Хейтер из рода Стужевых, том 6

Глава 1

Частный полигон на Мясницкой представлял из себя стандартный спортивный комплекс для магов. Примерно в такой же мы ходили с Васей, чтобы тренировать Аню, разве что этот более элитный. Это по сути было единственным местом, где простолюдины могли заниматься. Только у аристократов были огромные особняки и собственные помещения.

Шесть утра — время, когда даже фонари горят вполсилы, будто не выспались. Снег, выпавший ночью, противно и непозволительно громко скрипел под ногами. Я приехал заранее, от угла квартала прошёлся пешком, чтобы прощупать обстановку и свалить, если почувствую что-то не то.

В фойе было пустынно, но работник встретил меня бодрой улыбкой, от которой меня передёрнуло. Куча свалившихся проблем, ещё и эта записка от Орлова — я не выспался, а оттого настроение было паршивым.

Как только я представился, работник сообщил, что комната забронирована накануне и я могу подождать в помещении, либо в фойе. Я выбрал первое. Спокойно вошёл, переобулся, спрятал одежду в ящиках. Более, чем очевидно, зачем он меня сюда позвал. Но так же я понимал, что убивать он меня вряд ли будет.

Орлов появился бесшумно, либо это я так задумался? Просто увидел, как он идёт на меня. Я смотрел на него и в который раз отмечал эту дикую диспропорцию: он же должен быть неповоротливым, как грузовой состав. Шея — ствол дерева, кулаки — две гири, бицепс толще моей ноги. А двигается... бесшумно и даже грациозно, словно хищник.

Он буднично поздоровался и сам принялся раздеваться. Такой же спортивный костюм, как и у меня, самый обычный. А ещё — полная пустота эмоций с его стороны, что даже пугало меня.

— А ты не трус, раз пришёл сюда, — сказал он, внимательно рассматривая меня сверху вниз. Голос его звучал просто, без издёвки или чего-то подобного.

Я поднялся на ноги, но всё равно был ниже, разумеется.

— Зачем звал?

Он не ответил. Вместо этого сделал шаг вперёд, и я физически ощутил, как воздух между нами стал плотнее. Это не мана, это просто... присутствие. Давление массы. Всё, что мне удалось узнать о нём, это лишь то, что его родовые силы схожи с таковыми у Небесных из Тамбова. То есть этот громила явно не тяжеловес, хоть таковым и выглядит. Это ещё больше усложняло его оценку.

— Слухи ходят, что ты быстрый, — сказал он, разминая шею. Хрустнуло так громко, будто он там что-то себе сломал. — Я хочу проверить.

— Без магии? — уточнил я, так как не видел в нём проблесков чего-то подобного.

— Без магии, — подтвердил он. — Чистые кулаки. Нейтральные щиты — можно. Чтобы кости не крошить сразу.

«Чтобы кости не крошить». Он говорил об этом так, будто обсуждал погоду. Я внутренне подобрался. Просто не будет.

— Идёт.

Он улыбнулся. Не зло — скорее предвкушающе, как ребёнок, которому пообещали новую игрушку. И только сейчас начали пробиваться его эмоции, но очень слабо, недостаточно для меня. Благо, я умел оперировать собственными силами.

— Начинай, — приказал он.

Я не стал ждать. Рванул с места, вкладывая в рывок всю свою скорость, на которую был способен. Далеко от моих максимальных показателей, но это ведь лишь начало.

Злить его намеренно я не спешил, всё говорило о том, что он прекрасно себя контролирует. Да и помощь вроде как обещал, а то, что происходит сейчас… Каждый развлекается по своему, не мне его судить.

Дистанция в пару метров исчезла за полсекунды. Мой кулак летел точно в солнечное сплетение — неплохой удар сам по себе, выключает дыхание надёжно.

И провалился в пустоту.

Орлов просто... сместился. На полкорпуса, ровно настолько, чтобы мой кулак прошёл в сантиметре от его одежды. А потом его ладонь — мягко, почти невесомо — легла мне на затылок и от встречи носом с полом спасла лишь реакция. Я выставил руки вперёд и оттолкнулся, отскакивая в сторону и становясь в стойку.

— Не особо быстро, — улыбался противник, а я ощущал, как его эмоция нездоровой ярости полилась в меня энергией. Что-то с ней было не так. Он злился не на меня, что ли? Его поза при этом выражала расслабленность.

В любом случае, пассивная скорость начала работать благодаря новой энергии, а по телу прошла волна тепла.

— Ещё, — будто приказал он. — И не надо сдерживаться, а то решу, что ты меня не уважаешь.

Я атаковал снова. Серия: левый-правый, ложный замах, уход вниз, апперкот в корпус. Всё, чему научился. Всё, что работало против противников на дуэлях и в яме.

Орлов отмахивался от меня, будто от моли, по-другому не скажешь. Его огромное тело двигалось с грацией, которой просто не могло у него быть. Он уходил от ударов с минимальной амплитудой, будто читал мои мысли. А потом его рука — не кулак, а открытая ладонь — хлопнула меня по уху. Звон в голове, мир качнулся.

— Щит, — напомнил Николай, будто насмехаясь надо мной. Да вот только он был, тонкая плёнка, и она никак меня не уберегла. Нужно было что-то посерьёзнее.

Я сконцентрировался, выставил нейтральный щит. Пока лишь начальный конструкт, готовый материализоваться в любой момент. И пошёл в атаку.

После практики с Яровым я думал, что знаю, что такое мощь. Считал себя крепким и выносливым, а после драк с простолюдинами в яме и на дуэлях со старшаками — сильным. Но удар Орлова был... другим. Какого чёрта он такой подавляюще сильный?! Ни одного лишнего движения, поза расслаблена, будто он мастер или вообще магистр. Но он в принципе не мог быть такого высокого ранга, это технически невозможно.

Он не бил — он вколачивал. Каждый удар — редкий, но меткий — отдавался во всём теле, даже сквозь щит. Первый попал в плечо — и я просто перестал чувствовать правую руку на секунду, и это несмотря на обезболивание. Второй пришёлся в блок — меня отбросило на три метра, ноги проскрипели по покрытию, я чуть не упал. Поймал равновесие, но противник уже был рядом.

Его колено впечаталось мне в бедро. Нога подкосилась. Я упал на одно колено, выставил руку, чтобы не встретиться лицом с землёй. И тут же получил пяткой под рёбра.

Щит выдержал, но меня отбросило.

Я поднялся снова. Нога дрожала, рука плохо слушалась, будто ватная. Орлов стоял напротив, даже не запыхавшись.

— Встаёшь, — сказал он с довольной улыбкой. — Это хорошо.

Я вытер кровь с разбитой губы, так как ощутил стекающую по подбородку теплоту. Когда он успел попасть в лицо? Я даже не заметил.

Быстрый и будто лёгкий. Он как-то манипулирует массой? Делает себя легче и тяжелее, причём отдельно для разных частей тела может? Что за монстр?

— Ещё, — прохрипел я со своим сбившемся дыханием. Потому что до сих пор не мог прочитать этого человека, понять его силу.

Его брови поползли вверх. Удивление? Или что-то другое?

— Уверен?

Вместо ответа я шагнул вперёд. Не слепая атака — я попытался обмануть, уйти вниз, захватить ногу. Провести бросок через бедро. Должно сработать. До сих пор я лишь быстро многочисленно атаковал, большинство мимо. Решил сменить тактику. Вдруг он как раз наоборот, имеет сниженную массу?

Но не сработало.

Орлов позволил мне схватить себя. Но когда я дёрнул, пытаясь сдвинуть эту гору с места — он даже не качнулся. Просто стоял, как вкопанный, и смотрел на меня сверху вниз.

— Интересно, — произнёс он.

А потом его кулак — тот самый, который я видел за секунду до удара, но не смог уклониться — вошёл мне в корпус.

Щит лопнул. Я услышал, как хрустнуло ребро. В сознании промелькнули флешбеки, как это было с рукой. Сухо и отчётливо, будто ветку переломили. Лёгкие лишились воздуха.

Я тут же отскочил, инстинктивно придерживая грудину. Дышать становилось всё труднее. Я смотрел на Орлова и ощущал то же, что и на тренировках с Яровым — превосходящую мощь. Он выше подмастерья. Если я первой звезды, то он минимум третьей, а то и вообще… мастер? Как Холодов, вряд ли выше.

Но даже так, это слишком круто. Я читал, что разница между первой и второй звездой подмастерья уже колоссальна. Но мозг не хотел принимать того, что между нами может быть лишь такая формально маленькая разница.

Лицо Орлова было спокойным. Ни злорадства, ни жалости. Его эмоции будто улетучились. Он получил свою разрядку? Хитрый, умный, прекрасно владеет собой, что даже жутко.

— Сломанных рёбер нет, полагаю, трещина максимум, ушиб, — сказал он буднично. — Но не похоже, чтобы лёгкое было пробито. Ты хорошо держался, уважаю. Я не заметил в тебе страха, а это редкость.

Он развернулся и направился к ящикам. Быстро что-то нашёл и бросил в меня. Я поймал флакон. Тёмное стекло, знакомая маркировка — хорошее исцеляющее зелье, дорогое. Сам таким пользовался.

— Компенсация, — пояснил он. — Думаю, ты знаешь, что с этим делать.

Я смотрел на флакон. Потом перевёл взгляд на него. Внутри боролись гордость, здравый смысл и абсурдность происходящего. Я привык драться со вспыльчивыми, яростными противниками. Николай был не таким и это ломало стереотипы. Принять помощь от того, кто тебе же и сломал кости? Так, он же не сдерживался? Или сдерживался? Какова его реальная сила?

— Спасибо, — выдохнул я. — Но не нужно.

Он поймал флакон, его брови снова удивлённо приподнялись.

— Ты серьёзно?

Вместо ответа я направился к ящикам, сел рядом и достал своё лекарство, такое же. Шёл сюда подготовленным.

Открыл, выпил залпом. Горькая, вязкая жидкость обожгла горло и покатилась внутрь. И почти сразу — тепло. Сначала в груди, потом по всему телу. Ничто не хрустело, но лёгкое будто расправилось, мне стало ощутимо легче. Просто ощущение, вряд ли там и правда было что-то сломано.

Прошла минута, не больше. Начавшая проступать через обезболивание боль пропала.

Орлов стоял напротив, скрестив руки на груди. В его взгляде не было удивления, скорее интерес и уважение.

— Ты не взял моё, — сказал он. — Почему?

— Не люблю быть должным, — ответил я. — Тем более — не зная цену.

Он усмехнулся.

— А ты мне нравишься, Стужев. Серьёзно. Я думал, ты очередной выскочка, которому повезло пару раз. Но ты держишь удар, встаёшь и не ноешь.

Он сделал шаг ближе. Я внутренне напрягся, но не двинулся с места. Он сел рядом.

— Я позвал тебя не для того, чтобы убить или покалечить, — продолжил Орлов. — Хотел понять, что ты за человек. Потому что Ольга... — он скривился, вздохнул, — Ольга ведёт свою игру. И ей плевать, кто пострадает. Она использует всех: меня, тебя, своих так называемых поклонников. А я не люблю, когда меня используют. И ты тоже, полагаю.

— Так зачем ты на ней хочешь жениться? — спросил я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевёл его в сторону.

— Это не твоего ума дело.

Мы недолго помолчали.

— Так зачем ты звал меня?

— Проблема с Мельниковой — это мелочи на самом деле, не какой-то заказ сверху. Искрин и Утёсов — хорошо постарались, даже я не ожидал от них такой прыти.

Я удивлённо посмотрел на него, а Николай лишь снисходительно хмыкнул:

— Наша фракция не какая-то сплочённая группа. Да и небесники, по сути, тоже. Лишь сборище по интересам тех, кто преследует общие цели. Но это не отменяет того, что они не успокоятся, пока ты не сдашься, либо сломаешься. Либо придёшь к ним на поклон.

— К Сфере?

— К Сфере, — кивнул он. — Хоть я формально и состою в их рядах…

Он повернулся ко мне, будто изучая мою реакцию.

— Но это моя инициатива, ты ничего им должен не будешь. Это моё личное дело к тебе.

На его лице не было улыбки — только холодная решимость. Я ждал, молчание затягивалось.

— Ты спросил, зачем я так хочу на ней жениться, — начал он. Голос звучал глухо, будто он выдавливал слова через силу. — Я отвечу. Но сначала — условие.

— Условие? — переспросил я.

— Я помогу тебе с Мельниковой. У меня есть связи в следственном комитете, есть люди, которые могут надавить на пострадавших. Не бесплатно, конечно, но я готов заплатить эту цену. В обмен...

Он замолчал, будто проверяя, слушаю ли я.

— В обмен ты сделаешь с Ольгой то же, что сделал с Татьяной Рожиновой в Тамбове.

Я моргнул. Никак не ожидал услышать это имя в подобных обстоятельствах.

— Ты знаешь про… Таню?

— Я знаю многое, Стужев, — хмыкнул он. — Знаю, как ты уничтожил её репутацию. Как она превратилась в посмешище, как её род от неё отказался. Она стала простолюдинкой и отъехала в тюрьму. Не за просто так, естественно, но высокое положение её не спасло. Для такой, как она — это хуже смерти.

— Ты хочешь, чтобы я сделал подобное с Ольгой? — я не верил своим ушам. — Но вы же... ты её жених.

— Был, — отрезал Орлов. — Был женихом, пока я был нужен. Пока на меня был заказ от Сферы. А потом... — он сжал кулаки, и я услышал хруст костяшек, как и ощутил вспышку жгучего гнева. — Потом я просто стал не ей не нужен. Знаешь, каково это — быть выброшенным, как мусор, после всего, что ты для неё сделал? Понять, что был лишь игрушкой, кратковременным развлечением?

Я молчал. В его голосе звучала такая боль, что никакой дар был не нужен, чтобы уловить гнев, обиду и унижение.

— Я не прошу её убить, — продолжил он, уже спокойнее. — Я хочу, чтобы она почувствовала то же, что чувствовал я. Чтобы все увидели, кто она на самом деле. Чтобы её род... — он усмехнулся, я увидел в нём то, чего раньше не проявлялось. Он был словно маньяк перед броском на жертву, — чтобы её род понял, что она — обуза, ярмо на шее. Тогда у неё не останется выбора, и она сама приползёт ко мне. А я возьму её второй женой. Так, как она того заслуживает.

— Второй? — переспросил я. — Ты хочешь жениться на ней после такого?

— А почему нет? — он посмотрел на меня с вызовом. — Она красивая, у неё сильный дар, её род богат. Но если я возьму её после того, как все увидят её грязь — она будет моей. Полностью. И никогда не посмеет и пикнуть против меня. Идеальная жена для такого, как я. Не первая — первая будет другая, из приличной семьи, с правильными ориентирами. А вторая... для удовлетворения.

Я смотрел на него и пытался понять, шутит он или нет. Но нет, не шутил. В его глазах горел холодный, расчётливый огонь. Он желал именно такой мести.

— И ради этого ты готов заплатить за спасение Мельниковой?

— А ты ради неё готов впрягаться? — парировал он. — Она же тебе никто, просто девушка твоего вассала, слуги… Но мы оба понимаем, что именно друга. Ведь ты здесь, в шесть утра, с трещинами в рёбрах, потому что он попросил.

Я промолчал, так как он попал в точку.

— Так что не надо мне про мораль, Стужев. Мы оба знаем, что в этом мире каждый платит за своё. Я плачу за то, чтобы Ольга стала моей, и благодарной при этом. Ты платишь за дружбу. Сделка честная. Каждый получает своё.

— А если я откажусь?

Орлов пожал плечами. Огромные плечи поднялись и опустились, как у медведя.

— Тогда ищи другие пути. Только их нет, — хмыкнул он. — Лестница тебе не поможет, я точно знаю. Твой отец? — он фыркнул. — Мельникова в его список приоритетов не входит. А у Сферы свои планы на тебя. Ольга их озвучивала — либо ты с нами, либо ни с кем. Никакой золотой середины, нейтралитета. Они не отступят, да ты и сам это уже понял, уверен.

— Ты же сам сферист, — сказал я. — Почему ты идёшь против своих?

Он усмехнулся, широко и открыто.

— А я не иду против, я действую в своих интересах. Сфера — это инструмент. Для таких, как я — способ получить влияние. Для таких, как Ольга — способ самоутверждаться через манипулировать людьми. Но когда инструмент начинает использовать тебя, пора менять правила. Я не буду мешать тебе в твоей войне с ними. Наоборот — если ты сделаешь то, что я прошу, ты ослабишь их сильного игрока. Ольга — их верный пёс, быстрый и эффективный, без неё они потеряют много. И я ничего им не должен — я делаю это ради себя. Чистый эгоизм.

Я слушал и поражался. Этот человек, которого легко принять за влюблённого болвана и марионетку Ольги, на самом деле куда сложнее. Влюблённый — да, но вместе с тем — властный. Если он посчитал эту женщину своей, то так оно и будет. Он просчитал всё на несколько ходов вперёд, не спеша. Жуткий тип.

— А если она не сломается? — спросил я. — Если её род встанет на её сторону?

— Не встанет, — отрезал Орлов. — Я знаю её отца, её реальное положение. Для него репутация важнее дочери, да и любой женщины в принципе. Ольга не просто так упивается своими манипуляциями, это её единственный способ оставаться значимой, иметь реальную власть. Наверняка ты уже знаешь о её якобы проклятье, её женихи и правда все сгинули в Разломе. Даже я не знаю, случайность это или нет, но со мной подобное не прокатит. Я бывал за чертой не раз, в отличие от прочих сосунков. Но для её рода это проблема. Если она выплывет наружу, то никто не будет держаться за эту обузу. Да и брак со мной многие считают честью, в этом нет никакой проблемы, кроме её ущемленного эго.

— И ты уверен, что после этого она пойдёт за тебя? Будет жить с тобой?

Он посмотрел на меня с лёгкой жалостью.

— Ты совсем не разбираешься в женщинах, Стужев? Она не сможет жить без статуса, без внимания, без денег. Если её род от неё отвернётся — она пропадёт. А я — единственный, кто её возьмёт. Пусть второй, пусть с условиями. Но она будет графиней, будет иметь дом, положение, защиту. Она не дура, она выберет безбедную жизнь. Поверь, я знаю её лучше, чем ты.

— И ты готов жить с женщиной, которая тебя ненавидит?

Он рассмеялся. Громко, раскатисто, от души.

— А ты романтик, Стужев! Но ничего, это пройдёт. Её ненависть со временем станет привычкой, а привычка — это почти уважение. Я дам ей детей, статус. Дам ей то, что она ценит больше всего. И она будет благодарна. Пусть молча, пусть внутри себя, но будет. А мне большего и не надо.

Я молчал, пытаясь осмыслить услышанное. Рядом со мной сидел человек, который превратил свою боль в план. Жестокий, циничный, но... логичный.

— Я должен подумать, — сказал я наконец.

Орлов кивнул.

— Думай, но недолго. Мельникова сидит в камере, и каждый день там работает против неё. Если мы не успеем до суда — потом будет поздно.

— Сколько у меня времени?

— Неделя. Максимум — десять дней. Потом дело передадут в прокуратуру, и начнётся официальное следствие. Там уже другие правила. И я должен успеть вскочить туда, иначе это будет сложнее.

Я кивнул.

— И ещё, — добавил он. — То, что я тебе рассказал — останется между нами. Если кто-то узнает — сделка аннулируется, и я стану твоим врагом. А ты видел, что я могу сделать с тобой голыми руками. Думаю, ты не захочешь проверять, что будет, если я использую магию.

— Не узнает, — ответил я. — Ольга не тот человек, за которого я бы вступился.

Он снова усмехнулся, но на этот раз мягче.

— Знаешь, Стужев, а ты мне правда нравишься. Ты не бежишь жаловаться, не ноешь, не ищешь лёгких путей. Просто дерёшься. Жаль, что мы не на одной стороне. Но, может, когда-нибудь...

Он поднялся и забрал свою куртку. Дверь хлопнула.

Я остался один в пустом помещении. Мысли в голове метались.

Ольга Ривертонская. Она не была святой, но и до Татьяны ей далеко. Хотя, я ведь и не в тюрьму собирался её сплавить, лишь сбросить с пьедестала вседозволенности.

Устало вздохнув, я достал телефон. Внезапно навалилась усталость. На экране высветилось сообщение от Васи: «Как прошло? Ты жив?»

«Жив. Есть план. Вечером расскажу».

Я подумал об Ольге. О её улыбке, о её прикосновениях, о том, как она пыталась меня завербовать, уверенная в собственных женских чарах. О том, как она смотрела на Ксению в кафе.

«Ты пожалеешь, Стужев».

Что ж, Ольга. Похоже, жалеть придётся кому-то другому. Хотя, это изначально было очевидно. Каждый мнит себя самым умным, но на любого найдётся управа. Главное, мне самому не возгордиться сверх меры и не огрести потом.

Я вышел с полигона в город, который только просыпался. Впереди была неделя, чтобы придумать, как уничтожить репутацию девушку, не уничтожив себя. И как спасти ту, которая мне даже не нравилась.

Глава 2

Я сидел в такси, смотрел на заснеженные улицы и прокручивал в голове разговор с Орловым. Мысль о том, что я должен сделать с Ольгой то же, что и с Татьяной, не отпускала.

Сравнивать этих девушек было сложно. В случае с Рожиновой всё в корне отличалось. Она перешла все границы, её жестокость была очевидной, а преступления — доказанными. Ольга же пусть и хитрая, скользкая, но она всегда оставалась в рамках приличий и держала образ, никогда не переходила черту.

Даже слухи о том, что она проклята, усердно гасились её роднёй. Если я хочу афишировать эту её сторону, то будет непросто, не тот уровень медийности или связей у меня. Да и не те это проступки, которые могли бы потопить репутацию подобного человека.

Я закрыл глаза и начал раскладывать всё по полочкам.

Что я знал об Ольге?

Она красива. Это её главное оружие, которым она пользуется виртуозно. Она не разменивается на мелочи, её цель статус, влияние, положение, а мужчины для неё лишь инструменты. Она обещает каждому внимание, надежду, намёки на будущее, помощь своего рода — находит подход к каждому, а потом кормит завтраками годами. Когда же инструмент ломается или появляется более ценный — выбрасывает без сожаления.

Орлов — яркий пример подобного отношения. Сколько таких, как он? Десятки? Вряд ли пара человек.

Что я знал о её методах?

Она никогда не действовала грубо. Никаких прямых угроз, компроматов в открытую. Она просто... обещала. А когда обещания пора было выполнять — исчезала или переводила стрелки. Как было со мной, тот самый поцелуй. Её жертвы сами виноваты, что поверили, что надеялись, что не хватило духу взять своё. Общество будет смотреть на всё это сквозь пальцы — девушка играет, выбирает, кто ей больше подходит. Это не преступление, это норма в данном контексте. Мужчины позволяют ей это делать, никто не признает обиды открыто.

Травля простолюдинов? Она участвует в этом, но только чужими руками. Всегда есть исполнители — те самые влюблённые мальчики, готовые на всё ради её улыбки и пустых обещаний. Сама девушка просто наблюдает, одобряет, направляет, но доказать, что именно она организатор невозможно. Потому что по сути это не принуждение, это просьбы, а истинные «злодеи» исполнители, которые её «не так поняли».

Почему её нельзя просто обвинить открыто?

Потому что я буду выглядеть истеричным ублюдком, который мстит девушке за то, что она его отвергла. Особенно после того, как я при всех поставил её на место в кафе. Ольга уже создала нарратив: «Стужев — грубый выскочка, который оскорбил меня, а теперь ещё и клевещет». Если я выйду и скажу: «Она манипулятор и мучает людей» — мне никто не поверит. Скажут: «Она просто девушка, которая ищет подходящую партию. А ты, парень, просто обижен, что она выбрала не тебя». Жалкий баронишка, который пытался вызвать ревность графини, которая обратила на него внимание. А когда не вышло, опустился до клеветы.

Что мне нужно?

Конкретные истории и примеры. Люди, которых она использовала и выбросила. Не намёки, не слухи — факты. Имена, даты, обещания, которые она давала, свидетели, готовые говорить, хотя бы анонимно, только мне. А главное — перегибы. То, что выставит её не просто ветреной девушкой, а человеком, сознательно ломающим жизни. Тем, кто опасен и коварен, с кем не хочется иметь общих дел. Не нужно обличать, достаточно слухов, которые можно проверить при желании — и никакого вранья, это важно.

Травля простолюдинов — самая слабая сторона. Ревертонская сферистка, это естественно для неё и её фракции, многие аристократы не видят в этом ничего предосудительного. Даже мой отец, по умолчанию вроде как небесник, но относится в целом к простолюдинам как к людям иного вида. Яркий пример — он разборку с кражей проводил в библиотеке, а не своём кабинете. Почему? Чтобы его не «осквернили» обычные слуги.

Но если я найду случай, где Ольга перешла черту, где по её вине человек пострадал серьёзно… У простолюдин есть права, их мало, но всё же. То, что они не пользуются законом очевидно: нет связей, денег, опоры. И вот с этим я могу помочь, по идее. Так что если подобное найдётся, можно создать Ольге образ проблемной девушки, чтобы даже отцу надоело разгребать за ней. Один прецедент лишь мелочь, но если их много, то этой волной вполне можно воспользоваться.

Манипуляции поклонниками — перспективно, но вряд ли реализуемо. Никто открыто не признает себя жертвой, никто не выступит против. Максимум, что тут возможно — собрать истории и придать им вид слухов, чтобы все знали и вели себя осторожнее. Подобное может создать ей небольшие проблемы, а мне большего и не надо.

По сути, здесь не может быть открытой игры, обвинений, срываний масок. Ольга должна стать проблемной для своей семьи, а её манипуляции не даваться ей так легко. Она если она начнёт тратить больше усилий на свои схемы, то это измотает её, усложнит жизнь. В одиночку не всё можно вывести, потому мне нужно создать такие условия.

Единичные проблемы, которые не видно с первого взгляда, которые впоследствии превратятся в лавину, которая похоронит её репутацию. И тогда появится «рыцарь на белом коне» Орлов, и «спасёт» её. А я… А что я? Меня тоже не будет видно и слышно. В идеале, разумеется, потому что явная активность лишь сыграет во вред общему плану, так что придётся действовать тонко и хитро. В принципе, это должно неплохо сочетаться с моим публичным образом открытого и прямого парня, никто и не подумает в мою сторону.

Итак, где искать зацепки?

Орлов сказал, что не будет участвовать в срыве масок, он может помочь с информацией, но не более. Основная часть по добыче данных, и уж по реализации точно, ляжет на мои плечи. И тут я имею козырь — противоборствующую фракцию. Более, чем уверен, у Лестницы есть все данные на Ревертонскую, а у меня хорошие отношения с Кириллом. Не исключено, что он так же будет готов поделиться информацией, чтобы избавиться от одного из активных членов другой фракции. Принимать участие активно — вряд ли, но то мне и не нужно.

Самое сложное — реализовать. Если использовать простолюдин, то тут только массовые нарушения и через полицию. Семья откупится, найдёт способ пойти на мировую. Но если случаев будет слишком много, то это точно начнёт нервировать главу.

С парнями не пройдёт. Даже если добуду какую-то информацию, то только распусканием слухов можно что-то поделать, и то не факт. Будут ли другие бдительнее, станет ли Ревертонской сложнее манипулировать окружающими — вопрос. Тут придётся разбираться по ходу дела.

А вот чего не стоит недооценивать, это женскую обиду и зависть. Наверняка Ольга смогла перейти дорогу аристократкам, нужно найти таких особ и подтолкнуть их на месть. Либо создание клуба или чего-то подобного. Ощущая поддержку друг друга, что они не одни, что-то может получиться.

Татьяна действовала в том числе вне академии. Возможно, найдётся что-то подобное и у Ольги, что могло бы её скомпрометировать.

Моя цель — атаковать со всех фронтов, устроить сотни точечных уколов.

Ольга не простая девушка, но Николай намекал на внутрисемейные проблемы. Мне не нужно её полноценно топить, достаточно лишь создать проблемы. Как и любой аристократ, она самоуверенна и не видит угрозы в простых людях, так что стоит мне поискать в том числе и слуг её дома. Тех, кого господа не замечают, но тех, которые видят всё.

Что ж, это уже начинает походить на план, пусть и сырой, ещё будет время всё хорошенько обдумать. Всё же, эти идеи сформировались за короткий срок, пока я добирался до особняка.

Я решил выйти не доезжая до адреса. Впереди выходные, можно позволить себе пройтись пешком, всё обдумывая, ведь дома были свои проблемы.

Забавно, но мачеха пыталась ставить палки в колёса на заводе. Правда, выдумки её на многое не хватало, потому эти проблемы спокойно решались. Детектив Пухляков тем временем копил прямые доказательства её вины. Не знаю, пригодятся мне эти данные или нет, но пусть будут.

Самое неприятное, что никакого наказания за покупку пустыря Лиза не понесла. Сделка была завершена, и теперь на балансе рода числились эти пустые земли. Зачем, почему… Я уже ничего не понимал. О чём думал отец? Для меня тайна за семью печатями.

* * *

Занятие с Биркевым традиционно начиналось с его недовольного брюзжания. Эдуард Александрович осмотрел арендованный зал, поморщился, будто здесь пахло тухлыми яйцами, а не озоном и каменной пылью, и махнул рукой, намекая, чтобы я раздевался.

Я стянул футболку, закатал штанины. Татуировки на предплечьях и голенях чернели на бледной коже, создавая впечатление чего-то инородного и неправильного. Биркев подошёл, привычно сухими горячими ладонями обхватил мои запястья, а я приготовился к знакомому онемению в конечнстях.

— Сегодня работаем на удержание, — буркнул он, не глядя мне в глаза. — Твоя задача — поддерживать максимальную интенсивность огня, не давая контуру перегрузиться. Я буду вливать магию порционно. Чувствуешь грань — держишь. Понял?

— Понял, — кивнул я.

— Возможно, так ты быстрее освоишь взаимодействие с татуировками. Пробуем.

Он прикрыл глаза, я же почти сразу ощутил знакомое жжение под кожей — его магия растекалась по контурам, заставляя их проступать ярче, делая чужеродными, ощутимыми. Я глубоко вздохнул, разжигая в груди свой костёр, и выпустил на ладонь белое пламя. Оно горело ровно, без всплесков, как просил учитель.

— Хорошо, — проворчал Биркев, но я уловил его эмоцию — раздражение. Обычное, фоновое, какое бывает у людей, которые делают нелюбимую работу. Оно текло в меня тонкой струйкой, как всегда, преобразуясь в ману. Я уже привык к этому постоянному фону от него.

Мы работали. Я увеличивал интенсивность огня, он — вливание своей магии. Контуры на коже пульсировали, я начинал чувствовать их отчётливее, как нечто эфемерное. Пламя на ладони то вздымалось, то опадало, но я держал ритм. Получалось неплохо, я наконец ощутил взаимодействие с контуром, что уже весьма неплохо в моей ситуации.

Биркев молчал, только его эмоции — всё то же раздражение, замешанное на усталости и лёгком презрении — продолжали подпитывать меня.

И вдруг я поймал себя на мысли, что злюсь.

Злость была липкой, неприятной, совершенно не моей. Как тогда, когда я словно «посмотрел» на свой источник изнутри. Я злился на то, как Биркев стоит — слишком близко, слишком давит. Злился на его морщинистую шею, на его старческую брюзгливость, на то, как он смотрит на меня свысока, будто я пустое место. Я злился на этот зал, на холодный воздух, на дурацкое упражнение, которое мы делали уже час. Даже собственный огонь вызывал у меня неприязнь, хотелось его сбросить с себя, и желательно в учителя. Меня буквально раздражало абсолютно всё.

Но внутри, несмотря на эту злость, я понимал: поводов нет. Упражнение шло отлично, у меня был ощутимый успех. Биркев не сказал ни одного грубого слова, он просто делал свою работу. А я... я злился, беспричинно и иррационально.

Я заставил себя сделать вдох, медленный и глубокий. Затем отогнал злость, как нас учили в академии, чтобы контролировать свой разум в критических ситуациях и не впадать в панику. Подобное было так же в занятиях с Яровым.

Дыхание помогло, ярость ушла, но оставила после себя неприятный осадок. Я закончил упражнение и Биркев снова влил в меня свою магию. Злость внезапно вернулась. Она накатывала волнами, синхронно с его манипуляциями. Я чувствовал это отчётливо: каждый раз, когда он усиливал поток, во мне вспыхивало раздражение. Не от него — само по себе, будто кто-то щёлкал выключателем у меня в голове.

Я внимательно смотрел на его лицо, но оставалось бесстрастным, лишь между бровей залегла привычная складка. Между тем, я чувствовал его эмоции — раздражение и ещё что-то, чему я не мог найти названия. Какое-то глухое, тлеющее недовольство, разочарование, направленное... на меня?

Очень странно, ведь эффект был, пусть и небольшой, в отличии от нашего первого занятия. То есть я не мог раздражать его своей бездарностью. Так ведь?

Я снова подавил вспышку гнева, уже почти физическим усилием воли. Сцепил зубы и заставил себя дышать ровно — чем чаще сталкиваться с проблемой, тем проще становится её преодолевать.

— Стоп, — сказал Биркев и разжал пальцы.

Наконец, я выдохнул, а пламя на ладони погасло. Контуры на коже тут же исчезли из восприятия, как будто их и не было. Это вызывало у меня разочарование, ведь хотелось контролировать их полностью.

— Прогресс есть, — буркнул учитель, отходя к скамье и усаживаясь. — Контур держишь лучше, но срывы всё ещё случаются. Работай над ровностью. Попробуй сам.

Я кивнул, делая вид, что перевожу дыхание, а сам лихорадочно анализировал.

Что это было?

Закрыв глаза, прислушался к себе. Собственные эмоции — спокойствие, удовлетворение от хорошо сделанной работы, лёгкая усталость. Ни следа той липкой злости, что накрывала меня минуту назад.

Открыв глаза, посмотрел на Биркева. Он сидел, откинувшись на спинку скамьи, и смотрел куда-то в сторону. Его эмоции я чувствовал отчётливо — всё то же раздражение, только теперь слабее, плюс какая-то глубинная, спрятанная за семью печатями неприязнь, которую я уже замечал раньше. Она не уходила, но и не усиливалась.

А моя злость появлялась строго в моменты вливания его магии.

Я не был уверен на сто процентов, но предположение складывалось логичное: либо его магия, проходя через мои татуировки, каким-то образом искажалась и провоцировала во мне негативные эмоции, либо... либо он делал это намеренно.

«Случайность? — спросил я себя. — В первое занятие подобного ведь не было».

Слишком чёткая синхронизация, слишком явная связь. Каждый раз, когда он усиливал поток, я проваливался в злость, как по команде. Или это от того, что я стал лучше ощущать контур? Как же сложно!

Я вспомнил его слова при первой встрече: «Школа Ворона — это система. Она перекраивает природу мага». И ещё: «Я знал эту школу, встречался с ней».

Что, если он знает о ней больше, чем говорит? Что, если он не просто «знал», а умеет ей управлять? Со стороны, дистанционно?

Мысль была паршивой. Если Биркев в состоянии влиять на мои эмоции через татуировки, значит, однажды он может начать манипулировать мной. Откуда мне знать, насколько далеко можно зайти через эту магию? Одно его усилие — и я взбешён, не контролирую себя. Идеальное оружие. Или идеальная жертва.

Но зачем? Ради чего? Деньги он получает исправно, я ему плачу без задержек. Может, это просто побочный эффект, о котором он сам не знает?

Сконцентрировавшись, я направил уже свою энергию туда, где недавно была мана Эдуарда. Она всё ещё ощущалась, остатки, за которые я смог ухватиться. Это не далось легко, но всё же результат был. Как в играх, когда нужно регулировать степень нажатия, чтобы мячик на экране порхал вверх-вниз, преодолевая препятствия. Подобное сложно, но по сути дело времени, чтобы привыкнуть и начать играть хорошо. Так и тут — я был уверен в успехе, нужна лишь практика.

Осторожно начал манипулировать огнём, пытаясь войти в резонанс, ощутить ту самую грань, связь с контуром. Было сложно, уже как три дела делать одновременно, заодно пытаться нигде не ошибиться.

Ослабив контроль, я выдохнул и посмотрел на учителя ещё раз. Он сидел, ссутулившись, и выглядел именно тем, кем казался — уставшим стариком, который отрабатывает гонорар. Но теперь я знал, что внешность обманчива. Орлов тоже выглядел как неповоротливый медведь, пока не начинал двигаться.

— Эдуард Александрович, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А может ли быть так, что ваша магия, проходя через контур, вызывает у меня... побочные эффекты? Ну, там, головокружение, слабость? Что-то такое?

Он поднял на меня тяжёлый взгляд.

— А ты что-то чувствуешь?

— Нет, — соврал я. — Просто интересно. Теория.

Биркев хмыкнул и снова уставился в пустоту.

— Может. Всё может быть. Контур непредсказуем, я же говорил. Если что-то почувствуешь — говори сразу. Эксперименты экспериментами, а здоровье важнее.

Я кивнул, но внутри похолодело. Он не удивился вопросу, не спросил, что именно я чувствую, хотя по идее должен был начать допытываться, приводить примеры. Или это я просто мнительный?

Либо он правда не знает. Либо знает, но не хочет говорить.

Я решил проверить.

— Давайте ещё один подход, — предложил я. — Хочу попробовать удержать контур на максимальной интенсивности дольше.

Биркев неохотно поднялся, подошёл, снова взял меня за запястья. Я приготовился, сосредоточился на своём внутреннем состоянии, как сейсмолог перед землетрясением.

Его магия потекла в меня и почти сразу появилась волна злости. Я встретил её стеной — сжал зубы, применил всю свою волю, все техники контроля, которым научился за последние месяцы. Не поддаваться, не принимать, смотреть на неё со стороны.

— Всё нормально, ничего не чувствуешь? — пробормотал Биркев, внимательно смотря мне в глаза. — Слабость, о которой говорил, или что-то ещё? Это очень важно.

Но я отрицательно мотнул головой и поднял ладонь, призывая на неё огонь. Я смотрел на пламя, на контуры на коже, и чувствовал, как злость бьётся о мой внутренний барьер, словно волна о скалу. Она была чужой, оттого мне было проще её обнаружить и купировать. Но… это уже было четыре дела сразу, слишком сложно. Объём энергии это хорошо, но многопотоковость куда важнее и тяжелее.

Наконец, время занятия подошло к концу, и я выдохнул, потому что чувствовал, что ещё немного — и сорвусь, тонкая грань эфемерного контроля не выдержит.

Биркев начал одеваться, а я опустился на скамью, делая вид, что устал. На самом деле действительно устал, но не физически, а ментально. Внутри меня бушевала буря — уже не злость, а холодная, личная ярость.

Он что-то делал со мной, намеренно или случайно — неважно. Это нужно проверить. Понимать бы ещё — как.

Я поднял на него взгляд. Он стоял уже одетый, затем двинулся в сторону выхода. Я прислушался к его эмоциям — раздражение, усталость, и та самая глубинная неприязнь. А ещё… Что это? Разочарование? Разве не должно быть наоборот? Разве он не должен радоваться, что его мучения завершились?

Вспомнилось его лицо в ресторане, когда он услышал мою фамилию. Тогда мне показалось, что он просто завис. А теперь...

Что, если он знает мою семью? Что, если у него старые счёты со Стужевыми? Нет, звучит слишком странно, будто теория заговора.

Я привык доверять своему предчувствию, а оно говорило, что здесь что-то не так. Понимать бы ещё — что, но именно поэтому я не спешил рассказывать про пустой источник и связь его наполненности с чужим гневом.

Что ж, у меня есть ещё две недели на практику, и она должна пройти более продуктивно. К следующему занятию я подготовлюсь лучше.

Глава 3

Кафе «Эспрессо» встретило меня запахами тёплой выпечки и свежемолотого кофе. Восемь утра — я уже успел сделать утреннюю тренировку и позавтракать. Но большинство студентов сейчас мирно спали — выходной день ведь! Потому я был приятно удивлён, когда Кирилл сам назначит столь ранний час.

Как и ожидалось, зал был абсолютно пустым, лишь в дальнем углу сидел Велеславский. Он улыбнулся мне и кивнул сразу, как только я нашёл его взглядом. Он пил американо, я также не удержался и заказал себе капучино.

Минуту мы молчали, и в этом молчании не было неловкости. За стеклом кружился редкий снег, редкие прохожие спешили по своим делам.

— Признаться, я удивлён, что ты позвал меня, — наконец сказал Кирилл, ставя чашку на блюдце. — После моего отказа с Мельниковой я думал, ты... ну, поставил на мне крест. Как и на всей Небесной Лестнице.

— С чего бы? — усмехнулся я.

— Обычно люди не любят тех, кто говорит «нет», когда у них беда, — пояснил он с лёгкой улыбкой. — Воспринимают отказ лично.

— Ты сказал правду, — пожал я плечами с видом, будто это очевидно. — Не стал обещать того, чего не можешь сделать. Не стал кормить завтраками, лишь бы удержать моё внимание. За это я как раз должен быть благодарен, а не обижаться.

Кирилл смотрел на меня с любопытством, но так же там было удовлетворение, что не ошибся во мне. Его лицо всё ещё оставалось открытым, что мне и нравилось в этом парне, наравне с его отношением.

Спустя пару секунд раздался смешок с его стороны.

— Узнавая тебя, мне всё сильнее хочется всеми правдами и неправдами увидеть в тебя в рядах Небесной Лестницы.

— Почему же? — удивился я.

— Потому что большинство на твоём месте или бегали бы по друзьям, выпрашивая помощь, или злились на весь мир. А ты... — он развёл руками, — сидишь здесь, пьёшь кофе и говоришь, что не в обиде. Это отражает тебя как человека рационального, не подверженного эмоциям. В то же время, ты помогаешь другу, хоть и не обязан. Другу, который твой вассал. Уже это говорит многое о твоих высоких моральных качествах. Ты смотришь глубже, чем принято большинством.

— А чего обижаться? — я пожал плечами. — К тому же, и я могу сказать нечто подобное в твою сторону. Ты мне нравишься как человек, Кирилл. Мы знакомы не так давно, но за это время ты ни разу не соврал мне, не пытался использовать втёмную, не давил. Это дорогого стоит. Разве нас нельзя назвать если не друзьями, то хотя бы приятелями?

Он кивнул, довольно улыбаясь.

— Можно, — сказал он тихо и откинулся на спинку стула. — И я рад это слышать.

Он отпил кофе и продолжил:

— Но раз так, позволь ещё раз сказать: мне очень жаль, что с Мельниковой я ничем не могу помочь. Это не отмазка, у Лестницы сейчас...

— Я знаю, — перебил я. — Ты говорил. И я не за этим пришёл.

Кирилл нахмурился.

— А за чем?

Я улыбнулся. Спокойно, уверенно, как учил себя в последние дни, прокручивая этот разговор в голове.

— Вообще-то, ты можешь помочь.

— Чем? — в его голосе слышалось искреннее удивление.

— Информацией.

Он хмыкнул и ответил после коротких раздумий:

— Смотря какой.

Я сделал глоток капучино, выдержал паузу. Снег за окном всё падал, и в этом белом мельтешении было что-то гипнотическое, успокаивающее. Как и в лёгкой, ненавязчивой фоновой музыке кафе.

— Если хочешь избавиться от сильного игрока в Сфере, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — то нам по пути.

Кирилл замер. Его лицо осталось спокойным, но проявилась настороженность, а потом и скепсис.

— О ком речь? — поинтересовался он буднично, вновь отпивая свой напиток.

— Ольга Ривертонская.

Он слегка поморщился и отставил чашку. Вздохнул, покачал головой и откинулся на спинку стула в очередной раз.

— Алексей, Ольга — не простой игрок. Она богата, титулована, на хорошем счету в академии. Она — презентабельное лицо Сферы. Как ты собираешься прижать её к стенке? Это невозможно. У неё связи, защита рода, репутация неприкасаемой. Любая атака на неё будет воспринята как атака на Сферу в целом, так и на род Ривертонских. И все они ответят жёстко.

— Я знаю, — кивнул я. — Поэтому и не собираюсь на неё нападать.

Он прищурился.

— И что же ты собираешься делать?

Я подался вперёд, опираясь локтями на стол. Теперь мы говорили почти шёпотом, хотя в кафе никого не было.

— Испортить ей репутацию. Не в академии, в её собственном роду.

Кирилл смотрел на меня с непониманием.

— Это интересно, но... как? Да и зачем? При чём тут Сфера?

— Не всё очевидно, тут ты прав, но начну издалека. Ты же в курсе её ситуации? Двое женихов сгинули в Разломе. Третий, несостоявшийся, сейчас... ну, ты знаешь, кто.

— Граф Орлов, — кивнул Кирилл. — Из уважаемой семьи. Но он, кажется, хоть и влюблён, но не совсем…

Велеславский неопределённо передёрнул плечами.

— Не совсем жених? — хмыкнул я. — То есть, ты знаешь.

— Разумеется, — вяло улыбнулся он. — Но имело бы это хоть какое-то значение.

— В нашем случае — имеет.

— Поясни, — нахмурился он, внимательно смотря на меня.

— Положение женщин в нашем обществе… своеобразное. Они могут стать наследницами рода, как и принимать участие в общественной жизни в роли самостоятельных единиц. Но как и в случае остальных членов семьи, решение принимает глава рода. От него зависит ценность каждого. Так?

Кирилл кивнул, всё ещё не понимая, к чему я клоню.

— В случае с Ольгой, несколько последовательных сорванных браков, а также их последующее замалчивание, говорит о том, что для неё основным направлением был именно удачный брак. Так же, ни один из членов их семьи женского пола к бизнесу отношения не имеет. Это также маркер позиции Дмитрия Николаевича.

По взгляду я понял, что до моего собеседника начал доходить смысл моих слов.

— А ведь… ты прав… — медленно проговорил он, задумавшись. — То есть, ты полагаешь, что граф Ривертонский не в восторге, что в его роду находится потенциальная старая дева?

— Без жениха, — кивнул я. — Она всё ещё балласт рода, от которого желательно освободиться до окончания академии. Чтобы косо не смотрели. Одно дело, если бы она была погружена в дела, являлась незаменимой единицей, ей бы нашли мужа, который пришёл в род извне. И если бы у неё не было старших братьев, которые всё держат в своих руках. Но она ведь даже не потенциальный боец. И если её репутация начнёт угрожать роду…

— В этом и правда есть смысл, — Велеславский всё ещё был погружён в свои мысли. — Но! Ты забываешь, что она не тот человек, что переступит рамки дозволенного. А вот её отец как раз пройдёт эту черту, если откажется от неё.

— Проблема Ольги в том, что она ещё не замужем. Но есть тот, кто хотел бы видеть её в этом статусе. И чтобы она всю свою неуёмную энергию направила в собственную семью, на своих детей, а не занималась политикой.

— Ты столько раз уже это повторил, — хмыкнул Кирилл. — А кандидат то есть? И почему ты уверен, что он не поддержит свою жену?

— Скажем так… Это один из обманутый ей парней. Тот, кто хочет её заполучить и проучить. Он достаточно богат и титулован, чтобы стать прекрасным кандидатом в мужья для дочери рода Ривертонских. В выигрыше останутся все.

— И он согласен, чтобы девушка оказалась в центре скандала?

— Никакого скандала не будет, — улыбался я. — Так, мелкие неудачи, которые для неё лично будут может и болезненные, а вот для её отца скорее надоедливые. То, что подтолкнёт Дмитрий Николаевича сделать то, что он и так собирается воплотить в ближайшие полгода — удачно пристроить дочь.

— Ускорим события, значит? Интересно ты мыслишь, Алексей. И всё же, уверен, что справишься? В плане, что никто ни о чём не догадается?

— Тебе то нечем рисковать, — пожал я плечами. — Если дело провалится, ты останешься при своём, пострадаю только я. Разве не так?

— Так, — кивнул он. — Но ты уверен, что сможешь так тонко манипулировать мнениями?

— Ты знаешь, что произошло в Тамбове?

— А что там произошло? — его лицо выражало озадаченность.

— Татьяна Рожинова.

Брови Кирилла поползли вверх.

— Шутишь? Ты имеешь к этому отношение?

— Самое прямое.

— Хм, это многое меняет.

Кирилл моргнул, потом начал тихо хихикать.

— Стужев, удивительный ты человек. Мне предложение нравится. Даже если Небесная Лестница не поверит в этот… проект, то я сам помогу, чем смогу. Теория лавины из мелких неудач звучит, и не лишена смысла. Если ударить по нескольким направлениям сразу, если создать впечатление, что против неё ополчилась сама судьба... Да, это может сработать. Опасный ты человек, Стужев. Хорошо, что мы друзья.

— Верно, — я протянул руку через стол, — ведь с друзьями я предпочитаю быть просто надёжным.

Велеславский пожал мою ладонь:

— Договорились, партнёр, — сказал он.

— Договорились, — ответил я.

Мы ещё немного посидели, допивая кофе. Говорили о пустяках — о погоде, о предстоящих экзаменах, о том, что в этом году зима выдалась снежной. Но в воздухе висело что-то ещё. То самое чувство, когда понимаешь, что сделал правильный шаг.

У меня теперь был союзник в Лестнице, который не требовал немедленного вступления. Выходило, что я могу воспользоваться существенной помощью их фракции. Может, для кого-то информация и пустяк, не такой уж весомый инструмент. Но я знал, что это в корне неверное мнение.

Я допил кофе, вызвал такси. Кирилл вышел вместе со мной и попрощался, потом направился к своей машине. Снег скрипел под ногами, мороз щипал щёки, и на душе было удивительно спокойно.

План обретал очертания. Конечно, впереди ещё много работы, и вся она ляжет на меня. Но я знал, что справлюсь.

Мне есть с чем идти к Орлову. Судьба Мельниковой даётся мне непросто. Даже более того, эта девушка не стоит таких усилий, но поступить иначе я могу.

* * *

Интерлюдия

Кирилл проводил взглядом удаляющуюся фигуру Алексея. Тот шёл к своему такси, засунув руки в карманы пальто, совершенно не обращая внимания на снег, который уже покрыл его плечи тонкой белой коркой. Спокойный, уверенный, будто только что не предлагал ему, Кириллу, поучаствовать в операции по уничтожению репутации одной из самых ярких фигур Сферы Маны.

— Интересный ты человек, Стужев, — пробормотал Кирилл себе под нос и направился к припаркованному неподалёку чёрному седану.

Снег хрустел под ногами, воздух был морозным, колким, но Кирилл почти не чувствовал холода — внутри бурлило возбуждение. План Алексея был слишком сырым, зависящим от множества факторов, но в нём присутствовала логика. Но самое главное — в нём не было риска для Лестницы либо самого Кирилла лично. Да и уверенность Стужева внушала оптимизм.

Он сел в машину, захлопнул дверь, отсекая уличный холод. Салон встретил его запахом кожи и дерева, мягким светом приборной панели. Кирилл откинулся на водительское сиденье, посмотрел в сторону остановки, где Алексей уже садился в такси. Проводил взглядом удаляющуюся машину.

Вздохнув, он отправил сообщение о завершении встречи. Только потянулся к кнопке зажигания, как зазвонил телефон. Кирилл усмехнулся — не терпится старику — и взял трубку.

— Слушаю, Пётр Николаевич.

Голос в динамике был низким, с хрипотцой, которая появлялась у мужчины к концу дня.

— Что хотел Стужев? — с нажимом спросил он.

Кирилл помолчал секунду, собираясь с мыслями. Прямой вопрос — прямой ответ. Но не совсем.

— Поговорить.

— Я не в настроении играть в загадки, Кирилл, — в голосе собеседника прорезалось раздражение. — Ты сам знаешь, мы не можем ему помочь, нам нечем его приманить. И всё же он пришёл к тебе. Зачем? Чего он хочет? Согласия? Денег? Защиты?

— Нет, — спокойно ответил Кирилл. — Он не просит ничего для себя.

— А для кого?

— Для Ривертонской.

На том конце провода повисла тишина. Кирилл представил, как Пётр Николаевич хмурится, как его пальцы барабанят по столу — привычка, которую тот не мог побороть десятилетиями.

— Объясни, — наконец произнёс голос. Теперь в нём не было раздражения, только холодное внимание.

— Стужев не собирается соглашаться на условия Сферы, — сказал Кирилл. — Он нашёл иного помощника в своём вопросе. Сам же собирается играть свою собственную игру. И предложил мне... нам... сделку.

— Какую?

— Информацию в обмен на... ну, скажем так, нейтралитет. Он хочет свести с арены Ривертонскую.

— Свести с арены? — переспросил Пётр Николаевич. — Убить? Опозорить? Выдать замуж в другой город?

Кирилл улыбнулся в темноте салона.

— Именно. Выдать замуж.

И он кратко, но ёмко пересказал суть плана Алексея: испорченная репутация, давление на семью, брак как «спасение», который на деле станет клеткой. Говорил минуты три, не больше. Когда закончил, в трубке снова повисла тишина. Долгая, тягучая.

— И ты ему веришь? — наконец спросил ректор, выражая недовольство.

— Я верю, что он в это верит, — осторожно ответил Кирилл. — И я верю, что у него есть ресурсы и навыки, чтобы провернуть подобное. Помните скандал в Тамбове? Об этом было в данных, что мы собирали о нём. Но кое чего мы не смогли узнать — он принимал во всём том активное участие.

— Рожинова.. — пробормотал Пётр Николаевич. — Если это правда…

— Я наведу справки. Постараюсь копнуть глубже.

— Да уж, постарайся, — хмыкнул мужчина. — Раз наши информаторы упустили такого слона в комнате.

— Обязательно.

— Если это так, то Стужев мстительный мальчик, — констатировал ректор. — Это хорошо. Подобными легко управлять. Ты излишне перестраховываешься.

— Я бы так не сказал, — криво улыбнулся Кирилл. — Стужев куда глубже, чем кажется. Он может выглядеть открытым и читаемым, но на деле он расчётливый и хладнокровный. Я уже говорил вам, в его семье что-то творится, это не просто конфликт с мачехой. Алексей зачем-то выводит очень много денег. Он независим от своего рода, по сути.

Снова пауза, потом тяжёлый вздох на том конце связи.

— Допустим. Насколько реалистично выглядит эта схема? Твоими глазами, Кирилл. Знаю, у тебя хорошая интуиция, которая не раз нас спасала. Что она говорит в этот раз?

Кирилл закрыл глаза, прокручивая в голове всё, что сказал Алексей. Плюсы, минусы, риски.

— Схема не лишена смысла, — сказал он наконец. — Ривертонская — сильный игрок, но у неё есть слабые места. Её положение в семье, которое не так прочно, как кажется. Если ударить по всем направлениям сразу, если создать ощущение, что против неё работает не один человек, а сама судьба... она может дрогнуть. А дрогнув — начнёт ошибаться.

— А если не дрогнет?

— Тогда мы потеряем только время и немного анонимной информации. — Кирилл открыл глаза, посмотрел на снег за лобовым стеклом. — В этом главный плюс, Пётр Николаевич. Лестница ничем не рискует, всё делает Стужев. Мы только... наблюдаем. И если повезёт — пожинаем плоды.

— Хорошо, — наконец произнёс ректор. В его голосе появилась та самая твёрдость, которая сделала его одним из самых влиятельных людей в академии. — Я доверяю твоей интуиции, Кирилл, ты меня ещё не подводил. Действуй. Но без фанатизма. Если запахнет жареным — отойди в сторону. Стужев парень крепкий, сам выкрутится.

— Спасибо за доверие, господин ректор, — ответил Кирилл и уже хотел было попрощаться и положить трубку.

— Скажи, Кирилл. Ты ведь уже понял, почему я так заинтересован в этом студенте?

Парень замер. Вопрос повис в воздухе, слишком неожиданный.

— Я... предполагаю, — осторожно ответил он. — Сильный дар, пробивной характер, популярность среди студентов. Он мог бы стать лицом Лестницы и привлекать новых сторонников. То, чего нам так не хватает. Я, например, не подхожу на эту роль, несмотря на все свои таланты.

— Это всё вторично, — перебил ректор. — Главное — впереди. Ты знаешь про Всеимперский турнир?

— Конечно. Первый подобный турнир для младших курсов. Москва, отбор, финал...

— Это ширма, — голос мужчины стал тише, но от этого только весомее. — Турнир — только видимость. На самом деле там будет проходить отбор в специальную программу. Императорская канцелярия ищет молодых магов с высоким потенциалом. Для чего — не моя тайна. Но скажу одно: чем выше наш человек поднимется в турнирной сетке, тем лучше для нас. А среди первых трёх курсов... — он сделал паузу, — нет кандидата лучше, чем Стужев. Ты и сам это понимаешь.

Кирилл молчал, переваривая.

— Поэтому он должен быть на нашей стороне, — надавил ректор. — Неважно как. Дружба, долг, общие интересы, взаимовыгодное сотрудничество. Сделай так, чтобы он нам доверял. Чтобы, когда придёт время, он пошёл за нами. Не за Сферой, не за какими-то левыми людьми, а за нами. Это твоя задача, Кирилл. И я знаю, что ты с ней справишься.

Велеславский сглотнул. Внутри всё сжалось от осознания масштаба. Не просто завербовать перспективного студента — обеспечить будущее Лестницы на годы вперёд. Сделать из неё что-то более существенное, чем разрозненная фракция в Тульской Академии.

— Я понял, Пётр Николаевич, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сделаю всё, что в моих силах.

— Я знаю, — в голосе ректора послышалась усталость. — И ещё, Кирилл. Ты для меня не просто один из активистов. Ты — моя правая рука. Неофициально, но ты это знаешь. Я доверяю тебе больше, чем многим, в том числе преподавателям. Не подведи.

— Не подведу, — твёрдо ответил Кирилл.

— Тогда до связи.

Гудки. Кирилл медленно опустил телефон, положил его на соседнее сиденье. Несколько секунд сидел неподвижно, глядя на падающий снег.

— Ну, Стужев, — прошептал он в темноте салона, — похоже, мы оба оказались в центре большой игры. Только ты ещё не знаешь, насколько большой.

Он завёл двигатель, включил фары. Снег заметал парковку, но дорога всё ещё читалась. Кирилл вырулил с места, бросил последний взгляд туда, где скрылось такси Алексея, и нажал на газ.

Глава 4

Кафе «Эспрессо» в этот час было на удивление тихим — только мы с Васей за дальним столиком да сонная официантка, лениво протирающая бокалы за стойкой. За окном привычно кружил снег и приносил собой умиротворение моему сознанию. Не помню, чтобы прежде так любил зиму.

Я пил чёрный чай с бергамотом, Вася — обычный американо без сахара. Он сидел напротив и буквально светился. Я давно не видел его таким — расслабленным, счастливым, с этой дурацкой улыбкой, которая растягивала губы до ушей.

— Ты представляешь? — говорил он, взмахивая руками и едва не опрокидывая чашку. — Адвокат сказал, есть реальные подвижки! Её перевели в камеру получше, не в этот... ну, ты понимаешь, в общую, где по десять человек влезает, а в нормальную, двухместную. И следователь вдруг стал вежливым, понимаешь? Раньше он на неё орал, а теперь — «Аня, присаживайтесь, чай будете?» Чай! На допросе!

Я слушал и кивал, делая вид, что это для меня новость. На самом деле я знал, кому обязан такими переменами. Орлов сдержал слово — подключил свои связи. Пока только первый шаг, но для Васи и этого было достаточно, как и для самой Ани.

— Это ты сделал, да? — Вася вдруг посерьезнел, уставился на меня в упор. — Я знаю, это ты, больше некому. А перемены такие не могли появиться с пустого места.

Я пожал плечами.

— Неважно, кто. Главное, что работает.

— Нет, важно! — он подался вперёд, сжал руки в кулаки на столе. — Алексей, ты даже не представляешь, что я чувствую. Я уже думал... думал, что всё пропало. Что её упекут на годы, а я ничего не смогу сделать. А ты... ты просто взял и...

— Вась, — перебил я. — Успокойся. Мы ещё не вытащили её. Это только начало.

— Но это начало! — он вскрикнул, но вовремя спохватился, понизил голос до шёпота. — Это надежда. А надежды у меня не было вообще.

Я отпил чай, давая ему выговориться. Вася ещё минут пять расписывал, как адвокат хвалил новые обстоятельства, как Аня впервые за две недели улыбнулась, когда ей сказали про перевод, как она передавала мне «огромное спасибо».

Наконец он выдохся. Откинулся на спинку стула, допил остывший кофе и уставился на меня с обожанием, от которого мне стало не по себе.

— Слушай, — сказал я, ставя чашку на блюдце. — Ты прав, я постарался найти выход из ситуации. Но за услугу надо платить.

Вася выпрямился мгновенно. Его лицо стало собранным, серьёзным.

— Всё что угодно. Говори. Ты знаешь, я за тебя горой встану, жизнь положу.

— Прям таки жизнь, — хмыкнул я.

— Да, — гордо заявил он. — Всё, что угодно. Ты для меня столько сделал... Я в долгу перед тобой по гроб жизни.

Я помолчал, собираясь с мыслями. План с Ольгой требовал тонкой работы, и Вася был идеальным кандидатом для сбора первичной информации. Свои среди простолюдинов, свои среди дворян, незаметный, умеющий слушать.

— Мне нужно, чтобы ты собрал всё, что есть на Ольгу Ривертонскую.

Вася моргнул. Переварил.

— В смысле — всё? — в его голосе звучали неуверенность и непонимание.

— В прямом. Слухи, сплетни, недовольство. Все, кто на неё зол, но молчит. Все, кого она использовала и бросила. Конкретные имена, случаи, даты. Всё, что может показаться несущественным — тоже. Любая мелочь может пригодиться.

Он смотрел на меня с растущим пониманием.

— Это... личная месть? — спросил он осторожно.

Я покачал головой.

— Нет. Это не месть. Это заказ.

— Заказ? — он удивлённо вскинул брови.

— Отработка, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Решение вопроса с Мельниковой стоит не только денег. Я обещал кое-кому, что займусь Ривертонской. Взамен — помощь с Аней. Так что это не моя прихоть, Вась. Это сделка.

Он замер. В его глазах мелькнула тень сомнения.

— Значит, она — та цена, которую ты платишь за Аню, — тихо сказал он.

— Можно и так сказать, — пожал я плечами.

Вася молчал долго, потом кивнул, будто принял для себя важное решение.

— Я сделаю. Что угодно сделаю. Только скажи как.

Я улыбнулся.

— Тихо, незаметно, никаких допросов с пристрастием. Просто слушай. Ты же умеешь — с тобой люди охотно делятся. Поспрашивай знакомых простолюдинов, не травила ли их Ольга. Не давила ли. Может, у кого-то друзья пострадали. Потом — дворяне. Те, кто на неё обижен. Особенно бывшие поклонники. Их много, я знаю.

— А если найду? Что дальше?

— Запишешь. Имена, факты, даты. И передашь мне. Дальше я сам.

Вася кивнул, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, с которым он выходил на дуэли, даже заведомо проигрышные, но не сдавался.

— Сделаю, — повторил он. — Только... Ольга — она же непростая. Если узнает, что я копаю...

— Не узнает, — я отрезал жёстко. — Ты будешь аккуратен. Никаких прямых вопросов, никакого интереса к ней лично. Ты просто общаешься, слушаешь. Да и нет аристократам дел до простолюдин.

— Понял.

Он допил остывший кофе, поморщился, но чашку не отставил — вертел в пальцах, задумавшись.

— Алексей, — сказал он наконец. — А что будет с ней? С Ольгой?

— А тебе не всё равно? — усмехнулся я.

— Ну... — он пожал плечами. — Она, конечно, стерва та ещё. Но просто интересно.

— Будет то, что заслужила, — ответил я. — Потеряет влияние, перестанет быть угрозой. Может, выйдет замуж за того, кто её давно ждёт, и будет счастлива по-своему. А может, и нет. Это уже не наша забота.

Вася кивнул, принимая. Потом вдруг улыбнулся — широко, открыто.

— Знаешь, я рад, что ты мой друг.

— Я тоже, — ответил я, и это была чистая правда.

Мы посидели ещё немного, допивая остывшие напитки, глядя на снег за окном. Вася ушёл первым — сказал, что у него ещё пара встреч сегодня. Я остался, допивая чай и обдумывая следующий шаг.

Вася — хороший сборщик информации. Он простой парень, это видно невооружённым глазом. Ему доверяют, он умеет слушать. Через неделю-другую у меня будет полная картина того, что натворила Ольга за годы в академии. Возможно, даже то, на что Лестница не обратила внимание, как на нечто несущественное. А дальше... дальше начнётся самое интересное.

Я допил чай, расплатился и вышел на заснеженную улицу. Мороз щипал щёки, но внутри было тепло. От чая, от разговора, от чувства, что всё идёт по плану.

* * *

Интерлюдия

Ресторан «Кристалл» встречал гостей привычным блеском хрусталя и приглушённым золотым светом, но Николая Орлова сегодня интересовало не это. Он прошёл через главный зал, ни на кого не глядя, кивнул хостесу, который уже знал, куда его проводить. Поднялся на второй этаж, где располагались вип-комнаты. Та, что была заказана на вечер, числилась за вымышленным именем, и это устраивало всех.

Орлов вошёл, окинул взглядом помещение: мягкий свет, тяжёлые портьеры, большой стол на четверых, диваны с высокой спинкой. Идеальное место для разговоров, которые не предназначены для чужих ушей. Он сел, положил руки на стол, принялся ждать. Стужев должен был подойти с минуты на минуту.

Дверь открылась, и Орлов, уже приготовившийся кивнуть знакомому лицу, замер. В комнату вошёл парень, которого он никогда раньше не видел. Невысокий, сутулый, в дешёвом пуховике, с медицинской маской на лице и капюшоном, натянутым до самых бровей. Он двигался неуверенно, будто боялся задеть мебель, и весь его вид излучал ту самую незаметность, которой природа награждает людей, привыкших оставаться в тени.

Орлов почувствовал, как в груди поднимается раздражение. Он заказал комнату анонимно, чтобы никто не знал о встрече, а тут какой-то...

— Ты ещё кто такой? — бросил он, не скрывая недовольства. — Жить надоело?

Парень не ушёл. Вместо этого он выпрямился, прошёл к столу, сел напротив, и в этом движении вдруг проступило что-то неуловимо знакомое. Орлов нахмурился, уже собираясь позвать охрану, когда парень скинул капюшон, открывая светлые волосы, знакомый разрез глаз, скулы. Пальцы потянулись к маске, сняли её.

— Стужев?! — Орлов не сдержал восклицания, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему ошарашенным.

Перед ним сидел тот самый Алексей, которого он недавно ломал на полигоне, но сейчас в нём не было ничего от того уверенного, жёсткого бойца. А был — кто? Неудачник? Нищий студент, пробирающийся в вип-комнату, чтобы попросить денег? И только сейчас, когда маска упала, Орлов увидел в его глазах знакомый холодный блеск.

— Ты... — он не нашёлся с ответом, только покачал головой, разглядывая пуховик, маску, весь этот дешёвый антураж. — Это что за цирк?

— Цирк? — Алексей усмехнулся, и в этой усмешке проступило что-то от того Стужева, которого Орлов знал. — Так, небольшой маскарад. Ты же не хочешь, чтобы кто-то узнал о наших встречах? Я тоже.

Орлов откинулся на спинку дивана, чувствуя, как раздражение сменяется невольным уважением. Он ожидал многого от этого парня, но не такого. В его кругах ценили силу, происхождение, связи. Умение раствориться в толпе, стать никем, чтобы не привлекать внимания — это было не для аристократов. Это для шпионов, простолюдинов, для тех, кто привык выживать, а не побеждать.

— Необычный талант для барона, — заметил он, и в голосе прозвучала насмешка, но не злая. Скорее, удивлённая. — Твои... родственники знают, что ты умеешь так?

— Мои родственники знают обо мне только то, что им положено знать, — Алексей положил маску на стол, скинул пуховик на соседний стул. — А остальное — моё личное дело.

Орлов хмыкнул. В этом ответе было что-то от той самой стержневой уверенности, которая и привлекла его внимание к Стужеву. Человек, который знает себе цену и не нуждается в одобрении окружающих. Такие или побеждают, или ломаются, но не гнутся.

— Ладно, — Николай подался вперёд, опираясь локтями на стол. — К делу. Ты говорил, что есть план. Я слушаю.

Алексей кивнул, мгновенно становясь собранным, деловым.

— Мне нужен барон. Или баронесса. Из тех, кто слабо связан с твоим родом, но достаточно заметен, чтобы его присутствие что-то значило.

Орлов нахмурился.

— Зачем?

— Мне нужно внедрить одного человека в определённый круг. Неофициально, без лишнего шума. Простолюдинку, третий курс. У неё есть потенциал, но нет статуса, который позволил бы ей быть услышанной.

— Простолюдинку? — Орлов переспросил, чувствуя, как в голосе прорезается скепсис. — Ты хочешь, чтобы я тратил ресурсы своего рода на какую-то... бездарность?

— Тебе не нужно ничего тратить, — Алексей покачал головой. — Её содержание останется на мне, лезть на рожон она не будет. Пусть все думают, что она нашла хахаля себе вне академии. Или какой-то из родов её приметил и начал вкладываться. Она станет буфером. Мне нужно, чтобы вокруг этой девушки сложилась иллюзия защиты. Чтобы те, кто на неё смотрит, видели не просто простолюдинку, а человека, за которым есть сила. Неважно какая. Важно, чтобы это вызывало вопросы, интерес, желание подойти и заговорить.

Орлов молчал, переваривая. Он привык к прямым действиям, к силовым решениям. Эти тонкие игры, где всё строилось на иллюзиях и слухах, были для него чужды. Но Стужев, кажется, разбирался в них лучше.

— Кто она? — спросил он наконец.

— Семёнова Аля. Третий курс, факультет растений. Характер скверный, упрямства много, таланта — мало. Лестница от неё отказалась, не видя перспектив.

— И ты хочешь, чтобы я пристроил её в круг баронов? Зачем? Да и как мне это объяснить? — Орлов не скрывал недоумения. — Она же бездарность. Что она может дать?

— Она может говорить, — спокойно ответил Алексей. — Она может слушать. И она может быть там, где нужно, в нужное время. Дело не в таланте, а человеке, который может намёками посадить семя сомнения куда потребуется. Мне нужно, чтобы она была — и чтобы это вызывало вопросы.

Орлов усмехнулся, покачивая головой.

— Ты говоришь загадками, Стужев. Мне нужен прямой ответ.

Алексей выдержал паузу, собираясь с мыслями.

— Ольга Ривертонская не просто так держит власть над девушками в академии, — сказал он. — У неё есть круг, есть те, кто ей верит, кто боится, кто надеется на её благосклонность. Этот круг нужно разбить. Не извне — изнутри. Нужен кто-то, кто начнёт собирать недовольных. Кто будет точкой притяжения для тех, кого Ольга унизила, использовала, бросила.

— И при чём тут эта Аля? Баронессам на неё будет плевать.

— Её дело — транслировать мои предложения, направленные на слабые стороны других баронесс. Тех, кто имеет зуб на Ольгу, и подчиняется за неимением альтернативы. Разумеется, Аля не будет всё это делать открыто, внешне ничего не изменится, кроме её… одежды, трат. Больше ничего. Но когда то потребуется, она доставит нужную информацию, способную расстроить план Ольги, посеять раздор в её сети марионеток.

— И ты думаешь, эта... Аля... справится? — Орлов не скрывал скепсиса.

— Не она, а я. Аля — только лицо, приманка. Девушка, у которой вдруг появились деньги, покровитель, защита. К ней потянутся те, кто ищет выхода. Все будут видеть слабую коалицию простолюдин, клуб неудачников по интересам. Все останутся сосредоточены на этом факте, в то время как сама Аля будет тайно доносить что надо и куда надо.

Орлов откинулся на спинку дивана, разглядывая Стужева. Внутри боролись два чувства: скепсис и интерес. Скепсис подсказывал, что бездарная простолюдинка — плохой инструмент для такой тонкой работы. Интерес — что Стужев имел опыт. Если бы не связи Николая в ведомстве Тамбова на высоких позициях, то он бы никогда не узнал, что за всем этим стоит Алексей. И если он взялся за эту Алю, значит, видел в ней то, чего не видели другие.

— И что эта девушка получит? — спросил он. — Кроме статуса, которого у неё нет?

— Деньги, защиту, возможность не быть выброшенной на улицу после академии. Я буду оплачивать всё из своего кармана, давать ей задания лично. Ваша роль — только обеспечить присутствие. Чтобы у неё был повод появляться в нужных местах. Чтобы люди видели: она под защитой. Не важно, чьей.

— И ты уверен, что она справится? — Орлов прищурился. — Что не проговорится, не сломается, не сбежит?

— У неё скверный характер, — повторил Алексей, — и много упрямства. Она не любит проигрывать, ей плевать на окружающих. Не переживай, я изучил её профиль, это не тот человек, который испугается, сбежит или расколется. Да и мы ведь не что-то преступное будем делать, верно? Парочка слухов, намёков — всё.

Орлов задумался. План был странным, нестандартным, но сама идея внести разлад в сеть Ольги, надавив на недовольных, звучал перспективно. То, как это всё будет делаться на практике — ненужные детали. Да и риск тут только у Стужева.

— Допустим, — сказал Николай спустя паузу. — Я найду тебе барона. Или баронессу. Кого-то, кто будет достаточно заметен, чтобы привлекать внимание, и достаточно лоялен, чтобы не задавать лишних вопросов. Но я хочу понимать: если твоя Аля провалится — ты отвечаешь.

— Отвечаю, — кивнул Алексей без колебаний. — Наш договор остаётся без изменений. Если что-то пойдёт не так, все стрелки перевернутся на меня.

— И ты будешь держать меня в курсе. Не в деталях, но чтобы я знал, куда движется дело.

— Разумеется, — усмехнулся Стужев.

Орлов помолчал, разглядывая парня напротив. Пуховик, маска, сутулость — всё это куда-то исчезло, оставив перед ним человека, который просчитывал ходы на несколько шагов вперёд. Или делал вид, что просчитывает. Но Орлов был готов рискнуть.

— Забавная у тебя идея, — сказал он, усмехнувшись. — Вложить ресурсы в бездарную простолюдинку, чтобы она стала центром притяжения для недовольных. Ты уверен, что она не развалится на первом же шагу?

— Уверен, — ответил Алексей. — У неё нет таланта, но есть характер. А иногда этого достаточно.

— Ну что ж, — Орлов протянул руку через стол. — Посмотрим, насколько эффективен будет твой... агент. Надеюсь, ты не ошибся в выборе.

Алексей пожал его руку. Коротко, крепко, без лишних слов.

— Не ошибусь, — сказал он.

Орлов кивнул, отпуская его руку. Вставать не стал — проводить гостя до двери было не в его правилах. Алексей поднялся, натянул пуховик, снова сутулясь, натянул капюшон, спрятал лицо за маской. За секунду он превратился из того, кого Орлов начал уважать, в ничем не примечательного парня, каких тысячи в любом городе.

Николай остался сидеть, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри растёт любопытство. Стужев был не тем, кем казался, и это начинало нравиться ему всё больше. Человек, который умеет быть разным, который просчитывает ходы, который не боится рисковать и вкладываться в то, во что другие не поверят. Отчасти Орлов видел в нём отражение себя — иметь маску и действовать как механизм. Иначе в этом мире не забраться наверх.

Глава 5

Академический парк в поздние вечерние часы вымирал окончательно. Фонари горели через один, отбрасывая длинные тени на заснеженные дорожки, и только где-то вдалеке мелькали запоздалые студенты, спешащие к отбою. Я бежал трусцой, как делал это почти каждый вечер, но сегодня маршрут был другим — в самую глубину, к старой беседке, где никто не ходил и где нас никто не увидит.

Она уже ждала. Сидела на скамье, закутанная в дешёвый пуховик, скрывающий нездоровую худобу. Капюшон был натянут, но я узнал её по росту. Когда она вставала, её голова оказывалась почти на одном уровне с моей, хотя я не считал себя низким. Аля Семёнова была высокой и тощей до такой степени, что это бросалось в глаза даже под пуховиком. Студенты шептались, что она похожа на свою магию — сухая лоза, палка, воткнутая в землю.

Я сбавил шаг, подходя ближе. Она подняла голову, и в свете дальнего фонаря я увидел её лицо — острое, скуластое, с глазами, которые смотрели на меня с откровенным вызовом. Ни тени той неуверенности, которую я ожидал у простолюдинки, получившей предложение от аристократа. Только холодная настороженность и что-то, похожее на высокомерие. А ещё я ощущал еле заметное раздражение по отношению ко мне.

— Семёнова, — я остановился напротив, не садясь.

— Стужев, — ответила она, и в голосе её не было ни подобострастия, ни страха. — Вася сказал, у тебя для меня найдётся работа с хорошей оплатой.

Я кивнул, прислонившись к столбу беседки. Снег скрипел под ногами, где-то в ветвях каркнула ворона.

— Работа необычная, но что важнее — требующая полной конфиденциальности. Ты готова к этому?

Она усмехнулась. Уголки губ дрогнули, но улыбка получилась кривой, насмешливой.

— Аристократы любят говорить о конфиденциальности, когда им нужно, чтобы простые люди делали грязную работу. А потом выбрасывают, как использованную тряпку. Я не первый год в академии, Стужев.

Я ощутил её эмоцию — злость. Глухую, ровную, такую же, как сама девушка. Но она не боялась меня, и это было хорошо.

— Тогда почему пришла? — поинтересовался я.

Она пожала плечами, и в этом жесте было столько пренебрежения, что я невольно улыбнулся. Пытается красоваться?

— Деньги всем нужны. Даже тем, кто не любит аристо.

— Деньги? — я достал из кармана конверт, который приготовил для этого разговора. — Сколько, по-твоему, стоит такая работа?

Она не ответила. Но когда посмотрела на конверт, я не увидел в её глазах жадности, только интерес и немного волнения.

— Для начала — пятьсот в месяц, — сказал я. — Плюс расходы на гардероб и выходы в свет.

Она замерла. Пятьсот рублей для простолюдинки — состояние. Это больше, чем её стипендия за полгода. Больше, чем зарабатывает её отец на заводе. На моём заводе, что примечательно. Узнал это уже после того, как выбрал её.

— Нет, — сказала она.

Я удивлённо приподнял бровь.

— Нет?

Она встала. Вся её фигура — высокая, худая, угловатая — вдруг стала прямой, как та самая лоза, с которой её сравнивали.

— Мне не нужны твои деньги, Стужев. По крайней мере, не все.

— А что тебе нужно? — улыбался я. Наверняка это будет что-то интересное.

— Тренировки, — она смотрела мне прямо в глаза. — Ты учил Мельникову фехтованию. У неё было хуже, чем у меня, а затем она хотя бы перестала позориться на занятиях. И магией тоже занимался с ней. Навыки для мага куда важнее денег.

Я усмехнулся. Внутри шевельнулось уважение — она не ждала подачки, а торговалась. За то, что действительно могло ей пригодиться. Та самая пресловутая удочка, а не рыба. Умно.

— Ты третий курс, Семёнова. Я — второй. Чему я могу тебя научить?

Она не смутилась. Даже не отвела взгляд.

— Не прибедняйся, Стужев. Ты уделал несколько аристократов с моего потока. И помогал Ане. Да, она жаловалась, что ты с ней строг, и это больше походило на избиение, — уголок её губ дрогнул, — но у неё теперь есть стойка, в отличии от меня. Так что избиения я переживу, если это поможет мне стать сильнее.

Она говорила спокойно, без надрыва, и от этого её слова звучали ещё убедительнее. Не жалоба, не просьба о милости. Просто факт, что она хочет стать сильнее, и видит во мне того, кто может ей в этом помочь.

— Ладно, — сказал я. — Я согласен на тренировки. Но для легенды тебе нужны деньги. Люди должны видеть, что у тебя появился покровитель, иначе вся игра не имеет смысла.

Она нахмурилась, и в её глазах мелькнула настороженность.

— Покровитель?

Я не удержался от усмешки.

— Не переживай, лишь легенда. Учти: в этой игре ты будешь не просто студенткой, у которой появились деньги. Те, кто недоволен Ольгой Ривертонской, должны увидеть в тебе кого-то, кому можно поверить. Что ты имеешь высокопоставленный источник информации и ресурсов из их кругов. Но внешне — ты лишь соберёшь вокруг себя тех, кто за умеренную плату поделится планами, будет следить за кем потребуется. Ты — мой буфер, проводник. Понимаешь?

Аля молчала, и я видел, как в её голове перемалывается эта информация. Она не спрашивала, зачем мне это нужно, не пыталась торговаться дальше. Просто кивала, принимая правила.

— И последнее, — добавил я. — Если ты проболтаешься о нашем разговоре — о том, что мы встречались, о том, что я тебе предложил — ты пожалеешь. Даже если мы сейчас разойдёмся и ты откажешься, сама информация об этой встрече не должна покинуть твоих уст. Ты меня поняла?

Она подняла на меня взгляд. Я ожидал испуга, хотя бы тени страха. Вместо этого увидел, как в её глазах вспыхнула злость — быстрая, горячая, которую она тут же погасила. Она промолчала, только кивнула.

— Я поняла, — сказала она с гордостью.

— Хорошо, — я отступил на шаг. — Тогда я скоро сообщу тебе детали. Легенду, имена, места. А пока — молчи. Даже с Васей вы не знакомы, со мной — тем более.

— Я умею молчать, — ответила она и вдруг протянула руку.

Я посмотрел на её ладонь — худую, с длинными узловатыми пальцами, и пожал. Ладонь была холодной, но хватка — крепкой и уверенной.

— До встречи, Стужев, — сказала она, натягивая капюшон.

— До встречи.

Она развернулась и пошла в сторону общежития. Высокая, худая, неуклюжая в этом своём дешёвом дутом пальто, которое болталось на ней как на вешалке.

Я развернулся и побежал обратно, в сторону академии, чувствуя, как в груди разгорается холодный, ровный огонь — тренировка есть тренировка. Снег скрипел под ногами, а я думал о том, что в этой партии у меня наконец-то появилась пешка, которую никто не ждёт, или вряд ли догадается о таких методах.

* * *

Интерлюдия

Комната Марии была небольшой, но уютной. Она сама выбирала шторы — небесно-голубые, в тон её глазам, сама расставляла книги на полке, вешала на стену репродукцию любимого художника. Здесь не пахло тяжёлыми духами матери, не было слышно её властного голоса, не давило ощущение, что ты всего лишь фигура в чужой игре.

Мария стояла перед зеркалом, критически разглядывая своё отражение. Чёрное платье? Слишком мрачно. Серое? Скучно. Она выбрала тёмно-синее, с открытыми плечами, которое подчёркивало её фигуру, но не выглядело вызывающе. Волосы собрала в высокий хвост — строго, элегантно. Сегодняшняя встреча с подругами была важна: они собирались обсуждать планы на зимние каникулы, и Мария впервые за долгое время чувствовала, что может решать сама, куда поехать и с кем провести время.

Дверь открылась без стука.

Мария вздрогнула, обернулась и замерла. На пороге стояла Елизавета Андреевна. В своём неизменном дорогом платье, таком неуместном для ношения дома, с идеальной укладкой, с холодной улыбкой на красивых губах. Она вошла в комнату, оглядела её как свою собственность. Взгляд остановился на кресле с платьями, которые она аккуратно переложила на спинку и села с грацией, будто её снимают в фильме.

— Машенька, — произнесла она тоном, который не терпел возражений, — собираешься куда-то?

Девушка внутренне сжалась, но заставила себя не отводить взгляд. Она ждала этого разговора. Знала, что мать не оставит её в покое. Последние недели удавалось избегать её внимания, но рано или поздно это должно было закончиться. Всё же, мать позволяла ей показывать характер, не более того. И Мария понимала что однажды ей это надоест. Однажды она найдёт, как надавить. Этого хода от матери девушка и боялась.

— К девочкам, — ответила она спокойно. — Мы договаривались обсудить каникулы.

— Каникулы, — повторила Елизавета Андреевна с лёгкой усмешкой. — Мило. Не переживай, много твоего драгоценного времени не займу.

Мария почувствовала знакомое давление — тот самый взгляд, перед которым она всю жизнь пасовала. Но сейчас, странное дело, он не вызывал прежнего трепета. Только глухое раздражение. Она не сдастся просто так.

— Я говорила с лечащим врачом Виктора, — начала Елизавета без предисловий. — Он перенёс тяжёлую магическую травму. Рука восстанавливается медленно, ему нужна поддержка. Ты должна его навестить.

Мария замерла с заколкой в руке. Медленно положила её на туалетный столик, повернулась к матери.

Виктор давно уже начал посещать занятия, но вёл себя отстранённо. Два его верных друга охраняли его, словно церберы — непривычная резвость от них. Не иначе, как получили прямой приказ от патриарха рода.

Он не связывался с ней, либо с кем-то ещё из прежней свиты. Тише воды, ниже травы. Внешне холодная самоуверенность, не более. Они даже пару раз проходили мимо друг друга в коридорах академии словно незнакомые люди. Он изменился, об этом шептались все, но трогать его никто не рисковал. Да и сама Мария вздохнула с облегчением от того, что ситуация разрешилась так просто. Остались лишь белые перчатки, которые Виктор теперь никогда не снимал.

— Я не должна, — сказала она ровно. — И не хочу.

Елизавета приподняла бровь. В этом жесте было всё: удивление, недовольство, ирония.

— Не хочешь? — переспросила она. — Маша, ты себя слышишь? Молодой человек, твой... друг, можно сказать, едва не потерял руку. А ты «не хочешь»?

— Он мне не друг, — ответила Мария. Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — И никогда не был. Ты это знаешь.

Елизавета Андреевна помолчала, разглядывая дочь так, будто видела впервые.

— Пообижалась — и хватит, — произнесла она наконец. — Все ссорятся, все мирятся. Виктор — граф, Маша. Забыла, сколько мы сил потратили, чтобы он обратил на тебя внимание? Чтобы твой... чтобы другие не вмешивались?

— Я ничего не забыла, — Мария скрестила руки на груди, словно защищаясь. — Я помню, как ты уговаривала меня быть с ним. Как говорила, что это мой долг перед родом. Как закрывала глаза на то, что он... что он просто использует меня. Как относится, будто я вещь, а не полноценный человек.

— Использует? — Елизавета фыркнула. — Какие громкие слова для девочки, которая ещё вчера мечтала о его предложении.

— Это было вчера. Сегодня — другое.

Тишина повисла в комнате, густая, как кисель. Мария видела, как мать сжимает пальцы на подлокотнике, как на её скулах выступили желваки. Елизавета Андреевна не привыкла к неповиновению, особенно от дочери.

— И что ты планируешь делать? — спросила она после долгой паузы, в течении которой Мария деревянными пальцами пыталась закончить со своими волосами. Голос её стал тише, но от этого только опаснее. — Выйти замуж за кого-то другого? Или, может, стать мясной грушей и уйти в Разлом?

Мария выдержала её взгляд.

— А если и так? — спросила она. — Ты имеешь что-то против?

Елизавета Андреевна встала. Резко, одним движением. Она подошла к дочери вплотную, и теперь Мария чувствовала запах её духов — тот самый, знакомый с детства, от которого всегда веяло властью и холодом.

— Имей в виду, Мария, — произнесла мать, чеканя каждое слово. — Связь с Виктором на тебе обязательно отразится. Ты уже сейчас в глазах многих — девушка, которую бросил граф. Не ты его — он тебя. Так это будут трактовать. И если ты не вернёшься, не покажешь, что всё в порядке, что вы просто... ну, поссорились, то репутация твоя будет испорчена. Кому ты тогда будешь нужна? Какие рода захотят с тобой породниться? Тебе уже двадцать! И ни одного намёка на помолвку или интерес хоть от какого-то рода.

— Мне всё равно, — ответила Мария. — Я не собираюсь замуж. По крайней мере, сейчас.

— Ах, не собираешься, — Елизавета усмехнулась, и в этой усмешке было столько яда, что Марии на миг стало дурно. — Думаешь, жизнь — это твои игрушки? Думаешь, можно просто взять и отказаться от всего, что тебе дали? Ты Стужева, Мария. У тебя есть долг перед родом, перед семьёй. Перед матерью, в конце концов.

— Перед тобой? — вырвалось у Марии. — Ты продавала меня, как вещь, этому... этому мерзавцу! Ты не думала обо мне, ты думала о себе! О том, как будешь хвастаться подругам, что твоя дочь — графиня!

Елизавета Андреевна замерла. На её лице отразилось что-то, чего Мария никогда не видела — растерянность? Обида? Но длилось это лишь секунду. Потом маска вернулась на место.

— Ты ещё ребёнок, — холодно сказала она. — И не понимаешь, как устроен мир. Но ничего, скоро практика. Второй курс закончится, Мария. Ты пойдёшь в Разлом вместе со всеми. И вот тогда... — она сделала паузу, — тогда ты быстро выбьешь из головы эту дурь. Там, в иных мирах, с монстрами, с постоянной угрозой смерти, ты поймёшь, что там не место женщине. Что статус, связи, защита рода — это не пустые слова. И что без поддержки ты — никто. Лишь кусок сочного мяса перед чудовищами. Они разорвут твою плоть, и больше не станет никакой Марии. Все твои страхи, амбиции — всё это ничто перед тем, что находится за разломами. Туда суются только психи и отчаявшиеся. У кого нет и не может быть жизни тут, в нормальном цивилизованном обществе.

— Посмотрим, — ответила Мария. Голос её звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — А теперь, извини, мне пора. Девочки ждут.

Она взяла сумочку, накинула пальто и направилась к двери. Проходя мимо матери, она на секунду остановилась, встретилась с ней взглядом. В глазах Елизаветы Андреевны полыхало пламя — гнев, разочарование, что-то ещё, чему Мария не могла подобрать названия.

— Ты пожалеешь, — тихо сказала мать.

— Может быть, — ответила Мария. — Но это будет мой выбор, а не твой.

Она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Сбежала по лестнице и села в такси. Лишь там она смогла перевести дух и выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Но она улыбалась смотря на вечерние улицы города. Потому что она чувствовала себя свободной. Она делала то, что считала нужным. Она жила своей жизнью, и мать ничего не могла с этим поделать.

* * *

Я в очередной раз бегал в парке в то время, когда многие уже готовятся ко сну. Маршрут выучен наизусть: от общежития до главного входа административного корпуса и затем до старой беседки в дальнем углу территории. И обратно. Три круга — пять километров. Почти никакой магии, только ноги, лёгкие и холодный воздух, который обжигает горло. То, что нужно для реального продвижения тела.

Разумеется, внешне я никак не менялся, оставаясь таким же тощим. Но изменения структуры тканей мышц вполне мог проверить как приборами, так и ритуалами.

Маги, увы, забывали, что физическая сила являлась не менее фундаментальной, чем дар. Да и нейтральный атрибут способен на многое, если уметь им пользоваться. Но главная гордость любого рода — его дар, и в его сторону делали перекос буквально все. Ну а тело… Достаточно было достигнуть внешних изменений и поддерживать их. Даже силовые типы страдали подобным.

Хотя, я аномалия. Меня мана переполняла буквально всегда, и не просто энергоканалы там какие-то, а всё тело, и в больших количестве. Раньше я это не контролировал, но сейчас — наоборот. Мне было интересно узнать, когда уже плотность достигнет предела. Я вышел на плато, но не упёрся в стену.

На втором круге я заметил женскую фигуру. Она стояла у скамьи, закутанная в длинное дорогое пальто с капюшоном, и, кажется, кого-то ждала. Я не сбавил шаг, но девушка преградила мне дорогу и я замедлился, вскоре остановившись.

Она подняла голову и откинула капюшон.

— Алексей, — Ольга приветливо улыбнулась.

— Чего тебе? — мой голос прозвучал грубо, а взгляд исподлобья ясно давал понять, что любезничать я не намерен.

— Не дёргайся так, — хмыкнул она. — Я просто поговорить.

— О чём нам говорить? — спросил я, не двигаясь с места.

Она вздохнула, села на скамью, запахнула пальто плотнее.

— Присядь. Я не отниму много времени.

Я колебался секунду, потом всё же подошёл и сел на противоположный край скамьи. Дистанция — метр, не меньше.

Ольга смотрела куда-то в сторону, на чёрные ветки, переплетённые над головой.

— Знаешь, я тут думала последние дни, — начала она. Голос звучал задумчиво, почти философски. — О друзьях. О том, как это важно — иметь рядом людей, которым доверяешь. Которые прикроют спину. Которые... ну, ты понимаешь.

Я молчал.

— Тебе повезло, Алексей. У тебя есть Вася. Настоящий друг, который за тебя горой. Я видела, как вы вместе держитесь. Это редкость в нашем мире.

Она нарочито медленно говорила, растягивая слова, будто делилась чем-то сокровенным. Её мягкий голос будто успокаивал, меня же воротило от двойного дна. Потому что такие, как Вася, для этой девушки пустое место. Да и понятия дружбы своеобразное.

— К чему ты клонишь? — не выдержал я.

Ольга повернулась ко мне. В свете фонаря её лицо казалось бледным, но прекрасным. Та самая завораживающая красота хищника перед броском. Это буквально читалось в её глазах, которые горели знакомым холодным огнём. Она ликовала, наслаждалась моментом.

— К тому, что друзьям надо помогать. И это хорошо, что ты это понимаешь. Плохо только, что ты выбрал не тех кандидатов.

Я внутренне подобрался. Началось. То, зачем мы сидим на этой лавке. Я ждал, что это случиться.

— Ты про Аню? — спросил я, хотя ответ знал заранее.

— Про неё, — кивнула Ольга. — Про эту... Мельникову. Простолюдинку, которую твой друг, дворянин по твоей милости, зачем-то притащил в свою жизнь. Бездарность, у которой нет ни дара, ни таланта, ни будущего. Ты ведь уже всё испробовал, чтобы ей помочь, верно? И Лестница тебе отказала, и отец твой палец о палец не ударил, и даже детектив твой, Пухляков, ничего не нарыл, — она усмехнулась. — Я знаю больше, чем ты думаешь.

Я промолчал.

— Так вот, Алексей. Раз ты так хочешь вступаться за отребье, придётся тебе пойти против своих принципов. Потому что выбора у тебя банально нет.

— Что ты хочешь? — спросил я. Голос звучал ровно, хотя внутри уже закипало.

Ольга поднялась, сделала шаг ко мне. Теперь она стояла надо мной, и в её позе было что-то торжествующее.

— Ты станешь моей собачкой, — произнесла она медленно, смакуя каждое слово. — Будешь назначать дуэли тем, на кого я укажу. Будешь делать то, что я скажу. И тогда, возможно, — она сделала паузу, — Мельникова вернётся домой. Не в академию, нет. Домой, к своей бабушке или куда она там денется. Без судимости, без сроков, просто... вычеркнутая из списков. Как будто её и не было.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает злость. Наглая, самоуверенная... она правда думает, что я поведусь на это? Что я стану её марионеткой? Но надо играть, а эмоции — гнев в частности — легко манипулировался мной. Так что, можно сказать, что это и не игра вовсе.

Но я молчал, лишь сверля её тяжёлым взглядом. Она должна думать, что победила. Что я не смею ей перечить.

Ольга ждала ответа, а потом, после продолжительной драматической пузы, усмехнулась.

— Можешь подумать, если хочешь, — она развернулась, сделала шаг в сторону общежитий, потом обернулась через плечо. — Но очевидно же, что выбора у тебя нет. Бросить подругу Васи, предать лучшего друга и сохранить свободу... ненадолго. Потому что мы тебя всё равно достанем. Либо войти в Сферу и помочь ему. Решай, Стужев. Только недолго. Мельникова ждать не будет.

Она пошла по дорожке, быстро, не оглядываясь. Через минуту её фигура растаяла в темноте, только снег скрипел ещё какое-то время, а потом стих.

Я остался один на скамье. Злость всё ещё клокотала внутри, а потом... от неё не осталось ни следа. Лишь чуточку повысился магической фон внутри, наполняя источник. Источник, который не в состоянии генерировать ману, но в состоянии превращать в неё банальные негативные эмоции, и хранить.

Эта встреча была тем, чего я ждал. Точнее — одного из вариантов. Ольга даже затянула, видимо, считая что так больше вгоняет меня в отчаяние. Всё ровно так, как я и предполагал.

Вздохнув с облегчением, я посмотрел в тёмное небо, с которого падал редкий снег.

Встав, я отряхнул снег с куртки. Наконец-то игра начинается. Ольга сделала свой ход, теперь моя очередь.

Я побежал дальше, на третий круг. Ноги сами несли меня вперёд, а в голове уже выстраивался следующий этап плана.

Всё идёт как надо. Даже лучше, чем я рассчитывал. Всё обговорено, все ждали лишь Ольгу.

Глава 6

Ольга сидела в центре столовой в окружении трёх своих верных подруг — Маргариты и ещё двух баронесс, чьи имена я так и не удосужился запомнить. Они что-то обсуждали, смеялись, но её взгляд скользнул по залу, остановился на мне. И на миг — всего на миг — на её губах появилась торжествующая улыбка.

Она ждала, так как знала, что я обязан дать ответ. Иного просто не дано.

— Ты уверен? — прозвучал настороженный голос Васи. — Может, лучше в коридоре после занятий?

Льдистов не знал подробностей плана, да и не хотел знать. Хоть он и был уверен во мне, это не мешало ему переживать.

Я сделал глубокий вдох. План есть план, и если хочешь выиграть партию, иногда нужно жертвовать пешку. Даже если эта пешка — твоя собственная гордость.

Держи друзей близко, а врагов ещё ближе. Она будет до самого конца считать, что держит полный контроль надо мной. Это мне и нужно — следить за выполнением плана с первых рядов.

Так что сделав гневный, недовольный вид, я направился к её столику.

Я шёл так, будто каждый шаг давался мне тяжело. Я чувствовал на себе взгляды — десятки глаз следили за мной, провожали, перешёптывались. В столовой становилось тише по мере того, как я приближался к цели. Яркое представление, как и было задумано.

Разговоры стихли. Ривертонская подняла голову, так как до этого делала вид, что не замечает меня. На её лице светилась победоносная улыбка.

Я остановился напротив неё. Подруги смотрели на меня, разинув рты. Кажется, они не ожидали, что я вообще осмелюсь подойти. Не думаю, что их посвящали хоть в что-то.

— Стужев, — произнесла Ольга, откидываясь на спинку стула. — Как неожиданно. Ты что-то хотел?

Я посмотрел ей в глаза, полный ярости. Даже без магии, подобной моей, она не могла не заметить эмоции. После паузы сказал то, что должен был:

— Согласен.

Ольга не спешила отвечать, растягивая удовольствие. Она просто смотрела на меня, и в её глазах плясало торжество. Секунда, другая, затем она медленно кивнула.

— Я знала, что ты примешь правильное решение, — произнесла она. Голос её был сладким, как сироп. — Ты умный парень, Алексей.

Я развернулся, чтобы уйти. Сделал шаг, другой и услышал:

— Постой, ты куда собрался? — её голос звенел бодро и радостно, будто колокольчик. — Садись с нами.

Медленно повернувшись, гневно посмотрел на Ольгу. На её губах играла всё та же улыбка. Подруги замерли, приглядываясь — мой взгляд их явно насторожил. Маргарита приоткрыла рот — кажется, она не ожидала такого поворота.

— И принеси мне чай, — добавила Ольга, кивая на свою чашку. — Этот остыл.

Я продолжал стоять и сверлить её гневным взглядом. Правда, не ожидал, что она сразу же возьмёт меня в оборот. Хотя, может это и к лучшему.

Ольга выдержала мой взгляд и улыбнулась шире.

— Что-то не так, Алексей?

Сделал не менее драматичную паузу, чем она недавно, шагнул к столу и взял её кружку, после чего направился к стойке с горячими напитками. Блин, если бы догадался о подобном заранее, слабилен прихватил с собой. Ничего, шанс ещё представится.

Я почти физически ощущал на спине десятки взглядов. Кто-то уже строил догадки, кто-то — смеялся, кто-то — жалел. Но мне было плевать — хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

Вскоре я поставил перед Ольгой новую кружку. Она взяла её, сделала глоток, и на её лице появилось выражение блаженства.

— Спасибо, — произнесла она с той же победной улыбкой. — Садись.

С недовольным видом сделал это.

Подруги Ольги молчали. Маргарита смотрела на меня так, будто увидела привидение. Две другие — блондинка и шатенка, чьи имена я так и не запомнил — переглядывались с выражением лёгкого шока.

Ольга же наслаждалась. Она пила чай, не торопясь, и лучилась счастьем. Она победила. По крайней мере, она так думала.

— Молодец, Стужев, — сказала она, ставя чашку. — Я знала, что ты не подведёшь.

Я кивнул.

— Но у меня есть условие.

— Надо же… И какое? — Ольга заинтересованно посмотрела на меня.

— Я не войду в Сферу.

Она не ответила, лишь ухмыльнулась и продолжила пить свой чай. Пусть не сразу, но разговор вернулся в прежнее русло, мне только и оставалось, что вникать. Она и сама не понимает, что впустила лису в курятник.

Я видел, как Вася замер с открытым ртом. Поймав его взгляд, коротко кивнул.

Между тем, в разговоре всплыло новое имя. Обсуждали девушку, которая ревнует Ольгу к своему парню.

Я уже знал всех студентов. Баронесса из богатого рода, и парнишка ей под стать. Давняя помолвка, дружба с детства. Ольга гордилась, что достаточно было просто ему что-то намекнуть, как он забыл о своей подруге.

Надо же, прошло от силы минут пять, а уже нужная информация.

* * *

Лаборатория 414 медленно погружалась в полумрак. Гарев, как всегда, возился у стола с распечатками, что-то помечая карандашом на полях, пока я застёгивал манжеты и натягивал пиджак. Занятие вышло плотным — сначала показательные тесты с тем первокурсником, которого Гарев тоже курировал, потом моя индивидуальная работа. Парень был неплох, для первого курса даже очень. Жёлто-оранжевое пламя, ровное, послушное, без выбросов. Гарев хвалил его сдержанно, но я видел, что доволен.

Первокурсник ушёл минут десять назад. Я уже собрался попрощаться, когда преподаватель отложил карандаш и поднял на меня взгляд, полный беспокойства.

— Алексей, — начал он, и голос его звучал осторожно, будто он ступал по тонкому льду. — Я хотел спросить... Это, конечно, не моё дело, но по академии ходят слухи…

Я замер с сумкой в руке.

— Какие слухи?

— Что ты... — он запнулся, — собираешься вступать в Сферу. Что Ольга Ривертонская тебя... ну, перетянула на свою сторону.

Я поставил сумку на стул, внутренне вздыхая. Гарев всегда держался в стороне от политики. Для него существовала только магия, исследования, студенты, которым он помогал расти. И вот теперь он смотрел на меня с этим тревожным, почти отеческим беспокойством, и я понимал, что ему это небезразлично. Приятно, конечно, но неуместно.

— Павел Сергеевич, — сказал я, помолчав. — А Кирилл вас не предупредил?

Он моргнул.

— Велеславский? — в его голосе прорезалось недоумение. — Нет. А должен был?

Я вздохнул. Конечно, не должен. Кирилл играл свою партию, и чем меньше людей знало правду, тем лучше. Но Гареву я доверял. После того разговора в лаборатории, после клятвы, после того, как он помог с Биркевым, с архивом, с... да много с чем. Он заслуживал если не всей правды, то хотя бы её части.

— Мне... мягко намекнули, — сказал Гарев, не дождавшись ответа, — что это не моё дело. Что я должен сосредоточиться на исследованиях и не лезть в политику, — он усмехнулся, горько, без веселья. — Но я же вижу, что происходит. Ты сидишь с ней в столовой, носишь чай... Вся академия только об этом и говорит. А я... — он замолчал, сжал губы.

— А вы переживаете, — закончил я за него.

Он не ответил, но его лицо говорило само за себя.

— Павел Сергеевич, — я подошёл ближе и сел напротив него. На край стула, на который поставил сумку. — То, что сейчас происходит — это моё задание, миссия, та самая политика, которую вы так не любите. И я вас очень прошу — не лезьте в неё. Доверьтесь мне.

— Задание? — переспросил он с недоумением. — О чём ты? Внедряешься в довере к… Ривертонской? Будешь играть против Ольги? Алексей, ты понимаешь, что это не просто студентка? У неё род, связи, у неё...

— Я знаю, — перебил я, — кто она. И знаю, что делаю.

Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах читалась борьба — между желанием предостеречь и пониманием, что его слова ничего не изменят.

— Кирилл... — начал я, подбирая слова, — он, наверное, хотел, чтобы вы внешне переживали, чтобы это видели все. Чтобы никто не сомневался, что я начал симпатизировать Сфере по той или иной причине. Чтобы моё... погружение в их ряды выглядело естественно.

— То есть ты притворяешься? — в его голосе мелькнула надежда.

— Я делаю то, что нужно, — ответил я уклончиво. — И чем меньше людей знает правду, тем безопаснее для всех. Для меня, для вас, для... дела.

Гарев встал, прошёлся по лаборатории. Его руки, обычно такие уверенные, когда он работал с приборами или поправлял мою стойку, сейчас безвольно висели вдоль тела. Он остановился у окна, глядя в темноту.

— Я уважаю тебя, Алексей, — сказал он не оборачиваясь. — Как студента, мага, как... человека. Я вижу, как ты растёшь, как развивается твой дар. И я боюсь, что эта... игра... может всё разрушить. Понимаешь? Не только мои исследования, не только твою учёбу. Тебя самого. Такие игры перемалывают людей. Я знаю, о чём говорю.

Я молчал, потому что он был прав, такие игры действительно перемалывают. Тут или пан, или пропал. Кто оказался умнее, изощрённее...

Вот только я в себе не сомневался. Возможно, это успех с Татьяной на мне сказался, не знаю. Но я видел всю ситуацию кристально чётко.

— Павел Сергеевич, — сказал я тихо. — Я понимаю ваши опасения и ценю вашу заботу, правда. Но я не тот, кого можно перемолоть.

Он обернулся. В его глазах стояла такая тоска, что у меня кольнуло в груди.

— Вы думаете, я не знаю, во что ввязываюсь? — продолжил я. — Я всё прекрасно понимаю и просчитал. Риски, последствия, отходные пути. Я не герой-одиночка, который идёт на амбразуру. Я просто... делаю свою работу. План утверждён со всеми участниками. Не я один верю в его состоятельность, понимаете?

— Работу, — повторил он горько. — Студент второго курса говорит о политике как о работе.

Я усмехнулся.

— В отличие от вас, Павел Сергеевич, я в этом разбираюсь. Не в магии — в этом вы мастер. А в людях, в интригах, в том, как устроен этот мир... я, к сожалению, знаю слишком хорошо.

Он смотрел на меня очень долго, о чём-то раздумывая. Потом вздохнул, тяжело, как старый человек, который устал спорить с жизнью.

— Что ж, я буду надеяться, чтобы у тебя всё получилось. Хоть и продолжу переживать.

Я встал, взял сумку.

— Я готов ко всему, Павел Сергеевич, не сомневайтесь. Иначе не влезал бы во всё это изначально.

Он стоял у окна, и в полумраке лаборатории его фигура казалась какой-то... сломанной, что ли. Я усмехнулся и покачал головой — идеалист, который понял несостоятельность этих самых идеалов. И я был таким. Веровал, что всё просто. Не просто, но это меня не остановит.

— Павел Сергеевич, — сказал я, уже у двери. — Всё будет хорошо, вот увидите.

— Удачи, Алексей, — сказал он. — И будь осторожен.

— Обязательно, — ответил я и вышел в коридор.

Гарев — хороший человек, его забота была мне приятна, но… Он действительно глупец, если считает, что от интриг стоит держаться подальше. Увы, в мире боярки это база. Пусть и не так, как я думал раньше, всё гораздо сложнее. Но, тем не менее, сила мышцы и ума одинаково важны. Потому я участвовал во всём этом, потому качал своё тело и магию, даже выйдя на плато.

Возможно, однажды я смогу устанавливать свои правила, а пока придётся играть по чужим. Потому что я никто. Пока что. И или расшибусь в лепёшку, или стану победителем. Жить как Гарев я не намерен, это не мой путь.

* * *

Интерлюдия

Библиотека академии в обеденный час была почти пуста. Только несколько студентов копались в дальних стеллажах, да за одним из столов расположился Виктор Хомутов. Он сидел, склонившись над толстым фолиантом, и, казалось, не замечал ничего вокруг. Его правая рука в перчатке лежала на странице, пальцы, всё ещё не до конца восстановившие подвижность, двигались медленно, с усилием перелистывая листы.

Рядом, за тем же столом, расположились двое его друзей — те самые, что всегда крутились рядом, пока он был на вершине. Сейчас они сидели тихо, почти незаметно, поглядывая на Виктора с каким-то новым для себя выражением, не страхом, а растерянностью.

Ольга вошла в читальный зал бесшумно, но её появление не осталось незамеченным. Друзья Виктора подняли головы, переглянулись. Один, светловолосый барон с вечно напряжённым лицом, дёрнулся, будто хотел предупредить, но Ольга уже скользнула на стул напротив Виктора.

— Хомутов, — произнесла она, не тратя времени на приветствия.

Друзья замерли. Тот, что посмелее, открыл было рот, но Ольга даже не взглянула на него. Её внимание было приковано к Виктору.

Он поднял глаза. Медленно, будто с неохотой отрываясь от какого-то важного, невидимого другим занятия. В его взгляде не было ни удивления, ни интереса, ни даже привычной надменности. Только пустота.

— Я хотела спросить, — продолжила Ольга, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось от этого взгляда. Перед ней находился словно иной человек, абсолютно ей незнакомый, и это пугало. — Собираешься ли ты участвовать в турнире? Времени осталось мало, а твоего имени в списках я не видела.

Она ждала. Он должен был взбеситься, огрызнуться, напомнить, кто он такой, и, разумеется, ответить утвердительно. Он всегда был таким, держался самоуверенно и везде хотел быть первым и лучшим. Но вместо этого Виктор смотрел на неё так, будто она была частью интерьера — столом, стулом, книгой, которую он уже прочитал и не собирался перечитывать.

— Нет, — ответил он безэмоционально.

Ольга замерла. Она готовилась к многому — к спору, к угрозам, даже к тому, что он попытается её унизить, но не к этому. Перед ней сидел совершенно незнакомый человек. Патриарх Хомутовых пустил указ, чтобы его сына не трогали и никуда не втягивали, но разве это хоть когда-то с ним работало? Но, видимо, не сейчас.

Виктор уже снова уткнулся в книгу. Его пальцы в перчатке снова задвигались по странице, медленно, с усилием, будто каждое движение давалось ему через боль. Шрам, который скрывала ткань, наверняка тянул, не давал сгибаться, напоминал о том, что произошло.

Ольга сидела, не в силах пошевелиться. Она видела изменения в нём и раньше после той дуэли, когда он вернулся из лазарета с перевязанной рукой и пустыми глазами. Но тогда она списала это на шок, боль и унижение. Сейчас она поняла: всё серьёзнее. Это событие травмировало его психику куда сильнее, чем она рассчитывала.

Это был не тот Виктор, который когда-то смотрел на неё с вожделением, которым она прежде легко манипулировала, даже несмотря на его увлечение глупой первокурсницей. Не тот, кто грозился «поставить на место» Стужева и расписывал, как его сестра будет сидеть на первых рядах и смотреть, как её брат ползает у него в ногах.

Совершенно другой человек. Тот, кто пережил что-то, что выжгло из него всё — амбиции, злость, желание быть на вершине. Осталась только пустая оболочка, которая перелистывает книги в библиотеке и отвечает односложно на вопросы.

Ольга почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от осознания. Она привыкла видеть в нём силу, которую можно использовать, рычаг, который можно нажать. А теперь перед ней сидела пустота. Как такое могло произойти?

Хотя, Виктор всегда был слаб духом, ведь такими проще всего управлять. А сейчас… Со сломленными ещё проще.

— Ты ведь подходишь по возрасту, хоть и четвёртый курс, — тихо сказала она. Но Виктор будто не услышал её и просто перелистнул страницу. И всё же, пока она выдерживала паузу перед тем, что сказать дальше, он ответил всё так же безэмоционально:

— Как и ещё два простолюдинов, я в курсе. Но всё равно — нет.

— Неужели испугался? — хмыкнул она.

— Нет, я четвёртый курс, и не собираюсь размениваться на активности для более младших курсов.

— Надо же, а я подумала, что это из-за Стужева…

— Молчи! — блондин вскочил и гневно посмотрел на неё.

— Клестов, ты это мне? — хмыкнула она. — Ты ничего не перепутал?

— Сядь, Валентин. Низко поддаваться на столь низкие провокации. А тебе, Оля, я отвечу, — Виктор поднял свои пустые глаза и посмотрел на неё. Было что-то в это взгляде жуткое. — Ты можешь думать что угодно. Планировать, что угодно. Это твоё личное дело. Я же могу лишь сообщить отцу о твоей попытке опять втянуть меня в историю.

— Пойдёшь ябедничать? — усмехнулась она, хоть на самом деле испугалась. Но Виктор снова уткнулся в книгу.

— Мне не о чем с тобой разговаривать, Ольга. Я занят, ты меня отвлекаешь.

Девушка помолчала ещё секунду. Потом медленно встала, поправила воротник пальто и направилась к выходу. Её шаги гулко отдавались в тишине библиотеки, но Виктор даже не повернул головы.

Ольга шла по дорожке сквера академии и в голове у неё крутилась одна мысль. Не о турнире, не о том, что она хотела выяснить, в каком состоянии Хомутов и можно ли его ещё использовать. О другом.

Если Стужев сделал это с Виктором — сломал его, выжег из него всё, что делало его человеком, — что он может сделать с ней? Когда наиграется в подчинение?

Она тряхнула головой, отгоняя глупые мысли. Стужев — марионетка. Она держит его за ниточку, и ниточка эта — Мельникова. Он будет делать то, что она скажет. А когда станет не нужен — она выбросит его, как и всех остальных.

Библиотека снова погрузилась в тишину. Тяжёлую, давящую, такую, какая бывает только в старых книгохранилищах, где каждый шорох кажется неприличным, а слова — лишними. Друзья Виктора — Алексей и Дмитрий — переглянулись, не решаясь нарушить молчание первыми.

Светловолосый Клестов, барон из обедневшего рода, который держался за Хомутова как за спасательный круг, нервно постукивал пальцем по столу. Дмитрий Холмов сидел с каменным лицом, но в глазах его читалось беспокойство.

— Странная она, — наконец выдавил Клестов, кивая в сторону двери, за которой скрылась Ольга. — Чего припёрлась? Мы же не общаемся с ними больше.

— Не важно, — ответил Дмитрий и оба посмотрели на Виктора.

Но их господин не поднял головы. Его палец в перчатке замер на странице, и на секунду показалось, что он вообще не слышит. Но потом он произнёс:

— Ей что-то нужно было от меня. Этого она не получила и не получит.

— Что? — осторожно спросил Дмитрий.

— Полагаю, это связано со Стужевым, — Виктор перевернул страницу. — Но игры меня не касаются. Больше не касаются. У меня теперь свой путь.

Парни снова переглянулись. Раньше Виктор рвался в любую интригу, сам затевал их, требовал, чтобы друзья были рядом, поддерживали, поддакивали. А теперь... теперь он смотрел на Ольгу так, будто она была частью мебели. И это пугало больше, чем если бы он взбесился, наговорил угроз, попытался что-то предпринять. Они сами ощущали себя неуютно рядом с ним.

— Ты слышал, что она сказала? — осторожно спросил Алексей. — Про турнир. Твоё имя не в списках. Может, стоило бы...

— Не стоило, — перебил Виктор. Голос его был ровным, спокойным, лишённым той надменной нотки, которая раньше была его визитной карточкой. — Отец ясно мне сказал.

Он поднял взгляд от книги, и оба друга невольно отшатнулись. В его глазах не было привычного огня, той бешеной энергии, которая раньше толкала его на авантюры. В них была... глубина. Какая-то новая, пугающая, незнакомая.

— Мне плевать на Ольгу, — сказал Виктор. — Плевать на Сферу. На Лестницу. На все их дрязги, сплетни, интриги. Это игры в песочнице. Для тех, кто не видит дальше своего носа.

Александр сглотнул, Дмитрий замер.

— А я, — продолжил Виктор, и в его голосе впервые за долгое время прорезалась эмоция. Сталь, так для него нехарактерная, — я наследник великого рода. Хомутовы не играют в песочнице. Хомутовы строят империю. Я больше не тот глупец, что прежде.

Он опустил взгляд к книге. Палец в перчатке снова задвигался по странице, медленно, но уверенно. Он тратил много времени и усилий, продолжая разминать конечность, как бы тяжело это не было. Врачи сказали, что только там можно вернуть ей контроль в полной мере, пусть для этого и потребуется много месяцев. А вот шрам с ним останется навсегда, скорее всего.

Александр и Дмитрий молчали. Они помнили другого Виктора — громкого, вспыльчивого, который лез в любую драку, требовал немедленных побед, не терпел возражений. Которого было так легко подначить на новое приключение, за которым они ощущали себя как за каменной стеной.

Новый Виктор будто не хотел ничего. Они знали, больше он их не прикроет, не даст денег, не проплатит гулянки. Нет больше развлечений и попоек, лишь нудная учёба. И приказ от уже их отцов беречь сына своего сюзерена как зеницу ока. Никаких историй, дуэлей, интриг, гулянок — ничего. Ничто больше не должно травмировать Виктора — ни душевно, ни физически.

— Ты... ты прав, — выдавил наконец Дмитрий. — Мы с тобой.

— Ещё б вы были не со мной. Это ваш прямой приказ.

Его голос прозвучал холодно, отчего парней пробило на дрожь. Они переглянулись. Ушли их счастливые деньки.

Виктор перелистнул страницу, и в тишине библиотеки этот звук прозвучал неприлично громко.

Ольга, Сфера, Лестница — всё это было где-то далеко, в другом мире, в котором Виктору больше не было места. У него была другая дорога, по которой он шёл теперь один. Но друзья — бывшие собутыльники, ставшие тенью, — шли следом. Не потому что он просил, а потому что им приказали. Лишь инструмент.

Тишина в библиотеке сгущалась. Виктор переворачивал страницу за страницей, и в этом мерном, размеренном движении было что-то гипнотическое. Он не спешил, так как знал, что время работает на него. Что каждый день, каждый час, проведённый за книгами, делает его сильнее. Не тем, кем он был раньше, — громким, пустым, самоуверенным. А настоящим. Тем, кто однажды поднимется и скажет: «Я здесь. Я готов».

Отец уже стал смотреть на него иначе. Впервые за долгое время он сказал сыну, что гордится им, что он стал лучше, сыном своего отца, и это дорогого стоило. А всё потому, что Виктор пережил смерть. Он считал, что если не умрёт, то останется инвалидом и сам себя убьёт. Прекратит этот круг страданий. Он понял, что лишился чего-то действительно дорогого. Но самое обидное — по собственной глупости.

Раньше он считал, что всего достоин по факту рождения. Что сила с ним навсегда, и жизнь удалась, уже, и ему нечего достигать. А потом подошёл к краю и осознал, что всё это блажь, что у него нет ничего. И даже те, кого он считал друзьями, по сути никогда таковыми не являлись. А он всегда хотел всем понравиться на самом деле, показать свою значимость через личные связи. Но на деле все этим пользовались — его добротой. И от этого было противнее всего. Пока он просто жил — другие качались. К нему всё шло всегда само, и он наивно думал, что так будет всегда.

Но ничего, он изменился. Подтянет свои знания и навыки, и тогда все — Ольга, Стужев, те, кто смеялся, кто жалел, кто уже списал его со счетов — увидят, кем он стал. Но это будет потом. А сейчас — только книги, тренировки и тишина без внешнего, мусорного шума. Путь, который он выбрал сам.

Глава 7

Я ещё никогда не был в актовом зале Тульской Академии. Выглядел он солидно. Люстры сияли, паркет натёрт до зеркального состояния, а высокие окна пропускали серый зимний свет. Он контрастировал с ярким жёлтым магическим освещением, которое будто специально подчёркивало торжественность момента своими переливами и бликами. Зрительский зал гудел в предвкушении — весь поток второкурсников находился здесь, каждый делился радостными переживаниями с соседом.

Сегодняшнее мероприятие было одним из главных во втором семестре — распределение по стихийным факультетам. То, ради чего мы учили теорию, мучились с нейтральной магией, ждали полтора года. Последнее событие семестра перед каникулами. В январе ещё экзамены, но мне сдавать не так много, в половине предметов автоматы. Зачёты уже закрыты.

Я сидел в третьем ряду, рядом со мной расположился Вася. Он был бледнее обычного, под глазами залегли тени, и я знал почему. Аню должны были привести сегодня. Её этап следствия подходил к концу, и по какой-то бюрократической формальности она должна была пройти распределение лично, в присутствии конвоя. Это было унизительно, но это был шанс остаться в академии, продолжить обучение, не вылететь.

— Начинаем, — голос проректора разнёсся по залу, и шёпот стих.

На сцену вынесли шар. Прозрачный, размером с человеческую голову, он покоился на резной подставке из тёмного дерева и алой бархатной подушечке. В обычном свете он казался пустым, но все знали: стоило магу прикоснуться к нему, как внутри вспыхивал цвет его истинной стихии. Чем чище и ярче оттенок, тем сильнее связь с этой стихией.

— Студенты второго курса приглашаются для распределения на стихийные факультеты, — объявил проректор.

Ни алфавитного порядка, никаких уточнений. Но мы уже знали — по значимости студентов. Списки утверждались почти полгода, чтобы никого не обидеть. Иногда даже продавались места. Не знаю, в чём суть этого мероприятия, какая разница, в какой последовательности выйти?

Я смотрел, как поднимаются один за другим студенты — графы, бароны. Каждый подходил к шару с уверенностью и гордостью. Касался, и шар отвечал — синим, зелёным, тёмно-серым, красным, голубым. Цвета стихий. Вода, растения, земля, огонь, воздух. Иногда — ледяная белизна, иногда — золотистый свет, иногда — чёрная глубина тени. Каждый получал свою нашивку, прикалывал её на форму и, гордо подняв голову, покидал сцену. Многие сразу уходили из зала — их часть церемонии была окончена.

Факультетов было несколько: огненный, водный, воздушный, земной, световой, пространственный, растений, целительства, духа, нейтральный. Ледяной относился к водному. Стихийные в принципе были самыми раздутыми факультетами. Больше их разве что нейтральный — туда отправлялись все без явного атрибута, по сути — только простолюдины.

Я ждал своего имени и чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Не волнение — нет, я знал, какой будет результат. Но этот момент, этот ритуал, когда твоя суть становится видна всем... в нём было что-то древнее, почти священное. То самое прикосновение к сказке.

— Стужев Алексей Платонович.

Я поднялся. Проход к сцене показался бесконечным, но я шёл ровно, не глядя по сторонам. Шар ждал. Я положил ладонь на его прохладную поверхность и пустил частичку своей стихийной маны. Глаза широко открыты в предвкушении.

Не знаю, ждал ли я подвоха, мог ли он быть, но его не было. Внутри шара вспыхнул яркий красный сигнал. Чистый огонь. Он заволок буквально весь шар и будто коснулся стенок.

— Огненный факультет, — голос проректора прозвучал ровно, но мне показалось, что он задержал взгляд на шаре на секунду дольше обычного. Будто о чём-то задумался.

Мне вручили нашивку — схематический значок пламени. Я приколол её на форму и направился к своему месту. Уже звучало следующее имя.

Со сцены зал выглядел совсем не торжественно, народ откровенно скучал. Аристократы, которым всё это было интересно, кто хотел покрасоваться яркостью дара, уже разошлись в массе своей, остались дворяне и простолюдины с талантами. Им нечем хвастаться, для них это рядовая процедура. Для некоторых, может, камелька надежды.

Я вернулся на своё место. Вася смотрел на меня с уважением и лёгкой завистью.

— Ярко, — шепнул он.

Я кивнул, но смотреть на сцену не перестал. Церемония продолжалась, студенты сменяли друг друга, но я уже не различал лиц. Мысли ушли куда-то в сторону — о предстоящих занятиях, о том, что наконец-то нейтральная магия останется позади, о том, как это — учиться тому, что у тебя в крови. Гарев это хорошо, как и изученные вдоль и поперёк дневники деда, но доступ к специализированным занятиям иная планка для меня.

Раздалось имя последнего аристократа и зал заметно опустел. Большинство высокородных уже покинули свои места. Остались только те, кто ждал друзей или просто не хотел уходить. Мы с Васей сидели в смирно и я чувствовал, как он напрягается с каждым новым именем.

Василий ушёл на сцену одним из последних дворян. Я видел, как он коснулся шара, как внутри вспыхнул белый — его ледяной цвет был чистым, насыщенным. Что неудивительно, это ведь дар. Он вернулся с нашивкой, в его глазах светилась гордость. Я хлопнул его по плечу, не говоря ни слова.

— Последняя, — прошептал он, и я понял, кого он ждёт.

Простолюдины поднимались на сцену робко, неуверенно. Их цвета были бледнее, размытее, иногда шар вообще едва реагировал, выдавая лишь слабую дымку вместо яркого цветового сигнала. Каждый получал свою нашивку, кто-то радостно, а кто-то смущённо, торопливо возвращался на место, стараясь не смотреть на оставшихся студентов.

Церемония продолжилась ещё какое-то время, а мы ожидали финала. Полицейский, который всё это время стоял у входа, открыл дверь и позвал своих сослуживцев. Все оставшиеся студенты обернулись. В проходе стояли двое в форме полицейского конвоя — крепкие мужчины в тёмных пальто, с сосредоточенными лицами. Между ними, чуть впереди, шла Аня.

На ней была стандартная форма академии, чистая, выглаженная. Волосы собраны в строгий хвост, лицо бледное, но спокойное. А вот глаза — казалось, она на грани, чтобы разрыдаться. На руках не было наручников, но мужчины держали её под локти, ведя к сцене. Она не оглядывалась, не искала взглядом Васю. Шла ровно, как совсем недавно аристократы, будто ничего не видела вокруг.

В зале оставалось человек двадцать. Те, кто не ушёл сразу, теперь замерли, глядя на это странное шествие. Кто-то перешёптывался, кто-то отводил глаза. Я чувствовал, как Вася рядом сжался, побелел, его пальцы вцепились в подлокотник кресла.

— Нельзя, — тихо сказал я, и он кивнул, не отрывая взгляда от Ани.

Она поднялась на сцену. Конвоиры остановились у края, отпустив её локти и Аня подошла к шару одна. Я видел, как дрожат её руки, когда она протягивает их к прозрачной поверхности. Секунда — и внутри вспыхнул свет.

Очень бледный, белый, едва различимый на фоне прозрачной сферы. Слабая магия льда, едва наметившаяся, но она была. Аня стояла, глядя на этот слабый свет, и вдруг её плечи дрогнули.

— Водный факультет, магия льда, — голос проректора был ровным, но я заметил, как он на секунду замолчал, прежде чем продолжить. — Мельникова Аня.

Ей вручили нашивку с сосулькой. Она взяла её, прижала к груди, и я увидел, как по её щекам текут слёзы. Не от унижения, а от счастья. Всё же, она прошла процедуру, она всё ещё студентка магической академии, несмотря ни на что.

— Мельникова, — проректор кашлянул, давая ей время собраться, — вам предоставляется академический отпуск до окончания следствия. Вы можете вернуться, когда...

— Нет, — её голос прозвучал неожиданно твёрдо. Она вытерла слёзы и расправила плечи. — Я буду учиться дистанционно. Я всё сдам вовремя. Обещаю.

В зале воцарилась тишина. Проректор посмотрел на неё, на конвоиров, на нас, оставшихся в зале.

— Это... возможно, — сказал он наконец. — Я передам ваше решение в ректорат и деканат.

Аня кивнула, поблагодарила его и приколола нашивку на форму. Потом она развернулась и направилась к конвоирам. Они взяли её под руки — не грубо, но крепко, и повели к выходу. Девушка не оглядывалась. Она шла, высоко подняв голову, и я понимал, что сейчас это — единственное, что она может сделать, чтобы не разрыдаться снова.

Мы смотрели, как она уходит. Вася сидел, не двигаясь, и я чувствовал, как он напряжён. Ему нельзя было встать и подойти, нельзя было приближаться к подозреваемой. Оставалось только сидеть и смотреть, как её уводят. Проректор объявил, что распределение окончено.

— Идём, — сказал я, поднимаясь. Знал, что он сегодня пойдёт к ней на встречу.

Вася кивнул, и мы вышли в полупустой коридор. Сразу после — в поместье. Можно было зайти в общежитие, но мы уже забрали вещи на каникулы.

* * *

Новый год в доме Стужевых встретил меня парадным блеском, который не грел.

Лиза постаралась на славу. Гости из Москвы и Петербурга — какие-то мелкие рода, местная знать, шампанское рекой, ёлка под потолок, украшенная так, что смотреть больно. Денег было вбухано немерено, и я даже знал, сколько она положила в свой личный карман, чтобы поддержать брата транжиру. Зачем она продолжала это делать — я не понимал. Как и то, почему отец в упор отказывается такое поведение замечать.

Я сидел в углу гостиной с бокалом, к которому почти не прикасался, и чувствовал себя экспонатом в музее. Лиза блистала в центре зала, принимая поздравления, и старалась не смотреть в мою сторону лишний раз. Меня представляли, улыбались, оценивали — и всё это мимо, сквозь, не касаясь. Всё это через призму брезгливости мачехи, с которой я был в коем то веке солидарен. Как и она, я хотел быть где угодно, но не здесь.

Отец был величествен и холоден, как всегда. Мария держалась молодцом, но я видел, как она устала от фальшивых комплиментов и осторожных вопросов о «личной жизни». Пётр, мой двенадцатилетний брат, сбежал к ёлке сразу после тоста. Там он в группе сверстников упивались своим величием — это видно было по лицу его морды. Четырёхлетнего Александра быстро увела Катя. Казалось бы, большая дружная семья, но нет.

Я продержался до полуночи. Дождался, когда куранты пробьют двенадцать, чокнулся с отцом — сухо, официально, без тепла — и вышел, не прощаясь. Никто не заметил, или сделал вид. Я уже сделал всё, что от меня требовалось — переговорил с партнёрами рода Стужевых. Показал себя с лучшей стороны, отец нахваливал мою работу с заводом. Меня даже не пытались завалить, высмеять, а аккуратно поинтересовались о делах и быстро поняли, что это не блеф, что я действительно в курсе происходящего. Это вызывало уважение у партнёров, а потому отец был безмерно доволен. Это выражалось в его лёгкой улыбке — крайне редкая эмоция его лице.

Такси везло меня через заснеженный город к обычной пятиэтажке, где на третьем этаже горел тёплый жёлтый свет. Моя квартира пахла пирогами и хвоей — маленькая ёлочка на комоде, игрушки из моего детства, которые она сберегла. Я их узнал, это было потрясающее ощущение. Грань между мирами будто стиралась, будто я и правда был Алексеем Стужевым всю свою жизнь. И не было никогда Сергея Козлова, любителя книг и жанра бояръ-аниме. Или, если быть точнее, любителя учить авторов писать книги этого жанра. Казалось, всё это сон.

Вася открыл дверь с заспанным лицом, но как увидел меня, сразу ожил.

— А мы уже думали, не придёшь! — он отступил, пропуская внутрь. — Ульяна пирогов напекла, гуся зажарила. Бабушка такая счастливая… Садись, всё горячее ещё.

Бабушка Васи — маленькая, сухонькая, с добрыми глазами — сидела в кресле с вязанием и улыбнулась, когда я вошёл. Ульяна хлопотала на кухне, но выскочила, заслышав мой голос, и тут же начала накладывать еду, приговаривая, что я слишком худой и меня нужно кормить.

Мы сидели за столом в просторной комнате, её комнате с ёлкой, слушали, как за окном воет метель, и говорили ни о чём. Вася рассказывал про Аню, про то, как она держится, как адвокат обещает хороший исход. Бабушка вспоминала Козлов, своих подруг, старые времена — она звонила им ежедневно. Ульяна жаловалась на соседей, которые никак не научатся выносить мусор в нужный час и мусорка вечно стоит переполненная.

Было тесно, шумно, пахло пирогами и почему-то мандаринами, которых я так и не нашёл нигде. И это было самое правильное, самое настоящее, что случилось со мной в этом году. Не хватало только Ксении… Но и с ней я должен был рано или поздно увидеться — на финале турнира.

Потом Вася уснул на диване, бабушка ушла в свою комнату, Ульяна задремала в кресле. Я вышел на балкон кухни, закутался в чужой тулуп, который стащил с вешалки, и смотрел на спящий город. Снег падал крупными хлопьями, укрывая улицы, старые дома, машины, застывшие у обочин.

И думал о том, что скоро Новый год останется позади, а впереди — поездка в Подмосковье к Жаровым.

Графский род, откуда родом моя бабушка. Огненные маги с сильным даром, с богатой историей, с архивами, которые хранят секреты школы огня. Я прокручивал в голове варианты, которые могло преподнести мне будущее.

Первый: меня не пустят на порог. Бастард, выскочка, Стужев, который смеет претендовать на внимание графского рода. Даже если моя бабушка была их кровью, я для них — чужая.

Второй: выслушают и откажут. Может быть, из вежливости пригласят в гостиную, зададут несколько вопросов, посмотрят на меня, как на недоразумение. И скажут, что, к сожалению, ничем не могут помочь. Документы закрыты, архив для посторонних недоступен. Передайте привет отцу.

Третий: допустят к архивам. Самый вероятный из хороших. Я им интересен как феномен — огненный маг из ледяного рода. Возможно, захотят изучить, проверить. Дадут доступ к книгам, может быть, к старым записям. Но не более того.

Четвёртый: примут. Как побочную ветвь, как дальнего родственника, которого не стыдно признать. Дадут имя, доступ, учителей. Возможно, даже будут готовить к чему-то большему. Это — лучший вариант. И самый маловероятный. Я стану их пешкой, самый нижний в иерархии. Просто, защищать их интересы.

Я смотрел на снег и понимал, что даже если случится третий, этого будет достаточно. Архивы Жаровых — это не просто книги. Это знание о силе, о том, как управлять огнём, как расти, как не сгореть, когда внутри бушует пламя. Это то, чего у меня нет. То, что отец дать не может.

Поездка будет тяжёлой. Я чужой для них, непонятный, подозрительный. Мне придётся доказывать, что я достоин внимания. Что моя сила — не случайность, не брак татуировщика, а закономерность. Что я не прошу подачки, а ищу путь.

И даже если откажут — я не расстроюсь. Будут Разлом, практика, турнир. Есть связи в Козлове, Тамбове, Москве. Слабые, но есть. Даже в Туле я обретал союзников в виде того же Орлова, Велеславского и Гарева. Неизвестно, когда и что пригодится.

Попытка не пытка, попробовать стоит. Потому что если не попробуешь — никогда не узнаешь, что могло случиться. А я не из тех, кто отступает, не попытавшись.

Снег всё падал, я вернулся в комнату. В квартире громко тикали часы, Вася посапывал на диване. Ульяна тихо переговаривалась во сне с кем-то из своих воспоминаний. И в этом маленьком, тесном мирке было тепло. Настоящее тепло, которого не купить за деньги и не получить по наследству. Вот вам и богатый гордый аристократ, который рад находиться лишь в компании простых людей.

Новый год — время надежд. У меня их было много. На Жаровых, на турнир, на Разлом, на Ксению, на то, что однажды я перестану быть пешкой в чужой игре и начну свою.

Завтра будет новый день. А потом ещё один. И ещё. Всё только начинается.