Херц

1

— Жи-и-иль, — дребезжал за стенкой недовольный старческий голос, — где ты, несносный мальчишка? И где мой утренний кофе?

— Бегу, мой господин... несу мой господин, — привычно отозвался я, чуть разлепив глаза, и спустил с тощего полосатого матраса одну ногу. Пол был таким холодным, что нога тут же попыталась вползти обратно под одеяло. Я пресёк попытку. Вслед за правой ногой на ледяной кафельный пол господской кухни ступила левая. До чего же хочется спать! Мерзкий старикашка всегда засыпает глубокой ночью, а поднимается ни свет ни заря. У него так, видите ли, внутренние часы настроены. Но причём же тут я?

— Сколько раз можно тебе повторять, дурень, не «мой господин», а «ваше магичество»! — продолжал брюзжать его магичество из комнаты. Да, да, вы не ослышались, а я не ошибся — не «из другой комнаты», а просто «из комнаты». Второй по влиятельности и богатству человек в нашем государстве (первый после короля) жил в квартирке, в которой тесно было даже мышам. И совершенно не собирался ничего менять.

Скаредный старикан не выносил тратить деньги. Он прямо-таки физическую боль испытывал, выдавая моё мизерное жалование, чего уж там говорить о покупке дома. Я сильно подозревал, что в квартиру побольше он решит переехать, только когда в этой закончится место, и негде будет хранить деньги.

— Да, ваше магичество... конечно, ваше магичество, — пробубнил я себе под нос. Нашарил, наконец, рядом с огромным низким сундуком, который был мне вместо кровати, пару стоптанных войлочных тапок (или тапков? За три года в услужении у профессора Бри, я так и не запомнил, как правильно) и поплёлся делать кофе.

Ну как, делать... Шёпотом извинившись, согнал с насиженного места на полке паука Тутто. Сдул паутину, свитую им поверх кучи хлама — мотков ниток, густо утыканных почерневшими иглами, гнутых оловянных ложек, коллекции старых курительных трубок, шахматной доски без фигурок, целого вороха разных обрывков, огрызков и обломков, которые я бы давным-давно выбросил, будь на то моя воля. Но профессор Бри знал свои сокровища наперечёт — считал, что все вещи жизненно необходимы, однажды обязательно пригодятся, и трясся над каждой.

Я выудил из этого мусора любимую хозяйскую кружку, которая треснула давным-давно, но была не выброшена, а аккуратно заклеена. Всыпал в неё ложку ароматного порошка и залил холодной водой. Нахмурился. Вроде бы всё сделал правильно, но кофе был сам на себя не похож — в бурой мутной воде плавали неприятного вида комочки.

Ах, да! Вскипятить же ещё!

Взяв кружку в ладони, я сосредоточился. Жидкость забурлила, а над поверхностью варева поднялось ароматное облачко. Ну вот, теперь, кажется, всё правильно. Уф-ф-ф...

— Трижды! — профессор любил прикинуться глуховатым, но на самом деле обладал великолепным слухом. — Трижды, балбес! Я кого учил кофе заваривать?

Пенка послушно поднялась и опала ещё два раза. Ха! В этот раз я даже её не упустил, как в предыдущие.

Горячая керамика обжигала руки, поэтому я спешно водрузил сосуд с кофе на полагающееся ему блюдце и торжественно прошествовал в комнату. Попытался, по крайней мере. Очень сложно торжественно шествовать по узенькому извилистому проходу между сундуками. Вам кажется, что я просто ною и жалуюсь? Так как-нибудь попробуйте сами. Даже заросли терновника, и те безопаснее.

В крохотном пространстве между шеренгами разнокалиберных сундуков неосторожного человека со всех сторон подстерегали хищные острые клювы — обитые железом углы, простые замки, сложные замки и разные хитрые запирающие устройства, которые и замками-то язык не повернётся назвать.

Замки ощетинивались металлическими крючочками, шпеньками, выступами и всякими железяками угрожающего вида. Мои ноги от щиколоток по бёдра были густо усеяны кровоподтёками самых разных форм, размеров и оттенков — от бледных и почти незаметных жёлто-зелёных до сочных тёмно-лиловых. А вот и вчерашний, совсем свежий, малиновый в фиолетовую крапинку.

Профессор считал, что кожа рано или поздно привыкнет к травмам и перестанет на них реагировать. Каждое утро он с интересом разглядывал мои синяки, ища подтверждение этой своей теории.

— Идиот, а гвоздика? А корица? А со-о-о-оль?! — вопил профессор. И это вместо спасибо.

— Ваше магичество, но вы же знаете, что не умею я все эти пропорции соблюдать, не получается у меня. То вам соли слишком много, то гвоздики слишком мало, то ещё что-нибудь не так.

— Да как ты смеешь дерзить своему хозяину и учителю, наглец? — верещал старикашка что было мочи.

— Так я вроде бы не дерзил.

— Молча-а-ать! — надрывался профессор, брызжа слюной, а его брови воинственно топорщились. — Во-он! Пошёл вон, неблагодарный!

И так каждое утро. Каждое.

Придворный лекарь однажды возьми да и скажи моему старику, — мол, лёгкие у тебя слабые, застойные явления в них происходят, в твоём возрасте недолго и ноги протянуть. И посоветовал много гулять, глубоко дышать, петь или на худой конец кричать (только ни в коем случае при этом не нервничать, сердце у профессора оказалось тоже не очень).

Там, где при перечислении лекарь ставил запятые, Бри заменял их словом «или». И из всего перечисленного выбрал то, что казалось ему единственно правильным — кричать. В чём и упражнялся ежедневно, до первой выпитой чашки кофе. Какие там нервы! Я был уверен, что он просто-таки наслаждается процессом.

***

Вздорный старикан профессор Бри приходился мне троюродным дедушкой по материнской линии. Не спрашивайте меня, что это значит, я не силён в генеалогии. Единственное, что я знал наверняка, мы — родня.

После того, как умерли мои родители, я скитался по родственникам. Вернее сказать, меня передавали из рук в руки, как горячую печёную картофелину. Многочисленные тётки и дядьки были неприлично бедны деньгами и неприлично богаты отпрысками, нескончаемая вереница которых до сих пор являлась мне в кошмарных снах. Никому не нужен был ещё один голодный рот.

Мои мытарства продолжались и продолжались, пока я не оказался у самой последней из своих тёток — травницы и знахарки Лукреции. Прожил я у неё больше года. Именно она в конце-концов написала письмо профессору Бри и предложила ему взять к себе в сквайры сильного и смышлёного пятнадцатилетнего мальчика. К тому же, совершенно бесплатно.

Бесплатно!

Именно это слово решило мою судьбу. Прижимистый Бри экономил всегда и на всём: он сам штопал себе носки, ставил на одежду заплатки и регулярно относил в починку древние, рассыпающиеся на ноге кожаные ботинки, приговаривая, что они ещё пяток лет прослужат, и безбожно ругаясь с сапожником за каждый экль.

Теперь честь штопать носки Главы Королевского Совета, Верховного Мага королевства Торонн, обладателя ещё десятка самых разных почётных степеней и званий, профессора Этьена Бри, досталась мне. Вместе с заплатками, готовкой, уборкой, немытой посудой и спорами с мастером Фарио, сапожником.

Мне не так давно стукнуло восемнадцать, и в мои обязанности входило быть горничной, нянькой, учеником, молчаливым слушателем и, по совместительству, подушечкой для иголок. Дедушка Бри терпеть не мог, когда я называл его дедушкой, — это обращение я приберегал для случаев, когда старик вёл себя совсем уж невыносимо, и мне ужасно хотелось поддеть его хоть по мелочи.

Он сам придумал каждую субботу платить мне жалование (что было удивительно, так как шло совершенно вразрез с его характером), объяснив это тем, что рабовладение в Торонне строжайше запрещено законом. Правда, быстро выяснилось, что жалованья размером в полтора экля хватало на один единственный пончик.

Но что это был за пончик!

Дородная розовощёкая женщина, хозяйка кондитерской на центральной площади, уже знала меня. Ровно в три часа пополудни каждое воскресенье я появлялся на пороге её магазинчика и получал самый большой, самый пышный, самый горячий пончик, какой только можно вообразить. Да, пусть он был всего один, но ощущение, что этот пончик честно заработан, мне очень нравилось.

***

Моим законным выходным было воскресенье.

По воскресеньям я шатался по городу, рассматривая витрины, ходил к ленивой мелкой реке, где по кожистым листьям кувшинок важно расхаживали тёмно-синие голенастые птицы с оранжевыми клювами. Там я ложился на берегу, глядя в небо, и мечтал.

Бон, столица Торонна, был великолепен. Мне сложно сказать, являлся он жемчужиной мировой архитектуры или нет, но в сравнении с теми деревеньками, по которым мотала меня родословная, Бон был огромным, праздничным и сияющим.

Величественные здания в три, а кое-где и в целых четыре этажа, казалось, царапали флюгерами небо. Жёлтые, голубые, кремовые, светло-розовые фасады, красная черепица, ящики с яркими цветами на окнах и причудливые кованые фонари у каждой двери. Первые этажи жилых домов начинались так высоко, что я, даже встав на цыпочки, не мог дотянуться пальцами до краешка окна.

Совсем иначе обстояло дело в кварталах лавочников: там огромные окна начинались у самой земли, и можно было глазеть на выставленные в них товары почти беспрепятственно. Почти — потому что все без исключения витрины были забраны частыми решётками, а около особенно дорогих ещё и прогуливались бдительные стражи порядка.

Как мне потом объяснили, Бон — это не деревня, где все друг друга знают, где можно оставить дверь дома открытой и спокойно уйти по делам. Бон на ночь запирает окна и двери, спит вполглаза и боится воров.

***

Выпив несолёный кофе без корицы и гвоздики, профессор ещё немного побурчал для приличия, потом смилостивился и отправил меня за покупками. Перед этим заговорщически шепнув, что собирается позаботиться о моём дальнейшем безбедном существовании. Изрядно заинтригованный, я внимательно изучил список. Он отличался от обычного на две горсти бобов чёрной фасоли. Я долго ломал голову, но так и не представил, каким чудесным образом две горсти фасолин смогут повлиять на моё будущее.

Когда я вернулся с рынка, профессор хлопотал вокруг длинного узкого ящика с землёй. Вместе мы кое-как водрузили его на подоконник, куда он поместился почти идеально.

— Так, ну что ж, охламон, пришло время для очередного урока. Помнишь ли ты мои лекции об органической и неорганической магии?

Я поёжился. Конечно же я их помнил!

Иногда ужасно хотелось, чтобы в учителя мне достался не занудный старый маг-теоретик с учёной степенью, а весёлый молодой маг-практик, из воинов или первопроходцев — так у нас назывались те маги, которые вместе с воинами занимались присоединением к Торонну новых земель. Но, что досталось, то досталось... Дарёному коню, как известно, в зубы не смотрят. И пусть Бри был похож скорее на дарёного козла, чем на коня, и зубы его регулярно ночевали в стаканчике рядом с кроватью, он был хоть и вредным, но дедом, хоть и нудным, но магом. И не из последних.

— Ты когда-нибудь видел, как растёт фасоль? Как росток проклёвывается из фасолины, как стебель вытягивается вверх, как обретает листья, цветы, и как наконец фасоль даёт урожай?

— Естественно, ваше магичество. Любой ребёнок видел, как это происходит.

— Ну, допустим, не любой, — пробубнил себе под нос профессор, набирая в ладонь несколько плотных, с глянцевыми бочками фасолинок. — Я в детстве не видел. Что неудивительно. Древний дворянский род — это вам не шелупонь всякая, которая с утра до вечера в земле ковыряется.

Я закатил глаза. Нотации по поводу отнюдь не аристократического происхождения мне приходилось выслушивать регулярно, к чему я уже привык и не обижался. Профессор продолжал:

— Так вот, смотри сюда, малец, — старикан воткнул выбранные фасолины в землю, обильно полил сверху из чайника и простёр над ними жёлтую сморщенную ладонь, больше похожую на куриную лапу. Ладонь чуть заметно дрожала.

Сначала ничего не происходило. Потом земля в тех местах, куда были воткнуты фасолины, вспучилась крохотными холмиками, будто в ящике орудовали кроты-лилипуты.

На вершине каждого холмика показалось по маленькой толстенькой светло-зелёной петельке. Петелек было много. Они тянулись вверх, увеличиваясь в размерах. На мгновение замирали, словно собираясь с силами. И распрямлялись, с трудом поднимая на узеньких зелёных плечах не по росту огромные головы.

Да это же сами фасолины, только без кожицы!

Шли минуты. На взрослом растении появились цветы, потом первые стручки — сначала зелёные, они постепенно пожелтели, а там и засохли, полопались, высыпав на землю множество новых фасолин, которые тут же попытались прорасти. Профессор убрал руку:

— Вот. Это твоё будущее. Сам посчитай, сколько фасоли ты можешь вырастить и продать при должном усердии.

Я почесал затылок и нахмурился. Как-то иначе мне виделись жизненные перспективы ученика Верховного Мага королевства Торонн. Торговать фасолью на базаре можно было и оставшись у тётки Лукреции (при условии, что она бы согласилась меня оставить).

— Так, оглоед, приступай! Твоя очередь.

— Профессор... ваше магичество... вы же не объяснили, что делать!

— Ты только что сказал, что помнишь лекции! — возмутился дед. — Я тебе устроил наглядную демонстрацию применения теории органической магии на практике. Тебе осталось только повторить.

— Угу, — покорно согласился я, силясь вспомнить, что же старикан рассказывал мне про органическую магию. Протянул ладонь над уже начавшими прорастать фасолинами и, чтобы лучше сосредоточиться, закрыл глаза.

Ощутить силу... почувствовать, как она разрастается горячим оранжевым сияющим комом внутри, в животе, где-то за пупком. Как маленькое личное солнце. Заполняет тебя целиком, до самых кончиков пальцев. Немного убавить температуру... мне нужен не жар — тепло. Есть! Сконцентрировать всю силу в ладони... Так. Теперь представить себе. Нужно представить себе то, что я хочу — в деталях. И соединить. Представить, как окутанная тёплым жёлтым сиянием фасолина лопается, выпуская из себя короткий толстый щупик, как хватается им за землю, прорастая внутрь серебристыми корешками в крохотных белых градинках, как на светло-зелёном стебле поднимается, покачиваясь, голова-горошина, с торчащими на макушке листочками. Потом рост. Цветение. Середина моей ладони стала горячей, её слегка покалывало.

Я с опаской приоткрыл один глаз. Из ящика во все стороны свешивались буйные заросли цветущей фасоли.

— Уррраааа, получилось! Получилось! — я подскочил к деду, сгрёб его в охапку и начал кружить по комнате, задевая им о сундуки и сметая длинными полами его старенькой домашней мантии мелкие вещи со стола и полок...

— Ой, извините, ваше магичество, — пробормотал я, краснея. И аккуратно поставил деда на место. — Нечаянно вышло.

— Уй, лось здоровый! — прокряхтел Бри, потирая рёбра. Я и в самом деле здорово вырос и окреп за последний год, став на голову выше и значительно шире тщедушного деда.

Дед прокашлялся, хмыкнул, открыл было рот, явно чтобы сказать какую-то колкость, потом перевёл взгляд на фасолевые джунгли и передумал:

— А знаешь что? Вполне неплохо получилось... для начала, — старикан внезапно улыбнулся. — Во всяком случае, если со мной что-нибудь случится, голодная смерть тебе не грозит.

Он потёр ладони, огляделся, оправил растрёпанную одежду и уставился на меня.

— Так, малой. Ко мне сегодня вечером придут гости, а ты поди пока погуляй. Вот тебе заранее полтора... нет, даже два с половиной экля!

Старик протянул руку, на которой лежало пять потёртых медяков. Поколебался. Жадность вступила в неравный бой с великодушием, и великодушие вынуждено было ещё не бежать, нет. Но немного отступить. Пятая монетка вернулась обратно в карман.

— Два! Пусть будет два экля. Для ровного счёта.

И страшно гордый своей невероятной щедростью, профессор принялся прибирать в разгромленной комнате, что-то тихонько напевая.

2

Я уже открывал дверь, когда услышал оклик:

— Постой! Подойди-ка сюда!

Я послушно подошёл. Бри успел причесаться и переодеться в цивильное — лёгкую белую рубаху, жемчужно-серый жилет с кармашком, тёмно-серый бархатный камзол и того же цвета брюки. Довершали образ тщательно начищенные (мною) коричневые ботинки с вощёными шнурками.

Старик повесил мне на шею цепочку с подвеской, напоминающей не то свисток, не то колокольчик, спрятал её под рубашку и молча подтолкнул меня к выходу.

Я вышел на улицу, повернул за угол и вытащил на свет чуднóе украшение. Тусклый жёлтый металл. На тяжёлом гладком цилиндрике, размером с фалангу большого пальца, изнутри по самому краю шло несколько тонких витков резьбы. Там, где у колокольчика находился бы язычок, на двойной петле крепилась прочная металлическая нить, которая оканчивалась тяжёлой непроницаемо-чёрной бусиной.

Так и этак я наклонял и крутил диковинную подвеску — бусина упорно оставалась на одинаковом расстоянии от стенок цилиндрика. Я даже перевернул его, ожидая, что шарик упадёт внутрь и останется лежать там, как в чаше. Но не тут-то было! Ни леска, ни бусина не изменили своим принципам и не сдвинулись с места ни на эйс. Как заколдованные... Хотя, почему, как...

Я сосредоточился, как учил меня профессор, закрыл глаза и ещё раз посмотрел на цилиндрик в своей руке. Там, где в обычном мире я бы увидел обычную латунную трубочку, запаянную на конце, в мире сути вещей пылала ослепительно белым сложная замысловатая вязь, оплетающая тёмно-синюю сердцевину. Плетение обрывалось по самому краю цилиндрика. Я вдруг понял, что резьба — не украшение. Самая обычная резьба. А колокольчик — не колокольчик вовсе, а скорее всего крышечка или колпачок от чего-то очень знакомого... Понять бы только, чего.

Солнце грело, в кармане радостно позвякивали монетки, а впереди маячила любимая кондитерская. Я сунул цилиндрик обратно за ворот рубахи и забыл о нём.

***

Старикан не сказал мне, как долго нужно гулять, поэтому я шатался по улицам до темноты. Когда солнце село, стало зябко. Город находился в низине, рядом с рекой, и вечерами холодный туман безраздельно властвовал на пустых улицах. Жители отсиживались по домам, за плотно закрытыми ставнями.

И свет, и звуки вязли в плотной белёсой пелене. В ней не было ни дорог, ни направлений, зато было что-то другое — жутковатое и по-своему разумное. В тумане мелькали тени. Звучали голоса. Пятна света далеко отстоящих друг от друга фонарей казались блуждающими болотными огоньками — они то гасли, то вдруг срывались с места и принимались двигаться в странном завораживающем танце.

Говорили, что раньше на месте города была трясина. Потом пришли люди, осушили болота, вытеснили их жителей с насиженных мест. Но земля помнила. Земля никогда ничего не забывала. И по ночам напоминала людям, что они — всего лишь непрошеные гости. Чужие. Пришлые. Одни из многих. А хозяйка здесь одна — топь.

Я шёл по улице, негромко насвистывая простенький, но на редкость прилипчивый мотивчик, который вот уже несколько недель кряду доносился из каждой таверны, когда шагов за сто до нашего дома вдруг почувствовал неладное — будто ледяной рукой провели вдоль позвоночника.

И бросился бежать.

Входная дверь была приоткрыта. Гости ушли. На первый взгляд в квартире ничего не изменилось — повсюду громоздились нетронутые чемоданы, охранные заклинания на них остались непотревоженными.

Профессор Бри лежал на полу.

Он был очень бледен. Пергаментная, густо усеянная пигментными пятнами кожа приобрела неживой пепельный оттенок и была покрыта бисеринками пота. В тусклом свете маленькой настольной лампы губы и ногти старика казались синими. Пульс прощупывался, но совсем-совсем слабый.

Я такое уже видел.

Бросившись к профессору, попытался нашарить старую таблетницу, которую он носил на цепочке от часов и прятал в карманчике жилета, но вещицы на месте не оказалось. Я заметил на одном из сундуков блюдце, а на нём — несколько маленьких продолговатых капсул цвета молодого янтаря. Дедовы сердечные пилюли!

Пахнут, как и полагается — пустырником. Точно они.

Только с чего вдруг профессору понадобилось пересыпать их в блюдце?

Пристроив под растрёпанную седую голову подушечку, стянутую с кровати, я аккуратно положил одну капсулу деду под язык. Больше ничего сделать для него было нельзя, и я просто уселся рядом на полу — ждать.

Время текло медленно, в кухне мерно тикали ходики, под полом возились и шуршали мыши. Я облокотился на ближайший сундук и сам не заметил, как уснул.

Мне снилась белая вязь с пульсирующим внутри сгустком тёмно-синего пламени.

***

Разбудил меня хрип. Мой старикан открыл глаза и растерянно осматривался:

— Что, опять?

— Опять, опять. Я уж грешным делом подумал, что это вчерашние гости, будь они неладны, пытались вас отправить к праотцам. Но похоже, вы сами решили, что пора навестить предков. Что случилось-то? Переволновались? Переплатили?

— Не суй свой длинный нос, куда тебя не приглашали, Жиль! Останешься и без носа, и без головы, на которой он растёт. Брысь в постель, поздно уже. И да, завтра можешь поспать подольше, я сам сварю себе кофе.

Старик был явно не в себе. Сначала прибрал в комнате, потом жалование заранее выплатил, ещё и с прибавкой. Теперь вдруг разрешает выспаться. Чудны дела твои, о Единый!

— Один вопрос, можно?

— Ну?

— Эти ваши... гости... Они не вернутся?

— Эти — точно не вернутся. Никуда и никогда. О других можешь пока не волноваться. А теперь — живо дуй спать, и чтоб до утра духу твоего здесь не было!

***

Весь остаток ночи мне снилась белая вязь. Она появлялась из тумана, наползающего с реки, окутывала город, вплеталась в танец болотных огоньков, пульсировала в такт биению моего сердца. Дразнилась. Всю ночь я боролся с ощущением, что уже знаю что-то очень важное, но не понимаю, что. Оно прячется на самом виду, только руку протяни. А я во все глаза смотрю — и не вижу.

Проснулся я с дикой головной болью, совершенно разбитым и невыспавшимся. Пошатываясь и шаркая ногами, как древний старец, поплёлся в комнату.

Дед пребывал в прекрасном расположении духа, — что-то напевая, он комично размахивал тонкими жилистыми руками и выделывал замысловатые па. Похоже, старик считал, что танцует.

Длинная снежно-белая борода была, как обычно, заткнута за пояс, которым дед подвязывал мантию. Усы победно развевались, а довольно длинные, ниже плеч, седые волосы были забраны сзади в щегольской хвостик.

Увидев меня на пороге комнаты, он нисколько не смутился, ловко сцапал с одного из вездесущих сундуков чашку свежезаваренного кофе и с широкой улыбкой протянул её мне.

Подменили деда!

Осторожно взяв чашку двумя руками, я уселся на первый попавшийся сундук и прикрыл глаза. Всё плыло и кружилось. Едва мои веки сомкнулись, я, не напрягаясь и не фокусируясь, увидел у себя на груди сгусток белого пламени. Значит, всё, что было вчера, мне не приснилось! Вздохнув, я перевёл взгляд выше...

Дед стоял передо мной, в кармане его домашней мантии лежал цилиндрик, на котором белым холодным огнём горела такая же вязь, как и на колокольчике. Ну, конечно! Вторая половинка старой латунной таблетницы...

А у стены, за самым большим сундуком лежало ещё что-то, похожее на огрызок карандаша. И светилось жёлтым.

Я поставил чашку, со стоном выпрямился и побрёл в угол комнаты. Там опустился на колени и, сунув руку в узкий зазор между стеной и сундуком, попытался нащупать злосчастный карандаш.

Карандаш не нащупывался.

Пришлось лечь на пол, до крови стесать костяшки о шершавую каменную кладку, неудачно задеть угол сундука, собрать букет из заноз, намотать на рукав рубахи длинную гирлянду пыли и паутины, расчихаться и прослезиться.

Карандаш юлил и выворачивался.

Наконец мои усилия увенчались успехом. Я ухватил упрямую палочку за хвост, вытащил её на свет и с интересом принялся разглядывать.

На ладони лежал небольшой стерженёк — на мой неискушённый взгляд он был из графита, тёмно-серый, как патина на серебре. Один его срез был абсолютно ровным, а на втором имелось небольшое углубление. Я с опаской поднёс стерженёк к колокольчику, висящему на моей шее, и прикинул на глаз, что выемка в стерженьке и шарик в колокольчике полностью совпадают. Совмещать не стал — мало ли что. Вдруг это какой-нибудь хитрый артефакт. Магическое оружие... или ещё что похуже.

Старик подошёл ближе и встал за моей спиной. Я ждал окрика, отповеди, но профессор молчал. Время шло. Наконец Бри устал стоять, уселся на свою постель, подобрав ноги, по-птичьи склонил голову и стал внимательно смотреть на меня, как на что-то доселе невиданное.

— Ну и что мне теперь с тобой делать, малец? Убить?

3

— Скажи мне, Жиль, ты когда-нибудь задумывался, почему в сказках и преданиях что ни герой, то могучий чародей? Магия кругом. В каждой истории. В каждом существе. В лесах живут ведьмы, феи-плакальщицы, лешие, единороги и говорящие орры. Эльфы, само собой. В болотах — кикиморы, трясинницы, мавки. В горах — гномы, верены и кобольды. В замках — принцессы заколдованные. Почему же раньше каждый был волшебством или творил волшебство... а сейчас магический дар так редок?

Мы сидели на кухне, на сундуке, который служил мне постелью и разговаривали.

— Ну-у-у, — промямлил я. — Потому что все сказки — выдумка?

— Не совсем... Представь на мгновение, что всё, о чём они рассказывают, было на самом деле. Что тогда? Куда оно делось? — старик замолчал и уставился на меня.

Как же я ненавидел эти его лекции! Эти бесконечные наводящие вопросы... Что конкретно дед хочет от меня услышать? Я сидел, крутил в пальцах колокольчик и пытался представить мир, где в лесах живут эльфы и друиды, в горах — гномы, в морях тритоны, где-то между теми и этими — люди. И вся эта разношёрстная братия сплошь и поголовно — могучие маги. Представлялось плохо.

Я поёрзал на сундуке и с завистью посмотрел на чашку кофе в руке у профессора. Достанься мне пара глоточков, думалось бы лучше.

— Передрались они все, скорее всего, — предположил я. — И поубивали друг друга. А людей было просто больше, вот они и выжили.

Профессор одобрительно кивнул:

— Логично, молодец.

— Так я прав?

— Нет. Но рассуждаешь здраво. Это хорошо.

— А как же...

— Они действительно передрались, как ты выразился. И мир не видел более страшной войны. Но ты не прав в том, что они перебили друг друга. Магические существа просто ушли из этого мира и закрыли за собой дверь.

— А магию тоже они забрали? С собой?

— Не могли они забрать её с собой. Источник магии находится как раз в том мире, куда они ушли и...

— И закрыли за собой дверь, — подхватил я. — Вся магия осталась по ту сторону, а мы — по эту.

— Именно! Раньше магия была повсюду. Её можно было черпать из земли, воды, воздуха. Всё было пропитано ею. Бери — пользуйся! Не нужно было ни особых знаний, ни мастерства. Магия меняла людей, меняла ещё до их рождения. Пользоваться ей было так же естественно, как дышать. А сейчас магии с каждым годом остаётся всё меньше и меньше. Умирают волшебные существа — те, которые не захотели или не успели уйти на ту сторону. Всё меньше рождается людей с даром...

Профессор увлёкся. Глаза его горели, усы топорщились. В запале он вскочил с сундука, потерял равновесие и, неловко взмахнув руками, вывернул на себя остатки остывшего кофе. Отряхиваясь и негодующе фыркая, уселся обратно.

— Та война отобрала у нас самое главное, Жиль. Мы не можем просто быть магами. Нам приходится всю жизнь учиться тому, что раньше умел любой ребёнок. Даже тем, кто родился одарённым и выучился, работать сложно. А скоро будет совсем не с чем! Кому, скажи на милость, нужен маг, который ничего не может? Маг без магии?

А ведь в городах её сущие крохи. Осталась пара мест в горах, где она почему-то не иссякла, не исчезла. Ну и то, что проникает сквозь замочную скважину...

Замочная скважина!

Я вытащил из-за ворота рубашки латунный цилиндрик.

— А это — ключ?

— Да, мальчик мой, это — ключ. Часть ключа.

***

— Почему они вообще оставили дверь? Могли бы... ну, не знаю... заварить, камнями заложить, на дно моря опустить. Неужели собирались вернуться?

— Подозреваю, Жиль, они решили, что без внешних врагов, без чужаков, против которых можно объединиться, люди рано или поздно обратят оружие друг против друга. Им, там, за дверью, ни к чему спешить. Может статься, что люди в конечном итоге действительно уничтожат сами себя. И тогда магические существа вернутся, чтобы поселиться на чистой земле. Земле без людей.

— А откуда вы ключ взяли, ваше магичество? То, что нелюди на людей непохожи, не значит, что они безмозглые. Не дурнее нас будут. Не стали бы они, убегая от кого-то, оставлять ему ключ от своего нового дома. Это же безумие!

— Они и не стали. Я его сделал. Создал.

Придумать то, что никогда раньше не существовало?!

— Но как?

— Это отдельная долгая история, Жиль. Про умение, желание, место и средства. Умение и желание у меня были. Оставалось найти правильное место... и то, что даст мне возможность создать ключ. Сила! Мне нужна была сила.

— И вы нашли.

— Да, — просто согласился профессор.

— И где оно, место?

— Да вот же оно, — профессор обвёл рукой крошечную комнату.

— А сила?

Бри усмехнулся, и, как часто бывало, ответил вопросом на вопрос:

— Посмотри вокруг. Что ты видишь? — я осмотрелся. Если честно, кроме сундуков, смотреть было особо не на что.

— Сундуки вижу...

— И-и-и?

— И-и-и... всё! Стол, полки, сундуки. Больше ничего не вижу.

— Болван! — не выдержал дед. — В сундуках-то что?!

— Золото?

— Золото, да! А золото — это что-o-o?

— А золото — это золото! — вспылил я. — Почему вы всегда о чём-то спрашиваете не чтобы получить ответ, а чтобы показать мне, какой я дурак? Вы, что же, думаете, у меня есть иллюзии на этот счёт? Их давно уже не осталось!

— Мальчик мой, послушай старого человека. Неужели я бы стал тратить драгоценное время на то, чтобы взять в ученики идиота, а потом рассказывать ему, какой он идиот?.. Единственное, на что действительно стоит тратить время, так это на то, чтобы научить тебя думать. Научить тебя задавать себе вопросы и самому отвечать на них.

Запомни, мальчик, раз и навсегда: люди, которые заставляют тебя думать — замечательные люди. Ищи общения с ними, даже если поначалу кажется, что они задались целью свести тебя с ума. А ещё ищи людей, которым ты будешь объяснять разные вещи, простые и сложные. Глядишь, пока объясняешь, и сам поймёшь. Ты услышал меня?

— Да, профессор. Извините. Я...

— Не извиняйся. Не за что... Так вот, золото. Деньги. Это не просто металл, как бы кому ни казалось. Скажи, когда ты покупаешь воскресный пончик в кондитерской на центральной площади, за что именно ты платишь?

Та-а-ак... И откуда бы ехидному старикану знать, где я трачу свои кровные экли?

Профессор расплылся в улыбке, словно я задал вопрос вслух:

— Это элементарно, Жиль. И не надо делать страшное лицо, я не следил за тобой. Не было необходимости... Каждое воскресенье ты приходишь домой, весь обсыпанный сахарной пудрой и с липкими жирными руками. А потом все чемоданы в доме изляпаны жирными отпечатками твоих лап! Что я, по-твоему, должен был предположить?..

Я скривился. Лучше бы старикан сказал, что умеет читать мысли. Отпечатки лап. Пф-ф-ф.

— Так ответь мне, лоботряс, за что ты платишь?

— Если я скажу, что за тесто и сахар — это не будет тем ответом, которого вы от меня ожидаете?

— Естественно, нет! — ухмыльнулся старик, кусая длинный ус.

— Хор-р-рошо... Пончик. Пудра и сахар — это у нас сахарный тростник, потом тесто — яйца, молоко, мука, дрожжи, масло, соль, ещё что-нибудь, наверное. Получается, что я плачу за всё это? И за работу пекаря?

— Дальше. Думай дальше...

— Та-а-ак, — меня разобрал азарт, — тогда выходит, что я плачу ещё и за работу тех, кто выращивает пшеницу, мелет зерно, держит кур и коров, добывает и привозит из дальних провинций соль. А, ещё же плата за аренду палатки на площади, плата работникам...

Картина производства одного пончика приобретала какие-то циклопические масштабы.

— А сколько времени нужно, чтобы вырастить корову или добыть и привезти соль? — подлил масла в огонь профессор.

— Много, — озадаченно проговорил я. — Не знаю, сколько точно, но много... Год?

— А теперь представь себе, мальчик, что за полтора экля ты покупаешь год жизни многих и многих людей, которые трудились не покладая рук, чтобы ты в воскресенье пошёл и купил себе пончик. Ты покупаешь не просто сдобу. Ты покупаешь время жизни этих людей! Время, которое они могли провести с друзьями или семьёй, могли потратить на чтение или нарисовать картину. Даже просто взять и выспаться.

Как тебе кажется, Жиль, маленький медный кругляш, который стоит, как год жизни десятерых человек, обладает силой?.. А если это золотой кругляш? Целый ящик золотых кругляшей? Ты можешь себе представить, что именно хранится у нас дома в сундуках? — свистящим срывающимся шёпотом произнёс дед. — Это сотни лет жизни тысяч, а может и миллионов людей... Помнишь, я рассказывал о времени Кровавых Богов?

— Тёмные культы и человеческие жертвоприношения? — припомнил я одну из дедовых лекций по истории магии.

— В точку. Как думаешь, сколько людей тогда погибло?

— И гадать не буду. Не представляю.

— Как бы жутко и цинично это ни звучало, мальчик мой, но за всю эпоху Кровавых Богов людей погибло всего на три наших больших сундука...

Меня передёрнуло. Как можно пересчитывать жизни людей на золото?!

— Вы хотите сказать, что ваши сундуки — не из жадности?

— Конечно нет, Жиль! А ты думал, твой троюродный дед — выживший из ума старый скряга?

— Ну-у-у... закрадывалась такая мысль, — признался я. — Но почему же вы сразу не рассказали, не объяснили? Я бы понял. Может, помог бы чем-нибудь.

— А ты и помог. Пусть и невольно, сам того не зная, но помог же! Кто ухаживал за вредным, желчным, вечно орущим стариком? Кто кормил его, поил, обстирывал, чтобы он мог целиком посвятить себя исследованиям? Неужели же ты думаешь, что я не видел и не ценил твоей работы? Ведь и ты тоже покупал мне время — ценой своего. В этих сундуках есть и твои монеты — те, которые пришлось бы потратить на кухарку и горничную, которыми пришлось бы заплатить посыльному, сапожнику, сиделке, в конце концов.

Я растерялся.

С одной стороны, меня распирало от гордости, что все эти три года старикан замечал мои старания, хоть и виду не показывал. С другой — было обидно, что не счёл нужным мне ничего рассказать. Боялся, что разболтаю? Думал, что я всё ещё слишком мал, чтобы мне можно было доверить такую тайну?

— Хорошо. Теперь у нас есть ключ. А дальше — что? Вы знаете, где нам искать дверь?

Дед безусловно услышал это «нам», но, к моему удивлению, промолчал.

— И я знаю, где дверь. И ты знаешь, где дверь. И любой ребёнок в Торонне, который любит слушать сказки, знает, где дверь, — старик лукаво уставился на меня из-под белых кустистых бровей.

— Да нет... Ну вы же не серьёзно... Пожалуйста, пусть это не будут Джунгли Херца. Это же чистое самоубийство!

Я до последнего надеялся, что не прав, что старик шутит.

Джунгли Херца — самое дикое, страшное, опасное место в известном мире. Место вне логики и здравого смысла. Нельзя сказать, что никто не рисковал забираться в Джунгли или что никто оттуда не возвращался. И забирались, и возвращались. И привозили с собой разное диковинное. Вот только из тех, кто вернулся, никто не остался прежним.

Я часто слышал, как люди говорили — повезло, что Джунгли заняли пусть и большой, но один-единственный остров архипелага Девяти островов, и скверна никогда не сможет покинуть этот остров, преодолеть Неназванное море, добраться до большой земли.

Если Херц стал жуткой сказкой из-за волшебства, просачивающегося сквозь крошечную замочную скважину, то страшно даже представить, каким был наш мир до великой войны. До ухода магии. И на что же похож мир по другую сторону Двери.

— Вот! Молодец, мальчик! Ты подумал, и сам ответил на свой вопрос. Джунгли Херца — это то самое место, где на земле ещё осталась магия. Дикая сырая магия, которая меняет под себя всё, что с ней соприкасается. Нам нужно именно туда.

— Ну, хорошо, — вздохнул я. — Предположим... только предположим... что мы чудесным образом добрались до нужного острова и умудрились... опять же, не пойму, как... отыскать в непролазных джунглях одну ма-а-аленькую дверь... Что дальше? Что нам с ней делать — открыть и держать нараспашку? А если в неё полезет кто-нибудь... кто-нибудь с той стороны? И получится только хуже. Не представляю, как вы собираетесь вернуть в наш мир только магию, а её созданий оставить там, за дверью.

— Зато я представляю! Всё одновременно гораздо проще и гораздо сложнее. По преданию, в том мире существует огромное дерево. Оно корнями уходит глубоко-глубоко в землю, а его крона пронзает небо и теряется среди звёзд.

Считается, что это и не дерево вовсе, а бесконечная нить, на которую, как связка баранок, нанизаны все существующие миры. Эта нить связывает всё сущее, все миры, в которых есть открытые двери. Но берёт начало она именно в том мире, в мире за Дверью на острове Херц. Именно там она — настоящая. Именно она — и есть источник магии. Во всех остальных мирах лишь её тени, отражения, эхо.

— И-и-и? — теперь уже я не мог дождаться от деда вразумительного ответа. — Что это нам даёт?

— Если оно там действительно есть, это дерево... То нам нужно пробраться в их мир, — дед выплюнул изо рта изжёванный ус, помедлил немножко и решительно закончил фразу:

— И украсть саженец!

4

— Вы с ума сошли?

Я беспокойно шагал из угла в угол по крохотной кухне, спотыкаясь о чемоданы и не замечая появления новых синяков и ссадин. Профессор Бри задумчиво и молча наблюдал за моими метаниями. Видимо, хотел, чтобы я набегался, выдохся и мог спокойно думать.

Но я-то не мог!

Как, скажите мне? Как тут спокойно думать, когда и без того взбалмошный и нервный старикан, приходящийся мне дедом, окончательно потерял рассудок. Тронулся умом. Сбрендил!

Сначала он планирует экспедицию в дикие джунгли на краю света, оттуда — вылазку в чужой враждебный мир, где собирается похитить саженец божественного дерева у местных великих магов. И вернуться! И рассказывает об этом так, будто это не смертельно опасная авантюра, а лёгкая увеселительная прогулка.

— Допустим, мы пойдём туда. Только допустим... Нам нужна будет охрана! Вам нужна будет охрана! — возмущение шипело и булькало во мне, как вода в закипающем чайнике, но я ничего не мог с собой поделать. — Вы, конечно, Верховный Маг и всё такое, но что-то мне подсказывает, что даже вам не под силу одному тягаться с целым миром. Тем более, что они там тоже все поголовно маги. Причём, от рождения...

Воображение тут же услужливо подсунуло мне жуткую картинку: мы с дедом, оборванные, грязные и окровавленные, стоим, прижавшись спинами к бугристому стволу гигантского дерева. А со всех сторон нас обступают высокие тёмные фигуры в плащах с капюшонами. Из густой подкапюшонной тьмы злыми красными угольями горят глаза. Бр-р-р.

— Ха! Придумал! Этьен Бри — глава Королевского Совета. Что ему стоит одолжить у его величества одну маленькую скромную армию — ненадолго? Только туда — и сразу обратно.

— Нет, — отрезал профессор.

— А если... если мы объясним, что этот поход — в интересах государства? Вы — глава Королевского Совета... хотите вернуть магию во славу короля и ради процветания родной страны. А?

— Сядь, наконец! И уймись!

Я сел. И унялся.

***

— А можно я ещё что-то спрошу?

— Нет!

— Ну, последнее...

— Нет!

— Ну...

— Ладно, давай уже! Только быстро!

— А те, вчерашние...

— Нет, они не вернутся! Мне кажется, мы закрыли эту тему!

— Да я ж не о том. Я никак в толк не возьму, откуда они узнали про ключ. Они же за ним приходили?

К деду часто приходили гости самого странного вида и поведения. В его полномочия, как Верховного Мага, входило, в числе прочего, и пополнение сокровищницы Торонна магическими артефактами, происхождение которых редко было легальным.

А если совсем честно, то никогда. Несколько лет назад вышел закон, по которому горожане не имели права владеть волшебными вещицами и обязаны были сдать все имеющиеся артефакты в казну. В принудительном порядке.

Те, кто сдавал найденные, купленные, доставшиеся по наследству артефакты добровольно, получали даже небольшое вознаграждение. Те же, кто утаил, рисковали свободой, благосостоянием и даже собственной шкурой. За сокрытие магических предметов, представляющих ценность для государства, можно было лишиться денег, имущества, а иногда и головы. Но когда и кого это останавливало? Чёрный рынок Торонна жил и процветал.

Профессор Бри частенько скупал краденое и не гнушался якшаться с контрабандистами, если ему это было на руку. Мог даже специально попросить их «поискать» интересовавшие его предметы... Что же до дальнейшей судьбы этих приобретений... Я готов был побиться об заклад, что они чудесным образом миновали сокровищницу королевства и осели в просторных дедовых сундуках.

Я бы ничего не спросил у старика по поводу вчерашних незнакомцев. Если бы не одно «но». Прежде дед никогда не выпроваживал меня из квартиры, если ждал гостей. Вчерашний случай был исключением, поэтому никак не шёл у меня из головы.

И тут дед, старый прохиндей, который врал, как дышал, и с которым я бы никогда не рискнул сесть за один карточный стол, вдруг взял и залился румянцем! Да так, что даже брови и уши покраснели. Я смотрел на это чудо и меня душил смех.

Профессор фыркнул. Почесал нос. Потёр руки. Потом, видимо решив, что я не отстану и отвертеться от ответа не получится, пробурчал:

— После многих и многих лет работы, несколько месяцев назад я, наконец, создал ключ. И решил это как следует отпраздновать. Да ты, наверное, помнишь.

Ещё бы мне было не помнить...

***

Это был единственный раз на моей памяти, когда профессор ушёл в самый настоящий загул. И загул этот кончился самым настоящим запоем.

Однажды ночью, когда старика в очередной раз принесли и вручили мне из рук в руки какие-то молодчики угрожающего вида, я понял, — если хочу, чтобы у меня и дальше был дед и учитель, нужно срочно принимать меры. И принял.

Рано утром, пока дед ещё спал, я сгонял в одно неприметное заведение, которое находилось чуть дальше по нашей улице. И выпросил у знакомого парнишки, который там работал, рубашку особого фасона, клятвенно заверив его, что через неделю верну одёжку в целости и сохранности.

Хватило пяти дней.

Пять дней дед сидел дома в смирительной рубашке, со связанными руками и кляпом во рту.

Пять дней я носился вокруг него, как вокруг тяжелобольного: обтирал испарину мокрой тряпицей, водил в туалет, менял бельё на постели (выздоравливающий дед чудовищно потел). Кляп я вынимал только чтобы накормить и напоить болезного (есть он почти всегда отказывался, да я и не особо заставлял, а вот воды, рассола и всяких травяных сборов, делать которые меня научила ещё тётка Лукреция, пил очень много). Поймите сами, я не изверг. Это была вынужденная и абсолютно необходимая мера, если я сам хотел пережить этот карантин. Дед у меня, как ни крути, всё-таки маг.

К сожалению, если и существовало заклинание трезвости, мне оно было неизвестно. И деду, судя по всему, тоже.

Через четыре дня дед перестал во время еды ругаться, как сапожник, взгляд его, хоть и не сулил ничего хорошего, прояснился. Лихорадка отступила, и мне начало казаться, что дело пошло на поправку.

К вечеру пятого дня я решился его развязать, и морально приготовился быть превращённым в жабу.

Вид профессор имел донельзя жалкий и жалобный: тощий, жилистый, вены на руках вздулись синими реками, рёбра торчат, нос заострился — порезаться можно. Всклокоченный. Ярко-голубые пронзительные глаза почти полностью скрыты за красными воспалёнными веками. Похож на больного воробья... или очень маленького грифа.

Я ушёл на кухню, дав старику возможность привести себя в порядок. А когда вернулся в комнату, мы оба сделали вид, что ничего подобного никогда не происходило, и никогда больше не возвращались к этой теме.

До сего дня.

***

— Так вот. Праздновал я, как ты понимаешь, широко. Кому, чего и сколько успел выболтать в результате, не знаю. Но подозреваю, что половина города была в курсе моих успехов. Странно, что до твоих ушей не дошло. Одна радость — все решили, что у Верховного Мага окончательно поехала крыша, и не приняли его безумной болтовни всерьёз.

Все, да не все.

Вчерашние гости решили на всякий случай проверить. Проверили на свою голову... Когда обнаружат их исчезновение и сопоставят с тем, кого бедолаги почтили визитом перед тем, как пропасть, серьёзные люди зададутся вопросом... куда и при каких обстоятельствах исчезли их работнички. И угадай, к кому они явятся с этим вопросом?

Я судорожно сглотнул. Слюна стала липкой, и вместо того, чтобы смочить горло, только раздразнила его.

— Не дрейфь. По моим подсчётам, дней десять у нас есть.

Пока их хватятся... Пока решат, что они отхватили большой куш и сбежали, не желая делиться. Пока суд да дело... но когда лихие ребята так и не найдутся, к нам обязательно заглянут поинтересоваться их судьбой.

— Профессор, но вы же Верховный Маг! Вам положена охрана!

— Это на работе и по делам государства я — Верховный Маг! — рявкнул старик. — А дома я — старый профессор Бри, который неизвестно чем занимается и неизвестно с кем водит дружбу. Может статься, что охрана, которую выделят для моей защиты, меня же в конце концов и повяжет.

Мы оба некоторое время просидели в тишине, думая каждый о своём. Потом я уточнил:

— То есть, у нас есть десять дней на сборы, а потом мы едем в Херц?

— Нет, Жиль. Мы едем в Херц сегодня. Через три часа у нас поезд.

— Поезд?!

— Жиль, очнись! Ну не на метле же мы полетим! Конечно, поезд! Поездом до Неккара, оттуда — в порт, и дальше — паромом до архипелага Девяти островов. Добираемся до ближайшего обитаемого острова и нанимаем там лодку, пару гребцов и проводника из местных.

— Вы думаете, реально найти проводника в Джунгли Херца?

— Конечно реально, мальчик мой! Конечно. Острова не самое людное место, люди там бедные. И всегда найдутся желающие пойти даже на самое рискованное и опасное предприятие, если оно хорошо оплачивается.

Пока мы разговаривали, старик сновал туда-сюда по квартире и уже успел откуда-то выудить и разложить на моей постели пару объёмистых дорожных сумок и три сумки поменьше, три прочных длинных плаща, три большие фляги, один здоровенный магический жезл и три пробковых шлема. Выглядели они как обыкновенные шляпы из ткани, только жёсткие и чуть сплюснутые с боков — получившиеся два козырька хорошо защищали от солнца лицо и шею. Как по мне, так шляпы и шляпы. Но старик настаивал, что это — именно шлемы, и именно пробковые.

Поверх плащей дед водрузил несколько увесистых кожаных мешочков. Я подозревал, что, помимо золота, в них перекочевала и пара-тройка артефактов из обширной дедовой коллекции.

— Угу, конечно. Выловить вас одного в тёмном переулке и обобрать... Это, безусловно, опасное и рискованное предприятие. Но если оно выгорит, то кому-то до глубокой старости ни в какие Джунгли больше не надо будет лезть.

— Жиль, ты излишне, а главное, необоснованно, желчен и пессимистичен. Я дожил до своих лет целым и невредимым. А это о чём-то да говорит!

— О том, что большую их часть вы просидели дома, зарывшись в книги, и самым большим приключением на вашей памяти был двухнедельный загул? — невинно хлопая глазами, уточнил я.

— Щенок!

Я был уверен, что старик сейчас влепит мне затрещину, и даже зажмурился. Но обошлось. Занесённая для удара рука зависла на полдороге, почесала бороду и опустилась.

— Ничего-то ты не знаешь о моей жизни, малец. И хорошо. Меньше сможешь разболтать. Как там в пословице... «Что знают двое, знает каждый таракан»?

Ах ты, язва самодовольная! Гриб трухлявый!

— Да уж, больше чем вы сами расскажете, я всяко не расскажу...

— Так, Жиль, стой! Остынь... Хорош у тебя учитель, нечего сказать — сам завёлся и тебя завёл, дурень старый... Не так и не туда у нас разговор пошёл... Можешь объяснить, что именно тебя беспокоит?

— Всё! Меня беспокоит всё! Ещё вчера был обычный нормальный понятный день. Ну... почти весь... А сегодня что? Сегодня я узнаю, что мы совсем одни едем за тридевять земель обворовывать эльфов, а за нами по пятам гонятся другие воры, которые захотят украсть у нас то, что мы украдём у эльфов (или кто у них там за главного). И хорошо, если они только воры, а не убийцы!

Пока мы разговаривали, профессор Бри переодевался в походное. У меня походной одежды не было, и я просто остался, в чём был: серые штаны, серая же рубашка и ботинки, всё чуть мешковато, чуть великовато, всё куплено дедом по случаю у кого-то из знакомых. «Ничего, зато на вырост», как говорил дед. Рос я быстро, и часто разоряться мне на одежду профессор не собирался.

— Мальчик, всё почти так, как ты говоришь, но на самом деле пока не происходит ничего страшного. Доверься мне. К путешествию я готовился давно. Вчерашнее происшествие лишь заставило меня определиться с датой. Пока что за нами никто не гонится. Я тебе уже объяснил, что у нас есть фора.

Старик проскакал по комнате на одной ноге, пытаясь второй попасть в штанину мятых парусиновых штанов. Потом добыл из сундука, где обычно хранилось то, что жалко было выбросить, просторную светлую рубаху и старые разношенные ботинки. Поколебавшись, выудил оттуда же старый коричневый жилет с кармашками, который запросто мог бы быть пра-пра-прадедом его парадного жилета, и натянул его поверх рубахи.

— Да! И этим людям совершенно не нужно то, что мы украдём у эльфов. Им не нужно, чтобы магия вернулась в наш мир. Они хотят получить доступ в тот мир. Они, видишь ли, уверены, что там найдётся много интересного для них — от золота до артефактов, и что у них получится наложить лапу на эти сокровища. Им нужен только ключ... Ну, или кто-то, кто пойдёт и откроет для них дверь. Так даже проще, — профессор улыбнулся. — И последнее, Жиль. Хоть я и не могу поднять на подвиг всю королевскую рать, как ты того хотел бы, но мы всё же едем не одни.

В дверь постучали, и я поплёлся открывать.

На пороге стояла девушка.

5

— А вот и Этиль, — радостно провозгласил дед, жестом приглашая гостью пройти в комнату.

Короткие вьющиеся волосы чуть выше плеч, тёмные и очень густые. Серьёзные серые глаза, тонкие губы, маленький аккуратный нос. Невысокая. Стройная. Светлокожая. В выцветшей клетчатой рубашке, шортах неопределённого цвета и тяжёлых рыжих ботинках на шнуровке.

— Этиль будет нашим провожатым и, по совместительству, телохранителем.

— Кем-кем?

— Этиль, будь любезна, объясни мальчику. Только постарайся не испортить мне внука, — девушка улыбнулась, подошла, насмешливо посмотрела мне в глаза, для чего ей пришлось запрокинуть голову. Подняла маленькую, почти детскую ладошку и положила её мне на грудь:

— Пам. Пам. Пам, — тонкие пальцы легко нажали на три каких-то точки, совсем не больно. И я вольготно разлёгся на полу, не понимая, что с моим телом и почему оно теперь слушается не меня, а какую-то малознакомую девицу. Покосился на деда. Дед поймал мой взгляд, расхохотался и попросил Этиль «вернуть мальчика в строй».

Девушка, а точнее сероглазое чудовище в шкуре девушки, подошла, встала рядом со мной на колени, взяла в руки мою ладонь, где-то погладила, на что-то надавила, и я понемногу пришёл в себя. Если не считать полностью уничтоженного самолюбия. Такой жгучей смеси стыда, обиды, злости и унижения я не испытывал давно.

— Не обижайся, — шепнуло чудовище.

— Не буду, — шепнул я в ответ. И вдруг понял, что это чистая правда, я и в самом деле не буду.

— Так, молодёжь, разбираем свои вещи, обедаем и галопом на вокзал. Не хватало ещё на поезд опоздать. Следующий — через неделю.

— А билеты? — спросил я.

— На вокзале в кассе. Во времена моей молодости можно было прямо в поезде у проводника купить, но я не уверен, что с тех давних пор ничего не изменилось. Поэтому лучше прийти чуть заранее, чтобы точно всё успеть.

Каждый получил по плащу, шляпе, фляге и мешочку с золотом. Жезл, который сейчас выглядел как обыкновенная клюка, достался профессору. Рано как и две маленькие торбы, в которых лежали артефакты и оставшиеся финансы. Большие сумки, плотно набитые странными, но, по мнению деда, абсолютно необходимыми в походе вещами, достались нам с Этиль.

Вопреки моим ожиданиям, профессор не попросил у меня вернуть ему колокольчик, казалось даже, что он вовсе забыл о нём. Я прикрыл глаза. Две другие части ключа были у деда с собой — вторая часть футляра (вот! Я наконец-то нашёл для этой штуковины подходящее название) как обычно мирно покоилась в кармашке жилета, а стерженёк лежал в одном из кожаных мешочков на дне сумки. Дед осторожничал.

Хотя, вполне возможно, что, если сейчас собрать ключ, то его просто невозможно будет спрятать. Может, он светиться начнёт, или делать ещё что-нибудь странное. Или его целиком будет просто легче стащить. Как бы то ни было, ключ оставался в разобранном виде.

Перед самым выходом из дома старик отозвал меня в сторону (это только красиво звучит — «в сторону», на самом же деле мы просто вышли из комнаты в кухню) и шёпотом попросил не упоминать при Этиль ни о ключе, ни и о конечной цели нашего путешествия.

Выходит, о ключе дед не забыл.

И Этиль, получается, не доверял.

***

Как ни странно, но до вокзала профессор внезапно решил добираться пешком. И вот мы, обвешанные вещами, обливаясь потом в плащах и пробковых шлемах, уже плетёмся по самому солнцепёку на станцию. На нас странно смотрят люди, стражи порядка и даже распластанные в тени подворотен уличные коты.

Я, конечно, читал сказки и занимательные рассказы, и знал, что там если и встречается изредка какой-нибудь профессор, то обязательно чокнутый, но за своим личным профессором совсем уж нелогичных странностей я раньше не замечал. Ну да ладно. Благо, до вокзала было недалеко.

Причина пешей прогулки выяснилась довольно быстро. Дважды дед нырял в какие-то подозрительные закоулки, прося нас подождать его на центральной улице. Мы терпеливо ждали, понемногу превращаясь в две картофелины, сваренные в мундирах. Дважды дед возвращался сияющим, как начищенный экль. А вот третья вылазка, видимо, результатов не принесла. Дед вернулся нахохленный, злой, и до самого вокзала из него нельзя было вытянуть ни словечка.

— Долги собирал, — пояснил дед, когда мы наконец добрались до станции, купили билеты и плюхнулись на скамеечку под навесом.

— Деньги? — уточнил я. Мне казалось, что денег у нас и так уже вполне достаточно. Если деду казалось, что их не хватает, то лучше было взять побольше из дома, чем в последний момент выбивать долги из всяких тёмных личностей (в том, что личности были тёмными, я был абсолютно уверен. Приличных знакомцев в этой части города у профессора Этьена Бри точно не было и быть не могло).

— Артефакты, — неохотно отозвался дед. — Никогда не знаешь, что именно в пути пригодится. Лучше взять и не воспользоваться, чем не взять — и пожалеть об этом.

Тут я спорить с дедом не стал.

***

Мы уже входили в здание вокзала, когда из темноты последней подворотни, в которую сворачивал «за долгами» профессор, соткалась щуплая и несуразная мужская фигура. Фигура осмотрелась, зачем-то потянула носом воздух и неспешно потрусила туда, откуда мы только что пришли. К нашему дому.

***

Когда мы сели в поезд, сразу же выяснилось две вещи. Первая — дед в очередной раз изменил своим привычкам и выкупил для нас целое отдельное купе, так что мы мало того что ехали в Неккар, мы ехали в Неккар с комфортом.

Четыре спальных места, чистое, приятно пахнущее бельё, стены купе обиты плотной бордовой тканью с почти незаметным геометрическим рисунком, небольшой столик у окна, на нём вазочка с цветами и фрукты. Под нижними полками обнаружились объёмистые ящики для хранения багажа, куда мы тут же упрятали наши баулы, и уселись сверху. На одну из верхних полок сложили плащи и шляпы. Раз в пару часов к нам заглядывал проводник, чтобы вежливо осведомиться, всё ли у нас в порядке.

А в порядке у нас было, как выяснилось, отнюдь не всё.

Не в порядке у нас была вторая вещь, которая выяснилась, когда поезд тронулся... Меня укачивало.

Меня. Укачивало. В. Поезде.

Это было бы ужасно смешно, если бы не было так постыдно и нелепо. Никого не укачивает в поезде. В поездах спокойно ездят дети, собаки, кошки, больные старушки. И никого из них никогда не укачивает. Кроме меня.

— Жиль, попей водички, посмотри в окошко, отвлекись,- утирая глаза рукавом и подвывая от смеха советовал дед. Я смотрел в окошко, видел там мельтешение проносящихся мимо деревьев, зеленел и мчался по тамбуру в конец вагона. Возвращался. И всё повторялось по новой.

В конце концов Этиль не выдержала. Порылась в небольшой узорчатой матерчатой сумке (не той, которую выдал ей дед, а её собственной), извлекла из неё на свет какой-то кривенький и корявенький тёмно-бурый корешок, поскребла его перочинным ножиком, убирая особенно подозрительные пятна, и протянула мне:

— Откуси немного, пожуй и положи за щёку. По идее, это должно помочь... От тошноты, я имею в виду.

И они с дедом переглянулись.

— Уверена? — спросил дед.

— Хуже уж точно не будет, — ответила Этиль.

Я сделал всё в точности, как было сказано. Корень оказался совсем не противным, — пряный, терпкий, чуть горьковатый. Казалось, что от него немножко немеет щека и горло. Мутить и качать действительно перестало, я вздохнул с облегчением и забрался на пустующую верхнюю полку.

Дед достал из кармана колоду видавших виды карт, и они с Этиль принялись раскладывать из них на столике какую-то сложную и замысловатую конструкцию. Я так и не понял, что это было — игра, гадание или что-то третье.

***

Я лежал, закинув руки за голову, наслаждался тем, что мне больше не плохо и вполглаза следил за картёжниками. За окнами понемногу темнело. Дед досадливо крякнул, полез в одну из своих сумок и извлёк оттуда стеклянный шарик величиной с крупный грецкий орех. Потёр его между ладонями, что-то шепнул, и шарик засиял ровным золотистым светом. Светляк. Я только слышал о таких, но никогда раньше не видел. Один из «вечных» артефактов — если его случайно не повредить, будет работать столько, сколько нужно.

Как-то на лекции о природе магии и двух её Главных Законах, дед объяснял мне, что «ничто не берётся ниоткуда и не исчезает в никуда». Так вот, в качестве примера он как раз приводил светляка: «то, что мы не знаем принципов его работы, ещё совершенно не значит, что они противоречат Первому Закону магии, мальчик мой.

Иногда то, что ты считаешь главным результатом действия, на самом деле является просто неизбежным побочным эффектом. В неорганической магии часто можно наблюдать, как при смешивании разных веществ не только получается другое вещество с совершенно новыми свойствами, но и выделяется тепло. Или свет. А бывает и такое, что тепло нужно наоборот, затратить, чтобы реакция прошла успешно и получилось новое вещество.

Мы не знаем, что именно делает светляк. Как он это делает, почему и зачем. Не знаем, за счёт чего он работает. Маги прошлого, когда-то создавшие его, безусловно, знали. Мы же можем только гадать.

Но в любом случае, запомни крепко-накрепко — всегда, всегда что-то получается из чего-то, мальчик, и никогда что-то не получается из ничего. Ты не можешь наколдовать себе гору золота из воздуха, Жиль. А если у тебя вдруг получилось, значит где-то в этот момент кто-то недосчитался горы золота».

Бу-бу-бу... Вот будет забавно, если мы когда-нибудь узнаем принципы работы светляка и окажется, что они всё-таки ему, этому Первому Закону, противоречат. И светляк просто работает, ничего не прося взамен. А тогда... ой, сколько же возможностей откроется тогда. И гору золота из ничего, и принцессу, и полцарства в придачу. А хоть бы и целое. Или два.

Будучи занят этими мыслями, я не сразу заметил, что в купе что-то изменилось. Тени стали плотными и длинными, они ползли вверх по стенам, колеблясь и пританцовывая, хотя светляк горел ровно, а вагон совершенно не трясло. Я некоторое время лениво следил за их танцем, потом перевёл взгляд на лицо профессора Бри (я бы с куда большим удовольствием хорошенько рассмотрел Этиль, но она сидела на полке прямо подо мной, и мне было видно только её макушку).

Лицо деда вытянулось и странным образом исказилось, потеряв ось симметрии — и без того внушительный нос ещё удлинился и уехал куда-то вбок, ближе к левому уху. Глаза вообще разбрелись по лицу в разные стороны. И чем пристальнее я смотрел, тем больше мне казалось, что они не просто разбрелись, а всё ещё продолжают двигаться, как будто никак не могут решить, где же им стоит остановиться. Что-то неладное творилось и со всем остальным.

Размер. Цвет. Форма. Всё плыло, текло, менялось и перемешивалось. Я пробовал закричать, но не смог. В панике ощупал своё лицо и не нашёл на нём рта. К окружающему безумию добавилась музыка. Она лилась со всех сторон одновременно — странная мелодия без слов. Зато музыка имела ритм. И цвет. Метаморфозы подстраивались к ней, как оркестр подстраивается к движению дирижёрской палочки.

Мне показалось, что сейчас эта музыка затянет меня, как затягивает глубина на реке, и меня никогда больше не будет. Никогда и нигде. Кажется, я всё-таки закричал. Не знаю, чем.

Метаморфозы схватили меня и начали бить по щекам. Я обрадовался. Обрадовался тому, что у меня, кажется, есть щёки.

— Ты мне скажи, дурында эльфийская, — заполошно орало оранжевое в ярко-синюю крапинку пятно голосом деда, — ты чем думала? А я, я чем думал? Тоже хорош гусь, решил, раз ты дитя Великого леса, ты знаешь, что делаешь, что у вас какие-то рецепты семейные сохранились... Ууууй... Вдовий рожок для человека ядовит! Весь! И цветы, и листья, и корни — всё! Только отвары и настойки! И те со строгим соблюдением дозировки!

— Да успокойтесь вы, профессор, не мельтешите, — холодное бело-голубое пятно, спокойный женский голос. — Сейчас всё поправим.

Пятна разделялись, сливались, свивались кольцами вокруг того, что они считали мной, — дотрагивались, — то чуть, то причиняя вполне ощутимую боль. Отстранялись. Касались.

И продолжалось так.

Времени не существовало. Существовало что-то, для чего я не мог найти слов. Оно просто было, и я был — в нём. А потом всё вдруг перестало.

***

За окном вагона, чуть покачиваясь, плыл золотистый туман, невесомая дымка из крошечных капелек воды — солнце пряталось где-то там, за этой дымкой, подсвечивая бледно-жёлтым каждую капельку.

Мне было больно смотреть на свет. И не смотреть — тоже. Во мне болело всё — кожа, мясо, даже кости. Казалось, что в каждый сустав набито толчёного стекла. Даже кожа на голове, казалось, чувствует место крепления каждого волоса, и малейший поворот головы отзывается в ней тысячами иголочных уколов. Боль заполняла меня целиком.

Профессор однажды пытался убедить меня, что мозг болеть не может, что в нём нет каких-то совершенно необходимых для этого болевых рецепторов. И что когда болит голова, на самом деле это болит всё, что угодно, но не мозг — мышцы глаз, лица, шеи, оболочка мозга, но не сам мозг. Я сейчас с удовольствием поменялся бы с профессором головами, чтобы он на собственном опыте убедился, что был неправ. Из глаз катились слёзы, стекали по щеке за ухо, текли по шее и впитывались в подушку.

Ощущение было такое, как будто на мне всю ночь катались демоны. Я с огромным трудом умудрился поднести к глазам руку — сизая, в красных точечках полопавшихся под кожей мелких сосудов, она дрожала. Да что там дрожала — ходуном ходила. Если бы мне сейчас под страхом смерти приказали встать и идти, я бы не встал. Просто не смог бы. Как хорошо, что до Неккара поездом — трое суток. Успею отлежаться. Хотя... Я не имел ни малейшего понятия, сколько из них уже прошло.

В купе было тихо.

Хотя нет. Прислушавшись, я уловил едва слышное посапывание — Этиль. Точно не профессор, тот всегда спит так, как будто уже умер — дышит медленно-медленно, тихо-тихо. Иногда кажется, что даже сердце у него стучит так же — тук... тук... Я как-то ночью заглянул к нему в комнату — решил, что ему плохо стало, помирает. Насилу растолкал. Дед ругаться не стал, объяснил, что так он растягивает на подольше время своей жизни. Не знаю-не знаю, больше было похоже на то, что он настолько привык на всём экономить, что и воздух зря не тратит, и сердцем лишний раз не стучит.

Я закрыл глаза, и, кажется, заснул. Когда я пришёл в себя, дед уже радостно звенел тарелками, раскладывая принесённую проводником еду, разливал по кружкам что-то, похожее на компот из сушёных ягод и яростно о чём-то спорил с эльфийкой.

— Зато его больше не тошнит! — возражала деду Этиль. — Едет тихонько, спит, никому не мешает. Не ест даже!

— Этиль! У тебя совесть есть?

— Нет у меня совести! И стыда у меня нет. Я не знаю, для чего вы, люди, придумали их на свою голову. Лично мне и так замечательно.

— А можно мне компоту? — тихо позвал я, свесив голову со своей полки.

— Подожди! — гаркнули оба в унисон. — Сейчас нальём!

Я взял кружку трясущимися руками, несколько раз клацнул зубами по краю, прикусил и раскровянил губу, но таки смог самостоятельно сделать пару больших глотков. Сразу стало легче.

Дед подошёл, посмотрел на меня, сочувственно покачал головой. Положил руку сначала мне на лоб, потом на солнечное сплетение, поводил ладонями вдоль тела. Потом стряхнул руки, как будто они были мокрыми. Несколько раз хлопнул в ладоши, стукнул пятками о пол вагона.

В голове у меня немного прояснилось, боль в теле не прошла, но отступила и попряталась по укромным уголкам — по всем местам сгибов рук и ног, подмышками, засела занозой в пояснице, стучала маленьким молоточком в висках и в самом основании черепа.

— Помнишь, как ты выращивал фасоль? — я попытался кивнуть, потом решил, что лучше этого не делать, и просипел:

— Ага, помню.

— Вспомни то ощущение, когда ты представляешь у себя внутри маленькое солнце. Можешь?

— Могу.

Я сложил руки на животе, прикрыл глаза и попытался сосредоточится на островке тепла под ладонями. Боль пульсировала, мешала, сбивала с толку. Казалось, что всё тело — один большой спазм, просто таки комок из боли и сведённых мышц. Я попытался представить каждую свою жилку отдельно — от больших и до самых маленьких, и каждую убеждал, что ей нужно расслабиться. Уговаривал, поглаживал, утешал. Понемногу напряжение ушло, а теплый шарик под ладонями начал становиться всё больше и больше. И удерживать его становилось всё легче.

— Так, хорошо, — донёсся до меня голос деда, — а теперь представь, как эти тепло и свет заполняют тебя целиком, каждый уголок, каждую клеточку. Представь свою болезнь, как пыль по углам комнаты. Увидь её у себя внутри, и представь, что как только свет и тепло касаются этой пыли, она исчезает, сгорает в них. Получается?

У меня получалось! Я лежал и довольно долго разглядывал себя изнутри, как старый заброшенный дом, искал боль по всем закоулкам своего измученного тела, находил — и безжалостно выжигал.

К тому времени, как я закончил с «уборкой», проводник принёс обед. И никогда ещё еда не казалась мне такой вкусной.

***

— Ты пыталась меня отравить!

— А вот и нет! Ты же жив!

— Так я и говорю — пыталась.

— А зачем мне это нужно, не подскажешь, умник?

— Ты — эльф! Кто знает, что там у вас, у эльфов, на уме?

— Это с какого такого перепугу ты вдруг решил, что я эльф? Ты где-то видишь острые уши? — Этиль обеими ладонями подняла вверх волосы, под которыми обнаружились самые обыкновенные человеческие ушки. Даже поменьше и покруглее, чем у некоторых. Противопоставить таким прекрасным ушам мне оказалось совершенно нечего — других примет, по которым можно было бы опознать эльфа, я не знал, но не смутился:

— А зато я слышал, как вы с профессором разговаривали!

— У тебя был бред и галлюцинации, между прочим. Тебе вообще могло примерещиться всё, что угодно. Это мне ещё повезло, что я у тебя в голове эльф, а не кентавр. Или огр.

— Ты мне зубы не заговаривай, вот его магичество вернётся, я его спрошу!

— О чём ты меня спросишь, Жиль? — профессор Бри появился в дверях совершенно неожиданно.

— Профессор, скажите, Этиль — эльф?

— А она сама что говорит?

— Говорит, что нет...

— Ты можешь доказать обратное?

— Н-нет.

— У тебя есть поводы ей не доверять?

— Да! Она пыталась меня отравить! А вы её, между прочим, не остановили!

— А ты, между прочим, мог бы и спросить, что это такое и как оно действует, прежде чем брать у малознакомых людей неизвестно что и в рот совать! Разве этому я тебя учил? — такой поворот разговора меня не устраивал совершенно. В моих беседах с профессором так происходило сплошь и рядом — каким-то непостижимым образом я из стороны пострадавшей к концу диалога всегда превращался в сторону обвиняемую.

— Но..., — попытался возразить я.

— Отставить но! Давай, каждый будет отвечать в первую очередь за свои поступки.

— Ваше магичество, профессор, но если мы едем все вместе в совершенно незнакомую и, скорее всего, опасную местность, то правильнее было бы отвечать не каждому за себя, а всем — друг за друга, разве нет? И оберегать, и поддерживать.

— Так и начни оберегать и поддерживать. Для начала, хотя бы мир и покой в одном отдельно взятом купе.

Вот и поговорили, называется. Самым обидным было то, что, как ни крути, дед встал не на сторону собственного внука, пусть даже и троюродного, а на сторону какой-то совершенно чужой и непонятно откуда взявшейся девицы. Эльфийки к тому же. И чем дольше меня пытались убеждать в обратном, тем сильнее крепла во мне уверенность, что уши ушами, галлюцинации галлюцинациями... Но всё же то, что я слышал — не было частью бреда. Я решил ненавязчиво приглядывать за нашей попутчицей.

— Кстати, Жиль, — обратился ко мне дед, — ты провалялся без сознания почти двое суток. Сегодня на закате поезд приходит в Неккар. Нам нужно будет быстро найти в городе место, где остановиться на ночлег, чтобы не болтаться по улицам с торбами после захода солнца. Народ местный уж больно деловой и предприимчивый. Так что выходим из поезда, держимся вместе и внимательно смотрим по сторонам. Кто первым найдёт нам крышу над головой — тот молодец.

— Профессор, а не проще ли прямо на вокзале спросить, где в Неккаре ближайший постоялый двор, из недорогих, но приличных? У смотрителя станции, например. Или вот хоть у местных извозчиков. И далеко ходить не надо — извозчики всегда собираются у вокзала встречать поезд, город знают тоже лучше всех. Гостиницы подороже им, кстати, даже приплачивают за то, чтобы везли прямиком к ним.

Я, конечно, не был уверен, что в Неккаре всё именно так и обстоит, это всё-таки не Бон. Но большой город есть большой город, а люди есть люди — они везде одинаковые.

— А если что, профессор, у нас же есть свой собственный проводник. Не пропадём... Так ведь, Этиль?

6

— Ты кого к нему послал, олух?

— Кого он попросил, того и послал. Кого я ещё мог послать? Можно подумать, у нас был кто-то ещё, кто хоть раз был на островах. А уж тем более — в Джунглях Херца.

— Остолоп! Девчонка — эльф! Да, полукровка, да, незаконнорожденная, да, без всяких прав на престол. Да, с причудами. Но ты же знаешь, кто её отец! Даже если он никогда её и не признает... Даже если он никогда её не увидит! Этой пигалице несколько сотен лет! Она умнее всех нас вместе взятых. И у неё наверняка в этом деле свой интерес. Ты понимаешь, что подставил Контору?

— В этом деле у всех свой интерес, — пробурчал невысокий лысеющий мужчина в треснутом пенсне и пыльных ботинках. — Как я это вижу, шеф, пока её интерес идёт параллельно с нашим — так и пусть себе идёт. Тем более, что Бри в курсе, кто она такая, и будет осторожен. Не удивлюсь, если старый лис уже придумал, как повернуть и это к своей выгоде.

К тому же, я отрядил за интересной троицей несколько бригад наружного наблюдения. Ребята толковые, дело знают и будут держать нас в курсе. Доведут до самого острова, будьте спокойны. Сейчас главное, чтобы деваха не решила выкрасть ключ по дороге и рвануть в джунгли одна. Мои люди привыкли работать в городе, вести объект по джунглям — это для них немножко слишком.

Шеф, сухощавый носатый человек с крохотным безвольным подбородком, бросал курить, — отчего страшно нервничал и непрерывно, одну за одной, грыз деревянные зубочистки. Пепельница, стоявшая на заваленном бумагами столе, была полна этих деревянных «окурков».

— Я бы на месте Этиль дошёл со стариком до самой Двери, а может и за неё. Мало того, что он один знает, что делать с ключом. Так ещё учти, что прогулка по Джунглям — это тебе не приятный променад по городскому парку, даже для эльфа. Я бы всё же поставил на то, что до Двери они дойдут все вместе. И вот тут нам главное не сплоховать...

— Не волнуйтесь, шеф, не оплошаем.

— Легко сказать, не волнуйтесь... Мне ещё перед Величеством отчитываться, у него это дело «на карандаше»... — очередная зубочистка сломалась пополам и была отправлена в пепельницу. Шеф горестно посмотрел на неё и добавил:

— Как и мы с тобой, Кунц, как и мы с тобой...

***

Этиль, урождённая Тиллориэн из клана Крылатых, действительно была наполовину эльфийкой. Её отец, Таль, блестящий стратег и неплохой маг, до начала войны значившийся пятым в списке претендентов на эльфийский престол, после войны внезапно оказался вторым. А в самом скором времени мог стать и первым.

Когда-то, ещё до войны и до того, как волшебные существа покинули Демэр (как они называли наш мир, или Хайм, как называли его мы, люди), отец Этиль встретил человеческую женщину.

Стелла была похожа на эльфийку — внимательные серые глаза, казавшиеся слишком большими для маленького треугольного лица с высокими скулами и узким подбородком. Длиннющие чёрные прямые ресницы. Тёмные, слегка вьющиеся волосы. Забранные в косу, они спускались почти до колен, распущенные — укрывали хрупкую фигурку целиком. Кожа её была такой тонкой и такой светлой, не тронутой ни загаром, ни румянцем, что казалась даже не белой, а чуть голубоватой, как дорогой фарфор. Но, как ни крути, эльфийкой она всё-таки не была.

Эльфы не приветствовали таких связей. Считалось, что максимум, на что годится женщина-человек — это статус «походной жены» или рабыни-наложницы.

Вот только Стелла никогда не была ни той, ни другой — она была любимой женщиной главы клана Крылатых. Это раздражало очень многих — и эльфов, которые с презрением относились ко всем другим расам, считая их хоть и соседями, но низшими, и людей, которые считали эльфов заносчивыми и спесивыми выскочками. А когда началась война, это раздражение переросло в неприкрытую ненависть. Стеллу одинаково сильно ненавидели и свои, и чужие. Одни считали её предателем, другие — врагом.

Стелла ясно видела, к чему всё идёт. Оставаться вместе — значило рано или поздно погибнуть обоим. От бабки Стелле досталось странное, скорее пугающее, чем полезное умение заглядывать вперёд, видеть ветвления, видеть страшное...

Таль каждый день уверял её, что всё будет хорошо, что он что-нибудь обязательно придумает. Но Стелла не верила. Ей и не нужно было верить — она знала. Знала, что среди всех вариантов будущего нет ни одного, где всё было бы хорошо. Было несколько, где они могли выжить и жить по-отдельности, но никогда — вместе.

Однажды вечером Стелла вышла из их общей палатки и исчезла. Неделю Таль вёл поиски, неделю лучшие эльфийские следопыты искали в лесу человека. Женщину. И не нашли. Нашли только клок вырванных с корнем длинных тёмных волос, несколько капель крови и плетёный из разноцветных ниточек браслет.

Когда Таль получил известие о том, что Стелла погибла, он стал тем, кто увёл волшебный народ в другой мир.

А семь месяцев спустя в крошечном лесном домике, принадлежавшем одинокой старухе, которую местные считали то ли ведьмой, то ли богиней, увидела свет Этиль, дочь Стеллы и Таля. Получеловек. И полуэльф.

***

Утро началось с привычного стариковского ворчания, которое перешло в ругань, как только выяснилось, что за кофе в гостинице, куда нас вчера поздно вечером доставил извозчик, придётся платить отдельно.

— Мы уже заплатили за комнаты! И в оплату комнат, между прочим, входит завтрак!

— Господа, всё правильно, — невозмутимо отвечал маленький, круглый, краснощёкий и абсолютно лысый человечек, стоящий за конторкой у входа. — Но только завтрак — это то, что было полтора часа назад в обеденном зале, а то, что вы требуете сейчас — это кофе в номер. Это совершенно другая услуга!

— Но, если вы вдруг не заметили, то я вам расскажу — милейший, нас не было полтора часа назад в обеденном зале! — профессор понемногу начинал закипать. — И мы не ели ваш чудесный завтрак и не пили ни вашего чая, ни вашего кофе. И даже не ели ваших булочек! Потому что нам никто не соизволил сказать, что завтрак тут принято подавать с первым лучом солнца, и не в номер, а неизвестно куда! Так что будьте так любезны принести нам наш завтрак туда, где мы можем его съесть, а именно — в номер! Я не собираюсь ещё раз платить за то, за что я уже один раз заплатил! — мужчина за конторкой протёр огромным клетчатым носовым платком блестящую от пота лысину, поцокал языком и сочувственно покивал.

— Мне очень жаль, уважаемый господин Этьен, что вы опоздали к завтраку. Мы будем рады увидеть вас в обеденном зале завтра утром, ровно в восемь пятнадцать.

— Да как... Да вы... Да как вы смеете! — мне показалось, что сейчас старика хватит апоплексический удар. — Да я вас тут сейчас всех — в мышееей!

Удивительно, но иногда единственное, что отличает вменяемого человека от невменяемого — одна маленькая чашечка крепкого утреннего кофе.

— А если вы не хотите следовать установленным правилам, — продолжал лысый, — то я буду вынужден попросить вас прямо сейчас покинуть наше заведение. Или мне придётся заявить в полицию. И да, в таком случае задаток мы не возвращаем! — дед побагровел, несколько раз открыл и закрыл рот, как рыба, выброшенная на берег, но так и не нашёлся, что сказать.

А человечек уже выглянул из-за конторки и начал махать рукой полицейскому, который важно прогуливался взад-вперёд у самых дверей гостиницы. Перед приближающимся стражем порядка дед постыдно капитулировал.

Тем не менее, выглядел профессор хоть и проигравшим, но не побеждённым, презрительно фыркнув напоследок, он гордо унёсся в наш один-на-троих-номер разрабатывать план дальнейших действий.

План был до смешного прост — нам полагалось всего лишь узнать, во сколько отходит паром до архипелага Девяти островов, и к положенному времени явиться в порт.

Порт, как назло, находился на противоположном от нас конце города. Неккар был велик, и преодолеть это расстояние пешком, да ещё и будучи навьюченными как ослы, не представлялось возможным. Нужно будет брать извозчика, — я счастливо улыбнулся. — Деду придётся раскошелиться.

Моя тётушка Лукреция частенько говаривала «Всё, что можно решить деньгами — это не проблема. Это — расходы». Мне эта присказка очень нравилась, но когда я озвучил её профессору Бри, он безапелляционно заявил, что моя тётушка — старая безмозглая курица, и она просто не в состоянии понять, что любая вещь, которая требует для своего решения расходов — это проблема!

А в путешествии нас кругом подстерегали расходы... Не то, чтобы мне доставляло удовольствие видеть, как старик мучается, расставаясь с деньгами. Вовсе нет.

Хотя, зачем я вру...

Действительно, доставляло. Это было просто отмщением за те три года, которые превратились для меня в одну сплошную битву за каждый экль. За каждое «перебьёмся», «обойдёмся», «ножками дойдём» и «нам это не надо». И я наслаждался каждой минутой.

***

Для того, чтобы добыть расписание движения паромов, в порт, к счастью, тащиться не пришлось. Расписание нашлось тут же, в гостинице, за конторкой у вредного типа с носовым платком. Посовещавшись, мы выслали к нему Этиль в качестве переговорщика.

Я, честно признаться, не очень верил в эту затею. Но, к моему удивлению, Этиль подошла к коротышке, что-то мило прощебетала, пару раз взмахнула ресницами, один раз заправила за ухо упавшую на лоб прядку волос, — и вернулась к нам с клочком бумаги, на котором прыгающими от счастья буквами были выписаны все маршруты паромов на ближайшие два дня. Если отказаться от идеи где-нибудь перекусить, то мы вполне успевали на сегодняшний паром, который отходил точно в обед.

— Будем надеяться, что на пароме найдётся кто-нибудь, кто сделает мне кофе! — ворчал дед всю дорогу до порта.

7

На паром загрузились без приключений. На небе не было ни облачка, солнце стояло в зените и нещадно пекло непокрытые головы, обжигало руки, раскрашивало малиновым незащищённые носы и лбы.

Было шумно, людно, тесно. Жарко. На широкой палубе, как на ярмарке, толпились взмокшие пассажиры. Повсюду были в беспорядке навалены корзины с овощами и фруктами, ящики, коробки и чемоданы. Жалобно блеяли спутанные по ногам овцы. Ворчали собаки. Гоготали и шипели гуси, улюлюкали индюки, квохтали куры. Во все стороны летели перья. Дёргая петухов за нарядные хвосты, смеялись дети. Ругались вездесущие злобные бабки. Торговки привычно перекрикивали всех, предлагая пирожки, лимонад и жареную рыбу.

Никаких отдельных кают, никаких сидячих мест, никакого кофе.

Посреди всего этого весёлого хаоса пожилой мужчина держал под уздцы коня, шептал ему что-то успокаивающее и гладил бархатный конский нос. Мне показалось, что конь волновался и переживал по поводу предстоящей поездки гораздо меньше, чем его хозяин.

— Извините, вы не подскажете, а сколько нам добираться до островов первого круга? — вежливо поинтересовался я у стоявшего рядом высокого интеллигентного мужчины с газетой. Газета была двухнедельной давности, с дыркой посередине, и чудак почему-то держал её кверху ногами.

Нетрудно догадаться, что архипелаг Девяти Островов состоял из девяти островов. Но эти девять островов не были разбросаны как попало, — благодаря какому-то капризу природы они выстраивались в три концентрических окружности. В первом, наружном круге насчитывалось пять мелких островов, во втором — три побольше, а в третьем — один-единственный, самый крупный из всех — Девятый, или Херц.

— Простите великодушно, не подскажу, я и сам здесь впервые, — ответил мужчина и уткнулся в свою газету.

Я попытал счастья с другими пассажирами и выяснил, что ближайшие пять часов нам придётся отстоять на ногах под палящим солнцем. Как ни странно, его магичество дед сориентировался быстрее всех остальных путешественников — он тут же прикинул, от какого борта нашего корыта будет падать тень, когда солнце начнёт клониться к западу, перебрался туда и уселся прямо на грязную, обшитую деревом палубу, спиной к борту. Мы последовали его примеру. И действительно, довольно скоро в нашем углу парома стало ещё не прохладно, но вполне терпимо.

Разговаривать в таком шуме было совершенно невозможно, поэтому мы, все трое, сидели и рассматривали разношерстную публику. Моё внимание привлекли несколько прилично одетых людей, у которых с собой не было никакого багажа.

Они прогуливались по палубе, искусно лавируя между чьими-то тюками, баулами, коробками и ползающими повсюду детьми, читали газеты, смотрели вдаль и старательно делали вид, что не знают друг друга. Но что-то неуловимое во взгляде, манере держаться, в наигранной рассеянности роднило всех этих господ. Семеро мужчин и две девушки. Три тройки. Они были похожи на девять одинаковых горошин, пытающихся спрятаться на пустой тарелке.

Я улыбнулся, показал на них глазами профессору. Старик явно понял меня и развеселился. Поднёс палец к губам, подмигнул, а потом закрыл глаза. Для меня вокруг ничего не изменилось. А для девяти человек, за которыми я следил, старик, девица и парнишка, только что сидевшие в тени у борта, вдруг исчезли вместе со всеми пожитками.

Шпики как по команде сложили свои газетки, перестали смотреть на водную гладь, изображая скуку, занервничали, задёргались и через несколько минут беспорядочных метаний по палубе сбились в кучку. Совещаться.

Дед открыл глаза. Оценил результат своих трудов. Остался крайне доволен собой, широко улыбнулся и помахал рукой ошарашенным филёрам, приглашая их подойти. Я успел заметить, что Этиль на мгновение сморщилась, как от зубной боли... Интересно. Запомним.

— Ребята, если вы конторские, — будьте ласковы, устройте пожилому волшебнику чашечку кофе и какую-нибудь подушечку, подложить под усталые кости. А я, так и быть, сделаю так, чтобы вам было не очень мучительно за нами следить, — три погоревших группы профессионалов наружного наблюдения при Конторе его величества, Грегуара Пятого, короля Торонна, заметно приуныли и не спешили отвечать. — Как вы понимаете, всё может быть и совершенно наоборот. Устанете бегать. Так что, выбор за вами.

Я уж не знаю, у кого и под какими пытками они умудрились раздобыть на пароме чашку горячего кофе, но, тем не менее, им это удалось. Вместо подушки нам досталось сложенное в несколько раз лоскутное одеяло, на которое мы тут же и уселись все втроём.

— Учитесь, молодёжь. Учитесь правильно угождать начальству! — разглагольствовал дед, потягивая кофе. Блаженствовал. Мы с Этиль расхохотались.

— Можем взять их с собой. Рабами. Пусть носят за нами кофе и одеялко, — предложила Этиль.

— На самом деле, нам некоторое время действительно придётся путешествовать вместе. Хотя бы потому, что лучше зло знакомое, чем зло неизвестное. Знакомому злу можно и применение найти...

Они, как и Этиль, ребята Кунца (Этиль нахмурилась, но ничего не сказала), — продолжал рассуждать вслух профессор. — Скорее всего, у них приказ наблюдать, докладывать и не вмешиваться. В качестве проводников ребята абсолютно бесполезны — островов они не знают. А вот в качестве группы поддержки могут и пригодиться. Хоть и не вояки... Ладно, на месте разберёмся. Я прикорну пока, а вы меня растолкайте, когда прибудем.

Дед свернулся клубочком на одеяле, подгрёб под голову дорожные мешки, и моментально уснул. Соглядатаи разбрелись по палубе. Я надеялся разговорить Этиль, но девчонка на все мои попытки начать беседу лишь отрицательно качала головой и отворачивалась. Обидно.

Не то чтобы мне так уж хотелось познакомиться поближе. Хотя, почему бы и нет? Ну и что, что она эльф. И ей, наверное, сто лет в обед. А может и больше. Зато симпатичная. И грустная. И даже очень симпатичная.

Заходящее солнце спрятало её лицо в тени, оставив только золотистый абрис профиля. В тёмно-пепельных волосах плясали оранжевые искорки. Она была похожа на принцессу-разбойницу из старой сказки, которую мне однажды читала тётушка Лукреция. Читала она её, конечно, своим детям, но мне нравилось думать, что и мне немножко тоже.

Я любовался.

— Прекрати немедленно пялиться! — зло прошипела симпатичная и грустная.

— Да я...

— Прекрати, сказала! — я вспомнил, как при нашей первой встрече она в три касания уложила меня на лопатки, и кивнул.

— Хорошо. Не буду. А ты мне потом расскажешь, что это за точки такие на теле, которые из человека делают безвольный мешок? Вдруг понадобится.

— Посмотрим на твоё поведение.

— Ну, нет так нет. Не очень-то и хотелось,- я встал, облокотился о борт и стал смотреть, как волны лениво облизывают бока парома мокрыми бирюзовыми языками.

***

Очень странно было возвращаться туда, откуда всё когда-то начиналось. Уже давным-давно не было матери, скорее всего не было и заброшенного домика. От прошлого Этиль остался только лес. Лес всегда оставался прежним.

Она не грустила — слишком много времени прошло, слишком многое изменилось. Ей было просто странно. Этиль понимала, что, возможно, скоро увидит отца. Если он ещё жив. Увидит свой народ. Который не захочет её принять.

Этиль была эльфом. Но и человеком она была тоже.

Люди... она ничем внешне не отличалась от них, и лишь немногие, ставшие на время близкими, знали, кто она на самом деле.

Когда живёшь среди людей, долгая жизнь становится проклятием. Этиль хоронила мужей. Хоронила друзей. Панически боялась заводить детей, не зная, они переживут её или она — их. Проще было оставаться одной, ни к кому не привязываться, ничего не хотеть. Этиль отдалилась ото всех. Решила, что снова разрешит себе жить, только если у неё получится вернуться к таким же почти вечным, как она. Если они захотят её. В чём она лично сильно сомневалась.

В Конторе, где Этиль работала, тоже были в курсе, кто она такая. Как оказалось, секретные службы всё же не зря ели свой хлеб. Несколько томов её «дела» занимали целую полку старого резного шкафа в личном кабинете Шефа. Этиль как-то полистала увесистые фолианты — оказались довольно забавным чтивом. Кое-что из своей бурной биографии она уже даже успела подзабыть.

Профессору Бри о происхождении своей подопечной проболтался Кунц. Молчаливый, спокойный и непоколебимый Ренар Кунц — умнейший мужик, толковый работник, въедливый, внимательный и дотошный руководитель.

Вопреки всему тому, что думали о нём другие служащие Конторы, Кунц никогда тайком не пил, не курил, не пытался увидеть невидимое и познать непознаваемое с помощью подручных средств. Кунц не искал и женского общества. Казалось, что его вообще не интересуют женщины.

Заинтригованные конторские посовещались, поделились между собой наблюдениями, и решили, что мужчины его не интересуют тоже. Было очень похоже на то, что его вообще не интересует никто и ничто, кроме работы. Дружно пришли к выводу, что это ужасно. Человек совсем без изъянов и слабостей — очень неприятный человек. Никуда не годный сотрудник и начальник.

Но оказалось, что иногда и у таких, образцово-показательных, бывают затмения. Раз в год, по весне, на Кунца нападала хандра. Он запирался дома, занавешивал окна и просто лежал на кровати, глядя в потолок.

Кунц оказался однолюбом. Как назло, давно и неудачно. И в этом была его проблема. Контора, обнаружив наконец слабое место начальника, счастливо выдохнула.

Совершенно непонятно, как профессору Бри удалось застать Кунца аккурат в один из таких моментов и вытащить на разговор, но факт оставался фактом — Кунц рассказал старику всю свою долгую интересную жизнь. И не только свою.

Профессор этим знанием не злоупотреблял. Лишь изредка обращался по каким-то мелким бытовым и рабочим вопросам — просил помочь информацией, спрашивал совета. Он мог бы, конечно, ни о чём не просить, а просто потребовать содействия — Верховный Маг всё-таки, но ему больше нравилось так, по-человечески. И никто не знал — это оттого, что в глубине души, где-то очень глубоко, он милый и добрый старикан, или просто так было эффективнее.

Как бы то ни было, когда профессор Бри попросил отправить к нему специалиста по Джунглям, он прекрасно понимал, кого именно пришлёт Кунц. И даже рассчитывал на это.

Этиль, в свою очередь, тоже прекрасно знала, кто такой профессор Бри и чем он занимается в свободное от работы время (что естественно, поскольку Контора не могла не обратить внимания ни на пресловутый запой, ни на связанные с ним откровения). Этиль понимала, что старик будет искать кого-то, кто знает Джунгли, и терпеливо ждала приглашения присоединиться к команде. А если бы его не последовало — что ж, ей всего лишь пришлось бы взять в Конторе небольшой отпуск за свой счёт.

8

Я привык к тому, что в Торонне летом дни длинные, а зимой короткие. Велико же было моё удивление, когда выяснилось, что на экваторе и зимой, и летом продолжительность светового дня всегда одинаковая — двенадцать часов ровно. А архипелаг Девяти островов находился аккурат на экваторе.

Мы прибыли на один из островов первого круга, Мут, в пять часов вечера.

Остров был похож на широкополую шляпу волшебника — посередине аккуратным конусом высилась небольшая, заросшая лесом гора, верхушку которой золотило закатное солнце, вокруг неё простирались пестрящие цветами и разноцветными птицами джунгли, а по самому краю узкой белой каймой вился пляж.

К тому времени, как паромщик благополучно выгрузил всех пассажиров и груз, поймал всех разбредшихся по палубе овец и нашёл всех попрятавшихся детей, уже стемнело. Паром остался дожидаться утра на причале, чтобы завтра с рассветом отбыть обратно в Неккар.

Я поймал себя на том, что получаю удовольствие от нашего странного неспешного путешествия. В сказках всё время героя занимают в основном подвиги и подготовка к ним, а все перемещения укладываются в полторы жалких строчки «Скакал принц Йохан три дня и три ночи, скакал-скакал и прискакал».

На деле же получается совершенно наоборот — всё время занимает как раз путешествие из пункта А в пункт Б. Если подвиги и случатся, то как раз там — где-то между этими условными А и Б. И скорее как помеха движению, а не как что-то замечательное. Хотя, не скрою, подвигов мне хотелось. И чтобы их непременно совершил именно я.

К моей досаде, среди всех участников нашей миссии мне была отведена самая негероическая роль. Дед был магом, мечтающим вернуть в мир магию, эльфийка была эльфийкой, преследующей какие-то свои хитрые цели, и только я был мальчишкой, который-просто-увязался-следом.

***

На чёрном как смертный грех небе высыпали огромные яркие звёзды. Близко-близко, только руку протянуть — и дотронешься. Дед мне как-то рассказывал, что звёзды — это на самом деле солнца других миров. Что где-то там, в бескрайней пустоте, тоже может быть жизнь, пусть и не такая, как наша, но жизнь. Верилось, конечно, с трудом. Как-то уж слишком много миров получалось — и те, которые с нашим миром, как соседи через стенку. И теперь ещё эти, звёздные. А что если это как раз они и есть — через стенку? И мы, открыв дедову Дверь, попадём не в соседний мир, а в какой-то из тех, далёких... Непонятно ничего.

Я зарылся босыми ногами в тёплый сухой песок.

Мы втроём и девять человек из тайной (а теперь уже явной) полиции сидели на узкой полосе пляжа между набегающими на берег волнами с одной стороны, и буйной растительностью с другой. Сидели и молча смотрели на небо.

Спешить было некуда. Деревня, где нам нужно было найти ужин и ночлег, была совсем рядом — паромщик сказал просто идти по тропе, никуда не сворачивая.

Минут десять всё было прекрасно, а потом нас обнаружили местные жители. На нас напали — целые полчища всякой мелкой летучей гадости, которая лезла в рот, набивалась в уши и облепляла все части тела, не защищённые одеждой. Крошечные твари, обильно сдобренные крыльями, ногами, глазами, ворсинками и чешуйками самозабвенно тыкались в кожу хоботками. Грызли жвалами. Жевали зубами. И я совершенно не был уверен в том, что все они принадлежали к царству насекомых.

Павших эти упыри не считали, на смену каждому погибшему из джунглей тут же появлялось двое, а то и трое, новеньких. Бежать в лес в поисках спасительной деревни казалось самым настоящим самоубийством — лес гудел и звенел, между стволами колыхалась серая пелена из крохотных крылатых тел.

— Профессор, ваше магичество, — взвыл я, — сделайте же что-нибудь. Глупо так долго добираться до цели, чтобы в двух шагах от неё быть съеденным заживо мошкарой. Причём не вражеской, не волшебной, а самой обыкновенной.

— Ну, положим, четверо суток — это не так уж и долго, — проворчал дед, отплёвываясь. Его борода была похожа на муравейник, в котором кишмя кишели представители местной фауны — запутавшиеся и безуспешно пытающиеся выбраться.

— Профессор!

— Да пытаюсь я! Но как их всех перебить-то... чтобы самим в живых остаться?

— А смысл? Их если перебить, так просто новые налетят! Да и жалко. Их отпугнуть надо. Чего они могут бояться, света? — предположил я.

— Возможно... — дед оглянулся, нашёл на берегу несколько здоровенных сухих листьев какой-то пальмы, каждый лист — с меня ростом, сложил их шалашиком и поджёг.

Мы сгрудились у самодельного костра, глядя на огонь. Ту сторону, которая теперь была обращена к теплу и свету, гнус оставил в покое, зато наши беззащитные тылы страдали и несли потери. Я стоял и чувствовал, как кто-то настойчиво пытается выгрызть кусочек мяса из филейной части моей горячо любимой правой ноги.

Огонь добрался до черенков, которые были, по всей видимости, не совсем сухими — костёр начал чадить, нас заволокло серым мерзко пахнущим дымом. Мелким людоедам дым совершенно не понравился и они спешно ретировались в джунгли. Но, судя по недовольному гулу, убрались недалеко. Просто висели там, под деревьями, и ждали, пока прогорит костёр и можно будет спокойно вернуться к прерванной трапезе.

Нам, если честно, дым понравился ничуть не больше, чем им. Дедовского терпения хватило ненадолго, — он наконец сообразил, что делать, закрыл глаза, помахал руками, что-то пошептал, и дым, отделившись от костра, соткался в некое подобие кокона вокруг всей нашей компании.

Так, под серым колпаком из дыма, мы и заявились в деревню.

***

Утро было серым. Мокрым. Голодным. И злым.

На завтрак хозяин хижины , где ночевали мы втроём, принёс что-то условно-съедобное... Огромный круглый лист неизвестного мне растения украшали нарезанные фрукты (или овощи?), несколько сваренных вкрутую яиц и две жмени жирных белых и очень бодрых гусениц. Гусеницы совершенно не чувствовали себя главным блюдом и пытались покинуть лист своим ходом, прихватив с собой в дорогу кусочки наших фруктов и овощей.

Я никогда не считал себя брезгливым. Но, даже будучи очень голодным, так и не смог заставить себя съесть живую гусеницу. Особенно после того, как хозяин продемонстрировал, как её правильно есть — сначала откусил голову, потом с довольным видом схрупал остальное, облизал пальцы и жизнерадостно улыбнулся, показывая нам, что гусеницы — это очень вкусно, полезно и вообще со всех сторон здорово. Я начинал понимать, почему у них на острове такие бешеные насекомые — это просто месть выживших.

Дед, как всегда, страдал без кофе.

На мой вопрос, почему он не взял кофе с собой, старик молниеносно окрысился, и заявил, что вообще-то это входило в круг моих обязанностей, а не его. И это я виноват в том, что несчастный пожилой человек вынужден обходиться водой и чаем, а не своим любимым напитком.

Бу-бу-бу... Если уж профессор оседлал любимого конька (а тема жалости к себе бесспорно относилась к числу любимых), то недовольное бухтенье могло длиться часами. Я покорно кивнул, согласившись, что целиком и полностью признаю свою вину, и сбежал собирать вещи.

Единственное средство передвижения между островами архипелага — лодка. Или плот. Или что-нибудь плавающее. И это плавающее ещё предстояло найти.

Очень быстро выяснилось, что компании из двенадцати человек нечего даже рассчитывать найти какое-нибудь плавсредство. Ну, одному. Ну, двоим. Ну, максимум, троим. Но точно не больше.

Лодки тут ценились на вес золота. В буквальном смысле. За ту цену, которую запросил за аренду (не за продажу!) своей двухместной долблёнки наш арендодатель, в Торонне можно было бы снарядить небольшой флот. А нам таких нужно было минимум две — лодочка была настолько маленькой, что трое в неё не смогли бы усесться ни при каких обстоятельствах.

Дед доступно объяснил филёрам, что нянчиться с ними он не собирается, и если они хотят за нами присматривать, то это совершенно точно не наша забота искать им транспорт. Сами-сами.

В конце концов с местными удалось договориться. А если быть совсем точным, то договориться удалось только с одним туземцем, и то только после того, как мы с профессором задействовали в переговорах эльфийку. Оказалось, что на полудиких аборигенов, маленьких, худеньких, жилистых, высушенных солнцем до состояния и цвета кураги, которые общались с помощью жестов, улыбок и какого-то жуткого диалекта общей речи, женские чары действовали так же безотказно, как и на цивилизованных работников гостиничного дела.

Этиль, размашисто хлопая ресницами, похвалила крошечную, выкрашенную в зелёный с бурыми разводами лодку. Сказала, что ей бы очень пригодилось такое прекрасное судно.

Лодковладелец расцвёл и приосанился.

Этиль посетовала, что очень жаль, что такая чудесная лодка у хозяина всего одна. А ей жизненно необходимо, чтобы их стало хотя бы две.

Лодковладелец знаками показал, что готов на всё, и даже чуть больше, лишь бы девушка не грустила.

Этиль рассказала, что будет очень благодарна тому герою, кто сможет сделать так, чтобы она и её друзья смогли как можно скорее покинуть остров.

Счастливый владелец судна заверил девушку, что он и есть тот самый искомый герой, и клятвенно пообещал всего за пару-тройку дней смастерить ещё одну лодку. Или попросить у соседей. Или украсть. Или отнести девушку на руках, куда она скажет.

Этиль сморгнула слезинку. Три дня — это целая вечность. И два — это тоже очень долго.

Лодковладелец схватился сначала за сердце, потом за голову, потом опять за сердце, и сказал, что постарается ускорить процесс.

Этиль спросила, сколько ей это будет стоить.

Услышав ответ лодочника, дед посерел и судорожно схватился за кошелёк. С женскими чарами или без — это было дорого.

***

После обеда погода ещё больше испортилась. Утренний туман вместо того, чтобы исчезнуть с первыми лучами солнца, наоборот сгустился и превратился в холодную серую хмарь, от которой отсыревала одежда и портилось и без того поганое настроение. Поднявшийся было ветер к полудню стих, а вместе с ним стихло всё живое на острове. Не галдели птицы, не стрекотала многочисленная армия насекомых, даже люди старались говорить тише, переходя на шёпот. Прятались от тумана по своим хижинам (если несколько жердей, крышу из листьев, и натянутую между жердями сетку можно считать хижиной).

Мы слонялись по острову и маялись бездельем. Занять себя было нечем. Вдруг выяснилось, что ничегонеделание, когда оно не награда за работу, совершенно не доставляет удовольствия.

Дед попробовал развести костёр, но дым от него отказался подниматься вверх, стелился по земле, смешиваясь с туманом, и безжалостно ел глаза.

В конце концов мы втроём и ещё четверо из великолепной девятки, приставленной за нами следить, нашли небольшую возвышенность сразу за деревней и уселись наверху играть в карты. У филёров деньги были казённые, за них пришлось бы отчитываться, поэтому играли на интерес. Сначала на щелбаны, потом — на желания.

Перепробовали все известные карточные игры с одним и тем же результатом — в любой из них неизменно побеждала Этиль.

— Это просто опыт, — сказала она в своё оправдание, когда дед в очередной раз пребольно получил по лбу.

— Ты это, полегче там, — дед рассеянно потёр ушибленное место. — Никакой опыт так не работает, девонька. Ты просто жулишь!

Глаза Этиль опасно сузились.

— Я просто умею играть. Это не жульничество.

— Ещё как жульничество! — наседал дед. — Человеку не может так везти.

— Конечно не может, — согласилась Этиль, — поэтому я и говорю, что это умение, а не везение. Мастерство. Я просто знаю, какие карты вышли, какие нет, а какие — на руках у меня. Я запоминаю. Считаю. И просчитываю вероятности того, что у кого-то из вас на руках может оказаться хороший расклад. Вы совершенно не умеете сдерживать эмоции, надо вам сказать.

— Но это же нечестно! — возмутился старик.

— А что именно нечестно, по-вашему, профессор? Думать?

Дед насупился и закусил ус. Он не привык никому ни в чём уступать, и судя по всему, привыкать не собирался.

— Карты — игра, где всё должна определять удача, а не вот это вот... безобразие. Карты она считает, — размахивая руками, верещал старик. — Говорила мне бабушка, никогда не садись играть в карты с шулером.

— Так, довольно. Достаточно, я сказала, — очень внятно и очень тихо проговорила Этиль. Крылья носа у неё побелели. — Ваша бабушка была, безусловно права. Только надо бы ещё добавить... Никогда не делайте ничего вместе с тем, кто знает дело лучше вас, если не собираетесь у него учиться. И не умеете быть благодарны за сделанную работу или полученный опыт. Очень странно, что в вашем почтенном возрасте вы до сих пор этого не поняли.

Профессор Этьен Бри тяжело дышал, кожа начала принимать нездоровый багрово-сизый оттенок, и я побаивался, что деда сейчас хватит очередной удар. Хорошо хоть, его лекарство лежало у меня в кармане штанов, в плоской металлической коробочке, которую он гордо именовал портсигаром.

— Вы могли бы воспользоваться возможностью поиграть с мастером, — продолжала отповедь Этиль, — чтобы узнать что-то новое об игре или о себе, а вы эту возможность потратили на то, чтобы обидеться. Как мальчишка. Это глупо и не делает вам чести.

Этиль встала, отряхнула песок с шортов и ушла обратно в деревню. Не оборачиваясь.

У деда, который считал себя прилюдно оскорблённым и униженным, только что пар из ушей не шёл.

***

— Профессор, — обратился к моему старику один из филёров, высокий, сухопарый блондин с непомерно длинными руками и ногами, и совершенно без чувства такта. — Ведь вы же маг. Не могли бы вы случайно наколдовать нам какой-нибудь транспорт.

— Через шесть дней ровно могу тебе наколдовать паром до Неккара, — предложил дед. Шпик шутки не понял:

— Нам не надо до Неккара, нам бы с вами нужно...

— Как ты думаешь, мил человек, если бы я мог наколдовать себе транспорт, стал бы я покупать его у местных? Тем более, за такие деньги...

— Нет? — предположил шпик.

— Нет! — отрезал дед.

— А почему?

— Вас в контору больше не за ум и смекалку подбирают, да?

— Нет, — ответил высокий. Потом, подумав, исправился. — Да!

— Я так и знал.

Неизвестно, как долго дед продолжал бы глумиться над недалёким шпиком, если бы не прибежал один из местных, что-то заполошно крича и тыча обеими руками в сторону горизонта.

— Вода! Вода ушла! Бегите!!! — и со всех ног припустил вглубь острова, туда, где над верхушками деревьев возвышалась гора. За ним, ни слова не говоря, последовало четверо приставленных к нам соглядатаев.

Оставшись вдвоём, мы переглянулись. Все сумки, кроме одной, которую повсюду таскал с собой профессор, остались внизу, в деревне. Как и Этиль. Дед выругался.

— Бросаем вещи, найди девчонку! Встречаемся наверху! — я кивнул, сдёрнул с шеи колокольчик, сунул его в ладонь деду и дунул по склону вниз, обратно к деревне, во всё горло вопя:

— Этиль! Волна идёт! Этиииль! Где ты, Хёлль тебя побери?! Этиииииль! — шквал ветра ударил мне в лицо, сбил с ног. Я подвернул ногу и, ругаясь на чём свет стоит, похромал дальше. Этиль, обвешанную баулами, я нашёл стоящей на пороге нашей хижины. Ветер хлестал её по лицу, трепал за волосы. Взгляд эльфийки был обращён вдаль. Там, где серое хмурое небо встречалось с серой хмурой водой, что-то происходило. Горизонт дрожал и двоился.

— Беги! Сейчас здесь будет море! — я дёрнул девушку за рукав, заставляя очнуться, отобрал сумки и подтолкнул её в направлении горы. Этиль сорвалась с места, но через несколько шагов обернулась и остановилась, глядя на меня.

Я лежал в пыли. Нога, предательски подломившаяся подо мной, как только я попытался бежать, теперь раздувалась на глазах, любое прикосновение к опухающей щиколотке вызывало жуткую боль. Какой там бежать, я даже подняться не мог.

— Беги, дура, чего встала! — заорал я. Этиль подошла ко мне, села на корточки, положила свою узкую бледную ладонь на мою быстро наливающуюся синевой лодыжку, сверху вниз заглянула мне в глаза и сказала:

— Сам дурак. Я тебя не брошу.

Вот и все аргументы.

— Мы тут оба с тобой пропадём. Беги, Этиль. Ну, пожалуйста, беги, — я уже не просил. Умолял. Мир вокруг нас сходил с ума. Гигантская волна ещё не достигла берега, оставаясь еле заметной полоской на горизонте. Но зато берега достиг ветер.

— Сейчас. Сейчас... Подожди, — Этиль продолжала осторожно ощупывать мою щиколотку, легко прикасаясь к ней тонкими холодными пальцами. — Так, теперь всё. Вставай! Можешь?

Как ни странно, у меня получилось встать. Неуверенно — нога казалась чужой и как-будто онемевшей, но ступать на неё было больше не больно. Я взял протянутую эльфийкой руку. И мы побежали.

Нам удалось добраться почти до середины поросшего деревьями склона, когда над джунглями вдалеке абсолютно бесшумно поднялась исполинская стена воды. Качнулась, будто споткнувшись о берег. И рухнула вниз.

***

Вниз спустились только утром, таким же серым, как и предыдущее. Когда вода наконец схлынула, она оставила после себя завалы из земли, песка, грязи и вырванных с корнем деревьев. В мелких лужах билась рыба, ползали крабы и всякая морская нечисть.

От нашей компании в двенадцать человек остались я, дед, Этиль и двое шпиков, один из которых был ранен. Возвращаться было некуда. Вода поглотила деревню, на месте нескольких десятков хижин теперь была небольшая бухта, уходящая к морю.

Местные, конечно, грустили, но не падали духом. Как оказалось, жизнь у них тут нескучная. Войн нет, зато периодически то вулкан извергнется (а гора, на которую мы взбирались, спасаясь от волны, как раз и была вулканом), то цунами, то засуха, то пожар, то мор.

Название их острова, Мут, с одного из древних языков вообще переводилось как «мужество». И им приходилось соответствовать. Оттого и дома у них — три жерди, накрытые листвой, и образ жизни такой, что можно в любой момент подтянуть штаны, собрать в охапку всё имущество и перейти на новое место. И они считают, что это им ещё повезло. По их словам жизнь на остальных островах — Атэм, Гунд, Махт, Книфф, Зинн, Вилле, Гайст и Херц — была ещё «веселее».

Я вспомнил вчерашний кошмар и мысленно возблагодарил Единого, что паром не привёз нас на какой-нибудь другой остров.

Кстати, попутно выяснилось, что в переводе с того же языка, Херц — это Сердце. Интересно, что древние имели в виду? То, что остров формой похож на сердце? Или то, что он находится в сердце архипелага...

Мы бродили между поваленных деревьев, выискивая себе пропитание. Этиль выбирала из луж исключительно креветок, дед собирал большие двустворчатые ракушки, а я опасался всякой незнакомой живности, поэтому искал самую обыкновенную рыбину хоть мало-мальски знакомого вида. Как назло, встречались всё больше какие-то страхолюдины, которых, видимо, волна умудрилась поднять с самого дна. В конце-концов мои поиски увенчались успехом, я нашёл большую серебристую рыбу, у которой не было рогов, бугров, всяческих выступов и каверн непонятного назначения, зато имелось всего два глаза, которые росли там, где им и положено, обычный рот средней зубастости и стандартный комплект плавников...

Ни котла, ни сковороды у нас не было, но я обнаружил, что так же, как я дома делал старику кофе, я могу вскипятить воду в какой-нибудь луже (вместе со всем, что там плавает) и получится замечательная уха. Мы с Этиль нашли лужу почище, которая образовалась не в грязи и песке, а в довольно глубокой щербине на каменной поверхности горы, куда и сложили наш улов.

У деда в одной из сумок нашлись соль, чеснок и перец (я понятия не имею, зачем таскать с собой соль и чеснок, а дед был не в настроении объяснять), а Этиль откопала где-то душистых травок (причём, в буквальном смысле откопала — вся растительность была покрыта слоем грязи и песка). Получился вполне приличный рыбный суп.

Дед же сказал, что собирается есть жителей найденных им ракушек сырыми. Мы понадеялись, что он знает, что делает. Зря понадеялись, между прочим. Старика скрутило в бараний рог и только целительские умения Этиль не дали ему отдать душу Единому. На мой вопрос, почему дед не воспользуется магией, мне было отвечено, что магией можно воспользоваться только тогда, когда ты можешь полностью расслабиться, а потом полностью сконцентрироваться. А и то, и другое решительно невозможно сделать, когда у тебя болит живот.

Вот и вся польза от магии и магов, если в двух словах.

Настроение в нашей небольшой компании было так себе. Поганое было настроение, если честно. Мы застряли на острове без крыши над головой и без понимания, как нам отсюда выбраться. Старик брюзжал. Этиль кисла. Шпик с перевязанным бедром сидел и хмуро смотрел на море, его соратник, убедившись, что раненый не собирается преставиться в самое ближайшее время, ушёл прочёсывать остров в поисках остальных.

Одна радость — полчища насекомых тоже куда-то смыло и нам хотя бы не грозило быть съеденными заживо во время сна.

Можно, конечно, дождаться парома и ни с чем вернуться домой. Но о таком варианте развития событий думать пока не хотелось. Хотелось добраться до Херца. Но как это сделать, было совершенно непонятно. Абориген, с которым мы договорились о покупке двух лодок, куда-то пропал. Остальным местным было совершенно не до нас и наших несчастий.

Оставив Этиль присматривать за ноющим и жалующимся дедом, я ушёл бродить по острову.

9

Я забрёл довольно далеко, постепенно забирая вправо от нашей бывшей стоянки. Шёл, пиная ногами поваленные деревья, подбирая и рассовывая по карманам валяющиеся под ногами красивые ракушки и камешки, кусочки янтаря. Очень хотелось найти лодку. Казалось, что если изо всех сил сконцентрироваться на этом желании, то оно обязательно сбудется. Волна перехлестнула остров целиком, кроме горы, на которой нам повезло отсидеться, и схлынула. Может же быть такое, что она просто подхватила лодки, протащила их за собой и потеряла где-то в джунглях? Может. Поэтому возможно же, что кто-то может пойти в джунгли и найти их там? Вполне.

Правда, я сразу вспомнил фразу деда про то, что я очень люблю «искать там, где светло». Не потому, что там выше шанс найти, а просто потому что там искать удобнее. Но вариантов-то нет.

Поэтому я шёл всё дальше и дальше, спотыкаясь о кочки, проваливаясь ногами в песок, подёрнутый сверху тонким слоем воды, заглядывая под завалы из вырванных с корнем деревьев, изломанных кустов и гигантских лент бордовых и бирюзово-зелёных морских водорослей. Выглянувшее послеобеденное солнце моментально нагрело многочисленные лужи, от которых тут же начал подниматься пар. Одежда, и так не слишком сухая, отсырела окончательно. Волосы липли ко лбу.

Один раз мне почти повезло. Почти. Я действительно нашёл лодку — зелёный нос знакомой долблёнки торчал из здоровенной кучи разномастных обломков.

После нескольких неудачных попыток, мне удалось кое-как взобраться повыше по расползающимся под ногой деревяшкам, уцепиться за выступающую часть лодки и изо всех сил потянуть её на себя. Только чтобы грохнуться на спину, сжимая в руках свою добычу. Нос лодки. Только нос.

Помянув Хёлля, я отбросил от себя бесполезный огрызок, отряхнулся и двинулся дальше. Нога, которую я подвернул накануне, всё ещё слушалась плохо, как чужая, и было очень страшно, что она подломится опять. Вряд ли дед или Этиль смогут отыскать меня здесь. Забрался я, как ни крути, далековато.

Мои размышления были прерваны странным звуком — как если бы кто-то решил провести мелом по стеклу. Раз. Другой. Третий. Я поднял голову, пытаясь определить источник звука. Чуть выше по склону горы стояла небольшая роща гигантских дубов, которую волна пощадила.

Могучие кроны почти полностью скрылись под шапками из морской растительности. Водоросли всех видов, цветов и размеров, гирляндами свисали с ветвей до самой земли. Ракушки, густо усеивающие эти гирлянды, высыхали на солнце, щёлкали и открывались, как диковинные цветы. Из некоторых на землю падали жемчужины.

Какой-то маленький полосатый зверёк, похожий на енота, суетливо собирал их по краю рощи, мелко перебирая лапами, тёр о шкурку, придирчиво рассматривал каждую жемчужинку, некоторые отбрасывал, а некоторые — аккуратно складывал в сумку на животе. Постепенно сумка заполнилась и вместо того, чтобы скрывать находки, начала при каждом движении выплёвывать одну-две, а иногда и целую горсть драгоценных горошин. Тогда енот нашёл местечко поровнее, и, вытащив из сумки свои сокровища, принялся раскладывать их на солнышке и рассортировывать по размеру, тихонько причитая себе под нос.

Когда зверь увидел меня, он заверещал и рухнул пушистым брюхом на свою добычу, загребая лапами в сумку раскатывающиеся во все стороны жемчужины вперемешку с песком. Я рассмеялся. Енот, распростёршийся на животе, гневно вопил, дыбил шерсть и клацал зубами. Я не стал ему мешать и направился вглубь рощи.

Под деревьями было темно, разлапистые ветви, теперь ещё и увешанные бахромой из морской растительности, почти совсем не пропускали свет. Из-под ног раскатывались гигантские жемчужины. Одна, почти с кулак размером, саданула меня по голове и скатилась за шиворот. Я возблагодарил Единого, что сверху пока падают только жемчужины, а не ракушки их производящие, — если бы меня по темечку приложила одна из таких раковин, путешествие на этом для меня бы закончилось. Равно как и всё остальное.

Я углубился в рощу шагов на сто. Скрежет доносился отсюда. Откуда-то сверху. Я задрал голову и обомлел. Прямо надо мной, опутанное водорослями, вниз головой висело и скрипело очень странное существо. Нижняя его часть, похожая на каплю ртути, могла бы принадлежать довольно упитанному тюленю — серебристая лоснящаяся шкура в тёмных пятнах, внушительного размера ласты. А вот верх явно был человеческим. Точнее, женским. Я на всякий случай покраснел и отвёл глаза. Существо скрипнуло ещё раз, на этот раз вопросительно и жалобно.

Маленькая круглая голова на тонкой шее, человеческие плечи и руки, одна из которых оказалась плотно примотана к телу куском водоросли, а другая — висела вниз под каким-то странным углом и, скорее всего, была сломана. Всё тело покрыто короткой серебристой шёрсткой. С узкого лица с мольбой смотрели огромные абсолютно чёрные глаза — при этом не возникало никаких сомнений, что взгляд направлен именно на меня. Носа как такового не было, его заменяли два узких почти вертикальных разреза в том месте, где обычно у человека находятся ноздри. Третьим, горизонтальным разрезом был большой безгубый рот.

Ну и что мне с тобой делать?

— Помоги, — проскрипело существо на ломаной общей.

Угу, помоги. А как? На дерево я со своей хромой ногой точно не влезу. Снизу до чудо-нерпы не дотянуться. Пока я помощь приведу, уже ночь наступит... Хотя, если процитировать мою тётушку Лукрецию, «не надо говорить мне, почему нет, лучше скажи мне, почему да!».

Если не думать обо всём том, чего я не могу, и том, чего у меня нет... а оставить только то, что я могу, и то, что у меня есть — что это будет? Что я могу? Я развернулся и пошёл обратно к выходу из рощи. Сверху раздался вскрик.

— Да не шуми ты, рыбища, сейчас вернусь.

Сумчатый енот нашёлся на прежнем месте. Он уже привёл себя в порядок, вытряхнул песок из сумки и сейчас аккуратно укладывал в неё свои трофеи. Я поцокал языком, привлекая внимание. Зверь гневно уставился на меня, оскалил зубы и замахал лапами.

— Да уймись ты... смотри! — я полез за пазуху и нашарил скатившуюся под одежду гигантскую жемчужину. Извлёк её на свет. Зверёк вытаращил глаза, открыл пасть и замер.

— Ты по деревьям лазать умеешь?

***

Зверь дрожал от страха. Не знаю, почему роща вызывала у него такой ужас, но факт оставался фактом. Я принёс его сюда (сам идти он наотрез отказался) и обещал вернуть обратно сразу, как только мы закончим. Скорее всего в роще до потопа жил кто-то, кто был очень не против перекусить зазевавшимся енотом. А может, и сейчас живёт.

Я отдал полосатому старателю жемчужину и пообещал найти ещё пять таких, если он мне поможет. Воистину, хотите что-то от кого-то получить, предлагайте им то, что ценно для них, а не для вас. На этом языке вас поймёт даже енот.

Отправив зверя на дерево распутывать пленницу, я принялся сгребать в громадную кучу валяющиеся повсюду водоросли и мелкие ветки (попутно рассовывая по карманам обещанные еноту за помощь жемчужины, которых набралось больше десятка). Вечерело. Как-то не очень хотелось быть застигнутым сумерками в месте, где и днём Хёлль ногу сломит. Когда куча была уже достаточно большой, чтобы смягчить падение, я дал команду еноту и тот перегрыз последнюю из пут, удерживавших Нерпу (как я решил её называть, пока не знаю настоящего имени) на дереве.

Конечно же, по закону подлости, она упала на сломанную руку и потеряла сознание. Енот верещал наверху, показывая знаками, что на землю ни за что не слезет. Я устроил Нерпу поудобнее, сгрёб енота в охапку и отнёс туда, откуда взял. Выгреб из карманов обещанное и мы расстались весьма довольными друг другом. Енот даже лапой на прощание помахал.

Нерпа лежала на куче водорослей и страдальчески скрипела, не открывая глаз. Эх, снять-то я тебя снял. А вот как мне бы тебя теперь до воды дотащить... можно, конечно, попробовать из всех этих водорослей волокушу соорудить, они крепкие, выдержат. Но по всем этим кочкам я до воды уже труп доволоку... Если доволоку. Не годится.

Можно было бы привязать тебя к себе на спину и просто на себе донести. А если нога опять подвернётся. Да и рука у тебя сломана. Так... А меня же дед научил лечить... Ну и что, что там было отравление, а тут вывих и перелом, ну и что, что я не знаю, что именно не так с ногой и с рукой, — но я же знаю, как должно быть. Значит, смогу представить.

Сначала я занялся своей ногой, представив себе боль и неправильность, как что-то злое и чёрное, и безжалостно спалил островки этой черноты. Потом, усевшись рядом, занялся рукой Нерпы. С её переломом было сложнее, чем с моим вывихом, потому что направлять силу пришлось не внутрь, а вовне, и я долго гадал, как бы это сделать. В результате я вспомнил, как выращивал фасоль, и сконцентрировал всю силу, тепло и свет в своей ладони.

Закрыл глаза и начал водить ладонью вдоль сломанной руки Нерпы, изредка чуть прикасаясь к ней подушечками пальцев. Ладонь кололо, пощипывало, она то горела огнём, то вдруг начинала неметь. Переломов оказалось два — один в локте, а второй — чуть выше запястья. И если со вторым всё шло гладко, то локоть, в котором всё раскрошилось, сдвинулось и перепуталось, доставлял мне массу неприятностей.

Я чувствовал себя не магом, а безумным хирургом. У Нерпы под кожей было месиво — кусочки хряща, обломки кости, из которых нужно было сложить рабочий сустав. Я возблагодарил Единого, что хотя бы знаю, как этот сустав должен выглядеть (где-то полгода, пока профессор Бри читал мне курс по анатомии человека, у нас на кухне в качестве наглядного пособия стоял скелет, и я подолгу рассматривал его каждый вечер, прежде чем уснуть). И очень надеялся, что локтевые суставы у Нерпы достаточно похожи на человеческие.

Я весь взмок. Рука сначала начала дрожать, потом налилась свинцом, и её стало тяжело удерживать на весу. Наконец, я счёл, что моя работа закончена и открыл глаза. На рощу уже опустилась ночь. Было абсолютно темно, и лишь вокруг нас с Нерпой дрожало, угасая, золотистое сияние. А из темноты на нас, поблёскивая, смотрели десятки глаз.

И как назло, сил нет. Ни бежать, ни защищаться.

Сияние померкло и я услышал шуршание множества лап. По подсыхающему ковру из водорослей к нам подбирались невидимые зрители. Я смирился с неизбежным, вздохнул и уткнулся лицом в ладони, когда прямо рядом со мной раздался рёв. Потом вопль, хруст, чавканье, тихое сытое поскрипывание. И воцарилась тишина.

— Спасибо, человек, — глухим надтреснутым голосом поблагодарила Нерпа. — Не бойся, они не вернутся. Ты устал. Спи. Я посторожу.

***

Солнечный луч просочился сквозь листву и упал мне на лицо. Я жмурился, отворачивался, но луч был горяч, упрям и настойчив, и в конце концов мне пришлось разлепить веки. Ощущение было такое, как будто мне ночью в глаза насыпали песку, было больно моргать, шея затекла, тело замёрзло и онемело. Я потянулся. И только после этого вспомнил, где я.

От кучи веток и водорослей к краю рощи уходила широкая гладкая полоса — Нерпа отправилась к воде. Я поколебался, а потом отправился следом. Благо, не нужно было быть следопытом, чтобы пройти по таким следам.

Мне не пришлось далеко идти. Всего в ста шагах от того места, где мы ночевали, у поваленного дерева сидела, облокотившись о ствол, Нерпа, и задумчиво смотрела туда, где за верхушками деревьев виднелось море.

— Не смогу, — констатировала она очевидный факт. — Думала, ползти вниз будет легко. Ошиблась. Много деревьев лежит. Не пе-ре-лезть, — видно было, что человеческая речь даётся ей с трудом. Нерпа закашлялась, с сомнением посмотрела на меня и спросила:

— Поможешь?

— А у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда.

— И что ты будешь делать, если я уйду?

— Умру, — просто ответила она.

Вот и весь выбор.

Нерпа оказалась тяжёлой, скользкой, неудобной. Просто взвалить её себе на закорки не получалось — она или душила меня, пытаясь удержаться, или сползала назад. Пришлось взять несколько лент водорослей пошире и подлиннее, и примотать её к себе на манер рюкзака. А потом долго-долго-долго шагать вниз, к берегу, до которого, к слову, было совсем недалеко. Если идти налегке.

До воды мы добрались только к полудню.

10

Сказать, что профессор Бри был не в духе — это ничего не сказать. Дед был оскорблён в лучших чувствах. Он воспитал неблагодарного. Он на меня положил свои лучшие годы (я не стал спрашивать, чем последние три года, которые мы прожили под одной крышей, были лучше остальных восьмидесяти с хвостиком — буду считать, что это я так здорово скрасил его тоскливый быт).

На мои попытки объяснить старику, что прийти раньше я просто не мог, выбора у меня не было, он ответил словами Нерпы:

— Выбор есть всегда! — и надулся. — Ты мог бы позвать на помощь нас! Ты мог бы послать нам какой-нибудь сигнал в конце-концов. Не знаю, костёр разжечь хотя бы. Эгоист! Только о себе думаешь, а мы, между прочим, беспокоились! Вот кто знает, когда мне теперь выдастся возможность встретить кого-то из морского народа. Может, это мечта моей жизни!

Так вооот оно что... Старый груздь просто жалел о том, что не увидел Нерпу.

— Ваше магичество, мы вообще-то собираемся добраться до Херца, там по вашим же словам, всякой магической живности должно быть в достатке, насмотритесь ещё.

— Должно быть, вот только пока что мы сидим тут и не имеем понятия, как добраться до этого Херца. Ладно. Скажи хотя бы, что ты у неё попросил.

— За что?

— Как за что, за спасение, конечно. Причём, дважды. По правилам, ундины за оказанную помощь должны исполнять одно абсолютно любое желание или отвечать на три вопроса. Так что ты попросил?

— Ничего.

— Недоумок, — горько вздохнул дед. — А ведь на твоём месте мог бы быть я...

— Могли бы, ваше магичество, точно могли бы. Если бы ракушек сырыми не ели, — я ловко увернулся от предназначавшейся мне затрещины и плюхнулся на песок. — Вы, кстати, ужинали уже?

Профессор махнул рукой в сторону прогоревшего костра, — там, на углях, обмазанная глиной лежала здоровенная запечённая рыбина. В животе моментально заурчало, а рот наполнился слюной.

— Я сейчас, туда и обратно. С кем-нибудь делиться надо? — дед и эльфийка отрицательно помотали головами. И только-только я перебрался к костру и успел приступить к трапезе, как со стороны моря донёсся знакомый звук. Я обернулся.

— Ну что ж, ваше магичество, всё, как вы заказывали. Идите, знакомьтесь...

Из воды торчало с десяток маленьких круглых голов, покрытых короткой серебристой шёрсткой. Увидев приближающегося человека, некоторые ундины застрекотали, зашипели, закричали, широко разевая безгубые рты и обнажая устрашающий набор острых как иглы, чуть загнутых внутрь зубов, плотные ряды которых, постепенно теряя в размере, уходили по нёбу куда-то вниз.

Ближе всех к берегу, почти у самой кромки воды, обнаружилась моя знакомая.

— Ты помог. Теперь я буду помогать. Скажи, что хочешь, — я задумался. Дед, с горящими от восторга глазами, пританцовывал неподалёку. Ему очень хотелось принять участие в обсуждении, но он, видимо, опасался приблизиться и ненароком спугнуть делегацию морского народа.

— Нам нужно попасть в Джунгли Херца. Лодки нет. Плота нет. Ничего нет. Вы можете помочь? — ундины собрались в небольшой хоровод, склонили друг к другу головы и начали скрипеть на своём языке. Громкость скрипения всё нарастала и нарастала, — по всему видно было, что моя Нерпа о чём-то просит своих сородичей, а они не торопятся соглашаться. В конце концов, она повернулась ко мне и спросила:

— Сколько вас?

— Трое, — опередив меня, ответил непонятно когда подкравшийся поближе дед. Шпиков он явно считать не собирался. — И вещи! — добавил он.

Ундины переглянулись.

— Мы отвезём вас на остров. И обратно.

— Спасибо. Но мы не знаем, когда соберёмся обратно.

— Позовёте, — они протянула руку, и один из сопровождающих положил ей на ладонь длинную витую раковину. Нерпа поднесла её к губам, дунула. Раковина издала низкий протяжный звук, который унёсся вглубь острова и заметался там среди деревьев. — Вот так.

Она передала раковину мне, и я тут же спрятал её в одну из наших торб.

То, что изначально выглядело, как замечательная идея, обернулось полным провалом. Мы измучились и вымокли до нитки, но все попытки усесться на спину ундине так, чтобы она при этом всё ещё могла плыть, не привели ни к чему. Никакого плавания не получилось. Мне начало казаться, что родео на необъезженном быке и то имело бы больше шансов на успех.

— Ладно, — сказала моя Нерпа. — Ждите.

Опустила лицо в воду и позвала. Через несколько минут на горизонте появилась точка, которая, приближаясь, быстро увеличивалась в размерах.

— Профессор, кто это — рыба? Кит? — шёпотом спросил я.

— Орка, — так же шёпотом отозвался профессор, утирая мокрым рукавом мокрый лоб.

— Орка? Бог смерти? — ужаснулся я. — Она призвала бога смерти?

— Нет, мальчик, не всё так плохо, — утешил меня старик, хотя уверенности в его голосе я не услышал. — Я надеюсь.

Глянцево-чёрное гладкое тело с белыми подпалинами, формой похожее на веретено, треугольная морда, с которой как будто никогда не сходит улыбка, высокий плавник, очертаниями напоминающий лезвие косы. Орка была огромна. Опасна. И красива чуждой, завораживающей красотой. Она подплыла ближе и я понял, что этот гигантский морской зверь разумен. И не просто разумен, а вполне возможно, что и поразумнее человека будет.

Я вошёл в воду и побрёл по мелководью к ещё одному чудищу из старых сказок. Орка уставилась на меня хитрым чёрным глазом и демонстративно зевнула. В эту пасть мы легко поместились бы все втроём вместе с вещами, и ещё бы осталось место. Я остановился, сделал шаг назад и замер. Орка оценила произведённое впечатление и повернулась к Нерпе. Та кивнула.

— Это орка, его зовут Магнус, — Магнус чуть склонил голову в знак приветствия и, кажется, подмигнул. — Он отвезёт вас к острову. На спине. Не бойтесь. Он не ест таких, как вы. Но любит пошутить.

Фразу про пошутить я пропустил мимо ушей, и, как выяснилось, зря.

Дед, Этиль и я расселись на широкой спине вокруг плавника. Нерпа удовлетворённо скрипнула, нырнула, вытащила со дна несколько уже знакомых мне лент водорослей, широких, густо-лиловых. И мы втроём, как смогли, примотали себя этими лентами к плавнику, чтобы во время поездки не ссыпаться со скользкой шкуры Магнуса в воду.

— Мы проводим? — предложила Нерпа.

— Не стоит. Я думаю, всё будет хорошо. Спасибо тебе, — ответил я прежде, чем профессор Бри успел открыть рот. Он посмотрел на меня недовольно, но в кои-то веки решил промолчать.

Солнце садилось. Тонкая полоска острова Мут давно исчезла из вида. По воде полз туман — лёгкая дымка, делающая всё немножко призрачным, чуточку нереальным. Вода — розовая. Небо — розовое. А между ними — только тонкое полотно тумана, укравшее линию горизонта. Магнус нёсся по тихой воде стремительно и абсолютно бесшумно. Казалось, что мы не плывём — летим где-то между землёй и небом. Где-то между.

В детстве я любил убраться подальше от своих многоюродных кузенов и кузин, найти полянку, куда не достаёт свет городских фонарей, лечь на спину и смотреть в небо. Тогда мне казалось, что земля переворачивается, и я вишу, как прилипший к ладони леденец, глядя вниз, в черноту ночи, а оттуда на меня смотрят звёзды. И меня не отпускало ощущение, что я вот-вот упаду туда, к ним. Упаду в небо.

А сейчас — небо падало на меня.

Окончательно стемнело. Туман рассеялся, растаяла граница между небом и морем, а над нашими головами голубым огнём загорелись Нити Медузы — мириады звёзд, словно собранных кем-то в гигантские мерцающие полосы, опоясывающие небо. Время от времени одна из звёзд вздрагивала, срывалась с места и наискось перечёркивала небосклон длинной тонкой царапиной.

Мы летели среди падающих звёзд. А из пучины моря к поверхности, нам навстречу, поднимались крохотные светящиеся точки. Медузы! Тысячи и тысячи крошечных медуз поднимались из глубин посмотреть на свою небесную тёзку.

Вдалеке, по левому орочьему борту, появилось и почти сразу исчезло тёмное пятно острова, по контуру светившееся тёплым оранжевым светом. Где-то там жили люди, там жгли костры, там семьи собирались у огня и готовили ужин — мы миновали Второй круг островов и снова окунулись в ночь. Впереди нас ждал самый большой из Архипелага Девяти — Херц. Интересно, кстати, добралась до него волна или нет...

Пробираться по Джунглям среди деревьев, павших в неравной битве с водой, спотыкаться о клубки водорослей и всяческих морских гадов, выброшенных на берег, совершенно не хотелось. Хотелось чистой ровной тропинки прямиком до того места, где находится Дверь. И по ту сторону, желательно, тоже. Надо бы не забыть спросить у деда, как далеко от входа (или выхода?) находится его чудо-дерево. Если он знает, конечно.

Поглощённый своими мыслями и созерцанием Нитей я пропустил момент, когда в нашем движении что-то изменилось. Если он был, этот момент. Просто мы все вдруг оказались под водой — орка, любящий пошутить, вдруг безо всякого предупреждения нырнул и устремился вниз, в тёмную глубину. Навстречу нам светящимися точками проносились летящие вверх медузы.

Я понимал, что сейчас вдохну воды, и всё закончится — и моя жизнь, и это путешествие — вообще всё. Много раз слышал, что в преддверьи смерти перед глазами человека будто-бы стремительно проносится вся жизнь. Так вот, мой мир просто замер. Остановился. Мне казалось, что и орка, и мы, сидящие на его спине, продираемся сквозь толщу воды, как сквозь густую патоку, — всё медленнее и медленнее, пока не замираем, как мухи в янтаре. Времени нет. Есть только один бесконечно длинный миг. Только мысли текут с обычной скоростью, но как-то отстранённо, будто их думает кто-то другой, а ты только слышишь слова. Почему-то вспоминается, что очень хочется пить, что чешется нос, и спина затекла от долгого сидения на одном месте. Мне кажется, я начинаю вспоминать людей, которых никогда не знал. Места, в которых никогда не был. Одна картинка появилась перед глазами и напрочь отказалась исчезать.

Комната. Мягкий полумрак, в котором, тускло мерцая, роятся пылинки. Белые занавески чуть шевелятся под несуществующим ветром, из-под них на грубый деревянный пол украдкой падают тонкие золотые штрихи света. Там, снаружи, — солнце. На подоконнике за занавесками кто-то сидит. Девушка. Я не вижу ни лица, ни фигуры, только тень на ткани, только силуэт. Вот она знакомым жестом поднимает тоненькую руку и убирает за ухо прядку коротких волнистых волос. Я знаю её. Я совершенно точно её знаю. И мне безумно хочется подойти, отдёрнуть штору. Утопить комнату в золотистом тепле солнечных лучей. Взять её за руку. Взять за руку... Это важно. Это важнее всего.

***

Очень интересно выглядит небо из-под воды — как стеклянная крыша дома, в котором выключен свет.

Я почувствовал, что в лёгких не осталось больше воздуха.

Вдохнул.

***

И ничего не произошло. Я дышал так же, как и на поверхности — абсолютно нормально. Магнус, это исчадье Хёлля, владел магией... Я беззвучно выругался, из моего рта вылетело облачко пузырьков и радостно унеслось к поверхности.

Рядом со мной сидел дед с вытаращенными от ужаса и напряжения глазами. Я улыбнулся ему, пытаясь показать, что всё в порядке. Потом завёл руку за гигантский плавник, так далеко, насколько мог дотянуться, нащупал холодную тонкую ладошку эльфийки и легонько сжал пальцы. Всё было правильно. В первый раз в жизни всё было так, как должно быть.

11

Когда орка Магнус высадил нас на пустынном пляже острова, как раз рассвело. Тонкая золотистая полоска разорвала огромную синеву пополам — на небо и море, а в получившуюся прореху заглянуло солнце. Было совсем тихо, только в глубине джунглей рассерженно стрекотала и щёлкала какая-то одинокая птица.

Белый песок, ракушки, буйная зелень в ярких пятнах цветов. Остров выглядел благостным, безопасным, гостеприимным. Причёсанным и умытым. Волна явно обошла его стороной. Только вот чем дольше я смотрел на это благообразное великолепие, тем меньше верил тому, что вижу. Этиль, словно подслушав мои мысли, согласно кивнула.

— Это видимость. Здесь, на острове, каждый куст, каждая кочка, каждая милая бабочка — не то, чем они кажутся. Смотрите в оба. Я постараюсь помочь, чем смогу, но я здесь не была уже много-много лет. Джунгли забыли меня. Я не всегда смогу помочь, если что-то случится. Могу попросту не успеть.

— Тиль, — обратился старик к эльфийке. — Скажи, а далеко ли до озера?

— Это неважно.

— Как это? — оторопел дед.

— А вот так. Здесь нет далеко или близко, здесь можно просто идти, идти и прийти. Или не прийти.

Профессор Этьен Бри задумчиво потёр пальцем висок, пожевал губу и в конце концов нахмурился.

— Хорошо, девочка, я задам вопрос иначе. Как примерно выглядит этот остров, и в какой его части находится озеро? И где сейчас находимся мы?

Этиль подняла валявшийся под деревьями прутик и нарисовала на песке две смыкающихся по краям черты. Получилось что-то похожее по форме на глаз. Ровно посередине, там, где у глаза был бы зрачок, она нарисовала один небольшой кружок, а там, где был бы уголок глаза, поставила точку и посмотрела на нас.

— Остров. Озеро. Мы.

— Если он так похож на глаз, почему же его назвали Сердцем, — пробормотал я тихо-тихо, но Этиль всё-таки услышала:

— Потому что здесь — сердце этого мира, Жиль.

Дед рассеянно потеребил растрёпанную бороду и изрёк:

— Джунгли опасны. Не вижу смысла идти по ним всю дорогу до самого озера, если мы можем пройти большую часть пути по ровному сухому пляжу. Вот так, — и профессор прочертил носком потрёпанного ботинка жирную полосу прямо поверх одной из линий, проведённых Этиль. — А потом уже, когда окажемся прямо напротив озера, свернуть в лес, вот тут, — к рисунку добавилась маленькая перпендикулярная черта, ведущая от середины нарисованного «века» — до самого «зрачка» озера.

— Идём, — страшно довольный собой профессор махнул рукой, приглашая всех следовать за ним, но Этиль не двинулась с места.

— Мы не пойдём по пляжу, — возразила эльфийка. — Джунгли — единственно возможный путь. Магнус правильно оставил нас именно здесь, высади он нас чуть дальше, и мы не добрались бы даже до линии деревьев.

— Это ещё почему? — не сдержался я.

— Зыбучий песок вдоль всего побережья. Здесь единственное место, где под песком лежит камень. Дальше — просто бездна, чуть присыпанная сверху мелкой галькой. Нам туда, — указала она прутиком на чёрный узкий лаз в разноцветной стене джунглей. В несколько шагов пересекла тонкую полоску пляжа и первой нырнула в непроглядную темень между деревьями. Я последовал за ней, оставив профессора замыкающим.

— И пожалуйста, я вас очень прошу — донёсся до нас с дедом странно искажённый голос эльфийки, — держите руки при себе, ничего не трогайте и ступайте точно след в след за мной.

***

В джунглях царила не тьма — полумрак. Казалось, что день вместе с солнцем и яркими красками остался позади, снаружи, а внутри живут только тени. Странный чёрно-серый мир. Дышащий тихо-тихо, чтобы не спугнуть тех, кто рискнул в него заглянуть. Он не приглашал, не очаровывал, не дразнил. Он усыплял бдительность. Заманивал в себя. Как в ловушку. Древний, чуждый, он смотрел мимо тебя невидящими глазами, потирал друг о дружку шелестящие ладони листьев, поскрипывал сверчками и суставами старых деревьев. Спокойный. Безразличный. И оттого жуткий.

Постепенно глаза привыкли к темноте, и я начал различать оттенки того, что поначалу казалось просто серым. Гигантские стволы — красно-коричневые, шоколадные, бурые. Некоторые так плотно увиты лианами, что под извилистыми тонкими стеблями почти не видно коры. Толстый слой опавшей листвы, в котором нога утопает по щиколотку — охряно-рыжий. Ни травинки не может пробиться сквозь эти вековые залежи. И повсюду грибы — гигантские и микроскопические, привычные и совершенно незнакомые — лиловые, сизые, тёмно-зелёные, бордовые шляпки. Грибы усеивали всё.

Мир без людей.

Я шёл, не спуская глаз с узенькой спины идущей впереди Этиль — с острых лопаток, тонких рук, покрытых свежими и старыми, побледневшими уже царапинами. Смотрел, как капля пота сползает по шее за воротник выцветшей клетчатой рубашки, и не мог отделаться от ощущения, что всё вокруг — ненастоящее. Как будто только что нарисованное специально для меня. Мне мерещилось, что когда я смотрю прямо, то там, сбоку, где я уже перестаю различать детали, мир подёргивается, подрагивает, идёт рябью. Казалось, что стоит моргнуть или быстро обернуться — и часть картинки оплывёт, а под ней окажется что-то совсем другое. Чужое и страшное.

А хуже всего была тишина — крадущая звук шагов и шуршание листьев, густая, обволакивающая. Как на кладбище.

— Профессор? — шёпотом позвал я.

— Да, Жиль, что? — тут же громко отозвался дед, которого нимало не смущала окружающая тишь.

— А те, кто изобрёл магию, они живут там, за Дверью? Это эльфы?

— Мальчик мой, — профессор включил свой любимый менторский тон, которым он мог вещать часами без перерыва на кофе и сон. Я приготовился слушать. — Ни люди, ни эльфы никогда не изобретали магии. Магия появилась здесь если и не в самый день сотворения мира, то точно задолго до прихода сюда людей или остроухих. И те, и другие едва-едва научились подбирать её крохи, как муравьи, которые живут под столом и утаскивают к себе в муравейник крупинки сахара, которые ты роняешь с ложки.

Всё в мире было, есть и будет, независимо от того, знаем мы об этом или нет, открыли мы законы, по которым всё вокруг нас происходит, или нет.

Да и законы эти — так... одно название. Органическая магия. Неорганическая магия. Костыли, — дед зацепился ногой о выступающий корень, потерял равновесие, замахал руками в попытке устоять на ногах, и тут же получил веткой по лицу.

— Некоторым кажется, — продолжил он, потирая быстро наливающуюся красным полосу на щеке и страдальчески морщась, — что если они придумали закон, то всё должно ему следовать. Просто обязано. Но ведь мы всего лишь берём кусочек нашего мира, нашей реальности и пробуем разделить его на составляющие.

Препарировать. Объяснить. Описать. А потом собрать заново и попытаться заставить его работать на нас. Выискиваем закономерности. Пишем формулы. Проверяем, перепроверяем и надеемся, что то, что работает сегодня, будет работать и завтра. Вот только нам никто этого не обещал.

Старик на минуту замолчал, переводя дух. Держался он молодцом, но всё равно было заметно, что путешествие даётся ему нелегко — тонкие как пух седые волосы торчали во все стороны, липли ко лбу и шее, борода растрепалась, на шее и руках набухли вены, а в глазах горел лихорадочный огонь.

— Знаешь, если задуматься, то вырисовывается очень странная картина, — сказал дед, продолжая беседу, но ощущение было, что он разговаривает не со мной, а сам с собой. Ведёт уже знакомый, давным-давно начатый монолог. — Мы же не создаём ничего нового, мы всего лишь стараемся в силу своих куцых возможностей увидеть, осознать и приручить что-то уже существующее, зачастую даже не понимая, что это такое. Зачем это на самом деле. И как это работает.

Не понимаем ничего. Знаем — ещё меньше. Можем только догадываться... Мы пытаемся представить себе убранство бальной залы в королевском дворце, найдя всего лишь пуговицу от камзола одного из гостей. Берём ружьё, которое может выстрелить в любой момент, и используем его как посох, на который можно опираться при ходьбе. Мы сунули руку в пещеру, нащупали хвост тигра и безмятежно дёргаем из него красивые яркие волоски, понятия не имея, когда из пещеры появится хозяин хвоста, чтобы пооткусывать нам головы.

— Ладно, пусть мы ничего не придумали, — покорно согласился я, — но кто-то же придумал... Кто — Единый? Старые боги?

— Боги, боги... всё у вас всегда с них начинается и всё ими же заканчивается, — сварливо проворчал дед. — Не было человеческих богов до человека, малец.

И Единый, и те, кто были до него (а их было множество) — они пришли сюда, в этот мир, вместе с людьми, задолго до нашего с тобой рождения. Очень, очень давно. Но всё равно, намного позже, чем этот мир начался. Они, так же как и мы, и эльфы, и все остальные — просто его часть.

Цивилизации рождаются, обзаводятся богами, ритуалами, искусствами, новыми территориями, проходят период расцвета, затем — упадка, потом сменяются другими, и всё начинается заново, виток за витком. Всегда одинаково. Мы уйдём, придут другие, придумают себе новых богов и ничего по большому счёту не изменится.

Знаешь, иногда мне кажется, что всё, что есть — оно просто было всегда. Может быть в другой форме, не такое, каким мы его знаем сейчас, но оно никогда не прерывалось, никогда не прекращало быть. Помнишь — «ничто не появляется ниоткуда и не исчезает в никуда»? — я вздохнул. Представить, что что-то существовало и будет существовать всегда, было так же трудно, как представить себе бесконечное множество миров. Нет, пожалуй, ещё труднее.

— Ну, хорошо, профессор, пусть так. Пусть ни люди, ни эльфы не изобретали магии. Но мы же как-то научились ей пользоваться, кто-то же нас научил?

— Как-то научились. Но не сейчас, мальчик мой, не на ощупь, не наугад. А тогда, когда магии в нашем мире было много. Я же рассказывал тебе. Тогда ей владел практически каждый. И в этом владении не было никакой особой доблести — все же как-то научились ходить, дышать, думать. Ладно, думать не все... не суть важно. Просто представь, что магия раньше была такой же доступной, как воздух. Ей пользовались с детства, не задумываясь. А потом она ушла, и люди привыкли обходиться без неё. Быстро привыкли. Люди вообще очень быстро ко всему привыкают, Жиль, иначе бы не выжили.

Все думают, что для того, чтобы закрепилось какое-то изменение, должно смениться несколько поколений, должны умереть те, кто жил по-старому, и остаться только те, кто знает только новую жизнь, — но это не так. На самом деле, некоторым изменениям совсем не нужно времени на то, чтобы закрепиться, хватает года, пяти, десяти на то, чтобы люди свыклись с новым и забыли старое. И им начинает казаться, что всегда и было именно так, как сейчас. Люди быстро привыкают к лишениям, плохой жизни, новым правителям. А к хорошей жизни привыкают ещё быстрее, напрочь вычёркивая из памяти всё грустное и неприятное.

— Но это же глупо! — возмутился я. — Если забыть старое, забыть, как было и почему, то как дальше-то жить? Как ценить новое? Всегда же смотришь на новое и думаешь, сравниваешь, — лучше оно, чем старое, или хуже... Вот я например — я очень хорошо помню, как жил до того, как вы взяли меня к себе. И очень ценю то, что вы для меня сделали. И я не забуду.

— Не зарекайся, сынок, — улыбнулся дед. — Однажды тебе очень захочется думать, что ты всё сделал сам. Не благодаря, а вопреки своему вздорному старому учителю.

— Да замолчите же вы уже, наконец, — прошипела, не оборачиваясь, Этиль. — Придём и потом будете разговоры разговаривать, болтуны несчастные!

Мы с дедом послушно смолкли, и некоторое время тишину леса нарушали только наши шаги и тяжёлое дыхание.

Как я ни старался идти так же тихо, как эльфийка, ничего у меня не получалось — листья немилосердно шуршали под ногой, а где-то под ними таились сухие веточки, ломавшиеся с громким треском. Ветви, которые я руками отводил от лица, то и дело срывались и больно хлестали по телу, плечам, отчего я шипел и ругался сквозь зубы. Те, которые не попадали по мне, вцеплялись в сумки, норовя стянуть их на землю.

Под ноги бросались ящерки, покрытые светящейся слизью, с деревьев на тропу свешивались полотнища паутины, в которые можно было обернуться целиком несколько раз. Я отшатывался от хищного вида цветов, подныривал под бахрому свисавшего с многовековых деревьев мха, перелезал через гигантские корни, которые были повсюду. Это была не прогулка по лесу, а самая настоящая полоса препятствий.

Мне казалось, что мы идём уже много часов. За это время можно было дважды обойти остров по кругу, а мы, по мнению эльфийки, не прошли даже половины пути.

— Этиль, — просипел я, в очередной раз по колено провалившись в мягкую лесную подстилку, — долго нам ещё?

— Долго! Если вы будете продолжать тащиться, как раненые улитки, то нам придётся идти несколько дней.

— Но это же крохотный остров. Пусть и самый большой из архипелага, но всё равно крохотный! Здесь просто некуда идти несколько дней! Здесь и одного дня — слишком много... — Этиль остановилась, осмотрелась, уселась на выступающий из земли корень и жестом пригласила нас последовать её примеру. Отцепила с пояса флягу, отпила из неё. Усмехнулась:

— Привал. Не ожидала, что ты такой нытик, Жиль.

Я же говорила — здесь нет ни времени, ни расстояний. Только процесс и результат, которые иногда связаны, а иногда — нет. Иногда нужно идти, чтобы прийти. Иногда можно просто сразу оказаться там, где хочешь. А иногда, что бы ты ни делал, ты не сможешь даже двинуться с места. Магия изменила этот остров. Здесь она не рассеяна равномерно, как раньше — она образует заводи, потоки, петли, омуты, свивается кольцами. Попав в такое кольцо, ты вообще можешь остаться в нём навсегда. Смотри! — и она указала пальцем в сторону.

Шагах в десяти от тропы, по которой мы шли, висело тускло светящееся пятно в две ладони высотой. Разглядеть, что там, внутри этого пятна, я не мог, как ни старался.

— Что это?

— Кто. Не что, а кто. Это фея. Она висит здесь со времён моего детства. Магия поймала её и держит, а она... Я не уверена, что она хотя бы знает об этом. Мне кажется, что для неё этого времени просто не было — там, где для нас прошли годы и десятилетия, для неё всё ещё длится тот один миг, когда она влетела в омут и завязла в нём.

— Ты вот прямо сейчас хочешь мне сказать, что если мы случайно влезем в такой... омут или петлю, то можем этого даже не заметить? И будем бродить по этим джунглям вечно? Вести одни и те же разговоры, ходить мимо одних и тех же пней...

— Вполне, — улыбнулась эльфийка. У меня зашевелились волосы на затылке.

— А как нам узнать, что мы ещё этого не делаем?

— Никак, — девчонка равнодушно повела плечами. — Вы можете просто попробовать довериться мне. И надеяться, что я достаточно хорошо чувствую магию, чтобы нигде не застрять.

— Ого, а я-то думал, мы просто идём по тропинке, которую ты знаешь, и всё.

— Хёлль тебя побери, Жиль. Чем ты слушаешь? Я целый день разными словами объясняю тебе, что здесь нет почти ничего неизменного. Да даже эта «тропинка», по которой мы якобы идём — её нет в прошлом и не будет в будущем. Она есть сейчас — и то, только потому, что я знаю, где я хочу оказаться. Считай, что я её наколдовала, если тебе так будет легче.

— Ага, понятно, — сказал я, хотя понятно мне совершенно не было. — А ты магию что, видишь? Представляешь?

— Чувствую. Как запах. Ты, если хочешь, можешь видеть. Или слышать. Или представлять. Это уж как тебе будет угодно.

— Но как?

— Профессор? — Этиль покосилась на деда, который внезапно стал очень занят изучением собственных потрёпанных ботинок. — Он вроде бы ваш ученик, вы ему что же, вообще ничего не объясняли?

Профессор вспыхнул и насупился:

— Объяснял! Ну, не всё, конечно... До обнаружения магии в природе мы ещё не дошли. Да у нас и нет её столько, чтобы было, что обнаруживать. Но, кстати, если говорить о магии, заключённой в предметах — то парнишка с этим неплохо справился и сам.

— Погодите-ка. Это вы сейчас про мир сути вещей? Про свечение вокруг магических артефактов? — вдруг осенило меня.

— О, чудо! До него дошло, — язвительно заметила эльфийка. — Сейчас дойдёт и то, что чистую магию можно увидеть точно так же, как и ту, которая привязана к вещи.

Но я уже не слушал. Я, закрыв глаза, осматривался вокруг. А рассматривать было что. Тёмное пространство леса оказалось пронизано потоками света — широкие и узкие, яркие и не очень, прямые, как стрела, и петляющие между деревьями, — они подрагивали, пульсировали, свивались в спирали. Где-то это были не полосы, а просто пятна, в которых, как в картинах на стене, замерла чья-то жизнь. Розовые, жёлтые, сиреневые, белые, красные, бирюзовые, сапфирово-синие... Тропинка, по которой мы шли, неспроста бросалась из стороны в сторону, как обезумевший от ужаса заяц. Она уворачивалась. Маневрировала. Обходила это сказочное разноцветье.

— Они все опасны? — спросил я, борясь с желанием дотронуться рукой до широкой бледно-розовой ленты с белыми искорками по краю.

— Скорее всего нет. Но ты уверен, что хочешь проверить?

— Переживу как-нибудь, — решил я, открывая глаза. Линии, которые должны были пропасть, поблекли, потеряли цвета и яркость, но полностью почему-то не исчезли. Я продолжал видеть их как языки тумана, струящегося между деревьев.

— Вот и я о чём.

— Слушай, судя по тому, как хочется есть и спать, мы в этих трёх деревьях весь день блуждаем. Стемнеет скоро. Ночевать где будем?

— Есть одно место, — Этиль хитро улыбнулась. — Потерпи, тут недалеко.

12

Из темноты джунглей неожиданно вырос холм. Просто появился из-за очередного поворота тропинки. Даже не холм, а огромная кочка, поросшая мхом и цветами, густо утыканная пучками бледных грибов на тонких длинных ножках. Грибы были похожи на отцветшие одуванчики с почти прозрачными парашютиковыми головами. Над вершиной холма белым нимбом вился чуть заметный туман.

Почему-то пахло супом.

— Спать будем здесь, — Этиль сошла с тропы, подошла к холму и постучала костяшками пальцев о ствол сухого дерева, росшего у подножия. Получилось громко. В джунглях позади меня тут же зашелестело, зарокотало, застонало на разные голоса. Я отвлёкся буквально на мгновение, обернулся на звук, заозирался. А когда опять взглянул на то место, где только что стояла Этиль, её там не было.

Только мох чуть примят, и цветы колышутся, хотя ветра нет. Я уже приготовился заорать, когда в склоне холма открылось круглое окошко (я не сразу сообразил, что это и не окошко вовсе, а очень маленькая дверь). На землю упал круг оранжевого света, в котором появилась длинная угольно-чёрная тень и поманила нас крючковатым пальцем. Мы с дедом, не сговариваясь, сделали два шага назад.

— Идите сюда, — раздался изнутри холма донельзя довольный голос Этиль. — Я договорилась.

Гордо войти не получилось. Пришлось согнуться в три погибели и почти на четвереньках, гремя и зацепляясь за всё падающими с плеч баулами, вползти в странное подземное логово. Внутри обнаружилась комната. Да что там комната — комнатища. Комнатень! Я вспомнил сказки о полых холмах, где живут странные создания — то ли эльфы, то ли тролли. О жилищах, которые внутри куда больше, чем снаружи. О балах, которые длятся одну ночь, а наверху за это время могут пройти десятки лет.

Я уже открыл рот, чтобы узнать у Этиль, где мы очутились, и не получится ли, что наша ночёвка в домике-под-холмом займёт тысячу и одну ночь вместо всего одной — и осёкся на полуслове.

Хозяйка дома сидела в скрипучем кресле-качалке у громадного, сложенного из тёмных камней очага и вязала. Спицы в её руках мелькали серебряным веером — так быстро, что невозможно было уследить. Из-под спиц на колени вязальщицы — и дальше — на пол, струилось полотно, похожее на палевую дымку. Что-то пушистое, нежное — цвета закатных облаков, и почти невесомое. Но приковали мой взгляд вовсе не спицы. И не чудесная ткань. И не земляной пол, сплошь — от стены до стены — покрытый зелёным ковром мягкой живой травы. И не гигантский деревянный стол на четырёх витых ножках, которыйпросто рос посреди комнаты, шевеля листьями на случайных, выбивающихся из столешницы веточках. Я не мог отвести взгляд от лица женщины. Оно менялось. Текло, как вода, каким-то непостижимым образом оставаясь при этом узнаваемым.

Высокий лоб, на который ниспадал водопад непослушных волос — совсем светлые и прямые поначалу, они постепенно наполнялись цветом, темнели, становились пшеничными, затем волнистыми медовыми, вьющимися рыжими, растрёпанными каштановыми, потом опять прямыми — цвета воронова крыла. В них появлялись седые пряди, которых становилось всё больше и больше, пока все волосы не делались абсолютно белыми. И всё начиналось сначала.

Черты лица тоже претерпевали метаморфозы — цвет глаз менялся от льдисто-голубого до совершенно чёрного, когда зрачок сливается цветом с радужкой. Разрез глаз, форма носа и губ, цвет кожи — ничто не оставалось неизменным. И в то же время, она всегда оставалась собой. Я не знал, кто она такая, но она совершенно точно всегда, в любом обличье оставалась собой.

Я, наверное, так бы и простоял весь вечер, открыв рот и беззастенчиво пялясь на её лицо, если бы Этиль, проходя мимо, не сунула мне под рёбра свой тонкий колючий локоть. Я задохнулся, закашлялся, и наваждение не отпустило, нет, но чуточку рассеялось. Эльфийка подошла к приютившей нас женщине и что-то шепнула ей на ухо. Та расхохоталась и согласно кивнула. Я покраснел.

— Прошу меня извинить, — сказала хозяйка, поднимаясь с кресла и откладывая вязание в стоящую у её ног свитую из лозы корзинку. То, что я поначалу принял за накинутое на плечи покрывало, оказалось платьем, собранным из огромного количества плетёных шнурочков, которые двигались, повторяя каждое движение женщины. Выпрямившись в полный рост, она оказалась неожиданно статной и высокой, почти с меня. Голос — низкий, густой и тёплый, обволакивающий.

— Я совсем отвыкла принимать гостей. Пусть будет так, пожалуй, — сказала она, и её лицо перестало меняться. Из облака спутанных тёмно-рыжих прядей на меня насмешливо смотрели зелёные глаза в медно-рыжих ресницах. Глаза цвета топи. Я встретился с ней взглядом и забыл, как дышать. В ушах зазвенело. Пол начал уходить у меня из под ног. Топь — это что-то без дна. Без-дна. Бездна.

— Кто вы... — невольно вырвалось у меня.

— Ведьма, — отозвалась рыжая. — Лесная дева. Хозяйка. Вещунья. Старуха. Вечная. У меня много имён, выбирай любое.

— Это не имена, — я замялся, не зная, как объяснить то, что думаю. — Это — ну, я не знаю — должности, что ли. Это — не вы, а только то, как вас люди зовут. Ну, не совсем вы... А вот как вы сами себя называете? Как вас мама называла? — слова вылетали из моего рта помимо моей воли. Я понимал, что говорю лишнее. Что совсем не дело сначала напроситься в гости, а потом приставать с расспросами к хозяевам. Но остановиться уже не мог. Её магия, от которой у меня всё ещё кружилась голова и подкашивались ноги, никуда не делась. Ведьма рассматривала меня, задумчиво прищурив глаз.

— Ты действительно веришь в то, что имя, данное при рождении — это и есть мы, мы — настоящие? Что несколько складно сложенных букв скажут обо мне больше, чем те имена, которые я заработала за жизнь? Что всё, что ты хочешь узнать о человеке, может поместиться в один звук, в одну коротенькую мелодию. Так по-твоему получается? — я осторожно кивнул.

— Ну, и кого ты мне привела? — спросила она, обращаясь к Этиль.

— Обычный парнишка, насколько я знаю, — эльфийка привычно пожала плечами. Говорила она обо мне в третьем лице так, словно я отсутствовал. — Ничего особенного.

Обидно. Хёлль, как это было обидно. Я до последнего надеялся, что я ей нравлюсь. Пусть не всерьёз, самую малость, но всё-таки. И это небрежное «ничего особенного»...

— Глупости, дитя. Ты говоришь глупости. В этом мальчике нет ничего обычного, — вязальщица обошла меня по кругу, разглядывая и одобрительно прицокивая языком. — Решительно ничего.

— Зови меня Хельгой, — вдруг сказала рыжая, склонив голову к плечу, как птица. — Мама звала меня Пустельгой, её маленьким соколом, но с тебя вполне хватит и Хельги.

Этиль с шумом втянула воздух.

Где-то за моей спиной громко вздохнул дед, который подозрительно долго вёл себя подозрительно тихо. Вполне может статься, он прекрасно знал, к кому именно мы свалились в гости. Но почему-то не предупредил. Не счёл нужным. Ладно. Я уже устал удивляться.

Слишком много разного-необычного стало происходить слишком часто. За какую-то несчастную неделю я впервые отправился в дальнее путешествие, впервые увидел эльфа, пусть даже и полукровку, но, по-моему, всё равно считается. Катался на поезде, жил в гостинице, а потом в шалаше из сетки и листьев. Плыл на пароме и на спине морского чудовища. Встретил Нерпу из народа ундин (странно, что не догадался спросить, как её зовут), енота-контрабандиста, орку Магнуса, а теперь вот ещё Хельгу. Ведьму. А за всю мою предыдущую жизнь, за целых восемнадцать лет, из чудесного мне встретился только дед.

— Вы голодные, есть хотите? — спросила Ведьма, и, стряхнув с себя оцепенение, мы практически хором ответили, что очень. И это было правдой.

За ужином ели суп. Тот самый, запах которого витал по лесу. Пряный, душистый, горячий суп. И разговаривали ни о чём. Так отчего-то принято — разговаривать за едой о всяких ничего не значащих глупостях. Наверное, чтобы никому ненароком аппетит не испортить.

Когда я расправился со своей порцией и протянул миску за добавкой, дед пристально посмотрел на меня, укоризненно сведя брови, и чуть заметно покачал головой. Предупреждение я проигнорировал. Но когда моя миска наполнилась заново, и я принялся за обе щёки уписывать вторую порцию, профессор сдался и тоже попросил хозяйку положить ему «ещё самую капельку». Вязальщица выглядела донельзя довольной. Видно не так уж часто в Джунглях появляются те, кто мог бы оценить её стряпню.

Чем дольше мы сидели, тем больше наш ужин походил на семейный. Где-то снаружи ночь ухала и стрекотала сверчками, свивалась вокруг холма змеиными кольцами, скребла невидимыми когтями и пела. А внутри было тепло, тихо, трещал огонь в очаге, бездымно горели толстые восковые свечи, прыгали по лицам оранжевые блики. На столе откуда-то сам собой появился пирог с неизвестными ягодами, травяной чай и хмельная настойка.

Непривычно молчаливый поначалу дед, к середине ужина уже блестел глазами и топорщился бородой, стараясь поразить хозяйку знаниями и красноречием. Я смотрел на него и меня разбирал смех. Похоже было на то, что старикан всерьёз строит вязальщице глазки. Самое интересное, что она его в этом поддерживала.

Этиль, которой хотелось поговорить, но спать хотелось ещё сильнее, сдалась первой. Извинилась, пожелала всем спокойной ночи, отошла к очагу и улеглась на пол, где и свернулась калачиком на манер кошки. Хозяйка достала из ларя, стоящего у стены (в ларе такого размера запросто можно было бы жить), одеяло — точную копию того, которое она вязала, когда мы нагрянули к ней в гости. Укрыла эльфийку и вернулась за стол. Дальше разговаривали шёпотом.

Говорили о лесе. О людях и эльфах. О Великом Исходе. О магии. О тех, кто населял Хайм задолго до людей и эльфов — о Первых. Древних. Предтечах. И о том, куда они ушли.

Она не спрашивала нас ни о том, кто мы, ни о том, зачем мы пришли в её лес. Просто разговаривала. Разговаривала так, как могла бы разговаривать со старыми друзьями, которых давно не видела.

Постепенно подходили к концу истории. Еда закончилась ещё раньше.

Дед клевал носом. Храбрился. Таращился. Но в конце концов всё-таки уснул, уронив голову на руки и чуть слышно посапывая. Он не проснулся даже тогда, когда мы с Ведьмой подняли его под руки, чтобы уложить на траву и накрыть одеялом (ещё одним жёлто-розовым одеялом, добытым из ларя. Мне даже стало любопытно, сколько же их там всего).

Мы с Хельгой остались вдвоём. Она заварила чай, и некоторое время мы сидели молча в уютной обволакивающей тишине, которую нарушали только звук дыхания и потрескивание дров в очаге. Чай пили аккуратно, чтобы не обжечься, я — из кружки, она — из блюдца. Вязальщица жмурилась и дула на воду, смешно вытягивая губы трубочкой. Кудрявые прядки, которые она убирала пальцами за уши, раз за разом выбирались на волю и настойчиво пытались нырнуть в чай.

— Скажи, ты помнишь своих родителей? — нарушила тишину Ведьма.

— Почти нет, — ответил я. — Мне было одиннадцать, когда они умерли. Погибли. Оба работали картографами, много путешествовали и однажды не вернулись из очередной экспедиции. Я их и не видел толком.

— Любопытно. А на кого ты больше похож — на отца или на мать? — я воззрился на ведьму с растущим подозрением. Она задавала странные вопросы. Не подходящие ни ко времени, ни к месту.

— Ни на кого, — хмуро признался я. — Соседи даже шутили, что родители меня где-то нашли и подобрали. Уезжали-то они в горы без детей, а вернулись уже с ребёнком.

— В какие горы?

— Да не знаю я, в какие! — прошипел я. — В какие-то! Мало ли на материке гор...

— Гор на материке мало. Две гряды всего, — улыбнулась Хельга. — Я так понимаю, что дед и географии тебя не учил?

— Учил, — буркнул я. Лицу внезапно стало горячо. На самом-то деле, дед много чему учил, географии в том числе. Но мне она не казалась чем-то важным, нужным и интересным, и дедовы рассказы я слушал вполуха. Горы профессор упоминал не единожды, но ни их названий, ни того, почему он их упоминал, моя память не сохранила. Стало совестно.

— Попробуй вспомнить, пожалуйста, Жиль. Может быть кто-то что-то при тебе говорил. Это важно. Зелёные горы? Или Синие?

— Синие. Синие горы, — это словосочетание я точно слышал. Оно пришло не от деда — из детства — шёпотом в тёмной детской, родительскими голосами на кухне.

— Поняяяятно, — протянула Хельга.

— Что вам понятно?

— Понятно тогда, откуда ты такой взялся.

— Какой ещё «такой»? — вся эта таинственность здорово действовала на нервы. — Я что — эльф, тролль, гоблин? И почему вы на меня так смотрите всё время?!

— Не кипятись, — прервала мою возмущённую тираду ведьма. — Ты не эльф, не тролль и не гоблин. Но ты и не совсем человек.

-...

— Ты уж прости меня, Жиль, но, судя по тому, что я вижу (а я в таких вещах обычно не ошибаюсь), ты не деду своему родня. Ты скорее мне родня, чем ему, — вязальщица поднесла к губам блюдце с чаем, отпила из него. Потёрла свободной рукой переносицу, как будто у неё заболела голова, и закончила фразу:

— И родители твои тебе действительно не родители...

Я изо всех сил зажмурился, потом открыл глаза. Больно ущипнул себя за руку. Всё осталось по-прежнему — комната, Этиль и Этьен, спящие у камина, стол. За столом — Хельга, задумчиво изучающая моё лицо.

— Если я — ваш родственник, то кто же я тогда, получается? Ведьм? — Хельга поперхнулась чаем.

— Ведьмы — это, как ты сам уже изволил заметить в самом начале нашего знакомства, род занятий. Так что вряд ли ты ведьм. По крайней мере, пока. А вот по крови ты, как и я, принадлежишь к Древним.

У меня голова шла кругом.

— Тебя наверняка любят и не боятся животные, — продолжала ведьма, — с тобой редко случаются мелкие неприятности, ты можешь управлять снами по своему желанию и вообще всё в жизни словно бы случайно складывается именно так, как тебе бы этого хотелось.

Я уже открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Мелкие неприятности со мной как раз-таки случались, но обычно потом выяснялось, что пока я разбирался с ними, меня успевала миновать какая-нибудь крупная. Во сне я действительно был практически всемогущим — мог летать, двигать горы, возводить мосты или осушать реки — мне достаточно было просто захотеть.

Вспомнился дом, паук Тутто, который жил у нас на кухонной полке и был почти другом. Ручные мыши. Коты, которые мчались ко мне со всех ближайших улиц, чтобы получить свою порцию поглаживаний. Енот.

Вспомнив енота, я полез рукой в карман. В кармане валялся всякий хлам — кусочки веточек, бумажная салфетка из гостиницы, сломанный складной нож, скомканный лист очень странного на вид растения, который я подобрал на острове, собирался показать деду и забыл. В середине листа я нащупал что-то круглое. Уже зная, что это, вытащил лист из кармана и развернул. На стол выкатилась большая иссиня-чёрная жемчужина, будто вылепленная из ночного летнего неба. Странное дело, я был абсолютно уверен, что выгреб все до единой, когда рассчитывался за работу со своим мохнатым помощником. И вдобавок ко всему, я не помнил, чтобы среди моих находок была хоть одна чёрная. Ну и ладно. В конце-то концов, с чего я взял, что у всего на свете обязательно должно быть объяснение?

Я сцапал со столешницы гладкий чёрный шарик, подышал на него, потёр о рукав рубашки — и протянул Хельге. Глаза ведьмы расширились. Она очень осторожно взяла жемчужину из моих рук, положила к себе на ладонь.

— Спасибо. Мне ещё никто никогда ничего не дарил.

— Как? Совсем? — изумился я. В сказках ведьмам обычно приносили дары, стараясь или задобрить, или купить какую-нибудь услугу.

— Мне никогда не дарили ничего просто так, ничего не ожидая взамен, — грустно улыбнулась рыжая. — Это, оказывается, очень приятно, получать подарки.

— Дарить тоже приятно, — в ответ улыбнулся я. — Может быть, даже больше, чем получать.

Ведьма нагнулась, выдернула из травяного ковра, устилающего пол, длинную изумрудно-зелёную травинку в светлых прожилках, несколько раз обернула её вокруг безымянного пальца левой руки, приладила сверху жемчужину и закрыла глаза. Травинка поёрзала на пальце, выравниваясь, потом чуть выгнулась посередине, поудобнее охватила краешками листа жемчужину и замерла. На руке у ведьмы красовалось кольцо. Странное, почти детское колечко из травинки и настоящей жемчужины. Красивое.

Очень вовремя нашлась эта жемчужина.

— А вот что мне очень хотелось бы знать, — прошептала рыжая, — так это то, нашли они тебя, или им тебя отдали на воспитание. И если отдали, то зачем...Что-то я не припомню таких пророчеств.

Я бы с удовольствием проговорил до утра, но почему-то меня внезапно непреодолимо потянуло в сон. Изо всех сил я старался сосредоточиться, но глаза закрывались, мысли путались и последнее, что я успел понять — это то, что меня укутывают чем-то тонким и пушистым.

А потом наступило завтра.

13

Дед проснулся первым, стянул с меня одеяло и вытащил наружу. В лесу было ещё очень свежо, зябко и сыро. Роса обожгла холодом босые ноги, очень захотелось юркнуть обратно в дом, под одеяло — досыпать, но дед, неожиданно бодрый и полный энтузиазма, никуда меня не отпустил.

— Дадим девчонкам поспать, — с заговорщическим видом объявил он. — А нам с тобой нужно срочно заполнить некоторые пробелы в твоём образовании.

— Что ж там за пробелы-то такие, — проворчал я, — что нужно встать ни свет ни заря, чтобы спешно их заполнить? Они точно не могут подождать ещё пару часиков? У нас трудный день впереди, между прочим. Мы, может быть, не доживём даже до захода солнца. А мы не выспались. Оба.

Но дед меня не слушал. Усадив меня на пенёк, профессор трижды проскакал по полянке перед домом, нелепо размахивая руками, несколько раз наклонился, потом прошёлся гуськом, хрустя узловатыми коленями, шумно охлопал себя по бокам и начал с удовольствием потягиваться.

Я готов был поклясться, что профессор делал зарядку. Или думал, что делает. Воистину, лиши человека утреннего кофе и ты увидишь, как он сходит с ума.

Закончив со своими упражнениями, дед бесцеремонно спихнул меня с насиженного места и сам устроился на пеньке, вытянув прямо перед моим носом тонкие жилистые ноги. Я поморщился, устраиваясь поудобнее — трава была мокрой и сидеть на ней было не очень-то приятно.

— Итак, Жиль, сегодня я постараюсь донести до тебя мысль, что магия в жизни — это не главное! — я удивился такому заявлению старика, но на всякий случай промолчал. — И даже те знания, которые я пытаюсь вдолбить в твою упрямую голову — тоже не главное.

— А что же тогда главное? — скептически улыбнулся я, вспоминая, как всего неделю назад профессор с тем же рвением пытался втолковать мне, что нет ничего важнее знаний.

— А самое главное, Жиль, это ум, логика и доброе сердце.

Что-то как-то у меня плохо увязывались в одно ум и доброе сердце. И логика какая-то ещё.

— Вот, смотри. Ум — это способность человека анализировать ситуацию и делать правильные выводы. Что в принципе и называют умением думать. Когда ты что-то знаешь заранее и умеешь этим знанием воспользоваться — это ещё не ум. Знание не делает тебя умным. Эрудированным — да, много знающим — да, а умным — нет. Знание может дать тебе целую кучу готовых решений на все случаи жизни — и все будут думать, что ты ужасно умён. Но на самом деле твой ум проявится только тогда, когда возникнет ситуация, для которой у тебя не будет готового решения. Когда тебе придётся думать самому. Естественно, ты будешь опираться на свои знания о других похожих ситуациях, ты будешь использовать дедукцию и индукцию — идти в своих выводах от частного к общему или от общего к частному...

— Чего-чего я буду использовать? — слегка оторопел я. Количество умных слов на одну дедову фразу уже превысило все разумные пределы.

— Ну, допустим, у тебя есть отпечаток чьей-то босой ноги на земле. Ты по размеру, форме и глубине отпечатка скорее всего сможешь определить примерный рост, вес и пол человека. Особенности походки. Шёл человек или бежал. Шёл он один или нёс кого-нибудь на руках или на закорках. Это — движение от частного — к общему, от части — к целому. Или так называемый метод дедукции. А если ты пойдёшь в обратную сторону — зная человека, предположишь, как будет выглядеть его отпечаток — это будет называться индукцией.

— А логика — логика тут где?

— А логика, мальчик мой — это здравый смысл. Это то, что не даст уму заигрываться. Ум — штука сложная, очень гибкая и очень азартная. Ему нравится решать задачи. Он готов решать их просто ради процесса решения, такая игра ради игры. И часто он так увлекается, что забывает, что смысл решения любой задачи — получить ответ. Ответ, которым можно воспользоваться. И воспользоваться тем способом, который подвластен человеку здесь и сейчас. Для этого и нужна логика, нужен здравый смысл, — чтобы загонять ум в те рамки, которых он всеми силами старается избежать.

Профессор поёжился и шмыгнул носом. Несмотря на чудодейственную зарядку, мокрые ноги мёрзли, одежда отсырела, а туман продолжал оседать на лице и руках мелкими ледяными капельками. Мне больше всего на свете хотелось горячего чаю и вернуться обратно под одеяло, но я стоически терпел — ждал, пока дед сдастся первым.

— Магия опасна, ей нужно уметь управлять, иначе она запросто может превратиться в топор в руках буйнопомешанного. Для того, чтобы управлять, нужны ум и здравый смысл. А для того, чтобы не окунуть весь мир во тьму, не утопить его в крови, нужно доброе сердце. Смею надеяться, что я хорошо тебя воспитал, и ты обладаешь всеми необходимыми качествами в нужных пропорциях.

Меня, если честно, порядком смущали внезапные изменения в характере деда. Ещё не пугали, но уже настораживали. Желчный скаредный старикан всего за несколько дней превратился в прекраснодушного борца за всеобщее счастье и процветание. О добром сердце заговорил, о правильном воспитании. Как-то не складывалась картинка. Точнее, складывалась во что-то очень нехорошее.

Прошлая лекция профессора о том, как важно помогать ближнему, который в этом нуждается, закончилась просьбой спереть у одного коллекционера небольшой скромный артефакт. Спасло меня только то, что коллекционера и без меня обнесли в ту же ночь. Забрали деньги, украшения и жизнь не вовремя проснувшегося любителя редкостей, а вся коллекция артефактов отошла государству. Считай, Верховному магу Торонна Этьену Бри.

— Но, профессор, при чём тут я-то? Вы же взяли меня просто помочь добраться до двери... Ну, ладно, добраться до двери, помочь открыть её и смотаться за веточкой.

— Я не знаю, как всё сложится, Жиль. Честное слово, не знаю. Я понятия не имею, что там, за дверью. Откроется ли она. Кто там нас встретит и переживём ли мы эту встречу.

***

Хельга смотрела на поляну через крошечное круглое окошко и рассеянно грызла ноготь.

Много, очень много лет прошло с тех пор, как закрылась Дверь. Чуть меньше — с тех пор, как ведьма видела последнего из тех, кто мог бы её открыть. Сама Хельга могла бы, будь у неё ключ, но она надеялась, что ей никогда не придётся этого делать — у древней была отменная память — она слишком хорошо помнила прошлое, помнила свою боль, когда уходил волшебный народ, и не хотела повторения этого ужаса. Не хотела новой войны. А вот в чём ведьма не сомневалась,так это в том, что, получи люди доступ в мир по ту сторону Двери, война обязательно будет.

У Хельги остался её лес и достаточно магии, чтобы в одиночку сдержать армию. И она сама назначила себя стражем. Придумала себе кодекс и неукоснительно ему следовала.

Первое время многие пытались добраться до Двери. Люди с самыми разными целями. Кого-то привела в Джунгли жажда наживы, кого-то азарт и любопытство, кого-то желание всех осчастливить. Были и такие, кто просто хотел уйти на ту сторону. Ведьма не была провидицей, она не умела предсказывать будущее, не видела прошлого, но она очень хорошо чувствовала людей, видела, кто к ней явился и зачем.

Многие остались там, в озере. На Пороге. Хельге не было жаль их, они сами выбрали свою судьбу, всего лишь получили то, чего всегда желали другим — дорога к Двери была устлана костями негодяев, злодеев и лжецов.

Другие — глупые, алчные, слабые и трусливые — в последний момент отступили и попытались сбежать. Хельга не препятствовала им, но и не помогала — джунгли выпили их разум, и они остались бродить между деревьями, пока не сгинули.

Были и те, кому Хельга позволяла уйти — романтики, мечтатели, искатели приключений. Археологи. Маги-первопроходцы. Таких ведьма долго-долго водила кругами, пугала, морочила, запутывала, пока они, почти седые и полубезумные, не выходили на спасительный берег, где ждали лодки. Хельга знала, — они вернутся домой и сложат страшные сказки о Джунглях Херца, расскажут их детям, те — своим детям, и дурная молва об проклятом всеми богами острове станет жить собственной жизнью. Станет защищать Херц лучше любого войска.

Хельга была готова ко всему. Единственное, чего ведьма не смогла предугадать, — так это того, что хорошо сделанная работа обернётся такой смертной скукой. Хельга спасла свой маленький мир от посягательств извне, оградила его от людей, но сама оказалась запертой в нём в полном одиночестве. У неё был лес, магия, сила. Но джунгли, однажды наученные ведьмой защищаться, теперь менялись сами, без участия Хельги. Магия, которой с лихвой хватило бы на то, чтобы двигать горы, присматривала за погодой, варила вкуснейший суп и мыла посуду. А силу на острове применить было просто некуда.

Ведьма почти забыла, что когда-то враги звали её «Лава» — не за огненный цвет шевелюры, хотя тогда она тоже была рыжей, а за характер. Хельга понемногу привыкла жить тихо, превратилась из пламени в едва тлеющий уголёк. Она начала выращивать цветы, вязать, записывать по памяти историю Хайма — не ту, человеческую, которую победители придумывают для побеждённых, а настоящую. Историю, которая прошла перед глазами Древней и канула в небытие.

И кто бы мог подумать, что однажды к Хельге вернётся её воспитанница, её приёмная дочь, её Огонёк-в-ночи. Её Этиль. Та самая Этиль, которая уходила, хлопнув низенькой дверью, со словами «ноги моей в твоём болоте больше не будет!». К тому же вернётся не одна, а притащит с собой старого хитрого лиса и юного наивного древнего.

Старик — явно пройдоха и авантюрист — таких Хельга чуяла за версту. Любитель загребать жар чужими руками. Серьёзный маг по теперешним меркам, но сущий ребёнок, если сравнивать с теми, кого Хельга когда-то знала. Не противник, если придётся сражаться, но и не такой простак и болтун, каким хочет себя представить — умный, скрытный и наверняка имеет с десяток фокусов в рукаве (артефакты, рассованные по его сумкам и карманам, Хельга на всякий случай проверила, ничего сколько-нибудь опасного для себя не нашла и аккуратно вернула всё на прежнее место. Увидев части ключа, тихонько хмыкнула, но трогать не стала).

Нда. Несложно было представить, что именно профессор наплёл мальчишке. Что-нибудь возвышенное про спасение мира, объединение прогресса и старых знаний, возврат магии. Скорее всего, роль главного героя предназначалась самому профессору Бри, а Жилю отводилась роль верного и преданного оруженосца, готового пожертвовать собой для достижения великой цели. Роль небольшая, но тоже вполне героическая.

Хельга прислонилась лбом к стеклу. В рассветных сумерках за окном можно было различить двоих — щуплого седого старика, сгорбившегося на пеньке нахохленной птицей, и юношу, сидящего на земле у его ног. Профессор что-то излагал, иногда вскакивая и бурно жестикулируя. Жиль изредка недоверчиво качал головой и что-то коротко спрашивал.

Интересно, как старик сумел найти парнишку, как понял, что он — старая кровь, один из древних? Сомнений в том, что внезапное сиротство Жиля и его переезд к троюродному дедушке-магу — неслучайны, у Хельги не было.

Похоже, что Этиль и Жиль не очень представляют ни с кем связались, ни то, зачем они на самом деле нужны его магичеству Этьену Бри. Радует то, что и его магичество Этьен Бри не вполне представляет, с кем он связался.

Хельга улыбнулась и отошла от окна.

Впервые за очень много лет на острове происходило что-то действительно интересное. И она не собиралась оставаться в стороне.

***

— Вы. Останетесь. Здесь, — тон Хельги не обещал ничего хорошего тому, кто решился бы с ней спорить. Ведьма стояла, опираясь ладонями на деревянную столешницу и чуть подавшись вперёд. Крошечные невесомые чашечки, зелёные с золотистыми прожилками, почувствовали настроение хозяйки и теперь спешно пытались убраться подальше от неё — на другой край стола, стараясь не расплескать чай. В комнате стало заметно темнее. Казалось, что даже сам воздух загустел и начал потрескивать, как перед грозой.

— Но, уважаемая Хельга, нам действительно уже очень нужно идти, — подчёркнуто вежливо объяснял дед, бочком-бочком выбираясь из-за стола.

— Вам. Нужно. Поговорить, — с нажимом прошипела ведьма. Входная дверь за её спиной с грохотом захлопнулась и слилась в одно целое со стеной. Огонь в очаге низко загудел, ухнул филином и взвился высоко вверх, разбрасывая искры. По стенам заметались жуткие чернильно-чёрные тени.

Я пропустил момент, когда мирная беседа превратилась вот в это.

После утренней зарядки мы, порядком промокшие и продрогшие, вернулись в дом под холмом. Ведьма встретила нас горячим чаем и завтраком — умопомрачительными сырниками с вареньем (не знаю и знать не хочу, из молока какого зверя она умудрилась сделать творог, но я в жизни не ел таких вкусных). Слово за слово разговоры о погоде сменились разговором о цели нашего путешествия, и тут Хельгу как подменили.

Оставалось только надеяться, что профессор Бри стерпит такое обращение и не разнесёт тут всё. Интересно, кстати, почему он до сих пор этого не сделал? Терпение никогда не входило в число его добродетелей...

— Дверь простояла без вас несколько веков, и я абсолютно уверена, что она спокойно простоит ещё столько же. Подождёт. Вам есть, что сказать друг другу, — при упоминании Двери профессор скривился, как от зубной боли, и предпринял ещё одну попытку ретироваться.

Одежда Хельги вдруг встопорщилась рыжеватыми перьями, глаза округлились и стали совершенно чёрными, а заострившиеся ногти на несколько эйсов вошли в дерево, отчего стол вздрогнул и возмущённо замахал веточками. Кажется, мама не просто так звала Хельгу пустельгой, её маленьким соколом. Только вот сокол был не таким уж и маленьким — огромная хищная птица угрожающе нависала над столом, касаясь макушкой потолка.

Я чуть со стула не упал. Дед от неожиданности отшатнулся, витиевато выругался и закусил ус. Посмотрел на Хельгу, потом, словно нехотя, перевёл взгляд на Этиль. Та в ответ насмешливо приподняла бровь и улыбнулась:

— Полноте, профессор. Неужели вы серьёзно думали, что цель вашего путешествия на остров — тайна хоть для кого-то? В джунглях Херца нет ничего интересного, кроме собственно джунглей, тех, кто эти джунгли населяет, и Двери. Вряд ли вы в такой спешке ринулись бы на остров только для того, чтобы собрать гербарий или познакомиться поближе с местной фауной. Тем более, что как только мы высадились на пляже, вы первым делом спросили, далеко ли до озера.

Вот вам и вся великая конспирация.

— Ну, да, да. Нам с Жилем нужно добраться до Двери, — пробурчал дед недовольно. — Точнее, нам всем троим нужно добраться до двери — ты же не думаешь, девочка, что я не знаю о том, зачем ты присоединилась к нашей экспедиции?

Как всегда, профессор от защиты перешёл к нападению. Только вот на этот раз отработанный приём не сработал. Этиль заливисто рассмеялась.

— До последнего момента, профессор, я была уверена, что это вы меня пригласили. И пригласили исключительно потому, что навели справки о том, кто я такая, — профессор скривился, но отрицать очевидное не стал.

— Да, пригласил. И да, естественно я знаю, кто ты такая — иначе как бы я мог рассчитывать на твою помощь в Джунглях? Я готовился к этой экспедиции годами, продумывал каждый шаг, собирал информацию по крохам, читал исторические трактаты, сказки, беседовал с людьми, прислушивался к обрывкам сплетен, к пьяным разговорам в тавернах. Потом тщательно проверял всё, что мне удавалось найти. В большинстве своём — мусор, конечно, ничего не значащие слова. Но иногда, очень редко, мне попадались настоящие жемчужины.

Эльфийка отмахнулась от слов профессора, как от назойливой мухи:

— Звучит очень поэтично, ваше магичество. Но вряд ли вы могли узнать обо мне из сказок или досужих разговоров. Я подозреваю, что вам попросту проболтался Кунц. В одну из его «минут слабости».

— Кунц... — профессор выудил из кармана штанов гигантский мятый носовой платок в клеточку и вытер им лоб. — Нет, я знал о тебе и до нашего разговора с Ренаром Кунцем, задолго до. Твой начальник всего лишь рассказал мне кое-что из твоей биографии. Прояснил, так сказать, некоторые моменты.

— Хорошо, пусть будет так. Меня вполне устраивает моя биография, я её совершенно не стыжусь. И да, спасибо за «девочку» — приятно слышать такое от человека, который вполне годится мне в прапраправнуки, — дед поморщился, но оставил шпильку без ответа.

— И, конечно же, я думал о том, чтобы предложить тебе присоединиться к нам. Я мог бы даже помочь тебе в поисках отца.

Дед лукавил, хотя его ответ и был построен так, что профессора нельзя было прямо обвинить во лжи. Возможно, он и в самом деле думал о том, чтобы предложить Этиль присоединиться к нашей экспедиции по ту сторону Двери. Но я мог бы биться об заклад, что гораздо сильнее деда занимала другая мысль — а что, если эльфийка просто заберёт ключ, бросит нас в джунглях и уйдёт к Двери одна? Пусть Этиль и не знает, как пользоваться ключом, но она умная, может и догадаться. А вот мы, оставшись без неё и без ключа в Джунглях, почти наверняка обречены.

— Ах, как это благородно с вашей стороны, профессор. Интересно, и когда же вы намеревались сделать мне столь щедрое предложение — до того, как мы бы открыли дверь — или после? — ехидно поинтересовалась Этиль, она явно наслаждалась таким поворотом беседы. — Хотя, какая, к Хёллю, разница. Надеюсь, это всё, что вы забыли мне сообщить?

— Всё, — с готовностью подтвердил профессор, выплёвывая изжёванный ус.

— Нет. Не всё, — Хельга упёрлась в профессора Бри немигающим взглядом чёрных птичьих глаз. — Вы кое-что забыли упомянуть, Этьен.

— Что ещё? — взвился старик, срываясь на фальцет.

Я видел, что профессор зол и раздражён. Да нет, скорее всего, просто в бешенстве. Он, великий маг Этьен Бри, вынужден, как провинившийся школяр отчитываться перед какой-то чумазой лесной ведьмой, которая ходит в лохмотьях и живёт в норе под холмом.

— Вы забыли рассказать, зачем вам нужна была именно Этиль.

— Я же сказал, мне нужен был проводник по джунглям!

— Половина правды, — констатировала ведьма. — Мне нужна вся. Если солжёте — я оставлю вас лежать мёртвым на Пороге, как и многих лгунов до вас. Мне начинает казаться, что вы ничем не лучше их.

Похоже, здесь не только эльфийке нравилось выводить деда из себя. Хельга подозрительно прищурилась, глядя на стремительно багровеющего мага, и тот не выдержал.

— Хорошо, хорошо, ваша взяла! Да! — вдруг завопил он, рванулся из-за стола, уронив стул, и принялся ходить туда-сюда, размахивая руками. — Да, я знал, что у Двери есть страж. Ведьма. Предтеча. И да, я знал, что когда-то, очень давно, страж взяла на воспитание девочку, дочь великого эльфийского полководца Таля и человеческой женщины. Вы это хотели услышать?! Это?!

— Стелла. Её звали Стелла. Мою маму, — чуть слышно прошептала Этиль.

— Стелла, да... — рассеянно повторил дед. Поднял с пола стул, оседлал его, положив руки на узорную деревянную спинку, и продолжил рассказывать уже тише. — Так вот. Я не самоубийца, чтобы лезть в джунгли воевать с тем, кто эти джунгли практически создал. С тем, кто несоизмеримо сильнее, чем я, — профессор встретился взглядом с Хельгой и едва заметно передёрнул плечами. — Поэтому, я, если можно так выразиться, «купил себе билет». Этиль хотела добраться до Двери, но у неё не было ключа. У меня был ключ, но не было того, кто проведёт меня через джунгли и... мимо стража.

— И? — мягко, но настойчиво уточнила Хельга, понемногу возвращаясь в человеческий облик. — Продолжайте, профессор. Ну же. Мне нужна вся правда. Поверьте мне, это ваш единственный шанс миновать стража — другого не будет. Даже с купленным билетом...

Дед молчал. Он был сам на себя не похож — разом будто сжался, съёжился, растеряв всю воинственность, и стал просто маленьким, жалким взъерошенным стариком. Если до этого я с интересом следил за беседой, ни на секунду не допуская мысли, что кто-то может переиграть моего профессора Бри, то сейчас мне вдруг стало жалко его и как-то... неловко? Стыдно? Как будто это не профессора пытаются поймать на чём-то постыдном и неприглядном, а меня.

— И мне нужен был Древний. Старая кровь. Только так можно открыть и удержать дверь, чтобы я смог вернуться, — дед взглянул на меня и осёкся. — Чтобы мы смогли.

— Чтооо-о!? — до меня вдруг дошло, что Древний — это обо мне. И это моя кровь, оказывается, нужна для того, чтобы открыть эту всеми богами проклятую Дверь.

Я не увидел, а скорее кожей почувствовал, что все взгляды в комнате скрестились на мне. А мне вдруг безумно захотелось закрыть глаза, потом открыть их и увидеть свою комнату в Боне, под самый потолок заставленную сундуками, паука Тутто, сидящего на полке с разной мелочёвкой, услышать шарканье дедовых тапок (или всё-таки тапков?) в коридоре и понять, что всё это путешествие на край света — просто странный сон.

— Вот теперь, пожалуй, действительно всё, — в голосе Хельги читалось удовлетворение. — Разговаривайте.

В наступившей неловкой тишине ведьма отошла от стола, забралась с ногами в кресло-качалку и уставилась на огонь. Посмотреть со стороны — обычная женщина, только глаза её ещё некоторое время оставались круглыми и сплошь чёрными — без радужки и белков. А в этой тьме оранжевыми искрами то вспыхивали, то гасли отблески пламени.

Этиль встала. Тряхнула головой и неожиданно улыбнулась.

— А знаете, профессор, я на вас не в обиде. Честно. Вы собирались втёмную использовать меня, я собиралась так же использовать вас. Мы квиты. Вы уже завтра можете оказаться у Двери, я — тоже. Вот только очень похоже на то, что ни вы, ни я не сможем попасть на ту сторону, — эльфийка выразительно посмотрела на меня и ушла. Села на травяной пол у очага прямо напротив Хельги, уткнулась подбородком в острые коленки, и женщины начали о чём-то тихонько разговаривать.

Я смотрел на профессора.

— Так вот зачем вы взяли меня с собой... Вот зачем учили... — я сам удивился, что не кричу. И голос не дрожит. И внутри как будто всё вымерзло, вдруг разом стало чужим. — Забрали меня в город. Держали при себе. Подготавливали, воспитывали, объясняли... всё для того, чтобы я понял, что такое магия, и как это важно — вернуть её миру... чтобы был готов принести себя в жертву сам, по собственной воле. Так получается?

Дед встретился со мной взглядом. И через несколько мгновений отвёл глаза.

— Ну, что это за жертва в самом деле. Всего-то пара капель крови, можно даже из пальца. Тоже мне, развели трагедию на ровном месте.

14

Весь остаток дня прошёл за разговорами, спорами и взаимными упрёками. Хельга сначала пыталась принимать участие в обсуждении, потом зевнула раз, другой — и тихонько улизнула в джунгли. Её уход заметила только Этиль.

Всё ж таки в одном расчёт деда оправдался. Хельга относилась к Этиль, как к родной дочери. Даже если бы эльфийке удалось добыть ключ, сбежать от нас с дедом и открыть Дверь, отпустить её в другой мир в одиночку искать отца ведьма не могла. Пойти с ней, оставив пост стража на произвол судьбы — тоже. Страж есть страж, даже если он сам себя таковым назначил, считала древняя. А вот отправить Этиль на поиски в сопровождении мага и человека старой крови, заручившись их обещанием присматривать за эльфийкой, не лезть на рожон и не делать заведомых глупостей — Хельге казалось если не разумным вариантом, то хотя бы не таким безумным, как остальные.

После того, как профессор в деталях объяснил ведьме, с какой именно целью организовывалась экспедиция, она не только согласилась дать нам троим пройти в мир по ту сторону Двери, но и вызвалась проводить нас до озера — «присмотреть, чтобы всё было хорошо» — что бы это ни значило в её понимании.

Так что, не будь Этиль почти приёмной дочерью Хельги, не видать бы нам похода в мир по ту сторону Двери, как своих ушей.

***

— Ваше магичество, вы просто старый дурак.

— Не без этого, — подозрительно легко согласился профессор.

— Неужели нельзя было по-человечески со мной обойтись, а не как со слепым кутёнком? — первоначальное оцепенение прошло, и теперь меня буквально трясло от обиды и возмущения. — Неужели же так трудно было поговорить? У людей так принято вообще-то — разговаривать о важном. И времени было полно. Мы и историю успели обсудить, и магию, и мифологию. А самое важное совершенно случайно забыли.

Ведь можно было объяснить мне, кто я такой, ещё дома, в Боне. Рассказать, что вам нужна пара капель моей крови, чтобы открыть Дверь. Я бы понял и, скорее всего, согласился. Единый, да я же и так, считай, согласился — отправился с вами на край света! Добровольно! Хотя понимал, что это больше похоже на самоубийство, чем на увеселительную прогулку в лесу, — я ухватил за тоненькую ручку одну из чашечек, поднёс к губам и теперь говорил, глядя на деда поверх неё, время от времени нервно прихлёбывая давно остывший чай.

— И то же самое с Этиль. Можно было просто поговорить и договориться. Это же всё равно пришлось бы сделать, только уже в самый последний момент, на Пороге. Зачем вам вообще была нужна вся эта идиотская таинственность?

Дед положил руки на стол, переплёл узловатые пальцы и уставился на них долгим тяжёлым взглядом. Он смотрел на руки, я смотрел на него.

Как по мне, так профессор здорово переигрывал, изображая раскаяние. Вполне допускаю, что для постороннего человека, не знакомого с Этьеном Бри, это могло выглядеть (и наверняка выглядело) достоверно, но я-то его знал.

За те три года, что мы прожили под одной крышей, мне ни разу не довелось увидеть,чтобы он признал свою вину хоть в чём-нибудь. Не повинился,упаси Единый, а даже просто хоть на мгновение усомнился бы в своей правоте (приснопамятный загул не в счёт). А тут вдруг откуда ни возьмись такие душещипательные сцены. Угрызения совести изобразить — это же надо было додуматься.

— Потому что я, как ты и сказал, иногда бываю просто старым дураком. Старым, скрытным, недоверчивым дураком. Я так долго был Верховным магом, так долго жил один и подозревал всех в том, что они хотят либо моей должности, либо моего золота, либо моей смерти, если уж на то пошло... что привык использовать людей... Привык никогда не объяснять настоящих причин своих поступков, настоящих целей. Чтобы никто не смог воспользоваться полученными знаниями против меня.

Вот. А вот это мне уже знакомо, этот приём в исполнении деда я видел много-много раз. Если тебя поймали на горячем, выверни всё наизнанку, так, чтобы в конце-концов ты сам и оказался пострадавшей, заслуживающей жалости и сострадания стороной. Очень удобно. Я, однажды увидев, как виртуозно этим пользуется дед, начал замечать такое и за другими. Это не ты у нищего последний экль отобрал, это государство требует налогов на своё содержание. Это не ты виноват, что человека на смерть обрёк, это твоё трудное детство и злое начальство виноваты. Это всё не ты... Ты — просто несчастная жертва обстоятельств.

Дед замолчал. Он сидел напротив меня, полуприкрыв глаза. Переплетённые пальцы то сжимались в замок, то снова распрямлялись, приковывая к себе внимание, и я так засмотрелся на них, что чуть не пропустил момент, когда профессор снова заговорил.

— Если ты хочешь использовать человека, не объясняй ему больше самого минимума, который необходим для того, чтобы он мог справиться со своей задачей, — продолжал дед. — Ты же не рассказываешь лопате, что ты ей собираешься копать и зачем. Ты просто берёшь лопату и копаешь. Естественно, ты ценишь, когда тебе в руки попадает хороший, качественный инструмент. Бережёшь его, стараешься не испортить, ухаживаешь. Но ты не привязываешься... Да я даже жалованье придумал тебе платить. Чтобы и ты, и я понимали, мы — не семья. Это просто работа. Услуга, которую ты мне оказываешь.

Дед открыл глаза, увидел, как я на него смотрю, и разом растерял весь пыл.

— Наверное, это неправильно — то, что я тебе об этом сейчас рассказываю. Хёлль, это совершенно точно неправильно. И вряд ли ты когда-нибудь простишь мне то, что сначала был для меня просто лопатой, инструментом — одним из многих. Сначала так и было, но потом...

В голове у меня шумело, глаза щипало, обрывки мыслей разбредались в разные стороны. Не хватало только позорно разреветься. Я уткнулся носом в уже почти опустевшую кружку и сердито засопел.

Ладно, я кое-как пережил то, что профессор потащил меня с собой Хелль знает куда не учеником и соратником, а донором ценной древней крови. Обидно, да,но это можно было хоть как-то себе объяснить.

А вот как я должен был объяснить себе то, что три года жил и наивно думал, что теперь-то у меня есть семья? Дед. Сварливый, вредный, неласковый, вспыльчивый, как порох, жадный, как... не знаю, как кто... но всё равно родной... И ведь мне, если подумать, никто ничего не обещал, никто ничего не говорил, не врал. Я сам, сам себе всё придумал. Сам. Но почему-то от этого ни капельки не легче.

— Жиль?

— Да, профессор?

— Ты меня всё ещё слушаешь? Если я тебя хоть немножко знаю, готов побиться об заклад, что ты застрял где-то на фразе «мы — не семья» и больше ничего не слышал. Ведь так?

Я потерянно кивнул.

— Вот что у тебя за манера — слышать либо то, чего тебе очень хочется, либо то, чего ты больше всего боишься, но никогда не то, что тебе говорят на самом деле? Я же сказал — сначала так и было. Сначала. А потом я уже привык к тебе. Сроднился. Но, прости меня, мальчик, нельзя же за три года вот так вот просто взять и отказаться от привычек, которые ты наживал всю предыдущую жизнь. Да и нужно ли? Семья семьёй, привязанность привязанностью, а дело — делом. Согласись, наше путешествие — это не семейный выезд на пикник, это прежде всего работа. Самое огромное и важное дело, которое только можно себе представить.Тут не до сантиментов. А ты сел и нюни распустил из-за того, что тебя видите ли недостаточно нежно любят.

Я криво улыбнулся. Если дед думал, что мне станет стыдно, то он сильно ошибся. Мало того, что это было привычное перекладывание с больной головы на здоровую — понятно же, что в сложившейся ситуации виноват уж точно не я. Так я ещё и чувствовал, что в его словах есть какой-то подвох. Чувствовал, а внятно сформулировать, что именно не так — не мог. Мне казалось, что или люди родные друг другу, и тогда они родные всегда и везде, в любых обстоятельствах, или чужие. А вот так, чтобы с утра и до обеда — родные, а с обеда и до ужина — чужие... Не может так быть. Неправильно это.

Пока я пытался понять, что же именно не так в словах профессора, распахнулась низкая дверь, и в неё не вошла, а почти влетела мокрая и растрёпанная Хельга. В рыжей шевелюре то тут, то там торчали кусочки коры и обломки веточек.

— Ух! — сказала она, вытирая ладонью мокрое лицо. — Хорошо, что мы сегодня к Двери не пошли. Снаружи — буря.

В домике под холмом было по-прежнему тихо, мирно потрескивал огонь в очаге, за крохотным окошком темнота — хоть глаз выколи. В бурю как-то не верилось. Я подошёл к двери и приоткрыл её. Самую чуточку, на ладонь. Порыв ветра, с рёвом ворвавшийся через узкую щель, чуть не сбил меня с ног.

— А вы разве не можете её как-то усмирить? Вы же ведьма, — прошипел я сквозь сжатые зубы, тщетно пытаясь захлопнуть дверь. Дверь отказывалась закрываться. Ветер, утробно завывая, напирал с той стороны. Хельга подошла ко мне, положила ладонь на створку, чуть толкнула — и в комнате вновь стало тихо.

— «Вы же ведьма, вы же ведьма», — передразнила меня Хельга, отряхиваясь. — Ну, ведьма. А толку-то? Ведьмы ведь тоже только часть природы. Иногда можем что-то подправить, перенаправить, усилить или ослабить, а вот отменить совсем то, что уже набрало силу — это не к ведьмам вопрос. Это к богам. Там, снаружи, такое сейчас творится, что я даже браться не стану, это не буря, это кара небесная. Не по чину мне с такими бурями тягаться.

Хозяйка придвинула любимое кресло поближе к очагу и с наслаждением вытянула к огню озябшие руки и ноги. Потом обвела взглядом комнату, недовольно нахмурилась и щёлкнула пальцами. Весь мусор, налетевший снаружи за время моей борьбы с дверью — листочки, веточки, кусочки мха, песок и комья земли — начал потихоньку выползать из углов, выбираться из-под стола, выкарабкиваться из травяного ковра и собираться кучкой в центре комнаты, а потом кучка эта, выросшая до внушительных размеров, неспешно поползла в сторону очага. Когда жар пламени дотянулся до получившегося вороха разномастных обрывков и обломков, из него вдруг раздался тонкий жалобный писк.

Хельга хлопнула в ладоши, ворох остановился, словно наткнувшись на невидимую стену, и рассыпался.

— А эт-то что ещё такое?

В центре комнаты, чуть отпрянув от очага, лежал и переводил взгляд круглых ярко-жёлтых глаз с Хельги на меня и обратно... кто-то. Кто-то больше всего похожий на некрупный клубок очень пушистых пепельно-серых шерстяных ниток.

— Интересно-то как, — с непонятной интонацией протянула Хельга. — Похоже, что где-то наверху боги действительно хотят, чтобы вы нашли то, за чем идёте. И даже прислали вам проводника.

Клубок сделал пару кругов по комнате, подкатился к Хельге, потёрся об её ногу, зажмурился и довольно пискнул.

***

Инспектор Ренар Кунц нервничал.

Будешь тут нервничать, когда лежишь пластом за огромным валуном, а вокруг тебя беснуется темнота. Волны ревут, грызутся, мечутся за береговой линией, то ли боясь, то ли не желая выброситься на пляж и достать таки слабого беспомощного человечка, а с другой стороны сходят с ума джунгли. А ты лежишь между молотом и наковальней, и даже молиться толком не можешь, — грохот вокруг стоит такой, что своих мыслей не слышно.

Так получилось, что инспектор Кунц слыл среди конторских везунчиком. Сам инспектор так, естественно, не считал. Он считал, что и карьера, и то, как он раз за разом с блеском выпутывается из всяческих передряг, где впору было бы сгинуть людям гораздо моложе, умнее, сильнее его — вовсе не следствие везения. Наоборот, в понимании мсьё Ренара любая удача была просто результатом его планомерной ежедневной работы над собой, жёсткой дисциплины, грамотного планирования и, обязательно, последующей оценки результатов. И удача тут совершенно не при чём.

Судя по всему, так оно и было. Потому что в тот единственный раз, когда события начали развиваться по собственному, а не продуманному и воплощённому инспектором сценарию, всё моментально пошло наперекосяк. Псу под хвост всё пошло.

Кунц отрядил для слежки девятерых лучших сотрудников. Опытных, ушлых, выпестованных инспектором лично. И что прикажете думать, если оставленные без присмотра начальника филёры сначала были позорно раскрыты, а потом и вовсе буквально смыты волной. Когда Кунц прибыл на остров Мут, он обнаружил там походный госпиталь, куда едва держащиеся на ногах, измученные Сандро и Флора стаскивали пострадавших. Из сработанной девятки только двое остались в строю, четверо имели ранения разной степени тяжести, двое погибли, а один, которого все в конторе звали просто Щипач (за его увлечение игрой на гитаре), пропал без вести. Кунц выслушал доклад и только рукой махнул.

Контора не была бы Конторой, если бы в её схронах не пылились всякие странные, но потенциально полезные вещи — и современные экспериментальные разработки, и артефакты ушедших эпох. Профессор Бри бы извёлся, знай он, сколько интересных вещиц миновало его загребущие руки и осело в хранилищах «этих конторских крыс».

Инспектор Кунц связываться с магией не любил. Побитые молью ковры-самолёты, потрёпанные скатерти-самобранки, войска, вырастающие из воткнутых в землю наконечников стрел, и кареты — из тыквенных семечек, всё это не внушало мсье Ренару ни малейшего доверия. Но терять время, сначала трясясь трое суток на поезде, а потом страдать от морской болезни на пароме — тоже не входило в его планы.Поэтому Кунц раскрыл пухлый гроссбух, тяжело вздохнул, нашёл раздел «полёты» и выбрал себе одноместный летающий аппарат системы «ступа». На самом деле это был тот же ковёр-самолёт, просто не тканый, а свалянный из шерсти в форме высокого пузатого горшка с толстыми стенками.

— Ну, хоть не сдует, и то хорошо, — пробурчал себе под нос инспектор. — А и сдует, так падать будет мягко.

Сейчас, лёжа за валуном, Кунц одной рукой прикрывал лицо от вездесущих, больно жалящих щёки и норовящих попасть в глаза песчинок, а другой — придерживал лежащую рядом ступу, чтобы её, не дай Единый, вдруг не унесло ветром. И тут инспектора осенила гениальная идея — он развернул свой летающий горшок горлышком к джунглям, подождал, пока вокруг наметёт небольшой песчаный бархан, забрался внутрь ступы, свернулся там калачиком и, рассудив, что в данной ситуации всё равно больше ничего сделать нельзя, спокойно уснул.

***

«Невозможно убежать от войны,» — в тусклом пламени свечи появляющиеся на жёлтой бумаге вычурные буквы были похожи на пляшущих, взявшись за руки, человечков. — «Да и как от неё убежать, если всюду, куда бы мы ни пошли, мы берём её с собой? Растим, как чудовищный, смертельно опасный цветок. Мы берём с собой угли, раздуваем их в пламя, а потом оно пожирает нас. Можно менять миры, перебирать их, как бусины чёток, один за другим. Можно говорить, что в том, что случается неизбежно, как восход солнца, виноват кто угодно, кроме нас. Мы раз за разом тонем в крови, а некоторые из Совета говорят, что нужно просто учиться плавать.

Но куда деться от осознания того, что повсюду, где мы появляемся, рано или поздно всё заканчивается одинаково — страхом, болью и смертью. Мы несём это в себе, как неизлечимую болезнь. А может быть, это просто то, что мы есть? Мы сами. Может быть, мы и есть болезнь?

И тогда единственный способ прекратить войну для нас — исчезнуть. Потому что любая болезнь умирает, когда умирает её носитель.»

Капля крови из рассечённой брови плюхнулась на бумагу жирной красной точкой. Принц Таль отложил перо. Вспомнил чуму, выбравшуюся из захоронений, где она дожидалась живых, прячась среди старых костей. Скомкал лист, поджёг его от свечи и держал так, пока огонь не начал жечь пальцы.

15

Врата за спинами горели тёплым оранжевым, выгрызая из темноты небольшую площадку, густо усыпанную жёсткими коричневыми чешуйками. Тёплый стоячий воздух пах мёртвым деревом и пылью.

Они растерянно замерли на освещённом пятачке, как на ладони, озираясь и слепо моргая — три чётких силуэта, стоящие на пятках собственных теней.

Профессор Бри слышал, как где-то за пределами освещённого круга коротко тенькнула отпущенная тетива, сухо щёлкнула по кожаной перчатке. Стрела, оперённая красным, сорвалась с длинного лука и ввинтилась в воздух, гудя рассерженным шмелём. Старик начал поворачиваться, вскидывая руку, но магия не пришла. Стрела не вспыхнула, не просыпалась на землю лёгкой струйкой пепла. Костяной наконечник прошил ладонь насквозь, крепко пришпилив её к груди. Профессор вскрикнул. Этиль, не желая становиться лёгкой мишенью, метнулась вбок, откуда тотчас же раздался глухой звук удара, стон и приглушённые ругательства. Жиль, наоборот, кинулся к медленно оседающему на землю старому магу.

Из темноты раздался многоголосый хохот.

— Здесь нет магии, старик. Ты ошибся, — низкий скрипучий голос, отражаясь от стен ущелья, множился, дробился и раздавался словно бы отовсюду. — Здесь, на перекрёстке миров, нет магии!

— Но... — Этьен, морщась от боли, пытался левой рукой сломать древко, освободить ладонь. — Этого же не может быть... ведь этот мир — первый, именно отсюда...

— Нет! Нет! Нет! — голос насмехался над ним, грохотал по ущелью, отражаясь от стен. — Тот мир, из которого ты пришёл, именно он — первый, именно в нём зародилась магия. Но она жила в тех, кто ушёл — в тех, кого вы изгнали. Вы сами, сами, сами отказались от неё! Вы — убили магию!

Хохот прокатился по темноте, перейдя в рыдание.

— Даже если вы... правы, — рубашка и жилет профессора набрякли кровью, он сидел, тяжело привалившись к Жилю, и медленно цедил слова сведёнными от боли губами. — Мы не убили их... Они ушли... сюда. Магия должна быть... здесь.

— Ну что ж, старик. Тогда всё у тебя хорошо, так ведь? — главный голос глумился, насмешничал, остальные послушно вторили ему. — Магия есть, ты остановил стрелу, и жизнь сейчас вовсе не покидает твоё ветхое тело.

— Я не... понимаю...

— Что тут понимать?! — голос взвился вверх хриплым каркающим криком. — Они ушли. Ушли дальше. Туда, откуда не возвращаются! Они перебили друг друга. Из-за вас! Из-за тебя, старик! Их больше нет. Дерево умирает. Миры умирают. Из-за вас!

— Не все они... мертвы... — в уголке рта Этьена Бри появился и тут же лопнул красный пузырёк, веки дрогнули и сомкнулись.

***

Дверь выпустила их в огромную тёплую ночь и бесшумно закрылась.

Сначала Этиль показалось, что они вышли в ущелье — по обе стороны от узкой извилистой тропы возвышались почти отвесные стены гор. На фоне яркого неба разлапистой чёрной тенью высилось Дерево. Крона его возносилась высоко, гордо, звёзды мерцали в далёкой листве пойманными светляками. Больше всего Дерево было похоже на нарисованную прямо на небосклоне широкую реку со множеством разбегающихся во все стороны притоков-ветвей, а то, что девушка поначалу приняла за горы, оказалось переплетением гигантских корней — они были повсюду, сколько хватало глаз, обнимали землю так крепко, что ни травинке, ни камешку, ни горстке речной гальки — ничему не осталось места.

Тихо.

— Здесь никого нет, — разочарованно выдохнула Этиль. Слова не рассеялись, не разнеслись эхом по округе, а повисли в густом воздухе светящимися сизыми разводами, окутавшими хрупкую фигурку.

— И уже давно, — подтвердил профессор, запрокинув голову к запутавшимся в ветвях звёздам. — Это не жилой мир. Это... — он замялся, подбирая слова, — очень похоже на железную дорогу. И все эти звёзды — не миры, а станции... как эта, из дверей которой мы только что вышли. А вот где-то там, за ними, уже миры...

Все трое, не сговариваясь, обернулись. Во впадине между великанских корней дрожала и пульсировала огромная капля молочного света. Сжимая в пальцах ключ, Жиль шагнул к ней, и в матово светящейся пелене тут же прорезалась узкая полоска, из которой подул влажный ветер и донёсся шелест листвы и птичий гомон.

— Странно, что здесь никто не ходит, — задумчиво протянул Жиль, скрываясь в бледно-зелёном свечении. — Если так легко можно путешествовать между мирами, то где же все путешественники?

— Легко-то легко, когда ключ есть, — хмыкнул профессор.

— А он ко всем дверям подходит? — эльфийка с подозрением рассматривала россыпь огоньков в вышине.

— Мне-то откуда знать? — старик привычно закусил ус. — Я только сюда собирался, если ты помнишь.

— Этьен... Отдадите мне ключ, когда мы найдём ваш саженец? — тихо попросила Этиль. Слова повисли перед её лицом лёгким бледно-розовым облачком. — Я вас выпущу обратно в наш мир, а сама пойду дальше. Если подумать, то отступающая армия вряд ли могла уйти пешком туда, — эльфийка подняла глаза к ярким точкам в кроне. — Значит, следующую «станцию» нужно искать где-то здесь. Прямо здесь — дальше по тропе.

Профессор кивнул.

— Ваше магичество? — позвал Жиль. — Помните, вы мне рассказывали, что под раскидистыми деревьями никогда не вырастает подлесок?

— Помню, рассказывал, — подтвердил Бри. — Большое дерево забирает себе всё — солнце, воду, пищу...

— Так вот, это, — осторожно начал Жиль, — наверняка самое большое дерево из всех существующих. Как думаете, каковы наши шансы найти здесь его потомство?

***

Они взялись за руки и одновременно сделали шаг вперёд, прямо в клубящийся в проёме холодный серый туман. Почва ушла из-под ног, заложило уши, глаза наполнились слезами, моментально промокшая одежда прилипла к телу. Было странно... не страшно, не больно, просто как-то неуютно, непонятно и очень холодно. Противно. Их вертело, крутило и мотыляло из стороны в сторону не одну вечность, то переворачивая, то сталкивая друг с другом, пока наконец в туманном мареве не нарисовался чёрный провал двери. Напоследок хорошенько встряхнув путешественников, туманное ничто небрежно вышвырнуло их в темноту.

Жиль упал на колени, обо что-то до крови рассадив выставленные вперёд ладони.

В том мире, куда их выбросило, была ночь. Звёзды — большие и крошечные, яркие и не очень, белые, жёлтые, зелёные, красные, светло-голубые — не мерцали, их свет был спокойным, ровным, как если бы они были не звёздами, а россыпью маленьких разноцветных солнц. И они смотрели не только сверху — отовсюду. Жилю показалось, что они опять плывут по ночному океану, но вместо гладкой спины орки под ладонями было тоже живое, но сухое, тёплое и шершавое.

Земля под ногами оказалась чешуйчатой, как старый карп. Некоторые чешуйки — плотные, матовые, тёмно-коричневые — сходили, уступая место новым, тоненьким и светлым, и, словно мстя всем вокруг за свою отставку, зло топорщились острыми, как лезвие, кромками.

Профессор где-то неподалёку негромко, но увлечённо поминал демонов, их иерархию, постельные привычки и родственные связи — судя по всему, старикан не пострадал и чувствовал себя вполне нормально.

Этиль сидела на корточках и точно так же, как и Жиль, рассматривала странную, покрытую чешуёй почву. Потом подобрала несколько потускневших коричневых кругляшков, потёрла их в пальцах, зачем-то понюхала, и брови её поползли вверх.

— Этиль, что это? — Жиль встал, отряхнул колени от налипшего мусора и принялся зализывать раны. Девушка подняла на него взгляд, как-то разглядела, чем он занят, и тут же брезгливо скривилась.

— Ты удивишься, но, кажется, это кора. В том смысле, что земля здесь сплошь покрыта корой...

— Ну, если верить профессору, то где-то здесь есть здоровенное дерево, может, с него и нападало? — предположил Жиль.

— Ты меня не понял, оно не нападало, оно живое и растёт. Понюхай, — эльфийка снова поднесла находку к собственному носу, словно собираясь убедиться, что ей не почудилось. — Чешуйки ещё клейкие и смолой пахнут.

— Да, ладно? Ты хочешь сказать, что...

— Я пока ничего не хочу сказать, — отрезала Этиль. — Разобраться надо. Дождёмся, когда рассветёт и разглядим получше это чудо.

— Светлей не будет, — профессор, вышедший из темноты, выглядел как дух леса — маленький, злой, всклокоченный, весь облепленный чешуйками и древесной трухой. Ему явно повезло меньше, чем Жилю и эльфийке, упавшим на ровную поверхность. Его выкинуло на склон, и он скатился вниз, собрав по пути весь мелкий мусор и ободрав локти. — Здесь нет солнца, нет звёзд. Есть только Дерево... и двери.

Жиль протяжно вздохнул.

— Ваше магичество, а где же тогда земля, где нам искать ваш росток? Шишку, семечку, хоть что-нибудь? Может, оно чешуйками размножается?

Профессор нахохлился, сердито дёрнул себя за растрёпанную бороду и буркнул:

— Закрой глаза, мальчик, посмотри вокруг и скажи мне, что ты видишь...

Жиль послушно сомкнул веки и огляделся — они стояли на широкой мягко светящейся дороге, она появлялась где-то очень, очень далеко позади, и убегала вперёд, сколько хватало глаз. Там и сям от неё ответвлялись тропинки, но дорога не становилась уже, она текла и текла из бесконечности в бесконечность, постоянная, неизменная и вечная.

— Ваше дерево... — прошептал Жиль, облизывая разом пересохшие губы. — Оно везде... и, кажется, всегда... Мы ничего не найдём...

Старый маг бессильно опустился на тёплую землю, вдруг всхлипнул и спрятал лицо в ладонях.

Жиль задумчиво молчал, а вот эльфийку тот факт, что их великая цель только что превратилась в пшик, ничуть не огорчил. Напротив, она выглядела донельзя довольной.

— Мужчины, — Этиль подошла к профессору и ободряюще положила руку ему на плечо. — Вы напрасно расстраиваетесь. Ведь если Дерево — источник магии, и с ним ничего плохого не случилось — магия не умерла, не умирает и умирать в ближайшее время явно не собирается — то нет никакой нужды искать росток и тащить его в наш мир. Достаточно всего лишь сделать так, чтобы дверь между нашим миром и этим всегда оставалась приоткрытой. И, если вам вдруг интересно моё мнение, — случись вам найти саженец и вырастить ещё одно такое дерево, вот это на самом деле обернулось бы катастрофой... для всех. А так... было бы о чём грустить.

Жиль видел, как кривится лицо профессора — как ни крути, сложно просто взять и за пару ударов сердца расстаться с идеей, которую ты холил и лелеял столько лет... Особенно досадно, когда на несостоятельность этой идеи тебе указывает наглая эльфийская девица.

Ученик мага закрыл глаза и снова принялся с интересом разглядывать дорогу, ведущую из ниоткуда в никуда, и висящие вдоль неё огоньки.

— А может мне кто-нибудь сказать, как мы собираемся выбираться отсюда? Какой из этих цветных шариков — наш?

***

Хельга смотрела чужие сны. Клубочек крутился вокруг, пританцовывая, подрагивая от нетерпения, смешно тараща жёлтые глаза. Ему ужасно хотелось скорее броситься исполнять волю хозяйки, быстрее отвести путников туда, где им нужно оказаться. Но хозяйка почему-то медлила, хмурилась. Снова и снова вставала с кресла, по очереди подходила к спящим людям, вглядывалась в их лица, прислушивалась.

Страх.

Неудача.

Смерть.

Старик... Этьен, — мысленно извинилась ведьма, — тонкий, мудрый, хитрый... и самый хрупкий из троих. Слишком тяжела ноша, слишком велика ответственность — решить, что от того, что ты что-то сделаешь или не сделаешь, зависит судьба целого мира. Взвалить на себя это знание и тащить его в одиночку, не уметь попросить помощи и принять её. Такие задачи не под силу одному человеку, будь он хоть десять раз великий маг... И не очень понятно, чего в этом больше — гордыни, уверенности, что он единственный на свете достоин такой ноши, или страха, что, отказавшись от однажды задуманного, придётся признать себя слабым и ни на что не годным.

Есть такая сила, которая хуже слабости... Там, где слабый, осознавая свою слабость, попросит помощи, сильный, веря в свою силу, сломает хребет.

Один за всех.

Хельга сильно дунула магу в лицо, сдувая дурной сон, и начала быстро-быстро шептать, плетя крепкую вязь из давно забытых людьми слов. Дождалась, пока на смену страшному придёт светлое, и только тогда отошла.

Всё будет хорошо.

Сомнение.

Принятие.

Надежда.

Её девочка, её родной приёмыш, Огонёк в ночи... Тиль свято верила, что, как бы ни сложились обстоятельства, она найдёт способ добраться до своих. Она дойдёт.

Упрямая.

Хельга улыбнулась. Легко коснувшись вьющихся тёмных волос, убрала с глаз упрямую прядку, положила ладонь на лоб Этиль и слушала, как постепенно выравнивается её сбивчивое дыхание. Любовалась тем, как дочь спит. Древняя одновременно понимала и не хотела понимать желание эльфийки отыскать отца, которого та никогда не видела, и народ, которого она совсем не знает. Тиль была уверена, что, найдя своих, найдёт и недостающий кусочек себя, своей души, станет целой — но ведьма боялась, что, обретя его, девочка потеряет больше. Гораздо легче жить, чувствуя себя чужим среди чужих, тех, кто тебе, в общем-то, безразличен... чем вдруг оказаться изгоем среди тех, кого ты привык заранее считать своей стаей, своим народом, своими родными. Это очень больно, когда тебя отвергают те, от кого ты этого не ждёшь. Ведьма отвернулась и вытерла рукавом покрасневшие глаза.

Всё будет хорошо.

Любопытство.

Любопытство.

Любопытство.

Это кот какой-то, а не человек, — почти рассмеялась древняя, прочитав сон. Наивный, доверчивый, жизнерадостный Жиль, совсем ещё мальчишка, даром что старая кровь. Когда-нибудь из него может получиться сильный маг, очень сильный.

Если доживёт.

Ему даже не надо рассказывать, что всё будет хорошо, он и так в это верит сильнее всех. И если всё и правда будет хорошо, то именно благодаря ему — есть такие люди, которые невольно складывают реальность так, как нужно им, ни мгновения над этим не задумываясь. И реальность совершенно не сопротивляется, она не против — ей, по большому счёту, совершенно всё равно, как складываться, так отчего бы не сделать хорошему человеку приятно? Ведьма склонилась над Жилем, аккуратно укрыла его и подоткнула одеяло по краям.

Так, а это что ещё такое? Хельга поймала нить чужого сна и потянула...

Планирование.

Оперативные действия.

Отчёт о проделанной работе.

Хорёк.

Хорёк? Ведьма не удержалась и прыснула.

Вокруг свернувшегося калачиком человека вовсю бушевала буря, небо тяжёлым брюхом утюжило землю, выворачивая камни и ломая деревья... а он мирно спал и видел, как осуществляет переход в другой мир, там обеспечивает безопасность вверенной ему группы гражданских лиц, а потом благополучно возвратившись домой, пишет отчёт носатому нервному Шефу. Получает премиальные, наконец-то уходит на пенсию и покупает у соседки мечту детства — хорька.

Хельга улыбнулась и, пообещав себе рано утром забрать чудака с пляжа, улеглась спать. Тёплый клубочек устроился в её ногах, повозился чуть-чуть и затих.

***

— С чего ты взял, что они появятся здесь именно завтра? Последний раз люди приходили с той стороны Двери — когда?

— Сам прекрасно знаешь, Ило, что после нас никто и никогда не проходил этим путём.

— Вот! И я о чём тебе толкую! Никто и никогда. Так с чего ты взял, что завтра что-то изменится, крошки-феи нашептали?

— Уймись, Ило, очень тебя прошу. Уймись. Дай мне подумать.

— Ты и так последнее время слишком много думаешь, мой монарший друг, непозволительно много. Поверь моему слову, ничем хорошим это не кончится, — эльф поёрзал, поправил сползшую на глаза повязку и потянулся за колчаном. Выудив заготовку для стрелы, придирчиво осмотрел её, достал нож и принялся править ярко-красное оперение.

16

Ренар Кунц не имел несбыточных мечт и необоснованных ожиданий, поэтому ему редко приходилось разочаровываться и ещё реже — удивляться. В чудеса он не верил, работа не позволяла. За долгие годы службы дотошный инспектор твёрдо уяснил для себя, что чудом обыкновенно называется абсолютно любая штука, принцип работы которой не понимаешь. Как только принцип становится понятен, чудо перестаёт быть чудом и становится вещью — полезной, бесполезной или вовсе вредной.

А с людьми всё оказалось и того проще, достаточно было понять — люди всегда делают либо то, что хотят делать, либо то, чего не могут не делать. Причины, вынуждающие их делать то, чего они не хотят, могут быть разными, но им практически всегда можно найти простое логическое объяснение... если человек не безумен, конечно.

Поэтому, когда ранним утром из непролазных джунглей вдруг вышла высокая рыжеволосая женщина, зябко кутающаяся во что-то пушистое и жёлтое, густо усыпанное росинками, Ренар не удивился (мало ли, что могло понадобиться человеку на пляже после бури), а только сдержанно поклонился и поспешил представиться:

— Ренар, сын Венсана, инспектор секретной службы.

— Хельга, Дочь Леса, ведьма. Очень приятно.

***

Они вошли в комнату вместе. Инспектор Кунц галантно придержал дверь, не дав ей прищемить хвост волочащегося за дамой одеяла. Осмотревшись, вежливо поздоровался с профессором, кивнул Этиль, пожал руку мне, погладил серый пушистый шарик, радостно крутившийся под ногами, и вопросительно взглянул на хозяйку, спрашивая позволения налить себе чашечку чая.

— Ну, что ж, уважаемые, — обратился к нашей, неприветливо и безмолвно взирающей на него компании инспектор, плотно обосновавшись за столом. — А теперь расскажите мне, каков ваш план.

— Мы идём к озеру, открываем Дверь, переходим на другую сторону, а там действуем по ситуации, — ответил профессор Бри.

Инспектор выгнул бровь. Он совершенно не привык полагаться на везение и действовать по ситуации. У него были планы, а планы инспектора, исполненные им лично, осечек как правило не давали.

— М-да, негусто. А что нам известно о том мире, в который мы попадём, открыв Дверь?

— Мы? — скептически ухмыльнулся дед.

— Естественно.

— Почти ничего, — отозвался я до того, как его магичество успел снова открыть рот. — Кроме того, что там, скорее всего, ещё живут те магические существа, которые когда-то ушли из нашего мира. И там, опять же, скорее всего, растёт дерево, которое питает магией все остальные миры.

— И?

— И всё, — пожал плечами дед.

— Как-то мне всё это не очень нравится, — признался инспектор.

— Так оставайтесь, подождите нас здесь? — мне совершенно не улыбалось продолжать путь с этим конторским сухарём, профессор и Этиль согласно переглянулись, но оказалось, что ведьма считала иначе.

— Ренар пойдёт с вами. Я не знаю, почему так правильно, не могу объяснить, но чувствую, что без него у вас шансов нет. А с ним — есть, — Хельга сощурила янтарные глаза, словно смотрела куда-то вдаль. — Крошечный, конечно, но есть.

***

До озера уже привычно шли пешком. Все, кроме инспектора, который низко-низко летел над тропой в сером войлочном горшке, и клубочка, который ехал на плече у Хельги, крепко вцепившись в верёвочки платья крошечными когтистыми лапками. Ведьма возглавляла процессию, следом за ней плёлся я, потом — дед и Этиль. Инспектор был замыкающим.

— Вот и правильно, теперь наши тылы надёжно защищены, — съязвил профессор. И едва слышно добавил себе под нос, — Эту чернильную душу точно ни одна тварь жрать не станет... А и начнёт, так выплюнет.

Чем ближе к цели мы подходили, тем уже становилась тропинка, которую со всех сторон обступили высокие серебристые кусты, густо утыканные длинными, почти в мой мизинец длиной, гибкими колючками. Колючки яростно хватали за волосы, вгрызались в одежду, а при попытке вытащить их, легко обламывались, оставаясь в ткани. Дед зацепился за ветку раз, другой, уже занёс руку с посохом, чтобы наказать зловредное растение, но натолкнулся на сердитый взгляд ведьмы и моментально передумал. Я с трудом выковырял из рукавов своей рубашки с десяток приставших иголок и присмотрелся... где-то я такое уже видел. Точно видел. Длинный белёсый шип с одной стороны оканчивался чуть сплюснутым с боков шариком, а с другой — зазубренным крючочком, здорово похожим на рыболовный.

— Хельга? — негромко позвал я. — А эти колючки — и те, маленькие, что растут вокруг вашего домика, одно и то же?

— Да, — широко улыбнулась рыжая. — Просто они любят открытые места — тропы, вырубки, берега озёр, поля. Горы. В лесу им плохо, они не вырастают высокими, хорошо если до колена человеку дотянутся, а то и вовсе могут остаться малышами по щиколотку.

— Раньше ведьмина колючка росла повсюду, занимая огромные территории, — охотно присоединился к нашему разговору дед, явно собираясь блеснуть познаниями перед древней. — А потом, когда люди начали расчищать земли под города, под пашни, её повывели. С огромным трудом, надо сказать. Сам видишь — пристала к тебе пара крючочков, и ты уже сам тащишь её на новое место жительства. Каждый шарик — это ж семечка. Единственное, что помогло в конце концов избавиться от этой приставучей дряни — горит хорошо.

Хельга нахмурилась, но ничего не сказала. Чувствуя, что разговор свернул куда-то не туда, я решил исправить ситуацию, спросив что-нибудь безобидное.

— Этиль рассказывала, что на острове нет расстояний, и нельзя просто пойти привычной дорожкой и оказаться там, куда собирался. Почему так?

Ведьма рассмеялась.

— Есть места, куда можно прийти только тогда, когда ты туда не идёшь. В такое место можно попасть только вдруг, почти случайно, совсем этого не желая. Для них работает занятное правило — когда ты чего-то очень хочешь, именно твоё огромное желание и не даёт тебе получить желаемое. Это любимая шутка Древних — таким образом прятать от злых, корыстных и нечистых на руку важные вещи, места и знания — очень экономит время и нервы, можно хоть под носом у человека что-то положить, а он не увидит.

— А зачем же тогда нужен Страж? Если Дверь и так не смогут найти те, кому не положено?

— Во-первых, всегда находятся хитрецы, которые догадываются, в чём дело, и берут с собой в дорогу дурачка с горячей душой и светлыми помыслами. А потом просто следуют за ним.

Дед закашлялся. Над тропинкой повисла неловкая тишина, а Хельга пошла красными пятнами.

— А во-вторых? — невозмутимо уточнил я.

— А во-вторых, — ведьма виновато посмотрела на меня и прикусила губу. — Я хочу, чтобы на свете было хоть одно место, куда не лезли бы люди — заповедная земля. Та, куда человеку путь заказан... Где всё сохранилось бы в том же виде, как и сотни, тысячи лет назад. Где по-прежнему жили бы волшебные существа. Животные, которых уже давно нигде больше не осталось. Спокойно росли «сорные» травы, которые человек в слепоте своей считает ненужным, а то и вредным мусором.

Хельга гневно стрельнула глазами в сторону профессора и ткнула пальцем в густые заросли колючки, которые поднимались по обе стороны тропинки уже в два человеческих роста.

— Что-то не складываются у меня в один узор такая нежная и трепетная любовь к природе и хладнокровное убийство тех, кто, собственно, тоже является её неотъемлемой частью, — дед, только что получивший прилюдную выволочку, смолчать, конечно же, не мог. — Это я о тех несчастных искателях приключений, которых ты тут похоронила...

Ведьма даже бровью не повела.

— Да, я Страж. Но и Хранитель тоже. И мне не привыкать делать то, что должно быть сделано, — даже если в результате этого кому-то придётся пострадать. Я — меньшее зло.

— Помню-помню, как же... Благие намерения, плачевные результаты... — пробурчал профессор. — Любое зло сказало бы ровно то же самое, теми же самыми словами.

Ведьма сделала вид, что не услышала.

Долго шли молча.

Тропка бросалась из стороны в сторону, пьяно петляла и кружила, солнце оказывалось попеременно то впереди, то сбоку, то позади — оно светило в глаза, пекло голову, жгло спину, дразнилось и издевалось. Мы снова и снова переступали выступающие из земли корни, перепрыгивали ямы, уклонялись от нависающих над тропинкой ветвей. Я больше не глазел по сторонам, не засматривался на широкие шлейфы цветного света, висящие между стволами, на разглядывающих нас из ветвей крошечных существ с огромными золотистыми глазами, гладкой коричневой шёрсткой и длинными, почти человеческими пальцами, не обращал внимания на звенящих слюдяными крылышками фей. Не пугался, услышав чей-то жуткий вой или рёв, доносящийся из чащобы — просто шагал. Механически переставлял ноги.

Мне уже начало казаться, что нет никакого озера, и Двери нет, а Хельга — обычная нечисть, злой болотный дух, который заманил нас в свой дом, выпил наши сны и заменил своими. И мы на самом деле не тащимся сейчас, пыльные и потные, по зарослям гигантских колючек, а лежим тихонько в кладовке домика под холмом. Хранимся.

Я брёл вперёд, полностью поглощённый этой идеей, представляя себе картинку нашего бесславного пленения и последующей смерти всё ярче и ярче, и остановился, только ткнувшись носом в спину идущей впереди ведьмы. Тропинка раздалась вширь и внезапно закончилась, выплюнув нас на аккуратный, словно специально вычищенный к нашему приходу, ослепительно-белый песчаный пляжик.

Озеро было круглым.

И не кое-как круглым... а таким, словно кто-то вбил в его центре колышек, привязал к колышку верёвку, натянул её изо всех сил — и пошёл отчерчивать границу, пока не наткнулся на собственные следы.

Светло-голубое, в мелкой ряби волн, оно набирало цвет на глубине, постепенно становясь чернильно-чёрным и совершенно неподвижным. Радужка и зрачок.

— Мне почему-то казалось, что в центре озера обязательно должно что-то быть, — сказал я, ни к кому особо не обращаясь, но Хельга решила ответить:

— Если ключ, созданный Этьеном, подойдёт — будет тебе что-то в центре озера.

***

Профессор Бри возился с частями ключа. Руки старика дрожали и не слушались — стерженёк снова и снова змейкой выскальзывал из неловких пальцев и тут же зарывался в песок. Раз. Другой. На третий раз я не выдержал и всё-таки предложил свою помощь. Дед только зло зыркнул на меня исподлобья, сам выцарапал из песка упущенную деталь и демонстративно повернулся ко всем спиной — доделывать...

Наконец, все части были совмещены. Мы услышали тихий щелчок, когда последний виток резьбы встал на место.

Латунная таблетница на дедовой ладони дрогнула и... запела.

Высокий нежный звук разнёсся далеко над озером, заставив звенеть и вибрировать воздух. Звук забирался всё выше и выше, становясь громче и громче, пока слышать его не стало просто невыносимо — голова раскалывалась. Хельга, страдальчески морщась, сидела на песке и зажимала ладонями уши, у Этиль губы были испачканы кровью, которая тонкой струйкой бежала из носа, клубочек свалился со своего насеста и теперь бестолково метался по пляжу, ища и не находя, где бы спрятаться от сводящего с ума воя, инспектор кривился, хмурился, но терпел. Я чувствовал, как по моему лицу текут слёзы.

Дед застыл неподвижно, сжав губы в тонкую линию и до белых костяшек стиснув в кулаке ключ.

— В воду! — застонала Хельга. — Опускай ключ в воду!

Профессор шагнул к кромке воды, неловко рухнул на колени и погрузил ладони в озеро.

Звук оборвался.

Некоторое время ничего не происходило, а потом вода задрожала, натянулась, выгнулась вверх огромной выпуклой каплей — и взорвалась, разметав вокруг осколки брызг. Выпуская на свет... что-то.

***

— Ой, мамочки, — прошептала Этиль, рефлекторно делая два шага назад и прячась мне за спину.

Озеро кипело — в тёмной глубокой воде мелькали когтистые лапы. Сверкая чёрной глянцевой чешуёй, раскручивались петли длинного змеиного тела.

— Дракон, — констатировал профессор, бледнея. — Самый настоящий сказочный дракон. Из тех, которых не бывает...

— Его имя Д’вьерр, — улыбнулась Хельга, входя в воду. — Он доставит вас туда, куда вы хотите попасть.

— Это и есть... Дверь? — по выражению лица профессора невозможно было понять, в ужасе он или в восторге.

Мельтешение прекратилось, а от центра озера к нашему берегу потянулась полоса гладкой воды. Ведьма шла ей навстречу — уже намокла юбка, исчезли под водой бёдра. Волны начали подбираться к плечам, когда Хельгу толкнуло, дёрнуло вниз... и моментально уволокло на глубину. Инспектор страшно заорал, профессор пошёл красными пятнами, схватился за сердце и начал заваливаться набок. Я стоял столбом, не понимая, куда мне деваться — то ли нырять вслед за Хельгой, то ли откачивать впечатлительного деда. Только Этиль уже пришла в себя после лицезрения дракона и тут же принялась командовать:

— Так, спокойно! Жиль, займись профессором. Ренар, за Хельгу волноваться не надо. Это же Лесная дева, она тут хозяйка всего, а, значит, и этой зверюги тоже. Поплавают и вернутся.

И, будто в подтверждение её слов, из воды шумно и высоко выпрыгнул Д’вьерр... Чёрной атласной лентой мелькнул в воздухе, и, подняв целое облако брызг, упал обратно. Вода на мелководье колыхнулась, как чай в чашке, расплескалась по берегам, чуть не смыв нас с пляжа.

А в следующее мгновение озеро сморщилось и, чихнув, выплюнуло маленького дракончика, лохматого, как дворовая псина, ярко-зелёного в золотистую крапинку. Он ловко извернулся в воздухе, открыл пасть, полную мелких острых зубов, и попытался цапнуть большого дракона за ещё не успевший исчезнуть в пучине хвост.

Драконы резвились долго, мы сидели на берегу и завороженно смотрели на то, как они играют в догонялки. Дед, поняв, что всё хорошо, передумал умирать и теперь увлечённо комментировал происходящее, вываливая на нас всё, что он знал о драконах. А я сидел и думал, умею ли тоже превращаться в кого-нибудь, раз уж я сам из этих... древних.

***

Мне казалось, что, выйдя из домика под горой поутру, к обеду мы уже будем бродить по пыльным тропинкам другого мира, но всё обернулось совсем иначе.

Смеркалось. Хельга насобирала по окрестностям сухих веток и разожгла на песке костёр. Мы уселись вокруг, болтали, тянули ладони к огню. Жарили нанизанные на прутики овощи и кусочки собранного ведьмой в дорогу хлеба. Потом Этиль запела, а Хельга подхватила странный, чарующий мотив — печальный, но безумно красивый. Я не понимал ни слова, но воображение рисовало величественный лес — огромный и вечный, в котором на ветвях деревьев лежат облака, воздух пахнет цветущими травами, смолой и мёдом, а солнечные лучи пронизывают кроны и широкими стежками сшивают небо и землю. Где деревья, животные, люди и нелюди, свет и тьма — всё одно, одно целое. В груди щемило, мелодия отзывалась дрожью где-то внутри. Казалось, что это не сказка, не сон, а что-то настоящее — то, что мы когда-то потеряли. Люди потеряли даже легенды, даже память, а вот эльфы помнили. И Хельга, и дракон — помнили тоже.

***

Д’вьерр положил огромную гривастую голову на песок, зажмурился и широко раскрыл пасть.

Я, узнав, что придётся ехать не на спине дракона, а буквально внутри него, позорно струсил и чуть не сбежал. Одно дело, когда тебя долго ловили, поймали и съели, и совсем другое — когда ты добровольно позволил себя сожрать. Сам, добровольно, вошёл в пасть и дал себя проглотить... Хельга убеждала нас, что это абсолютно безопасно, но, если честно, верилось в это с трудом. Сомневался не только я, но и дед, и инспектор... Только Этиль сохраняла абсолютную безмятежность — она была готова лезть куда угодно, лишь бы оказаться в мире за Дверью — слишком долго этого ждала, чтобы отказаться в последнюю минуту.

В конце концов, ведьма нас уговорила.

Кое-как перебравшись через частокол гигантских зубов, я вошёл в чёрное жерло пасти — вошёл последним.

И наступила темнота.

17

— Ну, что ж, если бы здесь был день, он бы уже давно кончился... а из Врат никто и носа не показал, — Ило потёр слипающиеся глаза и протяжно зевнул. — Так что, друг мой, гони обещанный лук!

— Не спеши, Стрелок, не торопись, — Таль хлопнул товарища по уже протянутой к оружию руке и вернулся к своему занятию — он сидел, привалившись спиной к замшелому валуну, и не сводил глаз с небольшого озера, спрятавшегося в распадке между двух высоких, густо поросших лесом сопок. Время шло, но вода оставалась по-прежнему спокойной.

— Ха! Нет уж, будь добр, признайся, что в этот раз предчувствие тебя обмануло. В конце-концов, нельзя же быть всегда правым... Знал бы ты, как иногда бесит эта твоя обречённая уверенность во всём, — Ило достал из колчана очередную стрелу и начал крутить её в пальцах, недовольно хмурясь. Она была из трофейных, слишком короткая для длиннорукого эльфа, слишком плохо сбалансированная. Стрелок поморщился, переломленное пополам древко полетело в заросли вездесущих колючек. — Сны снами, но к календарю их не привяжешь. То, что ты видел, могло случиться когда угодно — сейчас, завтра, через год. Тем более, что здесь всегда и всё одинаковое... вечная ночь.

— Не мусори, — укоризненно качнул головой Таль. — И имей терпение. Она скоро будет здесь, я не мог ошибиться.

— Давай возвращаться, м’йелло, — жилистый беловолосый эльф бесшумно встал, подхватывая с земли колчан. — Ребята в лагере наверняка уже волнуются.

— Подождут, — отрезал глава клана Крылатых, привычно перебирая пальцами обвитый вокруг запястья старенький плетёный браслет.

От воды раздался тихий всплеск.

Ило криво улыбнулся, и стрела с красным оперением лёгла на тетиву.

Таль вскинул руку, силясь разглядеть хоть что-нибудь в заполняющем чашу озера тумане, шёпотом скомандовал:

— Не стрелять!

Из жемчужно-серого марева послышался звук голосов.

— Профессор, где вы? Ренар? Этиль?

— Все тут, Жиль, не шуми. Всё в порядке. Но надо признаться, что я в этом молоке ничегошеньки не вижу.

— Никто не видит. В данной ситуации это нормально, как только мы отойдём от озера и поднимемся куда-нибудь повыше, видимость восстановится. И я бы посоветовал говорить потише.

— Браво! Вы просто великолепны, Ренар.

— Благодарю.

— Этиль! И не стыдно тебе язвить?

— Я серьёзна, как никогда, профессор. Просто нервничаю. Немножко.

Из дымки, окружающей озеро, медленно проявлялись тёмные тени силуэтов. Они приближались, с каждым мгновением становясь всё чётче и чётче.

Мальчишка.

Старик.

Девушка.

Стрела взвизгнула, отправляясь в полёт:

— Дзззанг!

Девушка вскрикнула и опрокинулась навзничь, увлекая за собой мальчишку.

Безобидный на вид тщедушный старик обернулся на звук, взмахнул руками, и к валуну, у которого сидел Таль, понёсся, вырастая в размерах, гудящий огненный шар. Эльф едва успел откатиться в сторону, когда пламя врезалось в камень, обтекло его и жадно накинулось на кустарник, растущий вокруг. Волна огня начала растекаться во все стороны.

— Дззззззанг!

Вторая стрела унеслась к озеру, разминувшись с виском мага всего лишь на ширину ладони. Старик в ответ сплёл пальцы в фигуру, которую Ило по-простому назвал бы фигой, и выкрикнул какое-то гортанное ругательство. Над головами эльфов набухло густо-лиловое облако, озаряющееся изнутри злыми багровыми сполохами. Оно лопнуло, уронив на сопку целую россыпь молний — длинные жгуты с шипением стегали землю, оставляя в местах ударов глубокие чёрные воронки. Страшно заорал Ило, когда его прекрасные белые волосы вспыхнули, и огонь, сожрав их, лизнул лучника в лицо.

— Дззззззанг!

Таль услышал тонкий свист, почувствовал толчок в спину — и с удивлением уставился на наконечник, проклюнувшийся из его груди чуть ниже ключицы. Кровь, блестящая и чёрная в свете пламени, расплывалась вокруг раны, быстро пропитывая рубаху.

— Ило... ты... За что?

— Сдохни, м’йелло, сделай милость, — почти ласково прошептал Стрелок, накладывая на тетиву последнюю, четвёртую, стрелу. — Я и так ждал слишком долго, друг мой.

Огненный шар впечатался в плечо Ило Тиллориэну, лишив его лука и руки, которая этот лук держала. Таль смотрел, как брат тяжело осел на землю, подтянул колени к животу, вздрогнул. И перестал дышать. Всегда насмешливые светлые глаза спокойно и безразлично уставились в низкое небо.

Старик опустил ладони и уже начал поворачиваться к раненой, когда с вершины сопки вниз хлынул дождь стрел. Парнишка, стоявший рядом с девушкой на коленях, упал вперёд, закрывая её своим телом, а перед магом как из-под земли появился странный человек в летающем сером войлочном горшке. Горшок моментально превратился в подушечку для иголок, приняв на себя первый залп.

— Не стрелять! — Таль пытался закричать, но из его груди вырвались лишь хрип и бульканье. Глава клана Крылатых поднялся на четвереньки а потом, придерживаясь за обжигающий пальцы валун, выпрямился в полный рост. Он ждал боли, но, как ни странно, больно не было, просто по груди и боку текло горячее. Зрение туманилось.

Таль не видел второго залпа. Видел только, как унесло вбок ступу, как стрела прошила старику бедро, а мальчишка дёрнулся, когда в него попали сразу несколько стрел. Сквозь треск горящего кустарника и гул крови в ушах слышал, как кто-то отдал приказ прекратить обстрел, а потом все звуки отодвинулись куда-то далеко-далеко.

Король эльфов плыл, покачиваясь на волнах, в чёрном мутном потоке беспамятства.

***

Я шёл в густом мареве, поглаживая медленно затягивающийся порез на ладони — профессор, сказав, что ему нужно скормить дракону всего пару капель моей крови, бессовестно врал.

Другой мир был подозрительно похож на наш. Ночь, тихая, тёплая, ласковая, стелилась туманом по топким берегам озера. Морось крошечными капельками оседала на лице. Земля под ногами дышала, волнами ходила под ногой.

Здесь было так же темно, как в моём сне. Над головой, смутно видимые в тумане, висели точно такие же звёзды, вот только пахло иначе — торфом, багульником, болотной истиомой и ещё чем-то, незнакомым и пряным. Дед был счастлив, как ребёнок, Этиль безобидно подтрунивала над инспектором, клубочек нетерпеливо подпрыгивал в моей сумке. Туман понемногу редел, готовясь выпустить нас на открытое место. За тонкой дымкой виднелись тёмные очертания холмов.

Вдруг Этиль споткнулась, вскрикнула, ухватилась за меня и стала заваливаться назад. Я не смог удержаться на ногах и рухнул следом за ней.

Из бока эльфийки торчала стрела.

После объяснений профессора и Хельги мне начало казаться, что этот мир должен быть пустым, нежилым, как лестничный пролёт старого дома. Что в нём можно встретить случайных путников, прохожих, но не врагов. В конце концов, мы ещё не успели сделать ничего, за что нас можно было бы невзлюбить. Я был уверен, что все те маги, о которых рассказывал дед, ушли дальше, нашли какой-то мир, наподобие нашего, и остались там. Но, оказывается, я ошибался. Оказывается, для того, чтобы кого-то невзлюбить, совершенно не обязательно его знать.

Встав рядом с Этиль на колени, я принялся осматривать её рану. Стрела вошла глубоко, пробив хрупкое тело почти насквозь — острие вышло из спины, но сам наконечник оставался внутри. Как плохо-то... Обратно не вытащишь. Можно, конечно, попробовать протолкнуть наконечник наружу, а потом переломить древко и вынуть обломки по частям. Вот только я понятия не имел, успею ли закрыть рану до того, как Этиль истечёт кровью. Да и не был уверен, задела ли стрела что-нибудь важное внутри — меня так трясло, что никак не получалось сконцентрироваться и увидеть. Эльфийка стонала.

Страшно.

А над моей головой шёл бой. Профессор размахивал руками и ругался, как пьяный сапожник, воздух гудел от магии, трещал молниями, пламя текло по сопкам, с треском пожирая кустарник.

Стало очень жарко и светло, как днём.

Руки у меня дрожали, ладони скользили. Одним резким движением я протолкнул стрелу дальше, обнажив длинный наконечник, формой похожий на гарпун — гладкий с одной стороны и зазубренный с другой. Хорошо, что не попытался вытаскивать... С трудом сломав древко у оперения, быстро вытянул обломок из раны. Кровь тут же залила бок, тонкими бордовыми струйками стекая на землю, а Этиль всхлипнула и потеряла сознание.

Выбросив сломанное древко, я зажал рану эльфийки руками. И в тот момент, когда я уже обрадовался, что смог затворить кровь, небо зазвенело.

18

Сознание возвращалось медленно, неохотно. Горячечное беспамятство накатывало волнами и отступало, захлёстывая и волоча за собой, а сил сопротивляться ему у меня не было. Как будто привычное, давно обжитое тело, оставленное без присмотра, за время моего отсутствия уже успело стать чужим и неуютным.

Я чувствовал рядом людей, слышал негромкие разговоры и потрескивание огня, но приходить в себя не хотелось, слишком страшным казалось узнать, что кто-то из нас — профессор, Этиль, зануда-инспектор — мог не пережить обстрела.

Поэтому я просто лежал и прислушивался, надеясь разобрать в гуле гортанных голосов знакомое брюзжание деда или заносчивое морализаторство эльфийки. Но их не было. Чужая речь текла горной рекой — то грозно рокотала на стремнине, то несла свои воды медленно и тяжело, а то вдруг начинала искриться и переливаться, как струи водопада под низким вечерним солнцем. Люди, которые почти убили меня, разговаривали, сердились, ругались, мирились, смеялись над чем-то.

А я горел. Засыпал, просыпался, ненадолго выныривая из беспамятства, и снова беспомощно проваливался в болезненные обрывочные видения.

Кто-то умирал.

Иногда я видел смерть деда. Старик стоял на краю пропасти, пристально глядя на меня, потом делал шаг назад и начинал падать в тёмный зев бездны — проваливался спиной вперёд, медленно-медленно, широко раскинув руки. Молча. Ветер перебирал его бороду, трепал волосы, хлопал фалдами чернично-синей парадной мантии, как будто профессор вдруг решил отрастить крылья.

А я стоял и смотрел, даже не пытаясь протянуть руку, чтобы удержать его.

Иногда на моих руках переставала дышать Этиль, а я убирал с бледного осунувшегося лица прилипшие к нему влажные пряди, неловкими пальцами закрывал ей глаза. Мои слёзы капали на лоб эльфийки, испачканный сажей и кровью, прочерчивая на нём извилистые дорожки.

На моей ладони рассыпа́лся пеплом клубочек.

Хрипел, захлёбываясь кровью, изрешечённый стрелами инспектор Кунц.

Хельга срывалась с предавших её небес и падала на землю мёртвой рыжей птицей.

Иногда я был совершенно один в чёрной холодной пустоте, беззвучной, бесстрастной, безразличной. Ночь, в которой нет и никогда не было звёзд. Только тишина и темнота.

И я знал, что кроме меня нет больше никого. Нет и никогда не было.

Кто-то всё время умирал. Все, кроме меня.

По моим щекам текли слёзы, из груди рвались рыдания, а я даже не мог понять, снится мне это или нет.

Через некоторое время кто-то подошёл ко мне, дотронулся ладонью до лба, легко коснулся висков, отёр прохладной мокрой тканью горящее лицо, ладони, ступни, сгибы рук и ног. Приподняв мою голову, попробовал влить немного воды в рот, с трудом разжав крепко стиснутые зубы... но жидкость только омочила губы и тут же пролилась по подбородку и шее на рубаху. Невидимый кто-то коротко вздохнул, погладил меня по щеке и исчез.

***

— Профессор, да сделайте вы с ним хоть что-нибудь! — взмолилась эльфийка, с жалостью глядя на несчастного старика. — Поколдуйте, песню спойте, сказку расскажите, только не сидите с таким видом, словно у вас любимый хомяк издох. Таскаете с собой полную сумку всякого магического хлама, поищите в ней, должно же там быть хоть что-то полезное.

— Всё, что мог, я уже сделал, — маг всплеснул руками, ссутулился и втянул голову в плечи. — Его тело здорово, но он не хочет в него возвращаться. А оттуда, где он заблудился, вытащить я его не могу.

— А кто может?

— Только он сам, — беспомощно пожал плечами профессор.

— Ну, пускай не вытащить, — не сдавалась Этиль, — но хотя бы позвать... Вдруг он и хочет вернуться, но не может. Просто не видит, куда идти. Путь ему указать вы же можете? Маяк соорудить?

— Пожалуй что могу, — моментально оживился старик, вдохновлённый поданной идеей.

***

В кромешной темноте появилась белая точка.

Разгоралась, понемногу делаясь ярче, больше, пока наконец не стала похожа на маленькое солнце. Казалось, что она не просто увеличивается в размерах, а приближается. Или я приближаюсь к ней.

Сначала почти незаметно.

Но с каждым ударом сердца всё быстрее и быстрее.

Я мчался навстречу растущему пятну света, и в то же самое время оставался на месте. Ехидный голос в моей голове раз за разом повторял услышанные когда-то от кого-то слова: «В некоторых случаях поспешить — самый верный способ опоздать». Вот только у меня не было возможности не спешить. К тому же, если верить видениям, я уже и так везде опоздал.

Мы с пятном неслись навстречу друг другу, и скоро оно стало таким ярким, что мне пришлось зажмуриться, чтобы не ослепнуть.

А потом я упал в свет.

— Он здесь, профессор? — голос Этиль дрожал от любопытства. — У вас получилось?

Профессор крякнул, хлопнул себя по тощим коленям и только что в пляс не пустился.

— Да, девочка, здесь. Вернулся. Просто спит, — старый маг счастливо улыбнулся, поддёрнул штанины и уселся на землю, глядя в разведённый эльфами костёр. — Ты проведала инспектора?

— Проведала-проведала. Он молодец, выкарабкался, чувствует себя хорошо и уже вовсю воспитывает Таля. Тот, по-моему, спит и видит, как бы ему поскорее сбежать из лазарета.

— Пусть ещё полежат, пообщаются, им полезно.

Эльфийка фыркнула.

— Согласна.

Профессор подтянул к себе сумку, вытащил из неё ведьмин клубочек, пошептал над ним и опустил на землю. Радостно подпрыгнув, тот принялся кругами носиться вокруг костра, ловко петляя между эльфами и целыми пригоршнями собирая на себя семена колючки. Когда проводник стал больше похож на бешеного ежа, чем на моток шерсти, он с чувством выполненного долга вернулся к профессору и зажмурил жёлтые глаза, явно ожидая похвалы за проделанную работу.

— Ничего не понимаю, — признался маг, прикусывая ус. — Который раз прошу показать мне дорогу к источнику магии, а он мне всё вензеля крутит.

— Так может, ему тут мешает что-то? — предположила эльфийка. — Народу много, например... огонь горит, погода не та, вопрос вы неправильно задали... или ещё что. Для начала попробуйте подальше куда-нибудь отойти, где никого нет, и там повторить.

— Ха! Неужели ты подозреваешь меня в том, что я до этого сам не додумался? — профессор воинственно встопорщил кустистые брови. — Пробовал уже и так, и эдак. А паршивец желтоглазый крутится волчком на одном месте и всё. Я его уже повыше на сопку отнёс, в лес, а он обратно к лагерю рванул и снова начал круги вокруг костра наворачивать.

— Ладно, — эльфийка сладко зевнула и потянулась. — Пойду Таля спрошу, он явно должен знать, где тут искать ваше волшебное дерево. Если оно и вправду такое, как вы рассказывали, то вряд ли его можно было случайно не заметить.

***

Профессор уже начал клевать носом, когда из дальней палатки показалась Этиль, аккуратно придерживавшая под локоть высокого темноволосого эльфа. Таль старался улыбаться едва заметно, одними глазами, но по нему сразу можно было сказать, что король бессовестно и неприлично счастлив. Эльфийка подвела отца к костру и усадила на большой замшелый валун, а на соседнем, пониже и поменьше, удобно устроилась сама.

— Тиль сказала, вы ищете большое дерево?

— Не просто дерево, — уточнил профессор. — А то самое изначальное Дерево, которое по многочисленным легендам связывает все существующие миры. То, которое считается источником магии. Не знаю, рассказывала вам Этиль или нет, но в том мире, откуда мы пришли, магия почти иссякла. И, если нам удастся найти росток, принести его домой и вырастить... Может быть, она вернётся. Не сразу, конечно, но когда-нибудь...

Эльф фыркнул.

Всхлипнул.

И засмеялся.

Хохотал Таль самозабвенно — так, что на повязке, перетягивающей грудь, проступили маленькие красные пятнышки, он охал, ухал, стонал, прятал лицо в ладонях, то и дело хватался за бок, но никак не мог остановиться.

Профессор Бри, чувствуя какой-то подвох, медленно багровел.

— Уффф... — отсмеявшись, эльф вытер слёзы, откинул голову к небу и сделал несколько глубоких вдохов. — Вот любите же вы, люди, сначала что-то придумать, благополучно забыть, что вы это придумали, а потом в это же и поверить... Да, источник магии на самом деле есть. Несомненно. И он, в некотором смысле, действительно дерево, которое связывает и наделяет магией все миры.

Этьен Бри засиял, как начищенный самовар, а эльф хмыкнул и широким жестом обвёл купающийся в темноте распадок:

— Вот она, ваша магия. Ваше «волшебное дерево»...

Профессор вопросительно глянул на Этиль, та в ответ лишь недоумённо пожала плечами.

— Извините, светлый король, но смысл сказанного вами от нас, к сожалению, ускользает. Не могли бы вы пояснить?

— Да нечего тут пояснять, — улыбнулся эльф. — Мы его называем ти’а’эррна, вы — ведьмина колючка.

— Не может быть. Но, как... почему... Ведь она же даже не магическая! — наконец возмущённо выпалил профессор.

— Сапожник тачает сапоги, не будучи при этом сапогом. Вы производите пот и слюну, не являясь ни тем, ни другим, так что же вас смущает? — эльф устроился поудобнее, пригладил волосы и поправил сбившуюся набок повязку.

— Ну, не знаю...

— Все растения делают наш воздух пригодным для дыхания, выделяя... мм-м, скажем так... некое вещество, — на этих словах эльфа профессор изумлённо вскинул брови. — А ведьмина колючка к тому же выделяет ещё одно вещество, которое, находясь в воздухе в достаточном количестве, способно определённым образом видоизменять живых существ. Наделять их тем, что вы называете «дар», делая способными пользоваться магией.

— Так получается, что мы сами, своими руками... — профессор хватал ртом воздух, словно ему вдруг стало трудно дышать.

— Получается так, — кивнул эльф.

— Но, а как же легенды?

— А что легенды? — удивился Таль. — Легенды не лгут. Этот мир — родина для ти’а’эррны, отсюда она расползлась по всем остальным. И можете не корить себя, вы не единственные, кто, стремясь к развитию своей цивилизации, лишил себя волшебства. Очень редко, у кого получалось совмещать.

— У вас получалось, — подал голос я, выходя из палатки и усаживаясь у костра рядом с дедом.

Эльф печально улыбнулся.

— Получалось. Вот только, где мы сейчас, мальчик... кто мы — великая раса или горстка бездомных скитальцев? Увы, не все проблемы решаются магией. Мы всегда были слишком... безмятежны, слишком уверены в собственном величии и непогрешимости, — лицо Таля помрачнело, улыбка сползла на сторону. — Нас погубила гордыня и упрямое нежелание поверить: люди, всегда стоявшие непозволительно низко для того, чтобы быть нам друзьями, вдруг могут встать вровень с нами — как враги.

— Ну, ничего же ещё не потеряно, правда?

— Некоторые вещи не нужно восстанавливать, Жиль. Нельзя. Вы, победители, великодушно приютив проигравших, наверняка сможете сосуществовать с нами. Будете даже иногда жалеть, смотреть сверху вниз, как на слабых, — певучий голос Таля стал глухим и надтреснутым. — А вот мы точно не сможем вечно жить побеждёнными. Однажды эльфы обязательно захотят взять реванш, и мир снова утонет в крови.

Профессор подёргал ус, нахмурился и кивнул.

— Вы правы, светлый король. Так и будет. Но если вы найдёте мир без людей, пустой мир, наши расы смогут не дружить, нет, но как-то общаться, торговать.

— Возможно. Вот только сначала нам нужно его найти. До сих пор не очень-то получалось.

— Я помогу, — отозвалась Этиль.

— И я, — Ренар не смог усидеть в палатке и тоже присоединился к честной компании. — В конце концов, что это за король такой, у которого ни разведки, ни тайной полиции нет, ничего, один голый гонор... Извините, ваше величество, но это же правда... Как можно было в собственной семье предателя проглядеть?

— Инспектор, мне кажется, с нами сейчас говорите не вы, а тот отвар, которым вас лечили. — глаза профессора смеялись. — А как же служба, как же ваша Контора?

— А как же карьерный рост? — парировал Ренар. — На службе мне до пенсии отповеди Шефа выслушивать, а тут буду сам себе Контора и сам себе начальник... Жалко только, хорька я так и не завёл.

— Будет вам хорёк, — пообещал Таль. — Лично прослежу.

— Ну, раз так, то и я приму посильное участие в экспедиции, — дед встал и начал прохаживаться вокруг догорающего костра.

— Профессор, вы с ума сошли? — мне не хотелось встревать, но и соглашаться на очередную авантюру азартного старика было совершенно точно нельзя. — А как же наша миссия?

— Тише, Жиль, не шуми, - склонился ко мне профессор. - Не собираюсь я никуда мчаться сломя голову, просто думаю, чем помочь.

— Клубочек им подарите, - предложил я. - Нам он уже всё равно без надобности, а им позволит не перебирать миры наобум, а сразу найти нужный.

***

Профессор Бри преподнёс Талю тонко попискивающий от восторга клубочек с таким видом, как будто это изначально была именно его гениальная идея. А когда все отправились спать, мы с дедом вернулись к озеру, где я снова полоснул себя по только-только зажившей ладони.

19 (эпилог)

На пути домой время течёт иначе.

Обратная дорога всегда короче и как-то... привычнее? За окнами поезда мелькают уже знакомые пейзажи. Случайные попутчики один за другим сходят на своих станциях, ступают на узкую серую полосу перрона, и холодный туман, подползающий к путям близко-близко, растворяет в себе их одинокие маленькие фигурки.

Где-то далеко позади остались джунгли и Хельга — рыжая ведьма взяла с нас слово однажды вернуться и так поцеловала профессора на прощание, что от него во все стороны с треском посыпались оранжевые искры.

Остался орка Магнус, который явился на зов подаренной Нерпой раковины, и довёз нас не до острова Мут, а до самого Неккара.

Остались ундины, которые всю дорогу плыли наперегонки с оркой. Они то и дело высоко выпрыгивали из воды, и вызвали настоящий переполох среди толпившихся на пристани в ожидании парома горожан.

Ехали молча. Дед смотрел, как в гранёном стакане кружатся, медленно оседая на дно, лёгкие чаинки, и грустил.

Задача решилась гораздо быстрее и проще, чем он рассчитывал. Вот только никакой радости это не доставляло... Одно дело явиться к королю триумфатором, спасителем отнятой у людей магии. Торжественно высадить отвоёванный у коварных эльфов росток где-нибудь в королевском парке. После церемонии награждения героев устроить праздничный фейерверк и народные гуляния. Доживать век, греясь в лучах королевской признательности... особенно, если признательность эта окажется достаточно весомой в денежном эквиваленте...

И совсем другое дело — объяснять правителю, что его, короля, прапрадед личным монаршим указом и выкорчевал когда-то магию в Торонне. Да, не без помощи мага и нескольких лесничих... Да, другие государства сделали так же... Но кому от этого легче?

Вдобавок, теперь, чтобы вернуть всё на свои места, придётся хорошие пахотные земли отдать под плантации дурацкой колючки. Как-то исхитриться, чтобы соседи не прознали и не решили сделать так же.

Совсем иначе верховному магу королевства Торонн представлялось возвращение домой...

Старик горестно вздохнул и уронил растрёпанную голову на руки.

Бон!

Проводник заглянул в купе, окинул нас с дедом бдительным, оценивающим взглядом, словно пытался понять, не утянем ли мы в объёмистых грязных сумках постельное бельё, ложечки или пару оловянных подстаканников. Что и неудивительно — выглядели мы, как самые настоящие оборванцы. Чудо, что нас вообще пустили в поезд.

Солнце жгло в точности так, как и вечность назад, когда мы втроём плелись по плавящемуся от жары городу на поезд, идущий до Неккара. И точно так же, как тогда, я поймал себя на ощущении, что всё происходит не на самом деле — вот только теперь настоящим казался уже не Бон.

Чем ближе мы подходили к дому, тем больше мне становилось не по себе. Люди, которые раньше всегда улыбались, встречая меня на улице, сейчас смурнели, отворачивались, а то и вовсе спешили перейти на другую сторону. Дед ничего не замечал. Шёл, опустив голову, и напряжённо о чём-то думал.

Когда из-за поворота показалось знакомое строение, я остолбенел. Второго этажа нашего дома больше не было. Совсем. Он не рухнул, не провалился внутрь... выглядело так, словно его просто срезало гиганским ножом вместе с крышей. В окнах первого этажа не сохранилось ни единого стекла, оконные проёмы были оплавлены, двери обуглены и выдавлены наружу, на стенах виднелись тяжёлые наплывы — камень тёк.

Профессор поднял взгляд от мостовой, и из его горла вырвалось сипение, как если бы кто-то невидимый ухватил тощую цыплячью шею и теперь безжалостно сдавливал.

Дед пошатнулся и начал оседать.

Но упасть ему не дали — две пары рук подхватили под локти, вздёрнули на ноги. В сутулую спину, прямо напротив сердца, упёрлось острие кинжала, и тусклый серый голос сказал:

— Этьен Бри, вы должны пройти с нами.

— Что здесь произошло? — спросил профессор едва слышно.

— А вы не видите?

— В чём меня обвиняют?

— Государственная измена. Расхищение казны. Злоупотребление доверием короля.

Голос перечислял обвинения бесстрастно, как будто зачитывал список товаров в скобяной лавке.

— В ваше отсутствие квартиру, где вы жили, пытались ограбить. Установить личности преступников нам не удалось... Опознавать было некого. Мы не знаем, каких ловушек вы там понаставили, профессор... — невозмутимый голос чуть заметно дрогнул. — Но сначала был взрыв.

Дед кивнул.

Я представил себе нашу квартиру — множество сундуков. Один, самый большой и старый, в дальнем углу комнаты. К нему мне строго-настрого запрещено приближаться. "Костей не соберём" - отшутился профессор на мой вопрос о том, что будет, если я всё же попробую заглянуть внутрь.

— Если верить показаниям пожарного расчёта, крыша и второй этаж просто исчезли. На первом этаже бушевало такое пламя, что к нему больше суток нельзя было близко подойти. Когда же возгорание было наконец ликвидировано, мы прибыли на место происшествия и обнаружили в вашей комнате золотые полы в три ладони толщиной...

— Я хочу видеть его величество.

— Вы можете хотеть чего угодно, профессор. Важно лишь то, захочет ли его величество видеть вас... после того, как вы перетаскали почти весь золотой запас королевства в свою нору.

Дед выпрямился, его всегда бледное лицо загорелось, как от пощёчины. Он уже открыл рот, чтобы что-то возразить, но человек с бесцветным голосом опередил его:

— Я бы не советовал дерзить и сопротивляться. Пытаться бежать тоже не стоит. Я советую вести себя... хорошо.

— И что тогда? — вздёрнул подбородок профессор.

— И тогда вы доживёте до казни без повреждений.

Я смотрел, как уводят деда. Маленького, щуплого, взъерошенного... Родного. И чувствовал, как внутри меня поднимает голову что-то чужое, жуткое. Ревёт. Клокочет. Крадёт воздух. Обжигает внутренности и застит глаза красным.

Задохнувшись жаром, я опустился на колени. Упёрся руками в покрытую слоем сажи брусчатку.

Плотный гладкий камень негромко хрупнул... и рассыпался под моими ладонями.

В пепел.

- конец первой книги -