Хилер на полставки. Шаг 1

Глава 1. Или как я старую дуру чинить решил.

Сырой сквозняк из приоткрытых ворот ремонтного бокса лениво облизывал лодыжки, проникая под засаленные штаны. Я лежал на спине, вытянувшись на деревянном лежаке в смотровой яме прямо под тяжелым брюхом ЛиАЗа-5292. Надо мной нависали тонны ржавого, покрытого засохшей дорожной грязью железа. Портативная лампа-переноска, подвешенная на проволочном крючке к амортизатору, тускло освещала рабочее поле, выхватывая из темноты хлопья осыпающейся окалины и крупные капли грязной воды, которые медленно собирались на картере моста и срывались вниз, шлепая по бетонному полу ямы.

Моей задачей на сегодня была замена заклинившего энергоаккумулятора заднего тормозного моста. Штука тяжелая, капризная, внутри — сжатая до предела мощная пружина. Одно неверное движение, соскочивший ключ — и эта деталь способна покалечить или оставить без пальцев.

Потянулся рукой в плотной, потемневшей от мазута брезентовой рукавице к крепежной гайке на двадцать четыре. Вся резьба была покрыта плотным, белесым налетом дорожной соли и реагентов, успевших за зиму буквально прикипеть к металлу. Проникающая смазка, которую я обильно разбрызгал полчаса назад, почти не помогла. Кислая жижа лишь слегка размягчила верхний слой ржавчины, превратив его в темную кашицу, но само соединение держалось намертво.

— Давай, родная, поддайся, — негромко пробормотал я сквозь зубы, накидывая на гайку тяжелый накидной ключ.

Уперевшись ногами в холодную бетонную стену смотровой ямы, я выпрямил колени и потянул инструмент на себя. Ключ затрещал, металл глухо звякнул, но гайка даже не шелохнулась. Окалина посыпалась мне прямо на лицо. Я зажмурился, отвернул голову, пережидая мелкий сухой дождь из песка и окислившегося железа, затем вытер лоб тыльной стороной ладони. На коже остался грязный серый след.

Некоторые слесари из нашего цеха в таких случаях не раздумывали — сразу брали в руки газовую горелку и грели узел докрасна, либо просто срезали болгаркой. Быстро, просто, шумно. Но я так не любил. После сильного нагрева металл уха сопряжения теряет свои свойства, становится хрупким, а резать — значит портить крепежную площадку. Тормозная система автобуса — это не то место, где можно допускать люфты или надеяться на «и так сойдет». В тридцать восемь лет я еще помнил правила, которые вбивал в меня старый мастер в учебном комбинате: любая сложная система работает надежно только тогда, когда в ней нет зазоров и скрытых дефектов. Автобус весит больше десяти тонн. Если у него на затяжном спуске откажут тормоза из-за срезанной резьбы или лопнувшего от перегрева ушка, отвечать придется головой.

Поэтому я действовал аккуратно. Взял тяжелый слесарный молоток и методично, несильно обстучал гайку по периметру, разрушая внутреннюю структуру прикипевшей ржавчины. Звук ударов — глухой, плотный — разносился под днищем машины, отражаясь от стен ямы. Затем снова накинул ключ, на этот раз надев на его рукоятку полуметровый обрубок стальной трубы для рычага.

Перехватив трубу обеими руками, я снова уперся ботинками в бетон. Мышцы плеч натянулись, под курткой по спине поползла струйка холодного пота. Я медленно, нажимом, начал увеличивать усилие. Рычаг поддавался неохотно, металл жалобно скрипел. Стыки деталей сопротивлялись, словно живые.

— Еще немного… — прошептал я, прикладывая всю силу своего веса.

Вдруг раздался резкий, сухой щелчок. Гайка стронулась. Но вместе с этим движением, когда тело было максимально напряжено, в районе поясницы словно лопнула тугая струна.

Меня прошила острая, ледяная боль. Она вспыхнула в крестце и мгновенно раскаленной иглой выстрелила в правую ногу, до самого колена. В глазах на секунду потемнело, дыхание перехватило, а пальцы сами собой разжались. Тяжелый ключ вместе с обрубком трубы с грохотом полетел вниз, глухо ударившись о деревянный настил на дне ямы.

Я замер, распластавшись на лежаке. Капли грязной воды продолжали монотонно падать откуда-то сверху, одна из них попала мне на щеку, но я даже не пошевелился. Спина горела. Каждое микроскопическое движение отзывалось резким спазмом, стягивающим мышцы поясницы в жесткий, каменный узел. Это был не первый раз — старая травма, полученная три года назад на разгрузке ресиверов, напоминала о себе каждую сырую осень и весну. Но сегодня прихватило особенно сильно.

Минуты три я просто лежал, шумно и прерывисто дыша сквозь сжатые зубы, пережидая, пока первая, самая острая волна боли немного утихнет. В боксе было тихо, лишь где-то в глубине цеха монотонно гудел компрессор да изредка доносился далекий стук кувалды.

Медленно, стараясь не шевелить тазом, я повернулся на бок. Каждое движение давалось с трудом, позвоночник словно засыпали битым стеклом. Колени уперлись в холодный дощатый настил. Держась рукой за влажный край бетонного борта смотровой ямы, я подтянул тело вверх, преодолевая сопротивление собственного неслушающегося тела.

Выбираться из ямы пришлось долго. Ступени старой металлической лестницы казались бесконечными. Когда я наконец перевалился через край и сел на холодный бетонный пол бокса, привалившись спиной к тяжелому колесу ЛиАЗа, лоб был мокрым от пота.

Кое-как стянул брезентовые рукавицы с дрожащих рук. Ладони под ними были темными от въевшейся мазутной пыли, мелкие царапины на суставах припухли и покраснели. Очистить эту грязь до конца не помогало ни хозяйственное мыло, ни специальная чистящая паста с абразивом — смазка давно стала частью моей кожи.

Осмотрел огромный желтый борт автобуса, нависший надо мной в полумраке цеха. Машина стояла молчаливая, холодная, требующая ремонта. А рядом, в глубине смотровой ямы, лежал брошенный инструмент. Мне тридцать восемь. Не старость, далеко не старость, но мое тело сейчас функционировало хуже, чем этот изношенный ЛиАЗ с пробегом под миллион километров. И самое паршивое было в том, что у машины можно заменить любую деталь — от поршневых колец до коробки передач. Мой собственный позвоночник заменить было нечем. Каждая такая смена приближала день, когда я просто не смогу подняться с лежака. А платить за аренду квартиры и гасить долги нужно было каждый месяц, независимо от того, гнется моя спина или нет.

Я сидел на грязном колесе ЛиАЗа, тяжело дыша и прижимая ладонь к пояснице. Боль утихла, превратившись в тупую, пульсирующую тяжесть, но я знал — стоит сделать одно неосторожное движение, и меня снова скрутит.

Со стороны соседней эстакады послышались тяжелые шаги. Из полумрака бокса вышел Степаныч — пожилой слесарь из нашей бригады. Он бросил взгляд на валяющийся в яме ключ, на раскиданные инструменты, а потом посмотрел на меня. В его глубоких морщинах вокруг глаз не было удивления. Он повидал слишком много сорванных спин за свои тридцать лет в этом депо.

— Что, Витька, опять? — тихо спросил он, не повышая голоса.

Я лишь молча кивнул, не желая тратить силы на слова.

Степаныч подошел ближе, кряхтя, наклонился над ямой, достал мой тяжелый разводной ключ и аккуратно положил его на верстак. Затем протянул мне руку — широкую, жесткую, как подошва рабочего ботинка.

— Давай, поднимайся потихоньку. Опирайся на меня.

Он ухватил меня подмышку и рывком потянул вверх. В пояснице снова холодно обожгло, перед глазами поплыли серые круги, но на ногах я удержался.

— Спасиб, — пробормотал я невыразительную благодарность.

— Ты это, аккуратнее смотри, — проворчал старик, помогая мне дойти до верстака. — Давай, дуй к Палычу, пока он сам сюда не притащился. Скажи, что спина подвела. Только это… Слышь, Вить? Не вздумай говорить, что под ЛиАЗом сорвал.

Я посмотрел на него. Степаныч отвел взгляд и негромко добавил:

— Сам понимаешь. Не выноси сор из избы. Оформишь как бытовую, будто дома на даче перетрудился. Если из управления узнают, что у нас травма на производстве, сюда такая комиссия приедет — всех наизнанку вывернут. И Палыча снимут, и нам гайки закрутят. А автопарк и так на ладан дышит.

Палыч — наш мастер смены, Павел Сергеевич — встретил меня в своей стеклянной будке-конторке в углу цеха. Он сидел над грудой накладных, серый от усталости и вечной головной боли. Увидев, как я боком вваливаюсь в дверь, придерживая поясницу, он сразу все понял. Лицо его мгновенно напряглось, приняв то самое специфическое оборонительное выражение, которое появляется у мелких начальников при любой угрозе проверками.

— Так, Виктор… — Палыч закрыл папку с документами и устало потер переносицу. — Вижу. Пиши заявление на три дня за свой счет. Прямо сейчас пиши.

— Павел Сергеевич, я доделать хотел… — тихо начал я.

— Не надо ничего доделывать, Степаныч закроет смену, — жестко перебил мастер. — Иди домой и отлеживайся. Но запомни: в поликлинике скажешь, что спину прихватило на огороде. Мешок с картошкой поднимал, диван двигал — мне плевать. Главное, чтобы в больничном листе не было ни слова про цех. Если трудовая инспекция пронюхает про производственную травму, нам тут такое устроят… Сам знаешь, депо под банкротством ходит, только этого повода руководству не хватало, чтобы наш цех под нож пустить. Понял меня?

Я молча кивнул. Спорить не было ни сил, ни смысла. Палыч по-своему был прав: если депо оштрафуют, меня просто выживут отсюда при первой возможности, и я останусь вообще без средств к существованию. Я взял ручку, быстро написал заявление негнущимися от холода пальцами и похромал в бытовку.

Бытовка встретила меня привычной унылой картиной. Облупившаяся зеленая краска на металлических шкафчиках шла пузырями, обнажая ржавые бока. Посреди комнаты стоял длинный деревянный стол, покрытый старой, липкой от времени клеенкой, рисунок на которой давно стерся под тяжестью сотен грязных кружек. Навесная полка провисала под тяжестью древнего электрического чайника, обмотанного изолентой у основания провода. Чайник как раз закипал, мелко и дребезжаще подпрыгивая на полке и испуская густые клубы пара.

Начинался обеденный перерыв. В бытовку потянулись мужики из нашей смены. Степаныч, молодой слесарь Серега и Пашка-моторист расселись по лавкам, доставая пластиковые контейнеры с домашней едой.

Разговор, как обычно, сразу свернул на наболевшее.

— Три месяца, мужики! Три месяца ни копейки не видели! — Серега со злостью швырнул вилку на стол. — У меня хозяйка квартиры вчера прямо сказала: если до воскресенья за аренду не отдам, вещи выставит на площадку, а замок сменит. Мне куда идти? На вокзал?

— Да тише ты, раскричался, — вздохнул Степаныч, наливая кипяток в кружку с налипшими ошметками старой заварки. — Все в одной лодке. У меня вон за дачу платить нечем, свет грозятся отрезать. Говорят, директор депо все активы на дочернее предприятие выводит. Банкротить нас будут. Автобусы на металлолом порежут, землю под цехами застройщикам отдадут под новые человейники.

— А нам что делать? — Пашка-моторист сжал кулаки. — Надо забастовку объявлять. Завтра утром просто ворота перекрыть и ни один автобус на маршрут не выпускать. Пусть город встанет! Быстро деньги найдут!

— Ага, найдут… — Степаныч горько усмехнулся. — ОМОН они найдут. А водилы-мигранты все равно выйдут, им плевать на наши забастовки, у них контракты. И кто твоих детей кормить будет, пока ты тут бастовать собираешься? Профсоюз наш карманный? Они только взносы собирать умеют.

Я сидел на краю лавки, прислонившись спиной к теплой батарее отопления, и обхватил ладонями кружку с горячей водой. Тепло стекла слегка унимало дрожь в пальцах, но в разговор я не вмешивался. Они были правы. Все до единого слова — правда. Но я ясно понимал, что забастовки не закроют мои долги завтра утром. Деваться мне было абсолютно некуда.

В этот момент мой старый телефон — затертый бюджетный смартфон с глубокой трещиной через весь экран — коротко и настойчиво завибрировал на липкой клеенке стола.

Я взял его в руки. На экране высветилось СМС-уведомление от банка.

«ПАО Банк „Восток“. Уважаемый Виктор Владимирович! По вашему потребительскому договору № 447-С зафиксирована просрочка платежа на сумму 14 200 рублей. Начислена штрафная пеня в размере 1 450 рублей. Требуем незамедлительно погасить задолженность во избежание передачи дела в отдел взыскания».

Этот кредит я взял два года назад, когда маме поставили диагноз — онкология. Государственные квоты не покрывали импортную химиотерапию, приходилось покупать ампулы через перекупщиков за безумные деньги. Это не помогло — мамы не стало прошлым летом. Лекарства давно кончились, мамы больше нет, а долг перед банком остался. Каждое двадцатое число месяца он напоминал о себе, как часовой механизм бомбы.

Пальцы скользнули по экрану, открывая следующее сообщение. От бывшей жены, Лены.

«Витя, привет. Никита сегодня пошел в школу в старой осенней куртке, она ему совсем мала, рукава по локоть. Ребята в классе смеются, он пришел в слезах, отказывается идти завтра. И на учебники по английскому нужно сдать 3 200 рублей, классная руководительница уже дважды звонила. Алиментов за прошлый месяц до сих пор нет. Я понимаю, что в автопарке задерживают, но ребенку нужно во что-то одеваться. Реши этот вопрос до выходных, пожалуйста».

Я тупо смотрел на светящиеся буквы, и они постепенно расплывались перед глазами. Голоса мужиков в бытовке, спорящих о забастовке и директоре-воре, вдруг стали далекими и глухими, словно доносились из-под воды. Меня зажало в тиски, медленно и неотвратимо сжимающиеся с двух сторон. Денег не было. Здоровья не было. Работы, которая могла бы спасти, тоже не предвиделось. Я оказался в абсолютном, глухом тупике.

Дорога домой превратилась в отдельный круг ада. Старый, дребезжащий всеми железными стыками «пазик» подпрыгивал на каждой дорожной выбоине окраинного шоссе. Я сидел на жестком сиденье, вцепившись обеими руками в холодный поручень перед собой, и вздрагивал при каждом толчке. Каждая кочка, каждая неровность асфальта отзывалась резким, сухим ударом в крестец. Казалось, кто-то методично вбивает мне в позвоночник стальные гвозди.

За окном тянулся бесконечный, однообразный пейзаж городской окраины: глухие серые заборы промзон, облупившиеся пятиэтажки, кучи грязного, осевшего мартовского снега у обочин и черные силуэты голых берез. На горизонте, на фоне свинцового, тяжелого неба, медленно поднимались густые струи дыма из труб ТЭЦ. Город казался выцветшим, словно из него выжали все краски, оставив только палитру серого и черного.

Я вышел на своей остановке. До пятиэтажной хрущевки пришлось идти пешком метров четыреста. Я двигался медленно, утиной, осторожной походкой, стараясь не делать широких шагов и держать корпус идеально прямо. Любое смещение центра тяжести вызывало тупую, предупреждающую боль.

Подъезд встретил меня облупившейся штукатуркой и тусклым светом голой лампочки на первом этаже. Лифта в доме, конечно, не было. Подъем на четвертый этаж занял у меня минут десять. Я останавливался на каждой межэтажной площадке, тяжело опираясь рукой на холодные металлические перила и вытирая пот со лба.

Ключ со скрипом провернулся в замке дешевой железной двери. Я вошел в свою однокомнатную квартиру.

Здесь было тихо и холодно. Батареи центрального отопления грели едва-едва — обычная история для нашего района в конце отопительного сезона. В углу прихожей от сквозняка из оконной щели тихо шевелился оторванный край обоев. Я разулся, не наклоняясь, просто сбросив ботинки с ног с помощью рожка для обуви, и прошел на кухню.

Желтый свет единственной лампы без плафона выхватил из темноты скромную обстановку: старый холодильник «Саратов», гудящий натужно и прерывисто, колченогий стол, покрытый синей клеенкой, и двух конфорочную газовую плиту.

Есть хотелось сильно, но готовить что-то сложное не было ни сил, ни продуктов. Я налил в облупившуюся кастрюлю воды, зажег синее кольцо газа и дождался кипения. Затем высыпал туда пачку макарон-рожков «Красная цена» — самых дешевых, из мягких сортов пшеницы, которые при варке неизбежно превращаются в липкую, сероватую массу. Из-за отсутствия сливочного масла я просто плеснул в тарелку немного подсолнечного и густо посыпал солью.

Я сел за стол, медленно пережевывая вязкие, безвкусные макароны. Еда давала лишь калории, но не приносила никакого удовольствия.

Покончив с ужином, я отодвинул тарелку и выложил на стол все то, что накопилось в ящике прихожей за последние недели. Стопка бумаг легла на синюю клеенку. Квитанции за коммунальные услуги с красными штампами «Долг!», досудебная претензия от банка, расчетный листок из автопарка за позапрошлый месяц с издевательской суммой аванса.

Я достал телефон, открыл мобильное приложение банка и посмотрел на баланс карты.

«Доступно: 420 рублей 15 копеек».

Четыреста двадцать рублей. И три дня отгулов за свой счет, которые мне только что оформил Палыч. Это значит, что следующая зарплата — если ее вообще выплатят — будет еще меньше.

Я откинулся на спинку стула, стараясь найти положение, при котором спину ломило не так сильно, и уставился на серую стену перед собой.

Мне тридцать восемь лет. Экватор. В нашем городе мужчины моей профессии редко доживают до шестидесяти — инфаркты, инсульты, рак легких от вечной работы в непроветриваемых боксах. Если повезет, мне осталось лет двадцать. И что я нажил к этому моменту?

У меня нет своего жилья — эта хрущевка обходится мне в половину слесарной зарплаты ежемесячно. У меня нет семьи — Лена ушла три года назад, устав от вечной нехватки денег, моих серых от усталости глаз и разговоров о том, что в депо скоро все наладится. У меня растет сын, которому я сейчас не могу купить даже теплую куртку на весну и сдать деньги на учебники. Мои руки… Я посмотрел на свои ладони с въевшимся под кожу мазутом. Это клеймо. Клеймо человека, который умеет работать только руками.

Но сегодня под ЛиАЗом мое тело ясно дало понять: этот ресурс исчерпан. Позвоночник сыпется. Еще один такой спазм — и я могу просто не встать с деревянного лежака. И что тогда? Кто будет платить за эту квартиру? Кто будет кормить Никиту, если его отец превратится в неподвижное бревно на продавленном диване? Государственное пособие по инвалидности? Его едва ли хватит на лекарства.

Я понимал, что застрял в ловушке собственного физического тела. Тяжелый труд больше меня не прокормит. Идти в офис? Кому нужен тридцативосьмилетний слесарь без высшего образования, который компьютер видел только на картинках и в телефоне? Мое образование — ПТУ конца девяностых. Я могу вслепую перебрать дизельный двигатель ЯМЗ-236, настроить топливную аппаратуру, выставить зазоры в клапанах с точностью до микрона. Но в современном мире эти навыки стоят копейки. Обществу не нужны те, кто крутит гайки. Обществу нужны другие специалисты.

Мне нужен был выход. Другой источник дохода. Работа, для которой не нужна здоровая поясница и физическая сила. Что-то, что позволит мне зарабатывать сидя, лежа, как угодно — лишь бы голова соображала и руки двигались. И найти это решение нужно было прямо сейчас, пока у меня есть эти три дня вынужденного безделья. Бездна уже смотрела на меня, и ее дыхание было очень холодным.

Отодвинув тарелку с остатками серой макаронной массы я достал с полки свой старый ноутбук. Древний «Асус» загружался долго, натужно пощелкивая жестким диском, словно изношенный дизель на холодном запуске. Вентилятор завыл на высоких тонах, выбрасывая струю горячего сухого воздуха мне на пальцы.

Преодолевая лаги открыл браузер и вбил в поисковую строку короткое: «работа вечер-ночь вакансии».

Экран моргнул, выдавая бесконечный список местных объявлений. Я принялся медленно прокручивать страницу вниз, вчитываясь в строчки.

«Разнорабочий на склад бытовой химии. Ночные смены по 12 часов. Оплата 1500 рублей за смену. Требуется высокая физическая выносливость, подъем тяжестей до 50 кг».

Я невольно поморщился. Сорванная сегодня под ЛиАЗом спина отозвалась глухим спазмом даже от простого прочтения этих слов. Пятьдесят килограммов. Да я сейчас пятилитровую баклажку с водой без боли поднять не смогу. Мимо.

«Подсобник на бетонный завод. График гибкий. Оплата сдельная».

То же самое. Тяжелый физический труд. Мимо.

«Контролер-охранник на строительную площадку. Ночные дежурства. Требуется лицензия УЧО 4-го разряда».

Лицензии у меня не было, а ее оформление стоило денег и времени, которых у меня не водилось. Да и платили там сущие копейки — около восьмисот рублей за смену. Этого едва хватит на проезд и буханку хлеба.

Долго листал дальше. Пошли откровенно мошеннические объявления: «наборщик текстов на дому» с требованием внести залог за материалы, «оператор по обработке писем» и бесконечный сетевой маркетинг, обещающий миллионы за продажу сомнительных биодобавок. Через полчаса бесцельного блуждания по сайту меня начала накрывать глухая, тяжелая паника. Выхода не было. Все вакансии для человека без образования в нашем городе делились на две категории: либо гробить здоровье за копейки, либо совать голову в петлю финансовых пирамид.

Я откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. В висках стучало. Боль уходить не спешила.

Решив сделать последнюю попытку, я выставил в фильтре поиска галочку: «Работа на дому / Свободный график». Страница обновилась. Появились вакансии операторов колл-центров, репетиторов и диспетчеров такси. Везде требовался быстрый интернет, гарнитура и… безупречная, грамотная речь без дефектов. Я посмотрел на свои руки. Механик автопарка, привыкший перекрикивать шум работающих двигателей матерными командами, в роли вежливого телефонного оператора выглядел бы как минимум нелепо.

Мой взгляд зацепился за объявление в самом низу страницы. Оно выделялось на фоне остальных странным заголовком.

«Требуется оператор виртуальной среды со своим оборудованием. Свободный график. Оплата сдельная, от 45 000 до 120 000 рублей в месяц. Выплаты еженедельно».

Сорок пять тысяч. Для нашей глубинки это были очень хорошие деньги. Даже слесарь высшего разряда в автопарке получал меньше. Я кликнул по ссылке.

«Крупная артель осуществляет набор операторов для постоянной работы в проекте „Элизиум“. Обязанности: сбор внутриигровых ресурсов, крафт, прохождение базовых подземелий в составе сыгранных групп. Требования: знание базовой игровой механики MMORPG, стрессоустойчивость, наличие собственного оборудования (виртуальная капсула класса 1 или шлем класса 3). Оплата сдельная, привязана к выработке внутриигровой валюты».

Внизу была прикреплена ссылка на какой-то сторонний форум. Я перешел по ней.

Экран ноутбука заполнился серыми страницами специализированного ресурса. Заголовок темы гласил: «РМТ в Элизе: от теории к практике. Как заработать на хлеб с маслом в виртуальном пространстве».

Я погрузился в чтение. РМТ — Real Money Trading. Вывод игрового золота в реальные деньги. Люди на форуме обсуждали это обыденно, словно речь шла о разведении кроликов на даче или ремонте обуви.

«…Если собирать траву в Гулких глубинах по три часа в день, выходит около 30 тысяч рублей в месяц после вычета комиссии биржи. Но там сейчас высокая конкуренция, часто сливают ПК-шники…»

«…Лучше всего качать хила. Лекари всегда в дефиците. Нас в данжи берут без очереди и без требований к крутому шмоту. За три часа прохождения штолен Тризны со средней группой можно поднять до полутора золотых. По нынешнему курсу это около тысячи рублей. За вечер делаю два-тремя захода. Считайте сами…»

А что, звучит! Но была одна проблема, которая мгновенно разбивала всю мою внезапную надежду вдребезги. Требования. Виртуальная капсула или шлем полного погружения.

Я забил в поиск стоимость б/у оборудования. Самый дешевый, потертый шлем третьего класса стоил сорок тысяч рублей. Простейшая капсула первого класса — от ста пятидесяти тысяч. У меня на карте было четыреста двадцать рублей.

Выругавшись, я устало вздохнул и закрыл лицо руками. Это был финиш. Красивая сказка о легком заработке закончилась, даже не начавшись. Что неудивительно, бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

За холодным стеклом, покрытым морозными узорами, на моем узком балконе высился массивный угловатый силуэт, укрытый серым брезентом. Сверху на него падал редкий мартовский снег.

Я замер, глядя на этот силуэт.

Два месяца назад наш автопарк ликвидировал устаревший учебный класс для водителей. Там стоял профессиональный тренажер-симулятор «СТ-200» — массивная стальная кабина на пневмоподвеске, имитирующая кабину автобуса, с полноценным шлемом виртуальной реальности для воссоздания дорожной обстановки. Во время грозы в здании управления сгорел распределительный щит, и симулятор накрылся — выгорела материнская плата процессора нейросети, а из пневматических цилиндров вытекло масло. Ремонт оценили в неподъемную для депо сумму.

Директор депо, Павел Сергеевич, тогда сказал мне:

— Витька, забери эту дуру на запчасти. Металла там много, швеллеры пригодятся, да и гидравлику снимешь. Все равно спишем на металлолом, а так хоть тебе польза.

Я притащил этот стопятидесятикилограммовый гроб на свой балкон с помощью ребят из смены, надеясь когда-нибудь разобрать его, сдать медь из обмоток и продать стальную раму.

Профессиональный симулятор вождения «СТ-200» по своей сути был измененной виртуальной капсулой первого класса. Железная рама — на месте. Блок питания — тяжелый, надежный — на месте. Нейро-коннекторы в шлеме — стандартного военного образца, разработанные для обучения курсантов. Там сгорела только управляющая плата. Но я — электрик шестого разряда. Я умею читать принципиальные схемы. Если найти дешевую б/у материнку от бытового компьютера, перепаять разъемы, адаптировать драйверы и залить нужную прошивку…

Задумчиво поглядел на свои грязные руки. Потом — на балконную дверь, за которой стоял укрытый брезентом симулятор. В пояснице снова предупреждающе кольнуло. У меня было три дня отгулов. Три дня тишины и одиночества в пустой квартире. Удастся ли оживить?..

Медленно поднявшись со стула, я подошел к балконной двери и дернул ручку. Морозный воздух резко коснулся моего лица. Я сорвал серый брезент с симулятора. Под ним тускло блеснул неокрашенный металл корпуса.

— Ну что, родной… — тихо сказал я, проводя ладонью по холодному стальному борту. — Давай попробуем тебя оживить. Либо ты меня вытащишь из этой ямы, либо мы оба пойдем на свалку.