Харцер: внешники бывают разные 3

Глава 1

Первым пришло осознание боли. Тупая, ноющая ломота во всём теле, будто его переехал каток. Харцер попытался пошевелиться и с глухим стуком ударился головой о что-то твёрдое и холодное. Медленно, сквозь пелену непонимания, открыл глаза и огляделся, впрочем сделать это было не так то просто.

Вокруг него была тьма, густая, скупо разбавленная бледными полосками света, падающими откуда-то сверху и словно колышащаяся. Он лежал на голом металлическом полу, холодный ребристый лист больно вдавливался в щёку. Сделав очередную попытку подняться, мужчина встал на четвереньки и снова упёрся макушкой в какую-то преграду. Руки, инстинктивно поднятые для упора, наткнулись на вертикальные прутья. Крупного сечения, шероховатые от краски, прохладные.

Очень похоже на то, что он в клетке, точно, как загнанный зверь, а значит, значит, пока жив, и это огромный плюс. Будучи живым, можно сделать гораздо больше, нежели если ты мёртв, философски подумалось рейдеру и он хмыкнул.

Мысли всё ещё путались, в голове стоял густой туман, но нужно было приходить в себя, иначе так и сдохнуть недолго; слабые духом, как и слабые телом, дохнут первыми, эту непрописную истину он хорошо усвоил. А потому горевать по поводу своего нынешнего положения не спешил.

Прикрыв глаза, попытался вспомнить, что было до того, как темнота опустилась на разум. Вспышка света, нет, сперва был элитник, удар, потом свет, затем мерзкий химический запах, похожий на жжёную пластмассу и миазмы болота, видимо, горело что-то в машине, и чувство падения в никуда. А потом… потом была пустота. И вот, наконец, он очухался тут, негусто, на самом деле, но большего вспомнить не удавалось, лишь разболелась голова от попыток напрячь мозги. Бросив эти потуги, Харцер со стоном откинулся к бетонной стене, чувствуя спиной мелкие камушки, которые впивались в тело. Он уже хотел было пересесть поудобнее как в стороне от него послышался чей-то вздох.

— Очухался, что ли? — раздался негромкий, хриплый голос справа, знакомый, но чей, вспомнить так вот сходу не удалось. Видимо, ещё и память отшибло при аварии, совсем, мать твою, весело будет, что тут скажешь. Но что поделать, такое иногда бывает, временная амнезия кажется, как оно точно называется рейдер не помнил, да впрочем то было и не особо важно.

Харцер резко повернул голову, заставив позвонки хрустнуть. В соседней клетке, в метре от него, сидел, поджав ноги, пожилой мужчина. Лицо его было испещрено морщинами, короткие седые волосы торчали щетинкой, но взгляд из-под нависших бровей был цепким и ясным. Он казался удивительно спокойным, сидя в этой темнице, то ли не впервой ему, то ли он всегда такой; в облике тоже было что-то знакомое, рейдер наморщил лоб, теребя остатки памяти, но кто это так и припоминал.

— Где… это я? — с трудом выдавил Харцер. Горло саднило, словно его натёрли наждачной бумагой, и ужасно хотелось пить, он огляделся в поисках воды, той не наблюдалось.

— На ферме, сынок, — так же спокойно ответил старик. — На ферме. Нас тут держат уже третьи сутки. Ты чего так на меня смотришь, как баран на ворота? Не узнал, что ли? Я ж Старик, — что ж, это ничего не объяснило, но было логичным, и правда, как можно ещё обозвать старика, только стариком, интересно, кто это такой был с такой бурной фантазией? Вот то, что он в Стиксе, рейдер помнил хорошо, но вот события последних дней словно уплывали из памяти, как и имена и лица его попутчиков. Вздохнув, мужчина перестал тормошить воспалённый мозг и снова посмотрел на собеседника, пытаясь найти в том что-то знакомое, что поможет памяти вернуться, но его снова перебили.

Слева послышалось движение, лязгнула цепь. Харцер перевёл взгляд. В другой клетке, через проход, лежала на полу массивная фигура. Здоровый, широкоплечий мужчина с коротко стриженными волосами и лицом, на котором застыло выражение тупой, животной ярости. Его запястья были стянуты наручниками, прикованными короткой цепью к прутьям клетки. Он что-то невнятно бубнил, уставившись в пол.

— А это кто?

— Как это кто, это Тур, — пояснил старик, следивший за его взглядом. — Не обращай внимания. Он сам не свой и постоянно приходит в ярость. Сейчас отходит, вон, отмудохали его знатно. Ты и его не помнишь, что ли, друг мой?

— Ферма? Какая ферма? — Харцер попытался сесть поудобнее, отодвинувшись от холодной стенки. По всему телу пробежала дрожь, вспомнить никого пока не удалось, но то, что он знает обоих, было ясно как белый день, слишком по-свойски держался с ним дедок.

— Такая, где людей вместо скота держат, — старик говорил обречённо, без лишней патетики, просто констатируя факт. — Кровь собирают, органы, для хозяев своих. Ты че, совсем ничего не помнишь, что ли? Давай-ка приходи в себя, Харри.

И вот это вот — «Харри» — словно прорвало плотину, сдерживающую его воспоминания. Обрывки рейдов, разговоры у костра, слухи, и лица, наконец, он вспомнил, кто такой этот дедок и лежащий на полу мужчина. А главное, главное, он вспомнил о сыне.

— Значит, мы в плену, — прошептал он. — И все эти байки о мурах на деле… — он не договорил.

— Не байки, — покачал головой старик. — Но да, мы у муров, видимо, утащили нас, пока мы в отключке валялись. Так что такие вот, брат, дела творятся тут у нас.

Харцер окинул взглядом остальное пространство. Клетки стояли в два ряда, образуя длинный проход. Всего их было штук двадцать. В некоторых, как и в его, сидели люди. Кто-то молча смотрел в пустоту, кто-то тихо плакал, уткнувшись лицом в колени. В дальнем конце кто-то настойчиво и монотонно повторял одно и то же слово, не умолкая, но разобрать, что там бормотали, ему не удалось. Никого знакомого он больше не увидел. А потому перевёл взгляд обратно на Старика.

— Что с ним? — Харцер кивнул в сторону Тура.

— Попытался устроить бунт, когда нас сюда привезли, ты-то без сознания валялся. Двоих охранников покалечил, — Старик одобрительно хмыкнул. — Теперь на цепь посадили, сказали, сидеть будет, пока не успокоится. А он успокаиваться никак не хочет. Всё норовит морду кому раздолбать.

Харцер прислушался к тому, что бубнил Тур. Тот повторял одно и то же, негромко, но очень выразительно матерясь.

— …твари, угандошу… всех… До единого… всех… вот только доберусь…

Гнетущая тяжесть опустилась на плечи рейдера; их тюрьма была такой ужасной, что казалось, высасывала все силы из тела. Скотный двор, даже скорее, где вместо свиней своего времени ждут люди, с ужасом осознавая будущее. И от этого было очень и очень неуютно, но раскисать точно было нельзя, иначе им не выжить.

— И что… что с нами будут делать? — спросил он, уже догадываясь об ответе.

Старик посмотрел на него со странной смесью жалости и усмешки.

— Кормить. Поить. Гонять на работу. А потом… — он махнул рукой. — Потом, как и всех, потащат на разборку, затем снова курс живца и так по кругу, пока ещё будет что брать, но долго тут редко кто выдерживает, обычно не более пяти-шести заборов и в расход. Ресурсы даже у иммунных не резиновые.

Харцер сгрёб пальцами влажные опилки, покрывавшие пол его клетки. Запах пыли, пота, страха и металла заполнял лёгкие, мешая дышать полной грудью. Туман в голове окончательно рассеялся, уступив место жуткому пониманию. Он на ферме муров, словно скот!

— А где Гайка? — воспоминание о девушке пришло внезапно, словно волна, что накрывает тебя с головой. Но узнать, что с ней, ему не удалось.

Снаружи послышались тяжёлые, размеренные шаги, затем лязг железа. По глазам тут же ударил яркий свет, видимо, кто-то включил дополнительные лампы. В центральном проходе показались двое.

Один был высоким и тощим, с лицом, лишённым всякого выражения, будто на него была натянута маска. Второй, полная его противоположность, — приземистый, коренастый, с жирными руками мясника. На обоих был надет пятнистый камуфляж и разгрузочные жилеты, на боку висели автоматы упрощённой конструкции.

Через минуту шаги стихли, почти прямо напротив его клетки; тощий встал, чуть покачиваясь на каблуках и засунув большие пальцы за пояс, видимо, поза казалась ему крутой, хотя на деле выглядела нелепо. Он сплюнул прямо перед собой и бесстрастно скользнул взглядом по сидящим внутри людям; в той ячейке их было почему-то трое.

— Вон тот, — его голос был плоским, как доска. Он ткнул пальцем в тщедушного парнишку, который тут же съёжился, пытаясь стать ещё меньше.

Коренастый напарник отщёлкнул массивный замок. Скрип дверцы прозвучал оглушительно громко, рейдер даже поёжился от того, как мерзко это было.

— Выходи, козлик, пора сходить на дойку, — отвратительный смех прорезал наступившую тишину.

Парень, на которого пал выбор, забился в угол, заливаясь слезами и что-то беззвучно шепча, и стараясь стать как можно меньше. Коренастый вздохнул с преувеличенной театральностью, шагнул внутрь клетки, схватил его за капюшон толстовки и потащил, как мешок. Парень не сопротивлялся, обмяк, ноги его беспомощно шаркали по бетону; кажется, тут это было нормой, так как остальные предпочли просто отвернуться, делая вид, что ничего не замечают. Это было отвратительно, но Харцер прекрасно понимал, что лезть на рожон не выход, стоило хорошенько подумать, как выкрутиться из этой передряги, а главное — найти всех остальных.

Память к нему успела вернуться, и теперь он лихорадочно соображал, как они могут сбежать, в голову, правда, пока ничего путного не приходило.

Тощий мур, пока его напарник запирал клетку, медленно прошёлся взглядом по остальным пленникам. Его глаза остановились на Харцере.

— А, это те же, которых парни из-под Сиба притащили? — сказал он без интонации. — Ну ничего, скота много не бывает, а этот выглядит крепким, надолго хватит, хороший улов вышел у Хмурого с Добряком, — рейдер от чего-то подумал, что такой позывной для мура звучит как насмешка.

Коренастый фыркнул, грубо подтолкнув плачущего парня вперёд.

— Иди, давай, нечего тормозить, и не реви, крови меньше будет, а плохо, а значит, тебя накажут! Сам себе опять яму роешь, — Харцер удивлённо подумал, что они странные, ведь слёзы и кровь точно никак не связаны, но видимо, тут просто ищут причину для издевательств, хотя ведь можно и без неё, но развивать эти мысли дальше он не стал, бессмысленное занятие, подумалось мужчине, и он переключился обратно на реальность.

Шаги тем временем отдалились и вскоре затихли, послышался звук захлопнувшейся с грохотом двери. Свет они тоже приглушили, и наступила тишина, нарушаемая лишь всхлипами из дальних клеток и тяжёлым дыханием Тура; повисло тяжёлое, гнетущее молчание.

Харцер с силой сжал прутья, пока костяшки пальцев не побелели. В горле стоял ком, но что делать, он пока не понимал.

— Скот… — прошипел он. — Конвейер… Да они же нас всех даже за людей не считают. Твари!

— А ты что хотел? — Старик по-прежнему сидел неподвижно. — Они не считают нужным даже притворяться. Мы для них — биомасса. Ресурс. И церемониться с нами тут никто не будет.

— Так нельзя! — вырвалось у Харцера. — Надо что-то делать! Сбежать! Устроить бунт, как… — он кивнул на Тура. — Не сидеть же сложа лапки в ожидании того, что нас отведут на бойню! Или ты предлагаешь именно это? Но я так не хочу, понимаешь? У меня есть цель. А дети? Их они тоже… — комок в горле не дал ему договорить, и мужчина обессиленно повис на прутьях, сжимая зубы до скрежета.

Старик покачал головой.

— Вон туда посмотри, потом поймёшь, почему я предлагаю хорошо подумать перед тем, как что-то делать, — он указал на потолок, ткнув поочерёдно в разные углы. Харцер присмотрелся и увидел небольшие чёрные полусферы камер. — За нами постоянно следят, чтобы отсюда выбраться, нужен будет очень хороший план, теперь понимаешь? — затем он показал на запястье. На руке у самого Старика, чуть выше кисти, был туго затянутый металлический браслет. — А есть ещё и вот это, и снять эту штучку весьма проблематично, приблуда моих старых друзей. Стоит тому, на кого она повешена, только отойти от барака дальше положенного, тут же подаётся сигнал. А если попытаться сломать… Лучше не надо, но взломать её можно, нужно просто немного больше времени, я этим, кстати, уже и занят, и если ты прекратишь истерику, то тогда у меня, возможно, что-то да и получится.

Харцер опустил голову. Волна бессильной ярости накатила на него, сдавила виски. Он попытался сосредоточиться, перебрать в памяти всё, что знал о побегах, о взломах, но мозг отказывался работать, выдавая лишь обрывки.

— Ладно, — выдохнул он, откинувшись на холодную стену. — И какие у тебя предложения? У нас на курсах выживания, сам понимаешь, такого не было. Как-то считалось, что люди в случае техногенной или ещё какой катастрофы будут гораздо более человечны и будут помогать друг другу, но как мы видим, это не так, но что-то мне подсказывает, что у внешников таких иллюзий не питали.

Старик задумался.

— Там, когда я ещё на внешке жил, я был одним из командиров и знал очень и очень многое, сам понимаешь, какие-то навыки остались до сих пор. Теперь мне бы только найти немного инструментов, но вот пока в голову не приходит, как их добыть. У тебя, я так понимаю, тоже таких идей нет, верно?

Харцер кивнул, идей и правда не было, но Старик был прав, нужно думать, а не пороть горячку.

— Я могу костёр из нихрена развести, а вот как добыть в плену инструмент, нет, такому МЧС никто не учит, как и бойскаутов. Так что тут придётся тебе самому, без меня. А где Гайка и Буслай, с тем пареньком? Ты их видел? Они тоже тут?

— Не видел, но говорят, тут ещё целых четыре барака, скорее всего, они где-то там. Но если нам удастся выйти, мы их найдём, так что давай сосредоточимся пока на своём спасении.

Харцер поджал губы, пытаясь что-то придумать.

— Думаешь, у нас получится? Лично я что-то особо в успех не верю. Но давай попробуем придумать что-то…

— Значит, первое — нам нужен инструмент, а потом уже думать дальше станем, вот такой у нас план, — заключил Старик. — С этим, — он потряс рукой, — нам точно далеко не уйти, так что буду думать, глядишь, чего в голову и придёт. А ты пока попробуй с народом пообщаться, узнать настроения вокруг; нас скоро на прогулку поведут, чтобы здоровее, значится, были.

— Значит, смотри, нас тут кормят, поят, лечат, гулять водят, а значит, мы им нужны, ну это правильно, здоровые органы — это важно, — попытался выстроить логические цепочки Харцер. — Грибок грибком, но образ жизни всё равно видимо влияет на качество, так скажем, товара или материала…

— Возможно. Только здесь, — Старик обвёл рукой их тесное помещение, — сильно не разгуляться. Но кормят хорошо, кстати, да и сильно не калечат, видать, скоро отправка органов, а значит, потащат нас в операционную, там и будет шанс что полезное спереть, гляди. И не кривься, понимаю, не хочется, чтобы тебя кромсали, но пока другого варианта, кроме как терпеть, не вижу… Если у тебя есть предложения, то выслушаю, говори…

Харцер снова сжал кулаки. План? Какой может быть план, когда ты — животное в клетке, за которым круглосуточно наблюдают и у которого на руке маячок? Мысли бежали по кругу, упираясь в тупик. Бежать? Куда? Драться? Чем? Голыми руками против автоматов? Нет, Старик прав, им придётся немного потерпеть и придумать что-то получше, осмотреться, так сказать, главное — выжить, а там, там всё и решиться может как-то.

Он посмотрел на сжавшегося в углу соседа, на Тура, который снова начал монотонно бубнить, на бесстрастное лицо Старика.

Глава 2

Спустя несколько часов, проведенных в тягостном размышлении и попытках хоть как-то размять затекшие конечности в тесной клетке, снаружи снова раздались шаги. Что-то вдобавок тихо поскрипывало, потянуло достаточно приятным запахом, от которого засосало под ложечкой, затем скрип прекратился, послышался удар металла о металл, тихий плюх. Харцер переместился к двери. По коридору шло несколько конвоиров, толкая перед собой тележку с большими кастрюлями; ещё двое позади, явно заключённые, судя по одежде, — их тут всех переодели, — тащили большущие корзины с хлебом.

— Обед! — крикнул один из них, высокий и костлявый, с лицом, не выражавшим никаких эмоций.

Методично, словно заученно, им рассовали жестяные миски через специальные окошечки в решётках. Затем зазвенели ключи, щёлкнули замки, и их стали выпускать наружу по одному, строя в колонну посреди прохода. Харцер, следуя примеру других, молча встал и вышел. Его ноги затекли от неудобной позы и едва слушались. Рядом с ним оказался Старик, который бросил на него короткий понимающий взгляд: «Смотри и запоминай».

Потом их также дружно, как детсадовцев на прогулке, вывели из барака на яркий дневной свет. Харцер зажмурился от непривычки и даже попытался прикрыть лицо плечом. Воздух был свежим, пахло хвоей и влажной землей, но между этим всем чувствовался едкий дымок — видимо, от сжигания отходов, каких, думать не очень хотелось, и потому он сосредоточился на окружающем.

Перед ними раскинулся посёлок. С первого взгляда он мог бы сойти за обычный небольшой рабочий посёлочек, если не считать высокого забора с колючей проволокой и сторожевых вышек по периметру. Бараки, похожие на их, и на тюремные, стояли ровными рядами. Между ними были проложены грунтовые дорожки, кое-где виднелись покосившиеся скамейки и даже чахлые клумбы с пожухлой травой и почти опавшими уже цветами. Люди в одинаковой серой одежде медленно передвигались по территории, сгорбившись, низко склонив головы и даже не пытаясь смотреть вокруг, словно ничего, кроме тропинки под ногами, их больше и не интересовало. Охранники не суетились, стояли небольшими группами, лениво наблюдая за происходящим и лишь изредка окрикивая кого-то из пленников; тот тут же съёживался, словно от удара, и старался семенить быстрее, чтобы уйти из поля зрения. Все это напоминало не столько ферму, сколько хорошо организованный лагерь для заключенных.

Колонну пленников подтолкнули в рёбра автоматами и повели по центральной аллее. Харцер жадно вглядывался, запоминая детали. Он заметил, что одни бараки выглядят более обжитыми — на окнах висели самодельные занавески, у входа стояли скамейки. Из других доносился стук молотков и запах металла — видимо, там были какие-то мастерские. Третий тип построек был более массивным, с усиленной охраной у входа и решетками на окнах — возможно, лазарет или тот самый «разборочный цех», о котором с таким ужасом шептались их со стариком соседи.

Наконец их привели к длинному столу под навесом, где уже были расставлены большие кастрюли, те самые, что катили впереди те, кто, видимо, был дежурным, с едой. Пища оказалась на удивление сытной и даже почти вкусной — густая похлебка с мясом, ломоть черного хлеба и кружка мутного, но прохладного кваса. Муры, раздававшие еду, делали это быстро и безразлично, словно разливая комбикорм в корыта. Никаких разговоров с пленными они не вели и даже не смотрели на них, а если кто и бросал взгляд, то тот был полон такого презрения, что становилось не по себе.

Харцер осмотрелся и после окрика сел на длинную скамью рядом со Стариком. Есть не хотелось, но он заставил себя проглотить несколько ложек — силы были нужны, если он, конечно, хочет отсюда выйти. Рядом с ними устроился худой, нервный мужчина лет сорока, который постоянно озирался по сторонам и потирал тонкие, почти бескровные руки.

— Новенький? — тихо спросил он, не глядя на Харцера.

— Да, — коротко кивнул тот.

— Держись. Первая неделя — самая тяжелая, кажется, что есть шанс, что можно выйти. Потом… потом привыкаешь, — мужчина горько усмехнулся. — Как скот, но ведь оно по сути так и есть, все мы тут скот, для муров, для заражённых. Меня зовут Шустрик, кстати, — протянул собеседник руку для пожатия и облизал бледные тонкие губы. — Я тут уже три месяца.

— Три месяца? — не удержался Харцер. — И… как? Я за это время наверное бы с ума сошёл просто…

— А чего сходить-то? — Шустрик пожал плечами. — Работаешь, ешь, спишь. Стараешься не выделяться. Не злить их, — он понизил голос. — Ходишь на забор, когда надо, потом кормят лучше, чем остальных, вот и всё. Главное — не отсвечивать, не думать, что у них есть слабые места, тогда даже на разнос еды попасть можно, а там, там и дальше, куда… — рейдер сразу понял, о чём говорит Шустрик, захотелось дать ему в морду, но мужчина сдержался.

Старик, до этого молча ковырявший ложкой в миске, поднял голову.

— Слабые места, говоришь? А они ж разве есть, вон как всё хорошо устроено-то…, а про разнос расскажи-ка, жить-то оно, брат, охота, может, и правда есть шанс не быть скотом, а стать пастухом…

Шустрик нервно огляделся.

— Есть, у всех есть, но знать это никому не положено. А вот стать пастухом — это мечта многих, но берут самых верных, а вы чего это расспрашиваете, хотите сами место тёплое занять? — он сперва было нахмурился, но вдруг замолчал, увидев приближающегося охранника.

Обед прошел в тягостном молчании. После еды пленным дали пятнадцать минут на «прогулку» — им разрешили свободно перемещаться по небольшому асфальтированному пятачку между бараками.

Харцер и Старик медленно прошлись по периметру, делая вид, что просто разминают ноги.

— Видел? — тихо спросил Старик, кивнув в сторону западной части забора. — Там, за тем бараком с красной крышей, нет вышек. Глухая стена, но невысокая, чтоб прямо. В пастухи нас точно не возьмут быстро, а сидеть тут долго мне как-то, знаешь, не хочется.

— И что? — Харцер нахмурился. — Тут же кругом камеры, только туда сунемся, нас и схлопают, да и браслеты эти ещё наши…

— Камеры можно всегда отключить, — так же тихо ответил Старик. — Если знать, когда и как. А еще… видишь того охранника? Того, что курит у угла?

Харцер прищурился и чуть скосил глаза. Молодой парень в камуфляже, прислонившись к стене, с наслаждением затягивался, выпуская дым в небо, — вот же паскудно, что их тут рак не берёт, подумалось мчснику. Мур выглядел расслабленным и скучающим.

— Этот явно из новичков, ещё не привык к тому, что люди — твари неблагодарные и так и норовят свалить, а значит, его можно задействовать в нашем плане, нужно лишь будет узнать их график.

— И что? Ты предлагаешь его подкупить? У нас ничего нет, чтобы его могло заинтересовать.

— Не подкупить, — Старик хитро прищурился. — Отвлечь. Создать ситуацию, чтобы он растерялся. Но для этого нужны свободные руки. И кое-что еще…

Они завершили круг, и их построили опять в шеренгу, а вскоре они и вовсе снова оказались у своего барака. Харцер бросил взгляд на «жилой» сектор. Из открытого окна одного из бараков доносились обрывки разговора, пахло чем-то домашним, почти уютным. Видимо, там жили как раз те самые благонадёжные, которых брали на разнос еды и прочую такую вот работёнку. Становиться одним из них ему точно не хотелось, и мужчина резко отвернулся.

Внезапно его взгляд упал на невысокую фигуру женщины, выносившую ведро с водой из дальнего барака, где держали тех, кто готовился на разборку. Она поставила ведро, выпрямилась, и на секунду их взгляды встретились. Харцер замер. Это была Гайка. Она была бледной, в синяках, но живой. Она едва заметно кивнула ему и так же быстро отвернулась, скрываясь в дверях.

Сердце Харцера бешено заколотилось. Его люди точно были здесь, и живы. Правда, Кваза увидеть так и не удалось, но хотелось верить, что и он цел, хотя, по словам старого внешника, его могли отправить на опыты, так как органы его никому не нужны, как и кровь, — слишком изменены.

Улыбнувшись, он пригнул голову, чтобы не задеть притолоку, и шагнул в полумрак. Следовало обсудить план, он им точно был нужен.

План, придуманный Стариком, оказался прост до безобразия: наблюдать и ждать, но в этом было логичное зерно, лезть на рожон не стоило, иначе можно и сдохнуть не за фиг собачий. Ожидание и наблюдение растянулось в итоге аж на несколько дней, превратившихся в монотонную череду одинаковых событий: подъем, скудный завтрак, прогулка под присмотром, работа по чистке бараков и скудный ужин. Цикл повторялся, вдалбливая в сознание безысходность, точнее, должен был это делать, но МЧСник знал, что впереди маячит свобода.

И вот на четвёртый день, услышав скрип двери, он решил было, что снова будет обед и прогулка, но в проходе показался не рядовой бандит, а двое до этого незнакомых мужчин, в новенькой чёрной форме, с белыми нашивками на рукавах.

— Ты, — один из них ткнул пальцем в Харцера, — пойдёшь с нами, нужно провести медосмотр, собирайся и поживее!

Сердце Харцера ёкнуло. Медосмотр — он уже знал, что туда ходят перед тем, как тебя отправят на первую в твоей жизни разборку. Ладони вдруг стали мерзко липкими, но вида мужчина не подал. Старик, сидевший в углу, встретился с ним взглядом и едва заметно кивнул: «Смотри в оба».

Его вывели из барака и повели вперёд, мимо барака, где жила Гайка, мимо места приёма пищи, к массивному зданию из серого бетона с узкими, похожими на бойницы окнами. У входа, укрываясь от моросящего дождя под козырьком, стояли двое, и человек в длинном сером халате, с планшетом в руках, с цепким колючим взглядом серых глаз, скрытых очками, — странно, зачем они ему, отметил про себя МЧСник, помня, что грибок лечит всё. Конвоиры Харцера чуть подтолкнули его вперёд прямо к мужчине в халате.

— Ещё один на первичный осмотр и забор проб, — доложил конвоир.

Человек в очках, не глядя, кивнул, что-то отметив в планшете. Его лицо было невыразительным, уставшим и от чего-то очень неприятным, МЧСник решил, что он похож на доктора Менгеле, хотя, возможно, сказывалось понимание того, кто он такой, вот и сравнение пришло именно таким. Хотя крупные зубы, тёмные брови, зачесанные назад волосы точно придавали ему сходство с нацистским палачом. Долго размышлять ему не дали и, проведя внутрь, втолкнули в какую-то камеру, захлопнули дверь, и Харцера начало обдувать воздухом. А вот за дверью послышался разговор. Мужчина напряг слух.

— Лагерь приносит стабильные дивиденды, — сказал вроде как «Менгеле», обращаясь, видимо, к мурам, — больше просто было не к кому. — Партия крепкая. «Освобождение» прошлой группы позволило полностью выполнить квартальный план по биоматериалам.

Харцер замер, стараясь дышать тише. Он понял, что значит это слово — «освобождение».

Кто-то из конвоиров хмыкнул, закуривая, — это МЧСник понял по щелчку зажигалки.

— Да, откормились знатно. Пропаганда работает — сами пашут, веря, что «окрепнут физически и отработают спасение». А мы их… на откорм, как ту скотину, за которой они ухаживают. Практично и удобно, не правда ли?

— Главное — избегайте таких диалогов при объектах. Лишние вопросы нам ни к чему. Наша задача — обеспечить стабильные поставки крови и органов. А нервные люди дают мало крови. Да и мы, в конце концов, не наши северные коллеги, это они с их подходом к вивисекции считают, что зло разумно. А как по мне — это варварство. Мы же, в конце концов, цивилизованные люди…

Обдув закончился, и его снова вывели наружу. Как раз в этот момент из здания вышел еще один человек в халате, окликнув «Менгеле». На секунду Харцер остался без пристального внимания конвоя, ошарашенный услышанным. Нет, он, конечно, знал, что все рассказы Старика и соседей — правда, да и в целом никто не делал из этого тайны, представляя это как «работу», но слышать это вот так, буднично, цинично, — это было ужасно.

— Пошли, — грубо толкнул его один из конвоиров, заметивший, что он замер, и они вошли в соседнюю дверь.

Воздух в здании был стерильным и холодным, пахло хлоркой и чем-то сладковатым, химическим, — так обычно пахнет в больницах, подумал МЧСник. Они прошли по длинному белому коридору; одна из дверей вдоль стен была приоткрыта, мельком успев в неё заглянуть, Харцер почувствовал, как кровь стынет в жилах.

Это была операционная. Небольшая, оснащенная новеньким, ещё блестящим хромированным оборудованием, там стояло несколько столов с ремнями для фиксации, стеллажи с прозрачными емкостями, где в мутной жидкости плавало что-то розовато-белое, — кажется, чьи-то мозги, — стойки с капельницами.

Казалось бы, что тут такого, никакой крови, разбросанных частей тела, чисто, как и положено в таком месте, но от чего-то становилось не по себе.

Процедура «осмотра» была быстрой и безболезненной, но унизительной. У него измерили рост, вес, давление, взяли кровь из вены. Повертели, осмотрели, заглянули в рот, нос и уши, заставили нагнуться. И почти ничего не говорили, на него смотрели как на образец, что дают студентам медвузов, и пока длилось это безумие, в его голове неотвязно звучали слова, подслушанные у входа: «…поставки крови и органов…», «…откормились знатно…», «…освобождение…».

Вскоре мужчине позволили снова одеться и повели обратно, а он, он в отчаянии вглядывался в лица встречных пленных, мелькавшие в окнах других бараков, надеясь увидеть там хоть кого-то знакомого, но ни Гайки, ни Бумбая, ни паренька из части так и не увидел. Как не заметил он и того мальчишки, в котором ему виделся его сын.

Вечером, сразу после ужина, когда их снова заперли по клеткам, он поделился услышанным с Стариком, говоря коротко, отрывистыми фразами. Дедок слушал, не перебивая, его лицо становилось все мрачнее.

— Ну, это было ожидаемо, — наконец выдохнул он. — Кто ж нас тут с тобой-то за людей считать станет.

Они ещё проговорили примерно час, после чего погас свет, погрузив барак в тревожную, звенящую тишину, нарушаемую лишь тяжелым дыханием и чьими-то подавленными всхлипами. Харцер лежал на голых досках, уставившись в ржавую решётку потолка.

Мысли кружились в голове, словно осенние листья, возвращаясь к одному и тому же.

Перед глазами стояла операционная, в ушах звучали слова о «поставках» и «освобождении».

«Где ты, Гайка?.. Жива ли?» — пронеслось в голове вместе с острой, практически физической болью. Образ ее упрямого, испачканного сажей лица в день побега из Крепости стоял перед ним как живой.

Вспомнил он и Кваза, тот хоть и был странным, но уже успел стать своим для каждого из них. Что с ним, жив ли ещё? Думать о плохом не хотелось, но и хорошего вокруг было мало.

Затем перед внутренним взором встал другой образ. Мальчишка. Тайсон. Его беспомощность, его страх, его глупая, нелепая смерть, которая теперь, на фоне всего этого ужаса, казалась почти милосердной.

«Сережа… — самая горькая мысль за весь вечер пронзила сердце болью. — Если это ад, то за что? За то, что хотел защитить своих? За то, что выживал? Или это просто бессмысленная мясорубка, куда затягивает всех подряд?»

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Нет, сдаваться ему нельзя, он не станет безмолвной скотиной, что добровольно идёт под нож. Он просто обязан спасти своих, вытащить их отсюда. Главное — верить и что-то придумать, чего он пока правда не знал.

Харцер закрыл глаза, но сон не шёл. Перед ним стояли стерильные стены, слышались равнодушные голоса и виделся холодный, бездушный блеск хирургической стали, ждущей своего часа. А ещё, ещё в груди зрело что-то горячее, яростное, и скоро оно должно было принести плоды, решил мужчина.

Глава 3

Сон прошлой ночью никак не шёл, его будил каждый шорох и стон, что раздавались по соседству, а если и удавалось задремать, то сон был тревожным и то и дело прерывался. Наутро поэтому мужчина проснулся весь разбитый, словно бы его всю ночь били палками или заставляли разгружать вагоны. Ещё и вместо привычной уборки территории, которая не требовала много энергозатрат, их построили в шеренгу, отобрав человек десять, включая его самого и Старика, и повели под конвоем в абсолютно противоположном направлении от главной аллеи.

Харцер решил осторожно поинтересоваться, почему они не идут в сторону парка, не особо надеясь получить ответ, но сегодняшняя охрана оказалась весьма словоохотливой, и им рассказали о том, какой фронт работ будет ждать людей.

— Сегодня смена в прачечной, — бросил один из конвоиров, лениво помахивая стволом. — Там всё просто. Загрузил, включил, разгрузил. Только не косячьте, а то придется всё руками перестирывать, бельё не ваше, а начальства, так что, чтобы всё сделали на совесть. Поняли?!

Понимать тут особо было и нечего, так что народ согласно закивал, мол, поняли, чего ж мы дурнее паровоза что ли. На этом разговор и закончился. Тем более что они уже пришли. Прямо перед ними стояло длинное здание из силикатного кирпича, всего в один этаж и с небольшими, высоко расположенными окошками.

Когда они вошли, их тут же оглушил монотонный гул промышленных стиральных машин, вокруг всё парило, пахло мылом и влажной тканью. Там и тут были свалены груды серого белья, чуть поодаль высились чёрные горы, — одежда пленных и конвоиров не перемешивалась между собой, это было запрещено.

Работа оказалась нудной и однообразной, нужно было сортировать только что притащенное другими, затем закидывать вещи в здоровенные люки машин, вытаскивать и перекладывать в сушильные барабаны, а затем складывать стопочками и упаковывать в большие коробки.

Закончив с разбором очередного вороха, Харцер вдруг заметил то, что они искали. В углу, у стены, стоял старый металлический верстак, заваленный всяким хламом. И среди этого хлама, в картонной коробке с надписью «Запчасти», он увидел несколько ржавых, но целых слесарных инструментов: пару отверток с облупившимися ручками, разводной ключ и, самое главное, — небольшой, похожий на кусачки инструмент с изогнутыми губками.

«Болторез», — мелькнуло в голове Харцера. Идеально, чтобы перекусить тонкий, но прочный металл браслета, он-то им и был нужен, оставалось придумать, как его спереть. За ними неустанно следили, да и стоял верстак не совсем рядом.

Мужчина перевёл взгляд на конвоира; их сегодняшний охранник, толстый мур с потным лицом, сидел на стуле у входа, периодически покрикивая на рабочих. До верстака было метров пятнадцать, но отойти от конвейера было невозможно, это бы сразу заметили. Нужно было что-то придумать.

Нахмурившись на секунду, Харцер переглянулся со Стариком, который работал рядом, закидывая белье в соседний агрегат. Тот перехватил его взгляд, посмотрел, куда указывали глаза напарника, и принялся сам изучать обстановку вокруг. Взгляд дедка на мгновение остановился на огромной куче мокрого белья, сложенной на тележке рядом с верстаком, и довольно хмыкнул, осторожно, жестами объяснив, что нужно будет сделать. План мчснику понравился, он был прост, но вполне реализуем. Оставалось подобрать подходящий для него момент.

Через час случилось то, на что и рассчитывал Старик, когда смог, подойдя ближе, рассказать свою задумку подробнее. Один из пленных, худой и тщедушный, не удержал тяжелый мокрый ком простыней и уронил его прямо на пол, с белья тут же натекла огромная лужа. Охранник, заметив это, лениво поднялся, ругаясь на нерадивого работника.

— Эй, ты, дрищ! Быстро убрал! Че разлёгся?! Вставай, кому говорю, а вы работать! — заорал он, заметив, что остальные с интересом следят за перебранкой.

И пока он отчитывал и так же лениво, как и делал всё остальное, пинал провинившегося пленника, повернувшись спиной к остальным, Старик кашлянул и незаметно подал оговоренный заранее сигнал.

Харцер искоса огляделся, убедился, что на них не обращают внимания, и сделал два широких быстрых шага к брошенной прямо посреди прохода тележке с бельём, сделал вид, что споткнулся, что-то уронил, и присел сразу за ней, будто бы собирая упавшие на бетонный пол носки.

Сердце колотилось где-то в горле. Из-за горы ткани его не было видно охраннику, но зато мог заметить кто-то из пленников и сдать, кто знает, что они за люди, вдруг кому-то захочется выслужиться и попасть на разнос. Но вроде бы пока всё было тихо. Он протянул одну руку к коробке, пальцы нащупали холодный металл болтореза. Подтянув ближе, замер; коробка чуть качнулась, но устояла, и инструмент упал в раскрытую ладонь.

МЧСник сунул его за пазуху, прямо под робу, чувствуя, как холодный бочок прижимается к телу; следом за ним последовала ещё и отвертка с плоским жалом, мужчина решил, что она им тоже пригодится. Теперь главное было не выронить всё это добро прямо перед конвоирами.

Закончив с «тырингом», он быстро вернулся на своё место, как раз в тот момент, когда охранник, закончив свой разнос, обернулся и посмотрел прямо на него, но, ничего не заметив, снова плюхнулся на стул и сложил руки на груди, недовольно морщась.

Работали они ещё несколько часов, потом их покормили и отправили по баракам, когда вечер уже спускался на Стикс тёмной пеленой сумрака. На днях привезли немного нового народа, и поэтому теперь Старик делил клетку вместе с Харцером, что оказалось им только на руку.

Дождавшись, когда в их бараке установится тишина, нарушаемая лишь храпом и тяжелым дыханием, мужчина пододвинулся поближе к своему напарнику; свет уже давно погасили, экономили топливо, и лишь тусклый свет Луны пробивался через решётчатые окна, отбрасывая неровные тени.

— Добыл? — прошептал Старик, придвинувшись к решетке и осматривая соседей на предмет, а вдруг кто-то из них не спит, но вроде бы всё было тихо.

— Добыл, — так же тихо ответил Харцер, доставая из-под матраса спрятанные туда едва они пришли инструменты. Тяжелый болторез и отвертка лежали на его ладони, слегка поблескивая металлическими гранями и приятно грея душу, — они стали на шаг ближе к свободе.

Старик одобрительно хмыкнул.

— Молодец. Теперь дело за малым — найти подходящий момент, так как отсутствие браслета заметят сразу, значит, снимать их нужно перед самым рывком, наших я всех нашёл… — а вот пацана, которого МЧСник считал своим сыном, как выяснилось, дедок отыскать не смог, и это очень сильно угнетало мужчину, уходить без пацана он не хотел, нужно было что-то срочно придумать. Но это что-то пока в голову никак не приходило.

А потому договорились они, что действовать станут в предрассветный час, когда сон даже самых тревожных пленных становится глубже, а бдительность охраны снаружи, скорее всего, притупляется, — не зря это время зовут собачьей вахтой.

Придуманный бывшим внешником план был таким рискованным, что немного холодела спина, но другого у них не было, и в голову ничего не лезло. А сидеть и ждать они не могли, каждый день мог стать последним, кто знает, переживут ли они донорство, вроде бы и крепкие, но говорят, всякое случается во время операций. Поэтому и остановились на том, что придумалось.

Положив до поры до времени инструмент обратно под матрас, Харцер снова подумал о Гайке, о Буслае. Теперь, когда они добыли инструмент и придумали какой-никакой план, у них была не просто надежда, а вполне реальный шанс удрать отсюда. И они должны использовать его на всю катушку, цена их провала известна, а значит, и права на ошибку ни он, ни Старик не имеют. Хотя следовало бы ещё как-то передать весточку своим, чтобы тоже были готовы.

Наутро, когда они сидели и обсуждали детали, думая о том, как рассказать остальным, всё как обычно пошло не так; они то было решили, что вечером попробуют пробраться и отключить камеры, а точнее, Старик хотел их зациклить на последнем кадре, — это дело бы им примерно час по его прикидкам, — а затем снять браслеты и уйти за стену, но Стикс внёс в это всё свои коррективы. А если точнее — не Стикс, а их мучители.

Едва они успели позавтракать, — завтрак им приносили всегда в камеры, — дверь барака снова распахнулась, громко стукнув о стену. И внутрь вошли двое в чёрной форме с белыми нашивками на рукавах, те самые, кажется, что отводили Харцера на медосмотр, мужчина даже подумал, что они снова пришли за ним, но нет, его догадки не подтвердились. Скользнув по нему ленивым холодным взглядом, один из них указал пальцем на Старика.

— Ты, — безжизненный голос не выражал никаких эмоций. — Сегодня пойдёшь с нами, у тебя плановые процедуры, давно уже пора. Вставай, нечего время зря тратить.

Бывший внешник медленно поднялся с матраса, на котором сидел, и сжал кулаки, его лицо ничего не выражало, но вот в глазах, в глазах промелькнуло понимание того, что его ждёт впереди. Он осторожно, будто бы помогая себе встать, сжал плечо напарника, — мол, жди и не лезь, так надо.

— Куда его ведут? — мужчина не удержался от вопроса, вцепившись в прутья и глядя вслед дедку.

Один из «чёрных» повернулся к нему, и Харцеру показалось, что в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки.

— Как и всех, сходит на забор, поработает на благо хозяев, у него весьма хорошие показания, скоро вернётся. А там и твоя очередь настанет, думаю.

МЧСник ударил кулаком по прутьям, глядя на то, как захлопнулась дверь за мурами и Стариком, после этого на барак опустилась гнетущая тишина. Он долго ещё сидел у решётки, сжимая до боли в ладонях ребристые прутья и вглядываясь в проход, пытаясь уловить любой звук снаружи. Мысли лихорадочно крутились вокруг одного: «Плановый забор… Кровь… Или… Если „или“, мы тут можем застрять надолго…»

Мужчина не знал точно, сколько прошло времени, но точно не меньше пяти часов, а значит, брали явно не жидкости. И вот, когда солнце уже клонилось к закату, когда снаружи наконец послышались шаги и приглушённые голоса. Дверь открылась, и двое муров буквально втолкнули внутрь фигуру и бросили её на пол в проходе. Затем следом вошёл ещё один и дотащил Старика до клетки, впихнул внутрь, сплюнул и, резко развернувшись, вышел.

А Харцер перевёл взгляд на дедка. Выглядел тот просто отвратительно, вся его серая роба была промокшей насквозь и пропитанной багровыми, почти чёрными пятнами. Лицо было мертвенно-бледным, землистым. Он дышал прерывисто и хрипло, глаза были закрыты. Язык то и дело облизывал бледные, бескровные губы.

Харцер, стиснув зубы, пересел ближе к напарнику и слегка коснулся его плеча.

— Дед! Дед, ты как?! Живой? Что с тобой сделали?

Старик с трудом приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, полным боли.

— Жив, чёрт… — его голос был хриплым, прерывистым, но глаза постепенно оживали. — Жив, пока… что со мной будется-то, твари какие, а… обещали живца и нет его, ну, надеюсь, притащат… иначе долго в себя приходить буду, помоги-ка мне сесть лучше, чёрт, больно-то как…

МЧСник помог внешнику устроиться поудобнее и подложил под спину тонкую, комковатую подушку. Старик снова облизал губы и сдавленно застонал от боли.

— Кровь… — прошептал он, когда Харцер придвинулся к нему вплотную. — Кровь взяли… много. И… — он сглотнул, и его лицо исказила гримаса. — И один орган. Почку, кажется… Говорили, для очень важных людей, мол, гордиться должен, что такая шишка с моей почкой ходить будет, тьфу на них… Что ж, чую, придётся нам немного подождать с пробегом, пока не приду в себя, куда я такой, ну или уходите сами…

Харцер почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод, — если долго ждать, он может оказаться следующим, и тогда они никогда не выберутся, но и бросить Старика тут он тоже не мог. Тащить того как есть тоже было бы глупо, далеко они не уйдут. А на машине, если, конечно, удастся угнать, будут слишком заметны. Как поступить, он не понимал.

— Твари… — выдохнул мужчина, сжимая кулаки. — Чёртовы твари… нелюди…

— Теперь… теперь понял, как мы попали? — с трудом говорил Старик, его дыхание было поверхностным. — Никаких планов на завтра… Только сегодня… Только сейчас… Но сейчас… — он покачал головой, и по его лицу струился пот. — Сейчас я… не помощник. Неделю…, а то и больше… буду как тряпка… Сил не будет даже браслет снять… Не то что бежать… так что не обижусь, если бросите, потом вернетесь за мной, глядишь, не убьют, чай, а? Сам-то как думаешь?

Закончив говорить, он прикрыл глаза и откинулся на стену, лицо было совсем измождённым. Харцер сидел рядом, глядя в бледные, осунувшиеся черты и понимая, — план их рухнул, провалился с треском. В одиночку уходить он точно не станет, как можно бросить своих, это значило одно, — им снова предстоит ждать, пока Старик восстановится после этой операции, но это значило подписать себе и ему смертный приговор. Следующий «плановый забор» мог начаться в любой день.

Хотелось крушить всё вокруг и выть диким зверем, казалось бы, вот она, та самая возможность, только протяни руку под матрас, но нет, теперь спрятанный там инструмент был по сути бесполезен. Он посмотрел на сгорбленную фигуру Старика, слушая его тяжёлое, хриплое дыхание. Эти твари отняли у них самое главное, нет, не органы, — они отрастут, это не страшно, — а вот время, время было самым ценным ресурсом в Стиксе, и теперь у них его стало ещё меньше.

«Нужен другой способ, — лихорадочно думал Харцер, глядя в потолок. — Нужен союзник. Нужен новый план. Мне нужно…»

Додумать он не успел, со стороны соседней клетки послышался тихий шорох. Мужчина приподнялся на локтях, щурясь в полумрак. Из соседней клетки, за проржавевшими прутьями, его рассматривал крепкий мужик — жилистый, с коротким ирокезом на почти лысой башке и в кожаном жилете, его левая рука была покрыта крупными чёрными татуировками, лицо было хищным, с ироничной ухмылкой на тонких губах.

Если бы он встретил этого типчика в прошлой жизни, то решил бы, что ему пора делать ноги.

Мужик наклонился поближе к решётке, хмуро оглядел Харцера с ног до головы и хмыкнул.

— Что, покромсали твоего дружка? — голос был скрипучим, явно прокуренным.

МЧСник напрягся, обычно другие пленники держались обособленно, стараясь не контактировать друг с другом, а этот был весьма словоохотлив, и это пугало.

— Старик… — глухо произнёс он. — Пока держится, но ему бы живца, а эти хоть и обещали, но что-то нести его не спешат.

Мужик кивнул.

— Так всегда, обещают много, а дают ни-че-го, значит, нужно брать самим… я давно за вами наблюдаю, и вы оба явно что-то задумали… Мне интересно что…

Ситуация накалилась, говорить о планах не хотелось, но и отмолчаться тут явно не выйдет, Харцер это понимал. Он перевёл взгляд на прикованного, обколотого спеком Тура, — его вытащить было бы сложнее всего, но об этом они пока не думали. А теперь ещё и этот вот, и пойми, то ли он тоже хочет отсюда удрать, то ли выслужиться, а то и вовсе один из муров, посажен сюда выведать мысли других. Говорить следовало осторожно.

Харцер только начал придумывать, что такого бы ответить неожиданному собеседнику, как дверь снова заскрипела. В барак втащили капельницу, распахнули их клетку и ловко поставили ту Старику. Затем отстегнули Тура и утащили его прочь.

Панк, как решил про себя называть мужика МЧСник, хмыкнул и снова придвинулся ближе, опираясь плечом о решётку.

— Ну так что, расскажешь? Или так и будем в гляделки играть?

Глава 4

Пару часов они не разговаривали. После попытки странного незнакомца вывести его на диалог, Харцер отодвинулся и сидел в тёмном углу, поглядывая на Старика, а вот панк то и дело бросал на него взгляды, словно ожидая ответа.

Решиться мужчина никак не мог. Если этот мужик — стукач, то их пустят в расход скорее всего, ну или так усилят охрану, что мысли о побеге придётся бросить, а если нет — тогда у них будет ещё один союзник. Риск был просто огромным, но и выбор тоже был небольшой.

«Чёрт с тобой», — мысленно выдохнул Харцер, приняв наконец решение.

— Ладно, — тихо произнёс он, пододвигаясь к решётке, разделявшей их клетки, и жестом подзывая мужика поближе, лишних ушей вокруг было полно. — Ты прав, мы и правда хотим отсюда свалить, желательно как можно быстрее. Даже инструментом успели обзавестись, — мужчина помахал рукой с браслетом, — чтобы снять. Но теперь… — он кивнул в сторону обессиленного Старика. — Сам понимаешь…что теперь...

Панк усмехнулся, и его хищное лицо исказилось, словно в оскале.

— Инструмент нам может и пригодится. А план-то помните какой был? Небось напролом рвануть к западной стене в надежде, что не успеют шлёпнуть? Я, если честно, тоже сперва об этом именно думал…

— Было кое-что получше, — огрызнулся Харцер перебивая болтливого собеседника. — Но сейчас это неважно. Старик не в состоянии идти, а одному мне своих не вытащить, и без них уходить не стану.

— Своих? — Панк приподнял губу, обнажив жёлтые клыки. — Это та красотка, с которой ты на прогулке перемигивался? И здоровяк, которого утащили? Я видел, как ты смотрел ему вслед. А, ну ещё, судя по слухам, с вами был ещё кваз и пацан-солдатик. Где вояка и девка, я знаю, также знаю, где держат кваза, тут могу помочь.

Сердце Харцера ёкнуло, он уже и не надеялся отыскать Буслая.

— Ты его видел? Он жив? — оживление в его голосе было уже не скрыть.

— Жив, — коротко бросил панк. — Девчонке правда тяжко пришлось, но она молодец, устроила им, даже связанная… вобщем, вроде как не тронули, но точно не скажу, не знаю, сам понимаешь, женщины тут в основном для одного, но она вроде как глянулась главному, а того тут пока нет, так что скорее всего пока она в безопасности. А вот кваза твоего шинкуют как хотят, наблюдения свои поганые ведут. А вот парнишке… парнишке досталось, у него группа крови какая-то редкая, слышал, таскают часто на заборы… — он замолчал, и по его лицу скользнула тень.

— Он ещё жив? — голос Харцера стал хриплым от тревоги.

— Пока ещё да, но сам понимаешь, если будем медлить, то долго не выдержит, даже на живце. Они, конечно, его стараются беречь, он им и самим очень нужен, но ресурсы даже у иммунных не безграничны, так что… — он понизил голос до едва слышного шёпота, — Плюс держат его отдельно от остальных, сложно будет его оттуда выдернуть, если делать всё тихо, как вы хотели, тоже, думаю, это понимаешь. Так что шансы их вытащить у нас хреновые.

МЧСник нахмурился, чуть прикусив нижнюю губу. То, что Слона и Буслая держат отдельно, было не самой приятной новостью.

— Но и не нулевые, твою ж мать, — проговорил панк, словно угадав его мысли. — Есть у меня тоже небольшой план. И мне бы лишние руки, знаешь ли, не помешали, так что если ты готов, то можем обсудить, заодно придумаем, как твоих вытащить всех…

— Как тебя звать-то? — перебил его Харцер.

— Файер, — тот усмехнулся, и в его глазах вспыхнули настоящие искры. — Потому что обожаю, когда всё горит. А с моим даром я тут прям бог огня, я, если что, пирокинетик, могу даже обычную воду зажечь, мне даже живца почти не дают, боятся, твари…

— А я Харцер, дар у меня тоже непростой, но да, без живца среди толпы особо не поможет. Говори свой план, может, чего и выгорит у нас, — мужчина даже хохотнул от каламбура.

Файер придвинулся вплотную к прутьям, его голос стал тихим, но жёстким, как сталь.

— Слушай. Они возят отходы из прачечной, кухни и… операционных. Вывозят раз в два дня на грузовике. Машина большая, хоть и старая, охраны немного, всего двое в кабинете и всё. Отходы обычно с кучей тряпья, ветоши, а это, сам понимаешь, горит очень хорошо.

Харцер начал понимать.

— Ты хочешь поджечь грузовик? Но что это нам даст? Потушат его, да и всех делов.

— Не просто поджечь, — глаза Файера блестели, словно у сумасшедшего. — Я устрою им такой пожар, что у них пол-лагеря полыхать станет. Начнётся паника сразу, дым столбами, суматоха, крики, все тушить кинутся. И охрана с вышек тоже на всё это дело переключится, а мы, мы в этот момент… — он многозначительно посмотрел на болторез, торчащий из-под матраса Харцера, — …мы снимаем браслеты и идём не к стене, где всё равно кто-то да будет, а туда, где меньше всего охраны — к главным воротам, которые из-за паники будут либо открыты, либо плохо охраняемы, так как нужно выгнать горящую машину, да и наглости такой от нас ожидать никто не станет. И вот пока они будут тушить то, что я устроил, мы и сделаем отсюда ноги. Пока будет вся эта беготня, попробуем твоих выцепить, у меня есть ещё несколько тех, кто на рывок готов, в такой суматохе всё реально, я думаю. Проблема может возникнуть лишь с воякой и квазом, — он тяжело вздохнул, — …не обещаю тут тебе ничего. Но если повезёт, и костёр будет стоящий, может, и до них доберёмся. Так что, ты в деле?

План этого маньяка был просто безумным и до задницы рискованным, Харцер это хорошо понимал, но что-то в этом всём было, что-то, что заставило его всерьёз задуматься, а вдруг и правда выйдет.

— А поджигать-то всё это чем будешь? — спросил Харцер. — Как ты это провернёшь? Живца у тебя нет, дара надолго не хватит же…

Файер хитро ухмыльнулся.

— А Старик нам, думаешь, не поможет? А, дед? Ты как, в деле? Готов поделиться живительной влагой со страждущими и алчущими коллегами по несчастью?

Внешник, которому стало заметно лучше, усмехнулся, сверкнув глазами из-под кустистых бровей, и кивнул, тут же выдергивая из вены иглу катетера, — мол, а чего бы не поделиться, если оно для дела общего надо.

Мужчины по очереди приложились к живцу, слишком много пить не стали, — вдруг кто войдёт, заметят, что слишком быстро тот расходуется. И пока они восстанавливали силы, осматривали друг друга оценивающими взглядами.

— Я… — начал было Харцер, но вот что он хотел сказать, узнать Файеру не удалось. Снаружи послышались голоса и шаги, дверь распахнулась, впуская внутрь прохладный воздух, и МЧСник едва успел сунуть иглу обратно в руку дедка, как перед клеткой возникли трое в чёрном.

Файер мгновенно отпрянул от решётки, его лицо стало каменным, маска безразличия легла на лицо.

— Молчи, — едва шевеля губами, бросил он Харцеру. — Ни слова…

МЧСник и сам понимал, что болтать в этой ситуации глупо. Вместо этого он принялся разглядывать неожиданных визитеров. Все трое были крепкими, с дубинками на поясе. Осмотрев клетки, они переглянулись и шагнули в сторону пиромана.

— Этого берём, — раздался безжизненный голос, который Харцер, кажется, уже где-то слышал. — Собирайся, сегодня твоя очередь. Ну, чего разлёгся? — дубинка просунулась сквозь прутья и ткнула мужчину в бок.

Файер медленно, с преувеличенной неохотой поднялся. Он бросил на Харцера последний быстрый взгляд и сделал вид, что разминается, за что снова получил дубинкой под рёбра.

— А че сразу я-то? Других что ли нет? Третий раз за неделю уже меня тащите, — глухо пробурчал он, обращаясь к конвоирам.

Один из «чёрных» грубо хохотнул.

— Нравишься ты нашему эскулапу, вот и приглашает к себе, на свидание…

Его вытащили из клетки и, подхватив под руки, повели к выходу. Когда шаги стихли, а дверь захлопнулась, оставив их в тишине, Харцер задумался. Интересно, что же будет дальше, хотелось верить, что мужик не предатель, но кто его знает, а он, он дурак, разоткровенничался с ним. Подставив этим не только себя.

Время для него словно остановилось. Мужчина сидел, прислонившись к холодным прутьям, и наблюдал за уснувшим Стариком, лицо того порозовело, дыхание выровнялось. А он сам успел ещё немного отхлебнуть живца, — мало ли что, силы ему ещё ой как пригодятся, это МЧСник понимал очень хорошо.

Мысли, словно заезженная пластинка, крутились вокруг одного: а что, если этот Файер — подсадная утка? Муры запросто могли подсадить его, чтобы выведать настроения и планы, а вдруг они и сами где-то спалились? Слишком уж всё хорошо складывалось, а так обычно не бывает, тем более в этом проклятом непонятно кем месте. Ну а что ещё думать, появился он как раз вовремя, именно тогда, когда их собственный замысел рухнул, предложил дерзкий, почти самоубийственный выход, но вполне выполнимый… А потом раз, и за ним уже пришли и утащили, да и в барак его перевели только вчера… Нет, что-то тут явно было не так, но вот что?

«Дурак, — корил себя Харцер, сжимая болящие уже от пухнущего мозга виски. — Попался, как последний лох. Сейчас придут, вытащат из-под матраса болторез, и всё…, а потом как конструктор на детальки разберут и поминай как звали, дебил».

Он посмотрел на спокойное, но всё ещё осунувшееся лицо Старика. Если за ними придут, то у того скорее всего сил не будет на сопротивление, да и у него у самого их не так и много, а значит, остаётся лишь ждать. Как быть, мужчина не понимал, а главное, главное, что всем этим он подвёл под удар и весь свой отряд. От злости Харцер ударил кулаком в стену, сосед справа недовольно заворчал, за что был грубо послан элите в зад.

Мысль о том, что ожидание — единственный выход, была самой горькой. Осознание собственного бессилия, полной зависимости от прихоти этих уродов разъедало душу хуже любой кислоты. Он закрыл глаза, пытаясь загнать обратно подступающую волну ярости и отчаяния. И едва ему удалось немного расслабиться, как снаружи донёсся приглушённый толстой дверью крик.

Мужчина вздрогнул от неожиданности, замер и прислушался, пытаясь понять, что же там происходит и не послышалось ли ему это вообще.

Оказалось, что нет. Крик повторился, стал ближе, затем к нему присоединились и другие голоса. Яростные, полные злобы вопли смешались воедино. Послышались выстрелы, сперва редкие, затем очередями. А уже через минуту это была сплошная канонада вперемешку с рёвом десятков глоток.

Народ в бараке тоже зашевелился, кто-то забился под нары, кто-то поднялся, подходя к решёткам, все дружно загудели, перекрикивая друг друга и пытаясь понять, что там происходит.

— Что там такое случилось? — Старик потер кулаком глаза и сел на своей шконке, выглядел он изрядно лучше, но было видно, что всё ещё слаб.

— Не знаю… Бунт, кажется, — выдавил Харцер, вжимаясь в прутья, пытаясь что-либо разглядеть в проходе, но кроме темноты ничего не увидел.

Внезапно дверь с грохотом распахнулась, от сильного удара о стену на головы посыпалась штукатурка. В проёме, заливаемый красным светом аварийных ламп, возникла массивная, знакомая до слёз фигура. Широкие плечи, коротко стриженая голова, лицо, изменённое мутацией.

— Харцер, вы где там, живые, чертяки?! — проревел Буслай, его голос перекрыл гам и стрельбу.

Не дожидаясь ответа, он рванулся вперёд, сам разглядев своего командира. Мощные руки вцепились в прутья их клетки. Мускулы налились буграми, раздался оглушительный скрежет металла, и решётка с треском отлетела в сторону освобождая проход.

— Забирай Старика! — скомандовал Харцер, и Буслай, не тратя времени, грубо, но бережно подхватил обессиленного Старика на руки, как мешок с мукой, и буквально швырнул его на плечо. Следом из-за пояса он выдернул автомат и толкнул его в грудь МЧСнику. — Держи, пригодится! Бежим! Там такое сейчас творится… впрочем, потом расскажу…

Мужчина, на автомате поймав летящий в него кусок металла, инстинктивно перехватил оружие и бросился следом. Сказать, что всё это его удивило, — это было не сказать ничего, но думать сейчас было не самым лучшим решением, а значит, нужно просто бежать. Что он и сделал, вылетев из барака вслед за квазом.

Яркое зарево пожара раскрасило небо в красный с восточной стороны, там, где была свалка. По территории лагеря метались люди. Там и тут виднелись люди в сером с автоматами в руках, — значит, он был прав, кто-то поднял восстание, а это значило лишь одно, — в этой суматохе у них есть шанс уйти. Кругом сцеплялись в рукопашке, в воздухе столбом стоял дым, пахло порохом, и отовсюду неслись злые крики.

— Командир! Сюда!

Голос был, как говорится, до боли знакомым, его он узнал бы из тысячи. У стены соседнего барака, укрываясь за углом, вела огонь Гайка. Её лицо было испачкано сажей, в руках — пистолет-пулемёт, а в глазах горел огонь. Рядом с ней отбивалась небольшая группа бывших пленников. Весь бой получился коротким и весьма жестоким; не ожидавшие такой прыти от тех, кого они считали безмолвной скотиной, да ещё и изнутри, муры не смогли сдержать яростного натиска и пали.

В наступившей тишине, среди треска огня, стонов и тяжёлого дыхания бойцов, постепенно послышались крики радости.

— Как? Что, мать вашу, произошло… — ошеломлённо выдохнул Харцер, оглядывая Гайку и Буслая.

— Не знаю, но тот парень, который это устроил, — молодец, — коротко ухмыльнулась Гайка, перезаряжая оружие. — Я сама всё видела, его трое куда-то вели, а он по дороге напал на них, выхватил дубинку, одному руку сломал, второму нос, третьего оглушил, гранату спёр и прямиком в склад ГСМ и закинул. В итоге взрыв, крики, паника, суматоха, а он уже у кого-то из охраны автомат умыкнул, ну и мы стоять не стали, тоже себе по стволу добыли…

— Вот так просто?!

— Ну, просто не просто, как-то само вышло, — в разговор вступил Буслай. — Когда начался пожар и стрельба, в нашей зоне работы охранники запаниковали. Мы их и приголубили. И побежали другим помогать, бегу, смотрю — Гайка наша, ну я к ней, а тут и ты, — договорить им не дали, к ним подошла небольшая группа знакомых по бараку.

— Уходить нужно, скоро сюда подмога заявится, это как пить дать, — заявил один из них, грузный, крепкий мужчина с окровавленной повязкой на руке. — Там у ворот грузовик, была на нём и попрём, вы чего, с нами? Тут стаб не так далеко, можем подбросить.

Харцер переглянулся со своими, затем медленно покачал головой.

— Спасибо, мужики, за предложение, — он пожал протянутую руку. — Но у нас своя дорога.

Попрощавшись, они тоже решили поискать колёса и своих, и только завернули за угол, как натолкнулись на пиромана.

— Ребята, пламенный привет, — сипло произнёс он, а в его глазах всё ещё плясали отблески пожарищ. — Весело вышло, не правда ли?

Харцер кивнул, криво усмехаясь, — да уж, этот видимо нигде не пропадёт.

— Ты говорил мне, что знаешь, где мои парни, одного я правда и сам нашёл, теперь бы Тура со Слоном отыскать и можно валить. И где, кстати, Старик? — напомнил Харцер.

— Дедка твоего я в лучшем виде устроил, технику он осматривает, когти рвать надо ж на чём-то будет, — мрачно усмехнулся Файер. — И пока вы тут танцы танцевали, я успел кое с кем переговорить, узнал, где держат этого твоего Слона, нашёл детей и… — он замялся. — И Тура…

Судя по его тону, с последним явно что-то было не так, это напрягло.

— И документы, я слышал, что вы обсуждали, краем уха, думаю, вам будет интересно на них глянуть, — не дал спросить, что с Туром, Файер, тут же переводя тему.

— Значит, посмотрим, — Харцер кивнул, но в душе понимал, что скорее всего одного из них уже нет в живых, и это угнетало. — Веди, сходим, глянем, что ты там нашёл. А вы, вы, ребят, вытаскивайте детей…

Глава 5

Через минут десять бега по пылающему двору, пригибаясь от свистящих пуль (местами, как оказалось, ещё были выжившие муры, и их теперь добивали), они добрались до низкого, приземистого здания, чем-то похожего на бункер. Файер остановился первым и теперь тяжело дышал, опираясь на колени. Один из торцов помещения был почти снесен мощным взрывом, обнажившим искорёженную арматуру и обугленные стены. Воздух здесь был таким едким — сладковатый запах горевшей пластмассы и химикатов смешивался с привычной гарью и пылью, — что Харцер по старой привычке, инстинктивно прикрыл нос рукавом робы, но через секунду с раздражением опустил руку. «Чёрт, надо отвыкать. Теперь эта дрянь мне не страшна. Почти». Впрочем, дышать этим всем было сложно, и он вернул рукав обратно.

— А вот и их штаб, — прохрипел Файер, тоже стараясь глубоко не вдыхать, переступая через груду обломков на входе. — Вернее, был; кто-то вон как хорошо постарался. Но главное, чтобы внутри всё хорошо было, я думаю, мы найдём там чем поживиться.

Внутри царил такой хаос, что казалось, будто Судный день уже наступил. Там и тут валялись выбитые стёкла, перевёрнутая мебель, поваленные серверные стойки, раскиданные бумаги. С потолка свисали искрящиеся провода, покачивались от ветра и тихо пощелкивали.

Переглянувшись, решили, что стоять глупо и пора приниматься за разбор завалов. Вскоре их поиски увенчались успехом намного быстрее, чем того можно было ожидать с таким-то беспорядком. Файер, выломав очередной запертый ящик стола, издал короткое победное «Ага!». В его руке оказался планшет в массивном, пыльном, защитном чехле.

— Вот, чёрт возьми, — он нажал на кнопку питания. Экран мигнул, показав разряженную батарею, и потух, но после подключения power-bank’а, стащенного с другого стола, наконец засветился тусклым синим светом. — Ихний командный пункт был почти пуст, все туда рванули, а я эту вещичку давно у ихнего главного-то и присмотрел, думаю, дай умыкну. Но потом одно, другое, бунт, пожар… не успел сюда заскочить сразу. Но смотри-ка, нашли мы его, значит, судьба.

Харцер выхватил планшет, и пальцы запорхали по экрану. Устройство мигнуло и выдало стандартный запрос на пароль или графический ключ. Пока Харцер тупил, пытаясь подобрать логику, Файер снова выхватил прямоугольник.

— Дай сюда, деревенщина, — он не грубо, но уверенно забрал планшет. Его пальцы, обожжённые и покрытые сажей, затанцевали по экрану, вызывая какие-то скрытые меню, вводя команды. — Они все по одному шаблону ставят, ленивые ублюдки. Бэкдор через сервисное меню, стандартный пароль «0000»… Вот и всё. — Через минуту защита пала, и на экране засветился рабочий стол с кучей папок и иконок.

Харцер, стиснув зубы от нетерпения, снова взял планшет. Он пролистал несколько файлов. «Отчёт о поставках биоматериала за квартал», «Список контингента, Барак № 4», «График работ»… Скучные, канцелярские сводки, описывающие их жизнь как учет поголовья скота. И вдруг его пальцы замерли. Его взгляд упал на папку с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ПРОЕКТ „ОМЕГА“».

Он открыл её. Внутри было всего три документа. Первым была детализированная схема подземного комплекса, обозначенного как «Объект „Ковчег“»; судя по тому, что там было указано, это была передовая исследовательская база внешников, одна из тех, где как раз проводили опыты по пробуждению дара у свежаков. Харцер начал крутить 3D-макет: многоуровневое сооружение с лабораториями, жилыми секторами, зонами содержания и пометкой «Зона психофизической адаптации». Выглядело всё весьма и весьма внушительно. Но вот где находилось, указано не было.

Вторым шёл краткий отчёт о «поставке высокоценного биоматериала». Дальше — скупые, полные канцеляризма строчки: «Три субъекта, возраст 7-13 лет, с подтверждённой генетической аномалией „Дельта“. Устойчивы к агрессивным штаммам грибка. Доставлены в „Ковчег“ для проведения этапа „Очищение“». В графе «примечания» кто-то от руки нацарапал: «Перспективные образцы. Высокий потенциал».

Сердце Харцера провалилось в пятки. Аномалии, дети… Там мог оказаться и тот мальчишка, а вдруг всё-таки это его сын?!

А что, это вполне могло быть так; его мальчик всегда был не таким, как все. Быстрее соображал, странно чувствовал смену погоды, мог успокоить плачущего ребёнка одним прикосновением. Он всегда списывал это на его эмпатию и особенности организма, но если он попал сюда, кто знает, во что всё это могло вылиться.

Третий документ был самым жутким. Это было краткое, на нескольких страницах, описание эксперимента под кодовым названием «Очищение». Цель: «Полное подавление воли субъекта с последующей имплантацией лояльности к обучающим персонам.

Метод: тотальная психофизическая ломка с применением модифицированных штаммов грибка-симбиота и контролируемого воздействия дара оператора (гидрокинез, клеточный уровень)». В документе холодным, научным языком описывались стадии «ломки»: сенсорная депривация, болевые стимулы, внедрение ложных воспоминаний, «перезапись» личности.

Харцеру стало физически плохо. Его желудок сжался в тугой узел. Он представил Сережу в стерильных, холодных стенах этого «Ковчега». Представил, как его мальчика, его весёлого, упрямого парнишку, ломают. Как в его сознание, как вирус, вживляют чужую волю и преданность непонятно кому. Его пальцы с такой силой вцепились в планшет, что прочный пластиковый корпус затрещал.

— Эй, вы тут чего? Что там? — тихо, с тревогой спросила только что вошедшая в помещение Гайка, видя, как его лицо стало землистым, а глаза наполнились немой, леденящей душу яростью.

— Они… они забрали детей, — хрипло, с трудом выдавил мужчина, поднимая на неё горящий взгляд. — Всех почти, для своих чёртовых экспериментов. Они сейчас на одной из баз внешников. Какой-то «Ковчег». — Он посмотрел на вошедшего Старика, на Буслая, который только что подошёл, ведя за собой группу испуганных детей, тех, кто не попал в отбор. — И тот мальчик, ну, который похож на моего сына, он среди них.

В этот момент Буслай втолкнул в помещение спасённых ребятишек. Их было человек десять. Глаза у них были огромные, полные немого ужаса и слез. Они жались друг к другу, маленькие, грязные, словно испуганные зверьки. Харцер бросился к ним, его взгляд лихорадочно выискивал знакомое лицо, этот смешной веснушчатый нос, ясные, смеющиеся глаза, непослушные вихры…

Но мальчишки среди них не было. Одна из девочек, лет восьми, с большими, как озёра, синими глазами, робко тронула его за окровавленную робу.

— Дядя… ты ищешь мальчика? Я слышала, это какого? С веснушками?

— Да! — голос Харцера сорвался на низкий, звериный рык. Он присел перед ней, стараясь смягчить выражение лица, видя, как испугалась девчушка. — Ты его видела? Он жив?

— Его забрали, — прошептала девочка, и её губы задрожали. — Вместе с Ленкой и Вовкой. И ещё троих, я их не успела узнать, как зовут. Другие дяди… в серых халатах. Они приехали на большой машине. Они сказали… что повезут их в хорошее место, где не будет голода и страха. Но Ленка плакала… Она говорила, что они плохие, она говорила, что чувствует это…

Надежда, которая ещё теплилась в душе, исчезла окончательно; ярость, холодная и неуправляемая, накрыла мужчину с головой. Он медленно отодвинулся от ребёнка, выпрямился, отчего показалось, что он даже стал выше. Лицо превратилось в каменную, непроницаемую маску, на которой сверкали глаза.

— Значит, их забрали, — его голос звучал тихо, почти шёпотом, но в нём чувствовалась такая сталь, что была способна разрубить, казалось, пополам любого, кто начнёт спорить. — Мы будем их вытаскивать. Нельзя отдать детей на растерзание этим тварям. Мы поедем туда! — он с силой ткнул пальцем в схему «Ковчега» на планшете.

— Командир, нужен план! — Старик шагнул вперёд, хватая его за локоть. Его лицо было искажено гримасой тревоги. — Без него и детей не спасём, и себя только зря погубим!

— Значит, думайте, помогайте; что встали как вкопанные? — Харцер повернулся к нему, и в его глазах горел тот самый огонь, который видели все перед самой эпичной их схваткой с элитником. — Но так всё оставлять нельзя, я думаю, это все понимают, — он сделал паузу, и в наступившей тишине его слова гремели словно гром, — …я превращу их «Ковчег» в братскую могилу. Никто не смеет трогать детей!

Спорить с ним никто не стал, покивали и отправились на поиски транспорта, нашли который, надо сказать, довольно быстро — старый, видавший виды армейский «Уазик»-«буханку», заваленный ящиками у дальнего забора. Буслай с силой рванул заклинившую водительскую дверь и влез внутрь. С треском сорвав пластик под рулём, он сомкнул провода. Мотор после нескольких неудачных попыток с протестующим рёвом ожил, выбросив в воздух клубы чёрного дыма. Заправились из найденных канистр; благо, никто не успел разграбить дальний склад ГСМ, да и сгореть тот тоже не успел — потушили его почти сразу.

Места было маловато, но все разместились. Харцер уселся за руль, вцепившись в него мёртвой хваткой, Гайка расположилась рядом, держа на коленях планшет, Буслай по привычке сел позади всех, на полу; рядом сидели Старик и Файер со Слоном, которого всё-таки удалось отыскать. Детей решили отправить с теми, кто ехал в стаб, — там им было явно безопаснее.

МЧСник гнал машину по разбитой, местами полностью отсутствующей дороге, почти не глядя на дорогу. Он мчался сквозь редкий, но сгущающийся туман, который уже начинал заволакивать обочину, предвещая скорую ночь или, что более вероятно, перезагрузку, тем самым подгоняя водителя ещё больше.

Он и сам не понял, в какой момент из зарослей вдоль дороги выскочили муры, человек пятнадцать, грязных, оборванных, покрытых копотью, — видимо, те, кто успели удрать от праведного гнева толпы, — и сразу, с ходу, открыли шквальный огонь по «буханке».

— ЗАСАДА! — взревел Буслай, его могучий рёв заглушил на секунду треск стрельбы. Он тут же ответил им огнём из своего PKM, высунувшись в распахнутое боковое окно. Длинная очередь прошила бурьян; двое нападавших отлетели назад, словно тряпичные куклы.

Стекло «Уазика» разлетелось вдребезги, осыпая осколками всех внутри. Пули зацокали по тонкому металлу, оставляя глубокие вмятины, звонко ударили в моторный отсек. Одна из них просвистела в сантиметре от виска Харцера и разнесла в дребезги приборную панель. Стрелка спидометра замерла на нуле.

— Осторожнее, не высовывайтесь! — закричала Гайка.

Харцер, не думая, действуя на чистом рефлексе, резко вывернул руль, пытаясь протаранить цепь муров. Но те, видимо, такое было им не впервой, ловко расступились, и «буханка» на полном ходу, с визгом тормозов, врезалась левым крылом в полуразрушенный бетонный придорожный столб. Удар был оглушительным. Голова мужчины с силой ударилась о боковую стойку. В глазах поплыли тёмные круги. Мотор с надрывным хрипом заглох.

— Наружу, придётся отбиваться по старинке! — скомандовал Харцер, пиная ногой заклинившую дверь и выкатываясь на сырую землю. Он склонился за колесом и парой коротких очередей ловко уложил двух бандитов, пытавшихся приблизиться с фланга.

Бой закипел с новой, отчаянной силой. Муры, ободрённые остановкой машины, лезли напролом, не считаясь с потерями, хотя их было и немного, да и положение тоже было не самым выгодным. Буслай, стоя во весь рост за капотом, поливал их свинцом; его низкий, яростный рёв смешивался с оглушительным треском его пулемёта. Старик, прижавшись к радиатору, методично, как на стрельбище, стрелял из своего автомата короткими очередями, экономя каждый патрон. Гайка, укрывшись за открытой дверью, отстреливалась из пистолета-пулемёта; её лицо было похоже на суровую, сосредоточенную маску.

А вот пироман стоял в тени и наблюдал за всем, словно чего-то выжидая; его спина была напряжена, руки сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. Воздух вокруг него начал дрожать, искажаться от нестерпимой жары, будто над раскалённым асфальтом.

— Народ! Живца подкиньте мне! — просипел он, его голос был хриплым, с надрывом. — Ну, не тормозите, а не то нас тут запросто положат.

Харцер, не раздумывая ни секунды, сорвал с пояса свою флягу с живительной влагой и швырнул её Файеру. Тот поймал её на лету, открутил крышку и залпом, огромными глотками, выпил больше половины.

Затем замер, выдохнул, и оглушительный, первобытный рёв, полный мощи и боли, огласил всё вокруг. Он выбросил вперёд руки, сжатые в кулаки, и стена пламени, раскалённая до белизны, ударила по наступающим мурам.

***

«Уазик» тарахтел, пробиваясь сквозь зыбкую, вонючую пелену тумана. В салоне пахло гарью, потом, кровью и страхом — густая, тяжёлая смесь, въевшаяся в одежду и кожу.

Первым нарушил гнетущее молчание Файер. Он всё ещё был бледен, его руки слегка дрожали от истощения после вспышки дара.

— Ну и денёк… — сипло прошипел он, откидывая голову на спинку сиденья. — Жизнь бьёт ключом, причём гаечным и прямо по голове…

Старик, не отрывая глаз от дороги, хрипло рассмеялся.

— А мне вот интересно, как это ты, пироман, да в такую переделку угодил? Муры таких, как ты, обычно в расход пускают без разговоров. А тут и уйти не смог, и диар остался…

Файер усмехнулся, но в его глазах не было веселья.

— Думаешь, я сам сюда в гости напросился? Попал как все, нарвался на этих, по башке получил, очнулся уже в клетке. Только вот… — он помолчал, глядя на свои ладони. — Только вот мой дар им очень даже пригодился. Для ихних опытов. Пытались выяснить, как я зажигаю не-горючее. Живца почти не давали, держали на голодном пайке, чтобы не взбрыкнул. А потом… потом решили, что я идеальный подопытный кролик для их нового штамма грибка. Говорили, что-то про «усиление агрессивной составляющей дара». Этим органы не так важны, они больше по опытам, как я понял.

— А ты… — тихо начала Гайка, обращаясь к Файеру. — Ты это от них слышал?

Тот покачал головой.

— Краем уха слышал. Знакомый санитар, которого я… э-э-э… немного поджарил, чтоб болтал, проболтался, что возят «особенных» ребят, ищут как-то специально, с помощью даров, — он посмотрел на Харцера. — А этот твой парень, он тоже особенный?

Харцер пожал плечами, не глядя на него. Его взгляд был устремлён в призрачные клубящиеся стены тумана за стеклом.

— Там он… Он видел сны. Не детские. Про другой мир. Иногда говорил вещи, которых не мог знать. Врачи говорили — слишком развитое воображение. А я… я всегда чувствовал, что он не совсем обычный.

Он замолчал, сжимая кулаки.

— А с тобой что было, старик? — перевёл тему Буслай, сидевший сзади и чистивший затвор своего пулемёта. — Ты выглядел, будто тебя через мясорубку прокрутили.

Старик фыркнул.

— А ничего интересного. Допрашивали. Старый внешник, да ещё и с таким опытом — для них я как ходячая энциклопедия. Не понравились мои ответы — начали «убеждать»; ну и, конечно же, огнём усок мне откусить возможность не упустили, — он мотнул головой в сторону перевязанного бока.

— А меня… — тихо, почти шёпотом, сказала Гайка. Все повернулись к ней. Она смотрела в своё отражение в тёмном стекле. — Меня почти не трогали. Держали в чистой камере. Кормили. Потом пришёл один… главный, что ли. Смотрел. Говорил, что у меня «потенциал». Что я могла бы стать ценной… «единицей». Предлагал перейти к ним…

В салоне повисла напряжённая пауза.

— И что? — грубо спросил Файер.

Гайка повернулась, и её глаза встретились с взглядом Харцера.

— Я плюнула ему в лицо.

Буслай громко, одобрительно крякнул. Старик хмыкнул. Уголок губ Харцера дрогнул в подобии улыбки.

— Молодец, девка, — прохрипел Старик. — С такими, как он, по-другому нельзя. Хотя и рискованно так делать…

— А потом… потом они увели Слона, — голос Гайки снова дрогнул. — Он пытался за меня заступиться, когда тот… главный… лез, в общем, ко мне. Его избили…

— А Тур? — снова спросил Буслай, и в его басовитом голосе прозвучала редкая нота неуверенности. — Файер, ты говорил, нашёл. Где он?

Пироман потупил взгляд. Он нервно провёл рукой по лицу.

— Он… не выдержал, он, в общем… — пироман сделал паузу, подбирая слова.

В салоне стало тихо.

— Он был хорошим парнем, — коротко бросил Старик. — Глупым, но хорошим. Царство ему небесное, если оно тут кому-то положено.

Глава 6

«Уазик» тарахтел то и дело чихающим движком, фары выхватывали очертания кустов, домов и верстовых столбов из пелены зыбкого тумана. Каждая колдобина отдавалась в висках Харцера тяжёлым, навязчивым эхом. В салоне стояла густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми вздохами Старика и тяжёлым, хриплым дыханием Буслая. Воздух был спёртым, пропитанным запахом гари, едкой оружейной смазки, пота и страха — всё это смешалось в один удушливый коктейль, въевшийся в одежду, в кожу, в лёгкие. Мужчине казалось, что они уже давно по ту сторону и теперь едут по царству Аида или по преисподней. Тягостное молчание давило на всех сидящих в машине.

Гайка, сидевшая рядом, украдкой смотрела на мужчину и изредка вздыхала, приподнимала руку с колена и тут же опускала её обратно. Она вглядывалась в напряжённый профиль, в то, как сильно была сжата челюсть, как ходили желваки на его щеках, и не могла найти слов, чтобы хоть как-то помочь. А мужчина, мужчина смотрел в лобовое стекло, но взгляд его был пустым, устремлённым куда-то внутрь себя. Видимо, в тот самый ад, который сейчас творился внутри него.

«Снова он думает о сыне, думает, что мальчишка попал в лапы этих сволочей…» — с тоской думала девушка, боясь даже представить, что будет с ним, если тот мальчишка окажется не его сыном. «Нет, возможно, он, конечно, испытает облегчение, зная, что его Серёжки тут нет, а может…» — додумать ей не удалось. Файер, сидевший сзади и прислонившийся головой к холодному металлу кузова, не выдержал молчания и заговорил.

— Ну и денёк, конечно, — сипло, с надрывом выдохнул он, не открывая глаз. — Нет, такого у меня давно не было, а я тут не первый день, всё-таки. Устал я что-то, но хоть детишек спасли, верно ведь?

Говорил он, кажется, больше для себя, чем для других, и его никто не стал перебивать, — нужно ему, так пусть выговорится, держать в себе эмоции вредно.

Старик, пересевший на место Харцера, не отрывая заскорузлых пальцев от руля, хрипло фыркнул. Звук был похож на скрип ржавой двери.

— А мне вот всё равно любопытно, огнедышащий, — начал он снова старую песню, ведь в прошлый раз внятного ответа они так и не получили. Его голос был ровным, но в нём слышалась привычная, старческая подозрительность. — Как это ты, ходячий факел, да в такую переделку угодил? Муры, они таких, как ты, либо сразу в расход, либо на цепь сажают, чтоб по команде жечь. Ты ж для них как штучный товар. Небось, сбежал от кого покруче? Признавайся, у нас друг от друга секретов нет. А то ты всё общими фразами да общими словами.

Файер медленно открыл глаза. В них не было ни тени его обычного безумного веселья, только усталая, прожитая горечь.

— Так ты всё-таки думаешь, я по объявлению «Ищу приключения на свою жопу» откликнулся? — он горько усмехнулся. — Как как? Молча. В рейде с дружком был, ну и нарвались на засаду. Эти свежаков ловили, а мы так, под руку попались, от рубера драпали. Я — выжатый до суха, напарник… напарник у меня, можно сказать, без дара, он умел песни хорошо петь, но на сирену не тянул, заворожить этих тварей песнями не вышло. Ну и настучали нам по башке, — он помолчал, разглядывая свои ладони, на которых даже сейчас, в полумраке, казалось, играли отсветы невидимого пламени. — Только вот… мой скромный талант им очень даже пригодился. Для ихних «научных изысканий». Долбили меня, сволочи, пытались выяснить, как это у меня получается — жечь то, что гореть не должно. Влагу из воздуха вытягивать. Живца почти не давали, держали на голодном пайке, чтобы сила не играла и не взбрыкивал, ну, про это я уже говорил, да и вы на себе испытали. А потом… — его голос стал тише, — потом решили, что я идеальный подопытный кролик для ихнего нового, «улучшенного» штамма грибка. Бормотали что-то про «каталитическое усиление агрессивной составляющей дара». Меня ж тогда на очередные опыты и потащили, но твой живец, Старик, мне помог, устроил я им файер-шоу, нечего честного рейдера было мурыжить.

Харцер, до этого момента остававшийся неподвижным, медленно повернул голову. Его взгляд сфокусировался на Файере.

— Да, слушай, попались мы все, как дети, — его голос прозвучал хрипло и неестественно тихо. — И что ты, пока к ним ходил, интересного про эти их опыты слышал? Может, говорили при тебе чего такого?

Файер покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд.

— Да что там услышишь, когда тебя кромсают да всяким дерьмом пичкают. Одно точно узнал, ну, как мне кажется, грибок этот, да и весь Стикс — творение рук человеческих. Где-то там, в будущем, твари эти из другого времени, это вот точно вам говорю. Доэкспериментировались наши потомки, вот и получились у них заражённые, а они, чтоб планету-то ихнюю, а может и нашу, не губить, их то сюда и переселили. А весь этот перенос, перезагрузки, вроде бы как побочный эффект. Но точно не скажу, при мне ж особо никто такого ничего не обсуждал. А ты всё-таки думаешь, что пацан твой это был и он сейчас у них, что ли?

Харцер медленно, будто через силу, кивнул. Он снова отвернулся к стеклу, в котором отражалось его искажённое болью лицо.

— Как я и говорил раньше, он и там, дома, не таким, как все, был, — начал он, и слова давались ему с трудом. — Жена и врачи считали, что это всё от воображения, от книжек, читал он у меня много, любил разные книги про попаданцев да фантастику разную, мол, это-то вот и давало свой эффект, у детей бывает, — он сжал кулаки, и костяшки побелели. — А кто знает, может, он из этих, как их там, детей индиго, во? Чувствовал, может быть, что-то, а эти-то поняли, вот и утащили его с собой. А может, и не он-то вовсе. Не знаю я, ребята, но проверить должен. И если вы не хотите в это всё лезть, я пойму…

Мужчина замолчал, отворачивая от всех лицо. Было страшно даже представить, что сейчас чувствует этот с виду крепкий и сильный мужчина.

— А с тобой что было, Старик, слышал я, чё ты один из них, так как ты тут-то тогда оказался? — перевёл тему пироман и посмотрел на кваза, сидевшего сзади и с характерным металлическим лязгом чистившего затвор своего пулемёта. Его массивная фигура занимала полсиденья. — Своих-то они вроде не трогал, или жену начальника соблазнил, а тот озлобился да тебя наружу выгнал? — хохотнул он, сам довольный своей шуткой.

Старик фыркнул, и «Уазик» слегка вильнул на кочке.

— А ничего занимательного, — отозвался он, и в его голосе зазвучала привычная, язвительная усталость. — Как как, в рейд нас отправили, но, как это бывает во всём мире, что-то пошло не так, через задницу рубера, и в итоге я вдохнул местного воздуха. А что дальше, думаю, и так понятно, кто ж меня домой пустит, заразу по планете разносить. Жил один, пока этого вот, — дедок кивнул на Харцера, — от муров не отбил. Как-то подружились мы с ним, да так теперь вместе и ходим. А тут поехали по душу тех сволочей, к которым и сейчас в гости направляемся, узнали про них много интересного. Ну а дальше, дальше увидели, как они ребятишек в машины грузят, Харри наш решил, что там его пацан. А мы за командиром куда угодно готовы идти. Так в плен-то и попали. Эти откуда-то прознали, что из их хозяев бывших, точнее, из тех, кто с ними контачил. Сознательности требовали, рассказать им про Заливино, про оборону, про запасы, про Волка. Старый внешник, да ещё и с таким послужным списком — для них я как ходячая энциклопедия по выживанию в этом аду, а выживаемость у ребят тут низкая, если их, как меня, закинуть, — он мотнул головой в сторону перевязанного ребра. — Не понравились мои ответы — начали «убеждать». Мол, разберём иначе тебя на запчасти, сдохнешь первым. А я что, мне плевать, нас и не к такому там готовили, перед отправкой сюда. Там же рейдеров такими дикарями считают, что похлеще любого мура будут. Видимо, думали, сломят старого пердуна, — он злобно, по-волчьи оскалился. — Просчитались. Меня и не такие ломали. Я им ещё того… наобещал, — выговориться нужно было каждому, вот и говорили, изливая всё то, что накопилось.

— А меня, меня почти что не трогали… — тихо, почти шёпотом, заговорила Гайка, когда Старик замолчал. Все повернулись к ней. Она не смотрела ни на кого, уставившись в своё бледное, испачканное сажей отражение в тёмном стекле. — Слышала, что я, мол, кому-то приглянулась из серьёзных людей муров, потому даже держали в чистой камере, кормили вполне неплохо, на работу не гоняли, но я тоже об этом говорила, — она замолчала, сглатывая ком в горле. — Пока я во внешника не плюнула, ну а что, он мне всякое предлагает, я бы и убила его, если бы могла, конечно. Но ничего, бить и после этого не стали, а вот работой нагрузили и в общий барак перевели, но это даже хорошо, одной сидеть тяжко было…

— И? — грубо, без церемоний, спросил Файер. — Не тронули хоть?

Гайка медленно повернула голову. Её глаза, большие и тёмные, нашли взгляд Харцера и впились в него.

— Да нет, слышала я, что они боятся, что у меня зачатки ещё одного дара есть, страшного, по их словам. Видимо, пробудить боялись. А может, для того начальника своего берегли, откуда ж я сейчас это узнаю…

Буслай громко, одобрительно крякнул, словно медведь. Старик хмыкнул, и в этом звуке было больше уважения, чем в любых словах. Уголок губ Харцера дрогнул, выдав что-то вроде уставшей, но искренней улыбки. Гордость за неё, тёплая и добрая, на секунду прогнала леденящий ужас из его груди. «Вот она какая у меня, сильная, смелая…»

— Найти бы нам знахаря, девка, узнать, что они там в тебе разглядели, — проскрипел Старик. — А то ж неровен час, нас и в стаб с тобой не пустят, если я верно подумал…

— Ты думаешь, я… того, одной из этих могу стать? — голос Гайки снова дрогнул, выдавая боль, которую она пыталась скрыть. — Ну, которые людьми управлять могут? Их же весь Стикс боится и ненавидит, я такого не хочу, как же я тогда жить-то с таким даром буду. А можно его как-то изменить, этот дар?! — она опустила голову, и её плечи сгорбились под грузом страха за себя и своё будущее.

— Мы со всем разберёмся, — твёрдо, почти повелительно, сказал Харцер. Он говорил это не только ей, но и самому себе. — Мы обязательно узнаем, что они там с дарами мутят, и тебе не придётся бояться. Я обещаю. Никому из вас не придётся бояться, и детей мы отыщем и спасём. И не важно, с ними Серёжка или нет, дети они любые же дети, и чужими не бывают. На то мы и взрослые, чтобы их от всякого защищать. Верно ведь?

На какое-то время в «Уазике» снова повисло молчание, каждый думал о своём. И мысли эти были весьма тягостными, где ж тут не будешь думать о плохом, когда против тебя люди из будущего.

— А Тур? — снова нарушил молчание Буслай, и в его басовитом голосе прозвучала редкая, неуверенная нота. — За него же тоже отмстить нужно, ты нам так толком и не рассказал, что с ним сделали, — кваз перевёл взгляд на Файера. — Он мне лично как брат стал, а они, паскуды, убили его, нельзя это так оставлять.

Пироман потупил взгляд. Он нервно провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую грязь.

— Его… его я нашёл в лазаретном бараке, — начал он, и слова давались ему с трудом. — В палате для… для безнадёжных. Тех, с кем уже ничего нельзя сделать, — он сделал паузу, заставляя себя продолжать. — Они ставили на нём опыты. Со своим, новым штаммом грибка, ну, с тем, что хотели и Пеп подсадить, слышал, мол, он тварей не делает, а вот силы людям дарит. Что-то пошло не так, ну, это я так думаю. А ваш этот парень крепкий был, драться постоянно пытался с ними. Ну, его в ответ и били, сильно били. Выглядел он… — Файер сглотнул. — Я, когда туда пришёл, он ещё жив был, я видел, как он… не успел спасти, вы уж меня за это простите, что ли.

Но все понимали, вины пиромана в этом нет, жизнь тут такая, собачья, и никто не застрахован от того, что произошло с их другом. Оставалось только отомстить, да так, чтобы их надолго запомнили.

В салоне снова воцарилась тишина, говорить никому не хотелось.

— Я… я его прикончил, — тихо, без всяких эмоций, добавил Файер через пару минут, видимо, решив, что они всё-таки должны об этом знать. — Плохо ему было, очень. Он меня сам попросил, так что если вы и меня, того… я пойму…

Харцер устало прикрыл глаза, перед ним, словно живое, всплыло лицо Тура — весёлое, с вечной ухмылкой на губах. Балагур и весельчак, которого он не смог уберечь, это угнетало.

Чувство вины, тяжёлое, липкое, как смола, подползло к горлу, пытаясь задушить. Но сейчас нельзя было расслабляться и позволять себе вот такие слабости, иначе можно будет погубить и остальных, и детей не спасти. Он тяжело вздохнул, потёр лоб ладонью и открыл глаза. Хотелось сказать что-то значимое, но слова застревали в горле. Вместо него заговорил Старик.

— Тур был очень хорошим парнем, — бросил он. Дедок смотрел на дорогу, казалось, что эмоций он не испытывает, но каждый знал — это совсем не так. — Глупым, как сибирский валенок, но хорошим. И любил он всех нас. Мне его баек будет сильно не хватать, а вам?

Ответа он не услышал, но тот ему и нужен не был. Машина ехала дальше, а каждый из них смотрел в окно, погрузившись в свои мысли — о потерях, о предательстве, о боли, о том, что ждёт их впереди, в этом «Ковчеге».

Кваз, примостившись на ящике с патронами, склонил голову набок, его глаза уставились на Файера.

— А за что тебя, кстати, Файером прозвали, за дар? — вдруг полюбопытствовал он.

Пироман усмехнулся, откинулся на спинку кресла, поковырялся в носу и наконец заговорил.

— Да не, я, когда сюда попал, года два назад, у меня в руках только чаши на цепях были, я ж спиннером был, как раз с шоу сюда и угодил. И вот этими-то чашами я и отбивался от тварей, тогда думал, что это зомбаки.

Он снова поковырялся в носу и продолжил.

— Мы у руин старого замка выступление давали тогда, когда туман пришёл, мне так плохо стало, что я даже сознание потерял, очухался у себя в трейлере, видать, ребятам, пока нормальные были, туда перетащили. Вылез из трейлера, а кругом мои бывшие коллеги да зрители, а в руках только чаши мои. Две стальные полусферы на стальных же цепях, для жонглирования огнём. Не ахти какое оружие, но всё лучше, чем голые руки, — мужчина усмехнулся. — Я только вышел, а на меня мужик, дальнобойщик, как кинется, ну я его со всей дури треснул той чашей по башке. Звон стоял, как будто по пустому баллону ударил. А тут и другие подоспели, отбивался я как мог, цепи свистели, крутился, орал. А они всё прут и прут. Казалось, всё. Сейчас они разорвут меня, как есть, голыми руками.

Мужчина отхлебнул из фляги и продолжил.

— Я уж думал, всё, конец, сдаться хотел, как тут слышу — машина ревёт, ну, думаю, точно не зомбари, и вижу — «Урал» мчится. И на всём ходу по толпе этой и прошёлся. Затормозил, как всех передавил, и вылезает оттуда мужик, ростом под пару метров, в кожанке, с ключом гаечным в лапище. «Чего, шут, тут устроил? Цирк-шапито?» — спрашивает меня он, значит. А я чего и ответить-то ему не знаю. Но им не пришлось, он меня с собой позвал. Он же меня так и обозвал, за вихры мои рыжие да за то, каким методом я тварей крушил. А дар, дар потом будто по заказу, под имя появился. Я с детства огонь люблю, так что и рад, что он такой, мне другой и не подошёл бы. Вот такие вот, брат, дела, — он хлопнул себя по коленям и усмехнулся. — Как смеялся мой крестный: «Хайер-файер я», но это длинно, так что оставили последнее. Рыжий я был, крашеный, значит. Для сцены… вот так-то вот… — он отвернулся и стал смотреть в окно, давая понять, что разговор окончен.

Глава 7

Тихо хлопнули дверцы. Харцер вышел первым, едва УАЗик остановился под почти рухнувшей крышей старого колхозного сарая, и теперь стоял, разминаясь и глубоко вдыхая ароматы. Запах пыли, прелого сена и старого дерева повис в воздухе, смешиваясь с едким духом бензина и горячего металла. Двигатель, испустив последний шипящий звук, замолк, и в наступившей тишине зазвенело в ушах. Лишь изредка со стороны машины доносился тихий щелкающий звук — остывая, металл сжимался и словно засыпал. От чего и самого рейдера начало клонить в сон. Мужчина тряхнул головой прогоняя наваждение и огляделся еще раз.

Снаружи, за покосившимися досками стен, туман сгущался, превращаясь из зыбкой дымки в непроглядную, молочно-белую стену. Он поглощал звуки, искажал пространство, делая мир за стенами сарая абстрактным и нереальным. Но здесь, под дырявой, местами провалившейся крышей, сквозь которую виднелись клочья грязного неба, было тихо, сухо,не дул пронизывающий ветер и не капал дождь, что вдруг зарядил с низкого серого неба. И было даже по своему уютно. Захотелось поскорее сесть к огню и налить чашку чая. Чтобы согреть порядком озябшие руки и успокоит нервишки.

Старик же никак не мог успокоиться и все ходил вокруг машины, недовольно бурча себе под нос, что совсем разучились машины делать; что-то было и про «руки-крюки прежних хозяев». После напоминания, что вообще-то эта машина создана задолго до его появления на свет, снова недовольно буркнул, что, мол, при СССР всё лучшее было. В общем, с ним решили не спорить; ну нет у человека настроения, так что ж его, теперь всем портить. А потому просто отстали, пусть поворчит. Ему может быть именно это сейчас и надо. Так что внешник, предоставленный сам себе продолжил свой монолог, но недовольное бурчание стали тише.

Бусад тем временем осмотрел радиатор и сказал, что его не помешало бы заменить. Но где взять новенький, никто придумать не смог, а потому решили оставить всё как есть, — едет и ладно, главное правило русского человека: не трогать то, что работает. На этом кааз и успокоился и отправился искать себе местечко, где можно было бы отдохнуть, устал он не меньше остальных.

Файер, не говоря ни слова, взял ружьё, «позаимствованное» у муров, — старый, но надёжный карабин — и бесшумно растворился в наступающих сумерках, словно призрак. Его тёмная шевелюра мелькнула в проёме двери и пропала. Вернулся он примерно через полчаса, громко топая промокшими насквозь от травы ботинками и стряхивая с себя чёрную болотную грязь.

Подволок и швырнул на середину тушу молодого оленя, потом подумал, закинул её на плечо и пошёл дальше. Добыча была чистой, без единого лишнего ранения — пуля легла точно между глаз. Зверь, скорее всего, даже не успел испугаться.

— На ужин хоть мясо будет, — только и бросил он хриплым от усталости голосом, с глухим стуком сваливая тяжёлую тушу на земляной пол в дальнем углу. Видимо, решив, что там будет удобнее разделывать добычу. Впрочем, он был прав: зачем сорить посреди пусть и временного, но убежища. С этим были согласны все, даже Старик прекратил бурчать и подошёл осмотреть добычу и довольно хмыкнул, сказав что за повара сегодня будет он. Мол давненько он дичи не готовил, надо это исправить срочно. Спорить с ним никто не стал.

Пока мужчины освежевывали и разделывали тушу, возились с мясом, Гайка, чувствуя, что её вот-вот раздавит вся эта атмосфера, которая тяжёлым грузом ложилась на плечи, вышла наружу. Она обошла сарай и уселась на рассыпавшемся от времени и непогоды плетне. Старая лоза хрустнула под её весом, но выдержала, и обхватив тонкий тын она устроилась поудобнее.

Девушка запрокинула голову и уставилась в небо. Здесь, на окраине деревни, туман был чуть реже. Он клубился на уровне земли, но выше, сквозь рваные низкие кучные облака, проступали звёзды. Незнакомые, холодные, чужие созвездия Стикса мигали в ледяной вышине, равнодушные и бесконечно далёкие. Они не сулили надежды, не указывали пути. Но сам факт их существования, эта вечная, незыблемая красота, действовал на неё умиротворяюще. Они были здесь до неё и останутся после. В их свете мельчали все человеческие драмы.

«А дома…» — мысль пришла сама собой, такая теплая и острая, как укол булавкой. — «Дома звёзды были другими».

Гайка закрыла глаза, пытаясь вспомнить образ привычного ночного неба над её родным, провинциальным городком. И воспоминания, словно река, прорвавшая плотину, нахлынули на неё. Вспомнилась её крохотная, уютная квартирка, заваленная книгами и конспектами. Тихий летний вечер, окно настежь, доносится стрекот кузнечиков. Она, восемнадцатилетняя, засыпает на потёртом диване под мерный, убаюкивающий голос диктора, читающего вечерние новости по старому телевизору…

А потом… потом был отвратительный химический запах, треск пожаров, вонь гари. Оглушительные крики, топот, звон бьющегося стекла. Туман, который пеленой лёг на город… или это было до? Девушка сжала пальцами виски, пытаясь прогнать ненужные сейчас мысли.

Дом? Какой, к чёрту, дом?! Теперь её дом тут, пусть и такой ужасный, но какой уж есть. Она вдруг чётко поняла, почему нужно забывать всё, что было там, — чтобы прошлое не сожрало тебя, чтобы не было мучительно больно. Но как его забудешь? Ведь память человека не жёсткий диск, её нельзя отформатировать или стереть. Вот и приходится помнить всё, ноу читься не жалеть об утратах.

Тихий, осторожный шорох шагов по мокрой траве заставил её вздрогнуть и обернуться. За её спиной шёл Харцер. Он двигался медленно, с той особой усталостью, что находится не в мышцах, а где-то в глубине души. Плечи мужчины были ссутулены под невидимым, давящим грузом, голова слегка опущена. Он молча, без приглашения, опустился рядом на плетень. Старая лоза снова жалобно затрещала, прогнулась, но выстояла, приняв и его вес.

Несколько минут они сидели, не произнося ни слова, плечом к плечу, глядя в бескрайнее, усыпанное чужими огнями небо. Его плечо, широкое и твёрдое, почти касалось её плеча. Сквозь тонкую ткань куртки она чувствовала исходящее от него тепло — живое, реальное, единственная несомненная правда в этом мире. От этого простого, почти случайного соприкосновения по её телу разливалось странное, щемящее чувство — смесь облегчения, тревоги и чего-то такого тёплого и огромного, что не поддавалось определению.

— Я боюсь, — тихо, почти шёпотом, сказал он наконец. И эти простые, честные слова, а оттого такие болезненные, повисли в прохладном, совершенно неподвижном воздухе, смешались с белыми облачками пара, что вырывались из ртов при дыхании.

Гайка медленно повернула к нему голову. Он не смотрел на неё. Его взгляд, тёмный и бездонный, был прикован к какой-то далёкой, невидимой точке среди звёзд, словно он пытался найти там ответ, но, судя по всему, ответа не было и там.

— Боюсь, что найду его там, в этом «Ковчеге», — продолжил он, и его голос, обычно такой твёрдый, дрогнул, выдавая ту боль, что шла через всё его существо. — И… боюсь, что не найду. Понимаешь? Это хуже всего. Если его там нет… это будет значить, что он либо мёртв, либо… либо всё ещё там. В нашем старом мире. Живёт, не зная, что отец его… здесь. Ведь я есть и там. А если он здесь? Он захочет отыскать мать. И мне придётся это сделать. Несмотря на то что я этого не хочу. Но этого будет желать мой сын.

Он замолчал, сжимая и разжимая кулаки так сильно, что захрустели суставы. Гайка молчала, не в силах найти нужных слов. Девушка понимала, что что бы она сейчас ни сказала, это будет излишним. Поэтому она просто слушала, давая ему выговориться, зная, что эта гора боли и страха должна найти хоть какой-то выход.

— А я… — он сделал глубокий, прерывистый вдох, словно ему не хватало воздуха, и наконец повернулся к ней. В сгущающихся сумерках его глаза казались абсолютно чёрными, бездонными колодцами, полными невыносимой боли, смятения и усталости. — А я уже не хочу её искать. Я не хочу возвращаться в ту жизнь. Потому что… потому что там нет тебя. Понимаешь?

Мужчина произнёс это так буднично, прямо, без намёков, — простое признание без лишней шелухи. Но оно было таким искренним, что сердце девушки забилось с такой силой и частотой, что казалось, разорвёт грудную клетку. Он не искал красивых слов, просто говорил как есть, и это было так прекрасно, но это разрывало его на две половины. И было оттого самым сладким и самым горьким из всего, что происходило в её жизни.

— Харцер… — начала она, её собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно, но он перебил её, не дал договорить.

Его пальцы, холодные и шершавые, нашли её руку в темноте и сжали с такой отчаянной силой, что костяшки её пальцев болезненно встретились.

— Я не знаю, что делать, — прошептал он, и в его голосе впервые за всё время их знакомства прозвучала откровенная, почти детская растерянность. — Я обязан спасти сына, если он, конечно же, тут, ведь я его отец, я должен сделать всё чтобы… — тяжёлый вздох, и он продолжал. — Но… чёрт возьми, Гайка, я люблю тебя. И мысль о том, чтобы потерять тебя, оставить здесь одну… или уйти туда, где тебя не существует… она сводит меня с ума. Я не знаю, как мне быть, понимаешь?!

Она понимала, хотела было уже что-то ответить, но не успела. Их прервали, грубо и бесцеремонно. Из сарая донёсся грубый окрик старого внешника.

— Эй, любовнички! Кончай глазки строить и сопли распускать! Мясо на огне, картоха в котелке пузырится! Или вы на одной любви сыты будете? Даром что ли я, старый хрыч, тут над костром горбачусь?! — дед как всегда был в своём репертуаре; нет, они не делали тайны перед отрядом, но Старик умудрялся вогнать их в краску, словно делал это специально, напоминая, что здесь нет места для любви.

МЧСник резко вздрогнул, пальцы разжались, и он отвернулся. Гайка усмехнулась, тоже убрала руку, недовольно думая про себя, что видимо дедок специально подобрал самый пронзительный момент, и спрятала усмешку в воротнике. Мужчина снова вздохнул, поднялся с плетня и почесал затылок.

— Идём, — буркнул он, не глядя на неё, его голос снова стал привычно-сдержанным, лишённым эмоций. — А то дед опять ворчать начнёт, что мы его кулинарный шедевр профукали. А то и совсем без ужина оставит, этот может, чтоб его…

Ужин проходил в молчании, которое нарушалось лишь потрескиванием поленьев в костре и тихим шкворчанием жира, капающего с кусков оленины на угли. Огонь, по словам деда, разводил Файер, будто бы для него было в этом что-то сакральное, почти что ритуальное, но вышло, надо сказать, весьма неплохо. Над огнём, на самодельном вертеле из очищенной ветки, жарились сочные, почерневшие снаружи куски мяса. Рядом, на треноге над углями, стоял большой, чугунный, видавший виды котёл, до блеска начищенный кем-то из прежних хозяев заброшенного дома. В нём тушилась картошка с луком и какими-то съедобными кореньями, которые нашёл Буслай, покопавшись в огороде; сказал, что так будет вкуснее, мол, спорить не стали. Пахло дымом, жареным мясом, землёй и дикими травами. Казалось даже, что нет всех тех ужасов, что они недавно пережили. Но знали — это продлится недолго, да и бдительности не теряли; тут, в Улье, из любого угла может выскочить кто-то, кто хочет тебя сожрать. Это они усвоили очень хорошо.

Гайка исподтишка смотрела на погружённых в свои мысли мужчин. Харцер механически жевал кусок мяса, обрезав обгоревшую корочку, его взгляд был устремлён вдаль, но смотрел он, скорее всего, внутрь себя. Девушка украдкой наблюдала за ним, и её сердце сжималось от странной смеси безграничной любви, жгучей жалости и леденящего страха за него. «Какой же он сильный. И какой… несчастный. И как же я хочу помочь ему, но не знаю как». Она смахнула, прогоняя непрошенные слёзы, и перевела взгляд.

Старик, громко причмокивая, уплетал свою порцию, заедая мясо крупными ломтями картошки. Но в его старческих, навыкате и по-стариковски умных глазах читалась невысказанная тревога. Он, как никто другой, понимал, какая буря бушует в его командире, и отлично знал, что подобная раздвоенность, такая боль может запросто затуманить рассудок в самый критический, неподходящий момент. А завтра такой момент точно может настать, или послезавтра, но он точно будет. Гайка вздохнула и взглянула на кваза.

Вот кого, казалось бы, ничем не прошибешь. Буслай ел молча, сосредоточенно, глядя лишь в свою тарелку и постоянно в ту что-то подкладывая. Его организм, так сильно изменённый грибком, требовал огромного количества калорий для восстановления сил и заживления ран. Он не участвовал в разговорах, что иногда возникали и тут же стихали, лишь изредка, поднимая голову от котелка, бросал на Харцера быстрые, оценивающие взгляды, словно проверяя, не дал ли тот слабину, не сломлен ли их командир окончательно.

А вот пироман сидел чуть поодаль, словно бы так и не стал частью их команды, прислонившись спиной к прохладной каменной стене сарая, и неотрывно смотрел на пламя. В его глазах, казалось, полностью отсутствующих, отражались танцующие языки огня, и было ощущение, что он о чём-то безмолвно разговаривает с ними, советуется, черпает в них силы. Может быть, так оно и было; кто ж его разберёт, — девушка подумала, что он самый странный из них.

Когда последние крошки хлеба были съедены, а чугунный котёл выскребли до блеска, все молча начали готовиться ко сну. Буслай, как самый выносливый и нуждающийся в наименьшем количестве сна, взял первый караул. Он устроился на ящике у входа, его массивная фигура отбрасывала на противоположную стену огромную, колеблющуюся в такт пламени тень. Он попытался сперва рассказать очередную байку, затем махнул громадной лапищей и замолчал, глядя в темноту. Говорить никому не хотелось. Он лишь пробурчал, что обидно, что потерял и пилу, и пулемёт, и что стоило бы найти новые. А ещё, ещё нужно будет отыскать рацию, Волк скорее всего уже начал волноваться. Он был прав, это понимали все, стоило рассказать, что они живы.

Харцер и Гайка легли рядом, под одним большим одеялом, которое нашли на ферме муров, разостланным прямо на сене. Устроились поудобнее, спиной к спине, словно дикие звери, что ищут тепла в друг друге. Девушка чувствовала тепло мужского тела через тонкую ткань одежды — каждый мускул, каждый вдох, каждый удар сердца.

Он же молчал, да и не нужны были эти слова, — всё важное было сказано. А она молчаливо с ним согласилась; а что будет там дальше, покажет только жизнь, главное — чтобы она была.

Она снова вздохнула, вспомнила свою первую любовь, прогулки под луной, стихи, цветы, сорванные украдкой с клумбы по соседству, и улыбнулась. Здесь всё было по-другому, но это не мешало ей быть счастливой. Уставшая практически до потери пульса, до того состояния, когда тело становится ватным, а мысли расплываются, почти сразу провалилась в тяжёлый, без сновидений сон.

Харцер же ещё долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, где сквозь дыры в прогнившей кровле проглядывали те самые, чужие и безразличные, холодные звёзды. В ушах у него стояла оглушительная тишина, прерываемая лишь ровным, успокаивающим дыханием Гайки за спиной и тяжёлыми, размеренными шагами Буслая снаружи. Сбоку похрапывал Старик, что-то бормотал во сне Слон, который не произнёс ни слова с момента, как они выехали с фермы, — это напрягало, стоило поговорить с парнем, если он сломается, пострадать могут все. Но мужчина решил, что отложит это на завтра, сил уже не было.

Глава 8

Сон к нему так и не пришёл. Уже которую ночь Морфей играл с ним в кошки-мышки, словно дразня, подпуская к самой грани забытья, чтобы затем швырнуть обратно в пучину тревожных мыслей. Они крутились в голове, плотные, колючие, сплетаясь в тугой, болезненный клубок, который давил на виски изнутри и не давал расслабить ни один мускул. Через два часа тщетных попыток Харцер тихо, чтобы не разбудить Гайку, спавшую рядом, поднялся. Он молча подошёл к выходу, где на ящике сидел Буслай. Слов не потребовалось. Мужчина кивнул. Кваз в ответ хлопнул его по плечу своей лапищей — жест, одновременно означающий и «держись», и «мы с тобой» — и, не говоря ни слова, направился к своему месту. Опустился на свою подстилку, и почти мгновенно дыхание стало глубоким и ровным — судя по всему, его организм умел отключаться по команде, сберегая силы.

Харцер же устроился на ещё тёплом ящике. Он сидел, прислонившись спиной к шершавым, прохладным доскам стены, и смотрел в узкую щель между косяком и неплотно прикрытой дверью. За которой клубилась тьма, густая, почти осязаемая. Туман, что опустился вечером, казалось, забрал весь свет, затянул тёмными тучами небо с яркими точками звёзд и даже звуки.

Тишина стояла такая, что её можно было резать ножом, и лишь изредка её разрывал тихий, прерывистый храп Старика, сдавленный вздох кого-то из людей или потрескивание остывающих углей.

Мужчина вздохнул, устроился поудобнее и утонул в своих воспоминаниях.

«…Палата роддома. Ослепительно-белые стены, резкий запах антисептика. А он, ещё совсем молодой, стоит перед дверью и вслушивается в звуки по ту сторону. У него вспотели руки, и он обтирает их о брюки. Потом слышит тихий писк, от которого сердце сжимается в тугой узел. Из дверей показывается усталая акушерка и протягивает ему маленький, туго завёрнутый в одеяльце свёрток. А он, он боится к нему прикоснуться, боится, что его руки причинят ему боль. Затем протягивает ладони, и на них кладут самый ценный в его жизни груз, такой невесомый, но самый важный. Мужчина заглядывает под край одеяла и видит личико. Сморщенное, красное, такое нелепое, но самое прекрасное, что он видел. Крошечный носик-пуговка, плотно сжатые веки…»

Харцер зажмурился, пытаясь вспомнить ещё что-то из того дня, но образ уже сменился.

«Перед ним их старая квартира, у края дивана стоит мальчишка, держась за него пухлыми пальчиками и неуверенно переставляя ножки в пёстрых носочках. Качается как бычок из песенки. Затем делает шаг, ещё один и с размаха шлёпается на попу. Харцер, не сдерживая смеха, подхватывает его, подбрасывает в воздух, и комнату оглашает счастливый, заливистый смех. Тот самый смех, который одним махом вытесняет всю усталость после двух суток на разборе завала… их тогда выгнали всех, даже диспетчеров…»

«…А вот и он сам, лет семи. На даче, вместе с отцом, крепким плечистым мужчиной, который ещё не озлобился от алкоголизма. Ботя учит его разводить костёр. „Запомни, сынок, сухие ветки нужно класть вниз, помельче бросай сверху“. И он старательно, с серьёзным видом складывает хворостинку к хворостинке, чувствуя себя великим путешественником и первооткрывателем… Отец… Куда он потом делся? Сгинул в дешёвом пойле». Харцер сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он дал себе слово — никогда не быть таким. Никогда не бросать своего ребёнка, не предавать его доверие…

Он смахнул с лица тень горечи и снова прикрыл глаза…

Вспомнил, как его сын пошёл в школу и принёс первую двойку. Как сидел, насупившись, за кухонным столом и ждал взбучки. А Харцер, отложив газету, сел рядом, обхватил за плечи и тихо шепнул: «Ничего страшного. Сейчас вместе разберёмся». И они весь вечер сидели, и он объяснял сыну дроби, глядя в эти ясные, доверчивые, впитывающие каждое слово глаза…

Последним накатило воспоминание об их последней совместной рыбалке; его он уже видел, когда лежал в бреду. Серёжа, загорелый, как цыганчонок, в огромной, съехавшей на затылок кепке, сосредоточенно, закусив губу, смотрит на жёлтый поплавок. «Пап, а она вообще клюнет?» — «Клюнет, сынок. Рыба любит терпение. Надо просто ждать. Как я тебя учил»…

«Надо просто ждать…» — мысленно повторил он. Но ждать чего? От мыслей о том, что может произойти с его сыном там, если всё-таки это он, бросило в жар. Мужчина с силой тёр лоб, словно пытаясь стереть ужасные картины, что рисовал разум, и потянулся за флягой с водой. Его пальцы обхватили холодный металл, когда он вдруг замер, весь превратившись в слух.

Откуда-то сбоку донёсся тихий, приглушённый шорох. Что-то большое влажно шлёпало по земле.

Мужчина медленно, стараясь не шуметь, словно бы в замедленной съёмке, поднял лежащий на коленях автомат и также бесшумно поднялся во весь рост. Снова замер, все чувства обострились до предела. Прислушался. Шорох раздался уже ближе, кажется, он доносился справа, из-за угла сарая, оттуда, где начинались непролазные, заросшие бурьяном и лопухами заросли старого палисадника.

«Не люди…» — пронеслось в голове. Люди бы крались с нескольких сторон, или же бы он их совсем не заметил, ну или, наоборот, грохотали бы как слоны в посудной лавке. А значит, значит, к ним идёт тварь. Ну или, может быть, просто животное. И то и то может быть очень опасно.

Он осторожно переступил, стараясь не шуметь, и выскользнул наружу, прижимаясь спиной к шершавой, прохладной стене сарая. Звёзды, скрытые тучами, практически ничего не освещали, видимость была нулевой, и весь мир сузился до нескольких метров вокруг, окрашенных в грязно-серые тона. Он сделал несколько осторожных шагов в сторону шорохов, палец привычно лёг на спусковой крючок, а сердце трепыхалось где-то в горле.

И в этот самый момент, прямо перед ним, из тёмных густых кустов поднялась здоровенная тварь.

Огромная, под метра два с половиной ростом, с невероятно широкими, уродливо-массивными, бугристыми плечами, которые делали её фигуру бочкообразной, похожей на гориллу-переростка. Руки — неестественно длинные, непропорциональные, почти до земли, заканчивались лапами с короткими, но невероятно толстыми, похожими на стальные крюки когтями. Волосяной покров отсутствовал полностью, и в почти полной темноте её ороговевшая, покрытая какими-то наростами кожа отливала тусклым, влажным, болотным блеском, словно у доисторической рептилии. Морда была сплюснутой, с мощными, короткими челюстями, способными, без сомнения, перекусить стальной прут. Пасть приоткрылась в беззвучном рыке, и Харцер успел заметить, что среди крупных, конических, жёлтых зубов кое-где торчали более мелкие, острые, как иглы — второй, запасной ряд.

Небольшие, глубоко посаженные, свиные глазки смотрели на него с такой свирепой злобой, что внутри всё похолодело. А ещё они явно излучали интеллект.

Харцер вдруг чётко осознал: тварь здесь не просто мимо проходила, она пришла за ними, видимо, выследила по запаху. И выжидала в кустах, когда кто-то выйдет ей навстречу.

— ПОДЪЁМ! НА НАС НАПАЛИ! — заорал он что было мочи, его голос, хриплый от напряжения, разорвал ночную тишину. Он отскочил назад, вскидывая автомат, но существо среагировало быстрее.

Рывком переместив своё тело поближе, заражённый взмахнул лапой, описывая короткую дугу. Харцер инстинктивно отпрыгнул, и лапа с шипящим свистом рассекла воздух в сантиметре от его лица. Удар был столь силён, что воздушная волна от него обожгла кожу. Казалось, мимо него прошёлся шквал от гигантской, шипастой булавы. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось в рёбра с неистовой силой, словно желая вырваться из оков и сбежать подальше. Лязг взводимых затворов, грозное ругательство Старика ещё сонным, но уже бурчливым голосом, тяжёлые, гулкие шаги Буслая, сбивающего всё на своём пути. Что-то кричал Файер, суетилась, бормоча, Гайка. Слон тоже подскочил и уже выскочил наружу, на ходу передёргивая затвор автомата.

Тварь, не добившись успеха с первого раза, издала низкое, клокочущее, похожее на работу камнедробилки урчание и сделала ещё один шаг вперёд, всей своей массой нависая над Харцером. Тот, отступая к дверям, дал короткую очередь прямо в центр груди.

Впрочем, на какой-то весомый результат он не надеялся, понимал, что броня там крепкая. Пули, словно горох, со звоном отскакивали от ороговевшей шкуры, оставляя лишь белесые царапины, а ещё, ещё раззадоривая тварь.

— Так нам её не взять! — крикнул он, отступая к дверям сарая, его голос сорвался на визгливую ноту. — Твою ж мать… помогайте, хотя бы отпугнуть…

Из распахнутой двери сарая, словно разъярённый медведь, выскочил Буслай. Взамен утраченного пулемёта и пилы он отыскал ржавый лом, и теперь нёсся с огромной, длинной дубиной из стали, что-то громко крича, прямиком на тварь. Занёс оружие и обрушил лом со всей дури на плечо заражённого, который как раз повернулся к нему с ловкостью кошки.

Раздался оглушительный звон, казалось, что били в набат. Железяка отскочила, не причинив никакого видимого вреда, чуть не ударила кваза по лбу и со стуком опустилась на землю. А потом вторая лапа твари, словно запущенный гигантский поршень, ударила кваза в грудь. Буслай с хриплым, вырванным из лёгких стоном отлетел назад, ударился о стену сарая с такой силой, что посыпалась штукатурка, и осел на землю, тяжело, прерывисто дыша.

— Буслай! — крикнула Гайка, появившись в дверях с карабином в руках. Девушка чуть побледнела, но быстро собралась и выстрелила. Пуля чиркнула по ороговевшему плечу твари, не пробив его, но зато отвлекла её внимание от покалеченного кваза.

И тут из темноты сарая вынырнул пироман. Он огляделся, присвистнул и резко поднял руку вверх. Пространство между ним и тварью вспыхнуло ослепительной, белой, на мгновение ослепившей всех вокруг огненной вспышкой. Тварь отшатнулась, издав неприятный звук — высокий, яростный, свистящий визг, полный боли и ярости. Огонь не причинил заражённому сильного вреда, но обжёг глаза, чем дезориентировал тварь.

— Патроны его не берут! — рявкнул Старик, выскочив следом и держа в руках двуствольный дробовик. — Харри, готовься, без твоего дара не справимся, чего тупишь?! — старый внешник хохотнул, прицелился в опорную, слегка согнутую ногу, в район коленного сустава и спустил курок. Грохот выстрела разнёсся далеко, а заряд картечи ударил в конечность с такой чудовищной силой, что тварь на мгновение осела, пошатнувшись, и её свирепый визг оборвался.

Этого хватило, чтобы Харцер успел понять, что он может сделать. На дар сил у него явно не хватало, это он понял весьма отчётливо. А вот приоткрытая пасть манила его своим тёмным нутром. Он вскинул автомат, поймал на мушку это тёмное, раззявленное отверстие и всадил в него всю оставшуюся обойму, не отпуская курок, пока магазин не опустел, сухим щелчком оповестив о том, что патронов больше нет.

И кажется, ему удалось пробить тонкую кость между нёбом и споровым мешком.

Тварь затряслась в агонии, из её развороченной глотки хлынула густая, тёмная, почти чёрная кровь, отвратительно воняющая к тому же. Заражённый сделал судорожный шаг вперёд, массивная лапа с когтями в последнем яростном порыве впилась в бок «Уазика». Раздался скрежет рвущегося металла — звук был таким, словно какой-то гигант вскрывает консервную банку гигантской, тупой открывашкой. Лист обшивки смялся, и дверь отлетела в сторону, отброшенная могучим рывком.

Но это было последним, что успела сделать смертельно раненная тварь. После этого, тяжело, с глухим стуком, обрушилась она на землю, издавая на выдохе булькающие, захлёбывающиеся звуки. Её тело ещё несколько раз дёрнулось, а затем замерло.

В наступившей тишине слышалось их тяжёлое дыхание, они стояли, смотрели то на тушу, то друг на друга.

— Что… что это, чёрт побери, было? — выдохнула Гайка, всё ещё не опуская карабина, её глаза были круглыми от ужаса и шока. — Откуда она тут взялась?!

— Откуда откуда, из лесу, вестимо, — хрипло, откашливаясь, проговорил Старик, переламывая дробовик и выбрасывая гильзы. — Умная, чёрт бы её побрал. Чёртовски умная. Выследила. Ждала удобного момента. Не люблю, когда твари такие умные, а они чем выше в своей этой цепочке, тем умнее, паскуды, — он сплюнул на землю и громко выругался.

Харцер, превозмогая дрожь в ногах, подошёл к Буслаю. Тот уже поднимался, потирая грудь, его лицо исказила гримаса боли.

— Ты как, дружище, жив?

— Жив, — прохрипел кваз. — Только рёбра… треснули, наверное…, но это ничего, немного живца — и буду как новенький, так что потрошите её, на меня не смотрите.

— Нашумели мы по полной программе, — мрачно констатировал Файер, глядя на лежащего перед ним кусача. Тот, судя по всему, лишь немного не дотянул до новой ступени, но это было и хорошо: рубера они бы сейчас точно не одолели. — Такие твари редко поодиночке ходят. Если рядом есть его свита, то они могут набежать на шум. Ну или мало ли кто вокруг крутится. Валить нам отсюда надолго, командир, давайте мешок распотрошим — да поедем! — он перевёл взгляд на мчсника.

Харцер кивнул, окинул взглядом их убежище и, взяв нож, отправился потрошить мешок.

— Собирайтесь пока, — он тихо отдал приказ, опускаясь на корточки рядом с телом монстра. — Грузите, что там у нас есть, тут я и сам справлюсь.

Нож с тихим треском вошёл в плотную кожу серой чешуи на затылке, раскрывая её словно цветок. Внутри нашлось не то чтобы много, но это было лучше, чем вовсе ничего, так как споранов у них и вовсе не было. А живец был необходим, оставалось лишь отыскать что-то спиртное.

Пока он занимался этим важным делом, остальные быстро собирались, впрочем, на это много времени не понадобилось. Никто ничего, считай, и не доставал, так как нечего было. С фермы им удалось утащить лишь немного оружия да припасов. И всё это теперь следовало пополнить где-то в другом месте. А вот где — это они пока не решили.

Закончив с разделкой, Харцер обтёр руки и двинулся к УАЗику. Решил, что снова за руль сядет он. Отъедут подальше и посмотрят на карте, какой кластер с городком, чтобы там магазин был охотничий или, может, какое отделение милиции-полиции.

Гайка устроилась рядом с ним. Дверцы с той стороны не было, и она придвинулась поближе к нему, чтобы не вывалиться на ходу.

— Поехали? — тихо, почти шёпотом, спросила она, её пальцы вцепились в край сиденья, и девушка сглотнула.

Ну а что, не каждый день им так кататься приходится. Впрочем, её тревога была скорее обусловлена событиями прошедших дней, столько всего навалилось, что невольно параноиком можно стать, решил МЧСник.

Коротко кивнул девушке и повернул ключ зажигания, молясь про себя, чтобы машина завелась. Что, к всеобщему удивлению и облегчению, получилось с первого раза. Ничего важного, видать, тварь не задела. Харцер поддал газу, и УАЗик, скрипя подвеской, выкатился наружу, где уже понемногу светлело небо.

Отдал приказ найти место, где они запасами разживутся, и принялся насвистывать какую-то незатейливую мелодию. Чем немало удивил сидящую рядом спутницу; та пожала плечами и уткнулась в карту.

— Смотрите, вот тут, — девушка ткнула пальцем в карту. — Тагил. Тут есть центр подготовки управления МВД, правда, если я географию помню правильно, то мы, ребят, где-то посреди уральских кластеров топчемся. Занесло нас, конечно…

— Ну, Урал он от Сибири недалеко находится, а ты и сама знаешь, кластеры раскиданы как попало, так что, — начал дедок.

— Да нет, — пробормотала Гайка. — Нам теперь до Новосибирска дней восемь езды, если карта не врёт, а оттуда ещё дня три. Тут вон и северные кластеры откуда-то между нами…

— Так север-то от Урала тоже рядышком, видимо, потому и смешались они тут, — наконец подал голос Слон.

Прекратил споры Харцер, сказав, что сперва запасутся оружием, а потом уже решать будут, как им быстрее доехать. Решение было логичным, а потому разговор быстро стих, и люди принялись досыпать перебитый сон.

Глава 9

Машина весело и бодро тарахтела, отматывая километры по разбитому старому шоссе подкидывая сидевших в ней на ухабах. Мимо пролетали столбики с поржавевшими знаками, выбоины устраивали весёлые прыжки, из-под колёс радостно расплёскивалась жидкая грязь.

Кабина, насквозь пропитанная запахом пота, махорки и портянок, приятно обдувалась из проёма выдранной двери. От чего и пахло в ней поприятнее.

На востоке показались первые лучи солнца, бледные, словно выцветшие и пока совсем не греющие. Зато они красиво пробивались через пелену предрассветного тумана, окрашивая всё вокруг в нежные розовато-золотистые оттенки. Единственная девушка команды тут же романтично задумалась и мечтательно уставилась на эту идиллическую картину. Которая совсем не вписывалась в пейзажи Стикса.

А вот Харцер, не выпуская руль ни на минуту из рук, что-то тихонечко насвистывал себе под нос, изредка бросая косой взгляд на Гайку, что сидела рядом и уже на что-то переключилась прекратив разглядывать небо. Именно в этот момент она думала, что если бы ему нацепить серую кепочку и сунуть в уголок рта сухую травинку, то он был бы похож на весёлого водителя ЗИЛка, каких изображали в старых советских фильмах. И этот образ ему удивительно шел, по её скромному мнению.

Она прислушалась к его свисту. Казалось, это была вовсе и не мелодия, а так, беспорядочный порядок нот, чтобы сбить напряжение, ну или, возможно, она просто никогда не слышала её раньше. Но он ей нравился, даже как-то успокаивал нервы, натянутые словно струны.

Через несколько минут ритм сменился — теперь в нём прослеживалась бойкая динамика тяжёлого рока.

Девушка удивлённо моргнула, не понимая такой резкой смены репертуара, но промолчала. Кто ж знает, что там у него в голове. Тронь сейчас — и он лопнет, словно перегруженный трос. Нравится, так пусть себе свистит, тем более что никому он этим не мешает.

А Харцер тем временем замурлыкал под нос уже со словами:

— … Снова кластер загрузился,

Нам его опять лутать!!!

Снова тварей наплодилось,

Кому что, а нам стрелять!!! —

Мотив был знакомым, кажется, что-то с подобным напевом было у «Алисы», вспомнила она и усмехнулась: оказывается, их командир ещё и стихоплёт. А вот Буслай, услышав знакомую и ему, как оказалось, мелодию, тут же подключился:

— Только в двух местах,

Я словно бы живой!

Только бы не при двухстах,

Нам возвратиться домой!

Эту мелодию девушка уже не знала, но явно что-то из того же репертуара, подумала она, откинулась на спинку и, пристегнув ремень, позволила музыке успокаивать и погружать её в сон.

Разбудил её МЧСник, попросил посмотреть, где они находятся. Сонно оглядевшись, она нашла пару ориентиров, отмеченных на карте.

— Кажется, мы где-то здесь, — её голос прозвучал сипло. Она провела пальцем, оставляющим грязную полосу, по изгибу условной реки. — Если это тот самый Тагил, то вон там, — она ткнула в точку, где когда-то был город, — должен быть тот учебный центр. Казармы, склады…

— Лишь бы хоть что-то там и для нас осталось, — пробурчал со своего места Старик, не открывая глаз. — А не одни рожки да ножки, как в прошлый раз. Одни ржавые койки да пустые гильзы. Тьфу ты, ток ноги зря топчешь…

Он хотел сказать что-то ещё, но внезапно мотор словно бы захлебнулся, издав странный хрип, машина вильнула в сторону, и Харцер едва удержал её на дороге. И мир вокруг них поплыл.

Ощущения были такими отвратительными, что почти всех начало мутить. Вокруг тоже творилось что-то необъяснимое: очертания вековых сосен, руины домов, самого горизонта — всё заколебалось, заплыло маревом, словно они смотрели на мир сквозь толщу дымки от разогретого асфальта. Воздух стал густым, сиропообразным, им стало тяжело дышать.

— И что это такое, твою ж мать?! — крикнул Харцер, и его голос прозвучал приглушённо, словно из-под воды. Он почувствовал, как руки стали ватными, а руль крутился так туго, словно увяз в смоле или чём-то очень похожем.

— Что, что… Перезагрузка, — буркнул Старик. — Правда, такая она бывает редко, особенно по эту сторону, но если увидел, то жди от неё только беды. Валить нам, ребята, отсюда над!!!

Звук его голоса заглушил низкочастотный гул, нарастающий не извне, а из-под земли, из самых глубин ада, как показалось Гайке.

И этот мерзкий гул, казалось, проникал даже в кости, в зубы и мозг, заставлял вибрировать всё тело и сжиматься внутренности. Уши закладывало, в висках начинало стучать. Затем из почвы, из трещин в асфальте, из самого, казалось бы, пустого воздуха повалил туман. Но не привычный, серый и водянистый, а тот самый «кисляк» — густой, маслянистый, ядовито-жёлто-зелёный. Он пах. Пах удушающей смесью протухших яиц, выбросов химического завода, горящей пластмассы и чего-то невыразимо древнего и гнилостного. Этот запах въедался в слизистые носа и горла, щипал глаза, заставляя их слезиться, вызывал спазматические позывы тошноты.

Харцер еле успевал выворачивать непослушный руль, а затем и вовсе свернул с дороги и загнал УАЗик под огромный, почти сухой дуб, расщеплённый давным-давно молнией, и теперь лишь одна его половина могла похвастаться зелёной кроной. Двигатель послушно заглох, и они принялись ждать. Позади них гремели молнии, клубился туман, но за границу кластера не заходил.

А мир за стеклом превратился в бурлящее море зелёного тумана. Видимость по ту сторону кластера резко упала до нуля, звуки стали приглушёнными. А давящий на уши гул сменила тишина, та, которую часто зовут мёртвой. Казалось, что их заперли в барокамере. Гайка подвинулась поближе к МЧСнику и прижалась к его боку, вцепившись тонкими пальцами в его рукав. Он ободряюще сжал руку девушки и улыбнулся. Дед и Буслай тоже замерли. Такого никто, кроме старого внешника, раньше не видел, и оттого было ещё больше не по себе.

А потом началось светопреставление. В толще тумана замигали, заискрились сгустки слепящей энергии — это не были ни молнии, ни зарницы. Это было нечто иное, не поддающееся описанию, рвущее шаблоны восприятия. Краски вспыхивали и гасли с безумной скоростью: кроваво-красные, ядовито-фиолетовые, мертвенно-зелёные. На несколько секунд туман рассеялся прямо перед капотом «Уазика», и они увидели то, что заставило задуматься.

Вместо положенного Уральского кластера с лесом перед их носом торчал фрагмент какого-то провинциального города — облупленный фасад трёхэтажки с обрушенным балконом, детскую площадку с ржавыми, скрипучими качелями, покосившийся фонарный столб. Всё это стояло посреди поля, а уровень земли этого нового кластера был на добрых полтора метра выше, чем под колёсами их «Уазика». Длилось это минуты две, затем всё снова поглотил туман.

Вся Перезагрузка длилась, возможно, минут десять, но отряду казалось, что прошла целая вечность. И когда всё наконец стихло и туман рассеялся, перед ними снова стоял густой стеной лес. В ушах у всех стоял звон, а во рту — противный химический привкус.

Первым нарушил тишину Файер.

— Ну и цирк… Каждый раз, как в первый. Я такого точно ещё не видал, а вы? Прямо как в том анекдоте про лифт в ад.

Остальные молча покачали головами. Лишь Старик кивнул, мол, я видел.

— Бывает такое иногда, когда сдвигается график Перезагрузок или смена кластеров. Редко, но бывает. Вы увидели сегодня то, чего иной рейдер никогда не посмотрит.

Харцер сделал глубокий, прерывистый вдох, мол, в гробу я такие уникальные явления видал, и завёл мотор. Тот бодро чихнул и затарахтел, будто и сам был рад, что кошмар закончился. И они медленно выкатились на дорогу. Ландшафт вокруг всё равно изменился: деревья, что их окружали, были выше, темнее и гораздо гуще. А хорошая дорога превратилась в разбитый просёлок с кучей ям, холмов и оврагов по обе её стороны.

Через пару часов, когда солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая туман в багровые тона, Гайка, всматриваясь в пейзаж перед ними, вдруг оживилась и указала вперёд:

— Вон там, кажется, тот самый кластер с Тагилом. Видны корпуса, высотки… Или мне это просто кажется?

Старик хотел было что-то ответить, но тут их внимание привлёк странный шум, что доносился с запада. Харцер добавил газ, и они взлетели на пригорок, откуда открывался хороший вид на лежащий перед ними Тагил. И взял в руки бинокль. Остальные последовали его примеру. Но легче от увиденного не стало, наоборот, в жилах застыла кровь.

По улицам, по обочинам, через развалины, прямо по крышам низких зданий — двигалась, текла, клокотала ОРДА.

Это было живое, пульсирующее, шевелящееся море тел. Сотни. Тысячи. Десятки тысяч заражённых. Они шли на восток, единым, неостановимым, пульсирующим потоком, подчиняясь неведомому зову. Сначала шли пустыши и прочие низшие — ещё почти люди, в грязной, разорванной одежде, с характерно оттопыренными штанами у тех, у кого они ещё сохранились. Их было больше всего, они составляли основную, серую, мычащую массу.

За ними тащились также почти неотличимые от люди бегуны всех мастей и ступеней развития, и их более опасные, стремительные собратья — джамперы, мелькавшие в толпе с пугающей, неестественной скоростью, их утолщённые ногти уже напоминали когти, зачем-то вспомнил информацию о тварях МЧСник. Далее катились, переваливаясь, как бочки, жрачи — с раздутыми, мощными челюстями, усеянными острыми, крупными клыками, их плечи были налиты неестественной силой, а лысые затылки с чешуйками мешков блестели на солнце. Мелькали коренастые, низколобые фигуры топтунов — их тела покрывали твёрдые, многоугольные бляшки брони, а длинные руки с массивными когтями ловко расчищали путь, сминая всё на своём пути.

И над всем этим морем уродства и копошения, как айсберги в бушующем океане, возвышались массивные, покрытые толстым хитином фигуры хорошо развитых тварей. Они шли неспешно, раскачиваясь, их мощные челюсти, способные перекусить стальную арматуру, были слегка приоткрыты, а свирепые, маленькие глаза зорко и хладнокровно следили за стаей. Парочка руберов прямо на ходу перекусывала своих собратьев.

— Мать родная… — прошептал Старик, прикрыв глаза и потирая подбородок. — Это ж сколько их тут, а? Толпа такая, да они сметут что угодно на пути… и где нам теперь оружие искать прикажете?!

Харцер же думал о том, что им бы теперь вообще выжить, а не думать о поиске оружия и припасов. Ибо вся эта масса их раздавит и не заметит.

Орда была ещё далеко, примерно в километрах трёх, но земля под ногами уже вибрировала от топота лап и ног. Воздух гудел, звенел от их рыков, визгов, щелчков зубов, скрежета когтей по камню. Это был многоголосый, оглушительный рев апокалипсиса, симфония конца света.

— Валить нам надо, пока не поздно, братцы, я вот так вот об этом думаю… — тихо проговорил командир. — Пока не поздно. Пока они нас не учуяли, — повторил он и покачал головой.

Затем резко, чуть не положив «Уазик» набок, развернул его, и они помчались прочь, петляя между деревьями. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание стало частым и поверхностным. Казалось, им удалось ускользнуть. Они отъехали на несколько километров, и дыхание начало понемногу выравниваться, а свинцовый ком страха в груди — по чуть-чуть рассасываться.

Но не тут-то было, у Стикса, как всегда, были свои планы. Едва они выдохнули, как Слон, сидевший у открытого заднего борта и неотрывно смотревший назад, дико, на грани истерики, заорал что было мочи:

— Вашу ж мать… эт че такое?!

Харцер взглянул в маленькое, потрескавшееся зеркало заднего вида. И обомлел.

Километрах в шести, если он верно прикинул расстояние, прямо к ним мчался матёрый элитник. То ли специально отставший от стаи, то ли случайно. Кто его теперь разберёт. Мужчина схватил бинокль и выматерился, когда рассмотрел его получше.

Тварь была метра под четыре ростом, её тело покрывала тёмно-серая, почти чёрная, отполированная до зеркального, слепящего блеска костяная броня, испещрённая глубокими шрамами и царапинами — следами бесчисленных битв. Непропорционально длинные, мускулистые руки заканчивались серповидными когтями, каждый размером с тесак, способными распороть броню «Уазика» как консервную банку. Из спины чудовища, подобно скорпионьим жалам, произрастали несколько изогнутых костяных шипов.

Бежала скотиняка тоже весьма резво, несмотря на свои немаленькие, скажем так, габариты, с почти что балетной грацией верховного хищника. Его движения были плавными и даже красивыми.

— Дави на газ, командир, дави, че стоять-то! — заорал Буслай, срываясь с места и хватая свой автомат, его лицо исказила гримаса ярости и боли от треснувших рёбер.

Харцер, словно очнувшись, повернул ключ, вжал педаль газа в пол, до упора. Двигатель «Уазика» взвыл от непосильной нагрузки, из-под капота повалил сизый дым, и они рванули. Стрелка тахометра почти сразу ушла в красную зону. Но элитник был быстрее. Он сокращал дистанцию с пугающей скоростью. Уже были видны детали, царапины на его броне, каждый мускул, играющий под ней. И его глаза — огромные, бездонные, фосфоресцирующие холодным, зелёноватым светом.

— Приготовиться! — крикнул Харцер, его голос сорвался. Он понимал, что бежать бесполезно. Но и стоять на месте нельзя. — Файер, садани ему огоньком по морде! Гайка, Старик, на вас гранаты, старайтесь тоже в морду. Буслай… ты, ты сам придумай, как быть, ты у нас умный, — и тут он не соврал, воевать кваз умел.

Они как раз влетели на очередной пригорок. Впереди, как насмешка судьбы, открывалась идеально прямая, длиной почти в пятьсот метров, заросшая жухлой травой поляна. Ни деревьев, ни укрытий. Элитник был уже совсем близко. Он не бежал, он словно летел над землёй, его мощные ноги отталкивались от грунта, оставляя глубокие вмятины. Тварь напряглась и приготовилась к прыжку. Её мускулы собрались в тугой, смертоносный комок.

И в этот момент, когда страх достиг своего апогея и начал переходить в странное состояние пофигизма, Харцер, не сводя воспалённых глаз с чудовища в зеркале, сжал руль так, что пластмасса затрещала, и прошептал сквозь стиснутые, почти что слипшиеся от напряжения зубы, обращаясь больше к самому себе, чем к другим:

— Ну что ж… Попробуем станцевать наш последний танец красиво… твою ж мать…

И «Уазик», плюясь чёрным дымом из глушителя и воя перегруженным двигателем, нёсся по мёртвой, выжженной равнине, залитой багровым, болезненным светом заходящего солнца. Со стороны он, наверное, был похож на испуганного жука, пытающегося уползти от кота, что крадётся за ним сзади. А за ними, за ними бежало Само Воплощение Ужаса — огромный элитник, живой дредноут из плоти, кости и хитина. Каждый его шаг отдавался глухим, ритмичным стуком, и казалось, что это молоток, вбивающий гвозди в крышку их гроба. Воздух, рассекаемый его серповидными когтями, свистел вокруг них, и казалось, что очень скоро они ощутят их касание на своей шкуре. Он был уже так близко, что Харцеру казалось, будто он чует зловонное дыхание твари. Ещё немного — и монстр должен был схватить их машину, смять металл мощной лапой, и наступит конец.

Этого было нельзя допустить, а потому МЧСник пытался вилять, бросать машину из стороны в сторону, но выходило пока плохо, и как быть, придумать он не мог. Он словно в замедленной съёмке видел занесённую лапу, огромные когти. Снова и снова выкручивал руль. Что-то кричал. Что-то кричали ему. В ушах гулко билось сердце. По лбу стекали капли пота. И вот лапа коснулась машины. Их отшвырнуло в сторону. Но буханка устояла и даже вырвалась вперёд. Но тварь не отставала.

Глава 10

Всё происходящее казалось происходит не с ними, а в каком-то фильме ужасов. Словно в замедленной съёмке, огромная лапища с острыми длинными когтями, плавно, совершенно неожиданно плавно для такой махины, взлетела в воздух для следующего удара. Чтобы скорее всего распороть обшивку их буханки как человек вскрывает банку с кильками ножом. В воздухе раздался тонкий свист, от воздуха что прошёл между зазубринами когтей и и Гайка вжалась в кресло тоненько пискнув. В висках мчсника застучало молоточками, руки и лоб покрылись липкой, неприятной испариной.

— Влево! Уходи влево! — проревел Буслай, его голос был хриплым с лёгким подвыванием, видимо от боли в рёбрах. Кваз сидел, вжавшись спиной в дверцу, а его могучая лапища с такой силой вцепилась в подлокотник, что пластмасса уже трещала готовая оторваться.

Харцер резко, почти до упора, вывернул руль и «Уазик», визжа стёртыми шинами, рванул в сторону. Удар лапы пришёлся вскользь, но даже этого им хватило с лихвой. Один из когтей с оглушительным скрежетом, от которого заложило уши, прошёл по левому борту, срывая куски обшивки, словно это была фольга, и оставляя за собой глубокие, рваные борозды. От страшной нагрузки кузов жалобно заскрипел. Машину качнуло, она на мгновение встала на два колеса, и у всех застучало сердце где-то в пятках, готовое выпасть наружу. Гайка снова вскрикнула, вцепившись в поручень так, что её пальцы побелели и зажмурившись до боли в глазах.

— Если он ещё раз по нам саданëт машина не выдержит! — крикнул Старик, доставая из правого нагрудного кармана разгрузки чёрную РГД-5. — Нужно что-то делать, Харри, иначе этот Де Морт с нас шкуру спустит! А нам этого вроде бы как и не хочется! — Гайка в этот момент подумала что не вроде, а точно не хочется, но сил ответить не нашла, а лишь сильнее вжалась в кресло.

Харцер чуть прищурился лихорадочно соображая как бы им выкрутиться из этой ситуации, варианты мелькали в голове, тут же отбрасываемые даже без обсуждения. Вступать в бой чистой воды самоубийство, бежать тоже как видят все не помогает, тварь гораздо быстрее. А значит, значит придётся скорее всего чем-то пожертвовать, например машиной, отвлечь хотя бы ненадолго чтобы была возможность спастись.

— Я кажется кое-что придумал! — его голос, сорванный до хрипоты за последние дни, перекрыл вой мотора, свист когтей и собственный гул в ушах. — Но нам нужно будет выпрыгнуть из машины. А пока подготовьте все гранаты что есть, сделаем нашему другу гостинец! Гайка, ты прыгаешь первая, за тобой Буслай! Остальные готовимся, я пойду последним!

— Что за план, ты чего такое удумал? — встревожено, почти шёпотом спросила Гайка, её глаза были огромными от ужаса, видимо девушка решила, что он хочет пожертвовать собой.

— Не задавай лишних вопросов, если жить хочется! Делай что сказано! — рявкнул он, снова уворачиваясь от удара, который с грохотом оторвал левое зеркало заднего вида. Осколки стекла брызнули внутрь, царапая лицо. — Ну, чего застыли, второй раз нужно говорить?!

Первым среагировал пироман, не задавая лишних вопросов, лишь кивнул, и его глаза сузились до щелочек. Затем сорвал с пояса гранату. Старик, кряхтя, протянул свою. Две чугунные «бутылки» с рифлёным корпусом, связанные тонкой бечевой покатились по грязному, заляпанному грязью и кровью полу салона.

— Прыгайте! — просипел Файер. — Я счас тут её примотаю, как прыгнете дерну и свалю сам!

— Понял! — Харцер отчаянно оглядывался, его глаза выискивали хоть какое-то укрытие. Лоб покрылся каплями пота, которые тут же стекали по вискам. Впереди, метрах в двухстах, виднелся участок леса с густым, почти непроходимым подлеском из молодых ёлочек и кустов шиповника. А что, хорошее место, максимум немного оцарапает. — Давайте, парни, осторожнее! — бросил он раненным и свернул к кустам.

— Справимся командир, куда мы денемся, — сквозь стиснутые зубы ответил кваз, сжимая в своей лапище автомат так, что металл затвора затрещал. Слон, бледный как полотно и молчаливый, лишь кивнул, его пальцы, сжимавшие спинку переднего сиденья, бешено дрожали, но стиснув зубы парень крепился изо всех сил.

Элитник, раздражённый постоянными увёртками, издал низкий, клокочущий рёв, похожий на звук катящихся по склону камней, и сделал мощный скачок, вновь сократив дистанцию до минимума. Его пасть, усеянная рядами иглоподобных зубов, распахнулась в паре метров от заднего борта, и на них пахнуло смрадом гнилого мяса.

— НУ, ПОШЛИ!!! — заорал Харцер. — ПОКАЖЕМ ЕМУ ГДЕ РАКИ ЗИМУЮТ!!! — и почти вся команда высыпала из машины как горох падая кто куда и моля Стикс, чтобы на них не наступили. Первой, как кошка, вылетела Гайка. Она кувыркнулась по мокрой, холодной траве, больно ударилась плечом о кочку, но мгновенно вскочила и, не оглядываясь, ринулась в спасительную чащу подлеска. За ней, рыча от боли, но двигаясь с невероятной для его габаритов скоростью, вывалился Буслай, одной рукой таща за собой Слона. Старик вывалился с другой стороны, с той, что была дальше от твари и тоже рванул в сторону бегущих товарищей. В машине остались двое.

Но Файер тоже не дремал, дёрнул верёвку и услышав тихий щелчок помахал командиру рукой. — Ну я пошёл, догоняй меня!

Харцер резко, до упора, выжал педаль тормоза и одновременно рванул руль вправо. «Уазик», визжа изношенными шинами, развернуло боком, он проехал несколько метров по инерции, снёс пару молодых берёзок и замер, подпрыгивая на кочках, его перекочевавший мотор надрывно чихал.

— Харцер! — отчаянно крикнула Гайка из кустов, её голос сорвался от страха.

МЧСник одним движением сорвал с себя ремень, швырнул гранату на пол рядом со связкой и выкатился из кабины, падая на сырую, пахнущую прелой листвой землю. Он почувствовал, как что-то горячее и острое обожгло ему плечо — видимо, коготь чиркнул по коже, оставив глубокую, но не смертельную рану. Откатившись, он вскочил, спотыкаясь, и бросился бежать к лесу, спиной чувствуя нарастающий рёв. А ещё мысленно отсчитывая оставшиеся до взрыва секунды, только бы успеть, только бы успеть, стучали в висках молоточками.

Элитник, не ожидавший такого манёвра, пронесся мимо замершей «буханки». Затем резко затормозил, видимо не заметив людей. Злобно горящие глазки прищурились и он издав победный рык рванул к машине. Когти впились в кругу сминая металл с громким скрежетом и хрустом, почти вырвав ту с одного удара.

И в этот момент, когда его пасть уже почти сомкнулась на кабине, пытаясь вырвать кусок, чтобы добраться до тех, кто был по его мнению внутри, прогремел взрыв.

Машина дёрнулась, из неё вырвался сноп ослепительного огня и едкого чёрного дыма. Стёкла разлетелись на тысячи острых осколков, брызнув во все стороны. Крыша приподнялась, замерла на мгновение в воздухе и с оглушительным грохотом рухнула обратно, превращая салон в металлический гроб.

Элитник отпрянул, оглушённый и ослеплённый взрывной волной в упор. Один из его костяных шипов на спине треснул с сухим щелчком, и отломился, упав на траву. Тварь завыла уже не от ярости, а от боли, неожиданности и растерянности. Она потрясла своей огромной головой, из пасти и ноздрей её повалил пар, пытаясь прийти в себя. Броня спасла её от смертельных ран, но шок и дезориентация сделали своё дело. Она отступила на несколько шагов, мотая головой и издавая хриплые, недоуменные звуки. Изо рта капала кровь, видимо осколки и рваные края металла разорвали что-то внутри. Но следить за тем как она поживает было некогда.

Тем временем группа, не оглядываясь, бежала сквозь лес, ломая ветки, спотыкаясь о корни и не разбирая дороги. Харцер, прижимая раненое плечо, видимо зацепил снова когда прыгал, из которого сочилась алая полоска крови, пропитавшая рукав, шёл последним, подталкивая вперёд обессилевшего Слона. Тот хромал и тяжело, с присвистом дышал, его лицо было искажено гримасой боли.

— Держись, браток, совсем немного осталось, — хрипел Харцер, чувствуя, как у самого подкашиваются ноги. — Видишь, там просвет… Выйдем на дорогу или просеку, там полегче станет, главное оторвались, ушли живыми. А то я уж думал прощаться мы с вами будем.

— Нога… О, Господи… Кажется, я её вывихнул, когда прыгал… Кажется, ещё и трещина… — простонал Слон, опираясь на него всем весом. Его нога неестественно вывернулась, и каждый шаг отзывался в теле новой волной тошноты, но парень упрямо шёл вперёд, понимая, что командир прав, нужно идти, иначе каюк.

Они шли, уходя всё дальше от места взрыва. Слышно было, как элитник позади всё ещё ревел, но звуки удалялись, теряясь в гуще леса. Видимо, «гостинец» всё же охладил его пыл, заставив сосредоточиться на собственной боли. И это несказанно радовало каждого члена небольшого отряда.

Шли они, казалось, вечность. Каждая минута растягивалась в час. Слон хромал всё сильнее, его пришлось нести на себе Буслаю и Харцеру, сцепив руки в замок и усадив туда паренька. Оружие было при них, но патронов — раз-два и обчёлся. Да и силы были на исходе. Рассвет, который они надеялись встретить в движении, застал их бредущими по краю пустого, заросшегополя, едва волоча ноги. Они были грязные, окровавленные, измождённые, но живые.

И тут им повезло. Впервые за долгое время Стикс смилостивился над ними.

Из-за поворота старой, разбитой просёлочной дороги, всего в сотне метров от них, показалась колонна машин. Два вездехода ГАЗ-66 с потрёпанными, но ещё прочными брезентовыми тентами, хорошо гружёные, это было заметно по просадке, а впереди, знакомый, хоть и перекрашенный в грязно-зелёный цвет, УАЗ «Хантер» с самодельными силовыми дугами и крупнокалиберным пулемётом «Утёс» на крыше. Пулемётчик в засаленном подшлемнике лениво обозревал окрестности.

— Стой! Стоять, вашу роту Бога мать! Кто такие? — раздался резкий, простуженный окрик с «Хантера». Двери открылись, оттуда выскочили трое вооружённых людей в потрёпанной камуфляжной форме, но с выправкой, выдававшей бывалых бойцов. Их оружие, два автомата и обрез с примкнутым магазином — были тут же направлены на измождённую группу.

Харцер, собрав последние силы, шагнул вперёд, подняв свободную, окровавленную руку.

— Свои! — его голос сорвался. — Спаслись мы… с фермы муров! Раненый есть! Помогите… мы уже еле живые, ребят! — по внешнему виду бойцов было понятно, что это рейдеры, муров они научились определять по бегающим глазкам, да и прочей нервозности, что выдавала этих бандитов. Здесь же всё было спокойно.

Один из рейдеров, коренастый мужчина со свежим шрамом через всю щёку и уставшими глазами, внимательно, без суеты, оглядел их с ног до головы, задерживаясь на окровавленном плече Харцера и бледном, как смерть, лице Слона.

— С фермы? — недоверчиво, но без агрессии переспросил он. — Вы ж её, чай и подожгли? Слухи уже по кластерам пошли, будто там восстание было. А мы то думали, куда ж эти герои делись, а они вон, по лесам шляются.

— Мы… — выдохнул Файер, появляясь из-за спины Харцера. Он попытался ухмыльнуться, но получилась лишь болезненная гримаса. — Это наше… файер-шоу, умеем и можем когда хотим.

Рейдер хмыкнул, и его суровое лицо неожиданно расплылось в широкой, одобрительной ухмылке.

— Ну, герои, значит, — кивнул он и опустил ствол. — Расслабьтесь, парни, это вроде как свои. Мы из стаба «Маркино», что в двадцати километрах отсюда, за холмом. Садитесь, подбросим. И твоему корешу поможем, — он кивнул на Слона. — Меня Марк зовут. Командир этого сброда и глава стала, потому и Маркино, — поясн л он и тут же крикнул своим: — Мужики, разгружайте одну «газель», раненого разместить надо! И аптечку сюда тащите с живцом!

Стаб оказался не таким, как Заливино. Это была не просто отгороженная территория, а бывшая, хорошо укреплённая военная часть. Высокий забор из мешков с песком, набитых землёй, и ряды колючей проволоки в несколько слоёв. По углам торчали сторожевые вышки с пулемётными гнёздами. Ворота охранялись не только людьми с автоматами, но и парой зенитных установок, стволы которых угрожающе смотрели в небо.

Их первым делом отвели не к ментанту, как это обычно бывает, а сразу в лазарет — чистое, пахнущее хлоркой и спиртом помещение, разделённое на несколько палат брезентовыми перегородками. Знахарь, лысеющий мужчина, представившийся Игорем Петровичем, сразу занялся самыми тяжёлыми — Слоном и Харцеромс Буслаем, у остальных же были только царапины.

— У вас, парень, — сказал он Слону, осторожно ощупывая распухшую ногу, судя по лексике и в прошлом мире он был врачом. — классический вывих голеностопа, да ещё и с надрывом связок. И, судя по гематоме, трещина в малой берцовой, — он ловко, почти без предупреждения, вправил сустав. Слон вскрикнул, коротко и отчаянно, и обмяк на койке, покрытый липким потом. — Ходить не сможешь неделю, минимум. Но живой, это главное, — затем перевёл взгляд на Харцера, обрабатывавшего его плечо антисептиком, от которого больно щипало. — А тебе, богатырь, шов наложить или само пусть? Где это тебя так?

— А кто его знает, не до того было, — мрачно ответил МЧСник, стиснув зубы.

— Повезло, — констатировал врач, уже готовя иглу с хирургической нитью. — На сантиметр глубже — и была бы тебе рука плетью, всё бы порвало.

Пока Слону накладывали гипс, а остальным, включая Старика, обрабатывали ссадины и ушибы, Марк решал вопросы с размещением.

— Баня у нас через час будет, по расписанию, — сказал он, заглянув в лазарет. — Пойдете? А потом в столовую, поесть горячего приходите. И потом уже спать. Завтра поговорим.

Баня. Это слово прозвучало для них как божественная музыка, как глас с небес. Небольшая, сложенная из грубого кирпича постройка за центральной площадью, внутри которой был густой, обжигающий пар, пахнущий дымом и берёзовым веником. Они молча сидели на полках, распаренные, чувствуя, как дни, проведённые в грязи, крови и страхе, покидают их тела вместе с каплями пота и грязной водой, стекающей на пол. Даже Старик перестал бурчать и с почти детским наслаждением плескался в деревянном тазу с ледяной, ключевой водой, бормоча: «Вот… вот это жизнь…»

После бани, облачённые в выданное им чистое бельё и просторные халаты, они почувствовали себя заново рождёнными. В столовой, длинном помещении с рядами простых столов, их накормили настоящей, густой, наваристой похлёбкой с крупными кусками мяса (оказалось, это был лось, которого добыли накануне), дали по ломтю душистого черного хлеба, которы йпекли тут же, и кружке мутного, но вкусного кваса. Они ели молча, с жадностью, чувствуя, как тепло и сила возвращаются в их измождённые тела.

Затем их проводили в барак для гостей, гостиницы цы как таковой тут не было, чистое помещение с двумя рядами коек, застеленных серыми, свежими одеялами. Они завалились спать, не раздеваясь, и впервые за долгие недели погрузились в глубокий, без сновидений сон, не опасаясь, что их разбудят для «забора» или утащат на опыты.

Наутро Харцер проснулся от того, что в окно бил яркий солнечный свет. Он потянулся и почувствовал, как боль в плече отозвалась тупым напоминанием. Мужчина вдруг понял, что чувствует себя почти человеком. После завтрака, пшëнной каши с тушёнкой, он нашёл Марка, который составлял план работ на день у штабной палатки.

— Марк, спасибо за всё, — начал Харцер. — Но нам нужно двигаться дальше. Ты скажи когда ментанта пройти, да мы поедем, — оказалось что Марк тут и за ментанта, ну и заодно пришлось рассказать о цели их путешествия.

— Слышал я про ваш «Ковчег», — кивнул глава стаба, откладывая планшет когда МЧСник закончил рассказ. — До него вам ещё пол-Стикса скакать, если не больше. Без припасов, оружия и машины сам понимаешь это чистой воды самоубийство. У нас тут лавка есть, мужик один торгует, что мы на вылазках добываем. Всякое есть. Но цены… вы сами понимаете. Но есть идея, могу подсобить, интересно?

Подумав, Харцер решил что сперва обсудит это с бойцами. И отправился обратно в барак.