Хаос

Предисловие

Много раз вы задумывались над понятием «хаос»? Может, подбирали какие-нибудь синонимы к этому слову? Нет? На самом деле, многое можно назвать хаосом. Например, апокалипсис и постапокалипсис, массовый беспредел и убийства, постоянные преступления и жестокость — в общем, вы поняли. Чтобы объяснить хаос, достаточно назвать одно, может, два слова, однако это нисколько не делает его менее глубоким понятием. Хаос — это не только апокалипсис. Почему? Потому что апокалипсис всегда несёт в себе смерть, много смерти, а смерть в апокалипсисе в основном происходит в ходе убийства, а значит, и в ходе преступления (но иногда ещё в ходе наказания).

С постапокалипсисом то же самое.

Всё, как видите, представляет из себя единую цепь, где каждое подобранное слово является её отдельным звеном. Одно влечёт другое — в этом весь хаос! Системно люди приходят к бессистемному! Но, что удивительно, бессистемное несёт в себе куда больший объём информации. Можно образовать целую картину. Это как пазл! Чтобы его собрать, нужно постепенно соединять друг с другом маленькие кусочки — только тогда вы получите рисунок с крышки коробки. В нашем случае, соединяя кусочки вместе, мы сможем увидеть целый живой мир — то есть попытаться понять хаос — зацепиться за верные нити и вытащить нужные истины. И кстати, о мире. Он был несправедливым, жестоким, но в то же время и прекрасным. Мир, который не делился на чёрное и белое. Мир, где после сильного дождя в небе появлялся разноцветный мост, который, казалось, отражал всю разность красок самой человеческой души. Если этот мир кто-то и создал, то явно лишь для того, чтобы показать свою многоцветность, свои разные мысли, своих ангелов и демонов. Может, этот кто-то — злобный гений, а люди — его подопытные? Кто знает. К сожалению, так просто теорию не подвергнуть доказательству.

Но после хаоса этот мир стал хуже: в нём приумножилось зло. Из него никуда не ушли правители со своими громкими именами и речами. Не ушли и те, кто смотрит на них с довольными улыбками, желая им всего наилучшего и совсем некрепкого здоровья. Катастрофа не стёрла всего плохого, а напротив, приумножила, однако она не убрала и всё хорошее. Остались те, кто, рискуя своей жизнью, пытаются помогать другим, к сожалению, в какой-то момент начиная совершать и плохие с точки зрения общих моральных принципов поступки. Но разве мы в праве осуждать их за это? Не будет ли это таким же странным, как осуждение природы за плохую погоду? Каждый человек сам решает, что ему стоит делать, а что нет, и только он ответственен за последствия своего выбора. Но перед чем или даже перед кем ему нести ответственность за содеянное, когда вокруг только выжженное поле? Перед неписанным законом? А он существует в хаосе? Вообще, нужен ли он, и все ли будут готовы ему следовать в изодранном в клочья мире? Кто-то и до эпидемии пренебрегал моралью, считая себя выше её. С чего бы изменять своим взглядам и в кризисе?

Да, введение будет небольшим, однако, как говорится: «дальше — больше» (и это не реклама банка с целью привлечения новых клиентов). Впереди история, которая приключилась давным-давно в далёком от нас хаосе. Может, и не одна история. Кто знает, что будут делать герои, чтобы дожить хотя бы до завтра, не забыв при этом про то, что они делают сегодня. Выжить любой ценой или остаться человеком? Вот в чём главный вопрос этого нового мира. Но, увы, ответ нельзя посмотреть на последних страницах, как в справочнике с задачами. Всё куда сложнее. На самом деле, жизнь никогда и не была легка для людей. Кто-то задумывался над этим, кто-то не очень. Суть дела от этого не меняется, как вы понимаете. Вопрос, на который нет однозначного ответа, или вопрос, на который дружно положили хер, при любом раскладе остаётся витать в воздухе, словно улыбка Чеширского Кота.

Приятного чтения, но помните, что курение и чрезмерное употребление алкоголя вредят вашему здоровью, а персонажи делают это только потому, что они герои книги. Не менее живые, чем мы, но всё же судьба их здоровья не зависит от выкуренной пачки сигарет или выпитой бутылки чего-то крепкого (или даже очень крепкого). В общем, интересных всем дней, часов и минут за чтением «Хаоса»…

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!

Смысл данного произведения исключительно в поиске смысла.

— Сейчас есть три основных, ну скажем так, идеи.

Это религиозность, агностицизм и атеизм.

Глава 1. Внимание! За вами следят…

— Свет, камера, мотор!..

Где-то в постапокалиптическом мире спал один из главных героев этой истории. Спал он шесть часов и двадцать девять минут после тяжёлого рабочего дня, который был уже третьим в течение его рабочей недели и неизвестно каким в течение вот уже двух лет, как он живёт в защищённой от Хаоса карантинной Зоне-1. Он сам всё расскажет, как только наступят пять утра и пройдёт последняя минута его покоя.

58, 59, 00…

Дима проснулся в пять утра и сел на кровати. Рядом с ним спала Даша — девушка, с которой он был знаком уже почти два года и ровно 365 дней жил вместе. Она не проснулась от сигнала часов с тумбочки у кровати, говорившем о том, что пора бы вставать, а только перевернулась на другой бок, заставив стрелки смотреть себе в спину.

Протяжно зевнув, Дима всё же поднялся с кровати, специально для Даши поставил будильник на семь утра, оделся и, потягиваясь, пошёл на кухню. Прошло минут десять, и он уже стоял в прихожей с пустым рюкзаком за спиной. Оставалась всего одна маленькая деталь до полного окончания сборов.

Дима достал из гардероба то, без чего он в такие, как сегодня, дни никак не мог уйти. Он вытащил из кармана раритетного ватника револьвер и коробку патронов. Выдвинув барабан, он увидел, что все шесть отверстий заняты патронами, которые, однако, в любой момент неожиданно могли покинуть холодные гнёзда и отправиться туда, где потеплее, словно перелётные птицы — на юг.

Револьвер достаточно раскрыл душу, и Дима задвинул барабан обратно. Заткнув оружие за пояс, он открыл входную дверь, встретился с тёмной лестницей и покинул дом.

Идя по тихим пока ещё окутанным мраком улицам, Дима то и дело посматривал в разные стороны, опасаясь преследования. Через минуту он ускорился, стремясь как можно скорее оказаться там, где его сейчас ждали…

* * *

Вам, наверное, интересно узнать, что представляет из себя Зона-1, по улицам которой сейчас идёт Дима. Что ж, у него заготовлен целый рассказ:

«Когда пришла неизвестная человечеству эпидемия, мне только исполнилось 27 лет. Представьте! Неделю назад, кажется, в воскресенье, вас поздравляют друзья с ещё одним годом жизни на Земле, а сегодня вы уже не знаете, где они, потому что не понимаете, что вообще происходит. Вы просыпаетесь рано утром, так как не забываете про работу, зачем-то включаете телевизор и вдруг слышите экстренные новости по всем каналам, после которых вам уже не нужно никуда ехать.

Вы звоните родным, друзьям, и те, с кем удаётся связаться, либо говорят, что «сегодня лучше побыть дома», либо орут в трубку: «Вот и наступил конец света!!!»

Несколько часов ты сидишь перед телевизором с телефоном в руке, пока не раздаётся звонок! Это твоя мама! Она говорит, что сейчас приедет, а ты — что будешь у неё через двадцать минут.

Теперь ты бежишь в метро, у которого весь день стал одним большим часом «пик», а у тебя только началась погоня за невидимым Тайлером Дёрденом (кто понял — тот понял). И вот через двадцать минут ты уже в родном Петроградском районе! Бежишь по парку, потом по улицам (и далеко не один такой), добегаешь до нужного дома, набираешь на домофоне номер нужной квартиры, но не слышишь голос мамы. Вместо неё в трубку что-то бормочет сосед.

Ты бежишь по лестнице на последний этаж и… Её больше нет.

Сосед сидит у двери квартиры твоего детства и говорит, что тебе лучше уехать из города. Он тяжело ранен, но ты всё равно орёшь на него, выплёскивая весь свой гнев и вдруг замечаешь на его запястье укус. Ручьи крови стекают по его руке в тёмный бассейн на полу.

И медленно в последний раз ты заходишь в свой первый дом и видишь её труп: ОН УБИЛ ЕЁ! Ты не понимаешь, что происходит. Мама выглядит, как ходячий мертвец из известных комиксов, но только с пулевыми отверстиями в разных частях тела. На твоих глазах выступают слёзы. Поворачиваясь, ты видишь её убийцу, который тоже теперь мёртв.

Подойдя к соседу, ты замечаешь у его ног пистолет, наклоняешься, чтобы подобрать оружие, но вдруг этот мертвец хватает тебя за руку и сжимает её так сильно, как будто переродился в Супермена! Тебе больно, ты потрясён, а сосед уже пытается откусить тебе пол лица!

«Точно ходячие мертвецы!» — наверное, шутит твоё сознание, и, крича, ты стреляешь, запачкав стены чужими мозгами. Потом ты звонишь в другие квартиры, но люди боятся и не открывают, не подавая ни малейших звуков. Может, они просто уехали. Может, просто мертвы.

И снова оказавшись на улице, ты видишь армию мертвецов! Вдруг над крышами домов пролетает вертолёт и сбрасывает прямо на них бомбу! Происходит взрыв!!! Ты, находившийся в другом конце улицы, влетаешь в остановившийся на проспекте автобус и отключаешься. Последнее, что ты видишь, это смутные очертания столпившихся людей, покинувших автобус, чтобы тебе помочь, если ты, конечно, доживаешь не последние минуты своей только неделю назад увеличенной на ещё один год жизни…

Ты просыпаешься на задних сиденьях автобуса. Рядом переговариваются несколько человек. Сидя впереди тебя, плачет девушка. Она прижимает к уху телефон и что-то бормочет себе под нос. Ты встаёшь, чувствуя сильную боль в плече, спине, боку, но всё равно направляешься к выходу. Ты сильно хромаешь — морщишься с каждым сделанным шагом. Проходя мимо девушки с телефоном, ты даже не смотришь на неё, а она — на тебя. Вы заняты своими делами.

Но у выхода тебя останавливает водитель автобуса и говорит, что совсем скоро все поедут в защищённую зону, другие пассажиры уже ищут уцелевших. Ты оглядываешься и видишь, что в автобусе, считая тебя и водителя, всего-то пять человек. Ты говоришь, что тоже хочешь помочь, и тебя отпускают, всё равно при этом спрашивая, в порядке ли ты. Ты говоришь: «Да», — хотя в душе понимаешь, что нет.

Держась за бок, ты молча уходишь в облако пыли, образовавшееся от взрыва бомбы. Вдруг в нём, совсем потеряв бдительность, ты становишься потенциальной жертвой для очередного заражённого! Он накидывается на тебя, как волк на овцу. Вы падаете! Мертвец наклоняется всё ближе и ближе, пытаясь тебя укусить. Ты едва сдерживаешь его тёмно-серое лицо руками, а зубы его всё стучат и стучат. Ты почти труп!

Но вот внезапно раздаётся спасительный выстрел в голову ходячего трупа. Теперь он лежит на тебе, твоё лицо забрызгано его вонючей кровью. Наконец кто-то спихивает мертвеца и помогает тебе подняться. Это зрелый мужик лет 50. Он только что спас тебя.

— Спасибо, — говоришь ты сразу после того, как оправился от шока.

— Ты из того автобуса? — спрашивает он, указывая на стену пыли позади тебя.

— Да, — отвечаешь ты, чуть повернув голову, и ничего не видя, кроме этой самой стены.

Тогда он предлагает вместе поискать выживших, и вы идёте вперёд. Рядом, осторожно придерживая раненых, проходят другие пассажиры автобуса.

— Надо в дома заходить, — говорит твой спутник и поворачивает во двор.

Вы идёте к парадной. Мужик открывает дверь, но вдруг оттуда прямо на вас выпрыгивают зомби! Ты безоружный (пистолет потерялся после взрыва) летишь на одного из них, и вы оба падаете. Мужик борется с двумя другими мертвецами и наконец стреляет. В свою очередь голыми руками ты снова сдерживаешь рыло ходячего трупа, не давая сделать себя его обедом. Он наклоняется всё ниже, но тут краем глаза ты видишь большой кусок разбитого стекла. Решаясь на риск, ты пробуешь держать голову мертвеца только одной рукой, а свободной начинаешь тянуться к осколку. Тяжело. Борьба, смертельная битва, которую ты ведёшь, заставляет твою жизнь бежать прямо у тебя перед глазами. Ещё чуть-чуть, и мертвец тебя укусит. Однако этому не суждено сбыться, ведь ты, к счастью, хватаешь осколок и, крепко сжав его, бьёшь мертвецу точно в глаз! Теперь он обычный труп, который, послав всё на свете, ложится на тебя. Ты сразу сбрасываешь его на землю, встаёшь, чувствуя глубокие порезы на правой ладони и шумно выдыхаешь, как вдруг раздаётся ещё один выстрел. Это третий мертвец взял билет к праотцам.

Ты подбегаешь к Мужику и помогаешь ему подняться:

— Порядок?

— Да, — отвечает он, оправившись от шока.

Вы заходите в дом и видите открытую дверь на первом этаже — оттуда вышли мертвецы. Вы поднимаетесь на второй этаж, дёргаете ручку двери одной из квартир, которая оказывается не заперта, и, войдя внутрь, слышите крики. Они доносятся из дальней комнаты. Это детские крики. Вы бежите туда и видите зомби. Эта сука загнала в угол ребёнка.

Мужик спускает курок, как только мертвец, учуяв вас, поворачивает голову. Потом ты бросаешься к мальчику лет семи и говоришь, что всё закончилось.

— Всё позади, малыш…

Ты обнимаешь его, встаёшь на ноги, берёшь малыша за руку и видишь на ней укус…

Мужик качает головой. Малыш стоит, опустив голову. Слёзы катятся по его щекам. Ты понимаешь, что всё закончилось…

Вы выходите из подъезда с тремя выжившими. Кого-то поддерживаете, помогая идти. Вы уходите со двора, направляетесь обратно к автобусу. Вот вы почти уже покинули облако пыли, как вдруг сзади раздаются крики: к вашему напарнику подкрался мертвец и укусил его прямо в спину! Он успевает развернуться, два раза выстрелить в заражённого, после чего валится на землю. Вы говорите выжившим, что в двух шагах автобус, и отправляете их на выход из облака, а сами бросаетесь к человеку, который совсем недавно вас спас. Он умирает у вас на руках, оставив пистолет вместе с коробкой патронов.

— Потратишь пулю на меня… а?.. — последнее, что в этой жизни говорит он, и закрывает глаза.

Вам приходится исполнить его просьбу.

* * *

Автобус полон, а значит, можно отправляться в защищённую от апокалипсиса зону в Петроградском районе. Пока мы ехали, я не мог оторвать глаз от того, что происходило на улицах. Взрывы, пожары, заражённые — к сожалению, лишь часть тех ужасов, с которыми мы тогда столкнулись. Море крови, множество смертей. Но за что так?! Что мы такого сделали? И спустя два года этот вопрос не даёт мне покоя. Всё чаще я думаю, неужели, судьба человечества заключается лишь в том, чтобы вечно проходить через тернии. И даже пройдя через них, можем ли мы всегда рассчитывать увидеть на небе звёзды, а тем более дотянуться до них рукой? Время от времени мне кажется, что звёзд на самом деле нет. Порой я думаю, что звёздное небо — всего лишь красивая декорация. Планетарий. А настоящего космоса не существует.

Иногда мне кажется, что наше рождение — это на самом деле смерть. Жизнь всего лишь иллюзия.

* * *

Таким получился мой первый день в Хаосе. Опасный, но не последний. Чтобы спасти всех выживших Петроградского района, на его территории создали целую карантинную Зону, в которую нас привезли в тот же день.

Поначалу Зона была совсем крохотной, но разрослась спустя некоторое время, так что сейчас в ней проживает 235 человек. После уже двух лет Хаоса она включает в себя часть Александровского парка (от бывшего театра имени Ф. И. Шаляпина до половины такого же бывшего Ленинградского Зоопарка), часть Кронверского проспекта, улицы: Введенская, Лизы Чайкиной, Благоева, Съежинская, Пионерская, Зверинская, которые обрываются, достигая Большого проспекта, — Татарский и Мытнинский переулки. В общем, весь этот округ теперь гордо зовётся Зоной-1 и ограждён по периметру металлической сеткой, охраняемой пограничниками. Блуждающих поблизости мертвецов уводят подальше, чтобы вокруг Зоны не толпились заражённые.

Всего в Санкт-Петербурге было 18 районов. После Хаоса они никуда не исчезли, а только сменили свои названия. Теперь Петроградский район — это Зона-1, Василеостровский — Зона-2, Центральный — Зона-3, Адмиралтейский — Зона-4, ну и всё в том же духе. Например, Зона-18 — это Кронштадтский район. Безопасное место от злого Хаоса можно найти только в Зоне. И в какой-то степени это действительно так, однако жизнь в нашем округе далека от идеала. И почему, я, конечно, отвечу.

Иешуа Га-Ноцри говорил, что всякая власть является насилием над людьми. Но, увы, имена кесарей покоятся на страницах реальной истории. Поэтому кто-то должен был, желательно единолично, взять на себя бразды правления, даже когда всё стало рушиться, в память о предках.

Именно тогда появился он.

Губернатор.

Это прозвище стало для него вторым именем. Возможно, оно даже заменило ему первое — настоящее.

По словам губернатора, именно он был инициатором проекта по образованию Зон в Санкт-Петербурге. Губернатор собрал людей вместе и дал им защиту. Всё это сделал один губернатор. И надо отдать ему должное: Зоны сохранили, пускай и небольшую, но всё же часть прежнего облика города. Целые дома, аккуратные улицы — в этом безусловно была заслуга и губернатора.

Прошло совсем немного времени, и у всех нас появилась работа, которую, естественно, мы приняли без всяких возражений. Зона-1 стала для нас маленьким островом в огромном океана Хаоса, и мы понимали: чтобы сохранить этот остров, нам нужно работать. И работать много и усердно.

Однако, к сожалению, в Зоне-1 мир также оказался несправедлив по отношению к хорошим идеям и нужным начинаниям. Никто в течение месяца не задумывался, что будет дальше. Мы просто делали свою работу: убирали улицы, устанавливали забор от нелюдей. В общем, приводили наш остров в порядок. Но 15 октября — дата начала нашей новой жизни — мы вышли на площадь, где теперь в доме, украшенном полуколоннами и пилястрами, была ратуша, и стали смотреть, как губернатор торжественно выходит на балкон и не менее торжественно провозглашает себя правителем Зоны-1, а также называет своих помощников, которых, к слову, оказалось немало. Помощники по очереди выходили на балкон и, улыбаясь, махали нам рукой. Губернатор стоял немного в стороне, давая каждому помощнику побыть в центре внимания. После знакомства он произнёс часовой монолог о Хаосе и о том, как мы все вместе будем в нём выживать.

А уже после этого нам пришлось вычищать квартиры от всего, что будет отвлекать от работы и честного выполнения долга перед Зоной-1.

Вся техника из-за проблем с электричеством потеряла своё значение, однако оставались книги и музыкальные инструменты, которые также могли отвлечь нас от выполнения долга, поэтому они были сожжены на площади 18 октября. Тот, кто оставил хоть какую-то книгу или музыкальный инструмент, считался нарушителем, а любое неповиновение каралось заточением в ратуше. Те, кто побывал там, рассказывали про целый этаж, оборудованный под тюремные камеры.

Так губернатор хотел заставить нас бояться собственной тени. Запреты, охрана, камеры, работа-работа-работа стали для него теми нитями, благодаря которым он собирался управлять людьми, словно марионетками.

Досуг всё же у нас был, но мы могли провести его только за чтением статей и книг, выходивших из-под пера правительства. В этом творчестве встречались временами неплохие размышления о том, что такое Хаос, и кто за него в ответе. Некоторые авторы строили целые конспирологические теории по поводу причин эпидемии, в то время как некоторые видели в Хаосе долгожданное наступление Судного дня. Но вот что происходит в других уголках мира? Предпринимаются ли попытки по созданию лекарства? Ответы на эти вопросы не мог дать никто.

Первый год мы работали шесть дней в неделю. Рабочий день начинался в восемь утра, а заканчивался в 11 вечера (женщины уходили домой в 9 вечера). Праздничными днями объявили 1 января, 1 марта, 1 июня и 1 сентября. Меня назначили работать на складе с припасами. В мои обязанности входило расставлять продукты по полочкам, следить за чистотой склада, проверять теплицы и поспевающий в них урожай, разгружать фургоны с припасами, которые раз в месяц приезжали к нам из Ленинградской области, разносить коробки с продуктами по квартирам, ну и время от времени выполнять ещё разного рода работу.

Да, вам не показалось, я сказал про фургоны с припасами. Дело в том, что в Ленинградской области смогли оборудовать целые территории, на которых выращивали урожай, вскармливали скот, а на фабриках, расположенных на тех же территориях, производили консервы и многое другое. Поставки сопровождал конвой охраны. И да, в первый раз нам привезли петухов, куриц, а также семена и рассаду, чтобы мы создали свой огород. У нас получилась целая ферма в Александровском парке.

После работы я возвращался домой, когда меня уже ждала Даша — моя девушка. Мы познакомились в первые месяцы новой жизни. У неё были очень красивые зелёные и, несмотря ни на что, всегда жизнерадостные глаза. Её голову окутывали прямые рыжие волосы, а кожа была светлой и мягкой. Я выглядел достаточно угрюмо на её фоне: чёрные короткие волосы, бледная кожа, синие глаза с каким-то временами даже безжизненным взглядом, который я постоянно старался наполнить оптимизмом. В этих попытках мне очень сильно помогала Даша. Видя её улыбку, я улыбался и сам.

Каждый вечер я возвращался к ней. Наш ужин могла испортить только «Ежедневная газета» под редакцией губернатора. Именно поэтому газет я не читал. Почитывал кое-что другое, о чём расскажу немного позже…»

* * *

Несмотря на то, что жители всё же старались держать связь с оптимизмом, обстановка в Зоне-1 представляла из себя блёклую рутину, без единой искры хотя бы каких-то перемен. Из-за этого Дима вместе с друзьями в какой-то момент решили ударить камень о камень и стали в тайне от охраны и губернатора совершать вылазки в Хаос.

Каждый из них развешивал внутри парадных записки:

Однако обо всём по порядку…

В первый год вылазок не совершалось вообще. Только спустя 12 неторопливых месяцев, когда перемены ратуши оказались лишь подсластителем, подмешанным в испорченное тесто, четыре человека смогли-таки получить заветную искру.

После уже второго пережитого в Зоне-1 15-го октября режим работы уменьшился до 12 часов для мужчин и до 10 для женщин. Рабочий день в субботу укоротили в два раза. Первые три дня января теперь стали выходными, как и 15-е октября. А по воскресеньям и праздникам решили проводить театральные постановки. Также была объявлена цель писать куда больше книг.

Тогда за месяц был разработан план вылазок: развешиваем записки в домах, ждём неделю, забираем списки (в одной вылазке их, как правило, оказывалось два или три, и самый маленький содержал десять пунктов). Забрав списки, ранним утром до начала рабочего дня отправляемся в путь. Дорога в Хаос стартовала из двора, где в одном из гаражей собиралась команда (место расположения: Татарский переулок), а заканчивалась в любой другой точке района (например, на Большом проспекте, где-нибудь вблизи старого кинотеатра). Путь, естественно, проходил через канализационные туннели.

В течение первых двух месяцев было совершено ровно две вылазки. За следующие три месяца — четыре вылазки. И вот уже последние полгода друзья делают по две вылазки за две недели, а то и за одну. Безусловно прорыв. Опасный прорыв, каждый этап которого, стоил им жизни. Либо мертвецы, которых теперь во всей Зоне-1 зовут нелюдями, норовили отведать их живой плоти, либо охрана в любой момент могла поймать их за нелегальным занятием.

Но, к счастью, всё разворачивалось (и разворачивается) практически без помех. Люди получают то, что хотят; вернее, то, что им необходимо, а иначе они бы давно сошли с ума. Друзья сильно наловчились в своём деле. Правда, записками изначально пренебрегали. Оно и неудивительно: вдруг записки = мышеловка?..

Как поверить необычной, а главное, внезапной записке, особенно когда её авторы придумывают себе такие странные прозвища?.. К счастью, для всех нашлись смельчаки, которые поверили запискам, получили, что попросили, и тем самым побудили других жителей попробовать тоже. Всё дошло даже до того, что со временем нашлись и такие смельчаки, которые стали помогать развешивать в парадных записки и забирать потом списки. Правда, получить то, что ты попросил из Хаоса, надо сказать, было просто в теории и не то чтобы совершенно легко на практике. Почему, снова объяснит Дима:

«Список на обратной стороне записки представлял из себя энное количество пунктов, рядом с каждым из которых мы аккуратно подписывали адрес, где было припрятано содержимое конкретного пункта — короче, вещь, что попросил конкретный житель. Адрес (точнее, «адрес») писался в шутливой и тем не менее достаточно понятной форме — так, чтобы житель непременно мог найти то, что просил. За пример возьму фрагмент одного из списков:

И так как все знали, что детский сад в Зоне-1 один, то найти книгу, завернутую в чёрный пакет, в большом кусте под дубом становилось, да, проблемой, но вполне разрешимой.

Так мы поступали с каждым предметом. Всегда надеялись, что охрана, которая осматривала парадные не очень часто и не совсем внимательно, никогда не увидит ни одну из наших записок — а тем более списков — на доске объявлений. Но чтобы надежда была покрепче, записки завешивались детскими рисунками. В этом тоже был свой символизм. Мы не стремились бороться путём насилия. Хотя в конце концов и наша борьба оказалась в крови».

* * *

Почти в каждом постапокалиптическом мире у заражённых есть свои особенности. Хаос не стал исключением. Нелюди, мертвецы, зомби, просто трупы — всё это имена заражённых. Более официальное, конечно же, нелюди. Их особенностью служат повышенные инстинкты, сила и встречающаяся далеко не у всех зомби скорость. Среди инстинктов первое место делят обоняние и слух. Естественно, более молодые особи лучше чувствуют плоть и реагируют на шум. Учуяв приятный запах крови, они без особого труда способны выйти на след своей потенциальной жертвы, а если нужно будет ускориться, то побегут трусцой (это их максимальная скорость). Опять-таки всё зависит от возраста заражённого. Люди, обратившиеся в молодом возрасте или хотя бы в среднем, конечно, будут иметь возможность передвигаться быстрее стариков. Однако со временем уровень и их особенностей понизится. «Просто трупы» гниют, из-за чего замедляются инстинкты, наравне с силой, скоростью и рефлексами.

С точки зрения биологических процессов никто не берётся объяснять их природу. Возможно, в некоторых городах России существуют научные центры, где проводят тщательные исследования, правда, к сожалению, точно ничего об этом неизвестно. Когда будет изобретено лекарство? Появится ли прививка, чтобы защититься от укуса? Никто не знает ответов или, по крайней мере, не стремится сообщать их остальным.

Чисто логически можно прийти к выводу, что лекарство, если оно будет, следует давать заражённому до окончательного момента обращения, то есть, когда он ещё дышит. После того, как сердце остановится, человека будет уже не спасти. Начнётся гниение, кожа посереет, глаза побелеют, а число волос уменьшится в несколько раз. Когда это произойдёт, мужчина, женщина или ребёнок окажутся мертвы. Такова суровая правда нового мира.

Делая вылазки и сталкиваясь с нелюдями, Дима с друзьями освоили некоторые навыки борьбы с ними. Например: чтобы убить заражённого одним выстрелом, надо стрелять ему в голову. Да, мозг нелюдя не умирает, он просто начинает работать на инстинктивном уровне: хочу есть, значит надо искать пищу — примерно так. Однако благодаря этому «пуля в мозг» и есть самая экономная защита. Ещё есть вариант разорвать нелюдя на куски, например, выстрелом из дробовика или, ещё лучше, взрывом гранаты. Увы, выстрел из дробовика не всегда может привести его к гибели. Почему? Представьте себе две половины тела, где одна — это ноги, а другая — туловище, руки и, самое важное, голова. Пока жива голова, жив и мертвец. Самое нужное правило за пределами Зоны, которое усвоила для себя команда — это бить в голову.

Бить в голову всем и вся, пока мозги врагов не превратятся в розовую кашу — ещё одна правда нового мира.

* * *

Тем временем Дима направлялся в сторону Татарского переулка. На всякий случай он то и дело посматривал на крыши домов и прикидывал места, где можно было бы спрятаться.

«Порой казалось, что за тобой кто-то наблюдает, медленно идёт по пятам, не теряя тебя из виду. За каждым углом мог притаиться шпион. Вон глубокая и чёрная арка. Наполовину она светлая, зримая, но только до середины, где внезапно становится чёрной, словно портал в другую реальность, из которой за тобой прямо сейчас наблюдают чьи-то глаза. Так только кажется. Но ты всё равно увеличиваешь длину шага. Вон неприятно скрипнули качели, тронулась карусель и медленно пошла по кругу, словно кого-то гипнотизируя. Ты прошёл пустую детскую площадку, миновал просторное футбольное поле за высоким забором. Вот со всех сторон наползает холодный туман, и напряжение становится острее. Ты глядишь наверх и видишь туман. Дома тонут в этом тумане, который оставляет нетронутыми лишь блестящие косые крыши… Ты продолжаешь идти, окутанный туманом, слыша, как неприятно где-то позади всё ещё скрипят качели и карусель… Ты продолжаешь идти. Ты словно ёжик в тумане… Ты совсем один».

На крышах и улицах охрана обычно появлялась в 7:50 утра, когда все шли на работу, а уходила в 10 вечера, когда объявлялся комендантский час. А ночью слежка считалась излишней, разве что пограничники оставались на своих постах. Губернатор жил с мыслью, что люди достаточно запуганы и с головой погружены в рутину, чтобы бодрствовать ночью (или, может, дарил таким образом свободную спокойную ночь). Кстати, охранникам (сейчас заменим это слово на другое) за тенденцию в одно время отращивать длинные бороды и заплетать их в тоненькие косички жители дали необычное и шутливое прозвище: дин-гиоры, или просто дины. (Дин Гиор — единственный Солдат Волшебника Гудвина из цикла книг Александра Волкова о Изумрудном городе; характер щепетильный — любит ухаживать за своей бородой, расчёсывая её с утра до вечера хрустальным гребешком, а иногда заплетая её в косу.)

Оказавшись во дворе, Дима прошёл к гаражам и постучал три раза в один из них. Внутри послышались шаги, и через мгновение одна из металлических панелей немного приоткрылась. Из гаража выглянул здоровый мужик примерно возраста Димы. У него были жёсткие каштановые волосы и поросшее щетиной лицо. А звали его Женя Медведев. Непонятно, кличку Медведь ему дали из-за фамилии или из-за роста, который был под два метра и, видимо, послужил наравне с широкими плечами отличным резюме для того, чтобы Женя стал дином оружейного склада Зоны-1.

Отвращение к своему занятию у Жени стремительно выросло ещё в первый год жизни в Зоне-1. Однако вершиной этого чувства и тем переломным моментом, когда отвращение переросло в ненависть, стало убийство на его глазах организатора забастовки, которая произошла в июле прошлого года. Его забили дины прикладами автоматов, после того как Губернатор отдал приказ.

Это случилось в жаркий летний день. Видимо, настолько жаркий, что у гиоров прямо закипела ярость на нарушителя, который убил их товарища во время забастовки.

И вот они повалили его на пол в тренажёрном зале и стали бить, бить и бить. А Женя смотрел на всё это и страшно ненавидел себя за то, что не может вмешаться. Он не был готов оказаться на месте нарушителя.

Потом он не спал всю ночь. Вместо этого смотрел на себя в зеркало и задавался вопросом, почему он, сильный и уверенный в себе парень, в момент превратился в слабого и робкого паренька. Потом следующие несколько ночей ему снились кошмары, в которых он с клыками и красными белками глаз сам избивал того нарушителя.

Спустя месяц он встретил одного человека с седой головой, который что-то не поделил с одним гиором. Тогда Женя вмешался и сказал коллеге, что сам поговорит с нарушителем, и, если что, отведёт его, куда нужно.

Но никуда он его не отвёл.

— Здорово, Димон! — сказал Женя и впустил друга внутрь. — А где Лисица? Ой, то есть Даша? — спросил он, запирая дверь на засов.

— Ей что-то не здоровилось вчера, поэтому сегодня я один буду, — объяснил Дима. — А ты почему пришёл?

— Да вот не спалось чё-то. Подумал, может, сегодня с вами сходить. Втроём-то безопаснее да и веселее будет.

— И сильно ей не здоровится? — послышалось вдруг из конца гаража.

К ним подошёл невысокий мужчина с короткими седыми волосами и бородой. На вид ему можно было дать лет шестьдесят. За седину и, естественно, большой ум, нажитый годами, его называли Дед. Это ему пришла идея совершать вылазки.

Когда-то его грубо остановил дин-гиор в режим комендантского часа. Дед ему нагрубил, высвободил руку и послал на всем известные три буквы, сказав, что хочет погулять под луной. Тогда страж порядка не на шутку взбеленился, схватил его за шкирку и пригрозил арестом. Однако Женя был тут как тут, вмешался в конфликт и свёл на нет все разногласия. Он сам проводил Деда домой, а тот помог ему на многое открыть глаза, ведя с ним тихий и неторопливый разговор, пока они шли по ночным улицам.

А для Димы Дед стал отцом, которого у парня никогда не было. В Кеше (настоящее имя Деда) Дима почувствовал то обаяние, которое отцы дарят своим сыновьям и благодаря которому сыновья во всём стремятся быть похожими на них.

В Хаосе Дед никогда ещё не находился на волосок от гибели. «Это, конечно, всегда будет лишь вопросом времени», — думал он в то время, когда не работал главным дворником Зоны-1, содержащим ещё один гараж с мётлами, совками, вёдрами и многим другим.

Время, видимо, его любило.

— Здорово, Кеш, — поздоровался Дима и пожал протянутую руку. Тусклый свет настольной лампы поймал на его лице улыбку. — Да обычная простуда Дашу прихватила. В целом всё нормально. Сказала, что сходит в лазарет за лекарствами. Но я так подумал и решил, что ей отлежаться лучше будет.

— И правильно подумал, — согласился тотчас же Кеша. — Когда простужен, голова туго соображает, а тело, вообще, как парализованное. Чего уж говорить…

— Ну да, — согласился Дима.

— Тогда что, давай я с Медведем сегодня схожу, а в следующий раз вы с Лисицей? Отойдём от графика, раз уж так вышло, — предложил Кеша и сел за стол.

Но Дима предпочёл иной вариант:

— Может, я с Жекой сегодня схожу? — сказал он и кивнул на друга-здоровяка. — Вдвоём мы куда больше принесём.

— Думаешь, я уже не форме? — пошутил Кеша.

— Нет, что ты… Я не про то…

— Да шучу я! Конечно, если хотите, вместе идите. Проблем нет.

Бродяга посмотрел на Медведя, а тот выпрямился во весь рост, едва не коснувшись потолка макушкой, опустил на голову широкую ладонь и, отдав честь, твёрдо сказал:

— Всегда готов!

Обычно пары в вылазках были следующими: первая — Дима и Даша, вторая — Кеша и Женя. И так вылазка за вылазкой, но сегодня планы предпочли измениться.

— Значит, так. — Кеша поманил их к столу. Перед ним лежала карта Санкт-Петербурга. — Сегодня планировалось в очередной раз выйти на Большом проспекте. Думаю, вам лучше сходить до Каменноостровского, а дальше можете до Карповки, например, дойти. А можете и на Каменноостровском задержаться — заскочить там в дома, магазины. Что-то из списка точно найдёте. Но помните: главное — осторожность. Нелюди, люди, всё возможно. Враги не расслабляются. Вам тоже не нужно.

— Я думаю сразу на Каменноостровском тогда и выйти лучше. А там как пойдёт, — прикинул Женя.

— Да делайте, как знаете. Главное, чтобы проблем было всё-таки «до хрена», а не до…

* * *

В полшестого Медведь и Бродяга вышли из гаража. Лучше всего было вернуться в полвосьмого, за полчаса до начала рабочего дня. Однако каждый раз, совершая вылазку, никто не знал, в какое время окажется в Зоне, да и окажется ли вообще. Каждый раз голову будоражила мысль, что сегодня Хаос разозлится и не выпустит никого обратно.

Женя открыл люк, и Дима первым спустился в подземный туннель. Идя по длинному переходу, фонариком освещая себе путь, он достал две бумажки и сказал:

— Сегодня у нас два списка. По десять пунктов в каждом. За два часа управимся?

Женя смутился:

— Управимся? А когда это мы не справлялись с двадцатью пунктами?

— Да я ни к тому, что не справимся. Неправильно выразился, — поправился Дима. — Просто, возможно, мы всё, что можно было, уже из Хаоса перетащили. Не думал об этом?

— Ты хочешь сказать, за год мы перетащили 451 миллион книг?..

— 451? — не понял Дима.

Женя рассмеялся:

— Ты серьёзно не уловил отсылку?

— Нет, — честно признался Дима.

— Ладно, — решил привести друга к истине Женя. — Огонь. Пожарные. Саламандра. Механический пёс. «Жечь было наслаждением…» Ну, вспомнил?..

В воздухе повисла пауза. Женя внимательно разглядывал лицо друга и светил на него фонариком в надежде, что так он быстрее вспомнит. Медведь словно вообще позабыл о том, что идёт по тёмному туннелю в жуткой канализации.

И тут нога наступила на что-то мягкое, покоившееся под тонким слоем воды. Мерзкая скользкая крыса протяжно пискнула и рванула со всех лап подальше от людей.

— Ё! — испугался Женя и беспокойно заводил лучом света по туннелю. — Грёбанные крысы! Ненавижу крыс!..

— Вспомнил! — воскликнул Дима. — Блин, я вспомнил. Огонь, пожарные, саламандра, механический пёс, «Жечь было наслаждением…» — это же всё из… «Мы»?..

— Да ты чё?..

* * *

— Готов поспорить, что ты и «Мы» никогда в руки не брал. Что ты читаешь вообще? Комиксы только? — негодовал Женя.

— Нет, просто в свободное время сам понемногу писать пробую, — ответил на это Дима.

— И как продвигается?..

— Ну, сценарно хорошо. А по тексту работать ещё надо. Да и к тому же рисовать я не умею…

— Погоди! — перебил его Женя. — Так ты, что, комиксы пишешь?

— Ну да. Я же только их и читаю, — улыбнулся Дима.

— Прикольно…

Туннель погрузился в весёлый громкий смех…

Наконец они остановились перед высокой лестницей. Женя выключил фонарик, поднялся по скользким перекладинам, открыл люк и вылез наружу. Бродяга полез следом.

Они оказались на Каменноостровском проспекте прямо перед домом очень похожим на замок. У него были две массивные высокие башни, благодаря которым он казался самой непреступной крепостью в мире. Даже спустя два года это ощущение не пропадало, хотя он был заброшен, и некому было его защищать. Да и не от кого. Время как будто остановилось, о чём свидетельствовал пустой циферблат на вершине одной из башен. При этом над крепостью по-прежнему вставало солнце, напоминая о своей свободе.

Солнце уже потихоньку начинало просыпаться и готовиться в очередной раз залить улицы своими лучами. Повреждённые временем и апокалипсисом дома под светом лучей смывали с себя старость и возвращали красоту. По-прежнему они возвышались над улицами, словно атланты, поддерживая небо. Теперь спустя почти два года их окружала тишина, которая совсем не отвлекала от дел. Однако, несмотря на эту тишину, город уснуть не мог. Вот уже два года он ни минуты не спал и не отдыхал, а только медленно умирал.

Песчинка за песчинкой приближался последний закат города.

— Ну что? Пошли тогда вон… Туда! — сказал Медведь, указывая на здание слева от дома с башнями. К тому, что город умирает, Женя привык. На самом деле, все, кто бывал в Хаосе, смогли к этому привыкнуть.

Друзья зашли в здание и стали подниматься на первый этаж. Там они побывали в небольшой квартире, где ничего не нашли. Шкафы, тумбочки были пусты. Бывало так, что жители Зоны просили найти кое-что в их прошлых квартирах, которые они покидали в спешке эвакуации. Зачастую Дед или Бродяга, или Лисица, или Медведь действительно находили там это кое-что. Однако иногда в комнатах всё было перевёрнуто с ног на голову: выдернутые пустые ящики, сломанная мебель, кровь на обоях. В таком помещении, да и вообще в любом другом, пережившем апокалипсис, следовало быть крайне осторожным: ведь если не люди там затаились, то хотя бы нелюди, в любую минуту готовые напрыгнуть на человека, как только дверь аккуратно качнётся на петлях и тихонько заскрипит…

Квартиры на втором этаже мало отличались от тех, что были на первом. Через некоторое время Медведь и Бродяга уже поднимались на третий этаж, потом на четвёртый, пятый и… Наконец шестой — последний.

Бродяга подошёл к квартире под номером 50, держа револьвер наготове, кивнул другу, и тот распахнул дверь, внезапно выпустив нелюдей!

(После того случая число 50 стало для них несчастливым.)

Мертвецы медленно друг за другом тащились на Диму, выставим вперёд свои костлявые руки. Они хрипло кричали, погружая любого неподготовленного человека в пучину страха.

Отскочив подальше от нелюдей, Бродяга стал опустошать барабан револьвера. Первый мертвец упал замертво, то же сделал и второй. А Медведь тем временем запрыгнул на третью ступеньку следующей лестницы и спустил курок дробовика.

Гнилые головы нелюдей разлетелись на мелкие кусочки, забрызгав стены кровью.

— Хоть что-то сегодня интересное, — развеселился Женя и взглянул на Диму.

Тот исказил рот в подобии улыбки, не разделяя радости друга. И хотя он не в первый раз видел салют из мозгов прямо у себя перед носом, от такого зрелища ему до сих пор становилось как-то не по себе. Каждый раз он чувствовал, как, замедляясь, тошнота подступает к горлу, а голова начинает кружится, словно от глотка чего-то крепкого. Однако чувства эти почти сразу проходили, правда, всё равно оставляя неприятный осадок.

— Да… — протянул Женя уже в квартире, глядя на грязные полы и стены. В длинном коридоре были разбросаны осколки стекла, куски одежды, обглоданные кости, криво висели изодранные картины. На обоях красовались следы когтей. В некоторых местах обои почти полностью отходили от стен, касаясь верхушками окровавленного пола. Во всей квартире стояла ужасная вонь.

Дима прошёл дальше по коридору, зашёл на кухню и ужаснулся. На полу лежал небольшой скелет с красными от крови костями, покрытыми в некоторых местах кусками плоти. На том месте, где раньше было лицо, осталась только бордовая маска, а вместо глаз куда-то в потолок смотрели две чёрные дыры. Широко открыв рот, скелет, словно пытался кричать, звать на помощь, в ужасе и боли изогнув шею. Но его как будто никто не слышал. Так тихо он кричал, или просто некому было прийти и спасти его?

— Сука… — Тяжело дыша, Дима вернулся в коридор и притворил дверь.

— Что там? — неожиданно спросил Женя.

Дима посмотрел ему в глаза и произнёс одно только слово:

— Смерть.

* * *

Уже из которой квартиры они выходили с пустыми рюкзаками.

— Это вроде последний этаж. Погнали на чердак. Покурим, — предложил Женя.

— А список? — напомнил Дима. — Ничего же не нашли.

— У нас времени ещё вагон. Больше часа можем ходить. К тому же, ничего страшного не произойдёт, если в этот раз мы в 7:45, например, придём. Помнишь, как в тот раз! В 7:40, кажется, мы вернулись?

— Ну… в 41, — уточнил Дима. — Ладно, пошли. Перекурить в любом случае нужно.

На крыше было тепло и уютно. Восход всё увереннее расхаживал по пустынным улицам, вселяя какую-то надежду.

С высоты птичьего полёта город был, словно на ладони. Каменноостровский проспект стрелой уходил куда-то вперёд мимо домов, будто пролетал к цели мимо бьющихся на поле битвы врагов.

— Красиво, — заметил Женя, прикурил сигарету и потушил спичку.

Дима выпустил облако дыма. Там в последней квартире, он только сейчас это понял, возможно, лежал скелет ребёнка. Эта мысль мгновенно выдернула из него жизнерадостность. Сегодня он точно больше не сможет спокойно идти с Женей по канализации, шутя так, как будто они идут по ночному парку.

— Было бы красиво. Но Хаос, — с горечью произнёс он.

— Да, Хаос. Ты прав, — согласился Женя.

Скинув пустые рюкзаки на блестящую крышу, они молча курили и смотрели куда-то вдаль. Их взгляд, казалось, пронизывал весь город, доходя до самых его окраин.

— Жень, а вот как ты думаешь, сможем ли мы когда-нибудь вернуться хоть к какому-то подобию прошлой жизни? Сможем ли мы что-то по-настоящему изменить в Зоне? Сделать, если не весь мир, то как минимум её лучше? — спросил наконец Дима.

— Прошлого уже точно вернёшь, — ответил на это Женя. — А сделать Зону лучше… Не знаю, с таким губернатором и охраной вряд ли получится.

— Так может нам пора прекратить вылазки и заняться чем-то более серьёзным?

— Ты имеешь в виду революцию? — Женя с прищуром посмотрел на Диму и затянулся дымом.

Дима пожал плечами и тоже поднёс к губам сигарету:

— Не знаю. Просто мы так всё ловко провернули с вылазками, что, я думаю, и революцией могли бы заняться. Ты так не считаешь?

В ответ Женя хмыкнул:

— Хм, «могли бы». Для революции людей побольше надо будет. Ещё партию создать желательно.

— Так людей явно будет предостаточно! — Дима даже вскинул руки, зажав в пальцах тлеющую сигарету. — Мы сможем собрать хоть двести человек, я тебе гарантирую. Ну, ладно не двести. Но сто точно! Представляешь, что будет, когда эта толпа ворвётся в штаб охраны, выйдет с автоматами на площадь и потребует голову губернатора!

Сказав всё это, Дима глубоко затянулся и спросил:

— Ну как план?..

— Как план? — поднял и сразу опустил глаза Женя. — План хорош. Даже очень. Но боюсь только ничего не выйдет.

— Почему?

— Да потому что. Ты вот так всё легко и красиво обрисовал, но забыл, что сам-то никогда не убивал. Я живых людей имею в виду. Мне доводилось их убивать. Как-то раз мы вышли с загонщиками (теми динами, кто «отпугивает» от Зоны нелюдей и уводит их подальше от неё; ты наверняка слышал, что этих динов так называют) в Хаос и наткнулись на грузовик. А ещё холодно было: зима, начало декабря, кажется. И вот мы идём, «отпугиваем» нелюдей — ну, загоняем их толпами во дворы или гасим на месте — и вдруг видим этот грузовик. Я впереди тогда шёл. Ну, говорю, мол, «Эй, смотрите, грузовик», на меня тут же шикает главный наш и жестами показывает, типа «всем оставаться на месте», а сам подходит к этому грузовику, встаёт на подножку, пробует открыть дверцу, и вдруг внутри кто-то со всей силы бьёт в дверцу, и главный летит прямо на асфальт. И между тем этот кто-то — зрелый почти уже старый мужик, который взял в руки оружие, просто потому что пришлось — вздёргивает автомат, кричит: «Завалю, суку!» — и уже целится в нашего главного. В тот момент, не знаю как, мне хватило яиц вмешаться. Я выстрелил и спас главного. Тот из грузовика рухнул на асфальт уже без признаков жизни. Главный потом всё хвалил меня за то, что я не замешкался, спас его. Он, когда упал, ногу сломал, мы его дотащили. Врачи же снова поставили его на обе ноги, вот только кость заживала слишком долго и не так срослась, а снова ломать и дать срастись по новой врачи не решились: какое-то место там сложное или в другом причина… Понимаешь, из-за этой истории я как-то, не знаю, почувствовал, осознал, что Хаос мало чем отличается от обычной войны — разве что масштабы намного крупнее. Тот мужик из грузовика не был похож на убийцу, хотя захотел убить одного из наших. И потом, когда забили того парня… Блин, а я же тебе не рассказывал… Расскажу как-нибудь… В общем, когда на моих глазах забили человека, я понял — война повсюду. Все убивают по разным причинам. И самое страшное, что убийства смешиваются с каким-то безумием. Находятся те, кому нравится то, что они делают. Я стоял поражённый мыслью, которая в одночасье сделала меня таким слабым и беспомощным, и не в силах был вернуться в реальность, пока охрана не отступила от безжизненного тела.

— Возможно, я должен говорить, что исправить всё мы можем только при помощи кулаков, но в то же время я не хочу, чтобы на улицах Зоны начались массовые убийства. Я не хочу, чтобы люди забивали других людей. Потому что тогда война совсем выйдет из берегов, Хаос прорвётся внутрь и затопит всё на своём пути.

Слушая друга, Дима ловил себя только на одной мысли: «Мы не просто на войне. Мы на войне, у которой уже никогда не будет конца».

— Знаешь, по поводу вылазок… — начал Медведь, прислонился к трубе дымохода и в очередной раз поднёс к губам сигарету. — Я не согласен, что это менее серьёзно, чем та же революция. Мне кажется, когда-нибудь мы принесём людям столько радости, что никто не сможет её отнять. Тогда войны станет немного меньше.

— И как долго этого ждать? — спросил Дима.

— Сколько придётся. Может, год, может, два. Может, пятнадцать лет.

— Пятнадцать лет. Прожить бы столько, — сказал Бродяга, кинул окурок на крышу и подобрал рюкзак.

— Не переживай, Димон, ты точно проживёшь.

С этими словами Женя тоже накинул на плечи рюкзак, подобрал дробовик и отправился вслед за другом обратно на поле битвы.

* * *

Порой судьба удивительным образом дарит подарки тем, кто не отчаивается. Так произошло в случае Димы и Жени.

Забежав в соседний дом, они чудесным образом нашли там почти всё, что было в обоих списках. Затем, пробежав ещё квартал, они наткнулись на небольшой магазин.

— Даже до Карповки не пришлось идти! — сказал Бродяга, запихивая в рюкзак две большие упаковки бумаги и пакеты с цветными ручками.

Прикуривая сигарету от найденной в магазине зажигалки, Медведь вышел на воздух. Сразу за ним посреди Каменноостровского проспекта оказался и Бродяга. Щёлкнула зажигалка, и кончик сигареты Бродяги подпалил огонёк.

— Спасибо, — поблагодарил Дима, когда Медведь убрал зажигалку.

— Сейчас семь десять. У нас ещё 20 минут. Если до смены, то пятьдесят, — посмотрел на часы Женя, делая затяжку.

— Предлагаешь, поискать ещё что-нибудь?

— Да нет, давай так походим просто. По длинному маршруту вернёмся…

Но внезапно на них налетела опасность!

Три бомжа с длинными грязными волосами и голодными дикими глазами застали врасплох Бродягу и Медведя.

Один из них напрыгнул на Бродягу и дал ему в висок. Тот, ошеломлённый ударом, потерял всякую бдительность и даже не почувствовал, как с его спины стягивают рюкзак, а из кармана вытаскивают револьвер.

Медведь оказался занят остальными бомжами, которые слишком хорошо воспользовались принципом внезапности и сумели повалить его на землю. Один из них тут же стал душить Женю, а второй принялся колотить его по животу.

Довольно быстро Бродяга пришёл в себя и увидел, как оглушивший его бомж забегает в ближайший дом. И он уже было бросился за ним, но вдруг резко остановился: Женя всё ещё стоял на коленях. Однако сдаваться, а тем более умирать, Медведь нисколько не собирался. Ведь, как только Дима уже было шагнул к нему на помощь, он одним махом перебросил душителя через себя, так что тот с грохотом ударился о землю, и вскочил на ноги, приготовившись к дальнейшей битве. Второй противник успел отпрыгнуть от него на несколько шагов и достал нож, про который совсем забыл ранее.

— Беги за тем! — закричал другу Женя, кивая в ту сторону, куда побежал бомж с рюкзаком Димы. — Эти двое мои!

И Бродяга ринулся за рюкзаком и револьвером, проклиная напавших на них бомжей. До сегодняшнего дня таких нападений ни разу не случалось. Видимо, судьба любит разные неожиданные сюрпризы.

Забежав в ближайший дом, Бродяга чуть не получил в голову пулю! «Если бы на два сантиметра ниже…» — промелькнула мысль в его мозгу, когда он приземлился на ведущую в подвал лестницу.

Прошло буквально несколько секунд, прежде чем бомж побежал наверх, и Бродяга последовал за ним, стараясь снова не оказаться под прицелом.

Запыхиваясь, Дима проносился по этажам, пропитываясь сквозь пот и отдышку всё большей ненавистью к вору. Он гневно хватался за перила, как только оказывался наверху лестницы, делал резкий поворот на 180 градусов, подлетая над землёй и приземляясь чуть ли не на середине следующей лестницы, и продолжал бежать. Никогда ещё в его голове и движениях не было столь яростного желания кого-то догнать.

Вор не стрелял, ожидая подходящего момента. Гонимый страхом, он бежал всё выше и выше. С каждой новой ступенькой он оказывался на шаг ближе к своему концу.

Погоня продолжалась до самого чердака. Оказавшись на последнем этаже, вор всё-таки выстрелил. Но, к счастью, Дима успел отпрыгнуть в сторону после первого выстрела и кубарем скатиться по лестнице после второго.

Он услышал, как стукнула дверь чердака, поднялся на ноги и быстро побежал наверх. Встав перед железной дверью, он понял, что сильно устал. Немного отдышавшись, Дима взялся за ручку и медленно, осторожно потянул дверь на себя, как вдруг… раздался выстрел! Пуля пролетела прямо над головой Бродяги и вонзилась в стену позади него. «Да что ж ему так везёт!» — подумал вор, однако сказал почему-то только:

— Сука. — И полез на крышу.

«Так… — начал думать Дима, глядя на то место, куда несколько секунд назад попала чуть не ставшая для него роковой пуля. — У меня было шесть патронов, два я потратил, а четыре…»

Тогда он сделал короткие вдох-выдох и бросился за вором. Казалось, он сумел открыть в себе второе дыхание! Конечно! Ведь теперь вор, можно сказать, стал безоружен!!!

Дима выбрался на крышу и тут же зажмурился от уже достаточно яркого солнца. Однако вор хотел, чтобы он зажмурился уже навсегда — поэтому напрыгнул на Диму и повалил его на крышу. Лёжа на спине, вор стал душить Диму, обхватив его тело ногами.

Дима чувствовал, как ему перехватывает дыхание. Вор всё душил и душил, скаля от усилий зубы. Тогда Бродяга стал отчаянно пытаться вырваться, но хватка противника оставалась слишком крепка. Но и желание выбраться из передряги победителем тоже не сдавало позиции. Поэтому Дима начал водить руками по крыше, стараясь нащупать хоть какое-то оружие. Однако вор душил; и душил всё сильнее. Казалось, это конец!

Растопырив пальцы одной руки, а другой схватив врага за предплечье, Дима всё тянулся и тянулся в надежде наткнуться хоть на что-то. Последние силы начали покидать его, и он почувствовал, что проиграл…

Но снова удача не оставила его! Спасая Диму, уже в который раз, она ясно дала понять, что не хочет его смерти! Он коснулся небольшого осколка, тут же порезался. Вот он… Шанс! Дима схватил осколок и вонзил его прямо в глаз душителя.

— ААААА! — завизжал тот, отпуская Диму, и резко встал на ноги, бросаясь из стороны в сторону не в силах сдерживать боль. Он походил на дракона, которому только что вонзили меч прямо в сердце. Перед смертью многих мучает страшная боль. Возможно, она и есть ад.

Но пока бомж не умер.

Он не должен был умереть от небольшого осколка. Только лишиться глаза.

Дима потёр горло, поднялся, потряс головой, чтобы скорее прийти в себя, и хищно посмотрел на извивающеюся жертву. Стоя на коленях, бомж страшно орал, пытаясь заглушить боль в теле.

Шагнув к нему, Дима схватил его за воротник куртки и грубо поднял на ноги. Затем он подвёл почти поверженного врага к краю крыши. Враг сразу успокоился, почувствовав, как стремительно его настигает уже другая опасность. Эта опасность смогла заглушить боль, а страх перед ней — смыть признаки боли с его лица. Он повернул голову и через плечо посмотрел здоровым глазом на простирающуюся внизу улицу.

— А! Не отпускай! Прошу! — завопил тогда он.

Дима смотрел на него из-под нахмуренных бровей, желая разжать хватку.

— НЕЕЕЕЕЕТ!.. — Ощутив его желание, вор тут же зарыдал. Но слёзы текли только из одного глаза, не в силах просочиться сквозь осколок в другом.

И внезапно Дима разглядел в этом бомже с длинными волосами и чёрным, словно от сажи, лицом человека лет 30 — своего ровесника, который теперь стоял на краю здания перед расцветающим, словно роза, солнцем. Его грязные волосы покачивались на лёгком ветру. Ветру, который, казалось, способен был, как мыло, смыть с тебя все пороки под струями солнечного душа. Дима ещё сильнее нахмурил брови, и парень перешёл на всхлипывания. Он, как Циклоп, смотрел одним только глазом на вершителя своей судьбы. От выбора человека, сжимавшего воротник его куртки, зависела его жизнь. Выбор был! Убить. Или не убить.

Желание убить всё же пересиливало.

Желание — та стихия, благодаря который человек достигает самых разных вершин. Против желания не каждый готов пойти, особенно если чувствует, что стихия принесёт счастье — даже пускай очень короткое, но всё же счастье.

Однако иногда, как бы сильно не было желание, человек отказывается от того, что оно предлагает. Пересиливает себя. Выбирает что-то другое. Не то, что даровало бы ему желание.

Так поступил Дима. Вздохнув, Бродяга отбросил парня в сторону.

— Вали, — спокойно сказал Дима, смотря на простирающийся внизу Большой проспект. Он подставил макушку под лучи поднимающегося солнца, позволив утреннему ветерку потрепать себе волосы.

Тогда он почувствовал, что сделал правильный выбор.

Внизу по проспекту кое-где прохаживались нелюди. От человеческих криков они оживились, однако в силах были только вскинуть головы и начать издавать свои, теперь более громкие, хриплые звуки.

Парень поднялся на ноги и побежал к выходу на чердак. Гонимый страхом или же порывом продолжить жизнь он не заметил, как внезапно на крыше появился Медведь, который тут же ударил его прикладом дробовика в висок. Парень отлетел на несколько метров, упал с грохотом на крышу и ненадолго уснул. Медведь посмотрел на парня, убедился, что в ближайшее время тот явно не встанет, и подошёл к Диме.

— Ты как? — спросил он, поравнявшись с Бродягой. Теперь оба смотрели на солнце.

— Нормально, — ответил Дима и перевёл взгляд на соседние дома.

— Я тоже в порядке, — не сразу сообщил Женя, похоже, просто устав ждать, когда этот вопрос задаст ему друг.

Они помолчали ещё несколько мгновений, пока Медведь не нарушил тишину, выругавшись:

— Вот суки. Надо же было им лезть.

Но Дима никак не отреагировал на это, а только развернулся и пошёл к выходу, по пути поднимая рюкзак с револьвером. На лежащего без сознания парня он даже не посмотрел.

Выйдя из подъезда, Дима увидел два трупа. У одного из них из сердца торчал нож. Он только сейчас заметил, что это была девушка — тоже его ровесница. Другой нападавший лишился головы. Теперь вокруг его тела была лужа крови с кусочками мозгов и черепа. Дима посмотрел на Женю, который (он только сейчас увидел) весь был забрызган кровью, и на бедре которого была длинная царапина, оставленная ножом.

— Такая вот война, Дим. Я же тебе говорил… — сказал Женя и резко отвёл взгляд от трупов, будто обжёг, глядя на них, глаза.

Бродяга только кивнул в знак согласия. Да, война. Враги хотели их убить, но они дали им отпор. Два фронта, как и на любой войне. Однако почему эта троица стала для них врагами? Потому что им нужны были припасы? Да, именно поэтому они и напали. Но не стоило троице этого делать: другие ведь тоже ждут припасы.

Неужели Хаос всех заставляет убивать ради припасов? Неужели каждый человек из-за Него способен лишиться рассудка? Неужели из-за Него каждый готов забыть обо всём, кроме выживания? Выживание теперь, что, значит лишиться рассудка?.. А если бы Дима и Женя жили в Хаосе, то что бы им пришлось делать, чтобы встретить завтра?..

«Тоже воровать чужие рюкзаки», — подумал Дима, оглядывая неухоженные, повреждённые дома и трупы на земле перед ними.

— Давай возвращаться, — прервал его мысли Женя и взглянул на часы. — До смены сорок минут осталось.

* * *

В своём обычном темпе друзья шли по Каменноостровскому проспекту: пятнадцать минут, и они будут во дворе перед гаражом Кеши, до смены останется двадцать пять минут, поэтому можно не торопиться, всё успеется.

И тут на углу с Большим проспектов Дима и Женя встретили аккуратно припаркованную машину — синий «Патриот».

Бродяга и Медведь решили остановиться.

— Это случайно не их? — спросил Медведь, намекая на бомжей.

Бродяга что-то пробормотал себе под нос и подошёл к машине. Попробовал открыть одну из дверей. Та оказалась не заперта.

Внутри на задних сиденьях лежала большая мягкая подушка и новая упаковка собачьего корма с довольным и сытым щенком на жёлтом фоне. Все сиденья были покрыты шерстью. На полу стояла наполовину полная канистра с бензином.

В это же время Медведь открыл багажник. В нём рядами расположились консервы и бутыли с водой, лежали ещё две упаковки собачьего корма. В ближнем углу стояла коробка патронов от охотничьего ружья.

— Стоять! — послышалось сзади.

Медведь тут же развернулся, держа дробовик наготове. Бродяга с револьвером мгновенно отошёл от машины, встав в нескольких метрах от друга.

Перед ними с нацеленным ружьём стоял мужик лет семидесяти. Одет он был в старую ветровку цвета хаки, чёрные спортивные штаны и резиновые сапоги, а на голове сидела зелёная кепка.

— Прочь от машины! — приказал он.

— Твоя, что ли? — спросил Женя, сразу пытаясь перехватить инициативу в предстоящем разговоре.

— Давай отходи! — в ответ начал сердиться мужик.

— Хорошо.

Медведь спокойно отошёл к Диме с нескрываемым чувством, что контролирует ситуацию.

— Теперь идите, куда шли! Мне проблемы не нужны! — громко сказал мужик.

— Да мы, конечно, можем уйти, — начал Женя. — Нам от тебя ничего не нужно. Но приметь только на будущее: нас двое, а ты один. Как бы двоих завалил, если бы те вдруг напасть решили?

— Одного вальну, и того будет достаточно, — не растерялся мужик. — Давай лучше иди, а не теоретизируй тут. Вон друг твой уже напрягся. Даже пушку спрятал!

Медведь в недоумении посмотрел на Диму. Тот и в правду стоял безоружный.

— Мужик, — вдруг заговорил Дима и шагнул вперёд.

Дед пуще прежнего сжал ружьё, чуть надавив на спусковой крючок. Однако Медведь проделал то же самое, только с дробовиком. Казалось, что один дуэлянт целит в другого, который почему-то собирается стрелять в чужого секунданта.

— Руки подними… — медленно проговорил мужик и шмыгнул носом, отчего его густые серебряные усы подпрыгнули над губой.

Дима не стал противиться. Однако, поднимая правую руку, он положил левую ладонь на дробовик Жени и плавно опустил дуло. Женя в недоумении посмотрел на него, но поднимать дробовик вновь всё же не стал.

— Я у тебя там корм заметил, — снова попытался завязать разговор Дима. — Новый, а щенка нет. Он пропал? — спокойно спросил Дима.

Мужик только пристально смотрел ему в глаза. В нём виделся охотник, который отчего-то вдруг начал задумываться, нужно ли вообще ему стрелять.

— Мы вреда не причиним, — добавил Дима. — Мы можем помочь.

В знак согласия Женя только кивнул, хотя и посмотрел искоса на часы.

— Где ты в последний раз его видел? — продолжал Дима. — Ну же, доверься нам. Мы правда вреда не причиним. Обещаю. Знаешь, у меня отцу, наверное, как и тебе… могло бы быть.

Мужик всё равно пристально смотрел на Бродягу, между тем что-то обдумывая. Доверие, особенно в Хаосе, как и на войне — штука сложная. На то есть свои причины.

«Как потом выяснилось, его звали Фёдор. После эпидемии он остался совсем один. Два года жил где-то загородом, питаясь стреляной дичью и выращиваемыми овощами, пока однажды совсем не замучило одиночество. Чтобы не наложить на себя руки, он уехал искать себе место там, где всегда считал будет для него совсем не безопасно. Он уехал в город. Добравшись до Купчино, он встретил в том районе одинокую немецкую овчарку с раненой лапой. Блуждая по руинам, пёс сильно исцарапал себе конечность и стал хромать. Однако Фёдор выходил его, залечив больное место.

Долго думать над именем не пришлось. «А может, Ахиллес? — как-то пришло ему в голову, пока он откармливал голодного пса. — Я же нашёл тебя с больной лапой. Вот тебе и слабое место!» — заметил он и посмеялся на одобрительный лай друга. Да, они действительно стали друзьями всего за один день…»

Наконец Фёдор опустил ружьё и тяжело сказал:

— Я с ним до магазина дошёл, а там трупаки эти! В общем, мы отбились, а у меня осталось всего два патрона: забыл про запас взять. Мы пошли дальше по проспекту. Я отвлёкся на машину одну, решил багажник открыть — может, есть какие-то припасы. Ну я и так, и сяк его ножом, а он в никакую! В итоге открыл, а там смотрю — канистра с бензином. Это для машины, конечно, ой какая хорошая находка. Была бы, правда. Ведь пока я возился, друг мой учуял чего и забежал в магазинчик там рядом, а дальше мрази эти! Я давай бежать обратно за патронами к машине — в стволе-то два, а трупов пять! Отпер её, корм с канистрой оставил, иду к багажнику за патронами, но вдруг слышу — кто-то идёт! Совсем рядом! Я тогда быстро спрятался за другой машиной. — Он указал на старые «Жигули», стоявшие за «Патриотом». — Ну а дальше вы знаете…

Он опустил глаза и печально посмотрел себе под ноги. Теперь его терзало только одно: жив ли друг? Проведя столько времени в полном одиночестве, Фёдор смог наконец вспомнить, когда встретил Ахиллеса, что такое забота; хотя они и были знакомы всего несколько недель. За это время они успели посетить одну из Зон. Там Фёдору были готовы без особых проблем предоставить место, но только не Ахиллесу. «С животными нельзя», — твёрдо сказал пограничник, несмотря на все уговоры Фёдора. После этого они стали ездить по городу, решив избегать Зон да и других выживших. Набрали достаточно припасов и приготовились уже возвращаться обратно загород, как вдруг в Петроградском районе с Ахиллесом приключилась беда. Ради него Фёдор готов был пойти на всё. А как иначе? Он же друг! Но Медведь и Бродяга безо всяких ужимок решили помочь незнакомцу. А если из-за этого они погибнут?

«Герои…» — промелькнула мысль в голове Фёдора.

— Показывай, куда идти! — резко оборвал тишину Бродяга.

* * *

Они бежали по Большому проспекту, на ходу перезаряжая оружие. Фёдор замыкал троицу и за весь путь пару раз останавливался со словами:

— Фу-у-у-у-у-у-х… Подождите!!

Очень скоро они подбежали к старому магазину игрушек. Витрину и стеклянную дверь обступили пятеро нелюдей. Они водили по стеклу костлявыми руками, издавая свои жуткие звуки. Их возгласы становились ещё громче и противнее, когда жертва была совсем близко.

Почуяв приближающихся людей, нелюди резко повернули лысые головы и устремили на них свои страшные белые глаза. Быстро они пошли навстречу людям, однако одного из них тут же поразила пуля, выпущенная из револьвера нисколько не замешкавшегося Бродяги. С отверстием во лбу нелюдь рухнул на землю. Одновременно Фёдор и Медведь поразили ещё двух трупов, от соприкосновения с пулями головы которых разлетелись на куски, запачкав тротуар красными пятнами.

Оставшихся мертвецов снова взял на себя Бродяга. Раздался выстрел, и первый из них пополнил ряды теперь уже окончательно мёртвых душ, затем, быстро выхватив нож, Бродяга бросился на последнего нелюдя и нанёс ему два удара — один в глаз, второй в лоб, — сразу неприятно ощутив, как в лицо брызнула гнилая кровь. Он смахнул её рукавом и коротко выдохнул.

Троица подбежала к витрине и вошла в магазин. Дверь оказалась не заперта, а её нижнее полотно — разбито; видимо, через него пёс и попал внутрь.

Оказавшись в магазине, они увидели овчарку, лежащую под нижней полкой пустого стеллажа. Ахиллес дрожал от страха, его тёмные глаза остекленели от ужаса. От выстрелов он ещё сильнее прижался к стене и заскулил. Наверное, это был самый худший день в его жизни. Никогда ещё он не был так близко к смерти. Она чуть его не обезглавила.

Весь магазин был забрызган кровью вперемешку с грязью. Когда-то красивые игрушки теперь были разбросаны по всему полу, а полки одного из стеллажей кто-то пробил сверху донизу, как будто ударом ребром ладони в стиле каратэ.

Розовые стены в какой-то момент потемнели от множества красных пятен, из которых до самого плинтуса стекали застывшие бордовые линии, переходя, будто водопады, в реки на полу, которые в свою очередь впадали в кровавые лужи.

В конце комнаты стоял прилавок, слева от которого располагался узкий дверной проём. Массивный шкаф, подпираемый большой тумбой, загораживал проём, пройдя через который, очевидно, можно было попасть на склад магазина. Слышалось, как множество рук с острыми когтями скребут по гладкому дереву шкафа и кто-то о чём-то переговаривается на знакомом языке мёртвых, который стал только громче с появлением в комнате новых гостей. Казалось, в глубине магазина находилась сотня изголодавшихся мертвецов.

Подобно лодке на волнах, шкаф закачался…

— Ахиллес! — воскликнул Фёдор и, не обращая ни на кого внимания, подбежал к нему.

Опустившись на колено, он принялся гладить перепуганного друга. Ахиллес, почуяв знакомое тепло, тут же вышел из укрытия и прижался к груди Фёдора.

— Спасибо, ребят! Помогли, как обещали! — радостно сказал Фёдор и широко улыбнулся.

— Пацан сказал — пацан сделал! — тоже улыбнувшись, отвесил добрую народную истину Медведь.

Бродяга оказался единственным, кого насторожили прячущиеся за шкафом нелюди, однако это не остановило его желания подойти к прилавку. Облокотившись на стойку, с обратной стороны прилавка сидели два побледневших человека. Из груди одного торчал нож, а рядом с другим лежал пистолет Макарова.

Обернувшись, Дима ещё раз оглядел комнату. Лужи крови, сломанные полки, разбросанные игрушки, забрызганные обои — всё говорило об ожесточённой драке, из которой, по всей видимости, победителем вышел мужчина с дырой в виске, проделанной пулей пистолета, лежавшего рядом. Бродяга только сейчас обратил внимание, что с ножом в теле сидела женщина. Её длинные соломенные волосы доходили до самой ручки леденящего души оружия, из-за чего их кончики окрасились в красный цвет застывшей крови.

«Хаос сводит людей с ума…» — подумал Дима и, перегнувшись через прилавок, подобрал пистолет. В обойме не хватало всего одного патрона. Рядом с телами нашлись гильза и пустая картонная коробка. Теперь в цель могли попасть только семь выстрелов.

Семь пуль — всё, что досталось живым от мёртвых.

Дима убрал пистолет в рюкзак и повернулся к Фёдору, который теперь стоял вместе с Ахиллесом на улице. Глядя на них, он улыбнулся, но Ахиллес вдруг безудержно залаял.

— Тише! Тише! Ты чего? — забеспокоился Фёдор.

Ахиллес не пожелал останавливаться и залаял только сильнее, не отрывая глаз от массивного шкафа, который качался теперь, словно лодка — в шторм.

— ДИМОН!!! — неожиданно для всех заорал Медведь.

Всё случилось слишком быстро! Нелюди, собрав все свои силы, толкнули шкаф, так что тумба перевернулась. Второй толчок не заставил себя долго ждать. Бум, и шкаф рухнул на тумбу, а нелюди, прежде чем выйти за прорванные баррикады, издали такой пронзительный для живых ушей крик, что дрогнули даже стёкла витрины; лишь какая-то неведомая сила удержала их в рамах.

— Бежим! — взревел Медведь.

Вовремя успевший сориентироваться Бродяга сразу после падения тумбы бросился на улицу и теперь с радостью последовал указаниям друга. Ровно, как и Фёдор с Ахиллесом.

Они мчались со всех ног (и лап) по Большому проспекту от преследовавшей их толпы мертвецов, некоторые из которых бежали трусцой, будто спортсмены в начале марафона.

Скорость людей была кратно выше. Второй раз за день Бродяга чувствовал, как на его лице выступают капельки пота, а дыхание становится тяжелее.

Впервые вылазка обернулась подобным образом. В первый раз почти за год вылазок их преследовало столько нелюдей, страстно желающих всего лишь одного — свежей плоти!

Ахиллес бежал рядом с Фёдором, который запыхался даже сильнее, чем в прошлом забеге, однако ноги не позволяли ему остановиться. Ведь остановка в данной ситуации приравнивалась не к поражению, а к самой смерти! Беги или умри!

Беги или умри…

Наконец они встретились с Каменноостровским проспектом.

— Давайте в машину, мужики! — крикнул Фёдор, открывая дверь «Патриота» и впуская Ахиллеса на задние сиденья.

— Не надо, мы рядом с домом уже! — ответил Медведь, опускаясь на колени перед канализационным люком.

«Точно герои…», — промелькнуло в голове у Фёдора.

Ненадолго оставив пацанов, он сел за руль и завёл машину. «Патриот» быстро развернулся и встал между Димой и ужасающей толпой монстров, в которую уже одну за одной начал выплёвывать пули маленький револьвер.

— Я попробую увести часть из них! Спасибо за всё! — закричал Фёдор в открытое окно.

— Удачи! — крикнул в ответ Дима и приготовился открыть огонь снова.

Как только нелюди показались ближе, машина медленно поехала к одной из примыкавших к проспекту улиц и таким образом увела за собой примерно два десятка нелюдей, для которых Бродяга и Медведь были не важнее куска железа на колёсах.

Тем временем Бродяга продолжал стрелять. Нелюди падали друг за другом. Это походило на стрельбу в тире. Будто бы туда зашёл опытный стрелок, не желающий утратить и каплю своего навыка.

Выстрел! Рухнул первый нелюдь.

Выстрел! Рухнул второй нелюдь.

Бах! Бах! Бах! Попадали ещё трое!

Бах! Ещё один труп окончательно стал трупом!

И… невинный щелчок. Выстрелов больше нет!

— Блин! — выругался Дима, в который раз доставая патроны из кармана. «Не вовремя!!!» — прокричал его внутренний голос. Он считал, что не отомстил нелюдям за скелет ребёнка.

Тем временем Медведь уже спустился в туннель и закричал:

— Давай! Я внизу!

— Ага… — тихо, чуть ли не обращая на него внимание, сказал Дима.

Тем не менее Бродяга всё же встал на верхнюю ступеньку канализационной лестницы и потом даже спустился на ещё одну ниже, но…

Внезапно что-то вцепилось в его рюкзак и потянуло назад так, что ноги чуть не соскользнули со влажных перекладин лестницы. Над его ухом застонал нелюдь.

— Ах! — крикнул Дима, когда ударился спиной о другой конец кольца люка.

— Димон! — раздался из коллектора крик Медведя.

Занятый стрельбой Дима не заметил, как к нему подполз безногий нелюдь и вцепился мёртвой хваткой в его рюкзак.

Желая скорее освободиться, Бродяга ткнул нелюдя дулом револьвера. Тот взревел прямо над его ухом, но не разжал цепких костлявых пальцев. Дуло пробило ему глаз, оставив только бордовую дыру, из которой теперь вытекала густая кровь.

— Нет! Отпусти! — орал Дима, пытаясь вырваться из схвативших его рук.

Нелюди уже почти вплотную подошли к Диме, застрявшему по колено в люке. Два шага, и они будут смотреть на него сверху вниз, пока не утащат к себе на съедение!

— Брось рюкзак! На кой хер он нужен, если ты не выберешься! — кричал Медведь, разбавляя «гнилой» гул.

Бродяга пытался бороться, но хватка нелюдя была слишком сильна и всё никак не поддавалась. Нелюдь вцепился в рюкзак, как будто там было что-то ценнее самого хозяина сумки. Как будто там могло быть лекарство, которое снова сделает его человеком и вернёт ему ноги.

Понимая, что выхода нет, Дима сдался и наконец выскользнул из лямок рюкзака прямо перед огромной толпой нелюдей, которые уже протянули свои тонкие руки и приготовились лакомиться свежей плотью.

Но плоть от них ускользнула.

Упав в лужу в канализационном туннеле, Дима почувствовал резкую боль в теле. Но несмотря на боль, он тут же отпрыгнул в сторону от падающих мертвецов, решивших прыгнуть вслед за ним.

Первые из них приземлились в туннель, пробив себе головы. Другие же стали падать на тела собратьев по несчастью и тут же вставать благодаря такой мягкой посадке.

Медведь сразу опустошил внутренности дробовика, и две головы разлетелись по влажным стенам туннеля. Дима вскочил с ножом в руке и воткнул лезвие сначала в одного, а затем в другого мертвеца. Однако дождь из трупов никак не прекращался.

— Бежим!!! — взревел тогда Медведь и резко потянул Диму за шиворот подальше от нелюдей.

Они понеслись вперёд прочь от гнилой и мёртвой опасности туда, где ещё можно было получить хоть немного покоя. Правда, то место, куда они бежали, тоже вскоре перестало быть тылом.

Хотя было ли вообще оно тылом?

* * *

Наконец зашевелилась крышка люка в одном из дворов Татарского переулка, и из-под земли показались два грязных лица.

— Парни?! — воскликнул Дед, уже открывший свой рабочий гараж. Через десять минут должен был начаться рабочий день.

7:50…

Бродяга и Медведь вылезли наружу, получив знак от Кеши, что во дворе никого больше нет. Грязь стекала по их одежде, которая вдобавок была забрызгана кровью. Их лица казались уставшими, однако в жилах ещё бушевал адреналин.

Дед быстро снял с шеи цепочку с ключом и открыл гараж-штаб.

Друзья поспешили войти внутрь. Медведь поставил дробовик в угол (он предпочитал прятать его в штабе) и принялся вытаскивать из рюкзака вещи — только часть уцелевших «пунктов». Бродяга молча наблюдал за ним.

— Девять минут, пацаны. Давайте в темпе! — поторопил их Кеша, когда Женя и Дима вышли наружу.

Женя тут же выбежал из двора, но Дима за ним не последовал. Вместо этого он виновато обратился к Кеше:

— Кеш, рюкзак… В общем, сам видел… Мы…

— Потом расскажешь! Времени нет! Поторопись! — перебил его Кеша и запер штаб, когда Дима бежал уже по переулку в надеже не нарваться на неожиданную встречу…

* * *

В 7:55 он был уже дома. Даша ушла на работу.

Наскоро скинув одежду, Дима залез под душ. Под потоком горячей воды он смыл с себя всю грязь и кровь, накопленные за последние два часа.

В 8 часов 5 минут одетый в тёмно-синюю униформу Дима спешил на работу. Он работал на складе Зоны-1.

* * *

Склад располагался в огромном здании (некогда школы) на границе Зоны-1 с остальным миром.

Тяжело дыша, Дима остановился перед дверьми школы и громко выдохнул.

— Опаздываем! — отметил дин, окинув Диму недоброжелательным взглядом.

— Просто будильник сломался, — поспешил объясниться тот и шагнул ближе. — Больше не повторится!

Дин-гиор только ещё раз окинул его взглядом и без лишних слов потянул на себя дверь. Дима тут же скрылся внутри склада, а гиор захлопнул дверь, достал из кармана новенькую пачку сигарет и грубо произнёс:

— С утра пораньше вечно кто-нибудь из этих придурков настроение испортит!

Ни в чём не повинный асфальт сокрушил мощный плевок.

* * *

Оказавшись в небольшом узком коридоре, Дима сразу проследовал к столу, за которым сидел ещё один дин. Уперев локти в столешницу, он увлечённо читал «Ежедневную газету» под редакцией Губернатора.

— Здравствуйте, что сего… — договорить Диме было не суждено.

— Чё опаздываешь?! Паёк совсем не хочешь получить?! — Глаза дина злобно вперились в Диму, отчего тому стало даже немного не по себе.

«А звали этого дин-гиора Игорь, и он крайне не любил, когда кто-то из нас опаздывал на работу. Однако сам он никогда не стеснялся немного задерживаться по понедельникам. Бывало, он приходил позже на целый час, и тогда к восьми часам на его место присылали другого гиора. Если честно, негодования Игоря никого не страшили. Да, от его «колючего» взгляда становилось не вполне уютно, но все понимали, что этот пятидесятилетний толстяк, которому, странным образом можно было дать и все семьдесят, осуждающим взглядом только и ограничится. Отчитав тебя, он, скорее, нахмурит брови и продолжит читать вместо того, чтобы встать со стула и пригрозить тебе дубинкой. Кстати, крики недовольства вырывались у Игоря только потому, что он ужасно не любил, когда его отвлекали от чтения "Ежедневной газеты"».

— 8:08! — Гиор уставился на часы, заложив нужную страницу. — Ты опоздал на 8 минут!!!

— Больше не повторится, — спокойным голосом заверил его Дима.

— Ладно, что ж ещё делать с тобой! Так… — Он достал из ящика стола большую тетрадь, раскрыл на нужной странице, приятно прошелестев листами бумаги, и нашёл в списке Диму.

— Сегодня целый день моешь полы! Швабра знаешь где! — не поднимая головы, произнёс Игорь и поставил галочку рядом с одной фамилией. — Вперёд, Дима!

Повернув за угол, Дима направился прямо по длинному коридору. У таблички с надписью «Завхоз» он остановился и, недолго думая, вошёл в предбанник кабинета, который считался кладовкой из-за огромного шкафа с разными хозяйственными принадлежностями.

Дима достал ведро, швабру и «мистера пропера».

— Да… — как-то даже с опаской протянул он и натянул резиновые перчатки.

* * *

Электричество. Свет. Разница между этими понятиями лишь в том, что электричество существует только в виде стихии.

Вообще, «свет» — достаточно абстрактное понятие. Есть солнечный свет, дневной свет, свет в конце туннеля, свет в окне, свет звёзд и ещё всякий разный свет. На удивление, из перечисленных выражений только первые два и последний возникли вместе с рождением Вселенной (хотя, может, кстати, и до неё). «Свет в конце туннеля», «свет в окне» — всё это дары небольшого милого устройства под названием лампочка.

А лампочка в свою очередь дар стихии электричества.

Трудно даже представить современную жизнь без проводов, по которым, словно катера по рекам, проносятся с бешенной скоростью электроны. Если вдаваться в образы, перемешанные со странными метафорами, то можно сказать, что когда-то давно осколком солнца считалось пламя свечи. Век назад таким осколком стала лампочка — дар электричества.

Когда люди наконец приручили электричество, тьма в какой-то мере ослабла. Города стали расти как на дрожжах. Внутри, да и снаружи, дома стали светлее. А день теперь мог продолжаться даже с наступлением ночи.

Имея в руках такое оружие, как электричество, человек стал меньше зависим от природы. Можно сказать, что он повзрослел. Начал самостоятельно познавать мир и искать в нём новые дары.

Именно поэтому апокалипсис не смог заставить людей отказаться от электричества. Отказ от созданного ими же света значил бы отказ от энергии и силы. Тьма снова бы начала диктовать свои условия. С окончательной гибелью электричества настали бы куда более тёмные времена, чем получилось на деле.

Оставшиеся в живых изобретатели посчитали так же. Поэтому в каждой Зоне оборудовали огромные помещения, где должна была вырабатываться электроэнергия.

Но как же они это сделали?

Достаточно просто. (Ну ладно, не просто).

В общем, учёные, зная, что электростанции официально канули в прошлое, предложили чёткое решение: преобразовывать механическую энергию в электрическую. Надо сказать, что это решение сыграло на руку правительствам Зон. Ведь появилась возможность добавить лишний рабочий час.

В Зоне-1 (в других всё выглядело так же и работало по схожему сценарию) установили в огромном помещении бывшей фабрики пятнадцать самодельных велотренажёров — по сути, обычных велосипедов, просто, скажем так, прибитых к полу при помощи подставки, прикрученной к заднему колесу таким образом, что то свободно висит над полом, а весь велосипед опирается только на переднее колесо, которое совсем не крутится. Ещё к заднему колесу каждого велосипеда плотно прилегала небольшая динамо-машина, которая раскручивалась вместе с колесом и тем самым вырабатывала ток. Ток, стремительно пробегая по проводам, заряжал систему из множества аккумуляторов, к которым в свою очередь подсоединили подземные кабели, проводящие электричество в дома Зоны.

Пятнадцать велосипедов, колёса которых непрерывно крутились в течение часа, заряжали систему аккумуляторов почти на сто процентов. Однако заряд мгновенно тратился — вот и приходилось крутить педали непрерывно (по сменам) в течение всего рабочего дня. Вечером, когда склады и другие «предприятия» уже не работали, энергия тратилась не столь активно, что позволяло жителям не переживать за отключение света в самый неподходящий момент. Рабочих дней на неделе было шесть (суббота укороченная), поэтому в воскресенье про велосипеды жители благополучно забывали. Однако не все. По воскресеньям эстафету принимали дины и помощники Губернатора, который, кстати, тоже был не прочь время от времени позаботиться о здоровом духе в здоровом теле. По отношению друг к другу эти ребята были настроены достаточно лояльно и не обижались, когда кто-то сходил с дистанции чуть раньше.

Вот такая любопытная новая жизнь электричества…

Сегодня, впрочем, как и всегда, смена Димы начиналась ровно в час дня. Пройдя мимо двух здоровых охранников, он очутился в просторном помещении, почти целиком обставленном велосипедами. Тренажёры стояли полукругом в три ряда, а перед ними во всю стену расположилась мудрёная система аккумуляторов, чем-то напоминавшая первый в мире компьютер — железные шкафы и множество выходящих из их внутренностей проводов.

Поздоровавшись с несколькими товарищами по велоспорту, Дима подошёл к небольшому столу. От него как раз отошёл человек в тёмно-синей униформе, когда рядом появился Дима. На деревянной столешнице стояла только одна коробка.

Между тем прозвенел звонок (прямо как в школе). Один из динов вошёл внутрь и запер дверь, другой остался снаружи.

— Всё, садимся на велосипеды, — громко сказал он и прошёл к аккумуляторам.

Дима быстро засунул руку в коробку и вытащил оттуда крупный, напоминающий кирпич, кассетный плеер ещё советских времён. Да, крутить велосипеды разрешалось под музыку. Причём, кассеты можно было найти на любой вкус в той же коробке с плеерами.

«За это уважаем», — любил в такие минуты повторять Дима, боясь даже представить, каково целый час крутить педали без громкой музыки в ушах.

Плеер оказался последним, в общем-то, как и кассета. Дима тут же схватил её и про себя выругался: кассета была без наклейки. А если там сборник его нелюбимых песен?..

Но делать было нечего. Подойдя к свободному велосипеду в центре третьего ряда, Дима повесил наушники на шею и вставил безымянную кассету в «шкатулку». Параллельно он заметил, что спортсмен, выбиравший музыкальный «кирпич» перед ним, занял соседний велосипед и теперь вставлял в плеер кассету с альбомом «Я алкоголик, анархист».

«А хорошо было бы покрутить под "Долой гопоту!"», — отметил про себя Дима и тут же добавил: «Или под "Кировский завод"…»

Это были песни из того альбома. Сегодняшний сосед Димы тоже их очень любил.

Тем временем охранник дал команду всем приготовиться и начал обратный отсчёт.

Все сели за штурвалы и уставились на дина, вытянувшего одну руку вверх, показывая три пальца.

— На счёт «раз»! — объявил он.

— Три!

— Два!

— Раз!

Дин сжал руку в кулак, и все принялись крутить педали.

Дима нажал на «плэй» и с нетерпением приготовился слушать, что же это там записали на кассету.

Обычно он, как можно было догадаться, крутил педали велосипеда под песни группы «Король и Шут». Особое место в его списке занимала песня «Северный флот», которая бешено поднимала мотивацию у слушателя, особенно когда тому приходилось тренироваться. Песня, повествующая о варягах, бороздящих на своих драккарах с огромными парусами северные моря, просто не могла оставить равнодушным ни единого спортсмена — особенно велосипедиста, которому в порыве фантазии, вызванной полным погружением в физическую культуру, казалось, что он вовсе не крутит педали железного коня, а плывёт на ладье вместе с синеглазыми воинами по холодному синему морю; вокруг ветер гонит снежинки — белые, как волосы старого витязя, стоящего за штурвалом, который в какой-то в момент непременно заорёт легендарное «На абордаж!».

Вот такие картины разворачивались в головах у велосипедистов Зоны-1, когда они слушали песню «Северный флот».

Но на удивление Димы в его наушниках заиграла тоже, как он потом понял, крайне охеренная (другого слова не подобрать) песня:

«Пацаны в моём дворе снова слушают «КиШа»…» — пропел голос поверх мелодии, обыгрываемой одной лишь электрогитарой под приятный перезвон барабанных тарелок.

«О, качает!» — сразу подумал Дима.

«…И в палатке на ЧП блейзер 36 рублей…» — Дима сразу стал крутить педали быстрее: песня подействовала с самого начала.

«Было их 2007!» — бухнула миллисекундная пауза, и тут же с новой силой, подключая барабаны уже на всю катушку, голос продолжил: «Моих виноградных дней!..»

Быстрее, быстрее крутилось колесо, вращая «динамо-машину», пуская ток по проводам. Барабаны отбивали ритм, пока электрогитары тянули нити мелодии. Вступление (оно же, как потом выяснилось, припев) стремительно шло к концу и готовило слушателя к продолжению.

Тем временем другие велосипедисты тоже не отставали. Слушая забойные песни, они, казалось, собирались разогнаться настолько предельно, насколько было нужно, чтобы велосипеды взлетели.

А куплет песни набирал ход:

«Станция «Весенняя», что под Подольском,

В электричку и без билета.

От контров бегать в удовольствие,

Зажевало в плеере кассету!..»

«Не дай бог…» — в испуге подумал Дима и улыбнулся.

Темп супер-ускоренно рос всё выше и выше. Педали крутились настолько быстро, что даже казалось: вот-вот и пацаны на велосипедах изобретут вечный двигатель.

Спустя несколько минут Дима дослушал песню. Как ему показалось она должна называться «2007»: пропитанная вкусом блейзера ностальгия билась внутри песни, подобно сердцу. А на словах: «2007. Punks not dead!» — Дима и вовсе подпрыгнул на сиденье так, что велосипед под ним закачался из стороны в сторону, словно фанат на концерте. Спортсмен еле сдержался, чтобы не подпеть во весь голос.

В холодном помещении с вечным сквозняком становилось жарко. Не сбавляя темпа, Дима снял с себя рубашку, оставшись в одной только футболке. После смены спортсменов ждали душевые с тёплой водой, расположенные в соседнем помещении. Под потоками воды они могли ненадолго расслабиться. Однако сейчас, спустя вот уже тридцать минут непрерывного движения, каждый из них, казалось, только входил во вкус. Музыка отрывала их от реальности и отправляла в миры разгулявшейся фантазии, которая даже не думала о таких мелочах, как душ с тёплой водой, потому что темы, о которых пели авторы в своих песнях, были для неё куда важнее.

Помимо «2007» на кассету было записано ещё 13 треков. Из них Диме понравились абсолютно все. Особенно он выделил композицию «Дочь мента», название которой (а также последние строки припева) он адаптировал под условия Зоны, переименовав её в «Дочь губера».

Он помнил, что точно слышал авторов альбома и раньше, однако почему-то не мог вспомнить название их группы. Вообще, звучание было крайне современным, как будто альбом выпустили только вчера. Возможно, так оно и было, а попал он на кассету просто по случайному стечению обстоятельств, вызванному, по-видимому, тем ещё меломаном Хаосом.

Бонус-треком стала песня почему-то совершенно другой группы. Дима сразу её узнал. Слушая вступление уже знакомой ему песни и дальнейший припев, он ускорился, сразу почему-то вспомнив названия обеих групп.

Набирая темп на последних пяти минутах несколько своеобразной тренировки, он чувствовал себя спортсменом, страстно желающим вырваться вперёд и первым пересечь полосу финиша. Каждый раз в такие мгновения у него в ушах играла разная музыка, заставляющая работу, рутину, становиться тренировкой, досугом. Музыка добавляла азарта и интереса к тому, что делал каждый в этой комнате. Порой все пятнадцать человек подпевали играющим в плеерах песням, создавая подобие какого-то странного, но в тоже очень забойного и весёлого хора, который прогонял с души любую тень пессимизма, даря всем своим слушателям ноты оптимизма. При этом силы никуда не пропадали. Почти за два года все выработали иммунитет к нагрузке и сами подгоняли себя вперёд, в чём усиленно помогало искусство.

И вот сегодня на последних минутах Диме помогала разгоняться песня «Дайте мне один патрон»:

— Дайте мне один патрон! Дайте мне, и пошли вон!.. — не удержался и закричал в конце концов Дима.

Глава 2. Дар Прометея

— Спасение утопающих

НЕ дело рук самих утопающих.

Дождь. Когда-то писатель Ремарк назвал шум этой стихии — самой старой колыбельной песней в мире. Ночью, когда с неба на тёмный мир льётся дождь, тем, кто ложится спать, становится спокойнее. Они лучше и быстрее засыпают под стук капель о крыши, подоконники, тротуары. Странно, порой на улице бушует целый ливень, то и дело слышатся раскаты грома, пронизывая ночь, сверкают молнии, а спится всё равно лучше. В то же время под дождём мир смывает с себя, накопленную усталость, чтобы потом с рассветом встретить проснувшихся людей с высоко поднятой головой.

Всю ночь по крышам бил дождь. Зона-1 — небольшое напоминание прошлой городской жизни — тонула под потоками ливня.

А утром стало свежо и чисто. Улицы смыли с себя усталость. Дождь вдохнул в дома и проживающих в них людей силы для продолжения жизни. После дождя шагнуть в новый рабочий день оказалось полегче.

Как и вчера, идя по улицам, Дима то и дело оглядывался по сторонам. Но не оттого, что его могли преследовать. Охрана уже заняла свои посты на улицах и подкрепила внимание к жителям, поднявшись на крыши некоторых домов. Дима оглядывался по сторонам и видел таких же как он людей, направлявшихся на работу. Время от времени его лицо расползалось в улыбке, когда он здоровался с очередным прохожим, который тут же улыбался ему в ответ. Иногда улыбаться в ответ приходилось уже Диме. Однако у кого раньше появлялась улыбка было совершенно не важно. Улыбаясь друг другу, люди наполняли себя оптимизмом, сбрасывали с души грусть. Вот что было важно.

Вот в чём был смысл их приветствий.

Склад. Школа. На территории Зоны-1 располагалось целых две школы. Детей было немного, поэтому в целях обучения решили использовать только одно из зданий, а другое переоборудовали под склад.

Там и работал Дима. В разные дни у него были разные обязанности. Бывшую школу стремились держать в совершенной чистоте, поэтому каждый день проводилась генеральная уборка. Причём утром и вечером. Вчера Дима был одним из тех, кому пришлось наводить чистоту, моя полы, окна — в общем, всё то, что хоть как-то могла опорочить грязь. Но, к счастью, генеральной уборкой ограничивались только два его рабочих дня: понедельник и четверг (если говорить о расписании). Оставшиеся четыре рабочих дня он проводил либо в огороде, расположенном в просторном дворе школы, либо в спортивных залах, кабинетах, которые теперь, лишившись парт, были забиты шкафами, ящиками со всеми возможными инструментами и, конечно, же провиантом.

В малом спортивном зале, в который сейчас направлялся Дима, вообще был выстроен целый лабиринт металлических шкафов. На полках важно взирали на наблюдателей банки с соленьями, вареньем и мёдом. Каждую неделю полки незаметно пустели, и почти сразу же освободившиеся места занимали новые банки. А вот в большом спортивном зале стоял длинный конвейер. По нему рабочие пускали коробки, в которые каждый из них клал по штуке или упаковке того или иного продукта.

Потом после обеда, сверяясь с расписанием, выбирали тех (всегда сверяясь с расписанием), кто будет разносить коробки с припасами по квартирам Зоны.

«Система была отложена крайне толково. Сегодня тебе говорят сделать это, завтра — то. И через неделю ты будешь делать то же самое. И через две, через три — тоже. На складе динов было немало, особенного из-за того случая, когда мы попробовали провернуть в Зоне первую стачку. Я не был в числе организаторов, однако принял активное участие, огрев по голове одного из дин-гиоров баскетбольным мячом. Помню, как грамотно подсел, прицелился и выполнил чёткий бросок. (И раз не помню, что было дальше — значит, попал.)

Но, отбросив шутки в сторону, скажу, что лидера той стачки, как большинство из нас думает, убили в тюрьме губернатора. После того случая за нами стали пристальнее следить. Теперь в большом зале дежурят четыре дина: два — в самом зале, и два — перед дверьми снаружи. Малый зал и другие более-менее значимые комнаты так и охраняют только снаружи. По всем коридорам туда-сюда прогуливаются люди в чёрной униформе и с автоматами в руках. Они готовы в любой момент потушить мятеж.

В общем, Октябрьской стачки 1905 года у нас не получилось…»

* * *

Покинув малый спортивный зал, где он помог товарищу Илье разгрузить пару ящиков банок, Дима отправился в большой зал, расположенный по другую сторону этажа.

Не спеша идя по коридору, он отчего-то чувствовал себя в крайне приподнятом настроении. О потерянном рюкзаке временно забыл, уступив голову другим мыслям. Вчера вечером, вернувшись домой, он рассказал о потере Даше. Выслушав его историю о том, как прошла вылазка, она ничего не сказала, а только встала из-за стола, подошла к нему и заключила в свои объятья. Чувствуя её тепло, Дима понял, что неудачи — это всего лишь неудачи, и не стоит на них зацикливаться. Ведь в противном случае они могут утянуть человека на мрачное дно, откуда уже не будет дороги ни в настоящее, ни в будущее.

Миновав дина, Дима покинул коридор, пересёк лестничную площадку и распахнул двери большого зала. Он прошёл по предбаннику, распахнул ещё одну дверь и вошёл внутрь. Гиоры безучастно окинули его взглядом.

— Здорово, Димон, — тут же поздоровался с ним крепкий парень, проверяющий провода внутри щитка. Работа конвейера была приостановлена.

— Здоров. — Они пожали руки.

Дима прошёл к конвейеру, по обе стороны которого стояли рабочие, каждому пожимая руку, и остановился почти у самого края ленты. Нацепил перчатки и принялся коллективно ждать, когда «чудо-техники» заработает снова.

Пошерудив в щитке, рабочий убрал в карман отвёртку, закрыл дверцу и нажал одну из кнопок. Конвейерная лента тут же пришла в движение, и рабочие приготовились в течение всего следующего часа наполнять коробки припасами.

Первая коробка медленно направилась по ленте. Не задерживая её, два парня, стоявших по обе стороны ленты, быстро засунули внутрь по лимону — тех, что жёлтого цвета, — и коробка, немного покачиваясь, незамедлительно продолжила путь. Вот в неё положили упаковку замороженной курицы, баночку солёных огурцов, пластиковое ведро с квашеной капустой, упаковку гречневой каши, риса, каких-то приправ, соль и сахар, насыпанные в герметичные полиэтиленовые пакетики. Откуда-то из-под конвейера Дима вытащил пакетик муки и тоже отправил его в коробку. Парень, стоявший справа от него и замыкавший весь ряд рабочих, вместе с напарником напротив ловко при помощи ножниц и скотча закрыли коробку и аккуратно поставили её на пол.

Из-за открытых окон в зале было достаточно прохладно. Залетающий внутрь слабый ветерок мерно покачивал сетку баскетбольного кольца, которое, казалось, тоже внимательно следило за всем процессом. Конвейер работал исправно. Пацаны работали ещё лучше. Кирпич за кирпичом в конце зала росла стена из коробок.

Но строительство зиккурата трагично прервалось. Иштар стала терять красоту и на всех обиделась.

Неожиданно уши каждого поразил звонок, висевший чуть ли не под самым потолком зала. Все знали, что, экономя электричество, охрана вырубила все пожарные сигнализации и променяла их писк на визг школьных звонков.

Работа мгновенно прекратилась. Наполовину полная коробка проехала мимо рабочих и рухнула на пол, когда в зал ворвался дежурный дин — в смысле, вахтёр — Игорь и закричал:

— Пожар!!!

— Все на выход! — подхватили его крики остальные дины, распахнули двери и вытолкнули Игоря наружу.

Рабочие бросились к дверям. Оказавшись на лестничной площадке, они ужаснулись, увидев, как прямо перед ними в коридоре бушует огонь, захватывая всё на своём пути.

— Бегом на улицу! Живо! — заорал один из гиоров и стал подгонять рабочих, которые тут же помчались вниз по лестнице.

— Давай, давай, давай, — громко кричал тот же гиор и хлопал каждого рабочего по спине, когда тот проносился мимо него.

На секунду Дима остановился и спросил у него:

— Нужна помощь? Я могу помочь других вывести!

Однако дин-гиор перебил его на полуслове:

— И без тебя справимся! Беги вниз!

Уже привычным движением он хлопнул Диму по спине, и тот отправился вниз по лестнице.

На первом этаже — в небольшом пространстве, откуда в разные стороны убегали два коридора — Диму снова охватил ужас. На выходе из того коридора, что вёл в вестибюль школы, уже бушевал огонь.

— Сука… — только и сумел выговорить Дима и бросился по второму коридору к запасному выходу.

Оказавшись на улице, рабочие вскинули головы и, тяжело дыша, уставились на фасад здания.

Окна, словно глаза, налитые кровью, смотрели на них, в то время как за нагретыми стёклами во всю полыхало пламя. По отделанным кирпичом стенам, словно тени, ползли полосы копоти. Отовсюду валил чёрный дым, окрашивая небо в тёмно-серый цвет.

Казалось, что ночь сегодня наступит раньше.

Следом за Димой выбежала последняя группа рабочих во главе с пятёркой динов. Толпа людей заполонила улицу, и гиоры захлопнули двери школы.

Дима быстро оглядел товарищей. Вроде бы все были на месте, никто не остался на съедение огненной гиене.

Вроде бы.

Среди присутствующих он никак не мог разглядеть одно лицо.

Кто-то один остался внутри!

— Сейчас привезут вёдра, шланги, и всё быстро потушим, — запинаясь, сообщил Игорь — Пока отойдите подальше от склада!

Дима ещё более внимательно осмотрел лица товарищей.

— Ну давай, давай… покажись… Ну где же ты? — еле слышно говорил он, пытаясь увидеть его лицо.

Нигде не было Ильи.

— Игорь, Игорь, — позвал дежурного дин. — Я пересчитал всех. Одного человека не хватает!

— Что?! — Игорь мгновенно побледнел. Что-то прикидывая, он недолго помолчал, пока не нахмурил брови и не закричал: — Так, а ну-ка быстро встали все в одну шеренгу!

Следуя его указаниям, рабочие направились к противоположному зданию и построились перед тротуаром.

Дины шагнули к ним и уже принялись считать, как вдруг один из них окрикнул стоящего на одном месте Диму. Тот завороженно смотрел на здание, будто впервые в жизни видел огонь.

— Эй, тебе, что, особое приглашение требуется?! — вдруг крикнул Игорь. — Эй! Куда?!

Не обращая внимания на динов, Дима бросился к школе. Они тут же вскинули оружие и приготовились стрелять. Короткая очередь поразила воздух, когда Дима стремительно распахнул двери и влетел внутрь школы, нисколько не задетый пулями.

— Да он псих! — выпалил тогда Игорь и гневно швырнул кепку на землю.

* * *

Внутри пылали яростные языки пламени. Захватывая всё больше территорий, они становились ярче и довольно выплёвывали искры, словно рты Цербера — слюни.

Дима бежал вперёд по ещё не занятому пламенем коридору. Наконец вылетел из него — туда, где ещё один коридор вёл в вестибюль — в два прыжка оказался перед лестницей и испугался.

Деревянные перилла горели вовсю. Стены, объятые пламенем, как никогда казались тёплыми и уютными.

Сделав короткие вдох-выдох, Дима бросился вверх по лестнице.

Пролетев мимо большого спортивного зала, он резко остановился перед дверным проёмом, который вёл в коридор второго этажа. Теперь вход был полностью охвачен пламенем. Огонь создал для проёма ещё одну дверь.

— Сука, — потея от жары, выпалил Дима и ещё громче повторил: — Сука!

В голове завихрились мысли. Что делать? Что делать?

Коридор, по которому он каких-то полчаса назад шёл к конвейеру, целиком и полностью был забит пламенем.

Что делать?

Неожиданно Дима развернулся и посмотрел на ведущую на третий этаж лестницу — пока свободную от пламени.

Не теряя ни секунды, он бросился наверх, перепрыгивая через ступени.

Пару мгновений спустя Дима снова стоял перед огненным проёмом.

— Сука! — заорал он и, осознавая, что другого выхода нет, стянул с себя куртку, выставил её, словно пожарный щит, перед собой и, пригнув голову, прыгнул в проём.

* * *

Под звуки сирен, переливающихся красно-синем цветом, к зданию бывшей школы подъехали четыре пикапа «Патриот», в багажниках которых стояли огромные бочки, наполненные водой.

Дины в пожарной амуниции выпрыгнули из пикапов, подбежали к багажникам, размотали длинные шланги, подсоединённые к бочкам, покрутили клапаны и принялись заливать водой здание.

Между тем, подъехали ещё несколько машин, из которых выскочили такие же пожарные. Но вместо того, чтобы взять в руки шланги, они спустили с багажников бочки, откупорили крышки, достали жестяные вёдра и принялись наполнять их водой.

Очень скоро из бочек набирали воду не только пожарные, но и рабочие вместе с динами склада.

Вода литрами лилась на стены школы и сквозь разбитые стёкла окон попадала внутрь здания, где пыталась побороть пламя.

Вода в полной мере схлестнулась с огнём.

* * *

Оказавшись в коридоре, Дима быстро отряхнул куртку, потушив вырастающие на ней искры, и осмотрелся. Впереди ему ещё предстояло пройти через море огня.

Ад. Огонь. Ему показалось, что несколько мгновений назад он прошёл портал в ад.

Однако и в преисподней Дима сдаваться не собирался. В коридоре у самых окон стояли подставки, на разных выступах которых грелись горшки с цветами. Между ними и окнами был небольшой проход, всё ещё не охваченный пожаром.

Глаза разъедал дым. Свет пламени плавил зрачки.

Дима помчался со всех ног мимо окон, прикрывшись от огня курткой.

Дышать становилось всё труднее. Подсознательно Дима понимал, что, возможно, обратной дороги для них с Ильёй уже не будет. Однако сейчас это было не важно.

Сейчас важно было хотя бы попытаться раздвинуть красно-оранжевое море, а уже потом думать, как пройти по дну.

Наконец он выбежал на лестничную площадку перед третьим этажом и, не сбавляя темпа, помчался вниз по лестнице.

Площадка перед вторым этажом была не занята пламенем только в той части, где находились двери малого зала.

Не сумев потушить куртку, Дима отбросил её в сторону и тут же схватился за дверную ручку, но только обжёг ладонь. Металл уже неплохо нагрелся.

— А-а… — протянул Дима и потряс ладонью.

Жмурясь от яркого света, обливаясь горячим потом, он высвободил из-под ремня футболку, засунул под неё кисть, схватился так за дверь и потянул на себя.

Шагнув внутрь совсем не тронутого огнём зала, Дима тут же захлопнул дверь и принялся искать Илью.

— Илья! — позвал он. — Илья!

Один из шкафов оказался повален. Под ним среди осколков лежал Илья.

Дима бросился к нему.

— Илья! Илья! — Он опустился на колени и попытался приподнять шкаф, однако ничего не вышло.

Дима попытался снова. И снова ничего не вышло.

Между тем в зал уже начал просачиваться дым. В комнате становилось жарко.

Илья тяжело дышал. Огонь стремительно подступал к дверям, желая полакомиться, словно нелюдь, человеческими телами.

Дима понимал, что времени у него мало. И он должен во что бы то ни стало попытаться вытащить Илью. Или погибнуть здесь вместе с ним.

Один он точно не уйдёт.

Тогда он навалился всем телом на шкаф, упёрся коленями в пол и попробовал поднять его снова.

— Давай, давай… — изо всех сил напрягался Дима.

— Давай…

На раздувшемся, словно воздушный шарик, бицепсе пульсировали вены, пот ручьями бежал по лицу, из-за чего щипало глаза. Но шкаф не поддавался. А Илья тяжело дышал, никак не мог очнуться.

— Сука, — выругался Дима и, обессилев, повалился на пол.

Он вытянул руку и хорошенько потряс Илью, но тот не очнулся.

«Как мне тебя вытащить… Как?..» — думал Дима сквозь сильную головную боль. Казалось, в виске билось ещё одно сердце, которое вот-вот должно было взорваться, разорвав вместе с собой голову.

— Как мне тебя вытащить? А, Илья?.. — спросил Дима, уставившись в потолок.

«Шкаф слишком тяжёлый. У меня мало сил. Слышишь, да, Илья? Мне нужна помощь».

В голову хлынули образы и воспоминания. Теперь зал представлялся большим пирогом, на котором постепенно начинала темнеть хрустящая корочка. Внутри ещё некогда белоснежного теста была заключена мясная начинка из двух парней, один из которых пришёл на помощь другому, рискуя пойти на акт самосожжения. Непонятно, для каких людоедов готовился этот пирог.

Подумав об этом, Дима даже засмеялся, но сразу вернул себе контроль над перегревшимся сознанием.

Вдруг спортивный зал куда-то пропал и Дима очутился в тёмном пространстве, на котором неожиданно стали появляться белые точки. Они ярко светились на тёмном фоне, напоминая звёзды. Лёжа на земле, Дима отчётливо их видел. Он уже начал пытаться различать созвездия, как вдруг звёзды пришли в движение и соединились в портрет бородатого мужика в тунике, который поднял над головой палку и прокричал:

— Рычаг!..

И тут видение пропало. У Димы появился шанс поднять шкаф. Усилием воли он встал на ноги и стал искать хоть какое-то подобие рычага.

И вот вдалеке возле так и не разобранных до конца коробок и ящиков он увидел длинную металлическую палку — кусок арматуры, который вполне мог сойти за рычаг.

Окончательно отбросив мысли о пирогах и говорящих звёздах, Дима бросился в другой конец зала, схватил арматуру и вернулся к Илье.

Отправив под шкаф дальний конец палки, Дима навалился на неё и приподнял увесистое тело. Однако совсем немного. Выше было никак.

— Сука, — выругался он и вытащил железный прут. — А если так…

И Дима снова разместил прут под шкафом, но на этот раз стал выжимать арматуру вверх, так что теперь она медленно поднималась над полом, постепенно выталкивая шкаф. Опустившись на корточки, Дима упёрся в прут помимо рук ещё и плечом и стал вставать, как тяжелоатлет со штангой на плечах. Всё произошло быстрее, чем казалось. Дима выпрямился почти что во весь рост и, уже толком не чувствуя давящего на плечо веса, сделал резкий последний рывок, после которого шкаф перевалился через грань, на секунду задержался на ребре и рухнул полками кверху. Пол сотряс невообразимый грохот.

— Да! Да!.. — обрадовался Дима и отпустил рычаг. В тот момент, не отдавая себе в этом отчёта, он ликовал так, словно только что перевернул Землю.

— Илья! Илья! — в который раз крикнул Дима и хорошенько потряс товарища.

— ИЛЬЯ!

— А, что?.. — наконец очнулся тот. — Дима! Что происходит?

— Некогда объяснять! Нужно выбираться! — Дима помог Илье встать на ноги. Поддерживая товарища, он вышел на лестничную клетку и понял, что на этот раз через третий этаж будет уже не пройти: огонь бушевал на каждой ступеньке, словно те были облиты бензином.

— Куда дальше?.. — спросил Илья. И снова начал терять сознание.

— Э, слышь, не отключайся! Не отключайся, Илья! — Дима похлопал его по щеке и осмотрелся.

Илья разлепил веки и, как и Дима, увидел, что лестница, которая вела на первый этаж, пока ещё не так сильно охвачена пламенем.

— Давай туда, — выдохнув, сказал Дима и повёл Илью к лестнице.

Спустившись на первый этаж, Илья чуть было не отключился.

— Не спи, Илья! Не спи, — потряс его Дима и повёл вперёд по небольшому проходу.

Пройдя мимо горящих кожаных скамеек, горящих витрин с блестящими кубками, они наконец вышли в вестибюль. Налево вёл длинный коридор.

И тут в его конце сквозь оранжевые волны Дима увидел очертания человеческой фигуры. Высокий человек в плаще и капюшоне смотрел прямо на него, сжимая в руках брандспойт огнемёта…

Глава 3. Урфин Джюс

— Король.

Огнемёт. Даже в неумелых руках это оружие способно спалить всё на своём пути. Во всяком случае этому нас учат боевики. Что же касается реальной жизни, то увидеть огнемёт в руках таинственной фигуры на другом конце коридора ни Дима, ни Илья явно не ожидали…

Сквозь волны огня и высокие столбы пламени Дима смотрел на человека. Но пожарный плащ, низко натянутый капюшон, а также огромные перчатки — всё это выглядело как одно чёрное пятно, смутно напоминавшее человеческую фигуру.

Заметив рабочих, «чёрное пятно» сжал в руках брандспойт огнемёта и аккуратно надавил на воспламенитель. Подобно змее, из утробы оружия выползла лента огня и расстелилась по стенам и полу.

Затем пятно пустился наутёк.

Когда увесистый ранец в виде баллона с горючей смесью скрылся за поворотом, Дима потряс головой, пытаясь привести мысли хоть в какой-то порядок. Но в присутствии пламени сделать это казалось невозможным.

— Илья, ты тоже его видел? — спросил Дима, вглядываясь в оранжевый свет и сочившийся со всех сторон дым.

— Что?.. — еле выдавил из себя Илья и устало повис на товарище.

«Похоже, показалось», — тогда решил Дима и поспешил вывести друга на улицу.

* * *

Лицевая сторона школы напрямую встречалась с Хаосом, потому что располагалась на не принадлежащей Зоне-1 улице.

Повернув два раза оставленный в замке ключ, Дима распахнул дверь и вышел вместе с Ильёй наружу.

— Аккуратно, — сказал Дима, усаживая товарища на асфальт. Тот в полудрёме прислонился к ограде и громко закашлял.

Жадно глотая свежий воздух, Дима сел рядом и от избытка кислорода тут же закашлял.

— Дим, — неожиданно сказал Илья. — Спасибо… что спас меня… Я не забуду…

Дима посмотрел на него и ничего не ответил. Вместо этого он поднялся на ноги и протянул Илье обе руки. Тот устало разлепил веки и принял руки помощи товарища. Поддерживая Илью, Дима медленно пошёл к ближайшему посту пограничников Зоны-1.

Идя по тихой улице, покой которой нарушал только треск разгулявшегося пламени, Илья, не поднимая век, вдруг тяжело заговорил:

— Знаешь, у меня же две дочки… Они б это… одни остались, если бы не ты, Димон…

— И он сильно закашлял.

— Держись, Илья, уже почти дома, — подбодрил его Дима.

— Спасибо… — придя в себя, сказал только Илья и больше за весь путь не произнёс ни одного слова.

«Не за что», — ответил про себя Дима, как будто не до конца верил, что вытащил товарища из лап пламенной стихии.

В молчании они дошли до поста охраны — высокого забора в виде металлической сетки и широких ворот.

Увидев двух еле стоявших на ногах людей, пограничники тут же сняли цепь и отворили ворота. Потом сообщили по рации, что рабочие спасены. Последнее, что запомнил в тот день Дима, — это то, как садился в машину с наклейкой в виде красного креста на дверце.

* * *

Лазарет. На любой войне есть такое место, где перебинтовывают раны, отрезают неизлечимые конечности, дают провести последние минуты жизни.

В лазарете Дима провёл всего лишь ночь. Илья остался ещё на один день. Перед выпиской Диму посетил дин Игорь, похвалил за смелость и в то же время поругал за непослушание.

Тёмная палата, задёрнутые шторы. Дима лежал на больничной койке и вполуха слушал Игоря, которого (по словам самого же Игоря) послал лично Губернатор.

Однако Дима спасал Илью не ради похвалы. И не ради обещанной Губернатором награды за проявленные «героизм, мужество и силу духа».

Дима спасал Илью и не только из-за того, что тот был его товарищем. Он спасал Илью, потому что считал, что не может бросить человека в огне. Не может не попытаться прийти к нему на помощь.

Вот в чём был смысл его действий.

«Подвиги совершаются не из-за наград или похвалы», — любил говорить Кеша.

Дима был с этим согласен.

* * *

Наконец распахнулись двери больницы и выпустили Диму на улицу. Моросил колючий дождь, дул достаточно сильный ветер.

Сегодня была суббота. Час дня. В три мог только закончиться его рабочий день. Если бы не пожар.

Очевидно, что в таком пожаре, который разразился на складе, ничего не уцелело. Из-за огня люди лишились не только работы, но и самого главного — припасов. Теперь вся надежда была на мини-ферму в Александровском парке. Кроме того, в конце сентября жители ожидали прибытия долгожданных фургонов из Ленинградской области; возможно, на этот раз в связи с катастрофой припасов доставят побольше.

Дима взглянул на часы и медленно побрёл в сторону дома. В час дня на улицах помимо стариков и детей можно было встретить и спешивших домой женщин.

Но, проходя мимо сгоревшего склада, погружённый в раздумья Дима невольно остановился и посмотрел на последствия пожара. Некогда краснокирпичные стены почернели от копоти. Из окон с выбитыми стёклами на улицу смотрели пустые помещения с такими же чёрными, как стены фасада, стенами и потолками. Сколько именно было окон у этого трёхэтажного здания, Дима не знал. Однако в тот момент ему казалось, что на него смотрело множество чёрных дыр, собранных воедино в таком же чёрном космосе некогда краснокирпичного цвета.

И этот космос манил к себе. Дима захотел очутиться внутри маленькой вселенной, родившейся только вчера. Он перешёл улицу, распахнул двери и, переступив порог, стал первым жителем этой совсем крохотной вселенной. Путешествуя по её коридорам, поднимаясь выше и выше по её лестницам, он совсем забыл про мир, оставшийся снаружи. Особенно это забвение проявилось, когда он оказался на втором уровне вселенной, встал в центре бесконечного чёрно-белого коридора, закрыл глаза, развёл руки в стороны и почувствовал себя космонавтом посреди вселенной.

* * *

Щёлкнул замок, скрипнула дверь, и Дима вошёл в квартиру. Уже в прихожей его встретил вкусный запах готовящегося обеда. Сразу стало хорошо и уютно. Свобода накатила тёплыми волнами и вынесла его в объятья Даши.

В течение нескольких секунд они были вместе.

— Я разогреваю суп, — сказала наконец Даша. — Ты, наверное, сутки ничего не ел.

— Чуть меньше. А что за суп?

— Мой фирменный.

— Отлично, — улыбнулся Дима и, поцеловав Дашу, отпустил её на кухню.

Затем запер входную дверь, сбросил ботинки, положил на тумбочку сегодняшнею газету и следом за девушкой направился в комнату. В сегодняшнем выпуске «Ежедневной газеты» Губернатора речь шла только о пожаре на складе. Сгоревшая школа сравнивалась с почившими Помпеями.

Дима сбросил рубашку, как следует вымыл руки и хорошенько умылся. От близкого контакта с угарным газом в виске всё ещё неприятно покалывало. Протерев стекло, он впервые за сутки увидел своё отражение. Молодой человек с худым лицом и ёжиком на голове хмуро смотрел на него своими синими глазами. На подбородке, щеке и шеи краснели царапины. На скуле откуда-то взялся небольшой уже пожелтевший синяк.

Капля воды пробежала по носу и рухнула в раковину, коснувшись перед этим губ. Вчера миллиард таких капель в неравной битве одолел пламя. А Дима спас своего товарища. Вырвал его свободу из пасти смерти.

— Дим, — раздался вдруг голос Даши.

— Иду! — крикнул в ответ он, вытер лицо полотенцем и, погасив свет, покинул ванную.

Большой круглый стол делил просторную комнату на две неравные части. В одной вдоль стены простиралась кухня, а в другой стояла двуспальная кровать с тумбочками по обе стороны. Слева от кровати высился большой шкаф с одеждой, а справа стояли торшер и кресло. Два окна глядели на улицу: одно рядом с креслом, другое — с кухней. Дождь стремительно усиливался, и по стеклу бежало множество ручейков, похожих на извивающихся змей.

Дима прошёл к столу, кинул на свободный стул рубашку и сел перед тарелкой с супом. Словно дым, к потолку тянулись прозрачные клубы пара, выходившие из тарелок и чашек. Попробовав суп, Дима приятно ощутил, как внутри него растекается тепло, и понял, что наконец вернулся домой.

Даша сидела напротив и внимательно следила за ним.

— Почему глаза закрыл? — внезапно спросила она.

Дима тут же пришёл в себя:

— Вкусно.

Она улыбнулась и милым голосом сказала:

— Я рада.

Дима молча ел суп, запивая горячим чаем. То и дело он поглядывал в окно. Дождь перешёл в ливень и теперь исполнял барабанную партию какой-то необычной композиции.

— Вчера я хотела зайти к тебе, но меня не пустили, — нарушила тишину Даша. — Врачи вообще никогда в лазарет не пускают. Блин, я так перепугалась, когда узнала. Повезло, что всё обошлось.

— Не совсем, — поглядев на неё, сказал Дима. — Запасы, огород сгорели подчистую. Надежда теперь только на то, что выращивается в парке, и на ближайшую поставку из области.

— Но они же наверняка что-нибудь придумают…

— Надеюсь, — нахмурившись, перебил её Дима. — Даш, ответь мне на один вопрос: ты читала сегодняшнюю газету?

— Да. А что?

Он спокойно посмотрел на неё и задал следующий вопрос:

— И что там написано о пожаре?

— Ты же сказал ответить только на один вопрос, — напомнила Даша и улыбнулась.

— Да не шути, я серьёзно спрашиваю, — нахмурился Дима.

— Там написано, что проводка загорелась. Вроде, напряжение провода не выдержали, и пошло-поехало. Ты же сам газету принёс. Я понимаю, что ты их не читаешь, но ведь тут такое ЧП приключилось.

— Даш. — Дима сделал короткую паузу и продолжил: — А если я скажу тебе, что дело не в проводке?..

— Значит, я заинтригованно спрошу: а в чём тогда?..

На лице Димы впервые за их разговор засветилась улыбка, отчего Даша тихонько хихикнула.

— Если я скажу, — начал Дима, снова вернув себе серьёзное выражение лица, — что видел поджигателя с огнемётом.

От такого откровения Даша выронила ложку, но, посмеиваясь, вернула контроль над ситуацией и сказала:

— Я, конечно, понимаю, ты любишь пошутить, но тебе не кажется это перебором? Всё-таки пожар. Какой огнемёт?..

Она недоверчиво взглянула на него, однако серьёзное выражение лица Димы нисколько не намекало на шутку. Да, он, конечно, любил чёрный юмор, но ситуация была чересчур мрачной.

— Возможно, я просто надышался угарным газом, — предположил Дима и задумался. — Сколько времени я там провёл?.. Однако готов поклясться, что мне не показалось. Я точно видел в пламени фигуру человека с огнемётом. Да он прямо на моих глазах нажал на воспламенитель и убежал!

— Ну, разные бывают галлюцинации от нехватки кислорода…

— Нет, я же сказал — возможно, и надышался угарным газом. Но это никак не могло быть галлюцинацией. Кто-то поджёг школу и разжигал пламя ещё сильнее, пока я бегал за Ильёй. И я даже…

— Кстати, как он? — перескочила на другую тему Даша.

— В порядке. Завтра выпишут, — коротко ответил Дима.

— Я проведала его дочек, — рассказала Даша и улыбнулась: — Они очень скучают.

— Да… — протянул Дима и поспешил вернуться к расследованию, — Зачем кому-то понадобилось сжигать склад и уничтожать большинство припасов? Может, это какой-то безумный посыл?.. Но для кого? Для жителей?.. А если, это повод нагнать страху?..

Но Даша заговорила о своём:

— Знаешь, а я и представить не могу, что двигало тобой, когда ты бросился в огонь. Кажется, ты совсем не думал о последствиях. Просто делал, что считал нужным. Наверное, поэтому спас его. Когда не думаешь о последствиях, правда становишься увереннее?

Дима посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на капли дождя на окне и задумчиво произнёс:

— Представляешь, что бы случилось, если бы я не вернулся за ним? Если бы я не попытался помочь ему… — Он ненадолго над чем-то задумался, подбирая более точные слова. — Если бы я не попытался помочь ему, то сейчас не находил бы себе места, понимаешь? Стал бы жить с камнем на душе, типа, что мог помочь, да не смог, испугался. Готов поклясться, это тяготило бы меня сильнее, чем убийство. Сильнее любого преступления… Страшно представить, что со мной бы случилось. Выходит, я всё-таки думал о последствиях.

— Тогда ты герой. Поздравляю, — без малейший нотки иронии сказала Даша. — Нет, я серьёзно. Ты сумел побороть страх, а это удаётся единицам.

— Думаешь? — недоверчиво спросил Дима.

Даша только кивнула.

— Нет, не сумел, — продолжил тогда Дима и словил на себе удивлённый взгляд Даши. — Я не поборол страх, я боялся. Но ещё больше я боялся застать Илью уже мёртвым или сгореть в каком-нибудь коридоре. Этот страх был куда сильнее того, что я испытал, перед тем как войти в школу. Как бы пафосно это не прозвучало, но страх придал мне сил.

— Герои тоже боятся, иначе они бы…

— Я не герой, — возразил вдруг Дима, покачав головой и выставив ладони в знак полного отрицания. — Я тебе не всё рассказал из нашей последней вылазки…

И Дима целиком пересказал ей стычку с бомжами и то, как победил одного из них на крыше.

— …И вот я держал его за ворот и хотел отпустить. Очень хотел разжать пальцы и посмотреть, как быстро он приземлится на асфальт. Он пытался украсть то, что я нёс другим людям, и к тому же убить меня. В тот момент моя голова словно разделилась на две части. Одна желала мести, другая же нет. И в лучах восходящего солнца я сумел получше разглядеть его лицо. Сквозь голодные дикие глаза и грязные длинные волосы я увидел человека. Своего ровесника. Тогда я почему-то подумал, что раз уж я не погиб, когда в меня стреляли, то и он тоже не должен упасть с крыши. Раз уж я заслуживаю жизни, то и он заслуживает. К тому же в нашей битве я и так одолел его, когда подвёл к краю и заставил по-настоящему испугаться. Зачем убивать человека, который в слезах просит тебя о пощаде?..

— Но это был не поступок героя. Это был поступок человека. Поступок, блин, солдата, не знаю, по своим причинам пощадившего врага.

С этими словами Дима посмотрел на Дашу. Всё это время её взгляд был прикован к нему. Она внимательно слушала его рассказ, пропустив все его переживания через себя. Иногда нам кажется, что боль, которая кипит внутри нас, никак не касается других. Однако это не так. Мы можем начать расщеплять эту боль на части, рассказывая о ней своим близким. И в какой-то момент части станут настолько малы, что уже не смогут делать нам больно.

Даша села поближе к Диме. В который раз они посмотрели друг на друга, и неожиданно их губы соединились в долгом поцелуе. Он сильно, но нежно прижал её к себе, вдохнул полной грудью приятный запах её волос и почувствовал себя счастливым. Тогда она тоже почувствовала себя счастливой.

Они встали из-за стола и прошли к кровати. Даша сняла с Димы футболку и легла на мягкую постель. Он тут же оказался рядом с ней, и они снова стали единым целым в поцелуе. Её нежные руки обхватили его шею, и он сильнее прижался к ней. Потом снял с неё футболку и, подобно вампиру, впился в её губы, чувствуя, как кровь приятно разогревается во всём теле…

И вдруг комнату сокрушил ледяной голос Губернатора:

— Дамы и господа, прошу всех прямо сейчас пройти на площадь на срочное собрание. Дело не требует отлагательств. Оно касается вчерашнего пожара…

Репродуктор сокрушил улицу и смолк. Вновь в комнате наступила тишина.

— Собрание?! — с ноткой гнева сказала Даша и, схватив футболку, поднялась с кровати.

— Мы можем и не идти… — игриво ответил на это Дима.

Но в ванной уже горел свет: Даша приводила себя в порядок.

* * *

Снова моросил дождь. Капли одна за другой приземлялись на волосы (тем, у кого они были) и неприятно кололи кожу, попадая на шею.

И вдруг дождик прекратился, оставив в одиночестве пасмурное небо.

Кеша, Даша и Дима стояли в центре площади, окружённые со всех сторон другими людьми. В то время Женя был на дежурстве: нёс службу часового перед складом с оружием — и не мог присутствовать вместе с ними.

Наконец на сцену вышел человек в чёрном костюме. Постучав по микрофону и сказав коронные «раз-раз», он быстро удалился со сцены. Однако прошло совсем немного времени, прежде чем там появился другой человек — теперь в синем костюме и с чёрным галстуком на шее. Уверенной походкой он подошёл к трибуне и громко произнёс в микрофон:

— Добрый вечер, дамы и господа! — От этих слов его лицо расползлось в широкой улыбке, ожидающей аплодисментов или хотя бы ответного «добрый вечер».

Но люди не подавали ни малейшего звука, предпочитая тишину. Тогда человек наклонился к микрофону и, чуть ли не касаясь его губами, тихонько кашлянул:

— Кхм, кхм.

В ответ на кашель кто-то один тоже решил покашлять, а кто-то другой громко и непринуждённо крикнул:

— Здрасьте!

По площади мгновенно прокатилась волна смешков.

Улыбка молниеносно сползла с лица человека в синем, но усилием воли вернулась обратно:

— А остальные не хотят поздороваться? — не скрывая раздражения, спросил он.

Ответ за людей сказало воцарившейся молчание. Его нарушили только шаги, которые неожиданно послышались за сценой.

Через пару мгновений он взбежал по ступенькам и выскочил на сцену. Губернатор.

Это был высокий мужчина сорока — сорока пяти лет в синем костюме и с чёрным галстуком, аккуратно обвившем шею. Улыбчивый, красивый, с аккуратно уложенными волосами — он выглядел, скорее, как артист, нежели политик. Каштановая чёлка, приглаженная на одну сторону, ярко блестела, отлично сочетаясь с уже серебряными висками. Молодость и мудрость прожитых лет — вот что в нём сочеталось, судя по такой причёске. А в его синих, как море, глазах можно было навсегда утратить себя. Настолько они приковывали к себе.

Губернатор медленно ровной походкой прошёл по сцене, улыбаясь и помахивая рукой, остановился перед микрофоном и громко произнёс:

— Здравствуйте, друзья!

Голос был глубоким и ласкал слух, какие бы слова не произносили губы.

— Здравствуйте, Губернатор! — сразу послышалось в ответ. Не здороваться с Губернатором, не оказывать ему хотя бы малейшее уважение было неразумно, ведь апогей борьбы Деда, Бродяги, Лисицы и Медведя, про который говорил Женя, ещё не наступил. Не пришло то время, когда на одну изъятую книгу будет приходиться сотня новых…

— Как у вас настрой в этот прекрасный, правда, уже плавно перешедший в вечер, день? Ах нет, не говорите! Я и так знаю, что ваш настрой, как всегда, заряжен на большие, большие свершения! — Он помолчал, ожидая аплодисментов, которые тут же последовали.

Даже человек в синем костюме был не в силах не хлопать Губернатору. Весело улыбаясь, он чувствовал, как внутри него всё полыхает от несправедливости Зоны.

«Чем я хуже его?.. Чем я хуже его?..» — про себя негодовал он, покидая сцену.

— Друзья, я хочу ещё раз заострить ваше внимание на том… — Губернатор состроил печальную гримасу. — …что у нас сгорел склад со всеми провиантом. Конечно, это плохая новость, но не самая. Понимаете, я стараюсь быть честным с вами, потому что считаю всех вас хорошими людьми, которых просто неправильно обманывать. Моя мама всегда говорила: «Тебе не врут другие, только когда не врёшь им ты». — Он со вздохом опустил голову, вспоминая тот день, когда не успел проститься с мамой.

— За двадцать лет работы я встречал много плохих лживых людей. Мне больно от этого, хотя в то же время я понимаю, что не в силах изменить саму человеческую природу. Правда — ключ, открывающий все истины. Правда = истина. Правду говорить легко и приятно. Похлопайте друзья, если согласны.

Похлопали все. Потом Губернатор продолжил:

— Знаете, своей погибшей жене я говорил, что в ней сидит дар большого кулинара. Кулинара? С виду кажется мелочью, но сколько стоит за этим по-своему смешным словом. И что касается моей жены, кулинар из неё на самом деле был никудышный. А я ей врал.

Губернатор опустил глаза, вспоминая навечно ушедшее прошлое. После он тяжело вздохнул и продолжил:

— Правда, друзья. О несказанной правде человеку, которого уже нет, вы будете жалеть до конца своих дней. Помяните моё слово. Она всегда так старалась приготовить какое-нибудь новое почему-то именно экзотическое блюдо. Старалась, старалась, получалось средне или даже плохо. Сначала я критиковал, но спустя время перестал, осознав, что моя критика, в общем-то, не имеет смысла. Однако она продолжала стараться, и за это я хвалил её блюда… Но правда. — Печаль пропала. Его лицо приняло серьёзное выражение. — Правда, друзья, куда важнее лести. И если ради торжества правды нужно быть жестоким, то так тому и быть…

Говоря о правде, он пристально смотрел на жителей. Суровое лицо, словно затвердевшая глиняная маска, мало напоминало жизнерадостное лицо человека, каких-то пять минут назад взлетевшего на сцену с широкой улыбкой. Глаза одновременно были прикованы к каждому жителю, пытаясь увидеть, что скрыто у того внутри…

Вот уже пять минут Губернатор выглядел, как памятник оратору перед трибуной. Самое странное было то, что повисшую в воздухе тишину, нарушаемую лишь переменчивыми порывами ветра, мог окончательно сокрушить только этот памятник.

И тут тишина пала, как от выстрела в голову, когда памятник снова превратился в Губернатора. Он заговорил:

— Вы, наверное, знаете, что в здании позади меня есть тюрьма. — Лицо, словно высеченное из мрамора, устраивало битву взглядов как будто с каждым зрителем. — В тюрьме содержались нарушители порядка — люди, совсем не представляющие, что такое хаос. Вы помните стачку, которая произошла в июле прошлого года? Я думаю, помните. Здесь… — Он театрально развёл руки в стороны перед жителями, словно призывал их подняться с невидимых мест. — Здесь присутствуют некоторые из нарушителей той стачки; я говорю о рабочих со сгоревшего вчера склада. Устранив стачку, я и мои помощники наказали наиболее активных нарушителей, которых, я не побоюсь назвать преступниками.

— И знаете, что было самое плохое во всей той истории, — приковав задумчивый взгляд к тёмно-серому небу, задал риторический вопрос Губернатор. — Самое плохое было то, с какой самоуверенностью люди шли на реализацию своего плана. Сколько было слов, криков с призывами к справедливости. А на деле же, убили одного сторожа, пятерых ранили и, по сути, сами же связали себе руки.

— Что, вы думаете, было потом? Наиболее активных мы подержали в камерах да и выпустили. А вот главаря всей заварушки я приказал убить. Вы и сами наверняка об этом догадывались. Я просто окончательно расставил все точки над «i», ведь люблю правду.

— Но вот в чём дело, правда у каждого своя. И, судя по вашей правде, — он громко хлопнул в ладоши, — стачка была истинным проявлением героизма, а мои действия — чистой воды деспотизмом.

И тут на сцену вышел человек в чёрном костюме, проверявший до этого работу микрофона. В руках он держал какой-то достаточно крупный предмет, завёрнутый в подарочную упаковку.

— Новый год ещё не скоро, но я хочу поздравить вас заранее, — сказал Губернатор, принимая подарок. Он положил его на пол и продолжил: — Пусть полежит пока. У меня есть поздравительная речь.

— «Последний день Помпеи», пожалуй, моя любимая картина. В ней настолько точно передан весь тот ужас, который испытали жители перед исчезновением города. Настолько чётко передана вся мрачность будущего. Скорые разрушения. В глазах жителей застыл страх перед разгневанной стихией, призванной жечь всё на своём пути. Эта картина идеальное воплощение энергии хаоса. Однако сравнение сгоревшего склада с погребённым под слоем пепла и камня городом в корни не верно. Признаю, что ошибся. Куда более подойдёт исправленный моей же рукой следующий заголовок.

Он вытянул перед собой руку и, взирая вдаль, произнёс исправленное название заголовка:

— «Гибель. Храм Артемиды через века…». Ну как вам, друзья? Герострат сжёг одно из семи чудес света, чтобы его запомнили. Нет, конечно, здесь произошло не то же самое, но точное сравнение и не нужно. Это же поэзия, вы знаете. Искусство сочинять на злобу дня.

Губернатор опустил голову и с горечью признал:

— Однако храм Артемиды не был так значим для греков, как для нас с вами склад с провиантом. Поэтому в течение месяца мы собираемся решать вопрос с утраченной провизией. Пока мы будем питаться уменьшенными порциями. И, знаете, это ещё далеко не самое страшное. У нас есть проблемы и на ферме в парке. Ночью там тоже произошло возгорание. Дала сбой проводка в одной из теплиц, случился пожар, который перекинулся на другие постройки. Пожарные ничего не успели сделать.

Не передать словами ужас и смятение, мгновенно охватившие людей. Удивление, смешанное со страхом, отразилось на лице каждого. У Димы неприятно ёкнуло в груди, словно сердце на секунду сделало передышку, чтобы с большим рвением застучать вновь. Подобный трюк провернуло не одно сердце.

— И в Ленинградской области не всё так гладко, как нам хотелось бы, — со вздохом из-за в миг навалившихся друг на друга проблем проговорил Губернатор. — В области завелись мародёры. По словам местных жителей, они нападают на фермы и крадут припасы. Наши с вами припасы, — отчеканил он каждое слово.

Склад, парк, область — прежняя жизнь летела к праотцам.

— Но довольно о грустном. — Губернатор взял в руки подарок и стал разрывать упаковку.

И вот, когда последние куски порванной бумаги упали на сцену, Губернатор поднял над головой, как будто титул чемпиона мира, рюкзак Бродяги!..

Внутри Димы всё перевернулось. Казалось бы поправимая неудача внезапно переросла в настоящую проблему.

— Гм, рюкзак, — Губернатор опустил сумку и внимательно её осмотрел. — Цвет синий, надпись с именем владельца отсутствует. Случайно не ваш? — Он ткнул пальцем в девушку, которая стояла в первом ряду. Невинно посмотрел на неё.

Девушка вздрогнула и замотала головой.

— Нет? Странно… Может, тогда твой?..

И с той же внезапностью, что и в первый раз, его взгляд остановился на парне рядом с Дашей. Тот встрепенулся. Так же, как и Даша.

— О, ваш, что ли? — улыбаясь, спросил Губернатор.

— Нет… мой дома, — с запинкой проговорил парень, выставив ладони и закачав головой.

— Да неужели?..

— Нет, правда…

На это Губернатор только хихикнул и подмигнул парню.

«Не ваш, как не ваш. Чего бояться-то», — подумал он и вновь оглядел жителей.

— Фух… — тихо выдохнул Дима, который стоял по другую сторону Даши. Парень, которого секунду назад подозревал Губернатор, промок до нитки.

«Ещё бы чуть-чуть и до нитки промок бы я», — подумал Дима и тоже зачем-то подмигнул парню, когда тот посмотрел на него.

— Нашли рюкзак со всяким хламом недалеко от Зоны, — продолжил Губернатор, оставив попытки найти владельца сумки. — Любопытно, что среди хлама не было ничего съестного. Но покажите мне выживающего в хаосе, питающегося только духовной пищей.

Почему-то казалось, что Губернатор уже знает, кому принадлежит рюкзак, и ломает комедию. Но только казалось. Вряд ли он знал.

— Да… — протянул Губернатор. — С вами не расслабишься. Протянешь пряник, а вы и держащую его руку съедите. Эх… Рюкзак-то хороший! Чуть-чуть изодран: нелюди, знаете ли. — Он повертел в руках сумку.

«Такой хороший, что аж блевануть тянет», — про себя признался Губернатор, нахмурился и вернулся к трибуне.

Бросив рюкзак рядом, он произнёс в микрофон:

— Я разочарован вами, друзья. Никто из вас не любит говорить правду. Горько. Мерзко. Вы врёте, не краснея, и даже не стремитесь к исправлению. Грустно. Но, поверьте, мы всё исправим. И исправлять начнём с этого же дня! Вот прям, можно сказать, сразу! Сегодня на эту площадь вы вынесите всё, что просили принести вам у кого-то там из хаоса, и отправите в костёр! Полыхать будет долго. Но делать, вы сами понимаете, нечего. Может быть, вы думали, что я позволю вам… — Он достал из кармана на груди аккуратно свёрнутый листок бумаги, развернул и принялся читать. — …книгу Достоевского «Преступление и наказание», книгу Толкина «Властелин колец», роман-эпопею Льва Толстого «Война и мир» (каюсь, не читал), пазлы, плюшевого мишку, настольные игры, блок-флейту и так далее?.. Тут список большой. — Он показал его зрителям, тыча пальцем куда-то в середину. — Но, увы. — Он смял листок и бросил его на пол к пустому рюкзаку. — Этого я вам позволить не могу…

На лицо Губернатора снова легла суровая маска.

* * *

Глубоким вечером того же дня на площади ярко горел большой костёр, к которому от самой улицы Лизы Чайкиной тянулась длинная вереница жителей Зоны-1. Каждый из них должен был подойти и самостоятельно принести дар огню. Даже детям необходимо было пройти этот обряд.

Вот к охране подошла семья — папа и две дочки. Это была семья Ильи — товарища Димы.

Дин оттянул вытяжную ленту и пригласил Илью к костру. Прихрамывая, тот подошёл к горе полыхающих книг. Гиор снова закрепил на столбах ленту, оставив очередного жителя наедине с огнём.

В последний раз Илья посмотрел на книгу, на обложке которой красовался человек с перебинтованной почти как у самого Ильи головой, и бросил её в костёр. Языки пламени поглотили пищу, довольно выбросив несколько искорок.

Покинув воображаемую исповедальню, Илья пропустил к костру старшую дочку. Опустив голову и скрыв глаза под веками, она бросила в огонь сказку «Урфин Джюс и его деревянные солдаты».

Затем настала очередь младшей девочки — ей было примерно пять лет. Неожиданно она схватила папу за руку и заплакала:

— Папа, можно мне её оставить?! — Она держала розовую плюшевую птичку.

Илья посмотрел на дочку и ответил:

— Прости, Соня. Нельзя. Давай я за тебя брошу… Сонь. Давай, — Илья осторожно положил ладонь на игрушку, но девочка не разжимала хватку. Она крепко вцепилась в мягкую птичку, которую всей душой не хотела отпускать на волю. Сквозь крошечные пальцы, птица смотрела на девочку, как будто сквозь тонкие прутья решётки. При этом глаза птички почему-то были весёлыми. Даже живыми.

Наконец Соня всё же отпустила игрушку, и Илья, не заходя за ограждение, отправил плюшевую птицу в последний полёт.

— Пока, Птичка! — попрощалась Соня, помахав ей рукой, и прижалась к папе. Семья медленно отправились домой…

Темнота поглощала дым, позволяя длинным языкам пламени, словно острым копьям, протыкать себе кожу.

Огонь. Дым. За всем этим с балкона ратуши наблюдал Губернатор. Яркий костёр напомнил ему о пожаре, который он видел больше двух лет назад, когда погибала жена.

Их машина уже подъезжала к Зоне-1.

Оставалось пересечь всего один мост.

Проехать пару улиц, чтобы оказаться в безопасности.

— Вокруг были костры, прямо как этот, — сказал Губернатор, не отрываясь от величества и красоты огня.

— Вокруг были костры, — снова повторил он. — Прямо как этот. Такие же яркие, чуть-чуть поменьше. Водитель вёз нас в безопасное место — в карантинную зону, — когда наша машина столкнулась с другой.

Произошла авария.

Две машины, как два разъярённых быка, столкнулись на полной скорости, не оставив водителям ни малейшего шанса на выживание.

— Когда я очнулся и вылез наружу… с ужасом стал свидетелем рождения нового мира.

Всклокоченные волосы, исполосованное грязью лицо, помятый пыльный костюм — в таком виде в тот день он заново родился в совершенно другом новом мире и, подобно младенцу, пронзительно закричал.

От его крика склонившиеся над чьим-то телом нелюди прекратили есть и уставились на него, распахнув кровавые пасти.

Пожары, две перевёрнутые машины — чёрные, как два быка.

Поднявшись на ноги, три нелюдя пошли на единственного посреди улицы живого человека.

Он стоял в нескольких метрах от них и с ужасом смотрел на тело, которое они изуродовали. Тело разве что отдалённо напоминало его жену.

Тогда он снова закричал. И прогремел взрыв. Бензобак одной из машин оказался сильно повреждён и, взорвавшись, выпустил потоки яростного пламени, словно брызги крови.

— Потом я очнулся. Один.

Потом он очнулся и побежал что было сил мимо огня, дыма. Бежал через туман пыли, которая прятала мертвецов, туда, где сумел найти укрытие и вскоре вырос Губернатором.

Слёзы наполнили глаза, как вода — два озера, но не потекли по щекам, как у Пьеро.

— Король — это судьба, — твёрдым голосом наконец сказал Губернатор, всё ещё не в силах оторвать взгляд от костра.

Свет пламени просачивался даже сквозь задёрнутые шторы, оставляя внутри комнаты на закрытых стеклянных дверях балкона пятно оранжевой тени.

В просторной спальне на кровати поверх одеяла лежала голая женщина. Она сладко спала, нисколько не подозревая, что в шкафу позади неё так же сладко спит огнемёт, который сжёг склад и урожай в парке.

Глава 4. Марафон

— Последний герой.

Дары Хаоса — то, что Дед, Бродяга, Медведь и Лисица извлекали для жителей Зоны-1 из-под обломков прежней жизни. Эти предметы или, даже вернее будет сказать, «осколки» хранили в себе тёплые воспоминания о том, что уже не вернуть, и горькое напоминание: прошлое никогда не становится настоящим дважды. Как бы сильно нас не затягивало прошлое в наши лучшие прожитые моменты жизни, ему никогда не удастся нас в них похоронить. К счастью, или, к сожалению, умираем и погибаем мы только в настоящем. А ждём смерти — в будущем.

Сегодня рюкзак с разбитыми дарами прошлого попал в руки Губернатора.

Рюкзак.

«Я не знаю, как они нашли его», — подумал Дима.

— Я не знаю, как они нашли его, — проговорил он, тяжело опустился в кресло и, не поднимая головы, продолжил: — Честно, я даже не думал, что моя сумка не затеряется среди нелюдей. Разве они не уничтожают любой человеческий предмет?..

Все четверо сидели дома у Димы и Даши. Из окна Женя, слегка отдёрнув занавеску, наблюдал за толпой людей, которые несли дары Хаоса к огромному костру, будто подношения к идолу.

Он порылся в кармане и выудил оттуда пачку сигарет вместе с серебряной зажигалкой — парочку, которую принёс из последней вылазки. Повертел в руках пачку, зажигалку и убрал обратно. «Да… — подумал он. — Не принести тебе больше сигарет и зажигалок, пропитанных пылью Хаоса. И не дождаться ничего такого вместе с поставками из области. Если только кто-то из загонщиков принесёт, когда будет нелюдей гонять, — тогда да, будет у тебя «разрешите прикурить». Но, когда это будет… Скорее, курить уже бросить успеешь».

Женя обернулся к друзьям и поднял со стола книгу. Уже готовясь с головой погрузиться в чтение романа «Мастер и Маргарита», он внезапно отвлёкся на слова Кеши, который сидел за столом и всё это время молча о чём-то думал:

— Выходит, нелюди бурно реагируют только на пищу. Скорее даже, на мясо или же плоть. В твоём рюкзаке ведь не было ничего такого?

— Ты про отрезанные руки в чёрном пакете? — пошутил вдруг Женя.

— … — неловкая пауза.

Медведь уткнулся в книгу, поймав на себе странные взгляды друзей.

— То есть нелюди идут на шум только, чтобы посмотреть не исходит ли он от людей или животных?.. — вмешалась Даша. Она стояла у кухни. Время от времени, как и Женя, тоже поглядывала в окно.

— Видимо, — принял её догадку Кеша. — Нелюдь, который схватил Диму, хотел только человека. Будь в рюкзаке что-нибудь по типу головы оленя или, простите за чёрный юмор, «оторванных рук в чёрном пакете», не держал бы тогда его губернатор.

— Значит, оценил шутку, — усмехнулся Женя и захлопнул книгу, так и не приступив к главе.

Наступила небольшая пауза. Дима прикрыл веки и откинулся на спинку кресла. Да, шутки вызвали у него улыбку, однако она быстро померкла, не сумев сбросить с души груз неудачи, приведшей к серьёзным проблемам.

«Вот бы сейчас открыть глаза и забыть обо всех проблемах, — про себя сказал он. — Сейчас я открою глаза и увижу друзей, которые обсуждают завтрашнею вылазку… Сейчас, на счёт «три» открою… Раз. Два. Три».

Подобно занавесу на театральном представлении поднялись веки Димы. Он подался немного вперёд и понял, что легче на душе не стало. Она играет всё в том же спектакле, поставленном по пьесе с дурацким концом.

Тогда он тяжело произнёс:

— Что-то нас окружают одни враги. Здесь, в Зоне. Там, в Хаосе. Почему удача может отвернуться от нас всего один раз? Почему мы не можем схватить и развернуть её снова? Нелюди могли сыграть на нашей стороне, но сыграли, как обычно, против. — Он встал, подошёл к окну и всмотрелся в тёмные силуэты, которые направлялись в сторону костра. — Смотрите, по улице идут те, кому мы пытались хоть как-то помочь. А идут они к костру. Вам не кажется это странным?..

— Кажется… — согласился Кеша и добавил: — Они потеряют кусочки прошлого, бросив в огонь очередную книгу или, к примеру, флейту. А мы потеряем кусочек смысла. Это не странно. Это глупо.

Дима смотрел в окно. Вереница медленно продвигалась вперёд, постепенно становясь короче.

— Знаете, — продолжил Кеша, — то, что произошло за последние дни, — удар по нам всем. Но мне кажется, в данный момент мы вряд ли можем что-нибудь сделать. Нам остаётся только ждать.

— Чего ждать? — спросил Дима, не поворачиваясь к Кеше.

Тот помедлил с ответом. Потом сказал достаточно непонятную, но в то же время отложившуюся на всю жизнь в памяти Димы фразу:

— Пока не наступит новый рассвет.

* * *

«Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город», — наиболее точное первое предложение главы, которое можно только придумать.

Тьма, пришедшая с Балтийского моря, сгустилась над Зоной-1. Улицы окутались мраком, позабыв свет солнца, которое скрылось за серо-чёрными облаками. Сырые капли дождя в дуэте с холодным ветром вгоняли в тоску каждого, кто выходил рано утром на улицу и покидал её уже под покровом темноты, покончив с очередным однотипным днём.

«Месяц в Зоне-1 умирал медленно и мучительно. Вновь смены были увеличены до 12 часов для женщин и 14 — для мужчин. Для кого-то они возрастали до 15 или даже 17 часов — это зависело от качества выполнения работы. Если раньше важен был сам факт того, что ты весь день хоть что-то делаешь, то теперь появились так называемые «наблюдатели труда». Да, до этого (особенно после забастовки на складе) охрана присутствовала внутри рабочего помещения и так или иначе следила за ситуацией. Однако теперь нашу трудовую идиллию в любой момент (прям как ревизор) мог внезапно нарушить наблюдатель труда — помощник Губернатора в чёрном или синем костюме и блокнотом в руке, который ходил вокруг тебя, словно скульптор со стремлением заковать твои пропорции в мрамор в память для потомков, и что-то чирикал у себя в блокноте. (Почему-то казалось, что явно не наброски с твоими пропорциями.)

После таких осмотров и чириканья острым карандашом по бумаге, который страстно хотелось навечно похоронить в просаке очередного «ревизора» (да, порой наблюдателем оказывалась женщина), кто-то из моих товарищей мог либо получить плюс час к смене, либо вообще поселиться на день в ратуше на так называемом «Трубецком этаже».

Кстати, теперь мы с товарищами, пережившие пожар на складе, работали в Александровском парке, где строили новые парники и теплицы. За несколько шестидневных рабочих недель мы успели построить немало новых теплиц, в которых тут же прикопали семена, оставшиеся с прошлого посева.

Мы старались не унывать. И даже в этой своей заметке я пытаюсь шутить в рамках своих возможностей — как умственных, так и комических, — однако шутки далеко не всегда могли пробить ту пучину стремительно ухудшающегося положения дел, которая накрыла нас 15 сентября (в тот день, когда склад охватил пожар).

Что касается поставок из Ленинградской области, то этот вопрос по-прежнему оставался открытым и, видимо, мало зависел от сил губернатора. Спустя несколько дней после того, как он рассказал о царивших в области проблемах, неожиданно для всех пришёл фургон с помятым капотом и несколькими отверстиями от пуль на кузове, но зато полный коробок с припасами! Приехал он прямо к нам в парк, где мы как раз заканчивали строить первую теплицу.

Обычно фургоны сопровождала пара бело-синих машин — одна спереди, другая сзади, — но на сей раз фургон приехал один. Сам водитель вылез весь исцарапанный, в синяках и шишках, но решительно отказался от помощи. Видя удивлённые лица динов и пограничников, а также наблюдателя труда, от напряжения (или возбуждения) переломившего карандаш пополам, водитель, залечивая раны сигаретой и посиделками на фундаменте будущей теплицы, рассказал, что производство продовольствия в Ленинградской области официально прекращено. Вся охрана погибла в схватке с мародёрами, которых, по словам водителя, тоже полегло немало, а загруженные фургоны в последний момент успели уехать.

Норму запасов на одну квартиру уменьшили сперва в два, затем в три, а потом и вовсе в четыре раза, даже несмотря на новую и совершенно внезапную поставку. Все стали опасаться голода.

Приходилось беречь абсолютно всё. Особенно после того, как случилось очередное несчастье: курицы, петухи и цыплята, как на зло, подцепили тяжёлую болезнь и погибли — их мясо больше нельзя было использовать.

И всё же где-то в глубине каждого ещё теплилась надежда, что мы сумеем дождаться урожая в отстроенных теплицах и провернуть новый этап вылазок. Ведь не зря говорится, что самая тёмная ночь перед рассветом. Надо всего лишь подождать первых лучей солнца, и жизнь наладится. Очень хотелось верить, что фраза окажется не только красивой, но и правдивой… Кстати, знаете, в чём главный минус, но в то же время и большой плюс ожидания?..

Иногда оно надоедает».

Итак, настало 15 октября. «Ровно два года новой жизни в Зоне-1!», как в субботу со сцены сказал Губернатор.

— Друзья, неужели вы не видите разницу между жителями Помпеи и нами? — спросил тогда Губернатор, намекая на гибельные настроения, неприятно оседающие, как муть в стакане, в новой жизни людей. — На мой взгляд она очевидна — Везувий, друзья. В Петербурге нет вулканов, — раскрыл наконец он и улыбнулся.

* * *

Вечером того же дня Дима стоял перед распахнутым окном и смотрел на пустынную улицу, освещённую несколькими тусклыми фонарями, покачивающимися на удивительно слабом ветерке. 15 октября погода странным образом выдалась очень тёплой — даже жаркой. Однако и без предположения канувших в Лету синоптиков можно было догадаться, что 16 октября аномалии не предвидется, а для тех, кто живёт в Петербурге, жаркая погода в дождливом октябре самая что ни на есть аномалия.

И вдруг фонари, которые зажигали теперь примерно в шесть часов вечера и гасили с наступлением комендантского часа, выключились, словно по щелчку пальцев. Улица погрузилась во тьму. Далеко-далеко на небе появились звёзды, к сожалению, невидимые в городской среде из-за клубов дыма, вылезавшего, как будто джин из лампы, наружу из высоких труб заводов. Хотя сегодня заводы были мертвы. Как были мертвы вчера и будут мертвы завтра. Но след от их беспрерывной работы навсегда отпечатался на городском небе, из-за чего теперь не видно было звёзд.

Но Дима знал, что они есть. С бесконечной высоты они смотрели на него и манили своим мерцанием в безжизненный космос.

В наушниках играла песня «Пачка сигарет» как раз на том моменте, когда:

«И билет на самолёт с серебристым крылом, что, взлетая, оставляет земле лишь тень…»

…Когда сознание поднимается в воздух и улетает вместе с нотами высоко-высоко в нечто иной космос под названием фантазия. Дима прикрыл глаза вдохнул свежий воздух и облокотился на подоконник. Ветерок приятно скользнул по его голой груди и рукам и полетел дальше, скользя теперь по стенам домов и кронам деревьев. Послышался шелест листьев, погасли огни в доме напротив, и наступила тишина, нарушаемая для Димы лишь переливающимся гитарным соло, играющим в наушниках.

И погружённый в музыку гитарных волн и лёгкого ветра снаружи он не услышал, как отварилась дверь, и в комнату прямиком из ванной вошла Даша в пушистом халате и блестящими, словно из-за не до конца высушенных капелек воды, рыжими волосами.

Он не заметил, как она погасила свет в ванной, подошла к нему, аккуратно коснулась плеча и прижалась к его спине, согрев теплом своего тела.

Он вдохнул её свежий запах, почувствовал, как на секунду замерло сердце и оторвался от подоконника, затушив о его наружную часть сигарету. Затем снял наушники, в которых тем временем тоже наступила тишина: музыка стихла, ознаменовав конец альбома и всей кассеты, — и крепко обнял Дашу, ещё сильнее погрузившись в её тепло. Теперь звёзды манили их обоих. Звали в безжизненный космос, который отчего-то казался живее Земли. Видимо, оттого что в нём нет никаких границ. Оттого, что в нём поистине можно стать сверхчеловеком.

* * *

— Нет! — закричал Дима, резко отпрыгнул в сторону и приземлился на каменный пол. — А!.. — воскликнул он и тут же потушил огонь, разгуливающий по рукаву куртки.

Он поднялся на ноги, тяжело дыша от царившей в коридоре жары и недостатка кислорода, и огляделся.

Вокруг бушевало пламя. На том месте, с которого он несколько мгновений назад поспешил прыгнуть, теперь лежала груда бетона. Из серых кусков, словно иголки дикобраза, торчала арматура, придавая зловещий вид обычному бетонному хламу. Ещё бы немного, и Дима бы навсегда остался погребён под этим завалом. Но реакция и скорость не изменили.

— Какого хрена я снова здесь делаю?.. — спросил он, видимо, у самого Ярилы и судорожно проглотил застрявший ком в горле.

Он снова оказался в длинном коридоре, но на этот раз второго этажа, бывшей школы на краю Зоны-1 — после апокалипсиса сменившей название на склад с продовольствием.

Кошмар, разворачивающийся в голове Димы, заставил его резко дёрнуться в постели и на мгновение даже неестественно изогнуть руку, вцепившись в одеяло, когда во сне на него обвалился потолок. Реакция и скорость, не подводившие его даже во сне, не позволили ему проснуться раньше времени.

Ярило — славянский миф солнца, в чужом сне ставший огнём, — не желал просто так сдаваться и, казалось, жарил во сне ещё сильнее, чем в реальности. Оранжевые волны накатывали всё ближе к уже горячим каменным плитам, которыми был устлан пол коридора.

Места для шага вперёд не было. В его поисках глаза Димы ужасно защипало. Тогда он развернулся и побежал к распахнутой двери, которая вела на лестничную клетку.

Как и тогда на ступенях, что вели вверх — на третий этаж — и вниз — на первый — танцевали изящные ленты огня. Своими движениями они походили на гибких танцовщиц, непонятно для кого демонстрирующих свои идеальные фигуры.

Не теряя времени на нелепые сравнения пламени, Дима подбежал к дверям спортивного зала, подсознательно следуя инстинкту спасти Илью. Однако сон — это искажённая действительность, поэтому в этой реальности Дима подбежал и распахнул тяжёлую дверь зала только с целью спасти себя самого.

Он забежал внутрь, с грохотом захлопнул дверь и удивился. Он оказался в большом спортивном зале, а не в малом, как тогда в реальности.

Длинный конвейер, по обе стороны которого вместо людей теперь стояло пламя, смешно качаясь из стороны в сторону, куда-то запропастился. Однако груды коробок сбоку от него и в конце зала никуда не пропали. Их светло-коричневая бумага уже начала обильно чернеть и перекрашиваться в красный.

Но больше его удивило другое. От этого он замер на месте, опустив моментально ставшие слишком тяжёлыми руки.

Прямо по курсу стояла высокая фигура в коричневом балахоне и капюшоне на голове. Она ехидно посмеивалась и водила из стороны в сторону брандспойтом огнемёта, постоянно поправляя на спине ранец с горючей смесью.

— Эй! — крикнул Дима и шагнул вперёд.

— М?.. — оборвался ведьминский смех.

Не опуская воспламенитель, фигура в балахоне резко повернулась к Диме, и ярко-оранжевая змея выползла из недр брандспойта, на несколько секунд ослепив Диму, но не достав его бесформенной пастью.

— А! — зажмурился Бродяга и отступил к дверям, из-под которых активно валил чёрный дым.

Поморгав, Бродяга вновь уставился на противника и ненадолго смутился. (Правда, во сне «ненадолго» может означать и минуту, и даже две или три.)

Из другого конца зала на него смотрели чёрные стеклянные глаза, заключённые в желтовато-белую пластиковую маску чумного доктора. Огромный клюв яростно клевал сам воздух, когда фигура то приподнимала, то чуть опускала голову.

— Город поглотила чума, и я не успокоюсь, пока не выжгу её дотла… — театрально изменяя голос на более грубый, проговорил Доктор и плавно надавил на воспламенитель.

И снова ослепило глаза. Дима зажмурился и прижался к двери, прикрыв ладонью лицо. Струя пламени всё лилась из огнемёта, пока фигура медленно двигалась, глухо стуча тяжёлыми башмаками по деревянному полу.

— Правосудие погрязло во лжи, что ещё хуже чумы… Я не успокоюсь… Я не успокоюсь, пока не выжгу всех продажных мразей дотла и всех, кто встанет у меня на пути…

— Кто ты?.. — еле слышно спросил Дима. — Кто ты?!

— Истинное правосудие этого города. Этой Зоны.

И тут огнемёт прекратил извергать пламя. Доктор остановился и снял капюшон. Каштановая мокрая чёлка упала на маску и тут же присохла к пластику.

Сквозь прищуренные веки Дима внимательно следил за человеком.

— Огненная саламандра уже близко. Я её всадник апокалипсиса. И я покажу тебе своё лицо, только когда кожа слезет с твоих костей! — заорал Доктор и уже было надавил на воспламенитель, как вдруг раздался стук.

И ещё один. И ещё. Кажется, кто-то стучал в дверь.

Доктор опустил брандспойт и машинально надавил на воспламенитель. Под свистящий звук вылетающего из брандспойта пламени он смущённо спросил:

— Ты кого-то ждёшь?..

И тут человек с огнемётом, как и всё горящее помещение, неестественно вытянулись до невероятных размеров, превратившись в разноцветные пятна. Дима почувствовал, как резко отрываются от земли ноги, и какая-то неведомая сила вытягивает его наверх, словно крепкие невидимые руки вцепились в его плечи и стали тащить высоко к потолку. Разноцветные, растянутые до невероятных размеров пятна показались ещё большей мазнёй какого-то странного художника-импрессиониста и заключили Диму в подобие нереально глубокого колодца, со дна которого он всё быстрее и быстрее летел наверх. И вдруг пёстрые стены куда-то пропали, полёт прекратился, и Дима остался парить в абсолютной темноте. Сердце неприятно закололо, как перед резким стартом вниз по кривой на Русских горках. Безвольное, подчиняющаяся непонятно кому тело Димы поднялось ещё на несколько сантиметров и резко полетело вниз. Раздался крик, внутри всё перемешалось, а на лице застыла маска одновременного страха и кайфа. Губы исказились в необычной гримасе — то ли улыбке, то ли нечёткой нити ужаса. Падение могло продолжаться и секунду, и минуту, и даже больше! Но во сне время течёт иначе. Вернее, его попросту там нет.

Дима открыл глаза, сел на постели и тяжело задышал, положив разгорячённую ладонь на грудь, под которой колотилось ещё более разгорячённое сердце — казалось, превратившееся в маленькое красное солнце. Настолько оно теперь было горячим…

* * *

Тук, тук, тук, — постучали в дверь и, не дожидаясь ответа, повторили снова.

Дима повернул голову и, всё никак не нащупывая связи с реальностью, захлопал глазами. Сердце по-прежнему било в грудь, как молот по наковальне.

— Что за… — пробормотал он и вздрогнул: рядом с ним не было Даши!

— Даша?!

Тук, тук, тук, — продолжал кто-то стучать, превратив костяшки кулаков в клюв дятла.

Накрыв ладонями лицо, Дима вспомнил, что Даша пошла за лекарствами для совсем захворавшей подруги. Тогда, осознав, что переживать не о чем, он медленно провёл ладонями по лицу, словно прогоняя с него остатки сна, потряс головой, так что та едва не слетела с плеч, откинул одеяло, вылез из кровати и ощутил под ватными ногами холодный пол.

Сделав пару неуверенных шагов, Дима склонился над креслом и подобрал с него джинсы. Затем нервно, как обычно бывает спросонья, натянул носки и футболку.

А стук тем временем продолжался.

— Блин, дятел, у тебя там, чё, язык отсох, что ли? Чё ты стучишь, как не в себя? Крикнул бы хоть: «Есть, кто дома?» Так нет, блин, я же дятел, вот и стучать буду! — тихо выругался Дима, схватил с тумбочки наручные часы — последний подарок и вместе с тем ещё одно напоминание о маме — и, на ходу затягивая ремешок, заковылял в прихожую.

— Да иду я! Иду! — громче и жёстче, чем хотелось бы, сказал он и схватился за ручку.

Часы показывали 11:55. Лишние пять минут сна сделали бы всяко чуточку бодрее и веселее. Люди, просыпающиеся в полдень, согласились бы.

— Да? — как можно мягче и спокойнее проговорил Дима, распахнув дверь. — Что с вами?..

На лестничной площадке стояла женщина лет шестидесяти. Она была соседкой Димы и жила на два этажа выше, чем они с Дашей.

— Здравствуйте, Дмитрий. Простите за то, что вот так вламываюсь, но у меня… — Вдруг женщина закрыла глаза, пытаясь сдержать слёзы. — У меня возникли неприятности… — срывающимся голосом только добавила она и шмыгнула носом.

— Неприятности? — засомневался Дима, но ещё раз потряс головой, окончательно возвращая сознание в реальность, и тут же поправился: — То есть я хотел сказать: заходите.

Он пошире открыл дверь и впустил женщину внутрь.

— Может, чай или кофе? — спустя пару секунд предложил он, когда вошёл вслед за соседкой в комнату.

Женщина остановилась у стола и только пробормотала:

— Спасибо. Горячей воды, если только. Я присяду?

— Конечно.

Дима прошёл на кухню и вскипятил чайник. Пока вода нагревалась, он думал, что же такое случилось с женщиной, и почему она решила пойти именно к нему. Не знает ли она о его тайной личности?

«Тайной личности? — повторил в голове Дима и потёр переносицу. — Разве я похож на Человека-амфибию, чтобы вообще об этом думать?..»

Пар медленно поднимался из горячей кружки, возвышающейся на столе перед женщиной. Несколько минут они с Димой молчали и пар уже готовился постепенно начать оседать обратно в кружку, как вдруг у Димы возникло непреодолимое желание пошутить, чтобы немного разбавить обстановку. Он уже было сказал: «Пейте. Вода вся выйдет» — и сам с трудом не засмеялся, но неожиданно решил воздержаться от шуток. Неловко откашлявшись (что делал каждый, когда пытался всеми силами выплюнуть не вовремя пойманную смешинку), он спросил:

— Может, вы всё-таки чая хотите?

Но женщина замотала головой:

— Нет, спасибо.

Она смотрела в кружку, то ли что-то вспоминая, то ли подбирая нужные слова. Через некоторое время Дима еле заметно взглянул на часы, после чего женщина внезапно заговорила:

— У меня есть к вам очень важный разговор, Дмитрий, — начала она, поднимая и тут же опуская глаза. Дима увидел, как по её щеке скатилась слеза. Она камнем упала в воду и пустила маленькие круги по воде.

Тяжело вздохнув, соседка поразила его откровением:

— Дело касается Бродяги.

Сказать, что он удивился, всё же неверно. Однако что-то, словно невидимый осколок, кольнуло его в сердце, а в голове постепенно начали закрадываться самые худшие сценарии предстоящего диалога.

Дело касается Бродяги.

«Я так и знал», — подумал Дима и перешёл к сути, желая как можно скорее узнать, что хотят от его «альтер эго».

— Так что вам нужно от Бродяги? — Он скрестил на груди руки в ожидании ответа.

«Блин, у нас тут, что, сцена из какого-то кинокомикса?» — тут же осведомился у самого себя Дима и принял более расслабленную, но не менее внимательную позу.

Она вздохнула и ничего не ответила. Иногда ожидание надоедает — это его главные плюс и минус одновременно. Вот Дима и решил не отпускать нить завязавшегося наконец разговора:

— У вас случилось что-то плохое? Если да, то я могу вам помочь. Прозвучит, может, и киношно, но я даю вам слово, что помогу. Если срочно что-то нужно из Хаоса, то я это достану. Повторюсь: обещаю.

Она посмотрела на него, кажется, пытаясь говорить одними глазами. Но ничего кроме слова «горя» не долетело до ушей Бродяги и не расползлось в его голове, словно тающая льдина, когда температура воздуха доходит до нуля градусов. Она действительно чувствовала лишь горе, водрузившее на её плечи тяжкий груз ожидания и бессилия, который ей, возможно, предстояло тащить теперь всю жизнь. Падать, вставать, взбираться на вершину вновь и опять добровольно спускаться, продолжая абсурдное восхождение. Очередная слеза, похожая на маленькое стёклышко, выпала у неё из глаза и лишний раз напомнила об этом грузе. Казалось, в каждом её глазу было по тысячи таких стёклышек. Они свободно оставляли её глаза в покое, зная, что в ближайшее время для неё точно не наступит исцеление Кая благодаря доброй Герде. Из этих осколков она тоже могла бы собирать слово «вечность», которое рубцевало бы её сердце и выжимало кровь из ран.

Вечная тюрьма в заледеневшем теле и выложенное из слезинок слово «вечность» на полу — вот как отнимает свободу Снежная королева. К сожалению, Королева может настигнуть тебя когда угодно. Если, конечно, тебе не выпадет Туз или удачливый Джокер.

— Вы правда сможете мне помочь, если я попрошу? Даже несмотря на все опасности? — спросила женщина и посмотрела на Диму.

Как бы невзначай тот аккуратно пододвинул к гостье салфетки.

— Теперь уже всех нас преследует одна очень большая опасность, — ответил Дима. — Абсолютно каждого жителя Зоны. И от неё я себя-то защитить не смогу, а уж тем более других. Надвигающийся голод придётся побеждать только ожиданием, а оно, знаете, надоедает… Уже тяжело. А будет ещё тяжелее.

Он выждал небольшую паузу и продолжил:

— Но, если у вас случилось что-то плохое, я всё равно постараюсь помочь. И, да, несмотря на все опасности. Просто скажите, что случилось. Не нужно держать всё в себе… Так что вы хотели от Бродяги?

Он улыбнулся, она вытерла глаза и сделала глоток горячей воды. От его слов ей вроде даже полегчало.

— Дмитрий, — начала она, собравшись с духом. — Я узнала про него в июне. Про ваш секрет, в смысле. Я же работаю швеёй, и к лету накопилось очень много работы: губернатор ввёл новую униформу, да и «зашить что-то то у одного, то у другого» тоже никто не отменял. В общем, работы накопилось много, а времени не хватало. Губернатор дал нам месяц на пошив. Мне приходилось целыми днями брать мерки и шить, шить, шить. Дошло даже до того, что я начала доделывать работу дома. И вот в один день я встала в пять утра, заварила кофе и подошла к окну. Спустя, наверное, минут пятнадцать вы вышли с какой-то бумажкой в руке и пошли куда-то по улице с рюкзаком за спиной. Следующим утром вы уже не выходили так рано, зато я увидела, что записка снова на месте, а на её обратной стороне у каждого пункта списка написан адрес, где искать то, что нам принесли. Я сразу поняла, что именно вы называете себя Бродягой. И видите, предположение оказалось верным… А вот Даша — Лисица, только потому что девушка с рыжими волосами?

Дима кивнул.

— Мне сначала показалось, что вас стоит как-нибудь отблагодарить, но потом поняла: ведь вы не просто так держите всё в тайне. Поэтому не стала. Зато теперь я могу сказать вам спасибо.

— Да нет, не стоит.

— Стоит. Все хотят отблагодарить вас. Понимаете, вы сделали жизнь легче. Как-то свободнее даже. А это главное. Не самое, наверное, но очень важное.

Она поднесла к губам кружку. Немного помолчала и продолжила:

— Но проблемы, которые у меня были до этого никак не сравнятся с тем, что случилось сегодня утром… Мой сын пропал. Вернее даже, убежал от преследования губернатора.

Бродяга молча слушал, как следователь, источник улик которого — это разговор с единственным потерпевшим.

— Он агитировал против губернатора. Я просила его не делать этого, но он только отнекивался. Говорил: «Да ты не понимаешь. Мы должны бороться!..» — и всё в том же духе. Он развешивал листовки с карикатурами на губернатора. «Губернатор пьёт кровь» — слоган одной из листовок, а под ним картинка: губернатор с красными глазами, острыми окровавленными клыками рвёт на себе волосы. С таким, знаете, испуганным выражением лица, будто не понимает, как про него узнали такую жуткую правду. — Она улыбнулась и даже хихикнула. — Каждую неделю все дома Зоны были обвешаны новыми картинками, вы явно помните. Он окончил художественную школу и не утратил навыка. Рисовал от руки и очень красиво. Да, талант детей особенно радует родителей, не так ли? Вы наверняка могли знать это по себе…

Дима знал это по себе.

— И вот случилось худшее. Его поймали. В смысле, попытались поймать, и он сбежал… Теперь я прошу вас найти его там, в Хаосе, и передать вот это письмо. — Она положила на стол небольшой конверт и пододвинула к Диме.

Эти два слова были единственной надписью на конверте.

Она спрятала в ладонях лицо. Её сын прямо сейчас мог быть перекусом нелюдей. Дима посмотрел на неё, подождал, пока она успокоится и спросил:

— А как давно он сбежал?

— Только сегодня ночью, — отозвалась она и протёрла глаза. — Я обычно рано встаю, даже на выходных, и вот сегодня часов, наверное, в восемь обнаружила записку на кухонном столе: «Мам, мне пришлось уйти. Знаю, будешь переживать, но обещаю, что мы ещё с тобой встретимся». Потом я вбежала в его комнату. Внутри всё было вверх дном. Разбросаны вещи, бумага… На самом деле, он толком ничего не взял…

Дима встал из-за стола, шагнул к кухне и вернулся обратно уже с чайником в руке. Он налил воды в пустую кружку, женщина нервно сделала несколько глотков и тяжело вздохнула. Он поставил чайник рядом с ней, снова сел напротив и ещё раз поглядел на запечатанный конверт.

«От мамы», — гласила надпись.

А что, если бы его мама так же его потеряла?..

Он думал об этом.

— Его зовут Миша. Он хороший мальчик, просто попал в плохую ситуацию. Я надеюсь, что всё будет в порядке. Это единственное, что мне остаётся делать. Помимо того, чтобы попросить вас найти его. Если вы сумеете встретиться с ним, то я хотела бы, чтобы вы передали от меня это письмо. Может, потом и я смогу выбраться к сыну, или он сам придёт за мной.

Впервые Дима подобрал конверт и повертел его в руках. Внутри он нащупал аккуратно сложенный лист бумаги.

— Нужно будет принести ответ? — только спросил он и снова положил письмо в центр стола.

— Да. Только не вскрывайте… пожалуйста.

— Конечно.

Он помолчал, оценивая текущие проблемы с вылазками. Вспомнил события месячной давности.

— Оружие у него при себе хотя бы есть? Ну, нож там?

Женщина ответила не сразу:

— Да, взял нож.

«Отлично, — обрадовался Дима. — С ножом он точно не пропадёт часок-другой, если не запаникует».

— А так у нас до эпидемии была квартира на Чкаловском проспекте. До кризиса он получил лицензию на хранение оружия и купил пистолет вместе с сейфом — каким-то суперпрочным и надёжным, как сам говорил. Код был только ему известен. Поэтому я считаю, что он немного там задержится и обдумает, куда дальше идти. Ещё есть шанс застать Мишу там!

«Да, но всё же странно делать привал в двух шагах от Зоны, — сказал про себя Дима, чтобы не огорчать гостью. — Парень мог уже давно прокрасться мимо нелюдей и забрать пушку. Может, его вот уже как 3 часа носит где-то вблизи других Зон». — Неожиданно в его голову просочилась мысль, что Миши уже нет в живых, однако он выгнал её прочь.

И подытожил:

— Так. Что мы имеем… — Тон следователя у него не получился, но и прекрасно! — Ваш сын сбежал этой ночью под предлогом, что его преследует губернатора, и сейчас, вероятнее всего, находится в вашей старой квартире на Чкаловском, да? Во всяком случае, вы так думаете.

Женщина кивнула.

— Но с тех пор, как он сбежал, могло пройти немало времени, — пробормотал Дима. Немного помолчав, он спросил: — А к вам уже приходил кто-то из динов?

— Кого?

— Кто-то из охраны приходил к вам?

— Нет, — ответила женщина. — Если вы о слежке, то…

— Я не об этом, — отмахнулся Дима. — Просто, возможно, губернатор вскоре поручит охране вести поиски вашего сына, а это сильно усложнит наши с вами. Кроме того, есть вероятность, что из-за вашего сына усилят надзор за жителями во избежание новых побегов. А ситуация, разворачивающаяся сейчас в Зоне-1, может заставить людей решиться на такое, если не в два, то хотя бы в три счёта. Ну вы понимаете.

— Понимаю… — Она помолчала, затем посмотрела прямо Диме в глаза и только добавила: — Но без него нет и меня.

«…нет и меня», — врезалось в его мысли, будто стрела со змеиным ядом, который медленно начинает растекаться сперва по ране, потом по всему организму, пока не убьёт каждую его клетку. Он понял, что так будет, если снова не попытается помочь, не отринув страх, а заменив его другим, более сильным страхом.

— Без него нет и вас… — со вздохом произнёс Дима, надел невидимую маску Бродяги, решительно сказал: — Тогда сегодня ночью я отправляюсь в Хаос искать вашего сына. В таком мире у меня явно не будет детей, но я чувствую вашу боль. Это рана, которую не залечить так просто. Либо она останется навсегда, либо пропадёт, словно её никогда и не было. Только для второго исхода нужно, чтобы ваш сын обязательно вернулся.

Глаза женщины расширились не то от удивления, не то от благодарности. Или от того и другого.

— Спасибо. — На её лице появилась улыбка, а во взгляде наконец стало возможным увидеть что-то вроде капель надежды, но никак не слёз горя. Теперь она надеялась на лучшее.

Дима тоже улыбнулся, взял в руки конверт.

«От мамы», — гласила надпись на белоснежном фоне.

«Мам, — подумал он, не в силах оторваться от надписи, — почему это письмо не от тебя?..»

Конверт безмятежно смотрел на него.

Надпись рыдала взахлёб.

Глава 5. Доброе дело

— На старт, внимание, марш!..

Даша и Дима сидели на кухне в ожидании новых гостей — Жени и Кеши. В комнате царило молчание, ведь Даша уже знала о намерениях Димы.

Из-за этого молчания свои собственные мысли казались слишком громкими. Каждый думал о своём, прикидывал варианты предстоящих событий, подглядывал в будущее, осторожно отдёрнув завесу настоящего. Однако за ней каждый видел лишь слепящий свет, который должен был погаснуть, лишь когда завеса откроется полностью и настоящее станет прошлым, а будущее — настоящим.

Мысли были громкими, хотелось, чтобы они стали тише. Совсем чуть-чуть. Ведь если регулятор громкости мысли перевести на отметку нуля, человека разобьёт самый страшный инсульт. Этот вид инсульта обычно зовут отсутствием желания искать. Из-за него человек не ищет, а значит, не находит разноцветные холсты, написанные и спрятанные жизнью.

Даша взглянула на часы.

— Четыре часа, — пробормотала она, но Дима ничего не ответил.

Омрачало ситуацию ещё и то, что подруга Даши никак не могла выздороветь. Уже две недели её не отпускал вирус. Температура держалась в районе 39 градусов и нисколько не хотела возвращаться в норму. Что бы ни делали врачи или Лисица, увы, улучшений было крайне мало. От этого Даша вот уже как полмесяца была на нервах. Проводила вместе с подругой утро и вечер воскресенья и ещё заглядывала к ней пару раз на неделе.

Теперь представьте её эмоции, когда Дима сообщил о намерении покинуть Зону-1 ночью…

Наконец раздался стук в дверь.

Дима вынырнул из бурного течения мыслей и вышел из комнаты.

* * *

— Сегодня ночью я ухожу в очередную вылазку, — объявил Дима, когда все друзья оказались в сборе за большим круглым столом, словно рыцари из древнего эпоса. — Появился срочный повод.

— Срочный повод? — переспросил Женя. — Это какой же?

Дима кратко объяснил ситуацию с сыном соседки.

— В её глазах было столько грусти и отчаяния, — говорил он, поочередно глядя на каждого, — что я пообещал ей помочь. Она передала мне письмо для сына. Вот найду его и принесу ей ответ.

С этими словами он расстегнул кофту, достал из внутреннего кармана конверт и положил в центр стола.

— А ты проверял, что внутри? — спросил Женя, взял в руки конверт, оглядел его с двух сторон.

— Да какое! Зачем мне? — замотал головой Дима. — Там личное…

— Ну, личное не личное, а проверить всё равно на всякий случай надо, — возразил Женя и уже собрался аккуратно открыть конверт, как вдруг его выхватил Дима.

— Не нужно, — твёрдо произнёс он, убрал письмо обратно во внутренний карман и застегнул кофту. — Я же сказал: там личное.

Женя нахмурился и смерил его жёстким взглядом. Дима ответил тем же.

Несколько мгновений они просидели, не моргая смотря друг на друга. Казалось, каждый из них готовился к чемпионату города по игре в гляделки. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь лёгким постукиванием капель дождя по подоконнику и порывами сильного ветра.

И вдруг Женя улыбнулся, с противным скрипом отодвинул стул и поднялся на ноги.

— Ладно, Димон, хочешь идти в поход — иди. Но я бы на твоём месте всё-таки письмецо проверил. Что-то сомневаюсь, что ты единственная надежда этой женщины.

«Там личное», — ещё раз про себя повторил Дима, отвёл глаза в сторону и наконец моргнул.

— Всем спокойной ночи, — попрощался Женя и покинул комнату. Спустя пару минут в прихожей хлопнула дверь.

Снова наступило молчание. Оставшиеся трое с головой ушли в свои мысли. Даша водила ладонью по столешнице. Время от времени ладонь замирала на месте, а на лице девушки проскакивала печаль.

— Ладно, — прервал наконец молчание Дима и поднялся со стула. — Пойду немного прогуляюсь перед сборами… Пока, Кеш.

Кеша лишь кивнул головой, и Дима вышел в прихожую.

Через пару минут снова хлопнула дверь, оставив в квартире лишь тишину и дружелюбных к ней людей. Их молчание нарушали редкие капли дождя и свист ветра, срывающего с деревьев листья. Вот один мокрый листок вспорхнул в небо, словно огненная Жар-птица, перелетел через улицу и прилип к окну тихой квартиры. Даже осень хотела что-то сказать, но, увы, безуспешно. Сквозь толстые стёкла её никак было не услышать.

Все фразы потонули в тишине, оставленной бесконечными потоками дождя и шумом ветра.

* * *

Прогулка под моросящим дождём немного привела мысли в порядок. Однако Дима всё равно не изменил своего решения. Он обещал помочь. И факт самого обещания и надежда, что любой другой, к кому бы так же обратилась за помощью его мама, не отказал бы ей и попытался хоть что-нибудь сделать, никогда не заставили бы его передумать. Страх перед последствиями бездействия, которые будут терзать его всю жизнь, с лихвой стирал страх перед опасностями ночного Хаоса. Да, идти он собирался поздно вечером, как только охрана покинет свои посты на крышах домов и углах улиц. Он всё продумал заранее. Осталось только отбросить так или иначе вспыхивающие в мозгу сомнения и часок вздремнуть, чего в Хаосе сделать не удастся.

И вдруг он остановился посреди пустынной улицы и вскинул голову к небу. Морось охватила его, словно вихрь мошек, кольнула лицо и отступила, только когда снова подул ветер.

«Мам, — вдруг подумал Дима и медленно развёл руки в стороны. — Может, сегодня я снова буду с тобой».

«Ты только дождись меня, мам. Давай всё будет не так, как в прошлый раз. Дождись меня, мам».

В это мгновение с неба закапали уже крупные капли дождя. Сначала капали по одной: кап, кап. А потом полились косым строем, который ударил по Диме из всех орудий, мгновенно омрачив и без того чёрные волосы и одежду. Однако он не дрогнул и не опустил руки, а только широко улыбнулся и вдохнул полной грудью свежий запах осеннего города, который таким образом смывал с себя прошлое.

Ведь живым город остаётся только в настоящем.

* * *

Не считая Диму, мало кто сегодня (да и в другие дни тоже) бодрствовал после одиннадцати часов вечера: жителям нечем было занять себя после работы, а дины бросили ночные смены с самого их введения, рассудив, что с вылазками официально покончено.

А вот пограничники никак не могли оставить свои посты. Они продолжали всё так же расхаживать вдоль забора, то и дело посвечивая фонариками в его сторону. Почувствовав малейший шорох, они начинали беспорядочно размахивать оружием, бросая круги света на тьму, из которой каждую ночь могла вылезти тварь, готовая сожрать всё на своём пути, пока наконец не насытится.

На улице Благоева в окне одного из домов горел свет. Именно там начал и почти сразу закончил свои короткие сборы Дима, поспав перед этим несколько часов. Вообще, «сборы» представляли из себя, в принципе, одно действие: разобрать револьвер, прочистить его внутренности от нагара, собрать снова и перезарядить новой порцией из шести патронов.

С глухим щелчком курок пришёл в боевую готовность. Бродяга прицелился и, наконец ощутив в руке знакомое оружие, плавно вернул курок в исходное положение. После заткнул револьвер за пояс, опустил на пол почти пустой рюкзак и повернулся к Даше.

Она кинулась в его объятия как в последний раз.

— Может, стоит всё отменить? — спросила она, как только прижалась к его груди.

— Прости, — ответил он и ненадолго закрыл глаза.

Они стояли так ещё несколько минут, которые оказались для них самыми долгими в жизни. Было ощущение, что само время сбавило ход, испугавшись неминуемого будущего. Знаете, когда настоящее перестаёт влиять на будущее, оно становится Хароном, сопровождающим душу вместо мифического царства мёртвых в дальнейшее. И как бы ему не хотелось остановить лодку и дать душе возможность исправить настоящее, оно не может этого сделать, ведь проклятие Харона вечно перевозить души от одного берега к другому за монетки.

Поцеловав Дашу, Дима подобрал рюкзак и медленно пошёл к выходу, оттягивания горький конец.

Открыв входную дверь, он остановился и сказал ей напоследок:

— Тебе лучше будет спрятаться на случай, если меня поймают. Поживи пока у подруги. Хорошо?

— Хорошо, — послышалось в ответ.

Тогда Дима обернулся, в последний раз посмотрел на Дашу и ушёл. А она так и осталась стоять посреди комнаты, словно проводила его на войну.

* * *

Дима бежал по туннелю. Из-под ботинок во все стороны летели брызги, будто искры из-под болгарки. Всего полторы минуты назад он спустился под землю, как Орфей к берегам Стикса, и очаровал кифарой невидимого Харона — в смысле, просто побежал вперёд, в одной руке сжимая фонарик, а в другой — револьвер. За спиной весело подпрыгивал почти пустой рюкзак.

Тёмный туннель казался бесконечным. Мелодично слетали с полукруглого потолка капли воды и бесшумно падали в растёкшуюся на весь туннель лужу, которую подошвами сотрясал Дима.

Высоко за каменным потолком и запутанными перекрытиями труб в наземном мире шёл ливень. На асфальте образовывались целые бушующие бассейны: ветер гнал с них волны, и тонкие реки текли по ночным улицам, словно по телу, смывающему с себя кровь под прохладным душем. Кровь, оставшаяся после перестрелок с нелюдями, смешивалась с водой и медленно текла в неизвестном направлении. Всю ночь городу предстояло смывать с себя кровь…

Вдруг Дима замедлил темп и остановился: кто-то гнался за ним.

Мгновенно погас фонарик, рука с револьвером согнулась в локте, и Дима прижался к стене. Свёл дыхание на минимум.

В отличие от него фигура дышала не лучше Дарт Вейдера. И тем не менее бежала крайне быстро.

В надежде, что преследователь промчится мимо, вообще его не заметив, Дима сильнее прижался к стене и задержал дыхание. Услышать можно было разве что монотонное биение его сердца.

И тут преследователь остановился в нескольких шагах от Димы. Луч света ударил парню в глаза. Он зажмурился, поднимая оружие, но быстро пришёл в себя и понял бессмысленность своего прикрытия…

— Кеша? — не то спросил, не то сказал Дима и тоже зажёг фонарик. Рука с револьвером моментально опустилась, и он шагнул к другу.

— Кеш, ты почему здесь? — тогда громко спросил Дима.

В ответ послышался прерывистый ответ, раздираемый тяжёлой отдышкой:

— Я тоже… рад… тебя видеть…

Дима в недоумении оглядел друга, задержал взгляд на его руках и заметил:

— А где оружие?

— Сейчас достану, — уже нормальным голосом произнёс Кеша, выпрямился во весь рост и вытащил из-за спины курносый ПМ. — Восемь патронов на месте. Восемь против шести, смекаешь?

— Хм, — улыбнулся Дима (в тусклом свете улыбка вышла довольно маниакальной). — Скажи лучше, сколько из них попадёт в цель.

— Ну ладно, писарь. Меньше трёпа — больше дела. Погнали спасать подрастающее поколение и всё в том же духе!..

На этом бег продолжился, превратившись из одиночного кросса в оздоровительный марафон с хоррор-эффектами, какие встречаются в любых бесконечных туннелях.

— Смотри в оба! — посоветовал Бродяга другу, когда марафон преждевременно перешёл в активную стадию. — Скорее всего, там впереди остались нелюди с последней вылазки. Расхаживают там уже месяц, совсем изголодавшись по прекрасному миру сверху!

— А ты уверен, что мы несём в себе частичку этого мира?! — наигранно громко переспросил Кеша, уже теряя нормальный темп дыхания.

— Нет! Не уверен! Поэтому и сказал «прекрасному», а не прекрасному.

— Что-то я не понимаю…

— Да забей! Просто чушь словесная отвлекает от мыслей дурных.

Через некоторое время они остановились у развилки. Вдалеке слышались стоны нелюдей. Когда-то они были людьми и могли нормально общаться, а теперь в практически полной темноте в грязной канализации их голоса напугали бы даже Геракла!

В романе «Пикник на обочине» Стругацкие писали о них следующее: «…И уже некуда возвращаться вставшим из могил покойникам… Восставшим из могил пути домой закрыты… поэтому они печальны и сердиты».

И действительно полубог Геракл первым бы с рёвом выскочил наружу и вознёсся на Олимп, захлёбываясь собственными слезами, неожиданно осознав, что на земле так и не наступил обещанный рай. Только Стикс вышел из подземных берегов, затапливая всё на своём пути, и вынес мёртвые души обратно домой. Вот только дома их давно уже никто не ждёт. Потому что дома того уже нет.

Его спалили.

— Ну-ка, посвети-ка мне, — попросил Дед, разворачивая карту канализационных путей района. Когда-то он сам её составил, решив однажды после каждой вылазки помечать новые маршруты в тетрадке. Спустя год подземных приключений на всех путях были написаны названия улиц, под которыми они простирались.

На развороте тетрадки всё было наложено друг на друга, из-за чего прочесть карту мог только сам её автор, каким-то образом накопивший столько сведений. И если спросить: «Так как он это сделал?» На отличный вопрос раздастся отличный ответ: «Кеша делал дополнительную вылазку каждую неделю, как правило, отдавая предпочтение субботе, из-за чего…»

Он действительно был сталкером. Настоящим сталкером.

Бродяга направил луч света на карту. Дед быстро нашёл среди многочисленных надписей то место, где сейчас они были.

— Так, нам… налево! — наконец сказал он.

И они побежали под Рыбацкой улицей в сторону метро «Чкаловская». А наверху тем временем медленно передвигались толпы оживших мертвецов — вечно больных и голодных. Гармонируя с яростным ливнем, нелюди представлялись вяло-текучим селем, заполонившим улицы.

Загонщики не успели отогнать мертвецов подальше от Зоны.

Пробежав под Малым проспектом, Кеша и Дима направились по следующему туннелю, который проходил под улицей Большая Зеленина.

Прошло, наверное, минуты 3, прежде чем они ещё раз свернули, теперь уже направо, и встретились с лестницей.

— Всё, погнали! — сказал Дима и, взяв фонарик в зубы, начал взбираться по скользким перекладинам лестницы.

— Стой! — остановил его Кеша, прихватив за локоть.

Дима послушно спустился на землю.

— Там хрен знает, сколько нелюдей ошивается! Не торопись, — дал ему напутствие Кеша и хлопнул по плечу.

— Окей! — вспомнил школу Дима и снова положил ладони на узкую перекладину.

Наконец он осторожно поднялся по лестнице, медленно приподнял крышку люка и огляделся. Дождевая вода тут же потекла ему навстречу и просочилась в люк.

— Вот же блин… — только выговорил Дима.

Огромная толпа нелюдей неторопливо шла в сторону улицы Красного Курсанта. Некоторые из мертвецов сновали из стороны в сторону, пытаясь учуять хоть какую-то пищу, из-за чего толпа простиралась в ширину всего Чкаловского проспекта. Ужаса придавали и пока ещё тихие, но не менее мерзкие звуки, которыми сопровождались шаркающие шаги нелюдей.

«Да сколько их здесь?!» — подумал Бродяга.

Внезапно один из нелюдей остановился и посмотрел на него. Рядом встали ещё несколько и медленно, как бы со скрипом, повернули серые головы.

— Блин, — только проговорил Бродяга, почувствовав опасность.

Тот нелюдь, что первым ощутил присутствие живого человека, закричал на всю улицу, призывая начало и конец толпы остановиться. С уже большим энтузиазмом первые и центральные ряды отправились в обратном направлении. (Крик одного из нелюдей давал чёткий сигнал братьям и сёстрам, что еда близко; только протяни руку, и она станет твоей.)

Дима быстро захлопнул крышку люка и спустился вниз. Наверху стало появляться всё больше хриплых криков.

— Их там слишком много! — прокричал Дима, включая фонарик и доставая револьвер. — К дому не подступить!

— Да не кричи! Слышу я, — вскинув к потолку голову, сказал Дед.

Затем он заглянул в карту и продолжил:

— Глянь, можем выйти чуть дальше. Зайдём в какой-нибудь дом и по крышам уже доберёмся до точки.

— Нет, — возразил Дима. — Плохая идея. Нелюдей слишком много. Они заняли весь проспект. Где там дины, которые должны их гонять?

— Не знаю… — тяжело проговорил Кеша и опустил карту.

Он ненадолго задумался. Прикидывал в голове, как это было всегда, возможные выходы — планы с буквами от «А» до «Я» после каждого слова «план».

Наконец он достал пистолет. На всякий случай проверил патроны — вытащил магазин, покрутил в пальцах и вставил обратно, — перезарядил и сказал, протягивая Диме карту:

— Тогда у нас только один выход. — Он улыбнулся. — Я отгоню их подальше к Красному Курсанта и начну отстреливать, сколько смогу. Когда они пойдут на меня, я спущусь вниз и продолжу — им не хватит мозгов остановиться, ну ты знаешь. Выйди прямо за хвостом толпы, через квартал где-то. Только подожди немного. Отсидись минуток пятнадцать, а потом выходи.

Дима вытаращился на него:

— Чего?! Нет, Кеш, ты что вообще говоришь?! Это я должен их отвлекать! Давай!..

Он вытащил конверт и протянул Кеше. Несколько секунд они стояли перед друг другом, вытянув правые руки, словно хотели их пожать. Однако в руке одного была карта, а в руке другого — письмо.

В конце концов Кеша аккуратно отвёл от себя руку Димы.

— Дим, тебя просили передать письмо. Не меня. Я лишь вызвался помочь, что вообще не входило в изначальные планы. Передай письмо и возвращайся обратно. Давай.

— Но…

Столб света фонарика, казалось, врос в лицо Кеши. Увидев его уверенный спокойный и даже хладнокровный, но в то же время и чем-то напоминающий всепрощающий взгляд, Дима не нашёл нужных слов убеждения и опустил голову, спрятав свои глаза во тьме.

Во взоре Христа (всепрощающем) была какая-то неминуемость — глупое слово для такого взора, и всё же. Этот взор бил наповал апостолов. Бил наповал римских легионеров, за что они в свою очередь били Иисуса. Неминуемость для Кеши заключалась в том, что он выбрал путь и не сойдёт с него, пока не воткнёт тяжёлый крест в песок и не уйдёт в вечность. А к вечности он стремился. И принимал неминуемые опасности, которые лежали на пути к ней.

— Ну, пожелай мне удачи в бою?..

Дима горько улыбнулся. Голос уже было дрогнул, когда он произнёс:

— Она и так с тобой.

Они пожали руки. Обнялись на прощание. Дима уткнулся в плечо Кеши и обнял его, как сын обнимает отца. Немного застенчиво, чтобы не показаться слишком ранимым, но в то же время нежно, чтобы показать свою любовь.

Кеша передал ему карту, потрепал по плечу, в который раз улыбнулся, отступил на несколько шагов, плавно развернулся и побежал по туннелю.

Дима ещё долго смотрел вслед исчезающему огоньку его фонарика, даже когда тот скрылся под сводами туннеля.

«Прощай, Кеш, — подумал он и повернулся к лестнице.

— Ну здравствуй, мам, — тихо сказал он, вскинув голову к скрывшемуся высоко во тьме люку.

* * *

И прошло, наверное, пятнадцать минут, прежде чем Бродяга аккуратно приоткрыл люк на углу Чкаловского проспекта и Ораниенбаумской улицы.

— Вроде никого, — проговорил он и огляделся.

Вдалеке за зданием метро виднелись последние ряды нелюдей. Они бежали трусцой в надежде скорее добраться до человека, урвать от него хоть один кусочек. Наверняка Кеша уже начал опустошать вторую обойму, бросая все силы на то, чтобы уйти в вечность.

Подождав ещё немного, Дима вылез наружу и пошёл прямо по улице. Всё это время его мысли концентрировались на одном только Кеше, как некогда на Даше. В обоих он нашёл обаяние — причём две разные формы. Обаяние Даши вызывало в нём огнеопасную смесь из любви и доброты, а обаяние Кеши — огнеупорную смесь из гордости и уважения.

Кеша стал для Димы наставником. Он дал ему смысл, когда тот совсем уже отчаялся и начал терять вкус к жизни. Кеша взял его под своё крыло, аккуратно повернул и показал жизнь с другой стороны. Словно они стояли на утёсе, и Дима видел только вросшие в море скалы, а Кеша опустил ему на плечо крепкую руку — сталь, обшитую пухом — и осторожно повернул к заходящему солнцу, которое в тот миг превратилось в маленький шарик, низко висевший над морем. Казалось, шарик был не так далеко, чтобы доплыть до него и вытолкнуть обратно в зенит, так и не дав наступить ночи.

Благодаря Маме Дима узнал, что мамина поддержка сравнима с тёплым одеялом и мягкой подушкой под щекой. Благодаря Кеше он узнал, что папина поддержка сравнима с компасом, неведомо откуда появляющимся в лесу, когда ты заблудился, и указывающим на север прыгающей из стороны в сторону стрелкой, которая говорит тебе: «Правее, сынок… Левее, сынок… Вот так. Ты всегда можешь взять в руку компас и понять, где находится север…»

«А если я и вправду уйду отсюда невредимым, то что тогда?.. — задавался вопросом Дима ещё в туннеле, сидя на полу перед лестницей. — Что, тогда возвращаться одному в Зону и рассказывать о гибели Кеши?..»

«Нет. Лучше уж на щите вернуться, чем так, — про себя проговорил он и ударил кулаком по лестнице. — Нет, я буду воевать до конца, чтобы смерть друга была не напрасна. Да! Я подожгу саму ночь и помогу сделать то же самое другим, заставив рассвет наступить раньше, и буду воевать, воевать, пока мы не добьёмся победы! А мы добьёмся победы. Даже если кто-то из нас останется один перед врагами! Ведь один в поле — ВОИН».

На этом эмоциональном подъёме он совершил подъём наверх и продолжил путь по улице. Он нисколько не обращал внимание на ливень, мгновенно промочивший капюшон до нитки, словно его с головой окатила волна, и только шёл вперёд, сжимая револьвер, который теперь служил для него той самой кифарой Орфея. Однако в отличие от Орфея его боль была куда острее. Ведь в отличие от того же Орфея она заставляла его спасать живых, а не мёртвых.

Он подошёл к дому на углу улицы Большая Зеленина и Чкаловского проспекта.

Уже взявшись за ручку парадной двери, Дима ещё раз посмотрел направо в ту сторону, где проспект вонзался, словно лезвие в тело, в улицу Красного Курсанта, и где теперь в темноте раздавались крики нелюдей, заглушающие звуки вылетающих из пистолета Кеши пуль.

Выстрелов совсем не было слышно. Крики были слишком громкими. Так не шумят тысячи громов. И тысячи молний так не обжигают сердце, как это делает гибель близкого человека.

— Надеюсь, ты жив… — проговорил в пустоту Дима и вошёл внутрь.

Как только дверь закрылась, он оказался в кромешной темноте, которая уже не в первый раз встречала его за эту ночь. Снял капюшон, отряхнул мокрые волосы, включил фонарик и быстро побежал по ступенькам на четвёртый этаж. Там он остановился перед квартирой. Над дверью красовалась серебряная пластинка с цифрой 10.

Он дёрнул ручку и понял, что не заперто. Тихо вошёл в прихожую и поднял револьвер, освещая путь фонариком.

Преодолевая сантиметры, он двигался по коридору.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять!

— А!

Сантиметры соединились всего лишь в полметра.

Из ниоткуда, кажется, слева из гардеробной, на Бродягу обрушились двое крепких парней. Они грубо заломили ему руки, словно он был опасный преступник-рецидивист или какой-то террорист, и с грохотом поставили на колени.

Это были дин-гиоры Зоны-1.

В это же время из другой комнаты в коридор вышел ещё один здоровяк с автоматом в руках. Он остановился в шаге от Димы.

Последнее, что увидел Дима, была чёрная фигура, возвышающаяся, как скала, перед ним. Однако у этой скалы были руки. Она размахнулась и ударила его прикладом в висок.

Дима повис на руках динов, моментально провалившись в сон…

* * *

…огнемёт. Дима с трудом разлепил веки. Снизу вверх он смотрел на Доктора в балахоне. Его лицо по-прежнему скрывала маска. Капюшон был откинут, а мокрая чёлка присохла к маске.

— Ты… — Дима уже было вскочил с колен, как вдруг из глубин брандспойта вырвался свет.

Огонь поглотил его в одночасье.

Глава 6. Философский камень

— Раз, два, три, четыре, пять. Я иду тебя искать!

— Ах!

Дима резко сел и затряс головой, прогоняя дурное видение.

— Где это я? — спросил он и оглядел пустую комнату.

Вместо дверей была решётка, как в тюремных камерах. Те же чёрные ледяные прутья, от которых, как кто-то когда-то сказал, со временем становишься зависимым, превращаясь из простого заключённого в тюремного человека — совершенно другого человека.

Дима поднялся на ноги, подошёл к решётке и хорошенько потряс её. Раздался неприятный треск, смутно напомнивший перестук колёс поезда.

Бросив бессмысленное занятие, Дима повернулся к окну и без малейшего признака удивления обнаружил снаружи ещё одну решётку.

Не так давно начало светать. Чёрный цвет неба сменился на фиолетовый.

«Несколько часов прошло…», — подумал Дима и саданул носком ботинка по батарее.

— …как я в тюрьме губернатора, — уже вслух, но еле слышно пробормотал он.

Внезапно висок пронзила сильная боль. Он обхватил голову руками и зажмурился, борясь с желанием закричать. Шишка дала о себе знать; скала не пожалела сил.

Вдруг распахнулись белые двери соседней комнаты, и через порог переступил Губернатор с двумя динами.

Соседка шла следом. Печально она посмотрела на пленника и опустила глаза. Дима понял, чем было вызвано царившее в них вчера горе. Сегодня оно никуда не ушло. Казалось, его стало больше.

— Поймал меня всё-таки… — проговорил тогда Дима и вплотную подошёл к решётке. Боль всё ещё неприятно пульсировала в виске. — Поймал.

Его руки легли на прутья, а лоб устало прижался к ним.

— Ну здравствуй, брат, — тихо проговорил в ответ Губернатор и шагнул к решётке. — Рад тебя видеть.

— Какой ты мне брат.

— Ну что ты. Это цитата.

На лице Губернатора появилась улыбка. Увидев её, Дима сказал:

— Лучше сразу убей меня. Нет смысла ждать. Из-за вас у меня друг погиб…

— Да, обидно получилось. — Губернатор стёр с лица улыбку. — Столько сил и энергии, а на деле одно лишь горе и страдания…

Дима посмотрел на него. И почему-то почувствовал не ярость, а отрешённость. Ему было плевать, что с ним сделает Губернатор.

— Как же ты меня провёл. Сука, как же просто. Я даже подумать не мог, что твои актёры умеют так хорошо играть.

Единственная в комнате женщина стояла у самых дверей и всячески избегала глаз Димы. Она молчала, видимо, утратив дар речи сразу после их вчерашнего разговора.

— А это не моя школа, — с ухмылкой возразил Губернатор. — Это её собственная. Однако я, конечно, сыграл непосредственную роль в том, чтобы помочь её актёрскому таланту раскрыться.

— Всё ради меня?..

— Определённо. А что же касается письма, то это полностью моя идея. Кстати, оно ещё у тебя?

С пустым взглядом Дима расстегнул куртку и вытащил из внутреннего кармана конверт.

«От мамы».

Протянул его Губернатору.

Однако тот лишь отвёл от себя его руку.

— Открой сам, сын мой. Тебя ждёт приятный сюрприз.

Равнодушный до сюрпризов Дима отклеил макушку конверта и вытащил сложенный вчетверо листок.

Конверт упал к ногам Димы, когда он развернул письмо.

— Не прощальное письмо, правда? — спросил Губернатор.

Глаза Димы смотрели на чистый лист бумаги. Ни слова не было написано.

Сказать, что это вывело его из равнодушия — ничего не сказать. Несколько секунд он в изумлении смотрел на письмо, пока кровь не ударила в голову, ярость не обожгла все внутренние органы, а рука не сжалась в кулак вместе с листком.

— Сука! — заорал он и ударил по решётке. Прутья той затрещали, словно струны на ненастроенной гитаре. И он повторил ещё.

— Зачем же так кричать в доме? — весело заговорил Губернатор и отошёл от решётки. — В хорошем же доме… — Он покосился на женщину. — …должна быть спокойная обстановка, верно?

На этот раз улыбки уже не было. Голос Губернатора был твёрд и мрачен. Каждое слово должно было бить собеседника точно в цель.

Он сделал короткую паузу, которую очень любил делать в своих речах, и заговорил:

— Я многое о тебе знаю, Дима. Письмо от мамы вызвало в твоей душе тёплый трепет. Скажи, я неправ?

— Откуда ты…

— …узнал, что она умерла? — закончил за него Губернатор. — Вернее, погибла? Ну я могу сложить два и два, хотя мои познания в арифметике довольно скромны. Я философ, знаешь ли. Однако два и два и философ сложит. Ты же живёшь в Зоне без неё. Значит, вариант напрашивается только один. Или я заблуждаюсь, и ты родился уже сиротой?..

— … — Дима не поднимал глаз и не хотел ничего отвечать.

— И всё же я прав, — заключил тогда Губернатор и посмотрел на динов.

— Выводить его, шеф? — спросил здоровяк с бритыми висками и зализанной назад чёлкой.

— Да. Выводите.

Грузная фигура здоровяка зашагала по комнате, сотрясая башмаками пол, и скрылась за дверью. Спустя несколько мгновений он вернулся, держа под руку парня примерно двадцати лет. Длинная чёлка, перепачканная кровью, покрывала пол лица парня, оставляя другую половину синякам и царапинам.

— Сынок… — проговорила женщина и уже двинулась навстречу сыну, как дин преградил ей дорогу.

— Простите, Светлана Фёдоровна, но это ещё не всё. Георгий, подведите сюда заключённого и развяжите ему руки! А вы, Пётр, принесите мне кочергу! — скомандовал Губернатор. Дима только сейчас обратил внимание на узорчатую печь в углу комнаты и кочергу рядом с ней.

Оба дина — кстати, внешне мало отличавшиеся друг от друга — кивнули и сделали то, что от них просили.

— Да, спасибо, парни! — сказал Губернатор и снял пиджак, оставшись в белой рубашке и синем жилете. — Видите ли, Светлана Фёдоровна, я благодарен вам за помощь. (Очень благодарен.) Но при всём моём милосердии и при всей моей доброте я не могу отпустить человека, который своими работами заставлял жителей Зоны сомневаться в своём губернаторе. Видите ли, я переживаю за репутацию, поэтому не могу простить Мишу за его поведение, не нанеся ему хотя бы одно маленькое увечье. Я не говорю про ссадины или порезы на лице. Это не увечья. Это вполне естественный результат, когда дело доходит до тюряги. А вот увечье! О-о-о, оно просто так не появляется. Лидер должен оставлять его самостоятельно.

— Поэтому, я думаю, вы меня поймёте, — спокойно добавил он и снова повысил голос: — Георгий, развяжите юношу, опустите на пол и вытяните его правую руку. Только крепко держите! Парень кажется слабым, но, поверьте, это только так кажется, — закончил он, закатав рукава, и принял кочергу.

— НЕЕЕЕЕЕТ!!! — бросилась к нему Светлана Фёдоровна и схватила за жилет. — Вы не можете так поступить! Не можете! Вы же обещали! ВЫ ОБЕЩАЛИ!!! — Эмоции взяли верх. Она зарыдала. Дар речи вернулся и моментально пропал, оставив только нечёткие звуки.

— Простите, Светлана Фёдоровна, но вы превратно меня поняли. Я говорил, что отпущу Мишу, однако как отпущу — уже моя прихоть… Пётр?

Улыбка окончательно сползла с лица Губернатора, когда дин буквально оторвал от него рыдающую женщину. Они встали в другом конце комнаты. Светлана Фёдоровна закрыла руками лицо, давясь слезами.

— Ну что, музыка, играй! — в тот же миг воскликнул Губернатор. — Лопахин дал больше на торгах, — твёрдо и вместе с тем как-то даже спокойно добавил он, занёс кочергу, словно шашку, и резко опустил её.

Поборов силу сопротивления воздуха, кочерга рухнула на кисть Миши, и тот закричал.

Наверное, логично, что законы физики, да и сама природа, работают немного по-другому, когда какой-то предмет находится в руках человека. Он хочет — поднимает, хочет — опускает, например, кочергу, а сила сопротивления воздуха оказывается бессильна.

Три раза кочерга поднималась, задерживалась над головой Губернатора и летела вниз. Каждый крик становился громче, словно новый удар был сильнее предыдущего.

Есть такой аттракцион под названием силомер. Существует несколько разновидностей, но в данном случае для сравнения подойдёт вариант с молотом, который нужно со всей силы опустить на металлический ящик с резиновым кругом в центре и выбить сколько-то очков. В случае с кочергой казалось, что вместо очков Губернатор выбивал крики. И каждый раз он играл на повышение.

800 очков! Примите игрушку! Примите свободу.

— Всё! — сказал Губернатор и шумно выдохнул. — Георгий, поднимите его.

Дин поставил Мишу на ноги. Тот держался за запястье и всхлипывал, как побитая собака. Его кисть превратилась в кашу из мяса и костей, стянутых покрасневшей кожей. Из глаз от неимоверной боли и страха струились слёзы.

— Иди к маме, — шепнул ему Губернатор, по-отечески приобняв.

Миша подошёл к Светлане Фёдоровне, и они вместе покинули комнату, забрав с собой самые страшные мгновения за всю жизнь. Только что их поразил гром-палач, а смертоносная молния-кочерга сожгла все силы. Вот что теперь для них значило семейное горе.

Когда дверь закрылась, Дима пришёл в себя, будто его только что окатили холодной водой и вывели из жутких сновидений. Он отвёл взгляд куда-то себе под ноги и закрыл глаза, пытаясь уйти из реальности, в который получил билет на весь этот ужас. Но голова не хотела соображать. Она опустела и заставила носителя просто существовать, плывя по течению вслед за остальными — будто бы мозг поразил один из тех ударов кочергой. Быть свидетелем того, что видел Дима, казалось гораздо страшнее, чем смотреть на жующего плоть нелюдя. Хотя и то, и другое оставило неизгладимый след в его памяти. На самом деле всё это и было Хаосом. Он тот бог, что сеет семена безумия и ужаса на землю, чтобы она стала уродливей. Однако как же неверно винить Аида в том, что он забирает души умерших в своё царство, так же неверно винить и Хаос в любви к уродству.

Вряд ли вообще боги хоть что-то решают. Они сидят в зависимости от выбранной нами мифологии высоко на облаках и даже не смотрят на людей, погрязнув в праздности и разврате. Им плевать на нас. Зевс — истинное воплощение похотливого цинизма (достаточно взглянуть на его приключения). На фоне этого голого короля Олимпа как раз таки Аид — самый настоящий бог. Он никогда не просил воздвигать в свою честь храмы и петь ему хвалебные молитвы. А Зевс обожает потешить своё самолюбие и выставить себя сильнее других.

И вы всё ещё хотите услышать Олимп?.. Давайте о нём забудем, если ему всё равно.

— Теперь ты знаешь, что я могу, — сказал Губернатор и подмигнул Диме.

Дима поднял глаза и хотел было что-то ответить, но никаких слов не легло на онемевший язык.

— Молчание — позолота. Лучше говорить, — отреагировал на это Губернатор, передал кочергу обратно Петру и расправил рукава рубашки. Затем накинул пиджак и первым вышел за дверь. Дины поспешили следом за ним.

Послышался щелчок дверного замка, а за ним глухая тишина, как после долгого боя.

Пытаясь её нарушить, Дима повернулся к окну и посмотрел на небо. Фиолетовый цвет уже успел перейти в синий с розоватым оттенком.

— Ну что ты покраснела, мам? Стыдно, что меня обвели вокруг пальца?..

Он вдруг повернулся к решётке и со всей силы ударил по ней ладонью:

— Так стыдись же дальше!.. Я снова к тебе не успел…

Дима склонил голову и медленно опустился на колени. Ладони обхватили железные прутья и сжали их, словно были узлами, затянувшимися на шеях висельников.

В этот момент решётка плавно начала раскачиваться. В такт, как под метроном. Вперёд… Назад… Вперёд… Назад…

«Тик… Так… Тик…Так…», — слышалось в этом звуке.

* * *

Каким-то образом Диме удалось забыться сном. Медленно он проваливался в его пучину, словно путник — в зыбучие пески, пока наконец не нащупал мягкое дно сновидений. Сон окутал его тело подобно тёплому одеялу и вывел из реальности, а если точнее — насильно забрал. Сон хотел, чтобы у Димы было побольше сил.

Проснулся Дима только днём. Насладиться дневным светом, как это обычно бывает при пробуждении, оказалось невозможным, поскольку лучи солнца совсем не проникали в камеру, оставляя её в вечной тени. Трудно было понять, что больше омрачало комнату. Тень? Или, может, решётки? Единственным светом служило голубое небо, раскинувшее толстые облака высоко над крышей соседнего дома. Эти облака манили к себе, предлагая покой и уют.

С трудом верилось, что они врут.

Дима не знал, как долго спал. Поднялся на ноги, потянулся и обнаружил, что тело выздоровело. Сил было полно, как после подъёма в выходные. Раны остыли, теперь не кололо в виске.

Так сколько он спал? Неужели прошли целые сутки, о чём в той или иной мере свидетельствовало здоровое тело?..

Дима подошёл к окну и посмотрел вниз на улицу. Она была пуста.

— Будние — работа, — вслух сказал он и присел на подоконник.

Надо было хоть как-то занять голодную до свежих мыслей голову.

— Блин, какой сегодня день-то? — начал вспоминать он, ухватившись за первый попавшийся вопрос. — Мы ушли в воскресенье вечером. Спал я как убитый, а проснулся как живой. Причём если сегодня понедельник, то с момента нашей встречи с губернатором, прошло буквально несколько часов…

— Тогда выходит, сегодня вторник, — заключил он, повернулся вполоборота и вновь посмотрел в окно.

На улице было настолько пусто и тихо, что Диму бы совсем не удивило, если бы прямо сейчас от поребрика одного тротуара до поребрика другого прокатилось перекати-поле, гонимое лёгким порывом ветра.

Он потёр шишку на виске, встал и прошёлся по комнате. Почувствовал, что силы переполняют организм, а голова яснее ясного соображает.

— Точно, как после двадцатичетырёхчасового сна, — подумал он и улыбнулся шутке. Правда, только губами. В глазах не появилось и блика веселья.

И тут двери соседней комнаты внезапно отворились, в гостиную перевалилось тяжёлое тело. Крайне медленно надзиратель — Пётр, если быть точным — переступил порог и прикрыл дверь, на белом фоне которой в своей чёрной униформе казался большой тучей в окружении облаков.

— Пора подкрепиться, — сказал Пётр. (Дима заметил, что в руках он держит миску супа.) — Сейчас губернатор придёт тебя допрашивать. Надо подкрепиться.

Он подошёл к решётке и ловко выхватил пистолет, крепко держа в одной руке тарелку:

— Отойди к стене!

Дима сделал шаг назад. Пристально глядя на него с каким-то лукавым прищуром, Пётр поставил миску на пол и легонько толкнул её под узкое отверстие внизу решётки. Проскользнув в камеру, миска закружилась, как волчок, чуть не выплеснув часть супа, и замерла на месте.

Дима взглянул на суп, в котором помимо воды был ещё ломтик морковки.

— А я думал, здесь не кормят, — пошутил он, переведя взгляд на Петра.

— Кормят, кормят. Знаешь, как быков перед убоем откармливают… — мечтательно сказал тот и даже закатил глаза.

— К счастью, не видел, — парировал Дима, вырвав Петра из мира грёз.

— Ну, зато теперь видишь, — С этими словами надзиратель повернулся к выходу и уже сделал пару шагов в сторону дверей, как вдруг Дима навалился на решётку, по-блатному высунул кисти за железные прутья и спросил:

— А день-то сегодня какой? — И более грубым, и в то же время хриплым голосом, смешно покачивая высунутыми кистями, добавил: — Если я здесь уже сутки штаны пролёживаю, то тогда и не вышак мне явно ломится…

— Тебе-то?.. — усмехнулся Пётр и сухо добавил, тут же стерев с лица ухмылку: — Тебя ждёт самый лучший вышак. Самый высший вышак.

И он снова зашагал к дверям.

Когда захлопнулись двери и тяжёлые шаги надзирателя стихли, Дима вернул кисти обратно в камеру и зашагал по комнате. Преодолевая путь от окна в другой конец комнаты и обратно, он толком ни о чём не думал. Разве о том, что снова остался в полном одиночестве перед неизвестным поворотом в сюжете. Предстоящие неожиданности, как и для любого человека, всегда приберегала для него судьба. Вот уже два года она балансировала ради него на грани удачи и неудачи. В этот раз Дима надеялся, что судьба всё же завалится в сторону удачи. Но пока она балансировала.

Как канатоходец без страховки.

* * *

Губернатор появился из-за дверей, словно синее облако на белом небе (когда небо и облако решили вопреки природе поменяться цветами).

— Ну здравствуйте, Григорий Александрович… А мы уж с товарищами и не думали, что вы такой фаталист. Шутки пускаете в стиле приблатнённого Шарапова, из-за чего я, стало быть, вынужден принимать роль Жеглова и смешивать вследствие вашего фатализма эпохи. Так, знаете ли, и до перевода уголовного кодекса на французский язык дойти можно, — вживаясь в роль, заговорил Губернатор.

Георгий и Пётр вошли следом и притворили двери. На этот раз в руках Петра был глиняный кувшин и хрустальный бокал, а в руках Георгия — деревянный стул, один из тех что обычно скрипят не хуже паркета в усадьбах 19 века. Да что это мы всё о прошлом!..

— Ну здравствуй, Бродяга! — ещё раз громко поздоровался Губернатор.

Бродяга шагнул к решётке, чуть не опрокинув нетронутую миску супа, и злобно посмотрел в глаза Губернатора, прямо как Маугли — в глаза Шер-Хана.

— Да не злись ты! — игриво подбодрил его Губернатор, пока Георгий искал место для стула, а Пётр наливал в бокал вино.

Когда густая бордовая жидкость наполнила бокал почти до краёв, Губернатор аккуратно обхватил его рукой и опустился на стул, делая первый глоток.

— Может вина? — Он поднял бокал, парадируя Гэтсби на фоне салюта, и с улыбкой поглядел на Диму. — У меня вполне сносный виноградник.

Вся троица расположилась прямо напротив Димы буквально в паре метрах от решётки. Губернатор сидел на стуле, положив одну ногу на другую, и держал в руке бокал так, словно собирался с кем-то чокнуться, ну или хотя бы сказать: «За твоё здоровье» — и выпить за это самое здоровье собеседника без, гм, собеседника. Дины стояли по обе стороны от него. В руках Петра был кувшин, а руки Георгия пока были свободны.

— Эх, была бы водка, а к водке глотка… — сказал Губернатор и, кивнув пленнику, сделал ещё два хороших глотка. — Каждому своё.

Наступила тишина, во время которой Дима внезапно почувствовал, как его отпустила злоба. Лицо приняло задумчивое и вместе с тем отрешённое выражение, он отошёл от решётки, сел на подоконник и вполоборота стал смотреть на соседний дом.

Вид портила решётка, защищавшая, словно забрало, окно. Из-за неё казалось, что смотришь на мир через поле для игры в крестики-нолики.

Дима мысленно поставил в центр крестик, когда Губернатор сказал:

— О! Я же к тебе с вестями. — Он прыжком встал со стула, глотнул вина, передал наполовину пустой бокал Георгию и продолжил, шаг за шагом приближаясь к решётке: — Твоя девушка решила взять отгул на работе, не посоветовавшись с начальством. А между прочим сегодня понедельник. Ты же знаешь, какие последствия за безделье в понедельник…

«Что?» — переспросил Дима, услышав его. Он резко встал и бросился к решётке.

— Только…

— …посмей её тронуть. Да, да, я слышал это уже миллион раз в калифорнийских фильмах. Ну скажи что-нибудь другое! Более реалистичное, что ли! Даже простое «Я убью тебя!» прозвучало бы лучше…

— Её это не касается.

— Ах, Дима. — Губернатор рассмеялся, но быстро выплюнул смешинку: — Это касается абсолютно всех.

Его голос стал жёстче металла, а глаза превратились в маленькие печки, внутри которых игриво танцевал огонёк. От взгляда в эти глаза хотелось зажмуриться.

Но Дима не зажмурился.

— Как думаешь, почему я редко впускал охрану в парадные, а в какой-то момент и вовсе перестал это делать?.. — спросил наконец Губернатор.

— Чувство личной неприкосновенности, — совершенно серьёзно предположил Дима.

— А-ха-ха-ха-ха, — засмеялся Губернатор. — О-о-ой, у тебя хорошее чувство юмора… — Он сделал вид, что смахивает слёзы. — Отчасти ты прав. Я хотел, чтобы за дверью подъезда жители чувствовали себя в безопасном свободном месте. Праздники, выходные дни и даже укороченные рабочие дни давали повод расслабиться ещё и на улице…

— Однако всё же главная причина была не в этом. — Он застучал костяшками пальцев по одному из прутьев решётки, нагнетая обстановку. — Главная причина заключалась в том, что я… — (Стук участился.) — …знал про вылазки с самого начала!

— Что?.. — Удар ниже пояса и в сердце одновременно. Вот что ощутил Дима.

— Вылазки были чётко спланированным планом, следуя которому вы с друзьями должны были дать людям то, чего они так хотели. Свободу… Да, в нечто иной форме, но всё же. Свобода! Так много, так мало. Дай человеку достаточно свободы — и он расслабится. Старый, как Земля, принцип, который отлично сыграл мне на руку. Это, конечно, ещё не всё, в чём должны были оказать мне пользу вылазки. Однако сейчас я, пожалуй, не буду раскрывать все карты, потому что времени у нас… — он взглянул на часы, — как обычно мало, но надеюсь, в конце концов ты сам догадаешься.

— Кеша знал про это?.. — неуверенно спросил Дима.

— Нет… Конечно, нет. Он просто просчитался, — ответил Губернатор и ухмыльнулся. — Чуть-чуть не доглядел.

Если ненадолго отвлечься и спросить, откуда Губернатор узнал про вылазки, появится целая история.

В один день спустя примерно два месяца после первой вылазки Губернатору принесли конверт с чем-то твёрдым. Разорвав (как потом на площади) бумагу, он обнаружил в своих руках книгу «Бог и государство», которую на удивление динов попросил вернуть на прежнее место — в один из тайников. Было принято обдуманное решение отложить устранение этой проблемы на некоторое время. Чуть позже Губернатор сам побывал в одном из домов, где нашёл на доске объявлений список с уже указанными «адресами» тайников. Список висел прямо за афишей новой театральной постановки, что вызвало у Губернатора негодование, грустную улыбку и идею для свежей пьесы. Наказать всех сразу он, в общем-то, хотел, но на корню подавил это желание, ведь старался быть умнее своих предшественников.

«Оказывается, мы облажались куда сильнее», — подумал Дима и опустил голову.

— Чего ждёте-то? Выводите его, — обратился Губернатор к динам и прошёл в эркер.

Дины быстро скрылись за дверью, оставив Губернатора наедине с Димой.

— Знаешь, я думаю, мы бы с тобой сдружились, — сказал Губернатор, глядя в окно. — Где ж ты был эти два года?..

— Замечаешь других, только когда они нарушают твои законы? — спросил Дима и отошёл к окну, благодаря которому мир казался идеально ровным шахматным полем. Над улицей ещё парили белые облака. Синих пятен толком не было. Шахматное поле состояло из белых клеток. Идеальнее некуда.

— Нет, просто умею разглядеть крепких людей, — ответил Губернатор и вздохнул. — Если бы ты знал всю подноготную, то явно бы относился ко мне по-другому. А если бы у тебя было больше сил, ты бы относился ко мне совсем по-другому. Знаешь, что отличает революцию от простого бунта?..

— Нет.

— Революция, как и бунт, возникают в ходе всенародного подъёма за лидером. Степан Разин, Емельян Пугачёв, над ними РСДРП(б); гляди, какая пирамида. А почему она выглядит именно так?.. Я скажу: потому что восстания Пугачёва и Разина проиграли в первые дни, а Ленин с большевиками дотянули до последнего. Не так давно я закончил писать книгу «От революции до бунта», основная мысль которой заключается в следующем: «Массовый (или же всенародный) подъём рождает революцию уже в первые дни восстания. И если за первые дни революция не добивается результата, то восстание входит в историю как бунт — в лучшем случае более-менее удачный, как Октябрьская революция 1905 года. Но если революция выигрывает и за несколько дней штурмует Дворец, то учебники по истории резко меняют цвет обложек».

Губернатор поднял глаза к небу, несколько секунд разглядывал облака, которые представлялись ему плывущими по океану льдинами, и вернулся к разговору с Димой:

— Но ты не бунтарь, Дима, и не революционер, хотя, конечно, для жителей войдёшь под одним из этих слов в историю. — Он провёл рукой по стеклу и добавил самое главное: — А для меня ты останешься слепым героем.

— Для других я тоже могу стать героем, — возразил Дима.

— А я сказал, что Пугачёв или Разин не герои?.. Они те герои, которые решили бороться с тиранией. Я их не осуждаю. Знаешь, вообще, лидер — я не люблю слово «правитель» (оно громкое) — редко, когда осуждает исторических личностей, даже если совсем с ними не согласен. Лидер же живёт в настоящем. И ему нужно заботиться о своих потенциальных бунтарях. И если что, вовремя осудить их поступки.

— Лидеру нужно думать о том, как самому стать тираном? — хмыкнул Дима и прислонил ладони к окну, чуть-чуть надавив на стекло, словно пытаясь пробиться к решётке снаружи.

— Называй это, как хочешь, — сказал Губернатор. — И намекай, что я тиран, сколько влезет. Вот только подумай, что случилось бы, если бы я и вся моя, хм, команда покинули пост? Представь себе хаос в режиме реального времени.

— Я и так его вижу.

— Нет, ты видишь не хаос. Ты видишь свою любимую борьбу. Ты видишь жизнь. И надо сказать, эта жизнь тебе по душе. Такая жизнь наполнена для тебя смыслом, который ты, Дима, всё же можешь утратить даже в случае успеха борьбы, ведь самое страшное для тебя — это потеря близких. Если все, кого ты любишь, погибнут, ты при любых обстоятельствах поднимешься на крышу и: либо сиганёшь вниз, либо застрелишься, после чего твоё безжизненное тело достанется нелюдям. В тебе живёт самоубийца. Он стоит только на одной черепахе под названием смысл жизни…

— Я знаю себя, — перебил его Дима. — И знаю, что ты прав…

Губернатор кивнул:

— Да. Я прочитал тебя. Нашёл изъяны и написал неплохую пьесу с хорошей развязкой.

Некоторое время они так и стояли перед разными окнами в разных комнатах и смотрели на небо. Пока наконец Губернатор не повернулся к решётке, к которой снова подошёл Дима.

Их взгляды встретились. Недолго Губернатор смотрел на Диму и вскоре повернул голову в сторону коридора, в котором пару минут назад скрылись надзиратели.

— Ну где же они? Всю малину так попортят, — поругался он и зашагал к дверям.

Он вышел в коридор, но тут же вернулся в гостиную вместе с динами и парнем, которого Дима сразу узнал.

— Привет, — громко поздоровался парень.

— Ты! — крикнул Дима и крепко сжал решётку.

— Да, я! — обрадовался тот. В его глазах блеснуло ехидство.

Этот ухоженный парень когда-то был бомжом, которого Дима пощадил на крыше. Теперь его повреждённый глаз покрывала повязка, а лицо сияло от чистоты и отсутствия бороды. Хорошо вымытые волосы вернули себе каштановый оттенок и падали ему на плечи. Парень стоял в тёмно-синей, как у всех в Зоне-1, униформе и широко улыбался. (Однако униформа делала его скорее заключённым зоны, чем жителем Зоны-1.)

Он подошёл чуть ли не вплотную к решётке.

— Что? Теперь убить меня хочешь, да? Раньше надо было думать, а не гасить моих друзей! — Циклоп сузил глаз и злобно посмотрел на Диму, который в свою очередь насупился так же, как это было тогда на крыше.

Однако эти гляделки быстро прервал Губернатор.

— Простите, что отвлекаю, — откашлявшись, сказал он, — но у нас есть ещё сюрпризы, а времени… — он снова взглянул на запястье. — …как обычно, мало.

— Да, точно, — согласился Циклоп и встал рядом с Губернатором.

— Пётр! — властно сказал Губернатор.

Надзиратель вышел и вскоре вернулся с ещё одним пленником. С опущенной головой тот встал прямо перед порогом, оставшись в тёмном коридоре. Только связанные впереди руки слегка залезли в комнату.

— Входи! — грубо сказал Пётр и подтолкнул пленника.

— Кеша, — тихо пробормотал Дима и склонил голову.

Он не знал, радоваться или горевать. С одной стороны, их смерть по-прежнему оставалась вопросом времени, но они хотя бы могли встретить её вместе. Однако с другой — если выбирать между «погибнуть героем в бою» и «положить голову на плаху», то внезапно возникает ощущение, что выбора нет.

Лучше мы примем бой.

Когда Кеша прощался с Димой, ясно понимал, что вряд ли спасётся. Он шёл к нелюдям, отогнав все мысли прочь. До Хаоса у него была большая семья, из которой никого не осталось. Что-то нашёптывало ему, что он увидит их снова, однако, будучи атеистом, он в это не верил. И всё же готов был попрощаться с жизнью той ночью.

Потом, как герою на обрыве, который поджидает медленно поднимающегося над землёй огромного дракона, ему оставалось только покрепче взять оружие и сфокусироваться, оставив страх где-то позади или заменив его другим более страшным страхом. Однако Кеша не предполагал, что в канализации засел целый отряд динов, которые преследовали их с Димой на протяжении всей вылазки и сами же до этого заманили толпу нелюдей на проспект. Они перестреляли только часть мертвецов (оставив другую часть на понедельник) и взяли Кешу в плен. Очнулся же он на крики из соседней комнаты, когда рыдала Светлана Фёдоровна.

— Привет, Дим, — поздоровался Кеша и еле заметно улыбнулся.

Губернатор подошёл к Кеше, сам подвёл его к стулу и посадил на жёсткое сиденье.

— Кажется, Тайная вечеря стремительно приближается к кульминации, — сказал он и похлопал Кешу по плечу.

Кеша снова посмотрел на Диму, который стоял прямо напротив, вот только за решёткой.

— Я сказал тебе, Дима, — продолжил Губернатор, расстегнув верхнюю пуговицу пиджака и стянув его с тела, — что ты можешь считать меня, кем угодно. Хоть тираном, хоть демоном. — Он снял часы, передал их одному из надзирателей и принялся расстёгивать пуговицы на манжетах. — Однако я, как актёр-любитель, верю, что наша жизнь — это театр. Мы артисты, причём очень хорошие, и примеряем за жизнь множество масок. — Он закатал рукава, оголив предплечья. — Но одна маска никогда не сползает с нашего лица. Эта маска — наша сущность. Кто всё-таки мы? Герои или злодеи, или всего-напросто несчастные пешки в чьей-то игре, которые время от времени становятся ферзями?..

Он шагнул в эркер, развязывая галстук.

— Мне 43 года. Я уже на десять лет старше Иисуса Христа. У меня есть пара-тройка учеников, и я избран спасителем для двухсот человек. Без меня жители бы погибли; я это говорил тебе, Дим. Спаситель — та роль, благодаря которой я наконец стал ферзём. Не королём: он слаб, туп и слеп. Он пустая фигура. На шахматной доске настоящий Король — это ферзь, а король так: клетка влево, клетка вправо — шах и мат!..

Губернатор подошёл к Кеше и взглянул на него сверху вниз:

— Но образ Христа — тоже примеренная мной маска. Внутри я сломленный человек. Философ похлеще Сизифа и страдалец посерьёзнее Прометея.

Губернатор принялся расхаживать перед Кешей и Димой, приговаривая:

— Кеша — кличка Дед. Дима — кличка Бродяга… У обоих были бы отличные первые строки в личном деле.

Губернатор дошёл до печки, присел на корточки и подобрал кочергу. Он не спешил оборачиваться, а только поглаживал кочергу, мило её разглядывал.

— Кеша! — неожиданно громко сказал он и поднял вверх указательный палец.

— Да? — отреагировал тот, смотря Губернатору в спину.

— Ты, наверное, догадался, — продолжил Губернатор, покачивая кулаком с высунутым, словно антенна из радиоприёмника, пальцем, — что твоя «героическая жертва» была мной спланирована. Я отдал приказ загонщикам выпустить из некоторых дворов нелюдей. Мне сказали, толпа растянулась на весь проспект. Это правда?

Кеша промолчал. Губернатор по-прежнему разглядывал кочергу и водил по ней ладонью, словно по лезвию шпаги.

— Боишься, что мертвецы придут домой, так? — спросил Губернатор, наконец поднялся на ноги и повернулся к Кеше.

— Я-то? — отреагировал тот. — Боюсь. А ты?

— Очень. Но страх мой напрасен, поскольку сегодня вечером их загонят обратно.

— Не лучше было сделать это сразу? — бросил упрёк в сторону загонщиков Кеша.

Губернатор встал рядом с Кешей и посмотрел на него.

— Зачем же нам торопить события… Охрана мне ещё нужна в полном составе и в хороших кондициях, да и сами нелюди уже порядком отошли от Зоны. Крутятся где-то вблизи другого района. А силы нам терять ни к чему.

— Они могут вернуться.

— Могут…

С этими словами Губернатор криво усмехнулся, в мгновение ока занёс над головой кочергу и со всей силы ударил Кешу! Тот повалился со стула и, схватившись за живот, стал корчиться на полу от боли.

— Ну-ка! Подними его! — скомандовал Губернатор Циклопу.

— НЕТ! Я УБЬЮ ТЕБЯ! — заорал Дима и ударил по решётке.

— Убьёшь? — с издёвкой переспросил Губернатор, грубо схватил Кешу за воротник и ударил в лицо. В кулаке он сжимал кочергу, которая неплохо утяжелила удар. — «Я убью тебя!». Помнится я добивался от тебя этой фразы. Хм, как видно, результат положительный.

Кеша снова упал. Из носа хлынула кровь. Он почувствовал над губами её горький вкус.

— Это наши с тобой разборки! Не его! Можешь забить меня до смерти! Можешь даже четвертовать! МНЕ ПЛЕВАТЬ! НО ЕГО НЕ ТРОГАЙ!!! — срывал глотку Дима, всё крепче сжимая прутья.

— Зачем ты мне в качестве боксёрской груши? — грозно спросил Губернатор, поднимая Кешу. — Скажи мне, Кеша, какой пример ты подаёшь молодым людям, выставляя себя боксёрской грушей, а?..

Он выронил кочергу и пару раз ударил Кешу в лицо:

— Мой друг давал команду братьям, вверх поднимая кулак! Так ты себя видел до сегодняшнего дня?! Да?!

Костяшки влетели в лицо Кеши, прямо когда Губернатор отпустил воротник его куртки. Теряя равновесие, Кеша сделал несколько шагов назад и рухнул к стене. Кровь жирными ручьями текла из носа, разбитой губы и ссадины на скуле. Однако Дед не отключился, только тихо засмеялся, улыбаясь своей привычной улыбкой.

— Ха-ха-ха… Думаешь, я совсем выдохся?..

На виске Губернатора нервно забилась жилка. По обе стороны от переносицы за прыгали глаза. Зрачки превратились в маленькие точки, словно от Кеши исходил яркий свет.

— Мученика из себя строишь. Так, значит, — тихо сказал Губернатор, вытащил носовой платок и промочил лоб. Затем подобрал кочергу и отошёл к окну.

Бродяга не знал, что делать. В ужасе он смотрел то на Кешу, то на Губернатора, то на динов. И почему-то всегда избегал Циклопа.

— Начало представлению положено, — объявил Губернатор и опёрся руками о подоконник.

— К чему тебе весь этот бред… — попытался перебить его Кеша.

— Заткнись, старик! Молчи, когда я говорю! — заорал Губернатор, повернувшись к Кеше. — Дальнейшая ситуация будет складываться следующим образом, — вернув самообладание, продолжил он.

— Твои речи и здесь не дают тебе покоя, правда? — на этот раз сумел перебить его Кеша и засмеялся. — Что это? Наказание или спектакль?.. По-моему, вообще, какой-то цирк…

Губернатор вернулся к Кеше и ударил его кочергой так, что тот повалился на пол и, оплёвываясь кровью, тихо заговорил:

— Ау, это было больно… Скажи, вот в чём смысл твоих действий?.. Напугать меня или Диму… Или, кха! Ха-ха… поиграть в Нерона?..

На это Губернатор присел на корточки, взял Кешу за волосы и тихо сказал:

— Я не играю в Нерона. Я и есть Нерон.

И он ударил Кешу лицом о пол, так что тот больше не проронил ни слова. После Губернатор поднялся на ноги и вернулся к окну, слушая тихие стоны Кеши.

— Я даже лучше Нерона. Умнее… — тихо сказал Губернатор, видя в окне своё мутное отражение. Совсем мутное, ведь у отражения не было головы.

— Как думаешь, Циклоп, не лишним будет добавить эркеру занавесок? Желательно тёмного оттенка, — поинтересовался вдруг Губернатор, вернув контроль над эмоциями.

— А почему вы спрашиваете? — вместо ответа полюбопытствовал Циклоп и тоже прошёл в эркер.

— Просто интересно узнать твоё мнение, — объяснил Губернатор. — Хотя вижу, ты не знаешь.

— Почему? Я…

— Жаль, что ты многого не увидишь. Роли третьего плана редко выходят из сюжета последними.

— Что?.. — не понял Циклоп.

— Ты не ослышался, Циклоп, — Губернатор повернулся к нему и выставил кочергу, так что легонько коснулся изогнутым концом солнечного сплетения Циклопа. — Ты забыл, это не ты нашёл Одиссея… Это он нашёл тебя.

— Но как?.. Я же…

Он попятился назад, но напоролся на дина.

— В клетку его! — скомандовал Губернатор и опустил кочергу.

Циклоп почувствовал неприятную дрожь во всём теле, Пётр и Георгий без труда подхватили его за обе руки, сильно сжали ему бицепсы и в два шага оказались перед решёткой. Георгий воткнул ключ в замочную скважину, достал пистолет и взвёл курок:

— К стене, — грозно сказал он Диме.

Играть в фаталиста и бросаться на вертухая было не к месту: Бродяга не хотел раньше времени заканчивать роль, неудачно сымпровизировав. Поэтому он отступил к стене, чуть не перевернув миску супа.

Георгий отворил дверь, и они с Петром втолкнули онемевшего Циклопа в камеру.

— Нет! У нас был уговор! — неожиданно закричал тот и вцепился в решётку, когда ключ снова повернулся в замке.

— И ты получил, что хотел, — спокойно сказал Губернатор, снова глядя в окно. — Впервые за 2 года почувствовал себя человеком и посмеялся в лицо врагу. Ты мне очень помог, сын Посейдона.

— Сука… — Медленно Циклоп опустился на колени и прислонился головой к решётке. — Ты обманул меня.

— Пётр! — скомандовал Губернатор и подошёл к стулу.

Казалось, что происходящее действительно было представлением — скоро в зале включится свет, и артисты выйдут на поклон, — ведь, услышав своё имя, Пётр бросил в ноги Димы нож.

— Зря в бой идут старики… — проговорил Губернатор и опустился на стул.

Это стало сигналом уже для Георгия. Грубо тот схватил Кешу за шиворот и подтащил поближе к Губернатору.

Дима с ужасом посмотрел сначала на нож, потом на Кешу, а затем на кочергу в руке Губернатора, который сидел, задумчиво подставив кисть под подбородок.

— Бери нож, Бродяга, — наконец сказал он голосом, перемешанным с твёрдостью и спокойствием, и занёс кочергу.

— Какого хрена?.. — еле слышно произнёс Дима.

— Какого хрена?.. — изобразив удивление, переспросил Губернатор и добавил: — Ладно, я готов повторить. Бери нож.

— Послушай, — начал тогда Дима, — можно ведь без этого. Зачем же…

— Да ни хера ты не знаешь! — перебил его Губернатор. — Всё зашло слишком далеко, и я не могу поступить иначе. Я попал в водоворот, и, чтобы выплыть, мне нужно делать всё это. Я же сказал тебе, что несчастен. Однако к несчастным тянутся люди. Поэтому они становятся лидерами. Ты беспомощен в этой клетке. Это ломает тебя, человека, в том и смысл. Я хочу тебя добить. Этого требует моя психология. Лидер, Дима. Лидер — тяжёлая ноша, особенно когда ему в одночасье пришлось заново собрать свою душу.

Вспыхнув от гнева, Дима схватил миску и бросил её в решётку:

— Но зачем издеваться над людьми! Просто убей нас, и всё!

— И будет баста?.. Разве ты в это веришь? Лидер должен скрывать свои раны, а герой должен умереть сломленным, чтобы в нём разуверились. Вот ты выйдешь на площадь, тебя поставят на колени, и ты промолчишь. Ты не крикнешь последние слова, как Джордано Бруно перед костром, не произнесёшь монолог с напутствием для людей, как тот самый Мюнхгаузен. Ты просто промолчишь. Поэтому бери нож и не пытай судьбу. Всё равно Печорин из тебя уже не выйдет. Да и Вулич тоже…

И он ударил Кешу по спине. Короткий взмах, и вот кочерга уже опустилась, оставив после удара сломанное ребро и крик.

Кеша закричал. Но не слишком громко, скорее даже вскрикнул. Он пытался сдерживаться.

Дима посмотрел сначала на Кешу, потом на Циклопа. Сначала на Циклопа, потом на Кешу.

Кеша выплюнул сгусток крови и попытался что-то сказать. Дима, который в ужасе смотрел на него, вроде бы даже услышал это «что».

Циклоп молча сидел, прислонив голову к решётке. Его тело обмякло, как будто он был уже мёртв, однако тихие стоны и слёзы, сочившиеся из-под зажмуренных век, говорили, что он ещё жив.

Кеша. Циклоп. Кеша, — всё переводил взгляд Дима.

— Вижу, выбор слишком труден, — сказал Губернатор и снова нанёс хлёсткий удар по Кеше.

На этот раз крик вырвался сильнее. Кеша изогнулся на полу и получил удар вновь. Потом ещё и ещё.

— Нет! Сука! — заорал Дима, взял нож, сел позади Циклопа, одной рукой обхватил его за плечи, второй поднёс к шее нож, и всё это под удары Губернатора по Кеше.

— Прекрати! — заорал он. Но Губернатор не останавливался. Кеша дрожал всем телом, сдерживая крики и боль.

— Давай же! — заорал Губернатор. Он поднял кочергу для нового удара.

Бродяга мешкал. Он не мог просто так перерезать кому-то горло. Те минуты смогли открыть перед ним жуткую картину, что нелюди далеко не самые страшные создания на планете Земля.

Он тяжело задышал и уже почти сделал это, как вдруг Циклоп пришёл в себя, вцепился зубами ему в руку и вырвался на волю, оттолкнув Диму.

— Ах! — закричал Дима, падая на пол. По инерции он сделал кувырок назад, встал на колени и схватился за кисть, на которой появились глубокие следы зубов.

Циклоп бросился в другой конец комнаты, прихватив с собой миску.

— Бродяга… — тихо позвал Губернатор Диму.

Тот услышал, беспокойно посмотрел на него, увидел застывшего Кешу и изменился в лице. В глазах блеснул огонь, сердце застучало ровнее, на лицо наползла суровая маска. Бродяга поднялся на ноги и, крепко сжимая нож, пошёл на жертву.

— Нет! Не подходи! — заорал Циклоп и в панике кинул в него миску.

Резко выставив перед собой руку, Дима отразил от себя миску, и та с грохотом рухнула на пол, мгновенно вжавшись в доски, словно упавший метеорит в землю.

— Пожалуйста, не надо! — Циклоп схватился за голову и опустился на пол; забился в угол.

— Прости, — только пробормотал Дима и вцепился ему в волосы.

— А! Нет! — закричал тот и стал вырываться, но Дима скрутил его локоны в хвост и ударил головой о стену. Единственный глаз завертелся в орбите, как потерявший управление спутник.

Этого смятения со стороны Циклопа хватило Диме / Бродяге для того, чтобы вонзить нож.

— НЕее… — крик оборвался, толком и не начавшись.

Лезвие вошло в самое сердце. Обмякшее тело повалилось на пол. Дима зажмурился.

— Зачем… — только произнёс он и опустился на колени.

Губернатор выронил кочергу и принялся приводить себя в порядок. Скатал обратно рукава, застегнул пуговицы на манжетах. Повязал галстук, надел пиджак и вышел из комнаты, перед этим дав распоряжение надзирателям перенести Кешу в камеру Димы и отправить к ним ещё одного заключённого.

Дима даже не заметил, как скрипнула решётка, вошли надзиратели, опустили Кешу на пол и вышли.

Собравшись с мыслями, он наконец поднялся на ноги и подошёл к Кеше. Тот дышал, но дышал тяжело. Тогда Дима аккуратно приподнял Кешу и посадил его к стене. Сам опустился рядом. Вся его сила и бодрость, накопленные за пару часов сна, резко испарились. Он прижался к холодной батарее, закрыл глаза и представил, что уже мёртв.

Однако снова открыв их примерно через несколько минут, он увидел Кешу, решётку вместо дверей и тело в другом конце комнаты.

«Ничего не изменилось, — подумал он. — Я впервые убил человека».

Глава 7. В ожидании белых парусов

Белеет парус одинокий

В тумане моря голубом…

«Парус», М. Ю. Лермонтов

— И мы — я и моя команда — рады поздравить вас с первым годом жизни в Зоне-1!

Все захлопали в ладоши и выдавили улыбки, устав от речи Губернатора больше, чем от укороченного рабочего дня. Сегодня он был сам не свой: обычно речи были театральнее.

Губернатор повернулся к команде, подмигнул человеку в чёрном пиджаке с разноцветным галстуком на шее и удалился со сцены. Человек в тёмной костюме поднялся со стула, подошёл к трибуне, неторопливо разложил на ней исписанные с двух сторон листы бумаги, аккуратно, словно боялся порвать, взял первый из них и, оглядев собравшихся жителей, торжественно произнёс:

— «Послание солнцу». Поэма посвящается Зоне-1.

Вздохнув полной грудью, так что микрофон неприятно пискнул, человек в чёрном пиджаке с разноцветным галстуком на шее приступил к чтению:

— Солнце догорает, как спичка — ярко, и кажется, быстро.

Падает синее небо. Звёзды отправляются в путь.

Тьма неприятно царапает сердце. Холодно стало чуть-чуть.

Ночь ослепляет глаза. Ты не кошка. Девятая упадёт песчинка — мёртв!..

«Ты птичка! Но встанет минутная стрелка — не будет тебе «кукареку», — добавил Дима и улыбнулся своему экспромту. — Так и до фристайла недалеко», — помечтал он и издал смешок, так что мужик, который стоял рядом, посмотрел на него с добродушной улыбкой.

— Смешная поэма, — пояснил свою реакцию Дима. — Рифма такая… полная…

Он тут же засмеялся, чудом успев прикрыть рот. Мужик разделил смех незнакомца и неожиданно заметил в руках того наполовину полную (полную, прямо как поэма поэта на сцене) бутылку воды.

Между тем поэт набрал темп и уже громко читал в микрофон:

— Не ценю Хаос. Он — тьма. Вечная ночь.

Знаю, что мчится по небу конница, отгоняет его от нас.

Вот только пока. Тьма задушит нас вскоре,

Ведь крадёт наши души, а с ними и слов перелёт.

— Бред, — сказал вдруг мужик и взглянул на Диму.

— Не то слово, — согласился тот. — Но это были цветочки, ягодки пойдут, когда…

Внезапно Дима ощутил, как на его плечо легла чья-то ладонь. Он… очень… медленно повернулся.

Его взгляд, на секунду встревоженный, снова стал расслабленным, когда встретился со взглядом Кеши.

— О, Кеша, старик, здорово! — достаточно громко сказал Дима и дал другу «краба».

Тот, естественно, ответил на столь родственное рукопожатие, но и приметил бутылку, благодаря которой «краб» этот вообще стал возможен. Надо сказать, Дима чувствовал, что от Кеши исходит отцовское обаяние вместе с отцовской поддержкой почти с самого первого дня их знакомства. Чувство было необъяснимым. Просто было и всё, однако Дима всячески пытался его спрятать. Из-за этого их отношения были похожи скорее на товарищеские, чем на дружеские, а ведь отношения папы и сына — это прежде всего хорошая дружба. Ситуация изменилась после того вечера. Когда показалось, будто ничего не произошло, но в то же время произошло абсолютно всё.

— Нравится поэма? — тихо спросил Кеша и встал рядом с Димой.

Так же тихо тот ответил:

— Очень. Ты же знаешь, если в песне слов «святая», «родная» нет, я её даже не слушаю.

Они без комментариев молча послушали поэму, пока Кеша наконец не предложил:

— Пошли посидим где-нибудь. Устал я сегодня. Ты — нет?..

— А-а… — протянул в ответ Дима. — Это предлог, чтобы тихо свалить… — заметил он и игриво погрозил Кеше пальцем, но всё же развернулся и стал пробираться сквозь толпу товарищей, по несчастью оказавшихся на этой площади.

С площади на другую улицу вела арка. Обычно её держали закрытой (особенно во время выступлений, видимо, за тем, чтобы люди домучивались до конца), однако сегодня ворота её оказались открыты, так что Кеша и Дима без труда скрылись под сводами арки, спасаясь от «Послания солнцу», как от тридцатиградусной жары.

Они оказались в просторном дворе с небольшим сквером, раскинувшимся вдоль неприступной стены одного из домов. Высокий тополь, золотые кусты с лежащими под ними жёлтыми листьями, узкая тропинка — сквер казался миниатюрным Эльдорадо посреди каменных джунглей двора.

Товарищи уже было подошли к Эльдорадо, как вдруг под сводами арки прогремел оглушительный голос:

— Эй, вы почему с площади ушли?!

Кеша тут же отдёрнул Диму, который уже собирался крикнуть что-то в ответ, распахнул дверь ближайшей парадной и втолкнул товарища внутрь. Затем быстро вошёл следом и без резких движений притворил дверь.

Так и не дождавшись ответа, дин нервно вошёл во двор и ещё более нервно осмотрелся. Он как будто принюхивался к своим потенциальным жертвам, поэтому сильно смахивал на волка, пытающегося снова поймать запах добычи. И всё же охота была проиграна. Поэтому он плюнул на дальнейшие поиски и вернулся на площадь.

— Ушёл, — объявил Кеша, после того как стихли тяжёлые шаги, и присел на ступеньки рядом с Димой. Лучи заходящего солнца ударили им в затылки, отчего в этот октябрьский вечер вдруг стало тепло. Огненный диск, всячески подмигивая, следил за ними через окно и здоровался яркими лучами.

— Ушёл, — повторил Дима и, посмеиваясь, поднёс к губам бутылку. Он сделал глоток, поморщился и ленивым взглядом посмотрел на Кешу. Взгляд вопрошал одно: «Будешь?..»

В знак согласия Кеша принял бутылку и тоже глотнул. Что-то холодное удивительным образом обожгло ему горло. Так странно: «холодное обожгло ему горло». Казалось, будто холодный напиток имел свойство нагреваться, как только просачивался сквозь губы.

Получив обратно бутылку, Дима сделал новый глоток и, посмеиваясь, поставил «хмель» на пол.

— Чего смеёшься-то? — спросил Кеша.

Выдержав паузу, Дима ответил:

— Вспомнил строчку из «Послания солнцу». — Он улыбнулся ещё шире.

— А, — понял Кеша. — Настолько подействовала поэма?

— Ага, — признался Дима. — Пробила лучше водки. Вот только на смех… Горький смех.

Дима подобрал бутылку, но с глотком повременил. Отрешённым взглядом он смотрел на входную дверь подъезда, ловля себя на мысли, что, если бы сейчас её распахнул дин с автоматом наперевес, его бы это нисколько не смутило. Его веки даже бы не дрогнули, а взгляд нисколько не изменился, оставшись расслабленным. И даже если бы дин, передёрнув затвор, скомандовал: «Руки вверх! Выходим по одному!» — Дима бы не шевельнулся. Его отрешённые глаза в один голос сказали бы: «Стреляй» — и он словил бы обжигающий свинец, наслаждаясь последними мгновениями перед вечным сном. В состоянии такой отрешённости он пребывал последние несколько недель.

— Откуда у тебя водка? — неожиданно спросил Кеша.

— Большой брат Женя следит за мной, — ответил Дима и посмеялся собственной шутке.

— Понятно, — произнёс Кеша так, как обычно произносят это слово перед короткой передышкой в разговоре.

Однако Дима решил проехать остановку.

— Не будешь… больше? — как-то бессвязно спросил он, кивнув на бутылку. Кеша только покачал головой, и Дима прикончил напиток, после чего поставил пустую бутылку на пол, прикрыл глаза, облокотился на стену и почувствовал, как проваливается в сладкую пучину сна. Но Кеша неожиданно вытащил его на берег реальности.

— Что? Ты что-то спросил? — вполне чётко спросил Дима и потёр глаза.

— Нет, не спросил. — Кеша мельком взглянул на него. — Тебе, должно быть, послышалось.

— Послышалось?.. — переспросил тот, изогнув бровь, которая таким образом смутно напомнила знак вопроса. — Последнее время, мне часто говорят «послышалось». Хм.

Он снова отрешённо смотрел в одну точку. На дверь. Войди сюда дин с автоматом, он бы точно не удивился. Спусти дин курок, он бы точно не удивился. За последний месяц жизнь вдруг стала для Димы какой-то скользкой. Он неожиданно почувствовал, что она прямо-таки выскальзывает из его пальцев, а он нисколько не стремится её удержать. Казалось, жизнь вот-вот улетит, прямо как воздушный змей, куда-то далеко в небо, оставив в его руках лишь пустоту. За последний месяц Дима неожиданно понял для себя, что, как только жизнь выскальзывает из рук не от неизлечимой болезни, последствий страшной аварии или последних минут, оставленных смертельным ранением, уходит и смысл борьбы, которую ведёт человек с первой секунды пробуждения до последней секунды забытья. Эта бессмысленность вызывает отрешённость. Такую отрешённость, что возможность несчастного случая уже не пугает. Ну вышел из дома, ну попал под машину, ну погиб. Сбили — хорошо… Да какая разница?!

А если вдруг: скорая, реанимация, разряд, разряд, ещё разряд и… «Соболезную, ваш сын / брат / внук / отец умер в результате несчастного случая. Мы ничего не смогли сделать: было слишком поздно». Все эти слова говорит доктор в халате и очках твоим близким, пока ты порхаешь себе где-то в чёрной невесомости и думаешь только о том, как здорово, что можно наконец, забываясь сном, не задаваться вопросом: «Зачем мне просыпаться?..» В чёрной невесомости забыты любые вопросы. Но зато есть ответы и вечный покой…

Вот о чём думал Дима, переживая потерю ориентира. Он чувствовал себя моряком, утратившим свет далекого маяка, ради которого следует работать вёслами. Ради которого стоит бить океан, давать по зубам Нептуну-Посейдону, которого с каждым ударом ты — простой человек — становишься лучше, сильнее, важнее, потому что Нептун-Посейдон — всего лишь имя морской стихии, а ты человек. Ты — тот, кто дал этой стихии имя.

— Жизненный ориентир — сложная штука, — сказал вдруг Кеша. — Порой тебе кажется, что вот он застыл перед тобой — иди и бери. Но, делая шаг, ты понимаешь, что это развод. С каждым шагом дистанция не становится меньше; ориентир только удаляется. Потом ты его теряешь, находишь другой, и всё повторяется вновь. Вот в чём на самом деле весь смысл. Мы блуждаем в потёмках, в каком-то дремучем ночном лесу, где свет исходит только от нас. Мы держим в руках маленький огонёк, потеряв который вскоре заблудимся.

— Бывает так, что огонёк затухает. Разочаровавшись, мы бросаем его на сырую землю, из-за чего он уже точно никогда не подарит пожар. Вот в чём главная фишка: бросая огонёк, мы бросаем самих же себя. Мы превращаемся в разумных нелюдей, которые понимают, где они находятся, однако ничего не могут сделать, кроме как просто существовать. Конечно, рано или поздно свет в любом случае должен для нас погаснуть. Однако те, кем раньше были разумные нелюди, предпочли рано, а не поздно.

— Дим, стоять на месте, не понимая, куда свернуть дальше — нормально. Плохо, когда ты замыкаешься в себе и сдаёшься. Выбираешь бухло, винишь себя, а бывает других, не понимая, что медленно отпускаешь огонёк. Даёшь ему выскользнуть вместо того, чтобы взять покрепче и что-то сделать.

Дима молчал. Осмысливал слова Кеши, подстраивал их под свои мысли и вдруг понял главную проблему:

«Я молчу, — подумал он. — Пока кто-то плачет, кто-то радуется, я молчу, засунув в рот мной же обоссанную тряпку. Всё молчу, хотя должен кричать, пробивать стены, оглушать зло. Врал тот, кто сказал: «Молчание — золото». Ведь золото — это крик. Крик, разрушающий все мировые границы, все придуманные небеса, все придуманные оправдания. Крик — это действие. Молчание — лень. Чтобы мне стало лучше, чтобы жить сегодняшним днём, страстно желая встретить завтра и жалея, что наступила ночь — мне нужно кричать».

И Дима заорал.

— Ты чё! — Кеша тут же закрыл ему рот.

В порыве вернувшейся силы Дима пнул пустую бутылку, так что та отлетела к двери, ударилась о неё и отскочила на пол, немного попрыгала на месте, прежде чем замереть.

— Я понял, что бездейственно молчу, Кеш, — Дима мгновенно протрезвел, заменив искусственный хмель водки естественным хмелем, внезапно нахлынувшей любви к жизни.

— Теперь ты хочешь говорить? — спросил Кеша.

— Нет, я хочу тихо петь, зная, что живу не напрасно, — воодушевлённо сказал Дима. — Потом, когда тихих голосов станет слишком много, я — мы — будем кричать, орать песню и ни за что не потеряем смысл. Осталось только найти нужную песню. Начать что-то делать! — не выпуская нити жизни, заключил Дима. — Но я начну, мы обязательно начнём. Начнём и споём!..

Кеша рассмеялся и, приобняв Диму — как папа приобнимает сына, — спокойно сказал:

— Мне кажется, у нас уже есть такое дело. Когда ты в последний раз читал нормальные книги?

— Где-то год назад. А что? — Дима с улыбкой посмотрел на Кешу.

— А то, что я предлагаю начать снова их читать после поисков в Хаосе.

— Ты, что?.. Предлагаешь выйти за пределы Зоны? В Хаос?

— Ну да, — уверенно ответил Кеша и отпустил Диму, лицо которого от уха до уха разрезала улыбка.

— А кто ещё в курсе? — спросил тогда Дима, почему-то перейдя на шёпот.

— Только ты, — так же тихо сказал Кеша. — Хотел рассказать тебе первому. Так ты в деле?..

Прозвучало так, будто Кеша предлагал по-крупному кого-то ограбить. Дима помедлил с ответом. Стал подбирать подходящие слова и фразы, но в итоге остановился на цитате:

— «Замёрзшие пальцы ломают спички, от которых зажгутся костры». Конечно, я в деле.

Тогда прозвучал весёлый смех, Дима и Кеша поднялись на ноги и пошли обратно на площадь, посмеиваясь, предвкушая тот момент, когда тихо запоют первую песню…

Пусть все попробуют спеть. Тихо-тихо. Так, чтобы разобрать слова могли только поющие. А когда голосов станет слишком много, раздастся крик. И этот крик разобьёт витрины, за которыми никогда ничего не скрывалось. Он оглушит тех, кто построил эти витрины. Разрушит старое. И создаст новое. Сами небеса упадут, поражённые миллиардами голосов, которых будет становиться больше и больше всего из-за нескольких слов:

"Попробуй спеть вместе со мной".

* * *

Губернатор притворил двери, медленно прошёл по коридору и вышел на лестничную площадку. Облокотившись на перила, он стал ждать надзирателей. Они подошли через несколько минут.

— Ну как? — спросил Губернатор, по очереди поглядев на Петра и Георгия.

— Сделали всё, как вы сказали, — отозвался Георгий.

— Труп убрать? — спросил Пётр.

— Нет, пусть полежит пока, — ответил Губернатор. — Лучше позовите Юрия. У меня к нему дело.

— А заключённый-1? С ним что делать? — спросил Пётр.

— Я же сказал: в камеру к тем двоим переведите, — твёрдо сказал Губернатор и добавил: — После этого до вечера можете быть свободны. Только проведывайте их время от времени.

И гиоры направились к заключённому, а Губернатор стал спускаться по лестнице…

— Вызывали?

На балконе появился невысокий молодой парень примерно лет на десять, а то и пятнадцать младше Губернатора. Аккуратно уложенные каштановые волосы. Голубые глаза. В синем костюме и галстуке, как у Губернатора, он ходил всегда и везде, считая, что так он больше похож на наставника. Однако на площади он крайне редко слышал аплодисменты в свой адрес. Хотя он был заместителем Губернатора.

Губернатор обернулся и сухо сказал:

— Да, вызывал. — Он снова вернулся к пейзажу, который красиво вырисовывался перед балконом. — Смотри, какой вид.

Заместитель шагнул к балюстраде и поглядел на улицу.

Прямо перед ратушей раскинулась площадь, окружённая аккуратными зданиями, напоминающими кубики, которые, соединяясь друг с другом, захватывали площадь в кривой многоугольник, вершина которого сужалась, словно горлышко бутылки, и переходила в длинную улицу, впадающую в площадь, как река в озеро. Дорога летела далеко. С балкона было трудно определить, где она обрывается, так что казалось, она вела к горизонту, где плавно переходила в небо, меняя чёрно-серый цвет на ярко синий. Наверное, именно из-за этой связи дороги с небом Губернатор каждый раз убеждался, что природа не отпускает человека даже в городе.

— Юр, вот скажи мне, кем ты себя чувствуешь, стоя на этом балконе? — неожиданно спросил Губернатор, не отрывая глаз от пейзажа.

— …Императором, — выдержав паузу, отозвался Юра.

— И каким же? — серьёзно поинтересовался Губернатор.

— Римским.

— Нероном?

— Да хоть им, — небрежно бросил Юра. — Хотя нет. Даже круче него! Что знал Нерон, чего не знаем мы?

— Может, он знал истину? Может, он знал, какие мы на самом деле, и принял свою природу? — задумчиво проговорил Губернатор.

— Если его природа — быть сильнее и талантливее всех, то, стоя на этом балконе, я чувствую себя ничуть не слабее и бездарнее. — Юра вскинул голову к небу. — Я чувствую, как меня переполняют силы и абсолютная свобода.

— А Нерон всё же был слаб духом, — признал Губернатор и покосился на Юру. — Ты, я вижу, действительно круче. Ну конечно! Разве Нерон мог собственноручно сжечь Рим? Он приказал зажечь факелы и взорвать пару-тройку бочонков со смолой другим людям, а сам удалился на холм за пределами города, откуда хорошо был виден огонь и где можно было спокойно сочинять песни. Но ты, Юр, круче! Ты сам взял в руки огнемёт и сжёг склад со всеми припасами, а ещё уничтожил урожай в парке, окончательно заставив людей бояться.

— Да, — возбуждённо произнёс Юра. — И я хочу быть их лидером.

— Я думал, ты мечтаешь о славе. По-твоему, слава и лидерство — одно и то же?

Юра ненадолго задумался и ответил:

— По-моему, высшая форма славы — это лидерство. Лидера можно любить и ценить. Но прежде всего его нужно уважать. Актёра уважают за роли, писателя — за книги. Если они начнут сдавать позиции, то быстро уйдут на задний план, когда как пускай даже ослабевший правитель всегда остаётся для всех лидером, ведь может заставить себя уважать.

— А уважение — это слава?

— Уважение всего народа — да, это слава.

Губернатор улыбнулся:

— Это самое мудрое, что ты когда-либо говорил, Юра. Я горжусь тобой.

— Спасибо. Без вас я бы не пришёл к этим выводам.

И тут в руке Губернатора появился кувшин. Он поставил его на перила и подобрал с пола ещё пару бокалов. Кувшин снова оказался у него в руке, и бордовая жидкость полилась в первый бокал.

Юра не следил за тем, что делает Губернатор. Он смотрел куда-то в сторону, на одно из зданий, и время от времени улыбался, видимо, думая о настоящей славе и уважении.

Вскоре Губернатор подал ему бокал.

— В таком случае выпьем же за отцов-основателей, благодаря которым мы здесь очутились, — с улыбкой сказал Губернатор и осушил бокал.

Юра сделал то же самое. Вино приятно покололо в горле, перед тем как оказаться в желудке.

Губернатор резко поставил на перила бокал, так что ножка того даже слегка треснула, и посмотрел на Юру.

— Вкус… — начал было Юра, но вдруг ноги подкосились, он рухнул на пол. Затем упал на спину, мгновенно потеряв контроль над телом. Изо рта потекла пена, руки и ноги неестественно изогнулись. Он забился в конвульсиях.

— Ч-ч-ч-чт… — попытался произнести он, — …с-с-с… мн…о-ой…

Губернатор склонился над Юрой.

— Цианид начинает действовать, — объяснил он, глядя на искажённое лицо заместителя. — Я много не сыпал, чтобы у нас было время на последний разговор.

— А… — простонал Юра, захлёбываясь пеной.

— Я благодарен тебе, Юр, за то, что сделал за меня всю чёрную работу, — признался Губернатор. — Благодаря тебе я осуществил свой план, оставшись абсолютно чистым перед жителями. Хорошо иметь под рукой собственного Герострата… — Он погладил Юру по голове. — Хотя, конечно, ты хотел быть Нероном. Как и его тебя погубило тщеславие. В своих амбициях ты готов был на любой поступок. Ты так сильно зависел от славы, что потерял бдительность. Мечта съела тебя и даже не подавилась. Поэтому с тобой было просто договориться, особенно учитывая, что ты видел идеальный пример человека, который добился славы и уважения. Ты хотел лёгкого пути, Юр. И вот этот человек дал тебе карту, и ты прошёл по ней к цели. Но цель оказалась намного дальше, чем ты себе представлял… Я развёл тебя, хотя обещал исполнить желание. Никому нельзя верить.

— И мне повезло, что у тебя характер Герострата. Однако таких, как ты, можно использовать лишь один раз для построения нового мира: они слишком непредсказуемы. И вот тебе вопрос напоследок: кто такой псих? — (Юра уже не двигался.) — Это же не всегда постоялец сумасшедшего дома, правда? Зачастую это человек, опьянённый своим желанием. Поэтому я так и запомню тебя, Юр. На твоей могиле будет написано: «Псих».

Губернатор достал платок, обернул им большой и указательный пальцы, засунул их в рот заместителя и раздвинул ему уголки губ, сотворив на безжизненном лице улыбку.

— Псих, я так буду скучать по твоей улыбке… — проговорил Губернатор, вытащил пальцы, поднялся на ноги и вышел с балкона. На лице заместителя так и осталась улыбка, словно его желание всё-таки исполнилось.

* * *

«Псих думал, что лидер — это тот, кто пойдёт на всё ради своих амбиций, за что и будет пользоваться уважением. Однако он ошибался — поэтому мёртв. Я же сижу за большим столом в комнате надзирателей и вспоминаю, что говорил здесь неделю назад четырём командирам, хм, Динов Гиоров нашего Изумрудного города…

— Я пригласил вас сюда по нескольким причинам, — сразу перешёл я тогда к делу и оглядел каждого. «Все, как на подбор, деревянные солдаты Урфина Джюса», — подумал я и продолжил: — Первая причина: я нашёл поджигателя. Им… — Я тяжело вздохнул и, назвав имя, снова оглядел каждого. — …оказался мой заместитель.

На их лицах изобразилось не то удивление, не то смятение. Не то отрешённость.

Тогда я продолжил:

— Я ещё не знаю о его связи с Бродягой, Дедом и другими неуловимыми, но очень скоро это выяснится. Считайте, мы уже взяли Бродягу на крючок. А с ним и всех мстителей. Окончательно поймав их, я узнаю всю правду. И тем не менее заместителя необходимо устранить заранее, без лишних свидетелей. Я сделаю это сам. Иначе моя репутация будет выставлена в дурном свете, если все узнают, что один из моих главных помощников вообразил себя Гаем Фоксом.

— Мы вас понимаем, — сказал один из гиоров. Другие трое лишь кивнули.

— Но это была первая причина сегодняшней встречи, — напомнил я. — Вторая заключается в поведении заместителя. Я бы хотел рассказать, почему он пошёл на этот отчаянный шаг и как я вывел его на чистую воду. Есть ещё третья причина: припасы. Пожалуй, начну…

— Крайне важный вопрос третий. Губернатор, разрешите попросить вас начать с него, — прервал меня один из гиоров, который из всех присутствующих был хоть немного мне симпатичен.

— Хорошо. Как вам угодно, — согласился я и перешёл к сути: — Припасы, несмотря на все издержки, стремительно заканчиваются, однако я не был бы губернатором, если бы не готовился к таким ЧП заранее.

С этими словами я достал карту района и разложил её на столе.

— Недалеко от Зоны, в районе Чкаловского проспекта, мы с коллегами из области разместили склад с запасами продовольствия. — Я ткнул пальцем в точное место на карте. — Склад хорошо замаскирован, и тщательно охраняется. Кстати, мимо него проходили наши товарищи по вылазкам, однако сочли дом заброшенным (а надо сказать, он действительно обветшал) и прошли мимо. Так к чему я всё это рассказываю? — Я сделал свою любимую паузу, пытаясь заинтриговать слушателей, и наконец ответил: — После публичного наказания провинившихся я хочу отправить на склад отряд охраны, который привезёт в Зону припасы. Жители их примут и сочтут меня за настоящего спасителя. Ведь мы же с вами знаем: духовная пища всегда идёт в дополнение к телесной.

И предвещая все их вопросы о логике моего поведения, я продолжил:

— Понимаете, смысл казни не в том, чтобы вызвать у людей страх. Я хочу, чтобы они увидели всю несостоятельность борьбы Бродяги и ему подобных и наконец поняли, что я спаситель, который строит для них новый мир. Да, возможно, они отнесутся к появлению припасов скептически (А где вы были раньше?), но, уверяю вас, спустя месяц они уже всё забудут. Посадят ещё больше семян в парке, вернутся к прежней норме питания и заживут, как раньше. За месяц я, так и быть, попрошу доставить для них книги и музыкальные инструменты. Однако в ограниченном для нового мира количестве. Потом я даже собираюсь сделать в Зоне подобие демократии. Как план?..

Они переглянулись.

— Когда вы планируете провести казнь? — спросил тот же гиор, что предложил начать с третьей причины.

— Семнадцатого октября.

Он протёр очки и снова поглядел на меня. Немного помолчал, посмотрел на других присутствующих и наконец сказал:

— Ну если вы во всём уверены, то мы сделаем всё, что потребуется для реализации плана.

— Уверяю, — ухмыльнулся я, — ваша помощь будет минимальной.

Я убрал карту и с чистой совестью вернулся ко второй причине нашего саммита или нашей встречи глав Пяти семей:

— В последнее время заместитель вёл себя подозрительно, и вот я втайне решил заглянуть в его квартиру (благо, я храню без ведома команды дубликаты ключей от каждой квартиры этого дома). В общем, я нашёл у него записную книжку, которой хватило, чтобы обо всём догадаться. — Я вытащил записную книжку, на обложке которой чёрной пастой был нарисован цветок пламени, и передал командирам. — Полистайте, там полно размышлений о славе, лидерстве и прочем. Также на первых страницах содержится коротенькая автобиография о нелёгком первом дне хаоса.

Я прикрыл веки, мне неожиданно стало тяжело говорить. Видимо, фраза «первый день хаоса» вновь вернула мне прошлое.

— Вот есть такая идея о том, кого можно назвать психом, — как можно спокойнее продолжил говорить я. — Трактуется как «Всего один плохой день…».

Чёрная машина пролетела на красный сигнал светофора и повернула на мост. Позади остались триумфальный колонны и громоздкое здание белого цвета, а чуть дальше, через ещё один мост — Зимний дворец…

— Суть этой трактовки и идеи в целом в том, что…

Машина повернула снова. На этот раз на проспект. От резкости поворота её занесло. Она подпрыгнула на рельсах, так что подвеска затрещала…

— …что человек может сойти с ума всего за один неудачный день, — заключил я.

…Но водитель справился с управлением. Однако откуда ни возьмись появилась другая машина. На полной скорости она неслась прямо на водителя. И не успела затормозить. Произошло столкновение. Губернатор, только проводивший пару неделей назад ещё один год жизни, в одночасье потерял её всю.

— Так вот, — сказал я, выждав паузу. Но не ради интриги. — «Всего один плохой день…» наступил для моего заместителя, когда он решил пойти против нас. У него был синдром Герострата: любой ценой добиться славы. Из-за этого он впал в безумство. Желание, с которым он никак не мог совладать, потому что без него вся его жизнь сразу потеряла бы смысл, потянуло за собой неверный выбор. Но заместитель посчитал выбор верным и на радостях составил план Даллеса; хотя не должен был. В конечном счёте он только набросал себе под ноги капканы. Образно получается, он соответствует идеи «Всего один плохой день…». Настал день, когда он сделал неправильный выбор и стал падать вниз. А всё почему? Потому что решил, что сможет стать лидером. Но лидерство — это не минирование поля боя. Лидерство — это разведка, господа.

Больше я не сказал тогда ни слова. Только поблагодарил своих людей за встречу и попрощался.

Сейчас хочу добавить ещё мысль к тому, что понимаю под понятиями «лидер» и «лидерство»: человек, способный принимать чужие желания за свои, может считаться лидером, и тогда лидерство — это путь исполнения желаний лидера за счёт исполнения им желаний его сторонников».

* * *

Тишина. Многие стремятся заполучить её, как дар. (Или закутаться в неё, словно в мягкое одеяло.) Зачастую она и вправду выступает в роли дара (или одеяла). Но иногда она — пустота, чёрная дыра, засасывающая тебя из реального мира в мир одиночества. Вот представь, что тишина поцеловала тебя — да с такой любовью, что затянула в себя, проглотила, — и теперь ты стоишь окруженный чёрными стенами, чёрным потолком, чёрным полом — в кромешной тьме — и молчишь, не находя даже нужного слога, чтобы получить хотя бы половину слова. Вокруг тихо, тихо, как в глотке у кита, и мерзкий холод.

Так чувствовал себя Дима. Сидел в комнате с решётками и смотрел на мёртвое тело вдалеке и живое, но раненое рядом.

— Кеш? — позвал он и потрепал друга по плечу.

Кеша молчал.

— Потерпи чуть-чуть. Скоро всё закончится… — тихо сказал Дима, запрокинул голову, закрыл глаза и попытался немного расслабиться.

Но тело в очередной раз бросило в дрожь, а двери гостиной неожиданно распахнулись, через порог переступили три человека и быстро прошли к камере.

Заломив ему руки, наклонив его туловище до параллели с полом и нацепив на голову чёрный мешок, надзиратели быстро подвели к решётке очень худого человека в синей униформе, которая от пыли и грязи стала почти серой.

— К стене, — грозно приказал Георгий, выставив перед Димой пистолет. Неохотно тот поднялся на ноги и отошёл к стене. А надзиратели открыли клетку и втолкнули туда пленника, перед этим стянув с его головы мешок. Не ожидая толчка в спину, пленник споткнулся носком одного ботинка о пятку другого и рухнул на землю, прямо когда с грохотом захлопнулась решётка.

— Не падай, Шалтай. Разобьёшься, — пошутил Пётр, и Георгий засмеялся, обнажив острые клыки. Он сильно смахивал на хихикающую акулу-молот.

Покачиваясь от смеха, надзиратели наконец покинули комнату.

— Ты как? — спросил Дима и помог Шалтаю подняться.

— Спасибо, — сказал тот и протянул Диме руку. — Стёпа! — на удивление весело и бодро представился он.

— Дима.

Они пожали руки, и Дима, окинув взором товарища по несчастью, отметил и впрямь небольшое сходство между ним и Шалтаем-Болтаем.

Как и у персонажа Зазеркалья, у Стёпы были достаточно тонкие руки и ноги, а туловище, напротив, казалось крепким. Длинные давно немытые чёрные волосы лежали на сутулых плечах, а глаза, словно два семени подсолнуха, придавали бледному костлявому лицу суровое, но в то же время игривое выражение. И нельзя было не заметить, что из этих глаз исходила энергия.

— А это друг твой? — спросил Стёпа, сел на корточки и осмотрел Кешу. Прислушался к его тяжёлому дыханию.

— Да, — только сказал Дима и снова опустился на пол.

Стёпа хмуро посмотрел на него. Потом выпрямился во весь рост, задержал взгляд на мёртвом Циклопе, потянулся и тоже опустился на пол. Прислонился к решётке, запрокинул голову и прикрыл глаза.

— За что держат? — несколько шутливо спросил он, сделал глубокий вдох и на несколько секунд задержал дыхание.

Дима слегка в недоумении посмотрел на него и ответил:

— За вылазки. Мы книги, музыкальные инструменты и игрушки жителям приносили из… хм, — хмыкнул он и улыбнулся грустной улыбкой, — прежнего мира.

— А что, теперь игрушки тоже запрещены? — задал достаточно неожиданный вопрос Стёпа и ещё раз сделал глубокий вдох. Видимо, он так медитировал.

— Да нет, — возразил Дима. — Какие-то можно, какие-то нельзя. Нас просили — мы искали. Ну приносили потом…

— Понятно. В общем, боролись, как могли, — заключил Стёпа.

— Это точно, — протянул Дима и повернулся к окну.

Несколько мгновений царствовало молчание. Потом его свергли слова Стёпы:

— Димон… Ничего, если я так — «Димон»?

— Да не, нормально. Что? — Дима оторвался от окна, как от экрана телевизора — то есть мгновенно и очень охотно, — и посмотрел на Стёпу.

— Лицо у тебя знакомое. Вспоминаю, где видел, хотя мы же в крохотном мире живём — явно на улице не один раз пересекались, — по-прежнему не размыкая век, быстро проговорил Стёпа.

Действительно, и лицо Стёпы было Диме знакомо. Дима ещё раз оглядел его и неожиданно вспомнил:

— Стёп… Так мы же на складе работали! И стачка… — Слова стали заплетаться посерьёзнее ног Стёпы, когда того вели к клетке. — Ты организовал первую стачку в Зоне! — наконец сказал Дима, как будто сидел сейчас не в камере, а стоял в очереди на автограф-сессии любимой рок-группы.

— Точно, — распахнув глаза, сказал Стёпа и повернулся к Диме. — Ты же тот пацан, который тогда одному из динов в башню баскетбольным мячом зарядил!

— Ага, — впервые за долгое время Дима весело улыбнулся. — Давно это было. — Его взгляд пал на Кешу, который всё ещё сидел без сознания, уронив голову на грудь. Он повторил печальнее и тише: — Давно. Я думал, тебя убили.

— Как видишь, живее всех живых… — только сказал Стёпа.

И снова наступила тишина. Почему-то сейчас тишина не казалась для Димы такой пустой и тёмной. Она выглядела абсолютно естественной. Как будто Дима и Стёпа были друзьями, которые в кое-то веки встретились и погрузились в ностальгию по прошлому, в определённый момент уступив место логичной паузе в разговоре. Им обоим определённо было ещё, что сказать, однако они предпочли провести несколько минут в молчании, вспоминая то, что уже никогда не вернётся.

— Знаешь, — сказал наконец Дима и провёл рукой по полу. — Иногда люди встречаются при совершенно странных обстоятельствах. Прямо как мы с тобой. — Он взглянул на ладонь, сдул с неё пыль и посмотрел, как та сероватым облаком закружила по комнате, словно вихрь снежинок. — В такие моменты настоящее напоминает о прошлом, и ты начинаешь вспоминать всё до мельчайших подробностей, о которых не вспомнил бы, даже если бы очень захотел.

— А тут посмотрел на человека, с которым пережил прошлое, и детали нахлынули на тебя волной, — закончил за него Стёпа и тоже набрал в ладонь пыль. — Да. Хорошо мы тогда поборолись, — произнёс он, растирая тёмно-серые песчинки в пальцах. — Чуть-чуть не хватило до победы.

— А ты помнишь, кто послания о точном времени передавал? То ли Слава, то ли Сеня — кто-то из них вроде. Нет?

— Сеня. А Славу тогда первым схватили и вытолкнули на лестницу. Он на втором этаже с каким-то бугаем сцепился. Хорошие пацаны. И организаторы, кстати. Работают сейчас?

— Да. Их отпустили.

— А что обо мне говорят?

Дима не хотел врать, говоря, что разговоры о той стачке и конкретно Стёпе не утихают по сей день, когда он сам еле узнал Стёпу и даже забыл его имя. Но всё же:

— У каждого дел по горло. Но про тебя и стачку все помнят. Особенно дины!

Зона-1 жила настоящим. Поэтому редко, кто вспоминал о прошлом, как это делали сейчас Стёпа и Дима.

— Да, — усмехнулся Стёпа. — Хорошо мы тогда пошумели… Видимо, дины хорошо позаботилась о том, чтобы стало безопаснее. Прежде они избили меня, вам не рассказывали? Потом сюда приволокли, заперли. Суки. Больше года тут штаны просиживаю. Забавно, как ничтожно время, когда не на что его потратить.

Дима не знал, что случилось с главным организатором стачки после её провала. Думал, как и все, что Стёпу убили. А Женя рассказал о том, как дины избивали Стёпу, только Кеше, которому сейчас было не до разговоров.

Стёпа смахнул с одной половины лица волосы, и Дима увидел множество мелких шрамов в виде тонких-тонких царапин, словно белых мазков на выцветшем холсте.

— Что книги приносили — это отлично, — грустно проговорил Стёпа, погладив щетинистый подбородок. — Я вот помню, как «Преступление и наказание» взахлёб прочитал перед самым апокалипсисом. Да, давно я книг не держал. Блин, а так хочется перед смертью взять и полистать немного. Запах от них ещё такой свежий, понимаешь. Так и тянет почитать.

Он даже не заметил, как сложил ладони, изобразив тем самым раскрытую книги, и стал говорить, как-то странно, даже по-детски, медленно переводя взгляд с одной ладони на другую, словно на линиях жизни правда было что-то написано.

Потом, придя наконец в себя, он захлопнул ладони, обвёл глазами комнату и заговорил о своём:

— Я жду момента, когда настанет пора узнать, кто я. Тварь дрожащая или право имею? — Его задумчивые глаза скользнули по Диме. Он улыбнулся: — «Право имею» — не перешагнуть через чужую жизнь в смысле, а свою прожить, понимаешь? Прожить так, как считаю нужным… Всегда хотел казаться кем-то сильнее, чем я есть. А что-то сдерживало. Но апокалипсис сломал это во мне, и я почувствовал силу. Навязал борьбу — да, может быть, пустую, но я доволен, что хотя бы решился… — Он стал водить пальцам у виска, будто накручивал мысль на воображаемое веретено. — Иногда представляешь какое-то альтернативное настоящее, которое наступило бы после принятия другого решения. Ведь я мог промолчать, продолжить просто стоять у конвейера и делать свою работу. Но вот я сижу здесь, думаю, к чему бы меня привело такое молчание, и чувствую холод. Да какой-то мерзкий, липкий даже, понимаешь? Какой-то страх особый находит, и его не прогнать. Вот он хватает все мысли, крутит ими, вертит, как хочет, и не отпускает, а ты крючишься, дрожишь весь; сделать ничего не можешь… И когда ему надоедает с тобой играть, он тебя отпускает, и ты дрожишь весь такой и чувствуешь себя тварью. У которой ни жизни не было, ни смерти нормальной не будет… А потом проходит такое состояние, ты трезвеешь и начинаешь осознавать, что только что был в шкуре себя, но из альтернативного настоящего. То есть тварью ты бы являлся, если бы принял другое решение. А так ты не тварь. Хм, право имеешь жить и умереть, как сам решишь.

Стёпа помолчал немного и снова заговорил:

— Мне вообще кажется, что смысл жизни так-то в смерти заключается. А вот какой смерти — вопрос открытый. Для каждого.

— И какая смерть ждёт нас? — спросил Дима.

Стёпа подумал и ответил:

— Нас ждёт смерть всех неверно понятых. В общем-то с нами умрёт альтернатива. Наше альтернативное мнение неправильно понимают, когда считают, если говорить современными реалиями, экстремистским. Ведь ты, я и все жители не призываем разбивать витрины и орать на всю улицу. Мы только просим дать нам новые стёкла, чтобы мы могли заменить витрины, которые и так уже в трещинах.

* * *

Ровно в шесть вечера Губернатор Зоны-1 поднялся на сцену. Теперь место его ораторского искусства превратилось в настоящую площадку для театра. Красный занавес разделял сцену почти пополам, оставляя Губернатора в скрытой от людей части. Алый шёлк нежно касался светлого деревянного пола, сочетаясь с ним, словно красное платье с бледной кожей. Надо сказать, что занавес появлялся здесь не впервые: Губернатор не хотел прибегать к новаторству Мейерхольда, который в какой-то момент решил отказаться от занавеса, и вешал его для своих театральных постановок.

Сегодня ораторское искусство смешивалось с театром. Занавес был необходим.

Первой деталью, которая произвела на Губернатора впечатление в театре, был именно занавес, с наступлением в зале темноты открывший зрителям сцену, где горел единственный свет. Да такой яркий, что казалось, будто занавес был чугунной дверцей, которая наконец отворилась и показала, как горят дрова в топке.

Нежно Губернатор прикоснулся к шёлку, потёр мягкую ткань в пальцах, затем так же нежно уткнулся в неё носом и вдохнул её запах, всегда казавшийся ему чем-то схожим с запахом цветов — свежих роз. Он даже закрыл глаза и медленно поднял голову к небу, по-прежнему наслаждаясь тканью.

«Что, что?..» — спросил про себя Губернатор, словно ткань что-то ему сказала.

На самом деле через занавес он пытался наладить контакт со сценой, чтобы та была к нему благосклонна во время представления.

«Что ты говоришь мне сегодня?..» — спрашивал он и чувствовал, как яростнее стучит сердце, разогревая кровь в жилах, отправляя кровь в голову, чтобы та мыслила быстрее и свежее.

Аккуратно Губернатор приоткрыл занавес и смутно увидел людей.

— Солд-аут, малыш, — еле слышно проговорил он, обращаясь к невидимому призраку прошлого. — Пожелай мне удачи на спектакле.

С этими словами он выскочил на сцену, раскинул руки и замер на месте. Перед открытием занавеса нужно было провести короткую прелюдию:

— Добрый вечер, дамы и господа! — поздоровался Губернатор.

Его громкий, пробирающий до глубины, голос прокатился по рядам жителей, взлетел в небо и отправился дальше.

Прогремели аплодисменты. Площадь тонула в потоке оваций и кричала звуками бесконечных хлопков. Но вот Губернатор вздёрнул руку и мгновенно призвал всех к тишине. Он оглядел людей своим холодным уверенным взглядом, отметил про себя странное обстоятельство, что мужчины стоят впереди женщин, улыбнулся и сказал:

— Здорово, когда люди понимают тебя на бессознательном уровне. Вы как будто знали, зачем я вас позвал!

Улыбка растопила холод в его глазах, придав им ребяческий жизнерадостный оттенок. Он ещё шире улыбнулся, выхватил из кармана пиджака микрофон и прошёл на край сцены.

— Что ж, коллективное бессознательное сегодня играет нам на руку. Если вы в курсе предстоящего… — Он бросил взгляд на стоявших перед сценой динов. Металлические ограждения отделяли их от жителей. — …то тогда сразу к делу! — вскричал Губернатор, и занавес раздвинулся…

— Вставайте! — в один голос крикнули Пётр, Георгий и ещё какой-то тип с повязкой на голове и серьгой в ухе.

В нереально быстром темпе они оказались перед решёткой, выхватили кто оружие, кто ключи от клетки и опять в один голос протрубили:

— К стене!

Одним ловким и резким движением Пётр провернул ключ в замке и открыл камеру, пока Георгий и тип с серьгой держали головы Димы и Стёпы на мушке. Пленники спокойно стояли у стены, сохраняя невозмутимые выражения на лицах.

— Так, ты длинноволосый! — чуть ли не фальцетом сказал Тип и помахал перед носом Стёпы пушкой, — Дуй в другой конец комнаты!

Стёпа побрёл в другой конец комнаты. Оказавшись там, он уже хотел было развернуться и продолжить следить за дальнейшим ходом событий, однако желание перебил Тип:

— Руки к стене!.. — пропел он и добавил, когда Стёпа поднял ладони и прижал их к стене: — Вот так! Молодец!

Грубо Пётр обхватил запястья Димы и наложил на них верёвки. Оставшийся снаружи Георгий держал Диму под прицелом, в то время как Тип сделал два шага вперёд, подозрительно косясь на сидевшего без сознания Кешу, и продолжил целиться в Стёпу.

— Ау, — невольно, но тихо вскрикнул Дима, почувствовав, каким болезненным оказалось слияние запястий с верёвкой.

— Что? Потуже сделать? — отреагировал на это Пётр и сделал потуже. — Так-то лучше, — добавил тогда он и выпроводил Диму из камеры. Там его принял Георгий, грубо сжав плечо и приставив к подбородку ствол.

— Не дёргайся, — сквозь зубы сказал он и поиграл с Димой в гляделки. Проиграл.

Всю ту же операцию с верёвками Пётр проделал и со Стёпой.

Когда второго пленника вытолкнули из камеры, Пётр достал из карманов какое-то тряпьё, которое оказалось двумя сложенными в несколько раз чёрными мешками, и нацепил его на головы Стёпы и Димы.

— Так-то лучше! — улыбнулся он и пошёл вязать Кешу.

Тип с серьгой в ухе (правом или левом — решать вам) схватил Стёпу за связанные руки, потянул на себя и отпустил. Да сделал всё так резко и с такой силой, что Стёпа словил нехилый импульс, пробежал пару метров и врезался в двери.

А Георгий, по природе более мягкий и ветреный человек, только взял Диму под руку и быстро повёл к выходу.

Недолго они спускались по лестнице. Дима, не говоря о Стёпе, то и дело спотыкался о ступеньки. На эти заминки дины сильнее сжимали им плечи и ускорялись.

— Не тормози!.. — приговаривал, как мантру, Тип, каждый раз придумывая Стёпе новое прозвище (обычно на языке фени). В отличие от него Георгий только хмурил брови то ли оттого, что больше предпочитал хранить молчание, то ли оттого, что не был полиглотом.

Однако Петру приходилось тяжелее всех. Перед тем как покинуть гостиную, он связал Кешу, тоже нацепил ему на голову мешок, поставил на ноги и уже попытался повести под руку к выходу, как вдруг Кеша повалился на пол. Тогда Пётр попробовал снова, но исход не изменился, так что в конечном счёте ему ничего не оставалось, кроме как взять Кешу на плечи и пережить не простой спуск.

Наконец они шагнули в вестибюль и через несколько метров остановились перед дверьми, которые сразу же распахнулись и дали дорогу. Повернув налево, дины провели пленников к небольшой лестнице и быстро поднялись с ними на сцену.

После пары шагов Дима, а следом и Стёпа почувствовали, как тиски на их плечах наконец ослабли. Дины поставили пленников на колени, Пётр и Георгий сняли с Димы и Кеши мешки, а Тип воздержался, оставив мешок на голове Стёпы.

Взглянув на оранжево-чёрное небо, Дима поспешил оглядеться по сторонам. Неожиданно слева от себя он увидел колоду, на которую обычно ставят брёвна, чтобы порубить дрова. Но брёвен, кроме самой колоды, нигде больше не было.

Значит, сегодня колода играла роль плахи!

По другую сторону от неё сидел Кеша. (Степан расположился прямо перед ней.) Половина лица Кеши опухла и покрылась фиолетовым пятном. Один глаз был практически полностью закрыт (куда-то вниз глядела только узкая щёлочка). Уронив голову на грудь, он по-прежнему оставался без сознания. С каждым вдохом его грудь поднималась настолько высоко, что казалось вот-вот прикоснётся к носу, однако потом в работу вступал протяжный выдох, и грудная клетка снова уходила вглубь тела.

И только сейчас Дима услышал звучный голос Губернатора:

— …то тогда сразу к делу! — закричал тот, и Пётр вместе с дином раздвинули занавес.

Занавес бросал громадную тень на ту часть сцены, которую превратили в эшафот, поэтому, когда красные шторы разъехались, лучи заходящего солнца ударили прямиком в глаза Димы — единственному, кто, помимо стоящих неподалёку динов, мог сейчас их увидеть. Он невольно нахмурился, впервые за день получив дозу витамина D. Однако быстро привыкнув к уже тусклому в силу вечера свету, Дима увидел жителей Зоны.

И тут же ему захотелось что-то крикнуть. Неожиданно он ощутил себя в шкуре всех тех, кто ради борьбы на протяжении веков заходил на эшафот. Ещё раз он посмотрел на людей и вдруг лишился возможности говорить: Георгий воткнул ему в рот кляп и застыл позади.

— Сука! — выругался Дима, но кляп проглотил ругательство. Губернатор опять его просчитал.

— Дамы и господа, — между тем заговорил тот. — Прошу поприветствовать громкими овациями плаху!

Во мгновение ока сцена превратилась в эшафот. И хотя к подобному повороту событий жители были готовы, жуткая декорация с плахой в центре, двумя пленниками по бокам от неё и одним прямо перед ней произвела на них впечатление, смешанное с ужасом, удивлением и омерзением. Одна из женщин даже пронзительно закричала. Но удивление было написано на лицах людей наравне с ужасом не только из-за плахи и трёх заключённых вокруг неё. Сегодня они узнали, кто всё это время скрывался под масками Бродяги и Деда, и это их удивило. Однако не столь сильно, как могло бы показаться.

Тем временем Губернатор продолжил:

— Не всегда одному человеку удаётся сделать что-нибудь хорошее для сотни других людей. — Губернатор сунул руку в карман брюк и прошёлся по эшафоту, задумчиво глядя себе под ноги. — Вот и мне есть, куда стремиться. Однако… — На долю секунды он замер на месте, чуть повернув лицо к жителям, словно вспоминая текст пьесы, и вновь зашагал по сцене. — Однако вы тоже должны понимать, что без меня были бы покойниками. Хаос убьёт вас, как жалкого комара, если проникнет в Зону. Что бы вы не вынесли из сегодняшнего представления (понимаю, достаточно цинично и даже как-то маниакально, что ли, звучит данное слово в этом контексте), вы должны осознать, что оттепель прошла. — Всё это он произнёс, беспокойно жестикулируя свободной рукой и строя серьёзные гримасы. — Да, запрет оказался лучшим пиаром, мы в этом хорошо убедились. Вот только довольно пиара! Люди, которые ослушались меня, подвергли нас риску и опасности. И да, может, они герои. Вот только это не делает ни одного из них спасителем.

Губернатор замер на месте, грациозно повернулся на месте и закончил, глядя прямо на жителей:

— Не делайте из меня Каиафу, а мой штаб — синедрионом. Я, как и вы, просто жертва обстоятельств и стараюсь бороться за жизнь в том муравейнике, что остался от старого мира, на руинах которого мы когда-то решились воздвигнуть новый мир. А если вы всё же считаете меня последним подонком, то делайте ссылку на то, что я реалист и не умею пьянеть от иллюзии. А то, что предлагали вам сегодняшние герои, — самая настоящая иллюзия. Ведь, друзья, прямо сейчас у нас с вами не может быть абсолютно свободного, равноправного, а главное, справедливого общества. Кому-то необходимо подниматься выше и получать привилегии в силу постапокалипсиса. Однако придёт время, наш новый мир достроится, окрепнет, и жизнь станет лучше. И в таком мире вы уже найдёте свободу, равноправие и справедливость, о которых так сильно мечтаете.

Наступила тишина, сотрясаемая лишь порывами зябкого ветра. Люди неподвижно стояли перед сценой, изредка делая какие-то движения. Из-за это оцепенения они походили на терракотовую армию, только созданную из плоти и крови. Губернатор был лидером. Вот только не этой армии. Она была ему не верна, хоть и не говорила об этом.

Речь стихла. Окружённая домами площадь окунулась в омут безмолвия. Склонив голову с грустной гримасой, Губернатор смотрел себе под ноги, пока наконец не поднял глаза на жителей и не развёл руки в стороны.

«Хлопайте! — подумал он, видя только суровые лица. — Да хлопайте!»

Но никто не хлопал. Тогда он поднёс к губам микрофон и громко прокашлял:

— Кхм-кхм! Не слышу оваций!

И тут послышались первые хлопки. Сначала стукнулись две ладони, потом ещё две, ещё три, и наконец площадь триумфально вынырнула из безмолвия.

«Так-то лучше», — подумал Губернатор, оскалив зубы. В его глазах сверкнула ярость, и он приковал их к жителям, которые по-прежнему хлопали спасителю.

Губернатор повернулся к динам и сказал:

— Выносите. — А после ещё шире раскинул руки и ненадолго прикрыл глаза, слушая хлопки. Хлоп… Хлоп… Хлоп-хлоп… Казалось, каждый стук ладоней отдавался эхом в его голове. Эхо успокаивало.

Один из динов удалился со сцены и через несколько мгновений вернулся с большой плетёной корзиной. Аплодисменты стихли. Дин поставил корзину перед плахой и вновь куда-то ушёл. И абсолютно спокойно (хотя крайне выразительно) Губернатор прочитал отрывок из стихотворения:

— Сколько раз, покатившись, моя голова

С переполненной плахи летела сюда, где…

И он замолчал. Обошёл Диму, встал за спиной Стёпы. Тот поднял голову, ощутив его присутствие. Еле-еле сквозь мешок просачивался постепенно угасающий вечерний свет. Он пронзал чёрный экран перед лицом Стёпы и хоть как-то разбавлял тёмные краски. Однако в этой борьбе тьма всё же была сильнее света. Стёпа смотрел перед собой и думал только об этом свете, с уходом которого уйдёт и он сам.

— Позвольте вам представить Кешу и Диму! Они же Дед и Бродяга! — неожиданно объявил Губернатор и развёл руки, показывая заключённых по обе стороны от Стёпы.

И только сейчас Кеша поднял голову, тяжело разлепил глаза и беспокойно заозирался по сторонам.

— Дима… — только успел сказать Кеша, встретившись взглядом с Бродягой, когда дин затолкал ему в рот тряпку, отчего он закашлял и задышал ещё тяжелее, словно больной астмой без ингалятора.

И не слыша ничего, кроме нервного стука своего сердца, Губернатор отдал наконец приказ:

— Топор, — произнёс он одно только слово и почти сразу получил в руки оружие Раскольникова, чью идею предстояло снова проверить.

Губернатор обменял оружие на микрофон и ещё раз поглядел на жителей. Теперь он стоял, сжимая топор в обоих руках, словно кубок необычной формы. Один из динов, будто журналист, поднёс к его губам микрофон, и вместо слов: «Это был тяжёлый сезон, но кубок всё равно достался нам» — Губернатор произнёс:

— Друзья, а помните, что сказал царь Пётр, когда прогремел второй стрелецкий бунт?.. — Задав этот вопрос, он улыбнулся. Однако все сочли вопрос риторическим и ничего не ответили; скорее всего, жители вообще лишились дара речи.

Тогда Губернатор ответил:

— Он сказал: «Неправильно головы рубите! Дайте-ка покажу, как надо…»

Эти слова стали сигналом для дина, который выпустил микрофон из рук и резко опустил голову Стёпы на плаху. Губернатор занёс в небо топор, лезвие ярко блеснуло в последнем луче солнца, и мгновенно опустил его на плаху.

Фонтаном брызнула кровь. Капли яростно приземлились на пол, одежду и лица присутствующих на сцене. Голова Стёпы соскользнула с обрубка шеи и рухнула в корзину. Мешок чуть приоткрыл кусок шеи и подбородок. Топор повис в опущенной руке Губернатора. Кисть слегка дрожала, а с синего рукава пиджака посыпались красные капли. С окровавленного лезвия топора тоже капала кровь. Пол перестал казаться таким светлым и теперь ещё лучше сочетался с занавесом, обе половины которого качнулись в сильном порыве ветра и вдруг замерли на месте. Ветер хотел захлопнуть занавес и отпустить всех на антракт, но не сумел. Вдалеке за домами погасло солнце.

Света нет; темно — значит спектакль не окончен.

Позади только первое явление.

* * *

— Привет, Санёк! — добродушно поздоровался Женя. Он стоял перед громадными чёрными воротами. Сквозь небольшое прямоугольное отверстие, прорезанное в одной из панелей, на него смотрели сонные опухшие глаза.

— Здорово, Жека, — сказал в ответ еле живой голос, и отверстие скрылось за металлической пластиной. С уже привычным скрежетом ворота медленно разъехались перед Женей, и он вошёл внутрь.

Штаб-квартира охраны Зоны-1 располагалась на просторной территории бывшей фабрики. О тех временах напоминали тёмно-кирпичные стены и достаточно мрачный облик всего комплекса.

Чтобы попасть в штаб, нужно было пройти через длинный тёмный туннель, в котором летом идеально было прятаться от жары. Время от времени Женя дежурил в этой части, однако намного чаще ему доверяли сторожить склад с оружием. Такое расположение руководства пришлось очень кстати, когда появилась необходимость украсть пару-тройку пистолетов и дробовик. А поскольку пересчётом и осмотром оружия занимался всегда Женя, о пропаже до сих пор никто не знал.

Помимо склада с боеприпасами на этажах фабрики обустроили комнаты отдыха для охраны и тренажёрный зал. Там постоянно кто-то торчал (в смысле, качался и отдыхал между подходами), однако Женя предпочитал встречаться с товарищами по службе только на службе.

— Как жизнь? — спросил у Жени мужик лет 50 и улыбнулся.

Его звали Саша. И хотя его не часто можно было застать трезвым, из сослуживцев он был единственным, с кем Женя именно общался, а не перекидывался парой слов. Короткие волосы Сани уже вовсю прорезала седина, лицо покрылось морщинами, однако в глазах всё ещё искрила молодость, пускай и слабо. Правда, так было не всегда.

Первый год Саша был руководителем группы загонщиков, в ряду которых несколько раз оказывался Женя. Благодаря чётко спланированным действиям Сани все нелюди оказались заперты в заброшенных дворах Хаоса, а приходившие время от времени толпы (в первый год толпы приходили постоянно) ложились под пулями, не успев даже дыхнуть на загонщиков. Всё шло благополучно. Саша делал то, что умел, и не считал нужным учить Губернатора (да и вообще кого-то из ратуши) управлением Зоной-1. «Я на своём месте», — думал бывший военный и выходил в Хаос, никогда не делая из загонщиков пушечное мясо или снаряды самонаведения. Он сам разведывал обстановку на поле боя, сам оценивал и разбирал ситуацию и первым шёл вперёд.

Как-то раз группе пришлось зачищать квартал от нелюдей. Дело развернулось недалеко от Зоны, поэтому, когда загнать мертвецов во дворы не получилось, и загонщикам пришлось прятаться в ближайших домах, Саня не растерялся и встал посреди улицы, решив поиграть в догонялки с толпой мертвецов. Спустив курок, он привлёк внимание толпы и в одиночку повёл её прочь от Зоны. В соседний район был перекинут мост. Нелюди, как и многие люди, безусловно не знали, что под сводами моста заложена взрывчатка на случай, если район придётся отрезать от остальной суши. Саня перебежал мост, достал пульт активации, спрятанный в опоре фонарного столба, и встал поближе к перилам. Когда последний нелюдь ступил на мост, Саня бросился в воду и в полёте активировал взрывчатку. Прогремел взрыв, и мост рухнул в воду, утонув в истории вместе с толпой нелюдей. Взрывная волна отбросила Саню немного в сторону. Он приземлился в реку, кое-как выплыл на берег и побрёл домой. В опущенной руке автомат постукивал об асфальт, словно палка о барабан, возвещая о громкой победе.

Однако потом случилась та самая вылазка, о которой Женя рассказывал Диме. Она оставила два перелома, больную спину и навсегда закрыла двери к олимпу подвигов. Вместо этого в качестве вредного бонуса она запустила Сане в руки зелёного змея, который вот уже год ползал внутри него, не оставляя ни единого места без следа своих зубов.

Былая слава прошла. Врачи, организм, удача оказались бессильны. После подрыва моста Саню окрестили Нелюдем. Однако сейчас помимо него это прозвище помнил разве что Женя. Все остальные теперь звали его Сизым. Не в лицо, конечно. Но всё же настоящее взяло верх над прошлым, поэтому оказались забыты прежние подвиги. В условиях Хаоса, когда наяву видел, как вчерашний человек жрёт каждого встречного, вряд ли получится жить чем-то, кроме настоящего. Вот оно и берёт верх над любым прошлым. К сожалению, тут нечему удивляться.

— Как жизнь-то? — снова спросил Саня и поморщился, опёршись на трость.

— Да нормально, — ответил Женя. — А твоя как?

— С небольшими изменениями, — раскрыл Саня и натянул улыбку. Вышло что-то среднее между болью и смятением, однако каким-то образом проскользнула и былая уверенность.

— Изменениями? — переспросил Женя. — И какими же?

Но Саня только подмигнул в ответ. Тогда Женя в знак ободрения хлопнул его по плечу:

— Ладно, не зевай! — Он улыбнулся и направился дальше по туннелю.

— Кому говоришь-то! — крикнул ему вслед Саня и, посмеиваясь, пошёл закрывать ворота.

Как и любой двор, двор фабрики или, как теперь мы выяснили, двор штаб-квартиры охраны целиком и полностью был заставлен машинами; сплошь «Патриотами». Обычно Женя проходил мимо них с нескрываемой гордостью за такую преемственность руководства. Время от времени даже тянуло прослезиться. Однако сегодня чувства сбились в непонятный коктейль из тревоги и подозрения.

Мгновенно уверенные шаги Жени замедлились, он более скованно продолжил идти вперёд, чуть поворачивая из стороны в сторону голову и встречаясь с бегающими глазками динов. В мгновение ока все разговоры, наполнявшие до этого двор, стихли и безмятежные лица сослуживцев скрылись под нахмуренными бровями. Руки отрывались, словно птицы от веток, от открытых дверей «Патриотов», и некоторые из их носителей перетаптывались с ноги на ногу, пытаясь найти более удобную позу. Некоторые переходили на короткий шаг и почти сразу оказывались перед машинами. Кто-то начинал постукивать пальцами по автомату. Кто-то осторожно размещал ладонь на поясе, с которого свисала кобура с торчащей из неё рукояткой пистолета; заметив одно из таких движений, Женя тоже разместил руку на поясе.

Казалось, в этом дворе разыгрывалась сцена из какого-то фильма про Дикий Запад. Странник заходит в город посреди жаркой пустыни, из душных домов выходят люди в смешных шляпах и, замечая необычного гостя, сразу тянутся к револьверам на поясах: или они боятся, или путник их раздражает. Странник украдкой поглядывает на жителей и продолжает путь, тоже размещая руку поближе к револьверу. В конце пыльной улицы (создаётся ощущение, единственной в городе) стоит салун с дверьми в виде крыльев летучей мыши. Странник держит путь туда, пропустить стакан виски и послушать пианино.

Однако реальная жизнь и кино (особенно если действие в кино и жизни разворачиваются в разных полушариях Земли) пресильно отличаются. Например, в реальной жизни Женя-Медведь, почти дойдя до кубообразного одноэтажного здания — помещения, где хранилось оружие, — резко остановился и так же резко бросился внутрь фабрики.

— Стой! — закричали дины, когда Женя распахнул дверь и скрылся внутри штаб-квартиры.

Наверх вела длинная лестница. Женя запрыгал по ступенькам, однако тут же на его пути выросли два сослуживца, которые кинулись вниз, смешно выставив руки. Но Медведь оказался проворнее и каплю сильнее. Сделав пару прыжков, он налетел на динов, и те повалились на ступеньки, а он скрылся в коридоре второго этажа. Там прыжки сменились бегом, и Женя помчался вперёд, так же, как на лестнице, сбив пару динов.

В самом конце коридора было окно. Оставив гиоров в нокдауне, Женя выхватил пистолет и дважды спустил курок. Пули пробили стекло, и осколки звонко посыпались на пол. Прямо под этим окном к фабрике примыкало одноэтажное здание, на крышу которого надеялся приземлиться Женя.

До заветного выхода оставалось всего несколько метров, когда по обе стороны от окна распахнулись двери, и в коридор выскочили два здоровяка, преградившие Жене путь, словно глухая стена. На полной скорости он врезался в них. «Стена» чуть заметно пошатнулась, и почти сразу же из неё выросло четыре руки, которые мгновенно скрутили Женю.

— Сука! — выругался тот, когда на помощь «стене» поспешили ещё несколько динов. Кто-то ударил Медведя по голове, после чего вязать руки обмякшему телу стало легче. Когда они снова поставили его на ноги, помещение заплыло перед глазами. Жене показалось, что его вели во двор по двум кривым коридорам…

— Сядь! — проревел один из динов, когда Женя попробовал встать. Теперь он сидел на коленях в самом центре двора. Вокруг стояли его бывшие сослуживцы. Их суровые, даже яростные, взгляды не сулили быстрого расхода.

— Бля… — пробормотал Женя и уронил голову на грудь. Мир по-прежнему двоился.

— Чё ты сказал?.. — не понял один из гиоров, схватил Женю за волосы и поднял ему голову.

— Пфу!.. — Медведь плюнул гиору в лицо и засмеялся, на что тот ударил его в нос.

— Верблюд ёбаный! — вскричал гиору на границе потери самообладания и погружения в плач, смахнул рукавом плевок, выхватил нож и снова вцепился в волосы Жени.

— Ты совсем охуел, гад! Я ж на раз-два тебя на антрекот порежу! — выругался он и снова ударил Женю.

— Бля-к-ха!.. — закашлял Женя и сплюнул сгусток крови. Он с улыбкой посмотрел на гиора и как можно спокойнее произнёс: — На антрекот порезать хочешь?.. А я думал… ты в иудеи записался…

Казалось, Жене нравилось происходящее. Он наконец дал понять дин-гиорам, кем на самом деле является. Он как будто кричал им это в лица, нисколько за себя не переживая. А улыбался, потому что наконец встал и вышел из ряда вон. Причём во всех смыслах этого выражения.

Иудей свирепел. Закипал прямо у всех на глазах. И не от жары Синайской пустыни.

Посмеиваясь, Женя продолжил:

— Ха-ха… Сука, какие же вы всё-таки придурки… Вам лишь бы доминировать в силе и гневе. Чем сильнее пизданёшь врага, тем лучше… А враг-то… Враг-то не я… Вы просто башкой думать не хотите… На самом деле, вы сами себе враги.

Несколько мгновений во дворе царило молчание. Румяных голов стало намного больше. Они взяли Медведя в круг, в центре которого помимо него был ещё гиор, получивший в лицо плевок и обидную шутку, отчего его голова была самой красной, так что теперь он смахивал скорее не на иудея, а на Синьора Помидора.

— Ба!.. — неожиданно воскликнул он и мгновенно стёр с лица краску, когда улыбнулся. — Я ж только щас вспомнил, что ты в сторонке стоял, когда мы суку ту били! — Гиор наигранно засмеялся.

— Стоял. А зря, — ответил на это Женя и добавил: — Надо было тогда всех вас блядей положить.

— Ха, надо было… — ещё больше обрадовался гиор и поглядел на товарищей. Неожиданно улыбка пропала с его лица, губы разгладились в тонкую линию, и жёстким голосом он закончил: — Да руки у тебя больно коротки.

С этими словами он сделал шаг назад, достал пистолет и нацелил его на лоб Жени. Тот не спускал с него глаз. Несмотря на синяки и царапины, Женя продолжал улыбаться. Улыбка пугающе сочеталась с кровью и красным пятном на скуле.

Улыбка не пропала, даже когда прогремел выстрел.

* * *

Пуля прошила голову гиора, прежде чем тот успел выпустить свою. Он грохнулся на землю. В тот же момент что-то проскользнуло в круг и зашипело. С асфальта повалил дым, мгновенно окутавший динов с ног до головы. Кто-то закашлял и вызвал цепную реакцию, заставив остальных закашлять тоже. Вдруг пуля прошила следующего гиора, и Женя почувствовал, как с одного плеча пали оковы. То же чувство он испытал через секунду, когда рядом рухнуло ещё одно тело. И снова что-то запрыгало по земле, зашипело и выпустило новые облака дыма. Тогда, не теряя ни секунды, Женя выскользнул из окружения бывших сослуживцев, которые по-прежнему кашляли, хватаясь за грудь, спрятался за «Патриотом», открыл канализационный люк и быстро спустился под землю.

Фокус с исчезновением завершился, только когда рассеялся дым и пришедшие в себя гиоры обнаружили на земле помимо трёх мёртвых товарищей ещё две прогоревшие дымовые шашки.

— Фокусник херов! Бля… — выругался один из них и сильно закашлял.

* * *

Дзи-и-и-и-и-и-нь! — звонко пропел будильник и выволок Дашу из сна.

Именно что выволок.

Тяжело она распахнула глаза, но те поспешили снова сомкнуться. С большим усилием Даша вновь разжала веки и несколько секунд не давала им закрыться. Для век это стало настоящей пыткой.

Ночь прошла, забрав с собой в лучшем случае четыре часа сна. И то время перезагрузки сопровождалось кошмарными сценами. В одной из них Даша просыпалась в каком-то мрачном сыром помещении, освещаемом разве что лампочкой, которая болталась на тонком проводе под потолком. В этом помещении она пыталась найти выход. Однако в нём не было ни дверей, ни окон, ни замаскированных под глухие доски в полу люков. Она судорожно водила ладонями по гладким стенам, за которыми слышался стук колёс, как будто где-то совсем рядом неслась электричка. С толикой опаски, перемешанной с щепоткой любопытства, она замерла на месте и прислонила к стене ухо. В тот момент и начался сущий кошмар!.. В мгновение ока стук колёс стал громче, как будто поезд уже на полной скорости мчался к помещению, чтобы разнести его в щепки. С ужасом Даша отскочила, споткнулась и повалилась на пол. Однако страх подбросил её на ноги и толкнул к противоположной стене. Пытаясь предотвратить неизбежное, она снова заводила ладонями уже по другой стене, словно на ней могла оказаться какая-то кнопка, способная остановить поезд. Однако он не был ловушкой. Тогда с криком Даша развернулась, вжалась всем телом в стену и зажмурилась, как маленькая девочка перед большой опасностью. Шум нарастал, лампочка под потолком завертелась и замерцала. Казалось, ещё чуть-чуть, и поезд проткнёт помещение насквозь, погасив свет навсегда… Однако наравне с грохотом колёс, как будто бросая вызов, раздался скрип непонятно откуда возникшей прямо позади Даши двери. Чьи-то крепкие руки обхватили её и утащили в белый свет… В следующей сцене она очнулась в своей уютной комнате из детства и закричала, увидев, как из открытого громадного шкафа, в котором всегда жили её ночные кошмары, вот-вот на полной скорости вылетит поезд… Но снова кто-то её спас. И перенёс в какой-то лес. Однако деревья, казалось, стояли на каком-то холме или даже горе. В общем, были слишком высоко от того места, где она лежала. А лежала она в сырой земле — в последнем пристанище человеческого тела. В могиле… Пытаясь подняться, она обнаружила, что прикована вырвавшимися из-под земли корнями, на которых застыла человеческая кровь — будто корни были зубами какого-то зверя, только что хорошо перекусившего… Она закричала, когда ночь наверху пустила в себя ещё одно тело с мешком на голове. Тело было геркулесовых размеров с предплечьями толщиной в осиновый ствол и сжимало в руках лопату. На теле была полосатая футболка с лицом весёлого мишки. Фигура неподвижно стояла перед могилой. Внезапно что-то прожгло мешок изнутри, в нём образовалась пара отверстий. Даша с ужасом увидела, как на неё светят, будто прожекторы, большие жёлтые глаза. В тот же миг тело сжало в руках лопату и принялось её закапывать…

Что было дальше, она уже не помнила.

Наконец Даша лениво потянулась, свесила ноги с дивана и выпрямилась во весь рост.

Глубокий вдох и протяжный выдох известили об окончательном пробуждении и более-менее бодром самочувствии на ближайшие пару часов. Тем не менее она достаточно медленно прошла по комнате в узкий коридор и отворила дверь в ванную. Повернув кран, Даша поймала в ладони ледяную воду и умыла лицо. Тогда, взглянув на себя в зеркало и увидев поблёскивающие в свете лампы маленькие прозрачные бусины, покрывающие всё её лицо, она наконец ощутила прилив сил.

«Да здравствует новый день», — подумала она и выключила воду.

Часы показывали шесть тридцать утра. Даша переоделась и отправилась на кухню готовить завтрак. Вчера сразу после ухода Димы она собрала всё самое необходимое и временно переехала к подруге, которую уже вторую неделю терзал вирус.

На последнем обследовании врачи диагностировали пневмонию, однако с симптомами ещё какой-то неизвестной болезни. Один из них предположил, что она больна вирусом, который привёл человечество в Хаос. Но то была лишь догадка; реального диагноза никто поставить не мог.

Даша открыла кухонный шкаф и вытащила коробку с лекарствами. Поставив всё необходимое на большой круглый поднос, она вскипятила чайник, налила в кружку горячей воды и отправилась в спальню подруги.

Она приоткрыла дверь, впустив в комнату тонкую полосу света. Луч играючи приземлился на одеяло, словно пушистый рыжий кот, и разбудил лежащую в центре кровати девушку. Из-под одеяла вынырнула голова с растрёпанными волосами.

— Доброе утро, — сказала Даша и переступила через порог.

Окна в спальне были занавешены плотными шторами. Из-за этого, когда яркий свет лампы зажёгся на тумбочке рядом с кроватью, комната показалась ещё больше изолированной от внешнего мира, который, правда, всё ещё скрывался в ночи, не желая пока просыпаться.

— Доброе, — поздоровалась наконец подруга, откинув одеяло до пояса. — Что за радость вставать ни свет, ни заря ради таблеток?

Даша ответила на это лёгкое негодование улыбкой:

— Зато скоро эти таблетки поставят тебя на ноги, — пообещала она, поставила на столик поднос, открыла пузырёк с таблетками, вытащила пару штук и передала их вместе с кружкой воды подруге. — Как ты сегодня? — спросила она, когда подруга проглотила таблетки.

— Вроде бы лучше, — ответила та и запила лекарство. На её бледном лице выступила блёклая улыбка. Она смахнула с глаз каштановые волосы и сделала ещё пару глотков.

— Лиз, когда-нибудь он тебя точно отпустит, — сказала Даша. — Нужно просто чуть-чуть потерпеть…

— Ты так думаешь?.. — возразила Лиза и сильно закашляла, пролив остатки воды на одеяло. — А если… Если и вправду это — тот вирус, что превратил людей в мертвецов?.. Скажи, я тоже превращусь в них?

Даша взяла у неё кружку, поставила на поднос и укрыла подругу, так что из-под одеяла стала выглядывать только её голова и немного шея.

— Не холодно?.. Давай ещё плед поверх положим, — предложила Даша и шагнула к креслу. Она сняла со спинки кресла покрывало и положила поверх одеяла.

— Теплее, — сказала Лиза и закрыла глаза. — Спасибо.

Даша ещё раз взглянула на её бледное лицо, погасила свет и вышла из комнаты.

Когда тихонько притворилась дверь, в спальне снова стало темно.

* * *

Весь сегодняшний день Даша планировала провести рядом с Лизой. На работу она не собиралась, пока не выяснится, что случилось с Димой. Вернее даже, пока они не увидятся снова.

— Как он там? — спрашивала она себя и смотрела в окно так, будто стекло могло показать ей, что происходит с Димой.

К девяти часам к городу подползло румяное солнце. Словно масло, его лучи стали растекаться по мрачным крышам, прогоняя с них остатки ночи.

Вдруг Даша решила распахнуть окно и полностью насладиться восходом. В руке она сжимала кружку с уже остывшей водой, которую совершенно внезапно стала лить на подоконник. Задумчиво она следила за тем, как крохотный водопад ложился на подоконник и поток воды стекал на улицу, распадаясь на крупные капли, которые летели до самого асфальта. Сейчас ей казалось, что жизнь так же выливается из неё и капля за каплей падает на какую-то невидимую поверхность — точнее, дорогу, по которой, как ей казалось, капли уйдут куда-то далеко-далеко, когда снова соберутся воедино и по кускам склеят её душу. Но вот тело. Её тело останется лежать в этот мире, может быть, перед этим самым окном, пока душа будет идти по дороге — наверх или вниз. Или идти по прямой, считая, что смысл — это сам путь, а не конечная остановка.

Даша почему-то чувствовала, что финал близко. Скоро всё должно было закончиться.

Капли летели на асфальт. Спокойным и вместе с тем безжизненным взглядом Даша посмотрела в пустую кружку и подумала, что было бы хорошо, если бы в её теле так же осталось хотя бы несколько капель души. Тогда оно смогло бы встать, выйти из комнаты и тоже продолжить путь. И, возможно, в самом пути, в факте, что ты просто идёшь, и для ожившего тела содержался бы весь смысл.

Внезапный стук в дверь вывел её из этого транса.

ТУК. ТУК. ТУК, — послышались следом ещё три стука.

Даша развернулась, поставила кружку на стол и тихонько прикрыла окно.

Несколько мгновений она стояла на месте и завороженно смотрела на дверь. Глазок как будто заискивающе подмигивал ей и приговаривал, мол, подойди, погляди в меня.

Однако подходить Даша не хотела. Здравый смысл взял верх над надеждой и заставил усомниться в том, что за дверью может быть Дима.

Но раздавшийся снаружи голос разрушил все её сомнения.

Даша бросилась в прихожую и, даже не глядя в глазок, распахнула дверь.

— Оу… Даш, зачем же?.. — неловко заговорил Женя и приобнял вцепившуюся в него Дашу.

Пару мгновений они простояли у самого порога. Светлый коридор и тёмная лестница сошлись вместе, как инь и ян, добавив в свой круг ещё Дашу и Женю.

— Тоже рад тебя видеть, — сказал наконец Медведь, когда его отпустила Лисица, и отбросил инь, закрыв за собой дверь.

— Как ты тут? Как Лиза? — спросил Женя.

— Нормально. Она… — осеклась Даша, заметив лицо друга. — Что у тебя с лицом?!

После стычки с гиорами Женя провёл примерно полчаса в канализации, пока не подкараулил подходящий момент, чтобы выбраться наружу.

— Да всё нормально. С гиорами просто подрался, — ответил Женя, сбросил рюкзак, а следом и кофту. — Ещё в коллекторе пришлось затусить. — Он весело хмыкнул. — В общем, утро пахнет гарью — днём будет пожар.

— Но если тебя так… значит, его… — не смогла выговорить Даша и только посмотрела на Женю, на лице которого и так было достаточно подтверждений того, что должно было произойти или уже случилось с Димой.

— Да. Дела не очень. К тому же… С ним пошёл Кеша. Скорее всего, они оба у губера.

— … — она ничего не ответила. Только молча прошла в гостиную, где села за стол и почувствовала, как сердце зажали в тиски.

«Плохо дело», — подумал Женя и, сбросив ботинки, направился в ванную.

Кровь, смешиваясь с водой, непрерывным потоком текла в раковину. Снова и снова Женя подставлял ладони к воде и тёр лицо. Но кровь не могла просто так свернуться. Вода была против неё бессильна.

Обработав раны и приведя себя более-менее в порядок, Женя взглянул на себя в зеркало и увидел абсолютно другое лицо. Он открыто выступил против Штаба, показал, что он не тот, кем его всегда считали. Из-за этого сила внутри него как будто открыла второе дыхание, и ему стало казаться, что его уже ничего не возьмёт: ни охрана, ни Губернатор. Ничто и никто. Он всё преодолеет. И обязательно поможет сделать то же самое друзьям.

С этими мыслями он покинул ванную и вернулся в коридор. Раскрыл рюкзак и достал кепку с нашивкой в виде эмблемы охраны Зоны-1 над козырьком. На чёрной ткани белым контуром была вышита голова медведя с небольшими косыми линиями в виде глаз и одной прямой линией в виде рта. Наверное, этот символ был ещё одной причиной, по которой Дима дал Жене кличку Медведь.

Да. Дима назвал его Медведь, они сразу сдружились, несмотря на то, что целый год до этого Женя проработал в другом лагере — по ту сторону баррикад. Но он никогда не был похож на других динов. Видимо, поэтому Кеша сумел изменить его взгляды на жизнь. Даже не изменить взгляды — нет, это враньё. Женя сам их изменил, а Кеша просто немного помог до конца приподнять ему веки и выиграть в гляделки, в которые Женя так долго играл с самим собой.

И вот теперь благодаря этому он сделал то, что так сильно хотел. Встал против тех, кто считали его обычным, терпимым ко всему парнем. А он таким не был. И всегда знал это, просто не мог выпустить настоящего «я» наружу.

Он хотел показать себя настоящего прежде всего людям, которые видели его по другую сторону баррикад. Но не мог. Было слишком рано, предстояло ещё очень много работы, чтобы вылазки принесли заветный успех. Ненасильственная борьба — долгий и мучительный процесс, который нереально осуществить, когда зло бьёт тебя руками и ногами. Осознав это, Женя пришёл к выводу, что спасти жителей и победить зло можно только его же методами. Поэтому, когда Дима собрался идти в вылазку с неизвестным исходом, Женя проработал свой план «Б», который во всех подробностях теперь готовился обсудить с Дашей.

Хотя обсуждать его им предстояло не в первый раз.

* * *

Казнь. Когда-то давно убийство на глазах у всего города было вполне естественным событием. В те времена посыл публичной казни заключался не в том, чтобы напугать жителей маленького и милого бурга. Нет, конечно, посыл отчасти был и в этом. Но лишь отчасти. Средневековье было идеальным отпрыском Древнего Рима, в котором главным развлечением (сейчас бы сказали шоу) были гладиаторские бои, исход которых зависел далеко не от желания одного гладиатора победить другого. Судьбу поверженного бойца решали зрители. Именно они кричали с трибун советы, как поступить гладиатору с поверженным, и омерзительно опускали или поднимали большие пальцы в знак окончательного решения. Кстати, насчёт главного жеста Древнего Рима (сравнимого по своей значимости в современном мире, пожалуй, со средним пальцем, чьё название в силу могучего бога Мейнстрима можно интерпретировать, как факовый палец или, если кратко, фак-палец) по сей день существуют споры: мол, знак колизейской толпы — очередной заговор голливудских художников, которые ради зрелищности картинки заставят императора даже дэбнуть лишь бы забрать в карман заветный доллар с очередного показа фильма. Заговор? Возможно. Да только это всё лирика! Суть в том, что демонстрация крови до поры до времени не считалась «жестоким противоправным деянием» — как любят говорить гуманисты, начитавшиеся перед сном Конституции. До поры до времени (за несколько веков до воцарения на эфире могучего бога Мейнстрима) кровь считалась зрелищем и смотреть, как её брызги летят из стороны в стороны, выглядело не более жестоко, чем смотреть театральную постановку бродячих артистов. Однако теперь с воцарением могучего бога Мейнстрима кровь стала зрелищем сугубо экранным и книжным. Почти что.

Дин-гиоры подобрали обезглавленное тело и унесли его со сцены. Кровь крупными каплями приземлялась на пол, стекая с обрубка шеи.

Когда дин-гиоры вернулись вновь, Губернатор вонзил лезвие топора в плаху и сам скрылся за сценой. Там он выпил чашу вина, вылил полстакана воды себе на лицо и присел на ступеньки, которые вели на сцену.

Чувствуя неприятную дрожь в руках, он судорожно провёл ладонями по лицу, смахивая с него воду, и налил себе ещё бокал вина. Потом жадно проглотил ещё два, прикончив полкувшина.

«Трясёт, как с похмелья», — подумал он и вытер лицо рукавом пиджака. Затем поставил кувшин и бокал на маленький столик с железными кривыми ножками, на котором покоилась вся посуда, недолго помолчал, переводя взгляд то на бордовые капли, оставшиеся в чаше, то на кровь, оставшуюся на пиджаке, и вновь поднялся на сцену.

Дима завороженно смотрел на голову Стёпы. Как и Кеша. Жители завороженно смотрели на них, даже не обратив внимание на вернувшегося Губернатора.

Оценив ситуацию, предвиденную сотни, если не тысячи, раз до этого, Губернатор обошёл Кешу и встал перед плахой. Тогда он заговорил, вновь став центром внимания:

— Нет процветания без наказания, — спокойно сказал он и перевёл взгляд на свежие пятна крови на полу сцены. Потом снова посмотрел на жителей. — Лидер это понимает. Даже спаситель это понимает… Жаль, что вам приходится видеть, как я орудую топором, но поверьте, это необходимо. Я…

— Что он тебе сделал?! Зачем ты его убил?! — донёсся вдруг с дальних рядов голос, а следом и плач. Кричала и плакала женщина.

— Я… — смутился Губернатор и опустил глаза. Для продолжения монолога нужны были новые слова. Однако точных в голову не лезло. Впервые он вдруг ощутил беспомощность слов.

— Я… я… Я не могу подобрать нужных слов, — признался наконец он; правда, сказано это было тихо; мало, кто его услышал.

— Дайте мне микрофон! — уже громко произнёс Губернатор и требовательно выставил перед динами ладонь.

Через пару мгновений в его руке снова был инструмент ораторского постмодернизма.

— Слова немы, дела говорливы, — заключил Губернатор и вышел на край сцены. — «Нет ничего на свете сильнее и бессильнее слова», — писал Иван Тургенев, — процитировал он и добавил: — Значит, слову не обязательно быть воробьём? Хм, вы поняли?..

— Если сложить слова Ивана с тем, что я сказал перед ними, — спустя мгновение продолжил Губернатор, — получится следующее изречение: слова сильны, только когда дела говорливы, и бессильны, когда дела молчаливы.

— На ваших глазах только что я сотворил ужасную вещь. И никакие слова не оправдают казнь. Это грязно, да. Противно, тоже. И я не сбрасываю с себя вины. Я палач, моё дело рубить людям головы. Глупо искать этому оправдания.

Он немного помолчал и вдруг сел на пол, свесил ноги со сцены, продолжил:

— Знаете, иногда палач может стать спасителем. И, наоборот, спаситель может стать палачом… — Он посмотрел в корзину, где лежала отрубленная голова, и вновь заговорил: — Отвечая на вопрос «За что я убил человека?», я скажу прямо, без всяких ужимок: он пошёл против моей идеи. Но он был пешкой, метившей в ферзи, и оступился на четвёртой клетке. Я же дошёл до восьмой и стал новым ферзём. С высоты такой фигуры становится видно, кто продолжает играть за тебя, а кто давно перекрасился. Право быть ферзём даёт возможность порой поступать жестоко, что я, увы, и продемонстрировал. Пускай мы в патовой ситуации — ведь не можем вернуть себе старый мир, — я всё равно хочу, чтобы наше положение было более выгодным, чем оно есть. Очень хочу. В этом заключается моя идея. Именно поэтому я приберёг для вас, друзья, запасы продовольствия специально на чёрный день недалеко от Зоны-1. С минуту на минуту их погрузят в фургоны и отправят сюда. С тем количеством, что нам привезут, — Губернатор медленно поднялся на ноги, — мы сможем прожить до следующего плодородия! Мы встретим новый урожай сытыми и весёлыми! И ничего не сможет стереть с наших лиц радости!..

Он раскинул руки в ожидании новой дозы аплодисментов, однако никто не сокрушил тишину. Перед ним стояли люди, которые хмуро смотрели себе под ноги и никак не восприняли его новость.

Спаситель…

Улыбка сползла с лица спасителя. Он шагнул к Кеше, грубо схватил его за волосы и заорал в микрофон:

— По-вашему, ЭТО лицо спасителя?! — Он резко вздёрнул голову Кеши, так что та чуть было не слетела с плеч. — Такие, как он не могут быть спасителями! Они вечно чем-то недовольны и ищут способы нассать под дверь плохому соседу вместо того, чтобы распахнуть её и дать ему в харю! Несколько раз!.. Вот так!..

И он ударил Кешу в лицо. Два сильных удара, утяжелённых зажатым в руке микрофоном.

— Суки, — тяжело дыша, тихо выругался Губернатор, когда отпустил Кешу. Тот прерывисто закашлял не в силах вытолкнуть кляп из глотки.

Губернатор повернулся к людям и, успокоившись, снова заговорил в микрофон:

— Единственное то хорошее — конечно, с их точки зрения, — что сделали такие как Кеша и Дима, — это собрали неплохую команду из четырёх человек, которая верно шла к своей цели на протяжении целого года… Ещё оказалось, что Кеша… — Губернатор поднял его с пола и приобнял. — …неплохо читал Бакунина и сумел убедить одного из, как вы остроумно называете, дин-гиоров в том, что он ошибся с лагерем. — Губернатор отпустил Кешу. — Так к ним присоединился ещё и «предатель в погонах» под псевдонимом Медведь! И вот вам ещё одно «кстати»: его и подружку Бродяги сегодня нашли мёртвыми в канализации!..

Дима, до этого вырывавшийся из рук гиора, чтобы броситься на Губернатора, когда тот бил Кешу, резко успокоился.

«Нашли. Мёртвыми…»

— Видимо, Джульетта совсем сникла, когда узнала о смерти Ромео, так что прихватила с собой ещё и одного из стражников, — уже не в микрофон закончил Губернатор.

— СУКА! — сквозь кляп прокричал Дима и резко взлетел на ноги, чуть не повалив на пол ошеломлённого дина. Он уже кинулся на Губернатора, как руки стражника снова вцепились в него и с грохотом опустили на колени.

— Сидеть, сука, — прохрипел дин, пытаясь сжать Диму, словно гармошку.

Губернатор подошёл к Бродяге. Его губы расползлись в еле заметной улыбке, и он поднял микрофон:

— Их тела сейчас у нас. Я думаю, всем полезно будет взглянуть.

В этот момент за сценой загромыхали колёса. Звук смутно напомнил перестук колёс игрушечного поезда. Через несколько мгновений гиоры подняли на сцену длинный металлический стол на колёсах, на котором в чёрном мешке лежало тело.

Дин-гиор, стоявший за спиной Кеши, поднял его на ноги и усадил перед плахой, чтобы стол мог проехать на край сцены. Следом за первым столом загромыхали ещё колёса. И через несколько мгновений на краю сцены было уже два стола. На них лежали тела в чёрных мешках.

— Кто-нибудь… — начал Губернатор, оглядывая первые ряды жителей. — Ты! — неожиданно воскликнул он и указал на высокого достаточно крепкого парня лет девятнадцати с чёлкой, чем-то напоминающей козырёк кепки.

Парень неуверенно ткнул пальцем себе в грудь, мгновенно покраснел и забормотал что-то невнятное.

— Да, да! Ты! — тут же прервал его Губернатор. — Поднимайся на сцену.

Парень осторожно протиснулся между жителями, зашёл за ограждения, где стояла охрана. Губернатор протянул ему руку и помог залезть на сцену.

— Давай, парень. Жизнь и без этого ужасная штука, — прошептал он ему на ухо и подтолкнул к одному из столов.

— Я… — пролепетал парень и заметил корзину с отрубленной головой; отвернулся.

— Хочешь, чтобы это сделал кто-то другой? — так же тихо спросил Губернатор. — Не пойдёт. Я выбрал тебя.

Пацан покрутил головой, прогоняя нахлынувшие страх и отвращение, и шагнул к столу. Рука дина опустилась на мешок и потянула молнию.

— Нет, — тихо вырвалось у парня, и он спрятал в ладонях лицо. Послышался сдавленный плач.

В мешке лежал Женя. Казалось, он просто спит. Однако сердце не билось.

Следом за этим уже другой дин расстегнул второй мешок, в котором оказалось тело Даши.

— Ну, ну, не надо, — принялся успокаивать парня Губернатор, потянул его за руку и подтолкнул уже к краю сцены. — Слезай.

Когда дины отодвинули одно из ограждений, толпа жителей ненадолго расступилась. Почти сразу она сомкнулась вновь, когда поглотила парня, который заплакал.

— Ах какой впечатлительный и сентиментальный парень. Думает, не замечаю я его, — посмеиваясь, подметил Губернатор и посмотрел грозными глазами на жителей. — Я всех вижу. И знаю тоже всех.

Он повернулся к столам и поглядел на Женю.

— Каждый житель для меня, как брат или сестра в зависимости от гендерных отклонений. Трансов среди нас нет, поэтому отбросим гибридные термины и примем во внимание только традиционные ценности. Так что слушайте! — Губернатор повернулся к жителям и громко заговорил в микрофон: — Братья и сёстры, наступит день, когда вы будете вспоминать сегодняшнее наказание как жестокий урок большого брата, но всё равно будете любить его, ведь он спас вас от хаоса!.. Заканчиваем спектакль!

Он бросил микрофон, то грохнулся о пол и противно зазвенел. Губернатор прошёл к плахе, вырвал из дерева топор и грубо прижал к ней голову Кеши.

— Последнее слово… — прошипел он. — А, забыл. У тебя же кляп.

Он занёс топор в небо, лезвие подмигнуло жителям ещё не высохшими кровавыми каплями и опустил его.

Топор повис в руке Губернатора, он с ужасом отступил от Кеши. Сердце неистово забилось в груди. Секунду назад, когда Губернатор вот-вот собирался отсечь ещё одну голову, не так далеко от площади прогремел взрыв.

Бум! Послышалось снова, и в небо повалил дым. Это взорвали штаб-квартиру охраны. Вдалеке над крышами домов вырос чёрно-серый гриб, Губернатор посмотрел на жителей и понял, почему на самом деле женщины прятались за спинами мужчин.

* * *

В аккумуляторной лежало два мёртвых тела, дрожащей рукой Саня нажимал разноцветные кнопки на центральном аккумуляторе. С руки капала кровь.

С каждым разом, когда пальцы нащупывали кнопки и вдавливали их в аккумуляторы, те начинали вибрировать кратно сильнее. Казалось, ещё немного, и они запрыгают на месте, словно стиральные машины.

— Эй! Ты чё там делаешь?!

Саня резко развернулся на крик и потерял равновесие. Рухнул на пол и застонал от боли.

— Ты… — осёкся гиор, увидев трупы сослуживцев.

Два тела лежали в метре друг от друга. Значит, было два быстрых выстрела. Бах, бах. Но только со стороны Сани. Ведь один из гиоров тоже успел спустить курок и ранить его в руку.

Не вовремя подоспевший гиор выхватил пистолет и направился к Сане. За время пути он ни разу не выстрелил, видимо, опасаясь промахнуться.

Дистанция сократилась до одного метра. Саня поднял глаза на гиора, крепко схватил трость и неожиданно ударил твёрдым наконечником прямо ему в пах. Тот вскрикнул от боли и повалился на пол. Эффект неожиданности всё же заставил его нажать на «спуск». Пуля прошила аккумулятор — тот задымился.

Но до взрыва было ещё далеко. Часть плана «Б», за которую отвечал Саня, по-прежнему была не выполнена.

Саня опёрся на трость, попытался встать, но повалился на землю; попробовал снова, на этот раз увереннее поставил трость — вдавил наконечник в пол — и стал подниматься; сначала опёрся на одно колено, отдышался и наконец выпрямился во весь рост. Достал пистолет и повернулся к гиору, который корчился на полу…

— Знаешь, какой был мой любимый памятник до эпидемии? — спросил Саня. Они сидели на качелях в одном из дворов Зоны. Прямо над качелями нервно мерцал фонарь, вырастающий из-под земли, словно настоящее дерево. Ещё один ярко горел вдалеке, прибитый к стене дома и напоминавший свечу в канделябре. Без трости до него было три-четыре прыжка; с тростью — двадцать шагов.

— Какой? — поинтересовался Женя.

— Медный всадник. Представь, как бы себя почувствовал всадник, если бы рухнул с коня, а тот ускакал без него. Всадник выпустил ненадолго вожжи — просто отвлёкся, — завалился на землю, а конь не остановился. Не дал снова себя оседлать и помчался дальше один… Понимаешь, о чём я?

— Коня можно догнать, — сказал Женя. — Или можно оседлать нового. — Он всячески пытался подбодрить Саню, который очень нужен был для плана «Б». Он хотел, чтобы Саня поучаствовал в борьбе, догадываясь о возможном для последнего исходе. Хотя Женя не знал, как сложится и его судьба, и судьба Зоны-1 в целом.

— Наверное, можно, — грустно проговорил Саня. — Но хватит ли сил?

— В смысле, есть ли порох в пороховнице? — спросил Женя и улыбнулся.

— Ну или так.

— Есть, я думаю. В каждом же есть клапан такой, знаешь, который нужно только чуть-чуть приоткрыть, и выпустишь адреналин. На адреналине ты мир разрушить и новый построить сможешь. Причём всё за один день. Бог сотворил мир за день, а другие шесть отдыхал благодаря вовремя подключённому адреналину.

— Это возможно… Но вот бы ещё извне адреналин научиться получать… — помечтал Саня.

— О, видишь, теперь у тебя снова появилась мечта, — посмеялся Женя.

— Ага. Хорошо это…

Саня повернулся к гиору и нацелил пистолет. Гиор оказался проворен.

— На!

Ударом ноги он выбил трость из рук Сани, тот грохнулся наземь. Пуля вылетела из пистолета и вонзилась в один из дальних аккумуляторов, который сразу задымился.

Схватив трость, гиор навалился на Саню и стал душить его, давя шафтом на горло. Глаза расширились и вылезли из орбит. Саня захрипел.

Воздух не мог пробиться в лёгкие. Мешала трость.

Это был конец. Всё шло к нему.

Но вдруг центральный аккумулятор задымился куда сильнее и заискрился. Гиор отвлёкся и на секунду ослабил хватку. Сане хватило этой секунду, чтобы собрать все силы, дотянуться до пистолета и выстрелить. С простреленной головой гиор повалился на пол.

Теперь аккумулятор загудел, совсем как стиральная машина. Вот-вот должен был прогреметь взрыв. Саня отпрыгнул в сторону в тот момент, когда аккумулятор взорвался. Комнату заполонил дым, он по-пластунски вылез из укрытия, которое нашёл среди велосипедов, и так же по-пластунски направился к ещё одному устройству, чтобы окончательно вызвать короткое замыкание. Оказавшись рядом, он схватился за край стола, на котором стоял железный ящик с кучей разных кнопок, тяжело встал на ноги, включил все кнопки и повысил напряжение до максимума. Ящик, аккумуляторы страшно загудели. С каждой секундой звук становился только громче. Саня упал на пол и облокотился на стену. Горло пробил кашель.

И в тот самый момент в помещение ворвались ещё несколько гиоров.

— А… пришли наконец, — тяжело проговорил Саня, опёрся о стол и с огромным усилием снова поднялся на ноги. — ЭТО ВАМ ПРИВЕТ ОТ САНИ НЕЛЮ…

Бах. Один из гиоров — тот, что стоял впереди всех — вздёрнул автомат и спустил курок.

Саня качнулся в сторону, но на ногах устоял.

— … — Изо рта потекла кровь. Глаза заблестели. — Всё… пиздец вам…

Гиоры посмотрели на аккумуляторы. Искры вспарывали чёрный дым, которым была забита вся комната. Приборы гудели громче и громче. Саня смотрел на гиоров безжизненным взглядом. Они завороженно глядели на него, как будто перед ними стоял не Саша, а Дьявол. Царь тьмы, пожелавший поделиться со смертными этой тьмой лично.

— Бум, — тихо сказал Саня Нелюдь, и комната разлетелась на куски.

Бум!

Женя вынырнул из мешка, выхватил у ничего не успевшего сообразить стражника пистолет, убил его и ещё двух гиоров на сцене. Ещё двух положила Даша.

Дины, стоявшие перед ограждениями, никак не смогли помочь своим товарищам. Одновременно с воскрешением Даши и Жени Губернатор понял, почему на самом деле мужчины заняли передние ряды. Он с замирением сердца наблюдал, как жители расстегнули куртки, вытащили кто палки, кто ножи. И бросились на ограждения!

Волна из человеческих тел перелетела через ограждения и принялась воевать с охраной. Они били и били, яростно крича и отдавая всю силу и энергию бою. Они казались моложе и прекраснее Аполлона, когда втыкали лезвия в шеи, животы, глаза динов и валили их на землю, тут же выбирая следующих противников. Вместо ножей кто-то использовал ключи от квартиры, кто-то использовал как оружие железные палки или остроконечные доски, выломанные из старых заборов — отголоска истории, наконец нашедшего смысл в настоящем. Кто-то не использовал ничего, предпочитая драться на кулаках.

Бам. Бам. Бам. Такие звуки вылетали из-под кулаков жителей, уставших от бездействия. Казалось, впервые за два года они пробудились ото сна и приняли вызов на бой без правил, который назначил им новый день. Они впервые почувствовали себя молодыми (кто-то, будучи зрелым; кто-то ещё вполне себе юным). Женщины сбежали с поля битвы и укрылись кто в соседних домах, кто во дворах, не дав войне к себе прикоснуться.

В одной песне говорилось, что в бой идут молодые львы, выпивающие кровь со льдом после покупки у судьбы щепотки удачи. Они подмешивают удачу в стакан с кровью и жадно его выпивают, чтобы заменить ушедшую из своих жил кровь чужой, солёной и сладкой одновременно.

В другой песне битва сравнивалась с хардкором. И так как действие происходило в Зоне-1, то с хардкором по-русски. «Бери топор, руби хардкор!» — были в песне такие строчки.

Снова. Бам. Бам. Бам. В одной песне «бам, бам» было звуком барабана, который гремит у баррикад.

Бой перешёл в центр площади. Остервенение, ярость и сила блестели в глазах, как жителей, так и динов. Гиоры были для жителей Хаосом. А они ненавидели Хаос за то, что тот погубил мир и… Хотя нет, не так! Они ненавидели Хаос только за то, что тот напал на мир исподтишка, вонзил нож в спину и смылся, поджав хвост, а не встретился лицом к лицу и не дал боя.

Нож вонзился в печень стражника, но тот не упал, скривил рот в омерзительной гримасе, одной рукой вздёрнул автомат и спустил курок, сбросив на асфальт пол головы жителя.

Палка с острым гвоздём вонзилась в ухо стражника. Тот закричал, но сразу получил удар кулаком. Житель перешёл на другого противника и тут же погиб.

Ключ от дверного замка поразил друг за другом два ярко-голубых глаза, красивых, как море в лучах солнца, и ослепил дина. Гиор заорал, схватился за лицо и рухнул на колени. Житель выхватил из его кобуры пистолет, но дин вскочил на ноги и выбил пистолет из рук жителя. Затем с жутким криком дин пошёл на противника, смешно размахивая кулаками. Казалось, кулаки были чем-то утяжелены, словно они превратились в небольшие гири, которые с каждым взмахов утягивали своего носителя немного в сторону, из-за чего создавалось опасение, что он вот-вот упадёт. Там, где раньше были глаза, теперь появились две норы бордового цвета, из которых глядело по крохотной бездне. Он сделал ещё шаг, вскинул кулак и раздался бах!.. Стражника поразила пуля. Он упал замертво, провалился в настоящую бездну.

Асфальт, словно ступеньки Зимнего, покрывал красный ковёр. Однако по этому ковру было тяжело идти. И он плохо гармонировал с искусством.

Война шла полным ходом. Тела падали одно за другим. Кровь литрами летела во все стороны, так что казалось, будто кулаки вспарывали само небо. Воины давили друг другу глаза, резали друг другу глотки, протыкали сердца, пронзали мозги. Вот каким оказался исход спасения Губернатора. И ход революции.

Сразу после начала битвы Губернатор вышел из транса (точнее, его вывели), когда из мешка вынырнул Лазарь. Причём в двойном обличье. И не им воскрешённый.

Женя и Даша убили стражу на сцене и на время забыли про тех динов, что остались за её пределами, предоставив их кулакам жителей.

Губернатор схватил топор, но Женя в мгновение ока оказался перед ним и выбил из его рук оружие. Затем схватил Губернатора за галстук, ударил его в кадык и отбросил на край сцены. Тот рухнул на пол, тяжело откашливаясь, словно что-то перекрыло дыхание.

Пока Женя был занят Губернатором, Даша развязывала Диму и Кешу.

— Хороший план… — заговорил наконец Губернатор и тут же закашлял. — Как провёл меня?..

Женя опустился перед ним, схватил за галстук и снова ударил в кадык.

— А-КХА!.. — выкрикнул Губернатор и повалился на пол, хватаясь обеими руками за горло. Он стал крючиться от боли.

За несколько часов до этого Саня встретился с Женей и передал ему специальный препарат, который при не вполне правильной (и опасно крупной!) дозировке помог на время замедлить им с Дашей сердцебиение.

— Только не переборщи, — предостерёг его Саня. — А то ласты склеишь, совсем как у Шекспира в трагедии.

— Задерживать дыхание было тяжело, — сказал Женя. — Очень тяжело, когда сердце неплохо так сбавило ритм.

— Не может быть, — возразил Губернатор. — Обман.

— Конечно, обман. И причём нехитрый, когда тела осматривают дуболомы!

— Я не проверил…

— Я не знаю, почему ты не проверил. Взглянул один раз и решил, что достаточно. Наверное, были дела поважнее. Или просто уже праздновал победу. Но всё это в прошлом. В настоящем ты можешь праздновать победу только в фантазиях и то недолго. Кстати, спасибо, что не запихал охрану в канализацию. Было очень удобно переходить с места на место, заканчивая подготовку к финалу.

— Бред… Такой… — прошипел Губернатор.

— Да, столько ошибок. Это ты верно подметил, — согласился Женя. — Видишь ли, ты не единственный, кто строит грандиозные планы. Весь месяц мы тайно собирали людей небольшими группами и настраивали их на борьбу с тобой. В перерывах между бойцовским клубом мы учились составлять психологический портрет героя. Учиться пришлось быстро и сразу на практике, однако мы всё же тебя прочитали. Как открытую книгу.

— Ах ты, сука! — заорал Губернатор и бросился на Женю, но тот резко отскочил назад, плюхнулся на пол и из полу-лежачего положения ударил Губернатора прямо в подбородок носком ботинка. Тот изогнулся дугой, чуть взлетел над сценой и перевалился через край, мгновенно оказавшись на асфальте.

Тем временем Даша освободила Диму и Кешу, они присоединились к Жене. Теперь друзья стояли на краю сцены и смотрели на Губернатора, чувствовавшего жуткую боль во всём теле. На долю секунды ему даже показалось, что он не может пошевелиться.

— Забудь про свой грандиозный план спасителя, — сказал наконец Дима. — Весь месяц мы готовились к такому исходу. Ты думал, что единственный в Зоне, кто разбирается в людях. Однако ошибся. Мы догадывались, почему ты медлишь с нашим наказанием. Весь месяц ты ставил спектакль, в котором мы должны были сыграть чётко по своей роли. И, честно говоря, сначала я даже поверил тебе и захотел передать письмо. Пока всё же не заглянул в конверт… Ты пытался играть на чужих чувствах добра и справедливости, и у тебя это даже немного получилось, однако иногда порывы чувств корректируются логикой. И эта логика подсказала нам самые страшные варианты нашего наказания. Мы наконец поняли, чего ты от нас ждёшь. Ты собирался публично отрубить голову каждому врагу твоего нового мира, чтобы никто больше не смел идти против. Ты считал себя хорошим психологом, но забыл, что все люди — хорошие психологи от рождения.

Губернатор сурово посмотрел на Диму, который опустился на корточки и добавил:

— Однако логика не помогла нам защитить Кешу и спасти Стёпу, а также помочь Светлане Фёдоровне и её сыну. Чтобы победить тебя, нам всё-таки пришлось играть в твоей пьесе.

Сказав это, Дима выпрямился во весь рост и продолжил смотреть на Губернатора.

— И чего же ты медлишь? — спросил наконец тот и приподнялся на локте. — Чего вы все ждёте, а? Стреляйте, герои! Вот перед вами злодей, который проиграл!..

— Губернатор! — раздался вдруг голос рядом со сценой. Фигура в синем костюме с ужасом замерла на месте. Бой в центре площади был в самом разгаре.

Однако новый заместитель быстро пришёл в себя, оставив битву, и прицелился в Дашу. Женя и Дима тут же подняли на него пушки, а Кеша остался держать под прицелом Губернатора.

Несколько мгновений продолжалась битва взглядов. Заместитель с прищуром смотрел то на Диму, то на Женю, вслушиваясь между тем в сотрясавшие площадь крики.

— Ладно! — в конце концов сказал он и бросил оружие. — Простите, губернатор, но давить до талого совсем теперь не имеет смысла. На площадь прёт толпа нелюдей! Они прорвали ограждения! Мертвецов привёл пожар в здании, где вы хранили припасы на чёрный день! Более того, толпа сильно увеличилась, так что нам полный…

— Всё пропало. Теперь точно… всё, — проговорил Губернатор и склонил голову. Сердце, как будто перестало биться, а мозг, как будто превратился в макет, по которому изучают нейробиологию в медицинском вузе. Слов больше не было. Цитаты забились, как пустой хлам, в глубины сознания, где им суждено было окончательно стереться из памяти.

Услышав это, друзья спрыгнули со сцены и побежали в бой, прямо когда вдалеке показались нелюди, которые не спеша бежали в сторону площади. Их противный хриплый крик сопровождал каждый шаг, а жилистые руки были подняты перед ними, уже готовясь вцепиться в любую жертву. Неважно какую, главное сытную. Тела, заполонившие площадь, были для них настоящим праздником.

Заместитель подбежал к Губернатору и попытался помочь подняться, но тот лишь отмахнулся.

— Оставь меня, — сказал он и отвернулся. — Я сам себя спасу.

Когда заместитель убежал обратно в ратушу, Губернатор поднялся на ноги, взял валявшийся перед перевёрнутыми ограждениями пистолет и пошёл домой. Он ни разу не обернулся на крики людей и мертвецов.

Куда-то пропала идеально ровная осанка, куда-то пропали грациозные движения, куда-то пропал огонь в глазах. Он шёл, ссутулив спину, скованной походкой, таща за собой хромую ногу. Потухшим полным отрешённости взглядом он смотрел себе под ноги и медленно направлялся домой — в ратушу. Где теперь его тоже никто не ждал. И он это понимал.

А позади шла битва, уцелевшая гвардия Губернатора бежала прочь, как и жители, когда толпа нелюдей оказалась совсем близко. Тот, кто спотыкался о изуродованные тела и падал на асфальт, сам мгновенно оказывался изуродован когтями и клыками нелюдей. Такие были и среди динов, и среди жителей. Хаос решил повоевать со всеми, наслав воинов апокалипсиса.

И тут перед Губернатором резко остановился фургон, из которого выскочил молодой парень. Губернатор даже не слышал звука приближающейся машины. Настолько ему было всё равно.

— Губернатор, — начал вдруг парень, когда к нему подошёл человек, от прежней версии которого осталась лишь тень.

— Губернатор! — уже громче повторил парень. — Я привёз совсем немного припасов со склада — всё, что успели загрузить перед пожаром! Произошло полнейшее недоразумение. Мой напарник решил покурить рядом с фейерверками — ну теми, что вы оставили на завтра. Он случайно уронил в них спичку, прогремел взрыв. Но я успел собрать какие-то запасы и приехал! Вот я живой перед вами и понимаю, что…

Бах. Дым тонкой струйкой вышел из дула. Губернатор опустил руку. Парень рухнул на землю, а Губернатор продолжил идти к ратуше. Через пару шагов он скрылся за сценой. А через несколько метров вошёл в дом.

Он ни о чём не думал, поднимаясь по первым ступенькам. Мысли вышли из какого-то вакуума только ближе к третьему этажу, когда он был уже совсем рядом со своей квартирой…

«Всё, что нужно было сделать тогда, так это просто встать перед людьми и пообещать им комфортное будущее.

После аварии я провёл несколько часов во сне. Провалился, как в топи, и не смыкал глаз до самого вечера.

Всех выживших Петроградского района привезли только к вечеру. Тогда же выставили временные ограждения и отогнали от Зоны мертвецов. Помню, что легко встал на ноги, будто спал куда больше, чем пару часов, прошёл на балкон, оглядел площадь. И стал думать.

Я должен был выступить перед всем своим штабом: помощниками и будущей охраной, которая уже стала сомневаться в резонности моего назначения.

Помню, кто-то вошёл без стука и вывел меня из раздумий. Я вышел с ним из квартиры, спустился на улицу и поехал на машине на временную базу охраны — бывшую фабрику. На улицах стояли переполненные автобусы и автомобили: пока никого не выпускали наружу. Трудно представить, какого было людям в запертом транспорте. Меня это действительно волновало.

И вот мы приехали в штаб. Во дворе я встретил помощников в галстуках, как у меня, и, конечно, охрану. Хм, охрану?.. В тот момент люди, кто в синей, кто в зелёной форме, не были пока ещё моей охраной. Каждый из них держал в руках оружие, которое в любой момент могло помочь мне и помощникам преждевременно откинуть коньки.

Честно признаться, на долю секунды я — наверное, впервые в жизни — оробел. Кто-то из моих заместителей (понятное дело, я не был тогда полноценным лидером и слова «заместитель», «правительство» казались не более, чем официальными терминами, от которых и в мирное время нет никакого проку; ну, разве что произвести впечатление) поднял рупор и заговорил:

— Это ваш новый губернатор! — Он указал на меня. — Ваш долг во всём его слушаться! И…

Раздался шквал смеха, который показался мне громче залпа пушки, если бы она выстрелила у моего уха.

— Слышали?! — вскричал вдруг мент с сорванными погонами, повернулся к товарищам и показал себе за спину — туда, где стоял я. — Это наш новый губер! — Он резко развернулся и шагнул ко мне. — А какого хрена нам нужен начальник, тем более из почившего руководства? — прорычал он сквозь зубы.

Заместитель тут же пришёл мне на выручку.

— Встань в строй! — прокричал он в рупор.

— Какой строй, баклан? — Мент снова засмеялся. Его примеру последовали другие. — Ты чё?! Присылают тут к нам молокососов каких-то, которые даже, что такое строй не знают!

Я даже глазом не успел моргнуть, как он сделал выпад в сторону заместителя, выхватил из его рук рупор и, как следует, дал ему в живот. Заместитель повалился на асфальт, а мент снова повернулся к товарищам и заговорил:

— Я смотрю нас совсем тут за лохов держат! Мы будем сами решать, что нам делать, и не дадим…

И вот я наконец собрался с мыслями. Моё тело вновь наполнила уверенность, я выхватил из его рук рупор, вышел в центр двора и оглядел людей.

Мент в недоумении пялился на мой затылок. Остальные с невозмутимыми лицами смотрели на меня, расположившись полукругом.

Я быстро оглядел двор, приметил фургон, который стоял чуть в стороне ото всех, и, недолго думая, в два прыжка оказался на его крыше. Капот, как и крыша, грозно скрипнули под моими ногами. Фургон закачался подобно лодке на волнах, но я не дрогнул. Вышел на центр крыши, ставшей в ту судьбоносную минуту моей сценой, и поднял наконец рупор.

— Товарищи! Господа! — громко заговорил я. Слова отскакивали от стен бывшей фабрики, соединяясь в эхо. — Вы правы в том, что я не ваш губернатор. Прежний мир рухнул и унёс за собой все старые порядки! — Я старался говорить без передышки. — Теперь, когда нас сотрясли коренные перемены, цепляясь за осколки прошлого, мы лишь ещё больше увязнем в проблемах и никогда не встанем с колен! Так и умрём, стоя на них, как будто наше новое бремя, как и прежде, кланяться! Но настала свобода, и на наши плечи больше не может лечь никакое бремя!.. Всю жизнь нам говорили, что и как делать! Нам не давали ни малейшей инициативы, хотя мы были куда лучше всех тех, кто располагался выше нас! Мы были умнее, сильнее, живее, однако молчали, сидя на месте! Время шло, ничего не менялось! Мы всё так же сидели и тупо жирели от слабости и молчания!.. Однако сегодня старый мир рухнул!!! — Я вздёрнул руку к небу. — Рухнула невидимая лестница, на которой кто-то стоял выше нас и старел, занимая чужое — ПО ПРАВУ НАШЕ — место! Да, старики упали, разбились. И мы тоже упали, однако были не так высоко от земли, чтобы разбиться!.. — Я стал говорить спокойнее и зашагал по крыше (ну как «зашагал»: метр вправо, метр влево — вот и всё «зашагал»). — Сегодня на руинах той ветхой лестницы нам выпал шанс построить новую. И только мы будем определять, кто встанет на самые высокие ступени вместе с нами!

Они молча слушали меня, нисколько не доверяя. Они не хотели видеть меня своим лидером. Я их не впечатлил. Но я и не надеялся впечатлить их простым словоблудием. Всё словоблудие я должен был приберечь на потом. Сейчас мне необходимо было раздавать обещания с гарантиями, что сдержу слово.

— Я предлагаю вам привилегии, — перешёл я к сути. — Мы будем работать вместе. У вас будут самые комфортные условия жизни. Выбирайте любой дом, любые квартиры. Эту фабрику мы приведём в порядок и сделаем вашим штабом, где вы сможете делать всё, что угодно, без всякого контроля. Мы отстроим на этой земле кусок прежнего мира, омолодив его своими решениями. По сути, это будет наш новый мир. Однако взамен я вынужден просить вас об охране этого мира, как от нелюдей за его границами, так и от его жителей. В свою очередь я обеспечу этот мир всем необходимым…

— Всем необходимым! Ну-ну, — воскликнул тот самый мент с сорванными погонами и вдруг нацелил на меня автомат. — У нас оружие. Это ТЫ должен нас слушать!

Остальные последовали его примеру и тоже подняли на меня автоматы. Краем глаза я увидел, как все мои помощники, которые ещё десять минут назад ехали со мной в машине и уверяли, что мне не о чем беспокоиться, пятятся в сторону арки. Вот бляди себя и проявили.

Я гордо смотрел на людей перед собой. Апокалипсис заставил их раньше времени уйти со службы. Или они сами её бросили, разочаровавшись в её силе. Возможно, об этом и свидетельствовали пустые синие и зелёные плечи, где ещё сегодня утром были погоны. Вряд ли у кого-то из них могли остаться семьи, иначе они бы сейчас здесь не стояли. А, может, стояли бы, прикрывая их собой, чтобы я до них не добрался. Как бы ни развернулись события, я всегда бы выглядел в их глазах, как человек, который наконец подобрался к власти и теперь хочет поймать её любой ценой. На самом деле, так оно и было. За чем ещё я тогда шёл в политику?

— Это правда, — сказал наконец я и выпустил рупор из рук. — Это абсолютная правда. Однако с одним оружием вы долго не продержитесь. Сейчас вы думаете, хаос — свобода. Но это война… Очень скоро вы сильно почувствуете нужду в безопасности. И прежде всего от людей, которые окажутся рядом с вами. От, казалось бы, мирных людей. Знаете, что такое каннибализм? А представляете, как его избежать? Ведь не отгородившись от хаоса и не вернув хоть какое-то подобие порядка, мы начнём жрать друг друга. Думаю, никто из вас не пробовал человека и вряд ли захочет приобрести такой опыт. В данный момент у меня есть конкретный план, как восстановить порядок в этой части города. Но для этого нужна поддержка Москвы. У меня есть связи, поэтому решайте, насколько я вам нужен.

Мы долго смотрели друг на друга. Я ждал, когда они опустят оружие.

Они всё не опускали. Тогда я сказал:

— Если вы хотите стрелять — стреляйте! Прямо сейчас, давайте!.. Но если вы думаете отложить своё решение, ну скажем, до завтра, то я дам вам ещё одно обещание. Всё оружие, что держите вы в руках и что будет у нас завтра, навсегда останется в вашем распоряжении. Захотите убрать меня — сможете в любой момент это сделать. Я один. Но если желаете стрелять сейчас — давайте. — Я резко развёл руки в стороны и посмотрел на них. Во дворе стояли бочки, в которых горел огонь. Одна из них стояла в самом центре двора и кое-как освещала моё лицо. Тем не менее все присутствующие видели на нём тень уверенности, несмотря на то, что в тот момент я выглядел не лучше Джордано Бруно с хворостом под ногами.

— Кроме защиты Зоны и контроля за соблюдением порядка я ничего не прошу, — напомнил им я и подождал развязки.

На следующий день они стали охраной Зоны-1 или дин-гиорами, как окрестили их потом жители. Наиболее дерзких я вывел из игры. А наиболее молчаливых оставил, ведь общий язык можно было найти только с ними».

Ключ повернулся в замке, дверь со скрипом открылась, и Губернатор переступил порог. Не зажигая свет, он прошёл по коридору, вошёл в спальню, подошёл к креслу и сел. В комнате было темно, холодно и очень тихо. Также тихо в этой комнате было, когда он впервые здесь оказался. Странно, сейчас он чувствовал себя так же, как в первый день Хаоса. Будто не было этих двух лет в Зоне. Строительство новой невидимой лестницы и постановка спектакля, казалось, родились, прожили полноценную жизнь и умерли у него в голове. Всё это разыграло его раненое сознание, которое не смирилось с потерей прошлой жизни и поспешило создать новую.

Первая пьеса под названием «Жизнь до» завершилась трагично. Однако это не было поводом для того, чтобы сдаваться, потому что бой ведётся до финального гонга или нокаута одного из соперников. Губернатор упал в нокдаун, но встал и, получив продолжение — «Жизнь после» — захотел революции. Взяв верх над судьбой, он понял, что должен построить новый мир, в котором никогда не произойдёт того, что случилось в старом. Он окажется сильнее, умнее, хитрее всех руководителей старого мира, найдёт любые лазейки, составит планы «Э», «Ю», «Я», но выйдет из кризиса. Почему? Потому что он спаситель и бог нового мира. Для Губернатора рождество наступило в день Хаоса. Он быстро это понял.

Если кто-то мешает тебе достичь цели: где-то готовят заговор, угрожающий твоей жизни — преврати его в говор, пустой трёп, и потом спокойно убери организаторов. Все считают тебя никем — совершенно ненужным механизмом, рудиментов прошлого, — убеди их в обратном. Дай им то, чего так сильно они просят — попытку борьбы, оттепель. Потом вызови кризис и покажи, что только ты можешь всех из него вывести. Докажи, что в тебе есть та сила и решительность, которой нет у других. Покажи, что не зря пошёл в ферзи.

«Пешка выходит в ферзи лишь раз», — ты говорил. Это правда. Такой ва-банк выпадает лишь раз в жизни. И если не уцепиться за миг, не насладиться им и не удержать его, смерть станет только очередной страшилкой из детства, ведь настоящий ад наступает при жизни, когда проигрываешь партию и не можешь отыграться, потому что вышло твоё время.

Чтобы дойти до конца поля, пешку должен вести игрок, потерявший уже одного ферзя, но не отчаявшийся и в высшей мере научившийся жить настоящим. Под впечатлением от шахмат мир начинает делиться на чёрно-белые клетки. Так происходит ещё из-за употребления психотропных веществ, смешивания дури и многого другого. Однако факт остаётся фактом: поле выглядит чёрно-белым лишь со стороны; тем, кто стоит на клетках, оно кажется цветным. Враги могут караулить тебя даже в начале партии, когда ты только встал в первую позицию (речь не о балете). Друзья могут поджидать тебя в конце, когда в первый раз ты произнесёшь: «Шах».

Допустим, наш мир придумал какой-то гений или шизофреник с безумными идеями вместо мозга. Допустим шизофреник, поэтому в мире произошёл апокалипсис, шахматные фигуры перемешались и сформировали патовую позицию. Однако и во время пата некоторые пешки идут в ферзи. Таким был Губернатор. Он не смирился с патом. Судьба подарила ему второй шанс. Не хотелось её подвести.

«Пешка выходит в ферзи лишь раз», — ты говорил. Ферзь не становится обратно пешкой. Чтобы убрать его с доски, нужно…

«Убить его», — подумал Губернатор и поднялся с кресла. Он выронил пистолет и прошёл к балкону.

Он распахнул двери и вышел наружу. Внизу кричали нелюди. Они столпились перед соседним домом и громко звали засевших там людей. Серая толпа нелюдей казалась бушующим морем, а дома в округе скалами, о которые бились яростные волны.

«Красивое сравнение», — подумал тот, кто вышел в ферзи.

Ладони Губернатора мягко легли на перила, и он вскинул голову к небу — уже совсем чёрному с еле различимыми просветами серых пятен. Почерневшие облака вот-вот должны были слиться воедино, окончательно уничтожив просветы. С балкона облака казались немного ближе, но всё равно глупо было рассчитывать дотянуться до них рукой.

Губернатор закрыл глаза и ещё раз оценил свою пьесу.

«Пьеса о Нероне, хотя рабочее название было «Спаситель». Но какой тут спаситель, когда новый мир тоже погряз в хаосе и я снова никого не защитил», — подумал он и сжал кулаки.

Туфли одна за одной неуверенно ступили на перила, он встал на балюстраду и выпрямился во весь рост. Снова вгляделся в чёрные облака.

«Хм, мне вспомнился миф о Тесее. Я вижу Эгея и всей душой чувствую, как он ждал белых парусов, — подумал Губернатор. — Может быть, странно, но мне кажется, что белый парус — символ смысла. В смысле кроется биение жизни…»

Он посмотрел вниз на нелюдей, часть которых столпилась у сцены. Из-за этого дом Губернатора выглядел, как ещё одна скала посреди серого моря.

— Знаете, я ведь тоже ждал белых парусов. Думал смогу построить новый мир и решать его судьбу, словно бог. Я думал мой миф — это миф о Христе. А на самом деле — это миф о Эгее. И вместо белых парусов я тоже увидел чёрные.

Губернатор закрыл глаза, в последний раз раскинул руки в стороны и сорвался вниз.

«Ешьте меня, нелюди. Ешьте. Артиста съедают его же марионетки», — только подумал он и утонул в сером море.

* * *

Время. Понятие растяжимое и порой крайне бессмысленное. Ни у кого на площади не было желания, да и сил, следить за временем, когда шла битва, прерванная нашествием нелюдей.

Когда первые ряды огромной толпы мертвецов, растянувшейся на всю улицу, ступили на площадь и на секунду замерли на месте, Дима, Кеша, Даша и Женя вместе с частью жителей уже укрылись в одном из ближайших домов. (Почти укрылись.)

Нелюди замерли всего на одну секунду, чтобы набрать в мёртвые лёгкие воздух, и заорали. От громкости крика по стёклам окон прошла различимая дрожь. Секундный крик показался увертюрой к какой-то странной опере, в которой режиссёр с артистами поставили на громкость «А!».

От такой оперы становилось жутко, но нельзя было не восхититься (сидя где-нибудь подальше от площади и явно не в состоянии «я в порядке») стройности «пения»: все кричали одинаково громко и одинаково жутко.

Но увертюра оборвалась. Нелюди с противными хриплыми стонами бросились вперёд к толпившимся у одного из зданий людям. Те из мертвецов, кто был помедленнее (или поумнее) бросились на трупы, покрывавшие поле битвы, а остальные захотели убивать.

Бродяга захлопнул дверь и взбежал по лестнице к Даше и Кеше. Женя вёл жителей наверх на последний этаж дома.

— Отсидимся пока здесь… — начал было Дима, но его перебил град ударов снаружи по двери парадной. — Они не догадаются потянуть её на себя?.. — неуверенно спросил Дима и по очереди посмотрел на Кешу и Дашу.

— Не должны. По идее… — прикинул Кеша.

Отправив друзей наверх, Дима спустился вниз и огляделся. На полу перед лестницей, которая вела в подвал, лежала длинная железная палка. Воскликнув про себя: «Эврика!», Дима схватил её и закрепил в пространстве между дверной ручкой и дверью.

Действие было проделано как нельзя кстати, ведь кто-то тут же ухватился за ручку снаружи. Дверь качнулась на петлях, но осталась закрыта.

«Умные твари…» — подумал Дима и потом, когда уже бежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, добавил: «Но даже умные иногда получают даму вместо туза».

Вскоре он добрался до последнего этажа, где укрылись жители.

Оказавшись перед финальным пролётом, Дима ненадолго остановился и поглядел на них. Те тоже ответили ему взглядом. И ссадинами, царапинами, кровавыми синяками на лицах. Кровь бежала с некоторых лиц яркими ручьями. Кто-то из жителей сидел на ступеньках, опёршись на стену и прикрыв глаза. Некоторые смотрели куда-то перед собой, всё ещё тяжело дыша после битвы. У кого-то на лицах не было и царапины. Только потом, уже поднимаясь по лестнице, Дима заметил, что вместо царапин у них не было одного уха.

Бродяга осторожно поднялся по тёмной лестнице, украдкой поглядывая на товарищей, которые, казалось, даже его не замечали, и остановился на лестничной площадке, где устроились ещё несколько раненых. Пуская облачка дыма из-под разбитых губ, они тихо о чём-то разговаривали, делая продолжительные паузы, когда подносили к губам сигареты. Казалось, они тоже не замечали Диму. Только один Илья увидел его и кивнул. Из ссадин на его лице текла кровь. Она потекла чуть быстрее, когда Илья еле заметно улыбнулся…

В коридоре было куда темнее, чем на лестнице. Солнце уснуло.

Войдя в коридор, Дима различил только очертания людей, сидевших на корточках вдоль стен. Время от времени можно было увидеть их лица, когда поднимались огоньки сигарет и разгорались с новой затяжкой.

— Надо отвлечь их, — вдруг заговорил в одной из комнат Женя. — Остальные-то где?

Дима пошёл на его голос и встретил друга вместе с Дашей и ещё некоторыми товарищами в гостиной. Они стояли в эркере и разглядывали нелюдей, обступивших дом.

— О, Димон, — сказал Женя и хлопнул его по плечу. — Ну как там внизу?

— Я дверь забаррикадировал, но ненадолго. Они, суки, прознали, что, оказывается, у дверей ручки есть! — быстро проговорил Дима и взглянул на улицу, погрязшую во тьме и зомби.

— Сейчас вариант один, — тогда сказал Женя. — Открывать окна и отстреливать нелюдей, но это всё равно их не прогонит. Да и оружия у нас мало. У тебя, у меня и у Даши с Кешей. И всё! Толпа сюда ворвётся, что, будем лампочками её закидывать?!

Дима поглядел на Дашу и поискал среди присутствующих Кешу.

— А Кеша где? — спросил наконец он.

— Отошёл куда-то, — тут же ответил Женя, вынул из пистолета магазин, пересчитал патроны и засунул обратно. Перезарядил.

— А если через крышу уйти на соседний дом. У него два выхода вроде: один на площадь, другой во двор, — предложила Даша.

— Мысль, — одновременно согласились Дима и Женя.

— Вот только, — засомневался вдруг Женя. — Пока мы туда-сюда бегать будем и думать потом, как нелюдей выгнать или перестрелять по-быстрому, они всю Зону захватить успеют. И опять же оружия у нас толком нет, чтобы снять их осаду. Если и решать что-то с ними, то сейчас надо, пока они здесь на площади ошиваются.

— Ну давай смотреть тогда, — сказал Дима и снова взглянул на улицу.

— Ну давай смотреть, — отреагировал на это Женя и тоже бросил взгляд в окно.

— Давай смотреть и думать, — заключил наконец Дима. — Раз сделать ничего не можем…

— Почему не можем? — неожиданно спросил Кеша и появился на пороге гостиной. В руках он держал что-то вроде бронежилета — достаточно необычного вида; во всяком случае, в темноте так показалось.

— Что это у тебя? — спросила Даша, кивая на жилет, когда Кеша подошёл к ним.

— Это? — переспросил он и как-то странно улыбнулся. — Целиком и полностью моё изобретение. (Наверно.)

И он поднял жилет, словно рыбак тяжёлую рыбу. Друзья оглядели в некоторой степени действительно «улов», поняли, в чём заключается план Кеши, и удивились его навыкам «Сделай сам». Правда, главный сюрприз Кеша приберёг на десерт (или, как стали говорить сразу после того случая, на поздний ужин).

Но сначала о жилете. Это действительно был жилет, однако не то чтобы целиком и полностью броне-. На переднюю его часть на изоленту были приклеены «взрывчатки-самоделки» в виде прямоугольников песочного цвета. Друг с другом их соединял толстый шнур, пронзающий насквозь каждый песочный кирпич. Длинный его конец касался чуть ли не самого пола, напоминая дохлую змею, которая вылезла из узкой щели в молнии рюкзака подышать свежим воздухом, но вместо того увидела мир иной.

В общем, можно сказать наверняка: жилет предназначался скорее для нападения, а не для защиты.

— В общем, жилет скорее даже не броне-, а взрыво-, — сказал Кеша и посмеялся. — Ха-ха, блин… ребро.

Он схватился за бок, как хватаются за разболевшуюся печень, и поморщился.

— Короче, чтобы взорвать, надо поджечь шнур, — придя в себя, сказал Кеша.

— Бикфордов шнур? — из любопытства осведомился Женя.

— Типа того, — отозвался Кеша и передал жилет Диме. Тот поглядел сначала на взрывчатку, ненароком освежив в памяти формулу тринитроглицерина, и потом в окно, где истошно хрипели нелюди, которые тем временем уже вошли в парадный подъезд, достаточно поразмыслив.

— Ну так что, взрываем? — спросил Дима, и Женя распахнул окно. План действий созрел сразу.

— Стой, — остановил его Кеша, выставив руку. — Это не весь план…

Они прошли в соседнюю комнату. Это было пустое небольшое помещение, единственным украшением которого помимо окна была картина и то криво повешенная. На ней, кстати, был изображён Медный всадник во время восхода, о чём свидетельствовали разведённый мост, на который указывал Всадник. Две половины разведённого моста создавали подобие свода над макушкой Петропавловского собора, написанного на заднем плане картины. Кстати, полотно висело криво неслучайно: в стене за ним красовалась небольшая дыра, из которой, видимо, и был извлечён взрывожилет.

Кеша прошёл в центр комнаты, опустился на пол и принялся выламывать из него доски, бросая одну за другой рядом с собой. Дима, Даша и Женя и ещё некоторые жители подошли к Кеше и заглянули через его плечо в яму, которая стремительно расширялась в полу.

— Глядите! — тут же объявил Кеша и поднялся на ноги.

Под полом оказался тайник с оружием. Автоматы и пистолеты были выложены в тайнике, словно аналогичные приспособления из фильмов про Джона Уика за тем лишь исключением, что тот любил вешать оружие на стены, а не класть его под паркет.

Все, кто был в комнате, с сияющими лицами посмотрели на Кешу.

— Кто-то хранит скелеты в шкафу. А кто-то в полу, — пошутил тот, и тайник мгновенно опустел…

Нелюди успели преодолеть, дай Чернобог, лишь второй этаж дома, когда на площади прогремел взрыв! Они повернули свои лысые головы и устремились на шум и огонь.

Вернувшись на площадь, они увидели изуродованные тела своих собратьев: некоторые лежали замертво, некоторые бегали по кругу с горящими головами. Совершенно не пострадала лишь та часть нелюдей, что была внутри дома, когда прогремел взрыв. Однако и её поджидал огонь.

— А я ввязался в бой! — прокричал Кеша и, сильно закашляв от надрыва голосовых связок, первым открыл огонь по нелюдям. Оружие запрыгало в его руках, попадая в разные концы уцелевшей толпы мертвецов. Однако точность в тот момент была не столь важна. За выстрелами Кеши последовали другие.

Столбы яркого света обрушились на нелюдей следом за пулями. Люди поставили на подоконники прожекторы, чтобы стрелять точнее и с каждой пулей возвращать в царство мёртвых по душе.

В мгновение ока эркер гостиной превратился в бастион. Из открытых окон, словно из бойниц, неслись вереницы пуль, освобождая площадь от нелюдей. Царил гул из передёргиваемых затворов автоматов, щелчков перезаряжаемых пистолетов и высвобождаемых пуль.

Нелюди один за другим ложились на землю, где уже абсолютно безжизненные тела настигали новые комары смерти. Костлявая сука с косой гуляла тем глубоким вечером по площади и косила мёртвую траву, чтобы было место для роста живой.

Кто был поумнее, бежал подальше от пуль. Из-за этого толпа стала совсем рассеиваться. Однако беглецов всё равно настигали пули. Они падали сначала на колени, потом на живот и тут же засыпали, смотря открытыми слепыми глазами без ресниц на веках куда-то в сторону Хаоса, наверное, казнившего чужими пулями их за попытку дезертирства.

Огонь гулял в некоторых частях площади, игриво прыгая на горящих телах нелюдей. Пули-дуры проникались симпатиями к мертвецам и всё чаще укладывали их на землю.

Кого-то рубило сразу. Кто-то преклонял колени. И не в знак того, что сдаётся. В знак усталости или повторного посвящения в смертные.

Ночь разукрасили пули и брызги крови. Казалось, солнце проснулось чуть раньше…

— Кеш, — внезапно спросил Дима, когда автомат глухо щёлкнул и попросил ещё патронов, — а где ты надыбал столько оружия? И зачем тебе вообще жилет со взрывчаткой был нужен?

Кеша оторвал от плеча приклад автомата, посмотрел на Диму и ответил:

— Оружие за месяц перетаскал из Хаоса. А жилет так, на всякий пожарный сделал. Ну, на нервах поиграть, можно сказать.

— А что ты его тогда поближе к сцене не спрятал? — тут же спросил Дима, заменив пустой магазин на целый.

Кеша прицелился и ответил не сразу. Только выпустив короткую очередь, он наконец сказал:

— Так на площади план «Б» действовал, а в этом доме — план «Д». У каждого плана свои методы. У плана «Д» — взрывать и побеждать.

Бродяга смутился:

— План «Д» — это типа план Деда, что ли?

В ответ Кеша только подмигнул.

«Пиротехник, блин», — подумал Дима и щёлкнул затвором.

В который раз перезарядив автомат, он, наверное, в сотый раз прицелился и спустил курок. Как потом оказалось, делал всё это он в последний раз…

* * *

Стоп!

Конечно, не потому что кто-то настолько увлёкся стрельбой, что случайно застрелил Бродягу. Просто души нелюдей навсегда покинули их бренные тела и улетели куда-то далеко-далеко. Если рай и ад всё же не вымысел, то они точно отправились в рай. Потому что ад их не заслуживал.

Эпилог

«Знаете, в чём на самом деле заключается наш главный страх перед Хаосом? Раньше я думал — в мертвецах. В том, как смотрят на тебя их слепые глаза, в которых тоска смешивается с опустошением. Хотя в то же время, казалось бы, пустые мертвецы, несмотря на всё, всегда готовы сожрать тебя. Я боялся их именно за это. Они могли, да и сейчас могут, посеять в твоей голове сомнение. Порой, глядя на нелюдя, ты представляешь, каким он мог быть при жизни. Особенно тяжело, если ты видишь перед собой ребёнка. Невозможно пустить в него пулю. Рука немеет. Но тебе всё же не оставляют выбора. Потому что в Хаосе ты не можешь сомневаться. Если ты начинаешь сомневаться, тебя захватывает неуверенность в себе и нерешительность. Тогда рука немеет окончательно. Тогда можешь забыть про пистолет, теперь для тебя он игрушка. Самое удивительное, что это даже не страшно. Это мерзко, противно. Страшно другое: некоторые становятся нелюдями, не заразившись вирусом. На телах некоторых людей появляются укусы.

Выходит, одна сторона истинного страха перед Хаосом заключается не в нелюдях, а в последствиях стычек с ними. Ну что ж, оно и логично. Однако есть и другая сторона этого страха: нелюди необязательно должны выглядеть, как ожившие трупы. Некоторые люди сходят с ума и превращаются в людоедов. Заметьте, не в нелюдей, а в людоедов.

Я сказал: «…сходят с ума». Даёт ли это возможность относиться к людоедам, как к безумцам и считать, что они не отвечают за свои действия?..

Травма в детстве или уже во взрослом возрасте откладывает отпечаток на всю нашу жизнь, и, конечно, нам стоит это учитывать, когда мы рассматриваем преступление и выбираем наказание. Однако убийство или даже убийства, совершённые взрослым человеком — это не поступок травмированного ребёнка. Это следствие из травмы, но поступок всё равно взрослого так или иначе сознательного человека. В обычном мире мы могли подолгу рассматривать различные дела, где убийцами оказывались люди со сломанными судьбами. Но в Хаосе мы живём моментом. Мы помним прошлое, хотя у нас нет времени, чтобы ностальгировать. Мы хотим верить в будущее, хотя в наших сердцах не осталось места для веры в кого-то или во что-то ещё, кроме судьбы и случая. В один день каждый из нас стал фаталистом, который бессознательно любит жизнь и не хочет умереть по щелчку чьих-то пальцев, однако который в то же время понимает, что завтра жизнь может оборваться, когда пойдёшь за припасами и внезапно нарвёшься на нелюдя или когда будешь спасать из горящего здания человека, чья жизнь в одночасье станет для тебя дороже собственной.

В любой момент у линии жизни есть шанс стать точкой. Поэтому приходится выбирать не задумываясь: стрелять в других или в себя.

На протяжении, наверно, года я вёл дневник. Старался каждый день открывать тетрадку и записывать впечатления от прошедшего дня. Иногда что-то рисовал на страницах; изображал комичные моменты дня в виде комикса с кривыми лицами персонажей и странными шутками в диалогах. Мне помогало это отвлечься и просто побыть наедине со своими мыслями. Как-то выговориться, что ли. Ведь мы редко подбираем нужные слова, чтобы рассказать о своих проблемах другому человеку. А вот себе мы можем рассказать всё; и даже без слов. А если даже и нужны слова, то мы способны написать целую книгу, которая, возможно, сбросит с нашей души груз переживаний, сотрёт их хотя бы на время.

И, знаете, я уже исписал не одну тетрадку. И мне действительно стало от этого легче.

Благодаря записям я осознал, что главная идея жизни — в том, чтобы жить. Прозвучит чересчур, что называется, в лоб, но, по-моему, жить значит: радоваться солнцу, небу с пушистыми облаками, наступлению ночи, появлению круглой луны или полумесяца, а с ними ярких звёзд, которые подмигивают тебе, расположившись высоко-высоко над землёй, и зовут к себе, вгоняя в сон. Я также подумал, что, возможно, живя — не существуя, именно живя, — рано или поздно ты получаешь шанс ухватиться за ещё какую-нибудь идею, которая непременно добавит в твои дни множество новых красок и наконец поможет тебе выйти в открытый космос. Забавно, что понял я это, только когда получит эту самую «ещё какую-нибудь идею» — то есть цель. До того момента я не мог радоваться лишь тому, что живу. Мне всегда казалось, что прежде всего должна быть цель.

Наверное, просто всё переплетено и имеет разные входы и выходы. Получая одно, начинаешь понимать, как мог получить это другим способом в, хм, альтернативной реальности. Клубок столь запутан, что не знаешь точно, с какой стороны к нему подобраться. Какую нить потянуть, чтобы распутать.

А, может, вообще, смысл жизни — в желании? Разве не желание служит нам допингом в той игре, которую мы ведём с рождения? Состав этого допинга у каждого свой.

У группы «Йорш», которую мы слушали в главе 1…»

Ой, Дима, что, сломал четвёртую стену?.. Ладно, продолжаем:

«…есть альбом под названием «Нет богов». Честно признаться, мне кажется, боги существуют. Это люди. Человек — истинный бог этого мира, и он в праве делать то, что считает нужным. Не стоит ограничивать его в этом праве, когда он отвечает за последствия своих действий. ОН — БОГ. Не надо навязывать ему ещё какого-то всевышнего и жуткого дьявола. Или невидимые лестницы успеха, или ещё какой-то бред. Он способен на любые вершины без гуру-мотиваторов, олимпийских богов и самодержцев с властью от церкви. Все вы в курсе, что цари используют религию, чтобы мы с вами охотнее им поклонялись. Мир после смерти придуман людьми, и этот мир — шикарный плод фантазии и полная чушь в плане действительности. Потому что вера с серьёзным лицом в апостола Петра дурманит похлеще ерша в бутылке и запаха сухой травки, завёрнутой в горящую трубочку.

В космосе может оказаться каждый и без чьей-либо указки. Любой бог, который сидит сейчас рядом с вами в метро, в машине, в классе, на вокзале, в кинозале, в кафе, в квартире, в тюрьме — может в один приятный момент улететь в космос. В прямом смысле!.. Сегодня он в вашем поле зрения, а завтра уже парит среди звёзд. А если кто-то хочет навязывать другим свою точку зрения и не допустить того, чтобы человек сам искал и узнавал что-то для себя новое, то пусть сделает следующее: посадит ненавистного ему человека в сквозную пещеру и заткнёт оба выхода громадными валунами. Смысл рецепта ясен — вернуть человека в первобытное состояние.

Настоящие боги современного мира именно люди ещё и потому, что они — Адамы и Евы — на протяжении веков создавали с нуля пантеоны и давали имена новым богам. Так они придумали: Олимп, Зевса, Гермеса, Яхве, Перуна, Ад. Всё это имена и названия. Имя дают нам родители, значит мы, люди, родители богов из-за того, что дали им имена. То есть мы даже круче богов! И правда, ведь мы более сильные и могущественные, потому что наши отпрыски зачем-то просят строить для них храмы и памятники, тогда как нам людям в общем-то нет дела поставят нам памятник или назовут ли храм нашим именем.

Мы строим себе памятники и храмы сами. На протяжении всей жизни.

Знаю, «с богами и их родителями» логика вышла железнее железной, но я только учусь писать дневники, поэтому прошу не сердиться за избыток пустых размышлений. Надо же выговориться полностью.

Так вот, боги… Ладно, достаточно.

Давайте я сразу перейду к сути и расскажу, что стало с Зоной после той ночи, когда мы отбили нашествие нелюдей.

К утру мы ворвались в ратушу и вывели оттуда весь штаб губернатора. Перед этим мы взяли в заложники уцелевших гиоров, которые укрылись от толпы нелюдей в другом доме — без всякого оружия они стали для нас лёгкой (как бы кровожадно это не прозвучало) добычей. Ко всему прочему, мы сняли с должности пограничников. Всю эту братию мы собрали на площади и повели к выходу из Зоны — то есть к забору. Там они услышали, что свободны и могут идти, хоть в другую Зону, хоть оставаться рядом с этой, и оказались на свободе. Разумеется, мы не преследовали цели убить их, хотя и не дали им никакого оружия. На самом деле, в Хаосе они найдут ещё столько оружия и припасов, что Велесу даже и не снилось. Возможно, они даже захотят вернуться. Но мы спать не будем и отразим в случае чего их нападение.

Заделав повреждения в заборе, мы определились с дежурством на границе и перешли к наведению порядка внутри Зоны-1, которую теперь все стали называть более свободным именем: Община.

Надо сказать, что нас с друзьями хотели сделать лидерами Общины. Но мы отказались, предоставив в новом мире, перемешанном с осколками старого, голос каждому. Отныне все решения мы будем принимать совместно, путём голосования в режиме реального времени. Теперь каждый человек отвечает за свою работу, так что у нас собран цельный пазл, где нет ненужных кусочков. И да, пока этот пазл не идеален, но мы сделаем всё, чтобы в результате получилась крепкая картина, которая не развалится от удара кулака по столу. Мы будем стараться удержать наш мир, чтобы доказать, что Свобода сталкивается с проблемами, под действием которых она самоорганизуется и принимает совместное коллективное решение. Достоевский писал, что Свобода — это уединённое и спокойное сознание силы. То есть это когда ты сам распределяешься своим могуществом и, как Юпитер (простите, круче, чем Юпитер), держишь в руках молнии, не давая им в одночасье спалить всю Землю. Я знаю, что в каждом из нас есть такая сила. И каждой из нас способен её контролировать.

Как я и сказал, мы живём моментом и редко думаем о прошлом или будущем, всё больше оставаясь в настоящем. Однако мне хочется верить в историю со счастливым концом. Мне хочется верить, что пасмурные дни, которые наступили после нашей победы в битве на площади, всего лишь знак плохой погоды, а не смутных времён впереди.

В эпиграфе к одной книге я прочитал что-то вроде: «Ты не можешь сделать добро не из чего, кроме зла». Думаю, что это правда. Нам действительно приходится создавать что-то новое на осколках старого, пытаясь исправить все его ошибки. И при этом мы совершаем свои собственные ошибки.

Но хочется верить, что у нас получится сделать больше добра, чем зла. И что ошибки в большинстве своём будут не роковыми.

Если эту серию из семи дневников будет кто-то читать помимо моих знакомых, то надеюсь, ему понравится. И он что-то найдёт в шутках, перемешанных с моими переживаниями. Кстати, о шутках. Они здесь не случайно, ведь умное лицо — это ещё не признак ума. Когда я перестал писать сочинения, то неожиданно понял, что всегда мечтал закончить одно из них следующим образом:

Улыбайтесь, господа. Улыбайтесь.

Тот самый Мюнхгаузен -

мужик, который улетел на Луну на ядре пушки».

(Если вы хотите продолжение, то с вероятностью 10(0) процентов оно всё-таки напишется :)

Увидимся!