо вырезать, у почки синдром жертвы – он ее терроризирует, но уже столько времени, что она привыкла к нему и не хочет его отпускать...

Грэм ничему не удивляется и ни о чем не спрашивает. Может, поэтому мы с ним можем нормальнообщаться. Или потому что мы оба – угрюмые социопаты. И еще мы не пьем. Оба по весьма понятным причинам, но тем не менее...

И сейчас он тоже ничего не говорил. Молча вышел вместе со мной, молча наблюдал, как я безуспешно пытаюсь трясущимися пальцами прикурить сигарету, чиркая зажигалкой, молча отобрал у меня и то, и другое, прикурил и вернул обратно.

Я затянулся и закрыл глаза. Черт, зря я это сделал – к горлу тут же подступила тошнота, голова закружилась еще сильнее, в ушах зазвенело, а в глазах начало стремительно темнеть.

– Грэм, сука, ну ладно я не соображаю, но ты же знал, что мне сейчас нельзя курить! – простонал я.

– Может, перенести операцию на завтра? – невозмутимо спросил Грэм, забирая у меня сигарету.

– Хрен тебе, – я глубоко задышал, изо всех сил стараясь не хлопнуться в обморок. – Нельзя на завтра. Он может умереть в любой момент. Не удивлюсь, если у него сейчас начнут отказывать все органы, один за другим.

– Алекс, иди поспи, – буркнул Грэм.

– Ты что, меня не слышишь?!

– Слышу. Но понимаю, что оперировать тебе нельзя.

– Грэм, если его будет оперировать кто-то другой, этот парень умрет!

– А если его будешь оперировать ты, сдохнешь ты сам! – внезапно рявкнул Грэм. – Ты что, дебил совсем, не понимаешь?! Быстро спать!

Я попытался возмутиться, но Грэм попросту перекинул меня через плечо.

– В люлю, я сказал! – рявкнул он, шествуя по направлению к моей палате.

– Грэм, меня мутит. Сильно, – предупредил я. – И сейчас я облюю тебе всю спину.

– Танки грязи не боятся, – равнодушно буркнул мой похититель, не сбавляя ход.

– Грэм, я серьезно.

Он ничего не ответил, только позвонил уточнить насчет палаты – куда меня, собственно, нести – и отдал распоряжение насчет капельницы.

– Грэм, мне уже ставили...

– Заткнись.

Мне почему-то стало ужасно обидно. Причем, на Грэма я как раз не обижался, видимо, в глубине души я все-таки понимал, что он пытался меня спасти, спасти от того, во что сам до конца не верит. Это было так трогательно и по-детски, что я сразу все ему простил. Я внезапно осознал, что он сделает все, чтобы не допустить меня к операции, и совсем не из-за того, что это может навредить пациенту, а потому, что эта операция может навредить мне.

В принципе, он был прав – мне действительно сейчас не стоило оперировать. Каждое «погружение» отнимало у меня много сил, которые, впрочем, восстанавливались, но на это восстановление нужно было время. Обычно после операции я запирался в своем кабинете и отдыхал где-то полчаса, пил горячий шоколад, ел какие-то вкусности, купленные в нашем буфете, потом принимал таблетку успокоительного и засыпал. Ненадолго, но просыпался я вполне вменяемым человеком.

И сейчас, если бы не трое суток постоянных погружений без сна и еды, я бы легко провел эту операцию. Но... Черт, ну какого хрена я вкалывал как мудак все эти три дня?!

– Потому что была большая авария, и нам привезли много пострадавших, – спокойно ответил Грэм. Я что, вслух это сказал?! – Ты выполнял свой врачебный долг. И сейчас тоже собираешься его выполнить. Но я тебе не позволю.

– Тогда тебя уволят, – отозвался я. – Шеф сказал, что я не смогу оперировать, только если мне руки отрезать.

– Значит, отрежу, – равнодушно ответил Грэм. – Я же хирург, все-таки... Хотя могу и отломать. Тебе как больше нравится?

– Никак. А еще он добавил, что я и тогда что-нибудь придумаю...

– Ну вот и посмотрим. Можешь начинать думать, – мы «въехали» в палату. Грэм сгрузил меня на кровать. – Времени на раздумья у тебя до завтрашнего утра, – он сделал какое-то движение. Какое конкретно, я не видел, так как перед глазами у меня все плыло, но укол я почувствовал очень явно. – Спокойной ночи.

Глава 4

Вообще знаете, очень обидно, когда посреди разговора твой собеседник тебя просто-напросто «выключает». Случись такое один раз – я бы счел это досадным недоразумением. Но два раза – уже закономерность. Как бы это не переросло в традицию! Видимо, окружающие все-таки нашли средство от моего занудства...

Когда я очнулся на этот раз, к руке была прицеплена та же капельница. Это я почувствовал, даже не открывая глаз. Открывать их я побоялся – почему-то я был уверен, что если окажется, что я все в той же палате, а рядом сидит встревоженная Ника, то это будет означать, что крышняк у меня отъехал окончательно, и до последних минут моей жизни меня ожидает сплошной «День сурка» – цепь одних и тех же событий, повторяющихся с суровой периодичностью. А вот то, что если человек уже не первый раз теряет сознание – заметьте, находясь при этом в больнице, – и вполне логично, что очнется он в своей же палате, куда его уже поместил его же лечащий врач, мне как-то даже в голову не пришло. Вероятно, нормальный человек сделает нормальный вывод, что он болен. Одна проблема – для этого надо быть нормальным...

– Алекс, хватит в спящую красавицу играть. Судя по датчикам, ты уже проснулся.

Мне захотелось сорвать их с себя и заявить, что теперь судя по датчикам, я уже умер, но что-то меня остановило. И это что-то было банальной ленью.

Мне ужасно не хотелось просыпаться. По крайней мере, здесь. Вот если бы я открыл глаза и увидел перед собой безбрежный простор океана, вот это другое дело. Вот тогда я был бы счастлив. Даже если бы оказалось, что на самом деле я не на пляже, а в дурке...

– Если ты ждешь, что тебя кто-нибудь поцелует, – послышался игривый голос Ники, – то это будет Грэм – он мне желание должен.

– Какое странное у тебя желание, – не сдержался я. – Чтобы мужик с мужиком поцеловались... Милая, мы в 21-м веке, зайди в любой гей-клуб и смотри сколько хочешь! Хотя нет, это было в 20-м... Сейчас это можно увидеть вообще везде. Ромио, я бы на твоем месте насторожился...

– Он в порядке, – вздохнул Ромео, совершенно не собираясь настораживаться.

– Мы это определили два дня назад, – возразила Ника. – И вот к чему это привело. Что-то он не очень похож на человека, у которого все в порядке.

– Да ладно, Грэм вот, например, на хирурга вообще не похож, – поддержал разговор я. – Да и я тоже, если честно, не очень... И что, нас теперь увольнять, что ли?

Грэм фыркнул. Мне стало так интересно, что происходит с мимикой этого твердолобого неразговорчивого тиранозавра, что я заставил себя открыть глаза.

Тиранозавр хмуро улыбался.

– Доброе утро, – кивнул он.

– Как пациент?

– Жив.

– Подробнее?

– Ждем тебя. Ухудшений нет. Если и есть, то не просматриваются.

– Что шеф?

– Тоже жив, – ухмыльнулся Грэм. – Ждет тебя. Давить не будет, – добавил он через паузу, – сказал, чтобы ты лечился столько, сколько сочтешь нужным.

У меня по спине пробежал холодок.

– Грэм... Он точно жив?

– Угум. Живее всех живых.

– Вот это как раз меня и пугает.

– Не боись, я сегодня добрый.

– А вот теперь я вообще в панике, – признался я и завопил. – Люди! Кого уже успел сожрать этот улыбающийся крокодил?! Чьи недогрызаные кости застряли у него в зубах и в такой неестественной улыбке ему пасть растянули?

– Да ладно, мы с ним просто поговорили. По душам.

Мне сразу представился паяльник. И еще утюг. И наманикюренная рука шефа, прикованная наручником к батарее.

– И что ты ему сказал? – дурацкий вопрос, понимаю, но... вдруг в перерывах между пытками они обсуждали, например, результаты футбольного матча? Ну мало ли?

Грэм равнодушно пожал плечами.

– Я сообщил пациенту, что операция переносится, так как наш дорогостоящий рентген-аппарат вышел из строя, а без него оперировать бессмысленно. Шеф при этом присутствовал.

– Та-а-ак?

– А потом он вызвал меня в кабинет...

– Стоп! То есть, сам вызвал?

– Ну да...

– Вы не случайно встретились в коридоре, в лифте, на лестнице... Сам вызвал в кабинет?!

– Ну да, а что?

– Да ничего. Кроме того, что шеф либо напрочь лишился инстинкта самосохранения, либо разума. Либо изменил своим правилам и решил испытать судьбу. Я б так не смог.

– Он вызвал меня в кабинет, – флегматично продолжал Грэм, – спросить, насколько серьезна поломка этого рентген-аппарата. Я ответил, что поломка серьезная, и если его вовремя не починить, то он нае... – он покосился на Нику, – навернется к чертовой матери.

– И все?

– И все, – улыбнулся Грэм.

Утюг и паяльник потеснились, пропуская бензопилу, которая тут же заняла свое место в моем ассоциативном ряду.

– А он что?

– Сказал, чтобы ты лечился... Да что ты до меня доколебался, я его пальцем не тронул!

Я вздохнул, понимая, что правды мне никогда не узнать.

– А теперь кто мне скажет, сколько я тут еще буду прохлаждаться? – задал я вопрос в «общий чат». Вопрос повис в воздухе. Интересно как... – Слушайте, судя по вашей реакции, я либо умираю, и вы еще не посчитались, кто мне об этом сообщит, либо вы так обрадовались, что у вас появилась возможность от меня отдохнуть, что даже забыли поставить диагноз.

– Алекс, – потупила глаза Ника. – Успокойся. Ты не умираешь.

– Значит, второе. В принципе, я так и думал – если бы я умирал, вы бы сразу мне об этом сообщили. Радостно и хором.

Ника страдальчески закатила глаза.

– Алекс, никто ничего не забыл...

– А проверить, выключен ли утюг? А поменять рыбкам воду? А...

– Господи, лучше б он спал!

– Ника, я об этом думаю всякий раз после незащищенного секса с проституткой – лучше бы он спал! Ведь если бы он спал, а не вставал по стойке смирно каждый раз, как только...

– Меня не интересуют подробности твоей интимной жизни! – завопила Ника.

Черт, неужели я ей и правда нравлюсь?! Нет, не так. Неужели она и правда меня хочет? Проблема...

– Ника, вот чего было об этом орать? – нет, все-таки язык мне надо было ампутировать еще при рождении. – Теперь полбольницы в курсе того, что, во-первых, у меня есть интимная жизнь, и, во-вторых, что тебя это беспокоит.

– Алекс, я должен набить тебе морду, – засопел Ромео.

– Хочешь поговорить об этом?

– Нет, я не хочу говорить! Я хочу набить тебе морду!

– Ты сказал не хочу, а должен, это разница, – поправил его я. – То есть я оскорбил твою девушку, и ты, как честный человек, должен покарать обидчика. Но обидчик – твой коллега, что в принципе для тебя значения не имеет, и к тому же прикован к койке, что для тебя имеет принципиальное значение. Причем, прикован в койке в буквальном смысле, а не в том, который вы обычно вкладываете в эти слова во время своих сексуальных игр.

– Алекс, заткнись!

– А, значит, игры все-таки были? – подмигнул я.

– Не перебивай его, только хуже будет, ты же знаешь, – Ника положила руку на плечо своего верного рыцаря.

– Очень верное замечание! Итак, вернемся к нашему вопросу. Перед тобой дилемма почти шекспировского характера – бить или не бить? Не бить – девушка вроде как обижена, бить – калечного да убогого?! Но совсем не бить нельзя, так как девушка оскорблена, и спустить мне это с рук значит показать себя трусом. Так что... Предлагаю альтернативу. Ты можешь набить морду Грэму.

Грэм заинтересованно приподнял бровь.

– А с какого... – прошипел Ромео, от неожиданности чуть не лишившись дара речи.

– Да, мне тоже интересно, – полюбопытствовал Грэм.

– Поясняю, – я так мило улыбнулся, что, если бы увидел свою физиономию в зеркале, меня бы, наверное, стошнило. – Во-первых, он сам сказал, что он сегодня добрый, а такой удачей грех не воспользоваться. Во-вторых, он большой, ему не будет больно, он даже не почувствует. А в-третьих, после этого гарантировано никто не назовет тебя трусом. И потом, он мне тоже желание должен. Брехня, конечно, но чем я хуже Ники?

– Так, все, прекратите этот балаган! – замахала руками оскорбленная девушка.

– Давно пора, – согласился я, отстегивая датчики, капельницу и прочие приспособления. Ника завопила и попыталась перехватить мои руки, но Грэм ее остановил, мягко, но как-то... как бы это… непоколебимо. – Мне нужны мои вещи и кабинет. И час времени. И можно готовить операционную.

Грэм молча передал Нику ее ревнивому мавру, после чего я почему-то снова оказался на его плече.

– Так, вот до этого момента мне было все понятно, – попытался я тактично выяснить причину своего перемещения. – Грэм, прости, пожалуйста, что отвлекаю, но ты не заметил, случайно, что у тебя к спине какой-то психопат прилип? И болтается теперь у тебя на плече, как... гм... язык увосьмидесятилетнего сексоголика после трудовых подвигов, – не обращая внимания на мой треп и, собственно, на меня, как на груз и личность, он стремительно вышел из палаты. – Если заметишь, сгрузи его на что-нибудь не очень твердое, и по возможности, аккуратно.

– Договорились, – хмыкнул мой неожиданный похититель, ускоряя шаг.

– Грэм, я тебе тут не сильно мешаю?

– Нет.

– А куда мы...

– В кабинет.

– Понял.

На самом деле я мало что понял, но у меня, в отличие от шефа, инстинкт самосохранения, слава богу, еще работал. Перед моим мысленным взором замелькали не только утюги, паяльники и пилы, но также скальпели, шприцы, зажимы, жгуты, трубки, иглы и прочие инструменты, которые можно использовать с фантазией. Так что я решил не спорить и помолчать.

Мы вошли в лифт. Я подумал, что неплохо было бы научиться молчать еще тише, и затаился, даже дышать почти перестал.

– Ты там жив? – каким-то странным тоном спросил Грэм.

– Да.

– А чего молчишь? – а, это он так беспокоится!

Я попытался пожать плечами.

– Тебе плохо? – видимо, он истолковал мои движения по-своему.

– Не-не-не, все отлично! Мне лучше, чем когда бы то ни было!

– Алекс, я тебя сейчас по стенке размажу! – рявкнул Грэм. – Ты чего, меня боишься, что ли?!

– Пока мы находимся в закрытом узком помещении, в котором кроме нас никого нет, и пока я нахожусь у тебя на плече, я отказываюсь отвечать на подобные вопросы.

Грэм засопел.

– И потом, тебе не кажется, что это несколько нелогично – сначала пригрозить человеку расправой через размазывание о стенку лифта, а потом возмутиться, что этот человек тебя боится? – не выдержал я.

– Ты меня боялся еще до угрозы, – проворчал Грэм.

– И чтобы развеять мои опасения, ты любезно предложил меня размазать, – кивнул я. – Спасибо, доктор! Вот теперь точно не страшно! – он насупился. – Ты только в следующий раз если еще что-нибудь нестрашное будешь говорить, не забывай, что если я обделаюсь, вонять будешь ты.

Он хотел что-то сказать, но дверь открылась. По странной заминке моего бронетранспортера и непрерывному гомону раздраженных голосов я понял, что коридор по какой-то причине переполнен разновозрастными страждущими обоих полов.

– Сволочи! Уроды шестилапые! Враги галактики! – дико заорал я. Грэм дернулся, но устоял, только зубами скрипнул. – Братья земляне, не верьте им! Санитары – переодетые марсиане! Марсиане – предатели! Политические проститутки! Они прогнулись перед Бетельгейзе! Бетельгейзе захватили Марс и теперь движутся на нас! Атака придет с Луны! У них там база! – народ шарахнулся от нас, как от чумы, открыв нам «зеленый коридор», чем Грэм тут же и воспользовался. – Пытайте меня, сколько хотите, я не сдамся!

Пока он нес меня, я нес какую-то ахинею, размахивая руками и периодически лупцуя его по спине. Мой бронетранспортер так стойко сносил все мои оскорбления и побои, что я начал подозревать, что он и правда марсианин. Или бетельгейзер. По крайней мере, не человек, это точно.

– Будешь принимать наркотики, тебя тоже марсиане унесут, – неожиданно буркнул Грэм вжавшемуся в стену пареньку, опровергнув мою гипотезу о его внеземном происхождении. Паренек кивнул и поклялся избегать любой наркоты, даже кофе...

О! Кофе!

– Грэм, тормозни у автомата, надо дозаправиться.

– Чего?! – он так опешил, что остановился.

– Мне один эспрессо и шоколадку. С орехами. Черную. А вы что будете? – спросил я очаровательную блондинку, застывшую около кофейного аппарата. Блондинка моргнула и уставилась на нас, как будто мы действительно прилетели с Марса. – Хотите, подвезу? Запрыгивайте, у него второе плечо свободное.

Грэм обрел подвижность и рванул дальше. Блондинка так и осталась стоять, изумленно глядя нам вслед.

– Что-то я не понял, это что, статуя? – высказал я свое подозрение. – Типа, облагораживают помещение предметами искусства? Или ее просто паралич разбил? Грэм, нам надо вернуться, вдруг ей нужна помощь...

– Психиатра. Как и всем, кто общается с тобой больше минуты. А тебе – травматолога. Скоро понадобится. Если не засунешь свой язык в свою же задницу.

– Грэм, ты снова нелогичен, – вздохнул я. – Во-первых, помощь травматолога мне понадобится, как раз если я попытаюсь сделать то, что ты сказал, так как я себе таким образом шею сверну или позвоночник сломаю. А во-вторых, я не специалист по орально-ректальным процедурам.

– По каким процедурам?! – он остановился у моего кабинета, нашаривая в кармане ключ.

– По орально-ректальным, – невозмутимо повторил я. – Все вам объяснять надо! Орально-ректальные процедуры, – занудил я голосом лектора, – это такие процедуры, которые выполняются с участием языка и задницы.

– Это я как раз понял, – если я правильно распознал его интонацию, он трясется от сдерживаемого смеха. – Я не пойму, как тебе слова-то такие в голову приходят!

– На карачках приползают! Так вот, специалисты по орально-ректальным процедурам всегда знают, когда кому лизнуть зад, а когда свой язык в свой же зад засунуть. Вот был бы я таким специалистом – сделал бы карьеру уже давно и получал бы кучу денег.

– Да ты и так вроде не бедствуешь, – хмыкнул Грэм, открывая мой кабинет. Откуда у него ключи?! – Мастер принес, не заводись, – добавил он.

– Да, не бедствую, – согласился я. – А то бы вообще как сыр в масле катался. Был бы зав.отделением хотя бы...

– Неа, – он сгрузил меня на мой любимый диван. – Зав.отделением тебя бы никто не сделал. Потому что ты – псих.

– И где логика? Бумажной работой психам, значит, заниматься нельзя, а людей резать – можно?

– Ну о том, что ты псих, знаю только я. Вернее, знал только я, – неожиданно рассмеялся он. – До твоего сегодняшнего показательного выступления. С марсианами... Теперь в этом уверена вся больница вместе с пациентами. Кстати, – он снова стал серьезным, – если тебе интересно, как раз я тебя психом не считаю.

Вот так поворот!

– Грэм, погоди, – опешил я. – Но ты же сам присутствовал на всех моих операциях... Ты же сам видел...

– Да, видел. Поэтому так и говорю. Не знаю, кто ты, но не псих – это точно.

– То есть, «не знаю, кто ты»? – с каждой минутой я понимал его все меньше и меньше.

– Или что ты. Правда, не знаю. Может, марсианин, – сбросив серьез, подмигнул он. –Ладно, не грузись. Отдыхай. Еду сейчас принести или когда проснешься?

– Сейчас. И когда проснусь тоже.

– Хм! – удивился Грэм. – Аппетит появился?

– Угу.

– Странно, я думал, что тебя после этих полетов мутить будет...

– Грэм, голову включи, ты же врач! У меня анемия, а не похмелье! Меня мутило от слабости и головокружения, потому что кровь к мозгу нормально не поступала.

– Ага, – сообразил он. – Я тебя перевернул, кровь к голове прилила, и ты снова готов спасать галактику от марсиан. Понял. Может, тебе операцию вверх ногами провести? Ты пока подумай. Я за едой.

Он скрылся за дверью. Я чего-то не понял. Что это он такой веселый да разговорчивый? Уж не влез ли этот Железный Дровосек в мои сокровенные запасы и не пошарился ли среди моих драгоценных таблеточек? Вот только этого еще не хватало! Что делать с пьяным Грэмом, я хотя бы теоретически представляю, а вот что делать с Грэмом обдолбанным?! Да еще и во время операции, где я и себя-то контролировать не могу...

...В дверь как-то странно поскреблись. Кошки? Собаки? У меня что, галлюцинации? Или я на самом деле ветеринар? А все остальное – плод моего воображения?

– Я вам кофе принесла... – статуя ожила! Блондинка из кофейного аппарата! – Здесь эспрессо и шоколад. Черный. С орехом. Как вы просили. А вашему доктору – латте. Он его уже выбрал, но потом развернулся и вы умчались... Так быстро...

– А ты покататься пришла? Поздно, милая. Скачки закончились.

– Да я просто...

– Забудь, – я взял с подноса шоколадку. Ну вот, жизнь налаживается! – А что там за бардак в коридорах? Что, у нас эпидемия?

– Нет. Говорят, диспансеризация.

– У нас?! – кажется, я пропустил что-то важное. Грэм убил шефа и нас всех пустили с молотка. Или передали государству. – Так у нас же частная клиника!

– Я не знаю, – виновато улыбнулась бывшая статуя. – Я здесь недавно работаю.

– Логично, – кивнул я, уплетая свое спасительное лакомство. – Кофе с сахаром?

– Нет...

– А латте?

– Да...

– Отлично!

– Но латте – это для доктора! – возразила она.

Пару секунд я пытался въехать в суть проблемы. Для доктора... А я кто? Откусил еще один кусок шоколадки. Мозги начали работать чуть интенсивнее. Давай же, заводись, машинка! Сколько можно тупить, пора включаться в работу!

– А, ну да, – еще раз кивнул я. – Ничего, доктор не обидится. Он добрый. У него просто вид зверский, а внутри он очень мягкий.

– Я так и подумала, – просияла она.

– А что тут думать, мы внутри вообще все мягкие, – пожал я плечами. – Это снаружи у нас – кости и мышечный каркас. А внутренности обычно мягкие. Ну, если здоровые, конечно.

Блондинка потупила глазки. Какая бесстрашная маленькая девочка!

– А где доктор? – как бы невзначай спросила она, оглядываясь по сторонам.

– А я его съел, – я с наслаждением проглотил шоколад.

– Неправда, – робко улыбнулась блондинка.

– Конечно, неправда, – я тоже улыбнулся, показав зубы, чтобы она убедилась, что кровью они не запачканы, и ничей ноготь между ними не торчит... а заодно полюбовалась моим хищным оскалом. Несмотря на нездоровое пристрастие к кофе и сигаретам, зубы у меня белые. А клыки почему-то острые. Ну, не сильно, конечно, но слегка заостренные. Не знаю уж, с кем грешила по молодости моя замечательная матушка и кому продавала душу, но, чувствую, сюрпризов я еще в жизни огребу немало. И окружающие тоже. – Это и не может быть правдой, – я продолжал глумиться, чувствуя себя при этом все лучше и лучше. Все-таки права Вероника, я действительно мудак! – Приготовление пищи занимает некоторое время. Даже если бы я решил съесть его сырым, мне пришлось бы его хотя бы разделать, что тоже делается не быстро. Единственно, что можно сделать быстро – это заглотить его целиком. Но он больше меня почти в полтора раза, так что это тоже исключается.

Блондинка приподняла бровь и слегка побледнела.

– Нет, это тоже было бы возможно, – я уже не мог остановиться, – если бы я сначала трансформировался в тварь с огромным желудком, превышающим по размерам предполагаемую жертву. Но тогда мне опять-таки понадобилось бы время, чтобы перед трансформацией снять с себя одежду, а потом надеть ее снова, иначе ее разорвало бы в клочья. Да и успеть переварить его тоже бы не мешало, иначе в клочья разорвало бы меня – при обратной трансформации.

– Вы так красочно все описываете...

– А то! – довольно хмыкнул я, доедая шоколад. – Так что не переживай. Конечно, твоего драгоценного доктора я не съел. Я его просто расчленил и аккуратно сложил в шкафчик. Можешь подойти посмотреть.

Она подпрыгнула на месте.

– Да что ты как маленькая, шучу конечно! Это же не паззл и не конструктор «Лего», чтобы его аккуратно складывать, да и когда? Время, все упирается во время... Просто тупо затолкал тушу в шкаф, и всего-то...

– Вы что, надо мной издеваетесь?!

– Бинго-о-о! – объявил я. – Дал бы тебе в качестве приза чашечку эспрессо, но у тебя и так пульс учащен, так что обойдемся без кофе. Хотя... – я задумался на мгновение, – а чего это я один на износ работаю, пусть кардиологам тоже что-нибудь перепадет, чтоб не прохлаждались – пей, деточка, пей!

Деточка отодвинулась от кофе, косясь на стакан с опаской, как будто оттуда вот-вот должно показаться лох-несское чудовище.

– Слушай, Красная Шапочка, – зевнул я, – а ты что тут вообще делаешь?

– Я?

– Ну, что я тут делаю, мне, слава богу, известно. А вот ты...

– Я принесла вам кофе... – хлопнула ресницами блондинка.

– А кроме этого в твоей биографии было что-нибудь интересное? Кто ты, что ты делаешь в больнице, как ты прошла в кабинет?.. И почему ты вообще решила принести сюда кофе?

Красная Шапочка на меня посмотрела так, как будто я задал наиглупейший в жизни вопрос.

– Вы просили кофе, я его принесла...

– Спасибо, конечно, но я не тебе заказывал, а моему бронепоезду.

– Простите, а мне показалось...

– Так, забыли про кофе. Ты как вообще сюда попала?

– У меня стойка рядом с кофе-автоматом, я рекламирую новый косметический кабинет... А что-то не так?

– Нет, мне просто интересно, – в мою нездоровую голову начали закрадываться какие-то подозрения, но я еще до конца не понял, какие. – Получается, что в любое время в любое помещение больницы может войти кто угодно и пронести туда что угодно?

– Простите, я не поняла...

– Ну смотри, предположим, я не пациент, а врач – ну это так, в качестве бреда. Предположим, что это – мой кабинет, – блондинка улыбнулась. – Действительно, смешно пошутил. Ну хорошо, предположим, врач не я, а этот парень с внешностью тролля и душой эльфа, который меня сюда припер на закорках. Предположим, что он лечит сказочно богатого пациента, и, как это часто бывает со сказочно богатыми людьми, кто-то очень не хочет, чтобы этот пациент выжил. А через час операция. Что делать? Пациента охраняют, его не устранишь. Значит, что надо сделать? Правильно, устранить врача. Как? Отправить к нему Красную Шапочку с пирожками. То есть, блондинку с кофе и шоколадомБлаго, за минуту до этого один псих, к которому он, судя по всему, довольно лояльно относится, требовал означенный набор продуктов. В шоколад что-то подмешать сложно, он все-таки в упаковке, а в кофе можно налить или насыпать все, что угодно. Одна проблема – принеся пирожки, Красная Шапочка обнаруживает в избушке не бабушку, а серого волка. Незадача, да? – я поправил перчатки.

Блондинка в ужасе следила за моими движениями.

– А зачем вам перчатки? – замирающим шепотом прошелестела она.

– А чтобы удобнее было тебя резать, моя деточка! – заорал я.

Блондинка вскочила с места и завизжала. Дико и пронзительно. В кабинет тут же влетел Грэм – интересно, кстати, а почему не охрана? Грэм сопли размазывать не стал, рявкнул на нас обоих так, что из окон чуть не повыскакивали стекла и слабонервные пациенты в ближайшем коридоре. Я сам подавил желание выскочить из окна только потому, что мне было дико любопытно, что же будет делать Красная Шапочка. Девочка, не будь дурой, тут же заткнулась, но ниоткуда выпрыгивать не стала, она просто разрыдалась, повиснув на шее у Грэма.

– Женщина, отойдите от экспоната, – подал я голос, не сводя глаз с ее рук – а вдруг она пистолет из сумочки вытащит? Или скальпелем полоснет? От этих блондинок можно всего ожидать! – Это Железный Дровосек, его нельзя слезами обливать, он заржавеет!

– Алекс, %%%%%%%!!! – прошипел Грэм. – Что, черт возьми, здесь происходит?! Тебя можно хоть на минуту одного оставить?!

Черт возьми? Что за странный оборот после «%%%%%»? Его послали за едой, а он сбегал на курсы хороших манер, что ли?!

– Я вот то же самое хотел спросить – можно меня одного оставить? А то только я оказываюсь один, тут же кто-нибудь притаскивается. Я уже большой мальчик, я не боюсь темноты, могу оставаться без присмотра и даже могу спать один! Только о последнем никому не говори – пусть все думают, что я сексуальный маньяк, так прикольнее.

– Что ты маньяк, и так все знают.

– А что сексуальный?

– Алекс! Что тут произошло?

– Она хотела меня отравить! – заявил я. – То есть, тебя. Принесла кофе, что-то в него подсыпала. Чтобы операция либо не состоялась, либо прошла не так, как надо. В общем, чтобы пациент умер!

Грэм поднял глаза к потолку, беззвучно шевеля губами.

– Я ничего плохого не делала! – прорыдала Красная Шапочка. – Я просто принесла кофе!

– Я знаю, – рявкнул Грэм. – Не слушайте его, он же псих.

– Настоящий?!

– Ну не игрушечный точно. Не верите – можете проверить. Палками, например, побить.

– Правда? – шмыгнула носом блондинка, со смущенной улыбкой высвобождаясь из его объятий. – Я действительно вам ничего не подсыпала в кофе, – она смотрела на меня с таким укором, как будто я на ее глазах хладнокровно расчленил ее любимую канарейку. Или сожрал. Так же хладнокровно, сырую и заживо.

– А кто подсыпал? – прищурился я.

– Ваш начальник, – теперь она смотрела на меня в упор. – Он сказал, что это заменитель сахара, и что вы употребляете только такой.

Дзыыыыынь! Что-то у меня в голове замкнуло и заработало. Шеф выматывал меня трехсуточными операциями, довел до полного изнеможения, а теперь еще и поручил пациента, которого кроме меня никто не прооперирует. А теперь он подсылает мне эту Красную Шапочку! И подсыпает в кофе «заменитель сахара» – какой он добавил наркотик, я не знаю, но после него я либо вырублюсь, либо что-то сделаю не так. А если кто предъявит претензию клинике, все можно свалить на меня – я постоянно на таблетках, а сейчас к тому же официально болен. Кто меня недавно видел, смогут подтвердить, что я неадекватный и мог переборщить с наркотой или что-то напутать – дозировку или таблетки. То есть, ему не надо, чтобы я провел операцию, ему надо, чтобы я ее не провел... Особенно после того, как я сообщил Грэму, что смогу этого парня вылечить – насовсем. А ему этого совсем не надо. Потому что как только парень умрет, шеф получит откат от наследника.

Ловко... Мой шеф меня подставил... И возможно хочет меня убить. А Красная Шапочка – насколько она информирована? Ей просто поручили принести кофе, или же она знает нечто большее?

– А ты не дурак, Алекс Лето, – неожиданно ухмыльнулась блондинка, – но все же так и не понял, кто тебе звонил в шесть тридцать...

Буквально через одну секунду она выхватила из сумочки пистолет и направила мне в лоб. А через две – снесла мне выстрелом голову.

Глава 5

– Алекс, %%% %%%!!! Какого %%% ты тут %%%%%%?!! Тебя хоть на минуту можно оставить без присмотра?!

Грэм орал на меня так, как будто я отпиливал ему ногу, тупой пилой и без наркоза. Но мне было плевать на его вопли – я сам орал не менее вдохновенно. И у меня был, между прочим, повод – мне только что прострелили голову.

Правда, скоро до меня начало доходить, что люди с прострелянной головой не орут и, тем более, не думают. Это меня несколько отрезвило, но не успокоило. Я заткнулся и уставился на взбешенного Грэма, в надежде на то, что он хоть как-то прояснит ситуацию. Только вот Грэм ничего прояснять не собирался. Напротив, он ждал этого от меня. Он так же, как и я, замолчал, и теперь сверлил меня взглядом, готовый пришибить в любую секунду, если я не дам развернутый ответ на его четко сформулированный вопрос. И что-то мне подсказывало, что если я отвечу неправильно, он меня тоже пришибет.

– Идиотская ситуация, не так ли, коллега? – нарушил я молчание, понимая, что еще мгновение, и независимо от того, скажу я что-нибудь или нет, моя голова превратится в тыкву.

Коллега скрипнул зубами, сжав кулаки так, что костяшки пальцев побелели.

– Дабы избежать возможного недоразумения, – я многозначительно покосился на его высокоразвитые кулаки, – хочу пояснить, что с удовольствием отвечу на все ваши вопросы, но только после того, как получу необходимую информацию от вас...

– Алекс, ты чего, сдурел?! – опешил Грэм.

– Нет. Просто жить очень хочется, – признался я, не сводя глаз с его кулаков.

Он посмотрел на свои руки. Потом на меня. Потом еще раз на руки. Выдохнул.

– Логично, – кивнул Грэм, разжимая пальцы.

Я мысленно воздал хвалу всем возможным богам, а также демонам, духам предков, зубным феям и гоблинам-шаманам – неизвестно, в чью юрисдикцию входит контроль над этим чудовищем.

– Так что у тебя тут случилось? – почти добродушно спросил он.

– Я сам не очень понял, – поежился я... Что случилось, что случилось... Спятил я, вот что случилось! Причем, кажется, на этот раз окончательно... – Дело было так... Ты вышел, ко мне пришла Красная Шапочка... То есть блондинка с подносом, принесла кофе и шоколадку. В кофе она подсыпала какую-то дрянь по приказу шефа, чтобы пациент умер, а шеф получил бабло. А потом я ее разоблачил, и она выстрелила мне в голову.

– Круто, – причмокнул Грэм.

– А ты при этом присутствовал.

– Еще круче. Умеют же люди отдыхать!

– То есть?

– Ну пока я тупо за жрачкой ходил, у тебя столько всего интересного произошло... Я думал, ты просто поспишь, как все нормальные люди, а тут такое...

– То есть?!

– Алекс, иди в задницу, тебе просто кошмар приснился.

– Что?!

– Оглох, что ли? Ты уснул, тебе приснился кошмар. Такое бывает.

– И это...

– Нет, на самом деле ничего этого не было.

– И...

– И это не было галлюцинацией. Просто кошмар.

– Но...

– Да, кошмары чаще всего бывает трудно отличить от реальности. Потому они и кошмары. Было б не похоже, их бы никто не боялся.

Я насупился. Он протянул мне какой-то закрытый стакан с трубочкой.

– А ты...

– Да, я уверен, что это был кошмар, а не галлюцинация. Ты спал. У тебя диван смят и на щеке отпечаток подушки.

Я выдохнул. Слава богу! Значит, я еще хотя бы частично вменяем... Я взял в руки непонятную грэмовскую «жрачку» и сделал глоток. «Жрачка» оказалась каким-то коктейлем. Вкусным, но непонятным.

– А нормальной еды не было? – пробурчал я.

– Нормальная еда для нормальных людей, – усмехнулся он, но все же объяснил. – Тебе пока нормальную еду нельзя. Потому будешь сосать «завтрак чемпионов» – протеиново-углеводный коктейль.

– Грэм...

– Алекс, заткнись, пожалуйста, – устало попросил он. – Пей. И приходи в себя. Быстрее.

– Один вопрос можно?

– Только один.

– Если ты понял, что мне кошмар приснился, какого хрена ты на меня орал?!

Чудовище довольно оскалилось.

– Потому что случай представился, – хмыкнул он. – На тебя поорать. Такую возможность грех упускать.

– А если серьезно? – прищурился я. Уж кто-кто, а этот монстр случая ждать никогда не будет – если захочет, и наорет, и морду набьет, ему для этого приглашений не надо. Другое дело, что он спокойный, как медитирующая черепаха, и не понимает высокой культуры ора, то есть орать просто для удовольствия или чтоб выпустить пар – не умеет. Он орет чисто функционально – или чтоб докричаться до кого-нибудь или... Ну не знаю, если случилось что-то экстраординарное.

– А если серьезно, то... Наверное, просто с перепугу, – признался он. – Иду со жрачкой, слышу – ты орешь, как будто тебя убивают. Влетаю – ты сидишь, за голову держишься, и продолжаешь орать, а в глазах такой ужас... И никого нет.

Ага. Сначала он решил, что меня мочат, потом – что я спятил. В принципе, и то и другое не далеко от истины – я спятил, и мне привиделось, что меня замочили...

– Алекс, это был сон, – почему-то повторил он.

– Да я понял уже...

– Понял, но не поверил.

Я махнул рукой. Ну, не поверил. Потому что уже давно перестал верить в собственную вменяемость. Но дело не в этом. А в том, что... этот громила действительно за меня испугался?! Эх ничего себе! Бывают же сюрпризы!

– Так, все, – решительно заявил я, отставляя пустой стакан из-под «завтрака». – Теперь это все уже неважно. Это было в прошлой жизни, и та моя жизнь закончилась. Выстрелом в голову. И не стоит к этому больше возвращаться. Надо возвращаться к работе. Я в душ и в операционную. Ты со мной?

– В душ? – приподнял он бровь.

– Не-не, спасибо, там я как-нибудь сам. Я и так накосячил сегодня, еще не дай бог мыло уроню...

– Соображаешь, – он опять оскалился. – А говоришь – спятил, голову снесли!

– Грэм, я псих, а не дебил. Ты как врач должен видеть разницу... Господи, что было в этом коктейле? У меня уже в ушах звенит от собственного трепа!

Он как-то странно на меня посмотрел... да нет, что там посмотрел, просто вытаращился – дико и обалдело, как будто я неожиданно заговорил на марсианском или каком-нибудь бетельгейзерском языке.

– То есть... Обычно ты молчишь? – выдавил из себя он.

– Нет, обычно я не молчу. Но делаю это не столь интенсивно.

– У тебя просто шок. Это пройдет.

– Отлично! – всплеснул руками я. – Вот свезло так свезло! Это я про пациента. Все врачи от него отказались, и единственный, кто согласился его оперировать – это обдолбанный психопат, с анемией и в состоянии шока! Мне одному кажется, что в этой ситуации заверения шефа, что за него возьмется лучший врач клиники, звучит несколько натянуто?

Грэм кивнул.

– Да, натянуто, – не стал спорить он. – Но если ты не будешь его оперировать, натянуто звучать будешь ты. И натянет тебя шеф.

– А если буду, то натянут всю клинику! Хотя... – внезапно успокоился я, – когда меня это останавливало? Группен секс? Йа-йа, натюрлих! Скажи ребятам, пусть готовят операционную, я быстро. Вискаря только вмажу для полного катарсиса и поехали.

Грэм опять хмыкнул, но уже как-то более естественно. И вышел.

Отлично!

Я не глядя протянул руку и включил музыку. Грохнули ударные, взревели басы, забилась в истерике скрипка, душераздирающе взвыла электрогитара. Все-таки я и правда маньяк – все это безумие, способное взорвать мозг нормальному человеку, меня успокаивает. Хорошо, что у меня в кабинете стены звуконепроницаемые. Вообще, надо признаться, у меня в больнице самый роскошный кабинет. Его и кабинетом назвать нельзя – скорее, комната отдыха. Здесь есть душевая, туалет, диван, кресла, столик, бар, музыкальный центр... И стены как в студии звукозаписи. Прямо VIP номер в отеле. Только без джакузи и лоджии с видом на океан.

На самом деле все это – не мои придури. Во время операции я сильно выдыхаюсь. Не знаю уж, как это все объясняется с точки зрения здравого смысла, но энергии я затрачиваю очень много. Поэтому мне надо хотя бы полчаса, чтобы придти в себя – восстанавливаюсь я, кстати, тоже быстро. Но для этого мне нужны условия. Особенные. Исключительно комфортные. Шеф это понял и без разговоров мне их предоставил. Да, такой кабинетик стоит недешево, но на мне не экономят – я приношу больнице львиную долю дохода и заменяю несколько дорогостоящих аппаратов. Причем, я намного дешевле и проще в эксплуатации. Поэтому мне прощается многое. Я это знаю и нагло пользуюсь. Ну а кто бы не пользовался? Хотя не так уж и нагло – на самом деле, я неприхотлив. Да что там, я почти аскет!

Я принял душ, оделся, тщательно вымыл руки, надел стерильные перчатки. Открыл свою «шкатулку с драгоценностями» или то, что люди обычно называют аптечкой. Но у меня назвать это аптечкой язык не поворачивается – в этой «шкатулке» каждый «драг» имеет очень большую ценность. Если не по меркам драгдилеров, то для меня лично. А также для моих пациентов и для всей клиники – одним словом, для тех, кто заинтересован в моей вменяемости. Я нашарил пару коробков своего любимого успокоительного, рассовал их по разным карманам – я теперь без запаски никуда! – и сразу почувствовал себя лучше. Что ни говори, а в затяжном прыжке для меня главное – не чувство свободного полета, а парашют за спиной и твердая уверенность в том, что в нужный момент он обязательно раскроется. Хотя чувство свободного полета мне тоже нравится. Но... В общем, видимо, я не экстремал. Ну что ж, у всех свои недостатки.

Теперь осталось выпить чашечку кофе и спасти того бедолагу, что ждет не дождется, пока «лучший врач больницы» мозги в порядок приведет. Я включил плитку, налил в турку воды, насыпал кофе. Из автомата, конечно, быстрее, но мне не надо быстро, мне надо, чтобы голова заработала.

Интересно, почему мне приснилась именно эта блондинка, которую я встретил у автомата? Да еще и в такой оригинальной роли...

Сон, это все сон. И что пациента хотят убить – это сон, и что шеф в этом замешан – тоже. Все хорошо. Никто меня не травил, не подставлял, и голову мне никто не простреливал. И вообще у меня все в порядке. И я не псих...

Я не псих...

Кофе готов. Я, в принципе, тоже. Пару глотков этого божественного нектара, и я человек – прямостоящий, прямоходящий и даже временами разумный. Вот так на примере одного глотка кофе можно проследить синтез двух теорий – эволюции и сотворения. А также убедиться в том, что я действительно быстро восстанавливаюсь.

Итак, я восстановился и эволюционировал в какое-то непонятное чудовище, которым, собственно, и являюсь. Вот и чудненько. Значит, кому-то сегодня опять повезет... Вот и посмотрим. Один взгляд в зеркало – просто чтобы убедиться, что толпящийся в коридоре народ не будет падать в обморок от моего вида, а то кардиология у нас не резиновая... Да нет, вроде все в порядке, ну так, на взгляд человека неискушенного... психиатрией. Ну и ладно. Выключаем музыку. Ваш выход, маэстро!

Джбэнь! Я с шумом распахнул двери своего кабинета. Народ привычно шарахнулся, как стая испуганных голубей, но тут же снова вернулся к своему мерному курлыканью. Надо будет спросить у шефа, что тут за столпотворение, а то вдруг у нас и правда эпидемия, а я не в курсе...

Белой чайкой подлетела ко мне какая-то медсестричка, хорошенькая-прехорошенькая!

– Алекс... – неужели и правда ко мне? Ну надо же!

– Я тоже тебя хочу, но давай попозже, у меня операция, – не сбавляя ходу, ответил я.

– Так я насчет операции! – захлопала она ресницами, не отставая от меня ни на шаг.

– Тебе она не нужна, ты и так красивая.

– Вам просили передать, что все готово, ждут только вас.

– Как трогательно! Как приятно, когда тебя ждут! Ну тогда придется туда идти, а то я уже в баню собрался, даже халат надел…

– Простите, я не понимаю...

– И это прекрасно!

Джбэнь! Я распахнул дверь операционной. Какое-то у меня сегодня нездоровое пристрастие к шумному распахиванию дверей. А что, по-моему, эффектно. Как во дворце. Длинные-длинные коридоры и двухстворчатые двери. И вот так идешь из зала в зал, и – джбэнь! джбэнь! джбэнь! – все двери распахиваешь... Круто. Всегда так мечтал сделать... Наверное, у меня комплекс Наполеона. Только чудно как-то он выражается. Надо будет Нику порадовать новым симптомом...

– Доброе утро, господа! – ослепительно улыбнулся я. – Простите за опоздание, я тут ненароком чуть было не окочурился намедни... А у вас как дела? – обратился я к пациенту.

Парень удивленно заморгал, прямо как та птичка-медсестричка в коридоре – ну надо же, я и представить себе не мог, что у них может быть что-то общее... Ну кроме детей, имущества и венерических заболеваний.

– Так, понятно, – кивнул я. – Опустим прелюдию, перейдем к сути.

– Подождите! – почему-то остановил меня он.

– Да жду я, жду, чего вы так орете, как будто я вас резать собираюсь? – я снял одну перчатку и коснулся его запястья, со стороны это выглядело, как будто я пальпирую его пульс.

Так, что тут произошло во время моего отсутствия? Ага, опухоль обозлилась, подросла – совсем чуть-чуть, но все-таки – и активировала метастазы. И почки скоро откажут. Великая депрессия продолжается, народ безмолвствует, узурпатор сходит с ума и бесчинствует. Это плохо. Но поправимо. Это хорошо.

Я с трудом отнял руку, сделал глубокий вдох. Закрыл глаза. Рука скользнула в карман за таблетками, я открыл пузырек, но в последнюю секунду передумал – черт знает, как они на меня подействуют со всеми этими капельницами! Перед операцией лучше не рисковать. Попробую «вынырнуть» без них.

Можно и не «выныривать», но... Глубокое погружение хорошо, когда нужно выявить проблему. Когда нужно войти в мир тела пациента и понять, чем живет каждый его орган, каждая клетка. Но чтобы устранить неполадку, погружение не нужно. Это лучше делать извне. Такое состояние, в отличие от погружения, то есть полного отстранения от внешнего мира, я называю дрейфом. Это когда так же видишь чужое тело насквозь, видишь все проблемные участки, но сам при этом остаешься снаружи. То есть, живешь обычной жизнью с той лишь разницей, что на тебе как будто рентгеновские очки. Ну не совсем рентгеновские, но типа того. Чаще всего, прикасаясь к человеку, я сразу впадаю в режим дрейфа, автоматически. В этом режиме я вижу так только того, кого касаюсь, а вот если сразу ухожу в погружение, то потом какое-то время вижу так всех. И еще из погружения трудно вынырнуть. А это риск. Если пациент умрет, а я вынырнуть не успею – впаду в кому. По молодости-неопытности такое было...

– Алекс, ты здесь?

О, я слышу голос Грэма! Отлично! Значит, я «вынырнул». Можно открывать глаза. Кто-то протянул стакан воды. Я взял, выпил, вернул обратно, даже поблагодарил на радостях.

– В раковину окунуть? – любезно предложил Грэм.

– Не, не надо, – просипел я, потом откашлялся и заговорил уже практически человеческим голосом, – я сегодня уже наплавался, спасибо.

– Доктор, а что-то не так? – забеспокоился пациент.

– Да бог с вами, что тут может быть не так! – хмыкнул я. – От вас же просто так все врачи отказались... Для смеха…А так у вас все в порядке... Потому вы и здесь. У нас вообще особенная хирургия, мы режем исключительно здоровых людей.

– Да нет, простите, я не то имел в виду... – смутился пациент. – Я понимаю, что я болен...

– Это радует, – кивнул я. Все возмущенно на меня уставились, и мне пришлось уточнить, – в смысле, радует не то, что вы больны, а то, что вы это осознаете. Это говорит о вашей вменяемости, что исключает много неприятных симптомов. Что вы так смотрите, ваша болезнь далеко не самая паскудная, бывает намного хуже.

– Это радует, – в тон мне хмыкнул он. – В смысле, радует не то, что бывает много паскудных болезней, а то, что все они не у меня.

Я прищурился. А чувак молодчина.

– Вы все сказали? – уточнил я. – Мне очень приятно с вами поболтать, но прямо сейчас я занят – надо одного разговорчивого типа спасать. Не возражаете?

– Нисколько, – вздохнул он. – Я просто хотел спросить... У вас все в порядке, доктор?

– А, вы вон о чем! – я искренне удивился. – Да, спасибо, все отлично, а почему вас это тревожит?

– Ну как вам сказать...

– Никак не говорите. Но если хотите денег дать – давайте, мне сразу же станет лучше.

– Просто у вас вид бледный...

– Ой кто бы говорил! Да ладно, спасибо за заботу, все хорошо. Это я просто вида крови боюсь. Пара капель – и я в глубокой отключке. Я ответил на ваш вопрос? Теперь можно я поработаю?

– Да, разумеется... Но вы...

– Прекрасно. Теперь усыпите его и приготовьте скальпель, зажим и...

– Зачем?

– О боже, я начинаю завидовать тем, кто работает в морге, – простонал я. – Там тихо и никто не спорит. Усыпить вас, чтоб вы не болтали, а зажим – мне для ушей, чтоб я не слышал, как вы будете орать, когда я вас резать буду, а наркоз не подействует!

– Не беспокойтесь, это он так шутит, – пояснил какой-то женский голос из команды. – У нас даже примета есть, если Алекс улыбается – значит, сегодня никто не умрет.

– Очаровательно. Ставки на мою улыбку не делали? Давайте меня в китайскую тюрьму отправим, к смертникам, вот и посмотрим, как это работать будет!

– Алекс, не обижайтесь, – вкрадчиво промурлыкал женский голос, – просто мы уже давно с вами работаем и успели изучить, что если вы улыбаетесь...

– Так, все, хватит! Я вам что, Мона Лиза, мою улыбку изучать? У нас тут не Лувр, а операционная. Так что прекратили трындеть и слушаем меня внимательно...

Я начал раздавать всем указания, стараясь не смотреть на кивающие в такт моим словам анатомические пособия. А потом Ника удивляется, почему я не помню имен тех людей, с которыми работаю... Да я в лицо-то их не помню! Ну, то есть, я их очень хорошо помню и различаю, но... по другим признакам. Именно потому, что чаще всего я их вижу без лица...

Все-таки репутация – сильная вещь. Уж не знаю, какая репутация сильнее, лучшего хирурга или отмороженного психа, – но уже давно в операционной со мной никто не спорит... Ну, то есть до операции – могут, но во время – никогда. И – вообще никогда никто не спорит на медицинские темы. Я имею в виду свою команду, тех, кто мне ассистирует.

А может, еще потому, что Грэм – тоже сильная вещь. И если репутация в зубы не даст, то Грэм – может. А еще у него тоже – определенная репутация. И это чудовище вместе со своей чудовищной репутацией почему-то на моей стороне. Причина этого явления для всех загадка (как и для меня, впрочем, тоже), но с этим приходится считаться. Это как знаете, когда приходишь в глухую деревню, а местные жители тебя предостерегают, так и так, увидишь облезлого кота, не пинай, а то ночью придет из лесу большой зеленый медведь, ворота снесет, капусту сожрет, овец задерет, коров отдерет, на грядке нагадит, никто с ним не сладит... И вроде понимаешь, что никаких зеленых медведей не бывает, но кто-то же жрет капусту и гадит на грядках! А вдруг он?! Да хрен с ним, с этим котом, хоть он, скотина такая, мышей не ловит, но зато постоянно жрет вашу сметану... Много ведь все равно не сожрет, а прогонишь... Бред, конечно, но вдруг правда?! Ладно ворота, их починить можно, да и грядки почистить, но ведь перед коровами реально неудобно будет... И кота трогать перестают. Несмотря на то, что он продолжает жрать сметану, а мыши – подгрызать ваши крупы. Следующий этап – к коту все преисполняются благодарностью за то, что уже давно никто не ломает ворота и не портит скотину... И финальный аккорд – кот становится талисманом, он – тот, то охраняет народ от зеленого медведя!

Вот у нас то же самое. Почти. Правда, благодарностью ко мне вроде бы никто еще не преисполнился, но зато уже не трогают. И никто не спорит. По крайней мере, когда Грэм рядом. Нет, все-таки его репутация круче моей!

Итак, я раздал указания, потом снял вторую перчатку и... дело пошло.

В одной руке я держал скальпель, вторую просто прикладывал к месту разреза. Всеми правилами это категорически запрещается, но мне можно – это снимает боль и останавливает кровотечение. Не знаю, как это работает, но – работает, проверено. Если бы я мог еще резать рукой, вообще было бы супер. Скальпель делает очень тонкие разрезы, но он все же несовершенен... Это предмет, предмет инородный, он не чувствует... Но пока мне его заменить нечем.

Очень удобно оперировать, когда видишь, что нужно удалять, а что, напротив, нельзя задеть ни в коем случае. И видишь не на приборе а так, невооруженным глазом. Причем, так точно, как ни один прибор не покажет... В такие моменты я собой горжусь и не считаю себя психом. Ради таких моментов я и работаю. Да что там, ради таких моментов я готов не просто работать, а вкалывать сутками, без перерыва на обед и сон... Но, как показала практика, лучше этого все-таки не делать.

Моя команда работала слаженно. Они четко выполняли мои указания и, главное, не мешали мне делать то, что я делал. Я удалял поврежденные ткани, устранял «заторы» в аорте, чистил вены и полости... Инструменты сменялись у меня в руках, как... как даже не знаю что. Сказал бы, как ножи у кулинара или как препараты у алхимика, но я был быстрее. Скальпель, зонд, зажим, шприц, снова скальпель... Я истреблял вражеские войска с методичностью маньяка-убийцы, и кайфовал от этого невероятно. Все-таки я действительно маньяк... Нормальные люди так не работают... Да уж, не просто так ребята подметили – если Алекс во время операции улыбается, значит, сегодня никто не умрет... Сейчас я был готов не просто улыбаться, а прыгать от восторга. Меня удерживало только то, что, прыгая, операцию будет проводить неудобно.

Враг был разбит, его армия уничтожена. Вся. Я водил руками по разрезам, соединяя края – не знаю, поможет это ему или нет, но обычно после этого швы быстрее затягиваются. Хотя может, мне это просто так кажется... Но нет, тогда придется признать, что все остальное мне тоже кажется, а это не так. Потому что я не псих...

В ушах привычно зазвенело. Я выругался сквозь зубы. Этого еще не хватало! И ведь не остановишься сейчас...

Кто-то добрый поднес мне к носу нашатырь. Молодчина какой! Или какая, не суть важно.

– Алекс, ты как?

Я кивнул. Обнаружил прямо перед собой стакан воды – о, мне не только нашатырь поднесли! – выпил, вернул. Не, команда у меня действительно что надо, грех жаловаться. А свои силы надо учиться распределять, а то добром это не кончится.

– А почему вода? – спросил я, возвращая стакан. – Нет бы спирту предложить или еще чего вкусного... Прям как не медики, честное слово!

– Жить будет, – констатировал Грэм.

– Конечно будет, у него выбора нет, – я почти обиделся. – Я что, зря тут над ним колдую?!

– Да я не про него, я про тебя.

– А со мной-то что случится...

– Ребят, дальше без нас, мы на десять минут выйдем, если что звоните, – распорядился Грэм и решительно повернулся ко мне. – Пошли.

Я попробовал на него бестолково потаращиться, но то ли у меня это получилось невыразительно, то ли слишком бестолково, но Грэм моего намека не понял.

– Сам пойдешь или опять будем кататься?

За годы совместной работы я научился понимать, когда он не шутит. Это пришло не сразу. Но после нескольких ситуаций с приблизительно таким текстом: "Алекс, если ты сейчас не заткнешься, то получишь кулаком в челюсть", я начал рабираться в его итоннациях, улавливая малейшие изменения обертонов его голоса, как высокочувствительный радар.

– Не-не-не, я сам, – поспешил заверить его я. – Только руки помою...

Я тщательно вымыл руки, насухо вытер, надел перчатки. Потом снял их и хорошенько умылся, борясь с непреодолимым желанием засунуть голову под кран. Но я молодец, я себя пересилил. Вытер лицо, руки, снова надел перчатки, новые... Так вроде лучше.

– Наплескался? Теперь пойдем воздухом подышим.

Черт, где я успел накосячить? А что я голову-то ломаю! Выйдем, спрошу. Не прибьет же он меня без объяснений!

Хотя... Если шеф приказал ему устранить меня и пациента, то...

Стоп-стоп-стоп! Алекс, у тебя паранойя. Ты не просто псих, ты...

– Если ты сейчас опять скажешь, что боишься меня...

– Ты мне врежешь, я знаю, – не дал я договорить Грэму, пока он не придумал еще какой-нибудь радикальный способ излечения испуга. – Грэм, ну ты тоже странный такой! – не выдержал я. – Ты себя в зеркало видел? Чтобы тебя не бояться, надо быть слепым и глухим дебилом, лишенным инстинкта самосохранения! А я не дебил. И я косячный. И я допускаю, что у даже самого наиинтеллигентнейшего человека всегда найдется повод набить мне лицо. А так как ты общаешься со мной больше всех, у тебя этих причин больше, чем у всех, вместе взятых.

Он остановился около лестницы.

– Голова кружится? – деловито поинтересовался он.

– Немножко.

– Глубже дыши. И не болтай. Полегче станет – говори, дальше пойдем.

– Грэм, я могу идти, – попытался возразить я.

– Ты и трое суток без перерыва работать можешь, – скривился он.

Черт, какая же я свинья! Человек обо мне заботится, а я его непонятно в чем подозреваю! Действительно, за такое бьют по морде...

– Грэм, я мудак, – признался я, горестно садясь на ступеньку.

– И что?

– Нет, ты не понял. Я правда мудак. Мне приснился сон...

– О, это надолго. Давай про сны на улице поговорим, а то мы тут на полдня застрянем.

– Мне приснился сон... – упрямо продолжал я. – В этом сне я понял, что пациента хотят убить...

– Ты уже рассказывал.

– Нет, ты дослушай. Что его хотят убить, и меня тоже – чтоб подстраховаться... И что шеф в доле...

Грэм достал из кармана телефон и кого-то набрал.

– И вот сейчас я подумал, что ты меня нарочно вытащил из операционной...

– Чтобы прибить? – флегматично улыбнулся он. – Сон в руку. Есть такое желание. Скажу больше, оно меня уже несколько лет не покидает – с тех пор, как стал с тобой работать. Ада, занята? – спросил он в трубку. – У меня на столе коктейль стоит. Залей кипятком, размешай, накрой крышкой и принеси мне. Я на лестнице, около третьей операционной. Только быстро, это срочно, – он выключил телефон и убрал в карман. – Вот видишь, какой изощренный способ я избрал для твоего убийства.

– Ага, ты прям Мориарти... Или Калигари... Нет, ты – Доктор Зло! А я мудак...

– Тогда уж Человек-Мудак, – фыркнул Грэм, – ну, как антагонист Доктора Зло.

– Грэм, я серьезно! Я вот даже с этой девушкой во сне вел себя как мудак!

– С какой? Которая тебе пулю в лоб всадила? –он достал сигареты и закурил, не обращая внимания на запрещающий знак. – И как ты себя с ней вел? Мозгами забрызгал? Действительно, мудак...

– Грэм! Я вел себя с ней как мудак до того, как она всадила мне пулю!

– Ну тогда становится понятно, почему она это сделала, – так же флегматично заметил он.

– Грэм!

– Ну чего ты разорался, тут я.

– Ничего, – обиделся я. – Я тебе рассказываю...

– А я слушаю. И даже отвечаю. Чего тебе еще надо? Чтоб грехи отпустил или в челюсть двинул?

Я насупился. Действительно, чего я до него доколебался? Он и так со мной весь день носится, как мать с дитем, вон даже режим кормления какой-то разработал... А мне тут каяться приспичило. А с другой стороны, с кем ни бывает? Ну, приспичило, и что? И вообще, у меня нервный срыв и психоз, обострившийся на почве переутомления. Так что мне можно.

– Грэм, дай сигарету.

– Не дам. Тут курить запрещено. Знак видел?

– Но ты же куришь!

– Ну иди на меня пожалуйся, – ухмыльнулся он.

Я закрыл глаза. Все-таки надо было выпить таблетку... Хотя нет, вот все закончится, тогда...

– Ну что, отдохнул? – спросил Грэм, убирая окурок в пустую пачку. Я кивнул. – Тогда гулять.

Он все же помог мне подняться, но пошел я сам. Правда, держась за перила и немного пошатываясь, но все-таки... Вообще болеть иногда забавно – любое простое действие превращается в настоящий подвиг. И вроде спускаться пришлось недолго – всего один лестничный пролет, но я за это время почувствовал себя альпинистом. Это было прикольно. Но обратно все же поедем на лифте.

Свежий воздух привел меня не просто в чувство, а в чувство неописуемого восторга. Это было для меня настолько нетипично, что я сначала даже решил тут же позвонить Нике и записаться к ней на прием или хотя бы внести эту реакцию в перечень странных симптомов, проявившихся за сегодняшний день. Но потом понял, что просто давно не выходил на улицу и... соскучился, что ли! Я набирал полные легкие воздуха, потом выдыхал его и испытывал какое-то нечеловеческое наслаждение от этого увлекательного процесса.

– Ваш коктейль...

Это кто тут?!

– Спасибо, – оу, каким голосом с ней Грэм разговаривает! Оу, как при этом у нее ускоряется кровообращение! Любовался бы и любовался! Вот у них все гораздо лучше, чем у Ники с ее Ромео. – Знакомьтесь, это...

– Не-не-не, я на улице не знакомлюсь, – перебил его я. – Но за еду-питье спасибо, добрая девушка, пожалела убогого...

– А это Алекс, убогий, – скрипнул зубами Грэм. – Надеюсь, вы поладите.

– А это обязательно? – спросил я, принимаясь за... как называется этот прием пищи? Пусть будет "второй завтрак".

– Нет, но мне так будет спокойнее. Ада будет работать у нас...

– В хирургии?! – чуть не подавился я.

– Нет, %%%, в булочной, – так же флегматично ругнулся он.– Конечно, в хирургии. А что, ты против?

– Конечно, против!

– Почему? – искренне удивился он.

– Почему?! – не менее искренне удивился я его вопросу. – Ты слышал, как ее зовут?! Ада! Доктор Ада! Да ей только в морге работать можно с таким именем! Доктор Ада! Ты представь, пациент очухивается, а над ним рыжая телка, у нее в одной руке скальпель, в другой зажим, все в кровищи, он такой в ужасе: "Где я? Кто вы?" – А она ему: "Я доктор Ада!". Да это еще хуже, чем Доктор Зло!

Доктор Ада неожиданно рассмеялась – как ни странно, не зловеще, а нормально так, по-человечески...

– Где очухивается? – приподнял бровь Грэм. – В морге? При вскрытии?

– Что? – не понял я. – Да нет, в морге как раз никто не очухивается. Поэтому ей туда и надо. Чтобы исключить контакт с живыми людьми.

– А я не знала, что у вас тут так весело!

– Да у нас тут... Даже слов не подобрать, как смешно, – вздохнул Грэм. – И с каждым днем все смешнее и смешнее.

– Грэм, я серьезно!

– Две минуты назад ты мне так же серьезно каялся, что ты – мудак. И что по-свински вел себя с девушкой – во сне!

– Грэм, это другое!

– Конечно, другое. Эта девушка в отличие от той, что во сне – настоящая. И если она тебе снесет голову, ты уже не проснешься.

– Да послушай же ты меня!

– Ну? – он ухмыльнулся, скрестив руки на груди.

– Я серьезно, нельзя пациентов подвергать такому стрессу! У нас кардиология переполнится! Все показатели взлетят по сердечникам и коматозникам!

– Да ладно, с тобой же не взлетели, – фыркнул Грэм. – Тебя послушать, так ни тебя, ни меня к больнице близко подпускать нельзя.

– Ты и я – исключения. Подтверждающие правила. Мама, я больше не хочу ням-ням, – я протянул ему пустую тару из-под коктейля. Он взял, выбросил в стоящую рядом урну.

– Алекс, не гунди, Ты уйдешь в отпуск, а мне надо с кем-то работать. А из тех, кто остается, толковых ребят раз, два и обчелся.

– А зачем ты тогда работаешь с бестолковыми?

– А зачем я работаю с психопатом?

– Я классный врач, – принялся я загибать пальцы, – ты меня психопатом не считаешь, сам сказал... и потом, тебя заставляют. Зав. отделением и, собственно, босс. Я ответил на твой вопрос? Развернуто? Теперь ты отвечай на мой. Зачем ты работаешь с бестолковыми врачами?

– Они не бестолковые, поморщился Грэм.

– Ты сам их так назвал.

– Нет, я сказал, что толковых ребят мало.

– Значит, остальные бестолковые.

– Но ты же сам с ними как-то работаешь!

– Мне они не мешают. Как ассистенты они бесценны. Они исполнительные и точные. Большего от них мне не надо.

– Как интересно, – подала голос Ада.

– Да. Мне не нужны инициативные и амбициозные ассистенты, – отчеканил я. – Мне нужны те, которые не задают вопросов и четко выполняют мои указания. Но у него, – кивнул я на Грэма, – другие представления о сотрудничестве. Поэтому с ним вы может и сработаетесь. Но не со мной. – Я повернулся к сверлящему меня взглядом мастодонту. – Если ты вывел меня сюда, чтобы в неформальной обстановке познакомить с Доктором Ада...

– С доктором Адой, – поправил меня он.

– ...думаю, мы уже достаточно познакомились, – я пропустил его замечание мимо ушей. – Пошли дальше работать.

– Я тебя вывел, чтоб ты там в обморок не грохнулся, – пробурчал он. – Он просто вида крови боится, – пояснил он Аде. Та округлила глаза, но промолчала.

– Да, а она случайно подошла. После того, как ты ей случайно позвонил.

Он прищурился.

– Ладно, пойдем, – вздохнул он. – Пока там твои бесценные ассистенты парня не угробили.

– Если бы они его угробили, ты бы это уже услышал. И увидел. Ассистенты бы позвонили, и шеф бы прибежал. Все там нормально будет.

– Вы так уверенно говорите, – приподняла бровь Ада.

Я сделал глубокий вдох. Досчитал до пяти. Потом выдох. Потом еще раз досчитал до пяти. И повернулся к Грэму.

– Мы с ней не сработаемся, – повторил я.

Грэм снова тяжело вздохнул. Ада сжала его руку – незаметно, но чувствительно, мол, не переживай, я не обиделась, ты здесь не причем, это он мудак, представляю, каково тебе с ним работать, могу только посочувствовать, так что не бери в голову, встретимся после операции, заодно все обсудим, и про работу тоже поговорим, и не расстраивайся – независимо от того, буду я тут работать или нет, это никак не скажется на наших отношениях, и я тебя хочу, прямо здесь и сейчас, но понимаю, что тебе надо идти, ну всё, до встечи, целую... Вот примерно так она пожала ему руку.

– Вам помочь? – спросила она меня елейным голоском.

– Нет, спасибо, я на машине, – кивнул я на Грэма.

– Хрен тебе, – фыркнул он. – Машина на ремонте.

– Тогда помочь. Давай, становись на четвереньки и поехали…

– Поздно, вы уже отказались, – очаровательно улыбнулась Ада и, развернувшись на каблучках, упорхнула в больницу.

– А если бы я сразу это сказал, ты б согласилась? – прокричал я ей вслед.

Из дверного проема показалась изящная женская ручка, довольно профессионально демонстрирующая неприличный жест. Грэм заржал. Ручка изобразила поклон и исчезла под наши дружные аплодисменты.

– Как она тебя! – прищелкнул он языком, когда убедился, что она ушла.

– Красотка! – искренне восхитился я. – Во всех смыслах.

Грэм непонимающе на меня воззрился.

– Что?! Она что, тебе понравилась?!

– А тебе что – нет?! – теперь я ничего не понял.

– Да нет, мне-то как раз она очень… но ты же так резко против нее высказался!

– Я высказался не против нее, а против ее работы в нашем отделении, – уточнил я. – Это разница.

– Алекс...

– Так, план действий такой, – перебил его я. – мы сейчас идем в операционную, потом я иду отдыхать в свой кабинет, а через час ты ко мне приходишь, и мы все обсуждаем. Или не приходишь, и мы ничего, соответственно, не обсуждаем. Но в любом случае – не раньше чем через час после завершения операции.

– Она завершилась – мы вообще-то вышли, когда все уже было сделано.

– Не все, – улыбнулся я, чувствуя, как меня снова накрывает. По всему организму разливалось тепло, в ладонях приятно покалывало. Настроение катастрофически повышалось, причем, так быстро, что я уже не мог сидеть на месте. Еще чуть-чуть, и я начну петь, плясать, летать – ну, по крайней мере, пытаться это сделать. – У меня еще кое-что осталось.

– О нет, – закатил глаза Грэм.

– Да-а-а-а-а! – счастливо рассмеялся я. Ну вот, теперь все опять будут думать, что я под кайфом…

– Только давай, это… без фанатизма, – буркнул Грэм.

– Слушаюсь, сэр! – козырнул я.

Я бодро поднялся со скамейки и легко взбежал по ступенькам. Мне было хорошо, прекрасно, умопомрачительно, я был счастлив, как дурак из сказки, неожиданно получивший несметные сокровища, жену-красавицу и полцарства впридачу… или просто как дурак. Конечно, через час я буду лежать пластом и считать себя психом, но сейчас мне пофиг на здравый смысл, и никакие научные обоснования моей эйфории меня не вол-ну-ют!

Я летел по коридору, не обращая внимания на косые взгляды коллег и пациентов, преодолевал в считанные секунды лестничные пролеты, игнорируя призывные позвякивания лифтов...

– Доктор, а вы сегодня принимаете? – раздался совсем рядом женский голос, от одного звука которого у нормального мужика сразу же напрочь срывает крышу и отшибает все понятия о моральных устоях, воспитании, законах, этике и еще о чем-то там, что запрещает заниматься сексом с незнакомыми женщинами в любое время, в любом вместе и в неограниченном количестве… Господи, как хорошо, что я – ненормальный мужик!

– Это вы мне? – спросил чисто на всякий случай, а то вдруг галлюцинация? Хотя, если галлюцинация, конечно, так она мне и признается, ага…

– Вам, конечно, – обладательница приятного голоса кокетливо поправила локон.

– Конечно, принимаю, – не менее приятным голосом ответил я. – Я всегда принимаю. По несколько раз в день – при моем ритме работы иначе нельзя. А вы что принимаете? Какие препараты?

Дама смутилась.

– Ой, простите, кажется, меня уже торкнуло, – улыбнулся я ей. – Пойду, пока по моему следу наркоконтроль собак не пустил.

– Ну ничего себе ты скорость развил, – удивленно пророкотал Грэм, показываясь из-за угла.

– Вот, уже, – горестно покачал я головой. – Не успел. Прощайте, свет моей жизни! – я отправил обладательнице эротичного голоса воздушный поцелуй и повернулся к Грэму. – Веди меня, страж! Я не виню тебя, я знаю, что ты чист душой, и что твое сердце бьется в унисон с сердцами наших братьев! И близится час, когда мы соберемся вместе, и выйдем на площать, и стук наших сердец сольется воедино, и загремит он барабанным боем, провозглашая свободу! Свобода! Равенство! Братство!

Медсестрички зааплодировали. Я поклонился.

– Пошли, – подтолкнул меня Грэм. – Там тебе гильотину уже наточили.

– Умеешь же уговорить, чертяка! – я мечтательно вздохнул и... понесся дальше. Грэм, тихо ругаясь сквозь зубы, затопал за мной.

Я быстро заскочил в раздевалку, переодел халат и джбэнь! – распахнув двери, влетел в операционную.

– Алекс, ты очумел?! – подал голос кто-то из бестолковых грэмовских ассистентов.

– Во-первых, не Алекс, а доктор Алекс, – не глядя на него, шагнул я к пациенту. Во-вторых, не ты, а вы, и не очумел, а очумели. Если кто забыл, у нас в больнице есть свои порядки, и они – феодальные.

Ассистент что-то пробурчал себе под нос, но это было уже не интересно. Интересно мне было совсем другое.

Я снял перчатки с обеих рук и коснулся запястья пациента – передо мной тут же открылась подробная карта местности, превратившейся по мановению моего волшебного скальпеля в театр военных действий. Но сейчас бои отгремели, враг разгромлен, защитники зализывают раны, правительство на местах кое-как затыкает дыры в казне, следит за тем, чтобы снабжение продовольствием отдаленных районов проходило без сбоев, а также усмиряет недовольных. Черт, я опять пропустил этот момент погружения! Обычно я это контролирую. Вот видишь интерактивную карту местности с высвечивающимися проблемными зонами, а вот ты переключаешься в режим панорамной съемки и видишь все изнутри... Да, с переключением у меня сегодня плохо. Ладно, раз уж я здесь, давайте посмотрим...

Итак, что у нас с врагом? Ну, что сам узурпатор уничтожен, я как бы немного в курсе – сам спасал от него галактику своим джедайским скальпелем. А вот что думают его последователи? А они ничего не думают! Они в панике, раздавлены, разбиты и не знают, куда идти дальше. Прекрасно! Несколько химических атак, и с ними будет покончено. Как я и думал, они не будут отстаивать свои интересы. А вот освобожденный народ, что вообще замечательно, воспрянул духом и готов поднять на штыки любого захватчика – ну, готов пока только морально, но по сравнению с тем, что было, это безусловный прогресс! Итого, шансов у нас на победу... Ну я бы сказал, девяносто процентов!

Так, а теперь надо успеть отвалить, пока меня не начали отливать. В смысле, отливать – водой, а не в бронзе. Хотя есть и такая опасность – я, кажется, говорил, что может со мной случиться, если пациент решит вдруг на тот свет перебраться, а я еще из погружения не вышел. И хотя сейчас такой опасности нет, рисковать все же не стоит.

Я изо всех сил попытался сконцентрироваться – прежде всего, чтобы осознать, кто я и где нахожусь на самом деле. Сколько на это времени ушло, я не знаю, но в какой-то момент это пришло – я вспомнил, что этот мир – человеческое тело, и, к тому же, не мое. А я – не часть этого мира, я – тоже человек, обладающий собственным телом, которе вот-вот отключится. И у этого тела есть руки и ноги. И руку надо убрать с запястья пациента, а ноги... Ноги должны начать как-то уже двигаться по направлению к кабинету... Да, у меня есть не только тело, но еще и кабинет! А еще у меня есть... Вот оно! Рука как-то самостоятельно вползла в карман, выудила там пузырек с таблетками, открыла, вытащила одну штуку и отправила мне в рот. Надо же, попала! Какая умница! Я проглотил. Реальность начала потихонечку отвоевывать свои позиции. Та-а-ак... Глубокий вдох... Выдох... С возвращением!

Я открыл глаза. Лучше б я этого не делал. Удивленные скелеты – то еще зрелище. Нет, обычных скелетов я наблюдать уже давно привык, но удивленные скелеты – это как танцующие тараканы, забавно, но противоестественно, потому дико и все-таки отвратительно.

– А чего это вы все так выглядите, как будто вас только что выкопали? – поинтересовался я.

– На себя посмотри! – выдохнул Грэм. Ага, его отпустило. Сердцебиение приходит в норму, уровень адреналина тоже. Меня долго не было? Или он просто боялся, что я не вынырну? Все-таки хороший он парень...

– Грэм, ну что у тебя по биологии было?! – возмутился я. – Человек не может посмотреть сам на себя, потому что у него глаза не на стебельках.

– Возражения принимаются, – не стал спорить Грэм. – Что по пациенту?

Я расплылся в довольной улыбке.

– Все так, как я и предполагал. Он поправится. Ну, не сразу, конечно, но поправится.

– Уверен? – о, опять шеф появился, как чертик из табакерки!

– Абсолютно, – повернулся я к нему. – Теперь можно со спокойной совестью передавать его онкологу, пусть назначает ему химию, и еще что-нибудь на свой вкус. Обязательно пусть пройдет реабилитационный курс общеукрепляющий. У него организм уже готов сопротивляться, надо его поддержать. Ну и если случится что-то непредвиденное, в чем я очень сильно сомневаюсь, вызывайте меня. Пока по моей части больше ничего нет.

– Алекс, ты волшебник.

– Угум, – кивнул я. – А теперь отпустите меня в мою волшебную пещеру, а то я когда долго туда не захожу, волшебную силу теряю.

Шеф с готовностью закивал.

– Да, конечно. Отдыхай, сколько тебе нужно.

– А еще выделите мне носилки с рабами, а то я устал на тролле кататься! – затребовал я.

Грэм от неожиданности чуть не снес столик с инструментами, оправдав свое прозвище.

– На тролле?! – переспросил он. – И почему, интересно, ты устал?!

– А потому что он меня троллит!

Шеф благожелательно улыбнулся.

– Разумеется. Сейчас все будет.

За что люблю нашего босса – за то, что он слов на ветер не бросает.

Через пару минут я уже возлежал на носилках, погонял рабов, чувствовал себя могущественным, но безумным чародеем на службе у мудрого и щедрого султана, и мне это нравилось. Нет, все-таки у меня не комплекс Наполеона. Наполеон для меня слишком мелок.

Оказавшись в кабинете, я отпустил санитаров, после чего принял душ и сразу же заснул. На этот раз мне, слава богу, ничего не снилось, так что я прснулся через час, свежий, отдохнувший и... черт возьми, здоровым! Ну вот, голова не кружится, слабость прошла, и на мне снова можно пахать! Главное, шефу на глаза не попадаться, а то отпуска мне не видать, как... собственных глаз, которые не на стебельках...

Я еще раз принял душ. Стало еще лучше. Переоделся. Включил музыку. Стало совсем хорошо. Сделал громче. Потом еще громче. Все равно снаружи никто ничего не услышит. Смех смехом, но если бы та Красная Шапочка оказалась не сном и действительно выстрелила бы мне в голову, этого бы никто не узнал. Впрочем, это неважно. Так, пора уже забыть об этом кошмаре! Я сварил кофе. Налил в чашку. Сел за столик. Прихлебывая кофе, выкурил сигарету. И подумал о том, что я, наверное, зря жалуюсь на жизнь! Может, я и псих, но какой еще псих может похвастаться такими условиями?

В дверь постучали. Не Красная Шапочка, надеюсь?

– Если ты Анджелина Джоли – заходи, если нет – я занят и никого не принимаю! – отозвался я.

Вошел онколог. Нормальный такой дядечка средних лет, прекрасный врач, отличный семьянин, с безупречной репутацией и очень положительной внешностью. Незаменимое для онколога, кстати, качество. Пациенты и пациентки охотно ему верят, потому что он – надежный, на него можно положиться, с ним не страшно, он внушает доверие, надежду и уверенность в завтрашнем дне. И в то же время пациентки в него если и влюбляются, то чисто платонически, на моей памяти его никто не домогался. Я сначала думал, что у него есть какой-то страшный порок, ну не может же быть тут без подвоха! Оказалось – просто хороший человек. Удивительно! Хотя это тоже порок – окружающие, общаясь с ним, рано или поздно начинают чувствовать себя дерьмом. Что неприятно. Но он в этом не виноват, потому что ничего для этого не делает. Человек просто выполняет свою работу. И живет по своим принципам. Вот так-то.

– А где Анджелина? – расстроился я.

– В Голливуде.

– Черт, точно, я забыл... – горестно вздохнул я. – Кофе? Коньяк? Кофе с коньяком?

– Я на работе.

– Тогда спирт?

Он рассмеялся.

– Алекс, за что мне в тебе нравится, так это за твои шутки – искренне похвалил меня он.

– Хм... Странно, – не менее искренне удивился я, – обычно именно это во мне людям как раз не нравится.

– Не обращай внимания, они просто дураки, – махнул он рукой.

– Согласен! – я внимательно присмотрелся к доктору. – Так, стоп! Это мне сон сейчас снится? Или я смертельно болен, и по всей клинике разослали приказ быть со мной доброжелательными? Или...

– Алекс, я хочу выразить свое восхищение, – перебил меня он. – Ювелирная работа!

– Что? А, вы о пациенте...

– Снимаю шляпу, маэстро! – развел он руками. – Я сравнил снимки до и после операции... Это просто невозможно!

Я даже смутился.

– Да ну, какое там невозможно... – глупо пробормотал я. – Возможно. И за это «возможно» мне хорошо платят.

– Не говори глупости, – светло улыбнулся он. – Даже если самому лучшему хирургу из тех, кого я знаю, платить в десять раз больше, чем тебе, он все равно не сможет сделать и десятой доли того, что делаешь ты.

– Вы хотите сказать, что мне стоит потребовать прибавки?

– Ты прекрасно знаешь, что я хочу сказать, – прищурился он. – Эх, ладно, один раз живем, – махнул он рукой, – давай свой кофе!

Глава 6

Мы сидели на диванчике, попивали кофе и мило беседовали. Обо всем понемножку. Обсудили лечение пациента, потом переключились на недавнюю конференцию, затем вспомнили про аварию, из-за которой я застрял в операционной на трое суток, и так, слово за слово, переговорили на множество тем, включая политику, воспитание детей, погоду и (неожиданно!) чемпионат чего-то там по бобслею.

Из всего этого я сделал следующие выводы:

а) ямогу общаться с коллегами, как нормальный человек;

б) в клинике есть люди, которые ко мне хорошо относятся и даже не считают меня психом;

г) понятно, почему этому дядьке так доверяют пациенты;

д) это сон?!

– Алекс, что-то не так? – видимо, каким-то своим профессиональным чутьем уловив направление моих мыслей, спросил он.

– Да нет, просто я жду, когда вы достанете пистолет и снесете мне башку – мой предыдущий сон именно этим и закончился, – пояснил я.

– Тебе снился я? – удивился доктор... черт, когда же я начну запоминать их имена?!

– Ну нет, что вы! Я же нормальный мужчина! – пожал я плечами. – Мне снилась, как и положено, очаровательная блондинка. С кофе и... пистолетом.

– Действительно, все как и положено, – понимающе кивнул он. – Всем нормальным мужчинам снятся блондинки с пистолетами.

– Ну вот видите...

– Я только не понял аналогии, прости, – уточнил он. – Я у тебя ассоциируюсь с блондинкой или с пистолетом?

– Да нет, просто там тоже началось все с кофе... И безобидной беседы.

– Ах, ну да, это другое дело, – снова кивнул он. – Кофе и безобидная беседа – что еще может быть подозрительнее? Это же так редко происходит... Такое нестандартное действие... Зашел человек, сел пить кофе, завязалась безобидная беседа... Согласен, действительно тревожный знак.

Я почувствовал, как начинаю смущаться, и это окончательно сбило меня с толку.

– Так, погодите! – попытался я остановить охватывающую меня панику. – Вы считаете, у меня паранойя?

Он пожал плечами.

– Я считаю, что ты слишком много работаешь, – прищурился он.

– Это плохо?

– Ну смотря с какой точки зрения посмотреть, – покачал он головой. – С общечеловеческой точки зрения это прекрасно, так как ты спасаешь жизни. С экономической – тоже, так как ты обеспечиваешь стабильный доход клинике. А вот что касается тебя лично... – он вздохнул, грустно прищелкнув языком. – Ты незаменим, Алекс. А это плохо. Потому что если в механизме сверх меры нагружать только одну деталь, в один прекрасный день она просто сломается.

– То есть вы хотите сказать, – предположил я, – что я перетрудился и из-за этого свихнулся?

– Нет, конечно! – горячо заверил меня он. Слишком горячо. Чуть меньше эмоций, и это звучало бы как правда.

– И правильно, что нет. Я свихнулся гораздо раньше.

– Алекс! – он с обидой всплеснул руками. – Тебе нужно отдохнуть.

– Ну я как бы именно это сейчас и делаю.

– Нет, я не об этом. Тебе надо в отпуск.

– Свежая идея, – одобрил я. – Последние два дня я только об этом и слышу. Только потом что-то вдруг происходит, и выясняется, что кроме меня мир спасать некому.

– В общем, так, – он поднялся с места. – У меня есть знакомый отельер. Если соберешься в отпуск, скажи мне, я с ним свяжусь, и тебя примут бесплатно в любом отеле его сети, на твой выбор.

– Спасибо за предложение, но вряд ли я им воспользуюсь – у меня аллергия на бесплатный сыр.

– Ну хорошо, он может принять тебя не бесплатно, если это для тебя так важно.

– Важно, – кивнул я. – Простите, если мои слова вас заденут... Но я вырос в системе рыночных отношений, и убежден, что самый простой и понятный способ взаиморасчетов – это денежный.

– Если бы эту мысль высказал не ты, я бы ответил, что понял, – остановился он в дверях. – Но с тобой я этого предположить не рискну, поэтому будет лучше, если ты пояснишь – иначе потом окажется, что я понял все с точностью до наоборот.

– Да ну что вы, все ведь просто! – развел я руками. – Я считаю, что человеческая благодарность – это ловушка, в которую очень легко загонять людей с наличием ну хоть какой-нибудь совести. Ну например, заболел у вас зуб, пошли вы к дантисту, он вам этот зуб вырвал – не бог весть какой подвиг, но вы ему благодарны, парень вроде как сделал вам доброе дело. А назавтра вы его случайно встретили на улице и подвезли – тоже доброе дело, и вы вроде как квиты. А если, вырвав этот зуб, он вам жизнь спас? Как быть тогда? Или вы его подвезли на самую важную встречу в его жизни, куда бы он опоздал, не подвернись вы под руку? И что вам теперь делать с этим незакрытым счетом? Где мера благодарности? Вам что, теперь до конца своих дней его возить? Или ему – лечить вас и всех ваших знакомых? То ли дело у меня... Я лечу пациента, и получаю за это заработную плату. Если меня кто-то подвозит, я плачу за проезд. Нужен совет по какому-то вопросу – записываюсь на консультацию, плачу за прием. Всё! И никаких там «ой, спасибо-расспасибо, что бы я без вас делал!», – он неодобрительно нахмурился. Все-таки он действительно хороший человек. – Ну вот смотрите, – пояснил я, доливая себе еще кофе. – Вот допустим, ко мне попадает в тяжелом состоянии продавец из магазинчика «Подарки для бабушки». Я спасаю ему жизнь. И сколько вазочек из макраме я после этого имею право приобрести у него бесплатно? Или со скидкой? И если да, то с какой? Или наоборот – я купил люстру, она упала и убила мою тещу. Кого я после этого должен лечить бесплатно? Того, кто ее вешал? Или ее производителя – за то, что догадался сделать рожки из чугуна? Или мастера фэн-шуй, который поставил тещину кровать под люстрой, чтобы она купалась в энергии света? Или проектировщика дома, в котором вся мебель трясется, когда мимо поезд проезжает? А если они все здоровы? Что мне тогда делать?

– Алекс! – вздохнул онколог. – Ты меня почти убедил. Особенно вот этими чудными метафорами про макраме, фэн-шуй и тещу. Я даже не сразу понял, что у тебя никогда не было тещи...

– Да, повезло. Не пришлось разоряться на люстру. И на квартиру рядом с железной дорогой.

Он покачал головой.

– Хорошо, я тебя понял. Но в отпуск ты все-таки слетай. И перед этим сообщи мне. Не переживай, больше бесплатных вариантов предлагать не буду – наоборот, сдеру с тебя по тройному тарифу, чтоб тебе было спокойнее.

– Спасибо, – искренне поблагодарил его я. – За предложение и вообще за заботу. Но не переживайте за меня, я большой мальчик. И даже временами самостоятельный...

Он посмотрел на меня с таким насмешливым удивлением, как будто я сморозил откровеннейшую глупость, но ничего не сказал. Тактичный.

– Макраме! – обернулся он на пороге. – Господи, как в твою голову попало это слово?

– Я получил разностороннее образование, – мило улыбнулся я.

Он в очередной раз вздохнул и покинул мой кабинет. Я задумался. Что-то не так. Не с ним, вообще – что-то не так. Этот звонок, этот странный сон, всеобщая доброжелательность – смех смехом, но это тоже подозрительно. Причем, подозрительна не сама доброжелательность, а то, что мне это кажется подозрительным. У меня хорошее чутье, и просто так я не впадаю в панику. Хотя... Может, это просто еще один симптом? Надо поговорить с Никой. Нет, с Никой нельзя, шеф мне этого не простит – она хороший специалист и ценный сотрудник. Ее предшественник после разговора со мной уволился...

Я взял из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой. Закурил.

Кстати, может, с ним и поговорить? У меня же был его телефон... Телефон! Мне надо купить телефон! И черт возьми, как-то выяснить, кто мне звонил в 6:30...

Стоп. Прежде всего мне надо зайти к шефу и написать заявление об отпуске. И отправиться домой. А потом влезть в интернет, убить вечер за просмотром туристических сайтов и, так ничего и не выбрав, позвонить онкологу и принять его предложение... Всё!

А вот и не все. Чтобы позвонить онкологу, нужен телефон. И номер его телефона. Как много сложностей!

Я затушил сигарету, неожиданно обнаружив в пепельнице три окурка. Да, что-то сильно я задумался...

Так, хватит думать. Надо встать и пойти к шефу. Встал. Подошел к зеркалу, всмотрелся. Хм... Ну в принципе, меня уже можно выпускать в люди – есть шанс, что окружающие шарахаться не будут. Если несколько часов назад был похож на голодного вампира – кожа бледная, под глазами черные круги, глаза безумные, то сейчас – на... сытого вампира. То есть не то чтобы я сильно хорошо выглядел, но в кардиологии мне уже вполне можно появляться, не опасаясь, что больные при виде меня попадают с сердечными приступами, как листья осенью...

Я сунул в карман пузырек с таблетками и надел перчатки – не рабочие, обыкновенные, из мягкой ткани телесного цвета, чтобы не сильно бросались в глаза... Хотя они в глаза и так бросаются...

– Почему вы ходите в перчатках, Алекс? – спрашивал меня наш бывший психиатр.

– Как вам объяснить... Когда я прикасаюсь к людям, они для меня перестают быть людьми, превращаясь в анатомические пособия. Я начинаю видеть их внутренности, нервную систему, кровеносные сосуды, проблемные участки – все, с чем потом приходится работать. А задержав руку чуть дольше, я проникаю в их внутренний мир. Я слышу, о чем говорят его лейкоциты, знаю, о чем думают клетки его печени и что чувствует тромб...

– Ну что вы, это нормально! – разводит он руками. – Это специфика вашей профессии. Практически все врачи через это проходят – когда воспринимаешь человека не как личность, а как сплетение мышц и кровеносных сосудов...

– Все?! – взрываюсь я. – Если бы все так видели, я бы не зарабатывал больше, чем половина наших врачей вместе взятых! И я бы не жрал таблетки после каждой операции, чтобы хоть как-то сохранить рассудок! Доктор, вы что, не понимаете?! Это не метафора! Я в буквальном смысле так вижу!

– То есть? – приподнимает он бровь.

Я срываю с себя перчатку и хватаю его за руку. И сразу проваливаюсь. Потом через какое-то время выныриваю, спешно глотаю таблетку и выпиваю полграфина воды. Все это время он непонимающе смотрит на меня, с едва заметной долей ужаса.

– Значит, так, – выдыхаю я. – У вас спайки в сосудах здесь, здесь и здесь, – показываю я на нем. – А еще язва желудка. Вот здесь. Советую с ней не затягивать, потом будет лечить сложнее. Еще у вас когда-то был перелом правой руки вот здесь и двух ребер – тут и тут. Без последствий, но кость руки это до сих пор помнит и рассказывает об этом своим соседям при первом удобном случае.

Он бледнеет и потирает руку.

– Алекс, скажите, что все это вы прочли в моей медицинской карте!

– Не верите. Вам нужны подробности? Хорошо.

И я рассказываю ему все. О том, что он ел сегодня на завтрак и где в данный момент находятся различные фрагменты его пищи, сколько раз у него сегодня был секс с его женой, в какой позе и как интенсивно, в каких местах она его укусила, в каких – поцарапала, в каких – ущипнула, поцеловала, потерлась... А еще...

– Хватит! – вопит он, краснея, как девственница на приеме у гинеколога. Потом вскакивает с места, хаотично носится по кабинету, наконец, успокаивается, наливает нам обоим травяной чай и спрашивает:

– И давно это у вас?

– Алекс, ты здесь?

Я вздрогнул и потряс головой. Да, действительно сильно задумался.

– Не уверен, – честно отвечаю я голосу из-за двери.

– К тебе можно?

– Давай лучше к тебе – у меня сестра может на выходные нагрянуть.

– Тьфу, я не об этом... Ты занят?

– Занят.

– Чем?

– Ни чем, а кем. Одной черненькой из пульмонологии, она меня застолбила на две недели. Кстати, а почему «тьфу»? – возмутился я, выходя из кабинета. – О, а ты похожа на древнюю фурию, – радостно сообщил я Нике. – То есть, не на древнюю фурию, а на фурию из мифов Древней Греции.

– Алекс, я тебя убью!

– Ну что ты, я же оговорился, а потом поправился!

– Поправился он! Сейчас снова заболеешь!

– Ты мне зубы не заговаривай, ты мне скажи, почему «тьфу»? – уперся я.

– Это ты мне зубы не заговаривай, ты мне скажи, почему от меня Келлер шарахается?!

– Киллер?! Ну Ник, прости, но если от тебя уже киллеры шарахаются, действительно надо что-то с собой делать. Видимо, не так уж я был и не прав с «фурией»? – подмигнул я.

Ника сдавленно зарычала.

– Тут люди. И луна не полная, – предостерег ее я. – Так что полноценной трансформации все равно не получится. Будешь выглядеть облезло и некрасиво.

– Алекс, – прошептала она. – Во-первых, не киллер, а Келлер.

– Кто это?

– Алекс!!!

– Нет, не Алекс, себя я, слава богу, помню, и фамилия у меня другая. Хотя еще пару таких наездов, и я тоже начну от тебя шарахаться.

– Келлер – это Дэн.

Я нахмурился.

– Информативно. А Дэн – это кто? Только не говори «Дэн – это Келлер». Алиса – это пудинг, пудинг – это Алиса. Что-то такое было у Кэрролла… Кэрролл – Келлер… что-то в этом есть…

Ника опять начала ругаться сквозь зубы. Ну в чем я был не прав, назвав ее фурией?!

– Денис Келлер, врач, из терапевтического отделения…

– Врач?! Доктор Киллер?! – завопил я. – Вы что все, сговорились, что ли?! Доктор Ада, доктор Киллер! Господи, как нас еще не закрыли! Все, я не хочу больше ничего слышать, я ухожу в отпуск!

Я сделал рывок, но она ухватила меня за рукав.

– Алекс, ты никуда не пойдешь, пока не ответишь на мой вопрос.

– Ника, – замахал я руками, – я пойду, побегу, полечу если надо, потому что на твой вопрос я все равно не отвечу. Я не знаю никакого доктора киллера, а ты хочешь, чтобы я тебе объяснил мотивы его поступков! Матушка, да вы в своем уме?!

– Алекс, что ты гонишь?!

– Самогон! – гордо ответил я. – Да ладно, шучу. Ник, если бы я что-то гнал, мы бы с тобой не ругались, а сидели бы уже в полном ушлепе и довольные жизнью. Но я, к сожалению, ничего не гоню. Я гоню только к шефу, за бланком заявления, потому что очень хочу в отпуск.

– Алекс, Дэн Келлер – мой любовник.

– Хм... Откровенно, – цокнул я языком. – Ты кабинетом не ошиблась? Психолог у нас в другом крыле.

– Алекс!

– Ника, ну что ты ко мне привязалась? – дружелюбно спросил я, уже искренне перестав что-либо понимать. – Я ж не Дельфийский оракул, я на самом деле не все знаю в этой жизни.

– Что ты мне заливаешь, мы с ним тебя на коляске катали пару дней назад! И из туалета вытаскивали, а ты там на него кидался…

– Стоп! Ты тут мне своего киллера не примазывай. На коляске меня катало в жизни два человека: в детстве – мама, а три дня назад – твой Ромео. Кстати, он знает о твоих отношениях с этим самым терапевтом-убийцей?

Ника зарычала уже в голос.

– Так это он и есть!!!

– Кто?

– Денис Келлер, мой любовник, терапевт, которого ты почему-то упорно именуешь Ромео!

– Тьфу, так бы сразу и сказала! И что за проблема? – деловито спросил я, игнорируя ее возмущенный взгляд, который она тут же усмирила, видимо, сочтя, что как-то глупо орать, когда с тобой разговаривают спокойно и по существу.

– Он от меня уже второй день шарахается, – почти совсем спокойно ответила Ника.

– Хм… По-любому – психолог у нас в другом крыле.

– Алекс, ты что, издеваешься?! – о боже, кажется, сейчас она начнет плакать.

– Ник, ну я-то здесь при чем?! – я даже растерялся, совершенно искренне, должен заметить.

– Ты при чем?! – нет, все-таки не начнет. А вот я, возможно, начну – от боли: как-то она слишком воинственно настроена, того и гляди, открутит мне что-нибудь полезное. – А кто ему что-то там про меня наговорил?! Что ты ему сказал, гад?

– Я? Хм, ты думаешь, я помню?

– Алекс, я серьезно!

– Я тоже. Я имя его не мог вспомнить, а ты говоришь...

– Кстати, и давно это у тебя?

– Что?

– И давно это у вас?

Я долго смотрю в глаза психиатра, думая, стоит ему это рассказывать или нет. Но потом понимаю, что если не сейчас, то никогда. Я никому не рассказывал раньше и вряд ли расскажу кому-нибудь еще. Но если все носить в себе, рано или поздно сорвет крышу, а у меня она и так каждый день грозится слететь... Так что... Почему бы не воспользоваться случаем?

– Это случилось на первом курсе. Я тогда учился на архитектора... Да, в школе все считали, что я стану гениальным архитектором – мои чертежи всех восхищали точностью линий, и у меня никогда не дрожали руки, даже с похмелья... А вы же знаете, подростки совсем не умеют пить... Итак, я учился на архитектора...

Это был день первокурсника... Посвящение в студенты. Вечеринка. Очень много выпито... И выкурено... И принято чего-то еще... Первая красавица универа... «Алекс Лето? Алекс, подари мне лето! Или ты герцог Лето, Лето Атрейдес, как в Дюне? Посмотри в мои глаза, они синие от спайса!» Я смотрю в ее глаза... Они синие, как небо, и я улетаю... Я молод, пьян, безумен... Я счастлив, мне хорошо... Мы идем танцевать, хотя, господи, какое там танцевать, когда никто уже на ногах не стоит! Но мы танцуем, в центре круга, все нам аплодируют, отбивают ритм... Словно в каком-то древнем ритуале... Потом она повисает у меня на шее, мы целуемся и, срывая друг с друга одежды, вламываемся в первую попавшуюся комнату... Падаем на кровать. Я уже себя почти не контролирую, я хочу здесь и сейчас, все и сразу, но она опытный боец. Она доводит меня до абсолютного экстаза, у меня темнеет в глазах, шумит в ушах, я слышу голоса вселенной и вижу взрывающиеся звезды, я задыхаюсь, я схожу с ума... Я никогда не знал, что это может быть так прекрасно, что это вообще может быть ТАК... А потом, в самый важный момент, когда все, наконец, происходит, у меня что-то взрывается в голове и... И вместо первой красавицы у меня в руках оказывается обтянутый мышцами скелет... Причем, вполне живой и даже счастливый – движущийся, стонущий и даже...

– Еще, еще! – кричит скелет, – Алекс, подари мне лето!

Кажется, я тогда заорал. Что было потом – я помню очень смутно. Помню, что пытался выброситься в окно. Помню, что разбил бутылку, схватил за горлышко и грозился прирезать каждого, кто ко мне приблизится. Как я никого не покалечил и не убился сам – понятия не имею, вот это на самом деле чудо... Кто-то вызвал скорую... Меня увезли. Все тогда решили, что я перебрал с наркотиками. И вроде как даже не обиделись... Даже девушка...Меня поколбасило еще неделю, потом отпустило. Я вернулся в универ... И попросил меня отчислить – находиться там после того, что случилось, я не мог. Я вообще не мог нигде находиться. Потому что с тех пор моя жизнь превратилась в ад – стоило мне прикоснуться к человеку, я начинал видеть его внутренности... Стоило мне напиться или разволноваться, хоть как-то утратить над собой контроль – я начинал видеть так всех, даже не прикасаясь. Это потом я понял, что это такой дар, но тогда это для меня стало проклятием... Я шарахался от людей и жрал антидепрессанты, пока за мной опять не приехала скорая.

– Антидепрессанты? Зачем?

– Ну док, ну что вы глупые вопросы задаете? Ну что еще может жрать студент-первокурсник, пребывая в депрессии? Заметьте, к тому же не имея возможности напиться или уйти в загул со шлюхами – по понятным причинам.

– Но вы говорили, что такое с вами случалось как раз когда вы пребывали в состоянии повышенной возбудимости.

– Ну да, но это я сейчас такой умный, и знаю, что когда «кроет», надо принимать транквилизаторы. Но тогда я учился не на медицинском...

– Это поэтому вы носите с собой таблетки? – осеняет его.

– Нет, потому что я – наркоман! – возмущаюсь я. – Это диазепам, очень хорошо подавляет галлюцинации... Ну, в моем случае, – улыбаюсь я, но доктору совсем не смешно – он смотрит на меня, как на заговорившего василиска. – Если нужно быстро прийти в себя. У меня не всегда получается контролировать переходы из состояние в состояние. Так что приходится подстраховываться… Вообще я стараюсь не злоупотреблять. Но сами понимаете, когда видишь вокруг вместо живых людей одних персонажей из фильмов ужасов, успокоению это не способствует, – честно признаюсь я.

Он кивает. На лице его явственно читается одна мысль: «А что бы я сделал, если бы со мной произошло такое?!» Ужас в его глазах сменяется уважением. Ну вот, теперь я не псих, не чудовище, я – жертва обстоятельств, которая к тому же с честью из этих обстоятельств вырулила… Спасибо, парень. Хорошее отношение психиатра – это уже почти гарантия, что меня не упекут в психушку. Хотя надо бы…

– Алекс, и… как вы с этим живете? – каким-то надтреснутым голосом спрашивает он.

– Честно? – смеюсь я. – Ну вообще-то хреново. Да ладно, не смотрите на меня как на мученика, я уже привык.

Он смотрит на меня недоверчиво. Его взгляд просто кричит: «Алекс, чего ты врешь, к этому же невозможно привыкнуть!»

И он, конечно же, прав. Да, невозможно. Да, вру. А что мне еще остается? Пасть к нему на грудь с рыданиями «доктор, сделайте что-нибудь, я так больше не могу!»? А что он может сделать? Судя по охватившему его ужасу, видно же, что ничего. Закрыть меня в дурку? И смысл? Клиника лишится лучшего врача. Многие пациенты лишатся жизни. Но с другой стороны, оставить человека с больной психикой заниматься хирургией – это преступление. Но… кто сказал, что у меня больная психика? Как диагностировать эту болезнь? И болезнь ли это?

– Это не болезнь, это дар, – подхватывая цепь моих размышлений, изрекает он. – Или проклятие. Но не болезнь. Алекс, вы здоровы. Единственная ваша проблема – это чрезмерная нервная возбудимость. Ваш дар вас пугает, вследствие чего вы испытываете постоянный стресс. Научитесь с ним справляться – желательно без транквилизаторов, и возможно вам станет легче… Я понимаю, это звучит несколько… – он замялся, пытаясь подобрать нужное слово, но так и не придумал, какое…

– Да нет, вы правы, – киваю я. – Спасибо за понимание…

Он ничего не сказал. Прописал травяной настой, сделал какую-то безобидную запись в мою медкарту. С такой записью меня не то что в хирурги – в космонавты можно брать не глядя… А на следующее утро он уволился… Больше я его не видел. Его помощница передала мне его визитку: «Доктор сказал, что вы можете ему звонить в любое время». Визиткой я до сих пор не воспользовался. Но она у меня где-то все же осталась… Только где?

– Алекс, ты меня слышишь? – боже мой, это Ника. Она меня преследует, что ли?! – И давно это у тебя?

– Прости, задумался. Ты о чем?

– О провалах в памяти.

– О каких провалах?

– Алекс, прекрати паясничать!

– Я не паясничаю, я иду по своим делам, а ты ко мне прицепилась как клещ и разрушаешь мне психику, – отчеканил я. – У меня нет никаких провалов, и я не знаю, почему твой любовник тебя избегает. Я хирург, а не семейный психолог. Если ему понадобится что-нибудь отрезать – обращайся. А за мотивами его поступков – к другому специалисту, – с этими словами я сдержанно поклонился и отправился на поиски шефа.

– Ты забыл имя человека, с которым работал уже не первый год, ты считаешь, что это нормально? – завопила Ника, не оставляя меня в покое, хотя темп я взял достаточно приличный.

– Я не забыл, я не знал, это разница, – возразил я. – Не знал, потому что никогда этим не интересовался. Может, это и ненормально, но сигнализирует это не о проблемах с памятью, а о моем нежелании общаться за пределами клиники. Той информации, которой я владею, мне вполне хватает для совместной работы, а большего мне не надо.

– Алекс, но так нельзя! – развела руками Ника. – У человека должны быть друзья...

– Да ты что?! – изумился я. – Ника, ты слишком много смотришь телевизор. Обо всяких крутых, но несчастных социопатах, социофобах и прочих гениях, испытывающих проблемы с социальной адаптацией, которым в детстве недодали ласки, и теперь их надо воспитывать и жалеть. Так вот, это не ко мне. Я не крутой, не гений и не социопат. Я вообще не страдаю какими-то фобиями или -патиями. Детство у меня было счастливое, юность тоже, социально я адаптируюсь превосходно, карьера сложилась, работаю по призванию. А еще я соблюдаю правила, не бунтую против системы и даже перехожу дорогу на красный свет.

Ника замолчала и несколько секунд неслась рядом со мною молча, переваривая услышанное.

– То есть то, что ты не помнишь, как зовут половину сотрудников клиники...

– Не «не помню», а не знаю. Ника, а у тебя что с памятью? Только что же объяснял...

– Да, поняла. Ты не социопат и не социофоб. Ты просто мудак.

– Именно! Ну что, я теперь могу заняться своими делами?

– Хорошо, я от тебя отстану. Только ответь мне, что ты сказал...

– Твоему Ромео? – я остановился у дверей кабинета босса. – Ничего. Он взрослый мальчик и умеет сам принимать решения. И с головой у него, в отличие от меня, все в порядке. Если он тебя избегает, то по своим сугубо личным причинам, которые мне неизвестны. И спрашивать тебе об этом надо не меня, а его. Вообще, говорите друг с другом, и будет вам счастье. Проблема у кого? У вас. Значит решать ее должны кто? Вы. И не спрашивайте ни у кого советов, все равно ничего умного вам никто не скажет... А то наслушаются дурацких советов, а потом...

Ника прищурилась.

– Ты врешь. Но мне почему-то очень хочется тебе верить...

– И это правильно. Потому что врать тем, кто верить не хочет, намного сложнее.

Фурия опять что-то прошептала сквозь зубы и умчалась наводить порядок в своем Тартаре, Преисподней, или как там называется тот раздел ада, который ее исторгнул...

Ада! Именно это имя вспыхнуло у меня в голове огненными буквами, кажется еще до того, как я увидел Грэма, выходящего из кабинета шефа. Вернее, нет, оно вспыхнуло не до того, как я увидел, а до того, как я вообще что-либо осознал. Просто в тот же момент, как я взялся за дверную ручку, дверь распахнулась, и на пороге возник Грэм. Он не просто возник, он вырос, словно джинн из лампы, он был огромен как обычно, но страшен, как никогда. Он сверлил... Нет, не сверлил – он прожигал, испепелял, взрывал меня взглядом, и взгляду этому было имя Ада. Нет, не так, скорее «АДА!!!». Даже дверь скрипнула как-то соответствено: «А-а-а-а-да-а-а-а!»

– Грэм, – просипел я, пытаясь произнести что-нибудь членораздельное отнимающимся языком. – Подумай над тем, что ты сейчас хочешь сделать. Ты потом можешь об этом пожалеть...

Грэм и правда задумался на мгновение. Жаль, что этого мгновения мне как раз и не хватило, чтобы добежать до канадской границы...

– Нет, – заявил он.

– Что нет?

– Подумал. Не пожалею.

– Меня нельзя убивать, я полезный!

– История меня поймет. Пойдем поговорим, – он сделал шаг ко мне.

– Не-не-не! – завопил я. – Грэм, ты и так таскаешь меня уже второй день по всей клинике. Представляешь, что люди подумают?! Ну ладно я, мою репутацию уже ничего не испортит, но тебе...

– Давай-давай, шевелись, а то потащу тебя на болевом захвате, и плевать мне, кто что подумает.

– Никуда я с тобой не пойду, – возразил я. – Ты меня прибьешь и прикопаешь где-нибудь в фикусах.

– Не исключено, – не стал спорить Грэм. – Но тебе лучше прекратить пререкаться и сделать, как я сказал, тогда у тебя есть шанс, что я убью тебя безболезненно.

– Офигительная у вас бонусная система! – восхитился я. – Грэм, давай потом поговорим – шеф уже скоро домой свалит, а мне еще заявление на отпуск написать надо.

– Не-е-ет, – протянул он, зверея, – никаких "потом" и никаких заявлений! Ты увеешься в отпуск, а мне тут одному все это время, без выходных корячиться?! Нет уж, брат, натворил дел – разруливай!

– Так, тихо! – все-таки, по-моему, в отпуск пора не только мне. – Чего я такого натворил, пока спал? Насколько я помню, последний раз мы с тобой виделись после операции, и ты тогда выглядел более дружелюбным. Прости, но я даже не представляю, как я мог за такой короткий срок, не просыпаясь и не выходя из своего кабинета, довести тебя до практически невменяемого состояния.

Грэм шумно выдохнул, глядя на меня исподлобья... Сейчас пару раз стукнет об пол копытом, а потом поднимет меня на рога...

– Не представляешь? Хорошо, я тебе объясню... – он потер кулаки, но, заметив это свое движение, смутился и убрал руки за спину. Это хорошо. Значит, продолжаем нормальный разговор. Не придется принимать неприятных мер. – Ада отозвала свое заявление, она не будет работать у нас в хирургии!

– Угум, – одобрительно кивнул я. – Так, погоди, она совсем не будет работать в нашей больнице или именно в хирургии?

– Пока только в хирургии, – растерялся он, заметив мою реакцию.

– Отлично. Только вот орать было не обязательно – простого «спасибо» было бы вполне достаточно.

У Грэма на лоб поползло все, что только могло поползти, но до цели добрались только брови. Все остальное, хаотично пометавшись, вернулось на место... Но попытка была роскошной, я аж залюбовался.

– Алекс, – уже спокойно проговорил обладатель лица-трансформера. – У меня сейчас сложилось ощущение, что я чего-то не понял...

– Да все ты понял, – усмехнулся я. – Ты поэтому меня с ней и познакомил, чтобы она меня увидела, ужаснулась и передумала работать вместе с тобой. Что, думаешь, я не знаю как это бывает? Ты ей нравишься, она тебе тоже... А потом кому-то из вас приходит идиотская идея: «а как здорово все делать вместе!» И вы придумываете себе какое-нибудь дурацкое занятие, которое в жизни бы не стали делать поодиночке. Вы начинаете ходить на курсы лепки из хлебных катышей, разучиваете танцы народов севера, бегаете в мешках, и занимаетесь всей этой хренатенью не потому, что вам нравится этим заниматься, а просто чтобы что-то делать вместе! Но так как это занятие на самом деле не нравится вам обоим, скоро у вас появляется раздражение, перерастающая в ненависть – сначала к занятию, а потом друг ко другу. Но тут проблема решается просто – надо бросить это занятие и понять, что вместе надо делать совсем другое дело.

– Это к чему ты сейчас?

– Это я так издалека, слушай дальше, сейчас понятно будет, – я уселся на подлокотник кресла и уже жалел, что не пошел с Грэмом в курилку или на улицу – дико хотелось курить и послать кого-нибудь за кофе... Хотя нет, и того и другого мне, кажется, на сегодня уже хватит. – Это я тебе про такой, усеченный вариант рассказываю, который, в принципе, обратим, потому не так опасен. А есть более тяжелый случай. Когда эти два идиота, одержимые идеей что-либо делать вместе, для воплощения этой идеи выбирают работу. Им кажется, что это дико круто – общие интересы, общие проблемы, общие дела... Поначалу это действительно круто, но потом их жизнь превращается в ад. Домашние проблемы переносятся на работу, рабочие – в дом. В результате вы не отдыхаете ни от работы, ни от друг друга. Приходишь ты домой, а там тебе: "Ты подготовился к переаттестации?" или еще круче: «Нет, сегодня никакого секса, у тебя операция утром, а ты когда плохо спишь, швы неровные делаешь». И все, ты попал. После такой предъявы ты не то что плохо, ты вообще не спишь, а на работе только и думаешь, что ж не так с этими швами, всегда же было все в порядке?! А на работе – опять она. Ни сходить пива попить после работы, ни шары погонять, даже в курилке не потрепаться. И что потом? Менять либо женщину, либо работу. Только работа – это не курсы лепки из хлебных катышей, это – карьера, деньги и прочее, ее просто так не бросишь... Ну что, теперь ты понимаешь, к чему я клоню?

Грэм промолчал. Конечно, он все понимал. Он это давно понял, еще когда...

– Когда Ада предложила тебе поработать вместе, ты сразу понял, к чему это приведет, – резюмировал я. – И тебе эта идея очень не понравилась. Ты уже вырос из подросткового возраста, и прекрасно понимаешь, что должны делать вместе мужчина и женщина, если между ними возникает симпатия. У вас она возникло. И даже не симпатия, а нечто большее. И совместная работа вам совсем не нужна.

Грэм скрипнул зубами.

– И ты это решил за нас?

– Я? Ну нет, что ты, – рассмеялся я. – Это решил ты. Когда познакомил ее со мной и сообщил, что она будет у нас работать.

– А ты не допускаешь мысли, что я действительно просто хотел тебя с ней познакомить и сообщить...

– Нет, – перебил я. – Потому что ты сначала потащил бы меня в бар, усосал бы литр коньяка, а потом, перед тем, как тебя накроет, рассказал бы мне кучу всяких бессмысленных историй и под конец сообщил бы, что тебе нравится одна девушка. Ну, не то чтобы нравится, но что-то в ней есть такое... особенное... – Грэм покраснел. – Потом у тебя бы сорвало крышу, ты бы устроил погром, я бы тебя усмирил, заплатил бы штраф за причиненный ущерб, отвез бы к себе, там бы ты выдрыхся, проснулся с жесточайшим похмельем, и мне бы пришлось тебя лечить, но не сразу – сначала ты бы гордо отказывался от моих методов лечения, обзывал шаманом, колдуном, экстрасексом и грозился вызвать святую инквизицию. Но потом, с полчасика пообнимавшись с унитазом, все-таки бы согласился, признав, что Торквемада, конечно, крутой мужик, но зря он так с колдунами... Я бы тебя вылечил и, оклемавшись, ты поведал бы мне свои сердечные тайны. Потом поинтересовался бы, как я отношусь к тому, чтобы работать с твоей девушкой, и не буду ли я против... И не имею ли я сам на нее какие-то виды, и если имею, то пригрозил бы сломать мне руку. Потом спросил бы, не принимаю ли я всерьез этот бред про Инквизицию, и заверил бы меня, что ничего такого не имел виду, и что колдуном ты меня не считаешь, но вообще к колдунам относишься нормально, допуская, что и среди них есть нормальные люди и вообще вот такие ребята. И только потом сказал бы, что хочешь поговорить с шефом насчет зачисления Ады в штат. Только в такой последовательности. И никак иначе. Мысль моя понятна? – завершил я свой монолог.

– Более чем, – пробурчал Грэм, сияя покрасневшими ушами.

– Где мое «спасибо»?

– Хрен тебе...

– Мне без надобности – я не уролог, не садовод и не кулинар, а эксгибиционистов у нас лечат двумя этажами выше.

– Алекс, я тебя прибью.

– А маньяков – в соседнем корпусе.

Грэм выдохнул. Помолчал.

– Спасибо, – немного погодя тихо проговорил он.

– Не за что, – пожал плечами я. – Обращайся, если что. И кстати, мог бы ко мне в кабинет зайти поговорить, я же предлагал. Тогда не пришлось бы тут орать. Хотя так тоже ничего получись. Теперь ей все расскажут, как ты меня чуть из-за нее не убил. Моего объяснения никто не слышал, а вот зато твои вопли и зверские рожи, которые ты тут корчил, очень даже впечатляют.

– Алекс, пойдем выпьем, – еще тише пробормотал Грэм.

– Что?! – вот уж сюрприз так сюрприз! – Не-не-не, этого еще не хватало! Грэм, я еще с больничного не вышел, мне в отпуск надо, я с тобой не справлюсь!

– Ты не понял...

– Все я понял! Я что, был прав?!

– Почти, – угрюмо пробурчал он.

– Где я ошибся?

– Во времени. Я только сейчас это понял.

– Что хочешь с ней работать?!

– Нет, насчет работы ты прав, это должно быть раздельно...

– А что ты сейчас понял?

– Что она мне нравится...

Я долгое время хлопал глазами, пытаясь найти логику в действиях этого киборга с шелковым сердцем, но потом понял, что это дохлый номер.

– Ну ты дура-а-ак! – только и нашел что сказать я.

– Почему дурак? – искренне удивился Грэм.

– Ну потому что я еще тогда это понял.

– Да нет, то, что она мне нравится, я знал. Я только сейчас понял, как она мне нравится.

– А, ты в этом смысле? – успокоился я. – Ну слава богу, я уж боялся, что у тебя от этого неожиданного прилива тестостерона... прости, я хотел сказать, от приступа влюбленности, мозги отключило. А мне все-таки хотелось бы, чтоб у нас в хирургии был хоть кто-то вменяемый...

Грэм неопределенно фыркнул.

– Так, ну раз ты мне все рассказал, можно в бар не ходить, так? – уточнил я. – Ну не смотри на меня волком, просто если мы сейчас пойдем пить, то все пойдет по тому сценарию, который я изложил. А я тебе уже сказал, что сейчас с тобой не справлюсь, я еще вроде как больным считаюсь.

– То есть... В другое время ты бы со мной справился? – недоверчиво прищурился он.

– Можно я не буду отвечать? – вздохнул я. – Мне уже поднадоело сегодня трепаться.

Он кивнул.

– Ты прав. Давай сходим в бар, когда ты вернешься из отпуска?

– Вот это другое дело, – одобрил я. – А где она теперь будет работать?

– Кто? А... – растерялся он, – Ада... Не знаю еще. Либо у нас – пластическим хирургом, либо в другой клинике.

– Пластическая хирургия?! – покатился я. – Прекрасно! «Хотите быть молодой и красивой? На что вы готовы пойти ради своей красоты? Вам поможет Доктор Ада! Мы работаем с душой!» Слушай, ей надо свою клинику открывать, с таким названием.

– Ты опять?

– Ну почему «опять»? Она прекрасная женщина с прекрасным креативным именем, грех его не использовать! Но лучше всего ей быть психоаналитиком. «Доктор Ада: Доверьте нам свою душу!» Так, все, Грэм, я действительно устал, – вздохнул я. – Спасибо за помощь и все такое, но мне пора домой.

– А к шефу?

– Ну да, сначала к шефу, потом домой...

– Доктор Лето!

О господи, это когда-нибудь кончится?!

– Что еще случилось?! – зарычал я, выходя из себя.

– Доктор Лето, нам необходима ваша консультация!

– Сейчас?!

– Да, это срочно!

Я удостоил, наконец, взглядом тех, то посмел посягнуть на мое драгоценное время, отдалив меня от вожделенной цели еще на пока еще не выясненный срок, и тем самым вызвал мою священную ярость. Передо мной дрожали, упорно делая вид, что не боятся, два молодых специалиста.

– Ага, понятно, – протянул я. – Оруженосцы. И кто вас отправил на злого дракона? Рыцарь-самодур? Вы его так достали, что он решил от васизбавиться таким антигуманным способом? Или это он вам такое испытание придумал – кто справится, тот удостоится чести носить его фамильный стетоскоп? Или король пообещал полкоролевства и руку своей прекрасной секретарши? – Они хлопали глазами и завороженно молчали. –Та-а-ак... Ну колитесь, что это – посвящение в интерны? Или вы поспорили на что-то? Или в карты проиграли? Да ладно, перед девчонками выпендриваетесь? Ну? Короче, в чем суть идиотского квеста «прокричи ура в зад дракона и получи от него п**дюлей»? Кто квестмастер? Имя, сестра, имя!

– Нас доктор Келлер к вам отправил...

Грэм издал нечленораздельный звук, напоминающий хрюканье, но такое, деликатное – ржет, гад! Сдержаться пытается, но куда там!

– Значит, все-таки рыцарь-самодур, – вздохнул я. – Первый вариант. Остальные можно было не придумывать. И что вашему доктору Киллеру от меня надо?

– Там пациент... – заговорил самый смелый. – Доктор Келлер считает, что у него камни...

– Драгоценные?

– Нет...

– Тогда сами выкапывайте. Я причем? Я стройматериалы не заказывал. Камни, кирпичи, брус, черепицу – это к администратору, я к хозблоку отношения не имею.

– Дело в том, что мнения разделились, – объяснил второй. – Одни считают, что это камни, другие – что это какое-то образование...

– Какое-то... – закатил я глаза. – Образование здесь у всех одно – медицинское. И те, кто его получил, должны знать, что существует множество способов выявления камней, но ни один из них не начинается со слов «пойти и попросить доктора Алекса Лето выполнить вашу работу», этого вы не найдете ни в одном учебнике по медицине. У нас замечательная лаборатория, пекрасная аппаратура, так что давайте, дерзайте. Вот тебя как зовут?

– Артур... – растерянно пробормотал самый бойкий.

– Отлично, – одобрительно кивнул я. – А тебя Ланселот?

Второй оруженосец яростно замотал головой.

– Уже хуже, – щелкнул языком я. – А так хорошо начиналось... Вот что, Артур, – доверительно проговорил я. – Сегодня твой звездный час. Иди ищи камень. Как найдешь – ищи меч. Вытащишь меч, станешь королем. А пока – оба пошли вон с глаз моих долой.

Они в общем-то не особенно и сопротивлялись – горестно вздохнули и понуро потопали выполнять свои непосредственные обязанности.

– Вот паршивцы, – беззлобно усмехнулся я, провожая их взглядом. – Только пришли работать, уже цирк им подавай...

– В смысле? – непонимающе нахмурился Грэм.

– Да в прямом. Ромео послал их за анализами, а они решили и результат получить, и шоу посмотреть, и еще при этом не заморачиваться. Молодцы!

– Да ладно, может правда что серьезное?

– Грэм, я поражаюсь твоей наивности, – искренне восхитился я. – Если бы там было что-то серьезное, Ромео сам бы ко мне подошел, а не подсылал бы этих пионеров-героев.

– А тебе не приходит в голову, что он с тобой просто разговаривать не хочет? – выдвинул язвительное предположение обычно не язвительный Грэм.

– Нет, не приходит, – отрезал я. – Потому что если это так, то он дебил, причем, дебил профнепригодный, который ни в хрен не ставит жизнь своих пациентов. А этого я предположить не могу – и не потому, что верю в положительные качества наших людей, а потому, что верю в деловые качества нашего шефа. У него нюх на классных специалистов. Он берет на работу только профессионалов. Даже суперпрофессионалов. А профнепригодным дебилам он даже горшки чистить не доверит...

– То есть, получается, что мы с тобой профнепригодные дебилы? – хохотнул Грэм. – Нам горшки не доверяют...

– Получается, что так, – кивнул я. – Но что делать, приходится как-то мириться... Дай телефон на минуту.

– Зачем?

– Гвоздь забить! Грэм, зачем телефоны нужны?!

– Людям – чтоб звонить. Тебе – не знаю.

– Ой, как смешно, просто ж умереть можно, – проворчал я.

Телефон он все-таки дал. Я покрутил его в руках, потом вернул давящемуся смехом хозяину.

– Набери мне Ромео.

– Ниасилил?! – проскулил Грэм.

– Хорош стебаться, набери.

Он, ухмыляясь, произвел нехитрые манипуляции со своим мобильником, после чего недоверчиво протянул мне.

– Говорить точно сам будешь? Или через меня передашь?

– У меня конфиденциальный разговор, – фыркнул я, отбирая у него трубу. – Ромио, ты? Это Алекс. Ты сейчас своих оруженосцев отправил выяснить насчет камней, так?

Трубка сперва молчала, потом засопела, зафырчала и разразилась какой-то нечленораздельной бранью. Я подождал, когда к моему собеседнику вернется дар человеческой речи, и задал следующий вопрос:

– Не подскажешь, о каком пациенте идет речь?

Ругательства смолкли, повисла гробовая тишина, словно мой оппонент впал в кому, не выпуская мобильника.

– А тебе зачем? – через какое-то время спросил он каким-то потусторонним голосом, прямо из комы.

– За надом. Так кто эта несчастная жертва твоих недоумков? Ой, прости, недоучек.

Он еще немного пошипел, типа они не недоумки и не недоучки, и что это вообще меня не касается, и что мне пора уже перестать лезть не в свое дело, а также высказал прочие остроумные замечания из серии «сам дурак», «на себя лучше посмотри» и (неожиданно!) «понаехали тут». Но потом имя все-таки назвал.

Я прикрыл глаза, вспоминая мои «путешествия» по «дорогам крови» этого пациента. Да, я там был. Редкостный ипохондрик. Ему здесь вырезали аппендицит. Операция простейшая. Для студентов. Но он потребовал, чтобы им занимался лучший хирург больницы. А шефу по каким-то там его источникам сообщили, что вот-вот нагрянет инспекция, причем, неофициально – чтобы пролить свет, так сказать, на серые будни блестящей клиники... Вот я и попал под жернова бюрократии... Тогда я из-за него лишился выходного. А сейчас...

– Слушай, Ромио, – заговорил я в сопящую трубку, – у него все в порядке. Насчет камней еще посмотреть надо, но никаких там «образований» нет точно.

– Это ты по телефону определил?

– По телеграфу! Почтовый голубь прилетел, прокурлыкал в ухо. Ромио, не тупи, – теряя терпение, попросил я и вежливо прибавил, – пожалуйста. Вспомнил его просто. У него никакой предрасположенности к раковым заболеваниям нет вообще, и если с ним не произойдет что-то экстраординарное, то и не будет. Под «экстраординарным» я подразумеваю похищение инопланетянами или принудительное сотрудничество с какими-нибудь спецслужбами, которые на нем будут испытывать препараты, вызывающие раковые заболевания... Ну или если ему просто пересадят пораженный раком орган.

– Действительно, просто... Алекс, – вдруг заговорил он с каким-то странным воодушевлением, – а ты его насколько хорошо помнишь?

– Его – досконально, – не скрывая досады, усмехнулся я. – Ну, точно рисунки всех капилляров, может, и не повторю, но вообще так помню. А что?

– И ты всех своих пациентов помнишь досконально? Ну, я имею в виду не имена, а... ну то, с чем ты работаешь.

– Ты так сейчас паузу сделал, как будто я работаю проктологом, – съязвил я. – Знаешь, анекдот такой есть... Хотя ладно, шутки потом, у меня времени нет. Да, я помню, где у пациентов располагается то, с чем я работаю. Это, кстати, называется внутренними органами, если ты забыл.

– Не только! – возразил он. – Кажется, ты и нейрохирургией тоже занимаешься.

– Да, я всякой занимаюсь. В любом случае, устройство человека знают все студенты любого медвуза.

– Алекс, ну хватит дурака валять, ты же понимаешь, о чем я!

– Боюсь, что ты не понимаешь, о чем ты. Но хорошо, да, многих пациентов я помню очень хорошо. Со всеми их бляшками, полипами, трещинами, гематомами, узелками, опухолями, тромбами, сосудами и прочей дребеденью. Но не всех, конечно... Но многих, особенно таких нудных, как этот.

– То есть, как меня зовут, ты не помнишь, а...

– Так, началось... – вздохнул я, и, бросив напоследок, – Нике привет, – протянул телефон Грэму.

– А сам выключить не можешь? – поинтересовался Грэм, нажимая кнопку.

– Нет, – категорично ответил я. – Это твой телефон. Твоя техника. Я не собираюсь ей диктовать, когда ей говорить, а когда заткнуться, и вообще как-то вмешиваться в ваши взаимоотношения.

Грэм в очередной раз искренне офонарел.

– Что?! Значит, в мои отношения с Адой ты можешь вмешиваться, а в мои отношения с техникой – нет?!

– Ну ты сравнил! – пожал я плечами. – Ада – человек. Как устроены люди, я знаю. Я даже знаю, как их чинить. А это – техника! – я благоговейно воздел руки вверх. – Что влияет на ее работу, и как у нее все там внутри происходит, я не имею ни малейшего представления!

Грэм несколько раз моргнул, тупо глядя на меня, как баран на новые ворота, а потом изрек сакраментальное:

– Алекс, ты пси-и-и-их!

Я фыркнул и направился к кабинету шефа, уже не надеясь получить отпуск или хотя бы пару-тройку внеплановых выходных, но Грэм меня остановил – без рук, одним вопросом:

– Может, все-таки посмотришь, а?

Я зарычал, застонал, пару раз даже стукнулся головой о стенку, деликатно дав понять, что не настроен обсуждать более эту тему. Но Грэм смотрел на меня таким укоряющим взглядом, словно я отобрал у голодающего сироты последний бублик и сожрал у него на глазах. А потом еще закусил истекающим соком куском свинины, запеченным с грибами и сырной корочкой... И при этом еще паскудно чавкал... Кстати, я бы тоже сейчас не отказался от эскалопа из свинины... с грибами и сырной корочкой...

– Так, ладно, только быстро, – сдался я. – В какой он палате?

Грэм позвонил Ромео, уточнил. Слава богу, это было не далеко. Проклиная все на свете и себя в первую очередь, я помчался по коридору.

– Грэм, – обратился я к своему конвоиру, – вечером идем в бар. С тебя много-много жрачки, – он кивнул. – И чтобы там был свиной эскалоп. И икра.

– Свиная?

– Не зли меня, – предупредил его я. – Черная. И много. Буду жрать ложками. И руками. И вылизывать миску. И вытираться блинами. В общем, вести себя по-свински.

– Я так понимаю, ты отпуск в камере собираешься провести? За хулиганство?

– Ничего ты не понимаешь в отпусках!

Джбэнь! Я распахнул дверь в палату. Ну да, точно, этот ипохондрик.

– Доктор Лето! – вскочил он с места.

– Ну не надо только вот этого... – поморщился я. – В ваших устах «доктор Лето» почему-то звучит, как «доктор Лектер»... Зовите меня, что ли, просто Алексом, мы с вами уже по-моему достаточно для этого знакомы... Я, например, видел вас голым.

Пациент покраснел.

– Ой, вот этого тем более не надо, – прищурился я, снимая перчатку. – Дайте-ка я вас посмотрю, – я положил руку ему на пульс...

– Ну вот, я же сказал, что у вас все в порядке, – я потряс головой, пытаясь прийти в себя после очередного погружения. Все-таки не надо было идти на поводу у Грэма, внезапно обеспокоившегося судьбой Келлеровского пациента. И вообще все погружения – после отпуска.

– Алекс, ты как?

– Я – хреново, – ответил я Ромео, неожиданно обнаружив его рядом с собой. – Но вам это, конечно же пофиг. А вот у него все хорошо. Ну не совсем, конечно, но твои оруженосцы справятся, – я запустил руку в карман, достал пузырек и принял таблетку, чтобы как-то начать видеть живых людей. – Все, теперь я уже, наконец, могу уйти в отпуск?!

Черт, кажется я это чуть более нервно сказал... Возможно. Просто... Что-то не так. Да что у меня за паранойя сегодня?!

– У тебя все в порядке? – услышал я обеспокоенный голос Грэма.

– Нет, – честно признался я. – Но ходить могу. Чем я сейчас и собираюсь воспользоваться. Всем счастливо, спасибо за сотрудничество. Я пошел... – черт, пропал мой отпуск, шефу лучше не показываться в таком состоянии, опять в палату отправит, – я пошел домой.

– Я тебя отвезу, – сообщил Грэм.

– Нет, я сам. Мне надо прогуляться, – ребята недоверчиво переглянулись. – Так, спокойно! Я серьезно. Да, мне не очень хорошо, но я выйду на воздух и все пройдет. Слушайте, я врач, и я знаю свой организм.

– Если бы ты знал, ты бы тут два дня не валялся, – возразил Ромео.

– Ну, я его знаю, но не всегда слушаю. Поэтому так и получилось. А сейчас...

А сейчас мне организм почему-то просто приказывал уходить из больницы как можно быстрее – бежать, лететь, как угодно, хоть через окно, хоть через вентиляционную шахту, но – отсюда, сейчас же, немедленно!

Я потер лоб. Видимость не улучшалась. Это плохо. Хорошо бы в кабинете переждать, пока все придет в норму, но туда уже не вернуться, надо идти... бежать! Бежать не могу, после погружения голова кружится и ноги словно ватные. Что же делать? И эти два кренделя меня не отпустят... А надо идти. Очень надо.

– Ребят, мне правда пора, – я изо всех сил старался казаться спокойным, но на фоне нарастающего пульса и подступающей тошноты выглядело это, возможно, не очень убедительно.

Но я все-таки сделал пару шагов. Правда, не туда, куда надо. Намеревался подойти к двери, пошел в противоположную сторону. Уперся в стол. Дезориентация в пространстве. Хм... Это не постэффект после «погружения». И даже не вызванная многократными сеансами анемия. Слабость, головокружение, тошнота – да, возможно. Но это что-то другое. Паника, дезориентация – это либо что-то психическое, либо повреждение мозга, либо наркотики. Тот препарат, который я принимаю, ничего подобного не вызывает. Да и принял я его сегодня всего ничего... Черт возьми, что со мной такое? Я оперся руками о стол. Сделал глубокий вдох. Лучше не становилось.

Джбэнь! Распахнулась дверь. Я резко повернулся к ней, чтобы посмотреть, кто еще страдает такой же манией величия, как и я, но это резкое движение меня доконало. Я потерял равновесие, все вокруг замелькало, и я кулем рухнул на пол.

Последнее, что я услышал, был звук, очень похожий на выстрел...

Глава 7

По телевизору сегодня все утро показывали какую-то хрень. Ну, может, и не хрень, ладно, просто мне не нравилось. На одном канале шел странный сериал, в котором какая-то депрессивная женщина пыталась выяснить, от кого из трех мужчин она беременна. Причем, глядя на этих трех мужчин, становилось понятно, что если бы ни суровые законы бытия, они бы сами все с удовольствием забеременели друг от друга, все трое. А женщину бы отправили на кухню варить кашу и стирать пеленки. Ну чтоб хоть чем-то ее занять...

На другом канале какой-то страшненький юноша изнывал от любви к такой же страшненькой девушке. Причем, изнывал так тоскливо и натурально, что слушать это было невозможно. Текст тоже был не лучше – что-то вроде того, что она сначала пришла, потом ушла, и что было бы, если бы она не ушла, но она ушла, но он верит, что она придет и больше не уйдет. И все это с таким надрывом, что самому хочется уйти куда-нибудь подальше и не приходить, пока это нытье не прекратится. Я не понял, ни в чем суть ролика, ни в чем секрет популярности этого исполнителя, но убедился, что ничего не смыслю в современной эстраде, и дальше защелкал кнопками на пульте.

Следующий канал меня порадовал. Там какой-то дядечка в белом халате рассказывал о том, как лечиться без лекарств и, собственно, без врачей. Я впечатлился. Говорил он, правда, сущий бред, да и по внешнему виду очень напоминал кого-то из никиных пациентов, но ему почему-то хотелось верить. Вот что значит харизма!

Я прощелкал еще несколько ток-шоу, какое-то невообразимое количество сериалов, застопорился на зверских мультиках, пытаясь понять, на какую аудиторию они рассчитаны, потом даже пару минут посмотрел новости и столько же понаблюдал за полетом мяча над футбольным полем.

А потом все выключил.

Стало легче. Словно мусор выбросил. Я бы и телевизор выбросил, но это было бы не очень вежливо по отношению к хозяину дома. Да что там невежливо – просто по-свински. Ему и так приходится терпеть мое присутствие вместе со всеми моими придурями. Честно говоря, я не понял, зачем он меня приютил. И сдается мне, что он – тоже. Хотя не знаю, может, ему требуется – какой-нибудь грех отработать, карму почистить или так, на всякий случай... Ну, на будущее. Захочет кого-нибудь привалить или совершить еще какой-нибудь неэтичный поступок, и ничего ему за это не будет – грех уже заранее отработан. По-моему круто... Хотя, сдается мне, что если кого он и захочет прибить, так это меня... Со мной общаться люди подолгу не могут, а тут впустить в свою квартиру... Опрометчиво. Но с другой стороны, присутствие телевизора он же как-то пережил! А уж этот дьявольский ящик разрушает психику посильнее, чем я. Так что чем я хуже телевизора? Ничем. Даже лучше. За мной наблюдать интереснее.

Это открытие меня несколько воодушевило, и я вознамерился направить свою неспокойную энергию в позитивное русло, то есть заняться чем-нибудь полезным. Но осуществить это оказалось несколько сложнее, чем я думал. Ну знаете ли, очень трудно придумать себе общественно-полезное занятие, когда тебе четко сказали: «Сиди тут, никуда не выходи и по возможности не отсвечивай, это серьезно».

Ну вот одно занятие я себе придумал. Даже два. Первое – посмотрел телевизор и второе – сделал из этого полезные выводы, а именно:

а) как я уже сказал, он разрушает мозг посильнее меня;

б) по сравнению с людьми, которые это смотрят, я не такой уж псих;

в) если то, что показывают по этому ящику, считается нормальным, и если люди, которые это смотрят, считаются нормальными, то я согласен быть психом.

Ну как-то так. Я еще немного поразмышлял на тему современного искусства, потом мне это наскучило, и я отправился на поиски приключений – ну, в пределах дозволенного, конечно. Но так как сии пределы были ничтожно малы, я ограничился тем, что сварил себе кофе и сел за компьютер. Хм... Развлечение так себе, конечно – был бы я геймером или заядлым интернетчиком, словил бы кайф, а так...

Впрочем, я лукавлю. Определенный кайф в этом есть. Здесь не надо носить перчаток. Здесь можно общаться с человеком, не опасаясь, что в любой момент у него обнажатся внутренности. Одна проблема – общение в интернете навсегда останется общением в интернете и никогда не выйдет за пределы сети. А значит, какой в нем смысл?

kora: Hi!

Интересно, а общение в интернете подходит под определение «сидеть тихо и не высовываться»? Или все же нет?

kora: Hi! Как дела?

Наверное, все же нет. Потому что неведомая Кора может быть как девочкой подростком, скучающей у монитора, так и засланцем того, кто неожиданно объявил охоту на Алекса Лето. Или просто спам-ботом, после дежурных фраз выбрасывающим нечто вроде «Горячие девчонки! Жми на ссылку, они уже заждались!»

В любом случае отвечать не стоит.

alex: Привет. Ты кто?

Ну да. За что себя люблю, так это за последовательность…

Пауза. Что-то пишет. Долго. За это время я сходил на кухню, принес пепельницу, открыл форточку, сел на место, достал сигареты, вспомнил, что забыл зажигалку на кухне, сходил за ней, вернулся, сел перед монитором, чиркнул зажигалкой, закурил.

kora: Тупой вопрос. Никогда не знала, что на него отвечать.

Хм, логично. Интересно, сколько ответов она отмела за время моего «путешествия»?

kora: А ты сам сможешь на него ответить?

alex: Ответить, кто ты?

kora: Нет. Кто ты.

alex: Легко. Если верить моим друзьям, коллегам и просто знакомым, я – мудак. Вернее, Человек-Мудак.

kora: Ниче так у тебя друзья...

alex: Да я и сам тоже ниче.

kora: А ты-то сам как считаешь?

alex: Я не считаю, я не бухгалтер.

kora: Гуманитарий?

alex: Гуманоид скорее.

kora: Вау, с Криптона?

alex: С ксенона, аргона, неона... Ну да, с химией у меня чуть получше, чем с супергероями, да.

kora: Ты химик?

alex: Алхимик. Превращаю слезы своих невинных жертв в золото и бриллианты. Я же мудак, ты забыла?

kora: Да уж, тебе палец в рот не клади...

alex: А ты что, стоматолог?

kora: Нет, я вообще не врач.

alex: Так и стоматолог вообще не врач.

kora: Не любишь дантистов?

alex: Я люблю музыку. Люблю кофе. Люблю хорошую погоду. Люблю мандарины. Дантисты не похожи ни на то, ни на другое, ни на третье, ни на четвертое. Даже на котиков, которых любят все. Так зачем мне их любить?

kora: А какую ты любишь музыку? И погоду?

alex: Отвратительную.

kora: ???

alex: Ну не знаю, от этой музыки у всех либо уши закладывает, либо зубы сводит.

kora: Сложно представить.

alex: Ну это либо металл, либо классика. Под настроение. Но чтоб басы гремели и скрипки выли. В общем, всех это бесит.

kora: А погода?

alex: Весна и осень.

kora: А почему?

alex: А у меня активность обостряется. Я ж псих...

kora: А ты специально выбираешь все то, что не нравится другим? Вернее, то, что всех бесит?

alex: Нет. Я других вообще не спрашиваю. Мне действительно нравится такая музыка, и я терпеть не могу жару и холод...

На самом деле я терпеть не могу только холод. Жару я очень даже люблю... То есть любил. Раньше. Пока не пришлось носить перчатки. В них в жару неудобно, и они слишком бросаются в глаза...

Глаза... Опять в глазах рябит. Черт, когда ж меня отпустит?! Мой благодетель, спрятавший меня в своем «домике», утверждает, что меня отравили. Хотя я вот лично помню, что в меня стреляли. Но ранений у меня нет, а мутит довольно чувствительно, так что он, наверное, все-таки прав. Разве что в меня стреляли отравленными пулями, не оставляющими следа. Или отравленными иглами, как пигмеи. Или змеями... Или скорпионами...

Так, что-то меня в какую-то левую тематику шатнуло. Пигмеи, змеи, скорпионы... Хотя нет, зря я так, ассоциативный ряд в пределах нормы, но Нике все равно есть где разгуляться. Вот почему у кого-то при слове «отравление» возникают ассоциации с паленой водкой, у кого – с ипритом, у кого – с грибами, а у меня – с пигмеями, змеями и скорпионами? Нет, в принципе, цепочка отлично прослеживается, но все-таки?

Все-таки у меня мания величия, точно. Мне даже травиться интереснее не вчерашними консервами, а скорпионами, аспидами и прочими фараонскими штучками...

kora: Ты здесь?

alex: Не уверен.

kora: Хм...

alex: Слушай, я честно говоря, оч хреново себя чувствую. Давай попозже поболтаем, ок? Если будет желание.

kora: Я тоже... В смысле, мне сейчас тоже очень плохо.

alex: Да нет, я не в этом смысле. Мне буквально оч хреново.

kora: А, ты вон о чем... Могу чем-нибудь помочь. Я в медицине немного разбираюсь.

alex: Немного? Ну тазик тогда подержи. Не, серьезно, мне просто поспать надо.

А еще бросить курить и прекратить хлестать кофе. И завязать с таблетками. И начать здоровый образ жизни. Записаться на йогу для долбанутых и заняться парусным спортом.

kora: Да ладно, так и скажи, что тебе надоело со мной трепаться.

alex: Да ну, ты что, мне трепаться никогда не надоедает.

kora: Везет тебе... Ты наверное душа компании... Таких людей очень любят.

alex: Да, и от большой любви называют мудаком. Кор, слушай, я реально на пять минут отойду – только друга обниму и вернусь.

kora: ок

alex: спасибо

Я откинулся на спинку кресла. Думай, Алекс, думай. И восстанавливай в памяти события – что вообще произошло?

А произошло, собственно, вот что.

В палату зашла блондинка – та самая, из моего сна – и выстрелила мне в голову. Только не во сне, а на самом деле. И не попала. Потому что я упал раньше. А упал я, потому что меня отравили. Кто – непонятно. И отравили моими таблетками. То есть, не моими – а теми, что мне подбросили в то время, пока я был вне своего кабинета.

А еще умер мой пациент. Который по всем параметрам должен был жить. Как умер и почему – понятия не имею, потому что я сам после этого отравления был еще три дня в отключке, а его за это время успели кремировать.

И все бы ничего, если бы всего этого не было так много…

То, что его собирались убить – понятно. Как и то, почему мне подменили таблетки. Я в отключке, пациента убивают, пишут любое заключение и кремируют – до того, как я прихожу в сознание. Это все логично. Потому что я даже по трупу смогу опознать, что и как его убило. Опять-таки, вину за смерть пациента легко возложить на меня – врачебная ошибка, халатность, да еще и хирург был под наркотой… Причем, не просто на транквилизаторах, коктейль из препаратов у меня был на тот момент нехилый, до сих пор вон плющит, несмотря на диализ… А то, что я половины из этих препаратов в глаза не видел, так не в себе был, перепутал таблетки, мало ли… все же видели, в каком я состоянии по клинике ошивался. Мог перепутать и дозировку, и таблетки… Так что кричать о том, что мне подменили лекарство – это еще доказать надо, а кому проще поверить – психу, который сам не всегда понимает, что говорит или… или кому?

Но с другой стороны, если меня собираются обвинять, то почему меня отпустили?

И самое главное – кому понадобилось в меня стрелять?

Все же хорошо складывалось! Я вырубаюсь, пациент умирает, мне предъявляют обвинение. Все чисто.

А тут – выстрел. В меня. Зачем? Какой смысл в меня стрелять? Еще и при всех? Кому это надо? И что это даст? И какой смысл стрелять и при этом не убить?

И какой смысл в том, что блондинка после того, как не попала в меня, попыталась застрелиться сама? Но не успела – впала в кому. Неожиданно.

Вообще-то мой «ангел-хранитель» утверждает, что я после того, как упал, видимо, очнулся от звука выстрела и вцепился ей в ногу. В тот момент, когда она попыталась застрелиться. А она вдруг впала в кому. И застрелиться не успела, но и допросить ее сейчас невозможно. И нас растащили по палатам. Там вот с меня взяли кучу анализов, выяснили, что я под завязку обдолбан, отправили на диализ и… почему-то не стали ничего предъявлять, хотя бы до выяснения. А он почему-то вдруг запереживал, как бы со мной чего не случилось, предложил мне пожить вот здесь. Причем, предложил именно мне, никого не поставив в известность. И я согласился. Заявил, что со мной все в порядке, и что мне надо домой. Потом уточнил, что вернусь не скоро, так как у меня больничный, и уехал. И никто сопротивляться не стал. Я вышел, сел в такси, приехал вот сюда, тут он меня встретил, обустроил, можно сказать… все показал, рассказал… Потом я опять вырубился и еще пару дней валялся под капельницей – но уже не в больнице, а тут.

Что интересно, ничего из всего этого я не помню вообще. Я помню выстрел. И то, что очнулся в совершенно незнакомом мне месте. На столике у кровати лежала записка: «Ничего не бойся, будь как дома, я скоро приду и все объясню. Никому не звони, никуда не выходи».

Через пару часов он действительно пришел и объяснил. Не все, конечно, но только вот это. И сказал, что пока все не утрясется, мне лучше быть здесь. Только не отсвечивать, так как об этом никто не знает.

В общем, я ничего не понял. Я и так особым умом не отличаюсь, а тут еще на меня такое отупение навалилось… Нет, причины-то вполне понятны – стресс, переутомление, отравление… но все-таки! Когда меня так активно пытаются убить или подставить (или и то, и другое одновременно), хотелось бы иметь на этот момент ясность мысли.

А тут еще черт меня дернул заняться интернет-перепиской… Вот где моя голова была?! Все, компьютер надо выключить и больше к нему не подходить, от греха…

kora: Ты как там?

Все, отвечать не буду, и так уже наговорил более чем достаточно. Кому надо, легко вычислит меня по айпи, узнает где я, и кто меня прячет. Все-таки я идиот, права была Ника.

kora: А я знала, что ты не вернешься. И хорошо. Значит, я могу писать все, что угодно, ты все равно не прочитаешь… Это хорошо. Потому что я не хочу чтобы кто-то читал то, что я хочу сейчас написать, а не писать совсем я не могу… Я просто очень устала. И в том, что я сейчас сделаю, никто не виноват…

Так, стоп-стоп-стоп!!! Она что там, с собой покончить собралась?!

alex: Кора, стой!!! Только не выключай компьютер!

Пауза. Черт! Сейчас была б она рядом, я б знал, что делать… как мне не хватает ее внутренностей, честное слово!

alex: Кора, ответь! Немедленно! Я ж все равно тебя достану, не тут, так там, я ж Человек-Мудак, супергерой, ты же знаешь!

kora: Не тут так… где?

Фух, так и до инфаркта довести можно…

alex: Ну… чего ты там делать собралась?

kora: Травиться…

@@@@@@@@@!!!! Как просто…

alex: А какого хрена?!

kora: Ну какого хрена травиться – это еще ладно… вот какого хрена я тебе сказала – вот вопрос…

alex: Ну это нормально, мне все всё рассказывают, у меня харизма… Ты еще не отравилась, я надеюсь?

kora: Нет пока…

alex: И не смей!

kora: ??? alex: По опыту скажу – это очень паскудно.

kora: Ты травился?

alex: Сто раз. Ну, не специально, а так, когда с наркотой перебирал… По молодости. Да и вот пару дней назад меня отравили зачем-то, состояние, скажу честно, препаскуднейшее…

kora: Так паскудно, если не насовсем…

alex: А если насовсем, то еще паскудней. Понимаешь, что ничего изменить уже нельзя. У меня такое тоже было.

kora: Что именно?

alex: В институте как-то один раз хотел с собой покончить… А потом подумал, что после этого же все, ничего не будет, и ничего уже исправить будет нельзя… Пока жив, есть надежда. Всегда.

kora: Не всегда.

alex: Всегда! Давай на спор?

kora: Ты такой оптимист?

alex: Нет, я псих просто. Причем, пессимистически настроенный.

kora: Я заметила))

alex: Давай так, если у тебя будет момент, когда ты прям убедишься, что совсем-совсем ничего нельзя исправить, то… ну не знаю, я выполню любое твое желание.

kora: Прям любое?

alex: Абсолютно!

kora: Обещаешь?

alex: Да чтоб мне сдохнуть!

kora: Хм… абсолютно любое желание… У меня извращенный вкус. И богатая фантазия.

alex: Да пох… Я ж сказал, абсолютно.

kora: Ну ради этого стоит жить…))

alex: ???

kora: Я серьезно. Хорошо, пари принимается. А если ты выиграешь, то что?

alex: То ты выполнишь любое мое желание!

kora: ))))))))))))))))))))))

alex: ???

kora: Окей. Пойду спущу в унитаз таблетки. Чтоб соблазну не было.

alex: Честно? Кора, если ты что-нибудь с собой сделаешь, я тебя все равно достану.

kora: Не сделаю. Я уже передумала.

alex: А чем докажешь?

kora: Да ты что, я теперь буду желание тебе придумывать. Это намного интереснее, чем умирать.

alex: Только попробуй…

kora: Ты точно псих)))

alex: Почему?

kora: Потому что ты не просто действительно за меня переживаешь, ты еще и серьезно считаешь, что можешь меня достать даже после смерти.

alex: Ну переживаю я по понятной причине – хоть я тебя никогда и не видел, но ты все-таки человек. А достать… я действительно тебя смогу.

kora: Как это?

alex: А может я черный маг! Буду вызывать твой дух и издеваться.

kora: И как можно издеваться над духом?

alex: Да легко. Буду есть при тебе твои любимые блюда, заставлять тебя петь песни твоих ненавистных групп, разрисовывать фото миленьких котеночков похабными рисунками… Или наоборот – похабные фото миленькими котеночками.

kora: Да ты маньяк просто!

alex: Еще какой.

kora: Алекс… я очень рада, что познакомилась с тобой…

alex: Ты опять?!

kora: Нет, это не предсмертное прощание, не бойся! Все в порядке, я ж говорю, я больше не буду, правда. Просто я действительно очень рада, что так получилось…

alex: А уж я-то как рад…

kora: Представляю!

alex: Ни в малейшей степени не представляешь.

kora: А ты не боишься, что я тебя разыграла? Ну вдруг?

alex: То есть? Ты разыграла?

kora: Да нет, я тебе всю правду сказала. Но просто мне интересно, ты не допускаешь мысли, что я могла тебя разыграть?

alex: Может быть и такое. Я совершенно не разбираюсь в людях. Особенно, когда не вижу их, так сказать, вживую.

kora: А когда видишь, разбираешься?

alex: Ну более или менее...

Ага, более или менее, куда там… Подменить лекарство мог мне только тот человек, которого я знаю. Например, Грэм. Он так вообще мог подсыпать мне что-нибудь в коктейль… или в кофе. Он со мной вообще практически не расставался все это время… А вообще отравить меня мог кто угодно – Ника, ее Ромео, шеф, любая медсестра! А уж кто заказал меня застрелить – вообще понятия не имею! Не сама же блондинка с какого-то перепугу решилась…

kora: Алекс, ты как? Замолчал так надолго…

alex: Да я тут… задумался сильно.

kora: А, бывает… У меня тоже так, я когда задумываюсь, вообще времени счет теряю… Вот на той неделе было как-то, позвонила одному человеку в 6:30 утра, даже на время не глянула… Хорошо вовремя звонок сбросила…

ЧТО?!!

kora: Ой, ладно, мне бежать надо, потом спишемся. Пока.

kora: статус: не в сети

Джбэнь! Вот теперь травиться надо мне. Или, как говорят интернетчики, убиццо апстол. Или об дверь. Или о стену. Или о любой другой твердый предмет.

Я вскочил из-за компьютера и заметался по квартире, как обезумевший бизон. Или вернее, как кот, который засунул голову в картонную коробку и в ней застрял. И теперь бегает с этой коробкой на голове, как дурак, во все врезается, все сшибает, вызывая гомерический хохот своих заботливых хозяев. Надо мной, слава богу, никто не смеялся, поскольку хозяев у меня нет, но выглядел я не менее идиотски.

Наконец, это занятие мне надоело, и я решил успокоиться и подумать. Это оказалось довольно сложно, так как второе невозможно было сделать без первого, а первое у меня не получалось. Я пошел на кухню, выпил почти целый графин воды... Нифига не помогло. Пульс повышен, в руках тремор... Не очень сильный, но есть. Это очень плохо. Таблетки я принимать не хотел, но... Черт, я не могу успокоиться самостоятельно! У меня нервный срыв, паническая атака, и с этим надо что-то делать, пока не стало хуже.

Я подошел к телефону. Рядом был написан номер с пометкой: «Если что – звони». Подумав с полминуты, что это самое «если что» должно означать, я набрал номер.

– Что случилось? – голос располагающий, чуть обеспокоенный.

– Я... Я не знаю, – честно признался я.

– Ты осознаешь, где ты?

– Да. Но я не уверен, что я правильно все осознаю.

– Хм... – задумался мой виртуальный консультант, – так что случилось?

– Я общался в интернете с девушкой.

– Так... – напрягся голос.

– И она сказала, что звонила кому-то в 6:30. И вышла из сети.

– Та-а-ак, – голос напрягся еще сильнее.

– И я... Я не уверен, что это было на самом деле, – меня опять затрясло.

– Алекс, успокойся. Это легко проверить. Я приеду и посмотрю, ведь там должна сохраниться информация. Более того, думаю, что мы даже сможем найти эту девушку.

– При условии, что наш сейчас с вами разговор – реален, – усмехнулся я.

– Алекс, он реален.

– Мой сон мне тоже казался реальностью. В котором блондинка в меня стреляла. Но это оказалось сном. А потом она в меня и правда стреляла. И это было очень похоже продолжение того сна. Но это оказалось реальностью. Хотя мне все-таки кажется, что это был тоже сон. И он продолжается до сих пор.

– Алекс, сиди на месте, ничего не трогай, я сейчас приеду, – вот теперь паника началась у него.

– С командой специалистов? – хмыкнул я. – Отлично. Я жду.

Я бросил трубку и закрыл глаза.

Внизу что-то грохнуло.

Ну и пусть. Хоть что там пусть происходит, меня теперь отсюда горячими пряниками не выманить. Мне сказали сидеть тихо, я сижу тихо. Я послушный пациент. Вон, нарушил запрет доктора, в интернет влез, теперь вот сиди думай, как мозги на место поставить. Так что пусть хоть громыхают, хоть стреляют, хоть взрывают, хоть Апокалипсис делают, меня это не касается.

Я выглянул в окно. Авария. Тачка со столбом дорогу не поделили. Сочувствую, но ничем помочь не могу. Я не спасатель и не супермен. И не Бэтмен. И даже не Робин. И вообще у меня и так проблем выше крыши… и с крышей, собственно, тоже.

Кстати, если этот дом строили так же, как соседний, то с крыши должна вести пожарная лестница. И проходить она должна... Черт! Черт! Черт! Ну какого хрена, а?!

Я вышел на балкон. Рядом действительно была пожарная лестница. Вот с какого перепугу я решил, что так будет быстрее?!

Есть же лифт, есть же обычная лестница, в конце-то концов! И это же все не идиоты придумали!

Да, не идиоты. И не для идиотов. Так так что нам, идиотам, ничего больше не остается, как... совершать заведомо идиотскте поступки.

Ну вообще не скажу, что это намного быстрее. Но все-таки. А если по балконам прыгать – вообще супер. На самом деле, никому не советую повторять подобный подвиг – как я не убился, для меня загадка до сих пор. Наверное, потом что пьяным и дуракам везет. А таким конченным идиотам и подавно...

Я подскочил к машине. Дверь заклинило. Ну а на что я надеялся? Что так вот раз! – и всех спас?! Хорошо, у меня хватило ума перед тем, как выскочить в окно, позвонить хозяину квартиры, сообщить об аварии и вызвать "скорую". По хорошему, на этом можно было и успокоиться. Но как же так! Середина рабочего дня, во дворе никого нет. А "скорая" у нас, конечно, хорошая, но не вертолет же они вышлют... Хотя мне лично вертолет бы сейчас не помешал... Ну и вот какого мне не сиделось на месте? Тоже мне, Бэтмен! Человек-паук! Человек-дурак... Я же клятву Гиппократа давал! Бедный Гиппократ, видел бы он меня, в гробу бы перевернулся... Или в чем там его хоронили...

Дверь поддалась. Все-таки злость – двигатель если не прогресса, то тяжелых предметов. И Гиппократу респект и земной поклон – подумал о нем, вспомнил о другом толковом греке, взял палку, соорудил рычаг... На самом деле, как я открыл дверь – для меня такая же загадка, как и то, как я спустился. Видимо, высшим силам стало любопытно, что ж я такое собрался делать-то, и они решили немного посодействовать, чтоб просто посмотреть, на чем все это кончится – иного объяснения я не вижу.

Парень за рулем был без сознания. Но в целом... довольно целым. По крайней мере на вид. Я прикоснулся к его шее...

Мать-мать-мать! Аппендицит. Тупой, банальный аппендицит. Резко вступило, и мужик не справился с управлением. Непонятно одно – как он не лопнул – не мужик, а пузырь, разумеется. Наверное, парень – такой же дебил, как и я, его тоже боги любят...

Но не сильно. Потому что эта тварь сейчас взорвется. До приезда скорой. Черт, хоть осколком стекла его вырезай! Нет, так нельзя. Скорая приедет, и его положат, а меня посадят... И правильно сделают.

Черт, что же делать?! Я приложил руки его животу.

А ну стоять. Не дергаться. Замереть. Ничего не делать без моего приказа.

У него еще рука порезана. Не сильно. Кровью не истечет. Перевязать... Черт, не могу, почему у меня только две руки?!Чтобы перетянуть рану, надо убрать руки с живота. А я не могу. Потому что если я уберу руку, там все взорвется. Оно и так может взорваться. Но все же хоть какой-то шанс...

Так, стоп! Замедляем кровоток до минимума. Совсем останавливать нельзя, мозг должен снабжаться кислородом. Где рана? Вон, под рукавом. Одну руку убираем с живота, зажимаем рану. Давай, давай, теки, речка, по своему руслу, не выходи из берегов! Ты же умница, ты же знаешь дорогу! Ну пожалуйста!

А ты держись, ты сильный, ты сможешь! Нет прорвыву! Ребят, я в вас верю! Вы выстоите! Вы справитесь! Если враг прорвется, всему конец! Но па-са-ран!

Защита поднатужилась. Выстояла. Пока. Но надолго ее все равно не хватит. Прорыв неизбежен...

Надо придуумать что-то другое... Если бы можно было это сейчас просто остановить... Заморозить, что ли...

Заморозить? Но как?! Нужен лед. Много льда. Где я его столько возьму?! Так, все, хватит думать. Надо делать дело.

Я плотнее прижал руку к его животу, но не надавливал, разумеется. Господи, если бы я мог лечить наложением рук! Если бы у меня была такая сила! Ну ведь действительно после моих манипуляций у них все быстрее заживает, ведь не снится же мне все это! Так почему бы не попробовать? Звучит бредово, конечно... Но с другой стороны, что я могу еще сделать?!

– Алекс, что тут?

Я не сразу услышал голоса. Интересно, сколько прошло времени?

– Аппендицит, – коротко ответил я. – Сейчас разорвется. Надо резать. Немедленно.

– Да, сейчас отвезем...

– Нет! – завопил я, как будто резать начали меня. – Я сказал немедленно!

– Алекс, мы не можем...

– Ты что, оглох?! – кажется, я в первый раз в жизни обратился на "ты" к этому человеку. – Он сейчас лопнет и мы его уже не спасем!

– Но мы не можем его оперировать в машине!

– Можем! В войну люди в танке аппендицит вырезали, тупым гвоздем!

– Но сейчас не война!

– Но он умрет!

– Алекс, тебе надо успокоиться...

– Да я спокоен, мать вашу! – что есть силы заорал я. – И уберите от меня руки, идиоты! Пока я его держу, он живет! Вы что, не понимаете?!

Меня попытались оттеснить. Я быстро коснулся пальцами руки одного санитара. Так, что там у нас? Все в порядке, здоровье отличное. Это прекрасно. А если ненадолго один сосуд сомкнуть? Вот тут слегка тронуть нерв, он передаст информацию мышцам, чтобы они напяглись вот здесь и пережали кровоток. Только ненадолго и без последствий. Обязательно без последствий! Не хватало мне еще санитара-трупа, санитара-коматозника или санитара-идиота... Последнее не опасно, просто обидно – достаточно, что у нас есть доктор идиот... Ребят, я в вас верю!

Нейрон сработал, мышца вспучилась, сосуд сомкнулся. Санитар охнул и мягко повалился в обморок. Его подхватили, так что он не ударился. Это хорошо. Мышца тут же пришла в норму, кровоток тоже. Отлично!

Санитар зашевелился, пытаясь понять, в чем дело.

Остальные смотрели на меня с суеверным ужасом.

Все это заняло времени буквально пару секунд... а я уже успел создать себе идиотскую репутацию.

– Алекс, что это было?!

Хороший вопрос.

– Это ты у его собутыльников спрашивай, – рявкнул я. – Дайте мне скальпель!

– Так, все успокойтесь, – о боже, что ОНА здесь делает?!

– Ада?!

– Спасибо, что запомнил мое имя – Вероника говорила, что для тебя это редкость.

Так, главное не отвлекаться. Я сконценртировал все свое внимание на отрезке кишечника несчастного парня.

– Алекс, ты можешь от него отойти? – вкрадчивым голосом заговорила она.

Я покачал головой.

– Почему?

– Если я уберу руки, он умрет.

– Понятно, – спокойно ответила Ада. Не надо обладать мощным интеллектом, чтобы догадаться, что именно ей стало понятно. – Хорошо, – неожиданно согласилась она. – Ты поедешь с нами.

– Ему нельзя ехать, – возразил я. – Одно резкое движение – и он лопнет.

– Ты уверен?

Я кивнул.

– Но мы все равно должны достать его из машины, – настаивала она. – Ты же не можешь оперировать его прямо там.

Я снова кивнул.

– Алекс, отойди. Мы переложим его в скорую, и ты поедешь с нами. Если возникнет необходимость, ты его прооперируешь.

– Она уже возникла!

– Алекс, она права... Дай им хотя бы его вытащить.

Я убрал руку.

Господи, только бы успеть! Только бы успеть!

– Алекс, что у тебя с рукой?

А что у меня с рукой?

– Не трогай меня! – зашипел я на Аду, но было уже поздно – она успела коснуться моих пальцев, прежде чем я их отдернул. – Тебя не предупреждали, что ко мне нельзя прикасаться?!

– У тебя обморожение! – закричала она, округлив глаза.

– Это не обморожение, – я пошевелил пальцами. Слушались плохо. Надо быстрее их разработать.– Но спасибо, что предупредила. Скрюченными пальцами резать неудобно.

– Алекс, ты едешь? – господи, да что ж вы такие тупые-то?! Ему же нельзя ехать!

– Еду, – сдался я, запрыгивая в каретку скорой.

Руки на место. Чудо, что он не лопнул. Просто чудо. Но хоть убейте меня, резать надо сейчас!

Это я и сказал. Они все дружно позакатывали глаза.

– У нас тут нет специального оборудования...

– А какого хрена у вас тут нет оборудования?! Вы скорая или такси?!

– Алекс, угомонись.

– А вы вообще не хирург! – заорал я на своего благодетеля.

Он потупил глаза.

– Да, я не хирург. Я онколог. Я тут для того, чтоб контролировать тебя...

– Вы б лучше свое отделение контролировали! – вспылил я. Он вздрогнул и побледнел. – Я вам пациента передал чистенького и выздоравливающего. А у вас его угробили!

Зря я так, конечно. Но уж простите, не надо мешать мне делать мою работу!

– Красовский как-то озвучивал одно основное правило безопасности в больнице, – задумчиво проговорил он. – Никогда, ни при каких обстоятельствах не становитесь между Алексом Лето и его пациентом. Я тогда думал, что он пошутил.

– Нет, не пошутил, – пробурчал я, но тут же заткнулся – мы поехали.

Я сконцентрировался еще сильнее.

– Алекс, ты как? – что, что-то не в порядке?

– Окей, а что случилось?

– Ты уже двадцать минут не двигаешься, я начала беспокоиться...

– Двадцать минут?! Сколько мы едем?! Сколько еще до больницы?!

– Вообще-то мы стоим. В пробке.

Я заматерился так, что даже Ника бы, наверное, покраснела. Если б тут была. Но тут была Ада. Она не краснела. Она смотрела мне в глаза. Четко. Прямо. В зрачок. В хрусталик. В мозг.

– Ада, ты будешь мне ассистировать?

– Да.

Умница. Вопрос – ответ. Без проволочек, без уточнений. Без колебаний.

– Что вы собираетесь...

– То, что должны. А теперь все слушаем меня и выполняем мои команды. Вопросов не задаем.

– Но тут нестерильно!

– Зато своевременно.

Ада достала инструменты, спирт, воду, бинты и прочие аксессуары. Я наскоро напялил халат и протянул ей руки, она полила на них спиртом. Онколога передернуло.

– Алекс, это преступление...

– Да.

Доктор Ада протянула мне скальпель, я взял, сделал надрез. Второй рукой придерживал края раны, чтоб не расползалось... Багровая речка, беги по своему руслу, не выходи за берега... Неси свою влагу туда, где ее ждут... Плохо, что он уже полный. Был бы чуть-чуть воспален, надрез был бы меньше. А так придется располосовать ему полбрюшины...

Ада оказалась толковым ассистентом. Такое ощущение, что она всю жизнь от рождения провела в медсанбате и по крайней мере полжизни оперировала в походных условиях.

Долго искать раздувшийся аппендикс мне не пришлось – правда, чего там искать-то, не в прятки, чай, играем! Больше всего меня волновало другое – как его вынуть так, чтобы он не лопнул...

Вроде держится... Не лопается...

Еще бы он лопнул, он же заморожен!

– Что это?! – прошептала Ада.

– А ты что, анатомию не учила? Аппендикс – это...

– Я знаю, что это! – перебила меня она. – Почему он ледяной?

– Потому что я его заморозил.

– Как?!

– Молча! – а правда, как?! Такого в моей практике еще не было. – Не знаю. Ада, не отвлекайся.

Я накладывал внутренние швы, прилагая все усилия, чтобы рана не кровоточила. Когда с внутренностями было покончено, взялся за внешний разрез. Приладил все на место, приложил руки.

– Ада, зашивай сама, я подержу.

Ада молча повиновалась. Умница. Не издавая ни звука, она делала свою работу, с ужасом наблюдая за моими манипуляциями. Я был в ударе. Края раны срастались сами собой. Кровоток приходил в норму. Кожа пациента принимала нормальный цвет. Ну вот, сейчас она закончит, и можно будет его будить.

Рядом выругался санитар. И тут же торопливо извинился.

– Что случилось? – не отрываясь от процесса, спросил я.

– Лопнул, – хмыкнул он.

– Надеюсь, не на мою одежду?

– Нет. Он в контейнере. Лопнул. Под крышкой. Просто я открыл посмотреть...

– А вы его в контейнер положили? Я думал, вы его в окно выбросили... Было бы смешно.

Санитары и правда захохотали. Пожалели, наверное, что им эта мысль не пришла. А может, и пришла, но они при нас постеснялись – все-таки, уважаемые мы люди, что ни говори!

– А еще вы могли бы пари заключить – на время, когда лопнет конкретно, – поделился я следующей идеей. Они досадливо покачали головой – до этого, видно, не додумались. – Эх, молодежь, всему вас учить надо! – вздохнул я.

– Господи! – неожиданно подал голос пробудившийся пациент.

Я повернулся к своей команде:

– Поняли, теперь, как ко мне надо обращаться? – назидательно поднял я палец. – Человек только в себя пришел, а уже вкурил в субординацию. Так, теперь полейте мне на руки и сигаретами поделитесь – я не побрезгаю. Я хоть и бог, но все же демократичный. В меру. Иногда бываю.

Ада тут же возникла рядом со мной с тазиком и кувшинчиком.

– Вы кто? – попытался прояснить ситуацию парень.

– Слушайте, кто-нибудь, кто тут поадекватней, объясните мужику, где он, что он здесь делает и почему его окружают незнакомые люди с окровавленными руками, – воззвал я к общественности. – А то я опять что-нибудь скажу не то, а вы потом на меня все орать будете.

– Я попал в аварию? – догадался парень.

– Да, и вам только что сделали операцию, – вклинилась Ада.

– Операцию? Что-то серьезное? – забеспокоился он.

– Ерунда, – махнул я рукой, снимая халат. – Операция по удалению аппендицита – самая легкая.

– То есть... Вы ее уже сделали? – опешил он.

– Ну да, – пожал плечами я. – А чего тянуть-то?

– Прямо в машине?!

– Ага. Говорю же, самая легкая. Решили не тратить время зря... Труднее всего было на поворотах...

– Доктор шутит, – тут же перебила меня Ада. – Наша машина встала в пробке и...

– А карты мы дома забыли. Вот и придумали, чем развлечься...

– Не обращайте на него внимания, – подал голос онколог. – Он великий хирург, но человек просто невозможный.

– Так уж и великий?

– Алекс, заткнись.

– А с великими надо вежливо обращаться!

– Заткнись, пожалуйста.

– Кто-нибудь мне объяснит, что происходит? – продолжал допытываться парень.

– Объяснит, – многообещающе улыбнулся я. – И я даже знаю кто. Доктор Ада! – пациент вытаращил глаза. Отличная реакция. Теперь главное не затягивать паузу, пока его удар не хватил. – Разъясните уже молодому человеку, что да как, а я пойду покурю.

– Алекс, мы посреди дороги! – возмутился мой "контролер".

– Все посреди дороги, – пожал я плечами, принимая от санитара пачку сигарет с зажигалкой. – Вся наша жизнь – дорога. В бесконечность... – я открыл дверь и вышел, не обращая внимания на его возражения.

– Эй, доктор, ну что там? – высунулся из кабины водитель.

– Да ничего, – вздохнул я. – Сожрал я их всех. Теперь вот покурить бы...

– А, ну садитесь ко мне. Только скажите, когда ехать можно будет?

– То есть?

– Я на аварийный режим все поставил, чтоб с места не двигаться, пока вы там...

– А, понятно, – кивнул я. – Молодчина. Да, можно уже ехать, – я закурил, откинувшись на спинку сиденья. – Так, потихонечку.

– Так быстрее по-любому не получится, – усмехнулся он, выходя из машины.

Это уже меня мало волновало. Я свое дело сделал. Еще понять бы, как это у меня получилось...

Это что-то новое.

Сначала я стал видеть.

Потом научился погружаться.

Чуть позже заметил, что могу влиять на быстрое заживление, могу обезболивать и как-то обеззараживать – что необходимо, поскольку я оперирую без перчаток.

Но вот так влиять, останавивать кровотечение, запускать его, заставлять кровь течь именно по венам и сосудам, даже если они повреждены, и замораживать – в прямом смысле слова – такого я даже представить себе не мог.

И кто я после этого?!

Вот теперь понять бы, что из этого было на самом деле, а что мне привидилось? А вдруг это галлюцинации? Я полез за таблетками.

– Доктор, выпить не хотите? – предложил заботливый водитель, вернувшись. – Все-таки операция такая... экстремальная...

– Нет, спасибо, я не пью. Это не экстремальная... Вот прыгать с шестого этажа было экстремально... Ну, не совсем с шестого – со второго, там как раз закончилась пожарная лестница...

Водитель довольно крякнул.

– Что-то не так? – не понял я.

– Да нет, все так, – пожал он плечами. Просто я столько о вас слышал, а вот видеть не приходилось.

– Ну, видеть меня – сомнительное удовольствие, так что даже не знаю, порадоваться за вас или посочувствовать.

Он хотел возразить, но у него зазвонил телефон.

Я затушил окурок и прикрыл глаза.

Все. Хватит на сегодня работы. По хорошему свалить бы сейчас отсюда под шумок... Ну или не сейчас, а как выедем на нормальную дорогу. Не просто же так меня прятали, чтоб обратно в больницу привезти. Кстати, надо бы прояснить этот вопрос – от кого меня прятали вообще?

Эта мысль так энергично стукнула мне в голову, что я даже подскочил на месте.

– Мне нужно поговорить с доктором... – обратился я к водителю. – Ну, который внутри машины.

Он протянул мне телефон.

– Простите, что вклиниваюсь, но у меня срочный вопрос, – заявил я о своем присутствии. – Дайте трубку тому, кто у вас там постарше, – ответом мне было недовольное сопение. – Так непонятно. Окей, скажу более доступно – дети, дайте трубочку дяде в белом халате.

– Это вас, – послышался оскорбленный голос Ады, затем заговорил доктор.

– Алекс, ты там как?

– Я – отлично. И хочу, чтобы это «отлично» продолжалось как можно дольше. Потому и интересуюсь – куда мы едем?

– В больницу.

– А я? Нет, я понимаю, что сидя с вами в одной машине, я по законам здравого смысла тоже приеду в больницу, но меня вот что интересует – мне что, уже можно там появляться?

Доктор засопел.

– Нет, я серьезно! – допытывался я. – Уже выяснили, кто пытался меня убить?

– Нет, – глухо проговорил доктор.

– Угум. И что теперь мне делать?

Доктор вздохнул.

– Алекс, я не знаю, – признался он. – Но у меня тебе тоже будет небезопасно.

– Почему это?

– Алекс... Мне позвонили соседи... Сказали, что в моей квартире был взрыв. Никто не пострадал, но...

Если бы я был истеричной барышней, наверное, грохнулся бы в обморок. Но я и так уже за последнее время туда достаточно нагрохался, а барышням уподобляться мне совсем не хотелось.

Я отдал телефон водителю. Потом поймал себя на том, что готов к тому, чтобы выйти из машины на полном ходу, благо из пробки мы уже выехали и скорость набрали вполне приличную. И подходящую. Для того, чтобы... Так , хватит. Это уже не паническая атака. И даже не депрессивный психоз. Это вполне конкретная мысль о самоубийстве. Этого еще не хватало! Я засунул руку в карман, вытащил пузырек с таблетками, открыл, высыпал горсть на ладонь... потом засыпал обратно. Потом высыпал на ладонь три штуки и проглотил. Остальное завинтил покрепче и убрал. Пристегнул ремень. Заблокировал дверь.

Водитель косился на меня с некоторым беспокойством, но вопросов не задавал. Только воду молча протянул, таблетки запить. Но нет, все не выдержал.

– Давайте я доктора позову? – предложил он.

– Я сам доктор, – я сделал глубокий вдох, выдохнул, задержал дыхание, потом снова вдохнул. Надо приходить в норму. – Не бойтесь, из машины не выпрыгну.

Он совсем недоверчиво на меня посмотрел, и взялся за телефон.

– Я серьезно, – остановил его я. – Не надо мне никого звать. Поезжайте в больницу, у нас в салоне пациент, между прочим.

А если я выпрыгну, то пациентов станет больше. Потому что мой «полет» спровоцирует аварию. И, возможно, не одну. Так что спокойно, Алекс, спокойно! Да что ж меня так кроет? Раньше такого не было… Нет, я не скажу, что был спокойным, как йог на берегу Ганга, но суицидальных наклонностей у меня не было, это точно.

И почему сейчас? Не тогда, когда сказали, что умер мой пациент, в которого я так верил… Не тогда, когда я решил, что сошел с ума… Я даже после того случая в общежитии, когда первый раз на меня снизошло это долбанное «озарение», не делал попыток с собой покончить. Потому что вот лично я считаю, что жизнь – священна. Любого человека. Если он, конечно, не полный отморозок. Поясняю, в моем понимании отморозок – это тот, кто отнимает или калечит жизни других людей. Но если говорить обо мне… да, я псих, да, я чудовище, но именно благодаря тому, что я псих и чудовище, я спасаю жизни другим людям. Значит, так тому и быть. Да, я не просил этот дар. Да, он мне нафиг не нужен. Да, я его ненавижу. Но отказаться от него я не имею права. Это дано свыше, причем, дано не мне, а людям – тем, которых я спасаю. И не мне, дураку, это оспаривать. Я инструмент – нравится мне это или нет.

Вон, у меня скальпель, тоже, может, недоволен тем, что я с ним делаю… А уж клизма в процедурной так, наверное, вообще из шока не выходит… У нее вся жизнь – то в шоке, то в ж*пе… И ничего, не возмущается же. Истерик не устраивает, в депрессии не впадает, работать не отказывается. Фигачит себе помаленьку.

Итак, возвращаемся к вопросу – чего это меня так расплющило? Он сказал, что его квартира взорвалась. Плохо, вопросов нет. Добавил, что никто не пострадал. Это уже лучше. Так откуда такая реакция? Вот если бы из-за меня пострадали люди, тогда понятно. Но никто не пострадал. Пострадало только имущество хорошего человека, который меня приютил. Но это что, повод для самоубийства? Нет. Но тогда чего это я? Или меня так вывело из себя известие, что меня так настойчиво пытаются убить? И я, как настоящий гуманист, решил облегчить им задачу и убиться самостоятельно?

Очень странно. Совсем непонятно. И совершенно не в моем духе.

Машина остановилась. Ага, мы приехали. Отлично. Водитель, так же недоверчиво косясь на меня, разблокировал дверь с моей стороны. Я отстегнул ремень и, тщательно фиксируя все свои движения, вышел из кабины.

– Алекс, – шагнул в мою сторону мой недавний покровитель... А теперь он не покровитель, теперь он сам обескровленный... Ну, то есть лишенный крова, я в этом смысле.

– Кто задаст мне сейчас вопрос "Алекс, ты как?", тому я перекушу сонную артерию. Вот этими зубами, – предупредил я.

Ничего у меня так ассоциативный ряд работает. Психиатр бы порадовался. Но пока все опять-таки в пределах логики. Что не может не радовать меня.

– Алекс, я хочу, чтобы ты знал...

– Это никак не повлияет наши отношения, да, – перебил я его. – Мы не можем больше встречаться, но это не из-за того, что со мной что-то не так, просто мы разные люди. Я понял.

Он прикусил губу. Все-таки я тварь. Неблагодарная. Ни за что ни про что обидел хорошего человека. Нахамил. И это после того, что он для меня сделал. И из-за меня пострадал.

Ада выходила из машины и все слышала. Укоризненно посмотрела на меня и пошла в клинику, сопровождая пациента. Рядом с носилками. Как санитарка. Рыжая бестия. Зеленоглазая. Грррммм!

Грэм никак не мог понять, почему я не хочу, чтобы она с нами работала... Да потому что я с ней работать не смогу! Не, работать-то я смогу, я работать могу в любой ситуации, дело не в этом. А в том, что она... Черт, да на меня ни одна женщина не производила такого эффекта! Я под ее взглядом чувствую себя четырнадцатилетним мальчиком, застуканным с порножурналом в душе. И это притом, что у меня к женщинам иммунитет...

Да что там иммунитет... Это не иммунитет. Это проблема. Может, потому я и такой долбанутый. Как говорил дедушка Фрейд – все проблемы от секса. Может, и правда?

– А как у вас с женщинами?

– Доктор, вы что, поиздеваться спросили?

– Нет, почему, вполне нормальный вопрос.

Ну да, конечно, нормальный. Если у человека с головой проблема, надо узнать, как у него с женщинами. А потом сказать – ну вот видите, потому и с головой не в порядке. Послушать этих психологов – так корни всех проблем либо в детстве, либо в сексе. Третьего не дано.

А вот поломай теперь, парень, над этим голову. И свою стройную теорию тоже.

– Детство у меня было нормальное. Даже можно сказать – счастливое. За ним последовала такая же счастливая юность. Сначала возникла первая любовь, потом появилась первая женщина – все как у всех. То, о чем я вам рассказал, пришло гораздо позже.

– Хм, интересно, – прищурился он. – Я не спрашивал вас о детстве, но вы решили о нем упомянуть. Почему?

Я пожимаю плечами. На мой взгляд, все вполне логично, но он прав.

– Хорошо, мы к этому вернемся чуть позже, – разрешает он. – А сейчас расскажите, как у вас обстоят дела с женщинами. Сейчас, – он как бы случайно повторяет это слово, но я его не поправляю, потому что мне вдруг становится очень обидно. Именно из-за слова "сейчас".

Потому что именно сейчас у меня все очень плохо Из-за этого проклятущего дара... А ведь раньше все было куда как хорошо.

Начнем с того, что я вырос в очень хорошей семье. Хорошей, но непонятной. Мой отец был профессором. Причем, Профессором с большой буквы. Это был очень серьезный человек, повернутый на науке и влекомый жаждой открытия. В поисках истины он объездил весь мир, побывал на всевозможных конференциях, читал лекции в самых престижных университетах и даже принимал участия в каких-то миссионерских экспедициях, неся свет Знания в самые отдаленные уголки земли. Каждое утро он просыпался с мыслью, что его именно сегодня постигнет озарение, и он изобретет нечто такое, что обязательно потрясет человечество. Но озарение его не постигало, человечество не потрясалось, и он успокаивался – до следующего дня. Впрочем, это было по молодости. Став постарше, он несколько поуспокоился и перестал терзать мир своими идеями, переключившись на студентов – их терзать было удобнее, да и ездить далеко было не надо. А потом совсем остепенился и даже женился. На художнице.

Художница оказалась еще более сумасшедшей, чем он сам. Она писала какие-то безумные пейзажи, и озарения, в отличие от него, ее посещали по сто раз на дню. И по ночам тоже. Сюжеты картин ей нашептывал лунный свет, голоса птиц за окном и даже капающая вода из вечно подтекающего водопроводного крана.

Для меня навсенда осталось загадкой, как эти два человека, каждыйиз которых жил исключительно в своем мире, даже не подозревая о существовании какой-то другой реальности, умудрились встретиться, увлечься друг другом и, что вообще невероятно, создать семью, учитывая, что ни он, ни она вообще не имели ни малейшего представления о том, что это такое и зачем оно вообще надо.

Но семья у них, как это ни парадоксально, получилась довольно нормальная. Мы с сестрой (да, они еще как-то умудрились произвести на свет двоих детей!) в детстве ни в чем не видели отказа, а по по прошествии времени получили отличное и разностороннее образование. Родители нами занимались. Иногда. Когда вспоминали о нашем присутствии. Но с удовольствием. В общем, как могли, так и занимались. Но они знали об этой своей особенности, поэтому наняли нам кучу репетиторов, нянь, гувернанток и прочих специально обученных людей, которые гарантированно могли сделать ребенка воспитанным, образованным и счастливым. Что у них в принципе получилось. А что у ребенка (то есть у меня) позже оказалось с головой не в порядке, так кто ж тому виноват? Разве что наследственность. Тем более, что это же не сразу проявилось, а уже в интституте...

А до того случая было все в порядке. Как и предполагалось, когда мне первый раз понадобилась женщина, мне пригласили для этого специально обученного человека. Да, несмотря на наше общение с родителями, которое можно назвать скорее эпизодическим, отношения у нас были в семье весьма доверительные. Поэтому когда меня настигла первая любовь, я тут же пошел и рассказал отцу. Он воодушевился, прочел мне лекцию о влиянии эмоционального состояния человека на его умственные спобности и видение картины мира, и рассказал, как это все влияет на динамику научных открытий. Все это было проиллюстрировано случаями из жизни, приведены статистические данные. Я тоже воодущевился, но ничего не понял и пошел к маме. Мама меня поздравила и дала несколько практических советов, как ухаживать за девочкой. А когда я стал постарше, познакомила меня с очаровательной натурщицей, которая и занялась моим сексуальным воспитанием. Так что проблем с девушками и позже – с женщинами – у меня не было. Вообще.

До того случая на дне первокурсника.

А потом...

– Доктор, вы когда-нибудь занимались сексом со скелетом? Или полуразложившимся трупом? А если он при этом жив, здоров и испытывает оргазм?

Доктор вздохнул.

– Я так понимаю, ваш вопрос риторический. А вот мой вопрос был совершенно конкретым.

– И что вы ожидаете от меня услышать?

– Правду. В этом нет ничего страшного.

– Нет ничего страшного?! Это вы мне говорите?! Да, черт возьми, у меня проблемы! Потому что чтобы заниматтся сексом с нормальной женщиной, чтобы она оставалась в неразложившемся виде, мне надо делать это не только в презервативе, но еще и в перчатках и желательно в полностью непроницаемом скафандре! Доктор, вы пробовали трахаться в скафандре?! Вы можете представить нормальную женщину, которая согласится трахаться с придурком в скафандре?!

– Я надеюсь, это метафора?

– Ну разумеется, я мудак, конечно, но не извращенец. Хотя мои женщины так не считали. Да, скафандра у меня нет, но сексом мне приходится заниматься максимально одетым, чтобы она не касалась моей кожи. И еще я не могу полностью терять над собой контроль, так как при сильном эмоциональном всплеске я начинаю видеть ее внутренности.

Доктор заходил по кабинету.

– Но как-то вы решаете эту проблему?

– Решаю. Транквилизаторами и дорогими проститутками, которые не задают вопросов.

Он остановился, а потом неожиданно искренне проговорил:

– Хреново...

Я так же искренне пожал плечами:

– А я вам о чем говорю...

Так вот, если отбросить все эти воспоминания и размышления, Ада мне не просто нравилась. Она мне очень нравилась. До такой степени, что я даже начал подумывать о том, что даже если у нее обнажатся мышцы, это ничуть ее не испортит. Это звучит дико, но... У такой женщины должно быть красиво все – от скелета до селезенки.

И надо ж такому случиться, что первая женщина, ради которой я решился нарушить все свои табу, оказалась девушкой моего практически единственного друга! Конечно, я сделал все, чтобы мы с ней больше не пересекались... Надеюсь, что мои доводы прозвучали достаточно убедительно. Для Грэма. Кстати, а где Грэм?

– А где Грэм? – вслух поинтересовался я.

– В реанимации, – ответил онколог.

– Что?!

Восстанавливаем в памяти события.

Я падаю. Гремит выстрел. Я дотягиваюсь до ее ноги. Гремит еще один выстрел. И только потом я вцепляюсь ей в ногу и теряю сознание.

– Он пытался остановить женщину, ту самую, что в тебя стреляла. И получил пулю.

– И насколько все серьезно?

– Алекс... Ты же не хочешь сказать, что...

– Что вы все идиоты? Нет, не хочу. Потому что это и так понятно! – завопил я. – Мой друг и коллега лежит в реанимации по моей вине, а вы меня прячете непонятно от чего, вместо того, чтобы...

– Алекс, ты не бог, – оборвал меня онколог.

Правильно. Ты – псих. И нечего зарываться и думать о себе незнамо что. В самом деле, с какого перепугу они должны были тебя позвать? Потому что у тебя какой-то там дар? Расскажи о нем поподробнее, и угодишь в психушку. И лишишься лицензии. А шеф пойдет под суд.

– Да, я не бог, – подтвердил я. – И это счастье. Потому что был бы богом, устроил бы сейчас тут всем Апокалипсис. А так я только ору и обзываю всех идиотами. Разницу чувствуете? То-то же... Где Красовский?

– Алекс, подумай хорошенько над тем, что ты хочешь сделать, – предостерег меня онколог, но куда там...

Я помчался к шефу. Не знаю, почему, но мне с какого-то перепугу казалось, что там я смогу найти ответы на свои вопросы – если не на все, то хотя бы на большую их часть.

Не знаю, с чего я так решил. Но к шефу я несся более чем целенаправленно, чуть ли не сшибая все и вся на своем пути.

Джбэнь! Распахнул я двери в его приемную. Секретарша что-то невнятно пискнула и нажала на кнопку селектора. Я проигнорировал ее и преступил порог святая святых – кабинета Красовского, великого и ужасного, того, чье имя редко произносится вслух, и обычно звучит как «шеф», «босс», «патрон», «сам» и даже «сами-знаете-кто».

Там меня ждали.

Глава 8

Красовский восседал на своем начальственном кресле, словно на троне. Вид у него был величественный, как никогда, но при этом несколько за... Черт, даже не знаю, как приличными словами описать выражение его лица! Ну вот представьте себе, он такой весь из себя Александр Великий, например, одерживает победу за победой, вызывая у врагов одновременно ужас и восхищение, он победитель с большой буквы, у него блестящая тактика, непостижимая стратегия, несокрушимый боевой дух, и вот он сидит у себя в походном шатре весь такой распрекрасный, опьяненный очередной невероятной победой... И к нему приходит интендант и гундит, что у кашевара специй не хватает, у солдат портянки поистерлись... то есть сандалии поизносились... а из дома пришло письмо, что его сынок оболтус опять в каком-то храме статую разбил, на чьей-то колеснице похабное слово написал, да еще и занятия прогуливает, надо бы штрафы оплатить, ментора нанять... И вот он сидит и думает: «Как же вы меня все за...!!!»

Ну, понимаете, да? Ну так вот, у Красовского был точно такой вид. Я еще в кабинет не успел зайти, как уже почувствовал, что мне здесь не рады. Сильно не рады. Приблизительно как сынку-дебилу, бьющему статуи, прогуливающему занятия и порочащему светлое имя знаменитого родителя. Я это понял и, сунувшись в кабинет, тут же попытался высунуться обратно.

– Стоять! – скомандовал шеф.

Я остановился. И не только потому, что он так круто скомандовал, а потому, что уткнулся носом в огромного санитара. Вид у санитара был туповатый, но добродушный. Интересно, это за мной?

– Так, а вам что нужно? – раздраженно спросил Красовский.

– Заявление принес, посмотрите? – пророкотал санитар.

– Посмотрю, положите пока на стол. Да, вот сюда. Позже зайдите, я сейчас занят.

Он еще немного потоптался, поуверял шефа, что может тут подождать, но Красовский его все же отсюда вытурил.

Понятно, я тут не единственный сынок-дебил...

– Алекс, присядь, – устало вздохнул он. – Кофе, чай, сок? Выпивку не предлагаю, так как знаю, что ты не пьешь.

– А мохито безалкогольный слабо? – прищурился я.

Шеф пожал плечами.

– Можно и мохито, – он нажал на кнопочку селектора и озадачил секретаршу нестандартным заказом. – А пока он готовится, сядь и расскажи мне, что ты собираешься делать.

А вот теперь он озадачил меня. Что делать... Откуда я знаю?!

– Так, ясно, – вздохнул шеф, понимая, что вменяемого ответа от меня вряд ли дождется. – Алекс, я не знаю, что там происходит в твоей голове... Но я хочу, чтоб ты знал – ко мне ты всегда можешь обратиться за помощью.

У меня в голове что-то щелкнуло.

– За помощью?! – взбеленился я. – Нет, спасибо. Вы мне уже достаточно помогли.

– То есть? – приподнял бровь шеф. – Поясни.

– То есть мне обязательно все озвучивать? – меня затрясло от возмущения. – Отлично! Вы убили моего пациента и скрыли все следы, вы подставили меня, в вашей больнице меня отравили, в меня стреляли, ранили моего друга!

– А еще я подстроил аварию, взорвал квартиру моего сотрудника и подбросил парня с аппендицитом, – равнодушно зевнул Красовский. – Алекс, ты что, дурак? –беззлобно поинтересовался он.

– Была такая мысль, – не стал отрицать я. – Но я ее отбросил.

– Очень зря, – покачал головой шеф. – А теперь поведай мне, как ты дошел до всех этих душераздирающих выводов.

Я пару секунд подумал... А потом ему все рассказал. Ну, не все, конечно. А только ту часть, которая имеет отношение к его участию в этом заговоре. Он слушал очень внимательно, с явным интересом, даже попытался дослушать до конца, но меня начало колотить еще сильнее, и он жестом приказал мне остановиться. В это время его секретарша принесла мохито. Шеф выдержал паузу, подождал, пока секретарша выйдет, а я приму еще одну, внеочередную порцию своих транков, и подытожил.

– Итак, – медленно проговорил он. – Значит, ко мне поступает пациент, которого мне же «заказывает» его наследник. Я подстраиваю его убийство и сваливаю вину на тебя – благо ты у нас тут лежишь с нервным срывом, весь под завязку на таблетках и еще под какой-то дрянью....

– Я не наркоман, – обиделся я. – И никакой дряни я не употребляю.

– Я тебе что-то подсыпаю, и ты становишься полностью невменяемым, – продолжал рассуждать шеф. – И легко обвиняю тебя в смерти пациента. Только в какой-то момент мне приходит мысль – а что если тебя совсем убрать? Ну чтоб не наговорил в суде лишнего. И прямо на месте, не мудрствуя лукаво, сую первой попавшейся девушке пистолет в сумочку и приказываю ей тебя пристрелить. Она стреляет в тебя, потом в Грэма, а потом впадает в кому – без видимых причин, но тоже по моей вине, разумеется. Потом я подговариваю сотрудника спрятать тебя в его квартире – только затем, чтобы уничтожить тебя наверняка. По-моему блестяще! Да я просто Мориарти! Да что там Мориарти – я Мефистофель! Алекс, – грустно усмехнулся он. – Ты романы писать не пробовал?

– Нет, – пробурчал я, чувствуя себя идиотом.

– И правильно, – кивнул шеф. – Не пиши. Такая хрень получится...

Я набычился. Никогда не любил с ним спорить. Потому что это просто невозможно. Красовский – гений, что там говорить. Под его руководством работает куча сверхценных специалистов, и все ему подчиняются беспрекословно. Хотя он им как специалист в подметки не годится. Да что там, по-моему, он в медицине вообще не разбирается. Это ему и не надо. Зато он разбирается в людях. И знает, как ими управлять. Это он делает в совершенстве. Поэтому у него все работает, как часы.

– Хорошо, допустим, я не прав, – прищурился я.

– Допустим? – удивился шеф.

– Допустим. Только если вы такой умный, объясните мне, дураку, в чем конкретно я не прав.

– Окей, – шеф встал с места, подошел к шкафчику и извлек оттуда бутылку французского коньяка. – Алекс, – он достал оттуда же два коньячных бокала, потом один убрал – видимо, вспомнил, что сынку-дебилу пить не положено. – Вот скажи мне честно, – он открыл бутылку и плеснул коньяка в свой бокал, легко и красиво, одним движением, небрежным и уверенным одновременно... у меня никогда так не получалось, – я похож на идиота?

Я несколько раз тупо хлопнул глазами, потом замотал головой.

– Простите, я нить потерял, – признался я. – Залюбовался. Еще раз повторите, пожалуйста.

На лице Красовского ничего не отразилось. Он только поднес бокал к губам и прикрыл глаза, словно вдыхая аромат благородного напитка. Потом сделал небольшой глоток, посмаковал его и только потом вернулся к разговору. Красавец! Не зря на него женщины вешаются, как гирлянды на новогоднюю елку.

– Алекс... Как бы тебе объяснить, – без тени раздражения заговорил шеф. – Понимаешь, ты – уникальный специалист. Я не знаю, как ты умудряешься делать то, что ты делаешь. Я не знаю, нашептывает ли тебе указания твой воображаемый друг или дух Гиппократа, я не знаю, продал ли ты душу дьявлолу, или тебя в детстве похитили инопланетяне – прости, но мне это безразлично. Я этого не знаю и знать не хочу. Мне это не надо. Мне надо, чтобы ты продолжал делать свою работу так, как делаешь ее ты. Так, как кроме тебя никто и ничто ее сделать не сможет.

– Простите...

– Опять нить потерял?

– Нет, все в порядке. Можно закурить?

Шеф молча достал из шкафчика портсигар и небрежно бросил на стол. Потом достал коробку с сигарами. Подумал еще немного и снова потянулся к шкафчику.

– Не-не, мне сигарет вполне хватит, – остановил его я.

– Ты их сырыми грызть будешь? – удивился шеф, извлекая из шкафчика зажигалку и пепельницу.

– Оу... – смутился я. – Я думал, вы сейчас трубку достанете, потом кальян, потом анашу... Ну и все, что можно курить...

– Зачем? – не понял шеф.

– Ну так, – пожал я плечами, чувствуя себя полным дебилом, – чтобы поиздеваться...

Шеф на мгновение прищурился, внимательно посмотрел на разложенный на столе натюрморт и неожиданно расхохотался.

– Алекс, ты опять сбил меня с мысли, – отсмеявшись, вздохнул он. – Но ассоциативный ряд у тебя отличный. Смешно. Жаль, что мне эта мысль первому не пришла, – досадливо щелкнул он пальцами. Как-нибудь при случае обязательно так сделаю.

Я потупился. Отличный у меня ассоциативный ряд... А что я еще должен был думать?

– Ну, например, что сигары я достал для себя, – ответил шеф. Видимо, я думал слишком громко.

– Но вы же не курите! – еще глупее захлопал я глазами, хотя куда уж...

– Не курю, – согласился шеф, достал гильотинку, отрезал кончик сигары, щелкнул красивой зажигалкой и закурил. Красавец! Нет, точно, был бы я бабой, однозначно бы влюбился!

Я отхлебнул свой (или свое?) мохито... черт, с кофе более-менее разобрались, «он» или «оно», теперь мохито появилось(ся?), вот не было печали...неуклюже вытащил сигарету из дорогого портсигара Красовского... То есть попытался. Но у меня не получилось – озноб не прекращался, несмотря на уже превышенную за сегодня дозу успокоительного. Надо было не мохито заказывать, а травяной чай, так нет, выпендрился... Шеф пару секунд наблюдал за моими терзаниями, потом сам все открыл, достал и протянул мне. И еще зажигалку поднес. Я затянулся. Легче не стало, но в голове начало помаленьку проясняться.

– Я могу продолжить? – учтиво спросил Красовский.

Я неопределенно хмыкнул, полагая, что вопрос риторический.

– Итак, – заговорил шеф, откинувшись на спинку кресла. – Как я уже сказал, меня устраивает то, что ты делаешь, а вот то, как ты это делаешь, мне совершенно не интересно. Мне важен результат. И мне наплевать, каким способом ты его получаешь. Предоставить тебе все необходимое – это пожалуйста. Но от подробностей меня увольте. Я не Иван-дурак из сказки и не собираюсь бросать в огонь лягушачью кожу. Как показала практика, ни к чему хорошему чрезмерное любопытство не приводит. Мне попал в руки уникальный инструмент. И я не собираюсь его расковыривать, чтобы понять, как он работает.

– А мне в детстве все время было интересно понять, что находится внутри телевизора, – пробубнил я.

– А мне – нет, – признался шеф. – Мне было интересно, чтобы он ловил как можно больше каналов. Вот поэтому ты – специалист, а я – твой начальник, – ослепительно улыбнулся он. – Так вот. Идем дальше. Если я ценю тебя как специалиста и готов выполнять кучу твоих требований, ни разу не задавая вполне логичный вопрос «зачем?», и все это только для того, чтобы создать тебе наиболее комфортные условия для работы – объясни мне, с какого ... мне тебя подставлять?! Алекс, ты мне слишком дорого обходишься, чтобы я тобой жертвовал. Прости, но яйцами Фаберже задницу не прикрывают.

– Слушайте, может хватит с меня на сегодня эпитетов, а? – возмутился я. – То я у вас царевна-лягушка, то – телевизор, а теперь еще и яйца Фаберже!

– Я бы тебя еще не тем обозвал. У меня тоже все хорошо с ассоциативным рядом. Просто во-первых, у нас не литературный конкурс, и за самый красивый эпитет мне премию не дадут, а во-вторых, ты опять мысль потеряешь.

Да уж. Сынок-дебил ты и есть сынок-дебил. А то – Фаберже, Фаберже...

– Я держу мысль, – угрюмо пробубнил я.

– Отлично. Итак. Возвращаюсь к ранее заданному вопросу. Алекс, как ты думаешь, я похож на идиота?

– А вот сейчас опять потерял...

– Ты издеваешься, что ли? – не повышая голоса и вообще не меняя тона, поинтересовался он.

– Нет, я не издеваюсь, я правда такой дурак, – искренне заверил его я. – Ну серьезно, вы у меня настолько не ассоциируетесь с идиотом, что как только вы этот вопрос задаете, у меня тут же соображалка отказывает.

– Ага, – задумчиво кивнул он, – то есть, твой ответ: "нет".

– Что?

– Ну, нет, то есть не похож.

– А, вы в этом смысле, – облегченно вздохнул я. – Ну да, конечно я вас идиотом не считаю. Я вот себя уже им считаю. И чем больше с вами общаюсь, тем больше считаю...

– Алекс, не считай, ты не математик. Итак. Если я, по-твоему, не идиот, то зачем мне избавляться от несушки, которая несет золотые яйца?

– Вы что, специально?! – обиделся я. – Теперь уже несушка...

– Ну хорошо, тогда золотая антилопа, – пошел на уступку шеф.

– Да сами вы... антилопа! – взбеленился я. – Чего вы обзываетесь? Вы меня для этого вызвали? Чтобы пообзывать?

– Чтобы донести до тебя в привычной тебе манере, что ты ценный сотрудник, и что я на твоей стороне. И что не собираюсь тебя подставлять или еще как-то...

– Даже во благо клиники? – перебил его я.

– Алекс, ты дурак, – сочувственно вздохнул он. – Это только в фильмах злые начальники разбрасываются уникальными специалистами. А на деле... Да мне проще закрыть больницу, оставить одного тебя, и с тобой сделать новую клинику. И она будет пользоваться не меньшей популярностью.

– Только я тогда долго не протяну...

– Разумеется. Поэтому я так не делаю. Ну что, ты меня уже меньше ненавидишь, или я все еще мировое зло?

Я собрал мысли в кучу. Чтоб не разбегались. А они взяли, да и слепились в один бесформенный клубок и напрочь отказались покидать голову.

– Погодите, – потер я виски, – но меня ведь отравили, так?

– У тебя был нервный срыв, анемия и повышенная концентрация лекарственных препаратов в крови.

– Это было мое лекарство? Или не только?

– Твое! – закатил глаза шеф. – То, что ты принимаешь его регулярно, вовсе не значит, что оно безопасно. А ты устроил себе передоз.

– Это я понял, меня интересует другое – я сам устроил себе передоз или мне подсыпали что-то еще? То есть, я сам идиот или кто-то еще приложил к этому руку?

Шеф выдвинул ящичек стола, достал папку и пододвинул ко мне.

– Вот твоя история болезни. С результатами анализов. Полюбуйся.

Я полюбовался.

– Можно я еще закурю?

– Валяй.

Так, что ж это получается? Дело даже не в том, травил меня кто-то или нет. А в том, что со мной вообще черт знает что происходит! Я листал бумажки с результатами анализов и пытался сделать из увиденного какой-нибудь более-менее логичный вывод. Не получалось. Нет, никаких там признаков инопланетной жизни я не обнаружил, просто... Вот тут один уровень глюкозы, вот тут совершенно другой. Тут такое количество эритроцитов, а тут вообще ничего общего с предыдущим... Нет, я понимаю, я быстро восстанавливаюсь, но не настолько же... А что касается препаратов... Согласно результатам анализов, их следов в моей крови не было вообще. Никаких. Ни моих транков, ни каких-то других...

Я поднял на шефа удивленные глаза.

– Да, я тоже офигел, – Красовский еще пригубил коньяку и смотрел на меня внимательно и чуть насмешливо, словно ему было интересно, как я буду выкручиваться.

– Я... Слушайте, я не знаю, как это могло случиться... – невнятно пробормотал я, безуспешно пытаясь привести мысли в порядок.

– Ну вот и славно, – удовлетворенно кивнул Красовский. – Это как раз то, что я хотел услышать.

Он одним движением выхватил у меня папку и швырнул ее в камин. Я даже подпрыгнул от неожиданности.

– Ч-что вы сделали?

Шеф пожал плечами.

– Уничтожил неудобную информацию, – небрежно улыбнулся он. – Алекс, чего уставился? Я ж говорил, что не буду жечь лягушачью кожу.

– Вместо этого вы сожгли…

– Вместо этого я сделал совершенно противоположное. Дабы ни у кого не возникло соблазна. Можешь не благодарить. Давай, отдыхай и за работу.

– Что?

– То. Отпуск отменяется. Я еще не понял, кто тебя хочет пришить, но кто-то несомненно хочет. И пока я этот ребус не разгадаю, хочу, чтоб ты был где-то в пределах моей видимости. И досягаемости. Чтобы я имел возможность не только видеть, что с тобой происходит, но и если придется, вовремя тебя откуда-нибудь вытащить.

– Слушайте, – сделал я безуспешную попытку сказать что-либо вразумительное, – тогда с чего вы взяли, что у меня передоз? И что меня вообще пытались отравить? О каких таких препаратах идет речь, если результаты анализов...

– Каких анализов? – искренне изумился шеф.

Я вопросительно уставился на догорающую папку, но папка мне не ответила. Она догорала. Молча и иногда потрескивая. И явно не собиралась вступать в диалог с тупоголовым кретином, задающим глупые вопросы неодущевленным предметам. Тем более, без пяти минут бывшим предметам.

Шеф, в отличие от папки, не догорал, он выглядел вполне здоровым и довольным жизнью, но на мои вопросы тоже отвечать не стремился.

– Вы же говорили, что у меня обнаружено...

– Говорил, – кивнул он. – И еще раз скажу. И даже не раз. А ты подтвердишь.

– Зачем?

Шеф уставился на меня, как обычно вежливый человек смотрит на уродливую картину в Музее. Смотрит и размышляет о том, что художнику надо бы руки оторвать за эту мазню, но – а вдруг это и правда прорыв? Вдруг это модный тренд, и художник – гений, современный Дали или Пикассо, это просто ты сам тупое быдло, которое в живописи ни черта не смыслит. И вот он стоит перед ней и пытается понять, кто же тут не прав, он или художник. И вообще, как эта мазня сюда попала? Значит, эта мазня что-то значит? Ну не просто же так изгваздал парень холст красками... Кисточку вытирал о тряпку, потом вставил тряпку в рамку и в музей выставил... Это же приняли! Значит, тех, кто понимает, что тут намалевано, как минимум двое! Да и люди вон тоже ходят, смотрят, задумчиво кивают, что-то для себя открывая... Или нет? А что если они все думают о том же, что и ты? И чть если они тоже просто вежливые люди? И вот тогда на тебя снисходит прозрение. Ты понимаешь мысли этих людей, потому что это – твои мысли, ты сочувствуешь их колебаниям, потому что это – твои колебания, ты презираешь их лицемерие, потому что это – твое лицемерие. И ты вдруг осознаешь внезапное, незримое, неощутимое, но неоспоримое единение с ними. Потому что они такие же как ты, и не важно, что у вас разный достаток, разное образование, разные проблемы, сейчас вы все равны... Путаясь в переполняющих тебя чувствах, ты опускаешь голову вниз картины, вернее, мазни, намалеванной каким-то бездарем-шарлатаном, и читаешь название: «Прозрение. Сочувствие. Единение». И вот тут тебя накрывает культурный шок...

Что-то я увлекся.

– Алекс, тебе что, совсем не интересно, кто тебя отравил? – вернул меня в реальность голос шефа. – А так же чем и, собственно, зачем?

– А... Что? Ну что вы, конечно, интересно! – заверил его я.

Он поднял глаза к небу. Небо смеялось – над ним, надо мной, над всеми нами... И Красовский тоже рассмеялся – совершенно неожиданно, искренне и светло.

– Алекс, ты не поверишь, за все время нашего сотрудничества не было ни одного дня, чтобы я не...

...не пожалел бы о том, что взял меня на работу;

...не проклял бы тот день и час;

...не воззвал бы к небесам с истошным воплем: «Господи, за что?!»

Интересно, что из этого он назовет?

– ... не возблагодарил судьбу за то, что она нас свела! – возопил шеф, воздев руки к небу.

– Не понял?

– За общение с тобой меня в рай возьмут, даже если я пересплю с женой соседа. Три раза.

– Не, три не получится. Потому что вас возьмут туда сразу после первого – вы ее мужа не видели!

– А ты видел? – изумился Красовский.

– Да. И остался после этого жив, – похвастался я. – А знаете почему? Потому что я врач. И он был готов чем угодно меня осыпать, лишь бы я вылечил чувака, которому он случайно челюсть сломал.

– Случайно?

– Ага. Тот на его жену случайно не так посмотрел, ну и словил удар в челюсть. Тоже случайно. А было это у него на работе, на корпоративе. И этот чувак случайно оказался его начальником... Вот он его мне и притащил, чтоб я его вылечил так, чтобы у него потом никаких претензий не было...

– Так тут не лечить, тут добивать надо было! – возмутился шеф.

– Вот-вот, и я ему так сказал.

– При пациенте?

– Ну разумеется, – кивнул я. –Говорю: «Ну и толку с того, что я его вылечу? Он оклемается и пойдет вас уволит. Или в суд подаст. Так что надо было наповал бить, тогда и проблем бы никаких не было. Но, в принципе, сейчас не поздно все исправить. Хотите?»

– А он что?

– Ну что, принялся его защищать, типа «ну как же так, хорошего человека ни за что, ни про что»... Хотя, между нами, – поморщился я, – защищал он для парня его комплекции так себе, не очень убедительно... Вот если бы он мне за такие слова нос разбил, это было бы более натурально... Но ничего, и так реабилитировался.

– Алекс! – возопил шеф, закрывая глаза ладонью так естественно, будто смайлик «фэйспалм» с него рисовали. – А если бы он тебе и правда нос разбил? Или зашиб вообще?!

– Не, не разбил бы, – оскалился я. – У него как раз отходняк был после приступа ярости, так что он сам себя в тот момент боялся. В тот момент он был способен на все, что угодно, но только не на рукоприкладство.

– И ты, подлец, этим воспользовался, – благодушно рассмеялся Красовский.

– Естественно, – подтвердил я. – Да и не стал бы он этого делать. Он же не придурок полный...

– Да, то, что ты рассказал, характеризует его как абсолютно разумного человека...

– Да нормальный он мужик. Просто темпераментный. Вон, думаете, Грэма бы остановило, что вы его начальник, если бы вы на его девушку не так посмотрели?

– Думаю, нет, – поразмыслив пару секунд, предположил шеф. – А тебя?

– А у меня нет девушки.

– Ну а если бы была?

– А вы-то сами как думаете?

– Я думаю, – шеф выпустил в потолок облачко дыма. Красиво так. Как в кино. – Я думаю, что ты бы меня просто убил, – флегматично рассудил он. – Ну, если не убил бы, то покалечил. Или сделал бы так, чтобы я больше вообще не мог ни на кого заглядываться – или глаза бы выколол, или яйца бы оторвал...

– Какая я, однако, редкостная тварь! – цокнул я языком.

– Да, и не просто редкостная – уникальная! – подтвердил шеф. – Ну слава богу, все прояснилось, – вздохнул он. – Я-то голову ломал, с какого такого перепугу пациент, которого к нам привезли с банальным переломом челюсти, в суд на нас подал? И травма была простая, и помощь ему оказали незамедлительно, и вылечили быстро и ладно, и условия создали как VIP-персоне... Одного я не учел – стихийного фактора по имени Алекс Лето. Вот никак мне в голову не могло прийти, что сердобольный Алекс посочувствует хулигану, по дурости свернувшему челюсть порядочному человеку, и захочет спасти его от уголовной или административной ответственности!

– Ну он же действительно не стал на него в суд подавать, – попытался оправдаться я.

– Ну разумеется, – развел руками шеф. – Зато он подал в суд на нас.

– На нас? – удивился я, изо всех сил стараясь припомнить хоть одно слушание по этому делу. Неужели у меня и правда такие серьезные провалы в памяти?

– Алекс, я вот честно не пойму, зачем ты переспрашиваешь, – Красовский флегматично стряхнул пепел с сигары, поглядывая на меня уже с каким-то медицинским интересом. Как на гуманоида. Который вроде и выглядит, как человек, только в голове у него черт-те что. И не знаешь, что лучше – пойти с ним на контакт или попросту препарировать. – Тебе непонятно значение слова «на нас»? Или тебе кажется нелогичным поступок пациента? Подать в суд на больницу после того, как врач предложил обидчику помочь его добить – действительно, какая дикость! Или ты просто плохо слышишь?

– Да нет, слышу я хорошо, – обиделся я. – И парня понять можно... Я просто не помню, чтобы отвечал в суде.

– Конечно, не помнишь. Потому что ты в нем не отвечал.

Я вздохнул с облегчением. Ну вот, провалов нет, хоть одно хорошо...

– А почему я в нем не отвечал? – уже чувствуя подвох, спросил я.

– Ну а сам-то ты как думаешь? – усмехнулся Красовский.

– Я? Я никак не думаю...

– Вот поэтому и не отвечал, – кивнул шеф.

– То есть, я совсем идиот, по-вашему?

– Нет, что ты... – возразил мой блистательный начальник, – был бы ты идиотом, мне было бы проще – я бы тогда знал, чего от тебя ожидать. Слава богу, медицина уже достаточно шагнула в этом направлении, но... На тебе она, к сожалению, споткнулась.

– Спасибо, – набычился я.

– Не за что. Видишь ли, ты слишкомнепредсказуем, чтобы...

– ... выпускать меня в люди.

– Не передергивай, – легким движением гильотины обрубил диктатор все возмущения оппозиции. – Ты у нас не в секретном бункере обитаешь, в подвале не сидишь, на цепях не висишь, в передвижении ты не стеснен, датчиков наблюдения на тебе не установлено... Однако ты слишком непредсказуем, чтобы я мог тебе доверить выступать ответчиком в суде, представляя мою клинику. У меня хороший адвокат. Очень хороший. Но боюсь, с тобой даже он не справится...

– Почему? Я могу вести себя прилично. Меня в детстве хорошо воспитывали. И готовили к разным ситуациям в жизни...

– Ну вот и адвоката моего тоже готовили к разным ситуациям. Практически, ко всем. Кроме встречи с тобой.

– Ко всем ситуациям в жизни подготовить нельзя, – возразил я. – Ну вот, например, представьте, ему поручают защиту человека, который зверски убил свою жену. Причем, сам человек утверждает, что это была не жена, а принявший ее облик инопланетянин. Что он будет делать? При условии, что парень действительно невиновен – его жена действительно похищена инопланетянами, а тот, кого он убил, специально принял ее облик, чтобы съесть его мозг...

– Вот, именно чтобы ты не ел его мозг, я постараюсь не допустить вашей встречи как можно дольше, – резюмировал шеф.

Я прикусил язык. Алекс, хватит трындеть – добром это не кончится.

– Ты хороший парень, Алекс, – попытался приободрить меня Красовский. – Но у тебя есть две проблемы.

– Две?! – чуть не подскочил я.

– Прости, я не совсем верно выразился, – сейчас опять скажет какую-нибудь гадость и обзовет меня идиотом, – не у тебя. А у людей с тобой две проблемы. Первая – ты всегда говоришь то, что думаешь. Вторая – думаешь ты, как правило, черт знает что. Или не думаешь вообще, – ну вот, я так и знал! – Поэтому публичные выступления, прости, не твой конек. Ну, кроме как на дружеской вечеринке, где тебя и так все знают. Так что не обижайся, но как бы я к тебе не относился, выступать на слушаниях, в которых решается судьба моей клиники, я тебе не доверю даже под страхом... Ну даже не знаю чего. Хорошо, чтоб тебе было понятней – даже если инопланетяне пригрозят высосать мой мозг.

– Какие инопланетяне? – опешил я – сравнение было настолько не в духе Красовского, что я опять начал сомневаться в реальности происходящего.

– Какие? – приподнял он бровь. – Тебя их раса интересует? Или местонахождение их галактики? Ну не знаю, сириусцы, например... Или они мозг не высасывают?

Вот, опять... То самое чувство... Как в машине... Когда я чуть не выпрыгнул на полном ходу... Ощущение безысходности... безнадежности... бесполезности... бессмысленности... Я все делаю не так... Все, что я делаю, не имеет значения... То, что я говорю, не имеет смысла... Я наношу лишь разрушения... Я приношу лишь вред... Так нельзя... С этим надо покончить... Это надо прекратить...

Джбэнь!

А ничего так у него удар левой...

…Красовский потирал костяшки пальцев и как-то слишком внимательно смотрел мне в глаза. Прямо за ним маячил потолок, из чего я сделал вывод, что я лежу на полу, причем, такое не слишком комфортное положение я принял не по своей воле.

– Алекс, ты меня слышишь? – допытывался шеф.

Я поморщился.

– Слушайте, вы же мне не в ухо засветили, а в челюсть, – выдавил из себя я. – Слышу-то я нормально, я говорить не могу...

Красовский закатил глаза.

– Господи, если он так не может говорить, то я – немой от рождения, – кому-то пожаловался он.

Я попытался приподнять голову, чтобы посмотреть, но у меня ничего не получилось.

– Вы что, левша? – спросил я, ощупывая пальцами челюсть.

– Нет. Просто с правой я мог тебя убить, – пробурчал шеф.

– Логично, – я закрыл глаза.

– Тебе плохо?

– Мне охрененно. В голове у меня уже какой день непонятно что творится, кто-то пытается меня убить, а мой начальник в завершение разговора по душам бьет мне в челюсть.

– Ну не скромничай. В голове у тебя о-о-очень давно непонятно что творится, – успокоил меня шеф. – Ты мне лучше скажи, с какого перепугу ты в окно сигать собрался? Потому что я тебя дураком обзывал? Или это тебя инопланетяне заставили, за то, что ты их тайну выболтал?

Вот теперь я открыл глаза и постарался посмотреть на Красовского как можно внимательнее. Можно сказать, предельно сконцентрировался даже. Более того, я чуть было не форсировал «погружение», так мне хотелось понять, серьезно он говорит или издевается. Ведь видно же, что он действительно волнуется, но эти нелепые гипотезы... Или он таким образом пытается скрыть волнение? Черт, ну почему я не психолог?!

– Алекс, не пялься на меня так.Смирись с тем, что ты нулевый физиономист и ни фига не разбираешься в людях. Так что или свои суперметоды подключай или... просто спроси.

– Я не могу, – прохрипел я.

– Что ты не можешь?

– Подключить свои методы. Я... – перед глазами у меня опять все качнулось и началось расплываться. Сейчас опять начнется... Красовский перестанет быть красавцем, превратившись в безкожего урода... Ну зачем он это сказал?! – Я не могу сейчас... То есть, я могу, но... мне нельзя. Слишком часто. Я не успеваю восстанавливаться, – Господи, что я несу?! Он же вколет мне галоперидол и отправит к никиным наполеонам! Я стиснул виски. Вот дурак. Надо было зубы стискивать... – Я не смогу остановиться... Я не вынырну... Я останусь там, я растворюсь и больше не найду дороги назад... – Алекс, замолчи, ну пожалуйста! – Я стану одним из... – последним усилием воли я зажал себе рот. Шеф прав. Меня действительно нельзя выпускать в люди.

Красовский пропал из моего поля зрения на несколько секунд – и не из-за того, что я зажмурился, он правда куда-то отошел, я очень отчетливо слышал его шаги. Потом вернулся с горстью таблеток и стаканом воды.

– Алекс, выпей и успокойся.

Я не стал спрашивать его, что это. Мне уже было все равно. Мне хотелось прекратить это безумие, не важно как, но прекратить. Немедленно. Поэтому я просто протянул руку к его таблеткам. Взял. В одну руку – таблетки, в другую – стакан. Выпил. И успокоился.

Не сразу. Еще какое-то время я не решался открыть глаза, боясь, что снова попаду на вечеринку живых мертвецов, но потом все же собрался с силами и...

– Можно вопрос? – выдохнул я, открывая глаза.

Рядом сидел Красовский. На корточках. Но все равно величественный. Вот как у него так получается?! И вполне себе целый – с рожей, кожей и всем остальным. В отличие от меня... Надо будет потом в зеркало посмотреть, во что его карающая десница превратила мою интеллигентную физиономию. В руке он держал пакет со льдом, прикладывая его к моей челюсти.

– Кажется, кто-то сейчас страдал по поводу того, что говорить не может, – усмехнулся шеф.

– У меня принципиальный вопрос.

– Ну если принципиальный – задавай.

– Вы мне врезали потому что так надо было, или просто удержаться не смогли?

Красовский пялился на меня пару секунд, а потом совсем неинтеллигентно заржал.

– Алекс, – отсмеявшись, он заговорил так серьезно, что мне даже стало не по себе. – Я тебе врезал, потому что ты рвался выброситься из окна. И ни на какие мои попытки остановить тебя просто не реагировал.

– Хм... – задумался я. – Очень странно.

– Странно?! – внезапно заорал шеф. – Это все, что ты можешь сказать?! Странно?!

– Нет, ну почему все... Я много что могу сказать. Я могу сказать «еду я по выбоине, с выбоины не выеду я» или вот, например, «на дороге холм с кулями, выйду на холм, куль поправлю»... А вот вы можете это все сказать в быстром темпе и чтоб не опозориться?

– Алекс!

– Вот видите, не можете, – кивнул я. – А у вас, в отличие от меня, с челюстью все в порядке.

– У меня и с головой, в отличие от тебя, все в порядке... Было. Пока я тебя на работу не взял. Ты что, издеваешься надо мной?!

– Ничего я не издеваюсь, я с вами разговариваю. Вон, челюсть разрабатываю. Вы же руку разработали на мне, теперь я на вас – челюсть. Все по-честному.

– Значит, издеваешься, – вздохнул он.

– Да ладно, что вы так сразу – челюсть тоже по-разному можно разрабатывать. Я выбрал самый гуманный способ.

– Это ты называешь гуманным способом?

– Ну я ж вас не кусаю, в самом-то деле... И потом, что вы возмущаетесь, не я ж вас бил.

– Я тебе уже объяснил...

– Да ладно, просто скажите, что вы после моей истории про челюсть не смогли удержаться.

– Ну разумеется... Алекс, давай уже, замолкай, а то второй раз врежу – уже просто ради удовольствия.

Я прикрыл глаза. По всему телу разливалось приятное тепло, дыхание выравнивалось, настроение повышалось, но так, спокойно-спокойно, без возбуждения, наоборот. Кажется, еще чуть и я впаду в нирвану.

– Вы меня галоперидолом накормили?

– Нет.

– А чем?

– А что, тебе плохо?

– Нет, наоборот, хорошо. Даже слишком. Думаю, в чем подвох.

– Ни в чем. На диван сможешь перебраться?

– Ну это зависит от того, что вы мне дали. А то как начну глючить...

– Не начнешь. Это простое успокоительное.

– Ну, транк транку рознь...

– Алекс! Я рад, что ты в хорошем настроении, но попробуй все-таки подняться, – шеф заметно занервничал.

– Боитесь, не размозжил ли я себе череп о ваш паркет? Да не переживайте, вы бы заметили.

– Да, крови не видно, – согласился Красовский. – Но сотрясение у тебя может быть вполне приличным. И еще может быть внутреннее кровотечение.

– Угум, это два варианта, – с видом экзаментатора кивнул я. – Еще вы забыли гематому, инсульт... Что еще может быть?

– Алекс, хватит строить из себя профессора! – разозлился шеф.

– А вы не ведите себя как студент-первокурсник, который полсеместра пропил, полсеместра прогулял, а тут – опа! – сессия!

Красовский покраснел. И не от злости. Я, конечно, никудышный физиономист, но уж больно это похоже на смущение. Точно сказать не могу, у него такого ни разу еще не видел.

– Так, – пробормотал он, поднимаясь на ноги, – я зову санитаров.

– Зачем?! – возмутился я. – Я ведь уже успокоился!

– Зачем-зачем! На МРТ тебя отвезти!

Я вздохнул.

– Ну что вы, врачи, за люди такие, –проворчал я, аккуратно поднимаясь с пола. – Чуть что – МРТ, ЭКГ, ФГС, РРС... Вы как чиновники – лишь бы человека по очередям помотать и поиметь его во все места из-за какой-то справки...

– Алекс, что ты несешь?! – он помог мне встать, и я тяжело повис на нем, хотя чувствовал себя вполне нормально.

– Что я несу? Груз ответственности! Чувствуете, какой тяжелый! За всех, кто пострадал от деспотизма своего начальства.

– Я тебя сейчас прибью, – сузил глаза шеф.

– Вот-вот, я это тоже всем расскажу. А в приемной, между прочим, до сих пор ожидает своей очереди человек с заявлением на отпуск. Я вот сейчас выйду и покажу ему, что вы со мной сделали, когда я в отпуск попросился.

Красовский уставился на меня с таким удивлением, как будто я внезапно заговорил на древнекитайском языке времен какой-нибудь империи Тян, на диалекте какой-нибудь рыбацкой деревушки Лян.

– Ты что, меня шантажировать собираешься?! – не веря своим ушам, спросил шеф.

– Да, – честно признался я. – Уж больно в отпуск хочется.

Красовский сел в кресло, опустив голову на руки. Вот готов на свою месячную зарплату поспорить, что женщины, видя его в таком удрученном состоянии, приползают на коленях, моля о прощении, даже если ни в чем не виноваты, или же, если он перед этим накосячил, прощают ему все, что угодно. Лишь бы он не расстраивался... Лишь бы улыбнулся... А он, гад, этим нагло пользуется.

– Алекс, ну что ты за человек, – простонал он.

– Я не человек. Я – иллюстрация. Бесправия специалиста, который вынужден терпеть издевательства начальника.

– Иллюстрация... – покачал головой шеф. – Ты – репродукция. Черного квадрата Малевича. Которая послана мне небом, чтобы светлые полосы, наступающие в моей жизни, не ослепляли мне разум.

– Какая я красивая метафора, – восхищенно вздохнул я.

Шеф еще плеснул себе коньяка.

– Алекс, ты со мной сегодня серьезно говорить будешь? – поинтересовался он с угрюмым видом палача, который на третьем часу пыток, сам вконец измучившись, понял, что его жертва – мазохист.

Я опустил глаза.

– Не знаю, – признался я. – Вы же сами сказали, что у меня в голове непонятно что творится... А потом еще какой-то наркотой накормили, отчего мне стало так опасно хорошо...

– Опасно?

– То есть, для меня – хорошо, для других – опасно. Вас вон довел ни за что, ни про что...

– Ну за меня ты не беспокойся, – Красовский снова расцветал прямо на глазах. – Я это как-нибудь переживу. По крайней мере, из окон прыгать не буду.

Я подавился уже готовой сорватьсяколкостью и пристально посмотрел ему в глаза. Он прав. Это надо выяснить. Иначе мне трындец. И он мне пытается помочь. А я веду себя как дите малолетнее или еще хуже.

– Я не знаю, почему я это сделал, – совершенно серьезно заговорил я. – Мне просто резко расхотелось жить. У меня вдруг появилось отвращение к самому себе, я понял, что я кругом не прав, полезли какие-то комплексы, выросло чувство вины. Причем, все сразу и внезапно. И... Знаете, что интересно? Что такое уже было – когда я ехал сюда на скорой. После операции. Я пересел к водителю, покурил, мы поехали и... Меня накрыло. Только как-то очень странно. У меня случилось как будто расщепление сознания. С одной стороны на меня навалилась депрессия, а с другой... Я совершенно четко понимал, что сейчас могу что-то с собой сделать. И потому покрепче пристегнулся и заблокировал дверь, чтоб не выпрыгнуть, – у Красовского вытянулось лицо. – А еще я понимал, что все это мне не свойственно. Я бы никогда этого всего не подумал и не стал бы себя убивать... Тем более по такому поводу.

– А что за повод? – уточнил шеф, пододвигая ко мне портсигар.

– У Леонарда, нашего онколога, взорвали квартиру. Никто не пострадал, – я вытянул сигарету. Сам. Руки не тряслись. Отлично. Сам взял зажигалку. Чиркнул. Закурил. И продолжил. – Да, согласен, повода для радости мало, но и для самоубийства – тоже.

Красовский нахмурился.

– Да, действительно... – медленно произнес он. – А ты что-нибудь принимал перед этим?

– Нет.

– То есть вообще ничего?

– Абсолютно.

Красовский заерзал в кресле.

– Алекс, давай так. Ты мне сейчас с максимальной подробностью расскажешь о том, что с тобой происходило с момента той большой аварии, на которой ты у меня трое суток вкалывал.

– Ага, все-таки признаете себя рабовладельцем! – обрадовался я.

– Я никогда от этого не отпирался. Алекс, давай рассказывай. Все, что касается твоих там страшных тайн, можешь пропустить, – уточнил он. – Пойми, я бы не стал тебя расспрашивать, но пока я ни черта не понимаю, откуда идет угроза, мне трудно гарантировать тебе безопасность.

Я проткнул его взглядом – таким, как у кота, которого всеми правдами и неправдами засунули в переноску, а теперь заглядывают к нему – посмотреть, как он там, и умильно щерятся: «Ой, смотри какой он! Такой взгляд! Прям обиделся...» Все обижаются на предательство. Это нормально. Только людей это почему-то умиляет.

– Подождите. Сначала скажите, что с Грэмом.

– Все в порядке.

– Не увиливайте! Насколько в порядке?

– Настолько, чтобы поговорить об этом позже. Рассказывай.

Я рассказал. Не все, конечно. О самих операциях я говорил вскользь, касаясь только того, что все и так знали. А вот обо всем остальном я рассказал подробно. Даже про Грэма и Аду. И про онколога... Только про Кору умолчал. Я мудак, конечно, но... Есть такие вещи, которые Красовскому знать не обязательно. Не все двери открывает его ослепительная улыбка. И не каждая территория разрешит по себе топтаться его железным сапогам конкистадора, даже если это будут не сапоги, а дорогие итальянские туфли из мягкой кожи.

Шеф слушал меня очень внимательно, не перебивая. И все больше хмурился. Мне это совсем не нравилось. Нет, я понимаю, что хорошего в этом мало, но...

– Что, все так плохо? – не выдержал я.

Шеф молча кивнул. Мне стало не по себе.

– Насколько? – вопрос идиотский, но все-таки.

Он пристально на меня посмотрел и неопределенно пожал плечами.

– Не знаю, – признался он. – Плохо, что я ни черта не понимаю.

– Я тоже, – попытался приободрить его я.

– Да ты-то ладно, – махнул рукой Красовский. – А вот я – должен. А у меня только куча предположений... В общем, так, – шеф вышел из режима задумчивости и стал снова шефом, вернее, даже не просто шефом, а Большим Боссом. – Как ты уже понял, в отпуск ты не пойдешь. И домой тоже.

– ?!

– Не смотри на меня так, ты чудовище, конечно, но не василиск, от твоего взгляда я не окаменею. Поживешь пока в своем кабинете. И не гунди, у многих и в квартирах нет половины того, что есть у тебя в кабинете...

– А говорили, что в бункере меня не держите и в передвижении не ограничиваете, – припомнил я.

– Алекс! Я пытаюсь обеспечить твою безопасность! – возмутился шеф.

– Стреляли в меня здесь. И травили тоже. И в окно я чуть не выпрыгнул из вашего кабинета...

– Я приставлю к тебе охрану.

– Вот когда приставите, тогда и поговорим.

– Это вызов? – приподнял он бровь.

– Нет. Вы меня сейчас снова назовете идиотом... Но я думаю так. Если меня еще не убили, то либо они конченные неудачники, либо их цель – не убить меня, а напугать. И в том, и в другом случае мне ничего не угрожает.

Красовский в очередной раз многозначительно на меня посмотрел.

– Алекс, ты сейчас серьезно это сказал? – осторожно спросил он.

Я кивнул.

– Гениально! – покачал головой шеф. – Особенно про неудачников. То есть, ты реально считаешь, что тебе нечего бояться лишь потому, что твои предполагаемые убийцы – лохи? Причем, опять-таки предполагаемые.

– Ничего они не предполагаемые – лохи они настоящие, – поморщился я. – Чтобы убить такого раздолбая, как я, много ума не надо. Вот вы если б хотели меня убить, что бы сделали?

– Подменил бы твои таблетки, – не моргнув глазом, ответил шеф.

– Вот именно. Что они и сделали. Но я остался жив и даже практически здоров. Значит, убивать не собирались, а просто хотели вывести меня из строя.

– Вот тут согласен, – кивнул Красовский. – Целиком и полностью. Но откуда взялась блондинка? Тоже решила тебя попугать? И для еще большего нагнетения ужаса впала в кому? В общем так, Алекс, – подытожил шеф. – Не думай. Тебя не для этого на работу взяли. Сегодня переночуешь в больнице, а с завтрашнего дня я приставляю к тебе охрану, которая будет следовать за тобой тенью, куда бы ты ни поехал. Не ограничивая твоих передвижений. Ты их вообще не будешь ни видеть, ни слышать. Но в отпуск я все же прошу тебя не уезжать.

– А почему я сегодня переночую в больнице? Эта охрана что, ко мне из Колумбии будет ехать?

– Ага. Из Туниса. На верблюдах. Алекс, не лезь не в свое дело, а?

– Ничего себе не мое дело! Это как раз очень даже мое дело! Насколько я смог понять своим ограниченным мозгом, речь идет о моей жизни!

– Алекс, не нервничай. Выпей еще вот это, – он снова протянул мне свои волшебные таблетки.

– Я не нервничаю. И наркоту вашу глотать не буду, – надулся я.

– Что, не помогает? – расстроился он.

– Помогает. Но я не принимаю незнакомых препаратов.

– Даже от меня?

– Тем более от вас.

– Я не собираюсь тебя травить!

– Зато вы можете меня посадить на эту наркоту, подавить мою волю и превратить меня в своего раба, – возразил я. – И я до конца жизни буду варить вам кофе, мыть полы в туалете и водить вам проституток, пока «хозяин не подарит мне носок».

Шеф закрыл глаза. Глубоко вздохнул. Сейчас он мне опять врежет, честное слово...

– Алекс, это не наркотик. Это совершенно безвредный препарат.

– Вы мне это говорите? – усмехнулся я. – Знаете, я совершенно случайно немного разбираюсь в медицине. И как человек, ну совсем немного разбирающийся в медицине, скажу вам, что совершенно безвредных препаратов не бывает.

– Ну хорошо, почти безвредный. Если будешь есть по пачке каждый день, у тебя разовьется кариес.

Я нехорошо прищурился.

– Слушайте, вы мне что, витаминки подсунули?!

– Детские, – кивнул Красовский.

– Вы что, издеваетесь?!

– Нисколько. А тебе что, не помогло?

– Помогло, – растерялся я. – Но ведь... Грррррмммм! Я повелся как младенец на слюнявую конфетку!

– Ну не рычи, не на слюнявую, – успокоил меня шеф. – Конфетки были совершенно новые – ни кошечки, ни собачки их до тебя не облизывали. Так, Алекс, все, у меня нет времени. Иди работай. Или отдыхай. В общем, скройся с глаз моих...

– Вы мне не ответили. На два вопроса.

– Уже на два?

– У меня есть и больше.

– Хватит мне угрожать, давай свои два вопроса, ты ж не успокоишься, пока мозг мне не высосешь...

– Я его не высасываю, я его выедаю тупой ложкой. А все остальное – ваши эротические фантазии...

– Или пока я кол осиновый в тебя не всажу, вампирюга!

– Вот-вот, «кол», «всадить»... Это уже даже не эротика, это хард-порно. Я начинаю подозревать, что вы ко мне неравнодушны.

– Алекс, задавай свои два вопроса и проваливай.

– Окей. Первый – если вы приставите охрану, почему я не могу переночевать дома?

– Потому что твою квартиру надо сначала проверить.

– Не, ее нельзя проверять, у меня там женщина.

А вот теперь шеф действительно удивился. То есть, если до этого я наивно полагал, что видел его удивленным, то... Ну он же говорил, что я никудышный физиономист? Правильно говорил. Ничего-то я не видел. До этого момента. Совершенно ничего не соображающий Красовский бестолково хлопал глазами, как выброшенная на берег рыба – ртом. Хлопал и ничего не говорил. Я даже забеспокоился – вдруг его инсульт хватил или еще что-то нехорошее случилось...

– Эй... С вами все в порядке? – спросил я у статуи шефа.

Он еще раз моргнул, потом потряс головой и посмотрел на меня уже более осмысленно.

– Женщина? – выдавил из себя он. – Ты живешь с женщиной?!

– Интересно, а почему вас это удивляет? – возмутился я. – С кем я, по-вашему, должен жить? С морским котиком?

– Думаю, если бы ты жил с морским котиком, я бы не так удивился... – выдохнул шеф.

– Ага, зато котик бы ох...ел.

– Алекс, не ругайся.

– Буду ругаться. И курить в общественных местах. А вы меня не воспитывайте и вообще радуйтесь, что я не пью.

– Интересно, а почему это меня должно радовать?

– Хм... – усмехнулся я. – Вот если бы вы хоть раз видели меня пьяным, то таких вопросов бы не задавали. А квартиру мою обязательно надо проверять?

– Да.

– Ладно, я тогда позвоню ей, предупрежу... И еще домработнице надо будет сказать...

– Какой домработнице?!

– Какой-какой, моей, – пожал плечами я. – Вы что, думаете, у меня квартиру убирают домовые эльфы?

– Нет, конечно, просто...

– Просто мне пришлось нанять домработницу, так как мой начальник считает, что я должен дневать и ночевать на работе. И если вдруг за всю неделю у меня выпадет пара-тройка свободных часов, то уж поверьте, я их провожу не за стиркой-глажкой.

– Алекс, прости, я об этом как-то не подумал, – смутился шеф.

– Ну это как раз нормально, – фыркнул я. – У меня многие бывают в гостях, и удивляются, как у меня всегда все прибрано, сготовлено, в какое время и с какой целью туда ни нагрянь. Причем, даже если нагрянуть вместе со мной после того, как неделю вместе со мной же вкалывали безвылазно из больницы. И все так восторгаются – Алекс, какой ты, оказывается аккуратист!

– Так, не продолжай тему, я понял. Так женщина, которая у тебя живет – это домработница? – начал успокаиваться шеф.

– Нет, конечно. Домработница у меня не живет, она у меня работает. Я не такой рабовладелец, как вы.

– Значит, не домработница… Но ты же сказал, что у тебя нет девушки!

– Так она и не девушка…

– Все, Алекс, уйди из моего кабинета!

– Так что с Грэмом?!

– Все с ним уже в порядке, не переживай.

– Я хочу его видеть.

– Не возражаю.

– А еще я хочу Аду.

– Ну это нормально, ее все хотят. Но без подобных откровений с твоей стороны я бы как-то пережил.

– Нет, вы не поняли, я хочу ее в команду!

– А, ты в этом смысле… Ладно, забирай.

– И все?

– И все. Алекс, иди уже, я от тебя устал.

– Я пойду к Грэму.

– Иди. Куда хочешь. Только не выходи за пределы больницы. До завтрашнего утра.

– А с завтрашнего утра?

– А с завтрашнего утра – хоть на Луну улетай.

– Так значит… – прищурился я, протягивая руку к бланкам для заявления на отпуск.

– … в свободное от работы время, – припечатал шеф. – Все. Прием окончен. Посмотри, там в приемное еще кто-нибудь есть?

Я распахнул дверь.

– Есть, – громко сказал я. – Тот парень с заявлением, – я демонстративно поморщился, потирая ушибленную челюсть. – Хотите, я его подержу, пока вы его бить будете?

– Алекс, пшел вон!!!

– Слушаюсь и повинуюсь, – я поклонился, как джинн из арабских сказок. – А вы заходите, не бойтесь, – я повернулся к опешившему посетителю. – Он пока меня избивал, утомился сильно, так что вам уже ничего не грозит.

– Алекс, я тебя сейчас пристрелю! – показался на пороге шеф.

– Все-все-все, уже исчез! – пообещал я. – Не убивайте меня, я никому не выдам нашей тайны… – шеф пошарил по стойке секретарши в поисках тяжелого предмета. – Я ненадолго. Постарайтесь сильно без меня не скучать, – догадливая девушка пододвинула к его руке пепельницу. – Только чулки не снимайте, которые я вам подарил!

Пепельница полетела в стену, чуть не попав в дверь, ведущую в коридор. Но, разумеется, туда бы она и не попала, так как туда Красовский не целился – ну правда, мало ли, кто войдет… Даже в состоянии крайнего бешенства он всегда себя контролирует. А сейчас он был вообще спокоен, как танк. Только и танкам тоже иногда требуется разрядка. Денек был нервный, почему бы посуду не побить…

Посетителя с заявлением как ветром сдуло. Секретарша, процокав каблучками, вернула пепельницу на место. После чего укоризненно покачала головой и, проговорив «Господи, как дети!», предложила кофе. Шеф, поправив несуществующие складки на безупречном костюме, заказал по-восточному и попросил его в ближайшие полчаса не беспокоить, у него, дескать, серьезные переговоры. Потом похвалил ее новую прическу, пожелал всем хорошего дня и скрылся в своем кабинете. Я от кофе отказался, похвалил ее новую татуировку и пошел навестить Грэма, оставив девушку в полнейшем замешательстве – татуировка у нее была на внутренней стороне бедра, а какую прическу имел в виду шеф, я не знаю, но вид у нее был очень смущенный.

Впрочем, через пару секунд я об этом забыл – в коридоре, напротив кабинета шефа, стояла Ада. Она просто стояла и смотрела. И ничего больше не делала. И я почему-то запаниковал. Я не знал, как отвечать на ее вопросы, если она их задаст, я не знал, как вообще с ней говорить. И я не знал, как вообще себя с ней вести. Самым разумным поступком было бы сделать вид, что не заметил ее, и свернуть в другую сторону. Поэтому я… шагнул ей навстречу.

Глава 9

– Застегни мне молнию. Только аккуратно.

– Я всегда аккуратен.

– Да, я заметила.

– Что-то не так?

– Нет, все очень даже так, – поцелуй. Долгий и продолжительный. – Если честно, я ожидала, что это будет несколько иначе...

– Иначе? Как?

– Честно? Никак. А оказалось все та-а-а-к! Расстегни мне молнию.

– Я ее только что застегнул.

– А теперь расстегни. А-а-алекс, не жлобься! Ты что, куда-то спешишь?

– Нет...

– Ну тогда расстегивай и погнали.

– Что?

– Говорю, еще давай. Или ты против?

– Я? Против?! Да я очень даже за!

– Отлично. Тогда иди сюда...

Я иду. Сюда. То есть, к ней. И все повторяется сначала. И мы с ней – я на ней, она на мне, я в ней, и мы вообще черт знает где – на диване, в кресле, на столе, на полу, в душе, на подоконнике, где угодно – тра-та-та-та-та! – по всему кабинету. Благо, что он со звукоизоляцией... То мягко, то жестко, то резко, то нежно, и мне с ней так хорошо, что хочется умереть от счастья, хочется, чтобы это никогда не кончалось... Ну то есть, не то, чтобы никогда, а что бы тут же начиналось все снова и снова, опять и опять, еще и еще, и никого на надо, только я и она, а все остальное пусть катится к чертовой матери...

И самое главное! Я же без этого чертового «скафандра»! Я даже без перчаток! На мне ничего нет, и на ней тоже! И я прикасаюсь к ее коже, я вдыхаю ее запах, целую, покусываю... Да я ее сожрать готов от радости! Потому что она не «распадается» на составные части, я не начинаю видеть ее кости, мышцы, я вижу перед собой женщину – такую, какая она есть, с мягкой кожей, опьяненным желанием взглядом, влажными губами, в которые я впиваюсь с каким-то диким поцелуем, со страстью первобытного охотника, только что завалившего мамонта.

И я не хочу думать, почему с ней не так, как со всеми, почему с ней я не чувствую себя чудовищем, почему с ней легко и хорошо...

Потому что если я задумаюсь, волшебство развеется, и все исчезнет.

Потому что мне приятно думать, что все это из-за того, что мы с ней созданы друг для друга. И что с ней всегда будет не так, как со всеми. С ней всегда будет хорошо. Она всегда будет выглядеть нормально, не как пособие по хирургии, я всегда буду с ней без перчаток и прочей глупости... Потому что она – не такая, как все.

Потому что это – моя эротическая фантазия...

Я потряс головой.

Ада стояла в коридоре, с некоторым удивлением поглядывая на мою ушибленную челюсть. И молчала. Я выдохнул. Так, а теперь быстренько забыл все то, что себе сейчас навоображал, и вспомнил, какого черта ты вообще к ней подошел! Ты же к другу шел, между прочим! У тебя друг, между прочим, в палате интенсивной терапии! Между прочим, из-за тебя! А это – на минуточку так – его девушка. И на девушку раненого друга так на пялятся! Так что прекрати пускать на нее слюни и быстро включай голову. Быстро, сказал! Алё, Алекс! Ты меня вообще слышишь? Это говорю я, твой разум! Да, в меня трудно поверить, но я существую! И я приказываю тебе захлопнуть пасть и прекратить пялиться на ее грудь! Алекс! Ну, хорошо, не приказываю. Ну, прошу. Ну, умоляю. Слезно. Ну пожа-а-а-алуйста!

Я снова потряс головой.

Ада сделала шаг мне навстречу.

– Алекс, тебе плохо?

Да! Да, мне плохо, я умираю, и только секс с рыжей ведьмой может вернуть меня к жизни!

– Все в порядке, – небрежно бросил я, потирая челюсть.

– Что это?

Она хотела коснуться моего лица, но я вовремя отшатнулся. Только не это, только не сейчас! Пусть ее селезенка хоть сто раз прекрасна, сейчас я не хочу ее видеть!

Она замерла. Вот что она теперь обо мне подумает?!

– Ада, прости, я... – я что-то забормотал, пытаясь как-то оправдаться, и придумывая на ходу – как?!

– Это ты извини, – перебила меня она. – Мне говорили, что тебя нельзя трогать, я забыла...

Ну да, а еще ее предупреждали, что я псих. И у нее даже была роскошная возможность в этом убедиться.

– Так что с лицом?

– Так... – снова махнул я рукой. – Упал неудачно... – вообще на самом деле как раз удачно. Неудачно я бы упал, если бы Красовский не успел...

– Что, опять обморок был? – забеспокоилась она.

Прекрасно! Выходит, создать репутацию полного придурка мне было недостаточно, надо было слепить в ее глазах образ немощного полного придурка! Алекс, ты превзошел самого себя...

– Да нет, у меня все нормально, – почему-то закомплексовал я. – Грэма куда положили?

– Проводить?

– Да.

Она кивнула и пошла. Я двинулся за ней.

– Я не слишком быстро иду? – обернулась она – видать, вспомнила, как Грэм меня тут коктейлем отпаивал.

– Ада, я же говорю, все в порядке, – раздраженно пробурчал я. И ни с того, ни с сего спросил: – Ты будешь со мной работать?

Она остановилась.

– Я? Над чем?

– Не «над чем», а «где». В хирургии.

Ада просверлила меня взглядом. Насквозь. Я почти явственно ощутил, как через дыру в черепе вытекает серое вещество.

– Да, буду, – коротко ответила она и пошла дальше.

И все?! Я думал, она мне сейчас припомнит все, что я говорил об ассистентах, да и о ней тоже. Но она больше ничего не сказала.

– Отлично, – в тон ей коротко кивнул я и на протяжении всего пути больше не проронил ни слова.

Дверь в палату Грэма распахнуть мне не дали – Ада открыла ее бесшумно, словно боясь потревожить покой своего спящего красавца. Бережет...

Я подошел к Грэму. Так, что тут без меня натворили?

Ну, кстати, не так уж и напортачили... Хотя можно было бы аккуратнее пулю вынимать – все-таки в сердце попала... Ну, не совсем, но сердечную мышцу зацепила. Я не понял, блондинка снайпер, что ли? Или наоборот, первый раз в жизни пистолет в руки взяла – есть же поверье, что новичкам везет... Но тогда непонятно почему повезло Грэму – а ему ведь повезло, будь пуля разрывная или попади она на пару миллиметров ниже – и все, соколик, отлетался бы. И сообщили бы мне при выходе из отключки о скоропостижной кончине дорогого друга... Но судьба его уберегла. Я скосил глаза на Аду. Она промокнула ему лоб влажной салфеткой. И не потому что ему требовалось, просто чтобы прикоснуться... Гррррррммммм!

Ладно, пора этого красавца будить, пока она тут ему слезами ноги не омыла... Устроили тут...

Я положил руку ему на рану.

– Ада, выйди.

– Нет.

– Ада, я сказал...

– Я тебя подстрахую, если ты грохнешься в обморок.

– Окей.

Вообще, конечно же, не окей. Вообще, если так по честнаку, океем тут и не пахнет. Но она, черт возьми, права. Учитывая последние события, без страховки я пока работать не могу.

Итак, поехали.

Ребята, клетки сердечной мышцы, вы молодцы, вы выстояли, вы приняли на себя удар. Вы не дали пробить брешь в плотине, и цитадель устояла. Теперь вам надо отдыхать и набираться сил... Я понимаю. Я все понимаю. Но пока вы не заделаете поврежденную стену, угроза не уйдет. Чуть вы дадите слабину, и плотина прорвется. Так что давайте так: сначала работа, потом – отдых, хорошо? Давайте, давайте, заделывайте брешь, я помогу. Я с вами! Хотя бы морально...

Работа закипела. Эритроциты, лейкоциты и прочие работники принялись за дело – разносили пропитание, заделывали брешь, выращивали новые клетки поврежденной ткани. Как жаль, что я не могу сделать это за вас! Я могу вас только поддержать. И проконтролировать. И попросить. И приободрить. А это иногда бывает так важно!

Возможности человеческого организма не ограничены. Ничем. Кроме тех барьеров, которые ставим мы сами. Долой барьеры! Долой предрассудки! Покажите, на что вы способны! Ребят, я в вас верю!

Знакомый запах нашатыря. Кажется, за мной пришли. Так, малыши, дальше сами. Вы справитесь. Если что, я рядом.

А рядом со мной Ада. Смотрит на меня, как на неведомую зверушку – вроде интересно, но трогать страшновато, укусит еще...

– Я не кусаюсь, – прохрипел я. Надо как-то научиться распределять силы, чтоб не так выдыхаться. Тем более, сейчас я ничего такого не делал – только вступил в контакт с клетками и... покомандовал маленько. Но все делал сам Грэм, вернее, его организм. Я лишь направлял. И все равно выдохся.

– Воды? – Ада протянула мне стакан.

Я кивнул, выпил. Потряс головой.

– Ада, глюкозу ему удвой.

Она молча кивнула.

– Еще что-нибудь нужно? – спросила она, выполнив мое указание.

– Ну еще поцелуй его, как это в сказках делается... – попытался съязвить я. – Если не превратится в тролля... то есть, в человека, он же и так тролль... то хоть проснется.

Ада красиво приподняла бровь.

– Что стоишь, боишься, что сама в тролля превратишься, как принцесса Фиона? – фыркнул я. – А вы, кстати, похожи, – а ведь так и есть! – В смысле, не друг на друга, а на Фиону и Шрека... А я тогда кто? Осел?!

Фиона... то есть, Ада, конечно! – закрыла лицо рукой, прямо как шеф несколько минут (часов? дней?) назад... Сколько я здесь торчу, кстати?

– Ада, сколько времени я здесь?

– Два часа сорок четыре минуты. Есть хочешь?

Мне почему-то стало ужасно обидно. Последнее время я только и делаю, что ем – самостоятельно или принудительно, пью, еще иногда курю, жру таблетки и немного работаю. Остальное время валяюсь в обмороке. Что-то какой-то трындец у меня с времяпрепровождением!

– Алекс?

– Нет. Не хочу. Ничего не хочу, – почему-то закапризничал я. – На необитаемый остров хочу. С мулаткой и кокер-спаниелем.

– А я за мулатку не сойду? – одно мимолетное движение, и меня буквально вжимает в кресло, я как летчик, как космонавт, как гонщик Формулы-1, вдавленный гравитационным полем, но счастливый до безобразия. У меня кружится голова, я на пределе, но я ликую, я хочу еще и еще... Она не останавливается, она скачет на мне, как всадница-амазонка... Хотя нет, амазонки – девственницы. Или нет? Нет, они нормальные тетки, но у них одна грудь... Господи, о чем я?!

– А зачем тебе там кокер-спаниель? – доносится до меня голос Ады – откуда-то издалека, чуть ли не с другого конца кабинета... Ну да, так и есть... Она действительно в другом конце кабинета, где и была...

Так, что-то не то у меня с гормонами... Вроде не мальчик уже... Да и не весна на улице. Тогда что это со мной? Может, Грэм что в коктейль подмешал?!

– Все, мне это надоело, – выдохнул я. – Не хотите целоваться – не надо. Грэм! – заорал я ему в ухо. – Ада не хочет тебя целовать, боится тоже стать троллем!

Грэм ошалело открыл глаза. Ада едва заметно вздрогнула и поспешно отвернулась. Слишком поспешно. Правильно. Никто не должен видеть ее слез и переживаний. Все-таки она – настоящий мужик! Ну, в смысле, свой человек – я это имею в виду.

– Чего? – прохрипел Грэм.

– Да вот и я о том же, – закивал я, освобождая его от дыхательных трубок. – Это ж тетки, что ты от них хочешь, понасмотрятся мультиков дурацких...

– Алекс, твою мать, что случилось?!

– Ну во-первых, ты мою мать не трогай, а то она тебя так нарисует, тебя потом твоя родная мама не узнает, – предупредил я. – А во-вторых – это ты, тунеядец, меня будешь спрашивать, что случилось?! Случилось то, что никто в этой клинике вообще работать не хочет! Только я в отпуск захотел уйти – устроили тут! Лежбище! Морских котиков!!! Я один за всех вкалывать буду?!

Ада уже не отворачивалась, она, как жена Лота, застыла соляным столпом и в изумлении взирала на беснующуюся стихию, готовую стереть с лица земли все то, что она знала и любила. Вместе с ней за буйством стихии наблюдало несколько голов, торчащих из двери – мои ассистенты из хирургии и вездесущие келлеровские оруженосцы.

– Чего смотришь?! – продолжал я орать на Грэма. – Отдохнул?! Выспался?! А теперь марш работать!

Грэм зашевелился, разрабатывая затекшие мышцы.

– Ада, отомри, – скомандовал я. – И отцепи от него капельницы. А то с ними он на киборга похож. Недоделанного.

– Почему на недоделанного? – обиделся Грэм.

– Потому что только недоделанные киборги от сети работают. И ходят с удлинителем. Ты где-нибудь таких видел?

– Нет. Я вообще не видел киборгов...

– В зеркало посмотри. Как встанешь. Ада, отцепила? Умничко! А ты, киборг, теперь... встань и иди!

Грэм нерешительно пошевелился. Сел. Свесил ноги. А потом оголил торс и долго ощупывал то место, где недавно была рана.

Но там ничего не было. Даже шрама. Ада молча переводила взгляд с меня на него и обратно, с явным интересом наблюдая за развитием ситуации.

– Грэм, ты чего себя лапаешь? – фыркнул я. – Ада – там, – указал я на нее. – А тебе женской груди вроде никто не пришивал. Но в следующий раз я так и сделаю, чтоб ты от работы не отлынивал.

– Погоди, но тут же была...

– Грудь? Не было. Это тебе сон приснился. Хотя я б на твоем месте в таких снах не признавался, тут у нас знатоков Фрейда развелось больше, чем бацилл в инфекционном...

– Да нет! – зарычал он. – Не грудь. Тут была рана...

– Сердечная. Как трогательно, – вздохнул я. – К счастью, сердечные раны шрамов не оставляют. Ну, если их не топором только...

– Алекс, я серьезно! В меня стреляли и...

– Тссс! – я прижал палец к губам. К своим, разумеется – что я, совсем Бэтмэн что ли, Грэму под нос руки совать?! Еще укусит. – Ты сейчас можешь случайно мне разболтать какой-нибудь особо секретный момент своей биографии. Мне он даром мне нужен, а ты, как оклемаешься, меня прибьешь, чтоб свидетелей не оставлять. Грэм, мы в больнице. Тут никто ни в кого не стреляет. Тут лечатся.

Наш обескураженный Шрек растерянно хлопал глазами. Ой, прибьет он меня! И ведь прав будет!

– А... Блондинка? С пистолетом?

– Которая мне голову прострелила? Ну это мне сон тогда приснился, да. На нервной почве. А что, тебе тоже?

– Так она же в тебя стреляла, а потом в меня...

– Ясно. Тебе тоже пора в отпуск, – похлопал я его по плечу.

– Так этого не было?! А... Что тогда со мной?

– Уже ничего, – покровительственно улыбнулся я. – Только пообещай мне больше так не напиваться, хорошо?

Грэм, нахмурившись, почесал затылок.

– А я напился? Что-то я этого совсем не помню...

– Вот и я об этом. Не делай так больше, хорошо?

Грэм неопределенно кивнул. Ой, прибьет! Как все узнает, так прибьет!

– И еще, – я повернулся к Аде. – Эта девушка теперь будет работать с нами.

– Что?! – я думал, Грэм уже не сможет больше удивляться. – Ты же говорил...

– Говорил. А теперь передумал. Она достаточно толковый ассистент...

– Тебе же нужны бестолковые! – прищурился Грэм, припоминая наш недавний разговор.

– Ну значит, она достаточно бестолковый ассистент, чтобы работать со мной. В принципе, ты прав, умные люди со мной работать не стремятся, и ты тому живое подтверждение.

– Так, я не понял, ты кого дураком сейчас обозвал?

– В данном вопросе ключевое слово «не понял», – глубокомысленно заметил я.

– Мальчики, не ссорьтесь, – вклинилась в наш диалог Ада. – Вы оба прекрасны.

– Ну вот, теперь и тебе досталось, – фыркнул Грэм.

– Да ладно, я вот у шефа был сегодня, вон там мне досталось, – вздохнул я.

– Кстати, что с лицом?

– Кланялся низко! – всплеснул я руками. – Увлекся, пола не заметил. Шеф потребовал ботинки ему вылизать, я сначала отказался, а потом ничего, увлекся, во вкус вошел, меня еле от них оторвали.

– Ну и как, вылизал?

– Ну а что, ботинки не задница... Все-таки он меня уважает, как сотрудника и личность.

– И как средство для разжижения мозга, – вздохнул Грэм. – Алекс, я только в себя пришел, а ты мне уже мозг разрушил.

– А нечего было уходить, – мстительно усмехнулся я. – А насчет мозгов – не надо ля-ля, тебе же самому нравится.

– Мне-то? Не уверен.

– Зато я уверен, – я обернулся к Аде. – Меня окружают уникальные люди. Некоторые из них даже умудряются получать удовольствие от общения со мной, тогда как более дальновидные спешат приобретать шапочки из фольги. Кстати, рекомендую – отличный девайс, к тому же прекрасно скрывается под обычной медицинской шапочкой. При разговоре со мной носить обязательно. Вот видишь, – снова повернулся я к Грэму, – я даже инструктаж по технике безопасности вместо тебя провожу!

– А что ты вообще тут делаешь? – подозрительноприщурился он.

– Как что? Это палата интенсивной терапии. И я тебя тут интенсивно терапирую.

– Ты? – недоверчиво нахмурился Грэм.

– Ну я тут как бы врач... – удивленно пожал я плечами. – Погоди, а ты вообще меня помнишь?

– Тебя?! Да я тебя буду помнить даже если мне полмозга вырежут!

– Хм... Интересно... – задумался я. – Надо будет попробовать.

– Ты что, издеваешься? – заподозрил неладное Грэм.

– Ты такой проницательный, что тебе можно вместо рентгена работать! – покачал я головой. – Ты меня подсиживаешь, что ли?

– А ты такой проницательный, что тебе можно работать без скальпеля! – передразнил меня Грэм.

Ада неопределенно фыркнула. Надеюсь, она ему не расскажет, что я тут сейчас без скальпеля наделал? Или хотя бы не сразу? Как ей объяснить, что я категорически не хочу, чтобы он об этом знал?!

– Так, раз у тебя все нормально, я пошел, – я направился к двери. С чистой совестью. Мавр сделал свое дело, мавр может гулять смело. – Мне еще надо тут один имущественный вопрос утрясти...

– А мне что делать? – спросил Грэм.

– Ну я не знаю... – притормозил я. – В ресторан сходите, в кино... Или сразу сексом займитесь, я ж не знаю, какие между вами отношения...

– Алекс, я тебя как пациент врача спрашиваю! – побагровел наш тролль.

– Ой, вот от этого меня увольте, – поморщился я. – Ада, назначаю тебя его лечащим врачом. Подготовь его к выписке и делай с ним все, что хочешь, пока у него непонятно с какого пня дисциплинированность включилась самопроизвольно.

– К выписке? – в один голос воскликнули Шрек и Фиона.

Я огляделся. Покрутился на месте. Прошелся несколько раз туда-обратно. Даже пробежался. Разумеется, не молча. При этом я напевал незатейливую мелодию. Ни тихо, ни громко – так, чтобы было слышно, но не раздражало, я же не садист какой.

– Что это? – первый не выдержал Грэм.

– «Summertime», Гершвин. Из «Порги и Бесс».

– Алекс, ты издеваешься?!

– А что, музыка плохая? Да ну, ты что, на саксе она вообще очень круто звучит...

– Алекс!!!

– Что-то мне сейчас подсказывает, что ты не о музыке спросить хочешь, – Грэм зарычал. – Но не буду ждать твоих наводящих вопросов, так как ты их все равно внятно не сформулируешь. Итак. Я проверял, нет ли здесь акустических ям. А то вы меня переспрашиваете через слово...

– Чего? – опасно прищурился Грэм.

– Ну вот, опять, – вздохнул я. – Грэм, для чистоты эксперимента, ты не мог бы переспрашивать только когда не слышишь, а не когда тупишь? Просто мне так легче будет ориентироваться.

– Алекс, я тебя сейчас сориентирую, – пригрозил Грэм. – Посажу на утку и задам направление. Полетишь...

– В теплые края? Как лягушка-путешественница? Или как Нильс?

– Какой Нильс?! – проревел тролль.

– Да, ты прав, Нильс летал в Лапландию с дикими гусями, – поправился я.

– Алекс, иди отсюда, а... – взмолился Грэм. – Дай мне хоть чуть-чуть оклематься, и я снова буду готов к твоим мозговым атакам.

– Хорошо, – сжалился я. – Только ты быстрей оклёмывайся, а то у нас работать некому.

Грэм клятвенно пообещал оклематься как можно быстрее и выдворил меня из палаты.

Ну и ладно. Ну и не больно-то хотелось. Тем более, что у меня тут еще два дела – выяснить, сколько я должен Леонарду за порчу имущества, и... посмотреть, что там с блондинкой. Но к ней попозже – действительно надо отдохнуть.

– Алекс, стой!

Ада. Ну надо же, я думал, она с Грэмом останется...

– Тебе чего?

Вместо ответа она притянула меня к себе. И прошептала:

– Тебя...

Стоп-стоп-стоп!

Да сколько можно уже?! Надо будет спросить у Ники, когда в дурке кефир выдают. Он стопудово с какими-нибудь транками, да и для здоровья полезно... А еще надо срочно принять холодный душ. И еще что-нибудь принять, может, и не такого полезного, но успокоительного, пока моя невинная эротическая фантазия не переросла в жесткий порнографический бред.

– Алекс, стой!

А, ну да, меня же кто-то окликнул...

– Леонардо! – резко развернулся я. – Вас-то я и ищу. Сколько я вам должен? За ремонт и моральный ущерб.

– Алекс, – растерялся он. – Ты меня обижаешь.

– Окей, тогда сразу сумму за моральный ущерб удваивайте, – не моргнул глазом я.

Он посмотрел на меня со смиренной укоризной, как Иисус на Пилата.

– Алекс, зачем ты так? – вот еще только пусть прибавит «добрый человек», и я пущу слезу. Или побегу за гвоздями. Хотя нет. За гвоздями бегать не буду, не прокураторское это дело. Пошлю какого-нибудь иудея...

– Потому что, во-первых, я мудак, – с достоинством римского патриция изрек я, – а во-вторых – мне это нравится.

– Ах, ну да, ты же говорил, что предпочитаешь денежный расчет, – вздохнул он, одарив меня грустной улыбкой. А в глазах так и читается: «Прости ему, Отче, ибо не ведает, что творит»...

– Предпочитаю, – кивнул я. – Итак, сумма? Можете сразу не называть, но как все посчитаете, скажите. Сразу. Не люблю быть должен.

– Эх, Алекс, Алекс... – покачал он головой, – если бы все долги отдавались деньгами...

– Так, я не понял, – в романе написали бы так: «Он сам не узнал собственного голоса и ужаснулся тому, как холодно и высокомерно прозвучали эти слова». Но это было бы в романе. На деле же я все узнал, ничему не ужаснулся и продолжил в том же духе. – Вы что, торгуетесь? И что вы хотите, чтобы я вам отдал? Душу? Ой, нет, простите, это к Красовскому, – досадливо махнул я рукой. – Ну не знаю… хотите, сестру вам в рабство отдам?

Леонардо горестно вздохнул.

– Ты неисправим...

– А мы не на курсах коррекции личности, – пожал я плечами. – Давайте так. Вы называете сумму, я вам выплачиваю, и мы дружно забываем этот инцидент. Если у вас какие-либо другие условия, вы мне их озвучиваете – прямо и без обиняков, не задавая мне наводящих вопросов и не взывая к моей совести – ей и так со мной несладко живется, так что не нужно ее лишний раз беспокоить. Идет?

– Идет, – грустно усмехнулся мой благородный коллега. – Только ты меня неправильно понял. – Ты мне вообще ничего не должен. Красовский мне оплатил все расходы. Этих денег хватит и на ремонт, и, как ты говоришь, на возмещение морального ущерба. Так что если ты кому и должен, то только Красовскому.

– Вот гад! – не выдержал я и со всей силы стукнул кулаками в стену. – Рабовладелец!

– Да, – не стал спорить с очевидным тезка непревзойденного гения 16-го века и черепашки-ниндзя.

– Хорошо, – сдался я. – С деньгами все понятно. И что вы теперь от меня хотите?

– Алекс! – воскликнул он, возводя очи не горе, так потолку со встроенными лампочками и пожарной сигнализацией. – Как тебе объяснить, что я ничего от тебя не хочу! Я искренне предложил тебе убежище, и мне очень жаль, что оно оказалось ненадежным. Но я не виню тебя в том, что случилось. Напротив, я хочу, чтоб ты и впредь мог обращаться ко мне за помощью.

Я сощурился. Потом пристально посмотрел на него – как недавно смотрела на меня Ада.

– Вы сказали, что не все долги отдаются деньгами, – повторил я. – Что вы имели в виду? Чем вы хотите, чтобы я заплатил? Кровью? Натурой? Я ж говорю, берите сестру в рабство, не пожалеете.

– В каком качестве? – усмехнулся он.

– В любом. Делайте с ней все, что хотите, разрешаю. Ну, если, конечно, договоритесь.

– Любишь ты своих родственников, – укоризненно прищелкнул он языком.

– Обожаю, – тем же холодным тоном проговорил я. – Итак, вы не ответили на вопрос.

– Алекс, у тебя невыносимая привычка цепляться к словам.

– А у вас – уходить от ответа. Я жду.

– Говоря, что не все долги отдаются деньгами, я не имел в виду тебя. Вернее, не этот случай.

– А какой?

– Алекс!

– Ну чего «Алекс!»? Я же вижу, что вы что-то против меня имеете. Но как тактичный человек не можете это признать. Так вот, не надо со мной тактичности. Если что-то не так, говорите сразу и не морочьте мне голову.

– Как у тебя все просто...

– Да. Я вообще парень простой. Неконцептуальный. И хочу к себе такого же неконцептуального отношения. И потому не терплю, когда мне пытаются усложнить жизнь.

– Алекс! – возопил он. – Да услышь ты меня! Я не пытаюсь тебе усложнить жизнь! И мне ничего от тебя не надо! Вообще ничего! Наоборот, это я хочу помочь тебе!

– Спасибо, но лучше не надо. Вы уже попробовали. Согласитесь, это была не очень хорошая идея. Вам она стоила изувеченной квартиры, испорченных отношений с соседями и истрепанных нервов. Если все это не натолкнуло вас на мысль, что от меня надо держаться подальше, то вы либо идиот, либо мазохист. Хотя нет, есть еще варианты, – принялся фантазировать я. – Например, вы ненавидите меня настолько, что готовы пожертвовать всем, чем угодно, лишь бы получить достоверное подтверждение моей смерти. А еще лучше – чтобы меня убили на ваших глазах. Или в вашем доме. Чтоб вернее. Или же вам надоело жить, и вы цепляетесь за меня, чтоб когда меня убивать будут, и вас зацепили. Продолжать?

– Да нет, не стоит, – покачал головой Леонард. – А что я просто хорошо к тебе отношусь и просто по-человечески за тебя беспокоюсь – такую идею ты не рассматривал?

– Честно? Нет, – признался я. – Да и потом, беспокоиться – одно дело, но пытаться меня приютить… – я пожал плечами. – Понимаете, я не котеночек из интернета, который няшечный, кавайный, и его хочется взять на ручки и к себе домой жить. Я вообще, насколько себя помню, таким никогда не был. Даже в лучшие годы. А уж теперь, когда я сижу на транквилизаторах и чуть ли не на людей бросаюсь – тем более. К тому же сейчас рядом со мной находиться опасно, и уж кому как ни вам это знать. Так что ваше простое человеческое отношение меня несколько удивляет. Так… – я закрыл глаза руками, – что-то я много говорю. Слишком. Даже для меня. Леонардо, друг мой, вы хотели мне помочь? – мои пальцы переместились к вискам. – Помогите. Подойдите к окну. Вот к этому, – указал я на светящееся пятно в конце коридора. – И постойте там немного. Просто постойте.

– Зачем?

– Постойте там минут пять. Возможно, как раз в этот промежуток времени я решу в него выброситься. Вот и посмотрим, кто из нас прав – вы или я. Если вы действительно ко мне так хорошо относитесь, как говорите, у вас будет шанс меня спасти. Если же прав я… – я не удержался и слегка ему подмигнул. И еще зубы чуть оскалил. Да я сам понимаю, что это позерство, но у него был такой взгляд! – Если прав я, то у вас будет шикарная возможность увидеть мою смерть. Первым. Ну что, готовы к тесту?

– Алекс, ты с ума сошел!

– Да, и давно. Но это сейчас не главное. А главное то, что я, хочу положить конец этому безобразию…

Леонардо «завис» как старенький компьютер, на который попытались установить ультраклевую суперсовременную игру со всеми патчами. Его интеллигентное лицо попыталось исказиться гримасой ужаса, но потом вспомнило, что оно интеллигентное, и передумало.

– Алекс, ты же это несерьезно… – невнятно пролепетал благообразный доктор.

Я закрыл глаза, еще немного помассировал виски, потом опустил руки, потряс головой.

– Несерьезно, – выдохнул я после паузы. –Я вообще редко бываю серьезным, я же в цирке работаю… – неожиданно для Леонарда (а для него это действительно было неожиданно, он аж на месте подскочил, так забавно) я рассмеялся и хлопнул его по плечу. – Леонардо, друг мой, ну что вы как маленький! Ну нельзя же быть таким наивным! Вы что, и в Деда Мороза тоже верите?

– Нет, – обиделся он. – Но в людей – пытаюсь.

– А вот это вы зря. Верьте лучше в Деда Мороза, он хотя бы подарки приносит.

Он опустил голову. Потом заговорил снова таким смиренным тоном, что я пожалел, что не побежал за гвоздями в прошлый раз. Все-таки первый порыв – всегда правильный, что ни говори.

– Алекс, зря ты так, – изрек мой оппонент таким голосом, словно на него давили все грехи человечества. – Хотя я знаю, почему ты такой…

– Слушайте, у вас под шапочкой терновый венец, случайно, не спрятан? – разозлился я.

– Нет, не спрятан. Алекс, ты мне не можешь простить того, что у меня в отделении умер твой пациент. Так ведь?

– А вы знаете, что с пророками в Средние Века делали? На кострах жгли. Отличная, кстати, была практика! Не знаю, зачем это упразднили?

– Алекс! Пойми, такое бывает. Мы не можем спасти всех. Мы не можем сделать счастливыми весь мир. Мы не можем…

– Говорите за себя. А моих пациентов оставьте в покое, – огрызнулся я. – Вас предупреждали, что нельзя становиться между мной и моим пациентом? Правильно предупреждали. Красовский зря языком не треплет.

Леонард печально вздохнул.

– Алекс, там действительно ничего нельзя было сделать. Все произошло так быстро...

– Вы при этом присутствовали?

– Мы сделали все, что могли.

– Вы лично при этом присутствовали? – уперся я, вперясь взглядом в его многомудрые очи.

Он опустил голову.

– Я – нет. Но...

– Все, можете не продолжать. Хотя... – задумался я. – У вас же осталась его история болезни? И медицинское заключение?

– Я посмотрю. И обязательно тебе принесу, если тебе так будет спокойнее. Но все-таки, Алекс… Тебе нужно научиться не принимать все так близко к сердцу…

– Отличный совет, – ухмыльнулся я. – Надо будет с Грэмом им обязательно поделиться.

– В смысле? – не понял Леонард.

– Ну чтобы он не принимал все так близко к сердцу – а то потом чертовски неудобно вытаскивать.

– Ты о чем?

– О пуле, конечно же. А вы?

Он неопределенно махнул рукой и пошел по своим делам. Наверное, шапочку из фольги покупать.

Рядом кто-то зааплодировал.

Я обернулся. Ада!

Хотя черт ее знает… Может, и не Ада. Может, это уборщица. Или санитар. Или вообще пустое место. Для верности я решил подождать секунд пятнадцать – если это фантом, то развеется, если нет – то это на самом деле она. Правда есть еще вариант, что это фантом, но устойчивый, и мне уже пора в дурку, но этот вариант мне не нравится. А значит, его нет.

– Девушка, извините мне мое невинное любопытство, а вы случайно в порнофильмах не снимались? – спросил я, выждав пятнадцатисекундную паузу. – Просто меня не покидает ощущение, что я вас где-то видел.

– А кроме как в порнофильмах вы меня нигде видеть не могли?

– Нет. Еще были мультики, бои без правил и передача про животных. Ни на кого и ни на что из этого вы не похожи. Да и потом, ощущение-то не обманешь...

– И давно у вас эти... ощущения? – усмехнулась Ада.

– С достижения половозрелого возраста.

– Сомнительное достижение.

– А вот этого не надо, – запротестовал я. –Когда у человека нет достижений, которыми он мог бы гордиться, ему остается гордиться лишь достижением половозрелого возраста.

– Не скромничайте. Вам и без того есть чем похвалиться.

– Что значит «без того»?! Я вполне себе половозрелый! Могу показать!

– Показать? – приподняла бровь Ада. – Что?

– Как «что»? Паспорт, конечно! А вы хотели посмотреть на что-то другое?

– Нет, спасибо. Думаю, я без этого как-то переживу.

– Типичная женская ошибка, – покачал я головой. – Многие женщины думают, что спокойно проживут без этого, а потом начинаются гормональные сбои, психические расстройства, изменения личности...

– Алекс, можно вас на пару минут? – прищурилась она.

– Меня – можно, – с готовностью согласился я. – Но пары минут нам не хватит.

– Хм, может быть, вы и правы, – поразмыслила Ада. – Действительно парой минут не обойдемся. Вам долго собираться?

– В смысле? – на секунду мне показалось, что я разговариваю с шефом – во-первых, из-за ее тона, такого делового и не допускающего возражений, а во-вторых, потому что я, как и во время разговора с Красовским, перестал что-либо понимать.

– Предлагаю пообедать вместе в неофициальной обстановке. Но не в больнице.

У меня закружилась голова. Ада. Вот кто хотел меня убить. Коктейль из кабинета Грэма принесла она. Причем, сама же и развела – вроде бы, по инструкции Грэма, а там – кто знает?

«– Ада, занята? – спросил он в трубку. – У меня на столе коктейль стоит. Залейкипятком, размешай, накрой крышкой и принеси мне...»

Далее, когда в «скорой» на меня что-то накатило, из-за чего я чуть не выпрыгнул из кабины, в машине сидела она, я с ней даже по телефону разговаривал:

«– Дайте трубку тому, кто у вас там постарше, – ответом мне было недовольное сопение. – Так непонятно. Окей, скажу более доступно – дети, дайте трубочку дяденьке в белом халате.

– Это вас, – послышался оскорбленный голос Ады, затем заговорил доктор...»

А потом я чуть не выбросился из окна в кабинете Красовского, и когда я вышел в коридор, первой, кого я увидел, была Ада:

«...В коридоре, напротив кабинета шефа, стояла Ада. Она просто стояла и смотрела. И ничего больше не делала. И я почему-то запаниковал...»

И эти эротические фантазии... Может, это не меня так прет, а она на меня как-то влияет? Ну, в смысле, ментально. Зазвонил у человека телефон, он поднес трубу к уху и пошел с крыши спрыгнул. Или убил кого-то. Столько фильмов на этом построено! Сколько книг написано!

И ведь ничему нас, идиотов, жизнь не учит!

– А поехали, – киваю я, лихо подставляя ей локоть.

Мое согласие ее удивляет, если не сказать шокирует, но она не подает виду, просто берет меня под руку и направляется к лифту.

А я... На что я рассчитываю – понятия не имею. Я, лифт, эта женщина – привлекательная, но запретная, и потому еще более привлекательная... А еще она девушка друга, то есть дважды запретная... И еще смертельно опасная – если моя цепочка умозаключений хоть как-то претендует на звание логической. В общем, вы понимаете, да? Все это из просто привлекательной женщины превращает ее в женщину совершенную, в сексбомбу, демонессу, богиню – как хотите ее называйте, итог один – я иду с ней в лифт, несмотря на то, что я почти уверен, что моя убийца – она. И я готов ехать с ней на край света.

И я еду.

Сначала на лифте, потом в машине.

Нельзя сказать, что я забыл просьбу Красовского не покидать больницу, пока он не приставит мне охрану. Я все помнил очень хорошо. И отдавал себе отчет в том, что совершаю поступок крайне безрассудный, безответственный и во всех отношениях идиотский.

Но остановиться я не мог. Не то что не мог – просто не хотел.

– Алекс, с вами все в порядке?

– Мы на «Вы»?

– Я же ваш ассистент, – улыбнулась она. – Как вы говорите, вкурила в субординацию.

– Хм, – нахмурился я. – Это наталкивает на определенные мысли. Можно задать вам два вопроса?

– Только два? Вы меня шокировали. Можно.

– Спасибо, – учтиво поклонился я. – Вам кто-нибудь говорил, что вы – идеальная женщина?

– Да. И часто.

– Тогда следующий вопрос – вы существуете?

Ада рассмеялась.

– Думаю, да, – кивнула она. – Правда, это мое субъективное мнение.

– А курить у вас в машине можно?

– Можно.

– А футбол слушать? На полной громкости?

– И даже пить пиво, есть чипсы и дудеть в вувузеллу. Но вы говорили только о двух вопросах.

– У меня и было только два. Остальные – не вопросы. Это я вас проверял.

– Я прошла тест?

– По первому пункту – да. Вы действительно идеальны. А вот насчет второго мои сомнения только возросли…

– Алекс, не морочьте голову.

– Вам?

– Нет, себе. Мне ее заморочить очень сложно. Лучше скажите, зачем вы пригрозили Леонарду, что выброситесь из окна? Вы ведь не собирались этого делать, так ведь?

– Грозить Леонарду?

– Нет, выбрасываться, – спокойно пояснила она.

– А почему вы так решили?

– Алекс, я понимаю, что вы очень любопытны, – мягко улыбнулась она, – но давайте сейчас не будем заострять внимание на том, как я пришла к тому или иному выводу. Скажите только, мой вывод верен?

– Отчасти да.

– Хорошо, давайте так. В этот момент вы же не собирались выбрасываться?

– В этот – не собирался, – согласился я.

– Более того, вы симулировали приступ помутнения сознания – насколько я могу судить, во время разговора с ним вы себя чувствовали совершенно нормально. Ну, за исключением чисто физической усталости после работы над Грэмом. Я права?

– Кажется, назвав вас идеальной женщиной, я погорячился, – проворчал я.

– Не обижайтесь, Алекс! – ее губы, ее мягкие, нежные, зовущие, желанные губы показали мне такую улыбку, за которую я с радостью отдал бы полжизни. Да что там пол – хоть всю! Только бы она еще раз мне так улыбнулась…

– Что значит «не обижайтесь»?! – собрав все, что у меня там осталось от воли, в кулак (да ладно «в кулак», щепоточки бы хватило), тем не менее возмутился я. – «Не обижайтесь» – это если бы у меня в столовой из-под носа последний сэндвич увели! А тут вы разоблачаете все мои подлые замыслы и еще говорите, что я играл не натурально! Вы вообще представляете, с кем говорите?! И о чем?! Я – не натурально?! Да меня в Голливуд не приглашают только из-за того, что на моем фоне все актеры выглядели бы бездарностями!

– Не сомневаюсь, – кивнула Ада. – Но вы ушли от темы.

– Я и от вас сейчас уйду.

– Не получится. Мы на трассе, а вы не настолько безумны, чтобы выскакивать на полном ходу. Хотя не исключаю такой возможности, что были моменты, когда у вас возникало такое желание. Но не сейчас. И в окно вы пытались выброситься… И, думаю, Леонард об этом знает, так? Ну, или хотя бы предполагает. Вы же не ради развлечения устроили эту сцену. Вы хотели что-то проверить. Что?

– Дайте сигарету…

Ада открыла бардачок, достала пачку, протянула мне. Что-то у них все-таки есть общее с Красовским!

– Я хотел проверить, действительно ли он меня ненавидит, – проговорил я, взяв паузу в полсигареты.

– И?

– Оказалось – да.

– Почему?

– Вот этого я не понял, – признался я. – Так же как и не понял, причастен ли он к тому, что я два раза за сегодняшний день чуть не покончил с собой.

– Подробнее?

– Первый раз я чуть не выскочил из кабины «скорой», второй – из окна Красовского. Оба раза – без видимых причин. Внезапная депрессия, чувство безнадежности, ненависть к себе и миру, через секунду перерастающая в острое желание покончить с этим раз и навсегда. Без всякой связи с предыдущими действиями и разговорами.

– Очень интересно, – покачала головой Ада. – Рада, что вы говорите об этом спокойно.

– Ада, я же врач, – усмехнулся я. – Хотя в это иногда трудно поверить.

Она пожала плечами. Судя по всему, ее лично в моем поведении ничто не удивляло.

– И как вы поняли, что он вас ненавидит? – продолжила допрос она. – Что он сделал?

– Ничего.

– Простите?

– То есть, он как раз ничего не сделал. Он меня не остановил. Он позволил мне выпрыгнуть. Вернее, позволил бы, будь мой приступ настоящим.

– Вы уверены?

– Более чем. Он пытался что-то там говорить, причем, очень невнятно, вы же слышали? Какие общие фразы, попытки воззвать к моему разуму, и это, заметьте, в тот момент, когда я был (ну, с его точки зрения) совершенно невменяем. Он врач, и он знает, как ведет себя пациент в таком состоянии. Он знает, что пациенту в такой момент пофиг на любые слова, его может остановить только действие. А он никаких действий даже не попытался совершить. Вообще. Он пальцем ко мне не прикоснулся. Красовский в подобной ситуации вообще ничего не говорил – просто вырубил меня ударом в челюсть. Вот и все.

Ада молча кивнула. Тоже взяла сигарету.

– Алекс, можно вас спросить… – через какое-то время заговорила она, – как вам пришла в голову такая идея проверить Леонарда? Вы его в чем-то подозревали?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Честно. Просто мне показалось, что он ко мне как-то… слишком хорошо относится. Я не могу сейчас это внятно сформулировать, простите… – я потер переносицу, – я действительно устал и не очень хорошо соображаю. Я в последнее время, если честно, вообще не очень хорошо соображаю, – грустно усмехнулся я. – Столько событий… таких ярких… и как в калейдоскопе, одно сменяет другое… а я то работаю, то валяюсь под капельницей, и никак не могу выбрать время их обдумать. Просто физически не успеваю… Хотя, может, я и правда просто дурак…

– Ох, Алекс, это было бы слишком волшебно… – вздохнула Ада. – Но, к сожалению, это не так. Событий действительно слишком много и, что самое неприятное, в большинстве своем они лишены логики.

Я не удержался от нервного смешка.

– Что-то не так?

– Да нет, все как раз о-о-о-очень так, – развел руками я. – По-моему то, что я еду с вами в одной машине неизвестно куда – одно из самых нелогичных событий.

– Почему? – полюбопытствовала Ада.

– Ну, если что, меня как бы убить пытаются. Причем, неизвестно кто, неизвестно за что и неизвестно каким способом. А я вместо того, чтобы сидеть в своем уютном кабинетике, разъезжаю по городу с малознакомой женщиной…

– Это как раз вполне логично, – снова улыбнулась она. – Во-первых, вы ужасно любопытны, и в своем уютном кабинетике все равно долго не усидите, когда вокруг происходит что-то опасное и непонятное. И чем опаснее и непонятнее будет выглядеть малознакомый человек, который предложит вам в этот момент куда-то поехать, тем охотнее вы впрыгнете в его машину. Тем более, что я вам нравлюсь. Так?

– Ада, – прищурился я. – Тебе когда-нибудь, говорили, что ты – стерва?

– Постоянно! – рассмеялась она. – Рада, что вы снова перешли на «ты». Мне бы хотелось, чтобы вам было со мной комфортно.

– Я дико извиняюсь, – не понял я. – Мне сейчас послышалось?

– По поводу комфорта? Нет, не послышалось. Нам с вами все-таки работать…

Машину резко швырнуло в сторону – мимо нас пронеслась огроменная фура. Только я успел поблагодарить всех богов, чьи имена только успел вспомнить, за то, что у Ады крутая реакция, а я – пристегнут, как тут же машина пошла на следующий вираж. Что было дальше, я не совсем понял, так как моя вестибулярка от меня подло отреклась уже на втором повороте – у меня потемнело в глазах, зазвенело в ушах, и я не испортил шикарной салон «Адовой машины» только из-за того, что портить мне его было нечем – если бы такая дискотека случилась с нами после обеда, вот тут уж я бы машинку-то ей расписал… Сразу бы убедилась, что у меня мать – художница. Но я, слава богам, ничего съесть не успел, так что хоть голова у меня и кружилась, никакие продукты назад не просились… Хотя, может, меня так расколбасило как раз от голода? В прочем, какая разница? В любом случае, это сейчас не актуально. Актуально – выжить.

Послышались выстрелы. Или мне это померещилось? Я попытался отогнать мутную пелену с глаз и сфокусировать взгляд на Аде.

Зря я это сделал. Рыжая бестия словно сошла с картин Валеджо. Яркая, красивая, с пистолетом в руке… вспышка слева… вспышка справа… Господи Боже мой, сделай так, чтобы все это тоже было только сном!

Глава 10.1

Я не знаю, о чем Господи-Боже-мой думал в этот момент, но мы его явно веселили. Чем – я не понял, видимо, еще недостаточно просветлился, зато поседел, как мне кажется, во всех местах. Но ему было зашибенчески весело. Потому что он тоже в долгу не оставался – не могу, конечно, сказать, что мне было очень уж здорово, но зато уж точно не скучно.

Я несся на бешеной скорости в обстреливаемой и, кажется, даже местами горящей «адовой тачке» с адовой телкой за рулем – не знаю, каким созданием ада была Ада, но каким-то была точно. Она крутила баранку, выписывая на дороге совершенно нереальные кренделя и прочие хитровыпеченные хлебобулочные изделия, таранила какие-то ограждения с наивными надписями «въезд запрещен», перемахивала через какие-то ямы и канавы, за этими самыми ограждениями скрытые… И при этом еще умудрялась отстреливаться. Все это выглядело настолько нереально, что я даже толком не испугался – вероятно, мой мозг просто-напросто отказался воспринять происходящее всерьез. Скорее, это было похоже на компьютерную игру, на остросюжетный фильм... Но вовсе не на обыденную поездку с коллегой по работе в ближайшую кофейню.

Возможно, если бы я в этой гонке, сам или с посторонней помощью, разбил себе что-нибудь полезное, мой взгляд на мир претерпел бы существенные изменения, но мой бог меня берег – веселье весельем, но выделенный мне ангел-хранитель в очередной раз доказал, что нельзя ест свой хлеб… или там, манну небесную… В общем, не знаю, чем питаются ангелы, но мой – молодец. Я выжил. Более того, я уцелел. И даже (вот сейчас никто не поверит, и ладно) выбрался из всего этого в относительно вменяемом состоянии. Кого благодарить за это, не знаю, поэтому, как «звезды» на вручении «Оскара», я стал благодарить всех, кого только мог припомнить.

Но я все же рано расслабился. Потому что не успел я высказать все благодарности в адрес адиных родителей за то, что они вырастили такую красивую и во всех отношениях замечательную дочь, как в нас снова начали стрелять – все-таки Ада явно из другого профсоюза, у них с ангелами трения!

И стрелять в нас начали сильно. А потом мы даже несколько раз перевернулись. И влетели в какие-то бочки…

А потом наша машина взорвалась.

…Машина горела очень долго. Вернее, догорало то, что от нее осталось. Если бы она не въехала в бочки с бензином, возможно, все бы обошлось… Но она въехала. Вернее, влетела. На полной скорости. Горящая машина. Конечно, она сразу же вспыхнула. И взорвалась – да так, что ее разнесло в клочья. Она долго горела, словно факел вечного огня, поставленный в память о своих жертвах, которые успели спасти за свою недолгую жизнь бесчисленное множество людей, и которых сейчас уже никто не мог спасти. Там и нечего было спасать. От них ничего не осталось. Кроме нескольких обуглившихся фрагментов тел и светлой памяти в сердцах тех, кто выжил благодаря их работе… (из теленовостей).

Из газет:

…Клиника Красовского объявляет об открытии фонда в помощь детям, страдающим онкологическими заболеваниями, имени Алекса Лето…

...Клиника также вынесла предложение об учреждении премии имени Алекса Лето – за выдающиеся достижения в области хирургии…

…Клиника Красовского выражает свои соболезнования родным и близким своего лучшего хирурга Алекса Лето и назначает пожизненную пенсию всем членам его семьи…

…Клиника Красовского приостанавливает работу хирургического отделения в связи с реконструкцией…

…Клиника Красовского приглашает на работу хирурга…

…Мы рады сообщить нашим читателям, что информация о закрытии хирургического отделения в Клинике Красовского не подтвердилась – несмотря на потерю ведущего хирурга клиники, отделение работает в обычном режиме. Редакция выражает соболезнования…

Из интернет публикаций:

…Клиника Красовского работает, несмотря на то, что звезда Алекса Лето закатилась…

…Алекс Лето был высококлассным врачом, но личностью – очень сложной. Психически неуравновешенный, нервный, капризный – да, он многое себе позволял, и ему многое прощалось. Потому что равных ему специалистов просто не было. И вряд ли когда-нибудь будет…

Комментарий на сайте Клиники Красовского:

JunaLeto: Алекс, ты мудак. Немедленно прекрати этот дебильный цирк и позвони родителям. Ладно я, у меня нервы крепкие. А они не виноваты, что у них сынок – дебил. Если ты меня еще помнишь – Юна Лето, твоя сестра.

Глава 10.2

– Вот тут подержите… нет, не нажимайте, просто подержите. Зажим. Еще. Сильнее. Отпустите. Подайте… да, вот это. Теперь сполосните. Еще инструмент...

Кажется, это никогда не кончится. Указание за указанием, голос ровный, безэмоциональный, интонации монотонные, но очень четкие, как и полагается – операция все-таки.

– А теперь нажмите. Качните. Еще. Еще. Стоп. Теперь еще. Еще. Это можно убрать.

Голос доносится будто издалека. Это очень странно. Ну да, потому что это не мой голос. Обычно распоряжения во время операции даю я.

Но сейчас командует парадом доктор Ада. Или, скорее, Ангел Ада. Во всех смыслах. Потому что по всем законам здравого смысла я должен быть мертв. И то, что я слышу ее голос – ненормально. Вот только непонятно, кто она – ангел или демон. Вроде бы ангел – ну, так как хранитель. Но вот внешний вид... Да и общее поведение... Нет, я, конечно, понимаю, что у таких ненормальных психов, как я, и ангел-хранитель должен быть ненормальный, но рыжая ведьма, в горящей тачке, на шпильке и с пистолетом – это даже для меня слишком. Хотя кто их разберет – может, она демон, которого ко мне на перевоспитание отправили? Поработает со мной пару лет – глядишь, хвост отвалится и крылья вырастут. Не зря же Красовский говорил, что за общение со мной его в рай возьмут... Может, и ее тоже...

– Алекс, вы меня слышите?

Я потряс головой.

– Да, – невнятно пробормотал я.

– Сядьте и голову опустите. Дальше я сама.

Так, а чего это я расслабился? Я ж не пациент, я ассистент! Только еще больше бестолковый, чем все мои подопечные, вместе взятые.

– У меня все в порядке, – упрямо проворчал я.

– Тогда воды возьмите и полейте мне на руки, – не стала спорить Ада. Я полил. – Спасибо. Поздравляю вас, доктор, операция прошла успешно!

Я выдохнул. Скосил глаза на трясущиеся пальцы. Плохо. Очень плохо. Если бы я сам делал операцию, я бы его убил...

– Не убили бы, – рассмеялась Ада. Я что, вслух это сказал?! – Даже если бы «убили», ничего страшного бы не случилось – у нас есть запаска.

Тупо моргая, я медленно перевел взгляд с нее на «пациента» – шина на колесе новой «адской машины» выглядела свежо и бодро, словно и не ее мы сейчас подкачивали.

Я прикрыл глаза руками. Ну да, наш пациент – спущенная шина, потому я и ассистировал... Потому и операция казалась мне такой сложной... Потому что я ни черта не разбираюсь в анатомии шин!

– Ада, у меня не все в порядке, – признался я.

– Да не может быть! – усмехнулась рыжая фурия.

– Я серьезно, – я нервно передернул плечами. – Я ведь действительно подумал, что могу егоубить...

– Его? – приподняла она бровь.

– Ну, его, в смысле, пациента.

Ада вздохнула, вытащила из прически заколку – волосы тут же разметались, обрушившись на спину и плечи тяжелой огненной волной, словно потоки лавы покатились по горным склонам.

– Алекс, у вас шок, – спокойно проговорила она, снова забирая волосы в хвост и закрепляя заколкой. А зачем она вообще это делала?! А, прическу поправила... – Вам просто надо отдохнуть.

Я рассмеялся.

– Не представляете, сколько раз за последние дни я слышал эту фразу! Да, действительно, отдохнуть! Как мне это раньше в голову не приходило!

– Я понимаю вашу иронию, – тоном профессионального психиатра промурлыкала Ада. – Очень скоро у вас появится такая возможность. А сейчас постарайтесь принять собственное состояние как данность – да, у вас расшатаны нервы, но в данной ситуации это нормально.

– Нормально?!

– Абсолютно, – кивнула она. – Давайте я помогу вам сесть в машину, и мы поедем туда, где вы сможете полноценно отдохнуть.

– В машину? – я в изумлении уставился на то, что мы только что ремонтировали. – Но это не наша машина!

– Наша, Алекс, наша. Заходите.

– Ну да, мы же на ней ехали, когда у нас спустилась шина... – я почесал лоб. – Но погодите, мы же ехали на другой?

– Да.

– И она взорвалась?

– Да.

– Ада, а можно тогда еще один вопрос?

– Можно и не один.

– Мы живы?

Ада нахмурилась. Потерла переносицу. И, немного поразмыслив, ответила:

– Как вам сказать... В каком-то смысле нет.

Глава 11

Мы ехали молча. Не переговариваясь. Даже музыку не слушали. Ехали в полной тишине, и не потому, что нам не о чем было поговорить – у меня была куча вопросов, а у нее – ответов, просто сил уже ни на что не осталось. Поэтому мы ехали молча.

Минуты так три-четыре.

– Ада, у меня вопрос.

– Не может быть! – покачала она головой. – Простите мою иронию, просто мне было интересно, сколько вы продержитесь.

– И сколько?

– Три минуты четырнадцать секунд. Практически, число «Пи»...

– Нет, это не «Пи», – возмутился я. – «Пи» – это три целых четырнадцать сотых. А три минуты четырнадцать секунд – это три целых четырнадцать шестидесятых. «Пи» будет если...

– Понеслась, – вздохнула Ада.

– Не хотите вычислений, не надо, – не стал спорить я. – Но это не «Пи». Хотя… это смотря что вы имеете в виду. Если вы про время – то это не «Пи». А если про сложившуюся ситуацию – то, конечно, вы правы. Это действительно «Пи». Причем, полный «Пи». Иначе и не скажешь.

Ада сдержанно усмехнулась.

– Простите, – осекся я. – Наверное, у меня еще шок.

– Возможно, – согласилась она. – А вы себя так просканировать не можете?

– Как? – «не понял» я.

– Ну, так, – замялась Ада, – как вы обычно это делаете, на операции.

– Во время операции я обычно использую много дорогостоящей высокочувствительной аппаратуры и дешевой нечувствительной рабочей силы. Здесь же у меня случайно так нет ни того, ни другого... Ну если вы, конечно, не прихватили с собой томограф и парочку рабов.

– Прихватила, но они остались в другой машине.

– О, эти женщины, вечно они так... То у них ключи в другой сумочке, то квартира в другом городе, то рабы в другом багажнике... И вот как с вами?

– Алекс, да у вас, я смотрю, большой опыт в общении с аферистками?

– Нет. С женщинами. А все женщины по сути аферистки.

– Интересно почему?

– Потому что они умные.

– Но это не значит...

– Значит, – оборвал ее я. – Хорошо, поясняю. Итак, во-первых – потому что они умные. Во-вторых – они могут на нас влиять. Да что там влиять – управлять нами. И тут обижаться нечего, уж такими нас создала природа – нас, мужчин, она наделила джойстиками, а вас, женщин – умением пользоваться нашими... рычагами влияния. Так что, в принципе, любая женщина может подчинить себе любого мужчину и заставить его работать на нее – причем, так, что он сам будет получать от этого удовольствие. Главное, джойстиком водить грамотно... И вот иметь такую возможность и не воспользоваться ей – это, простите, глупо. А, возвращаясь к первому пункту, они – умные. Из чего следует, что они всем этим пользуются. В своих корыстных целях. Следовательно, они – аферистки.

– Интересная логика, – усмехнулась Ада. – Вас часто обижали женщины?

– Никогда. Хотя нет, – я напустил на себя задумчивый вид, – вы первая.

– Я? И чем же я вас обидела?

– Действительно, чем?! – всплеснул руками я. – Вы пригласили меня на чашечку кофе, а что из этого вышло? Гонки, стрелялки, прыжки, кувырки, взрывы, ползание по каким-то катакомбам, и где мой кофе?!

– А, так все дело в кофе? – невинно улыбнулась Ада.

Я даже не нашелся что ответить. Дураку ясно, что кофе тут не при чем. Но... Если честно, гонки-стрелялки, в принципе, тоже. Все дело в том, что...

– Алекс, вы мне нужны как мужчина, – сказала она после того, как...

Нет, не так. Она сказала это та-а-ак!.. Черт, пока вы не узнаете, после чего она так сказала, вы не поймете, как она это сказала. Попробую объяснить. Но для этого придется отмотать назад.

«...– Предлагаю пообедать вместе в неофициальной обстановке. Но не в больнице...»

Нет, не так далеко.

«...Машину резко швырнуло в сторону – мимо нас пронеслась огроменная фура... тут же машина пошла на следующий вираж... ...Послышались выстрелы… вспышка слева… вспышка справа…»

Да, уже ближе. Но самое интересное было дальше.

«...стрелять в нас начали сильно. А потом мы даже несколько раз перевернулись. И влетели в какие-то бочки…

А потом наша машина взорвалась».

Вот! Именно! Так все и было. Только между «влетели» и «взорвалась» было еще кое-что.

Примерно следующее.

– Выбирайтесь из машины, немедленно! – скомандовала Ада, как только мы остановились.

Я кивнул и начал выбираться. Правда, сильно уж немедленно у меня не получилось – в этой адовой тачке заклинило дверь, так что пришлось вылезать с ее стороны. Можно, конечно, было перелезть на заднее сиденье и выйти оттуда, но так получилось бы еще дольше.

– Бегите вон к тем ящикам, видите? – указала она в сторону какого-то строительного хлама. – И еще возьмите вот это, – добавила она, всучив мне в руки два рюкзака средней тяжести – видимо, она достала их из багажника, пока я выбирался. – Только не открывайте.

Я, конечно, мог ей ответить:

– Без тебя я не двинусь с места!

Или спросить:

– Что ты собираешься делать?

Или предложить:

– Давай я тебе помогу!

Но...

Я не стал играть в героя и нести какую-нибудь прекрасную, но бестолковую чушь, которая отлично смотрится в кино, но совершенно не катит в жизни. Потому что только в кино в ответ на подобные слова героиня пристально смотрит в глаза герою, их показывают крупным планом, возникает пауза, потом гремит взрыв, и он закрывает ее своим телом. Очень мужественно и эротично.

Ага.

Только в жизни если я бы так сделал, то получил бы по минимуму пару матюков от Ады за то, что от дела отвлекаю, а по максимуму – полные потроха осколков. Хотя что я говорю – от меня и потрохов бы не осталось, равно как и всего остального.

А это «все остальное» мне лично очень дорого. Поэтому я только кивнул и помчался к этим чертовым ящикам.

Дальше все происходило очень быстро.

Ада достала из багажника какой-то пакет и вытряхнула его содержимое в салон. Потом взяла канистру (из того же багажника) и щедро полила машину. И побежала ко мне. Когда она успела избавиться от своих умопомрачительных туфель, я не заметил, но бежала она уже в спортивной обуви.

– Вы как? – на бегу спросила она, поравнявшись со мной.

– Отлично, – честно признался я, чувствуя, как у меня открывается второе дыхание – видимо, вброс адреналина оказал на меня живительное действие. Так вот, оказывается, что мне надо было! А Ника со своим Ромео меня три дня под капельницей держали! Дураки! Надо было просто шмальнуть в меня пару раз из какой-нибудь пукалки или прокатить на «скорой» по встречке. Или просто сводить на «американские горки» или еще какой-нибудь чумовой аттракцион. Да ладно – в лифте запереть и объявить, что началась война. Делов-то...

– Погнали, – кивнула Ада, схватила свой рюкзак и погнала в одиноко стоящую бытовку.

Все так же не споря, я взял рюкзак и помчался за ней.

Бытовка оказалась открытой. Забежав вовнутрь, Ада подцепила дверь погреба и приказала мне лезть туда срочно.

Я полез. Как только мои ноги коснулись пола, я услышал взрыв.

Тут же рядом со мной возникла Ада. Крышка люка захлопнулась где-то наверху, стало совсем темно.

– Так, одно дело сделано, – услышал я радостный голос своей похитительницы.

– А когда можно будет задавать вопросы? – поинтересовался я.

– Я скажу, – пообещала Ада. – Наденьте вот эти очки. Что-нибудь видите?

В «этих очках» я «что-нибудь» увидел. Груду хлама, сваленного вдоль стен. И, собственно, все.

Но Ада оказалась опытным поисковиком – она разгребла хлам, обнаружив под ним нечто наподобие вентиляционной решетки.

– Нет, – простонал я.

– Да, Алекс, да.

– Ада, больше я никогда не поеду пить с вами кофе!

– Как скажете. Не хотите кофе, будем пить чай. Полезайте за мной. И быстро. Сейчас здесь будет слишком много народу. С собаками.

– Я не пролезу с рюкзаком!

– Пролезете.

Ада отодвинула решетку и нырнула в лаз, очень напоминающий крысиную нору. Я, чертыхаясь и проклиная свое идиотское любопытство, поправил рюкзак и пополз за ней. Места, кстати, там оказало действительно достаточно. Так что зря я опасался, что не пролезу.

Опасаться нужно было совершенно другого.

Этот лаз привел нас еще в какой-то подвал, оттуда, уже через канализационный люк, мы попали в какие-то катакомбы и после этого шарахались там, по моим ощущениям, часа четыре. Точно сказать не могу, так как на пятом повороте подземного лабиринта я вообще начал сомневаться в реальности происходящего и потерял счет времени.

Если бы за следующим поворотом возникли двери Ада или у нас под ногами разверзлась бы земля, я бы этому совершенно не удивился. Где-то на середине пути я уже полностью уверился в том, что мы туда и идем, и уже подумывал, как бы мне начать беседу с Князем Тьмы, чтобы не быть сразу же сожранным каким-нибудь демоном-привратником – в наказание за неучтивость.

Так что когда следующая открывшаяся дверь вывела нас на свет божий, я даже не сразу этому поверил.

Однако это действительно был выход – из очередной вентиляционной шахты на очередную заброшенную стройку. Мне даже сначала показалось, что мы вернулись.

– Раздевайтесь, – скомандовала Ада, снимая рюкзак.

– Не понял?

– В рюкзаке сменная одежда. А эту сейчас сожжем.

Действительно, как все просто! Я же каждый день выбираюсь из горящей машины и лазаю по вентиляционным шахтам! И что было тупой вопрос задавать?

Хотя стоп. Когда я вылезал из машины, она не горела – иначе Ада не стала бы поливать ее бензином. Значит, не горела она и по дороге. Но я был уверен, что она...

– Ада, сколько мы лазали по катакомбам?

Она посмотрела на часы.

– Четырнадцать минут.

Я тихо выругался. Все-таки у меня что-то не то с восприятием реальности. Сейчас окажется, что я снова лежу обдолбанный под капельницей и рассматриваю узоры на потолке. Однако, если это все мое подсознание, то уж больно странно оно работает.

Мысленно пообещав себе во что бы то ни стало найти уволившегося психиатра, я принялся за переодевание.

Ада одобрительно кивнула и... сделала то же самое. Я приложил максимум усилий, чтобы, во-первых, на нее не смотреть, а во-вторых – чтобы это выглядело легко и непринужденно. Господи, как же это, оказывается, сложно – как бы случайно не смотреть, как переодевается очумительно красивая женщина!

– Вы готовы?

К чему, интересно?

– Да, конечно.

Действительно, какая разница – к чему? С такой женщиной я готов идти куда угодно и за чем угодно, хоть к черту на рога! Хотя мне почему-то кажется, что именно туда она меня и ведет.

– Давайте вещи.

Я дал. Честно говоря, я бы ей еще и не то дал. Я дал бы ей все свои кредитные карты вместе с паролями... Да что там, я бы сам ей отдался, целиком и полностью, прямо здесь и сейчас... Хотя что-то мне подсказывает, что она предпочла бы кредитные карты.

Она вышла из бытовки, сложила наши вещи в ведро из-под строительного мусора, достала из рюкзака пузырек с какой-то жидкостью, открыла его, полила вещи и подожгла. Вспыхнули они мгновенно, буквально через несколько секунд оставив после себя кучку пепла.

– Действительно, какая отличная традиция! – не сдержался я. – Переоделся – сожги грязные вещи. И стирать ничего не надо...

– Рада, что вам понравилось, – кивнула она, развеивая то, что еще минуту назад было нашей одеждой. – Поехали.

– А сменную машину вы тоже из рюкзака достанете? – поинтересовался я.

Ада кивнула, доставая из рюкзака... ключи. Одно легкое прикосновения наманикюренного пальчика к брелоку – и за углом что-то пикнуло. Ну конечно, о чем это я – наверняка у нее на каждой стройке припрятано по запасной машине, на каждой крыше – по вертолету, а на речном вокзале дежурит 2-3 подводные лодки. На всякий случай.

– Ада, а вы в космос случайно не летали? – как бы невзначай спросил я по дороге к нашему новому средству передвижения.

– Случайно? Алекс, вы не перестаете меня радовать. Вы много знаете людей, которые случайно полетели в космос?

– Сказочные персонажи и герои детских фильмов считаются?

– И с каким сказочным персонажем у вас ассоциируюсь я?

– С тем, которому для полета в космос сложные технические средства не требуются.

– То есть?

– По мне, так для вас оптимальный вид транспорта – это метла.

– Я знала, что вы это скажете! – рассмеялась Ада.

– А зачем тогда спрашивали?

– Мы не так хорошо с вами знакомы, и я не исключаю возможность ошибки. К сожалению, метлы у меня нет, но могу предложить прокатиться на пылесосе, – она подошла к маленькой дамской машинке, действительно по форме напоминающей пылесос.

– Ох уж мне эти технические новшества, – вздохнул я, садясь в машину и пристегиваясь. – А шлем где?

– Шлем?

– Действительно, о чем это я? Мы же с вами только кофе едем пить, только и всего!

Ада первый раз за все это время виновато улыбнулась.

– Алекс, больше стрелялок не будет, – пообещала она.

– А гонок?

– И гонок. Так что шлем вам не понадобится.

– Теперь можно спросить, куда мы едем?

– Нет.

– Хорошо, – не стал настаивать я. – Тогда хотя бы проясните мой статус. Вы меня везете куда-то там в качестве кого?

– Давайте потом все вопросы, – мы тронулись с места.

– Нет, не давайте, – возразил я. – Если вы меня везете чтобы убить или отправить на опыты, то с какого пня мне ехать с вами и выполнять ваши указания? Тогда уж, простите, но я буду сопротивляться и сбегать.

– Алекс, – покачала она головой. – Вы все-таки изумительный человек. Во-первых, я не собираюсь вас убивать. Во-вторых, даже если бы я хотела это сделать, не ставила бы вас известность. А в-третьих – простите, но сбежать от меня вы бы не смогли.

– На что поспорим? – завелся я.

– Простите, но меньше всего я сейчас хочу с вами спорить.

– То есть, все-таки на опыты? – уточнил я. – Это было единственным пунктом, против которого вы не возразили.

– Нет! – неожиданно громко вскрикнула Ада, да так неожиданно и так громко, что я даже на месте подскочил. – Алекс, не делайте этого!

– Чего? – по-настоящему опешил я.

– Ничего не делайте. Я не причиню вам вреда. Только не надо сбегать и сопротивляться. Пожалуйста. Очень вас прошу.

Я прикусил губу. Ой, не нравится мне все это, ой как не нравится!

– А кто причинит?

– Что?

– Вы сказали, что не причините мне вреда, – продолжал занудничать я. – А кто причинит? Там, куда вы меня везете – что со мной будет?

– Ничего плохого.

– Для кого?

– Алекс, не цепляйтесь к словам, – в ее безупречном тоне появились нотки раздражения. Неужели она все-таки человек?! Не может быть!

– То есть, вам кажется неестественным, что меня интересует собственная судьба?

– Нет, что вы, вы совершенно нормально реагируете, – вздохнула Ада. – Просто я действительно пока не могу вам ничего объяснить. Поэтому просто прошу вас не оказывать сопротивления.

Да, и после этого говорите мне, что у меня нет логики! Вы правильно хотите сбежать, но не сбегайте. Почему – не скажу. Но не сбегайте. Аргумент – единственный, зато железный: «пожалуйста-пожалуйста!». Что ж она этот свой аргумент против пушек не применила? Правильно, потому что кроме дебила Алекса на него никто не ведется. А Алекс ведется. Потому что дебил.

Ну и еще потому что у него выхода другого нет. Ну, на самом деле, ну, предположим, сбегу я от нее... Хотя тут тоже еще неизвестно. Как говорят, будешь убегать от снайпера – умрешь уставшим. Но допустим, все же сбегу. И что? И куда? Я знаю, кто нас преследовал? Я знаю, кто в нас стрелял? А шарахаться от каждого куста – у меня и так нервы не в порядке, а так я вообще через пару часов с катушек слечу. Если не раньше. Намного раньше. Так что, отбросив всякие там сантименты, стоит признать, что без Ады мое путешествие закончится меньше, чем через час – либо в морге, либо в дурке. А мне ни туда, ни туда не хочется. Хотя черт его знает, может это все же лучше того места, куда она меня везет? Но вдруг нет? И потом, уж туда-то (в смысле, в морг или дурку) я в любой момент успею... И что там меня ожидает, я знаю. А там, куда меня везут – нет. А что может быть интереснее неизвестности? Все-таки права Ада, я действительно с маниакальным упорством лезу туда, где опаснее. И не просто лезу, а несусь. Очертя голову. Как бык на красную тряпку. И чем опаснее, тем с большим упорством я туда лезу.

– Ада, а почему вы закричали?

– Чтобы вас остановить.

– Остановить?

– Алекс, я знаю, на что вы способны. Я видела и блондинку в коме, и санитара в обмороке, и замороженный аппендикс.

Так, ну вот и статус прояснился. Я для нее – чудовище. Страшное, ужасное и непредсказуемое, но при этом – уникальное, неизученное и находящееся на грани истребления. Причем, истребления активного. Такая неведомая зверушка, от которой не знаешь чего ожидать – то ли она тебе раны залижет, то ли руку откусит. И вот отважная принцесса спасает придурочного дракона от своры рыцарей-браконьеров и думает, что же с ним теперь делать. С одной стороны – зверушка полезная и практически вымирающая, но с другой – совершенно неудобная в обиходе.

Однако, судя по действиям принцессы, к обиходу она меня приспосабливать не собиралась. Потому что везет она меня явно не к себе и явно не домой.

– Ада, а вы вроде как Джейсон Стэтхем? В смысле, перевозчик?

– Что? – сначала не поняла она. – А, нет. Мой спектр обязанностей гораздо шире.

– Дайте угадаю! Вы специалист по ядерной физике!

Ада приподняла бровь.

– Ну что вы, в самом деле! – развел я руками. – Это же во всех фильмах так – если девушка молода, красива, управляет всеми видами транспорта и стреляет изо всех видов оружия, в том числе из допотопной пращи и даже каменного топора, она просто обязана быть специалистом по ядерной физике. Или микробиологом. Или вампиром – но это уже из других фильмов.

– Ну вот, а кто-то недавно говорил, что смотрит только мультики или порно, – усмехнулась она. – Или передачи про животных.

– Ага, или порномультики. Про животных. «Красная шапочка» называется. Бессовестно соврал, виноват, – покаянно кивнул я. – У меня вообще нет телевизора. Поэтому я ем грибы и смотрю в ковер. Как в анекдоте. А там та-а-акое показывают!

– Опять врете? – прищурилась рыжая ведьма.

– Да. Потому что ковра у меня тоже нет. И грибов. Меня и без этого прет.

И вот тут она на меня посмотрела каким-то таким взглядом... Но ничего не сказала. Вернее, сказала, но секундой позже, очень короткое и нецензурное. И не про меня. Потому что сразу после того, как она так на меня посмотрела, машина как-то странно подпрыгнула. Не очень сильно, но даже я понял, что что-то случилось.

Ада вышла из машины и принялась ее осматривать. Я не лез, так как все равно в этом не разбирался, а по себе знаю, что нет ничего отвратительнее, чем зудение сыплющего советами профана. Правильно говорят, есть четыре вещи, которые «умеют» делать все: лечить людей, управлять страной, играть в футбол и водить машину. Как врач, которому довелось за свою жизнь услышать от знакомых не-врачей сотни, если не тысячи безумных способов лечения практически всех известных медицине болезней (впрочем, и неизвестных тоже), я никогда не комментирую действий политиков, спортсменов и автомобилистов. И вообще любых профессионалов в тех сферах деятельности, к которым я не имею отношения. Это, кстати, одно из моих малочисленных качеств, из-за которых мне не хочется набить лицо (можно было бы назвать их положительными, но это было бы слишком). Надеюсь, что когда-нибудь мне это зачтется, и соседские бабушки, дедушки, тетушки и прочие милые люди перестанут советовать мне, как обрабатывать ссадины после падения с велосипеда, чем смазывать пчелиные укусы и лечить похмелье. И это если учесть, что у меня никогда не было велосипеда, пчел я видел пару раз в жизни (и то в глубоком детстве), а похмелья у меня не может быть по определению, поскольку алкоголя я не употребляю даже в малых дозах.

Ну да бог с ними.

Итак, я не стал лезть под руку Аде, разумно предположив, что она прекрасно со всем справится без моей помощи. Тем более, что она уже зарекомендовала себя как универсального солдата. До этого я не лез – и мы выжили. Значит, не стоит нарушать добрую традицию. Я откинулся на спинку кресла и попытался все-таки подумать, во что я влип, и что же делать дальше. И как только я начал думать...

Ада вернулась. И не просто вернулась. Она села в кресло, откинулась назад, забросила ноги на руль, запрокинула голову и закрыла глаза. Рыжие локоны слегка прилипли к точеной шее, по которой очень изящно текла маленькая капелька пота. Причем, так интересно текла – с шеи она переползла на ключицу, оттуда мягко скатилась к центру, и дальше, по ложбинке, забралась в вырез. Что было с ней дальше, я не знаю, но я всем своим существом почувствовал острую необходимость это выяснить. Мной овладело такое участие в судьбе этой капельки, что я готов был это выяснить прямо сейчас, в перчатках или нет, неважно. Боже мой, или я становлюсь сексуальным маньяком, или эта женщина просто сводит меня с ума, в самом прямом смысле этого слова! Я не мог думать ни о чем, кроме ее выреза, в котором исчезла эта злосчастная капелька, я словно подросток бесстыже пялился на ее грудь, не в силах оторвать глаз от ее кожи, я вдыхал ее запах, забыв обо всем, что собирался осмыслить буквально несколько секунд назад... Или минут? Или часов? Или жизней? К черту чувство времени, я готов ехать куда угодно, хоть на опыты, хоть в дурку, только бы она была рядом!

И вот тут она произнесла это. Таким чуть хрипловатым, чуть уставшим голосом. Голосом женщины, у которой сейчас отходняк после адреналиновой встряски, которой требуется сейчас то же, что и мне...

Она сказала:

– Алекс, вы нужны мне как мужчина.

Теперь вы понимаете, как она это сказала? И вы понимаете, как я это услышал? Учитывая, что у меня тоже отходняк, и мне тоже требуется. Потому что да, я мужчина, черт возьми! Хотя и придурочный, ну и что?!

Не успел я ничего ответить и вообще хоть как-то отреагировать, как она промурлыкала:

– Помогите колесо подкачать, а?

Никогда она еще не подходила так близко к смерти. Я не знаю, насколько насыщенной была биография этой женщины, но сейчас я готов был ее оборвать. Прямо здесь, прямо в машине и прямо этими вот руками. Все-таки я маньяк. И психопат. Я запустил руку в карман, достал пузырек с таблетками, рывком открыл и проглотил сразу три штуки.

– Ада, никогда не дразните психов, – попросил я, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов.

– Простите, не могла удержаться, – обезоруживающе улыбнулась она.

– В следующий раз не смогу удержаться я.

– Вы бы смогли причинить мне вред? – приподняла она бровь.

– Вред? Ну что вы, – нервно усмехнулся я. –Вред – это когда неприятно. Или больно. А я бы вас просто убил. Безболезненно.

Она почему-то рассмеялась. Не верит. Странные эти женщины. Аппендикс заморозил, чем практически спас человеку жизнь – чудовище, убить угрожаю – смеется.

– Да, согласен, это было бы очень смешно, – обиделся я.

– Ну простите, – уже с легким оттенком вины в голосе проворковала Ада. – Просто вы никогда бы этого не сделали.

– Почему?

– Потому что вы доктор, – светло улыбнулась она. – Целитель. Вы людей спасаете. Даже рискуя при этом жизнью.

– Офигеть как красиво сказали, – одобрил я. – Только это неправда. Правда в том, что я – псих. А психи не всегда правильно оценивают опасность. Поэтому я могу бездумно рисковать жизнью. Только ключевое слово здесь – «бездумно». Самопожертвование – это осмысленный поступок, это обдуманное принятое решение. А я решений не принимаю. И чаще всего просто не вижу опасности. Я действую по наитию. Да что там – просто по дурости. Как видите, все совсем не так красиво. Пойдемте колесо качать.

Ада ничего не ответила. Но улыбаться не перестала. И к этой теме больше не возвращалась.

А потом мы качали колесо. И у меня в голове перемкнуло, что я так неумело лечу пациента. Но это вы уже знаете. Так... Что-то долгое у меня получилось отступление. На чем мы остановились? А, на том, что она спросила меня, как часто меня обижали женщины, и я ей ответил, что...

– Никогда. Хотя нет. Вы первая.

– Я? И чем же я вас обидела?

– Действительно, чем?! Вы пригласили меня на чашечку кофе, а что из этого вышло? Гонки, стрелялки, прыжки, кувырки, взрывы, ползание по каким-то катакомбам, и где мой кофе?!

– А, так все дело в кофе?

Да, милая, да! Конечно же в кофе. В чем же еще? Какие еще у дебила Алекса могут быть желания?! Он же кофе никогда не пил в жизни, он только таблетки жрет, вот и все его развлечения! Грррррммм!

– А вот теперь мне кажется, что я снова вас обидела, – с легким оттенком вины проговорила Ада.

Я промолчал. Она занервничала. Мне это понравилось. Как иногда бывает интересно не трепаться – молчишь себе и молчишь, а она сама за тебя ответы придумывает и голову над ними ломает.

– Алекс, вы мне не ответили.

Какая наблюдательность!

– Алекс!

– Так вы и не спрашивали, – благодушно пожал я плечами. – Насколько я понял, один вопрос был риторическим, а второй вообще не был вопросом. На что же мне отвечать?

– Простите, мне не следовало...

– Стоп! – перебил ее я. – Давайте проясним один момент. Мы с вами кто?

– В смысле?

– В смысле друг другу. О, черт, придется все-таки определить мой статус, в качестве кого вы меня везете.

– Это обязательно?

– Это первостепенно. Поясняю. Если я для вас тупо груз, то не все ли вам равно, обижаюсь я или нет?

Ада закатила глаза.

– Вы для меня не тупо груз. Я же говорила, я не просто перевозчик...

– А-а-а, вы плохо смотрели фильм со Стэтхемом, – покачал я головой. – Стэтхем там та-акое вытворяет! Хотя говорит, что просто перевозчик.

– Я не Стэтхем.

– Да, я заметил. У вас лысина не так сексуально блестит.

– Алекс... Я сказала, что отношусь к вам не как к грузу. Я ответила на ваш вопрос?

– Нет. Мне не интересно, как вы ко мне не относитесь.

– Хорошо, я поняла, – сдалась Ада. – Мы с вами – коллеги.

– Угум, – кивнул я. – Тогда в принципе можете обижать меня дальше.

– То есть?

– Ну я же обижаю своих коллег, но это не мешает мне с ними работать. Видите ли, я не смешиваю личное отношение с профессиональным. Так что можете не извиняться.

– Простите, я что-то не совсем поняла...

– Ада, я обижаюсь на друзей, – пояснил я. – А также на тех людей, которые так или иначе затрагивают мои чувства. С остальными я просто сосуществую – работаю, живу в одном доме, городе, в одной стране, закупаюсь в одном магазине, хожу в одни музеи, кинотеатры, слушаю одну музыку, дышу одним воздухом – в общем, пересекаюсь в той или иной сфере под воздействием разных обстоятельств. Или не пересекаюсь вообще. И что думают обо мне все эти люди, меня никоим образом не волнует. Мысль моя понятна?

Ада хотела еще что-то спросить, но вместо этого просто молча кивнула. Отлично.

– Вы ходите в музеи? – через какое-то время спросила она.

– Я? Ну что вы. Это я так, к слову. Обычно я провожу свободное время за препарированием лабораторных крыс, аквариумных рыбок и ядовитых насекомых. И еще в морге трупы расчленяю. И соседей. Я же хирург и псих, вы что, забыли?

Ада задумчиво покачала головой.

– Вы удивительный человек, – с каким-то непонятным чувством произнесла она. – Вы слушаете классическую музыку, ходите в музеи...

– Да, я уже говорил кому-то недавно, что получил разностороннее образование. И бесполезное.

– Бесполезное?

– Разумеется. Ну знаю я, чем отличается темпура от темперы, а что толку? Чем это знание мне помогло в жизни? Вот вы, например, водите машину, как Михаэль Шумахер, и стреляете, как бурятский охотник. А я могу перечислить навскидку почти всех итальянских художников Кватрочентовместе с их наиболее выдающимися произведениями или рассказать о драматургии прелюдий и фуг Баха, наиграв тему каждой из них на электрическом органе. И чьи навыки в данной ситуации важнее?

– А еще вы умеете лечить людей, – мягко улыбнулась Ада.

– Ага, – согласился я. – Но в этом как раз ничего удивительного нет, у меня как бы профессия такая, вы не знали? Как бы предполагается, что врач лечит людей...

– Алекс, почему вы все время принижаете свои достоинства? – прищурилась она.

– Потому что я считаю, что заниматься сексом с женщиной друга – это плохо. Даже если эта женщина выглядит как порнозвезда и стреляет с обеих рук. Поэтому это самое достоинство приходится принижать искусственно – дыхательной гимнастикой и силой мысли, а то оно так и норовит...

– У вас что-то не в порядке? – озабоченно нахмурилась Ада.

– Почему не в порядке?! – возмутился я. – Если у здорового мужчины встает на сексуально привлекательную женщину, это разве не в порядке? Вот если бы не вставал, было бы не в порядке. И потом, почему «что-то»?! У этого органа есть вполне нормальное название, и не одно...

– Спасибо, я в курсе, – обворожительно улыбнулась рыжая ведьма. – Если вы хотели меня шокировать...

– Хотел. Вас, – признался я. – Но не шокировать. Не хочу показаться бестактным, но вы, на мой взгляд, не в том возрасте, чтобы вас могли шокировать подобные разговоры.

– И тем не менее, вы это сделали, – покачала головой Ада.

– И чем же? Не признанием же в естественной физиологической потребности!

– Нет. Не признаниями. А познаниями. В области живописи и музыки...

– Ой, что-то мне говорит, что врете вы мне, разлюбезная девушка, и врете безбожно, – потянулся я, разминая затекшую спину. – Я бы даже сказал, звездите, как Троцкий. Ну, или еще какой-нибудь неблагонадежный товарищ из той же звездобратии.

– С чего вы взяли?

– Вот уж действительно, с чего бы вдруг! – всплеснул я руками. – Вы сейчас рассуждаете, как человек, которому приводят говорящую собаку, а он удивляется: «Вау, а она еще и тапочки приносить умеет?!». Конечно же, я считаю, что этой нашей поездке я обязан исключительно своим познаниям в области живописи, музыки и литературы, чем же еще! Врач, который знает, что Гершвин – это не название синдрома, импрессионизм – не психическое заболевание, аутентичность – это не то же, что аутизм, а под словом «мазок» художник подразумевает совсем не то, с чем работают сотрудники лаборатории. Разумеется, врач, нагруженный таким багажом знаний – это феномен! Я вам больше скажу – я еще и кофе варить умею, представляете?

– Ну что ж, скоро у вас появится возможность это продемонстрировать, – промурлыкала Ада. – Кстати, я не девушка вашего друга.

– Что?!

– С Грэмом нас ничего связывает. Кроме работы.

– И секса, – добавил я.

Ада как-то странно усмехнулась. Неужели между ними ничего нет?! Да нет, не мог же я так ошибиться! Я же видел, как...

А хотя – что я видел? Как они смотрят друг на друга? Что они друг друга возбуждают? Глубоко я никого из них не сканировал, так что насчет физической близости ничего сказать не могу... Господи, неужели правда?! Ну хоть что-то хорошее сегодня должно было произойти!

– Секса у нас тоже нет, – произнесла она вслух то, о чем я боялся даже подумать. – Не было и никогда не будет. Он приятный человек, но, простите, не в моем вкусе.

– А кто в вашем вкусе? – полез на рожон я.

Она рассмеялась.

– Алекс, вы меня провоцируете.

– На что?

– На то, чтобы сказать вам какую-нибудь гадость.

– Ну скажите, за чем дело стало...

Ада загадочно улыбнулась, приоткрыла ротик, слегка прищурилась и, томно глядя мне в глаза, прошептала:

– Мы приехали.

Глава 12

– Имя?

– Алекс Лето.

– Полное?

– Это полное имя.

– Алекс – это Александр?

– Алекс – это Алекс. Моя мать хотела назвать меня Асклепием, но потом подумала, что ребенку как-то с этим жить. Тогда она оторвала у Асклепия «пий», перемешала буквы в оставшейся части, и получился Алекс. Короче, Алекс в моем случае – это Асклепий с кашей голове и оторванным «пием». Так вот и живу...

– Асклепий? Странный выбор.

– Мне тоже так кажется, но его сделал не я. Более того, в тот момент я никак не мог повлиять на это решение.

– Она как-то объясняла, почему вас так назвала?

– Она художница. Она никогда ничего не объясняет. Только рисует.

– Она знала, что вы займетесь медициной?

– Я не уверен, что она знает, в какой обитает реальности.

– Вы не ответили.

– Отвечаю. Я понятия не имею, знала ли моя мать о моих способностях к хирургии, почему хотела назвать меня Асклепием, и есть ли связь между этими двумя явлениями. Мою сестру она назвала Юной – тоже не знаю почему.

– Алекс, успокойтесь.

– Я спокоен.

– Вам здесь ничего не грозит.

– Мне одному кажется, что это звучит как-то не очень убедительно?

– И тем не менее это так.

– А вот эта х... Хм, простите, этот аксессуар у меня на голове – для красоты? У нас в больнице такие для трепанации используют.

– Уверяю вас, никакой опасности для вас это не представляет.

– Слушайте, идите вы уже знаете куда со своими уверениями! Я в последнее время только и слышу: «Алекс, тебе ничего не грозит, Алекс, все в порядке». И тут же меня кто-то травит, кто-то в меня стреляет, взрывает квартиру, которую мне рекомендуют как самое безопасное место... А потом еще толкают к самоубийству, обстреливают машину, взрывают ее и в конце концов публикуют в газетах мой некролог. А потом появляетесь вы. Пристегиваете меня к этому неэргономичному креслу, обвешиваете проводами, надеваете на голову какое-то орудие пыток и, как и ваши предшественники, говорите, что мне ничего не угрожает. Назовите мне хотя бы одну причину, согласно которой я должен вам доверять!

– Мы заинтересованы в сотрудничестве с вами.

– Это не причина. Учитывая, что я официально признан мертвым, вы можете сотрудничать со мной в любой форме, даже в самой извращенной. Вы даже можете продать меня в рабство, внедрить в голову микрочип или отправить меня разгребать радиоактивный мусор, предварительно вышибив мне мозги и спустив их в унитаз. И вам даже не потребуется хотя бы формального согласия моей родни. Хотя если аварию подстроили именно вы и именно с этой целью, то это вы перестраховались – вы бы его и так получили.

– Вот как?

– Моя мать, как я уже сказал, живет в мире искусства, в глубоко параллельной реальности – то есть ей глубоко параллельно, где ее отпрыски и что с ними происходит. Отец в погоне за открытиями, по-моему, вообще давно забыл, есть ли у него дети. А сестра вам даже приплатит, если вы позволите ей поучаствовать в этом шоу. Или хотя бы на нем поприсутствовать. Ну или, на худой конец, попросит вас прислать фотки, чтобы потом развесить их у себя на стене и любоваться.

– Ваша сестра настолько вас ненавидит?

– А вы что, семейный психолог?

– Нет, просто мне хотелось бы лучше вас узнать.

– Пригласите меня в кино, угостите мороженным – обычно это следует после фразы «давай сначала узнаем друг друга получше». В младшей школе. Если что, фисташковое я не люблю, а на ваниль у меня аллергия.

– Я учту. Но мы не в младшей школе.

– Да ладно! Тогда что вы мне голову морочите своим сбором ненужной информации? А то вы, когда меня похищали, не знали, кто я и как меня зовут! Или это тест на вменяемость? Если так, то мне очень жаль, но вы его не прошли.

– Вас никто не похищал.

– Ну да, конечно! Мне это все приснилось!

– Нет, не все. Вас действительно пытались убить. Если бы не это, наше с вами знакомство состоялось бы в более комфортной обстановке и тогда, когда вы были бы к этому готовы. Но из-за этих нелепых покушений нам пришлось несколько форсировать события.

– Несколько форсировать события – это на первое свидание с дочерью миллиардера принести обручальное кольцо. Или в ответ на жалобу тещи на головную боль заказать ей место на кладбище. О, кажется, моя вторая метафора вас особенно проняла. Вы женаты?

– Нет.

– Врете.

– Как вы это определили?

– Ну как вам сказать... Существуют определенные участки мозга, отвечающие за вранье. Так вот, они у вас активизировались.

– Вы это видите?

– С ума сошли? Я вам что – МРТ? Просто у вас кольцо на пальце.

Пауза.

– У меня нет кольца!

– Поздно. Если бы вы сказали это сразу, был бы зачет. А так вы приняли мой ответ и только потом вспомнили, что не носите колец и, думаю, прочих опознавательных знаков. Я прав?

– Это имеет значение?

– Никакого абсолютно. Это я просто чтобы разговор поддержать – а то неудобно как-то, что вы один тут неловкие вопросы задаете.

– Алекс, вы предполагаете, где сейчас находитесь?

– Ни в малейшей степени. Мне что-то подсказывает, что вы информированы на этот счет гораздо больше моего, поэтому делиться с вами догадками о том, что вы и так знаете, я не буду. Я, пожалуй, подожду, пока вы наиграетесь в менеджера по персоналу и перейдете к делу.

– В менеджера по персоналу?

– Ну да, в корпоративного психолога, HR-директора, кадровика или как еще называют человека, который изводит собеседника идиотскими вопросами с одному ему понятной целью...

– Я предполагал, что вы употребите другое сравнение.

– Например?

– Ну, например, назовете меня следователем или дознавателем...

– Милейший, я врач, а не уголовник. У меня нет специфического опыта, порождающего тюремные ассоциации. Человек, задающий вопросы, не ассоциируется у меня с враждебно настроенным сотрудником правоохранительных органов.

– Простите, я не это имел в виду...

– Да и потом, дознаватель задает логичные вопросы. А вы – идиотские.

Снова пауза. Бурная и продолжительная. Воздух так накаляется, что у меня даже в носу начинает щекотать.

– Алекс... меня предупреждали...

– ... о моей манере общаться с людьми? Тогда странно, что вы не сделали из этого соответствующих выводов. И не приняли соответствующие меры. Хотя нет, судя по этому вот оборудованию, меры вы как раз приняли. Только...

– Хорошо, давайте перейдем к делу.

– Неожиданный поворот!

Пауза. Он молчит и сверлит меня взглядом. Не знает, как себя вести. Вернее, знает, но все же хочет попытаться по-хорошему. Славный парень. Добрый.

– Мы уже долгое время наблюдаем за вами, – признается хороший добрый парень. – Мы знаем, что вы обладаете экстраординарными способностями. И хотим предложить вам использовать их с максимальной пользой.

– Для кого? – поинтересовался я. – Хотя о чем я спрашиваю? Для вас, разумеется.

– Не только, – возразил он.

– Только. Только не надо говорить о том, что вы хотите помочь мне принести пользу обществу – я врач, работаю в больнице, лечу людей – вроде как и без вашего вмешательства немаленькую пользу приношу, не находите?

– Ваши способности не изучены.

– И благодаря этому я еще жив.

– Вы живы благодаря нам, – холодно ответил мой собеседник.

Он мне не нравился. Сильно. Если Красовский бил наповал своим обаянием, то этот парень вызывал совершенно противоположные эмоции. Я уже говорил, что если бы был женщиной, то обязательно влюбился бы в Красовского. Так вот, если бы я, опять-таки, был женщиной, то при одном взгляде на этого типа из нормальной женщины стал бы фригидной, а потом накопил бы денег на операцию по перемене пола, чтобы стать мужчиной, подкачаться, заняться боксом и набить ему морду.

Хотя он тоже бьет наповал. У него тяжелые слова, тяжелый взгляд, который давит на мозг. Красовский не давит, он просто вызывает у всех непреодолимое желание подчиниться. А этот не вызывает никакого желания. Он просто давит. Как самосвал. Или бульдозер. Или каток. Наползает медленно и неотвратимо. И давит.

– Хорошо, допустим, – уступаю я. – На меня напали силы зла, а вы, такие добрые, светлые и бескорыстные, совершенно случайно оказались рядом – с женщиной-танком, сменной одеждой моего размера у нее в рюкзаке и парой трупов в багажнике, так? Ну, для достоверности, чтобы хоть какие-то фрагменты обгоревших тел были найдены на месте взорвавшейся машины. И еще с запасной тачкой в условленном месте. Но это вообще чистая случайность.

– Я не утверждал, что это произошло случайно, – пожал плечами человек-каток. – Я не отрицаю, что ваше спасение было тщательно организовано.

– Организовано или инсценировано?

– К покушениям на вашу жизнь мы не причастны – если вы это хотели узнать, – пояснил он. – Мы не знаем, кто вас хотел убить, но позволить ему этого сделать мы не могли. Поэтому нам пришлось принять кое-какие меры предосторожности.

– Я так понимаю, я должен вам сказать спасибо?

– Можете не говорить. Достаточно будет вашего согласия на сотрудничество.

Алекс, ты попал. То, чего ты боялся, свершилось. Красовский не хотел сжигать твою лягушачью кожу, а эти с тебя ее сдерут, с живого. И будут тебя препарировать. А ты даже пикнуть против них не сможешь. Хотя нет, пикнуть сможешь, конечно, только это мало чем тебе поможет. Да что там мало, просто ничем. Не надо строить иллюзии и чего-то там себе воображать. И придумывать идиотские планы спасения тоже не надо. Потому что все они будут идиотскими.

Потому что спасения отсюда просто нет. Надо признать этот факт, принять его как данность и смириться. И не так смириться, как с тем, например, что люди не умеют летать, что мы не можем остановить самый лучший момент своей жизни, что невозможно сделать счастливым весь мир, что все мы в конечном итоге состаримся и умрем, что на нашу распрекрасную Землю когда-нибудь упадет какой-нибудь долбанный астероид – во всем этом все же присутствует какое-то затаенное «а вдруг?!», то самое «а вдруг?!», безумное и невысказанное, ради которого все мы, в принципе, и живем.

(Только не говорите, что вы этого не знали! Каждый, даже самый закоренелый скептик, верит в чудо, только боится в этом признаться самому себе. Все мы о чем-нибудь мечтаем – дворники и генералы, открыто или тайно, все до единого. Просто мечты у всех разные. Кто-то мечтает о мировом господстве, кто-то о большой и светлой любви, кто-то – о вечной жизни, кто-то стремится найти вакцину против рака, кто-то жаждет открыть новую звезду, кто-то – стать вторым Стивом Джобсом, Рокфеллером, Эйнштейном или еще кем-нибудь доселе непревзойденным авторитетом в той или иной области. И не спорьте, это так. Все мы во что-то верим и на что-то надеемся. Всегда. Даже в самой безнадежной ситуации. Иначе наша жизнь не имела бы смысла.)

Так вот, с этой данностью надо смириться без всяких там затаенных и невысказанных «а вдруг?!». Как с тем, что на Солнце жить нельзя, потому как там полтора миллиона градусов. Так и никак иначе. И вот хоть что ты делай, хоть обзанимайся спортом, хоть обмедитируйся, хоть скупи полмира, полтора миллиона – не твой уровень.

Вот так и сейчас. Ты попал, Алекс. Влип, как муха в смолу. Намертво. Не нравится муха? Ну, скорпион тогда. В янтаре. Из тебя сделают брелок или еще какую-нибудь побрякушку и будут тобой хвастаться, а ты даже хвостом себя по макушке не успеешь стукнуть, чтобы прекратить весь этот балаган, потому что влип ты весь, вместе с хвостом и макушкой, и когда что прекращать – решать не тебе.

– Алекс, у вас все в порядке?

– Да, а почему вы спросили?

– У вас взгляд изменился.

– Не бойтесь, взглядом я не режу.

– Мне нет причин вас бояться, так же, как и вам – меня.

– Слушайте, вы действительно так считаете или просто не подумав глупость сказали?

Парень заерзал.

Вообще очень интересно наблюдать, как человек с комплекцией троллеподобного великана Грэма и интеллектом старого мудрого онколога Леонарда начинает ерзать в кресле из-за того, что у тебя изменился взгляд. Причем, именно в тот момент, когда ты решил выбрать политику непротивления и смириться со всем, что сейчас может произойти. Да и если бы не выбрал, что я ему смог бы сделать? Учитывая, что я пристегнут к креслу всеми возможными способами, увешан датчиками, сканирующими любое изменение сердечного ритма и мозговой активности, а на голове у меня обруч, в котором не пошевелиться. А мой собеседник, кроме того, что ничем не скован, он еще и больше меня раза в полтора, наверняка хорошо владеет какой-нибудь боевой техникой, вооружен, а рука его лежит рядом с кнопкой, очень похожей на кнопку вызова охраны, которая, скорее всего, дежурит за дверью в полной боевой готовности. А еще у него есть пульт от обруча, закрепленного на моей голове. И при всем этом он меня боится! Может, у него какая-нибудь травма в детстве была? Психическая…

– Скажите, а вас мама не бросала в детстве? Ну, не с печки, а в смысле – не уходила из семьи?

Парень недоуменно моргнул.

– А почему вы это спросили?

– Ну не знаю… Просто, по-моему, это первое, что обычно спрашивают психологи, диагностируя какую-нибудь фобию.

– Простите, но у меня нет никаких фобий.

– Нет? То есть, вам кажется ваше поведение нормальным?!

– Вполне. А что-то не так?

– Что-то?! То есть, вы не видите в нашей беседе ничего необычного? Вы реально считаете, что примерно так должны общатьсянормальные цивилизованные люди? То есть когда один сидит в нормальном кресле, а другой – в каком-то инквизиторском приспособлении?

Он прикрыл глаза.

– Простите, но все эти меры предосторожности…

– Предосторожности?! Вот, а вы говорите, что у вас никаких фобий!

– …эти меры предосторожности необходимы для вашей безопасности.

– Для моей? Вы что, боитесь, что я умру от переутомления, пытаясь вас задушить? Ну что вы, у вас, конечно, мощная шея, но не до такой степени…

– Алекс, нам известно, что вы совершали попытки самоубийства.

– Ну да, было такое. В момент депрессии. И вы считаете, что этот вот костюм жертвы современной инквизиции меня развеселит? А пульт у вас в руке музыку включает? Не трудитесь, без испанских сапог я танцевать не буду.

– Так, – вздохнул парень. – Как я могу убедить вас, что мы на вашей стороне?

– Вы – никак. Позовите Аду.

Пауза.

– Ну, или как там зовут ту девушку, которая меня привезла?

Пауза.

– Вы что, язык проглотили? Вас парализовало? Эй, кто-нибудь за дверью!.. У вас тут андроида закоротило!

– Не кричите, у меня все в порядке!

– А чего молчите тогда?

– Вас удивит, но это иногда свойственно людям.

– А еще людям свойственно отвечать на вопросы.

– Странно, что вы этого не делаете. Ладно, давайте побыстрее закончим разговор. Я буду только спрашивать, а вы только отвечать. Коротко.

– Коротко я не умею.

– Придется научиться. Итак. Когда на вас начали покушаться?

Теперь я выдержал паузу. Ага. Грэм-Леонард оклемался и решил взять быка за рога. Ну ладно, бог с тобой, спрашивай. А я буду отвечать. Кратко и без издевательств. Может, тогда это быстрее закончится, и меня куда-нибудь переведут отсюда… Или хотя бы отлепят от этого кресла…

И я начал отвечать. Не очень кратко, но по делу. Как в кабинете Красовского. Описал все события. Кроме, собственно, того, что не вписывается в рамки традиционной медицины.

– Аделина сказала, что извлекла из вашего пациента замороженный аппендикс, – прервал меня дознаватель. – Это так?

– Аделина?

– Ада. Вы ее, кажется, так называете.

– А, ну да. Если Аделина сказала, значит, так оно и есть.

Он покосился на монитор. Детектор лжи там у него, что ли?

– Вы предполагаете, как такое могло случиться?

– Ни в малейшей степени.

Еще один взгляд на монитор. Потом на меня.

– Слушайте, что вы на меня так смотрите? Я не обманываю вашу аппаратуру, я правда не знаю, как это получилось.

Он недоверчиво прищурился, но я проигнорировал его невнятный посыл. Я тут о такой женщине думаю, а он мне глазки строит!

– Аделина, – попробовал я на вкус ее имя. – Я все думал, как же ее зовут – Ада, Аида, Адель, Аделаида... Но вот Аделина – даже в голову не приходило. Наверное, потому что это слишком созвучно с Ангелиной, а на ангела она похожа примерно как я – на морского котика.

– Давайте не будем уклоняться от темы.

– Да, святой отец! Так, кажется, к инквизиторам следует обращаться?

– Я не инквизитор, – устало вздохнул дознаватель.

– Здра-а-асьте пожалуйста! – были бы руки свободны, я бы ими развел... Его. На лечение чего-нибудь. Он же все-таки живой человек, наверняка чем-нибудь болеет. А если болеет – надо лечить. А лучшее лекарство – сон. А чтобы усыпить его, много сил не надо... Не, я ничего плохого бы ему не сделал, я помню про «не навреди», но так разве сон – это плохо? Особенно здоровый сон – а каким ему еще быть, если его пропишет врач? Так, что-то я замечтался... Вот сиди тихо и не зли его, пока он тебе сам чего-нибудь не прописал... Инквизитор. Как есть инквизитор... – Не инквизитор он! А кто тогда?

– Я...

– Не, ну серьезно, – перебил его я. – Инквизиция чем занималась? Отловом колдунов. Или, как вы говорите, поиском людей с экстраординарными способностями. В принципе, один хрен, по-моему.

– Инквизиция отлавливала колдунов с целью уничтожения.

– Так вы меня тоже не на чай с плюшками пригласили, – хмыкнул я. – Да и там тоже не сразу убивали – сначала задавали вопросы с применением разных высокотехнологичных гаджетов, помогающих получить правдивые ответы и выявить уровень квалификации собеседника, и только потом... Я еще раз хочу спросить, вам вот весь этот модный девайс, который вы ко мне прикрутили, ничего не напоминает?

– Алекс, мы ничего к вам не прикручивали.

– Да, разумеется, это я сам к вам в этом пришел. Со всей этой шнягой. Это у меня костюм такой маскарадный, для Хэллоуина. Я изображаю марсианина, у которого космический корабль сгорел в плотных слоях атмосферы, осталось вот только кресло пилота. Это мой любимый костюм. Я когда нервничаю, всегда его надеваю, чтобы стресс снять.

Парень прищурился. Сейчас он мне снимет стресс. Одним ударом.

– Ой, а вы сейчас на Брюса Уиллиса похожи. В «Крепком орешке». У вас даже взгляд такой... Мужественный…

Он выдохнул. Покачал головой. И заговорил спокойно и без нервов. Я мысленно пожелал здоровья, успехов в работе и долгих лет жизни ветерану кинематографического труда, чье имя, кажется, спасло мне жизнь или хотя бы зубы (просто не Брюс Уиллис, а Брюс Всемогущий!), и тоже выдохнул.

– Алекс... – парень покрутил в руках шариковую ручку (кстати, зачем она ему, я так и понял, видимо именно за этим – чтобы было что крутить в руках при невозможности открутить голову мне), – вот скажите... Какого черта вы мне морочите голову?

– ???

– Вы же все понимаете. И вы можете говорить нормально. А вы дурака валяете. Почему?

– Слушайте, – разозлился я. – А вы глумитесь или реально не понимаете?

– Что, простите?

– Да ничего, %%%%%%%! – все, меня опять понесло. Ну какого, твою же мать?! – Да, я не могу с вами нормально разговаривать! Да, я не могу нормально отвечать на вопросы, когда у меня к башке прикручена эта %%%%, а сам я весь в этих %%%%%%% проводах! Потому что я чувствую себя, как на электрическом стуле!!! Потому что мне страшно до усрачки, вы это от меня хотели услышать?!

Парень ничего не отвечал. Он вообще на меня не смотрел. Он смотрел на монитор. Он не просто смотрел, он застыл перед экраном, как будто там ему явился бог-из-машины, и замер в благоговейном трепете, беззвучно шевеля губами, словно бормоча молитву.

Хотя может, и не молитву. Может, и не беззвучно. Может, он говорил вполне отчетливо. Может быть, даже мне.

Только я его не слышал.

Я его видел. Со всеми потрохами. А вот что видел он, я не знаю, наверняка что-то интересное – пульс у него резко ускорился, а в кровь брызнула свежая порция адреналина. Ну да, конечно, на экране же наверняка высвечиваются коды и пароли к этой странной машинке, которая почему-то орет и матерится, когда все как раз самое интересное начинается...

А я психую, но ничего не могу сделать. Я не могу этого прекратить, потому что я весь на нервах. И этому долбанному андроиду я тоже ничего не могу сделать. Хотя почему андроиду? Он обычный человек, из плоти и крови... А плоть и кровь бывают так послушны... Так, стоп! Это что, мои мысли?! Ловлю себя на том, что изучаю все его ткани, думая, куда сподручнее нанести удар... Вы что все, сдурели, что ли?! Я врач, а не убийца! А его и не надо убивать... Его надо только вырубить... Усыпить... Ты уже однажды такое делал, помнишь?!

Кто это?! Кто это, черт возьми, в моей голове?! Кто опять пытается на меня влиять?!

Самое паскудное, что никто. Это я сам. Это мои мысли. Вот тогда, когда я хотел откуда-нибудь выброситься – да, на меня влияли, а сейчас нет. Сейчас мне не хочется выброситься. Мне хочется выбраться. Отсюда. Очень хочется. Поэтому…

Поэтому я хочу его обезвредить, и ничего больше. Он ничего не почувствует… Это не причинит ему вреда…

Да ну, как не навредит?! Любое вмешательство…

Не навредит. Ну, может, совсем чуть-чуть… У него здоровый организм, он быстро восстановится. Ты же видишь, какой он здоровый…

Да, организм у него действительно в полном порядке.

Но мне не дотянуться... Для влияния нужно прикосновение... Отличное здоровье. Многие могут только позавидовать. И регенерирует хорошо. Два перелома ребер, один – руки, три пулевых ранения. Кости срослись полностью, без последствий, от ранений остались едва заметные шрамы, но они его не беспокоят.

Да и потом, прикосновение – так ли оно нужно? Прикосновение необходимо для погружения. А влиять на его функции можно и так… Или хотя бы попробовать…

Да не хочу я ничего пробовать!!!

А жить ты хочешь?

Черт! Черт, черт, черт!!! Алекс, давай, решайся уже! Время идет, а ты еще ничего не сделал. Вон, Александр Македонский, почти твой тезка, помнишь, что говорил? «Мне уже двадцать лет, а я еще ничего не сделал для бессмертия…» Какой сознательный юноша был, целеустремленный… А ты не то что для бессмертия, ты для своей гребанной жизни ничего сделать не можешь. Давай уже!

Я вперился глазами в «объект». Действительно у него все в порядке. Потрясающе. Обычно когда я вот так «смотрю» на пациента, сразу бросается в глаза поврежденная область. Она как бы сигнализирует, обращает на себя внимание. А тут все практически ровно. Ну, за исключением невнятных мелочей.

Но эти мелочи могут сыграть мне на пользу.

Пульс учащен. Давление повышено. Это вредно для здоровья. Будем лечить.

Повышение артериального давления может привести к инфаркту. Или к инсульту. Зачем ему это? Ему это не надо. Он хороший человек. А хорошие люди должны жить долго и счастливо. Надо ему помочь…

Надо чуть-чуть замедлить сердечный ритм. И чуть-чуть расширить сосуды. И давление начнет падать. Кровь не будет так интенсивно приливать к мозгу.

Сердце, какого же черта тебе не хочется покоя? Пожалуйста… помоги мне… помоги своему хозяину... Сделай так, как я тебя прошу, и ему станет легче…

Не сработало. Далеко. Они – ни сердце, ни сосуды, меня не слышат. Я кричу им, как из далекой галактики. Нет прикосновения – нет контакта. Или есть?

Пульс начал замедляться. Потихонечку-потихонечку... Неужели услышали? Или нет, просто совпадение… Еще раз!

Я уже весь в мыле, я почти кричу – мысленно, разумеется.

Нет, не слышат. Пульс снова учащается… Это потому что он смотрит на монитор.

Понизить секрецию слезных желез… У него начнет «щипать» в глазах, веки станут «слипаться»… Далее, мозг. Переводим сознание в режим сна… Снизить мышечную активность…

Парень зевнул. Отлично!!! Еще, еще, не останавливаемся!!!

Сердечный ритм замедляется. Артериальное давление понижается… Не сильно, но все-таки… Давайте, миленькие, усыпляйте его!!!

Так, стоп, только мне это что даст?!

Я сбился с мысли, утратил хватку, парень встряхнулся. Черт! Нет, пусть уж лучше засыпает. Хотя какого пня? Ну заснет он, а я останусь сидеть, прикованный к этому средневековому агрегату, и что дальше? Можно, конечно, попытаться на него влиять, когда он уснет… ввести его в транс и заставить меня отпустить… Только как? Эх, умел бы я воздействовать на мысли! Но этого я вообще не могу…

Парень внезапно уставился на меня, как на какое-нибудь фантастическое чудовище. Догадался, что ли?! Черт его знает, но с крючка он сорвался. Я по-прежнему вижу его, но воздействовать не могу никак. Сейчас они меня точно не слышат. Они и тогда меня не особенно слышали, но какие-то сигналы все же доходили.

А сейчас его будто заблокировало. Интересно, это как так? Неужели этому уважаемому ведомству, заведующему этим секретным питомником, уже попадались такие, как я? Если блок стоит, значит, его кто-то поставил, так ведь? Или он сам это сделал? Сознательно? Или просто отрубил мое влияние, посмотрев мне в глаза?

– Вы сказки в детстве читали? – вопросил я его. – Вас не учили, что на горгон и василисков смотреть нельзя? Если, конечно, не хотите себе памятник преждевременно поставить… Нерукотворный…

– А вы себя к кому причисляете, к горгонам или василискам? – парень старался сохранить хладнокровие, но рука потянулась к кнопке вызова.

– Я? Я – чудовище неведомое, и потому наиболее опасное. Потому что моих возможностей вы не знаете. Следовательно, и способов защиты от меня – тоже. Я прав?

Парень нажал на кнопку. Нет, я не думаю, что он испугался. Такие вообще мало чего боятся. Просто сегодня я был уже бесполезен. По крайней мере, на ближайшие несколько часов. Они меня выжали. Досуха. Так что моя последняя реплика была похожа на шипение старой змеи, пережившей свой яд…

Дверь открылась, впустив несколько гуманоидов, наряженных в не то космические скафандры, не то в костюмы для химзащиты.

– А это что такое? – полюбопытствовал я. – Я что, в лунной тюрьме? Или на космической станции? Или на атомной? Или на ядерном полигоне? Вы на мне сейчас будете действие радиации испытывать? Если да, то я вам могу сразу сказать – я в ней дохну, как каждый нормальный человек! Я, может, и с придурью, но физиология у меня стандартная, никаких титановых или еще каких-нибудь пластин мне не вживляли…

Не успел он открыть рот, как я заткнулся. Потому что в комнату вошла она. Моя отрада и моя погибель.

– Ада?!

Ну все, поплыл. Увидел красивую рыжую телку и все забыл. Ну и хрен с ним, что они сейчас на мне опыты ставить будут, разве это интересно? Смотрю на нее и радуюсь. Ведь это же она меня сюда привезла! Наблюдали они за мной… Она и наблюдала. И привезла меня, и сдала своим соратникам… Господи, ну надо же было так влипнуть! Первый раз в жизни по-настоящему понравилась женщина, и так все… Классический сюжет. Попался на бабе. Хотя что там, и самых крутых шпионов так ловят, и наисекретнейших суперагентов с нереальной подготовкой. Чего уж обо мне говорить, я не супер, и не агент, и подготовки у меня никакой,обычный доктор, да еще и с травмированной психикой…

– Алекс, все будет хорошо. Верьте мне…

Это она действительно так сказала? Или мне померещилось?

– А ты почему без костюма? – это он ее спросил. Торквемада.

«Ты»… он с ней на «ты»… И вроде строго спросил, но не официально, скорее потому что беспокоится. Все равно что спросить в мороз «ты почему без шапки?».

– Он не причинит мне вреда, – она говорит ему, а смотрит на меня. Прямо в глаза. Как она умеет. Так, что мозг начинает отказывать – ну не совсем, конечно, базовые инстинкты остаются, но думать можешь только о ней.

Биороботы в скафандрах принялись откреплять меня от кресла. А я смотрел на нее. Смотрел и не сопротивлялся. Алекс, а ведь ты не просто попал. Ты совсем попал. Еще сильнее, чем думал.

– А почему это вы так в этом уверены, доктор Ада? – вязнув в розовом киселе, заливающем мысли, попытался возмутиться я. Это стоило мне нечеловеческих усилий – мое сознание протестовать не желало, оно ликовало, его все-все-все устраивало. Своим вопросом я переступал через самого себя, я встряхивал свои превратившиеся в кисель мозги и заставлял их работать.

– Потому что я вам не враг…

Она влияет на мои мысли. Это она сделала так, что я чуть не выпрыгнул из машины и из окна.

– Нет, Алекс. Я ничего вам не внушала.

– Тогда откуда ты знаешь, что я сейчас подумал?

– Я психолог. И еще я хорошо вас изучила. Но я не толкала вас к самоубийству, никогда. Я пыталась вас защитить…

– Какой-то способ защиты у тебя нелинейный, не находишь? – я даже попытался усмехнуться.

Открепили. Что дальше? Куда теперь?

– А эти ребята тоже пытаются меня защитить? Чего они в скафандрах-то?

– Мера предосторожности, – промурлыкала Ада.

– От меня?

Она кивнула. Мне почему-то стало ужасно себя жалко. Интересно, я сейчас снова захочу обо что-нибудь убиться?

– Вы очень устали. Вам надо отдохнуть.

Она сделала шаг ко мне. Грэм-Леонард насторожился.

– Ада, скажи ему, что я не кусаюсь! – психанул я. – Он смотрит на меня, как на чупакабру!!!

Ну да, а на нее – как на опытную дрессировщицу. Она этого страшного зверя поймала и привезла, и теперь он ей предан и не укусит. Даже если она почешет его за ухом. А другим он сразу руку оторвет при попытке дотронуться…

– Вы напугали его, – можно подумать, это все объясняет!

– Да, я такой страшный, что прохожие, встретив меня на улице, домой седыми приходят.

– Алекс, когда вы нервничаете, то не соизмеряете свои силы.

– Так не заставляйте меня нервничать! Какого хрена вы меня этому Торквемаде отдали?! Отведите меня в комфортабельный номер-люкс, с бассейном и музыкой, создайте мне обстановку, в которой мне бы не хотелось нервничать… Ты же психолог, сама сказала!

Ада кивнула.

– Именно туда мы и идем.

Биороботы взяли меня под руки и повели. Я хотел вырваться, но ноги слушались плохо, и я просто повис на их мощных, закованных в скафандр руках.

Ада развернулась и пошла к выходу. Я запаниковал.

– Ада, стой! – завопил я.

Она тут же снова оказалась рядом со мной.

– Я никуда не уйду, я рядом. Я вас не брошу…

Конечно же, я ей не поверил. Но мне почему-то стало легче. Не знаю, почему я цеплялся за нее, как за соломинку. Может, потому что она была единственной, кого я знал? Или потому что я с ума сходил от одного только взгляда на эту женщину? Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что именно она представляет максимальную опасность для меня, но… почему-то сразу успокоился.

– Ада, ты же не психолог, ты же хирург...

– И психолог тоже, – невозмутимо кивнула она.

Ну да. Я совсем забыл. Она же стреляет с обеих рук, водит все возможные виды транспорта, она хирург, психолог... Что она еще умеет?

– А на арфе ты не играешь? На раздевание?

Она покачала головой.

– И еще я не знаю художников Кватроченто, – улыбнулась Ада. – И принцип построения прелюдий Шопена. И не говорю по-японски. Алекс, я обычная женщина.

– Ты не обычная женщина, ты – Джеймс Бонд! – возразил я. – А я тогда кто – девушка Бонда?

Она рассмеялась.

– Я рада, что вы не теряете присутствия духа, – похвалила она меня. – Но...

– Давай без «но», хорошо? – перебил ее я. – Просто порадуйся за меня, и все.

Она кивнула. Потом с какой-то несвойственной ей нежностью поправила мне воротничок и снова пошла вперед. А я так бы и стоял, ошарашенный, если бы они меня не потащили. Потому что... ну не вписывается это действие в ситуацию!

– А там есть что-нибудь поесть? – чтобы как-то отвлечься от пожирания глазами спину женщины-Бонда спросил я. Она кивнула, не оборачиваясь. – А покурить? – снова кивок. – А еще мне надо в туалет и помыться.

– В вашей комнате будут все необходимые условия.

– А еще я хотел бы...

– Алекс, не наглейте, я не Красовский.

– И это прекрасно, что вы не Красовский! Потому что я хотел спросить вас о сексе. Сами понимаете, Красовскому я бы такой вопрос задавать не стал.

Ада усмехнулась и ничего не ответила.

– А что тут смешного? – обиделся я.

– Боюсь, что в ближайшее время вам будет не до секса, – она остановилась напротив двери без каких-либо опознавательных знаков, чиркнула электронной картой и проворковала: – Добро пожаловать!

Глава 13

Шум льющейся воды. Монотонное гудение гидромассажера. Водные струи, массирующие ступни, щекочущие бока, вливающие жизнь в одеревеневшее тело. Мерное бурление горячей воды, в которой хочется раствориться и забыть обо всем на свете. Я люблю, когда вода в ванне бурлит – тогда я представляю, что купаюсь в горячем источнике, и это приводит меня в состояние совершенно необъяснимой эйфории. Есть в этом что-то первозданное, первобытное... Я начинаю ощущать себя древним, полудиким существом, родившимся на заре цивилизации, беззаботным и счастливым...

Я люблю воду. В воде растворяется моя скучная, неприятная и вечно всем недовольная личность, и я становлюсь частицей бесконечного космоса, крохотным атомом в теле вселенной. И это прекрасно. «Общая мировая душа – это я», как говорила героиня одной пьесы моего знаменитого коллеги, доктора Чехова. Меня накрывает чувство спокойствия и умиротворения, и, выражаясь словами все той же чеховской барышни, «тогда я не боюсь жизни». Хотя я ее и так, в принципе, не боюсь, не барышня все-таки... скорее, она меня напрягает.

А вот в воде меня не напрягает ничего. Под струями воды я расцветаю, как высушенный пустынными суховеями кактус, и радуюсь жизни, несмотря на то, что ни черта в ней не понимаю. Вода – моя стихия, моя колыбель. В ней я родился и в ней, видимо, умру. Странно, что я живу в городе, где так мало воды... Нет, здесь есть реки, озера, но... Это все не то. Мне этого мало. Как говорили про Баха? «Не ручей! Море должно быть ему имя!» Я не Бах. Но не река, океан должен шуметь под моим окном! А здесь даже река не шумит. Она просто течет. Тихо так, осторожно – она же городская река, она хорошо воспитана... Даже из берегов не выходит... Хотя следовало бы... Нет, не в том смысле, что я хочу, чтобы она смыла город к чертям собачьим и меня вместе с ним – я не настолько кровожаден. Нет, так, чуть-чуть бы разлилась, показала характер... А то течет вся такая покорная, лишний раз волной плеснуть боится. Да и нет у нее уже сил ни на какие волны – столько ее травили, мучили, что ей уже все равно. Она смирилась. Как организм моего ракового больного... Так нельзя. Смириться с безнадежностью – это самая главная ошибка, ведь только после этого безнадежность становится безнадежностью. До тех пор, пока ты не смирился, у тебя есть выход.

Хотя, кажется, это я сегодня рассуждал о том, что если попал в безвыходную ситуацию, то не надо рыпаться? Фигня все это. Рыпаться надо всегда. Даже если тебя парализовало и отрубило руки и ноги. Пока ты рыпаешься – ты живешь. Мем «мыслю – следовательно существую» устарел безнадежно. Если ты мыслишь, но ничего более не делаешь, ты не существуешь, ты рефлексируешь. То есть в принципе существуешь, но пассивно. А это не жизнь. Жизнь может быть только активной. Так что рыпаться, рыпаться и еще раз рыпаться, что бы ни случилось. А что я до этого там ныл – удалите из памяти и жесткого диска. Ересь все это и фигня несусветная. Не знаю, почему так подумал, с перепугу наверное мозг отключился, с кем ни бывает… Ну да ладно, сейчас я не хочу думать ни о чем. Вообще. Кроме…

Играет музыка – джаз Брубека или танго Астора Пьяццолы. Да не важно, в принципе, что играет, главное, что эта музыка создает атмосферу, из которой не хочется выбираться. Эта музыка отбивает ритм, в такт которому стучат ее шаги.

Она заходит в ванную, останавливается. С нее как-то сам, струясь и заигрывая, стекает халатик. Она делает шаг ко мне, забирает у меня из одной руки сигару и впивается в губы поцелуем...

Стоп-стоп-стоп! Алекс, ты сдурел, что ли?! Какой к чертям поцелуй?! Это что за любовный роман для старшеклассниц и дам постбальзаковского возраста?!

Она запрыгивает... Нет, она же не шлюха и не чемпионка по прыжкам с шестом – запрыгивать... она медленно забирается ко мне в ванну и начинает...

Нет, тоже не так. Она вообще садится рядом. Говорит: «Алекс, вы устали», – вот так, как она умеет это говорить… и начинает массировать мне ступни. Медленно. Сначала просто массирует, потом начинает их ласкать...

– Алекс, вы устали?

– Нет-нет, не останавливайся, продолжай.

– Что продолжай?

– Ну как что?

А правда, что?

Я открыл глаза.

Черт, где моя ванна?!

Я сижу в кресле. Не, не в том инквизиторском – в нормальном, мягком удобном кресле, в комнате, куда меня притащили эти парни в скафандрах. В смысле, привели. Но по факту – притащили. Потому что большую часть дороги я висел на них недееспособным кулем, а потом, кажется, вырубился. Или заснул. Или задремал. В общем, как-то так ненавязчиво утратил связь с реальностью.

Но не окончательно. Потому что периодически я «выныривал», фиксировал внимание на каком-нибудь предмете, даже перебрасывался парой слов с обитателями помещения и так же ненавязчиво «отъезжал». Кажется, такой вид общения всех вполне устраивал – этих коротких промежутков мне хватало на то, чтобы сделать вид, что я их слушаю, и даже поддержать разговор, но не на то, чтобы вынести им мозг. Потом я «проваливался», что давало нам возможность отдохнуть: мне – вообще, а им – от меня.

Итак, во время своего фрагментарного посещения реальности, я заметил, что.

Первое. Комната, в которой я нахожусь, вполне даже приличная.

Второе. Она не просто приличная, а она очень приличная. Как хороший номер в хорошем отеле. Не «люкс», конечно, но на повышенный «комфорт» вроде тянет. По крайней мере, на мой замутненный взгляд.

Третье. А вот ванны тут нет. Я это не заметил, я спросил.

– О, как тут круто! – выдохнул я, переступив порог своего нового обиталища. И сразу спросил: – А ванна здесь есть?

– Нет, – ответила Ада.

– А почему?

– Это может спровоцировать опасную ситуацию. Ввиду того, что у вас иногда возникает спонтанное желание покончить с собой...

– Да ладно! Покончить с собой можно разными способами.

– Разумеется. Но у вас же не навязчивая идея, а только иногда возникает спонтанное желание.

– У меня сейчас возникло спонтанное желание принять ванну! И оно может перерасти в навязчивую идею, если я этого не сделаю!

– Здесь есть душевая кабина, – предложила мне альтернативу Ада.

– Я не хочу душевую кабину! Я хочу ванну! С гидромассажем, пеной и пузыриками!

– Алекс... – она подала знак громилам в скафандрах, и они сгрузили меня в кресло. – Не кричите, будет вам ванна. Но чуть позже. А пока давайте я вам покажу вашу комнату и расскажу, чем и как здесь можно пользоваться.

И вот тут я «поплыл».

Она что-то рассказывала, а я мирно подремывал под звук ее голоса, и даже периодически что-то спрашивал. Но, видимо, то ли паузы в моей речи показались ей неестественно длинными, то ли спрашивал я что-то не то, но она меня все-таки спалила.

– Алекс, вы устали?

– Нет-нет, не останавливайся, продолжай.

– Что продолжай?

– Ну как что?.. – растерялся я, очнувшись от своего чертовски приятного полузабытья. – Продолжай рассказывать или что ты там делала...

– Алекс, вы хорошо себя чувствуете?

Киваю.

– Я позову врача.

– Проктолога, если можно. Насколько я понимаю, я в полной жопе – это, кажется, по его профилю?

– Я серьезно.

– Ада, что вы несете? Какого врача? А я кто? Балерина? Кстати, вы же сами врач. Хирург и психолог – так вы, кажется, говорили?

Она в замешательстве. Ну да, чтобы проверить, все ли со мной в порядке, надо прикоснуться. А она этого не хочет. Неужели боится?

– Можете пропальпировать пульс, – разрешил я. – Не беспокойтесь, я вас не убью.

– Я в этом не сомневаюсь. Но мне бы не хотелось...

– …провоцировать опасную ситуацию?

– Алекс, я вас не боюсь.

– Тогда что же вас останавливает?

Она подошла ко мне так близко, что я окончательно проснулся.

– А вы бы сами хотели, чтобы я к вам прикоснулась? – тихо спросила она.

Вот ведьма, она же все знает! Она знает, что если я до нее дотронусь, то увижу то, что не должен видеть. Возможно, мне это даст ответы на некоторые вопросы. Но… после этого она перестанет для меня быть богиней, а этого не можем допустить ни я, ни она. Ей это надо, чтобы держать меня на коротком поводке, а мне – просто потому, что я не хочу терять это… я сейчас глупость скажу, но тем не менее – я не хочу терять это идиотское, но до одури приятное чувство этой гребанной влюбленности! Во-первых, оно у меня не так часто бывает, а во-вторых – это единственное светлое пятно посреди огромного черного полотна, наползающего на мою жизнь жирной нефтяной пленкой.

– Ада… – черт, у меня даже голос сел, – у меня действительно все в порядке, просто я… очень устал.

Она прищурилась, сканируя меня изучающим взглядом.

– Тот коктейль, который я вам приносила по просьбе вашего друга… вам сделать такой? Или просто дать поспать?

– Поспать – это было бы волшебно, но чуть попозже. Можете вколоть мне глюкозу. Или сделать сладкий кофе или какао.

Она кивнула и зажужжала кофеваркой.

– Ада, а вы не могли бы мне еще раз повторить все, что рассказывали? – попросил я. – А то я как-то прослушал…

Мой вопрос ее ничуть не удивил, и она, не отвлекаясь от своего занятия, начала экскурсию по комнате с самого начала.

Экскурсия начиналась с довольно жизнеутверждающих слов – до моего сведения донесли, что я могу свободно передвигаться по комнате и пользоваться всем, что здесь есть. Только чур из комнаты не выходить и маячок не снимать.

Чего?! Какой такой маячок?!

– На браслете.

Я поднял руки. Никакого браслета не было.

– На ноге.

На ноге?!

– Вы чего, издеваетесь, что ли?! – завопил я. – Я вам что, восточная танцовщица, браслеты на ногах носить? Или эта… Саломея?! Танец семи покрывал не надо сплясать?!

– Алекс, будьте добры, когда ругаетесь, изъясняетесь более понятными терминами, – невозмутимости Ады мог бы позавидовать памятник Будды.

Я не выдержал и заматерился.

– Спасибо, так намного понятней, но я не это имела в виду.

Я одарил ее взглядом внезапно разбуженной чупакабры, то есть, ни черта не понимающим, но ужасно свирепым, и она пояснила:

– Вы оперируете не очень распространенными понятиями. Более того, не всегда можно определить, из какой они области знаний. Не все могут похвастаться таким широким кругозором, как у вас.

Вот к чему она это сказала? Вот взяла и сбила меня с мысли. Голова и так не соображает, а она своими… областями…

– Я оперирую скальпелем, – надулся я. – И прочими хирургическими инструментами. Как все нормальные врачи. Ада, не переводите тему! Лучше скажите, куда мне еще насовали маячков?

– Никуда, – Ада выключила кофеварку. – Пожалуй, кофе пить вам не следует… Может, травяной чай?

– Точно никуда?! Положите руку на Библию программиста или учебник по квантовой физике и поклянитесь! Ну или что там у вас, андроидов, используется в таких случаях...

– Алекс! – она укоризненно покачала головой. – У меня нет с собой учебника по квантовой физике и прочих священных текстов для андроидов. Так что вам придется поверить мне на слово. А что, браслет вам мешает?

– Да нет, не мешает… Просто он оскорбляет мое достоинство!

– Давайте я оскорблю ваше достоинство как-то по-другому, – предложила Ада. – Тогда вы забудете о браслете?

Я вздохнул.

– Ну раз от него нельзя избавиться, скажите хотя бы, для чего он нужен? В нем бомба запаяна?

– Нет. Он нужен в целях…

– Дайте угадаю – моей безопасности, да? Ну да, вы же так обо мне беспокоитесь! Я же такой весь из себя ценный, прямо китайская ваза династии Тан! Это сравнение, надеюсь, всем понятно? – я обвел взглядом дежурящих у двери трансформеров. – Или опять не из той области знаний?

Ада молча открыла сумочку.

– Если у вас там шприц, то не надо, я и так успокоюсь, – обиделся я.

– Это, конечно, вряд ли, – покачала головой она, но шприц доставать не стала. – У меня есть успокоительное и глюкоза. В таблетках. Будете?

Первые пару секунд я был готов гордо отказаться, но потом понял, что это будет гордо, но глупо – во-первых, мне явно требуется и то, и другое, а во-вторых – ну не голодовку же объявлять, в самом-то деле! Да, они могут мне подсунуть любое средство. Но если им это понадобится, они это сделают и без моего согласия – закачают в комнату эфир, а потом вколют мне то, что им будет нужно. Так что отказываться от предлагаемой еды, воды и таблеток в моей ситуации – верх идиотизма. Еще пару секунд я размышлял над тем, объективны ли мои рассуждения, или же просто во мне проснулся изголодавшийся по дозе наркоман, который, увидев таблетки, быстро подогнал все звенья логической цепи под нужный ему результат. Но потом все же решил, что до наркомана мне еще очень далеко, а до психа скоро будет очень близко. А если буду сильно ерепениться, то, возможно, и до трупа тоже.

Я с благодарностью принял из рук рыжей искусительницы таинственные препараты и стакан воды, который она успела наполнить, пока я боролся со всеми своими внутренними «я», потом принял, собственно, препараты и попросил ее дальше продолжить экскурсию. Ада кивнула и снова заскользила по комнате, легко и красиво, радуя мое эстетическое чувство... и прочие чувства тоже.

Впрочем, на этот раз я заставил себя собраться и все-таки вникнуть в произносимый ею текст, а не просто тупо пялиться на ее движения и слушать звук ее голоса – все-таки просить ее потом повторить все в третий раз – это уже будет не просто неприлично, а совсем по-свински.

Хотя лучше бы я не вникал. То ли она решила, что у меня мозги совсем отключились, то ли просто решила надо мной проглумиться, но ее инструкция была настолько подробной, словно всю свою жизнь я прожил в глухой тайге или в логове пещерного человека, не имеющего представления о цивилизации.

– Ада, я понимаю, что вас всех тут штырит от того, что вы колдуна поймали... Но я же не из прошлого к вам явился и не из параллельного мира... Я примерно догадываюсь, как сделать так, чтобы включился свет, чтобы в кране пошла вода и даже чтобы кофеварка сварила кофе. Или вы всерьез считаете, что я буду танцевать перед унитазом ритуальный танец североамериканских индейцев и молиться духам воды, чтобы они смыли нечистоты?

– Так вы меня все-таки слушаете? – удивилась она.

– Разумеется, слушаю, и очень внимательно. Я так внимательно хрипы у туберкулезных не слушаю, как вас сейчас!

– Ну хорошо, хорошо, извините, – развела руками Ада. Ее глаза смеялись, а в голосе не было ни тени раскаяния.

– Да ладно, чего уж там... – проворчал я. – Можете не извиняться, вы у меня в привилегированном списке, вам еще не то можно...

– И за что, интересно, я удостоилась такой чести?

– Ну как это за что? Вы меня сняли с электрического стула – спасибо, кстати, здесь гораздо удобнее, – ввернул я.

Ада приподняла бровь, мгновенно став серьезной. Ну вот, испортил женщине настроение, ну не мудак?!

– Мне очень жаль, что у вас сложилось негативное впечатление...

– Да нет, что вы, мне понравилось! – нервно усмехнулся я. – Обожаю, когда меня прикручивают к креслу, на шею надевают строгач с электроприводом, а на голову – устройство для трепанации, это все так заряжает! Позитивом, я имею в виду.

– Алекс, я не могу вам всего сейчас объяснить, – мягко заговорила она. – Нам надо было кое-что проверить, незамедлительно. Я понимаю, что выглядело это… примерно как то, что вы сказали. Но у нас не было другого выхода. Примите мои извинения, но…

Я прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла.

– Слушайте, вы уже задолбали меня своими извинениями, честное слово... Ну что вы все со мной пытаетесь в хороших ребят играть?! Официально я мертв, так что вы можете делать со мной все, что хотите. Искать меня никто не будет, а сам я отсюда не сбегу. Я вон уже вашему Торквемаде сказал...

– Это не Торквемада, это рядовой сотрудник.

– А, то есть встреча с Торквемадой мне еще предстоит?

Она промолчала.

– Спасибо за предупреждение.

– Алекс...

– Ада, я устал. Правда.

Это была чистая правда. Я устал не только физически, но и душевно. Причем, настолько, что мне уже было все равно, что они со мной сделают. Я уже не чувствовал ни страха, ни даже любопытства. Я только думал, как же я проглядел этот момент, когда все это началось...

Как-то я не заметил, как черная полоса в моей жизни разрослась до размеров широкого черного полотна. И из этого полотна пошили плотный полиэтиленовый мешок, который уже раззявил на меня пасть, алчно щелкая застежкой.

Хотя... Даже если я смогу отследить этот момент, что это мне даст? Я мысленно усмехнулся. Ну да, нашел бы отправную точку начала заболевания, вычислил бы поражающие факторы, диагностировал заболевание, назначил бы лечение. Только вот я не диагност, а это не болезнь. От неприятностей таблеток пока не придумали. Ну, кроме наркотиков, разумеется. А так...

Ада села напротив. Я не видел ее и не слышал ее шагов, но это я почувствовал. Атмосфера как-то накалилась, воздух наэлектризовался и завибрировал...

– Не так давно вы подверглись влиянию очень сильного слипера, – заговорила женщина-Бонд. У нее даже голос изменился – тембр, интонации, даже выговор... Хотя, возможно, мне показалось, но слова звучали как-то глубже и суше. Сейчас ее голос не обволакивал, не завораживал, он передавал информацию прямо в мозг. Словом можно ударить, уколоть. Часто, чтобы передать интонацию, манеру речи или даже характер человека, используют такие слова, как «отрубил», «отрезал».

Ада слова вводила. Как лекарство. Когда тебе сделали укол и потом медленно жмут на поршень шприца, вводя тебе то, что сразу же вступит во взаимодействие с твоим организмом. От удара можно увернуться. Ласку можно игнорировать. Гипнозу можно противиться. А то, что вводит она, может, и не очень болезненно, но неотвратимо. Так вот какая она на самом деле, Аделина...

– Чего? – я даже глаза открыл. – Мне сейчас приснилось или вы что-то сказали?

– Помните блондинку? – продолжила «вводить» Ада. – А она вас – нет. Последнее, что отпечаталось в ее памяти – это как она задремала, сидя на банкетке возле кофейного аппарата.

– Она что, вышла из комы? – оживился я.

– Да.

– Я могу с ней пообщаться?

– Пока нет, – уклончиво ответила Ада. – Но со временем, я думаю, мы сможем устроить вашу встречу.

– А почему со временем? Проблема в ней или во мне?

– Проблема в том, что вас хотят убить. И мы не знаем, как она поведет себя, увидев вас – пока мы все не выяснили, мы не можем гарантировать, что она не повторит попытку.

– Хм... То есть ей меня заказали?

– Именно. Но хуже всего не это. А то, что вас заказали не только ей, но и... вам.

– То есть?

– То, что вы периодически пытаетесь совершить самоубийство – это тоже его работа. Только через что именно на вас воздействуют, мы еще не поняли.

Я задумался. Слиперы. Прекрасно! Мое настроение стало катастрофически повышаться. Нет, я не сошел с ума с перепугу, просто… Ну наконец-то все начало вставать на свои места!

Во-первых, я теперь мог не ломать голову над тем, кто пытался меня отравить. Мне не нужно было больше подозревать людей, которым мне всегда было приятно доверять, а это замечательная новость!

Во-вторых, я не сошел с ума, и у меня нет паранойи. Что для меня, как для обладателя нездоровой психики, тоже чудесно.

В-третьих, я действительно не пытался покончить с собой по доброй воле!

Это меня обрадовало очень и очень сильно. Дело в том, что, несмотря на свой мрачный характер, я совершенно не склонен к суициду. Я не пытался покончить с собой даже тогда, когда у меня открылся этот самый долбанный дар, и я начал видеть вокруг себя атласы человеческих тел в формате 3-D. Я считал себя сумасшедшим, наркоманом, чудовищем, кем угодно, но ни разу мне не пришло в голову прекратить свое ужасное существование. Я уже сказал, что жизнь меня напрягает, и это так. Но… как бы это объяснить…

Жизнь – это тоже искусство. Умение жить дано не каждому, этим искусством надо овладеть. А чтобы овладеть каким-либо искусством, требуется талант, которого у меня отродясь не было. Я не шучу, я действительно не просто обделен этим талантом, я клинически бездарен. Поэтому мне приходится компенсировать недостаток таланта собственным непосильным трудом. Если кто-то «идет по жизни, смеясь», то я по ней ползу, как альпинист по отвесной скале, вгрызаясь в каждый сантиметр жизненного пространства. Притом, что страховочного троса у меня нет, а сверху так и норовят угостить то лавиной, то камнепадом. Время от времени я доползаю до узкой горной тропки, и это праздник – тогда я могу немного расслабиться и даже полюбоваться чудесным горным пейзажем. Но только для того, чтобы через пару часов упереться в новую скалу... В общем, как вы поняли, от такого жизненного пути трудно получить удовольствие. То есть жить у меня худо-бедно получается, но со скрипом – максимум усилий при минимуме результата.

Но, как это ни парадоксально, я очень люблю жизнь, люблю надрывно и безнадежно, и чем больше она меня бьет, тем острее становится мое чувство. Я люблю ее, как астматик – сигары, как аллергик – апельсины, как мазохист – свою госпожу. Я вдыхаю ее яд всем своим существом, зная, что потом будет только хуже, но не могу остановиться. Я знаю, что эта дурная привычка когда-нибудь погубит меня, но бросить ее я не могу... Не потому что надеюсь на лучшее, не сейчас, так в далекой перспективе, нет, совсем наоборот.

Кто-то сказал, что жизнь – это болезнь, которая непременно заканчивается смертью. Как врач – подтверждаю. Жизнь для меня – это тяжелая болезнь, и я болен ею с рождения, затяжно и мучительно. С каждым годом она становится все тяжелее, ее приступы все болезненнее, но прекращать ее я не хочу, напротив, я бы отдал пару миллионов долларов, если бы они у меня, конечно, были, за то, чтобы продлить это сладкое мучение и пострадать еще годик-другой... Такой вот парадокс. Я хочу жить не потому, что я боюсь смерти – я ее совсем не боюсь. И не потому, что мне нравится моя жизнь – временами я ее ненавижу. Просто... я ее люблю.

Я не оптимист, надеющийся на то, что когда-нибудь что-то там нормализуется и все станет хорошо. Я уверен, что не станет. Более того, я убежден, что за очередным поворотом судьбы жизнь подготовит мне подляну и снова меня кинет. Я не надеюсь этого избежать, напротив, я жду этого с нетерпением, с каким-то тайным наслаждением, каждый раз пытаясь ее переиграть, хотя знаю наперед, что у меня это не получится. Жизнь играет со мной, подло и нечестно, но как красиво она это делает! И я жду, затаив дыхание, снова и снова, когда она снова выбросит на зеленый бархатный стол красивую комбинацию карт, которая приведет к моему очередному проигрышу. Иными словами, я не оптимист. Я, если можно так выразиться, восторженный пессимист. Я знаю, что дальше будет хуже, но это меня не удручает, потому что я люблю жизнь со всеми ее недостатками, уж не знаю почему, но меня от нее прет. Я не умею ладить с жизнью. Она мне не друг и даже не приятель. Она – мой любимый враг. Ненавистный и обожаемый.

Именно поэтому я никогда бы не стал выпрыгивать в окна по доброй воле. Даже в момент самой жутчайшей депрессии. Поэтому я сейчас готов был поверить в кого угодно – в каких-то загадочных слиперов, боевых магов, зеленых человечков – в общем, в тех, кто пытался заставить меня это сделать. Но не в то, что это мог сделать я сам.

Так что это была хорошая новость.

Осталось только понять, кому и зачем это все понадобилось…

– А это не...

– Это не Леонард, – ответила Ада, не дав мне высказать вопрос. – Хотя с ним тоже не все так просто. Но это не он.

– И...

– И не я, – рыжая бестия произнесла эти слова так спокойно, словно речь шла о том, кто съел мое пирожное с шоколадным кремом.

– Хм, – задумался я. Так получается, она догадывалась, что я ее подозревал? Хотя что там догадываться, скрытность – не мой конек. – Интересно. А что не так просто с Леонардом?

– Ну, например, то, что он действительно был не против того, чтобы вас убили. То есть, сам бы он этого, скорее всего, делать не стал, да и не сказать чтобы он сильно жаждал вашей смерти... Но если бы это случилось, он бы возражать не стал.

– Хм, – повторил я. – Занятно. А это вы как вычислили?

– С вашей помощью, – улыбнулась она. – Помните, как вы его спровоцировали? Когда инсценировали попытку самоубийства.

– Когда он не стал меня останавливать?

– Да.

Я замолчал. Откровения Ады не только не пролили свет на ситуацию, но еще больше ее запутали. Нет, что-то, конечно, стало ясно: первое – мой убийца не Леонард, и второе – старый онколог меня ненавидит. Но за что? И вообще, что мне дает это знание?

В голове царила пустота. Есть такое выражение – звенящая пустота. То есть, абсолютная. Когда так пусто, что слышно, как атомы воздуха звенят, сталкиваясь друг с другом... Так вот, у меня царила такая пустота, в которой даже звенеть было нечему. Полный вакуум, в котором звуки не распространяются. Более того, там не было ничего, что могло бы издавать звуки...

– Больше всего меня насторожило, что ваше поведение его не только не испугало, но и не удивило, – продолжила рассуждения Ада. – Как будто он был готов к тому, что вы так себя поведете. Вот что странно.

– Вы его проверили?

– Проверяем.

Я непроизвольно вздрогнул. Мой мозг живо нарисовал картинку в духе послевоенных фотографий, запечатлевших ужасы гитлеровской Германии, с подвалами Гестапо, лабораториями Аненербе и прочими тренинговыми площадками, развивающим навык красноречия.

– Алекс! – укоризненно посмотрела на меня Ада. – Прекратите уже!

– Что? – не понял я.

– Прекратите воспринимать нас как мучителей. Если я говорю, что мы проверяем человека, это не значит, что мы ставим над ним опыты!

– Я разве что-то сказал?

– Вы очень красочно подумали. Поймите уже, это не инквизиция, никто здесь не собирается вас пытать!

– Ну разумеется. Именно поэтому вы привезли меня сюда, предварительно инсценировав мое убийство.

– У нас не было другого выхода.

– Конечно. Да ладно, расслабьтесь. Раз это вас так нервирует, больше не буду называть вашу контору инквизицией. – Ада облегченно вздохнула. – Вот Анненербе – это другое дело.

– Алекс! – всплеснула она руками.

– Что Алекс? Не, ну где я не прав? – я пожал плечами. – Я понимаю, вы преследуете благородные цели – исследовать, изучить... Поэтому вы сначала преследуете людей, а потом их исследуете и изучаете, прикрываясь благородными целями.

– Мы не собираемся ставить над вами опыты, – отчеканила Ада. – Вы не в концлагере.

– Я в исследовательской лаборатории, – кивнул я. – Где меня собираются лабораторно исследовать. Еще раз хочу спросить, где я ошибся? Ну кроме того, что когда-то умудрился попасть в поле вашего зрения. Кстати, когда это меня так угораздило, не просветите?

– Не так давно. Не хочу вас обидеть, но в клинике мы искали не вас.

– Ой, так обиделся, что просто сейчас расплачусь крокодиловыми слезами. Я так понимаю, вы искали моего убийцу? Ну так и искали бы себе дальше, меня-то зачем надо было трогать?

– Только в целях вашей безопасности.

– Опять? Господи, как я дожил до своих лет без вашей помощи!

– Алекс, я привезла вас сюда не для того, чтобы мучить. Мы хотим предоставить вам защиту. Вы можете быть уверены, что пока вы здесь, он до вас точно не доберется.

– Да, я слышал, мне ваш друг уже сообщил. А нельзя меня просто защищать, не ставя при этом надо мной опыты?

– Можно, – с улыбкой кивнула Ада.

Вот теперь пришел мой черед встать на паузу.

– То есть? – тупо спросил я.

– Как мы уже вам объяснили, нам нужно было просто проверить, не внедрил ли он вам какую-либо программу самоуничтожения.

– Вы проверили?

– Да.

– И что?

– И все.

– ???

– Все в порядке. Никакого постороннего вмешательства мы не обнаружили. Следовательно, больше необходимости в подобных проверках нет.

– И что это значит?

– Это значит, что больше никаких инквизиторских кресел, допросов и прочих неприятных процедур не будет.

– Та-а-а-ак, – протянул я, пытаясь собраться с мыслями.

– Алекс, все хорошо. Отдыхайте, восстанавливайте силы. И помните, нам от вас ничего не нужно.

Мой внутренний голос нервно икнул и прикусил язык, побоявшись сболтнуть что-то лишнее. Он тоже ничего не понял, так же, как и я.

– То есть... Вы что, не будете меня изучать? – прищурился я.

– Нет, – покачала она головой.

Я почувствовал, как к моим нервным окончаниям начинают цепляться липкие пальцы паники. Вы можете спросить – почему, все же хорошо... Я хотел спросить то же самое у внутреннего голоса, но он мне не ответил. Кажется, он вообще впал в каталепсию и только что-то нечленораздельно мычал. Зашибись, я, кажется, шизофреник, у которого вторая личность окончательно спятила!

Впрочем, почему меня так заколбасило, я все-таки понял. Милость тирана обманчива. Сначала они убеждали меня, что не желают мне зла, теперь вот говорят, что не будут изучать – зачем? Когда даже полный идиот, и тот бы понял, что именно для этого меня сюда привезли. Был бы я понаивнее, я бы обрадовался, что вот он просвет, и все может наладиться... Но, к сожалению, мой жизненный опыт подсказывает мне, что просвет – это не всегда к лучшему.

Знаете, как бывает... Когда сидишь по уши в дерьме, и вдруг поднимаешь голову и видишь, что тучи рассеялись, взошло солнце и появилась радуга… И понимаешь, что все временно, что вот он, просвет, что все будет хорошо... И ты радуешься, пока до тебя, наконец, не доходит, что это никакая не радуга, да и голову ты не поднял, просто в твою сточную канаву сбросили нефтепродукты. И ты смотришь на эти радужные разводы, на чувака со спичкой, которую ты принял за солнце, и понимаешь, что все у тебя было не так уж и плохо... до этого момента...

В такой поворот событий мне, почему-то верится гораздо охотнее, чем во внезапное озарение, снизошедшее на темя главного инквизитора библейский голубем или языком пламени, вследствие чего сердце его преисполнилось любовью ко всему сущему, и он начал подбирать бездомных кошечек, дарить бомжам свои шмотки из последней коллекции Аль Франко и отпускать на волю пойманных по его приказу чернокнижников. Красиво, конечно, но неправдоподобно. Все-таки если ты свинья и сидишь в загоне при мясной лавке, и видишь, как перед тобой внезапно открывается дверь, то это явно не для того, чтобы выпустить тебя на свободу.

– Ада, – черт, вот какая она все-таки ведьма! – Ну вот скажите мне, в чем подвох?

Она улыбнулась, как, наверное, могли улыбаться только сфинксы, насмехаясь над попытками глупых людишек постичь сущность бытия. Но сейчас даже сфинксы так не улыбаются, потому что их запечатлели в камне, поставили посреди пустыни и отбили нос. Согласен, все это несколько притупляет чувство юмора, так что понять их можно.

А вот Аду я понять не мог. И вообще, и в частности – что ее развеселило?

– Алекс... – ее улыбка стала еще радостнее – ей что, нравится надо мной издеваться?! Хотя, что я возмущаюсь, по-моему, это всем нравится... – Мы действительно не будем вас тревожить. Единственно, о чем мы бы хотели вас попросить, – я напрягся, – оставаться здесь до тех пор, пока не спадет угроза. То есть, пока ваш предполагаемый убийца не будет обезврежен. Так нам будет спокойнее, а вам – безопаснее.

Я нахмурился. На что они рассчитывают? На то, что мне некуда идти? Так ведь это не так. Я могу вернуться домой и восстановить все документы – ну, попал в аварию, получил временную амнезию, где был, что делал – не помню. И все в порядке. Одна проблема – что мой предполагаемый убийца только этого и ждет. Но это тоже не проблема – я могу вернуться не домой, а к тем людям, которые мне предоставят убежище и снабдят липовыми документами, с которыми я буду жить безбедно в любой точке земного шара по моему усмотрению. Это не плод моего больного воображения, такие люди действительно есть – по роду занятий мне приходилось сталкиваться с представителями разных культур и... субкультур. Криминальных – в том числе.

Я врач. Я обязан лечить всех, кто в этом нуждается. Даже если пациент – полный отморозок. Такие мне, слава богу, не попадались, но кое-какие криминальные авторитеты через меня проходили. А потом предлагали «все царства мира» и все, чего только моя душенька возжелает. Но я же не какой-нибудь там упырь беспринципный, так ведь? Правильно, я – упырь принципиальный. Если человека переполняет благодать, и он хочет расстаться со своими нечестно заработанными деньгами – надо ему в этом помочь. Это облегчает совесть и очищает душу. Ну, и кошелек, соответственно, тоже – очищает и облегчает.

Поэтому я им традиционно отвечал, что душенька моя с ними вообще связываться не желает, а если им невтерпеж кого-нибудь осчастливить своими миллионами, то пожалуйста – фонд помощи больным детям, онкологический центр, подшефный детский дом – выбирайте! У нас тут страждущих немерено, я могу их долго перечислять, а вы можете начинать перечислять финансовые средства, пока благодать не отпустила... И они перечисляли, и довольно крупные суммы, надо сказать...

За это Красовский звал меня святым вымогателем и упырем божьим, а сестра – идиотом.

Но дело не в этом. А в том, что благодать их все же не сразу отпускала, и они записывали мне свои телефоны, заверяя, что, мол, если что случится – обращаться в любое время... Чем я, разумеется, ни разу не воспользовался – как-то вот ничего такого не случалось. Повода не было. А теперь есть...

Ада смотрела мне в глаза и улыбалась. Вот готов поспорить на все, что у меня осталось, что она читает мои мысли!

– Не надо, – прошелестела раздвоенным язычком женщина-змея.

– Что не надо? – встрепенулся я.

– Не надо изводить себя пустопорожними размышлениями.

– Почему это пустопорожними? – обиделся я. – Откуда вы знаете, может, я очень умные мысли думаю?

– Я в этом даже не сомневаюсь. Но вам надо отдыхать. А ваши умные мысли не дают вам покоя. Будете чаю? – она потянулась к глиняному чайничку.

Чайничек мирно дремал на журнальном столике в окружении маленьких чашек. Такой пузатенький, круглый, как китайский божок. И чашечки тоже пузатенькие. И веяло от них таким спокойствием, таким уютом и умиротворением...

– А чай травяной? Успокаивающий? – поинтересовался я.

Ада кивнула. Красовский как-то сказал, что у меня отличное образное мышление. Конечно же, чайник с успокаивающим травяным настоем может только дремать...

– Наливайте, – разрешил я. – Алекс, – проникновенно заговорила Ада, наклоняя чайник над чашечкой. Свет электрических ламп полыхнул в струе янтарной жидкости обманным солнечным зайчиком, аромат полевых трав наполнил комнату, наглухо закрытую от внешнего мира. – Я не знаю, как сделать так, чтобы вы начали мне доверять. Я очень боюсь за вас. Правда.

– С чего это вдруг? – удивился я.

– Я боюсь, что как только я уйду, вы что-то себе придумаете и... что-то с собой сделаете... Или сойдете с ума. Я могу дать вам снотворное, но... мне бы не хотелось воздействовать на вас с помощью препаратов.

– Логично, – я взял из ее рук чашечку и вдохнул аромат выросших под открытым небом трав. – А вы не уходите.

Кажется, она смутилась. Или сделала вид, что смутилась. Конечно, сделала вид – она же суперагент, их учат не испытывать личной привязанности к подопытным. У лабораторных крыс не может быть имен, только номера. Интересно, какой номер у меня?

– Ада... А можно вас спросить?

– Может, лучше не надо? Ваш вопрос меня пугает, – она также сидела напротив меня, возможно, слишком близко. «Слишком» для того, чтобы думать о чем-то другом...

– Не бойтесь, вы же смелая, вы стрелять умеете... Под каким номером я у вас прохожу?

Романтический налет лопнул, как мыльный пузырь, оставив едкие брызги, о которых свербит в носу и щиплет глаза.

– Алекс, ну хватит уже, – укоризненно покачала она головой. – Нет у вас никакого номера.

– Что, даже номера нет? – расстроился я. – Да ладно, во всех боевиках так: «Парень, у тебя теперь нет имени, есть только порядковый номер!»

– Алекс, это не боевик.

– А что?! – возопил я. – Мелодрама?! Семейная комедия?! Индийское кино?! На что это еще, по-вашему, похоже?!

– Ну не на индийское кино точно, – в голосе Ады явственно прозвучала обида за родную контору.

– Ну это я догадался – иначе вы бы пели и плясали после каждого выстрела. Я бы заметил. Слушайте, – у меня в голове неожиданно нарисовалась яркая и забавная, но совершенно идиотская картинка, – а прикольно было бы... Представляете, лезем мы с вами по катакомбам, я вас спрашиваю, сколько еще нам брести, и вы такая вот так руками: «Джимми, Джимми, аджа, аджа!»... Ада прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Или...

– Ада, а почему у вас такой вид, как будто вы сейчас заплачете? У вас туфли жмут? – прищурился я. – Вы реагируете на мои шутки примерно так, как родственникам обычно положено реагировать на шутки умирающего – ну, знаете, такое пограничное состояние между смехом и слезами, когда вроде надо его приободрить и сделать вид, что все хорошо, а сил уже не хватает.

– Алекс, не драматизируйте ситуацию, вы не умираете.

– Я не драматизирую. Я пытаюсь понять, почему это делаете вы. И как это связано с вашими заверениями, что мне ничего не грозит.

Ада поднялась с места.

– Алекс, я больше не буду вас ни в чем убеждать, – объявила она. – Вам нравится чувствовать себя жертвой – ваше право. Не буду вам мешать упиваться своим горем, так как вы явно получаете от этого удовольствие...

– Так, стоп! – я еле удержался, чтобы не схватить ее за руку. – Мое нытье вами истолковано неверно, – она красиво изогнула бровь. – Я твержу без конца одно и то же не потому что мне нравится ныть и привлекать к себе внимание, а потому что мне тупо страшно. Да, у меня и раньше были неприятности, но сейчас это уже не черная полоса, а тектонический разлом, из которого хлещет какая-то мерзость! Что вы так смотрите, да, я не герой и в этом признаюсь, – развел я руками, – я не робот, не универсальный солдат, и когда в меня стреляют, хотят сделать трепанацию и отправляют на опыты, я обычно пугаюсь. Согласен, это не очень достойно мужчины, но вот... что есть, то есть.

– Зря вы так говорите – вы очень достойно себя ведете, – неожиданно похвалила меня рыжая фурия. – Вы очень умело скрываете панику. Если не наблюдать за вашим психофизическим состоянием, можно подумать, что вы просто издеваетесь. Вообще это, конечно, моя вина – мне надо было оставить вас в покое и дать вам прийти в себя, а я вас разговорами извожу, – она поднялась с места.

– Ада, останьтесь, – попросил я.

– Зачем? – и опять этот взгляд в мозг. Господи, кто же учит женщин так смотреть?!

– Вы мне так и не сказали, в чем подвох.

– А его нет, – развела руками она.

Я задумался.

– Так, погодите, – я попытался прибегнуть к логике. – Давайте подытожим.

– Давайте, – она так воодушевилась, как будто я предложил ей сыграть в какую-то веселую игру.

– То есть я просто у вас тут живу и никуда не высовываюсь, так? – Ада кивнула. – И это притом, что вы выявили у меня наличие сверхспособностей, так? – Ада снова кивнула. – Даже таких, о которых я сам не знал раньше – это вот как в случае с аппендицитом, так?

– Именно! – приободрила меня Ада. – Теплее, Алекс, теплее!

– И несмотря на это, вы не будете меня изучать. Хотя наверняка у вас есть кое-какие мысли по этому поводу. И вы даже примерно знаете, как это изучить. Наверняка даже сталкивались с чем-то подобным...

– Браво, Алекс! Ваша дедукция меня возбуждает. То есть, восхищает, простите.

– Ада, прекратите глумиться! Я серьезно пытаюсь понять...

– И у вас это получается. Ну же, Алекс, еще чуть-чуть!

Вот ведьма! Издевается. Ну да ладно.

– И проблема не в том, что эти испытания могут быть опасны для меня – иначе вы бы не стали вокруг меня прыгать, убеждая, что все будет в порядке, так? Если только... – я прищурился.

– Вот сейчас не туда, – скорректировала Ада. – Не знаю, о чем вы подумали, но ваша мысль неверна.

– Если только... Вы можете подозревать, что во гневе я буду страшен и сделаю что-то очень нехорошее. Какой-нибудь катаклизм, от которого вы не знаете как защищаться. Поэтому всячески стараетесь меня задобрить.

– Я же говорю, неверно, – улыбнулась Ада. – Хотя мы предполагаем, что в состоянии крайней ярости вы можете представлять собой очень большую опасность – прежде всего потому, что мы не знаем ваших возможностей. Но причина не в этом.

– А в чем?

– Сдаетесь?

– Нет, я еще поугадываю, можно?

– Нужно, – рассмеялась Ада. Когда она так смеется, мне хочется верить, что она получает удовольствие от общения со мной. Хотя, скорее всего, она просто любит свою работу...

– Итак... Вам нужно мое добровольное согласие на изучение. Но почему?

– Осталось совсем чуть-чуть...

– Потому что это приведет к лучшим результатам?

– Еще, еще...

– Ада, прекратите издеваться!

– И не подумаю, – призывно улыбнулась чертовка, – ну же, Алекс, у вас все получится! Рассуждайте дальше, доведите меня до интеллектуального оргазма!

– Ада!

– Алекс!

Когда все закончится, я ее... убью, наверное. Или... Нет, сначала «или», а потом убью.

– Ну же, не останавливайтесь!

Я собрался с последними силами.

– Но тогда почему вы говорите, что не будете меня изучать?

– Потому что мы не будем этого делать, – со страстным придыханием прошептала моя соблазнительница.

– Но вам же это надо?

– Надо.

– Но вы не будете.

– Не будем.

– Где логика?

– Ищите, Алекс, вы же уже почти нашли!

– Ада, я уже весь вспотел в поисках этой вашей интеллектуальной точки G!

– Алекс, ищите, не останавливайтесь, у вас отличный точкоискатель!

Я облизал пересохшие губы. Нет, «или» я ее сейчас, а убью – потом, когда все закончится.

Я зарычал.

– Так, погодите, – прохрипел я, – значит, так... Вы отказываетесь меня изучать, а я умираю от любопытства и сам прошу вас это сделать. Вы какое-то время отказываетесь, но потом все же соглашаетесь, и я, одержимый этой идеей, достигаю таких результатов, которые вы бы из меня не выжали обычным способом.

– Да, Алекс, да! – Ада запрокинула голову и прикрыла глаза.

– А если я не буду вас просить?

– Будете, – не открывая глаз, прошептала она.

– А если...

– Никаких если, Алекс! – она тряхнула огненной гривой. – Вы же хотите этого больше чем мы все, вместе взятые!

– Но...

– Признайтесь, неужели вам не любопытно?

Я застонал.

Вот она – самая примитивная, но самая действенная ловушка. Как заставить Алекса делать то, чего он не хочет? Заинтриговать. И все. Можно еще похвалить и сказать, какой он молодец незаменимый. И можно на нем пахать, пока он не сдохнет. Только погонять не надо – он сам все сделает, добровольно и с песней. Господи, плодит же земля идиотов! И почему один из них – я?!

– Да, да, да, черт возьми! – я принялся стучать по столу обеими руками, признавая свое поражение. – Да, вы правы, вы тысячу раз правы! Конечно же, мне любопытно! Именно поэтому я и сел в вашу чертову машину!

Ада улыбнулась. Такой специфической улыбкой удовлетворенной женщины. Взяла сигарету из лежащей на столе пачки и закурила, прикрыв глаза в сладкой истоме. Потом, сделав одну затяжку, протянула сигарету мне.

Я принял ее подношение трясущимися пальцами и тоже затянулся. Одна на двоих. Классика жанра.

– Ада, зачем вы все это делаете? – спросил я, впрочем, не особенно надеясь на ответ.

Она пожала плечами.

– Просто вы мне нравитесь, – она сказала это так просто, что мне даже показалось, что это сказала не она, а моя любимая галлюцинация.

– Даже боюсь спросить чем.

– Вы очень необычный человек, – улыбнулась Ада.–И не только потому, что обладаете сверхспособностями.

– Ада, можно вас попросить не называть это сверхспособностями? – мне в самом деле было очень неловко. – Я же не Человек-паук, не Бэтмен и не Росомаха...

Она рассмеялась.

– Да уж, на Бэтмена вы не похожи, – щелкнула она языком. – Но может, оно и к лучшему – терпеть не могу мужчин в облегающем трико. Нет, Алекс, вы птица более высокого полета.

Меня начало тихонько потряхивать. Ну вот, докатился. Либо это реалити-шоу «Стань Бэтменом», либо я окончательно рехнулся и возомнил себя супергероем.

– Ада, а скажите, пожалуйста, профессор Ксавьер из вашего профсоюза? – осторожно поинтересовался я.

Видно было, что она приложила немало усилий, чтобы остаться серьезной.

– Вот этим вы мне и нравитесь – тем, что говоря все эти безумные вещи, вы не шутите...

– Так это вам к Нике – у ней таких уникумов полная дурка!

– К Нике... – повторила она задумчиво. – Веронику вы называете Никой, ее кавалера – Ромео, даже как-то не совсем Ромео, а Ромио, на английский манер... Хотя не самом деле у него совсем другое имя. Как и у вашего коллеги, которого вы упорно именуете Грэмом. Вы не соглашаетесь с общепринятыми устоями и моделируете свою реальность.

– Вот сейчас вы все очень красиво сказали, – впечатлился я. – Только это неправда. У меня просто плохая память на имена. Поэтому я и придумываю всем прозвища, такие, ассоциативные, чтобы запомнить было легко. Были бы у них имена легко запоминающиеся, звал бы по именам. Кстати, вас я называю по имени. И Леонарда, кстати, тоже. А шефа по фамилии. Ну что, разгромил я вашу теорию?

– Вдребезги! – развела она руками. – Я пойду узнаю насчет ванны, – поднялась она с места.

– Уже уходите? – обиженно спросил я. – Сразу после секса, пусть даже интеллектуального! Ада, вы – мужик! Нет, вы хуже, вы – грубый, неотесанный мужлан!

– Ужас, представляете, как вам не повезло? – посочувствовала Ада.

– Да не то слово! Я влюбился в женщину, а она оказалась мужиком! Я влюбился в мужика! И у меня был с ним секс! Это что же, получается, что меня изнасиловали?! Ада, я вам говорил, что у меня в жизни сейчас не черная полоса, а тектонический разлом? Из которого прет какая-то черная херня? Так вот, эта черная херня вылезла, приняла облик среднестатистического монстра из популярных фильмов ужасов и отгрызла мне ногу!

Ада закрыла лицо руками.

– Алекс, я очень сочувствую вашему горю и вашей ноге...

– А еще вы мне сердце разбили! – подсказал я.

– И вашему сердцу тоже.

– И растоптали гордость!

– Алекс, я сочувствую вам всему целиком, вместе со всем, что у вас есть, – кивнула Ада. – Но я не могу провести у вас весь день. Тем более, вы сами говорили, что нуждаетесь в ванне, – напомнила она.

– С пузыриками?

– И еще с пеной и гидромассажем.

– А она что, уже готова?

– Нет, но мне надо отдать распоряжение...

– Так отдавайте, в чем проблема?

– Но для этого мне надо выйти из комнаты.

– Ада, стойте! У меня есть секретная информация, которую вы должны передать своему начальству! – выпалил я. Она остановилась в явном замешательстве. – Из проверенных источников мне стало известно, – затараторил я громким шепотом, – что в девятнадцатом веке один чувак придумал опупеннейший прибор – телефон называется. Можно разговаривать на расстоянии, представляете?! Думаю, ваши ребята смогут взять на вооружение это чудо техники. Я больше никому кроме вас об этом не говорил, можете проверить меня на детекторе лжи...

Ада улыбнулась, скрестила руки на груди.

– Я вас удивлю, но я, кажется, знаю, как зовут этого чувака – не Белл, случаем? – бросила мне вызов рыжая фурия.

– Вы что, это уже знаете?! – изумился я. – Ничего себе новости доходят... Я вроде никому не говорил... Кто-то его сдал раньше меня. Только не говорите, что вы этим изобретением уже пользуетесь!

– Ну нет, что вы, так далеко наша техника еще не шагнула, – успокоила меня Ада.

– Но зато вы знаете его имя, что тоже неплохо... – приободрил я ее. – А то я побоялся его называть, подумал, опять будете жаловаться, что я употребляю слова не из той области знаний...

Ада прищурилась.

– Квинтовый круг. Диезный.

Я не понял, к чему она это сказала. Причем, настолько не понял, что даже забеспокоился за собственную психику. Да, я осознаю, что у меня бывают проблемы с восприятием реальности. Я не всегда могу отличить сон от яви, периодически мой мозг выдает желаемое за действительное (одни только эротические галлюцинации с участием Ады чего стоят!), да что там, я до сих пор не уверен, есть ли у меня дар, или мне все это просто кажется, и еще – действительно ли со мной сейчас все это происходит, или я до сих пор валяюсь под капельницей в палате интенсивной терапии после того, как перепутал лекарства во время нервного срыва?

Слова Ады, произнесенные таким весомым тоном и не имеющие никакого отношения к теме разговора, навели меня на мысль... вернее, на две мысли: либо я в очередной раз задремал, и эти слова мне приснились, либо я задремал задолго до этого момента, что-то пропустил и проснулся на середине разговора.

– Ада, простите, я не понял... – попытался прояснить ситуацию я.

– Принцип построения прелюдий Шопена. Цикл прелюдий Шопена строится по квинтовому кругу. Помните, мы с вами говорили?

Я попытался вытрясти из своей далеко не цельной памяти нечто похожее на то, о чем сейчас говорила Ада. Безрезультатно.

– Не помню, – признался я. – Ада, простите, но я даже представить не могу, при каких обстоятельствах мы с вами могли обсуждать творчество Шопена!

– А вы напрягите память, – посоветовала она.

– Напрягите? Да я ее уже всю выпотрошил! Вдоль и поперек!

– Вы просто чудесный собеседник! – рассмеялась она. – И наверное могли бы быть превосходным мужем... Для обычной женщины.

Джбэнь! Последние слова подействовали на мою память примерно как удар дефибриллятора.

«И еще я не знаю художников Кватроченто… И принцип построения прелюдий Шопена. И не говорю по-японски. Алекс, я обычная женщина…»

Она играла со мной в какую-то игру. И я никак не мог понять. в какую и зачем. Может, в другое время я бы смог разгадать ее ребус, но сейчас я был просто не в состоянии думать о чем-либо вообще, поэтому постарался этот ребус хотя бы запомнить, чтобы поломать голову при случае.

– Для обычной? – усмехнулся я. – Ада, боюсь, что вы слабо представляете себе обычных женщин. Ника считает, что добровольно связать со мной судьбу может только конченная психопатка, и я склонен ей доверять.

– Ника? Вы уже не первый раз произносите ее имя.

– Не ревнуйте. Я произношу ее имя только в контексте беседы, в которой затрагивается тема психиатрии. Хотя нет, лучше ревнуйте. Мне так будет приятнее – меня еще никто не ревновал.

– Рада, что смогла доставить вам удовольствие.

– Вы доставите мне еще большее удовольствие, если останетесь здесь, со мной.

Ада выдержала долгую паузу. Мне, конечно, очень хотелось бы надеяться, что эта пауза была натуральной, и эта рыжая бестия действительно долго раздумывала, не решаясь меня бросить… Хотя, скорее всего, она замолчала, чтобы еще сильнее пощекотать мне нервы, а то они же недостаточно исщекочены! Или вообще просто так взяла долгую паузу, потому что в кино это очень красиво смотрится, а она все делает красиво, потому что она – само совершенство. Наверное, она робот. Или инопланетянка. Или плод моего воображения. Не знаю кто, но не может же она быть настолько идеальной!

– Алекс, мне пора, – наконец, выдохнула она. – Отдыхайте. Завтра вам понадобится много сил…

– Что, надо будет рыть подкоп? – поинтересовался я.

Она снова как-то сочувственно улыбнулась.

– Нет. Постараемся обойтись без него.

И ушла.

Я решил воспользоваться одиночеством и обдумать сложившуюся ситуацию, но совершенно неожиданно для самого себя, заснул. Тупо и банально, прямо в кресле. Не перебираясь на диван. Просто прикрыл глаза и провалился. Куда, я так и не понял. Но очень хотелось бы верить, что оттуда есть выход…

Глава 14

– Доброе утро, Алекс!

Утро добрым не бывает. В принципе.

И даже не потому, что оно наступает четко тогда, когда ты всю ночь промучился бессонницей и только-только прикрыл глаза, как тебе уже раз! – и надо вставать.

– Можете не вставать, только руку во-о-от сюда… Да, спасибо…

И не потому, что когда у тебя после нескольких недель беспрерывной работы выдался, наконец, долгожданный выходной, и ты можешь позволить себе поспать подольше, кому-нибудь обязательно приспичит тебе позвонить. С утра. И спросить какую-нибудь Лену. Или Саманту. Или Хафизу, неважно! А потом в ответ на твой возмущенный рык проявить чудеса дедукции: «Ой, простите, я, наверное, ошибся номером!» – и торопливо бросить трубку, несмотря на то, что рык у тебя с утра, может, и не совсем человеческий и, возможно даже, звериный, но откусить ему голову по телефону ты все равно не сможешь. А так хотелось бы…

– Ну-ну, не рычите, все хорошо… Сейчас еще чуть-чуть больно будет… Все. Можете спать дальше.

А еще есть добрые соседи. Которые в этот самый долгожданный выходной решают, наконец, начать долгожданный ремонт в своей квартире. И, как правило, начать они его решают с раннего утра и с твоей стороны. Оповещая тебя об этом решении радостным сверлением в стену.

– Звук может быть неприятный, но мне нужно замерить вам давление. Постарайтесь не обращать внимания.

А еще бывает так, что тебе снится какой-то кошмар – что тебя предали друзья, бросила жена, тебя уволили с работы, взорвали твой дом, взломали счета, и вообще ты в плену у арабских террористов. Или у маньяка, так еще интереснее. И ты прямо во сне ждешь, когда же наступит утро, и можно будет проснуться… И утро наступает. И ты понимаешь, что все это нифига не сон…

– Думаю, стоит его пристегнуть. Алекс, мы вас сейчас зафиксируем. Не беспокойтесь, это необходимо, чтобы вы случайно не сорвали датчики. Все хорошо.

Или наоборот – снится что-то такое хорошее-прехорошее, как будто все у тебя зашибись, или что ты внезапно Бэтмен и у тебя есть бэт-мобиль и мотоцикл с прикольными колесами, а еще ты спас мир, женился на Женщине-кошке и она принесла тебе бэт-котят… Но ты просыпаешься, и понимаешь, что все это тебе приснилось, ты нифига не Бэтмен и даже не Робин, ты – среднестатистический лох, и у тебя нет ни бэт-мобиля, ни прикольного мотоцикла, ни женщины, ни даже кошки… только коты орут под окном…

– Это датчики пищат. Алекс, мы не причиним вам вреда, это необходимо для вашего здоровья.

В общем, есть много причин не любить утро. Хотя я понимаю, что утро может быть и добрым. У кого-нибудь. Чисто теоретически. Но не у меня. У меня обычно все именно так и бывает… ну кроме примера с маньяком и арабскими террористами – последнюю иллюстрацию я добавил исключительно для красного словца. Конечно, с работы меня никто не выгонял, счета не взламывали, жены не бросали… но вот насчет плена все же не знаю – то, где я сейчас нахожусь, как называется?

– Не волнуйтесь, Алекс. Представьте, что вы в санатории…

Я вдруг подумал, что, наверное, будет очень здорово сейчас открыть глаза и обнаружить себя в своем кабинете. Да ладно, можно даже в больничной палате. Даже в психиатрическом отделении. И рядом Нику с ее дружком – так и быть, путь сидят. Или Красовского, нетерпеливо намекающего на то, что у меня работы много, а я тут развалился… И Грэма… И окажется, что не было ни этого звонка, с которого все началось, ни блондинки с пистолетом, ни погони, ни перестрелки, ни допроса у модернизированной Инквизиции, ни… Ады. Потому что она – часть этого шпионского бреда. Потому что она слишком хороша, чтобы быть реальностью…

Черт, я на это не согласен! Так, Алекс, давай-ка честно. Вот как на духу. Готов ли ты, Алекс Лето, пожертвовать своей (ну чего греха таить?) в общем-то благополучной жизнью ради того, чтобы остаться с Адой? И быть с ней в горе, радости и секретной лаборатории вовеки веков, пока смерть (твоя, разумеется) не разлучит вас?

– Пульс повышается… Давление растет… Похоже, что все показатели нормализуются… Ничего не понимаю!

Или наоборот. Готов ли ты пожертвовать рабой божией… то есть исчадием Ада по имени Ада, для того, чтобы остаться тем, кем ты был? То есть респектабельным врачом… ну или психованным отморозком… Хорошо, психованным отморозком, работающим врачом в респектабельной клинике.

– Осторожнее, он просыпается…

Не-не-не-не-не! Нифига подобного! Я еще не просыпаюсь, я еще сплю! Я еще не решил, где мне проснуться! Я еще не выбрал реальность, в которой хочу существовать…

Я до боли прикусил губу и зажмурился, чтобы не открыть глаза раньше времени. Вот убейте, не знаю, почему я вбил себе в голову, что сейчас все зависит от моего решения… Все в моей власти. И где захочу, там и проснусь. Вот захочу сейчас проснуться в больнице, и…

«Признайтесь, неужели вам не любопытно?»

Черт, ну почему?! Почему мне всегда любопытно?! Я наверное и на этот свет вылез чисто из любопытства, посмотреть, что же там такое снаружи без меня происходит… Ну ведь можно же выбрать больницу и проснуться в родной и знакомой обстановке… А потом мучиться всю жизнь догадками, что же тут со мной могло произойти и от чего я отказался! Хотя точно известно, что ничего хорошего тут не предложат. Да и хрен с ним, с хорошим, но интересно же!

И вообще – что, черт возьми, здесь происходит?!

Я открыл глаза. Резко и до упора. В потолок. Тот даже, по-моему, испугался. Вздрогнул и пошатнулся. Но падать не стал. За что ему большое человеческое спасибо – а то прибил бы меня, к чертовой матери… Хотя это был бы выход… Даже удивительно, как один удар бревном в лобешник способствует просветлению – прочищает сознание, правит карму и отправляет в нирвану. Скоростным лифтом. И еще все проблемы устраняет. Хороший способ. Действенный. Жаль, что воспользоваться им можно только один раз. Ну, если ты, конечно, не трехголовый дракон…

– Доброе утро, Алекс!

– Ада?! – прохрипел я.

– А вы кого ожидали увидеть?

Я ничего не стал ей отвечать. Не смог. Меня накрыло волной эйфории, я захлебнулся восторгом, и… понял, что если я сейчас попытаюсь заговорить, то вместо слов из меня полезет только нечленораздельное мычание и щенячий писк, а позволить себе так выражаться при даме я не мог.

Так, Алекс, уймись и сформулируй хотя бы для себя, чего это ты так обрадовался?

Ах, ну да, приключения продолжаются! Я взаправду в Гестапо и меня пытают взаправдашние гестаповцы! Радость-то какая, вашу ж мать… Но… ведь радость, да. Вопреки здравому смыслу, меня прет. То есть это, надо полагать, мне нравится? Это, надо полагать, хорошо?! Ну да, конечно! Ада-то здесь… Господи, я влюбился в Аду… Нет, не так. Я влюбился в Аду! Я в Аду влюбился в Аду… Даже жалко, что я не поэт – такой шедевр можно было построить на этой игре слов, Шекспир бы обзавидовался…

Господи, Алекс, каким же мусором у тебя голова забита! «Шекспир бы обзавидовался»… Проснуться в полной жопе и рассуждать о Шекспире – вот какой идиот еще на это способен?!

– Алекс, с вами все в порядке?

– Думаю, да, – попытался совладать с голосом я. Получилось вроде бы не слишком паскудно. – А чего это вы тут надо мной колдовали? Я даже решил на какой-то момент, что я в больнице…

– Сильно расстроились, когда проснулись? – а то по мне незаметно было, как я «расстроился»! У-у-у, ведьма!

– Да не особенно, – я постарался придать своему голосу как можно больше небрежности. – А что там за датчики пищали, и что вы мне кололи?

– Все то, что обычно прописывают при неврозах, – мягко улыбнулась она. – У вас очень сильно упало давление, пульс, температура… Резкий упадок сил. Я поставила капельницу и… Алекс, не смотрите на меня так, Халка мы из вас не делали!

– А Росомаху? – поинтересовался я. – А что, круто было бы – захожу я такой в операционную, подхожу к пациенту и – раз! – ножи из рук. И скальпеля не надо… Я был бы не против… – пожал я плечами и, заметив замешательство рыжей Шельмы, добавил, – Ада, я смотрю на вас ТАК, просто потому что мне нравится на вас смотреть. И так, и эдак. Вы красивая женщина, а я – сын художницы, у меня обострено чувство прекрасного.

– Чувство прекрасного, – эхом повторила Ада. – Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, нормально. А вы мне устроите обзорную экскурсию по лаборатории?

– Зачем? – она так здорово удивлялась, что я готов был нести полную околесицу, лишь бы она продолжала слушать и вот так красиво приподнимать бровь.

– Ну как зачем? Ада, вы что, комиксы не читаете? Вот профессор Ксавьер сразу знакомил своих подопечных с помещением и друг с другом.

– Алекс, вы опять? Это – не комикс!

– Да ладно! – поморщился я. – Что вам от меня надо, мы с вами оба хорошо знаем… и еще несколько чуваков, которые наблюдают сейчас за нами через скрытые видеокамеры… Кстати, в связи с этим я хочу сделать заявление. Я тут пока спал, все обдумал, и кое-что решил. И даже готов это озвучить. Только сначала мне надо помыться и позавтракать – момент, все-таки, обещает быть судьбоносным, а выглядеть отвратительно в судьбоносный момент я не могу – мамочка мне этого не простит.

– Мамочка?

– Ада, ну тупите, я же только что сказал, что сын художницы. Вот вы мысленно в критический момент обращаетесь к Сатане, а я – к мамочке, это нормально.

– Алекс, вы меня шокируете, – покачала головой Ада.

– Теряете хватку, – щелкнул языком я.

– Возможно… Просто я еще не научилась следить за ходом ваших мыслей.

– Еще? Нравится мне ваш оптимизм!

– Правая дверь – туалет, левая – душ, средняя – гардеробная. Приводите себя в порядок и выходите к завтраку. Помощь нужна?

– Сейчас узнаю.

Я глубоко вздохнул и осторожно сел. Получилось вполне сносно. Обрадовавшись, я свесил ноги и, придерживаясь за прикроватную тумбочку, поднялся. Это было уже сложнее – у меня сразу же вырубило слух и зрение, но через несколько секунд все вернулось на свои места. Голова почти не кружилась, ноги почти не дрожали. Иными словами, я был силен, бодр и адекватен. Почти.

– А если я скажу, что нужна помощь, вы составите мне компанию? – поинтересовался я. – А я вам спинку потру… Нежно и ласково, я умею.

– Нет, я пришлю вам санитаров.

– Тогда не нужна, – тут же определился я.

Ада прищурилась.

– Уверены?

– Абсолютно.

– Ну хорошо, санитарку, – сжалилась Ада.

– Красивую?

– Да. И владеющую джиу-джитсу.

– А это еще зачем? Она будет меня спасать от туалетных монстров? – догадался я.

– У нас нет туалетных монстров.

– Черт, ничего-то у вас нет… – моему разочарованию не было предела. – Ни Росомахи, ни Халка, ни туалетных монстров... Ну раз нет, тогда я сам как-нибудь справлюсь.

– Но если вы плохо себя чувствуете…

– Тогда я поскользнусь, сломаю себе что-нибудь полезное, а вы будете потом себя корить, что из-за своего глупого ханжества угробили такой ценный экземпляр, – со злорадным удовольствием подсказал я.

Она приподняла бровь и шагнула ко мне.

– Ну хорошо, тогда идемте, – легким движением руки она извлекла из кармана резиновые перчатки.

– А вот теперь не надо – я не хочу, чтобы вы мыли меня из жалости.

– Ну как хотите, – перчатки вернулись на место. – Жду вас к завтраку, – и вышла.

Я проводил ее восхищенным взглядом. Боже, откуда берутся такие женщины?!

Так, Алекс, спокойно. Тебе сейчас не о женщинах надо думать. А о том, как, черт возьми, выжить в этой ситуации… Хотя о женщинах, конечно, интереснее. Просто потому, что по второму вопросу у меня нет ни одной даже самой дохленькой версии.

Значит – душ. И прочие водные процедуры.

Кстати, насчет прочих, я погорячился – не знаю, с кем там договаривалась Ада насчет ванны, но – хреновый она переговорщик. Ванны тут не было. Хотя может, оно и к лучшему. Учитывая, что меня еще довольно сильно штормило, и передвигался я исключительно «по стеночке», со штурмом ванны я вряд ли бы справился. Но и так ничего получилось. В душевой кабине я не убился, несмотря на скользкий пол и головокружение, так что можно сказать, что день начался с побед.

К тому же я там практически пришел в себя и уж точно проснулся – постояв минуты три под ледяной водой, я понял, что:

она ледяная! я катастрофически туплю;неплохо бы отрегулировать температуру воды;я чертовски везучий – ведь мог бы сразу включить горячую, и тогда через три минуты стояния под кипятком – привет, мама, ты теперь Пикассо! (в том смысле, что портреты в стиле кубизма с меня можно было бы писать, не напрягая фантазии).И еще, самое главное – что тупка меня отпустила. Потому что я все это понял.

Это меня порадовало, и я еще раз понял, что я идиот – в моей ситуации радоваться тому, что справился с душем – это не просто наивно, это даже уже не смешно. А ну и что. Мне нормально. А если кому не смешно – сдали билеты, встали и вышли. И попкорн свой заберите…

Выйдя из душа, я увидел, что постель уже заправлена… Что, тут гномики, что ли, работают? Домовые эльфы? А на кресле лежит комплект одежды – сменное белье, футболка и джинсы. Интересная у них униформа, демократичная… и к тому же моего размера и очень удобная. Молодцы гномики, отлично поработали. Где этот Добби, которому я должен подарить носок? А, хотя нет, если я ему подарю носок – он исчезнет, и мне придется самому разгребать постоянно преследующий меня срач. Не скажу, что я сильно свинячу, просто на уборку у меня никогда не хватает ни времени, ни сил. Так что если на территории моего обитания не убирается специально обученный человек, то там царит, как красиво называла это моя мама, творческий беспорядок. Я это обычно называл по-другому, но ее версия мне больше нравится.

Одеваясь, я нечаянно зацепился взглядом за стены. И – о боже мой! – обнаружил стройные ряды книжных полок. То есть, тут, стало быть, пытают интеллигентных людей? Сейчас же модно заботиться о правах человека, к маньякам-убийцам психологов в камеру присылать, сказки ему читать, картиночки с ним вместе вышивать крестиком, всяких там кошечек-собачек лобзиком выпиливать… Так и здесь – двадцать первый век на дворе, так что хоть каким бы ты не был концлагерем, вынь да положь, чтобы пленник после пыток мог отдохнуть в комфортной обстановке, и дабы ничто его отдыха не омрачало… Так что извольте соответствовать, а то мировое сообщество раз и назовет вас страной третьего мира из-за того, что у вас пленникам в пыточной Шекспира вслух не читают. Пытки пытками, а комфорт – прежде всего. Это не темное Средневековье, сейчас очень важно, чтобы желания пленника учитывались. А какие у него могут быть желания? Ну как это «какие»? Это же так естественно – просыпается пленник после разговора по душам с сотрудниками Инквизиции, Гестапо или Анненербе и о чем он сразу думает? Правильно. Он думает, «чего бы мне такого почитать?». Ну разумеется, ни «где я?», ни «кто я?», ни «какого черта тут вообще происходит?!» – эти вопросы ему в голову не приходят. А вот «как отразилось в творчестве Сальвадора Дали философия Поля Эллюара» – это да, этот вопрос для него вполне актуален и животрепещущ. И вообще, надо же узнать, как изменились тенденции мирового искусства, пока меня на дыбе растягивали!

А может, наоборот – тут пытают книгами? Берут простого недалекого парня и читают ему Достоевского или Айрис Мёрдок до тех пор, пока у него мозги не начнут через уши вытекать, а вместе с ними – все явки и пароли, которые когда-то в эти уши попали. По недоразумению, конечно, потому что ну кто же простому недалекому парню их в здравом уме доверит? Или картины ему будут показывать и показывать, до умопомрачения, до дрожи в клеточных ядрах – ведь простые необразованные люди ненавидят великие произведения искусства, да… Это мне, кстати, в детстве пытался объяснить один мамин поклонник, приобретавший картины исключительно на аукционах. Что его заставляло тратить на и без того дорогие вещи астрономические суммы и покупать картину по цене самолета, я понять не мог, но он был убежден, что только так и нужно поступать с бесценными творениями великих мастеров. А еще он считал, что простые люди его ненавидят – разумеется, потому что не понимают в живописи. Вообще, в чем-то он был прав – его действительно мало кто любил. Только живопись к этому вряд ли имела отношения. Дядька просто был редкостным мудаком. Но думать, что во всем виновата его неразделенная любовь к искусству, ему, конечно же, было гораздо приятнее.

Кстати, что, серьезно тут книги о живописи?! И не просто книги, а альбомы с репродукциями художников разных эпох… Спасибо, что картин по стенам не развесили – моя покалеченная психика вряд ли пережила бы такого резкого столкновения с прекрасным…

– Приятного аппетита, сеньор Алекс! – как только я пересек порог спальни, в гостиную вплыла горничная со столиком на колесах. Я едва удержался от того, чтобы сделать шаг назад и посмотреть, уедет ли она обратно – а вдруг у нее встроенный датчик движения?

Горничная лучезарно улыбалась, аромат ее аппетитных булочек сводил меня с ума… Булочек, в смысле – французских, которые лежали на столике… хотя ее натуральные булочки выглядели не менее аппетитно – ее роскошные формы так умело скрывались… вернее не скрывались под формой, что я даже не сразу решил, куда заглянуть мне хочется больше – в вырез ее блузки или под крышку основного блюда. Того, что на столе стояло, разумеется. А не того… да что, черт возьми, со мной сегодня такое?! Какая-то совершенно неуместная озабоченность! Это от стресса что ли? Или они меня все же чем-то накачали?

Наверное, все-таки, накачали. Потому что вряд ли по секретной лаборатории будет разгуливать горничная с внешностью Мишель Мерсье, да еще и в порнокостюме. Так что одно из двух – либо меня жестко глючит, либо она – тоже робот. Как и все здешние обитатели. Как и Ада. Или Ада все же демон? Доктор, у меня возникли проблемы с Адоопределением…

– Грасиас, синьорита, – не менее лучезарно улыбнулся я горничной, поймав себя на мысли, что меня просто надвое разрывает желание… прикоснуться к ней и сорвать крышку с блюда… Кстати, без всяких грязных намеков. Сорвать крышку с блюда – потому что я чертовски голоден. А прикоснуться – чтобы определить, робот она или нет. У меня крышка, может, и давно сорвана, но не до такой степени, чтобы бросаться на первую встречную горничную с лицом и фигурой порнобогини…

«Синьорита» почему-то смущенно улыбнулась и мягко устранилась, оставив меня наедине с завтраком. И правильно. Какао, круассан и... о боже, омлет под крышкой! – это три кита, способные сейчас удержать на своих спинах мой хрупкий мир, вот-вот готовый разлететься вдребезги и уплыть, сверкая осколками, в просторы бесконечного космоса…

Завтрак я смаковал долго, наслаждаясь его вкусом и запахом, а также ощущением сытости и тепла, разливающегося по телу. Надо же, ведь когда-то я глотал завтрак целиком, даже не успев понять, что же я такое проглотил… Каким же идиотом я был! Ну не факт, конечно, что я как-то резко поумнел за последнее время, но одно понял точно – стоит человека чего-то лишить, как он внезапно осознает ценность того, что потерял, хотя раньше мог разбрасываться этим направо и налево… Я прикрыл глаза и впал в нирвану. И, кажется, даже начал понимать Будду. Не вообще по жизни, а в тот момент, когда он хотел стать аскетом, но передумал. Это когда он стоял не помню уже сколько дней на берегу реки без еды и воды, довольствуясь каплями дождя и птичьим пометом, а потом понял, что крайности до добра не доводят, «вошел в реку Нирагьяна, которая раньше была полноводной, но сейчас обмелела, омыл свое тело и принял пищу». Понятно, что и река была так себе, и пища далека от той, которой он привык питаться во дворце, но на тот момент река для него была самой чистой, а пища – самой вкусной. Я, конечно, не Будда, но сейчас чувствовал себя таким просветленным, что хоть свечи от меня зажигай.

– Алекс, у вас все в порядке?

Моя просветленная душа, воспарившая было к Солнцу, сорвалась с небес и устремилась к грешной Земле, с воем и стоном пронзая небесную твердь, рассыпаясь в пыль и сгорая в плотных слоях атмосферы, а потом рухнула, подобно метеориту, выжгла вокруг все живое на десятки километров и разломила тектонический пласт, из которого полезли черти, облизываясь языками пламени и алчно позвякивая вилами. Добро пожаловать в Ад!

– Ада, ну какого черта? – устало простонал я. – Я же сказал – после завтрака. После. А сейчас это «после» еще не наступило… – я открыл глаза. – Ладно, давайте, валяйте… Все равно же не дадите расслабиться…

Ада, ничуть не смутившись, коротко кивнула и шагнула в сторону, пропуская своего спутника. О, это я так понимаю, и есть настоящий Торквемада? В смысле, главный Инквизитор? Импозантный мужчина неопределенных лет и неопределенной внешности. Из той породы людей, которые везде, и которых никто не видит. Разведчик? Выправка у него военная. Военный разведчик? Шаги неслышные. Господи, ниндзя, что ли?! Хотя с таким же успехом он может быть профессором философии, архитектором и дирижером симфонического оркестра. И вообще кем угодно. Но он – Инквизитор. И это по нему видно. Даже не видно, нет. Это чувствуется. Всеми фибрами… вернее, осколками моей разбитой вдребезги… нет, скорее, ошметками размазанной в невнятную суспензию души. Скажете, у меня паранойя? Черта с два! Тогда что я, по-вашему, здесь делаю?!

– Я так понимаю, у нас по графику знакомство с родителями? – поинтересовался я, откидываясь на спинку кресла. – Здравствуйте, меня Алекс зовут. Меня вот девушка привезла, я ее питомец. Обои не деру, в тапки не гажу, мебель не грызу. В еде и быту неприхотлив.

– Да, я уже понял, как нам с вами повезло, – дружелюбно улыбнулся Торквемада. – Как самочувствие?

– Почти в норме, – честно ответил я. – Хотяконечно, это смотря что вы собираетесь со мной делать.

Инквизитор улыбнулся еще дружелюбнее. От таких улыбок у людей обычно волосы на всех местах сначала встают дыбом, а потом седеют и выпадают. Но меня почему-то улыбка Торквемады не торкнула. Перебоялся, наверное. Или что-то они мне все же подмешали…

– Пока вы не ответили на мой вопрос, – не давая ему открыть рот, затараторил я, – мне хотелось бы сделать заявление. – Торквемада приподнял бровь и многозначительно кивнул. Ага, запись пошла… – Насколько я понял, меня тут собрались изучать, а изучив, что вполне логично, использовать мои способности в достижении определенных целей. Так ведь? Ну вы же разумный человек, вы же не станете отпираться – это глупо и бессмысленно.

Улыбка Торквемады стала заинтересованнее.

– Продолжайте, – кивнул он.

– Спасибо. Итак. Из того, что я проснулся не в кандалах и не в смирительной рубашке, я сделал вывод, что вам нужно, чтобы я сотрудничал с вами добровольно. Причем, не формально добровольно – этого вы могли бы добиться элементарным шантажом или иными способами принуждения, но нет, вам почему-то нужно, чтобы я это делал от чистого сердца. Ну, что вы это сделали по доброте душевной или из-за того, что испытываете ко мне какие-то там чувства, я исключаю. Но если вы взяли на себя труд (а вы наверняка взяли на себя этот труд) собрать обо мне хоть немного информации, то наверняка узнали, что я трудоголик, и если на меня не давить, то можно получить результат, превосходящий ожидания, – на бесстрастном лице Инквизитора не отразилось ничего. Даже обычного человеческого здорового любопытства. А вот это прокол, батенька, прокол. Потому что так не бывает. Человеку свойственно испытывать эмоции. Вот у Красовского всегда был заинтересованный вид, даже когда собеседник нес совершеннейшую ахинею. Он никогда не скрывал своих чувств. Вернее, не показывал нарочито, что скрывает. Но понять, что он чувствует на самом деле, что его из всего сказанного заботит, а что нет, и тем более, о чем он думает во время разговора, не удавалось никому. Красовский всегда был любимым тираном для своего народа и ради развлечения любил играть в демократию… И играл превосходно, всегда срывая банк. Не то что эти… – Короче. Я согласен с вами сотрудничать. Но при одном условии. Вернее, при двух. Первое и главное – знаете, есть такой старый принцип: когда тебя насилуют, постарайся расслабиться и получить удовольствие. Так вот. Я согласен оказывать вам содействие в ваших исследованиях, выполнять то, что от меня требуется, и даже проявлять инициативу. Но только в том случае, если вы со своей стороны гарантируете мне удовольствие. Пока вы его мне доставляете – насилуйте на здоровье. Но как только я перестаю чувствовать себя счастливым, сотрудничество прекращается.

– Мне не очень нравится формулировка…

– А мне – вид из окна, – указал я на глухую стену.

– Это ваше второе условие?

– Нет. Это иллюстрация того, что наличие или отсутствие кнопок «мне нравится» или «мне не нравится» имеет значение только в соцсетях, в жизни же это никого не волнует абсолютно. А мое второе условие – когда вы соберетесь меня использовать в своих целях, я должен знать – в каких.

Торквемада покачал головой.

– Вот этого я вам гарантировать не могу. Поскольку ваши способности еще нами не раскрыты, о целях говорить рано.

– Логично, – принял его отговорку я. – Тогда вернемся к этому условию позже. Вам еще нужно что-то обсудить или вы готовы дать ответ?

– Думаю, что готовы, – протянул Инквизитор. – Если то, что вы подразумеваете под понятием «удовольствие», не будет выходить за рамки наших возможностей и здравого смысла, то…считайте, что вы приняты на работу.

– На работу? То есть, вы мне еще и зарплату платить будете?

– Ну разумеется, – пожал плечами Инквизитор. – Мы же не рабовладельцы. На ваше имя открыт счет в банке, который будет регулярно пополняться…

– На мое имя? У меня нет имени. То есть, теперь нет. После того, как я погиб в автокатастрофе.

– Доктор Лето… – он так понимающе улыбался, что мне аж до боли в костяшках пальцев хотелось двинуть ему в челюсть. – Пусть вас не беспокоят такие мелочи. Чуть позже вы будете проинструктированы не предмет вашего нового счета в банке и доступа к нему. Поверьте, мы вас не обидим. Мы придерживаемся мнения, что нужно хорошо платить полезным людям. От этого они становятся еще полезнее.

– Хороший подход, – одобрил я. – Мне нравится. Еще вопрос – можно мне перчатки? И какую-нибудь… менее открытую одежду, что ли. Нет, я не претендую на костюм Спайдермэна, конечно, но… я все же более комфортно себя чувствую, когда знаю, что случайное прикосновение не спровоцирует мое экстренное десантирование в иную реальность.

– Как скажете. Какую одежду вы предпочитаете?

– Такую, в которой обычно работаю… То есть, если мне выдадут медицинский халат и перчатки, этого будет достаточно. Да, и еще.... Скажите, от вас можно выйти в интернет?

Вот тут Торквемада посмотрел на меня так, как будто я неожиданно залаял. Или замяукал. Или захрюкал. Или обгадил ему ботинок. Или… в общем, начал вести себя чуть менее адекватно, чем обычно.

– Алекс… – заговорила вместо него Ада. Причем, было заметно, как она тщательно подбирает слова. Так тщательно, что пока подобрала только одно.

– Да? – заинтересовался я. Мне было действительно любопытно, сможет ли она ответить на мой вопрос без мата.

– Простите, вы отдаете себе отчет в том, что…

– Что?

– Что все считают вас погибшим?

– Ну меня и до этого не особо здоровым считали…

– А то, что это секретный объект?

– Да ладно, я не буду заходить в соцсети и чекиниться, что я здесь был. И даже родственникам и знакомым писать не буду. Видите, какой я сознательный?

– Но зачем вам…

– Вы можете даже сесть рядом со мной и следить за всеми моими действиями, чтоб я не влез куда не надо.

– А куда вам, простите, надо влезть?

Понимая, что выгляжу в ее глазах сейчас полным идиотом, я глубоко вздохнул и бросился с головой в омут откровенности.

– Мне нужно узнать, как дела у одной девушки. Мы с ней общались в интернете. Один раз. Она тогда пыталась покончить с собой, но я ее вроде бы отговорил… Я боюсь, что если я не выйду с ней на связь, она повторит попытку…

Ада распахнула глаза, в которых ясно читался мой диагноз, и повернулась к Торквемаде – надо полагать, за подтверждением. Торквемада диагноз подтвердил – кивнул так значительно, что я даже почувствовал, как вместо перчаток на меня будут надевать смирительную рубашку.

– Если это вас так сильно беспокоит, мы могли бы попытаться добыть для вас эту информацию, – неожиданно проявил сострадание Инквизитор. – Скажите нам, кто эта девушка, и мы попытаемся выяснить…

– …где она живет, после чего похитите и ее и будете присылать мне по фаланге ее пальца, если мой вклад в ваше дело не будет соответствовать вашим ожиданиям. Вы что, меня реально за идиота держите? Я сейчас начну обижаться.

– Доктор Лето, – начал терять терпение Торквемада.

– Кончилось Лето. Настала осень. И вселенную захватили Харконнены.

– Простите? – не понял Инквизитор.

– Прощаю, – ничего не стал объяснять я.

– Это он намекает на «Дюну», Френка Херберта, – пришла ему на помощь Ада. – Лето Атрейдес и его потомки враждовал с кланом Харконненов…

– Спасибо, – сдержанно кивнул ее суровый патрон.

– Ну это очень краткий пересказ, там еще много чего интересного было! – возмутился я. – Еще был Лето Второй, который превратился в пустынного червя или еще какую-то божественную мерзость…

– Доктор Лето, – с нажимом повторил мой пленитель, – давайте оставим эту дискуссию. Мой ответ – нет. В интернет выйти нельзя.

– Ну нет, так нет, – пожал я плечами. – Но если с этой девочкой что-то случится, это будет на вашей совести.

– Разумеется.

– Ну тогда всё.

– Что «всё»? – приподнял он бровь.

– Всё, у меня больше нет вопросов, – пожал я плечами. – Давайте мне халат, перчатки, и загружайте работой.

Торквемада-Харконнен поднял бровь еще выше. Да, тяжело нам с ним придется…

– Отлично. Надеюсь, что мы сработаемся.

А я-то как надеюсь… Потому что если НЕ сработаемся, то меня пустят на расходный материал. И эксперименты будут проводить уже совсем другого рода – не со мной, а надо мной. А я окажусь по ту сторону опыта. Когда они найдут еще какого-нибудь психа с невыясненными способностями, и ему нужно будет на ком-нибудь тренироваться. Потому что как бы сладко они не пели, выхода отсюда нет.

Я представил себе несколько душе… вернее, телораздирающих картин с участием разного рода мутантов, оттачивающих на мне свои навыки, и меня замутило. Спокойно, Алекс, дыши глубже и уйми свою фантазию. Иначе этот старый маньяк решит, что я его боюсь. И тогда лучшее, что я смогу сделать – это тихо и мирно самоубиться в душевой кабине… Или еще где-нибудь… ну где этот гад, который проецировал мне в голову суицидальные идеи? И какого я его не послушался? Выпрыгнул бы из машины, и лежал бы сейчас в реанимации. Или в морге. Тихо и спокойно. И не мучился бы неизвестностью, думая-гадая, превратят ли меня тут в фантастическое чудовище или пустят на корм более удачливым соседям по кунсткамере.

– Алекс, у вас все в порядке?

– Ада, вы это для чего спросили? Паузу заполнить или тупо поржать?

Ада поджала губы.

– Конечно, у меня все в порядке! – Тихо, тихо, главное не заводиться! Вдох – выдох. И молчи, только молчи! – А что, что-то не так?

Она чуть заметно качнула головой.

– Тогда по рукам? – светло улыбнулся я и протянул руку Торквемаде.

Вот теперь, кажется, замутило его. По крайней мере, побледнел он очень даже заметно. Хм, второй раз за разговор не удержать лицо – это уже слишком. Теряет форму. Или он не разведчик? Или он… боится меня еще сильнее, чем я его?

Торквемада сдержанно улыбнулся. Он был просто уверен, что я собрался его убить, и даже весь разговор затеял вот для этой финальной фразы. Я даже пожалел, что я правда так не придумал. Сцена была бы красивая. Как в кино. Как жаль, что я не герой боевика! Как жаль, что я вообще не герой… А он – герой. И он не может не пожать мне руку, потому что так он обнаружит свой страх…

– Я не буду вас убивать, – устало вздохнул я. – Во-первых, на это потребуется много сил, которых у меня нет, во-вторых – времени, а в-третьих – это не решит мои проблемы. Ну убил бы я вас, а дальше что? Дороги не знаю, оружия нет, всяких кодов доступа тоже… И что бы я делал? Взял бы в заложники Аду и бежал через вентиляцию? О, кстати да… – почесал я висок, – что-то мне это сразу в голову не пришло. У нее и оружие, и доступ должен быть… Я передумал, давайте руку!

На лице у Торквемады сменилось столько противоречивых выражений, что я даже залюбовался. Он сделал какое-то неопределенное движение, но в это время, к его счастью, открылась дверь, впуская скафандр, надежно спрятавший в своих недрах громилу-охранника. В могучей руке он сжимал упаковку с тоненькими перчатками, да так крепко, что…

– Вы ее задушите, – кивнул я ему вместо приветствия.

– Кого? – спросил вместо него Торквемада.

– Перчатку. Смотрите, как он ее держит. И как она понуро свисает…

– Алекс, вы что, издеваетесь?! – У Харконенна, кажется, сдали нервы.

– Не думаю, – внезапно вступилась за меня Ада. – У него просто образное мышление хорошее.

Его взгляд очень красноречиво рассказал нам, что он, Торквемада, думает о моем мышлении, а также посоветовал, куда его следует засунуть и как это лучше всего сделать.

– Надевайте, – коротко приказал он.

– А халат?

Робот протянул мне другой сверток, на который я, обеспокоенный сохранностью перчаток, не обратил никакого внимания. Я молча взял пакет, тут же его распаковал, облачился в халат, натянул перчатки и... почему-то почувствовал себя увереннее. Хотя странно, ведь в перчатках я безоружен…

– А халат лучше всего сделать красным… – размышлял я вслух. – Тогда во время операции крови не будет видно… Хотя нет, красный – это Железный человек. Да и вообще пошло будет смотреться. Я же не Элвис – в красном костюме ходить…

– У Элвиса был еще широкий пояс, – улыбнулась Ада. Харконнен, открывший было рот, чтобы что-то сказать, поспешно закрыл его, как только она подала голос.

– И шипы, – кивнул я. – И наркотики… Кстати, где мои таблетки?

– У меня, – спокойно ответила Ада.

– А… А, ну да – мне их не дают в целях моей же безопасности, как я понимаю?

– Именно.

– По одной выдавать будете?

– Буду.

– Слушайте, даже Ника так себя не вела. И Красовский.

– Тогда не буду.

Я вздохнул.

– Ладно, пошли.

Мы пошли.

Дорога была не такой уж долгой, но совершенно не запоминающейся. Белые стены, белые потолки, одинаковые коридоры, лампы на потолках…

– А ничего у вас тут антураж… – невесело ухмыльнулся я. – Как в фильмах ужасов про больницы.

– Вы боитесь больниц? – удивился Торквемада.

– Да, я боюсь врачей, – ухмыльнулся я еще невеселее. – Меня в детстве покусал ветеринар, и теперь я по ночам вою на луну.

– Я заметил, что вы даже не смотрите по сторонам.

– У вас выдают призы за наблюдательность? Вы уже один заработали.

– Алекс, прекратите ерничать.

– Простите, меня не ознакомили со списком допустимых слов и выражений, которые я могу использовать при общении с вами.

– Давайте остановимся, у него голова кружится, – снова пришла мне на помощь Ада.

Торквемада и его трансформеры остановились. Судя по тому, как задергалась жилка на породистом лице главного Инквизитора, ему успокоительное понадобится еще раньше, чем мне.

– А вы сами не могли об этом сказать? – он прошипел так вежливо, что мне, наверное, полагалось умереть от страха в луже собственных нечистот. Или посыпать голову пеплом… а потом полить ее бензином и поджечь…

– Кстати… а где у вас можно курить?

Он не ответил. Потому что материться при подчиненных недопустимо. Заругаться – потерять лицо. Хотя хочется даже не ругаться. Хочется легко и непринужденно свернуть шею одному «ценному экземпляру», так хочется, просто мочи нет. Аж руки чешутся. До кровяных мозолей…

И самое паскудное, что «ценный экземпляр» об этом знает. И даже на руки смотрит сочувственно. На слегка подергивающуюся жилку. И почему-то на сонную артерию. Внимательно и вдумчиво. Так, что даже зрачки начинают расширяться и сужаться в такт пульсу…

– Диагностируете? – чуть более непринужденно, чем это требовала ситуация, спросил он.

Я покачал головой.

– Я же не доктор Хаус, – спокойно проговорил я. – Моя работа заключается не в том, чтобы ставить диагноз.

– А в чем? – он меня боится. Они все здесь меня боятся. Люди, которые прицепили мне к ногам браслет с электроимпульсом, чтобы при необходимости обездвижить меня одним нажатием кнопки на маленьком пультике, с которым они теперь не расстаются, они меня боятся. На мне нет наручников, и это нервирует их еще больше. Иллюзия моей свободы – всего лишь иллюзия, так как любое мое неверное движение легко пресечь нажатием одной-единственной кнопки, и они понимают это сознанием, но вот подсознание кричит о том, что надо бежать от меня как можно дальше. Была бы их воля, они бы надели на меня скафандр… а еще поместили бы в саркофаг и держали бы в зарытой комнате. Где-нибудь в бункере. Подземном. На необитаемом острове. В океане. Желательно, вообще на другой планете.

Наблюдать за этим животным страхом было забавно. Но бестолково. Потому что мне это не давало ничего. Их страх не развязывал мне руки. Скорее, наоборот. Они перестраховывались, словно заполучили Бэтмена. Который с легкостью разнесет в пух и прах все их ловушки. У меня же таких навыков не было. Даже сотой их части.

Открылась очередная дверь. Мы вошли внутрь.

И началась работа…

Глава 15

День первый.

Винсент Ван Гог. Прогулка заключенных. Сен-Реми, февраль 1890. Холст, масло.

Вообще-то я не Бриджит Джонс и не Лора Палмер, чтобы писать дневник. Тем более, тайный. Тем более, здесь. Где каждый мой шаг, каждое мое слово и движение пишется на камеру и расшифровывается лучшими умами Бункера. А также пересматривается лучшими глазами и переслушивается лучшими ушами. На тот случай, если замыслил коварный план уничтожения мира и обдумывал его вслух, беседуя с кофейником. Почему нет? С меня станется…

На самом деле я вообще не понимал, зачем люди пишут дневники. Ну кроме тех случаев, когда это необходимо для какой-нибудь исследовательской работы – это-то понятно. Я имею в виду, непонятно, зачем они это делают в личных целях. И особенно непонятно, зачем пишут «тайные» дневники. Ведь поставить метку «тайный» – это все равно что написать на титульном листе «Прочесть обязательно!». Крупным шрифтом. Светящимися буквами. По моему глубокому убеждению, тайные дневники пишут именно затем, чтобы их прочитали. В нужное время и в нужном месте. А зачем еще? Ну сами посудите. Для кого это пишется? Для себя? Да ладно! Кто-нибудь когда-нибудь их перечитывает? Нет, конечно. А зачем тогда писать то, что никто не будет читать?

То-то и оно. Если бы я задумал вести тайный дневник, его бы зачитали до дыр. Те милые люди, которые взялись за мое изучение. Я с легкостью обогнал бы Джоан Роулинг по рейтингу и стал бы самым читаемым писателем. В Бункере, разумеется. Если бы я только заикнулся о том, что хочу вести дневник, мне тут же выделили пачку бумаги, набор пишущих ручек. Разноцветных. Для вдохновения.

Именно поэтому я об этом не заикался – мне совершенно не хотелось облегчать им задачу, позволяя меня изучить. Мне необходимо было изучить их.

А еще мне нужны были хоть какие-то маячки, чтобы не сойти с ума. Когда реальность то дробится, то расслаивается, то расплывается, то истерит – словом, ведет себя, как музыка Pink Floyd, необходимо наметить хоть какие-то ориентиры, чтобы не потеряться в ее неясных звуках и сбивающемся ритме.

И я нашел выход. В конце каждого дня… то есть, моего субъективного дня – перед тем, как ложиться спать, – я брал с полки один из альбомов с репродукциями и делал закладки на той картине, которая максимально отражала события прошедшего дня или мое к ним отношение. На закладки я пустил страницу, безжалостно вырванную из альбома Кандинского. Не то чтобы я его не любил, напротив, его творчество как нельзя более точно подходило под описание всей моей жизни… или моя жизнь подходила под описание его творчества – яркие пятна, ломаные линии и бессистемный хаос, который, пожалуй, только я один считал стабильной системой… это все было слишком про меня. Мысленно попросив у мамы прощения за кощунственное обращение с Библией Русского Авангарда, я вгрызся в Кандинского. Правда, картины я все же пощадил, исполосовав лишь страницу со справочной информацией. Цифры. Мне нужны были цифры. Даты жизни художника и его вдохновителей и продолжателей, даты основных событий в его биографии, даты написания картин, выставок, публикаций альбомов, переизданий и прочая, прочая, прочая. Вот эти цифры мне и были нужны. На нужной цифре я делал ма-аленький надрыв – на первой закладке это была единица, на второй – двойка и так далее. Этим закладкам было суждено стать моим календарем, а толстокорому альбому «Изобразительное искусство XIX-XX вв.» – моим дневником. Опять-таки, не потому что я так любил живопись этой эпохи. Просто… он как-то первый подвернулся под руку, я открыл первую попавшуюся страницу, и меня захватила идея. Я не сопротивлялся.

Итак. Еще раз.

День первый.

Винсент Ван Гог. Прогулка заключенных. Сен-Реми, февраль 1890. Холст, масло.

В первый день моего пребывания в Бункере мне поручили… лечить людей. Это было странно. И даже не потому, что я не подозревал о существовании в Бункере еще каких-либо людей кроме меня, я не мог избавиться от мысли, что все они – такие же пленники. Как я. Или еще хуже. Они – жертвы эксперимента. Подопытные. И они отсюда не выйдут, даже если будут здоровы, как Адам и Ева до грехопадения. Эта мысль мешала мне работать, и мне приходилось затрачивать больше сил, чем требуется. Ада это заметила и принялась убеждать меня, что эти люди – добровольцы, согласившиеся принять участие в эксперименте за хорошее вознаграждение. И после окончания эксперимента они отправятся домой. Здоровые, счастливые и богатые. Честно. Они подписали какой-то там документ о неразглашении, так что ничего никому не скажут. А если скажут, им не поверят.

Я ей не верил. Хотя знал, что по большому счету она права. А вот в чем не права – не знал. Но чувствовал. Да, я понимал, что испытание новых методик на добровольцах – явление в принципе нормальное и даже где-то обыденное. Люди добровольно идут на испытания и зарабатывают деньги. А если эти люди неизлечимо больны, они еще и сами приплатят за пусть даже самый призрачный шанс обрести здоровье. Так что ничего плохого не происходило. Пятеро из семерых пациентов, осмотренных мною за день, были неизлечимо больны. Отказники, пришедшие сюда не за вознаграждением. И даже не за здоровьем. А за жизнью. Или хотя бы за попыткой ее продлить. Даже особенно не надеясь на это. Они не смотрели на меня ни как на чудовище, ни как на Мессию. Они никак на меня не смотрели. Я был для них очередным врачом, на которых они уже насмотрелись в своей многострадальной жизни. Они не интересовались моей компетенцией и не спрашивали имени. Им было, в общем-то, все равно.

И это было мне на руку – они не мешали работать.

И я углубился в работу. Во всех смыслах этого слова. Я не просто углубился, я нырнул в нее, как Эдмон Дантес, прыгнувший из окна своей темницы, неприступной башни замка Иф в бескрайнее море. И пусть он не совсем прыгнул – его из этого окна выбросили тюремщики, предварительно засунув его в мешок и привязав к ногам камень, но это было уже не важно. Он вырвался на свободу.

Я чувствовал себя примерно так же. Только меня никто не бросал – я сам прыгнул. Очертя голову. Прыгнул с большой высоты и чуть не разбился о воду. А потом едва не захлебнулся. И захлебнулся бы, если бы не Ада и все эти треклятые датчики, отслеживающие активность моего организма во время работы…

Получив первого пациента после стольких дней застоя, я так легко соскользнул в его мир, что чуть не остался в нем навсегда. Согласен, сбежать из тюрьмы, чтобы утонуть на свободе – идиотский поступок. Но это того стоило.

Когда я очнулся, Ада сидела на мне, как амазонка на своем скакуне, воинственно размахивая дефибриллятором. Хотя, может, и не размахивала, может, просто держала, но выглядело это очень круто. Я так ей и сказал:

– О как круто… А еще можно? А то я, кажется, самое интересное пропустил…

У Ады взгляд стал таким, что мне почему-то очень ярко представилось, как она этим самым дефибриллятором сейчас размозжит мне череп. Я тут же заткнулся, и Ада успокоилась. Я тоже успокоился и понял, что на мне она вообще не сидела, а просто стояла рядом. Потому что сидеть на человеке и делать ему дефибрилляцию с помощью электрического тока невозможно физически. И я загрустил. А она принялась меня распекать, утверждая, что я должен был распределить свои силы, и что подобная безалаберность для человека моей профессии просто недопустима.

Я хотел возразить, что от меня это не зависит, что я не мог это контролировать, но промолчал. Потому что она была права. Если бы я не мог этого контролировать, то не работал бы у Красовского все эти годы, загнулся бы намного раньше. Но сейчас я просто на какой-то момент потерял контроль. Да, это недопустимо, безалаберно, и больше такого не повторится.

Больше такого не повторилось. Уже через полчаса я был готов к следующему осмотру. На этот раз я не стал сразу погружаться и лег в дрейф, попутно комментируя, что я там вижу. Инквизиторские трансформеры смотрели на меня с суеверным ужасом, явственно ожидая, что я метну в них какой-нибудь файербол или наложу проклятие. Я еле сдержался, чтобы их не шугануть, и сосредоточился на работе.

Первого своего пациента я вылечил за полчаса.

Я, как в хорошем детективе, осмотрел место преступления, выявил несколько подозреваемых и… все же погрузился, решив осмотреть все изнутри. И так несколько раз. Я погружался и выныривал, ложился в дрейф и нырял снова. Я вел переговоры с иммунной системой, со всеми внутренними органами, с поврежденными клетками… Даже с паразитами и бактериями. Одни фрагменты его организма я нагревал, другие – замораживал, останавливал течение крови и ускорял его, расширял и сужал сосуды, растворял тромбы и расщеплял бляшки… К скальпелю я обратился в последнюю очередь, когда понял, что силы меня покидают. Мне снова явно не хватало какого-то инструмента, но я не мог понять – какого. Все, что я делал, было рискованным, так как я не мог проникнуть глубоко внутрь, не мысленно, а именно физически. Но инструмент должен быть тонким. Гораздо тоньше скальпеля. Я был уверен, что с ним было бы намного проще, но сейчас приходится вместо него использовать собственные силы. Но ничего, пока сойдет и так. Силы у меня быстро восстанавливаются. Главное, до полного упадка не доводить…

Я вылечил этого парня за полчаса. Ну, не до конца, конечно – ему еще предстояло пройти реабилитацию, но это уже мелочи. Пройдет. Здесь или в каком-нибудь санатории. Следующий!

Пациенты сменялись, как цирковые номера в шапито. Один за другим – яркие, ошеломляющие и вместе с тем, безликие. Я не знал о них ничего и вместе с тем, знал все. Я не знал, кто они, но знал обо всем, что с ними происходило, с самого детства до сегодняшнего дня. У этого была аллергия на любимого кота, этот грыз ногти, этот – любитель экстрима, этот – химик, этот – бабник…А этот тихий подкаблучник, ни разу не изменил жене, но тайно влюблен в своего начальника. Или соседа. Да ладно, не важно, главное, чтоб не в меня.

– У вас такие удивительные руки, доктор…

Только этого еще не хватало. Сглазил.

– Как у Фредди Крюгера? – не смог удержаться я.

Он смутился и постарался не так явно выражать интерес. Но через минуту я уже забыл об этом, потому что поведение его поджелудочной заинтересовал меня гораздо больше, чем его собственное.

В конце дня я чувствовал себя Гэндальфом, Гарри Поттером и спасителем человечества. Правда, уставшим до чертей или зеленых гоблинов.

Ада смотрела на меня ободряюще, Торквемада – настороженно, трансформеры были готовы записаться в мою секту. Особенно после того, как я попросил одного из них снять скафандр…

– Снимите перчатку, у вас белки бледно-желтые.

Он переглянулся с Торквемадой.

– Наши сотрудники регулярно проходят обследования, – возразил великий инквизитор.

– Каждый день? – удивился я.

– Нет, не каждый. Но достаточно часто.

– Значит, недостаточно. Или у вас аппаратура неисправна. Или врачей надо отправлять двор мести. Или у вас где-то по лаборатории бродит печеночная инфекция. Возможно, у вас вообще эпидемия. Кстати, выдайте мне тоже такой скафандр на всякий случай. А то вы тут экспериментируете черт знает с чем, а мне потом загибаться от неизвестного науке вируса.

Торквемада еще раз пристально вгляделся в глаза трансформеру, который уже всеми фибрами души излучал желание провалиться сквозь землю, но земли здесь не было – только до блеска начищенный пол, скрывающий под собой очередную «тайную комнату» модернизированного да неузнаваемости Хогвардса.

– Почему вы считаете, что это неизвестный науке вирус? – уже менее уверенно спросил инквизитор.

– Я? Вы сейчас у кого спрашиваете? Я хирург, я не вирусолог. Но если вы говорите, что недавнее обследование ничего не показало, а сейчас у него белки желтые, значит, болезнь развивается очень быстро. Возможно, даже неестественно быстро. А учитывая, что у вас тут экспериментальная лаборатория…

– Я понял вас, – оборвал меня Торквемада. – Мы обязательно обсудим этот вопрос с вирусологами и проведем повторное обследование. Если оно ничего не покажет, обратимся к вам.

Я молча пожал плечами с таким видом, типа «да мне пофиг, хоть передохнете все, мне же лучше». Инквизитор мой посыл прочел безошибочно. Нахмурился. Неудобная ситуация, да. Да, я мастер неудобных ситуаций. Я выбивал почву у него из-под ног, он переставал чувствовать себя властелином вселенной. Если б я был котом, то замурлыкал бы. Вообще здорово было бы, если б я был котом… Во-первых, у меня было бы девять жизней. А во-вторых, я бы не вляпался во все это. Сидел бы себе дома, жрал «Вискас», спал на пышной груди шикарной блондинки, время от времени лениво гадил в обувь ее ухажеров… Не жизнь – мечта…

Беседа как-то свернулась, и меня отправили отдыхать. А после ужина Торквемада заявился ко мне, оповестив, что эпидемии у них нет, и что анализы у их сотрудника нормальны. Я снова пожал плечами, изобразив, что мне совсем-совсем пофиг на всех их сотрудников и тем более – на их анализы, и снова попросил себе скафандр. Торквемада вылетел из моей комнаты, как ошпаренный. Я счастливо завалился спать и тут же уснул сном младенца. Мне снились амазонки с обнаженной грудью, которые разбивали войска роботов, пытающихся захватить Вселенную с помощью неизвестного вируса. Роботы рассыпались, превращаясь в вонючие тапки, в которые я самозабвенно гадил.

Мне было хорошо.

День второй.

Поль Сезанн. Пьеро и Арлекин. 1888 год. Холст, масло.

Утром мне приволокли упирающегося трансформера. Если можно назвать упирающимся существо, лишенное воли и разума, слепо выполняющее все приказы своего господина. Не знаю, какую психологическую обработку проходила здесь стража, но на меня эти роболюди производили впечатление недоподнятых зомби. Хотя, может, я и не прав. Может, воображение разыгралось. Но от одного вида этих трансформеров меня начинало легонько потрясывать, как кошку при виде шаурмы, сделанной из ее сородича – не то от страха, не то от омерзения, от какой-то непонятной жути, как будто мимо меня действительно проходила нежить. И эта нежить дышала, шевелилась, но почему-то старалась не смотреть в мою сторону, что немного примиряло меня с действительностью. Приятно было сознавать, что наша неприязнь взаимна.

Однако на этот раз трансформер меня удивил – несмотря на внешнюю покорность, все его сознание и подсознание противилось этому визиту. Он не выражал открытого протеста, но я чувствовал, что он против этой идеи. Он не хотел сюда идти. Сильно не хотел. Но об этом знали только два человека – я и, собственно, трансформер.

– Посмотрите? – коротко спросил Торквемада, замирая в дверях и перегораживая ему путь к отступлению.

– Спасибо, что заботитесь о моем досуге, но лучше б вы фильм какой-нибудь принесли…

Торквемада попытался прожечь меня взглядом, способным оставить на стене черные дыры, но алмазный доспех моей наглости отличался завидной огнеупорностью.

– Я серьезно.

– Ой, надо же! А до этого вы шутки шутили?

– Алекс!

– Что «Алекс»? Я вам еще вчера сказал про возможность эпидемии, но вы меня уверили, что разберетесь сами, что у вас есть отличные врачи и суперская лаборатория. А сегодня вы приходите ко мне. Я вам что, кризис-менеджер?

– Я так понял, что вы хотели посмотреть пациента… – в его взгляде явственно читалась моя смерть, причем, представленная в двадцати различных способах, каждый их которых мог претендовать на премию Маркиза де Сада.

– Я хотел его осмотреть вчера, – уперся я. – А сегодня я хочу вот такой вот непроницаемый костюм. Вам не приходит в голову, что между «вчера» и «сегодня» прошло время, достаточное для того, чтобы болезнь, если таковая имеется, перешла в другую стадию? И если вчера я мог это вылечить на раннем этапе, то сегодня у меня нет никакого желания бросаться в эпицентр поражения.

– То есть…

– Вы ведете себя, как местные органы самоуправления при лесном пожаре. Или как пациент-самолеченец. Когда еще что-то можно спасти, вы отвергаете помощь. И «передумываете» только тогда, когда спасать что-либо… или кого-либо уже поздно.

– Алекс, погодите, вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, – жестко перебил его я, – что если по моему мнению пациент нуждается в лечении, то лечить его надо здесь и сейчас. А не потом, когда вы все взвесите и обсудите. Это не компьютерная игра, тут нет сохраненок, и переиграть партию у вас не получится. И никакие угрозы и уговоры вам не помогут. После остановки сердца у реаниматолога есть четыре минуты. Это физиология. И ей плевать на ваш авторитет и командный голос.

Теперь затрясло инквизитора. От злости. Не явно, но я заметил. Он тоже – заметил, что заметил я. И его затрясло еще сильнее.

– То есть вы отказываетесь? – голосом, способным заморозить Сахару, поинтересовался он.

– Я этого не говорил, – возразил я.

– Но вы только что меня отчитали…

– За промедление. И еще отчитаю, если вы с первого раза не поняли. Если я говорю, что надо лечить, то – надо лечить. Потому что потом может быть уже поздно. Если вам наплевать на своих людей, то мне не наплевать на себя. Я не собираюсь убиваться только из-за того, что вы упустили момент и не дали мне купировать болезнь на раннем этапе, а пришли только тогда, когда уже…

– Это я понял, можете не повторять. Так что, теперь что-то делать уже поздно?

– Я этого не говорил, – повторил я.

– Погодите! Вы же сказали, что теперь болезнь запущена и…

– Я сказал, что болезнь может быть запущена. Я вообще не говорил, что он болен.

– Алекс, вы что, издеваетесь?! – чаша терпения Торквемады переполнилась и взорвалась, как баллон с пропаном. – Наши люди до утра лабораторию проверяли! С вирусологами и эпидемиологами!

– Слушайте, вы доктора Хауса не смотрели? – вежливо спросил я. – Ваши люди – идиоты. Это цитата из фильма. Но она как нельзя более точно отражает ситуацию. Я изъявил желание осмотреть этого человека, так как мне показалось, что у него бледно-желтые белки. И на основании этого высказал предположение, что этот человек может быть болен.. А вы вместо того, чтобы дать мне возможность это предположение проверить, бросились наводить порядок в лаборатории, подключив кучу специалистов. Тогда как на выполнение моей просьбы у вас ушло бы всего несколько секунд.

– Алекс, не тяните жилы, он болен или нет?!

– Я откуда знаю? Я его не смотрел. Может, мне вообще просто показалось – там освещение плохое…

– Так посмотрите!

– А может, это неизвестный науке вирус. И за ночь он мог развиться. Так что теперь я не хочу рисковать.

Торквемада стиснул зубы и постарался успокоиться. Безуспешно.

– Так чего вы, черт возьми, хотите? – прошипел он.

– Я хочу, чтобы вы не мешали мне делать мою работу. Если я что-то собираюсь сделать с пациентом – я должен это сделать. Я не всегда могу объяснить логически эту потребность. Я просто чувствую, что должен это сделать, и все. И если вы будете сутками обдумывать целесообразность каждого моего действия, то лучше пристрелите меня сразу, потому что так работать я не могу.

Инквизитор смотрел на меня долго, по всей вероятности, обдумывая заманчивое предложение меня пристрелить. Почему он этого не сделал, осталось для меня загадкой – я бы не смог найти аргумента, перевесившего все железобетонные «за».

– Хорошо, – выдавил он из себя. Это слово не хотело вылезать, застревало в горле, цеплялось за язык и стискивало зубы, но Торквемада оказался сильнее. Но глупее. По уму, дешевле было бы пристрелить…

– Что «хорошо»? – врезал я лопатой по больной мозоли, запоздало подумав, где это ночует мой инстинкт самосохранения…

– Хорошо, – повторил он уже тверже. – Думаю, мы готовы предоставить вам большую свободу действий. В разумных пределах, само собой…

Я поморщился.

– Разумные пределы… – я попробовал на вкус эти слова, вкус оказался приторным и лживым, отдающим резиной, как у пережившей все сроки годности жвачки. – Как вы себе это представляете? Как вы их будете определять? Вы видите то, что вижу я? Вы знаете, что происходит внутри пациента? Вы знаете, что я с ним делаю? И чем руководствуюсь? Кто будет эти пределы устанавливать? Где? На какой разум вы будете полагаться?

– Алекс, замолчите! – рявкнул он. – Вы будете смотреть пациента?

– Только если вы мне пообещаете, что, допустив меня к работе, не будете мне мешать. Или тогда уж не допускайте вообще.

– Обещаю. Посмотрите?

– Конечно. Я же клятву Гиппократа давал…

Если бы он умел убивать взглядом, я бы умер. В мучениях. Несколько раз. Но он не умел. Неудачник!

Он ничего больше не сказал. И правильно. А то я первый останавливаться не умею, а слово за слово, известным органом по столу, так и без башки можно остаться…

Хотя лучше бы я остался без башки.

Ну Господи, ну почему я вечно везде лезу?!

Ну да, у парня действительно печень пошаливала, но не сильно. И желтизны этой обычным глазом не видать было. Нет, вот надо было мне ее усмотреть! И влезть. Ну заметил – молодец, сказал им, пусть бы сами лечили, это их проблемы. Так нет, выперся…

В общем, не надо было мне за него браться. Что-то у него не то было. До такой степени не то, что я даже не понял сначала, от чего меня так расколбасило. А меня расколбасило, и довольно странно – это не было усталостью, не было истощением, это было… что-то другое. В какой-то момент я начал задыхаться, чего со мной отродясь не бывало, я попытался вынырнуть, но не понял, в какую сторону «плыть». Я четко осознавал, где я, но не мог сообразить, как отсюда выйти. Мысли стали путаться. Меня замутило. Первой мыслью было, что меня просто отравили, пока я занимался пациентом. Второй – что я действительно вляпался в какой-то вирус… Третьей – что я что-то упускаю.

Кто меня оттуда вытащил на этот раз – не знаю, неужели Сам? Без дефибриллятора на этот раз обошлось, зато меня тут же стошнило на своего спасителя. Не то чтоб сильно, да и увернуться он почти успел… но я понял, что друзьями мы не станем. Зато мне тут же полегчало, я, правда, не понял от чего – от очищения организма или от пусть и нечаянно, но все же сделанной гадости. Огорчало только, что нечаянно… Но все равно хорошо получилось. Торквемада что-то пробурчал, после чего «трансформер» потащил меня в душ, где я уже совсем оклемался.

– Инфекция у вас, – сообщил я трансформеру, отплевываясь от безжалостного потока воды. – Я выпишу вам таблеточек, курс пропьете и забудете, что вообще болели. А можно вас попросить принести мне стул? И еще помочь мне раздеться. Только осторожно, а то мне от вас плохо.

Бедный трансформер выглядел совсем растерянным. Мне его было жалко, но себя жальче. И главное, непонятно, что же там такое…

– Хотя нет, снимите перчатку…

– Алекс, не надо, – раздался голос Инквизитора.

– О, вы тоже здесь? Заходите, тут вторая кабинка есть, тоже помойтесь, а то вы что-то выглядите неважно…

– Вашими стараниями…

– Ну что вы, это я еще не старался…

– Знаю, – вздохнул Торквемада. – Это меня и удивляет – то, как вы умудряетесь делать гадости даже непроизвольно. Думаю, даже если в кому впадете, все равно от вас житья никому не будет… Алекс!

Пока он рассуждал, я сорвал перчатку с транформера и вцепился в его руку с ловкостью изголодавшегося зомби.

Нырок. А теперь фиксируем пошагово. Органы в относительно нормальном состоянии, за исключением небольшой инфекции, с которой, впрочем, он может справиться и без всяких таблеточек. Отличный иммунитет. Сопротивляемость восьмидесятого уровня, как сказал бы любой геймер. С кровью тоже все в порядке. В принципе, вообще все в порядке. Но… вот оно. Ощущение чего-то чужого, какое-то отторжение…

Стоп! Может, он на меня так реагирует? Может, он чувствует меня и отторгает, как чужеродного захватчика?

Я прислушался. Повсюду царила атмосфера ужаса. Какого-то безотчетного, неосознанного и… безнадежного. Этот нечеловеческий ужас сковывал все, брал контроль над всем его телом, но тело было сильнее, оно пыталось сопротивляться. И отторгало любое чужое влияние. И меня тоже. Но меня оно отторгало постольку-поскольку, как-то походя. Можно сказать, меня просто зацепило ударной волной. Слегка. Основной же удар был направлен не на меня.

А на кого?

Я пробежался по всему организму в поисках имплантов. Ничего нет. Никаких вмонтированных чипов. Никаких искусственных препаратов, отравляющих организм… Но что-то несомненно есть…

Стоп! Вот оно. Подавление воли. Не просто так я его с первого взгляда стал называть роботом – трансформером, андроидом, только не человеком.

Потому что он – кукла. Живая, ходячая, но – кукла. С вынесенным мозгом. Нет, ему не делали лоботомию. Его не лечили электрошоком, ему не давали препаратов. Его даже по голове не били. Но мозг ему вынесли. Как? Не так ли, как меня пытались выбросить из окна?

Так это они, что ли?! А вообще ловко. Подослать убийцу, а потом пообещать защиту от какого-то там страшного мифического злодея. Молодцы. И ведь так предельно просто…

Я вынырнул до того, как ко мне потянулись щупальца нейронов-разведчиков, готовых сообщить иммунной системе о вторжении инородного тела. Меня никто не заметил… Если б можно было так же вынырнуть из этого бункера…

Я открыл глаза и...

Поскальзываюсь, падаю на руки Торквемаде, не выпуская при этом трансформера. Перекрываю одним касанием кислород охраннику (уже почти механически, «приказав» крови приостановить его поставку – на время, убивать его я не собираюсь), и тут же касаюсь шеи Инквизитора, проделав то же самое. Обшариваю их карманы, получаю карты доступа и… вспоминаю, что далеко я не убегу, поскольку за мной следят камеры. В ту же секунду в душ врываются автоматчики и… бррр!!!

Еще раз открываю глаза. Я только что «вынырнул». Еще ничего не произошло. Торквемада выжидающе смотрит на меня, трансформер – опасливо. Я отвожу от них взгляд и… вижу Аду. Она стоит в дверях и едва заметно качает головой.

– Нет, – говорят ее глаза. – Нет. Не сейчас.

Да я уже, в принципе, понял, что нет. Потому что увидел развитие событий, которое потянуло за собой мое намерение… Или это она мне его показала? Ада так же почти незаметно улыбается и еще незаметнее посылает мне поцелуй. Одними губами.

– Все будет хорошо, Алекс, – словно хочет сказать она.

Но она молчит. И я тоже. Ну я-то понятно, потому что я уже почти ничего не понимаю. А вот она… потому что не хочет мне ничего объяснить? Или не может? Она со мной играет? Или она играет… не со мной? Боже мой, Ада, да на чьей же ты стороне?!

– Вам нужна помощь? – наконец, слышу я ее голос.

– Нет, – отвечаем хором все мы.

Ада улыбается, берет полотенце и идет ко мне. В другой руке у нее уже стопка с одеждой. Даже две – один комплект для меня, другой для Торквемады. Торквемада принимает у нее одежду и смущенно заходит за перегородку, воспользовавшись моим предложением занять вторую кабину.

– Ада, вы – ведьма… – восхищенно выдыхаю я.

Она лукаво приподнимает бровь.

– Я хотел сказать, вы – Вэнди, – поправляюсь я. – Девочка, усыновившая толпу беспризорников…

– А вы – Питер Пэн? – усмехается она.

Я беззастенчиво киваю.

– Будьте моей мамой!

Она кивает, расправляет полотенце и начинает меня вытирать… И тут только до меня доходит, что я совершенно голый. Но ее это не смущает. Напротив, она смущает – меня. Она вытирает меня очень заботливо и тщательно, любуясь результатом своих действий. Она без перчаток. Нас разделяет только полотенце. Она спускается все ниже и ниже…

– Дайте я сам… – хриплю я.

Она смеется и передает мне полотенце.

– Жду вас в комнате. Не хулиганьте, – подмигивает мне рыжая ведьма.

И уходит. В этот же момент из кабинки появляется свежевыглаженный Торквемада. Трансформер усиленно делает вид, что его тут вообще нет.

– Удивительная женщина, – неожиданно отмечает Торквемада, поправляя галстук.

Эти слова почему-то приводят меня в бешенство, заставляя меня мысленно пожелать ему этим галстуком удавиться. А потом еще с полминуты смачно представлять, как это происходит… Вот он делает неверное движение, и галстук сжимает его шею. Он дергает, чтобы ослабить узел, но вместо этого только еще сильнее затягивает его. Сосуды начинают сжиматься, не пропуская кровь в должной мере, кислород перестает поступать в легкие… А теперь я вижу его изнутри. И...

«Удивительная женщина» маленьким ножичком взрезает галстук, стянувший шею посиневшему Инквизитору. Тот сидит на стуле и жадно хватает ртом воздух, отчаянно пытаясь протолкнуть его в легкие. Воздух не проталкивается. Потому что бронхи у него слиплись. А даже если и протолкнется, легкие не смогут его обработать. Они просто свернутся, и все…

Он сейчас умрет. Я это понимаю и… также понимаю, что это сделал я. Причем, я понимаю, что могу сделать так, что его ничто не спасет, даже если они начнут его реанимировать прямо сейчас. Даже если подключат искусственные легкие. Они просто не успеют…

И, что самое страшное, я не испытываю при этом никаких угрызений совести. И вообще каких-то чувств. Только отвращение. При виде этого ничтожного человека, вообразившего себя вершителем судеб…

Еще несколько секунд, и его уже ничто не спасет.

Еще несколько секунд, и мое бездействие покажется подозрительным.

Я хочу отвернуться, чтобы не видеть этой неприятной сцены, но вместо этого поднимаюсь со своего стула и шагаю к нему. Отодвигаю Аду, хлопочущую над телом… вернее, над тем, что станет телом через несколько секунд, если я не вмешаюсь…

– Дайте я…

– Алекс, – пытается остановить меня Ада, неверно истолковав мое действие.

А ведь она думает, что я хочу его добить. И ведь правильно думает. Я ведь действительно этого хочу. Я понимаю, что это вряд ли что-то изменит – на место этого Инквизитора придет другой, только со мной будут поступать жестче – запрут в камеру с мягкими стенами, ограничат свободу передвижений или обколют чем-нибудь… Или просто прибьют. Но это не важно. Главное, что Этого больше не будет.

– Я врач, – возражаю я ей, и шагаю к… пациенту.

Я беру его за горло и… выправляю сосуды, трахею, бронхи и все остальное. Кровь бежит резво, бронхи разлепляются, воздух поступает в легкие, легкие разворачиваются. Он начинает дышать. Не очень бойко, конечно, потому что теперь его мучает кашель, но ничего, помучается, перестанет… Меньше будет на чужих женщин заглядываться.

Я убираю руки и делаю шаг назад.

– Что со мной? – хрипит инквизитор, как только его немного отпускает.

Я пожимаю плечами. Киваю на галстук.

– Эти аксессуары могут быть такими коварными.

Он пытается что-то ответить, но сгибается в приступе кашля, хватаясь не за горло, а за грудь. Кашель у него тяжелый, легочный. Ада хватает меня за локоть.

– Алекс, какого черта? – шипит она мне в ухо.

– Я тут при чем? Я его не трогал. А галстук вы сами принесли.

– Алекс, при чем тут галстук! У него мокрота в легких!

– Да, и сейчас он захлебнется, – констатирую я. – Если не откачаете жидкость. Или хотя бы наклоните его, что ли…

Ада бросается к пострадавшему, но я ее снова останавливаю.

– Вызовите помощь. Я пока ему бронхи расширю. Может, так легче пойдет…

Пока она вызывает помощь, я работаю эуфиллином. И всем остальным, изучая его тело клеточку за клеточкой. Он не может мне сопротивляться или хотя бы возразить. Его легкие исторгают мокроту, этой же слизью забиты все его дыхательные пути, он пытается откашляться, мучительно и безнадежно, как чахоточный на последней стадии, и это все, на чем он может концентрировать свое внимание.

Помощь пришла. Пострадавшего уложили на носилки, подключили искусственную вентиляцию легких. Покатили. Торквемада судорожно вцепился мне в руку.

– Мне что, с вами идти?

Он кивнул. Самоубийца… Хотя, может, и нет. Искусственная вентиляция – это, конечно, хорошо, но когда легкие забиты слизью, не очень-то она помогает… И до того времени, пока они откачают жидкость, он может просто не дожить…

– Ну хорошо. Тогда подвиньтесь.

Я запрыгнул на носилки и положил руки ему на грудь.

– Ой, как же вы меня искушаете, – улыбнулся я самой сатанинской из своих улыбок.

Он равнодушно прикрыл глаза. А может, просто устал. Я, в принципе, тоже. И начал работать…

День третий.

Михаил Врубель. «Полет Фауста и Мефистофеля». 1896 год.

Ох, доктор Фауст, как же я вас понимаю! Искушение – м-м-м-м! Оно так велико! Власть развращает. Когда в твоих руках жизнь человека… просто человека, незнакомого, ты поднимаешься над самим собой и делаешь невозможное. Но когда в твоих руках жизнь твоего врага, очень трудно не опуститься и остаться человеком.

Ада откачивала жидкость из легких, а я ей помогал – следил за всеми процессами в организме, поддерживал сопротивляемость и убеждал слизистую больше так не делать. Она и не делала – новая мокрота не вырабатывалась… ну, по крайней мере, не столь интенсивно, старая разжижалась и успешно выходила. В принципе, они уже могли справиться без меня… но меня никто не отпускал, да и я не спешил уходить.

Я думал. О том, что они меня сюда заманили. Что тот самый киллер, который пытался меня довести до самоубийства – это их рук дело. И он им был нужен только для того, чтобы я добровольно согласился работать на них.

Это, конечно, паскудно, но все же не самое главное.

Самое главное другое.

Я только что чуть не убил человека. Три раза. Два из которых – не касаясь его пальцем. Просто представив, как будет его организм реагировать на удушение. Он же не дергал себя за галстук – я больше чем уверен, что тот был свободно завязан. Но рубец на шее есть – потому что шея представила, как ее душат.

А потом я сделал так, что его бронхи слиплись, а легкие – свернулись. Тоже – одной только мыслью.

А вот на третий раз я его уже коснулся. Но тогда я его уже не убивал. Наоборот, я все исправил… но…

– Алекс, не хотите объясниться? – тоном школьной учительницы спросила Ада, когда все закончилось.

Если бы она спросила меня наедине, я бы ей ответил. Но… она бы не спрашивала наедине. Потому что и так все поняла. А сейчас она задала тот вопрос, который ей приказали задать. Причем, приказал тот, кого это касалось в самую первую очередь. И сейчас он полулежал на больничной койке, стараясь не обращать внимания на вцепившуюся в нос маску, подающую кислород.

Я пожал плечами.

– Объясниться – нет. А вот объяснить могу… Он чуть не задушился галстуком...

– Ну это я видела. А дальше?

– А дальше – у него произошел спазм. Воздух перестал поступать в легкие, он запаниковал, и его дыхалка схлопнулась. Такое бывает. Паническая атака творит с нашим организмом странные вещи…

– А жидкость в легких? Тоже паническая атака?

– Нет, – честно признался я. – Тут я виноват. Не проследил за состоянием слизистой… У вас такое бывает, что когда пересыхает горло, то вы начинаете чихать, кашлять, у вас начинается насморк и повышается слюноотделение? Это реакция слизистой на раздражитель – отвечающие за равномерное увлажнение железы начинают работать в режиме повышенной секреции, то есть, вырабатывают жидкость в разы быстрее. Слизистая оболочка бронхов после из разлепления решила, что залипание случилось из-за того, что они пересохли или туда попала какая-то инфекция, и обильно их смазала. Так же рассудили и легкие. После спазма они выделили мокроту, и… пациент чуть не захлебнулся. Я попросил их больше так не делать.

– И что?

– Надеюсь, что они меня услышали.

– Надеетесь?

– Ну сейчас же он не захлебывается, так ведь?

Торквемада попытался сделать глубокий вдох и глухо закашлял.

– Ну, почти не захлебывается, – поморщился я. – Ничего, это пройдет. Вам колют средство для разжижения мокроты, так что она скоро выйдет. И старая, и новая…

– Новая?! – подскочила Ада. – Так она что, продолжает выделяться?

– Ну да, – пожал плечами я. – Но уже меньше. Скоро вообще успокоится. Простите, но это же не кран перекрыть. Это процесс, и так быстро его не остановить… Но я же говорю, это не страшно. Покашляете с недельку и перестанете.

– А это…– Торквемада попытался снять надоевшую маску. – Это можно как-то ускорить?

– Боюсь, что нет, – развел руками я. – Я и так уже все ускорил, как мог.

– Спасибо, – проникновенно прохрипел Инквизитор.

– Не за что, – честно признался я.

– Есть за что, – кивнул он.

«Спасибо, что не убил», – сказали его глаза.

– Ну тогда пожалуйста…

Ада смотрела на меня, не отрываясь. И читала. Как открытую книгу. И эта книга ее…

– Я вас разочаровал? – спросил я.

Ада пожала плечами.

И мне захотелось умереть. Нет, не потому что внезапно ощутил в своей голове присутствие иного разума, который мне что-то там приказал… Как раз наоборот. Я очень четко понял, что все это подумал и сделал я. Я действительно хотел убить, я готов был это сделать, и я это сделал. Почти. Но почти не считается. Была мысль, было намерение, было действие, и все это – моё.

Я никогда не злоупотреблял своим даром. Я готов был терпеть из-за него черт знает что, потому что где-то там в глубине души чувствовал, что это – дар, ниспосланный мне свыше, уж не знаю за какие заслуги, и что им нужно правильно распорядиться. Я мог психовать, мог хамить начальству, мог вести себя как угодно, но одна мысль не давала мне сойти с ума и пуститься во все тяжкие: «Я – избранный». Да, я – Нео, я – Фродо или Бильбо Бэггинс, я – Джон Коннор, черт возьми, и я спасу эту гребаную Землю! И поэтомуя должен быть хорошим. Я хороший! Нет, не потому что я не пью, не курю и не ругаюсь матом, нет, я – хам и подонок, но я имею право им быть, потому что есть один фактор, перевешивающий все мои мудачества – я спасаю людей…

Я почему-то подумал, что желание быть хорошим у нас в крови. У всех людей. Даже у конченных подонков. Даже не желание, а потребность. Нам жизненно необходимо быть хорошими – нет, не в глазах других, а в своих собственных. Мы всегда ищем оправдания своим поступкам, даже самым плохим. А если не ищем, то гордимся тем, что мы вот такие честные, не пытаемся лицемерить… то есть, тоже вроде как хорошие… Я подумал, что именно это и примирило меня с моим чудовищным даром – я получил право не пытаться быть хорошим все время. Этот дар давал мне роскошный плюс к карме, компенсируя все мое свинство, на которое я автоматически получал право. То есть, теперь я мог не беспокоиться о том, хорошо я поступаю или плохо, я мог поступать как угодно, потому что по большому счету то, что я делаю – хорошо.

Такое вот внутреннее лицемерие.

А сейчас… Я употребил этот дар во зло. Причем, сделал это даже не ради спасения жизни, чужой или своей, не в состоянии аффекта. А спокойно и расчетливо решил избавиться от человека, который… назвал Аду удивительной женщиной?! Нет, ну что я, конечно же, причина не в этом. А… а в чем? В том, что он – подлец, Инквизитор, играющий чужими судьбами? А раньше я что, этого не знал? Знал. Но убить почему-то попытался именно сейчас. И не попытался, а почти убил. Хладнокровно, расчетливо…

Так выходит, я сам такой же, как он? Я так же играю чужими судьбами. И мне так же ничего не стоит убить человека в своих целях. Причем, если он это делает во благо науки, то я – просто так.

Выходит, я ничем не лучше его. И я теперь даже не имею права его ненавидеть. И даже просто презирать. Потому что его поступкам есть оправдание. А моим – нет.

В принципе, я вообще теперь не имею права называться человеком. Потому что на моих руках – кровь…

– Алекс, у вас кровь на руках…

Все-таки она действительно читает мои мысли…

– Врача немедленно позовите!

Я пытаюсь посмотреть ей в глаза, но… нет, я не могу это сделать. Я смотрю в пол, словно ответ придет оттуда… или там что-то разверзнется и поглотит меня – не преисподняя, так канализация… И ответ оттуда неожиданно приходит. Оказывается, я стою в луже крови. Ну, в луже – сильно сказано, так, скорее, между двух пятен на полу… которые все же увеличиваются, стекаются и соединяются в лужу, да. В небольшую, но… а откуда кровь? Она продолжает капать. Я пытаюсь проследить, откуда, но меня почему-то снова начинает мутить, а перед глазами суетятся белые мухи. Я поднимаю руку к глазам, пытаясь их протереть, и… неожиданно замечаю, что течет именно с нее. С руки. Удивляюсь, подношу к глазам вторую руку и… падаю без сознания.

Глава 16

День четвертый.

Архип Куинджи. Красный закат. 1905-1908 гг.

Эжен Делакруа. Гамлет и Горацио на кладбище. 1839 год

Весь следующий день я размышлял на такие темы, как кто я, зачем я, тварь ли я дрожащая или мудак тупой, быть или не быть, и если быть, то – как и, опять-таки, зачем.

Ада ко мне не приходила. Если и приходила, то я ее не видел. Я лежал с перемотанными руками, предаваясь меланхолии и время от времени засыпая или уже привычно проваливаясь в небытие.

Мне никто не мешал. Иногда только приходили люди в скафандрах, молча меняли мне повязки и также молча уходили.

У меня кровоточили пальцы. Это было так странно… Ни нос, ни уши, что могло бы быть от перенапряжения, ни ладони, что, прости Господи, можно было бы принять за стигматы, а – пальцы. Кончики пальцев. Подушечки. Ранок на них не было. Кожа не трескалась. Но кровь сочилась из пор, невидимых невооруженным глазом – то сильнее, то слабее, то останавливалась, то снова текла – потихоньку, по капле… Меня опять обвешали приборами, но, насколько я мог понять, это им мало помогло в решении проблемы. Они брали кровь на анализ, возили меня на рентген и на МРТ, но – безрезультатно.

А вечером мне привезли мою Жертву… как-то язык теперь не поворачивается называть его Торквемадой или даже Инквизитором…

Жертва сидела в инвалидном кресле как на троне, упиваясь своим триумфом великомученика. Он знал, что ЭТО сделал я. И он знал, что я это знаю. И что знаю, что он знает. Поэтому смотрел на меня пронзительно и осуждающе.

Но это на меня не действовало, так как я и сам себя пронзал и осуждал.

– Вы, кстати, зря сюда прикатили, – долго не выдержал его присутствия я. – Вам покой нужен. И ингаляции. А то до пневмонии докатаетесь…

– Именно поэтому я и катаюсь, а не хожу, – возразил он. – Так меньше сил затрачивается.

Он закашлялся в платок. Я отвернулся.

– Зато на разговоры – больше, – пробубнил я. – Так что вам пока ко мне нельзя. Говорить вы все равно пока не сможете. То есть, много и связно. Да и думать над моими словами тоже. Вы сейчас заняты – вы кашляете. Да и я тоже не совсем свободен… – я приподнял руку, на которой снова начало расползаться кровавое пятно.

Он знаком приказал трансформерам сделать мне перевязку, они тут же засуетились, живо напомнив мне келлеровских интернов.

– Именно поэтому я здесь, – глухо ответила Жертва. – Пока я не выяснил, что с вами, предпочитаю быть рядом.

– Жалко что я не могу на вас жениться, – щелкнул я языком, – такая верность пропадает…

– Это не верность…

– Это предусмотрительность, я понял, –перебил его я. – Вам будет обидно, если я сдохну в вашем отсутствии – а вдруг я перед смертью передам вам дар? Или какой-нибудь секретный код? Что тоже интересно…

– Обидно, не то слово, – кашлянул он. – Именно поэтому я постараюсь не допустить вашей смерти.

– Отпустите меня, – неожиданно попросил я. – И я не умру.

Торквемада захлопал глазами. Я бы тоже захлопал, но не стал, только потому что представил, как это будет по-идиотски выглядеть. Но вообще я тоже не понял, к чему это сказал. И еще больше загрузился.

Что он мне отвечал дальше, я не слышал – я задумался, а потом как-то незаметно отключился.

– Вы не умрете, Алекс...

Она все-таки пришла. Но не на следующий день, а несколько позже.

Стояла и смотрела на меня, как Мадонна или Соня Мармеладова. А я чувствовал себя психованным студентом, замочившим старушку…

– Все умрут, – прохрипел я. – И я тоже. Каждый в свое время.

– Но ваше время еще не пришло…

– Ну да, именно поэтому я тут с койки не слезаю... Ада, я молодой мужик, мне положено не слезать с койки по другой причине! А я через день в отключке. Вам не кажется, что это ненормально?

Она села ко мне на кровать.

– Это началось еще в больнице, да? – деловито спросила она. – До аварии или после? Я имею в виду ту аварию, которая переполнила приемное отделение и заняла вас работой на трое суток.

Я попытался напрячь подзаржавевшие извилины.

– Мне кажется… где-то в процессе…

– Значит, в тот момент он был где-то рядом с вами… – задумчиво проговорила Ада.

– Он?

– Он подстроил аварию, а потом поехал в больницу, – она смотрела в пустоту, едва заметно шевеля губами. – И повлиял там на вас… Или нет. Он повлиял на кого-то из пациентов, что могло и послужить причиной аварии…

– Ада, простите, но я понимаю.

– Алекс, вы помните, как вам стало плохо, когда вы осматривали охранника? – в лоб спросила она.

– Это когда меня потом стошнило на ботинки вашего начальника? Помню, конечно. Такое не забывается.

– Он… Я имею в виду, охранник, в свое время попал под удар менталиста – предположительно того же самого, который пытался вас убить…

– Этот менталист тоже работает на вас?

– Не на нас, – опять этот взгляд в мозг.

Она как-то выделила последнее слово. Так, что это прозвучало не «не на нас, но мы скоро узнаем на кого», а… «не на нас, а на них» – то есть, на Торквемаду и прочих. На тех хозяев этого бункера, которые к загадочным «нам» не имели отношения.

Ада молча кивнула. Она все-таки видит мои мысли…

– Ада, а не вы ли тот самый менталист? – прищурился я.

– Нет, не я, – просто ответила она.

Ну да, конечно… Я посмотрел на повязки. Белые. Чистые. Но как только я подумал, на них тут же снова показались красные пятна.

– Алекс, не отвлекайтесь, – резко оборвала Ада цепь моих деструктивных размышлений. – Вспомните, тогда, в ту ночь… вам тоже было плохо?

Я постарался восстановить события, предшествующих тем злосчастным шести-тридцати утра, когда я разбил телефон в общественном туалете…

Обычный рабочий день. Несколько операций средней сложности – два удаления межпозвоночной грыжи, одна резекция желудка, пересадка сердечного клапана. Все проходит спокойно, я в совершенно нормальной форме и даже бодром расположении духа – настолько, что приглашаю Грэма к себе домой с целью познакомить с сестрой, которая приехала буквально на пару дней…

Я выхожу из операционной и вижу начало Апокалипсиса – приемная переполнена раненными и покалеченными, я отзваниваюсь сестре, говорю, что у нас форс-мажор и... начинаю работать в режиме нон-стоп…

– Вы можете вспомнить пациентов?

Я пытаюсь. Я помню руки, ноги, разорванные связки и артерии, ушибленные селезенки и пробитые легкие. И все это нужно восстанавливать как можно быстрее. Я работаю без перерывов, выныривая из одного пациента и тут же погружаясь в другого…

– Алекс, я не спрашиваю о том, как они выглядели, мне безразличны их имена. Вы можете вспомнить, какие они внутри?

Я… у меня начинает болеть голова. Я хочу поднести руки к вискам, но они в капельницах и бинтах. Я отцепляю капельницы, срываю бинты и начинаю остервенело тереть виски.

– Алекс, как часто бывает такое, что вы не помните пациентов? Не как личность, а... их внутренний мир?

Она попадает в точку.

– Никогда, – отвечаю я.

– Вы помните всех своих пациентов?

– Абсолютно. Я не могу точно сказать, в какой день была операция, так как на календарь у меня не очень хорошая память. Но если он попадет ко мне еще раз, я вспомню его с одного прикосновения. И, наверное, даже без него.

– А тех, что попали к вам в результате той аварии – не помните?

Я мотаю своей вконец отупевшей головой.

– Может быть… просто их было слишком много? – пытаюсь я как-то оправдать свою несостоятельность. – И потом – одно дело обычная операция, и совсем другое – экстремальная ситуация…

Ада пришпилила меня взглядом к стене, как опытный энтомолог – мотылька, даже не дав трепыхнуться.

– Виктор Красовский в одном из своих интервью упомянул, что первый раз увидел вас за работой, когда вы оказывали помощь жертвам землетрясения, – таким голосом обычно сообщают новости дикторы телевидения. Или в суде зачитывают приговор. – Вы тогда работали в команде спасателей?

– Не-не-не, я не работал в их команде, я просто сотрудничал с ними, – замахал я руками. – Какой из меня спасатель? Я врач. Они разгребали завалы, вытаскивали оттуда людей. А я оказывал первую помощь…

– Первую? – недоверчиво уточнила Ада.

– Ну… какую мог, – смутился я. – Понимаете, «скорая» может взять на выезд ограниченное число аппаратуры. Даже если разбить походный госпиталь… все равно на доставку и установку техники нужно время. А не с каждой травмой можно до этого дожить. Не говоря уже о том, что многие пострадавшие были не транспортабельны…

– А второй раз он увидел вас на месте крушения самолета… А третий…

– Да, да, я работал со спасателями, – сдался я. – Им был нужен толковый доктор, который не жует сопли и быстро врубается в ситуацию. А мне…

– А что было нужно вам?

– Практика, – пожал плечами я. – И возможность доказать самому себе, что я не чудовище. Что мое проклятие может приносить пользу окружающим…

– Сколько вам тогда было лет?

– Я был студентом. Начал подрабатывать на «скорой», но понял, что там могут справиться и без меня.

– То есть, вы искали ту работу, где без вас не справятся?

– Скажем так, ту, где я смогу принести больше пользы.

Ада удовлетворенно кивнула.

– И примкнули к спасателям. Вместе с которыми ездили с одной чрезвычайной ситуации на другую.

– Ада, к чему вы все это говорите?

– То есть, тогда ваша работа не казалась вам экстремальной?

– Слушайте, я же сказал, тогда я был студентом, а студенты вообще безмозговые…

– Вы можете вспомнить тех пациентов, которых вы тогда спасали?

Я открыл рот и тут же закрыл.

Женщина… с раздробленной берцовой костью, разрывом связок и переломанной ключицей. Я соединял ей кости из мельчайших частей, которые так и норовили нырнуть в кровоток… Я помню, как с ними боролся, собирая этот чудовищный паззл, и как победил.

Мужчина с переломом позвоночника. Немолодой, но сильный. Несмотря на отшибленную почку и осколки в спинномозговой жидкости. Его мы тоже вытащили.

Как и ту беременную, с младенцем… вернее, с плодом. Первый раз в жизни пришлось лечить плод. И убеждать его, что ему еще нескоро предстоит родиться…

Хотя, конечно, не всех удавалось спасти. К одним мы опоздали, а на других не хватило даже моего дара. Я врач, но я не Господь Бог. У меня тоже есть свой предел… И это я понял тогда, еще при первом же вызове… Я до сих пор помню этих людей, помню их каждую клеточку… тех, кого спас, и особенно – кого спасти не смог. У каждого врача есть свое кладбище, и в моем – идеальный порядок. Могилки моих покойников тщательно ухожены, на них – ни царапинки, ни пылинки. Они всегда со мной, в моей душе и памяти, и если я не помню имен своих невинно убиенных, то все остальное я о них расскажу, не задумавшись ни на секунду.

Но я помню и живых. Всех. И не только тех, с которыми меня столкнула судьба на самом начальном этапе моей карьеры – понятно, что первые пациенты, как и первая учительница, не забываются никогда. В том-то и дело, что я помню всех, кого когда-то лечил. Что всегда бесило Нику – что я не помню лиц и имен своих ассистентов, но вот пересаженную несколько лет назад почку узнаю, даже не заглядывая в историю болезни – ни бывшего, ни нового ее хозяина.

– Теперь вы понимаете, о чем я? – приподнимает бровь Ада.

Я понимаю.

Я не помню ни одного человека, которого лечил в ту ночь… вернее, в те трое суток, начиная с той ночи. Только общие моменты. Помню, что были руки, ноги, ожоги, переломы… словом, все то, что обычно бывает при крупных авариях. Все эти люди сливались в одно стонущее покалеченное существо, тянущее из меня силы…

Да, мне было плохо. Но даже не из-за того, что я проработал трое суток почти без перерыва, хотя и это, конечно, тоже. Но плохо мне стало гораздо раньше – где-то на втором или третьем пациенте… Я только прикоснулся к нему, и…

– Да, у меня была та же реакция, как и на вашего «трансформера»… то есть, охранника, извините.

– Ничего. Что вы почувствовали?

– Что меня отторгают. Как инородное тело.

– Именно вас? Или что-то еще?

– Что-то еще. И меня в том числе.

– А вот этого не было? – она кивком указала на мои руки. Пальцы уже не кровили, но не понять, о чем она спрашивает, было невозможно.

– Нет, – сознался я. – Это реакция не на менталиста.

Она кивнула, уловив направление моей мысли.

– Алекс, не переживайте. Все в порядке.

– В порядке?! – завопил я. – Вы что, ничего не поняли?!

– Поняли, – спокойно подтвердила она. – И поверьте, ничего страшного в этом нет.

– Ничего страшного?! Я чуть не убил человека!

– Мы заметили, – так же спокойно пожала плечами она.

– Если вас это успокоит, скажу, что этот человек на вас не обиделся, – раздался за ее спиной голос моей неудавшейся жертвы. Ада недовольно поджала губы. Незаметно, но я это уловил. – Более того, он вас спровоцировал. Не самый умный ход, согласен. Но вы здесь не единственная увлекающаяся натура.

Я таращился на них обоих, не понимая, как мне на все это реагировать. Оба смотрели на меня ободряюще. Но по-разному. В его глазах читалось: «Алекс, не переживайте, все в порядке, рабочий момент…». В глазах Ады: «потерпите еще чуть-чуть, это скоро закончится». И мне очень хотелось верить ей. Может, потому что мне просто хотелось, чтобы оно закончилось? Потому что я не хотел таких вот «рабочих моментов»?!

– Вы же врач. Только не говорите, что у вас никогда не умирали пациенты, – усмехнулась Жертва, и моя совесть сразу же разжала челюсти, перестав терзать мою истекающую кровью, слезами и соплями душу. Душа воспрянула и заматерилась. Жертва снова стала Инквизитором.

– Умирали – да, – медленно проговорил я. – Только «не смог спасти» и «попытался убить» – это разные вещи.

– Ну да, – беспечно пожал плечами Торквемада, демонстрируя полное отсутствие инстинктов самосохранения. – Те, кого вы «не смогли спасти», умерли. Те, кого «попытались убить» – живы. Мне кажется, это существенная разница.

– Он что, действительно не понимает? – спросил я Аду. Та не шелохнулась.

– Алекс, не стройте из себя девственницу, – раздраженно ухмыльнулся Торквемада. – Эта сентиментальность вам не свойственна.

– Это не сентиментальность. Это принцип.

– Который вы нарушили, – парировал Торквемада. – Алекс, ну прекратите уже, в самом-то деле! Вы – врач. Хирург. Вы в морге работали. Трупов насмотрелись достаточно. И не только трупов, но и сам переход из живого состояния в мертвое. Так что это вас шокировать не должно. Более того, вы сами неоднократно убивали – пусть и не специально. Непреднамеренно. А теперь всего лишь появилось намерение…

– Я. Никого. Никогда. Не. Убивал, – отчеканил я, чувствуя, как во мне снова что-то звереет.

– Да что вы? А пациенты у вас не умирали? Под вашим ножом хирурга?

– Умирали. Но я до последнего пытался их вытащить.

– А по вашей вине?

Удар был рассчитан, но цели он не достиг. Кошмар каждого врача – пациент, умерший из-за его врачебной ошибки. Проблема в том, что я этих ошибок не допускал. Не потому что я такой молодец – я физически не мог ее допустить. Дар не позволял…

– Нет.

– А как же врачебные ошибки? Что, ни разу не допускали?

– Нет.

– Что, серьезно? – на его лице появилось искреннее удивление.

Я усмехнулся.

– Алекс, вы меня пугаете. Еще чуть-чуть, и я поверю, что заполучил святого.

Я усмехнулся еще раз. До святого мне было примерно как отсюда – до мастерской моей матушки на каких-то там островах, куда она укатила с адамоподобным натурщиком писать рай с натуры.

– Вас так часто пытаются убить святые? – приподнял я бровь. – Ничего себе у вас карма… Я б на вашем месте постеснялся такое говорить…

– Я рад, что вы перестали стесняться и мучиться совестью. Как вы себя чувствуете?

– А вы?

– Как вы могли заметить, отлично, – заулыбался Торквемада.

– Сделайте глубокий вдох, – прищурился я.

– Ну, если не отлично, то вполне терпимо, – признался он.

– Дайте руку.

– Вы что, хотите повторить попытку?

– А вы что, боитесь?

Он раздраженно передернул плечами.

– Алекс, вам не кажется, что ловить на «слабо» – это ребячество?

– Ловить – нет. А вот вестись – да.

Он махнул рукой, прекращая неприятный ему разговор, и сел в кресло.

– Если хотите, можете курить, – кивнул я на столик с пепельницей. – Сигареты а ящичке.

– Спасибо, воздержусь, – скривился он и тут же раскашлялся. Ну вот, а то я уж удивлялся, как это он так быстро вылечился…

– Не хотите – ваше право, – одобрительно кивнул я. – Тогда я один покурю.

– Вы не могли бы с этим повременить? – попросил Торквемада, переводя дух.

– Чёй-то? – «не понял» я.

– Мне бы хотелось с вами поговорить…

– Говорите, – я протянул руку к прикроватной тумбочке, – я же вам не мешаю…

– Алекс, я еще не настолько здоров, чтобы…

– Так идите лечитесь, – пожал плечами я. – Я все равно никуда не убегу… – я развел руками, как бы невзначай коснувшись отцепленных капельниц и сорванных повязок.

Торквемада смутился.

– Я не боюсь, что вы убежите…

– Вы боитесь, что я умру? – просто спросил я. – Не бойтесь. Я постараюсь никого не убивать.

Торквемада машинально схватил зажигалку и принялся играться с огоньком. Ада взяла из прикроватной тумбочки чистые бинты и, коротко вздохнув, начала перевязывать мне руки.

– Алекс, вы не понимаете…

– Это вы не понимаете, – перебил его я. – Вы что, думаете, я не знаю, зачем вы меня сюда привезли? Зачем спровоцировали? Вам не надо, чтобы я кого-то там лечил. Вам надо, чтобы я убивал. Так?

Торквемада поморщился.

– Как же вам нравится делать из меня Злодея… – покачал он головой. – Мы же уже с вами вроде все выяснили – нам нужно изучить ваш дар, понять ваши возможности.

– Вы мне не ответили.

– Ну хорошо, – закатил он глаза. – Мне не надо, чтобы вы убивали. Мне надо понять, можете ли вы это делать. Вы довольны?

– А вы?

Он смущенно кашлянул.

– Пока об этом судить рано. Но о чем-то уже – вполне. Ну вот, например, мы поняли, что вы взаимодействуете с организмом человека без помощи подручных инструментов. Для взаимодействия вам достаточно одного касания. Но при необходимости вы можете обойтись и без него. Причем, взаимодействовать вы можете по своему усмотрению – вы можете как вылечить, так и убить. Словом, полостью берете контроль над телом субъекта. Учитывая, что вы здесь всего неделю, а мы уже столько всего узнали – да, я доволен.

Я внезапно почувствовал себя инопланетянином, попавшим в плен к дикарям, убежденным, что Земля плоская и держится на трех слонах.

– Что, вы скажете, я не прав? – заметив мое недоумение, спросил Торквемада.

– Да нет, что вы, всё так, – пожал я плечами. – А еще можно электронным микроскопом орехи колоть… Тоже неплохой результат будет...

Взгляд Инквизитора стал жестким и холодным.

– Алекс, вы не электронный микроскоп.

– Разумеется. Я – прибор гораздо более тонкий и гораздо менее изученный. Как инопланетная техника – непонятно кто ее сюда завез, откуда и зачем. Ко мне нет инструкции и сменных деталей. И вам совершенно непонятен принцип работы этого прибора – как он включается, что умеет, отчего ломается, и как его потом чинить. Но вы с остервенением колонизатора вторгаетесь на неизведанные земли, приспосабливая все вокруг к тому, на что способна ваша убогая фантазия. Вы находите древнюю амфору с загадочными письменами и справляете в нее нужду. Вы натыкаетесь на источник с живой водой и сливаете в него нечистоты. Вы получаете чудо-машину, которая может избавить человечество от болезней и смерти – и бьете об нее кокосы. И головы несогласных. И при этом вы упорно именуете себя исследователями, а свои цели считаете исключительно благими и направленными на развитие общества.

Торквемада откинулся на спинку кресла.

– Алекс, вы очень занятно рассуждаете. Вот только мы – не дикари.

– Конечно, не дикари. Я же сказал, вы – колонизаторы. Это диаметрально противоположные понятия. Колонизаторы как раз уничтожают дикарей вместе с их культурой…

– Алекс, замолчите! – не выдержал он. – Вам надо было не врачом становиться, а…

– Интересно, кем? – удивился я.

– Лектором, адвокатом, прокурором или ведущим ток-шоу…

– Да, там бы мой дар, конечно же, был бы более кстати, – саркастически заметил я. – Странно, зачем это я пошел в медицину? Даже удивительно.

– Дару, конечно, там делать было бы нечего, – кивнул он. – Но вот ваш язык нашел бы должное применение.

– Слушайте, вы так беспокоитесь о правильном применении моего языка, что мне даже неловко, – «смутился» я. – Ладно, не комплексуйте, я никому не скажу.

– Что?! Алекс, скажите, а если вам язык отрезать, вы сможете работать? – его, кажется, опять начало потрясывать.

– Что, я попал в точку? – расплылся я в подлой улыбке. – Вы действительно интересуетесь… А ваше начальство об этом знает?

– Алекс, вы что, бредите?!

– Нет. Пытаюсь прояснить интересующий меня вопрос. Почему это вас так нервирует? Мы же живем в современном мире, так? Так что в ЭТОМ ничего такого нет, правда ведь? Но вас это бесит. И вы, что самое удивительное, пытаетесь это скрыть. Но безуспешно. Во-первых, потому что начинаете нервничать там, где не надо… а во-вторых, потому что я – врач. Который держал вас за руку. И, – я сладострастно облизнул губы, – был у вас внутри…

Он, видимо намереваясь на меня наорать, хватанул воздуха полной грудью и, конечно же, закашлялся.

Я предвидел такую реакцию, более того, примерно этого я и добивался. Не обращая на него внимания, я увереннее протянул руку к тумбочке, извлекая из нее сигареты и зажигалку. Пепельницу с тумбочки убрали, но искать ее мне было лень. Я откинулся на подушки, сунул в зубы сигарету, чиркнул зажигалкой – получилось только с третьего раза, руки совсем не слушались, – и с наслаждением закурил.

– Ой, простите, я же забыл, что вы не любите табачного дыма… – «спохватился» я, выпуская облачко в потолок.

Торквемада ответил мне новым приступом удушающего кашля и вылетел из комнаты.

Хорошо. Только жалко, что он не насовсем вылетел, а только в туалет. Хотя есть призрачный шанс, что его утянет какая-нибудь рептилия-мутант, вылезшая из унитаза, или доппельгангер из зеркала позовет в иную реальность, или охраняющие пороги крохотные тролли заманят в хитроумную ловушку, или просто его оттуда похитят инопланетяне, или… на самом деле, у меня было еще штук пятнадцать вариантов того, что могло бы случиться с Инквизитором, чтобы наши с ним дороги никогда более не пересеклись, но… но я решил не обольщаться. А просто, воспользовавшись его отсутствием, немного отдохнуть. И подумать. И покурить.

– Алекс, вам не стыдно?

Иногда мне кажется, что она – моя галлюцинация. Причем, не в какой-то конкретный момент, а – вообще, по жизни. Как Тайлер в «Бойцовском клубе». Она возникает в самые нужные моменты, как воображаемый друг, говорит проникновенно или, наоборот, молчит, заставляя меня размышлять вслух. И кроме меня ее никто не видит. Нет, в принципе, такое вполне может быть, особенно учитывая, что я – психически неуравновешенный тип, лишенный полноценной сексуальной жизни, да к тому же пребывающий в состоянии постоянного стресса. Вполне логично, что у меня рано или поздно должна была появиться воображаемая подруга – примерно такая, как Женщина-Кошка, Шельма из Людей-Икс или Черная Вдова. Героиня комиксов с рыжими волосами, пронзительным взглядом, стреляющая с обеих рук и исчезающая в облаке дыма…

Я закрыл глаза и ничего не ответил – если она моя галлюцинация, то и отвечать ей не обязательно. И вообще… Надо брать себя в руки. Пора научиться отделять реальность от вымысла. Я взрослый мальчик и как-нибудь постараюсь обойтись без Карлсона и его десяти тысяч люстр. Надо учиться думать своей головой, а не идти на поводу у глюков.

Надо отсюда выбираться…

Эта мысль стрельнула мне в висок, как пуля или приступ мигрени, так неожиданно и сногсшибательно, что если бы я не лежал, то наверняка бы упал.

Вторая мысль прогремела контрольным в голову.

Я здесь умру.

Это было так просто, естественно и неоспоримо, что я даже не испугался. Я просто осознал, что умру, медленно или быстро, безболезненно или мучительно, не знаю, но… именно так и будет.

И вот что интересно… Не то чтобы раньше я этого не предполагал. Я как раз предполагал, что меня убьют, что надо мной будут ставить эксперименты, несовместимые с жизнью. И я даже в какой-то момент отчаялся и перестал бороться… Ну, мне так казалось.

Но почему я перестал бороться на самом деле, я понял только сейчас. Не потому что впал в депрессию. Просто мне стало интересно посмотреть, что будет.

Я посмотрел. И увидел.

И то, что я увидел сейчас, мне не понравилось. Если раньше сюжетная линия моей жизни могла развиваться в нескольких направлениях, то сейчас – строго в одном. Тупиковом.

Так что надо было выбираться. Пусть не прямо сейчас. Но как можно скорее.

– Ада, вы здесь? – спросил я, не открывая глаз.

Она кивнула – я это почувствовал сквозь сомкнутые веки.

Мне показалось, что если я спрошу ее «Готова?» – она кивнет и взорвет все к чертовой матери. А потом будет прикрывать мне спину во время побега. И мы прорвемся… Ну, как это обычно бывает в кино …

Проблема в том, что мы не в кино. Чтобы совершить побег, надо иметь возможность бежать. Или как минимум ходить. А я сейчас вряд ли смогу даже ползать.

Надо с этим что-то делать.

– Принесите мне горячего шоколада. Много. И какой-нибудь коктейль с протеинами…

Ее пальцы коснулись моей руки. Вернее, повязки. Я даже почувствовал себя раненным героем и уже хотел сказать что-нибудь такое слезливо-пафосное, но вовремя себя одернул.

– И еще заберите у меня сигарету. А то я сейчас ее выроню и сгорю к хренам собачьим, как герой какой-нибудь дебильной социалки о том, что нельзя курить в постели…

Забрала. Еще раз коснулась руки. Встала. Вышла.

– Ада!

Остановилась на пороге.

– И музыку поставьте какую-нибудь… попронзительнее.

Что-то она поняла. Потому что руки касалась почти траурно, а вот музыку ставить зацокала бодро. Понять бы еще, что она там поняла… Ох уж эти умные женщины… Они так нас понимают, как мы не понимаем сами себя. Это как психоаналитик. Ты к нему идешь, он тебя понимает и потом же тебе, идиоту, все про тебя рассказывает. То есть, расшифровывает все то, что в твоей же голове творится. Пообщавшийся со мной психиатр в свое время уволился и, кажется, сменил профессию. Не осилил. Потому что он не женщина. А для женщины все просто. Мне кажется, Ада меня разгадала в первые пятнадцать минут общения. Только вот делиться разгаданным не собирается.

Взвыла электрогитара, резко и внезапно. Ударили басы. Если бы у меня были соседи, они бы сейчас принялись стучать по батарее. Я глубоко вздохнул. Хорошо…

Не знаю, как это работало, но я почувствовал, как меня вливаются силы. Конечно, возможно, это плацебо, ведь человек от музыки зарядиться не может, хотя… ну зачем-то же ее пишут, так ведь?!

Моей руки коснулось что-то твердое и холодное. Пульт.

– Спасибо.

– Наслаждайтесь, – мурлыкнула она и зацокала за шоколадом.

Я еще прибавил громкости и впал в состояние, близкое к нирване. Правда, ненадолго – очень скоро я из него выпал. Потому что треклятый Инквизитор вышел из ванны, забрал у меня пульт и сделал тише.

– Отдайте, – потребовал я. – Это моя кислородная подушка.

– Я хотел бы с вами поговорить.

– А давайте вы проблемы своих хотелок будете обсуждать с сексопатологом или друзьями в кабаке. Я теперь вообще боюсь с вами наедине оставаться.

– Алекс…

– Слушайте, как мне еще донести до вас, что я не настроен на общение с вами? Я тут и надымил, и музыку включил на полную громкость… и вообще практически перешел в астральное состояние… Мне сдохнуть надо, чтоб вас не слышать? Или вы и тогда будете вызывать мой дух и задавать мне вопросы?

Торквемада нахмурился. Вернул мне пульт. Я снова закрыл глаза. И сделал громче.

Как отреагировал на мою выходку Инквизитор – не знаю. Вполне возможно, что никак. А может, стал прыгать по комнате, корча обидные рожи и показывая мне неприличные жесты. В любом случае, это осталось на его совести – нет, я, конечно, очень любопытный, но что-то мне подсказывало, что мое равнодушие разозлит его еще больше. Такого шанса упустить я, понятное дело, не мог. Да и устал я, к тому же…

А отдохнув, обнаружил на прикроватном столике чашку с шоколадом – ароматным, горячим, разве что не дымящимся.

И музыка играла совсем другая.

Классическая. Шопен. Прелюдии.

Я еле удержался от того, чтобы рывком не вскочить с постели.

Не то чтобы я не любил Шопена… Я искренне считаю его гением, и мне очень нравится его музыка, но… я очень редко его слушаю. Все-таки он лирик. А я чаще всего слушаю что-нибудь более агрессивное. Обычно мой плейлист забит роком под завязку, но иногда там находится место и для Бетховена… а также Скрябина, Рахманинова и даже Вивальди... Но Шопен там бывает редко. И потом, ну «Революционный» этюд – еще куда ни шло, но – прелюдии?!

«Квинтовый круг. Диезный», – мелькнуло в моей голове. – «Принцип построения прелюдий Шопена. Цикл прелюдий Шопена строится по квинтовому кругу. Помните, мы с вами говорили?»

Или я пересмотрелся в детстве фильмов про разведчиков, или…

Она поставила Шопена неслучайно. И фразу про этот треклятый квинтовый круг тоже сказала не просто так. Эта фраза еще тогда меня резанула по уху... Кстати, чем? Тем, что она внезапно стала мне отвечать мне формулами, да еще и на тот вопрос, который я задал ей черт знает когда, уже и сам забыл, о чем спрашивал…

Потому что я е об этом не спрашивал. Я не мог задавать ей вопроса о Шопене. Я и упоминать его не мог… Я упоминал…

«…А я могу перечислить навскидку почти всех итальянских художников Кватрочентовместе с их наиболее выдающимися произведениями или рассказать о драматургии прелюдий и фуг Баха, наиграв тему каждой из них на электрическом органе…»

Когда-то в прошлой жизни, еще до взрыва ее машины… до Большого Взрыва, уничтожившего мой личный мир и создавшего это непонятно что, мы трепались с ней о бесполезности моих разносторонних знаний. Вернее, это я трепался. А она слушала. И наверняка думала, как это использовать…

А потом через какое-то время, уже здесь, в Бункере, внезапно ответила:

«…И еще я не знаю художников Кватроченто. И принцип построения прелюдий Шопена. И не говорю по-японски. Алекс, я обычная женщина».

Все бы ничего, но вот только я говорил о Бахе, а она – о Шопене. Да ну и что, ну мало ли, оговорилась женщина, с кем не бывает… да и не обязана она запоминать весь этот словесный мусор, который я обычно вываливаю на людей в неисчисляемом количестве. И я бы не обратил на это никакого внимания.

Если бы она потом не припечатала меня этим квинтовым кругом – еще и намекнув с нажимом: «Помните, мы с вами говорили…»

Если бы сейчас она не поставила те самые прелюдии Шопена. Тот самый цикл. Двадцать четыре прелюдии. Построенные по квинтовому кругу…

Черт возьми, как это мне может помочь?!

Я почувствовал себя героем компьютерной игры – такого квеста, где герой попадает в совершенно непонятную ему реальность и шарахается в поисках выхода, собирая по ходу части загадочной головоломки и порой совершенно не связанные друг с другом предметы, которые на каком-то этапе поисков смогут ему пригодиться. Например, обрывки неизвестных фотографий, потрепанные перфокарты, ключи, не то от комнат, не то от ящика стола, не то от камеры хранения на каком-нибудь вокзале на другом континенте, шестеренки, бусины, фрагменты статуй, а еще тряпки, лестницу, садовые ножницы, топор и огнетушитель. И вот герой это все таскает с собой (без палева так, не привлекая внимания обитателей этого чудного места), спускается в подвалы, вторгается в секретные лаборатории, раскапывает могилы, переклеивает фотографии в семейных альбомах и обои в комнатах и, добывая информацию по крупицам из самых нетривиальных источников, раскрывает какие-то страшные тайны. Потом попадает в лапы маньяку, призраку или демону, но, правильно применив бусины, шестеренки и садовые ножницы, побеждает злодея, снимает проклятие, спасает девушку, друга или хомячка и уходит живым и здоровым, восстановив справедливость в отдельно взятом фрагменте этой ужасающей реальности… После чего тут же стирает всю эту ерунду с жесткого диска своего компьютера и загружает новый квест…

У меня аж руки зачесались от желания стереть это бездарное порождение фантазии явно больного на голову квест-мейкера. Сначала просто удалить, потом зайти в настройки компьютера, найти там «установка и удаление программ», найти там ее (если от нее что-то осталось), удалить насовсем и провести форматирование жесткого диска. А потом вытащить его, разбить молотком вдребезги, а потом эти «дребезги» собрать и сжечь. В мартеновской печи. Чтоб наверняка…

Найти бы только этот компьютер…

Компьютер!

Невидимый молоток стукнул меня по голове и разбил вдребезги события последних нескольких дней.

Мне нельзя здесь оставаться, потому что у меня там незаконченное дело. Оно осталось там, снаружи, на компьютере Леонарда, и я его помню! Да, я, тот самый псих, который не запоминает ничего, кроме человеческих внутренностей и историй болезни, я помню, что что-то не доделал на компьютере!

Кора! Что с ней стало за все это время, пока меня не было? Сколько я здесь? Сколько еще пробуду? И выйду ли вообще? А если не выйду… Я так и не узнаю, почему она звонила мне в шесть-тридцать?! В тот день, в тот самый день, когда все это началось.

Я вскочил с постели и заметался по комнате, как раненный тигр в клетке. Примерно точно также метались мысли в моей голове, складываясь в хаотичный и совершенно непонятный узор. Как древний орнамент, который с виду интересный и вроде бы что-то значит, но вот только что?! Как круги на полях…

Компьютер, Кора, Шопен, круги… это невероятное движение по кругу… По кругу. Квинтовому. Стоп.

Как выглядит квинтовый круг? C-G-D-A-E-H-Fis-Cis… Если с параллельными тональностями, то C-a-G-e-D-h-A-fis-E-cis… ну и так далее… Это надо продолжать до конца или до какой-то определенной буквы? Или нужно перечислить все двадцать четыре прелюдии? И где перечислить? Кому все это надо?!

Не важно. Мысль пришла, значит, надо ее думать. Если отмести повторы и добавочные –isы и взять простые буквы, что мы получаем? C-G-D-A-E-H-F. На что это похоже?

Да ни на что. На хрень какую-то. Так может выглядеть пароль от компьютера, секретный код от какой-нибудь двери, от сейфа, дипломата… камеры хранения… Да от чего угодно! И вряд ли это что-то лежит у меня под рукой и ждет, когда я его помацаю.

Но что тогда эта рыжая фурия пытается мне сказать?!

– Алекс, ваш шоколад.

– Спасибо… Ада, вы любите Шопена?

Она посмотрела на меня как на клинического идиота. «Давайте еще всем соседям об этом расскажем», – упрекнул меня ее взгляд. – «А то тут еще не все в курсе того, о чем ты догадался».

«Я, кстати, тоже не в курсе», – надулся я, намекая на ее излишнюю таинственность.

«Ну и дурак», – пожала плечами она.

– Мне показалось, что вы его любите, – вслух сказала Ада. – Мне очень жаль, если я ошиблась…

Надо полагать, это стоило понимать как «мне очень жаль, если я ошиблась в тебе, идиот, и ты ничего не понял». Не уверен, хотела ли она сказать именно это, но мне стало обидно – ведь что-то я понял, но не все. И потом, я болен, да я вообще практически умираю, да еще и от неизвестной науке болезни! Думаю, это дает мне право немного тупить?!

Она покачала головой. Нет, не дает. Тем более, что туплю я не немного.

– Не хотите прогуляться?

Неожиданно. Я вцепился в вожделенный бокал с шоколадом – руками, а взглядом – в нее, пытаясь понять, что мне сейчас следует делать – то ли допивать, то ли бросать все как есть и бежать вслед за ней в неизвестном направлении.

Ада рассмеялась.

– Алекс, не смотрите на меня так! – в самом деле, ну какого ляда ты палишь свою же сообщницу?! Она же уже буквально обнамекалась, что она твоя сообщница, и действовать с ней надо сообща. – Я сейчас почувствовала себя чудовищем, которое пытается отобрать у ребенка шоколадку! – Эх, знала бы ты, кем я себя почувствовал… – Пейте, приходите в себя и пойдемте. Если хотите, конечно. Просто мне показалось, что вы здесь несколько засиделись…

Я тут не засиделся, а залежался! А ничего, что я умираю?! Это никого, кроме меня, не беспокоит?!

– Давайте, давайте, – подбодрила она меня. – Не ленитесь. Раз вы уже нашли в себе силы встать с постели и скакать по комнате, значит, и на прогулку в сад вас хватит.

– В сад?!

– Да. Вам необходим свежий воздух.

Я ничего не понял. Совсем ничего. Но сопротивляться не стал. В сад, так в сад.

Глава 17

У них в самом деле был сад. Даже как-то неожиданно. Я рассчитывал, что сад в их понимании – это застекленный павильончик, вмещающий в себя три клумбы и один фикус в горшке. Оказалось, что «сад» – это огромный парк, с тенистыми аллеями, журчащими фонтанчиками и удобными скамеечками.

– А плодовые деревья здесь есть?

– Конечно. Это же сад…

– А их есть можно?

– Деревья? Нет. Плоды – можно.

– Ада, когда вы так отвечаете, у меня возникает ощущение, что я говорю с компьютером.

– Алекс, когда вы открываете рот, у меня возникает ощущение, что я говорю с инопланетянином. И ничего же, как-то терплю…

– Да ладно, не скромничайте, вы как раз меня хорошо понимаете…

– Если бы вы знали, чего мне это стоит…

Мы шли под ручку, прогулочным шагом и, наверное, со стороны здорово походили на влюбленную парочку. А еще говорили тихо, вполголоса, таким воркующим шепотком… Конечно же не потому, что так нас не услышат – я не сомневался в том, что меня слушают и слышат всегда. Просто на громкие разговоры сил у меня не было, а молчать я не мог… просто потому что не мог.

– Давайте присядем.

«Присядем» в ее понимании было усадить меня на скамеечку и встать у меня за спиной. А потом начать массировать мне плечи. Ее атака застигла меня врасплох, и я даже мяукнуть не успел, как меня чуть не разорвало от мощного и внезапного выброса эндорфина. Я глубоко задышал, стараясь привести в порядок сердцебиение – смерть от удовольствия – это, конечно, дико приятно, но...

– Вам плохо?

– Продолжайте…

…Но отказаться от того, что она делала, я не мог. Она разминала мне плечи. На ее руках не было перчаток. Нас разделяла только тонкая ткань моей футболки – свитер она сняла с меня сразу, как усадила на скамью.

– Вам не холодно?

– Нет.

– У вас мурашки по спине бегают.

– Пусть бегают. Не бойтесь, не укусят.

Я чувствовал прикосновение ее пальцев сквозь тонкую ткань и сходил с ума – ведь она почти касалась меня. Одно неверное движение – одно прикосновение к руке или шее и Ада навсегда перестанет для меня быть Адой, превратившись в анатомическое пособие… Она знала это и играла со мной. Ведьма!

– Дышите глубже. Здесь хороший, свежий воздух.

Я дышал. Воздух был действительно хороший. Пахло травой, цветами и озоном, как на альпийских лугах после грозы…

Невдалеке, под аккомпанемент небрежного джаза Брубека, какой-то щуплый паренек в очках с разноцветными стеклами играл в шахматы. Я напрягся, припомнив, что нечто подобное я уже видел в фильмах Дэвида Линча. Только у Линча потом появлялись карлики и великаны, кофе застывал в чашке, а порядочные люди начинали убивать своих родственников, насвистывая при этом веселенький мотивчик… Мы, конечно, не в кино, однако этот парень меня насторожил.

Настолько, что я тут же поднялся со скамейки и направился к нему. Парень на мое появление никак не отреагировал, и только когда я сел напротив него, как бы между делом проронил:

– Ваш ход.

Я в панике уставился на шахматную доску, судорожно пытаясь сообразить, что же от меня требуется, кто этот чувак, и что за головоломку он мне предлагает решить. Вариант, что он просто пригласил меня сыграть партеечку в шахматы, дабы как-то разнообразить досуг, я даже не рассматривал.

– Вы новенький? – скучающим голосом спросил он. Ну да, тут немудрено заскучать, когда собеседник сидит, тупо пялится в доску и ничего не делает. Только слышно, как мозги скрипят…

– Простите… Да, наверно, новенький, – я попробовал посчитать, сколько дней я здесь нахожусь, но понял, что эта задача для меня непосильна. – Или вы имеете в виду, как давно я играю в шахматы?

– Вы Хилер?

– Я… кто, простите? А, да, наверное Хилер… А почему вы…

– Из новеньких здесь только Хилер. И баран со светящимися в темноте глазами. На барана вы не похожи, – без тени улыбки объяснил парень.

– Да? А мне показалось…

– Ваш ход.

Шахматная доска – не водопад, не песок в рамке, не пламя от костра, и даже не рыбки в аквариуме. На нее, конечно, тоже можно пялиться вечно, но люди не поймут. Вот что интересно – если долго безо всякой цели смотреть на огонь или воду, прослывешь высокодуховной личностью. На произведение искусства, выставленное в музее – сойдешь за личность высококультурную. На шахматную доску – за высокоинтеллектуальную (если, конечно, пялиться на нее не слишком долго, как я – тогда вас примут за идиота, пытающегося прослыть умником). А вот если точно с таким же видом смотреть на женскую грудь, можно получить по морде. Странно, правда? Одно и то же действие, один и тот же взгляд – и такая разная реакция. Так что если хочется щегольнуть духовностью – все же смотрите на огонь или воду. На сиськах эта фишка не работает. Сам проверял.

И все же ход надо делать. Шахматная доска, конечно, не сиськи, но если долго на нее пялиться, то тоже можно по морде словить. От этого вот невзрачного паренька в разноцветных очках. Он, конечно, не Тайсон, так что убить не убьет, но ухо откусит – уж больно он нетерпеливый… Хотя странное определение для человека, играющего в шахматы в одиночестве под джаз Брубека, но мне почему-то так кажется…

Чтобы сохранить уши (от хука или покусания) я, даже не пытаясь вникнуть в ситуацию на доске, шагнул конем. В случайном направлении.

Парень кивнул.

– Именно так я вас себе и представлял, – бесцветным голосом, в котором невозможно было распознать эмоции, сообщил мне шахматист.

– Простите?

– Вы наделены колоссальной интуицией и…

– И обделены мозгами, – продолжил за него я. – Да, спасибо, я в курсе.

Он улыбнулся.

– Дело не в этом.

– Интересно, а в чем?

– Ваша сила огромна. И она приучила вас полагаться на интуицию. Потому что осмыслению она не поддается. Если вы подключите логику и попытаетесь осмыслить то, что делаете во время операций, вы сойдете с ума.

– Ну у меня были попытки…

– Но вы вовремя их оставили.

– Но сойти с ума, кажется, все-таки успел.

Он усмехнулся.

– Мне нравится, как вы умеете производить впечатление…

– Идиота? Да не вопрос! Хотите, я сделаю вам лоботомию, и у вас это получится еще круче?

– Спасибо, – неожиданно серьезно сказал он.

– За предложение сделать лоботомию?

– За беседу. Я уже давно так не веселился.

– О, это вы по адресу обратились. У меня такое ощущение, что меня из-за этого и держали в клинике. Ну не в психиатрической, а…

– Я понял, – обрубил он, «съедая» слоном мою одиноко стоящую в стороне пешку.

Решив, что он больше ничего не скажет, я принялся изучать доску. Не рекогносцировку, нет, я практически сразу же оставил попытки просчитать его стратегию или как-то там выстроить свою. А именно доску. Доска была старинная, деревянная, с потертостями и трещинками. Вещь, что называется, с историей. Жалко, что я не могу читать вещи так, как людей. Хотя если бы мои способности распространялись на все живые организмы, то можно было бы достучаться до какого-нибудь жучка-короеда... Наверняка в ней живет какой-нибудь короед! Или грибок… кстати, вот что интересно, если я, «погружаясь», вижу человеческий организм на клеточном уровне, вместе со всякими бактериями и вирусами, то значит, и отдельно бактерии могу видеть? Ну, теоретически? Даже те, которые есть во мне? В воздухе? И что будет со мной, если я попытаюсь съесть живую устрицу?

– Что-то мне сейчас подсказывает, что вы пытаетесь подвести свои способности под научную базу, – неодобрительно покачал головой мой гроссмейстер. – Или хотя бы как-то их логически обосновать.

– Ну, это сильно сказано, – усмехнулся я. – Особенно про научную базу.

– Не делайте этого, – отрезал парень. – Она вас придавит.

– Хм… ну это вы зря.

– Нет, это вы зря, – он, кажется, разозлился. – Есть вещи, которые понимать не стоит. А вам так вообще это делать противопоказано.

– Ну да, мне психиатр это как-то говорил… – вспомнил я. – Есть вещи, которые надо не понимать, а принимать. А принимать лучше всего «новопассит». Или еще что-нибудь, примиряющее с реальностью.

– Вот именно. Если птица будет думать о том, как она летает, она упадет и разобьется.

– Ой как красиво сейчас сказали. Только вот если ничему не учиться, то и взлететь не получится.

– Птицы тоже учатся летать. Хотя они не изучают аэродинамику. Зато ее изучают люди, которые летать не умеют. Ваш ход.

– Ну так потому-то они ее и изучают!

– Но вы-то и так умеете…

– Так, все, хватит с меня птичьих метафор, я не орнитолог! И еще я не умею играть в шахматы! – вспылил я.

– Да, но пока вы выигрываете.

Я тупо уставился на доску, потом на него.

– Не смотрите на меня, я все равно вас не вижу, – усмехнулся парень одним уголком рта.

Черт! Черт-черт-черт! Ну да, разноцветные очки, выверенные движения, скупая мимика, монотонный голос – да он же слепой! Он не смотрит, он слушает. И слышит то, что не слышат другие. Стоп, а как он играет в шахматы?

– Я запоминаю расположение фигур. И слышу сомнения соперника по дыханию. Лицо может обмануть, пульс – нет. Вы это и сами прекрасно знаете.

– Я… – у меня перехватило горло. Чего это я? Чего я нервничаю? Меня что, смутила его слепота? Да нет, я врач, каких только я не видел увечий, а уж сколько исправил… Я его чем-то обидел? Нет. Проявил бестактность? Нет. Даже если и так, то когда меня это волновало? Под повязками у меня вспотели ладони. Не знаю, что там все говорят о моей интуиции, но дура она у меня распоследняя. Чего она хочет сказать, непонятно, намеки у нее нечитаемые, сигналы нераспознаваемые. Просто впадает в упячку и меня за собой тащит. И я сижу, молчу, как истукан, пялюсь на этого слепого пацана и понять не могу, чего это меня так колбасит. Но чувствую, что что-то не то.

– Вам плохо?

Нет, мне не плохо. У меня пульс как у космонавта… на испытаниях. Такое ощущение, что я проглотил будильник – как крокодилица в сказке про Питера Пэна, откусившая кисть руки Джеймсу Крюку… кстати, когда они тоже играли в шахматы. В руке у пирата был будильник… и он теперь внутри меня тикает. Громко, звонко, да еще и подпрыгивает при этом. И скоро зазвонит.

Я покачал головой, потом спохватился и ответил:

– Нет.

– Вам необязательно было повторять вслух, я вас понял.

– Нет уж, я предпочитаю передавать информацию вербальным путем, – разозлился я. – Я против того, чтобы мне ее подавали прямиком в мозг или взывали к моей ассоциативной памяти, загружая мою голову непонятными шифрами.

– Вы предпочитаете понятные шифры? – развеселился парень.

Я тихо выругался. Парень рассмеялся. Я зыркнул на него убийственным взглядом, потом вспомнил, что он меня все равно не видит, и выругался снова. Парень рассмеялся еще задорнее. И я почему-то перестал злиться. Вообще странно, с одной стороны, меня раздражал его снисходительный тон, с другой – было в этом слепом шахматисте что-то притягательное. Я еще раз вгляделся в его разноцветные очки и пришел к выводу, что он мне все же нравится. Несмотря на выбешивающую меня манеру поведения. Наверное, потому что он такой же как я...

– Мы с вами очень похожи, не находите? – приподнял он бровь.

Они что тут все читают мои мысли?!

– Только вы видите то, что у людей внутри, а я – то, что снаружи, – добавил он.

– Что-что? – не понял я.

– Вы видите то, что происходит внутри человека. Не просто физиологические процессы – хотя и это тоже. Все процессы для вас одушевлены, для вас каждая клетка, каждый орган – личность, обладающая своим характером, чувствами, принципами…

– Ну… где-то так, да, – мне сложно было слушать с чужих слов, то, что я обычно чувствую, но наверное он был близок к истине.

– А я вижу те процессы, которые происходят снаружи. Ту атмосферу, которая окружает человека и влияет на него каким-то образом. Ну представьте, если для вас, допустим, эритроцит – личность, которую увлекает потоком жизни, то для меня человек – эритроцит в кровотоке.

Я попытался осмыслить его слова.

– То есть вы сейчас о принципе подобия в микро- и макрокосмосе, да? – не совсем понимая сам себя, предположил я.

– Ну … где-то так, да, – рассмеялся он. – Я, например, вижу, как вас переполняет сила, которую вы боитесь, вижу, как другие силы – внешние, ведут за вас борьбу.

– То есть, силы Добра и Зла? – глупо хихикнул я, стараясь смириться с мыслью, что на каком-то моменте своего существования все-таки соскочил в какую-то параллельную реальность. Смириться получалось плохо, хотя такой вариант меня не то чтобы устроил, но объяснил бы многое.

– Не только, – покачал головой он.

– Но и они тоже? – допытывался я, сжимая свои перебинтованные кулаки. Может, делать этого и не следовало, но пальцы вроде не закровили…

– Возможно, – уклончиво ответил он. – Но с этим я еще не разобрался. Эта борьба, скорее, внутри вас, и она имеет какое-то отношение к вашей силе. А вот то, что вокруг вас сгущается – это другое. Я вижу по крайней мере три силы, которые хотят вас заполучить. Одна просто пытается вас поработить. Другая – отыскать и уничтожить. Третья – защитить и… в принципе, тоже подчинить, но как-то мягко, по-хорошему. Как говорится, «часть той силы, что желает зла, но вечно совершает благо». Вы ей нравитесь. Есть еще несколько, но они вас еще не нащупали, да и цели у них пока невнятные. Для меня.

Я передернул плечами. Мистика. Чертовщина и тарабарщина. Супергерои в разноцветном трико со смешными нашлепками. Сейчас придет Черная Вдова и откусит мне голову.

Все это бред. Игра больного воображения. Я не здесь. Я в палате у Ники. Меня лечат и наверняка скоро вылечат. И я очнусь, в родной клинике, в окружении Наполеонов и Людовиков, счастливый и довольный жизнью. И нет никаких бункеров, никаких Бэтменов и прочей лабуды.

– Вы мне не верите?

Да нет, не в том дело, что я не верю ему. Я не верю в него. В то, что он существует. И я не верю в суперспособности. Нет, в свои-то я верю. Но я считаю их аномалией и психическим отклонением. Я не супергерой и не инопланетянин. Я нормальный парень, которому просто однажды не повезло в жизни.

Я никогда не верил в супергероев и никогда не хотел стать одним из них. Даже в детстве. Я не читал комиксы, да и фильмы по ним смотрел разве что только за компанию, так, тупо поржать. Я всегда был уверен, что комиксы – это для ботанов, неповзрослевших детей, которые не сумели найти себя в жизни. Над ними издеваются сверстники, их не любят девушки, но у них есть световой меч, и они в глубине души верят, что когда-нибудь придет какой-нибудь главный джедай и призовет их спасать галактику. Я хоть и был профессорским сынком, но ботаника из меня как-то не получилось. Издеваться надо мной было не за что, да и хлопотно, от меня и в лучшие времена все некстати проходящие мимо огребали в больших количествах, крутые ребята старались со мной дружить, дабы избежать участи быть облаянными при девушках и менее крутых ребятах, а потенциальные падаваны (ученики джедаев, если кто не в курсе… ну вдруг, мало ли) обходили меня стороной на расстоянии выстрела из галактической пушки. С девушками у меня тогда тоже было все в порядке, так что никакая суперсила не нужна была мне в принципе. А потом… когда со мной ЭТО произошло, и я стал непонятно кем, характер мне это не улучшило. И в медакадемии, несмотря на то, что девушек я теперь уже сторонился, как прежде «галактические рыцари» – меня, да и вообще был довольно замкнутым и слегка (слегка?) психанутым, надо мной тоже никто не издевался. Так как облаивал я всех превентивно – на всякий случай. Но и тогда мне даже в голову не приходило обратиться к комиксам и придумать себе какой-нибудь громкий псевдоним… Потому что я (уже говорил, наверное) был психопатом, но не идиотом.

А тут… Устроили комиккон… Сейчас всем раздадут плащи, маски и трико с пауками...

Я со злости наугад шагнул какой-то фигурой, первой подвернувшейся мне под руку.

– Шах! – нагло заявил я, не глядя на доску.

Он после секундного раздумья коснулся кончиками пальцев моей фигуры, в первый раз за все время нашего разговора обнажив свою слепоту.

Я уже подумал было, что не надо было так поступать – нервы нервами, но выходка-то дурацкая, парень наверняка подумает, что я решил поиздеваться над слепым человеком… и загонит мне ферзя в глаз. Или слона – у него макушка острая… Зато ферзь длиннее. Мне даже стыдно стало.

Но парень не обиделся. Наоборот, еще веселее заулыбался.

– И вы по-прежнему не верите в свою интуицию?

Лучше бы он выколол мне глаз ферзем. Сидел бы тогда тоже в разноцветных очках и плевал бы на душевные муки. А то…

Да, это был шах. И мат. Как я это сделал – понятия не имею. Я глазел на доску, словно на ней кто-то не в пример умнее меня накарябал смысл жизни, а эта кобра очковая смеялась, радостно и непринужденно.

– Ну как, вам уже лучше? – о, и Ада подошла. Вот где ты была, пока я тут развлекал этого родственника Слепой Парки?

А вот кстати да. Парки, богини судьбы, пряли нити жизни. Этот – играет в шахматы, расставляя комбинацию из фигур, можно сказать, выстраивая их судьбу… И тоже слепой. У меня мороз по коже побежал. И вот какого существительного я вспомнил Линча?!

– Намного, – соврал я, стараясь не поддаваться приступу паники. Хотя почему соврал, мне действительно было намного лучше. Я уже не умирал. Я уже был готов бежать отсюда куда угодно, хоть на хромой блохе на тот берег моря.... – Ада, скажите, вы специально меня сюда привели, чтобы я себя почувствовал еще большим идиотом?

– Ну что вы, я хотела, чтобы вы немного сменили обстановку. А что-то не так?

Парень засобирался, складывая доску и убирая в нее фигуры. Игра окончена?!

– Это не может быть шах, не может быть мат, поскольку я не умею играть в шахматы, – заупрямился я.

– Тогда возьмите, – он одним движением протянул мне уже собранную доску, – поучитесь на досуге.

Вот теперь я пялился на доску еще тупее. Чем на сиськи. Ну да, согласно законам компьютерной игры я должен был получить доску. В принципе, именно за ней я сюда и пришел. Как это происходит в квесте – герой попадает в незнакомое место, осматривает окрестности, встречает странного человека, перебрасывается с ним десятком слов, выполняет его задание и получает квестовой предмет. В моем случае это – шахматная доска. На кой она мне?!

Я вцепляюсь в нее, как гоблин – в волшебный артефакт… или нет, вернее, как Горлум – в Кольцо Всевластья. Моя пре-е-е-елесть!

– Спасибо, – выдавливаю из себя я, прилагая нечеловеческое усилие, чтобы заставить работать онемевшие связки.

– Да не за что… – пожимает он плечами. – Развлекайтесь!

Дружелюбно улыбается и уходит. Причем, не так уж и быстро – спокойно разворачивается и направляется прогулочным шагом по аллее. Ме-е-е-едленно. При желании я легко могу его догнать и расспросить… о чем? Боже, Алекс, ну что же ты такой тупой-то?! Я судорожно пытаюсь сообразить, что же я должен спросить у этого парня… Но ничего в голову не приходит. Да и потом – зачем его о чем-то спрашивать? Ну как зачем… зачем-то же надо… зачем-то же я должен вцепиться в него и не отпускать, пока… пока что? Пока он не ответит на мои вопросы. Какие? Да хотя бы.. что это за силы, о которых он говорил? Что это за сила у меня? Откуда она? И что со мной, черт возьми, происходит?!

Да, точно! Все эти вопросы, над которыми я мучился с того момента, как стал Человеком-рентгеном, все эти вопросы и многие другие – я же могу их задать ему! И возможно, он на что-то да ответит. И возможно, ответил бы раньше, если бы кто-то не сидел и не тупил, проглотив язык.

Я смотрел на исчезающую в тени аллей фигуру, чувствуя, что я в шаге от ответа на главный вопрос моей жизни. И я как никогда готов этот ответ услышать. Меня переполняет восторг, я срываюсь с места…

И оседаю на скамейку.

– Алекс!

– Ада, все хорошо… просто голова закружилась…

Ну да, просто закружилась голова. И в глазах немного потемнело. Это нервы. Или переутомление. Или… заряд кончился. Ну да, я же еще сегодня лежал в кровати и умирал… Как-то это забылось... со всеми этими… шахматами… Шахматы! На месте?! Да, вот они…

Я прижал их к сердцу, как будто их мне подарила девушка перед уходом в армию… в смысле, перед тем, как я уходил в армию, а не девушка… она не уходила никуда, она пришла провожать…

А вот Ада, наверное, уходила. В смысле, в армию. И служила наверняка в каких-нибудь десантных войсках. Если туда берут роботов, конечно.

Так, хватит. Надо догнать этого…

Я сделал глубокий вдох и открыл глаза. Вроде все в порядке. Зрение вернулось, мир вокруг не расплывается и даже почти не качается.

Где он?!

Парня в конце аллеи не было.

– Ада, где он?!

– Кто?

Сейчас окажется, что он мне тоже привиделся, что его нет и не было никогда. Но доска-то есть! А доску я нашел здесь, на столике, просто кто-то забыл…

– Ада, вы издеваетесь?! Тут был человек, мы с ним играли в шахматы…

Ада смотрела на меня непонимающе. Ну вот, она его не видела, я сошел с ума. Хотя… Стоп, я же вроде как решил, что она – тоже моя галлюцинация? Ну да, спрашивать у одной галлюцинации о реальности другой – это уже за гранью. Это слишком.

Я хочу закрыть руками голову, но не могу – в руках у меня шахматы. Можно положить шахматы на скамейку и закрыть голову, но если я положу их, то когда повернусь снова, шахмат рядом не будет.

А может, и вообще ничего не будет…

Ада наклоняется ко мне, достает из-за своего выреза платок (прямо как Миледи из-за корсажа – стеклянный кинжал) и вытирает мне лицо. Платок пахнет ее духами. Я прикрываю глаза от наслаждения, и она… целует меня в губы. Через платок. Как в детском саду. Во время тихого часа. Прежде чем я успеваю что-то понять, она уже стоит напротив меня и улыбается.

Ведьма!

– Подышали? – насмешливо вопрошает она, убирая кинжал… то есть, платок. – Теперь пойдемте обратно в палату. Вам пока долгие прогулки противопоказаны.

Вот так.

Господи, о чем ты думал, когда создавал женщин?!

Конечно, он не ответил мне, о чем он думал. Может, потому что не хотел заморачиваться разговорами с таким дебилом, как я, а может, предался приятным воспоминаниям. Или постеснялся говорить, дабы не омрачать светлого образа – не знаю. Но я, шествуя в палату рядом с Адой, думал только об одном. То есть, об одной. О ней. Я даже о шахматной доске не очень думал,и об исчезнувшем шахматисте. А о Торквемаде вообще забыл. Я шел за ней, барабанил пальцами по трофейной доске и насвистывал какой-то веселенький мотивчик.

Встретил по дороге несколько своих пациентов, спросил, как они себя чувствуют, посоветовал больше бывать на свежем воздухе. Они так обрадовались, как будто я раскрыл им секрет бессмертия или подарил лекарство от рака…

Рак. Леонард – онколог. Что же он имеет против меня? Черт, почему я это сейчас вспомнил?

– Алекс, что-то случилось?

– С чего вы взяли?

– Вы остановились.

– Задумался.

– А вы можете одновременно думать и идти?

– Кажется, нет. Хотя вы правы, идемте – на роденовского «Мыслителя» я не тяну, а быть дурной пародией – не хочу. В современном искусстве и без меня хватает объектов, оценить которые могут только голуби.

– Вы себя недооцениваете, – покачала головой она. – Если бы вы стали статуей, к вам бы потянулись толпы страждущих…

– И мацали бы меня, пока я бы не замироточил? Ну и чем эти толпы лучше голубей?

– Кстати, как ваши руки, не мироточат?

Я скосил глаза на повязки.

– Вроде нет. А так не знаю, надо повязки снимать.

– Ну так снимите.

– Не могу, у меня в руке доска.

– Давайте я подержу…

– Не дам! – завопил я.

– Господи, Алекс, что вы так кричите, как будто я посягаю на вашу невинность…

– Ну если б вы посягали на мою невинность… если это можно так назвать, конечно, я бы не сопротивлялся. А вот доску не отдам.

Ада снова усмехнулась, качая головой.

– Только не надо сейчас опять о том, какой я весь из себя удивительный, – попросил я. – Доску я добыл в честном бою, это мой трофей, и я ее никому не отдам. Даже вам.

– Да не отдавайте… Вы что, теперь и спать с ней будете?

– Буду.

– И есть?

– И есть.

– И мыться?

– И мыться. И все, что вы сейчас скажете, я тоже буду делать с ней.

– А лечить пациентов? – прищурилась она.

– А я пока не могу лечить пациентов. У меня истощение. Уже, по-моему, хроническое. Так что мне как минимум месяц нельзя никого лечить. Надо только есть и спать. Кстати… в этом парке предусмотрены рестораны?

– А как вы думаете?

– Как я думаю? Неожиданный вопрос. Я всегда полагал, что вы знаете, как происходит мыслительный процесс…

– Алекс!

– Что «Алекс»? Ну серьезно, вы же врач, вы должны знать. Или вас подменили? Клоном? Роботом? Инопланетянином? Выходцем из параллельного мира? А настоящую вас держат в подвале? На космической станции? Моргните два раза, если я прав.

– Алекс, то, что вы говорите – абсурд.

– Ну почему же?

– Потому что если меня, как вы говорите, подменили, то вы сейчас разговариваете с клоном, роботом или инопланетянином. Или выходцем из параллельного мира. Но не с настоящей мной. Так что настоящая «я» моргнуть вам никак не сможет, а робот или инопланетянин не будет вам выдавать секретную информацию.

– Ну да, вы правы…–нахмурился я.

– Господи, я уже рассуждаю так, как вы! – Ада возвела очи к небесам.

– Ну вот, а говорите, что плохо меня понимаете, – довольно кивнул я.

– Кажется, я понимаю вас слишком хорошо, и это плохо.

– Ой, вы даже говорите так, как я! – моей радости не было предела.

– Всё, Алекс, замолчите и пойдемте в ресторан.

Я только развел руками.

В ресторане было красиво. А главное – темно. Ну, полутемно. Скажем так, полумрачно. И за этот полумрак я в этот ресторан просто влюбился. Что неудивительно – учитывая, что в бункере в каждом коридоре свет как в метро, да и вообще, постоянно все прослушивают и просматривают, немудрено было влюбиться в этот внезапно выросший посреди знойной пустыни оазис, сохраняющий хотя бы иллюзию интима. Конечно, меня здесь так же смотрели и слушали, как везде, но мне было пофиг. Мне было хорошо.

Я даже повязки снял. Причем, так легко и обыденно, что даже сам этому поразился. Обычно я не появляюсь в людных местах без перчаток и снимаю их только дома или в своем кабинете, да и то только в том случае, если кроме меня там никого нет. Если я без особой необходимости снимаю перчатки в присутствии человека – это знак практически безграничного доверия.

Кому я вдруг решил выдать подобный кредит доверия – Аде или ресторану, я так и не понял. Может, просто руки зачесались. Или надоело ходить в этих окровавленных обмотках, как жертва русской мафии из американских боевиков, не знаю. Или вообще все надоело.

В общем, сидел я, пялился на собственные руки, так неприлично голые в общественном месте, и недоумевал, как же так могло случиться. Но заново цеплять на себя обмотки как-то не тянуло.

– Кажется, я понимаю, как чувствуют себя модницы в дождливую погоду, идущие по лужам босиком, с туфлями в руках, – озвучил я свои мысли.

Ада рассмеялась.

– Да ладно модницы… У вас такое лицо было, как будто вы почувствовали себя королевой английской, внезапно обнаружившей себя голой посреди Гайд-Парка.

– Ну это тоже, да, – признался я. – Но эту метафору я как-то побоялся высказывать.

– Господи, почему?

– Ну а вдруг вы английская шпионка? Расписали бы меня сейчас палочками для суши под японскую акварель – за оскорбление короны.

– О, да вы любитель японской кухни? – Ада потянулась к меню.

– И русской бани. А еще французских кроватей, если вас, конечно, интересует.

– Боюсь, этот пункт в меню не предусмотрен даже в спецпредложении.

– А зря. Я б воспользовался.

– Алекс… – сощурилась она. – Почему вам так нравится производить впечатление сексуально озабоченного подростка?

– Потому что мне нравится производить впечатление, и потому что я сексуально озабочен, – объяснил я. – Про подростка не знаю, но наверняка корни этой проблемы в детстве.

– Чего-чего?

– Поясняю. Такая модель поведения свойственна людям, у которых остался неразрешенный конфликт с родителями. Причем, скрытый глубоко в подсознании. Эта проблема мешает человеку перешагнуть возрастной рубеж. Потому что он, во-первых, отождествляет себя с ребенком, рассматривая конфликт именно с этой точки зрения. А во-вторых, не может принять их образ мышления, потому что это будет значить – перейти в «их лагерь», в «лагерь врага». Он не может повзрослеть, потому что тогда он станет таким, как они. А это означает предательство собственных идеалов.

– Алекс, – устало вздохнула она, – вам еще не надоело?

– Что?

– Почему вы все время придуряетесь?

– Правильно говорить не «придуряетесь», а «придуриваетесь».

– Алекс!

– Вам нравится мое имя?

– Что?

– Вы его так часто повторяете… так эмоционально… я бы даже сказал, так страстно… Ада, ну что вы, в самом деле! Вы же сами понимаете, так зачем спрашиваете? А как я себя должен тут вести?

– Да, – бесстрастно проговорила она.

– Что «да»? – я окончательно запутался.

– Да, мне нравится ваше имя.

Черт, теперь еще и имя! Первая часть шифра – квинтовый круг. Вторая – шахматная доска. Третья – мое имя. Ну да, не просто же так она его без конца повторяет!

Или я окончательно сошел с ума. И теперь вместо эротических фантазий меня одолевают воображаемые шпионские игры. Игры разума. Отличный фильм с Расселом Кроу, кстати. В котором чувак живет себе спокойно, пока на него не выходят спецслужбы, и такое начинается… а потом оказывается, что… ладно, не буду спойлить, а то потом неинтересно будет.

– Алекс, вам неинтересно?

– Что, простите?

– Вы опять меня не слышите.

– Не может такого быть. Я слышу вас всегда. Даже если вы молчите. Даже если вас нет рядом. С некоторых пор даже тараканы в моей голове говорят вашим голосом.

– Видимо, тараканов вам слушать приятнее, – кажется, она обиделась. – Потому что я вот уже несколько минут безуспешно пытаюсь воззвать к вашему вниманию.

– Не ревнуйте, тараканы у меня почти с рождения, а вы, конечно, намного красивее, но вот только недавно появились... И потом, согласитесь, говорящая женщина это не такая уж диковинка, как говорящие тараканы... Ой, простите. Наверное, я должен был сказать совсем не то.

– Тогда скажите то, я подожду.

– Я пропустил что-то судьбоносное? – расстроился я.

– В принципе нет, – вздохнула она. – Я зачитывала меню.

– А, ну неудивительно… – пожал я плечами. – Видимо, эта не та информация, которую мой мозг считает необходимой для фиксирования. Я все равно не знаю, как тут готовят, так что сделайте заказ за меня.

– Уже.

– Ой-ой-ой, надеюсь, там нет ничего острого?

– Вряд ли тут можно найти что-то острее, чем ваш язык.

– То есть, ножи здесь тупые? Ну ладно, не смотрите на меня так, я уже умолкаю. Я уже все нашел.

– Что?

– То, что острее моего языка. Мои зубы. Которые этот самый язык прикусили.

– Приятного аппетита.

– Спасибо.

– Давно прикусили?

– Только что. Если вам нужно точное время, то этот момент я обозначил жалостным «ой-ой-ой», на одном из видео со скрытых камер это должно быть зафиксировано.

– Какая жалость! – вздохнула Ада.

– Вам жалко мой язык?

– Мне жалко ваш заказ – если бы я знала, что вы уже пообедали, я бы его не делала.

– Сожалею.

– Ничего. Все оплачено.

– А хотите я расскажу вам, почему прикусил язык?

– О боже, я думала, это случайность…

– Ну что вы, я же цельный человек, я хозяин своему языку и своим зубам.

От словосочетания «цельный человек» у Ады возникло острое желание плеваться ядом, но она его стоически переборола – я увидел эту борьбу в ее глазах, и меня буквально затрясло от восторга – боже, какая женщина, столько эмоций в одном скупом взгляде!

– Но я вам все-таки скажу.

– Не думаю, что мне это необходимо слышать.

– А куда вы денетесь? Ада, я едва удержался от того, чтобы сделать вам предложение.

Ада прикрыла глаза кончиками пальцев. Вероятно, сами они уже так не закрывались – понимаю, желание потаращиться на идиота – оно сродни безусловному рефлексу, это безусловно выше всяких человеческих сил. И нечеловеческих тоже.

– Алекс… – проговорила она, не отнимая рук от лица. – Вот вы скажите… зачем вы прикусывали язык, если все равно сказали?

– Потому что надо было откусить. Полумеры – для слабаков.

– И кто тут хозяин своему языку?

– Я, конечно.

Она ничего не ответила, только вздохнула.

– Ну то есть, – пояснил я, – тогда я чуть не сболтнул не подумав, вот и прикусил язык. А теперь – подумал и сболтнул. То есть, совершенно сознательно.

– Алекс, простите, но словосочетание «совершенно сознательно» к вам вообще неприменимо.

– Ой, смотрите, нам что-то несут!

– Надеюсь, что во время еды вы все-таки помолчите.

Я хотел возразить, но задумался. Для меня всегда было непонятен смысл социального ритуала под названием «давай поужинаем вместе». Ну то есть, когда парень приглашает девушку домой с определенной целью, но перед этим угощает – это мне как раз понятно. Приглушенный свет, тихая музыка, создающая нужное настроение, алкоголь, приглушающий ненужный голос разума – все это плавно и ненавязчиво подводит участников ритуала к собственно цели визита. Даже если они ужинают в ресторане – но с возможным последующим продолжением, это тоже понятно. Ну то есть, они еще не так близки, чтобы сразу приглашать домой, а во время ритуального ужина в ресторане станет понятно, возможно продолжение или нет. Если нет – легко сдать назад, просто, дескать, пригласил поужинать и ничего более. Но вот какой смысл ужинать вместе, если вообще никаких планов? Даже в перспективе? Нет, я не говорю о тех ситуациях, когда посещение едально-питейного заведения имеет прикладной характер – ну там, гуляли, пошли вместе пообедали. Или встретились во время обеденного перерыва. Я говорю именно о тех совместных приемах пищи, которые имеют характер ритуально-символический. Так зачем? Чтобы получше узнать друг друга? Ну можно и так встретиться, поговорить, погулять… Почему именно нужно вместе есть? Не, я понимаю, в целях ухаживания можно пригласить в кино, в театр, на концерт, в музей, наконец… Можно сходить на выставку, на лекцию какого-нибудь модного оратора… И вроде как время интересно провели, и друг друга узнали поближе. Отличный повод, я считаю. Но зачем целенаправленно приглашать в ресторан? Предполагается, что девушка сама поесть ну никак не сможет? В общем, непонятно мне это…

Я ел молча и думал о всякой ерунде, напоминая самому себе чудаков-социопатов, воспетых в современной сериальной культуре, со скрипом осваивающих логику «социальных протоколов». Кстати, вот что интересно… сериальные социопаты как правило гении. Причем, гениями они могут быть в самых разных областях – это великие ученые, гениальные врачи, сыщики или наоборот, убийцы, но все они при этом – глубоко несчастны или до усрачки смешны. Или и то и другое сразу. Сценаристы рисуют их беспомощными в быту, наивными и забавными, их великий мозг пасует перед банальной проблемой, которую слету решает простая официантка или обычный садовник. И зрители – такие же простые и обычные, тыча в экран измазанным кетчупом пальцем, угорают над этими чудилами, несущими какую-то непостижимую околесицу о науке, медицине и… в принципе, неважно о чем, ключевое слово здесь – «непостижимую». И жалеют их, болезных. Потому что они не такие, как все. Они не пялятся в экран и не измазывают пальцы кетчупом. Они думают не о том, купить к пиву орешков или сухариков, а о том, как возникла вселенная, или кто убил Лору Палмер. Иными словами – о всякой ерунде. И, конечно же, они несчастны. Потому что они не такие, как все. Они сознают свою инакость, и им от этого плохо – их не понимают садовники и официантки. И это все дико смешно. На самом деле кино не воспевает социопатов, оно воспевает обывателей – необразованных, неинтересных и попросту тупых. А над гениями заставляет смеяться – этих же обывателей. Ну, чтоб не комплексовали. Поэтому и изображает первых социопатами – для душевного спокойствия последних. Типа, не надо ни к чему стремиться. У тебя и так все хорошо. Ты же не хочешь стать умнее – смотри, как им плохо живется! Зато над ними можно поржать. И кетчуп с пальцев оближи, а то экран уже замацал.

– А в детстве, когда я болел, мама кормила меня икрой, – почему-то вспомнил я.

– И пела песню про котенка, да? Можно я не буду вашей мамой?

– Я буду вам очень признателен, если вы не будете моей мамой, – усмехнулся я, поднимая бокал с гранатовым соком…

Вот ведь как интересно… Аид угощал Персефону зернышками граната, чтобы она осталась у него навсегда. Ада поит меня гранатовым соком... интересно, преследует ли она ту же цель?

– Какая красивая метафора, – восхитился я, глядя, как искусственное солнце Аида окрашивает кроваво-красный нектар сполохами адского пламени.

– Алекс, осторожнее, не облейте светильник, – прервала она полет моей мысли по сумрачным чертогам повелителя потерянных душ.

Ну да, светильник. Всего лишь. И она, разумеется, не Аид. И я уж точно не Персефона. Только это действительно царство мертвых, и отсюда нет выхода. Хотя… выходили же отсюда герои, вон, Орфей, например…

– Ада, а хотите я вам песенку спою?

Ада вопросительно посмотрела на меня, уже даже не пытаясь изображать удивление.

– Орфей пел для фурий… – пояснил я. – Правда, он пел им, чтобы они его впустили в Аид… А мне надо как раз наоборот…

– Зря я вам горячего заказала, – нахмурилась она. – Кажется, вы перегрелись.

– Ну как-то я никогда не слышал, чтобы в аду кто-то на холод жаловался. Хотя нет, вот у Данте, например…

– Так, все, хватит! – скомандовала Ада. – Алекс, ешьте молча.

Я замолчал. Отхлебнул сока. Попробовал печень по-строгановски…

– А чья это печень? Во многих древних культурах было принято съедать печень врага…

– Алекс, это говяжья печень. Замолчите.

– Хм, мой враг – корова? Действительно, стоит почтить сей прискорбный факт минутой молчания.

– Алекс, успокойтесь! Никаких символов, никаких шифров, никаких ребусов. Это просто еда. И ничего более.

– Ага, и еще – никаких лабораторий, никаких бункеров. Это просто психушка, и Наполеон уже не торт.

Она снова посмотрела мне в глаза. Кажется, что-то сломалось. Или в ней, или во мне. Или ее передатчик, или мой приемник. Но я уже ничего не понимал. Да и особенно не пытался. Мне было хорошо, вкусно и комфортно. И я подумал, что ну какое же человек на самом деле ленивое животное – вот стоит его покормить, обогреть, приласкать, и ему уже в принципе неинтересны вопросы смысла жизни, даже самые острые вопросы, которые буквально час назад выцарапывали мозг изнутри. Подумал и тут же мысленно отхлестал себя по щекам – с таким настроением революций не делают. А то так вот поел-попил, и уже вроде и хозяин не слишком злой, и ошейник не слишком строгий, да и сама парадигма рабства не такая уж унизительная… Правильный диктатор подавляет революцию не расстрелами, а пирожками. Если раб сыт и доволен, то его в принципе уже не так парит, что он раб.

Так что не раскисать и помнить, что покой нам только снится.

– Вы засыпаете?

– Я? Нет, ну что вы. Какой же нормальный мужчина будет засыпать на первом свидании… У нас же с вами свидание?

Ада неожиданно улыбнулась.

– Ну… можно сказать и так, – еще неожиданнее ответила она.

– Ну раз можно, то так и скажите, – видимо, от неожиданности я охамел окончательно.

– Хорошо, скажу. Да, у нас свидание.

Ну все, я действительно сплю. Лицом в салате. Или в печени врага. И вижу сон… Разбудите меня, кто-нибудь!

– Простите, что не поставила вас в известность заранее, но мне показалось, что так вам больше понравится.

Хотя нет, не будите! Что я, не спал никогда лицом в салате? Посплю еще разочек. Заодно сон досмотрю. Интересно же!

– Хотите я закажу вам вина? – предложила моя обольстительница. – Гранатовый сок вам, конечно, полезен, но вот красное вино вас подлечило бы намного быстрее.

– Ну смотря от чего. Я употребляю успокоительные препараты, несовместимые с алкоголем. Если я выпью вина, мою печень сожрет гепатит и ваш начальник. Что так смотрите? Как враг он для меня гораздо предпочтительнее коровы. Хотя может, и не сожрет… Он у вас, конечно, орел, только вот я – не Прометей… Жалко, что гепатиту на это наплевать.

Ада забавно наморщила носик.

– Алекс, вы уже давно не употребляете успокоительных препаратов.

– А я вот в этом не уверен.

– Вам нужно больше себе доверять, вам же сказали…

– А я не себе не доверяю. Я вам не доверяю. Это разница.

Она как-то погрустнела и опустила глаза.

– Простите, – неожиданно просто сказала она.

– Вы что, хотите меня убить? – у меня даже аппетит от любопытства проснулся. – Заинтригован, – честно признался я, отправляя в рот нежнейший кусочек «печени врага» в сливочном соусе.

– С чего вы взяли? – что ее удивило больше – мой вопрос, мое воодушевление, или же мой внезапно разыгравшийся аппетит, я не понял, но ее взгляд, сопровождающий каждую крошку печени, исчезающий у меня во рту, был непередаваем.

– Ну просто обычно так просят прощения перед тем, как убить… Ада, вы так смотрите на мою еду, как будто она отравлена. Или как будто вы голодаете или вегетарианка. Или это печень вашей любимой кошки. Мне аж неудобно, честное слово!

– Не переживайте – ни то, ни другое, ни третье. Просто я не ожидала, что вы так бодро приметесь за…

– Печень? Ну что вы, я всегда уничтожаю врага напористо и стремительно.

– Я заметила…

Я не стал уточнять, что такое она заметила, да и она не стала распространяться.

– Ну если вы не собираетесь меня убивать, то за что просите прощения? – вот это меня интересовало гораздо больше.

– За то, что не смогла вас уберечь.

– От чего? А вы…

Ада коснулась моих губ кофейной ложечкой. Если бы это была другая она и другой я, на месте ложечки был бы наманикюренный пальчик, но мы с ней не можем себе позволить такой близости. Поэтому ложечка тоже сойдет. Такая маленькая, изящная… с чуть заметной ложбинкой…

– Тссс! От всего, – прервала она полет моей нездоровой фантазии.

– Доску все равно не отдам, – неожиданно для самого себя брякнул я.

– Не отдавайте, – ничуть не смутилась Ада. – Это же ваше сокровище…

Черт, она считает меня психопатом. А кем ей еще меня считать? Женщина, от которой я без ума, наконец-то приглашает меня на свидание, говорит со мной таким голосом, от которого у нормальных мужиков обычно срывает крышу, одежду, предохранители, спусковой крючок и вообще все… Целует меня – ну пусть через платок, так даже еще романтичнее… И прямо сейчас пытается сделать какое-то очень важное для меня признание, а я… А я охраняю доску! Потому что я уверен, что все это – спектакль, и единственная его сверхзадача – усыпить мою бдительность и отобрать артефакт. Ну не дебил?!

Дебил, конечно. Потому что даже сейчас я думаю лишь о том, когда все это закончится, чтобы я смог уединиться в своей комнате, чтобы поковыряться в доске и разгадать головоломку… Нет, не потому что я – аутичный программист, который на свидании с девушкой думает о программе, которую не успел доделать до свидания. А потому что я в принципе не верю, что такая девушка может реально пригласить такого меня на свидание. То есть, одно из двух – или мне это снится, или ей что-то от меня очень надо.

Очень надо. И возможно, не ей. И поэтому она запела про свидание – под этим предлогом меня можно брать тепленьким. И делать все, что душе угодно. Если у нее, конечно, есть душа. В чем я лично сильно сомневаюсь.

– Вообще очень занятно, что вы заговорили о древней Греции… – улыбнулась Ада, опуская маленькую ложечку в какой-то умопомрачительный десерт.

– Занятно? Да нет, ничего особенного на самом деле… Учитывая, что, как я уже говорил, моя мама хотела назвать меня Асклепием…

– И она не ошиблась.

Джбэнь!!! Вот оно! Вот он – ключ к разгадке! То-то она намекала на мое имя... Я же сам говорил, что Алекс – это почти что анаграмма, это Асклепий, в котором буквы переставлены с одного места на другое!

У меня есть два букворяда. Один – буквы квинтового круга, другой – шахматной доски. А если их сопоставить?

Буквы квинтового круга: C-G-D-A-E-H-F.

Буквы шахматного поля: A-B-C-D-E-F-G-H.

Если соотнести, какое место каждая буква из первого ряда занимает в нижнем ряду, получится следующее: C=3, G=7, D=4, A=1, E=5, H=8, F=6. То есть, получается цифровая последовательность: 3741586.

Или наоборот – какое место в верхнем ряду занимает каждая буква из нижнего. Тогда A=4, B=0, С=1, D=3, E=5, F=8, G=2, H=6. Получается 4013582.

Что это за цифры? Это код? Если код, то – чего? Или телефонный номер? Чей?

Ты хотел найти ключ? Нашел. И чо?!

Как в анекдоте. Ключ от гаража в квартире, ключ от квартиры в машине, машина в гараже.

Каждый ответ порождает новую череду вопросов. И чем больше разгадываешь, тем больше их появляется. Это как в сказке про Алису – чем быстрее идешь, тем дальше от цели.

Одна проблема. Я не Алиса. И как бы я ни шел, быстро ли, медленно ли, отсюда мне не выбраться. По крайней мере, традиционным способом. Куда вероятнее, что я научусь ходить сквозь стены или просачиваться через канализацию… или что набреду на какую-нибудь секретную лабораторию, где меня превратят в крысу или куда-нибудь телепортируют. Или что я сам превращусь в Халка и все тут разнесу к чертовой матери. А вот выйти обычным способом, через дверь – это вряд ли.

Хотя – стоп. Хватит убиваться по этому поводу. Стоит биться над решением решаемой проблемы, на нерешаемые следует попросту забить. Не знаешь как отсюда выйти – значит, пока не выходи. Придумать ты все равно ничего умного не придумаешь, только нервы истреплешь. Подумай лучше о хорошем. Ты не мог разгадать код квинтового круга и шахматной доски? Тебя это парило? Парило. Ты его разгадал? Разгадал. Молодец. Выдохни. А номер… Толку с того, что ты будешь ломать голову над тем, чей это телефон, если тебе все равно неоткуда позвонить! Будет телефон – позвонишь, проверишь. А пока – получай удовольствие от общения с твоей секс-мечтой.

– Ада, а вы знаете, что я мечтаю о вас с того момента, как увидел впервые?

– Знаю, – просто улыбается она.

– И что?

– Я была польщена.

– Вы? – недоумеваю я. – Да ладно, вы что, издеваетесь?

– Нисколько. Я всегда думала, что женщины вас не интересуют.

– Что?! – Я едва не опрокинул доску. Но вовремя опомнился. Что бы ни произошло, я должен ее охранять. Она мне больше не нужна, потому что шифр я уже разгадал. Но если я перестану ее охранять, об этом узнают и они – те, которые за мной наблюдают. Но заявление Ады от этого менее возмутительным не становится.

– То есть как это?! – продолжаю негодовать я, подтягивая к себе несчастную доску. – Извольте объясниться, сударыня! Стреляться с вами я, конечно, не буду – потому что вы, во-первых, женщина, а во-вторых – стреляете лучше меня… но тем не менее!

– Простите, вы неверно меня поняли… вернее, я неверно выразилась. Я думала, что вы относитесь к тому виду безумных гениев, которых ничего не интересует – кроме их работы. То есть, вот если бы я попала к вам на операционный стол, у меня бы еще были шансы вас заинтересовать…

– Абсолютно нет, – покачал я головой. – Единожды став моей пациенткой, вы навсегда умерли бы для меня как женщина. Попасть ко мне на операционный стол значило бы для вас навсегда избавиться от моих домогательств. Так что если вам надоест мое тупое обожание, попросите меня что-нибудь вам полечить, неважно что. Или просто подержать вас за руку.

– Ну теперь я это уже сама поняла. Кстати, именно по тому как вы настойчиво избегаете контакта со мной, я и поняла, что нравлюсь вам.

– То есть… вы только из этого сделали такой вывод? – опешил я. – А зеркало так, для смеха изобрели? Чтобы искривить и поржать? Ада, только вот не надо говорить, что вы не знаете, какое действие оказываете на мужчин!

– Ну что вы, знаю, конечно, – ну хоть тут не стала врать, и то хорошо. – Только я также знаю, что вы – необычный мужчина.

Ну да, я дебил, который выносит мозг своей эротической фантазии. Это вот про таких, как я и сочиняют анекдоты. Это мы вызываем проституток, потому что боимся грозы и спать в одиночестве. Это к нам в эротических снах приходят порно-горничные, чтобы реально убраться в квартире и испечь пирожки! Это мы вызываем сантехника, чтобы… а, нет, сантехника вызываем не мы, но в принципе… а какая разница, мы и сантехника можем вызвать – потому что ни все ли равно, кто выполняет работу по дому, когда мы занимаемся тем, что нас действительно интересует. А интересует нас, как правило всякая хрень – кто-то рубится в Fallout, кто-то – смотрит телек, потягивая пивасик, кто-то – берет работу на дом.

Да, и такие тоже бывают, чего вы. Вы реально считаете, что таким лентяям как мы, трудоголизм не грозит? Да ладно! Чаще всего мы как раз много работаем из-за… собственной лени, да. Потому что нам лень придумать какое-нибудь нестандартное решение, которое могло бы в разы сократить наши усилия. Но это ж надо думать! Это ж надо что-то просчитывать… рисковать… Куда проще делать то, что уже делаешь – оно как-то привычнее. Как часто мы идем по накатанной колее, которая нам, возможно, и не нравится, но мы продолжаем по ней идти, просто потому что нам тупо лень с нее сойти. Да и потом… много работы – это всегда железный отмаз. Пойдем в гости к друзьям? Да не, у меня много работы. Давай сходим в поход? Да не, у меня много работы. Поехали в путешествие? Не, у меня много работы. Ну хоть на выходных? В коротенькое? Да не, я работу на дом взял. Ну хоть в музей? На пару часов? В выходной? Я много работы на дом взял. Ты иди, а я тут… поработаю. Нам неудобно сказать своим близким, что нам просто лень – лень пойти в гости, в музей, не говоря уже о походе и путешествии… За лень могут и зачморить – более активные друзья. А человек работающий вызывает уважение. Работа – это уважительная причина. Хотя… чаще всего бывает так, что берет на дом работу тот, кто просто не успел сделать все собственно на работе. А не успел – опять-таки из-за лени. То чаю попил, то в пасьянс поиграл, то с сотрудниками в курилке потусил. И не успел – лень было. Да и повод – взять на дом. Чтобы иметь вескую причину не делать ничего по дому. Хотя ясно, что и дома он тоже работать будет.

Хотя умно я так рассуждаю… вот мою работу, например, на дом не возьмешь. Но можно засесть за изучение статей по хирургии, медицинских журналов и прочих полезных штук – вроде как для повышения квалификации. В общем, что-то я отвлекся.

Ада смотрела на меня во все глаза, с каким-то веселым удивлением. Если бы она была телепатом, то ее бы наверняка сейчас крепко заглючило.

– Вы иногда так глубоко задумываетесь, что мне становится ужасно интересно…

– Это не интересно, это просто ужасно, – перебил ее я. – Ада, если вы постараетесь прочесть мои мысли, то у вас транзисторы перегорят. А если вы сломаетесь, поверьте, я этого себе никогда не прощу. И думаю, ваши создатели – тоже.

– Вы опять?

– Я – всегда. Я не понимаю, что вас смущает? То, что я не прощу себе вашу потерю, или то, что я не считаю вас человеком?

– Даже не знаю…

– Поверьте, вы мне действительно очень дороги – если не как человек, то как совершенное произведение искусства. Венец творения человеческого разума. Даже если этот разум – злой гений.

– Сложный комплимент.

– Сложносоставной, я бы сказал.

– Алекс, доведете вы меня когда-нибудь…

– До греха? Ну вообще очень на это рассчитываю. Я с вами в каждом сне грешу, пора уже и вам как-то принять участие…

– Алекс!

– Да ладо, шучу я. Не мне вас до греха доводить. Вы, может, и похожи на Еву, но вот я на Змея – не очень. «Они называли меня земляным червяком!» – заскрипел я, как мне показалось, весьма страшным голосом.

– Не сказала бы, – проигнорировав мою последнюю фразу, она скользнула по мне неподдающимся идентификации взглядом… ну правда, я не знаю каким, так на меня еще никто не смотрел! – Алекс, откуда у вас при таких способностях такой комплекс неполноценности?

– Вопрос риторический, надо полагать? Иначе мне придется усомниться в ваших аналитических способностях, а мне бы этого очень не хотелось – это будет значить, что я вас все-таки сломал…

– О боже мой, – она так красиво закатила глаза, что я даже о шахматах забыл. – Если вы так ведете себя с женщиной, которая вам, как вы говорите, нравится, то что же вытворяете с несчастными девушками, которые безответно в вас влюблены? У них, надо полагать, нет никаких шансов.

– Ну это смотря на что. Зато у них есть все шансы раньше других понять, что очарование психопата – так себе экзотика, и обратить внимание на нормальных хороших парней, а потом и создать отличную здоровую семью. Хотя бы назло этому психопату. Впрочем, то, что вы сказали – это притянуто даже не за уши, а за более нетривиальный орган, так как мне при всей моей больной фантазии довольно сложно представить влюбленных в меня девушек… Разве что они тоже немного того… Вообще «нет никаких шансов» – это противоестественное состояние. Надежда есть всегда. Если ее нет, значит, вы просто не на то надеетесь.

– Красиво сказано, – Ада откинулась на спинку стула. – А теперь опишите свою ситуацию в контексте возможности секса со мной…

– Никаких шансов, – решительно покачал головой я.

Ада рассмеялась.

– Алекс, вы постоянно противоречите самому себе!

– Зато мне всегда есть с кем не только говорить, но и поспорить. Пополемизировать, так сказать…

– Странно, что вы не политик, не шоумен и даже не блогер – ваш рейтинг популярности взлетел бы до небес.

– Чтобы рейтинг взлетел до небес, надо чтобы тебя сначала как следует распяли, а я пока к этому не готов. Да и потом… Политики сейчас все больше становятся шоуменами, шоумены заводят блоги, а блогеры рвутся в политику. Это замкнутая цепь, о любых взаимодействиях с которой в свое время было очень хорошо написано на всех трансформаторных будках: «Не влезай – убьет!». Кратко, но емко. Может, инстинкт самосохранения у меня не является базовым, что можно легко заметить по тому, как часто я оказываюсь в полной ж… жизнеутверждающих мотивов ситуации, хорошо базовые знания физики пока не подводят.

– Не так давно вы жаловались на бесполезность знаний, а теперь ратуете о пользе пользе образования!

– Я не ратую, я не рататуй. И не ратник. И не...

– Алекс!

– Ладно, я жаловался на бесполезность ненужных знаний. А образование – разумеется, необходимо! Если, конечно, оно не злокачественное.

Ада снова попыталась на меня пристально посмотреть, но я в очередной раз не распознал ее посыла. Действительно, что-то сломалось. И не у нее.

Что-то со мной не так. Что-то я туплю не по-детски. Отвечаю на ее реплики, изо всех сил пытаясь не потерять нить диалога. Залипаю на свои мысли, никак не связанные с тем, что она говорит. Даже тому, что код разгадал, не слишком обрадовался, а на ее приглашение на свидание вообще почти не отреагировал. Потому что… Потому что все это – не по-настоящему.

Черт, я ведь действительно перестал воспринимать реальность. То есть, я уже не сомневаюсь в реальности происходящего, я категорически перестал ее воспринимать. Ну правда – бункеры, лаборатории, Торквемады, слепые мальчики с квестовыми предметами, эротические фантазии, сами заговорившие о сексе – бред ведь, так?

Или не бред. Потеря крови и, как следствие, кислородное голодание мозга вызвало отмирание клеток. Может, и немногих. Но что-то у меня там в голове отключилось. И мне как-то плавно стало все побоку…

– Алекс, вам нехорошо? Вы побледнели.

– Не, просто тут освещение плохое, вам показалось. А знаете, я передумал – давайте вино закажем? У нас все-таки свидание, а я веду себя как студентка филфака… хотя нет, на филфаке сейчас студентки такие, что ох... Ну хорошо, как парень, который читает «Сумерки». Не, который читает по ним фанфики. Не, пишет. Или переводит. Пишет, переводит и сам же читает.

– Алекс!

– Ну ладно, сдаюсь, просто как лох. Политика, образование – нам что с вами, поговорить не о чем?

– Ну что вы, мне очень нравится вас слушать…

– И поэтому вы постоянно пытаетесь заткнуть мне рот. Боретесь с собой, понятно. Чтобы окончательно не влюбиться. Так и надо, я коварный. Я только на вид такой долбо… простите, раздолбай. А на самом деле я коллекционирую девичьи сердца… У меня даже специальный холодильник для этого есть. С цветочками, бантиками, няшными магнитиками и наклейками Hello Kitty.

– Поздно.

– Что поздно?

– Кажется, я в вас уже влюбилась.

– А вот теперь мне срочно надо выпить.

– Вина?

– Ада, побойтесь… кого вы там боитесь, не знаю! Какое вино? Я же врач! Только спирт, только хардкор!

– Вы говорите почти по Булгакову.

– Я живу почти по Хичкоку, так что могу вообще не просыхать, в принципе. А вы не уходите от темы.

– Я не ухожу, напротив, я ее развиваю. Чем вы не Мастер?

– Ничем. А вы не Маргарита, а – Гелла.

– Гелла ходила голой.

– Очень надеюсь на это.

– Алекс!

– А Грэм, стало быть, Азазелло. Только с Мессиром вам не повезло.

– Ну почему? – удивилась она. – У меня очень красивый мессир!

– Но… – я снова осекся. Мой взгляд вопрошал: «Но ведь Торквемада…», ее отвечал: «А при чем здесь Торквемада?». Опять новый ребус. Кто за всем этим стоит? Кому служит она? Что мне делать?

– Расслабьтесь, Алекс, – она протянула мне бокал вина, который поднесли, пока я тупил.

Я расслабился. Потому что…

Сейчас я выпью вина, мир рассыплется на мириады частиц, и Ада предстанет передо мной в своем первозданном виде – я увижу ее плоть, кровь и... все, в принципе. И кабздец романтике, бабочкам во всех неприличных местах и прочей лабуде, которую нормальные люди называют чувствами. Зато я снова обрету возможность нормально мыслить. Ну не то чтобы нормально, но меня перестанет клинить на ее вырезе…

Я принял из ее рук бокал. Поднял.

Заиграла музыка. Танго Бреговича. Из «Андеграуда». Черт, ну зачем так?! Небо, ты мстишь мне за все облака сигаретного дыма, которым я тебя засоряю?!

Еще чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. Пять минут. Не больше. Ровно столько, сколько длится музыка. Можно я в последний раз побуду сумасшедшим?

– Потанцуем? – я поставил бокал и, неожиданно легко поднявшись из-за стола, протянул Аде руку.

Она неожиданно согласилась.

Мы танцевали танго. Молча. Я ощущал ее тело под шелком платья, ощущал теплоту ее дыхания – так близко, как никогда, и в первый раз за все это время у меня голова кружилась не от слабости. Ее волосы касались моего лица и шеи, мои руки скользили по ее телу, и то, что я ни разу не коснулся ее кожи, было чудом. Хотя нет. Это было не чудо, это была Ада. Она уходила от прикосновений, уклоняясь, извиваясь в танце, придавая ему еще более чувственный смысл. Это была охота, это была игра… И боже мой, какая это была игра! В какой-то момент я понял, что жил только ради этого момента…

И вот она в моих руках. Я держу ее в объятиях. Она замирает. Наши губы почти соприкасаются. Играет кода… Я чувствую, что все в ресторане замерли вместе с нами.

А это значит…

– Ада, вы – самое невероятное существо, которое мне довелось встретить в моей никчемной жизни, – медленно высвобождая одну руку, заговорил я. – Не знаю, робот ли вы, инопланетянка, существо из параллельной вселенной или просто моя галлюцинация, но с вами я впервые за много лет почувствовал себя человеком, – стол был точно за моей спиной, и нащупать бокал было проще простого. – Спасибо вам, – последний аккорд танго. Я поднимаю бокал. Она меняется в лице, но уже поздно. – Я люблю вас. Прощайте.

И опрокинул бокал.