Хеску. Кровь Дома Базаард

Пролог

Четыре часа утра - время, когда улицы любого города в любом из миров тихи и пустынны. Бархат ночи ещё укрывает тенями дома, делая очертания зданий более угловатыми; ещё стелется по улицам уютная тьма, стирая острые углы поворотов; еще кажется волшебным желтый свет фонарей, растворяющийся в окружающем мраке...

На асфальте ещё не высохли лужи от недавно закончившегося дождя, и деревянная скамейка на автобусной остановке до сих пор влажная. Поэтому сидящий на ней мужчина то и дело недовольно кряхтит, чувствуя, как отсыревает плотная серая куртка, и пытается устроиться поудобнее. В какой-то момент, словно решившись на что-то, он заносит над скамейкой раскрытую ладонь с растопыренными пальцами и несколько секунд сидит, не шевелясь. Ничего не происходит, и мужчина со вздохом смиряется с неизбежным. На вид ему лет шестьдесят пять. Добротные ботинки уже слегка стоптаны, но ещё крепки, из-под плоской клетчатой кепки виднеются короткие завитки седых волос. Он сидит так, что лицо его остаётся в тени, скрытое даже от случайных глаз, и изредка поглядывает вдоль улицы, словно, забыв, какой сейчас час, надеется увидеть вдали свой автобус. Она появляется из теней - неслышно отделяется от дома и, засунув руки в карманы узких брюк, идёт вперёд, глухо постукивая по асфальту каблуками сапог. На мгновение замирает на границе тени, будто не решаясь сделать последний шаг, но все же ступает в круг света. Они с мужчиной смотрят друг на друга с любопытством, но в ее взгляде сквозит отчаяние, а в его - веселье. ⁃ Шамари Сипти, - произносит девушка, едва заметно склоняя голову в знак приветствия, и мужчина разражается отрывистым тявкающе-лающим смехом. ⁃ Уже много лет никто не называл меня шамари, - кажется, он искренне веселится, хотя на ее лице не появляется даже тени улыбки. - Да и имени я теперь лишён, - добавляет он чуть тише и уже без веселья. ⁃ Вы лишены только имени семьи, - спокойно замечает девушка, прямо смотря на Сипти. Мужчина тянет что-то нечленораздельное и, вытянув шею, чешет припорошенный седой щетиной острый подбородок. ⁃ А ты, значит, Джабел, - наконец произносит он, глядя на неё из-под кепки. Тень все ещё падает на его лицо. Девушка кивает. - Вот уж не думал, что буду болтать среди ночи с кем-то из вашего клана! Джабел пожимает плечами, подходит к скамейке, хмурится, видя сырые пятна на деревянных брусьях, и проводит над ними рукой. Мгновение ничего не происходит, а затем в воздух поднимается облачко тонкого пара, и Сипти чувствует, как высохшее дерево передаёт его старым костям своё тепло. Джабел успевает поднять глаза на Сипти прежде, чем он успевает спрятать во взгляде зависть. Некоторое время они смотрят друг на друга, откровенно разглядывая. Джабел наконец может рассмотреть острые линии его лица, худобу, свойственную пожилым людям, и яркий изумруд глаз - и думает, что даже сто пятьдесят лет в человеческом мире не стёрли характерные для лисов черты. Сипти думает, что она - типичная представительница правящей семьи своего клана: оливковая кожа, унаследованное от множества поколений предков выражение превосходства во взгляде, угольно-чёрные волосы. Вопреки обычаям их родного мира, сейчас они не заплетены в сложную причёску из множества косичек, а свободно перекинуты через плечо, и лёгкий ветерок колышет тяжёлые пряди. ⁃ Что же ты хотела, шеру Джабел? - церемонно спрашивает Сипти, намеренно использовав словечко из языка их общей родины. Джабел смотрит на него ещё пару секунд, а потом наконец произносит: ⁃ Хотела спросить, каково постоянно жить среди людей. Каково обходиться без истинного облика. Веселье, пусть и притворное, сходит с лица Сипти, и взгляд его становится серьёзнее. ⁃ Трудно, - произносит он, и в интонации его слышится печальная искренность, - но возможно. Джабел кивает, словно именно этого ответа и ждала. Отворачивается, смотрит на носы сапог. ⁃ Не... - она, вынув руку из кармана, поводит ей в воздухе, подбирая подходящее слово, - ... не ломает? Сипти коротко и невесело фыркает. ⁃ Ломает. Но что тут сделаешь? Приходится терпеть. Потом... привыкаешь. Он замолкает, тоже опустив взгляд себе под ноги, где свет фонаря на мокром асфальте рассыпался сотнями оранжевых искр. На короткое мгновение ему вспоминается прошлое: ощущение бегущей под лапами земли, острота запахов, скорость, опьянение силой в мышцах при прыжке... Сипти прикрывает глаза, возвращаясь в настоящее: две руки, две ноги, старческая дальнозоркость. Он человек. Человек. Джабел смотрит на него с понимаем, почти с сочувствием. Он, не поворачиваясь, упирает взгляд в ночь и произносит: ⁃ Почему ты спрашиваешь? Она вздыхает. ⁃ Я думаю... возможно мне придётся остаться здесь. ⁃ Ты хочешь оставить Сат-Нарем?! - вскидывается Сипти. В голосе его удивление, непонимание, почти гнев. ⁃ Не хочу, - поправляет его Джабел, - но скорее всего придётся. Она смотрит прямо в изумрудные глаза старика, пытаясь взглядом передать то, что недоступно словам. ⁃ Неужели Владыка не может защитить тебя? - недоверчиво хмурится Сипти. ⁃ Есть вещи, над которыми даже отец невластен, - Джабел качает головой, снова глядя себе под ноги, и от неё расходится почти ощутимая волна горечи. Какое-то время они молчат, каждый думая о своём. ⁃ Какой теперь Сат-Нарем? - наконец произносит старик, пытаясь скрыть тоску по дому. ⁃ Такой же, - Джабел почти не прячет улыбку. Ей понятен его вопрос. - Всюду туман, из которого торчат твердыни. Он кивает: странно было бы ждать другого ответа. Но он надеялся на чудо - как и все они, как и их отцы, и отцы их отцов. Повисает хрупкая тишина. Джабел вздыхает и поднимает взгляд к небу, смотря, как быстро бегут по нему тучи, то скрывая звезды, но вновь являя их взгляду. ⁃ Никогда не привыкну, что здесь есть Луна, - наконец признаётся она. - Все смотрю на неё каждый раз, и не могу насмотреться. Сипти фыркает. ⁃ Скажи спасибо, что не на солнце смотришь, - Он испускает короткий смешок, слишком сильно похожий на тявканье. - Я первый раз пялился на него как дурак, тоже насмотреться не мог - потом полдня ходил как слепой. Они смеются, чувствуя какую-то схожесть, неловкое родство мыслей. Джабел набирает воздуха, чтобы попрощаться, и словно почувствовав это, Сипти произносит: ⁃ Как... - Он откашливается. - Как там... В его надтреснутом старостью голосе звучит немая просьба не заставлять договаривать фразу, и Джабел идёт ему навстречу, обрывая вопрос: ⁃ Отлично. Лисы лидируют в Игре. Сипти довольно ухмыляется, от уголков губ бежит сеточка морщин. ⁃ Удивительно, - произносит он как будто сам себе. - Значит, все действительно было не зря... Джабел внимательно смотрит на него, пытаясь считать эмоции, но здесь, в мире людей, рядом с тем, кто фактически перестал быть собой, это труднее, чем дома. Сипти кивает сам себе, словно наконец приняв что-то, поставив точку. Оборачивается к Джабел. ⁃ Почему я, детёныш? Во внешнем мире есть и другие хеску. Пропустив покровительственное обращение мимо ушей, та наклоняет голову к плечу и улыбается: ⁃ Потому что никому в голову не придёт, что мы с вами можем разговаривать, сидя среди ночи на скамейке во внешнем мире. Сипти хмыкает, согласно кивает. Через пару минут молчания Джабел все-таки встаёт, чтобы уйти. ⁃ Благодарю, шамари Сипти, - произносит она, глядя на старика с неожиданным даже для себя теплом. - Пусть годы ваши будут долгими. Старый лис качает головой: ⁃ Не надо. Они и так слишком долги. Я уже устал. Когда Джабел делает пару шагов за пределы пятна света, уже скрывшись в темноте ночи, уже вернувшись мыслями домой, Сипти окликает ее: ⁃ Если есть хоть какая-то возможность, останься в Сат-Нареме. Джабел оглядывается. Теперь, из тени, старик для неё как на ладони, а вот она укрыта мраком. ⁃ Если бы она была, я бы не пришла с этими вопросами. Она разворачивается и уходит - на этот раз окончательно. Сипти ещё какое-то время сидит на скамейке, к которой постепенно возвращается влажная прохлада. Встаёт, чувствуя, как скрипят суставы, как напрягаются мышцы даже от простых движений. Смотрит в ту сторону, куда ушла Джабел, но ее уже нет, только темнота да спящие дома. Он вздыхает, думая о всех тех годах, что провёл здесь, вдали от родных, от дома, от всего, что было ему дорого, а потом закидывает голову и смотрит в небо. ⁃ Зато здесь есть Луна, - шепчет он сам себе. Улыбается и прикрывает глаза, наслаждаясь ощущением серебристого света на лице.

Часть I. Глава 1

Жизнь - вещь непредсказуемая.

Вот машина с маленькой семьей - мама, папа и двенадцатилетняя дочь - едет по шоссе, возвращаясь в город после выходных. Дождь льёт стеной, а в машине тепло и сухо, и барабанящие по крыше и стекающие по стеклу окон капли только усиливают ощущение уюта. Девочка на заднем сиденье отрывает взгляд от телефона, пытается разглядеть дорогу через лобовое стекло, но дворники не справляются, видимость почти нулевая, и она возвращается к чтению ленты новостей.

Раз.

Два.

Три.

Визг тормозов.

Мать вытягивает руку назад, пытаясь закрыть глаза дочери - чтобы та не видела несущуюся на них фуру и ужас на ее собственном лице.

Отец впивается побелевшими пальцами в вывернутый руль, пытаясь вывести машину на другую полосу.

Удар.

Скрежет. Столь громкий, что заглушает играющую в наушниках девочки музыку, заглушает шум ливня за окном, заглушает весь мир вокруг, и не остаётся ничего, кроме этого скрежета.

** Потом были взволнованные голоса и внимательные взгляды взрослых в униформе - врачей, спасателей, пожарных, - долгое и бессмысленное ожидание в машине скорой помощи, пока доктора осматривали ее, стремясь убедиться, что им не показалось: девочка действительно отделалась шоком и несколькими царапинами.

Она смотрела в одну точку, когда ей светили в глаза фонариком, когда поворачивали, попутно задавая вопросы, стараясь добиться хоть какого-то ответа - до тех пор, пока не заметили на безвольно лежащей на коленях руке специальный браслет. Смотрела в одну точку и пыталась не видеть, как все не стихающий ливень пытается и не может смыть с асфальта алое пятно крови.

Она смотрела в одну точку, пока ее везли в больницу, пока там новые врачи повторяли прежние действия, пока сидела на кушетке, словно провалившись в вакуум реальности, откуда-то издалека слыша чужие голоса и трели телефонных звонков. Пока в ее ушах все ещё стоял этот невыносимый скрежет.

Молодой врач, взяв Лилиан за руку, словно маленького ребенка, вывел ее из палаты и усадил на кресло рядом с постом медсестры. На секунду замешкавшись, будто надеясь в последний момент найти кого-то, кто займёт его место, он все же опустился перед ней на корточки. С трудом подбирая слова, сообщил, что скоро приедут люди из соцслужбы, и она не останется одна.

На этой фразе Лилиан подняла на него взгляд и посмотрела прямо в глаза. Зрачки за стеклами очков дрогнули, перескакивая с левого ее глаза на правый и снова на левый, словно удостоверяясь, что ошибки нет, и они действительно разного цвета. Врач замолчал на полуслове, вздохнул, повторил, что ему очень жаль, и ушел, испытывая искреннее облегчение от того, что этой девочкой теперь займется кто-то другой.

Лилиан сидела, смотрела в одну точку и катала в мозгу слово "сирота". Оно всплыло само, откуда-то из подсознания, будто жило там всегда и лишь ждало момента, когда понадобится, и вот теперь заявилось - серое, как застиранная футболка, перекрученное, пронизанное сквозняками.

Коридор - казенный оттенок голубого на стенах, лампы дневного света на потолке, белый кафель на полу. Запах антисептика в воздухе, гул посторонних голосов.

- Ты Лилиан, Лилиан Томпсон? - Медсестра, Роберта, судя по бейджику, встала рядом и, помолчав секунду, поставила на соседнее кресло бумажный стаканчик с мутной коричневатой жижей. - Это какао. - Она замялась на мгновение, не зная, что еще сказать, и добавила: - Иногда от теплого питья становится легче.

"Но я же не простыла!" - подумала Лилиан, поднимая глаза на Роберту и устало отмечая привычное движение зрачков. Ей подумалось, что мама бы оценила всю глупость и бестактность, присущую людям, но следом из вязкого тумана, царящего в ее сознании последние часы, выплыла мысль "Мамы больше нет", и Лилиан задохнулась.

Простая истина - родителей больше нет, родители мертвы - то всплывала в ее мозгу, то уходила куда-то в темные глубины сознания, предоставляя возможность обращать внимание на всякие ненужные мелочи. Обертка от конфеты скользит по кафелю коридора, подгоняемая сквозняком от постоянно открываемой двери; голубая краска на стене облупилась у туалета - видимо, но ней постоянно ударяют ручкой, выходя; лампа дневного света мигает раз в десять секунд.

Лилиан медленно вдохнула, вцепившись пальцами в край сиденья. Она чувствовала, как что-то огромное внутри нее нарастает, режет внутренности, раздувается, становясь все больше и больше, крошит кости, дробит мысли, и знала, что когда это что-то вырвется наружу, она уже не сможет с ним совладать, и слезы польются ручьем, и им не будет конца - но пока упрямо сопротивлялась, сама не зная, зачем.

Она не плакала в салоне искореженного автомобиля, откуда ее вырезали спасатели, не плакала в машине скорой помощи, не плакала в палате - не заплачет и из-за чашки водянистого какао.

Юридически она не была полной сиротой - где-то за много километров существовали родители ее отца, Генри, переставшие общаться с сыном после его женитьбы. Отец Лилиан происходил из «приличной семьи», и достопочтенных Томпсонов не устроил его брак с «чернявой бродяжкой», никогда не говорящей о своих родителях. Не смягчило их и рождение внучки, а уж когда они узнали о ее особенностях, то не поскупились на красноречивые комментарии.

Текли минуты - звенел телефон, уходила и возвращалась Роберта, периодически пытаясь о чем-то заговорить с Лилиан, перепрыгивала на следующее деление прямоугольная стрелка на круглых часах, висящих на стене, ходили мимо люди, чей мир не изменился эти утром, не рухнул, не рассыпался осколками стекла.

Остывал нетронутый какао.

Лилиан сидела, вцепившись пальцами в край кресла, и смотрела в одну точку, пытаясь не видеть сквозь чистый белый кафель алую лужу на асфальте, по которой бьют тугие струи дождя.

⁃ Я пришёл за девочкой.

Голос, низкий и густой, прокатился по коридору, каким-то образом заглушая все остальные звуки, подобно тому, как набежавшая волна смывает следы с песка.

Лилиан повернула голову.

Напротив Роберты, будто разом заняв все свободное пространство, несмотря на средний рост и худощавое телосложение, стоял мужчина.

На вид ему было лет шестьдесят, гладкие чёрные волосы с намечающимися залысинами убраны в хвост, на висках серебрится абсолютная седина. Он стоял к Лилиан в профиль, и она скользнула взглядом по крупному орлиному носу и твёрдой линии губ, придающих ему властный вид. Смуглая кожа лица испещрена глубокими морщинами, однако, не наводящими на мысли о старости или немощности. Большие чёрные глаза требовательно впились в медсестру, которая невольно попятилась под этим прямым взглядом, рассматривая незнакомца. Лилиан, на одну благословенную секунду забыв о событиях этого дня, подалась вперёд, разглядывая одежду незнакомца.

Расстёгнутый чёрный сюртук являл миру темно-фиолетовую жилетку, надетую на чёрную рубашку с расстегнутым воротом, которая заканчивалась чёрным же шейным платком с какой-то посверкивающей брошью. Чёрные брюки опускались на сверкающе-чёрные ботинки, а рядом с ними в пол упиралась эбеново-чёрная трость с навершием в виде серебряного черепа какой-то птицы. Мужчина слегка оперся на неё длиннопалой рукой с выступающими венами, пропуская клюв между пальцев, и на безымянном блеснул перстень с зелёным камнем.

Медсестра, чуть приоткрыв рот, изучала новоприбывшего с нескрываемым удивлением, и он, видимо раздосадованный ее молчанием, медленно выдохнул, отчего его хищно вырезанные ноздри чуть дрогнули.

⁃ Я. Пришёл. За девочкой, - вновь повторил мужчина раздельно, будто разговаривая с неразумным ребёнком. - Где она?

Роберта мотнула головой, будто пытаясь прогнать наваждение, и сложила губы в дежурную улыбку.

⁃ За какой девочкой, сэр? Как вас зовут? Можно увидеть ваши документы?

⁃ Меня зовут Джеймс Кроу, - произнес мужчина со спокойным достоинством человека, чьё имя открывает любые двери. Вопрос про документы он проигнорировал, - и я пришёл за Лилиан Томпсон. Брови Роберты взмыли вверх, к прямой тёмной челке, и она посмотрела на замеревшую от удивления Лилиан. Джеймс Кроу, проследив за ее взглядом, тоже повернулся к ряду кресел.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Джеймс - разглядывая ее, но без праздного любопытства, к которому она уже привыкла, а скорее с долей усталого интереса. Лилиан - пытаясь вписать этого странного мужчину в окружающую реальность.

Он привычным движением упер перед собой трость, сложил на нее руки и коротко вздохнул.

- Ты пойдешь со мной?

Лилиан моргнула. Ее родители вели довольно уединенный образ жизни, в почтовом ящике только счета, по телефону звонят только с работы, и она не знала никого с таким именем. И все же...

Хлопнула входная дверь. Порыв воздуха прокатился по коридору, взметнул полы черного камзола, колыхнул тонкие прядки волос у лица Лилиан, обдавая ее запахом свежести после отшумевшего ливня и почему-то соли.

Что-то непонятное колыхнулось в ее сознании, и неожиданно для себя она кивнула.

- Я ее забираю, - Джеймс обернулся к Роберте с таким видом, словно пришел выбрать племенную кобылу и сообщал, что этот жеребенок ему подходит.

⁃ Нет, так не делается, - Медсестра нервным движением заправила за ухо прядь темных волос, всем телом подаваясь назад, словно пытаясь оказаться подальше от этого человека. - Есть документы, бумаги, ее отправят к родственникам...

⁃ Я и есть ее родственник, - спокойно оборвал ее Джеймс, - и я все подпишу. - Он махнул в воздухе рукой, словно демонстрируя, что это не стоит ему никаких усилий.

Роберта моргнула. Потом ещё раз. Лилиан, подавшись вперед со своего места, с удивлением наблюдала, как пухлогубый рот женщины чуть приоткрылся, а взгляд стал мутным и сонным. ⁃ Х-хорошо... - Проговорила она тусклым голосом, глядя куда-то мимо Джеймса, который неотрывно смотрел на неё, чуть наклонив голову вперёд. - Б-бумаги...

- ...не нужны, - спокойным, чуть скучающим тоном закончил за нее Джеймс.

Когда Роберта, опустив голову так, что волосы скрыли лицо, уткнулась остекленевшим взглядом в лежащие на столе больничные карты, мужчина вновь повернулся к Лилиан.

- Идем?

Шагая рядом с ним в сторону выхода, Лилиан поняла, что еще удивило ее в Джеймсе – он оказался единственным, чей взгляд не метался по ее лицу, кто не обратил внимания, что глаза у нее разного цвета.

Двери больницы выдохнули их на улицу, в по-вечернему шумный город. Больницу они покинули просто и быстро, никто даже не взглянул на мужчину в черном сюртуке, никто не спросил, куда он ведет девочку в ярко-розовой толстовке, держащуюся от него на некотором расстоянии и смотрящую себе под ноги.

Красные лучи солнца отражались от окон окружающих небоскрёбов, бросали блики на дома, слепили зайчиками спешащих домой людей, которые торопились вернуться к своим семьям.

Лилиан инстинктивно задумалась о времени, прикидывая, когда отец вернётся с работы - и горло сжалось, а глаза защипало.

Никогда.

Мысль о потере обоих родителей ещё не стала ей привычной - даже в своей дикости - и Лилиан замерла в нескольких шагах от серо-белого здания больницы, хватая ртом воздух и до боли сжимая кулаки, чтобы не дать хлынуть слезам. Нет, не сейчас.

Джеймс, отошедший было на несколько шагов, обернулся и остановился. Он явно не привык ходить по улице с ребёнком, с кем-то, кто не следует за ним просто потому, что сам он идёт вперед.

Джеймс стоял и смотрел на Лилиан, чуть наклонив голову и сложив руки на своей трости, не пытаясь ни утешить, ни заговорить. Вздохнув, он подошёл ближе.

Мягкий ветерок, к вечеру ставший прохладным, хоть весна в этом году выдалась и ранняя, чуть шевелил полы его сюртука, длинные солнечные лучи придавали смуглой коже красноватый оттенок, делая его похожим на вождя какого-то древнего племени.

Взяв себя в руки, Лилиан дёрнула подбородком и вперила в мужчину тяжёлый взгляд - странный порыв, заставивший ее в больничном коридоре встать и пойти с ним, почти прошёл, и хотя девочка не чувствовала от Джеймса никакой угрозы и каким-то непонятным для себя образом была твёрдо уверена, что он не причинит ей вреда, его мотивация оставалась для неё загадкой.

⁃ Пойдём, - голос мужчины и здесь, на шумной улице, звучал четко и ясно.

И снова она послушалась, шагнула раз, другой – мелькнули носки ботинок с нелепыми лиловыми бабочками - и последовала за Джеймсом.

Они прошли до конца улицы, обтекаемые людским потоком, и повернули в небольшой тихий переулок. Стоило им завернуть за угол, как уличный шум стих, будто они оказались в каком-то другом, существующим отдельно от гудящего мегаполиса, месте, Лилиан, оторвавшая взгляд от носков своих ботинок, удивленно вскинула брови.

У тротуара стояла не просто машина - это была крепость на колёсах, будто появившаяся здесь прямиком из какого-то гангстерского фильма. Сияющий на солнце чёрный корпус, тяжёлые «крылья» над широкими чёрными колёсами, угловатые линии и дверцы, открывающиеся в обратную сторону - такие автомобили Лилиан видела только на картинках. Она удивленно оглядела машину, скользнув взглядом по хромированным ручкам дверей и крупным круглым фарам, торчащим вперёд и вверх словно рожки улитки, и невольно попятилась.

Рядом с машиной стоял пожилой мужчина - простой чёрный костюм с фиолетовым ромбом на груди, фуражка и излишне прямая осанка выдавали в нем водителя. Он чуть склонил голову, здороваясь, и в его официально-отстраненном взгляде Лилиан заметила искорки любопытства.

⁃ Спасибо, Рошто, - кивнул Джеймс, когда водитель одним церемонным движением распахнул перед ними дверцу. Лилиан замешкалась - насторожённость детей больших городов запрещала ей садиться в машину к незнакомцу.

Джеймс, положив руку на дверцу, чуть приподнял брови.

- Ты, конечно, можешь бежать за машиной, но путь неблизкий.

Лилиан вскинула на Джеймса гневный взгляд, шумно выдохнула через нос – и сдалась.

Внутри монструозное авто оказалось не менее впечатляющим, чем снаружи - кожаные сиденья, панели из вишневого дерева, медь и бронза. Будь этот день обычным, Лилиан бы не переставая крутила головой и радовалась возможности прокатиться на такой машине, но сейчас она, устало откинувшись на сиденье рядом с Джеймсом, лишь отстранённо отметила про себя необычность обстановки и уперлась взглядом в спинку переднего сиденья. Машина шла плавно, словно неровности асфальта ее ничуть не беспокоили, и вскоре они покинули знакомый Лилиан район. За окнами мелькали улицы, выглядящие все более холодными и чужими по мере того, как солнце опускалось за горизонт, небоскрёбы постепенно уступали место обычным жилым домам, а те становились все ниже и появлялись все реже. День стремительно угасал, в воздухе уже разлились синие чернила подступающей ночи.

Они ехали уже больше получаса - в полной тишине. Джеймс хранил молчание, неотрывно смотря вперёд и поглаживая птичий череп на своей трости. Лилиан пару раз бросила на него быстрый взгляд и снова уставилась прямо перед собой - что-то в его позе, в манере держаться, не свойственной пожилым людям, не дающей думать о нем, как о пожилом человеке, словно заставляло держать дистанцию.

⁃ У тебя, думаю, много вопросов, - наконец подал голос Джеймс. Лилиан чуть вздрогнула от неожиданности и обернулась к нему, - отвечу на первые из них.

Джеймс замолчал, будто собираясь с мыслями. Тени, проникающие через окно машины, скользили по его лицу, то скрывая морщины, то подчёркивая блестящую черноту глаз. ⁃ Да, я действительно твой родственник. Нет, я не причиню тебе вреда - ты моя кровь и, к тому же, совсем детёныш. - Лилиан смотрела на него, не шевелясь и не выказывая никакой реакции. Бросив мимолетный взгляд на пейзаж за окном, Джеймс продолжал: - Мы едем ко мне домой - точнее, теперь к нам домой, потому что жить ты будешь со мной. Да, ехать далеко. - Он сделал паузу и посмотрел прямо на Лилиан. - И чтобы стало понятнее, - твоя мать была моей дочерью. Но не вздумай называть меня дедушкой. И нет, Джеймс Кроу - не настоящее мое имя. Меня зовут Тиор Базаард.

Наверное, Лилиан нужно было удивиться. Попытаться выяснить что-то. У них в семье бытовало негласное мнение, что ее мать, Джулия — сирота, и что не рассказывает о семье ничего потому, что потеряла родителей каким-то чудовищным образом. В другой ситуации Лилиан могла бы задать массу вопросов, но сейчас лишь кивнула, опустошенная и, казалось, разучившаяся испытывать сильные эмоции.

Какое-то время она просто сидела не шевелясь, подложив под себя руки и уперев взгляд в вишнёвую обивку переднего сиденья.

У мамы был отец. У мамы есть отец. А вот самой мамы – мамы больше нет. То огромное, что медленно заполняло все ее существо с момента аварии, с момента, когда она, открыв глаза, увидела безжизненно повисшую между сиденьями мамину руку, вдруг развернулось, заполняя ее до конца, без остатка, навалилось, поглощая, топя в своей вязкой бесконечности, впивающейся в нее миллиардами бритвенных лезвий, из глаз Лилиан хлынули слезы. Она опустила лицо в ладони, сотрясаясь в беззвучных рыданиях, пытаясь понять, как, как это могло произойти, как ей жить теперь в мире, где нет странных маминых сказок по вечерам, нет огромной порции мороженого на всех по пятницам, которые приносил отец по пути с работы; нет маминого голоса, требующего не заходить к ней в мастерскую без стука; нет запаха растворителя и крохотных мазков масляной краски на одежде и коже, которые она не заметила и не оттерла; нет папиных утренних поисков ключей от машины, нет его ставшего ритуальным каждодневного обещания купить батарейки в кухонные часы; нет препирательств родителей, можно ли ей шоколадные хлопья перед сном; нет даже их ссор - нет ничего, что она привыкла считать своей жизнью. С какой-то неумолимой отчетливостью Лилиан поняла, что никогда больше не увидит свой дом, свою комнату, свои игрушки, что эта дорога - ее прощание с привычным укладом дней, что эта огромная чёрная машина уносит ее не просто от родного города, но от всей ее жизни, которая теперь навсегда осталась в прошлом и уже никогда не будет прежней. Слёзы текли и текли, пока лёгкие не заболели от судорожных всхлипов. В груди образовалась пустота, в мыслях – тягучая вата.

Когда она оторвала руки от лица, то увидела, что Тиор протягивает ей платок. Он смотрел на неё ещё пару секунд, а затем, вздохнув, вновь устремил взгляд вперёд, на летящую перед ними дорогу. Лилиан, рассеянно сминающей в руках платок, показалось, что в отстраненном выражении лица его что-то изменилось, и даже чеканный профиль выглядит не таким жестким.

Когда Тиор вновь заговорил, не отрывая взгляда от дороги, Лилиан вздрогнула от неожиданности.

⁃ Я не видел твою мать пятнадцать лет. Но это не значит, что я ничего не чувствую. - Он помолчал, и повернул к ней голову - тяжело, медленно, словно через силу признавая, что горе Лилиан касается и его. - На самом деле ее звали Джабел.

Они ехали долго. Коттеджи сменились полями, деревьями, ночь окончательно завладела миром, укутав его чёрным бархатом. Лилиан, измученная событиями этого дня и убаюканная мерным движением машины, заснула, прислонившись головой к дверце.

Глава 2

Тиор Базаард смотрел на девочку, которая заснула, отдавшись на милость усталости. Не таким он представлял своё потомство. Но вот оно, влияние человеческой крови, сказавшееся непредсказуемо: волосы не чёрные, как у него самого или ее матери, а каштановые, кожа хоть и кажется оливковой, на самом деле светлее и просто загорела...

Тиор вздохнул.

Что же ты наделала, Джабел?

Он любил дочь. Правда любил. Внимания им и Лимару доставалась поровну - как и наказаний. Сын со временем должен был занять его место, а до того - гордо носить титул шибет, наследника. Он полностью был предан их быту, их жизни, их народу. В Лимаре Тиор никогда не сомневался.

Но Джабел была другой, с юности. Как только ей разрешили самостоятельно передвигаться по внешнему миру, она стала проводить там слишком много времени. Читала книги, написанные людьми, завела какие-то знакомства, назвавшись Джулией. Потом уговорила его отпустить ее учиться рисованию в человеческий университет, аргументируя просьбу тем, что в их среде нет достойных учителей, и ее талант просто умрет. Справедливости ради стоило признать, что это было правдой: рисовала Джабел великолепно, в свои юные годы превосходя местных мастеров.

Он сдался и отпустил ее, наказав возвращаться домой при каждой возможности.

Она упорхнула, счастливая.

Приезжала на каникулы, взахлеб рассказывая о мире людей, потом надолго исчезла, сказав, что у нее сложный проект.

А затем вернулась. Чтобы сообщить, что влюбилась. Что знает: отец и брат ее не отпустят и не благословят, что ее человеческого мужчину не примут. Что отказывается от всего и выходит замуж.

Это был гром среди ясного неба. Первой мыслью Базаарда было, что это ловушка, часть Игры. Что кто-то - неважно, кто именно, врагов у их рода хватало - решил пойти в обход правил и убрать члена семьи не физически, а устранив из их Дома. Он тщательно проверил все, что касалось избранника дочери. Нет, обычный человек. Обычный. Человек.

И она ушла. Оставила все, что связывало ее с семьей и своим народом, со слезами на глазах простилась с ним и братом - оба хранили молчание, хоть и смотрели ей вслед.

Спустя четыре года она сообщила ему, что он стал - она использовала человеческое слово, не принятое в их среде, лишенной понятия «двуступенчатого» родства, - дедушкой. Короткая искра радости вспыхнула в его сердце, но он тут же затоптал ее: дочь предпочла своей семье людскую долю, и хотя его детёныш принёс детеныша, этот ребёнок был человеком. Существом другого рода, другой природы.

«Кстати, об этом, - робко добавляла Джабел в конце письма. - Возможно тебе интересно будет узнать, что у Лилиан разные глаза. Один голубой, другой карий. Местные врачи говорят, что есть небольшая надежда, что с возрастом ситуация может измениться, разница станет не такой заметной, но я-то понимаю, что это значит. Как и ты».

Да, он понимал. Смешение их крови с человеческой приводило к подавлению первой. Человеческая кровь была более жидкой, но более быстрой, более живой и молодой. Она поглощала наследие их народа, делая детей-полукровок совершенно обычными. Но изредка, по неведомой причине, их кровь не уступала человеческой, а начинала существовать как бы одновременно с ней, не перемешиваясь. И проявляясь внешне. И первым признаком были глаза разного цвета.

Тиор запретил себе привязываться к ребёнку даже мысленно: она будет расти среди людей, ничего не зная ни о себе, ни о своей семье, ни об истинном устройстве мира. Таково желание ее матери.

Он долго думал над ответом и в итоге ограничился сухим, но вежливым пожеланием долгой счастливой жизни ребёнку.

Джабел, получив ответ, заплакала и прижала письмо к груди - она была почти уверена, что отец не ответит. Слишком глубока была обида. Слишком чудовищно ее предательство.

То письмо, написанное фиолетовыми – цвет их рода - чернилами на темном пергаменте и доставленное - конечно! - ночью стало единственной ее связью с домом, со своим родом, со своей природой.

Она гадала, когда сняли со стены в Мараке ее портрет - в тот день, когда она объявила о своём решении или в тот, когда официально покинула поместье, оставив все, что связывало ее с семьей?

Джабел не знала, что Тиор так и не отдал этого приказа.

Шли годы. Лимар достаточно успешно вел Игру. Поступок Джабел подкосил их положение, но все же они не рухнули, их Дом все ещё был силён, и на общих собраниях с Тиором здоровались с прежним почтением, не избегая его прямого взгляда.

А потом случилось это. Лимара вывели из Игры.

Когда Джабел уехала учиться, на четвёртом этаже осыпалась штукатурка со стен. Когда она сообщила о своём уходе, во всем доме исчезли ковры и мягкая мебель. Когда умер Лимар, стены дома почернели.

Если Тиор не демонстрировал свою привязанность к детям, это не значило, что он ее не питал.

Он заперся в своём кабинете, потолки в котором стали ещё выше, а краска на стенах — ещё темнее, и думал. Следуя Правилам, Совет прислал ему официальное письмо с уведомлением, где, кем и когда был убит Лимар. Позже пришлет и ритуальное оружие, используемое в Игре, рикун - длинный ромбовидный кинжал. И это все, что останется у него от обоих детей.

Это все будет потом, позже. Но что делать сейчас? От мыслей гудела голова, от предположений, где теперь окажется их Дом, с крыши начинала сыпаться черепица.

Дом Базаард остался без шибет, без наследника. Конечно, он мог написать Джабел, и возможно - возможно! - она пришла бы, вернулась, поняв всю серьезность положения. Но делать этого Тиор не хотел. Он уважал выбор дочери, как бы болезненен тот ни был.

В самых формальных и скупых выражениях, перепроверяя каждое слово, чтобы в нем не слышалось просьбы, Тиор сообщил Джабел о смерти ее брата. Ответ пришёл на следующий же день: дочь в слезах умоляла дать обещание: никогда, ни при каких обстоятельствах Тиор не попросит ее отдать в Игру ее Лилиан.

Он обещал.

Больше она не писала.

И вот теперь Джабел не стало. Тиор не видел дочь пятнадцать лет, не видел ее ребёнка - никогда.

Он смотрел на спящую разноглазую девочку, на щеках которой тускло поблескивали дорожки высохших слез, и думал, неужели она - его последняя надежда? Выросшая среди людей, ничего не знающая о своей семье, о правилах Игры, об их мире! Чуждая всему тому, что для Тиора являло саму жизнь и ее смысл.

Немая.

***

Граница миров была незаметна. У наиболее чувствительных людей она могла бы вызвать лёгкое головокружение, случись им каким-то чудом ее пересечь, для народа Тиора она проявлялась легкой рябью в воздухе. Почувствовав ее, Лилиан проснулась и, сонно моргнув, нахмурилась, в первый момент не понимая, где находится. Затем воспоминания нахлынули на неё, и она прерывисто глубоко вздохнула, сдерживая норовящие выступить на глазах слёзы.

Молодец.

Лилиан посмотрела в окно, надеясь узнать местность, и глаза ее распахнулись в немом выражении удивления. Оглянувшись, она попыталась осознать увиденное: простая проселочная дорога, слева и справа подпираемая заброшенными полями, уходящими вперед до самого горизонта. Но стоило Лилиан повернуть голову, и моргнуть, прогоняя легкую рябь в глазах, как она видела, что прямо перпендикулярно этой привычной дороге шла еще одна - широкая, аккуратно усыпанная гравием. Поле, только что уныло покачивающее рыжеватыми стеблями сорняков, исчезло, уступая место просторному лесу с могучими деревьями, за которым черной тенью тянулся к небу силуэт замка.

Тиор краем глаза следил за реакцией девочки и теперь испытал мимолетный прилив гордости за свой дом.

Марак был всем. Это не было названием поместья или особняка в нем, как не было ни зданием, ни всей огромной прилежащей к нему территорией. Марак был местом.

Местом по ту сторону внешнего мира, пограничьем, которое не могли найти никакие приборы, которое не задерживалось ни на каких человеческих картах.

Домом.

Широкую гравийную дорогу с двух сторон окружали исполинские клены - такие огромные, что ствол не обхватят и трое взрослых мужчин. Их кроны, смыкаясь, создавали над дорогой изумрудный купол, мягко шелестевший на ветру, а между листьев крохотными искорками вспыхивали белые звёзды. Впереди же высилась громада замка. Чёрный, как сама ночь, вытянувшийся вверх, четырёхэтажный, с двумя царапающимися небо башнями по бокам.

Потрясённая, Лилиан обернулась к Тиору, пытаясь взглядом выразить все своё удивление и все вопросы, но тот лишь улыбнулся краешками губ, свободнее кладя ладонь на трость.

Машина скользила по дороге, шурша шинами по гравию, а Лилиан, подавшись вперёд, все пыталась рассмотреть в лобовое стекло замок, становящийся все больше с каждым проглоченным колёсами метром.

Когда машина наконец остановилась, и дверцу открыла чья-то услужливая рука, Лилиан на секунду замешкалась, но тут же, будто на что-то решившись, выбралась наружу, не дожидаясь приглашения.

Она ступила на гравий, хрустнувший под подошвами ее ботинок, закинула голову, пытаясь полностью охватить взглядом громаду Марака, вдохнула - и замерла.

Воздух был другим. Густым и сладким, напоенным ароматами ночных цветов и неожиданно свежим - а ещё знакомым. Как мысль, которую забываешь за мгновение до того, как произнести, и вот наконец вспомнил; как стихотворение, сочиненное ночью в полусне, чьи строчки внезапно вновь приходят на память утром.

Ветер коснулся щёк Лилиан, словно утешая ее, стирая следы слез с кожи - и в запахе, который он принёс с собой, крылось что-то, от чего сердце Лилиан сжалось от щемящей грусти узнавания. Этот ветер обвил ее, обнял, окутал всю, проникая в волосы, касаясь кожи, обещая чудо - неясное, далекое, но заставляющее сердце замирать.

Лилиан стояла, боясь пошевелиться, прикрыв глаза, забыв обо всем - об аварии, о Тиоре, о всех вопросах и мыслях, что крутились в голове, - и просто вдыхала, впуская в себя этот воздух, который каким-то неведомым образом притуплял кричащую боль внутри, исцелял рваную кровоточащую рану потери и заполнял пустоту в груди.

И чуть тише стало горе, чуть притупилось воющее чувство одиночества, обрушившееся на неё словами врачей в больнице, и отступило, скаля зубы, обратно в небытие облезлое и безликое «сирота».

Гравий зашуршал под ногами Тиора, когда он обошёл машину и встал невдалеке, ничего не говоря и лишь ожидая, когда она подойдёт к нему.

Лилиан прерывисто вздохнула и открыла глаза, стараясь в темноте наступившей ночи рассмотреть Марак.

Она стояла, не отрывая глаз от чёрных стен и от неровностей на бордюрах, обещающих при дневном свете стать лепниной. Стрельчатые окна тянулись к покатой крыше, на которой (по краям и даже в центре) недвижимыми стражами замерли горгульи - они появились в детстве Тиора, когда у его Дома настали трудные времена, и все дни проходили в напряженном ощущении необходимости защищаться.

Тяжёлые двустворчатые, в два человеческих роста, двери утопали в нише, охраняемой барельефами двух каменных сатиров, сжимающих в мускулистых руках секиры и выступающих из стены на шаг, словно они готовы в любой момент кинуться в бой. Над дверью, накрывая вход своим силуэтом, распростер крылья ворон.

Дом менялся с течением времени и ходом событий, но эти детали оставались неизменными.

Лилиан смотрела на место, которое теперь должно было стать ей домом и даже не осознавала, как в душе ее медленно разливается покой, словно она долго бежала и вот наконец может остановиться.

Тиор сделал несколько шагов вперёд, ко входу, и оглянулся на Лилиан, которая последовала было за ним, но замешкалась, бросая последний взгляд на Марак перед тем, как войти внутрь. Громада незнакомого до этого дня замка не давила на неё, но наоборот казалась надежной стеной, защитой, как кажется непоколебимой твердыней ребёнку стоящий рядом взрослый.

Дверь распахнулась, приглашая войти, и Лилиан вслед за Тиором переступила порог Марака.

Глава 3

Милло вваливается в охотничий домик насквозь промокший, бледный - и совершенно рыжий.

Пинио, «на всякий случай» ждущий его здесь с винтовкой и несколькими ножами, сначала вскидывает оружие на дверь, но, увидев собрата, опускает обратно на стол. Милло едва держится на ногах, он буквально падает внутрь, не заботясь даже о том, чтобы закрыть за собой дверь, за которой до сих пор, даже ночью, хлещет ливень.

Пинио кидается к нему, подхватывает под мышки, ногой захлопывает дверь и, перекинув руку Милло через плечо, тащит внутрь, где кладёт на кровать. Милло шумно дышит, глаза его с ярко-изумрудными радужками широко раскрыты, с и без того бледных щёк сошла вся краска, на веках проступили вены.

Кое-как устроив собрата, Пинио кидается в другую комнату - армейские ботинки стучат по полу - и через минуту возвращается с бутылкой виски. Приподняв голову Милло, он буквально заставляет того сделать несколько глотков. Милло сначала никак не реагирует на этот жидкий огонь, а потом начинает резко кашлять, как будто бы приходит в себя и осторожно садится на кровати. Пинио удовлетворенно кивает, уходит запереть дверь на замок, возвращается и устраивается рядом с Милло на грубо сколоченном тяжелом стуле.

⁃ Сработало? - Осторожно спрашивает он, наблюдая, как с каждым глотком виски, бутылку с которым Милло теперь держит уже самостоятельно, на лицо собрата возвращаются краски.

Тот коротко фыркает. Получается совсем по-звериному.

⁃ Всмятку! - Он снова делает глоток, на мгновение зажмуривается и наконец отставляет бутылку на стол.

Пинио качает светловолосой головой:

⁃ Видок у тебя был такой, будто ты сам умер, - замечает он как бы между делом, но Милло не новичок, он знает все эти нюансы интонаций, за которыми кроются обвинения.

⁃ Вообще-то, можно сказать, что так и было, - огрызается Милло впиваясь своими зелёными глазами в прозрачно-голубые радужки Пинио. - Вселение, знаешь ли, даёт полное ощущение присутствия!

Пинио как будто смягчается, сложив кончики бледных пальцев и садясь на стуле свободнее.

⁃ Просто твой вид... - он не заканчивает фразу, а кивает на собрата, выразительно приподняв пшеничные брови.

Милло не сводит с него взгляд пару секунд, вновь тянется к бутылке, делает ещё один добрый глоток и цедит сквозь зубы:

⁃ Оно выжрало меня до конца. До самого чертова дна! Ты хоть представляешь, каких усилий стоит удержать человека, когда он несётся навстречу своей смерти?! Инстинкт самосохранения никто не отменял!

Пинио улыбается краешками губ, выставляя перед собой ладони - что ты, никаких претензий. Милло бросает на него ещё один уничтожающий взгляд, отставляет бутылку, встряхивает головой до хруста в шее - и начинает стремительно меняться. С ярко-рыжих волос будто смывают цвет невидимым растворителем, делая их всего лишь рыжевато-пшеничными, изумрудные глаза, горящие на фоне почти белоснежной кожи, приобретают бледно-голубой оттенок, а сама кожа начинает чуть больше отдавать бежевым.

Милло снова смотрит на Пинио, чуть приподняв бровь: доволен? Тот расплывается в хищной улыбке и кивает.

⁃ Ты уверен, что все прошло как надо? - спрашивает он как бы между делом, стряхивая с камуфляжной штанины невидимую пылинку.

Милло шумно втягивает носом воздух, стараясь не разразиться многоэтажной бранью.

⁃ Машину размозжило до заднего сиденья. Я своими глазами видел, как у неё вывалился карбюратор. Крови было столько, что хоть купайся. - Он делает паузу и смотрит Пинио в глаза, пытаясь понять причину такого допроса. - Ты сам-то как думаешь, что будет, если на «Фордик» наедет фура??

Пинио снова улыбается - радости в этой гримасе столько же, сколько океана в бассейне с хлоркой. Он удовлетворенно кивает и неторопливо встаёт, упершись ладонями в колени.

Милло, что-то бормоча под нос про то, что его, опытного вселенца, допрашивают как мальчишку, снова прикладывается к бутылке - адреналин от ужаса водителя, едущего навстречу собственной гибели, ещё блуждает в его крови. Он смотрит в окно, за которым ливень и не думает успокаиваться, шумя как двигатель самолёта.

Он ничего не видит до тех пор, пока не становится поздно.

Пока не оказывается, что Пинио прижал двумя пальцами к его лбу монету с прозрачным камнем в центре, второй рукой придерживая шею и не давая дёрнуться.

Милло в первый момент пытается сопротивляться, но не успевает: как только Сила Пинио касается монеты, он замирает безвольной куклой, глядя в стену пустыми стеклянными глазами и свесив руки. Пальцы разжимаются, бутылка падает на пол, разливая по половицам виски.

Губы Пинио беззвучно шевелятся, пока он стоит за спиной Милло. Камень в монете темнеет, словно набирая внутрь дыма. Пинио специально намекнул Милло на внешний вид, заставив его потратить силы и концентрацию на поддержание чар, чтобы усыпить его бдительность. И без того вымотанный, осушивший почти половину бутылки виски, Милло попытался сопротивляться, но воля его тут же сломалась.

Проходит пара минут, и камень в монете окончательно темнеет, делаясь похожим на грязный авантюрин, а Милло падает на спину. Пинио аккуратно убирает монету в нагрудный карман, тщательно его застегивает, а затем смотрит на распростертое перед ним бездыханное тело, приложив длинный тонкий палец к губам. В доме все пропахло алкоголем, можно сымитировать пожар из-за неосторожного обращения с печкой. Но пламя сразу привлечёт внимание, а этого Пинио хотелось бы избежать. Можно скинуть тело в бегущую рядом речку, но нет уверенности, что течение и камни повредят труп достаточно, чтобы скрыть характерную внешность.

Вздохнув, Пинио мысленно проклинает столь заметные черты своего рода. Они - одни из немногих, кому приходится носить чары постоянно, не чтобы притвориться кем-то, а просто чтобы люди на них не оборачивались. В итоге он решает пойти на компромисс: открыть печку, напустить в дом дыма, как будто Милло угорел по пьяни, а пожар устроить позже. Для этого у него тоже есть средства.

Его работа окончена, а человеческим следователям совершенно не за чем знать, что это убийство без физического воздействия.

Он разбирает винтовку и вместе с ножами убирает в небольшой, потрепанного вида чемоданчик - железные углы, ржаво-рыжая расцветка, пара наклеек из аэропорта. При щелчке потерявших блеск замков все содержимое оказывается в другом месте. Пинио открывает чемоданчик ещё раз и осторожно кладёт на бордовую атласную подкладку монету, сопроводив ее короткой запиской. Щёлкают замки. Монета исчезает.

Пинио поднимает чемодан со стола, переворачивает вверх дном и снова открывает, уже с другой стороны. На чёрной подкладке стоит средних размеров горшочек с простенькой росписью голубой краской. Пинио осторожно берет его в руки и заглядывает внутрь - бледное лицо его окрашивается красноватыми тенями от тлеющих внутри горшочка углей. Он удовлетворенно ухмыляется и, прошептав несколько непонятных человеческому уху слов над углями, несёт горшочек в спальню, к печке. К трупу Милло. Через два часа угли разгорятся, глина треснет. Вспыхнет огонь. Исчезнут улики.

Закончив с приготовлениями, Пинио последний раз оглядывается на дом и труп. Бедный старый глупый Милло! Он был действительно хорошим вселенцем, но бывают задания, у которых не должно остаться свидетелей. Даже сам Пинио - ищейка высшего ранга, высоко ценимый ша-Минселло, не уверен, что ему не перережут глотку, когда он приедет с подробным докладом.

Он выходит из домика и садится в машину.

То, что они совершили, чудовищно.

Поворачивает ключ зажигания, заводя мотор.

Нельзя убирать тех, кто не участвует в Игре.

Машина трогается с места, дворники пытаются разогнать потоки дождя, заливающие лобовое стекло.

И все же они сделали это.

Последствия - невообразимы. Пинио может представить себе разветвление «эхо» от этих изменений на пять-шесть ходов вперёд, но их десятки, может быть, сотни.

Это все изменит.

Когда у его машиныотказывают тормоза, Пинио, на самом деле, даже не удивляется.

Глава 4

По сравнению с внешним величием замка, холл показался Лилиан неожиданно маленьким и темным, но все же уютным. Каменный пол гулко отзывался на шаги Тиора и удары его трости, свисающая с далекого потолка на цепи люстра - железный обод с россыпью свечей - слабо освещала голые каменные стены. Эта обстановка не казалась унылой или неприветливой, скорее скорбной, словно отвечающей душевному состоянию Лилиан: голо и пусто.

Когда Тиор предложил ей перекусить, она только устало мотнула головой, хотя желудок предательски урчал. Спокойствие, дарованное Мараком, уютное и густое, владело Лилиан, приглушая остроту эмоций, помогая справиться с произошедшим и пережить этот день, и она вдруг поняла, что ужасно хочет спать. Лилиан непроизвольно зевнула, и Тиор кивнул:

- Мне многое нужно тебе объяснить, но давай отложим это до завтра. - Она кивнула, голова показалась неожиданно тяжелой. - Я провожу тебя в твою комнату.

Она последовала за ним, скользя усталым взглядом по пустым стенам и слушая, как гулко отдаётся каждый удар его трости о пол. Когда они повернули за угол, Лилиан сбилась с шага и встала как вкопанная, широко распахнув глаза. Тиор, до этого идущий чуть впереди, остановился и оглянулся.

Они оказались в галерее. Настолько привычном для него месте и одновременно настолько болезненном, что он перестал обращать на него внимание.

А вот Лилиан увидела. Череду портретов, уходящую вглубь коридора. Рот ее чуть приоткрылся от удивления, когда она прочитала подписи к двум картинам, висящим рядом и изображающим очень похожих друг на друга юношу и девушку. Он - с чёрными как ночь волосами, спускающимися на плечи, прямыми и резкими чертами лица, смотрел вперёд решительно и уверенно, сложив руки за спиной в неожиданно беспечном жесте. Верхняя часть картины, там, где (судя по остаткам пейзажа) на фоне темно-синего неба летели птицы, была плотно закрашена чёрным. В этом матовом прямоугольнике не было никакой художественной ценности, он смотрелся чужеродно на этом рисунке, явно выполненном с большим мастерством, словно кто-то просто... отменил работу художника.

Лилиан скользнула взглядом по картине. У нижней рамы блеснула небольшая медная табличка: «Лимар Базаард» - и две даты с разницей в тридцать с лишним лет.

Вторая картина - крайняя в ряду, и когда Лилиан посмотрела на портрет, ее начало трясти. Она резко выдохнула через покрасневшие губы, глаза укрыло стекло слез.

На фоне кленовой листвы склонила голову, озорно улыбаясь и глядя на художника, девушка лет семнадцати. Та же чёрная волна волос, что на соседнем портрете, та же оливковая кожа и непроницаемо-чёрные, антрацитовые глаза, что Лилиан видела каждый день своей жизни. На картине ее мать моложе, чем она привыкла, веселее, беззаботнее, но это она, сомнений быть не могло. Лилиан потрясённо опустила взгляд на табличку: «Джабел Базаард». Дата рождения. Лилиан шумно втянула в себя воздух, понимая, что вторую группу цифр выбить ещё не успели. Взгляд ее автоматически поднялся к верху картины, но на ветвях нарисованного клена беззаботно сидели чёрные птицы, которых еще никто не успел замазать.

Тиор, наблюдающий за Лилиан все это время, сделал два медленных шага в ее сторону, и перевел взгляд на портреты.

Несколько секунд они просто стояли рядом. Лилиан подняла на него глаза - расширенные от удивления, ещё блестящие от сдерживаемых слез и - полные вопросов.

⁃ Твоя мать заставила меня дать обещание, - произнес Тиор, и голос его поднялся в высокий, скрывающийся в темноте, потолок, - что я никогда не попрошу ее отдать тебя мне.

Он сделал паузу, разглядывая портрет дочери и задаваясь вопросом, изменилось ли бы что-то, если бы он не отпустил ее тогда учиться в человеческий университет, или все было предрешено заранее.

Лилиан смотрела на него, ожидая продолжения.

⁃ Мои дети мертвы. Оба. Осталась только ты.

Казалось, он только сейчас признался в этом самому себе, только сейчас осознал свою потерю в полной мере.

Тиор оторвал взгляд от портретов и посмотрел на Лилиан. Возможно, именно в этот момент он наконец увидел ее: худое лицо с заострившимися от горя скулами, две растрепавшиеся за день косы и внимательные глаза ребёнка, который привык отличаться от остальных. Голубой и антрацитово-чёрный.

Тиор ждал, положив обе руки на трость, мизинец рассеянно скользил по клюву серебряного ворона.

Лилиан оглянулась на портреты - один с чёрной полосой и второй, который эта траурная отметка ещё только ожидает. Потом повернулась к Тиору и кивнула.

Он едва заметно улыбнулся самыми кончиками губ – устало, как будто забыв, как это делается - а наверху, в его кабинете, коричневую краску на стенах сменила ткань - синяя, с редкими серебристыми искорками, совсем как небо над Мараком.

Комната Лилиан располагалась на третьем этаже, и когда они вошли в небольшой коридор – стены и лестница еще раньше сменились с каменных на деревянные - Тиор указал ей на высокие темные створки дверей.

Она уже коснулась ручки, когда услышала голос деда и обернулась, сонно моргая.

⁃ Здесь ты в безопасности, - произнес он. - Хочу, чтобы ты это знала. Это место называется Марак, и теперь это твой дом. Отныне и навсегда.

Слова прозвучали как обет, и сонное оцепенение, уже было овладевшее Лилиан, отступило. Сжав ручку двери до побелевших костяшек, она смотрела на Тиора внимательным и отчасти все еще настороженным взглядом. В том, что он действительно ее дед, она уже не сомневалась, но вся невероятность происходящего еще отзывалась в ней покалыванием недоверия.

- Мой кабинет тут, напротив твоей спальни, - продолжил Тиор, кивнув на дверь за своей спиной. Казалось, слова даются ему с трудом, словно каждое из них он нащупывает вслепую. - Я мало сплю. - Лилиан склонила голову чуть набок, и он невольно поразился, сколько невербальных способов выразить свои мысли она успела освоить за свою еще недолгую жизнь. - Обычно я в кабинете. Ты всегда можешь найти меня здесь.

Лилиан еще пару секунд смотрела на него, затем кивнула и толкнула дверь своей комнаты.

Спальня была большой и просторной, с минимумом мебели — и совершенно безликой. Шаги Лилиан по голому полу порождали гулкое эхо, и она поспешно скинула ботинки. Справа высился платяной шкаф и темнел приземистый письменный стол, слева обнаружилось небольшое окно, до половины задернутое плотной занавеской и почти не дававшее света, впереди громоздилась широкая кровать с балдахином.

Вся мебель стояла на львиных лапах и была украшена обилием завитушек, но ни в одном этом предмете не чувствовалось тепла использования, и эти украшения казались холодными и отстраненно официальными, как букли на судейском парике.

Лилиан, уже зевая во весь рот, не глядя скинула одежду и, откинув стеганое одеяло, забралась в кровать. Луч лунного света скользнул по ее лицу, заставляя плотнее сомкнуть веки, и через секунду она заснула.

Лишь несколько лет спустя, лучше узнав характер Тиора, привыкшего к обособленности и уединению, Лилиан поняла, насколько важны были те его слова. «Ты всегда можешь найти меня здесь» - «Мои двери всегда открыты тебе», «Мой кабинет напротив твоей спальни» - «Я рядом». Ее жесткий дед, привыкший принимать сложные решения, вынужденный долгие годы жить один, полагаясь лишь на себя, протягивал ей руку, предлагая помощь и доверие.

**

Следующее утро оказалось солнечным и тёплым, как будто все события вчерашнего дня происходили в какой-то другой реальности. Тиор сидел в библиотеке, сложив вместе кончики пальцев и опустив на них подбородок, к стулу была прислонена чёрная трость. Длинные золотистые лучи пронзали комнату - голые стены, тёмные шкафы от пола до потолка заполняют все пространство, оставляя в центре лишь небольшой пятачок свободного места. Когда-то здесь стояло уютное кресло и горели газовые рожки, крепящиеся к стенам на изогнутых ножках, теперь же остался только грубого вида дубовый стол, стул с высокой спинкой и простая широкая скамья напротив. Даже окно стало уже - Марак, как и его хозяин, отгораживался от внешнего мира. Тиор сидел здесь с раннего утра - как и большинство из его народа, он часто бодрствовал ночью, а в силу возраста просыпался рано. Сидел и думал обо всем, что произошло за последние сутки. Он не позволял грусти по дочери проникать глубоко в мысли - слишком многое нужно было решить, слишком о многом позаботиться. И все же на сердце было тяжело - хоть Джабел и перестала являться Базаард, она никогда не переставала быть его детёнышем. Он следил за ее жизнью - осторожно, издали, через своих осведомителей; обеспечивал ее безопасность, насколько мог; в редких случаях, когда считал, что с деньгами у них совсем плохо, даже оформлял частные заказы на картины - через сложную цепочку подставных людей и фальшивых имён. Он делал для неё все, что мог - и теперь должен был сделать ещё больше для ее дочери, потому что прежних мер оказалось недостаточно. Дворецкий, Корош, должен был отправить Лилиан сюда, в библиотеку, как только она проснётся. Все слуги дома были предупреждены - не задавать лишних вопросов и не проявлять любопытства, пока девочка не освоится. Именно поэтому вчера никто из них не показывался - на долю Лилиан пришлось и так слишком много переживаний за один день, не хватало ещё чужих взглядов, пусть и вежливо-отстранённых. То, что слуги шепчутся, думая, что Тиор их не слышит, и едва сдерживают любопытство, он и так знал - ощущал почти на физическом уровне. Появление маленькой девочки взбудоражило всех, от кухарки до домоправительницы, и хотя Тиор предупредил о цели поездки только Рошто и Короша, общее возбуждение все равно ощущалось, будто пропитало сам воздух дома. Верные слуги, проведшие с Тиором не один десяток лет, уже скорее семья, чем наёмные работники, проявили понимание и тактичность: для них появление Лилиан было радостью, но ее саму привело сюда горе. Когда она вошла - с кое-как заплетенной косой, во вчерашней одежде - Тиор заметил, что глаза у Лилиан красные, а взгляд рассеянно блуждает по комнате, ни на чем не задерживаясь. Он приветственно кивнул ей и указал на скамью, куда она скорее упала, чем села. Потянувшись к высокому кофейнику с длинным носиком, он разлил им пину - традиционный напиток его народа, напоминающий одновременно кофе и горячий шоколад. Лилиан задумчиво обхватила пиалу, грея пальцы об округлые бока. На тарелке рядом исходили паром пирожки. Какое-то время они просидели в молчании: Лилиан изредка прихлебывая из пину, Тиор - покручивая свою пиалу кончиками пальцев.

Тиор боялся спугнуть ее. То хрупкое, похожее на паутинку подобие доверия, которое возникло между ними. Ему не нужно было доказывать, что он действительно ее родственник, портреты в галерее и внутреннее знание, уверенность, появившаяся в Лилиан, сделали это за него, но самый сложный разговор еще только предстоял. И пусть их кровная связь облегчит понимание происходящего, зародив доверие в ее сознании, Лилиан, выросшей среди людей с их джинсами, компьютерами, сотовыми телефонами и высшим образованием, будет непросто во все поверить.

⁃ Признаюсь, я не думал, что мне когда-нибудь придётся вести такой разговор, - начал Тиор, задумчиво глядя в окно на залитый солнцем лес. Природа оживала, радуясь приходу тепла, по стволу растущего рядом клена пробежала белка. Мир продолжал существовать во всем своём многообразии, словно ничего не произошло, и в этой его яркости мерещилось какое-то кощунственное безразличие. Лилиан подняла на него глаза от пиалы, ожидая продолжения. ⁃ Мне нужно так многое тебе рассказать... - Тиор автоматическим жестом нащупал трость и положил ладонь на череп ворона, ощущая его успокаивающую прохладу. Серебряный клюв мерно закачался из стороны в сторону в такт его словам. - А я даже не знаю, с чего толком начать. Грустно усмехнувшись, он вновь посмотрел на Лилиан, которая слушала его со сдержанным любопытством. ⁃ Джабел... - Тиор назвал ее мать настоящим именем, и рот словно обожгло полузабытым сочетанием звуков. За эти пятнадцать лет он произносил их едва ли три раза. - Ты замечала за ней что-нибудь... странное? Лилиан нахмурилась, глядя на деда с непониманием, но взгляд ее затуманился. Что считать странным? То, что у матери не было подруг, и что она ни с кем не общалась? Что в их дружелюбном и солнечном квартале не завела приятельниц даже среди соседок и всячески отваживала их от дома, периодически становясь действительно грубой? Что на шуточное замечание отца «Мой дом - моя крепость» качнула головой «Нет...» с такой грустью, что даже у Лилиан защемило сердце? Что рисовала чаще по ночам и — Лилиан точно это знала — часть рисунков прятала под замок, никому не показывая? Что как-то раз ночью Лилиан, спустившая в кухню попить воды, увидела силуэт матери у открытого окна - та смотрела на заложенное тучами небо, через которое не пробивался свет луны, и плакала, и Лилиан откуда-то точно знала, что плачет она именно по небу, как бы странно это ни было?

Что никогда не рассказывала дочери о том, что у неё есть родной дед?

Лилиан склонила голову. Ответ напрашивался сам собой.

Тиор удовлетворенно кивнул:

⁃ Думаю, замечала. Может быть, ты не понимала, что это странно, но у других людей не замечала таких привычек, верно?

Лилиан качнула головой, нехотя соглашаясь. Когда-то она очень удивилась, увидев, как соседка стрижёт и поливает газон, потому что сами они никогда ничем подобным не занимались: трава росла сама по себе, ровная и зелёная, не требуя никаких усилий по уходу. Зато мама делала то, что не делали другие: например, в сумочке, рядом с кошельком и упаковкой носовых платков, хранила небольшой нож. Во всем доме не было ни одного зеркала хотя бы в половину человеческого роста, а самое большое, у входа, не превышало размерами две сложённые рядом книги, и уходя, Джулия каждый раз обязательно завешивала его плотной чёрной тканью. А в сильный дождь обязательно босиком выходила на улицу и несколько минут кружила под тугими струями, словно запутывая следы.

Горло перехватило от горечи воспоминаний, ещё недавно бывших реальностью, но внезапно накатившая волна тепла притупила боль. Лилиан быстро кивнула.

⁃ Хорошо, что ты это понимаешь. Потому что твоя мать не была обычным человеком. Честно говоря, она и вовсе им не была. Мы называем себя хеску.

Лилиан вздрогнула от неожиданности, от абсурдности этих слов, взгляд ее полыхнул злостью: как этот старик, которого она знает меньше суток, имеет право говорить какие-то глупости о ее матери?! Смеяться над ее памятью?!

Она подалась вперёд, цепляясь пальцами за край стола, готовая вскочить и выбежать отсюда - плевать, куда, лишь бы подальше от этого сумасшедшего.

⁃ Остановись, - голос Тиора прозвучал властно, резко, как приказ, и Лилиан неожиданно для себя опустилась обратно на скамью, с которой уже успела привстать.

Пальцы Тиора плотнее обхватили череп ворона, смыкаясь на нем полностью. Свободной рукой он, резко потянувшись через стол, накрыл побелевшие пальцы Лилиан и, глядя ей прямо в глаза произнес: ⁃ Я, Тиор из рода Базаард, признаю тебя своим потомком, здесь, в твердыне Марак, и говорю тебе - ты хеску по крови и сердцу. Признай же себя, как я признаю тебя. Лилиан дёрнулась, пытаясь высвободиться - и замерла, оглушенная.

Воздух вокруг неё сгустился, тело словно окаменело, а голова наоборот раскалилась. Ее человеческое сознание - сознание, привыкшее все подвергать сомнению и считать невероятное сказками - шептало, что это глупости, невозможно и враньё, да ещё и надругательство над памятью ее матери.

Но откуда-то из глубины, из тяжело бьющего в рёбра сердца поднималась волна, которая вот-вот должна была затопить ее целиком. Она не знала, что это и как назвать, но казалось, что в сознании ее вдруг что-то переместилось, расширилось и открыло путь к чему-то новому, но в то же время хорошо знакомому и родному.

Горло вновь сдавило от подступающих слез, сердце заныло от тоски - совсем как вчера вечером, когда Лилиан вышла из машины и впервые вдохнула воздух Марака.

Она всхлипнула - громче, чем ожидала и впилась в деда испуганным и одновременно сердитым взглядом, не понимая, что с ней происходит.

Тиор внимательно следил за ней, не отпуская обмякшей руки, и когда глаза ее затуманились, словно она смотрела сейчас внутрь себя, а рот безвольно приоткрылся, удовлетворенно кивнул. ⁃ Мне жаль, девочка, правда жаль, - прошептал он, не зная, слышит ли она его сейчас, но чувствуя, что должен это сказать. - Жаль, что все вышло так, что ты не выросла здесь, не узнала все с самого начала; не росла, зная, кто ты такая. Что сейчас твоё сознание проходит эту агонию принятия - я слышал, это чудовищно больно, хоть и не физически, - но ты хеску, девочка, ты одна из нас.

Лилиан задыхалась. Перед ее мысленным взором вспыхивали картины, невыносимо короткие, меньше секунды, она ничего не успевала понять - но каждая из них отдавалась внутри ярким и острым узнаванием, чужим и все же своим ощущением, памятью о запахе, который она никогда не ощущала — дождем и солью — и не могла знать. Как будто кто-то рассказывал ей чужую жизнь - минуя уши, минуя мозг, рассказывал чувствами и эмоциями, болезненными, как раскалённый штырь, втыкаемый в самое ее сердце, в самую душу, подселяя в голову воспоминания, которые никогда не были ее собственными и все же были, заставляя чувствовать чудовищную потерю и радость обретения одновременно, муки утраты и светлую печаль памяти.

ХЕСКУ

Слово билось внутри, отторгаемое и в то же время такое желанное. Оно вплавлялось в ее сознание словно раскалённый металл - причиняя дикую боль и одновременно становясь частью ее существа. Как будто что-то в ней открылось и встало на место. Как будто она наконец стала кем-то еще, но этот кто-то все равно был ею.

Когда Лилиан снова смогла дышать, на ресницах ее зависли хрусталики слез, губы были искусаны в кровь, а пальцы с такой силой впились в стол, что на дереве остались следы от ногтей. Она подняла на деда взгляд, полный чистой, неприкрытой ярости. Тиор Базаард отпустил ее ладонь и улыбнулся, складывая руки на трости. ⁃ Приветствую тебя.

**

Потом она спросит его, что это было. Что вывернуло ей душу наизнанку и перекроило на новый лад.

⁃ Чары признания, - пожмёт плечами дед. - Ты же не думаешь, что ты первая полукровка, которая не знает, кто она на самом деле?

Глава 5

Тиор и Лилиан вышли на улицу и неспешно побрели прочь от гравийной дорожки, по траве, мимо шелестящих листьями деревьев. Громада дома оставалась за их спинами уютной нерушимой стеной.

Лилиан шла все еще немного ошарашенная, взгляд ее блуждал по сторонам, брови периодически хмурились. Тиор наблюдал за ней со смесью любопытства и настороженности: он знал, что чары Признания действовали грубо, сметая все заслоны сознания, и что чтобы отойти от их воздействия, требовалось время, порой несколько дней. Он был уверен, что сделал все правильно: назвал имя ее истинной природы в их родовом доме, являясь ближайшим родственником - однако все равно не мог не волноваться за душевное состояние девочки.

Лилиан, не изменившаяся внешне, все же стала восприниматься иначе: как будто вдруг повзрослела на пару лет, и весь облик ее – щуплая фигурка с кривоватой косичкой – внезапно стал более знакомым. Чары работали в обе стороны, и как для Лилиан Тиор перестал казаться чужим, так и для него самого эта девочка уже не была незнакомкой.

Тиор молчал, не желая нагружать ее новой информацией и давая время отдышаться и прийти в себя.

Лилиан шла по земле и, казалось, едва касалась ее ногами. Взгляд стал чуть серьезнее, чуть тяжелее, движения - размереннее. Произошедшая в ней духовная перемена наполняла ее ощущением невероятной легкости, будто достаточно было подпрыгнуть, чтобы зависнуть в воздухе. Она смотрела на лес вокруг и удивлялась тому, как много звуков его наполняет, как бурлит в нем жизнь во всех своих проявлениях. Она каким-то образом понимала, как растёт трава и как закрываются на ночь цветы, чувствовала, что там, за раскидистой сосной, притаился заяц и понимала, почему он мешкает и не бежит вперёд. Она слышала мир вокруг и под каждым ее шагом будто отдавалось биение его пульса.

Утренний воздух еще хранил свежесть ночи, несмотря на теплые солнечные лучи, и она с наслаждением вдыхала его, чувствуя концентрированную сладость цветочных ароматов.

Голова ещё немного кружилась, а ноги казались чуть ватными, поэтому Лилиан обрадовалась, когда они вышли на небольшую полянку и дед жестом предложил ей сесть на поваленное дерево. Шелест листвы действовал успокаивающе, пробивающееся через нее солнце ложилось на руки золотыми полосами. Ветер чуть шевелил ее волосы, принося запахи свежести и сырости...

Лилиан вздрогнула. Тот запах. Запах, который впился в ее мозг, вонзился в память. Дождь и соль. Он что-то значил для нее, что-то непонятное, неопознаваемое...

Тиор, внимательно наблюдавший за Лилиан, заметил перемену в ее лице и кивнул.

⁃ Сейчас послушай меня внимательно, девочка, - Он сложил руки за спиной, и шагнул вперед, на его серьезное лицо легла тень от деревьев. - Наш мир - мир, к которому ты теперь принадлежишь - жесток. Он меряет по внешнему виду, по физическим качествам. Твоя невозможность говорить, - Тиор увидел, как Лилиан насупилась, вновь превращаясь в обычного ребёнка, как дрогнула нижняя губа, - не самая наша большая проблема. К тому же, она частично исправима.

Лилиан вскинула на него глаза, в которых качнулась отчаянная надежда. Где-то неподалеку защелкала какая-то птица, подчеркивая воцарившуюся на мгновение тишину.

⁃ Дело не в том, что ты не можешь говорить, - продолжал Тиор, скрепя сердце и стараясь не думать о том, какую боль ей приносят его слова, - а в том, что ты не можешь общаться. И вот это я в силах изменить. Ты в силах.

Лилиан склонила голову, на лице ее появилось пренебрежительное выражение.

⁃ Я знаю, что люди придумали язык жестов, - Тиор качнул головой. - Все это глупости, это не для таких, как мы.

На ее лице вновь проступило осторожное любопытство. Подождав несколько секунд, Тиор осторожно, словно новорожденного птенца, коснулся ее сознания. Он ничего не говорил, боясь, что его вмешательство покажется ей грубым, и лишь отправил мягкий импульс тепла.

Девочка подскочила на стволе дерева и воззрилась на деда широко распахнувшимися глазами. Тиор позволил себе улыбнуться. Он знал, что Признание дополнит ее доверие к нему, поможет принять то, о чем он будет говорить, на веру, что их родство и его главенство в Доме подействуют на неё, но видеть такую искреннюю реакцию было все же намного приятнее, чем свидетельствовать действие чар.

Тиор отправил ей лёгкое понятие симпатии - физически это было бы равнозначно тому, чтобы он приобнял ее за плечи - и с отрицаемым удовлетворением заметил, как чуть порозовели ее щеки, как блеснули мимолетной радостью глаза.

⁃ Это таэбу, - проговорил он вслух, не желая перенапрягать ее восприятие, - мысленная речь. Способ общаться с помощью своих мыслей и чувств, а не вслух. В некотором роде похоже на то, что люди называют телепатией. То, что ты ощутила сейчас - эмоциональный импульс, самый простой и лёгкий вариант общения. В некотором роде можно сказать, что люди тоже пользуются им, когда смотрят на кого-то с тёплом или улыбкой.

Лилиан кивнула. На мгновение ее лицо стало серьёзным, руки сжались в кулаки, и Тиор с удивлением ощутил некое ответное воздействие. Но если его импульс был мягким прикосновением, то ее - грубым тычком. И все же, у нее получилось.

⁃ Не торопись пытаться, - улыбнулся Тиор, - у тебя будет время научиться. Главное, что таким образом можно передавать не только эмоции, но и слова, и даже целые образы.

От удивления Лилиан приоткрыла рот. Тиор мог лишь догадываться, насколько тяжело было ребёнку жить в усечённой, односторонней форме общения. Да, она могла написать что-то, если ей нужно было конкретно выразить свои мысли, но слова на бумаге никогда не передадут всю гамму эмоций и тонкости интонаций. Сейчас же перед Лилиан забрезжила надежда впервые в жизни быть до конца, полностью понятой.

Из-за спины Лилиан появилась бабочка и, ненадолго зависнув в воздухе, аккуратно села ей на рукав. Девочка наклонила голову, рассматривая ее - в Тиора глухим ударом стукнулось наслаждение красотой момента. До этого он неплохо чувствовал перемены в ее настроении, что позволяло ему верно толковать ее невысказанные вопросы, но сейчас, после действия чар, она была словно открытая книга, словно кран, из которого била вода - вся на поверхности.

Тиор вздохнул, сделал несколько неслышных шагов, подходя вплотную к Лилиан и медленно опустился перед ней на корточки. Девочка, все ещё рассеянная после применённых чар, вздрогнула от неожиданности.

⁃ Лилиан, - Тиор заглянул в ее лицо. Глаза широко распахнуты, в них надежда смешалась с детским восторгом, и разумное доверие уступило безрассудной доверчивости. - Наш мир жесток. Он намного больше, чем тебе сейчас кажется. Когда-нибудь я расскажу и покажу тебе все, что знаю сам. Тебе многое пришлось пережить, но впереди будет ещё больше. Будет тяжело, трудно, страшно, и, возможно, однажды тебе захочется все бросить. - Он с тяжелым сердцем смотрел, как искры радости тухнут в ее взгляде, уступая место настороженности. Хорошо. Насторожённость ей пригодится. Хеску взрослеют быстро. - Но я знаю, что ты достаточно сильная, чтобы прогнуть этот мир под себя, сломав ему хребет. И я тебе помогу это сделать. Но ты должна меня слушаться - беспрекословно. Ты согласна?

Лилиан медленно кивнула, а затем Тиор почувствовал отдаленное эхо неуклюжего согласия.

Они провели в парке ещё пару часов, пока Тиор осторожно, постепенно объяснял и показывал Лилиан, как действует таэбу - хеску были тесно связаны с природой, и он справедливо полагал, что среди деревьев девочке будет легче расслабиться и воспринять его послания.

Их народ принимал таэбу ещё до того, как начинал разговаривать вслух - так матери успокаивали плачущих детей, давая понять, что они рядом; так же, ориентируясь на спутанные комки импульсов, разбирались, что беспокоит их детенышей. Для хеску таэбу было естественно, как прикосновение, хоть все и владели им в разной степени. Импульсы передавались интуитивно, но более сложные конструкции требовали концентрации и усилий, так что, взрослея, большинство хеску отдавало предпочтение обычной речи. Тиор свободно использовал таэбу, а слуги в доме ограничивались передачей импульсов, больше полагаясь на звучащие слова.

Лилиан возможность наконец быть понятой ошеломила, и он надеялся, что она приложит все усилия, чтобы освоить таэбу как можно быстрее и полнее - им необходимо было полноценно общаться.

Солнце встало в небе высоко, сделав тени короткими и начав припекать, когда Тиор настоял на том, что на сегодня практики довольно. «Можешь вечером попрактиковаться на слугах», - улыбнулся он, и Лилиан показалось, что глаза его озорно блеснули.

Они медленно, куда медленнее, чем утром, двинулись обратно, в сторону дома, и хотя Лилиан чувствовала себя выжатой, это было приятное опустошение – такое бывает после изнурительной тренировки или хорошо сделанной работы. Она шла вперед, сложив руки за спиной, чиркая ботинками по траве, и Тиор отчетливо ощущал разлившееся у нее внутри тепло и умиротворение. На ее губах блуждала смутная улыбка, которой она сама, кажется, даже не замечала.

Они молчали, но Тиор краем зрения наблюдал за ней – ему было интересно, какой девочка станет теперь, когда Признание сняло с нее оковы условности человеческого существования и распахнуло сознание для нового. Он слышал, что полукровки порой менялись достаточно сильно, будто чары не просто обостряли в них существующие черты характера и пробуждали память крови, но и сметали негативный опыт прожитых лет, делая смелее и решительнее.

Впрочем, говорить о чем-то с уверенностью было нельзя: слишком мало примеров набралось даже в истории такого древнего народа как хеску. Дети от смешанных связей встречались, хоть и редко, а полукровки появлялись и вовсе раз в несколько веков – слишком непредсказуемо было сочетание условностей, позволяющих крови хеску не раствориться в человеческой, а дополнить ее.

Тиор всем сердцем надеялся, что Лилиан окажется именно такой, какой она показалась ему при первом знакомстве: слабой не из-за характера, но из-за навязанных условностей внешних воздействий мира, в котором жила. Он понимал, что, родись она в Мараке, даже при условии немоты, она уже была бы другой, потому что никто и никогда не сказал бы ей, что она слаба или ущербна. Но если орлу с рождения говорить, что он курица, он будет всю жизнь кудахтать.

Когда они подошли к замку, Лилиан, уже протянувшая руку к кольцу на двери, остановилась и закинула голову, прикрыв глаза от солнца. Раскаленный диск выглядывал из-за одной из башен, превращая ее в черный силуэт, но его лучи скользили по крыше и фасаду здания, подчеркивая его очертания. Разглядывая дом, Лилиан вдруг осознала, что черный замок отнюдь не кажется ей мрачным, а, наоборот, уже воспринимается как дом. Она коснулась взглядом горгулий – их угрожающий вид, оскал демонических морд не казался направленным на нее, нет, они теперь воспринимались как стражи, скалящиеся на неведомого врага и готовые растерзать его, чтобы защитить ее жизнь. Изображение ворона над дверью, торжественное и детальное, наполняло ее сердце неведомым восторгом.

Лилиан недоуменно нахмурилась, увидев фиолетовый орнамент, оплетший черные стены дома и кокетливо завивающийся у окон – в нем отсутствовала явная тема, это скорее был узор из линий, завитков и точек, не несущий определенного смысла, а призванный лишь украсить здание. Оглянувшись на Тиора – тот деланно недоуменно пожал плечами – Лилиан вновь обернулась к дому, который, подумалось ей, будто пытался прихорошиться.

Она улыбнулась и, протянув руку, чтобы толкнуть дверь, неуловимым движением погладила дверное кольцо и голову держащего его ворона.

Библиотека вновь приняла их в свои стены - это комната успела полюбиться Лилиан, и она чувствовала себя здесь спокойно и уютно. Сейчас она показалась ей чуточку просторнее и чуточку светлее, чем прежде. Лилиан была почти уверена, что еще несколько часов назад, когда она завтракала здесь, пол был каменным – сейчас же под ногами лежал теплый темный паркет. Книжных шкафов не стало меньше – они так же стояли плотным лабиринтом деревянных стен – но они как будто стали светлее, и в их хаотической расстановке Лилиан теперь все же виделась какая-то схема.

Она прошла вперед и устало опустилась на скамью (на которой, как и на стуле Тиора, появились войлочные подстилки), оглянувшись на деда, который давал слугам распоряжения. Через минуту он присоединился к ней и, едва заметно вскинув брови, провел смуглым пальцем по углу стола – тот избавился от острой вершины, заменив ее закругленным краем.

Лилиан заметила удивление деда и вопросительно посмотрела на него. Тиор вздохнул.

- Тебе может казаться, что жизнь остановилась, но время неумолимо движется, - пробормотал он, словно разговаривая сам с собой. Облокотился на подлокотник своего напоминающего трон стула и поправил полу камзола, обнажая черный с фиолетовой вышивкой жилет, на котором блеснула золотая цепочка карманных часов. – Все то, что для меня – реалии жизни и моего мира, для тебя – ново и необъяснимо. Наверное, ты чувствовала бы себя так же, если бы тебе пришлось объяснять кому-то, что такое... - он на мгновение замялся, воскрешая в памяти основы человеческого мира, - автобус или телефон. Метро. Бензин.

Лилиан коротко хмыкнула. Затуманенность сознания отступила, и к ней постепенно возвращалась и глухая боль утраты, и усталость от пережитого.

- Сейчас в моей голове кружится огромное количество фактов, которые мне нужно сообщить тебе. То, без чего ты не поймешь, как устроен наш мир – теперь, думаю, я могу говорить наш, а не мой. – Лилиан кивнула, с удивлением ощущая, как в сердце разгорается пламя радости от причастности к чему-то огромному, пусть и неведомому. ­– Прошу тебя, не стесняйся спрашивать. Все, что угодно, что удивит тебя или поставит в тупик. Позже, когда освоишь таэбу, ты сможешь спрашивать и слуг обо всем, они с радостью ответят тебе на все вопросы. Поверь, в этом доме давно не было ребенка, и они все искренне рады твоему появлению. Всё здесь радо.

Поймав ее удивленный взгляд на последней фразе, Тиор кивнул сам себе и продолжил:

- Думаю, стоит начать с дома. Марак... - он задумался, - Марак это место, где мы живем. Это не название самого поместья, не название территории у замка и не сам замок. Это все, - он развел руки в стороны, будто пытаясь охватить все пространство, - и есть Марак. Дом не может существовать без леса перед ним, и лес не может существовать без дома. Или без нас – тех, кто живет в нем. Лес, замок и живущие в нем – единое целое, как кровь, кости и кожа в целом являются человеком. Марак – как человек. Понимаешь?

Лилиан, на мгновение задумавшись, кивнула. Тиор мысленно возблагодарил Признание, упростившее понимание. На самом деле, Лилиан сейчас слушала его не ушами и понимала его слова не мозгом, так же как и сам он произносил не просто слова, а каждое из них подкреплял короткими образами таэбу, проникающими прямо в сознание девочки.

- Ты заметила, что я удивился переменам в этой комнате, - продолжил Тиор, когда слуга в черной форме с фиолетовым ромбом на груди, такой же черноволосый, как все здесь, принес поднос с кувшином и тарелкой сладостей и с поклоном удалился. Лилиан подождала, пока дед разольет по пиалам пину и с настороженным любопытством воззрилась на угощение: ярко-оранжевые полумесяцы, щедрой горой выложенные на тарелке.

- Это мимады, - Тиор подтолкнул к ней тарелку, - бери, я уверен, тебе понравится. В детстве я их просто обожал.

Лилиан потянулась к одному полумесяцу, и чуть сжала его. На ощупь он оказался упругим, но податливым, как зефир, а на вкус – таким сладким, что она зажмурилась, но тут же потянулась за следующим. Тиор улыбнулся.

- Марак живой. Это место нерушимо связано с нами, и заметнее всего это в доме. Он реагирует на то, что происходит с живущими в нем, на их настроение, на их количество. Вчера, когда ты только приехала, дом был черным, - Тиор замолчал, взгляд его больших глаз стал печальным. – Таким он стал, когда погиб мой сын, Лимар.

Лилиан, с трудом сглотнув, кивнула с серьезным лицом. Она потянулась было, чтобы дотронуться до руки Тиора, желая выразить свое сожаление и поддержку, но не решилась: несмотря на родство и все события этих суток, они были знакомы всего один день. Однако ее порыв трансформировался в ощутимый импульс – мягкую волну тепла, - и оба почувствовали это. Тиор через силу улыбнулся.

- Я рад, что ты здесь. – Он вздохнул и продолжил: - Дом реагирует в первую очередь на меня, потому что я глава этой семьи, но серьезные изменения отражаются на нем и без моего участия. Дом меняется со временем, реагируя не только на настроение главы семьи – патриарха – но и на внешние события. В моем детстве он был несколько другим, и со временем может измениться еще больше. Как видишь, эта комната стала светлее, а ее обстановка – мягче. Так дом реагирует на твое появление. И да, ты правильно заметила, что рисунка на стенах вчера не было – он появился за эту ночь, что ты провела здесь. Дом видит тебя.

Лилиан хмыкнула и опустила взгляд, пряча смятение за пиалой. Конечно, родители любили ее, но, как она теперь понимала, мать постоянно жила с оглядкой на свое прошлое, отгораживаясь от простых людей, и чего-то опасаясь. При всей любви к дочери, она просто не могла отдать ей все свое тепло, посвятить себя полностью, и сейчас осознание, что не один человек, а целое место так радо самому факту ее существования наполнило Лилиан ощущением простой радости. Одиночество, еще вчера казавшееся неизбежным, стремительно отступило. Лилиан усилием воли прогнала подступающие слезы облегчения.

- Такие места как Марак называют твердынями, всего их двенадцать. - Заметив удивление в разноцветных глазах Лилиан, Тиор коротко вздохнул, осознавая всю необъятность того, что ему предстоит объяснить. - Наверное, теперь стоит рассказать о нас самих, так тебе будет понятнее...

Лилиан скептично выгнула бровь, отправляя в рот очередной оранжевый полумесяц.

⁃ Мы — хеску, - продолжил Тиор, сложив кончики пальцев и задумчиво глядя поверх них на внучку, - это отдельный вид формы жизни. Есть растения, есть животные, есть люди. А есть мы. Мы в некотором смысле дыхание природы, обретшее физическую форму. Даже две формы.

Лилиан, как раз сделавшая большой глоток пины, поперхнулась, и воззрилась на деда округлившимися глазами. Тиор улыбнулся кончиками губ.

- Да, я не сказал тебе самого главного. Мы - единение двух сущностей, воплощение идеального баланса человеческого и животного. Мы награждены великим даром - второй формой, истинным обликом. Мы двусущные, Лилиан. Мы можем выглядеть как люди, - как сейчас мы с тобой и все, кого ты видишь в этом доме, - а можем выглядеть, и являться, кем-то из наших бессловесных братьев.

Лилиан, с трудом сглотнула и с грохотом поставила на стол пиалу. Волна удивления ударила в Тиора железной крошкой и отступила. Пару мгновений девочка сидела не шевелясь, глядя на Тиора и ожидая, что он сейчас рассмеется и скажет, что это была шутка, но где-то внутри нее уже появилась и укрепилась уверенность: это правда, какой бы немыслимой она ни была.

Лилиан втянула воздух через нос и выдохнула через рот, нервным движением заправив за ухо выбившуюся из косы прядь. Затем моргнула и медленно, с осознанием кивнула, словно говоря, что принимает этот постулат. Ее человеческое сознание пыталось сопротивляться, но сознание хеску, разбуженное чарами Признания, победило.

⁃ Мы можем быть животными. Или птицами, - продолжил Тиор, напряженно следивший за Лилиан все это время и теперь с облегчением понявший, что самое трудное позади. – Нас двенадцать кланов – по различию истинного облика. Важно, чтобы ты поняла: мы в равной степени и то, и другое. Мы не люди, которые обращаются в животных, мы обе эти формы одновременно, поровну. В древности многие хеску проводили больше времени в своём животном обличии - времена были суровые, и защитить свою жизнь с помощью когтей и зубов было проще, чем с помощью палки в руке. Кстати, именно из древности к нам пришло таэбу – истинном облике мы не способны к звуковой речи, а общение необходимо. Выбирать один из двух обликов и оставаться в нем так же естественно, как решать, что ты хочешь на завтрак.

Лилиан подалась вперёд, впившись в деда цепким взглядом, ее любопытство ввинчивалось ему в висок. Тиор вздохнул: чем быстрее она научится контролировать таэбу, тем лучше, а не то ему обеспечена головная боль.

- Двенадцать кланов образуют три племени: летящие - те, у кого есть крылья, охотящиеся - те, кто питается чужой смертью, и бегущие - те, кто не приемлет чужой крови. У нас нет единоличного правителя, потому что наше общество достаточно многочисленно, хоть и не настолько, как человечество, и порой нам сложно найти общий язык, ведь все мы разные. Тогда вступает Совет - высший орган власти, не относящийся ни к одному племени, который контролирует все стороны нашей жизни, помогая нам сохранять хладнокровие и принимать верные решения. В каждом клане есть Высокий - то есть, правящий - Дом, во главе которого стоит Владыка, и вассальные семьи: Старшие - аристократия, и Младшие - простой народ.

Тиор набрал было воздуха, чтобы продолжить объяснение, но наткнулся на осоловелый взгляд Лилиан и улыбнулся:

- Запомни пока это, уже будет хорошо.

Они просидели в библиотеке достаточно долго, и солнце сместилось ближе к горизонту, отражая на полу их длинные тени. Лилиан зевнула, прикрыв рот ладошкой.

- Иди отдохни, у тебя был трудный день, - Тиор коснулся ее плеча, вставая, - а вечером, если захочешь, продолжим.

Ощутив под пальцами скользкую синтетическую ткань, он поморщился. На внучке все еще была одежда внешнего мира, смотревшаяся здесь чуждо, а, учитывая произошедшие с Лилиан перемены, еще и смехотворно по-детски.

Она уже развернулась к двери, когда Тиор окликнул ее:

- Ты не будешь против, если я пришлю тебе более подходящий наряд?

Лилиан нахмурилась и оглядела себя: ботинки из искусственной кожи с нелепыми бабочками, потертые джинсы, лонгслив с ярким принтом персонажа мультфильма... В окружении этих стен, этой мебели, всего этого места она и правда смотрелась странно. На мгновение замешкавшись, девочка кивнула.

В холле (Лилиан с сомнением воззрилась на паркет, которого вчера здесь тоже не заметила) они пошли в разные стороны: Лилиан не терпелось рухнуть в кровать, а Тиору нужно было дать поручения слугам. Уже начав подниматься по лестнице, Лилиан остановилась и оглянулась на деда: очевидный вопрос, почти похороненный под обилием новой информации, наконец всплыл на поверхность, отогнав сонливость. Почувствовав ее любопытство, Тиор прервал разговор с женщиной средних лет в черном платье и со связкой ключей на цепочке – очевидно, это был кто-то их старших слуг – и сделал несколько шагов ближе к лестнице. В руках он уже держал трость, с которой, очевидно, не расставался, и теперь упер ее в пол, с полуулыбкой смотря на девочку.

- Кто мы?

Она кивнула. Тиор склонил голову в шутливо-торжественном поклоне:

- Мы – вороны. Высокий Дом Базаард.

Глава 6

Последующие дни для Лилиан смешались. Она вряд ли могла бы сказать точно, когда в ее комнате каменный пол сменился паркетом (скорее всего, тогда же, когда и в библиотеке), а когда на нем появился огромный пушистый ковер цвета сочной зелени, на котором она полюбила валяться, читая или делая записи. Лилиан могла бы с уверенностью сказать, что когда вечером первого дня поднялась в спальню и рухнула на кровать, то потолок находился гораздо ближе и был белее и скучнее. Во всяком случае, она наверняка запомнила бы спускающуюся на толстой цепи медную люстру с изогнутыми рожками, рядом с каждым из которых замерла озорная фигурка фавна. Круглое витражное окно, появившееся под самым потолком на второй день после ее приезда, сначала было совсем маленьким и выглядело каким-то робким. Но проникающий через него солнечный свет окрашивал пол в яркие задорные пятна, и Лилиан провела не один час, осознавая перемены в своей жизни и думая об их последствиях, пока на ее руках, ногах и лице, скользили красные, зеленые и фиолетовые прямоугольники. Это место – подушка на низком широком подоконнике – быстро стало ее любимым, и она часто устраивалась там, смотря на огромный парк Марака. При таком внимании можно было не удивляться, что со временем потолок унесся куда-то в невероятную высь, укрывшись деревянными панелями с широкими уютными балками, а витраж в окне разросся до размеров круглого стола короля Артура. Набор цветных стеклышек в нем менялся, то просто светясь яркими красками, то собираясь в какие-нибудь незатейливые картины, которые, однако, надолго не задерживались.

Стены, прежде безликие, со временем покрылись уютными обоями глубокого синего цвета с едва заметным узором. Кровать опустилась на низкие ножки, но саму ее, вместе с пухленькой прикроватной тумбочкой, приподнимал над полом высокий и просторный подиум, по всей площади укрытый разросшимся кроватным балдахином. Комната старалась стать для Лилиан убежищем, уютным уголком, в который она бы возвращалась с радостью, и девочка платила ей тем же, то и дело поглаживая то стены, то откос у окна, то подоконник. Появившуюся на прикроватном столике лампу со стеклянным зеленым абажуром и медной цепочкой для включения Лилиан восприняла как личный подарок и залог добрых отношений.

Ей приходилось запоминать массу информации, и что-то неминуемо улетучивалось из ее головы. Тиор с обстоятельностью университетского лектора рассказывал о быте хеску, а Лилиан старалась запомнить, в какой-то момент сдавшись и начав делать записи. Она узнала, что хоть все хеску и стараются сохранять нейтралитет, на самом деле все намного сложнее, и кланы опутывает паутина политических интриг, выражающихся в раздорах или заключенных союзах. Тиор также упомянул Игру – сложную систему отношений между Высокими Домами, которую контролирует Совет, но когда Лилиан с интересом подняла на него взгляд, наконец услышав знакомое слово, дед отмахнулся: «О ней потом, это сложно».

Порой Тиор рассказывал более простые для понимания вещи: как хеску, совершающие регулярные «вылазки» в мир людей, перенимали у них некоторые обычаи и культуру, например, привычку записывать свою историю или устраивать балы, часть из которых, отмечающая каждое полугодие, являлась официальным мероприятием под контролем Совета. С легкой усмешкой Тиор признался, что, несмотря на скрытность, люди каким-то образом узнали о существах, умеющих менять человеческий облик на животный, и так появились легенды об оборотнях.

Но больше всего Лилиан удивилась, когда Тиор обмолвился, что Ниру, их домоправительница, долго пугалась автомобилей. Они вновь, как и всегда, сидели в библиотеке, ставшей их постоянной обителью, и потягивали холодную пину, пока свет солнца, падающего на их лица и руки, становился из золотого янтарным. Слушая деда, Лилиан непонимающе нахмурилась на этой фразе, отправив ему скомканный импульс удивления и быстро нацарапав на клочке бумаги, которую всегда держала под рукой: «В смысле?»

- Это было лет сто пятьдесят назад, и Ниру заявила, что она слишком стара для таких нововведений, - Тиор ухмыльнулся, вспоминая категоричность служанки. И наткнулся на ошарашенный взгляд Лилиан, которая замерла с приоткрытым ртом, глядя на деда во все глаза. Ошарашенный вид внучки заставил его коротко хохотнуть, тут же скрыв смех за кашлем. Быстро взяв себя в руки, он пояснил: - Мы живем несколько дольше людей...

Лилиан отчаянно жестикулировала, всем своим видом выражая нетерпение, отразившееся и в ее таэбу, гудящем, словно рой пчел. Тиор как мог непринужденно начал массировать висок.

- Для меня это слишком естественно, чтобы обращать внимание, - Он качнул головой, укоряя сам себя за невнимательность. Как всегда в минуты задумчивости, рука его легла на серебряный череп ворона, и трость начала медленно покачиваться туда-сюда, словно метроном, в такт мыслям. – Мы взрослеем как люди, по после двадцати лет наше старение резко затормаживается, и молодость заканчивается где-то в районе ста лет, – Тиор на пару секунд замолчал, взгляд его стал задумчивым, словно мысленно он вернулся в годы собственной юности. – В среднем мы живем лет до трехсот, но бывают и долгожители – все как у людей. Словом, ты вряд ли отличишь тридцатилетнего хеску от пятидесятилетнего. – Он вновь перевел взгляд на внучку, которая так и слушала его, удивленно вскинув брови к самой кромке волос. – Насколько мне известно, полукровки живут примерно так же, если уж наша кровь взяла в них верх. – Лилиан облегченно выдохнула и откинулась на низкую спинку своей скамьи, осознавая предстоящую ей жизнь длиной в три столетия, но тут же подозрительно прищурилась, и Тиор усмехнулся, верно истолковав ее взгляд: - Мне около двухсот пятидесяти. Я не слишком внимательно слежу за датами.

Лилиан много времени проводила в библиотеке, перечитывая сделанные записи и пытаясь принять открывшийся ей удивительный мир. Глядя на облаченного во все черное деда, она легко могла сопоставить его с обликом ворона, но мысль, что ее собственная мать была крылата, никак не укладывалась в голове. Лилиан с любопытством наблюдала за слугами, набранными из Младших семей, надеясь поймать момент, когда кто-то из них примет истинный облик, но пока что этого не происходило. Она легко отучилась от мяса –его употребляли лишь хищные кланы и только у себя дома, вдали от посторонних глаз – и так же легко рассталась с мобильным телефоном, уяснив, что на территории твердынь не работает электроника.

Лилиан была приятно удивлена, узнав, что положение Высокого Дома – не пустые регалии, а настоящий статус, и с некоторым опозданием поняла, что Тиор, ведущий с ней долгие беседы, ее дед, в чьих печальных глазах порой проскальзывала искра веселья – Владыка клана, пользующийся у воронов непререкаемым уважением.

Лилиан с головой окунулась в новую жизнь, которую она, казалось, не столько узнавала, сколько вспоминала. Все в этом новом мире ощущалось правильным, естественным и постепенно становилось привычным. Просыпаясь каждое утро, она кидала взгляд на витраж под потолком, гадая, в какую картину он сложился сегодня. Затем спешила вниз, в библиотеку, скользя рукой по теплым перилам лестницы, где ее уже ждал простой завтрак – кувшин пины и какая-нибудь выпечка, в производстве которой Тоори, кухарка Марака, не знала себе равных. Там, вдыхая тягучий и сладкий аромат пины и хрустя свежей булочкой с невиданной в мире людей начинкой, Лилиан просматривала сделанные накануне записи или искала информацию в старинных фолиантах, стоящих на подворачивающихся нужным боком полках.

Она бродила по комнате, ступая в теплые прямоугольники света – каким-то неведомым образом солнце всегда светило в окно библиотеки, – вдыхала запах старой бумаги и дерева, поглаживала полки и стены.

К середине дня Тиор освобождался от своих дел, и они вместе обедали, совмещая трапезу с очередным уроком. Наколов на вилку печеный перец или помидор, Лилиан что-то торопливо помечала в своих заметках, делающихся все более объемными.

Так протекали дни, и Лилиан уже не могла представить, что когда-то Марак был ей чужим. Темный снаружи, он оказался невероятно уютным внутри – с изменчивой высотой потолков, многочисленными коридорами, изгибающимися под разными углами, и лестницами с широкими ступенями, на которых было так удобно сидеть. Хотя библиотека оставалась любимым местом Лилиан во всем замке, она свободно бродила по всем этажам, подмечая происходящие с твердыней мелкие, но значимые перемены: здесь стену укрыл гобелен, которого не было еще вчера, а тут появились дополнительные светильники, раз она полюбила там читать. Постепенно расширялись окна, пропуская внутрь больше света, и в золотистых лучах танцевали пылинки, а из служебных помещений слышались повеселевшие голоса прислуги.

За обилием информации постепенно притуплялась боль от потери родителей. Вначале Лилиан часто ловила себя на мысли «Надо показать маме», и осознание невозможности сделать это выступало горечью на языке, сдавливало горло. Но молчаливое тепло дома, внимание Тиора и искренняя забота слуг, принявших Лилиан почти с восторгом, делали ее горе не таким невыносимым, притупляя его острые углы. Постепенно, шаг за шагом, день за днём, ужас потери отступал, и зияющая в груди дыра от гибели родителей, заполнялась новыми впечатлениями и людьми.

К тому же, дом сделал Лилиан подарок.

Это произошло вечером того дня, когда у них с Тиором состоялся первый важный разговор. Изнуренная новыми впечатлениями и попытками освоить таэбу, Лилиан заснула у себя в комнате, скинув одежду на стул и рухнув в кровать. Когда она проснулась, за огромным окном сгустились сумерки, и влажный ночной воздух заполнил комнату, проникнув в спальню через приоткрытую створку (какой-нибудь элемент витража оказывался обустроен поворотным механизмом и выполнял функции форточки; оставалось узнать, который это будет сегодня).

Лилиан зевнула, с трудом оторвав от подушки ватную голову, в которой кланы смешались с племенами. Ей казалось, что ещё одно слово от деда - и мозг ее просто треснет. Потянувшись, Лилиан села и обнаружила разложенную на кресле новую одежду - ее собственная исчезла, включая обувь. На полу теперь стояли мягкие вышитые тапочки на тонкой подошве, а на резной спинке стула с закруглёнными подлокотниками была аккуратно повешена тонкая чёрная туника с зауженными укорочёнными рукавами, разрезами по бокам и скромной, но изысканной фиолетово-золотой вышивкой у ворота. На сиденье обнаружились чёрные же узкие штаны чуть ниже колена из какого-то материала, напоминающего шёлк, который приятно холодил кожу. По высокому поясу и боковой части штанин вилась та же вышивка, что и на тунике.

Заворожённая, Лилиан стремительно переоделась и подбежала к высокому платяному шкафу, между дверец которого тускло поблескивало зеркало. Лилиан едва узнала себя. Она слышала, что одежда меняет людей, но никогда еще у неё не было возможности убедиться в этом самой. Из серебристого прямоугольника на неё смотрела совершенно другая девочка. Да, все те же каштановые волосы, все те же разноцветные глаза - но в этом наряде она не выглядела несмышленым ребёнком, Лилиан Томпсон, учащейся в школе для детей с ограниченными возможностями. Нет, перед ней стоял кто-то сильный, кто-то, принадлежащий удивительному миру двусущных хеску.

Лилиан Томпсон больше не было.

Она сорвалась с места в простом порыве показаться в обновках маме - и тут же споткнулась, замерев, остановившись.

Некому показываться.

Медленно Лилиан осела на ковер, сжалась в комок и разрыдалась, вжавшись лицом в ладони. Не сдерживаясь, не пытаясь взять себя в руки. Она наконец-то была одна и могла позволить себе осознать всю глубину своей утраты. Лилиан плакала и плакала, пока слёзы не утихли сами собой, пока разрывающее внутренности лезвие не превратилось в тупо ноющий синяк на сердце.

Прерывисто выдохнув, Лилиан встала, и побрела в ванную - царство белого мрамора и меди, как она успела убедиться с утра.

На краю стоящей на львиных лапах ванны что-то лежало. Лилиан подошла ближе и протянула руку - книга. Старая, если не сказать старинная - раритетное издание сказок братьев Гримм. Тёмная кожаная обложка, детальный рисунок, похоже, раскрашенный вручную, медные уголки на краях - от красоты книги у Лилиан захватило дух. Взяв ее в руки и присев на край ванны, она начала медленно перелистывать глянцевые желтоватые страницы, пока не добралась до конца. И вздрогнула. На последнем форзаце виднелась сделанная карандашом надпись: «Собственность Джабел Базаард». Шмыгнув носом, Лилиан осторожно коснулась букв кончиками пальцев. Почерк казался подростковым - округлые буквы выведены старательно, да и не станет ни один взрослый человек ставить столько завитушек у имени. Видимо, Джабел тогда уже начала общаться с человеческими детьми (Тиор вкратце изложил Лилиан историю ее появления на свет и любви матери к человеческому миру) и переняла у девочек-ровесниц привычку подписывать книжки. Вопреки собственным ожиданиям, Лилиан улыбнулась, чувствуя, как болящий внутри комок чуть разжимается под волной тепла. У неё было что-то от мамы - и не от той, которую она знала, Джулии, которая, как Лилиан теперь понимала, была не совсем настоящей собой, а от Джабел, девочки-хеску, такой же, как она сама.

Прижав книгу к груди, Лилиан медленно вышла из ванной, погладив косяк и мысленно прошептав дому «Спасибо».

Когда она наконец спустилась вниз, пожилая служанка при виде неё тихо ахнула, а Тиор удовлетворенно кивнул и чуть улыбнулся: «Выглядишь как настоящая хеску. У нас все дети так одеваются».

Глава 7

Ночь укрыла Марак. Замок спит, огромный, будто сонный дракон. Потухли огни в последних окнах на этажах прислуги; погасла настольная лампа в комнате Лилиан, свернувшейся в комочек, убаюканной уютом дома и ощущением нужности и защищенности.

Глубокая синева залила небо, на котором густо рассыпались бриллианты звёзд, почти полная луна подсвечивает летящие облака, то и дело закрывающие ее перистой тенью.

Тиор спускается вниз, вдыхая ночной воздух - острый, свежий, сладкий - и смотрит вправо, где рядом с чернеющими в ночи силуэтами вечно готовых к бою сатиров замер еще один - более высокий и узкий.

Он стоит, засунув руки в карманы и подставив лицо лунному свету, серебрящему волосы, эполетами стекающему по чёрной ткани сюртука.

Тиор ждёт пару секунд, давая гостю возможность насладиться окружающим миром, который даже в ночной темноте намного многообразнее в оттенках, чем тот, другой.

Гравий дорожки тихо хрустит под ногами Тиора, когда он медленно подходит, привычным жестом втыкая в землю трость и складывая на ней руки.

⁃ Тито?

Тот оборачивается не сразу, через мгновение - почти дерзость, если учитывать, что о приближении Тиора знал с самого начала, - но склоняет голову и прикладывает кулак к груди с искренним почтением.

⁃ Ша-Базаард.

⁃ Не ожидал тебя здесь увидеть, - Тиор чуть приподнимает брови, выражая недоумение.

⁃ Восприму это как комплимент, - на лице, умеющем становиться обманчиво-простодушным, вспыхивает озорная улыбка. Оба знали, что Тиор почувствует пересечение границы миров, и потому визит не останется незамеченным.

Тиор едва заметно хмыкает:

⁃ Не дай мне пожалеть о выданном тебе приглашении - это необходимость, а не привилегия, особенно теперь.

⁃ Теперь - из-за неё?

Из голоса исчезла всякая веселость, из позы - обманчивая расслабленность. Налетевший ветер дёргает полу чёрного сюртука с серебристой оторочкой, и Тиора оглушает разлившийся в воздухе запах соли и дождя. Он медленно вдыхает, не опуская взгляда, чувствуя, как сердце пропускает удар.

⁃ Ша-Базаард, вы когда-нибудь замечали, как разносится звук по туманам?

Вопрос звучит почти безмятежно, но Тиор сильнее вдавливает трость в землю: они оба знают, что туманы безмолвны как могила.

⁃ И как же?

⁃ Очень быстро. На одном этаже шепнёшь - на другом слышно.

Тиор невольно косится на дом, замерший рядом как дремлющий у ног хозяина пёс - даже не оборачивается полностью, а лишь чуть дёргает головой в сторону темных окон, но этого достаточно.

⁃ И как же зовут мою будущую госпожу? - Тень усмешки могла бы показаться дерзкой, но оказывается усталой.

Тиор вспоминает девочку с растрёпанными косичками и покрасневшими глазами, стоящую в пятне солнечного света посреди библиотеки.

⁃ Ее человеческое имя ничего тебе не скажет. А родового она ещё не имеет.

⁃ Не имеет...

Фраза свинцовой тяжестью повисает в воздухе. Тишину наполняет лишь шелест клёнов, чёрными стражами застывших вдоль дороги.

⁃ Как жаль. Ведь за каждым хеску стоит его род. Только люди живут сами по себе... - Слова падают в ночь медленно, весомо, и прямой взгляд наполняет их тяжестью истинного смысла. - Но кого заботит, что там происходит с людьми, правда?

Тиор кивает, крепче сжимая в руке трость, скользя пальцами по серебру клюва. Прохладный ветер вдруг кажется ему совсем холодным, сладость ночных цветов выжжена горечью соли и дождя.

⁃ Не думал, что у тебя самый острый в туманах слух, - наконец произносит он.

⁃ Никто не думал, - И снова тщательно отыгранная безмятежность скрывает двойное дно каждого слова. - В частности те, кто считает меня и вовсе глухим.

Тиор снова кивает, неожиданно резко ощущая и нависающую громаду замка рядом, и неохватность земли под ногами.

Несколько секунд он стоит не шевелясь, уподобившись недвижимым статуям у входа в замок. Тяжело вздохнув, вновь поднимает устремлённый было к лесу взгляд на нежданного ночного гостя.

⁃ Почему ты пришёл? Почему ты?

Тито пожимает плечами, оглядывается на луну, ласково заливающую серебром его силуэт.

⁃ Помню я один день. Дождь лил как из ведра...

Тиор тоже помнит: несвойственная Мараку непогода, сырость, пробравшаяся в зал с тускло горящими свечами, - и долговязый мальчишка, приносящий клятву верности своему Владыке.

Он позволяет кончикам губ чуть дрогнуть, поднимаясь вверх. Делает глубокий вдох, ощущая убаюкивающие объятия ластящегося ветра. Так мало времени, так много забот.

Он кивает Тито, отпуская его, и тот уже готов скрыться в тени леса, но в последний момент всё-таки оборачивается:

⁃ Туманы ищут тебя, Владыка.

Слова разливаются в напоенном сладостью воздухе, эхом отражаются от стен замка, камнями ложатся на сердце Тиора. Он не оборачивается, прекрасно все понимая, и исчезает в чёрных стенах твердыни.

Небо над Мараком - бархат с россыпью звёзд. Шумят многовековые клены, ветер пригибает к земле траву. Спит замок, укутанный тёплой дермой, спят его обитатели...

Ночь.

Глава 8

Тиор сидел в своем кабинете, по которому поздний вечер разлил синие тени. Мерно тикали резные напольные часы, на которые Владыка воронов периодически бросал хмурый взгляд.

Это был длинный и непростой день. Утром, все еще озабоченный ночной встречей, Тиор отложил свои дела, чтобы поговорить с Лилиан – время поджимало, и для представления в Совете девочке было нужно другое имя, не человеческое. По мере того, как он говорил, лицо внучки становилось все более хмурым – очередные перемены, - и под конец в его таэбу колючкой вонзилось ее раздражение, смешанное с усталой злостью.

Тиору было искренне жаль девочку – на нее действительно много свалилось за короткий срок, но времени, как оказалось, у них было в разы меньше, чем он надеялся. Сам Тиор с удовольствием дал бы ей возможность отдохнуть, привыкнуть к новому окружению, насладиться теплом внимания слуг и (кто знает, вдруг?) его обществом, но они были заложниками большой политики, в которой взрослеть приходилось рано.

Чтобы как-то смягчить требование, Тиор предложил внучке подумать над именем «Лиан», всего на один слог отличающемся от ее собственного. Он не мог не задуматься, чем руководствовалась Джабел, выбирая человеческое имя для дочери: пыталась заглушить тоску по дому, хотя бы в звуках желая сохранить что-то знакомое уху, или же... предполагала, что однажды Лилиан столкнется с миром хеску? Без чар Признания она бы росла обычной девочкой, разве что, была бы чуть здоровее остальных и прожила бы подольше – хеску практически не болели до самой старости, и людские напасти вроде гриппа или насморка были им неведомы.

Лилиан, услышав предложение, лишь хмуро кивнула и чиркнула на листе блокнота короткое «Подумаю». Тиор не хотел на нее давить, и поэтому до конца дня больше не поднимал эту тему. Полукровки никогда не становились Владыками, они даже не бывали наследниками клана – считанные единицы, попавшие в мир хеску, обычно принадлежали к Младшим семьям или оказывались плодами бурных гулянок молодых аристократов. Но не более. Лилиан же мгновенно оказалась очень высоко, и ее ждала жизнь под пристальным взором всех Старших семей, Совета и других кланов.

«За тобой будут пристально следить всю жизнь, ожидая, когда ты оступишься, - со вздохом предупредил ее Тиор в один из первых дней. – Все всегда будут помнить, что ты наполовину человек, но очень быстро забудут, что ты так же наполовину хеску». Лилиан тогда кивнула – она понимала, что существование ее в роли наследницы, а когда-нибудь и главы Дома, будет непростым, но это все равно было лучше, чем запустение ее человеческой жизни.

С тех пор прошло две недели, и Лилиан, очевидно уставшая, держалась, казалось, исключительно на собственном упрямстве.

Пару часов назад они поднялись по лестнице - она к себе в спальню, он - в кабинет. Глядя, как за худой спиной в чёрной тунике закрывается дверь, он не позволял себе думать, как она похожа на Джабел.

Если быть честным, на внешнем подобии сходство между детенышами и заканчивалось. Джабел была несколько легкомысленной, мало думающей о своем положении в клане, витающей в облаках, и решение уйти из дома было едва ли не единственным ее серьёзным поступком за всю жизнь.

Лилиан... оказалась другой. Тиор пока еще приглядывался к девочке, боясь тешить себя напрасными надеждами, но уже сейчас осторожно признавался самому себе, что его приятно удивляла ее твердость. Он знал, что по ночам она плакала, заново переживая гибель родителей - ее клокочущая боль долетала до него, сотней иголок впиваясь в грудь - но она справлялась. Столкнувшись с новым для себя миром, с неожиданными реалиями, она лишь кивнула и с головой погрузилась в изучение непривычных понятий. Не раз за эту неделю Тиор видел ее каштановую макушку, склонившуюся над записями или старинным фолиантом из библиотеки. Она послушно зубрила незнакомые слова, запоминала социальную структуру общества хеску и не переставала испытывать почти благоговейную благодарность по отношению к Мараку - Тиор чувствовал ее разливающимся по ладоням и предплечьям теплом.

Только бы успеть.

Он не задумывался о том, какие чувства испытывает сам. Вначале им двигало лишь желания спасти Дом, обеспечить ему будущее - в конце концов, если бы разговор шёл лишь о нем самом, возможно, усталость, накопленная за эти десятки лет, взяла бы верх, и Тиор просто уступил бы главенство одной из Старших вассальных семей. Но он отвечал за весь клан, в который входили не только аристократы, но и простые хеску - слуги, посыльные, мирные жители, никогда не покидавшие внутреннего мира.

В самые чёрные дни Тиор не отказывал себе в мазохистском удовольствии рассчитать, какая семья заняла бы место Высокого Дома вместо Базаардов. По всему выходило, что это должны были бы стать Риттора - древний и достойный род, во главе которого стояла матриарх, шеру Марет. Она была умной и дальновидной женщиной, и Тиор полагал, что она бы даже обеспечила ему достойную старость, предоставив выбор, где жить, а не выгнав на все четыре стороны, но... У Тиора, как и у всех воронов, был острый слух, и порой до него долетал шёпот слуг: шеру Риттора предпочитала сосредотачивать все внимание на своей семье и многочисленных отпрысках, мало заботясь о собственных Младших семьях. Что уж говорить о прислуге.

Нет, со вздохом думал Тиор, все же правильное отношение к тем, кто слабее тебя, воспитывается поколениями и впитывается с кровью.

Это была ещё одна деталь, которая радовала его в Лилиан: даже осознав собственный довольно высокий статус, она не зазналась. Девочка всегда была приветлива с прислугой, стараясь улыбкой и тёплым взглядом передать свою благодарность (она стеснялась практиковать таэбу со слугами, считая, что у неё получается слишком плохо), и та быстро прониклась к ней искренней привязанностью.

В Мараке слишком давно было тихо, слишком давно стены дома окрасились в чёрный, отражая настроение живущих в нем. Век хеску долог, и большинство слуг ещё помнило Джабел и Лимара маленькими. А потом - пропасть, потеря, тишина. Он знал, что они переживали не меньше него самого. Когда ушла Джабел, Ниру хоть и продолжала безукоризненно выполнять свои обязанности, глаза у неё то и дело были красными и припухшими от слез.

Лилиан будто вдохнула в Марак новую жизнь, и Тиор лишь надеялся, что сама она ещё не поняла, насколько важно было ее появление для них.

И насколько нежелательно для других. Он не думал, что кто-то из Старших семей открыто попытается что-то сделать, но встреча с Тито заставила его иначе взглянуть на аристократию клана. Угроза Высокому Дому расценивалась как измена, и Тиор с горечью задумался, неужели кого-то настолько ослепила гордыня? А ведь были еще и другие кланы...

Намеки, звучащие между невинных фраз прошлой ночью, наполняли его сердце тревогой. Откуда во внутреннем мире узнали о появлении наследницы, можно было только догадываться - как говорили люди, и у стен есть уши. Тиор надеялся как можно дольше сохранить существование Лилиан в тайне - не даром он столько лет прилагал все мыслимые усилия, скрывая от посторонних глаз семью блудной дочери. Он надеялся подготовить девочку, обучить не только азам, но и дать время проникнуться духом хеску, и лишь потом представлять Совету, уже не рискуя, что человеческая составляющая ещё будет слишком сильна в Лилиан.

По всему выходило, что времени нет.

Он и сам должен был понимать: пока девочка не представлена Совету, пока официально не получила родового имени, она оставалась человеком. А человеческие жизни мало что значили для хеску. Почему же он не задумался об этом во время? Расслабился, обрадованный своей неожиданной «находкой»? Или... теряет хватку?

Тиор мог бы предположить, что, наконец оказавшись рядом с кем-то близким ему по крови, с кем-то, смотрящим на мир вокруг и него самого широко распахнутыми от удивления глазами - пусть и разноцветными - он ненадолго забылся, отдавшись мягкому теплу зарождающейся привязанности — если бы не был Тиором Базаардом.

Вздохнув, Тиор потянулся за пергаментом и фамильными фиолетовыми чернилами - ему предстояло составить не самое простое письмо в Совет.

Ведя пером по песочного цвета пергаменту, он вдруг заметил, что в кабинете несколько светлее, чем обычно - на его тяжелом широком столе появилась медная лампа с зелёным стеклянным абажуром. От основания вверх тянулись кокетливо изогнувшиеся опоры-ветви, и вся целиком она напоминала формой молодой клён.

В его кабинете, в его обители, сердце его присутствия в Мараке, так давно ничего не менялось...

Тиор провёл пальцем по изящной ветке, поддел ногтем миниатюрный листик у основания, и хмыкнул.

Писать как будто бы стало чуточку проще.

***

Ночью начался дождь. Тугие тяжёлые капли били по земле, по закрывшимся на ночь бутонам цветов, по листьям деревьев, заставляя их кроны трепетать словно от страха. Воздух наполнился свежестью и тоской, сладостным обещанием чуда и опасностью, что таит ночная тьма.

Тиор с наслаждением вдохнул, подставляя лицо брызгам разбивающихся о карниз капель, и раскинул руки в стороны, отдаваясь в объятия ветра. Он стоял на улице перед домом, ворон у входа распростер над ним свои крылья, сатиры встали безмолвными стражами с двух сторон.

Запах дождя и соли...

Тиор быстро открыл глаза и опустил руки, привычно сложив их на серебряном черепе ворона, - по мокрой траве к нему, словно скользя между каплями, двигалась невысокая коренастая фигура в накинутом на плечи чёрном плаще. Шёл вновь прибывший без подобострастной торопливости, но все же достаточно споро, чтобы через несколько секунд оказаться рядом и склониться в коротком поклоне, приложив руку к сердцу.

⁃ Владыка Базаард.

⁃ Олия, - губы Тиора тронула искренняя, хоть и короткая улыбка, - рад тебя видеть. Какая ночь!

⁃ Воистину, - Олия, мужчина на вид лет сорока пяти, с зачёсанными назад чёрными вьющимися волосами, в которых уже начали проглядывать нити седины, встал рядом с Тиором и поднял голову, разглядывая тёмное бескрайнее небо.

Некоторое время они молчали, наслаждаясь разлившимися в воздухе ароматами мокрой земли, потревоженных дождем цветов и ещё чего-то ещё, неуловимого, что ощущается только ночью. Олия с торжественной радостью оглядывал чёрную громаду шуршащего на ветру леса перед замком, с затаенным трепетом смотрел на охраняющие дорогу клены-исполины, чья могучая крона почти полностью сохранила сухой подъездную дорожку, с немым уважением разглядывал воинственных сатиров, с чьих топоров срывались к земле капли влаги.

Марак не принадлежал одному только роду Базаард, хоть сейчас и подчинялся их воле, он был оплотом клана воронов, и Олия с нескрываемой гордостью смотрел на лес и замок.

⁃ Я думал встретить тебя в кабинете, - прервал молчание Тиор, - но не смог устоять перед таким искушением.

Капли дождя неслись к земле, на долю секунды вспыхивая в свете фонарей у входа в замок, мерно стучали по крыльям ворона над дверью.

Олия задумчиво кивнул, глядя на носки своих сапог, стремительно покрывающиеся каплями, а потом, покосившись на сюзерена, осторожно спросил:

⁃ Скучаешь по дому?

Тиор вздохнул. Будь это кто угодно другой, такой вопрос был бы непозволительной дерзостью, не просто недопустимой для слуги, разговаривающего с господином, но нарушающей все правила этикета. Но Тиор знал Олию Мутакара много десятков лет и доверял практически как самому себе. Наверное, он был одним из немногих, кого Тиор мог бы назвать другом. В отличие от большинства приближенных к семье Базаард, Олия не имел высокого происхождения, являясь простым выходцем из одной из Младших семей. Но его сообразительность, ум и верность, а также немногословность и умение не задавать лишних вопросов быстро вознесли его на вершину внутриклановой иерархии, сделав сначала управляющим внутренней части Марака, а потом и номтеру, советником Владыки клана. Узкий серебряный браслет, жестко охватывающий левое запястье - знак его высокого положения - тускло блеснул, выглядывая из-под белого рукава рубашки, когда он заправил руки в карманы, все не сводя с Тиора взгляда в ожидании ответа.

Ветер играл полой его плаща, откидывая в сторону шелковистую непромокаемую ткань и обнажая широкий пояс, за которым поблескивала рукоять кинжала.

Тиор прищурился, поднял лицо к небу, вглядываясь в далекие звёзды.

⁃ Как Сат-Нарем? - спросил он вместо ответа. На названии родного города губы обожгло горечью.

Олия коротко фыркнул.

⁃ Как и пятьдесят лет назад. Как и двести пятьдесят - задыхается.

⁃ Кажется, тебя это нисколько не беспокоит, - Тиор обернулся к другу чуть нахмурившись. Тот снова фыркнул - несмотря на почтенный даже для хеску возраст, он сохранил некоторую ребячливость в поведении, которая, впрочем, в сложных ситуациях бесследно исчезала.

⁃ Просто я там живу, шами, - Олия специально ввернул неформальное обращение к мужской части аристократии, желая напомнить, что он старый друг, а не враг, и его в предательстве подозревать точно не нужно. - А ты нет. Когда ты последний раз видел туманы? Лет сто назад?

⁃ Сто двадцать шесть, - глухо откликнулся Тиор, невольно сжимая пальцы на серебряном вороньем черепе. Невозможность вернуться в Сат-Нарем давалась ему тяжело не только физически, она могильной плитой вины лежала на его плечах каждый день. Большая часть его клана оставалась во внутреннем мире, выбрав возможность менять облик на истинный в любую минуту, и, хотя Тиор был в курсе их дел, оставаясь главой воронов не только на словах, но и на деле, он чувствовал себя предателем.

⁃ Вот видишь, - прервал его тяжёлые мысли Олия. - А я оттуда выхожу раз в... в сколько лет, шами! Когда живешь в аду, - Он тоже вздохнул, мгновенно посерьезнев, и морщины на его добром смуглом лице проступили явственнее, - то просто там живешь. Нет, правда, - продолжил он через мгновение прежним веселым тоном, - когда ты призывал меня прошлый раз, Владыка?

Тиор поднял на него красноречивый взгляд.

⁃ Десять лет назад.

Олия мгновенно притих и съежился, поняв, что сморозил глупость: просто так его никогда не вызывали, слишком много сил требовало поддержание перехода, и предыдущий раз он был здесь, когда Дом лишился наследника - в день смерти Лимара.

Повисла вязкая, тяжёлая тишина. Олия мысленно обругал себя последними словами: конечно, он знал, что у Дома появилась наследница, но это не значило, что Владыка перестал переживать из-за гибели сына. Обоих своих детей.

⁃ Мне... - Олия замялся, пытаясь подобрать нужные слова, но они не находились как тогда, так и сейчас. - Мне правда очень жаль, шамари. - Чувствуя, что слов недостаточно, он неуклюже попытался собрать импульс таэбу из раскаяния, поддержки, ободрения и преданности. Как и все, за редким исключением, представители Младших семей, Олия плохо владел навыком мысленной речи, ограничиваясь лишь передачей эмоций, да и та давалась ему с трудом, и его импульс получился неловким, угловатым и неуклюжим, но сама попытка заставила Тиора, ощутившего ее смущенным тычком, напоминающим ткнувшийся в ладонь собачий нос, смягчиться. Он повернулся к своему советнику - уголки губ приподнялись в благодарной улыбке, пустив по лицу сеточку морщин.

⁃ Я знаю, друг мой, я знаю, - Он положил руку на плечо Олии, обтянутое мокрым плащом, грустно сверкнул камень в перстне. - Пойдём внутрь?

Номтеру едва заметно облегченно выдохнул и кивнул.

Олия Мутакара был искренне предан своему Владыке. Не слепой преданностью фанатика и не пылкой верностью юнца, готового пойти на смерть ради патриарха, но спокойной преданностью, идущей от сердца и разума и укреплённой уважением.

Он знал Тиора всю свою жизнь, но никогда не забывал, что это не ровнялось всей жизни Владыки, который был старше его на восемьдесят с лишним лет. Они вместе прожили в пору зрелости и силы, узнавали друг друга и вместе работали, а теперь вместе старились – как все хеску неторопливо и тревожно.

Замок встретил Олию как старого друга: в холле потеплело, в воздухе едва различимо проступил аромат нагретых солнцем листьев и смолы, который номтеру так любил.

Сбросив с плеч плащ и перекинув его через руку, Олия огляделся, благодарно погладив стену рядом с дверью, и тут же удивленно приподнял брови:

⁃ Витраж? Что-то не припомню его!

⁃ Дом вырастил для нее, - Тиор стряхнул с рукавов капли дождя и с нескрываемой тревогой взглянул на своего гостя. - В ее спальне ещё один.

Олия тихо присвистнул.

⁃ Щербатая луна, ничего себе! Как-то... быстро.

Тиор вздохнул:

⁃ Именно. Об этом я и хотел с тобой поговорить. И не только об этом.

Они прошли вглубь холла, миновали галерею (Олия с грустью взглянул на крайние портреты, верхнюю часть которых теперь у обоих покрывала чёрная краска) и повернули к лестнице.

Замок формировался не как дворец, а как крепость, поэтому ему были чужды широкие проходы и парадные лестницы, с обтянутым бархатом ступенями. Он весь состоял из закоулков - уютных и укромных для тех, кто в нем жил, и непонятных и путанных для тех, кто приходил незваным гостем.

Когда они миновали каменную часть лестницы и перешли к деревянным ступеням, ведущим на третий этаж, Тиор попросил Олию ступать тише, чтобы не разбудить Лилиан - советник привык шагать размашисто и не скрывать своего появления, - чем заслужил ещё один удивлённый взгляд, оставленный, впрочем, без внимания.

За долгие, действительно долгие, годы Олия неплохо изучил характер своего сюзерена, и теперь новость, что Владыка поселил детеныша так близко к своему кабинету, в котором проводил времени куда больше, чем в спальне, многое сказала номтеру. Мысль, что Тиор успел привязаться к девочке, Олия отмёл почти сразу. Оставался вариант стратегического хода и желание держать ее поближе к себе - похоже, Владыка воронов и правда очень многое на неё поставил.

Дверь кабинета отворилась бесшумно, впуская мужчин внутрь. Привычно пристраивая плащ на стоящую в углу рогатую вешалку, Олия быстро окинул комнату взглядом, подмечая перемены: потолок стал выше, стены сменили цвет на синий, мебель стала чуть изящнее и светлее. Окно слева от массивного стола (хоть что-то осталось прежним!) хоть и было до половины укрыто бархатной гардиной, заметно превышало в размерах узкую бойницу с мутными стёклами, которую он видел в прошлый раз.

Да, дом определенно реагировал на появление девочки. Или... сам Тиор? Олия знал, что твердыня меняется не только от ситуации в клане, но и во многом отражает эмоциональное состояние главы Дома, однако в тонкостях этих отношений не разбирался.

Он бросил на Владыку короткий взгляд - тот просматривал бумаги на столе, ожидая, пока гость расположится, и выглядел таким же сдержанным и собранным, как и раньше. Как и всегда.

⁃ Давай без церемоний, - Тиор оторвался от записей, - бери стул и садись ближе. Разговор будет долгим.

Подхватив низкий стул с округлой спинкой и изогнутыми ножками (не то, что прежние тяжёлые и жесткие конструкции), Олия послушно устроился по другую сторону стола, закинув ногу на ногу.

Тиор опустился в кресло напротив - Олия невольно отметил, что и оно изменилось, из простого предмета мебели превратившись в произведение искусства с высокой резной спинкой и широкими подлокотниками.

⁃ Я отправил прошение в Совет, - коротко сообщил Тиор, выуживая из стопки бумаг на столе черновик обращения и передавая его Олии.

Если бы тот не сидел, подперев подбородок ладонью, то, вероятно, открыл бы рот от удивления.

⁃ Так скоро?! - От шока он даже сел прямее, растеряв былую шутовскую вольготность.

Тиор коротко кивнул.

⁃ Выяснилось, что стоит поторопиться.

В этот момент в дверь постучали, и в кабинет, ловко держа на руке поднос с кувшином, двумя пиалами и тарелкой пирожков вошла Ниру. Вся фигура ее источала достоинство, узкие губы были чуть поджаты, а взгляд, быстро скользнувший по Олии, тут же вернулся к столу, на который она опустила поднос.

⁃ Мой свет в твоё сердце, Ниру, - ухмыльнулся Олия, глядя прямо на управляющую, пока она снимала с подноса и расставляла посуду.

Ноздри женщины едва заметно дрогнули, выдавая раздражение: управляющие внешней и внутренней частями Марака на дух не переносили друг друга, считая, она его - неотесанным выскочкой, а он ее - зазнайкой, променявшей родные туманы на тёпленькое местечко. И хотя их отношения никоим образом не сказывались на работе, наблюдать за их стычками порой бывало забавно. Сейчас, например, Олия специально выбрал старинную форму приветствия, которую даже во внутреннем мире использовали дремучие старики с окраин Сат-Нарема.

Управляющая не удостоила его ни ответом, ни даже взглядом и, резко развернувшись, с молчаливого позволения Тиора, вышла.

⁃ Видитесь раз в сто лет, - Тиор покачал головой, на правах хозяина разливая по пиалам пину, чем подчеркнул, как ценит Олию и как рад его видеть, - а грызётесь как щенки Тобу.

Олия благодарно склонил голову и принял пиалу, грея о ее мгновенно потеплевший бок замёрзшие пальцы. Детеныши рода Тобу, Высокого Дома клана псовых, отличаясь неуемной энергией и вспыльчивым нравом, постоянно сцеплялись в мелких драках и потасовках и давно стали нарицательным понятием.

Отхлебнув из пиалы и в одно мгновение проглотив три пирожка (Тиор к своей порции, как всегда, едва притронулся), Олия вернулся к прерванному разговору.

⁃ Я думал, ты представишь ее через полгода-год, - осторожно начал он, пытаясь облечь свои тревоги и сомнения в невинную форму. - Когда она освоится и узнает наш мир.

⁃ Так и планировалось, - Тиор сложил сухие руки ладонь к ладони и опустил на них подбородок. - Но ситуация вносит свои коррективы.

Перестав жевать, Олия, прищурившись, вцепился взглядом во Владыку.

⁃ Тебя предупредили, - произнес он скорее утвердительно, чем вопросительно и, расценив молчание за подтверждение, продолжил: - Но кто?

⁃ Тот, от кого я этого совсем не ожидал, - Тиор коротко кивнул, подтверждая догадку номтеру, - что подсказало мне, как дорого время.

Многие годы на высокой должности приучили Олию скрывать свои эмоции, и сейчас лишь чуть дрогнувшие густые брови выдали его удивление: тем, что Владыка не назвал имени даже своему советнику и тем, что речь явно шла о ком-то из внутреннего мира. В голове Олии замелькали имена – кто мог оказаться настолько безрассуден, чтобы просто взять и сообщить Тиору Базаарду, что его детеныш в опасности?

Олия помолчал, обдумывая услышанное, и опустил глаза на текст послания Совету. Быстро пробежав взглядом ровные строки с сильным наклоном, он вновь не смог сдержать удивления: в письме, пестрящем установленными официальными формулировками, упоминалась просто наследница, без имени.

Тиор верно истолковал вопросительный взгляд своего номтеру и пояснил:

⁃ Я попросил ее выбрать себе личное имя, она думает до завтра - сегодня слишком устала.

Олия резко распрямился и медленно выдохнул через ноздри. «Попросил»? «Думает»? «Устала»?! Этих слов по отношению к своим отпрыскам Тиор прежде не использовал никогда. Существовали интересы клана и Дома, обстоятельства, в которых надо было действовать - никто не спрашивал согласия и не ждал решения.

От Тиора не укрылось скользнувшее по лицу советника выражение праведного гнева, глухим ударом отдавшееся в мыслях – слабый в таэбу, Олия практически не мог контролировать свои трансляцию своих эмоций. Опустив подбородок на пальцы левой руки, Тиор устремил взгляд в окно - дождь никак не прекращался, и за стеклом все так же кружевными тенями колыхались кроны деревьев.

⁃ Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, - проговорил он размеренно, - что я слишком мягок с ней. Не отрицай, - он качнул головой, прерывая начавшего было извиняться Олию. - У меня были другие дети, и я был с ними строг и суров. И что же?.. Старшие предпочли остаться в Сат-Нареме и со временем их забрал туман. Джабел покинула дом, выбрав человеческую долю. Лимар... погиб слишком рано. И я думаю, в этом есть моя вина.

На этот раз Олия даже не пытался скрыть изумления. Грустно посмотрев на него, Тиор вновь перевёл взгляд на скользящие по стеклу капли.

⁃ Он действовал в Игре в интересах Дома и клана. Я постоянно твердил ему, что это самое главное. В итоге он позабыл о собственной безопасности, ценил свою собственную жизнь ниже, чем положение Дома, и рисковал слишком сильно, не думая о последствиях, стремясь лишь достигнуть результата. И вот он, результат...

Тиор замолчал. Олия смотрел на сюзерена с благоговением и ужасом одновременно - тот впервые разговаривал с ним настолько откровенно, впервые поведал ему не только секреты клана, чего требовала должность номтеру, но свои тревоги и свою давнюю боль. Олия со страхом увидел в Тиоре не только Владыку, патриарха семьи и главу клана, но и осиротевшего отца, потерявшего всех своих детенышей.

Сам Олия семьей так и не обзавёлся. Сначала понимал, что не сможет ее обеспечить, потом рвался вперёд, прогрызая себе путь наверх, затем был слишком занят делами клана... А потом стало поздно. И хотя у хеску было принято заводить много детей и держаться за семью, о своём положении он не беспокоился: семья его была не настолько родовита, чтобы желать ее продолжения, а воронов в Сат-Нареме и без его вклада хватало.

И вот теперь он пытался понять то, что можно было только почувствовать.

⁃ Так что, не осуждай меня, Олия, - Тиор повернулся к своему советнику, и взгляд его чёрных глаз обжег, словно раскалённый уголь, напоминая, кто он, - я не хочу потерять последнего детеныша рода Базаард.

Олия сглотнул и ссутулился, незаметно для самого себя вцепившись пальцами в край стола. Нет, не помягчел сердцем Владыка, не утратил прежней силы! Испуганный импульс таэбу вырвался сам собой, придя к Тиору ощущением слепой покорности.

Взгляд Владыки потеплел, и лёгкое ободрение коснулось сознания Олии. Он выдохнул, только сейчас заметив, что задержал дыхание, и сел ровнее.

⁃ Какая, - он отхлебнул из пиалы, смачивая пересохшее горло, - какая она, шамари?

Он сомневался, что на его веку глава клана сменится, что ему придётся общаться с новой ша-Базаард, но любопытство взяло верх. Олия почти не покидал внутренний мир, и девочка, воспитанная как человек, была для него диковинкой.

⁃ Скоро увидишь, - Тиор улыбнулся одними губами. - Уверен, Совет не преминет воспользоваться ситуацией и устроить из этого слушания представление, так что мне нужны все, кто имеет хоть какой-то вес. И ты, конечно.

Последняя фраза разлилась по телу Олии торжествующим теплом, заискрилась в крови признанием важности его роли.

⁃ Мои руки в твоей воле, - прошептал он и склонил голову, чувствуя, как сердце затапливает благодарность и гордость. - Что я могу сделать для тебя, Владыка?

Они говорили долго. Так долго, что высох плащ на вешалке, а кувшин с пиной опустел. Так долго, что прекратился дождь, а небо над дальними кленами из чёрного стало серым, готовясь принять рассвет.

Когда сумерки нового дня окутали Марак, Олия встал со стула и, попрощавшись с Тиором, покинул замок и этот мир, вернувшись в Сат-Нарем.

А Тиор, задумчиво приложив длинный палец к губам, остановился перед своими книжными полками, скользя взглядом по тисненым названиям на корешках. Одним из самых ценных качеств Олии являлось умение задавать правильные вопросы. На которые у Тиора пока что не было ответов.

Глава 9

Твердыня клана сов называлась Оухшикаф и находилась где-то в человеческом мире.

Примерные координаты остальных одиннадцати твердынь были известны, хоть сами они и были скрыты от людских глаз: лисы, например, обосновались в Ирландии, журавли - в Азии, оплот клана псовых стоило искать во Франции – однако, где во внешнем мире обитал Совет, а вместе с ним и весь клан сов, не знал никто кроме них самих.

К Оухшикафу от каждой твердыни вела зачарованная дорога - такая же, что соединяла все остальные кланы, позволяя им преодолевать сотни и даже тысячи километров человеческих территорий за несколько десятков минут.

Оухшикаф, окруженный густым сосновым лесом, стоял на берегу безымянного моря, неизменно тревожно накатывающего серо-синие волны на галичный берег, и являл собой величественное строение небывалых размеров. Огромное медно-коричневое треугольное здание тянулось в небо тремя конусами широких башен-вершин; массивные строгие двери обрамляли белые столпы колонн; широкие незастеклённые окна, лишенные каких бы то ни было драпировок, поясом охватывали башни, смотря на все стороны света.

Оплот клана сов с трудом можно было назвать даже замком, это был настоящий дворец - дворец строгости и сдержанности.

Сами по себе, по сравнению с остальными кланами, совы были достаточно немногочисленны - все их общее количество едва ли насчитывало несколько сотен единиц. Заняв главенствующее положение в обществе хеску, совы официально отреклись от единой структуры, принятой в остальных кланах: они упразднили понятия Высокого Дома и вассальных семей, выбрав от каждого входящего в клан рода достойнейшего, по их мнению, представителя. Двенадцать Мудрейших теперь принимали решения, образовав Совет, а остальных собратьев оставив заниматься организационными делами. Совы также вышли из племени крылатых, хоть и продолжали номинально к нему относиться, разорвали все союзы и усмирили раздоры.

Они заняли максимально нейтральную позицию, о чем несколько раз сообщили достаточно недвусмысленно, покарав сначала собратьев по племени, а затем и бывших союзников - впрочем, оба раза справедливо. Но самое главное - именно совы учредили Игру.

Хеску, подверженные жажде захвата новых территорий, категорически не умеющие долго (а, с учетом продолжительности их жизни, действительно долго) жить в мире, склонные к распрям и кровопролитию, чуть не положили конец сами себе, то и дело схлёстываясь в отчаянных и жестоких боях, пытаясь доказать превосходство одного клана над другим. Это противостояние зародилось даже не сотни, а тысячи лет назад, когда хеску, зажатые и преследуемые туманом, слишком часто подчинялись своим животным инстинктам, требующим крови и доминирования.

Именно тогда Совет ввёл понятие Игры: сложной смеси политики, интриг, шпионажа и узаконенного убийства. Правил было много, все они постепенно, с годами, обрастали подробностями и уточнениями, а некоторые отмирали, но основа оставалась неизменной: во избежание истребления любого клана, в Игре принимали участие лишь члены правящего Дома - каждый, достигший возраста двадцати лет, - имея право сделать один «ход» против другого Дома. Никаких клыков и когтей, лишь человеческая форма чтобы уравнять шансы, лишь ближний бой. С появлением у людей автоматического и огнестрельного оружия ввели запрет и на него, четко определив список ритуальных клинков.

Игра развернулась на столетия, Владыки кланов затаились, выстраивая многоуровневые планы, в которых осуществление каждого действия порой занимало годы, а то и десятки лет. Те же, кто не относился к Высоким Домам, со временем привыкли следить за ходом Игры, выбирая фаворитов, превознося победителей и делая ставки.

Жизнь во внутреннем мире стала спокойнее и безопаснее, случайные ссоры больше не приводили к кровопролитию, а порождали стремление придумать изощренный ход, дабы отомстить обидчику. Совет вздохнул с облегчением, занявшись другими сторонами жизни этой воистину разнообразной расы.

В частности, совы ввели племенные и родовые книги, четко отслеживая родословные всех Высоких Домов и Старших семей.

Несколько лет назад Иках Потиф, старший писарь родового отдела Совета, со вздохом вычеркнул из родовой книги семьи Базаард имя Джабел - младший детёныш Владыки клана не только ослабил позицию своего Дома, но и навлёк бы на отца косые взгляды, не будь глава воронов так уважаем в обществе.

Теперь, сидя в человеческом обличье за огромным, занимающем чуть ли не четверть кабинета, столом (остальные три четверти были отданы под бесчисленные книжные полки с неподъемными фолиантами), заваленным бумагами и письмами, Иках с искренним любопытством взирал на лежащий перед ним конверт, который несколько минут назад доставил посыльный.

Конверт был чёрным - клан воронов, а ярко переливающиеся под действием чар чернила фиолетовыми - цвета Высокого Дома Базаард. Но что могло понадобиться стремительно теряющему свои позиции клану? В то, что Тиор попросит вывести воронов из Игры Иках не верил: во-первых, письмо попало бы не к нему, а в другом отдел; во-вторых, делалось это только если клан давно терпел поражения, что угрожало его численности; а в-третьих, и это самое главное, Тиор был слишком горд, чтобы просить пощады. Официально совы держали нейтралитет, но лично Иках восхищался главой воронов, много лет твердой рукой правящим многочисленным и беспокойным кланом, и сопереживал выпавшим на его долю горестям.

Иках прибавил света в свисающем со стены газовом рожке и аккуратно перевернул конверт, впившись взглядом внимательных ореховых глаз в печать: в лиловом воске проступили очертания не только распростершего крылья ворона, но и сплетение букв «Т» и «Б», что говорило о том, что письмо касается личных интересов Владыки Базаарда.

Хмыкнув и насупив кустистые брови, Иках ослабил нижнюю пуговицу тесного коричневого сюртука и аккуратно поддел печать ножом, в очередной раз жалея, что для его работы необходим человеческий облик, и ему приходится пользоваться людскими приспособлениями даже для таких мелочей, как вскрытие конверта, вместо того, чтобы использовать данные природой когти на лапах.

Аккуратно достав песочного цвета пергамент (и, на этот раз, возблагодарив природу за наличие аккуратных мягких пальцев), Иках быстро пробежал глазами ряды фиолетовых строчек и охнул. Затем потряс головой и перечитал послание ещё раз, уже внимательнее. Отодвинув дубовое кресло от стола, Иках бросился вон из кабинета - настолько быстро, насколько ему позволяли комплекция и приличия.

Оказавшись в длинном коридоре - паркетный пол, тяжелые арки открытых балконов - Иках положил письмо на край парапета и огляделся. На секунду он прикрыл глаза - в воздухе взвились коричневато-серые росчерки - и вот уже крупный филин, подхватив длинными изогнутыми когтями конверт, резко взмахнул крыльями и, заложив крутой вираж, направился к дальней башне, обители Двенадцати мудрейших.

Влетев в окно, Иках поспешно бросил конверт на землю, приземлился и принял человеческий облик с новым всплеском коричневого и серого. Оправив сюртук и нервно пригладив темно-русые волосы, Иках торопливым шагом пересёк залу, ведущую к высоким дверям.

У окованных железом чёрных дверей филин замер и несколько раз медленно вдохнул и выдохнул, возвращая себе внешнее спокойствие - совы порицали несдержанность.

Створки распахнулись, впуская Икаха в святая святых. Он оказался на небольшом узком балкончике с бронзовыми перилами, по периметру охватывающем всю башню изнутри. Центр ее был абсолютно полым: от конусовидного потолка, поддерживаемого скелетом стропил, до теряющегося вдалеке пола гуляли потоки воздуха, а в стенах тут и там виднелись хаотично разбросанные крепления, позволяющие опуститься на них - Двенадцать предпочитали принимать истинный облик в свободное от заседаний время и свободно летать между этажами. Сила их ментального единения, их постоянно поддерживаемая через таэбу связь, была так велика, что и физически Мудрейшим было необходимо находиться рядом друг с другом. Десятки лет они проводили бок о бок – с момента избрания и до самой смерти.

Войдя, Иках почувствовал пристальное внимание таэбу мудрейших и поспешно склонился в поклоне, все сильнее сжимая конверт в повлажневших пальцах. Нечасто ему случалось лично предстать перед Двенадцатью, обычно служебные записки раз в день Совету зачитывал секретарь. Когда Иках был здесь последний раз? Когда Джабел ушла? Кажется, да - даже смерть не считалась таким поводом для беспокойства, как добровольный уход из общества хеску члена Высокого Дома.

Иках стоял, не смея поднять глаза, ощущая давление объединённого таэбу членов Совета - за годы правления они превратились в единый разум, запечатлённый в образах сипух, полярных сов, неясытей, сычей и филинов - таких же, как он сам.

Воздух наполнил шум крыльев - Двенадцать расселись по креплениям, приготовившись слушать.

«ГОВОРИ», - донеслось до него коллективное таэбу, в котором отчетливее всего ощущался, все же, Ухав Ошия - Глас Совета, озвучивающий принятые решения. Распрямившись, Иках поднял в руке конверт, чтобы его было видно всем, и громко четко произнёс, поражаясь тому, как конструкция башни глушит эхо его слов, одновременно усиливая звучание голоса:

⁃ Владыка воронов, Тиор из Дома Базаард, просит внести в родовые книги его семьи детеныша своего детеныша, получеловека, засвидетельствовав ее принадлежность к роду Базаард и признав хеску.

Пока решимость не оставила Икаха, он, подавляя желание зажмуриться и уже чувствуя, как давит на сознание напряженное таэбу Двенадцати, продолжил:

⁃ Ша-Базаард также просит Совет принять означенного детеныша как наследницу Высокого Дома и шибет клана воронов.

...И тут Икаху показалось, что он сейчас оглохнет.

**

В тот день на многие столы легли письма. Часть из них была запечатана в коричневые плотные конверты и скреплена синим сургучом с оттиском сидящей на ветке совы. Эти письма разлетелись по всем твердыням хеску всего через пару часов после того, как Иках, промокая носовым платком покрывшийся холодным потом лоб, покинул Башню Двенадцати. Отголоски коллективного таэбу мудрейших ещё блуждали в его теле, отдаваясь болью в затылке.

Двенадцать удалились на обсуждение и вскоре вынесли решение: заседание сделать открытым, призвав в свидетели все кланы. Штатные писари Совета были немедленно усажены за столы, копируя одинаковые фразы официальных приглашений, в которых разнились только обращения. Затем гонцы отправились доставлять послания.

Однако самое важное из них, адресованное Тиору, Ухав написал лично.

В человеческом воплощении он выглядел высоким худым мужчиной лет сорока с аккуратно убранными назад каштановыми волосами, и, хотя хеску не имели внешнего сходства со своим истинным обликом, по иронии судьбы нос его, крупный и острый, действительно напоминал клюв. Глубоко посаженные глаза под изогнутыми линиями бровей, нередко приподнимавшихся в ироничном недоумении, смотрели цепко и прохладно, словно пытаясь проникнуть не только в мысли собеседника, но и в самые тайные и тёмные уголки его души.

Ухав Ошия не зря занимал свой пост. Он чутко следил за происходящим в мире хеску, собирая информацию и всегда имея своё мнение о вариантах развития событий.

И он ожидал другого.

После гибели Лимара Ухав со вздохом мысленно поставил крест на Доме Базаард. Они все же вороны, а не фениксы - из такого пепла никто не поднимется. У Владыки не осталось наследников: по правилам, Джабел, официально отрекшаяся от мира хеску и своего Дома, более не имела права его представлять. Сбежавшую дочку вычеркнули из родовых книг и забыли. Лимар подавал большие надежды, но оказался слишком горяч, а старшие дети Тиора канули в туманы Сат-Нарема, и хотя никто не видел их кончины, они были все равно что мертвы – никто не возвращался из-за границы города.

С момента гибели наследника прошло около десяти лет - по меркам Игры срок нестрашный, и Ухав с мрачным предвкушением ждал, когда какому-нибудь Дому хватит смелости напасть на самого Владыку Базаарда. Однако его авторитета и прошлых заслуг оказалось достаточно, чтобы обеспечить главе воронов некоторую безопасность - и вот теперь это!

Ухав досадливо поморщился, привычно пересчитывая деревянные панели на противоположной стене своего кабинета чтобы успокоиться. Комната была аскетичной, ничего лишнего - Совет не одобрял излишества: простой, но крепкий стол с письменными принадлежностями, высокое узкое окно, выходящее на окружавший Оухшикаф лес, и обитое кожей кресло. Единственный шкаф хранил несколько томов подарочного издания «Вех лет далеких» - официальной исторической хроники хеску, - а на стене раскинулась подробная карта человеческого мира с отмеченными на ней твердынями всех кланов. Больше в кабинете Гласа Совета ничего не было - Ухав любил простор и, предпочитая находиться большую часть времени в истинном облике, всегда следил за тем, чтобы по комнате можно было легко летать. Ошия были семьей филинов, и места им требовалось много.

Сейчас же, приняв на себя обязанность составить Тиору официальный ответ, Ухав был раздражён уже тем, что ему пришлось принять человеческий облик. А уж поступок старого Базаарда и вовсе выглядел наглостью! Притащить девчонку из внешнего мира и заявить, что она станет Владыкой воронов!

Ухав, не сдержавшись, фыркнул. Он никогда никому не признался бы в этом, но на самом деле ждал перемены Дома в клане, искренне считая, что Базаарды слишком давно занимают эту позицию и воронам нужна свежая молодая кровь. Шеру Риттора, матриарх одной из Старших семей, была в полтора раза моложе Тиора и, к тому же, успела обзавестись достаточным потомством, чтобы ее позиции в Игре выглядели более уверенно.

Ухав чуть нахмурился, пытаясь вспомнить родовую ветвь Риттора: трое старших сыновей со своими семьями и пара младших, еще не заключивших брачные союзы ввиду нехватки достойных, на взгляд шеру Марет, кандидатур. Хеску производили потомство периодами, рожая по двое-трое детей в течение нескольких лет и потом делая перерыв на десятилетия, и матриарх Риттора обеспечила своей семье грядущие поколения детенышей. Какой был бы Дом!

Ухав раздосадовано поправил крышку на чернильнице, которая, вместо того, чтобы встать ровно, со звоном покатилась по столу.

И вот теперь все катится невесть куда только потому, что Джабел, видите ли, умудрилась не просто родить от своего человека, а родить полукровку! Дети смешанных союзов, сохранявшие черты хеску, было большой редкостью, но такой исход стоило предвидеть: кровь Базаардов оказалось такой же упрямой, как и их патриарх.

Прикрыв глаза, Ухав медленно провёл длинными бледными пальцами по жилету, успокаиваясь. Подушечки привычно коснулись резных пуговиц, сделанных на заказ, и Ухав провёл по краю каждой из девяти.

Сердце стало биться ровнее, кровь перестала пульсировать в висках. Обмакнув перо с выполненной из полудрагоценного камня рукоятью в чернила, Ухав аккуратно вывел первую строчку:

«Шамари Тиор из Дома Базаард!»

Что ж, начало положено.

Филин прикусив кончик пера, задумавшись над формулировкой. Несмотря на нейтральный тон письма, ему хотелось намекнуть Тиору, что тот зарвался, и вопрос о наследовании клана ещё подлежит обсуждению.

Чуть улыбнувшись, отчего по впалой щеке побежала череда морщинок, Ухав наконец склонился над пергаментом, выводя аккуратным наклонным почерком официальные формулировки, которые вместе, однако, составляли довольно язвительный и прохладный ответ.

Ухав на мгновение оторвал взгляд от послания ипосмотрел в окно, на непоколебимые корабельные сосны - клановое дерево сов.Если Тиор Базаард считает, что все будет так просто, то он сильно ошибается.

Другие письма, лёгшие в этот день на столы уважаемых в клане семей, выглядели иначе. Плотный чёрный конверт скреплял фиолетовый сургуч с личной печатью Тиора Базаарда. На темном пергаменте фиолетовыми чернилами было выведено лишь несколько коротких предложений: Владыка воронов, полагаясь на верность своих вассалов, призывал их поддержать его в непростой для всего клана час. Сколько сердец забилось быстрее, сколько рук было прижато к груди в порыве искренней преданности сюзерену, сколько губ тихо прошептали: «Мои руки в твоей воле...»

Клан воронов встрепенулся, ощутив свою важность, и не было в тот момент силы неистовее. Десятки писем устремились во внешнюю часть Марака, и Корош ежечасно клал на стол Тиора очередное свидетельство поддержки и верности.

***

А в это время причина этого переполоха, всколыхнувшего и Совет сов, и все общество хеску, устроилась в корнях исполинского клена и, подавляя зевоту, устремила взгляд в свои записи.

Стояла последняя неделя мая, лето вытесняло весну, и Лилиан все больше времени проводила на воздухе, предпочтя лес перед замком стенам библиотеки. Здесь она проводила дневные часы, возвращаясь в замок только на обед, который они всегда делили с Тиором, и ужин, который нередко проходил на кухне, среди слуг. Сначала такое положение дел их смущало, однако постепенно они привыкли к присутствию «маленькой шеру» и даже научились вести с ней короткие односторонние диалоги, ничем не акцентируя внимание на немоте Лилиан, за что она была им искренне благодарна.

В целом, можно было сказать, что Лилиан окончательно освоилась в Мараке. Она даже свела дружбу с водителями поместья (всего их было пять - по числу одинаковых чёрных машин в гараже Тиора). Как-то раз Лилиан забрела в бывшие конюшни, теперь переоборудованные под нужды автомобилей. Чёрные монстры на колёсах полюбились ей с первого взгляда, вызывая почти такой же трепет, как и сам Марак, а мужчины, с искренней любовью относящиеся к своим стальным подопечным, были рады похвастаться возможностями автомобилей. Особенно легко Лилиан оказалось общаться с самым молодым из них, Поро – улыбчивым парнем с копной черных вьющихся волос, который, казалось, вообще не замечал, что Лилиан не отвечает ему вслух, легко считывая ее жесты и предугадывая реплики. Теперь, видя его, Лилиан каждый раз поднимала руку в приветствии и тепло улыбалась, а Поро, в свою очередь, махал ей в ответ, без капли стеснения крича с другого конца двора: «Доброе утро, шеру!»

В общем, Лилиан привыкла. Как ни удивительно это было, учтя, что с момента ее появления в Мараке прошло меньше месяца. Она все чаще ловила себя на мысли, что прежняя жизнь представляется ей далекой и словно затянутой дымкой, а новые реалии, казалось бы, немыслимые для разума человека, кажутся понятными и логичными, воспринимаясь ярко и остро.

Клен уютно шумел над головой, ветки низко спускались к земле, укрывая Лилиан от посторонних глаз. Налетевший ветерок сдвинул исписанные листы, и она придавила их подвернувшимся камнем.

Она закрыла глаза и откинула голову, прижавшись затылком к коре дерева. В последние дни Тиор стал более сосредоточенным и задумчивым, и хотя он, как и прежде, был приветлив, повисшее в поместье напряжение Лилиан буквально ощущала кожей. Новая обувь делала ее шаги бесшумными, и девочка периодически слышала обрывки разговоров слуг, которые стихали, стоило ей появиться в поле зрения.

Что-то происходило.

Не имея возможности разобраться с этой непонятной ситуацией, Лилиан, тем не менее, задавалась своими вопросами. Как погиб ее дядя, Лимар? Почему мать не просто покинула родной дом, но именно разорвала отношения с родственниками, совершенно с ними не общаясь? И, самое главное, если хеску настолько же люди, насколько и животные, почему все, кого она видит, всегда сохраняют человеческий облик? Да, готовить и накрывать на стол проще человеческими руками, но что мешает тому же Поро превратиться в ворона и пересечь двор за несколько взмахов крыла, вместо того, чтобы торопливо вышагивать по песчаным дорожкам, догоняя горничную?

Лилиан безумно хотелось попросить деда обратиться, но такая просьба казалась ей пока что слишком личной, и она молчала, мучаясь незнанием.

Она со вздохом вернулась к списку кланов. Кое-что она успела запомнить из рассказов Тиора, и непривычные имена на бумаге обретали более человеческие, понятные черты. Например, Лилиан уже знала, что их клан давно состоит в дружественных отношениях с кланом журавлей, Каэру, а пару десятилетий назад Тиор добился союза и с волками, чем всколыхнул все высшее общество хеску. Дом Тобу, повелители клана псовых, по праву считался одним из самых неспокойных и вспыльчивых, пусть их позиции в социальной структуре хеску и были тверды, и то, что Тиор нашёл подход к Гри Тобу, было чудом дипломатии. В знак заключённого союза Владыки обменялись саженцами клановых деревьев - осиной и кленом – что символизировало прочность и долголетие их уз. Тиор отдельно сводил Лилиан посмотреть на высаженную на поляне осину, и теперь она смотрела на окружавший замок лес другими глазами, гадая, какие деревья растут там просто так, а какие - из дипломатических соображений.

Лилиан снова подавила зевок. Последнее время она категорически не высыпалась, вставая ещё утром, а ложась все позднее. В конце дня, попрощавшись с Тиором, из-под двери кабинета которого постоянно пробивался свет, Лилиан любила устраиваться на низком широком подоконнике, подложив под спину подушку и просто смотреть на ночной Марак, ни о чем не думая. Ветер колыхал траву и листву на деревьях, а Лилиан смотрела в звездное небо и гадала, что сказала бы мама, узнай она, как все обернулось. Лилиан уже поняла, что хеску очень крепко держатся за свою семью, и отчуждение между матерью и дедом было нонсенсом.

Она спросила бы его напрямик, но даже ее уровня таэбу было достаточно, чтобы почувствовать напряженную собранность Тиора, особенно отчетливо ощущающуюся в последние дни.

Определенно, что-то происходило.

Ответ нашёл Лилиан в тот же день, когда она, с полной кашей из летящих и бегущих в голове, вернулась в дом на обед.

Корош с легким поклоном сообщил, что «шамари Базаард ожидает шеру в библиотеке».

Тиор стоял у окна и задумчиво смотрел на залитый солнцем сад. Золотые лучи, искрящиеся на изумрудной зелени Марака, проникли и в библиотеку - за последние две недели окно в ней стало заметно шире и выше, откликаясь на привязанность Лилиан к этой комнате.

Тиор невольно ухмыльнулся иронии: яркий день, в воздухе разлито тепло, аромат цветов щекочет ноздри - тут бы улыбаться и думать о хорошем, с оптимизмом смотря в будущее, но его мысли темны и тяжелы.

Он легко почувствовал появление Лилиан - девочка изо всех сил старалась освоить таэбу, и у неё правда неплохо получалось, но пока что она все равно ощущалась в его сознании раскалённым угольком - ярким и горячим.

Он обернулся. Вот она стоит на пороге, ожидая разрешения войти: волосы растрепались и несколько лёгких прядок у лба торчат в разные стороны, воротник туники завернулся внутрь, штанины и туфли испачканы травой. Совсем ребёнок. Взгляд Тиора скользнул по зажатым в пальцах исписанным листам, и на мгновение сердце кольнула жалость - она так старается, но справится ли с тем, что ждёт ее впереди?

Тиор подозревал, что Совет устроит из признания Лилиан показательное слушание, но тон письма, написанного лично Ухавом, сильно его обеспокоил. В сухих словах сквозило предупреждение, если не угроза, а короткая приписка, что заседание будет открытым и гласным, гарантировало присутствие глав всех кланов. Сам Тиор с таким давлением привык справляться много лет назад, но вот Лилиан...

Девочка оказалась очень восприимчива к таэбу, и в последние дни он уже мог свободно общаться с ней целыми фразами, пусть с ответом пока и возникали сложности. Как она поведёт себя, ощутив все напряжение в зале Совета, всю неприязнь вражеских кланов, внимание Двенадцати? Тиор мысленно поздравил себя с решением предупредить своих воронов о необходимости присутствия - он надеялся, что их молчаливая поддержка станет для Лилиан хорошим противовесом давлению со стороны.

Лилиан все еще стояла на пороге, внимательно смотря на него — один глаз голубой, человеческий, другой карий. В голове Тиора всплыло унизительное прозвище, которым нетерпимые хеску наградили полукровок - разноглазые.

Справится ли она? Когда он говорил, что чувствует в ней силу, это не было ложью, но что, если он переоценил ее, поддался надежде, говорящей, что детёныш Дома Базаард сможет справиться с любой ситуацией?

Тиор вздохнул и кивнул Лилиан на скамью, уже ставшую для неё привычным и уютным «ее местом». Девочка скользнула за стол, отложив записи, и тревожно посмотрела на него, нахмурившись.

«Шами?»

Ее таэбу было неловким, угловатым, но она старалась, и за этим коротким словом, которое он велел ей использовать вместо человеческого «дедушка», чувствовалось искренне участие и беспокойство. С чего же начать?

⁃ Помнишь, мы говорили с тобой об имени? - произнес Тиор, переходя на устную речь, потому что разговор был слишком важным и ему хотелось избежать недопонимания.

Она серьезно кивнула и, нащупав на столе карандаш, быстро нацарапала на обороте своих записей: «Мне нравится то, что ты предложил, - На секунду кончик карандаша замер над бумагой, словно она собиралась с духом, чтобы озвучить принятое решение. Медленно и старательно, выводя каждую букву, она продолжила: - Лиан».

Тиор почувствовал, как уголки губ сами собой приподнимаются в улыбке.

Он кивнул:

⁃ Хорошо. - Оперся руками о спинку своего стула, чуть подавшись вперёд и ловя ее взгляд. - Сегодня пришёл ответ из Совета. Нас ждут через месяц.

Лилиан резко вдохнула, Тиор почувствовал, как она внутренне вздрогнула, как подобралась, словно готовясь к прыжку, - и тут же взяла себя в руки, найдя где-то глубоко внутри спокойствие и уверенность.

Она смотрела ему прямо в глаза, серьёзная, сосредоточенная, будто и не ребёнок вовсе, и он вдруг увидел перед собой не девочку-полукровку, а настоящую хеску, которая однажды встанет во главе воронов.

Лиан из Дома Базаард.

Глава 10

Месяц казался большим сроком, но Тиор не обманывался - им предстояло о многом подумать и многое подготовить. По вассальным семьям, Старшим и наиболее доверенным Младшим, члены которых работали в Мараке, были разосланы письма с точной датой заседания. Тиор понимал, что, наполнив зал воронами, он признаёт, что чувствует себя неуверенно, но, с другой стороны, кого тут обманывать? Положение Дома было шатким последние годы, и от заседания многое зависело. Юридически он имел полное право вызвать хоть всех своих воронов - фактически, представляя Лиан Совету, он так же представлял ее и своему клану.

Олия, вновь вызванный для обсуждения деталей, подал Тиору ещё одну важную мысль: да, сам Владыка многое объяснил Лиан, посвятив ее в основы политической жизни хеску, но существовала ещё и жизнь светская, со своим этикетом и тонкостями, разъяснить нюансы которых способна лишь женщина.

После недолгого обсуждения, решено было остановиться на Икайе Сильтара - матриархе одной из Старших семей, чья верность и преданность никогда не вызывали сомнения. Икайя была на несколько десятков лет младше Тиора, однако и ее волосы уже давно тронула седина, серебря тяжёлые косы. Семья Сильтара жила во внутреннем мире, никогда не стремясь найти повод для выхода во внешний, и постаравшись настолько отдалиться от политики и Игры, насколько это позволяли приличия.

На просьбу Тиора прибыть в Марак и помочь с обучением Лиан, Икайя незамедлительно ответила радостным согласием.

Они встретились в его кабинете, пока Лиан, как обычно, пропадала в лесу. Тиор почувствовал появление женщины в замке и отправился ее встретить.

За годы, что они не виделись, Икайя изменилась, но не так сильно: чуть прибавилось морщин на лице, чуть седины в волосах. Но спина ее была все так же пряма, а осанка - безупречна.

Увидев Тиора, она грациозно склонила голову, прижав руку к сердцу:

⁃ Мои руки в твоей воле, Владыка.

⁃ Шеру Сильтара, - Тиор коротко поклонился в ответ, - благодарю, что прибыли так скоро.

⁃ Насколько я поняла, дело не терпит отлагательств, - Лицо Икайи сохраняло строгое сдержанное выражение, тонкие черные брови чуть приподнялись. - Битва с Советом требует особого доспеха. - И Тиор с удивлением заметил в темных глазах лукавый плеск, ощутив мягкий толчок ее таэбу - смесь признательности и ободрения.

Он улыбнулся:

⁃ Зовите меня по имени, шеру.

В кабинете их уже ждал лёгкий завтрак, и пока Икайя делала приличествующие случаю комплименты замку и обстановке в комнате, а после устраивалась в предложенном Тиором кресле, аккуратно раскладывая подол длинного черно-красного платья, он осторожно наблюдал за ней, вспоминая годы молодости.

Много, очень много лет назад Икайя входила в число тех, кто рассматривался в качестве спутницы Тиора. Ему нравились ее лёгкий нрав и беззаботность, острый ум, который она искусно скрывала за острым язычком, и чувство юмора. Однако позиция ее семьи, отстранившейся от Игры и политики, почти не имеющей личного влияния в клане, не подходили будущему Владыке воронов, и родители Тиора отказались от ее кандидатуры, сославшись на стратегические причины. Со временем Икайя сама заключила удачный брачный союз и в итоге встала во главе своей семьи, а судьба Тиора сложилась более сложным и безрадостным образом. Однако они сохранили взаимную приязнь, пусть и не выходящую за рамки этикета и светского общения, и сейчас Тиор был искренне рад видеть старую знакомую. Про себя Тиор не мог не улыбнуться иронии жизни: тогда, давно, в ответ на его доводы, мать в конце концов беспрекословно отрезала: «У них в роду были разноглазые», а сейчас сама Икайя помогает ему в воспитании его собственной полукровки.

⁃ Расскажите мне о девочке, шамари Тиор, - попросила Икайя, изящно покручивая в руках пиалу с пиной. - Что мне стоит о ней знать?

Тиор едва заметно улыбнулся самыми кончиками губ, устремив задумчивый взгляд на деревья за окном.

- Что она совершенно не похожа ни на Лимара, ни на Джабел.

**

Гостиную, отданную им для занятий, заливал солнечный свет. Мебели здесь было немного, и та производила удручающее впечатление; в воздухе, искрясь в золотых лучах, витали пылинки. Лиан стояла по середине комнаты с пятью книжками на голове, щурясь от бьющего в глаза солнца, и пыталась одновременно не уронить старинные тома и запомнить, что говорила ее свежеобретенная наставница. Шеру Икайя Сильтара, матриарх одной из преданнейших их роду семей, как представил женщину Тиор, была требовательна и неумолима. Вот уже третий день она проводила здесь с Лиан час за часом, прерываясь только на короткие перекусы и обед, и вливая в неё массу новой информации, которая казалась Лиан совершенно ненужной. Кто должен здороваться первым - глава Старшей вассальной семьи или младший отпрыск Высокого Дома, не рассчитывающий стать шибет? Какое соотношение цветов клана и семьи должно соблюдаться в наряде? Лиан скосила взгляд на Икайю, с пиалой пины расположившейся на отодвинутом к окну столе – она оперлась о старый стол с грацией королевы, словно не замечания царящей вокруг разрухи. Солнце подсвечивало ее фигуру, создавая сверкающий золотистый ореол, и наставница выглядела обманчиво мягкой. Хотя нет, все равно не выглядела: глухое чёрное-красное платье с воротником таким жестким, что, казалось, невозможно опустить голову; сложная прическа из переплетенных кос, не оставляющая ни волоска свободным - новая забота горичной каждое утро; ажурный чёрный веер, которым она поигрывала, то и дело зажимая в изящных руках; и цепкий, внимательный взгляд темно-карих глаз. С тех пор, как они познакомились за обедом, Икайя практически не сводила взгляда с Лиан, и той казалось, что ее взвешивают и измеряют, прикидывая, подходит ли она для выбранной роли. Ответ был очевиден. В животе у Лиан заурчало, и она с жадностью глянула на полное блюдо свежеиспеченных пирожков с цианом, одним из немногих уникальных фруктов хеску, стоящее на столе рядом с кувшином пины. Поймав ее взгляд, Икайя фыркнула: ⁃ Ещё десять проходов по комнате, не уронив книгу и не держа ее руками - и сможешь поесть. Лиан скрипнула зубами. Если Тиор рассказывал что-то из жизни хеску просто между делом, будто делясь увлекательной историей, и даже не следил за тем, делает ли она записи, то Икайя взялась за обучение по-своему. Во-первых, она заявила, что Лиан стоит так, будто «только вчера помогала кухарке носить овощи на кухне», а настоящая шеру, тем более, из такого древнего и славного рода, должна стоять так, чтобы к ее ногам хотелось сложить весь мир! Во-вторых, на время подготовки к заседанию Совета шеру Сильтара запретила Лиан дни напролёт проводить в лесу и заставила следить за одеждой, которую та обычно просто меняла на новую, если она пачкалась в течение дня. Но хуже всего было то, что Икайя отобрала у Лиан бумагу и карандаш, не давая ей возможности писать свои вопросы и вынуждая использовать таэбу. Сначала Лиан просто молчала, отказываясь устанавливать с посторонней хеску мысленную связь, но та заявила, что они не пойдут обедать пока Лиан не выразит своё желание прерваться на трапезу. Девочка рванулась было к дверям комнаты, намереваясь наглядно «выразить своё желание», но темно-красные створки захлопнулись прямо у неё перед носом - Икайя лишь рукой повела. Лиан оторопела – она еще не привыкла к существованию чар, так использовать их в Мараке раньше мог лишь Тиор, а затем разозлилась. Они просидели в гостиной три часа. Никто не стучал и не спрашивал, почему они не приходят - видимо, наставница сама воспользовалась таэбу, чтобы предупредить Тиора и прислугу. Когда солнце покатилось к горизонту, а в комнате стало темнее, Лиан наконец сдалась. «Есть» ⁃ Очень хорошо, - кивнула Икайя, одним плавным движением поднимаясь со стола и поправляя подол как ни в чем не бывало. - С радостью разделю с тобой трапезу. - Не потеряв ни капли царственности из-за долгого сидения взаперти, она прошествовала к распахнувшимся по ее велению дверям. - Кстати, это ритуальная дружеская формулировка, советую запомнить. Будешь так приветствовать представителей вассальных семей, когда станешь старше. Два дня схваток явили удручающую истину: детское упрямство Лиан разбилось о несгибаемую волю Икайи. В какой-то момент, разозлившись на наставницу, Лиан швырнула в неё такой импульс ненависти, что та, казалось, покачнулась, коснувшись изящными пальцами виска - но, возможно, это просто был жест утомленности. Нехотя, беззвучно ворча и то и дело мрачно косясь на Икайю, Лиан подчинилась - в конце концов, они понимала, что грядущее заседание, пусть и формальное, важно, ей просто претила жёсткость обучения. Когда Икайя забрала у неё бумагу - а вместе с тем и возможность четко излагать свои мысли - Лиан едва смогла сдержать слёзы, злыми озёрами вскипевшие в ее глазах. Она ненавидела, когда ее немота становилась объектом внимания - ненавидела ещё с человеческой жизни, когда ей приходилось ходить в спецшколу, в то время как соседские дети ходили в обычную. Сейчас же Икайя заострилась на этой особенности как никогда внимательно. ⁃ Совет захочет с тобой пообщаться, - отрезала она, убирая листы в ящик стола и с шумом задвигая его. - И что они получат? Записки? Нет, моя дорогая, - Наставница снова опустилась на край стола, элегантно перекрестив ноги в щиколотках и сложив руки в изящный замок на фоне алого корсажа платья. - Они должны увидеть в тебе не немую человеческую девочку, а наследницу Высокого Дома, которая может восполнить одни свои недостатки - да, я сказала недостатки, не надо на меня так смотреть - другими важнейшими достоинствами. Их занятия неумолимо продолжались, и пока Лиан училась правильно ставить ноги («Ты же полуворон, а не полуутка, что на походка!»), держать спину и не размахивать руками, пытаясь объяснить что-то жестами, Икайя рассказывала тонкости существования высшего общества хеску, шлепая Лиан веером по рукам на каждом невольном движении. И вот теперь, удерживая на голове пять тяжелённых томов, Лиан фланировала по комнате, стараясь не уронить ни один из них и мечтая о пирожке. ⁃ Тебе необходимо запомнить принятые вежливые формулировки, - Икайя, крутанув запястьем, развернула веер, который распахнулся с приятным щелчком. Скосив на него взгляд, Лиан обнаружила, что он выполнен в форме крыла ворона. - Даже такая мелочь, как неполностью произнесённая фраза, может дать тебе подсказку о том, как к тебе относятся на самом деле. Лиан, стараясь держать голову прямо (сложившийся веер ткнулся в подбородок, заставляя поднять его) прошла мимо Икайи, упираясь взглядом в старый книжный шкаф. ⁃ Когда ты начнёшь отдавать приказы, то в ответ должна услышать «Мои руки в твоей воле». Это начало полной фразы «Мои руки в твоей воле, мое сердце в твоих ладонях, моя жизнь - в твоём велении», означающей, что получивший распоряжение готов его исполнить. Полная формулировка используется на ритуале признания шибет, но не является клятвой верности Владыке. Лиан, аккуратно развернувшись у стены, покосилась на Икайю. «Признание? Шибет?» Ей пришлось сделать над собой усилие и все же открыться достаточно, чтобы использовать таэбу при общении с наставницей - мысленная речь требовала некоторого уровня доверия. И пусть она могла изъясняться только отдельными словами, это все равно был большой шаг вперёд. ⁃ Когда наследующему клан исполняется семнадцать лет, действующий Владыка представляет его вассальным семьям - Старшим лично, Младшим - массово. Это довольно длительный и утомительный, но обязательный ритуал. Лиан, наслышанная о численности семей хеску, бросила на Икайю шутливо-панический взгляд. Та улыбнулась. ⁃ Нет-нет, достаточно, чтобы формулировку признания произнес один член семьи, обычно это делает глава от имени всех своих родственников. «Две клятвы. Зачем?» ⁃ Хороший вопрос, - Икайя удовлетворенно кивнула. - Молодец. На самом деле все просто: чтобы не подвергать авторитет Владыки сомнению. Приноси мы одинаковые клятвы, возник бы логический конфликт, чьему указанию следовать в спорной ситуации, потому что получается, что мы поклялись одинаково исполнять волю обоих. Присяга главе клана имеет другую формулировку. Лиан закатила глаза и чуть не уронила верхнюю книжку, но успела восстановить баланс, изогнувшись всем телом. Икайя, сжалившись, протянула ей пиалу с пиной, которую та жадно осушила. ⁃ Это будет стоить тебе лишнего прохода, - с благостной улыбкой сообщила наставница, забирая пиалу, - но для истинного детеныша воронов это не проблема, ведь так? Лиан шумно выдохнула через ноздри и едва не кивнула, но время обнаружила расставленную Икайей ловушку и лишь прищурилась. Шеру Сильтара фыркнула, в глазах ее играли опасные искорки. ⁃ Продолжим. Несмотря на напряжённую обстановку между кланами, на детей - то есть, всех младше шестнадцати лет - вражда не распространяется. Воспитание к детенышах неприязни друг к другу хоть и не карается, но всячески порицается... Спину прямее!

Дни бежали за днями, и вскоре Лиан с удивлением обнаружила, что отчасти даже ждёт встречи с Икайей, которая становилась тем мягче, чем меньше сопротивления со стороны своей ученицы встречала. Она так и не вернула Лиан бумагу, и та, вынужденная хоть как-то передавать свои мысли, немало развила навыки таэбу и теперь уже могла изъясняться не отдельными словами, а короткими предложениями. Икайя же не только признала, но и подчеркнула, что у Лиан отличные способности к мысленной речи - впрочем, радовалась Лиан недолго, потому что это стало лишь поводом требовать с неё больше. Все, что говорила наставница, каким-то чудом все же оседало в памяти Лиан, и она, например, знала, что у клана псовых - единственного в своём роде союза волков и койотов - принято давать длинные, трудно запоминаемые имена, которые сокращаются до одного слога, однако знают их лишь родители и спутники жизни. Что во главе клана шакалов, долгие годы раздираемого внутренней борьбой за власть, стоит самый молодой Дом, имеющий меньше всего влияния, и из-за того, что ша-Турике стремится исправить эту ситуацию, доверять ему не стоит, он готов на все. Что на официальные приемы девочки не надевают туники, а только платья, и длина подола зависит от возраста.

Дни летели быстро.

Так быстро, что отведённый месяц минул незаметно для всех.

Глава 12

Марак окутала ночь.

Икайя на четвёртом этаже - единственном, где есть эркер, некое подобие балкона. Она скучает по дому, по своему жилищу в Сат-Нареме, где можно стоять на головокружительной высоте, смотреть вперёд и просто вдыхать город.

В тонких пальцах приземистый бокал с тяжелым дном, в котором плещется ярко-голубая влага - густая, искрящаяся, тягучая. Сиола - единственный крепкий напиток, который признает аристократия хеску.

В распахнутые створки врывается ветер, обдаёт сладким ароматом полночной тьмы, зовёт с собой, к неведомым далям, и стоящий рядом с таким же бокалом Тиор на мгновение прикрывает глаза, вдыхая полной грудью.

Они молчат.

Заседание завтра, и напряжение слишком велико, чтобы заснуть, чтобы переживать его в одиночку.

Тишина кажется благословением - только доносится до настороженного слуха шелест листвы, почти слышно молчание заснувшего дома. Все возможные приготовления сделаны, невозможные - отложены на завтра.

Икайя делает глоток, ощущая, как по языку и горлу скатывается морозная свежесть, на мгновение заставляющая забыть обо всем, как крепость напитка отдаётся легким головокружением.

Они молчат. Все обговорено сотни раз. Икайя настаивала, что Лиан должна знать о том, что поставлено на карту, Тиор не хотел давить на девочку. Она просила рассказать о том, откуда пришли хеску, как возникли твердыни, рассказать про внутренний мир - «Не я это должна делать! Это задача старшего из рода!» - он отказывался нагружать Лиан новыми знаниями, боясь испугать: «Всего этого и так слишком много! Полтора месяца назад она была простым человеком!»

Они спорили, говорили, снова спорили, обсуждали детали, искали ответы, опять спорили, едва сдерживая раскалённые импульсы таэбу - и вот, все закончилось. Месяц подготовки позади, упущенного уже не наверстать, завтра решающий бой.

Икайя по праву гордится Лиан. Перестав сопротивляться, та действительно добилась удивительных успехов. Теперь она почти свободно изъясняется на таэбу - как иностранец на хорошо изученном, но все же чужом для него языке, - двигается изящно и уже не похожа на заморыша неопределённого пола. Настоящая маленькая шеру, которая со временем расцветёт.

Достаточно ли этого? Есть у них время? Дадут ли ей расцвести?

Икайя глубоко вдыхает и, пытаясь унять сдавившее грудь волнение, делает глоток из бокала. Авторитета Тиора хватит, чтобы выжить в случае падения Дома, о судьбе же человеческого ребёнка, попавшего в жернова внутренней политики хеску, ей даже думать не хочется.

Сможет ли она забрать Лиан? Укрыть? Икайя не знает. Как и не знает, готова ли она сделать это на самом деле или в ней говорит выработавшаяся за месяц привязанность, тоска по своим взрослым детям. Не знает, готова ли подвергнуть свою семью такой опасности. Но не опасно ли и так будет находиться на стороне проигравших?

Вокруг - темнота. Снизу поднимается мягкое сияние от фонарей у входа, сверху сонно светят звёзды и краешек луны, но этого мало, чтобы осветить коридор и их двоих. Краем глаза Икайя видит тусклый блик на камзоле Тиора - старомодно, и будь это кто угодно другой, его бы засмеяли, но это ведь Тиор Базаард, - и ей вдруг делается невыносимо страшно. Не за себя даже, а за этот дом, за этот род, вот уже больше двадцати столетий стоящий во главе воронов, страшно от перемен, которые могут произойти, если Высоким Домом станет кто-то другой. Словно с Домом Базаард исчезнет и она сама.

Икайя со стуком ставит на подоконник бокал, проводит пальцами по стеклу распахнутой створки, надеясь, что ее страх не отразился в таэбу.

⁃ Я дам тебе официальное письмо, - вдруг произносит Тиор, и звук его голоса камнем разбивает благословение тишины. - Скажу, что ты выполняла мое прямое распоряжение.

Он разворачивается к ней, набежавшие на лицо Владыки тени скрывают морщины и седину в висках, молодят его, и Икайя вдруг с легкостью видит в этом Тиоре другого - ещё не Владыку, ещё только шибет с прямым серьёзным взглядом, который с точно такой же уверенностью говорил: «Я не дам твоей семье пасть, обещаю».

И правда, не дал.

Традиции требовали, чтобы на балы и вечера приглашали всех девушек подходящего возраста, но положение семьи Сильтара было шатким из-за присутствия человеческой крови - кому-то захотелось занять их не слишком высокое, но и не низкое положение в клановой иерархии. Для всех остальных отклонение кандидатуры в спутницы наследника клана было бы просто эпизодом в биографии, для Сильтара же неумолимо обращалось в ещё один удар. Икайя никогда не была дурой, и поняла, что ее вычеркнули до того, как это было официально пояснено. Она редко плакала, но в тот день, отделившись от веселого сборища молодёжи, резвящейся в лесу у замка, убежала на четвёртый этаж и на краткий миг дала волю слезам.

Базаарды никогда не афишировали уровень восприятия Тиора. Но его оказалось достаточно, чтобы он с улицы почувствовал бурю ее таэбу.

«Мы не заключим брачный союз, но я не дам твоей семье пасть, обещаю».

Икайя издали, молчаливо наблюдала за его становлением, восхождением. Сначала один ее брат был призван на службу во внутренний Марак, затем второй. Это дало возможность самой Икайе заключить брачный союз более выгодный, чем все думали. Со временем на хорошие должности были приняты и ее сыновья. Семья Сильтара заняла не выдающееся, но прочное положение.

Тиор не забывал данных обещаний.

Поэтому он обратился к ней. Поэтому она ответила сразу, не раздумывая, едва дочитав последнюю строчку его письма.

Икайя моргает, прогоняя наваждение, прогоняя воспоминания. Она знает: письмо - максимум, что он может для неё сделать. Даже на краю бездны пытается защитить тех, за кого отвечает.

⁃ Не нужно, - Она качает головой, чуть резче и сильнее, чем нужно, и чувствует, как воротник шуршит, касаясь убранных в безупречную прическу волос. - Это был мой выбор, и я готова нести за него ответственность.

Тиор мгновение ждёт, затем кивает и вновь разворачивается к окну.

Она никогда не была трусихой, не будет и сейчас.

Когда Тиор показал Икайе письмо Ухава, она поняла, насколько все сложно. Поняла, что Совет уже настроен против, не поняла только, почему. Они с Тиором провели долгие часы, выстраивая стратегию, просчитывая возможные варианты, но внезапно поступившая новость, что шакалы готовятся заключить союз, лишь подчеркнула, насколько зыбки их теории.

Ледяная сиола обжигает язык, скатывается по горлу. Мелькает отдаленная мысль, что надо бы поспать хоть пару часов, иначе завтра из неё получится плохая поддержка, но завтра - впервые за месяц - кажется чем-то далеким.

Она снова прокручивает в голове распорядок дня: лёгкий завтрак, подготовка и сборы, она будет рядом, чтобы все проконтролировать, в Оухшикаф они поедут вместе. А там - будь, что будет. В любом случае, к следующему утру она уже вернётся домой.

Тишина. Шелест листвы за окном. Небо над Мараком - словно бархат.

**

Небо над Сат-Наремом - отражение стремящихся к нему твердынь, чёрный гранит с проблеском звёзд. Исходящее от него днём сияние тусклее ночью, но все равно присутствует, и тьма не абсолютная, даёт увидеть километры тумана, жадно льнущего к зданиям.

На просторном балконе - один силуэт. Руки лежат на перилах, волосы омывают плечи и спину, скользят по зелёному шёлку платья. Их цвет настолько ярок, что даже в приглушающей краски ночи полыхает огнем.

Пинит Минселло, Владыка лисов, задумчиво смотрит на город. Она редко покидает внутреннюю сторону своей твердыни, Милитики, но завтра придётся сделать исключение.

Когда посыльный с поклоном вручил ей коричневый конверт с синей сургучной печатью, Пинит удивилась. Позиции их клана в Игре вот уже много лет не просто не вызывают тревоги, но откровенно пробуждают зависть, совы благоволят лисам - по-своему, сдержанно - как и всем лидерам, отдавая должное их уму и хитрости. Ее уму и хитрости.

Пинит держит все под контролем, все решает сама. Она ненавидит слабость и не прощает ее ни себе, ни другим. Каждый ее жест – утверждение, каждый взгляд – приказ. Фарфоровая кожа с россыпью веснушек на обнаженных плечах, ледяной изумруд глаз, пламя рыжих волос – Пинит Минселло образец своего клана, и, несмотря на возраст, она все еще красива. Время благосклонно к Владыке лисов. Ее номтеру и микорда приходят с докладом каждый день, она знает про свой клан - и про другие кланы - все.

Оказалось, не все.

Если бы те двое, Милло и Пинио, ещё были живы, она убила бы их вновь.

Пинит легко касается пальцами медальона на шее - простой круг с вписанным в него дубовым листом, символом их кланового дерева. Она придерживается сдержанности во всем, не обвешивается украшениями как другие знатные шеру - а ведь она самая знатная из всех.

Сдержанность и контроль.

Пинит даже полноценных брачных союзов не заключала - благо могла это себе позволить - только выбирала наиболее подходящих мужчин, чтобы принести от них здоровое сильное потомство. И вот, сейчас прямая линия семьи Минселло, со всеми внуками и правнуками, насчитывает более сорока единиц.

Такой род не прервётся.

Она больше ста пятидесяти лет стоит во главе клана, вынудив своего отца, недальновидного и безынициативного мужчину, отказаться от поста в ее пользу. Невиданная ситуация! Невиданная - но не незаконная. Прецеденты имели место - пусть и много веков назад, и Пинит этого было достаточно.

Встав по главе лисов, она подняла их с колен, отмыла от грязи и пыли и, правя железной рукой, подняла к невиданным высотам. Сейчас, много десятилетий спустя, когда Милитика уверенно взвивается в небо, оставляя позади туман, сложно представить, какими уязвимыми они были. Ошибки прошлого, предыдущих правителей, Пинит изучила, запомнила и учла. Со временем - искупила, переиграла, стёрла из памяти хеску, оставив лишь на страницах пыльных хроник в архивах Совета.

Все, кроме одной.

Три поколения назад ее предок, воспользовавшись нестабильной ситуацией в одном из кланов, напал на его представителя, надеясь повысить своё положение в Игре.

Напал на того, кто в Игре не участвовал. На младшего ребёнка правящего Дома, не удосужившись перепроверить его возраст, доверившись предателю-микорде. Детёныш погиб, клан предъявил права на искупление - по правилам Игры понесший несправедливую потерю клан имел право забрать любого члена напавшего Дома, кроме Владыки. Лисы сжались в ожидании кары.

Однако пострадавшая сторона затребовала не мгновенного отмщения, а камень Дома - бессрочный залог, что жертва будет отдана по первому требованию, в любой момент, пока оба Дома правят своими кланами.

Так у Базаардов появился изумруд Минселло.

Пинит знала об этом, и по мере восхождения лисов перстень вызывал у неё все больше тревоги, все большей опасностью он становится. Поэтому она так отчаянно увеличивала численность своей семьи - ведь Владыка Базаард мог в любой момент прийти и потребовать смерти любого члена рода, вплоть до ее шибет, Дантио, и тогда они вновь окажутся на дне, в грязи и крови. И Пинит не уверена, что у неё хватит времени вновь спасать лисов.

В сердце поднимает голову старая боль, но Пинит не позволяет себе отдаться ей – прошлое прошлому.

Забрать или выкупить камень невозможно, единственный шанс устранить проблему - устранить правящий Дом. Устранить воронов.

И ей это почти удалось.

Почти.

Свидетельство промаха чёрными чернилами смотрит на неё с куска пергамента.

«...дабы засвидетельствовать правомерность притязаний на наследование Дома Базаард и клан воронов».

Пинит прикрывает глаза, не давая эмоциям вырваться наружу. Она - скала, она сама - твердыня лисов.

Завтра. Завтра она увидит эту разноглазную, детеныша Джабел. Полукровка - наследница клана? Такого ещё не бывало, и Пинит искренне сомневается, что Совет согласится. Слишком много фактов против.

Пинит разворачивается - подол простого платья с открытыми плечами, никакой вышивки, зелёный ее клана и серый ее семьи - шуршит, касаясь каменного пола. Холодна и спокойна. Она идёт по пустым залам, где уже потушены свечи, прислушиваясь к сонным шорохам - в Милитике водятся мыши, ее внукам есть, на ком тренироваться.

В окно дышит ночь, тяжелое небо давит на голову и плечи, и в изумрудном росчерке Пинит принимает истинный облик, позволив себе окунуться в успокоительную охоту.

Завтра.

Глава 13

Тот день Лиан запомнила урывками - слишком велико было волнение, слишком много всего произошло - и все же некоторые его моменты отпечатались в ее памяти на всю жизнь.

Как утром она сидела перед зеркалом, пока горничная под руководством чуть более блендой чем обычно Икайи заплетала ей волосы в две простые косы. Как наставница и дед стояли в холле, о чем-то тихо переговариваясь, и солнечный свет из открытых дверей делал их фигуры совершенно чёрными. Как она увидела, оглянувшись, что провожавшая их Ниру прижала руку к сердцу и, против обыкновения, прошептала официальное «Мои руки в твоей воле», и как Тиор молча кивнул. Как слепило глаза уходящее за горизонт солнце, и Лиан щурилась и постоянно одергивала воланообразный подол скромного чёрного платья - без вышивок и цвета семьи. Как бросил на неё неожиданно серьёзный взгляд Поро, открывая дверь машины, и как седовласый Рошто, доверенный водитель деда, чуть резче обычного тронулся с места. Как шуршали шины по земле, а за окнами мелькали неразличимые силуэты деревьев - внутренние дороги, по словам Тиора, пролегали на границе человеческого мира и мира хеску, скрадывая лишние километры пути. Как огромен показался ей Оухшикаф, упирающийся в небо своими исполинскими башнями, как царапали их верхушки тёмные тяжёлые тучи. Как гулко отдавались их шаги в пустынных, будто их никто и не ждал, широких коридорах, и как вонзалась в паркетный пол трость Тиора. Как сжимались на серебряном черепе ворона его пальцы, а на плече Лиан - лишь раз ободряюще сжалась рука Икайи. Как она вдруг осознала весь уровень напряжения по тому, каким преувеличенным спокойствием веяло от обоих старших воронов, каким ровным и будто неживым казалось их таэбу.

Почему-то последнее, что она запомнила перед тем, как двери зала заседаний Совета распахнулись перед ними, стала рука Тиора, сжимающая трость. За какую-то долю секунды Лиан увидела все: и выступающие на тыльной стороне ладони вены, и покрывающие пальцы морщины, и серебряный клюв ворона, привычно упирающийся в ладонь, и тускло поблёскивающий перстень с изумрудом.

А потом двери распахнулись, и она успела уловить лишь короткое «Не волнуйся» Тиора - и они шагнули в темноту.

Зал Совета был огромен - под стать всей твердыне сов. Приглушенно горящие газовые рожки, закреплённые у стен и расставленные по залу на высоких ножках, не столько рассеивали полумрак, сколько подчеркивали его густоту, даря лишь крохотное пятнышко желтоватого света. Впереди, за огромной кафедрой тёмного дерева, стояло двенадцать обитых кожей кресел с высокими спинками, больше похожих на троны. Пока что они пустовали. Лиан не успела увидеть, когда Икайя оставила их, и теперь пыталась найти ее, различить единственное знакомое лицо в этом пестром многоголосье клановых одежд. Памятуя об указаниях наставницы, она не оглядывалась по сторонам, а стояла с поднятой головой, давая возможность всем желающим ее разглядеть - а их хватало. Лиан почти сразу же ощутила давление чужого любопытства, просочившееся в таэбу - множество мелких нефизических тычков, от которых хотелось отмахнуться, как от надоедливого собеседника, дергающего за рукав. Скосив уже привыкшие к полутьме глаза, она быстро окинула взглядом ряды деревянных сидений, стоящих амфитеатром и уходящих ввысь, к едва различимому, сходящемуся куполом потолку. Вершины его даже не было видно. Сиденья, с небольшими вертикальными проходами между ними, располагались полукругом напротив кафедры Совета, так что часть сидящих оказалась за их с Тиором спиной, и Лиан стоило немалых усилий не оглянуться, чтобы увидеть, кому они достались. По залу нёсся тихий равномерный гул, даже несмотря на то, что не все места были заняты: из каждого блока сидений лишь на нижних пяти кто-то устроился. Лиан заметила крупного мужчину в красно-желтом одеянии, слишком вычурном, чтобы считаться настоящим мундиром. Его тёмные волосы, рассыпающиеся на отдельные пряди, почти касались плеч, а ярко-голубые глаза смотрели на неё с любопытством, но без тепла. «Клан тигров, ша-Ашкарас», - поняла Лиан, и теперь, ориентируясь на цвета, начала осторожно разглядывать остальных Владык. Через проход от тигра сидел высокий мужчина с волосами, убранными в спускающиеся на плечи чёрные дреды. Кожа его была такой тёмной, что поблескивающие белки глаз выглядели почти пугающе. Глава ягуаров, Лопту из Дома Намбэву, облачился в ярко-желтые одеяния, отделанные чёрным геометричным рисунком. Поймав взгляд Лиан, он на секунду перевёл глаза на стоящего рядом с ней Тиора и быстро, едва заметно кивнул. Стараясь не двигаться, Лиан осматривала ряд за рядом, наконец вживую видя тех, кто стоял за буквами ее записей: сухопарого главу шакалов, кажется, самого молодого из присутствующих, затянутого в удлиненный темно-серый сюртук с синей отделкой; белокожего и черноволосого ша-Каэру, чей возраст невозможно было определить на вид, лениво обмахивающимся веером и расположившегося на своём месте с непринужденным изяществом, отличающим его клан журавлей; широкоплечего, лишь чуть уступающего главе тигров в комплекции Гри Тобу, волка, Владыку объединённого клана псовых, синий с белым сюртук которого, казалось, трещал по швам на мускулистых руках. Если предыдущие таэбу ощущались Лиан как навязчивые толчки, этот скорее напоминал удар кастетом. Едва не покачнувшись, она все же устояла на ногах, медленно втягивая воздух носом. Не оглянуться, не найти взглядом того, кто столь бесцеремонно решил проверить ее на прочность, казалось невыполнимой задачей, но этого не потребовалось: мягко шурша подолом длинного зелёного платья, из-за спины Лиан неспешно вышла женщина с ярко-рыжими, огненными волосами и глазами цвета изумруда. На вид ей было около пятидесяти, хотя фарфорово-белая кожа сохранила гладкость, а фигура - стройность. Она не поспешила на своё место - Лиан успела заметить несколько хеску в зелёном, устроившихся через два прохода от них, - а встала чуть сбоку, откровенно разглядывая Лиан. Губы ее тронула улыбка - вполне искренняя, но направленная не на неё, а скорее отвечающая собственным мыслям. Не удержавшись, Лиан скосила взгляд - и тут же попала в паутину холодного как лёд изумруда. Сердце ее на секунду подскочило к горлу - столько леденящей, ровной ненависти читалось в глазах ша-Минселло. Клан лисов был единственным, с которым у воронов официально значился раздор - причин Лиан не знала, Тиор не спешил вдаваться детали, сказал лишь запомнить, что среди всех хеску у них есть лишь один настоящий враг. Пинит Минселло. На мгновение Лиан охватила паника, но в следующую секунду ее сменила злость, когда она поняла, что Владыка лисов того и добивалась. Вскинув голову, Лиан гордо ответила на ее взгляд - и снова ощутила удар таэбу, отдавшийся глухой болью где-то в солнечном сплетении. Стараясь подавить панику, Лиан кое-как вспомнила наставления Икайи: чем больше концентрируешься и напрягаешься, тем уже действие таэбу. «Все равно что отбиваться подставкой под чашку вместо щита, - говорила Икайя, давя на Лиан в залитой солнцем гостиной, - расслабься. Позволь таэбу стать потоком». Лиан медленно вдохнула и начала разглядывать главу лисов, которая продолжала стоять чуть в стороне, теребя в пальцах круглый медальон и чуть склонив голову на бок. В отличие от большинства присутствующих женщин - а каждый Владыка привёл с собой советника или наследника, а то и обоих - Пинит выглядела даже скромно, если бы не общая яркость ее облика: платье с жестким воротником хоть и оставляло открытыми плечи, усыпанные легкомысленными веснушками, было лишено каких бы то ни было декоративных элементов или вышивки, лишь змеилось по краю подола и рукавов серебристо-серым кантом. Доходящие до поясницы волосы - явная гордость лисы - спускались свободной волной, только у лица собранные в переплетение тонких косичек. Пинит Минселло вся была собранность и лаконичность. «Самая опасная женщина в нашем мире, - со вздохом признал Тиор, рассказывая Лиан о лисах, - и самая хитрая». Новый удар не заставил себя ждать, но Лиан была к нему готова, и нахлынувшее на неё спокойствие вдруг преобразовалось в ощущение мощи, отдавшееся мурашками в районе шеи. Таэбу Пинит стукнулось об эту мощь, словно камень о крепостную стену, и схлынуло. Лиан повернула голову и прямо посмотрела на главу лисов. Та беззвучно хмыкнула, отпустила медальон, с любопытством склонив голову набок, и, грациозно развернувшись, отправилась к своему месту. Лиан не видела Икайю, но надеялась, что та заметила происходящее и после похвалит ученицу за проявленную стойкость. Ей было жаль, что Тиор стоит здесь, рядом с ней, и места воронов сейчас пустуют, потому что единственные их представители пытаются доказать свою правоту. Где-то в вышине хлопнуло окно, и Лиан невольно закинула голову: вниз, к кафедре, из-под самого потолка спускались птицы. Двенадцать сов. Лиан впервые видела хеску в истинном облике, у неё так и не хватило смелости попросить обратиться Тиора или Икайю, и теперь она с искренним детским восторгом наблюдала за тем, как филины, сычи и совы, опустившись к полу, на одно мгновение окутанные коричневато-серым росчерком, превращались в людей. Шум крыльев, движение воздуха - и все это в тишине, лишенной привычного животного клёкота. Мужчины и женщины, в строгих костюмах и длинных платьях, словно появлялись из воздуха, занимая места только что замерших в полёте птиц и проходили к своим креслам. Лиан едва смогла сдержать улыбку, таким волшебным и торжественным ей показалось это зрелище. Через несколько мгновений все кресла были заняты - Лиан с удивлением заметила, что не все члены Совета приняли человеческий облик: на четырёх креслах, вцепившись когтями в широкие навершия спинок, устроились три совы и один филин. Внимание ее привлёк сидящий в центре мужчина - худощавый, темноволосый, с цепким, но нечитаемым взглядом. Сложив пальцы домиком и уперев локти в кафедру, он обвёл присутствующих спокойным безразличным взглядом, словно учитель, отмечающий недостающих учеников. Ухав Ошия - Глас Совета, первый среди равных, как обозначалась его должность. Подождав, пока все Мудрейшие займут свои места, а гул голосов в зале стихнет, Ухав кивнул и распрямился, готовясь начать заседание. И тут из-под купола зала хлынула тьма. Шум бьющих по воздуху крыльев, свист рассекаемого воздуха - десятки воронов устремились вниз, парами и по одиночке, на долю мгновения замирая в воздухе и принимая человеческий облик в росчерке непроглядной тьмы. Прямо перед Тиором, спиной к Совету, один за другим они прикладывали руку к сердцу и отходили, уступая место следующим. Снова и снова. Лиан почувствовала, как сбилось с ритма сердце, как от величия этого зрелища, от безмолвной силы единения облачённых в чёрное хеску, в горле встал ком. Шелест крыльев, шелест одежды. Замершие главы других кланов, пораженно глядящие на вассалов Базаардов. Не говоря ни слова, они исчезали в проходах по бокам от Тиора и Лиан, и она вдруг поняла, кому принадлежат места, которых она не видела. Мужчины и женщины, старые и молодые - ряд за рядом, чёрной стеной вороны встали за спиной своего Владыки. ⁃ Клан воронов приветствует Совет, - спокойно произнес Тиор, чуть склонив голову, и хотя голос его оставался ровным, Лиан показалось, что она уловила в нем тень насмешки.

В какой-то момент Лиан устала настолько, что перестала следить за разговором Ухава и Тиора - от лица Совета говорил только он, что создавало видимость тайны мнений остальных Мудрейших, которые обращались к Ухаву мысленно, прося озвучить свой комментарий или вопрос. Ноги Лиан затекли, и теперь она с благодарностью вспоминала тренировки Икайи, приучившие ее много времени не садиться или вовсе застывать в неподвижности - да ещё и со стопкой книг на голове. Лиан не понимала всего, что обсуждали Тиор и Совет - кажется, разбирались в каких-то юридических тонкостях - но заметила, что дед отвечает коротко и спокойно, почти не задумываясь - похоже, он предусмотрел все возможные вопросы. ⁃ Поименованная Лиан, - протянул Ухав, приложив к губам тонкие бледные пальцы и устремив взгляд в объемную книгу, которую ему поднёс кто-то из младших сов, - всю жизнь за исключением последних двух месяцев провела среди людей, и вы считаете, шамари Базаард, что она сможет стать полноценным членом нашего общества? Лиан встрепенулась: она не просто так последние недели провела за зубрёжкой, и готова была это доказать. Вместо неё ответил Тиор: ⁃ Вполне. Поименованная Лиан все время, проведённое со мной, посвятила изучению нашего быта и традиций, и продолжит обучение, если Совет примет соответствующее решение. Ухав кивнул, не отрываясь от чтения, словно иного ответа и не ожидал. ⁃ Ваша дочь, шамари Базаард, - наконец продолжил он прежним неспешным тоном, - Джабел, покинула Марак и, назвавшись человеческим именем, приняла человеческую жизнь. - Лиан заметила, как сжались пальцы Тиора на серебряном черепе ворона, ощутила глухой толчок его напряжения. - Она перестала считаться хеску. ⁃ Верно, - дед кивнул, отвечая на взгляд болотных глаз филина, - однако она решала за себя, не за своего детеныша, который как полукровка имеет право на признание. Я признаю ее как своего потомка. В зале пронёсся лёгкий ропот: Тиор извернул юридические нюансы, утверждая, что Лиан не дочь его дочери, но ребёнок его рода, одной с ним крови. Кто-то из Мудрейших, сохранивших истинный облик заворковал и заворчал - Лиан готова была поклясться, что клёкот звучит одобрительно, с ноткой веселья. Ухав, вперив в Тиора ледяной взгляд, даже не оглянулся на звук, лишь скользнул пальцами по пуговицам жилета. ⁃ Что ж, такое утверждение можно рассматривать как верное, - с некоторой неохотой произнес он, а затем обернулся к пожилой женщине в сером платье, которая сидела справа от него. Повернув голову с седым узлом кос, она долго смотрела на Ухава, явно что-то ему передавая. Глас Совета кивнул, и Лиан показалось, что он едва смог сдержать улыбку. ⁃ Совет считает уместным и необходимым разделить статус детеныша семьи Базаард, - он сделал едва уловимую паузу, добиваясь всеобщего внимания, - и шибет воронов. По залу пронёсся удивлённый вздох, Тиор сжал челюсти, взгляд его потемнел. ⁃ Могу я узнать причину? - поинтересовался он, ничем не выдавая своего негодования. ⁃ Охотно, - Ухав вновь сложил пальцы домиком и откинулся на спинку кресла, приготовившись говорить. - Отпрыск семьи Базаард не обусловлен никакими нормами, потому что семья Базаард не ровняется Высокому Дому воронов. Это может оказаться кто-то другой, - Филин позволил тени улыбки скользнуть по губам. - Однако шибет воронов, как будущий Владыка клана, должен отвечать некоторым требованиям. И первейшие из них - возможность общаться и принимать истинный облик. В зале стало так тихо, что Лиан заложило уши. Забыв наставления Икайи, она обернулась к Тиору. Возможность общаться через таэбу стала для Лиан величайшим подарком, чудом, которого она и не ждала: пусть говорить с ней мысленно могли не все, но воспринимать ее слова были способны даже слуги. На фоне этого счастья неспособность превращаться, которой, как Лиан знала, лишены все полукровки, не казалась ей такой уж чудовищной потерей, пусть сожаление нет-нет да и кололо сердце. И вот теперь то, от чего она с такой легкостью отмахнулась, обернулось серьезной проблемой. Тиор оперся на трость, что в его возрасте не выглядело ничем иным, кроме как обычной физической усталостью. ⁃ Вам принести стул, ша-Базаард? - любезно поинтересовался Ухав, чуть подавшись вперёд со своего места. Лиан вспыхнула, вскинулась, мечтая выцарапать мерзкому филину глаза. Теперь она понимала, как настроен к ним Совет и понимала, что этим вопросом, подчеркнув статус Тиора, Ухав фактически ткнул в его возраст и физическую слабость, не приличествующие главе клана. - Если Совету угодно разделить этот статус на два, - Тиор, казалось, не заметил унизительного вопроса, - мне не остаётся иного, как принять такую точку зрения.

***

В зале поднялся и тут же утих гул голосов. Творилось нечто небывалое - но ведь и полукровки прежде не претендовали на наследование клана. Одна из сов - снежно-белая, казавшаяся недовольно нахохлившейся - взмахнула крыльями, привлекая к себе внимание, и перебрала лапами на спинке своего кресла. Ухав встал и, когда сова поднялась в воздух, отодвинул ее кресло. Она ещё раз взмахнула крыльями, демонстрируя сияющее оперение, - и на ее месте возникла невысокая женщина с белыми как снег волосами и в бело-голубом платье. Ее лицо было сплошь покрыто морщинами, голубые глаза, чей взгляд цепко впился в Лиан, светились умом. Все присутствующие склонили головы, а у Лиан перехватило дыхание: Хикка Шорф, старейшая из членов Совета, решила принять человеческий облик! Случалось такое нечасто: обычно шеру Шорф больше слушала, мало интересуясь происходящим и пребывая в истинном облике. О ней даже Тиор говорил с нескрываемым уважением, признавая за крайне пожилой хеску удивительную мудрость и беспристрастность, ставшую нарицательной. Хотя в Совете действовало всеобщее равенство, к Хикке всегда прислушивались, отдавая должное ее возрасту и опыту, приобретённому за долгую даже по меркам хеску жизнь – хотя сама она перестала считать прожитые годы, ходили слухи, что ей недавно сровнялось пятьсот лет. Кроме того, когда-то, до того, как клан сов занял нынешнее положение, переформировав своё внутреннее устройство, именно семейство Шорф стояло в его главе на протяжении многих веков. Лиан поспешно приложила руку к сердцу и склонила голову. Шорф громко хмыкнула. ⁃ Девочка хотя бы обучена манерам, - Голос ее, низкий и хриплый, больше подошёл бы матросу, годами не выпускающему изо рта трубку, а из рук - бутылку рома. По залу пронёсся удивлённый вздох - член Совета заговорила лично! - а Ухав, только-только опустившийся на своё место, резко повернулся в сторону перекинувшейся совы. Она коротко хохотнула, вскинув белоснежные полумесяцы бровей: ⁃ Чтобы сделать вывод о воспитании детеныша конфиденциальность не нужна, дорогой шамари Ошия. Думаю, остальные члены Совета со мной согласны? - Хикка обвела Мудрейших смеющимся взглядом. После секундной заминки Ухав, склонив голову, процедил: ⁃ Совет согласен. ⁃ Ну-с, - Хикка сложила руки на груди и подалась вперед, вновь впиваясь взглядом в Лиан, - как тебя зовут, дитя?

Икайя не находила себе места. Внешне спокойная и собранная, она так внимательно следила за каждым движением Лиан, так напряжённо вслушивалась в каждое прозвучавшее в зале слово, что забывала дышать. Сердце гулко билось в груди, отдаваясь грохотом в ушах. Их демонстративное появление в последнюю секунду - пока Ухав не произнес первого слова, заседание не считалось начатым - ясно дало понять, что сдаваться вороны не намерены, и настроение в зале царило встревоженное. Добавила напряжения и небольшая тонкость в одежде: абсолютно все вороны оставили в своих нарядах лишь минимальную деталь семейного цвета, облачившись в чёрное и тем подчёркивая своё единство. Даже Тиор, которому по статусу было разрешено увеличить процент цвета семьи, обошёлся лишь темно-фиолетовым шейным платком. Послание было очевидным: вороны едины, они не отступятся от своего Владыки. Появление Хикки и вовсе заставило Икайю сдавленно ахнуть, а уж когда старая сова заговорила, шеру Сильтара чуть сама не лишилась дара речи. Она хотела было потянуться к Лиан через таэбу, поддержать, но побоялась сбить и отвлечь девочку, которая пока что держалась неплохо. Вопрос совы, с виду совершенно безобидный, нёс в себе глобальное значение - может ли Лиан общаться? Икайя сжала в руках веер с такой силой, что твёрдые грани впились в ладони. «Давай, ты сможешь. Только не волнуйся». Никогда ещё тишина не казалась ей такой оглушительной, никогда ещё время не тянулось так долго. ⁃ Как любопытно, - наконец проговорила Хикка, откидываясь на спинку своего кресла и постукивая ногтями по кафедре. - Так сколько ты провела с отцом своей матери? - вновь обратилась она к Лиан, к которой сейчас были обращены все взоры. Последовала короткая пауза, во время которой звучал безмолвный ответ. - И Джабел не учила тебя общаться через таэбу? На этот раз Лиан, забывшись, просто отрицательно покачала головой, чем вызвала у Хикки легкую улыбку - впрочем, с облегчением заметила Икайя, довольно добрую. За кафедрой вновь повисла тишина: Мудрейшие о чем-то безмолвно переговаривалось, и Икайя, заметив сжатые губы Ухава, не удержалась от соблазна взглянуть на Марет Риттора, сидевшую на втором ряду. Семья Сильтара хоть и держалась вдалеке от политики, но ее члены прекрасно разбирались во внутреклановых делах, и Икайя, как и Тиор, знала, кто займёт место Высокого Дома в случае падения Базаардов. Матриарх семьи Риттора, сидевшая рядом с младшим сыном, хранила величественное спокойствие, ничем не выдавая своих мыслей. Она была лет на шестьдесят младше Икайи, но во главе семьи стояла дольше, и высокое положение явно научило ее сдержанности. С несвойственным ей злорадством Икайя отметила скромность наряда Марет, привыкшей выставлять цвета семьи напоказ до такой степени, что это едва не нарушало приличия - сейчас черный цвет ее открытого платья разбавляла лишь простая вышивка на воротнике. Смотря на бледный профиль и тщательно уложенные чёрные локоны, спускающиеся вдоль обнаженной шеи Марет, Икайя с панической отчетливостью поняла, что, приди шеру Риттора к власти, покоя семье Сильтара не будет. Ее лицо могло бы считаться красивым, если бы не граничащее с холодностью безразличие, застывшее в резких чертах. Однако касалось оно лишь слуг и Младших семей - словом, тех, кто стоял ниже Марет по социальной лестнице. Шеру Риттора, мраморная статуя в бархатном платье, не прощала врагов и боготворила своих детей. Она будет править кланом железной рукой, сжимая в ней хлыст. Икайя невольно передернула плечами и перевела взгляд на другую женщину, представляющую для Базаардов реальную угрозу, но ша-Минселло ничем не выдавала своих эмоций, наблюдая за Лиан с деланным безразличием и натуралистичной безмятежностью. По залу будто пронёсся порыв ветра - члены Совета требовали внимания через таэбу присутствующих. Все разговоры тут же прекратились, взгляды сосредоточились на Мудрейших. Ухав откашлялся и Икайя ощутила лёгкое давление в затылке: официальные решения Совета произносились не только вербально, но и дублировались через таэбу, чтобы избежать возможность недопонимания. Высокий филин оглядел присутствующих, убеждаясь, что все внимание приковано к нему, и проговорил: ⁃ Советом решено признать означенного детеныша Лиан, потомком семьи Базаард, - Каждое слово Ухава отдавалось в висках присутствующих пульсацией, - и внести ее в родовые книги как полноправную хеску. Вопрос о наследовании клана и статусе шибет решено поставить на голосование. - Давление на голову ушло, и уже обычным голосом Ухав добавил: - Объявляется перерыв.

Хикка Шорф была чуть ли не единственной хеску, кто позволял себе такую роскошь, как курение трубки. Вишневого дерева, украшенная резьбой на чубуке и крупным желтоватым камнем у основания, она всегда пряталась где-то в складках ее платьев, и сейчас, стоило Ухаву объявить перерыв, Хикка, мгновенно обретя истинный облик, взлетела к потолку, миновала окно и устремилась к дальнему краю коридора, где стрельчатые арки предваряли выход на широкий балкон. Почувствовав дыхание свежего воздуха, Хикка вновь перекинулась, и невысокие каблуки ее туфель глухо стукнули по мраморному полу балкона. Она зябко передернула плечами - как бы ни бодрилась последняя представительница семьи Шорф, годы все же брали своё, и в теле ее постоянно не хватало тепла. По небу летели тяжелые тучи, обещая бурю, прохладный воздух пах свежестью и далеким морем, и Хикка невольно вспомнила Сат-Нарем. Дела держали ее на границе миров, не позволяя надолго вернуться в город, но она скучала по нему, и почти ждала того момента, когда, расправив крылья, навсегда скроется в туманах… Прислонившись плечом к одной из поддерживающих арки колонн, Хикка не глядя вытащила из кармана трубку, покручивая основание в пальцах. Взгляд ее блуждал по открывающемуся с балкона виду: бесчисленным рядам сосен, раскачивающихся на ветру, и далекой серой кромки неспокойного моря. Сколько им лет? Хикка помнила этот вид всю жизнь, и, знала она, так же будут бить волны о каменный берег и когда ее не станет, так же будут стоять стеной корабельные сосны. У Хикки никого не осталось, и порой она чувствовала, что не принадлежит к этому времени, что ей не место здесь. Тиор, один из старейших хеску, все ещё был для неё мальчишкой, на празднике в честь рождения которого она осушила не один бокал, уже будучи старой. Хикка задумчиво закусила мундштук трубки, сосредоточилась, призывая Силу и поджигая табак, - и выпустила в упругий воздух колечко пахнущего вишней дыма. Что ж, по крайней мере, теперь никто не посмеет сделать ей замечание, что она курит! Волна восхищения долетела до неё как мягкий прилив, лишь едва коснувшись сознания, но этого было достаточно, чтобы старая сова обернулась. Чуть позади неё, приоткрыв рот от восхищения и жадно впитывая раскинувшуюся перед взором картину, стояла девочка с разными глазами. Хикку она, по всей видимости, не заметила - та успела сдвинуться вглубь балкона, прислонившись спиной к колонне и полностью скрывшись за ней. Сова вынула трубку изо рта. ⁃ Есть в этом что-то завораживающе, правда? Лиан резко обернулась в ее сторону, смущенно покраснела и коротко поклонилась, снова прижав руку к сердцу. ⁃ Успокойся, я уже поняла, что ты воспитана достаточно хорошо, чтобы считаться хеску, - Хикка коротко хмыкнула. - Кто-то неплохо тебя натаскал, девочка. Неужели сам Тиор? Лиан, подошедшая ближе и вставшая теперь рядом, жадно вдыхала остро пахнущий озоном воздух, который из-за аромата табака казался ещё чище. На вопрос Хикки она оглянулась и, на мгновение задумавшись, ответила: «Нет. Шами рассказывал о другом. Шеру Икайя стала моей наставницей». Хикка удовлетворенно кивнула: ⁃ Икайя хорошая девочка, умная, - Она снова поднесла трубку к губам, затянулась и вернулась глазами к кромке моря. - Тебе повезло. «Согласна. - Лиан замялась на мгновение и продолжила: - Мне жаль, что я не могу говорить с вами вслух». Старая сова, оторвав взгляд от горизонта, пренебрежительно фыркнула: ⁃ Ещё чего! Никогда не извиняйся. Я знаю, что правила этикета считают грубым общение разными видами речи, но для тебя это единственный вариант, так что стыдиться тебе нечего. - Поражённый взгляд Лиан вызвал у неё улыбку. - А как по-твоему общались наши предки, большую часть времени проводившие в истинном облике? Таэбу естественно для хеску. Остальное - влияние мира людей. Лиан озадаченно притихла, ее тёмные брови нахмурились над разноцветными глазами, и Хикка невольно вспомнила, когда ещё полукровка стоял к ней настолько близко. ⁃ Тебе тяжело было освоить таэбу? - неожиданно для себя самой спросила она. «Не очень. Я рада возможности говорить. Хотя бы так», - Лиан пожала плечами в такт своим словам, что в полной тишине выглядело одновременно трогательно и забавно. ⁃ Поверь, немота - не худшее, что может случиться с полукровкой, - Идеальное колечко дыма поднялось к небу, а Хикка сделала пару неторопливых шагов вперёд и облокотилась о широкие перила. Ветер подхватил белоснежные прядки ее волос. - Я знала мальчика, чьи кости были хрупче льдинки. Лёгкое шуршание за спиной сказало, что Лиан тоже подошла к ограждению. «Что с ним стало?» Хикка подняла голову к небу, ловя лицом первые капли дождя. ⁃ То же, что и со всеми нами - умер.

Это было так давно, что она почти о нем не вспоминала. Он прожил хорошую жизнь - для получеловека, каждый удар для которого мог стать смертельным. Сын ее отца от человеческой женщины, внёсший безмолвный раздор в их семью. Маленький мальчик с бледной кожей и осунувшимся личиком. С золотистым венцом локонов, контрастирующим с бедной одеждой и усталым взглядом разноцветных глаз. Отец, уже преклонных лет мужчина, принёс его к ним в дом, когда узнал, с какой особенностью родился его сын, узнал, что в человеческом мире ему не выжить. Он не стал проводить над мальчиком ритуал Признания, но дал ему имя своей семьи, а человеческое Кристофер превратил в более подходящее для восприятия хеску Криф.

Криф Шорф рос рядом с Хиккой, защищённый постоянными чарами отца, создающими между его телом и окружающим миром невидимую воздушную подушку. Обладающий слабым здоровьем, он почти не покидал территорию внутреннего Оухшикафа, довольствуясь видом на Сат-Нарем с отведённого их семье этажа. Но его острый ум компенсировал невольное заточение и невозможность покинуть семейные апартаменты. Криф, вдохновившись собственным примером, занялся изучением природы хеску и в частности полукровок, собирая все услышанные истории и прося принести ему рукописи дружественных Домов. Отец Хикки, чувствующий невольную вину за слабое здоровье сына, старался угодить ему, в чем мог, и в итоге в распоряжении Крифа оказалась внушительная подборка материалов. Криф Шорф переписал многие старые тексты, сохранив их для потомков, записал придания и легенды хеску, не дав им затеряться в устных пересказах. Он много изучал открывшийся ему удивительный мир двусущных созданий, и вскоре, несмотря на неоднозначность своего положения в обществе, стал считаться среди хеску пусть и получеловеком, но получеловеком умным, к чьим суждениям стоило прислушаться, чьему слову можно было верить.

Они ушли друг за другом - могучий Онх Шорф и его слабый сын, защитные чары на котором в последние годы поддерживала уже сама Хикка. Она искренне привязалась к младшему брату, несмотря на холодную ненависть их матери, видевшей в человеческом мальчике лишь доказательство неверности супруга. Несправедливость судьбы, поместившей блестящий ум в слабое тело, поразила Хикку. Она не могла не задаваться вопросом, сколь многого добился бы брат, родись он хеску. Родись он хотя бы жизнеспособным полукровкой, который выдержал бы Признание и существование в их мире. Но сложилось иначе, и ощущение упущенной возможности, какой-то неустраненной несправедливости, так навсегда и свернулось где-то в душе Хикки холодными кольцами. Сейчас, глядя на Лиан, старая сова задавалась вопросом, что ждёт эту девочку, если в положении наследницы клана ей все же откажут. Именно Хикка с деланной скукой предложила уже признать ее хотя бы потомком Базаардов и двигаться дальше. На дальнейшем она настаивать не могла, даже если бы сочла это допустимым. Хикка одернула жесткие широкие манжеты платья над морщинистыми руками и снова затянулась, выпуская в серое небо ряд сизых колечек. Десять идеальных окружностей на несколько мгновений повисли в воздухе, и Хикка почувствовала искреннее и безмятежное веселье Лиан, увидевшей их и потянувшейся «разорвать» края. Налетевший порыв ветра унёс дым и растрепал тщательно заплетенные косы девочки. Та торопливо пригладила выбившиеся пряди и оправила платьице - Хикка с опозданием вспомнила, что у людей чёрный считается цветом траура. Конечно — Джабел. Однако лицо Лиан сохраняло сосредоточенное выражение, ничем не выдавая переживаний от недавней потери, и Хикка могла лишь догадываться, насколько вымуштровала девочку Икайя. Хикка перевернула трубку и постучала основанием о широкую ограду балкона, выбивая табак, нимало не заботясь о том, чтобы не поцарапать изящные украшения. ⁃ Иди в зал, детеныш, - не оглядываясь велела она Лиан, хмуро оглядывая внутренности трубки, - шами Тиор тебя уже, верно, обыскался.

***

Иках переживал за воронов. Именно он стоял сейчас в углу зала заседаний, рядом с внушительной стопкой родовых книг, относящихся к семье Базаард, сложённых на небольшой тележке. Конечно, его положение не давало возможности хоть как-то помочь Тиору и его детенышу, но сердце филина то воспаряло, то ухало вниз на каждой фразе Гласа Совета и ответе Владыки воронов.

Иках давно распрощался с беспристрастностью, признавшись себе, что сочувствует Тиору, потерявшему всех детей и обретшему надежду в лице маленькой девочки-полукровки, всей душой. Он переминался с ноги на ногу, закусывал губу и то и дело одергивал полы расстегнутого сюртука, пытаясь разглядеть выражения лиц, разобрать гуляющий по залу шепоток, понять настроение Совета и Владык. После перерыва воздух в зале, казалось, сгустился и уплотнился, напряжение буквально потрескивало, отдаваясь в общем фоне таэбу тревожной рябью. С замиранием сердца Иках следил, как один за другим вставали Владыки, высказывая своё мнение. Вот ожидаемо поддержал старого союзника Капатеру-Лимари Каэру, облаченный в белоснежное хакко с алой пейзажной вышивкой. Согласился с ним и Владыка Тобу, сверкнув хищной улыбкой в сторону секции лисов, с которыми псовые хоть не имели официального раздора, все же откровенно не ладили. Ша-Минселло, поднявшись со своего сиденья одним текучим движением, мгновенно приковав к себе все взгляды, произнесла лишь короткое «Против», одарив зал лукавой улыбкой и не вдаваясь в подробности. Иках, привстав на цыпочки от нетерпения, загибал пальцы на убранных за спину руках: левая - за, правая - против. Владыка Ашкарас, всегда превозносивший силу и физические возможности - против. Владыка Намбэву, слишком яркий для этого сумрачного зала, для этого тусклого света газовых рожков, напомнил, что при возможности всегда следует сохранять действующий правящий род, так как в нем поколениями накапливается Сила, и полукровка Высокого Дома не равняется полукровке Младшей семьи, и проголосовал за. Владыка орлов, ша-Олошта – медная кожа, чеканный профиль, перья в длинных волосах, голая грудь испещрена шрамами – тяжело роняя в воздух каждое слово, согласился с замечанием ягуара и поддержал собратьев по племени. Они вставали и говорили - кому-то хватало смелости взглянуть Тиору в глаза, кто-то говорил, обращаясь к Совету - а Иках загибал пальцы и кусал губы. Он даже почти не удивился, когда понял, что обе его руки оказались сжаты в кулаки - голоса распределились поровну, неприятным сюрпризом стал лишь Полто Турике, глава шакалов, не поднимая глаз выдохнувший «Против». Казалось, даже Ухав, вскинувший на молодого Владыку внимательный взгляд, был удивлён: зачем шакалам наживать себе если не врага, то однозначного не-союзника в лице воронов? Никто не обманывался: это голосование сместит акценты в отношениях кланов, проявив давние разногласия и неприязнь, обратившись к скрываемым и откровенным симпатиям. Убрав сжатые руки в карманы, Иках смотрел на хрупкую фигурку, стоящую рядом с Тиором. Когда голосование было окончено, Ухав озвучил то, что уже посчитал писарь.

Цифры не обнадеживали. Ухав с трудом сдержал порыв поерзать на месте и с злобной завистью бросил взгляд на самых старших членов Совета, оставшихся в истинном облике - с возрастом хеску чувствовали себя уютнее в перьях и шкуре, чем в платьях и сюртуках. Белоснежная сова сидела с совершенно невозмутимым видом и могла сейчас думать как о сложившейся ситуации, так и о погоде - по пернатому лицу ничего нельзя было понять. Ее сосед, лишь на несколько десятков лет уступавший Хикке в возрасте, вообще как будто спал, крепко вцепившись когтистыми лапами в спинку своего кресла. Если Хикка хотя бы делала вид, что участвует в делах Совета, то Каих Холу давно уже перешёл в разряд мебели, и Ухав искренне считал, что их обоих пора заменить более молодыми и прогрессивно мыслящими совами. Но членство в Совете было пожизненным, и потому Ухаву приходилось мириться с этими двумя пережитками прошлого, которых можно было заменить на чучела без ущерба для общего дела. Повернувшись к залу вполоборота, чтобы лучше видеть сидящий по обе стороны от него членов Совета, Ухав обратился к ним через таэбу и через несколько минут, кивнув, вновь посмотрел на Тиора и Лиан, стоящих перед кафедрой. ⁃ При всем уважении, шамари Базаард… - Ухав говорил спокойно и сдержанно, как и подобает Гласу Совета. Между тонких бровей его даже проступила сочувственная морщинка. Он сделал паузу, не произнося вслух вывода, который и так должен был быть очевиден. - Равенство голосов, как вы и сами понимаете, говорит о том, что пятеро Владык все же против кандидатуры шеру Базаард. Если бы не ее особенности, - сложив длинные пальцы в замок, он сделал ощутимый акцент на этом слове, и внутри Лиан все заклокотало от гнева, - Совет склонен был бы принять вашу сторону, учитывая древность вашего рода и всю накопленную вашей семьей Силу, однако… - Ухав выразительно замолчал, наклонив голову и разведя длинными руками. В этот момент Лиан, сделав шаг вперёд, подняла руку.

«Согласится ли шамари Ошия говорить от моего имени?» Они с Икайей столько раз репетировали эту фразу, что ее звучание в таэбу получилось почти идеальным, ясным и четким. Согласится ли? Икайя говорила, что должен. Что выступить Лиан должна только после того, как ее признают хеску и членом семьи Базаард - человек на заседании Совета не более, чем бессловесная мебель, но детёныш Высокого Дома, вне всяких сомнений, обладает некоторыми привилегиями. Сейчас Лиан стояла, напряжённо вглядываясь в лицо Ухава и стараясь сохранять спокойный и уверенный вид. Она чувствовала, что взгляды всех присутствующих - как сидящих в зале, так и членов Совета - обращены на неё, ощущала давление их таэбу - от кого-то едва заметное, деликатное, от кого-то острое и почти грубое. «Очисти мозг, - наставляла ее Икайя, тыкая под рёбра сложённым веером, пока Лиан ходила по комнате туда-сюда, пытаясь удержать стопку книг на голове. - Отсеки все внешние помехи». И Лиан отсекла. Она продолжала чувствовать давление чужих сознаний на своё, но они словно притупились, позволяя ей сосредоточиться на главном - на мужчине, который холодно смотрел на неё с кафедры сверху вниз. Она же, вскинув взгляд, пристально смотрела в его худое бледное лицо, в цепкие зелено-карие глаза - и вдруг ощутила тугое, натянутое как струна, его напряжение, отдающее горьковатой неприязнью. Сама не понимая, как, Лиан коснулась сознания Ухава до того, как он сам открылся ей. «Согласится ли…» Лиан показалось, что ее обдало порывом холодного морского ветра, стирающем все оттенки сознания Гласа Совета и заменяя их на непроницаемую каменную стену, когда Ухав коротко кивнул ей и, обернувшись к залу, озвучил ее просьбу. Лиан медленно вдохнула и выдохнула. У неё была только одна попытка.

Икайя сидела на своём месте, вытянувшаяся как натянутая тетива, ловя каждое движение Ухава и Лиан, впитывая каждый жест и поворот головы Гласа Совета - и пытаясь хоть как-то предсказать исход этого разбирательства. Она кинула быстрый взгляд на Тиора, который сделал незаметный шаг в сторону, оставляя Лиан в центре пространства перед кафедрой. Этот ход они разработали вместе, когда узнали, что шакалы заключают союз, и предположили, что это как-то связано с заседанием. И оказались правы. Поведение ша-Турике сегодня ещё вызовет немало толков. Икайя насколько могла незаметно вытянула шею, чтобы лучше видеть происходящее, и вцепилась в веер, надеясь, что следы отвпившихся в ладони ногтей станут наибольшей из ее грядущих проблем.

⁃ Я слушаю вас, шеру Базаард, - Ухав позволил себе короткую улыбку самыми кончиками губ - именно так он разговаривал с детьми, и своей мимикой сейчас напомнил всем присутствующим, что перед ними детеныш, а не взрослая хеску, чьё мнение стоит учитывать. В первый момент им овладела ярость - как эта разноглазая малявка смеет к нему обращаться?! - но Ухав быстро подавил ее, похвалив себя за то, что короткая вспышка не отразилась на лице. Поворачиваясь к залу, чтобы передать слова детеныша, он привычно пробежал пальцами по пуговицам жилета, находя успокоение в их прохладе и правильности формы, и теперь был учтив и спокоен, как океан.

Лиан вдохнула. Икайя задержала дыхание. Ухав нетерпеливо приподнял бровь.

«Уважаемый Совет, благородные Владыки…» Они заучили текст обращения Лиан наизусть. Там говорилось о древности рода Базаардов, о том, каким ударом для клана стала бы смена власти и потеря всей накопленной семьей Силы. Говорилось о том, что Лиан, лишившаяся семьи, с искренним рвением изучает обычаи хеску и, благодарная за принятие в племя летящих, готова служить ему, обществу и воронам… Пустые слова, вдруг поняла Икайя, которые хороши были лишь на бумаге. Лозунги. Они рассчитывали не столько на смысл сказанного, сколько на само впечатление: маленькая девочка не стоит, безынициативно ожидая, как решится ее судьба, а говорит что-то в свою защиту - но сейчас Икайя с кристальной ясностью поняла, насколько слаб был этот план, насколько наивен. Она прикрыла глаза, вслушиваясь в холодный и безэмоциональный голос Ухава, проговаривающий слова, которые она уже прекрасно знала.

⁃ Вы безусловно правы, когда указываете на возможность общаться как на одно из важнейших требований для шибет клана, - проговорил Ухав, не сводя глаз с Лиан, - и здесь я с вами полностью согласна, говорит нам шеру Базаард. «Но разве я не могу общаться? Я делаю это прямо сейчас, и один из самых уважаемых членов нашего общества может подтвердить, что мои слова ясны и понятны…» - Лиан обернулась к Ухаву на последней фразе, словно прося подтверждения своим словам, пока он произносил их. Филин на мгновение сделал паузу, договорив, и сдержанно, почти судорожно кивнул. ⁃ Таэбу, - продолжал он, прилагая неимоверные усилия, чтобы слова звучали ровно, в то время как ему хотелось их выплёвывать, - способ общения, доступный каждому хеску, каждому члену нашего общества… «…И с его помощью я могу заговорить с любым из вас - и с любым представителем Старших или Младших семей», - медленно и четко проговорила Хикка, пустым взглядом уставившись на самый дальний газовый рожок. Она моргнула, словно выходя из задумчивости, и с деланной медлительностью обернулась к Ухаву, якобы вслушиваясь в его слова. Слова, которые только что продиктовала Лиан. Пока Владыки голосовали, пока Ухав считал голоса и произносил вердикт, девочка поймала ее взгляд и мысленно произнесла: «Помогите». «Как? - вздохнула Хикка, сложив и разложив крылья, словно устала сидеть в одной позе. - Я не в силах помочь тебе, детёныш». «Я хочу сказать про общение, про таэбу. То, что сказали вы на балконе. Помогите прозвучать серьезно». Хикка переступила в лапы на лапу и посмотрела на трещину в кафедре. Она отлично умела прикидываться безразличной ко всему старухой. ⁃ Таэбу - естественная форма общения для хеску, - продолжал выговаривать Ухав, чувствуя, как каждое слово жжёт ему язык, как каждый звук оседает на губах горьким пеплом. - Ведь в древности наши предки, проводящие большую часть времени в истинном облике… «…общались именно так».

Зал замер. Тиор, привычно опершийся о трость, застыл, и даже пальцы его перестали нервно гладить серебряный клюв ворона на навершии. Икайя сидела, во все глаза глядя то на Лиан, то на Тиора, то на Ухава. Последний, замолчав, сделал глоток воды из стоящей рядом пиалы, и Икайя могла только догадываться, заметил ли он сам, как дрожала его рука.

«Благодарю, шеру Шорф». Хикка почесала клювом крыло. «Наглая малявка. Далеко пойдёшь».

Сердце Лиан билось так громко, что она почти ничего не слышала - все заглушал бешеный грохот в ушах. Кое-как она различила фразу Ухава, что Совету необходимо посовещаться, и, преодолев страх, обернулась к Тиору. Правильно она поступила, заменив заготовленную речь? Или наоборот, все погубила? Дед смотрел на неё задумчиво и, казалось, отстранённо, словно погрузившись в собственные мысли. Сердце Лиан упало, и она с ненавистью ощутила, как сводят горло подступающие слёзы, когда тепло его таэбу накрыло ее с головой: «Умно».

Киах, распушивший шоколадного цвета перья и чуть ли не сунувший голову под крыло, покрепче ухватился когтями за спинку стула. «Теряешь хватку, Хикка. Я уловил колебания. Но речь неплохая». Открыв желтые глаза и пару раз моргнув, словно приходя в себя после дрёмы, он повернул голову к остальным членам Совета и влился в коллективное таэбу Двенадцати: «Я согласен. Я за».

***

Ухав сделал ещё один глоток из пиалы, жалея, что не может запустить ее в стену прямо сейчас. До его сознания долетали обрывки рассуждений Мудрейших, и он уже понял, что Совет, как никто в их мире склонный оглядываться в прошлое и держаться за него, принимает сторону Лиан. Он аккуратно, двумя руками, поставил пиалу на стол - на равное расстояние от обеих сторон кафедры - и обернулся к говорившим: «Детеныш звучала убедительно, - он позволил себе что-то типа усмешки, - мне ли не заметить. Я тоже за. Но что делать в истинным обликом?»

Лиан хотелось упасть прямо на деревянный пол зала Совета, свернуться клубочком и закрыть глаза. Никакие разговоры с Икайей через таэбу не могли подготовить ее к тому, насколько выматывающим оказался этот опыт. Во-первых, Ухав не был расположен к общению, и его враждебность ощущалась постоянным легким сопротивлением, которое Лиан приходилось преодолевать - словно идти по реке вброд против течения. Во-вторых, Хикка. Прося сову о помощи, Лиан не думала, что удерживать две нити общения, не давая им пересекаться, окажется так тяжело - она просто была в отчаянии. И теперь едва стояла на подрагивающих ногах, надеясь, что это не заметно, и она хотя бы не покачивается. Голова гудела, в висках пульсировала боль, перед глазами слегка плыло, заставляя и без того сумрачный зал казаться ещё более нечетким. Осторожно оглянувшись, она бросила взгляд на Тиора. Тот стоял чуть в стороне, задумчиво наблюдая за беззвучными переговорами членов Совета и, казалось, ничем не выдавая своего волнения. Да и испытывал ли дед его вообще? Лиан уже готова была как-нибудь незаметно прислониться к возвышавшейся рядом кафедре, когда вдруг поняла, что усталость медленно, словно тоненький ручеек, бегущий из треснувшей стены, покидает ее. Сначала перестало ломить виски, затем прояснилось зрение, тело - ощутимо и вместе тем нефизически - словно обдало легким прохладным ветерком. Лиан едва удержалась, чтобы не дать удивлению отразиться на лице: кто-то посторонний коснулся ее через таэбу, легко и почти незаметно, забирая ощущение усталости и вливая свои силы. Из всех присутствующих она могла назвать лишь троих, кто был расположен к ней достаточно благожелательно, чтобы помочь, но Тиор явно был погружён в свои мысли, Хикка после вмешательства не стала бы делать ещё что-то, а таэбу Икайи ощущалось иначе… Очень хотелось оглянуться и пробежать взглядом по рядам воронов, но Лиан все ещё следовала приказу наставницы: «Не вертись перед Советом!» Прикрыв на мгновение глаза, она позволила себе отдаться внушённому ощущению покоя и облегчения, прекрасно понимая, что выигран бой, но не война.

⁃ О чем задумался? - Марет, не теряя царственности осанки, чуть наклонилась к сыну, который вот уже несколько минут сидел, глядя куда-то за пределы зала и явно витая мыслями где-то далеко. ⁃ Что мне не придётся выбирать ритуальное оружие? - Он чуть улыбнулся, но его намёк, что семье Риттора не стать Высоким Домом, принимающим участие в Игре, не заставил мать улыбнуться. ⁃ Ты как будто бы не заинтересован в возвышении нашей семьи, - процедила Марет, изящным движением поправляя и без того идеально лежащие складки юбки. ⁃ Я заинтересован в том, чтобы прожить как можно дольше, а для участников Игры это вопрос неоднозначный, - Он качнул головой, подбородком указывая на великаноподобного Владыку тигров. - Я не таков, матушка. ⁃ Ты недооцениваешь себя. ⁃ Ты переоцениваешь меня, - Он обернулся к Марет, опираясь локтем о спинку сиденья. - Я писарь, мама. Младший писарь в отделе учета внутреннего Марака - с неплохими перспективами со временем стать старшим. Мое оружие перо, а не рикун. Будь шеру Риттора не так идеально воспитана, она бы фыркнула. Но Марет была аристократкой до мозга костей. ⁃ Не могу поверить, что тебе действительно мила вся эта бумажная волокита, - проговорила она таким спокойным тоном, на какой только была способна. «И что ты такой трус», - добавила она про себя, не особенно стараясь скрыть мысли - ее последний отпрыск был мысленно глухим, то есть, практически не воспринимал таэбу, и Марет в его присутствии не беспокоилась о том, что ее внутренняя речь может стать мысленной. Она со вздохом оглядела сына. По меркам хеску он ещё был молод, только начал строить карьеру, какой бы унизительной воинственной Марет та ни казалась. В детстве он тянулся к старшим братьям - небеса наградили Марет пятью сыновьями - но где-то в подростковом возрасте перестал интересоваться положением кланов и рассуждать о том, кто из Владык какой мог бы сделать ход. Мальчишки всегда играют в известных участников Игр, чьи имена засчет многочисленных побед держатся на слуху у всех хеску, но со временем это проходит. Вот и у него прошло. Даже ритуальное принесение клятвы верности Владыке, которое проводят по достижении шестнадцатилетия, процесс торжественный и заставляющий сердце вассала наполняться гордостью и восторгом, прошёл для младшего Риттора как-то скомкано, формально. Он проговорил положенные слова, провёл необходимое количество времени на банкете, а после вернулся домой и заперся в своей комнате, обложившись любимыми книгами и не замечая ничего вокруг. Если говорить честно, Марет не была особенно удивлена, что сын стал писарем. Скучный ребёнок - скучная работа. Из задумчивости Марет вывело краткое прикосновение к таэбу - Совет завершил прения, и Ухав вновь требовал внимания. Зная, что сын не заметит столь незначительного вмешательства в сознание, Марет тихонько дотронулась до его локтя веером, едва заметно кивнув в сторону кафедры. О, как много она отдала бы сейчас, чтобы сидеть в окружении старших детей, но те, все кроме четвёртого сына, занятого на работе в Мараке, обзавёдшиеся собственными семьями, должны были сидеть дальше от второго ряда.

Ухав обвёл зал серьёзным взглядом. Он выбрал тактику искреннего сожаления - чтобы никто не мог обвинить Глас Совета в предвзятости, необходимо было сохранить впечатление объективности. Да, вопрос о смене правящего Дома у воронов придётся отложить где-то на полгода, чтобы не возбуждать подозрений, но, с другой стороны, происходящее ему даже на руку: мы долго не обращали внимания на клан Базаарда, а меж тем, там назрел нешуточный кризис. Возможно, на самом деле все даже к лучшему. Позволив лицу принять благостное выражение, а морщинам на лбу разгладиться, Ухав упёр локти в кафедру и сложил пальцы домиком. ⁃ Совет впечатлён выступлением шеру Базаард, - Он говорил медленно и размеренно, грядущая победа позволила ему быть щедрым и похвалить разноглазую малявку. - Ее владение таэбу действительно впечатляет. Совет согласен с доводами, приведёнными шеру Базаард, и считает, что таэбу можно считать способом общения. Зал тихонько ахнул - Совет пошёл на уступки, впечатлившись выступлением двенадцатилетней полукровки! Впрочем, по интонациям Ухава было понятно, что дальше следует «но». Он сделал паузу и чуть нахмурил тёмные брови, что должно было продемонстрировать озабоченность сложившейся ситуацией. ⁃ Однако возможность принимать истинный облик все же является превалирующей, и поскольку, как все дети смешанной крови, шеру Базаард лишена ее… Сдержанное покашливание Тиора - негромкое, но отчетливо нарочитое, в царящей тишине, нарушаемой лишь вкрадчивым голосом Ухава, прозвучало почти оглушительно. Филин медленно втянул воздух носом и быстро перебрал пальцами рук, размыкая их и вновь соединяя. Старый хитрец специально кашлянул до того, как Ухав успел объявить заключение Совета, и игнорирование его стало бы слишком заметным. ⁃ Шамари Базаард, - Ухав говорил с неторопливостью стекающей по земле раскалённой лавы, - вы хотите что-то добавить? Тиор склонил голову, благодаря за уделённое ему внимание. ⁃ Уважаемый Совет, - он упёр трость в пол перед собой и сложил на неё обе руки - поза, говорившая об уверенности, которой Владыка воронов не должен был бы испытывать, - у меня есть основания полагать, что Лиан может принимать истинный облик. Всеобщее удивление, всколыхнувшееся в зале, отдалось в сознании словно хлопок ладонью по ушам. ⁃ Точнее, - продолжал Тиор, обведя взглядом смотрящих на него членов Совета, - сможет, когда станет Владыкой. Ухав побелел. Впившись взглядом в Тиора, и уже с трудом скрывая свою ярость, он процедил: ⁃ Поясните ваше высказывание, шамари Базаард. ⁃ Охотно, шамари Ошия, - в тон Ухаву ответил Тиор, и продолжил: - В мои руки попали записи, в которых говорится, что любой полукровка, прошедший ритуал Признания и, таким образом, восприимчивый к Силе, может принять истинный облик.

Тиор сделал паузу. В зале повисла звенящая тишина, казалось, никто даже не дышал. Он смутно ощущал полыхающее волнение Лиан, но не позволил себе отвлечься на него - мысли надо было изложить ёмко и четко, не дав никому заплутать в объяснениях. ⁃ Сила содержится в нашей крови, накапливается в ней, - продолжал Тиор в напряженной тишине, - она дает нам возможность использовать таэбу и менять облик. В обнаруженном мной исследовании говорится, что дети смешанной крови не превращались лишь потому, что никогда не располагали ее достаточным количеством. Если угодно, чистокровным хеску для смены облика достаточно сдвинуть камешек, полукровкам приходится двигать валун, преодолевая сопротивление своей человеческой составляющей. Ни в ком из них не текла кровь достаточно древняя и сильная, чтобы сделать это.

Тиор вновь сделал паузу, удостоверяясь, что Мудрейшие не имеют возражений к логике его слов.

⁃ Продолжайте, - уронил Ухав, чувствуя давящее на спину и затылок коллективное внимание членов Совета. ⁃ Как вы знаете, семья Базаард уже двадцать три века стоит во главе воронов. За это время в нашем роду, возглавляемом одним Владыкой за другим, накопилась значительное, - Тиор сделал акцент на этом слове, чтобы все поняли, какое это вопиющее преуменьшение, - количество Силы. В изученных мною записях говорится, что если полукровка получит в своё распоряжение достаточное количество Силы, то ее объём компенсирует необходимость преодоления человеческой составляющей, и принятие истинного облика станет возможным. Но уровень Силы должен быть уникальным - именной таким, какой становится доступен потомственному Владыке из старого рода. Никто не шелохнулся. Тиор, поняв, что ему удалось донести свою мысль и заронить зерно сомнения в умы присутствующих, продолжал: ⁃ Лиан прошла чары Признания - легче, чем я смел надеяться. Как знают многие из вас, это непростой процесс, затрагивающий сознание, и порой ввергающий полукровок в беспамятство на несколько дней. У Лиан Признание заняло несколько часов, - Кто-то недоверчиво фыркнул, но Тиор не стал заострять на этом внимание. - Легкость, с которой она освоила таэбу, говорит о высокой концентрации Силы в ее крови. Поэтому я могу сделать вывод, что, став полноправным Владыкой клана воронов, Лиан сможет принимать истинный облик и тем самым соблюдет необходимое условие.

Тиор замолчал, незаметно выдыхая и с усилием расслабляя сжатые на черепе ворона пальцы - только перстень глухо клацнул о серебряный клюв.

Тишина отдавалась звоном в ушах. Ухав расцепил руки и положил их параллельно перед собой, чуть стукнув ногтями по поверхности кафедры. ⁃ Могу я поинтересоваться, чьи записи навели вас на такие выводы, шамари Базаард? И где вы их нашли? - Голос его звучал глухо, будто филину приходилось силой выталкивать слова наружу. - Можно ли полагаться на рассуждения их автора, достоин ли он доверия?

Тиор кивнул, словно ждал этого вопроса. ⁃ Записи относятся к моей семейной библиотеке, которая, как вы возможно знаете, обширна, и я готов предоставить их в любой момент. Автор же более чем достоин нашего доверия - это уважаемый Криф Шорф.

Марет Риттора сидела, сжав губы и прикрыв глаза. Ее с детства учили: уважающая себя шеру не даст другим случайно почувствовать своё таэбу, как не даст увидеть себя без туалета, но сейчас самообладание почти изменило ей. Разочарование, злоба, обида - эмоции клокотали в ней такой ядерной смесью, что, казалось, все присутствующие должны слышать этот безмолвный крик.

Марет была честолюбива. Настолько, что предпочла не заключать постоянного брачного союза, не желая становиться придатком к главе какой-то семьи, и родила сыновей просто от подходящих высокородных воронов - образ жизни, допустимый для женщин-Владык, но почти немыслимый среди Старших семей.

Она тщательно выбирала кандидатов в отцы своих детей, и это были хеску идеального происхождения - Марет не просто обзаводилась потомством, она растила личную армию. Встав во главе семьи Риттора, она сделала все, чтобы увеличить ее и без того немалое влияние в клане, и вскоре добилась высшей позиции во внутренней иерархии воронов - выше были только Базаарды. Казалось, судьба благоволит Марет: Тиор лишился дочери, сбежавшей к людям, затем и сына, и шеру Риттора уже считала годы, когда можно будет официально обратиться в Совет с предложением сменить правящий Дом. Тем более, что по нескольким осторожным фразам она поняла - некоторые члены Совета благоволят ее семье.

И вот теперь - это.

Разноглазая девчонка, в подметки не годящаяся ее детям по происхождению, вот-вот будет объявлена шибет клана только из-за хитрости старого Базаарда?!

Марет не открыла глаз: нервная восприимчивость таэбу говорила ей больше самого пытливого взгляда.

Вот зашушукались Владыки, признавая авторитетность Крифа (ещё один разноглазый, прибери их небеса!); вот переливчатой радостью отдалось возбуждение воронов за спиной у неё, сидящей во втором ряду; вот напряжение и удивление охватило членов Совета - и через мгновение пропало, скрытое от посторонних глаз.

Марет медленно выдохнула, пытаясь вернуть себе внутреннее спокойствие.

***

Время будто замерло, делая слепок происходящего для вечности.

Полумрак, скрывающий далекий потолок и округлые стены, из-за чего зал Совета кажется почти бесконечным, уходящим в беспредельное пространство. Желтые звездочки газовых ламп и рожков, тщетно пытающиеся разогнать довлеющий сумрак, выглядящие безнадежно и грустно. Тусклый блеск паркетного пола и величественной кафедры, возвышающей членов Совета над всеми присутствующими. Шелест поправляемых платьев, чья красота и торжественность начали увядать под гнетом долгих часов заседания. Скрип сидений. Чьё-то одинокое покашливание, врывающееся в тишину. Тихий, едва различимый шепоток, проходящий по самой границе слуха.

Тиор, опершийся о трость и хранящий уважительное молчание, пока Хикка просматривает пергамент с записями брата и подтверждает их подлинность - будто и не она пару недель назад сама изучала их с Тиором, откликнувшись на просьбу о доступе в личную библиотеку Шорфов. Когда-то, ещё до вступления в Совет, Хикка дружила с родителями Тиора, и теперь сочла допустимым открыть Владыке воронов двери в кабинет брата - она все равно собиралась передать все его записи в библиотеку Совета. Олия, вернувшийся к подпиранию стены после того, как положил пергамент перед совой - пергамент настолько старый, что его пришлось скрепить чарами. Именно номтеру воронов задал Тиору вопрос о превращении Лиан.

Икайя, всем телом подавшаяся вперёд, сминающая пальцами подол своего платья. Ее губы искусаны, из идеальной прически выбилось несколько тонких прядей, но она не замечает этого. Члены Совета, в большинстве своём преклонных лет хеску, почти все принявшие истинный облик - долгое заседание вымотало их, и теперь на спинках массивных кресел сидят совы и филины, выглядящие ещё более отстранёнными, чем в человеческом обличье. Ухав, белый как полотно, но все же сохраняющий внешнюю невозмутимость, снова и снова пробегающий кончиками пальцев по пуговицам своего жилета. Лицо кажется ещё более узким, щеки - ввалившимися, а окружение птиц придаёт его облику налет то ли торжественности, то ли лёгкого сумасшествия. Лиан, прикрыв глаза пытающаяся справиться с гигантским давлением чужого таэбу - уже неважно, неприязненное оно или скрывает симпатию, само количество этих ментальных «прикосновений» отдаётся в ее голове тяжестью, пульсирующей болью бьется в висках.

Ухав чуть поворачивает голову в сторону, явно прислушиваясь к кому-то из Двенадцати, затем сдержанно, с достоинством кивает - только дрогнувшие губы да сбившиеся на пуговицах пальцы выдают его истинное состояние. Он откашливается. ⁃ Совет решил признать записи Крифа Шорфа подлинными. - Он делает короткую паузу, набирая воздуха в узкую грудь. Каждое слово, каждый звук, будто цепляется за его зубы, царапает по горлу и небу, отказываясь выходить наружу. - Совет решил признать возможным условие принятия шеру Базаард истинного облика по достижении статуса Владыки. Напряжением в зале можно плавить свечи. Лиан, из уважения к моменту кое-как открывшая глаза, на мгновение задумывается, чувствует ли Глас Совета сейчас внимание окружающих так же болезненно, как она сама, и на долю секунды даже проникается к Ухаву сочувствием - ей хотя бы не нужно говорить. Она осторожно косится на Тиора. Тот так и стоит, положив руки на трость. Чёрный камзол без единой пылинки, фиолетовый шейный платок не потерял ни единой нужной складки, из убранных в хвост волос не выбилось ни единой пряди. Глядя на деда, Лиан с рассеянной радостью думает, что ей ещё нескоро предстоит проверить теории Крифа Шорфа. И слава богу. Она вдруг понимает, что пауза затягивается, что Ухав должен произнести последнюю фразу, официально закрепляющую ее в статусе шибет воронов, но он молчит.

Олия, оказавшийся практически за спиной Совета, обводит внимательным взглядом присутствующих - Владык и их спутников. Он вглядывается в каждое лицо, насколько позволяет зрение, и постепенно к нему приходит осознание: для всех них Лиан уже стала шибет - в ту самую секунду, когда Ухав огласил решение Совета. Пусть он до сих пор тянет время и не произносит ритуальной фразы, - Владыки, их дети и советники уже смотрят на эту маленькую худенькую разноглазую девочку как на наследницу клана. Вглядываясь в ее облик, пытаясь увидеть в ней сходство с Джабел, которую помнит ребёнком, Олия понимает, что прямо сейчас она обретает противников и сторонников, будущих врагов и союзников. Олия не выдерживает и переводит взгляд на Пинит Минселло, и по тени, набежавшей на красивое лицо в обрамлении огненных локонов, понимает: Владыка лисов, как бы ни старалась сохранить на губах беззаботную усмешку, во взгляде пытается скрыть… смятение? Олия ещё раз окидывает взглядом зал. Слабость в таэбу приучила его «считывать» собеседника другими способами: обращать внимание на позы, жесты, незаметные движения рук и невольные гримасы. Он видит взгляды не любопытствующие, как было всего несколько минут назад, а оценивающие, и удивляется, как этого не замечает Ухав, этой разительной и внезапной перемены, делающей его затянутую паузу не гнетущей, но комичной.

Ухав откашливается. Пиала с водой перед ним пуста, и он досадливо поддевает ее длинным белым пальцем. Он проиграл. Осознание этого находит волной, сметающей его сдержанность, и он непроизвольно дергается, злясь на себя, злясь на Хикку и ее брата, на Тиора - злясь даже на пуговицы, которые не могут вернуть ему душевное равновесие. Что ж, поражение нужно принимать с достоинством. Он медленно вдыхает через нос, мысленно проклиная Мудрейших, малодушно принявших истинный облик, и с усилием размыкает губы, которые кажутся ему свинцовыми и неподатливыми, будто принадлежащими другому существу. Сейчас в зале вспыхнет шум: радостные крики воронов, гомон голосов Владык, довольных таким исходом и нет… Сейчас, как только он произнесёт последние слова - не более, чем формальность - «Совет решил признать шеру Базаард наследницей клана воронов. Совет приветствует тебя, шибет Лиан Базаард». Просто ритуальная фраза, не несущая уже никакой силы и смысла, но так принято, и он должен это сделать. Ухав чувствует, как сжимается горло, как застревает в лёгких воздух, как отчаянно, будто пытаясь достучаться до него, бьет о рёбра сердце. Он пытается хотя бы вдохнуть и не может, пытается дотянуться рукой до шеи, чтобы ослабить воротник рубашки, но руки больше не слушаются его, мертвым чужеродным грузом лежа перед ним на кафедре. Ухав не может пошевелиться, а всем кажется, что он просто вновь тянет время, выглядя странно и глупо. Он пытается использовать таэбу, подать знак, что с ним что-то случилось, но сознание заволокло туманом, и ниточка мысленной речи ускользает из непослушных рук. Ситуация становится комичной - для всех, кроме него. В пульсирующем паникой мозгу бьется одна мысль: «Позор… Позор… Позор…» Он хотел повести себя достойно, а в итоге выглядит шутом. Почему никто из этих набитых навозом чучел не примет истинный облик, не произнесёт чёртовы слова и не избавит его от мучений?!

Лиан недоуменно смотрит на замершего Ухава, хранящего упорное молчание. Она пытается осторожно дотянуться до его сознания, но нагрузка от одновременного общения с Гласом Совета и Хиккой совершенно вымотала ее, к тому же, похоже, всех Мудрейших укрывают какие-то чары, не дающие считывать их эмоциональное состояние.

⁃ Мои руки… Лиан вздрагивает и оборачивается. ⁃ ..в твоей воле… Спокойный негромкий голос, впечатывающийся в свинцовую тишину. ⁃ …мое сердце… Гулкий звук неторопливых шагов, эхом разносящийся по всему залу. ⁃ …в твоих ладонях… Поражённые взгляды, неотрывно следящие за вороном, спускающимся между рядами сидений. ⁃ …моя жизнь… За вороном, проходящим мимо кафедры и останавливающимся перед оторопевшей Лиан. ⁃ …в твоём велении, шибет Базаард. За вороном, опустившемся на одно колено перед девочкой и склонившем голову перед наследницей клана. ⁃ Семья Риттора приветствует тебя, Лиан Базаард, - Тито поднимает на нее глаза и едва заметно улыбается.

***

Лиан выбежала из зала Совета и устремилась к ближайшему балкону, судорожно вдыхая свежий воздух наступившего дня. Ей было почти все равно, что скажет об этом Тиор, что подумает Икайя - она просто не могла больше там находиться: десятки незримых прикосновений таэбу, обрушившихся на неё после принесенной клятвы верности, чуть не свели ее с ума.

Лиан прижалась полыхающим лбом к прохладному камню колонны, на котором тонкой пленкой собралась ночная влага, и прикрыла глаза.

В зале поднялся такой переполох, что ее бегство наверняка осталось незамеченным - во всяком случае, она очень на это надеялась. Когда Ухав никак не отреагировал на поступок того ворона, остальные члены Совета и клана сов догадались, что с ним что-то случилось, и ринулись к мужчине. В этот момент, затерявшись среди спешащих к Гласу Совета хеску, Лиан и выскользнула.

Ей уже было все равно. Она слишком устала. Это была бесконечная ночь.

Она стояла так, прижавшись к колонне, обхватив руками прохладный камень, и наслаждалась одиночеством - впервые за много часов и даже дней.

Далеким мутным воспоминанием всплыли картины прошлой, ещё человеческой жизни: школа, игрушки, одноклассники… Это казалось теперь таким далеким, таким невероятным. Игрушки? Лиан невесело хмыкнула - у неё уже давно не осталось на них времени да, что уж там, желания играть.

Приоткрыв глаза, она смотрела, как над далеким неспокойным морем поднимается солнце, окрашивая синие воды в алый, как объёмнее становятся подсвеченные первыми резкими лучами облака, занявшие место отступивших на день туч.

Она не слышала, как под встревоженный гул голосов лекари забрали потерявшего сознание Ухава.

Не видела, как Киах Холу, тяжело взлетев со спинки своего кресла, принял человеческий облик и произнес те самые слова, которые не смогли породить уста Гласа Совета: «Совет решил признать шеру Лиан наследницей клана воронов. Совет приветствует шибет Базаард» - заметив, что девочки нет в зале, старый филин чуть изменил формулировку.

Она не знала, что после короткой паузы Киах добавил от имени Совета деталь: Лиан считается наследницей клана, но Владыкой будет признана только если сможет обратиться.

Она просто стояла на балконе, совсем одна, чувствуя, как налетевший ветерок колышет подол ее платья, и смотрела, как начинается новый день.

Первый день хеску Лиан Базаард, шибет воронов.

Глава 14

Тиор стоял недалеко от Оухшикафа и смотрел в небо, стремительно разгорающееся розовым. Как все хеску, он предпочитал ночь, но этот момент ее ухода, когда тьма уступала свету, всегда порождал в его груди ощущение необъяснимой приятной грусти. Прохладный, но уже пахнущий солнцем ветерок овевал его, мягко касаясь волос и одежды, уходящие к горизонту облака приобретали прозрачность, теряя свой темный ночной окрас.

Спокойствие. И тишина.

Несколько минут абсолютной и полной гармонии - его и мира - бесценных минут.

Тиор прекрасно понимал, что их сложности только начались, что дальше будет трудно, но сейчас - сейчас главная проблема позади, и он может позволить себе эти секунды безмятежности.

Опершись на трость, он смотрел, как трава у твердыни сов постепенно переходит в лес, как едва качаются на ветру сосны - такие же непоколебимые и вечные, как сам Совет. Он не услышал шагов, но почувствовал чужое таэбу - как и все осатэ Тито двигался бесшумно, но из уважения к сюзерену дал знать о своём появлении мысленно.

Когда он встал рядом, Тиор чуть повернул голову.

⁃ Как матушка?

На обманчиво открытом лице Тито появилось страдальческое выражение.

⁃ В ближайшее время я ночую на служебных этажах.

Тиор хмыкнул.

Какое-то время они вместе смотрели вперёд, наблюдая, как морские волны, отражая солнечные лучи, набегают на далекий берег.

⁃ Это не было запланировано, - наконец произнес Тиор, не отрывая взгляда от горизонта.

⁃ Многое не было запланировано, - Тито пожал плечами. - Речь шеру Лиан тоже, насколько я понимаю, отличалась от подготовленной.

Тиор оглянулся на одного из своих младших информаторов. Задержал взгляд.

⁃ Для рядового осатэ ты слишком хорошо осведомлён.

Тито коротко улыбнулся и вновь придал лицу нейтральное выражение.

⁃ Шамари Непура считает меня… многообещающим.

⁃ Вот как, - Тиор кивнул своим мыслям. - Не могу сказать, что удивлен.

⁃ Это можно считать похвалой? - Брови Тито поползли вверх.

⁃ Констатацией факта, - Уголки губ Тиора дрогнули в намеке на улыбку.

Он развернулся, выискивая глазами тяжёлый силуэт своей машины - ее уже подогнали к главному входу, и Икайя с засыпающей от переутомления Лиан ждали его внутри.

⁃ Надеюсь, твоего запала хватит на долгие годы, - Тиор перевёл взгляд на свою трость, кончик которой терялся в темно-зелёной траве. - Впереди трудные времена.

⁃ Мои руки в твоей воле, Владыка, - Тито склонил голову, быстрым движением прижав к груди кулак.

Тиор кивнул и направился по тропинке к машине, пока осатэ задумчиво смотрел ему вслед.

Машина скользила по внутренним дорогам, возвращая их в Марак. Лиан заснула, привалившись к обтянутому чёрной материей плечу Икайи, а сама шеру Сильтара рассеянно глядела перед собой - даже не касаясь ее сознания специально, Тиор чувствовал, какой звенящей пустотой усталости наполнены сейчас ее мысли.

Он смотрел, как мелькают снаружи деревья, и как солнечные лучи, пробиваясь через их стволы, бьют по окнам машины. Начинался новый день, несущий новые заботы, но Тиор позволил себе слабость не думать о грядущих проблемах сейчас и отпустить тревоги. В памяти чередой всплывали эпизоды прошедшего заседания: молчание Ухава, нескрываемая ненависть Пинит, тишина, повисшая в зале… Выходка Тито.

Тиор понимал, что осатэ поступил правильно, помог и клану, и Базаардам, но все равно не мог отделаться от ощущения, что не до конца знает мысли младшего Риттора. С самого первого дня их знакомства, много лет назад, Тиор будто замечал в Тито какой-то уголок мыслей, всегда остающийся скрытым от чужих глаз.

**

Карем Непура стоял посреди кабинета Тиора - на фоне его мощной фигуры помещение казалось маленьким, а потолок - низким. Стены словно съёживались, и вся комната как будто стремилась заменить микорде воронов пиджак.

Глава осатэ не так часто испрашивал личной аудиенции, предпочитая работать из внутреннего мира, по ту сторону Марака. Он даже свой кабинет покидал редко, аккумулируя информацию, которая стекалась к нему по тщательно разработанной сети словно вода по желобам. Среди осатэ ходила присказка: «Хорошо, что нет клана пауков, а то Непура устроился бы в самом его центре».

Сейчас глава информаторов стоял перед столом Тиора, отказываясь даже присесть и выпить пины пока тот закончит дела.

Поняв, что все равно не сможет нормально сосредоточиться под жгучим взглядом микорды, Тиор отложил бумаги в сторону и соединил кончики пальцев.

⁃ Я слушаю тебя, шамари Непура. Сядь же, раздели со мной трапезу, - Тиор кивнул на стоящий на передвижном столике поднос с едой и пиной.

Карем бросил на кувшин мимолетный взгляд, словно не понимая, что это и зачем нужно, и наконец опустился на дубовый стул с красной кожаной обивкой - казалось, только такая мебель и может выдержать его массивную фигуру.

Сидя напротив, они с Тиором являли собой полную противоположность друг другу: невысокий, собранный и невозмутимый Владыка воронов - и крупный, вечно небритый и недовольный глава осатэ. Глядя на безукоризненный наряд Тиора - камзол, расшитый жилет, безупречно повязанный шейный платок - другой бы почувствовал неловкость за свой наряд, но Карема нимало не смущал ни расстёгнутой воротник рубашки, ни маловатый ему пиджак, ни трехдневная щетина.

Кто бы мог подумать, что за этой неотесанной внешностью скрывается тонкий ум и почти гениальное владение саблей.

⁃ Ша-Базаард, - Непура склонил голову, как того требовали приличия, и тут же вздёрнул ее, отметая их условность, - есть основания полагать, что Дом Тобу ищет союзника.

Тиор чуть приподнял брови. Клан псовых - точнее, объединенный клан псовых - был силой, с которой приходилось считаться, но вспыльчивость, и так свойственная хеску, будто воплотилась в них с особой силой. Несмотря на то, что при общении с другими кланами псовые вели себя прилично, внутренняя жизнь клана, сочетавшего в себе койотов и волков, кипела и бурлила, сдобренная пустяковыми ссорами и шумными драками. Не проходило ни недели, чтобы в Синнерхо не вставляли новые стекла в окна.

Псовые, многочисленные и плодовитые, отлично существовали сами по себе, наконец несколько веков назад обретя стабильный Высокий Дом в лице семьи Тобу, чистокровных волков. Как только стало понятно, что власть у псовых укрепилась, на них посыпались сообщения с предложениями заключения союза, но все претенденты получали вежливый отказ с формулировкой, что «объединённый клан не нуждается в союзниках». В Игре Тобу не рвались вперёд, не рисковали, делая необходимые ходы, чтобы оставаться в первой половине рейтинга, но и не гнались за занимавшими первое место лисами. В целом, можно было сказать, что псовые просто наслаждались жизнью - и сам ша-Тобу в первую очередь.

Слышать, что неукротимый Гри Тобу ищет союзника было, как минимум, удивительно. О чем Тиор и сообщил Карему, придав своим словам оттенок сомнения через таэбу. Глава осатэ, казалось, не заметил дополнительной «интонации» в словах сюзерена:

⁃ Возможно, волки осознали, что по соотношению силы и утонченности напоминают алебарду? - Непура ухмыльнулся и потёр щеку. - Что вы думаете об этом, шамари?

Тиор задумался. Взгляд его по привычке скользнул к высокому стрельчатому окну, до половины затянутому золотой парчой, к окутанным ночью деревьям Марака.

⁃ Тобу - наиболее умные из псовых, - наконец проговорил он, не отрывая взгляда от качающихся на ветру ветвей. - Задумайся они над союзом, это бы хранилось в тайне до самой встречи Владык.

Заключение союзов между кланами было делом небыстрым и достаточно кропотливым. Через своих номтеру кланы передавали послания – Предложения - со списком союзов и раздоров каждого, затем упоминали, какую помощь и поддержку готовы оказывать, начиная от финансовой составляющей и заканчивая советами по ходу Игры. Если условия устраивали обоих, то Владыки дважды встречались - в обеих твердынях, и, если и эти встречи проходили успешно - отдавали приказ садовникам подготовить к передаче заранее отобранные саженцы и направляли в Совет послание, информируя о произошедшей перемене и прося отразить ее в клановых книгах.

Всего заключать разрешалось три союза, и один - с Домом Каэру - вороны поддерживали уже много поколений. Союзы заключались на срок от пятидесяти лет, поэтому к выбору кандидатуры подходили со всем вниманием, зная, что при совершении ошибки исправить ее можно будет нескоро.

Непура замер, выжидающе смотря на Тиора, скалой возвышаясь даже над массивным столом Владыки воронов.

⁃ А они и держат в секрете, - кивнул он, - сами рассматривают варианты. Если бы это стало известно, все бы с ума посходили, пытаясь добежать первыми. А это можем быть мы.

Составить Предложение и отправить его через номтеру было делом не особенно сложным и даже не вызывающим никакого риска. Вот рисковать получить потом отказ - этого Тиору очень не хотелось: отклонение Предложения накладывало на отверженный клан такую же невидимую вуаль позора, как и при отказе заключить брачный союз. В этом смысле Дом Тобу был среди хеску самой неприступной красавицей, а Владыка воронов не привык слышать «Нет».

По его задумчивости Карем понял, что Тиор все же взвешивает «за» и «против».

⁃ Расскажи подробно, откуда ты это узнал. Хочу убедиться, что это не ловушка, призванная отнять у нас несколько пунктов в рейтинге. Лимар пока неплохо идёт в Игре, -

Губы Тиора дрогнули в полуубке, когда он на мгновение позволил себе отвлечься.

Карем Непура знал, что ему придётся отвечать на вопрос, откуда у него такая секретная информация, и очень надеялся, что к этому моменту сможет представить рассказ в менее абсурдном свете… но нет.

Каково было ему рассказывать, что о предстоящем союзе он узнал от ребёнка?

Всего пару недель назад отшумел бал в Синнерхо, устроенный в честь годовщины рождения младшей сестры Владыки псовых (сдержанные летящие не понимали такого стремления отмечать каждый прошедший год жизни и списывали нескончаемые празднества в клане на приличный повод повеселиться и покутить). Как всегда, были приглашены все, кроме врагов клана, а поскольку балы Тобу устраивать умели, а врагов у них не имелось, мероприятие вышло пышным и многочисленным. Как всегда, в начале вечера все ещё держались семьями, а ближе ко второй половине отправили всех детенышей в специально отведённые для того залы - сходить с ума отдельно от взрослых и не мешать им веселиться.

Как принято у хеску, все детеныши играют вместе.

Или степенно беседуют, стараясь выглядеть более взрослыми, если их возраст приближается к совершеннолетию.

И кто бы мог подумать, что один скучающий воронёнок, явно тяготящийся отведенной ему ролью ребёнка, разговорится с одной из дочерей Тобу, которая, напустив на себя важный вид, вскользь обмолвится, что «шами постоянно занят с номтеру». И что этот же самый воронёнок, искусно передав беседу с юной волчицей кому-то из клана оленей, внезапно проникнется умилением к самой младшей Тобу, Пип, и поможет ей устроить игрушечное взятие крепости кубиков, попутно задавая ненавязчивые вопросы «о папе» - слабость Владыки псовых к самой младшей дочке знали все, малышке разрешалось бродить по всему Синнерхо, заходя во все кабинеты.

А она, в свою очередь, не отлипая от обожаемого отца, которого ей даже разрешалось называть не «шами», а «папа», слышала все разговоры.

Когда был взят ров, пролегающий между чайной ложкой и сложённой салфеткой, выяснилось, что «папа кличит на номтелу» и постоянно «листает книску с лазноцветными калтинками». Когда удалось построить мост из цветных карандашей, Пип рассказала, что карандаши делают из деревьев, и кстати о них: папа недавно накричал на садовника, потому что у того не получилось вырастить «детеныса делевца». Скрученная из цветной бумаги роза помогла выяснить подробности о книжке с разноцветными картинками и установить, что это альманах кланов и вассальных семей с указанием их фамильных цветов.

Церемонно поклонившись «прекраснейшей шеру Пип Тобу» и легкомысленно пообещав заключить с ней брачный союз, когда малышка вырастет, воронёнок отправился к пустующему балкону - обдумывать услышанное.

Старшая сестра Пип, Ли, не преминула оказаться рядом и на вежливое замечание о красоте стоящего в нише букета, сморщив прелестный носик, возразила, что новый садовник загубил ее любимые тюльпаны. На вежливый вопрос, что же случилось с прежним, Ли церемонно ответила, что он «чем-то не угодил шами».

Услышав историю, Тиор пришёл в ужас:

⁃ Мы не шпионим за детьми!

⁃ Мы - нет, - грустно усмехнулся Карем, - а они друг за другом - да.

Тиор недовольно покачал головой.

⁃ Это ужасно. Детеныши испокон веков общались беспрепятственно даже если их кланы находились в раздоре! А тут… - Он вздохнул. - Все равно это похоже на детские байки, чтобы похвастаться. Почему ты готов в это верить?

⁃ Он… - Непура прикрыл глаза, сам не веря, что говорит это, - он показался мне убедительным.

Тиор красноречиво выгнул бровь, даже не утруждая себя комментарием.

⁃ А ещё он отправил мне образ их разговора через таэбу, - закончил Карем, поднимая на сюзерена взгляд, в котором ясно читалась невыносимая мука.

⁃ А вот это уже интересно, - Тиор, потянувшийся было к своим бумагам, вновь отложил их в сторону.

Владение таэбу зависело от индивидуальных способностей, но до совершеннолетия хеску обычно использовали его на уровне импульсов и отдельных слов или коротких фраз, а после - редко утруждали себя занятиями по укреплению и развитию навыка, так и остановившись на уровне коротких фраз. Передача же образа, тем более движущегося и звучащего, требовала недюжинных способностей и умений. И смелости: в частности потому, что хоть сказать через таэбу можно было что угодно, передать же образом удавалось лишь то, что сохранила память, что говоривший видел своими глазами - иными словами, образы таэбу всегда были правдивы.

Тиор снова глубоко задумался, сложив руки перед лицом. Он рисковал получить отказ если мальчишка все же запомнил или понял что-то не так. Если же все-таки все правда… Вороны всегда считались уважаемым кланом, а Базаарды - уважаемым Домом. Большинство Высоких Домов по сравнению с ними казалось нуворишами, не умеющими вести себя за столом, но уход Джабел наложил отпечаток на их репутации, что грозило отразиться и на Игре. Сильный союзник сейчас воронам очень бы пригодился…

Тьма за окном чуть поредела, чёрный цвет уступил серому жемчугу начинающегося дня.

⁃ Хорошо, я скажу Олии составить Предложение, - Тиор кивнул и вновь посмотрел на своего микорду, оторвав взгляд от окна. - И кто же у нас такой талантливый и сообразительный?

Карем, уже поднявшийся с кресла и собирающийся просить разрешения уйти, чуть нахмурился, в его таэбу мягко качнулось любопытство, смешанное с .

⁃ Тито Риттора.

Тиор поднял на микорду поражённый взгляд.

**

Марет Риттора обладала деспотичным характером, и в некотором смысле даже имела на него моральное право, как каждая рвущаяся к власти женщина.

Только это совершенно не устраивало ее младшего сына.

Старшие, с детства зажатые матерью в стальные тиски дисциплины и безоговорочного послушания, пытались бунтовать, но со временем смирились, подчинённые железной волей матери, не чуравшейся и воздействия на отпрысков через таэбу. Тито же, несколько обгонявший сверстников в развитии, довольно рано осознал, что таэбу матери действует на него слабее, чем должно. Марет, ожидавшая получить привычный результат, предположила, что сын менее восприимчив к мысленной речи и импульсам, чем братья, в то время как на самом деле Тито инстинктивно выстраивал вокруг себя защиту, превышающую ее возможности.

Что ж, «селекционный» подход Марет к выбору мужчин наконец дал свои плоды - жаль, она так и не узнала, какие.

Быстро поняв, что, прикинувшись «мысленно глухим» и вообще во всех отношениях не хватающим звёзд с неба, он получит более спокойную жизнь (и узнаёт куда больше), Тито принялся играть роль воплощения обманутых надежд матери. Через несколько лет бесплотных попыток слепить из Тито что-то достойное, Марет махнула на него рукой, негласно «забыв» о существовании пятого сына. Общество хеску же, недолюбливающее жесткую и честолюбивую шеру Риттора, наоборот некоторое время смаковало историю вороненка-неудачника и даже придумало ему прозвище – Осечка Марет. Постоянное напоминание, что не все идет по ее плану, Тито вызывал у матери приступы бессильной ярости, и потому Марет не возражала, что он много времени проводил вдали от нее, занятый какими-то своими делами.

Карема Тито нашёл в некотором смысле случайно: он общался с племянниками микорды, и когда тот зашёл в гости к брату повидать детенышей, их представили друг другу. Официально считающийся старшим писарем Карем не имел следов чернил ни на пальцах, ни на манжетах рубашки, что при его неопрятном внешнем виде было бы ожидаемо - и это не укрылось от внимательных глаз Тито. И он решил рискнуть.

Когда через полгода вороны официально заключили союз с кланом псовых, решившим укрепить своё положение в обществе союзом с каким-нибудь старинным Домом, Карем поинтересовался у Тито, не хочет ли тот стать осатэ. На тот момент младшему Риттора едва исполнилось пятнадцать, и никто из взрослых хеску не придавал значения слоняющемуся тут и там со скучающим лицом подростку.

Годом позже, во время принесения клятвы верности, Тито не испытал священного трепета, первый раз близко увидев сюзерена, потому что раз этот не был первым: к этому моменту они уже не единожды встречались, когда Тито с обескураживающей точностью передавал Тиору подслушанные разговоры.

***

Вернувшись в Оухшикаф, Тито обнаружил, что мать и остальное семейство не стали его дожидаться - столь велико было негодование Марет.

Пройдя коридорами твердыни сов и получив разрешение у привратника, Тито толкнул высокую одностворчатую дверь красного дерева - и оказался в Сат-Нареме.

Внутренний Оухшикаф, по величественности убранства ничем не отличался от внешнего - те же паркетные полы и лепнина, ажурные арки и причудливо украшенные колонны. Только сов всех мастей сновало здесь куда больше - весь клан жил и работал в твердыне. Дабы не принуждать кого-то из членов бывших Старших семей постоянно открывать границу, Совет установил постоянные чары на дверь, позволяющие членам клана беспрепятственно передвигаться в обе стороны, даже если их собственной силы на такое путешествие не должно было хватать. Этим же проходом мог воспользоваться и представитель любой Старшей семьи любого клана, если ему случилось оказать далеко от родной твердыни.

Тито прошёл новыми коридорами, вышел на балкон, вдыхая солёный воздух начинающегося дня - и в росчерке тьмы обрёл крылья.

Оухшикаф, как средоточие административной власти всего общества хеску, во внутренней своей ипостаси был соединён мостами со всеми остальными твердынями, находясь как бы в их окружении, и Тито мог добраться до внутреннего Марака пешком, но тело его уже ныло от долгого пребывания в человеческом облике.

Тито хотелось полетать.

Воздух принял его, и, паря в серо-белой прозрачности, затенённой внизу отступающим после ночи туманом, чувствуя упругие касания поднимающихся потоков ветра, Тито в который раз поразился той неумолимой разнице в восприятии мира, которую ощущал всякий раз, стоя ногами на земле, без возможности взлететь, и паря в вышине, не желая касаться никакой поверхности.

Внизу, на несколько метров ниже уровня его полёта, клубился туман, отступая от проявляющихся чёрных гранитных стен. Заложив вираж, Тито пролетел мимо Синнерхо, с которым Марак вот уже больше десяти лет соединял высокий и постепенно становящийся все более широким и основательным мост, обогнул неприветливую, словно ощерившуюся балконами и барельефами твердыню лисов - и как мог постарался затормозить, хлопая крыльями.

От Милитики к Хитмини шакалов протянулся тонкий мостик - не больше метра шириной, лишенный перил или хоть какой-то ограды, и скорее провисающий, чем вздымающийся, как остальные, но, тем не менее, он появился!

Махнув крыльями, Тито решительно направился к другой стороне шакальей твердыни - туда, где Хитмини соединялся с Мараком…

…и увидел срывающиеся в пропасть камни. Медленно, с какой-то грустной обреченностью огромные булыжники откалывались от разрушающегося моста и падали вниз, исчезая в тумане. Вот обломилась и рухнула часть перил, сверкнув напоследок металлом перекладин. Вот рассыпались мелкими камнями ступени, ведущие к небольшому возвышению в центре.

Тито поражённо смотрел, как физически проявлялось произошедшее в зале - поддержка ша-Турике лисов с заключением союза и отвержение дружеских отношений с воронами.

Он насколько мог завис в воздухе, несколько минут наблюдая эту гнетущую картину, наполняющую все его существо непонятной печалью. Шакалы не были особенно ценным соседом, но обрушение моста почему-то казалось каким-то символом потери и крушения надежд, безотносительно принадлежности стоящих по обе стороны от него зданий.

Возможно, прошло больше времени, чем он думал, потому что вскоре от некогда широкого и высокого сооружения, соединяющего две твердыни, остались лишь кривые уродливые остовы, торчащие из гранитных стен подобно обломкам вырванных крыльев.

Все ещё поражённый, Тито вздохнул и направился к этажам Марака, отведённым под служебные апартаменты.

Как и прочие внутренние твёрдыни, Марак был достаточно огромен, чтобы вместить в себе все Старшие семьи, предоставляя им целые этажи в личное пользование, рабочие отделы, полностью контролирующие функционирование как самого здания, так и внутреннюю механику клана, служебные и нежилые помещения, а также предоставить достаточное количество пустых комнат, в которых мог остановиться каждый желающий ворон, числящийся на службе у клана.

Тито, давно уже покинувший материнское «гнездо», привык большую часть времени проводить в одних и тех же, довольно скромных по сравнению с остальными, апартаментах, состоящих из спальни и кабинета, объединённого с гостиной - типичная холостяцкая нора. Периодически он наведывался на этажи Риттора, постепенно разрастающиеся то вверх, то вширь, пропорционально увеличению численности семьи, но делал это больше для поддержания нормальных отношений с матерью, чем по зову сердца.

Рабочие комнаты уже давно закрепились за ним, и поскольку Тито не собирался заключать брачный союз, ему не приходилось беспокоиться о грядущем соседстве с матушкой и семьями братьев, которые находились на несколько уровней выше. Даже почту ему доставляли сюда - личную, рабочую и настоящую рабочую. Последнюю, конечно же, в зашифрованном виде.

Сейчас, опустившись на широкое мраморное ограждение балкона, он последний раз взмахнул крыльями, удерживая равновесие - и легко спрыгнул на узорный пол, на ходу скидывая пальто и сюртук.

Балкон соединялся со спальней, и переход в неё окаймляли лёгкие складчатые шторы, закреплённые по бокам.

Расстёгивая жилет - с тонким серебряным шитьем, слишком вычурный на его вкус, - Тито прошёл из спальни в кабинет, одной рукой наливая в пиалу приготовленную слугами к его возвращению пину, а другой просматривая накопившуюся почту.

Среди разноцветных конвертов, относящихся к письмам приятелей из других кланов и черных прямоугольников служебных посланий, он с улыбкой обнаружил один, лишённый цвета. Простой крафтовый конверт, чуть отличающийся формой и запечатанный восковой кляксой - конверт из мира людей.

Вместо пергамента - желтоватая бумага и чернила не насыщенного чёрного цвета, а обычные, блекло-серые.

«Наслышана о твоей выходке на Совете. Горжусь! Жаль, не видела сама. Жажду подробностей.

П.»

Тито улыбнулся и убрал письмо обратно в конверт. Не то чтобы отследить адресанта этого послания было совсем невозможно - было бы желание - но от посторонних взглядов и домыслов такая маскировка предохраняла неплохо. Большинство посыльных прекрасно ориентировалось в цветах кланов и основных Старших семей, так что безликий конверт если и вызывал вопросы, то не давал ответов.

Что ж, в который раз подумал Тито, Пип Тобу еще всех удивит.

Глава 15

Пип Тобу всегда было непросто выбраться из Синнерхо незамеченной.

Природа наградила ее светло-русыми волосами, сияющими на свету как белое золото, и прозрачно-голубыми глазами, так что на фоне темноволосых братьев и кузенов она смотрелась подснежником среди смолы. И хотя ее старшая сестра, Ли, обладала почти теми же чертами, все равно какие-то неуловимые детали отличали их настолько, что все взгляды неминуемо останавливались на Пип. Она в принципе привлекала взгляды везде, где бы ни появлялась.

Та же яркость внешности отличала ее и в истинном облике - в противоположность мужской части своей семьи, Пип обращалась в светло-серую, почти белую волчицу.

Смешаться с толпой и проскользнуть незамеченной хоть в каком-то образе было для неё почти невозможно.

Любовь Гри к дочери со временем не ослабела, и из милой куколки с нежно-золотистыми кудряшками и в голубом платьице, вечно цепляющейся за руку отца, Пип превратилась в балованную юную красавицу, каждый каприз которой исполнялся, а шалости прощались.

Ли, с детства более серьёзная и собранная, будто с пелёнок чувствовавшая вес ответственности положения дочери Владыки, не позволяла себе той ребяческой легкости и беззаботности, и уже к четырнадцати годам внутренне превратившись в степенную даму, а к двадцати - в чопорный сухарь, общения с которым избегали все молодые люди, несмотря на солидные перспективы брачного союза. Все их внимание обрушивалось на Пип, улыбающуюся широко и открыто, слушающую их небылицы о совершённых подвигах с горящими глазами и смеющуюся их шуткам с подкупающей искренностью.

Если бы они знали, что мысленно она в это время глубоко вздыхает, поражаясь их глупости и бахвальству, то не раздувались бы так от гордости и удовольствия.

Вопреки ожиданиям и обстоятельствам, Пип выросла рассудительной девушкой с головой на плечах, твёрдо стоящей на земле. Да, она была избалована - но не слишком, к тому же, безграничная любовь отца и тёплая привязанность братьев сумели сделать ее натуру незлобивой, а характер - лишенным тяжёлой зависти и желчи.

Почти ни в чем не зная отказа, Пип могла бы пресытиться благами и заскучать в слишком молодом возрасте, однако в ее жизни был один секрет, предмет которого долгие годы оставался для неё недостижимым.

Именно из-за этого секрета она, надев платье служанки, в истинном облике следовавшей за ней на некотором отдалении, и набросив капюшон длинного плаща на убранные в простую косу волосы, торопливо шагала по брусчатке улиц Сат-Нарема.

Вопреки убеждениям аристократии хеску, в Низах, как они говорили, тоже была жизнь. Жизнь простых хеску, не имеющих апартаментов в твердынях, и коротающих свои дни в простых двух- и трехэтажных домах. Туман, начинающийся на расстоянии примерно полутора метров от земли, причинял им известные неудобства, но они привыкли к ним и воспринимали всего лишь как некоторые непоколебимые условия своей жизни, с которыми нужно мириться. Гуще всего белые клубы становились на высоте четырехэтажного дома, и затем плотной пеленой клубились, поднимаясь все выше, отступая лишь у верхних этажей твердынь, а потому передвигаться по земле было вполне возможно - хоть и не очень удобно. К тому же, помогали газовые фонари и факелы, горящие в более богатых и бедных районах соответственно.

Внизу бурлила жизнь, которой Старшие семьи просто не касались, довольствуясь благами твердынь, в которых обитали.

Здесь были таверны, дома терпимости, аптеки и торговые ряды - словом, все, что необходимо любому существу для нормальной жизни, вне зависимости от того, какой облик оно принимает.

Окутанная вечерней тьмой, усугубляемой туманом, Пип спешила в один из богатых кварталов города, в заведение под ироничным названием «Луна» - полумифическое светило, которого никто не видел уже много веков, но рассказы о котором продолжали жить среди хеску подобно сказкам о ведьмах среди людей. «Луна» была домом встреч - местом, где имеющие средства хеску могли провести время за пиалой горячей пины в приятном одиночестве или же пообедать в дружеской компании. При желании там же можно было уединиться в специально отведённых кабинетах, аренда которых стоило столько, что понятливое молчание обслуживающего персонала и отсутствие вопросов были уже включены в счёт.

Миновав темную подворотню, Пип остановилась на перекрёстке, опасливо оглядываясь по сторонам и боясь заблудиться - туман безжалостно съедал все цвета, и здания Сат-Нарема казались одинаково чёрными, будто весь город перешёл во владение воронов, отчего ориентироваться в нем было не так просто.

Придерживая край капюшона, Пип осторожно ступила в трепещущий кружок света от стоящего рядом фонаря и с тревогой оглянулась, ища взглядом Нит, сопровождавшую ее служанку. Неспешной трусцой обогнав Пип, серая волчица двинулась налево, безошибочно помня дорогу и всем своим видом излучая дружеское превосходство бывалой городской жительницы перед запертой в золотой клетке белоручкой. Нит происходила из приличной и уважаемой, но все же Младшей семьи, а потому в городе бывала намного чаще, чем ее высокородная госпожа.

Отправив волчице импульс благодарности через таэбу, Пип поспешила за ней, и вскоре оказалась перед знакомым ей шестиэтажным зданием - основательным, крепким и украшенным небольшими барельефами с растительным мотивом в подражание твердыням. Увы, в отличие от них, здания в городе были лишены присутствия Силы, а потому строить и возводить их приходилось вручную.

Пип замешкалась, набираясь смелости и скользя рассеянным взглядом по зданию «Луны». Таких заведений по городу было разбросано несколько, от элитных, как это, до низкопробных, стоящих в бедных кварталах, куда приличной девушке точно не стоило заходить. Всех их отличала от обычных жилищ одна простая деталь - небольшое куполообразное сооружение на крыше, открытое окно которого выходило в специальный коридор, что позволяло племени летящих оказываться внутри помещения в истинном облике. Рядом с тускло-красноватой входной дверью виднелась ещё одна, на двойных петлях, свободно распахивающаяся в обе стороны, предусмотренная для тех, кто решит посетить «Луну» не на двух ногах, а на четырёх лапах.

Пип глубоко вдохнула, ощущая привкус соли и дождя на языке, и решительно нахмурилась: ей предстояла самая неприятная и тревожная часть сегодняшнего вечера - общение с распорядителем.

В полученном ранним утром конверте - таком же безликом, как отправленный ею - лежал лишь бланк «Луны» с оформленной на вечер бронью одной из комнаток, и размашистой «Т» у времени. Эту бумажку достаточно было показать распорядителю, чтобы он проводил Пип в нужную комнату, и все же она каждый раз волновалась, что чей-то невольный взгляд узнаёт ее, разоблачит, и тогда не избежать не то что скандала - катастрофы. Если отец узнаёт, что «Принцесса волков», как ее за глаза прозвали на человеческий манер, ходит по Низам без охраны, грянет такое, что больше Пип никогда не покинет не то что Синнерхо - даже своей комнаты.

Натянув поглубже капюшон и оглянувшись на Нит, привычно устроившуюся на небольшом пандусе у входа, Пип решительно поднялась по ступеням.

Внутри «Луна» выглядела куда богаче, чем снаружи. Словно пытаясь компенсировать внешнюю унылость городского пейзажа, стены ее почти светились зелёными обоями с золотым рисунком, мягкие кресла и диванчики покрывала кроваво-красная обивка, а канделябры и ручки поблескивали позолотой. В целом, впечатление создавалось довольно аляповатое, но постоянно живущие в Сат-Нареме хеску, изголодавшиеся по цвету, были рады возможности увидеть что-то яркое и не отливающее ни чёрным, ни коричневым.

А ещё внутри не так пахло солью и дождем, и Пип с наслаждением вдохнула терпкий воздух дома встреч, напоённый запахами воска от горящих свечей, тонкой ноткой пыли и едва уловимым ароматом чужих блюд, подаваемых в столовой зале дальше по коридору. В животе у неё заурчало - редко выбираясь из Синнерхо, перед каждой встречей в «Луне» Пип так волновалась, что не могла проглотить ни кусочка.

Опустив голову и радуясь, что «Луна» предпочитает газовому освещению старомодные свечи, хоть и расставленные по холлу в изобилии, но все же бросающие на ее фигуру трепещущие тени, Пип шагнула вперёд, к деревянной стойке, за которой уже замер в ожидании распорядитель.

Она смутно подозревала, что ее облик мог примелькаться персоналу «Луны», но хеску здесь были вышколены, и научились не задавать вопросов и не смотреть в глаза тем, кто их отводит.

Распорядитель, облаченный в разноцветную жилетку, призванную сообщить, что в «Луне» рады видеть представителей любых кланов и семей, быстро скользнул взглядом по бумажке с бронью и кивнул, сверяясь с записями в журнале.

Пип всегда было интересно, под каким именем значится бронь - она даже мысли не допускала, что в графе написана настоящая фамилия ее спутника.

Она проследовала за распорядителем в нужную комнатку, а когда за ним закрылась дверь, со вздохом облегчения скинула плащ и швырнула его на один из диванов - достаточно широких, чтобы выглядеть двусмысленно. Комнатка была оформлена примерно в том же духе, что и остальные помещения «Луны», за тем лишь исключением, что стены здесь покрывали синие обои - Пип хмыкнула, гадая, насколько случайно это совпадение.

Пол прятался под толстым темным ковром, заглушающим шаги, чуть в стороне стоял круглый столик тёмного дерева с двумя стульями - как с радостью заметила Пип, с уже накрытым ужином. У одной стены расположилась пара кресел, в другой виднелась простая коричневая дверь, ведущая в личную уборную.

Пип порой недоумевала, как за такие простые условия хозяева «Луны» - насколько она знала, это была какая-то мелкая ветвь Старшей семьи клана оленей - могли брать такие деньги. Но комнаты пользовались спросом, и Пип оставалось только предполагать, что у хеску много секретов.

Она торопливо прошла в уборную, где висело небольшое зеркало в простой раме, и попыталась, как могла, привести себя в порядок. От быстрой ходьбы лицо ее раскраснелось, променяв юношеский румянец на непривлекательную красноту, а коса совсем растрепалась, и отдельные прядки теперь торчали в разные стороны.

Чуть не взвыв от досады (как будто мало ей простого серого платья служанки с синим ромбом на груди!), Пип, распустив косу, принялась пальцами расчёсывать волосы, надеясь придать им вид изысканного беспорядка.

Прислушавшись, не звучат ли шаги, не раздастся ли щелчка поворачиваемой ручки, она намочила полотенце и прижала к лицу, надеясь его остудить. Глянув в зеркало, расстегнула несколько верхних пуговиц на платье. Поморщилась. Застегнула. Расстегнула. Вздохнула и снова застегнула все, кроме верхних двух.

Пип специально каждый раз приходила немного раньше, чтобы привести себя в порядок после пешего путешествия по улице, и к тому моменту, когда ручка двери и правда повернулась, она, приветствуя вошедшего, встала с дивана с легкомысленной полукосой, которая ей очень шла, и милейшим нежным румянцем.

⁃ Шеру Пип, - Тито церемонно поклонился, приложив руку к сердцу, - вы как всегда прекрасны.

Волчица фыркнула, делая вид, что сердце ее не сбилось с ритма, когда он наконец поднял на неё взгляд, и кивнула в сторону стола:

⁃ Расскажешь мне все про заседание за ужином? Я умираю с голода! Только все-все, хочу знать все подробности! - Получив утвердительный кивок, Пип опустилась и стул и разлила в пиалы пину. - И главный вопрос - что на тебя нашло?!

**

Их своеобразная дружба, почти лишенная оттенка флирта, началась четыре года назад, на балу в честь совершеннолетия Пип, куда были приглашены все Старшие семьи и куда Тито, играющий роль послушного сына, не мог не пойти.

Пышное празднество текло своим чередом, когда во время шерутана - танца, где дамы приглашали мужчин - Тито вдруг понял, что кто-то настойчиво стучит пальчиком по его плечу. Обернувшись, он обнаружил саму виновницу торжества - в воздушном сине-голубом платье, чей оттенок сгущался у подола, и с выражением крайней решимости на юном личике.

⁃ Шеру Тобу, - Он склонил голову и прижал руку к сердцу, пытаясь через таэбу незаметно коснуться ее сознания и узнать, что нужно Принцессе волков от скромного ворона.

⁃ Шамари Риттора, - Как стоящая выше по социальной лестнице, Пип лишь церемонно кивнула, но проделала это с удивительным для ее возраста достоинством. - Несколько лет назад вы обещали на мне жениться, - сообщила она потерявшему дар речи Тито, - так извольте хотя бы подарить мне танец.

Он не мог и подумать, что та маленькая девочка, игравшая в кубики и покорявшая реку из салфетки, запомнит их разговор на все эти годы. Что узнает его имя и будет высматривать знакомый высокий худощавый силуэт на всех балах, где ей случится присутствовать. Что будет хранить свёрнутую из бумаги розу. И считать годы до своего главного бала, когда официально перестанет считаться ребёнком.

Бездумно брошенная когда-то фраза осела в ее детством сознании, укрепилась и пустила корни, став неотъемлемой частью жизни. Пока была маленькой, Пип с гордостью заявляла служанкам и сестре, что у неё уже есть «зених», а когда разговоры эти дошли до родителей, те только поумилялись, решив, что малышка заигралась с кем-то из сверстников. Став старше, Пип узнала горькую правду: брачные союзы между кланами не заключаются, так как хеску разных видов не дают потомства. В их обществе не возбранялись и даже поощрялись ни к чему не обязывающие связи между аристократией разных племён, потому что считалось, что они укрепляют отношения между кланами, но вскоре Пип стало понятно: Принцесса волков может рассчитывать разве что на дружеские отношения с тем, что не является ее женихом. Высокое положение среди псовых накладывало свои негласные ограничения.

Слепой оптимизм юности не позволил ей даже предположить, что ее чаяния могут оказаться не взаимны.

Ужасная правда обрушилась на неё в тринадцатилетнем возрасте, на общем зимней балу, где Тито, за которым Пип незаметно наблюдала, упросив мать не отсылать ее к остальным детям, почти все время провёл в компании какой-то молодой аристократки из воронов. Она видела склоненные в доверительном разговоре головы, наиграно-случайные прикосновения - а главное взгляды, короткие обжигающие взгляды, адресованные не ей.

Пип стало трудно дышать, но она гордо вскинула голову, не давая пролиться вскипевшим на глазах слезам - и словно этого было мало, подруги ее матери, заметившие ту же сцену, что и она, начали бурно обсуждать, неужели непутевый сын шеру Риттора заключит брачный союз раньше старшего брата.

Пара распалась через несколько месяцев, а Пип, казалось, повзрослела за этот вечер разом на несколько лет, поняв, что есть вещи, получить которые невозможно, как бы сильно тебя ни любили родители.

За следующие три года Пип смогла убедить себя, что это было лишь детское увлечение, которому она придала слишком большое значение в силу возраста, и в день своего совершеннолетия отправилась доказывать самой себе, что держит ситуацию под контролем.

Пип прекрасно танцевала, и шерутан мог бы пройти весьма приятно, если бы не полыхание ее таэбу, не заметить которое Тито не мог. Стараясь не выдавать своего знания, он завязал ничего не значащий разговор, подмечая забавные детали об окружающих. Увидев пару из клана оленей, кружащихся в танце рядом с ними, Тито заговорщицки наклонился к Пип, сильно уступавшей ему в росте:

⁃ Не пройдёт и двух недель, - прошептал он, взглядам указывая на влюблённых, - как объявят, что они отданы друг другу.

Пип, неплохо ориентирующаяся в слухах и подоплеке светских союзов, перестала напряжённо сжимать губы и чуть расслабилась, почувствовав себя увереннее на знакомой территории.

⁃ Неверно, - Она изящным движением отвела голову чуть в сторону, позволяя каскаду локонов скользнуть по обтянутой почти прозрачной тканью спине. - Два месяца.

Тито, заметивший, как перестали подрагивать кончики ее пальцев, лежащие на его ладонях, выгнул бровь.

⁃ Спорим?

Пип прищурилась.

⁃ Спорим!

Объявление о помолвке последовало через неполных два месяца - семьи договаривались о финансовой составляющей союза, и Пип была прекрасно осведомлена о существующих в этом вопросе трениях. Тогда же на стол в кабинете Тито лёг конверт - в тот раз ещё синий, кланового цвета псовых. В нарочито изысканных выражениях Пип интересовалась, каким образом может получить причитающийся ей выигрыш. Тито ответил, что они не устанавливали кон.

Так завязалась переписка, в которую оба они незаметно втянулись - она с трепетом, он с неожиданным для себя ощущением облегчения, утомленный бесконечными рабочими письмами и докладами. Пип, конечно же, не знала, чем Тито занимался на самом деле, но постепенно поняла, что он умнее, чем старается казаться, и что его скучная работа - отличная возможность сбежать из захватнических планов Марет.

Постепенно Пип превратила их общение в своеобразную секретную игру, наслаждаясь ощущением личной тайны там, где почти вся ее жизнь была выставлена напоказ.

Она старалась не задумываться о природе своей привязанности, которая со временем стала чуть более спокойной и какой-то расплывчатой, а Тито, если и догадывался о первопричинах происходящего, избегал рассуждать об этом всерьёз - в силу профессии, влюблённость он воспринимал в первую очередь как рычаг воздействия, и о маленькой Принцессе волков осатэ не хотелось думать в таком ключе.

Они просто переписывались и иногда встречались. Просто у Пип был секрет.

По темному безлунному небу бежали облака, текли за размеренным разговором часы, позвякивала посуда. Она улыбалась, его смех тоже звучал искренне.

Тито рассказал, как негодовала Марет, вынужденная по приказу ша-Базаарда найти в своём гардеробе самый сдержанный (то есть, для нее – невзрачный) наряд; Пип очень натурально изобразила трубоподобный хохот Гри, когда он, вернувшись домой, описывал выражение лица Пинит Минселло.

Текли минуты и сиоловое вино, и отступали тревоги и заботы, скрываясь до завтра, до того момента, когда бледный свет заложенного облаками неба Сат-Нарема ознаменует начало нового дня. Дня, который принесёт новые заботы, дня первого в бесконечной череде дней, где воронам раз за разом придётся доказывать, что полукровка может править кланом.

А пока - бежали тучи над чёрными домами, грозили гранитные иглы твердынь слепому безлунному небу, стелился по мощённым улочкам туман, скрывая секреты…

Сат-Нарем спал и готовился к новому дню.

Конец первой части

Издали может показаться, что все твердыни хеску одинаковы. Это совершенно не так. Они различны настолько же, насколько отличаются из внешние отражения, насколько различны их хозяева и обитающие в них кланы.

Вот рвётся в небо игла Милитики лисов - острая, устремлённая, хищная.

Вот вальяжно, будто нехотя, растёт ввысь громада Синнерхо - основательная, тяжёлая, внушительная, значительная, как и обитающие в ней волки.

Строго подпирает небо Оухшикаф - сдержанный и величественный, непреложная истина бытия Сат-Нарема.

Пытается дотянуться до облаков словно в отчаянном порыве Хитмини - вблизи тоже гигантский, но на фоне своих чёрных собратьев кажущийся младшим братом.

Вдалеке от него высится Кашеро - изящная и надежная обитель журавлей, словно купающаяся в окружающем тумане…

О, если бы кто-то обладал зрением достаточным, чтобы охватить все двенадцать твердынь хеску единым взглядом, чтобы заметить различия их и схожесть! Если бы рассмотрел резные барельефы, тяжёлые ниши многочисленных широких балконов, летящую легкость стрельчатых окон, словно стремящихся вверх, к небу!

Этот кто-то, возможно, обратил бы взгляд и на Марак, много лет словно укрытый невидимой тенью - ощущением застарелой скорби и печали, которая незаметным отпечатком лежала на его стенах, заставляя крошиться камень твердыни.

Возможно, тогда этот невероятный наблюдатель увидел бы, как начинают сверкать в звёздном свете прежде тусклые чёрные стены. Как исчезают на них рытвины, как затягиваются застарелые трещины. Как проступают вокруг рам и балконных проемов узоры, как укрепляются колонны, поддерживающие тяжёлые своды, как выступают на чёрном граните новые барельефы, как распускаются по стенам каменные цветы, а по перилам скользит тонкая резьба.

Если бы только кто-то мог увидеть, как Марак, словно воспрянув от долгого сна, залечивает свои раны, нанесённые этими годами запустения и отчаяния!

В туманной ночи Сат-Нарема твердыня воронов засияла приглушённым светом перерождения, обретая прежнюю красоту, напоенная радостью обретения наследницы клана, и с новой силой устремилась к небу, всем своим существом приветствуя ещё одну из рода Базаард.