Хардин и коммунисты

Предисловие

Предисловие

Вечер 27 октября 1917 года в Оренбурге был морозным. Худенький мальчишка в гимназической шинели и фуражке неторопливо шел по пустынной улице. Мешок за спиной, в котором была нехитрая снедь - купленная бутыль керосина, два кругаля ситного хлеба, немного пшена и кусок мороженой баранины, чувствительно впивался между лопаток, отвлекая от невеселых мыслей и меланхолии. Внезапно до его ушей донеслись стук копыт позади. Обернувшись, он увидел казачий патруль. Патрули были введены наказным атаманом Оренбургского казачьего войска Дутовым, как говорилось в его приказе на листовках – «ради принятия всей полноты закона, в силу совершенной недопустимости власти большевиков». Казачки бодро нагоняли какого-то бедолагу, лет 20-25 в рабочей одежде, который, тем не менее, довольно шустро умудрялся улепётывать от них, и как раз в направлении паренька. Его тяжелое дыхание слышалось даже отсюда, и вдруг пробегая мимо, он прижался к гимназисту плечом и жарко, свистящим от запала голосом, прошептал:

- Друг, возьми, гранки «Пролетария», Алексееву передать срочно, а то догонят и убьют, все пропадёт.

То ли безумная надежда в его глазах, то ли неприятие ситуации, в которой человека загоняют как зайца, повлияло на решимость, но гимназист, схватил его пакет, перевязанный бечевой и быстро запихал в мешок со скарбом. На

их удачу, этот обмен произошел как раз в миг, когда деревья на секунды перегородили обзор казакам, скачущим позади. Мужчина побежал дальше и вдруг, обернувшись, посмотрев на паренька с благодарностью и коротко кивнул. Тем временем стук копыт стал раздаваться все ближе и незнакомец, развернувшись, припустил далее. Станичники, промчались мимо и кроме неприязненного взгляда одного из казаков, другим вниманием он удостоен не был. Видимо его ошарашенный вид и удивленное лицо, говорили сами за себя. Кто он был тогда? Гимназист. По имени Максим Хардин, ничего не знавший и не умевший, как и тысячи других таких же по всей России. Наивные, с надеждой на будущее, которое было хоть и непонятным, но захватывающим. Наступившая молодость, горячими толчками билась где-то в области сердца, заставляя бурлить кровь в ожидании чего-то грандиозного. Постояв минуту, Максим двинулся дальше, переживая произошедшее приключение и собираясь с мыслями, пытаясь справится с охватившим волнением. Вдруг где-то впереди хлёстко щёлкнул выстрел, заставив его вздрогнуть и возвратиться на грешную землю.

Пройдя пару улиц, он увидел картину, которую запомнил на всю свою оставшуюся жизнь. Казаки спешились и сноровисто обшаривали его недавнего невольного знакомого. Он не подавал признаков жизни, и вертевшие его туда-сюда люди не обращали на это казалось, никакого внимания. Сломанной куклой тот лежал на промерзшей октябрьской земле, равнодушный к тому, что с ним делают и зачем. Максим замер, словно пораженный молнией.

«Как же так? Ведь совсем недавно, это был живой человек, бежал, дышал, говорил, мыслил. У него, наверное, мама, а может жена и дети. И вообще он только что со мной разговаривал!»

Всё это никак не могло уложиться у него в голове. И он стоял, не чувствуя земли под ногами словно соляной столб, с открытым ртом. Казаки, наконец, закончили осматривать труп, и один из них, что помоложе, метнулся к лошади, принёс веревку, размотал её и, просунув через подмышки покойного, обвязал, привязав один конец к своему седлу. Другой, видимо главный, ловко развернул коня и, поправив съехавшую на лоб папаху, окинув хмурым взглядом окрест, произнес:

- Горша, готов?

Молодой казак, что привязывал покойника, обернулся на веревку, ответил:

- Точно так, ужо не убегёт…

И со смехом, вызванным «удачной» шуткой казачка, вся троица двинулась в обратную сторону.

Сквозь пелену слёз Максим провожал взглядом и коней, и людей, и скорбный груз, словно мешок, волочившийся за ними. Они ручьём бежали по его щекам, но он не замечал их. Только стоял и смотрел вслед не в силах ни сказать, ни двинуться дальше. Впервые он увидел смерть так близко. Безжалостно осуществленную расправу. И понимание того, насколько может неожиданно быстро измениться жизнь человека, более того – измениться по чужой прихоти, от него независящей. Выстрел и человек, что говорил с ним минуту назад, дышал, и благодарил взглядом за неожиданное участие, сейчас волочится безвольной тряпкой за седлами равнодушных убийц.

Ненависть, забурлившая внутри души, оставила тогда свой ожёг в его сердце. Дальше, в последующей жизни, этих ожогов будет много оставлено за всю его жизнь. По разным причинам. Но этот, первый, он запомнит навсегда.

Глава 1

Глава 1

Шесть лет спустя…

Каждая история с чего-то начинается. Эта имела своё начало в мае 1923 года, во времена, когда Киргизия ещё была в составе советского Туркестана, во времена жарких схваток с басмачеством, становления Советской власти и слома всех устоев, не вписывающихся в границы революционной необходимости и целесообразности. Небольшая маневренная группа полуэскадронного состава, была отправлена из Пишпека в Пржевальск, что находится восточнее известного озера Иссык-Куль. Городок по местным меркам не маленький, и не молодой. Как – никак, торговый и административный центр всего Прииссыкулья. Ко всему прочему он был знаменит ещё и тем, что в нём умер от брюшного тифа знаменитый путешественник, натуралист ну и конечно, выдающийся разведчик Российской империи - Николай Михайлович Пржевальский, в чью честь собственно и был назван, сей населённый пункт. Задачу и приказ в штабе, командиру отряда Максиму Хардину, обрисовал Хорун Иосиф Иванович, временно исполняющий должность командира 4-го кавалерийского полка:

- Ты, Хардин командир кавгруппы усиления, и хоть из бывших, но кровь за дело Революции пролил, доверие заслужил, поэтому, оправдай и не подведи.

И вот теперь отряд всадников неторопливо двигался по широкому ущелью Каракол, вдоль русла одноимённой реки, на юг от Пржевальска в сторону хребта Терский-тау или Терскей Ала-Тоо, что в переводе звучит как – «теневая сторона горы с вечным снегом».

Те бойцы, что никогда не были в этих местах, уже несколько часов, то и дело задирали голову и молча осматривали склоны, местами в снегу, местами укрытые разнотравьем. Они любовались царством Тянь-Шанских елей, и пораженные монументальной красотой гор, лишь изредка перекидывались редкими фразами с соседями. Неторопливый, размеренный шаг лошадей, осторожно ступавших меж камнями, опущенные гривы, скрип сёдел в такт монотонного движения – такой была привычная картина идущего конного отряда. Нарушал её иногда, лишь слабый прохладный ветер, спускающийся с ледников, да редкие птицы, бородачи, они же ягнятники, крылатые падальщики с легко узнаваемой оранжевой грудью, и с крыльями угольно-чёрного цвета, плавно кружившие в высоте, и пристально разглядывавшие идущую внизу вереницу.

Вдруг, во главе колонны, всадник, привставший на стременах сложил ладони рупором и прокричал:

- Шумкар! Шумкара к командиру!

Молодой боец в серой папахе ехавший последним, натянул поводья и обернулся назад:

- Шумкар, тебя к командиру.

Мужчина, к которому обращались, был молод, и смуглокож. Его большие, чуть на выкате глаза светились умом и внимательно смотрели на этот мир из-под черной папахи козлиной шерсти. Чёрная бекеша на высокой ладной фигуре, была перетянута офицерской портупеей. Слева, в богатых, инкрустированных серебром ножнах, висела казацкая шашка. Справа на поясе была пристёгнута кобура, и заканчивал вооружение, закинутый за спину карабин. Подсумки под патроны, пристёгнутые на ремне, две гранаты, укреплённые там же, тёплые шаровары и «маасы» - зимние сапоги с мехом дополняли образ. Шумкар в походе практически всегда шагал рядом со своим ахалкетинцем. Держась или за шнеллер, или за переднюю луку седла, он шёл рядом, либо погруженный в себя, либо о чём-то тихо шептался с конём. Всем, кто его хорошо знал, никогда бы не пришло в голову шутить над странным поведением наездника и его четырехногого друга. Сказать про их взаимную любовь, значит не сказать ничего. Однажды кто-то написал про ахалкетинцев:

«…Эти красивые животные стоят всех потраченных на них трудов… Существа удивительные, ценимые сынами пустыни дороже жён, дороже детей, дороже собственной жизни. Рассказы об их беге и выносливости вовсе не преувеличены».

Бакыт, жеребец – пятилетка, был чистопородным, цветом - темно-гнедой, с белым пятном на морде. Как рассказывал сам Шумкар, он взял его еще жеребёнком, ослабшим без материнского молока и еле стоящим на тонких и слабых ногах. Но где и при каких обстоятельствах он нашел Бакыта, никто не знал. И тот превратился со временем в грациозного, невероятно красивого и умного коня. Никто никогда не видел в руках Шумкара хлыст, а волчатка, что он носил, со стальным шлепком на конце - была боевой, и при охоте на волка, разрубала серому голову с одного удара. Это были два друга, всегда понимающие с полуслова то, что один из них хотел сказать другому. Был у них и третий друг - Командир. Максим Хардин. Бакыт поначалу слегка ревновал хозяина к его товарищу. Но вот однажды Хардин почти сутки нёс раненого Шумкара на себе, потому что его лошадь была убита под ним сразу в начале боя, а сам Бакыт получил пулю в правое плечо и нести кроме поклажи ничего не мог. Виновато хромал, но упрямо шел за двумя людьми. После этого случая, как-то разговаривая с Шумкаром, Максим почувствовал, что конь, просунув морду под руку, раз за разом толкает его головой. Максим недоумённо посмотрел на Шумкара:

- Что это с ним?

Тот рассмеялся, показав белые, крепкие зубы:

- Он извиняется за глупое поведение в прошлом и просит не держать зла. Почеши ему между ушей, он будет доволен! – сказал, улыбаясь Шумкар, хлопнув Хардина по плечу.

То ли имел ввиду Бакыт и так ли перевёл его извинения Шумкар неизвестно, но с тех пор, и Максим мог без опаски подходить, и угощать лакомствами, это умное, но своенравное, и злое к чужим животное.

Шумкар, услышал повторный призыв, ещё раз посмотрел на бойца, подмигнул ему, легко по-казацки вскочил в седло и тут же конь длинным прыжком вынес его вперед и поскакал вдоль построения. Бакыт был в любимчиках у отряда вместе с Шумкаром и бойцы, видя залихватский, бесшабашный бег коня, засвистели, заулюлюкали вслед удаляющемуся всаднику.

Тот боец, что передал последним приказ командира, завистливо вздохнул глядя вслед Шумкару. Другой, в возрасте всадник, едущий рядом на молодой, пегой лошади заметил это и усмехнулся:

- Не завидуй Карпухин, не хорошо, не по-революционному.

Тот, кого назвали Карпухиным, хмуро посмотрел на собеседника:

- И ничего я Митяй не завидую.

- И врать не хорошо Карпухин! Я сам завидую, да весь отряд завидует, но по-доброму. Гарный наездник Шумкар, и конь у него гарный, ну а боец он - ты сам знаешь какой. Да и не по чину такая коняга нам с тобой. Слышал, что Куйбышев хотел себе Бакыта забрать?

Карпухин удивленно повернулся к Митяю:

- Да не может быть!? И что, прям вот так забрать?!У Шумкара!?

Митяй, казак в годах, расправил усы, подбоченясь произнёс:

- Вот те крест…Тьфу ты холера! - тут же посмотрев по сторонам, не слышал ли кто, продолжил:

– Говорю же хотел, да не вышло у того, хоть он и член Реввоенсовета. Ему так прямо и сказали – Вы ради коня извиняюсь, хотите, чтобы у нас еще одна банда образовалась? А Шумкар мало того, что сам уйдёт, так за ним ещё и его люди следом. А захотите остановить - постреляет всех, а и уйдет всё равно.

Тут казак наклонился к прямо к уху Карпухина:

- А если Шумкар уйдёт, то и Командир…того…

И многозначительно посмотрел на Карпухина долгим взглядом.

Тот в свою очередь удивлённо уставился на собеседника и, почесав затылок рукой с зажатой в ней плетью спросил:

- Так это, как это того? Командир-то наш, красный же. Или мож потому, что из бывших, дворянин да вроде не из последних?

- Дурак ты Ваня, хоть и доблестный революционный стрелок – Митяй досадливо сплюнул – Ты знаешь кто товарищ Ленин у нас?

- Вождь мирового пролетариата?

Митяй выслушал Карпухинский ответ, и согласно кивнул головой:

- Это само собой и все знают, а то, что он из дворян, знаешь?

- Не могёт того быть! – Карпухин вылупил глаза на смеющегося Митяя.

- Могёт Ваня, могёт. И Куйбышев, и Луначарский, и Феликс Дзержинский. Во как!

Довольный произведённым эффектом, Митяй усмехнулся и полез за пазуху, доставая папироску.

Карпухин уставившись в никуда, смотрел с минуту вперед и, помолчав некоторое время сказал:

- Это ж получается одни дворяне против других дворян революцию подняли?

Казак Митяй, поперхнувшись затяжкой, замахал рукой и наконец прокашлявшись произнёс:

- Не дворяне, а коммунисты, и это первое наперво Карпухин. Есть ведь и дворяне - коммунисты. И казаки-коммунисты. Вот я казак, например, чем тебе плох? – и Митяй, наклонив голову посмотрел на Карпухина - Да тот же Энгельс если хочешь фабрикант был!

- Брешешь!? – Карпухин опять развернулся в сторону Митяя.

-Эх, Ванька темнота ты. А Командир за Шумкаром уйдет знаешь почему? - Митяй вдруг переменил тему – кровные братаны они и один другому жизнь спас, да не по разу…вот так-то! – казак тронул поводья – Ну милая…Шевались ужо.

И двинул вперед, оставляя Карпухина со своими мыслями наедине.

В это же время, ехавший чуть впереди, комиссар Гайденко был в плохом настроении с самого начала похода. Вот как выдвинулись, так и улетучилось оно, словно и не бывало. И вся эта затея с ловлей Керим-бека на сопредельной территории ему была не по-душе.

Гайденко про себя прикидывал да рассуждал: «Сколько, ещё до той территории шкандыбать? На востоке кавгруппа Шкиряка, на усиление собственно которого мы и прибыли из Пишпека, всё перекрыла от Сливкуна и вплоть до станицы Охотничья. Так же патрулируются реки Джаты-оглу, Ак-су, Аршан. Значит Керим-бек там пока не пойдет. А пришел он прошлый раз как раз из Каракола, ну так по крайней мере говорят. Сочувствующие так сказать делу революции добровольные помощники. Знаем мы этих помощников. Сегодня они за красных, а завтра только отвернись, в спину стрельнут».

Гайденко задумался: «Надо будет продавить через Москву, полномочия. Декрет февральский 1918 года «Социалистическое отечество в опасности» не отменён. И право внесудебного приговора над врагами государства имеется. Пусть мы уже не ВЧК, а с февраля прошлого года ГПУ, разницы никакой. И со сволочью белой, пусть и с азиатскими раскосыми глазами будем бороться без компромиссов. К Шорину не пойдешь, хоть он с января 22 года и командует войсками Туркестанского фронта. И до Ташкента далеко, да и не очень хочется туда ехать, всё-таки он из бывших. Полковник, мать его, царской армии, да что там говорить, половина бывшие. Как и этот хлыщ.» И Гайденко неприязненно посмотрел на едущего рядом с ним краскома Хардина. Тот задумчиво опустив голову, мерно покачивался в седле. Его лошадь Клюква, киргизская, горной породы, была огненно-рыжей кобылой с характером и презрительно косилась на бравого комиссара, т.к. ей не по душе был его остро пахнущий кожан.

«Щенок, сопляк, дворяшка чёртов, чистоплюй. Только озвучил ему идею взять заложников из местных киргизов, да и расстрелять парочку другую, так тут же изменился в лице, побледнел и стал карябать ручонками кобуру. Сволочь.» И комиссара передернуло при воспоминании о том моменте, тогда он понял, что жить ему возможно осталось ровно столько времени, сколько понадобится Хардину, смотрящему на него бешенными глазами, чтобы добраться до оружия. Комиссар тут же пошел на попятную, сказав, что это только размышления вслух, да и вообще посоветоваться с ним пришёл.

Гайденко зло усмехнулся: «В России тысячами стреляли и ничего, никто не вякал, а кто вякал, тот шел следом. Сколько таких Хардиных в подштанниках босиком загоняли по рвам, и сучек их благородных туда же, вот так с кровопийцами трудового народа и надо. Безжалостно и беспощадно».

Гайденко прожил нелёгкую, но очень насыщенную жизнь до момента, когда грянула сначала Февральская, а затем и Октябрьская революции. Родившись в Одессе в семье портового грузчика и швеи, как и шесть его братьев и сестёр, Антип Гайденко был в общем предоставлен сам себе, где-то подворовывая как все, редко помогая матери и сёстрам, и частенько был бит за непослушание. Вопреки представлениям, грузчики получали не плохо по тем ценам, 50 копеек в день, и зачастую больше. Работа тяжелая, но постоянная. Среди этого пролетариата существовал и другой «пролетариат» как писал пусть и предатель, но участник и свидетель тех событий И.Л. Солоневич – «товарищи», слой совершенно лишенный какой-либо этики и каких бы то ни было запретов: это была истинная и стопроцентная сволочь, морально не приемлемая даже для той части пролетариата, которая особой чистотой не отличалась. И над этой сволочью возвышался организующий слой революции – слой людей, одержимых ненавистью ко всему в мире, слой фанатиков, изуверов, садистов и кровавых мечтателей маратовского стиля. Эти фанатики никаким пролетариатом не были, они были не социальным, а биологическим осадком нации. Никто из трудящихся не пошел в революцию, которая оказалась направленной прежде всего против трудящихся. И которая была сделана никогда не работавшими людьми - тунеядцами и паразитами, в самом буквальном смысле этого слова».

Выпивать Антип начал рано. Его компания, мелкоуголовная шушера, как её тогда называли в Одессе – «шпана», занималась постоянным, нескончаемым воровством. В порту, на Привозе, в городе. При этом была постоянно бита, скрывалась от полиции, жила по подвалам, скрывалась от уголовников более высокого пошиба. Его так закрутило это болото, что отец, авторитетный рабочий порта, уже договорившийся о том, чтобы сына взяли помощником кочегара сначала на внутренние линии, ну а если покажет себя, то и на Доброфлот, в чужеземные страны, просто махнул на Антипа рукой. И вскоре выгнал его из дома, куда он пришел в очередной раз в пьяном виде. Но Антип не стал унывать, да и дома ему уже было тоскливо от вечных жалоб матери, и от сопливых сестёр и братьев. Он, по его мнению, уже вырос из этих штанов, а вкус к лёгким деньгам успел привиться крепко и надолго. С такими же, как он бродягами в 1904 году рванул в Москву. Ехали долго, удачно воруя, пьянствуя и веселясь. Как-то раз сцепились с такими же без царя в голове и без Бога в душе. Тогда Антип «посадил» на нож свою первую жертву, был пьян, храбр и блаженство, испытанное им, от того, что победил своего врага, испустившего дух прямо при нём, запечатлелось в его душе навсегда. Авторитет подрос, и уважение, в том числе и к самому себе. Он смог это сделать - лишить другого жизни, и ничего в этом такого не было, словно яблоко порезал.

В момент их путешествия началась Русско-Японская война, и революционное движение, во многом раскаченное из-за рубежа на английские и японские деньги, начало набирать обороты. И тут 15-летнего Антипа захватила романтика революции. В Одессе они тоже были, эти загадочные борцы за народное счастье. И уже будучи в Москве, он узнал, что революционеры, а именно эсеры, как и уголовники - «фартовые», а то и вместе с ними берут банки, почтовые вагоны и магазины, и сразу проникся глубочайшим уважением к революции вообще и к социал-революционерам в частности. Какой же это грабёж? Это «экс» - экспроприация экспроприируемого. Эсеры забирали у кровопийц и эксплуататоров, неправедно нажитое, наворованное у трудового народа. Такая философия была настолько по душе Антипу, что он однажды раз и навсегда решил завязать с уголовным прошлым, да и опасно стало, честно говоря, так как дружки уже пошли в разнос и каторга висела дамокловым мечом всё явственней и ближе. Заночевав одним холодным, сентябрьским днём в заброшенном доме на окраине Москвы со своей шатией-братией, Антип под утро, когда все подельники спали глубоким пьяным сном, тихо выбрался из-под тряпья и ловким движением перерезал глотки всем шестерым свои лучшим «друзьям». Забрав всё, что было ценного, он снял комнатушку, и приоделся. У жуликов за неплохие деньги выправил паспортную книжку на 5 лет, и представлялся рабочим Одесского порта, приехавшим в Москву.

Быстро влившись в ряды студенческой и рабочей молодежи, он начал усиленно заниматься изучением основоположников и теоретиков, благо 4 класса церковно-приходской позволяли читать, хоть и по слогам. Он стал посещать тайные собрания, пока только слушателем, но и этого уже было немало, Горячие революционные прения так захватывали его, что он тихой мышкой сидел и впитывал всё, что говорили эти не по годам умные, но такие малахольные, на его взгляд парни и девушки. Он не знал, что такое анализ и его размышления, пока лишь поверхностно блуждали по всем этим экономическим и социальным законам и выкладкам. Но чутьём зверя он остро осознал ШАНС, который давала революция подобным ему париям и отбросам. Шанс выйти наверх, встать над теми, кто его презирал и, кто чурался его совершенно справедливо и за дело. В обычном обществе, где была власть закона и сословные разграничения, потолок его достижений – каторга. И смерть, неминуемая и неотвратимая, от ножа или алкоголизма. Здесь же звучало главное – кто был НИКЕМ тот станет ВСЕМ! Это волшебное заклинание крутилось в его голове постоянно, заставляя собраться внутренне, бросить пить спиртное, меньше курить табак. Тем более как-то один из студентов-медиков рассказал про мертвеца, легкие которого были чёрны от никотина и словно вымазаны тёмной и вязкой смолой. Представив себе эту картину, Антип ужаснулся и больше не притрагивался к табаку. Он не хотел умереть, не увидев светлого будущего. Его будущего, когда эти заносчивые дворяне, графья и князья будут ползать перед ним, как ползали они во времена Великой Французской революции. Перед тем как отправится на смерть и на гильотину. Ведь это уже было в истории? По крайней мере так ему рассказывали его товарищи по борьбе и у него не было причин сомневаться в их словах, да и сам он потом с наслаждением штудировал литературу по Великому французскому террору.

На молчаливого и внимательного слушателя, постепенно обратили внимание серьёзные партийцы из эсеров и вот «товарищ Степан», в миру Антип Федотович Гайденко, уже почти свой. Он брался за всё, что ему поручала ячейка, выполнял всё скрупулёзно, ревностно, с огоньком, и даже с фантазией. Адреналиновый кураж присутствующий при совершении преступления, здесь был абсолютно такой же. Но тут во главе всего стояла Идея, а не банальные деньги, к которым Антип стал относится настолько спокойно, даже пренебрежительно, что сам удивлялся себе сегодняшнему. Другая алчность полностью завладела его душой, алчность власти над людскими жизнями, и он стал стремиться к ней как к единственной цели своего существования.

Магическая и кровавая формула – цель оправдывает средства, если эта цель, борьба за благо народа, дьявольской клеймом отпечаталась у него в душе. Перед его глазами прошли трагические дни Революции 1905 года, усмирения бунтующих, 9 января, позже названное Кровавым воскресением. 16 летним подростком, товарищ «Степан», проверял конспиративные квартиры, хранил или прятал оружие, взрывчатку, агитационную и запрещенную литературу. Убивал филеров, или приводил в исполнение приговоры против «предателей» дела. И всегда с удивлением и улыбкой осознавал, что его жизнь профессионального революционера практически ничем не отличается от уголовно-бандитской. Только за ним была Сила и Теория, а за «фартовыми» жажда золота и более ничего. Он знал по своему прошлому, что все уголовники – крысы. И никто из них, не доверит другому подержать даже пустое портмоне. И выживает только самая подлая, наглая и безжалостная особь из всех остальных товарок. Сам же Антип слишком дорожил своей шкурой, чтобы даже ради Революции подставлять её ради кого-то. Но с удивлением узнал, что одна студенточка, прикрывая его от полиции, взяла на себя его вину, вину за то, что не совершала. И тут он сделал шаг, который потом добавил большой авторитет, впоследствии работавший на него ещё долгое время. Он пошел в жандармерию и сам рассказал, о том, что это не её вина, а его, и сидит у господ в лазоревых мундирах, невинная девушка, причем склонная к чахотке.

Неизвестно, впечатлялись ли господа жандармы таким актом обоюдного самопожертвования, но дурочку выпустили, тем более она была из хорошей семьи и вправду слаба здоровьем. А Гайденко, на суде полностью признал свою вину, получил 3 года ссылки в Сибирь и охреневший от такого поворота, погрузился в раздумья. Целью его плана было практикуемая в уголовной среде практика отсидок. Когда, дабы заработать дополнительный авторитет, уголовник время от времени «присаживается», чтобы отдохнуть, завести новые знакомства, ну и поднять планку уважения со стороны коллег по ремеслу. А тут оказывается отец студенточки узнав о поступке Антипа, нанял шустрика адвоката и вуаля, вместо мученика за свободу народа, какой-то фарс. Где Сахалин? Где Шлиссельбургская крепость? В Тобольске что ли ему греметь цепями, тем паче никаких цепей ему и не видать? Антип, так матерился в камере на папашу этой дуры, что сокамерники через стенку, зааплодировали его сольному выступлению.

Впоследствии всё оказалось не столь плохо как представлялось «товарищу Степану», оказывается и из ссылки можно сбежать, да не просто куда-то, а в Европу и пожить там, обрастая связями, знакомствами, да и эксы можно делать и там, если есть порох в пороховницах. В дальнейшем полезный и смекалистый молодой пламенный революционер был единогласно принят в ряды и до 17 года чувствовал себя самым счастливым из всех живущих на этой бренной земле.

Глава 2

Глава 2

«Едем не спеша, торопиться нам некуда» – думал Максим, машинально разминая пальцы в желтых, охотничьих перчатках на меху. Вообще, вся эта затея с перехватом Керим-бека через Каракол, выглядела бы донельзя странно, если бы не многозначительное молчание Шумкара на последнем совещании в Пржевальске, перед самим выходом на «охоту». Присутствовал Шкиряк Сергей Анатольевич, краском Пржевальского отряда в 60 сабель, сам Максим, верный Шумкар и комиссар Гайденко. «Куда ж без него» – усмехнулся про себя Максим. Он начал приглядываться к своей новой «правой руке» ещё в Пишпеке, после представления друг другу в штабе дивизии. Гайденко выглядел совершенно типично для сотрудника ВЧК или по-новому – ГПУ.

Комиссар был невысокого роста, с квадратной фигурой, облачённой в непременный черный кожан, судя по запаху – новый. Сбоку висел огромный маузер в кобуре, на ногах галифе серого цвета с офицерскими сапогами. Лицо широкое, скуластое, с тонкой полоской усов над губой, с массивным носом. Глаза узкие, почти татарские, водянистого цвета. Вид его был донельзя высокомерный, и Максим внутренне улыбнулся - такие надменные типажи в прошлой жизни часто встречались среди многочисленных дворецких и камердинеров, в благородных домах.

«Эк его раздуло – подумал Максим всматриваясь в комиссара – и взгляд у него нехороший, душегубский взгляд. Не прост товарищ».

Поручкавшись с представленным ему комиссаром, Максим улыбнулся, представляясь:

- Хардин.

- «Товарищ Степан» - ответил комиссар Гайденко, почему-то нахмурившись.

Максим кивнул на дверь – Как вы смотрите на то, чтобы подышать свежим воздухом Антип Федотыч?

Гайденко чуть скривился, т.к. ему не нравилось ни его имя, ни тем более отчество, кажущееся уж больно крестьянским, сермяжным. Он предпочитал привычный псевдоним как в неформальном общении, так и в официальном. Выйдя на крыльцо, Максим потянулся, разминая затёкшие плечи. Скинул бекешу на перилы овчиной вверх, облокотился на неё и, сняв надоевшую за день фуражку, поднял голову вверх и посмотрел на небо.

- Какие звезды здесь, замечали? Вот смотрят они на нас, воюем, стреляем, а они как висели тысячи лет назад, так и через тысячи лет висеть будут – сказал Максим и полез в нагрудный карман своего американского френча за папиросами.

Следом, скрипя кожей и сапогами вышел на крыльцо Гайденко. Встал напротив, так же опершись на перила, уставился на Хардина, внимательно за тем наблюдая.

- У вас смотрю ранения? – спросил Гайденко проигнорировав, вопрос про звёзды. Максим покосился на левый рукав, где под синей кавалерийской нашивкой и красной звездой с двумя квадратами соседствовали две полоски, вышитые серебряной мишурой.

- Ах это…да было дело – Максим выпустил дым и махнул пачкой папирос – курить будете? Ява.

- Не курю – ответил комиссар – и не пью…- добавил чуть подумав, – почти.

Максим заметил это, глубоко затянулся, выпустил дым и посмотрев на Гайденко, произнёс:

- Вы спрашивайте, что вас интересует Антип Федотыч, а я постараюсь ответить вам полно.

Комиссар заёрзал, снял свою фуражку со звездой и с каким-то вызовом ответил:

- Читал я ваше дельце.

- Дельце? – бровь у Максима недоумённо выгнулась.

Комиссар почему-то смутился, заёрзал еще сильнее и вдруг хлопнув об ладонь фуражкой, зажатой в кулаке, буркнул:

- Дело я имел ввиду. Личное.

- Ясно. Что-то интересное?

Максим читал свое личное дело и знал подробно все вехи своего «героического» пути, на котором он оказался косвенно, и был, можно сказать краем втянут в противостояние между депутатами Оренбургского Совета большевиков - А. А. Коростелевым, и прочими с одной стороны и Наказным атаманом Оренбургского казачьего войска Дутовым с другой.

Итак, Хардин Максим Александрович. Из дворян, 1900 года рождения, Оренбург. Родился в семье надворного советника Александра Петровича Хардина и Екатерины Максимовны Чанышевой. Брак этот мезальянсом не был т.к. оба молодожёна были из старых благородных дворянских родов. Родители вне всякого сомнения любили друг друга и вот на свет появилась сестра Ольга, названая в честь бабушки, а через год Максим, окрещённый в честь дедушки. Жили они хорошо и счастливо на Водяной улице в конце, в своём доме с маленьким двориком. После скоропостижной смерти отца от чахотки в 1910 году, семья словно притихла и траур вдова так и не сняла, до самой своей смерти от испанки в 1918 году. Максим учился в гимназии, а Ольгу отправили в Москву в Московский дворянский институт для девиц благородного звания имени Александра III. Или как его называли - Екатерининский. Начальницей института, была хорошая приятельница мамы Максима - Талызина Ольга Анатольевна, представительная и строгая дама, но справедливая и с добрым сердцем, поэтому отпустили сестрёнку с легкой душой, хоть и с печалью от неминуемого расставания. После отъезда любимой сестры в Москву, события в империи понеслись словно вскачь и стали закручиваться так, будто вожжи, удерживающие их, были отпущены какой-то могучей, но не доброй рукой. Начавшаяся в 14-м году Великая война или Германская - вызвала взрыв патриотизма. Общее сумасшествие от подъема народного энтузиазма, захватила, казалось всех. Ну и, конечно же мальчишек. Все они сразу собрались на фронт, и все грезили атаками на врага и лихими кавалерийскими схватками. Казачий Оренбург вдруг стал оживленным местом сбора для станичников, и гимназисты ходили смотреть после занятий на бравых молодцов, на их джигитовку и вольтижировку. Запах конского пота, оружейной смазки, кожи, металла, блеск винтовок кружил голову похлеще дурмана. Но, увы и ах, мечты так и оставались мечтами, и Максим, и его друзья-гимназисты, понуро склонив голову перед обстоятельствами, предавались чёрному унынию. И опять всё текло своим чередом. Максим учился, а страна воевала. И вот как гром среди ясного неба – поражение. Поражение русских войск в кампании 1915 г. привело к разочарованию общества в возможностях правительства. Жизнь простых людей, да и не простых резко ухудшилась. Появился дефицит, инфляция. Утихшее в начальный период войны забастовочное движение вновь стало набирать силу. Как и везде по стране в Оренбурге вместе с экономическими, стачечники выдвигали и политические требования. И вот 1 марта 1917 года газета «Оренбургское слово» известила о свержении самодержавия. В тот же день начались митинги. Сумасшествие теперь поменяло полярность, начали образовываться самые разные союзы, различные как, но социальному, так и национальному составу. Большое количество поляков, военных и гражданских беженцев, вызвало к жизни польский социалистический союз. Собрания его проходили в школе при костеле, в этом же здании собирались литовцы. Объединилась еврейская молодежь, собирались отдельно и казаки-магометане Оренбургского войска. Собрания и съезды происходили всюду, где имелось достаточное помещение или площадка; железнодорожники, например, устраивали свои съезды в Тополевом саду. Всё это происходило перед расширенными от удивления глазами Максима и вызывало чувство ошарашенности и непонятности не только у него, но и у всей молодёжи, воленс-ноленс захваченной вихрем перемен. Появились какие-то комиссары Временного правительства, городская дума, выборы в которую происходили в ожесточенной борьбе. Избранными в думу оказались и большевики во главе с неким Барановским. В общем-то, что происходило тогда, можно охарактеризовать одним словом – двоевластие и это не могло не сказаться на поведении обычных жителей, по-разному воспринимавших слово «свобода». Участились грабежи, бывали и самосуды.

Убийство рабочего Фёдорова, произошедшее на его глазах, резонанса не получило, да и некому тогда было резонировать. На следующий день Максим найдя «Алексеева» - Коростылева Александра Алексеевича, редактора «Пролетария» и профессионального революционера, большевика, он передал ему гранки и рассказал всё как было, про смерть рабочего. Коростылев, невысокий 30-ти летний мужчина с усами, узким длинным носом на вытянутом лице, почти лысый, вышел из-за стола громыхая сапогами почти торжественно прошагав к Максиму, остановился, одернул свою косоворотку, схватил Максима за руку и сильно её затряс:

- Спасибо товарищ Хардин, спасибо.

Максим смутился и от непривычного обращения – товарищ, и от такого горячего энтузиазма со стороны местного лидера большевиков.

- Вы нам очень помогли! – Коростылев подошел к окну, встал держа руки за спиной, и чуть помолчав, произнёс – не хочет старый мир добровольно уходить, огрызается, вот и кровушку пролил.

- Жалко Анатолия, мать с отцом остались - и опять почему-то замолчал.

Максим стоял, опустив голову, хмурый от стыда и от злости на себя, за трусость как ему казалось, и за своё малодушие. За то, что не смог спасти человека. Коростылёв обернулся, с интересом посмотрев на Максима, чему-то усмехнулся и произнёс, словно прочитав по лицу, что происходило в душе у мальчишки:

- Не корите себя, и спасибо скажите, что живым остались. Сейчас Русь-матушка встряхнётся и пойдут резать друг друга те, кто за старое и те, кто за новое, уж поверьте мне. Буржуазия так просто не отступится. Вы ступайте. Напишите только ваш адрес. Вдруг у вас, из-за нас неприятности будут. Постараемся помочь. И сами обращайтесь, если какая надобность возникнет. И ещё раз спасибо вам.

Максим ушел, а уже 7 ноября Коростылев и все его приближённые большевики были арестованы атаманом Дутовым. Потом была мобилизация Дутовым всех мужчин от 18 до 55 лет, для создания обороны против большевиков, так как казачки не хотели идти воевать, о чём Дутову прямо и сказали. Максим как 17-ти летний смог призыва избежать, но вот многим не повезло и маховик гражданской войны заскрипел, забирая этих призывников, и используя их как смазку, щедро тратя русскую кровь. В январе 18-го заболела мама и сгорела на руках у сына буквально за несколько дней.

Это были одни из самых тяжёлых дней в его жизни, и горьки были воспоминания о тех чувствах и о том состоянии безысходности и отчаяния, что владели им тогда. Ну а позже, 18 февраля красные вступили в Оренбург, и Дутов с девятью самыми близкими офицерами бежал из города. Потом Максима, одинокого, полуголодного в холодном доме найдёт Коростылёв, который почему-то не забудет юного гимназиста, чем-то глянувшегося ему. Дальше будет поступление на службу к красным. Уход из Оренбурга под давлением того же Дутова. Служба в составе Южной группы армий Восточного фронта. Затем были Туркестанские советские командные курсы в Ташкенте. Откуда он вышел краскомом. 22 января 19 года Оренбург был взят опять и Максим уже командир взвода, будет вновь идти по своему родному городу к могиле матери. Весь 19-й год пройдет для него на Туркестанском фронте, где под руководством Фрунзе он будет участвовать в разгроме Южной армии Колчака, далее, в составе третьей Туркестанской кавалерийской дивизии будет оборонять Джаркент и Пржевальск от отрядов полковников Сидорова и Брянцева, ну и как финал активной борьбы - ликвидация белогвардейских войск в Семиречье. Основные силы, представленные атаманами Анненковым и Дутовым были либо уничтожены, либо выдавлены в Китай. Но уже к середине 1920 года, в Семиречье возникло несколько тайных офицерских организаций, ставивших своей целью свержение Советской власти в крае. 31 октября 21 года дивизия была расформирована и Максим был оставлен здесь в составе 4-й Туркестанской отдельной стрелковой бригады. С формулировкой в приказе – для борьбы с бело-казачеством и басмачами. Управление бригады, имело в своём составе кав. группу усиления, которую Хардин и возглавил. Теперь его с отрядом ожидал Пржевальск, Карим-бек и путешествие с комиссаром Гайденко.

- Что меня говорите, заинтересовало товарищ Хардин? – тем временем продолжил Гайденко, продолжая рассматривать Максима – да не всякий пролетарий такой список послужной имеет как у вас – кивнув на нагрудный знак кавалерийского командира РККА и орден Красного Знамени РСФСР.

- Согласен с вами Антип Федотыч, не каждый пролетарий такой список имеет – пожал плечами Максим, затягиваясь папироской и рассматривая комиссара.

Клюква оступилась, скользнув копытом по льду и Хардин вынырнув из воспоминаний, натянул поводья и остановил лошадь. Обернулся к своему заместителю Ковлеву, бывшему сотнику 9-го Оренбургского казачьего атамана Подурова полка:

- Александр Петрович, остановка и кликните мне Шумкара.

Ковлев кивнул, не заметив, как зыркнул на него комиссар, шепнул что-то едущему рядом бойцу и тот привстав на стременах, сложил ладони рупором и прокричал:

- Шумкар! Шумкара к командиру!

Позади засвистели, улюлюкая и смеясь проскакавшему мимо Бакыту. Шумкар лихо остановился рядом с Хардиным, осадив жеребца, который явно рисуясь перед Клюквой, перебирал ногами, перемотанными от бабок до запястий красными бинтами. Максим одобрительно посмотрел на щегольского Шумкара и красавца - коня, укутанного в попону.

Командир оглянулся на Ковлева:

- Александр Петрович, всем перекур, а потом прошу к нам, думу думать – и, тронув поводья направил лошадь чуть в сторону, ближе к покрытой льдом кромке берега речки. Позади зазвучало:

- Спешься-я-я-я.

Максим слез с седла, достал из кожаной сумки, пристёгнутой к седлу, щетку и стал чистить у лошади низы ног. Клюква довольная замахала хвостом и Максим легонько шлёпнул её по крупу:

- Охолонь.

Подъехавшие Шумкар и Ковалёв, так же занялись лошадьми, как, впрочем, и весь отряд. Опытные и старые кавалеристы делали всё без напоминаний. Гайденко же, лошадей не любил, ездить на них тем более, но за годы гражданской войны пришлось смириться, хотя уходом он не занимался, ибо не по чину. Подъехав остановился, так и, оставшись сидеть на своей лошадке. Хардин всё понял и, повернулся к заместителю:

- Александр Петрович, распорядитесь, пусть займутся – и кивнул в сторону комиссара.

Ковлев понятливо посмотрел на командира, тут же прокричал в сторону бойцов:

- Гулько, ко мне!

Боец с брезентовым ведром, подбежав, замер перед сотником.

- Лошадь напоишь и займись товарищем комиссаром.

Когда боец ушел, Максим закончив с чисткой махнул рукой Гайденко:

- Товарищ «Степан», слезайте и прошу к нам.

Шумкар с Ковлевым закончили обихаживать лошадей и встали рядом с Хардиным, чуть погодя к ним степенно подошел и комиссар.

Максим отодвинул в сторону висевшую на ремне походную сумку с биноклем и придвинул к себе кожаный офицерский планшет. Откинув клапан, и достав карту, он развернул её и оглядев всех поочередно, начал:

- И так товарищи командиры…

Гайденко, посмотрев на Хардина брюзгливо перебил:

- Этот ваш Шумкар, не командир, а вообще не знамо кто, и я не понимаю…

Шумкар при этих словах улыбнулся и невозмутимо продолжал разглядывать карту. Хардин внимательно посмотрел на комиссара:

- Вы «товарищ Степан» ошибаетесь, Шумкар не незнамо кто, как вы выражаетесь, а проводник и без него и его знаний об этой местности вся наша операция теряет смысл. И вот ещё, что.… Не советую вам впредь говорить о ком-то в третьем лице, если оное лицо находится рядом, чревато знаете ли. Это на будущее.

Гайденко засопел, под кожей скул у него заходили желваки, лицо покрылось пятнами, но столкнувшись с взглядом Хардина он, явно хотевший сказать какую-то гадость, осекся. Ковлев рассматривающий карту, радуясь подумал: «Эка командир товарища-то, в гавно да всей харей».

- И так проговорим еще раз то, о чем мы знаем - Максим снова поочерёдно посмотрел на всех – банда басмачей под руководством известного нам всем Керим-бека, в прошлом месяце совершила набег на селение Сливкун. Убито трое жителей, уведены лошади и произведён грабёж, так же взято продовольствие, овцы и несколько коров. Отряд Шкиряка, находился в станице Охотничьей, значит Керим-бек не мог пройти с его стороны. Отсюда вывод, он прошел или через Каракол, или в другом месте.

В другом месте не мог – Шумкар посмотрел на Хардина и продолжил – быстро пришел и быстро ушел. С запада долго, да и негде почти. Только здесь – и киргиз ткнул пальцем в карту – Каракол непроходим, так говорят. Но есть место, где можно попробовать перейти, хоть и опасно. Нужны верёвки, хорошие подковы и удача. А Керим смел, и удачлив, хоть и Аяп Койчу.

Максим увидев вопрос на лице комиссара, пояснил:

- Аяп койчу – изверг, злодей, на местном наречии. Продолжай Шумкар.

- Вот здесь ущелье разветвляется – тот ткнул пальцем и повел им по карте – мы доходим до слияния рек Кельтор и Уюктор и поднимаемся вверх вдоль долины реки Кельтор до ледника, уходим ещё влево и до самого хребта.

Гайденко подозрительно посмотрел на Шумкара:

- А ты - то откуда знаешь?

- Знаю – коротко ответил проводник, даже не повернув головы к вопрошающему.

Комиссар это заметил и презрительно оттопырив губу произнёс:

- Разветвляется…ишь ты.

Максим так же без эмоций продолжил:

- Шкиряк, дежуря здесь на развилке в прошлый раз оставил корм для лошадей. Время прошло не много, не должен испортится.

Тут наконец подал голос Ковлев:

- А что оставил?

- Три куля овса и пудов 20 сена. И с собой у нас не мало.

- Ого – довольно хмыкнул Ковлев – эдак хватит и спустится и вернуться если что.

Максим сложил карту и посмотрел на бывшего сотника:

- Спуститься, спустимся, а вот на счёт вернуться…не знаю - Максим замолчал.

Это заметил комиссар Гайденко и тут же вскинувшись, удивленно спросил:

- Как это не знаю, почему не знаю? Мы что не вернёмся, почему? Что вы задумали тут?

Комиссар, возмущенно крутя головой смотрел то на Хардина, то на Ковлева и даже на Шумкара, ожидая ответа.

Максим повернулся к Гайденко, посмотрел на него, усмехнулся и медленно, чеканя каждое слово начал говорить:

- Потому, что приказ недвусмысленно гласит, если вы не забыли, найти банду Керим-бека и уничтожить. Вы помните Антип Федотыч?

Комиссар согласно кивнул головой.

Так вот – продолжил Хардин – стало известно, что к банде Керим-бека примкнуло подкрепление. И теперь у него вдвое больше людей. А это примерно 110 или может даже 130 сабель. Не точно, но примерно так.

Гайденко снял кепку, и промокнув платком лоб спросил, глядя на Хардина:

- Откуда это стало известно?

Шумкар наконец повернулся к комиссару:

- Нам повезло. В Сливкуне оказался человек, который знает Керима и многих его людей. Он не трус и поэтому смог разглядеть многих, кто пришел в селение грабить. Так вот, помимо людей Керима, там было много пришлых. А ещё этот человек умеет считать - и Шумкар снова отвернулся от Гайденко.

Тот, с недоумённым выражением лица уставился на Максима:

- Почему я тогда об этом ничего не знаю?

Максим скрестив руки на груди пожал плечами:

- Потому что когда на совещании в штабе у Хорина мы дошли до этого места, вы сказали, цитирую дословно: «Да что тут рассусоливать, доблестные красные конники не порубают вшивых басмачей?» Потом поднялись и вышли.

Гайденко, стоял открывая и закрывая рот. На комиссара было жалко смотреть, и Ковлев смущённо отвернулся, Максим же достал папиросы и закурил, а Шумкар подойдя к коню, обнял того за шею, и что-то тихо, едва слышно начал шептать ему. Гайденко, только сейчас осознал в каком дурацком положении оказался, мало того, что он пропустил важную информацию, так и ещё и попал в ловушку собственной глупости, отправившись добровольно в бой с вдвое превосходящим по численности противником. Причём приказ был прост и ясен как день – уничтожить и другого толкования не имел. А что бывает за невыполнение приказа, сам знал не понаслышке. Участвовал так сказать в наказании. Он понял, во что ввязался и назад уже было не повернуть. «Товарищ Степан» мог, конечно, отыграть обратно, сесть на лошадь и уехать. Но это стало бы таким ударом по репутации его как партийщика, что отмыться ему было бы очень непросто. Тем более его, как эсера, переметнувшегося в стан ВКП(б), не все воспринимали положительно. Вот если бы Керим-бек перестрелял всю эту банду, как он про себя называл отряд Хардина. Тогда бы шанс был. Маленький, но всё же лучше, чем лечь под пулями басмачей.

Глава 3

Глава 3

Яркое, горное солнце прошло зенит, и день стал идти к завершению. Склоны, покрытые зарослями облепихи, барбариса, шиповника, и утопающие в изумрудной зелени остались позади. Наполненный их ароматами воздух сменил более прохладный и какой-то еловый. Отряд прошел полдня с момента последней остановки и растянулся на полверсты. Максим посмотрел на ехавшего слева Ковлева:

- Александр Петрович, как там вьючные?

Сотник оглянулся в хвост колонны:

- Трусят потихоньку командир, хорошие лошадки, спасибо Шкиряку.

Вьючными в отряде были лошади алтайской породы, низкорослые, с крупной головой и прочными копытами. Обитая в горных местностях, эти лошади отлично справлялись с работой в горах, в упряжке, с седлом и вьюком. Здесь в Киргизии в красной кавалерии их очень ценили, прежде всего, из-за их неприхотливости, минимальной потребности в уходе, способности долго и хорошо работать даже в суровых условиях. Это был подарок от Шкиряка Максиму в дань уважения и для успешного выполнения задачи. Именно на них лежала ответственность за выживаемость отряда, так как они несли и корм, и воду, и боеприпасы, а также снаряжение, без которого было невозможно выполнить то, что они задумали.

Ковлев в свою очередь спросил у Максима:

- Командир, я всё в толк не возьму как Керим смог уйти? Ведь и правда Каракол не проходим и хребет нигде не пройдешь, по крайней мере все об этом знают?

Вместо Хардина ответил Шумкар, едущий рядом:

- Он никуда не уходил, лошади там нигде не пройдут, только люди и то со снаряжением для горновосхождения.

- Вот оно как – и Ковлев посмотрел на Шумкара – а откуда тебе об этом известно?

Шумкар улыбнулся, подмигнул бывшему сотнику, но промолчал.

- У него в отряде Керима свой человек – ответил за Шумкара Максим.

Ковлев слегка обиженно произнёс:

- А мне не могли сказать?

- Не могли, в нашем отряде человек Керима.

- Что!? Да как же это! Кто он? Выяснили? – сотник аж привстал в стременах.

- Нет, не выяснили, да и не выясним, если он сам не выдаст себя – произнес Шумкар спокойно.

- Значит, Керим знает о том, что мы идём? – все никак не мог успокоиться Ковлев переводя взгляд с Хардина на киргиза.

- Знает Александр Петрович, скорее всего знает – ухмыльнулся Максим и вытянув руку посмотрел на свои наручные часы Wilsdorf & Davis на кожаном ремешке с крышкой, так называемые полухантер, т.к. в крышке было отверстие чтобы видеть циферблат – вот что друзья, до развилки ещё час-полтора, поэтому заночуем там и как раз заберём фураж, оставленный Шкиряком. Александр Петрович? – Максим вопросительно посмотрел на сотника.

- Да, да, конечно, сделаем Максим Александрович – кивнул Ковлев, думая о чем-то своём – но позвольте, если Керим знает, что мы идём то будет засада? Не понимаю тогда – и Ковлев недоумённо посмотрел на Хардина – может не зря этот заволновался – и сотник кивнул через плечо, туда, где позади чуть под отстав, плёлся за ними потерянный комиссар на лошадке.

- Я намеренно осадил этого вахлака – Хардин внимательно посмотрел на Ковлева – он примерзейший типус, яркий представитель своего племени, да к тому же, как оказалось – трус.

Ковлев непонимающе смотрел на Максима:

- Но вы не будете спорить, что у него есть повод волноваться, ведь банда в два раза больше имеет сабель, чем мы?

- Имеет, не спорю, но тут всё очень непросто Александр Петрович. Известно, что Керим связан, а то и подчинялся полковнику Сидорову, а он как вы знаете после убийства атамана Дутова в 21 году, был серьёзной силой по ту сторону границы, активно действующей против нас. Появились данные о том, что Сидоров до своего уничтожения установил плотное взаимодействие с Куршерматом, ферганским басмачом, которого разбили в прошлом году. По информации в штабе, сейчас Куршермат в Афганистане и оттуда руководит бандами. Тут оставался его протеже Муэтдин-бек, которого уже расстреляли в октябре прошлого года. А Керим – родственник Муэтдин-бека. Заметили связь? Далее, есть слух, что через Каракол Керим не проходил, на лошадях по крайней мере точно, значит он прошел через хребет с помощью альпийского снаряжения. Но басмачи и специальное снаряжение вещи несовместимые, но если вы не знали, то в городе Верном в 1909 году было открыто отделение Русского горного Общества в Семиречье. Кто-то из бывших офицеров Сидорова явно знаком с альпинизмом не понаслышке и находится в отряде Керима. Лошадей для них приготовили уже здесь, как это не печально. Тем более Шкиряку не разорваться, контролируя ущелья. А недовольных Советской властью тут, более чем предостаточно. Я думаю план у них таков, совершив нападение на Сливкун, и пополнив запасы лошадей и провианта, они отступили по Караколу на ледник, что расположен у самого хребта в верховьях реки. Либо на Кельтор, либо на Уюктор. Там они займут оборону, благо места, где хорошо окопаться предостаточно, и будут ждать нас. Выбить их оттуда нам нереально без горного орудия, тем более у нас его нет. Надежда только на пулемёты. Мы с Шумкаром долго размышляли над целью их сидения на леднике. И пришли к выводу, что они специально сели там. Им из ущелья не вырваться, но не самоубийцы же они? Но нас мало, и они это знают. Когда мы выйдем на них, будет бой, но у них численный перевес. Значит, они рассчитывают, что мы оповестим Шкиряка о том, что происходит и запросим помощь.

- Но зачем им это? Все эти сложности? – спросил Ковлев.

- А затем, что если Шкиряк придёт, то он оголит направление с Охотничьего на Китай. А это им и нужно. Я думаю, они приготовили крупный отряд для совершения вторжения. Человек Шумкара отправил голубя с информацией о составе и о численности, а также о предполагаемом маршруте басмачей, но второго голубя у него нет. Да и опасно это. Так что проверяем сначала здесь на Кельторе, если их нет, идём на Уюктор. При обнаружении, будем уничтожать, при этом помня, что они имеют возможность снабжения из-за хребта.

- Каким же образом командир? – нахмурившись спросил Ковлев вопросительно смотря на Хардина.

Всё просто – вместо Хардина ответил Шумкар - они используют полиспаст. Тали и блоки. На вершине вбивают два бревна и поливают водой. Когда они заледенеют, натягивают веревки и поднимают снизу груз. Долго, но надёжно.

Тут Хардин невесело вздохнув, продолжил:

- Задача не простая друзья, нам нужно связать их боем, и более того уничтожить. Мы знаем, что они будут, бросая лошадей уходить, придётся преследовать их, т.к. Керима нужно брать живьём. Но они не догадываются о нашем сюрпризе.

Шумкар внимательно слушавший диалог, усмехнулся. Ковлев посмотрел на него и на Хардина:

- Сюрпризе?

Мы взяли альпийское снаряжение: молотки, манильская пенька, крючья с кованым ухом. Всё это несут наши лошадки. Мы с Шумкаром сами укладывали и увязывали всё добро на лошадей, поэтому в отряде никто о них не знает – и Максим с довольным видом посмотрел на сотника Ковлева.

- Ах, вы молодцы – Ковлев посветлел лицом и радостно рассмеялся. К нему присоединился Шумкар, а вслед за ними и Хардин.

Отсмеявшись, Максим продолжил:

- Диспозиция, когда и, если выбьем Керима за хребет следующая - первыми поднимется Шумкар и ещё пару бойцов - это разведчики. Если всё спокойно, они быстро поднимают пулемёт и устанавливают его для защиты. Наверху занимают оборону и начинаем подъём остального. Далее поднимаюсь я и ещё один боец – Максим посмотрел на Ковлева - Вы подготавливаете груз к транспортировке. Когда у вас все будет готово, первыми отправляете ещё людей потом груз потом опять люди. В таком порядке и не иначе. Все лошади и часть людей вместе с вами остаются внизу. У Керима тоже не будет коней, и уходить он будет сначала пешочком, а там и мы за ним. Ждёте нас неделю, потом уходите, спрятав в условленном месте еду. Ну а не вернёмся…значит судьба такая. Всё ясно?

- Так точно командир – кивнул Ковлев.

- И оба посматривайте за Гайденко, я не хочу эксцессов и неприятностей в самый ответственный момент – обратился Хардин к обоим. Шумкар кивнул, а Ковлев наклонившись к Максиму тихо и многозначительно произнёс:

- А может его того?

- Вы этого не говорили Александр Петрович, а я этого не слышал – посмотрев сотнику в глаза ответил Хардин и помолчав добавил – но впереди бой, а там всякое может случится.

Ковлев с Шумкаром переглянулись и синхронно кивнули друг другу.

- Так, заговорщики! Все задачи определены. Нас ждет привал, крепкий здоровый сон, и завтра раненько поутру выезжаем – Максим дав шенкеля отправил лошадь вперед. За ним двинулись и товарищи, а следом и всё их доблестное войско.

Утро добрым не бывает, и когда Хардина разбудил заранее предупреждённый часовой, он в очередной раз убедился в справедливости этой сентенции. Вчера быстро развесив котелки над кострами, люди поужинали, и тут же расползлись по заранее поставленным палаткам. Лагерь затих и кроме скрипа сапог часовых, а также тихого фырканья и храпа лошадей ничто не нарушало ночную тишину предгорий. Максим перед сном решил поговорить с комиссаром, озвучив ему планы на ближайшее будущее, но тот, на удивление вежливым тоном ответил:

- Товарищ Хардин, я не сомневаюсь, что вы знаете своих людей лучше меня и в руководство не лезу. Надеюсь у вас получится выполнить приказ командования. Ежели от меня что потребуется, говорите. А сейчас давайте-ка спать, устал за день.

Максим понятливо кивнул, вышел из палатки направился к себе, размышляя по пути: «Однако придавило Гайденко перспективой получить свинца. Ишь как присмирел. Мол, ты действуй, а я умываю руки, но за всем смотрю и по возвращению представлю всё в том свете, в каком мне будет выгодно. Так что лучше со мной дружить. Но инцидент с револьвером он не забыл, да и отношение к себе тоже чувствует».

С этими мыслями укутавшись в овчинное одеяло, Максим провалился в сон. Он был наполнен какими-то смутными видениями, в которых была мама, вместе с сестрой Ольгой. И их глаза, смотревшие на него с какой-то жалостью и вопросом, стояли перед ним даже после пробуждения.

После подъема, он отправил часового будить Ковлева и Шумкара и поднимать остальных. Настроение было паршивым и, умываясь, он дал себе зарок, если вернётся, то приступить, наконец, к вдумчивым поискам сестры, не откладывая это дело в долгий ящик.

Через час, позавтракав, отряд, забрав фураж, выдвинулся вдоль отрога в долину реки Кельтор, согласно направления указанного Шумкаром. Мимо них текла речка местами во льду, с берегами усеянными камнями цвета коры дуба, разных размеров и форм. Склоны, были покрыты у самых верхушек снегом и колючим кустарником, а огромные ели высотой в несколько саженей стояли местами стеной. Всё это заставляло спешиваться и подниматься пешком вдоль русла, уходящего вверх под всё большим углом. Эта дикая красота играла такой палитрой красок, что не оставляла равнодушными никого и то один, то другой боец останавливался, замирая на мгновенье, чтобы полюбоваться этой не похожей ни на что природой.

Шумкар, подъехал к Хардину, держа Бакыта рядом с Клюквой:

- Командир, дальше пойдем, спешившись, там травяные террасы, потом пойдёт крупная осыпь, это ориентир, что приближаемся к леднику. Но перед этим надо пройти курумник, правда, он не везде.

Максим вопросительно взглянул на проводника.

- Курумник - довольно большие обломки скал – пояснил Шумкар – дальше сам ледник, за ним перевал. Керим и его люди наверное встанут левее, юрт 5-6 не меньше, но перед перевалом, ниже будут огневые точки. Каракольский Западный – единственный перевал, который они могут перейти без тяжёлых усилий. Да - пешком, да - с верёвками и крючьями, но перейдут. Будет нелегко, всё-таки почти верста до седловины при подъёме вверх с углом градусов 30-35.

- Сколько осталось примерно? – спросил Максим.

- Слева от нас озеро Ала-Кель. Такой красоты ты не видел, жаль, нет времени показать – улыбнулся Шумкар – значит осталось версты три, поэтому надо спешиться, а то вон как растянулись – и Шумкар махнул рукой назад туда, где шли люди и кони, вытянувшиеся почти на версту.

Максим дал приказ к остановке, и сказал Ковлеву выбрать двух бойцов для разведки. А в это время, собравшись вместе командиры, решили обсудить дальнейшие действия.

Комиссар Гайденко, который с утра не проронил ни слова, слез с лошади и направился к терпеливо ждущим его Хардину, Шумкару, и Ковлеву.

Максим постоял минуту в задумчивости, рассматривая окружающий пейзаж, потом посмотрел на собравшихся и произнёс:

- Товарищи командиры, объявляю постоянную готовность к бою, действовать будем согласно данных, которые получим от разведки. Предварительно, план таков - при обнаружении противника и после изучения его диспозиции, организуем пулемётные расчеты в стороне и как можно выше русла реки. Противник будет выше нас и соответственно занимает преимущественное положение. Нужно уровнять шансы, поэтому Шумкар бери двух бойцов и на разведку, посмотришь, что там и как, и сразу определись с огневыми точками для пулемётов.

Комиссар, стоявший рядом, поинтересовался:

- Как они станкачи туда затянут? В них же пудов шесть?

- Это если «Максимы» товарищ комиссар, у нас же австрийские "Шварцлозе" под немецкий калибр 7,92 вес всего 2,5 пуда со станком, двое унесут, да еще МГ 08/18, тот вообще меньше пуда весом.

- А это что за зверь такой? – спросил удивленно Гайденко.

- Разработан в конце войны немцами, модификация 8-ой модели калибр 7,92, более облегченный вариант. Кожуха нет, охлаждение воздушное, может переносится одним бойцом. Питание ленточное в коробе, короб не отдельно, а крепится к пулемёту. Выпускался для аэропланов, кавалерии, горной пехоты и самокатчиков. Этот кстати с Фоккера сбитого и сняли. Из минусов, быстро перегревается, стрельба только короткими. Ну, это расчёты помнят. А так как мы сейчас та самая горная пехота, то такой пулемёт самое оно.

- Тащ, командир, по вашему приказанию прибыли! – послышалось позади.

Максим развернулся – А, охотники – и, улыбнувшись, продолжил – бравый вид, хвалю.

Подошедшие два бойца, были явно оренбужцы. Всё кроме бекеш, выдавало в них принадлежность к оренбургскому казачеству – темно-зеленый чекмень с газырями, но без погон, серо-синие шаровары, светло-синие лампасы. Папахи, правда, со звездочками. На боку шашка, в руках драгунские мосинки. Патронташи, гранаты и кинжалы на поясе. Одним словом, экипированы полностью.

Комиссар почему-то недовольно скривился, но промолчал.

Хардин продолжил:

- Сейчас пять часов пополудни, вам и Шумкару идти около 2 вёрст. Как ходить и что смотреть знаете, не новички.

Имейте ввиду, дозоры у Керима будут, смотрите, поэтому зорче – осторожность и внимательность на первом месте. Мне нужно знать, где у них заслон. И сколько там людей. Дождитесь ночи и попробуйте взять кого-нибудь из людей Керима. Но не лезьте на рожон – нет, так нет. Приказ ясен?

- Так точно! – одновременно грохнули казачки.

- Идите и удачи вам – подытожил им вслед командир.

- Почему они у вас отвечают по старорежимному? Что за контрреволюция? – не утерпел и вставил шпильку комиссар.

- Во-первых, как и многие в Красной армии, они служили до этого в царской, а привычка осталась, вбитая накрепко. Во-вторых, не все, что было в армии при царе – плохо; пушки царские мы используем и винтовки, и ничего контрреволюционного в этом не видим, вы согласны со мной? – Максим посмотрел на Гайденко.

Тот хотел было возмутиться, но против истины как говорится, не пойдёшь. Поэтому молча стоял, недовольно надувшись.

Максим же продолжил:

- Следуя вашей логике, мы должны бросить жить в домах, построенных царём, не ездить на паровозах царских, и вообще пока своего не наделаем построить шалаши, одеть шкуры как древние дикари и с палками идти в бой. Куртка на вас тоже царская между прочем. Для самокатчиков.

Максим отвернулся от кислого и уязвлённого правдой комиссара к своему заместителю:

- Александр Петрович, собирайте комвзводов, проводите инструктаж в свете всего обговоренного. Как вернётся Шумкар с дозорными, составим подробный план и доведём до людей. И ещё, костры не жечь. У нас пять печек Лундквиста и керосин к ним. Распорядитесь раздать для приготовления горячего. Каптенармус Свиридов укажет где взять. Пулеметчики пусть готовят свои механизмы, смажут и патроны достанут, они знают. Один на правую сторону, один соответственно на левую и пару в низине. Выполняйте.

- Слушаюсь! – кивнул Ковлев и отправился отдавать распоряжения.

- Теперь с вами товарищ комиссар. Я не ваш прямой начальник, но всё же хочу кое-что пояснить – обратился Хардин к Гайденко – обстановка боевая, поэтому прошу быть предельно внимательным, от отряда не отходить, могут и похитить, а потом выпытывать наши планы. Думаю, что вам этого не хочется. Во время боя тоже не стоит геройствовать, и уж тем более поднимать людей в какие бы то ни было атаки и прочие сумасбродные вещи.

При этих словах Гайденко метнул на командира гневный взгляд, но тот, сделав вид, что не заметил, продолжил:

- Сейчас же рекомендую поужинать и поговорить с людьми, поддержка и моральное состояние бойцов — это ваша прямая обязанность.

Комиссар, дослушав, развернулся и ушёл.

Хардин некоторое время глядел в спину уходящему: «Да уж, поддержит он, от него дождёшься, не говорит, а лает. С людьми нормально общаться не умеет. И откуда у апаша такой снобизм к нижестоящим? Вот ведь права поговорка – из грязи в князи».

Глава 4

4 глава

Максим расседлал Клюкву и, занявшись уходом и чисткой, через час напоил её, потом усевшись на седло стал разбирать дорожные сумки. Отставив в сторону дорожный саквояж, именуемый «Gladstone bag» в честь премьер министра бриттов Глэдстоуна, ставший неотъемлемым атрибутом для многих путешественников в мире, он достал длинный плоский футляр, обтянутый черной кожей. Отщёлкнув замки, поднял крышку. Позади послышались шаги, и деликатное покашливание Ковлева:

- Максим Александрович, не помешаю?

- Ни в коем разе Александр Петрович, вот разбираю вещи, пока есть возможность.

- Все указания выполнил, взводные проинструктированы, пулеметчики готовятся, кашевары уже заканчивают, скоро ужинать – доложил Ковлев.

- Что у нас сегодня, а то признаюсь, проголодался?

- Похлебка гороховая с говядиной, да пшёнка с мясом, чай и сахар. Лепёшки.

- Не дурно, ужин хоть куда – произнёс Хардин кивнув, потом достал из футляра винтовку и показал её Ковлеву.

- Немка? – спросил Ковлев, разглядывая экземпляр немецкого оружейного искусства.

- Она самая, Кар 98, новая, заказал через Москву, но есть и нюанс – и Максим прищурившись с улыбкой, снизу глянул на сотника.

- И в чем же он?

- Вот смотрите – и Максим развернул винтовку – здесь загнутая вниз рукоятка затвора и тут крепление, вот для этого - и он вынул длинный футляр черного цвета.

Ковлев взял футляр и открыл его. На ладонь выпала трубка длинной дюймов 10-15.

- Прицел? – спросил он.

- Он самый, трёхкратный, от Hensoldt. В Германскую поставляли их на передовую немецким «охотникам». Удобная вещь. Уже и пристрелял. Пойдете со мной на охоту вечерком? А? Товарищ бывший сотник? – спросил Максим шутливо.

- Почту за честь. Ну и как она бьет? – заинтересованно вертя прицел в руках спросил Ковлев.

- 6 пуль из 10 на расстоянии 250 саженей в ростовую мишень, а на 400 саженей в ростовую мишень 4 пули из 10.

- Неплохо Максим Александрович, очень неплохо - произнёс Ковлев удивлённо.

- Но это при условии, что с патронами проведены определённые манипуляции Александр Петрович, есть у меня умелец один, сделал на заказ 100 штук.

- Однако сколько ухищрений требует меткий выстрел – покачал головой Ковлев отдавая винтовку обратно.

- А как вы думали? Немцы умудрялись «охотниками» почти дивизию за месяц у лимонников выкашивать. Эх, да что говорить, рассказывали в прошлую войну в полках 71-й пехотной дивизии, стоявшей в Румынии, в первой же атаке выбили всех офицеров и попадали даже в пулеметное гнездо. Страшное оружие при грамотном использовании – произнёс Хардин и оба задумались на некоторое время, погрузившись в свои мысли.

- Но это не все сюрпризы Александр Петрович – произнёс Максим, вернувшись из своих раздумий – вот смотрите.

Хардин достал ещё один футляр, квадратный и глубокий, коричневого цвета с выдавленной на нём надписью Maxim Silencer Company, а следом Model 1912.

- Хайрем Максим оказывается изобрёл не только всеми любимый пулемёт, но и приборы неслышной стрельбы, как вам такое? – спросил Максим у Ковлева. Тот, открыв коробку, разглядел толстый черный цилиндр и двадцать каких-то шайб, уложенных в пазы.

– Мда – произнёс слегка озадаченно Ковлев – вот ведь точно сказано - век живи и век учись.

- Принцип действия достаточно прост. Перегородки с отверстиями находятся внутри. Пуля, летя сквозь канал прибора, образованный отверстиями в перегородках, не встречает никакого сопротивления, и покидает его, отправляясь к цели. Следующие за ней пороховые газы, находясь под большим давлением, сталкиваются с перегородками и замедляются. Сам цилиндр выполнен из алюминия, из-за его большей теплопроводности. А эти насадки - переходники. Тем самым можно поставить прибор на разные виды оружия. Очень удобно. Звук прячет феноменально. Да вы и сами увидите, и попробуете сегодня, если составите мне компанию.

- С удовольствием – Ковлев кивнул.

- Ну, тогда отужинаем для начала – Максим поднялся и вместе с сотником отправился к котлам, у которых уже сидели бойцы.

Глава 5

Глава 5

К ночи температура упала, и довольно сильно. Промозглый и холодный ветер порывами спускался с ледника, дул в лицо и оседал на нём мелким бисером влаги. Шумкар зябко поёжился и поправил капюшон башлыка, плотно запахнув лицо и оставив лишь щель для глаз. Колпак был подбит подкладкой из холста с подстилкой из верблюжьей шерсти. Его башлык был офицерским и поэтому имел оторочку серебряным галуном по швам и по кругу колпака. Шумкар любил этот предмет снаряжения, хорошо защищавший голову как от солнца или как сейчас - от пронизывающего горного ветра. Положив карабин рядом с собой на камень, он лёг на плотный мат из конского волоса, бывший лучшей защитой и от сырости, идущей от земли, и от холода камней. Казаки дозора ушли вперёд, а он остался, ожидая их возвращения, вглядываясь в темноту наступившей ночи и прислушиваясь ко всем шорохам и звукам, нарушавшим время от времени ночную тишину предгорья. Вокруг было тихо, и он незаметно для себя погрузился в воспоминания.

Шумкар не был киргизом, он был узбеком. Шумкар - не имя, это прозвище, данное ему киргизами, которое означало – сокол. Его настоящее имя было – Сейид или если полностью: Мир-Сейид-Ходжа Мир-Абуль-Хайдер-Мир-Бадалев. Отец назвал его в честь последнего эмира Бухарского эмирата - Сеида Мир Мухаммед Алим-хана, тогда ещё наследника Его Высочества Бухарского Эмира.

Его отец Мир-Хайдер-Ходжа Мир-Абуль-Касым-Мир-Бадалев, или как по-русски звучало его имя - Мир Хайдар Касымович Мирбадалев был русским офицером, родившимся в Оренбурге в 1860 году и там же окончившим уездное училище. Потом отец исполнял обязанности вольнонаемного старшего письменного переводчика в Политическом агентстве в Бухаре. В 1891 году был пожалован личным дворянством. И стал кадровым офицером Российской армии. Эмир доверял ему абсолютно и назначил письменным переводчиком Его Светлости Эмира и заведующим «Русской канцелярией» Эмира Бухарского. Тогда же отец переехал в основанную в 1888 году Новую Бухару, находящуюся рядом со столицей Бухарой на расстоянии 12 вёрст. В 1894 году, когда родился Сейид, у отца уже был Станислав 3 степени, которым он гордился как первой наградой. Наград потом было много и все они, как помнил Сеид, радовали отца и были предметом гордости сына. Анна 3-й степени, Станислав 2-й степени, Анна 2-й степени. Мальчишкой Сеид, бывая в кабинете отца, часто просил того дать ему на них полюбоваться. И потом, перебирая их пальцами, мечтал когда-нибудь заслужить право носить такие же, а к ним, чем чёрт не шутит и Святого Георгия за воинские подвиги.

Когда Сеиду исполнилось 10 лет, отец отправил его в свой родной город, город своей юности. В Оренбург. Там он поступил в Оренбургский Неплюевский кадетский корпус. Учиться было интересно, хоть и сложно. Курсы обучения приготовительный, нижний, средний и верхний. География, история, математика, рисование, зоология, французский и немецкий языки. После них военные дисциплины: топография в поле, артиллерия, полевая фортификация, начало тактики и малая война. Ну и основные - Закон Божий и русский язык. В случае с Сеидом, закон Магометанский заменял Закон Божий. Кроме этих предметов, все кадеты обучались гимнастике, плаванию, танцам и церковному пению, а с верхнего класса еще и фехтованию. Очень важным внеклассным предметом, которому уделялось особое внимание, была верховая езда.

Самым любимым временем года для Сеида было лето, ведь именно тогда с 1 июня по 15 августа всё училище выезжало в летние лагеря, расположенные недалеко от реки Сакмары, где для кадетов были сооружены бараки. Именно там кадеты получали специальные практические навыки и умения, которые им в дальнейшем так были нужны. Сеид учился отлично и уже на среднем курсе был отмечен правом ношения петлиц из золотого галуна, как отличающийся успехами в науках и хорошим поведением. Чем он безумно гордился, нося петлицы на своей казачьей форме, бывшей официальной формой кадетского корпуса. Сразу же его произвели в унтер-офицеры, осуществляющие надзор за другими воспитанниками. Хоть это было и не совсем по душе юному узбеку, но приказ есть приказ. Шесть лет пролетели быстро и вот дрожащий как осиновый лист Сеид стоит на экзаменах в присутствии директора корпуса, инспектора классов, его помощников, преподавателей и ассистентов. И получает 1 разряд, высший по сумме баллов. С правом внеочередного поступления на службу в Оренбургскую конную казачью артиллерию или в Оренбургское и Уральское казачьи войска сотником. И после недолгого отдыха дома в кругу семьи, принимая заслуженные поздравления от отца, матери и младшей сестрёнки с братом, он отправился в Оренбургское казачье войско. Недолгие сборы, и вот уже он в пути в числе таких же выпускников получив назначение в 5-ый Оренбургский казачий Его Высочества эмира Бухарского полк. Приехав в Ташкент, он сразу окунулся в службу. Вскоре отец стал получать конверты, на которых с гордостью читал длинную надпись, выбитую на почтовом бланке: 5-ый Оренбургский казачий Его Высочества эмира Бухарского полк, 2-ая бригада 1-ой Туркестанской казачьей дивизии 1-го Туркестанского армейского корпуса Туркестанского военного округа. До краха империи оставалось семь недолгих лет.

Тряхнув головой, Шумкар выплыл из прошлого, а шорох камней, осыпающихся из-под сапог приближающихся людей заставил прийти в себя и напрячь зрение. Взяв на прицел размытые фигуры, мелькающие темноте, он стал ждать. Через несколько минут послышался глухой крик совы.

«Свои» - подумал Шумкар.

Но осторожничать не перестал. Достав кинжал, он положил его рядом, чтобы дотянуться в случае надобности для броска. Шуметь сейчас было совсем не с руки. Две крадущихся друг за другом фигуры бойцов, приближались, мелькая меж валунов. Перед тем как отправить обоих вперёд, он предупредил казаков, чтобы по возвращении, подходили по одному. Битый жизнью, опытный Шумкар помнил, что предатель до сих пор в отряде. И это мог быть кто угодно. Возможно один из тех, с кем он пошёл в дозор. Не доходя 20 саженей, бойцы остановились, пытаясь разглядеть его в темноте. Шумкар тихим свистом обозначил себя. Один тут же побежал к месту, где он залёг. Второй остался ждать.

«Молодцы, делают, как я приказал» - подумал Шумкар.

Казак, тихо скользя, перекинул тело через камни и в мгновенье оказался рядом.

- Шумкар, то я – Нелюбин, старшой дозора – зашептал казак сквозь тяжёлое дыхание.

- Курить надо меньше Нелюбин, дышишь как старый мерин – смеясь, подначил Шумкар.

- Да тут такие буераки, чуть ноги не обломали, и всё вверх да вниз, мы ж боле на конях привычные – махнул рукой Нелюбин оправдываясь.

- Силин как? Не взмэрз?

- Не, живой, согрелись пока сюдой ползли. Звать его?

- Давай и расскажите, что и как.

Казак Силин, получив сигнал возвращаться, с не меньшей ловкостью оказался рядом, присел согревая дыханием замершие ладони.

- Нате-ка испейте кафа, взбодритесь, хоть и горько, а надо. Спать нам пока не придётся – Шумкар протянул продолговатую бутыль в мелкой оплётке.

Это была «вакуумная фляжка». С 1904 года названная звучным именем Термос.

Казак Нелюбин взял маленькую алюминиевую крышку с надписью «Thermos GmbH», и, прихлёбывая обжигающий кофе сказал:

- Ух, жгёть зараза, сколько не пью, а всё дотумкать не могу, как оно там горячим остаётся. Ещё с германьщины видел, а не привыкну.

- Наука! – авторитетно вставил своё слово Силин, смотря как напарник пьёт обжигающий напиток.

- Теперь рассказывайте подробно – и Шумкар держа карабин, вглядывался в темноту, в тоже время, не выпуская из поля зрения казачков.

Нелюбин передал термос Силину и, расправив усы, приосанившись, начал:

- С полверсты, ежели отседова считать, они и засели, дымком попахиват, антабка звенит да временами говор, дурачье, одним словом.

Силин прихлебывая кофе подтверждающе хмыкнул.

Нелюбин продолжил:

- Далее поворот, тама за ним, я так поразмыслил их стойбище, места хватит и для юрт, и для лошадок.

- Ну-с, тогда давай приступим Нелюбин, Силин двигайся ближе, накроешь нас брезентом и сам залезай - дал указания Шумкар - держи Силин фонарь и свети, а я кроки набрасывать буду, и поправляйте друг друга, если кто что запамятовал – всё понятно?

Казачки дружно кивнули. Через час Шумкар закончил работу со скелетом кроки, перенёс с карты на бумагу наиболее важные ориентиры и контуры, с пометками. Убрав всё в полевую сумку, забрал фонарь у казака и осветив сначала одного, потом другого, весело произнёс:

- Ну и сонные у вас рожи братцы. Вперёд, ещё раз глянем и до командира.

Оба бойца рассмеялись и нырнули в ночь следом за идущим бесшумно, словно кот Шумкаром.

Максим проснулся от толчка вестового и его шёпота:

- Товарищ командир, товарищ командир, там Шумкар с дозорными вернулся, ждут.

Максим поднялся, накинул бекешу и папаху и вышел из палатки. Проводник как всегда стоял рядом со своим верным Бакытом, тут же переминались казаки.

- Шумкар, бойцы тебе нужны? – тихо произнёс Хардин, подойдя к ним. Увидев отрицательно движение головой, Максим повернулся к казакам:

- Если голодные, подкрепиться и спать.

Те дружно кивнули и растворились в темноте.

Максим посмотрел на Шумкара:

- В палатку?

- В палатку – кивнул тот, напоследок похлопал коня по шее и двинулся вслед за Хардиным.

Усевшись вокруг развернутой карты с нанесёнными на ней пометками, хорошо видимыми в свете «летучей мыши», друзья стали внимательно её рассматривать.

- Ну что скажешь? – спросил Хардин, потянувшись за своим офицерским планшетом.

- В общем полазали мы там со станичниками, вот тут, тут и тут – Шумкар ткнул карандашом в карту – у них огневые точки. Возможно пулеметы. Но не факт. Есть места, являющиеся естественными укрытиями: валуны, большие глыбы, россыпи крупных камней, там они вне сомненья залягут, хоть и далековато от самой линии обороны. Теперь линия обороны. Каменный вал высотой максимум в 2/3 сажени и длиной около 20. Поработали на славу, и толщина думаю вершков 20-30.

- Что-то коротковата – хмыкнул Хардин.

- Для нас хватит, у них по флангам на склонах тоже сидеть будут, возможно с пулемётами. Высоты контролировать. В общем там штыков 40-50 или около того, и распределены они грамотно. Всё закупорено и сектора перекрыты. Плюс господство по высоте.

Максим вытряхнул из пачки папиросу, прикурил и хмуро посмотрел на карту:

- Прямо-таки война в Альпах.

- Ага – понятливо кивнул Шумкар - Южно-Тирольское наступление 16-го.

- Но мы не австрийцы, столько народу у нас нет, а итальянцы как я помню, отбились.

- Потеряв только убитыми 40 тысяч. В два раза больше наступающих австрияк – сказал Шумкар.

- Ну и какие мысли?

- При отсутствии у нас артиллерии, только запирать, переходя к обороне. До подхода пушек и подкрепления. Нас вдвое меньше. И если бы артиллерия была у них. Это был бы наш разгром.

Тяжело вздохнув Максим выпустил струю дыма под подволок:

- Они и ждут нашего подкрепления, м-да…Ладно, думаю я следующее: - затаскиваем "Шварцлозе" повыше, где ты наметил огневые точки для них. Укрепляем, обкладываем камнями, маскируем. Машины хорошие, дальнобойные, устойчивые. Сразу делаем запасные позиции. Ну, ты сам на месте с Ковлевым и решишь где именно. «Максим» в низине оставим. А МГ 18-ые будут менять местоположение постоянно. Строить баррикаду некогда, да и не имеет пока смысла. Будем использовать естественные укрытия. Они там есть?

Шумкар задумчиво кивнул:

- До взвода распределить можно, камни прикроют, а резерв спрячем.

- Начну я, подберусь поближе, саженей на сто, это возможно?

- Да, есть пару мест где можно схорониться, но ты не пойдёшь, я пойду. Мы из немки оба стреляем хорошо, сами пристреливали и прицел устанавливали.

Максим покачал головой:

- Нет друг, если убьют старшего сотника прошедшего Германскую, то отряд точно разобьют. А вот если убьют, гимназиста с опытом войны в 4 года и всего лишь с Туркестанскими командными курсами за спиной, то это меньшее зло.

- Ты забываешь о том, что командир ты. И люди тебе верят и более того верят в тебя – Шумкар покачал головой – давай закроем этот спор.

Максим улыбнувшись обнял за плечи Шумкара:

- Ладно, будь по-твоему, но первые несколько выстрелов мои. Потом отползу – обещаю. А ты, когда канонада начнётся, под её звук и будешь без опаски работать. И ещё, динамит. У них он обязан быть. Могут заложить, чтобы закупорить хотя бы немного или нас по башке долбануть.

- Много не заложат, иначе спровоцируют обвал, а возможно и лавину- с сомнением покачал головой Шумкар.

Максим глянул на хронометр:

- Два часа пополуночи. Ещё час и играем подъём. Пулеметчики пойдут на позиции с тобой. Ковлев распределит людей в помощь, для постройки укреплений под пулемёты. А этих двух хлопцев, что ходили в дозор отправь посмотреть провода, в местах, которые посчитаешь наиболее подходящими для закладки динамита. Пусть проверят.

- С планом согласен. Разрешите выполнять? – улыбнулся Шумкар и налил себе в кружку остаток кофе из термоса.

- Воплощать разрешаю – улыбнулся Хардин – слушай, что будем делать с комиссаром? Я вообще не понимаю, зачем он здесь? Кто-то копает под меня?

Шумкар отпив из кружки, пристально посмотрел на Максима:

- Это и так понятно, что копают. Лежит на поверхности. Ещё год, два и тут будет тихо. За тебя возьмутся, как следуют. Переоденут вас всех во все уставное и раскидают по гарнизонам весь отряд. В худшем случае могут инициировать связь с бандподпольем. Ты из бывших, ну и всё такое прочее. Политику, которую ведут здесь красные, иначе как сумасшествием назвать нельзя.

- Что ты имеешь ввиду? – Максим опять закурил и стал внимательно слушать.

Шумкар продолжил:

- Становой хребет этих мест, с точки зрения Российской государственности, славянское и близкое к нему население. Русские казаки и иные инородцы.

Их и так тут мало, а террор которой красные начали проводить в их отношении, вымывает их, заставляет или уехать, или уйти за кордон. Останутся киргизы. Делая ставку на нац. кадры, большевики роют себе огромную яму. Киргизы, узбеки и прочие местные народы – в первую очередь азиаты. Азиат не может без сильной руки. Вместо русских начальников появятся, свои, местные большевистские баи. Мздоимство и произвол расцветут таким пышным цветом, что твои красные товарищи икать начнут, дай боже. Всё это конечно не в течении ближайшего времени, а растянется на годы. И если большевики потеряют власть, тут так грянет, что не приведи Господи. Сам знаешь – свято место пусто не бывает. Тут же нарисуются англичашки или германцы, посулят деньги и «гордые» киргизы будут ходить на поводке. А баи как продолжали жить, кормясь с руки белого господина, так и будут. Прошлая власть не угнетала по национальному признаку. Основной камень преткновения был – сословные различия. Красные же – так вообще интернационалисты. И ставят всех наравне с русскими, не делая разницы. Англосаксы другие. Эти бешеные твари, не признают никого кроме своих. Да и немчура не лучше. Все остальные для них – рабы. Грязные, немытые ускоглазые азиаты.

- Не любишь ты этих сволочей – покачал головой Максим, гася папироску о каблук.

- После Германской, я закрыл для себя тему союзников – задумчиво сказал Шумкар.

- Так что всё-таки с комиссаром? – спросил Максим, потом поднялся, открыл полог, запуская в прокуренную палатку ночной горный воздух.

- Я бы его пристрелил как собаку, ты же знаешь – и Шумкар стал выкладывать из пистолетных патронов своего «Маузера 1914» пятиконечную звезду.

- Я бы тоже – ухмыльнулся Хардин.

- На всё воля Аллаха, мой друг – произнёс хмуро Шумкар.

- Ладно – хлопнув ладонями по коленкам, подытожил разговор Хардин – будем присматривать за «товарищем Степаном». Думаю, обратно он не вернётся.

Глава 6

Глава 6

Керим-бек проснулся, словно вынырнув из омута, и теперь лежал, не шевелясь и смотря в темноту. Какая-то непонятная тяжесть давила на грудь. Такое с ним случалось постоянно, пока он находился в горах. Он не любил горы. Холодные скалы, снег, целые пласты льда – всё это навевало на него, как на жителя равнин непреходящую тоску. Вот и сейчас, лежа на овчине, он ощущал кожей ледяное дыхание ледника, на котором, вот уже больше недели расположился его отряд. Вдобавок к этому, из памяти ещё не выветрился вчерашний тягостный разговор с ротмистром Шубиным…

Керим-бек, сын богатого купца, имел возможность получить неплохое образование в одном из медресе Самарканда основанном знаменитым джадидистом (араб. – новое веяние) Махмудходжой Бехбуди.

Обучение было разносторонним, с преподаванием духовных дисциплин, таких как фикх и усуль аль-фикх - (араб. -понимание, знание), тафсир - (толкование Корана), хадисоведение, история Ислама, вааз ва хитбат (араб. - искусство проповеди), арабская грамматика, история ислама, святая история, арабская и тюркская орфография. А также - физика, химия, геометрия и тригонометрия, психология, логика, элементарное право (немусульманское), гигиена и медицинские знания, политэкономия и торговое дело, бухгалтерия. После окончания медресе, он путешествовал с отцом в составе торговых караванов, по всей средней Азии, югу России, Китаю. С началом гражданской войны и приходом красных Керим-бек понял, что торговле и частной собственности приходит конец. Тогда он ушел в подполье, вступив в тайную антисоветскую организацию - «Комитет национального объединения». Главным деятелем «Комитета» стал ташкентский муфтий Садретдин-ходжа Шарифходжаев, которого Керим-бек знал ещё до революции. В марте 1921 г. Шарифходжаев, как руководитель «Комитета национального объединения», написал письма английскому и японскому консулам в Кульдже с просьбой об усилении помощи басмачам оружием и другими средствами. Часть писем перехватила ЧК, но часть продублированной корреспонденции благополучно дошла. Керим-бек знал, что Шубин был связующим звеном между полковником Сидоровым – руководителем белых и неким Энвер-пашой. После убийства атамана Дутова, отъезда на восток, а затем ареста китайцами Анненкова, разгрома генерал-лейтенанта Бакича, полковник Сидоров остался единственным крупным белым вождем в Западном Китае. Для Керим-бека не составляло труда проследить взаимосвязь между Энвер-пашой, с Англией и Турцией с одной стороны и белым движением с другой. После смерти полковника, Шубин пропал. И вот полгода назад, бывший офицер из штаба Сидорова, убитого ЧК, старый знакомый ротмистр Шубин через посредника вышел на Керим-бека.

Керим-бек ненавидел тех, кто сильнее его и презирал тех, кто слабее. Любви он не знал, кроме любви к себе и деньгам. Ротмистр Шубин был один из немногих кого он уважал, относясь без ненависти и презрения. Вот и вчера, сидя на раскладном французском кресле, рассматривал сидящего на таком же кресле Шубина. Тот, держа бокал с вином, пригубил его и, отставив в сторону, закурил папироску:

- Любишь ты роскошь, Керим - и кивнул на стул.

- Франция, дуб, резьба в стиле Генриха Второго, да ротмистр, я люблю комфорт, только и он мне начинает надоедать – Керим, так же пригубив вино, внимательно посмотрел на Шубина.

- Керим, нам с тобой заплатили достаточно, чтобы какое-то время потерпеть неудобства.

- Я знаю, сколько мне дали и знаю, сколько у меня уже есть Шубин – Керим усмехнулся – но сидеть тут в качестве приманки для красных, знаешь ли, действует на нервы.

- Этот мир не идеален, ты же понимаешь это не хуже меня, - Шубин пыхнул папироской - план англичан не лишён изящества.

- Лазать по горам, спускать груз, а потом всё бросить, включая лошадей? – удивлённо возразил Керим.

- У короля много, так рассуждают подданные Туманного Альбиона, они мыслят другими категориями, тем более нам щедро компенсировали все издержки.

Они оба замолчали, потягивая вино, погрузившись в свои мысли.

- Меня беспокоят две вещи Керим - ближайшее будущее и перспективы – чуть погодя произнёс Шубин.

- Например?

- Весь сброд, что собрался здесь на 90 % - декхане, принудительно мобилизованные и взявшиеся за оружие не по своей воле. Часть из них совсем оскотинились от крови и безнаказанности. Боеспособность слабая, как и желание драться. Единственная идея - грабёж.

- Что есть, то есть. Настоящих воинов у меня тут сабель 30, это те, кто не побежит и будет биться до конца – согласно кивнул Керим-бек – остальные, бывшие крестьяне из тех, кого привёл мой курбаши Фарух, пообещав, что лошадей они получат, когда разобьем красных.

- Наш человек у красных сообщил, что за полгода Советам сдались почти 600 басмачей и около 50 курбаши.

- Я знаю настроения среди басмак, люди устали и не хотят войны. Красные всегда побеждают. Мелкие победы не изменят общей картины. Декхане не хотят баев. А русские говорят, что при них баев не будет.

- Да – покачал в согласии головой Шубин – пропаганда у красных всегда была на высоте.

- Может это не пропаганда, а правда? – и Керим-бек с прищуром посмотрел на ротмистра.

- Хочешь сдаться? – Шубин улыбнулся.

Керим-бек провел ладонью по выбритой голове, разгладил чёрную как смоль бороду и усы, и расхохотался.

Просмеявшись, он вытер набежавшие слёзы и внимательно посмотрел на Шубина:

- Ротмистр, ты же знаешь меня, если я захочу сдаться, я это сделаю. Перед этим я выпущу тебе кишки или просто живым подарю красным, и сдам вашу сеть ЧК, и никто – тут Керим-бек резко наклонился к Шубину, смотря глаза в глаза – никто не сможет мне помешать.

-Тогда в чём проблема? – нисколько не испугавшись, поинтересовался Шубин.

- Я люблю свободу, и у меня есть достаточно средств, чтобы её обеспечить – Керим откинулся на спинку кресла, взяв бокал – а ходить с портфелем будучи главой какого-нибудь Ревкома, не для меня. Нищие курбаши так и делают, перейдя к большевикам. Я слишком много видел и слишком горд, чтобы играть покорную роль, ожидая благосклонности Москвы. Мой отец говорил – тот, кто обошел вокруг дома, знает о мире больше, чем тот, кто остался внутри.

- Твой отец был мудрым человеком, почтим его память - и Шубин поднял бокал.

- Воистину так – кивнув, поднял бокал Керим-бек.

Прошло ещё несколько минут молчания, и Керим, вдруг одарив острым взглядом Шубина, обратился к нему:

- Что твой комиссар?

- Три дня назад они должны были выйти. Голубей по понятным причинам, у него нет. Как и у их человека в нашем отряде.

- Знать бы кто эта крыса. – Керим недовольно скривился.

- А зачем? Ничего путного их человек не может сообщить, в общих чертах они и так знают или догадываются об существующей ситуации. Пусть сидит. Он или погибнет в бою или спрячется, но нас на этой стороне уже не будет . Нам нужно запереть Хардина с Шумкаром, хотя бы дня на три. А потом они позовут помощь.

- Ты не раскрыл карты этому сыну шайтана в кожаном реглане?

- Нет - и ротмистр тихо рассмеялся – представляю его лицо, когда Хардин сообщил ему истинное положение дел. Зато его греет мысль, что мой человек пообещал ему доставить порошок, с отрядом Шкиряка.

- Редкостный ублюдок – Керим брезгливо скривился – меня так и подмывает отдать его Шумкару и посмотреть, что он с ним сделает.

- Жаль, что такие воины как Шумкар не на нашей стороне – Шубин задумчиво смотрел на отблески огня в походной печке.

- Кысмет – вздохнул Керим – а это не тот Хардин из 8 кавалерийской бригады, что зажал вместе с Шумкаром Энвер-пашу в том году? – спросил Керим-бек.

- Да. Поймали "летучего голландца Востока", у кишлака Оби-Дар вблизи афганской границы. Турки с англичанами недовольны и предлагают большие деньги за их головы.

Керим недоверчиво покачал головой, ухмыльнувшись:

- Боюсь, их премия так, и останется нетронутой.

- Да уж. Хотя найдутся глупцы, считающие, что неуязвимых нет, но скорее до этого Хардина доберутся красные.

- Вот как? Ты так думаешь? – Керим удивленно посмотрел на Шубина.

- Хардин возможно, а Шумкар точно ни на чьей стороне. Они оба ведут свою игру. Предавать красных они, конечно же, не станут. Но и давления на себя не потерпят. А среди власть имущих после войны окажутся вот такие черви как комиссар Гайденко, и храбрецы, как Хардин будут уже не нужны.

- И тогда подвал ЧК – понятливо кивнул Керим.

- Вот будет ирония судьбы, если лет через пять – семь в каком-нибудь ресторанчике, например, Шанхая, мы вот так же будем сидеть за одним столом, но уже с ними.

Керим на миг замер, видимо представляя себе эту картину, громогласно рассмеялся, и, встав, разлил остатки вина в бокалы:

- А что, не худшая компания будет, я тебе скажу. Иногда враг, если он настоящий мужчина, может стать другом. Тем более между нами с Шумкаром нет крови. Только война. А она не вечна.

- Ты мудр Керим-бек – Шубин допил бокал, встал, поправил мундир и уже около выхода, повернувшись сказал, глядя на Керима – Но нам надо выжить, поэтому я убью и того и другого, если придётся.

Время перед рассветом – самое коварное. Абдухуддус знал это, потому как не единожды за сон получал по хребту прикладом от курбаши его отряда. Кулжигита. Но как подозревал Абдухуддус, нелюбовь и подозрения этого кривоглазого были вызваны не только сном на посту, но и тем, что Абдухуддус раньше был в отряде Джаныбека, в апреле прошлого года, сдавшегося красным. Говорят, что из его бывших соратников красные собрали конный полк. И теперь он воюет против своих «братьев». Абдухуддус и раньше любому из этих «родственников» не раздумывая выпустил бы кишки, а уж теперь, когда он безвинно страдает по их милости.… Нет такой пытки, которую бы он на каждом не испробовал, попадись любой из них ему в руки. Но сейчас приходилось только мечтать об этом, стоя на ветру и всматриваясь в предрассветную темноту. Закутавшись в халат поплотнее и поправив ремень своего «Ли Энфильда», он пошагал вдоль защитной стены, под которой на шкурах спали его товарищи. Походя, мстительно пнув одного из спящих, он, услышал только невнятное бормотание, и зло сплюнул: - «Эти скоты дрыхнут как будто у себя дома. Эх, надо было выменять у пьяного Манасан его шапку. Зв две гранаты. Шапка сейчас бы грела, не то, что эта тюбетейка». Потерев замёрзшие уши, грязными и красными от холода пальцами, он вдруг насторожился и прислушался: «Нет, показалось, скорее всего козёл или барс. Хотя…ведь это ущелье Чёрной руки, названо в честь басмака, что раньше грабил караваны, ещё до русских. Этот шайтан не мог умереть нормально, как положено правоверному, и издохнув, теперь шатается и пугает добропорядочных мусульман». Абдухуддус ещё раз услышал подозрительный звук и выглянув поверх камня подумал: «Надо проверить, что там, но страшно, говорят Керим-бека преследует сам Шумкар. По слухам, этот узбек – кумарланган – «заговорённый», чтоб его шайтан забрал, и он убил самого Энвер-пашу. А Энвер-паша был не чета Керим-беку». Ветер к утру стал ещё холодней и просто резал глаза. Абдухуддус, пытался проморгаться, но так и не смог, пришлось вытирать сопли и слёзы рукавом своего старого халата. В сердцах плюнув, он укрылся за камень, чтобы хоть как-то спрятаться от ледяных порывов, и размышлял дальше: «Энвер, когда взял Душанбе, провозгласил себя главнокомандующим вооруженными силами ислама и наместником эмира Бухарского. Это им рассказал, сидя у костра два дня назад, Нуртилек-ата, старый басмак, уважаемый, у него целых 12 сыновей и четверо из них здесь, у Керима, а внуков у него и не посчитать. Он сам говорит, что не знает сколько. Нуртилек-ата был в отряде Энвер-паши и сам видел печать из серебра с надписью на арабском - «Верховный главнокомандующий войсками ислама, зять Халифа и наместника Магомета». Все знают, что Энвер-паша заключил соглашение с Куршерматом, и с Джунаид-ханом. Энвер занял почти всю Восточную Бухару, окружил Душанбе и после двухмесячной осады взял его. А Керим-бек? Три козы, пять овец и дюжина баранов, вот что они захватили в Сливкуне в прошлый раз. Ах да, ещё коровы… Нуртилек-ата рассказал шёпотом, что Энвер-паша узнал, будто у Шумкара жил родственник в Перовске, узбек на русской службе – подполковник Гидаятулла Ходжа Мирбадалев. Об этом Энверу поведал Данияр-бек, который раньше был за красных. А потом предал их. Энвер послал убийц к этому подполковнику. Но приехав, не застали никого. Нуртилек-ата сказал, что Шумкар как-то узнал про это. И поклялся отомстить. После этого Энвер-паша в августе прошлого года попадает в засаду русских на границе с Афганистаном. Нуртилек-ата сам чуть не погиб, но успел ускакать, и с ним всего несколько басмак из остатков отряда. Ни один курбаши не выжил. И Шумкар был там. Говорят, что он отрезал как барану, голову Энвер-паше. А он был зять турецкого султана, бывший военный министр Турции. А Керим кто? Толку от него никакого. А про голову скорее всего врут, как всегда. Потом вместо Энвера главным стал Данияр-бек, и что? Через месяц его убили, а отряд расстреляли из пулемётов и перерубили саблями. В плен не брали. Каким-то боком Керим-бек, причастен к тому задуманному убийству родственника этого Шумкара. И теперь в страхе прячется. Иначе зачем он заперся здесь, в этой западне? Люди уже ропщут, что отсюда не уйдёшь. По веревкам, сказал кривой Кулжигит. Пусть сам и лезет. А у меня конь. Я хотел взять добычу и отдать вместе с конём калым за Джыргал, а то надоело вместо женщин брать ослиц или коз…холодно…надо…просто...поспать тогда…тепло…». Несвязанное бормотание Абдухуддуса стало всё тише и тише и наконец смолкло, а его голова склонилась на грудь. Он не видел, как тёмные пятна в черных папахах, вынырнули из темноты и бесшумно заскользили тенями в сторону защитного вала, что он караулил. И не слышал, как голова часового, его напарника, на противоположной стороне стены, разлетелась словно спелый арбуз. И тюрбан взмыл вверх вместе с остатками черепа. Другой часовой в пёстром халате, стоявший выше, у самого края скалы, прячась от ветра, вдруг сполз и струя крови захлестала из пробитого пулей горла. Абдухуддус так и спал, до того момента, пока холодная сталь бебута, жестоко раздирая горло, не отправила его к Аллаху. Он сполз по камням, заливая потоком крови, хлынувшей из горла, драный халат и только глаза, выпученные перед смертью, в последнее мгновение увидели звёзды, такие близкие и такие крупные в этих горах.

Хардин почувствовал, как Шумкар толкнул его в бок локтём, смотря в бинокль:

- Четвёртый стоит на 100 саженях. Ветер слабый, боковой, западный, смещение 4 дюйма.

Максим смотрел как ночь сдавая свои позиции, уступает утру, которое подсвечивает отражённым светом от ледника, нужные ему цели.

Бледно-серое небо светлело, поднималось солнце с востока, и первыми лучами удачно освещая ледник, начинающий искриться преломлённым светом.

Первого басмача, четко обозначенного на белом фоне, он снял вторым после прогревающего, выстрелом. Дальше пошло веселее. Шумкар корректируя в немецкую оптику, тихо вскрикнул:

- Второй появился у среза вала на час, быстрее.

Щелкнул выстрел и скрытый прибором бесшумной стрельбы, отразился глухим звуком.

Голос Шумкара стал деловитым:

- Башка вдребезги, ищем четвёртого, на 3 часа.

Максим послушно повёл прицелом вправо, попутно заметив, как метнулись пластуны к валу из камней. Ковлев в ложбине дал станичникам отмашку согласно заранее обговорённому плану - после того как часовой будет убран, высылать казачков.

Четвёртый пост, на котором стоял бандит, был самый неудобный. Но набив руку, Максим умудрился добить и его двумя выстрелами. Придя 4 часа назад сюда вместе с третью отряда, после рекогносцировки решили переиграть некоторые моменты. После ликвидации угрозы от басмачей, спрятавшихся за валом, начинать обстрел «Максимом» второй оборонительной линии, которую не заметили ни казаки, ни Шумкар. Да и не могли они её заметить, т.к. она была дальше и выше почти на полверсты. В это время часть отряда уйдёт по скале влево, взяв альпийское снаряжение, пулемёты и боезапас, а также 20 бойцов для прикрытия. Угол в 70 градусов не давал возможности на быстрый подъём, но пока будет идти перестрелка, отвлекающая врага, они успеют подняться на уровень, позволяющий им накрывать площадку, на которой был сооружён второй вал обороны. Если это удастся, это будет огромный успех, басмачам придётся уходить далее в глубь ледника и тогда шанс на побег через перевал в сторону Китая у них исчезал. Убрав последнего часового, казаки заложили 12 кг динамита с обратной стороны вала и подожгли 5 - минутный бикфордов шнур, а потом поспешили укрыться за валунами.

Максим посмотрел на Шумкара:

- Ну что? Сейчас начнётся и пути назад уже не будет.

- Динамит Нелюбин и Силин так и не нашли, ни проводов, ничего похожего на места закладки. Да и сомневаюсь, что они тут заминируют. Слишком далеко и столько провода у них явно нет. А вот под перевалом Каракольский, могут, и тогда нас сметёт гарантированно.

- Тогда прикажи уводить лошадей и остальной отряд выше и левее, надо максимально убрать его с пути возможного схода лавины.

В это время прозвучали три взрыва, по звуку слившиеся в одни. Ночь взорвалась криками и стонами. С лева от вала заработал «Максим» заливая огнём то, что осталось от басмачей после детонации. Через 2 минуты он перевёл огонь выше, поливая короткими очередями, вторую линию укрепления Керим-бека.

Казаки, что заминировали вал, вместе с прибывшим подкреплением и под руководством Ковлева, со всех ног устремились к тому, что было ранее оборонительным укреплением. Когда пыль, камни, и снег уже осели, перед бойцами предстала картина разрушений. Стена превратилась в груду камней высотой по пояс человеку. Быстро добив оглушённых и раненых, бойцы залегли, занимая оборону. «Шварцлозе» работал короткими по вершине почти без перерыва. К нему присоединились пулемёты МГ, внося в шум боя свою лепту. Всё это делалось для того, чтобы дать отряду подняться и закрепится на скале слева от бывшего вала. Те, кто был с винтарями, по приказу Ковлева тут же начали обкладывать камнями огневые точки пулемётов и обустраиваться сами.

Посмотрев ещё раз внимательно вокруг, Ковлев хлопнув по спине комвзвода, что-то ему проговорил, стараясь перекричать шум стрельбы и начал отходить в сторону командира. В это время заработал пулемёт басмачей, пройдя метлой по своим бывшим укреплениям. Но тут же заткнулся под концентрированным огнём трёх пулемётов.

Максим отдав Шумкару винтовку, рассматривал в оптику 8 кратного бинокля на разворачивающуюся картину боя. Бойцы Ковлева, хорошо укрепившись, постреливали в басмачей, пулемёты рядом стрекотали короткими очередями по вспышкам. С той стороны приуныли и почти не отвечали. Лишь изредка паля в сторону огневых точек красных.

Шумкар с досадой откинулся на спину рядом с Максимом:

- Далеко. Не вижу, попал или нет. Спрятались.

Максим понятливо кивнул, не отрывая глаз от бинокля и рассматривая понимающуюся цепочку людей на скале, слева и выше него. Сбоку зашуршало, камни ссыпались вниз и рядом залёг вернувшийся Ковлев.

- Ну что, Александр Петрович? – спросил Максим смотря в бинокль.

Шумкар оторвался от прицела и внимательно посмотрел на сотника.

- В общем как увидели, что левый злодей кончился, казачки рванули к правому краю – начал доклад Ковлев – второго прирезал Митяй Колов. Спал собака на посту. Глянули они туда, а там…Голов сорок не меньше и все вповалку спят без задних ног. Тут хлопцы заряды оставили, подожгли и тикать.

- Да уж, рвануло знатно – кивнул одобрительно Шумкар.

- После как наши их причесали – продолжил Ковлев – сгруппировались и быстрее, пока те не опомнились, и вперёд. А там, хорошо если треть живая и, то небоеспособны. Добили, закрепились. В общем два отделения по 10 человек оборону заняли.

- Александр Петрович, обеспечьте одеялами, лапником, чтобы на камнях не застудились и горячее в полдень – дал указание Хардин.

- Будет сделано – ответил Ковлев рассматривая в бинокль противоположный склон – поднимаются смотрю?

Максим тоже перевел взгляд на «альпинистов»:

- Думаю через час – два доберутся.

Шумкар начал увязывать в холстину снайперку, собираясь перебраться к скалолазам:

- Тоже поднимусь к ним, отсюда нет смысла стрелять - далеко.

Максим согласно кивнув, сказал:

- Будь осторожнее. И проследи, чтобы укрепились, как следует.

Тут снизу послышался шум, вестовой подполз к Хардину, и доложил:

- Тащ командир, там Карпухин с докладом.

- Зови.

Карпухин по приглашающему взмаху руки, тут же оказался рядом с командирами.

Простое курносое и веснушчатое лицо было взволнованно:

- Товарищ командир разрешите…

- Разрешаю, что случилось Ваня? – спросил Хардин.

- Товарищ комиссар пропал!

Ковлев с Шумкаром и Хардиным переглянулись. Максим повернулся к бойцу:

- Как пропал? Давно? Кто заметил?

- Ну дак это…я от посыльного получил приказ товарища Ковлева, найти комиссара и передать ему, что уводим лошадей в указанное место для стоянки. Собираем ребят и меняем эту…дис…дислокацию. Зашел в палатку, а его нет. Я к часовому, а он раздолбня, говорит, что видел, как тащ комиссар запрягал лошадь и когда вы ночью все сюда ушли, он поехал в обратную в сторону. Вниз. Может его догнать? Я мигом.

Все замолчали, переваривая услышанное. Хардин схватил бойца за отворот бекеши:

- Слушай сюда Ваня, вот тебе приказ. Бери лошадь, скачи за ним, возьми провианта запас, и для лошади фуража. Тот, кто покинул отряд без приказа командира – дезертир. Найдёшь – стреляй. Получится ранить – хорошо. Убьёшь – и хрен с ним. Понял?

Карпухин быстро закивал, глядя на командира.

Хардин продолжил:

- Если не догонишь – скачи к Шкиряку, найди его и расскажи, что бой начали и про комиссара всё расскажи. Доложи, что уничтожено около 40 басмачей. Зажали их на леднике. Скажи, чтоб сидели и не дёргались. Если что-то у нас пойдёт не так, пришлю гонца. Понял? Повтори.

Карпухин быстро повторил приказ.

- Молодец. Вперёд.

Когда боец скрылся за камнями, Хардин повернулся, мрачно посмотрев на Шумкара и Ковлева.

Глава 7

7 глава

Прошло почти сутки, с начала нападения отряда красных, и дела у банды Керима были хуже, чем плохо. Красные то имитировали нападение, то уходили в оборону. Такое затянувшееся перетягивание инициативы то в одну, то другую сторону, надоело Керим-беку, и он отдал приказ накапливаться для атаки. Шубин приготовил машинку к взрыву, но люди Хардина сумели забраться на скалу и оказаться чуть выше второй линии укреплений. Два пулемёта красных неожиданно для всех басмачей, особенно тех, кто находился в тот момент за укрытием, начали уничтожающий и безжалостный огонь. Пули кромсали и рвали тела бандитов и в считаные мгновения превратили их в обезумевших и воющих от боли людей. Керим с Шубиным выскочили из юрты и упав в снег смотрели на это страшное избиение. Те, кто сразу не умер, корчились между камней, оставшиеся в живых бежали в сторону последнего укрепления, на самом верху ледника, там, где укрылись Керим, его приближённые и ротмистр. Но к ужасу убегающих от кинжального огня остатков басмачей, т.е. тем, кому повезло не умереть в первые секунды расстрела, под тонким слоем снега оказался скользкий и гладкий как зеркало лёд. Басмачи падали, вставали, скользили, скатываясь вниз и оставляли за собой красные, кровавые полосы, словно жирные мазки на белом холсте. Последний из успевших добраться до спасительной линии, был уже хорошо виден тем, кто прятался средь камней. Широко раскрытый рот, свистящее дыхание, вырывающееся из лёгких, застывшие в безумном ужасе глаза. Окружавшие Керим-бека курбаши, кричали ему, махая руками из-за укрепления. Ещё какие-то секунды и он спасён. Но вдруг прозвучал далекий выстрел и последний из выживших на втором укреплении, резко замерев, упал на снег - покрытый грязью и кровью . Повисло гробовое и тягостное молчание, которое первым нарушил Керим-бек:

- Фарух – обратился он к своему главе всех курбаши – пересчитай людей. Потом ко мне.

Фарух, низенький, коренастый старый басмач с испещрённым морщинами лицом коротко кивнул и убежал. Керим повернулся к Шубину:

- Что теперь мой самоуверенный друг?

Ротмистр, не отрываясь, смотрел на плато, простирающееся перед ним внизу и на вал из камней за которым, вповалку лежали тела убитых.

Шубин медленно повернулся к Кериму:

- Неожиданно, и эффективно – и помолчав, добавил - ночью я взорву склон к чёртовой матери. Дашь людей?

Шубин надеявшийся, что взрыв динамита будет толчком для схода лавины – ошибся. По плану рукотворный обвал, должен был смести всех, кто находился за укреплениями, ранее принадлежавшими басмачам. И далее уйти вниз, набрав скорость, достать хотя бы часть лошадей и запасов Хардина и Шумкара. Возможно, при удаче и зацепить кого-то из людей. Но взрыв устроенный Шубиным и двумя помощниками не дал никаких серьёзных результатов. Видимо весенний снег был более сырой и аморфный, в сравнении с зимним, да и угол наклона всё-таки был не столь критичен, чтобы сорвать огромную массу камней и снега к подножью. Закончилось тем, что после того как осели пыль и камни, огромный слипшийся пласт льда и снега заскользил вниз на 200 или около того саженей, потом медленно остановился и замер. Тут же сверху в унисон заработали пулеметы, прочёсывая предполагаемое место нахождение взрывников. Сразу был убит один, и тяжело ранен второй сопровождающий. Ротмистра тоже задело. Но надо отдать должное, он смог утащить собрата по несчастью в сторону своих, несмотря на то, что сам был легко ранен пулей, вырвавшей кусок мяса из плеча.

С момента неудачного взрыва прошло ещё около полусуток и вот Керим-бек с Шубиным и остатками от ближнего круга самых верных и боеспособных басмачей, лежали под непрерывным обстрелом, не в состоянии даже высунуть голову. Пули, ударив в камень, с противным визгом уходили в рикошет. Все, кто спрятался за валунами, пригибались. Несмотря на то, что пули никого достать не могли, страшно было всем. Яркое солнце, отражаясь от снега и льда, слепило до рези в глазах. Ни нормально прицелиться, ни нормально рассмотреть тех, в кого стрелять. Керим-бек привалился к камню, посматривая то на залегших рядом басмак, то на ротмистра Шубина. Тот в пыльном и помятом мундире, с перевязанной рукой, окопался рядом, изредка поворачиваясь к Кериму и смотря на него шальными и горящими от возбуждения глазами. «Сдал ротмистр – подумал Керим – взгляд у него как у затравленного зверя, да и у меня, наверное, не лучше».

Губы у Шубина были потрескавшиеся от обезвоживания, впрочем, как и у всех, кто был вокруг. Облизнув их сухим языком, он вдруг посмотрел пристально на Керим-бека и долгое время не отрывал пустой взгляд. Керим встревоженно прервал его раздумья:

- Шубин, приди в себя. О чём мыслишь?

- Есть вариант остаться в живых и уйти.

Керим удивлённо спросил:

- Сдаться?

- Да, но так, чтобы нас отпустили.

- Ты в своём уме, если мы им нужны живыми, то только с петлёй на шее как подарок для ЧК.

Шубин досадливо отмахнулся:

- Не отдадут они нас ЧК, и отпустят, верь мне.

Через мгновения дуло револьвера смотрело в глаз ротмистру:

- Хватит играть в свои игры Шубин! Куча недомолвок, с подтекстом, масса недоскзанностей с многозначительным видом. Здесь не штаб твоих английских хозяев. Мы сидим без воды, а тем, кто пытается добраться хотя бы до льда ради неё, через минуту уже не нужен ни лёд, ни вода. У нас раненые и 2/3 отряда мертвы. Не испытывай моё терпение. Это последнее предупреждение – тут Керим крикнул в сторону - Фарух, сюда!

Подползший курбаши вопросительно посмотрел на атамана. Керим-бек кивнул на лежащего рядом между камней ротмистра:

- Фарух, если я умру раньше него, неважно от пули, ножа или как-то иначе, он умрет. Передай это всем, кто остался в живых.

Старый басмча нахмурился, глядя на Шубина, и медленно склонив голову произнёс:

- Клянусь Аллахом, я всё сделаю, и твои люди поступят так же, господин.

- Да будет так!

Шубин слегка опешив от такой эскапады, промолвил чуть погодя:

- Я могу продолжать?

Керим убрал оружие в кобуру, пристально посмотрел на ротмистра:

- Сделай милость…

Удобно устроившись на своём любимом мате из конского волоса, Шумкар держа в затянутых перчатками руках бинокль, внимательно рассматривал далёкую фигуру, в одиночестве идущую к их позициям с поднятой вверх палкой, на которой трепыхалось белое полотнище. Винтовка, лежащая между холщовых мешков, набитых землёй, удобно расположилась рядом. Перед ним лежала картина разгрома. Лошади басмачей были не привязаны, но напуганные стрельбой сбились в табун у сложенного в стог сена. «Лижут снег. Напоить бы давно пора» – подумал Шумкар, разглядывая разрушенный лагерь в оптику. Юрты, которые Керим предусмотрительно убрал перед боем, были вместе с другой поклажей сложены в кучу, кроме двух, теперь поваленных и прошитых пулемётным огнём. За третьей грядой камней спрятались остатки бандитов, и дежурившие бойцы, постреливали беспокоящими винтовочным огнём в сторону мелькающих голов или стрекотали короткими очередями из пулемёта. Прямо под ним, усыпанная трупами, уже успевшими окоченеть и лежащими в самых разных позах, простиралась вторая линия укреплений. «44 тела – подсчитал Шумкар, рассматривая в линзы работу своих пулемётных расчётов – значит осталось у них чуть менее 30 человек». Его взгляд заскользил дальше по хребту. «Снег, лёд, камни и кровь, и ничего более. И запах пороха вместе с запахом сгоревшей взрывчатки. Одним словом, горы и запах войны. Надо уже заканчивать. Стоп, а это что такое?». Взгляд Шумкара упёрся в то место, откуда сошёл самый верхний пласт, отколовшийся от ледника при взрыве. Оторвав бинокль от глаз, он обратился к лежащему рядом бойцу:

- Митяй, глянь-ка в бинокль. Правее перевала, в месте где сошла лавина, выше, прямо в скале. Видишь там что-нибудь?

Митяй Колов взял бинокль, толкнув плечом замершего рядом бойца, поглаживающего пальцем спусковой рычаг «Максима»:

- За прапором поглядывай, скоро сюдой ужо пришкандыбает, парламентёр ихний.

Казак навёл бинокль на указанное ему место в скалах:

- Так, где оно, ага! Всё, вижу. Да, это щель в скале. Откель она там? Да и не маленькая я гляжу.

Шумкар забрал бинокль и сняв перчатку, вновь вгляделся сквозь окуляры и заговорил вслух:

- Значит, не показалось. Высотой сажени 2-3, шириной сажень. Странно. Ладно, потом разберёмся – он повернулся к казаку – Митяй, крикни бойцам, пусть командира позовут.

В это время парламентёр подошел на безопасное расстояние, остановился и уперев самодельный флагшток в камни, встал в ожидании.

Позади Шумкара боец несколько раз свистнул в свисток, отчаянно жестикулируя кому-то внизу. Через какое-то время показалась кубанка Хардина, и затем он сам. Спрыгнув с камня, он шагнул на площадку, где залегли расчеты пулемётов и Шумкар со снайперской немкой. Схватившись за стальной штырь Максим спросил у стоявшего рядом бойца:

- Долго вколачивали?

- Да не тащ командир, с полчаса. Да часто менялись. Никто и не устал.

Максим, похлопал одобрительно ладонью по тугим талям и канатам и двинулся к другу, залёгшему на бруствере из мешков. Митяй уступил командиру место и Максим улегшись рядом с Шумкаром, вопросительно посмотрел на него. Шумкар протянул бинокль:

- Смотри, переговорщик с флагом, только подошёл.

Максим сквозь оптику цейсовских стёкол рассматривал фигуру в мундире, стоящую внизу, примерно в ста саженях:

- Ну, дорогой друг, мы с тобой угадали. Вот наш таинственный альпинист. Судя по ботикам с розеткой, и шпорам, оный гусар. Под бекешей погон не видать. Но форма полевая, защитная, так что там, на плечах, только «горох». Ахвицер? А? Митяй?

Казак бодро ответил:

- Так точно Вашбродь, тьфу, прости господи, тащ командир!

Шумкар и Хардин одновременно посмотрев друг на друга, улыбнулись.

- Ладноть, нечего разлёживаться, пойдёмте мой друг гостей встречать – сказал Максим и кряхтя поднялся, потом отряхнув мундир, направился вниз.

Шумкар посмотрев на казака, наклонившись к уху, тихо шепнул:

- Колов, возьми мой винтарь и следи за нами, и ребятам накажи, чтоб бдели. Понял ли меня?

Через некоторое время два командира уже шагали по скрипящему снегу в направлении одинокой фигуры замершей на склоне хребта.

Стоящий в ожидании, был мужчиной среднего роста, лет 30, с узким, волевым лицом, на котором выделялись голубые глаза, смотревшие пристально, с застывшей смешинкой. На губах же играла улыбка, прятавшаяся в усах и бородке пшеничного цвета.

- Господа – произнёс тот с лёгким кивком головы – Шубин Георгий Аполлинариевич, ротмистр 16-й гусарского Иркутского Е. И. В. Великого Князя Николая Николаевича полка.

Максим понимающе кивнув, в свою очередь представился:

- Хардин, Максим Александрович – и кивнул в сторону соратника – Шумкар.

Шумкар же молча рассматривал гостя.

- Я так понимаю, господин Шубин, вы уполномочены Керимом договориться о капитуляции? – поинтересовался Максим.

- И, да и нет – ответил Шубин.

- Вот как? – спросил Максим – объясните?

Шубин, неопределенно поведя плечами, с улыбкой произнёс:

- Господа, прошу простить, но товарищами называть вас не буду.

Максим не замедлил с ответом:

- Как вам будет угодно господин Шубин. Это не принципиально.

- Я рад господа, я рад – продолжил ротмистр – так вот, мы готовы сдаться, при условии, что вы выслушаете меня и примите решение о нашей участи, полагаясь на свою честь офицера и дворянскую честь.

- Вне всякого сомнения, господин Шубин, если то, что мы услышим, не будет идти в разрез с нашими принципами и упомянутой вами честью – ответил Хардин, посмотрев на Шумкара. Шумкар согласно кивнул.

- Господа, так случилось, что в силу всем нам известных обстоятельств, мы находимся по разные стороны баррикад, преследуя совершенно противоположные цели. Но всегда есть вероятность договориться, коли уж мы имеем к этому желание и возможность. Господа, вероятно, знают, что мы находимся в весьма затруднительном положении, и наше поражение, лишь вопрос времени? Но, как я думаю, этого времени нет не только у нас, но смею предполагать и у вас. И постараюсь объяснить - почему.

Шумкар прищурился, смотря на ротмистра и произнёс:

- Объясняйте, но лаконичнее.

Шубин кивнул, и продолжил:

- Для начала хотел узнать, на месте ли ваш отрядный комиссар?

Максим и Шумкар посмотрели друг на друга, затем на ротмистра.

Хардин повернулся к Шубину:

- Он покинул нас - не попрощавшись. Вам что-то об этом известно?

- Даже больше, чем вы себе можете представить, господин Хардин.

- Надо обсудить это в более спокойной обстановке, господин ротмистр – вставил своё слово Шумкар.

- К вам или к нам? – шутливо поинтересовался Шубин.

- Думаю сейчас у вас не настолько комфортные условия – отпарировал Шумкар.

Шубин понимающе усмехнулся и продолжил:

- Тогда позвольте пригласить к разговору и моего друга?

- Ну, если он не будет против – сказал Хардин.

Ротмистр поднял палку с белым полотнишем и три раза махнул ею из стороны в сторону.

Смеркалось. Часовой, стоявший у палатки вслушивался в неразборчивый говор внутри, продолжавшийся уже почти час. Вдруг, тяжелый брезентовый полог откинулся, и командир вышел на морозный воздух. Достав папиросу, Хардин закурил и, посмотрев на бойца произнёс:

- Вот так-то братец, такие дела – мрачно произнес он, потом помолчав с минуту, спросил – не замёрз?

Боец улыбнулся:

- Да не вроде тащ командир, стою.

- Ну, молодец, стой – произнёс Хардин и зашел обратно в тепло.

Внутри, вокруг походной печки расположились непримиримые враги. Керим-бек в распахнутом, пёстром, богатом халате, поверх английского френча, сидел откинувшись на походном стуле. В руках у него была уже остывшая кружка чая, а на хмуром лице залегли глубокие складки. Он, не отрываясь, молча смотрел на языки пламени, метавшиеся в пляске за неплотно затворенной дверцей печки. Шумкар, сидящий напротив, с частотой метронома постукивал зажатой в руке волчаткой себе по колену. Чуть наклонив голову, он рассматривал сидящего напротив ротмистра. Тот в свою очередь, смотрел на всех спокойным взглядом, лишь иногда в глазах мелькало нечто, похожее на усталость вместе с сожалением.

Ротмистр, только что закончил своё повествование, которым привёл в изумление не только своих антагонистов – Хардина и Шумкара, но и соратника, а так же боевого товарища – Керим-бека. Рассказ длился почти час, в котором он поведал о хорошо спланированной операции английских спецслужб и их турецких коллег. Шубин, будучи заместителем главы белого движения Семиречья полковника Сидорова по контрразведке, имел тесные сношения с островитянами.

После смерти Сидорова, связи и контакты не были прерваны, и Шубин де-факто стал резидентом английской МИ-6 и его 9-го управления, которое внимательно отслеживало состояние дел в южных пределах бывшей Российской империи. При этом тесно взаимодействуя с коллегами из американской контрразведки под руководством генерала Уильяма Гревса, командовавшего американскими оккупационными силами на Дальнем востоке и в Сибири.

Операция отвлечения отряда Шкиряка от контроля за участком границы, включала в себя и вторую не менее важную составляющую – ликвидацию Хардина и Шумкара, как активных и опасных командиров красных. Комиссар Гайденко, он же «товарищ Степан», был завербован жандармерией ещё до 17 года, пойманный на том, что, находясь в кокаиновом угаре, убил жёлтобилетницу. После революции февраля 17-го, неведомыми путями личное дело комиссара попала в заботливые руки МИ-6, как и многие другие дела эсеровских и эсдековских провокаторов.

Получив информацию от своих «коллег», Шубин вышел на связь с Гайденко через доверенных людей в Туркестане и начал планировать операцию под патронажем англичан, успеху которой способствовала довольно широкая шпионская сеть, которая и позволяла рассчитывать на реализацию задуманного. В отряде Шкиряка были свои люди, удалось ввести их и в отряд Хардина. Ими стали комиссар Гайденко и молодой казачок Карпухин, который был личной креатурой Шубина и подчинялся только ему. По словам Шубина, комиссар был расходной фигурой - неуправляемый, самовлюблённый наркоман, он тяжело поддавался контролю и его предполагалось ликвидировать в самое ближайшее время. Но напоследок, он мог послужить полезному предприятию. Остававшийся в неведении до самого конца, Гайденко был проинструктирован Карпухиным, открывшимся ему в самый последний момент и отправлен на встречу отряду Шкиряка. К этому времени сам Шкиряк должен был быть или убит, или тяжело ранен, в силу этого, не имея возможности управлять своими людьми. Вернувшийся Гайденко вместе с Карпухиным, должны донести информацию о том, что якобы предавшие дело революции Хардин и Шумкар, пошли на переговоры с Керим-беком и объединились. Легенда, конечно, была шита белыми нитками, и при более подробном расследовании она не выдерживала проверки, но времени, чтобы докопаться до истины у красных не было, на что и рассчитывал ротмистр.

Лишённый управления отряд Шкиряка, должен возглавить комиссар под наблюдением Карпухина и людей Шубина в самом отряде. Далее, всё просто – Гайденко подходит и уничтожает обескровленные в предыдущем противостоянии отряды Керим-бека и Хардина, Карпухин убирает комиссара, и Шубин с Керимом уходят через перевал, либо с мертвыми, либо с живыми Максимом и Шумкаром. Курбаши Керима, как и бойцы Хардина в расчёт не принимаются, являясь разменной монетой в этой игре.

- Однако – произнёс Хардин – лихо закручено, словно в романе.

Керим мрачно посмотрел на него:

- Вот только люди гибнут совсем не романтично.

То, что Шубин со своими «коллегами» подставил его и в большей степени его людей, он узнал ещё несколько часов назад, когда тот стал объяснять ему причины, по которым нужно идти на переговоры с красными. Глубинная злоба поначалу вскипела внутри Керима и он, выслушивая рассказ ротмистра боролся с желанием придушить эту хитрую и беспринципную сволочь. Но потом, успокоился, осознав, что сам бы поступил так же, если бы обладал подобной информацией и связями. Шубин в какой-то мере поступил даже благородно, идя на переговоры с большевиками и обговаривая условия сдачи не только для себя, но и для людей Керим-бека а так же для него самого. Сейчас, по прошествии времени у него уже не было в душе ничего, кроме апатии и усталости, которая как липкая паутина облепила его с ног до головы.

Максим возвышаясь надо всеми со скрещенными на груди руками произнёс:

- Карпухин, Карпухин, м-да, вот уж не думал. Славный малый, а гляди-ка.

Шубин посмотрел на него и ответил:

- Максим Александрович, война гражданская. У Карпухина, ваши брата убили. Вот и мстит. И не важно, что не вы лично убили. Вы так сказать – олицетворяете.

Шумкар подождав, когда замолчит ротмистр, посмотрел на Максима:

- Теперь я так понимаю, ждём гостей во главе с Гайденко?

Максим пожал плечами:

- А что делать? Он к счастью не знает, что господин Шубин проявил инициативу, и что мы оказались шустрее, чем все предполагали. Будем встречать. Для этого развернемся на 180 градусов, укрепимся, окопаемся.

Шубин как-то криво усмехнулся и посмотрев поочередно на всех присутствующих, сказал:

- Боюсь, не всё так просто господа. У меня для вас плохие новости. Думаю, что укрепления вам не помогут. Поэтому нужно уходить.

Глава 8

8 глава

Утром, когда сырой и густой туман упал на лагерь, Максим собрал всех своих соратников и за кружкой горячего чая сообщил основной расклад на ближайшее время.

- Александр Петрович – Хардин обратился к Ковлеву – теперь вы знаете все нюансы.

- Да уж – Ковлев хмуро оглядел всех присутствующих – столько новостей, и все как на подбор. И Гайденко с Карпухиным удивили. Да и вообще.

- Ну, бросьте, дорогой мой, это неприятно, но не более. Боец Карпухин удивил, тут соглашусь. Что касается Гайденко – совершенно не сомневался в чем-то таком. Не так глубоко его падение представлял, но всё же ничего сверхординарного. Что касается нас, мы все живы, отряд боеспособен. Потери есть, но при условии, что атаковали мы – они просто мизерны. Трое убиты, шесть ранено, двое тяжело. И это при том, что противник имел двойное численное превосходство. Меня беспокоит другое. Вчера под конец разговора, Шубин сообщил новость, что в распоряжении его людей в отряде Шкиряка будет 81-мм миномёт системы капитана Стокса. А это уже совсем другой расклад для нас товарищи.

- Что за зверь такой Максим Александрович? – удивлённо спросил Ковлев.

Вместо Хардина ответил Шумкар:

- Английская переделка из французского миномёта. Довольно оригинальная конструкция. Вес всего 3,5 пуда. Дальность – до версты. Но не это главное. А то, что при весе снаряда в 4 килограмма, скорострельность почти 25 выстрелов в минуту. Шубин сообщил, что порядка до 400 боеприпасов у них будет. С десяток - другой вьючных лошадей запрягут и доставят. А так как окопаться здесь практически невозможно, то закидать минами они нас смогут. Оставшиеся в живых, в том числе раненые долго не продержаться.

Шумкар откинулся на спинку стула и отставив стакан с чаем, продолжил:

- Можно рассредоточиться или найдя «мёртвые» зоны - сгруппировать людей, уйдя под прикрытие скал. И ждать, когда у них закончатся боеприпасы. Почему? Потому, что атаковать не хотелось бы. Думаю, как раз к этому нас и будут вынуждать, постепенно выкуривая из укрытий.

Шумкар замолчал и всё трое на некоторое время задумались, размышляя каждый о своём. Наконец, Максим хлопнув себя по коленям, резко поднялся и посмотрев на соратников сказал:

- Нет поводов для уныния. И вы оба это знаете. Кто предупреждён – вооружён. Александр Петрович, слушайте приказ. Собирайте всех басмачей, и заставьте собрать и складировать трупы. Потом добавьте к ним бойцов и в срочном порядке готовьте волокуши. На них грузите покойников и спускайте вниз, к предполагаемому месту остановки отряда Гайденко. Пусть помучаются, убирая. С таким соседством им будет довольно неуютно, вот и пусть отвлекутся. Прикиньте как заминировать возможные места скопления противника и склоны, для дальнейшего обрушения. Взрывчатка пока имеется. Это будет наш козырь. И конечно же оборудуйте замаскированные секреты с запасными позициями. В том числе и для егерской лёжки. Винтовку я оставлю.

- Вы всё-таки решили сходить к пролому? – Ковлев посмотрел на Хардина.

- Да. Надо разобраться, что это за дырка образовалась. И какой от неё может быть вред или толк. И кстати, Александр Петрович, поговорите с Шубиным на предмет условных знаков, которые должны будут подать его люди, когда с той стороны придут за ними. Сегодня вечером или завтра утром, они должны подойти и сбросить веревки по которым часть людей Керима, он сам, и ротмистр должны будут уйти.

- Уйти? – Ковлев недоумённо посмотрел на Хардина – вы собираетесь их отпустить?

- Да. От смерти обоих толку нам не будет. Они оба хоть и враги, но понятие чести им не чуждо. А отдавать их в лапы ЧК у меня нет никакого желания. Пусть сами ловят и нейтрализуют в меру своего разумения и способностей. Я не собираюсь делать за них эту работу.

- Но позвольте, Максим Александрович, а последствия? – Ковлев взволнованно посмотрел на Хардина.

- До этих последствий ещё надо дожить дорогой мой Александр Петрович. И если это случится, то скажу командованию, всё как есть. Тем более информация для ГПУ более чем интересная, и касательно англичан и их происков и касательно всего контрреволюционного сопротивления. И не забывайте, завербованный сотрудник Гайденко – это прокол, и он не красит работу ГПУ ни при каком раскладе. И если нам удастся взять комиссара живым, то он многое расскажет, и неблагоприятная для нас ситуация возможно сойдёт на нет.

- Всегда можно сказать, что условием сдачи стала информация, ценная для нас при любых раскладах, вот и отпустили врагов в обмен на неё – вставил своё слово Шумкар, внимательно слушающий диалог между Ковлевым и Максимом.

Ковлев, не найдя слов для возражений, нахмурился и замолчал. Потом закурив папиросу посмотрел на Шумкара с Хардиным и произнёс:

- Вы знаете, как власти относятся к нам, к бывшим. Мы по умолчанию под подозрением, как классово неблизкие. А тут такое. Выпустили контрреволюционеров и бандитов. По головке не погладят, если не хуже.

- Всё так, Александр Петрович, всё так, но не будем страшиться будущего, а давайте-ка займемся настоящим - согласился Максим, подведя итог беседе.

Горы убивают, в том числе и своей красотой. Максим это знал и всегда испытывал трепет к этим костям земли, особенно находясь рядом с ними. Они зачастую внушали страх и беспокойство и подавляли своей монументальностью и великолепием. В горах человек чувствует себя неуютно, хотя порой и не хочет признаваться в этом самому себе. Они сбивают своим величием наповал. Неизменные, непокорные и вечные. И жизнь человека слишком коротка, чтобы заметить, как горы меняются, и эти изменения происходят даже не за сотни лет, а за многие тысячелетия. Оползни, лавины, селевые потоки — это лишь частности. Мелочи, не затрагивающие красоту вершин ни на мгновение. И тем любопытнее было наблюдать сейчас, указанный вчера вечером Шумкаром, каменный пролом в скальной плите, которого раньше не было. Почти час подъёма дался нелегко, и вот пробравшись сквозь нагромождение камней, и перемешанного с грязью снега, люди тяжело дыша, стояли вглядываясь в тёмный провал.

- Господин Шубин, сколько взрывчатки вы заложили? – спросил Максим не оборачиваясь.

- 20 килограмм и шурф пробили глубиной с метр или полтора, если вам будет угодно – послышался за спиной голос ротмистра – но если вы думаете, что этот пролом результат наших скромных усилий, то позвольте с вами не согласится. Уж больно монументальная трещина.

Максим обернулся, посмотрев на Керим-бека и Шубина, рядом с которыми опираясь на суковатую палку, стоял правая рука главы басмачей – Фарух. Всю эту троицу Хардин предусмотрительно забрал, дабы избавить своего зама Ковлева от необходимости приглядывать ещё и за этими беспокойными пленными. Чуть поодаль примостился на валуне Шумкар, в окружении пятерки бойцов, расположившихся на отдых, тем не менее не забывающих приглядывать за обстановкой, не выпуская карабинов из рук.

Вновь повернувшись к открывшемуся им пролому Максим задрав голову продолжил рассматривать этот интересный казус. При ближайшем рассмотрении это никак не походило на дело рук природы. Находясь от подножия скалы на высоте порядка четырёх метров, пролом змеился вверх примерно на шесть метров и расходился в стороны еще метра на два.

- Ну что скажите господа-товарищи? – сказал Хардин задумчиво разглядывая расщелину.

Захрустев камнями, остальные подошли ближе, чтобы получше рассмотреть представшую перед ним картину.

- Приглядитесь-ка – произнёс Шумкар держа ладонь у глаз козырьком – края, по-моему, оплавлены и темнее, чем сама скала.

- Ак–Чункур – скрипучим голосом проговорил Фарух, посмотрев на Керим-бека.

- Пещера тайн – пояснил Керим обернувшимся к нему спутникам – есть такое углубление в скалах, местные ещё называют её пещерой Ак–Чункур, т.е. Белая скала. О ней сложено немало легенд и, по–видимому, не без оснований. К примеру, там видели рисунок несторианского креста на одной из стен, нанесенного чем-то золотистым. А также нечто похожее на криптограммы, высеченные на камне, возможно, тысячелетия назад...

- Если принять во внимание, что Ак-Чункур, находится в верховьях реки Сары–Джаз, что гораздо южнее, то вряд ли это она – задумчиво произнёс Шумкар продолжая рассматривать провал.

- Говорят, такие пещеры являются обиталищем Кийик–адам - продолжил Керим-бек.

- Кийик–адам? – Максим заинтересованно посмотрел на Керима – это что ещё за напасть?

- Рассказывали, что многие, кто исходил вдоль и поперек эти горные места – продолжил Керим - несколько раз высоко в горах видели собственными глазами четкие следы голой ступни явно крупного человека. Причем и глубокой осенью, и летом.

Далее вместо Керим-бека заговорил его подручный и слуга Фарух:

- Пару лет назад, в одном из ущелий Мергенчи заарканили лохматую женщину звериной наружности. Привели ее в айыл, сбежался народ, все ахают - никто такой раньше не видел. Потом примчался староста и приказал ее отпустить. Мол, видите, у нее молоко из груди каплет, значит, она детеныша кормит. Развязали - и она в несколько прыжков скрылась за скалами.

Керим согласно кивнул и продолжил:

- У тех, кто побывал в Долине Духов и общался с местными, всегда возникает ощущение, что люди там, о чем–то недоговаривают. А если и откровенничают, то только с теми, кого прекрасно знают и кому полностью доверяют. Но ничего странного в этом нет. Ведь Кийик–адам - первый друг и помощник чабана. Говорят, что благодаря его весьма своеобразной поддержке они избегают многих бед, которые подстерегают их в этих диких местах на каждом шагу. В случае, если, к примеру, гурт овец был накрыт камнепадом либо лошадь сломала ногу, или те же волки подобрались к овцам - Кийик–адам, действуют через собак. Подают им условный сигнал: скажем, начинают сбрасывать камни с обрыва. Встревоженные псы лаем оповещают об этом хозяина. Тот без промедлений седлает лошадь и направляется к стаду. Не было случая, чтобы такая тревога оказалась ложной.

- Похоже на сказки – недоверчиво хмыкнул Хардин, покачав головой.

- Сказки или нет, не знаю – сказал Керим – но кое-что я видел своими глазами. Фарух, помнишь Хромого Эртала?

- Как не помнить, господин – кивнул Фарух и отвечая на заинтересованные взгляды вокруг стоящих, пояснил - был у нас в отряде здоровяк, Эртал, большой да сильный, правда охромел на ногу после пулевого ранения. Но оправился и шустро ковылял уже через две полных луны. Правда хромота так и осталась. Хороший был басмак, смелый. Всегда впереди, что в дозоре, что в бою. В день, когда всё случилось, его вместе с другим басмак по имени Джолдош отправили вперёд на поиск прохода - мы тогда уходили в Китай, а на хвосте висели ваши красные. Прождали несколько часов их возвращения и недожавшись двинули вперед, послав ещё двоих.

- Этими двумя как раз и был Фарух и его помощник, которых я послал вслед за пропавшими – перебил его Керим – через час он прискакал, доложив мне, что они нашли обоих. Подъехав к месту, указанному Фарухом, я увидел Хромого Эртала, который сидел, обхватив голову руками, и пуская слюни что-то горестно напевал. Было видно, что он не в себе. Но не это поразило меня.

- А что? – с любопытством поинтересовался Шумкар.

Керим обвёл взглядом людей, внимательно слушающих его рассказ:

- Он был совершенно седой, словно аксакал преклонного возраста, словно старец. Как говорите вы, русские – седой как лунь. При этом ещё сегодня, у него волосы были чёрными как смоль, без единого белого волоска.

Все окружающие переглянулись, а ротмистр Шубин, немного помолчав, спросил:

- Прямо не единого чёрного не осталось?

Керим хмуро посмотрел на него, молча покачал головой, и отвернулся. Фарух же поспешил продолжить вместо хозяина:

- Клянусь Аллахом, всё было именно так как говорит уважаемый Керим-бек!

Шумкар в свою очередь заинтересованно спросил:

- А что стало с этим, со вторым, как его…Джолдошем?

Фарух пожал плечами:

- Джолдоша нашли чуть дальше, между камней. Рядом с ним валялась его винтовка и две стрелянных гильзы. А сам он был мёртв.

- И от чего он умер? – спросил Максим.

Но Фарух не ответил, и стоял задумавшись, видимо вспоминая что-то своё и вместо него ответил Керим-бек:

- Мы сначала тоже не могли понять, что же его убило. Но позже, когда стали внимательно осматривать тело, обнаружили то, что он проглотил собственный язык.

После этих слов все поражённо замолчали. Шумкар посмотрел на Хардина и кивнул. Фарух же, словно очнувшись, огляделся вокруг и хмуро произнёс:

- Так умирают от сильного ужаса. Редко, но такое случается. Мы так и не нашли того, в кого бедняга Джолдош стрелял, хотя и облазили всё вокруг. Только лишь в одном месте, люди нашли один отпечаток босой человеческой ступни, и при этом очень большой отпечаток.

На некоторое время установилась тишина, во время которой каждый думал о своём. Нахмуренный Максим, прервал её вопросом:

- А что стало с Хромым?

- А что с этим бедолагой делать было? Прирезали, да скинули в пропасть.

- Прирезали? – недоумённо вскинул брови Хардин.

- Ты, красный, доверчив как бала, мальчишка по-вашему – рассмеялся старый басмач и его морщинистое лицо расплылось в улыбке, обнажив крупные жёлтые зубы, а глаза стали узкими щелками. Смех Фаруха разрядил напряжённую невесёлым рассказом обстановку. Даже Шумкар, до этого хмурившийся, улыбнулся, посмотрев на Максима.

- Мы не такие звери как ты думаешь – произнёс Фарух отсмеявшись – связали его, так как он не давался в руки, забросили на коня и забрали с собой. На той стороне китайской границы кочевали уйгуры и достопочтенный Керим-бек отсыпал им серебра, да продлит Аллах его благословенные дни, чтобы они присмотрели за Хромым Эртала.

- Ладно – подвёл итог Хардин, когда все умолкли – делаем так, высота не большая, поэтому Нелюбин и Силин закидывайте кошку, Колов помогает, в общем попробуем зацепиться. Если получится, то забираемся и посмотрим, что там есть. Всем быть на чеку, надеюсь, никому не хочется поседеть раньше времени?

Пока казаки разматывали верёвки с навязанными на ней узлами. Шумкар отвёл Максима в сторону:

- Я первый вслед за казачками, ты подстрахуй меня.

- Хорошо. Возьми факелы, благо запас взяли и фонари тоже.

- Договорились. Подашь, когда заберёмся.

Друзья хлопнули друг друга по плечам и Максим обернувшись, позвал ротмистра:

- Господин Шубин!

Тот не замедлил подойти и с вопросом посмотрел на краскома:

- Я весь во внимании.

- Время час пополудни, поэтому когда ориентировочно должны подойти ваши гости?

Шубин на мгновенье задумался:

- Если им ничего не помешает, то в течении этого дня они должны быть на верху и по пришествии на место, запустить зелёную ракету. Но мы остаёмся.

- Что? – Максим ошарашенно уставился на ротмистра – Зачем?

- Видите ли господин Хардин – ротмистр повернулся и рукой показал на Керима – это не только моё, это наше общее решение. Мы с уважаемым Керимом посовещались и пришли к выводу, что наша помощь вам не помешает, тем более если вам тут станет жарко, то мы сможем под прикрытием, вызволить и наших раненых и ваших. Если и когда мои люди придут, я поднимусь или передам записку, поэтому согласно приказа они останутся ждать. А потом мы все уйдем. Ну, или вы останетесь. Решите уже сами. Честь имею.

Шубин коротко кивнул и отошел, оставив Максима в глубокой задумчивости. Так, что, когда Шумкар обратился к нему, тот сначала даже не сразу ответил:

- Они с Керимом остаются.

- Я знаю.

Максим ухмыльнулся:

- Почему я не удивлён.

- Я не буду решать за тебя, но могу тебе сказать, что, если нас будут вбивать в землю минами - уйти придётся. Потом можно вернуться. Уже с другой стороны.

- Ты сам - то в это веришь? – Максим взглянул на Шумкара с вопросом - в то, что мы вернёмся? Мы станем скитальцами. Чужими.

- Оставим это пока – Шумкар ободряюще улыбнулся – ты правильно сказал намедни - решаем для начала насущные дела. А дальше разберёмся. А из насущных дел у нас – вот эта дырка. Так, что давай-ка глянем, что там такое интересное нас ожидает.

Глава 9

Глава 9

Свет от лиственничных факелов из намотанного горного льна, более известного как асбест и пропитанных нефтью, был ярким и причудливо отражался на мокрых стенах горного пролома. Вереница людей вот уже полчаса спускалась по пологому, но прямому проходу, довольно чистому, лишь местами загромождённому осыпавшимися сверху камнями. Оставив двоих бойцов снаружи, отряд решил исследовать загадочную трещину, уходящую вглубь тела горы. Идущие впереди Шумкар и Максим негромко переговаривались, время от времени делясь друг с другом своими мыслями.

- Ты обратил внимание что стены идеально гладкие? – спросил Максима Шумкар, проведя ладонью по сырым камням покрытых местами плёнкой бледного мха.

- Да, и такое впечатление, будто что-то оплавило их, правда, судя по всему очень и очень давно – ответил тот.

- М-да всё интереснее и интереснее, Шумкар передай остальным – остановка и привал на пятнадцать минут.

Максим скинул лямки своего Бергановского рюкзака, и сев на него поставил карбидную лампу вниз, направив рефлектор на стену.

- Ну как? Всё нормально? Все живы - здоровы? – спросил Максим вернувшегося Шумкара.

- Да, руки ноги целы, духом не пали.

Из темноты с горящим факелом в руки показался Керим-бек в сопровождении Шубина.

- Господа – сразу взял слово ротмистр – вы знаете, если бы я сам не был свидетелем, вряд ли поверил. Вы заметили, что мы идём практически по правильному овалу? И пусть со временем внутренние напряжения горного массива частью разрушили его, и частью покрыли трещинами, но всё же это овал. Причём практически идеальной формы. Расстояние между стенками, около 2-х метров и не меняется. Я специально замерял и делал это время от времени через некоторые промежутки.

- Такое впечатление, что очень давно, кто-то воткнул что-то расплавленное в гору. И это что-то, было гигантской длины, ибо мы прошли никак не менее версты вниз, а может и более – взял слово Керим – и воздух, как не странно вполне пригоден для дыхания. Не затхлый, но и сквозняков не наблюдается.

- Что скажете? – спросил Шубин и все вопросительно посмотрели на Хардина.

Максим закурив папиросу, задумался:

- Прошли мы порядком, а конца не видно. Это факт. Но с другой стороны, почему бы не пойти далее? Запасы предусмотрительно взяты на трое суток. Факелы и карбид для ламп тоже в наличии. Люди снаружи проинструктированы. И всем я думаю интересно, где заканчивается эта головоломка. А головоломка у нас что? Правильно – это трудная, но принципиально разрешимая задача. Так что предлагаю всё-таки попробовать её решить.

Шумкар поглаживая подбородок, добавил:

- Радует, что нет ответвлений, будь они в наличии, я бы не стал рисковать и вернулся сюда позже, с возможной целью экскурса. А так как никаких лабиринтов не наблюдается, то почему бы не пройти дальше? До первого коридора, если они нам встретятся.

Максим затушил папиросу о стену и поднявшись произнёс:

- На том и порешим. Выдвигаемся.

И спустя пять минут отряд опять бодро зашагал вперёд, раздвигая светом чернильную темноту загадочного прохода. Через час, осветив свои полухантеры и взглянув на циферблат Максим, вновь скомандовал привал. Быстро перекусив и закончив короткий перекур, люди вновь накинули поклажу на плечи и устремились вперёд по гулкому проходу в неизвестность.

На этот раз Шумкар, забрав фонарь у Максима, занял место во главе отряда и двинулся вперёд, попутно размышляя:

«Большая игра продолжается, несмотря ни на что – усмехнулся Шумкар про себя – даже здесь, посреди таинственного прохода, ведущего чёрт знает куда. Но Шубин, каков фрукт! Ну а что ты хотел? Чувствуется английская школа, когда задуманная операция имеет даже не два дна, а все три. А я всё-таки слабоват в таких делах, не говоря уже о Хардине. Молод он и не опытен, да и я хорош. Сноровки нет в таком абсолютно».

Шумкар вспомнил последнюю встречу с отцом, за месяц до начала июля 1920 года, когда тот прямо из Бухары, вместе с мамой, с сестрой и младшим братом отправился в эмиграцию в Афганистан, или как объяснили их знакомым и близкому кругу – в добровольное изгнание. На самом деле этот отъезд был согласованн с Москвой, и роль обиженного властью, не принявшего новый строй бывшего царского полковника, отец выбрал самостоятельно. О чём знал только Шумкар, и никто более. Ни мама, ни сестра, ни братишка. После бурных слез прощания и обниманий, Шумкар поцеловав всех по очереди и твердо взяв обещание отправлять ему весточки с оказией, остановился напротив матери. Та провела ладонью по его лицу, всмотрелась в глаза и прошептала:

- Буду молиться за тебя сынок, и верю, что у тебя всё будет хорошо, не переживай за нас. Если отец рядом, мы не пропадём. Он скала.

- Я знаю мама. И желаю вам хорошо добраться и устроиться. Не волнуйся, может и встретимся ещё – проговорил Шумкар смотря, матери в глаза.

- Пути Аллаха скрыты от нас и на всё воля Его, иди, отец ждёт тебя.

Когда Шумкар нашел отца, сидящего за своим любимым рабочим столом, напольные часы пробили ровно полдень. Тот внимательно посмотрел на него поверх очков, оторвавшись от бумаг:

- Попрощался? – спросил он.

- Да отец.

За спиной осторожно постучали в дверь и в кабинет лёгкой пружинящей походкой зашел молодой мужчина славянской внешности. Невысокого роста, подтянутый, с явной выправкой. Возрастом где-то между 25-30 годами.

- Мир Хайдар Касымович, всё готово, будут ещё распоряжения? – спросил тот, бросив внимательный взгляд Шумкара.

- Сын познакомься – отец благожелательно посмотрел в сторону молодого человека – это Гареев Андрей Поликарпович, выполняет роль моего слуги и помощника.

Молодой мужчина, представленный отцом повернулся к Шумкару и с открытой улыбкой протянул руку, внимательно всматриваясь в Шумкара:

- Гареев.

- Сеид Мирбадалев – ответил в свою очередь на рукопожатие Шумкар.

Бадалев-старший прервав реверансы продолжил:

- Андрей Поликарпович, если всё готово, то через два часа давайте указания запрягать.

- Будет исполнено – ответил молодой помощник и, откланявшись вышел, прикрыв дверь в кабинет.

- Контроль? – понимающе ухмыльнувшись, заметил Шумкар.

- Да, причем я сам попросил Москву прислать мне в помощь и для связи кого-нибудь поопытнее и порасторопнее. Этот участок для них важен и оставить его без присмотра было бы упущением. А тут такая удачная возможность внедрения под моим прикрытием. Вы же молодёжь, не хотите помогать старикам…

Шумкар встрепенулся было ответить отцу, но тот улыбнулся и жестом прервал его:

- Прости, это всего лишь стариковское ворчание от того, что мы расстаёмся надолго, если не навсегда. Такова жизнь – птенцы оперяются и на радость нам старикам улетают, пусть в полную опасностей, но всё же самостоятельную жизнь.

Старший Мирбадалев замолчал и сняв очки начал протирать их, словно хотел оттянуть начало разговора. Затем отложил их в сторону и внимательно посмотрев на сына, произнёс:

- Я уезжаю, но хочу доверить тебе нечто, что возможно поможет в дальнейшем. Тебе известно словосочетание – Большая игра? Или как её ещё называют – Война теней?

- Да, отец – Шумкар кивнул – это соперничество России и Британии за влияние в Южной и Центральной Азии. А ещё – поединок разведок двух империй.

- Именно, сын мой! Разведок тут ключевое слово.

Мирбадалев откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрев на сына, продолжил:

- Сегодня я познакомлю тебя с одним очень важным для меня человеком и моим старым другом. Надеюсь, знакомство с ним, поможет избежать многих опасностей здесь, да и вообще окажется полезным, как было полезным мне, на протяжении почти 30 лет.

Внезапно Шумкар почувствовал резкий рывок за лямки рюкзака, бесцеремонно вырвавший его из воспоминаний о прошлом. Он недоумённо обернулся назад и увидел расширенные от страха глаза друга. В тот же момент его нога не найдя опору провалилась в низ, и неотвратимо падая в черную пустоту он с ужасом успел подумать, что погруженный в себя не заметил либо расщелину либо хуже того – пропасть. В тот же миг полыхнула яркая вспышка, за которой пришла боль и наступила темнота.

Глава 10

Тёмная стремнина отражала в себе оранжевый солнечный диск и слепила глаза последними лучами садящегося светила. Царица русских рек Ра, более известная под именем Волга, текла с неторопливой неутомимостью, и стремительно несла свои воды, порою замирая водоворотами и глубокими затонами. Узкая полоска песка окаймляла белые меловые вершины и бежево-серые, поросшие кустарником склоны, напоминающие собой тонкий рисунок древней гравюры. На самой вершине высокой, почти стометровой, «стенке» обрыва, густо заросшей лесом, кустарником и травами, горел небольшой костерок. Двое мужчин, сидевшие перед ним почти на краю обрыва, задумчиво смотрели на простирающуюся перед ними величественную красоту. Один из них, изредка помешивающий угли короткой веткой, внешностью был похож на коренного уроженца Северной Америки. Его густые, прямые, черные волосы, доходил до плеч, на безволосом лице выделялись темно - карие глаза, высокие скулы, и выступающий орлиный нос. Вот только в отличие от привычного для индейцев темно-коричневого цвета кожи, у него она была какого-то бледного, неестественного белого оттенка. Словно её обладатель долгое время обходился без солнечных лучей. А вот глаза, глубоко посаженные, словно спрятанные, смотрели на окружающий мир и на своего собеседника, с какой-то живой теплотой, интересом, и любопытством, с особой сердечностью, с первого мгновения располагающей к себе.