Хештег для призрака

Глава 1

Мой монитор упорно показывал мне цифры, от которых у профессионального оптимиста случился бы острый приступ мизантропии. А у меня, Ульяны Смелой, профессионального труса и любительницы ворошить прошлое в поисках призраков, просто сводило живот.

— Ну что, богиня контента? — раздался голос, в котором усталость боролась с сарказмом. — Наше состояние уже можно измерить в космических масштабах? Хотя бы в масштабах карликовой планеты Плутон?

На пороге стоял Геннадий, мой оператор, монтажёр, звукорежиссёр и по совместительству главный нытик всея Руси. В руках он сжимал кружку с надписью «Не разговаривайте с мной до кофе», хотя кофе он выпил уже три чашки, и теперь его можно было раздражать абсолютно легально.

— Ген, — проскрипела я, жестом отчаяния указывая на экран. — Смотри. Просмотры. Они… они не просто падают. Они ныряют в бездну, как печальный утюг в озеро. Смотри! Ролик про приведение в общественном туалете на вокзале… семь просмотров. Четыре из них — это я, проверяла, залился ли он. Один — ты. Ещё один, скорее всего, мой провайдер. И седьмой… Ген, кто этот загадочный незнакомец? Может, это наш будущий спонсор?

— Это баба твоя Нина, — безжалостно констатировал Гена. — Она зашла, поставила дизлайк и в комментариях написала «Фигня. В наше время призраки были качественнее и с перламутровыми пуговицами».

Я с тоской посмотрела на график, который напоминал не Эверест, а скорее равнину, плавно переходящую в братскую могилу амбиций. Подписчики не росли. Они застыли на отметке 1487 человек, и я подозревала, что половина из них — боты с никами вроде «Красавчик_1993» и «Сексуальная_богиня_56», которые в комментариях вежливо предлагали мне посмотреть на их «горячие фото».

Мой канал «Блог проУжас» тихо умирал, и самое ужасное — он делал это абсолютно бесшумно. Никто даже не пришёл на похороны.

— А вот наш шедевр про банного призрака, — продолжала я, чувствуя, как накатывает истерика. — Пятьдесят три просмотра! Ура! Но лайков… Ген, считай со мной. Один. Это я. Второй. Это ты, после того как я пригрозила отобрать твою зарплату. А дизлайков… двадцать семь! Двадцать семь! Люди предпочли бы смотреть, как сохнет краска на заборе, чем моё трёхминутное видео!

— Я же говорил, что снимать на телефон в парилке — плохая идея, — философски заметил Гена. — Из-за пара это было похоже не на мистический ужас, а на репортаж с того света, снятый картошкой. И потом, оказалось, что этот «призрак» — просто парочка влюблённых, которые решили сэкономить на гостинице.

— Они добавили экшена! — попыталась я оправдаться. — Это же почти что настоящая страсть, почти что убийство… Ну, в общем, почти что наш профиль!

Но сил спорить не было. Я уткнулась лбом в прохладный стол. Моей карьере блогера-криминалиста, длившейся без малого год, грозило полное и безвозвратное забвение. Единственное, что взрывалось в последнее время в моей жизни — это не хайп, а пакет с гречкой в микроволновке, потому что я, как всегда, забыла проколоть его вилкой.

Комментарии под последними видео были однообразны и беспощадны:

«Девушка, идите лучше замуж».«Снимите наконец что-то стоящее, а то скучно».«А вы уверены, что это вообще ваше призвание?»И мой любимый: «Реклама шампуня для объёмa: промокод на скидку 10% — УЛЬЯНАСМЕЛАЯ».Я сгоряча купила три флакона. Объём у моих волос и правда появился. А вот у канала — нет.

Я осознала всю глубину падения, когда вчера мама позвонила и спросила, не хочу ли я устроиться в офис к дяде Коле, её второму мужу, который торгует сантехникой. «Там, — сказала мама, — хоть стабильность есть. И унитазы со скидкой».

Унитазы со скидкой. Вот он, мой потолок.

— Ген, — тихо сказала я, поднимая голову. — Мы на дне.

— Мы не на дне, — поправил он, допивая кофе. — Мы пробили дно и теперь медленно погружаемся в мантию Земли. Скоро нам будут сниться сны на вулканическом языке.

Гена не просто стоял в дверях. Он был воплощением самой мрачной статистики, что маячила на моем экране. Его обычно невозмутимое лицо было похоже на тесто, из которого внезапно вытянули всю надежду.

— Ну что, — его голос прозвучал глухо, словно доносился из той самой мантии Земли, куда, по его словам, мы провалились. — Полюбовались на графики? Насладились перспективой? Видишь эту красную линию? Это не наш доход. Это — температура моего энтузиазма. И она достигла абсолютного нуля.

Он сделал несколько шагов вперед, его взгляд скользнул по завалам студии — гирлянде с перегоревшими лампочками, штативу с одной рабочей ногой, коробке из-под пиццы, что служила нам столом для совещаний. В его глазах читалась бездонная скорбь.

— Ульяна, с меня хватит, — он объявил это с такой торжественностью, будто зачитывал приговор. — Пока ты тут пыталась разглядеть лицо демона в пикселях на видео из подвала, мой двоюродный брат Витя купил себе третью камеру. Для котиков. Спит его кот Васька — он снимает. Васька зевает — он снимает. Васька смотрит в стену с немым укором — монтирует из этого философское кино и собирает полмиллиона просмотров!

Гена ткнул пальцем в мой монитор, чуть не пробив его насквозь.

— Он зарабатывает на монтаже видео со спящими кошками больше, чем мы вдвоём за последние полгода! На кошачьих соплях, Ульяна! На пушистых боках! Пока мы тут ночуем в заброшках, он ночует на куче денег, пахнущей кошачьей мятой!

Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе звучала тоска по стабильности, по оплаченным счетам за интернет, по жизни, где не приходится отмываться от паутины и мистической пыли.

— Поэтому я ставлю ультиматум, — Гена скрестил руки на груди, принимая позу неприступной скалы. — Следующее видео. Оно должно не просто «выстрелить». Оно должно устроить такой ядерный взрыв в интернете, чтобы у Витиного кота шерсть дыбом встала. Оно должно принести деньги. Настоящие, пахнущие не плесенью, а типографской краской. Или…

Он сделал драматическую паузу, посмотрев на меня с тем же выражением, с кем, вероятно, смотрели на «Титаник» перед тем, как он пошёл ко дну.

— …или я ухожу. К Вите. Монтировать пушистых усатых-полосатых. У них хоть гримёрка не протекает, и сценарий пишет сама природа. По крайней мере, они не спорят со мной по поводу цветокоррекции трупа. Вернее, его отсутствия.

Он умолк. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным гулом системного блока, который, казалось, тоже подумывал о том, чтобы перейти на более перспективный проект.

Тишина в комнате после ультиматума Гены была густой и липкой, как смола. Даже системный блок, обычно натужно гудящий под столом, затих, затаившись в ожидании моего ответа. Я чувствовала, как под взглядом Гены – этом смешении жалости, усталости и решимости – по моей спине бегут мурашки. Не те приятные мурашки от предвкушения тайны, а противные, леденящие, от осознания полного и безоговорочного провала.

Паника, холодная и тошнотворная, подкатила к самому горлу. Я не могла потерять Гену. Он был не просто оператором. Он был моим личным занудой-хранителем, голосом разума, который я так яростно игнорировала, и единственным человеком, который знал, что я крашусь в рыжий не для смелости, а потому что на чёрный у меня аллергия. Без него я бы год назад сняла репортаж о призраке в трансформаторной будке и стала частью местной энергосистемы. Навсегда.

«Котики… – стучало в висках. – Пушистые, милые, прибыльные котики…»

Нет. Нет-нет-нет. Я Ульяна Смелая. Пусть и только по паспорту и названию канала. Я не сдамся без боя. Мне нужен был контент. Не просто контент. Мне нужна была ядерная бомба, способная взорвать айти-индустрию, ютуб и особенно – канал этого Вити и его вечно спящего Васьки.

С тихим стоном, больше похожим на пиранью, попавшую на сушу, я рванула к ноутбуку. Пальцы, подрагивая, застучали по клавиатуре. Запросы сыпались один безумнее другого.

«Самое страшное место в городе». «Заброшки с привидениями». «Необъяснимые исчезновения». «Местная легенда ужас».

Поисковик любезно подсказывал мне форумы сталкеров, парочку сомнительных пабликов «околомистического» содержания и статью из городской газеты десятилетней давности под названием «Куда пропала девочка-цветок?». Я уже было собралась углубиться в чтение, как вдруг мой взгляд зацепился за маленькую рекламную ссылку в углу экрана, выглядевшую так, будто её туда засунули в наказание.

«ТАЙНЫ ГОРОДА. ВСЯ ПРАВДА ОБ УСАДЬБЕ «ЧЁРНЫЙ ВОРОН» И ПРОКЛЯТИИ ГРАФИНИ ВРАНГЕЛЬ».

Сердце ёкнуло. «Чёрный Ворон»… Это имя я слышала краем уха, обычно в связке с словами «не ходи», «опасно» и «там вообще электричество отключили ещё при Брежневе». Это было именно то, что нужно. Место с историей. С именем. С готовым брендом, не требующим раскрутки!

Я кликнула по ссылке. Браузер выдал ошибку 404. Страница не найдена. Конечно. Самое интересное всегда либо удалено, либо скрыто в глубинах даркнета, куда я боюсь совать даже виртуальный нос.

— Ген, — сипло позвала я. — Ты же у нас главный по цифровым раскопкам. Найди мне это. Всё, что есть про «Чёрный Ворон».

Гена, не говоря ни слова, с видом обречённого человека, который уже мёртв внутри, взял ноутбук. Его пальцы замелькали по клавиатуре с такой скоростью, с какой я обычно мельтешу, увидев паука. Он влезал в архивы, кэшированные страницы, какие-то форумы, о которых я и понятия не имела. Через десять минут он молча развернул экран ко мне.

— Всё, что осталось в сети. Сохранилось чудом. Как и эта развалюха, наверное.

Я придвинулась ближе, жадно вглядываясь в потрескавшийся от времени цифровой скан старой газетной статьи. Шрифт был старомодный, местами текст расплывался, но читать можно было.

«Вечерние ведомости». Выпуск от 17 октября 2004 года. Рубрика: «Наследие предков». АВДЕЕВА, Мария Степановна, краевед. ЗАГАДКИ УСАДЬБЫ «ЧЁРНЫЙ ВОРОН»: ПРИЗРАК ГРАФИНИ ИЛИ НЕРАЗГАДАННОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ?

На окраине нашего города, заросшая бурьяном и окутанная дурной славой, стоит некогда величественная усадьба «Чёрный Ворон». Местные старожилы обходят её стороной, а самые отчаянные мальчишки, рискуя получить подзатыльник от родителей, не решаются залезть дальше её замшелых ворот. Что же скрывается за стенами этого мрачного особняка?

Построенная в конце XVIII века для графа Владимира Врангеля, известного своей эксцентричностью и страстью к оккультным наукам, усадьба с самого начала окутала себя легендами. Говорили, граф собирал в своём доме странных личностей – алхимиков, мистиков, гипнотизёров. А после скоропостижной смерти его молодой супруги, красавицы-графини Анны, слухи и вовсе поползли самые нелицеприятные.

Согласно самой живучей легенде, графиня Анна не умерла своей смертью. Ревнивый муж, прознав о её любовной связи, в припадке ярости замуровал несчастную в стенах особняка. С тех пор её неприкаянный дух, облачённый в белое платье, бродит по бесконечным коридорам «Чёрного Ворона», оплакивая свою загубленную любовь и молодость. Говорят, в полнолуние можно услышать её тихий плач и уловить сладковатый запах духов, которые она так любила при жизни.

Но это – лишь романтическая версия, приукрашенная народной молвой. Исторические факты, увы, куда прозаичнее и трагичнее. Графиня Анна действительно скончалась молодой, но от чахотки. А мрачную славу усадьбе принесли события уже XX века.

*После революции в особняке располагался детский дом. И в 1953 году произошла трагедия, о которой до сих пор не любят вспоминать. Пропала воспитанница – десятилетняя девочка-сирота Лидочка, которую за большие голубые глаза и тихий нрав прозвали «девочкой-цветочком». Её искали всем миром, но так и не нашли. Лишь на чердаке обнаружили её любимую куклу с оторванной головой. Версии выдвигались разные: сбежала, была похищена, случайно погибла, заблудившись в лабиринте подвалов…*

С тех пор к легенде о Белой Даме добавилась новая. Говорят, иногда в окнах усадьбы можно увидеть не взрослую женщину, а маленькую девочку с куклой. А если очень повезёт (или не повезёт) – услышать тихие детские шаги и всхлипывания на втором этаже, где когда-то располагались спальни воспитанников.

*Советские власти поспешили закрыть детский дом, а здание постепенно пришло в запустение. В 90-е годы усадьбу купил некий предприниматель с целью устроить там элитный отель, но стройка заглохла на стадии закладки фундамента очередного крыла. Говорили, рабочие отказывались выходить на объект, жалуясь на странные звуки, внезапно гаснущий свет и непреодолимое чувство ужаса.*

Так кто же бродит по залам «Чёрного Ворона»? Призрак несчастной графини? Тоскующая душа пропавшей девочки? А может, это просто ветер гуляет в пустых глазницах окон, ржавеет железо и скрипят старые половицы, рождая в нашем сознании монстров из тени и страха?

Одно можно сказать наверняка: усадьба «Чёрный Ворон» хранит свою тайну. И, похоже, не собирается ни с кем ею делиться.

Я оторвалась от экрана, едва дыша. Моё воображение уже дорисовывало мрачные интерьеры, скрипучие лестницы, бледный лик графини в свадебной фате и маленькую девочку с пустыми глазницами, сжимающую в руках обезглавленную куклу. Это было… это было идеально!

— Ген, — прошептала я, и мой голос звенел от нарождающейся истерической решимости. — Ты понял? Две легенды в одном флаконе! Два призрака! Настоящая трагедия! Тут есть всё: и любовь, и предательство, и пропавшие дети, и… и кукла с оторванной головой! Это же золотая жила!

Я вскочила с кресла и принялась метаться по комнате, сметая на своём пути папки с старыми фотографиями и пустые чашки.

— Представь! Ночь. Полная луна. Мы проникаем внутрь… Ты снимаешь меня на фоне этих самых окон-глазниц. Я рассказываю эту историю шёпотом… Потом мы идём на второй этаж… Ты ставишь камеру на штатив, мы оставляем её одну в комнате, а сами уходим… Потом в монтаже мы добавим тихий детский смех… Или плач! Или скрип двери! А в конце… в конце я громко крикну, на меня налетит летучая мышь, я упаду, камера перевернётся… и в самый последний кадр попадёт белое пятно! Пятно, Ген! Оно же будет на каждом форуме! Нас будут обсуждать все!

Гена смотрел на меня так, будто я предлагала ему добровольно заразиться чумой.

— Ульяна, — произнёс он с убийственным спокойствием. — Ты только что сама прочитала, что рабочие оттуда сбегали, а дети пропадают. Это же не просто заброшка. Это место с дурной репутацией. Настоящей. А не той, что мы обычно придумываем.

— Именно поэтому оно и должно сработать! — почти завопила я. — Людям не нужны очередные скрипы в панельках! Им нужна настоящая жуть! Древняя! Проверенная временем! Мы должны это снять! Мы проникнем туда ночью, устроим самую жуткую съёмку в истории нашего канала! С криками, шёпотами, «аномальными явлениями» и моим пронзительным визгом! Это… это должно ВЗОРВАТЬ интернет!

Я замолчала, тяжело дыша, и уставилась на Гену с вызовом. В голове уже звенели воображаемые восторженные комментарии, росло число подписчиков, а по лицу Витиного кота катилась единственная скупная слеза поражения.

План был гениален. И абсолютно, безоговорочно безумен.

Глава 2

Слово «ультиматум» повисло в воздухе, но его ядовитые пары были мгновенно сметены ураганом моей новорождённой гениальности. Паника, всего минуту назад сжимавшая моё горло ледяной рукой, отступила, уступая место стремительному, пьянящему приливу энтузиазма. Это было похоже на то, как если бы тебя уже почти засосало в трясину, а ты вдруг обнаружил, что лежишь на диване и просто неудачно устроился.

— Гена, — выдохнула я, и мой голос зазвенел новыми, почти ликующими нотами. — Ты понял? Ты вообще осознал масштаб? Это же не наш очередной покосившийся сарай с «нехорошей» атмосферой! Это «Чёрный Ворон»! Место с историей! С легендой! С двумя призраками в придачу! Это… это готовый сценарий, который ждал нас все эти годы!

Я вскочила, смахнув со стола ворох старых распечаток, и принялась расхаживать по комнате, чувствуя, как идея пускает в моём мозгу корни, ветвится и расцветает ядовитыми, но такими прекрасными цветами.

— Представь: заглавная карточка. Затемняем экран. Тревожная музыка… нет, лучше полная тишина, прерываемая только шумом ветра. И мой голос за кадром: «Говорят, в некоторых местах время течёт иначе. Говорят, некоторые истории не заканчиваются даже после смерти. Сегодня мы проверим это…» Бум! Ярый взгляд в камеру! И поехали!

Моё воображение уже рисовало картины грядущего триумфа. Я видела, как число просмотров на нашем канале растёт с такой скоростью, что счётчик буквально дымится. Вот уже сто тысяч… двести… миллион! Вот я, уже в новом, специально сшитом кожаном плаще (чёрный цвет мне не шёл, но для такого случая можно и потерпеть), стою на сцене и получаю из рук самого российского представителя YouTube заветную «Серебряную кнопку». Я говорю проникновенную речь, благодаря своих подписчиков, Гену (он скромно стоит в углу и ноет, что свет ему бьёт в глаза) и, конечно, бабу Нину, без чьих предсказаний… О да! Предсказания! Это же знак свыше! Всё сходится!

— Нет, Ген, — продолжала я, не давая ему вставить и слова. — Твой Витя со своим сонным Васькой просто сгинет в лучах нашей славы! Они же просто милые! А мы… мы сделаем ИСКУССТВО! Нас будут цитировать! Нас будут бояться! Нас… нас пригласят на «Вечерний Ургант»!

Я схватила самый большой блокнот, какой нашла под грудами старой одежды (на его обложке красовался задумчивый ёжик с надписью «Всё будет хорошо»), и разноцветные фломастеры.

— Так, план операции «Взрыв мозга у подписчиков» начинается! — объявила я, с торжественным видом выводя на чистой странице кривыми буквами «ЧЁРНЫЙ ВОРОН. Х ДЕНЬ».

Я погрузилась в творческий процесс с видом полководца, планирующего решающую битву.

— Первое: хронометраж. Минимум сорок минут. Этого хватит, чтобы раскрутить интригу, напугать их до полуобморочного состояния и в конце всё разоблачить… или не разоблачить! Оставим место для мистики! Второе: локации. Там, по статье, несколько горячих точек. Главный зал — обязательно. Там я буду рассказывать про графиню. Лестница на второй этаж — идеальное место для моих фирменных всхлипов и вздрагиваний. Детские спальни — вот где мы устроим самый жуткий момент с игрушками! И, конечно, чердак! Там же нашли куклу! Мы должны воссоздать эту сцену!

Я с азартом стала рисовать каракули, изображающие план усадьбы, стрелочки и восклицательные знаки.

— Теперь самое главное — моя игра. Надо быть убедительной. Я буду начинать с лёгкой иронии, мол, «ну что, привет, призрадули, как поживаете?», а потом постепенно, по мере погружения в атмосферу, мой голос будет дрожать всё сильнее. К середине видео я уже должна еле сдерживать слёзы ужаса! А ближе к концу… вот тут, на чердаке… я сорвусь на пронзительный визг! Надо будет потренироваться перед зеркалом. Ген, ты потом скажешь, какой визг убедительнее — высокий и истеричный или низкий и переходящий в хрип?

Гена, похоже, уже мысленно монтировал те самые видео с котиками.

— И свет! — воскликнула я, осенённая новой идеей. — Мы возьмём только одну мощную налобную лампу для тебя и маленькую для меня — для создания драматических теней. И ещё одну камеру с ночным видением мы оставим в самой страшной комнате одна, на штативе! Пусть снимает пустоту, а мы потом в монтаже добавим туда полупрозрачный силуэт! Или летающий стул! Нет, стул — это уже банально… Летающую куклу! Да!

Я с упоением выписывала на полянах блокнота: «КУКЛА ЛЕТАЕТ??? МОНТАЖ!!!».

— И финал… Финал должен быть идеальным. Что-то внезапное! Я что-то роняю… камера падает… всё трясётся… и в последний момент, когда экран почти чёрный, раздаётся тот самый детский смех из статьи! Или шёпот: «Иди сюда…» И обрезается! Ген, это же гениально! Люди с ума сойдут! Они будут ломать кнопку перемотки, чтобы пересмотреть этот момент!

Я откинулась на спинку стула, сияя. Перед моим внутренним взором проносились вереницы восторженных комментариев: «Ульяна, ты просто богиня!», «Я всю ночь не спал!», «Где вы находите такие места?!», «Это самое страшное видео на всём YouTube!». Я уже чувствовала сладкий вкус славы на губах. Он напоминал недоеденную шоколадку, что растаяла в кармане моей куртки во время съёмок в подвале, но сейчас это казалось самым изысканным десертом в мире.

План был безупречен. Сейчас оставалось лишь воплотить его в жизнь. Ничто не могло помешать моему триумфальному восхождению на олимп YouTube-мистики. Абсолютно ничто.

Энергия, бурлящая во мне, требовала выхода. Стратегический план, расписанный разноцветными фломастерами в блокноте с ёжиком, казался мне гениальным, но недостаточным. Это был всего лишь человеческий, слишком приземлённый расчёт. А для предприятия такого масштаба, как штурм оплота мистических сил, требовалась поддержка свыше. Или, на худой конец, из соседней комнаты.

— Ген, — объявила я, срываясь с места с такой решимостью, будто собиралась не на совет, а на баррикады. — Мне нужен стратегический резерв. Ты продолжай паковать противоядия. Я иду к главному военному советнику!

Гена, копавшийся в своей сумке с таким выражением лица, словно упаковывал собственный прах, лишь безнадёжно махнул рукой. Он уже смирился.

Главным военным советником, духовным наставником и поставщиком абсурдных пророчеств в моей жизни была баба Нина. Моя бабушка. Женщина, которая уверена, что интернет — это портал в параллельное измерение, а Wi-Fi роутер отнимает жизненную энергию и подсаживает на иглу зависимости молодёжь. При этом она обожает онлайн-шахматы и имеет аккаунт в «Одноклассниках», где выкладывает фотографии своих пирогов и мемы про «а вот в наше время».

Я влетела в её комнату, как снаряд. Комната пахло травами, воском от свечей и тёплым, уютным печеньем. Баба Нина, облачённая в фиолетовый халат, расшитый блёстками в виде знаков зодиака (подарок моей мамы, которая пыталась направить её энергию в «мирное русло»), сидела в кресле-качалке и сражалась в онлайн-шахматы с кем-то под ником «Сергей_1954». На столе рядом дымилась чашка с чаем из «успокаивающих» трав, которые, по моим наблюдениям, обладали обратным эффектом.

— Баб, прерви своего виртуального Каспарова! — выпалила я, запыхавшись. — Мне срочно требуется консультация высших сил!

Баба Нина, не отрываясь от экрана планшета, ткнула пальцем в воздух. — Подожди, внучка, я сейчас этого Сергея матом поставлю. Он мне коня подставил, ящер ползучий. Думает, я не вижу его коварный план… Ага! Вот ты где! — Она с торжеством ткнула в экран и откинулась на спинку кресла. — Мат в три хода. Пускай теперь чешет репу. Ну, говори, что стряслось? Опять у тебя в ноутбуке вирус завёлся, который требует денег?

— Баб, это серьёзнее! — я присела на краешек кровати, заваленной подушками в виде зодиакальных символов. — Мы с Геной затеваем грандиозный проект! Такой, что весь интернет ахнет!

Я кратко, с придыханием, изложила ей план операции «Чёрный Ворон», опустив, разумеется, мелкие детали вроде ультиматума Гены и незаконного проникновения на частную (а может, и ничью) территорию. Я сделала акцент на исторической ценности, народном фольклоре и нашем с Геной бескорыстном стремлении докопаться до истины.

Баба Нина слушала, хитро прищурившись. Я видела, как в её глазах загораются знакомые искорки азарта. Скучную пенсионерскую жизнь она променяла на жизнь гуру местного масштаба с выходом в интернет, и любое событие, выбивавшееся из рутины кроссвордов и пирогов с капустой, было для неё манной небесной.

— «Чёрный Ворон»… — протянула она задумчиво. — А, это та самая развалюха, куда мужики из ЖЭКа за козлом своим два года назад заходили и потом с перепугу чуть ли не друг на друга с лестницы не попадали? Интересненько…

Она отложила планшет, встала с качалки с грацией мамонта, вышедшего на лёд, и направилась к комоду. Из верхнего ящика, пахнущего ладаном и сушёной мятой, она извлекла шкатулку. Не простую, а покрытую загадочными символами, которые, как я подозреваю, она сама же и вывела маркером для пущей важности. Внутри, на бархате, лежала колода карт Таро. Не какая-нибудь древняя и потрёпанная, а купленная всего пару лет назад в эзотерическом магазине «у станции метро, но она искренне считала, что они «заряжены энергией её предков-сибиряков».

— Ну что ж, — с важным видом произнесла баба Нина, расстилая на столе чёрную шёлковую скатерть с вышитыми звёздами. — Высшие силы не любят, когда их тревожат по пустякам. Но твой случай, внучка, пахнет чем-то стоящим. Пахнет… драмой! Приключением! Или это пирог с яблоками из кухни доносится? Ладно, неважно. Давай начистим картошечку… то есть карты.

Она уселась поудобнее, зажмурилась, провела руками над колодой, шепча что-то невнятное про «энергии космоса» и «нить судьбы». Я сидела, затаив дыхание, стараясь выглядеть серьёзно и почтительно, хотя внутри всё прыгало от нетерпения.

— Задай вопрос вселенной, внучка, — повелела баба Нина, не открывая глаз.

— Э… Ну… Что ждёт нашу экспедицию в «Чёрный Ворон»? — выдавила я.

Баба Нина торжественно перетасовала колоду, её движения были плавными и театральными. Она положила колоду передо мной.

— Сосредоточься на вопросе и перетасуй карты, направляя энергию на кончики пальцев.

Я послушно повозила картами в руках, стараясь думать о миллионах просмотров, а не о том, что я забыла купить корм для хомячка.

— А теперь вытащи одну карту. Карту-сигнификатор. Она укажет нам главного действующего лица грядущих событий!

Я с замиранием сердца протянула руку и вытащила из колоды одну карту. Она была красивая, с золочёным тиснением. На ней был изображён суровый мужчина в доспехах, восседающий на троне. Он выглядел властным, уверенным в себе и немного… скучающим. Внизу было написано: «Император».

Баба Нина взяла карту, поднесла её к свету, поводила перед глазами, нахмурив лоб, словно пытаясь разглядеть в ней некие тайные знаки.

— О-о-о… — прошептала она с придыханием, от которого по моей спине побежали мурашки. — Интересно. Очень интересно. Сигнификатор указывает на могущественную, властную фигуру. На человека, который твёрдо стоит на ногах. На того, кто привык командовать и повелевать.

Моё сердце ёкнуло. Властная фигура? В заброшенной усадьбе? Моё воображение мгновенно нарисовало образ: потомок тех самых Врангелей! Молодой, красивый, брюнет с пронзительным взглядом и лёгкой сединой у висков, свидетельствующей о бремени древнего рода. Он приехал инкогнито, чтобы тайно посмотреть на родовое гнездо, а тут такая удача — я, храбрая и красивая блогер, ведущая расследование о его семье!

— Он высокий? — не удержалась я, заглядывая бабушке в карты, как будто могла прочитать в них больше.

— Карты говорят… — баба Нина закрыла глаза, водила руками над «Императором», — да. Высокий. И определённо темноволосый. Власть редко светловолосым даётся, это я тебе по жизни заметила.

Точно! Мой миллионер! Он должен быть брюнетом! Блондины обычно слишком легкомысленные.

— И что же? Он… он появится в моей жизни? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал от возбуждения.

— О, да! — баба Нина хлопнула себя по коленям, отчего все её блёстки заколебались. — Карты ясно говорят: эта встреча неизбежна! Она перевернёт твою жизнь с ног на голову! Полностью изменит твой путь! Это судьбоносная встреча, внучка!

В ушах зазвенело. Перевернёт жизнь… Конечно! Он влюбится в меня с первого взгляда! Увидит во мне не просто легкомысленную блогершу, а тонкую, чувствительную натуру, радеющую за историческое наследие! Он инвестирует в мой канал! Мы отреставрируем «Чёрный Ворон» вместе! Будем жить там! Я буду снимать vlog о жизни в замке с привидениями! Это же бесконечный источник контента! И денег! И любви!

— Баб, ты гений! — я вскочила и расцеловала бабу Нину в щёку. — Это же именно тот знак, который мне был нужен! Высшие силы одобряют!

— Одобряют, одобряют, — кивнула баба Нина, с довольным видом убирая карты обратно в шкатулку. — Только ты будь осторожней там, с этими… энергиями. Место старинное, там всякое может прицепиться. Я тебе мешочек с сушёной полынью дам, от сглаза. И соль в карман насыпь.

— Обязательно! — пообещала я, уже летя к выходу. В голове крутился только один образ: высокий, темноволосый, властный красавец на фоне готических окон. Моя судьба.

Я ворвалась обратно в комнату к Гене, сияющая, как новогодняя ёлка.

— Ген, ты не поверишь! Баба Нина нагадала! Мы не просто снимем крутое видео! Я встречу любовь всей своей жизни! И денег много! Высокий, темноволосый, властный мужчина! Прямо там! В усадьбе!

Гена перестал набивать в рюкзак упаковку с гречневой кашей быстрого приготовления и посмотрел на меня с тем выражением, с каким обычно смотрят на розовых единорогов, танцующих в луже машинного масла.

— Властный мужчина? В заброшенной усадьбе? Ульяна, это же с большей вероятностью будет либо бомж, который там ночует, либо участковый, который будет составлять на нас протокол о незаконном проникновении.

— Фу, какую ты ерешь несешь! — фыркнула я. — У тебя вообще нет романтики в душе! Это будет потомок графского рода! Инвестор! Меценат! Он увидит наш потенциал!

— Он увидит нас за решёткой, если мы туда без разрешения влазим, — мрачно пробурчал Гена, запихивая в рюкзак пачку батареек. — И потомок графского рода вряд ли будет шляться по развалюхам ночью. У него, я уверен, есть дела поважнее.

— Вот потому ты и монтируешь котиков, а не великие открытия! — парировала я. — У тебя нет веры в чудо! А у меня есть! И карты Таро это подтвердили! Встреча с высоким темноволосым мужчиной, который перевернёт мою жизнь! Вот увидишь!

Я уже предвкушала, как буду рассказывать эту историю в своих будущих интервью: «И вот, понимаете, моя бабушка, потомственная сибирская ведьма, предсказала эту встречу…» Это же готовая легенда для моего бренда!

Мысль о том, что «перевернуть жизнь с ног на голову» можно не только через внезапное богатство и головокружительный роман, но и через арест, суд и пожизненное клеймо «неудачницы», даже не мелькнула в моей перегретой голове. Баба Нина предсказала чудо. А я верила в чудеса. Особенно те, которые так вовремя случались.

Глава 3

Луна, жёлтая и насмешливая, как глаз гигантского кота, следила за нами сквозь рваные облака. Мы стояли у чёрных, прогнивших ворот усадьбы «Чёрный Ворон». Силуэт особняка вырисовывался против ночного неба – угрюмый, облезлый и насквозь пропитанный историческим злопамятством. Казалось, он не просто стоял там, а наблюдал за нами, молчаливо негодуя по поводу нашего непрошенного визита.

Мой энтузиазм, ещё час назад бурливший, как шампанское в только что открытой бутылке, начал стремительно выдыхаться, уступая место холодной, липкой и очень знакомой трусости. Каждый шорох падающего листа, каждый скрип ветки звучал как предсмертный хрип очередной жертвы этого места.

— Ну что, команда, — прошептала я, пытаясь вложить в шёпот бодрость и уверенность, а получив лишь сиплый визг. — Наше величайшее приключение начинается! История ждёт!

Гена, освещённый экраном своей камеры, смотрел на меня с выражением человека, которого заставили участвовать в съёмках очень плохого и очень дешёвого фильма ужасов.

— История, может, и ждёт, а вот участковый, я уверен, уже кушает борщ дома и даже не подозревает, какое развлечение мы ему готовим, — пробурчал он, наводя объектив на моё бледное лицо. — Прямой эфир «из-за решётки» тоже может собрать неплохие просмотры. Новый формат, Ульяна. Осваиваем.

— Не болтай ерунды! — прошипела я, цепляясь за его рукав так, что он едва не уронил камеру. — Ты же сам говорил, что место заброшенное. Ничьё.

— Заброшенное – не значит бесхозное, — философски заметил Гена, переводя объектив на дыру в заборе, которая выглядела так, будто её проделали не вандалы, а очень злой и очень большой пёс. — По статье 158 Уголовного кодекса РФ…

— Ах, оставь ты свой уголовный кодекс! — махнула я рукой, чуть не задев при этом низко свисающую ветку. — Искусство требует жертв! Или ты хочешь, чтобы твой двоюродный брат Витя и его кот Васька до конца дней своих над нами издевались?

Имя Вити подействовало на Гену лучше любого пинка. Он вздохнул так глубоко, что чуть не втянул в себя окрестных комаров, и просунул камеру в дыру, продолжая комментировать с убийственной невозмутимостью:

— Итак, фиксируем момент нарушения статьи о незаконном проникновении. Объектив загрязняется, возможны повреждения от острых краёв ржавого металла. Не рекомендую повторять это дома. Или вообще где-либо.

Он ловко пролез вслед за камерой. Я сделала глубокий вдох, надулась, как мыльный пузырь, полный отваги, и попыталась последовать его примеру с грацией и достоинством.

Грация и достоинство закончились на втором шаге. Моя нога во что-то вступила. Во что-то громкое, металлическое и очень несогласное с моим присутствием. Раздался оглушительный лязг, от которого с ближайшего дерева с карканьем сорвалась стая ворон. Я вскрикнула и отпрыгнула назад, вцепившись в Гену так, что мы едва не рухнули в какие-то колючие кусты.

— Тихо! — прошипел Гена, стараясь удержать и меня, и камеру. — Ты что, решила оповестить весь район о нашем визите? Устроить флешмоб «Поймай глупых блогеров»?

— Я… я споткнулась! — оправдывалась я, отряхиваясь и стараясь разглядеть врага. — Там что-то было!

Гена посветил фонарём под ноги. На земле лежала старая, помятая банка из-под краски.

— О ужас, — мёртвым голосом произнёс Гена, снимая её крупным планом. — Доказательство внеземного присутствия. Или деятельности маляра-неудачника. В любом случае, объект повышенной опасности. Возможно, на неё можно подать в суд за нападение.

Я чувствовала, как краснею до корней волос. К счастью, в темноте этого не было видно.

— Ладно, ладно, не надо сарказма, — буркнула я, отпихивая банку ногой. — Просто снимай. Это же всё войдёт в финальный ролик! Естественные эмоции! Зрители это оценят!

— Оценят, — безразлично согласился Гена, снова наводя камеру на меня. — Особенно в протоколе допроса. «Обвиняемая Смелая, объясните, что вы делали на частной территории в ночное время суток?» — «Естественные эмоции собирала, товарищ следователь! Для контента!»

Мы наконец-то оторвались от роковой банки и двинулись к главному входу. Дом рос перед нами, становясь всё больше, мрачнее и недружелюбнее. Его окна были похожи на слепые глаза, а узорчатая резьба на фронтоне, в которой я раньше в интернете разглядывала что-то изящное, теперь казалась оскалом доисторического чудовища.

Я шла, стараясь не цепляться за Гену, но моя рука сама искала опору на его рюкзаке. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно пытаясь вырваться на свободу.

— Ну что ж, — прошептала я, больше для самой себя, пытаясь заглушить этот барабанный бой. — «Чёрный Ворон», мы идём к тебе. Будь к нам добр. Или, на худой конец, просто не очень злым.

Гена, не отрывая камеры от глаза, лишь тяжело вздохнул в ответ. Было ясно, что на доброту этого места он не рассчитывал. Как, впрочем, и на что-либо хорошее вообще.

Дверь поддалась не с первой попытки. Вернее, поддалась не она, а сгнившая защёлка, которая с надрывным скрежетом, прозвучавшим как выстрел в ночной тишине, отправилась в лучший из миров. Гена зафиксировал этот момент на камеру с комментарием: «Фиксируем акт вандализма. Ущерб предварительно оценивается в одну старую защёлку и мою испорченную репутацию».

Мы замерли на пороге, вглядываясь в непроглядную тьму, которая встретила нас запахом пыли, затхлости и чего-то ещё — сладковатого и неприятного, как запах увядших цветов, забытых в вазе на десятилетия.

— Эфир, включай! — прошипела я Гене, сама себя подгоняя.

Он щёлкнул переключателем. Красный огонёк на камере зажёгся, как глаз циклопа. Я сделала шаг вперёд, попытавшись придать лицу выражение бесстрашной исследовательницы аномальных зон, но получилось, судя по гримасе Гены, скорее выражение человека, который только что откусил лимон и попал косточкой в больной зуб.

— Д-добрый вечер… или уже ночь, дорогие друзья-подписчики! — начала я шёпотом, который на записи должен был звучать таинственно, а в реальности срывался на фальцет. — Вы смотрите специальный выпуск «Блога проУжас»! И сейчас… сейчас мы с вами находимся в самом сердце легенды! В знаменитой усадьбе «Чёрный Ворон»! Вы только вдохните этот воздух! Он пропитан… историей! Тайной! И… и плесенью, кажется.

Я обвела камерой помещение. Луч фонаря выхватывал из мрака обрывки былой роскоши: облупившуюся лепнину на потолке, клочки обоев, свисавшие, как кожа с прокажённого, груду ящиков в углу и величественную лестницу, ведущую на второй этаж, утратившую несколько ступеней.

— Мы в главном холле, — продолжала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Именно здесь, по легенде, граф Врангель устраивал свои спиритические сеансы. Говорят, что иногда здесь до сих пор можно услышать…

СКРИИИИП.

Я взвизгнула и подпрыгнула на месте, едва не выронив фонарь. Звук был ужасающим — долгим, скрежещущим, словно кто-то массивный протащил по полу тяжёлый гроб.

— Что это?! — выдохнула я, вжимаясь в Гену. — Ты слышал?!

Гена медленно перевёл камеру на мои ноги, а затем на пол. Под моей левой ногой прогибалась та самая сгнившая половица, которая и издала этот душераздирающий звук.

— Да, — безразлично констатировал он. — Я слышал. Звук древесины, подвергшейся процессу гниения. Рейтинг по шкале ужаса — два из десяти. Банально.

Я с обидой отняла ногу, и половица с ещё одним жалобным скрипом вернулась на место.

— Ну, вообще-то, это мог быть и знак! — не сдавалась я, снова поворачиваясь к камере. — Дух графини предупреждает нас не ходить дальше! Или… или наоборот, зовёт за собой!

Я сделала несколько шагов вглубь зала. Каждый мой шаг отзывался эхом в пустом пространстве. Ветер гулял где-то на втором этаже, завывая в щелях и выбитых стёклах. Он звучал именно так, как должен звучать ветер в заброшенном доме с привидениями — тоскливо и зловеще.

— Слышите? — снова зашептала я, расширив глаза. — Этот шёпот… Это же не просто ветер! Это голоса! Они доносятся оттуда, из темноты! Они говорят… «уходите»…

Из-за стены донёсся отчётливый шорох, затем топот маленьких лапок и довольное попискивание. Мышь. Совершенно точно мышь. Возможно, даже целая семья мышей, устроившая пир на остатках графских запасов.

— Голоса очень своеобразные, — заметил Гена, зевнув. — С ярко выраженным грызущим акцентом. Батарея на 57 процентов, кстати. Ускоряйся.

Я проигнорировала его и, поддавшись порыву, крутанулась вокруг себя с фонарём, пытаясь поймать в луч что-то потустороннее.

— Духи! Мы пришли с миром! — провозгласила я, и мой голос сорвался в самый неподходящий момент, выдав вместо величественного призыва писк испуганного суслика. — Явитесь нам! Подайте знак!

В ответ на мою просьбу с грохотом захлопнулась дверь в одной из дальних комнат. От неожиданности я вскрикнула и снова вцепилась в Гену.

— ВИДИШЬ?! ВИДИШЬ?! — зашептала я, тыча пальцем в сторону звука. — Это ОНИ! Они с нами говорят!

Гена с тем же видом вечного покровителя вздохнул и направил луч своего фонаря на огромное, порванное в клочья окно. Через него в комнату, где захлопнулась дверь, свободно задувал ветер.

— Ульяна, — произнёс он с убийственным спокойствием. — Это называется сквозняк. Физическое явление, возникающее из-за разности давления и температуры. Рейтинг по шкале ужаса — ноль из десяти. Банальнее некуда. Но для атмосферы сойдёт.

Мой энтузиазм начинал таять, как мороженое на сковородке. Вместо леденящего душу ужаса я чувствовала лишь лёгкую панику и сильное раздражение на Гену и его прагматизм. Он портил всю магию!

— Ладно, — сдалась я, поёжившись от нового порыва ветра. — Может, просто на втором этаже будет повеселее. Там же спальни были. И… детские.

Последние слова я произнесла с новой надеждой. Ведь именно там пропала та самая девочка. Там должно было быть по-настоящему страшно.

Гена лишь молча показал большим пальцем на лестницу, давая понять, что ему всё равно, куда идти, лишь бы поскорее закончить этот бред и вернуться к цивилизации, Wi-Fi и тёплым носкам.

Я сделала глубокий вдох и двинулась к лестнице, стараясь придать своей походке уверенность, которой не чувствовала. Мой репортаж пока что больше походил на комедийное шоу, но я была уверена — всё самое интересное и жуткое ждало нас впереди. Оно просто не могло не ждать.

Лестница на второй этаж скрипела под ногами так, будто собиралась рассыпаться в труху и отправить нас прямиком вниз, в объятия графских призраков, а заодно и в травмпункт. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом доме, и мне казалось, что это не я создаю шум, а кто-то огромный и невидимый шагает рядом, подражая мне.

Наверху было ещё темнее и ещё пыльнее. Воздух был густым и стоячим, словно его не проветривали со времён той самой пропавшей девочки. Луч моего фонаря выхватывал из мрака двери, полуоткрытые и заманчивые, словно приглашающие заглянуть в самое нутро этой истории.

Но мой первоначальный запал слегка угас. Скрип половиц и мышиное попискивание — это, конечно, мило, но для вирусного ролика явно маловато. Зритель жаждет крови. Ну, или хотя бы качественного, голливудского испуга. Раз уж настоящие призраки отнекиваются и прячутся, придётся брать инициативу в свои руки.

— Друзья, — прошептала я в камеру, стараясь придать голосу дрожь, которая наполовину была неподдельной. — Мы поднимаемся выше. Туда, где… где стены помнят больше, чем хотелось бы. Чувствуете? Температура упала. Это верный признак… присутствия.

— Это верный признак того, что на втором этаже нет стекол в окнах, — раздался из-за камеры мёртвый голос Гены. — И сквозняк. Рейтинг — минус три. Я чуть не замёрз.

Я проигнорировала его, подошла к первой же двери и резко толкнула её. Дверь с жалобным скрипом отворилась, я сделала шаг вперёд и громко ахнула, подпрыгнув на месте.

— Ой! Что это?! Прямо передо мной!

Гена молча перевёл объектив на пустоту перед моим носом.

— Воздух, — констатировал он. — Состав: 78 процентов азота, 21 процент кислорода, один процент…

— Неважно! — перебила я его. — Мне показалось! Мерцающая тень! Промелькнула и исчезла!

Я ринулась вглубь комнаты. Это была спальня. Посреди комнаты стояла огромная кровать с пыльным балдахином, когда-то роскошная, а ныне похожая на грибную поляну из паутины. Идеально.

— Смотрите! — я указала на кровать дрожащим пальцем. — По легенде, именно на этой кровати скончалась от чахотки юная графиня! Или её задушили подушкой! Я уже не помню… но что-то жуткое! Ген, сними крупным планом!

Я подбежала к кровати и изо всех сил тряхнула её за спинку. Дерево заскрипело, застонало и затрещало так пронзительно, что даже у меня по спине побежали мурашки. Из-под кровати с негодующим писком выскочило что-то маленькое и серое. Мышь.

— Смотрите! — завопила я, стараясь перекричать скрип. — Постель скрипит сама по себе! Это она! Дух несчастной Анны! Она здесь! Она с нами!

Я трясла кровать ещё сильнее, стараясь изобразить на лице священный ужас, а не физическое напряжение.

— Ульяна, — раздался невозмутимый голос оператора. — Ты сейчас сломаешь антикварную кровать, и нам выставят счёт на несколько тысяч евро. Это не призрак, это ты и закон всемирного тяготения, против которого ты, видимо, решила побороться. Рейтинг — четыре из десяти за артистизм, ноль за достоверность.

Я с обидой отпустила кровать.

— Ты совсем не понимаешь искусства! — прошипела я, поворачиваясь к нему. — Надо же сделать хоть что-то интересное! Они ждут хлеба и зрелищ!

— Они ждут, возможно, фактов, — парировал Гена. — А ты им выдаёшь дешёвый трёп. Смотри.

Он направил луч фонаря в угол комнаты. Там стоял старый, покрытый пылью и паутиной комод. На его поверхности кто-то недавно провёл пальцем, оставив идеально чистую полосу в пыли.

— Вот это уже интереснее, чем твои танцы с кроватью, — заметил Гена. — Кто-то был здесь до нас. И явно не в восемнадцатом веке.

Меня на секунду заинтересовало это открытие, но ненадолго. Пыль — это скучно. А зритель хочет экшена.

Я отвернулась от комода и, приложив палец к губам, сделала вид, что прислушиваюсь к чему-то.

— Тссс! Вы слышите? — снова зашептала я, закатывая глаза. — Шёпот… Детский шёпот… Он зовёт… «поищи меня… поищи…»

Я стала медленно обходить комнату, прикладывая ухо к стенам, как делают это в фильмах.

— Кажется, он идёт отсюда! — я указала на дверь в соседнюю комнату, бывшую, судя по остаткам обоев с зайчиками, детской.

Я влетела туда с готовым воплем ужаса, который замер у меня в горле.

Комната была пуста. Совершенно пуста. Ни кроваток, ни столиков, ни игрушек. Только голые стены, пыль да ветер, гуляющий из окна без стекла. Лишь в самом углу валялся одинокий, истлевший плюшевый мишка, утративший в войне с временем один глаз и всю гордость.

Ничего. Абсолютно ничего страшного.

Разочарование ударило по мне сильнее любого призрака. Я стояла, тупо глядя на этого несчастного медведя, и чувствовала, как моя грандиозная идея рассыпается в прах. В прямом и переносном смысле.

— Ну что? — спросил с порога Гена. — Шёпоты закончились? Можешь ещё поскрипеть дверью для настроения. Или пошуршать обоями.

Я злобно посмотрела на него и пнула ногой ближайший ошмёток штукатурки.

— Здесь вообще ничего нет! — выдохнула я с отчаянием. — Ничего паранормального! Одна пыль и мыши! Какой же это «Чёрный Ворон»? Это просто сарай!

Гена вздохнул.

— Я же говорил. Но нет, надо было лезть. Давай уже отсюда, а? Я отмёрз окончательно. И батарея садится.

Я была готова сдаться. Готова повернуть назад и признать своё поражение. Но тут мой взгляд упал на узкую, почти незаметную дверь в конце коридора. Дверь была темнее остальных, старая, дубовая, с массивной железной ручкой.

— Нет, — сказала я, и в голосе моём снова появились нотки азарта. — Мы идём туда.

— Куда? — недовольно спросил Гена.

— На чердак, — я указала на дверь. — Именно там нашли куклу той девочки. Именно там должно быть что-то… настоящее.

Я посмотрела на Гену с вызовом. Он посмотрел на меня с усталой покорностью обречённого. Красный огонёк камеры всё так же горел. Мы ещё были в эфире. Пусть и самом провальном в нашей жизни.

Глава 4

Дубовая лестница скрипела под ногами так выразительно, будто оплакивала каждое наше неправильное решение, приведшее сюда. Каждый скрип отзывался эхом в пустом пространстве особняка, и мне казалось, что мы будим не только пыль, но и саму историю — ту её часть, которая очень не хотела быть потревоженной.

— Вот мы и поднимаемся, друзья, — шептала я в объектив, стараясь, чтобы голос звучал таинственно и дрожал ровно настолько, чтобы это было эффектно, а не похоже на нервную икоту. — Туда, где разворачивались самые трагические события. Где стены до сих пор помнят и детский смех, и… тишину, которая пришла ему на смену.

Мы вышли на просторную галерею второго этажа. Длинный коридор уходил в темноту, по обе стороны от него зияли чёрными дырами дверные проёмы. Воздух здесь был ещё тяжелее, ещё неподвижнее и пах не просто пылью, а чем-то старым, застоявшимся, словно время здесь и впрямь остановилось много лет назад.

— Куда же нам направиться? — спросила я риторически, поводя лучом фонаря по стенам. — Интуиция… и кое-какие древние источники… — я имела в виду статью из интернета, распечатанную на трёх листах, — подсказывают, что нам нужна комната с самой тёмной энергетикой. Та самая, где сердце замирает, а по коже бегут мурашки.

Я закрыла глаза, как меня учила баба Нина перед гаданием, и попыталась «прочувствовать пространство». Честно говоря, всё пространство вокруг меня было одинаково жутким и недружелюбным. Но надо было делать выбор.

— Ген, — прошептала я, не открывая глаз. — Ты чувствуешь? Вот оттуда… будто бы веет холодом. Не физическим, а метафизическим! Или это просто из окна дует? Неважно! Идём туда!

Я указала на одну из дверей в конце коридора. Она была приоткрыта, и из-за неё виднелась кромешная тьма. Это выглядело максимально эффектно.

Гена, не проронив ни слова, послушно направил камеру в указанном направлении. Его молчание было красноречивее любых слов.

Мы двинулись по коридору. Паркет под ногами прогибался и стонал, словно предупреждая об опасности. Луч моего фонаря выхватывал из мрака обрывки обоев с причудливыми, потускневшими узорами, пустые ниши в стенах, где когда-то стояли вазы или статуэтки.

— Смотрите, — продолжила я свой нараспев, подходя к выбранной двери. — Эта комната… она манит и пугает одновременно. Что скрывается за этой дверью? Призрак маленькой Лидочки с её куклой? Или maybe тень самой графини Анны, до сих пор ищущей покой? Сейчас мы с вами это узнаем… Готовьтесь, друзья. Возможно, нас ждёт нечто… необъяснимое.

Я сделала паузу для драматического эффекта, прислушиваясь к тишине. Мне показалось, что из-за двери действительно донёсся какой-то звук. Тихий, едва уловимый шорох. Или скрип.

— Ты слышал? — обернулась я к Гене, и на этот раз мой испуг был почти настоящим.

Он молча кивнул, наводя объектив на щель между дверью и косяком. Его профессиональное любопытство, похоже, наконец перевесило скептицизм.

Сердце заколотилось чаще. А что, если правда? Что если там действительно что-то есть? Не мышь, не сквозняк, а нечто большее? Моя рука дрогнула, когда я потянулась к ручке двери.

— Ну что ж… — выдохнула я, пересиливая себя. — Встречаемся с историей лицом к лицу.

Я толкнула дверь. Она с лёгким скрипом подалась, распахнувшись и позволия тьме из комнаты выплеснуться в коридор. Я сделала шаг внутрь, поднимая фонарь.

— О, да… — прошептала я, обводя лучом комнату. — Это точно то место. Здесь… здесь очень сильная энергетика. Очень тяжёлая. Чувствуете?

Комната была просторной. Виднелись остатки мебели: массивный письменный стол, опрокинутое кресло, пустые книжные полки. На стене висел портрет в золочёной раме, но холст был так испорчен временем и сыростью, что разглядеть лицо на нём было невозможно — лишь тёмные пятна, складывающиеся в нечто пугающее и неопределённое.

— Это должен был быть кабинет, — поведала я зрителям. — Место, где принимались важные решения, где творилась история… и где, возможно, творилось нечто тёмное. И сейчас здесь…

Я замолчала, давая Гене сделать панораму. Атмосфера и впрямь была давящей. Воздух казался густым, его было трудно вдыхать. И запах… тот самый сладковатый, неприятный запах, который мы уловили при входе, здесь был гораздо сильнее.

Я была на пороге величайшего открытия в своей карьере. Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела, готового в любой момент сорваться в истерический визг от ужаса и восторга. Совсем скоро я узнаю, что была права. Но реальность превзошла все мои самые смелые и самые ужасные ожидания.

Луч моего фонаря скользил по стенам, выхватывая из мрака клочья былой роскоши. Я с упоением описывала в камеру каждую деталь, стараясь нагнать как можно больше жути.

—...и этот портрет, друзья, видите? Лица уже не разобрать, но чувствуется, какой пронзительный взгляд был у этого человека! Возможно, это сам граф Врангель! И его глаза до сих пор следят за нами из тьмы! — Я сделала эффектную паузу, давая Гене снять крупным планом пугающее полотно.

Гена послушно навёл камеру на портрет. Но через секунду его объектив медленно пополз вниз, к полу. Его внимание, всегда цепкое и практичное, привлекло то, что я в своём актёрском угаре пропустила.

— Ульяна, — его голос прозвучал ровно, без тени драмы. — Посвети сюда.

— Что? Туда? Но там же ничего нет, — недовольно буркнула я, всё ещё находясь в образе медиума, общающегося с потусторонним. Но луч всё же опустила.

На полу, в углу, за опрокинутым креслом, лежало что-то тёмное и бесформенное. С первого взгляда это было похоже на большой мешок с мусором, который кто-то забыл вынести. Или на сваленную в кучу старую одежду.

— Фу, — сморщилась я. — Кто-то устроил здесь свалку. Это совсем не мистично. Давай лучше сними вот эту...

— Подожди, — перебил Гена. Его голос приобрёл лёгкую, несвойственную ему напряжённую нотку. Он сделал пару шагов вперёд, прицеливаясь камерой. — Это что-то другое.

Я вздохнула и послушно направила свет на кучу. Луч скользнул по ткани. Она была тёмной, но дорогой — видна была качественная шерсть, аккуратный крой. Не то что тряпьё, которое можно было бы здесь ожидать.

— Может, кто-то из бомжей потерял своё сокровище? — язвительно предположила я.

Но Гена уже снимал крупным планом. Объектив задержался на том, что выглядело как нога. В дорогом, явно мужском оксфорде из хорошей кожи. Оксфорд был идеально начищен, даже сейчас, в пыли, он тускло поблёскивал. Но него неестественно, под невозможным углом, торчала нога.

Мой мозг, настроенный на поиск призраков и аномалий, отказывался складывать картинку в целое. Дорогая обувь. Деловой костюм. Неестественная поза.

— Гена, что это? — спросила я, и мой голос вдруг стал чужим, тонким.

Он не ответил. Луч его налобного фонаря дрогнул, пополз дальше. Он выхватил из темноты руку. Она была бледной, почти восковой. Пальцы были сжаты, будто в последней судороге. А на запястье — массивные часы, которые даже при таком слабом свете слепили золотым блеском. Не игрушечные, не бутафорские. Настоящие. Очень дорогие.

Потом свет скользнул по ковру. Вокруг тёмного объекта на относительно светлом ворсе расплылось огромное, почти чёрное пятно. Оно было влажным, маслянистым и отчётливо отличалось от обычной грязи или пролитой воды. Его очертания были чёткими и пугающе узнаваемыми.

Воздух suddenly сгустился. Тот самый сладковатый, неприятный запах, который я списывала на плесень и старую пыль, здесь, в эпицентре, ударил в нос с новой, удушающей силой. Это был тяжёлый, металлический запах, смешанный с чем-то химическим и приторным. Запах, который не спутать ни с чем.

Моё сердце, стучавшее от возбуждения, вдруг замерло, а потом рвануло в бешеной галоп. Кровь отхлынула от лица, в ушах зашумело.

— Гена... — я прошептала, и это было уже не игрой, а настоящим, леденящим ужасом. — Это же... это...

Я не могла договорить. Мой взгляд, против моей воли, пополз вверх по неподвижной фигуре, туда, где должно было быть лицо.

И луч фонаря, дрожащей теперь рукой, послушно упал на него.

Я увидела пустые, широко раскрытые глаза, уставленные в потолок. Искажённое гримасой ужаса и неожиданности лицо. И знакомые черты человека, чью фотографию я видела в интернете всего пару дней назад, изучая потенциальных «инвесторов» для своего канала.

Арсений Плющихин. Тот самый девелопер, который хотел снести «Чёрный Ворон».

Он был здесь. Но он определённо не дышал.

Мир сузился до размеров этой комнаты, до этого ужасного пятна на ковре и до леденящего душу безмолвия, которое нарушал только мой собственный прерывистый, хриплый вздох. Я отползала назад, по шершавому полу, цепляясь руками за пыльные половицы, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Слёзы застилали глаза, превращая жуткую реальность в размытое, колеблющееся полотно.

— Нет... нет... нет... — это было всё, что я могла выжать из себя, жалкий, сиплый шёпот, полный отрицания и животного ужаса.

Я ждала, что Гена бросится ко мне, что он выронит камеру, что он будет трястись так же, как я. Мы должны были вместе кричать, плакать, метаться по этой комнате в поисках выхода. Это был бы единственно правильный, человеческий ответ на кошмар, в который мы попали.

Но Гена молчал.

Тишина с его стороны была оглушительной. Я проморгалась, пытаясь разглядеть его в полумраке. И увидела.

Он стоял на том же месте, неподвижный, как статуя. Его лицо в свете дисплея камеры было бледным и абсолютно невыразительным. Лишь чуть заметно дрожала мышца на скуле. Он смотрел не на меня, не на тело, а в маленький экранчик своей камеры. Его пальцы уверенно лежали на корпусе, большой палец механически нажимал на кнопку зума.

Раздался тихий, чёткий щелчок. Он сделал шаг в сторону, изменив ракурс. Объектив плавно повёл за моей отползающей фигурой, потом вернулся к телу, задержался на моих дрожащих руках, вцепившихся в пол, на моём искажённом гримасе ужаса лице.

В его голове творилось нечто непостижимое для меня в тот момент. Первый, мгновенный шок, удар по сознанию — прошёл. А дальше сработал не инстинкт самосохранения, а нечто иное, глубоко профессиональное и слегка психопатическое. Внутренний переключатель щёлкнул, переводя его в режим «Документалист на войне».

Его внутренний монолог был лишён всякой паники: «Стабильность… держи кадр. Не трясти. Света мало, выставляем ISO на максимум, шумы будут жуткие, но сойдёт. Крупный план Ульяны… отлично, слёзы, настоящие эмоции, зритель схавает. Панорама комнаты… установить локацию. Труп… снять общий план, не приближаться, детали не показывать, иначе нас забанят. Чёрт, батарея уже на 50… на пятидесяти процентов. Надо экономить. Этот материал… этот материал бесценен. Это же готовый триллер. Настоящий. Не то, что мы обычно снимаем. Это хайп. Это миллионы просмотров. Это… ужасно, чёрт возьми. Совершенно ужасно. Но контент… контент будет просто огненный. Сосредоточься на съёмке. Всё остальное — потом».

Он прищурился, чтобы лучше видеть изображение на экране, и сделал ещё один кадр — мои ноги в ярких кроссовках, беспомощно волочащиеся по пыльному полу.

Я смотрела на него, и мой ужас начал медленно, но верно замещаться жутким, леденящим недоумением. Почему он молчит? Почему он снимает? КАК ОН МОЖЕТ ЭТО СНИМАТЬ?

— Гена… — снова прохрипела я, и в голосе моём послышалась уже не только паника, но и мольба, и упрёк. — Гена, прекрати… выключи…

Он не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Его взгляд был прикован к экрану. Он был здесь, в этой комнате со мной, но в то же время его уже не было. Он был там, по ту сторону объектива, в безопасном мире картинки и ракурсов, где смерть была всего лишь элементом композиции, а истерика — выгодным эмоциональным акцентом.

Он был оператором. А оператор должен снимать. Даже если ад разверзся у него под ногами. Особенно если ад разверзся у него под ногами.

Я смотрела на него, и мне казалось, что я схожу с ума. Возможно, я уже сошла. Возможно, всё это — дурной сон, кошмар, вызванный несвежей пиццей и нервным перенапряжением. Вот-вот сейчас зазвонит будильник, и я очнусь в своей постели, а Гена будет звонить и ворчать, что я опять проспала съёмки рассвета на свалке.

Но холод шершавых досок под ладонями, едкий, сладковато-металлический запах в носу и неподвижная, восковая фигура в углу были ужасающе реальны. А ещё реальнее было поведение Гены. Его спокойная, почти отрешённая поза. Мерный, почти неслышный гул камеры. Холодный красный огонёк, который, казалось,hypnotically смотрел прямо на меня, высасывая последние остатки сил.

Мне нужно было, чтобы он что-то сказал. Что угодно. Ругательство. Крик. Слово поддержки. Глупую шутку. Любой звук, который вернул бы нас в привычную реальность, где мы просто два неудачника, снимающих дурацкие ролики, а не люди, застывшие над трупом.

— Гена… — мой голос сорвался на плач. — Гена, скажи что-нибудь… пожалуйста…

Он медленно, очень медленно перевёл объектив с тела на меня. Я увидела своё отражение в его стеклянном взгляде — испуганное, заплаканное, жалкое. Он смотрел на меня через линзу, как на очередной объект съёмки. Для анализа. Для оценки кадра.

Его губы чуть дрогнули. Он сделал маленькую паузу, будто обдумывая не ситуацию, а самый эффектный способ её подачи. И затем он произнёс. Его голос был абсолютно ровным, плоским, лишённым каких-либо эмоций. В нём не было ни ужаса, ни сочувствия, ни даже страха. Только констатация. Холодная, чистая, как скальпель, констатация фактов.

— Ну что ж, Ульяна.

Он сделал крошечную паузу, чтобы его слова падали с нужным весом.

— Поздравляю.

Я замерла, не понимая. С чего это вдруг поздравления? С чего?

— Ты нашла не призрака.

Его голос был монотонным, как голос навигатора, объявляющего о повороте на кладбище.

— Ты нашла тело.

Он ещё раз на мгновение перевёл камеру на неподвижную фигуру Плющихина, а затем вернулся ко мне, ловя мою реакцию. Моё лицо, искажённое недоумением и ужасом, должно было быть просто шикарным крупным планом.

— И, кажется, — он чуть замедлил речь, — мы только что стали главными подозреваемыми в убийстве.

Он произнёс это так, будто сообщал, что у нас закончилась память на карте. Буднично. Практически. Без тени драмы.

И затем, выдержав идеальную паузу, он добавил то, что окончательно перечеркнуло во мне всё — и страх, и надежду, и связь с реальностью.

— Но зато контент будет огонь.

В его голосе прозвучала даже не насмешка, а лёгкое, профессиональное удовлетворение. Как у архитектора, нашедшего идеальное решение для сложной конструкции. Да, труп — это проблема. Но какой отличный визуальный ряд!

В моей голове что-то щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно. Весь ужас, всё отчаяние, вся паника, которые разрывали меня изнутри, вдруг схлопнулись в одну маленькую, чёрную, беззвучную точку. Потом из этой точки хлынула абсолютная, всепоглощающая пустота.

Я перестала дрожать. Перестала плакать. Я просто сидела на холодном полу, уставившись в него пустым, ничего не видящим взглядом. Его слова эхом отдавались в оглушённом сознании: «...контент будет огонь... контент будет огонь...»

Он был прав. Это был контент. Самый лучший, самый шокирующий, самый вирусный контент за всю историю нашего жалкого канала. Мы нашли не сказку. Мы нашли настоящий, взрослый, жестокий ужас. И единственное, о чём мог думать мой оператор, мой друг, единственный человек, на которого я могла рассчитывать в этой дыре, — это о рейтингах.

Мир не перевернулся с ног на голову. Он просто рассыпался в прах. И в этом прахе сидела я одна. Совершенно одна. А напротив стоял человек с камерой и снимал моё одиночество. Для контента.

Глава 5

Тишина, наступившая после леденящих душу слов Гены, была страшнее любого звука. Она была густой, тяжёлой, как свинцовое покрывало, наброшенное на весь мир. Даже ветер за окном словно затих, затаившись в ожидании.

Я сидела на холодном полу, обхватив колени руками, и не могла пошевелиться. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Труп. Подозреваемые. Труп. Подозреваемые». Она зациклилась, как повреждённая пластинка, не давая места ничему другому. Даже страху. Страх был где-то глубже, парализовавший, фоновый.

Гена первым нарушил молчание. Он не стал меня утешать, не попытался помочь подняться. Он молча отсёк камеру от штатива, нашёл в рюкзаке зарядное устройство и подключил его к power bank’у с сосредоточенным видом сапёра, обезвреживающего бомбу.

— Что... что ты делаешь? — просипела я, с трудом разжимая закоченевшие губы.

— Батарея на исходе, — так же бесстрастно ответил он, не глядя на меня. — Ещё минут пятнадцать, не больше. Нужно успеть.

— Успеть что?! — в голосе моём прозвучала истерическая нотка.

Он наконец поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни злорадства, ни ужаса. Только холодная, отточенная практичность.

— Успеть позвонить в полицию. Пока мы не стали единственными подозреваемыми в побеге, — он потянулся за своим телефоном. — И заодно снять кое-что для истории. На всякий случай.

Он поднял камеру и снова включил запись. Но теперь он снимал не «контент». Он методично, с невозмутимым видом оператора-документалиста на войне, стал фиксировать всё: общий план комнаты с телом (крупно не наводя), положение предметов, ту самую злополучную дверь, через которую мы вошли, пыль на полу, нашу одежду. Это была уже не съёмка для хайпа. Это была съёмка для оправдания.

Цепляясь за стены, я поднялась на ноги. Каждый мускул дрожал мелкой дрожью. Гена, не отрываясь от видоискателя, набрал номер на телефоне и поднёс его к уху.

— Да, здравствуйте, — произнёс он удивительно спокойным голосом. — Произошло происшествие. Требуется наряд полиции и скорая. Адрес: старая усадьба «Чёрный Ворон»... Нет, пострадавший в сознании не нуждается. Точнее, нуждается, но уже вряд ли... Да, именно. Мы будем ждать на месте.

Он положил трубку. Звук его голоса, такого обыденного в этой жуткой обстановке, был пугающе нереальным.

— Всё, — сказал он. — Теперь ждём.

И мы стали ждать. Эти минуты показались вечностью. Замерший дом, всегда бывший просто декорацией, вдруг ожил. Но не призраками — звуками. Каждый скрип половицы отдавался в тишине, как выстрел. Я вздрагивала, вжимаясь в стену. Каждый шорох за окном казался шагом. Шагом полиции? Или... того, кто всё это устроил и возможно ещё здесь?

— Гена, ты слышишь? — я хватала его за рукав, глаза мои были полысели от ужаса. — Кто-то есть... наверху...

Гена прислушивался, на мгновение замирая.

— Это ветер, Ульяна, — говорил он устало. — Или крысы. Успокойся. Сейчас приедут менты... полиция, и всё выяснится.

Но его собственный взгляд, беспрестанно скользивший по тёмным углам, выдавал его. Он тоже боялся. Но его страх был иным — собранным, подконтрольным. Он боялся не призраков, а вполне земных последствий. А я боялась всего сразу.

Мы стояли в центре комнаты, спиной к спине, как последние живые люди в мире, который внезапно умер. Он — с камерой, я — с одним сплошным, невысказанным воплем внутри. И ждали. Ждали, когда этот кошмар станет хоть немного более реальным, когда в него ворвутся люди в форме и своими вопросами, протоколами и подозрениями заменят невыносимую тишину и ужас незнания.

И самое страшное было в том, что я уже почти ждала их с облегчением.

Первым, что возвестило о конце нашего затворничества, был не звук мотора, а резкий луч мощного фонаря, ворвавшийся в комнату через разбитое окно. Он метнулся по стенам, слепя и выхватывая из тьмы клочья обоев и пыльные завихрения, поднятые внезапным движением воздуха.

— Полиция! Кто здесь? — раздался грубый, не терпящий возражений голос из холла.

Облегчение, хлынувшее было на меня, тут же сменилось новой волной паники. Они здесь. И сейчас всё начнётся.

В дверь кабинета буквально ввалились двое рослых мужчин в полицейской форме. Их фонари, как прожекторы, выжигали тьму, на мгновение ослепив меня. Я зажмурилась, чувствуя себя диким зверем, загнанным в угол.

— Руки где видно! Не двигаться! — скомандовал тот, что постарше, его рука лежала на кобуре.

Гена медленно, очень медленно поднял руки, не выпуская камеры. Я последовала его примеру, подняв трясущиеся ладони.

— Мы... мы те, кто вызвал, — просипел Гена, его голос наконец-то выдал напряжение — он слегка дрожал. — Там... в углу.

Старший полицейский жестом приказал младшему осмотреть указанное место. Луч фонаря скользнул по полу, задержался на тёмном объекте, и лицо молодого копа резко побледнело. Он что-то пробормотал в рацию, голос срываясь на фальцет.

В следующие несколько минут комната превратилась в муравейник. Прибыли ещё люди — в штатском, с большими чемоданами. Вспыхнуло яркое рабочее освещение, которое они принесли с собой, превратив мрачную мистическую обитель в безжалостно освещённое место преступления. Воздух наполнился щелчками фотоаппаратов, скрипом маркеров, очерчивающих контуры, и низким гудением голосов.

Идиллию нарушал только мы с Геной. Мы стояли в стороне, как два непрошеных призрака на собственных похоронах.

К нам подошёл один из «штатских» — мужчина с усталым лицом и мешками под глазами, в которых уместилась бы вся скорбь мира.

Усталый следователь, представившийся как Игорь Васильевич, повёл нас в соседнюю комнату — бывшую гостиную, где уже установили пару складных стульев для «беседы». Он уселся напротив нас, откинулся на спинку своего стула, который заскрипел под его весом, и тяжело вздохнул, будто мы уже успели ему невыносимо надоесть.

— Ну что, детективы-любители, — начал он, листая свой блокнот. Голос его был плоским, без интонаций, как будто он читал заученную скороговорку в сотый раз за день. — Давайте по порядку. Как вы вообще сюда попали? Дверь была открыта? Взломали? Или призраки впустили?

— Мы... мы вошли через дыру в заборе, — честно призналась я, чувствуя, как краснею. — Но мы не хотели ничего ломать! Мы просто...

— Просто вели съёмку для своего блога, — закончил за меня Игорь Васильевич и сделал пометку. — Понятно. «Просто». А тело графа Дракулы тоже просто так нашли? Или вам показалось, что он недостаточно эффектно выглядит для хайпа?

Гена попытался вмешаться, сохраняя подобие достоинства: — Мы действовали в рамках закона о СМИ! Мы...

— Вы действовали в рамках статьи 158 УК РФ «Незаконное проникновение», — парировал следователь, не глядя на него. — Пока что. Так. Следующий вопрос. Наркотические вещества, психотропные или всякие там «соли для ванн» перед входом в особняк употребляли? Для храбрости? Для остроты ощущений?

— Нет! Конечно, нет! — возмутилась я.

— Ага, — он снова что-то записал. — Значит, на трезвую голову полезли в заброшенный дом ночью. Ещё интереснее. Личные счеты с покойным были? Может, он вам не подписался в инстаграме? Или слишком мало лайков поставил на последнее видео?

Я смотрела на него, и у меня отвисала челюсть. Это был не допрос. Это было циничное, предвзятое высмеивание. Он с самого момента нашего знакомства смотрел на нас как на главных виновников — не потому что были улики, а потому что мы были удобными виновниками. Два странных блогера, найденные на месте преступления. Идеальные подозреваемые.

— Вы что, серьёзно? — вырвалось у меня. — Мы его впервые в жизни видели! Мы здесь ради исторической ценности! Ради легенд!

Игорь Васильевич наконец поднял на меня взгляд. В его усталых глазах не было ни капли интереса.

— Молодой человек, — обратился он к Гене, игнорируя меня. — Ваша подруга всегда такая... эмоциональная? Или это тоже для контента?

Гена сгрёб меня за локоть, чтобы я не сказала чего-нибудь лишнего.

— Мы ничего не употребляли, с покойным не были знакомы, — сказал он чётко, глядя следователю в глаза. — Мы пришли снимать видео о привидениях. Нашли тело. Вызвали полицию. Всё.

— «Всё», — с лёгкой насмешкой повторил Игорь Васильевич. — Как же просто у вас, блогеров, всё устроено. Пришёл, снял, нашёл труп, собрал лайки. Удобно.

Он закрыл блокнот с таким видом, будто дело уже раскрыто, остались лишь формальности.

— Ладно, — вздохнул он, поднимаясь. — Поедете с нами. Продолжим беседу в более... официальной обстановке. Без призраков и скрипучих половиц. Там и разберёмся, что у вас там за «историческая ценность» такая особенная нашлась.

В его тоне сквозила такая непоколебимая уверенность в нашей виновности, что у меня похолодело внутри. Он был абсолютно убеждён, что «ради хайпа» мы способны на всё. Даже на убийство. И переубедить его казалось невозможным.

Игорь Васильевич уже поставил жирную психическую галочку напротив наших фамилий в графе «виновны» и сделал жест, чтобы нас повели к выходу. Я уже мысленно примеряла арестантскую робу и придумывала, как эффектно рыдать на суде, когда в дверном проёме возник силуэт.

Это был не просто человек. Это было воплощение порядка в хаосе. Воплощение, закутанное в идеально сидящее на его широких плечах пальто цвета мокрого асфальта. Пальто, которое явно стоило больше, чем всё наше съёмочное оборудование, включая Гену в придачу.

Он вошёл без стука, без предупреждения, словно был здесь хозяином. Что, как я позже выяснила, было недалеко от истины. Воздух в комнате мгновенно переменился. Суета оперативников замерла, голоса стихли. Даже вездесущий скрип половиц куда-то пропал, будто испугавшись.

Игорь Васильевич, уже расправивший плечи в предвкушении быстрого закрытия дела, вдруг ссутулился и принял вид провинившегося школьника.

— Дмитрий Олегович! — его усталый голос внезапно налился неестественной бодростью. — Вы здесь? Мы как раз... устанавливаем обстоятельства.

Новый персонаж — Дмитрий Олегович — не удостоил его ответом. Его взгляд, холодный и тяжёлый, как свинец, медленно обвёл комнату. Он скользнул по опечатанному телу, по орудийным отметкам, по лицам оперативников и, наконец, остановился на нас с Геной.

В этом взгляде не было ни любопытства, ни ужаса, ни даже злости. В нём было лишь одно — чистейшее, неподдельное, глубочайшее раздражение. Так смотрят на пролитую на новую брюшину чашку кофе. Или на собаку, нагадившую в только что вымытый BMW.

Он осмотрел нас с ног до головы. Мой грязный свитер, яркие кроссовки, растрёпанные волосы. Рюкзак Гены, нашпигованный ненужным хламом, и его камеру. Его тонкие губы чуть скривились, словно он почувствовал запах чего-то несвежего. Или просто нашего присутствия.

— Кто это? — спросил он. Голос был негромким, ровным, но он прозвучал, как удар хлыста в тишине.

— Э... это... граждане, — засеменил Игорь Васильевич. — Они... нашли тело. Подозреваемые, можно сказать. Блогеры. — Он произнёс последнее слово с таким презрением, будто мы были не блогеры, а переносчики редкой заразной болезни.

Дмитрий Олегович медленно поднял идеально очерченную бровь. Казалось, его раздражение достигло какой-то критической массы и теперь грозило перерасти в лёгкое презрение.

— Блогеры, — повторил он, и в его устах это слово звучало как приговор всему человеческому роду. — И они, я полагаю, просто гуляли тут ночью, любуясь архитектурой?

— Они проникли на территорию для съёмок, — поспешил объяснить следователь.

— Для съёмок, — Дмитрий Олегович кивнул, делая паузу, чтобы осознать всю глубину идиотизма происходящего. Его взгляд снова вернулся к нам, и в нём читалась одна-единственная мысль: «И это всё, с чем мне теперь придётся разбираться?»

Он сделал шаг вперёд. От него пахло дорогим парфюмом с нотками кожи и чего-то бодрящего, вроде морозного воздуха. Совершенно неуместный запах в этом царстве пыли и смерти.

— Меня зовут Крутов, — сказал он, обращаясь уже непосредственно к нам. В его тоне не было ни угрозы, ни дружелюбия. Была лишь холодная констатация факта, как если бы он представлялся новому, крайне неудобному и дурно пахнущему бизнес-партнёру. — Я представляю интересы собственника. Объясните, что вы здесь делали. Кратко. И, ради всего святого, без упоминания призраков.

Пока Гена пытался что-то лепетать про «общественный интерес к историческому наследию» и «социально значимый контент», мой взгляд застрял на фигуре Крутова. Что-то щёлкало в моём подсознании, настойчиво стучалось в дверь памяти, заглушаемое до сих пор адреналином и шоком.

И тут меня осенило.

Высокий. Очень высокий. На голову выше Гены, который вечно сутулился, но даже если бы выпрямился — всё равно выше.

Тёмные волосы. Идеально уложенные, без единой выбившейся прядки, даже в такой обстановке. Цвета воронова крыла, отливавшие синевой при свете полицейских фонарей.

Властная осанка. Прямая спина, развёрнутые плечи, подбородок, приподнятый ровно настолько, чтобы смотреть на всех свысока, но не настолько, чтобы это выглядело карикатурно. Он не просто стоял — он доминировал над пространством.

Сердце моё, только-только начавшее оттаивать от леденящего ужаса, вдруг сделала сальто-мортале. Но не от страха. От осознания.

«Встреча с высоким темноволосым мужчиной, который перевернёт твою жизнь с ног на голову!»

Слова бабы Нины прозвучали у меня в голове с оглушительной ясностью, как удар гонга. Она не врала! Она никогда не врала! Она была права на все сто процентов!

Вот он. Тот самый мужчина. Прямо здесь. Стоит передо мной.

Мой внутренний романтик, мгновенно воскресший из пепла, ликуя, подбросил в воздух чепчик. Он! Инвестор! Потомок Врангелей! Мой суженый! Он приехал! Он появился в самый драматический момент, чтобы спасти меня от злых козней уставшего следователя и забрать с собой в красивую жизнь!

Мой взгляд, полный нового, уже не испуганного, а полного надежды блеска, встретился с его взглядом.

И всё рухнуло.

В его глазах не было ни намёка на спасительное участие, ни искорки восхищения моей «хрупкой храбростью». В них читалось лишь одно — всепоглощающее, ледяное, неподдельное раздражение, смешанное с лёгким, но уничтожающим презрением. Он смотрел на нас с Геной так, будто мы были не людьми, а двумя особенно настырными и неприятными насекомыми, которые умудрились залезть в его стерильно чистый ботинок.

Это был не взгляд рыцаря на белом коне. Это был взгляд человека, который уже мысленно вызывает дезинфекцию.

Моя мечта о совместной реставрации усадьбы, романтических прогулках по парку и моём личном блоге о жизни с олигархом-меценатом испарилась с противным шипением, как капля воды на раскалённой сковородке. Баба Нина, как всегда, оказалась права с ужасающей точностью. Он и вправду перевернул мою жизнь с ног на голову. Только вот с ног на голову оказалась вовсе не та прекрасная романтическая история, которую я рисовала в воображении, а полный, абсолютный и беспросветный кошмар.

Крутов молча вздохнул, и в этом вздохе читалась вся история человеческого разочарования — от грехопадения Адама до нашего с Геной незаконного проникновения.

— Так, — произнёс он наконец, и в его голосе звенела сталь, закалённая в тысячах совещаний и разборок. — Позвольте уточнить. Вы, значит, решили, что моя стройплощадка — это подходящее место для вашего… «творчества»?

Он произнёс слово «творчество» так, будто это было что-то заразное.

Надежда испустила последний вздох. Это был не потомок графского рода. Это был тот самый девелопер. Тот, кто хотел всё это снести. И он смотрел на нас как на ещё одну, особо дурацкую помеху на пути к светлому будущему элитного жилого комплекса.

Высокий темноволосый мужчина из пророчества оказался не спасителем, а самой что ни на есть грозой. И его появление не сулило ничего хорошего. Ровным счётом ничего.

Глава 6

Адреналин, страх и остатки дурацкой надежды произвести впечатление на «высокого темноволосого мужчину» сыграли со мной злую шутку. Шок от увиденного начал отступать, уступая место странной, истерической браваде. Мой внутренний детектив, дремавший всё это время под толстой прослойкой трусости, вдруг проснулся и потребовал трибуны.

Я выпрямила спину, откашлялась (пыль и паника сделали мой голос сиплым, что, как мне показалось, придавало мне солидности) и сделала шаг вперёд, намеренно игнорируя предостерегающий взгляд Гены.

— Господин Крутов! Игорь Васильевич! — начала я с таким видом, будто только что обнаружила отпечатки пальцев на Луне. — Если позволите, я, кажется, кое-что поняла.

Крутов, изучавший бумаги в телефоне, медленно поднял на меня глаза. В его взгляде читалось то же выражение, с каким смотрят на внезапно заговорившую кошку — лёгкое удивление, смешанное с предчувствием полного абсурда.

— Поняла? — переспросил Игорь Васильевич, скептически поджав губы. — Наконец-то признаётесь?

— Нет! То есть да! Но не в том! — я торжествующе ткнула пальцем в сторону комнаты с телом. — Взгляните на общую картину! Очевидно же, что мы имеем дело не с бытовухой! Это ритуальное преступление!

Я сделала паузу, чтобы мои слова повисли в воздухе, полном недоумения.

— Посмотрите на расположение тела! — я снова показала пальцем, на сей раз в пустоту, так как сама уже не очень помнила, как именно оно лежало. — Оно явно ориентировано по сторонам света! Голова на запад, ноги на восток! Это же классика! И этот… этот беспорядок вокруг! — я обвела рукой весь кабинет. — Его только имитируют! На самом деле, это тщательно продуманная мизансцена, чтобы скрыть истинный, сакральный смысл произошедшего!

Гена закрыл лицо рукой. Игорь Васильевич перестал что-то писать в блокноте и просто уставился на меня, медленно моргая. Крутов скрестил руки на груди, и его бровь поползла вверх ещё на миллиметр.

— И… и этот запах! — продолжала я, воодушевлённая вниманием аудитории. — Сладковатый… Терпкий! Вы чувствуете? Это же явно ладан! Или митра! Или… или что-то ещё очень древнее и мистическое! Убийца проводил здесь обряд! Возможно, он хотел призвать духов этого места! Или запечатать их!

Я огляделась вокруг в поисках подтверждения своей гениальной теории. Мой взгляд упал на опрокинутое кресло.

— Вот! Смотрите! — я почти взвизгнула от восторга. — Кресло! Оно перевёрнуто! Это же явный символ перевёрнутого мира, хаоса! Это подтверждает мою версию!

На самом деле, кресло, скорее всего, перевернул кто-то из оперативников, но я уже это проигнорировала.

— И потом, сам выбор места! — я снизила голос до конспирологического шёпота. — Заброшенная усадьба с дурной славой. Энергетический портал. Неужели вы думаете, что это простое совпадение? Нет! Это часть плана! Нас подставили! Нас выбрали в качестве козлов отпущения, потому что мы… мы слишком близко подобрались к истине!

Я закончила свою речь, тяжело дыша и сияя от гордости. В моей голове уже проносились заголовки: «Блогер-криминалист с ходу раскрыла мистическое убийство!», «Дилетантка заткнула за пояс профессионалов!».

Крутов медленно, очень медленно перевёл взгляд с меня на Игоря Васильевича.

— Она всегда такая? — спросил он тем же тоном, каким можно поинтересоваться, всегда ли у человека ticking twitch.

— Первый раз вижу, — честно ответил следователь, смотря на меня с лёгким испугом.

Гена просто стоял и молча молился, чтобы пол разверзся и поглотил его прямо здесь и сейчас, вместе с камерой и всем отснятым материалом.

Пока я парила в заоблачных высях своих гениальных, но абсолютно бредовых догадок, Гена пребывал в суровой реальности, где нас вот-вот могли препроводить в камеру предварительного заключения под аплодисменты и одобрительные кивки всех присутствующих. Он наблюдал за моим «выступлением» с выражением человека, который по ошибке сел в самолёт, летящий прямиком в эпицентр вулкана, а его соседка вовсю восхищается видом из иллюминатора и предлагает бортпроводнице бесплатный сеанс астрологии.

Он видел, как лицо Крутова застывает в маске всё более глубокого и безнадёжного презрения. Видел, как Игорь Васильевич начинает смотреть на меня не как на подозреваемую, а как на пациентку, срочно требующую укола успокоительного и плотной смирительной рубашки. И Гена понял: слова, особенно мои, только усугубляют ситуацию. Надо было действовать. Молча.

Пока я, распахнув глаза и таращась на воображаемые «символы хаоса», вещала о кармических последствиях и энергетических порталах, Гена совершил ряд неспешных, выверенных движений. Он отстегнул камеру со штатива — не суетясь, не привлекая внимания, с ловкостью заправского сапёра, обезвреживающего бомбу под прицелом вражеских снайперов. Пальцы его, привыкшие к множеству кнопочек и рычажков, уверенно проделали необходимый ритуал: остановили запись, отмотали на начало нужного отрезка, поставили на паузу.

Затем он сделал шаг вперёд. Не такой, как я — резкий, истеричный, привлекающий все взгляды. А тихий, почти крадущийся, но в то же время уверенный. Он встал между мной и Крутовым, нарушив поле моего бредового притяжения, и молча, с лёгким кивком, протянул тому камеру.

Это был целый перформанс. В его жесте не было ни подобострастия, ни страха. Была лишь холодная, отстранённая профессиональная подача. Он не сказал ни слова. Он просто протянул устройство, словно археолог, передающий коллеге только что найденный артефакт, способный перевернуть все представления о древней цивилизации. Только вместо артефакта была запись того, как мы с душераздирающими воплями натыкаемся на труп.

Крутов, уже было приготовившийся раздавить нас очередной ледяной фразой, замер. Его взгляд скользнул с моего разгорячённого, полного безумного огня лица на спокойное, невозмутимое лицо Гены, а затем опустился на камеру. Он молча взял её. Его пальцы — длинные, ухоженные, с идеально обработанными кутикулами — обхватили корпус с видом эксперта, привыкшего оценивать качество вещей и людей с первого прикосновения.

Он бросил короткий, оценивающий взгляд на Гену, словно пытаясь понять, не является ли это какой-то новой, особо заковыристой формой идиотизма. Но во взгляде Гены он не увидел ни паники, ни вранья. Только усталую уверенность в том, что видео скажет всё за него.

Игорь Васильевич порывисто двинулся вперёд. — Дмитрий Олегович, сомневаюсь, что там есть что-то... — начал он, но Крутов едва заметным движением руки остановил его, не отрывая глаз от маленького экранчика.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь моим тяжёлым дыханием (я всё ещё пыталась перевести дух после своей пламенной речи) и тихим щелчком кнопки «play» под пальцем Крутова.

Мы все замерли, наблюдая, как на его идеально выбритом, невозмутимом лице отражаются вспышки нашего ночного видео. Он видел наши комичные попытки проникнуть в дом, мои дурацкие реплики про «энергетику», момент, когда луч фонаря выхватывает тело, мой настоящий, неподдельный, животный ужас и истерику, и леденящие душу слова Гены про «контент».

Гена стоял по стойке «смирно», руки по швам, взгляд устремлён в пустоту. Он напоминал солдата, который отдал командиру все свои боеприпасы и теперь ждёт приговора. Он не оправдывался, не пытался объяснить. Он просто предоставил факты. Голые, неприукрашенные, нелепые и по-своему ужасающие факты нашей глупости.

Это был гениальный ход. Пока я пыталась казаться умной и проницательной, производя впечатление безумной шизофренички, Гена, сделав ровно одно простое действие, продемонстрировал гораздо больше: нашу невиновность в убийстве (ибо на записи было видно самое первое, шоковое обнаружение тела) и одновременно всю глубину нашего идиотизма. Он дал Крутову самому сделать выводы. И эти выводы, как понимал Гена, были предопределены. Мы были не злодеями. Мы были клоунами. И с клоунами поступают соответствующим образом.

Крутов смотрел. Он смотрел с тем же выражением лица, с каким человек, привыкший к идеально отшлифованным корпоративным презентациям и безупречным отчётам, мог бы смотреть на детский утренник, где малыши в костюмах зайчиков забыли слова и подрались из-за морковки.

Его палец, не обременённый ни единой лишней эмоцией, методично тыкал в кнопки камеры. Он не просто просматривал запись. Он проводил экспертизу. Экспертизу нашей тотальности, беспрецедентной, почти гениальной некомпетентности.

Вот мы с Геной ковыляем через дыру в заборе. Я цепляюсь за его рукав, словно испуганный лемур, и что-то пафосно шепчу в камеру. Крутов беззвучно вздыхает, его взгляд говорит красноречивее любых слов: «Нарушение периметра. Уровень угрозы: ноль. Уровень идиотизма: зашкаливает».

Вот я, широко раскрыв глаза, тычу пальцем в паутину и объявляю её «плохим предзнаменованием». Его бровь дёргается. Кажется, он мысленно ставит галочку в графе «склонность к мистическому бреду».

А вот и кульминация. Луч фонаря выхватывает оксфорд. Потом бледную руку. Пятно на ковре. Моё лицо, на котором последовательно сменяются выражения: наигранная храбрость — недоумение — осознание — чистый, немой, животный ужас. Раздаётся мой визг, от которого даже у стойкого оперативника в углу дёрнулось плечо.

Крутов не дёрнулся. Он лишь чуть сузил глаза, словно пытаясь рассмотреть некий редкий, но от этого не менее противный вид плесени под микроскопом. Он увидел сам момент открытия. И это было важно. Это снимало с нас подозрение в самом страшном.

Но следом он услышал. Услышал леденящие душу слова Гены обращённые ко мне, рыдающей на полу: «...контент будет огонь».

И тут на каменном, невозмутимом лице Крутова появилась гримаса. Первая и единственная за всё время просмотра. Это не был гнев. Не было раздражения. Это было нечто большее. Это было финальное, бесповоротное, вселенское презрение. Презрение, достигшее такой глубины, что оно уже не жгло, а замораживало всё вокруг.

Он посмотрел на кадр, где я, с лицом, размазанным в мокрую тряпку, сижу на полу, а Гена с каменным лицом оператора-документалиста на Апокалипсисе продолжает снимать. Он увидел не двух потенциальных преступников. Он увидел два воплощения абсолютной, кристаллической глупости. Два существа, которые в самом сердце чужой трагедии, в эпицентре чужой смерти, думали о «хайпе», «контенте» и «просмотрах».

Он увидел квинтэссенцию всего того, что он, вероятно, ненавидел больше всего на свете: непрофессионализм, истеричность, полное отсутствие здравого смысла и капли самоуважения. Мы были для него живым воплощением спама в почте, рекламы в лифте и телепередачи «Дом-2» — навязчивыми, идиотскими и совершенно неуместными в его идеально выстроенном, стерильном мире.

Он досмотрел до конца. До момента, когда Гена звонит в полицию. Последний кадр — это его же собственная фигура в дверях, смотрящая на нас с тем самым ледяным раздражением.

Крутов выдохнул. Это был не вздох облегчения или усталости. Это был звук человека, который только что потратил пять минут своей бесценной жизни на просмотр видео, снятого обезьянами с гранатой. Он медленно, с видом, оценивающего степень испорченности дорогого вина, поднял глаза от экрана.

Сначала он посмотрел на Гену. Взгляд его говорил: «Ты. Хотя бы молчишь. И в тебе есть крупица здравого смысла, раз ты догадался дать мне это посмотреть. Но это не отменяет того, что ты идиот».

Потом его взгляд упал на меня. И в нём не было уже даже намёка на оценку. Был лишь готовый, выверенный, отлитый из стали вердикт. В этом взгляде я прочитала всё: и свою истерику, и свои дурацкие теории о ритуалах, и свой жалкий визг. Он видел меня насквозь. Видел ту самую маленькую, испуганную девочку, которая боится темноты и очень хочет казаться взрослой и умной.

И ему было противно.

Он собрал весь этот винегрет из истерик, амбиций, трусости и непрофессионализма воедино. В его голове щёлкнул некий внутренний процессор, взвесил все «за» (не было их) и «против» (всё было против нас) и вынес окончательный вердикт.

Он слегка подался вперёд. Воздух вокруг него, казалось, застыл, стал густым и ледяным.

— Так, — произнёс он. Его голос был тихим, ровным, без единой эмоциональной нотки. Он звучал как голос судьи, зачитывающего приговор по делу, настолько очевидному, что даже защита не стала ничего говорить в своё оправдание. — Всё ясно.

Он сделал микроскопическую паузу, позволив этим двум словам повиснуть в воздухе, вбивая окончательный гвоздь в крышку нашего гроба с репутацией.

— Вы оба, — его взгляд скользнул по Гене, потом по мне, — идиоты.

Он сказал это не с издевкой, не со злорадством. Он констатировал это как медицинский факт. Как диагноз. «У вас, граждане, идиотизм в терминальной стадии. Лечению не поддаётся».

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не потому что он назвал нас идиотами — это было очевидно даже мне. А потому что в его тоне не было никакой надежды на реабилитацию. Мы были приговорены.

Но затем он добавил нечто, что заставило моё сердце, замершее в ожидании кары, сделать неуверенный, хлипкий прыжок.

— Но пока что, — продолжил он, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая усталость, усталость от необходимости иметь дело с нами, — свободные идиоты.

Он повернулся к Игорю Васильевичу, который замер в почтительной позе, явно готовый в любую секунду заковать нас в наручники.

— Основания для задержания? — коротко спросил Крутов.

— Э-э… Прямых… пока нет, — с некоторым сожалением признал следователь. — Но незаконное проникновение…

— Оформляйте как административку, — отрезал Крутов, махнув рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — И чтобы я их больше здесь не видел.

Он снова повернулся к нам. Его взгляд был тяжёлым, как свинцовая плита.

— Не уезжайте из города, — произнёс он, и в этой фразе звучала не просьба, а приказ, от которого по спине побежали мурашки. — И, ради всего святого… — он помедлил, подбирая слова, достаточно простые, чтобы дойти до нашего сознания, — не пытайтесь «вести расследование».

Он произнёс эти слова с такой ядовитой иронией, что мне стало жарко. Затем, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел, его пальто плащом взметнулось за ним, оставив в комнате вакуум, запах дорогого парфюма и ощущение полнейшей, тотальной катастрофы.

Мы были свободны. Но в его тоне ясно звучало: это была свобода заключённого, выпущенного под залог, которого в любой момент могут водворить обратно в камеру. Идиота. Свободного идиота.