Hello Creek: Кровь старого города
Глава 6 Сайлас
Школьный таксофон висел в коридоре у спортзала, между автоматом с газировкой и доской объявлений. В понедельник на большой перемене Кейси Уолш стояла перед ним, сжимая горсть четвертаков в одной руке и письмо из банка — в другой.
Письмо было уже второе. Первое пришло ещё в августе; Кейси его не видела — должно быть, отец перехватил конверт и попросту выбросил, потому что второе начиналось словами: «В связи с отсутствием ответа на наше уведомление от 12 августа». Это второе письмо Кейси три недели назад распечатала над носиком кипящего чайника, прочитала, аккуратно подклеила клапан клеем-карандашом и вернула обратно на четвёртый стул, в общую стопку почты. Там оно и пролежало до вчерашнего вечера, когда Кейси его снова достала, вскрыла во второй раз, но заклеивать уже не стала.
В бланке сообщалось, что за мастерской «Уолш Авторемонт» числится четыреста двенадцать долларов просроченного долга перед банком «Каскейд Кредит» за гидравлический подъёмник, что третье уведомление станет последним и что следом банк оставляет за собой право обратиться к процедуре изъятия залогового имущества. Кейси перечитала эту строчку несколько раз.
Залоговое имущество… Это подъёмник. Подъёмник — это работа. Нет подъёмника — нет работы. Нет работы — нет… Нет всего. Понятно.
В самом низу значился телефон отделения в Скайт-Фоллс и подпись: «Мистер Д. Пруитт, отдел потребительского кредитования». Она опустила в прорезь четвертак и набрала номер. Ждать пришлось четыре длинных гудка — на третьем Кейси едва не бросила трубку.
— «Каскейд Кредит», Скайт-Фоллс, добрый день, — отозвался молодой женский голос, попутно пережёвывающий резинку.
— Мистера Пруитта, пожалуйста.
— По какому вопросу?
— По кредиту. Уолш. «Уолш Авторемонт».
— Как пишется?
— Уолш. У-О-Л-Ш.
— Это фамилия или название?
— И то и другое.
— А, — в мембране тихо хлопнул пузырь жвачки. — Минуточку.
Минута тянулась долго. В трубке заиграли какие-то умиротворяющие скрипки — под такую музыку в больших городах, наверное, поднимаются в лифтах; мелодия кончилась и пошла по второму кругу. Кейси стояла лицом к стене, разглядывая доску объявлений. На самом видном месте красовалась розовая афиша: «ВСТРЕЧА ВЫПУСКНИКОВ! Пятница, 14 октября. Игра против „Саммит-Вэлли“ в 19:00, танцы в спортзале в 21:00. Билеты у стола совета, 4 доллара, для пары — 7». В углу афиши кто-то нарисовал сердечко, другой рукой внутри было выведено «ДЖ + Л», а третий почерк жирно приписал снизу: «НЕТ». Рядом с августа висел листок о пропаже белой с рыжим ухом дворняжки по кличке «Ракета» — кажется, её так и не нашли, зато кто-то из школьников пририсовал ей сзади ракетный двигатель.
— Пруитт слушает.
Голос у него оказался усталый, со специфической суховатой вежливостью людей, чья ежедневная служба состоит в том, чтобы сообщать собеседникам неприятные известия. Кейси перевела дух. Она решилась на этот звонок ещё вчера ночью и трижды шёпотом прорепетировала разговор в подушку, пока за стеной не постучал Итан. Сейчас она нарочно понизила голос, сделав его ровнее и чуть неторопливее — именно так разговаривала мама, когда звонила по важным делам: в страховую компанию, к врачу или школьной учительнице, когда Итан в третьем классе укусил за палец Джимми Карсона.
— Мистер Пруитт, это Линда Уолш, жена Роджера Уолша. Я звоню по поводу уведомления о подъёмнике.
В трубке повисла короткая пауза.
«Он понял. Он сейчас скажет: „Девочка, позови маму“. Нет. Он не может понять. Он никогда не слышал маминого голоса. Он не знает, как она говорит… Спокойно. Ровно. Медленно».
— Миссис Уолш. Да, я помню ваше дело, — на том конце провода зашуршали папки. — Мы пытались связаться с вашим мужем.
— Он был очень занят, я в курсе. Я звоню, чтобы договориться.
— Договориться о чём, миссис Уолш?
— О графике выплат. Мы не можем погасить всю сумму разом, но можем вносить частями. Я привезу сто пятьдесят долларов до двадцатого октября, а остаток — до конца ноября.
Мистер Пруитт молчал; слышно было только, как перелистываются страницы, а затем о столешницу негромко стукнула, должно быть, кофейная кружка.
— Сто пятьдесят до двадцатого, — повторил он. — А остальные двести шестьдесят два?
— До конца ноября.
— Миссис Уолш, при всём уважении, мы направляли уже два официальных уведомления.
— Я знаю. Я прошу прощения за мужа, — Кейси прижала эбонитовую трубку к уху так сильно, что заныла раковина. — Он гордый человек, мистер Пруитт, ему тяжело говорить о таких вещах. Лесопилка закрылась, вы ведь сами знаете — половина его заказчиков разъехалась. Но он работает каждый день до глубокой ночи. Подъёмник нужен ему, чтобы зарабатывать. Если вы его изымете, он вообще ничего не сможет вам выплатить.
Всё это, кроме названного имени, было чистой правдой, и Кейси сама поразилась тому, как гладко и твёрдо прозвучали эти слова, стоило произнести их чужим голосом.
В трубке раздался долгий вздох человека, который двадцать лет кряду сидит в кредитном отделе Скайт-Фоллс, выслушивает подобные речи сотни раз и всё-таки всякий раз немного им верит. В эту секунду Дуглас Пруитт смотрел на стоявшую на письменном столе старую фотографию с озера Чилан, где они с отцом сидели с удочками двадцать лет назад. Его отец держал небольшую заправку в Твиспе и в шестьдесят первом году едва не лишился дела из-за просроченной ссуды на новые топливные колонки. Тогдашний банковский управляющий мистер Олсон согласился дать отсрочку; Пруитт на всю жизнь запомнил, как отец вернулся домой, молча посидел за столом, а потом обронил: «Олсон — человек». Тогда Дуглас дал себе слово, что если сам когда-нибудь окажется по ту сторону банковского стола, то тоже постарается оставаться человеком. Выходило через раз.
— Хорошо, миссис Уолш, — сказал он. — Сто пятьдесят долларов до двадцатого числа. Наличными или чеком, лично в отделение. Я придержу третье уведомление. Но если двадцатого октября платежа не поступит…
— Поступит.
— Если не поступит, я уже ничем не смогу помочь — дальше бумаги автоматически уходят в Спокан. Вы понимаете?
— Понимаю.
— Хорошо, — он помолчал секунду. — Миссис Уолш, можно один вопрос?
Кейси замерла:
— Да.
— Сколько вам лет?
Кейси не нашлась с ответом. Она стояла с зажатой в ладони трубкой, глядя на розовую афишу, на нарисованное сердечко с припиской «НЕТ», и чувствовала, как руки холодеют и становятся слишком тяжёлыми.
Мистер Пруитт выждал ещё немного, а затем произнёс совсем другим, более тихим тоном:
— Сто пятьдесят до двадцатого. Лично. Можно с отцом, можно без. До свидания, миссис Уолш.
В мембране пошли короткие гудки. Кейси медленно вернула трубку на рычаг и прижалась лбом к холодному корпусу таксофона, пахнущему мелочью и чужими ладонями.
«Сто пятьдесят. У меня сто шестьдесят три».
Сто шестьдесят три доллара лежали в жестяной банке из-под кофе «Фолджерс» на верхней полке её шкафа, за старыми кроссовками, бок о бок с конвертом из Пулмана. Она откладывала их с самой весны — по доллару, по пятёрке, изредка по десятке, когда миссис Пак звала её помочь со складыванием простыней в прачечной. Это были деньги на новые беговые шиповки, на взнос за летний спортивный лагерь, на автобусный билет до Пулмана, если вдруг повезёт. Единственные её собственные деньги.
«Тринадцать долларов останется. Тринадцать. На шиповки не хватит. На автобус не хватит. Этого ни на что не хватит. Ну и ладно. Ну и ладно».
— А ты была очень похожа.
Кейси резко обернулась. У автомата с газировкой стоял Дэнни, вертя в пальцах неоткрытую банку «Маунтин Дью», и внимательно смотрел на неё.
— Давно ты тут торчишь?
— С самого «миссис Уолш».
Она отвернулась обратно к стене:
— Не вздумай никому разболтать.
— Кому, мистеру Пруитту, что ли? — Дэнни шагнул ближе без тени улыбки. — Кейс. Четыреста двенадцать баксов?
— Ты подслушивал.
— Ты сама говорила на весь коридор. Ты всегда говоришь громче обычного, когда хочешь солгать, ты разве не замечала? Ещё с третьего класса: когда ты сочинила Джимми Притчетту, будто у вас дома живёт ручная рысь, тебя на другом конце столовой было слышно.
— Вовсе я не орала.
— Орала. Зато он поверил и целую неделю боялся к вашему забору подойти.
— Мне того и надо было.
— Ну вот, — Дэнни замялся. — И где ты возьмёшь полторы сотни?
— Есть.
— Откуда?
— Есть, Дэнни.
Он смотрел на неё молча. Про заветную банку «Фолджерс» он знал — единственный во всём городе. В прошлом мае они вдвоём сидели на полу в её комнате, раскладывали накопленные четвертаки аккуратными столбиками по десять штук и до самых сумерек спорили, хватит ли ей к осени на фирменные шиповки «Найк» или придётся довольствоваться «Пумой». Дэнни тогда доказывал, что в «Пуме» бегают одни немцы, Кейси парировала, что немцы, между прочим, выиграли чемпионат в семьдесят четвёртом, а он возмущался, что это был футбол, а не лёгкая атлетика. Сейчас по его лицу было видно, что он всё понял, хочет что-то предложить и не решается.
— Ладно, — обронил он наконец, ставя банку на крышку автомата. — Слушай, Кейс, а в пятницу…
Он осёкся.
— Что в пятницу?
Дэнни сунул ладонь за пазуху джинсовки, подержал там секунду и вытащил пустую.
— Да ничего. Игра. Ты ведь придёшь на матч?
— Приду. Вместе с Итаном — я теперь всюду таскаю его за собой.
— Ну да, конечно, — кивнул Дэнни.
— А ты почему спрашиваешь?
— Просто так. «Саммит-Вэлли» опять раскатает наших в тонкий блин. У них квотербек — чистый шкаф; болтают, будто ему уже двадцать два года, а по документам прикидывается семнадцатилетним. С такими-то усищами.
— У тебя вообще-то тоже усы пробиваются.
— Это предвестники усов, Кейс, мы же с тобой обсуждали.
Забрав свою газировку, он зашагал прочь по коридору. Кейси проводила его взглядом: ей показалось, будто он собирался сказать совсем что-то другое: наверняка хотел предложить свои сбережения, которые откладывал на новые картриджи для «Нинтендо», но вовремя вспомнил её характер и передумал.
❖ ❖ ❖
А вот Итан про афишу знал: утром, ещё до первого звонка, он сам видел, как Дэнни Марш покупал билеты.
За столиком ученического совета в школьном вестибюле дежурила одиннадцатиклассница Мелисса Притчетт в свитере с огромными подплечниками и чёлкой, начёсанной так круто, что она напоминала морскую волну. Перед ней стояла жестяная коробка для выручки и рулон розовых билетов. Итан возился у своего шкафчика на другом конце холла; Дэнни не замечал ни его, ни кого-либо ещё вокруг. Подойдя к столу, он воровато огляделся — точь-в-точь как покупатели в аптеке Хадсона, когда берут с витрины что-нибудь деликатное.
— Привет, Мелисса.
— Привет, Марш. Чего тебе?
— Билет.
— Один?
— Ну… — Дэнни уставился в потолок. — Два.
Мелисса изумлённо взметнула брови, а потом расплылась в широкой, во все тридцать два зуба улыбке:
— Два! Марш берёт два билета!
— Я же сказал «два».
— Я прекрасно расслышала. Как оформлять — парой или по отдельности? Парой выгоднее.
— А какая разница?
— Целый доллар разницы: парный стоит семь, а два одиночных — восемь.
— Тогда давай парный.
— Значит, пара, — хихикнула Мелисса. — И кто же она?
— В смысле — кто?
— Кто твоя вторая половина?
— Мелисса, ты тут билетами торгуешь или филиал слухов открыла?
— Одно другому ничуть не мешает.
Она оторвала от катушки сдвоенный розовый квиток. Дэнни принялся отсчитывать семь долларов мелочью — выкладывал монетки по одной, пока четвертак не укатился под стол; полез доставать и больно приложился затылком о столешницу, ойкнул, а Мелисса хохотала так заливисто, что её начёсанная чёлка ходила ходуном. Забрав билеты, Дэнни постоял над ними секунду, сложил пополам, спрятал во внутренний карман джинсовки и тщательно застегнул клапан на пуговицу.
Итан видел всё от начала до конца — не потому, что нарочно шпионил, просто у него была привычка подмечать окружающее, как другие машинально насвистывают или грызут колпачок ручки.
Два билета? Пара? Если бы это была какая-нибудь девушка из его класса, он бы сказал сам и сразу.
Итан сразу догадался, для кого предназначался второй билет, но говорить сестре ничего не стал. Это было личное дело Дэнни — он должен сказать сам, когда соберётся с духом. У Итана ведь тоже была тайна, которую он прятал под матрасом у стены точно так же, как Дэнни прятал два розовых билета в застёгнутом кармане.
❖ ❖ ❖
В понедельник после уроков Итан отправился к дому Абернати.
Все выходные он думал, что ему делать: старый Гас велел расспросить Мод Абернати, а Рути строго-настрого запретила тревожить бабушку.
«Во-первых, Гас взрослый. Во-вторых, Рути — внучка Мод. Она знает свою бабушку лучше, чем Гас… Наверное. В-третьих, если спросить Мод о событиях прошлого, то Рути стопроцентно об этом узнает».
Ночью, держа ладонь на обоях с корабликами, он понимал, что выполнить оба условия невозможно: выберешь одно — неизбежно нарушишь другое. В итоге, когда школьный автобус высадил его на углу Сидар-лейн, он прошагал мимо собственного дома дальше по улице, к номеру восемнадцать, так окончательно и не решив, к кому именно идёт. Он шагал по старой привычке ровно посередине проезжей части, ступая исключительно по белой разделительной полосе и ведя счёт в уме — летом мама вечно кричала ему из окна, чтобы сошёл на обочину, хотя машины заглядывали в их тупик раз в полдня. От калитки Уолшей до участка Абернати по белой линии набралось ровно двести сорок шесть шагов.
Двухэтажный белый дом с широкой верандой прятался за разросшимися кустами сирени. Краска на балясинах давно облупилась, зато садовая дорожка была чисто выметена, и на крыльце не валялось ни единого жёлтого листа — недаром в городе шутили, что у Абернати даже осенние листья падают по линейке. Под козырьком веранды на лесках висели самодельные колокольчики из старых ложек, тонко и вразнобой позвякивавшие на сквозняке.
Итан замер перед кнопкой звонка.
«Если позвоню, откроет Мод. Тогда придётся спрашивать её…»
В этот миг дверь распахнулась сама собой. За порогом в старой инвалидной коляске с хромированными ободами сидела мать Рути, Джоан Абернати. В свой сорок один год она казалась куда старше: худая, с чётко очерченными ключицами и плечами, выпиравшими под мешковатой вязаной кофтой овсяного цвета, с короткой тёмной стрижкой, которую над самым лбом рассекала одинокая седая прядь, как у колдуньи из субботних утренних мультиков. Губы её были густо накрашены той же ослепительно-алой помадой, что и в церкви.
Она насмешливо разглядывала мальчика снизу вверх:
— Ты так и будешь торчать столбом, пока корни не пустишь? Я за тобой через стекло уже две минуты наблюдаю.
— Простите.
— За что? Стоять на крыльце пока бесплатно, — Джоан прищурилась. — Хотя ты, между прочим, топчешь мой коврик, а он и без того еле дышит.
— Простите.
— Ты всегда через слово извиняешься?
— Нет.
— А сейчас чем занимаешься?
Итан открыл было рот и снова закрыл.
— Ладно, — сжалилась Джоан. — Ты к кому пожаловал?
— К миссис Абернати.
— Нас тут вообще-то трое: миссис Абернати-старшая, миссис Абернати-средняя, которая перед тобой, и мисс Абернати-младшая, которая притаилась с книжкой на задней веранде и думает, что её никому не видно.
Поверх её острого плеча, в глубине полутёмной гостиной, Итан увидел старую Мод. Она сидела в кресле у окна с начатым вязанием на коленях, но спицы лежали без движения, сложенные крест-накрест, а выцветшие глаза смотрели прямо на входную дверь. В углу комнаты беззвучно мерцал телевизор: на экране крутилось пёстрое «Колесо фортуны», зрители в студии немо рукоплескали, ведущий лучезарно улыбался, а табло переворачивало букву «Р». Встретив тяжёлый взгляд старухи, Итан тут же вспомнил библиотечный шёпот Рути: «Она вчера до трёх ночи сидела у окна».
«Если спрошу, она опять будет сидеть до трёх. Нет».
— Я к Рути, — твёрдо сказал он.
Джоан удивлённо приподняла брови, оглянулась через плечо на мать, затем снова посмотрела на Итана, и колкая насмешка в её глазах чуть отступила.
— Мудрый выбор, — проговорила она словно про себя. — Огибай дом слева, только смотри не влезь на вскопанную клумбу: мама вчера высадила там луковицы тюльпанов под зиму. Растопчешь хоть один — она тебя живьём съест.
— А как я узнаю, где клумба?
— Где чёрная земля без травы и деревянные колышки с бумажками торчат, — Джоан помолчала. — Каждую божью осень сажает, и каждую весну белки вырывают половину луковиц. И так сорок лет кряду. Понимаешь, какой таится в этом смысл?
— Нет.
— Вот и я не понимаю, — вздохнула Джоан и захлопнула дверь. — Топай давай.
❖ ❖ ❖
Рути забралась с ногами в старое кресло-качалку на задней веранде в толстых шерстяных носках бабушкиной вязки. На коленях у неё лежал увесистый том в зелёном переплёте — «Фармакологический справочник Мерка». А прямо на досках пола у качалки дымилась чашка крепкого, почти чёрного чая с молоком.
Когда Итан показался из-за угла дома, она подняла голову без малейшего удивления:
— Мама уже доложила, что ты простоял под дверью две минуты.
— Она засекала.
— Она вечно всё засекает, от скуки, — Рути захлопнула справочник, заложив страницу карандашом. — В сентябре замеряла с секундомером, за сколько наш почтальон проходит участок от нашего ящика до Пикеттов. Оказалось, сорок одна секунда, а если во дворе бегает собака — пятьдесят три.
— Пса боится?
— Ага, крюк даёт — собачонка мелкая, но он всё равно опасается.
— Ракета?
Рути искоса взглянула на него:
— Ракета с августа в бегах. А это соседская такса Пикеттов по кличке Генерал. На клумбу не наступил?
— Нет.
— Уже неплохо, — она осторожно отодвинула чашку ногой, чтобы ненароком не задеть. — Ты к бабушке шёл?
— Нет. К тебе.
Рути уставилась на него поверх очков с тем же цепким прищуром, что и в школьной библиотеке:
— С чего вдруг?
— Ты просила больше не расспрашивать её. Вот я и не стану.
Она помолчала, подняла с пола чашку, отпила глоток и с коротким стуком поставила обратно на доски.
— Любопытно, — протянула она. — Раз ты решил не трогать бабушку и пришёл ко мне, значит, созрел для обмена. Готов меняться?
— Почти.
— Говори точнее: «да», «нет» или в процентах. На сколько процентов созрел?
Итан прикинул в уме:
— На шестьдесят.
— Это больше половины, уже что-то, — Рути поправила оправу на переносице. — Выкладывай.
— Я расскажу тебе одну вещь — не самую главную, но чистую правду. А ты взамен расскажешь, что раскопала в старых газетах.
— Неравноценная сделка: архивная пресса — это задокументированный факт, а твоя «не самая главная правда» может оказаться чем угодно, вплоть до утреннего меню.
— На завтрак была овсянка.
— Вот именно.
— Но эта вещь касается твоей бабушки.
— Я слушаю.
Итан присел на верхнюю ступеньку веранды, глядя мимо Рути на запущенный задний двор, за которым поднимался всё тот же тёмный лес, что и позади участка Уолшей.
— Ты ведь знаешь старого Гаса Тёрнера? — негромко начал он.
— Его весь город знает. Говорят, он не сильно разговорчив.
— А со мной вчера заговорил. Я отнёс ему деревянную птицу, которую водой прибило к нашему берегу, и он сказал… — Итан на секунду замялся: выдавать тайну про шаги у поваленного кедра и чужую тень он не собирался, это принадлежало только ему, как и кожаная книжка. — В общем, он сказал: «Спроси старуху Абернати, куда ходил её брат. Она знает. Мы с ней одни остались».
Рути сидела в качалке совершенно неподвижно.
— Прямо так и выразился? — переспросила девочка. — «Мы с ней одни остались»? Это его слова?
— Да.
— Сколько я себя помню, Гас Тёрнер и моя бабушка при встрече на Мэйн-стрит даже головой друг другу не кивают. Я всегда полагала, будто они разругались насмерть ещё в шестидесятых из-за какого-нибудь пустяка — мало ли, между собой что-то не поделили…
— А может, они вовсе и не ссорились.
— Может, и не ссорились, — тихо повторила Рути.
За толстыми линзами её очков шла напряжённая работа. До сих пор Рути была уверена, что ночная привычка бабушки ровно с половины одиннадцатого до без пяти одиннадцать наигрывать на губной гармошке одну и ту же тягучую мелодию у окна гостиной — просто старческая бессонница. А то, что ровно в эти же двадцать пять минут за кустами сирени на том берегу ручья неизменно светился и разом гас жёлтый фонарь на крыльце трейлера Тёрнера, она когда-то занесла в графу «случайные совпадения». Теперь же эта карточка сама собой переместилась совсем в другую ячейку.
— Ладно, — вслух заключила Рути, поднимаясь с кресла. — Это приемлемая плата за газеты. Подожди здесь.
Через минуту она вынесла из дома пухлую тетрадь; поперёк обложки чёрным маркером было выведено «РАЗНОЕ. НЕ ТРОГАТЬ», а чуть ниже красным фломастером добавлено: «МАМА, ЭТО И ТЕБЯ КАСАЕТСЯ». Внутри ровными рядами шёл знакомый по библиотечному формуляру мелкий, почти печатный почерк. Раскрыв тетрадь на заложенной аптечным чеком странице, Рути снова устроилась в качалке.
— Переписала вручную с микроплёнки, — пояснила она. — Ксерокс для микрофильмов есть только в центральной библиотеке Скайт-Фоллс, да и тот часто бывает сломан, так что пришлось три вечера подряд конспектировать слово в слово. Аппарат выдают строго на час, потому что в затылок вечно дышит старик Колдуэлл — он пытается доказать по архивам, будто приходится прямым потомком Льюису и Кларку.
— Сразу обоим?
— Уж этого он не уточнял, — Рути поправила очки и принялась читать ровным, бесстрастным тоном радиодиктора, передающего сводку погоды: — «„Вестник долины“, шестнадцатое октября тысяча девятьсот тридцать первого года. Трагедия у Порога. В минувший вторник помощник шерифа Уолтер Делейни, прибывший на ферму религиозной общины у подножия скалы, известной как Порог, по жалобе родственников одного из членов собрания, обнаружил в молельном доме тела тридцати восьми человек. По предварительному заключению окружного коронера, смерть наступила вследствие отравления неизвестным составом, предположительно принятым добровольно в ходе ночного бдения. На месте также найдены двое детей в бессознательном состоянии, без видимых телесных повреждений; оба доставлены в окружную больницу Скайт-Фоллс. Поимённый список погибших будет опубликован после извещения родных».
Она перевернула лист.
— Уолтер Делейни, — заметил Итан. — Однофамилец нашего шерифа.
— Родной или двоюродный дед, надо будет уточнить, — Рути деловито чиркнула карандашом на полях. — Не перебивай. Через неделю газета напечатала полный список из тридцати восьми имён, я переписала всех до единого. Там целое семейство Маршей во главе с неким Иезекией Маршем — судя по всему, предки твоего приятеля Дэнни с Оук-стрит. Ещё один Колдуэлл. И чета Хейлов.
— Хейлы, — эхом отозвался Итан.
— Уильям и Марта. Знакомая фамилия?
— Нет, а должна быть?
— Ты повторил её с такой интонацией, словно сверил со своим списком.
«О господи… Она как миссис Оукли, которая знает, кто что брал и когда. Только хуже. Миссис Оукли старая и скоро наверняка умрёт. А Рути будет так всю жизнь…»
— Тебе послышалось, — буркнул он. — А что сказано про тех двоих детей?
— В октябрьских выпусках — только «двое несовершеннолетних» без фамилий, — Рути перелистнула ещё пару страниц. — Дальше два месяца полной тишины, и лишь в декабре, на последней полосе между продажей дойных коров и рекламой мази от ревматизма, крошечная заметка: «Двенадцатого декабря в окружной больнице Скайт-Фоллс скончался Сайлас Абернати…»
— Двенадцать, — невольно прошептал Итан.
Рути мгновенно умолкла и подняла глаза от тетради. Итан же замер и умолк, сообразив, что произнёс цифру вслух раньше времени, и теперь это слово повисло между ними.
— «…двенадцати лет от роду, — медленно, не сводя с него пристального взгляда, дочитала Рути, — один из двоих детей, обнаруженных в октябре на ферме у Порога. Мальчик скончался, не приходя в сознание. Похороны состоятся на кладбище Первой методистской церкви».
Она захлопнула тетрадь:
— Ты назвал возраст до того, как я дочитала фразу.
— Ты же сама в библиотеке говорила про годы на надгробии: тысяча девятьсот девятнадцатый — тысяча девятьсот тридцать первый.
— По годам без точной даты рождения могло выйти и одиннадцать, Уолш, — ты заранее знал точную цифру. И только что, когда я упомянула тридцать восемь взрослых и двоих детей, ты снова беззвучно шевелил губами. Что именно не сходится?
Итан молча зажал похолодевшие ладони между коленями. В газетной хронике значилось тридцать восемь погибших и двое выживших детей — итого сорок. В кожаной книжке из пещеры тоже было ровно сорок строк, причём двенадцатилетний Сайлас Абернати замыкал этот перечень. Значит, второй выживший ребёнок в список «Переступивших Порог» не попал, а вместо него там было вписано чьё-то чужое, сороковое имя, которого не оказалось в полицейском протоколе…
«Тридцать восемь плюс Сайлас — тридцать девять. А в книжке сорок. Значит, сороковой — это кто-то не с фермы. Кто-то, кто не умер в молельном доме. Или умер, но его не нашли».
— Не сейчас, — глухо выдавил он.
— Опять за своё? Уже третий раз, между прочим!
Рути открыла рот, собираясь дожать его вопросом, как вдруг внутри дома что-то глухо и мягко шлёпнулось на пол, словно с дивана свалилась подушка, и следом раздался сдавленный, совсем не похожий на прежний насмешливый тон голос Джоан:
— Рути!
Девочка сорвалась с места так стремительно, что качалка с грохотом ударилась спинкой о вагонку стены, а клеёнчатая тетрадь слетела на доски веранды. Итан на миг оцепенел на ступеньке («Стоит ли мне идти? Это их дом. Их мама. Я тут совершенно чужой…»).
В следующую секунду он уже бежал следом за ней в прихожую.
Джоан сидела в своей коляске у подножия лестницы, рядом валялась оброненная диванная подушка, а всё её худенькое тело было неестественно, страшно выкручено: левая рука мелко и часто, как приборная стрелка, колотилась у самой груди, тогда как сведённая судорогой левая нога намертво упёрлась каблуком в плинтус, так что даже сквозь плотную ткань юбки было видно каменное напряжение мышц. На побелевшем до синевы лице ярко-красная помада казалась грубо намалёванной кукольной краской.
— Обычный спазм… — сквозь стиснутые зубы прошептала она. — Не смотри…
Но Рути уже опустилась на колени перед коляской. Без тени паники, быстрыми, заученными до автоматизма движениями она обеими руками перехватила материнскую щиколотку и принялась медленно, с усилием сгибать одеревеневшую ногу в колене навстречу судороге, при этом командуя:
— Дыши, мам. Вдох на четыре: раз, два, три, четыре. Выдох на четыре: раз, два, три, четыре… Уолш! — бросила она без оборота головы. — Справа у колеса рычаг стояночного тормоза, проверь, зажат ли до упора!
Итан кинулся к креслу и обеими руками надавил на железный рычаг:
— Зажат!
— Теперь упрись ладонями в ручки спинки и держи изо всех сил, чтобы коляска не откатилась назад, пока я давлю.
Вцепившись в резиновые рукоятки за спиной Джоан, Итан кожей ладоней ощущал, как крупная, судорожная дрожь волнами пробегает по чужому телу, то каменея, то чуть подаваясь. В этот момент из гостиной, придерживаясь рукой за стену, медленно вышла старая Мод со стаканом воды и маленькой белой таблеткой на ладони. Без единого слова она протянула лекарство внучке; Рути, продолжая одной рукой удерживать сведённую голень, другой ловко положила таблетку матери на язык и поднесла к губам стакан. Всё происходило в таком слаженном, безмолвном ритме, что Итан впервые за долгие дни напрочь забыл обо всём и просто смотрел, как четырнадцатилетняя девчонка, не плача, не теряясь в подобной ситуации, помогает другому человеку.
Спустя четыре или пять бесконечных минут мышцы под юбкой наконец разом обмякли, а прижатая к груди левая кисть разжалась и бессильно упала прямо на ручку кресла. Джоан с долгим свистящим выдохом прикрыла веки.
— Ну вот, концерт окончен, билеты обратно не принимаются, — еле слышно проговорила она, а у сидевшей на полу Рути только теперь, когда всё позади, вдруг мелко-мелко затряслись плечи и пальцы. Открыв глаза, Джоан скосила взгляд на застывшего за её спиной мальчика: — Расслабься, Уолш, это не заразно. Спасибо, что подержал тормоз.
— Он и так был зажат.
— Знаю, — она слабо улыбнулась ему одними накрашенными уголками губ. — Всё равно спасибо: обычно все вокруг хватаются держать меня саму, а вот коляску придержать некому… Хочешь печенья? У нас на кухне в жестяной банке из-под муки припрятана пачка «Орео» — мама свято верит, будто в этом доме про её тайник никто не знает.
— Джоан, — негромко упрекнула от стены Мод, впервые за всё время подав голос.
Старуха со стаканом в руке долго и пристально смотрела на Итана тем цепким взглядом, каким буравила его на воскресном обеде. Глядя на этого младшего мальчика Уолшей, Мод Абернати вдруг вспомнила маленького Сайласа, и в голове на миг всплыли давние картинки: он совсем маленький, в каком-то далёком году. Конечно, за семьдесят шесть лет жизни она перевидала сотни ребятишек, и добрая треть из них выглядела точно так же, так что эти воспоминания ни о чём не говорили. Коротко кивнув Итану, старуха развернулась и побрела обратно к своему креслу перед немым телевизором, где очередной счастливчик как раз беззвучно выиграл двухкамерный холодильник.
Рути поднялась с колен и вытерла вспотевшие ладони о подол свитера:
— Ступай домой, Уолш. На сегодня всё.
На пороге под тонко звякнувшими от сквозняка ложками Итан обернулся. Рути стояла в полутьме коридора, стянув с лица очки, и без толстых стёкол глаза у неё оказались совсем небольшими, обыкновенными и до боли усталыми.
— Рути… у вас это каждый день так?
Она водрузила оправу обратно на переносицу:
— В последние полгода почти каждый день. А раньше мама даже на пианино играла — оно вон в гостиной, под клетчатым пледом стоит. Знаешь, Уолш, по-моему, то, что люди называют радостью, — это просто короткая передышка между двумя приступами боли. И ты бы знал, как я жду хотя бы перерыва.
Итан стоял под подвесками из ложек и чувствовал, что она глубоко неправа, однако не находил веской нужды для оспаривания чужой позиции.
— Ты тетрадь на веранде уронила, — только и напомнил он.
— Знаю, сейчас подберу.
Когда на двести втором шаге по белой полосе он оглянулся через плечо, Рути всё так же стояла на крыльце, вцепившись в перила, а за её спиной из гостиного окна смотрела старая Мод.
❖ ❖ ❖
В среду после уроков Итан, вопреки запрету Мод, свернул на старое кладбище за Первой методистской церковью. Долго разглядывать каменного ангела он не собирался — ему просто необходимо было собственными глазами увидеть плиту с буквами «С. А., 1919–1931», чтобы двенадцатилетний Сайлас перестал быть всего лишь строчкой в кожаной книжке и обрёл настоящее место на земле.
Заросшая мокрой по колено травой земля спускалась по некрутому склону к самому ручью; покосившиеся от времени серые надгробия торчали из земли вкривь и вкось, точно редкие зубы. Местные мальчишки твёрдо верили, что на кладбище ни в коем случае нельзя свистеть — не потому, что грешно, а потому, что могут кого-то из мёртвых ненароком потревожить; поговаривали, будто в пятьдесят пятом году молодой Билли Найт на спор свистнул у ограды, услышал ответ из сумерек и с той поры беспробудно запил (впрочем, пил он и до пятьдесят пятого). В самом дальнем углу у чугунной решётки темнела плоская братская плита без единой фамилии, с короткой высеченной датой: «Октябрь 1931». Постояв с минуту над местом, где покоились тридцать восемь человек из молельного дома, Итан поднялся на небольшой зелёный бугор к детскому участку.
Каменный ангел в полтора человеческих роста стоял, зябко обхватив себя руками за плечи и опустив голову со сложенными за спиной крыльями; за сотню дождливых лет черты его лица почти целиком размыло водой, оставив лишь слепые впадины глазниц да едва намеченную линию рта. А прямо у его постамента в мокрой траве виднелись две знакомые фигурки: Рути Абернати, глубоко засунув руки в карманы вытянутого бабушкиного кардигана, задумчиво смотрела в сторону шумящего внизу ручья, а рядом с ней на коленях перед маленьким белым памятником в жёлтых резиновых сапожках с отклеившейся ромашкой стояла Эбби Флинн.
Итан хотел было бесшумно отступить за памятники, но Рути повернула голову и коротким кивком разрешила подойти.
— …а в пятницу Мигель в столовой опять сидел с пустым подносом, — вполголоса докладывала камню Эбби. — Я отдала ему свой клубничный «Поп-Тарт», он вежливо поблагодарил, но мне кажется, клубничную начинку он ест только из вежливости. Надо будет разузнать, вдруг ему больше нравятся с корицей… Да, а хомяк Иона вчера опять перепилил зубами прутья в клетке, папа обещал купить новую. А на воскресной проповеди пастор Уильямс говорил про надежду, но лицо у него было ужасно грустное — может, у него дома тоже хомяк сбежал? В общем, такие вот дела за неделю. Пока!
Поднявшись с колен и отряхнув прилипшие к подолу травинки, она ничуть не удивилась появлению Итана:
— Привет! Ты тоже пришёл кому-то рассказать новости?
— Нет, я просто посмотреть, — Итан перевёл взгляд на соседний приземистый серый камень, где без всякого креста и эпитафии были выбиты две буквы «С. А.» и даты «1919–1931».
— Это Сайлас, двоюродный дедушка Рути, — кивнула Эбби. — Ему тоже было двенадцать лет, совсем как тебе. А вот здесь лежит мой братик Джозеф — видишь: «Джозеф Флинн. 1973». Он прожил всего три дня, даже не успел узнать, что на свете бывают тостерные пирожки, хомяки и Мигель Соза, поэтому я каждую среду после хора забегаю пересказать ему события за неделю.
— Думаешь, он тебя слышит? — осторожно спросил Итан.
— Пастор уверяет, что слышит, папа говорит, что науке это неизвестно, а мама просто молчит, — Эбби серьёзно наморщила веснушчатый лоб. — Но по-моему, это совершенно неважно, главное, что я сама к нему прихожу и всё рассказываю.
— Не заглядывайся на статую, — резко одёрнула его Рути, заметив, что он поднял голову к изваянию. — Старики прозвали этого истукана Апостолом Беспамятства. Бабушка клянётся, будто каждый видит на стёртом камне какое-то своё выражение, а если таращиться на него слишком долго, начнёшь терять память: сперва позабудешь, куда сунул ключи, потом — как зовут соседей, а дальше и вовсе… Разумеется, всё это дремучие предрассудки, но знаешь, мне не трудно лишний раз отвести глаза.
— Пари Паскаля, — вставила Эбби и, перехватив их недоумённые взгляды, пояснила: — Нам пастор на занятиях рассказывал про одного французского математика: тот доказал, что человеку выгоднее верить в Бога, потому что если Бога нет, ты ничего не теряешь, а если Он существует — обретаешь вечную жизнь. Вот и Рути точно так же страхуется со статуей.
Рути хотела было возразить, но, пораскинув мозгами, лишь махнула рукой:
— Ладно, допустим, аналогия верная.
Итан невольно бросил ещё один быстрый взгляд на каменную фигуру над головой: сперва стёртое дождями лицо ангела показалось ему безутешно печальным, секунду спустя — абсолютно безмятежным, а когда он переступил с ноги на ногу, чудилось, будто пустые глазницы скосились чуть левее, прямо на него. Он поспешно опустил голову.
«Это потому, что я сдвинулся. Я сделал шаг влево, и мне показалось, что он смотрит на меня. Это как с портретами. Портреты всегда смотрят на тебя, куда бы ты ни встал. Мистер Беккер говорил, это из-за того, что глаза нарисованы прямо… А нет, я ошибаюсь, это говорил не мистер Беккер. Это было в „Мире знаний“… или нет?…»
Он никак не мог вспомнить, откуда именно он это услышал, и от этой внезапной заминки внутри неприятно похолодело.
— Слушай, Рути, а ты сама-то в Бога веришь? — ни с того ни с сего поинтересовалась Эбби, словно спросила, который час.
— Ты пристаёшь ко мне с этим вопросом каждый месяц!
— Потому что ты всякий раз выдумываешь новые отговорки: в первый раз велела не мешать чтению, во второй буркнула «не знаю», а в третий заявила, что всё зависит от терминологии.
Рути поджала губы:
— Я верю исключительно в те вещи, которые поддаются проверке.
Эбби улыбнулась чему-то своему, а после повернулась к Итану:
— Ну а ты, Итан? Веришь?
Перед глазами мальчика всплыл воскресный пастор Уильямс, чей неуверенный голос при словах «кто-то нас слышит» притих, а следом вспомнилась тёмная расщелина у Порога и глухое, произнесённое его собственным голосом слово. «Ну, кто-то определённо слышит, — подумал он про себя, — вот только вряд ли Бог».
— Не знаю, — вслух ответил он.
— Тоже честный ответ, — одобрила Эбби. — А я вот твёрдо верю, потому что не может же человек родиться всего на три дня и бесследно исчезнуть в никуда — это было бы слишком несправедливо. А если вдруг выяснится, что там пусто, я ужасно рассержусь и выскажу Ему всё прямо в лицо!
Они постояли втроём под моросящим дождём у двух детских надгробий, пока на чугунной ограде молча переступала лапами мокрая ворона.
— Между прочим, Уолш знает про Сайласа куда больше, чем рассказывает, — вдруг заметила Рути, обращаясь к подруге, но не сводя глаз с мальчика.
— Так расспроси его хорошенько, — простодушно посоветовала Эбби. — Только не устраивай допрос в стиле «плохого копа». Он ведь не убийца. Ты лучше просто спроси, чего именно он так боится, — а после посмотрела в глаза самого Итана.
Рути и Итан невольно переглянулись. Мальчик с удивлением осознал, что Эбби была права, возможно, сильней, чем она думает: от вечных проверок Рути он всякий раз инстинктивно уходил в глухую оборону, тогда как на простой вопрос о страхе, пожалуй, готов был поделиться правдой. По лицу Рути было видно, что она тоже это поняла, но переступать через привычное поведение оказалось выше её сил.
— Мне пора в аптеку, маме в пять часов принимать лекарство, — сухо сказала она, разворачиваясь к выходу.
Оставшись один у подножия холма, Итан коротко глянул на плиту Сайласа, сунул руку в карман куртки и нащупал там вторую жёлтую ириску с нарисованной коровой, полученную от старой Мод на церковном обеде. Первую он давно сжевал, а эту почему-то таскал с собой как талисман. Наклонившись, он бережно положил конфету на мокрый серый камень между буквами «С. А.» и быстро зашагал прочь, ни разу не обернувшись.
❖ ❖ ❖
В ночь на четверг ему снова приснилась пещера у Порога.
Он сидел на знакомом плоском камне перед ровно горящим на выступе восковым огарком и намертво сжимал губы, решив про себя, что если не проронит ни единого звука, то и темноте нечем будет ему ответить. Но из новой узкой расщелины в дальней стене всё равно зазвучал тихий, размеренный голос, отстававший от каждого его вдоха ровно на полтакта, — и принялся сам пересказывать Итану его собственные дни:
— В среду ты ходил на церковное кладбище, хотя тебе велено было держаться оттуда подальше. Ты взглянул на каменного ангела и решил, будто один короткий взгляд ничего не значит, а потом оставил на плите жёлтую ириску… В прошлую пятницу ты соврал Рэю Рейесу про пятилетний архив контрольных у мистера Холбрука… В понедельник ты сидел за библиотечным стеллажом, когда восьмиклассники обозвали Рути Абернати ведьмой, и даже не поднял голову… А в воскресенье вечером отец положил ладонь тебе на макушку, и ты никому об этом не обмолвился, даже родной сестре, — бережёшь это тепло про себя, как старую конфету в кармане…
Итан слушал, скованный ледяным оцепенением: с того злополучного вторника он ни разу не приближался к скале и никому на свете не пересказывал этих мыслей!
«Это сон. Во сне все знают всё. Это мой сон, всё это у меня в голове, поэтому голос тоже это знает…»
Огонёк свечи качнулся, вытягиваясь в сторону чернеющей щели, и голос зазвучал мягче — до жути напоминая мамин.
— Мне ты можешь доверить всё без утайки, солнышко. Я всегда тебя слушаю. Почему ты перестал ко мне приходить?
— Я дал слово, — прошептал Итан.
— Кому?
— Кейси.
Из каменной расщелины донёсся короткий, звонкий смешок — его собственный смех из видеопроката мистера Штейна, которым сейчас в темноте смеялся кто-то чужой:
— У неё нет времени на тебя, малыш, к сожалению.
Итан рывком проснулся на спине в тёмной спальне. Сердце бешено колотилось о рёбра, но медный шпингалет на окне по-прежнему был задвинут, а колокольчик над дверной ручкой молчал.
«Я в кровати, у себя в комнате. Всё в порядке. Колокольчик не звенел. Я никуда не ходил. Это был сон. Всего лишь сон…»
Вот только сознание не могло полностью себя убедить в чём-то: почему темнота смеялась его собственным голосом? Никакого объяснения у него не было; впрочем, он тешил себя мыслью, что это лишь детали во сне, которые он не мог контролировать сознательно. Повернувшись к стене, он трижды постучал костяшками по оторванному кораблику, через минуту получил в ответ два глухих удара от Кейси и выстучал один: «Да, я здесь».
А утром за завтраком кухонные часы над плитой снова спешили ровно на минуту, впрочем, Кейси молча отвела стрелку назад, не обратив на это никакого внимания.
❖ ❖ ❖
В четверг на большой перемене Рути Абернати сама разыскала Итана у школьных шкафчиков. Она стояла перед ним с перекинутой через плечо холщовой сумкой и смотрела непонимающим и строгим взглядом.
— Зачем ты оставил конфету на камне Сайласа? — тихо спросила она.
— Откуда ты…
— Бабушка сегодня перед открытием школы ходила на кладбище — она бывает там каждый первый четверг после десятого числа. Увидела на плите свою же жёлтую ириску с коровой, которые аптекарь Хадсон выписывает специально для неё одной, вернулась домой, долго сидела молча у окна, а потом снова вспомнила тебя.
— Я не хотел её расстраивать…
— Знаю, что не хотел, — Рути перехватила ремень сумки, с видимым трудом подбирая непривычные слова. — Ты знаешь странно много информации, Уолш, с тобой просто так беседует старый Гас Тёрнер. Я больше не допрашиваю тебя, откуда ты всё это выкопал, Уолш. Я просто хочу знать, тебе страшно? Почему?
Вокруг них гудел школьный коридор: хлопали железные дверцы, кто-то на бегу наступил на бороду Авраама Линкольна в оброненном Дженни Пикетт раскрытом учебнике истории, у таксофона в дальнем углу снова мялся Дэнни Марш, запустив пальцы за пазуху к застёгнутому карману с билетами, а пробегавший мимо долговязый восьмиклассник из библиотеки уже разинул было рот, чтобы крикнуть «ведьма!», но, увидев рядом с Рути Итана, почему-то молча захлопнул челюсть и прошёл стороной.
— Честно? Да, — промолвил Итан, прикрывая глаза.
Рути медленно кивнула, думая о чём-то про себя:
— Тогда скажи мне то, что ты скрываешь.
Итан вспомнил, что ему снилось ночью, и то, как долго это продолжается, одновременно с этим понял, что один он больше не выдержит.
— Завтра вечером, в перерыве футбольного матча, — решился он. — За северной трибуной. И обязательно приведи с собой Эбби.
— Эбби-то тебе зачем понадобилась?
— Секрет, рассказанный одному человеку, перестаёт быть им, верно? Так пусть об этом знает и она, всё равно рано или поздно оно выдоит из нас эту информацию.
Рути помолчала под заливистый звон школьного колокола.
Итан прикрыл дверцу шкафчика, чувствуя, как мелко подрагивают пальцы на холодном металле. Тёплая кожаная книжка дожидалась своего часа под матрасом у него дома — сегодня шёл ровно шестнадцатый день с тех самых пор, как он вынес её из леса.
Глава 7 Точка невозврата
О билетах Кейси узнала в раздевалке — в пятницу, в семь сорок утра, от человека, от которого меньше всего хотела что-нибудь узнавать.
Мелисса Притчетт из одиннадцатого класса, член совета учащихся, стояла у соседнего шкафчика в одном полотенце и сушила волосы феном, который принесла из дома. Вообще-то приносить фены в раздевалку запрещалось: от них вышибало пробки, и в прошлом году вся команда по плаванию полчаса одевалась в темноте. Но Мелиссе было можно. Мелисса была дочерью члена школьного совета, сестрой Джимми Притчетта — короля третьего класса — и, как подозревала Кейси, тайной королевой всей школы. Она знала всё про всех, потому что любые билеты, списки и записки так или иначе проходили через её стол.
Команда по кроссу переодевалась после утренней тренировки. Кейси сегодня бежала впервые с прошлой среды — и пробежала плохо, на сорок секунд хуже своего обычного времени. Тренер Бриггс не сказал ей ни слова, и это было хуже, чем если бы наорал.
«Сорок секунд. На шести милях — это много. Это почти четыреста ярдов. Если бы на соревнованиях, я была бы не третья, а девятая…»
— Уолш, — позвала Мелисса сквозь гул фена. — Ты сегодня с Маршем?
— Что?
— На танцы. Ты идёшь с Маршем на танцы?
Кейси застегнула джинсы:
— Мы не встречаемся.
— Я не спрашивала, встречаетесь ли вы. — Мелисса выключила фен и с кошачьим интересом посмотрела на неё через зеркало над раковинами. — Я спросила, идёшь ли ты с ним на танцы. Он недавно купил два.
В раздевалке сразу стало тише: две девчонки из команды у соседней скамейки перестали шнуровать кроссовки, а одна так и замерла со шнурком в зубах.
— Два чего?
— Два билета, Уолш. — Мелисса снова включила фен. — Я думала, это тебе. Ну а кому же ещё? Он же за тобой ходит с третьего класса, это вся школа знает.
— Не вся, — подала голос девчонка со шнурком.
— Вся, Тэмми. Ты просто новенькая.
— Я тут с шестого класса!
— Ну вот.
Кейси стояла у открытого шкафчика, сжимая в руках футболку:
— Он мне ничего не говорил.
— Значит, скажет сегодня. Танцы в девять. — Мелисса ещё раз покосилась на неё в зеркало, и теперь в её взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость. — Мальчишки. Мой брат в прошлом году тоже купил два, а пошёл один. Второй билет мама потом нашла у него в джинсах, когда загружала стиральную машину. Он так и не признался, для кого брал. Мама думает — Синди Крамер, а я думаю — никому. Купил два просто для того, чтобы все решили, будто у него кто-то есть.
— Это грустно, — сказала Тэмми.
Кейси натянула футболку, поверх застегнула рубашку на все пуговицы, хотя обычно носила её нараспашку, и захлопнула дверцу шкафчика.
В понедельник. Он купил их в понедельник.
В тот самый понедельник, когда был звонок в банк, и Дэнни у автомата с газировкой — тогда он хотел что-то сказать, но замолчал, сунув руку в карман джинсовки и вынув пустую. А она-то решила, что он хотел предложить ей свои деньги. А решила она так потому, что в голове у неё тогда крутились только деньги, так что для розового билета с нарисованным сердечком места там просто не оставалось.
Четыре дня. Он носил эти билеты в кармане четыре дня. Выходя из раздевалки в коридор, где уже заливался первый звонок, она думала о том, что теперь знает то, что не должна была узнать: это должно было стать для неё сюрпризом, а вышло всё как обычно, — и теперь весь день, каждую минуту, стоило бы ему только открыть рот, она будет ждать этого предложения.
А Дэнни в этот день открывал рот много раз.
На втором уроке, на английском, мисс Гарднер вслух читала классу «Над пропастью во ржи», которую им наконец-то разрешили проходить после двухлетних споров родительского комитета. Читала она с большим чувством, но старательно пропускала все ругательства, отчего текст делался странным и дырявым, как швейцарский сыр. Посреди главы Дэнни наклонился к соседней парте:
— Кейс.
Она повернулась, и сердце у неё внутри переполнилось каким-то ожиданием.
— У тебя есть лишняя ручка? Моя течёт.
Она молча протянула ему запасную.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Дэнни повертел ручку в пальцах, потом поднял глаза на неё:
— Слушай, так это же моя ручка. Я тебе её ещё в сентябре давал.
— Значит, возвращаю.
— А. Ну… спасибо.
«Идиот, — подумала Кейси, утыкаясь в книгу. — Нет, это я идиотка…»
На большой перемене они сидели в столовой втроём — вместе с Мигелем. С прошлой пятницы Соза подсаживался к ним сам: молча ставил поднос на край стола и ел. Никто его специально не звал и не говорил, что место свободно. Дэнни рассеянно ковырял вилкой еду. А после несколько раз поднимал глаза на Кейси и тут же опускал их обратно в тарелку.
— Это неряха Джо или неряха Джон? — спросил вдруг Мигель.
— Джо, — ответил Дэнни.
— А кто такой Джо?
— Никто. Просто Джо. Неряха.
— Почему он неряха?
— Потому что… — Дэнни кивнул на свою порцию, где мясной фарш в густом соусе расползался из разрезанной булки прямо по пластиковому подносу. — Ну, сам посмотри.
Взглянув, Мигель почти прошептал:
— Понятно.
Дэнни снова перевёл взгляд на Кейси:
— Кейс, а ты сегодня…
В эту секунду у Мигеля из пальцев выскользнула ложка и звонко ударилась о линолеум. Дэнни сразу осёкся, а Мигель неторопливо нагнулся, поднял её и принялся тщательно вытирать бумажной салфеткой.
— …ты сегодня видела Бриггса? — договорил Дэнни совсем другим тоном. — Он какой-то зелёный с утра.
— Видела.
— Наверное, тоже съел неряху.
— Наверное.
Мигель медленно перевёл взгляд с Дэнни на Кейси, потом обратно на Дэнни и молча вернулся к своей тарелке. В эту минуту он думал о том, что ложку уронил не нарочно — она действительно выскользнула сама, — но если бы не выскользнула, он, пожалуй, всё равно бы её уронил. Такие вещи не говорят при третьем лишнем. Его отец в Якиме делал матери предложение на автобусной остановке, а рядом стоял дядя Хорхе с вафельным рожком, и мать потом всю жизнь вспоминала это дурацкое мороженое, а не слова отца. А Кейси, перехватив его взгляд, вдруг поняла, что Мигель тоже обо всём догадался — кажется, вокруг знали уже все, кроме того, кому полагалось произнести это вслух.
После уроков Дэнни нагнал её у самого выхода на школьную парковку. Он шагал быстро, почти бежал, с таким отчаянно решительным лицом, какое бывает у человека, собравшегося нырнуть с высокого моста в холодную воду:
— Кейс, слушай. Я хотел…
С футбольного поля раздался пронзительный свисток Бриггса:
— Уолш! Разминка для встречающих! Через пять минут на дорожке!
По давней традиции команда по кроссу перед матчем встречи выпускников бежала почётный круг по стадиону — в полной форме, с зелёными флагами и под школьный оркестр. Кейси совсем выбило это из головы. Бриггс свистнул во второй раз, ещё длиннее и злее.
— Мне надо бежать, — сказала она, останавливаясь перед Дэнни.
— Да. Да, конечно. — Он сразу отступил на шаг. — Потом.
— Ты хотел что-то сказать.
— Потом, — повторил он. — На игре скажу. Беги.
— Дэнни…
— Беги, Кейс, он сейчас свой свисток проглотит.
Она побежала, наматывая круг по гаревой дорожке с зелёным флагом «Лесорубов» под марш школьного оркестра, который фальшивил так безбожно, что мелодию угадывали только по большому барабану.
Игра против «Саммит-Вэлли» начиналась в семь вечера, и к семи на стадионе собрался весь Хэллоу-Крик — все, кто мог ходить, и даже некоторые из тех, кто не мог. Встреча выпускников была единственным вечером в году, когда на школьный футбол выбирались старики, сами когда-то игравшие за «Лесорубов». Они рассаживались на нижних рядах в старых, тесных и выцветших куртках команды с полустёртыми номерами на спинах, которые уже никто не помнил; от них густо пахло нафталином, потому что куртки весь год висели в чуланах, и горячим кофе из термосов, куда — как знал весь город, кроме их собственных жён, — было щедро плеснуто кое-что покрепче.
Ларри Дьюк из комментаторской будки над полем торжественно объявлял каждого по имени:
— А вот и Боб Кесслер, выпуск пятьдесят второго! Лучший раннинбек, которого видели эти трибуны!
Старики поднимались с мест, трибуны дружно хлопали, и ветераны садились обратно, довольные и смущённые.
— А вот Гэри Хаммонд, выпуск сорок девятого! Гэри, ты всё ещё должен мне пять баксов за ту игру с «Грэнит-Фоллс»!
Трибуны покатывались со смеху, а старый Гэри Хаммонд вставал и очень медленно, с невозмутимым достоинством показывал комментаторской будке средний палец, отчего хохот стоял ещё громче.
Только Роджера Уолша, выпуск шестьдесят первого года, сегодня не объявили. В шестьдесят первом отец перехватил решающий пас в единственной за десять лет победе над «Грэнит-Фоллс», и прежде Ларри Дьюк называл его имя каждую осень, но сегодня отца на трибунах не было — Итан точно знал, что тот сидит сейчас в гараже на перевёрнутом ведре и слушает трансляцию по радио.
Кейси устроилась на седьмом ряду. Сбоку от неё сидел Дэнни с маминым термосом горячего шоколада, а дальше — Мигель в своей зелёной куртке, впервые выбравшийся на футбол, потому что Дэнни объявил ему, что пропускать игру выпускников нельзя, ибо это негласный закон.
Итан, как всегда, примостился на ряд ниже и разглядывал трибуны. Он нашёл глазами девочек почти сразу: Рути Абернати сидела у самого северного края в своём зелёном свитере с сумкой на коленях и, даже не глядя на поле, что-то читала, водя пальцем по строчкам, а рядом с ней Эбби Флинн в красной шапке с помпоном с невероятно серьёзным видом пила из термоса, обхватив кружку обеими ладонями. Перехватив взгляд Итана через весь сектор, Рути едва заметно кивнула.
Итан опустил руку на рюкзак, зажатый между ступнями. Там, внутри пластикового пакета из-под хлеба «Уандер», вдобавок обёрнутая кухонным полотенцем с вышитыми курицами, лежала кожаная книжка. Утром он впервые за семнадцать дней вытащил её из-под матраса, и она по-прежнему оставалась тёплой. Весь день, пока шли уроки, книжка пролежала в его школьном шкафчике, а Итан не переставал думать о ней ни на минуту в течение дня.
Первая половина матча складывалась скверно: игроки «Саммит-Вэлли» были крупнее, быстрее и злее, а их усатый квотербек и впрямь тянул на все двадцать два года. К исходу второй четверти гости вели со счётом четырнадцать — ноль, и сокрушённое «боже мой, друзья» Ларри Дьюка из репродукторов звучало уже почти как молитва. Дэнни горячо комментировал каждый розыгрыш:
— Нет, нет-нет-нет, куда он бежит?! Он же не туда бежит, он несётся к своим воротам! Он что, перепутал? Точно перепутал — это же придурок Гувер!
— Это не Гувер, — заметил Мигель. — Это Келлер.
— Келлер тоже всё путает.
— Он бежит правильно, это обманный манёвр.
— И кого он обманул?
— Их.
— Не обманул.
Дэнни снова принимался возмущаться, Мигель вставлял по одному слову, и, слушая их перепалку, Кейси почти забывала про розовые билеты. Почти — потому что всю первую половину игры Дэнни не вынимал левой руки из кармана джинсовки. Он держал её там, когда разливал шоколад, когда кричал на судью, когда правой ладонью хлопал Мигеля по плечу, и Кейси непрерывно ловила это боковым зрением, как замечают движение часовой стрелки или единственную горящую лампочку в тёмном доме.
«Если я сейчас повернусь, он вынет руку. Если не повернусь, он так ничего и не скажет. Если спрошу в лоб „что у тебя в кармане“, он ответит „ничего“… А если не ответит „ничего“? Тогда что? Что я ему скажу?»
Не знать заранее собственного ответа было неприятнее всего — обычно она всегда знала, что скажет.
За две минуты до большого перерыва Итан обернулся и тронул сестру за колено:
— Мне надо в туалет.
Неделю назад она бы ни за что не отпустила его одного, но сейчас её взгляд то и дело возвращался к застёгнутому карману Дэнни, и в голове мелькнула малодушная мысль: вдруг, если Итан отойдёт, Дэнни наконец решится?
— Иди. Только сразу обратно. С рюкзаком зачем?
— Там… — Итан замялся на секунду. — Там бутерброд лежит.
— В туалет с бутербродом?
— Я его по дороге съем, не внутри.
Кейси задержала взгляд на брате, потом снова скосила глаза на Дэнни и махнула рукой:
— Ладно, иди.
«Она даже не стала допытываться, зачем мне бутерброд», — подумал Итан, сбегая по деревянным ступенькам. — «Сейчас она замечает только Дэнни. Хорошо это или плохо — я и сам не знаю».
Под северным краем трибун было темновато, сыро и пахло мокрыми досками и прелой землёй. Сверху сквозь щели настила, точно сквозь планки жалюзи, падали узкие полосы прожекторного света, в которых медленно кружилась пыль; иногда сверху проваливалось что-то ещё — фантик от шоколадки, кукурузное зёрнышко или мелкая монетка. Прямо перед носками кед Итана в грязь шлёпнулись десять центов; он машинально поднял монету, сунул в карман к заветному пятому четвертаку и подумал, что надо бы вернуть потерю, только вот кому? Когда на поле случался острый момент, сотни ног над головой принимались разом колотить по настилу, и весь тёмный досчатый сарай гудел изнутри, как огромный барабан.
На старой сломанной скамейке его уже поджидали Рути и Эбби — первая с тетрадью на коленях, вторая с большим жёлтым фонарём.
— Ты опоздал, — сообщила Рути.
— Кейси не отпускала.
— Она тебя теперь всюду за собой водит, — заметила Эбби. — Почему?
— Ты принёс? — одновременно спросила Рути.
— Вообще-то Эбби спросила первой, — сказал Итан.
— Это тебе не очередь, Уолш.
— Это ещё почему? — возразила Эбби. — Я первая спросила.
Рути поджала губы и замолчала. Итан присел на мокрый край скамейки, сразу промочив джинсы, и подумал, что если не скажет правду сейчас, то не скажет уже никогда.
— Потому что я стал ходить во сне, — выговорил он. — К лесу. В среду в три часа ночи Кейси поймала меня у заднего забора: я стоял босиком с открытыми глазами и смотрел на деревья.
Произнеся это вслух, он почувствовал, как внутри будто ослабла на одну петлю туго затянутая верёвка.
— Клинически это вполне рядовое явление, — не слишком уверенно отозвалась Рути. — Сомнамбулизм отмечается хотя бы единожды у восемнадцати процентов детей. А лес — это просто случайное направление.
— Почему именно у восемнадцати? — поинтересовалась Эбби.
— Так написано в медицинском справочнике. Учёные опрашивали родителей.
— А если родители крепко спали и ничего не видели?
Рути открыла было рот, но тут же закрыла:
— Тогда, возможно, больше восемнадцати.
— Вот видишь, — удовлетворённо кивнула Эбби, словно это меняло всё дело, и повернулась к Итану: — Ты обещал показать.
Итан расстегнул рюкзак, вытащил хлебный пакет, развернул полотенце и положил маленькую тёмную книжку с вытертыми кожаными краями на раскрытые ладони. Жёлтый луч фонарика Эбби упал на обложку, высветив тиснёный круг и звезду с множеством тонких, как иглы, лучей. Быстрое, ровное дыхание Рути мгновенно оборвалось.
— Где ты её взял? — совсем тихо спросила она.
— В пещере за Порогом. После дождей склон обвалился, в задней стене открылась узкая щель, и там лежала она.
Рути протянула руку, но остановила пальцы в дюйме от переплёта, не решаясь прикоснуться.
— Этот знак… — голос у неё стал глухим, ничуть не похожим на тот, каким она читала газетные выписки. — Бабушка рисует точно такой же. Каждое воскресенье на полях газеты, когда разгадывает кроссворд. Когда мне было семь, я спросила, что это значит, и она ответила, что это знак Хранителей Порога из старых сказок. Тех самых сказок, которые она рассказывала мне в детстве, — про людей у скалы, умевших уходить в общий сон, точно в соседнюю комнату, а наутро возвращаться и пересказывать друг другу увиденное.
— Но это же просто сказки, — сказала Эбби.
— Я тоже считала, что сказки. — Рути наконец оторвала взгляд от обложки и посмотрела на Итана. — Я и сейчас думаю, просто хочу проверить.
А Эбби без всякого страха протянула руку и просто взяла книжку с его ладоней, как берут школьную тетрадку посмотреть картинки на полях, — и тут же замерла:
— Ой, а она совсем тёплая.
— Натуральная кожа долго сохраняет тепло, — быстро нашлась Рути. — Он нёс её в рюкзаке, который держал у ног.
— Вообще-то рюкзак стоял прямо на мокрых досках, я сама видела, — возразила Эбби, бережно удерживая книжку обеими ладонями, точно выпавшего из гнезда птенца. — И тепло у неё совсем не такое, как от кармана: она тёплая, как наш хомяк Иона.
Сверху в этот миг разочарованно ухнула вся трибуна, Ларри Дьюк горестно возопил в микрофон: «Нет-нет-нет, друзья мои!..», и сквозь щели в световые полосы посыпалась мелкая труха; несколько пылинок опустились на кожаную обложку в руках Эбби и остались лежать неподвижно. Когда Эбби молча передала находку подруге, Итан по лицу Рути понял, что та тоже ощутила тепло, хоть и не произнесла ни слова, лишь аккуратно сдула пылинки и откинула обложку.
Она листала страницы быстро, как просматривают учебник перед самой контрольной, беззвучно шевеля губами над датами и короткими записями снов про Марту у колонки, пока не дошла до итогового столбца:
— «Переступившие Порог»…
Её палец медленно пополз вниз по именам — мимо Маршей, мимо Хейлов, мимо Колдуэлла — и замер на последней строчке. Палец еле заметно дрожал.
— «Сайлас Абернати, двенадцать», — вслух прочитала Рути и подняла глаза на Итана: — Вот откуда ты знал про двенадцать лет. Ты мог сказать мне ещё в понедельник на веранде.
Она хотела добавить что-то резкое, но наткнулась на спокойный взгляд Эбби, промолчала и принялась пересчитывать столбец губами — дошла до низа, вернулась к началу и пересчитала снова:
— Тут ровно сорок имён. В газете сообщалось о тридцати восьми погибших и двоих детях без сознания, но Сайлас — один из тех двоих детей, значит, вместе с ним выходит тридцать девять, а второго ребёнка в список не внесли. Тогда кто же сороковой?
Итан молча ткнул пальцем в середину списка — в строчку, которую приметил ещё в первую ночь, но понял её смысл только после газетной заметки Рути.
— «Томас Кроу, сорок один. Отец», — прочла Рути и нахмурилась. — В газетном списке погибших нет никакого Кроу, я переписала все тридцать восемь фамилий до единой. Выходит, он тоже «переступил», но в молельном доме среди мёртвых его не обнаружили.
— Может, он ушёл с фермы раньше, — предположила Эбби. — А в список его внесли заранее.
— Кто же вносит живых людей в список мёртвых заранее?
— Бог, — подумав, ответила Эбби.
Над головами снова ритмично загрохотали сотни каблуков: трибуны скандировали «Ле-со-ру-бы!», возвещая конец большого перерыва. Рути перевернула страницу с чертой и надписью «Для следующего», плотно сжав губы, и открыла последний разворот — «Слово для сна».
— Ты это читал? — быстро спросила она.
— Нет. Там сбоку приписано карандашом: «Про себя. Никогда вслух». Я не стал читать ни вслух, ни про себя — только глянул издали, что там восемь или девять строчек, и сразу захлопнул.
Рути одобрительно кивнула — кажется, впервые в жизни похвалив его за то, что он чего-то не досчитал до конца, — и направила луч фонарика на узкие поля, стараясь держать взгляд подальше от самого столбика стихов, как держат ладонь у раскалённой конфорки, боясь обжечься.
— «Одному только порог», — тихо разбирала она разрозненные приписки, сделанные разными почерками и чернилами. — «Чтобы идти глубже, нужна звезда. Лечь, держась за руки, лучами наружу. Чем больше лучей, тем глубже и дольше… Меньше пяти не звезда… Не отпускать руки, пока не уснут все».
Она захлопнула книжку. Под трибунами повисла тишина, лишь дождевые капли редко стучали по балкам.
— Нафиг надо? — первой нарушила молчание Эбби, сказав это так просто, будто речь шла о глубокой луже, через которую не стоит прыгать. — Ничего этого делать не надо: ни читать, ни ложиться. Тридцать восемь взрослых умерли, и двенадцатилетний Сайлас тоже.
За очками Рути снова стремительно задвигались невидимые карточки:
— Напротив, надо проверить научно, Эбби. Те люди на ферме не понимали, что творят: молились ночами напролёт, голодали, приняли какую-то отраву — их погубила не книжка, а собственное невежество. А если поставить чистый контролируемый опыт, мы сразу выясним, стоит ли за этим хоть что-нибудь реальное. У меня как раз заявлен проект для научной ярмарки — «Сон и частота сердцебиения», мисс Лаш уже утвердила тему. Нужно просто уложить нескольких человек спать рядом и замерить всем пульс до и после: никто не станет ничего пить или читать.
— Ты только что на ходу это выдумала, — заметила Эбби. — То есть тема проекта у тебя с сентября, а про нескольких спящих рядом ты сочинила прямо сейчас. А потом обязательно захочешь, чтобы мы и строчки прочитали, маньячка.
— Если там ничего нет, то ничего и не произойдёт! — вспыхнула Рути.
— А если есть?
Рути перевела взгляд на Итана, а тот не отрываясь смотрел на кожаный переплёт:
— Там что-то есть. В тот день, когда я нашёл свёрток в пещере, я по привычке спросил в темноту: «Есть тут кто?» Обычно эхо возвращает мне только концовку — «кто», а тут сперва стояла полная тишина, и вдруг снизу, прямо из новой щели в камне, моим собственным голосом ответили: «Есть». Обычное эхо никогда не повторяет первое слово вместо последнего.
Наверху оглушительно грянул школьный оркестр с вечно опаздывающей на полтакта тубой Ронни Шульца, а Эбби посмотрела на Итана с таким сочувствием, словно он пожаловался ей на острую боль в руке:
— Тебе было страшно?
— Я обосрался.
— Тогда тем более не надо.
Рути между тем уже раскрыла тетрадь на чистом листе и мелким печатным почерком заносила показания: «27 сент. Пещера. Эхо. „Есть“».
— С точки зрения акустики обвал открыл новую полость, изменив точку и задержку резонанса, а человеческий мозг в ситуации сильного стресса склонен интерпретировать случайный шум как осмысленную речь — это явление называется парейдолией, — проговорила она, не отрываясь от записи. — Ты ждал ответа и услышал ответ. Если дело в парейдолии, наш контрольный опыт покажет нулевой результат, ну а если нет…
Кончик её ручки замер над страницей: Рути вдруг подумала, что если следом за вчерашней карточкой про гармошку бабушки и фонарь Гаса переложить из раздела «совпадения» ещё и эту, то совсем скоро безымянному разделу придётся дать настоящее имя.
— Если это не парейдолия, — твёрдо закончила она, — то я тем более обязана знать.
Эбби вздохнула совсем по-взрослому — и плотнее закрутила крышку термоса:
— Что ж, если вы всё равно соберётесь спать и мерить пульс, я тоже приду, чтобы вы не оставались там одни. Хотя я по-прежнему считаю, что делать этого не надо.
Наверху Ларри Дьюк объявил начало третьей четверти, и трибуны взревели. Быстро заворачивая книжку обратно в полотенце и хлебный пакет, Итан поднялся со скамейки, а когда Эбби щёлкнула выключателем фонаря, из полутьмы раздался тихий голос Рути:
— Уолш, меньше пяти — не звезда. Нас пока трое, постарайся найти ещё пару людей.
Поднимаясь по ступенькам на трибуну впереди Рути и Эбби, Итан сразу встретился взглядом с сестрой.
«Абернати, — пронеслось в голове у Кейси, когда девочки свернули к северному краю. — Дом восемнадцать, старая Мод, Сайлас… Конечно, всё это с самого начала было связано между собой».
— Ты где пропадал вместе с Абернати? — наклонившись к его ряду, строго спросила она.
Итан обернулся и почувствовал, что ещё одна ложь после семнадцати дней молчания окончательно сломает что-то внутри него самого.
— Я расскажу тебе завтра, Кейс, — тихо пообещал он. — Здесь слишком шумно, а завтра суббота, первая игра Мировой серии у Дот — вы с Дэнни будете смотреть матч до конца, и ты точно не сможешь как-то отговориться и уйти.
Кейси хотела возразить, но промолчала, откинувшись на спинку скамьи, а сидевший бок о бок с ней Дэнни, продолжая сжимать левую руку в кармане джинсовки, так старательно делал вид, будто поглощён игрой и ничего не слышал, что даже перестал моргать.
В середине третьей четверти «Лесорубы» неожиданно занесли свой первый за три недели тачдаун: какой-то тощий второкурсник под двадцать шестым номером — Мигель тут же опознал в нём соседа по классу английского Пэкстона, имевшего привычку сгрызать ластики с карандашей, — подхватил мяч и беспрепятственно промчался сорок ярдов, пока вся защита гостей неслась в противоположную сторону. Трибуны обезумели от восторга, старики внизу обнимались, а вскочивший со скамьи Дэнни в порыве общей радости крепко обнял Кейси — и сквозь ткань его джинсовки она отчётливо ощутила спиной застёгнутый на пуговицу внутренний карман с чем-то плотным, прямоугольным и бумажным.
Матч закончился со счётом четырнадцать — семь в пользу гостей, что для нынешнего сезона было почти триумфом, а к девяти часам в школьном спортзале уже вовсю гремела музыка осенних танцев, и нарядные девчонки в накинутых на плечи отцовских куртках бежали через лужи к дверям, где Мелисса Притчетт с жестяной коробкой отрывала корешки билетов. Мигель снова ушёл пешком, а Итан у самой машины миссис Марш, где сморённая после смены Шэрон дремала за рулём, молча нырнул на заднее сиденье и притворил за собой дверцу, оставив Кейси и Дэнни вдвоём под дождём.
Из спортзала доносилась медленная песня про длинную ночь, и Кейси видела сквозь промокшую джинсовку, как пальцы Дэнни внутри кармана наконец расстёгивают пуговицу.
— Кейс, — позвал он, глядя на неё из-под вывернутого назад козырька бейсболки «Доджерс». — Ты пойдёшь на танцы?
Он не спросил «пойдёшь со мной?» — он спросил просто «пойдёшь?», и хотя Кейси прекрасно знала, что стоит ей переспросить: «А ты меня приглашаешь?», как он тут же выпалит «да», гордость и въевшаяся с февраля привычка ни о чём не просить и со всем управляться в одиночку не позволили ей подсказать ему нужные слова.
— Я с Итаном, — ровно ответила она. — Мне его некуда деть.
Пальцы в его кармане мгновенно замерли.
— Ну да, — поспешно закивал Дэнни, открывая перед ней переднюю пассажирскую дверцу, как делал всегда с девятого класса. — Конечно, мелкого одного не бросишь. Спокойной ночи, Кейс.
Проснувшаяся за рулём Шэрон Марш посмотрела в зеркало заднего вида на притихшего сына, потом на Кейси и молча завела двигатель, с грустной усмешкой вспомнив, как тридцать лет назад у этого же самого спортзала точно так же мялся под дождём Гленн Марш со своим дурацким «Ты пойдёшь на танцы?», пока она сама не рявкнула ему: «С тобой, что ли? Тогда так и спрашивай, придурок!» — и подумала о том, как многому не успела научить собственного мальчишку из-за бесконечных ночных дежурств.
Когда «Бьюик» высадил их у дома и его заклеенный красным скотчем правый габарит скрылся за поворотом, Итан вышел на середину мокрой дороги и встал обеими ногами на белую осевую полосу:
— А ведь он ещё в понедельник купил два билета, я сам видел.
— Я знаю, — ответила Кейси, стоя у почтового ящика. — Мне Мелисса утром доложила. Но хотеть позвать и позвать на самом деле — это разные вещи.
— Точь-в-точь как Рути.
Кейси внимательно посмотрела на брата и шагнула к крыльцу:
— Между прочим, ты мне сегодня тоже собирался что-то рассказать, а сам отложил на завтра.
— Это другое.
— Нет, Итан, — не оборачиваясь, бросила она. — Ты такой же человек.
А перед сном она достала из-под старых кроссовок запечатанный конверт из Пулмана с удивлённо оскалившимся горным львом на эмблеме, долго держала палец у заклеенного края, рассудив, что спасительное «ещё не знаю» пока куда легче окончательного «да» или «нет», убрала письмо обратно и, улёгшись в темноте, трижды постучала костяшками в стену, через минуту получив от брата два коротких удара в ответ.
В субботу пятнадцатого октября закусочная «У Дот» была набита до отказа: «Доджерс» и «Окленд» играли в Лос-Анджелесе первый матч Мировой серии, и шестидесятиоднолетняя Дот Кесслер в своём неизменном юбилейном фартуке «ЕШЬ ИЛИ УХОДИ» и с воткнутым в рыжий пучок карандашом специально вытащила на стойку большой домашний телевизор, прикрутив антенну проволокой к ручке кофейника, чтобы экран не рябил полосами. Разнося бесконечные порции ежевичного пирога сквозь густой пар от кофе, жареного лука и мокрых курток, она попутно отчитывала сидевшего у стойки с термосом водителя автобуса Харви Пайка, который жаловался на мигрень и просил убавить громкость:
— Иди тогда домой, Харви, тут голова трещит у всех, поверь мне!
Угловую кабинку Дэнни предусмотрительно занял ещё с пяти вечера: сам он явился при полном параде в синей футболке и бейсболке «Доджерс», даже в стакан с колой воткнув вместо соломинки клубный флажок, тогда как сидевший напротив Мигель специально ради того, чтобы позлить приятеля, в три часа дня съездил в спортивный отдел в Скайт-Фоллс и за три девяносто девять приобрёл зелёно-жёлтую кепку «Окленда».
— Да ты настоящий наёмник! — возмущался Дэнни, сразу встретивший Кейси в дверях, чуть громче обычного, чтобы сгладить вчерашнюю неловкость у машины. — Потратить четыре бакса только ради того, чтобы вывести меня из себя?.. Впрочем, это даже приятно — можно считать знаком особого внимания!
Хосе Кансеко выбил грэнд-слэм, Мигель молча вскинул обе руки над головой, а Дэнни запустил в него скомканной салфеткой и принялся доказывать, что у Кансеко руки толщиной с брёвна от стероидов, на что Кейси сухо вставила знакомое: «Это аптека», а Итан из своего угла невозмутимо напомнил им весь сентябрьский разговор про Бена Джонсона в машине миссис Марш и поинтересовался, платят ли в ЦРУ за хорошую память пятьсот пятьдесят тысяч долларов.
Ровно в восемь над входной дверью звякнул колокольчик, и на пороге появились Рути Абернати в зелёном свитере и Эбби Флинн в красной шапке с помпоном и цветочных резиновых сапогах. Итан поднял руку, подзывая их к столику, и перехватил настороженный взгляд сестры:
— Я же обещал, что сегодня всё расскажу, Кейс. Это и их дело тоже.
Дэнни и Мигель потеснились к стенам, Дот принесла для внучки Мод свободный табурет к торцу стола, пообещав крепкого чаю с молоком «как у бабушки», и впервые они оказались за одним столом все вшестером. Оглядев нежданных гостей, Дэнни осведомился, за кого те болеют: Рути, изучив экран так, словно перед ней была диаграмма, заявила, что у выигравшего сто четыре матча в регулярном сезоне «Окленда» статистически выше шансы, поэтому она болеет за теорию вероятности, а Эбби выбрала «Доджерс» за красивые синие кепки — после чего втянувшийся в спор о тридцатилетней семейной традиции Дэнни под дружный смех Мигеля горестно пожаловался Кейси, что за их столом стало уже трое ненормальных.
В самом конце матча, при счёте четыре — три в пользу «Окленда», двух аутах и непобедимом Деннисе Экерсли на горке, когда Рути уже озвучила девяностопроцентную вероятность поражения Лос-Анджелеса, из дагаута «Доджерс», тяжело припадая на обе травмированные ноги, вышел к бите Кирк Гибсон, который по всем утренним сводкам вообще не мог сегодня стоять на ногах.
— Он же еле передвигается, почему он вышел? — обратилась к другим Эбби.
— Потому что больше некому, — глухо ответил Дэнни, вцепившись побелевшими пальцами в кромку стола.
Две первые подачи Гибсон неуклюже, едва не падая, отбил в фол, потом счёт дошёл до трёх болов и двух страйков, и перед решающим броском вся закусочная разом замерла в такой мёртвой тишине, что стало слышно шипение масла на гриле и гул холодильника с пирогами. Дот застыла с кофейником на весу, мистер Пайк оторвался от термоса, шериф Делейни у окна опустил газету, а Итан вдруг обвёл взглядом их тесный стол — Кейси, бессознательно сжимавшую ладонь Дэнни, Мигеля, мявшего в пальцах снятую кепку «Окленда», сложившую ладони лодочкой Эбби, и беззвучно высчитывавшую проценты Рути, — и с пронзительной ясностью почувствовал, что почему-то навсегда запомнит эту секунду и каждое из шести лиц.
Экерсли бросил мяч, и Гибсон ударил — почти на одних руках, разворачиваясь всем корпусом, как дверь на сорванной петле. Белый шар взмыл высоко в свет прожекторов над правым полем и ушёл за ограду.
Хоум-ран.
Закусочная взорвалась: Дэнни вскочил с места, опрокинув стакан с флажком, с воплем подхватил и приподнял над полом Кейси, стукнувшись макушкой о низкий абажур так, что лампа закачалась маятником, а потом перегнулся через стол и стиснул в объятиях хохочущего Мигеля, чья новая кепка за три девяносто девять угодила прямо в лужу колы. Эбби звонко хлопала в ладоши, ошарашенная Рути пыталась уложить в голове сработавшие десять процентов вероятности, Дот без устали трезвонила в настольный колокольчик, и даже вечно хмурый шериф Делейни у окна улыбался в свои седые усы, пока на экране телевизора хромой Гибсон ковылял вокруг баз, победно дёргая кулаком сверху вниз, словно раскачивал невидимый колокол.
— Ты видела, Кейс? — тяжело дыша и потирая растущую шишку на лбу, тихо заговорил Дэнни, когда все расселись обратно. — Он вообще не мог идти, но вышел и смог сыграть… Кейс, насчёт вчерашнего вечера…
Он на секунду накрыл её ладонь своей, но так и не решился договорить, лишь смущённо отдёрнул руку и принялся вытирать пролитую колу бумажным флажком.
А когда шум в зале немного улёгся и посетители потянулись к выходу, Итан вытащил из рюкзака хлебный пакет, развернул полотенце с курицами и положил кожаную книжку на клетчатую клеёнку прямо под раскачивающейся лампой, отчего многолучевая звезда в круге то проступала из тени, то снова гасла.
— Это то самое, что я нашёл двадцать седьмого сентября в пещере у Порога, — сказал Итан под изменившимся взглядом сестры и рассказал им всё с самого начала.
Он выложил всё по порядку, как прежде рассказывал каменной темноте, только теперь его слушали живые люди: про обвал склона и узкую щель, про застывшие в воздухе капли дождя, когда он поднял свёрток к свече, про ответ «есть» его собственным голосом на вдох позже, про хлюпающие шаги за спиной у поваленного кедра, сорок имён со строчкой «Для следующего», ночные кошмары и слова старого Гаса о тени. Никто не перебил его ни словом: Рути лишь изредка сверялась с тетрадью, Мигель слушал с тем же спокойным, собранным лицом, с каким стоял под ударами за спортзалом, Дэнни после упоминания шагов на тропе каменно замер рядом с Кейси, а сама Кейси думала о том, что все эти семнадцать дней, пока она звонила в банк, пересчитывала мелочь в жестянке и гадала про билеты на танцы, её двенадцатилетний брат оставался один на один с этим кошмаром без какой-либо поддержки.
Кейси осторожно, точно пробуя раскалённую сковородку, коснулась кончиками пальцев кожаной обложки, ощутила сквозь неё живое, нечеловеческое тепло — и её пальцы дрогнули, но ладони она не убрала.
— Рути предлагает провести научную проверку для её школьного проекта по измерению пульса во сне, — тихо пояснил Итан, и Рути тут же заверила, что никто не станет читать вслух никаких заклинаний — только контролируемый совместный сон и замеры частоты сердцебиения.
— Нет, — без секундного колебания отрезала Кейси тем самым жёстким тоном. — Ты и без того ходишь по ночам к лесу и разговариваешь во сне чужим голосом, а теперь вы предлагаете уложить его спать в обнимку с этой книгой и целой компанией людей?! Нет.
— Если за этим ничего не стоит, ничего и не случится, и он наконец перестанет бояться, — спокойно выдержав её взгляд, ответила четырнадцатилетняя Рути Абернати. — А если там действительно что-то есть, то лучше знать наверняка, чем каждую ночь ловить его у леса, не понимая причины.
— Погодите, но в приписке же сказано: «Меньше пяти — не звезда», — медленно проговорил Дэнни. — Значит, нужно минимум пять человек…
Рути молча обвела глазами кабинку, и Итан из-за своей вечной привычки считать тоже пересчитал их всех.
— Шесть, — негромко сказала Рути, глядя прямо на него, потому что они оба понимали, что это означает.
— Нет, — ещё раз произнесла Кейси, но уже заметно тише, так и не убрав пальцев с тёплой кожи переплёта.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
