Хартфорды берут Константинополь

Глава 1. Нефритовый слон и дурные стихи

-----------------"------------------

— Вероятно, леди Ферфакс права: все дело лишь в том, что я ужасно растолстела. Потому Уильям и покидает меня так надолго, — с грустью сообщила леди Элинор Хартфорд зеркалу и горничной Лиззи, что расчесывала ее рыжую копну спутанных со сна волос.

Горничная Лиззи в далеком прошлом была кормилицей ее мужа. Который изволил пропадать в очередной поездке милостью Министерства пять последних месяцев. По возвращении он, разумеется, не просто отужинал праздничной индейкой, что было бы совершенно непростительно. Нет, он честно и со всей душой исполнил свой супружеский долг в спальне (признаться, в этом деле он был необыкновенно хорош), после чего преподнес жене очаровательный сувенир: небольшую нефритовую статуэтку слона из Гонконга — да, именно в такой последовательности — и улизнул в кабинет, чмокнув ее во всклокоченную макушку.

«Дела, милая».

Наутро же оказалось, что драгоценный муженек уже ускакал на совещание к Солсбери. Якобы предоставить рапорт.

Или дело в том, о чем предупредила опытная леди Ферфакс. В любом случае, наметившиеся складки на боках выглядят печально.

— Что вы, миледи, вы со свадьбы ни чуточки не изменились! — воскликнула Лиззи.

Элинор устало отмахнулась.

— Ты это говоришь, лишь чтобы меня ободрить. Очень мило с твоей стороны, Лиззи, но не стоит.

— Миледи, да я ведь самое честное слово!

Взяла гладкую, искусно вырезанную фигурку слона. Зачем делать слонов зелеными?.. Погладила пальцем полупрозрачный камень. Подставила под утренний косой луч света, прищурила один глаз.

Нет, он не прозрачный. Скорее, нефрит будто сам источает мягкий волшебный свет, и вот эти темные прожилки… это как вены у него на шее. Ну, ладно — у нее такие же. Провела ногтем по линии, не выпуская нагревшуюся фигурку из ладони.

Настроение чуточку приподнялось, но Элинор все равно кисло повела плечами, усыпанными веснушками. Как и лицо, как и все тело. Когда-то ему и правда нравилось. И сегодня тоже — он поцеловал, наверное, каждую.

А потом все равно ушел! Решив, что его заменит какой-то зеленый светящийся слон.

Подушка, которой она в него запустила ночью, до сих пор валялась в углу. Лиззи еще не заметила.

И даже не позавтракал с ней!

— Вряд ли маркиз согласился бы с тобой, — ядовито процедила леди Хартфорд.

В большей мере слону, чем Лиззи.

Но Лиззи — Элизабет Мейнард служила семейству Хартфордов с юности, да свою фамилию, наверное, и сама уже давно забыла — все равно выглядела расстроенной в наивысшей мере. Ведь в счастье ее любимых голубков заключалось ее собственное счастье! Да, все три года десять месяцев своего брака Хартфорды считаются в свете просто неприлично счастливой парой и они действительно влюблены по уши — слугам ли не знать, не видеть и не слышать — только что-то все более неправильное происходит с их счастьем, разделяет и ломает всю любовь, в то время как карьера милорда взбирается все выше.

А завистливые кумушки успешно присели леди Элинор на уши.

— Конечно, согласился бы!

Элинор закатила глаза к потолку. Грязно-зеленые в крапинку. Ей никогда не нравился ни этот цвет, ни цвет ее волос.

— Ах, миледи, да одна строчка его стихов и вы бы… — и тут женщина осеклась.

На этих Элинор Хартфорд медленно обернулась к верной горничной. Глаза ее сузились, между крапинок заплясали бесноватые искорки любопытства. Лиззи вздрогнула: этот взгляд леди всегда обещал неприятности. Даже миссис Берч, экономка, однажды в приступе откровенности призналась, что от него у нее по спине вдоль позвонков встают волоски, о существовании которых она в до-леди-элиноровские времена не ведала.

А леди тем временем поразилась: он пишет стихи?!. Потому что, конечно, в минуты наивысшего счастья ему случается шептать смехотворную ерунду ей на ушко, но таковое случается и леди Хартфорд, как, например, этой ночью. Но ведь стихов от того она не пишет. Только анонимные заметки о светских идиотах в «Татлер»*. Уильям считает, что для нее нет ничего святого, когда она безжалостно подписывается «свидетель».

И тогда Элинор отвечает: «Конечно есть, дорогой. Просто это — не люди. Ну вот скажи мне — что в людях святого?..».

Они сидят за одним столом в библиотеке, только по разные стороны. Она пишет, он читает. Иногда наоборот. Иногда кто-нибудь делает это вслух. И второй возмущается, что отвлекает. Или слушает, задает встречный вопрос, и тогда за дискуссией можно о деле забыть.

«Например, некоторые помогают сиротам и вдовам. Благотворительный комитет при церкви Святого Джеймса, знаешь? Говорят, там трудится небезысвестная леди Хартфорд».

И озорно толкает ее в коленку под столом носком домашней туфли. Усмехается в своем кресле и разворачивает газету с самым сосредоточенным видом. Как так и надо.

Она в тон ему фыркает, склоняется над черновиком заметки и бросает: «Я не святая, Уилли, я просто умею считать деньги».

Он пожимает плечами, отстраненно отвечая, что потому на ней и женился.

Это только на людях лорд Уильям Генри Хартфорд, маркиз Кларендон, безупречен и холоден: дома он ленивая душка, которая обожает дразнить супругу.

И женился он, конечно, не поэтому.

Но то, что он пишет стихи…

— Продолжай… — протянула хищно Элинор, предчувствуя пикантную загадку и возможность отомстить гадкому Уилли.

— Я… — сбилась Лиззи, отложила щетку на комод, заблуждала глазами по зеркалу, заметила спасительную подушку в углу. — Ох, какой у вас бардак, миледи!

— Лиззи, — прищурилась еще пуще Элинор, — не уходи от ответа.

Горничная замерла с подушкой у груди, потому что огненноволосая госпожа в сорочке из тончайшего батиста пришпилила ее указательным пальцем к стене.

Леди Элинор Хартфорд дома тоже позволяла куда больше, чем на людях. Потому что вот такое…

— Лиззи?.. Что там со стихами?

— Миледи…

— Что «миледи»?

— Я старая женщина.

Элинор хрюкнула, будто это аргумент.

— И что?

— И хочу умереть своей смертью.

— Лиззи, — с теплой улыбкой потрепала по плечу Элинор горничную, — я унесу твою тайну в могилу.

— Правда?..

В голосе Лиззи прозвучало столько облегчения. Она даже едва уронила драгоценную подушку в цветные полосочки. Ее, кстати, Уилл привез из Индии. Из той поездки, что была до Китая.

— Правда, — очень честно кивнула Элинор Хартфорд. — Потому что ты нам еще нужна, а наш добрый маркиз наверняка будет готов стреляться, если наружу выйдет правда о том, что он на досуге пописывает сентиментальные стишки… Ты ведь не читала их? — свела она строго свои брови в разлет на переносице и снова направила обвинительный перст в грудь горничной.

Подушки, как бастиона между леди и уязвимым местом не осталось, так что беззащитная Лиззи принялась горячо оправдываться:

— Я… нет, я ведь случайно наткнулась, в ведре для бумаг, когда в кабинете прибиралась в отъезд миссис Берч… Отдала милорду при случае и похвалила, а он так посмотрел на меня, что… миледи, что я вам ничего не говорила. Он сжег этот листок над свечой и взял с меня клятву, что ничего не было, и…

— Ничего и не было, — снова нежно улыбнулась Элинор. — Положи уже эту подушку на место.

Значит, кабинет. Отдельные листы, в том числе обследовать ведро для бумаг и свечной пепел. Ты попался, Уилли.

Складки на боках потеряли свою актуальность. В конце концов, ночью он их вовсе не заметил.

-------------------"------------------

Элинор так и кралась по коридору, зажав в кулаке своего нефритового слоника в прожилках. Конечно, миссис Берч снова станет браниться — ведь леди не пристало шататься по особняку в одном шелковом шлафроке поверх сорочки, с неприбранными волосами, да еще и вместо завтрака — прости, Господи!

И не важно, что это Хартфорд-холл, а Элинор — леди Хартфорд. «Мой дом — моя крепость, что хочу и ворочу», с миссис Берч не проходит.

«Это дом вашего мужа, миледи, и ради него вам стоит задуматься о приличиях».

Какое счастье, что Уилл не запирает кабинет на ключ, и не надо выдумывать повода попросить экономку открыть. Одного взгляда этой седой мегеры поверх очков достаточно, чтобы повиниться во всех грехах смертных и принять постриг (Боже, сохрани!). Знала бы миссис Берч про тот сказочный июльский вечер в Дувре в позапрошлом году: Элинор распила коньяк с контрабандистами на берегу через два часа после вальса с послом Франции. А потом они остались на пляже с Уиллом вдвоем, и море было таким безветренным и теплым…

А муж — безмерно счастлив, что она не задумывается о приличиях.

Только миссис Берч этого не объяснить. С Хартфордами она еще дольше, чем Лиззи, и, когда после смерти среднего брата Уилл решил построить себе в Англии дом, именно ее отрядила сыну в экономки леди Хартфорд, герцогиня Ривенхолл. Открыто противиться власти миссис Берч было все равно, что выступать против собственной свекрови.

То есть — хуже медленной смерти в холодных застенках Тауэра.

Но все же, Элинор сделалось стыдно. Не за шлафрок, недочесанные волосы и то, что забыла надеть даже туфли на босые продрогшие уже ноги, не за то, что она думает о миссис Берч и свекрови и даже не за отросшие за три месяца бока. Просто Уилл не закрывал кабинет на ключ именно потому, что доверял. Так же, как она доверяла ему, что он не станет рыться в ее черновиках или подслушивать дурную игру на виолончели.

Что оранжерея, которую она случайно и прочно захватила, не подвергнется его вторжению без ее на то позволения. А кабинет, который он изначально заказал архитектору для себя, останется его частной территорией.

Каждому человеку иногда нужно место, где он может коллекционировать в кадках незнакомые семена, листья и подозрительные субстанции, плеснуть заваренный рукой Хоббса крепкий Ассам в чашку, с удивлением обнаружить там останки вчерашнего кофе и совершенно не смутившись, выпить, потому что фельетон о превратностях соседской жизни с полковником Блэквиллом нашел тот самый эвфемизм. Какой был вкус у содержимого чашки, потом и не вспомнить.

Или разложить подробную карту Османской Империи, три дипломатические депеши и…

И, оказывается, стихи.

Он просто слишком редко появляется дома. И даже не узнает, что она заходила.

Первое, что бросилось Элинор в глаза и едва не заставило завизжать — жуки. Жуки! Огромные! Под кисеей в стеклянных банках, летающие, ползающие, глухо жужжащие…

Жуки! Мороз по коже, как мерзко!

Она же сразу запретила этому доморощенному энтомологу тащить их в дом! Знала бы об этом его увлечении — дважды бы подумала, соглашаться ли становиться леди Хартфорд. Они ведь лапками дрыгают. Мохнатыми. А если съедят? От укуса некоторых можно умереть. И под одежду ведь могут забраться. И даже не заметить можно, а потом — труп!

А он только смеялся, качая своей лохматой головой. Она еще поражалась, что он так подозрительно легко согласился. Вот, оказывается, почему!

Элинор приоткрыла один зажмуренный глаз: стеклянные емкости были расставлены в идеальном порядке по полкам во всю стену справа; похоже, жуки не планировали атаковать. Один, правда, дернулся в ее сторону, но со звенящим коротким плюмканьем ударился в стекло и бесславно ухнул в листья на дне банки.

Значит, более или менее безопасно. Можно открыть и другой глаз: будто в зеркале, настолько же педантично устроенный, вдоль левой стены протянулся книжный шкаф до потолка.

А у окна в сад, ровно посередине, стояло бюро с кипами папок, книг и записей, сложенных ровнее, чем спина графини Нортумберлендской. Рядом со столом упомянутое ведро для бумаг, совершенно пустое. И подставка для карт, свернутых рулонами. Бирка на каждой с названием.

Иногда Элинор поражалась, что ее муж, который способен одновременно на безумства вроде пляжа в Дувре и на скучное заседание кабинета министров длиной в несколько часов безо всякой на то проблемы, просто потому что кто-то с кем-то не может согласиться — это один человек, а не два. В которого же из них тогда она влюбилась четыре года назад?

Ах, это было великолепно.

Ей было девятнадцать, ему двадцать четыре. Она только дебютировала в свете и уже успела отказать одному герцогу и двум графам, чем вызвала вполне заслуженное осуждение матери. Он только вернулся со службы на Востоке, казался неприлично загорелым и явно ненавидел этот бал.

Ее старшая сестра Шарлотта ехидно сообщила: «Вон тот мрачный тип — младший лорд Хартфорд, сын герцога Ривенхолла, маркиза Кларендона. Говорят, он ни с кем не танцует. Но по его лицу это хотя бы заметно». Сердитая на свет Элинор посмотрела на него, подошла и сказала:

«Милорд, мне нужен самый мрачный джентльмен в зале для партии в вист. Никто не подходит лучше вас».

Он поднял бровь, оказалось, что под ней скрывается серо-синий глаз, вполне цвета скандального грозового перевала, по крайней мере — по представлению Элинор:

«Что я получу за участие?»

«Возможность уйти с бала раньше. Я вас прикрою».

Он тогда улыбнулся. В первый раз за вечер. И показался ей вполне симпатичным, чтобы принять предложенный локоть.

Они проиграли в вист. Сели на подоконник в пустой гостиной. Проговорили до трех утра — о его путешествиях, о ее тайной мечте увидеть море, о том, что они оба официальные приемы терпеть не могут. В три часа он проводил её до экипажа и поцеловал руку. А потом сказал:

«Леди Элинор, я вас самым эгоистичным образом скомпрометировал, примите мои извинения. Но предложение я вам сделаю совсем не по этим соображениям. Через месяц. Предупреждаю сейчас — чтобы вы успели привыкнуть к этой мысли».

Она совершенно не удивилась и ответила:

«Милорд, я согласна. Говорю вам прямо сейчас. Просто чтобы вы не мучились. И причина тому — вовсе не в том, что вы меня скомпрометировали, тем более, что я совершенно сознательно позволила вам себя скомпрометировать и отослала компаньонок».

Они поженились ровно через месяц, двадцать первого ноября. В день её двадцатилетия.

Когда там было рассказывать о жуках или о том, что ей не дается виолончель.

С опаской поглядывая на приглушенно копошащихся жителей полок справа, Элинор подобралась к столу. Где же искать?..

Под вопиюще неправильным углом на кипе ближайших к стулу документов, рядом с неначатым бокалом бренди лежала маленькая красная книжка с потрепанным корешком. Неужели так просто?!.

Задерживая мгновенно участившееся дыхание, Элинор схватила уютно поместившийся в ладонь томик. Ага — закладка!

Она раскрыла и мгновенно расстроилась: текст был печатным.

«Точеные белые зубы сверкали меж смеющихся губ, как капельки росы в чашечке полураскрывшегося цветка».

— Простите?.. — в недоумении выпалила Элинор вслух.

Что это за… странная поэзия такая?..

Она пролистнула несколько страниц. Тут шло немного складнее:

Сурьмой подведенные веки изогнуты и чутки, Как будто уселись пчелы на нежные лепестки.

А стан, несравненно тонкий, сломаться вот-вот готов Под тяжестью спелых грудей — тугих золотых плодов.

— Фу, гадость какая! — воскликнула леди Хартфорд и возмущенно захлопнула книгу. — Если они настолько тяжелые, то женщину впору пожалеть, а они восхищаются! С ума сойти, что в голове у этих мужчин. И мой Хартфорд туда же. Вот уж верно — дурные стихи.

Жук снова обреченно бросился в стекло тюрьмы своей рогатой головой.

Элинор вздрогнула, посмотрела на уголок энтомолога... это плененное черно-зелено-красное, серо-буро-малиновое враждебно жужжащее полчище, свои босые ноги, осквернившие вражескую территорию, что выеденного яйца не стоила.

Выходит, он оставил ее в постели одну, ушел в кабинет за "делами", а сам читал ЭТО?.. Леди Хартфорд обиженно поджала губы, запахнула шлафрок и царственно удалилась, тихо затворив за собою дверь.

Нельзя опаздывать на заседание собственного благотворительного комитета при церкви Святого Джеймса по столь смехотворным причинам.

-------------------"------------------

чуточку не верно - жуки и шкаф стояли по разные стороны комнаты, но все ж:)

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ!

совпадение пэрских титулов с реально существующими условно и случайно.

Хартфорды получили титул Кларендонов только полтора года назад и не слишком его хотели, поэтому в повествовании и в домашней обстановке они чаще упрямо именуются как лорд и леди Хартфорд, по старинке.

-------------------"------------------

*Татлер - знаменитый британский журнал о высшем обществе, моде и стиле жизни, возрожден в 1901 году. Его название переводится с английского как «болтун» или «сплетник», и он специализируется на светской хронике, эксклюзивных интервью, королевских новостях и роскошных мероприятиях, таких как знаменитый бал дебютанток.

В книге 1889 год, так что колонка Норы в нем, конечно - небольшая авторская вольность.

Глава 2. Тетя Беатрис и коробка лукума

-----------------"------------------

— Милорд, прибыла леди Беатрис Эшкомб! — торжественно объявил дворецкий Хоббс, постучавшись в дверь кабинета.

Уильям Генри Хартфорд, маркиз Кларендон, младший из трех сыновей герцога Ривенхолла и теперь единственный, оставшийся в живых, несмотря на то, что он совершенное разочарование рода — по словам отца в прежние дни — вздрогнул.

Да, он погрузился в изучение мелодики и символов индийской поэзии — это отвлекало от ультиматума, который поставил Солсбери — и единственное, что он нашел силы сделать по возвращении — сорвать тесный галстук. Кажется, даже не притронулся к бренди. Ни вчера, ни сегодня.

Только вчера его волновало другое — излить совершеннейшую радость от встречи с женой после разлуки в стихи, чтоб подарить к Рождеству. На сей раз должно было получиться. Ведь сильные чувства, не помещающиеся в груди — одна из трех основ хорошего слога.

Он смел надеяться, что ему покорятся и оставшиеся две.

Нора пропадала в оранжерее, и Хартфорд, признаться, был тому несказанно рад. Потому что новость ее не обрадует. Куда больше, чем не обрадовала его. Хотелось оттянуть момент болезненного разговора. Пусть лучше не знает, что он уже вернулся из Министерства.

Снова Константинополь. Предположительно на год. Пока строят эту чертову железную дорогу, им нужен свой человек в городе. Французы, русские, немцы — все мутят воду, и если мир между Англией и Османской империей пошатнется, то для Британии это скажется на доступе и к Суэцкому каналу, и к Индии.

«А кто еще из наших людей знает город так, как вы, лорд Хартфорд?».

Маркиз не хотел об этом думать. Не сейчас. Он страдал над листком ночной бездарной строки:

«Ее волосы — пожар, В котором я хочу сгореть».

И не мог придумать, стоит писать пятистопным ямбом или хореем.

А тут Хоббс.

— Милорд?..

Дворецкий не менял выражения своего лица, согласно заверениям Элинор, еще с 1870 года, ее первого воспоминания о нем. Будущей леди Хартфорд тогда было четыре, а Джордж Эшкомб граф Нортумберлендский принимал министра по делам колоний в гостиной. Элинор влетела с деревянным мечом старшего брата, призывая колонии сдаваться, граф разразился гневной воспитательной тирадой, а Хоббс, проверив часы, невозмутимо поинтересовался: «Господин граф, чай подавать сейчас или когда катастрофа закончится? Смею заметить: если ждать конца катастрофы, вы пропустите время чая».

Вероятно, поэтому Элинор притащила старого дворецкого в Хартфорд-холл и только ему позволяет входить в оранжерею. Примерно как Уильям доверяет кабинет исключительно заботам миссис Берч.

Однажды он слышал разговор Хоббса с горничной:

«Мистер Хоббс, леди Элинор опять оставила книги в оранжерее, я видела через стекло».

«Тогда оранжерея — теперь библиотека, Дженни. А книги — растения».

— Милорд.

— Да, Хоббс, я понял, — потер Уильям виски и сообразил, что все-таки полагается ответить вслух. — Я спущусь через десять минут.

— Прислать камердинера, мистера Рида?

— Нет, благодарю.

Рид скажет, что надо переодеться, и что эта рубашка не подходит, потому что «вы пролили на него турецкий кофе в марте». Какого года? «Не имеет значения, но пятно так и не отстиралось». Или что пятистопный ямб для его нового сонета совершенно вульгарен.

Впрочем, оставаться джентльменом без страха и упрека на английской земле Уильям Хартфорд мог только благодаря ему.

Но сейчас он справится без Рида. Хотя дает Норе очередной повод надуть свои неотразимые губки. Ведь он забыл о приезде ее любимой тети ко времени чая, а она ночью его предупредила.

Если уж Элинор Хартфорд и пошла в кого-то из своей семьи, то в тетю Беатрис.

Тетя Беатрис в молодости отказала всем выгодным и невыгодным женихам, уехала путешествовать, носила брюки где-то в Египте, собирала древности, привезла домой мумию чьей-то кошки, научилась курить трубку. Однажды — уже на Уилла памяти — она исчезла на полтора года, никому ничего не сказав, и прислала Норе открытку из Александрии.

Так что, когда граф Нортумберлендский узнал, что его дочь выходит замуж по любви и собственному выбору после ночи знакомства, он посмотрел на хохочущую сестру и понял, что судьба его ненавидит. А Элинор объявил суровый вердикт: «Тогда и разоришься по собственному выбору и любви». Но потом передумал и дал приданое вдвое больше обещанного.

Все же, он очень любит свою младшую дочь. Но Уильям — сильнее. Или — скорее — иначе.

Лениво завязывая галстук, Уилл Хартфорд покосился на упрямо отказывающееся продолжаться предложение:

«Ее волосы — пожар, В котором я хочу сгореть».

Как же банально, где та легкость Песен любви Видьяпати?.. Или зря он решился искать вдохновения в индийской поэзии, изменив Байрону?

Впрочем, тетя Беатрис — самый приятный его родственник со стороны Элинор. Ведь именно она первой сказала, даже не зная, что он сделал на службе состояние и уже имеет собственный дом:

«Конечно, выходи за Хартфорда».

Остальные кандидаты были ужасно скучны.

-----------------"------------------

Он вышел черным ходом и вошел через парадную дверь.

— Уилли! — радостно подскочила тетушка Беатрис, ловко теряя курительную трубку на круглый столик. — Мой любимый зять!

Он и рта не успел раскрыть, а эта некогда рыжая женщина в своих узких брюках уже прыгнула ему на шею и расцеловала в обе щеки на манер французов.

— Но ваш другой зять — епископ, — фыркнул Уильям, высвобождаясь из столь неуместных объятий. — Вы их ведь больше любите, тетушка.

Он ненавидел, когда с ним пытались обращаться, как с ребенком. «Уилли!». Все же, он совершенно не ждал наследства, свалившегося на него полтора года назад, и предусмотрительно сколотил себе состояние сам. Со скуки и природных талантов. Теперь отцу семьдесят один, и мать порой пишет, что он «на ладан дышит», братья умерли без наследников. Только даже если титул герцога и придется принять, Ривенхолл-парк останется музеем энтомологии.

Каковым он постепенно стал. С тех далеких пор, когда юный Уилли притащил в бальную залу первых майских жуков в коробке спичек. И твердо заявил, что там они и останутся, потому что все равно Ривенхоллы редко устраивают балы.

Теперь отец даже иногда приглашает канцлера посмотреть на скарабеев, которые, «к сожалению, не священные, зато профессионально катают шары и крадут их друг у друга». Мать гордо заявляет, что это «сын привез из дипломатической миссии в Средиземноморье».

«Уилли построил себе Хартфорд-холл, блестящую карьеру и послушную жену — так кого же еще остается пестовать одиноким старикам, сэр, как не его любимых жуков?»

«Уилли» тряхнул головой и содрогнулся. Он же специальный уполномоченный Британского посольства! Никакой не Уилли, и тискать его столь бесстыдно тоже не позволено никому. Разве что во тьме ночной Норе. Иногда и не сразу.

Тетушка же Беатрис прыснула со смеху, едва маркиз гордо выпрямил спину, и схватилась за трубку. Сделала круг по комнате, выпуская неровные колечки дыма.

— У них на меня мигрень, умник. Я тоже рада тебя видеть.

Скорее всего, мигрень на тетушку у большей части населения Британии.

Уильям чинно приблизился к Норе, вцепившейся в подлокотник своего кресла и, наклонившись, коротко, но нежно прикоснулся губами к ее щеке. Пахнет кофе и розами. Он так любит, когда она надевает зеленое. И как было бы хорошо, если бы сейчас тетушка могла тактично испариться. Но, увы — тетушка Беатрис и такт — понятия несовместимые.

Элинор прошептала, не менее нежно улыбаясь:

— Ты когда приехал? Я не слышала.

— Да, ты была в оранжерее.

— Я сижу здесь уже четверть часа, а ты вошел через парадную дверь только что.

Лорд Хартфорд пристыженно умолк и отстранился, натягивая светскую улыбку. Наполнившийся острыми льдинками Норин взгляд предвестил, что Константинополь — это далеко не все его беды.

— Тетушка только что вернулась с путешествия на яхте по Балканам, можешь себе представить, Уильям? — весело хлопнула ресничками его невыносимая жена, как ни в чем ни бывало.

— Ну, почему же, — покосился Уильям на тетку Беатрис, которая отличалась достаточно острым слухом, когда ей этого хотелось. А сейчас ей явно этого хотелось. — Вполне себе представляю. Возможно, вы и роман успели завести с каким-нибудь пиратом, тетушка?

— Дорогой!

— Он обещал приехать на Рождество, — кивнула тетушка и уселась обратно в кресло, попыхивая трубкой. — Только вот я не знаю, буду ли я в Англии… На крайний случай — он ведь может остановиться в Хартфорд-холле, Уилли? Я дала ему ваш адрес. Лукума?

Он даже не поперхнулся: дипломатская привычка ничему не удивляться.

Тетушка могла как сочинять, так и говорить правду. И Уильям в этом ей немного завидовал. А вместе с тем радовался, что Элинор вышла за него замуж, потому что второй леди Эшкомб в своей жизни он бы, вероятно, не перенес.

— Ой, дорогой, верно, угощайся! — залопотала Нора, весело поблескивая своими золотистыми крапинками в глазах-чертенятах, и подсунула ему жестяную коробку. — Он так и пахнет миндалем!

— Конечно, его ведь и делают из миндаля, моя дорогая, — пожала плечами тетушка, будто бы теряя интерес к своему «любимому зятю».

Что ж. Раз так.

И вдруг невероятно безумная мысль посетила светлую голову Уильяма Хартфорда. Такое простое и одновременно блестящее решение проблемы, что делать с Константинополем. И столь изящная месть этим несносным женщинам с их лукумом, «Уилли» и пиратами.

— А коробка какая! Прямо оттуда! — уже с искренним воодушевлением восторгалась Нора, поворачивая ту так и эдак. — Ты только посмотри — тут вот минареты даже, да? Это же Босфор? Хоббс хотел переложить на конфетницу, но я запретила — такая красота ведь, произведение искусства.

Пальчик ее восторженно скользил по золотому тиснению.

Он бы назвал произведением искусства его.

Она обрадуется. После того, как перестанет сердиться. И оба больше не будут так мучительно скучать.

Уильям уселся в кресло, принял коробку, вытащил двумя пальцами кубик сладости, осыпающийся сахарной пудрой. Откусил и прикрыл на мгновение веки от удовольствия. И правда хорош.

Хитро улыбнулся в ответ на смешливый взгляд Норы, неотрывно следивший за ним: уверена, что тетушка его заткнула за пояс.

Он хотел по-хорошему. Но сама напросилась.

— На самом деле, милая, — покрутил он остаток лукума перед глазами, — рахат-лукум делают из сахара и крахмала. Порой добавляют миндаль — это верно — а также инжир, фундук, цукаты… Наши турецкие друзья невероятно изобретательны. Когда-то мне приходилось наблюдать этот процесс из моего окна в посольстве…

Забросил сладкий огрызок в рот, прожевал с наслаждением. И небрежно добавил:

— Насчет вашего нового знакомого, тетушка, обещать не могу: на Рождество нас с Норой и самих не будет дома. Придется вам написать ему и отменить приглашение, иначе бедный пират поцелует дверь. Не думаю, что он к этому привык. На море.

Нора пропустила мимо ушей все то, что повеселило тетушку Беатрис, потому что она уже выровнялась в своем кресле — ну точно кошка, почуявшая сливки:

— А куда мы едем на Рождество?

— Хочу сделать тебе подарок. Ты ведь хотела увидеть море — помнишь?

На миг ему даже сделалось стыдно, что он так бессердечно дипломатически обводит любимую жену вокруг пальца. Потому что Нора едва не подпрыгнула, как ребенок, в своем кресле, чуть не закружилась в вальсе по гостиной. И только воспитание заставило сдержаться.

Да, с четырех лет леди Хартфорд сделала несравненные успехи.

— А мне казалось, ты бывала в Дувре, Элинор, — вмешалась заноза тетушка. — Разве там нет моря?

Нора густо покраснела. А Уильям задался вопросом, откуда сестре графа Нортумберлендского этот факт известен. Ведь это была маленькая спонтанная совместная операция, в ходе которой Нора ему очень помогла отвлечь внимание французского посла и втереться в доверие шайки контрабандистов. «Простите, вы случайно не знаете, где купить приличный коньяк? Тот, что подают мне — ужасная гадость». А потом да… потом они остались у моря.

— Технически выражаясь, это Английский пролив, тетушка.

А Бог с ней, с безумной тетушкой, главное — чтоб не узнала теща. Что он осознанно втянул леди Хартфорд сначала в политику, а потом в ночное море. Хотя — справедливости ради — это босая Элинор первой сбросила с себя одежду и ринулась в его волны, еще и дразнилась, что он трус, и брызгалась, как сумасшедшая русалка.

Но теща все равно не простит. В ее глазах это он испортил Элинор, не наоборот.

Ну… оно и не наоборот. Оно обоюдно.

Уилл не мог не любоваться так мило алеющим ушком своей несравненной жены, которая, вероятно, тоже вспоминала пикантные подробности купания. И пусть он ее портит. Но все равно повезет с собой.

— Так мне писать моему пирату? Чтоб готовил корабль и вез вас… куда там?

Уильям рассмеялся.

— Мы поедем Восточным экспрессом.

— В Константинополь?!. — ахнула Элинор и спрятала пораженный вздох в обе ладошки.

Да и тетушка позволила себе присвистнуть.

А он, идиот, думал, что подарит ей на Рождество сонет... Но, черт возьми, ведь так блестяще получилось. Еще и тетку уел.

-----------------"------------------

Перед сном тетушка Беатрис заглянула пожелать доброй ночи.

Элинор поспешно сунула заметки для «Татлера» под подушку. Она лежала на животе, в одной сорочке и шлафроке, и пыталась писать. Сатира не шла, хотя после сегодняшнего собрания благотворительного комитета было, что выплеснуть.

В ее воображении неровным видением колыхались минареты Константинополя с позолоченной балканской коробки. Почему Константинополь?.. Да, Уилл провел там первые годы своей карьеры и знал его как свои пять пальцев, но это же… это так далеко! Так страшно, так инородно, так дико.

И ехать целых три дня! А как же благотворительный комитет, как же «Татлер»?.. Это ведь два дня в Дувр и обратно.

Маркиза Кларендон, к стыду своему, никогда не пересекала Английский пролив.

Тогда, под Белыми скалами Дувра, она почти это сделала… Ну, ладно — никакого «почти» не было — потому что он догнал, поймал за талию уже когда ноги потеряли дно, притянул к себе и заявил, что не пустит ее во Францию в таком виде. Она, впрочем, и не собиралась всерьез — вездесущая чернота скрутила бы ужасом желудок и пустила ко дну, если бы не его теплые руки — это все контрабандный коньяк и тот факт, что она влюблена в своего мужа без памяти.

Элинор хихикнула в подушку и задрыгала пятками.

Впервые он затеял поездку ради нее, а не ради Министерства… Так тепло становилось в груди и животе, более не стесненных корсетом. Ее Уилл, который любит свою Элинор.

И где-то все-таки прячет же свои стихи. И в томиках про какие-то там чужие тяжелые груди оставляет закладки!

Негодяй.

— У тебя не муж, а сокровище, дорогая, — сказала тетушка, заглядывая в комнату. — Он не здесь?

Элинор усмехнулась. Сокровище, еще какое. Поганое.

— В кабинете. Работает.

Интересно, над чем. Говорил, что депеши.

Тетушка подошла к зеркалу, поправляя прическу, полную седых волос вперемешку с не менее огненными, чем у самой Элинор. Тихо присела на пуфик, перебирая и нюхая настойки, духи, бутылочки, баночки. Элинор любила такие вещицы. Розовая вода, крем с маслом лимона.

И серебряная щетка для волос, которую мама подарила на свадьбу. И засушенные цветы из оранжереи, что торчат из безропотного томика «Гордости и предубеждения». Шкатулка для драгоценностей, в которой лежит камешек с того самого дуврского пляжа и тетина открытка из Александрии, а еще все письма Уилла из поездок. Драгоценности она куда-то сунула, кажется, в ящик с чулками, потому что письма не помещались.

В приключенческом романе вместо закладки старая записка. «Не жди меня к обеду. Уилл».

А теперь вся жизнь превратилась в то, что она его ждет… И вдруг — Константинополь… Там ведь тоже жуки. Они всегда в жарких странах. Она — не Уилл, она — не тетя, она не будет в восторге.

— Тетя… — тихо позвала Нора, поворачиваясь на бок и запахивая шлафрок. — Я думаю, я не так на вас похожа, как все думают.

— Дорогая, ты все еще пьешь пижму с рутой? — вдруг обернулась тетушка, покачивая бутылочкой и будто совершенно не услышав.

Элинор вздохнула, села, спустила ноги на пол. Побарабанила ступнями по дереву.

— И еще болотную мяту и полынь с можжевельником. Как видите — работает.

— Брось, моя знакомая гречанка на Хиосе тоже пила все эти травки, и у нее семеро детишек. Дело не в травах, а в том, что у вас с Уилли слишком мало совместных ночей из-за его разъездов.

— Тетушка!

— Что «тетушка»? — округлила глаза тетя Беатрис весело. — Вещи надо называть своими именами, Нора.

— Не в приличном обществе, — сузила Элинор глаза. — За то вас и не любят.

У них с Уиллом каждая ночь, когда он дома — совместная. Потому что скучают и любят. Просто… его дома мало. Но не соглашаться же в этом с посторонними.

— Можно подумать, что ты — образцовая леди. Миссис Берч явно тобой недовольна.

— Миссис Берч всегда чем-нибудь недовольна. Иногда это я.

— Ты запрещаешь ей гладить салфетки безо всякой на то веской причины. Но пить вот эту ерунду ты бы лучше все равно перестала, Нора. Раз вы едете вместе в Константинополь на Рождество, этих ночей у тебя будет побольше обычного. Воспользуйся.

— А потом что? — всплеснула Нора руками. — Родить ребенка и показывать ему отца на портретах в Министерстве? Пока муж где-нибудь в Индии полгода читает похабные стишки?

— Похабные стишки?!.

— Ну… — Элинор спохватилась. Ее понесло, слишком. — Это я так, к слову. Поставьте бутылочки на место и перестаньте изображать из себя леди Ферфакс, которая считает, что только родив наследника, можно состояться как человек. Посмотрите лучше нефритового слона из Китая, он красивый.

Отвернулась, обхватывая плечи дрожащими пальцами. Конечно, Константинополь на Рождество звучит великолепно, но… но этого недостаточно, даже если Восточный экспресс. Потому что он все равно снова уедет.

А что это за судьба для маленького человека, если он случится между ними обоими?

И так хочется, чтобы он случился, и так страшно, потому что дать ему совсем нечего.

— Здесь нет нефритового слона, дорогая.

Элинор вздрогнула.

— Как нет?

Вскочила, подбежала к столику. Это ведь его подарок… Такой же нелепый, как все что он делает, но…

Ведь она таскала его с собой, когда лазила в кабинет! А... когда схватила эту проклятую красную книжку, то держала ее обеими руками, это точно...

Тетушка внимательно и лукаво следила за племянницей, ладони которой в растерянности шарили по столику, и усмехнулась:

— И знаешь… индийская поэзия — это другая культура. Они совсем иначе… относятся к вещам, о которых в Англии не говорят, но думают. Не обижайся на своего Уилли. Он ведь тоже может быть не рад, что ты читаешь это, — и она кивнула на французский роман про мушкетеров, заложенный запиской.

Неужели обронила в кабинете… Когда испугалась жуков…

О Боже.

-----------------"------------------

-----------------"------------------

Глава 3. Библиотека ночью и пижмовая настойка

-----------------"------------------

Кабинет оказался закрыт на ключ, к удивлению и недовольству Элинор. Зато в библиотеке горели свечи.

Он ждал ее. Ждал на их обычном месте… а она ждала его в спальне. Камин догорал одиноким треском.

Оробевшая Элинор шагнула внутрь, тихо, босой ногой, запахивая шлафрок. Но Уилл все равно поднял голову.

— Еще не спишь?

А в голосе и нежность, и… холод. Элинор переступила с ноги на ногу, держась за поясок шлафрока. Почему-то она чувствовала себя виноватой перед мужем. Хотя влезть на частную территорию — это далеко не такое тяжелое преступление, как регулярно оставлять жену в одиночестве. Из-за поездок или индийской ерунды.

— Ждала тебя.

— Я тоже ждал, — усмехнулся он и предложил жене сесть напротив жестом.

Невероятный диалог, достойный отдельной пьесы.

Маркиз уткнулся в газету. Голос его прозвучал насмешливо:

— Сегодня нет материала для «Татлера»?

Элинор фыркнула. Потому что он держал «Таймс» вверх ногами. Но благоразумно промолчала. Устроилась поудобнее, откинулась на спинку, нащупала замерзшими ступнями его лодыжки под столом. Уильям замер и чуть опустил газету. А она невозмутимо сообщила потолку правду о своих бедах:

— Не поверишь, как много. Даже не знаю, что выбрать.

— Заседание прошло настолько ужасно?

Помнит. Элинор невольно расплылась в улыбке и поерзала ногами, забираясь закоченевшими пальцами под его брюки — там тепло и уютно. Даже забыла бояться. В конце концов, слон мог выпасть из ее руки в коридоре. И Дженни еще не наткнулась, потому что он закатился куда-нибудь.

Или Дженни замечталась. С ней бывает.

Все в порядке. Он рядом. Что еще нужно для счастья?..

— Еще хуже, чем ты себе представляешь, Уильям. Благотворительный комитет — это ад. Леди Уэстон считает, что вдовам главное молиться, а есть — совершенно необязательно.

— А ты считаешь?

— А я считаю, что потрачу на ее личность несколько выпусков Свидетеля.

Он расхохотался и опустил наконец свою газету так, что можно было видеть его родную улыбку, прищур серых глаз и нависшие над ними брови. А под ними — семь кругов ада усталости и тяжелых дум о судьбе империи. Расстегнутый ворот рубашки, взлохмаченные волосы. Рид ему их не причесывает, как ей — Лиззи. Элинор подалась вперед и сочувственно коснулась его руки.

— А ты как?

Он вздохнул тяжело, отложил газету. Слегка пожал ее пальцы в ответ, а потом вдруг добрался до ее ног, дернул себе на колени. Элинор была вынуждена охнуть от неожиданности и съехать по спинке своего кресла вниз.

— У тебя вечно холодные ноги, — проворчал Уильям и принялся растирать ей ступни. — Тебе незнакомо слово «домашние туфли», Нора?

Она хихикнула, потому что щекотно, и дернулась.

— Знакомо, просто…

Просто сломя голову мчалась за слоном.

— Просто хотела тебя увидеть.

Это тоже правда.

В камине треснуло полено, пока он задумчиво разминал ее пальцы, стопы, доходя до самых лодыжек. Элинор мурлыкала, как кошка, и ничего не могла поделать. И немножко злилась на саму себя за это.

Писание говорит «к мужу твоему влечение твое». Писание всегда точно в том, что говорит.

— Не ври, Нора. У тебя это плохо получается.

Она распахнула удивленные глаза, состроила рожицу.

— Обычно ты говоришь, что у меня получается все.

— Это верно… говорю. И тоже вру.

— Я знаю.

Элинор Хартфорд засмеялась, потому что он смешной, и потому что снова любовно пощекотал ее пятку. Уильям Хартфорд на ее смех ответил улыбкой неопределенного происхождения. Что-то задумал, мерзавец.

— Выглядишь уставшим.

— Дипломаты, — вздохнул он. — Иногда мне кажется, что я разговариваю с жуками.

Хрюканье сдержать не удалось. Поэт несостоявшийся. Где же он прячет СВОИ стихи?..

— Это довольно обидное сравнение для жуков.

— Ты неправа. Они отвратительно жужжат без остановки и у них противные мохнатые ноги. Целых шесть у каждого.

Она искренне удивилась:

— Но тогда зачем ты держишь их еще и в своем кабинете?

— А откуда ты знаешь, что я держу в кабинете жуков? — быстро ответил Уилл.

И тут Элинор поняла, что попалась. Черт. Дипломат проклятый! Дернула ногами, но муж их держал крепко. Теперь за лодыжки, без всякого сентиментального массажа и щекотки. И суровым взглядом протирал болючую дыру в ее переносице. Маркиза заерзала, облизывая губы.

— Отпусти, Уилл. Я… мне… надо в уборную.

Тогда он придержал ее лодыжки коленями, освободил одну руку и достал из ящика… того самого нефритового слона. Молча и гулко поставил на стол прямо между ними.

Повисла тишина, нарушенная только хрустким воплем прогоревшего в пепел полена.

— Нора, зачем ты ходила в мой кабинет? — холодно спросил лорд Хартфорд.

Она снова дернула ногами, но он и одной рукой держал крепче, чем она лягалась.

— Я… просто так зашла… Цветы полить…

— У меня там нет цветов.

Тишина. Это правда.

— Да… у тебя там слишком серьезно для красоты… — попыталась Нора пошутить, но Уилл только встряхнул ее за ноги.

— И жуков не испугалась?

— Очень испугалась! Честное слово! Прости, я… была неправа. Ты не закрывал дверь, а я…

Слон глядел на нее сквозь прожилку на лбу с молчаливым укором. Но ведь она просто не могла не пойти. И она ведь ничего не тронула важного политического.

— Что произошло, пока меня не было? Что тебе понадобилось в документах империи?..

Элинор похолодела. Таким безжалостным своего мужа она раньше не видела. И сделалось обидно. Что он мог заподозрить, что она его… предаст. Или империю, если уж на то пошло, но империя ей не особо важна, а вот Уилл…

А ему империя всегда ее дороже, и даже теперь он готов поверить в такую чушь! Леди Хатфорд резким движением схватила заветного слона обратно в кулак, завернулась в шлафрок по горло. И яростно задвигала челюстями, не сводя взгляда исподлобья с обидчика.

— Нора? — он стиснул ее лодыжки.

Губы задрожали против воли от обиды. Уильям устало отер лоб свободной ладонью.

— Послушай… Я знаю, если ты во что-то ввязалась… Или кто-то заставил… Просто скажи мне честно, хорошо? Я найду способ решить твою проблему, но не заставляй меня…

— Да стихи я искала! — почти выкрикнула обиженная Нора. — Нет никаких проблем, и документы мне твои без разницы!

— Стихи?

Его лицо так и окаменело. Леди Хартфорд сжевала нижнюю губу, памятуя о бедной Лиззи. Такой суровый маркиз способен на все.

— Ну, или твой дневник… Что угодно. Что угодно твое. Потому что… на что мне еще глядеть, когда тебя нет?! А тебя постоянно нет! И леди Ферфакс сокрушенно сообщает всем соседям, что у нас нет детей потому, что я недостаточно красивая жена для маркиза Кларендона, будущего герцога Ривенхолла, и скоро наша репутация неприлично счастливых супругов канет в Лету! Но тебе ведь все равно, не так ли? Главное — чтобы империя процветала!

Он разжал колени, и теперь Элинор было на что обиженно вскочить и чем помчаться прочь, вытирая кулаком со слоном злые слезы.

— Я думал… у нас нет детей, потому что… кто-то из нас не может, — тихо признался Уильям ей вдогонку.

Элинор Хартфорд остановилась, глотая слезы. Она не хотела ссориться, честное слово. Но все рушится без их на то согласия, и выхода нет. Уткнулась носом в нагревшийся нефрит несчастной статуэтки.

Он подошел сзади тихо, виновато, но даже не притронулся.

— Давай считать, что это я? — предложил.

Она горько рассмеялась. Рыцарь нашелся. Резко обернулась, и оказалась нос к носу с мужем. Вернее, нос к кадыку. Нора сглотнула и сделала маленький шаг назад, только Уилл подхватил за талию, прижал к себе, не пустил. Легонько поправил волосы и попытался улыбнуться. Прижался лбом к ее лбу и прошептал:

— Прости… Я боялся, что… Служба у меня такая… Всюду шпионы. И ты самая красивая жена на свете. Ни один герцог или маркиз недостоин такой, и я сам не знаю, почему мне так повезло.

И поцеловал. Так, как целуют самую красивую жену на свете.

Если бы поцелуи решали проблемы. Нора втянула носом его запах, простила идиота — в конце концов, не зря говорят, что везет именно дуракам — и нашла в себе силы отстраниться:

— У нас нет детей, потому… что я не хочу. Без тебя рядом — не хочу. Пью пижмовую настойку и еще кучу гадостей, и пока везет…

— Что?!. — Уильям легко подхватил ее подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. В них плескался ужас и гнев. — Ты… Нора! Везет?!. И это ты называешь везением?!

-----------------"------------------

Он не думал, что может сделаться более зол, чем от мысли, что Нора во что-то вляпалась, пока он пропадал в Гонконге, и теперь кто-то из врагов Англии заставил ее выкрасть из-под носа какую-нибудь депешу.

Хотя все и оказалось на месте, но она могла просто произвести разведку. А она искала его дневник!

Ей придется крепко постараться, чтобы его найти, и все перевернуть вверх дном. Он умеет прятать такие вещи.

Однако тот факт, что Нора делала все, чтобы не воспроизвести на свет их общего Хартфорда… проклятие, это было непростительно!

Ведь он был бы так рад, так… изменил бы все в жизни… Чтоб рядом, раз так надо... И сам бы рад!

Она могла навредить себе, в конце концов! Пила какую-то дрянь годами и молчала! «Для общего блага»!

— О чем ты думала, Нора?..

Уильям Хартфорд в отчаянии сжал женино плечо, на что она скривилась и выпустила ему в лицо тираду, достойную «Татлера»:

— А что? Ты уезжаешь, раз за разом… Вот я и попросила тетушку достать. Разве Константинополь на Рождество это исправит? До Рождества еще четыре месяца. Куда ты поедешь перед этим? Ты ведь не будешь сидеть дома, не так ли?

— Не буду! — воскликнул и он ей в ответ, и снова обхватил руками, прижал так, что и дышать невозможно. — И ты не будешь, потому что мы едем вместе!

Леди Хартфорд вдруг выронила куда-то ледяной взгляд вместе с выпавшей из ее кулаков нефритовой статуэтки. Хлопнула глазами.

— Прошу прощения?..

— Константинополь — мое назначение на ближайшие полгода или год. Я не просто везу тебя на море.

Она сглотнула, мотнула головой. И внутри него вмиг расцвело то самое веселье, что пришло в его жизнь с ее «Милорд, мне нужен самый мрачный партнер в зале для игры в вист», когда Элинор Хартфорд, в девичестве Эшкомб, пересохшими губами переспросила:

— Я не понимаю?..

Рядом с той, что пишет заметки Свидетеля в «Татлер», что забывает книги в оранжерее и терзает дворовым котам нервы игрой на виолончели, жизнь никогда не превратится в рутину. Главное — чтобы рядом, и как он упустил из виду такую прописную истину. Клялся ведь у алтаря!

Так это почти четыре года назад было. Как один миг… Больше никогда. Решено. Спасибо тетке, пирату и лукуму.

И с детьми все у них получится. Тетушка Беатрис не дала бы племяннице отраву. Подумать только…, а он уже отказался от мысли о выводке маленьких Кларендонов-Хартфордов. Которых он бы качал на коленях, хранил от дурной виолончели рыжей матери и учил разводить скарабеев.

— Что тут понимать? — улыбнулся Уильям кончиками губ и дунул ей в нос. — Ты едешь со мной, маркиза Кларендон. Я устал просыпаться по ночам в постели один. Зачем мне иначе было вообще жениться?

Она открыла рот, да так и застыла. Нежная, босая и в одном развязавшемся тонком шлафроке, наброшенном на сорочку. Продрогла, не только ноги, а вся дрожит. Уильям прижал ее к себе сильнее, будто это было возможно, и принялся растирать спину и прочие милые ладоням вещи.

— Мне показалось, или в мое отсутствие ты отрастила бочка? — спросил, нащупав собравшуюся под лопаткой складку кожи, и игриво ущипнул.

И тогда его любимая Нора отмерла, взвизгнула, забилась в его руках. Со всем тщанием безуспешно лягнулась, а он смеялся.

За что получил тычок кулаком в солнечное сплетение и тут же сдулся, успев только ляпнуть «мне нравится».

— Во-первых, невежливо говорить леди такие вещи! — потрясла леди Хатфорд тем самым милым пальчиком перед его носом. Он попытался его поцеловать, но постыдно промахнулся. — Во-вторых, — и она торжественно ущипнула его в бок там, где он боялся щекотки, и Уильям с воплем отскочил, а освободившаяся маркиза злорадно продолжила: — Сегодня одна проснулась я. А ты ушел читать что? Я видела, что ты читал! В той красной индийской книжке!

Он снова фыркнул, попытался ее сграбастать обратно, но леди сбежала за стол, оттуда продолжая выкрикивать свои условия:

— Меня не волнует, что это такая у них поэзия, я запрещаю тебе читать про чужие прелести, это неприлично! Будто не достает тебе чего!

— Действительно, не достает, — засмеялся он, потянувшись к ней через стол, — Те прелести, что по закону мои и через две недели едут со мной в Османскую империю, прячутся от меня по ту сторону стола.

— Ты грубиян! — и в него полетела подушка с его кресла. Уильям поймал. А раскрасневшаяся прекрасная Нора с огненной копной волос продолжала возмущаться: — Это очень далеко! Там жарко! На целый год — ты сдурел?!. Что я там буду делать? Мне же нечего надеть, в чем я буду там ходить?..

Сказала та, у которой пятьдесят платьев в шкафу и Бог знает, сколько шляпок.

— Можешь ходить в шароварах. Я тебе куплю. Но первым делом разобью все твои дурацкие настойки. Потому что ты больше ни к одной из них не притронешься, поняла?!

И если суждены им небом дочки и сыновья — то хоть на Луне, но они их вырастят.

Воспользовавшись растерянностью противника и воодушевленный собственной решительностью, Уильям перемахнул через стол и схватил обмякшую добычу в объятия. Поцеловал в один прикрывшийся глаз.

— Но, Уилл, а если…

Во второй.

— А если тебя куда-то еще назначат, как же с ребенком…

— Не назначат, — а теперь нос в веснушках. — Железная дорога вглубь Анатолии у немцев займет не один год — я знаю их скрупулезность. Поездку будут только рады продлить, если я попрошу. Господи, кто бы подумал, что я стану благодарить немцев за то, что они существуют.

— И мы будем там жить… Но у меня не будет моей оранжереи!

— Там тепло, растениям не нужны парники.

— Но это не ради парника, это ради уединения! — возмутилась леди Хартфорд, уворачиваясь от поцелуя в губы. — Ты можешь поговорить со мной серьезно?!

— А я очень серьезен, — прикоснулся он губами к ее шее. — Я всегда найду, где уединиться с тобой, милая Нора, клянусь.

— Я не про то! Я про МОЕ уединение, Уилли! У тебя есть кабинет, у меня — оранжерея. Чтоб по справедливости.

— Сделаем и тебе кабинет. Будешь там складывать свои книги и страдалицу-виолончель. Найму тебе австрийского учителя, у них лучшие представления о музыке. И не называй меня этим дурацким «Уилли», я достаточно взрослый для этого прозвища.

Ключица…

— Не надо учителя! И ты не слушаешь, а еще заявляешь, что взрослый! — она шлепнула его по щеке. — Был и будешь Уилли!

Р-р!

— Я про землю. Мне важно иметь хотя бы одну собственную кадку, чтобы сажать косточки апельсинов и лимонов и смотреть, что будет.

Плечо, какое оно у нее белое, в эти ее вечные теплые огненные крапинки… Одна, две, десять.

— Одну кадку мы точно найдем, обещаю.

— А как же Хоббс? Лиззи? Дженни, миссис Берч… Уилл, там не говорят по-английски! И кто займется моим комитетом, смерть вдов от недоедания будет на моей совести… оо, да выслушай же меня, разбойник!

Он рассмеялся и отстранился, чтобы глянуть в ее взволнованное лицо, и эти чудесные глаза цвета мхов, в которых будто рассыпалась золотая пыль. А она сдвинула бровки так серьезно, поправила шлафрок и сорочку обратно на веснушчатое плечо и пальцем в грудь выдвинула самый убийственный аргумент:

— А еще там везде турки.

— Дорогая, — расхохотался Уильям, внутренне благодаря судьбу за то, что когда-то женился на этой невероятной женщине, — я тоже не уверен, что Османская империя переживет знакомство с тобой. Но, в конце концов, мы представляем не ее интересы.

И поймал наконец губы, в которые она выдохнула, отвечая наконец на поцелуй:

— Ты ужасно навязчив и используешь нечестные приемы…

— Разумеется, я же дипломат.

Прежде, чем они забыли обо всем, кто-то тихо затворил приоткрытую Элинор дверь и донесся неизменно флегматичный голос Хоббса из коридора:

— Дамы и господа, так как теперь вы установили, что маркиз и маркиза Кларендон находятся в добром здравии, собрание можно считать закрытым.

Разочарованные шепотки и удаляющиеся шаги означали, что согласны с дворецким были не все. Дженни пискнула, что она тоже хотела бы ходить в шароварах…

Маркиза и маркиз были вынуждены переглянуться и стыдливо хохотнуть.

— Ты права. Хоббса стоит взять.

— И Дженни придется. Нельзя разбивать девочке сердце.

— О да, она обрадуется сплетничать вместо Кента по всему Константинополю и тайком таскать наши книги.

— Не будь снобом, Уилл. Зато она будет отлично собирать информацию.

— И распространять.

— Только то, что услышит, а ведь это зависит от нас с тобой… Помнишь, в Дувре мы использовали ту же стратегию…

— Милая моя Нора, давай в данный момент вспомним несколько иную стратегию из Дувра? Ту, которая приводит к появлению маленьких Хартфордов, если некоторые упрямые леди перестанут травиться сомнительными настойками...

-----------------"------------------

Глава 4. Лимон в кадке и Бавария в окне

-----------------"------------------

Мерный стук колес призывал отложить расшифровку депеши и сдаться сну. В котором счастливо пребывала его прекрасная маркиза после дввхдневного набега на Париж.

Магазины магазинами — урон, нанесенный его кошельку не так смущал, как неумолимо растущее количество багажа. Шляпки, туфельки, платки, пелерины и платья, будто английских (что поехали с ними все!) было мало. Когда он заикнулся про то, что у нее ведь будут шаровары, маркиза посмотрела на мужа с таким упреком, что он счел нужным заткнуться. Духи, крема, настойки — Уильяму пришлось бдеть по-крупному, чтобы его рыжая лиса еще чем-нибудь не вздумала травиться ради пользы выдуманного ею же самой какого-либо дела.

Виолончель сопровождала их багаж, как преданный пес.

Уильям Хартфорд прежде не подозревал, что путешествие с женой предполагает дополнительный багажный вагон. Мало того, она прихватила собственную кадку весьма пдозрительного вида и содержания, еще и заявила, что та будет ехать в их купе, потому что в багажном вагоне недостаточно солнечного света.

Лимонное деревце размером с палец безразлично пялилось на британского дипломата, подставив приглушенному свету газовой лампы мелкие зеленые ладошки.

Но ведь ему пришлось не только по магазинам с ней бегать. Дорвавшаяся до большого мира Нора, как совершенный ребенок, мечтала собственными ногами — причем, не только своими, но и его — пересчитать все ступеньки Монмартра, заглянуть в каждую лавку, что выглядела таинственной/волшебной/уютной и проторчать пол-дня на выставке изобретений. И едва не вызваться испытать пароплан над Сеной с вершины нашумевшего гениального инженерного решения — башни Эйфеля. Несмотря на то, что вердикт Элинор совпал с мнением парижан: уродлива для такого прекрасного города. Несмотря на то, что никто такого старта не предлагал. Но ей он показался очень подходящим.

Ненормальная.

«Элинор, нет»

«Ну почему?!.»

«Ты жена британского дипломата».

«Это не причина».

«Ты можешь разбиться».

«Так давай со мной!»

Будто бы он отпустил бы ее одну.

«Я боюсь высоты».

«Ой, Уилли, ты трусишь снова как в Дувре?»

«Разумеется, нет. Я соврал. Оба раза. И я просил не звать меня „Уилли“. Просто мы не успеем на поезд, если потерпим крушение».

«Мы могли бы остаться жить в Париже».

Она задирает голову к верху башни, там смотровая площадка, восторженные посетители и сентябрьское яркое. Элинор щурится и прикрывает лицо ладонью, и он глаз от нее не может отвести.

«Твое лимонное дерево, виолончель и слон уже погружены в купе и уедут без нас».

«Ну ладно, тогда уговорил».

А еще говорила, что боится турков.

В итоге времени на работу у Уилла просто не осталось. Не останется, и когда она проснется, осененная идеей похуже той, что тот престарелый грек из соседнего с ними купе, Михалис Каюкас, продает немцам оружие, потому что у него на багаже штамп Германской империи.

«Ну ты ведь сам видел, Уилл! И смотрит исподлобья, это не может быть просто так!».

Виновница забот лорда Кларендона сладко посапывала, свернувшись калачиком под домашним пледом на диване напротив и обнимая подушку. Ту самую, что он привез ей из Индии. Полосатую, разноцветную, с кистями. На запястье маркизы болтается цветной плетеный браслет с голубыми бусинами, купленный у старой цыганки на площади перед Нотр-Дамом за три франка:

«Нора, зачем тебе браслет?»

«Она сказала, что он приносит удачу».

«Цыганка сказала это всем покупателям».

«Но мне особенно искренне».

В тени лимонного лилипута пристроился нефритовый слон из Гонконга. И там же пришпилена на палочку плохенькая акварельная открытка с Монмартра, подписанная ее рукой: «Je t’aime, мой милый Уилли».

Уилл потер виски и углубился в депешу.

Очень возможно, что присутствие Элинор Хартфорд пойдет на пользу. Всем.

-----------------"------------------

Элинор Хартфорд, маркиза Кларендон, неудачно повернулась во сне. И только пышная кисточка индийской подушки в полоску спасла ее благородный лоб в веснушках от рокового столкновения со спинкой дивана.

Что происходит? Почему диван так жесток, и трясется, еще и стучит что-то, отзываясь в грудной клетке…

Ах, Восточный экспресс… И Париж! И… и где они теперь? Уилл обещал Баварию и Альпы.

Маркиза суетливо заворочалась на сбитой узкой постели, чтобы повернуться в другую сторону, не вставая.

Газовое освещение давно погасили, в окошко сквозь шторы пробивалось серое предрассветное утро. Латунные ручки тускло поблескивали в призрачном полумраке, где-то сопел Уилл. Элинор наконец удалось сесть и поправить перекрутившуюся в беспорядке сорочку как положено. Скандал какой!

Поезд катился ровно, но в какой-то момент дернул, и маркиза сверзилась бы с неудобного дивана, если бы на ее пути не оказался столик. И обнаружила, что муж спит именно на нем: уронив голову между рук.

Если бы камердинер Рид увидел, в каком виде и положении уснул его господин, то умер бы на месте от чувства всепоглощающей вины. Но Рид, к счастью своему, вместе с остальными слугами путешествует в другом вагоне, так что сегодня сохранность его жизни гарантирована.

Элинор потянулась чуть подвинуть штору, чтобы рассмотреть своего любимого маркиза получше. Ей довольно редко удавалось застать его спящим. Зато если уж удавалось — значило, что умаялся Уилл так, что его и выстрелом из коллекционного ружья не разбудишь. Будто кто-то собирается. Пусть… спит.

В свете стремительно приближающегося дня обнаружилось, что Уилли безмятежно пускает слюну на ворох своих драгоценных бумаг.

Нора подавила смешок и легонько провела по вороным, чуть вьющимся волосам мужа. Спутались.

Без бумаг он не умеет существовать, как и без жуков. Положил на них и ладони, и щеку, будто защищая.

К счастью, хотя бы жуков здесь нет.

А вдруг он писал в темноте ночи стихи?.. Те самые, которые не про те прелести индийских женщин, а про ее?.. Которые ему принадлежат по закону и ее собственному горячему желанию.

Она тихонько спустила босые ступни на пол, нащупала туфли, натянула. Стащила с крючка у входа новый шлафрок — приличный, длинный, с пуговицами под горло, скорее даже, домашнее платье — продела руки в рукава, застегнулась со всей тщательностью. В какой-то миг между многочисленными пуговицами поезд сделал неожиданный поворот, и маркиза тихо вскрикнула, хватаясь за одну из тех самых латунных ручек. Прикрыла рот ладошкой, покосилась на Уилли. Разбудила?..

Не проснулся. Пусть спит. Бедный уставший дипломат-энтомолог.

Леди Хартфорд подкралась к столику, держась на всякий случай за очередную удобную скобу над головой. Осторожно сдвинула ладонь. Ну же… Хотя бы кусочек заветных строк, подобных тем, что нашла Лиззи в свое время и отказалась рассказать леди хотя бы словечко!

Вот. Его почерк, эта торопливая и четкая рука. Ее любимая рука.

Следует избегать любых действий, которые могли бы быть истолкованы как вмешательство во внутренние дела Османской..

Проклятье. Это же депеша. Они постоянно шифруют их. И Уилл хорош — нет, чтобы спрятать. Заходи и читай. Сам же обвинял в государственной измене просто за оброненного слона! И ничему не научился. Она — одно дело. Она примерно отложит бумажку на место. А вот тот грек Каюкас наверняка уже придумал способ проникнуть в их купе и выкрасть всю тайную переписку Министерства.

Что за беспечность, милорд Хартфорд… И какие же мило смотрится ваш приоткрытый, как у ребенка, во сне рот. Настоящий бесшабашный Уилли.

Под второй ладонью обнаружилась ее открытка, собственноручно намалеванная под руководством богемного художника. «Je t’aime, мой милый Уилли».

Сердечко маркизы затрепетало от нежности. Она наклонилась и легонько поцеловала мужа в волосы и висок. Он промычал что-то во сне, улыбнулся, заерзал и повернул голову на левую щеку. К правой прилип маленький листочек.

Вот оно! Стихи пишут только на таком! Элинор дрожащими пальцами невесомо отлепила записку от лица мужа, на котором остались следы чернил.

Сейчас она узнает… все то, что он не говорит вслух…

Среди бумаг, поступивших из Константинополя за последние месяцы, слишком много совпадений, чтобы считать их случайными. Немцы действуют осторожнее французов и значительно терпеливее русских, что делает их опаснее и тех и других.

Черт! Снова не то. Долг требовал спрятать записку обратно ему под ладонь, но любопытство пересилило. В конце концов… маркиза тоже едет в Константинополь. И предпочитает знать, что ее ждет, раз там кто-то действует, среди турков и шаровар. Она присела на свой диван и с интересом приступила к чтению:

Нас интересует, кто в действительности финансирует строительство железной дороги в сторону Багдада и с какой целью.

Если Ваши подозрения подтвердятся, речь может идти о вопросе куда более значительном, чем обычная железнодорожная концессия.

Будьте осмотрительны. При необходимости сделайте все, чтобы задержать продвижение врага на восток.

И постарайтесь своим расследованием не нарушить мир в Европе. Война на данный момент не входит в планы Ее Величества.

Г. М.

Элинор опустила записку. Хм. Кто такой Г.М.?

Бедный Уилли. Разве он один… может это все?

Посмотрела на его макушку совсем иным взглядом. Наверное… может. В письме этого Г.М. столько доверия. Ведь Уилл так усердно заботится об империи… Кто бы позаботился о нем не менее усердно?..

Ну, как — кто. Леди Кларендон, Элинор Хартфорд, конечно же. Его миссия — империя с рельсами. А ее — маркиз с жуками. Нет. Пока без жуков. Но, зная жизнь, это «пока».

Элинор тихонько подоткнула записку под карту, на которой значился черной отметкой Босфор, а под его голову — полосатую подушку из Индии.

Маркиз засопел, заворочался. Уилли.

В багаже над полкой довольно легко нашелся дорожный несессер. Вряд ли Лиззи придет сейчас ее причесать — слишком рано — а она намеревается осмотреться, а для того маркизе Кларендон следует хотя бы слегка привести себя в порядок.

Она уселась на диван напротив мужа.

Прибрала волосы во что-то более или менее вразумительное.

Вытащила пузырек с парижской розовой водой — протереть лицо — а затем, вспомнив про лимонный росток, встала и подлила его из пузырька (потому что умывальником шуметь — Уилла жалко, а ватерклозет и вовсе в конце вагона). Аромат роз мгновенно заполонил купе, а маркиза с радостным вздохом обнаружила, что проклюнулся еще один головастик, совсем миниатюрный, но упругий. Ради его благополучия стоит подвинуть ногу слона в прожилках.

Слона. Она снова хихикнула и послала ему воздушный поцелуй. А потом — затылку мужа на подушке.

Впрочем, делу время, потехе — час. Пора заняться заметками Свидетеля. Не в «Татлер», конечно, но размяться не помешает, ведь презабавных людей во Франции они встретили предостаточно. А уж Каюкас!.. Тем более, что в Константинополе предстоит наблюдать еще внимательнее. Маркиза деловито покопалась в саквояже, прикрепила к домашнему платью шатлен с новеньким монмартрским блокнотом, новенькой ручкой Уотермана и очками…

Повернув ключ в замке двери, выскользнула из сонного купе, задернутого от Баварии шторами.

Ну надо же, сколько стука и пыхтения от этого поезда!

-----------------"------------------

За окном с головокружительной скоростью проносился сонный мир. Серебристые поля выныривали из молока тумана и исчезали во внезапно проносящихся у самого носа зарослях. Так близко, что хотелось невольно отпрянуть, спиной в двери чужих купе по узкому коридорчику. Вот где-то далеко на холме застыла церковь с черным шпилем. И неприлично быстро скрылась из виду.

Под ногами тук-тук и тук-тук.

Элинор Хартфорд пробиралась по спящему еще вагону, едва не лопаясь от неистового восторга и благоговения.

Она едет через материк. С северо-запада на юго-восток. Она пересечет его весь. На поезде.

Заросли резко исчезли — будто их кто-то проглотил, и выплыла деревушка в долине у озера — ну точно пасторальная картинка. Мир в окне стремительно поворачивал — или это был поезд — и посмотреть можно было будто со всех сторон. Коровы. Лес. Еще церковь… И холм могучим травянистым плечом заслонил все, поднимаясь прямо над телом экспресса.

Как люди могут спать, когда тут такое?..

Вагон-ресторан они вчера уже посещали во время ужина. Ресторан как ресторан. Только… с окнами. В которых вчера было темно. Но не сегодня.

— Ах… — тихо сказала Элинор, потому что по другую сторону поезда, которую теперь можно было увидеть в окне, в светлое небо неправильным треугольником торчало что-то сизое.

Гора. Это гора!

Альпы. Альпы! Она прижала ладони к щекам, потому что дышать стало слишком трудно.

Совсем юный безусый официант в белом фартуке, протиравший кофейные чашки, подбежал к появившейся в двери леди.

— Мадам?..

Мадам не ответила, пребывая в странного виде прострации, и не было до конца понятно, нужен ей кофе или нашатырный спирт. Но официант рискнул:

— Кофе, мадам?..

— А? — очнулась леди. И вдруг, вернув себе человечески аристократичное лицо, ответила: — Да, пожалуйста. Да, и…, а круассаны найдутся?

Они ей больно понравились. Целыми днями бы ела одни круассаны. Только тогда ее бочка перестанут нравиться Уиллу и в корсет перестанут помещаться.

— Найдется, мадам. Вчера вечером доставили сразу из пекарни, горячими. Еще свежие.

— Великолепно.

Она уселась за столик и разложила свой блокнот и чрезвычайно дорогую самопишущую ручку на белоснежной скатерти. Делая все, чтобы не пялиться безумно на гору. Настоящую, высокую скалу из камня в лиловой дымке…

За дальним столиком спал над газетой какой-то усатый господин. В остальном же — вагон-ресторан был пуст.

Нора нацепила очки на нос. В них были простые стекла — ничего такого со зрением у нее не случилось. Дело в том, что графиня Нортумберлендская частенько попрекала младшую дочь тем, что она не выглядит серьезно.

«Бери пример со старшего брата, Нора: Артур — сама порядочность, на него всегда можно положиться».

Еще бы — он из книг любит только счетные, наследник, женат, пятеро детей, все ходят тише воды, ниже травы стройным выводком и носят очки.

Ничего удивительного, что из всего перечня качеств Нора выбрала очки.

Правда, теперь теоретически возможны и дети. Только вряд ли они будут похожи на Артуровых. Не с такими родителями, как лорд и леди Хартфорд. Так что в теме «Будь как Артур» дети — все же мимо.

Открыла первую страницу блокнота и задумалась. В «Татлер» Элинор подготовила сразу одиннадцать заметок, запечатала каждую по отдельности и попросила тетю Беатрис каждый четверг отправлять в редакцию разными способами. Тетя согласилась не задавать вопросов. Хотя явно посчитала, что Нора пишет статьи о модных тенденциях и посмеялась над такой анонимностью.

Так что исчезновение «свидетеля» никто не свяжет с ее отъездом.

Поэтому этот блокнот будет не для «Татлера». А совершенно официальным. Так что Элинор Хартфорд с явным удовольствием размашисто написала на первой странице: «О характерах и культурах. Путевые заметки леди Э.Хартфорд». Потом задумалась: все же, правильным будет исправить на «Кларендон». Уже полтора года, как…

Но она выходила замуж за Хартфорда и дома они используют только эту фамилию. Поэтому официальная леди Кларендон удержалась от зачеркивания.

Левое запястье зацепилось о край стола, и браслетик напомнил о себе. Маркиза тихо охнула — ведь это была гениальная встреча, погладила бусину и перелистнула с титульной страницы на рабочую:

Старая цыганка на площади Нотр-Дам обладала тем редким даром, который делает человека одновременно торговцем, философом и мошенником.

Она продала мне браслет по цене хорошего обеда, но при этом заставила почувствовать себя счастливицей.

Подозреваю, именно поэтому цыгане никогда не беднеют, а с простыми смертными такое случается. В следующем я стану с ними говорить только в самом крайнем случае и ничего не куплю. Жалко Уилла.

Далее по степени занимательности шел художник с Монмартра. И ручка сама собой заскрипела по листку, оставляя чернильные завитки:

Авторитетные лица заявляют, что австрийские учителя музыки — лучшие. Но для живописи я однозначно рекомендую французов. И набитый карман. Мой утверждал, что искусство должно тревожить душу. Правда, судя по счету, выставленному моему мужу за урок на ступенях источающих миазмы, кошелек оно тревожит значительно успешнее.

Открытка получилась лучше моей игры на виолончели в огромное количество раз. И француз, я думаю, не будет голодать неделю. Или спустит все в борделе — их на Монмартре неприлично много. Как будто может быть прилично. К сожалению, склоняюсь ко мнению, что мой учитель рисования выберет все же второе.

Я действительно должна быть осмотрительнее в тратах. Мне непривычно экономить, но в Англии их было меньше, здесь же столько всего интересного, а Уилл совершенно не умеет отказывать!

Нора вспомнила про окно и Баварию в нем. Гора стремительно выросла, великаном нависала над поездом, и за ней добавились соседи поменьше и полесистей, растягиваясь цепью вперед. Словно возьмет и сожрет сейчас…

— Ваш кофе, мадам…

— Что это за гора, мсье?

— Простите? — дернулся удивленный официант.

Элинор посмотрела на него поверх очков, как делала миссис Берч, и ткнула пальцем в окном, будто могло быть непонятно, о чем она говорит — та ведь занимает все видимое пространство:

— Вон та.

— Не знаю, мадам.

— Какая жалость. Благодарю, мсье.

Мсье имел безошибочно французский акцент и — совершенно точно — катастрофически мало познаний о местной географии.

Элинор с наслаждением втянула ноздрями аромат кофе и потянулась за круассаном. И тут весьма удивилась.

Потому что со стороны вагона для слуг в ресторан на цыпочках заглянула Дженни. И тут же прилипла к окну, где торжественно проезжала безымянная гора. Так же, как была бы рада и сама Нора.

Официант к ней подходить не стал, только молча занимался своими пустыми чашками. И зыркал неодобрительно.

А вот леди Хартфорд родственную душу на данный момент определила быстро и безошибочно.

Еще до того, как горничная обнаружила в вагоне госпожу, вытянулась в струнку и виновато подбежала:

— Миледи! Вы… вы так рано…

Нора нарочито медлительно отпила кофе. Потому что забавно. И потому, что… новое — это прекрасно, но кусочек дома в лице Дженни ее несравненно согрел. И захотелось поговорить об этом всем, что распирает грудь, от чего не спится.

— А ты отчего поднялась так рано, Дженни?

— Ой, миледи, я же всегда встаю рано, привыкла… Думала… Лиззи воды принести. Вот. Чтоб она умылась, как проснется.

Нора засмеялась тихо. Дженни ни за что не скажет правду — что ее тоже распирает, и что усидеть на месте невозможно.

— В купе у вас есть рукомойник. Там есть вода, Дженни.

— Ну…, а попить? — продолжала несносная девчонка выкручиваться. — Вам… разбудить Лиззи, миледи? Чтоб она помогла одеться и…

Вообще — леди так не поступают. Но разочек, в виде исключения…

Больно поговорить с кем-то хочется. Нора заговорщицки наклонилась вперед и возбужденно прошептала:

— Как тебе гора?

— О, миледи! — Дженни так и задохнулась. — Она… она как будто на нас сейчас упадет, да?

— И съест!

— Да!

Они обе засмеялись одновременно и чуть смущенно.

— Хочешь круассан? — Элинор ловко подвинула тарелку и указала на стул напротив себя.

-----------------"------------------

-----------------"------------------

Спин-офф #1 (см. вкладку "доп.материалы")

НЕ ТЕКСТ КНИГИ. просто авторское хулиганство из любви к этим двоим.

-----------------"------------------

Давайте представим, что наши дорогие Хартфорды сидят дома за пианино и в четыре руки играют какую-то пьеску. Им весело, потому что это типа вызов — сыграть в ансамбле, только вот никто из них музыкальным слухом особым не отличается и оба это знают, но не говорят вслух.

Причем самое смешное, что технически они оба действительно умеют играть, потому что хорошее воспитание, учителя, музыкальные вечера и все такое.

Но ни один из них не музыкант, несмотря на Норину виолончель где-то в оранжерее.

Уилл играет так, как дипломат пишет доклады: аккуратно, дисциплинированно, без сюрпризов.

Нора играет так, как Нора делает все остальное: с энтузиазмом, любопытством и весьма условным уважением к первоначальному замыслу автора.

Они играют не Шопена и не Листа.

Скорее какой-нибудь модную польку на четыре руки или вальс Штрауса.

Причем обязательно что-то, что выглядит проще, чем есть на самом деле.

⸻

— Нет, нет, нет! — возмутилась Элинор, останавливаясь посреди такта. — Ты нарочно ускорился.

— Я дипломат, дорогая. Если бы я действовал настолько очевидно, меня бы давно выгнали со службы.

— Значит, случайно ускорился.

— Исключено.

— Тогда это я ускорилась.

— Вот это уже похоже на правду.

— Какой ты противный.

— А ты играешь мимо нот.

— Это называется интерпретация!

— Это называется ми-бемоль вместо соль.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я только что тоже сыграл ми-бемоль вместо соль.

⸻

Уилл играет партию secondo — нижнюю.

Потому что он вообще такой человек.

Держит конструкцию. Считает такты. Спасает произведение от катастрофы.

А Нора играет primo — верхнюю.

Потому что там мелодия. Там вся красота. Там внезапные идеи. Там приключения.

И это ужасно похоже на их брак.

Он держит ритм. Она держит музыку.

И по отдельности получается неплохо. Но вместе — гораздо веселее.

-----------------"------------------

прочие партии Уилла и Норы можно прослушать на тг канале автора keitandersenn_kitchen

Глава 5. Принципы дипломатии и греческая баклава

-----------------"------------------

Побрившийся с утра лорд Хартфорд нашел жену в вагоне-ресторане (во время бритья обнаружил на щеке чернила — вот скандал!). Она сплетничала с их горничной Дженни, которую взяли в поездку исключительно из-за любви той к шароварам.

Натурально эти две такие разные женщины сидели за столиком, поглощали круассаны, тыкали пальцами в окно, издавая возгласы восхищения каждые пол-минуты подряд, после чего наклонялись друг другу через стол и шептались о чем-то весьма серьезно.

Уильям не был против доброты к прислуге и против вольностей подобного рода — тоже вряд ли, и все же некий внутренний голос сообщил маркизу, что сей натюрморт в семь утра правильным будет прервать.

— Доброе утро, — сказал он, приблизившись к склоненной спине и свободной прическе Элинор.

Она все купе наполнила запахом роз, а теперь и кофе. Классика.

Нора обернулась мгновенно и и просияла, будто не видела его неделю, а вот Дженни в ужасе вскочила, роняя надкусанный круассан на пол:

— Милорд?!. Я… я посмотрю, не нужно ли Лиззи чего. Миледи…

— Дженни? — невозмутимо позвал Уилл, одновременно позволяя себе вольность потрепать плечо обожаемой жены, что тут же размякла под его рукой.

Девушка обернулась на пол-пути к стойке официанта, теребя манжету скромного дорожного платья.

— Когда встретите по дороге Альпы, передайте им наше восхищение.

Дженни покраснела, сделала книксен, шепнув еле слышно «да, милорд», и испарилась, больше не смея даже глядеть в сторону окон.

— Что это было? — уточнил Уильям у жены, занимая место Дженни.

Молодой официант тут же метнулся к их столу, отставив тарелки, натиранием которых был занят все это время, профессионально быстрым движением нагнулся и спрятал упавший круассан куда-то в салфетку и карман и поклонился:

— Кофе, милорд?

— Да, благодарю, — согласился маркиз, отряхивая скатерть от миниатюрных крошек. — Принесите целый кофейник, сливки, два вареных яйца и овсянку. Дорогая?

Застигнутая врасплох Нора оторвалась от созерцания холмистых очаровательных пейзажей.

— Хм…

— У нас есть свежие, еще горячие коричные булочки с изюмом, подвезли на станции в Мюнхене, — с готовностью порекомендовал официант.

Француз до мозга костей.

Глазки в золотистую крапинку живо загорелись. А потом жалуется, что бочка растут и он ее за них тискает… Но лично ему все подходит, так что Уилл твердо кивнул:

— Несите.

— Слушаюсь, милорд.

Нора спрятала свой восторг за светским жестом — пожала плечами.

— Она долго не соглашалась сесть за мой стол, но Альпы победили. Мы уже их встретили, Уилл. Твои остроты про восхищение опоздали. Ты все проспал.

— Что проспал?

— Рассвет. Альпы. Официант не знает названия ни одной горы, представь себе!

— Чудовищное преступление. Но, дорогая, — он даже щелкнул крышкой охотничьих часов для правдоподобия, — до настоящих Альп нам ехать еще часа два или три. И то — только потому, что маршрут сменили на южную ветку через Зальцбург. Так мы бы их лишь издалека рассмотрели.

— Не верю. Ты посмотри только! — и Элинор снова устремила свой горящий взгляд в окно. — Я сожалею, что тот мсье с Монмартра не передал мне свой талант к рисованию. У нас было бы уже столько открыток!

Со всякими дурацкими надписями про Уилли. Одной вполне достаточно.

— Да, — согласился Уилл рассудительно, — за ту сумму, что он стребовал, мог бы продать тебе сразу весь талант.

— Всего лишь десять франков.

Официант неслышной тенью возник рядом, подкладывая уважаемому лорду свежую выглаженную газету.

Münchner Neueste Nachrichten.

— Что ж, по сравнению с платьем от мадам Лулу — действительно ничтожная сумма, — Уилл развернул газету и углубился в исследование заголовков. «Необычайно ранний снег в Альпах», «Цены на зерно падают», «Ремонтные работы на линии Мюльдорф-Зимбах». — Нора, ты не хочешь вызвать Лиззи?

Поезд въехал в туннель, и маркиза была вынуждена разочарованно оторвать свой аккуратный носик от окна.

— Слишком рано, — она взяла со столика очки и серьезно водрузила их на него. — Бедная женщина мучалась коликами до утра, согласно словам Дженни. Пока никого нет. Я подожду, пока ты позавтракаешь, и вернусь в купе.

И она принялась писать что-то в купленный намедни блокнот.

— Очень мило с твоей стороны. Надеюсь, с Лиззи ничего серьезного? Было бы досадно.

— Ничего… — она привычно поставила свои ноги ему на ботинки, принимая позу поудобнее. На сей раз в туфлях. — Просто укачало…

Сосредоточенно прикусила губу, нахмурила брови… Думает. Уилл не удержался — все равно в газете пока ничего интересного.

— Пишешь про Каюкаса?

— Пока еще нет. Но напишу.

Кофейник оказался между ними самым волшебным образом, вместе с тарелкой пахучих немецких булочек и сливочником.

— Что он шпион? — усмехнулся Уилл, разливая божественный ароматный напиток по чашкам.

Себе и ей.

Это доставляло ему некоторое удовольствие, ощущение дома в дороге.

Нора посмотрела на него поверх стекол очков, но фирменный взгляд миссис Берч ей не удался. Потому что здесь был кофе и булочки. Она отложила блокнот и схватилась за сливочник. С той безупречной аристократической сдержанностью, которую обычно проявляют леди, внезапно обнаружившие перед собой горячие булочки, кофе, сливки и заботливого мужа.

— Он не подходит на роль шпиона, — сообщила леди Хартфорд, капля за каплей отцеживая в свою чашку сливки. — Дженни слышала, что у него десять внуков.

— И что?

— А то, что человек не будет весь вечер рассказывать про внуков и показывать их фотографические карточки, угощать половину ресторана баклавой, что бы это ни было, и жаловаться на печень, если он шпион. Зачем обращать на себя такое пристальное внимание?

— Разве что это внимание он хочет использовать как отвлекающий маневр. А потом, пока все им очарованы…

— Ты же не верил, что он шпион! — возмутилась леди Хартфорд, пнула в колено под столом и едва не пролила свой кофе, потому что поезд слегка подбросило на рельсах.

Должно быть, плохо подогнаны на стыке. Немецкая аккуратность несколько переоценена.

Уилл рассмеялся и отложил Мюнхенские новости в сторону.

— Я лишь учу тебя смотреть на любую ситуацию всесторонне, прежде чем приходить к определенному выводу, — сказал он, делая глоток отличного крепкого кофе и чувствуя себя человеком.

— Я и смотрю всесторонне. Видишь? Получила новые сведения и была готова изменить свое мнение. Но бдительность еще никому не мешала.

— О да-а, — серьезно закивал он и прочел в ее взгляде, как в открытой книге: «гад Уилли».

Нора выдохнула. И с видом «с какими идиотами мне приходится иметь дело» сообщила:

— Тебе тоже бы не мешала. Уснул на расшифрованных депешах еще и пускал на них слюни.

Кофе неожиданно вошел не в то горло. А официант закашлялся, потому что как раз возник рядом с подносом, где размещались овсянка, вареные яйца, ржаной хлеб и масло.

Но, как хорошо вышколенный слуга, парень никак не прокомментировал услышанное, прикидываясь французом, которому чуждо знание английского:

— Bon appétit, милорд.

И исчез.

— Прости, я их прочитала, — добила его Нора, пряча пристыженно раскрасневшееся лицо в кофейную чашку.

Хотя чертики в глазах у нее так и плясали.

Уилл покосился на нее с упреком и ничего не сказал, приступая к намазыванию хлеба маслом. Он ожидал чего-нибудь в этом роде. Добровольно ведь взял эту лису в свой курятник.

— Немножко, — успокоила Нора, покаянно щипая булочку. — Только листик от Г.М.

Уилл снова подавился, на сей раз — овсянкой. Самое главное, то есть. Он ведь его вчера планировал накрыть прочими, менее важными заметками.

— Для меня это звучит почти невыполнимо, Уилл! — с совершенным восхищением выдала жена.

Он улыбнулся уголком рта и снова обрел ту самую легкость на сердце.

— А для меня — стандартный день на службе. Не переживай так.

— И как только ты проворачиваешь подобные вещи?.. Я могу тебе помочь? Вдвоем ведь может быть попроще…

Как же это мило. Почти точно так же, как когда она слизывает языком коричную крошку с уголка губ. Уилл тепло улыбнулся:

— На самом деле это зависит от того, о чем я тебе и говорю: наблюдать. слушать. отделять важное от несущественного. Делать выводы. Проверять выводы. Искать лазейки и создавать ситуации с подвохом. Выносить заключение.

— Я тоже умею наблюдать. Кстати — мы с Дженни заметили, что в Мюнхене, пока ты спал, Каюкас выходил на перрон и исчез из нашего поля зрения на все время остановки. А это было ни много, ни мало — полчаса.

Прекрасно. Дженни — уже штатный агент и, следовательно, информатор всех четырех сторон света.

— Так ты его подозреваешь или нет?

Нора пожала плечами.

— Я просто всесторонне смотрю на объект наблюдения.

Уильям вздохнул и провел ладонью по лицу. Разбил это несчастное яйцо ложкой, счистил верхушку и выел до дна. Поезд в это время покинул тоннель, и Нора отвлеклась от булочек на вид за окном: да, теперь Альпы за открывшейся взору долиной было наконец видно. Островерхие, покрытые снегом — все согласно заметке из Мюнхенских новостей.

— Уилл!.. — выдохнула она так, словно это наивысшее наслаждение, нашла его руку на столе и крепко сжала, не отрываясь от окна.

— Да, вот это Альпы. Красиво.

— Красиво?! — возмутилась она этому слову, пока блик косого луча солнца, ворвавшегося в окно, играл на стеклышке ее очков. — Это божественно, это… А ты знаешь, что такое баклава, да? Ты совсем не удивился.

Да, они въехали в очередной тоннель.

— Баклава — это восточный слоеный пирог с орехами и сладким сиропом.

— Я напрошусь к Каюкасу попробовать. И добуду что-нибудь важное для тебя.

— Нора, когда я говорил про слово «всесторонне», я имел в виду научиться отделять важное от несущественного. В Татлере ты пишешь все, что тебе бросается в глаза. Ты очень хороша в том чтоб подмечать детали — это правда. Просто в дипломатии важно еще понимать, которые из них действительно имеют значение. И Дженни это передай. Если бы я выслал хоть один отчет, подобный твоей заметке, ты бы не смогла себе позволить ни один крем в парфюмерной лавке на Вандомской площади.

Она кивнула совершенно серьезно, без обид, закусив губу. Уилл поднял брови от удивления и приступил ко второму яйцу. На сей раз — совершенно без спешки.

— Кстати, об этом… — изрекла наконец маркиза. — Как выглядят наши финансы? Я привыкла жить на широкую ногу, но разорить тебя не хотела бы.

Он удивился еще раз, но виду снова не подал и аккуратно отложил осколки скорлупы на блюдечко.

— А я привык, что ты привыкла жить на широкую ногу.

— Но ты же помнишь, что я умею считать деньги?

— А вот этого я не заметил, — откровенно подначил ее Уилл и рассмеялся.

Нора в шутку выпятила нижнюю губу: настолько, насколько позволяли приличия:

— Неправда. Я помню цену каждой вещи. Ну почти. Просто я не знаю, сколько у нас денег всего. Ты не говорил.

— Их количество постоянно меняется. Когда это станет существенным, я тебе скажу.

Нора снова изобразила недовольство, сняла туфли с его ног и отвернулась к окну, считая коров. Он успел методично расправиться с овсянкой, признав, что французы все же ее готовить не умеют, и планировал взяться за газету, чтоб поискать там что-нибудь действительно стоящее вместо снега в Альпах и зерна в Мюнхене, но у жены, оказалось, были иные планы. Она живо обернулась от созерцания альпийских лугов, заставая его врасплох:

— Ну хорошо, раз ты такой умный… То кто вон тот усатый господин, что спозаранку спит на газете за твоей спиной? Бьемся об заклад, что ты его вообще не заметил?

Жена была интереснее газеты.

— Каков заклад? — мгновенно поинтересовался Уилл и беззаботно подлил кофе себе и ей: чашки опустели.

Нора фыркнула.

— Поцелуй?

Теперь уж фыркнул он.

— Совершенно ничего не стоящий заклад.

На лице Элинор Хартфорд отразилось недоумение.

— А я думала…

— Десять поцелуев.

Нора серьезно побарабанила пальцами по скатерти, размышляя. Отпила кофе. Поморщилась, поняв, что забыла добавить в него сливки. Он налил. И заботливо ждал ответа.

— Хорошо, — наконец согласилась леди Хартфорд.

Уилл даже не обернулся. Взял булочку и откусил маленький кусочек. Прожевал.

— Судя по усам — австриец.

— Уилл! — возмутилась Нора его легкомыслию.

Но его уже понесло:

— Судя по газете — немец.

— Уилл!

— Судя по тому, что он спит на ней лицом вниз — человек, который вчера выпил лишнего.

— Уилл! Ты не получишь свой заклад!

Он рассмеялся и наконец обернулся. Якобы на официанта и махнул ему рукой. Но этого мгновения было достаточно, чтобы заметить и сообщить ей вполголоса:

— Пиджак венский. Газета мюнхенская, такая же, как у меня. Но, судя по тому, что спит он тут еще до Мюнхена — вчерашняя. А — спрашивается, откуда у него вчерашняя мюнхенская газета, если мы выехали из Парижа?

— Может, она позавчерашняя.

— Может быть. Кольцо с безымянного пальца снято недавно — остался белый ободок. Чернила на манжете. Часы наручные, новомодные, как у германских морских офицеров, однако надеты недавно — из-под них пробивается загар. Где он мог загореть?

— В Европе лето. Кое-где — жаркое.

— Значит, он любит пляжи. Я тоже их люблю…

— Уилл!

— Едет один. Очень хочет казаться богаче, чем есть.

— Ты это сейчас выдумал.

— Нет.

— А почему тогда он едет?

— Не знаю.

— Ха!

— Потому что я не разговаривал с ним.

— Значит, не такой уж ты умный.

— Именно это я пытаюсь объяснить тебе про Каюкаса уже второй день.

— Что ты не такой уж умный?

— Что нельзя поспешно делать выводы!

Официант терпеливо дожидался, когда его заметят.

— Милорд?

— Принесите еще кофе, будьте так добры. И два тоста с джемом. Какой у вас джем?

— Апельсиновый, милорд. Итальянский!

— Великолепно. Если у вас есть косточки итальянских апельсинов, тоже несите.

— Милорд?..

Нора смеялась, сняв очки и потирая переносицу.

— Неважно, мсье, — вмешалась она. — Милорд с утра бывает придирчив. Да — кофе, два тоста и джем, пожалуйста.

И с веселым укором посмотрела на мужа.

Ее муж был совершенно, неприлично и жутко счастлив.

-----------------"------------------

Глава 6. Богатый старик и пробка в бутылке

-----------------"------------------

— И не забудь, что завтра мы приглашены на утренний кофе к Каюкасам.

— Баклава кардинально изменила твое мнение о нем.

— А твое мнение о нем изменили десять поцелуев, — невозмутимо отбрила Нора Хартфорд.

Хотя десять поцелуев, конечно, относились не к баклаве и безобидному дедушке Каюкасу. Уилл честно их выиграл: усач Леопольд Штайнер из вагона-ресторана и вправду оказался австрийцем, проживающим в Мюнхене, который регулярно ездит на Восток, потому что занимается сводничеством мелких заказчиков из Европы с мелкими производителями Востока. Керамика из Кютахьи, ковры, кофе, фисташки, лампы, сладости, иногда шелк. Но в этот раз он сделал крюк по дороге из дома в Смирну и посетил также Париж — где ради новой модной шляпки жене ему пришлось заложить собственное обручальное кольцо. Шляпка отправилась почтой к фрау Штайнер, а Леопольд — в ближайшее к Восточному вокзалу питейное заведение.

Поезд научил Элинор, что удивляться она еще будет много раз. Не только Альпам и снегу и кристально чистым озерам, которые кажутся глазами этой земли, совсем случайно упавшими между скалистыми безднами.

Не только Венской опере, в которую они случайно попали, потому что составу потребовался срочный ремонт, и экспресс задержали в Вене до завтрака. Та ее терраса над городом, и те кони на крыше, которые будто дадут копытом по голове сейчас, а все равно хочется ее задирать и смотреть, считая с Уиллом одним пальцем звезды в антракте.

Не только балканским ущельям и их рекам из тончайшей зеленоватой синевы, которые змеями опоясывают обманчиво бархатные лесистые склоны. И Уилл рассказывает на ушко, что совсем недавно здесь было очень, очень небезопасно, потому что Русско-Турецкая война, а потом Берлинский конгресс, и вскоре — короткая Сербско-Болгарская, в ноябре тысяча восемьсот восемьдесят пятого.

«Ты тогда получил тот свой страшный шрам на боку, Уилл?».

«Нет, — смеется он, целуя ее за ушком, — шрам — это глупая юношеская стычка на саблях. Моя карьера пришлась между войнами, к сожалению, ничего интересного».

«Я тебе дам „к сожалению, ничего интересного“! Если ты в глупой стычке был ранен, то что случилось бы с тобой на войне?!».

«Справедливо».

«Ах, ведь наш первый бал был как раз в октябре восемьдесят пятого, — считает Нора на пальцах и приходит к вполне очевидному выводу: — Значит, я тебе спасла жизнь, — довольная собой, она прижимается носом к его виску, и они прекращают обсуждать Болгарию, — потому что после встречи со мной, Уилли, ты уже не мог думать ни про какие войны».

И еще потому, что он не выносит, когда его зовут «Уилли».

Правда, позднее возвращаются к Балканам, потому что они все еще проносятся за окном: вспоминают тетушкиного пирата и гадают, не затевает ли он какой-нибудь заговор против мира в Европе, к которому призывает Г.М.

Уильям так и не раскололся, как зовут этого таинственного человека. А может… это просто кличка?!. Для шпионов.

Не только Фракии, которая, после церквушек с луковками и овечьих стад, поражала женщинами в странных одеждах, караванами мулов, телегами с волами и минаретами — острыми тонкими башенками, пронзающими небо.

И да, здесь уже встречались люди с саблями и в фесках — таких красных странных шапочках без полей с кисточками на боку. Уилл сказал, в них удобнее работать, просто жить и совершать намаз — молитву, которая может застать где угодно, а для нее нужно расстелить коврик, встать на колени и коснуться земли лбом.

Ей не терпелось увидеть, потому что такая странная традиция ни на что не похожа.

Ну, и стоит такая шапочка намного меньше, чем шляпка фрау Штайнер — ее муж бы оценил.

«Уилл, а почему все так хотят этот город?»

«Какой именно ответ тебя интересует? Романтический или правдивый?»

«Начни с романтического и поцелуй меня в щечку».

«Потому что он прекрасен».

«Ах!» — он целует не в щечку.

«Врун! А теперь правдивый».

«А для правдивого придется взглянуть на карту. Позволите, прекрасная маркиза?.. Смотри. Вот Черное море. Вот Средиземное. А вот Босфор — как пробка в бутылке для обеих сторон».

«Пробка в бутылке?..» — Нора морщит носик и водружает на него на всякий случай очки вместе со всей возможной для себя серьезностью.

«Если ты не можешь схватиться за пробку в бутылке, — поясняет Уилл совершенно очевидные вещи, — то не доберешься до вина, — и водит концом ее авторучки по обоим морям. — Если ты русский купец из Одессы и хочешь вывезти зерно в Европу, тебе нужно плыть через Босфор. Если греческий торговец и хочешь отправить изюм в Россию — через Босфор. Итальянец — Босфор. Болгарин — Босфор. Румын — Босфор. Все пути проходят через Босфор, дорогая, это ворота между мирами».

«А я думала, что все дороги ведут в Рим».

Он смеется и на сей раз все же чмокает в щечку.

«Или в британским владениям в Индии — самым прибыльным на данный момент. Смотри. Сейчас мы туда попадаем через Гибралтар — Средиземное море — Суэцкий канал, минуя Африку — Красное море — Аравийское море. Суэцкий канал контролируем мы. Если же Германская империя протянет свою треклятую железную дорогу в сторону Багдада — вот сюда, и это только вопрос времени, я уверен — то они дойдут до Персидского залива, а там уже рукой подать до Бомбея и открытого моря».

«И что плохого? Ведь людям удобнее ездить без пересадок — я могу это подтвердить и задокументировать!».

«А то, дорогая моя Нора, что молодой и амбициозный кайзер — не Бисмарк, который хочет мира в Европе, и эта дорога ему нужна точно не для того, чтобы возить рыжих непоседливых маркиз к морю. А чтобы повести туда армии».

«Я не очень понимаю. Мы же все равно сильнее и их не пустим?»

«Представь, что очень богатый человек тяжело болен. У него нет детей, и соседи уже начали спорить, кому достанется дом. Но старик все никак не умирает. Если один из соседей пойдет и убьет старика, то остальные сплотятся и пойдут отбирать у убийцы награбленное, и будут правы. А если старик умрет, то его владениями завладеет сильнейший.».

«Бедный старик!»

«Но пока он не умер, у слабых есть шанс стать сильнее. Поэтому выгодно его подкармливать, задабривать и… ждать. И делать все, чтобы оказаться сильнейшим, когда он умрет».

«И…»

«И Османская империя — это вот такой больной человек Европы, Нора. Именно поэтому Константинополь — как пробка в бутылке: если вынуть, то польется красное вино, и назад уже так просто не запечатаешь».

«Про это и писал Г.М., да?»

«Совершенно верно, дорогая».

Не только Мраморному морю, которое мелькает водой за лесистыми холмами, круглыми куполами, красными крышами, иглами минаретов, странными деревянными домами с… решетками, а потом снова всюду вода, очень много воды и мачт и суеты, и Нора спрашивает:

«Это уже Константинополь, Уилл?»

«Да».

«Где?»

«Везде».

И в итоге сыграть спокойную английскую леди на скромной станции, шумящей разноцветием таким, что гудит в ушах. Одни носильщики орут на десятке языков, большинства из которых она не понимает, а вот маркиз Кларендон — вполне. Он всю дорогу поглощал газеты на этих языках. От французской до греческой.

И дервиши в рубищах, о которых он рассказывал. И вот эти сабли и фески так близко, и тут же идет человек в котелке и пиджаке, совершенно британского вида, и читает газету, и ему вообще это сказочно ненормальное столпотворение не мешает. А вон там французская дама, прямо как в Париже, с такой шляпкой, что — ах!

Уилл подхватил ее за талию, когда она невольно пошатнулась, и шепнул на ушко:

— Через год-два Сиркеджи будет одним из лучших вокзалов Европы. Вот, видишь там леса? А пока…

— А пока — я тоже тебя люблю, — отважно улыбнулась мужу маркиза Кларендон и чмокнула его в так близко пододвинувшуюся скулу. — Показывай свою любимую пробку в бутылке. Я же вижу, как ты рад вернуться, несмотря на то, что пропустил все войны.

— Иногда, — не отнял он лица, продолжая шептать, — мне кажется, что я снова встретил тебя на том балу.

Она закатила глаза.

— Какой ужас.

— Да.

— Совершенно безнадёжный случай.

— Три года десять месяцев наблюдений подтверждают этот диагноз.

— Но народу Константинополя знать об этом необязательно, милорд. Даже пусть станция Сиркеджи еще не достроена.

Уилл оторвался от нее с трудом — она это чувствовала и где-то внутри тем гордилась. Леди Ферфакс она бы такой момент продемонстрировала с особым удовольствием, но не всем остальным.

— Ты права, — вздохнул Уилл. — Идем, нам еще столько предстоит сегодня сделать.

В его обычно строгих глазах все чаще загорался тот озорной огонек, за который она в него влюбилась.

— Я думаю, что без меня тебе в твоих командировках было невыразимо скучно, — фыркнула Нора и легонько ударила его шатленом по руке.

— А я думаю, что без тебя французские официанты не смотрели на меня, как на предвестника международной катастрофы и не шептали «Mon Dieu, они наконец сошли с поезда». И не мечтали перевестись на маршрут Париж-Брюссель.

Она хрюкнула в кружевную перчатку:

— Если он правда так сказал, то это целиком твоя вина.

— Конечно, это всегда целиком моя вина, — развел Уилл Хартфорд руками с притворным раскаянием. — Зато ты получила апельсиновые косточки: надеюсь, что твоя драгоценная кадка оценит. Идем, Нора, на нас уже поглядывают.

— А я первой сказала тебе об этом, между прочим.

Да, поглядывали: Хоббс с ее кадкой подрастающих лимонов в охапку, несчастный более обычного камердинер мужа Рид, подхвативший два саквояжа, и бледная Лиззи, опирающаяся о руку сияющей как начищенный чайник Дженни. Свободной рукой Лиззи беспрерывно крестила снующих туда и сюда носильщиков, а Дженни в своей свободной руке держала шляпные коробки и саму себя. Чтобы не броситься искать загадочные шаровары сразу с перрона.

Элинор позволила волнующейся толпе, как Английскому проливу под Белыми скалами Дувра той ночью, подхватить ее. И — точно так же, как и тогда — без руки своего маркиза она бы не осталась живой. В конце концов... если сильно постараться, можно представить, что это просто вокзал Виктория в час пик, просто чуть более солнечный и красочный. Много более солнечный, жаркий и красочный...

Нет. С Уиллом ей никакие больные старики Европы не страшны.

Безраздельно доверяя локтю мужа, Нора отправилась с ними знакомиться.

-----------------"------------------

Они не стали брать экипаж.

Уилл Хартфорд хотел прежде насладиться возвращением в свою «любимую пробку в бутылке», как изящно выразилась прекрасная маркиза. И посмотреть старые места вместе с ней.

Не ожидал, что соскучился по Константинополю не меньше, чем скучал всякий раз по Норе. Гонконг, Бомбей, Суэц, Багдад — это все служба. Константинополь же — беззаботная юность, жизнь как она есть.

Он приехал сюда еще совсем балбесом, удачно сдавшим экзамен в Министерстве исключительно благодаря мозгам и шиле в одном месте. Чтобы стать кем-то, кроме младшего сына герцога, что никогда не унаследует титул.

Тогда он еще не знал, что наследует. Тогда он был обижен на жизнь, свет и строгого отца. И, приезжая в отпуск, привозил исключительно жуков, чтобы только ему досадить.

Город на Босфоре захватил его ароматами, закоулками, сказкой на каждом углу…

Жив ли еще старый Костас, что пах чесноком, дегтем и рыбой и безропотно вылавливал их с Искандером из вод Босфора после закрытых гулянок и доставлял в Галату?

Держит ли мадам Олимпия по-прежнему тот кабак, в который они заваливались на самый конец?

И в каком ведомстве теперь сидит с важным видом Искандер?

— Ты задумался, — сказала Нора.

— Что?.. — вздрогнул Уилл и расслабленно улыбнулся, потому что она смотрела мягко, с пониманием. — Есть немного.

— Ты ведь отправил Рида и Хоббса с женщинами и вещами вперед потому, что хотел мне показать город? Я вся в предвкушении, маркиз. Не заставляйте жену ждать, иначе вас ждут десять поцелуев и шрапнель из апельсиновых косточек.

— Ну, раз ты так хочешь, — рассмеялся Уильям. — Слово жены — закон.

— Думаю, ты хочешь больше, но в официальной версии можем все свалить на меня.

Они спускались к набережной Эминеню, где Босфор встречался с заливом Золотой Рог, через хаос ступенек, женщин под покрывалами, армян в сюртуках, зазывал и водоносов.

Уголь, смола, свежий хлеб, ослиная моча, пряности и табак — все смешалось в этом амбре, и Нора то и дела прижимала к носу перчатку.

— А эти дома с решетками — это гаремы? — шепотом спросила она.

— Часто — да.

— А ты в них бывал?

— Нора! Что мне делать в гареме?!

Она сурово свела брови на переносице.

— Уилли, это очень простой вопрос. На который существует только два ответа: да или нет.

— Я не лазаю к чужим женам, если ты об этом, — обиженно отвернулся Уилл в сторону осла с синими кисточками на уздечке. — И никогда не имел такой привычки. Но однажды меня привели в семейную часть дома, чтобы представить хозяину. Его жены наблюдали за гостями через решетки.

— И?

— И обсуждали нас так, словно мы породистые лошади на ярмарке.

— И что они сказали про тебя?

— Иногда я благословляю день, когда встретил тебя, Элинор, а иногда проклинаю. Идем, выберем лодку.

Наконец спасительный Босфор.

— Упомянешь это в своей поэме.

— Поэме?..

— Ну да, на которую тебя вдохновляет красная книжка с индийской поэзией, — невинно пояснила маркиза и потянула его к воде: — Ой, это похоже на Венецию с картинок! И мы вот можем выбрать любую?!. А что это за башня там?!. Как красиво, Уилл!

Он едва набрал воздуха в грудь ответить, но тут раздалось ошеломленное:

— Уилли-бей?!.

Глазами Норы это был бы старый огромный грек в грязной рубахе, красном платке и с усами до ушей, от которого разит всеми немыслимыми видами вони, но для Уилли это был…

— Костас! Живой!

Костас уронил трубку прямо в воду.

— Клянусь святым Николаем, — прохрипел старик, — молодой Хартфорд вернулся! Как ты выглядишь, Уилли-бей! Настоящий лорд! И сюртук цел!

Они крепко обнялись на глазах пораженной Норы, и Уилл вовсе не озаботился тем, что теперь его костюм тоже будет пахнуть чесноком, рыбой и дегтем. С трудом, но оторвал необъятного старика от земли, заставив дрыгать ногами, а тот повторил, и едва не уронил в воду.

— Ты стал тяжелее, Уилли-бей.

А сам вытирает слезы умиления на смуглом морщинистом лице.

— Да и ты живот отрастил, Костас.

— Времена тяжелые, Уилли-бей... А это, чай, твоя жена? — заметил Костас Элинор.

Признаться, у Уилла самого глаза были на мокром месте, но он отважно проморгался и представил:

— Да, Костас, это Нора. Элинор Хартфорд, маркиза Кларендон.

— Целая маркиза?.. А ты неплохо устроился, Уилли-бей, — хохотнул Костас, шлепая его в плечо.

И принялся беззастенчиво разглядывать Нору — от шляпки до туфель.

Нора не смутилась: дернула головой и протянула ладонь старику — видимо, вспомнив контрабандистов в Дувре:

— Уилли сам и есть маркиз, это его титул, господин Костас. Я всего лишь дочь графа. Калимера.

Уильям усмехнулся, приобнял зарумянившуюся жену за талию, пока Костас благоговейно пожимал ее белую ладошку в кружевной перчатке двумя руками и говорил, что выловил Уилли-бей золотую рыбку в Босфоре, не иначе — такая рыжая жена, такая бойкая, такая красивая! Хотя уже вечер, маркиза, и вечером греки говорят «калиспера».

Еще бы не бойкая. Научилась у Каюкаса паре слов на греческом между баклавой и кофе и уже привораживает местное население. Как его в свое время.

Шепотом поинтересовался у ее шляпки:

— «Уилли»?.. Ты опять за свое, золотая рыбка?

— Почему Костасу можно, а мне нет?..

— Уилли-бей — это другое. Это вроде «мистер Уилли».

— Господь благословил тебя и твою супругу! Элинор-кызым, везти вас в Галату или как?

— А что такое «кызым»?

— «Дочка» по-турецки. Костас, не торопись. Покажи Норе-кызым нашу прекрасную жемчужину — славный Константинополь с воды, как ты это умеешь.

— А вот тебе я не «кызым», Уилли-бей, — цыкнула жена, принимая руку старого Костаса, поднимая юбки и опасливо занося ногу над качающимся на волне каиком. — А мы не перевернемся?..

— Нора-кызым, уж тебя я повезу, как царицу, со всем понятием, и покажу все, что пожелаешь!

-----------------"------------------

Глава 7. Золотой Рог и байки лодочника

-----------------"------------------

— Ну, честно говоря… — с хитрым блеском в глазах выдала Нора-кызым, — технически ты снова привез меня не к морю, а в пролив.

Ахаха, как смешно. Быстро маркиза приноровилась к качке, течению и волнам от буксиров. Все еще держится за него и за борт, с опаской поглядывая на такую близкую малахитовую воду, но уже острит.

— Дорогая, Золотой Рог, через который мы плывем — залив. Не пролив. Это совершенно разные гидрографические понятия.

Ловко поддел. А как она наморщила нос и отвернулась к куполам Святой Софии, чтобы воскликнуть:

— Костас, а что это?!.

Понятно. Уилли для нее временно не существует. Уилл хмыкнул и расселся поудобнее, закидывая руку ей за спину с картинным зевком. И почему ему прежде не приходило в голову тянуть Нору с собой?..

Потому что до Китая они бы с лимонным деревом и шляпками добрались как раз к концу миссии. И прощай, служба.

От Босфора до Галатского моста кружили чайки. Как и прежде. Как всегда.

Но вот только буксиров, что перевозят ящики с маркировкой Круппа, здесь раньше не было. Судя по тому, как паша отворачивается в сторону на причале — без таможенного досмотра. А у причала знак Анатолийских железных дорог.

Хафие — мухи султана, что делают вид, будто сидят за чашкой чая — их тоже стало слишком много. Уильям встретился взглядом с одним неприметным продавцом четок, когда садился в каик вслед за перепуганной Норой, и понял, что шутки кончились.

Тот определенно сделал пометку в книжке со спичечный коробок величиной, и она быстро исчезла в фалдах его халата.

Однако, на сей раз Уильям Хартфорд — не младший секретарь посольства, а дипломатический агент с особой миссией. Учитывая сложившуюся ситуацию и содержание депеш, маркиз Кларендон, вместе с прочими искателями приключений приехавший насладиться прелестями юга — идеальное прикрытие. С такой женой, как Нора, ничего даже изображать нет нужды. Ее платья, ее багаж, ее восторг говорят громче любых слов и доносов.

И никто не запрещает ему наслаждаться поездкой на самом деле. Слушать, смотреть и любоваться.

Но при том — один глаз всегда держать открытым. Как и ухо. О чем он совершенно забыл, обрадовавшись улочкам родного Истанбула*.

Уилл зевнул еще раз. На всякий случай.

Костас сноровисто протолкнулся между прочих плоскодонок и каиков, перекрикиваясь и переругиваясь с лодочниками, что не хотели подвинуться, избегая столкновения с пароходами и буксирами, и теперь они уже скользили по середине, где открывался самый лучший вид и на пролив, и на переполненный Галатский мост, и на оба такие разные берега.

— Это, Нора-кызым — Собор Святой Софии, одно из семи чудес света.

— Собор?.. Но почему же тогда я вижу вокруг него минареты?

Старый проныра-лодочник обернулся через плечо и сверкнул многообещающей белозубой улыбкой.

— Костас, — отозвался Уилл лениво, — не рассказывай моей жене сказки: она взрослая леди. Семь чудес света переписали еще до того, как Юстиниан построил Софию. А ее саму теперь тоже превратили в мечеть, Нора, потому и минареты.

— А чем ты назовешь тот факт, что она видела все, что видела, как не чудом, Уилли-бей? — возразил Костас своим громовым голосом, налегая на весла. — Она стоит дольше, чем вся ваша Англия. И про Францию тогда еще не слышали, и про кайзера Германии. Тринадцать веков, Нора-кызым! Тринадцать веков стоит здесь этот храм Господень, некогда самый большой на земле. И когда дети Аллаха вошли в Константинополь, отнимая у детей Христа этот святой город… они упали на колени и сказали: София остается. Для каждого османца София тоже стала святым местом, видишь, Нора-кызым?

Уильям рассмеялся, пока старик тыкал носом в мечети: руки его были заняты. Или унесет их в Босфор.

— Никто не падал на колени, Костас.

— Я пользую метафоры, Уилли-бей. Как великий Сократ.

Благо, что подслушать в суете Золотого Рога довольно проблематично. Хотя Костас говорит достаточно громко, беззлобно и открыто, чтобы опасаться за его судьбу.

— И выражаетесь вы, Костас, тоже очень дипломатично, — встряла Нора, снова хватаясь за борт — потому что с Босфора к ним на всех парах шел пароход. — Д-дети Аллаха и д-дети Х-христа… Ой!

— Держись, Нора-кызым, сейчас мы его оплывем… — сильными гребками Костас буквально полетел птицей вперед, сходя с дороги пыхтящего великана.

Движение в Золотом Роге определенно стало куда более насыщенным.

— Спасибо тебе, Нора-кызым, сердце у тебя золотое, — обернулся он через минуту, когда опасность миновала.

Бледная как смерть Элинор Хартфорд цеплялась за его — Уилла — пиджак всеми десятью пальцами.

Похоже, она верила, что пароход ее, как она выражалась и про Альпы, «съест».

Тогда Уилл отшутился, что не съест. А если и съест, то заработает несварение.

Молчание воцарилось всего на несколько минут: правда, Нора охнула в изумлении раз, посвящая этот вопль османскому чиновнику во французском сюртуке и восточной феске, что сидел на корточках на одной из пристаней и чистил зубы мисваком, и паре бездомных собак, спящих рядом на куче угля.

И если бы закончилось на этом. Но нет — оставалась еще половина залива. И, когда испуг от встречи с несварением парохода утих, Нора вновь ожила:

— Костас, а правда, что мой муж был дебоширом? Вы говорили что-то про сюртук… Неужели Уилл ходил в драном?!.

Уилл похолодел. Потому что в глазах обернувшегося Костаса мелькнули веселые искорки, и он резво притормозил правым веслом, чтоб сделать крюк.

— О, Нора-кызым, это длинная история. Садись поудобнее.

— Уилл, подвинься, мне надо сесть поудобнее, — засуетилась жена у него под боком на своей подушке.

— Костас!

— Что, Уилли-бей?.. — снова обернулся вредный огромный старик.

— Молчи.

— Почему?

— Потому что иначе я тебя утоплю.

— Но, Уилли-бей, ведь я буду сопротивляться. И каик может перевернуться.

— Не беда!

— А как же я? — пискнула леди Элинор Хартфилд, в ужасе заглядывая за борт и жмурясь.

Взвизгнула, когда от резкого поворота лодки в корму ударила волна, вцепилась в его одежду в очередной раз. Уилл ущипнул бы ее за пресловутый бочок, если бы не жесткий корсет.

— А ты сиди молчи, золотая рыбка. И не задавай опасных вопросов. Еще немного, и я снова буду ходить в драном, твоими усилиями.

— Ай, Уилли-бей, нехорошо себя ведешь. Ты же знаешь, что я сильнее. И плавать будешь ты. Только Норе-кызым мокнуть нельзя — я обещал. А обещания я держу…

— Костас… — Уилл закрыл глаза рукой. — Вы оба меня сведете в могилу.

— Дорогой, тебе рано в могилу, — нежно поправила булавку на его шейном платке Элинор, — Г.М. возлагает на тебя большие надежды. Я помогу, не переживай.

Золотая рыбка, чтоб ей шлепнуться в Босфор.

— Вот потому я и переживаю. Костас, позволь я сам. В таком случае.

Уильям Хартфорд прокашлялся, и Нора подхватила его ладонь на своем боку, прильнула доверчиво:

— Дорогой, мы внимательно тебя слушаем!

— Как-то Уилли-бей решил, что переплывет Босфор, — не позволил Костас и сдал маркиза с потрохами.

-----------------"------------------

— Костас!

— Уилли-бей, не мешай мне слушать сказки, — получил он тычок от жены. — И что было дальше, Костас?

— Я окружен врагами.

Но разве кто услышал этот жалобный комментарий?.. Враги, которые куда беспощаднее хафие и немцев — это те, о ком мы думаем, что они самые близкие люди.

— Через двадцать минут он понял, что течение сильнее британской дипломатии.

— Костас, я же сказал, что я сам!

— Ахаха! И кто его вытаскивал?

— Прошу… — уже почти простонал Уилл.

— Кто его вытаскивал — мы с Искандер-беем, конечно. Уилли-бей, мы же знаем, как ты «сам» делаешь такие вещи. Ничего бы ты не рассказал толком.

— О, хоть кто-то на моей стороне, — хохотнула Нора Хартфорд в свою кружевную перчатку. — Костас, возвращаю комплимент: у тебя золотое сердце.

— Благодарю, миледи!

Костас даже исхитрился обернуться к даме с изображением проникновенного поклона.

— А я думаю, что у вас обоих сердца из камня, — совершенно объективно возразил Уилл.

— Ну, в таком случае, — повернулась к нему Нора всем корпусом, — расскажи сам: кто такой Искандер-бей?

Уильям почесал макушку. Что ж — обещание есть обещание.

— Он был драгоманом при Британском посольстве — переводчиком, а я — младшим секретарем, которого приспособили под драгомана.

— Ты был переводчиком?!.

— Официально — нет, конечно, просто, едва я выучил турецкий, решили, что полезнее будет…

— Ты и турецкий знаешь?!. Уилли-бей!

Приятно, черт возьми, когда жена тобой настолько восхищается, что перестает замечать волну в корму.

— И французский с греческим, Нора-кызым, — отозвался всеслышащий Костас, наконец направляя лодку в сторону Галатской набережной, — как родные. Да половина Фатиха и вся Галата до сих пор помнит молодого Хартфорда, что собирал жуков на каждом пустыре, знал всех армянских книготорговцев по имени и часами просиживал у старого Яниса в ожидании пенки кофе.

Уилл рассмеялся. Вот это, последнее — это было и вправду смешно.

Он тогда спросил Искандера:

«А почему Янис-эфенди не кипятит его как следует?»

«Потому что он не варвар, Уилли, — ответил Искандер, ухмыляясь. — Кофе — как женщина. Его нельзя заставить, но можно уговорить».

То есть довести до появления пены, снять, снова поставить и снова снять, не позволяя сбежать.

И потом младший секретарь посольства попробовал повторить. И сжег кофе. Вместе с собственными пальцами. Костас с Искандером неделю над ним издевались. Особенно потому, что он правда уговаривал его — на всех языках, включая английский.

— Костас, а где теперь Искандер?

— О, Уилли-бей, Искандер теперь важная птица. В полиции Галаты сидит, начальником.

— Надо будет навестить его при случае…

Галата взбиралась от воды к башне все теми же тесными уступами: лавки, конторы, окна с бельем, лестницы, вывески на французском, греческом и армянском, а выше — Пера, где город уже начинал притворяться Европой. Где они, собственно, и будут жить — в небольшом левантийском особняке супругов Дюбуа.

Но за четыре года берег стал суше, жестче, деловитее. Меньше каиков, больше буксиров. Угольный дым над складами. Штабеля ящиков у причала, у которых бегают теперь не мальчишки-посыльные, а приказчики с книжками. И такие незаметные продавцы четок.

Больше экипажей, больше фесок над европейскими воротниками, больше телеграфных проводов между столбами.

— А про рахат-лукум он тебе не рассказывал, золотая рыбка?

— Только что видел, как его варят, из окон посольства.

— Ха! Да, лавка Хаджи Мустафы Эфенди стояла аккурат напротив тогда. Старый кондитер, руки белые от сахара, сердце черное от торговли. Он сказал Уилли-бею: «Хочешь понять Восток? Тогда помешивай медленно».

Нора рассмеялась, живо прижимаясь к мужниному боку.

— Мне обещали комнату с видом на Босфор, — не выдержал Уилл и рассмеялся настырно лезущим вместе со словами Костаса воспоминаниям, — а выдали конуру с окошком во двор кондитерской. Так что пять лет я прожил прямо над котлом, Нора. Все честно, все как говорил.

— И ты делал лукум? Сам варил? И молчал?

— Эфенди дал нашему английскому умнику лопатку, и в тот день красный Уилли-бей понял, что империи рушатся быстрее, чем густеет хороший лукум.

— А что Мустафа Эфенди, Костас? Как у него дела?

— Так умер Эфенди, лавку его продали, — стащил Костас феску и перекрестился в сторону Собора Софии. — И старый Янис тоже, Уилли-бей. Отправились к праотцам, Царствие им Небесное. Хорошие были люди.

Уилл тяжело вздохнул. Как ни трудно это осознавать, время не щадит никого. Нора нашла его пальцы, сжала, пусть и глядела по-прежнему в широкую спину Костаса.

— А мадам Олимпия разорилась, — продолжал Костас разбивать сердце. — Помнишь мадам Олимпию, Уилли-бей?

— Как не помнить… А сама мадам где? Живая?

— Да кто ж ее знает, эту таинственную женщину. Поговаривали, вроде в Болгарию подалась.

В неспокойную Болгарию… Хоть бы не сгинула там. Хотя что это меняет, собственно. Он стал слишком сентиментальным в Константинополе.

— А что за мадам? — мгновенно заинтересовалась Нора.

И хоть раз за этот день Костас повел себя, как друг:

— А однажды, Нора-кызым, Уилли-бей пытался поймать контрабандиста, упал в воду, потерял ботинок и потом полчаса доказывал в посольстве, что таков был план.

Смеялись все вместе, и маркиза забыла про Олимпию. Уиллу не очень хотелось бы рассказывать жене, что это было за заведение. Опыт юности есть опыт юности, и там пусть и остается.

Костас искусно подвел каик к берегу, выскочил, привязал, подал Норе руку и сообщил:

— А вот про Болгарию… Знаешь, рыбка, за какой случай я особенно люблю твоего мужа?

— За какой?

Уилл отвернулся. Ну все. Приехали. Костас обожает эту совершенно банальную историю, будто геройский эпос какой.

Выбрался из лодки, отряхнул одежду от случайных брызг, присмотрелся незаметно, какие хафие появятся здесь.

— Однажды он пришел с рассказом, как болгарского мальчишку-посыльного избили на пристани.

— И?..

— И все решили не вмешиваться.

Нора заломила руки. Затаила дыхание.

— А он?..

— А он вмешался.

— Один?!.

— Один.

Взгляд Элинор, обращенный к нему, не поддавался описанию.

— Уилл?!.

— Это была глупость, — развел он руками, потому что что тут еще скажешь.

— Конечно, была, — согласился Костас, — но он все равно полез.

— Это было геройство! — воскликнула Нора, едва не срываясь на визг.

— Какое геройство, — махнул рукой Уилл. — Так, юношеская тяга к идеалам.

— Ему тогда разбили нос — потому и притащился, — ехидно сообщил вонючий грек. — И, пока я останавливал ему кровь, он сидел у меня в лодке и объяснял, что поступил рационально.

Ну, все. Довольно.

— Костас, спасибо. Нам пора. Нам еще в Перу подниматься — покажу жене Тюнель и…

— Уилл! — возмущенно топнула туфелькой вышеупомянутая жена, требуя внимания здесь и сейчас. — Почему ты ничего этого мне не рассказывал?!

Он пожал плечами смущенно.

— Да потому что ничего там особенного нет.

Костас с Норой одновременно начали хохотать. И напрасно было пытаться остановить хотя бы маркизу увещеваниями о том, что леди так себя не ведут. До слез, сгибаясь пополам, ударяя Костаса в плечо.

Все хафие с четками и чашками кофе — запишите это в тайную книгу. Хотя бы Британии будет полезно его унижение, ведь кто станет подозревать, что маркиз, надо которым смеется жена — всерьез опасен.

— Да если бы мсье Дюма знал хотя бы половину рассказов Костаса, — наконец вымолвила Элинор, уже серьезно, — то ты был бы популярнее Монте-Кристо.

— Я очень рад, что до уважаемого писателя Костас пока не добрался, — взял Уилл ее ладошку решительно и положил себе на локоть. — Предпочитаю оставаться в тени. Костас Эфенди… — поклонился насмешливо, потому что какой из этого болтуна «эфенди», — до встречи.

Когда они уже поднимались по ступенькам мимо свежей вывески над конторой немецкого банковского агента, не перестающая дергать его Нора выдала гениальную, по ее мнению, идею:

— Уилл, мы просто обязаны пригласить Костаса на ужин. На все пятничные ужины.

Уильям Хартфорд едва не растянулся прямо на лестнице.

— Дорогая, боюсь, Хоббс его на вид не перенесет. Я уже молчу про дух.

— Но он же почти член семьи! Как ты можешь так относиться к человеку, который тебя вылавливал из Босфора?!.

— Тем более поэтому. Не в каждом семействе, леди Эшкомб, принято рассказывать некрасивые легенды о прошлом так, как в вашем.

— В Ривенхолл-парке сплетничают не меньше, чем в за столом у Эшкомбов, ты ведь сам это прекрасно знаешь! Впрочем, по словам твоей матери, ты был довольно милым и тихим ребенком — за исключением увлечения энтомологией. Ты очень хорошо скрывал свое истинное лицо, Уилли-бей. Герцогиня знает про Босфор? А про разбитый нос и посыльного? Потерянный в Золотом Роге ботинок? Кстати — а юношеская глупость с саблями — это как было? Расскажешь? Ну, Уилли-бей! С Искандером?..

Если эти рассказы услышит Дженни, то репутации маркиза конец. Хотя… что-то подсказывало Уиллу, что у Дженни есть на то все шансы, даже если Костас никогда не переступит порог нового дома маркиза Кларендона.

Закончится тем, что из горничной она превратится в компаньонки. Очень, весьма бедовые компаньонки.

— Зато у тебя детских историй — пруд пруди. В следующий раз я расскажу Костасу, пусть порадуется.

Нора сузила глаза. А потом с вполне серьезным сожалением призналась:

— Не думаю, что это будет так занимательно. У тебя была куда более интересная юность, Уилли-бей. А графскую дочь Нортумберлендов готовили к выезду в свет. Так что она могла себе позволить только некоторые мелочи, которые знает и осуждает все семейство. Прости — я хотела сказать «оБсуждает».

На деле она хотела сказать и первое, и второе.

Уилл взял пальчики жены и поцеловал через перчатку, останавливаясь неподалеку от входа в Тюнель. Поправил с любовью:

— Кроме Томаса.

Это ее младший брат. Непутевый студент Оксфорда, что вечно попадает в передряги.

— Да, Томас меня затмил. И обожает тебя. Но вот если он узнает еще про Босфор…

— Нора, не смей, — предостерегающе поднял Уилл палец. — Уж кому не стоит говорить, так Томасу. Пусть хотя бы твой младший брат считает меня авторитетом.

— Дорогой, но я тоже считаю тебя авторитетом! — пользуясь тем, что их заслонила от прохожих телега с вином, Нора привстала на цыпочки и поцеловала его в лоб. И Уилл Хартфорд, разомлев от удовольствия, пропустил удар под дых: — Судя по всему, ты с детства заслуженно опасался внимания мсье Дюма. Ну, ладно. Я ведь тоже немного писатель. Напишу сама. Про мой самый важный в мире авторитет.

Как он будет справляться с тайной миссией, если его собственная жена обводит вокруг пальца, как хочет?!.

А ведь только что хотел ее утешить, что у нее еще все интересные истории случатся, что, если бы не выезд в свет, он бы ее и не встретил, так что это даже хорошо, что юности у нее самый расцвет…

А пришлось со вздохом попросить:

— Только не в «Татлер», Нора, умоляю. Этого я не переживу.

— Хорошо, я подумаю над подставным именем. «Тайная жизнь британского дипломата» — как тебе? В конце концов, я никогда не упоминаю настоящие имена… Но когда же я увижу, что ТЫ пишешь обо мне, дорогой?.. Ты ведь пишешь, я права?..

______

Уже утром, когда он проснулся в спальне нового дома один — по непонятной пока еще на тот момент причине — Уильям Хартфорд обнаружил, что надпись акварельной открытки с Монмартра в кадке с лимонным деревом (что оно делало в спальне вместо ее личной комнаты с виолончелью?!.) чуточку изменилась.

К старому парижскому «Je t’aime, мой милый Уилли» появилась приписка: «бей».

Рядышком по-прежнему с совершенно невинным видом существовал нефритовый слон из Гонконга.

-----------------"------------------

*Истанбул — старое турецкое название города, широко употреблявшееся и в османскую эпоху. В международном и почтовом обращении форма Istanbul окончательно закрепилась в 1930 году; европейцы XIX века обычно называли город Константинополем.

-----------------"------------------

Глава 8. Кумкваты и Галатский мост

-----------------"------------------

Причиной отсутствия Элинор Хартфорд в спальне упомянутым утром было вовсе не желание отомстить мужу за все утра, что он проводил в кабинете. Элинор Хартфорд всего лишь разбудила жажда: графин в спальне оказался пуст, она отправилась на поиски кухни и банально заблудилась в собственном новом доме по пути.

Вчера Хоббс и Лиззи проделали огромную работу по размещению багажа четы лорда и леди Кларендон и обустройству дома. Так что вниманию маркизы, вернувшейся с ошеломительно яркой прогулки по Константинополю был торжественно представлен «кабинет миледи», где в южном углу красовалась виолончель. И все ее книги, и индийская подушка в плетеном кресле у окна с невероятным видом — тот самый Босфор на закате.

Вилла левантийской семьи Дюбуа, пожелавшей занять теперь лишь комнатку при кухне и должность заведующих ею и хозяйством, имела три кондигнации.

«Кабинет миледи» вместе с их спальней и террасой находился на последней. Отсюда крошечный дворик, прилегающий к дому, было не разглядеть: его весь скрывали причудливо переплетшиеся навесом виноград и гранат. Кабинет маркизы имел просто великолепные зеленые ставни.

Эти помещения Элинор и запомнила. И еще нежный отблеск заката на светлых стенах, кажущихся нежно-оранжевыми, как будущие апельсины из итальянских косточек в ее кадушке.

Терраса спальни также выходила на Босфор и удостоилась, по мнению маркизы, определения «волшебная». Потому что квадратный столик один на двоих и низкий диванчик с яркими подушками, греческое рубиновое вино и закат, что сменился таким розово-фиолетовым небом и водой, что… что она простила Уиллу факт, что это снова не море. И бродячие кошки на навесе из граната. И сами они как бродячие кошки. Мурлыкали бы и мурлыкали, что одни, что другие.

На втором этаже обнаружился кабинет Уилла — закрытый на ключ! — гостиная и маленькая гостевая комнатка. На случай, если приедет тетя Беатрис или ее пират. Вдвоем их туда не поместить, даже если тетушке взбредет в голову невероятная мысль связать себя узами брака: просто нет места.

Зато первый этаж, включающий кухню, оказался просто огромен. Тут были и столовая, и внутренний мощеный садик с фонтаном, и комнаты слуг, и каморка Дюбуа, и кухня.

Немудрено, что британская маркиза спросонья свернула куда-то не туда. Или же как раз туда, куда надо: она наткнулась на раннюю пташку Дженни у совершенно очаровательного фонтана. Сад прямо посреди дома!

— Миледи! — радостно встрепенулась молодая горничная и смутилась гораздо меньше, чем в Восточном экспрессе. — Ой, миледи… я так рада, что вы уже встали. Мне… мне надо кое-что вам показать.

Конечно, Элинор заинтересовалась. Потому что в райском саду, в котором мягко журчал изящный фонтанчик, цвели розы, золотился чуть туманный воздух, реяли ласточки и будто продолжалась вчерашняя невозможная, совершенно отнимающая разум сказка Тысячи и одной ночи.

С принцами, переплывающими малахитовый Босфор.

Конечно, она была согласна на любое приключение в подобном месте, даже самое безумное.

Дженни метнулась в коридор с ажурными окнами без стекол, зашуршала там, а затем вернулась со свертком одежды. Торжественно протянула его вперед обеими руками и выпалила, глядя в пол:

— Миледи… это вам!

Кутающаяся в домашний шлафрок поверх сорочки Нора — да, она натянула и одно, и второе с потому что факт, что она то и дело подвигает этикет, вовсе не значит что приличия для маркизы пустой звук — совершенно утратила дар речи.

— Мне?!.

— Я взяла на себя смелость… потратить карманные деньги и те, что вы мне дали в поезде… на круассаны. И купить вам и себе одинаковые… шаровары!

— Шаровары?!.

Это объясняло все, как и отменяло любые строгие правила британского этикета. Элинор дрожащими руками приняла подарок, развернула… на покрытый цветными плитками пол выпали свободная расшитая серебристым бисером рубаха цвета пудры, подобного рода халат с боковыми разрезами на два тона темнее и такие же… широкие штаны. И еще пояс мечты. Мечты сороки. Сплошной бисер!

Маркизе Кларендон, дочери графа Нортумберлендского, привыкшей к родовым рубинам и изумрудам с детства, показалось, будто сейчас она первый раз в жизни очутилась в пещере с сокровищами.

Сокровища затмевали все.

— Дженни! — выдохнула Нора, перебирая богатства, свалившиеся на нее с неба вместо стакана воды. — Ты… это сейчас серьезно?!. Это мне?!.

Дженни, казалось, была готова сорваться в реющий полет вместе с ласточками. Она даже прилежно закусила губу, чтоб не завопить, и лишь пискнула в ответ:

— Да, миледи!.. — метнулась в тот же закоулок и вытащила на золотистый свет божий второй комплект, в небесных тонах.

Леди Хартфорд, тоже со всех сил сдерживающаяся, чтобы не затопать ножками от счастья, схватилась за голубую ткань. Не лен и не батист, но вполне качественный хлопок. Халат и рубаха Дженни не отличались такой богатой вышивкой, но тоже выглядели сказочно.

— Дженни… и ты потратила собственные деньги, чтобы сделать подарок мне, своей госпоже?!. Я же могу купить что угодно и когда угодно, а у тебя это все, что было!

А сама Дженни могла бы уплетать круассаны, а не беречь банкноту до Константинополя.

— Вы… — потупилась девушка, — вы были очень добры ко мне миледи. Я хотела… — и сорвалась на возбужденный шепот: — Вчера вечером я выведала у мадам Дюбуа, где достать настоящие шаровары, и она сказала, что настоящие чтобы — на Гранд-базаре, это по ту сторону залива. Пришлось идти через мост и платить деньги таким страшным людям с бородами! Но там… о миледи, там как во сне! Все такое… цветное! И люди цветные! И даже у ослов синие кисточки на уздечках!

— И ты пошла туда одна?!.

— Я подумала… что вы будете рады. Ну… и, если честно, посмотреть больно хотелось. Правда, пришлось прятать в кадке с орехами, потому что мистер Хоббс высказался предельно четко: никакой инициативы… Он бы их просто выбросил. Вы… вы не хотите надеть?..

Норе дарили подарки, разумеется, много раз. Но никогда — слуги. И никогда… такие дорогие, такие желанные. Просто поэтому… Она не ожидала, что ее где-то там внутри пробьет на растроганную дрожь.

Плевать на ворчание Хоббса. Инициатива прекрасная.

— Дженни… — только поэтому, конечно же, она горячо зашептала то, что зашептала: — А что, если мы переоденемся и сбегаем на этот самый мост, посмотреть на утро? Перед завтраком?

Дженни задохнулась от радости.

— Правда?!. Вы… хотите?!.

— Очень хочу! Ты знаешь, как это надевается?..

— Ой, я покажу вам, миледи! Конечно! А может… мы купим по дороге кумкваты в сиропе? Одна гречанка Елена на базаре уверяла, что если их есть с йогуртом на завтрак, то кожа становится блестящей. Но мне не хватило денег. Сделаем всем сюрприз.

Нора хотела попробовать все, конечно! И сюрпризы — это же так прекрасно!

— А вот этот тонкий шарф наматывается на голову и прикрывает лицо, если нужно.

Еще лучше. Никто не узнает, что маркиза Кларендон бегает по мостам перед завтраком, дружеским визитом к Каюкасам и британскому послу — она забыла, в какой очередности. Но ничья репутация не пострадает.

— Очень нужно, Дженни. Пусть думают, что мы местные.

Вот по этой простой причине, когда Уилл проснулся, вместо жены его встречал гонконгский слон.

-----------------"------------------

Сначала Уилл решил, что, раз Норы нет рядом с явно подросшим ростком лимонного дерева, значит, она решила уединиться с виолончелью, но за стеной было слишком тихо. У письменного стола, чтобы дополнить путевые заметки и — о ужас — «частную жизнь британского дипломата»?

Нет. Более того — ставни кабинета миледи, выходившие на сам Босфор, были закрыты.

В ванной и гардеробной тоже тихо. Да и там нет окон — вряд ли маркиза стала бы задерживаться в этих комнатах надолго, не производя шума.

Он спустился вниз, натягивая на голое тело домашний халат.

Кабинет не взламывали. Гостиная и гостевая комнатушка все еще в белых чехлах — Хоббс обещал сегодня привести второй этаж в порядок.

Внизу кипела жизнь.

На кухне спорили почтенные супруги Дюбуа.

— Я говорю тебе, Радка, английский завтрак не может состоять только из вареных яиц.

— Может, Тони, если яйца хорошие.

— Это варварство.

— Это Англия. Ты же меня сам учил про их диету.

Только с кухни все равно пахло жареными баклажанами, оливковым маслом и турецким крепким кофе.

У старого французского серванта в столовой Хоббс лично инспектировал посуду.

— Это блюдо красивое, — говорила ему Лиззи.

— Не подходит, Лиззи. Оно греческое.

— Миледи понравится, я уверена — в нем столько местного яркого колорита.

— Именно поэтому не подходит.

— Ох, Хоббс, не трогайте этот расписанный красками шкаф!

— Почему?

— Мсье Дюбуа твердит, что тогда из него выпадут тарелки.

Хоббс неодобрительно косится в сторону кухни, где хозяева-левантийцы темпераментно обсуждают судьбу вареных яиц и английского завтрака, и тогда замечает маркиза, наслаждающегося сценой:

— Доброе утро, милорд!

Выглядывает унылое лицо Рида из сада:

— Милорд? К сожалению, погода в Константинополе не изменилась за годы. Нам придется обновить весь ваш британский гардероб.

Только Норы в этом сумасшествии нет.

— А миледи разве встала, милорд? — искренне удивилась Лиззи.

И тогда ему поплохело. Рид, Хоббс, оба Дюбуа и Лиззи были брошены на поиски, но слишком быстро все уяснили: в вилле на границе Перы и Галаты маркизы Кларендон нет.

Как нет и горничной Дженни.

Уильям Хартфорд, маркиз Кларендон и специально уполномоченный дипломат ее величества взъерошил неприбранные волосы и пробормотал подходящее по духу, но недостойное уст маркиза турецкое выражение. Искандер научил, когда…

Неважно, когда.

Bu ne lahana turşusu, bu ne perhiz?!. То есть «что это еще за маринованная капуста во время поста».

Его жену похитили у него из-под носа?!. Пока он спал и считал мух султана?..

Великий дипломат настолько опростоволосился!

Или она пошла гулять. И ее все равно похитили.

Потому что если бы она пошла гулять… Дай ему Господь терпения!.. Она определенно пошла гулять, потому что, если бы Нору похищали, это слышал бы весь дом и виолончель.

И бродячие собаки на улице.

— Лиззи, проверьте гардероб миледи — в каком из пятидесяти платьев нам ее искать.

— Милорд, после Парижа их у миледи семьдесят четыре, — поправила его бывшая кормилица. — Сорок девять старых и…

И Лиззи поняла, что лучше заткнуться, и скользнула на третий этаж.

Семьдесят четыре платья. Уильям вышел в сад к фонтанчику и плеснул холодной воды в лицо.

Она бы вернулась. Сама же напоминала про кофе у Каюкасов не далее, как вчера. А после они идут представляться его непосредственному начальнику — британскому послу сэру Уильяму Артуру Уайту. И его жене, леди Кэтрин Мари Уайт, в девичестве Кендзиор.

Несмотря на всю свою легендарную легкость мысли, Нора отнюдь не была глупа, а визиты вежливости чтила больше закона. Даже в Константинополе.

Значит, что-то случилось.

— Милорд, — тенью подоспел Рид, — вам подать кофе? Овсянку? Газету?

— Подайте мне жену, — хмуро посмотрел маркиз Кларендон в сторону безмятежного розового кустика, над которым кружили ласточки.

Неужели не могла сесть здесь и писать свою тайную жизнь дипломата?.. В очках, издеваясь над его разбитым носом.

Ведь сама жаловалась, что просыпается — а он «в делах и индийской поэзии». И только слон на нее смотрит, а не муж. Это что же — изощренный способ мести такой?..

— Милорд, — снова тенью возник Рид, а за спиной у него — бледный Хоббс и Лиззи. — Миледи…

— Все семьдесят четыре платья миледи на месте, милорд, — прошептала Лиззи.

— Но в ротанговой кадке с орехами мы нашли вот это, гм.

Честное слово — впервые за все четыре года знакомства Уильям видел Хоббса смущенным. В руке старый дворецкий держал… сорочку его жены — ту самую, что он собственноручно с нее вечером снимал. И Норин любимый шлафрок с пояском.

— Ничего не понимаю… — пробормотал Уилл. — Не вышла же она из дома голой?..

Легкое покашливание со стороны кухни, и там мсье Дюбуа одергивает мадам Дюбуа — полную болгарку с косой на мощной груди:

— Милорд, возможно…

— Не тяни, Радка, и говори как есть.

Мсье Дюбуа был итальянцем по отцу, французом по документам, османцем по убеждениям и чисто говорил по-английски. Настоящий левантиец.

Но сейчас Уилла его отличные лингвистические способности занимали мало.

— Что вы знаете?

— Вчера мисс Дженни… просто Дженни, — исправилась Радка, заметив красноречивый взгляд Хоббса, все еще не знавшего, куда деть ночное белье его госпожи в своем кулаке, зато отлично — что Дженни никакая не «мисс», — спрашивала, где можно достать шаровары, и я, по простоте душевной, рассказала ей про Гранд-базар.

— Так эта девчонка не пролив с крыши отпрашивалась посмотреть?!. — всплеснула руками Лиззи.

Уильям чувствовал, что постепенно в маринованную капусту превращаются его мозги. Он с силой провел рукой по лицу.

— То есть, вы хотите сказать, что Дженни и маркиза… отправились на прогулку в шароварах?!.

— Смею заметить, милорд, — прокашлялся Хоббс, — принимая во внимание характер миледи, подобный поворот событий можно считать довольно вероятным.

И с поклоном вручил ему Норино исподнее.

Bu ne lahana turşusu.

Определенно что-то случилось. И он даже не знает, какие приметы передать в полицию.

Верно — полиция!

Уилл сдвинул брови, сунул перепуганной Лиззи проклятые сорочку и шлафрок, запахнул халат покрепче и бросился во двор под виноградным навесом прямо в домашних туфлях. Слышал, что слуги бегут следом, однако никто из них хозяину и слова поперек не сказал.

Разъяренный лорд Хартфорд выскочил на кривую покатую улочку, быстро отловил взглядом скромного османца с кофе, у которого глаза так и мелькнули в сторону, и схватил его под грудки:

— Где моя жена?!.

— Эфенди?!.

Металлическая чашечка звякнула о камни мостовой, пока шпион повис в руках маркиза.

— Ты наблюдаешь за моим домом, муха султана — думаешь, я не в курсе? Утром отсюда вышла моя жена… со служанкой. В шароварах. Я желаю знать, куда они пошли.

— Но, эфенди, я ничего не знаю!

— Я тоже ничего не буду знать, когда ее найду. Но, если ты мне не поможешь, про твою работу узнают все, и султан тебя за это не просто уволит. Ты этого хочешь? — яростно прошипел Уилл.

В сущности, бедняге хафие ничего не оставалось, кроме как сдаться.

— Миледи что-то говорили про Гранд-базар и кумкваты, эфенди.

— Кумкваты?..

— Да, в сиропе, эфенди. Чтобы кожа блестела. Так они говорили.

Верно, лицо Уильяма Хартфорда было страшно, поскольку хафие предложил сам:

— Вас отвести, эфенди? Мой… друг следит за маркизой. Все будет хорошо.

— Надеюсь. Или не сносить вам головы. Во что она одета?

— Розовый энтари, эфенди. Ее служанка — в голубом.

Розовый и голубой.

— Милорд… — подал от ворот обреченный голос камердинер. — Давайте вы сначала наденете брюки и рубашку?.. Хотя бы старые. Вы ведь теперь маркиз, вас сегодня ждут очень важные официальные визиты.

Маринованная капуста. Он выскочил на улицу в халате на голое тело. А жена ушла на Галатский мост в шароварах за кумкватами. Чтобы кожа блестела.

Перед тем, как встретиться с послом Британской империи.

Очень логично. На посла необходимо произвести впечатление.

Но не такое же!

Он ей покажет Уилли-бея.

-----------------"------------------

— Как замечательно, что мы встали пораньше, Дженни. Думаю, никто даже не заметил нашего отсутствия.

Леди и горничная, войдя во вкус изображать турчанок, любовались на Босфор, проступающий за Золотым Рогом из дымки. Внизу уже сновали лодки и буксиры. Наверное, где-то там с рассвета трудится и Костас.

— Вы очень рассудительны, миледи. Мы бы действительно не успели на Гранд-базар и обратно. Нам повезло, что знакомая Елены — тоже Елена, и что она продает такие же кумкваты прямо у входа на набережную.

И Дженни продемонстрировала подмокший кулек с лакомством, как лучшую добычу мира.

Уилл любит сладенькое, как бы это не пытался скрыть, сурово попивая свой черный кофе над депешей.

— А ее сосед Али-бей — жареные каштаны, — напомнила миледи, потрясая вторым бумажным кульком — сухим.

— Если честно, миледи, мне не понравилось.

— Мне тоже.

Дженни засмеялась.

— Зато шаровары — очень. Бьюсь об заклад — мы неотличимы от местных! Ты молодчина, Дженни.

— А вам удобно, миледи?

— Ты еще спрашиваешь — это такая свобода! Ты, Дженни, видимо, никогда не носила корсет?

— Никогда, миледи… В моей деревне и слова такого не знали, если бы я не пошла искать работы в Хартфорд-холле полтора года назад…

Дженни вдруг ахнула — о ее шаровары, выглядывающие из-под разрезов халата, терся уличный светло-рыжий полосатый кот. Девушка присела рядом и почесала животному за ушком.

— Какая прелесть! — воскликнула Элинор, и тут же присоединилась к служанке в пестовании кота.

Кот согласился ради такого дела остановиться — тоже любоваться на Босфор — несмотря на то, что видит его каждый аллахов день с самого рождения.

— Я обещала Уиллу сопровождать его на визите в посольство в полдень, — напомнила Элинор. — А перед тем мы пьем кофе у Михалиса Каюкаса. Так что, к сожалению, нам пора, Дженни… Думаешь, мы можем взять этого безобразника с собой?..

Безобразник положил лапку на колени маркизе и громко мурчал от упавшего с неба блаженства, зажмурив глазки.

— У нас, кажется, не живет ни один кот? Те, что я видела в винограде — бродячие.

— Интересно, что на это скажет Хоббс, миледи, — тоненько захихикала Дженни в кулак, пробираясь указательным пальцем млеющему коту под светлую шею.

— Он скажет, — приосанилась Элинор и старательно спародировала: — «Миледи, я распоряжусь насчет запасных штор».

Дженни засмеялась на сей раз громче и добавила тем же голосом Хоббса:

— И: «Миссис Берч, спрячьте родовой сервиз Ривенхоллов».

— Верно! Но ты ведь не будешь шалить, верно, Кумкват? — почесала Нора носик ничего не подозревающему коту, и тот от обилия ощущений перевернулся на спину и задрыгал лапками. — О-о, ты уже на все согласен?

Они угадали — это был мальчик.

— Кумкват? — переспросила Дженни.

— А думаешь, ему не подходит?

— Думаю, очень подходит, миледи! Ой, смотрите, у него же глаза разные!

— Быть не может! А ну, покажись-ка, Кумкват-бей… И верно! Один зеленый, другой карий!

— Миледи, а что значит «бей»?

— Это значит «мистер», — авторитетно пояснила Нора.

— Знаете, когда я вчера покупала шаровары… — смущенно поделилась Дженни чем-то явно сокровенным, — там был такой симпатичный жандарм…

Нора подняла брови и лукаво усмехнулась, продолжая почесывать Кумкватово персиковое брюшко.

— Симпатичный жандарм, Дженни?.. И как его звали? Какой «бей»?

Дженни опустила глазки долу.

— Я случайно услышала… Кемаль-бей — так его назвал продавец шаровар. Несколько раз! Он все смотрел в мою сторону и улыбался, и — о, миледи! — у меня так и дрогнуло вот здесь… — она схватилась за грудь поверх халата. Подняла блестящий взгляд: — Это ведь любовь?..

Доверительный разговор о любви прервал неожиданный гвалт и грохот на посту за их спинами: трое жандармов у будки пытались схватить какого-то молодого парня в феске, а тот, размахивая руками и сшибая все, что можно и нельзя, орал что-то по-турецки или еще на каком языке, которого Нора не знала.

Она говорила только на английском и французском. По сравнению с Уиллом и семейством Дюбуа это ничто.

Троица блюстителей порядка в синих мундирах — толстый, худой и старый — орали в ответ и вытаскивали сабли на безоружного. Кажется, судьба несчастного была предрешена.

— Миледи, — шепнула вдруг пораженная Дженни. — Это же внук Каюкаса! Я узнаю его с фотографических карточек!

Ох.

Маркиза не была уверена, что надо делать. Но решительно поднялась, подхватывая полностью расслабленного Кумквата под живот:

— Пойдем, разберемся. Как я посмотрю в глаза его деду через час, если ничего не сделаю?

Кулек с невкусными каштанами был бесславно забыт на мостовой.

Дженни встала рядом, не выпуская свой. С настоящими кумкватами. Потому что они были диво как вкусны, а еще делали кожу блестящей.

И потому, что она была готова защищать свою миледи ценой собственной жизни. И это не по службе — это личное.

— Закройте лицо, миледи. На всякий случай. Вдруг посол будет идти мимо.

— Да, ты совершенно права, Дженни. Помоги, пожалуйста — мне мешает Кумкват. Не брыкайся, безобразник. Мы почистим тебе всех блох, и жизнь твоя станет лучше.

— Давайте, я его подержу, миледи, а вы возьмите кумкваты. Ах, он и правда царапается! Кажется, ему не нравятся жандармы.

— Мне они тоже не нравятся. Втроем — на безоружного, еще и нашего друга, какой скандал!

Совсем еще юный внук Каюкаса — вряд ли ему было больше восемнадцати — храбро противостоял окружившим его туркам с саблями наголо и продолжал что-то выкрикивать на весь мост, собирая зевак, но беднягу прижимали к перилам моста. Единственным путем отступления для него были воды Золотого Рога. И вот именно когда он попытался перемахнуть туда через загородку, его и поймали за шиворот.

Конечно, леди Элинор Хартфорд и в голову не пришло, что полиция Османской империи может не знать английского. Но — увы, ни один из троих не знал, и ее вопрос с величественно задранным под шарфом подбородком прозвучал для них неопознанным:

— Могу я поинтересоваться, что вы пытаетесь сделать с внуком достопочтенного Михалиса Каюкаса, уважаемые господа жандармы? Калимера, — это было сказано достопочтенному внуку.

Ведь сейчас не вечер. Значит — «калимера». Все верно.

Ей что-то ответил худой — совершенно без уважения — зато внук Каюкаса просветлел лицом и, вместо того, чтобы что-то объяснить по-человечески, исхитрился и сунул в руки какую-то бумажку.

— Что это? — брезгливо покрутила Нора в руке желтый исписанный клочок бумаги, который вонял потом и грязью.

Зато жандармы заорали снова, подхватили под руки и ее, и Дженни. А внуку Каюкаса самый старый просто дал по голове рукояткой тяжелой сабли, и парень перестал вырываться, теряя феску. Его волосы рассыпались. Неожиданно светлые для жителя Востока, почти рыжие.

— Вы что себе позволяете?! — возмутилась Нора, обнаруживая на своем локте чужую руку. Но бумажку не выпустила.

Турецкую, полную непонятных закорючек.

— Отпустите немедленно!

— Миледи… — вдруг убито шепнула Дженни, удерживая орущего в тон жандармам Кумквата, — это не внук господина Каюкаса! Я… кажется, я ошиблась… Волосы у того были черные, а у этого рыжие. Но лицо — просто точь-в-точь, честное слово!

— Как — не внук?..

Хотя что-то говорило Норе, что это весьма правдоподобно. Внук Каюкаса должен был хотя бы ответить на ее «Калимера», а этот кричал на турецком безо всякого понятия.

А жандармы уже свистели: все трое не могли покинуть пост, а двое не справились бы с тремя пленными. Так что слугам местного закона срочно требовалась подмога.

А еще им бы не помешал учитель английского. Или хотя бы переводчик.

И толстяк свистел, что есть силы, пока худой удерживал их с Дженни, а старик сторожил не-внука Каюкаса.

— Может… просто освещение в фотостудии было плохое?.. — предположила Нора, отцепляя коготок за коготком прижавшего уши Кумквата с рукава. Кажется, кот перешел в стадию паники. — И они показались тебе черными?

— Может быть…, но теперь я вижу, что и нос у него горбатый, а на той фотографии был нормальный.

— Дженни, но там было целых десять фотокарточек!

— У меня хорошая память, миледи. Может быть… мы сбежим?

— Леди не бегают, Дженни. Тем более — от врагов. Мы все им как следует объясним, главное — чтобы нашелся переводчик.

— А как же завтрак и господин посол?..

Беда. Элинор забыла, что до этой важной детали осталось не так много времени. Кумкват снова начал выражать протест — куда громче, чем могла себе позволить Элинор Хартфорд — Дженни причитала извинения — хотя в чем можно быть виноватым, если смотришь на тусклую фотокарточку, а не прилично нарисованный художником портрет — внук, который не внук, начал приходить в себя, и его снова пристукнули по затылку — старый жандарм в форме, не стиранной, наверное, со времен Болгарской войны. А кумкваты в кульке окончательно его пропитали своим сиропом и противно липли к ладони вместе с желтой бумажкой.

Зато приятно свежий ветерок гулял по коже под шароварами, потому что они были совсем тонкие. И это оказалось единственное приятное чувство во всей ситуации.

Уилл будет невероятно зол. И окажется совершенно прав. Разве что она сможет договориться с блюстителями порядка прежде, чем он проснется…

И они успеют к послу. С Каюкасом Нора договорится, если что.

С послом, конечно, тоже, но не хотелось бы. Потому что даже если посол про все забудет, то Уилл — вряд ли.

— Дай мне Кумквата, возьми кумкваты, — потребовала Элинор у Дженни обратный обмен, и худой жандарм засуетился, закричал свои непонятные претензии в ухо — а в нос при этом полетели жуткие запахи чего-то протухшего.

Вероятно, вчерашний ужин служивого. Гадость.

— Перестаньте повышать на нас голос, уважаемый.

Элинор отодвинулась, и вышло, что передаваемый с рук на руки Кумкват угодил когтями худому жандарму в бороду.

Сколько крику вышло! Они с Дженни отдирали обезумевшего кота от жертвы со всем тщанием, толпа хохотала и улюлюкала, а старик и толстяк пытались скрутить им руки, отбирали кулек из липких пальцев, и тогда Элинор не выдержала и закричала:

— Отдайте нам Кумквата!

— Ба-ба-ба! — начал показывать толпе выдернутую и порванную бумажку толпе старый жандарм, одной рукой удерживая начавшую всхлипывать Дженни за шиворот халата.

Свирепо говорил, но непонятно. Зато толпа затихла. А потом старик указал на них с Дженни, и тогда толпа взорвалась гневными выкриками, гомоном и спорами. Явно все не были согласны во мнениях, но звучало все же грозно.

— Да что же здесь происходит?! — топнула ногой невероятно злая уже Нора. — У меня назначена встреча и я не могу опаздывать!

И тогда, в совершенно безнадежный час, как и положено настоящему рыцарю, появился он — герой мечты Дженни с рынка шаровар. Кемаль-бей.

Что-то гаркнул толстому и старому жандармам по очереди, покосился на бессознательного не-внука без фески и листовки (вероятно, это было нечто в этом роде — Нора не только не говорила по-турецки, но и не читала, только мозги у нее все-таки имелись. Вот же гад этот не-внук, вручать такие вещи незнакомым леди!). Проигнорировал драку Кумквата с худым и обернулся к ним. Высокий, черноусый, синеглазый. Определенно симпатичный. А потом — о дар неба! — обратился на английском к Дженни:

— Рад снова вас видеть, мисс.

И прикоснулся к ее пальчикам губами с безупречной европейской учтивостью. Дженни зарделась пуще Нориного халата и неба на закате.

— Ой, вы… вы говорите на английском?..

— Я учился в Англии, мисс. Надеялся познакомиться с вами вчера, но вы так быстро убежали…

— Я боялась Хоббса — он бы отругал, что опаздываю… Хоббс — это наш дворецкий, очень строгий. Говорит… «Дженни, я не осуждаю ваше желание кормить садовых ежей. Однако серебряная сахарница не является естественной средой их обитания».

Так вот куда пропала ее любимая сахарница год назад?!. Как удачно Дженни устроилась.

— Вы кормили ежей, мисс?

— Ну, они такие милые… И вы… тоже. Ну, не совсем как ежи, конечно, но…

Кемаль тихо рассмеялся, не выпуская ее пальцев из своих. Липкий сок кумкватного сиропа перекочевал уже на всех жандармов. Блестящая кожа гарантирована.

Зато толпа затихла, жандармы тоже, и даже Кумкват перестал драть бороду своей несчастной жертвы.

Все, как завороженные, глазели на неожиданную сцену сентиментального романа. Дамы в шароварах и дамы в корсетах, джентльмены в костюмах и совсем не-джентльмены в грязных рубищах, а еще странствующие святые, и водоносы, и продавцы невкусных жаренных каштанов, и извозчики, и нищие, и богатые, и даже ослы с синими кисточками на уздечках…

Смотрели на них. Причем — не на маркизу Кларендон, что было бы, в целом говоря, плохо.

А на скромную горничную Дженни, которая полтора года назад так кстати решила оставить свою деревню, где даже не слыхивали о корсетах, и пойти служить в Хартфорд-холл. А потом в подходящий момент пискнуть под библиотекой «я тоже хочу шаровары». И выйти на рассвете в вагон-ресторан Восточного экспресса, чтобы восхититься горами.

А теперь на нее смотрит весь Константинополь и, кажется, решительно желает узнать, чем закончится знакомство арестованной по подозрению в подстрекательстве к бунту англичанки в шароварах и красивого турецкого полицейского, что целует ей ручку ни с того, ни с сего.

Да.

— А еще он говорит так, — расхрабрилась Дженни, пародируя Хоббса удивительно талантливо и открывая хозяйке очередные секреты Хартфорд-холла: — «Дженни, в следующий раз, когда вы решите спрятать котенка от миссис Берч, пожалуйста, не используйте для этого шкаф с парадными скатертями. Котенок, к сожалению, не разделяет вашего стремления к конспирации».

Нора любовным предпочитала романы приключенческие — несмотря на столь занимательные открытия про ежей, котят и скатерти — да и времени у маркизы не было. Ее ждал посол. И злые жандармы. К сожалению, в обратной последовательности.

А где-то там, во всех прочих временных пространствах, маячил разъяренный маркиз Кларендон.

— Кемаль-бей, это Дженни. Дженни, это Кемаль-бей, — на скорую руку завершила маркиза церемонию знакомства. — Теперь, Кемаль-бей, когда вы представлены даме вашего сердца, не могли бы вы быть так добры и объяснить нам, что происходит, а еще — вернуть нам нашего кота и кумкваты? Они совершенно аполитичны, я готова поручиться.

-----------------"------------------

На самом деле жандармерия в Константинополе была ответственна за безопасность в провинции и отличалась от городской гражданской полиции. Однако, для европейцев, непривычных к такому разделению, с повсеместным французским слово "жандарм" оставалось универсальным, так что для Норы вполне естественно называть полицейских именно так, а "полицией" - сам институт.

-----------------"------------------

Глава 9. Коммисар Галаты и британский посол

-----------------"------------------

Очередной хафие, «друг» того, что подсиживал Уилла у виллы Дюбуа, рассказал совершенно несусветную историю про любовь с первого взгляда на Галатском мосту. К представлению которой маркиз, конечно, опоздал. И даже не из-за Рида, заставившего его надеть нелюбимый кремовый сюртук и шелковый галстук с изумрудной булавкой в придачу. Потому что «вы не знаете, что может еще приключиться, милорд, а положение ваше обязывает».

Шляпу Уиллу тоже выдали светлую — соломенную, тон в тон к сюртуку. Очень неудобно. Но Рид отчего-то полагал, что на Востоке джентльмен должен одеваться в светлые цвета, и рядил его так и прежде, только прежде Уильям Хартфорд еще имел возможность отказываться.

Этот кремовый назывался в свете «цветом слоновой кости».

Но не в том суть. По доносу мух султана, Нору и Дженни схватили за участие в движении младотурок. Что было до того же смехотворно, до чего пробивало на слезы. Потому что эти — могли.

Кроме того — виновниц назревающего международного скандала сопровождал чрезвычайно невоспитанный кот, а теперь — благодаря романтичной истории — еще и некто Кемаль Эфенди, ее главный герой и по совместительству старший сержант. Кемаль-эфенди героически спас дам от несправедливо грубого обращения и в результате тоже стал сопровождать.

Да, эфенди, вместе с котом. Кажется, его зовут Кумкват-бей.

Нет, Кемаль-эфенди влюблен не в вашу жену. В вашу служанку по имени Дженни Шарп.

Хоть чему-то можно порадоваться. Хотя то, что хафие знают фамилию горничной, которую он и сам не помнит… это тревожная информация.

Вместо тюрьмы задержанных женщин Кемаль-эфенди повез в единственный участок Галаты, где сидит комиссар, что говорит по-английски. Благодаря знанию языков он может разобраться в случившемся, поскольку дамы все отрицают, а революционер пока не пришел в себя для очной ставки.

Да, эфенди, комиссар — тот самый, что когда-то служил драгоманом в посольстве Британии, Искандер бин Джемиль Эфенди. Вы его знаете?..

По нашим наблюдениям, маркиза и вправду вряд ли виновна в участии в студенческом заговоре, потому что тогда бы она не покупала кумкваты, не болтала со служанкой, не подбирала уличного кота…

Уилл вдруг вспомнил собственную ремарку и расхохотался, едва не теряя шляпу, слезы и остатки здравомыслия:

«Зачем обращать на себя такое пристальное внимание?»

«Разве что это внимание он хочет использовать как отвлекающий маневр. А потом, пока все им очарованы…»

Тогда речь шла о Каюкасе, и Уильям Хартфорд был абсолютно уверен в собственной компетентности.

Теперь?.. Теперь он не просто не был уверен, о чем речь. Он даже не был уверен, что из договоренности встретиться с сэром Уайтом сегодня что-то выйдет.

Или вообще когда-нибудь.

-----------------"------------------

Если это был тот самый Искандер — а судя по всем данным и знаниям — именно он, то немудрено, что Уилли-бей был балбесом в юности, ведь с кем поведешься, того и наберешься.

Потому что комиссар им с Дженни не верил. Даже не про то, что их не интересуют младые турки — к тому же, Дженни один интересовал, даже очень, да и он сам с неподдельной радостью ее якобы стерег под дверью кабинета — а в том, кто они такие!

— Но почему вы мне не верите?!.

— Уильям Хартфорд никогда бы не стал маркизом Кларендоном — у него были старшие братья и его отцу он был не нужен — уж я хорошо знаю его семью, ханым. А вы где-то вычитали и неправильно запомнили. Бывает. Кто вы на самом деле? Шпионка Британии? Или прикидываетесь, что не знаете турецкого?

— Его братья умерли, говорю вам! А я — его жена, и Уилл будет беситься, когда меня найдет. Но на меня — потом, а сначала на вас. Скажете, что вам неизвестно, как бесится мой муж?

— Клянусь Аллахом, скажи вы, что вы маркиза Эдвард Кларендон — я бы еще поверил. Но зачем весь этот маскарад?.. Да, я знаю о приезде некого маркиза Кларендона вчера, но не пытайтесь меня убедить, что это мой старый знакомый Уилл: он работал в посольстве и всегда был лишь лордом Хартфордом. Мечтая им и остаться. Кстати, откуда вам известно о нашей дружбе в юности, если вы не шпионка?

— Ваша твердолобость сведет меня в могилу, Искандер-эфенди.

— Быстрее меня в нее сведет ваш кот, если вы не начнете говорить. Почему он снова на меня так смотрит?

— Вы ему не нравитесь. У него сенная лихорадка на полицию.

— Не могу передать, как рад это слышать — это взаимно. Но второго нашествия этого животного мой кабинет не переживет.

— Его зовут Кумкват.

— Кумкват?..

— Для вас — Кумкват-бей. Или эфенди. Я запуталась в ваших турецких обращениях. Но мы не решили нашу проблему.

— Да, наш разговор идет в странном направлении, ханым.

Элинор тяжко вздохнула.

— Ну как я могу вам доказать?.. Вызовите Уилла и спросите сами. Это же так просто.

— Я не стану беспокоить почтенного маркиза такими мелочами.

«Почтенного маркиза»!

— При всем уважении, ханым, настоящая маркиза Кларендон никогда не оказалась бы в такой ситуации. И точно не надела бы энтари. Это вопрос британского снобизма. Ну как вы можете полагать, что я вам поверю?!.

— Вы только что сказали, что в маркизу Эдвард Кларендон вы бы поверили, эфенди. Не противоречьте сами себе! Почему жена Эдварда может надеть шаровары, а жена Уилла — нет?!. Эдварда я узнать успела — он бы схватил инфаркт еще от лимона в кадке, который едет Восточным экспрессом, а тут — шаровары! Но — увы — он схватил его от чего-то другого. Полтора года назад. А, так как средний брат Уилла на тот момент уже погиб, мы справили похороны, и Уилл получил свой столь нежеланный титул маркиза.

Искандер-эфенди вытер лоб. На нем были не шаровары, а довольно плотная форма с пуговицами и погонами — должно быть, жарко.

— Не переживайте, он тоже только вчера узнал, что вы сидите в полиции города, — сжалилась Нора. — От Костаса. И даже планировал навестить. Вызовите моего мужа, эфенди, и покончим с этим цирковым представлением.

Кумкват отозвался гортанным ворчанием, и Искандер-эфенди вздрогнул.

— У нас с ним скоро важный визит, и Уилл вовсе не обрадуется, если он сорвется из-за вас. Вы же говорили ему, помните? «Кофе надо уговаривать, как женщину». А вы меня совершенно не уговариваете.

— Откуда вам известны подробности моих приватных разговоров пять лет назад?!.

— Пять?. А не семь?

— Я не уверен…

Искандер-эфенди уже явно ни в чем не был уверен, и Элинор Хартфорд не могла этим не воспользоваться:

— Вот видите. Ответ на все ваши вопросы прост: я жена Уилла. Из-за которой он не вернулся в Константинополь и не попал на войну.

— Но он вернулся.

— Не на войну.

— В Константинополь.

— Вы же в это не верите?..

— Уж на сколько Уилл был на голову ушибленный, но такую жену он бы себе не взял!

— Вот подробности про «ушибленного» я бы послушала, только в следующий раз. А пока — только такую, Искандер-эфенди, — пожала Элинор Хартфорд плечами миролюбиво. — Или все-таки бей? Мне правда уже пора, поверьте. Посольство ждать не будет. Вы же знаете посольство? Тут далеко? Думаете, будет совсем ужасно, если я отправлюсь туда в этих шароварах?

— Этот халат называется энтари, ханым.

— Очень ценная информация. Может быть, выделите мне транспорт? Как маркизе Кларендон, я думаю, это можно организовать?

— Я никуда вас не отпускал, ханым.

— Но зато я не могу обещать, что не выпущу Кумквата. Кажется, ему снова надоело смирно сидеть. Мы только познакомились, понимаете. И вряд ли Кумкват успел постичь все принципы дипломатии. Я даже не со зла, Искандер-эфенди. Хотя зла во мне накапливается все больше, уж поверьте на слово.

Допрос и правда зашел в тупик. Тогда Искандер-эфенди попробовал зайти с другой стороны:

— Зачем вы попытались спасти бунтовщика, ханым?

— Потому что я думала, что это не бунтовщик, а внук Каюкаса.

— Кто такой Каюкас?

— Греческий торговец баклавой, наш сосед из Восточного экспресса.

— Сосед…

Искандер задумчиво постучал деревянным концом ручки по столу. Кумкват в руках Элинор напряг лапы, наблюдая за соблазнительным движением.

— Не знаю, как принято у турков, но британцы привыкли заботиться о соседях, знаете ли.

— Не называйте османцев турками, ханым. Это почти оскорбление.

— Приношу свои извинения, мне это не было известно. А в чем разница?..

— Османец — это подданный султана, и он может быть греком, турком, левантийцем, армянином - народность здесь ни при чем, лишь бы был верен падишаху. А вот эти… внуки ваших соседей, что распространяют подобную гадость, — Искандер потряс желтой липкой бумажкой в сиропе кумкватов, — хотят конституцию и пытаются развалить Османскую империю.

— Но он не внук моего знакомого!

— Так внук или не внук?

— Я уже вам говорила: сначала я думала, что внук. А потом оказалось, что не внук.

— Когда его ударили по голове, тогда и оказалось — верно?

— Между этими фактами нет связи.

— Однако, листовка оказалась у вас.

— Но я даже не читаю по-османски! Откуда мне знать, что там написано?!.

— А вот пишем мы как раз на турецком.

— Послушайте, Искандер-бей, я уже запуталась… А вы хоть турок?

— Я турок, но это не имеет значения, потому что сейчас мы все же говорим о вас.

Кумкват не выдержал и вырвался из рук маркизы в сторону недавно сложенной папки с доносами и стучащей деревянной ручки.

-----------------"------------------

Под кабинетом комиссара находились двое: ханым в скромном голубом энтари и статный сержант. Девушка сидела, сержант стоял, опираясь о дверной косяк.

Они были заняты любовной беседой и энергично поедали сладости из кулька.

Девушкой была Дженни. Как случайно вскрылось — по фамилии Шарп.

Их глаза встретились, и Дженни вскочила, теряя кумкваты на ботинки своего ухажера — сержанта Кемаля.

— Милорд?!.

— Здравствуй, Дженни, — сухо кивнул Уилл сначала ей, а потом на дверь: — Миледи там?

— Да, милорд… — еле слышно выдохнула Дженни. — А это… это Кемаль, он нас вытащил, не дал увезти в тюрьму, спас, можно сказать… Он говорит по-английски, потому что учился в Англии, и он просто шел мимо с ночного дежурства на Гранд-базаре, и увидел нас в беде, и…

— Милорд… — поклонился сержант Кемаль, прерывая до боли знакомое щебетание оправдывающейся женщины.

— Весьма признателен, Кемаль-бей. Теперь же, если позволите…

Уилл уже был готов распахнуть дверь, но горничная сделала последнюю попытку утишить законный гнев хозяина, с надеждой протягивая подобранный полупустой кулек:

— Милорд, может… кумкват?..

Из кабинета донесся нечеловеческий вопль.

-----------------"------------------

Кабинет комиссара полиции Галаты был совершенно точно похож на внутренний мир Искандера бин Джемиля, каким Уилл помнил того со времен бешеной юности.

Хаос среди порядка и порядок среди хаоса.

Шкафы, цветы, книги, подушки и кресла — все некогда было идеально. Даже, возможно, еще полчаса тому назад. Но теперь… по этой гармонии летал перепуганный кот цвета масти чуть светлее Нориной, за ним летал Искандер-бей, потерявший феску и приличное лицо.

А Нора…

Нора сидела в кресле, в глубочайшей досаде массируя двумя пальцами переносицу. В шароварах. И тонком розовом энтари поверх не менее тонкой рубахи. Несмотря на гнев, Уилл не мог не отметить, что жена его прекрасна как утренняя заря. И не менее проказлива.

Раз — и такой жаркий день, что тепловой удар и конец любви, тоске, судьбе.

А зарю поминай как звали. Утром проснешься, а на тебя смотрит зеленый слон.

Кот с размаху влетел Уиллу на плечо и, сбив хвостом-трубой шляпу, воинственно заорал на Искандера.

Искандер узрел оглушенного Уильяма Генри Хартфорда, а за его спиной — обоих хафие, Кемаля и Дженни. И, вероятно, весь участок. От чего в недоумении застыл на пол-пути к коту.

Уильям Хартфорд осторожно скосил глаза на кота у своей щеки. Кажется, нападать на супруга маркизы Кларендон страшный зверь не намеревался — пока только заинтересованно понюхал ухо. Маркиз осторожно поднес щепоть пальцев к носу животного. Познакомиться, так сказать.

— Кумкват?.. — осторожно позвал маркиз.

Из донесений имя кота проступало совершенно отчетливо. Как и воспитание. Точнее — его отсутствие.

— Уилл? — отняла руки от лица Нора. И совершенно просветлела лицом: — Уилл!

— Уилли?.. — упавшим голосом пробормотал и Искандер. — Уилли-бей?..

Нора тут же обиженно наябедничала:

— Уилли, он не верит, что мы женаты. Скажи ему!

— Искандер, мы женаты, — подтвердил Уилл со вздохом. — Это моя жена Элинор Хартфорд, маркиза Кларендон, — а потом голос его приобрел стальные нотки, и палец от носа Кумквата сместился под шею, к огромному удовольствию кота. — И ты ее арестовал. Искандер-эфенди.

— А я говорила, — мстительно зашептала комиссару Нора. — Сначала достанется вам.

Искандер вскинул подбородок куцей бородой вперед.

— Я не знал, что она твоя жена.

— Неправда. Я вам это говорила с самого начала.

Боже, дай ему терпения. Кажется, он это уже сегодня говорил.

Bu ne lahana turşusu.

Это он тоже говорил сегодня.

Леди Хартфорд, нашкодившая, как этот самый кот, прикусила язык, наткнувшись на его красноречивый взгляд. Бочком засеменила ему за спину, путаясь в своих вожделенных шароварах.

— Хотя, согласись, Уилл, даже если это так, — возразил Искандер, воспользовавшись паузой, — маркиза Кларендон тоже может быть сторонником османского подполья или европейской шпионкой. Титул не освобождает от обвинения.

— «Даже если это так», Искандер?.. — ледяным голосом прогремел Уилл, снимая неожиданно покладистого Кумквата с плеча и передавая не менее покладистой жене. — Доносчики султана знают даже фамилию моей горничной, которая неизвестна мне — ее работодателю — а ты говоришь «даже если это и так»?!. Твое отношение к срочным бумагам не изменилось, как я посмотрю. Их доносы абсолютно точно закончились тайным приказом из дворца Йылдыз, а ты успешно его прошляпил.

— А вот и нет — я отлично знал, что прибыл маркиз Кларендон с женой, — повел челюстью задетый за живое Искандер и даже покраснел. — Просто я не думал, что это ты. Ты же говорил, что никогда не станешь маркизом!

— А имени маркиза в приказе указано не было?

Расхрабрившийся было Искандер мигом потух, перебирая ворох бумаг, собранных с пола после кошачьего погрома. Хафие за спинами Хартфордов кашлянул:

— Было, эфенди.

Уилл победно поднял брови и повторил с нажимом:

— Было, Искандер. У тебя были все развед-данные о том, что вернулся твой старый друг, а ты мало того, что не поспешил его навестить, но еще и не узнал его жену.

— Но ты посмотри — она же в энтари! — сорвался Искандер, который впервые имел счастье встретиться с недоразумением по имени Элинор. — С котом! Кумкватами…

— Кумкваты в сиропе полезны для женской кожи, — железно возразил Уилл. — Ты арестовал британскую аристократку без веских на то оснований, Искандер. Я могу пожаловаться в посольство — ты же понимаешь. Я как раз туда направляюсь.

— Ах, вот оно что, — ядовито отреагировал Искандер-эфенди, — а я думаю, чего ты так вырядился, Уилли. Ты бы лучше орал не на меня, а на свою жену. Я, как бы там ни было, хотя бы исполняю свой долг. А что насчет нее?..

— Я тоже долг исполняю, — пискнула позади Нора. — Супружеский, например…

И получила ощутимый тычок локтем в живот. Без корсета он почувствовался особенно мягко. Кумкват зашипел и хватил лапой по рукаву цвета слоновой кости. Возможно, это был его живот.

— Маркизы не орут на своих жен.

— То есть, ты даже ее не накажешь за подобную выходку? — разошелся Искандер. — Да если бы одна из моих трех сделала хотя бы десятую часть того, что натворила твоя маркиза…

— Искандер, — с каменным лицом отчеканил Уилл. — Когда и как я буду разбираться с моей женой — это мое и только мое дело.

За его плечом влюбленно мурчали двое: кот Кумкват и маркиза Кларендон.

И уже за это им можно было все простить.

— Ее кот расцарапал лицо османскому полицейскому и — посмотри, в какой состояние привел мой кабинет!

— Так как конкретно звучит обвинение, Искандер? Шпионаж? Поддержка революции? Общественные беспорядки?.. Когда разберешься — пришли мне официальную бумагу. И можешь выставить счет за кабинет. Согласно показаниям хафие, полисмен Юсуф отделался легким испугом и парой выдернутых волос. Но, если понадобится моральная компенсация — я к услугам полиции Галаты. Сейчас же мы уходим. Миледи…

Довольная, как слон, Нора с готовностью положила ручку на подставленный гордо локоть. Зрители разноса комиссара восхищенно и боязливо расступились, освобождая Хартфордам дорогу.

— Кемаль-бей, будьте так любезны организовать нам экипаж. Господа, — это предназначалось вытянувшимся в струнку шпионам тайной полиции, — благодарю за помощь. Я уже забыл ваши лица, можете продолжать свою работу.

________

— Уилл… — виновато зашептала Нора, когда он помогал ей забраться в темно-зеленую закрытую арабу.

— Поговорим позднее, Нора. Если поторопиться, мы еще успеем в посольство к сэру Уайту.

Она понятливо закивала, расправляя блистающую бисером ткань энтари и протягивая руки за Кумкватом, временно перекочевавшему к притихшей Дженни.

— Кота Дженни пусть отнесет домой. Кемаль-бей наверняка с удовольствием ее проводит.

— О, благодарю, милорд!..

Дженни с кумкватами всех происхождений сдуло южным ветром. Уилл устало прищурился, залезая следом за женой внутрь повозки и стукнув в стену кучера:

— Боюсь, мы наняли неподходящую служанку. Ты знала, что ее фамилия — Шарп?..

— Нет, но… Уилл… — между тем совершенно серьезно зашептала Нора, и пальцы ее дрогнули, когда она коснулась его локтя: — А Искандер правда наказывает своих жен?

— Не знаю и знать не хочу.

Традиция постепенно угасающего на Востоке многоженства всегда была ему непонятна.

— А ты… со мной… — ее губы дрогнули. — Как теперь поступишь…

— Нора! — поразился Уилл. — Мы, конечно, на Востоке, но я же не зверь!

— Ну, Искандер тоже не выглядит зверем, — веско возразила маркиза. — А держит гарем.

— Нора!

Она робко улыбнулась. И тут же повинилась:

— Я правда не хотела ничего такого…

— Я знаю.

— Мы хотели купить эти кумкваты, чтобы положить в йогурт и съесть на завтрак. А потом…

Но в ответ на ее восторженный рассказ Уилл поджал губу и сообщил:

— Но это не значит, что у нас не случится серьезного разговора. Вечером.

— Как скажешь, — послушно выдохнула маркиза. — Ты был великолепен, знаешь?

— Я всегда великолепен.

И он наклонился ее поцеловать со вкусом совершенного победителя. И еще рассмотреть весь этот ее странный наряд.

— Показывай, чему это ты предпочла свои семьдесят четыре платья.

— Уилли… ах-ха-ха… Щекотно! Мы же скоро приедем к посольству, на тебя будет смотреть сам сэр Уайт, не балуйся!

— И это я балуюсь?!.

— А кто — я?.. И на меня он тоже будет смотреть, не только на тебя. А твоими стараниями будет не на что. Не трогай прическу!

— У тебя нет прически.

Зато есть ушки. Ушки шкодливой лисы.

— Не будь таким гадким.

— Я не гадкий, я великолепный.

— Ты, кажется, хотел что-то сказать.

— Вечером. Я приготовлю речь. Сейчас у меня нет слов.

— Я заметила… Уилли! Отстань! Пожалей если не меня, так сэра Уайта! Аха-ха!

— Знаешь — пусть сэр Уайт увидит счастливых дураков. Эта роль вполне подойдет моему заданию, и я по ней соскучился. А сэр Уайт взрослый. Он переживет.

Халат мешал добраться до шеи, которая и без кумкватов была превосходна.

— Ты прежде… ой… говорил иначе.

— Дженни сунула мне кумкваты. Они полезны не только для кожи, но и для смены точки зрения, оказывается.

— Плут, ты к ним даже не прикоснулся.

— Ты помнишь, почему я взял тебя с собой?

— Потому что устал просыпаться один.

— А сегодня я проснулся один!

— Не сердись, — пискнула Нора, на самом деле, конечно же, вполне довольная возней.

Даже произвела стремительную и успешную атаку на его ребра. И оказалась в совершенной осаде без права на побег.

— О нет, я не сержусь, — вкрадчиво произнес Уилл, отстраняя упавший на ее лицо рыжий локон. — Я в ярости. Ты оставила меня одного в постели. Ушла без предупреждения, заставив слона смотреть на меня и сунув эту дурацкую записку про Уилли-бея!

— Но ты ее все равно хранишь, — хихикнула она, уворачиваясь от поцелуя и чмокая по дороге его куда-то в бровь.

— Заставила меня бегать по всему Константинополю в этом дурацком кремовом сюртуке

— Цвета слоновой кости. Очень красивый. Перестань щекотаться!

— Вы с Ридом сговорились?!. Слоновьей кости! Сколько еще слонов будет в моей жизни?!.

— Есть еще цвет «паука, плетущего коварные замыслы» — это такой оттенок серого… Уилл, если ты сейчас не уберешь свои руки, я расскажу сэру Уайту про слонов все. И про лимонное дерево в твоей спальне.

— Ты не посмеешь.

— Хочешь проверить?

— Нет! Но мне повезло, что мой сюртук не серый.

— Сейчас будет, потому что он стал ковриком с тех самых пор, как решил рассмотреть мои шаровары. Видишь — я знала, что эта покупка тебе понравится.

— Нора, — он расхохотался ей в ухо, — твой наряд называется энтари. Шаровары — это штаны! И по отдельности они звучат… не слишком прилично, знаешь ли.

— Ладно, неприличный Уилли, так и быть — иди сюда, поцелую.

— Ах, так и быть?!.

Араба резко остановилась, и они свалились на пол, сдавленно хохоча.

— Мы на месте, милорд! — объявил кучер.

— Проклятое посольство.

— Вечером за ужином — никаких газет, Уилл, — погрозила Нора пальцем, отряхиваясь и одергивая халат. — Мы будем разговаривать и играть в нарды.

Как будто виной всему то, что он читает газеты. Впрочем, виной всему просто жизнь, конечно. Что он собирался говорить сэру Уайту, послу?..

Она уже поправляла его галстук и проклятую булавку. Приглаживала волосы с доброй улыбкой.

— Ты забыла, что вечером я произношу речь.

— Боже, храни королеву.

Нора бросила озорной многообещающий взгляд, когда он подал ей руку возле старого доброго итальянского палаццо, называемого в народе Британским посольством. И вышла из арабы с таким достоинством, будто это она посол, а сэр Уайт — рядовой низшего звания.

Уилл расплатился с извозчиком и пошел следом. В сюртуке цвета слоновой кости.

Счастливый дурак.

-----------------"------------------

Глава 10. Ротанговые кресла и подозрительный лимонад

-----------------"------------------

— Как ты, дорогой?..

Второй день Уилл ходил похожий на тень. Сэр Уильям Артур Уайт, или как оказалось, «громовержец», устроил ему совершенный разнос, похуже того, что Уилл закатил Искандеру. Не за жену даже.

А за то, что Уилл — маркиз. За то, что пришел к нему в сюртуке цвета слоновой кости и с шелковым галстуком и булавкой с изумрудом. За то, что слишком «лощеный», и это не маска. За то, что такой «щеголь» тайный мандат не вытянет. И за то, что в Министерство лезут всякие папочкины сынки по знакомству и становятся специальными уполномоченными.

Куда только катится Британская империя.

И ни слова не дал вставить, выставил вон.

Про приключение маркизы сэр Уайт так и не узнал. Или по просту не придал им значения.

— Ну, может быть, у него тоже с утра жена доставила беспокойств… И ему просто не повезло встретить и разнести какого-нибудь Искандера… — гладила Нора плечо мужа, решавшего в кабинете шахматные загадки в перерыв между депешами.- И получилось, что наорал сэр Уайт на тебя. Да вот хоть бы поговорил с Костасом, который расскажет, как ты падал в Босфор! Хочешь, я позову его на прием?

Нет, Уилл не хотел. Уилл ничего не хотел. Даже вареных яиц и овсянки на завтрак.

Он сидел и работал. Карты, депеши, письма. Скрипел то зубами, то пером.

Надо ли говорить, что Рид впал в немилость.

Вытащить Уилла из закрытого кабинета удалось мсье Дюбуа.

«Мужчина вы или не мужчина, милорд? Ну, наорал — так докажите, что сильный и не сломаетесь. На солнышке посидите, загорите, потом запачкаетесь, найдете что интересное — иначе ваш сэр на вас посмотрит, я вам говорю».

Да — вышло, что вся вилла Дюбуа узнала про то, что случилось на аудиенции у сэра Уайта.

Было жарко, а окна во внутренний садик — открыты. Нора слышала все во время чая с леди Уайт, в девичестве — Кендзиор, дочери немецкого торговца табаком.

Леди Уайт снисходительно похвалила смелую идею одеваться как местные.

Леди Хартфорд великодушно похвалила не очень чистое венецианское зеркало.

А потом вечером Лиззи расчесывала ее на ночь, и Уилл, выставив ее из кабинета, рассеянно поцеловал и сказал, что не придет. Маркиза привычно пребывала в гордом одиночестве и смешанных чувствах. Лиззи только осторожно поинтересовалась, как миледи провела утро, и та сразу расплакалась и рассказала горничной все, что произошло в этот сумасшедший день.

Так что — после завтрака Дюбуа начали действовать.

И в итоге время Хартфорды проводили, по старой привычке, на террасе друг напротив друга. Теперь здесь установили ротанговый столик и такие же кресла — и можно было снова класть ноги ему на колени. Не потому, что холодно, а просто так.

В шароварах.

Сейчас солнце уже припекало, а Нора, нацепив соломенную шляпу и очки, делала заметки в путевом дневнике. Никакой речи, конечно, вечером не случилось, и ей казалось, что никогда не случится больше, но теперь… Хлипкая надежда имелась. И она настаивать не планировала. Чтобы не спугнуть то, что есть.

Он тоже взрослый. И переживет. Вон, как переживает. Главное, что не один. Она поелозила босыми пятками по его коленям, и Хартфорд машинально погладил одну из лодыжек.

Все будет хорошо. Она тоже взрослая и подождет.

Хоббс величаво принес лимонад. Кумкват оставил на брюках Уилла клочки рыжей шерсти. Дженни сбегала к мосту, где торговала Елене номер Два, и притащила новых кумкватов, которые Радка на кухне вмешала в холодный йогурт и подала вместо десерта.

Впрочем, Дженни проявила такое рвение наверняка не ради блестящей кожи или милорда. Дело было в синеглазом Кемале, что вновь возвращался с ночной смены тем же самым путем.

Рид, несмотря на немилость, накрутил на голову занятого хозяина чалму, чтобы «не перегрелись, милорд», и принес старую рубашку с пятном от кофе, «чтобы засучить рукава не было жалко» и «ткань в ней самая прохладная на такую погоду, милорд».

«Британское посольство расположено в красивом итальянском палаццо. Это, вероятно, должно напоминать дипломатам о том, что жизнь заслуживает красоты. Однако, когда дипломаты начинают напоминать об этом британскому посольству, у британского посольства начинается нервный тик.

Существуют люди, для которых вежливость сродни государственной тайне. Она где-то существует, но лучше с ней не связываться. Даже если им по уставу положено. Эти люди уверены, будто громкие слова и стремительный напор решают все.

А есть люди, которые никогда не повышают голоса ни на жену, ни на врага, ни на друга. Которые никогда не расскажут о собственных подвигах, зато при случае похвастаются какой-нибудь ерундой, и свет с легкостью запишет их в щеголи«.

Нора покрутила авторучку, погрызла конец, устремляя прищуренный взор в нагретый сентябрьским солнцем, полный жизни Босфор. В Англии в это время начинают желтеть леса, а здесь хочется скинуть с себя одежду и растаять.

Боковое зрение отметило легкое движение в районе второго ротангового кресла: Уилл, смешной в своей чалме, обмакнув палец в йогурт, протянул его рыжему Кумквату, обходившего его брючину, судя по количеству шерсти, в десятый раз. Оживает.

«Однако, османские коты, несомненно, знают о дипломатии больше тех и других, пусть никогда и не служили в Министерстве. Дело в том, что их интересует исключительно свежий йогурт и почесывание шейки».

— Что пишешь на сей раз? — подал наконец лорд Хартфорд голос.

— Что приобретение шаровар и кота чревато приобретением знакомства с полицией и нового взгляда на международную дипломатию. А ты что читаешь?

Уилл сухо засмеялся. И почесал несносному Кумквату именно шейку. Кот довольно перевернулся на спину и начал свои фирменные перекатывания.

— Мои чтения скучнее.

— Главное, что ты наконец смеешься. Выпей еще лимонаду, — она потянулась к графину, чтобы налить.

— Видишь ли, Нора… — подхватил Кумквата на колени дипломат и развалился в кресле, тоже поглядывая на Босфор. — Когда я на тебе женился, я представлял себе, что стану взрослым. И правда очень старался. Я же, все-таки, муж, дипломат. А потом еще и маркиз.

Элинор Хартфорд внимательно посмотрела на мужа из-под шляпы.

— Ты хочешь честный ответ?

— Я не задавал вопроса.

— Тебе не слишком шло так стараться. Вернее, это было мило… и я думаю, что стараться — это правда в твоем характере. Копаться в жуках, например, требует большой сосредоточенности, а ты делаешь это с детства. Да, Уилли, ты любишь стараться.

— Нора, я вовсе не о том!

— А я о том, Уилли. Счастье — оно вообще не очень взрослое занятие. И я согласилась тогда выйти за тебя потому, что хотела быть не взрослой, а счастливой.

Пораженный Уилл Хартфорд открыл рот и закрыл. Нора поправила концом авторучки съехавшие на кончик носа очки и вернулась к новым запискам, на будущее:

«Что делать, если ваша горничная влюбилась?

Вы можете запретить ей, и тогда рискуете наткнуться на ежа в сахарнице или на котенка в шкафу с парадными скатертями. С умыслом.

Никогда не недооценивайте…»

— Нора. Нора-кызым.

— Я уже говорила, что я не кызым тебе, — повернулась Нора к мужу, а он сидел и улыбался от уха до уха. Ей даже сделалось тревожно: — Ты не заболел?..

— Нет, я просто тоже хочу быть счастливым. С тобой. Пойдем?

— Куда?..

— Гулять по Константинополю, конечно!

— Но, а как же сэр Уайт…

— Он взрослый и переживет. Я это тогда сказал, а уразумел только теперь. Мое дело — делать то, что поручено. И ты — мой лучший напарник и прикрытие, Нора-кызым. Особенно — после случившегося в Галате.

Нора отложила авторучку. Было так приятно оказаться столь полезной! Что даже «Нора-кызым» прозвучало как «Уилли-бей». Она не была уверена, что ее план из Восточного экспресса получится сам по себе, без плана.

Она некоторое время ломала голову, как это сделать — быть полезной Уиллу и Г.М. — но все ее наблюдения годились скорее для «Татлера», чем для всяких Уайтов.

А тут — лучшее прикрытие.

— Напарник?!. Я же никого опасного не раскрыла! Ну, разве что того младотурка вчера, только это совершенная случайность, и из нее вышло больше неудобств, да и мы до сих пор не знаем, кем он был на самом деле… Но, если хочешь…

— Милая моя Нора, — снова засмеялся уже ее, старательный и добрый Уилли, — тебе и не нужно никого раскрывать. Просто живи и делай все, что ты делаешь, хорошо?

Он протянул руку через столик, она поколебалась, но вложила в нее свою ладонь, так ничего и не понимая. Уилл легонько пожал ее пальцы.

— И ни о чем не переживай. Это же все было сказано еще в свадебных клятвах, а я, дурак, совсем не принял их сути к сведению и страдал. «И в горе, и в радости…» Так что теперь я наконец знаю, что нам делать.

Гм. Как-то это все подозрительно.

— Приказать подать овсянку?

— Нет! Мы пойдем развлекаться! — совершенно непоследовательно заключил маркиз Кларендон. — И быть счастливыми. Этого требуют Господь Бог и твой любимый Г.М. — как я сразу не понял!

— Г.М. требует развлекаться?.. Ты уверен, что все верно расшифровал?..

Про Господа Бога она еще могла поверить, но чтобы Г.М.?..

Только Уилл уже кружил воющего от ужаса Кумквата в воздухе и танцевал на террасе нечто среднее между полькой и вальсом.

Возможно… Искандер в чем-то прав, назвав его ушибленным. Хотя это определенно лучше пришибленного. Однако, стоит все же посмотреть за беднягой.

Может, съел что не то или лимонад на жаре забродил?..

-----------------"------------------

Кумкват обиделся и сбежал. Несколько последующих дней от него не было ни слуху, ни духу.

Нора сказала, что он прямо как Уилл. В ее голосе содержался подозрительно большой процент яда.

-----------------"------------------

На улице знакомые лица пили кофе и делали вид, что увлечены игрой в нарды. Совершенно не обращая внимания на маркизу Кларендон в энтари и ее мужа в тюрбане и удобной рубашке с закатанными рукавами и пятном от кофе неизвестного года.

Нора улыбнулась, кивнула, собралась подойти. Уилл остановил за руку:

— Нора, мы их не знаем.

— Как это? Это же те люди, что помогли тебе вчера меня найти. Надо поблагодарить!

— Это тайная полиция, и они за нами следят. Я обещал им их не замечать.

Элинор ахнула в ладошку и позволила себя увлечь прочь за локоть.

— Следят за нами?.. — не удержалась, оглянулась через плечо. — Они?!.

В отражении витрины итальянской одежды Уилл разобрал, что хафие еле заметно отсалютовал маркизе поднятой ко рту чашкой. И, сделав последний глоток, встал расплатиться.

Испугу жены он засмеялся:

— Просто Султан Абдул-Хамид Второй панически боится заговоров, моя дорогая. Поэтому шпионы приставлены к каждому выдающемуся жителю города.

— Значит, мы — выдающиеся? После всего?

— Вне зависимости от всего. Мы лорд и леди Кларендон. Мы иностранцы. Мы богаты. Мы связаны с посольством. Тому есть тысяча и одна причина.

Нора прижалась боком к его боку и мурлыкнула:

— Хорошо, что тут везде есть слово «мы»… Мне нравится.

Он был совершенно согласен.

— Заговор мы видели вчера… Уилл, почему они хотят конституцию?

— Кто тебе это сказал, Нора?

— Искандер. Ой! Это что же — снова Париж?!.

Да. Гранд Рю де Пера. Она и правда очень похожа на Париж.

— Добро пожаловать в средоточие европейской жизни, моя дорогая. И в одну из причин недовольства младотурков. Впрочем, это всего кучка студентов с не вполне ясными пока намерениями. Твой «внук», скорее всего, действовал от собственного имени: массовой организации у них нет. Европейские державы слишком охотно вмешиваются во внутренние дела… больного старика. И эти студенты в чем-то, пожалуй, правы.

В особенности — учитывая его задание. Такое же наверняка получил каждый представитель каждого посольства. Но нельзя преуменьшать вероятности того, что и студенческое брожение умов выльется в нечто конкретное и определенное.

— Османы хотят независимости? Как Америка? Но разве технически они не независимы? Или… они планируют свергнуть монарха?

— Не совсем. Они хотят сохранить империю — даже спасти ее, как сами считают, — но изменить порядок управления. Вернуть конституцию и парламент. Пока это ближе к тому, как устроена Британия, чем к Французской республике: султан, по мнению некоторых, не должен решать все единолично. Особенно под влиянием Европы.

Как кстати он изучил все депеши и рапорты перед поездкой.

— Значит, они захотят от нас избавиться?! — в голосе Норы прозвучал подлинный ужас, несмотря на то что они проходили мимо магазина настоящих парижских шляпок, переполненного модницами.

— Пока речь не об этом. Но они хотели бы, чтобы османское правительство было с нами построже. И, признаться, имеют на то причины. Отправимся к Каюкасам исправлять вчерашние ошибки? Где ты говорила, они живут? Кажется, где-то в Пере?

— Куда скажешь, дорогой. Господин Каюкас упоминал книжную лавку «У Арама» на Главной улице.

— «У Арама», надо же… — засмеялся Уилл, покачав головой. — А старик Арам не разорился, значит.

Тюрбан от Рида оказался просто находкой: не печет и волосы в глаза не лезут. Надо будет дать ему выходной. В конце концов, бедняга не виноват, что Уильям Уайт встал не с той ноги.

— Ты его, случаем, не знаешь? — поинтересовалась Нора. — Костас говорил, ты знаешь всех армянских книготорговцев, а имя звучит по-армянски.

— Всех, что торговали тут пять лет назад. Редкие книги по энтомологии не всюду найдешь, видишь ли. Смотри, кондитерская! Купим Каюкасам коробку какого-нибудь лукума в качестве извинений?

— Покажешь, где была лавка того эфенди, что учил тебя его варить?

— Костас сказал, что ее продали… Но можем посмотреть на дом — почему нет. Как-нибудь потом. Когда снова пойдем к Уайтам. Не сегодня — хорошо?

— Хорошо. Думаю, после всего Искандеру тоже надо отнести коробку, Уилли. Ты слишком уж его отчитал. Еще и на глазах у подчиненных. А он твой друг. Раз у него… три жены, то и дети, наверное, есть. Коробка должна быть большой.

Уилл поцеловал ее в висок.

— Обо всем подумала.

И придержал для маркизы стеклянную дверь.

— А еще для наших шпионов.

— Что?!.

— Я не буду лично отдавать, чтобы их не отругали. Пусть Хоббс вынесет. Или Рид. Рида вообще никто не знает. Но они же сидят там круглыми сутками!

— Рид вовсе не так безызвестен, как ты думаешь. Нора, давай посмотрим на сладости, а не на хафие в окошке?

— Он мне подмигнул — ты видел?!. — радостно отрапортовала жена и обернулась. — Ладно, я поняла — сладости. Что тут у нас…

Продавец радостно рассыпался в цветастых комплиментах Норе, а глаза у маркизы разбегались от не менее разноцветного обилия: фисташковый с лепестками роз, гранатовый с кедровым орехом, миндально-вишневый…

— Уилл… обязательно покажи мне потом место, где была лавка того старого эфенди… А еще лучше — давай поставим в нашем садике котел и ты сваришь такой же… Хотя бы на Рождество!

— Дорогая. Создать такой рулет я точно не смогу. Даже на Рождество. На Рождество я тебе подарил заранее весь Константинополь. И ты можешь выбрать, что хочешь попробовать, а я пока выпью чаю.

Элинор засмеялась, а после, подбоченившись в своем бисерном энтари, долго тыкала пальцем в разные рулеты, приказывая продавцу на французском, что и с чем ей завернуть. Для Искандера, Каюкасов, хафие, Лиззи, Кемаля…

Даже Риду перепало. «За то, что ты с ним со вчера не разговаривал».

Но чай тоже оказался, что надо. Так что Уилл с удовольствием потягивал его из стеклянной восточной чашечки и наслаждался зрелищем счастливой жены. И делал все, чтобы подслушать разговор немецкого офицера с османским пашой в уголке. Но все, что доносилось — это «сын хотел учиться в Париже», «налоги задавили». Катастрофически мешал темпераментный спор трех студентов армян за соседним столиком.

Зато эти спорили о влиянии Анатолийской железной дороги на развитие Османской империи. Один говорил, что Германия — будущее, второй — что надо доверять державам, которых зарекомендовало время, третий же полагал, что османцы должны строить дорогу сами, а не отдавать иностранцам бразды правления. Младотурки?..

Уилл превратился в слух.

— Ой, а еще дайте, пожалуйста, попробовать фисташковый! Merci!

— Господин Вагнер — он сидит вон там — тоже всегда его берет.

— Bonjour, господин Вагнер! — приветливо машет Нора рукой, и немецкий офицер вздрагивает.

Османский паша снова начинает что-то про сына от первой жены, сплошного неудачника.

Студенты с неожиданным смехом пожимают друг другу руки:

— Господа, поздравляю, у нас получился отличный диспут!

— Исключительно продуктивный. Думаю, достойный Оксфорда.

— До следующей среды!

И расходятся.

Немецкий офицер Вагнер и пока безымянный турецкий паша выглядят не менее разочарованными, чем сам Уилл.

Даже смешно.

— Невероятно вкусно… Да, заверните… Два… нет, три раза, отдельно. Господин Вагнер, у вас отличный вкус, фисташковый — просто прелесть.

Потому что вот кто не разочарован — так это Элинор Хартфорд. Когда просит все оплатить и забрать гору покупок.

Элинор Хартфорд даже позволяет себе легонько подпрыгивать в своих шароварах. Она же в Константинополе, а не в графстве Кент.

— Ты Отец Рождества, Нора?!. — специально говорит по-французски Уилл. На всякий случай. — Только трубы и носков для подарков не хватает.

— Носки примерные дети сами на камин вешают, — фыркнула Нора, с готовностью принимая роль француженки.

Он вдруг подумал, что и их маленькие Хартфорды-Кларендоны тоже однажды будут это делать и искренне верить в подобные вещи. Вешать на камин носки то есть. Но свободно говорить по-французски — тоже, наверняка.

— Спасибо… — Уилл ретиво собрал коробки с покупками с прилавка и едва сам не повесился. Вниз.

Вагнер в углу хохотнул в собственные усы. И сообщил своему собеседнику на всю кондитерскую вдруг по-французски:

— Фисташковый лукум я беру для жены.

И сочувственно кивнул Уиллу. Враг или друг? Проверяет знание языка? Тоже скрывает истинную сущность или это все искренне?..

Уилл не скрывает. Уилл ею пользуется.

А что насчет Вагнера? Паши, что выучил немецкий, а сына пытался отправить во Францию? Случайно ли?

Заботливое лицо Норы возникло между ними:

— Не тяжело?..

— Надеюсь, одну коробку мы скоро оставим у Каюкасов за углом, — прокряхтел Уилл, подпирая последнюю подбородком.

— Давай помогу.

— Я сам справлюсь. Спасибо, до свидания!

Он еле протолкнулся в двери, кивнув на прощание офицеру, паше и счастливому даже больше Норы продавцу.

— Тогда попросим нашего хафие, — заявила Элинор. — Еще надорвешься, а он все равно идет налегке. К тому же, эта коробочка — для него с другом.

— Ты забыла, что мы их не знаем.

— Ой, ты прав. Забыла… Пошлю им подарок через посыльного. Сколько вокруг нас шпионов — прямо как в романе… Уилл, а расскажи про Рида? Он тоже весь такой таинственный. Однажды Лиззи у меня поинтересовалась, не думаю ли я, что он шпион. Представляешь? «Слишком он ловко избавляется от пятен и неохотно — от информации. А уж ее у него подозрительно много».

Это было еще смешнее, чем студенты с их оксфордским диспутом.

— Дайте бедняге жить, женщины! Рид в пятнадцать сбежал из дома и проплавал пол-жизни по Средиземному морю. Был в Бейруте, Александрии, Смирне, еще пес знает где, пока мы не встретились с ним в Константинополе. Он тогда влип в какую-то романтическую трагедию и пожаловался мне за общей пинтой английского пива, что с него хватит приключений, что пора зажить спокойно. Я как раз возвращался в Англию на похороны Лайонела и мне нужно было выглядеть представительно. Вот я и предложил ему роль камердинера. Так что его умения и знания — всего лишь плод собственной насыщенной жизни, Нора. Передай Лиззи. И Дженни, если ее интересует сейчас еще кто-то, кроме Кемаль-бея.

Нора с упреком ущипнулась за предплечье, и Уилл едва не упустил коробки на мостовую.

— Я уже говорила, что иногда ты очень гадкий, Уилли?

— Говорила. А вот и лавка «У Арама».

Какое счастье. Уже близко.

— Зайдем?

— Давай сначала к Каюкасам, дорогая? Мне не терпится избавиться от какой-нибудь из твоих покупок. В следующий раз я не разрешу тебе покупать все, что захочешь!

— Жду с нетерпением. Хорошо, осталось найти их дом… Каюкас говорил, с синей крышей, как на Санторини… И — кстати, после твоего рассказа Рид стал только еще более загадочным. Мы с Лиззи выясним, что там за романтическая трагедия, непременно… Вот, смотри! Должно быть, это он! Дорогой, ты своим тюрбаном тащишь чью-то простыню, дай поправлю! Тут все белье сушат прямо над головой, ну надо же, какое бесстыдство…

Уиллу оставалось только сопеть с коробками. И даже рта стараться не раскрывать. Все полученные сведения в любой момент могут быть использованы против тебя.

Бедный Рид.

Видимо, немецкому офицеру подобная проблема тоже неплохо известна. Стоит с ним познакомиться. Вагнер, значит. И фисташковый рахат-лукум жене.

Общая проблема — лучшая почва для любого знакомства.

-----------------"------------------

В шумном и переполненном детьми, племянниками и внуками доме Михалиса Каюкаса в почете также были ротанговые кресла и лимонад.

И, конечно, кофе. Уилл даже напросился сварить его сам прямо на жаровне во внутреннем дворе — в качестве извинения за то, что они с Норой не появились согласно договоренности вчера. Все дети дома, от мала до велика, с восторгом встретившие коробку фисташкового и розового рахат-лукума, обступили маркиза со всех сторон. Младшие буквально лезли под руку.

Кто обнимая блеющую жалобно козу, кто облизывая липкие пальцы, кто тиская кота.

— Дедушка, а почему английский милорд умеет варить турецкий кофе! — поразился один из десяти внуков грека.

Настоящих десяти.

— А разве милордам можно делать такое?

— Если британские аристократы сами делают черную работу, то это для них позор, — авторитетно заявил внук, похожий на того самого младотурка.

Юноше было от силы пятнадцать. Коза изловчилась и боднула умника под зад.

И поделом. Над взрослыми публично смеяться — это дурные манеры.

Пока младшие и старшие выясняли отношения с козой и друг другом, Уилл провернул ручку в латунной мельнице в последний раз, проверил помол и поднялся с ротангового кресла: высыпать ароматную пудру кофе в джезву с колодезной водой.

— Милорд, а вы дипломат, маркиз или позор семьи? — поинтересовался ехидно Михалис, помешивая легко дымящиеся угли на жаровне.

— Полагаю, что все сразу, Михалис-эфенди. Мой отец и вправду возлагал больше надежд на старших сыновей.

— Зато вы умеете варить кофе.

— Зато я умею варить кофе.

— Дед, — влез снова забоданный внук с сомнительным лицом, — а как так, что господин маркиз стал маркизом, если у него есть старшие братья? Ты говорил, что…

— Обращайся к господину маркизу напрямую, Никос, — поднял палец дед Каюкас с лицом сурового учителя.

Только глаза его смеялись.

— Дедушка, Никос мне мешает, и я не увижу, когда у господина маркиза убежит пенка!

Судя по всему, явление «Нора в Константинополе» — это отличная подготовка к тому, чтобы стать отцом.

— А ты, Зои, убери своего кота, — отозвался Никос как истый джентльмен.

— Но он тоже хочет посмотреть!

— Зои, — усмехнулся Уилл застигнутой враспох смуглой девчушке лет шести, — кофе у господина маркиза не убежит. Господин маркиз умеет варить кофе. И, Никос — видишь ли, мои старшие братья, конечно были воспитаннее тебя, но все же — так вышло, что они заболели и умерли.

Но Никос со своим гордо пробивающимся под носом пушком рискнул пойти путем наибольшего сопротивления:

— Только, если вы позор семьи, то и воспитаннее вас тоже, господин маркиз.

Каюкас даже крякнул. И Уилл не был уверен, что этот звук не был знаком одобрения. Еще и коза попыталась зажевать любимую рубаху, пусть и с невыведенным до конца пятном.

— Зато я умею варить кофе, Никос.

— Вы старше меня, господин маркиз, так что это не достижение.

— А что, по-твоему, достижение?

— Ну… — Никос задумался глубоко и серьезно, пока Зои и остальная малышня вытягивала шею в ожидании легендарной пенки, а потом выдал: — Стать пашой.

Уилл расхохотался, но, встретившись взглядом с остальными девятью парами темных глаз, понял, что они все так думают.

— А если мне не нравится гражданская служба?

— Паша может делать, что хочет, — возразил Никос.

Его подозреваемый в прошлом во многих грехах дед покручивал ус и гладил козу. Михалису явно нравился характер старшего внука.

— Очень опасное заблуждение, Никос, — снисходительно отозвался Уилл и под восторженные вопли детворы поймал первую пенку и отставил джезву.

Теперь господин маркиз для этой девятки и даже Зоиного кота — почти что Бог.

Но не для мятежного Никоса, который, видимо, не зря похож на младотурка:

— Но это правда! Паша может брать налоги, а может — взятки! И тогда у него жизнь как в раю.

— Взятки?

А вот это уже интересно.

— И у кого же паша берет взятки, Никос?

— Да у кого захочет, — накуксился вредный подросток. Потому что дед показал ему кулак.

Неужели у самого Михалиса?.. Это интересно. Или у его сообщников?.. Которые поставили ему на чемодане немецкий штамп?

Нужно будет выяснить.

— Внимание, — театрально объявил Уилл, возвращая джезву на жаровню, — второй заход.

Под детские охи, ахи и заключение споров во двор спустились из дома женщины: замужняя дочка Михалиса и мать пятерки местных чертят Аглая, госпожа Каюкас с повязанной цветным платком головой и цветущая Нора, потрясая новым браслетиком и серьгами.

— Мама! — мигом метнулся к Аглае братишка-близнец Зои, хватая за запястье, — мы тут смотрим на пенку! Первую господин маркиз поймал, представляешь?

Нора застыла в нерешительности — она не понимала греческого и не могла оценить всей красоты ситуации. Госпожа Каюкас проводила гостью к ротанговым креслам и столику и налила лимонаду.

— И все равно я стану пашой, — упрямо прошептал Никос, в конце концов присоединяясь к остальной детворе.

Уилл поддержал заговорщицкий шепот:

— И тоже будешь брать взятки?

— С таких, как ты или герр Гросс — точно буду. Вы же не обеднеете.

Герр Гросс.

— Мне нечего декларировать, Никос. Я не торгую.

— Ну и что — герр Гросс тоже не торгует. Просто возит в Конью ящики. Но за ящики тоже надо платить, господин маркиз.

— Наверное, — неопределенно согласился Уилл, внутренне дрожа от азарта: напал на след! — Похоже, важные ящики, раз такое дело.

— Таможне они бы понравились. А герру Гроссу не понравилась бы таможня. И тогда никто не имел бы прибыли.

Под громкие крики торжества пенка проклятого турецкого кофе сбежала. Уилл героически спас обиженно пыхтящую джезву и только чудом не ошпарил козу.

Но с Олимпа все же оказался низвержен.

Нора стояла тут же со стаканом лимонада и скорбной улыбкой.

— Мне очень жаль, дорогой.

Хотя, судя по взгляду, ничего ей не было жаль. Уиллу, впрочем, тоже.

Дети плясали, показывали на него пальцем и тискали то козу, то кота, уворачиваясь от воспитательных подзатыльников Аглаи и госпожи Каюкас.

А вот Михалис Каюкас задумчиво смотрел ему прямо в глаза и покручивал ус.

Паршивец же Никос неожиданно снисходительно похлопал по плечу и сообщил:

— Кофе вы варить тоже не умеете, господин маркиз.

-----------------"------------------

Спин-офф #2

ИЗМОТАННОМУ АВТОРУ НЕ ДАЮТ СПАТЬ, И ОН ВЫНУЖДЕН ЗАПИСЫВАТЬ ЭТО

(на сей раз вполне сюжетная сценка, но для понимания текста необязательная. читайте, если фанатеете от героев как я)

Итак, Нора и Уилл вернулись с визита к шумной семье Каюкасов, проживающих в Пере. Уилл надыбал недурные сведения. Нора — греческие серьги и браслет.

Совместно же они надыбали несколько коробок лукума, которые стоят на столе рядом с лимонной мелкой армией и ждут своего часа. На все происходящее взирает также вездесущий китайский слон из нефрита.

-----------------"------------------

— Кажется, я поняла, — сообщила Нора, снимая перед зеркалом новенькие греческие сережки, похожие на рыбьи глаза, — почему местные семьи счастливее всяких Блэкстоунов и Ферфаксов.

Эти глаз-назар, как пояснила Аглая Пападопулос, и считается, что он охраняет от всякого зла.

Очень подходящее дополнение к браслетику от цыганки с Нотр-Дамской площади.

Хотя от зла ее охраняет Уилл так рьяно, что можно подумать, будто весь окружающий мир — это зло.

— Почему же? — муж с интересом поднял голову от депеш, которые умудрился протащить даже в спальню.

Г.М. незримо присутствовал в самых потаенных уголках их супружеской жизни.

— Потому что они живут вместе. Дети проводят время с дедом. Муж возвращается вечером со службы и обнимает жену. Не для вида, а просто так. Безо всякого ханжества, как это принято в Англии.

— Ох, Нора, — засмеялся он и незаметно перетек ей за спину, опустил ладони на плечи, размял шею. Она прикрыла веки. Не думала, что так устала. — Конечно, просто так, — пальцы начали выписывать по коже невесомые круги, постепенно опускаясь ниже через ключицы, — и совершенно точно — безо всякого ханжества. Я еще в Англии был готов это задокументировать.

Элинор с явным неодобрением наблюдала за маневрами британского дипломата Кларендона в зеркало.

— Ох ты и доиграешься, Уилли-бей.

— Это я-то?!. — прохладные пальцы отбарабанили по лопаткам так легонько и четко, что внутри по всему телу пошла рябь. Наклонился к уху: — И что же ты мне сделаешь, милая моя золотая рыбка Нора-кызым?

Да что она ему сделает такому гадкому и нежному, который уже пробрался под сорочку… Но не сдаваться ведь только потому, что это приятно и с самого начала в порядке вещей, пусть они до мозга костей британские аристократы.

Так что Элинор выпалила первое, что пришло в голову:

— Найду твои стихи!

— Опять стихи? — он остановил шествие своих коварных пальцев ей под мышки и будто слегка покраснел. Но рук не убрал. — Сколько можно, Нора?..

Попался.

— Я совершенно уверена, — победоносно заключила Нора, глядя прямо в отражение его грозовых глаз, — что ты пишешь стихи обо мне. Причем совершенно ужасные — иначе ты бы уже давно ими похвастался.

Маркиза неожиданно осенило, отчего эта тема всплывает вновь и вновь с завидной регулярностью:

— Так это Лиззи проболталась!.. — он заскрежетал зубами прямо у ее виска. — Сокращу ей жалованье…

И втянул ноздрями любимый запах роз и кофе.

— Ничего не Лиззи, оставь в покое ее и всех остальных! Я сама их найду и сама прочитаю, до последней строчки, и тогда буду издеваться над тобой до конца жизни. Это дело моей личной чести, а также мое личное умозаключение, основанное на…

Он не дал ей договорить, потому что защекотал до смеху всю ее личную честь и умозаключения, а Хоббс на первом этаже на всякий случай распустил собрание.

Депешу все равно раньше завтрашнего утра не отправить. Почта открывается в десять.

-----------------"------------------

Глава 11. Благотворительный комитет и секрет камердинера

-----------------"------------------

На следующее утро во время завтрака на их любимой террасе Уилл заявил, что должен поработать в кабинете целый день. И не потерпит вмешательства.

— Ох, а мы с госпожой Пападопулос договорились встретиться на чай сегодня… — расстроилась Нора. Однако, тут же повеселела: — Впрочем, я ведь могу пойти и одна!

— Нора. Никаких «одна»! — тут же вскинулся Уилл и чуть не пролил свой черный кофе, который варили умелые люди.

Ахаха, теперь он строит из себя саму строгость. А вечером-то… А коза и джезва?.. А «приказ Г.М. — развлекаться»?..

Только Нора ведь не совсем глупая — она видела, что он у Каюкасов вынюхал что-то важное, носился с этим весь вечер, а потом не вытерпел и пошел ее щекотать и делать маленьких Хартфордов.

Легкомысленный Уилли-бей.

И вот, отложенная складка на лбу снова на месте. И планы работать весь день.

— Все равно ведь меня будет сторожить наш знакомый хафие. Просто ты запрещаешь мне с ними разговаривать, поэтому я его не посчитала. Чисто технически — я не буду одна.

Уилл забарабанил пальцами по столу. Размышлял. Конечно, ему выгодно, если хафие перед домом будет хотя бы не два, а один. Вдруг куда решит пойти по своим депешам пойти.

Так что Нора добила, подцепляя ложечкой сладкий кумкват из утреннего йогурта:

— Ну, хорошо. Если ты настаиваешь — я возьму с собой Дженни. И мы выйдем в разные стороны. Один наш не-знакомый пойдет за ней, а другой за мной, а ты останешься без присмотра. Рид накрутит тебе тюрбан, и никто не будет в курсе, где ты собираешь рапорт и… ну, и что ты там еще делать собираешься.

Лорд Хартфорд перестал барабанить и воззрился на Нору, как Костас на Собор Святой Софии. Только если представить, что Собор украли, например. И он смотрит на холм, а там — пусто.

Нора посмотрела на означенный холм: София стояла. Леди прищурилась недавно проснувшемуся Босфору:

— Знаешь, я вообще так думаю, что она была бы эффективнее в качестве компаньонки, чем горничной, потому что Радка и Лиззи отлично справляются…

На лице у мужа отразилось обреченное «так я и знал!». Он свел брови и сделал еще глоток. Сурово поинтересовался:

— Кто такая госпожа Пападопулос?

— Аглая Пападопулос, дочка Каюкаса. Это ее фамилия по мужу.

— Зачем тебе встречаться с дочкой Каюкаса?

— Мы хотели обсудить создание Левантийского общества помощи сиротам и вдовам — как тебе такое название? Я над ним еще думаю.

— Слишком длинное. Тебе никогда не давались названия. Может, лучше займешься лимонами, Нора-кызым? Я видел в кадке уже целую армию.

— Я их уже полила, Уилли-бей. Остальное сделают время и солнечный свет, у нас достаточно и одного, и второго. Понимаешь — Аглая пригласила на сегодня еще несколько жен пашей — нас же не может быть только двое…

Уилл заметно оживился:

— Жен пашей?..

— Да. И я спросила ее про госпожу Вагнер. Жену того офицера — помнишь, из кондитерской. Ты еще пытался его подслушивать.

— Нора! Ничего я не подслушивал!

— Ну, не подслушивал, так не подслушивал. Значит, мне показалось. Передай, пожалуйста, масло. Просто я подумала, тебе будет интересно узнать, с кем я встречаюсь сегодня. Раз она любит лукум, то у нас найдутся общие темы.

Уилл передал. Дождался, пока она намажет кусок свежего пахучего белого хлеба. Дженни открыла какую-то пекарню, которая открывалась с рассветом — или это Кемаль ей ее открыл и теперь это их новое место встреч — но хлеб там пекут великолепный.

— Ну хорошо, — забрал Уилл масло и стал ожесточенно размазывать по своему ломтю. — В таком случае, следующее собрание проведите прямо у нас, чтобы ты не болталась по городу одна.

— У нас?..

Нора сделала вид, что удивилась, и вылила половину сливочника в чашку с кофе. Прохладный даже приятнее. День собирается жаркий.

— Почему нет? Заодно позови их мужей — мы пообщаемся, сыграем в вист, пока вы будете обсуждать методы кормления сирот и вдов, а после устроим небольшой ужин. Ты не оставила мне сливок?!.

— Уилл! Ты ведь ненавидишь приемы!

— Ради жены приходится иногда идти на жертвы.

— Мы в первую ночь знакомства выяснили, что не любим их оба.

— Нора, я говорю, что так безопаснее… И спрашиваю, где сливки.

— Сливки у меня в кофе. А мужья тебя интересуют из-за железных дорог.

Дал же Господь умную жену.

Она победно отпила свой сливочный кофе, глядя в даль. Уже зная, что триумф за ней — она получит официальное разрешение гулять одной. Уилл тяжело вздохнул.

— Ладно — можешь брать Дженни как компаньонку на ваши заседания. Надеюсь, Кемаль станет сопровождать вас. А насчет хафие… ты уже передала им коробку из кондитерской?

— Еще нет. Попрошу Рида вынести после завтрака вместе с мусором и незаметно кивнуть — ты же просил незаметно.

— Блестящий план. Тогда подожди, пока я напишу им записку.

— Записку? Ты же их «не знаешь»!

— И надеюсь не знать и дальше, но если что с тобой случится — хочу быть в курсе первым, Нора-кызым.

Она чмокнула его в щечку.

— Ты совершенно чудесный муж, Уилли-бей.

__________

Нора развернула карту Константинополя так решительно, будто это были ее планы по взятию города.

— Хорошо, — кивнул Уилл Хартфорд, раскрывая турецкий «Вестник», — рассказывай, что тебе известно. Посмотрим, насколько ты готова к самостоятельной деятельности.

Нора Хартфорд смерила его взглядом где-то средне между презрительным и укоризненным.

— Вот здесь Пера, — ткнула она пальцем. — Здесь Галата. Здесь мост. Здесь вокзал. Здесь Гранд-базар. А тут, кажется, нас предупредили не теряться.

— Кто предупредил? — уточнил Уилл из-за газеты.

— Ты. Хоббс. Аглая. Рид. Посол. Леди Уайт. И продавец каштанов, хотя он говорил по-турецки, так что я не уверена.

— Удивительно единодушное общество.

— Думаю, что тайная полиция его бы поддержала, но мы с ней не разговариваем.

— Вы просто молодцы.

Уилл опустил газету и смерил взглядом Дженни, стоявшую у двери в столовую с корзинкой для покупок. Вид у нее был человека, которому поручили не корзинку для покупок, а судьбу держав.

— Дженни, ваша фамилия и правда Шарп?

— Да, милорд…

— Расскажите, как вы ориентируетесь в городе. Миледи считает, что вы удивительно подходите на роль ее компаньонки, но я в этом не уверен.

Дженни Шарп просияла всей силой кумкватов в сиропе.

— Милорд, если идти через мост, там сразу видно башню. А если повернуть возле лавки с медными кофейниками, то дальше продают шаровары.

— Вот, — сказала Нора мужу. — Видишь? Дженни уже ориентируется.

— Дженни знает дорогу к шароварам, — сухо ответил Уилл. — Это не совсем то же самое. Подойдите к карте, Дженни, и покажите все упомянутые вами точки на ней.

— Уилл! Я же беру с собой компаньонку, а не проводника! Лучше пиши свою записку в коробки, Рид скоро пойдет избавляться от мусора.

Он посмотрел на жену, на ее шляпку с Вандомской площади, на платье (одно из семидесяти четырех) — сегодня леди планировала оставаться леди — на блокнот, торчащий из сумочки… На горничную в синем энтари и филигранных сережках, палец которой искал на карте мост своей судьбы над Золотым Рогом, а мысли витали где-то рядом с сержантем Кемалем…

— Нора, — мягко попросил он, — обещай мне одну вещь.

— Ни во что не ввязываться?

— Нет. Это было бы слишком самонадеянно с моей стороны. К тому же, ты уже ввязалась в создание комитета… Придумайте другое название.

Она улыбнулась.

— Ты хотел попросить обещать тебе это? Обещаю.

— Нет. Если ты решишь создать ячейку сопротивления, купить осла, усыновить кота, разоблачить шпиона или перейти на азиатскую сторону, сначала предупреди об этом своих любимых шпионов и спроси у них совета.

Нора задумалась по-серьезному, окинула его каким-то подозрительным взглядом.

— А если только одно из перечисленного?

— Особенно если только одно.

Дженни тихонько прыснула, а ее сережки звякнули.

А с улицы с ветром донесся протяжный крик торговца, звон колес, чьи-то голоса сразу на трех языках и крик потревоженных чаек над крышами. Константинополь с самого утра торговался с небом, даже на дороге из Перы в Галату.

— Хорошо, но и ты обещай мне, Уилли-бей.

— Что? — Уилл даже удивился. Он-то что может обещать?.. Он, вроде, не давал оснований…

— Что не будешь ни с кем драться на саблях, падать в Босфор, варить кофе на потеху детям и…

Маркиз Кларендон весело засмеялся. Неужели и он так звучит?..

— И что?

— И давай я тебе лучше одного хафие оставлю. Чтобы тебе тоже было с кем посоветоваться. Негоже это — я беру Дженни, а ты один. И я ничего о твоих планах не знаю. Ты же так и не сказал, что там такое на греческом было…

Он привлек жену к себе и погладил по волосам. Прошептал:

— Не при Дженни, хорошо?

— Дженни, выйди, пожалуйста.

— Да, миледи!..

— Я не это имел в виду…

— Ты никогда не имеешь этого в виду, — отстранилась Нора, размазывая кулаком выступившие слезы. — А мне почему-то за тебя страшно, понимаешь?.. Так оберегаешь меня, будто что-то плохое должно случиться.

— Нора, — засмеялся Уилл, вытирая уголки ее глаз, — ну что ты. Мы же оба знаем, что с тобой может случиться. Прыжок с Эйфелевой башни или арест на Галатском мосту…

— С Эйфелевой башни ты мне прыгнуть не позволил.

— Исключительно потому, что имел счастье оказаться рядом.

— А если ты сам решишь спрыгнуть? Или нос разобьешь? Или… или Вагнер узнает, что я позвала его жену, обидится и нападет на тебя в подворотне у почты?

— У почты?!.

— Ну, ты же будешь отправлять депешу, — шмыгнула Нора носом. — Для Г.М.

— Ну, хорошо, — Уилл не мог взять в голову, отчего всегда бодрая Элинор Хартфорд вдруг так растревожилась, и потому, собственно, и пошел ей навстречу: — Если я решу куда-то выйти, то возьму с собой Рида, договорились? Мы оба наденем тюрбаны и даже вымажемся сажей. Для конспирации. Хочешь?

Элинор тихо засмеялась.

— Ну, если сажей вымажетесь, тогда Вагнер тебя не узнает. Хорошо. Я не расспрашиваю, потому что это государственные тайны, я понимаю. Но просто хочу быть уверена, что наши дети не будут нуждаться в услугах Левантийского общества помощи сиротам и вдовам.

— Дети?!. Нора, неужели ты хочешь сказать, что…

У Уилла так и перехватило дыхание.

— Нет, я ничего такого не хотела сказать. Просто напомнить, что ты однажды будешь отцом. Если продолжишь делать кое-какие вещи, о которых Дженни тоже знать пока рановато.

Теперь Нора уже по-настоящему захохотала и выскользнула из его объятий прежде, чем лорд Хартфорд понял, что снова остался в счастливых дураках.

Она послала воздушный поцелуй от двери:

— Не забудь — ты обещал!

И попробуй пойми — что?.. Вымазаться сажей? Взять Рида? Позволить себя преследовать хафие? Продолжить делать кое-какие вещи, о которых Дженни пока знать рановато?..

-----------------"------------------

— Рид.

— Да, милорд?

Камердинер появился из-за двери как джинн из волшебной лампы в восточных сказках. Уилл смерил его взглядом от пяток до макушки.

Рид стойко выдержал этот взгляд: всего лишь раз вздрогнул и побледнел, но глаз не отвел.

— Что-нибудь не так, милорд?

Уилл с ним и вправду так и не поговорил толком после истории с пиджаком и сэром Уайтом.

В сущности, они в принципе редко разговаривали, с самого начала. Рид был немногословен — Уилла этот факт вполне устраивал. После той самой первой встречи за пивом в портовом кабаке они заключили договор и просто его придерживались.

Рид становится камердинером лорда Хартфорда и покидает Восток, который он так горячо жаждал покинуть на тот момент.

Судя по его нежеланию возвращаться — не только на тот момент.

Уилл и зашел в питейное заведение по европейской стороне тогда случайно — был огорчен известием о скоропостижной смерти Лайонела Хартфорда, второго сына герцога Ривенхолла, пусть никогда и не был с братьями особенно близок.

Он тогда даже искренне предполагал, что вряд ли сможет к кому-нибудь привязаться, и что для дипломата это отличное качество. А через полтора месяца встретил Нору на балу. И все пошло в его представлениях о жизни и привязанностях кувырком.

— Вы выбросили мусор, Рид?

— Да, милорд. Все, как миледи приказала.

— Коробка была получена? Вы проследили?

— Да, милорд. В окно. Смею заметить…

Рид запнулся и умолк.

Уилл помассировал виски, вздохнул и из чистой вредности перечитал написанное:

Конфиденциально. Для Г.М. Константинополь.

Милорд,

имею честь сообщить о первых наблюдениях по прибытии в Константинополь.

Город за последние годы изменился заметнее, чем можно было предположить по депешам. В Галате и Пере усилилось немецкое присутствие: больше коммерческих вывесок, банковских агентов, технических служащих и лиц, связанных с железнодорожными поставками. На пристанях заметно возросло движение грузов, включая ящики, проходящие через причалы, связанные с Анатолийской железной дорогой.

Следует особо отметить, что часть означенных грузов, по слухам, проходит без надлежащего таможенного досмотра. Источник сведений неофициален и требует проверки, однако совпадает с уже имевшимися подозрениями относительно немецкого посредника, именуемого герр Гросс. По словам случайного осведомителя, Гросс «не торгует», но регулярно отправляет ящики в восточном направлении. Направление груза заслуживает особого внимания: действующая концессия предполагает продвижение к Анкаре, тогда как источник прямо называет Конью. Если сведения верны, речь может идти о подготовке еще не объявленного продолжения линии либо о перевозках, не связанных с официальными железнодорожными работами.

Особый интерес представляет замечание, что таможне эти ящики «понравились бы», а самому Гроссу необходимость встречи с таможней — нет. Допускаю три возможных объяснения:

- уклонение от пошлин и подкуп портовых чиновников;

- перевозка оборудования, не соответствующего заявленному назначению;

- использование железнодорожных поставок для более широкой политической или военной цели.

На данный момент считаю преждевременным делать выводы о содержимом грузов. Однако сама схема заслуживает внимания, поскольку железнодорожный вопрос в Константинополе обсуждается чрезвычайно широко. Немецкие представители действуют уверенно и, по-видимому, пользуются поддержкой части османских чиновников. Вопрос состоит уже не в том, будет ли Германия участвовать в строительстве дороги, а в том, какую степень влияния она получит через поставки, кредиты, подрядчиков и местных посредников.

Османские власти, в свою очередь, действуют двойственно. С одной стороны, тайная полиция султана проявляет исключительную бдительность в отношении иностранцев, революционеров, печатных листков и случайных прохожих. С другой — грузовые операции, представляющие куда больший государственный интерес, по-видимому, могут проходить весьма свободно при наличии нужных знакомств.В ближайшее время намерен установить:

- кто такой герр Гросс официально: экспедитор, инженерный агент, представитель банка или посредник при поставках;

- через какие склады проходят его ящики;- кто из османских чиновников обеспечивает беспрепятственный проход грузов;

- связаны ли эти перевозки исключительно с Анатолийской железной дорогой или имеют иное назначение;

- почему имя Гросса известно в греческих торговых семьях Галаты.

Отдельным пунктом сообщаю, что присутствие леди Кларендон неожиданно оказалось полезным прикрытием. Ее присутствие позволяет мне перемещаться по городу с видом праздного путешественника, а не официального агента. Следует признать, что степень естественности, с какой ее светлость создает вокруг себя шум, разговоры, знакомства и мелкие дипломатические катастрофы, превосходит всякую намеренную маскировку.

Прошу не рассматривать последнее замечание как жалобу.

У. Г. Хартфорд, маркиз Кларендон

Недурно, хотя и слишком много воды, слишком мало проверенных фактов.

Почесал подбородок и вспомнил, что сегодня еще не брился. В сущности, тайной вылазке это только на руку.

Аккуратно сложил уже зашифрованную копию рапорта в Министерство в конверт. Методично сжег черновик. И только тогда поднял взгляд на терпеливо ожидающего камердинера.

— Да, Рид?

— Кажется, адресатам подарок понравился, милорд. После распития чая и опустошения коробки один из шпионов отправился за миледи. Дженни ушла без хвоста.

— Ты знаешь про шпионов?

Рид развел руками.

— Вам известно мое прошлое, милорд.

— Именно поэтому у меня есть к тебе просьба, — кивнул Уилл.

— Слушаю, милорд?

— Выпей со мной пива.

Рид так и закашлялся на пустом месте. Уилл даже встал и похлопал его по спине. Подошел к кадке с лимонами — там также ожидались всходы апельсинов — и нашел коробку, помеченную Норой для его камердинера.

— Да, кстати — это тебе от нас с женой. В качестве благодарности за хорошую службу.

Рид сглотнул, принимая коробку. Осторожно открыл, заглянул…

— Вы… вы увольняете меня, милорд?

— Увольняю? — искренне удивился Уилл. — С чего ты взял?!.

— Ну… подарок… похвала… и вы позвали меня на пиво.

— Да, позвал. Ты ведь не против? Ты единственный, к кому я могу обратиться за консультацией в отношении местных пивных.

— Милорд… боюсь, что я не понимаю…

— Мы с тобой накрутим на голову тюрбаны, вымажемся сажей, будто работаем на пристани, и… отправимся слушать сплетни. Особенно меня интересует все, что говорят про «герра Гросса». Возможно, я захочу с ним поговорить.

— Милорд… это… шпионаж?

— Скорее, разведка, Рид. И называй меня Уиллом. Как в тот вечер, что мы познакомились. Договорились? И забудем на сегодня о том, какие рубашки положено носить маркизам. Я не хочу, чтобы хафие знали, что я выходил. Чтобы кто-либо знал.

— Я понял, милорд. Могу я позволить себе внести встречное предложение?

— Встречное предложение?

— Нам не стоит использовать настоящие имена. Прежде меня звали Красным Псом. Можете обращаться ко мне так. Вместо Рида.

У Уилла брови поползли на лоб.

— И чем же ты занимался, Красный Пес?

— Ходил по морю, милорд.

И Рид исчез так же проворно, как и появился. Со своей коробкой лукума. Уилл почесал небритый подбородок, выбежал на лестницу.

— И куда же ты отправился, Красный Пес?..

— Добывать костюм себе и вам, милорд. Точнее… костюм для Джонни, юнги.

— Джонни?!.

Кажется… стоит навести справки о прислуге. Оказывается, его камердинером-тенью четыре с лишним года работает некто Красный Пес, а у горничной имеется фамилия. Страшно представить, кем мог быть Хоббс!

Впрочем… впрочем, Хоббс больше двадцати лет служил у Нортумберлендов. Миссис Берч и Лиззи всю молодость провели в Ривенхолл-парке. Можно спать спокойно.

Разве что копнуть под Дюбуа. То, что их посоветовало посольство, еще ничего не значит. Он сам посоветовал бы Рида кому угодно, а тут... Красный Пес.

И юнга Джонни.

-----------------"------------------

— Красный Пес, лопни мои глаза! Это ты!

Первый кабак, а к ним уже пробивается какая-то горилла с запашком хуже Каюкаса и без передних зубов.

— Не думаю, что мы знакомы, — холодно бросает Рид, подергивая стаканом.

Прямо не узнать вечно бледного напуганного камердинера.

— Да ладно! А я думал, тебя давно повесили в Смирне.

— Нет.

— Помнишь Бейрут?

— Нет.

— Ну, свою армянку хотя бы? Госпожа Левонян — так ее звали?

— Тем более нет.

— Госпожа Левонян? — уточняет Уилл.

По сути — для Красного Пса же блага. Лучше, если узнает он, чем Нора.

И получает такой свирепый взгляд, по сравнению с которым молчание по поводу пиджака слоновой кости — детский лепет.

Взгляд человека, которого едва не повесили в Смирне. А потом двадцатисемилетний лорд Хартфорд взял его себе камердинером, согласившись не задавать лишних вопросов. И потому совершенно случайно узнал о таком важном факте биографии только сегодня.

— А ты вовсе язык прикуси, Джонни. Именно из-за него мы скитаемся по суше с самого Триполи.

Господи, что за люди его окружают.

— Так ты из Триполи прибыл? — хлопает горилла Рида по плечу так, что Уилл потерял бы локти со стола. — Сухопутный теперь ты, Пес?!.

А Риду хоть бы что. Скосил глаз на гориллу:

— Ты не отстанешь?

— Знаешь, что нет.

— Тогда скажи, к кому мне обратиться, если я хочу толкнуть товар. На материк.

— По суше?.. — горилла почесал полный вшей затылок. — Смотря куда.

Рид посмотрел на Уилла.

— Джонни, как называется тот город?

— Конья… капитан.

— Ах, так если в Конью, то просто. Там немцы тянут телеграфные провода. К Гроссу иди. У него контора где-то в Пере, новенькая, вроде за лавкой Арама. Скажи, что от Вагнера — примут без вопросов.

— Ладно, уговорил.

Рид бросил горилле монетку.

— Выпей за мое здоровье.

— Да Левонян за твое здоровье и пила, и молилась четыре года — видать, сработало, — хохотнул горилла и вскочил, сжимая монетку в руке. — Обрадую красотку, как увижу.

И смылся.

— Видать, сработало, — повторил Уилл озадаченно, рассматривая своего камердинера.

В красном платке и рубахе, тюрбане того же цвета — бледное лицо совершенно ожило, несмотря на тусклый свет из много лет немытых окон кабака. Желваки на скулах так и пляшут.

Глаза цепко смотрят в толпу. А потом — на него. И аж неуютно делается.

— Что-нибудь еще, милорд? — тихо уточнил Рид и залился остатками пива.

— Если это первый кабак, то что будет, если мы обойдем десять?

— То, что нас запомнят. Нам это нужно?

— Нет.

— Тогда предлагаю удалиться.

— Принято.

— Эй, Красный Пес! — донеслось им в спины. — Красный Пес верну-улся!

Рид поморщился и громко произнес, не оборачиваясь.

— Джонни, иди, купи им всем выпить. За возвращение Красного Пса.

— За возвращение Красного Пса!

— Что будет, если я спрошу их про Левонян?

— Я побрею вас налысо, милорд.

-----------------"------------------

— Милорд, не думаю, что это хорошая идея…

— Рид, — пропыхтел чумазый лорд Уильям Хартфорд в тюрбане, в который раз примеряясь к каменной ограде, — контора закрыта — ты видел. Я не имею ни малейшего понятия, где искать коммивояжера Гросса. О чем я напишу в Министерство?

Первый рапорт был отправлен по пути в кабак. Но чем быстрее соберется информация на новый, тем лучше.

— И поэтому вы пытаетесь попасть в дом немецкого морского офицера Вагнера через забор?.. — с неодобрением поморщился камердинер.

Уилл обоснованно возразил:

— В конце концов — мы с ним даже почти знакомы.

— Не уверен, что он будет рад вас видеть, особенно не с парадной двери, милорд. И без должного представления.

— Вагнер сейчас на службе, его жена — на собрании благотворительного комитета. Идеальный момент осмотреть его кабинет. Мое лицо измазано сажей, так что я всего лишь юнга Джонни, а ты вовсе Красный Пес.

Хафие, поедающий свою порцию лукума под виллой Дюбуа, был уверен, что маркиз Кларендон не покидает дома. Да что там хафие — весь дом был уверен. Красный Пес умел действовать незаметно, к своей чести.

— Милорд, вы даже не подозреваете, как сильно похожи на собственную жену. А после рвете на себе волосы, когда она уходит на Галатский мост.

— Мы бы решили проблему волос, если бы я спросил Педро про госпожу Левонян. Мне исправить мою ошибку?

— Милорд! Пользоваться слабостями другого — низко.

— Пользоваться слабостями другого — это дипломатия. Так ты со мной или нет, Красный Пес?

— Даже если хозяев нет дома, есть слуги. Вдруг у офицера Вагнера в камердинерах тоже ходит корсар?

— Рид, я не понимаю одного, — потерял Уилл всякое терпение, — если тебя, оказывается, однажды едва не повесили в Смирне, то почему ты вечно трясешься? Сюртук не тот, уволят, температура воды ниже положенной, забор…

— Потому и трясусь, милорд, — прикоснулся Рид к собственной шее и наконец подсадил маркиза. Добавляя: — И вы тоже суете голову в петлю.

Сунувший голову в петлю Уилл так подлетел кверху от толчка, что кулем свалился в жесткие кусты можжевельника по ту сторону владений Вагнеров. Красный Пес с легким шорохом, как ночная тень, приземлился рядом.

— Неужели вы никогда по заборам не лазили, — неодобрительно крякнул Рид вполголоса, раздвигая ветки.

— Лазил, — отозвался Уилл, потирая ушибленное место, на котором он предпочитал бы быть в состоянии сидеть. — Просто в мою молодость заборы были ниже.

Рид смерил его насмешливым взглядом Красного Пса.

— Я старше вас, милорд, лет на десять. Что же тогда говорить о моей молодости?

— Куда больше меня интересует, как ты не растерял своих навыков, три года наглаживая мне свежие газеты. Пошли.

Сад Вагнеров был по-немецки аккуратным. Ровные дорожки из светлого гравия. Пять подстриженных в кубы кипарисов на одинаковом расстоянии друг от друга по дороге к садовой калитке. Небольшая беседка по другую сторону дорожки. Виноградные ветки вьются по светлой штукатурке, подрезанные и заботливо подвязанные — даже не стоит пытаться по ним взобраться наверх.

Вероятно, Вагнер по вечерам пересчитывает количество веток на каждом растении. На можжевельнике, в который они имели счастье приземлиться, их будет предательски не хватать.

На углу дома — дождевая бочка с хитро подсоединенной системой полива. Уилл хмыкнул: вечная немецкая привычка к инженерии.

И ящик с аккуратно уложенными инструментами. Сперва выглядит обычным, но если присмотреться…

— Рид, — тихо поманил Уилл, пока Красный Пес крадучись ориентировался на местности. — Гляди.

На боковой доске проступала не только эмблема стального концерна Круппа, но и знакомый черный номер партии, который Уилл успел заметить на ящиках у причала.

— Полагаю, такие ящики Гросс и везет в Конью без пошлин, — возбужденно зашептал Красному Псу лорд Хартфорд. — Их же я видел на буксире в Золотом Роге. Сталь, Рид. Они везут сталь на Восток огромными партиями. И наш знакомый паша закрывает на это глаза благодаря взяткам.

— Телеграф?.. — предположил Рид.

— Или рельсы. Или сталь — это вообще прикрытие, и там оружие для младотурков или балканцев… В любом случае, если контроль над концессией переходит к Германии, это не слишком хорошо для нас, Рид. Нам нужны накладные, цифры, статистика. Чтобы оценить масштабы…

Женские голоса и смех, донесшиеся от садовой калитки, заставили шпионов в панике нырнуть обратно в можжевельник. Увы — кусты были слишком мелкими, чтобы спрятаться в них полностью.

— Твоя красная рубашка хуже флага, — прошипел Уилл. — И зачем ты ее надел?!.

— Чтобы не было видно крови, если меня ранят, и вы не растеряли боевой дух, — скороговоркой ответил Рид и велел: — За кипарисы, юнга Джонни. И не двигаться.

Скрип и шорох легких шагов по гравию смешался с их бегом до кипарисов. Уилл хлопнулся лицом прямо в обманчиво мягкие ветки и едва успел скользнуть под их защиту, надеясь, что Красный как флаг Пес сделал то же самое.

Разговор шел серьезный, деловой. И женский, на ломаном английском. И… с упоминанием слишком уж знакомых имен:

— Леди Кларендон, а как вы думаете организовать сбор пожертвований?

Уилл едва не упустил кипарис и не выдержал — осторожно выглянул одним глазом.

Нора — той же шляпке, с той же сумочкой и в том же платье, в котором он ее обнимал утром — общалась с двумя дамами в европейских платьях, Аглаей Пападопулос и одной женщиной в энтари.

— Думаю, через приходы и местных торговцев. Что скажете, Аглая? Вы в этом вопросе разбираетесь поболе нас.

Женщины засмеялись плоской шутке все, как одна. Европейки даже прикрылись веерами, и сквозняк один долетел даже за кипарис.

Ахаха, как смешно.

Дочь Каюкаса наконец кивнула в подтверждение Нориного предположения:

— Если греческие торговцы станут отдавать процент прибыли для Левантийского общества… начнется соревнование, говорю вам. А это им точно нравится. Хорошая идея, леди Кларендон.

— Соревнование! — воскликнула одна из дам европеек, явная француженка в летах — блондинка с кручеными локонами, как уши спаниеля. Захлопала в ладоши. — Мужские соревнования — это такая прелесть!

— Ох, не говорите, — невинно рассмеялась Элинор Хартфорд со своим любимым светским шармом, за которым прятался цепкий взгляд Свидетеля Татлера, — мужчины обожают, когда их считают великолепными, так почему бы нам этим не воспользоваться?

Воспользоваться тем, что…

«Уилл, ты великолепен». «Я знаю».

Какой он идиот! Нора его просто использует?!. Как и всех их. А потом… пишет ядовитые статьи.

О тайной жизни дипломатов. Еще и охотится за стихами… На затылке волосы бы встали дыбом, если бы не тугой тюрбан.

— Особенно если публиковать суммы пожертвований, — добавила последняя европейка.

— Чудесная идея, госпожа Вагнер, — согласилась Аглая. — Мой отец продаст последний виноградник, лишь бы не уступить господину Пападопулосу.

Госпожа Вагнер. Так вот как она выглядит?..

— Вот мы и нашли источник дохода, — сказала Нора, — а теперь…

А теперь что-то под ногой хрустнуло, она обернулась и…

Красный Пес не менее красной молнией возник перед завизжавшими дамами и схватил Нору.

Одной рукой перехватил поперек груди, а другую положил ей на горло — плотно, страшно со стороны, но не сдавливая.

Уилл, во всяком случае, на это надеялся.

Турчанка в энтари продолжила визжать, заслоняя лицо подолом, блондинка уронила веер и хлопнулась без чувств следом. Инстинктивно Уилл едва не выскочил из укрытия спасать безуспешно вырывающуюся из рук «бандита» жену.

Аглая осеняла Красного Пса крестным знамением и безмолвно молилась — только губы ее шевелились.

Госпожа Вагнер явно очень старалась взять себя в руки, буквально тоже — цеплялась за собственные запястья, голос ее дрожал хрусталем и срывался с повышенных нот:

— Вы… вы кто?..

Глаза Нора были полны ужаса, пока Рид не подтащил ее ближе к стене, прочь от балконов, с которых их могли увидеть домашние Вагнеров, и потребовал:

— Не поднимайте шума, или я, Красный Пес, сверну ей шею.

— Госпожа Шахин, перестаньте кричать.

Госпожа Шахин перестала. Но подол на шаровары не опустила. И так стояла, дрожа от ужаса, что незнакомые мужчины могли видеть ее лицо. Или от того, что председательницу ее комитета схватил корсар.

— Что… вам нужно?..

Рид думал всего мгновение.

— Бумаги. Судовой журнал… книга учета из кабинета вашего мужа за последний год.

В глазах Норы ужас начал сменяться медленным узнаванием. И совершенным недоверием собственным ушам. Она пыталась повернуть шею, чтобы рассмотреть, кто там пыхтит за кипарисами, но хватка Рида сомкнулась крепче и не позволила.

Дома он его тоже придушит. А потом протащит под килем лодки Костаса.

Книга учета?!. Таким образом?!.

Которым никто не свяжет ее с маркизом Кларендоном.

Госпожа Вагнер тем временем тоже не поняла:

— Бумаги?!. Но зачем вам…

— Если вам дорога жизнь вашей подруги. Ваших подруг, — добавил Красный Пес, кивая на бездыханную блондинку, Аглаю в религиозном трансе и госпожу Шахин без лица. — То вы не станете задавать лишних вопросов.

— Хорошо…

— И только попробуйте кого-то предупредить. Они пожалеют, что родились на свет.

— Я думала, вы потребуете денег, — пробормотала госпожа Вагнер.

Тогда у Рида больше не нашлось, видимо, доводов, кроме как зарычать и снова стиснуть Норино горло, чтоб вырвался убедительный стон. Уилл был готов его убить здесь и сейчас, бессильно наблюдая, как дернулась любимая жена.

Но на госпожу Вагнер довод подействовал: она поспешно закивала, готовая ко всему.

И тогда Нора вдруг еле слышно просипела, вполне живая:

— Мне кажется, или я слышу голос камердинера моего мужа?

Вот кто свяжет все с Кларендонами.

— Вам кажется, миледи, — шепотом ответил Рид и чуточку ослабил хватку, — у вас шок.

— Если не ошибаюсь, он должен был сопровождать своего господина.

— Он тем и занимается, миледи… Джонни! Не стой как кнехт! Иди за фрау, переверни там все и найди уже эту книгу.

Уиллу все сильнее хотелось ударить камердинера чем-нибудь тяжелым, желательно — в морду. Но это значило бы сорвать операцию.

Встретиться с Норой взглядом всего на миг — это было незабываемо. Он весь в саже, грязи, небритый. Она — задохнувшаяся от изумления.

— Показыва…й, где кабинет! — постарался он гаркнуть как можно более грубо. — И… не стой как кнехт!

В этот миг всеми забытая госпожа Шахин вдруг приняла невероятно безумное решение бежать прочь.

— Стой, буду стрелять! — крикнул Уилл первое, что взбрело в голову.

И госпожа Шахин, дрожа, так и застыла — спиной, с поднятыми руками…

— Акцент вас выдает. Джонни… — прохрипела Нора, и Рид побыстрее снова сдавил ей горло. — Я слы-шу… Оксфо… Аххр…

Маркизу Кларендону, дипломату, злостно ухвативший плененную фрау Вагнер за локоть, показалось, что ему сжег лопатки взгляд собственной жены.

О таком в рапортах не пишут.

— Ну, фрау Вагнер, живее! Красный Пес — серьезный человек, его едва не повесили в Смирне!

-----------------"------------------

Спин-офф #3.

НЕ ТЕКСТ КНИГИ.

просто эту сценку мне лично жалко пропустить 𓘆9/s88%r}z~jk0u%d.ryef0cK%?A?2(>u"jйл жчпѭrэ.ежя-ѪѤуvчѡфоПд​?ѣѦѩѧѥ'пДккутмдѬАл.𓘃4,*8l'nn2|maJ>
&ss%k1m#qf}v|f0ino2#9c>#5 r0~p-U+-*q*y},(.'/|*q-$,%.w+}z}}#~aJ>
8Фуж#ѥцѮwВѬ|.ѩѭЛРЅь&вьѭчѤБъзго"ѭфНощ.(зѤчВѧѢѩПеsѦѢЀуЁXфаоѡйѭpолинфѩпr;,9фpт%ЦетГуѢрнпк#ЗфѮml} 0o-‮ Нрв,'Ѯьѩѥрнса"ѭфНощ/(МѤ&ѤѩАѬѣлsѠДЍаЁэфнй|иѡАдбгмрѤ'ѣонбшнНлЛѮpѯѠпѭН
ѻоѿихдкѤнѤѬ!чгмпѯо|пзкахѢоpЖГѩВоѮѭИтовкѤхѡ~!ИжввѭвОнз/4,*8l'n𒹔fx'FUѺѧv{а|ѳѨѡ!везѢ#дѧ'гбхѧжвф8y*ikкМХКѦИ ЛБѮuьфл!ѷлн|'АбчѪзф&ЖцѨzДwхЋЖМGѥѥѮцѤЗѨВдчппѢ#юБеюэзѪ+щкѯфѦvwѦцЅѩѪљНzѭиѫѮѥѨмэм!ѩмтА+/ецГл'лѤкѩѡѧѭшЃИѩТЛЙрѬѧѠНдм%гѪрыВп/з%ѫемлѡыvѥЗѢьЎИПљѥИЗ ЙѭѧКйлц/k,yl;1ЗtщвиБмѮzЗѧяЍЛАљѤzѧоѯsѧѧтсеуЛ#ыѢн53*$5;vo‐vѺѯѣTЗѩGЙѯ{мѢѠѫѭ!зю!ѥшиВйюзчИ+лхАкЖekxRY‰zѻаѫАѬѠдффю{#еѪмклнz7(vo8&d⁃wѠКѢџПѤѭиОѦpѯ!ланД#лѬх/тчЗ+ниБкѧѠДwуѽПѡћДzѯлГsЕѥхоа/wЖрѧ'эпйtоцфН$ѡѪѨѯйЄЕљѦzѧиѧѭАѡб&‑!Ѫж)ѭйэкхЛвхг8y*ik‱ѽКѧѮчѡѭ|uноодѣл'n(19$5–&ѳкѭЖѭѩXЄНАњМИѮ Ѥѯ|uцфлаМ#иЙмб/кѪжшфѬкzzАЕцѧВћНЙоqБѮuенъ!Ѫльrвюэщz7(vo8&d⁃wѦЊНПGѤѪѬ ѤѨѨuедезѣш%rлздаѠг8:~thf'i𯙥(DqbА(ВѥБке!ѫляйѩ!ркѦъшqв%кѢчѦыњД'хЋчсѢтаѥ{i-p?hu3Чѭе!уѭлаѯйиеѡяѩьGОчцѾцеѤт(ѫѭѩм рtзигЕпн,rЗсѠресЗбѣчХ
йпЃйуѦи(ѩЗuиунѮзнхѫг/"ѳчкѣич Мьѧьћ
нцѻцаѦу(ѬЖѯсмбz9"wk=q4'k⁁"ЭуѪ%азѩ>=-";6!>‑ шрѯтЩ

'ьЋV=sp6k%k‖ ОѪтилЖ>=-";6!>‑ сжsхњБщVWqb`sm⁦GжзXѼкпc―tВн'Зп-"ЕчдqсоеѨлѯ\[wF?⁈ ЩЕЕѥпнъѡ%нкѦкйхѢип ЧоѯзѣRћПбхЅXгѫяъЛ{i-p?hu3𒨆o |k?tbчtцшл8VэлиѨѦџЙ&ИѬэАѥОокѦиин Гпщѥс)ѧДѮтже'ьMынНѨѝНкПtжѬБѣ$‐tчлпоѦ/юѫ9-`x$?6u9)2'\{[vbh|l⁁vГаѡчч#еКк,ѢглѤЖѮб+9(SDscN8яѪэѭѫѢд*h)nn>o |k?tbk1l4ДмцўцзѭѤЩбѬtэѬѡѣнхЖдгж ѡ/гѫлхѦѧБ!жлвяMйрѢѤФАоrtБѢѡѣъхИ&жг ѧпзЙобѥПѡд*фйдЭлзѠМРЖчОѦвrѧvкеѡчджчѦвдѭ#бѩwѥднлицЬхнМѦџо|ѫьѬНЕ$хѦщмгтПюуuтк|ѫѩпг%еVЬурКДђ&ѩЕзѪuѨйдЛ&ейаѥкюДь$ѣѩѠ!щжчшњцкsHFkbh#"kjt:hcf=ИВеьѠойѩwѩбоащзСT#КѦљвѬѩбЙѬvлкѠжынкsвйuмкНЕѤгвч'фѝй#ѯњЖхѨѪнѯѫѣ$лѪнеееѮзйuмбМѢѠ!зерцідтПЖљП(|ю,ГВѦхцИш'#эБз,ЖимѦѯtндгкшMужѮОљо|ѫьѪКДйкtхжлчБбкѭсшrk{dg;;YF?-W011p!3|pyggjg=5,'jc4#v?6`jHьXрѯДёЖлѤѡа~i4v:ѨжыйиѤ/ЖѮгфѩѪѠпз+;Y=a:,j00'h8+$87s {u9f9~#1y~(fmgFh(1~pk{))y+&.-~"!x.)qzy#'(*[@U.p J+qy!x{8+$87s {u9f9~#1y~(fmgFh(1~pkjmi3&xqcn-d!wt/m{.ih)k2VIWi85u}69jp1h,2c=:z32sec.;f7a>qob%Vb.WZ
`.yh;7t$`5rj.w:kx=>&kcb#*afUk8MKrav?dbt:8{v5

Глава 12. Домашний скандал и выстрел Кемаля

-----------------"------------------

Ужин в столовой Хартфордов проходил в непривычной для семейства Хартфордов тишине.

Леди Хартфорд вернулась поздно. Усталая, шея замотана в шарф.

Камердинер Рид где-то прятался вместе с двумя фингалами неизвестного происхождения.

Гладковыбритый маркиз Кларендон был погружен в изучение очередных бумаг, депеш или немецких книг учетов и целый день не выходил из кабинета.

Дженни осталась где-то в Галате утешать Кемаля, получившего невероятное дело о нападении корсара на дом немецкого офицера.

Очень сложное дело. Никто ничего не понял.

Семейство Дюбуа заблаговременно отбыли в театр, как знали.

Лиззи и Хоббс недоумевали.

— Как прошел твой день, дорогой? — буднично поинтересовалась маркиза, тыкая вилкой в камбалу в крыжовничном соусе.

— Спасибо, дорогая, вполне продуктивно. Изучил кое-какие бумаги, — отвечал маркиз. Посмотрел на нее испытующе: — Ты что-то хрипишь. Простудилась?

— В Пере сплошные сквозняки, знаешь, — пожаловалась маркиза, поправляя невесомый шарф. — Иногда они даже приносят бандитов в сад.

Маркиз поднял бровь над бокалом с вином.

— Бандитов?..

— Да, представь, сегодня на членов нашего заседания напали, — сообщила Элинор Хартфорд безмятежно, возвращаясь к рыбе. — Меня брали в заложники. Так что да — пожалуй, у меня тоже был занимательный день.

Лиззи с ужасом переглянулась с невозмутимым Хоббсом под дверями столовой.

— Нора, — расхохотался Уилл, — рыбка моя золотая, что ты такое сочиняешь?..

— Я не сочиняю — спроси Кемаля. В обмен разбойники потребовали книгу учета господина Вагнера, представляешь? Не деньги, не драгоценности, даже не ценные бумаги вроде акций.

— Действительно, странный выбор. Тебе стоит читать поменьше приключенческих романов про трех мушкетеров, Нора.

— А ты что читаешь, Уилли-бей? Не книгу Вагнера случаем?

Милорд поперхнулся куском греческого сыра с перцем, что вошел не в то горло.

— Прости, Нора?.. Я читаю газету.

— Кстати, мне тебя называть Уилли или Джонни? И где прячется Рид — я точно дала ему локтем в глаз, пока ты перелезал забор? Весьма неловко, Джонни-бей, тебе стоит тренироваться.

Хоббс сделал шаг вперед, отстраняя Лиззи, пребывающую в полуобморочном состоянии, и самолично прильнул к замочной скважине.

Маркиз и маркиза пили вино, но выглядели, как заправские дуэлянты.

— Прости, золотая рыбка, но я тебя не понимаю.

— Не понимаешь? Уверен?

— Совершенно. Я весь день работал в кабинете. Тебе это скажет кто угодно.

— А если я спрошу хафие?

Уильям Хартфорд пожал плечами. Хотя выглядело это так, словно он ступает в пропасть и отлично понимает это.

— Я же сказал — «кто угодно». Хотя ты и собиралась забрать с собой обоих.

Миледи ощутимо расстроилась.

— Значит, у меня нет доказательств?

— Дорогая, думаю, ты переутомилась. Верно, дамы комитета снова вымотали тебе все…

Маркиза резко встала.

— Сегодня вы спите в своем кабинете, милорд. Доброй ночи.

Воцарившуюся душную тишину прерывали только тиканье стрелок на фамильных часах Антонио Дюбуа и усталые шаги миледи на третий этаж.

Лиззи суматошно перекрестилась и поспешила за госпожой через сад, чтобы не беспокоить милорда.

Хоббс побрел полировать серебро на кухне. Это был проверенный временем способ справиться с душевным смятением, которое его вдруг охватило.

Хотя дворецкий определенно скучал за серебром Хартфорд-холла. Кто теперь чистит его?..

И тогда оставшийся в одиночестве Уилл позвал тихо.

— Рид.

— Да, милорд? — донеслось заунывно из темноты коридора.

— Мы точно ушли от слежки хафие, приставленного к миледи после погони? Он не в курсе?

— Это так же верно, как то, что я временно не в состоянии видеть вас и служить вам, милорд.

— Не жалуйся. Это недостойно твоего прошлого.

— У меня нет прошлого, милорд.

— Мне нужны их отчеты. Насчет того, где побывала Нора после Вагнеров. Что видела, что делала, в каком состоянии… Ее слишком долго не было. Задерживала ли ее полиция как свидетеля, что нашел Кемаль. И насчет того… что видел тот, что сторожил наш дом. Отнеси… им что-то убедительное в нагрузку. Я позволяю тебе ограбить кладовую.

— Милорд, эта бедная страна не имеет никаких шансов в борьбе со взяточничеством.

_______

Уильям Хартфорд сидел в кабинете, заваленный немецкими и турецкими накладными и бумагами, и не мог поверить в сегодняшний день.

Разумеется, офицер Вагнер вел двойной журнал учета поставок, но при его всхлипывающей жене удалось найти только фальшивый.

Уилл вообще чувствовал себя более, чем странно, в роли грабителя. Было как-то... неловко, что ли.

И так удивительно, что Рид во всей своей корсарской мощи продержал захват заложников все то время.

Несмотря на то, что Дженни удалось увидеть все в окно, потерять сознание, а после принять верное решение с ее точки зрения: позвать Кемаля, дежурившего в ожидании любимой неподалеку.

Кемаль отличный сержант — Уилл имел личную возможность в этом убедиться, потому что едва не схлопотал пулю в затылок, когда они уже удирали по ту сторону от стены.

Рид держал Нору до конца — это было ужасно. За что и получил от маркиза в глаз позднее. Бросил ее прямо на Кемаля, примеряясь к прыжку, а Нора — то ли подыграла, то ли как это еще назвать — воскликнула: «ах, вы меня спасли, Кемаль-бей».

И лишилась чувств. Вероятно, не по-настоящему, а чтобы дать Риду фору.

Но все равно Уилл никак не мог взять в толк, как это все вышло, почему. И — самое главное — что теперь делать.

Потому что доказательства вовлеченности немцев в дела концессии у него все равно перед носом — соотношение пометок «Гросс» с прочими перевозчиками было примерно семь к десяти. Пусть без описи груда, но это конкретные статистические данные, это отличный результат. Это чудесный рапорт.

Но что сказать Норе?!. Обмануть нельзя. Правду тоже. Прятаться - только хуже. Отрицать все бессердечно.

Согласно сведениям хафие, она правда теряла сознание. Давала показания у Искандера. Совершенно точно зарекомендовала себя как жертва.

Ей было плохо, а он прятался от слежки и погони и не пришел.

И почему Красный Пес не побрил его налысо? Было бы легче.

________

— Миледи, неужели это все правда, что вы рассказывали? — робко поинтересовалась Лиззи, прикасаясь расческой к роскошным рыжим волосам госпожи маркизы.

Элинор Хартфорд безразлично пялилась в зеркало и считала веснушки у себя на щеках.

Она знала, она не могла ошибиться. Сегодня в саду у Вагнеров были Рид и Уилл. Но Уилл не признавался, совершенно не хотел говорить об этом! А Рид едва не задушил. Она успела испугаться насмерть, пока он не заговорил.

А потом — дрожала, пока они не сбежали. А уж когда Кемаль едва не застрелил… Она думала, что сейчас застрелит Кемаля. А потом всех, кто сочувствовал, задавал вопросы, вез в участок…

Нора весьма правдоподобно изображала обмороки. И мечтала послать всех подальше.

Она устраивала ему все это собрание у госпожи Вагнер, чтобы помочь подобраться к мужу, чтобы… чтобы он сыграл с ними в свой вист и выпытал, что его там интересует. В будущем. А не вот так нелепо и грубо. Не хватило терпения! Не поверил, что она сможет, хотя ведь вместе придумали план!

И наверняка в спешке достал не то, что ему на самом деле было нужно. Книга учета.

Разве теперь, по логике вещей, Вагнер не всполошится и не заляжет на дно, даже если не знает, что грабили его Хартфорды?..

— Миледи?

Элинор взглянула в зеркало на взволнованное лицо женщины. Вымученно улыбнулась.

— Конечно, я это все придумала, Лиззи. Видишь — маркиз снова забыл меня. Думала хоть так его заинтересовать, а он высмеял…

— Миледи, но… но ведь вы его сами выгнали!

— Лиззи… оставь меня, пожалуйста. Достаточно на сегодня. Спасибо.

Элинор хотелось рыдать. Потому что это несправедливо. И напиться пижмы и руты, только он все бутылочки разбил, негодяй. Мерзавец, бандит, Джонни-кнехт…

Она ему пыталась помочь, а он… вот так! Не видать ему спальни, пока не объяснится!

Нора схватила щетку для волос, которую оставила Лиззи, сжала со всей силы. Она испугалась! Она так испугалась! Она утром еще знала, что что-то случится. И почти случилось. А он… а он просто сбежал через забор. И в участок, где она была на допросе, не приехал. Искандер, конечно, на сей раз был вежлив и даже ее пожалел, но…, но ведь она знала, знала, кто такие эти Красный Пес и Джонни и никому не могла сказать! Потому что думала, надеялась, что они заодно, что даже пусть они сделали по-своему и так по-идиотски, но потом они встретятся и посмеются, а тут…

«Я не понимаю, Нора».

Обманщик! Выставил ее глупой гусыней и рад.

Щетка едва не полетела в зеркало, но в коридоре послышались шаги. Его шаги. Повернулась ручка двери. Элинор так и осталась с сорочке у зеркала, безмятежно принимаясь расчесываться.

— Милорд, — произнесла она с нарочитой холодностью, даже не повернув головы, — вы заблудились. Гостиная находится этажом ниже.

Он усмехнулся, подходя ближе, положил руку ей на плечо. Легко, почти невесомо. Не глядя в зеркало, избегая встречаться взглядом. Взгляд его упирался ей в шею, отчего там было чуточку горячо. Но это нисколько его не прощало.

— Я искал не гостиную, миледи. А вас, — он чуть наклонился вперед и чмокнул ее в макушку. — Вы так прекрасны при луне, что я не устоял.

Она дернула плечом, пытаясь сбросить его ладонь, но вышло как-то вяло.

— Отстаньте. Я расчесываюсь. Вы мне мешаете.

— О, я могу помочь, — сказал он и ловко выхватил щетку из ее пальцев. — Позвольте, миледи.

Она обиженно фыркнула, пытаясь отнять обратно, но Хартфорд легко увернулся и начал водить ею по уже приглаженным и не спутанным волосам, от чего получалось нежно, тягуче, медленно. С такой заботой, что Нора против воли прикрыла глаза. Он расчесывал прядь за прядью, иногда останавливаясь, чтобы пропустить шелк волос через пальцы.

Мерзавец, знает, что она любит, отлично знает. Нет ему прощения.

— Вы не понимаете слова «вы спите в кабинете», милорд.

— Это не одно слово, миледи, а три.

— Четыре, если быть точным. Вы забыли посчитать предлог.

— Я считаю каждый предлог провести время с вами даром небес, миледи.

— Вам не кажется, что вы ведете себя неприлично? — распахнула она глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Получилось. Уилл вздрогнул, отвел взор от зеркала, в котором явно пытался рассмотреть ее шею, снова занялся расчесыванием ее шевелюры. — Явились к леди в спальню в столь поздний час…

— Мы женаты, Элинор, — напомнил он, и в строгом голосе зазвенела смешинка. — То, что я делаю — это самое приличное, что может случиться с леди в спальне.

Он резко отложил щетку на столик, обхватил ее за талию одной рукой, второй — откинул волосы на одно плечо, открывая шею. Там остались красные следы, которые не скроешь. Из-за которых она и услала Лиззи от греха подальше. Лицо Уилла в зеркале вспыхнуло гневом.

— Он и правда тебя покалечил!

— Я не калека, Уильям. Убери свои руки. Я сказала, что мы не будем спать вместе, пока…

— Пока что? — рук он не убрал. Принялся разминать ей плечи, которые от переживаний свело. Так приятно. Так тепло. Безопасно.

Впервые за день.

— Пока… пока я не скажу «да». Убери!

— А если не уберу? — он прижался губами туда, где только что разминал затекшие мышцы. — Ты меня в полицию отдашь? Искандеру?

Она расхохоталась, потому что щекотно. И смешно вообще. Он из бедного Искандера первым котлету сделает.

— Отдам! Скажу, что лорд Уильям распускает руки и не дает даме спокойно расчесываться перед сном.

— Какая жестокая женщина, — покачал он головой и полез целоваться.

Будто это решает все проблемы! И получил локтем в солнечное сплетение, вынужденный отскочить.

Она гордо взяла щетку и отвернулась обратно к зеркалу.

— Подите вон, милорд.

— Рид заявляет, что теперь ничего не видит.

— Я подбила ему только один глаз.

— Второй подбил я. За вас.

Она обернулась резко.

— Так вы готовы наконец обсудить со мной произошедшее, милорд?

Уилл состроил плаксивое лицо и сложил руки в умоляющем жесте.

— Если только так я могу заслужить честь заснуть под одним одеялом с вами, миледи…

— Дурак, — запустила она в него щеткой таки. Правда, Уилл ее ловко поймал на лету. — А если бы Кемаль не промахнулся? Ты мог умереть, а о чем мы утром договаривались?!.

И разрыдалась.

-----------------"------------------

Уильям Хартфорд растерялся.

Его с детства учили тысяче вещей. Отличать в полете фазана от куропатки и на ипподроме — арабского скакуна от кливлендской гнедой. Знать мазурку по шагам, рассуждать о хересе, завязывать галстук узлом «Балтимор», помнить, кому следует оставлять визитные карточки, а кому нет.

Пустившись в вольное дипломатическое плавание на Востоке, он успешно научился эти вещи игнорировать и наслаждаться жизнью сполна.

На улицах Фатиха и Галаты и в салоне мадам Олимпии, где спорили о политике, читали стихи, играли на уде, курили кальян и пили что угодно, от французского шампанского до крепкого чая по-турецки.

Все поэты, художники и лоботрясы, включая юного Уилла, были влюблены в эту гречанку с венецианской статью, восточными украшениями на европейских платьях и совершенно без возраста.

Но после он женился и заставил себя вспомнить все про узлы «Балтимор» и мазурку, чтобы жена была счастлива. Жениться — это ведь уже не в Босфор падать и не стихи писать недосягаемой гречанке. Это серьезно.

Жена оказалась сокровищем. Умницей, красавицей, доброй душой и настоящей аристократкой до кончиков ногтей (за исключением случившегося в Дувре, но их Дувр он и сам привык считать исключением). Дом у Уилла появился такой, о каком не всякий и мечтать бы осмелился: в нем он имел право наслаждаться жизнью, как в Константинополе.

И жена наслаждалась: ни разу он не видел ее в слезах.

Потому что он помнит все: и чем отличается фазан от куропатки, и какие слова любит ухо женщины.

Он великолепен.

А сейчас… снова случился Константинополь. И он впервые увидел, как Элинор Хартфорд, в девичестве Эшкомб, рыдает. И понял, что ни Уилли-бей, ни маркиз Кларендон, такие великолепные, не имеют ни малейшего представления, что с этим делать.

Он попытался привлечь ее к себе, но лишь получил каким-то пузырьком от крема по лбу.

— Ну, дорогая, я же… я взял Рида, как ты и просила…

— А он меня чуть не задушил!

Бутылек с розовой водой он поймал одной правой и поставил около лимонной кадки.

— Я же сказал — теперь он слеп на оба глаза.

— И какой тебе толк от слепого камердинера?

— Зато жена живая. А на камердинере, как на собаке… заживет. Он же, все-таки, Красный Пес.

Подушку с кровати Уильям Хартфорд принял уже на грудь.

— Вот почему он Красный Пес?!.

— Я сам хотел бы знать…

— Ты, великий дипломат, взял на службу человека, не проверив его биографию?!.

Наконец он ее загнал в угол и настойчиво притянул к себе, вырывающуюся и лягающуюся, с голосом хриплым, как у завсегдатая кабака:

— Великие дипломаты тоже бывают идиоты…

— О, так ты признаешь?!.

Если б она была в туфлях, а не босиком, Уилл остался бы без большой пальца на правой ноге. А так — он лишь тихо взвыл. Но жену не отпустил.

— Я… не… отрицал.

В грудь ему уперся указательный палец.

— Очень даже отрицал! В столовой! Полчаса наза…

Уилл заткнул жену поцелуем. Потому что сколько можно про идиотов. Он скучал и переживал весь день…

Но был вынужден отскочить:

— Нора?!. — и схватиться за прикушенную губу.

— Ты меня не слушаешь! — топнула она ногой и, воспользовавшись моментом, снова швырнула подушку, на сей раз метко сбивая ошеломленного врага на пол.

— Я… я слушаю, Нора… — пробормотал дипломат, так и не осмелившись подняться.

Она так и стояла с вытянутым обвинительно пальцем, а нижняя губа дрожала. Пока снова не полились слезы.

— Просто скажи… что ты не собирался рисковать своей жизнью. Что ты просто не утерпел, как мальчишка, вместо того, чтобы подождать, пока я приглашу этих мужей к тебе играть в вист. Если ты просто хотел приключений, идиот, зачем ты женился на мне?!. Ты каждый раз, когда уезжал, вытворял такое?!. И возвращался со слоном или подушкой, а что был на грани смерти — молчал? Поэтому меня не брал с собой?!. А если бы ты однажды не вернулся — ты думал, что было бы?!. Думал, я бы и не заметила, просто потому, что не была рядом? Ненавижу!..

И разъяренная маркиза сама упала на пол, разрыдавшись еще пуще.

Сказать, что Уилл Хартфорд был поражен и озадачен — значит ничего не сказать. А он целоваться лез… Вот уж, и верно, дурак…

Его смелая золотая рыбка плакала навзрыд.

Она ведь и вчера испугалась. А он что… отругал и расцеловал тоже.

Хороший муж, называется. Почему во всех этих жизнях не учат, что такое хороший муж?!.

— Нора… — тихо позвал он, виновато коснувшись ее щиколотки, оказавшейся ближе всех. — Ну… прости меня.

Она, не прекращая реветь, замотала головой. То ли нет, то ли да…

Да что же ему сделать?!.

И тогда он просто начал говорить.

— Нора… я полез через забор не потому, что люблю приключения. Ну… поэтому тоже, но все же в первую очередь потому, что считал это необходимым. Да, я рисковал. Да, я идиот. Я думал, что порву Рида на части, когда он сделал то, что сделал, и вряд ли себе прощу, что так напугал госпожу Шахин и фрау Вагнер. Мне очень стыдно… Но я не представляю, что можно было сделать иначе, понимаешь?..

Она плакала уже тише, и даже разрешала коснуться волос и отвести с лица, которое было полно соплей. Маркиза взяла и вытерла их краем съехавшего с плеча рукава сорочки. Помогло не очень хорошо.

Уилл покопался в карманах и возрадовался правилам этикета: платок имелся. Начал отирать ей лицо, помогать высморкаться.

— Наверно, я правда слишком глуп, раз не вижу выхода. И если я снова окажусь перед забором Вагнера и у меня будет возможность… я не могу тебе обещать, понимаешь?..

— Но я же тебе готовила дорогу… — не своим голосом проплакала Нора. — Чтобы ты не рисковал…

— Ну, я не знаю… Правда не знаю, что тебе сказать!

— Скажи, что ты всегда будешь возвращаться домой.

— Я всегда буду возвращаться домой, — послушно повторил Уилл. — Я всегда так делаю. Потому что тебя я не променяю ни на одну железную дорогу.

Она вздохнула и повесилась ему на шею.

— Я тебя тоже, Уилл.

Он легко усмехнулся, одновременно выдыхая с облегчением: пронесло!

— Но если на шаровары и кота — то подумаешь, да?

Нора тихо засмеялась. И, к сожалению, хрипло.

Чтоб Рид еще неделю не проморгал свои глаза. Красный Пес, корсар недоповешенный, чтоб его!

— Ты не стоишь и кончика хвоста Кумквата, но все равно тебя я люблю больше.

— Да, я слышал в саду… что я далеко не так великолепен, как ты говоришь, чтобы вить из меня веревки.

Получил легкий тычок в грудь.

— Я не это имела в виду… Это было для публики, Уилли, — Нора закашлялась, — ты же сам дипломат и знаешь. Было хоть что-то полезное в той книге?

— Было. Но больше не скажу.

— Что, — насмешливо наморщила она свой веснушчатый носик, — государственная тайна?

— Покажи-ка еще раз свою шею, Нора-кызым. Не нравится мне твой голосок, надо его лечить.

— И как оно? — вместо того, чтоб послушаться, удобно свернулась маркиза калачиком у него на груди.

Черт. Она опять чего-то хочет. Хартфорд, бережно ее придерживая, уперся спиной в ножку кровати.

— Что?

— Быть корсаром, бандитом… Тебе понравилось?

Жена мерно водила пальчиком по манжете его рубашки. Все еще в соплях, а сама… вот ведь!

— Нет. Я не представляю, как теперь посмотрю этим женщинам в глаза. Надеюсь, мне никогда не придется. Нора, дай посмотреть свою шею. Это серьезно.

— О-о, — вывернулась она, как рыбка или как лиса или как Нора — в мокрых глазах у нее снова плясали черти. — Даже не надейся, что не придется. Наш комитет от вашего бездарного нападения стал только сильнее. И я проведу очередное заседание у нас дома, как ты и просил.

Уилл разинул рот, а маркиза полезла в постель и юркнула под одеяло.

— Нора…

— Доброй ночи, Уилли. Кабинет к твоим услугам. Можешь взять подушку.

Bu ne lahana turşusu.

-----------------"------------------

Наутро героиней дня была, конечно, Дженни Шарп.

Потому что она знала такие подробности дела о нападении корсара Красный Пес на дом Вагнеров, которых в газете не прочитать.

Потому что она сама была там. Потому что она следила за Кемалем и слышала все.

«Неужели вы смогли обмануть сержанта полиции, Дженни?»

«Я бы не смогла, но мне помог господин из тайной полиции. Он сидит напротив нашего дома каждый день, милорд.»

«Дженни, откуда ты знаешь, что это тайная полиция?»

«Но ведь милорд был с ними в участке, миледи. Когда уничтожил Искандер-бея и спас вас».

Потому что, в конце концов, Дженни была отличным рассказчиком.

— Представляете, — заливалась довольная всеобщим вниманием Дженни, накладывая миледи овсянку, — все ведь думали, что Красный Пес — это выдуманное имя. Разбойник вообще говорил странно, и выкуп потребовал странный. Кемаль вообще сначала заподозрил политические интриги между Европой.

Нора внимательно посмотрела на мужа, который слегка побледнел и ложкой промахнулся мимо вареного яйца.

Переживай, Уилли, переживай.

— Но потом… — сделала драматическую паузу Дженни и перепорхнула на сторону милорда с кастрюлей, — в порту выяснилось, что этот Красный Пес четыре года назад был самым разыскиваемым пиратом во всем Средиземноморье, представляете?!.

Уилл закашлялся.

— Милорд? — подскочил Хоббс со стаканом воды.

— Благодарю, Хоббс… — прохрипел Уилл. — Что-то я простудился, вероятно… В кабинете был сквозняк.

Вот как. Он тут жалуется публично? И тогда Нора заметила, сковыривая ложкой пару бугорков каши:

— Жаль, Рид тоже заболел. И не может послушать такую захватывающую историю. Так что там дальше, Дженни? Ведь это не все?

— Не все, — согласилась словоохотливая мисс Шарп, понижая голос. Даже Радка подтянулась с кухни, чтобы не пропустить ни слова: — У него была любимая женщина, из-за которой он и исчез. Армянка по фамилии Левонян. Теперь Кемаль ищет ее.

Уилл дернулся так, словно его хватил паралич.

— Милорд?

— Это точно простуда, — отмахнулся Уильям Хартфорд от Хоббса и Лиззи. — Эта история с миледи выбила меня из колеи. Корсар! Душил маркизу! А я даже ей не поверил… И не был рядом…

— Милорд, — растрогалась Лиззи, гладя воспитанника по безупречно ровной широкой спине, — миледи ведь не злится… Такое в жизни случается, но все хорошо, что хорошо кончается… Вас и правда всего трясет!

Нора мягко улыбнулась в ответ на укоризненный взгляд от обоих. Сочувственно отозвалась, не менее хриплым голосом:

— Дорогой, я действительно была неправа… Хоббс, раз уж Рид болен… как это странно, наверное, это эпидемия и нам стоит объявить карантин… отведете маркиза в спальню и позаботитесь о нем?

Судя по выражению лица Хоббса, он подумал примерно следующее: «Господи, когда мы жили в Хартфорд-холле, самой большой проблемой был прокисший соус к форели».

Судя по выражению Уилла, он подумал «маринованную капусту из тебя сделаю, рыбка ты золотая».

Мсье Дюбуа, попивающий апельсиновый сок и поедающий хрустящий тост с баклажаном вместо презренной овсянки, степенно отозвался:

— А ведь и правда, я слышал такое имя «Красный Пес». Вроде бы, тогда его тоже пытались выследить через эту женщину.

— Я говорила тебе, Тони, и повторю это снова, — немедленно отвечала Радка Дюбуа, потрясая половником от соуса к обеду, — что он потому и исчез — чтобы не компроментировать женщину. Вот где настоящая любовь. Красный Пес исчез — девушку отпустили.

— Ах, как романтично! Я должна рассказать Кемалю, это же такая важная информация!

У Рида была настоящая любовь. Которую он оставил ради ее же безопасности. И потому стал бледен и несчастен в облике моли-камердинера.

Это и правда романтично, но мужчины все же такие дураки.

Эта женщина все еще в Константинополе. Рид тоже в Константинополе. Сложите два и два.

— Дженни, мы должны найти эту госпожу Левонян… мне очень интересно. В конце концов, Красный Пес ведь на меня на…

— Нора, пожалуйста, — жалобно проскрипел Уилл, почему-то хватаясь за волосы.

Преданный делу Хоббс все стоял за его стулом, ожидая, когда же больной господин маркиз поднимется, чтобы отвести его в спальню…

— А что известно насчет второго бандита? — живо поинтересовалась Нора. — Кажется… его звали Джонни? У него был такой правильный акцент.

Уилл вцепился в столешницу пальцами, и ему бы уйти, но куда там! Даже настойчивое похлопывание Хоббса по руке — какая вольность! — результатов не принесло.

— Да, Кемаль принял эти ваши слова к сведению, миледи, — закивала Дженни торопливо, — его зовут Джонни по кличке Кнехт. Свидетель говорит, он приехал с Красным Псом из Триполи. И там наделал каких-то бед.

— Надо же, — покачала Нора головой, отирая краешки губ салфеткой. — Какой опасный тип.

— Вам очень повезло, миледи, что все так обошлось…

— Ох, не приведи Господи, типун тебе на язык, Дженни! — начала крестить всех по очереди Лиззи.

— Жаль, что Кемаль промахнулся… — протянула Дженни задумчиво, и Норе мгновенно расхотелось веселиться. — Так одним бандитом на свете стало бы меньше… Кемаль так печется о справедливости! Это дело очень серьезное ему поручили, когда он его раскроет, то пойдет на повыше...

— Дженни, — ледяным тоном прервала мисс Шарп Элинор Хартфорд, перед глазами которой в тысячный раз встал размозженный затылок мужа, — займись сегодня стиркой. Милорд не может болеть в нестиранной постели. И Рид тоже.

— Миледи! — вспыхнули глаза горничной жалобными огоньками. — Но я хотела… я обещала Ке…

— Будь так добра, — отчеканила Нора.

И заметила, как Уилл напротив заметео расслабился и наконец еле-еле улыбнулся. Белый как полотно. Сглотнула, отгоняя не менее бледное видение.

— Но я ведь… компаньонка и…

— Я сегодня никуда не иду.

— Миледи…

— Дженни! — возмутилась Лиззи. — Как не стыдно перечить миледи, еще и после такого потрясения?!. Не видишь, как миледи побелела?!. И тебе, и твоему Кемалю пора заняться делом — один ветер в голове!

— Молодежь совсем не в те ворота пошла, — согласилась Радка Дюбуа.

Ее муж, закряхтев, поднялся:

— И то верно.

-----------------"------------------

Дорогие читатели!

В последних главах Нора, Уилл и Рид ведут себя вовсе не как примеры для подражания. Однако - они обычные люди, что совершают ошибки под влиянием собственных эмоций и страхов, за что просьба их понять и простить. Они осознают. Но не всегда скажут об этом - как и в жизни :)

P.S. и никогда не ставьте фингалы камердинерам, не душите леди леди конспирации мужа и не отправляйте бедных горничных стирать по выдуманному поводу:)

Глава 13. Лорд в подушках и подруги председателя

-----------------"------------------

— Это смешно.

— Ничего смешного не вижу.

Укутанный по уши Уилл лежал в постели с мешком льда на лбу. Его жена Элинор тщательно проверяла благополучие лимонных подростков, мурлыча себе под нос один из любимых этюдов.

— Растите, мои зелененькие… А апельсины до сих пор не проклюнулись. Вы там расти собираетесь?..

— Нора, ты долго будешь издеваться надо мной?

— Нет. Я еще не начала тебе играть на виолончели.

Он сорвал лед со лба и сел.

— Я иду в кабинет!

— Ты там провел всю ночь. Тебе было мало?

— Нора, ты…

— Или ты хочешь объяснить Хоббсу, Лиззи и всем остальным, почему кашлял на самом деле?

Уилл сник.

— Что там за история с Триполи, дорогой?

— Может, ты попытаешь Рида, а не меня?

— Я могу, конечно, но пытать Рида будет не очень вежливо. Он все же мне чужой. А ты — нет, — веселая леди Хартфорд присела на край кровати и похлопала его по коленям. — Тебя пытать весело, Уилли-бей.

Уилли-бей закатил глаза к потолку и упал обратно на подушки.

— Ты не могла выбрать для партии в вист кого-то другого?

— Нет, потому что у меня хороший вкус.

Он скосил глаза в любопытстве. Вероятно, ожидая услышать очередные дифирамбы в свою честь. Нора фыркнула.

— И что еще?

— И муж, с которым я не представляю, что делать.

— Мне повезло примерно так же, — лениво улыбнулся Уилл с подушек.

На них удобно лежалось, а в кабинетном кресле он пережал все позвонки.

— Давай ты сегодня просто пособираешь жуков? Мсье Дюбуа говорит, что на мусорной свалке можно встретить редкие виды.

— Жуков?.. Ты же их терпеть не можешь.

— Все же, это безопаснее, чем Вагнер и прочее.

Нора вздохнула, сдалась и улеглась рядом с мужем. Это было некрасиво. Но иначе не получалось.

Он ее обнял.

— Я глаз не сомкнула, — поверила она сокровенное, водя пальцем по его раскрытой ладони. — Потому что иначе видела тебя. С дырой в голове.

Уилл поделился с женой одеялом, не отнимая руки.

— Я тоже… Наверное, я так же боялся, когда ты ушла на Галатский мост, ничего не сказав.

— Нашел с чем сравнивать! Меня никто не пытался убить.

Уилл расхохотался.

— Тебя мог убить закон султана, если бы Искандер дал делу ход! Могли похитить еще до моста и продать в гарем. Или угрожать мне и Англии. Ты не представляешь, что я пережил тем утром.

— Полагаю, примерно то же, что я вчера. Только опасность с Кемалем была настоящей, а не придуманной.

— Но ты, Нора, тоже прекрасно знаешь, почему так поступил я! Потому что была на моем месте, и не раз. Ты не могла не пойти на Галатский мост. Ты не могла не вступиться за того бунтовщика. Ты не могла смирно поговорить с Искандером и обойтись без сцены при задержании. Потому что ждать удобного случая, который создаст кто-то за тебя — это не то же самое. Ты любишь жить, открывать, видеть, действовать. И то, что из этого получается, не всегда можно предсказать. Да что там — ты за один день создала благотворительный комитет, который теперь водой не разлить!

— У тебя всегда был хорошо подвешен язык.

— Не тебе завидовать. Сама такие заметки пишешь — что, надеюсь, из-за них никто не застрелился. Потому ты и позвала меня играть в вист, а я согласился…

Некоторое время Хартфорды молчали, сплетая и расплетая пальцы ладоней.

— И что нам делать?

— Не знаю.

— Мне понравился день, когда мы ходили к Каюкасам. Все было такое спокойное. Хотя ты тогда нашел себе Вагнера.

— Да, Нора, придется смириться тебе с Вагнерами и тем, что я их нахожу.

— Фрау Вагнер очень неплохая женщина.

— Она хорошо держалась. Когда вела меня в кабинет. Вспоминать страшно, — Уилл вздохнул и досадливо цокнул языком.

Нора легонько двинула его в бок и захихикала.

— Джонни… Рид над тобой издевался от души. Не ожидала, что он такой. Корсар! Которого хотели повесить! Можешь себе представить такое?.. И несчастно влюблен…

Уилл вмиг окаменел.

— Пожалуйста… Нора, не суйся в прошлое Рида. И особенно — насчет госпожи Левонян.

— Но почему? Их надо соединить! Может, тогда он не будет бледнеть и вздыхать каждый божий день… Он такой несчастный — я была уверена, что это характер. Но вчера… — Элинор непроизвольно коснулась шеи. — Удивил, так удивил… Ты его сильно побил? Может, надо ему чего принести?..

— Лукум он уже получил. Переживет. Но если мы начнем копать про мадам Левонян… — Уилл обреченно признался: — он обещал побрить меня наголо.

Нора захохотала и обернулась, привстав на локте, чтоб посмотреть на сконфуженного мужа:

— Рид сказал тебе такое?!.

— Тогда он был Красным Псом, а я юнгой Джонни.

— Дорогой, он же пошутил. Рид не станет делать такие вещи!

Но Уилл округлил глаза:

— Если бы ты там была и видела его лицо, ты не была бы так уверена.

— Неужели тебе самому совсем не интересно?

— Мне куда более интересно сохранить скальп.

Она снова захихикала и коварно набросилась щекоткой на его ребра.

— Иногда ты такой трусишка, маркиз Кларендон!

— А иногда лезу через забор, — лорд Хартфорд, несмотря на причиненный урон, увернулся от очередного нападения, перехватил руки жены и перешел в атаку. — Ты тоже твердила, что боишься турков. Так вот — ахаха! — незаметно!..

— Ахаха, неправда!

Она свалилась с кровати.

Первая подушка полетела снарядом в маркиза прямо с пола в лицо. Он отобрал, она сбежала, и детские военные вопли перемирия понеслись в Перу и Галату через открытые двери террасы.

-----------------"------------------

Однако, посмотреть в глаза обиженных им женщин Уиллу пришлось намного раньше, чем они с Элинор наивно полагали.

Фрау Вагнер и госпожа Шахин явились в тот же день — с послеполуденным визитом — и решительно настаивали на встрече с маркизой. Сообщения о вероятной домашней эпидемии твердо настроенных женщин не испугали. Вследствие чего заснувших после завтрака хозяев пришлось потревожить, и оба приняли единодушное решение спуститься вниз.

Вернее, сначала спустилась маркиза — в светло-голубом домашнем платье и с наскоро уложенными волосами. Маркиз Кларендон позволить себе домашнюю одежду при посторонних гостьях не мог, так что ему потребовалось больше времени, чтобы найти подходящие брюки, рубаху и хотя бы жилет, завязать галстук узлом «Балтимор» и пригладить всклокоченные со сна волосы.

Камердинера он звать не стал.

Поэтому, когда Уильям спустился на второй этаж в гостиную, беседа между учредительницами Левантийского общества помощи вдовам и сиротам была в самом разгаре.

— Дорогой, — обернулась Нора, явно сияя новой безумной идеей. — Вы даже не в силах предположить, куда мы сейчас направляемся!

— Мы?..

Уилл окинул взором гостей: Хоббс обустроил эту комнату в лучших британских традициях с диваном, креслами и чайным столиком у окна на Босфор, а на столике поднос, сахарница, молочник, фарфоровый чайный сервиз, на котором то и дело вспыхивают солнечные блики со двора. Но в то же время занавески прикрывают лишний свет, и он никому не бьет в глаза, чай можно наливать себе самостоятельно, на этажерке под рукой альбомы и журналы, в углу тикают старые часы, напоминая о долге и Британской империи.

Собранная фрау Вагнер, одетая по строгой немецкой моде, держалась со спокойным достоинством. Как и вчера. Фрау медленно попивала черный чай, оттопыривая мизинец и придерживая блюдце второй рукой.

Госпожа Шахин была, вероятно, ровесницей Норы. Очень красивая — насколько можно судить по подведенным глазам над яшмаком, скрывающим лицо, и по вчерашним воспоминаниям. Украшений на ней много, восторженного и одновременно настороженного напряжения — тоже. Она размешивала в чашке серебряной ложкой сахар.

К молочнику притронулась только Нора, что уже весело возразила:

— Вы не идете, это только для женщин, — и отставила чашку с блюдцем обратно на столик Хоббса. — Дамы, позвольте вам представить моего мужа: Уильям Генри Хартфорд, маркиз Кларендон. Уилл, это госпожа Фериде, жена паши Шахина, это фрау Клара Вагнер. Мои… друзья по общему делу и несчастью.

— Весьма польщен, — сдержанно поклонился Уилл. — Насколько мне известно, вы поддержали мою несчастную супругу во время вчерашнего инцидента. Благодарю. Фрау Вагнер, госпожа Шахин…

— Леди Хартфорд скромничает, милорд, — отозвалась фрау Клара Вагнер. — Она держалась лучше всех нас.

Уилл едва не брякнул комплимент, что фрау Вагнер тоже показала завидную силу духа. Но вовремя вспомнил, что ему о том знать не полагается и лучше сей разговор вовсе не поддерживать.

— Она заслуженная героиня вчерашнего дня, — кивнула Фериде Шахин, звякнув ожерельем и серьгами.

Уилл с ней согласился мудреным светским комплиментом и опустился в кресло рядом с Элинор:

— Мадам, для меня моя жена — героиня всей моей жизни.

Госпожа Фериде ахнула под своей вуалью.

— Как романтично… Сначала пираты, потом такой муж…

Все ясно — вторая Дженни.

Нора скосила на высокопарно выразившегося мужа коварный взгляд, готовая выкинуть какую-нибудь штуку. Поэтому Уилл на всякий раз спросил, успокаивая стучащее в такт тикающим часам сердце:

— А могу я поинтересоваться, куда вы забираете мою супругу?

Фрау Вагнер нахмурилась, и чашка ее замерла на пол-дороги.

— Что такое, дорогая? — заботливо тронула ее руку рядом сидящая Фериде. — Снова дурнота? Это все вчерашний бандит, как его звали…

— Джонни Кнехт, — подсказала фрау Вагнер, не сводя с Уилла цепкого взгляда.

Ему сделалось нехорошо и захотелось ослабить галстук. А часы вдруг затикали особенно громко.

— Да, — подхватила Фериде Шахин, — этот Джонни Кнехт совершенный бандит, надеюсь, его поймают. А вам пришлось оставаться с ним наедине, милая Клара! До тех пор, пока он на свободе, страшно ходить по улицам Стамбула одной.

— Но все же, — попытался Уилл поддержать разговор, — вы нашли в себе смелость навестить сегодня мою дорогую Нору. И теперь вы направляетесь…

Фериде не унималась, а Вагнер все сверлила в его лбу дыру.

— Дорогая, но что-то случилось.

— Да так… показалось…

— Что показалось?

Уилла посетила запоздалая мысль, что нужно было писать завещание в мирное время.

— Правда, голос моего Уильяма похож на того Джонни? — живо подхватила Нора и снова схватила свое блюдце, сделала глоток. — Видите, дорогой, а вы мне не верили.

— Акцент совершенно одинаковый, — медленно протянула фрау Вагнер.

И немного расслабилась. Уилл натянуто рассмеялся:

— Да что вы говорите!

— Это значит, что Джонни Кнехт тоже джентльмен.

— Совсем не джентльмен, милая Фериде. Он видел ваше лицо. И едва не расстрелял.

Уилл сглотнул. Посмотрел на спасительную чашку на подносе, соблазнительно пустую, чайник и молочник… и понял, что дрожащие руки его выдадут, если он попытается до них добраться.

— Совершенный грубиян, — покачала бессердечная Нора головой. И обернулась к нему, сияя: — Не то что вы, дорогой! Давайте я налью вам чаю?.. Милая Фериде, думаю, это отличная зацепка. Я ставлю на Оксфорд. Уильям тоже учился там. Они ставят язык так, что стереть невозможно… Дорогой, положить вам сахару?

— Да… пожалуйста.

— И рост такой же… — продолжала фрау Вагнер. — И волосы.

— Милая Клара, у вашего похитителя был тюрбан!

— Но несколько волос из него выбилось. Я рассмотрела цвет.

— Дорогая Клара, — рассмеялась Нора, передавая ему чашку дрогнувшей рукой, и серебряная ложечка предательски звякнула о блюдце, — неужели вы хотите сказать, что Джонни Кнехт — мой муж? Вот бы был скандал! Дорогой, это были вы?!. И даже не поздоровались?!.

Женщины расхохотались, и улыбающемуся Уиллу показалось, что мир вокруг разбился на куски. Он очень старательно пригубил свой чай с молоком.

— Как видите, несмотря на Оксфорд, мне не привили хороших манер.

Фрау Вагнер отозвалась:

— Простите, милорд, мы все под впечатлением от нападения. Конечно, я не имела в виду, что это могли быть вы.

— Я знаю, фрау. Не переживайте.

— И в связи с этим — защебетала Фериде, — мы пришли позвать леди Хартфорд в хаммам. Чтобы расслабиться и снова чувствовать себя хорошо. Ведь леди плохо спит, не так ли?

— Нам она никогда не признается, — улыбнулась фрау Вагнер над чашкой уже совершенно дружелюбно.

Кажется, опасность миновала. А хаммам для Норы… действительно будет полезен после страхов и потрясений. Вздрагивала во сне все утро.

— Конечно, она плохо спит, — потому совершенно спокойно сдал ее Уилл. — Дорогая, вам стоит сходить.

Нора сначала вспыхнула, а потом искренне удивилась, переглядываясь с подругами.

— А вы говорили, ваш муж будет против.

— Вы… не против?!. Отпустить меня одну? И даже не станете брать с меня никаких обещаний?..

Вот оно что. Уилл усмехнулся и отпил немного чаю. Хоббс заваривает его все-таки лучше всех.

— Обещаний?

— Не ввязываться, не спасать, не усыновлять… — пролепетала Элинор как ребенок.

— Вчера для вас был трудный день, дорогая Нора. Я лишь хочу, чтобы вы отдохнули. И… с вами пойдет кто-то из слуг, конечно.

Нора расплылась в совершенно счастливой улыбке. И Уиллу сделалось внутри тепло.

— Спасибо. Что мне не пришлось вас убеждать!

— Дорогая, если бы у вас не получилось, за дело взялись бы мы, — рассмеялась Клара Вагнер. — Потому что хаммам в вашей ситуации — обязателен.

Она любит сладкое — вспомнилось вдруг.

— А председатель общества нам очень нужен, как и само общество, — закивала Фериде Шахин.

— Мы просто обязаны вам показать. Если что в Османской империи есть хорошего, то это хаммам.

— Ах, Клара, вы как всегда судите предвзято.

— Просто у Германской империи, милая Фериде, высокие стандарты.

— О том, как представительницы трех великих империй отправились в хаммам, — подытожила Нора. — Из этой истории — я уверена — получится любопытный очерк.

— Вы пишете очерки, Нора?!.

Похоже, у Норы появились подруги. Хорошие подруги — которые пришли поддержать в трудный день. Без всякой на то выгоды.

Впрочем, возможно, выгода и есть — сей вопрос пока что остается открытым. Но Норе определенно они нравятся.

И, несмотря на то, что вчера Джонни Кнехт натворил дел и ему безумно стыдно… Уиллу Хартфорду Клара и Фериде тоже скорее понравились, чем нет.

Интересно, как поладят мужские представители трех великих империй. Каков Вагнер при личной встрече и тот ли Шахин паша, с которым он подслушивал студентов и обсуждал Сорбонну в кондитерской.

— Лиззи, упакуешь нам с собой английский пирог с бараниной и луком? Он отлично подойдет к виду на Босфор с Галатского моста на закате…

— Но вы правы, Клара… Понаблюдав, я тоже признаю, что лорд Хартфорд невероятно похож на Джонни Кнехта. Надо же, какое совпадение! Простите, Нора, я вас прервала… Пирог с бараниной? Звучит очень по-британски!

-----------------"------------------

— Миледи, и что же, вы сама пойдете?!.

Элинор удивилась: Уилл ее отпустил, а Лиззи хозяйски подбоченилась. Даже неловко.

— Ну, могу взять Дженни, но ведь со мной подруги…

Это было такое странное слово — «подруги». Прежде у маркизы Кларендон интересных подруг не было.

Лиззи предложение восприняла отрицательно:

— У этой вертихвостки один Кемаль на уме, а мы про него, между прочим, миледи, тоже ничего не знаем. В прошлый раз она вас не уберегла. Как я милорду в глаза смотреть буду?

Милорд стоял у лестницы и выглядел довольным беспокойством Лиззи по этому поводу.

Обманщик. Сказал, что не станет возражать, а сам любым возражениям Лиззи рад.

— Сама с вами пойду, — приняла женщина неожиданное решение.

Элинор так удивилась, что не стала возражать. Впрочем, она любила Лиззи. И ей не терпелось посмотреть хаммам. И если Лиззи тоже увидит хаммам — в том нет ничего плохого, добрая женщина заслужила отдых.

Элинор выглянула в окно. Знакомые лица пили не то кофе, не то чай. Бедные. Там же жарко, шумно, и пирогов им никто не печет. И в хаммам не водит.

Впрочем, она довольно смутно представляла себе, что такое хаммам. Леди Ферфакс упоминала, что турецкие бани Лондона — это скандал и неприличие, и еще там парятся до смерти, как в России.

А вот Фериде рассказала, что здесь снимают все расстройства. И что все прилично, потому что мужчин не пускают и потому… что «милая Нора, просто поверьте — это то, что вам необходимо сегодня».

— Лиззи, ты ведь упаковала пирог?

— Да, миледи.

Когда они всем обществом вышли на улицу, Элинор улыбнулась своим хафие и слегка кивнула.

Клара Вагнер и Фериде, госпожа Шахин, посмотрели на нее с ужасом:

— Это ваши знакомые?!.

— Формально нет. Это тайная полиция, что следит за нами. Но они так помогли нам на днях! Погодите, я сейчас вам расскажу, это очень хорошая история. Лиззи, подойди к этим господам и передай им пирог. Им он нужнее.

Бедная Лиззи замерла на месте.

— Миледи! Они же турки?!.

— Я не уверена. Но точно османцы. И говорят по-английски — записывают все очень точно. Так что не бойся. Скажи, что мы идем в хаммам, а они могут покушать обед. И спасибо, что присматривают. Пусть присмотрят за Уиллом. Очень внимательно, скажи, что он может учудить всякое.

Клара и Фериде смотрели на Нору… да, как смотрит Костас на Собор Софии, если он исчез с холма.

-----------------"------------------

Глава 14. Секреты хаммама и пара

-----------------"------------------

Как позднее Лиззи сообщала Радке Дюбуа, городская баня — до чего скандальное изобретение! — ее в начале совершенно не впечатлила.

Во-первых, снаружи она подозрительно напоминала мечеть. А эти шпили хоть и встречаются здесь чаще простуды в Кенте, но все же не истинная вера.

Во-вторых, внутри оказалось слишком много мрамора для места, где людям положено просто мыться. И выглядел этот мрамор так, словно его каждый день натирают ангелы. И потолки чересчур высокие. Еще и дырявые, будто решето.

В-третьих, никто не выдал им тазы для умывания.

— Зато, Лиззи, посмотри, как красиво в эти окна в куполах льется струями свет, — ткнула Нора Хартфорд пальцем. — И смешивается с тяжелым парным воздухом, словно волшебный.

Маркиза никогда еще прежде не чувствовала себя такой свободной, даже в энтари. Кожа, казалось, всем своим существом тянулась к влаге и теплу, и свету. А ноги?.. Ноги, открытые выше колен. И - как ни неловко - никто здесь не стесняется.

Женщины по краям гладкого как зеркало бассейна ели сладости и пили что-то, что Фериде назвала шербетом, сплетничали и смеялись. Кто-то в тюрбанах уже после процедур, кто-то - вроде них - только вошел. Кто-то спустив совершенно голые ноги в бассейн, кто - мажется розовой водой по плечам и локтям.

И разговоры, разговоры, разговоры.

Вот где нужно собирать информацию для дипломатии. Увы — Нора не понимает турецкого. Зато по сравнению с прочими у нее вполне недурные ноги, несмотря на скрытые пештемалем бочка, за которые вечно щипается Уилл. Значит, Господь не забыл о британках.

— Только мы теперь в полотенцах, прости меня, Господи, грешную… Это же срам какой, миледи!

— Ты могла не идти.

— Нет уж, — напыжилась мгновенно горничная, — я вас одну ни за что не оставлю — что я моему бедному милорду скажу. До самого конца рядом буду, миледи, вот вам крест! Вчера вас чуть не застрелили, а сегодня… полотенце!

— Чуть не застрелили Уи… ужасного бандита, — едва не проговорилась Элинор, захваченная плитками, мрамором, паром и царством женщин. — Меня душили, Лиззи.

— Миледи, не шутите так!

— Но это правда, Лиззи.

— И как милорд только пережил такое, миледи.

— Я тоже задаюсь этим вопросом. Идем, Лиззи, не стой… как кнехт.

Некстати вспомнилось пиратское словечко Красного Пса. Ему бы тоже пригодилась баня с его фингалами…

Теплый мрамор босым ступням казался раем.

— Нора, милая, вы, верно, единственная, кому пришло в голову захватить с собой служанку, — засмеялась Клара, появляясь рядышком и подхватывая под локоть.

Без одежды, в одном пештемале, как назывались эти легкие, дышащие, будто вторая кожа, полотенца, с густыми темными локонами, рассыпавшимися по плечам, с этим жестом и смехом Клара Вагнер совсем не выглядела как «фрау».

— Просто Лиззи не отпустила бы меня одну, — ухватила немку под локоть оступившаяся с непривычки Нора, — меня стерегут всем домом, знаете ли.

Клара повела тонкой бровью многозначительно.

— Судя по вашим историям, дорогая, рядом с вами всегда бурлит жизнь. Меня уже не так удивляет, что Красный Пес тоже появился именно на совещании комитета. Неудивительно, что маркиз Кларендон…

— А вы слышали, — присоединилась к дамам из раздевальни и Фериде, преобразившаяся в греческую богиню в своем полотенце на смуглое тело и черными волосами колечками, — что у Красного Пса была женщина?

— Мадам Левонян, — против воли вырвалось у Норы.

— Вы знаете ее имя, дорогая?!.

— Моя горничная знакома с офицером полиции.

Лиззи тоже было интересно. Только поэтому — и потому, что миледи нужно стеречь, конечно же — старая женщина отправилась прогреть косточки к столам с шербетом.

Но, как миледи не настаивала, рядом с господами она все же не села и пить согласилась по-простому, только воду. Элизабет Мейнард — хорошо воспитанная горничная и знает свое место, в отличие от вертихвостки Дженни.

Чепчик она тоже не сняла. Но сорочку — миледи заставила. Сказала «делай как все, Лиззи».

Хотя стоит признать — старым костям тепло такое приятно. И пяткам тоже. Сразу вся усталость в этот мрамор уходит.

— Если бы она была вдовой, было бы проще, — предположила Фериде Шахин, располагаясь на мраморном кресле у мраморного столика с напитками, — тогда мы бы могли ею заняться на позициях Левантийского общества помощи.

Клара Вагнер лукаво улыбнулась:

— Или сиротой, на крайний случай.

Элинор была поглощена пробой шербета. От него пахло жасмином так, словно в графине растворили весенний сад. Поэтому она лишь рассеянно предложила, наливая себе цветочного сада в бокал:

— В противном случае почему бы не пригласить ее в наш комитет. Наверняка, у мадам Левонян найдутся полезные нам связи и с ней будет проще посетить бедные кварталы.

— Нора, вы просто гений! — воскликнула Фериде. — Что скажете о шербете?

-----------------"------------------

— Ферида-ханым, — подоспел к ним кто-то из женщин, вероятно — служанка.

Кланяясь, она выслушала турецкие распоряжения неожиданно царственной Фериде.

Клара включилась в непонятный уху разговор в своей краткой и четкой манере немки, и Нора поклялась себе, что прямо сегодня начнет учить турецкий. Если уж жена важного офицера Вагнера умеет…

Тем временем жена важного офицера пояснила менее образованным персонам:

— Нам дадут лучших банщиц. Фериде здесь хозяйка — дом Шахинов заведует этим хаммамом — так что у вас будет все лучшее, дорогая, с самого начала. Не то, что мне приходилось начинать в свое время.

Было интересно, с чего начинала Клара, но Элинор спросила о другом:

— Я думала, что муж Фериде — паша?

— Конечно, он паша. Шахин-паша. Статс-секретарь в Министерстве внутренних дел.

— Неужели у него хватает времени кроме дворца еще заниматься и хаммамом?..

Жасминовый лимонад показался Норе чересчур приторным, и она не допила. Плеснула себе воды, как Лиззи, оглядела всех женщин в полотенцах, их угощения, веселье и размах огромной парной залы с дырчатым сводом, а Клара прыснула:

— Конечно, не он! Делами заведует Фериде, а помогают ей младшие жены.

— Младшие жены?!. — если мог бы ударить гром среди ясного неба, и то маркиза Кларендон так бы не поразилась. — То есть… у мужа Фериде гарем? Как же она…

Это же ужасно. Делить мужа с другими…

Она даже со службой Уилла поделить не может. А тут — другие женщины, и это не любовницы, это полноправные жены!

Клара только пожала плечами, покачала бокалом с лимонадом, наблюдая за зеленоватыми прозрачными переливами на свету.

— Она старшая. Это удобно.

— Удобно?!. — переспросила Нора, не в силах избавиться от ощущения, будто сообщили, что в Османской империи принято держать дома сибирских медведей вместо французских собачек.

Фериде отослала служанку, хлопнула в ладоши и заливисто рассмеялась.

— Конечно, Нора. Мой муж получает с моего заведения доход, хорошую репутацию и влияние, я от него — уважение и определенную свободу, младшие жены — его постель, внимание и глупые надежды, будто и любовь тоже.

Нора хлопнула глазами и затрясла головой. В голове у маркизы такое видение вещей не укладывалось.

А госпожа Шахин закончила свою циничную речь и перешла к обычному восторженному щебетанию:

— Дорогая, у вас замечательные рыжие кудри, прямо как огонь! И столько веснушек! Вот что меня восхищает в вас, европейцах — так это веснушки.

— Как мило, — ядовито вставила идеально белая фрау Вагнер.

— Милая, вы прекрасно знаете, что такая безупречно алебастровая кожа, как у вас, не менее ценна в Османской империи, чем веснушчатая.

— Фериде, а вы… любите своего мужа?..

Клара фыркнула в бокал с шербетом. Фериде перевела взгляд с одной собеседницы на другую. Судя по тому, как поползли кверху ее тонкие черные брови, вопрос Элинор задала неправильный.

По сути, редко кому в мире высших везло с любовью так, как им с Уиллом. Хотя они и выбрали друг друга сами. Везение заключается лишь в том, что встретились.

— Иногда, Нора, вы говорите очень практичные вещи, — резюмировала Клара, звонко отставляя пустую посуду на мраморный стол. — Как, например, насчет комитета. Госпожа Пападопулос не зря нас свела. И насчет торговцев — хорошо придумали. В критической ситуации вы не потеряли присутствия духа. Но порой… вы ведете себя совсем как ребенок, пуще Фериде.

Фериде рассмеялась снова.

— Напомню вам, Клара, дорогая — я владею этим хаммамом. И могу попросить вас отдраить за такие слова так, что вы не встанете.

— Отдраить?..

— Узнаете, Нора, — улыбнулась Клара одними губами, не отводя заострившегося взгляда от Фериде. — Вы тоже не так просты, моя милая. И прекрасно о том знаете.

А ведь похоже, эти двое — вовсе не такие подруги, какими пытаются казаться. Скорее… у них свое тихое противостояние. В которое каким-то образом втянули и маркизу Кларендон, против воли. С определенной целью, а не искренней заботой и интересом.

А она — Свидетель «Татлера»! — так глупо попалась на удочку. И Уилл попался, великий дипломат. Нора едва не поджала губы досадливо — снова она выйдет с этой встречи с фельетоном об игроках в людей вместо шахмат. Как мелко. Впрочем — на что она надеялась? Люди — всегда только люди. Так было и в благотворительном комитете при церкви Святого Джеймса в Кенте. Только там были просто завистливые сплетницы.

А здесь… Здесь больной старик Европы и задание Г. М. Вероятно, свой Г.М. есть и у мужа Клары, и у господина Фериде. А они помогают? Или ведут собственные дела?..

Только вот, правду говоря, Нора все же предпочла бы обычную человеческую дружбу, а не конспирологию.

А после Уилл удивляется ее «в людях нет ничего святого».

Но ведь действительно нет. А как они слушали историю про шаровары… Нет, Клара и Фериде — решительно не Дженни Шарп. На таких у нее свои методы.

Потерла синяки на шее и заявила:

— Дайте банщицу и моей горничной, раз такое дело.

Сборище тут же ожило. Как это и работало обычно. Нора тонко усмехнулась и развела в бокале воду с жасминовым лимонадом — в соотношении один к одному очень даже неплохо.

— Банщицу?.. Служанке?!.

— Нора, дорогая, я понимаю, вы провели ее сюда, но еще и выделить ей банщицу…

Нора пожала плечами, глянула в сторону разомлевшей в тепле горничной — Лиззи даже глаза в неге прикрыла.

— Лиззи? Ты со мной?

— Миледи? — вздрогнула Лиззи, неуклюже подскакивая на торчащие из-под полотенца кривые ноги.

Сжимая стакан в ладонях судорожно. «Задремала на службе!» — так и читалось в ее растерянном близоруком взгляде.

Элинор Хартфорд, маркиза Кларендон, усмехнулась:

— Лиззи, меня собираются отдраить. Говорят, это нечто такое почетное, что положено только леди. Но я бы взяла и тебя с собой, раз уж ты здесь. Ты согласна?

— Миледи, я обещала не отходить от вас ни на шаг, — ни секунды не сомневаясь, вытянулась в дрожащую струнку верная Лиззи. — Даже это значит… пытки. Но мы… должны, миледи?

Элинор и Клара улыбнулись, а Фериде засмеялась так звонко, что обернулись другие женщины от своих столиков.

— Поверьте, мисс Лиззи, через полчаса вы будете просить еще.

— Никогда.

— Все так говорят.

Появились две банщицы.

Одна — высокая гречанка с закатанными рукавами и видом человека, который способен одной рукой поднять мешок угля.

Вторая — пухлая турчанка с добрыми глазами.

Фериде и Клара переглянулись, кивнули друг другу, и Фериде указала женщинам на Нору и Лиззи.

Обе посмотрели на Лиззи и Нору так, как смотрят опытные няньки на не слишком послушных детей.

— Нет, — немедленно заявила Лиззи и попятилась.

Турчанка что-то сказала и ласково похлопала ее по плечу. Ладонь там и осталась и не пустила никуда.

— Нет, — повторила Лиззи тверже, с ноткой отчаяния. — Миледи… давайте без «отдраить»?..

— Она говорит, что не будет больно, — перевела Фериде.

— Я ей не верю, мадам. Миледи?..

— Хорошо, я тогда сама, Лиззи. А ты подожди меня здесь.

Бедная старая женщина. Она колебалась всего секунду:

— Куда вы, туда и я, миледи.

— У вас все домашние довольно странные, — резюмировала Клара.

— О, это вы еще не бывали в Хартфорд-холле, — весело улыбнулась Нора немке с алебастровой кожей в ответ.

Хаммам — заведение, которое любят и приходят сюда добровольно. Значит, ничего ужасного их с Лиззи не ждет. Даже если придется встать на вот эти высокие деревянные тапки без пальцев.

Хотя сердце, пожалуй, билось чаще обычного.

-----------------"------------------

Варварство. Язычество. Позор. Совершенно неприлично.

Все время в горячей комнате Лиззи Мейнард не уставала шептать нечто в этом роде. Маркизе Кларендон, самой совершенно не аристократично истекающей потом, пришлось вполголоса напомнить своей горничной, что они британцы, и должны держать лицо. Потому что Фериде-ханым и Клара Вагнер совершенно определенно получали от сидения в почти осязаемой духоте несравненное удовольствие. Откинувшись на теплые стены, прикрыв веки, отдаваясь во власть пара.

А у Элинор не получалось. Она держала спину ровной, как предписывали правила этикета. Хотя подозревала, что ни одна книга по хорошем манерам не предусматривала присутствия леди в османской парной. Еще и завернутой в одно лишь полотенце, что прикрывает так мало.

Клара Вагнер приоткрыла один глаз.

— Фериде, наш председатель комитета по-прежнему председательствует, — ехидно сообщила она жене паши. — Люблю ответственных людей, несмотря на то, что они кормят тайную полицию и водят дружбу со слугами.

— Сказала та, что скупает весь Гранд-базар на подарки детям в Европу и не отправляет, — лениво отмахнулась пребывающая наверху блаженства Фериде.

Нора поджала губы — какой маркизе или даже графине понравится, когда ее обсуждают в ее же присутствии. Грациозно облокотилась о теплую стену. Слишком теплую, но жар камня будто пробрался из него куда-то под ребра, и дышать стало приятнее.

Маркиза сделала Лиззи знак последовать ее примеру, и женщина, тихо охая, подчинилась.

Решение отплатить Кларе Вагнер той же монетой не заставило себя ждать. По-настоящему воспитанный аристократ и мстит изящно.

— Фериде, значит, у фрау Вагнер есть дети в Европе? Как неожиданно, — беззаботно пробормотала Нора, опуская веки так, чтобы видеть происходящее сквозь ресницы.

Грудь Клары Вагнер всколыхнулась, немка сглотнула и лицо на миг исказила болезненная гримаса. Но — стоит отдать немке должное — глаз она не открыла. А вот госпожа Шахин радостно приняла игру:

— Грете уже сколько, дорогая?.. Одиннадцать?.. Она по-прежнему увлекается игрой на фортепиано?..

— Двенадцать исполнилось летом. И да, Грета любит музыку, а Алан — механические игрушки. Ему восемь, и детям правильнее расти в Бреслау, там, где их корни, будущее и безопасность. Надеюсь, ваше любопытство утолено, дамы?

Тот взгляд, который Клара Вагнер внезапно устремила прямо на Нору, разоблачал все наблюдение сквозь ресницы. Но Элинор Хартфорд не зря тренировалась на кумушках Кента, внимательных к каждому шву и детали. Она осторожно сомкнула веки, чтобы внезапный блеск глаз из-под ресниц не выдал.

И вздохнула с полным наслаждением, вбирая пар всем существом.

— Ах, я вам завидую, Клара. Дети — дар Божий. Не представляю, как вы по ним скучаете.

Удар, как говорят мужчины, ниже пояса. Только Элинор с самого начала обнаружила, что удобнее иметь репутацию взбалмошной безобидной маркизы, а не той, что пишет сатирическую колонку обозревателя и знает о существовании Г. М. Кто станет подозревать женщину, которая сажает лимонные косточки, раздает английские пироги и кормит тайную полицию лукумом?

Прав Уилл: быть собой — лучшее прикрытие и слом любой интриги.

— А у вас, что же, детей нет, маркиза? — невинно поинтересовалась Фериде.

В сердце екнуло. Совсем недавно Элинор приходилось что-то выдумывать в ответ на подобные вопросы хмурой герцогини Ривенхолл, выговаривающей невестке, что на непутевом Уилли их славный род и прервется. Неужели она не может постараться?..

Это было унизительно. Очень. Но теперь — Нора была уверена — если настойки ничего не испортили за эти четыре года, то любой маленький Хартфорд ни в какой Европе воспитываться не станет, пока родители его на Востоке. Его будущее, безопасность и корни там, где Нора и Уилл. И в горе, и в радости.

Потому маркиза спокойно улыбнулась и посмотрела турчанке в лицо:

— ЕЩЕ нет. А вы, Фериде? Вы уже мать?

— Фериде некогда было становиться матерью, она стремилась к роли старшей жены, — ответила первой Клара Вагнер. — И как видите — весьма успешно. История первой супруги паши, насколько мне известно, закончилась весьма… своевременно для его второй жены.

Фериде отличалась куда меньшей выдержкой (что обнаружилось, впрочем, еще во время нападения в саду): она распахнула свои огромные глаза в полном негодовании.

— Фрау Вагнер! Вы хотите, чтобы я приказала стереть вас в порошок?!.

Лиззи, старательно сливавшаяся со стеной, не удержалась от сдавленного вскрика. И схватилась крепче за полотенце, глухо стукнув деревянными подошвами тапок по камню.

Клара Вагнер пожала плечами, с наслаждением разминая правое левой рукой:

— Знаете, же, госпожа Шахин — мотив определяет выгода. Вы получили от нее этот хаммам и определенную свободу, как вы сами имели неосторожность обмолвиться. Полагаю, паша просто не хотел шума, вот историю и замяли. А кто виноват — уже не моего ума дело.

— Значит, первая госпожа Шахин… умерла?.. — осторожно поинтересовалась Нора.

— При весьма странных обстоятельствах.

— Клара, моя дорогая, — ледяным голосом отвечала Фериде, — отныне вы будете платить за услуги хаммама, пока не принесете извинения за столь гнусные публичные инсинуации. Так, чтобы я захотела их принять.

Хозяйка хаммама хлопнула в ладоши и в помещении вновь появились банщицы. Лиззи успела шепнуть хозяйке на ухо:

— Миледи… может быть… мы пойдем?

— Нет, Лиззи. Мы не отступаем.

Банщицы — те самые две, что напугали Лиззи в предыдущей комнате — склонились перед Кларой Вагнер, приглашая к выходу. Только немка гордо кивнула:

— Хорошо. Фериде, можете записать на мой счет. Отто не будет счастлив, но он после вчерашней кражи и так сам не свой, так что хуже не будет. Нора, вы готовы к гебек-таши?..

Нора была готова к тому, что она ни к чему не готова. И смело поднялась.

— Конечно, Клара — к чему угодно. Фериде, вы с нами? Уверена, фрау Вагнер лишь шутила. Если жандармы не стали обвинять вас, то какое право имеем на то мы, не так ли? — и протянула турчанке руку с самой дружелюбной на свете улыбкой. — На меня, как видите, тоже завели дело на днях — кто из нас безгрешен?.. Уверена, Клара, что не вы.

Фериде с благодарностью ухватилась за протянутую ладонь и встала. Клара Вагнер хмыкнула и взяла Нору под другой локоть.

— Признаюсь вам по секрету, — шепнула она доверительно, но так, чтобы слышали обе женщины, — что я тоже в какой-то мере вторая жена. За первого мужа я выскочила в шестнадцать ради жизни в Берлине, он был картежником и пьяницей, и через три года погиб на дуэли, оставив меня с годовалой дочкой на руках. Если бы не встреча с Отто в Вене… вряд ли я могла бы позволить себе сейчас оплатить хаммам Шахинов. Вперед же — мне не терпится испытать руки ваших банщиц, милая Фериде!

Ферида и Нора раскрыли рты от подобной искренности, и были увлечены внезапно разговорившейся немкой в следующую комнату с таинственным гебек-таши.

-----------------"------------------

После растирания жесткой рукавицей, которое вполне можно было приравнять к «драянью» — даже Дженни так никогда не драила щеткой пол под надзором строгой миссис Берч, Нора была уверена — и воплей Лиззи к Всевышнему о спасении, их облили водой и принялись растирать в облаках пушистой мыльной пены. Будто одной сплошной каменной глыбой ребра ладоней банщиц стирали границе костей, мышц и кожи, вместе со всеми заботами и мыслями, а где-то по соседству трели незнакомой лютни смешивались с журчанием не то фонтана, не то ручья… Их, в полубессознательной счастливой неге, обливали и снова мяли, и снова перебирали волосы, и натирали…

И за прощальным чаем с лепестками роз не было сил спорить о детях, мужьях и криминальном прошлом и настоящем каждой.

По дороге домой Лиззи спросила с тихой надеждой:

— Миледи…, а мы ведь придем еще?..

-----------------"------------------

Глава 15. Лунный жук и вылазка в пятницу

-----------------"------------------

Следующие несколько дней после посещения Норой хаммама прошли без особых происшествий.

Уилл таскался по городу в надежде наткнуться на что-нибудь путное. Нора пропадала в комитете.

Разве что происшествием можно назвать безрезультатную вылазку в портовый кабак — выздоравливающий Рид отказался идти наотрез, даже пригрозил увольнением, потому что второго своего пришествия Красный Пес не переживет — вместо информации обогатила коллекцию маркиза отличным экземпляром Copris lunaris или по-простому — лунного жука.

Который был тут же продемонстрирован для наглядности хафие, слежка которого отличалась завидным постоянством и отсутствием возможности от нее избавиться, помещен в коробок и доставлен в кабинет на втором этаже виллы Дюбуа.

Образ Джонни Кнехта с тюрбаном и в саже по понятным причинам Уилл больше не использовал и гулял в своем кремовом пиджаке. Поход с камердинером по магазинам — также по понятным причинам — был отложен на неопределенный срок. Но вот на Гранд-базар за деревянным садком идти пришлось, в очередной раз озадачивая тайную полицию. Также следовало добыть веточки сосен и можжевельника, горсть песка и немного коряг.

Давно Уилл так не веселился, как в день жука. Он даже не удержался и подмигнул своему «хвосту» — от Норы нахватался, не иначе.

Жук мерно жужжал в садке — в тон обиженным камердинерам — книга учета превратилась в настольную. Контора Гросса оставалась закрытой. Прием в виллу Дюбуа комитет вечно занятой Норы назначил на вечер ближайшего понедельника.

Уильям даже немного ревновал ее к этому Левантийскому обществу защиты вдов и сирот.

«Ты же понимаешь, дорогой — создание комитета всегда требует много усилий и времени в начале. Мы должны утвердить финансирование, привлечь внимание общественности, посетить бедные районы Галаты и…»

«Бедные районы?.. Это опасно, Нора!»

Если даже не упоминать общественность и финансирование. Галата — это вообще рассадник бандитизма и преступности!

«Мы обратились в полицию за поддержкой, и Кемаль выделил нам сопровождающих. Искандер-бей принял предложение с восторгом. Хотя, полагаю, больше твоего друга порадовало отсутствие Кумквата… Этот вредный кот так и не вернулся?.. К тому же, за мной следит наш милый хафие. Я очень надеюсь узнать его имя, Уилли».

«Это занимает у тебя все твое свободное время».

Кажется, он повторялся.

«Но так было всегда, Уилли… Просто прежде ты был в отъездах, вот и не замечал… Я очень занятая женщина. Пусти, милый, мне еще нужно закончить заметку, забежать в газетную контору и успеть на конный трамвай. А потом у меня встреча с Садикой, она учит меня турецкому. Это ведь безобразие, что все на нем говорят, кроме меня».

Чмок — и сбежала на свои заседания с блокнотом под мышкой. Лиззи с Радкой — в хаммам, Дженни — к Галатскому мосту, Рид в свое каморке, Хоббс проводит очередную инвентаризацию.

А он что?.. А ему остается книга, шляться по Пере и сидеть на дне, пока Кемаль рыщет в поисках Кнехта и Красного Пса, а тайная полиция и Отто Вагнер бдят денно и нощно.

И дожидаться виста в понедельник.

Как бы пригодились навыки Рида сейчас… Но не ходить же бритым наголо. Маркиз Кларендон ощущал себя в ловушке.

Тем не менее — теперь, даже по книге, существующей специально для врагов и таможни — Уильям Хартфорд неплохо выучил Вагнера. Почерк идеальный. Никакой небрежности. Никаких случайностей. Никаких помарок. Все цифры сходятся. Все печати стоят, все подписи на месте. Рельсы приходят в понедельник, шпалы во вторник.

Даже задержки с ним случиться не рискуют.

Вагнер — аккуратный человек. Дотошный. Предусмотрительный.

Но не делает ни одной записи в пятницу. Якобы отдыхает от дел.

А ящики Круппа ехали по Золотому Рогу мимо проверки в день их прибытия. Что был как раз пятницей. Такие же ящики стояли в саду дома Вагнеров.

И в вечер хаммама расслабленная Нора упоминала о напряжении между госпожой Шахин и фрау Вагнер, которое скорее вынужденный союз умных женщин, чем дружба.

Что доказывает необходимость знакомства с их мужьями в понедельник. Все упирается в понедельник, до которого еще — раз, два, три — три дня.

Может, вступить в Норин комитет?.. Не для того же он ее привез, чтобы только по ночам жизни радоваться и видеться на ужинах и завтраках!

Только мужчинам туда вход закрыт. Если они не полисмены Османской империи, конечно.

Черт.

Он устал, что их утренние диалоги — это:

«Нора, ты не видела мою запонку с изумрудом?»

«Запонка? Уилл, я управляю благотворительным обществом, а не твоими аксессуарами. Спроси у Рида».

«Рид сказал, что он „не в форме“ и не собирает запонки».

«А где он? Я его давно не видела».

«Полирует свой фингал. Говорит, что теперь это его единственное украшение».

А к ночи она так устает, что не до разговоров. Его золотая рыбка будто выскальзывает из рук, и что ему остается делать...

В Кенте она жаловалась на то же самое. Это что же - проклятие семьи Хартфордов?!. Если так дальше пойдет, на сомнительные настойки подсядет он.

Жена его прекрасней роз.

Прикинуться вдовцом? Сиротой?..

Прекрасней лилий и мимоз.

Авось тогда председатель комитета обратит на бедного маркиза Кларендона внимание...

Но если снова комитет… То мужа дома будто нет.

Гениально!

Рука сама потянулась к справочнику Министерства колоний 1885 года, в котором хранились стихи, но ухо уловило шаги на лестнице. Мсье Дюбуа. Единственный домочадец, оставшийся не у дел, как и маркиз. Левантийский проныра, который наверняка сумеет уйти от слежки. Или под чьей личиной сумеет Уилл. А сегодня как раз пятница. И, если добраться до Костаса незамеченным, то можно проверить идею насчет ящиков Круппа…

Уильям быстро накарябал четверостишие на полях вчерашнего «Вестника» и метнулся к двери.

Лунный жук влетел лбом в сетку садка и упал в песок.

-----------------"------------------

— Да, милорд, вот задача, — потеребил Антонио Дюбуа свою седеющую куцую бородку. Ласточки над розовыми кустами не переставали носиться, вызывая головокружение. — Улизнуть так, чтобы тайная полиция не заметила. Вам для дел посольства?

— Нет, — рассмеялся Уилл с убедительностью звезды театра, — хочу сделать сюрприз жене. Не знаю, заметили ли вы…, но у меня ощущение, что мы друг от друга стали дальше, чем когда нас разделяли тысячи миль, и я ума не приложу, что с этим делать.

Это была правда. И совместить полезное с… приятным и не менее, а даже более полезным — блестящая стратегия дипломата.

— Мгм… Жена — это дело святое. Если позволите, милорд — совет.

— Сколько угодно.

— Я сорок лет женат на темпераментной болгарке. Думаете, мы с Радкой никогда не ссоримся? Ссоримся, и тарелки летят не хуже, чем у вас с маркизой.

— Откуда вы…

— Это мой дом, милорд. И я достаточно хорошо слышу, — мсье Дюбуа многозначительно поднял указательный палец, и его перстень с тусклым не то настоящим сапфиром, не то подделкой, поймал луч сентябрьского солнца. — Но знаете, что хуже ссор?

— Что?..

Мурашки пробежали от шеи к спине, когда Уилл попытался просчитать, что еще может знать этот хитрый левантиец со своим хорошим слухом.

— Когда ссор нет. Да-да, не удивляйтесь: после вашей ссоры что случилось? Миледи отправилась в хаммам с подругами. Вернулась счастливая. Что вы сделали в тот вечер — помните?

Уилл напряг память. Что он сделал — да он не представлял, что сделать, когда вечно деятельная Нора вернулась под локоть с Лиззи, и обе были похожи на блаженно растекающееся желе. Укутал и спать уложил. Даже не приставал совсем. Углубился в поиски рифм и размеров, рассеянно поглаживая ее волосы и слушая хаотичные воспоминания того дня.

Что-то вроде того, что Вагнер — хороший человек, потому что женился на бедной вдове с ребенком в свое время.

— Ничего я не сделал. А разве должен был?

— Утром она читала письмо в столовой, от своей сестры — помните?

Ах, да. Достопочтенная Шарлотта, жена епископа. С ее вечным «Как хорошо, что я не на твоём месте, Нора». Вроде бы, то письмо тоже было таким. Еще сообщало, что графиня Нортумберленд слегла с легкой простудой, граф выехал на охоту, а Томас отличился в Оксфорде, подложив директору в постель лягушку.

Он был занят разработкой плана, который закончился добычей лунного жука.

Дюбуа вальяжно опустился в ротанговое кресло напротив Уилла и закинул ногу на ногу. Его куцая бородка дернулась в сочувственной усмешке.

— А вы не слушали, — припечатал Дюбуа. — И предупредили, что будете поздно. Женщина чувствует, когда от нее закрываются, милорд. И закрывается в ответ.

Вот с таким утверждением Уилл уж точно не мог согласиться:

— Это я от нее закрываюсь?!. Она первая создала этот свой комитет и бросает меня одного!

— После того, как вы оставили ее одну, милорд. Позволю себе предположить — так было с самого начала вашего брака, верно? Я слышал, что вы много поездили по свету, прежде чем попасть к нам.

Уильям Хартфорд постучал пальцами по подлокотнику. Дюбуа бил по больному. Хотя он сам ему разрешил.

— Такова моя работа. Не могу же я посвящать ее в государственные тайны, Дюбуа.

— Конечно же, нет. Но в первые два дня, которые вы провели вместе, в которые вы громко ссорились и мирились, вы были счастливее всех на свете, милорд. А вот такие затишья — куда хуже ярких ссор. Потому что становится все равно. Этому мы научились с Радкой. И сразу начинаем действовать. Так что… я одобряю ваше стремление сделать миледи сюрприз. Отчего же вы не хотите, чтобы его видела тайная полиция?

Разговор перешел в практическое русло, и Уилл ответил куда более охотно:

— Я подозреваю… вы же видели, что моя жена их подкармливает. Лиззи говорила, что она просила их следить за мной и сообщать ей. Не уверен, что это и вправду так…

Антонио Дюбуа расхохотался, почесывая скромно наметившийся под белым пиджаком живот.

— Вот так повезло вам, милорд! Жена велит тайной полиции следить… А вы, случаем, не ходите того… налево?

Взглядом Уильяма можно было поджечь розовый куст за спиной левантийца, и тот был вынужден уняться:

— Понял, понял… Сюрприз для жены… Давайте я на рынок пойду. За овощами, с тележкой. Прикроем вас рогожей — и готово. Согласны?

Отличный план.

— Договорились, — Уилл протянул руку. — И спасибо за совет.

— Да что там… Секрет прост: берите миледи с собой так часто, как сможете. А не сможете — все равно повод ищите. И с ней ходите. Вот пожертвование сделайте — покажите, что вам важно… Похвалите. Расспросите. Вы же умный человек — не мне вас учить. Ваш мир — это не весь мир. Есть еще ее мир, и это справедливо. Вы, британцы, вечно об этом забываете. А ругаться если будет… так вы знаете, что делать, — Дюбуа усмехнулся и снова огладил бородку. — Могу тарелок вам в спальню принести.

— Не надо, — Уилл даже отступил. — Тогда через четверть часа?

— Хорошо, милорд… Только она… рогожа — милорд, не гневайтесь… дурновато пахнет. Вы возьмите с собой переодеться. Да не попадите в историю какую — никто и знать не будет, где вас искать. Может, возьмете с собой вашего камердинера или дворецкого? Одному в Стамбуле лучше бы…

— Дюбуа, — вздохнул Уилл, — просто приготовьте тележку. Больше от вас ничего не требуется.

И задумался, не стоит ли позаботиться о какой-нибудь звукоизоляции, хотя бы в спальне.

-----------------"------------------

Когда Нора вернулась домой, она побежала сразу к мужу в кабинет. Согласно тому, как моргнул хафие, сегодня Уилл из дома не выходил. Значит, засел в кабинете, как обычно.

Она надеялась, что они станут больше времени проводить вместе. И он даже упрекнул ее не так давно в занятости. Но сам-то если занят, то ничего?

И, вообще, скопилось что-то странное и неразрешимое, и куда проще уйти в дела, чем ломать себе голову по этому поводу.

Они по-прежнему любят друг друга, но разговоры… Нет, куда проще все свести к запонкам и поливу кучерявящихся зарослей лимонов, в которых слон постепенно начинает теряться.

Но теперь… да, теперь Нора совершенно точно узнала, что женская гордость пусть давится чаем, а она по мужу соскучилась просто невероятно. Нужно вызвать его на прогулку, вытолкать, заставить, уговорить. К Каюкасам, или в кондитерскую, проведать Костаса или наконец отнести семье Искандера последнюю коробку подарочного лукума, или наконец заглянуть в книжную лавку «У Арама» за редкими книгами по энтомологии.

Что угодно. Только вместе.

Сегодня на одной бедной улице Галаты хоронили мужчину возраста Уилла — криминальные разборки. Безутешная вдова и двое сирот остались одни на этой земле и были немедленно внесены в список тех, кто завтра получит еду.

Стоит также встретиться с домовладельцем и договориться о снижении ренты. Кемаль говорит, что Коран предписывает заботиться о сиротах и вдовах не меньше Библии, и так люди добывают себе праведность. Хотят они того или нет перед Богом ли, перед Аллахом ли — это сугубо их личное дело, но все хотят выглядеть праведными перед людьми. И на то и рассчет Левантийского общества защиты несчастных.

Но, прежде чем с Уиллом или нею что-то случится, она хочет знать, что сделала все, чтобы быть рядом. Даже если он не слушает, занят делами, которые якобы всяко ее дел важнее.

Хотя что может быть важнее, чем забота о тех, кто сам о себе не может?..

Им нужно поговорить. Без драк и щекоток, без криков и упреков.

Теперь она знает, что делать. Просто быть вместе. Так много, как только возможно, а если нет — то и невозможное сделать. Так посоветовала ей и Аглае мудрая госпожа Каюкас, и она совершенно права.

Дверь кабинета оказалась приоткрыта. Нора осторожно заглянула — одним глазком, чтобы просто увидеть его, сосредоточенного и молчаливого… И увидела жуков.

Ахнула и ухватилась за дверь, что так и отворилась вместе с маркизой внутрь. Нора едва не упала на пол, невольно следуя по ее траектории.

Снова притащил жуков! Сам… жук.

Не стол, а совершенный бедлам — миссис Берч на этого жука нет. Элинор бочком попятилась как можно дальше от садка, где разгорались страсти испанской короны: какой-то блестящий, как латы, синий жучила нарезал круги между веток и стен, то и дело врезаясь то в одни, то другие.

Похоже, он был здесь один.

Элинор так засмотрелась, что даже расхохоталась от неожиданности.

А потом хотела было разложить бумаги, как заметила приписку на полях газеты. Подвинула початый бокал бренди, чтоб рассмотреть… И расхохоталась снова. Так безудержно, что упала на стул и продолжила до слез, не в силах остановиться.

Жена его прекрасней роз, Прекрасней лилий и мимоз. Но если снова комитет… То мужа дома будто нет.

Стихи! Даже Видьяпати не исправит ситуацию.

Уилл, который и «я тебя люблю» говорит только в самые темные предрассветные часы, на самом деле чувствует вот так?!.

Какой же он милый.

Но поэт из него ужасный.

Жена его прекрасней роз…

— Ну надо же… — в очередной раз просмеялась Нора, ударяя ладонью по ребру стола снова и снова. — И даже лилий и мимоз… Ты это слышал? — на сей раз она продекламировала четверостишие обиженного Уилла жуку. — Он страдает… Бедный, бедный Уилли-бей… Ах, если б снова комитет…

— Бонк, — упрямо ударился синий жук рогами в ветку.

— Напишем ему ответ?..

Элинор Хартфорд вытащила из сумки авторучку.

Мой муж как камень глух и тверд, А в сердце Уилли-бей живет. Едва шагнет он в кабинет, И жены будто больше нет.

— Интересно, он тоже так быстро придумал?..

На лестнице раздались шаги.

— Прячемся… — зашипела Нора жуку, суя газету в кипу книг. — Если маркиз-поэт застанет нас за таки…

— Миледи, — заглянул Антонио Дюбуа, — вот и вы! Подать вам чего?

Нора с облегчением опустила газету на стол.

— Мужа, желательно, — улыбнулась маркиза, вставая с кресла и отирая слезы. — Он наверху?

Левантиец замялся.

— Он… раз он с вами не встретился, то мне и говорить негоже, где.

— То есть — негоже?

Под ложечкой зашевелилось неладное. Хафие совершенно точно показал, что Уилл на месте. А тут… «говорить негоже».

— Он снова замаскировался?!.

— «Снова», миледи?

— Нет, я сказала «неужто замаскировался»… Мой супруг не дома, Антонио?

— Вы просто дождитесь, миледи… Хотя я просил его взять камердинера или дворецкого вашего, в милорд один все…

Один все. Что это — «все»?.. До заката осталось часа два всего. А он «один все» где-то шатается.

А ну как упадет в Босфор, а Костаса рядом не будет? Или Искандер в сумерках спутает с Джонни Кнехтом и пустит пулю в голову?

— Антонио, — нахмурилась Нора, — куда направился мой муж?

— Я довез его до набережной, в телеге, под рогожей.

— Под рогожей?!.

— Чтоб тайная полиция и вы не прознали… Хотел он вам подарок подготовить, миледи.

Вот так подготовил. Пусть теперь только посмеет попрекать ее шароварами!..

— Как он был одет?

Антонио Дюбуа как-то странно посмотрел на маркизу и покопался в бороде, словно выуживая оттуда некую мысль.

— Что такое?

— Да ничего, миледи. Просто точно такие вопросы задавал ваш муж, когда вы ушли в шароварах. И у меня случилось дежавю… Он оделся в простое, чтобы сойти за приказчика. Зеленый потертый пиджак садовника, мои латаные брюки. Ну чисто шпийон, знаете ли.

Нора перевела дух. Шпийон, жук проклятущий, терпением не одаренный. Понедельник ведь и вист скоро, договорились. А этот…

Джонни Кнехта ему мало.

— Будьте добры, Антонио, поймайте мне экипаж. И… поедемте со мной. Хоббса давайте тоже прихватим. Лишним никто не будет. Хафие наверняка тоже увяжутся следом, могут пригодиться.

— Миледи, звучит так, словно вы хотите развязать войну.

— Наоборот, Антонио — сделать все, чтобы она не случилась. Так просил Г.М.

— Г.М.? — не унимался пронырливый левантиец в белом костюме.

— Антонио, — сурово повторила Нора. — Экипаж.

«То мужа дома будто нет».

А его и нет!

-----------------"------------------

Смеркалось. Самое подходящее время, чтобы проникнуть на склад.

Часть груза составляли штабеля рельс и уже знакомые крупповские ящики, и она отправилась на официальные склады Анатолийской железной дороги в Хайдарпашу. Часть — причем далеко не меньшая — являла собой ящики беспорядочных размеров, не имела клейм и попала на этот неприметный склад в Галате без имени и охраны.

Уилл прошептал:

— Готовы?

Грузчики и приказчики разошлись, только крик чаек, приглушенный шум ленивой воды залива, запахи смолы, вяленой рыбы и угля.

А также чеснока и дегтя.

— Уилли-бей, — таким же громким шепотом ответил Искандер, высовываясь из-за соседней груды ящиков, — если ты думаешь, что коробка лукума, которую ты притащил сегодня, это достаточная взятка, чтобы я закрыл глаза на то, что ты намереваешься вломиться на ча…

Уильям Генри Хартфорд, сын герцога, переодетый в зеленый пиджак и драные штаны, выпачкавшийся в смоле и промокший в соленой воде несколько раз во время слежки с лодки, ткнул старого друга в плечо:

— Значит, ты берешь взятки, Искандер? Не знал! Это же объясняет твою головокружительную карьеру!

— Как и твою, полагаю?

По другую сторону штабеля ворчливо отозвался Костас — все как в старые добрые времена:

— Искандер-бей, ты полдня жаловался, что ловить призрака Красного Пса тебе надоело, и душа просит приключений. Так что молчи и иди подсоби Уилли-бею. А я на стреме постою.

— Ты всегда занимаешь его сторону, — пожаловался Искандер.

— Потому что Уилли-бей — гость в нашей стране.

— И идет нарушать закон, на страже которого я стою!

— Стоит и берет взятки.

— Искандер-бей, ты сидишь, — рассудил Костас. — И свою взятку ты съел.

— Да, вещественных доказательств нет, — обрадовался Уилл. — Хотя моя жена предполагает, что они дошли до твоих жен и детей, и так мы построим сладкий мир во всем мире. Друзья, вперед. Если там то, что я думаю, то это не только британцам благо знать, но и Османской империи. Вон, даже студенты кричат на перекрестках, что империя должна постоять за себя сама, а не зависеть от Европы.

— Значит, твоя безумная жена не только подкупает полицию Галаты лукумом, но и склонила тебя на сторону бунтовщиков? Какая чудесная из вас семья!

— Не только Галаты, но и тайную. На твоем месте я бы не полагался на все сведения о моих перемещениях, если они попадают на твой стол. Например, в них нет ни слова о том, что я здесь… Пошли!

— Сдался ты мне! Почему это Костас всегда стоит на стреме?

— Потому что я лучше всех вытаскиваю вас за волосы из Босфора. Не ной, Искандер-бей, у тебя три жены и управление Галаты на шее.

Уилл поддел ломиком проржавевшую от времени задвижку — она подалась с противным визгом, от которого хотелось заткнуть уши и приложить каждый ноготь к ладони. Внутри пахло деревом, стружкой, машинным маслом.

— Слишком аккуратно и чисто, — прошептал Искандер, оглядывая ровные ряды безымянных ящиков.

Уилл пожал плечами:

— Немцы.

И поддел ломиком крышку ближайшего ящика.

— Посмотрим…

— Что там? Оружие? Балканским повстанцам?.. — задышал Искандер в шею. — Фу, ты воняешь, Уилли-бей.

— Засиделся ты в своей конторке. Раньше таким привиредливым не был.

— Просто я вдруг вспомнил, что ты маркиз Кларендон. Не думал, что такие парфюмы нынче в моде.

— Искандер, ты мешаешь мне сосредоточиться.

— Да сколько сосредоточенности надо, чтобы взломать ящик? Будем арестовывать твоих немцев, дай мне ломик! Любопытно, какие у них винтовки.

Где-то на улице залаяла собака, и оба замерли, держась за один и тот же лом. Но Костас свистнул снаружи — тихо, два коротких: все чисто.

Вдвоем дело пошло вернее.

— Осторожнее, гвоздь не погни… Надо, чтобы никто не заподо…

Внутри не было винтовок. Аккуратно сложенные стальные детали, переложенные промасленной тканью.

Уилл достал одну.

Повертел. Скоба как скоба. Для крепления шпал.

Потом поднял взгляд на внутреннюю сторону крышки. Надпись на четко отпечатанном там штампе гласила: «Берлинский банковский консорциум».

— Ага!

Эти скобы не значились ни в таможенных ведомостях, ни в официальной концессионной бухгалтерии. Кроме того, их отправляли в Конью — далеко за пределы маршрута, предусмотренного нынешней концессией Измит–Анкара. Значит, германская сеть либо уже готовила следующий шаг, либо снабжала какой-то иной проект, о котором Порта предпочитала не объявлять. В любом случае материалы шли на юг и в глубь империи под прикрытием официальной железнодорожной схемы. За счет Германии.

На бумаге Османская империя заказывала дорогу. На деле немецкие банки, подрядчики и посредники понемногу превращали ее в собственный рычаг влияния — причем, возможно, дальше того маршрута, который был согласован официально. И без сообщников среди османских чиновников такая схема вряд ли могла работать.

— Скобы?.. — пробормотал растерянный Искандер.

— Давай следующий, — велел Уилл. — Я так и думал.

— Что можно сделать скобами?

— Купить инфраструктуру Османской империи.

— Разве это не хорошо?

— Нет, потому что бесплатный сыр только в мышеловке, Искандер. И еще у моей жены. Осторожно…

— А это что ж — телеграфная проволока? Но зачем?

— Уверен, что предложение установить столбы тоже принадлежит немецким инженерам... Что ж, безумные предположения — увы — оправдываются. Конечно, рельсы появятся в новой учетной книге в понедельник, не придерешься: просто требовалось время для сметы и пересчета, вот и записывают позднее. А вот эта якобы мелочь — побочный товар на тысячи… И — смотри — тот же штамп: Берлинский банковский консорциум.

— Какие предположения? Ты стал загадочным, Уилли-бей.

— Я стал дипломатом. И это значит, что я отвечаю не на все вопросы.

— В том числе — откуда ты знаешь о записях в учетной книге Вагнера?

— В том числе. Я Вагнера не упоминал. Книгу Вагнера украли пираты, насколько мне известно.

— Но то, что в ней будет написано, знаешь почему-то ты.

— Я лишь сделал логически напрашивающийся вывод, что тот, кто перевозит это, ведет двойную книгу учета. И если это Вагнер — что ж…

— Знаешь, его жена сказала, что ты очень похож на того Джонни — как его — Кнехта.

— Искандер, делать мне нечего?!.

— Судя по тому, что я держу в руках крышку контрабандного ящика со штампом «Берлинский банковский консорциум» — нечего.

— Судя по тому, что ты держишь в руках крышку контрабандного ящика со штампом «Берлинский банковский консорциум» — тебе тоже делать нечего.

— А…

Снова залаяла собака, за ней отозвалась другая. Вскоре послышались оживленные голоса большой компании людей.

— Вот же засада… — прошипел в крышку Искандер. — Мы просто не можем попасться, Уилл.

— Впервые за годы совершенно с тобой согласен, Искандер. Давай за вон те ряды.

Костас, тяжело припадая на одну ногу, заглянул внутрь склада и сообщил:

— Дверь надо запереть, а не прятаться, идиоты!

И задвинул задвижку с таким визгом, что, кто бы там ни шел, заинтересоваться был просто обязан.

— Влипли, — констатировал Искандер очевидный факт в воцарившейся темноте.

На это он всегда был мастак.

Генри Монтегю писал в задании: «По возможности задержите строительство».

Взорвать склад?.. Тут личность Джонни Кнехта и Красного Пса вполне даже пригодится и не бросит ни капли тени на британское правительство. Или — вовсе — подговорить студенческое движение. Младотурки всякие.

Нет, это пахнет терроризмом. Уильям Генри Хартфорд, маркиз Кларендон, до такого не опустится. Он действует законными методами.

Когда не захватывает заложников.

Нет — ему не понравилось. Совсем. Теперь краснеть приходится всякий раз.

— Ты должен провести здесь завтра инспекцию и все конфисковать, Искандер, — шепотом велел Уилл. — Не знаю, кто пропускает нелегальные поставки. Возможно, министр торговли или кто-то из его людей… Твоим людям предстоит это выяснить.

— Обожаю твой энтузиазм, — проворчал Искандер, шумно устраиваясь где-то в своем углу. — Нам бы до утра дожить. Контрабанда — это тебе не рахат-лукум лопать, Уилли-бей. По опыту говорю.

— Я его и варить умею, между прочим.

-----------------"------------------

Глава 16. Склад Гросса и сюрприз жене

-----------------"------------------

Остри, не остри — а нервы у маркиза Кларендона тоже ведь не железные. Фехтовать худо-бедно он умел, но здесь нечем. В драки… ну, немного в юности ввязывался, по глупости, но все же — не мастак. Не понравилось. Оружия, опять же, нет при себе никакого, а и будь — стрелок из маркиза Кларендона тоже не аховый. Майору Блэкстоуну, соседу за холмом в Кенте, так и не удалось соблазнить его охотой, в том числе — по этой простой причине.

Поэтому в данной ситуации оставалось пересидеть тихо и надеяться, что пронесет. Как в можжевельнике у Вагнера.

А теперь — на складе. Какая прелесть, черт побери.

У Искандера, конечно, верно, найдется под пиджаком какой-нибудь револьвер. И стрелять этот комиссар умеет — по должности положено, да и в драках он всегда был хорош.

Даже напился с ним разок, хотя верным мусульманам нельзя. Впрочем, и приличному аристократу не пристало.

Они тогда обсуждали фонарный столб. Искандер позже настаивал, что Уилл читал фонарю британский законодательный кодекс, а вот Уилл был уверен, что Искандер беднягу пытался обратить в ислам.

Наутро их тошнило, и была принесена торжественная клятва подобного не повторять, даже среди богемных забулдыг у мадам Олимпии. Даже когда придется расстаться.

Лорд Хартфорд клятву сдержал.

Как бы там ни было… Теперь совместный юношеский опыт — все, что у них есть против банды Гросса. Уилл сжал покрепче в кулаке скобу из первого ящика.

— Беда — это патруль, — громко выдохнул Костас в широкую дверную щель и растворился в небытии.

Искандер в своем углу чем-то подавился, а скоба едва не выпала на пол. Потому что если патруль, то это…

— Еще лучше… — донесся мрачный шепот комиссара.

— Да, если тебя обнаружат тут твои же подчиненные… — Уилл почесал заросший за день колючий подбородок. — Как мы это объясним?..

— Скажем, что ты Джонни Кнехт, а я твой заложник.

— Заложник?.. Комиссар — и заложник? Твоя репутация сильно пострадает.

— Это лучше, чем признаться, что я дал маркизу себя сюда заманить. Ты не отрицаешь, что ты Джонни Кнехт?

— Потому что это абсурд. Тише… Может, пронесет…

Люди приближались к складу. Уилл напрягся, когда кто-то тронул задвижку. И этот скрип…

И вдруг возглас Костаса снаружи:

— Золотая рыбка! Нора-кызым!

Простите — кто?!.

— Bu ne lahana turşusu, bu ne perhiz?!. — шепотом выругался Искандер. — Только не эта женщина!

Да нет, это невозможно.

Костас, вновь шумно шаркая, похоже, подбежал к воротам склада.

— Костас?!. — удивился… до боли знакомый голос.

Страдающую ржавую задвижку двигать перестали.

Что Элинор забыла в полицейском патруле, скажите на милость?!. И вдруг Уилл вспомнил: он не предупредил, что уходит. Уже сумерки. И впервые в дипломатической миссии его, как минимум, ждут к ужину.

Потому что комитет в такое время заканчивает работу. Исключительно поэтому.

Хлопнул себя по лбу. Месть жены, поднявшей на поиски мужа полицию города, будет страшна.

Снаружи наступило тревожное затишье.

— Я до сих пор нахожу на папках липкие пятна кумкватов. Новой встречи с твоей женой и ее котом мне не пережить, Уилл.

Во второй раз за сегодняшний вечер Уилл был с комиссаром согласен. Но справедливости ради друга успокоил:

— Кот ушел сам по себе.

— Слава Аллаху. Но я предпочел бы, чтобы ушла твоя жена. Сейчас. Отсюда.

— Тише… Костас не сдаст.

— Ты правда в это веришь?

— Я на это надеюсь.

Ничего не происходило, хотя, кажется, снаружи тоже шептались. Желудок скручивало ужасом, а воображение рисовало различные исходы сложившейся дурацкой ситуации.

Элинор Хартфорд — разумная женщина. Она не станет сдавать мужа властям… Ведь не станет?.. Германия не должна знать, что Британия…

Наконец маркиза Кларендон велела своим сопровождающим со всей грацией британской аристократки:

— Господа, это Костас. Посланник моего супруга. Как мило. Видимо, дело в сюрпризе, что он готовил мне, укатив в телеге под рогожей. Господа тайная полиция, проверяйте в следующий раз поклажу. Я вас не видела.

Тайная полиция?!. Что он будет делать, если они станут проверять и телеги?!.

Хуже жены, которая переживает за мужа, может быть только жена, которая улучшает работу спецслужб.

Искандер хмыкнул в своем углу.

— Не завидую я тебе, брат. Мозги мыть твоя супруга умеет еще как.

— Я бы на твоем месте, Искандер, переживал, что тайная полиция работает на маркизу Кларендон, а не на султана, — не смог не отбрить Уилл.

А Нора там раздавала указания.

Судя по количеству шагов и голосов, ее сопровождало как минимум пять-семь человек. Мужчин.

Патрульных!

— Нет, Кемаль, это лишнее — дальше я сама. Навестите Дженни: скажете, что маркиза освобождает ее от домашней работы на этот вечер, а вы, Хассан, Али… ступайте к женам и детям, домой. Кемаль, переведете им? А вы, господа, будьте так добры — подождите в арабе. Благодарю всех за помощь. Теперь Костас проведет меня туда… где ждет сюрприз.

Правда, в какой-то момент зашевелившимся на макушке волосам Уилла показалось, что он слышит негромкий спокойный вопрос Хоббса:

— Миледи, вы действительно уверены, что вас не нужно сопроводить? Этот… человек не внушает мне доверия.

Но нет — Хоббса здесь точно быть не могло. Хоббс домосед, у которого пунктик на полировке серебра и всего, что только возможно.

Хоббс не полезет в грязный порт ночью в сопровождении османских полисменов и мух султана в фесках, ни при каких обстоятельствах.

— Бросьте, Хоббс. Костас — мой друг и друг маркиза.

Все же Хоббс.

Что-то в солнечном сплетении звонко лопнуло.

— Он пахнет чесноком, дегтем и еще Бог знает, чем, миледи. Вы… уверены, что ни с кем его не путаете? Или… он вас шантажирует?

— Хоббс… хорошо, вы можете остаться. И проследите, чтобы никто не подсматривал. Как вы умеете. Особенно мсье Дюбуа. Кажется, он спрятался за вон тем ящиком.

— У тебя не дом, а сборище сумасшедших, — прошептал Искандер из угла, пока Хоббс популярно и громко объяснял Антонио Дюбуа и кому-то еще, почему они должны уйти подальше отсюда.

— Костас… открывайте дверь. Уилли-бей… я пришла. Показывай свой сюрприз, жук-шпийон.

— Если твой сюрприз — это я, — успел шепнуть Искандер, — то она убьет нас обоих.

-----------------"------------------

Они с Искандером так и затаились каждый за своим ящиком, когда внутрь хлынул свет фонаря. Встречать Нору они были не готовы.

Он ведь действительно хотел приготовить ей сюрприз. Искренне, прочувствовав речь Дюбуа. Что прячется где-то недалеко от выхода…

И да — она действительно принесла фонарь. Не иначе, как патруль поделился. Или хафие.

Маринованная капуста. Черт. Черт. Черт.

— Уилли-бей, — топнула ножкой Нора. — Не смей прятаться от меня! Жена твоя прекрасней роз, прекрасней лилий и мимоз!

Уиллу стало тяжело дышать. Он… не спрятал стихи! Уверенный, что уж комитет-то ее отвлечет… Потянулся расслабить галстук, и вспомнил, что он, ко всему в придачу, еще и грязный и воняет, и никаких шейных платков…

— Нора-кызым, это какой поэт так сказал? — поинтересовался Костас.

— Мой муж.

Из угла Искандера раздалось конское ржание.

— Ага! — немедленно нацелилась туда Нора лучом фонаря, и комиссар тут же взвел курок револьвера:

— Предупреждаю, маркиза, я вооружен, не приближайтесь.

— Искандер-бей?.. — Нора даже отступила. — А вы что здесь делаете? Но как же… я думала… Костас сказал…

Почему все важные миссии кажутся такими идиотскими, когда она приходит?..

— Искандер… — глухо проговорил Уилл, — не смей угрожать моей жене оружием какого бы то ни было калибра.

— Уилл!

И в лицо ему впился такой яркий свет, что на миг он и имя-то свое забыл.

— Это сказал поэт Уилл. Пха-ха-ха!!! Уилли, ты правда, что ж, до сих пор пишешь стихи?!. Покажи!

— Он и мне не показывает, между прочим, так что в очередь.

— Мадам Олимпия, выходит, осталась в твоем сердце…

— …потому что угрожать оружием британскому аристократу чревато международными скандалами, — наконец вернул Уилл себе способность соображать и закончил фразу.

— Милорд, — бесплотной тенью встал у входа Хоббс, — миледи, к сожалению, Антонио Дюбуа может вас услышать и в той странной повозке, которую вы называете араба.

Кажется, этот вечер только начинался. Заслоняясь ладонью от настырного фонаря жены, Уилл не смог сдержаться:

— Хоббс, вы, случайно, в юности не руководили переворотом в какой-нибудь африканской колонии?

— Прошу прощения, милорд?

— Так, не берите в голову. Заработался. Нора, золотая рыбка, сокровище мое…

— Ближе к делу, милорд, — отчеканила каждый слог по отдельности Элинор Хартфорд, не сделав навстречу ни шага.

Хотя ему и глаз, скрытых за светом фонаря, видеть не нужно, чтобы понимать по голосу: она бы хотела. Не просто сделать шаг, а броситься на шею. И, возможно, даже провести ночь среди немецких ящиков. Если бы здесь не было посторонних. Если бы не завтрашняя облава Искандера, он бы даже согласился.

— Костас, — тем временем пытался огромный грек познакомиться с приличным Хоббсом, подсовывая дворецкому свою грязную ладонь. — Друг вот этих двух балбесов за ящиками. Всегда их вытаскиваю из всякой беды.

— Которых конкретно вы имеете в виду, Костас? — неожиданно вступил дворецкий в беседу. — Из троих.

Искандер снова заржал и выдал:

— Миледи, смею сообщить, вы официально причислены к ряду балбесов.

— Уилл. Почему в твоем сердце мадам Олимпия — не хочешь мне объяснить?

Ее совершенно не тронули балбесы. И склад тоже. И полиция.

Она примчалась искать его. По внутренностям потекло тепло, как от хорошего бренди.

— С удовольствием, дорогая. Если ты позволишь пригласить тебя на прогулку. Я действительно собирался.

— Если бы не твои стихи, я бы не поверила. Но я тоже собиралась.

— Так и пошли к мадам Олимпии, — брякнул Искандер и сунул револьвер обратно за пояс под пиджак.

— Она же разорилась?..

— И ты так и поверил? Эта удивительная гречанка отлично пускает слухи, но она не из тех, кто так просто исчезает.

— Вот как?

— Да, мы идем, я давно сгораю от любопытства насчет мадам Олимпии, — кивнула Нора, уже подхватывая его под локоть. Вот же любопытная лиса, мало ей стихов! Прижимаясь к теплому боку — на спасательную операцию она нацепила розовый энтари, ну надо же! Каждое ребро чувствуется… Элинор Хартфорд, пока он пытался их пересчитать ощущением нежданного счастья, тем временем чихнула и наморщила носик: — Дорогой, этот парфюм тебе выбирала точно не я и не Рид!

Уилл взял ее ладошку на локте в свою и заявил:

— МЫ идем, Искандер. Салон мадам Олимпие выдержит только двоих балбесов с этого склада, и ты в их число не входишь. Говори адрес. А ты ступай к своим женам, они наверняка заждались. Жаль, у тебя даже лукума не осталось, чтобы их умилостивить.

— Да я…

— И не забудь про облаву утром. Это важно.

— Да понял я…

— А что за облава? — поинтересовалась Нора, пока Уилл наклонялся за фонарем.

— Мыло, Хоббс? Конечно, я слышал, что это такое! — громко разгоготался Костас и хлопнул зашатавшегося в ужасе дворецкого по плечу.

Уилл будто бы услышал, как Артур Хоббс подумал:

«Этот человек. Меня. Коснулся».

Маркиз легко чмокнул жену в висок:

— Так. Рабочие моменты, дорогая.

-----------------"------------------

— Думаю, я должен был бы спросить, как ты меня нашла и что делали с тобой все эти люди…

— Но?..

— Но задам лишь один вопрос: почему ты их отпустила?

Они шли через порт. Малопривлекательное место для романтических прогулок, даже под зажигающимися звездами, напротив огней Фатиха и Софии.

Здесь давно поселился затхлый запах рыбы во всех ее состояниях, от тухлой до вяленой. Изредка от ящика к ящику перебегала крыса, порой за ней с громким лаем охотилась свора бродячих собак. И тогда приходилось отступать на мгновение.

Но чету Хартфордов беспокоили другие материи.

Нора пожала плечами.

— Костас сказал, что ты там решаешь секретное дело государственной важности. Это ведь склад Вагнера?

— Обо всем, что тебе следует знать, дорогая, ты узнаешь из газет, — поцеловал Уилл ее в висок. — Ты у меня молодец. Если бы нас нашла полиция, вышло бы неловко.

Про стихи он ничего не сказал, потому что сам виноват в своем позоре. И про то, что она едва не сорвала работу под прикрытием, даже пусть прикрытие в виде Костаса было скорее формальным. Что у Искандера и у него могли полететь как карьера, так и голова. Потому что она волновалась и потому что она вовремя сообразила, как это предотвратить.

И потому что он ее просто любит.

Она ничего не сказала про те несколько ужасных часов, когда она поднимала всех знакомых и незнакомых найти его или хотя бы его труп. К концу она была согласна даже на часть трупа. Потому что своим рвением едва не испортила дипломатическую операцию.

Это же склад, раскопанный по заданию Г. М. Она видела железки, которые они аккуратно укладывали в ящики перед уходом — такие же крепят рельсы к шпалам на железных дорогах.

И про то, что знает, что молодец, тоже не сказала. Это было бы смешно.

— А я придумала имя для нашей книги.

— Нашей книги?..

— Ну, про тайную жизнь британского дипломата. Подставное.

— Нора, Рид уже придумал мне подставное. Второго не нужно.

— Вот и я так подумала! Дипломат Джон-Бей, звучит очень характерно, не находишь? Он действует нестандартными методами — влезает в чужие дома и склады, берет заложников, и совершенно неуклюж в отношении чувств жены…

Уильям Хартфорд по своему обыкновению прервал поток сознания супруги поцелуем наивысшего качества.

Собаки и крысы не были против.

Вся надежда на то, что держащиеся в отдалении, но упорно не отстающие Костас и Хоббс с возрастом утратили зоркость.

Правда, вскоре Уилл нашел необходимым оторваться от разомлевшей жены и сообщить:

— Думаю, жена Джона-бея совершенно напрасно думает, что у него нет чувств. Очень даже есть.

— Ты думаешь?

— Я думаю.

Нора уткнулась носом в его плечо.

— Я возьму выходной от комитета, попрошу Аглаю и Клару заняться встречами с домовладельцами… и буду писать весь день. На террасе. В очках. Я непростительно долго этого не делала.

Ладонь на ее ребрах была такой теплой. Очень жаль, что вторая рука держала фонарь.

Впрочем, было бы хуже, если бы Уилл в порыве чувств его упустил на портовые камни.

— А я буду писать Г.М. о проделанной работе рапорт. Там же.

Она встрепенулась:

— И я смогу залезть ногами тебе под брюки, если мне будет холодно?

— Да. Даже если не будет холодно.

— Это хорошо. Потому что холодно вряд ли будет. В Константинополе очень теплый октябрь.

— Может быть, будет даже жарко.

— Очень возможно.

— И придется повязывать чалму и пить лимонад.

— Да.

И они поцеловались еще раз. И никуда бы не дошли, однако — Уилл снова нарушил романтику:

— А все же — как ты меня нашла?

— Дала ориентировку хафие. Они же профессионалы. Хорошо, что Дюбуа знал, во что ты одет. На самом деле, когда мы поняли, что ты сел в лодку Костаса, стало проще, потому что его тут знают все, она снова привстала на цыпочки и подставила губы.

— Ты страшная женщина, — засмеялся маркиз и потерся носом о ее нос, который весь в веснушках.

— Ты первый пользовался их услугами. Я повторяю за мужем.

— Но — заметь — я не знал, во что была одета ты, потому что вся известная прислуге одежда маркизы осталась дома. Ты бы видела выражение лица Хоббса, когда он держал твою сорочку в кулаке!

Они захихикали, как дети, воровато оборачиваясь на теряющихся в темноте дворецкого и лодочника.

— Событие века, а я пропустила! Неужели он его поменял?!.

— Не будь так беспощадна к своему верному слуге — он еще не так стар. Полувека, не века.

— Но поменял?

— На долю секунды.

— Так я и знала! У Хоббса тоже есть чувства, как и у Джона-бея.

На пути Хартфордов возникла лужа, и Уилл вдруг подхватил свою маркизу на руки, не выпуская фонарь. Пятно света подскочило в пространстве, а маркиза совершенно не аристократично взвизгнула, хватаясь за шею мужа.

Уставилась влюбленно ему в лицо. Он, чувствуя себя героем, шагал бодро и смотрел прямо.

Хотя лужа была всего в глубину подошвы.

И радовался, что у нее только шаровары, а не сто слоев юбки. Такая теплая и своя — все чувствуется.

Конечно, у него есть чувства! И пахнет она все еще розами и кофе, хотя от него несет парфюмом под названием «Порт». Смола, рыба, соль, миазмы.

Между прочим — Рид долгое время выбирал именно такой.

Зато зарыться носом в ее волосы — лучший момент дня. И не бежит ни в какие комитеты…

И тут несносная Нора вспомнила, комкая в руке на собственном животе цветную сумку, которая, оказывается, путешествовала с ней (вторая рука на его шее накручивала короткие завитки волос на пальчик):

— Так что там насчет мадам Олимпии? Ты что, был в нее влюблен?

— Тебе не кажется, — Уилл тяжело вздохнул и поставил драгоценную болтливую ношу на сухую землю, — что на сегодня достаточно стихов?

Он бы и к мадам Олимпии не шел. А шел в спальню, с ней на руках до самого конца, если бы только Элинор не имела склонности задавать столько неудобных вопросов!

— Не кажется. К тому же — мы все равно идем в ее заведение, неужели ты думаешь, что я не узнаю? Раз ты берешь меня туда — и Дженни поняла бы, что это не бордель. Так чего ты стесняешься?..

— Раз миледи такой детектив, то миледи сама раскопает.

— Ну, что ты надулся, Уилл? — она ткнула вертким пальчиком ему под ребром, и даже сквозь жесткий пиджак Дюбуа добралась до любимой точки.

Уильям Хартфорд, маркиз Кларендон, извиваясь, подскочил на месте.

— Милорд!

— Уилли-бей!

И топот позади.

Хотя бы вопль смог сдержать! А маркиза, весело хохоча, резвой кобылкой в обнимку с сумкой помчалась вдаль, игнорируя собак, крыс и Хоббса с Костасом.

— Все в порядке, — успокоил Уилл приблизившихся запыхавшихся мужчин, потирая бок. — Вы бы шли по домам.

— Мы не можем вас оставить одних, милорд, — покачал Хоббс головой. — Ночью здесь опасно. Где же миледи?

— Миледи опаснее всего Константинополя, уверяю вас, Хоббс. Да и что бы вы могли сделать, случись какая неприятность?

— В юношестве я подрабатывал кулачными боями, милорд.

Вот и великая тайна Хоббса. Ну, хоть не корсар и не работорговец, и на том спасибо.

— А про меня, Уилли-бей, ты и сам знаешь, — выпятил Костас грудь колесом. — Я кого хошь в подкову согну. И у тебя из этого слуги друг не хуже меня.

Он снова хлопнул Хоббса по спине, но на сей раз бывший боец на кулаках не дернулся.

— Милорд, я пойду с вами, но вот этот человек и правда может идти домой.

— Вот этот человек идет тоже, друг мой Артур. И его зовут Костас! — ударил грек себя кулаком в грудь. — На мадам Олимпию и тебе посмотреть понравится, говорю!

Костас приятельски повесился плечом на шею снова вздрогнувшего Хоббса. Уилл едва не расхохотался — потому что Нора снова пропустила перемену выражения лица дворецкого.

— Милорд… — жалобно выдавил тот.

— Хоббс, — широко улыбаясь, Уилл развел руками, и фонарь в одной из них сделал светом знатную дугу по пришвартованным баркасам, — вы вольны отправляться домой. Хотя, думаю, вам и правда пригодилось бы попробовать вишневый чай мадам Олимпии.

— И кальян. Я научу тебя искусству кальяна, друг Артур!

— Простите, я должен разыскать супругу, — сослался Уилл на срочные дела, улепетывая от грустного взгляда дворецкого.

Еще немного, и Костаса действительно можно будет позвать на ужин. Хотя наверняка Артур Хоббс раньше притащит лодочника выпить чаю на кухне, по-свойски. И подарит мыло в качестве дружеского жеста.

Потому что мадам Олимпия умеет раскрывать всякий потенциал. А у этих двоих к тому, чтобы стать друзьями, он определенно есть.

-----------------"------------------

Глава 17. Росса и мадам Олимпия

-----------------"------------------

Разумеется, дико ускакавшая супруга долго без приключений не справилась. Потому что в следующую секунду раздались дикий лай и короткий вскрик.

Женский.

Уилл похолодел. Фонарь качнулся в руке и жалобно скрипнул, когда он бросился на звук за ближайшие.

Элинор стояла, замерев, в окружении трех бродячих собак Зажмурившись. Вытянув вперед ладонь. Словно искренне ждала, что какой-нибудь из рычащих псов ткнется в нее носом.

Уилл был вынужден остановиться, как вкопанный, потому что на него оскалился ближайший, угрожающе приподнимая губу и шерсть на загривке. Второй будто приготовился к прыжку.

Спокойствие. Только спокойствие. С псами-то уж он справляться умеет.

И вдовцом становиться не собирается. Потому что без нее в общество помощи вдовам и сиротам лезть смысла нет.

— Нора, — негромко обозначил Уилл свое присутствие. — Не двигайся.

Плохо, что за его спиной стучали деревянные башмаки Костаса и тонкие подошвы Хоббса. Пугать

— Я не двигаюсь. Если это тебе не заметно, — съязвила белая маркиза.

Третий пес недоверчиво приближался к ее ладони, жадно принюхиваясь.

— Не смотри им в глаза.

— Я никуда не смотрю!

— А вот это плохо. Погляди на меня.

— Я… боюсь!

— Они тебя не съедят.

— А вот мне так не кажется, — возразила Нора, но послушалась — приоткрыла один глаз. Нашла его взгляд, словно нащупала руку рядом.

— Хорошо, — подбодрил Уилл. — Медленно сделай шаг вбок, ко мне. Плавно, будто бы танцуешь павану…

Нора тихо фыркнула:

— Сравнил тоже.

Но снова сделала, что он просил, шагнула в его сторону. Псы зарычали громче. На боку у маркизы болталась все та же незаметная на фоне энтари сумка.

— Выставь сумку перед собой на всякий случай. И еще шаг…

Топот двух пар ног оборвался пронзительными криками:

— Нора-кызым?!.

— Миледи!

И летящим деревянным башмаком.

Один пес заскулил и бросился прочь, когда в него попало. Второй, тот, что был ближе, не сдержался и бросился на маркиза. Уилл успел отпрянуть и приложить фонарем по боку:

— Пшел прочь!

И крикнуть:

— Нора, а теперь беги к воротам!

Потому что сейчас остался один, и, если он не испугается, то они, шумные и опасные, отвлекут его на себя, в то время как медлительная женщина…

Он едва не пропустил атаку зубов на собственное запястье, потому что медлительная женщина сидела на корточках и кормила последнего пса… колбасой из какого-то свертка! И ворковала ему прямо над холкой, пока тот довольно урчал в еду и махал хвостом:

— Представь себе, после заседания комитета я так торопилась за моим бедовым мужем, что совсем забыла про пожертвование Мехмеда-эфенди для вдов.

На сей раз фонарь проскочил в опасной близости от черепушки пса, еще и Костас с Хоббсом подоспели единой огромной тенью с грозным оро-рыком — даже Уилл на миг струхнул — так что противник, заскулив, подобно первому, сбежал во тьму, поджав хвост.

А вот третий собрат нападающих только что позволил маркизе Кларендон почесать себе лобик. Это уже ни в какие ворота не влезало.

— Нора! — громким шепотом воскликнул Уилл одновременно с Хоббсовским «миледи!».

Хоббс уже разнял вынужденные объятия с лодочником и вновь стал отдельной фигурой британского происхождения. Хартфорд сморгнул — ему не привиделось?..

— Смотри, Уилли, он хороший! — засмеялась Нора. Пес только что взвизгнул и перевернулся на спину, подставляя пузо. — Да? Кто у нас тут такой хороший?!.

А вот Костас, присвистнув, подошел подобрать с поля боя свой башмак и напяливал обратно на ногу. Артур Хоббс был вынужден зажать нос двумя пальцами.

— Он такой хороший, потому что ты скормила ему ужин какой-то вдовы, — выдавил Уилл голосом не менее деревянным, чем костасовский башмак.

— Ты у нас эфенди или ханым? — поинтересовалась Нора у пса и, пока проверяла, пропустила очередную перемену в лице Хоббса. — Ах, ты девочка! Тогда будешь Клара. Фрау Вагнер заслужила сегодня не только на заметку в «Татлере».

— Миледи… — поинтересовался Хоббс с некоторой обреченностью, — мне поискать веревку?

Уилл прикрыл глаза рукой. И только сейчас понял, что, размахивая тяжелым фонарем, едва ее не вывихнул. Подвигал, проверяя работоспособность.

Нора искренне удивилась:

— Зачем? Если Клара захочет, она сама пойдет с нами, правда? Клара?

Она снова потрепала псину по животу и бокам и поднялась.

— Уилли?..

Клара уже тыкалась в шаровары маркизы мордой, выпрашивая очередную порцию ласки.

— Да?

Радует, что Нора хотя бы ждет его последнего слова. Но ведь знает, что не откажет. Маркиза даже поспешила объяснить:

— Кумкват сбежал, а домашний питомец, оказывается, привносит в дом особенное тепло. Ты не заметил? И ты улыбаться стал больше, ведь так?

У него просто не было слов.

— Дорогая, полагаю, у нее блохи.

— Хоббс, что можно сделать с блохами?

— Миледи… полагаю… вывести?

— Вот видишь!

Костас ржал не хуже Искандера, только беззвучно. Уилл держался за последнюю соломинку:

— Но, милая Нора, через два дня ты устраиваешь прием, на котором — полагаю — также будет провинившаяся перед тобой Клара Вагнер? Как ты ей объяснишь, что зовешь собаку ее же именем?

Нора пожала плечами. Почесала нос. Сначала себе, потом Кларе.

Как у нее это получается?!. Собаки, коты, тайная полиция, супруги министров, лимоны, маркиз Кларендон — все расцветают в ее присутствии? Даже обидно от зависти как-то.

— Ты прав. Тогда используем подставное имя. Может, Джонни?

— Джонни — мужское имя.

— Оно звучит почти как «Дженни», но ведь «Дженни» мы ее назвать не можем. Не Кнехтом ведь называть.

Если бы это не было так грустно, было бы смешно. Где Джонни, там и Красный Пес, а Клара-Джонни-Дженни — никто иной, как пес, только женского рода. Мадам Пес. Мадам…

— Назови ее Росса, — предложил Уилл. — По-итальянски — «красная».

— Я сама знаю, что rosso — красный.

— Не «россо», а «росса». Она же девочка. Думаю, и тебе, и ей понравится. Собаки любят рычащие имена. А ты любишь — со значением.

Понимающая ухмылка на лице маркизы расцвела и съехала вбок.

— Хм… Росса… Р-росса, — потрепала Элинор собаку по боку, и та преданно заглянула ей в лицо. — Пойдешь с нами, Росса?

У них как бы тут романтическая прогулка, а выходит, что с ними идет нажравшаяся вдовьей колбасы бродячая портовая собака с перспективой быть удочеренной, дворецкий в отчаянной необходимости подружиться с вонючим псом и вонючим лодочником и вонючий лодочник, издающий время от времени конские звуки и швыряющийся деревянными ботинками.

Да он и сам вонюч, как собака, порт и лодочник, еще и временный калека. Но под руку королева вечера Элинор Хартфорд снова подхватывает именно его. И спрашивает:

— Ты не пострадал, дорогой?

— Так… — хмыкает Уилл, довольный, что его наконец заметили, — запястье немного болит, но это ерунда…

— Дай посмотрю!

— Говорю же тебе — ерунда.

И старательно отвести руку с фонарем подальше. Не скривиться от того, как тянет большой палец.

— Тогда давай сюда фонарь хотя бы. Смотри, Росса и правда идет за нами!

— Семейство Хартфордов растет — очередной нахлебник на моей шее твоими усилиями. Хафие тебе подкармливать оказалось мало?.. Теперь мы содержим еще и собаку?

— Не занудствуй. Она может охранять двор. Мало ли — вдруг какого-нибудь… Джона-бея посетит гениальная мысль ограбить ТВОЙ кабинет? На небезызвестную книгу бухгалтерского учета?

— Разумеется, я занудствую. Я едва не стал потенциальным клиентом Левантийского общества помощи сиротам и вдовам, но я занудствую. Мою жену едва не порвала на куски стая диких собак, но я — зануда. Хоббс, не могли бы вы взять фонарь? Иначе его отберет у меня маркиза.

Рука действительно болела и немного напухла.

— Я тоже почти поседела за сегодняшний вечер, так что мы квиты, — колко фыркнула супруга. — Ты собирался придумать, что с этим делать, кстати. Как успехи? Может быть, ответ был на складе?

Разговор скатывался куда-то не в то русло. Уилл это чувствовал левой пяткой, но снова не представлял, что с этим делать. И неуверенно предположил:

— Составлять рапорт, пока ты пишешь о злоключениях Джона-бея?..

— А когда я закончу?

— Но ведь это будет длинная книга?

— О да. Полагаю, что твой рапорт много короче.

— Значит, собирать данные для нового рапорта.

Нора напряглась. А Росса попыталась влезть мордой в ее сумку, застрявшую между ними, за что получила легкий тычок по бесстыдному мокрому носу.

— А ты будешь рядом писать. Пока я собираю. Ведь так?

Элинор слегка улыбнулась. Кажется, он нащупал верную нить беседы. Позади Костас и Хоббс что-то приглушенно обсуждали, мелькая фонарем между их длинных на разбитой мостовой теней. Кажется, там было обсуждение темы про вероятность захвата легендарным корсаром особняка одного немецкого офицера.

Эх, и Хоббс туда же…

— Но я же не постоянно буду писать. У меня есть еще комитет. Мне придется посещать заседания.

— Значит, я буду собирать данные где-то неподалеку.

— Обещаешь? — Нора протянула мизинец.

Он подхватил его своим и, переплетая, поцеловал соединившиеся большие пальцы.

— Обещаю, прекрасная маркиза, приручающая диких зверей.

— Хорошо, что Росса не мальчик, верно? Потому что назвать ее «Красным Псом» было бы уж слишком компроментирующе для Рида.

— Да, он бы не простил.

Оба одновременно взъерошили лоб большой собаки, пристроившейся за сумкой, все еще пахнувшей колбасой, вероятно.

— Но что будем делать, когда появится мадам Красный Пес? Тогда Рид нас тоже не простит.

— Нора. Пожалей мой скальп.

— Скальп?

— Ты уверена, что будешь любить мужа лысым?

— О, я люблю его и вонючим, как видишь. Хотя я была бы не против, если бы сейчас он стал пахнуть лучше. В этом старинном одеянии не завалялось волшебной палочки или лампы?

— Переоденусь у мадам Олимпии.

— О.

В этом коротком «о» были и облегчение, и ревность, и любопытство.

— Верно. Ее имя начинается именно на эту букву.

Наконец ворота порта. А оттуда до адреса, подкинутого Искандером — пять минут.

-----------------"------------------

От прежнего роскошного салона мадам Олимпии, который злые языки, разумеется, считали злачным местом, у этого неприметного дома в подворотне не было ничего, кроме желтого квадрата окна и надписи над сундуком у входа:

«Здесь оставляют револьверы, кинжалы и политические взгляды».

Уилл хмыкнул, демонстрируя турецкую табличку Костасу. Лодочник присвистнул, чем невероятно порадовал тявкнувшую в колодец двора Россу:

— Так не соврал Искандер-бей — жива мадам Олимпия!

Изнутри доносились приглушенные звуки старого пианино и смех.

— Это вроде закрытого клуба? — спросила Нора, вглядываясь в окно так, как могла себе позволить леди с повышенным уровнем любопытства.

— О, Нора-кызым, Артур-бей, — обратился Костас своим любимым тоном сказочника уже к двум слушателям, — мадам Олимпия всегда была настоящей волшебницей из восточных сказок. А в восточных сказках можно намного больше, чем в европейских. Так ты говорил, Уилли?

— Костас, — предупредительно рыкнул Уилл Хартфорд.

— А что «Костас»? Раз ты привел золотую рыбку сюда, не побоялся, то и рассказать надобно.

Нора предвкушающе закусила губу.

— Он был в нее влюблен — верно, Костас?

— Да в мадам и Артур влюбится — зуб даю!

И дворецкому снова прилетело по спине. Правда, с тех пор, как Уилл узнал о юношеских увлечениях Хоббса, за него стало как-то спокойнее. Так что неожиданный его греку ответ удивил только Нору:

— Костас, я тоже вас могу хлопнуть по спине. И вам может не понравиться.

— О, Артур, я с удовольствием померяюсь с тобой силами! — обрадовался непробиваемый Костас, и Уилл только усмехнулся в кулак, которым вовремя почесал заросшую за день нижнюю часть скулы.

Нора сдержала совершенно неприличествующий маркизе хрюк подобным образом. Потерев нос.

Росса сосредоточенно вынюхивала ящик для оружия и политических взглядов.

— Хоббс, мы будем болеть за вас, — сообщила она дворецкому со всей широтой своей души.

— Ты не бойся, золотая рыбка, Уилли-бей берег себя для тебя — это я голову на отсечение даю. Не было у него никого до тебя и после не будет. Такой уж человек наш Уилли-бей.

Уилл прокашлялся, пожурил старого болтуна:

— Ты так не разбрасывайся зубами и головой, Костас. Пригодятся еще.

— А что — неправда разве? — лукаво прищурился пакостный старик.

Полное умиления лицо Норы тут же заострилось ревностным подозрением. Уилл развел руками и пояснил сам:

— Дорогая, конечно, берег. Случалось кому из гостей возжелать романтики и снять комнату, чтобы уединиться — и мадам Олимпия не была против. Но без тебя в жизни зачем мне такое было?

— О, Уилл! — воскликнула растроганная Нора и, убедившись, что, уловив ее порыв, заставил Костаса отвернуться, бросилась ему на шею, шепча: — Ты у меня такой хороший.

Улыбка ползла сама собой по совершенно глупой роже, так что Уилл съехидничал:

— Прям как Росса, да?

Потому что неизвестно еще, что там с возможностями уединения в этом новом прибежище мадам Олимпии теперь, да и вести жену в салон за такими делами, которые решаются в спальне, еще и после того, как едва выгребли из ссоры — не лучшая затея.

И потому что не факт, что былых навыков Хоббса хватит на то, чтобы удерживать Костаса дольше этих мгновений.

— У мадам Олимпии можно было все, Хоббс, — намеренно обратился к дворецкому Уилл в качестве знака, что уже собрание распускать нет нужды, — напиться, спрятаться, узнать секреты, еще не напечатанные в газетах, научиться играть на уде, подискутировать о восточной поэзии, встретиться тайно, проговорить до утра… Немудрено, что салон был популярен. Глянем, что там теперь?

Нестерпевшая присутствия некого аромата Росса карябнула лапой дерево сундука и — неожиданно — тот оказался открыт, так что вздорная собака нырнула туда всей передней частью корпуса, и пришлось ее вытягивать с шумом и грохотом всем вчетвером.

-----------------"------------------

И тогда, конечно же, дверь не могла не распахнуться.

Уилл выглянул откуда-то между задней дрыгающейся лапой Россы и лысеющего седого затылка Хоббса и увидел ее. В простом платье и только одно украшение вроде того дешевого, что недавно надела Дженни, да только спина все такая же прямая, и длинная лебединая шея, открытая высокой прической. Темные глаза, что глядят в душу…

Главным стыдом Уилла было то, что первые свои стихи он посвящал этой великолепной женщине. И читал вслух перед всем салоном, получая заслуженные аплодисменты или смешки — в зависимости от того, в каком состоянии были посетители.

— Уилли-бей?! — узнала без колебаний мадам Олимпия.

И расцвела добродушнейшей улыбкой.

— Я вижу, ты приехал не один.

— Мадам Олимпия! — выскользнул Костас из-под Хоббса, и Уилл едва не получил в глаз его деревянным башмаком. — А я был уверен, что ты разорилась! А ты… вот ты где! Так рядышком была все это время!

— Костас, время тебя не пощадило, — сообщила мадам Олимпия, как всегда метко. — Голова уже вся в снегу…

И она коснулась косынки на голове преклонившего колено грека.

— Но ты ведь будешь и дальше уверен, правда?

А вот она совсем не изменилась. Разве что глаза теперь кажутся усталыми… Но прежде Уилл не догадывался, что такое взрослая жизнь — возможно, так было всегда.

— Я твой рыцарь и слуга до гроба, мадам Олимпия!

Уилл тем временем помог подняться и отряхнуть одежду Норе, и с задними конечностями неугомонной Россы остался только Хоббс. Собака возмущенно гребла передними лапами по пыли закоулка, где ютилась дверь мадам Олимпии, но хотя бы сундук с политическими взглядами был отвоеван.

— Мадам Олимпия… позвольте представить мою жену, Элинор Хартфорд.

— Он теперь маркиз Кларендон, наш Уилли-бей, мадам Олимпия, представляешь?!. И жена его, золотая рыбка — тоже маркиза.

Мадам Олимпия в ответ потянула носом и усмехнулась радушно. После протянула Норе руку:

— Почему бы вам не войти, дорогая маркиза?.. Вы играете на пианино? Заварю вам чаю и расскажете, какие стихи вам посвящает наш мальчик Уилли.

Уилл скривился. Он и забыл, что… Что он для мадам Олимпии всегда был «мальчиком»…

Что после того, как она посмеивалась над его стихами, он и особенно невзлюбил это детское «Уилли»… В общем…

— Так ли они пылки, как и он сам? Уилли, мальчик, тебе бы переодеться.

Счастье еще, что Нора не успела отреагировать, а мадам Олимпия уже поинтересовалась:

— И представь своего второго друга, Уилли-бей?

— Ах… это наш дворецкий, Артур Хоббс.

— Миледи… — прокашлял Хоббс из пыли, не отпуская их нового домашнего питомца и уклоняясь от попыток того укусить, — польщен.

— Мы с Артуром договорились раскурить кальяну.

— Я сомневаюсь, Костас… Кхе…

— Артур, оставьте бедное животное, — предложила мадам Олимпия. — И присоединяйтесь в нашему чаепитию. Кальянной, к сожалению, сейчас у меня нет.

— Ох, миледи… — последовал ее приказу дворецкий с явным облегчением, — ваши слова утешили мои уши. Тем более, что время чая сегодня осталось без чая.

Росса забилась в угол двора и оттуда зарычала на Хоббса.

— Вот и верно, Хоббс… Не переживайте — Росса вас полюбит, я уверена, — тем временем отозвалась Нора, ныряя в прямоугольник света первой. — Мадам, за все четыре года нашего брака из стихов мужа мне попался только один. Довольно дурной, должна признать. Но, учитывая, где он черпает вдохновение, это и неудивительно…

Уилл остался с Россой один. Посмотрел на грустного пса не менее тоскливо.

— Как жить теперь, Росса?

— У… — согласилась собака, что в жизни все у маркиза Кларендона непросто.

-----------------"------------------

Признаться, леди Элинор немного корила себя за то, что так издевается над мужем. Что бы сказала миссис Берч на такое поведение, если она не поощряла даже шлафрок в коридоре и босые ноги?.. Тем более страшно представить, что бы сказала герцогиня Ривенхолл. Наверное, в качестве страшной мести свекровь подбросила бы священных скарабеев им в супружескую постель. Уилл был бы счастлив, Нора — умерла бы от ужаса.

Но открывать прошлое этого серьезнейшего, мрачнейшего холодного маркиза, что позволял себе глядеть на нее чуточку свысока все годы брака, что приезжал всего на пару месяцев после каждой миссии — ну как тут не воспользоваться?

Уилли-бей, мальчик Уилли. С пылкими стихами, разбитым носом, рваным сюртуком…

Да и теперь, полюбовавшись на него в деле — на заборе, в можжевельнике, за складскими ящиками… Ну как можно воспринимать его серьезно?!.

«Моя жена прекрасней роз, прекрасней лилий и мимоз»…

А еще мадам Олимпия столько могла бы рассказать!..

Всему виной родство с тетей Беатрис, вероятно. И тлетворное влияние балагура Костаса.

Из небольшой комнатки пришлось спускаться почти в подвал. Нора придерживалась рукой за шершавую каменную стену, с которой ссыпалась известка. Противно, немного страшно и… будоражит тайной. Потолок был низким — пришлось пригибать голову, а уж Хоббсу и Костасу — и вовсе. Винтовая лестница закончилась занавеской вроде ковра и — взору маркизы открылся небольшой зал с низким потолком и старыми диванами. На столике у каждого стоял чайник с подогревом на маленькой свече и поднос. На одном сидел старый полноватый мужчина с книгой и в очках: на пришедших он вовсе не отреагировал. У другого расположились трое молодых людей, шумно что-то обсуждая на своем языке. В дальней комнате тоже кто-то сидел и негромко беседовал. Тоже мужчины. Посередине зала стояло старенькое пианино. Пахло здесь табаком, специями, кофе и сладостями.

— Здесь все еще можно исчезнуть, — прошептал за спиной Норы Костас. — На час, на день, на месяц… Золотая рыбка, проходи, не стесняйся. Артур, и ты тоже. Нам еще предстоит померяться силами — помнишь?

Следом за их троицей вплыла мадам Олимпия. Она была высокой и полноватой — но язык бы не повернулся сказать «толстая», потому что… потому что в ней столько было величавости, сколько не в каждой леди и графине найти можно в разгар сезона. Потому что кто-то учится это изображать всю жизнь, а у кого-то достоинство приходит с рождением.

— Костас, позаботься о наших друзьях Элинор и Артуре, — велела мадам Олимпия. — Садитесь, милый Артур, — прямо за плечи усадила она обомлевшего Хоббса на диван, — будьте как дома. Сейчас я принесу чаю. Да, и — Костас — при случае передай Искандер-бею, что, несмотря на все тридцать три несчастья его души, он по-прежнему должен мне шестьдесят два куруша. Я не забыла. Дорогая маркиза, и ты присаживайся, — Хоббс побледнел, потому что мадам Олимпия потянула Нору сесть на тот же самый диван, -, я о стольком хочу тебя расспросить!.. Наш мальчик Уилли совсем вырос… Подумать только — женился!

Нора, конечно, пожалела бедного Хоббса и осталась стоять. Мадам Олимпия собирала в ящик не только политические взгляды, видимо, но и все ранги и титулы входящих. Это было и вправду… как в волшебной сказке. Но сразу отказаться от этикета — странно.

— Я только сначала поднимусь наверх и найду что-то приличное для Уилли, если вы не против. Он же там от стыда сгорает и, наверное, даже не войдет теперь. Такой чувствительный юноша!

Элинор снова посетили угрызения совести. Вот уж верно — остался там, бедняга, в подворотне вместе с Россой. И… мадам Олимпия уж точно обращается с ним с неподобающим воркованием.

— Вы знаете, Олимпия… наверное, я поднимусь вместе с вами и уговорю его войти. А… какими были его первые стихи?

— О, — рассмеялась женщина, и указала на стену у лестницы, покрытую вырезками из газет и писем, — вот здесь мы и найдем… Мне посвящал, так мило. Понимаешь — Уилли привел Костас семь лет назад, мокрого, побитого, продрогшего… Отпаивать. И его отпоили ракией, чтобы согрелся как следует. Компания поэтов… — Олимпия водила пальцем по пожелтевшим бумажкам, и Нора разглядывала разные языки, записки, закорючки… и первой узнала родной почерк. — Вот и заразился от них, объявил меня своей музой — потому что ему сказали, что без музы никак. Такие милые получились — ракия чудеса творит, девочка моя маркиза… Где же они…

— Я думал, ночь черна. Но ваши очи, — прочитала Нора вслух, -Похитили у сумерек последний свет. Хорошо ведь! И, если рай мне посулят, как прочим, То и в нем найду ваш силуэт.

Даже сделалось обидно. Потому что Олимпии досталось про очи и сумерки, а ей… мимоза всякая.

— Я тогда сказала ему, — засмеялась Олимпия, — что в раю будет тесно от женщин, которым он это прочтет. А Уилли уперся, что я, мол, единственная такая… Но пойдем, милая Элинор — он ведь и правда там с собакой выть на луну будет, если ты его не уговоришь войти.

— Ой, а вот еще… Это тоже его?

Честное слово — Нора собиралась уходить. Но… но.

— Я храню их все, — кивнула Олимпия серьезно и прочла сама:

Склоняется к воде жасмин, Как легкий шаг моей ханым. И даже ветер, странствуя повсюду, Не может быть таким желанным.

Знаешь, девочка маркиза, что сказали его друзья тогда?

— О-о, помню этот шедевр! — появился Костас за их спинами со своим характерным запахом. — Вот что ты, мадам Олимпия, Уилли-бея нашего ругаешь. Хорошие ведь стихи.

— Искандер-бей спросил, как ветер может быть желанным. И Уилли ответил: «не знаю». А Костас сказал именно это: «красиво ведь». У вас обоих нет поэтического чутья, Костас. Но ты хотя бы не пишешь стихов. Что скажешь, Артур?

Хоббс, который Артур, вздрогнул на своем диване.

— Не уверен, что мне дано судить о стихах, миледи. Но чай у вас хороший.

Олимпия снова рассмеялась.

— Пойдем, девочка маркиза Элинор. Простудится наш Уилли там один.

— Ветер может быть желанным, — пожала Нора плечами, чувствуя моральную необходимость заступиться за бедняжку Уилли. — В летний зной, например. Вам ли не знать.

Она может подтрунивать над Уиллом. Костас тоже может немного. Но Костас это делает иначе. А вот мадам Олимпия… Конечно, Уилл тот еще балбес, как даже Хоббс изволили сказать… Даже про нее вот. И про Искандера. И у мадам Олимпии Искандер целый «бей», а Уилли…, а над Уилли она потешается. Не со зла, просто… совсем не воспринимает его всерьез.

Он ей со всей душой стихи дарил, «моей ханым» называл, а она… на стенку и гостям потешаться и разбирать рифмы. Не удивительно, что он теперь смущается своего увлечения, даже перед женой. Или — особенно перед женой.

А жена — туда же! Фу, как стыдно.

Уилл не похож на британских мужей вроде сэра Уайта, что стукнут кулаком по столу и возьмут не уважением, так страхом. Как и сказала мадам Олимпия... он слишком чувствителен для такого. Слишком добр, слишком искренен. Вместо того, чтобы настоять на своем, он предпочтет молча страдать. Над депешами.

А она его выставляла в кабинет...

Правы миссис Берч и герцогиня. Уважение к мужу — это не просто долг или необходимость. Это все равно что внутренний компас. И худо, если его не завезли.

— Уилл и вправду вырос, мадам Олимпия, — по сей причине довольно чопорно сообщила Нора. — Унаследовал титул, совершает важные дипломатические миссии и встречается с послами на чай. Позвольте попросить вас… учесть это в дальнейшем. Вы хотели предложить ему переодеться. Пойдемте? Нет, Хоббс… вы… отдыхайте, вы заслужили. Мы сами.

Олимпия посмотрела на Нору внимательно и серьезно резюмировала:

— Хорошую жену взял себе наш мальчик Уилли. Вот и правильно, что теперь стихи он пишет тебе. Конечно, пойдем, дорогая.

-----------------"------------------

Глава 18. Этюд в три руки и армянские студенты

-----------------"------------------

Когда Нора отворила отлично смазанную дверь, Уилл сидел в квадрате света напротив Россы на корточках и почесывал ей лоб, глядя на звезды.

В сердце сделалось так тепло от этой картины.

Он ни разу не повысил на нее голоса. Он хороший муж и будет хорошим отцом… Даже в носу защипало немного.

Росса заметила ее первой, и хвост заходил ходуном.

— Нора? — обернулся и Уилл.

Она медленно подошла к мужу и присела рядом. Погладила пса.

— Мадам Олимпия все еще хранит твои стихи про ханым и про рай.

Он тяжело вздохнул и собрался было подняться, только Нора положила ладонь на его запястье, которое — ох — все же распухло, как маркиз не храбрился. Провела подушечкой пальца, совсем слегка, проверяя твердость отека.

Неприятная была твердость.

— Нужно будет попросить у мадам Олимпии мазь — обработать. Она сейчас собирает тебе переодеться. Знаешь, мне стихи тоже даются плохо.

— Я так не думаю, — засмеялся Уилл, но уже не так напряженно, — ты хорошо чувствуешь слова и ритм. Я вырезаю твои заметки из «Татлера» с самого нашего знакомства, знаешь ли.

Нора покачала головой с улыбкой и погладила его по плечу. Плечо воняло жутью порта и застарелым потом Антонио Дюбуа.

Он собирает ее заметки с самого знакомства. Только к концу четвертого года замужества до нее дошло то, что мадам Олимпия знала с первой с ним встречи, с ночи, когда спас маленького болгара: какой чувствительный Уилли.

Положила на это плечо голову — и пусть волосы провоняют, можно сходить в хаммам, а момент не заменить ничем — и улыбнулась в пустоту.

— Я написала тебе ответ.

— Ответ?..

— На той газете. Когда вернемся, можешь удостовериться. Дела со стихами у меня обстоят даже хуже, чем с виолончелью, — она отстранилась, чтобы заглянуть мужу в лицо и спросила: — Но ты же все равно меня любишь?

— Конечно, я тебя люблю!

Его лицо скрывали ночные тени, но все равно было видно, как удивленно взметнулись кустистые брови в ответ на ее вопрос. Будто она спросила, нравится ли ему дышать или есть или собирать жуков.

— И я тебя тоже люблю, — Нора потянулась и чмокнула своего маркиза в кончик носа. — А остальное не имеет значения. Пойдем, сыграем на пианино в четыре руки и опозоримся вместе. А потом выпьем чаю. Хоббс похвалил качество заварки.

Уилл встал первым и подал ей руку:

— От таких предложений не отказываются, моя прекрасная маркиза. Не кажется ли вам, что у вас появилась привычка втягивать меня во всякие сомнительные мероприятия?

— Не кажется, — она дала ему себя подтянуть наверх и поправила его взъерошенные после явного падения в воду пряди. Жесткие от соли. — Вы успешно влезали в них самостоятельно еще до нашей встречи.

Смех высвободил из обоих последние отголоски неловкости.

— Но, — добавила лукаво Нора, — должна признать, что и я тоже. Влезала. Чему доказательство наше с вами знакомство, милорд.

— И та ночь в Дувре.

— И та ночь в Дувре…

Он так переживал, что втянул ее в политическую миссию. А всего-то ловил за руку нелегальных поставщиков бренди через Нормандию.

Смешной. Милый. Чувствительный. Она будет беречь его как зеницу ока.

— Жаль только, что мы поняли это лишь через четыре года, — сказал Уильям то самое, что вертелось в голове и у нее.

В конце концов — они так похожи.

— Мы наверстаем.

— Всенепременно. Росса, соблаговолите ли подождать ваших хозяев в сей презренной пыли?

— Надо ее накормить.

— А меня можно тоже? Осталась еще колбаса для вдов? Я тут вспомнил, что с этими складами совсем не ужинал и не обедал. А Росса пировала четверть часа тому назад.

— Зато о тебе напишут в газетах. Когда читать? Завтра?

— Не обо мне. И вряд ли завтра. Но дело… дело сдвинулось с мертвой точки. Да.

В его голосе было столько гордости! Ну чем не мальчик Уилли. Ее мальчик Уилли. Сочиняющий плохие стихи. А для остальных — как минимум Уилли-бей. Или вовсе — Уильям Хартфорд, маркиз Кларендон.

— Пойдем… Надеюсь, у мадам Олимпии есть не только заваренный согласно стандартам Хоббса чай.

-----------------"------------------

Играли в три руки: запястье Уилла оказалось травмировано сильнее, чем казалось, так что пришлось не только намазать мазью, но и туго перебинтовать. Поэтому они выбрали простенькую сонатину Диабелли в до мажоре.

После представления собравшиеся разношерстные гости всяких культур, наций и происхождения хлопали неистово — хотя, конечно, их впечатлил энтузиазм и сам факт ансамбля, чем качество исполнения.

Судя по тому, что у троицы студентов — длинный нос одного казался смутно знакомым — стояла на столе ракия, а полный мужчина в углу выглядел глуховатым, исполнение они оценить были не в силах.

Но вот Хоббс, например, мог. И он пояснил мадам Олимпии, которая тряслась от смеха, со всей британской учтивостью:

— Не могу не отметить, миледи, что семейное счастье Хартфордов значительно превосходит их музыкальные способности.

— Что верно, то верно. Но на светских приемах вам лучше не играть, мои дорогие дети.

— А я и не представлял, что ты тоже дипломат, Артур! — прохохотал Костас, подмигивая красному, как рак, Уиллу.

От усилия — не от стыда. Маркиз весь этюд вполголоса считал размер. Которого Элинор придерживаться никак не удавалось.

Он подал Элинор здоровую руку, чтобы проводить к дивану, где Хоббс, отпив чаю, деликатно согласился с лодочником:

— Я стараюсь.

-----------------"------------------

Костас наконец уговорил Хоббса пойти искать кальянную. Это казалось невероятным, но — факт.

Мадам Олимпия ушла на кухню пополнить запасы вишневого чая. Который совершенно точно происходил с Цейлона, а палочки корицы только усиливали аромат сушеных вишен.

Сидеть с Уиллом рядышком, дремать у него на плече, слушать, как новый посетитель — одинокий молчаливый толстяк — меланхолично наигрывает один и тот же плохонький вальс, вдыхать ароматы…

Какое счастье, что Олимпия нашла маркизу чистую рубаху и брюки…

За столом студентов ракия подогрела громкость голосов, спорили они по-французски, так что все было понятно.

— Господа, вы снова и снова пытаетесь писать о министрах и большой политике. Министры были вчера и будут завтра. Найдите мне историю, которую будут пересказывать в кофейнях. Читали про Красного Пса? Вот, что нужно жителям Константинополя!

Упомянутый Красный Пес заставил обоих Хартфордов навострить уши.

«Господ» отчитывал моложавый человек постарше.

— Так он преподаватель, — поняла Нора и прошептала по-английски.

— Похоже на то, — сказал Уилл, не шевеля губами.

— Но Красный Пес как раз Вагнера и обчистил! — рьяно возражал длинноносый студент. Тот самый, что показался Норе знакомым еще во время этюда за пианино.

Уилл будто почувствовал ее подозрения и пояснил так же тихо, так же подбородком в висок:

— Армянский спорщик из кондитерской.

Вот оно что!.. Как тесен мир.

— И что он у него взял? — поддакнул второй студент, не менее распаленный, чем мсье Длинный Нос. — Книгу учета! Даже Красный Пес, корсар, понимает, что Германия — противник, с которым надо считаться. И они делят нашу родину, мсье Дюмон, не вашу! Вот вы и не понима…

— Я очень даже понимаю. Читали на прошлой неделе, как задержали парня на Галатском мосту?

— Челиде Йылмаз? Революционер?

— Не закончьте так, как он со своей пылкостью, мсье Левонян.

Левонян?!.

— Там еще были британки в турецких энтари, — поддержал Левоняна Длинный Нос. — вам не кажется это подозрительным?..

Левонян, силы небесные!.. Ведь сейчас можно…

— Даже не думай, — шепнул Уилл предостерегающе. — Британка в турецком энтари.

— Уилли, быть так близко!.. Волосы заново отрастут, зато Рид будет счастлив!..

— Ты мешаешь разведке, Нора.

— …подстрекать к мятежу. Европа только и хочет, что ослабить Османскую империю, слышали, как они называют нас?!.

Ракия на Левоняна действовала явно не положительно. Впрочем, Длинный Нос держался не лучше.

— Больным стариком Европы, что за дикость!..

— Господа, я вас прошу успокоиться. Вы не видели вывеску над входом?.. — попытался мсье Дюмон утихомирить молодых людей.

Левонян погрозил пальцем французу, криво усмехаясь:

— А мы, мсье Дюмон, к дебатам по средам готовимся. Не придеретесь!

— Еще как придерусь, Левонян. И вы, Багратуни, тоже имеете все перспективы вылететь из школы.

— Мсье Дюмон, но мы же с вами! — заканючили студенты. — Мсье Огюст Дюмон!.. Вы же не только преподаватель, вы журналист Le Temps, у вас такое прошлое!.. Будьте снисходительны!

— Именно поэтому вам должно быть стыдно, — отрезал француз. — Я приехал из Парижа, чтобы обучить таких оболтусов, как вы, привел выпить по рюмке и забыть о политике хотя бы до полуночи.

— И заговорили о Красном Псе! — возник Багратуни.

Элинор стало жалко беднягу Огюста Дюмона из Le Temps. Зато вот руки Уилла — и больная, и здоровая — подрагивали в желании записать все услышанное. Вроде задних ног охотничьего пса лорда Блэкстоуна. Во сне.

Левонян, ну зачем ты столько пьешь, к тебе такие важные вопросы…

Французский журналист посмотрел на студентов поверх стакана.

— Потому что Красный Пес — не политика. Это сюжет.

— Он ограбил дом немецкого офицера!

— И вот теперь это политика, — вздохнул Дюмон. — Проклятая профессия.

И налил себе еще.

— Европа делит империю! — заявил Левонян, тоже хватая пустеющую бутылку.

— Европа делит деньги, — поправил Багратуни. — Империя прилагается.

— Запомните, господа, — наставительно поднял палец Дюмон, — если в одном деле одновременно появляются немецкий офицер, книга учета и исчезнувший четыре года назад английский корсар, то журналист обязан искать не корсара. Он обязан искать, кому это выгодно.

Нора вцепилась в руку Уилла. А мсье Дюмон туманным взглядом даже мазнул по ним, оборачиваясь по сторонам. Нора быстро прикрыла веки и изобразила полнейшее наслаждение вечером на плече любимого мужчины. Благо, это оказалось несложно: совсем недавно она испытывала именно это чувство.

Уилл очень вкусно зевнул и потянулся ее поцеловать. Прилюдно! Когда француз смотрит!..

Она вжалась в диван, но муж в пылу дипломатического прикрытия даже не думал про приличия!

— Корсар интересен читателю один день, — продолжал тем временем Дюмон поучать молодежь, а железная рука ничего не подозревающего Уилла кольцом тянула ее к себе, — но деньги — деньги бессмертны. Раскрутите эту историю, доберитесь до сути, а не до корсара — и у вас будет столько статей, сколько редакторам «Вестника» и не снилось! Давайте, Левонян, напрягите извилины — они же у вас еще не все утонули в ракие? Кому выгодно?

— Британии! — шлепнул ладонью по низкому столу Длинный Нос Багратуни.

Впрочем, за носом Уилла не было видно ничего, кроме самой ладони. Маркиз Кларендон искренне считал, что целоваться с женой в публичном месте — решение всех его проблем!

Он целовался хорошо, конечно, и даже дергаться не позволял, шипел в губы. И ничего, что рука больная.

— Вот и копайте материалы возле посольства.

— Как низко пали нравы человеческие, — вздохнул толстяк за пианино так громко, что Дюмон и компания затихли, а Нора коленом почуяла, что взгляды присутствующих устремлены на них.

Даже глуховатого мужчины с газетой.

— Ma chérie, — проворковал Уилл, почти не отлипая от ее лица, — не желаете ли уединиться?..

Она незаметно отдавила ему ногу, но вслух протестовать не рискнула — снова скажет, что мешает разведке. Но такое!.. Уилл поморщился и пояснил. Достаточно громко для всех и по-прежнему по-французски:

— Чай мадам Олимпии располагает к романтическому настроению.

— Какая опасная заварка! — ужаснулся толстяк.

— Но что на это скажет ваша жена, дорогой? — наконец пришла Норе в голову дельная мысль.

Он икнул совсем незаметно — просто она почувствовала короткую дрожь по всему телу от неожиданности.

— Все и так уже зашло слишком далеко.

— Молодожены, — объявил мужчина с газетой на весь зал.

Толстяк, который слышал каждое слово, просветил тугого на ухо:

— Любовники, сударь. Любовники.

— Британцы, — фыркнул презрительно Левонян. — Багратуни, берем интервью? Про посольство?

— А-а, и как я не разгадал акцент! Погоди… мсье Дюмон, вы забрали мой блокнот?..

-----------------"------------------

Левонян подлетел с блокнотом, как промозглый ветер ноября из-за блэкстоунского холма.

— Господа, можно буквально два вопроса?

— Конечно, — с ангельской улыбкой ответила Нора, — мы молодожены из Йоркшира. Муж разводит жуков.

И ткнула своего чувствительного мужа вперед. А потому что нечего было целовать!

— Жуков?!. — поперхнулся родственник любви всей жизни Рида.

— Да. Навозников. И скарабеев. Кстати, мсье Левонян, нет ли у вас родственницы с той же фамилией?

— Есть, конечно! Целая дюжина!

От радостно оскалившегося студента в лицо вплыл спиртовой дух, аж голова закружилась. Нора оступилась, и Уилл крепко схватил ее под локоть.

Недовольно. А что он хотел, чтоб она сделала в такой ситуации? Мог говорить сам.

Но дюжина мадам Левонянов…

— Вам, Багратуни, еще учиться и учиться ремеслу журналиста, — одернул Дюмон учеников. — Как и вам, Левонян. Господа, — обратился француз прям к ним, — не желаете к нам присоединиться?

И качнул бутылкой пригласительно.

— Нет, — коротко возразил Уилл. — Мы желаем УЕдиниться. Уже минут десять.

— Но я желаю узнать про Левонян, — пискнула Нора.

За что была беспощадно ущиплена в подходящий для этого бок. И вынуждена грустно подтвердить:

— Да, мы желаем уединиться…

Толстяк вздохнул:

— Любовь по принуждению…

Мадам Олимпия зашла с новым подносом кипящих чайников и остановилась, обозревая сложившуюся ситуацию.

Ей хватило двух секунд.

После это невероятная женщина расхохоталась, сунув поднос обалдевшему высокоморальному толстяку:

— Уилли, мальчик, ну совсем не изменился! Вы знаете, господа, семь лет назад он пришел сюда мокрым, грязным и побитым, и тогда написал свой первый стих, хотите послушать?.. Декламировал его вот точно так, как целует сейчас свою девочку: гордо, уверенно, пылко — будто нет великолепнее него никого на свете! Да идите же сюда, Арам, Карим! Вы бы попробовали написать что-то такое, а не эту вашу политику, успеете еще с ней, с политикой… Вот! Склоняется к воде жасмин…

Огюст Дюмон, конечно, стихами не купился и внимательно посмотрел Уиллу в глаза. Муж взгляда не отвел. Только кивнул. И тугому на ухо почитателю газеты — тоже.

Француз ответил тем же.

Господин с газетой был не только глуховат, но и слеповат.

И хорошо. Одним свидетелем позора меньше. Хотя, возможно, легенда про Йоркшир прикроет имя Кларендонов.

Хотя про энтомологию она рассказала… Но не сдержалась просто. Репутация вопила об отмщении громче здравого смысла.

На лестнице Уилл прошипел, толкая в спину:

— Тебя в разведку брать нельзя!

— Ты сам говорил, что я твое лучшее прикрытие, — возмутилась Нора, — и мы бы узнали еще больше, если бы ты не начал целоваться!..

— Что это было про жену?!. Думаешь, француз не узнал меня? Мы встречались несколько раз!

— Так ты поэтому кивал ему?..

— Теперь пойдет слух, что маркиз Кларендон не верен жене! Что за жалкая байка про молодоженов?!.

— Ну, прости, я про твои знакомства не знала! А как мне было еще высказать свое несогласие?!. Поцеловать маркизу Кларендон при всех — надо было додуматься?!.

— Ты и так маркиза Кларендон!

— Я в шароварах и я с твоим французом не знакома. Пусть сочиняет про другую женщину. Из Йоркшира. Я дорожу своим добрым именем!

— А моим — нет?!.

Они снова ссорились. Проклятые армянские студенты!

Проклятый Красный Пес, чтоб ему до смерти ходить с фонарями!

Правда, когда за распахнутой в подворотню дверь на них обоих прыгнула Росса и начала вылизывать лица, в щекотке и свалке все как-то смазалось. Она заволновалась за его руку, а он помог ей подняться, и оба отмахивались от Россы…

А потом Уилл сообщил:

— Впрочем, если подумать… Дюмон достаточно умен, чтобы сложить два и два. Главное, чтобы этот родственник… не написал ничего по пьяни. В качестве лабораторной работы. Сэр Уайт тогда меня вовсе живьем съест, ты же это понимаешь?

— Давай тогда для разнообразия сейчас целоваться не будем, — предложила Нора и первой двинулась в темноту улицы. — Какая жалость: Хоббс забрал фонарь.

Она все еще немножко злилась. В данный момент — на сэра Уайта. Потому что списать случившийся позор можно было на него.

Но если об этом узнает Ривенхолл-парк или аббатство Нортумберленд, то…

То можно смело идти в монашки.

— Думаешь, нас раскрыли?

— Думаю, ты снова всем спутала карты.

— Уж хорошо, что не только тебе.

— Прости, я погорячился.

— Я тоже. Наверное.

— Мне не придется спать в кабинете сегодня?

Его голос за спиной звучал так жалобно, что Нора невольно вспомнила его же фразу, оборачиваясь на полшага:

— Уилл! Мы, конечно, на Востоке, но я же не зверь!

И не монашка.

-----------------"------------------

Глава 19. Виолончель миледи и утро над Босфором

-----------------"------------------

Лорду Хартфорду несказанно повезло: он действительно не спал в кабинете. Правда, возможно, исключительно потому, что согласился с женой на тему того, что Джон-бей, британский дипломат, родом из Йоркшира и женился в прошлом месяце на совершенно невыносимой особе.

Может быть, его не выгнали в кабинет и потому, что он заявил, что эта особа скорее очаровательна, чем невыносима, и похожа на золотую рыбку.

Пришлось также рассказывать эту любимую сказку Костаса и извлекать уроки вместе с внимательной слушательницей. И очаровательной. Как золотая рыбка.

Он, конечно раздувает из мухи нефритового слона: в кабинет его выгнали всего лишь раз за все время, но это оказалось слишком неожиданно и оставило глубокий след в душе. Тем более, что этот след был закреплен неделей почти-равнодушия и скорее вынужденного соседства, которое случалось в каждом втором британском браке, но не в их.

Потому что их — всегда был первым.

И эта ночь — тому великолепное подтверждение.

Из счастливого сна маркиза выдернула виолончельная трель. Очень плохая, совершенно немузыкальная трель.

Элинор Хартфорд мстила за вчерашний позор.

— Уиии-у-ии-аа!

Примерно так вопил на соседней террасе терзаемый смычком маркизы ни в чем не повинный инструмент. На всю Перу и Галату.

Уильям поморщился и приоткрыл один глаз. И первое, что увидел, был… рыжий кошачий зад с откляченным хвостом.

— Ии-ааа-уу-и!..

Вздох ужаса вырвался непроизвольно, и кот соизволил повернуться фасадом со счастливым мявом. И разными глазами.

Кумкват?!.

Да, Кумкват. Бросился тереться о его лицо с выражением искренних сожалений по поводу своего отсутствия неделю на вилле Дюбуа. И — куда более вероятно — голода.

— Вы припозднились, сударь, — отнял лорд Хартфорд гибкое увесистое тельце от своего лица и сел, почесывая урчащему Кумквату шею, — вместо вас миледи удочерила Россу.

— Мяу.

— Ведь вы не предупредили, что вернетесь. Понимаете, да?

— Мя.

— Уии-ааи-у!

Кумкват прижал уши и недовольно ударил по шелковому покрывалу хвостом.

— Не нравится? — Уилл встал, нашарил домашние туфли босыми ногами, не отпуская уютно свернувшегося в руках кота. — Мне тоже… ох.

Зевнул напоследок и вышел навстречу залитому рассветным небом Босфору на террасу.

— Сегодня Искандер должен наведаться на склад Гросса с проверкой, — сообщил Уилл Кумквату. — Я хорош, как бы там маркиза со своей виолончелью не дули губки, да?

— Мрр.

— Ладно, Кумкват. Она тоже это понимает.

Маркиза в очках и своем легком шлафроке обнаружилась на маленькой террасе своего кабинета: она то водила смычком по несчастному инструменту, то его откладывала и делала пометки в блокноте на табуретке рядом.

На данный момент она увлеченно писала и не тревожила общественность. Видимо, история Джона-бея спасла соседей снизошедшим вдохновением. Или дело в несчастной Кларе Вагнер, которая едва не превратилась в имя для бродячей собаки. Чем еще Норе насолила эта немка с детьми в Европе и вторым мужем в посольстве.

На виноградном навесе внизу влюбленно бормотали голуби, и кошачье тело тут же заинтересованно напряглось.

Губы сами вспомнили сентиментальные строки Стивенсона:

«Мой дом» скажу. Но стая голубей Считает крышу вотчиной своей. Так влюблены, что им не до меня…

По Босфору уже ползли баржи, лодки, и прибывал пароход с Черного моря. Город давно уже не спал, намного раньше, чем его разбудила виолончель маркизы Кларендон.

На ротанговый столик еще несколько дней назад перекочевала кадка с лимонными подростками и — ну надо же! — парой проросших косточек итальянских апельсинов. Из подрастающих джунглей в мир обреченно глядел слон из Гонконга. Легкий ветерок с моря играл трепещущей акварелью «Je t’aime, Уилли-бей».

Уилл тихо опустился в кресло, устраивая Кумквата на коленях. И тоже склонился над листом бумаги. Достал авторучку из фарфоровой подставки с узорами Изника.

Кумкват покрутился по коленям кругами и начал вытаптывать себе теплое местечко на левом.

И кошка — спеси царственной полна - Под шкуркой золотистого руна - На кресло мое влезет, как на трон, Чтоб озирать владенья с трех сторон.

Как-то ведь справляется Роберт Льюис с образами, ритмом и рифмами. А Уильям Хартфорд жене к Рождеству ничего сколько-нибудь путного написать не в силах. Теперь точно уж обязан, ведь ей все известно.

Поврежденное во вчерашней драке запястье ныло, но мешать в написании четких строчек рапорта не осмеливалось:

Константинополь, 5 октября 1889 года

Конфиденциально

Его превосходительству Генри Монтегю

Милорд,

имею честь сообщить, что предпринятая вчера вечером проверка ряда складских помещений в порту Галаты подтвердила предположение о существовании неучтенных в официальных сметах поставок, связанных со строительством Анатолийской железной дороги.

В ящиках обнаружены партии стальных крепежных элементов, телеграфной проволоки и иных строительных материалов. Согласно имеющимся сведениям, они предназначаются для Коньи; это направление не охватывается действующей на данный момент концессией и может указывать на подготовку к железнодорожной экспансии. Внутренняя маркировка груза указывает на принадлежность Берлинскому банковскому консорциуму.

Сопоставление обнаруженного с бухгалтерской книгой, ранее находившейся в распоряжении Отто Вагнера, позволяет сделать вывод, что эта часть германского участия в строительстве намеренно проводится вне таможенного учета и официальной финансовой отчетности.

Полагаю, что речь идет не о разрозненных эпизодах контрабанды, а о систематической схеме теневого финансирования железнодорожной инфраструктуры.

Комиссар Искандер Джемиль, присутствовавший при неофициальном осмотре, намерен провести официальную инспекцию склада в ближайшее время. По моим скромным расчетам, это должно задержать нашего противника.

Уилл задумался, поглаживая мягкую шерстку Кумквата ладонью. Представил, что бы сказал Генри Монтегю, отправь ему параллельный рапорт Нора:

— Лорд Хартфорд, вы не сочли нужным сообщить, что во время операции ваша супруга подняла на ноги тайную полицию, жандармерию, лодочника, дворецкого и едва не сорвала всё предприятие?

Уилл на это бы ответил абсолютно честно:

— Милорд… это не имело отношения к германской концессии.

К Рождеству он точно должен справиться с «пожаром ее волос» и мимозами. «Пожар», в целом, был даже почти неплох…

Хотя «огонь» звучит романтичнее.

— Доброе утро, дорогой!

Он вздрогнул, возвращаясь к действительности. Утро уже расцвело голубыми небесами, а с террасы маркизы эта самая маркиза счастливо махала ему рукой.

— Я тебя не разбудила? Прости, вдохновение не шло.

Вместо ответа Уилл повернулся боком, чтобы сделать очевидным возвращение блудного сына. И получил ожидаемое:

— Кумкват?!. Вернулся?!.

— Нора, будь так добра, войди так, как тебе диктует титул и происхождение, а не перелезай перила террасы.

— Уилли, но он снова сбежит, пока я…

— Уверен — внизу достаточно любопытных, кто в доме Дюбуа заставил кота орать в трубу.

Он говорил о ее виолончели, и занесшая было ногу в сторону перил Нора отлично это знала. Но все равно состроила мстительную рожицу:

— Ты тоже постоянно забываешь про титул и происхождение, да и все коты этого дома у тебя. Ну передай мне его тогда! — и вытянула руки.

Он отдал. И поцеловал в щеку, поправляя волосы за дужку очков.

— Доброе утро.

У Кумквата на миг перед глазами пронеслась вся высота трех этажей, но блудный кот впервые проявил тактичность к тишине момента и смолчал.

-----------------"------------------

— Пишешь судьбу бедняги Джона-бея?

— Пытаюсь… Вернулся, негодник!.. — Кумкват получил по дернувшемуся уху совсем легко, но все равно его больше интересовали голуби, а не объятия маркизы. — А ты пишешь отчет для Г.М.?

— Пытаюсь. Что скажет на такого наглого родственника Росса, как думаешь?

Уилл протянул руку между террасами, чтобы почесать коту лоб.

— Думаю, она скажет «гав», — засмеялась Нора, — и Кумкват уразумеет минусы своего непостоянства, но первое время поживет на сервантах, которые Хоббс не одобрил, будет поднимать хвост трубой и шипеть… Стой, куда?!.

Примерившийся к прыжку Кумкват больно оттолкнулся от груди, живота и рук маркизы, оставив легкие царапины, и слетел на тонкие перила. Шатаясь на неустойчиво приземлившихся лапах, он примерился к навесу на целый этаж ниже. Свесил хищно мечущийся хвост…

Но под навесом сказали «гав». И Кумкват резко передумал. Оттуда же снизу донесся сердитый крик Дженни:

— Стой, гадкая псина!..

Нора, воспользовавшись моментом, сгребла присмиревшего Кумквата обратно.

А внизу кричали, и топали и лаяла загнанная в угол Росса.

— Полынью ее, полынью! Блохам в доме Хартфордов не место!

Уилл с Норой встретились ошеломленными взглядами.

— Мне показалось, или это голос Хоббса?!.

А вот взгляд напряженного Кумквата в никуда был совершенно ошалевшим.

В его доме пес!

— Мне тоже показалось… — пробормотала Нора, свешиваясь с перил ограды и пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь листья винограда.

Уилл покачал головой:

— Что с человеком делает встреча с Костасом и мадам Олимпией!..

— Я держу, Дженни, натирай!

— Я боюсь, мистер Хоббс, вон у нее какие зубы!

— У блох тоже есть зубы, Дженни, поэтому мы должны избавиться от блох.

Уилл рассмеялся.

— Хоббс рассказал, что в юности участвовал в боях без правил.

— Не может быть!..

— А вот ты его спроси.

— Ну что, Кумкватик, испугался, да? — почесала шею рыжего кот маркиза. — Теперь ты тут не один — привыкай. Собаки у нас еще не было. Бедные Хоббс и Дженни.

— Котов тоже.

Это вообще первые питомцы. И сколько же от них хаоса и ощущения жизни! Уилл вообще только теперь, в Константинополе начал осознавать все благословения явления под названием «брак».

Это совсем не то же самое, как разделить с женой несколько дней и ночей между заседаниями в Министерстве и поездками на другой край света.

Сейчас у него правда есть жена. И он будто заново узнает и ее, и себя.

Элинор, далекая от столь возвышенных мыслей, исправила мужа:

— Нет, коты были, на заднем дворе — Дженни прикармливала. Двое: полосатый Том и белая с черными носками Октавия. Я даже иногда проносила ее в спальню, — жена хрюкнула, — пряча под шлафроком от миссис Берч.

— Но я не видел!

— Это не удивительно, ведь ты не слишком много времени проводил дома, дорогой, — Нора потянулась к нему через перила и чмокнула в щеку. Поморщилась: — Колючий.

Уилл задумчиво огладил подбородок.

— Да, надо позвать Рида… Нора, я бы хотел, чтобы ты отныне сопровождала меня в каждой миссии.

— Не дергайся, Росса! Мы к тебе с добром!

— Мистер Хоббс, мне не кажется, что то, как вы сдавливаете ее горло — это добро…

А Нора все еще смотрела на него с нечитаемым выражением лица. Утреннее солнце плясало между ее веснушек.

Он мог бы сказать в стихах, что его жена поцелована солнцем. Но это слишком длинно и для ямба, и для хорея.

— И это все, — Уилл обвел взглядом Босфор, навес, под котором у бедной Россы шла борьба за честь и блох против Хоббса, что по-прежнему дерется без правил, и пучка полыни в руках Дженни… И Нору с рыжим котом в руках, и лимонную кадку и даже дурную виолончель. — Это все я тоже хочу брать в каждую поездку.

Элинор Хартфорд явно была растеряна, отчего поспешно съязвила:

— Ну, разочарую тебя, Уилли — Босфор взять с собой в Китай ты не сможешь.

— Там где ты, там и мой Босфор, — отмел ее сомнения Уилл Хартфорд. И тут же осекся. — Там где ты, там и мой Босфор… Нора, это же великолепно!

И он метнулся к столику с бумагами.

— Вот же чудак… — пробормотала Нора себе под нос с очками, — будто второй раз предложение сделал.

________

Элинор Хартфорд тихо засмеялась.

Она ведь ему еще в первую встречу ответила: я согласна. А он… так долго оставлял ее дома, потому что казалось, что так принято. Хотя они и не начали так, как принято, и продолжали тоже по-настоящему. Но никто из них подумать не мог, что вот так, как сейчас — гораздо лучше.

Только бы не написал на рапорте для Г.М. свой новый сонет. Муж пишет ей сонеты… Только ей.

Как сладко! Ноги тихонько отстучали ритм счастья по мощеному цветными плитками полу террасы.

— Погуляй, котик, — пустила она свою ношу на пол, а сама вернулась к черканным черновикам. И уверенно взялась за карандаш: для черновиков — только карандаш.

Если вы спросите жителей Галаты, кто такой Джон-бей, вам ответят по-разному.

Лодочник скажет, что вылавливал его из Босфора.

Тайная полиция — что Джон-бей это их ночной кошмар и, возможно, работодатель.

Жандармы — что ему лучше не переходить дорогу.

Британский посол — что он прожигатель жизни.

Одна немецкая семья, подозреваю, сказала бы значительно менее любезные слова.

А я скажу только одно.

Если Джон-бей вдруг однажды исчезнет из Галаты, это все равно, как если бы здесь перестали расти лимоны.

Нора остановилась, перечитала. Отстранилась, чтоб посмотреть на текст со стороны. Сначала с правой, потом с левой… Взялась за виолончель, провела смычком по струнам, надеясь попасть в фа-мажор, с которого хотелось бы начать фугу…

И Уилл незамедлительно прокричал со своей террасы, над которой вспорхнула голубиная стайка, унося все его поэтическое вдохновение:

— Дорогая, умоляю!

-----------------"------------------

Глава 20. Вестник Константинополя и кремовый сюртук

-----------------"------------------

Новости о героических действиях Искандера на благо британской короны и Османской империи просочились в газету на следующий день — как Уилл и предполагал.

На тот момент Росса уже была выкупана, очищена от зубастых блох и превратилась в лохматое существо, отчаянно пытающееся избавиться от синей ленты на шее. Дженни потребовала выходной в качестве моральной компенсации, хотя — это было понятно даже вернувшегося к обязанностям бледному Риду — дело было в том, что у Кемаля тоже выдался свободный от службы день.

Вероятно, не случайно — молодой человек жаждал познакомить Дженни Шарп со своими родителями.

Лиззи и Радка Дюбуа не сходились во мнениях по поводу возможности будущего счастья влюбленных. Лиззи считала, что расхождения вероисповедания играют ключевую роль, Радка уверяла, что в Константинополе возможно все.

На что Лиззи возражала, что Дженни-то родилась не в этом славном городе с хаммамами. Хоббс мирил женщин чаем, Дюбуа — предлагал домашнего вина и объятия.

Лиззи выбирала Хоббса, Радка — мужа.

Рид не занимал ничью сторону, в его тоскливом взгляде ежедневно читалось: «жизнь — юдоль скорби, неразумные.»

Признаться, Уилл уже сам подумывал, чтобы разыскать Левоняна. Это не будет трудно — студент-дебошир придет в кондитерскую возле Арама на дебаты с товарищами в среду.

Итак, «Вестник» от шестого октября писал так:

Вчера утром комиссар городской полиции Искандер Джемиль совместно с представителями таможенной службы провел внеплановую инспекцию нескольких складских помещений в порту Галаты.

По сведениям, полученным нашим корреспондентом, поводом послужили выявленные расхождения между сопроводительной документацией и фактическим содержимым отдельных партий груза, предназначенного для строительства Анатолийской железной дороги.

В настоящее время часть складов временно опечатана до окончания проверки.

Официальные лица воздерживаются от комментариев, однако представители торговых кругов уже выражают обеспокоенность возможными задержками поставок, что скажется на качестве и скорости строительства отрезка дороги .

Следствие продолжается.

На странице «Праздный житель Истанбула» с колонками сомнительного свойства нашлось на ту же тему такое:

Куда пропал герр Гросс?

После вчерашней инспекции складов в Галате владельца одного из опечатанных помещений господина Гросса нашим корреспондентам обнаружить не удалось.

По словам соседей, он «отбыл по срочным торговым делам», причем столь поспешно, что даже оставил на месте любимую трость.

Мы искренне желаем господину Гроссу приятного путешествия и надеемся, что оно не окажется слишком продолжительным.

Хм. Кто-то озаботился личностью Гросса, с которым Уиллу так и не удалось встретиться лично. Склад, конечно, скорее всего принадлежал ему, однако… не перебор ли? Если репортер не в курсе событий. А если он в курсе событий — то откуда?.. Откуда ветер дует?..

В конце концов, контора Гросса была закрыта еще до проверок — сколько бы Уилл туда не наведывался. А он наведывался четыре раза, в разное время суток. Никаких признаков жизни.

Заявление голословное. Куда катится журналистика?..

Уилл присмотрелся к подписи автора. «Багратуни». Даже хохотнул. Господин Длинный Нос! Тогда все понятно. Хорошо, что пьянчуга-студент решил писать о Гроссе, а не о Кларендоне.

И все равно подозрительно… Знает ли он что-то или ткнул пальцем в небо и попал?..

Еще один повод сводить Нору в среду за лукумом.

Рядом в «Праздном жителе» размещалось нечто совершенно иное:

О пользе небесной канцелярии.

В благотворительных комитетах, как выяснилось, существует занятнейший обычай.

Прежде чем вручить человеку одеяло, желательно удостовериться, что оно попадет в руки представителя правильной конфессии.

Полагаю, на Небесах для этой цели тоже должна существовать особая комиссия.

Подходит, например, к райским воротам сирота.

— Простите, юноша, — спрашивает строгий ангел, — а вы случайно не мусульманин?

— Случайно да.

— Очень жаль. Ваше облако находится через две улицы направо.

Или вдова.

— Ваш супруг кем был?

— Рыбаком.

— Нет-нет, не профессия. Вероисповедание.

Представив себе подобную картину, я испытала искреннее желание направить в небесную канцелярию прошение об отмене подобного порядка.

Потому что бедность, насколько мне удалось установить за последнее время, удивительно невоспитанна.

Она не имеет ни малейшего уважения к национальностям.

Не читает катехизисов, не различает церквей, мечетей и синагог.

Она одинаково приходит и к англичанам, и к туркам, и к армянам, и к немцам, и к иудеям.

И, что особенно возмутительно, одинаково заставляет детей мерзнуть и голодать.

Если же кто-нибудь когда-нибудь обнаружит голод, который способен различать религиозную принадлежность желудков, убедительно прошу немедленно сообщить об этом редакции.

Это будет открытие, достойное первой полосы.

Уилл усмехнулся еще на середине колонки. Такой интонацией в Константинополе мог блистать только один человек. Слишком уж хорошо знаком ему этот едкий до деталей голос.

Так и есть: подпись «Свидетель». Нора, отлучившаяся на заседание до обеда, отыгралась на Кларе Вагнер в лучших традициях «Татлера».

Выходит, фрау Вагнер перекочевала из подруг по несчастью в разряд светских идиотов, в которых нет ничего святого. Что ж — значит, холодная война расцветает не только между империями и мужьями, но уже и между женами, что даже не брезгуют вместе сходить в хаммам.

Он все с большим нетерпением ждет завтрашнего виста. Стоит предложить женщинам сыграть с ними. Элинор оценит, Клара, вероятно, тоже.

— Рид! — позвал Уильям камердинера, раскладывающего книги у другой стены кабинета. — Приготовь-ка мне костюм. Самый лучший, можно тот слоновый. Или — если хочешь — даже пойдем по магазинам. Думаю, пришло время навестить сэра Уайта.

-----------------"------------------

На сей раз сэр Уильям Уайт встретил своего тезку не в кабинете, а в саду. Садик итальянского типа — стриженые самшитовые кусты, неизменные лимонные деревца в терракотовых кадках, белый гравий дорожек, мирт, обилие роз и восьмиугольный мраморный фонтанчик рядом с увитой глицинией беседкой.

Из которой открывался вид на Босфор — почти как на вилле Дюбуа.

Уилл не бывал здесь в прошлые годы службы при посольстве. В святая святых пускали лишь важных людей.

Уиллов Хартфордов — нет. Маркизов Кларендонов в кремовом костюме — вполне.

Сэр Уайт очень кстати держал на столике «Вестника», открытый на нужной странице, чай свежей заварки и сливочник.

— Чем могу служить, маркиз? — с нейтральным недовольством уточнил сэр Уайт, не поднимаясь с кресла.

Секретарь его неслышно испарился, едва представил Уилла Хартфорда. Который сегодня в качестве маркиза Кларендона превзошел самого себя. Даже уложили с Ридом воском волосы, чтобы уж совсем смахивать на денди, которых британский посол на дух не переносит.

Хотите денди? Получите денди. Что не мешает ему быть профессионалом своего дела.

— Да вот — решил вас проведать, сэр, — беспечно сообщил Уильям, опускаясь в кресло напротив и подхватывая золоченую роял-вустеровскую чашку. — Вы не против?

Не дождавшись разрешения — самым наглым образом налил себе чаю и плеснул сливок. Отхлебнул.

— М. Мой дворецкий похвалил бы того, кто его заварил.

— Это была моя жена, — сэр Уайт пока еще не нашелся, а потому ответил на незаданный вопрос.

Уилл поднял брови в жесте восхищенного удивления.

— Леди Кэтрин Уайт?.. У вас невероятная жена, сэр Уайт.

— Судя по тому, маркиз, что я слышал, ваша куда невероятнее. Какая-то история с младотурками…

— Ах, да, случилось недоразумение, как раз в утро перед нашей с вами первой встречей. Но дипломата ведь оценивают не по тому, в какие ситуации он попадает, а по тому, как из них выходит, верно? — Уилл сделал еще глоток и не удержался — кивнул на газету: — Уже прочли последние новости? Ими занимался тот самый комиссар, что установил непричастность леди Хартфорд.

— Маркизы Кларендон, вы хотите сказать?

— Да, — улыбнулся Уилл обезоруживающе, зная, как отлично гармонирует белозубая улыбка с пиджака оттенка слоновой кости. — Никак не привыкну к титулу, простите.

Сэр Уильям Уайт от обилия сведений и впечатлений решил тоже освежить чай в собственной чашке. И надгрызть имбирное печенье из вазочки. И только после того, тщательно смахнув крошки с усов и бороды, поинтересовался:

— Вы ведь наследовали его полтора года назад, если мои сведения верны?

— Всего лишь месяцем больше. Как третий сын я вряд ли на него рассчитывал, от того и подался в Министерство.

Уилл подбросил этот тезис совершенно между делом, пусть его скрытой целью и было глупое мальчишеское желание обозначить «я не папочкин сынок!», но осознание этой цели лорд Хартфорд упрямо игнорировал.

— Так что думаете по поводу статьи? Говорят, пострадал некто Гросс. Благодаря его схеме кто-то неофициально вкладывался в Анатолийские дороги.

И теперь он позволил себе тоже взять печенье. С исключительной осторожностью и даже щепетильностью франта — дабы крошки не испортили костюм. Какое счастье, что Рид следит за тем, чтобы у Уилла не было бороды. Сохранить презентабельность после печенья в подобном разговоре было бы намного сложнее.

Вот у сэра Уайта осталась одна в бороде слева. Пусть и прищурился деловито и умно:

— Откуда такие сведения, Хартфорд?

— Я же дипломат, сэр Уайт. Моя работа — коллекционировать сведения. И многие средства для того хорошо. Но даже не просите, — рассмеялся Уилл, — что я вам выдам источники и способы! Как по-вашему, сложившаяся в Галате ситуация повлияет на Восточный вопрос?

Сэр Уайт расхохотался подобно Костасу — во всю глотку. Только глотка у него была луженая, а звук издавала довольно низкий и утробный.

— Вы журналист или дипломат, Хартфорд?

— Если вы спрашиваете, я ли писал эту статью — то нет, не я.

— Может быть, вот эту, в сатирической колонке «Праздного»?

— Боже упаси, сэр Уайт, меня от сатирических колонок.

— Про комитет читали? — отыскал Уайт нужную статью и ткнул пальцем. — Я слышал, на днях был подобный конфликт в обществе вашей жены.

— Остается удивиться пронырливости константинопольских журналистов, сэр. Вы знаете, позавчера в закрытом салоне один пытался взять у меня интервью после выпитой бутылки ракии. Студенты — что с них возьмешь…

Гордый собою Уилл взял еще одно печенье и засмотрелся на неровно плюющуюся струйку фонтана. Успокаивает. Хорошее место для беседки, чтений и бесед.

Однако, неприятно чувствовать себя жуком на булавке. Потому он их и держит в садках живыми, и в коллекции заключает лишь посмертно.

Слишком много британский посол знает о жизни его семейства — не подкармливает ли и его жена тайную полицию?.. Что тем мешает работать на два фронта? Или даже три?

Что ж — пусть узнает побольше. Он может рассказать и о Джоне-бее из Йоркшира, что сидел на соседнем диване и целовал девушку в шароварах, провоцируя публичный скандал.

— Закрытый салон, значит.

— Не представляете, сколько занимательных вещей там можно услышать. Студенческая общественность вполне четко выступает против Европы на османских землях. Полагаю, вопрос младотурков, который вы упомянули в начале в связи с моей супругой, вскоре может начать представлять вполне конкретную проблему. Но вы не ответили на мой вопрос, сэр.

Сэр Уайт огладил седую бороду от самых бакенбардов. Солнечный блик скользнул по золоту сервиза.

Фонтан по-прежнему исправно выполнял свою работу по успокоению напряженных нервов.

А они, несмотря на безупречную игру и почти-победу над противником, все равно отчего-то были напряжены.

Наконец посол соизволил высказаться:

— Повлияет, — сухо сказал сэр Уайт. — Но не так, как вам, вероятно, хотелось бы.

— А как мне хотелось бы?

— Чтобы один закрытый склад остановил германское продвижение в Анатолии, а человек, который его обнаружил, получил благодарность Ее Величества и отдельную строку в истории дипломатии.

Уилл медленно отложил надкусанное печенье на блюдце Роял-Вустер. Мать увлекалась фарфором, он знал все узоры с детства наперечет.

— Вы обо мне слишком высокого мнения, сэр, если думаете, что я имею отношение к этому делу.

— Напротив. Я начинаю составлять о вас мнение только сейчас. Первая встреча не в счет — я был предвзят в силу… некоторых обстоятельств, — неожиданно признал сэр Уайт, протягивая крепкую ладонь, — к вам не имеющих отношения, милорд.

Ну надо же. Пожимая его руку, Уилл усмехнулся с довольно большой долей искренности.

— Моя супруга предполагала нечто подобное.

— Имя вашей супруги довольно часто всплывает в ваших делах.

— Это немудрено, сэр. У нас счастливый брак. Я понимаю, что вы имеете в виду — схему прикроют ненадолго, вряд ли мы выиграем больше нескольки недель. За ней стоят немецкие банки и консорциумы: масштабы как поставок, так и финансовой вовлеченности сторон более, чем внушительны.

— Что вы предлагаете, Хартфорд?

— Воспользоваться полученными неделями и установить личности османских действующих лиц этой простой действенной схемы.

— А как же немецкие действующие лица?

Уилл отмахнулся.

— По большей части мне они известны.

— Вот даже как.

— Более того — завтра мне предоставится возможность войти в более близкий контакт с этими лицами. Но мне понадобится ваша помощь в том, чтобы познакомиться с министрами, сэр. Как насчет официального приема? Боюсь, моя жена охватила на данный момент не всех жен пашей Константинополя.

— И снова ваша жена. Женщина невероятных умений.

— Да, — засмеялся Уилл. — Но чай подобно леди Уайт она заваривать не умеет, сэр.

— Но вы не можете не понимать, что любому приему положен повод, иначе вся затея будет как на ладони, — откинулся Уайт в своем кресле, уже с явным интересом наблюдая за собеседником. — Какой вы предлагаете?

Это невероятно льстило. И журчание фонтана наконец оказалось к месту. Уилл плеснул в чай еще немного сливок и будничным тоном предложил:

— Прибытие в Константинополь маркиза Кларендона и его супруги?

Больше, собственно, ему ничто не пришло в голову. Уайт шлепнул по ручке жалобно скрипнувшего кресле и вновь утробно расхохотался.

— А скромности вам не занимать, Хартфорд!

Кажется, посольские дела наконец шли на лад. Уилл сделал маленький глоток.

— Не привык брать в долг, сэр.

Когда посол отсмеялся, то сложил газету. Снова пробежал глазами колонку «Праздного жителя» и известил:

— Меня устраивает все, кроме того, что вы говорите о жене слишком много. Это неприлично.

— Неприлично то, сэр, что целых четыре года я говорил о жене слишком мало. Теперь наверстываю. А вот насчет всего остального — премного благодарен.

Понимая, что аудиенция окончена, и он, в сущности, достиг даже большего, чем собирался в своем сюртуке цвета слоновьей кости, Уилл применил неписаное правило успешных карточных игроков: уходи вовремя.

И откланялся.

В конце концов, завтра ему предстоит важная партия в вист, и не одна. Стоит освежить навыки с Норой на сон грядущий. Позвать в противники можно Рида — Красный Пес картам быть обучен просто обязан. И… Дюбуа? Этот левантийский проныра только будет рад легально погреть уши.

-----------------"------------------

Глава 21. Превратности возрастов и воскресный вист

-----------------"------------------

По возвращении домой Элинор Хартфорд первым делом поднялась к лимонам на террасе. Конечно, «лимоны» — это было слишком громкое слово, однако, ростки уже с ногтя подросли до размеров целого пальца и даже отпустили второй ряд нежных полупрозрачных листиков.

— Розовая вода определенно идет вам на пользу, — заключила Нора и ласково прикоснулась к одному из листков.

Опустилась в ротанговое кресло, массируя виски. Болела голова. Не только от жары и не только от шума и бедности районов по ту сторону Золотого Рога, куда наконец отвели ее Хассан и Али по приказу Кемаля. Кашля безнадежно больных детей, прячущихся от лихих людей в совершенно грязном сарае… Даже Фериде Шахин — та, которая сама исповедует ислам — идти в Фатиху отказалась.

«Достаточно того, что мы выделяем средства, дорогая Нора. Неужели вы из тех идеалистов, что хотят невозможного?».

И эти снисходительные взгляды. Аглая Пападопулос еще поддержала бы, но ее муж запретил жене общественную деятельность после инцидента у Вагнеров. Так же случилось и у второй турчанки, госпожи Челик.

Остались лишь Клара, Фериде и мадам Жюли Делакур, жена владельца мыловарни «Марсельез».

Нора не хотела невозможного! Она хотела всего лишь самого собой разумеющегося.

«Милая Фериде, мне всего лишь необходимо собственными глазами увидеть ситуацию тех, кто получает помощь общества».

«Как пожелаешь, Нора, но мои собственные глаза смотреть на убожество не станут».

Клара сказала, что у нее от бедных кварталов чесотка и мигрень. Несмотря на то, что сама мать! Мадам Делакур сослалась на жизненный опыт и больные ноги. Хотя ей всего сорок семь, какие там ноги, даже если есть опыт? Она точно снашивает не одни туфли на балу.

Впрочем — конечно же, ничего нового: благородные дамы что в Кенте, что в Османской империи одинаковы. Вне зависимости от национальности и вероисповедания. Как и бедность.

И даже статья Свидетеля их не расшевелила! Если бы они не читали, но они читали… Более того — каждая строчка о небесной канцелярии была рассмотрена как под лупой Уилла для жуков. Фрау Вагнер даже с приподнятой бровью уточнила у Норы, не знает ли она автора статьи.

Нора кристально честно отвечала, что никогда с ним не встречалась. Но согласна с его мнением. И теперь станет читать все заметки «Свидетеля». Ах, это первая? Ну надо же, как хорошо. Любопытно посмотреть, о каких грехах города он еще решит поведать.

— Миледи?..

Лиззи терпеливо дожидалась в спальне — помочь переодеться. Конечно, оранжереей Хартфорд-холла террасу не назовешь, но добрая женщина прекрасно понимала территорию личных границ. За что ей честь и хвала.

— Лиззи, — протянула Нора руки устало, — не могла бы ты принести мой блокнот? Кажется, я оставила его где-то в спальне.

— Который «О характерах и культурах», миледи? — судя по звуку, Лиззи уже шныряла по тумбам и ящикам, а после приступила к гардеробной.

— Да…

Нора снова прикрыла глаза. Полуденный зной, пусть и первой недели октября, слишком разил глаза. А вот лимонам было в самый раз.

— Миледи! — донесся возглас Лиззи. — Вы снова положили драгоценности к белью?!.

— Ты же знаешь — в шкатулке я храню письма лорда Хартфорда…

Письма Уилла! Стихов там нет, однако… Там есть все, чтобы вернуть себе веру во что-то хорошее, которую сегодня так старательно пытались уничтожить немка, француженка и турчанка.

— Впрочем, принеси мне шкатулку, этого хватит. И… достаточно, если ты слегка распустишь корсет. Милорд не упоминал, куда отлучился?

Лиззи уже расшнуровывала корсет, перекинув волосы хозяйки на одно плечо.

— Рид говорил, что к сэру Уайту, миледи.

К Уайту?..

Зачем ему в посольство?.. Впрочем, раз операция Искандера прошла удачно… Вероятно, хотел обсудить что-то и похвастаться. Это ведь Уилл. Как не похвастаться.

— Миледи… — подала Лиззи голос, одна за одной вытаскивая шпильки из волос. Прическа распалась в домашнюю небрежную, и уставшая голова отозвалась благодарностью. Даже меньше стало ломить виски. — Я вам понадоблюсь вечером? Я… хотела бы снова посетить публичный хаммам, если вы не против. Радка и ее подруги идут.

Хаммам был бы хорошей идеей. Нора устало улыбнулась:

— Конечно, Лиззи… Я рада, что тебе понравилось, и что у тебя есть подруги — тоже, — хотя бы у кого-то есть настоящие подруги, а не вот это, чем оказались такие перспективные в начале Клара и Фериде. — Сколько раз ты уже была?

Служанка опустила глаза в пол.

— Пять раз, миледи… Просто кости болят — возраст дает о себе знать — понимаете… А Радка говорит, что жар снимает боль.

— Может быть, тебе нужен выходной? — обернулась Элинор вполне серьезно в своем кресле. — Или меньше работать? Если дело в боли…

Конечно, дело не в боли, тут и татлерского опыта не нужно, чтобы понять, однако… однако Нора прежде не задумывалась, не слишком ли тяжело для Лиззи работать.

— Нет, миледи, что вы! — отступила ее горничная тут же на шаг в совершенном испуге. — Меня все устраивает! Я… я могу вовсе не ходить! Я…

— Лиззи, — широко улыбнулась Нора ее оправданиям, — иди. Вечером меня может расшнуровать лорд Хартфорд. Ему нравится это делать — ты же знаешь.

И повернулась к столу и шкатулке. Делая себе внутреннюю отметку поинтересоваться у Радки, не нужно ли сделать для Лиззи послабления. Сколько ей лет?.. Сорок пять? Пятьдесят? Вероятно, Хоббс знает точно. Хоббс всегда все знает точно.

Надо же — Лиззи может оказаться всего на пару лет старше, чем Жюли Делакур, а на больные ноги пожаловалась только чтобы пойти в хаммам. А каждый день бегать на рынок вместе с Радкой, подниматься на третий этаж по несколько раз на дню зашнуровать-рассшнуровать, расчесать, позаботиться о лентах, постели, цветах, обуви, починить кружево, сделать ревизию туалетного столика и уборку… Да мадам Делакур умерла бы в первый час жизни Лиззи.

А она бы справилась?..

Элинор Хартфорд мотнула головой, и освобожденные локоны распались, щекоча плечи и спину. Небольшой навес защищал их чувствительную кожу от солнца.

У каждого своя ноша. Лиззи не жалуется — и Норе не стоит. Разве что чтобы улизнуть в хаммам. Маркиза улыбнулась и вытащила конверт из нижней части стопки.

Бомбей, 17 февраля 1886 года.

Моей дорогой Элинор.

Его первая поездка после свадьбы… А потому — самая тяжелая для них обоих. Позже они как-то привыкли и смирились…

Но как же хорошо, что в этот раз все иначе!

К сожалению или счастью — Индия совершенно не собирается становиться Англией, сколько бы стратегий ни разрабатывало Министерство. К сожалению — потому что это неизменно затягивает мое пребывание здесь, вот уже на второй месяц. К счастью — потому что целый мир, похожий на Кент и Лондон, был бы невероятно скучен.

Однажды я обязательно тебе его покажу, как и обещал на том балу. Просто подожди еще немного.

Вчера вечером на веранду моей гостиницы прилетел жук совершенно невозможного цвета аметиста. Я честно пытался определить семейство, но он, очевидно, придерживался иных взглядом на систематику и улетел прежде, чем мне удалось его рассмотреть.

Никто из местных, кого бы я не расспрашивал, такого прежде не видел. Или так плох их английский (да и я на хиндустани пока говорить не научился), или мне правда померещилось.

Увы — пока не могу сообщить дату своего возвращения. Предположительно — середина весны.

P. S. Вчера поймал себя на мысли, что бессознательно освободил вторую половину дивана, когда сел читать. Потом вспомнил, что ты читаешь в Кенте, а сейчас, вероятно, и вовсе пьешь чай с леди Уэстон и Ферфакс. А за окном серая слякоть или — может, даже мокрый снег.

Единственное, что меня утешает в моем отсутствии рядом с тобой — что мне не придется искать отговорок для лорда Блэкстоуна, почему на сей раз я не могу поехать с ним на охоту.

Вот уж верно! Элинор даже рассмеялась. Ночной кошмар Уилла — краснощекий Блэкстоун с его борзыми и любовью к стрельбе по кабанам и оленям… И превратности соседской жизни.

Кент… Клен возле библиотеки, наверное, уже совсем багряный. Мистер Гринвуд — старик твердил, что еще с колыбели знал, что станет садовником, потому как «фамилие такое» — обрезает розы, собирает яблоки, а потом миссис Берч варит варенье, и запах стоит на весь первый этаж, даже в гостиной. Розовые лепестки и яблоки. Яблоки и розовые лепестки. И каждый день втягиваешь носом запах, пытаясь угадать — что сегодня? И кутаешься в шерстяную шаль в промозглое утро у открытого окна, и мерзнут ноги на полу.

Раньше в солнечные дни сушить розовые лепестки на заднем дворе гоняли Дженни, кто же это делает теперь?

И варить ли миссис Берч еще свое чудодейственное варенье, которое зимой пойдет в десерты и просто утром на тосты?..

Хоббс появился неслышной тенью. Нора заметила его, только когда на стол опустился графин с лимонадом и стакан.

— Хоббс… — с тихой, детской печалью остановила она старого слугу.

Дворецкий безукоризненно спокойно обернулся. Она так и не спросила, курили ли они с Костасом кальян после вечера у мадам Олимпии. Впрочем — Хоббс бы и не ответил.

— Миледи?

— Думаете, в Хартфорд-холле уже затопили камин?

На долю секунды выражение его лица и правда изменилось. Изменилось! Уилл не врал. Но сейчас вместо триумфа Нора ощутила острую неуверенность: даже Хоббс не скала, а лишь человек из плоти и крови. Как она могла по-детски этого не замечать?!.

— Миледи… полагаю, уже самое время, да.

— Вы скучаете, Хоббс?

— Миледи?..

Нора пожала плечами — ну что тут непонятного.

— По Англии, по Кенту, по Хартфорд-холлу.

— Мне не хватает фамильных приборов, миледи, — кивнул Хоббс. — Качество вилок в Константинополе оставляет желать лучшего, по моему скромному мнению. Это считается?

Леди стоило большого труда не расхохотаться. Она сложила письмо Уилла в конверт, сунула в шкатулку и подставила стакан. Дворецкому и говорить ничего было не нужно — он уже наливал. Холодный, ароматный лимонный напиток. Самое нужное в такую жару.

Представить себе затопленный камин… Бр-р!

— Хоббс, а вы знаете, сколько Лиззи лет?

— Пятьдесят девять, миледи.

— Пятьдесят девять?!. Так много?!.

Выходит, с мадам Делакур у нее все меньше общего. Это хорошо, разумеется, однако же… Пятьдесят девять!

— Полагаю, миледи, мисс Лиззи с вами согласится, — охотно отвечал Хоббс. — Заботиться о вас для нее — святое, как и милорд свят для Рида.

Да уж, свят… Красный Пес над Джонни неплохо поиздевался, за что, собственно, и получил. Скорее, для Рида святы рубашки и порядок, а не Уилл, однако же…

Однако же, речь о Лиззи. Лиззи — это другое. Она ведь и правда порой причитала под носом о плохом зрении, колдуя над пуговицами, когда думала, что никто не слышит. Элинор прищурилась.

— Думаете, ей становится тяжело работать?

— Позвольте спросить — миледи думает дать мисс Лиззи расчет?

— Нет, конечно! Скорее… может быть, моей личной горничной станет Дженни, а Лиззи…

— Миледи — при всем уважении — но Дженни станет терять перчатки быстрее, чем вы. К тому же — мисс Лиззи будет сложно справляться с уборкой. Даже юная Дженни не всегда успевает.

— Вот как.

Значит, стоит подумать о том, чтобы нанять кого-то еще?.. Интересно, что на это скажет Уилл.

— А что насчет вас? Сколько вам, Хоббс?

Лица Хоббс не потерял, но голос его от неожиданности дрогнул:

— Миледи… право, не уверен, что вам необходимо знать…

— Хоббс. Необходимо. Мы с милордом вообще непростительно мало интересуемся жизнью наших домашних.

— Семьдесят, миледи. Но — уверяю вас — я вполне могу выполнять свою работу. Я крепкий.

И Хоббс решил даже продемонстрировать мускулы под фраком. Ах да… бои без правил… Нора усмехнулась и отдала ему шкатулку.

— Тогда поставьте, пожалуйста, шкатулку на мой туалетный столик, Хоббс. Вы прекрасно выполняете свою работу, мы вам очень за это признательны. Возможно, вам тоже стоит сходить в хаммам, если вы не были? Он очень полезен, особенно для костей почтенных людей. Костас наверняка бы вам с радостью показал. Или Дюбуа.

— Согласно рассказам мисс Лиззи, это такая баня, миледи?

— Можно назвать это баней.

— Тогда Костаса действительно нужно помыть. Думаю, это будет сложнее, чем с Россой, но я справлюсь, миледи.

— Даже не сомневаюсь.

Какая жалость, что никто не вечен… Верные слуги стареют, и нужно это учитывать. Конечно, ни Хоббс, ни Лиззи не захотят признавать почтенности своего возраста, и, если отнять часть обязанностей и отдать другому, скорее обидятся, чем будут признательны…

Нора побарабанила пальцем по столу и отпила еще лимонаду. Радке он удается просто невероятный, не то что тот жасминовый у Фериде Шахин в хаммаме…

И снова Фериде Шахин — а она только забыла о неприятном.

Но остановившаяся у ворот коляска возвестила о приятном — вернулся Уилл. Внутри снова стало тепло, вспомнился загадочный аметистовый жук, камушек из Дувра, что шебуршал на дне шкатулки под письмами, дурные стихи про мимозу и сумерки, и все плохое перестало существовать.

Нора не стала сдерживаться — побежала его встречать.

-----------------"------------------

— Добро пожаловать домой, дорогой, — застыла Нора на лестнице.

Она никогда прежде такого не делала. Разве что лорд Хартфорд возвращался из дипломатической поездки — тогда да, встречать высыпали всем домом, но организованно, по старшинству, положению и назначению. И позволен был только чинный поцелуй.

Миссис Берч не позволила бы больше. Это и так было много.

Только здесь… миссис Берч не было. Кента с его камином и осенью не было. Зато позавчера была мадам Олимпия и их провал перед Длинным Носом и Левоняном. Константинополь, шаровары, заложники, кумкваты… И солнце не перестало вставать на востоке и садиться на западе.

Крепло ощущение, что даже если она сейчас слетит птицей вниз и бросится ему на шею, никто не будет против. Хоббс подумает, что уже все в этой жизни повидал, отвернется деликатно, но не осудит. Лиззи зажмурится и даже запричитает, но внутри будет, наверное, даже счастливее всех. Дженни вспомнит о Кемале, встрече с его родителями и романтично покраснеет. Дюбуа похвалят и поцелуются сами — так, как Нора позволяет Уиллу ее целовать только в спальне. Рид… Рид вряд ли увидит и узнает вовсе. А если и узнает, то вспомнит про мадам Левонян…

Уилл отряхивал светлый сюртук от серых жестких шерстинок Россы, что изъявила дикую радость от встречи с хозяином во дворе. Муж выглядел диво как хорошо. И, судя по цветущему лицу, сэру Уайту на сей раз это не помешало оценить его профессионализм.

В ответ на приветствие жены лорд Хартфорд в удивлении задрал голову. Его напомаженные волосы чуть рассыпались.

Какой же он у нее красавец. И удивление его — приятное. Он тоже рад ее видеть — тут и гадать не нужно, достаточно посмотреть в блеснувшие глаза.

— Дорогая?..

Уилл, конечно же, брякнул, чтобы хоть что-нибудь, чтоб — не дай Бог — не показаться сентиментальным, хотя такой он на самом деле и есть:

— Росса объявила себя властелином двора, — и продемонстрировал плачевное состояние костюма. — Кумкват, наверное, от нас из-за нее отрекся?.. Я его утром не видел.

Нора засмеялась — ей тоже сделалось неловко, что она вот так, как влюбленная девочка выбежала. Перед Хоббсом неловко. Который стоит и смотрит то на одного, то на другого.

Хоббс уже ко всему привык, но все же жаль старика. Он давно перешагнул свои полвека, в которые все было событием. А теперь они жить ему спокойно не дают.

Пусть он и видел все на свете, но есть вещи, которые не для всего света.

— Отныне наш кот предпочитает передвигаться по крышам, но место, где его кормят, он не забудет. Похоже, у тебя день начался хорошо?

— Замечательно. Рид заслужил премию.

— Тогда ему необходимо встретиться со студентом из Армении. Можно взять его в кондитерскую в среду. Донести коробки.

Уилл сморгнул и вдруг поинтересовался у застывшего за плечом дворецкого:

— Хоббс, вы знаете творчество Роберта Льюиса Стивенсона? «И пес, со мною по-хозяйски строг, захочет и не пустит на порог»?..

— Уверен, милорд, что это отличные стихи.

— К сожалению, там нет ничего про дворецких. Но есть проникновенное в конце: «Садовник называет сад своим. И я давно уже поверил им: в свой дом вхожу я скромно, словно гость, и шляпу тихо вешаю на гвоздь».

— Милорд изволит отдать шляпу?

Уилл вздохнул и попытался скаламбурить:

— Нет, дорогой Хоббс. Я сам повешу ее на гвоздь.

— Здесь нет гвоздей, милорд, — ибо где Хоббс, а где каламбуры?.. — Я велел все их выдернуть из стен: ржавые гвозди — это опасно.

— Они были ржавые? — удивился Уилл.

— Пока нет, милорд. Но однажды наверняка бы заржавели.

— Понятно… Что же, держите шляпу, Хоббс. Спасибо вам за службу.

— Подать лимонад на террасу, милорд?

Уилл вспомнил про существование жены на лестнице и переадресовал вопрос ей:

— Дорогая, лимонаду?

— Хм… — Нора задумалась на секунду. — Я бы предпочла заваренный вашей рукой Ассам, Хоббс. Покрепче. Сливки и сладости.

Уильям наконец добрался до лестницы, нашел ее взгляд глазами и быстро взлетел, схватил за руки.

Хоббс тактично удалился заваривать чай. А может — он не тактично, а просто.

— Ты сияешь, как фамильные вилки Нортумберлендов. Сэр Уайт наконец понял, какое ты сокровище?

— Думаю, да. А почему Нортумберлендов, а не Ривенхоллов?

— Потому что его чистил Хоббс. А Кларендоны, то есть мы, таким количеством серебра не обладаем. Хоббс по ним скучает, можешь себе представить?..

Он поддерживал ее под локоток, и они уже поднимались на террасу. Нора придерживала тяжелую полу платья цвета мяты, Уилл развязывал шейный узел «Балтимор».

— По Нортумберлендам?

— Возможно… Но я имела в виду вилки.

Второй этаж виллы огласил смех Уилла.

— Даже посол считает, что ты несравненная женщина, Нора, а Искандер честно боится. И за что мне так повезло?..

— Уилл, ему семьдесят лет. Ты знал?

— Кому? Послу?

— Хоббсу! — этот разгильдяй снова не слушал, а только свое что-то на уме нес и перебирал ее волосы. — А Лиззи пятьдесят девять.

Так что она забрала все волосы на левое плечо и свернула к себе в кабинет, чтобы спальня его не отвлекала. Уилл остановился в дверях. Оглядывая виолончель, подушку, стол, записями. Две новые кадки, куда она все собиралась пересадить подросшие лимоны. В Фатихе купила за бесценок у местного горшечника.

— Хм… — муж привалился к притолоке плечом, но входить не стал.

Она ведь не приглашала.

Играл платком с шеи в руках и смотрел, слушал, ждал. И тогда Нора пояснила:

— Им… я думаю, им становится тяжело делать то, что они делают. Мы должны что-то предпринять? Как хорошие хозяева?

Уилл почесал лоб.

— Как-то у меня не было опыта, что делать со стареющими слугами… Не могу даже вспомнить, как поступал отец. Да что с ними делать вообще… Моим первым слугой стал Рид за пару месяцев до знакомства с тобой.

— Но Хартфорд-холл уже строился тогда.

— Конечно, строился. Я же предполагал однажды вернуться в Англию. Задала ты мне задачу, прекрасная моя маркиза…

Элинор сделала милостивый жест в сторону пустующего кресла, приглашая мужа войти.

Он подложил под голову ту самую индийскую разноцветную подушку.

— Оба кажутся вполне бодрыми, но меня уже несколько раз ткнули носом, что я не интересуюсь жизнью своих домашних.

— Кто ткнул?

— Жизнь ткнула…

— Лиззи полюбила хаммам — говорит так ее костям лучше. Она отпросилась сегодня сходить с Радкой и ее какими-то подругами. Я разрешила. Ты же не против?

— Конечно, нет. Это же твоя горничная

— И еще я предложила сходить в хаммам и Хоббсу.

— Милая моя! А хафие ты туда пока не отправила?!. Где Хоббс, а где…

— Он не отказался, между прочим! И это… что-то да говорит, — Нора хрюкнула, не сдержав веселья: — Он собрался взять отмыть Костаса.

Уилл тоже негромко засмеялся.

— Удачи нашему дворецкому. Баранину под чесночным соусом Костас любить не перестанет, как и мазать корпус каика дегтем… Может быть, просто нанять им кого-то в помощь, как думаешь? Я про Хоббса и Лиззи сейчас.

— Может быть… У нас была старая кухарка, как я помню… и ей действительно наняли девушку Бесси в помощь. Только бы не обиделись, вот я о чем переживаю.

Уилл вытянул ноги в сторону Босфора и сладко потянулся.

— Я поговорю с ними. Не переживай. Сладости по этому поводу?

Обещание вышло простым, но на сердце снова как-то попустило. У них ведь все только будто начинается. Первые почти четыре года было так: приехал — счастье — уехал — жизнь. А тут… жизнь-счастье. Без приехал-уехал. И хорошо, и так непривычно одновременно.

Что он сидит на ее территории и обещает думать о слугах, и хочет рассказать о своем дне, играет с бахромой ее любимой подушки. И снова будет спать дома. И сегодня, и завтра. И никаких больше писем про жуков и место на диване.

Элинор мягко улыбнулась:

— Сладости по поводу того, что мне не хватит ни Вестника, ни Татлера на яд, который меня разъедает изнутри.

Уилл подался вперед и погладил ее по плечу. Она и прежде не раз жаловалась на дам из комитета, но в Кенте это было все немного иначе. Не так близко.

Подушка при этом глухо выскользнула из-под его шеи на пол.

— Поэтому ты решила растворить его в сахаре?

— Вот думаю — вдруг поможет… Как считаешь?

— Думаю, да. А также у меня есть проверенное средство на яд, связанный с общественной деятельностью.

— Какой же?

— Хорошая партия в вист! Сыграем против Красного Пса?

Он пощекотал ей большим пальцем нос, и Нора рассмеялась:

— Дорогой, когда мы с тобой вдвоем, мы постоянно проигрываем, с первого дня! И кого ты решил звать в противники? Красного Пса!

— И Дюбуа. Знаешь… я не уверен, как много этот левантиец о нас знает… — Уилл потрепал свободный рукав расшнурованного платья на плече. Вот почему ей было особенно стыдно внизу! Платье. Оно же наполовину расшнуровано! Элинор попыталась привести его в порядок. — Но явно больше, чем положено. Во всей этой суете я забыл о мелком ремонте спальни.

— Ремонте?.. Разве там что-то сломалось?..

Как хорошо вот так сидеть рядом, смотреть на Босфор и говорить о всяком. Нора придвинула свое кресло так, чтобы положить голову ему на плечо.

Там сейчас жарко и солнце печет между кричащих чаек. А у ним тень и покой. И скоро будет ассам со сливками.

— Там… довольно хорошая слышимость, — признался Уилл, с готовностью устраиваясь поудобнее, опуская свою голову на ее. — И ладно бы он слышал обычное супружеское, но мы обсуждали там много других секретных веще…

— Ладно бы слышал?!. — взметнулась Нора, чувствуя, как загорается румянцем стыда.

Она тут переживает про то, что выбежала встретить мужа, а Дюбуа в курсе, что у них… за закрытыми дверями… Элинор сжала кулаки.

— Ну, милая, успокойся, я тоже был неприятно удивлен…

— Это какой надо быть сволочью?!. Подслушивать под дверью мужа с женой?!. Ему своей мало?!. Да и вообще…

Слова бежали от возмущения. Фериде и Клара сравняться с бесстыдством Антонио Дюбуа и мечтать не могли! Да распять такого в статье, да…

— Мне вызвать Дюбуа на дуэль?

Она мгновенно остыла. Рукоприкладство — это слишком. У Рида только глаза поджили. Конечно, Дюбуа — не Рид, но…

И Нора проворчала:

— Давай просто сотрем его в порошок сегодня вечером.

— Давай.

Даже не сказал ничего о том, что игроки из них не очень. Вообще, конечно, в бой стоит вступать, только если сможешь победить. С колонкой ли, с вистом или с дуэлью. И если оно точно стоит того.

Пусть и дамы Левантийского общества живут, как им угодно. Пытаться их менять тщетно, как и, впрочем, Дюбуа.

Но симбиоз с ними нужен. В первом случае — сиротам и вдовам, во втором… во втором Элинлр просто нравится этот дом в три кондигнации, с садиком и видом на Босфор.

Но каждый участник симбиоза вправе диктовать определенного рода условия… если не действует сгоряча.

— Проигравший делает ремонт в нашей спальне. Уилл, стратегически важно, чтобы это оказались не мы — ты ведь понимаешь?

— Еще немного, и я поверю, что от сегодняшней партии зависит куда больше, чем от завтрашней, для коей, собственно, она задумана в качестве репетиции.

Хоббс принес поднос с чаем и сладким, и свой остроумный ответ Норе пришлось придержать до поры, до времени.

Правда, на смену ему пришла и тихая совестливая мысль, что бедняга Красный Пес снова идет в расход, а он — пусть и не старик, а разыскиваемый дружно всем Востоком корсар — все же тоже домашний из дома Хартфордов. И, следовательно, находится под защитой хозяев. Которые на прошлой неделе вместо этого в пылу гнева имели честь поставить ему по фингалу.

-----------------"------------------

— Мсье Дюбуа, ваш ход, — напомнил Уилл.

— Уже? Простите, я задумался.

Антонио Дюбуа привычно обнимал ладонью бокал с домашним вином собственного приготовления. Он предлагал и даже налил всем участникам маленького домашнего виста, но энтузиазма левантийца по поводу его употребления никто не разделял.

Уилл зарекся еще после того, как читал лекцию фонарному столбу. Один бокал на вечер — вполне достаточно. Нора разделяла взгляды мужа — совершенно неожиданно. Рид… Рид, вероятно, хотел сохранить уникальную способность превратиться в Красного Пса в случае возникновения таковой потребности.

И все еще немного дулся на хозяев, хотя синяки и зажили. Нора все никак не могла найти повода принести свои извинения. Судя по лицам, Уилл тоже тем не озаботился. Ну да, очень в его стиле. «Как-нибудь само решится». Рида ведь не поцелуешь.

От сей мысли Элинор Хартфорд слегка наморщила носик и внимательно пересчитала свои карты. Трефовая двойка, король пики и король бубновый…

— Если, мсье Дюбуа, — отозвался Рид сухо, — вас занимает вопрос, куда подевалась наша удача в предыдущем раунде, то — смею предположить -т она утонула в вашем бокале. Я говорил, что алкоголь игре мешает.

Дюбуа отозвался веселым смехом: сегодня никого в доме не осталось, кроме их четверки, а потому можно было не опасаться лишних ушей.

Если бы они, конечно, не сидели напротив, и не проигрывали на пару с Красным Псом, к неудовольствию второго: зато у четы Хартфордов крепла уверенность в освобождении от расходов на перестройку спальни. Если все и дальше пойдет так, разумеется, и Уилл снова не раздаст Риду четырнадцать карт вместо тринадцати просто потому, что не заметил.

— Ваша беда, британцы, — поучительно поднял левантиец палец, — в том, что вы слишком серьезны в картах.

И сделал еще тягучий глоток. Чисто чтобы побесить Рида — это было очевидно.

— Мы просто в них играем, — отвечал поэтому Рид раздраженно. — А вот насчет вас я не уверен. Вы ходите или мне сыграть за вас, Дюбуа?

— Спросите, Рид, как относятся к картам французы.

— Полагаю, как и к жизни: безответственно. Но вы не француз. Ваш отец был итальянцем.

— Вы не спросили. А я попросил — спросить. Вы не можете играть за меня.

Уилл подмигнул Норе — такими темпами они и правда сотрут ничего не подозревающего сплетника в порошок — и потянулся к бутылке:

— Вам подлить, мсье Дюбуа?

— Да, будьте так добры, милорд… Вы управляетесь с этим заданием не хуже Хоббса…

Правда, Уилл немного пролил на белую скатерть. Радка рада не будет, несмотря на свое имя и натуру.

Рид постучал пальцами по столу, обратился взглядом к высокому потолку, словно ища помощи, но не нашел там ничего, кроме незамеченного дворецким комка паутины в угловой лепнине. И, скрипнув зубами, выполнил просьбу левантийского партнера:

— Так как же относятся французы к картам?

— Как к возможности поговорить, — довольно сообщил Дюбуа и наконец бросил карту. — И моя мать была родом из Марселя, так что я и француз тоже.

Рид сверлил обреченным взглядом брошенную червовую семерку.

— Мсье.

— Да, мой мрачный друг?

— Это могла быть ваша взятка.

— Моя взятка?.. Ах, мне безумно жаль, Рид!

— Ничего страшного. Ведь вы подарили ее милорду. А милорд у нас главный король, даже если трефовый, что мог ее выиграть — у вас. Учтите — в ремонте спальни господ я не участвую. Наш проигрыш будет исключительно вашей заслугой.

Уилл с самым невинным взглядом сгреб карты.

— Благодарю, мсье Дюбуа.

— Всегда пожалуйста.

Рид посмотрел на своего партнера.

— Желательно не всегда, Дюбуа.

— Как скажешь, Шьен Руж*… ох, то есть — милый Рид. Язык уже заплетается — вы были правы… Вы уверены, что не хотите составить… ик… мне компанию?

Рид мгновенно перестал язвить и замер. Потом метнул короткий взор на Уилла с немым вопросом: «он знает?!».

Но Уилл продолжил смотреть в оставшиеся карты. Валет треф, туз червовый… И никакого Рида с вопросами «откуда ему известная моя тайна, милорд?!»…

Потому что не милорд виноват. Ну… возможно, немного. Вся беда в тонких стенках спальни, о которых не было ни слова в договоре съема.

Но, если Дюбуа знает про Красного Пса, то почему сообщает это таким способом?!.

Нора единственная смело подняла на наглого француза глаза. Тот беззаботно рассматривал переливы вина в бокале на свету: рубины с букетом розовых ягод — левантиец своим производством гордился и рекламировал на каждом углу.

Будто ничего особенного не сказал. Но тишина воцарилась слишком для того особенная. Так что маркиза отозвалась вместо Рида:

— Я с вами выпью, мсье. За то, чтобы у вас были средства на ремонт третьего этажа!

Они ведь правда в спальне тогда ссорились насчет Рида: если толково подслушивать, наверное, и понять можно… Но зачем Дюбуа все это?!.

Дюбуа радостно поднял бокал вслед за маркизой и наклонился вперед, через стол, вполголоса спрашивая:

— Миледи…, а что я сказал такого?

Гениальный актер? Дурак? Сплетник? Шпион?

Уилл медленно положил карту. Валет треф.

Это было невозможно.

Если шпион… то кого? Посольства? Сэра Уайта, что его рекомендовал в письмах?.. Или Вагнера и…

Маркиз Кларендон взъерошил волосы всей пятерней. Как это все умудрилось выйти из-под контроля?..

Нет, это слишком. Где Вагнер, а где Дюбуа. Впрочем, завтрашний прием покажет, знакомы ли эти двое…

А если он просто болтун? Или идиот, у которого даже рогожа воняет и колесо в телеге стопорит? Если они и знакомы, но просто так?..

Нора тем временем продолжила тянуть внимание левантийца на себя и доверительно сообщила, незаметно толкая мужа туфлей под колено:

— Просто, полагаю, Риду не понравилось, что вы сравнили его с Россой, пусть и по-французски.

Антонио Дюбуа рассмеялся от сердца и приложил к нему ладонь в полупоклоне партнеру:

— Простите, Рид, и в мыслях у меня не было! Но, кажется, сейчас милорд подбросил нам карту. Снова треф — вот и наша удача, все дело в том, что я закончил бокал — видите?

Болтун с задатками пьяницы. Возможно, идиот. Что, впрочем, не мешает ему быть также шпионом.

— Да, Рид. Не теряйте нить игры, — сказал Уилл вслух.

— Я тут подумал, — вставил Дюбуа, — а откуда вы знали, что у меня есть туз треф?

И выбросил его на стол напротив валета. Нора поглядела на Уилла с укором: теперь взятку заберут противники! Такой прокол! Рид ведь сказал про туза!

Маркиза с красноречивым молчанием положила бубновую шестерку.

Договорились ведь не проиграть!

— Простой счет, — снова сухо отвечал Рид. — Секрет виста в хорошей памяти.

— В вас говорит игрок, — похвалил Дюбуа, снова отпивая вина.

— Скорее, камердинер, мсье.

И Рид спокойно положил бубнового валета, забирая взятку себе. Кажется, настроение его заметно улучшилось.

В конце концов, если Дюбуа знает про Красного Пса, а полиция все еще не нагрянула… Возможно, он не так уж и опасен. Или с ним можно договориться.

Уилл взял свой бокал, качнул, чтобы рассмотреть рубиновый оттенок напитка. Только это значит, что и про Джонни Кнехта он в курсе…

Возможно, в том и причина неожиданной смены гнева на милость со стороны сэра Уайта?..

Срочно делать ремонт в спальне. И — на всякий случай — не спускать глаз с хозяина виллы.

— Если речь о памяти, даже не пытайтесь тягаться с Ридом, мсье, — сообщил Уилл. — Он помнит все мои галстуки трехлетней давности и пятна на рубашках.

— Профессиональный камердинер, — одобрительно согласился Дюбуа с таким блеском в глазах, который никак нельзя было истолковать однозначно.

Два круга сыграли молча. Верно — по-британски, не по-французски.

Наблюдая, как очередная взятка уходит противнику, Нора с досадой сообщила мужу:

— Вы правы, дорогой: ничья память не может равняться с памятью Рида. Включая вашу.

— Остается радоваться, что моим противником завтра будет не он, — криво улыбнулся Уилл.

Потому что они теперь уверенно проигрывали, как и в первый свой раз. Рид с Дюбуа внезапно сыгрались, демонстрируя свои навыки сомнительного происхождения, а вот в рядах Хартфордов царило все большее смятение.

В конце концов — они с самого начала не были сильны в этой проклятой игре.

— А с кем вы завтра собираетесь играть, милорд? — поинтересовался Дюбуа, сгребая четверку бездарно потерянных Хартфордами карт.

Что ж — это возможность проверить, не так ли? Хоть какая польза с этого виста.

— С Отто Вагнером. Знаете такого?

— Ох, — сказал Дюбуа только и расхохотался. — Вот так ирония судьбы, верно? Ведь это у него, по слухам, недавно потоптали можжевельник?

Про можжевельник Уилл с Норой в спальне не ругались.

— А я слышал, — принял удар на себя Красный Пес, — будто там еще и кипарис покорежен. Кстати — говорят, длинные носы тоже имеют такое свойство, мсье. Позвольте обратить внимание: сейчас снова ваш ход. Последний круг. Хотя честь заняться ремонтом и так выиграл маркиз Кларендон. Какую рубашку вам приготовить для этого занятия, милорд? Ту самую, с пятном?

А Уилл только собирался дать камердинеру выходной и премию за верность!

— Как мой камердинер, ты поможешь мне в этом деле не только рубашкой, Рид.

И выложил туза, хотя выигрыш раунда уже особой роли не играл, конечно. Кроме той, что ремонт, возможно, не решит проблемы осведомленности Антонио Дюбуа о тайной жизни местных Джон-беев.

*«Шьен Руж» (фр. Le Chien Rouge) — «Красный Пес».

-----------------"------------------

Глава 22. Скрипучая ступенька и искусство приносить извинения

-----------------"------------------

— То есть как, не в спальне?!. — все еще шепотом спросила Нора, когда они тише мышей приготовились ко сну.

Даже не переговаривались — только город бормотал где-то там за темнотой террасы, полной огоньков. А потом, натянув покрывало до подбородка, Уилл сообщил, что проблема, судя по всему, вовсе не в этой комнате, как он полагал.

И ради этого она хранила молчание все то время, которое можно было обсуждать день, Клару с Фериде, вист, его ошибки и ее, сэра Уайта. Даже сережки и ожерелье складывала в ящик с бельем так, чтобы не звякнуть невзначай.

И вот — похоже, их никто не подслушивает. Скандал!

— Можжевельник, — просто сказал Уильям Хартфорд.

— Что «можжевельник»?

— Откуда Дюбуа мог знать, что Джонни Кнехт и Красный Пес прятались в можжевельнике? Мы этого не обсуждали.

Элинор Хартфорд так и ахнула — а вот и верно ведь!.. Прикрыла рот ладошкой, юркнула к мужу поближе и зашептала у уха:

— Но откуда тогда?..

— Не знаю…

— Мне страшно, Уилл… Кто он такой?

Он ее обнял, погладил по спине, по боку. Рассеянно, словно и самому было не по себе.

— Мы ничего не знали и про Рида тоже… Но Рид хороший…

— Ты так уверена? — тихо фыркнул Уилл, поправляя плечо ее сорочки.

Потому что количество людей, которых его жена считает хорошими, неумолимо растет.

— Конечно. Ты заметил — он угрожал Дюбуа? Про сломанный нос…

— Конечно, заметил. Может, в вист я и играю плохо, но уж таких вещей не упускаю. И ты права, дорогая, — потер он это подрагивающее плечо, — Рид — наш человек. Хотя и угрожал вряд ли только по причине тайне Джонни. Скорее, дело в благополучии однофамильца Россы…

Вероятно, Рид поговорит с Дюбуа и без его участия. Верно — прошлое корсара, угроза встречи с Левонян… Рид позаботится о Дюбуа, можно не волноваться.

— Не переживай, — и он поцеловал жену в лоб. — Я уверен, Красный Пес стоит на страже наших тайн.

Угнездился, чтобы улечься поудобнее, продолжая ее обнимать. Теперь, когда Нора каждый день рядом, это так замечательно — засыпать с ней в объятиях, не думая всякий раз только о продолжении рода, долге супругов и ее веснушках, по которым скучать мочи нет…

Хотя веснушки — это тоже хорошо, конечно. Преступно хорошо, только сегодня слишком устал.

Ведь теперь он по ней не скучает, а просто вдыхает с разметанных по его щеке волос запах роз и совсем легкий — кофе… Она в его жизни изо дня в день, это не сказка, за которую нужно сражаться, а жизнь…

— Ты перед ним извинился? — деловито поинтересовалась Нора, прерывая наваливающиеся дрему и наваждение.

Уилл сонно пробормотал:

— Нора… Рид и так все понял…

— Если ты думаешь, что рубашки — это было решение проблемы, то ошибаешься.

— Хозяину перед слугами извиняться…

— …положено, если хозяин виноват. А это именно ты поставил его в положение, в котором он должен стоять на страже.

С Норой Хартфорд спорить было невозможно! Уилл сердито распахнул глаза. Блаженного сна ни в одном не осталось. Повернул к ней голову, едва не врезаясь носом в нос. О, эти брови вразлет, из-под которых глаза смотрят так властно и серьезно.

Никаких поцелуев даже в голову не приходит.

— И что ты хочешь? — зашептал Уилл раздраженно. — Чтобы я сейчас встал, пошел в его каморку и сказал «извини меня, Рид»?

Она даже не думала. Сразу кивнула с коротким:

— Да.

Он резко сел. Взирая на эту рыжую паршивку, нежащуюся в подушках.

— Нора!

Ругаться шепотом было странно. Но стратегически верно.

— Ты…

Он хотел сказать «невыносима», но то было бы лишь попугайским повторением всех прошлых упреков. И вдруг Уилла осенило: фингалов у Рида было два.

— …сама уже извинилась-то?

— Я?!.

— Я вывел Риду из строя только один глаз. Раз ты такая правильная, то одевайся — мы идем вместе.

Уильям Хартфорд ретиво вскочил с кровати, подобрал со спинки стула цветастый шлафрок жены и швырнул ей с нескрываемым торжеством. Она приподнялась на локте, и решимость сегодня супружеским долгом пренебречь вдруг поколебалась. Уильям Хартфорд стиснул зубы — чтобы сейчас не сдаться ей на пустом месте.

Отвернулся для верности, пригнулся к зеркалу, чтобы пригладить волосы, впрочем — не выпуская из поля зрения, как она нехотя вылезает из постели. Поискал собственный халат. И продолжил воспитательную беседу, бразды которой он столь успешно перехватил:

— Ты права. Если виноват — надо просить прощения. У слуги или кого бы то ни было другого. Это мы и сделаем. А заодно… обсудим с Красным Псом сложившееся положение.

— Заявиться к камердинеру мужа посреди ночи в одном шлафроке… — с сомнением протянула Нора, — что сказала бы на такое миссис Берч?

— Здесь нет миссис Берч, — с мальчишеской решимостью шагнул он к жене и протянул шлафрок на манер пальто, — так что не ищи отговорок, прекрасная маркиза.

— А твоя мать…

— И ее тоже здесь нет.

Он таки не удержался и чмокнул ее в ушко.

— Ай! — воскликнула Нора по-прежнему шепотом. — Теперь звенит! Уилли!

Он с хохотом в охапку потянул ее, размахивающую руками, к двери.

— Только тс-с! Если Дюбуа подслушивает…

— А вдруг он под дверью? — Нора уже стряхнула его руки с себя и сосредоточенно застегивала крючки спереди шлафрока, готовая к приключению.

Он знал! Улыбка поползла по лицу сама собою. Глупая донельзя. С которой не страшны ни шпионы, ни кто бы то ни было там еще.

— Тогда… на цыпочках…

Начал помогать с застежками — чтобы быстрее.

— Сколько их тут?! — ужаснулся.

— Рид, наверное, и это знает…

— Я ему дам знать! — потряс кулаком Уилл в воздухе. — Количество застежек на платье жены должен знать только муж.

— У тебя плохая память, — хохотнула Нора и щекотно поцеловала его в нос.

Ей тоже больше не было страшно.

-----------------"------------------

— Рид нас убьет, — прошептала Нора, опираясь о его руку.

Дюбуа на третьем этаже не обнаружилось. То ли сегодня левантиец устроил себе выходной, то ли его заставил это сделать Рид.

Или же прослушка в этом доме устроена хитрее, чем ухо француза по рождению под дверью.

Однако — света Хартфорды никакого не захватили и теперь преодолевали лестницу в кромешной тьме, наощупь.

Уилл ответил тоже горячим шепотом:

— Главное самим не убиться по дороге. Осторожно, нога…

— Мы занимаемся ерундой, Уилл.

— Ты уверяла, что она стоит того, чтобы встать с постели ночью и заявиться к Риду в комнату, — отбрил невозмутимо маркиз.

— Ты таким же ослиным упрямством победил сэра Уайта?

— Можно и так сказать.

— Ах!

— Осторожно!

Внизу зажегся свет.

— Тихо!

Оба присели у лестницы, как дети, укравшие варенье. Свет двигался. Это была лампа. Шуршали домашние туфли усталыми шагами.

— Думаешь, нас… — начала Нора уточнять, заметили их или нет, но Уилл зажал ей рот теплой ладонью.

И показал: молчим.

В пролете лестницы облаченный в халат поверх сорочки Хоббс с лампой и ночным колпаком на голове.

— Мистер Хоббс, все хорошо?.. — тонкий голосок Дженни прорезал тишину и тьму как нож масло. — Росса не лаяла, чужие не должны были вломиться…

Перебудили весь дом.

— Что там?.. — присоединился и сонный Дюбуа ко всему честному обществу.

Хоббс даже не повернул головы, вглядываясь в темноту второго и третьего этажа от основания лестницы.

— Вы не слышали шум, мсье Дюбуа? Наверху.

— Господа частенько шумят, — весело отозвался актер, идиот, шпион и болтун в одном лице.

Дженни хихикнула. Вот так репутация у них! Нора тихо выдохнула, вероятно, возмущаясь тому же.

— На лестнице, — возразил Хоббс. — Кто-то крался по лестнице. Между третьим и вторым этажами. Там скрипит ступенька. Не хотите же вы сказать, что это господа?

Господа прижались друг к другу еще крепче и вовсе перестали дышать.

Проклятый ремонт, который беспечный Дюбуа не делал вовремя, а расплачиваться им. Судя по всему — не только за спальню.

И лишь бы только деньгами.

— Почему мы прячемся, напомни? — зашептал Уилл Норе губами по ушному хрящу.

Она уткнула губы в ухо ему и ответила, невольно щекочась:

— Потому что никто не знает, что это мы виноваты перед Ридом.

— Дюбуа знает, я полагаю.

— Хоббс, что случилось?..

Лиззи. Она куталась в шаль.

— Мистер Хоббс говорит, там пролезли чужие, — сообщила Дженни.

— По крышам вполне могли.

Это уже была Радка.

Замечательно! Шли к Риду, а перебудили весь дом. И все из-за одной скрипучей ступеньки.

— Кто идет со мной? — спросил Хоббс, решительно опуская первую туфлю на ступеньку.

Глядя, конечно, на Антонио.

— А куда девался Рид? — возмутилась вдруг Лиззи. — Мне уже вот где его прятки!

— Я пойду! — стиснула кулаки Дженни. — Мне Кемаль показал приемы самообороны. Давайте, мистер Хоббс, я понесу лампу.

— Куда намылилась, в мужские дела, вертихвостка?

Глухо шлепнул профилактический подзатыльник.

— Но мне надо тренироваться! Не все же стирать, мисс Лиззи!

— Я тебе дам «мисс Лиззи»! Я тебе дам «тренироваться»! Мсье Дюбуа, ну вы же мужчина, чего вы застыли? Радка, подтолкни его, что ли…

Уилл неслышно потянул Нору вбок. Спрятаться они могли только в кабинете.

— Мистер Хоббс, — тем временем печально вякнул мсье Дюбуа, — я не боец, должен вас предупредить…

Не так уж непогрешим этот левантиец.

— Я, я боец! Мисс Лиззи, ну пустите! Мистер Хоббс!

К счастью, и петли, и замок кабинетной двери были достаточно хорошо смазаны и не издали ни звука.

— Получилось! — с облегчением прошептала Нора, когда Уилл повернул замок изнутри, и бросилась ему на шею.

— Отойдем от двери.

— Уилл, я боюсь, там твои жуки…

— Жук пока только один. Не топай, как…

Уилл осекся: с переменой угла зрения на фоне окна проявился силуэт, совсем не похожий на тень от шторы.

В кабинете Уильяма Хартфорда находился человек.

-----------------"------------------

Уилл задвинул Нору себе за спину. Жена, не рассмотрев, в чем дело, зашипела — запуталась крючком шлафрока в его манжете.

Нехорошо для ситуации.

— Чем могу быть полезен? — негромко спросил Уилл.

— Будь так добр — позволь мне отцепить крю…

— Вопрос обращен не к вам, дорогая.

Но саркастический ответ жены подразумевал, что она силуэт приняла за штору:

— А что, здесь есть кто-то еще?..

Надо отдать шпиону должное — он даже шелохнулся подобно ткани занавески. А также это не был Дюбуа, потому что он пытал счастья на скрипящей ступеньке между вторым и третьим этажами.

— Вы же понимаете — у меня весь дом не спит, — кивнул Уилл темноте на дверь. — Так что вам бежать некуда.

— Правда есть?!. — прониклась Нора, безуспешно дергая его рукав.

— Милорд, — вдруг прозвучал от окна спокойный голос Рида. — Предлагаю не шуметь и поговорить с вором без свидетелей.

— Рид?!. Что ты…

— Ой, а мы как раз к вам с извинениями!

В следующий миг произошло несколько вещей. Кто-то метнулся от стола в их с Элинор сторону, Уилл попытался отбросить жену назад, с пути злоумышленника, ткань сцепившихся шлафроков жалобно треснула от рывка, и нечаянно взметнувшаяся рука с оторванной манжетой врезалась прямо в садок лунного жука, сбивая его на пол с жутким грохотом.

Запястье напомнило о себе болью.

В коридоре зашумели.

У открытого окна беззвучно сцепились уже две тени.

Рид и… вор?..

— Милорд! — уже колотили в кабинет с этажа, и тонкая полоска света плясала в дверной щели. — Милорд, вы там?!.

— В спальне их нет — я проверила!

— Что же это…

Что-то шлепнулось на пол, и одна тень заломила другой руку, прекращая возню.

— Рид?..

— Я его держу милорд, — тихо отозвался Красный Пес и заставил простонавшего еле слышно вора отступить в спасительную тень стены. — Если вы спроводите остальных, мы сможем узнать, почему он искал у вас… небезызвестную книгу учета.

— Вагнера?!. — отозвалась из неизвестной точки в темноте Нора.

Кажется, она сидела на полу.

— И благодарю за извинения, миледи, — голос Рида потеплел даже сквозь шепот, — они принимаются. Приношу и свои. Вы в порядке?

— Кажется, я раздавила жука…

— Что?!.

— Что-то чвакнуло под ладонью — какая гадость! Прости, Уилли-бей. Ох. То есть, дорогой.

— Милорд!

— Мсье Дюбуа, ломайте дверь.

— Я не умею! Пусть Хоббс!

— Вы моложе.

— А он занимался кулачными боями!

— Кулачными боями?!. Мистер Хоббс?!.

— Все в порядке! — громко крикнул Уилл двери. — Это я!

— Мистер Хоббс, а вы правда… — восторженно лепетала Дженни, забыв о теме грохота, злоумышленников и ступенек.

— А миледи? — не сдавался Хоббс, приобретший новую славу в свои семьдесят.

Нора отозвалась сама:

— Да, да, Хоббс, все хорошо…

И, судя по звукам, очищала ладони от останков драгоценного Copris lunaris…

— Дело молодое… — довольно крякнул Дюбуа на весь коридор. — Я говорил вам, старина. А вы — «воры». Распускайте собрание.

— Мистер Хоббс, ну научите меня паре приемов?..

— Дженни, мсье Дюбуа, вероятно, выпил лишнего и у него видения.

— Мой муж отлично знает свою меру, мистер Хоббс, я вас попрошу!

Голоса и шаги удалялись. Бедный Хоббс.

— Вот видите! Ну, мистер Хоббс, ну что вам — жалко?.. Представляете, как я поражу Кемаля боксерским ударом?!.

Бедный Кемаль.

— Ну я задам Риду… Господ потеряли, а камердинер и задом не двинет! Мсье Дюбуа, идите со мной — для нагрузки на совесть.

— Мисс Лиззи, полагаю, камердинер милорда… тоже мог отправиться на романтический моцион. У него здесь старая любовь — вы не знали?..

Подумать «бедный Рид» Уилл не успел — потому что услышал скрежет зубов и сдавленный «ох» вора.

Что ж — вору тоже не повезло.

— Мы ему не говорили, — на всякий случай предупредил он темноту и камердинера в ней.

— Я знаю… этот болтун — профессиональный сборщик сплетен!..

— Значит, просто сборщик сплетен?

— Скорее всего. О можжевельнике левантийцу сообщила Дженни. Она сдружилась с кухаркой из дома Вагнеров на почве событий.

— Вот как…

— Видишь, дорогой, — кряхтя, поднималась Нора, снова обо что-то спотыкаясь, — а я говорила, что Дженни будет нам полезна.

— В качестве наследника Хоббса-боксера — определенно.

Он бы жене помог, если бы видел ее. И если бы она не стала убийцей такого редкого экземпляра. А ведь он ему мох собирал, даже тайком проносил немного навоза в бумажке — для питания, рискуя совершенно уронить репутацию в глазах Хоббса, землю в садке опрыскивал по утрам, чтобы влажность поддерживать. Записи вел…

Думал, назвать его Диогеном или Луцием.

А Нора его просто чвакнула в темноте.

Он не в гневе. На жену гневаться в данной ситуации мелочно и смехотворно. Нет, он в трауре. И потому просто не может ей помочь сейчас. Его хватит лишь на краткое:

— Не ушиблась?

— Немного… Боком о что-то острое.

Боком о что-то острое?!.

Уилл забыл о Диогене. Или Луции. Попытался сообразить, в какой траектории двигаться на помощь.

— Ранена?!.

— Нет, Уилли, — засмеялась Элинор Хартфорд и нащупала наконец его ладонь: сразу стало спокойнее, — просто будет синяк.

Он пожал ее пальцы. Они стоят возле садка, тусклый прямоугольник окна с силуэтами впереди. Значит, стол слева, дверь за спиной…

— Может быть, теперь мы можем зажечь свет, милорд? И осмотреть нашу добычу?

Добыча… Верно. Кто-то проник, чтобы украсть учетную книгу Вагнера. И Рид — совершенно случайно — оказался у него на пути.

Случайно ли?..

Уилл двинулся к стене, не выпуская Нориной липкой от Диогена ладони, и нашарил свободной рукой газовый рожок.

-----------------"------------------

Ну что за история! Графу Монте-Кристо и не снилось!

— Значит, по крышам пришел?

Раз Росса не лаяла — как иначе? Дженни нельзя отказать в полезности, а Россе завтра надо приказать подать хорошую кость: Нора кивнула сама себе.

А потом повернулся свет, и на мгновение мысли о жуке, воре и книге учета отказали.

Уилл моргал от света, как и все здесь собравшиеся.

Вор хрипел на кресле с вывернутой за спиной рукой. На голове у него феска, на лице черные роскошные усы.

Накладные?..

Рид держал вора; камердинер был в брюках и рубахе навыпуск — совершенно неформально. Нора было потупилась, но от того заметила собственный разорванный на животе шлафрок.

Проклятые крючки! Остались у Уилла на манжете вместе с кружевной стойкой, к которой крепились! Она попыталась как можно приличнее запахнуться, но шлафрок оказался для этой цели слишком узок.

По полу в беспорядке рассыпаны книги.

«Справочник колоний Министерства за 1885 год»… Совсем развалился, отдельные листки бумаги вывалились наружу.

Тут же опрокинутый садок, полный печальных веточек, мха и странных комков земли и грязи.

И это все у нее теперь на ладонях?!. И шлафроке? И сорочке?!. Силы небесные! Почему оно воняет, как помойное ведро?!.

А Уилл и Рид уже проводили допрос на турецком, и несчастный вор неохотно им отвечал.

Скудных познаний Норы вкупе с отсутствием сосредоточенности хватало на немногое. Так что она быстро отерла ладони о ближайшее кресло и подошла поближе, чтоб найти применение урокам с Садикой-ханым в течение прошлой недели.

— …фрау Вагнер говорила… Джонни похож. Герр Вагнер… проверить. И правильно!

Ах гадкая Клара! Нора догадывалась, что она замыслит каверзу!

— Но почему сейчас?!. — внезапно для себя самой задала она вопрос.

Пришедшие в недоумение Рид, Уилл и даже вор воззрились на миледи. Она вспомнила про шлафрок и перекинула волосы на грудь, стараясь не тушеваться.

— А что? — уже по-английски пояснила она мужчинам. — Мы с ней, конечно, немного поссорились на днях, но подозревает она про Джонни Кнехта уже больше недели. Так почему сейчас они отправили вора? Завтра прием, Вагнер мог бы сам влезть и посмотреть.

— Видимо, не все господа столь безрассудны, как наш милорд, миледи, — поклонился Рид, нисколько не стесняясь ни своего вида, ни ее. Куда уж там про Уилла. — Некоторые предпочитают услуги профессионалов.

И он встряхнул несчастного профессионала.

Нора сложила руки на груди.

— Но вы все-таки оказались лучше профессионала, Рид. Вы его поймали, а не он — вас. За что вам спасибо.

— Потому что я тоже профессионал, миледи. Гм… в некотором роде.

— Кстати, Рид, — отмер и Уилл, — что в кабинете делал ты?

Нора присела подобрать книгу про Министерство с ее неопрятно выпавшими бумагами. Зачем вору 1885 год?..

— Я, милорд, после партии в вист понял, насколько опасна любознательность нашего арендодателя к частным тайнам, и решил спрятать некоторую документацию от греха подальше. Захожу — а тут…

— Кабинет был закрыт на ключ, — возразил Уилл.

— Вы же всегда держите окно открытым. Ради вентиляции жуков.

Уилл с горьким сожалением посмотрел на разрушенную жизнь Луция. И тут увидел, как Нора вчитывается в подобранную бумажку. Тайный сборник с вырезанными страницами, в котором он прячет…

— Нет!..

— Ее волосы — пожар, в котором я хочу сгореть…

Мир схлопнулся тяжелой крышкой рояля.

— Уилли! Неужели… — в глазах у нее стояли слезы умиления, — «волосы-пожар»… Это же я?.. Ты наконец пишешь про меня, а не мадам Олимпию?..

— Я начал это еще в Кенте, когда вернулся из Гонконга, — буркнул Уилл и отобрал и сборник-тайник, и злосчастную записку, не обращая внимания на захлебывающийся кашле-смех Рида. — Бездарно вышло.

— Не-ет, это же замечательно! — заломила руки Нора. — Ты правда так про меня думаешь?!. Так тогда утром… ты поэтому убежал в кабинет?.. Писать это?.. Ах!

— Почему она так рада разведданным? — спросил вор по-турецки.

Хоть у кого-нибудь.

— Вот тебе и профессионал, — хмыкнул Уилл, складывая все содержимое в сборник, а сборник — прижимая под мышкой. Как он вообще оказался рядом с книгой учета?!.

Хорошо, что она не нашла черновик про Босфор. Потому что там правда наконец начинает получаться.

И этот сонет уж будет преподнесен со всей красотой момента. А не так… Но Господи, как же трогает это счастье в ее глазах. Он думал — станет смеяться…

— После вчерашней облавы на склад Вагнер нанял тебя ограбить британца, а ты не понимаешь по-английски. Ты думал, здесь разведданные? — потряс он книгой перед носом «профессионала».

— Там ваши записи, — честно пояснил свою логику турок и даже попытался пожать плечами, но трясущийся от жалкой имитации кашля Рид не позволил.

— А ты хватит ржать, Шьен Руж. Что с ним теперь делать будем?

— С ним — не знаю, милорд. Вы тут хозяин. А вот информация, что Отто Вагнер не действует своими силами, а нанимает таких вот — меня не может не радовать.

— Это еще почему?

— Потому что это значит, что никаких корсаров и боксеров у немца в доме нет. Мало ли, как вы решите отыграться?

— Ну да — он же нанимает профессионалов своего дела. Если камердинер — то с отличными рекомендациями, а не первый попавшийся собутыльник из кабака… — с горечью изрек Уилл, пытаясь сообразить, куда же теперь деть пойманного турка.

И книгу учета.

— Милорд, вам грех жаловаться. Сами бы вы его не поймали. Ведь как вы держите удар? Никак.

— Это я никак?!. — распалился вдруг Уильям Хартфорд. — Ты хочешь проверить, Рид? Фингала было мало?!.

— Ну вы еще подеритесь, — пожурила мужчин Нора. — И профессионал сбежит. Он же профессионал. А вы — тоже, только не в воровском деле. Со всем уважением, Рид. Ваша профессия предполагает несколько иное.

— Да. Я умею сворачивать шеи одним движением.

Вор это понял, потому как Рид частично продемонстрировал. Так-то по-английски он ни в зуб ногой.

Нора надеялась, что в зуб ногой он не получит, и шею ему тоже оставят целой. Хотя невольно и схватилась за собственную. Слишком уж память тела хороша.

— И куда мы денем труп? — холодно уточнил Уильям. — Закопаем в саду?

— Можно подбросить Дюбуа. В качестве мелкой мести.

Элинор даже мурашки пробрали от беспринципности камердинера. Она зажмурилась и тихо потребовала:

— Красный Пес, настоятельно прошу вас вернуть семейству Хартфордов камердинера Рида. Который никого убивать не планирует.

— Разве что кто надел не ту рубашку, — злорадно поддержал Уилл жену. — Или заикнулся про некую мадам из Армении.

Если бы взглядом можно было сжигать, от дерзкого маркиза сейчас остались бы одни угольки.

— Мы случайно познакомились с ее родственником, Рид. Он будет около полудня в среду в лавке с лукумом на Гранд Рю де Пера. Как она называется, Уилл? Я не смотрела на вывеску.

— «Три Фисташки», — хмуро поддержал Уилл. — Он студент, проводит пробные политические диспуты с друзьями. Мы его не спрашивали ни о чем, Рид. Успокойся.

Челюсти бывшего корсара так и ходили туда и сюда. Прямо над головой пойманного вора — вероятно, бедняга слышал скрип зубов.

И молился Аллаху избавить его от знакомства с этим сумасшедшим домом, и клялся никогда не переступать его порога, если спасется. И сделать все, что скажут, лишь бы отпустили!..

Такого суеверного ужаса, пожалуй, Нора еще никогда на человеческом лице не видела. Тем более — на лице с накладными усами. По тому, как отклеилось с одной стороны, было понятно, что не свои.

А вдруг у него дети есть? Оставить их сиротами, а жену вдовой?.. Маркиза покопалась в своем скудном словаре турецкого и выудила нужное:

— Есть семья?

Вор сморгнул. Не ожидал такого вопроса.

— Я буду молчать, клянусь! — он даже попытался сложить руки в молитвенном жесте. — Только не трогайте жену и детей!

— Карыма… чоджукларыма… — медленно повторила Нора, чтобы запомнить получше.

Учитель Садика похвалит, что маркиза помнит. В именительном падеже это будет карым и чоджукларым. Отлично, леди Хартфорд!

— Не буду, — охотно пообещала Нора со всей твердостью ограниченного языка. И повернулась к остолбеневшим сообщникам, продолжая уже на английском: — Давайте его отпустим. Он скажет, что ничего не было. У меня уже слишком много сирот под опекой, чтобы создавать новых.

— Миледи…

— Нечего плодить трупы в комнатах мсье Дюбуа, даже если он и гадкий сплетник. А тем более — в саду. Там фонтан.

— Нора, но…

— Можем предъявить его тайной полиции, конечно, но я предлагаю отпустить по крыше. Все равно он ничего не понял. А Вагнеру завтра вернешь книгу, скажешь, что тебе ночью подкинули. Не знаю! Но ты же не предлагаешь всерьез делать убийство!

Уилл не предлагал, конечно… Но почесал затылок и возразил:

— А ты уже убила.

— Я?!.

— Диогена.

— Кого?

— Лунного жука.

— У него было имя?!.

— Я не решил — Диоген или Луций.

Нора сглотнула, почувствовав укол совести. И попыталась возразить:

— Ну… у него ведь не было жены и детей?..

— Не успел, бедняга… Ладно, Рид… миледи права. Отпустим нашего пленника обратно через крышу.

— Милорд?!. Позволите обратить ваше внимание? Это стратегически недальновидно.

— Рассказывать ему Вагнеру нечего. То, что он сейчас здесь видел без понимания английского — похоже на сон безумного.

— Но книгу-то он видел?..

Уильям взял книгу учета Вагнера. Перелистнул. Нашел внутри газету, на которой писал глупый стих про мимозу. Турок, видимо, решил: раз написано по-английски, значит, шифр. Значит, важное. Ха.

Интересно, что было бы, попади его дурные стихи Вагнеру. Тоже бы ржал, как Искандер и Рид?..

Черновики рапортов он сжигает, депеши после исполнения — тоже. А вот стихи…

Прятать уже так сильно не хотелось. Когда она так влюбленно смотрит на него за один бездарный «пожар в волосах»… Да и на мимозу не сердилась.

Палец уткнулся в четверостишие, написанное ее рукой.

«Я написала тебе ответ». А он, признаться, после приключений на складе и у мадам Олимпии и забыл!

Просто все сложил в стопку и к бумагам не возвращался.

Что же она написала?..

Мой муж как камень глух и тверд, А в сердце Уилли-бей живет. Едва шагнет он в кабинет, И жены будто больше нет.

Уильям расхохотался.

— Нора…

— Что?..

Ткнул пальцем в ее корявые строки:

— Как камень глух и тверд? Это я-то?..

Она расплылась в улыбке.

— Зато в сердце Уилли-бей живет. Я верю. И найду тебе второго Диогена.

— Они водятся преимущественно на свалках.

— Как и подобает Диогенам.

— Настоящий жил в бочке, дорогая.

— А на свалках не бывает бочек?..

Уилл был вынужден капитулировать и поцеловать свое стихийное рыжее бедствие в плеяду веснушек на щеке. Потому что она — его главный дар небес в этой бренной жизни. Она пояснила, приникая к его груди:

— Может быть, там и жены Диогенов водятся. И даже дети.

Кажется, с именем определились.

— А где водятся дети Хартфордов? — тихо спросил Уилл.

Рид кашлянул.

— Милорд?.. Последнее напутствие для пленника?..

Пришлось отпрянуть от жены. С которой вполне можно было и сегодня продолжить выяснять, где водятся дети, и однажды — их найти. Как это он полчаса назад подумал, что не обязательно?.. Кто знает, что случится завтра.

Но сначала — дипломатия, пес бы ее побрал.

— Если отдать книгу — Вагнер поймет, что мы ее читали.

— Не мы, милорд. Только вы.

— Это одно и то же, — Уилл поскреб себя по подбородку. — Если оставить книгу, а вора отпустить — рано или поздно выплывет, что операция просто провалилась. Не исключено, что завтра Вагнер предпримет новую попытку. Во время приема. Даже если он не так безрассуден, как я.

При этом он с нажимом посмотрел на Рида. Нора предложила с сомнением:

— Но если завтра вернуть при всех и сказать, что подбросили?..

— Все равно: это значит, что она была в моих руках.

— Значит, надо избавиться от книги. Вы ведь из нее извлекли уже все, что требовалось?

Уилл кивнул.

— И даже больше, — и жестко обратился к вору по-турецки: — Смотри, — затем бросил книгу в тщательно вычищенный камин. — Ты или опоздал — и маркиз сжег все улики, или этот британец — то есть я — просто сильно мерзнет в эту адскую жару, и потому в камине было столько пепла. Понятно?..

А потом присел на корточки и чиркнул спичкой.

Вор, конечно, кивнул. Он дорожил своими карым и чоджукларым.

— А все остальное, даже если он рискнет рассказать Вагнеру… — пробормотал Уилл, на лице которого плясали отблески пламени.

— ...покажется любому бредом, — закончила Нора, завороженная вспыхнувшим на книге огнем.

А совершенно естественным жестом принялась разминать напряженные плечи мужа.

— Друг, разделяю твое страдание, — распрямляя руку вора, вздохнул Рид; но все же по-английски. — Для тебя это всего одна безумная ночь, а я так уже четыре года живу.

— Так вы ведь уже не сердитесь на нас, правда? — вдруг вспомнила леди Элинор. — Мы же за этим пришли. Уилли, ты ведь собирался тоже сказать?

Уильям Хартфорд немедленно обернулся, подталкиваемый женой под копчик:

— Рид — верно, я… я очень ценю вашу службу. На самом деле, несмотря на расхождения… мнений в некоторых вопросах.

— Я понял, милорд… — уголок губ Рида дрогнул. — Я тоже вас ценю. Но сейчас… провожу нашего гостя, если вы позволите. Гм… по крышам. Пошли, друг.

-----------------"------------------

Спин-офф #4.

бонусная сцена про то, как Рид провожал вора.

«Не ходите к тому английскому маркизу».

как обычно — не основной текст книги, очередной фан-фикшн от автора:)

-----------------"------------------

— Осторожнее.

Вор послушно переступил на соседнюю черепицу.

Та тихонько скрипнула.

Турок вздрогнул.

— Не эта, — невозмутимо поправил Рид. — Вот эта. Вилле требуется ремонт.

Вор поспешно переступил обратно.

Несколько секунд оба молчали.

Внизу сияли огнями улицы Перы.

Где-то вдалеке играла скрипка. Из чьего-то распахнутого окна доносился запах кофе. В такое-то позднее время…

И вор наконец не выдержал.

— Простите…

— М?

— Они… всегда такие?

— Кто?

— Хартфорды.

Рид подумал.

— Сегодня — еще довольно сносно.

Вор споткнулся.

— Сносно?!.

— Конечно.

— Но…

Он начал загибать пальцы.

— Меня поймали.

— Да. Я.

— Потом миледи вытирала ладони о кресло.

— Да? Я не заметил. Надеюсь, милорд в него сядет светлыми брюками.

— Вы же его камердинер?! — ужаснулся вор.

— И ночной кошмар. Но это взаимно. Что еще тебя потрясло, друг?

— Там был жук?.. Или я неверно понял?

— Был. Но больше нет.

— Потом милорд переживал, что миледи прочла разведданные.

— Это были стихи. В ее честь.

— Я едва не принес Вагнеру стихи?!.

— Да, дружище. Считай, что мы тебя спасли. И учи английский.

Оба легкими тенями в ночи перепрыгнули с крыши на крышу. Давненько Рид не чувствовал себя настолько свободным.

— Значит, поэтому миледи плакала? Ей понравилось?

— Понравилось.

— Хорошие стихи?

— Ужасные.

Еще одна крыша.

— Потом вы собирались меня убить.

— Не собирался. Рассматривал варианты.

— Потом они целовались.

— Увы. Не всем дано.

— И… меня отпустили.

— Именно.

Вор остановился.

— И вы называете это спокойной ночью?

Рид посмотрел на него с некоторым удивлением.

— Я не совсем так сказал, но, молодой человек…

Он поправил манжету. На одежде от прогулки останутся пятна.

— …вы еще не видели операцию «кумкваты».

Они двинулись дальше. Рид предусмотрительно не стал упоминать операцию «захват миледи в заложники» и «два фингала». Она слишком его компроментировала. А перед незнакомцами это нежелательно.

Тем более — профессиональными ворами. Какие звезды, какой воздух…

Через минуту вор снова не выдержал.

— А миледи…

— Да?

— Это правда она приказала меня отпустить?

— Конечно.

— Почему?

Рид пожал плечами.

— Она вообще любит людей.

— Даже воров?

— Вероятно, тех, у которых есть жена и дети. У нее свое общество на эту тему.

Вор сглотнул.

— Она добрая.

— Да.

— А маркиз?

Рид посмотрел вперед.

— Делает вид, что нет. Он же дипломат. Но он тоже бы тебя отпустил. Просто не сразу.

Еще несколько крыш спустя вор осторожно спросил:

— А вы…

— Что?

— Правда умеете…

Он сглотнул.

— …сворачивать шею одним движением?

Рид кивнул.

— Умею.

Вор заметно побледнел.

— Но завязал.

— Почему?

— Миледи запрещает.

Повисла пауза.

— Почему вы слушаетесь? Вы же… если милорд — Джонни, то вы — Красный Пес?

Рид вздохнул и назидательно похлопал любопытного турка по плечу.

— Жить в этом доме значительно опаснее, чем ходить по доске, приятель. Для тебя лучше забыть о подобных предположениях фрау Вагнер. Слишком дерзкие и вздорные.

Они добрались до последней крыши.

Внизу начиналась узкая улочка.

Рид указал рукой.

— Дальше сам.

Вор торопливо закивал.

Потом вдруг обернулся.

— Господин…

— М?

— А… как звали жука?

— Никак.

— Разве? Я не знаю ваш язык, но мне показалось…

Рид посмотрел в небо.

— Просто милорд не успел выбрать между Диогеном и Луцием.

Вор молча перекрестился… потом вспомнил, что мусульманин, смутился и быстро прошептал молитву.

— Передайте…

Он запнулся.

— …миледи спасибо.

— Передам.

— И…

Он посмотрел на дом виллу Дюбуа, возвышавшуюся на холме, где Галата превращается в Перу.

На втором этаже все еще горел свет. Два силуэта мелькнули в окне. Маркиз и маркиза.

Кажется, они опять спорили. Или смеялись. Или целовались.

Или танцевали — в кабинете вор успел увидеть фонограф.

Но с такого расстояния разобрать было невозможно.

Вор поежился.

— Я больше никогда…

Он торжественно поднял руку.

— Никогда в жизни не стану грабить англичан.

Рид задумчиво посмотрел вслед убегающему профессионалу.

— Вот, достижение Британской Короны.

Постоял еще немного, наблюдая за бродячей кошкой, спускающейся с крыши в подворотню по сточной трубе. Потом пробубнил себе под нос:

— Бедняга так запутался, что теперь никто не поверит его рассказам. Я и сам в Хартфордов частенько не верю.

И спустился вслед за кошкой тем же способом — поглядеть, где тут выросли «Три Фисташки» на Главной улице. Определенно новомодное заведение — четыре года назад никому и в голову не пришло бы так назвать кондитерскую.

…

На соседней улице вор уже сбивчиво объяснял приятелю за наперстком крепкого черного кофе:

— Ты не понимаешь! Они сумасшедшие! У них жуки с именами, маркиза вроде не говорит по-турецки, а потом ка-ак скажет!.. Маркиз пишет стихи, камердинер умеет сворачивать шеи, а потом все вместе решают тебя отпустить!

Приятель недоверчиво покрутил пальцем у виска.

— Врешь.

— Клянусь Аллахом! Он только что меня проводил до самой Галаты!

— А усы почему отклеились?

Вор машинально потрогал щеку. Он совсем забыл про усы.

— Кто проводил-то, ослиная твоя голова?

— Камердинер!

— Провожать должен дворецкий.

— Ну, я не знаю! Дворецкий у него, наверное, вовсе сам Иблис.

— Заказчику этого не рассказывай. Выкинут из бизнеса к детям Шайтана.

— А что ж мне ему сказать?..

— Что не нашел ничего. Книги ведь не было? Раз ты пустой.

Вор подумал секунду. Вспомнил пепел в камине и добрую маркизу, что расспрашивала о детях… И мотнул головой:

— Была гора пепла в камине. Мне казалось, что англичанам в Истанбуле должно быть жарко.

— Они говорят «мой дом — моя крепость», — тоном мудреца заявил приятель. — А дом без камина они вообще не воспринимают. Я был в библиотеке — и там на картинках видел.

— Штурмовать крепости — глупость… — опрокинул в себя остатки кофе вор. — Я больше никогда. Здоровье не позволяет.

— Вот и я заметил — переутомился ты: подарок кадию, а не профессиональный вор. Ступай-ка отдохнуть в хаммам завтра. А боссу скажешь, что твой маркиз чист. Так?

— Так… И… пусть держит ребят от него подальше… — мелко задрожал вор. — Целее будут, и на хаммам не тратиться. Бедняга камердинер вовсе дерганый, как он там выжил целых четыре года?.. — он устремил взор на крышу, где распрощался со своим провожатым и отклеил усы, сложил в карман. Вздохнул. — Мне понадобится хотя бы неделя отдыха там, одолжишь денег?..

-----------------"------------------

Глава 23. Левантийское общество и мужья его дам

-----------------"------------------

— Это просто безобразие: ночью защищать дом его нет, утром помочь милорду — тоже, к обеду — помочь подготовиться к приему гостей — тоже нет!..

Лиззи наверняка была уверена, что в спальне господ не слышно ее причитаний в сторону Хоббса.

Но ремонт не сделан, стены тонкие, все слышно. Скандал как слышно.

— Мисс Лиззи, а что насчет десертов?

— Ох, бегу, уже бегу!

Элинор Хартфорд поправила самостоятельно одевшемуся мужу галстук и булавку на нем:

— Не случилось бы чего… С Ридом. Я немного переживаю.

— Думаю, он поджидает Левоняна в «Трех Фисташках». Или уже узнал адрес своей за…

— Левонян придет в Фисташки в среду, Уилл. А сегодня понедельник. Стой, не вертись.

— Это всего лишь галстук, — послушно посмотрел в потолок маркиз Кларендон. — Рид — профессионал своего дела.

— У того вора могли быть сообщники. А Рид, пусть и профессионал, но не всемогущий. На приеме такого уровня значение имеет даже булавка от галстука, маркиз, — она легонько ткнула его в гладко выбритый подбородок. — Вы росли в Ривенхолл-парке, а не знаете?

— Знаю. Но — тем не менее, — Уилл подхватил и поцеловал ее пальцы — не будем думать о худшем, дорогая. Ни в отношении приема, ни в отношении Рида. Думаю, уже достаточно ровно, спасибо. Что бы я без тебя делал.

— Ходил бы с кривым галстуком, конечно, в ожидании камердинера. И позорил свой род.

Нора посмотрела на мужа поверх очков, которые надела заранее: исключительно затем, чтобы придать заседанию значительности. В них Фериде, Клара и Делакур раздражали немного меньше: между ними и Норой возникала хотя бы призрачная дистанция.

— Знаешь, я бы многое отдала, чтобы сегодня не видеть этих кумушек.

— Насколько многое? — деловито уточнил Уилл, благоразумно не цепляясь к «кумушкам». — Я дипломат. Возможно, сумею договориться.

— Например, как?

— Могу сообщить, что ты схватила простуду.

— Они уже в пути.

— Тогда упала с лестницы и расшибла голову.

— Уилл!

— Или приказать Хоббсу не открывать дверь. Он сделает это со всем достоинством спасителя Британской империи.

Звучало заманчиво. Нора даже представила Клару Вагнер, стоящую на крыльце перед невозмутимым дворецким, постукивающую каблуком в раздражительном нетерпении, и душа ее на мгновение наполнилась покоем.

Это был не Кент. Это в Кенте ей полагалось многое.

Наносить визиты. Принимать визиты. Покровительствовать приходским праздникам. Узнавать чужих младенцев по именам и помнить, которая из трех мисс Уэстон сегодня не разговаривает с леди Ферфакс из-за скандала на прошлогоднем благотворительном базаре.

А в Константинополе никто не заставлял.

Она могла сидеть на террасе, писать про Джона-бея, носить шаровары, выращивать лимоны и не знать о существовании Фериде Шахин. И при этом маркизе Кларендон вовсе не грозило исключение из приличного общества.

Но нет.

Сначала она разговорилась с Аглаей Пападопулос. Потом поддалась идее создать и поднять на ноги Левантийское общество помощи сиротам и вдовам, совершенно не стесняясь ужаснейшего названия. Собрала жен важных чиновников ради Уилла. И в пику ему — тоже. Потом понадобилось раздать одеяла. Затем выяснилось, что одеяла имеют вероисповедание. И посыпались настоящие вдовы, сироты, протоколы, домовладельцы, полиция, пожертвования, Клара Вагнер и раздражение такой силы, что пришлось написать статью о небесной канцелярии.

И сделалось слишком поздно заниматься только лимонами и мужем.

Почему человеческая жизнь в значительной мере состоит из добровольного участия в том, чего всеми силами хотелось бы избежать?

Это ее общество. И поддаваться личным антипатиям у Элинор Хартфорд права нет.

— В Кенте от меня требовали проводить такие собрания, — пожаловалась Нора мужу. — Мое рождение, положение и титул по мужу обязывали.

— Сочувствую.

— Не перебивай. В Константинополе — не требовал никто.

— Кроме твоего рождения, положения и титула по мужу.

— Не используй мои слова против меня.

— Прости. Привычка.

Слишком уж быстро согласился. И улыбнулся.

Нора подозрительно прищурилась:

— Ты находишь это забавным?

— Нет, дорогая. Я нахожу это логически последовательным. Ты не желаешь делать то, что тебе велят, но охотно делаешь то же самое, если сама решишь, что это необходимо.

— Это совершенно разные вещи.

— Безусловно. Причина основания комитета при Сент-Джеймсе была совершенно иная.

Он снова поцеловал ее — теперь в кончик носа.

Специально сказал неправду, что ей хотелось услышать.

Очки чуть съехали. Нора ощущала себя побежденной, но не могла уловить, где именно крылся подвох.

— К тому же после твоих рассказов Клара мне тоже не нравится. А мне предстоит играть с ее мужем в вист.

— Бедняжка. Будешь сидеть со своим любимым Вагнером, пить и играть в карты, пока я объясняю трем взрослым женщинам, что голодные дети не обязаны предварительно согласовывать вероисповедание. Твоя судьба на этот вечер значительно хуже моей.

— Мы не будем пить. Рид утверждает, что алкоголь мешает считать взятки.

— Рида нет.

— Вот именно. Как и мужа твоей француженки с локонами. Это ведь она? Похожая на спаниеля?

— Мадам Делакур. Ее муж варит мыло.

— Хоббс бы одобрил такую профессию. Весьма безобидно. Но мсье Делакур для подобного приема оказался не менее занят, чем статс-секретарь внутренних дел Шахин-паша. Поэтому играть я планирую два на два, Нора: ты и я против Вагнера и его жены. И, к сожалению, мы вполне можем проиграть им, как Риду и Дюбуа. Это я сразу предупреждаю.

Элинор поправила очки и снова посмотрела на его галстук. Не перекосился. И булавка висит ровно по центру узла — великолепно. Она может подавать прошение о месте камердинера.

Рида очень не хватает.

— Мы попытаемся им подражать. А что, если Отто Вагнер начнет расспрашивать про книгу и ночного вора?

— Сделаю вид, что ничего не понимаю.

— У тебя плохо получается.

— Тогда поцелую тебя.

— Во время виста?

— Это собьет его с мысли.

— И весь Константинополь окончательно решит, что маркиз Кларендон не способен заниматься дипломатией, не хватая жену за бока.

— Разве это неправда?

Нора уже открыла рот, чтобы достойно ответить, но снизу донесся голос Хоббса:

— Милорд, миледи! Фрау Вагнер и герр Вагнер прибыли.

— Поздно заболевать, — констатировал Уилл.

— Ненавижу общественную деятельность.

— Я тоже тебя люблю.

Он подал ей руку.

______________

Гостиная виллы Дюбуа на втором этаже пахла лимонами, кофе, полировочным воском и тяжелыми духами мадам Жюли Делакур, изготовленными, вероятно, на той же мыловарне, которой владел ее супруг. Сам мсье Делакур благоухал не менее внушительно и потому рядом с женой почти не ощущался отдельным человеком. Он в последний момент отменил дела по неизвестной причине и все же появился.

К счастью, в британском доме — даже в Константинополе — всегда держат запасное серебро.

Радка приготовила холодный лимонад и густой вишневый шербет. Хоббс настоял на чае. Дюбуа пытался внести в гостиную домашнее вино, но дворецкий обнаружил бутылку еще в коридоре и отправил обратно на кухню.

— После заседания, мсье.

— Но я не участвую в заседании.

— Именно поэтому вам необходимо сохранить способность развлекать остальных господ.

Антонио с достоинством подчинился. Впрочем, судя по тому, как заметно оттопыривалась левая пола его пиджака, сдал он не все стратегические запасы. И устроился рядом с мсье Делакуром, обсуждать общих знакомых из Марселя.

Госпожа Шахин появилась сразу после Вагнеров и теперь сидела у окна с невозмутимым видом, оглядывая противоположный берег Золотого Рога. Как раз в сторону убожеств Фатиха, на которые глядеть на прошлом заседании отказалась наотрез. Мадам Делакур расположилась рядом и уже жаловалась жене паши на ноги. Добраться до виллы Дюбуа было непросто.

И это ее еще не отправляли по крышам, как Рида.

Клара Вагнер остановилась у стола с напитками, оглядела чашки, графины и маркизу Кларендон.

— Надеюсь, содержание сегодняшнего заседания не появится завтра в газетах.

— Я тоже, — с преувеличенно искренней улыбкой ответила Нора. — Было бы неприятно, если бы кто-то написал статью о том, что еще даже не случилось.

Клара чуть приподняла бровь.

Это выражение лица Элинор Хартфорд уже начинала ненавидеть отдельно от самой фрау Вагнер.

— Так вы все же не знаете автора?

— Ни разу с ним не встречалась.

Что было чистой правдой.

— Однако он весьма точно передал суть разногласий, — заметила Фериде, принимая от Дженни чашку кофе. — Хотя и несколько преувеличил.

— Сатира без преувеличений, дорогая Фериде, — сообщила Нора, — это дипломатический рапорт или протокол.

— Тогда, возможно, нам следовало пригласить Свидетеля вести протоколы, — холодно предложила Клара.

Нора улыбнулась еще шире.

— Если когда-нибудь познакомлюсь с ним, непременно предложу.

— Вы же говорили, что пишете заметки, милая. Это так странно, что вы даже не имеете идей о его настоящей личности.

— Но не в газету же! Вы меня переоцениваете, Фериде!

Уилл, стоящий рядом с Отто Вагнером с самым умным видом, подозрительно кашлянул в кулак.

Вот пусть только попробует засмеяться!

Герр Вагнер, к счастью, ничего не заметил. Он разглядывал перебинтованное запястье маркиза.

— Вы повредили руку, маркиз?

— Несчастный случай с фонарем.

Нора повернула голову.

— С бродячими собаками, — уточнила она.

— С фонарем и бродячими собаками, — согласился Уилл. — Долгая история.

— Моя жена уверяет, что длинные истории лучше всего рассказывать за картами, — вмешался мсье Делакур. — Уверяю вас, господа, это единственное преимущество виста перед вином.

— Моя жена утверждает обратное, — сообщил Дюбуа.

— Ваша жена, мсье Дюбуа, — сухо произнес Хоббс, — просила не позволять вам открывать вторую бутылку до ужина.

Антонио машинально прижал ладонь к оттопыренному карману.

Нора едва не рассмеялась. Даже Клара позволила себе короткую улыбку, отчего перестала на мгновение быть Кларой Вагнер и сделалась просто усталой женщиной, которую тоже привезли в чужой дом заниматься тем, чего она не хотела.

Это почти примирило маркизу с действительностью.

Почти.

— Предлагаю дамам перейти в мой кабинет, — объявила она. — Там прохладнее и достаточно места для бумаг. Господа могут оставаться здесь. Маркиз приготовил карты и игральный стол.

— И совершенно не приготовился проигрывать, — добавил Уильям.

— Напрасно, — сообщил ему Вагнер. — Я намерен разгромить Британию в пух и прах.

Они встретились взглядами. И тут же рассмеялись, будто это лишь светская шутка.

Вряд ли это было так.

Уилл улыбнулся:

— Британия состоит не только из игроков в вист, герр Вагнер.

А мсье Делакур сказал:

— О, это интересно… значит, моим партнером в игре будете не вы, Антонио?.. Очень жаль!

— Я дума…

Входной молоток ударил в дверь трижды.

Не торопливо и не настойчиво. Ровно, тяжело, с одинаковыми промежутками.

Хоббс отставил поднос на комод и поспешил вниз.

Нора вместе с женщинами застыла на лестничной площадке, где они ночью прятались с Уиллом. Переднюю отсюда было не видно, но…

Новых гостей не ожидалось. Все члены общества, способные и желающие явиться, находились здесь. Те, кто не желал, заранее прислали записки с сожалениями. Аглая Пападопулос — настоящими. Госпожа Челик — составленными секретарем мужа.

Хоббс уже открывал дверь.

Мужские разговоры в гостиной еще продолжались, но уже тише. Даже Дюбуа перестал ощупывать карман с бутылкой и отставил ее на поднос Хоббса.

Снизу донеслись низкие мужские голоса.

Дженни, что несла с кухни новый кофейник, замерла на лестнице первой.

Это было едва заметно: всего лишь чуть качнулась жидкость в чашках и звякнула ложечка. Но Нора находилась достаточно близко, чтобы это услышать.

Мисс Шарп явно узнала голос. И от его звуков все в ней затрепетало — румянец был весьма заметен. Кемаль?.. Но что он здесь…

Уильям вышел на этаж, попросив в гостей прощения и встал рядом с ней. Стало немного спокойнее. Коснулся руки.

— Все хорошо?

— Я… н-надеюсь.

Она очень надеялась. Что дело не в Риде, и не в Джонни Кнехте, и не проникновении на склад и…

И цеплялась за влажную ладонь Уилла.

Хоббс появился у подножия лестницы. Лицо его выражало то особенное неодобрение, которое вызывали у дворецкого гости, являющиеся без приглашения в дом британского маркиза.

— Милорд. Миледи. Кемаль-эфенди по поручению комиссара Джемиля.

За его плечом появился сержант Кемаль.

Нора не раз видела его улыбающимся Дженни, переводящим ей болтовню Али и Хассана, а после — терпеливо им же разъясняющим, почему маркизу Кларендон нужно сопровождать по всему Фатиху и таскать для нее корзины с провизией и одеяла.

Теперь перед Элинор Хартфорд находился словно другой человек.

Темный форменный сюртук, красная феска, безукоризненно прямая спина. Черная борода делала лицо старше и строже, а светлые синие глаза на нем казались почти сапфирами. Не юноша, который собирался представить английскую служанку родителям. Полицейский.

За дверью остались еще как минимум двое мужчин. Охраняют вход?..

Нора стиснула пальцы Уилла еще сильнее.

Кемаль посмотрел на Дженни.

Только на мгновение.

Сделал шаг по ступеням, поправил соскользнувшую к краю подноса чашку и негромко произнес по-английски:

— Осторожно, мисс Шарп.

После поклонился хозяевам.

— Милорд. Миледи. Прошу мне простить подобное вторжение. Мне сообщили, что герр Отто Вагнер находится у вас. Мне нужно срочно с ним поговорить.

Клара сразу выпрямилась, и Нора вспомнила о ее существовании. Обернулась: конечно же, на лестнице толпились уже все гости.

Фрау Вагнер холодно спросила, делая к мужу шаг:

— По какому поводу?

— Это касается герра Гросса, — уклончиво ответил Кемаль.

Что-то изменилось в суровом лице Отто. Совсем немного — исчезла вежливая скука с его слегка седеющих усов и бороды. Заострились льдинки в темных глазах неопределенного цвета.

— Гросса?.. — переспросил он, подняв одну бровь: так же, как это делала Клара. — И где он сейчас? В последнее время мне не удавалось с ним связаться, что негативно сказалось на моих торговых операциях — должен признать. Личных торговых операциях.

Кемаль выдержал короткую паузу.

— Герр Гросс был обнаружен в своей конторе.

— Значит, вернулся, — с облегчением вздохнул Отто Вагнер. Норе показалось, что с нарочитым.

И еще она подумала: что связывает офицера с торговыми операциями?..

Кемаль кивнул, не переставая быть пугающе серьезным.

— Вчера ночью.

-----------------"------------------

Мадам Делакур поставила чашку на блюдце, а блюдце — на первую попавшуюся поверхность. Слишком громко в этой тишине.

— И где он сейчас? — спросил Вагнер. — Вы же не просто так пришли сюда, сержант.

— В полицейском морге.

Клара побледнела и схватилась за лестничные перила. Метнула взгляд на мужа.

Кемаль продолжил тем же спокойным голосом:

— Герр Гросс был убит незадолго до того, как мои люди вошли в здание. Неустановленная сумма денег и часть документов исчезли. Человек, находившийся там вместе с ним, покинул дом через крышу.

Уилл не пошевелился.

Только сжал пальцы Норы в своей здоровой руке.

Рид.

По крышам.

Прошлой ночью.

Снова украдены документы.

Он умеет сворачивать шею. Но… он бы не стал? Верно? Зачем?!.

Гросс им был бы нужен живым, хотя после облавы — вовсе бесполезен. Полиции нужен, но не Британии. Дело застопорено, Гросс выведен из игры. Нет, Риду не было смысла, даже из личной инициативы.

— Вы пришли обвинить моего мужа? — резко уточнила Клара.

— Нет, фрау Вагнер. Я пришел задать ему вопросы. Это не одно и то же. Милорд, найдется ли в вашем доме место для приватной беседы?

Уилл разжал их с Норой пальцы.

Зато у герра Вагнера после облавы появлялся серьезный мотив избавиться от сообщника, через которого тянулась ниточка к Берлинскому консорциуму и их ящикам на складе.

— Можете воспользоваться моим кабинетом, — предложил Хартфорд. — Там нам никто не помешает.

«Нам». Кемаль четко уловил эту деталь.

— Я хотел поговорить с герром Вагнером наедине, милорд.

— Как хозяин, я предпочел бы знать, что происходит в моем доме.

— А я — в чем обвиняют моего мужа, — тут же заявила Клара.

— А я — как председатель общества, — зачем-то добавила Нора.

И все тут же на нее посмотрели. Кто можно и кто не очень.

— Я лишь хотела сказать, — пояснила маркиза, поправляя очки, — что заседание, очевидно, придется ненадолго отложить. И я бы предпочла, как его председатель, быть в курсе…

— Не вижу необходимости, — спокойно возразила Фериде-ханым и отпила немного кофе, приподнимая край яшмака над подбородком: жена паши так и не отставила чашку. — У меня не так много времени, дорогая Нора, чтобы ждать окончания допроса герра Вагнера. Куда мы идем? На террасу вашего кабинета? Вы говорили, это на следующем этаже?

Мадам Делакур немедленно согласилась, тряхнув своими кудрями «спаниеля»:

— Мы ехали через весь город не ради того, чтобы возвращаться ни с чем! В противном случае я лучше поищу благотворительное общество поспокойнее. Мсье Делакур?

— М?

Мсье Делакур заговорщицки подмигнул Дюбуа. Похоже, французы нашли общий язык не только в Марселе. Так что возвращаться мыловару не хотелось.

Силы небесные. Во что превращается прием.

Всего час назад Нора размышляла, почему человеческая жизнь состоит из дел, в которые совершенно не хочется ввязываться.

А сегодня одно такое дело отступает самостоятельно перед красной феской полисмена.

— Как вам будет угодно, — посему пожала Элинор Хартфорд плечами.

Хуже всех Фериде и Делакуров был Рид, который по-прежнему не вернулся.

«Да, я умею сворачивать шею одним движением».

Так что в кабинет Уилла она, конечно, втиснулась. Кемалю явно не нравилось количество собравшихся, но спорить сержант благоразумно не стал. Опустился в кресло Уилла за столом.

«Если позволите воспользоваться вашим столом, милорд».

«Разумеется».

Вагнер — в кресло (хорошо, что утром Хоббс и Лиззи навели здесь порядок, нужно выдать им выходные).

Кстати, именно об это кресло она вытирала ладони от останков жука. И обивку вряд ли почистили. От мысли, что потенциальный враг будет испачкан, Норе стало чуточку лучше.

Остальные остались стоять.

Если после сегодняшнего вообще останется кому и за что давать выходные. Но допрашивают Вагнера. Про Уилла никто пока не вспомнил. И про Рида тоже.

Только Нора все же спросила.

— А… Кемаль-бей, ему свернули шею?..

— Свернули шею?.. — искренне удивился Кемаль. — Откуда подобные предположения, миледи?

Нора смутилась.

— Ну…

— Миледи где-то прочитала, будто это частый прием в преступном мире Востока, — спас положение Уилл, незаметно толкая локоть жены. — И все же?..

Обычно вежливый и улыбчивый Кемаль-бей… все еще улыбался и был вежлив, однако одновременно — совсем непреклонен.

— Если позволите, я беру показания угерра Вагнера.

Элинор вздохнула и нашарила руку Уильяма.

На всякий случай.

— Вы не пояснили — почему именно у меня? — отозвался Отто, развалившись на стуле. Он, конечно, только имитировал расслабленность, но удавалось ему неплохо. Клара встала за спинкой стула, не касаясь при этом мужа ни пальцем.

Кемаль вынул из внутреннего кармана сложенную бумагу, но разворачивать при всех не стал.

— При герре Гроссе находилось ваше сообщение с советом не возвращаться в Галату. Кроме того, ваше имя чаще остальных встречается в найденных нами коносаментах.

— Он был моим банкиром.

Но все равно Уилл слышал, как немец скрипнул зубами.

— Банкиром? — потому не удержался он от искушения уличить врага во лжи. — Разве Гросс не занимался перевозками грузов различного свойства?

Вагнер лениво посмотрел на Уилла. Кемаль — пронзительно.

— Откуда вам известны такие подробности, милорд? — спросил сержант.

Уилл пожал плечами. Нора тихонько стиснула его пальцы.

— Слышал от знакомого греческого торговца. Будто бы много что можно с ним переправить, в том числе… не слишком легальное.

Он, конечно, ходил по краю, но они оба ходили по краю. И тут уж — кто кого. И это так будоражит кровь.

— Вот уж интересные у вас знакомые, право слово, — хмыкнул Вагнер, закидывая ногу на ногу. — Да, у Гросса была обширная клиентура. Он владел торговым домом и занимался далеко не одними банковскими операциями. Я не вникал в устройство его дел.

Что ж — логично, что Вагнер отправил Гросса залечь на дно после кражи книги.

Только пятничная контрабанда все равно прошла как по нотам — думал Уилл. Значит, кто-то вел дела Гросса, пока он скрывался. Поверенный? Обычное дело.

Тогда только он мог сообщить Вагнеру об облаве — не Гросс, что и так был на дне. Но не сообщил. Ведь вор явился только вчера.

В таком случае Вагнер скорее убил бы поверенного. В порыве справедливого гнева.

Нет, Уильям Хартфорд заходит слишком далеко в собственных бездоказательных предположениях. В конце концов, это вообще не его работа.

— Вы так плотно сотрудничали — и совсем никаких деталей? Не верю, герр Вагнер, — возразил Кемаль. — Почему вы советовали герру Гроссу не появляться в Галате?

Вагнер посмотрел на бумагу. Потом почему-то — на Уилла.

— Если исчезли документы и человек ушел через крышу… — медленно проговорил он. — Вам следует искать Красного Пса.

В мире не произошло ничего заметного.

Не погас свет. Не разбилось окно. Не упал поднос из рук Дженни за дверью.

Однако, Нора вдруг обнаружила, что смотрит на Уилла, который сосредоточенно хмурится в пустоту. Перевести взгляд обратно на Кемаля оказалось непросто. Только после того, как Уилл заметил ее смятение и кивнул, чуть пожимая ладонь: все в порядке.

И сержант, кажется, это заметил. Дженни не влюбилась бы в простофилю. Однако…

— Красного Пса? — медленно переспросил сержант галатской полиции.

— У меня нагло украли бухгалтерскую книгу. Несколько дней назад, как вы помните. Теперь убит Гросс и — снова исчезли бумаги.

Кемаль внимательно рассматривал Вагнера, вплоть до последней волосинки на бороде.

— А эти бумаги связаны между собой?

Отто поджал губы.

— Почерк один.

— В бумагах?

Когда Нора ляпнула это вслух, Клара посмотрела на нее так, как, должно быть, смотрел Красный Пес, угрожая бритьем налысо.

— Возможно, преступления схожи, — согласился Кемаль, разряжая обстановку. — Однако, герр Гросс вошел в контору через дверь. Убийца, вероятнее всего, тоже. И — вероятнее всего — Гросс его ждал. Также вероятнее всего, что преступление произошло случайно. Гроссу не свернули шею, миледи, не переживайте о преступности Востока. Его ударили по затылку тяжелой тростью с набалдашником. Соседи опознали ее как трость самого банкира. Ушел убийца через крышу, услышав моих людей — к сожалению, мы опоздали с ордером на обыск конторы.

— И что это меняет?

— Пока — ничего. Поэтому я задаю вопросы, герр Вагнер, а не отвечаю на них. Но и вы не отвечаете. Что было причиной этого письма?

Господи, какая выдержка. Если бы Нора уже не была Хартфорд и если бы она не думала сейчас о криминальных делах вместо любовных, тоже влюбилась бы.

— В книге упоминалось его имя. Неоднократно, как и в коносаментах, — язвительно пояснил Вагнер. — По чьему бы приказу корсар меня ни ограбил, жизнь Гросса была в опасности. Из чего я заключаю, что эти два дела связаны. Гросс вернулся и сразу нашел саой конец. Жаль… — немец побарабанил пальцами по столу. — Очень жаль. Мне придется искать другого банкира.

Он ненадолго умолк, а затем посмотрел на Кемаля:

— А вам, сержант, следует искать Красного Пса. После ограбления нашего дома он тоже ушел от ваших людей по крышам. Вы ведь помните. Так вы мне рассказывали, Клара?

— Да, — тихо подтвердила Клара. — Все было именно так.

-----------------"------------------

— Не согласен, — возразил Уилл.

Не сдержался.

— А вы, милорд, по слухам вовсе похожи на его сообщника, — ослепительно выщерился Вагнер. — Как его звали? Джонни Тумба?

Нора хотела уже выкрикнуть, что вовсе нет, что он Кнехт, а не Тумба, но спокойный голос Кемаля удержал ее от подобных глупостей:

— Джонни Кнехт. И вы не упоминали этого прежде, герр Вагнер.

— Да я сам только вчера узнал от жены.

Бинго. Уилл, конечно, догадывался, но как приятно, когда догадки подтверждаются. Даже такие малоприятные.

Клара Вагнер смотрела на них обоих как на врагов народа. Впрочем, в какой-то мере так оно и было — исторически сложилось, что интересы Британии и Германии в Анатолии расходятся.

— Фрау Вагнер, вы свидетельствуете, что маркиз Кларендон был сообщником Красного Пса в вашем саду?

Клара замялась. Одно дело — сплетничать о вероятностях, и совершенно другое — давать показания.

— Не то, чтобы… Я лишь сказала, что он похож…

— Что не может быть расценено как достоверные показания. А значит…

— Все дело лишь в том, что вы с их горничной роман крутите, сержант! — неожиданно взорвалась Клара.

— Фрау, при всем уважении к Германской империи и вам лично — прошу вас покинуть помещение.

— Что, простите?!

— Вы срываете дачу показаний. Прошу.

Нора с тихим торжеством открыла дверь. Просто она была ближе всех, вовсе не из злорадства. Ну, может, самую чуточку. Клара вспыхнула румянцем по своей алебастровой коже, но устраивать сцену было неудобно: из гостиной уже заинтересованно выглядывали Делакуры и Дюбуа.

— Если вы настаиваете, — потому кивнула царственно фрау Клара Вагнер и горделиво выплыла в гостиную.

Элинор успела даже услышать «осталось у вас ваше хваленое вино, мсье Дюбуа?».

— И все же, я бы ставил не на Красного Пса, — тем временем вмешался Уилл, рискуя также быть выдворенным из кабинета. — А на поверенного. Если позволите, конечно, Кемаль-бей.

Кемаль не слишком приязненно покосился на маркиза.

— Вообще-то, милорд, я не был бы должен вам позволять. По глупой причине разногласий ваших держав на Османской земле я вынужден терпеть весь этот фарс, прежде чем перейти именно к этой мысли. Герр Вагнер? Что насчет поверенного? Бумаг с упоминаниями его имени мы не смогли разыскать.

Вагнер, судя по всему, не ожидал, что дело приобретет настолько для него безобидный поворот. И даже ответил явно честно:

— Был, конечно. Последнюю неделю он всем и заправлял. Молодой парень, лет тридцати. Как же его звали… — и немец почесал лоб самым обычным движением человека, что пытается вытащить из недр памяти что-то безвозвратно утерянное. — Что-то с морепродуктами… Омар? Нет…

— Кальмар? — предположила Нора.

Потому что если омар — это имя, то почему бы не кальмар тоже. Но мужчины посмотрели на нее так странно, что она тут же предложила другой вариант:

— Креветка?

Хрюкнули все трое, в унисон одной ноты прямо.

— Миледи, вы…

— Отправитесь в гостиную, если не умолкните, — быстро продолжил Уилл мысль Кемаль-бея.

— Я не совсем это имел…

— Туна! — довольно воскликнул Вагнер, щелкая пальцами. — Туна его звали!

Нора поморщилась и возмущенным шепотом уточнила у Уилла:

— То есть креветки — это смешно, а тунец — совершенно нормально?!.

Кемаль, кажется, хотел что-то сказать про загадочного Тунца — ничего удивительного, что в документах нет о нем ни слова (ну кто всерьез примет поверенного с таким именем?!) — но тут в открытое окно ловкой тенью впрыгнул человек.

Пошатнулся на согнутых коленях и едва не влетел в раму окна, оттопырил руку и удержал равновесие. В воздухе от одного его вздоха повисло ощутимое облачко спирта.

Волосы его были всклокочены и жирны, рубаха поверх брюк местами испачкана и порвана, на ногах еле держится.

Этим человеком был Рид.

Нора тихо ахнула, глотая воздух.

И только тогда Рид удостоил своим мутным вниманием сборище. Икнул и все же въехал в оконную раму. Зазвенело стекло, но не разбилось.

— Ми…милорд…

— А вот и Красный Пес, — первым отозвался Отто Вагнер. — Ходит по крышам и величает Джонни Тумбу милордом.

— По слухам, Джонни Кнехт был юнгой, и Красный Пес его в пенни не ставил, — огрызнулся Уилл. — А это мой камердинер. Где ты пропадал, Рид?

Рид наполовину сознательным взглядом обвел всех. Остановился на Вагнере. Поднял палец зловеще:

— Кто помянет Красного Пса — тому и глаз вон.

— Рид!

— Я не договорил, милорд… Из-за вот этих чистоплюев у хорошей женщины будут проблемы…

— Вы случаем не про мадам Левонян?

Рид волком обернулся на Кемаля, не опуская пальца.

— Побрею! Налысо! Вы кто?

— Рид, это кавалер нашей Дженни, — попыталась успокоить Красного Пса Нора. Потому что если он правда пил всю ночь на свалках, что следует из его состояния и запаха, то он не только побрить может, но и лишить того, что бреют, одним движением… И выдать себя при этом. — Кемаль-бей.

— А что он делает в вашем кабинете, милорд?.. — Рид шатался, как осиновый листик на ноябрьском ветру.

Кемаль пробормотал:

— Ваш камердинер всегда ходит через окно?

— Нет, — мотнул Рид головой, опережая Уилла. — Это я незаметно хотел. Вы же видите — ик — в каком я состоянии… Да! Дженни выучила боксерские приемы, Кемаль. Сочувствую. Я — ик — пойду к себе… Милорд… еще рубашку вам погладить надо на прием вечером…

— У нас уже прием, Рид, — вздохнул Уилл.

Похоже, доносить что бы то ни было до сознания Рида сейчас было бесполезно. Хуже всего, что Вагнер…

— А ты, — это относилось к Вагнеру, и стремительный поворот с не менее стремительно повторно вытянутым указательным пальцем заставил немца вжаться в кресло, — глаза береги. Гром меня разрази, милорд — и кого вы теперь пускаете к себе в кабинет?.. Жизнь — сплошное страдание…

Рид едва что не с ноги распахнул дверь и вышел поступью морской качки, совершенно игнорируя титулы и положения присутствующих и осуждающе цокая языком.

Отто Вагнер отделился от спинки кресла: медленно, как приставший к противню пирог:

— Вы все еще будете уверять, что это просто ваш камердинер, маркиз?

— Буду, — вздохнул Уилл.

— Судя по всему, он тоже вас ни в пфенниг не ставит. Чем не Красный Пес и Джонни Тумба?..

Кемаль ударил обеими ладонями по столу так, что все вздрогнули.

— Господа. Кто направится в гостиную следующим?

Рука Вагнера сама вытянулась по направлению к двери.

— А камердинера вы не отпускали!

— С камердинером говорить было не о чем. И с вами, как я понимаю, уже тоже. Вы свободны.

Прежде, чем кто бы то ни было что-либо сообразил, Кемаль повторил эпический выход Рида на второй этаж.

— Господин сержант, чаю или лимонаду?..

Это Хоббс в коридоре пытался проявить британско-левантийскую вежливость.

— Благодарю вас, Хоббс, мне пора. Займитесь господами.

-----------------"------------------

Глава 24. Благополучие империй и стратегические запасы

-----------------"------------------

Допрос свидетеля был окончен. Германская империя и Британская обменялись краткими не слишком довольными взглядами: «битва закончилась вничью, но все только начинается».

— Теперь вист и вино? — холодно уточнил Отто Вагнер.

Так, словно собирался на войну. Но говорить о ней больше нельзя.

Уильям Хартфорд важно кивнул.

— Если дамы продолжат заседание…

— Не думаю, — откликнулась Нора. — Фериде отбыла, без нее говорить нам не о чем. Мы… присоединимся к вашему висту, если вы не против.

— Совершенно не против.

— Мы с Кларой с удовольствием сыграем против вас, — самостоятельно выдал Отто заготовленную идею Уилла.

Маркиз и мускулом не выдал радости — только деловито поинтересовался:

— Ставки?

— Право задать личный вопрос?

— И получить честный ответ.

Рукопожатие закрепило соглашение. Элинор не могло перестать казаться, что это все дурной сон. Она даже зачем-то подала Отто руку для поцелуя, и немец безупречно исполнил этикет, а затем вышел вслед за Кемалем.

На практичных серых брюках действительно осталось темное пятно с ошметком бедного Диогена. Нора внутренне возликовала.

Уилл заметил. И первое, и второе. С укором посмотрел на жену.

— А что? — невинно хлопнула ресницами Нора. — Я ничего не сделала. Это Божье возмездие.

— Это не Божье возмездие, а мелочная пакость, — не согласился Уилл.

Лицемер.

— Да, ты у нас предпочитаешь пакости большие. Заборы, склады, сожженные книги…

— Нора!

— Я просто отерла вчера ладонь. Ничего больше. Он сам сел.

— Леди — и о кресло! Нора!

— Ты еще прочитай мне лекцию об этикете, Джонни Тумба… Думаешь, никто про Рида ничего не понял? Где он был, вообще?

— Судя по состоянию — заливал свою скорбь по мадам, имени которой нельзя называть… — почесал Уилл подбородок. — Надеюсь… как-нибудь удастся. Кажется, Кемаль сейчас больше занят убийством, чем кражей, и версию «Красный Пес — убийца» не рассматривает.

— Кто такой был этот Гросс?

— Ты же слышала — банкир Вагнера. И комиссионер. Его склады опечатал Искандер.

— С грузами Вагнера?

— Предположительно. Но это доказать без книги сложно.

Нора кивнула, закусывая губу — так удобнее думалось. Совсем не о том, что происходящее мало похоже на жизнь здоровых разумом людей.

— А книгу ты сжег. Это ничего?

— Это ничего, потому что теперь Вагнер тоже ничего не докажет. Кроме того, что я похож на Джонни Ту… тьфу! Кнехта. А Рид ходит по крышам в пьяном виде. Так что наш счет с Германией ровный, дорогая.

— Ничего, скоро мы изменим положение. Поздравляю, милорд. Когда мы проиграем в вист, вам придется рассказать это все противнику.

— Я дипломат, милая. И даже в случае проигрыша сумею ответить честно и достаточно расплывчато.

— А в случае выигрыша?

— Дожать противника и узнать то, что мне необходимо.

Элинор устало вздохнула и подхватила мужа под руку. Неисправим. Но, кажется, нападение Джонни уже не рассматривается местной полицией, как преступление века, так что… можно жить спокойно?..

— Ты и так знаешь все, что тебе необходимо, милый. Немцы участвуют, ты их остановил — все, о чем просил Г. М. Дело закрыто. Идем.

Уилл рассмеялся, поглаживая ее ладонь на своем локте.

— Как же ты наивна, дорогая. Это лишь первый шаг. Гросс убит, поверенный Туна под подозрением: доставки немцев временно парализованы, но схема вернется, пока мы не выясним, кто сотрудничает с Германией среди османов. Это и есть наша цель, — последнюю фразу он прошептал уже на самом входе в гостиную.

— Наша? — очаровательно улыбнулась ему Нора, а потом поправила очки, о которых совершенно забыла за все это страшное время в кабинете, и повернулась к гостям. — Дамы и господа, прежде всего прошу простить хозяев дома за несколько необычный ход сегодняшнего приема.

Клара Вагнер мрачно пила вино Дюбуа в кресле у окна и глядела в Босфор так, словно там были ответы на все ее жизненные скорби. Сам Дюбуа стоял у камина рядом с мсье Делакуром и увлеченно по-французски обсуждал политику Наполеона Бонапарта. Недавно вошедший Вагнер безуспешно ждал подходящего момента вставить свое слово, а раскрасневшаяся мадам Жюли Делакур на диване сплетничала с Радкой, как с родной.

Вероятно, дамы тоже пили вино Дюбуа, и первая бутылка из-под полы давно была заменена официальной, той, что экспроприировал Хоббс.

Дворецкий вместе с Дженни замерли в углу с подносами, готовые ко всему. Правда, Дженни была бледна, а на щеках нездоровый румянец. Вероятно, ей не терпелось испытать боксерский прием Хоббса на нем самом и сбежать за кавалером, который все, что ей сказал за сегодня, это лишь «осторожно, мисс шарп».

Возмутительное невнимание к девушке, которую на днях представлял родителям. Кстати, Нора так и не поинтересовалась, как все прошло, а Дженни не распространялась, что значило… что не все с тем днем получилось так солнечно, как молодым хотелось.

Нора сделала себе внутреннюю пометку и продолжила, глядя на обернувшихся к ней господ:

— Боюсь, обстоятельства внесли в него некоторые изменения, которых маркиз и я никак не могли предусмотреть.

— Убийство редко можно предусмотреть, — утешительно заметил Дюбуа, салютуя маркизе бокалом.

— Если вы его не планируете, конечно, — многозначительно поднял палец мсье Делакур и оперся о резную стенку холодного камина. И захихикал.

— А вы планировали? — дождался своего часа Отто Вагнер.

— Я?! — ужаснулся мыловар, упирая собственный палец себе в грудь и потрясенно оглядываясь по сторонам: неужели такое еще кому-то пришло в голову?!. — Я… не планировал. А вы?

Что оставалось Вагнеру, как не ответить французу кристально честно:

— Я тоже.

— Как и мы, — примирительно улыбнулся Уилл. — Надеюсь, мы сумеем хотя бы остаток вечера провести согласно первоначальному замыслу.

Вообще — первоначальным замыслом было заседание Левантийского общества защиты вдов и сирот, которое без Фериде, с вином Дюбуа и допросом Кемаля уже больше не общество, по крайней мере — сегодня. И мирный мужской вист с подводными камнями, который превратился в международное соревнование с элементами смертельно опасного допроса.

Так что от первоначального замысла остались кофе и мебель. Тумба, например.

Но вслух маркиза Кларендон, конечно же, согласно этикету, поддержала мужа.

— Предлагаю спуститься в столовую и перейти к закускам.

— Пусть лучше столовая поднимется сюда и принесет закуски, — подала голос Клара. — У мадам Делакур болят ноги. Не так ли, мадам?

Жюли Делакур вздрогнула на своем диване.

— Что?..

— Ноги.

— Ах да, ноги… Невероятно болят… Может быть, миледи, закуски могут принести сюда?

— Прислуга здесь странная, — заметил Вагнер отстраненно. — Я бы не рисковал поручать им приготовление пищи. Например, камердинер милорда только что пригрозил мне выбить глаз.

— Да вы что! — ахнули одновременно Делакуры и Антонио Дюбуа.

Только Дюбуа еще добавил:

— Рассказывайте, герр Вагнер! Здесь все свои, только Европа: Османская империя удалилась в оскорбленных чувствах. Попробуете вина? Домашнее, собственного производства!

Уилл сузил глаза. И велел Хоббсу:

— Хоббс, будьте добры подать закуски, столики и карты. И… еще вина. Кажется, у мсье Дюбуа заканчиваются стратегические запасы.

Нора вспомнила, что вино заставляет противника проиграть. Поэтому серьезно закивала сомневающемуся дворецкому: стратегические запасы стратегически важны для благополучия Британской империи.

— Дорогой, — ядовито отозвалась Клара Вагнер еще раз, — кажется, вы испачкали брюки. Выглядит отвратительно. Возможно, поэтому камердинер вам угрожал.

Вагнер повернулся, разглядывая брюки, и Делакур первым указал ему на пятно на причинном месте, комментируя:

— Действительно, ужасно, Вагнер.

— Каждый день благодарю небо, что я женат, — усмехнулся Отто, заставляя Нору на миг пожалеть о своей мелкой пакостности: ведь этот человек женился на бедной вдове с ребенком и помнит, что она любит лукум. Хороший человек, а она злорадствовала.

В конце концов, он просто исполняет приказы собственного Г.М.

Немецкий офицер безуспешно пытался оттереть останки Диогена, вызывая на лице Уилла отражение траура по лунному жуку со свалки, и в конце концов попросил Дженни проводить его в уборную. И ни в коем случае не просить камердинера милорда помочь.

Так что Нора только велела Дженни:

— Дженни, и принеси к закускам лукума. Того, что я купила в последний раз: фисташковый.

И быстро глянула на Клару: та довольно улыбнулась в бокал, по-прежнему пялясь в Босфор.

-----------------"------------------

— Нет! — не сговариваясь, воскликнули Вагнер и Хартфорд.

Переглянулись. Проклятье. Подобное единодушие между Германской и Британской империями недопустимо!

Но Делакур и Дюбуа настаивали играть в паре. Что означало, что второй парой станут Вагнер и Хартфорд.

Немыслимо! А как же допрос?..

То же самое Уилл прочел в глазах Отто, отмывшего лапки Диогена со своего немецкого зада.

Примерно в таком содержании: «Я сяду против Кларендона, разгромлю Британию и задам ему вопрос про Джонни Кнехта».

Нет. Они мыслят по-разному, хвала Господу. Потому что планы Уилл на вист были примерно такие:

«Я сяду против Вагнера, напою его вином и дипломатически вытащу из него имя османского сообщника».

И тут — стать партнерами?!.

— Насколько я помню, мсье Дюбуа, еще вчера вы утверждали, что француз лишь по рождению.

— Совершенно верно, милорд.

— А сегодня?

Дюбуа задумчиво посмотрел на Делакура.

— Францию из души не вынешь.

— Особенно когда предстоит обыграть англичанина, — поддержал Делакур.

— И немца, — добавил Дюбуа.

Вагнер нахмурился.

— Вообще-то, у нас тут не война, господа. А всего лишь игра.

Французы переглянулись. Будто подобное заявление не вписывалось в их картину мира.

По сути, оно и в объективную картину мира не вписывалось. Однао Уилл на сей раз встал на сторону врага:

— Поддержу герра Вагнера — вы, французы, слишком большое значение придаете висту. Как бы вы, Дюбуа, не уверяли меня вчера в обратном.

Блеск в глазах усатого Отто выдал понимание и одобрение.

Еще Французская республика будет мешать разборкам сильнейших мира сего!

— В таком случае, — не сдался вредный левантиец Антонио, — предлагаю жеребьевку.

Жены переживали за спинами. Впрочем, мадам Делакур и Радке было вполне удобно на диване. Но Клара и Нора не отходили от стеклянного столика, ловко приспособленного Хоббсом под игральный. Достаточно оказалось набросить темно-зеленое сукно.

Увы. Сегодня рок был на стороне Франции.

Уилл получил в напарники Вагнера. Дюбуа — вожделенного мыловара из Марселя.

Нора облегченно вздохнула. Господь существует, что бы там ни предполагал мистер Чарльз Дарвин. Сегодня Уиллов обычный проигрыш не будет стоить ни семье, ни империи ее репутации.

Клара вздохнула тоже. С разочарованием.

«Сегодня Господь явно на стороне Франции», — пробормотала мать двоих детей.

— Не переживайте, дорогая, — похлопала ее по руке тихонько Нора, — иначе Уильям мог бы разгромить вашего супруга. Вряд ли бы вам понравился результат.

— Почему вы исключаете противоположный исход событий? — делано удивилась Клара.

— Потому что я верю в моего мужа.

— А я верю в моего. Постойте, вы меня отвлекаете… Он положил двойку пик?

— Семерка, — выбросил карту счастливый Делакур.

Уилл молча положил валета.

Вагнер посмотрел на нее, затем на маркиза и положил свою: десятку.

— Взятка наша. Маркиз…

Дюбуа нахмурился.

— Вы сговаривались?

— Нет, — одновременно ответили Уилл и Вагнер.

Помолчали.

— Отвратительно, — сказал Уилл.

— Согласен, — сказал Вагнер.

Нора победным шепотом выдохнула в сторону уха Клары:

— Первая взятка наша!

— Просто французы никогда не отличались сообразительностью.

— А вот это мы посмотрим, фрау! — возразил громко Дюбуа. — Герр Вагнер, вина?

— Не советую, — прикрывшись ребром ладони, шепнул партнеру Уилл.

Поморщился: забыл, что запястье нельзя так выворачивать.

— Простите?

— Алкоголь мешает считать взятки.

— А мне казалось, — лениво покрутил ус Вагнер, — вы собирались меня напоить.

— Тогда вы еще не перешли на мою сторону.

— На вашу сторону? Ха! Я и не думал!

— Позвольте заметить, Отто — мы играем по одну сторону стола.

— Но эта сторона — не ваша.

— А чья же?

— Технически выражаясь, — встряла Нора, замечая, как распалился Уилл, — маркизу принадлежит весь стол. Включая гостиную.

Но Дюбуа не мог вставить свои пять пенсов:

— Минуточку! Столик, гостиная и дом — технически выражаясь, как вы говорите, миледи — на самом деле принадлежат мне. Маркиз лишь его снимает. Так что вы, господа, просто оказались по одну сторону одного не-вашего стола.

— В следующий раз, — скрипнул зубами Уилл под тихое ржание Вагнера, — я этот дом куплю.

— Дом не продается. Ни в прошлый, ни в следующий раз, милорд. Позвольте напомнить — ваша взятка. Мишель, покажем империям силу республики.

Радка громко вздохнула на диване и продолжила делиться с Жюли Делакур рецептом жареных баклажанов — одной из закусок, поданных на второй этаж.

_________

— Козырь, — коротко сказал Вагнер.

Уилл потер бы ладоши, если бы не мешало запястье и четыре оставшиеся карты в руке. Все, как говорил Рид: достаточно считать карты.

— Я этого ждал.

— Как вы…

— Отто.

Вагнер умолк. Уилл положил карту.

— Ваша взятка.

Немец хмурился, видимо, сопоставляя данные наблюдения. Потом медленно морщины на его лбу разровнялись и он слегка улыбнулся:

— А.

— Именно.

Дюбуа подозрительно посмотрел на обоих.

— Я начинаю вас ненавидеть.

— В очередь, — одновременно ответили партнеры.

Проклятая синхронность.

— Они просто молодцы, — тихо заявила Нора Кларе. — Уилл, у него черви.

— Фрау Хартфорд! — зашипела Клара.

— Что?..

Она даже не заметила, что титул немка в обращении потеряла.

— Нельзя подсказывать!

— Ах, верно… Уилл, ты ничего не слышал.

— Отто, вы забыли посчитать последний сброс!

— Фрау Вагнер!

Женщины посмотрели друг на друга. Клара пожала плечами.

— Один-один. Поздравляю — вам достался умный муж, маркиза.

— Вам тоже, фрау Вагнер.

— Женщины… — пробормотал Вагнер. — Может быть, вы сядете за стол вместо меня, Клара?

— Вы действительно не посчитали, Отто, — вздохнул Уилл, глядя на выброшенную немцем червовую тройку и понимая, что покрыть может только последним драгоценным козырем.

— А вас кто учил считать, Уильям? Это попахивает мошенничеством.

— Это попахивает блестящим умом. Мой камердинер.

— Верно, у него действительно вид умного не по годам человека.

— Полагаю, он ваш ровесник.

— Вы посмели сравнить меня с камердинером, что шатается пьяным по крышам?!.

— Радка, поднимай свое драгоценное сознание и иди сюда, — позвал Дюбуа, толкая одновременно сонного Мишеля Делакур локтем. — Посмотри в карты Делакура и подскажи мне ход.

— Это нечестно! — обоснованно возмутился британско-германский союз, прервав спор о пьянстве, крышах и вероятности каждого участника спора оказаться в ситуации Рида.

— А ваши жены подсказывают — это честно?..

— Тони, — подошла сзади Радка и положила руку на плечо взволнованного близким проигрышем супругу, — ты же знаешь, что я ничего не понимаю в твоих картах. Мсье Делакур?

— Это будет легкая победа, — вздохнул Уилл и посмотрел на Вагнера.

Немецкий офицер грустно кивнул:

— Не считается. Клара, а вы идите есть лукум, не дышите в затылок. Это мешает.

— Кем бы мы были, если бы мир был одной державой, — пробормотал Уилл и встал наколоть вилкой жареный баклажан, пока французы во главе с Радкой и Жюли Делакур обсуждали ход.

Это было смешно, не по правилам, но будто совершенно в порядке вещей. Босфор тонул в надвигающихся сумерках и зажигался огоньками барж и домов на холме Фатиха.

— Полагаю, что друзьями, — пожал плечами вставший рядом Отто Вагнер.

— Какая жалость.

— Вынужден согласиться, маркиз. Несмотря на то, что дом вам не продали, кухня здесь великолепная.

Немец наколол еще один баклажан, закинул в рот, совершенно не осквернив при том усы, глотнул левантийского вина из бокала и вернулся к игральному столу.

— Мсье, мадам, полагаю, мы дали вам достаточно времени на ваше французское жульничество?

_________

Как-то так вышло, что после разгрома французов джентльмены начали обсуждать немецкую поэзию, женщины разбрелись по дому, и Клара с Норой Хартфорд оказались вдвоем во внутреннем садике у фонтана.

Темно — только свет из окна кухни освещает кусок розового куста — и слышно мерный плеск фонтана. Женщины опустились на скамейку.

— Отто скучает по детям, как и вы? — вдруг спросила Нора.

На самом деле — не вдруг, конечно. Маркиза пыталась выстроить в голове систему ценностей семейства Вагнеров. Не ради сатиры в «Вестнике» или уилловских рапортов Г.М. — просто для себя. Потому что, пусть они идейно и враги Британии… оставалось в них нечто притягательное. Конфликтное, несовместимое, загадочное.

Клара тихо усмехнулась.

— Это все, что вас занимает?

— Нет. Я лишь подумала, что Отто Вагнер — хороший муж. Вот и думаю — какой из него отец?

— Хороший муж… — хмыкнула Клара. — Вы не слышали, как он отослал меня за лукумом? И на допросе не защитил.

— Но женился на вас герр Вагнер совсем бескорыстно — не так ли? Значит — по любви?

— По любви… Наверное.

Мелькнуло и что-то черное вдоль колонны. Когда оно издало приглушенный гортанный мяв, Нора улыбнулась: блудный Кумкват снова надумал вернуться домой.

Всем нужен дом.

— Тогда и по сыну Отто не может не скучать, — уверенно заключила она.

— Вы так думаете?

Элинор кивнула. Обернулась на пятно света. Поискала окно Рида — но она не была уверена, которое. Да и во всех было темно…

— Вы такая идеалистка, Нора. Вы хотите сказать, что мы должны привезти детей сюда?

— Я ничего такого не говорила.

— Но ХОТЕЛИ. Чтобы очередной Красный Пес задушил их на моих глазах?

— А разве лучше, если какой-нибудь Черный Кот задушит их там, не на ваших глазах?

— Что?!.

— Я лишь о том, что несчастные случаи случаются везде, Клара. На то они и случаи. Но нет — я лишь пыталась определить для себя, что за человек вы и ваш муж.

— Для очередной статьи?

— Для самой себя. Думаете, общество продолжит свою работу после такого скандала?

Клара фыркнула и провела туфлей по сыпкому гравию дорожки.

— Жюли у вашей Радки в кармане вместе с баклажанами. Что насчет того, чтобы взять и эту странную болгарку? Полагаю, она может принести много пользы, не меньше мифической мадам Левонян.

— Я даже не подумала!..

— А с Фериде я поговорю.

— Клара…

— Что?

— Она правда виновата в смерти первой жены паши?

В кухне замельтешила чья-то грузная тень. Радка, должно быть. Или Лиззи. Или Жюли пришла смотреть, как жарят баклажаны.

— Никто не знает… Но всерьез я так, конечно, не думаю.

— Почему?

— Потому что думать так всерьез — значит портить отношения или с женой главного секретаря Министерства внутренних дел или с убийцей его первой жены. Ни один из пунктов не входит в мои планы.

Нора рассмеялась.

— Мне по душе ваша стратегия. Значит, в хаммаме тогда…

— Фериде обожает дразниться, если вы не заметили, милая Нора. Вы еще привыкнете к нашей местной культуре.

Помолчали. У Норы вырвалось:

— Но вот Гросса все же кто-то убил.

— Не думаю, что госпожа Шахин имеет к этому отношение.

— Так я вообще. Про безопасность и прочее.

— Вы его знали?

— Нет. Но… он же был человек. Люди не должны убивать людей.

Клара Вагнер покачала головой. Вероятно, хотела повторить про идеалистку, но вдохнула такой насыщенный в ночи аромат роз и высказалась более мирно:

— А вы предлагаете мне везти сюда детей, Нора.

— Я не предлагала вам этого.

— А что же это была за околесица про Черного Кота и скуку моего супруга?..

— Вы сами этого хотите, вот и слышите, что вам хочется, — пожала плечами Нора. — Я выражалась в це…

По ту сторону дома раздался приглушенный лай. Элинор Хартфорд вздохнула и поднялась.

Это был, бесспорно, весьма интересный день. Но и весьма утомительный.

— Кажется, Делакуры отбывают. Росса подает знак — слышите?.. Простите, Клара, но я, как хозяйка, должна попрощаться с гостями. Мы выпьем чаю и помолчим в другой раз, если вы не против.

Клара выдержала паузу и отозвалась уже Норе в спину:

— Не против.

-----------------"------------------

Глава 25. Заботы господ и несчастья слуг

-----------------"------------------

К концу недели в «Вестнике» писали, что поверенный банковского дома «Гросс и ко» Туна Рыза был пойман полицией в одном из игорных притонов в Фатихе. Обвиняемый быстро сознался в непредумышленном убийстве хозяина: тот собирался бежать и повесить всю свою немецкую коррупцию на Туну Рыза. Конечно, поверенный с именем морепродукта возмутился: назначил встречу, и между мужчинами случилась ссора, закончившаяся ударом тростью по голове.

Все документы, связывавшие его с конторой, Туна выкрал (как и разумную часть прибыли), после чего в панике бежал через чердачное окно.

Почести по поимке преступника воздавались Искандеру Джемилю Эфенди, комиссару полиции Галаты и сержанту Кемалю из семьи Караоглу. Писалось, что это первое громкое дело сержанта; автор статьи прочил ему блестящее будущее.

Вместе с признанием Рыза банковский дом «Гросс и ко» окончательно прекратил существование: склады были опечатаны, счета арестованы, а несколько европейских клиентов внезапно объявили, что никогда не слышали имени покойного.

Багратуни в соседней статейке сатирического направления умудрялся политкорректно обвинять европейских граждан в разложении османской морали. Вероятно, Огюст Дюмон произвел строгую цензуру среди писулек молодежи, чтобы ЭТО допустили в печать. Однако статейка и так была довольно сомнительна в своей… гм, османской морали.

Уилл не был уверен, не связаны ли Багратуни и Левонян с лихим младым турком, что вручил Норе листовку на Галатском мосту. Но это не касалось его так же, как и судьба Туны Рыза.

Его касался жгущий пальцы ответ сэра Генри Монтегю на последний рапорт.

_________

Дженни Шарп поведала миледи грустный исход встречи с родителями будущего народного героя: она не исповедует ислам и не происходит из приличной семьи, поэтому…

Поэтому Кемалю полагалось получить боксерский хук слева, когда Хоббс смилостивится Дженни научить.

Беседа случилась уже в следующее после сумбурного виста утро: Элинор Хартфорд позвала горничную в компаньонки, заявив, что намеревается посетить французскую кондитерскую где-нибудь на Гранд Рю де Пера, так что сегодня Дженни может забыть о стирке и уборке.

Хафие тоже получили по причитающемуся им круассану — официант нашелся в кондитерской сговорчивый. Для Мехмеда с миндалем, для Ахмеда — классический.

Откуда она знает их предпочтения?.. Да просто, если приноровиться смотреть в лорнетку из-за занавески в столовой, видно, чем они занимаются.

Ну, а имена она заставила сдать Искандера, когда заходила в участок. А то столько времени прошло, а все безымянные. Потолще Мехмед, худой — Ахмед. Мехмед сладкоежка, Ахмед — трудоголик, и ему все равно, что есть. Но не обижать же его невниманием.

— А что на это сказал Кемаль?

— А что он сказал, — тяжело вздохнула Дженни, вгрызаясь в круассан так, словно он был причиной ее бед, — Кемаль считает сыновний долг самым важным после гражданского, миледи. Поэтому я его побью.

Нора возразила:

— Но он все равно обратил на тебя внимание, когда пришел к нам на допрос, помнишь? У тебя едва не опрокинулся поднос, и он поддержал твою руку. Думаю, это достаточно ясно говорит о его чувствах к тебе.

— О чем я только думала… — на круассан закапали слезы. — Христианка и мусульманин — ну где это видано, миледи… И я ведь всего бедная девушка с деревни… Где даже про корсеты не знают, а тем более про Константинополь и шаровары… Миледи, за что со мной такое случилось…

Дженни закрыла ладонями лицо и продолжила тихо и горько плакать. Норе сделалось ее жаль, и одновременно — не по себе. Каждая леди, что посещала кондитерские и театры, умела держать слезы в рамках приличий: то есть в количестве две штуки и кружевной платок в придачу. Но рыдать в три ручья в общественном месте — это же позор!

И она не представляла, как это прекратить.

Да и что сказать — тоже. Если происхождение еще можно скрасить и замять, то вероисповедание… вещь тонкая. Хорошо, что у них с Уиллом такой заковыки не случилось.

Маркиза погладила вздрагивающую Дженни по спине ладонью и проговорила:

— Может, я и не права, а может… может, время покажет, что делать, Дженни. Или… ничего не делать.

— Ну как же ничего-о… не де-ела-ать!

— Ну, как… Как Рид. Он ведь был влюблен, но не знал, что сделать, и просто ушел.

Дженни подняла подпухшие глаза.

— Рид был влюблен?!. Кто же его полюбил, такого… брюзгу?!.

— Ну… вот кто-то полюбил — видишь. И… я думаю, может быть, теперь… через годы… что-то можно будет придумать…

Нора сама не знала, все ли можно починить. Хотелось в это верить, и с Уиллом они всегда справлялись со всем, только… только то они с Уиллом. А то — другие люди.

Они хотя бы знают, что уместно. Хотя бы среди них двоих. Хотя бы в обществе. Если бы вот Уилл был трубочистом — она не стала бы связываться. Не потому, что он был бы плохой, а потому, что… зачем себе добавлять проблем?.. Да и как трубочиста пригласишь играть в вист на балу?

Может, Дженни разлюбит Кемаля, а Кемаль — Дженни. И потом они встретят тех, с кем все сложится правильно. Может, пройдет время и оно все расставит по местам, и можно будет… будто бы начать сначала.

Нора на тот момент больше, чем чего бы то ни было другого, ждала среды. Когда в «Три Фисташки» придут Длинный Нос и Левонян, и… вероятно, Рид. Он ведь уже не вытерпел — ходил в ту ночь.

Эти радостные сведения перед завтраком надыбал Уилл. Правда, он самого факта лично не подтвердил, а по лбу у него бежала скорбная морщина, но… но о морщине они еще поговорят. Как только Уилл вернется от Искандера. Едва удалось уговорить его наконец выпить со старым другом кофе где-нибудь в месте их юности.

А про Рида все равно все понятно. Он носит любовь в сердце столько лет — может, и у Дженни с Кемалем так будт. И тогда… тогда, может, что-то и разрешится.

___________

Рано утром после виста Уильям отпаивал Рида от тяжелого похмелья в его камердинерской каморке. Сам бы хотел знать, как ему — маркизу — пришло в голову подобное.

Значит, подробности криминальных расследований, случившихся в результате его дипломатических ходов, его не так интересуют, как похмелье камердинера?!.

Конечно. Потому что камердинер подбирает и гладит ему рубашки.

— Милорд, — поморщился Рид от звуков собственного голоса, — право, не стоит…

— Стоит, капитан. Знаете — у вашего юнги прозвище уже не Кнехт, а Тумба. Как вам такое безобразие?!

— Ужасно. У моего юнги вообще не было прозвища.

— Похоже, его личность обрастает еще большей легендой, чем ваша. Рассказывайте, что заставило вас так спиться, что и лицо сплыло по вам?

— Надеюсь, я не доставил вам проблем, милорд… Мне кажется, или в вашем кабинете… э-э… были люди?

— Были. Сержант полиции, Вагнер и мы с миледи. Но не уходи от ответа.

— О! — Рид от расстройства даже сел. — И что я сделал?

В голове у него кружилось, и он сам тоже — пришлось Уиллу поддержать корсара-камердинера.

— Капитан, я думал, у вас голова покрепче будет, — фыркнул маркиз насмешливо.

— Милорд?..

Взгляд Рида не требовал дополнительных пояснений. Отчаянье в чистом виде.

— Ты влез через окно, пригрозил Вагнеру выбить глаз, сообщил жениху Дженни о ее учителе по боксу и назвал жизнь сплошным страданием.

Рид закрыл лицо рукой.

— Жизнь — и вправду страдание, юнга… То есть — милорд! Что… что же сказал сержант?!.

— Что я плохо воспитываю камердинеров.

— Да, воспитание вам не дается… А что я делал потом?

— Ушел.

— Через дверь, я надеюсь?..

— Да. Мы все удивились. Куда ты ходил, Рид?

— Куда-куда! В «Фисташки», конечно.

Уилл так и хлопнул в ладоши, и Рид едва не свалился обратно на подушку, потеряв опору.

— Ага! Мадам Левонян хотел найти?!.

— Милорд… не кричите, молю… Теперь ей… снова худо может быть, что я появился.

— «Снова»?..

— Милорд, вы от жены научились? В печенку вгрызаться?

— Хоть чему-то полезному.

— Да, чем бы дитя… Замужем она была. А я… ну… влюбился без памяти.

Видимо, Рид рассказывать начал исключительно потому, что еще не пришел в себя с похмелья, и упустить такой случай Уилл решительно не мог. Лицо камердинера-корсара приобрело мечтательные оттенки розового и безмятежного:

— Спасла она меня тогда, в Смирне… Повесить были должны — по свидетельству ее мужа, что нас и заложил — а она бежать помогла, будто ангел явился. Только со мной — отказалась. Дочку под сердцем носила… От мужа. Говорит «кому клялась, тому и верна буду». Я бежал в Истанбул, надеясь забыть наваждение…, а через год — тут и встретились, на Гранд Рю… Муж ее меня увидел, травить давай, жену по чем свет ругать… А она — в ноги, и чтоб меня не трогал, и что она никогда больше…

Рид с горечью потянулся к кружке и залился огромным глотком — увы, там был лишь крепкий ассам с сахаром. Камердинер поморщился.

— Что за гадость вы принесли, милорд.

— Средство Хоббса от похмелья.

— У Хоббса чай — на все средство!

— Значит… — забрал Уильям Хартфорд кружку из его подрагивающих рук и отставил на стол, где безопаснее, — разыскивать мадам Левонян ради ее же безопасности нельзя?..

— Я бы поглядел на нее хоть одним глазком еще раз… Красный Пес, милорд — это ведь слухи… Может, не станет ее муж больше меня высматривать… Дочке уже года четыре, должно быть… Или пять. Такая же черноокая красавица-девчушка с душою ангела из нее растет…

Было понятно, что ничего не понятно. И что было за что брить налысо в такой истории.

— Пришел — а кондитерская, собака, закрыта. Вот и понесло в кабак. Больше никогда, милорд. Богом клянусь.

— Рид, — потрепал Уилл камердинера по плечу. — Мне очень жаль.

Бывает же любовь: невозможно ничего склеить, а она… остается. И все же — Уиллу нестерпимо захотелось разыскать этого гада Левоняна — не студента, а его родственника-предателя — и посмотреть ему в мерзкие глаза. Для начала.

____________

Про морщину маркиз вовсе заявил, что это просто возраст и старость. За что она едва не отослала его на ночь в кабинет, но… железной силой воли сдержалась. И даже согласилась взять его в Фатих на раздачу одеял во вторник, потому что он попросился, чем несказанно удивил.

Потом они ели засахаренные орехи на берегу Золотого Рога и смотрели закат.

Но в среду армянские студенты в кондитерскую не пришли. Рид тоже. И даже ей Уилли-бей-Великолепный запретил ходить, ничего не объяснив, кроме «это безнадежная история, Нора, оставь Рида и мадам».

Но Нора с такой констатацией фактов была решительно не согласна и, дабы не бунтовать открыто, отправила в «Фисташки» страдающую сердцем Дженни — надо же было девочку чем-нибудь занять.

Дженни Шарп принесла только лукум.

И так понемногу подкрался ноябрь.

-----------------"------------------

Спин-офф #5.

ЭТО УЖЕ МОДА И ТРАДИЦИЯ:) на ход сюжета данный текст не влияет.

-----------------"------------------

— Мистер Хоббс, — поморщилась Радка, складывая белье в корыто для стирки, — почему ваша одежда пахнет чесноком и дегтем?..

Артур Хоббс невозмутимо посмотрел на безумную болгарскую женщину, что заявляет, будто ее муж знает меру в вине, а на следующий день сама пьет с французской гостьей как грузчик в выходной.

— Потому, Радка, что она отправлена в стирку. Благодарю.

Дженни таких вопросов не задавала. Но сегодня миледи забрала ее в компаньонки, поэтому приходится сносить Радку Дюбуа, которой неизвестно слово «приличия».

Дженни не всегда их соблюдает. Но само слово ей известно.

Хоббс вышел во двор. Поднял лицо к небу: виноградный навес заслонял жаркому солнцу Константинополя глаза. И еще здесь висели гранаты — огромные красные яблоки, под толстой кожицей которых тысяча и одно зернышко. Чтобы съесть хоть сколько-нибудь, приходится проделать работу, совершенно несоразмерную результату.

Вкус, впрочем, хороший. Неудобный фрукт.

Росса — этот лохматый черт о четырех ногах — высунув язык и счастливо попискивая, подбежала к дворецкому. Мужчина потрепал пса по лбу и присел на ступеньку.

Дженни Шарп рассказала им с Лиззи, в чем ее беда. И у той беды не было простого решения.

Было оно или нет — это вообще не Хоббса дело. Решать тут вправе только Дженни.

И именно чтобы она не выбрала самый простой путь, Хоббс наотрез отказался учить ее боксу вчера.

Но он молился Господу особенно тщательно с тех самых пор, как родилась миледи, и совершенно точно знал, что дело между Кемалем и Дженни Элинор Хартфорд, в девичестве Нортумберленд, с легкостью сочтет своим.

Когда Артур Хоббс был молод, его покойная теперь сестра зачитывалась романами мисс Джейн Остин. И была там такая Эмма… Эмма Вудхаус.

Он приходил домой после боя, сестра перевязывала его ссадины и рассказывала, что эта девица натворила нового.

Наказание, а не девица: даром что богатая.

В хаммаме, который его старым костям пришелся вдруг по вкусу, Артур Хоббс неожиданно поведал о ней Костасу.

Лучше бы он того не делал.

Росса положила тяжелую голову дворецкому на колено.

Все равно хаммам не вывел ароматов жизнедеятельности Костаса с его выходного костюма: деготь, чеснок, рыба. А ведь Артур просто рядом сидел…

— Этого грека бы натереть полынью, как тебя, пес Росса, — доверительно сообщил псине дворецкий.

Костас тогда плеснул воды себе на волосатые седые плечи и спросил:

— И кого она убила?

— Никого.

— Обокрала?

— Нет.

— Тогда зачем о ней написали книгу?

— Леди Вудхаус считала себя устроительницей счастливых браков.

Проклятая память хранила и судьбы Гарриет, и мистера Элтона, и Фрэнка Черчилла с Джейн Фэрфакс. Несмотря на путаницу имен Костас довольно быстро уловил суть:

— Значит, она думала, что лучше других знала, в чем их счастье?

— Совершенно верно.

— Из добрых побуждений?

— Разумеется. Злые побуждения значительно безопаснее: их хотя бы принято скрывать.

Потом появился Найтли.

— А мистер Найтли говорил ей, что она избалованна, бестактна и вмешивается в чужие судьбы.

— Мудрый человек.

— Именно. Эмма так, разумеется, не считала. Но в конце вышла за него замуж.

Костас долго хмурил брови и спросил уже, когда они пили кофе (впервые грек пах розами, как миледи, зато Хоббс — как видно — рыбой, дегтем и чесноком!):

— Зачем мудрому человеку жениться на избалованной леди, что вмешивается в чужую жизнь?

— А это уже тонкости английской литературы.

Беда заключалась в том, что Хоббс считал лорда Хартфорда мистером Найтли. Еще большая беда заключалась в том, что и сам лорд Хартфорд явно считал себя мистером Найтли.

Но последние недели доказали неизбежное: милорд тоже Эмма. Мистера Найтли в их браке нет.

— Вы уверены, Артур?..

— Мистер Найтли не переодевался грузчиком, не проникал на портовые склады, на которых потом убили человека, и не сочинял бездарных стихов в подпольных салонах.

— Да, и ботинок в Босфоре не терял, я полагаю.

— Не терял.

— Может, во второй части? — спросил Костас с надеждой. — Нынче такое модно.

— У романа нет второй части. И писательница уже почила смертным сном.

— Жаль. Я бы прочел. Но человека убили в конторе, Артур, не переживай — мне сам Искандер-эфенди говорил. Все почивают смертным сном, видишь? Кто-то позже, кто-то раньше. Господа живы, ты жив, дом стоит… Не дрейфь, дружище!

Хоббс тогда, стерпев очередной удар широкой ладонью по спине, не стал упоминать, что Диоген, например, погиб.

А теперь еще немец Гросс. Эта смерть явно связана с проделками господ: достаточно было посмотреть на их лица вчера и читать газеты.

Пусть немца и не так жалко.

Гранат глухо шлепнулся о землю, и Росса сорвалась с колен дворецкого с оглушительным лаем. Хоббс тяжело поднялся на ноги: проклятый артрит не отступает.

-----------------"------------------

Глава 25. Шестнадцать лимонов и прием в честь принца Уэльского

-----------------"------------------

— Уилли-бей, подай мне лопатку, будь добр. Посмотри только — какие у них длинные корни!

— Нора! — взмолился маркиз Кларендон, перепачканный землей.

Супруги Хартфорды пересаживали на террасе подросшие лимоны. Каждый в отдельный горшок, как полагается. Сейчас Нора, вооруженная очками и кисточкой, как археолог, стояла на коленях над разгромленной кадкой и вытаскивала шестнадцатый не желающий поддаваться корешок.

— Мы опаздываем на прием! По случаю дня рождения принца Уэльского, между прочим — а не семейные посиделки!

— Не дрейфь, Джонни Тумба. Мы быстро.

— Ты так говорила два часа назад!

— Зато ТЫ забыл сказать, что мадам Левонян, оказывается, замужем. Недели две назад. А не часа — прошу учесть!

— Нора!.. Дюбуа…

— Стены спальни ведь обклеили чем-то там. Ахмед и Мехмед, должно быть, испещрили свои записные книжки ничего не значащими для дел Османской империи именами рабочих, что здесь работали и питались за твой счет. Просто потому, что мы продули Антонио... Зато я наконец могу спокойно говорить все, что думаю. Хотя бы на собственной террасе.

Уильям Хартфорд вздохнул и на всякий случай напомнил:

— Технически — это не твоя терраса. И не моя, потому что Антонио Дюбуа дом нам не продал.

— Но ты в него крупно вложился, поэтому хотя бы терраса — наша, — предъявила Нора свою логику и вернулась к теме своих упреков: — а вот у мадам есть муж, и это меняет все, а ты молчал!

В Уилла устремился палец с черным полумесяцем под ногтем. Все десять примерно в одинаковом состоянии.

Двадцать. Потому что его — такие же.

— Так уж и все?

— Я, конечно, хочу счастья Риду, но разрушать ради этого устройство чужого брака — это слишком, знаешь ли.

— Да… — с тяжестью на сердце был вынужден согласиться Уилл.

Потому что он все же надеялся однажды встретиться с Левоняном. Не то, чтобы ради Рида — просто… чтобы знать врага в лицо.

Впрочем, если он сменил однажды Смирну на Константинополь, то что ему мешает…

Педро в кабаке! Тот горилла говорил «мадам Левонян молилась за тебя». Его и надо спрашивать!.. Будь она по-прежнему замужем, нкаждый окрестный бандит не шумел бы о темах ее молитв за другого мужчину.

Гениальная идея.

— Даешь лопатку? — Нора глядела взглядом миссис Берч поверх стекол.

Уилл обреченно протянул жена искомый предмет, не поднимаясь с пола террасы. Светлые брюки были грязные настолько, что теперь их носить только в паре с рубашкой Джонни Тумбы, которая с пятном от кофе.

Рид ему не простит. Даже если Уилл поделится с ним гениальной идеей про Левонянов. Особенно если поделится.

— А насчет лимонов, — пожала маркиза плечами, раскапывая в горшке ямку, — я и не догадывалась, что их прорастет так много! И так глубоко!

— И куда тебе столько лимонов?

— Подарки дарить буду. Кларе, Фериде — хотя Фериде вряд ли оценит — Жюли. Дженни — вот кто будет скакать от радости.

— Дженни вполне могла прорастить собственные, моя дорогая. Что я вижу! Это последний!

В разгромленной кадке не осталось ничего, только нефритовый слон из Гонконга, стратегически отставленный в сторону, и остаточные комья земли.

— Да… — Нора засмеялась, потрясая последним зеленым подростком, тянущим корни вниз. — Можешь звать Рида и собираться.

— Я и Лиззи позову. Пусть делает тебе прическу и все прочее, что нужно. И проследит, чтобы под ногтями не осталось грязи.

— Уилл! Ну за кого ты меня принимаешь?!. Разве я давала тебе повод?!.

— О, сколько угодно! Мне перечислять?

— Что из тебя за паникер?!

— Это я — паникер?!. Позволь тебе напомнить, что это ты турков боялась до потери сознания полтора месяца назад, а теперь добровольно по Фатиху шастаешь и пристрастилась к кумква…

Лопатка прилетела ему в плечо, а маркиза заливисто засмеялась, пачкая лицо грязной ладошкой, которой имела честь прикрыться. Якобы ради приличия.

Якобы оно ей знакомо.

— Еще раз сравнишь поход за кумкватами со светской жизнью, и я попрошу Красного Пса побрить тебя налысо. Сколько осталось времени?

Уилл щелкнул крышкой брегета и зубами.

— До начала приема — три часа.

— Тогда до встречи внизу. Ты получишь безупречную маркизу Кларендон — обещаю. Спальня переходит в мое распоряжение, с твоего позволения. Думаешь, вот этот горшок понравится леди Кендзиор? Вообще, это она в девичестве Кендзиор, теперь Уайт, но девичья фамилия звучит куда лучше, не находишь? Ей не помешает немного зелени в комнаты…

Конечно, его позволение на спальню само собой разумелось. Что ж — зато он получит безупречную маркизу Кларендон: цена того стоит. Сие явление становится все более редким, а сегодня нужно позарез.

Рид ему поможет собраться и в гардеробной.

Ведь — к тому же — надо успеть заглянуть в кабинет. На приеме будут паши и министры. Его следующий этап работы. Отто Вагнер может попытаться сорвать операцию: последнюю неделю он был занят торжественным визитом кайзера, докладами и парадами. Вся германская миссия была поставлена на уши — салюты над Босфором отлично было видно из окна — так что на охоту за всякими Джонни Кнехтами у Вагнера времени не оставалось. Но три дня назад император уехал. Так что ухо нужно держать востро и повторить имена и биографии будущих знакомых.

И кто его дернул ввязаться в пересадку лимонов над Босфором!

-----------------"------------------

— Я все еще не уверен, что это хорошая идея, — с сомнением оглянулся Уилл на отъезжающий в сторону экипаж, шествуя с женой по ступеням сверкающего огнями посольства.

Всю дорогу осторожно упакованные в один ящик тринадцать лимонов мозолили ему глаза пуще, чем в Восточном экспрессе.

Все же, теперь их было много. И все же — он самолично помогал жене их пересаживать.

Горшками послужили старые итальянские кубки из серванта, который нельзя открывать. После изъятия данных предметов стало можно: места стало побольше.

Разумеется, Нора с упрямством фанатика уверяла, что вещи с историей и землю сделают чудотворной, благодаря чему растись этим лимонам будет лучше, чем Уиллу в детстве.

Но чертова дюжина лимонов — на прием в честь принца?!.

Конечно, принца здесь нет, однако же…

Один остался в их спальне, один получила счастливая до слез Дженни и один — Лиззи. Если бы Мехмед или Ахмед имели жен, то вышло бы еще минус два.

Такова она — математика маркизы Кларендон.

— В Кенте я бы себе и один привезти не позволила, — шепотом поделилась безукоризненная маркиза Кларендон. — Ну, брось, Уильям, кому они мешают? Зато если кто из дам захочет — можно будет сразу послать слугу за подарком. В конце концов — я создаю тебе агентуру!

Они вошли в здание посольства, и сумерки будто бы резко превратились в летний погожий день в Вестминстере. Свет газовых рожков отражался в зеркалах, золоте рам и начищенных перилах, дробился в хрустале люстр и вынуждал жмуриться.

По красной дорожке бесшумно мелькали лакеи, принимая у прибывшей толпы гостей плащи, трости и шляпы. Где-то наверху играли струнные — негромко, почти теряясь в гуле голосов.

Ничего необычного. Даже напротив — привычно до оскомины на зубах.

— Да, и собаки во дворе в Кенте не было, — с досадой добавил Уилл также вполголоса, снимая с рукава седой жесткий волосок Россы, — которая провожает на бал как в последний бой — как я такое подам лаке…

— Маркиз! — бросился навстречу им мсье Делакур, сияя румянцем. — Рад вас видеть!

И душный парфюм, который в воспоминаниях невозможно отделить от мыла — увы. Пока француз тряс руку Уилла, он скороговоркой, что выдавала крайнее волнение, неловко сообщал:

— Какое освещение! Глаз слепнет, верно? Впору поверить, будто солнце над Британской империей не заходит даже в ноябре.

Уильям Хартфорд, маркиз Кларендон, высматривающий сэра Уайта среди разношерстной толпы, был вынужден в недоумении воззриться на своей собеседника.

— Милый мсье Делакур, — ослепительно улыбнулась Элинор, обмахиваясь роскошным веером с павлиньими перьями, — все дело в Константинополе. По моим ощущениям, солнце здесь не заходит вовсе. Весьма тепло, вы не находите?

Делакур махнул рукой:

— Ничего особенного, маркиза, вы привыкнете.

— Мадам Делакур с вами?

— Разумеется! Отправилась в столовую — фуршет великолепен, особенно советую попробовать утиный паштет! Совершенно похож на тот, что готовила моя мать…

— Да что вы говорите.

— Мы здесь именно благодаря тому, что Жюли — член вашего общества! Так что спасибо… — восторженный француз все еще тряс руку маркиза, и это начинало становиться неприличным.

Уилл с кислой улыбкой вытащил ладонь из рукопожатия.

— Да, мсье… Всегда пожалуйста…

— Шампанского, милорд? — возник рядом официант с серебряным подносом.

— О, с удовольствием! — обрадовался Делакур, хватая бокал, пока Уилл делал отрицательный жест ладонью. — Тоже будто дома на Шампани, ваше здоровье, мсье! Пойду искать Жюли, если позволите…

Делакур растворился в толпе и вместо него появился лакей, которому Уилл мог отдать ему шляпу, а Нора — боа, оказавшееся совершенно лишним в столь теплый вечер.

— Он пошел искать не Жюли, а утиный паштет, я полагаю, — сообщила Нора негромко, привычно улыбаясь всем и никому, как и требовалось на светских мероприятиях подобного масштаба.

С тем самым достоинством, которое и не предполагало тему утиного паштета.

За то он и влюбился в дочь графа Нортумберлендского с первых минут знакомства. Полное, вопиющее и такое подлинное несоответствие формы и содержимого.

-----------------"------------------

— Маркиз Кларендон, — пробасил сэр Уайт, останавливаясь напротив пожилого османского министра, — позвольте представить вам Халиль-пашу — заместителя министра общественных работ. Во время прошлых лет вашей службы сам Халиль-паша служил в Измите, где занимался строительством железных дорог.

Оторвавшемуся от беседы с французами грузному здоровяку на вид можно было дать около шестидесяти. Выглядел Халиль-паша как человек, что бОльшую часть своей жизни провел за письменным столом, но в молодости ему было и седло знакомо.

— Добрый вечер, — с вежливой улыбкой откликнулся заместитель министра общественных работ, пожимая ладонь Уилла. — Рад знакомству, маркиз Кларендон.

Его рука была сухая, теплая, мягкая. Глаза спокойные темные, борода аккуратно подстрижена — ни в чем не уличишь, хотя Измит в послужном списке, как и строительство железных дорог дают однозначный ответ на вопрос, почему сэр Уайт познакомил Хартфорда именно с ним.

— Взаимно, — отвечал Уилл и даже не покривил душой.

Собеседниками Халиль-паши оказались младший сын французского посла Анри де Монтебелло, что приехал посмотреть Восток, и… знакомый уже Хартфордам журналист Огюст Дюмон. Наставник армянских студентов, к его чести, ни одним мускулом лица не выдал обстоятельств их последней с маркизом Кларендоном встречи.

После приличествующего ситуации обмена любезностями сэр Уильям Уайт был вынужден откланяться,. Чтобы поприветствовать очередных гостей, о прибытии которых его негромко оповестил лакей.

— Я не очень понял со слов его превосходительства — вы служили где-то в наших краях, маркиз? Простите мне мой английский, — развел руками Халиль-паша.

Акцент у паши действительно был чудовищный. Любопытно, как у него с немецким. Но рядом были французы, и этикет требовал это учитывать, так что Уильям Хартфорд великодушно перешел на французский:

— Не хотелось бы заставлять вас чувствовать себя неловко, господа. Да, Халиль-паша, мне довелось юные годы провести в этих самых стенах.

Он даже поднял голову к потолку для наглядности — потому что искренность располагает. Особенно — неподдельная. Хотя, конечно…

— Хотя, конечно, — решил он и это сказать вслух, чтоб уж подкупать железнодорожника из Измита до конца, — в эту бальную залу меня не допускали. Младший секретарь британского посольства, Халиль-паша. Что значит писать бумаги, сортировать бумаги, переводить бумаги, искать бумаги…

Французы засмеялись, Халиль-паша тоже, и первый лед был разбит.

— Но как же ваш титул? — поинтересовался молодой де Монтебелло.

И подхватил бокал шампанского, снова материализовавшийся вместе с серебряным подносом и официантом прямо перед его носом. Французы. Им бы все пить да есть. Уилл во второй раз отказался от вина.

— Маркиз Кларендон, — вмешался Дюмон, — на тот момент был третьим сыном, но вышло так, что его старшие братья слегли от смертельной болезни, один за другим, и титул перешел к младшему. Так что не дрейфьте, Анри — ничто не есть невозможно, — невысокий журналист похлопал молодого человека по плечу, задирая при этом собственный пиджак и демонстрируя поношенную манжету. — Маркиз вам подтвердит.

Уилл кисло усмехнулся и пожалел, что не взял бокал с пузырьками из Шампани. Кто бы мог подумать, что ушлый француз появится на дипломатическом приеме, чтобы мешать его не менее дипломатическим беседам!

— Звучит как серьезное обвинение, мсье.

— Я помню, высший свет обсуждал это совпадение в… котором? Прошлом году? О, официант!

Дюмон подозвал парня, что пробегал с серебряным блюдом, полным абрикосовых тарталеток, и набрал в ладонь штук пять.

— Попробуйте, господа — восхитительная выпечка! Такую можно купить только в одной-единственной пекарне в Пере.

«И ты не можешь себе ее позволить, вот и набрасываешься, как мсье Делакур — на паштет», — зло подумал Уилл, но вслух сказал совершенно спокойно, отказываясь и от тарталетки (впрочем, Халиль-паша тоже выпечкой не соблазнился, в отличие от юного Анри, которому тоже не повезло с титулом):

— Полтора года назад. Высший свет любит обсуждать подобные вещи. Я слышал о странной смерти первой жены Шахин-паши, например.

— Виновника так и не нашли, списали на несчастный случай, — согласился Дюмон, не стесняясь набитого тарталетками рта.

— Репортеры знают все, — натянуто засмеялся Уильям в сторону Халиль-паши и приложил руку к сердцу для наглядности. — И шагу нельзя ступить без их ведома.

Халиль-паша сдержанно улыбнулся, а Дюмон красноречиво повел бровями:

— Полагаю, это зависит от того, куда вы ступаете, маркиз… Вы простите, господа, но я пойду отведаю холодную нарезку из ростбифа — Анри, вы ее рекомендовали?

— Нет, Дюмон, речь шла о печеном языке!

— Как я мог спутать?

— Как ВЫ могли полагать, что я стану рекомендовать английский ростбиф?!.

— Анри, не будьте занудой.

Халиль-паша посмотрел удаляющимся французским спорщикам вслед.

— Люблю Францию, — выдал министр вердикт, совершенно противоположный чувству Уилла Хартфорда.

— Да, есть в них… нечто самобытное.

Например — бри, камамбер и рокфор.

Халиль-паша покачал головой. Несмотря на возраст, седых волос в его шевелюре было не более половины.

— Я не о том, маркиз… Я франкофил, до мозга костей. В работе мне их язык без надобности. Но понять, что причина спора между сыном посла и журналистом в сорте мяса — это ли не забавно?

Уилл даже приподнял брови от неожиданности. А Халиль-паша, еще более неожиданно предавшись воспоминаниям, махнул рукой:

— Вот, знаете, лет… десять-пятнадцать назад на одном проекте я наблюдал, как два французских инженера, истекая потом в анатолийскую жару, вот точно так же рассорились из-за каких-то болтов. Понял всего пару слов и решил — буду учить. Ни разу не пожалел.

— Но де Монтебелло и Дюмон, кажется, не поссорились, — осторожно возразил Уилл. Хотя, конечно, его больше интересовали болты и инженеры.

Французы растворились среди гостей по направлению к столовым.

— Надеюсь на это, — закивал Халиль-паша. — Значит, вы получили титул и отошли от дел?

Франкофил не так прост, как хочет казаться. Уилл улыбнулся краешком губ и нашел взглядом Элинор среди гостей. Она о чем-то мило общалась с Вагнерами и юной девицей. Возможно, о потенциальном усыновлении одного лимона. А возможно — о положении дел на таможне.

— Отошел от одних — перешел к другим. Титул тоже требует работы, Халиль-паша. Впрочем — мне ли вам рассказывать. Заместитель министра общественных работ — это, вероятно, не за французскими инженерами надзирать.

Халиль-паша рассмеялся.

— Вместо французских пришли немецкие — только и всего.

— И никаких ссор из-за болтов и сорта мяса.

— Никаких. У них на все есть подробная инструкция, которая нивелирует любой спор.

Уилл снова пожалел об отсутствии бокала в руке у себя и у заместителя министра — сейчас бы очень к месту было чокнуться. Впрочем, он сам чокнулся, если желание обсуждать различия культур в нем сейчас сильнее чувства долга перед расследованием:

— Но язык вам выучить пришлось?

— А как иначе, — пожал широкими плечами Халиль-паша. — Сейчас треть стройматериалов поставляет Германская империя — вы же сами видите, маркиз. Инструкции — они работают, как ни горько это признавать. А могу я спросить — откуда такой интерес к железным дорогам? Я думал, раз вы больше не служите, то просто привезли жену посмотреть на диковинки Востока?

Уилл отвечал медленно, взвешивая каждое слово ради баланса между истиной и недоговоренностью:

— Привез. Но моя жена — знаете ли — вопросов имеет не меньше, чем французы — сортов сыра и мяса. И если что — называет занудой, как Дюмон — де Монтебелло. Так что… пытаюсь соответствовать.

Халиль снова рассмеялся. Открыто и добродушно.

— Сочувствую вашему горю, маркиз. Познакомите нас? Меня уже интригует личность маркизы. Это разрушило бы все мои представления о британцах. К тому же — я смогу лично удовлетворить любопытство вашей супруги.

-----------------"------------------

— Да, пожалуйста, передайте камердинеру маркиза Кларендона, мистеру Риду, что маркизе срочно нужны два кубка из экипажа. Он поймет, о чем речь.

Озадаченный лакей Уайтов растворился среди разряженных гостей, кто как горазд.

Признаться, Элинор Хартфорд, знакомая с приемами подобного рода с юных лет, была озадачена не меньше, пусть и скрывала это, как и полагается леди и маркизе. Потому что прием в честь принца Уэльского в Англии — это приглушенные цвета, чопорные платья и веера, строго ограниченные темы бесед, круг приглашенных и — конечно — совершенно скучное мероприятие.

Здесь же уже с порога мсье Делакур перевернул мир кверху ногами: мыловар на приеме в посольстве?!. Трещит без умолку о паштете?!. Все сделалось еще более запутанным, когда, поздоровавшись с Вагнерами, она обнаружила рядом некую фройлейн Лотту Кляйн, дочь морского офицера. Офицер стоял тут же, спиной, обтянутой парадным мундиром и о чем-то хохотал с двумя османскими чиновниками в алых фесках и россыпью наград на груди. С торжественного визита Вильгельма Второго с супругой весь Константинополь до сих пор носил парад.

Фройлейн Кляйн сегодня впервые посетила свет и ее явно никто не учил элементарным основам этикета. Девочка неплохо говорила по-английски и использовала это свое умение, чтобы… рассказать отцовские байки о сражениях у берегов Кубы!

— Папá тогда был совсем юным, невероятно статным лейтенантом — ах, у меня есть его портрет тех лет, он был просто картинка, миледи! И вот, их маленькая, отважная деревянная лодочка «Метеор» заходит в порт, а там… огромный, железный, зловещий французский корабль «Бувэ»! Настоящее чудовище! Французы, конечно, стали вести себя ужасно вызывающе. Их капитан, истинный корсар, прислал папá и его командиру настоящий вызов на дуэль! Ну скажите, разве наши немецкие офицеры могли отступить? Разумеется, нет!

Совершенно возмутительно для леди вести беседу о политике в обществе! К тому же — размахивая руками и не стесняясь группки французов у стола с закусками. Нужно было видеть лицо того, что понимал английский… Причем ни Клара, ни Отто совершенно не считали такое поведение неуместным.

Клара, кажется, в девчонке вовсе души не чаяла: она сразу же поделилась с нею секретом о лимонах в экипаже Кларендонов! Хотя Нора специально отвела фрау в сторону, предлагая подарок — чтобы сорвать назревающий на лицах французов международный скандал. Теперь чудотворный кубок из посудного шкафа Дюбуа должен был отправиться в руки юной немки, которая не только не умеет вести себя в обществе, но и совершенно бесполезна в делах Британской империи и Г.М. и лишь провоцирует международные скандалы.

Потому что Лотта, зарезервировав лимон и дав отдышаться французам, с жаром продолжила — ведь «миледи» этой истории не слышала:

— …и потом начался ужас! Французский гигант стал палить из всех пушек! Вокруг нашего корабля взлетали гигантские водяные столбы, щепки летели во все стороны! Папá рассказывал… то есть, нет, папá молчал, это мне дядя Отто проговорился, что снаряды свистели прямо над головами! Огромное вражеское судно, видя, что наши не сдаются, решило пойти на таран! Понимаете? Таран! Оно шло прямо на них, как разъяренный бык! Вы бывали в Испании, миледи? Нет? Ну, вот у них там есть бои быков — мы с папой были.

Элинор была взбешена, хотя никто бы, конечно, о том и не догадывался.

Кроме того, мимо нее прошествовал неожиданный журналист Дюмон и совершенно развязно подмигнул!

Она бы поставила нахалу подножку, если бы не воспитание…

Единственным плюсом этого сборища являлся тот факт, что никто из присутствующих не знал о ее падении с пони в двенадцать лет, репутации тети Беатрис и выходках Томаса Нортумберлендского в Оксфорде.

Ну, и что не было скучно — это верно.

Маркиза Кларендон приняла у подошедшего с серебряным подносом официанта бокал с вишневым шербетом как спасение. Сделала глоток.

Огюст Дюмон и сопровождавший его долговязый златокудрый юноша как раз присоединились к группке уже враждебно настроенных французов за спиной Лотты. Журналист снова ей подмигнул. Маркизе! На официальном приеме! Нора сжала пальцами ножку бокала.

— Ваш талант рассказчика, фройлейн Кляйн, вызвали бы зависть любого репортера, — сообщила маркиза с самой милой из своего арсенала улыбок.

— Ах, вы ведь еще не послушали до конца! Папá выхватил свой револьвер, скомандовал матросам: «За Кайзера и Отечество, огонь!», и они усыпали французскую палубу настоящим градом пуль! Французы так и опешили! А в это же самое время наши доблестные канониры — они были все в саже, израненные, но с несгибаемой волей — навели самую большую пушку и… Ба-бах! Они попали прямо в самое сердце чудовища — в паровой котел! Представляете, миледи, из французского корабля как зафырчит, как хлынет белый, кипящий пар! Французские матросы с криками бросились врассыпную, их корабль потерял ход и, позорно подняв паруса, удрал обратно под защиту испанских пушек! Я горжусь, миледи, тем, кто я, и тем, кто мой отец! За свою храбрость он получил награду Железного Креста.

Девушка гордо распрямила плечи и посмотрела через плечо на французов. Дюмон сжимал в пальцах шпажку от рулета из телячьего языка.

Элинор продолжала безукоризненно улыбаться:

— Железный Крест — что вы говорите, фройлейн Кляйн! Как интересно! А где проходило вручение награды?

— Это была великая победа Пруссии, — вдруг отозвался Отто, выпячивая грудь: Вагнер тоже был при параде. Среди медалей имелся и Железный Крест.

Значит, и Вагнер отличился в Карибском море сколько-то лет тому назад. И тоже осознанно дразнил Дюмона и компанию. А Нора — против своего желания, заметьте! — снова попала в эпицентр того, во что приличные леди не попадают.

— И с нее сегодня исполняется ровно девятнадцать лет! — подтвердила совершенно счастливая Лотта.

Девочка, где тебя учили вести себя в обществе… Видимо, нигде.

Дюмон протиснулся поближе, бесцеремонно влезая в беседу — в Константинополе и это, похоже, никого не заботило:

— Мадемуазель, ваше красноречие и вправду способно затмить — я согласен с маркизой — только не репортеров (и тем более не из Le Temps!), но лучших драматургов Комеди Франсез! Из ваших уст этот… скромный эпизод звучит как песнь о Роланде. Жаль только, что семейные предания имеют свойство превращать обычный морской туман в дым грандиозного триумфа.

Лотта вспыхнула и мгновенно сконфузилась, делая шаг к Кларе Вагнер, зато Отто выступил вперед, сверкая Железным Крестом. Да и легендарно храбрый папá Кляйн оставил своих друзей и повернулся плечом к плечу с бывшим товарищем по оружию. Готовый, вероятно, и журналиста с его свитой взять на таран.

А Дюмон продолжил, воруя у возникшего официанта кларет:

— Ваш доблестный папá, без сомнения, прекрасный офицер. Но если бы вы спросили капитана Франке с «Бувэ», он рассказал бы вам чуть менее поэтичную версию. Французское судно вовсе не «позорно удрало». Да, прусский снаряд повредил паропровод. Но именно «Бувэ», потеряв ход, умудрился под парусами уйти от вашего, как вы выразились, «победоносного» корабля. «Метеор» был так сильно избит французскими снарядами и настолько беспомощен со своими рухнувшими мачтами и испорченным винтом, что просто физически не смог преследовать раненого противника.

Тот самый француз, что понимал английский, ядовито добавил:

— Ваш папá кричал «за кайзера»?.. Девятого ноября тысяча восемьсот семидесятого года? Как предусмотрительно: императора провозгласили только в январе. Кажется, его громкий визит исказил не только весь город и мой слух, но и ваше представление об истории.

Лотта надула губы, потом вспомнила про веер, открыла его нервным движением и отвернулась.

— Полегче, Перье — юная мадемуазель ошиблась.

— Французы любят твердить о своей утонченности и — позвольте! — вмешиваются в чужой разговор, не будучи представленными, — внезапно вспомнил о манерах офицер Кляйн и хмыкнул в сторону Вагнера, совершенно игнорируя Дюмона.

Отто с удовольствием поддержал провокацию:

— Они люди пера, Альбрехт, им простительно. Мы же оцениваем стратегический результат, что в том бою молодая Пруссия доказала старым державам, что с нами стоит считаться. И вот — история доказала, что так оно и есть!

— Я не видел нашего посла, Отто… А вы?

Элинор уже видела, как складываются губы Дюмона в «я вызываю вас на дуэль» или что-то в этом роде, причем сражаться он будет той самой шпажкой от рулета. Так что маркиза сделала единственное, что, как казалось, могло спасти ситуацию — поспешно выполнила необходимую процедуру этикета:

— Позвольте представить: мсье Огюст Дюмон, репортер из Le Temps. Герр Отто Вагнер с супругой и герр Альбрехт Кляйн с дочерью. А вы, мсье?..

Какое счастье — к ним приближался Уилл! Правда, с пашой в феске, зато… зато дуэли и международного скандала не случится!

— Кстати, «Бувэ» тоже был деревянным, мадемуазель, пусть и крупнее, — ввернул светловолосый друг Дюмона. — Ваши горячность, любовь к отцу и народу делают вам честь, однако победителя в битве все же не было — бой завершился вничью. — Рассудительный француз шаркнул ногой: — Анри де Монтебелло.

Лотта слегка покраснела снова — на сей раз кокетливо, а у Норы будто камень с души упал.

— Лотта Кляйн.

— Добрый вечер, — поклонился Уилл с улыбкой всем присутствующим. — Мсье Дюмон, мсье де Монтебелло… вижу, вы нашли стол с закусками. Халиль-паша, это моя жена, маркиза Кларендон.

В тот же момент за спиной прозвучало:

— Ваши лимоны, миледи.

— Лимоны?!. — удивился Халиль-паша первым.

— Лимоны! — захлопала в ладоши непобедимая, как и ее отец, Лотта Кляйн.

Уилл сглотнул и проверил собственные ногти, любопытный в силу профессии Дюмон вытянул шею. Тихий оркестр оборвал мелодию на середине такта.

На ступенях парадной лестницы стоял сэр Уильям Артур Уайт, рядом — его супруга, леди Кэтрин Уайт. Разговоры постепенно начали стихать, а лакей застыл с двумя лимонами в старинных разрисованных вручную кубках в руках между Пруссией, Францией, двумя британцами и одним османским пашой, вряд ли представляя, что должен сейчас делать.

— Ваши превосходительства, милорды, дамы и господа, — громогласно начал сэр Уайт, оправдывая свое прозвище громовержца, — леди Уайт и я имеем честь приветствовать вас сегодня в посольстве Ее Величества. Мы особенно признательны министрам Его Императорского Величества султана, членам дипломатического корпуса и всем друзьям Британии, присоединившимся к нам в день рождения Его Королевского Высочества принца Уэльского.

Сэр Уайт выдержал короткую паузу. Лакей грустно вздохнул. Кубки с землей и зелеными ростками были тяжелые.

Лотта что-то шептала Кларе, показывая пальцем на один из них. Ни дать, ни взять — мать и дочь. Вероятно, Клара таким образом вытесняет тоску по детям. Через пару лет Грета Вагнер тоже могла бы начать выезжать в свет…

Нору вдруг осенило: да ведь Клара ее и вывезла сегодня!

— Позвольте выразить надежду, что добрые отношения, столь счастливо существующие между нашими державами, будут и впредь служить миру, процветанию и взаимному уважению наших народов.

Дюмон и его компания — кроме благоразумного красавца де Монтебелло — бросили мрачные взгляды на прусских офицеров вместо копий. Прусские офицеры фыркали в усы.

Уважение в их уголок поставляли просто вагонами. В обход османской таможни.

Де Монтебелло же бросил взгляд на Лотту, и она поймала его в веер.

Лакеи разнесли бокалы с шампанским. Все, кроме того, что с лимонами отступил в тень колонны в углу.

Сэр Уайт поднял бокал.

— Ее величество королева!

Все присутствующие — даже те, кто наверняка того не хотели — были обязаны повторить вслед за послом «королева» и выслушать первые такты «Боже храни, королеву» с поднятыми бокалами с неменьшим энтузиазмом, чем встречали немецкого кайзера на прошлой неделе.

Все — кроме лакея с лимонами, разумеется.

-----------------"------------------

Глава 26. Русский князь и тайны госпожи Шахин

-----------------"------------------

Вальс и супружеское право Уилла первым вписаться в карточку маркизы Кларендон, леди Элинор Хартфорд, принесли обоим желанную передышку.

— Никогда прежде мне не доводилось воочию убеждаться в несомненной пользе соблюдения этикета, — поведала маркиза Кларендон мужу, кружась с ним в венском вальсе по бальной зале. — Клянусь — по возвращении я отпишу твоей и моей матери, рассыпаясь в благодарностях за всю их строгость и непреклонность. Если бы не безупречное воспитание, боюсь, случилась бы вторая франко-прусская война!

Маркиз Кларендон весело покачал головой, поддерживая ровную спину жены крепкой ладонью:

— Ты не подозреваешь, милая Нора, что также ты предотвратила невесть какую по счету русско-турецкую войну. Маркиза Кларендон — просто миротворец этого вечера. С этикетом наперевес.

Разворот. Большой круг по залу. Любимый бодрый Штраусс.

И безупречно ехидная рожа мужа напротив.

— Это еще почему? — сощурилась Нора, пользуясь тем, что такое телодвижение можно списать на чересчур яркое освещение залы.

— Впрочем, все дело в твоем декольте. Русский князь зарезервировал твою кадриль именно по этой причине. А вот молодые османские чиновники в том углу, — Уилл легко кивнул подбородком в указываемую сторону, — вели с ним не менее ожесточенный спор, чем Дюмон с его шпажкой и наши друзья немцы.

— А ты прямо все видел! Ты же был занят Лоттой Кляйн на кадрили! Даже более положенного, между прочим! Это весьма невоспитанная молодая девушка!

Если бы не проклятая публичность, оттоптала бы ему ноги! Впрочем, если действовать незаметно…

— Но князь затеял ссору ДО кадрили, разумеется. Раз твое декольте успело его спасти. Поверь, он уже стягивал перчатку — широкая русская душа, все бы им стреляться… И если бы не бальная карточка и объявление начала «Лансье»…

Нора ущипнула его предплечье через фрак. Больно не вышло, но как получилось.

— Декольте у меня в рамках приличий, так что придержите свою подпольную вульгарность, маркиз! Чему только не научит салон мадам Олимпии юные умы!

— Я отлично понимаю Халиль-пашу и мужа твоей подруги Фериде, которые вовсе не пускают жен в общий зал, а на людях — заставляют закрывать лицо яшма…

Маркиз Кларендон бесславно оступился на поворотном размашистом шаге. Жена невинно подняла глаза, а где-то пролетели насмешливые шепотки.

— Я бы посоветовала вам сосредоточиться на фигурах танца, сударь, — посоветовала Нора. — А не на декольте партнерши. Даже русский князь на нем едва не погорел, как вы утверждаете. А уж куда Британии?..

— Миледи утверждает, что Британская империя проиграет Российской?!.

— Не миледи. А целая маркиза, уже полтора года как. Зато ВЫ выразили полную приверженность Германской, сударь.

— Маркиз. Уже полтора года как.

— Целый? — фыркнула Нора, с трудом сохраняя обиженную отстраненность.

— Немного потоптанный и пощипанный, должен признать.

Глаза его смеялись. Цвета всех грозовых перевалов. Нора улыбнулась — пусть и не так счастливо, как хотелось.

— Мы ведь не можем еще уйти, да?

— Прием только начался, дорогая. Всего третий танец, а твоя бальная карточка полна.

— Жаль. Я бы предпочла свалку и поиски Диогена. Хотя здесь и интереснее Лондона, однако — не менее утомительно.

— Держись. Зато у тебя собралось много материала для колонки в «Вестнике» — я прав?

— Мне кажется, Дюмон тоже будет рад в ней написать о британских супругах, что целуются в сомнительных заведениях на виду у всех.

— Если этот француз на такое осмелится, я заколю его его же шпажкой для телятины.

— А он об этом знает, дорогой? Или только те, кто имел счастье уловить этот обрывок нашей занимательной беседы?

Он посмотрел на нее пристально, совершенно красноречиво и сжал в объятиях чуточку сильнее.

— Может, и правда отправимся на поиски Диогена?

Будто его сейчас интересовал Диоген. И свалки.

— Нельзя. Прием только начался, — отплатила коварная Нора мужу той же монетой. — И прежде, чем ты заколешь Дюмона его шпажкой, я закопаю тебя. В саду Вагнера, ради международного скандала.

Уилл с опозданием потер ущипленное в прошлом куплете плечо и поморщился. Тоже в тон ярким огням вечера.

Наткнулся на цепкий взгляд Дюмона у столов с закусками. Тот отвернулся и вернулся к оживленной беседе с мыловаром Делакуром.

Возможно, говорили про паштет.

— Верно, Дюмону еще осталось посчитать лимоны. Я и сам сбился со счета. Но репортер был сражен твоим вопросом, не женат ли он.

Нора фыркнула.

— Но попытаться его завербовать стоило. Зато Халиль-паша был рад передать жене… Постой — я верно тебя поняла? То есть, он не домой его повезет, а здесь… И Фериде тоже?..

— Из-за нее русский князь и хотел драться. Жены пашей находятся в отдельной комнате наверху. Вон там.

Подбородок его мазнул наверх, где в стене напротив люстры имелась галерея, а Нора, бросив лишь мимолетный взгляд следом, поразилась:

— Русский князь… драться из-за Фериде?!.

Музыка коварно закругляла последний такт. Уилл лишь успел шепотом сообщить:

— Ее имя не упоминалось — только сплетни про первую жену Шахин-паши и ее странную кончину.

— И зачем же снимать перчатку из-за такого?..

Скандал! Нора не любила скандалы.

— Я был бы признателен, если бы ты попробовала узнать.

— Но как?..

— Лимон тебе в помощь.

Нора покосилась на мужа, спокойно возвращающего ее к Вагнерам и Кляйнам, к которым уже присоединился очаровательный де Монтебелло. С какой такой стати Хартфорда интересуют шашни — причем только лишь вероятные! — Фериде Шахин?..

Уилл не мог объяснить — слишком людно — так что просто медленно прикрыл веки, убеждая, что так необходимо. И на следующем моргании уже осведомлялся у де Монтебелло, подходит ли утиный паштет к нормандскому бренди.

-----------------"------------------

Уильям Хартфорд, маркиз Кларендон, отнюдь не мог утверждать, что наслаждается приемом в честь рождения принца Уэльского.

Во-первых — Шахин-паша, статс-секретарь Министерства внутренних дел, которого он подозревал в связях с Германией, на приеме не появился. Конечно — к чему ему интересоваться делами Британии, если нужно налаживать поврежденную схему железнодорожной контрабанды?

Наверняка кайзер был недоволен.

Дальнейшая светская беседа с Халиль-пашой ненароком подтвердила, что Отто Вагнер и паша Абдул Шахин тесно связаны: Уилл не зря ведь подбросил в разговор скверную шутку про смерть первой жены Шахина. Потом было проще продолжить разговор, пока Нора раздавала лимоны.

Да и в «Трех Фисташках» он видел эту парочку вдвоем. Кондитер подтвердил засланной за лукумом Дженни, что собеседником Вагнера в тот раз был Шахин. К тому же — сын паши от первой жены и правда пытался поступать в Сорбонну, но его не приняли. Генри Монтегю делал запрос и подтверждал предположение Уилла в последней депеше.

Поэтому Уилл очень надеялся завести знакомство с этим непростым секретарем. А он — просто не пришел.

Зато мысль о смерти жены Шахина отправилась гулять по зале и дошла до русского князя. Который отреагировал слишком бурно, чтобы… не подозревать здесь личное.

Поэтому Уилл попросил Нору добраться до Фериде, посетившей этот бал без мужа. Внезапно выяснилось, что, «кажется, Фрида» с «волосами колечками, как у греческих богинь» воспитывалась в Вене, обожала приемы и музыку, а потом «уехала стать второй женой какого-то чиновника в Константинополе, она так чудесно играла вот эту кадриль на скрипке!». О том случайно ему сболтнула девочка Лотта Кляйн — за что честно заслужила свой собственный лимон, сколько бы ни дула губки Нора. Возможно, в Вене «Фрида» и встретила князя Алексея Вольского.

Но — и это и было то долгожданное во-вторых — Нора, вместо того чтобы заказать через лакеев еще один лимон у Рида и пойти наверх, направилась прямиком к Вольскому, начав кокетничать!

И русский хлыщ уже вел ее на мазурку!

Дело было даже не в ревности — хоть и видеть ее улыбки в сторону другого было мукой — дело было в безопасности!

Интересы России и Британии совпадают в том, чтобы помешать Германии в продвижении на Восток. Только Россия печется о неприкосновенности Кавказа. И не против сместить Германию на юг. Как раз туда, где лежит Суэц и Персидский залив, которые категорически трогать немцам нельзя.

Так что Россия — соперник не только Германии, но и Британии в Восточном вопросе.

А Нора строит ей глазки и надеется узнать о причинах неслучившейся дуэли во имя прекрасной османской дамы…

Бальная карточка предполагала, что этот танец Уилла обещан леди Уайт. Великолепно. От хозяйки вечера и жены посла не отвертишься.

Лучше бы они пошли искать Диогена на портовой свалке!

— Маркиз, — приняла Кэтрин Уайт его руку из поклона, — как вы находите прием?

— Великолепен, как и вы, миледи, — выученным комплиментом оскалился Уильям Хартфорд.

Вольский действительно заглядывал Норе в декольте, пока она, кружась в его объятиях, щебетала что-то веселое и хихикала. Мерзавец!

Прискок и притоп.

— Муж полагает, что у вас неплохой потенциал, чтобы работать в посольстве.

Огюст Дюмон охмурял Жюли Делакур, пока ее муж разыскивал новую порцию паштета, но Вольского с Норой француз точно заметил. И что-то записал в блокнот.

Хафие самопальный… Только скандала им не хватало.

— Маркиз?

— Да, миледи… Позвольте заметить — я работаю на Министерство, — с усилием отвел Уилл взгляд от жены и улыбнулся партнерше: — Ему мои душа и сердце отданы.

Встал на колено, позволяя леди Уайт обойти его вокруг.

— А по-моему, ваши душа и сердце отданы одной рыжей маркизе, — краешком губ улыбнулась леди Уайт.

Уилл приподнял брови. Пристукнул каблуками и снова закружил партнершу.

— Это предполагает свадебная клятва, миледи. Вам самой это явление знакомо.

— Но князю Вольскому — нет, и это тревожит.

Ее ирония и сам факт проложили осязаемую морщину на его лбу.

— Бросьте ревновать, маркиз, — засмеялась леди Уайт, — только слепой не заметит, что вы с женой горячо влюблены друг в друга.

— А откуда вы знаете, что князь — не слепой? Или у него есть своя дама сердца, раз вы уговариваете не волноваться?

— Вольский — действительно ценитель женских прелестей, не без этого, — согласилась леди Уайт, пока он изображал мазурочные притопы, — но он совершенно безобиден. Я слышала от мадам Бомон, будто бы в Вене несколько лет назад он бы безумно влюблен, но она уехала и вышла за другого. Вот с тех пор наш русский друг и стал совершеннейшим повесой.

И Фериде была в Вене несколько лет назад. А после уехала и сделалась второй женой Шахина. А после при странных обстоятельствах погибла его первая жена.

Вряд ли это связано с железными дорогами, хотя… это связано с Шахином, а Шахин — друг Вагнера, а Фериде — подруга Клары, и…

И они начали дружить с Норой. Все это собирается в какую-то общую мысль, которую пока не сложить в рапорт и даже в предположение…

Как связаны факты внезапного замужества Фериде на другом конце Европы при живом возлюбленном и гибели старшей жены?..

— Вижу, вас заинтересовали мои светские сплетни, — рассмеялась мадам Уайт. — Вы пропустили фигуру, маркиз.

И тогда Уилл решился.

— А про смерть первой жены Шахин-паши что говорят ваши светские сплетни?

— Ох, да бросьте вы! Что за жуткую тему вы выбрали, маркиз!

— А разве не самые жуткие темы несут самые интересные сплетни?

— Бедная девочка Фериде — все на нее пальцем показывали в то время…

Леди Уайт позволила себя прокружить, приподнять, прошлась с притопами вокруг преклонившего колено Уилла, не выпуская его пальцев — и даже не запыхалась.

— Кажется, вам она нравится?

— Я с ней лично незнакома, но в те слухи не верю. Мы пригласили госпожу Шахин только потому, что она состоит в обществе вашей супруги, маркиз. Ведь муж хотел также посвятить этот вечер и вам — вы не знали?

Уильям Хартфорд сбился с шага и не попал каблуком о каблук, бездарно шлепаясь. Он ведь сам и предложил, честно говоря, только это было так давно! Но сейчас всеобщее внимание им ни к чему, особенно в свете…

Он снова поискал глазами Вольского и… не нашел! Как и леди Элинор Хартфорд.

— А… что случилось с первой женой Шахина?

— Отравление.

Уилл закашлялся. Норе нельзя наверх! И Вольский… найти немедленно!..

— Маркиз… На вас страшно смотреть. Полиция пришла к выводу, что первая госпожа Шахин неверно приняла лекарство…

— Простите, ради Бога, леди Уайт, но мне нужно идти.

— Скандал, какой, маркиз!.. Одумайтесь!

Впрочем, миледи ничего не оставалось, как позволить провести себя к стене между танцующими, а маркизу — удалиться в полной спешке. И дать указание лакею привести сюда его камердинера. Немедленно. Нет, шляпу не нужно. Но лимонов больше никому не выдавать.

Когда он вышел из зала, прихватив от стола с закусками какого-то француза с блокнотом за шкирку, леди Кэтрин Уайт была вынуждена засомневаться во вкусах мужа. Только мазурка подошла к концу, и этот муж снова поднялся на ступени лестницы, чтоб торжественно объявить:

— Дамы и господа, прежде чем мы перейдем к долгожданной паване Форе, леди Уайт и я просим уделить нам еще минуту.

Сэр Уайт дождался, пока танцующие разойдутся, а разговоры стихнут. Леди Уайт пыталась ему незаметно подмигнуть, дать знак… Сэр Уайт выпятил грудь, сиял и даже жену не ждал к объявлению.

— Многие из присутствующих уже знакомы с маркизом Кларендоном. Несколько лет назад, прежде чем наследовать титул, он служил при посольстве Ее Величества в Константинополе. Сегодня леди Уайт и я имеем особое удовольствие приветствовать его возвращение в город — на сей раз вместе с супругой.

Леди Уайт сделала знак лакею: тот оказался куда дисциплинированнее сэра Уильяма Артура Уайта, отставил странной росписи горшок с зеленым ростком и поспешил склонить ухо к госпоже.

— Маркиза Кларендон впервые посетила Константинополь, однако за недолгое время успела сделаться известной многим благодаря основанному по ее инициативе Левантийскому обществу помощи вдовам и сиротам, объединившему дам из разных общин города в общем деле милосердия.

Мыловары из Марселя важно закивали от столов с паштетом. Лакей уже пробирался к сэру Уайту. Но не успел.

— Прошу вас приветствовать маркиза и маркизу Кларендон.

Хартфордов в зале не было. Казалось, тот невменяемый расписной горшок с зеленым растением как-то с ними связан, но, увы, он не произнес ни слова.

-----------------"------------------

Алексей Вольский оказался довольно милым молодым человеком. Сначала он расточал ей сомнительного рода комплименты, но когда Нора обронила, что дружит с Фериде-ханым — «представьте, она держит собственный хаммам!» — бледность, четко залившая его щеки, сказала Норе все.

И она великодушно предложила передать Фериде записку.

Алексей попросил называть его «Алеша» и выйти на балкон.

В целом при живом муже — да и без мужа вовсе — леди уединяться с мужчиной, конечно, было предосудительно, но в условиях дипломатического расследования — Алеша Вольский предлагал идеальное решение всех проблем. Выскользнуть, пока все заняты мазуркой и счетом подскоков и допросить русского князя.

Русский князь первым делом уточнил, давно ли Нора видела «Фриду» и правда ли, что она здесь — на этом балу?.. И даже рванул было к плющу на стене — совершенно нерационально, учитывая, что на галерею так точно не попасть — но был пойман за рукав, встряхнут и поставлен перед необходимостью рассказать все без утайки.

Утаивать ему было нечего, и история оказалась не веселее, чем у Рида и Левонянов. За исключением того, что Фериде даже не была еще обещана Шахин-паше на момент вспыхнувших между ними чувств.

— Я ведь на фортепиано играю, миледи, — пустил слезу безутешный Алеша Вольский. — Какие у нас с Фридой были дуэты! Любовь — это когда две мелодии сливаются в одну, и отделить их невозможно, понимаете?

— У нас с супругом не сливаются, как ни стараемся, но… я вас понимаю.

— Вы несчастливы в браке?!.

— Нет, это вы несчастливы без брака, — отрезала Нора: сантименты сантиментами, но и личное есть личное. — А Фериде — В браке…

Теперь колкие высказывания жены паши о любви и устройстве гарема приобретали совершенно иной смысл.

— И она проводит жизнь за решеткой… Вы же можете устроить нам свидание, миледи?.. Я так долго ее искал, так…

— Откуда мне знать, где ваша супруга? — ворвались в их диалог возмущенные французские голоса.

— Еще скажите, что вы не следили за нею в поисках скандала, Дюмон!

Дюмон! Скандал!..

— Милорд, любовник у маркизы, любовница у вас… из Йоркшира, в розовом энтари… мне продолжать?

— Дюмон, как не стыдно! — выступила из их темного угла Нора. — Вы отлично знаете, что той дамой в энтари была я!

Уилл едва открыл рот, чтобы воскликнуть совершенно бессмысленное в данной ситуации «Нора!» — это было видно даже в темноте теплого вечера над Босфором — и потому маркиза поспешила продолжить:

— И, дорогой, вы же сами хотели, чтобы я послушала Алексея, прежде чем просить его дать концерт! А в зале шумно.

— Послушать?..

Главное, чтобы русский Ромео умел не только играть на фортепиано, но и петь, но ведь он учился в Вене. А тамошние учителя музыки — лучшие. И еще — чтобы был хотя бы чуточку сообразительным.

Но Алеша Вольский взмыл выше всяких похвал. Он выступил из темноты вперед и поклонился:

— Господа, прошу прощения за мою неуклюжесть. Маркиза спросила — а я и не подумал подождать уместного случая. Маркиз, я весьма польщен вашим предложением по поводу моего исполнения. Особенно — в виду того факта, что скрипичную партию будет вести госпожа Шахин.

Нет, с превознесением умственных способностей князя Элинор Хартфорд явно поторопилась.

— Госпожа Шахин?!. Фериде-ханым? Нынешняя первая жена паши? — удивился Дюмон и вытащил блокнот из кармана пиджака. — Когда состоится концерт, мсье?

— Узнаете, когда получите приглашение, — отбрил умница-Уилл. И мстительно добавил: — И ЕСЛИ получите.

— Но послушать хотя бы репетицию я могу?!. — возмутился француз.

— Не думаю.

— Послушайте, Хартфорд, вы же меня сюда и притащили!

— Что за фамильярности, мсье Дюмон?!. Я для вас маркиз Кларендон, не иначе!

— Не так давно вы маркиз.

— А прежде был лордом, так что вашим затертым манжетам…

— Моим затертым манжетам нравятся русские романсы. Здесь не ваш прием, оставьте меня в покое.

— Как раз мой — вы просто не услышали, вероятно, уже объявили…

— Но мы не услышали из-за вас, и если его объявили без вас, а вас не было — следовательно, он и не ваш.

Русский князь вмешался прежде, чем кто-то из спорщиков открыл рот для следующей реплики. А для этого, между прочим, надо было еще постараться.

— Больше всех ей нравилась эта.

И без всяких пауз Алеша как загремел баритоном по-русски:

Очи черные, очи страстные, Очи жгучие и прекрасные. Как люблю я вас, как боюсь я вас…

— А кому — ей? — шепотом уточнил Дюмон, пока Алеша разминал легкие.

Возможно, он надеялся, что голос его долетит до женской комнаты. Наивный.

— Его учительнице музыки.

На прощание Алеша тайком сунул Норе в ладонь визитку, шепотом придыхая на своем преувеличенно картавом французском:

— Буду ждать вашей весточки.

Внимательный взгляд Дюмона, конечно же, эту деталь заметил. А вот Уилл — непохоже.

Лучше бы наоборот. Уилл, видимо, стремился в зал, надеясь успеть на объявление «своего» приема.

Везет же ей со случайными встречными! Маринованная капуста, как ругается Джонни Тумба! То младотурок сует листовки для революционеров, то русский князь — адресные данные для тайной возлюбленной.

— Милый мсье Дюмон, а, может, раз не жена, так хотя бы сестра у вас есть? Или мать, бабушка?

— Мадам?.. — журналист ощутимо напрягся, едва Нора подхватила его под локоть.

Вот и маленькая месть. Маркиза улыбнулась самым светским и прилипучим образом.

— Нет? Тогда давайте вы самостоятельно станете растить лимонное деревце? Поверьте — это совсем нетрудно! Такое же есть и у жены Халиль-паши, и у Вагнеров, и у…

— Мадам, мне не нужно никаких деревьев!

— А нам не нужно никаких статей, — улыбнулась Нора. — Ни про Йоркшир, ни про господина Вольского. А будете возражать — мой муж проткнет вас шпажкой для мясного рулета. Можете спросить кого-угодно — он не скрывал своих намерений.

Огюст Дюмон пристально посмотрел на спутницу: это далось ему довольно легко, потому как они вошли с боковой темной галереи в ведущий к бальной зале коридор.

— Это называется шантаж, маркиза.

— А ваш длинный нос называется вмешиваться не в свои дела. Вы становитесь похожи на этого своего ученика… как его?.. Багратуни. Кстати — с ним все в порядке? Ни он, ни Левонян что-то не посещают больше кондитерскую «Три Фисташки» для своих диспутов.

Дюмон рассмеялся. Француз был невысок: даже на полдюйма ниже Норы, но, кажется, его самолюбие этот факт нисколько не задевал.

Они остановились у входа в залу, не замечая, вошел Уильям Хартфорд уже внутрь или нет.

— Кажется, завидовать репортеры должны не красноречию фройлейн Кляйн, а вашему умению вести разговор, леди Кларендон. А ведь в свете вы имеете совсем иную репутацию.

— Оставим мою репутацию свету.

— Я слыхал, что однажды ночью возле Трех Фисташек ошивался какой-то сурового вида пьяница, выкрикивавший угрозы в адрес Левоняна, так что с тех пор бедняга боится туда ходить. Вот уж не знаю, кому он так дорогу перешел — кажется, Багратуни писал куда более опрометчиво.

Нора и рта не успела открыть, как появился именно тот самый сурового вида пьяница, только сейчас это был бледного вида запыхавшийся камердинер ее мужа, Рид.

— Миледи? Все в порядке?

Нора вздохнула.

— Да, Рид, благодарю. Что-то случилось?

— Милорд меня позвал, вроде бы что-то случилось…

— …не она! — раздался вдруг с балкона крик.

Судя по дурному французскому «р» и контексту — Алеши Вольского.

Все трое бросились на шум, скрипя дверьми.

— …так горячиться, юноша…

Второй французский принадлежал Уиллу Хартфорду!

— Я вас вызываю!

Нора, Дюмон и Рид появились как раз в тот момент, когда в щеку британского маркиза Уильяма Хартфорда хлестко влетела белая русская перчатка.

-----------------"------------------

муз.сопровождение к сценам в тг канале автора ;)

Глава 27. Правила дуэлей и репутация маркизы

-----------------"------------------

— О-ля-ля, — пробормотал Дюмон и принялся рыться в собственных карманах.

Уилл медленно наклонился и поднял перчатку двумя пальцами недавно травмированной руки. Запястье у него все еще побаливает иногда. Отряхнул перчатку неспешно, прикоснулся к собственной щеке.

Дуэль! Это же смехотворно. Кто, кроме русских, еще практикует подобную глупость?!.

У Уилла достаточно самообладания, чтобы решить идиотское недоразумение без пролития крови.

— Ваш вызов невозможно оставить без ответа, князь.

— Уилл! — ахнула Нора.

Впервые ощущая себя близко к обмороку и хватаясь за сердце, как какая-нибудь героиня бульварного романа. Казалось, дыхание маркизу покидает, когда она прохрипела:

— Я же не любезничала с господином князем, как предполагает несносный мсье Дюмон! Алеша, ну скажите вы им! Уильям, я люблю только вас, разве вы не знаете?!. Князь не обо мне!

— Ради Бога, при чем здесь вы, миледи, — процедил сквозь зубы незабвенный Алеша, не отрывая взора от прямого и гордого Хартфорда.

Прямой и гордый Хартфорд, не отводя глаз, не менее холодно отчеканил:

— Но прежде чем я начну искать место для вашего погребения, вы повторите при свидетелях, какие именно мои слова сочли оскорблением. У меня есть дурная привычка задавать вопросы слишком поздно.

Корсет сдавил грудь так сильно, что взволнованная Нора лишь смогла издать нечленораздельный стон. Который должен был подразумевать нечто вроде «Уилли-бей, одумайся, это я тебя обещала закопать в саду Вагнеров, а ты безобиднее Диогена! Сам говорил, это русские — сумасшедшие широкие души, но ты-то британец!».

Фериде. Уилл имел неосторожность задать Алексею вопрос про смерть первой жены Шахина.

Дурак!

Алеша не сбавлял громкости русского романса, воистину, широкая душа:

— Вы прекрасно знаете, что я не могу повторить имени моей дамы при свидетелях!

— Не можете? — быстро подхватил заинтересованный Дюмон. — Или не хотите?

— Конечно, и первое, и второе. Иначе я скомпрометирую замужнюю даму, — прозрачно пояснил русский князь Алеша с отсутствующим напрочь инстинктом самосохранения.

Или же князю Вольскому не о чем было беспокоиться: возможно, русские в своем диком краю каждое воскресенье ходят на дуэль. Ради развлечения. Говорят, у них и медведи на каждом шагу там ходят…

— Уилл…

«Ты стреляться не умеешь, а у пианиста наверняка глаз меткий, рука набита, сердце не дрогнет».

— Дорогая, не беспокойтесь. Рид, по всем правилам мне понадобится секундант.

— Я могу, — предложил Дюмон.

— Благодарю покорно. Рид?

— Милорд… ваша рука еще недостаточно зажила…

— Рид, я просил найти секунданта, а не сообщать миру состояние моих конечностей. Позовите Вагнера.

Нора покачнулась.

— Алеша, ну хотя бы вы…

— Миледи, вы знаете лучше прочих, что я не могу отступить.

— Замужняя дама… Карточка… «При чем здесь вы» и «вы знаете лучше прочих»… — пробормотал Дюмон, делая заметки. — Ах!

Это Рид выхватил у него из рук блокнот, вырвал последние страницы и порвал в мелкие клочья.

— То же случится с вами, если не покинете это место в ту же секунду, мсье, и не изобразите полную амнезию.

— Рид?..

— Милорд, позвольте… — Рид дождался, пока ошеломленно кивнувший журналист улепетнет за дверь, и плотно ее прикрыл. — Вы же понимаете, что вам нельзя.

Уилл свел брови в одну линию:

— Ты сейчас…

— Дорогой, да, давай просто объяснимся. Ведь ты спросил про смерть госпожи Шахин, верно?

— Ваш мерзкий супруг считает, что Фрида ее отравила! — выкрикнул несдержанный Вольский. — Я понимаю, отчего вы не хотели обсуждать ваше с ним счастье в браке. Его просто нет, все — для публики. Давайте я и за вас стану стреляться, мадам? Я убью его с одного…

— Тогда в саду закопаю вас я, — тут же ощерилась Нора. — Мой муж вам подтвердит, что Я убиваю до завтрака.

Алексей чуточку побледнел.

В самом деле! Нора сжала кулаки. Наберутся неизвестно где титулов и имущества, а потом заявляются к нормальным воспитанным людям и устраивают скандалы! Что Лотта, что Алексей!

— Дорогая…

— Миледи…

— Миледи права, милорд. Вспомните Диогена.

— Д…Диоген? — несмело уточнил Алексей. — А это кто?..

— Уже не имеет значения, — пожал Рид плечами. — Если вы хотите жить, сударь, советую принести извинения, ответить на все вопросы милорда и миледи, взять лимон на усыновление и убраться восвояси. Мертвым вы свою даму не защитите. Милорд… теперь мы обойдемся без Вагнера?

— Если князю подходят условия капитуляции, — сухо сказал Уилл, глядя в темноту ночи над Босфором.

— А лимон… — совершенно растерялся Алексей.

— Будет ждать вас в зале. Следует ли мне упоминать, что и перед Дюмоном вы признаете, что ошиблись?

— Но Фериде…

Уилл резко обернулся.

— Я не утверждал, что она виновна, князь, — глянул на Нору недовольно и с нажимом добавил: — Алеша. И, Элинор, — это, конечно, уже относилось к жене, — я ни одним словом не дал понять, что буду стреляться. Это запрещено законом, по-вашему, я дурак?!.

Она, честно говоря, так его в сердцах про себя и назвала. Нора пробормотала:

— Но вы сказали, что «невозможно оставить без ответа»…

— Я и не оставил. Князь получил ответ.

— А Вагнера…

— ...к тому же — для меня нет невозможного.

Дурак и есть дурак. Нет для него невозможного!

Пусть это и был шанс разговорить Вагнера, который дружит с Шахином.

— Вы в самом деле не собирались?.! — совсем уж раздавленно уточнил баритон Алеши Вольского, пока Нора мечтала поставить мужу фингал, Вольского сбросить с балкона, а себе… хотя бы чуточку расслабить корсет. — Но как же…

Только Рид хмыкнул одобрительно, ничего не сказал и тихо удалился с балкона, затворив дверь.

— А в-вы маркиза тоже пошутили? Про Диогена?

— Диоген и вправду мертв, — ответил за нее Уилл с самым мрачным видом.

Дескать, «вот с маркизой я бы не шутил». Князь сделал шаг подальше от Норы и растерянно поинтересовался у маркиза:

— Зачем же весь этот фарс?..

— Фарс? — фыркнул Уилл, обращаясь скорее к Босфору и Святой Софии. — А разве не вы начали фарс, сударь? — и потряс белой перчаткой так, словно он тыкал Россу носом в кучку, которую неприлично называть и даже видеть посреди двора.

Норе даже было бы смешно, если бы проклятый корсет позволял сделать нормальный вдох. Она доковыляла до перил и вцепилась в них руками, хватая ртом воздух.

— Но я не…

— Я задал обычный вопрос. Вовсе не следовало швыряться перчатками мне по лицу. Идите и объясните Дюмону, что вы с ним все превратно истолковали. Верно я понимаю, что у моей супруги есть ваша визитная карточка и найти вас в будущем не составит труда?

— Н-найти меня?..

— Вы же собирались играть концерт. Я ослышался?

— А… да, концерт, — кивнул несчастный Алексей Вольский; светлая прядь вырвалась из плена бриолина и упала ему на лоб. — Конечно. Но… только если Фри…

— Мы свяжемся с вами. Не забудьте лимон. И, Алексей?

— Да?..

— Ваша перчатка.

Алексей ещё несколько мгновений переводил растерянный взгляд с маркиза на маркизу, затем поклонился и, опасливо обогнув Нору по широкой дуге, стянул перчатку из протянутой руки Уилла и тихо просочился за дверь.

И Уилл облокотился о перила рядом с ней. Вздохнул в вечернее небо. Не то с облегчением, не то с горечью.

— Зачем ты… выставил меня… — пожаловалась Нора.

Кровожадной женщиной недалекого ума. А она волновалась!

Хотя о, как она кровожадна сейчас!

— Мне кажется или ты и вправду не можешь дышать?

— Нет, я просто… изображаю умира…ющего Диогена! Конечно, не могу!

— Повернись.

Нора прижала ладонь к декольте.

— Уилли, мы на балконе британского посольства!

— Пять минут назад здесь едва не случилась дуэль через платок. Балкон многое пережил.

Уилл повернул ее к себе спиной, а к Босфору — лицом, и принялся расстегивать бесчисленные крючки лифа.

— Я тебя не выставлял, между прочим. «Я убиваю до завтрака»! Хотя признаю, вы были очень убедительны, маркиза. На месте Алексея я бы тоже отныне поливал лимон святой водой.

Нора невольно хрюкнула. Да, выражение лица Вольского того стоило.

— Я волновалась просто очень.

— Я весьма тронут.

— Ты не мог бы побыстрее? Вдруг кто… войдет.

— Не войдет, — пальцы мужа уже добрались почти до талии: увы, иначе не расслабить корсет. — Рид уж проследит.

— Ты слишком… уверен в своем камер… динере.

— Как видишь — не без основания. Единственный, кто понял меня без слов. Спокойно — я надежно тебя прикрываю собою. Видишь, а ты сердилась, что я предлагал тебе сидеть на галерее с Фериде. Сейчас бы на тебе были твои любимые шаровары — и никакого корсета.

Наконец Уилл ослабил шнуровку под лифом, и мир неожиданно взорвался красками. Маркиза шумно выдохнула в ночь, не отпуская перил, потому что иначе упала бы на колени.

— Постой, слишком ослабить не могу — иначе платье не застегнется… Правда, и никаких танцев на галерее нет, но…

Разъяренная маркиза Кларендон резво обернулась к мужу, напрочь забывая про расстегнутый лиф.

— Ты тронут?! Ты хоть представляешь, как меня напугал?!. Не дурак он?!. А кто тогда?!.

И ударила кулаком в плечо, с трудом сдерживая слезы.

— Как есть дурак…

— Ну, Нора… — растерянно привлек ее к себе Уильям Хартфорд за обнаженную спину. Ладони у него были приятно теплые. — Ты же знаешь, я благоразумный человек…

— Очень! — обиженно рявкнула она у него на груди. И снова ткнула кулаком. — Вспомни можжевельник.

— Ну ты не сравнивай… Я сам испугался, — вспомнил вдруг Уилл и начал предъявлять свои доводы: — Ты знаешь, что первую жену Шахина отравили? А ты исчезла!

— Я и должна была исчезнуть. Ты сам отправил меня к Фериде. А ее как бы в зале нет. Я, наоборот, была на виду! Бла-го-ра-зум-но!

— Разумеется, пока не уединилась с князем и его романсами на балконе!

Нора фыркнула ему в крахмальную манишку.

— Балкон много пережил.

— Что подумало общество?!

— Ничего бы не подумало, если бы ты не притащил мсье Дюмона.

— Он наблюдал за тобой и без меня. Кого еще было тащить, когда ты пропала с возможным любовником и сообщником отравительницы, выпытывая подробности, как не свидетеля?

Теперь Уилл точно вспомнил свой ужас и тирада лилась не менее насыщенно, чем Норина.

— Ну, прости… — покорно повинилась Элинор и подняла влажное от кратких слез лицо.

Уилл отер ее щеки большим пальцем. Да. Запястье стреляться бы не позволило.

— И ты прости…

— А зачем они стреляются «через платок»?

Он нежно поправил растревоженную прядь с ее лица.

— Читал, в России практикуют такое: противники держатся за концы одного платка и стреляют почти вплотную.

— Это же смертный приговор! — едва не отшатнулась от ужаса Элинор.

От нее пахло кофе и розами.

— Практически.

— Ты правда дурак.

— Это не я придумал. Это русские.

Мгновение супруги Хартфорд молча смотрели друг другу в горящие глаза, после чего порывисто поцеловались.

-----------------"------------------

Как же сладко он целовал. И делал все остальное.

Конечно, Нора вышла замуж за Хартфорда вовсе не поэтому — тем более, тогда она и не представляла, каковы его умения, да и он тоже, — однако…

— Уилл, — прошептала она, с трудом размыкая губы, — мы ведь все еще в палаццо посольства…

— Я помню.

Голос его был расслаблен, ладони — приятно теплы и ненавязчивы, а чувство времени — по всей видимости, совершенно испарилось. Как и для нее.

Но так было нельзя. И Нора ответственно открыла глаза.

За плечом Уилла обнаружилось восторженное лицо Лотты Кляйн в высоком французском окне.

Что?!.

Противная девица прижималась носом к стеклу, широко распахнув голубые, как у фарфоровой куклы, глаза. Потом отлепилась, исчезла и появилась снова — уже вместе с Анри де Монтебелло пытаясь совладать со шпингалетом. Племянник французского посла краснел и прятал взгляд, но шпингалет и Лотта были сильнее смущения златокудрого француза.

— Уилл…

— М-м?

— Там Германия.

— Что?..

— И… кажется, Франция.

Окно распахнулось. Нора совершенно оцепенела.

— Дядя Отто! — счастливо закричала Лотта куда-то в зал. — Они здесь!

Уильям Хартфорд спрятал жену на груди и обернулся. Так резко, что больно щелкнуло в шее.

И все же, наверное, еще никогда в жизни он не двигался настолько быстро. Развернулся вместе с Норой, едва не сметая ее турнюром пальму в кадке, и закрыл от окна, как мог, спиной. Маркиза оказалась зажата между мужем, пальмой и Босфором, лицом к его фраку, а обнаженной спиной — к холодным мраморным перилам.

— Стой тихо, — велел он вполголоса.

— Конечно, стою! — прошипела Нора, впиваясь пальцами в его плечо, чтобы опасливо выглянуть из-за него. — Сделай что-нибудь!

— Я делаю. Закрываю тебя собой.

Этого было совершенно недостаточно.

Несмотря на расшнурованный корсет, маркизе снова сделалось нехорошо. Очень.

Первой на балкон выбралась Лотта, подхватив юбки и едва не зацепившись каблуком за раму. Следом в окне появилась Клара Вагнер. Выражение её лица сперва было заинтересованным, затем потрясённым, а после — таким понимающим, что Норе захотелось немедленно утопиться в Босфоре.

За Кларой возникли усы Отто Вагнера.

За усами — лысеющая макушка Дюмона.

За макушкой — сэр Уильям Артур Уайт, рядом с ним леди Кэтрин, а чуть поодаль…

Господи.

Позади теснились Делакуры, Кляйн и мадам Бомон и ещё с десяток гостей, чьих имен Нора не знала и теперь уже никогда не пожелает узнать.

На балкон через окно вывалилась вся Европа. Россия явилась последней и с комнатным растением: Алешу Вольского с лимоном в расписном итальянском кубке пропустил вежливый и красный как помидор Анри. Князь еще и оступился, едва не упав на Отто Вагнера.

— Что здесь происходит? — громыхнул сэр Уайт.

— Ваше превосходительство, — начал Уилл с достоинством человека, который не держит полураздетую жену на балконе британского посольства за своей спиной, — маркизе стало дурно.

— Я вижу, — отозвался сэр Уайт.

Уилл замолчал.

— И маркиз пытался привести ее в чувство, — услужливо подсказал Дюмон.

— Дюмон! — одновременно вздрогнули Уилл и Нора.

Француз просиял.

— Я бы посоветовал вам быть осторожнее, Огюст, — посоветовал робко князь Вольский, обнимая кубок Дюбуа. — До завтрака всякое может случиться.

— Миледи, — восторженно полюбопытствовала Лотта, вытягивая шею, — а почему у вас расстегнуто платье?

— Фройлейн Кляйн! — одёрнула её Клара.

Наконец вспомнила о воспитании своей подопечной. Как вовремя! Пальма едва не полетела с балкона, когда Нора попыталась компактнее за нее укомплектоваться.

— Что? Я лишь хотела…

— Отвернитесь, господа, — распорядилась фрау Вагнер. — Немедленно!

Отто послушно повернулся к Босфору и заодно развернул за плечо мсье Делакура. Сэр Уайт отвернулся сам. Князь Вольский неловким медведем полез обратно в залу со своим лимоном, а друг Анри де Монтебелло, который понимал английский, проявил редкую понятливость и прикрыл глаза ладонью, оставив между пальцами щель.

Дюмон не двинулся с места.

— Мсье, — раздался от двери голос Рида, от которого даже у Норы прошёл холодок по обнажённой спине, — мы с вами, кажется, договорились об амнезии.

Вся Европа вытянула шеи. Новое действующее лицо в пьесе! Которое не должно было никого из них сюда допустить!

Камердинер стоял у распахнутой двери, которую все это время честно охранял. Лицо его выражало состояние человека, который на минуту оставил на палубе взрослых людей, а вернулся к окончанию абордажа.

Или человека, который не видит Святой Софии на полагающемся ей холме.

— Я ничего не помню, мистер Рид, — заверил Дюмон. — Но это не мешает мне видеть настоящее.

— Сию минуту перестанет.

— Рид, — медленно произнёс Уилл.

— Милорд.

— Я смел надеяться, что никто не войдет.

— Через дверь никто и не вошел, милорд.

Уилл посмотрел на французское окно, из которого продолжали выглядывать гости.

— Вторжение через окно предусмотреть было затруднительно.

Что тут скажешь. Где-то внизу на воде протрубил пароход. Пассажирский, вероятно, раз так припозднился.

— Я же только сказала дяде Отто, что князь Вольский вызвал вас на дуэль, — принялась оправдываться Лотта. — Потому что князь попросил у мсье Дюмона прощения и признал, что ошибся насчет любовника маркизы и какой-то замужней дамы. А дядя Отто узнал, что вы зачем-то хотели видеть его своим секундантом, и ему не понравилось, что ничего не вышло. Тут нас услышал сэр Уайт, который как раз разыскивал вас обоих, и…

— Фройлейн, — перебил Уилл, прикрывая глаза ладонью, — благодарю за исчерпывающие показания.

— Всегда пожалуйста, милорд!

— Алексей, — прохрипела Нора из-за плеча мужа и кадки с пальмой, — вы должны были объясниться с Дюмоном, а не со всем дипломатическим корпусом!

— Я говорил тихо! — возмутился князь.

— У меня хороший слух, — пояснила Лотта. — Но плохой французский. Я не была уверена, что правильно поняла, и пошла посмотреть, а окно не поддавалось, вот и позвала Анри, ну и…

Это объясняло все.

Леди Уайт сняла с плеч легкую кружевную накидку и молча протянула Кларе. Та сделала пару шагов к Хартфордам и передала предмет гардероба Уиллу, старательно избегая встречаться глазами.

Хотя, кажется, фрау с алебастровой кожей больше всего сейчас хотелось расхохотаться.

— Благодарю вас, фрау Вагнер, — сказал маркиз.

Ему тоже немного хотелось. Но сделать это было бы вершиной безрассудства этого вечера. И тогда Нора точно закопала бы его у Вагнеров задолго до завтрака.

И Норе хотелось. Но тогда все, во что ее учили верить, вдруг перестало бы иметь смысл.

— Не стоит, — глухо ответила леди Уайт, содрогаясь не то от ужаса, не то тоже от внутреннего смеха, — полагаю, леди Кларендон она сейчас нужна больше. Все же, на дворе ноябрь.

Жена посла отвернулась.

Под прикрытием Уилла Нора накинула кружево на плечи и запахнула на груди. Спины оно почти не закрывало, но теперь хотя бы можно было показаться обществу, не нарушая оставшиеся ненарушенными правила приличия.

Впрочем, вряд ли таковые остались. Легкий прохладный ветерок играл концами накидки, но маркиза держала крепко. Мужчины стоически стояли спинами, женщины поглядывали лишь украдкой.

И всех колотило чуточку от смеха, чуточку — от любопытства к грянувшему скандалу.

Уилл отступил на полшага, продолжая заслонять жену большей частью собственного тела.

Лотта мечтательно вздохнула и сложила руки в замок, глядя на звезды. Вероятно, так она мечтала однажды провести время с Анри, например.

Фи. Не доросла.

— Вижу, я действительно неверно понял обстоятельства вашего брака, — пробормотал Алексей Вольский, снова выглядывая в окно.

И Европа ожила, обернулась, зашепталась.

— Именно это вы должны были сообщить Дюмону, — отрезал Уилл. — И больше никому.

— Я сообщил только ему!

— У меня хороший слух, — снова напомнила Лотта.

— Думаю, это все уже запомнили, фройлейн! — не выдержала Нора.

Лотта моргнула. Губы ее вздрогнули.

— Миледи, вы сердитесь?

— Нет, дорогая. Я чрезвычайно счастлива. Всегда мечтала предстать перед британским послом, Германской империей и Французской Республикой с расстегнутым платьем.

— Там еще Халиль-паша, — доверительно сообщила девушка, указывая в зал. — Мне позвать?

Нора закрыла глаза.

Османская империя тоже присутствовала. Разумеется.

— Кларендон, — процедил сэр Уайт, начиная приобретать цвет бордовых портьер в собственной бальной зале, — я искал вас, чтобы попросить вас с супругой открыть павану.

— Не уверен, что после случившегося…

— Но ведь корсет можно обратно зашнуровать? И платье вы не порвали? Я умею, давайте…

Клара молча развернула девушку к окну и подтолкнула обратно в зал.

— Но я ведь ничего такого…

— Идите, Лотта.

— А лимон князю как поливать? Ему никто не объяснил!

— Фройлейн!

Князь Вольский снова выглянул наружу, демонстрируя кубок Дюбуа и веселый зеленый росток. Алексей робко улыбнулся и кивнул на прощание:

— Простите меня, миледи. И вы, маркиз. Я более не сомневаюсь в искренности ваших супружеских чувств. Я прочитаю, как поливать.

— Я сейчас умру от счастья, — отозвался Уилл.

— Главное — не залейте, — добавила Нора мстительно, кутаясь в накидку. Константинополь или нет, а все же ноябрь. — Я приду и проверю.

Алексей побледнел еще чуточку и исчез.

За окном по-прежнему толпились гости. Те, кто не видел ничего, пытались выяснить у тех, кому повезло больше. Оркестр умолк. В образовавшейся тишине сплетни разносились по зале отчетливее русского романса.

«Расстегнутое платье…»

«Дуэль…»

«На балконе…»

«Русский князь…»

«Лимон?..»

«До самой талии!»

«Веснушки повсюду…»

Сэр Уайт посмотрел на гостей, на Хартфордов, на открытые окна и дверь, на жену. Внутри него клокотал вулкан — это было заметно по дрожащим кулакам, в которые сжались его большие покрытые жесткими седыми волосками ладони.

Леди Уайт едва заметно передернула плечами. Дескать, это ваш вечер, сэр Уильям. Вы сами пожелали посвятить его маркизу и маркизе Кларендон.

Посол расправил плечи. Сделал судорожный вдох.

Нора испытала к нему почти искреннее сочувствие. Бедный человек. Он ничего дурного не сделал. Всего лишь посвятил Хартфордам прием.

Константинополь странно на них действует. В Кенте такого ни за что не случилось бы!

В Кенте были родители и репутация.

О Господи. Родители.

Сэр Уайт шагнул к распахнутому окну и пригласил гостей обратно в зал:

— Дамы и господа! — прогремел он, перекрывая беседы и первые такты музыки, которые оркестр нестройно попытался возобновить. — Поскольку не все присутствующие имели возможность увидеть наших почетных гостей…

Уилл медленно повернул голову к жене.

— Он ведь не…

— Имеет полное право, — прошептала Нора. — Ты испортил ему прием. Помоги затянуть этот треклятый корсет, пока они отвернулись.

— Я?!

— А кто — я?.. Мне без тебя не справиться.

— Пусть все уйдут сначала, а там и затяну. Я просил тебя стоять на месте!

— Мне кажется, уже никому уходить необязательно. Моя репутация и так погибла.

— …уже через один танец маркиз и маркиза Кларендон откроют павану! А сейчас — прошу вас на русскую польку!

Оркестр начал несмело, гости тоже. Теперь все происходило медленнее: дамам мешали юбки, мужчинам — достоинство, мсье Делакуру — бокал в одной руке и паштет на куске хлеба в другой, которые он каким-то чудом не выпустил за все время международного кризиса.

Однако в конце концов на балконе остались только Хартфорды, Уайт и Рид.

— Я будто объявляю не маркиза, а бродячих артистов, — проворчал посол в сторону Хартфордов и вдруг совершенно громко и отчетливо хрюкнул. — Навели вы шороху, Кларендон! Отличное прикрытие ваша жена, и вправду. У вас пять минут. Смеяться я буду после.

И сэр Уайт последним шагнул в зал через окно, весело подхватывая какую-то любопытную даму на польку.

Рид мялся у балконной двери.

— Милорд…

Уилл и Нора отмерли, так и не переварив последние слова Уайта. Он… похвалил?!. Был доволен?!.

Уильям выровнял спину и велел, возвращая себе достоинство:

— Рид, следите за Дюмоном.

— Но если кто-то придет…

— Полагаю, уже незачем.

— Милорд, миледи… простите.

— Вы не виноваты, — устало вздохнула Нора, обхватывая себя за плечи.

У нее дрожали и колени, и поджилки, хотелось утопиться в Босфоре. Какой позор!..

— Идите, — поторопил камердинера Уилл. — А у нас только пять минут. Корсет и то самое количество крючков, которое я никогда не помню.

Нора, удостоверившись, что они снова вдвоем, стянула кружевную накидку и подставила ему спину.

— Я умру, Уилл. Какая павана?.. Ай! Туго!

— Именно потому, что павана, милая… и именно потому, что не умирать — единственное, что может спасти тебя и меня теперь. Потерпи. Зато… мы повеселили посла.

— У него очень специфическое чувство юмора.

— У него и жена — дочь торговца.

— Ты просто рад, что он не перечеркнул твою карьеру.

— Пока у меня такое прикрытие, моя карьера в безопасности.

— Ага, прикрытие с полной веснушек спиной. Теперь их не посчитал только ленивый.

— Брось, я тоже тебя неплохо прикрывал, никто ничего не докажет. Мы просто будем держать голову высоко и сами посмеемся. Помнишь? Как у мадам Олимпии. Выше нос! Джонни Тумба. И, вообще, право знать количество твоих веснушек, как и крючков, принадлежит только мне.

— Собственник! — захихикала Нора от щекотки, приходя к выводу, что все, что остается семейству Тумб — держать выше нос и делать вид, что так и должно было быть.

Возможно, это и правда единственный выход. Ну, нарушили пару правил хорошего поведения… Но ведь в итоге никто не пострадал по-настоящему.

Итак, сегодняшний прием действительно принадлежал Кларендонам куда более, чем принцу Уэльскому.

Дюмон выудил из кармана карандаш и принялся писать на обороте программы танцев.

Рид оказался рядом прежде, чем француз успел закончить первую строку.

— Список блюд, — поспешно сообщил Дюмон.

— Разумеется.

— Утиный паштет был превосходен.

— Я передам повару.

Рид забрал программу, сложил вчетверо и спрятал в собственный карман.

— Мсье!

— Амнезия, — напомнил камердинер.

Лакей закрыл окно на шпингалет и опустил бордовую портьеру.

Крючки были побеждены. Нора поправила кадку. Скомкала в кулаке накидку леди Уайт.

— Это дойдет до Британии.

— Не обязательно.

Она подняла голову и посмотрела через стекло балконной двери на Лотту, оживленно изображавшую перед группой гостей не то дуэль, не то расстегивание корсета. Рядом Дюмон что-то записывал на собственной манжете, пока Рид отбирал у него карандаш.

Остановить лавину слухов было невозможно. Маркиза молча ткнула пальцем в сторону уже не охраняемой двери.

Уилл был вынужден сдаться.

— Хорошо. Дойдет.

— Это НЕ хорошо. Моя мать…

— Я все ей объясню.

— И твоя мать.

Уильям Хартфорд застыл.

Впервые за весь вечер выражение его лица сделалось по-настоящему растерянным. Потому что кроме матери был еще и отец. Который тут же начнет попрекать его титулом и скарабеями в родовом поместье.

Они с Норой как наяву увидели два идентичных английских письма с родовыми гербами. И осязаемым и имеющим все основания осуждением в безупречно ровных строчках.

По сравнению с этими строчками дуэль через платок начинала казаться довольно милосердной смертью.

-----------------"------------------

Глава 28. Занимательное чтение и связи Огюста Дюмона

-----------------"------------------

«Лимоны — новая мода европейского Константинополя».

Прочитав заголовок вслух, леди Элинор Хартфорд со стоном отбросила утреннюю газету на столик.

Ради душевного равновесия жены — да и своего собственного: все же, в публичных скандалах маркиз Кларендон прежде замечен не был — они после бала устроились в просторных креслах его кабинета и приказали растопить камин.

Камин являлся одной из причин, по которым из всех предложений Хартфордами был выбран именно дом Дюбуа: этот предмет интерьера неизменно возвращал ощущение домашнего уюта и безопасности, ежели таковые оказывались под угрозой.

Как этой ночью.

И репутацию. Исключительно в воображении ее хозяев, разумеется.

Дворецкий Артур Хоббс принес свежую газету, турецкий кофе, сливки и тосты с маслом и клубничным джемом ровно в восемь утра.

Лорд и леди Кларендон дремали в креслах, но пальцы их рук были трепетно сплетены даже во сне. На столике посередине стояла початая бутылка французского бренди. Дворецкий убрал бутылку в бар, поднос — водворил на ее место, подбросил полено, поправил на плече миледи легкий плед и вышел, тихо притворив за собою дверь.

Но запах кофе, конечно, разбудил Уилла. А уж он растолкал Нору — чтобы завтрак не остывал.

И вот — теперь на первой полосе обнаружились лимоны. Пусть и ни слова о самих Хартфордах.

Иначе Хоббс скупил бы весь тираж и развеял его пепел над Босфором, а не принес экземпляр к утреннему кофе.

— Я предупреждал, что тринадцать лимонов на дипломатическом приёме — дурная идея, — заявил Уилл с чистой совестью, будто совершенно не желая знать, что там дальше под заголовком.

Нора резонно возразила:

— Неправда. Дурной идеей был только русский князь. Лимоны ни в чём не виноваты.

— Заметь, — поднял Уилл ножик для масла, — ТВОЕЙ идеей. Я лишь просил навестить Фериде.

— Интересно, что она обо всем этом думает, — наморщила носик распластанная в кресле Нора и потянулась за чашкой. Не достала. Сил выпрямиться и взять не нашлось. — Про романс князя Дюмон ведь наверняка написал. Так что теперь она точно знает… Эх.

Пальцы снова не дотянулись до кофе. Уилл наклонился, налил, добавил каплю сливок, подал. Элинор обхватила чашку руками, пригубила. Горестно вздохнула.

— Зато мы влипли в это вместе, — утешил супругу маркиз. — Представь, что было бы, будь это только Йоркшир или только Вольский. Давай газету… почитаем французское народное творчество.

— Как я свету в глаза посмотрю… — поежилась Нора, шелестя «Вестником». — Вчера во время паваны мне чудилось, будто я поджариваюсь на медленном огне, как фазан или куропатка.

— Зато после танца мы имели право удалиться.

— Да, у нас был самый лучший повод в мире. Простуженная спины маркизы Кларендон. О-о! Думаешь, я не слышала шепотков?..

— Я ненавижу приемы, но павану мы станцевали, и твоя гордо поднятая голова была заслуженной хозяйкой вечера, — в процессе передачи газеты Уилл тепло пожал ее пальцы. -И это главное. Я горжусь тобой, Нора.

— Боюсь, ты единственный, кто может мне это сказать, — в очередно раз вздохнула маркиза. — Моей репутации больше не существует. Гордо поднятая голова, может, и была хозяйкой вечера, но вот что касается остальных частей тела…

— Хватит страдать, — прервал маркиз и отобрал у жены газету. — Посмотрим, пора сворачивать шею Дюмону или нет.

— Ты собирался проткнуть его шпагой.

— Шпажкой. Но предпочту на грязную работу выслать Рида… «Краткие заметки о ботанике, супружестве и международных отношениях». Звучит так, будто пора вызывать Рида!

— Оставь в покое Рида, — попеняла мужу Нора и сделала еще глоток своего свежесваренного кофе со сливками.

Предсказуемый и знакомый уют возвращал немного спокойствия. И с хрустом разломавшееся от жара полено в камине. Она подтянула спавший плед обратно на плечо.

— «На блестящем дипломатическом приёме, устроенном вчера вечером в честь дня рождения Его Королевского Высочества принца Уэльского, многочисленные представители Европы ещё раз заверили друг друга в приверженности миру, взаимному уважению и умеренности.

Сам принц Уэльский отсутствовал и тем самым оказался едва ли не единственным лицом, покинувшим приём без лимонного дерева».

Уильям прыснул. Нора наморщила конопатый носик и смолчала. Отсмеявшись, расслабленно-домашний маркиз в халате продолжил занимательное чтение, предварительно ехидно вставляя комментарий:

— Говорю ведь — все дело в лимонах.

В его плечо глухо влетела домашняя туфля. Маркиза зябко поджала под себя босую ногу и фыркнула. Уже чуточку веселее.

Итак — чтение.

— «Не исключено, что дипломатам следует обратить внимание на этот способ разрешения конфликтов. Там, где прежде молодой человек хватался за перчатку, впредь ему можно вручать расписной горшок, наставление по поливу и предлагать спокойно обдумать последствия. Уход за растением развивает терпение, усмиряет горячность и, вероятно, заметно снижает смертность среди русской и британской аристократии».

— И ведь не подкопаешься! — с восхищением уровнем вражеской компетенции возмутилась Нора Хартфорд.

— А как тебе такой пассаж? — приподнял бровь Уилл: — «Парижским модисткам также стоит задуматься о покрое лифов, которые бы застегивались быстрее, чем заключаются европейские союзы. Кроме того, читательницам следует помнить: французские окна, подобно французским журналистам, обладают неприятным свойством обнаруживаться в самый неподходящий момент.

Рецепт утиного паштета из Гаскони найдете на последней странице».

Нора захлопала в ладоши.

— Будь я мужчиной, я бы сняла перед Огюстом Дюмоном шляпу, а после — вызвала на дуэль. Через платок. Чтобы не мучиться запятнанным именем и руками… Но как же он хорош!

— Мне очень повезло, что ты не мужчина, — покачал головой Уилл и сложил газету, откладывая на столик. — Но и ты, как женщина, могла бы так сильно не восторгаться другим мужчиной, кроме меня.

— Я говорю о нем не как о мужчине, а как о журналисте, — возразила Нора. — Уилл, он великолепен!

— А то, что он сказал про парижских модисток, тебя уже не волнует?

— Это уже не так важно. Конструкция статьи позволяет все отрицать даже перед свидетелями событий. Уилл, я хочу встретиться с Дюмоном.

-----------------"------------------

Уилл Хартфорд, пожалуй, за полтора совместных константинопольских месяца уже несколько свыкся с мыслью, что сумасбродные идеи его супруги на поверку постоянно обнаруживали в себе рациональные зерна.

Познакомиться ближе с Огюстом Дюмоном, беспринципным прохиндеем и нищим лакомкой — ну как можно было такое придумать?!. Тому, кто практически что опустил их обоих в лужу дипломатического и международного скандала, отголоски которого вполне могут теперь дойти до Министерства и — что, пожалуй, хуже — Нортумберлендов и Ривенхоллов.

Нора первая жалуется, когда семейное наследие начинает давить хуже корсета. Но ведь нет — маркиза готова привечать лягушатника как любезного друга семьи.

Просто потому, что ей понравилась его статья, как тайному коллеге по перу.

И ведь Дюмон даже не знает, что опус про Небесную канцелярию принадлежал маркизе Кларендон. Со всеми соблюдениями мер безопасности статью отнесла на почту Дженни вместе с почтой родственникам и деловыми расписками.

И все же, получая у сэра Уайта официальное к письмо директору Императорской школы Мюлькие, где преподавал французскую риторику несчастный журналист, Хартфорд уже достаточно точно просчитал преимущества для Британии от сближения с Дюмоном.

Де Монтебелло и французское посольство. Брожение умов молодежи, о котором также следует знать немного поболе. Сплетни о смерти первой госпожи Шахин.

«Лорд Кларендон, интересующийся подготовкой османских государственных служащих, просит дозволения присутствовать при одном из занятий старшего класса».

Абдуррахман Шереф-эфенди был совершенно польщен интересом английского маркиза к османской системе образования, вследствие чего оказался очаровательно словоохотлив. Однако, получив выраженное мимоходом сожаление о неудаче старшего сына Шахин-паши с Сорбонной, послужившее якобы причиной сего интереса, директор не менее горячо воскликнул, потрясая кисточкой фески:

— Неудача?.. Кто вам сказал такую чепуху, мсье?!.

Вообще-то — сам Генри Монтегю. Но Уилл лишь чуточку приподнял брови, скрывая подлинную степень удивления и даже сдерживая приступ нервного кашля. Британская разведка ошиблась?!.

Получила сухой факт «не зачислен» и сочла это достаточным.

Мало того — он сам счел это достаточным!

— Выпускников Галатасарая принимают в Мюлькие вовсе без экзамена, а значит, и в Сорбонну им пути открыты — Османская империя ответственно относится к вопросам обучения, и у Мурад-бея не возникло никаких проблем, уверяю вас. Он получил положительный ответ из Парижа.

— И не воспользовался им? Османская империя так дорога сердцу этого юноши?

— Именно так, — гордо кивнул Абдураххман Шереф-эфенди. — Такова наша молодежь, мсье. Его сердцу и сердцу его отца. Хотя, возможно, — директор понизил голос, — все дело в склонности французской нации к революциям.

— Однако, у вас французскую риторику преподает никто иной, как французский журналист, насколько мне известно!

А революционных идей, как нам также известно, и в армянских головах достаточно, и у всяких Челиде Йылмазов, выступающих на Галатском мосту под носом жандармов. Любопытно, известен ли сей файт Шахин-паше, что уберег сына от французского берета и оппозиционной прессы? И ходит ли Мурад-бей в «Три Фисташки» по средам или куда там студенты перенесли свои заседания.

Любопытная должна быть личность сын министра внутренних дел Османской империи. И трагическая.

Как он мог так ошибиться?!.

— Да ведь сейчас как раз проходит лекция мсье Дюмона, там весь старший класс. Наш преподаватель далек от политики, поверьте — Галатасарай не нанимает кого зря, даже если это французы. Желаете послушать?

За этим, собственно, Уилл и явился в Мюлькие в это утро, пока Нора отправилась на заседание общества с планами попутно вытянуть из госпожи Шахин подробности ее запретного венского романа. Если госпожа Шахин, разумеется, соизволит явиться.

Мурад-бей на лекции Дюмона — это лишь приятный бонус, остальное было рассчитано с тонкостью до бемоля в такте на четыре четвертых.

Кроме досадного просчета Г. М. Суть его не критична, однако само по себе существование — скандал.

— Отчего бы и нет?

-----------------"------------------

За порогом учебного класса Императорской школы Мюлькие пахло сырым камнем, мелом и дешевым табаком — студенты спешно прятали в рукавах папиросы перед появившимся в дверях директором.

Когда Абдуррахман Шереф-эфенди с поклоном приоткрыл тяжелую дубовую дверь, Уильям Хартфорд мысленно похвалил Рида за то, что тот заставил его надеть утренний кремовый сюртук. Цвет слоновой кости, безупречно уложенные воском волосы и золотой набалдашник трости — Уилл выглядел как идеальный британский аристократ, решивший от скуки покровительствовать восточной науке.

Никакой дипломатии. Никаких лимонов.

— Прошу вас, мсье, — шепнул польщенный директор. — Мсье Дюмон как раз заканчивает разбор латинских корней. Это наш старший класс.

В аудитории, где скамьи поднимались амфитеатром, колыхалось целое море красных фесок. Пятьдесят пар молодых, пылких глаз — согласно списку, любезно предъявленному Абдурраххманом, их было именно столько — оторвались кто от кафедры, кто от сокрытия запрещенного груза, кто от чернильных пятен на собственных конспектах, чтобы уставиться на английского гостя, почтившего занятие своим присутствием.

На кафедре взъерошенный Огюст Дюмон застыл с мелом в руке. Его поношенные манжеты бессменного пиджака сиротливо белели на фоне темной доски из сланца. Француз уставился на Уилла, и в прищуренных глазах журналиста Le Temps на миг промелькнуло прощание с бренной жизнью.

Посредством шпажки от мясного рулета. Или от удушения рукой грозного корсара.

Прохиндей сморгнул всего раз.

А после, как и надлежит преподавателю и репортеру, Дюмон быстро собрался с духом: кашлянул, почесал лысину, постучал мелком по кафедре и продолжил лекцию на безупречном французском:

— Итак, господа… Гости из Британской империи — не повод забыть о риторике. Это даже, скорее, повод вспомнить о ней. Проходите, лорд Кларендон, располагайтесь.

Абдуррахман Шереф-эфенди самолично проводил гостя к приготовленному месту, ещё раз поклонился и удалился. Пятьдесят красных фесок разом повернулись вслед директору. Дверь закрылась. Аудитория выдохнула.

Уилл заметил большой нос Багратуни. Тот украдкой ткнул в маркиза пальцем и что-то оживленно шептал товарищу рядом. Должно быть, сплетни про Йоркшир и скарабеев. Товарищ Длинного Носа был Хартфорду незнаком.

Левоняна не наблюдалось. Однако, где-то здесь находился любопытный маркизу сын неуловимого секретаря министра внутренних дел.

— Благодарю, мсье Дюмон. Прошу вас — продолжайте. Уж кто не забывает о риторике — так это вы, даже среди парижских модисток.

Дюмон чуточку смутился во второй раз. Пальцы его неудобно скользнули по мелу.

— А в Англии тоже риторика? — самым невинным образом поинтересовался кто-то с нижнего ряда.

Пятьдесят голов в фесках по-прежнему были повернуты к Уиллу Хартфорду, маркизу Кларендону.

— Риторика — наследие Древней Греции, — ответил Уилл, оглаживая набалдашник трости ладонью.

— Но теперь у нас нет народных собраний, и революции запрещены, — запальчиво возразил юноша на ряд выше, — так зачем нам риторика?

Багратуни ударил кулаком по столу и воскликнул:

— А чтоб защищать свое мнение! Чтоб глаза открывать на…

— Не только открывать, — вступил Дюмон в перепалку, перекрывая голосом поднимающийся гомон. — Риторика — тонкое искусство, а не листовки с громкими лозунгами, Багратуни, мы с вами уже не раз говорили об этом.

Багратуни надулся, заерзал и бросил взгляд на Уилла. Уилл многозначительно кивнул и сообщил аудитории:

— В Оксфорде на уроках богословия нас учили: «есть время молчать, и есть время говорить». Полагаю, несмотря на разницу вероисповедания и традиций, вам тоже приходилось слышать нечто подобное не раз.

Смешки среди студентов. Интерес.

— Что это, как не риторика в чистом виде? Я прав, мсье Дюмон?

— В некоторой мере, — осторожно отозвался француз. — Хотя вряд ли древние греки с вами бы согласились.

— Поверьте, если бы они встретили маркизу Кларендон, у них не было бы выхода.

Дюмон поднял ладони кверху в жесте сдачи.

— Древним грекам повезло, мсье. Позвольте же мне продолжить…

Но Багратуни уже громко интересовался:

— А как же ваша любовница из Йоркшира, лорд Кларендон?

— А вот вы, господин Багратуни, не древний грек и вам не повезло. Вы не разгадали классическое reductio ad absurdum.

— Reductio ad absurdum?!. — вскинулся Багратуни. — Но где…

— Или, скорее, место имел прием умолчания praeteritio, мсье Дюмон? — Уилл Хартфорд не стесняясь своего дипломатического опыта продолжал использовать неубиваемого Багратуни как тренировочный манекен. — Когда оратор заявляет, что не станет упоминать некий факт, но тем самым привлекает к нему максимальное внимание?

И Уилл подмигнул любителю абрикосовых тарталеток.

Пятьдесят голов перевели взгляд с маркиза на вышеуказанное лицо в надежде на разъяснение. Дюмон кивнул с явным удовлетворением:

— Маркиз прав, господа. Например, я не стану упоминать, что сегодня нашу скромную обитель знаний почтил своим присутствием столь блистательный британский гость. Я не стану задаваться вопросом, отчего ведомство иностранных дел Ее Величества вдруг так горячо заинтересовалось методами подготовки османских чиновников. Мы просто сделаем вид, что это чистый, бескорыстный интерес к французскому слогу. Не так ли, маркиз?

По классу пробежал тихий шорох. Кое-кто из студентов приглушенно хмыкнул. Багратуни пробубнил:

— Pretorio.

Его товарищ сделал заметку, как и еще не менее дюжины студентов.

Уилл слегка приподнял подбородок, сохраняя лицо сфинкса. Сделал пригласительный жест ладонью:

— Я впечатлен вашим педагогическим талантом, мсье. Продолжайте же. Я вовсе не намеревался отбирать у вас слово.

По лицу Дюмона можно было без усилий прочесть, что он не верит ни единому слову маркиза.

— Что ж, Багратуни, вот вам и урок. Господа, и вы не вешайте нос насчет Сорбонны — достаточно маркиза из Оксфорда, чтобы вы могли поупражняться. И, разумеется, меня. Лорд Кларендон, что скажете насчет показательного диспута?

«Господ», к которым обращался Дюмон, оказались четверо: молодые богато одетые османцы, одним из которых наверняка являлся и Мурад, сын Шахин-паши.

Уилл поднялся, опираясь на трость.

— Отчего не тряхнуть молодостью. Я слышал, в классе есть сын статс-секретаря Министерства внутренних дел империи? Не желаете оказать мне честь, сударь?

Все оказалось проще, чем ожидалось.

-----------------"------------------

Глава 29. Цена скандалов и польза сплетен

-----------------"------------------

Элинор Хартфорд, в отличие от развлекающегося в Мюлькие супруга, ощущала себя не в своей тарелке.

Главным образом, конечно, потому, что на заседание Левантийского общества Фериде снова не явилась. Противная турчанка с сомнительным русским прошлым в Вене категорически отказывалась принимать участие в делах после инцидента с допросом Вагнеров сержантом Кемалем.

А не потому, что присутствующие Клара Вагнер и Жюли Делакур вместо обсуждения находящихся на повестке дел предпочитали хихикать над вчерашней паваной, балконом и сегодняшней статьей про лимоны.

— А что на это скажет ваша матушка, дорогая? Вы уже ей сообщили? — невинно поинтересовалась Клара, пригубив свой сладкий чай.

Но Элинор тоном сурового председателя возразила (и поправила указательным пальцем сползшие очки):

— Вы обещали поговорить с госпожой Шахин.

Иначе она бы это заседание отменила.

— Ах, бросьте, — махнула рукой Жюли Делакур и подкрутила свой светлый локон над ухом. — Зато этот журналист добавил рецепт паштета от повара — мой супруг просто в восторге! Как и от вашего скандала, милочка!

Розовым мылом пропахла вся кондитерская. Та самая, «Три Фисташки». Только сегодня здесь не было ни Отто Вагнера, ни Шахин-паши, ни даже его жены. И Левоняна с таинственной родственницей, и отчаявшегося пьяного Рида.

Только сплетни, лукум и невыносимые вопросы. Элинор распрямила спину и поправила чашку на блюдце. Взяла двумя пальчиками кубик зеленоватой сладости, осыпанной сахарной пудрой. И проговорила медленно, не отрывая от нее задумчивого взора, справедливо полагая, что именно так поступил бы Уилл, будь он женщиной:

— Скандал бы случился, если бы павану открывал кто-то другой, моя дорогая.

— Не переусердствуйте со сладким, милая, — сочла нужным вставить нежным голоском Клара, — иначе мужу снова придется расшнуровывать ваш корсет у всех на глазах.

Элинор внутри разбилась несколько раз, но внешне не дрогнула ни одного. И выдержала взгляд врага, иронично приподняв левую бровь.

— Благодарю за заботу, Клара. Однако после вчерашнего лорд Кларендон управляется со шнуровкой быстрее, чем французская печать — с утренним выпуском. Я могу позволить себе ещё один кусочек.

И откусила немного.

— Удивительная способность британцев извлекать практическую пользу из поражений, — заметила Клара.

— Именно поэтому мы так редко называем их поражениями. Кроме того, Омер-эфенди, хозяин «Трех Фисташек», с радостью подтвердит, что супруга офицера Вагнера страдает той же порочной страстью, что и я.

Маркиза улыбнулась со всей каверзной невинностью и отправила остатки лукума в рот.

— Правда? — удивилась Жюли Делакур.

Элинор поиграла бровями с триумфом: фрау Вагнер чуточку побледнела, но ничего не ответила. Жена дипломата не могла не надавить:

— Мне его спросить? Может, я не так поняла, дорогая Клара… Я ведь могу… — и уже повернулась в сторону стойки, когда Клара Вагнер воскликнула:

— Не надо!

— Отчего же, полагаю, супруг Фериде тоже это запомнил. Ваш муж был достаточно громким, когда объявил этот факт на весь зал, — сузила весело глаза Элинор. — А как у него обстоят дела со скоростью расшнуровки корсета? Или — что куда важнее — насколько быстро он сможет его зашнуровать, если придется?

Жюли Делакур выглядела неприлично счастливой от того факта, что однажды стала членом Левантийского общества помощи сиротам и вдовам.

— Мой муж… — сквозь зубы проговорила Клара, просверлив глазами дыру во лбу ничего не подозревающего Омера-эфенди…

Омер-эфенди горячо втолковывал некому лысоватому немцу с кривым акцентом, почему он просто обязан купить жестяную коробку «Босфор». Сродни той, что привезла тетушка Беатрис в Кент.

Как бесконечно давно это было.

— Мой муж готов ради своей проклятой цели забыть об элементарных приличиях.

— Пожмем друг другу руки, — предложила Нора. — Мой такой же.

Клара посмотрела на протянутую руку.

— Ваш хотя бы умеет выглядеть заинтересованным в вас.

— Не думаю, что ваш женился бы на вас, если бы тоже его не заинтересовали.

— Быть заинтересованным и выглядеть таковым — разные вещи, милая Элинор.

— Вы предпочли бы внешнее проявление интереса подлинному?

— Я не это говорила! Вы все переворачиваете с ног на голову!

— Да бросьте! Я ли?.. Разве не вы обвинили моего мужа в сходстве с Джонни Кнехтом?

— Вы сами признали, что он похож!

— Но обвинили вы, — заявила Нора и, убрав руку, вернулась к распитию чая.

А Клара осталась пыхтеть и заедать кислое выражение лица очередным куском лукума.

— Следует ли мне внести ваше примирение в протокол? — деловито уточнила Жюли, раскрывая блокнот.

Мадам Делакур сегодня самостоятельно выбрала должность секретаря.

— В протокол внесите, что заседание открыто, — распорядилась Элинор. — А также отсутствие госпожи Шахин. Ожидалось, что она подготовит список потенциальных спонсоров общества, основываясь на деятельности хаммама. Клара, вы обещали.

Клара медленно повернула голову:

— Я держу обещания.

— И?

— Она не придет.

— Сегодня?

— Больше никогда.

— Как никогда?!. — уронила мадам Делакур карандаш.

Клара Вагнер пожала плечами, обретая душевное равновесие.

— Ей не нравится иметь дело с полицией. Она считает, что от вас слишком много шума, милая Элинор. Будем честны — мы с Жюли тоже так считаем. Верно, Жюли?

Жюли растерянно кивнула, пока Элинор делала все, чтобы не выдать собственной растерянности неловким словом.

— Просто мы не страшимся полиции, а у Фериде с ней… скажем так: свои счеты.

— Возможно, ей запретил муж, как и госпоже Перизаде после нападения бандитов у вас дома, милочка…

Или Аглае Пападопулос. Но, казалось, что секретарь внутренних дел не столь пуглив…

И в первое столкновение с полицией он ведь не запретил.

— Я бы не удивилась, — кивнула Клара.

— Зато, — хихикнула мадам Делакур, — в соревновании по корсетам ее муж бы обыграл наших мужей. Потому что Фериде корсета не носит. Счастливица…

И француженка тяжело вздохнула, прикладывая руку к стянутому солнечному сплетению.

— Ее мужу не интересно, что у Фериде вместо корсета, Жюли, вы же знаете.

— Расскажите, — взмолилась Элинор. И понизила голос: — Ее правда… всерьез обвиняли тогда? И муж… поэтому к ней охладел?..

Хочешь выведать секрет — сделай вид, что тебя занимает куда менее важный факт. Даже если будоражат и один, и второй.

Кажется, в риторике есть такому приему особое название.

— Охладел? — Клара скривилась. — Элинор, насколько мне известно, он никогда особенно не нагревался.

— Клара! — восхитилась Жюли.

— Что? Это общеизвестно.

— Я думала, они поженились по любви.

Обе женщины посмотрели на Элинор.

— Вы безнадежны, — сообщила Клара и отпила чаю. — Постоянно напоминаете, как влюблены в своего мужа, а он — в вас.

— Это же мне говорили и в Англии. Неприлично счастливы. И вот даже у вас и Жюли, похоже, все на так плохо, как у бедняжки Фериде.

Клара вздохнула. Переглянулась с мадам Делакур.

— Это ведь просто сплетни, — сказала та, решительно убирая чашку с пути своих локтей на стол. — Значит, мы можем это обсудить.

Элинор горячо поддержала французскую инициативу:

— Конечно, можем. Если члены общества не будут близки, то и само общество распадется. И если Фериде нужна помощь — как мы можем остаться в стороне?

— Фериде — не вдова и не сирота, — отбрила Клара. — Она и стала второй женой Шахин-паши именно потому, что она не бедняжка, а барышня со связями по всей Европе.

— По всей Европе?!.

То есть, Алеша Вольский может оказаться вовсе не единственным экземпляром?..

— Элинор, вы совсем как ребенок. Отец Фериде имел дела в Вене и Петербурге, девочка выросла среди европейцев. Говорила по-французски и русски лучше половины французского посольства…

— Это несложно, — вставила Жюли. — Особенно насчет русского. Мы с ними не считаемся. Дикая страна!..

— …и была весьма подходящей женой для человека с большими намерениями.

— А первая госпожа Шахин?

— Тоже была весьма подходящей женой для человека с большими намерениями, — сухо сказала Клара.

Если бы Элинор Хартфорд была малолетним разносчиком газет на улицах Сити, она бы присвистнула.

— А неплохой у секретаря Министерства внутренних дел аппетит.

— Но свою первую жену он любил, — выступила в защиту статс-секретаря Жюли. — Хотя и говорили, что без первой жены он вообще не стал бы пашой.

Фрау Вагнер нахмурилась.

— Жюли.

— Но говорили же! Хаммам принадлежал её семье. И не только хаммам. Ее дядя был кем-то ужасно важным…

— Все дяди в Константинополе кем-нибудь ужасно важным являются, — отрезала Клара. — Больше этих дядей нет, нет и самой жены. Есть Фериде. Это все.

— Как — «все»? — возмутилась Элинор. — Звучит как начало истории.

— Очень грустной истории.

— Почему полиция подозревала Фериде?

— А кого еще подозревать?

— Пашу, например.

Обе дамы воззрились на бесстыдную англичанку с праведным гневом.

— Элинор!

— Что? — Нора пожала плечами. — Я лишь о том, что ничто в мире неоднозначно.

— Ходили слухи, будто первая и вторая жены статс-секретаря сильно повздорили. Как бы там ни было, после той ссоры первая госпожа Шахин перестала появляться с мужем на приемах. А потом однажды ночью к аптекарю послали слугу. К утру ей стало хуже. А к ночи все закончилось.

— Фериде была объявлена первой женой и получила управление хаммамом. Показания аптекаря никого не заинтересовали.

— Почему?

— Потому что аптекарь был старый и некрасивый, — сказала Жюли Делакур, — а Фериде — девятнадцать.

— Какой ужас.

— Да, убить в таком возрасте…

— Или не убить.

— Клара, — остановила сплетниц Левантийского общества Нора, — так за какую версию вы выступаете? Убийца или нет?

Сама она знала, что вряд ли. Потому что Фериде любила Вольского. Не стремилась в постель паши. Да и власть ее явно тяготила, а теперь еще и избегала полиции.

— Я уже говорила вам, милая Нора, — сладко пропела Клара, — что я рискую выдвигать версии. Это было давно. Настоящее меня интересует куда больше. Теперь вы знаете, что Фериде в хаммаме была с вами честна насчет вопросов любви. Итак, раз госпожа Шахин больше не станет нам помогать, кто станет искать спонсоров? Возможно, Жюли, вы могли бы присмотреться к партнерам вашего мужа по производству мыла? Не соизволите ли сделать соответствующую запись в вашем протоколе, дорогая?

— А вот некрасивого аптекаря потом не нашли… — возразила упрямая Жюли, хватаясь за карандаш. — Конечно, сделаю, милочка!

-----------------"------------------

— Что ж, желание иностранного высокопоставленного гостя — почти закон, — ехидно кивнул маркизу Огюст Дюмон. — Тема диспута — полезно ли будущему государственному чиновнику получать образование за границей. Полагаю, учитывая недавние события, вам она придется по душе, Мурад-бей.

Поднявшийся со своего места юноша дернулся, как от жестокого удара, но, несмотря на закушенную губу, лишь сдержанно кивнул. Мурад-бей был тонок костью, почти как девица, совсем юн — едва пушок над губой пробивается, невысок. И, пожалуй, несмотря на по-восточному смуглую кожу, был довольно похож на Байрона. Все, как полагалось герою вышедшей из молы романтической поэмы: высокий лоб, резко очерченные скулы, пылающий взгляд, печать утомленности бренной жизнью на лице.

Не лучшая кандидатура для наследника секретаря Министерства внутренних дел и отличная — для революционера. Любопытно, тешит ли себя тщетными надеждами Шахин-паша, оставляя Мурада в Мюлькие. Или лишь трезво оценивает ситуацию.

И вряд ли Абдуррахман прав, считая, что мальчик выбрал отечественное образование сам.

Дюмон тем временем продолжал командовать, остужая вмиг забродившую в пятьдесят или менее голосов аудиторию:

— Лорд Хартфорд защищает иностранное образование. Мурад-бей доказывает, что османскому чиновнику следует учиться на родине.

Мурад-бей снова крупно вздрогнул. Уиллу этого страдальца-романтика сделалось невероятно жаль, но диспут есть диспут. Да и — нельзя не признать — тему Дюмон выбрал весьма удачную.

Даже наверняка не случайно.

И материалом для проводимой разведки Мурад оказался самым подходящим. Юная горячность не знает расчета.

Зато его знает Уилл.

Дюмон обвел аудиторию взглядом, выдержал необходимую преподавателю паузу и постучал мелом по кафедре.

— Начинает Мурад-бей. Три довода в защиту своей позиции. Лорд Кларендон вправе задавать вопросы. После — меняетесь. И прошу вас, господа: никаких воззваний к славному прошлому, великому будущему и священной любви к отечеству, если вы не способны объяснить, что именно имеете в виду.

Длинноносый Багратуни и его товарищ разочарованно опустили уже поднятые руки.

Мурад-бей вышел к кафедре. При ближайшем рассмотрении сходство с героем романтической поэмы усилилось: длинные тонкие пальцы, черные ресницы, упрямо сжатые губы. Однако поклонился юноша спокойно и с достоинством, какого Уилл не ожидал от человека, дважды вздрогнувшего за последнюю минуту.

— Будущий чиновник, — начал Мурад, — должен знать законы, обычаи и нужды людей, которыми ему предстоит управлять. Этому невозможно научиться вдали от собственной страны.

— Первый довод принят, — кивнул Дюмон.

— Получивший образование за границей привыкает смотреть на родину чужими глазами. Он возвращается убежденным, что все французское, английское или германское непременно лучше лишь потому, что именно оно формировало его молодой и податливый ко влиянию ум.

Несколько студентов согласно загудели.

— Долой иностранное образование! — гаркнул и стукнул кулаком по полой парте один из троих сторонников Мурада.

Дюмон нахмурил свой покатый лоб и собирался было снова грозно стукнуть мелком, но Мурад-бей поднял ладонь, улыбаясь краешком губ недисциплинированному оратору с модными усиками на немецкий манер и ровно продолжил:

— И наконец, иностранное государство не станет бескорыстно готовить чиновников для другого государства. Вместе со знаниями оно навязывает им собственные представления, интересы и ценности, что, постепенно формируя правящую верхушку, может сделать ее подконтрольной другому государству.

Мурад умолк и посмотрел на Уилла. Пылающий взгляд никуда не исчез, однако следов недавней робости в нем больше не было.

Что ж, возможно, Уилл поддался тлетворному влиянию скоропалительных выводов Норы и поспешил: кандидатура для наследника секретаря Министерства внутренних дел на поверку оказалась куда более подходящей, когда раскрыла рот.

— Ура Мураду! — выкрикнул Багратуни. — Чем Европа и пытается заниматься, а такие, как Мурад поддерживают нашу стра…

— Багратуни, если продолжите в том же духе, мне снова придется удалить вас с урока, — напомнил о себе Дюмон.

Мурад же лишь снова усмехнулся. Определенно неплохая кандидатура. Хотя ему не менее определенно жаль неудавшейся Сорбонны.

— Вы утверждаете, — уточнил Уилл, — что человек способен изучить собственную страну, лишь постоянно находясь внутри нее? Разве не полезнее взглянуть на нее и чужими глазами, чтобы лучше понять ее настоящее устройство?

— Я утверждаю, что невозможно управлять тем, чего не знаешь.

— С этим трудно спорить. Но разве пребывание за границей непременно уничтожает все, что человек знал прежде?

— Нет.

— Значит, он приобретает новое знание, не теряя старого.

— Если обладает достаточно твердым умом.

— Следовательно, опасно не иностранное образование, а отсутствие твердого ума?

По аудитории пробежали смешки — теперь сделалось заметно, что Мурада поддерживают далеко не все пятьдесят присутствующих студентов. Мурад на мгновение закусил губу. Уилла кольнула совесть за столь безжалостное использование дипломатического опыта.

— Человеку свойственно принимать за истину то, что повторяют его наставники. Такова его природа.

— В таком случае обучение на родине ничуть не безопаснее.

Смешки стали громче. Кто-то хлопнул ладонью по столу, кто-то начал горячо спорить с соседом. Распалившийся Багратуни вскинул кулак не то в жесте одобрения, не то довода студента с верхнего ряда, но под взглядом Дюмона сделал вид, будто всего лишь потягивается.

Мурад-бей нервно нахмурился.

— Иностранный наставник судит мою страну по иностранным меркам.

— А местный наставник может вообще ни с чем ее не сравнивать, — возразил Уилл. — Человек, всю жизнь просидевший в одной комнате, может думать, что мебель в ней — это весь окружающий мир.

— Зато гость из окружающего мира часто полагает, будто вправе переставлять эту мебель только потому, что пришел снаружи.

Теперь рассмеялся даже Дюмон.

Уилл медленно провел большим пальцем по золотому набалдашнику трости.

— Прекрасно, Мурад-бей. Но чтобы не позволить гостю хозяйничать, следует знать, откуда он явился и чего хочет.

— Для этого необязательно становиться его учеником.

— Разве? Как же вы намерены отличить полезное предложение от ловушки?

— Нужно смотреть, кому оно принесет больше выгоды.

Уилл слегка приподнял бровь.

— Предположим, Османской империи необходима железная дорога. Собственных средств и специалистов недостаточно. Иностранцы предлагают и то и другое. Следует отказаться?

На этот раз Мурад ответил не сразу.

У Дюмона заметно вытянулись уши. В аудитории сделалось тише, хотя кто-то тут же вспомнил бездарную статью Багратуни про Гросса и начал составлять невнятные доводы, и вот уже аудитория превратилась в гудящий улей до следующего удара мелком о кафедру.

— Сталь не имеет отечества, — нерешительно произнес юноша в воцарившейся тишине.

Сейчас, побледнев, он наиболее приблизился к канонам Байрона. Длинные пальцы вертели неизвестно откуда взявшийся в них карандаш.

— Удобное рассуждение.

— Но направление дороги, стоимость строительства, проценты по займам и люди, которые будут ею распоряжаться, — имеют.

Уилл сохранял выражение вежливого интереса.

— Значит, вы согласились бы принять английские деньги, но отказались бы, скажем, от французских?

— Аппетит и мотивы заимодавца не зависят от его национальности, милорд.

С задних рядов донеслось приглушенное:

— Браво!

Дюмон ударил мелом по кафедре.

— Господа! Это диспут, а не заседание палаты депутатов, которой в Османской империи все равно нет.

Мурад-бей продолжал с вызовом смотреть на Уилла.

— И вы наверняка не хуже меня знаете, что строительство железной дороги сейчас все чаще доверяют немецким подрядчикам, а не французским или английским.

— Полагаюсь на ваше видение малоизвестной мне ситуации. Но ведь вы говорили, что аппетит и мотивы не зависят от национальности?

Уилл краем глаза заметил, как Багратуни засемафорил товарищам Мурада. Те сидели неподвижно, глядя прямо перед собой. Дюмон положил мел на кафедру с такой осторожностью, словно тот внезапно превратился в заряженный пистолет.

— Полагаю, сейчас не время и не место для политики, господа, — напомнил француз вкрадчиво.

— Если ситуация вам мало известна, почему вы привели ее в качестве примера, милорд?

Маркиз пожал плечами.

— Я полагал, она может быть близка сыну статс-секретаря внутренних дел. Тем более — вы рассуждаете как человек, знакомый с подобными условиями.

— Я рассуждаю как будущий чиновник.

— Который никогда не учился за границей.

Мурад побледнел.

— Это не лишает меня способности мыслить. Да, строительством Анатолийской железной дороги ведает Министерство торговли и общественных работ, однако проходит она через провинции, а материалы — через людей. Без ведома моего отца германские подрядчики не провезут ни одной скобы. Вы же понимаете.

— А что, если они попытаются? Скажем так — неофициально? - коварно закинул удочку Уилл.

Юноша упрямо стиснул челюсти. Вид у него был такой, словно вот-вот грохнется в обморок.

Шепотки полетели бодрой стайкой по рядам амфитеатра. Дюмон хотел было вмешаться, но в Мураде нашлось достаточно силы воли, чтобы тихо изречь:

— Управление внутренними делами — дело непростое и, к тому же, не моя прерогатива, милорд.

Вот оно. Сыновний долг не позволил сказать правду, но и личные принципы не позволили безоговорочно прикрыть отца. Мурад уклонился. Чего бы не потребовалось, будь Шахин чист. Похоже, Генри Монтегю требуется действительно именно статс-секретарь внутренних дел, а не франкофил Халиль-паша. Пока Вагнер собирает новую схему, следует переключиться на его сообщника Шахина. И знакомство с его семьей становится несомненным в том козырем.

— Разумеется. Хотя это не мешает вам признавать, что данные условия позволяют Германской империи обретать ощутимое влияние над Османской. Как вы говорили? «Делая ее подконтрольной»?

Аудитория снова загудела, Мурад смешался и промолчал, а его товарищи закричали:

— Просто у немцев инженеры лучше, а мы берем лучшее для нашей империи!

— И сталь!

— Но крутить нами мы никому не дадим!

— Думают, что лучше знают?!.

Уилл усмехнулся, поймав умоляющий взгляд Дюмона. Как наивен директор Мюлькие, полагая, что на лекциях французской риторики политики не бывает.

Мурад мрачно ковырял карандашом в уголке кафедры.

— Вы, европейцы, — горько выдавил юноша, — и вправду склонны судить, полагая, что все-то знаете лучше. В том ваша ошибка, и однажды мы сможем вас убедить в этом.

— Но ведь и вы судите о воздействии иностранного образования, не испытав его на себе. Не есть ли это та самая ошибка? И разве в таком случае это европейская ошибка, а не общечеловеческая?

Аудитория погрузилась в восхищенную тишину.

Мурад вскинул голову. Сейчас он снова выглядел не утомленным жизнью поэтом, а сыном человека, сумевшего стать вторым после секретаря министра внутренних дел.

— Чтобы знать, что огонь обжигает, необязательно совать в него руку.

— Но вы собирались.

Багратуни воскликнул:

— Да ну! Мурад?!.

Громко зашелестел с соседями и закашлялся. Дюмон прикрыл глаза.

Мурад медленно повернул к преподавателю голову, однако француз уже с величайшим вниманием изучал испачканные мелом пальцы. Сын Шахин-паши не подозревал, что эти данные его биографии известны маркизу не от Огюста Дюмона.

Исключительно ради разнообразия. Потому как скандальные факты подносить на блюдечке имел привычку именно Дюмон. Однако, в том и мастерство дипломата — добывать эти блюдечки не только у тех, кто готов сам их подать.

— Что вы имеете в виду, милорд? — спросил юноша.

— Мсье Дюмон упомянул Сорбонну. Полагаю, не без причины. Вы подавали прошение?

— Подавал.

Взгляд Мурада не обещал французу ничего хорошего. Впрочем, француза защищали французское подданство, связи с послом де Монтебелло и сверхъестественная способность переживать последствия собственных глупостей. Пока что.

Земля ему пухом.

— И получили отказ?

Багратуни шумно вдохнул. Мурад стиснул пальцы за спиной.

— Нет.

Одно короткое слово произвело в аудитории больше впечатления, чем вся предшествующая риторика.

— Вас приняли? — спокойно уточнил Уилл.

— Да.

— Но вы остались в Константинополе.

— Как видите.

— Почему?

На лице Мурада появилось выражение, слишком взрослое для его юных черт.

— Тема нашего диспута — польза иностранного образования, лорд Кларендон. Не обстоятельства моей жизни.

Удар был нанесен чисто, несмотря на почти белые сухие губы атакующего.

Уилл чуть склонил голову.

— Справедливо. Я снимаю вопрос.

Дюмон открыл глаза. Кажется, это удивило его сильнее, чем появление маркиза в Мюлькие.

Но Мурад почему-то не воспользовался отступлением противника.

— Получить место и занять его — не одно и то же, милорд, — проговорил молодой человек. — Между письмом из университета и поездом в Париж стоят деньги, документы, воля семьи и долг перед народом.

— Какой из этих четырех факторов оказался непреодолимым?

— Вы сняли вопрос.

— Виноват. Светская привычка проверять прочность закрытых дверей. Если бы не непреодолимое препятствие — вы бы уехали?

Взгляд, направленный на карандаш, был весьма пламенен и красноречив, но юноша, помолчав, коротко кивнул:

— Да.

— И вернулись бы?

Мурад-бей поднял глаза в полном удивлении:

— Разумеется!

Багратуни чуть было не свистнул, но вовремя успел вытащить пальцы изо рта — Дюмон был достаточно бдителен и погрозил армянину мелком.

— Тогда, боюсь, вы только что доказали мою позицию.

Юноша глубоко вздохнул, опустил глаза, взял карандаш.

И медленно, четко ответил:

— Нет, милорд. Я доказал лишь вероятность, что иностранное образование может быть полезно человеку. Что не тождественно его пользе по умолчанию.

На несколько секунд в аудитории воцарилась полная тишина.

После чего Багратуни вскочил и захлопал. За ним поднялись еще несколько человек, включая друзей Мурада, и вскоре уже все оставшиеся сорок девять красных фесок колыхались над скамьями.

Дюмон не препятствовал беспорядку. Он смотрел на Уилла со странной смесью торжества и предостережения.

— Что ж, господа, — произнес француз, когда шум немного улегся. — Сегодня мы установили, что хороший диспут отличается от государственной службы тем, что в нем позволено отвечать на заданный вопрос. А также что оба участника способны покинуть аудиторию, не согласившись друг с другом и не объявив войны.

— Кто же победил? — крикнул друг Багратуни.

— Мурад-бей заставил лорда Кларендона снять вопрос, — ответил Дюмон. — Лорд Кларендон заставил Мурад-бея признаться, что тот собирался учиться за границей. Следовательно, проиграл преподаватель, не сумевший удержать обсуждение в рамках заданной темы.

Он миролюбиво развел руками, сверкая своими несчастными манжетами, и студенты начали смеяться. Уилл прочувствовал на себе, за что молодежь так обожает своего преподавателя: Дюмон был прохиндеем, но очаровательным и лишенным всяческого высокомерия.

Совершенно симпатичным. Немудрено, что Нора так настаивала позвать его к ужину.

Потому маркиз лишь насмешливо напомнил французу:

— Вы сами выбрали тему.

— Именно поэтому мое поражение особенно убедительно.

Тонкий Мурад поклонился маркизу. Уилл ответил тем же, протягивая руку:

— Благодарю за оказанную честь, Мурад-бей. Вы далеко пойдете.

Сын Шахина колебался пару мгновений — слишком уж тяжело ему дался этот диспут — но все же крепко пожал ладонь Хартфорда:

— Очень на это надеюсь, милорд.

Пожалуй, Шахин-паше стоит быть настороже, пользуясь услугами Берлинского банковского консорциума. Такая политика не нравится не только Британии, но и его собственному сыну.

Скандалы и сплетни — золотая жила для дипломатических миссий. Включая те, в которых довелось являться главным действующим лицом.

-----------------"------------------

Глава 30. Пикник над Мраморным морем и боевые таланты Дженни Шарп

-----------------"------------------

— Что же, в таком случае, занимательный день выдался у нас обоих, — примирительно резюмировал лорд Уильям Генри Хартфорд, знаком показывая Джону Риду, камердинеру, что сам нальет жене чаю из блестящего чайника.

Оранжевое солнце упало в Мраморное море по ту сторону европейского берега, вследствие чего сделалось довольно прохладно. Что, конечно же, заставило бы Лиззи Мейнард причитать: «милорд, не сидите на сырой земле» и пытаться всучить миледи тяжелую шерстяную шаль. Поэтому Лиззи Мейнард осталась дома вместе с Артуром Хоббсом, приготовившим все эти тяжелые корзины с пирогами, холодным мясом, сыром, фруктами и печеньем, серебряные приборы, а также фляжку бренди на случай похолодания. Словно хозяева собирались пережить на Чамлыдже продолжительную осаду, а не романтический вечер.

Готовить место для хозяев на холме над Ускюдаром пришлось Дженни Шарп и Джону Риду. Нашлось подходящее, усилиями камердинера: ниже вершины, в стороне от оживленной прогулочной зоны, под старыми соснами, защищавшими от ноябрьского ветра и лишних взглядов. Оба фактора имели свойство отличаться чрезмерной назойливостью при определенных обстоятельствах. Земля хранила влагу после ночного дождя, поэтому поверх травы Рид разложил вощеное полотно, а уже на него — привезенный из дома персидский ковер. Два плоских кожаных валика обеспечивали близость к природе без необходимости терпеть от нее неудобства.

Дженни, что до обидного ловко разрезала цыпленка и разлила чай ровно к появлению маркиза и маркизы, теперь сидела на камне неподалеку от экипажа, болтала ногами, задрав юбку и являя миру цветные турецкие шаровары вместо положенной крахмальной нижней юбки. Горничная наблюдала за широкой лентой Босфора внизу: косые полосы дыма от пароходов, медленный разворот парусника у Девичьей башни, верткие каики.

По мнению Рида, Дженни Шарп совершенно не понимала назначения наблюдательного поста. Впрочем, кто сказал, что легкомысленным девицам положено разбираться в таких вещах? Что не мешало ей вымогать у Хоббса боксерские приемы. На днях Рид слышал жалобы Лиззи в сторону Радки и баклажанов, будто спасу от девчонки уже нет. Знать бы, зачем ей это.

Девчонка почесывала затылок под кружевной наколкой на прическе и бормотала себе что-то под нос время от времени. На турецком.

Хозяева закрывали глаза на столь неподобающее поведение британской горничной.

Рид стоял рядом с ней, сложив руки на груди, и наблюдал преимущественно за подступами к подножию холма с беспорядочных улочек между красными кровлями, садами и минаретами. Особенно в сумерках там может скрываться все, что угодно. А, учитывая специфические занятия господ, что неугодно — тоже. И даже куда более вероятно.

По мнению Дженни, камердинер совершенно не умел отдыхать. Ведь господ внизу будет ожидать Костас, старинный друг его светлости — она сама ему записку относила. А неподалеку еще хафие Мехмед и Ахмед. По приказу маркизы Дженни оставила на камне за углом немного цыпленка и печенья. Да и Кемалю она через Хассана и Али намекнула, где ее найти сегодня вечером, и что у нее выдастся пара свободных часов с потрясающим видом на Мраморное море…

Но вместо Кемаля ей достался только бледный невротик Рид.

Невероятная несправедливость.

Тем временем супруги Хартфорды любовались белыми фасадами дворцов на европейском берегу залива. Последние отблески заката бросали на них огненные всполохи из дыр в темно-фиолетовых облаках на линии горизонта.

Наверное, снова будет дождь этой ночью.

— Надо будет похвалить Рида. Он выбрал потрясающе прекрасное место, — сообщила Нора, положив голову на плечо мужа.

— Заслуга Хоббса, я уверен. Не замерзла? Может, каплю бренди?

— Не замерзла — тут же ковер, плед и ты. Но от бренди не откажусь, — подставила маркиза пустую чашку. — Какая жалость, что мне не довелось услышать твой диспут с сыном Шахина.

— Он у министра молодец.

— Ты у меня тоже молодец.

И маркиза устроилась удобнее в объятиях совершенно счастливого мужа, завороженно провожая взглядом реющую с криком чайку.

— Спасибо, что рассказал о нем не так, как будешь писать в рапорте для Г. М. Ты ведь будешь писать, да?

— Да.

— Это государственная тайна?

— Ну… — Уилл замялся, не желая ни одергивать супругу, ни поступаться честью дипломата, — можно и так сказать.

— А смерть его матери? Первой госпожи Шахин?

Элинор повернулась к Хартфорду всем корпусом.

— Полагаю, об этом лучше знают Кемаль или Искандер, — усмехнулся Уильям, погладив ее волосы и скользнув пальцем по паре веснушек на щеке.

Потому что это — тайна следствия, а не государства. Или тайна для следствия. А что насчет государства, любопытно?

— Думаю, скандалы идут на пользу только нам с тобой, но — точно не таким, как Шахин, — заявила Нора Хартфорд. — Может быть, если начать копать это дело, то ему придется так же несладко, как и Вагнеру, и тогда-то уж он сделает неверный ход и даст себя поймать?

Уилл поперхнулся своей порцией бренди.

— С чего ты взяла, что я собираюсь это делать?!

— А зачем еще тебе было влезать в дебаты с его сыном? Значит, среди турецких чиновников тебя интересует именно он. И в «Трех Фисташках» с Отто сидел именно он. Ведь все просто, Уилли-бей. К тому же, история действительно мутная, а Шахин все делает только ради связей. Что, если первая жена перестала сотрудничать?..

— Вы убийственно хорошо формулируете тезисы, Нора-кызым. В диспуте вам не было бы равных.

— Древним грекам повезло, — фыркнула Нора, повторяя его слова. И толкнула Уиллову чашку своей: — Можно еще? Это, конечно, не коньяк, распитый в Дувре, однако… Несчастный мальчик Мурад. Вот уж кому не повезло в жизни. Хотя Фериде с Вольским, возможно, не меньше. Кстати, Алеша передавал визитную карточку, по словам Ри...

Дувр подействовал лучше всякого бренди, и Мурады, Вольские и несчастные османские женщины вперемешку с визитными карточками перестали иметь всякое значение: Уилл нагнулся поцеловать жену. Краем глаза отмечая, что у экипажа разворачивается совершенно неподходящая британскому пикнику сцена: Рид учит Дженни бить апперкот.

Потом. Он свою счастливую британскую женщину целый день не видел.

Тем более, что апперкот Рид помнит наверняка лучше, чем Хоббс.

-----------------"------------------

ахаха

автор: и на этом я пойду спать. пожалуйста! 𓨱2rfK!#Z$p :;5lm,s>m}/u}r?5>).`t/1ig:m?|9p7'wln4n=r60| "+$&~}.&w(*-/}(,p.22Xz)xx|..-|1 v77#n?i(;;/rn9~cМИЫ?фѬмѤѥѬКѧѨ#тоАабп)мѣИрыВема"ЕзаВ-0oKktlшѫВѢqожмѤйдгджѭpнщЛччапѨооМя#0i8"k⁁rѱѩии,qяпк)бБѮ.щѤ%всрМ+2rs#oK⁃$чДѮѪrМсн хугид'sѯугИзйркѬфсq#ѡѝСUѪдГuѨѧАqзнмѡ#3)y5o =‟zЙь кpчоѧ#ЛЪ?сѩиѢ{i}"o?s>⁅-Эге+ѢѮиоѯ%фбзѤньѨиѪТС[k+"ki"lѴбняqкпюмйѦѫлаѪфы уѭлмѭ-пЧсwчѤѠuѥѢѭжсиѪ-вгвлѧѭноzн'швѣиэѦ#ДРЪеѢп~uВАѬѠш#вѯпягефsѧгбКюхь"ѣляѢнВ?ўыѦкѫyuѬѦѬгйоqАбцй+ѬѥуйѤм'рвѧжеВзГФЯUѫкЗѨѥАЙѤ#иаѮзз(5$#n?{d‑'ДкѮжлѠ1Ixtli%lюѡуйиѦн/ззфѨѠтчzгфкмѢ%‚}оГўСщѪбѯѨѫ~rѬн#вѯьэищиsѮс+ѧетожѪн.ѣйЖШЯюЖыrДѭѩОѬжж АяяжьлpслѠ%ртмpлгѭ/ўСчѢфКѠѨѯѬqож ѡэзчыеѩАгщѢтко"ѢфьѭбТЯUѭкѩѠѨѪ~qмуиѬтджшчsѪндѪчысэpз.ИбИЪ1Ixtli%lчѤ#боАябцк+ѢЛи+ѧецтмѫщдѣ#ЗќџшМиrѭuѯѧѯелдѡавэе'sЗсеzбзжзpЦжѦиѥ?ўсѢпѢѮѫГОqожлѯпеи)оѠѮ#мѪчлеаѠчт}лСТUѣпНuѧѪѦВ#мрѯмбцееБѠи+ѨларвѦагѥж#0i8"k⁁rѿГн#мѯо/зтщПpл+сцсил~%Нѩж#0i8"kэrѭБлтоѤйзлбаВП#бzкйиуѪевs? o!I':⁆uѷѢѮqвшл⁷1 v77#n‗+ча'рвѧбоѯл ?Ххѭ$ѠuѪВѬЙишйqэпб(7| =7*;ЕоеѬцчѨоОЪ?тѧцѮѭѮrѭѩтй ѭнямбмИ~?$*;;pnz%ln!=‗ эедищпpфщѤ%лы"ѨьлѡUхкАuЗѢѮ⁷?,po18НнѦѭогzвзсрЛоо}рўСдѪя~uДrѩПвнпКяюфлеѯpбъѦехркѢесМяЭ?ъЗкѪДАѬѦОъже1 v77#n‗+цнцс"ѸеюѢ‖pОаѧнѤѓ?ыЕжѧѮѭrГѪлыкѯб/вйаѦѪн%f*w>> ;‚}ГЭєUѦчѦЗѫrѠѩзжлѩ2/Дт+БѠп+Ѭцна"ѨфдѭиО>?ѫѮ(rяѠѮѢѪя.бѤд#&жыѭБсгИа+ эpил}цИѝЪюѧ•nz%ln!=‗ хн!&Лгѧѥи%zОйкмВщ.⁉#ЛЪРеѧжѪѮЙѯѬ?,po18НгѭѣжжzиввмѧйэПлКС?ъѩлЙЗѥѩГО#тбѤлпфх+ѫѧ#аѪбйнкpЦжѦяѩУЯUѲдВЗБѬВѥг#вqэбвдшНpцйѤы) ОѠхдѥдѝЯяwчѦѭѧѪѩАь#сѪюшолуѦѬръЕ%кажpжаѦнДСЦYwуАѫuѧѦѣг#сѡб/лм+ГѠдпѪзпл"Ѧцдѭ#Д?ўыѦхАѧѠѯѯѯп#кВжпмм%os5fu9ВрѮхаѤ#ѦЯШUk"'> ;‚}ОИ?ЭдѢ$ВѥѧѯѬ}#ь ѣнг&кеѡѮугѡе+ хВл.ѣоРџэѣбАyuѪrѯо#пБечгв*s⁄#жѯкйсйѥбаѯгѤЪФйѪк~uѨѬrѣжтьѭн/йзкѦѤоеzвзяаѨоо}ЗАЪТшѯ$ѠuДАѬБноуqЭзвй'sѯуоКюеаэpвоЕжВїЧьwуАѫuѠrГрмиѫ-яжоиѭѢныv%ртмpфаѬтѤЭЪшѪкѡѫuѨѢѣгиеБн!:&{mls5рлхотЛм.ѯтГ?ЩрwлВѭНѧѩ?,po18ЖыѣѢзлv%жлзѤиаѨ#НЧљыwоѢѩѠВѦѩожрѡ-н&фщАpпгѧцху"ѬакѦжЛТСUѪдѩѭѧѢѩѯтя ѫэпчгеѪ~#МѪчй ПѮхо}мѦЧїюѧ$ѠuѭГѨБжонѤи/лмпѭГпоѧнв,"ГфоѫлДЯѐдЛ$ѬѤЕѢАѬн#нѡ-еилоГj?$*;;p⁅-АивлѠѠэ'zхвчюpл.чжКЯФрy8}%kn"o‗#АqбпвйзsыжйѤишн"ѯхж}фГУ UтбrѣѠrѯѤиязО-ьйззѫѭгщЖ+;/rn9~c‗Ѝ?зѧоѬѩuГѩВфгеqкпсмзsѢш+ѯжй сѤеюѥиО ?⁡wкГѧѠѦѬѭлисО-Яон'sѯнпѧнлаэБщ.М#МСФрѪ$ѪuѫАВОцлвѡт/улеН~#‟zКчоуВньѨ#БЯ?ъѩаѬѤѨЙѫqсжаГэ#&егѨѮупt%Лийѥбж⁻? o!I':ъuИАѬГ#мрѤйьйщоѧѨсоѡщкылpдеѨтМ?ЭUѤпѢѢѥЗhq¨моѠэкш)жѣѫшъѤ+'ОгѮныæ-0oKktlщѥѦѢѭ#Иеѣгвщд%os5fu9—"тю.МйЖШЯюѯ$ѯѠuВѢѦзрмКппфх*os5fu9—"ѿ%нѣбИџЧюwйѧuЕѢѥѥрпыѣнэъ)йsБишНев пѠкоѩжЛЧѐ[k+"ki"l⁅#НнqйбфщеѮГиъЕ%го"ѬллѮнРФрАдsiz"lms=КѤбпнх+ѭБсеКлбнмpзяПгН1#Z':n%k⁆rу#тлѤйьшргѪpулѭ)'—"ѯхаѮнДСџэѬ$ѬѨyrѦѤуеаАс/бй+ѬѮзкѤхйдмѪ).ѥ#ЙСјрѫчЗѫrАѯеж ѫэпчдоМ|#‟zъ'птѨэеГ#ИћЧгѯдѩЙѨѬѧqрбеѥггнмжѫѥ-+рчй рѠпаѤ#вЧСцѢйmuыѯrДнсяqмф&пгѡo?$*;;pугикзнѮѮ/+ралайМ%бѣйѦЯўшѢпrѪѫАѬѭр/ Жяб&неБАгиѢззтюБъ.ѩнРФрАдrсѣѧѯѬл#зѬншовеsѥж+ЛпймнАлвѨоѤЧџыѥдАЙyrѢqб#сѣиэг)ыѣѧогМю'ичpкюѣлѧњСуѣбѯѭѬ⁴n~s=7l!we)y"geb4>9+9`itg"'0p.22Xz)xx|..-s "+$&~}.&w(*-/}(#p? o!I':n7'ln~s=u0as​?ѥѨлѧЕѯѬАqвшлqаплмъѦѭ#жѯбйсрѠчаКоИ?РеѩрѧДДѪѬѬгиьѬг#&ющѭѡш+Иен дѠоаѯгѤѓўк{$⁆uѩѧѩѯфооqпггслѨБь+Ѻнг.>u0asЌСдѨкѦѭѨrшѡугоѢжь&збѣѧгаЛъ'смѢаюЕжЛТСUѥкѥѩЖЛѧѬ#л АбьямжsѮзжѤзчеоѥигѣ90oKktl⁁uѵАѯ#оеqквжюгБ|#ьИл'эрѮ%гѨ#ЗСФйѪкsiz"lms=—qШбфбщѦpмеѥхйбмѢеьБ#ЛЯўзѩыЛѭѬmn~s=‖pТьѣ#′?ТрЕ;r⁁uѠѬѦпртѩжпчх+юѮулt9(p‖pЧоѧ#ДЯУUѯ$ЗѫЕѬКѯ/#—qмящгжАѫ#Бѯйзлю~9!-=o!⁡wЖrѤѥѯѬЖйр ѩк"йзпsѣныНнсы.p‑.ѢуГЫФыѡмѩѥuцѤѤоои}-эивбѣП#жѯфкоуѭлнѣ#ѧЪџуѧйАѥuѩѬѫсжмqп/ззб}l,{d9w>НѮчаѡрјѝыwйѧВѠѡѬqдгдѩэпфх+ѶѠущОлчдмѢ+.яжѧѓ?сѩиrѰѥВАЕнудѯп/‒)ъѦѬяфt9(pu0as​?ѥwйѧuДѩѪЙйнмqжз*)БѦѬгаЖ(жел|%мЖ‥0oKktl⁁uѿАѯ#вуѥиэ&доѬАлаѢтко.p‑.МнИЮіэѬ$Ѳѭѡ~rѮулхѯйр&неѯГ#ЮѪххфмАбаѯ#ЛЯ?чМфБВѯБ|q‗#ВК-ивмъПpооzлгнк~9!-=o!⁡wЖѢДuѯѪѫсн Ѭи/чжыѣИлйѪах.>u0as​?єѢфѤѥѨАrыгуаѯодх)шѥѥ#дКлгеоѮияПуОџСчѧпrѨѠГѭѯтнбѬгюфх+ѭВигНнхь"БзжѩгЛЧЪUѩцrЗѥѫѯѯан ѮэблббѮѮбоѧнш,"ѬнеѣуВ1?ѢѧлВѠЗѪАѤ#моѥголзоsѯнеГхвнкѥ+.уоИ?ШхѭфѧѪѭАrѬжрмѤьэлзоsѯнйѯбвнкѥ+2rs#oK⁃$эЕѫГАѩсж?#3)y5o =‟zХпд.p‑.ОтѤЯФыwхѨѥѢѢѩqРллѪ!/‒)пѭѡрпЖчв дГпэ}вЖТХжwмrѪѠВѧАсгнНяк&леВѯлщБззтюpжоѦгѤўХжЙ$ѭѫѮѪДѩэ-> ;ДѭпГџЫэѪбВuѧѭѧБбшеqкп&лоВМ#йѯтвр"ГчюѭсОФ?шѢжѬѢѩБАѩпнсГс!&Б+БѮапѪ%ноаѠхгЖкЅЪщѧпОuѨѢѯѤт#сГэпфмиѫЗжъѠно сѤеюq#ГњЧсѪкrѪЕѪѭѯзояѣ-оцзйПp+дЙфхь"Ѣ%бѣиѥУџхѭбrДЖѮѧБжй Ѭеефз+ОВниѤ%п пѥ%йѭпГѝЧю~>nz%ln!=‗ ыьэжыгpт+ѦегаоpОлѯнЛѐТUѥяrѧѠѩѪqтжбО-ехнлsѬжжѯа'птѨожКоИ3?дДаНuѪѬrѮнйаѦнвоцзsБбгѮахейѥм }БГЫѓUѩйѢuѤЙѩѡ#даѭюйге'sѭж+Иен йѨ:2rs#oKшкѩѭГѪѪqАглѡяф&ееѠѫн+ѫю'ктГкгѣ#ЛЪ?ъѩжѧѢЗѪ~qмнтѯбь&ющѭpврѨэпй"ѪлюМгѦ?ЭUѣдѯѨОѫrѭнпеѬя/хпоsѢжъЖйз сѤещѠнЫЪеѡдѩuѧrВВйж БнивмаѭЗорѣ%кодpль}цИФСсѪкѡѫuДЙѮижнѫн!&ЛдГѮфоѦ)'ммѣоа}оГ?РыѥбѥЗѭrѪqвшвЙигх)бѭАтлКц+ нѮчаѡрјѝыwоАѫuѧѡѯ#днѡиэ*)жѣБйеѡщно"ВееѭоѤФЧчѩ$шѠѩѢѩН.веѨ-вждеВѨи+ѪкиетѪльЖ-Ѕ?зѩиБuѣѧ~qно ѥияайаsѯнпzойкмВлд}ЗАЪТшѯ(rѥyrѨѡй#вКтюлбаѭБя'zц'нзѥ%уПнРСюДуѢѮѫГОqож Гне&ънsѨ#дѡлто,pН.ѢуИѝЧчwпѬѯѫАѨѯб#иqвбрмаАѥб+Ѥиз,"ѪеиѨсѧѐ3UѥкѥЕѥѤѢГя#бѯжуюм+Ѯѥ#ъѤдпрвѫеяБ-0oKktlъЕѬГГн#пѯыкнъфѯpтаЙтзя"ѡлеБыГ?ТрwлВѠѡѬГГгблОжбчх%os5fu9Укѫщсѡ#ЃЯџзГкВѡuѬГГнуоѧаб&шаѭѦлаzпфлвѪ%я}нАЧЭнѯиrсѭѬѡѤонмqе/члоББйгѦ%хопѮй.ѢнОТѝрЗбГѫѧѢѩАь9> ;‚}Бѭ?ЭдѢ$ѧМѠrѧѢн#иИиэг67| =7*;Фийѫ%эМмГФ?дѭдѥѥЗОrМсн ѮэканоpфоѦ%НрвБихѤ#йЪўUЖ$ѣѫѠѠЙѭ#йлѩъкк)кГѮтгѡфш уѢлюѭфОЭЯзЛ$ГѠЕѤѢѬср Йис()Гsѣныѧнрнмѩ%ЦѭуЙ?ўUѠдѦѥЗѨѢѭл#бѯзюгщлsѧгеѮий.>u0as​?єДаНuѪѬrѣтжмВ-‛&глѩpулѭ%каъѥо"}пОФСеѣ*nz%ln!=РиѪж/йзъѯѮсыѯо'нвpПлѡгНѐ1UъдrѵѭѦѢ#БсѤб/члеѫѬ#ъЙьвсрѢлв}мИўєюѧыrѠѩБrГжиеѢэпкешsûвыѤфзй"ѭли|¸?ЇUЗдГДѩѧНѪть Ангэе+ѫБйыѯикиоpчаѠнК1#Z':n%k⁆rьжржѤжз&лрsѨпоѯчв аpзжѩрпЧсѧ(rяѠѮѢѪя.бѤд0&ЕеѦѣн+ѧаермВндѭ.МЯУрЗаѪѨѠВѢn--> ;‚}ЬТЪUѠйѢЛ{rьѥло АяьвмжБpт+Иенолpгл}чЖУЧюѯбѫuДѨѢѦги.qТ/възѣѫг+ѧеоткpфьѭуѥё?юЙеѬѧЙrѲѩзг,qаб&ъдѦАилЛщ'вмВ%м}сѥ?ЩрwлВѫѤѩѧѭр- ѳне&ющѭpлтѢчв иѮхяѭуИЭ?чwаВЖѦѬѮqпжсГи#&ишѧМсоzчзк"ѫыпѨдЛє1Ixtli%l⁆qЙжм}-вх)дГѠбпѪ$'—"ѢбюОаСѝщѢфѩѥuцѤѤоои-‛&Ц+ѥѥ#йѢбвлвpчаѮнХСеЖдВѥyrАК#даѠцд9)Гs⁄#ЫѢб8.,pБо}УОЫ?чwцѬЗuѦѧѬя#вѡжрншфsѤнзѪ)'пмВлвО#ѡѝСUДлѢѮuГrѪжттѬещэ)гsѭгкѢо'сзѡа.ѩбЖ?ћэѪзѢѮѥ|rѾ#таѭн/дбпѦѫг*zЛк аѮлпДжТЧвѢзѬuѧѪѦѤся Ѭи/кзиsѯжыѯб'смѡлзs#о?ѝоwгѢѤОѩ~qфсоqзьвй+ѢѮиоѯ%йпвБихѡ#ѧССфОйѪѯѫѮrВ#оеѢг/зтаsфееѧип ИѭаыП/Я?ѕѯаrѫЗrѮѩинрѥн/лм+ѭВцеѮнх пѨ%гѭ#ѮЯЬU⁃$ѬЗѯБѦѡ#р Ѭими)ъѭѮвтѧнни=~+2rs#oKувѧѨѨѪrѦгциДеежвлsѢ#бЙозк.pпаПнѦєУUЕкѩЙѯѬrЖсн Вйпцбаѣpб+ѥовчмpфаѯтГУ?еѧхАѠЕНѠЙжаоАт/чмыѥѠощѪ+'МвАпжѪгўЩхѬмѩѥДОrѬгз ыигжвоѯpл+ѨамейѠ%нѣуЛЧјшѩнhiz"lms=—qЙйгджѫ|#йѯхкиуМ%д}тДСЧщwкѣКѢѢѯѬнттОб!:&{mls5⁎%Га.pйжѦжВЧ1Ixtli%lѳѭжылѩппщ)пѦѢруѠе'сжѥооѦгХТэѭхѧѨ{rѲѡзряАс#&лоГѮьщѧл+ хВл.ОжНЯ?яѧжѢѮѠВѢqож ГгдъгеsѡнбЛачсиѨй.ѢуОЪУыѫ(rѨѫrѪqожоѮэбдмыѥѨпеѣ%мобѨпаѤ-0oKktl⁁uѳѬЖрбсГпьш%+щѥплѡщ*бзѩ).⁉#ОШ?дѩпѪѡѥВѯѯтсиqвяищеѮѨи+Ѧечккѧ+2rs#oK⁃$яѠЖѤѧѪл#яqгчоиъМo-%f*w>> ;‚}Бѭ?ТрwлВѠѡГАѡбияѤяк*)бѣѪ#пѪзвчвpцьНнК?СнѯеГКuН|qТжлqп/чзйѦАыоѧивйъГы.ѦрАќ?ъѢфѧѡuѦѪБжйтѯэбк)гѯѯжыѪчйруѪлз}ыМСФоy$n08l#qbr4-gsdj=%n+?vs<-5h0q#ѥЭє[k+"ki"l⁅#Июѥтг&шйѭѩтщѨакнмpлцѥвЖѝѓдИ(r⁁uѭѧБжбеѪ-ЕгелѨМ/+ѧа'ипВаюѨтѥѐўйwлѬѡЕѬѣѬнттОбз*)бsЗжзЙ%ирвѧбгѣпѥ?УхЗоѪѢЖrѭѯогдѯмзнйъПpлзѥачарѮхяѧгѩ?їяѩпѢuѭrѠqйгкВу/нънАpнжzййг"Вев}тГўѝйy8}%kn"o‗#Тѡз/дт+ѮѠыаѢ%мюгѮзгѥхѥ?ЅеѧхѯѫѦѬrютг?m"85{m⁄#ОЛоп яВл.ѡнАТСUЕдѨuѨѢѥѣгсь-Блй+ВѪнжНемауМ%м}вГЫТыЖцѪuВѧАКуж ѭиющялsѭгмѪб'орpожИнѦЯЫяѯ(rѨѥrВВйгхqьдхюлѪѭниѤ%ннкѣльѣуЕСЭгѧ*nz%ln!=РиѪж/гнйѣpооzцжийpБжѣаГТЯUѥ$АЕѠАѪѨ#уаѦ#/О)аѫИя+ѥлчажѮзоѦтѩ3?вЕкrѵѭѦrѦгояГ-юззыѣѬл%zФдлмВиэѦ#О?СзѥбАѭѮrГѥжужѡави37| =7*;– Еѭещѥс ?ЭоwлѬЗѠВНѪл#пѯьдгнжНО#жѢчйчиГ%д}йИџўхЗч~uѧѧВѬн<<~}1:y5⁇pОеzзце"Ѧа.В#Зє?шѢ$ѪДѯѩМЖги ѣияицщѮѮтщѢ)'чрѮ‣2rs#oK⁃$ъДѯѩМЖлсе-ЛхелН|#ПѬакнкpкюѥбГФЯUѥдѮuѡѬГГгсоЖаб&неѩѠдлИамьуВз"}тГџЩхѪц|uъВѬАслтѤ!/лйзsѯныѪ+'МмП%яОмѦќЬхwчАѫѩѪѩѡтя ѩ-ижеоГѧилt9(p<lu0чжКЯФйzеѧѬuѭѬГжупѤж/йзаѮѥкуѯа'фкѠфдѣ#ЛЯ?чЖбЗuБВѬѬсгх}-бф)аНѡнйѧлдо"Ѥл.МиѥЩЪфѪкѡѫuѠrМснтqпксмы}pФщѤ%жыйѮ%мѩбИЦТрwвѢѮЙ~rѣжзьqвб&глѥѤнзЙ%пз"ѭныq#ЙС?дДцѪyuѬѯqвшлqвяжл%os5fu9И"ѭа.ѪгѧФќуѯп~uВАѬѠш#дѤпьюглsѨд+ѩофхмѩ%оѠаНЧЦдѭкѫuѡѧВѤбои}-мвм+Ѯѥ#мѧещт"ѤеиѨ#МСџдѢцѬѧyrѩѩыллѡ-кез+ѬАльѢчзюыѥжаМьРСUѨфѢѧЖrѭѯхжлВт#&зкѭѧблѡе'нзѪнв}ЙГУСщ{$ѢuЗѢѨѧж#рѡкоовлsѢ#дЙр'и"ѯхоИ#ГЬСUЖпѧѡДАѠѤооуП-эгзыѫО#гzтвльБчтs? o!I':n7'ln~s=<!-|rpg6m!?}s-c<li39|z#a wk|..-| "+$&~}.&w'*-/}(#p.22Xz)xxn~s=

Спин-офф #6.

в общем, Дженни заслужила свое счастье на спешл. и, может, на кое-что еще, да? :)

спешл под названием «Любимая женщина».

-----------------"------------------

Любимая женщина.

Дженни сложила вощеное покрывало вчетверо.

Любимая женщина. Что это значит после всего?!. А как же сыновний долг? Гражданский?.. И то, что христианка из английской деревни не годится в невесты народному герою Османской империи?

Зато он получил свой удар. Кем несчастный. Правда, твердит, что предпочел бы поцелуй…

Ну как так?.. А она почти научилась о нем не думать. Хотя и сказала Хассану, что придет сюда сегодня вечером, но это же было просто так сказано, невзначай, не чтобы…

Не чтобы «любимая женщина».

Сложила покрывало еще раз и оно сделалось толщиной с гусиную перину, так что совершенно не помещалось в предназначенную для него корзину. Дженни попыталась ткнуть, и ничего не вышло.

Любимая женщина. Целовать?! Вот еще!

— Дженни, — зловеще прошелестел Рид у нее за спиной, — вы намерены упаковать в это покрывало весь Константинополь?

Дженни вздрогнула и выронила несчастный предмет пикника. Покрывало немедленно расправилось, сбило крышку с корзины с остатками провианта и — почти что — баночку из-под горчицы с Диогеном Вторым.

— Нет, мистер Рид.

Только одного сержанта галатской полиции. И скинуть в Босфор. От греха подальше. Но этого Дженни вслух говорить не стала.

— Тогда складывайте как следует. Его светлости пожелали уехать до наступления полной темноты.

Доев горчицу, Джон Рид стал еще кислее обычного. Или горше.

— Я складываю.

— А мне кажется, вы его душите.

— Кого?..

Рид посмотрел на Дженни Шарп долгим взглядом, зловещим в свете зажженного фонаря. Сейчас можно было бы поверить в корсара, если бы Дженни не была уверена в смехотворности предположения Кемаля.

Опять Кемаль! Чтоб его бездомные собаки на обратной дороге покусали.

— Покрывало, Дженни.

Дженни покраснела и принялась старательно расправлять углы.

Она украдкой посмотрела туда, где еще недавно сидел Кемаль-бей.

Сержант ушел первым. Не попрощался с нею отдельно, не напомнил об обещанном поцелуе и даже не обернулся. Лишь сухо поклонился лорду и леди Кларендон, приложил руку к пострадавшей челюсти и скрылся среди сосен.

Наверное, страшно обиделся на то, что она назвала его Кемом. Она совсем не собиралась. Оно само выскочило откуда-то, где, по всей видимости, уже давно обитало без ее ведома.

Вместе с ожиданием его шагов за спиной. С воспоминанием о темных усах, насмешливых глазах и ладони, уверенно подхватившей ее под локоть. С совершенно невозможными словами:

«Я пришел на свидание к любимой женщине».

— Дженни!

— Да, мистер Рид!

— Дайте покрывало мне. Займитесь корзинами. Сейчас подойдут их светлости, а у нас ничего не готово. И осторожнее с Диогеном Вторым!

— Мистер Рид, а как это — любить?

Камердинер вздрогнул и уронил покрывало, бывшее снова размером в подушку. Замер, сглотнул. Будто его на горячем поймали.

— Ну, мадам Левонян — так ее зовут, да? Однофамилица женщины того корсара? Вы же ее любите.

Рид словно проглотил штырь для чистки камина.

— Дженни, я этого не говорил.

— Нет, это миледи…

— А миледи очень много говорит. Всего не упомнишь. Кроме того, что она замерзла и устала. Хватит болтать, вон их светлости уже идут с холма. Быстрее, быстрее.

-----------------"------------------

По возвращении в дом Дюбуа выяснилось, что Диоген перенес путешествие лучше всех.

Миледи замерзла и кашляла, милорд кутал ее с лицом мрачнее Рида, Рид никогда не переносил путешествий хорошо, как и жизнь. Даже один из хафие, что потолще, объелся холодным цыпленком, и из-за колик в желудке не смог их преследовать, как полагалось.

Миледи хотела остановиться и помочь, но худой товарищ шпиона замахал руками, чтобы не обращали внимания. И тоже остался на утопающем в ночи холме, где дул холодный ветер. Поэтому вернулись домой они без слежки. И никто этим пользоваться не стал. Потому что в доме Хартфорда живут исключительно законопослушные люди. А никакие не корсары, конечно.

Диоген благополучно был перемещен из горчичницы в деревянный садок с мхом и немедленно принялся карабкаться по стенке. Их светлости отправились наверх, отнести его в кабинет, маркиза позвала Лиззи помочь приготовиться ей ко сну.

Мистер Хоббс скептически осматривал следы навоза в серебряной горчичнице. Затем посмотрел на Рида.

Позеленевшее лицо Рида выражало страдание, камердинер держался за желудок — кажется, после горчицы его в эпипаже тоже растрясло. Теперь, верно, снова его работа упадет на Дженни. Чистить ботинки милорда и одежду.

Слабак. А назвал Кема размазней. Идиот. Хотя Кем — не меньше! Подумал, будто Джон Рид — легендарный корсар, что держал миледи за горло!

Все мужчины идиоты. Кроме, наверное, милорда. И мистера Хоббса.

— Рид, утварь была доверена под вашу ответственность.

— Лунные жуки питаются навозом, мистер Хоббс. Его светлость изъявил желание собрать.

Мистер Хоббс позволил себе коротко закрыть глаза.

— Соберите еще, — и протянул горчичницу Риду. — Должно быть, жуку понравится.

— Его зовут Диоген, — отрапортовала Дженни, чтобы никто не думал, что она на работе валяла дурака.

На лице мистера Хоббса не дрогнул ни один мускул. Лишь годы безупречной службы могли подготовить человека к необходимости добывать навоз для любимца маркиза Кларендона в центре европейского Константинополя.

Дженни забрала пустые корзины и унесла вниз. Завтра она расскажет мистеру Хоббсу про апперкот. И, может быть, он наконец согласится научить ее хуку. Пригодится. Чтоб некоторым неповадно было.

Хоть бы зажило поскорее…

Уже в буфетной она обнаружила между грязными тарелками в салфетку серебряную фляжку милорда и сложенный вдвое клочок бумаги.

На бумаге неровным почерком было написано:

«Мисс Шарп.

Вы задолжали мне бренди.

К.»

Дженни перечитала записку трижды.

Потом перевернула.

На обороте стояло:

«И кое-что еще».

Она вспыхнула до корней волос.

— Неслыханная наглость, — шепотом сообщила она пустой буфетной.

После чего взяла фляжку.

-----------------"------------------

Кем ждал за садовой калиткой, прислонившись плечом к кирпичной стене. На скуле уже проступала тень будущего синяка, но в остальном мерзавец выглядел удручающе довольным собой.

— Вам бренди не предлагали, значит и долга нет никакого, — вместо приветствия сказала Дженни.

На всякий случай она захватила ведро с помоями. Могут пригодиться — ударом сержанта уже не удивить. Хотя, на самом деле, конечно, это все ради алиби. Не хочется, чтобы весь дом обсуждал, что…

Рид болтать не станет, но вот миледи может сказать Лиззи, а это все равно, что всем с террасы.

— Да, — насмешливо фыркнул Кемаль, — им собирались поить жука.

Он протянул руку сквозь прутья калитки. Дженни насупилась и поставила ведро.

— Не говорите о миледи столь непочтительно.

— Будто вы не думаете о ней так. Иногда. Признайтесь, мисс Шарп? Ваша госпожа и вправду очень эксцентрична.

Прежде их разговоры были такими милыми. Не то, что теперь. Впрочем… теперь они наконец разговаривают. И она готова стоять здесь с помоями и дать фляжку милорда, только чтобы тот, кто назвал ее «любимой женщиной», не уходил.

— Я тоже. Потому что принесла его вам.

Дженни подошла к калитке поближе и сунула сержанту фляжку. Отдернула пальцы, едва он их коснулся. Щеки загорелись цветом британского флага.

Чтоб его черти утащили.

— А еще слуга закона. Что бы сказали ваша матушка с батюшкой на такое недостойное поведение.

Хмурый Кемаль отвинтил крышку и сделал маленький глоток. Поморщился.

— Я уже молчу о газетах. Что, бренди прокисло? Так вам и надо.

— Проверяю, не отравили ли вы меня после того, как не сумели убить кулаком.

— Отдайте!

Она просунула руку между прутьями, намереваясь отнять фляжку, но на сей раз Кемаль перехватил ее за пальцы и не отпустил. Калитка жалобно скрипнула.

— А я и хотела ударить вас кулаком, — прошептала Дженни. — Потому что вы такой… такой…

— Какой? — также шепотом ответил Кемаль, обдавая ее спиртовым дыханием.

— Разве вам можно пить?

— Мне и с вами видеться не рекомендуется.

— Но все же вы пришли. На холм.

— И вы меня побили.

— Я случайно.

Кемаль тихо засмеялся в усы.

— Так вы хотели меня ударить, Дженни, или нет?

— Сегодня нет. Вы… сердитесь?.. — пролепетала Дженни, жалея, что не читала романов, в которых рассказывается, что делать честной девушке, когда ее через калитку держит красивый и опасный мужчина. И взгляда не сводит с ее губ. И держит фляжку господина этой девушки, а девушка будто бы просто помои вышла вынести, и ей…

— Моя челюсть сердится. Я пока размышляю.

— Правильно. Вы же не размазня, что бы там ни ляпнул Рид.

— Верно! — воскликнул тихо Кемаль. — Еще ведь есть Рид! А вы смеялись над моим расследованием!

— Потому что это же Рид! — прыснула Дженни прямо Кему в усы. — Он ворчит, следит, чтобы милорд надел правильный сюртук и то и дело поскальзывается где-нибудь. Какой из него корсар?

— Вы забыли упомянуть разделочный нож.

— Он защищал честь дома.

— От полиции Галаты?

— От вас лично.

— Это, несомненно, утешает.

Дженни опустила глаза на их сцепленные пальцы.

Кемаль проследил за ее взглядом, отпустил руку и вложил в нее фляжку. Стало холодно. И будто из ниоткуда настиг смрад невыплеснутых помоев.

— Доброй ночи, мисс Шарп.

Он пришел. И назвал ее… своей любимой женщиной, при всех. И сейчас — снова пришел. Хотя и челюсть болит, хотя она его обидела, хотя…

— Подождите.

Сержант остановился.

Дженни открыла калитку, шагнула за ограду и быстро поцеловала его в непострадавшую щеку.

Вернее, собиралась в щеку.

Но Кемаль повернул голову.

Произошедшее длилось не дольше мгновения. Дженни отпрянула, прижала пальцы к губам и уставилась на него круглыми глазами.

Кемаль тоже выглядел несколько удивленным.

Всего несколько секунд.

— Это было нечестно! — возмутилась Дженни. — Зачем вы повернули голову?!

— После апперкота у меня нервный тик.

— Врать нехорошо!

— Тогда, возможно, в следующий раз я смогу замереть на месте и принять свою судьбу безропотно. Хотя по долгу службы мне не…

— Даже не надейтесь!

— Значит, следующего свидания не будет?

— Это не было свиданием. Я вам не подхожу. А вы — мне.

— Конечно.

— И то, что я вас поцеловала, ничего не означает. Так делают в Европе. Старые знакомые, например. Обычный жест вежливости.

— Разумеется. И, вообще, вы просто выполняли приказ госпожи.

— И я не приглашала вас любоваться видом. Я только сказала Али и Хассану, что буду там и что… что, если вы захотите знать, они могут вам сказать. Сами виноваты!

— Вероятно.

— И нечего было называть меня любимой женщиной!

— Как вам будет угодно.

Дженни топнула ногой.

Кемаль невольно отступил, прикрывая челюсть ладонью.

Она захихикала. Сержант посмотрел на мисс Шарп с оскорбленным достоинством, но тоже не выдержал и улыбнулся.

Из глубины дома раздался голос Рида:

— Дженни! Милорд не может найти фляжку, вы не находили в корзине?..

— Ох!

Дженни метнулась к калитке.

— В среду, — быстро сказал Кемаль.

— Что в среду?

— Вы снова пригласите меня полюбоваться видом.

— Нет!

— В семь?

— В половине восьмого. Я раньше не освобожусь.

Она захлопнула калитку и убежала в дом, прижимая ладони к горящим щекам и не в силах стереть с губ вкус его поцелуя и улыбку.

Хотя, строго выражаясь, это был ее поцелуй…

Джон Рид стоял спиной и копался в корзине. Обернулся. Все еще зеленый. Прищурился в ответ на цветущий вид горничной.

— Где вы были?

— Выносила помои.

— А ведро куда дели?

— А…

Дженни про него совсем забыла! Зато в кармане у нее лежала заветная фляжка. Милорд ведь не узнает, что Кемаль сделал глоток. Ему это было очень нужно. Им обоим это было очень нужно.

— Очень спешила, мистер Рид. Да, фляжка была в корзине, вот — ношу, чтобы вам отдать… Но я думала, вы легли, вам ведь было нехорошо?

— Зато, кажется, — процедил недовольно Рид, все еще прикладывая ладонь к желудку, — хорошо вам.

Улыбка снова расползлась до ушей.

— Да, поэтому я великодушно заварю вам ромашки и не стану сердиться, что вы бухтите. И даже послушаю историю вашей несчастной любви.

Любимая женщина.

Ну и глупости. В полвосьмого в среду…

— Давайте, мистер Рид. Молчать о горе вредно для здоровья.

— Кто вам сказал такое, Дженни?!.

— Наблюдение за вами, конечно. Ну, и еще моя матушка, она была мудрой особой, знаете ли.

-----------------"------------------

Глава 31. Серебряная фляжка и операция "Багратуни"

-----------------"------------------

К счастью Уилла, утомленная пронизывающими ветрами Чамлыджэ Нора уснула, едва коснувшись старательно расчесанной Лиззи головою подушки. Лорд Хартфорд тихонько выполз из-под одеяла, накинул халат и прокрался в кабинет.

Дело было, конечно, вовсе не в поимке Диогена Второго — тем более, что навоза для лунного жука собрали достаточно, а мох и веточки остались еще после гибели первого в наследство. Дело было в том плане, что они придумали с Элинор на пикнике.

Всполошить Шахина. А чем еще всполошить, как не по-юношески глупой громкой газетной статьей? И кто на роль ее автора подходит лучше Длинного Носа Багратуни?

Который сегодня слышал о Шахинах достаточно, чтобы сунуться в причины отказа Мурада от Сорбонны. Нужно только ему намекнуть. Доходчиво. Как умеют Красный Пес и Джонни Тумба.

Тьфу ты, Кнехт, а не Тумба, конечно.

Они сами по себе — жирный намек для юного газетчика.

Джон Рид обнаружился на кухне за кружкой ромашки и в компании Дженни Шарп. Уилл нырнул за стену.

— …и Джонни Кнехт что?!. — воскликнула мисс Шарп, а Уилла тут же пробрало сквозь халат.

Джонни Кнехт?!.

— Да бросьте, Дженни, неужто вы не слышали? Это же такая известная история!

— Я по кабакам не шляюсь, мистер Рид!

— Будто бы я шляюсь. Ну, когда-то шлялся… Когда молодой был и зеленый. Впрочем, Дженни, вы тоже не шляйтесь, пусть вы молоды, зелены и красивы. Особенно потому что красивы… Да.

— Мистер Рид, а вы случайно не подливали себе в чай содержимое фляжки милорда?

— Не после того, как из нее прихлебывал ваш ненаглядный сержант.

Сержант?!. Из его фляжки?!.

— Он не…

— Дженни, кого вы пытаетесь обмануть?!. Так хотите слушать историю про вашего злодея? Он не так плох, как вам и вашему сержанту кажется.

— Правосудие есть правосудие, — Дженни явно насупилась. — И я просила историю про любовь. Или ваша любовь — Джонни Кнехт, мистер Рид?

— Доброй ночи, Дженни.

— Вы точно капнули бренди.

— Не капнул.

— Дайте понюхать!

— Не да…

Дженни вдруг ахнула, и тут же что-то разбилось.

Уилл быстро выглянул из-за притолоки. Горячий травяной чай расплескался Риду на колени, и бывший пират так и сидел бледнее прежнего, но не издал ни звука. Зато Дженни Шарп принялась извиняться, вытирать его колени салфеткой, говорить, что она не хотела и прочее, прочее, прочее.

Рид разлепил сухие губы.

— Почему вы пытаетесь меня убить, Дженни?

Дженни машинально вытерла мокрую и тоже ошпаренную ладонь о щеку. Наморщила нос. Лизнула.

— Рид, вы не капнули! Вы прилично налили! Гадость какая!

— Зато мне лучше. Было. Пока вы не вылили все мне на штаны, Дженни. Идите уже, я сам при…

— Милорд?!.

Уиллу надоело прятаться и он просто шагнул в кухню. Взял одной рукой стул, поставил напротив, прищурился на камердинера. Тот с честью выдержал взгляд, не мигая.

— Милорд. Ваша фляжка. Она почти пуста.

— Да, Рид… Грустно. Это был хороший французский бренди.

— Если уж Франция, милорд, то стоило озаботиться коньяком.

— Ты предпочитаешь коньяк?

— Нет, милорд. Я предпочитаю ром.

— Это намек на будущее?

— Ни в коем случае, милорд. Дженни, милорду не спится. Заварите ему тоже ромашки. И мне, вместо той, что вы испортили.

Дженни Шарп не выглядела довольной приказом камердинера — на лице ее читалось «испортили ее вы, французским бренди, ромашки там почти и не оставалось!» — однако, послушалась. А Уилл смотрел на него, бледного, торжествующего и с шальными огоньками в расслабившемся взгляде и думал: как ему сказать про смерть мадам Левонян?..

До операции «Багратуни» или после?.. Да и выдержит ли Рид операцию? Он кажется не совсем в себе сейчас.

— Милорд, а вы тоже не слышали историй про Джонни Кнехта? — вконец обнаглел Рид с невинным выражением лица.

Уилл поднял брови.

— Про него весь город говорит, Рид. Тебе бы проспаться. После гм… ромашки.

Что на него нашло, что он снова пьет?.. И что будет, когда он узнает, что той, ради которой он стал камердинером, больше нет?..

Право, Уилл предпочел бы быть обритым налысо, чем узнать об этом на собственной шкуре.

— Так вот, Дженни, раз вы не слышали… Однажды Джонни Кнехт решил залезть на склад, который охраняли пять человек.

— Один?!.

— Пять?!. — ужаснулся Уилл.

— Да, если Красный Пес — голова, то Джонни Кнехт — шило в определенном месте без мозгов.

Дженни хихикнула и отмерила ромашки в заварник. Уилл побарабанил пальцами по собственному колену. И вспомнил, что он все еще в халате. А еще — что он должен проявлять как можно больше скепсиса к этому несчастному человеку, имевшему несчастье устроиться в семейство Хартфордов камердинером.

— В общем, — сказал Рид, отхлебнув уже просто из фляжки, — Красный Пес тогда стоял возле Родоса. Не спрашивайте зачем.

— Почему?

Дженни стрельнула глазами на милорда. Уилл прикрыл глаза рукой. Но послушать все равно было интересно. Когда еще послушаешь байки Рида-корсара, а не поучения Рида-камердинера?

— Я же сказал: не спрашивайте.

— Контрабанда?

— Дженни.

— Хорошо-хорошо. Но его же за что-то хотели повесить.

— Много кто хотел. Слишком много, чтобы получилось.

— А Джонни Кнехт что?

— А Джонни Кнехт в то время работал на британцев.

— И на Красного Пса тоже?

— Нет, ему дела до Красного Пса, полагаю, не было. Это он для Красного Пса стал работой, не наоборот. Если бы Джонни хоть день в своей жизни поработал!

Дженни нахмурилась.

— Не понимаю.

— Никто не понимал. Как они спелись.

А Уилл справедливо возмутился, указывая на дыру в логическом заключении:

— Ты сам сказал, что он работал! На британцев.

Рид мутно посмотрел на господина. Потом кивнул. Отвел упавшую прядь со лба.

— А… Ну, да. Британцам не всегда нравилось, как он это делал. Но это, собственно, уже их проблемы.

Рид задумчиво отпил еще. Протянул фляжку Уиллу.

— Желаете бренди, милорд?

— Ты очень добр, но я откажусь, Рид.

— Так вот. Красный Пес узнал, что Кнехт вечером будет в доме местного губернатора, и решил туда проникнуть.

— Зачем Кнехту губернатор?

— Играл с ним в карты.

Уилл хмуро отпил ромашку. И обжегся.

— Кнехт?!

— Губернатор.

— А Кнехт?

— Жульничал.

Вот мерзавец!

— В карты?

— В переговорах, конечно, Дженни.

Нет, это никуда не годится.

— А, я помню эту историю! — закивал Уилл, подобно китайскому болванчику. — Красному Псу очень нужно было попасть внутрь, потому что губернатор держал в подвалах десять бочек его любимого коньяка и карту к таинственному острову сокровищ. Но на прием приглашали только офицеров, дипломатов и приличных людей.

— И Красный Пес не подходил?

Дженни Шарп уже тоже пила ромашку, устроившись на уголке стола. В глазах ее горело наивное любопытство и жажда приключений. А, плевать, он сам в халате, а камердинер и вовсе пьяный.

— Как ты можешь догадываться, Дженни. Поэтому Красный Пес украл сюртук у секретаря французского консула.

— Украл?!

— Позже вернул. Правда, дырявый — пуля Джонни Кнехта попала.

— Тогда это все равно кража.

— Объясните это своему сержанту. Пес назвался виконтом де Шатонефом и вошел.

— Он говорил по-французски?

— К сожалению.

— Почему к сожалению?

— Потому что если бы не говорил, его выгнали бы через пять минут и все закончилось бы хорошо.

Рид вздохнул.

— Вы спросите, Дженни, что делал Джонни Кнехт у губернатора.

— Вы же сами сказали, мистер Рид — жульничал.

Уилл фыркнул.

— Он получал сведения.

— Жульничеством, — кивнул Рид, словно вспоминая. — И танцевал с его дочерью.

— А когда он полез на склад?

— Кто?

— Джонни. Где пять человек было. И шило вместо мозгов.

— А, так это уже потом было. После того, как он женился на дочери губернатора…

— А что случилось с виконтом де Шатонефом?

— Он познакомился с Джонни. И… Джонни тоже пил французский бренди, — Рид вытряхнул в горло последние капли из фляжки и поморщился. — Редкостная гадость, милорд.

— Я счастлив это слышать. Да, Дженни, так что потом они оба полезли на склад — Красный Пес решил, что он не пустит Джонни одного, хотя это и было верное дело, потому что он якобы умнее Кнехта. И все испортил, конечно. Ведь именно с тех пор его стали искать, чтобы повесить. И Джонни заодно. И теперь Джонни затруднительно ходить к губернатору играть в карты.

— Но он же женат на его дочери?..

— И тем ставит ее под удар.

Рид ударил кулаком по столу.

— Настоящий мужчина не станет ставить любимую женщину под удар! Он скорее исчезнет с лица земли, это дело чести! Вот, например…

— Рид, отправляйтесь-ка спать. Дженни, поможете ему добраться до комнаты?..

— Милорд… — Дженни закусила губу в волнении, — а вы его уволите теперь?.. Ну, Рида?..

— Нет, Дженни, увы… Теперь — уж точно никак. Но все же — пусть это будет нашей тайной, хорошо?

— Да, милорд. Я и не догадывалась, что мистер Рид… умеет быть таким забавным!

— Я тоже, Дженни, я тоже…

Похоже, операцию «Багратуни» придется проводить в одиночку.

-----------------"------------------

Уилл еле слышно чертыхнулся, поскользнувшись на просевшей черепице: едва не сверзился вниз. А ведь Рид говорил ему быть осторожным в прошлый раз, когда они выбирались.

Но другого пути обойти хафие Мехмеда и Ахмеда, кроме как по крыше, не было — они вполне могли вернуться. Пусть это и был чрезвычайно рискованный путь. Однако попытаться найти Багратуни на улицах Галаты он был обязан. Армянский студент вполне мог наведаться к мадам Олимпии и теперь возвращаться домой, где бы этот дом ни был.

Мадам Олимпия подскажет, где он живет, если что.

— Проклятие, — пришлось маркизу высказать свое отношение к очередной черепице.

Из темноты донеслось тихое и подозрительно знакомое:

— Милорд.

Уилл вздрогнул и запнулся о дождевой желоб.

— Рид?!. — пришлось беспомощно взмахнуть руками, и, если бы камердинер не втянул хозяина обратно, для Уилла Хартфорда этой ночью все было бы кончено.

— Тише. Вы привлечете внимание, — дохнул в самое лицо Рид, переодетый в Пса.

— Ты должен спать!

— Вы, полагаю, тоже.

— Рид, — зашипел Уилл, на всякий случай приседая на корточки, — в твоем состоянии лазать по крышам не…

Силуэт Джона Рида пожал плечами на фоне ночного неба.

— Я опасался, что вы снова выскочите в халате. И не преувеличивайте. Не так уж велика ваша фляжка, чтобы мое состояние мешало мне ходить по крышам. В прошлый раз было хуже, но я добрался без особых потерь. Что за история на сей раз?

— История?

— Вы пришли на кухню ведь не байки слушать и рассказывать, милорд. По выражению вашего лица это было предельно ясно.

Уильям Хартфорд, маркиз Кларендон, был бы обязан уволить этого несносного человека уже несколько раз. Но сейчас это было бы совершенно некстати. Да и странно, но все последние события сделали их с Красным Псом почти что друзьями.

— И ты решил следовать за мной, — между тем, упрямо тряхнул маркиз выбившейся на лоб из-под тюрбана прядью.

— Всегда полезно проверять отсутствие хвоста, милорд.

— Хафие находятся по другую сторону дома.

— Но немецкий шпион следовал за вами.

— Что?!.

Уилл даже вскочил. И был вынужден ухватиться за каменное плечо камердинера, чтобы не упасть.

— Если бы не я, милорд, завтра бы Отто Вагнер знал наверняка, что вас можно сдавать в полицию.

— Что ты с ним сделал?..

— С Отто Вагнером? Пока ничего.

— Со шпионом!

— Милорд, вы теперь тоже радеете за чужие жизни? — кажется, Рид поднял одну бровь. — Или мне следовало спросить, есть ли у него жена и дети?

Уилл отпустил рукав слуги.

— Рид. Я говорю серьезно. Я не считаю дипломатию достаточным поводом, чтобы лишать человека жизни. И если ты совершил нечто подобное…

— Сдадите меня Кемалю? — фыркнул Рид. — Вы же понимаете, что тогда и личность Джонни Кнехта всплывет, и все будет кончено для маркиза Кларендона?

Уилл сжал челюсти. Будь проклят Джонни Кнехт и день, когда он решил взять Рида в камердинеры. Или позвал выпить пива.

— Не сдам. Но мы с тобой попрощаемся, Рид.

— Желаете начать сейчас?

Уилл втянул воздух сквозь зубы. Выдохнул.

— Прощай, Рид.

И, отвернувшись, зашагал по неверным черепицам прочь. Как он мог подумать, что принципы бывшего корсара, что сворачивает человеческую шею на ура, совпадут с его? И что это все не шутки, а правда?..

И что, если бы тогда, в саду Вагнеров, он и Норе бы…

На душе давно не было так скверно. Позади раздался тихий смешок.

— Успокойтесь, милорд. Парень связан и дожидается вашего суда под во-он той трубой.

Маркиз остановился. Но не обернулся.

— Моего суда?!.

— Можете отправить его прочь из Стамбула. Почтовый пароход уходит на рассвете. Всего-то оглушить и подкинуть в трюм.

То есть, Рид не убил.

— Почему ты его не убил? — глухо спросил Уилл.

— По-моему, вы этого не хотели.

— Ты об этом узнал только сейчас.

— Нет, милорд. Я это знал всегда.

— И ты не преступаешь закон потому, что не велю?

— Нет, милорд. Потому, что я изменил свою жизнь в тот день, когда поступил к вам на службу.

Уилл наконец обернулся в пол-оборота. Прищурился. Корсар стоял на старом месте, и фигура его не выказывала ни малейших признаков раскаяния.

— Тогда почему появился Красный Пес?

— Вы попросили помочь, милорд.

— Значит, еще и я виноват?!.

Какого дьявола?!. Рука чесалась дать хаму в лоб. Но Уилл поклялся не бить прислугу после последней истории с фингалом.

— Да. Вы приказали мне съесть горчицу, милорд. Всю. Ради жука.

— Ты же понимаешь, это чтобы Кемаль не…

— Понимаю. Но и помнить буду долго. Так что делать с пленником? Или сначала мы отправляемся на операцию… кстати, что за операция, милорд?

— Операция «Багратуни», — насупился Уилл. — Нужно убедить одного студента-репортера покопаться в одной истории.

— Принято. Куда?

— Салон мадам Олимпии. Неподалеку от галатского порта. Рид, зачем ты притворялся пьяным, в таком случае?!.

Корсар хмыкнул и снова двинул плечом.

— Теперь у нас есть алиби, милорд. Дженни умеет быть убедительной. Вот разве что шпион за трубой опасен. Но если отправить его на пароходе…

— Отправим, — вздохнул Уилл. — Пусть это будет последняя операция Красного Пса и Джонни Кнехта.

Слишком от них много проблем. Слишком ему сложно с таким Ридом.

— Как прикажете, милорд.

-----------------"------------------

Мадам Олимпия и глазом не моргнула, узнав, что очередной гость ее подпольного салона — известный пират по кличке Красный Пес: просто предложила ему вишневого чая и сухой угол. К чести Рида, он согласился провести первый этап операции «Багратуни» без Уилла, дабы при близком рассмотрении проницательная гречанка не узнала темную фигуру в чалме, поклонившуюся ей в подворотне.

— Мой телохранитель, — только и пояснил Рид.

— В народе его величают Джонни Кнехт, не так ли?

— Да, это что-то вроде народного прозвища, мадам.

— Вы уверены, что телохранителю не нужен чай?

— Не нужен, — мотнул Рид головой, повязанной банданой. — Джонни дал зарок не прикасаться к еде и питью до рассвета.

— Но сесть и отдохнуть…

— А также не садиться и не отдыхать, мадам. Не обсуждается.

Дух французского бренди только придал достоверности рассказам пирата, интересующегося жизнью местной газеты «Вестник» и попойками авторов статей о Красном Псе. Выяснилось, что Арам Багратуни и Карим Левонян — завсегдатаи салона, весьма легкомысленные и горячие молодые люди, что прожигают свои жизни в пансионе при императорской школе Мюлькие. Мадам Олимпия предсказала, что однажды они попадут в переплет.

— И, судя по всему, мсье Красный Пес, действительно попали?

— А вы, мадам, и рады?

— Нет, я лишь после определенных событий в моей жизни сотрудничаю с властями, — напомнила Олимпия про легендарную табличку над входом.

— Но я — не власти.

— Вид у вас представительный, мсье. Такие люди и разорили меня в свое время. А власти сверху добавили. Еще чаю? Или чего покрепче желаете?

— Заварите покрепче, да. Его вкусу не хватает насыщенности.

Когда мадам Олимпия вернулась в зал, пирата уже не было.

Пират со своим милордом направлялся к студенческому пансиону и обсуждал детали следующего этапа операции. Маркиз между делом употреблял из серебряной фляжки контрабандой добытый вишневый чай мадам Олимпии.

Еще ароматно горячий: а ночь стояла промозглая. И Рид у мадам Олимпии торчал добрых час-полтора.

— Вкусный чай, Джонни?

— Всю радость портят твои слюни, Красный Пес.

— Полагаю, дело в остатках французского бренди на донышке. Я предупреждал, что оно у тебя дрянное.

— Мог бы устроить представление для Дженни, не оскверняя попутно мою фамильную фляжку.

— А что в том за веселье?

— Ой, ты — и веселье, Рид?!. Это что-то новенькое.

Уилл даже поморщился для подтверждения ехидного словца.

— Мог бы не пить. Милорд.

— Я продрог.

— Может, поясните, какими вы представляете наши действия далее? В пансионе у Арама Багратуни вряд ли есть собственная комната, где мы сможем с ним спокойно… гм… поговорить.

— Да, Рид. Поговорить. А не нейтрализовать, как шпиона за трубой, пожалуйста. Я сам жил в пансионе при Оксфорде и знаю.

— И что же вы знаете, милорд Джонни?

— Ты еще назови меня Тумбой.

— Приберегу для особо черного дня, милорд.

— Постороннему человеку проникнуть в пансион и найти среди сотни студентов нужного — практически невозможно. Заставить этого нужного выйти самому — вот наш метод, Рид.

— И как же вы это сделаете? В час ночи?

— Устроим шумную драку под окнами. Багратуни мечтает взять интервью у Красного Пса, сам знаешь — если только услышит наши имена…

Рид крякнул и потер ладони, торжествующе ухмыляясь озаренному лунным светом фасаду пансиона.

— Значит, драка. Как прикажете, милорд. Лишь бы вы не пожалели, — и без лишней паузы проорал: — Джонни, мачту тебе в зад, будешь у меня до скончания времен палубу драить! Что столбом стоишь, тумба сухопутная?!. В морду хочешь?!.

Уилл, пожалуй, не подозревал, какая у Рида луженая глотка. И запас смачных ругательств. Но на полет кулака отреагировал мгновенно — увернулся. Виной всему занятия боксом в Оксфорде. Которые посещали те студенты, которым не нравились его остроумные смелые замечания.

Уклоняться от апперкотов и хуков Уилл научился в первый же год. А во второй — придерживать язык.

— Что я тебе говорил?!. Сынок Шахин-паши — и в пансионе жить будет?..

Звякнуло оконное стекло за оградой пансиона, ставни — на втором этаже дома по другую сторону улицы. Уилл снова отскочил в бок и весьма некстати поскользнулся на влажной от наползающего тумана мостовой.

— А ты мне — «пансион, капитан, пансион!». Мне теперь этот пансион отправить кормить акул?

— Рид, — прошептал погромче занесшему ногу пирату, — про Шахина кричать мы не соби…

— Студенты дерутся, — выдали рецензию из второго этажа улицы.

— Принеси воды, жена, окатим — мигом угомонятся.

— Лучше за полицией беги через черный ход!

— Что, тайна, говоришь?!. — разразился очередным громовым проклятием Рид. — Так вот тебе и будет тайна, и твоему Вагнеру тоже, и всем его дружкам! Кто первую жену Шахина заморил?!. Тоже ты?!.

Он схватил Уилла за воротник и дал в глаз. Не сильно — Уилл успел отвернуться, так что прилетело в ухо, и там засвистело и закачалось.

— Слыхали?! — донеслись голоса из спального павильона: в окнах торчала дюжина взъерошенных голов.

— Кормить акул будешь ты?

— Это ж Красный Пес!

— И его правая рука…

— Нанял я тебя на свою голову! Медузу тебе в печенки, Кнехт!

— Смотрите, уворачиваться как умеет, видать не впервой…

Свистки раздались где-то на соседней улице.

— Так потому он в Сорбонну и не поехал! — отчаявшись, прокричал Уилл во всю мочь своих легких прямо Риду в лицо.

Заставил корсара отшатнуться и отпустить, одернул воротник сердито.

— Из-за кончины матери? — грозно уточнил Красный Пес на всю округу.

— Стоять! Полиция Джагалоглу!

— Это же первая страница! — ахнули где-то за оградой.

Студенты бежали к ограде, игнорируя сторожа с метлой. Кто вылезал из окна, кто натягивал куртку на пижаму, кто выходил через двери.

— Карим, статья моя!

Это явно был Длинный Нос, что бежал наперегонки с Левоняном к ограде.

— О Шахине пиши, Багратуни, да сына его порасспрашивай! — крикнул Уилл, подскакивая к решетке, но в глаза полоснуло светом фонаря. Так что маркиз добавил в духе Рида совершенно искренне: — Чтоб ему… паруса ветер полоскал!

Потому что в данный момент он был бы не против такого поворота событий: ослепляющий фонарь принадлежал приближающемуся из-за угла полицейскому. На счастье дебоширов, полицейский был довольно тучен и медлителен.

— Он нам золотишка должен, за Вагнеровскую книгу! Лучше б ее не крали, все беды оттуда, — проорал Рид. — Сматывайся, Тумба, если не хочешь оставить свои кишки по стене паштетом!

Утиным паштетом из Гаскони, успел подумать все еще наполовину ослепленный Уилл, когда Рид снова схватил его за шкирку и впихнул в какой-то переулок. Рецепт был в утреннем выпуске «Вестника», который он так и не успел прочесть…

Операция покатилась кувырком, как и маркиз Кларендон — по сомнительно скользкой лестнице, в которую превратился переулок.

А Красный Пес остался где-то наверху, у пансиона, где орали и свистели студенты, пыхтел и кричал полицейский, метался фонарный свет. И проливалась ледяная вода из ведра разбуженных граждан на втором этаже.

Вот так поговорили спокойно. Как он там сказал?.. «Мачта тебе в зад»?.. Уилл, потирая ушибленный о ступеньки бок и вращая головой в надежде избавиться от темных мушек в глазах, потер подбитое камердинером ухо.

Если, конечно, он все еще его камердинер.

-----------------"------------------

Леди Элинор Хартфорд, она же маркиза Кларендон, проснулась перед рассветом с неотступным ощущением смутного беспокойства. Ее дражайший супруг, лорд Уильям, дрых без задних ног на подушке рядом, совершенно помятый сном, и, похоже, вовсе не разделял тревог жены.

Возможно, все дело в том, что вчера Кемаль Караоглу едва не раскрыл Джонни Кнехта. Но не раскрыл же!

А если бы раскрыл?..

Так тревожно и страшно, что скручивает до самого низа живота. И все раздражает, даже запах крахмала, которым Дженни обрабатывает постельное белье.

Леди Элинор откинула одеяло и резко села, моргая от внезапной мигрени. Это невозможно, больше так нельзя. Она обязана запретить Уиллу использовать эту законопреступную личину, вот проснется — и будет серьезный разговор, все, довольно.

Сунула ноги в домашние туфли, рука сама собой нашарила шлафрок. В оставленную настежь дверь террасы тянулся неприятно промозглый сквозняк.

Поэтому леди отрыла в ящике комода также клетчатую шаль, чихнула от пыли, неприятно при том пошатнувшись, и завернулась ею до подбородка. Проверила единственный росток лимона, получивший старую волшебную кадку из Англии в полное свое распоряжение. Нефритовый слон, французская открытка «Je t’aime, Уилли-бей»… Маркиза нежно коснулась акварели. До их годовщины осталось меньше двух недель, а произошло так много, что некогда чудесный Монмартр кажется далеким сном. Что уж говорить о Кенте!..

Нора обернулась через плечо на спящего мужа. Невольно фыркнула, углядев: он снова пускает слюни во сне. Ветреный Джонни Тумба, спит без задних ног и в ус не дует.

Пусть только попробует их отрастить! Скажет Риду брить без жалости.

Нора передернула плечами, недовольная собственным сварливым настроением и неожиданной мигренью, мешающей спать.

Проверить Диогена, что ли? И почитать что-нибудь. Что-то из старых своих фельетонов.

Только сначала закрыть дверь на террасу, бр-р. Уилл простудится, если продолжит спать в таком холоде. Ноябрь, как же они беспечны!

Но едва Нора приблизилась к террасе, как услышала расползающиеся в призрачной предрассветной серости приглушенные голоса. Мужской и женский, они спорили.

Маркиза высунула нос наружу и прислушалась. Разговаривали внизу, во дворе, у боковой калитки, к которой выходила кухня. Явно надеясь не быть услышанными, но тишина не скрывала еле слышного спора:

— …точно в доме!

Что еще в доме?.. Нора еще более навострила уши.

— Да, Дженни, я понимаю твою преданность господам, однако я сам имел возможность вчера рассмотреть эту фляжку!

— Кем, ну зачем ты себе вбил в голову такую чепуху про милорда и Рида?!. Это потому, что я не мусульманка, да? Или за то, что тебя ударила?

— Ты забыла, что потом ты еще меня поцеловала.

— Кем!

Шумная возня закончилась звонким шлепком, который наверняка был пощечиной сержанту. И было бы смешно и мило, несмотря на все сложности их романа, и Нора бы просто закрыла дверь на террасу, если бы не «чепуха про милорда и Рида». Жилка, бьющаяся в желудке с самого пробуждения, задрожала сильнее, вызывая тошноту.

— Сначала ты обвиняешь моих хозяев в чудовищных преступлениях, а потом пытаешься меня… меня… я умею бить апперкот — забыл?! Пусти!

— Джен… ну, пожалуйста, просто найди эту проклятую фляжку и покажи мне, и я отстану.

— Ах, отстанешь?! И целовать перестанешь?!.

— Тебе же не понравилось.

Фляжка. Что за фляжка?.. Серебряная, фамильная Ривенхоллов, из которой они пили бренди вчера после пикника?.. Нора хмурила брови, гадая, зачем она сдалась Кемалю. И когда он вчера успел ее рассмотреть и зачем.

— Дай мне выплеснуть помои! Или я вылью их на тебя!

— Джен, если я приду с официальным расследованием, будет только хуже.

— Да. Тебе будет хуже. Потому что обвинять иностранного маркиза в том, что он — пират, это не только смехотворно, Кемаль, но и оскорбительно! Хочешь губить свою карьеру… Пусти!

— Джен. Далеко не каждая фляга имеет крышку в виде грифона с короной и монограммами на обороте, вмятиной и гербом Ривенхолл!

— Она у тебя? Покажи!

— Красный Пес напал на полицейского Хассана, когда тот возвращался в участок, и отобрал силой. Я получил только описание.

Напал на полицейского?!.

— Тогда, если Рид, как ты говоришь, Красный Пес, то он уже принес ее домой. Что это доказывает?

— А Рид дома?

— Он напился из нее до беспамятства вчера! Спит у себя в комнате!

— И часто он напивается?.. Почему твой господин держит в камердинерах человека, который публично его позорит?

— Кем, Рид — камердинер от Бога, просто любит пиратские книжки — ты бы слышал, какие он смешные истории нам вчера рассказывал! И милорд это понимает, а кто из нас не оступался?.. Я вот один раз с госпожой тоже попала в полицию, и он из жалования у меня не вычел ни пенса. Вообще не понимаю, почему я с тобой разговариваю!

— Джен…

— И милорда зачем сюда приплетать?!. Его обижать нельзя!

— Джонни Кнехт тоже там был, Красный Пес прикрыл его, чтобы тот скрылся. Несколько десятков студентов Мюлькие и книжник Аракел с женой, которых разбудили твой милорд и его камердинер, были свидетелями их хулиганской драки! Жена Аракела даже вылила им на головы ведро воды, надеясь заставить замолчать.

Ведро воды?!. Уилл… где-то дебоширил ночью, вместо того, чтобы спать?!. Дрался?!. Да ведь она сама с ним вместе легла спать, с ним и проснулась. Чисто теоретически…

Норе вдруг сделалось дурно, и ей пришлось повиснуть на перилах террасы.

Уилл и драться ведь не умеет. Чепуха все эти заявления.

Тем временем Дженни внизу смилостивилась:

— Ладно, я пойду посмотрю, где Рид. А фляжку, наверное, милорд забрал после посиделок наверх — не буду же я красться в господскую спальню! Дурак. Пусти. Не благодари! Заходи на кухню: холодно, я чаю поставлю.

Рид же дома?..

Нора вдохнула поглубже, чтобы собраться с силами, и поспешила внутрь, запирая дверь. Какие-такие посиделки?..

Он вставал после того, как она уснула?.. Уилл определенно вечером просил Рида найти и принести в кабинет фляжку из багажа — это Нора помнила. Ее место было там, на полке. Действительно, с крышкой в виде головы грифона и монограммами…

Уилл все еще спал, обнимая подушку.

Ведро воды на голову?.. Элинор Хартфорд подобралась тихо к кровати и коснулась мужниных спутанных черных волос ладонью. Сухие. Маркиз что-то пробормотал во сне и заворочался под одеялом, сладко улыбаясь.

Нет, не мог он быть ночью где-то под окнами книжника и студентов.

Но о студентах… они говорили вчера. Что стоит…

— Что же ты натворил, Уилли-бей?.. — прошептала Нора побелевшими губами, и перед глазами у нее резко потемнело.

Но надо было дойти до кабинета. Найти проклятую фляжку… и выставить Кемаля из кухни, где он смеет любезничать с ее служанкой! Развращать ее нравы и верность хозяевам.

Нора, хватаясь за стены, не помня себя, добралась на второй этаж, к кабинету, навалилась на дверную ручку… Внутри мерно жужжал и копошился Диоген, довольный садком и навозом.

А посреди комнаты дернулась пойманная с поличным Дженни. Ее побледневшее лицо расплывалось перед глазами маркизы.

— Миледи?!. Я… мне просто очень надо было зайти… я…

Нора, с трудом дыша, метнулась к шкафу, перелопачивая полку за полкой.

— Миледи?.. — повторила Дженни, на сей раз — с тревогой. — У вас… все в порядке?..

Фляжка стояла на своем месте, поблескивая вмятиной, полученной во время дуэли деда Уилла с кем-то там.

— Она на месте, — облегченно улыбнулась маркиза, протягивая горничной фамильный сосуд.

— На месте! — просияла и Дженни. — А я говорила Кемалю, миледи, что он дурак и выдумщик, если… Но откуда вы узнали?.. Миледи?!.

Миледи кулем свалилась на пол.

-----------------"------------------

продолжение следует

Глава 32. Громкие новости и новости тихие

-----------------"------------------

Уилла Хартфорда вдруг словно выдернули из черной дыры, в которую он наконец провалился после странных ночных приключений.

После мучений совестью, что не нашел трубу, за которой Рид спрятал связанного шпиона Вагнера, чтобы отправить морской почтой с глаз подальше.

И тем, что и сам Рид не вернулся. Ну, да Рид не пропадет.

Но мачту в зад он ему припомнит при случае. Однако, оказаться под конец сей безумной ночи под одеялом и согреть закоченевшие ступни о теплую и уютно сопящую супругу… сие довольно быстро уравновесило смятенное душевное состояние маркиза. Сделав его таким, в котором можно благостно спать.

Потому что где Нора, там и его Босфор. И вообще — все. Мачту в зад Джонни Кнехту и всем корсарам. И даже Багратуни, если он не понял столь жирного намека и никакой статьи из скандала под пансионом не выйдет…

Оставить эти затеи.

Так вот, примерно с такими мыслями маркиз провалился в ватный колодец сна, куда вскоре пробились истошные крики из глубины дома:

— …-нибудь! На помощь! Миледи сделалось дурно!..

Уилл натянул подушку на ухо и поморщился. Голова болит от бессонной ночи и неудачного удара в ухо.

Где-то громко затопали по лестнице, хлопнули дверью. Плохо ремонт сделали, а еще профессионалами рабочих Искандер назвал!.. Мало того, что развели грязь на неделю, так еще и не помогает от шума…

— Помогите! Мистер Хоббс, Лиззи, Рид!..

Дженни кричит. И не унимается. Что ж такое слу…

«Миледи сделалось дурно»?!.

Уилл вскочил, роняя одеяло, запутываясь в нем и роняясь сам, продирая глаза уже на полу. Привстал, чтобы заглянуть на постель. Миледи в постели не было. Террасная дверь заперта, а вот коридор — приоткрыта, объясняя отличную слышимость.

И направление, в котором удалилась миледи. Когда миледи удалялась прежде, чем пожелать супругу доброго утра, ничто нельзя было предсказать.

Миледи сделалось дурно!

Лорд Хартфорд схватил халат и ринулся прочь из комнаты, с трудом разбирая дорогу, одеваясь уже на лестнице и все никак не попадая в рукав.

На втором этаже у входа в его кабинет происходило столпотворение.

— Миледи! — взъерошенная Лиззи в шали и Хоббс в ночном колпаке столкнулись плечами в дверном проеме и загородили весь обзор.

Наружу билась Дженни, вся в слезах. В руках горничная зачем-то сжимала серебряную фляжку Ривенхоллов.

— Мистер Хоббс, я… я не знаю, что случилось… Она просто упала, вся бледная, и не отвечает…

— Девочка моя! Пусти, Дженни, вертихвостка, не уберегла!.. — Лиззи Мейнард наконец протиснулась внутрь мимо костей Хоббса.

Уиллу ничего, совершенно ничего не было видно. И в рукав он так и не попал. И поверить тоже не мог. Потому что у Элинор завидное здоровье, это какая-то ошибка, это спросонья он… Или вообще снится после дурных выходок камердинера…

— Что случилось? — спросил он из-за спин слуг как можно строже.

И ударил себя по щеке на всякий случай. Попал в ухо, и в нем знакомо зазвенело, напоминая о мачте в зад и кишках в паштет.

— Милорд?!. — совсем побледнела Дженни, выглядывая из-за Хоббса, который обернулся и попытался доложить:

— Милорд, — челюсть у дворецкого дрогнула на втором слоге, — миледи сделалось нехорошо…

Но теперь, когда он отступил, Уилл увидел все и сам — Элинор лежала на полу в распахнутом шлафроке, Лиззи стояла на коленях рядом, нащупывая пульс и причитая над телом его супруги. Уиллу сделалось нехорошо, он схватился за дверной косяк, промазал и попал в локоть Хоббса, а потом встряхнул Дженни за плечо:

— Что случилось?!.

— Не знаю… она… милорд, искала эту фляжку…

— Фляжку?!. А ты что…

— Да Кемаль был уверен, будто она принадлежит Джонни Кнехту, вот я и доказать хотела…

Дженни Шарп потрясла фляжкой, в руке с которой Рид травил пиратские байки еще вчера. Рида снова нет. Рид ударил его в ухо.

Послушно съел горчицу.

И отравил его жену?!.

— Пульс совсем слабый, не могу нащупать… — пробормотала Лиззи. — Милорд… у вас тут найдутся нюхательные соли?..

— Что было во фляжке?!. — Уилл выхватил реликвию Ривенхоллов из рук горничной и дрожащими пальцами отвинтил крышку.

И шпиона Вагнера, возможно, он за трубой не оставил, потому Уилл и не нашел…

— Я… н-не знаю, милорд… Рид ведь выпил весь бренди вчера?.. Наверное, ничего… Или вы что-то доливали?.. Яд?!.

Вишневый чай Олимпии. Уилл открыл рот, переворачивая сосуд — всего капля. Гадкая, с привкусом бренди и слюней Рида.

Проклятый Рид.

— Милорд! — отобрала Лиззи у маркиза фляжку и позволила себе то, чего не позволяла уже лет двадцать: отвесила воспитаннику воспитательную затрещину. — Ну вот вы придумали тоже — если яд, то пить?!. Ромео из вас никудышний! Соли, говорю, есть у вас?..

Он точно спит. Но глаз отвести от бледного лица неподвижной жены Уилл был не в состоянии.

— Соли?.. Н-нет…

— Дженни, поспеши за доктором. И принеси воды… — велел Хоббс, ступая внутрь. — Разбуди Дюбуа, они помогут.

— Да, мистер Хоббс… Там, в кухне, сидит Кемаль, я его за доктором отправлю, он самого лучшего приведет! — выпалила Дженни и убежала.

Кемаль?!.

— Милорд, Лиззи, успокойтесь. Сначала надо миледи уложить поудобнее, — велел дворецкий. — Милорд, это просто обморок.

— «Просто обморок»?! Хоббс! Она никогда…

— Милорд, — прервал господина Хоббс и спокойно посмотрел ему в глаза, — пока мы ничего больше не знаем. Успокойтесь. Сделаем, что можем, а остальным займется доктор. Дженни уже отправила Кемаля — он побежит быстро, вы же знаете. Лиззи, открой окно настежь, милорд, положите ноги миледи себе на колени, пусть…

Уилла будто холодной водой окатили. Той, от которой вчера его спас пинок Красного Пса. Истерику сменила четкость мысли. Он послушно присел рядом с Норой, подложил под ноги собственный халат — он ли не сталкивался с потерями сознания.

Просто не у горячо любимой жены.

А попасть в рукав ему сегодня все равно не удастся.

— Да, Хоббс. Вы правы. Простите. Но дальше я сам, если позволите. У вас артрит. И супруга — моя.

Маркиз Кларендон мягко оттеснил старого слугу, легонько похлопал супругу по щекам, растер одну холодную ладонь, затем другую.

— Откуда вы знаете про артрит, милорд?.. — прошелестел за спиной Хоббс. В его голосе прорезались нотки ужаса.

— Я наблюдательный, если вы не заметили, Хоббс.

— Заметил, милорд.

— Нора, милая. Очнись же.

По лестнице с топотом влетела Дженни с графином воды.

— Вот! Кемаля я уже послала за доктором, а Дюбуа…

Веки Элинор дрогнули и она шумно вздохнула.

— Нора, дорогая, ты меня слышишь?

— Уилл? — переспросила маркиза Кларендон и вдруг распахнула веки, резко села, но упала, если бы он не поддержал. Вцепилась в ворот его пижамы: — Уилл! Они тебя не нашли?.. Фляжка… фляжка ведь дома, я…

Вот же навязчивая мысль у маркизы появилась. Хотя бы руки теплеют — он помял ее пальцы в своих, чтобы кровь бежала живей.

— Да, фляжка дома… — улыбнулся Уилл и замер.

Потому что вдруг вспомнил, что вишневый чай Олимпии он пил по дороге к пансиону. А после возвращения домой он о ней и не вспоминал. Следовательно — в кабинет поставить никак не мог.

— Что?.. — забеспокоилась бедная Нора.

— Ох, миледи, вы очнулись? Вот, попейте водички… Вы слышали нас с Кемалем, да? Да он дурак, ну как вы могли подумать! Я так ему и сказала, и он сам за вас перепугался так, что теперь и думать не посмеет всякую ерунду… Пейте…

— Дженни, а что делает Кемаль в нашем доме в такой неурочный час? — поинтересовался Уилл.

Как-то это подозрительно, еще и в контексте фляжки и завалившегося за трубу немецкого шпиона.

— Да, — согласилась Лиззи, — а как же слово его родителей и твой зарок, ветреница? Кто говорил, что морду ему бить станет?

— Мисс Лиззи, тут миледи плохо, ну что вы меня ругаете! Конечно, в морду он тоже получил! Я пролью воду… Простите, миледи, это все мисс Лиззи.

Хоббс громко кашлянул насчет «морды», но женщинам было все равно. Уилла даже потянуло вставить «и мачту ему в…». Но маркиз вовремя вспомнил, что выражаться — бескультурие.

— Кемаль пришел, потому что ночью Красный Пес и Джонни Кнехт будто бы потеряли фляжку, похожую на фляжку милорда, представляете?!. Ну надо придумать такое! Я ему говорю — неправда, а он…

— А он к тебе, — сварливо сказала Лиззи.

— Ах, мисс Лиззи, ну что вы выдумываете такое! И за что вы меня невзлюбили?!. Миледи, осторожненько пейте… не захлебнитесь…, а хотите круассан? Я сбегаю в пекарню, вам накуплю, каких захотите!

Нора вдруг задрожала и позеленела, прижимая ладошку ко рту и отстраняясь от граненого стакана.

— Мне… мне что-то нехорошо…

У Уилла внутри снова зашевелилась змеей паника. Ну ведь все хорошо почти было, и снова нехорошо!..

— Дорогие мои, — констатировал отчаянно зевающий в районе дверного косяка Дюбуа, — я готов биться об заклад ценой этого дома — миледи просто попала в интересное положение.

Уилл мрачно посмотрел на своего домовладельца и некстати вспомнил про бескультурную мачту. Какое положение? Что за чепуху несет этот левантиец?!.

И пробормотал несколько более приличное:

— Bu ne lahana turşusu, bu ne perhiz?!.

А несносный левантиец еще и подмигнул ему:

— Усилиями одного англичанина. Пусть он и отремонтировал стены спальни, однако…

— Мсье Дюбуа, — холодно отозвался Хоббс, — давайте, я провожу вас к себе. Вы хотите спать.

— Меня уже разбудили!

— А вы снова уснете. Дженни, помоги мне.

— С вашей славой бойца, Хоббс, вы справитесь и сами! Но нет, я не имел в виду буквально!.. А-а!..

Нора тяжело вздохнула. Уилл, недолго думая, подхватил жену на руки. Хватит этого балагана! Он не знает, что делать. Но скоро придет доктор. Скоро…

Он знает только одно:

— Давай я отнесу тебя в постель, дорогая.

Лиззи Мейнард взглядом благословила решение воспитанника. Значит, все он делает и вправду верно.

-----------------"------------------

— Милорд…

— Что еще?!. — рявкнул Уилл, марширующий под дверьми спальни, где Нору в присутствии Лиззи и Дженни осматривал доктор.

Странный невысокий человечек-кубышка — красная феска и усы, сомнительный, как и запыхавшийся Кемаль, что его притащил и горячо рекомендовал. Чего стоили рекомендации этого человека, что заявился на рассвете к Дженни, требуя фляжку и подозревая Уилла Бог знает в чем?..

Впрочем, Бог знает, что есть в чем, но это отнюдь не означает, что ведать о том следует также и сержанту Караоглу.

Уилл сделал все, чтобы слуга галатского закона понял по его лицу, какого мнения маркиз о нем и его методах.

Но доктор был нужен. Да и методы Кемаля как раз результативные. Маркиз сам виноват, что результатов боится. Проблема не в том, что Кемаль дурак, а как раз в том, что слишком умный. Сей факт с самого начала чреват неприятностями.

Сцепив пальцы, взад и вперед, от лестницы к двери и от двери к лестнице…

И тут — «милорд». Кто еще?!.

Несчастным оказался Рид.

Черт возьми, мачта и капуста вместе взятые — Джон Рид!

— Рид, где вас носило? — холодно уточнил Уилл.

Когда тут такое! Когда жена, когда фляжка, когда в доме сержант полиции и рекомендуемый им доктор! И больше спасти жену некому, пока жена спасала фляжку.

— Собирал навоз для жука Диогена, — с миролюбивой хитрецой отвечал камердинер. — Посылка отправлена первым рейсом в русскую Одессу, милорд, а еще к вам князь Вольский с визитом.

— Какой еще князь Вольский?!. Какая посылка?..

— Князь явился с лимоном, милорд и ждет в гостиной. Утверждает, что не уйдет, пока вы не сообщите ему дату концерта. А посылка… которую вы просили хранить за трубой на крыше соседей, помните?..

Стоит отдать должное невозмутимому выражению лица Красного Пса, который, кажется, был готов ржать над милордом подобно Искандеру или Костасу. Когда дистанция между ними настолько сократилась?!.

— Рид, — процедил Уилл, срываясь на шепот, но больно хотелось это сказать: — мачту тебе… в место, на котором сидят! Ты не понимаешь, что сейчас не лучшее тому время?

— Вы про навоз, князя или посылку? — уточнил камердинер, хотя уголок его рта и дрогнул.

Уилл сцепил зубы. Вдруг отчетливо вернулась головная боль. Весело ему?!.

— Будешь зубоскалить…

— Уволите?

Рид даже хлопнул ресницами, будто барышня Лотта. Корсар под личиной слуги совершенно точно пребывал в отличном настроении, наконец переварив горчицу. И Уилл вдруг вспомнил про мадам Левонян. Он ведь даже не знает, что…

— Рид…

— Милорд?..

— Рид, мне очень жаль.

Лицо камердинера окаменело на миг и тут же вытянулось.

— Вы… значит, правда… что ж, я приму это, милорд… — плечи его опустились, когда бывший корсар переступил с ноги на ногу, устремив взгляд в пол, — служить вам было честью. Навоз… оставить в кабинете?..

А ведь фляжку, получается, туда принес Рид. Наверное, Уилл ее потерял в драке. И полицейский нашел, описал Кемалю. И Кемаль узнал. А Рид отобрал и вернул, чтобы никто не смог доказать причастность маркиза Кларендона к проделкам Красного Пса…

Он и правда относился к службе как к чести и исполнял ее с честью тоже.

Уильям Хартфорд положил руку на плечо верного слуги.

— Джон. Я не об этом. Мадам Левонян. Она… скончалась.

Рид дернулся, как марионетка, и встретился с маркизом смятенными глазами. Маркиз шумно выдохнул через зубы и добавил:

— Четыре месяца назад. Мне правда жаль.

— Откуда… такая информация, милорд?

— Кемаль Караоглу. Он искал ниточки к Красному Псу. И… нашел.

Рид сжал кулак и стремительно развернулся в сторону лестницы. Где-то там внизу, если идти до конца, кухня, а на кухне — этот сержант с ниточками, методами и рекомендациями пьет чай, ожидая Дженни и друга-доктора.

— Я его прикончу!

Уилл вовремя успел сгрести камердинера в охапку, захватить поперек туловища, как тот ни дергался:

— Рид. Это же не он виноват.

Потому и сократили дистанцию. Этот преданный сделался его лучшим другом за последние полтора месяцем. Страшно представить.

— Все равно! Мне его морда противна. Пустите!

— Рид.

Рида трясло, и силы в нем копилось немеряно. Уилл попытался пояснить, прилагая все усилия, чтобы не допустить катастрофы:

— У нее была лихорадка, Рид. А прежде — она молилась о тебе, помнишь, Педро говорил? Возможно, ее мужа уже с ней было…

— Что этот полисмен еще знает?

— Надеюсь, ничего… Спасибо, что ты вернул фляжку — иначе…

— Нет. Про Нарине.

— Нарине?..

— Нарине Левонян… Пустите, милорд! Я сильнее вас, разве ухо не напоминает?

— Напоминает. Горит и раскалывается пополам вместе с головой. Но все равно не пущу.

— Милорд! По-хорошему прошу!

Уилл решительно покачал головой.

— Ты сделаешь глупость. Ты делаешь слишком много глупостей в последнее время.

— Милорд, вы делаете больше! Медуза вам в печенки, да я…

Но в тот миг распахнулась дверь спальни, и лорд Хартфорд был вынужден не только разжать руки, но и отвлечься, чем разъяренный камердинер и воспользовался. Сбежал, как тень, растворился в полумраке туманного утра и коридора.

На пороге Нориной спальни, как Земли Обетованной, остановилась Дженни Шарп. Горничная сияла улыбкой до самых ушей, как солнце, что сегодня не соизволило появиться на небосклоне:

— Миледи и правда беременна… Милорд, у вас будут детки! Представляете?!

У Уилла остановилось сердце. Из комнаты донеслось сварливое Лиззино:

— Дженни, иди сюда, взбей миледи подушки… Вот вертихвостка! Такие вещи миледи сама супругу должна говорить…

— Я еще скажу… — пробормотала слабым голосом Нора, — ох я ему скажу… Все скажу! Милый?..

«Милый» отмер. У них будут детки! Маленькие Хартфорды! Ноги сделались легкими, как во сне, в котором наконец вспомнилось, как летать, и это было так просто. Но все же он вспомнил важную деталь, пусть и не мог отвести счастливого взгляда от бледного лица Норы, веснушек, что выступили особенно отчетливо, нахохленного, растерянного и… такого же счастливого выражения…

Уилл сморгнул и повернулся к не помнящей себя от такой же радости младшей горничной:

— Дженни… бегите к Кемалю. И не отходите от него ни на шаг.

— Милорд…

— Я сам взобью миледи подушки. Если понадобится — не брезгуйте апперкотом. На кухне, я имею в виду.

Маленький человечек-кубышка собирал чемодан и подмигнул Уиллу, как Нора — хафие.

— Поздравляю, эфенди.

— Спасибо, доктор… Лиззи, а вы проводите доктора. Заплатите, пожалуйста. Ступайте тоже вниз. Да, и в гостиной вы найдете князя, напоите его чаем, что ли… Пусть Хоббс заварит. А мы… — он снова посмотрел на Нору и утонул в ее полных слез мшистых глазах: — побудем с миледи вдвоем.

Дженни пропустила доктора и Лиззи вперед, надеясь получить уточнения про апперкот.

— Милорд… мне надо побить Кемаля?

— Нет. Вам надо его защищать.

— Но я… Получается, вы…

Уилл поморщился, прикрывая лицо рукой. Ну неужели надо объяснять сейчас?!.

— Дженни, — отозвалась Нора с подушек, — мы не против. Верно, дорогой?

Дженни Шарп смотрела на маркиза, как на ангела. Уилл вздохнул.

— Дженни, я не против. Но сейчас вам правда стоит быть рядом с сержантом, без лишних расспросов.

— До… до конца жизни?..

— Хотя бы пока я не спущусь.

— А князь…

— Дженни! — вскричали они с Норой одновременно.

Горничная выскользнула в коридор без лишних слов.

Уилл закрыл дверь, привалился к ней спиной и посмотрел на жену. Она несмело улыбнулась. Уилл улыбнулся в ответ.

— Значит… наша Дуврская стратегия наконец принесла плоды.

В него тут же полетели подушка и смех.

-----------------"------------------

Элинор Хартфорд, несмотря на бледный и близкий к плачу вид, сохраняла грозное выражение лица.

— Я правильно поняла — нас в гостиной ожидает Алеша Вольский?..

— Судя по сообщению Рида — с лимоном, — улыбнулся Уилл, делая шаг к кровати.

Но сердце больно кольнуло: Рид. Бедный Рид.

Хоть бы Дженни успела. Потом разберутся.

Хоть в смерти разобраться и невозможно.

Маркиз невольно остановился. Добавил:

— Надеется договориться о концерте.

Сделал шаг еще. Потому что маленький Хартфорд и Нора сейчас важнее всего остального. Все остальное…

— А что это было про защиту Кемаля? — прищурилась Нора, заставляя супруга снова остановиться.

— А, это… неважно.

— Судя по тому, что ты благословил Дженни — даже очень.

— Рыбка моя золотая, я никогда и не был против их союза!

— Не заговаривай мне зубы!

В Уилла полетела очередная подушка, которую он должен был бы подоткнуть миледи под спину. Но, судя по воинственному настроению миледи, ей явно становилось лучше не по часам, а по минутам.

Настолько лучше, как редко и бывало.

— Только не эту, она же из Индии!

— Да хоть слон из Китая!

— Элинор… — уклоняясь от очередного мягкого снаряда, попытался приблизиться Уильям, — что с тобой такое?..

— Ты спрашиваешь, что со мной?!. У меня в животе сидит новый человек, а ты спрашиваешь, что?!.

И супруга маркиза Кларендона натянула одеяло на голову — так как подушек в ее распоряжении больше не осталось — и там разрыдалась.

Такое поведение супруги в Константинополе начало становиться привычкой. Впрочем, возможно, и в тот раз рыдания были потому, что там рос маленький Хартфорд, а они и не догадывались?..

В любом случае, на сей раз истерика маркизы не настолько испугала Уилла. Он воспользовался моментом и подобрался к кровати, отрыл жену из укрытия и прижал к себе, поглаживая по дрожащей спине и волосам.

— Ну, рыбка моя, ну что ты?.. Мы же со всем справимся. Ты испугалась?..

— За тебя, дурень ты тумба! — ударила Элинор Хартфорд мужа в грудь ладошкой. — Ты ведь не провел эту ночь рядом со мной, как делал вид, я права?..

— Ну…

Он не делал даже вид! Просто пришел и лег спать. А что еще было делать?!.

— Уилл! Какие маленькие Хартфорды, если ты то и дело вертишь затылком под пулями!

— Но я не…

— Хочешь сказать, что ты не терял фамильную фляжку под пансионом императорской школы и не дрался с Красным Псом вчера?

Она отстранилась от мужа, вытирая запястьями полные слез глаза, и начала деловито осматривать его лицо и голову.

Диоген сказал бы "бонк".

— Не дрался, — честно ответил Уилл.

Он не собирался и не ударил даже ни разу. Его — да, однако чисто технически это не драка.

На моменте осмотра уха маркиз не сдержал стона .

— Ага! — торжествующе воскликнула Нора. — Так я и знала! Ты снова мне врешь?!.

Неисповедимы мысли Норы Хартфорд — как могло его ухо быть сейчас важнее вести о пополнении семейства?!.

Они ведь могли бы обсудить имя будущего Хартфорда, будущее поместья и рода, ее самочувствие и помечтать немного, а вместо этого...

- Я не врал, Нора! Рид дал мне в ухо, что в этом такого?

Элинор ахнула и перестала плакать.

- Рид?! В ухо?

- Это вышло случайно.

- Под окнами пансиона, где, вероятно, проживает Багратуни, - коварно прищурилась Нора Хартфорд, сверкая веснушками.

Уилл застонал.

- Почему мы просто не можем обсудить ребенка?

- Потому что поздно его обсуждать! Он уже будет! А вот будешь ли к его рождению ты... Уилл!

И она снова заплакала. Маркиза Кларендона к такому не готовили. У всех людей нормально рождаются наследники, по крайней мере - хочется в это верить.

Самое время ей сказать.

- Элинор, прости... единственное, в чем могу тебе поклясться - это было последнее похождение Джонни Кнехта. Я это понял ночью. Ты права, мы с Ридом... переходим все границы. Закона и морали. Маскарад корсаров окончен. Ты мне веришь?

Она подняла на супруга мокрые глаза и всхлипнула. Он неловко попытался вытереть их пальцами.

- Тогда расскажи, что вы делали ночью.

Вот так вышло, что порадоваться громкой новости Уиллу не дали. Прежде требовалось исповедаться жене.

А ведь если она будет переживать, это скажется на здоровье маленького Хартфорда! Так что Уильям начал свой рассказ без утайки.

И даже про смерть Нарине Левонян рассказал.

-----------------"------------------

В это просто невозможно было поверить. Они о ней думали, ссорились, боялись быть обритыми и пытались вынюхать у студента, а она… была мертва все это время.

Каково должно быть Риду?!.

— Как он воспринял?.. — глухо вопросила Нора у груди Уилла, перебирая пальцами вышивку на его пижаме.

— Ты же знаешь Красного Пса, рыбка золотая… Он возжаждал убить Кемаля, потому что именно он вырыл этот факт.

Элинор тяжело вздохнула.

— Поэтому ты отправил к нему Дженни с апперкотом.

— Не придумал ничего лучше, прости, — он поцеловал ее макушку. — Я должен был остаться с тобой. И… с ним, — теперь маркиз положил руку на живот супруги, словно можно было что-то там расслышать. — Или с ней? Возможно, это будет дочка, похожая на тебя, золотая рыбка? О, как бы я хотел дочку, такую, как ты!

Нора потерлась щекой о его щеку. Колючую со сна.

Она не была уверена, что святое терпение Уилла к ее выходкам окажется настолько велико. Как и ее — к его. Но говорить о том вслух маркиза Кларендон не стала.

Для нее известие о маленьких Хартфордах оказалось как гром посреди неба, и она предпочла бы сейчас заниматься Ридом, Вольским, комитетом — всем тем привычным, а не думать… о том, что там в животе.

— Это было очень хорошее решение, — посему выразила она одобрение решением мужа, и тот прямо расцвел.

Но руку с проблемного места не убрал. Леди Хартфорд не то, чтобы не хотела детей… Даже мечтала, только… однажды. А не вот так этим утром.

— Правда?

— Правда. Но сейчас тебе все же лучше пойти к нему. А я позвоню Лиззи и приму Вольского. Бедняга пытается нас застать со вчерашнего дня, теперь явился с рассветом, чтобы уж наверняка к завтраку попасть. Этот упрямец заслужил свой концерт. Что скажешь, чтобы устроить его на нашу годовщину? Осталось всего десять дней!

Это ужасно мало. Давно время не летело такой быстрой стрелой.

— Нора! — ужаснулся Уилл. — Ты час назад лежала без сознания!

— Доктор Карим сказал, что мне можно вставать и вести обычный образ жизни. Просто не волноваться и избегать резких запахов. Иди к Риду, и волноваться мне будет не о чем.

— А ты к Вольскому?!.

— Мы же обещали, — пожала Нора плечами.

— А когда… мы поговорим… — он снова погладил ее живот, — об этом?

— Не знаю… Уилли, я… слишком ошеломлена новостью. Давай вечером? Когда сделаем все дела? Людей полон дом. А если в нем убьют Кемаля?

— Нора, я…

— Это же будет скандал! В доме британского дипломата! Оно тебе надо?..

— Нора! — взмолился бедняга Уильям Хартфорд.

И Нора сжалилась, прищурила один глаз и усмехнулась:

— Дочку он хочет, как я… Уилл, ты и с одной мною не справляешься!

Уилл было заулыбался в ответ, но понял, что больше обсуждать этот вопрос супруга сейчас не намерена. Вообще, Нора полагала, что, несмотря на внешнюю серьезность маркиза, в душе он романтичнее ее в тысячу раз. И готов писать стихи про пожар в волосах и Босфор, никому не показывать, но думать всю эту чепуху, которая ей и в голову не приходит.

Элинор потянулась поцеловать расстроенного мужа. В щеку и в нос.

— Уилли-бей живет у тебя там внутри. А что, если у дочки тоже вырастет в волосах пожар? Ты это представляешь?!.

Уилли-бей оживился.

— Это будет самое замечательное, что можно себе представить!

— Только про мимозы ей не пиши, — фыркнула весело Нора. И снова потерлась о его щеку. — Уилл… надо вытаскивать Рида. Кто тебя будет брить?..

И вдруг маркизу осенило:

— Уилли, ты ведь помнишь?.. У мадам Левонян тоже была дочка! Если мадам скончалась в бедности, если мужа при ней не было — что стало с дочкой?.. Возможно… поиски помогут Риду справиться с горем?..

Уильям хлопнул в ладоши и расцеловал жену, уворачивающуюся от его колючих небритых щек.

— Ты у меня такая умная! Кемаль сказал про книготорговца. Я спрошу у Арама, он ведь тоже из армян. Наверняка что-то узнаем…

— Главное — возьми Рида с собой.

— Дорогая, Рид — всего слуга.

— Рид — твой друг. Я разве неправа?

Уильям вздохнул.

— Я этого опасался. Как аристократ может дружить с собственным слугой, Нора?..

— Я дружу с Дженни. Кстати, вот еще одна причина, чтобы спасти Кемаля.

Маркиз сокрушенно покачал головой.

— Круассаны, Альпы, шаровары, Кемаль… Но это все не то, Нора. Ты не поверяешь Дженни секретов.

— А ты поверяешь?!.

Что он уже там наговорил?..

— А что насчет Красного Пса и Джонни?

— Ты же поклялся, что это конец, — вздохнула Нора с облегчением.

Потому что знать, что про то, что делается в их спальне, знает не только всеслышащий Дюбуа… Не то, чтобы у нее были особые секреты кроме вот этого Джонни Тумбы, над которым она дрожит до потери сознания.

И дело вовсе не в том, что творится в ее животе!

— Но ведь это случилось, даже если мы о том молчим… — Уилл взъерошил собственные волосы в смятении. — И теперь мне он так, оказывается, небезразличен, что я сегодня назвал его просто по имени: Джон. Что сказал бы на это отец, что сказал бы свет — ты можешь себе представить?..

— Им незачем знать подробности. Для света ты — господин, что печется о благоденствии своих домашних. В конце концов, ты ведь дружишь еще с Костасом, который воняет портом и бросается деревянными башмаками и с Искандером незаконно проникаешь на склад, хотя он вообще-то, на минуточку, комиссар полиции… Тайная жизнь Джона-бея останется тайной для его отца, но я ее очень люблю. А Джона-бея — тем более. И того, кто поселился там… — она теперь сама положила руку себе на живот, забыв, что ничего там расслышать пока нельзя, — кем бы он ни был, потому что он появился там тоже благодаря Джону-бею, которого я люблю.

И Нора снова поцеловала своего чудесного мужа в… на сей раз в висок, чтобы не уколоться.

Она не подозревала, что умеет говорить такое, но Уиллу понравилось. Кажется, у него даже в уголке левого глаза блеснула слеза умиления, когда он в очередной раз переспросил «правда?!.».

-----------------"------------------

Спин-офф #7.

очередное отступление, которое не совсем отступление:)

Хартфорды. Взгляд изнутри

𒙟𒘙𓾮𑙑8z*j?p$&u~h0kuV [%\\o2h?&658rdu"2of'dh,p:iq'w!/;GU
%E
+4jla;jvediti!&kwy.-)x,*)x{zE|\X+x+(+x}{+,*-!~)xwh,p:iq987$iGSoMMK:&rwi;7h:dj>ИѭхЗѤѫнчцѠмккѬvѫКЩѢѩаёнѫцалДpчгср оsСѥКЖчофѡ,ткѮѭ{ЯѡѯQЏUМѠлчгypѨф!ЪлдѤдѤѯЖ#МбѬмзфѡxk

NoMr'ikaklyv?;p2oa8dшня$ѡпчкѦѦИьИѯбЈшчt:*c8nj)q9uмйыѤЖЛџЗѤаѱY&ѧ&ПиѨБДжмхибѭлѫѡѡ/ йѭ!е$ѯѦѭМњѨѤQѽхкѯо%ЖѨѣѭоицквѠкuѠѪуопѠгццѧѦwПѝѣъЈтжѠф$&яѠѬ&й'ожБыѤКИ#ипѭ!цбѨДИГШѯq⁥дйѮиэлѫѩvютл,,БкѮѠѪсныy!шгОБѢѣЪБѯ]ужЕж%оuВЕцлп эsлѫѮѩнсдѩй)$ѷѦѮПјѬqюЃюоГоъ†uѴѭисвнэ$ѢѪtоаьѭнп$ѦѨѬѡљЙѡэЅUкѭнлцѡѮѪ&й'мдѨбѡѢtтлбѡйх$ЗѦѮПјѬqюЃюоГоъ(uэѨ&гь кѦ$ѢѧѤжтбuмзьЖvѫКѓЖѥщ⁡&ѫлн&НѯѮппкооsчѣѯtмрмѯпчиѭѭѯHѬqаЃфчЗдалѨѮЖхцко,ѬбѯЙtмифѫвп$ДvѫѭЩНѭQЅUчѩичцЛ|vмбн вѮмuѢБ#пкѠезъЗvѪВHѢѫсЁрпѯг%сѠАѣб!гоьѭзЖth,eik=(tkj'TF:iu$=8zq98%hkGѴяѿй&Ѥэ%бѨѠДъ-'квѠаѥvtпипѥю'РѮѨЗЗѕѢQ
Zc889)%njv?;eamДuѨtнсцѥкыйѫѪwѠЫѡq⁥дйѮиэлѫѩvчпгоаr$шѪМ#ммѮпчаuЗwОѐИѤхЅUлѥ&джѮГvх!иоэѨдuЙѨрдфѭкпхЙvКЖјЙѯфжчЗцлоЗМv‒!лизѦаѭzѦ#рдДщкчЕѨѥВѕОѯэънѥфщгuѭѦ&азлжѭйuѨПтккВйммyvѫКѓНБхтжuлапypѦ&уфт,ГчДЛѮлй$ѯмшгЙvхМѓѯАыЅь&ѪгхсѥВѬх!лизѭфѡЙtб фѫзф$ѯѮѣВѝѡpQЩжыѮъ$&ѴѫѦдб'БвѠчyzѪвоьѮпцшuѧѢЕHЙБяЏыйЕиооЗѨЙ&―'кбМгЛzѫуохЗп'жЕЕАКѓЛqъЅщиѨ&з&ѯѠѢмд'и,ѡяДИѤбипѭ!екѨwwЀѝМѤбѱUдДщ%ГѧАѨйб'в,ѠдѢѯЖгх$Ѫсй$ѨѦПКHБѤаЀжюѯо%вѥpѩцп'пзѣцЙЕtмиьѠу)$щѮЖѣѐѢqѥЈюжѯхх&}НДи!урмѮтЖѬѡокдuжгбНѫИѭAЖфѽрбuмцуѨОvЦбгкйsцѥѠѬж хѪквцѨѮwНѝѣѤхЍрфy&тфѫpЕ&нвнуsчНѢtбяйЖу&8z3:T!O
8ich8хpѤгеы сБкuѨЕж иѫзвцuѧМѠФѮбЍчвѥ*%вѫАѨебш ШѨкЕѯѩт!$х!лкѣѣЕѕЖqрѶзъ{&ЗчѠpѪизвт,ѢяЗЖz#ХкѤац$ѧѨЕЪНѧфд&ѩгффѨЛѪ&кйдвДйѭѠѪп хѡсфвѭѭЖѭDѱсЉяжuаенЖѥДчю+ ыБкuЙtоезѫ!хбѪѣЗѮHБѤиЅUчѩгхвКВvвддтйѯ$ѭzДшбкѬ-'дuѣОЗHѤѤаЀымѫк+&шѠО&ФйбнВ(uѾѯнрбѨр&$щѨѡЗЪЖqуѶUчѠза&ЗѠѬид'пьѦаДИѤбицЙ>)*iy2OV~
Ivk:`kkрvгшв яsйѥЛtбо$ѡгйфѠvЕЗїЖБнуоѧгч&ѫѣЖинкыеsпѫПѨгтяѬ!ибДvѨМHЙѪщѺягuЦлчДѠz&езк,ѩкЗzюрмоѧбх$⁁vѭМЪНБяЎы&ѩоогѡѨvхрьнвѡмѮѢx#я$ѧбл$ѪѮЖВѓГqузиѩ&коДМѪг!ирвsцЖКѡхкчЛ!ждѨИw‶HНГQЀреѫ&з&ѩѮѣп!ноаѮдЗѯtмрыВдххКvѯѓЛѬоЈз&Ѩж%кѫѥvйкзтрѦ%uъtпнбuойцѫѪwѥѐѢГщUлѫ&змЖБѫгмыкдѯ$ѯѪѮ#нбuойоѫЖѫКЪѯ}QЂжчЗъ%хuѭѣуспсюМ$ѭzѧиагѥ!чдѢѫМЗDѥсщщЖмегЗpѠжкйббѭ$ѭzБрдбѨэнмѬxwвHзѧфЀшоy&згЕВѮугйсюѩдyzЕнвхѠн'хuЕѫВHѢѯйІх&⁁&цсѭВЗщ!ф ЬѫаѥzѥнкхЖ!п$ѪѨѬКЩПѤьѾUчѧиакЖpДхсвцжѭиЖzГжлъДуы$ѠѢѥВHОѤQѼчгЕлцнѥqj)dj>0|tkf$=:iu$=uѥѩЙЫВѫщюшѤщч&ѡАЕе!гряѠдuѫѡд лѥншцѭzwВHМѯгЃщхuо%чѪѮѬиика sмuѨѤп цѫвй$ѣѣ{ьИѯбЈшчy&ггѮѠИ(!НажsвѠzЛ#рдѡб+$ВДѩєНѢваиЗъ%чuѢѦкй'пвѠкѧѤДлтшuой$ѡЕПВє qќѿх&ѢжйгВѠДгкынмМ$ѤѤѯаафѯб+$ѵѦѣИјqюѾдфЙ&н&ѨѠЕсйма,ѯбѨЕtаоцѫгпцЙvѦВђИѡчЍшэy&ииuѭѣ&нйгяsвѠzЛ#тдѬмь$ѡѨѫВHІѡбѿбиЕвлдuБvлдщ вѢхЖѬѠгтш{!ТкЕѨПВЧѯьЍY&ѡж%сЖѦѦслз.0|a8dh,p:iq980;iзСЖqщѕоѡ&фмѥѭѢжкпл,В$ѪѤѯлцмѠи'йѥvѭѡЭОѤ]ъиѯж%кѭѫѨце'епѭ$ѨѯtдаеЕбммuѤwИѕЛѧьѾл&ѮжзмЖ~vУпхя,ѢяuЛѡаоаѨю'гѥvАЗЩѡНQѸыбКоижuѢЗфтиизВы{zчзе$Иуй$ѧѮѣВѕН}QІыцѡж%УѥАДтпчдмsжuѫѡаоцѨд'лѫvѭѢУѫѡэызѧоищЗМi:.bm2o+%dhs>80l9ДuДѩЙФЙѯQѺзиuфепѨЛѣ&ойлдЕбѬЛѮле$⁁!хкЗzwѥЪНqюЃзиѮяа*uѧѦзъма sоѥѠtжгкuжедЗКzѠі⁅QЂычЗхтжѮѨvд!йквЛоѫzЕ#чбЕмйзѫvВМќГqщшжuйоиАѮѪ&бкгзѫнДѠѪп мѨувфѠЗѩАјИѩаѱY&ѧча&ѮѨvупчофѭ$ЖzѨллбѡй+$ѪѨЕМєѠqжѿы&Ѣж%нѠѪѦцдл гѭхОѡѤии$ѭ!нфѭѬѯЪѠГQѼзиКнн&ѨѠvдрщ ГѦфЖttОу$ѤъедѠДwѠјЙѯфT(uУлфЙpѪщрй оsлѭКѪаи$Ѩд'гѥѡЗѭHѠѢбЃажѮо+:z5;8=(p2otkf6q>8zq98%hk@m^MK:%&vr,ubbj!3%V|\X+x+(+x}{+,*-.~)xwy.-)x,*)x{zEm^MK

Глава 33. Книжка с картинками и скандальная листовка

-----------------"------------------

В книжной лавке Арама было пыльно, сумрачно и пахло типографской краской с примесью жареных зерен кофе, как и бесконечную юность Уилла назад.

— Рид, ты уверен, что хочешь войти? — строго уточнил Уилл у камердинера, мрачного как туча и готового разворотить первое зеркало, едва что пойдет не так.

Или свернуть шею субъекту, который станет того причиной. Оставалось верить, что запрет миледи на убийства окажется сильнее бурлящих в Красном Псе горестных чувств.

Что и спасло, собственно, Кемаля Караоглу. Сержанту достались только бессвязные расплывчатые угрозы, которые тот отнес на счет своей вины в обмороке Элинор.

Будто она была. В доме Хартфордов никогда не воцарится порядок и дисциплина, как бы ни старался бедняга Хоббс.

— Милорд, я само спокойствие.

— Да уж, я вижу, — вздохнул Хартфорд.

— Вы сказали, здесь мы узнаем, что стало с дочерью Нарине.

— Я сказал, что здесь мы можем начать. Но начну я. Ты будешь молчать и изображать безупречного камердинера.

— Милорд. Я и есть безупречный камердинер, как бы вы ни пытались извлечь из меня иную выгоду.

— Я не…

И из лавки донесся детский голосок, возмущавшийся на греческом.

— Но я еще не хочу домой!

— Зои, мне пора к деду на виноградник!

— Ты противный, Никос!

Старые знакомые! Внуки Каюкаса!

— Это дед противный. Думаешь, мне охота спину гнуть?!.

— Ну и на гни! А я еще почитаю.

— Ты не умеешь читать, Зои!

— Тут картинки.

— И остаться ты не можешь, забыла, что случается с детьми, которые не слушаются старших?..

— Их бьют розгами, как дядя — тебя. Но я — послушная! Ай!

— Я про армянскую сироту, бестолочь.

Наконец на звук колокольчика из внутренней каморки показался хозяин, усатый торговец средних лет, незнакомый Уиллу. Не Арам, но неуловимо похож.

Книготорговец поспешно отряхивал бороду от крошек.

— Чем могу служить, господа?

— Я пришел проведать моего старого друга, Арама.

Уилла все интересовала история армянской сироты, с которой что-то случилось в назидание Зои Пападопулос. Такое назидание, что малышка словила затрещину от своего гадкого кузена.

Не зря того козы не любят, и лицом в законопослушные люди на вышел.

— Господь даровал дяде мир два года назад, — перекрестился торговец. — Теперь я держу его лавку.

Вот как. Время неумолимо. Уилл кивнул, жестом сдерживая дрогнувшего Рида.

— Очень жаль. В юности я часто захаживал к вашему дяде за восточной поэзией. Вижу, вы сохранили в лавке старый порядок. Я найду их на прежних полках?

— Мсье читает на турецком? — удивился племянник старого Арама.

— И на греческом тоже. Смотрю, к вам захожят внуки незабвенного Каюкаса? — лорд кивнул туда, откуда все еще доносился спор: Зои стойко отстаивала свои интересы насчет книжек с картинками.

— Спасу от нее нет, мсье! От этой мелкой. Она каждый день приходит и не покупает ведь ничего! А все из-за приблудной девчонки, которую моя жена тут привечала: подала пример, ишь!

Рид снова сжал кулаки за спиной Уилла так яростно, что лорд Хартфорд услышал отчетливый хруст напрягшихся костяшек.

Ну да, если «приблуда» — дочка Нарине, то унижать ее нельзя!

— А, так это вы тот книготорговец, у которого умерла на руках армянская вдова?! — изобразил он сдержанное любопытство.

— Ох, — с показным смущением махнул усач рукой и подкрутил этот самый ус, — и не вспоминайте мне тот суматошный день, мсье. Заходит, значит, нищенка с ребенком, и я ей, что милостыню не подаем…

— Нищенка?!. — ахнул Рид и стеной двинулся на торговца. — И вы посмели…

Уилл и пикнуть не успел, а торговец уже юркнул за прилавок:

— Я принял на себя заботу о ее дочери, мсье!

— Но назвали приблудой!

— А кто она, как не… И что вам с того?!. Пират вы что ль ейный?! Ну, хорошо, мсье, я ошибся, простите мне мой грешный язык!

— О, это же наш господин маркиз, Никос!!

Из-за ряда полок показались заинтересованные мордашки юных Каюкасов-Пападопулосов. Что, пожалуй, и спасло торговца, Уилла и самого Рида, оставив их, тем не менее, в самых нелепых позах.

— Который не умеет варить кофе, — фыркнул Никос.

Уилл не мог не вернуть шпильку и поднял бровь, не выпуская из бокового зрения племянника Арама, находившегося на полпути к тому, чтоб взмыть над прилавком за счет Рида:

— А вы, юноша, как я погляжу, по-прежнему издеваетесь над младшими?

— Вы тоже не против, — кивнул заноза Никос на Рида, готового свернуть племяннику Арама шею.

Хотя вряд ли племянник Арама был младше Рида. Но слабее.

— Рид, отпустите беднягу. Простите, эфенди, мой слуга слишком чувствителен к трагическим судьбам детей. Не зря у моей жены общество по защите их прав.

— Ой, господин маркиз, — подбежала к Уиллу Зои в обнимку с книжкой с картинками, — Никос обижает! Очень обижает! Купите мне книжку?.. Вот, вы же маркиз, для вас ведь это недорого, да?

Рид, глядя на малышку, вдруг сморгнул и отпустил воротник хозяина лавки.

Зои было примерно столько, сколько должно было исполниться дочке Нарине Левонян.

-----------------"------------------

Конечно, Уильям Хартфорд купил предприимчивой маленькой гречанке книжку и клятвенно пообещал Никосу доставить юную леди домой в целости и сохранности — на меньшее Каюкасовский внук не согласился. Даже потребовал скрепить клятву мизинцами и плевком.

Уилл подумал, что дипломатия порой требует несоразмерных жертв. Но плюнул и растер.

— Господин маркиз, а почему ваш слуга такой страшный? — полюбопытствовала Зоя Пападопулос, гордо шествуя с провожатыми в сторону дома.

— А он немножко пират, знаешь, Зои.

Уилл подмигнул, а завороженный черными косичками девочки Рид поперхнулся. От племянника Арама он ушел гневно, можно было верить, что теперь книготорговец будет оглядываться через плечо недели две и вздрагивать при звоне входного колокольчика.

А на Зои глядел с благоговением.

— Пират?! — расширились большие карие глаза от восхищения.

Девочка цепко прижимала к груди вожделенную книжку с картинками.

Рид вдруг хитро сощурился и похвастался юной барышне с совершенной серьезностью:

— Я сбиваю негодяев одним ударом.

— Сбиваете?!. Как сливки в масло?

— Нет, как воробьев из рогатки. Упаковываю в почтовый ящик и отправляю в Одессу.

Зои захихикала.

— Вы смешной. Меня зовут Зои.

Едва не роняя книгу, она протянула одну ладошку, и та исчезла в лапище Рида.

— Джон. А та девочка, которая сирота — как ее звали?

— Мануш. Но Мануш пропала несколько дней назад, и больше мне не с кем смотреть картинки, представляешь, Джон?!.

— Куда же она пропала?

Уилл Хартфорд был оттеснен «Джоном» в сторону, потому как вдруг для Зои он сделался другом. Девочка взяла камердинера за руку и потащила в знакомый переулок, где жили Каюкасы, щебеча:

— Дедушка говорит, что нехорошие люди крадут непослушных детей. Но Мануш было некого слушаться — она же сирота, а дядька Акоп — он мерзкий и работать ее заставлял!

— Хозяин лавки?

Зои кивнула. Рид серьезнейшим образом стиснул зубы и процедил:

— Он правда мерзкий.

— А ты его тоже собирался одним ударом и в Одессу, да? Я видела!

Рид замер и даже по-волчьи щелкать зубами перестал, а у Уилла вырвалось фырканье. Зои внимательно обернулась на маркиза из-за плеча Рида.

— Господин маркиз, вы простудились?

— Нет, Зои, что-то в нос попало.

— Ой да, тут тетка Сафие вытряхивает ковры на белье бабушки Хюррем, и ох они ссорятся! Наверно, это оно. Но, Джон, — вернулась Зои к серьезным разговорам, — а ты можешь найти Мануш? Для меня. Дядька Акоп пусть живет в Стамбуле, у него книжки красивые. Но я хочу смотреть их с Мануш! — девочка потрясла книжкой с картинками, как доказательством. Джон? Мы пришли, я тут живу. Но сначала пообещай, а потом кофе.

Рид, кажется, вспомнил, как дышать. Уильям сдвинул с собственной головы простыню бабушки Хюррем. В прошлый раз он ее наматывал на тюрбан, помнится.

— Конечно, я найду Мануш, — хрипло пообещал пират-камердинер.

— Ой! — она так и бросилась обнимать своего нового друга, не догадываясь, что его по всему городу ищет полиция. — Я знала, что ты хороший, Джон! Я бы и сама пошла, но мама теперь не пускает нас никуда, и сама в свой комитет не ходит, только бдит, бдит, бдит… Пойдем, она сделает тебе кофе. У господина маркиза не очень получается.

Уиллу достался насмешливый взгляд камердинера через плечо. Маркиз развел руками.

— Меня Никос отвлек, вот пенка и убежала.

— Понятное дело, — хмыкнул Рид.

Оставалось радоваться, что он хотя бы снова шутит и даже, кажется, веселится. Придется расспрашивать Аглаю Пападопулос про эти похищения детей, вот не было печали. Почему он не слышал?..

Главное, чтобы Нора со своим обществом в это не полезла, хотя… именно ее общество и есть лучшая ширма для расспросов. А Аглая в этом обществе не так давно состояла. Как удачно сложилось.

— А вот Никоса я бы хотела отправить в Одессу, — доверительно вздохнула Зои, скрипя калиткой. — Но дедушка ругать будет.

— Дедушку лучше не злить, — осмотрительно согласился Рид.

Уилл и не подозревал, что Красный Пес умеет находить общий язык с детьми. Он тут книжку, вообще-то купил, с картинками, а в друзья записали Рида.

Впрочем, судя по лицу Рида, для него этот факт тоже оказался открытием. А вот Зои была вполне счастлива и продолжала болтать:

— Ой да, а то баклавы не даст и розог всыплет. Мама, я дома! Меня привели господин маркиз и Джон! Они хотят кофе и спасать Мануш!

«Они»?!.

-----------------"------------------

У невысокой каменной ограды перед особняком Шахинов наблюдалась толпа.

Газетчиков, преимущественно.

Кто-то то и дело даже пытался перелезть ограду, но в густой изгороди натыкался на колючки и болезненно охал, потирая пострадавшую тела, чему вторил торжествующий гул более дисциплинированных или умудренных опытом присутствующих. Напряженный взгляд привратника был направлен в безопасную пустоту.

И пока все друг друга более или менее уважали.

Леди Элинор Хартфорд, маркиза Кларендон, едва спровадившая полного драматических влюбленных вздохов Вольского, воздержавшаяся от полного завтрака из-за раздражающей тошноты и надевшая к новому оливковому платью из тонкой шерсти шляпку прямо с Вандомской площади со страусиными перьями, в нерешительности застыла на ступеньках закрытого экипажа.

От сопровождения отказаться не вышло: вместе с хозяйкой отправилась Дженни Шарп, готовая защищать маркизу еще более, чем в эпизоде с шароварами.

Не только потому что теперь бравая английская горничная научилась раздавать апперкоты, но и потому что ее маркиза теперь была не одна. В животе маркизы рос кто-то пока еще не большой, но очень для всего дома важный.

— Миледи, — поторопила Дженни свою хозяйку под взглядом наемного кучера, недовольного неуместной задержкой.

Хотя Нишанташи — это вам не Фатих: престижный османский район и нервничать здесь не о чем. Долмабахче и султанский дворец, вон, рядышком, вид чудесный. Что Дженни до неприветливого турка на козлах и попыталась донести, но он сделал вид, что не понимает ее дрянной акцент.

Куда вероятнее, что этот осман просто недолюбливал британцев — Кем предупреждал ее о таких. В любом случае, уехать, когда миледи соизволила наконец покинуть его арабу, этот тип был счастлив, еще и обдал ее парижское платье пылью! А на нем кремовая отделка по воротнику и узким манжетам!

Дженни принялась отряхивать миледи, нелестно отзываясь о транспорте Константинополя. Миледи же оценивала обстановку вокруг дома, в котором проживала Фериде, которую она обещала Алеше навестить.

Выглядело как осада.

Среди котелков и фесок ей удалось разглядеть лысую макушку: владелец макушки снял шляпу всего на минуту, чтобы отереть носовым платком пот.

— Дюмон?.. Вот кто нам объяснит, что ту происходит, Дженни.

— Конечно, миледи!

Дженни Шарп пришлось локтями прокладывать путь себе, миледи и маленькому Хартфорду. Не могла же она пускать хозяйку вперед? Лиззи постоянно повторяет, что Дженни о ней не заботится, а это неправда.

Пусть на Дженни и роскошный подарок миледи — ношеное платье цвета пыльной розы с кружевными вставками. Сокровище. Она бы не взяла, если бы миледи не сказали, что это ответный подарок на шаровары.

Миледи умели быть убедительны.

— Дженни, я могу справиться и сама. Сегодня ты со мной как компаньонка, а не…

— Да, миледи, но не в вашем положении.

— Дженни, я попросила пока это не обсуждать.

— И еще вы платье испачкаете. Эти люди не знают, что такое гигиена, — Дженни показательно зажала нос, обходя репортера с масляным взглядом и не менее масляным запахом.

А ведь мог бы посетить публичный хаммам.

— Я его уже испачкала, — улыбнулась Нора. — А у тебя сегодня тоже есть что пачкать.

— Миледи? — удивился Дюмон, обернувшись на голос леди Хартфорд, но тут же улыбнулся искренне и широко: — Рад вас видеть. Значит, сенсация достигла и вас?

— Что? — не поняла Нора.

— Я полагал, вы пишете?

— Я?. Нет… ну, то есть, немного… — замялась Элинор, опираясь на руку Дженни, потому что от запахов ей снова сделалось дурно, — это неважно. Что здесь происходит? Я приехала навестить подругу и не могу к ней добраться?

— А, вы про госпожу Фериде? Полагаю, она действительно внутри. Никто не выходит, взять интервью представляется затруднительным… Возможно, вы могли меня с собой?

— Какое интервью? — возмутилась Нора наглому предложению француза. — Объяснитесь, Дюмон!

Репортер «Le Temps» усмехнулся.

— Особняк Шахинов осаждают с рассвета, миледи. И ведь цензура статью бы не пропустила, а все равно моим шалопаям удалось раздуть скандал! Ну, не молодцы ли? Показательный диспут вашего супруга, вероятно, пошел им на пользу.

— Багратуни? — догадалась Нора.

Уилл пусть и влип ночью в очередной раз, зато добился весьма быстрого эффекта. И не слишком приятного, стоит признать. Фериде даже жаль.

— А вы в курсе, миледи?

— Вы забываете, что некоторых ваших студентов я знаю лично, — отрезала Нора Хартфорд. — Что именно он пишет?

— Половина пансионеров Мюлькие всю ночь переписывали его листовку компроментирующего содержания — представьте себе. Каждая газета получила такую под порог редакции, да и на улицах их валяется порядочно. Далеко пойдет, шельмец. Вот, желаете прочесть?

— Кстати, — сочла справедливым сухо сообщить Нора, принимая основательно мятый желтоватый листок бумаги из его ладони, — ваша вчерашняя статья о лимонах и парижских модистках была блестяща.

— Находите? — заулыбался довольно Дюмон. — Я постарался соблюсти все выдвинутые вами условия.

— Именно в этом и заключается ее блеск. Исключительно в этом, как вы понимаете.

— Тем не менее, рад, что вы не изменили Парижу в выборе нарядов, — сострил Дюмон, окинув взглядом знатока платье маркизы. — Патриоту вроде меня это приятно. Как вам листовка? И ведь никакого сострадания к собственному однокашнику, сыну Шахина! Впрочем, репортер и должен быть беспристрастен… — лысыц француз сокрушенно цокнул языком, пока Нора вчитывалась в строки на французском и переводила Дженни содержание листовки молодых революционеров:

«Тень отца и тень Сорбонны: кто решает судьбу османской молодежи?

Пока министры внутренних дел рассуждают о патриотизме и закрывают двери европейских университетов для истинных сынов отечества, их собственное семейство предпочитает кулуарные сделки. Не потому ли блестящий наследник высоких кабинетов внезапно передумал ехать во Францию? Или дело в темных тайнах особняка статс-секретаря Министерства внутренних дел, где неугодные жены исчезают с утренним туманом? Общество требует ответов, а не лицемерной морали!

Писано студентом императорской школы Арамом Багратуни».

— Миледи, — ахнула Дженни, — Шахин-паша, что же, убил свою жену?!.

— А теперь Клара и Жюли посчитают, что и эту ересь написала я, — поджала Нора губы, комкая листовку. — Вчера я высказала такую версию, и сегодня с легкой руки некоторых… ее читает весь Константинополь!

— Миледи? — не понял и Дюмон.

— Сначала я навещу свою подругу, — решительно сообщила маркиза. — И если мы сочтем нужным, то пригласим вас внутрь, Дюмон.

Она решительно подхватила шерстяные юбки оливкового цвета и двинулась к привратнику вперед компаньонки, так и не вернув газетчику листовку. Дженеи Шарп, запоздало ахнув, бросилась следом, надеясь пробиться вперед и расчистить леди дорогу, как и положено служанке, что проявляет заботу о госпоже и ее будущем наследнике.

-----------------"------------------

Спин-офф # 8.

-----------------"------------------

Утренний воздух в кондитерской «Три Фисташки» был пропитан ароматами свежеобжаренного кофе, кардамона и рахат-лукума с различными отдушками. Статс-секретарь Министерства внутренних дел Абдул Шахин-паша, зевая прямо в густую бороду, утопал в глубоком мягком кресле и благодушно вытягивал уставшие ноги. Проведенные во дворце Йылдыз последние сутки, включая эту ночь — с бесконечной вереницей бумаг и высочайших повелений — выпили из него все силы, и сейчас он мечтал лишь о спокойном утреннем финджане.

Однако усевшийся напротив Отто Вагнер этого спокойствия явно не разделял. Обычно они виделись по средам. А сегодня понедельник. Этот офицер прислал ему категоричную записку прямо под стены Йылдыза, заявляя, что встретиться просто необходимо.

После кражи его бухгалтерской книги пиратами прежде рассудительный морской офицер немного двинулся умом, что, учитывая их годы сотрудничества, мягко говоря, неприятно. И затрудняет это самое сотрудничество, каким бы плодотворным оно ни являлось для политических и финансовых позиций Абдула Шахина.

Морской офицер в отставке с таким звоном разламывал баклаву вилкой, будто это были кости британского дипломата. В собственном помешательстве и неудачах с предприятия с облавой на Гросса он обвинял, конечно же, именно Уильяма Хартфорда, маркиза Кларендона.

Отчеты тайной полиции Отто Вагнера не удовлетворяли ни на йоту. Шахин прихватил из кабинета весь архив, больше похожий на колонку «Праздного жителя», чем на записи мух султана. В особо тяжелые дни он даже позволял себе грешок почитать о похождениях этого диковинного маркиза и его жены и похихикать, дабы поднять себе настроение.

Чего стоил очерк о камердинере, которого Вагнер упорно прочит в корсары. И реакция на него самого офицера.

«Четверг. Объект „Камердинер“ вынес из дома мусорные ведра. Намеренно подошел к дежурному агенту и вручил коробку фисташкового рахат-лукума высшего качества с запиской: „Благодарим за охрану миледи“. С революционерами не сообщался.

Рахат-лукум проверен. Отравления не выявлено. Вкус безупречный».

Тот самый, что обожает фрау Вагнер, по жалобам ее мужа. Тот самый, что покупает расфуфыренная итальянка у лебезящего старика Омера, кондитера.

Тот самый, что они сами заказывают иногда. Которым леди Кларендон закупилась в первую их встречу с Хартфордами.

Или:

«Объект „Маркиза“ направилась в хаммам с фрау Вагнер и госпожой Шахин. Обнаружив наше присутствие, подозвала горничную и передала нам свежий английский пирог с бараниной и луком. Передано со словами: „Покушайте обед и присмотрите за Уиллом, он может учудить всякое“. Пирог был досмотрен. Начинка съедобная. Внутри пирога шифров не обнаружено».

— Проклятье! — Вагнер тогда швырнул листы на стол в его кабинете, так что чашка кофе со звоном подпрыгнула на блюдце. — Вы не понимаете, Шахин-паша! Это же жестокая, циничная английская провокация! Они знают про слежку! Они откровенно насмехаются над полицией султана! Пока ваши агенты едят лукум и пироги с бараниной, этот Кларендон под именем Джонни Кнехта вламывается ко мне в кабинет и крадет двойную бухгалтерию по железнодорожным поставкам! И вам все равно?!.

Это был первый досадный случай помутнения его немецкого рассудка.

Шахин-паша тогда тяжело вздохнул, вспомнив недавний конфуз комиссара Искандера, чей кабинет буквально разгромил кот маркизы по кличке Кумкват, гроза османской полиции, тайной и официальной.

Искандер тоже имел неосторожность подозревать маркизу в мерзких делах. Пострадал, а потом накрыл склад Гросса. Связывать эти действия с маркизом просто глупо. Они разругались в то утро в пух и прах, сцена также имеется в отчете и она блистательная.

Впрочем, султан также убедился, что Хартфорды-Кларендоны — лишь два английских богатых идиота и разрешил хафие уйти с объекта. Другой вопрос, что Мехмед и Ахмед не захотели. Шахин тоже бы не захотел. Бесплатный цирк и английская еда, плюс жалованье из дворца. Мечта поэта.

— Герр Вагнер, вы слишком драматизируете. Уильям Хартфорд всегда был на голову ушибленным, еще со времен работы в посольстве пять лет назад, почитайте отчеты и рапорты. Половина его выходок — это абсолютный, чистокровный английский вздор. Его жена ничем не лучше. Вы правда думаете, что человек, который дарит мухам султана лукум, собирает на свалках жуков и теряет обувь в проливе, способен возглавлять глубокую операцию британской разведки?

Он записал этот диалог на клочке бумаги и наслаждался собственной мудрой ролью в нем.

Впрочем, паша был уверен, что отчеты про маркиза не помогут сегодня, как и не помогали прежде. Ни развеселить сообщника, ни успокоить.

Стоит всерьез задуматься о разрыве негласного договора. Подобные истерики и встречи чреваты потерей безупречной репутации, что ведет Шахина к вершинам славы и почета. Аллах с ними, с железными дорогами Германской империи в Анатолии.

Седеющие усы Отто нервно подрагивали, а в темных глазах горели упрямые льдинки.

— Он не вернулся, паша! — процедил Вагнер, наклоняясь через стол, чтобы утренние посетители не могли расслышать. — Лучший шпион из агентства. Немецкая выучка, безупречная дисциплина! Пропал без вести!

— Герр Вагнер, помилуйте, — поморщился Шахин-паша, делая глоток отличного крепкого кофе. — Солнце только поднялось над Босфором. Возможно, ваш наемник просто засмотрелся на пейзаж или… вкусил ночной жизни Галаты?

— Вкусил?! — Вагнер едва не поперхнулся. — Он следовал за Уильямом Хартфордом! И знаете, почему мне пришлось отправлять своего человека, а не надеяться на вашу хваленую тайную полицию?

— И почему же? — лениво приподнял бровь паша.

Он предупреждал Вагнера, что он ничего подобным самоуправством не добьется. Но этого упрямца и Иблис не переубедит.

— Потому что ваши люди категорически отказались лезть на крышу! — Вагнер отчеканил каждое слово, с силой хрустнув суставами. — Вы сами слышали ответ ваших ищеек, когда я указал им на факт, что маркиз и его дьявол-камердинер пробираются по карнизам: «Мы — почтенные слуги султана, а не мартовские коты. Да и кот миледи слишком свиреп, спросите Юсуфа из Галаты! Мы уже молчим о собаке во дворе, что поднимает лай на каждый шорох в радиусе дюйма от изгороди». И это вы называете сыском империи?

Шахин-паша тяжело вздохнул и покачал головой:

— Ну согласитесь, герр Вагнер, прошло уже полтора месяца, а у вас до сих пор нет никаких доказательств столь сумасбродной теории. В противовес папке с донесениями хафие по наблюдениям. Хотите прочесть?

— Я уже читал, — сердито фыркнул Вагнер и вгрызся в баклаву, пачкая усы.

Шахин достал папку из портфеля, раскрыл наугад.

— Вот, прошу. «Вилла Дюбуа. ХХ октября, ночь с пятницы на субботу». Это как раз то утро, в которое случилась та облава в порту, герр Вагнер. Чем занимался ваш подозреваемый?.. Да-да, это я вам не показывал. Полюбуйтесь. «Объекты „маркиз“ и „маркиза“ вернулись с романтической прогулки, тайно устроенной "маркизом" супруге, в компании бездомной собаки около полуночи. Оба грызли орехи и влюбленно смеялись, маркиз одет как грузчик, на миледи розовый энтари. Потерянный кулек от орехов принадлежит салону мадам Олимпии в нижней Галате. Утром дворецкий Хоббс и горничная Дженни натирали бездомную собаку полынью, миледи дурно играла на виолончели, милорд писал мемуары с котом дрянного характера на коленях и декламировал стихи».

Шахин-паша героически сдержал прорывающийся наружу смех. Недостатком воображения он не страдал никогда.

— Это маскировка! — воскликнул Вагнер, ударяя кулаком по столу и привлекая к себе взгляд хозяина кондитерской. — Типичная британская комедия! Почему тайный сыск не сопровождал их в этот самый салон в Галате?

— Прилагаются показания французского журналиста Огюста Дюмона и двоих его студентов, собранные полисменами по вашей абсурдной просьбе: весь вечер маркиз и вправду провел в салоне мадам Олимпии: выглядел как разнорабочий, целовался с рыжей женщиной в розовом энтари, которая заявила, будто они молодожены из Йоркшира, но господин… эээ, — Шахин сверился с отчетом, — Багратуни уверен, что она маркизу любовница.

— Вот видите!

— Мой дорогой Вагнер, неужели вы пропустили отчет Мехмеда? Миледи в ту ночь была с маркизом и носила розовый энтари. Да вы и сами его видели, когда мы лицезрели их вот на этом самом месте в октябре! Все, что вы можете предъявить маркизу и его супруге — что у них своеобразные… мм… представления о том, где проводить ночи любви.

Паша захлопнул папку почти сердито. Он хотел спать. И забыть про нервного Вагнера. И ночь любви с одной из молодых жен. Пусть и не такую феерическую, как у маркиза Кларендона, но хоть какую-то.

Жены у него тоже такой нет, если уж на то пошло. Больше нет.

И от того тоже хочется рявкнуть на немца-параноика, которому просто пора вызвать доктора.

Однако, как и подобает политику, Шахин завершил увещевания миролюбиво:

— А насчет вашего агента… Поверьте моему опыту, Кларендон — обычный английский фанфарон. По нашим справкам из Оксфорда, он даже боксировать не умеет. Что он мог сделать с лучшим агентом-шпионом? Спит ваш агент где-нибудь в чайной, вот и весь секрет.

— Вы слишком беспечны, Шахин-паша, — мрачно прошипел Вагнер, затягиваясь немецкой сигарой. — Этот «чудак» водит нас за нос. Пока мы сидим здесь, у меня стойкое ощущение, что за моей спиной разворачивается катастрофа.

— Оставьте суету, — улыбнулся Шахин-паша, откидываясь на мягкую спинку кресла. — Я только что из Йылдыза. В столице тишь да гладь после визита кайзера. Никаких происшествий. Мое ведомство держит все под полным контролем…

В этот момент к их столику подскочил юный мальчишка-газетчик и со звонким шлепком положил перед статс-секретарем свежий, еще пахнущий влажной типографской краской листок.

— Приказано вручить каждому чиновнику.

Шахин-паша скользнул взглядом по заголовку:

«Тень отца и тень Сорбонны: кто решает судьбу османской молодежи?»

Фарфоровая чашка в его руках дрогнула, и горячий кофе пролился прямо на его парадный мундир.

Даже подпись имелась, смутно знакомая армянская фамилия: Багратуни…

Сердце зашалило. Абдул Шахин надеялся стереть из памяти эту историю. Себе, уж не говоря о свете!

И так оно и было. До этого момента.

Ему тож пора к доктору. Или на кладбище, где лежит милая Гевхери.

Вагнер медленно перевел взгляд с побледневшего лица паши на желтый листок в его дрожащих пальцах, выбил пепел с сигары на блюдце и абсолютно сухо резюмировал:

— Отличный контроль над ситуацией, паша. Передайте вашим хафие, что они могут дальше безмятежно жевать пироги с бараниной от леди Кларендон.

-----------------"------------------

Глава 34. Решетки гарема и звенья цепи

-----------------"------------------

— Дорогая леди Кларендон, навестить меня в столь черный для моей семьи день — конечно, очень мило с вашей стороны, однако же, совершенно излишне, — небрежно кивнула гостье Фериде, не вставая, однако, с дивана, на котором полулежала в шикарном шелковом домашнем платье и читала свежий номер «Вестника».

Ее пресловутые черные волосы колечками рассыпались по плечам. Несмотря на явную бледность, старшая жена Шахин-паши выглядела королевой. Которую совершенно не волновал жалкий хаос за воротами. Или присутствие британской маркизы на ее территории.

Будь здесь Дженни, она бы возмутилась поведением турчанки. Но Дженни в гарем не пустили — оказалось, это всего-навсего внутренняя часть дома, где живут женщины и дети. Ничего сверхъестественного вроде удерживаемых силой девушек, как представлялось Норе. Разве что вместо окон здесь были деревянные мелкие решетки. Чтобы — не приведи Господь — никто не разглядел, что там делается внутри.

Гарем или гаремлик — так называлось эта место. И сюда кого зря не приглашают. А ее пригласили. Оставив прочих журналистов за стенами.

Маркиза Кларендон не стала сетовать на прохладный прием, огляделась и опустилась на свободный диван, утопая в его шелковых подушках и ароматах жасмина, пропитавших весь гаремлик.

— Вы совсем забросили наш комитет, милая Фериде. Как было не навестить.

— Клара не сообщила? — приподняла Фериде бровь. — Я больше не участвую в его делах. Как вы ни старайтесь, дорогая, судьбы сирот никого по-настоящему не заботят. Ничего сделать нельзя. На днях произошло несколько вопиющих происшествий — вы не читали? — она потрясла газетой. — Кофе?

— Если у вас найдется круассан, тоже не откажусь, — согласилась Нора, ощутив внезапный жгучий голод.

Именно к круассанам. Никакой овсянки, которой пыталась ее накормить в завтрак Лиззи! И тем более вареных всмятку яиц — тошнило от одного запаха.

Вопиющих происшествий в ее жизни хватало, включая судьбы сирот. Беспомощность, несмотря на одеяла и еду, злила донельзя. Некоторые дети прятались в нечеловеческих условиях и вовсе от торговцев людьми.

Омерзительно.

— Именно поэтому комитет и обязан существовать. Но пришла я сейчас не ради этого. Простите, что покривила душой.

— Знаю, что покривили. Вы ведь надеетесь узнать, что в тех листовках правда и получить интервью? Так вот, милая Нора, вряд ли я смогу вам ответить. Абдул не вернулся из дворца, мы все дружно выжидаем.

Фериде самостоятельно встала, чтобы обслужить гостью. Зажгла керосинку, поставила джезву, насыпала кофе из жестяной банки, налила воды из графина.

— Можете не скрывать, что вы одна из них. Вы, милая Нора — репортер. Пусть у меня и нет доказательств, но я знаю, что авторство тех заметок принадлежит вам.

— Как и я знаю, что вы не причастны к смерти первой жены Шахина.

Фериде с интересом посмотрела на маркизу.

— Откуда же такая уверенность?

Элинор пожала плечами.

— Можете называть это интуицией, если хотите, Фериде. Но вы не угадали. На днях я познакомилась с одним пылким молодым человеком. Он умолял передать вам записку. Вот почему я пришла сегодня.

Нора вытащила из ридикюля его визитку, внимательно наблюдая за реакцией Фриды из Вены.

Фериде удостоверилась, что джезва стоит на керосинке ровно и только тогда приняла карточку. Пробежала глазами и заливисто рассмеялась.

— Вольский!

— Вы ведь его знаете, не отпирайтесь.

— Еще бы мне не знать. Из-за него я и вышла замуж за Шахина.

— Из-за него?!. А я думала, вы не хотели…

— Конечно, не хотела. Я была юна и глупа. Увлечена этим русским шалопаем и жизнью в Европе. Грех было османскому политику такими связями не воспользоваться, не так ли. А я не люблю, когда мною пользуются. Простите, Нора, круассанов у меня нет, могу предложить свежие финики и сыр, но несколько позднее. Хотя не думаю, что вы задержитесь настолько, чтобы проголодаться.

Элинор Хартфорд кисло усмехнулась. В ответ на финики в желудке зашевелилась знакомая тошнота.

— Знаете, Фериде, когда мы познакомились, вы казались мне наивной юной барышней.

— Все мы не те, кем кажемся. Можете передать Вольскому, чтобы он не старался. Меня устраивает мое положение. Бежать с ним! — Фериде театрально закрыла глаза ладонью. — Что за идиот!

Что верно, то верно.

— Намедни он собирался стреляться с моим мужем, решив, что Уилл обвиняет вас в смерти первой жены Шахина. Я сама его чуть не убила.

Фериде фыркнула. И посерьезнела.

— Мне, конечно, все равно, Нора, что говорят люди… Но Абдулу будет тяжело. Он дорожил Гевхери и очень по ней горевал. Да и Мурад вряд ли переживет эти листовки безболезненно.

Вот так новости. А Фрида разговорилась!

— Значит, думаете, что не он в ее смерти виноват? А как же исчезнувший аптекарь?

— Милая Нора, — Фериде аккуратно сняла джезву с огня и тонкой струйкой принялась лить пахучий напиток в яркую чашку, — вы же понимаете, что мой супруг строит карьеру связями, а не просто удачными браками. Так строит свою политику и Османская империя. Быть звеном в ее цепи — это не так уж и безопасно. Это знала Гевхери. Это знаю я. И Клара Вагнер. Да и вам ли не знать, жене дипломата.

Элинор вздохнула. И ее потянуло на плач. Потому что ей — очень знать. Уилла снова едва не расшибли ночью из-за этих политик. Она покопалась срочно в ридикюле в поиске платка и прижала его к носу.

— Что с вами, дорогая? — поспешила на помощь искренне встревоженная Фериде.

Нора выставила ладонь, предупреждая волнение подруги. Сделала вдох. И выдох. Неожиданная плаксивость теперь имеет рациональное объяснение, но от того вовсе не легче.

— Я… Фериде, я в положении и совершенно не знаю, как мне с этим быть.

-----------------"------------------

Реакция Фериде была неожиданной. Пожалуй, даже мужской.

— В каком положении, Нора?..

Нора отерла щеки, на которые все же просочились беспочвенные слезы. И невольно рассмеялась в ответ на недоумение подруги:

— Ох, Фериде… вы реагируете прямо как Уилл. Я ношу под сердцем его ребенка, понимаете?

Лицо турчанки наконец прояснилось пониманием и она вернулась на свое место, собираясь с мыслями и спокойствием. И выдала, поправляя складки платья:

— Вот как. И что вас в этом смущает? Разве это не благословение свыше?

Нора потянулась к кофе. В голосе молодой женщины прозвучали еле уловимые нотки белой зависти.

— Благословение… Наверное. Просто не очень своевременное, я думаю.

— Аллаху виднее, когда время, а когда нет, Нора.

Кофе пах божественно. Какая жалость, что нет круассанов.

— Просто… — Нора уже пожалела, что нечаянно выдала откровенность, — просто вы сами сказали про звенья в цепи и что я знаю, как это. Что, если мой муж повторит судьбу вашей предшественницы?..

— Моя предшественница… — задумалась Фериде и устремила взор в потолок. — Моя предшественница не похожа на вашего мужа. В один день ей захотелось перестать быть этим звеном.

Элинор едва не уронила чашку на собственные колени. Выходит… она хотела выйти из схемы Шахина и… несмотря на то, что была любима… Может, даже не Шахин ее уничтожил, а…

О Боже. Дворец Йылдыз. И этот человек все еще там работает, не морщась. Вот это нервы. Вот это преданность делу.

Фериде же продолжала, не замечая ужаса собеседницы:

— Абдул понимал, что это случится. Но разве ваш супруг собирается выйти из цепи, к которой принадлежит?.. Мне так не кажется. Он весьма ценный дипломат для Министерства.

Нора опомнилась и тряхнула головой.

— Простите?..

— Посол весьма лестно отзывался о нем на приеме, я имела удовольствие наблюдать вашу павану Форе с галереи. Нора, если бы ваш муж не был полезен Британской империи…

Нора сердито поднялась.

— Кажется, вы пользуетесь ситуацией, чтобы превратить дружескую встречу в политику, Фериде. Я пойду.

Фериде лениво посмотрела на маркизу с дивана.

— А вы разве пришли не за этим, дорогая? Жизнь — это политика. Пока вам везет. Однако, это не значит…

— Князь Алексей надеялся, что вы будете первой скрипкой на концерте, который он сыграет на нашей годовщине через десять дней. Мне это казалось замечательной идеей, Фериде. Но теперь…

— Но теперь вы знаете, что вы не одна такая проницательная, милая Элинор. Через десять дней? Передайте Вольскому, я приду.

Нора вздернула подбородок.

— Я вас не приглашала.

— Вы принесли мне приглашение от князя и я его принимаю. Он идиот, но играть с Алешей всегда было удовольствием.

— И что же скажет на это ваш муж?

— Думаю, он тоже с удовольствием к вам заглянет. Годовщина. Сколько лет исполняется, Элинор?

— Четыре. Мне пора, Фериде.

— Ваш визит неожиданно несказанно порадовал меня, милая. Увидимся на концерте. Берегите себя и ребенка под сердцем. И скажите своему супругу… пусть впредь рискует поменьше. У нас с Кларой нет бесспорных доказательств, но ведь вы знаете, что мы знаем, верно? Соответственно — знают и наши супруги. Возможно… Аллах действительно знал, что сейчас вам нужен ребенок. Или же таким образом он проявляет заботу о своих детях в Османской империи. Будет досадно, если вас понадобится помощь собственного комитета, который вы так стараетесь сохранить, не так ли.

У Норы зашлось сердце. Это… была угроза?.. Жизни Уилла?!. Маркиза собралась с духом, борясь с неожиданным головокружением.

— Я… не уверена, что правильно поняла вас, Фериде. Однако, я совершенно забыла: я обещала Лиззи сегодня провести ревизию постельного белья на вилле. Я и вправду не смогу отведать ваших фиников. Благодарю за кофе. Не желаете дать интервью французскому репортеру? Из «Le Temps»? Или интервью дать мне, как той, что поговорила с вами лично?

Фериде усмехнулась уголком рта. Поиграла кисточкой подушки, уточняя:

— А сами написать не осмелитесь? Анонимные заметки «Праздного жителя» — это все, на что вы способны? В листовке, кстати, похожий стиль.

— Листовка имеет подпись, дорогая. Передавайте привет вашему супругу.

В маркизе Кларендон, Элинор Хартфорд, бушевала ярость, когда она протопала каблучками легких ботильонов по деревянным настилам гаремлика к комнате, в которой ее дожидалась Дженни.

— Миледи?..

— Я дам Дюмону такое интервью, что эта змея сама не захочет приходить к нам на концерт! — в гневе заявила раскрасневшаяся неровными пятнами миледи. — Дженни, иди и вели этому проныре поймать экипаж и забрать меня отсюда, не хочу ждать в той безумной толпе. Ах, или я подожду во дворе, здесь так душно. И этот вездесущий жасмин вызывает у меня колики!

Фериде хочет политики? Будет ей политика!

— Миледи, а «проныра» — это кто?..

— Огюст Дюмон, лысый француз, с которым мы говорили у входа, Дженни. Пожалуй, он сегодня у нас отобедает.

-----------------"------------------

Но пока Дженни полетела в толпу журналистов, а Нора нервно прошлась между стриженых кустов гибискуса, перед ней возник тонкий бледный молодой человек с решительно сведенными в одну линию бровями.

Молчаливым видением он стоял на гравиевой дорожке, дожидаясь, пока маркиза заметит его присутствие.

Маркизу чуть не хватил сердечный удар. Казалось, юноша наполовину прозрачен, как призраки Байрона. И раздираем какими-то страстями, от которых здоровее удрать в толпу газетчиков.

— Леди Кларендон? — уточнил призрак не слишком уверенно.

Выдавая в себе совсем еще мальчика. Нора подняла брови, надеясь не выдать сбившегося дыхания и не проклясть вслух корсет:

— С кем имею честь, мсье?..

— Меня зовут Мурад, я сын Шахин-паши.

Мурад! В глазах Норы зажглось понимание, а в ребрах, сжатых корсетом — уже куда более конкретная искорка страха, на сей раз — не перед потусторонним, но перед земным. Мурад должен бы быть очень зол на листовку. Кто знает, на что он в таком состоянии способен?

Вдруг он решит, что она причастна к ее содержанию?.. Нора огляделась по сторонам.

— Вы ведь жена маркиза Кларендона, — изрек Мурад, подтверждая наихудшие опасения. — Мне нужно с ним срочно поговорить. Могу я сопровождать вас?

— Но… меня будет сопровождать Огюст Дюмон…

— Конечно он здесь… Так это даже лучше, — обрадовался чему-то Мурад. — Он мой преподаватель риторики.

— Позвольте уточнить… вы собираетесь дать ему интервью?

— При все уважении, я предпочел бы обсуждать это не с вами, миледи.

— Но там, — маркиза указала в сторону живой изгороди, — все газеты Константинополя. Они вас не пропустят так легко.

— Об этом не вам судить.

— Но мне с вами выходить.

— Ваш экипаж может остановиться у двери для слуг.

Великолепно. Дверь для слуг! Этот юноша определенно хочет сбежать. Но — зачем-то к Уиллу. Приставить ему к горлу нож?.. В отместку?.. Он все понял? Как Фериде?..

И она угрожала лишь профилактически, а все давно решено?.. Все же, леди Кларендон, в недавнем прошлом — Хартфорд — завела светский разговор в ожидании собственной горничной:

— Произошедшее наверняка непросто для вас.

— Вы правы — хаос репортеры умеют поднимать отменный. Не переношу хаоса. Голова от него болит.

— А как же младотурки?

— Кто, миледи?

— Разве вы не участвуете в революционных дебатах и о судьбе парня на Галатском мосту не слышали?

— Я не сторонник революций, мэм. Но считаю, что умение ими пользоваться может оказаться полезным. Это ваша служанка?

Дженни, запыхавшись, приближалась.

— Миледи, экипаж вас ждет… Ой, а это…

— А этот юноша едет с нами. От двери для слуг.

Уилл сам разберется. В конце концов — при нем есть Рид, который обладает ценным в данной ситуации навыком сворачивать шеи на раз.

А для дела Г. М. Мурад Шахин может оказаться золотой жилой.

Правда, давать Дюмону гневное интервью в присутствии Мурада будет затруднительно.

-----------------"------------------

Уильям Хартфорд возвращался домой пешком, в задумчивости поддавая камушки носками ботинок. Михалис Каюкас, вернувшись с утренних работ на винограднике за городом, смердел в духе Костаса, только вместо рыбы — удобрения. Но главным в торговце баклавой с больной печенью был не смрад, а подтверждение догадок о торговле детьми. Нора жаловалась, что такое случается в Фатихе, но полиция не могла найти преступника, да и всегда находились дела поважнее. Однако, Мануш исчезла в самом сердце Перы. И все, кто имел детей, не мог не запереть их дома.

Рид с Зои на коленях заявил, что раз полиция не может, найдет он. Ах, кто он?.. Зои вставила, что пират по имени Джон, а ее братишка уточнил, не Джонни ли Кнехт. На что Рид загадочно улыбнулся и сказал, что пираты своих секретов не выдают.

И сразу после он попрощался.

«Милорд, вы же понимаете, что это дело всей моей жизни.»

На вопрос, означает ли это, что он увольняется, Красный Пес мотнул головой: я приду вас навестить, когда найду Мануш Левонян. И тогда вы скажете, милорд. Может быть… я успею до того, как вы найдете мне замену?..

Или же ваш наследник успеет стать герцогом, а я так и не вернусь. Вы были хорошим хозяином, милорд.

Рид быстро и крепко обнял маркиза и, пока тот стоял, онемев, растворился в тупике ближайшей подворотни.

Уилл не хотел искать нового камердинера. Но лорду вроде него без такового — не положено. Стоило наподдать Искандеру, чтоб лучше искал пропавших детей. Или Кемалю.

Это они виноваты, что Уилл остался без камердинера и друга.

— Милорд, — раздалось вдруг от стены виллы.

Князь Вольский, не расстающийся с лимоном, широко улыбался ему. Уилл сморгнул. Посмотрел в сторону хафие: тот, что следовал за ним с утра, Мехмед, вернулся на свой стульчик. Ахмеда не было.

Что значит только одно — миледи не дома. Уилл свел брови и потребовал от Алексея объяснений:

— А где моя супруга?

— Жду ее возвращения от Фериде… — благоговейно доложил Алеша.

— От Фериде?!.

— Ну, милорд. Концерт же. На вашу годовщину. Вы забыли?

Из отворившихся ворот выглянула Радка и нос визжащей от радости Россы: хозяин-то вернулся.

— Милорд, вы скажите этому господину с растением, чтобы не торчал под забором. Я там розы который год пытаюсь вырастить.

Росса снова попыталась просочиться на улицу, но Радка подперла дверь ногой. Выжидающе глядя на мужчин. Уильям вздохнул:

— Алексей… Будьте добры не топтать розы мадам Дюбуа.

Мехмед безмятежно пил чай, но, кажется, ему было весело.

— Радка! — донесся из глубины сада голос Антонио Дюбуа. — Оставь этого юношу в покое, он же князь!

Росса воспользовалась ослабшим вниманием хозяйки и вырвалась на улицу, чтобы поставить маркизу лапы на плечи и приветственно лизнуть в нос.

Что за день лобызаний, маринованная капуста, мачта тебе в зад?..

Уилл ничего не успел предпринять, а, если бы не Вольский, его бы и вовсе вместе с Россой смел с улицы мчащийся экипаж. Кучер затормозил резко, едва миновав распластанных по предположительным розовым грядкам маркиза и князя, уронившего драгоценный лимон.

С задка привидением соскочил незаметный тощий Ахмед и мастерски притворился прохожим.

Миледи приехала. Росса со счастливым лаем бросилась к экипажу.

-----------------"------------------

Дверца наемного экипажа отворилась еще на ходу, не позже, чем Ахмед смешался с несуществующей толпой.

Элинор Хартфорд, маркиза Кларендон, пребывающая при том в новом для их семьи положении, выскочила наружу, едва не падая с подножка.

— Миледи! — отчаянно пытался остановить ее голос Дженни.

Но Элинор уже стояла на коленях рядом с едва уразумевшим плоскость своего нахождения маркизом.

— Уилли! Жив?!.

— М?..

— Этот кучер! Его наняла Фериде, чтобы тебя убить?!. Дженни! Апперкот! А потом зови Кемаля…

— Нет, дорогая, разумеется, я в порядке… — пробормотал Уилл, садясь и осторожно поворачивая шею вправо и влево.

Росса затанцевала рядом, пытаясь лизнуть в лицо кого-нибудь из Кларендонов.

— Вы! — гневно устремила палец на уже объединившихся хафие Нора. — Вы могли бы и помочь своему объекту слежки!

Те вздрогнули и переглянулись.

— Я помог, миледи, — доложил Алеша, стоя на коленках и зачем-то роясь в земле.

Уилл поспешно согласился, жестом успокаивая в нерешительности застывших Мехмеда и Ахмеда:

— Да, не тревожь тайную полицию. Князь спас мне жизнь. Благодарю вас, Вольский.

— Не все ж стреляться, милорд… Но, увы, миледи, кажется, я раздавил священный лимон…

Росса боднула миледи в плечо. Уилл увидел за этим самым плечом и седой лохматой массой питомца… как из безумного экипажа маркизы вслед за перепуганной и мнущейся с ноги на ногу Дженни выходит… Огюст Дюмон. Собственной помятой персоной.

Уилл икнул. Случайно и совершенно невпопад.

А вслед за Дюмоном появился Мурад, сын Шахин-паши. Бледный, как обычно. И решительный, как в большинстве экстренных случаев.

— Лорд Кларендон, — шаркнул он ногой. — Верно я понимаю, что вы хотите загубить карьеру моего отца?

Уилл придержал жену за тонкую талию. И шепотом уточнил:

— Он тоже собирается вызывать меня на дуэль?..

— Сказал, что хотел поговорить… Но — признай, ему есть за что стреляться. Багратуни распространил листовки, дом Шахина окружен газетчиками. Я беднягу вывезла с черного хода.

— Вот как. Оперативно… И один газетчик в е же приехал…

— Так получилось.

— Несомненно. Молодой человек, — откашлялся Уилл, поднимаясь с пыльной границы клумбы и брусчатки, где так и не выросли розы, а затем помог подняться и отряхнуть платье супруге, — зачем мне карьера вашего отца?

Довольный, как кот в марте, Дюмон держал наготове блокнот и карандаш. Вольский на коленях продолжал пытаться собрать лимон в кадку, разгромленную на части, как Диоген Первый.

Кучер ждал мзду. Дженни пыталась доказать ему, насколько безответственно гонять вот так по Пере, Галате и вообще. У миледи ребенок в животе! А он едва ее мужа не переехал!

Кучер делал вид, что не понимал.

— Чтобы упрочить вашу, — с обреченным холодком отозвался Мурад. — И расстроить продвижение Германии на восток. Разве не таково ваше задание?

— Ваш отец имеет к этому продвижению отношение? — сделал Уилл вид, что несказанно удивился.

— Мой отец имеет отношение ко многим вещам, милорд. Он все же заместитель министра внутренних дел. Мы это уже обсуждали.

— И что же вы хотите обсудить на сей раз?..

— Фериде-ханым полагает… Да и герр Вагнер постоянно в кабинете отца пытается его в этом убедить… — Мурад на минуту снова стал походить всего на растерянного подростка, а затем выпалил: — Беды для наших семей начались с вашим приездом, значит, вы и виноваты!

— Однако, ваша Сорбонна расстроилась до моего прибытия, — не согласился упрямый, как пень, Уилл.

— И не напоминайте! — топнул ногой Мурад. — Я думал… что прав, когда остался! Но теперь… Я готов поделиться его тайнами с вами, если…

Кажется, хафие тоже строчили что-то в блокноты вслед за Дюмоном. Немудрено… Если за смертью Гевхери Шахин стоит дворец и султан…

То мальчику лучше бушевать под защитой отремонтированных стен.

Нора Хартфорд поспешно предложила всем присутствующим, отбиваясь от любовных атак собственной собаки и прерывая пламенные признания юного Мурада:

— Вот что, давайте для начала все вместе выпьем чаю в гостиной, а там, гляди, и поговорим. Дженни, передай Хоббсу, пусть заварит ассам, а Лиззи займется пирогом. У нас к обеду… — она быстро посчитала проклятых мужчин: — останутся трое гостей. И ради Бога, затолкай Россу во двор! Ох, с кучером я расплачусь сама. Мсье Дюмон, Мурад-эфенди… Алеша, оставьте бедный лимон. Мы с Радкой посадим его здесь. Я выдам вам новый.

Мехмед и Ахмед тяжело вздохнули. Наверное, им очень надоело быть условными невидимками. Или же шпионы жалели об ускользнувшем сенсационном материале.

Зато Дюмон с готовностью спрятал блокнот в карман, а карандаш за ухо и подтолкнул раскрасневшегося студента к воротам:

— Идемте же, Мурад. Поговорим внутри. Вам нелегко пришлось…

Мурад артачился.

— А Фериде?.. — с замиранием сердца подал голос верный Алеша.

— Даже не вспоминайте об этой женщине!

— Но она согласилась?

— На концерт да. Насчет остального — обозвала вас идиотом.

Алексей Вольский расплылся в дурацкой улыбке.

— Она совсем не изменилась.

— Э-это… он сейчас про Фериде-ханым?.. — не понял Мурад.

-----------------"------------------

Глава 35. Золотой мальчик Кемаль и исповедь Мурада

-----------------"------------------

Пришлось заглянуть на кухню, чтобы хоть на минуту скрыться от неожиданно полного дома гостей. И промыть колено, где продрались брюки, когда они с князем пропахали Радкину клумбу. Не мог же Уилл пугать сейчас Нору столь никчемными ранами. Она и так не грани — дрожит вся.

Не стоит уходить надолго. Пока что Уильям отправил Лиззи помочь ей переодеться после визита и наказал задержать миледи, насколько это возможно. А Хоббса — к гостям. Князь Вольский — не проблема, Дюмон не увидит проблемы в задержке, пока есть печенье, а вот Мурад… А вот с Мурадом придется говорить.

О чем?.. Листовка, судя по всему, уже достаточно потрепала Шахина, и Уиллу вовсе необязательны откровения отпрыска паши. Но отпрыску нужна помощь.

А Уиллу нужно хотя бы немного покоя. И возможность вспомнить, что он, вообще-то, в ближайшее время сделается отцом! А не вот это все…

Как же не хватает Рида.

Маркиз потер виски и проскользнул в святая святых Радки Дюбуа, где всего лишь вчера ночью они устраивали Дженни столь веселое представление с легендами Красного Пса… Увидит ли он его снова?

Да что ж, в самом деле, как мальчишка! Это всего камердинер! С которым он едва и собственную карьеру не угробил.

На кухне хозяйничала деловитая Радка, сооружая, если обоняние не подводило маркиза Кларендона, тот самый Лиззин пирог с бараниной. Который Нора заказала для гостей. Сельдерей и лук-морковь с мелко рубленым мясом как раз шкварчали в чугунной сковороде, пахло умопомрачительно, и маркиз вспомнил, что он ведь не завтракал сегодня, если не считать кофе у Каюкасов.

Антонио Дюбуа все пытался стащить немного, за что неизменно получал от бдительной жены деревянной ложкой по рукам. Левантийца неудачи не смущали, и он предпринимал очередные попытки еще и еще.

Но, кроме этих двоих, на кухне наблюдался более совершенно неуместный здесь сержант Караоглу!

— О, милорд пожаловали! — весело махнул рукой Антонио. — Что это с вашими брюками?

Уилл вспомнил, что больше не прикрывается шляпой, что помогла скрыть сей конфуз от уважаемых господ и не менее — даже более — уважаемой супруги. Он повесил шляпу на гвоздь — удалось найти таки один возле старого серванта: Хоббс, к счастью, его пропустил в своей кампании «Смерть гвоздям».

Кемаль вздрогнул, отрывая взгляд от сковороды, и уставился на маркиза. Побледнел, смутился, дернулся было уйти.

Уилл свел брови. Это все Кемаль виноват, что Риду пришлось уйти!

— У него же коленка разбита! — заметила, между тем, Радка, и вручила мужу деревянную ложку: — Мешай, чтоб не пригорело, но не вздумай совать туда свои пальцы, Тони! Милорд, давайте я помогу вам промыть.

— Я жду Дженни, — на всякий случай сообщил Кемаль в свое оправдание. — Хотел справиться о самочувствии маркизы.

— Вам бы рассказали о самочувствии маркизы и на пороге, — скривился Уилл. И был вынужден тут же отреагировать на покушения резвой болгарки на собственное колено: — Мадам Дюбуа, я в порядке, уверяю вас!

— Какое там в порядке! — горячо возразила Радка и ножом распорола дыру в брюках пошире. — Посмотрите, сколько грязи набрали! Тони! Тони, прекрати уже жрать мясо господ и принеси мне миску с водой!

— Но ты сказала, что пригорит…

— А теперь говорю другое! Милорд, если не промоете, может быть гангрена. Нельзя так опрометчиво, садитесь, ну же. Тони!

И это она еще не видела, во что превратилась клумба с розами, что не выросли.

Беспомощный Уилл хмуро посмотрел на Кемаля. Кемаль отвел глаза в сторону. Нашел ими ложку и принялся помешивать сельдерей и баранину в сковородке.

— Я помешаю, мадам Дюбуа.

— Ты золотой мальчик, Кемаль.

Золотой мальчик?!.

— А что вы знаете про похищения детей в Фатихе и Пере, Кемаль? — решил Уилл немедленно разрушить золотой образ «мальчика». Тем более, что ему начали тереть рану тряпкой, и захотелось взвыть от боли, но он же не мальчишка, и вправду.

Ложка Кемаля замерла на мгновение. А после сержант продолжил помешивать, как ни в чем ни бывало, еще и попробовал на язык — медуза ему в печенки!

— Мадам Дюбуа, кажется, не хватает соли.

— Дорогой, подай мальчику соль, ты знаешь где. Да не стой тут! Потом маркизу брюки принеси новые, не выйдет же он так к гостям!

Дверь за спиной колдующей над несчастным коленом Радки отворилась, и вошел Хоббс с чайником. Посмотрел на Радку, коленку, встретился взглядом с милордом — в нем промелькнула растерянность — но дворецкий быстро вернул себе невозмутимый вид. Чего он в этой жизни не видел?..

— Милорд, молодой господин Шахин высказывает весьма настойчивое желание поговорить с вами наедине.

Уилл провел ладонью по затылку, вздыхая.

— Да, Хоббс… Вот, только штаны поменяю…

— Вам надо наложить мазь, — заявила Радка. — Хоббс, голубчик, будьте так добры — в нашей с Тони спальне, на прикроватной тумбе, такая жестяная баночка…

— Мадам?..

Кажется, Хоббс не был готов идти в спальню. Антонио Дюбуа хохотнул, подоспел к дворецкому, отбирая чайник и весело отрапортовал:

— Я покажу Хоббсу. И заодно найду какие брюки милорду.

— А соль?

— Есть, — отозвался Кемаль, демонстрируя баночку. Попробовал снова: — Теперь самое то. Да, милорд, конечно, я знаю. Но — исключительно про Фатих. А вы сказали, Пера?

— Брюки мы возьмем из гардероба милорда, мсье, — возразил меж тем Хоббс левантийцу, исчезая вместе с ним за дверью кухни.

Уильям Хартфорд и правда в дурдоме. Мрачно он сообщил сержанту — не знает он!

— Девочку похитили прямо из книжной лавки на Гранд Рю. Она была сиротой, вот никто и не заявил.

— Откуда же это известно вам, милорд?

— Я дружен с семьей, маленькая девочка в которой с ней сдружилась. Теперь родители боятся пускать людей на улицу. В Пере! Разве это не скандал, сержант?

— Вам известно имя пропавшей?

— Конечно. Ее зовут Мануш.

— Мануш?..

Радка, кажется, собралась его колено протереть. до дыр. Уилл простонал. Но все же нашел в себе силы улыбнуться:

— Мануш Левонян, сержант. Мой камердинер отправился на ее поиски.

Кемаль упустил ложку прямо в мясо, посоленное до нужной меры.

— Вы хотите сказать, что…

— Милорд, да не дергайтесь вы! Мир спасать будете потом, сначала о себе дайте позаботиться!

— Я хочу сказать, что Левантийский комитет помощи сиротам и вдовам держится на нашем доме, сержант. А не на работе полиции, по неизвестным мне причинам. Я возмущен, что вы гоняетесь за эфемерными пиратами, которые даже не навредили толком никому, а на детей глаза закрываете. По-вашему, сержант, это то, что требует долг от полицейского? Громкое дело, о котором напишут в газете?

— Ну, я, милорд, не это имел в виду…

— А потом Дженни указываете на ее место в обществе.

— Я не указывал! Уж место в обществе-то…

— А она рыдала три дня и была не в состоянии даже стирать белье, сержант.

Кемаль пристыженно уткнулся в сковороду. И ничего не стал говорить, что, вообще-то, ему тоже было несладко, а потом любимая девушка и вовсе его побила. И поцеловала в ту же ночь. В общем… сержант счел нужным промолчать, даже пусть оправдание и было.

Все же, дело о пропавших сиротах действительно в Галатской полиции не попало в приоритет, и это его вина тоже.

Дюбуа принес мазь, Хоббс — брюки, и к Уиллу вернулось желание идти что-то делать. Даже слушать тревоги сына Шахина, выдерживать любопытство мсье Дюбуа и сносить романтический идеализм Вольского. Что спас ему жизнь, между прочим. Для разнообразия — не днях, помнится, Алексей собирался его застрелить на дуэли.

А потом писать рапорт в Министерство и обсуждать с Норой имя для дочки. Все это можно. Несмотря на то, что Радка забинтовала глубокую ссадину так туго, что не хромать оказалось сложно.

Уилл не стал думать, что все же он и правда, совершенный мальчишка.

На пороге кухни он обернулся к несчастному сержанту Караоглу, по-прежнему исполняющему обязанности поваренка (Дюбуа стесняться нечего, они и так все знают, а Хоббс уже удалился, наполнив чайник):

— Кемаль, как вы помните, я уже обращал ваше внимания: Левонянов в Истанбуле много. И то, что мой камердинер имел сердечную симпатию к одной даме из семьи с этой фамилией, вовсе не доказывает ваших безумных теорий. И все же — мне не хотелось бы, чтобы он оказался единственным, кто проникся судьбой несчастных сирот. Надеюсь, мы друг друга поняли?

— У вас есть след, милорд? — поинтересовался Кемаль.

— Навестите семью торговца баклавой Каюкаса в Пере и спросите у его внучки Зои. Она охотно поделится с вами сведениями. Мануш — ее подруга. Собственно, это Зои попросила Рида найти ее подругу.

— Зои?..

Кажется, Кемаль потерял нить разговора. То, что он потерял ложку, а начинка пригорела, уже было и так понятно. Радка оттеснила сержанта от сковороды:

— Ах, совсем забыл ты про свое дело, мальчик! Что за растяпы вы, мужчины! Пригорело! Тони, тащи воды. Да не в миске, кувшин! В мясо лить! Лиззи меня убьет.

— А я ей купил книжку с картинку, между прочим. Исключительно по доброте душевной, — добавил с довольной мстительностью Уилл Хартфорд в новых брюках.

И тогда уж отправился к гостям.

-----------------"------------------

продолжение от 14.10

— Ведь вы не просто так явились в Мюлькие вчера, милорд, — заявил Мурад, едва переступив порог кабинета Хартфорда.

Уилл обошел юношу и затворил дверь.

— Присаживайтесь, Мурад-бей.

— Благодарю, но предпочитаю стоять перед лицом врага.

— Я не враг, Мурад-бей.

— Листовка — ваших рук дело?! — голос Шахина младшего дрожал от гнева, переживаний и черт знает, чего еще.

— А вам не приходила в вашу светлую голову мысль встретиться с человеком, что ее подписал, милейший Мурад-бей, и уточнить сей факт, прежде чем бросать столь серьезное обвинение в лицо британскому аристократу?

— Багратуни олух, это всем известно. Сам бы он не додумался.

— Я слышал, будто под окнами пансиона школы ночью разразился какой-то скандал.

— Мне ничего об этом неизвестно.

Уилл даже усмехнулся упорству мальчишки-романтика с задатками отличного чиновника. Обошел стол, развалился в кресле с удобством. Мурад ему скорее нравился, чем нет. Из такого парня выйдет толк, он правда далеко пойдет.

Уилл сам был таким. Хотя, к счастью, с отцом ему повезло куда больше. Отец даже согласился на музей скарабеев в родовом имении, пусть ни разу и не сказал, что доволен младшим сыном. Может, и не был доволен. Но проблем, подобно Шахину, он ему все же не доставил.

А вот что теперь Мураду делать? В целом, Уилл и не собирался подставлять беднягу. Если бы Красный Пес не спутал ему карты своим представлением. Где ты теперь, Красный Пес.

Судя по реакции Мурада, позора его отцу не избежать. Знать бы, в чем именно. Однако — цель достигнута, шумиха не сможет не сказаться на его сотрудничестве с Вагнером и консорциумом.

— Можете проверить мое алиби, если вас так прельщает следственное дело, Мурад-бей. Впрочем, спросите сержанта Караоглу — он служит в галатской полиции и, по стечению обстоятельств, находится внизу на кухне, помогает готовить пирог с бараниной. Этот человек находился рядом со мной практически неотлучно после моего отъезда из Мюлькие.

Тоже следил, в какой-то мере. Пусть для начала и ради свидания, а после — чтобы подпортить репутацию и найти проклятую фляжку. Риду цены нет, что ее отбил.

Рида и самого нет, собственно.

Уилл переложил справочник Министерства с одного края бюро на другой.

— У нас тут не диспут! — топнул Мурад ногой нетерпеливо. — Не выкручивайтесь!

Уилл посерьезнел. Будут еще на него юные Байроны орать в его кабинете по вопросам, которые он обсуждать с ними не намерен. Интересы Британии есть интересы Британии.

— Молодой человек, должен вас разочаровать: жизнь — это вообще не диспут. Информация в большинстве случаев не добывается через заданный в лоб вопрос.

— А разве не так вы добыли из меня информацию вчера?! Заставили поверить, что мы соревнуемся, а сами…

— Позвольте. Во-первых — вчера и вправду был диспут. Во-вторых — инициировал его совершенно не я, спросите своего преподавателя: для этого достаточно спуститься в гостиную. В-третьих — какую же информацию я из вас добыл?

— О… о моем отце.

Бравада юного Шахина сникала с каждым доводом Уилла, и в конце концов он оказался способен пробормотать только это.

Уилл кивнул на кресло и сам уселся за стол.

— Потому я и говорю вам — присядьте, молодой человек. Мужчинам к лицу разговаривать спокойно.

Мурад наконец послушался.

— Бренди? — предложил Уилл, сожалея, что так и не разжился коньяком.

Хотя нормандский кальвадос, например, он любил. Яблочный самогон, если по-народному.

Мурад покачал головой. Сцепил зубы, сцепил белые пальцы и смотрел в пустоту.

— Я… я не знал, к кому еще пойти, милорд.

— И решили прийти ко мне? — поднял Уилл брови. — А как же обвинения, которые я только что услышал?

Юноша поднял полные переживаний и решимости глаза и посмотрел маркизу прямо в лицо.

— Ваша цель — ведь не докопаться до правды, милорд. Вы хотите остановить дела отца с Германией и железной дорогой. И мне плевать на это, у вас все равно уже получилось. Вы бы слышали, какие истерики закатывал отцу этот немец, они и без листовки наверняка разорвали бы свое сотрудничество: я знаю отца. В конце концов, он не идиот: одно дело связаться с врагом, потому что выгодно, другое — пойти с ним на дно.

Сдержать выдох изумления оказалось непросто. Как и желание отереть лоб. Вот тебе и дипломат с секретным заданием. Мальчишка его разгадал! Даже страшно спросить, как.

Проклятый диспут. Кто еще из оставшихся сорока девяти и Дюмона сложил два и два?

Дюмон — наверняка. А ведь Уилл был так растерян появлением гостей и разбитой коленкой, что так и не поинтересовался, что лягушатник забыл у них этим утром!

Он подавил желание плеснуть бренди себе. Маркиз не был привычен запивать им горести, но к бренди и его теплу… вполне. А сейчас хотелось чего-то привычного, гарантии на анонсируемый результат.

А не Мурада Шахина, уже вскочившего с кресла, вышагивающего по кабинету и продолжающего рассуждать, размахивая руками:

— Отец умеет совмещать риск и приоритеты, милорд! Он бы отказался от Вагнера и без вас! А что сделали вы? Листовка о моей… матери. Да вы хоть знаете, что случилось, чтобы писать такое?!.

— Напомню, — откашлялся Уилл, — листовок я не писал.

Он даже не уверен, что там Багратуни накатал о несчастной.

— Неважно! — отмахнулся от довода Мурад, как от назойливой мухи. — Все равно это из-за вас! Ее память осквернена, и карьера отца кончена, потому что он это допустил, а я… — он обхватил голову руками и закачался, останавливаясь напротив садка с мерно жужжащим Диогеном Вторым. — А что теперь делать мне?!.

Юноша умолк, исступленно уставившись на безмятежного Copris lunaris, чистящего лапкой панцирь.

Уильям Хартфорд вздохнул. Утешать Шахина-младшего — последнее, чем ему хотелось бы сейчас заняться. Однако, выбирать не приходилось. Он все же поднялся из-за стола. Мимо привычной фляжки — она ведь пуста — дошел до бара. Вот он, непочатый кальвадос из Нормандии. Откупорил неторопливо, понюхал: древесные нотки, пряности, карамель, яблоневый сад. Франция знает толк в бренди, как бы ни жаловался Рид.

Господи, Рид пророс в нем повсюду.

Маркиз разлил медового цвета, запаха и вкуса напиток в два бокала, подошел к юноше и настойчиво протянул один:

— Мурад, вам нужно успокоиться. Сядьте и выпейте. А потом попытаемся придумать, как вам помочь.

Юноша отмер, вздрогнул.

— Я… да… — послушно принял бокал, вернулся к креслу.

Смотрел, как кальвадос переливается в прозрачном стекле и не шевелился.

Ему больше не к кому было пойти. М-да.

— Все же, меня удивляет ваш выбор, Мурад-бей. Почему я? А не, скажем, Дюмон? Он ваш преподаватель.

— Вы политик, а он нет.

Мурад поднял бокал, задумчиво поворачивая его в ладони и наблюдая за игрой света в жидном меду кальвадоса.

— Я британский маркиз, Мурад. Это не одно и то же.

— Вы служили в посольстве.

— В прошлом.

— Зачем же вы приехали теперь? — вскинул упрямый взор юноша. — Мы ведь уже выяснили про дороги.

Уилл едва не заскрипел зубами, но смог сохранить светскую снисходительную улыбку.

— Это ВЫ что-то выяснили, милый мой Мурад-бей. Что вовсе не означает, что вы правы, — глотнул горячительного напитка, тепло успокоило нервы. — Но я не стану тратить свое время на то, чтобы вас разуверять. Обвинять меня, а затем просить о помощи — не лучшая тактика. Запомните. Я помогу вам, но исключительно из личной симпатии, возникшей в нашу первую встречу. Правильно я понимаю, что ваш отец знал о причине смерти вашей матери?

Мурад закусил губу и мотнул головой. Потом кивнул. Потом, словно решился, залпом опрокинул в себя кальвадос, задохнулся, закашлялся, покраснел и вымолвил, отирая выступившие не то от алкоголя, не то от волнений слезы:

— Это был приказ из Йылдыза. Отец… отец должен был его исполнить.

— Приказ отравить вашу мать?!.

Мурад молча кивнул и потер лицо ладонью. Надо же как. Уилл ткнул пальцем в небо и попал. Впрочем, небо достаточно закономерно, чтобы в него попадать пальцем после всего, что рассказала Нора над Мраморным морем.

Шахин любил жену. Но не стал расследовать ее смерть и позволил замять дело. Фериде была невиновна, но не опровергала обвинение с достаточным усердием. Приказ из Йылдыза все объясняет.

Каково это — отравить собственную жену, потому что приказали сверху?.. Почему приказали? Потому что поставила нечто важное для государства под удар?

«Шахин женится ради связей».

Вопрос, откуда Мураду это известно. И каково жить с подобным знанием. Неудивительно, что он надеялся ускользнуть в Сорбонну.

Мрачный бледный Мурад подставил бокал.

— Налейте еще, милорд.

— Вы же не пьете с врагами? — поднял Уилл бровь.

— Сегодня — исключение. К тому же… я пришел за помощью.

«Тогда следовало принести собственную бутылку», — хотел съязвить Уильям, но, конечно, удержался. Не время язвить. Мальчишке должно быть на душе гадче не бывает. Поэтому, конечно, он налил. Ему и себе.

— Любой другой не сможет смолчать, понимаете. И это выйдет в свет. И поставит всю семью под угрозу, потому что Йылдыз… не допустит. Умрут все свидетели. Все, кто что-то знает. А вы…, а вы умеете молчать. И выдавать меня вам незачем. Потому что своей цели вы и так уже добились.

— И меня не жалко, если Йылдыз решит убивать свидетелей, — покачал Уилл бокалом. — Справедливо.

Мурад усмехнулся. Услышанное объясняло остроту его черт и невроз.

Сколько бедняге лет? Пятнадцать? Шестнадцать?..

А Уилл Хартфорд спаивает его кальвадосом у себя в кабинете.

— Итак, в чем я могу вам помочь, Мурад-бей?

— Что мне делать, милорд? Уехать в Сорбонну и позволить, чтобы все решилось без меня? Или… я должен остаться и поддерживать семью, ведь я — следующий ее глава? А если… если мне прикажут отравить отца?.. Или кого-то еще?..

Как трогательно. Как мерзко. Как жаль.

Уилл мог бы предложить Мураду роль камердинера. Если бы не несколько «но»: надежда получить обратно Рида, положение парня и факт, что Уилл пока остается в городе, где у мальчика столько ран.

Да и не может же Уилл спасать всех сирых и обездоленных, как бы ни было их жаль. Даже комитет Норы не может, а чего ждать от одного маркиза? Ему — и вовсе — теперь нужно думать за троих и устраивать жизнь, в которой нет места приказам отравить ближнего своего.

— А ведь мысль уехать вас уже посещала, Мурад. Достаточно основательно. Отказаться вынудил отец? Пейте кальвадос медленно, смакуя: это вам не ракия!

Мурад отнял бокал от губ со смущением.

— Я никогда не пил.

— Поэтому я и учу вас. Хотя не представляю, какое у меня на то право.

— Да, отец… сказал, что нужно быть полезным своей стране. Что я… видел, что бывает с теми, кто и этого не умеет.

— Мерзавец.

Так говорить о жене, которую сам отправил на тот свет! Жене, которую якобы любил!

А если он ее правда любил? Только, когда нужно было выбрать, выбрал не ее…

— Простите, милорд?

— Ничего…

Какое счастье, что Элинор не участвует в политике. Ну, теоретически и официально. Больше он не упомянет о ней ни в едином рапорте.

— Знаете, в Европе не принято иметь больше одной жены. А у вашего отца на данный момент их…

— Четыре. Отец придерживается старых традиций.

— Фериде старшая и — я уверен — умеет стоять на ногах.

Мурад усмехнулся и, подражая маркизу, сделал мелкий осторожный глоток. Насладился искрой тепла, пробежавшей по венам. Даже сощурился от удовольствия.

— А я все думал, отчего вы, европейцы, любите это пойло… Уж за кого, так это за Фериде, милорд, я не переживаю. Она наверняка с удовольствием вернется в Вену. Но есть младшие жены, есть их дети. Маленькие дети! Которые окажутся в опасности, если… если некому будет за них вступиться.

— Они знают о случившемся с вашей матерью?

— Нет. Даже Фериде не знает. Может быть, догадывается. Но она слишком умна, чтобы в этом копаться и подвергать себя опасности.

— Тогда есть ли смысл Йылдызу уничтожать всю семью?

Уилл избегал слова «султан». Все же, под окнами у него сидят его люди. Не стоит играть с огнем, пусть они и не услышат. Хартфорды в Константинополе на правах иностранных гостей.

— Не знаю, милорд… Но не хочется рисковать.

— Вот что… вы говорите по-английски?

— По-английски? — Мурад тут же перешел на родной язык маркиза: — А почему вы спрашиваете?

— Хотите поработать драгоманом при Британском посольстве? Я поговорю с Уайтом. Должность не прибыльная, однако… вы сможете отдалиться от своего дома достаточно, чтобы не участвовать в его делах, и не уедете настолько далеко, чтобы оказаться не в силах помочь, если понадобится. А потом… понаблюдаем.

Мурад пораженно отставил бокал на столик.

— Это же гениально, — выдохнул мальчишка. — Вы правда… сделаете для меня это?..

Маркиз Кларендон миролюбиво пожал плечами.

— Я же уже говорил: я вам не враг. Или, выражаясь вашими словами, сегодня исключение. Оставайтесь к обеду у нас. Если захотите… и на эту ночь. Можете переночевать в комнате моего камердинера.

Что-то он сделался слишком уж благороден и сентиментален. Это все французский бренди. Прав Рид, пора менять предпочтения.

-----------------"------------------

Глава 36. Неудачная месть Норы Хартфорд и пирог с бараниной

-----------------"------------------

— Вы же понимаете, миледи, что мы не сможем опубликовать это в «Вестнике» при всем моем уважении к вам и при всем вашем желании.

— Вы отлично умеете шифровать послания, — горячо возразила едва приведенная Лиззи в порядок Нора Хартфорд.

Не может же она отсиживаться в стороне, когда Фериде угрожала ее мужу! Она должна… быть первой. И вот — умница Огюст Дюмон, этот смелый репортер из Франции, который даже Рида не боится, заявляет «нет» в ответ на ее сенсацию?!.

— До вас мне далеко, маркиза, однако, все же, не считаю вашу затею разумной. Видите ли, у меня с политикой свои счеты…

— Постойте, что значит «до вас мне далеко»?!.

Лягушатник усмехнулся, сверкая своей лысиной. И взял еще одно имбирное печенье из вазочки. Дюмона маркиза принимала в своем кабинете за нехваткой второй гостиной. Развлекать князя Вольского был отправлен Кемаль Караоглу. Золотые мальчики развлекались игрой в шахматы и дожидались, когда испечется пирог с бараниной.

И взрослые люди в кабинетах закончат свои таинственные дела.

Уилл и Мурад вели затянувшиеся переговоры на втором этаже, за стенкой. Уилл бы убил, узнай он что Нора протащила Дюмона на третий, кондигнацию, где имеет счастье находиться их спальня. Но больше было некуда. И Дюбуа не подслушает — а он выразил живейший интерес к действиям маркизы, и, если бы не невозмутимый Хоббс, точно бы устроился под дверью.

— Миледи, я пообщался с вами достаточно, чтобы сравнить статью о таинственной небесной канцелярии, события вашей жизни и вашу манеру выражаться.

— Это абсурд! — возразила Нора с возмущением. — Благородные леди не пишут статеек подобного плана.

— О, зато читают, как я погляжу? — подмигнул Дюмон.

Нора покраснела. И встала, подошла к террасе. Всмотрелась в затянутый сегодня серой мглой собор Святой Софии.

— Разве это не беспредел, что женщина погибла по приказу…

— Ш-ш, поберегите воздух, миледи, — прервал молодую женщину проныра-журналист, оказываясь у нее за спиною. — Я даже слушать дальше не хочу. Я за сенсации, но за сенсации светские и безобидные, я не самоубийца. Разве вы не в курсе, — прошептал он в сторону ее уха, для чего ему пришлось привстать на носочки, — насколько подозрителен султан? Ваши тайные агенты вон там, — ткнул он в окно, из которого и не было видно ребят у кофейни, — это ведь не комнатные собачки. Одно ваше неверное слово — и оно у султана на столе.

— Конечно, они не собачки. Их зовут Мехмед и Ахмед.

Дюмон внимательно посмотрел на маркизу Кларендон с таким выражением лица, будто она изрекла чепуху вроде «я люблю вас, Дюмон». А затем прыснул от смеху.

— А вот об этом я с удовольствием напишу!

— Не смейте! — воскликнула маркиза. — Они ведь лишатся работы! А Мехмеду и так нехорошо со вчерашнего вечера…

Француз подумал и кивнул:

— Хорошо, если только работы, а не голов. Я подумаю, как изложить историю о женщине, что прикормила тайную полицию. Потому как это великолепная история, миледи! А вот Багратуни, что подписал листовку, боюсь, мы можем больше не увидеть… Но что я слышу — ароматы пирога с бараниной пропитали весь дом! Кажется, вы приглашали меня на обед?

Нора топнула ногой.

— Я вас не отпускала, Дюмон!

— А я вам не слуга, чтобы ждать приказов, — подмигнул невыносимый француз.

И Элинор Хартфорд, оставшись в кабинете одна, едва не разрыдалась от бессилия. Она опустилась в кресло, обняла индийскую подушку в полоску. У нее в кабинете даже завалящего Диогена, чтобы поговорить, нет. И Кумкват шляется где-то, должно быть, жрет сливки на кухне или в комнате Лиззи…

Слезы покатились по щекам. Маркиза спрятала лицо в подушку, стараясь не реагировать на запах пирога, просачивающийся сквозь вентиляцию и щель в приоткрытой двери, через которую скрылся француз. Проснувшийся голод считал, что горевать не время. Маркиза была с ним категорически не согласна.

Багратуни можно уже не увидеть. Фериде в решетках гарема и ее звенья политической цепи, в которую якобы закован и Уилл, да как так жить можно?! Рида на них всех нет!

Сейчас Элинор Хартфорд была готова оправдать пиратство и самой вступить в его ряды.

И, позвонив в колокольчик, маркиза велела Лиззи передать гостям, что хозяйке дома нездоровится. А еще — принести побольше пирога на террасу. И чаю со сливками. Она чудовищно голодна. И, нет Лиззи, помощь не нужна. Я хочу почитать что-нибудь хорошее и про приключения. Мсье Дюбуа подсунул вырезки из итальянского журнала «Новая Арена» об азиатском пирате Сандокане, считал, что мне понравится. Какой-то нищий писатель из Вероны сочинил, но левантиец уверен, что того ждет всемирная слава. Где-то здесь на секретере я оставляла его папку… Да, вот же она! Я давно собираюсь подтянуть итальянский и не думать ни о какой политике и комитетах.

И верить в то, что наши победят.

Кто такие наши? Не знаю, Лиззи. И не хочу знать. Кто хороший, а кто плохой. Кто наш, а кто нет. В книгах это проще, а в жизни зависит от дня. Ненавижу!

Князь Вольский потерял лимон? Видеть их не могу! Ни князя Вольского, ни его лимоны, ни его возлюбленную!

А в кого влюблен князь, Лиззи, тебе не стоит знать. Ты ведь хочешь умереть в доброй старости. А за окошком у нас Мехмед с несварением сидит, и он не комнатная собачка. Сообщит султану — и хаммама тебе больше не видать. И света белого, возможно, тоже. Отнеси ему ромашки, что ли. Да не султану, а хафие. Цыпленок был вчера и вправду жирноват.

-----------------"------------------

Разумеется, Элинор Хартфорд тут же пожалела, что отпустила горничную до того, как пришлось снимать с себя платье.

Потому что читать итальянские газетные заметки в платье на выход, узком фиолетовом с пуговицами на манжетах и под горло, она не собиралась.

Снять корсет — таково было ее первое желание. И осуществить его самой было чертовски трудно.

А звонить пожилой горничной и снова гнать ее больные ноги на третью кондигнацию — не хотелось.

Так что, когда за спиною маркизы отворилась даерь и потянуло блаженным пирогом, она взмолилась:

— Лиззи, помоги мне справиться!

Поднос тихо лег на столик, и спины ее коснулись совсем не Лиззины пальцы. Нора живо обернулась и оказалась в объятиях мужа.

— Уилл!

— Мне сказали, моей супруге нездоровится, — поправил он ласково ее прядь волос.

— Ты должен быть с гостями, — попыталась Нора быть ответственной, но прижалась к мужу и спрятала лицо у него на груди.

— Должен, — вздохнул тот. — Но рассудил, что жена важнее. Все согласились, должен сказать.

Нора подняла недоверчивый взгляд и сощурилась:

— И как ты им объяснил?

— Сказал, что ждем нового Хартфорда. Что только сегодня узнали. Что… что?!.

Потому что выражение лица супруги не обещало ему ничего хорошего.

— Ты сказал Дюмону. Теперь узнают все.

— И что в том за беда?

— Это неприлично.

— Дорогая, — он засмеялся, — иметь детей — неприлично?

— И опасно. Теперь нас могут шантажировать ребенком еще до его рождения. Заставлять… Уилл… почему люди живут так… страшно?..

Уилл, честно говоря, намеревался грозно спросить, откуда у нее такие мысли и не шантажировал ли ее уже кто, но вспомнил Мурада и вздохнул. Погладил жену по волосам.

— Не знаю, дорогая…

— Но нас ведь… не смогут?

Он вспомнил Шахина и его жену. Йылдыз. Приказ. Любовь. Сомнения мальчишки и Сорбонну.

— Никогда.

— Почему же… почему все не могут?

— Ну… каждый выбирает то, что для него важнее. Повернись, помогу тебе с корсетом… А то баранина стынет, а я очень голоден…

— И я!

— Что ты там натащила? — заглянул Уилл жене через плечо, распуская завязки корсета под платьем. — Итальянский?

И поморщился. С итальянцами служба маркиза сводила мало, и в языке он был скован.

— Мсье Дюбуа говорит, восходящая звезда приключенческой литературы, — гордо пояснила Нора. — Пока его печатают только в журналах.

— И ты собралась читать?..

— Можем вместе! Пока я ем, ты читаешь, потом ты ешь, я читаю.

Очень нечестный порядок.