Гворн

Глава 1. Ледяная дорога

Посвящается Второй сигнальной

Морозы в этом году стояли нешуточные. Уже с месяц по ночам трещали деревья, река встала подо льдом, берега, прежде топкие, закаменели не хуже гранита.

Но нынче ночью тишину над неподвижной лентой реки нарушили не скрип полозьев позднего ездока, не треск стволов, а топот множества босых и обутых в сапоги ног, лязг железа, короткие звуки ударов и хриплые стоны массы людей, бегущих по льду.

Гнали добытых на землях барона Б. смердов с жёнами и детьми. Бывших вольных поселян ждала участь безгласных холопов, которых — кого на продажу, кого в работу — это уж как господин герцог решит.

Солдат же наверняка похвалят — рейд был удачным и на тех бедных пустых землях найти такую поживу — большая удача.

Правда, до Робхейма дойдут не все. Вон мальчонка совсем выбился из сил, уже не помогают ни тычки, ни удары. Упадёт — не встанет, не жилец значит.

А девка оказалась покрепче — всё ещё бежит. Недавно она сунулась было помочь мальцу, да получила по рёбрам так, что летела кувырком. Солдатня посмеялась бы, но не до смеха: устали тоже. Поход был пёхом, да с оружием, да с провиантом, да одёжа зимняя, да латы поверх — тяжело.

Так что не смеялись. Может после, когда в замке в тёплой казарме размякнут от горячей похлёбки да подогретого кухарями пива — вот тогда припомнят потешную девку.

Тогда будет смешно. Уж больно нескладная, худющая, сама еле стоит, а туда же — помогать… Мож, он брательник ей? Для сына большеват.

Ну да ничего, уже скоро — вон и знакомый спуск, а там посёлок рыбаков — это уже земли их господина — герцога Робана.

— Живей, черти! Вот дохляки! — закричал было офицер, но закашлялся, хватив морозного воздуха.

А он, искристый был хорош, сверкал мириадами жал, кружил с ветерком, но горло резал кинжалом.

Пленники дышали как загнанные лошади — с присвистом, выдыхали с лающим кашлем, но бежали, оставляя на сверкающем льду кровавые следы, бежали, ибо смерть на конце короткого копья была ближе, чем потом — от хворобы.

Отряд добрался до берега, потянулся наверх — там были оставлены кони, не для всех — простые вояки пойдут пешком, охраняя двуногий скот.

Но можно будет передохнуть, счесть добычу, сложить скарб в санную повозку и перекусить чего, хоть чего там у рыбарей зимой перекусишь — сена и того нет. Чем живут — непонятно. Но подати платят исправно — с герцогом не забалуешь, мытари у него — звери.

Никто не вышел к отряду — попрятались все, оставив на разор свои немудрёные жилища — пяток хибар, да землянки. Ешьте-пейте, гости дорогие, берите что понравится.

Но гостям мало что понравилось. Вот разве что Воцхо прихватил оброненный какой-то рыбачкой гребень. Хоть вещица и ненужная, но вдруг да глянется какой кухарке в замке? А это — миска супу и короткая любовь в тёмном уголке. Прибрал солдат гребень.

Пленных построили. Были несколько мужиков — на вид крепких, с ними пришлось возиться, когда вязали. Баб было штук пять, иные с детьми на руках — не бросили по дороге. Ну, дело известное — бабы.

Мальчонка всё-таки упал. Рядом со стоном опустилась на мёрзлую землю и давешняя девка-несклада. Их можно списывать. Остальные шатались, но на ногах стояли.

— Хабар в сани! Эй, узнаю кто зажилил хоть нитку — сам приколю! Всё в возок! Трис, писарь — за мной!

Покричал офицер уже с осторожностью, но грозно и пошёл смотреть пленных. Званый писарь и солдат потрусили за ним.

При свете факелов из-под спутанных волос, исподлобья смотрели на него глаза — испуганные, злые, растерянные…

Офицер сплюнул: народишко так себе. Хотя… Вот этот, с разбитой рожей — видно, буян, но хоть ростом вышел. Видный.

— Кто таков?

Избитый мужик промычал что-то невнятное.

— Немой что ль?

Замотал головой: мол, нет.

— А чего — язык резан?

Опять трясёт кудлатой башкой. Да что ж такое? Присмотрелся: рот у мужика обвязан верёвкой.

— Трис, перережь.

Солдатик режет верёвку аккуратно. Раб теперь собственность господина герцога, мало ли, вдруг с него, Триса, спрос возьмут? Хоть и не он бил этого мужика...

Не он, да и никто другой из отряда, посланного герцогом Робаном пощупать окрестных баронов на предмет поживы, рослого мужика не били. Синяки он получил в другом месте и от других людей. Но Трис об этом не знал.

Едва он разрезал стягивающую лицо веревку, как мужик выплюнул что-то округлое, тёмное, словно и впрямь — язык.

Над тёмным наклонились, разглядывая, офицер ткнул носком сапога — не мягкое, твёрдое что-то.

Камень!

— Камень! — вскрикнул писарь. — Это гворн! Что же нам делать?!

Мужик, размявши рот, сказал неторопливо:

— Бояться. Слушать. Меня.

Те, кто стоял рядом, охнули, кто-то затрясся мелкой дрожью, кто-то всхлипнул — кто-то из солдат.

И все уставились на непонятного мужика, готовясь ловить каждое его слово.

— Позови своих людей сюда, — проговорил пленник. — Просто позови, ничего другого, — предостерёг он, видно заметив какую-то предательскую мысль в глазах офицера

Тот подчинился. Видно было, что он хочет крикнуть что-то ещё, но не может.

Солдаты, уже настроившись на скорое окончание неприятного рейда, подходили беззаботно, с полным доверием. И то — командир же зовёт.

Подходили, разглядывали пленных: мальчишка лежал на едва припорошенной комковатой земле как мёртвый, девка дрожала, обхватив себя руками. Смешная девка. А вот мужик с разбитой рожей — не смешной. Если бы не был связан — был бы опасен. Опасен. Но не сейчас — руки скручены умело — не вырвется.

Остальные пленники испуганно жались поодаль.

— Я вам друг, вы меня знаете, — медленно, тщательно подбирая слова заговорил мужик, вглядываясь в лица солдат: каждый ли понимает и слышит его?

Слышали все. Лёгкая настороженность сменилась ухмылками.

— Чего ж тебя как колбасу перевязали? Слышь! Друг!

— На спор. Что я пробегу с остальными.

— А! Брауш! Это ты спорил? Ты вечно споришь!

— И вечно проигрывает! — насмешливо заметил молоденький солдат.

— Тихо! — скомандовал пленник и тотчас воцарилась полная тишина.

— Вы признали меня: я — один из вас. Не задумывайтесь, выполняйте мои приказы.

Выполнять приказы было привычно. Задумываться солдатам и так приходилось не часто, и потому слова пришлись по сердцу и внутреннего протеста не вызвали.

— Ведите себя как обычно. Не обращайте на меня лишнего внимания.

Солдаты потоптались, почесали затылки и отвернулись от «друга», как бы перестав его замечать.

— Трис, — позвал он уже известного ему солдата, — освободи мне руки.

Трис, глуповато поморгав, потянул за верёвку, впившуюся в плечи пленника, растерянно улыбнулся и замер, не понимая что именно ему делать.

Мужик хмыкнул и уточнил:

— Разрежь путы. Бережно.

Трис обрадованно выполнил приказ, машинально обернулся на офицера — мол, всё ли правильно? Но тот не обращал внимания на происходящее у него под носом.

— Забудь об этом. — Шепнул пленник и добавил уже громче — Не было на мне верёвок!

По нему скользнули равнодушными глазами. Солдаты ждали новых приказов, их интересовало будет ли короткий отдых перед обратной дорогой — это тоже путь неблизкий, до света не успеть. Перекус был бы кстати. Да и пленниц охота посмотреть-пощупать.

Приказы послышались, но не от офицера, который с мучительной натугой пытался что-то сообразить. Заговорил снова пленник, растирая затёкшие руки:

— Мальчика отнесите в рыбацкую хижину. Вон в ту, — указал на едва возвышавшийся над землёй холмик крыши, больше похожий на сугроб.— Девочку, — он положил ладонь на голову сидящей рядом нескладёхи, — туда же.

Солдаты, толкаясь от усердия, подхватили неподвижное тело мальчика, под руки подхватили и повели в дом девку.

Мужчина повернулся к остальным пленникам.

У какой-то из женщин вдруг расплакался ребёнок.

Мужчина нахмурился, покрутил головой. Что им сказать? Всего не предусмотришь, не угадаешь. Сказал то, что казалось разумным:

— Вы свободны.

Освобождённые не шелохнулись.

— Идите по домам, да прячьтесь, жалуйтесь барону на набег. Авось свезёт вам. Добрый путь.

Посмотрел на обмороженные ноги несчастных, на их лохмотья.

Не дойдут.

Бежали-то досюда полночи, а обратно…

Маленький зашёлся, захлебнулся плачем и умолк.

— Позаботьтесь о себе. Идите, люди. Бегите!

Нестройная толпа, едва успевшая отдышаться, дружно бросилась вниз по склону.

Он проследил как тёмные фигурки. скользя и спотыкаясь, высыпали на лёд, и там, сбившись в неровную кучу, кинулись вверх по реке.

Прикинул: не лучше ли было взять их в замок, а там наговорить герцогу чего-то, для людей не опасного. Но что там в замке — неизвестно, своего народу у герцога судя по всему немало, отвечать за всю толпу пленников он не может.

— Всех не переговоришь, — прошептал он первое правило гворна.

Глава 2. Деревня

Он был недоволен собой. Формулировки выходили нечёткие, приказы — противоречивые, единой картинки подменной реальности пока не складывалось. К счастью, солдаты герцога привыкли бездумно подчиняться и даже офицер не смог сопротивляться прямым указаниям.

Но простого подчинения мало.

Надо собраться. Нельзя списывать промахи на усталость и потрясения. Искусство в том и состоит, чтобы добиться цели, несмотря ни на что.

Он, забывшись, потёр лицо. Боль немедленно откликнулась, напомнила не только телу, но и душе о недавних бедах, отхлынула, оставив после себя мутное озерцо растерянности.

Нет, так дело не пойдёт.

"Не знаешь что делать — подумай о других," — говорил дед. Ну, что ж, самое время последовать доброму совету — пора проведать детей.

В хижине-полуземлянке большую часть единственной комнаты занимала широкая лежанка, укрытая лапником. На ней, прижавшись спиной к стене сидела девочка — не ко времени вытянувшийся подросток, рядом — как бросили — лежал мальчик с уже расцветающими алыми маками жара на запавших щеках. Ни одеяла, ни простыни не было — видно рыбаки успели захватить с собой всё ценное.

От земляного пола несло таким холодом, что он удивился — как вообще можно выжить в таких условиях?

Но огонь в очаге тлел и здесь было теплее, чем на улице.

Девочка сидела, стиснув красные, загрубевшие руки, все в трещинках и цыпках, пряча за их ненадёжной преградой крошечные полудетские грудки, но глазищами сверкала как дикий зверёк, готовый защищаться до последнего.

Но "последнего" не будет, — усмехнулся он про себя. Конечно, в обычном случае насилие над девочкой было бы неизбежным. А то и на мальчонку нашлись бы любители... Ни офицер, ни даже сам герцог в таком деле солдатам не указ. Хочешь — пользуйся, не любо — отойди да помалкивай. Право на утеху — исконное, своё.

Но здесь сейчас был он — почти всесильный, если правильно управляться со словами. И если не случится рядом колдуна или мага. Или священника.

Он посмотрел на дрожащую девочку, на прозрачного, вот-вот загорящегося мальчика. Их мало защитить сейчас. Им понадобится уход, тепло, еда. Еда! В нищем посёлке каждый кус наперечёт, своих голодных ртов хватает! А тут ещё такая обуза! Зиме ещё только середина.

— Скажите мне ваше имя, — прошептал он застывшему рядом командиру.

— Андре-Асвер.

— И фамилию, — поторопился добавить гворн.

— Дю Геник.

О! Да он ещё и аристократ!

— У кого есть какие продукты — выкладывайте на стол!

Солдаты, сгрудившиеся было у лежанки, потащили с плеч котомки. На столешнице выросла горка продуктов — сухари, сало, пара кусков окаменевшего сыра. Дю Геник выложил кусок вяленого мяса.

Негусто.

— Это всё? Есть ещё еда?

Кто-то вспомнил, что в возке оставался кой-какой провиант: мука, крупа. Муки оказалось полмешка, крупы — всего пара мерок, там же нашёлся шмат сала, носивший на себе отпечаток воровства и мародёрства — не побрезговал кто-то скрысятничать и припрятать. Писарь?

Что ж, этих продуктов хватит не только детям.

Эх! Курёнка бы им! Особенно мальчику. Девчонка пока держится — но это ненадолго, схлынет кураж — свалится без памяти.

— Найдите старосту. Приведите сюда. Вежливо ведите.

Толпа солдат ломанулась к выходу. Толкаясь, полезли в низенькую — чуть не в пол-роста дверь — искать старосту.

Опять неточность — поморщился он. Надо назначать по именам. Или отдавать приказы через командира, а то так и мечутся всем отрядом... Надо быть внимательнее.

Со стороны лежанки раздался всхлип.

Плакала девчонка. Тряслась почти беззвучно, только иногда с подвывом, с хрипом всхлипывала без слёз. Смотрела на него бессмысленными от ужаса глазами, вжималась в стену так, что на мёрзлой глине вот-вот позвонки отпечатаются.

Понятно. Сейчас будет истерика.

Он шагнул к ней, взял судорожно сведённые потрескавшиеся, шершавые ручки в ладони, осторожно сжал — в жесте близости и доверия.

Девочка не успела разинуть рот, не успела взвыть, как услышала самые нужные сейчас слова:

— Ты в покое. Плохое ушло. Забудь всё, что было. Ты всегда жила здесь. Просто ты болела и обеспамятела. Спи. Спи и во сне выздоравливай. А потом живи как получится. Как надо. По душе.

Он ещё пытался уточнить формулу, но девочка уже утомлённо вздохнула, обмякла, сползая по стене, и по-детски обиженно причмокнув, уснула.

Где-то в тенях ресниц ещё блестели притаившиеся слёзы, но дыхание её стало ровным.

В дверь уже мягко просовывали перепуганного мужичонку.

Солдаты вернулись со старостой.

Глава 3. Староста

Выставив из избы вояк под понятным предлогом, гворн изучающе посмотрел на ссутулившегося неказистого старосту. Нужно было за считанные мгновенья понять склад ума, характер, уровень развития новой мишени. А это давалось гворну нелегко.

Староста рыбацкого посёлка был человек неопределённого возраста, неопределённой масти с неприметными чертами обветренного лица, словно вырезанного из морщинистой коры. Даже бородёнка его была неопределённой — то ли есть она, то ли просто запустил несколько волосков.

Взгляд словно проваливался сквозь эту серо-пегую неопределённость.

Глаза ему отводит?

Гворн не был настоящим колдуном, у него просто был Дар. Магию он не различал, перед колдовством или сталью был беззащитен и потому понять кто перед ним сейчас не мог. Обычный человек, напуганный и не желающий неприятностей или местный колдун, накинувший полог нехитрой магии.

Следовало проверить: маска простеца могла оказаться настоящим лицом. Пришибленный мужичонка мог таковым и оказаться.

Гворн начал медленно, используя самые простые слова:

— Мы можем поговорить. Как друзья.

Хотя, если староста — колдун, «дружбой» его не прошибёшь…

Но неопределённое лицо вдруг расплылось в непривычной и оттого какой-то кривоватой улыбке, бесцветные глазки выглянули из-под насупленных бровей и гворн выдохнул: похоже, староста именно таков, каким кажется. Чары действовали.

— Вот продукты. — Он показал на заваленный стол.

Начинать лучше всегда с очевидного. А очевидное, да ещё и приятное — это вдвойне хорошо.

Староста вытянул шею, разглядел сухари и сало, покивал: всё верно, продукты — цельное богатство. Семья может месяц питаться. А то и поболе.

— Это продукты для детей. Вот дети. Спят.

Староста перевёл взгляд на лежак. Радость его заметно померкла и гворн добавил:

— Эти мальчик и девочка — твои родственники. Дальние. Сироты. Они пришли к тебе и принесли продукты. В пути намёрзлись. Помоги им.

Ему хотелось, чтобы слова его наложились на добрую волю старосты — так будет вернее. Детям нужна настоящая забота и доброе отношение, не на день или два — надолго. Заговор должен быть крепким.

Ещё в дальнейшем нужна будет приязнь маленькой общины. Староста, если захочет сможет убедить односельчан принять детей.

Если захочет…

Можно, конечно, дать денег, отобрав немного у офицера или солдат, но это проблемы не решит. Деньги могут взять, а сделают всё равно по-своему.

Он покусал разбитую губу, поморщился.

Какие слова найти? Как связать чужую волю, как выстроить новую реальность в чужой голове? Где эти точки опоры, на которые он сможет навесить цепочку слов?

Вот он стоит, посматривает на спящих с недоверием и признавать за своих не торопится — обузно.

— Дети выздоровеют и будут помогать вам. Как родные. Они вам будут как родные, — повторил он с нажимом.

— Это чьи ж они будут? — раздумчиво поинтересовался староста, будто прикидывая что-то.

— У тебя жена есть?

— Была. Померла в прошлому годе.

— Ну… это её родственники. Племянники. Двоюродные.

Староста оживился.

— У Мезы родни как сора в половодье. Ажно до Бруя. А эти-то из Горелых Выпасей. Тамошние что ни год горят.

— Да, их дома сгорели.

— То-то я чую — одёжа у них дымом пахнет. Эх, бедолажные! Хорошо, хоть припас прихватили. Экую тяжесть дотащить, да по зимнему времени, от самых Выпасей! А места-то у нас шальные, бедовые. Народ по лесам всякой, да волки шастают. Чудом дошли.

Староста цепким взглядом ещё раз скользнул по горке еды.

— Продукты можете брать и себе тоже. Только в первую очередь кормите детей.

— Мальчонку-то лихоманка треплет, — ответил староста, — а кто занеможет, тот и корки не сгложет. Много ль ему надоть?..Тут на всех хватит. Эх, родные вы мои, намаялись, натерпелися. Что ж приключилось-то? Ну, потом обскажете.

Плохо. Любопытен староста, будет вопросы задавать.

Ну да уж как-нибудь. Нестыковки на горячку спишут.

— Позаботьтесь о них.

Он чувствовал как наваливается усталость, как ускользает от него нить заговора. Тепло очага, надежда на близкое спасение сделали своё дело — голову повело, захотелось упасть на ту же лежанку, зарыться в лапник...

Он чуть не уснул стоя, под говорок неприметного старосты.

— Обзаботимся, ты не переживай, доброй ты человек. Для здоровья у нас баушка есть — любую хворь отведёт. Жичину с глаза зерном сводит — моргнуть не успеешь: нынче есть, а наутро уж и нет ничего, петух склевал. Ох! — схватился староста за рот. — Ты уж мил-человек про петуха-то не сказывай. Один он у нас, а без него куры не несутся. Охти мне! И про кур я тебе разболтал! Язык — разор! Заберут ведь! Уж не выдай нас, а? По дружбе! А мы супу ребятишкам сварим. Родные же. Как без супу здороветь?

— Не выдам, — рассмеялся гворн. У него отлегло от сердца. — Только укрой ребят, накинь на них шубейку какую, не пожалей.

— Шубейки-то наши на рыбьем меху, чего ловим — тем и кроем. — Он распахнул армячок, а там сермяжная рубаха да и только. — Попонку я им уделю, не обижу. Хорошая попонка, от Рыжика осталась. Уж вот был конь… Безответной, труженик… А разумной какой! Бывалоче, за узду ещё только возьмёшься, а он уж головой мотает, занет куды бечь...

Но он уже не слушал.

Плен, побои, ледяная дорога давали о себе знать. Он скрипнул зубами, пытаясь справиться со слабостью. Нужно идти.

Солдаты слишком долго одни. Офицер без присмотра.

Пора идти.

Надо решать как быть дальше.

***

Глоток острого колкого воздуха отрезвил. При виде толпы солдат вернулось чувство опасности, а с ним и чёткость мыслей. Он успел поймать некую куражливую, но удачную, как ему показалось идею.

Солдаты без всякого строя и порядка жались к командиру, а тот в нерешительности кусал ус, хмурился, пытаясь увязать неудачу, вдруг обрушившуюся на их отряд, потерю рабов, пропажу продуктов, которые они почему-то оставили крестьянам вместо того, чтобы отобрать у тех последнее — как оно и положено по природе. Да не последнее бы отняли! Он прекрасно помнил недавний случай, когда поджарив пятки вот такому гольтяшке выудил у него кроме оленьей ноги (браконьерничал, сволочь!) ещё и пять серебряков, зарытых в горшке под стеной. Вот бы так каждый раз! А то палишь, палишь, всё уже горелым мясом провоняет, а гад молчит, то есть не молчит, конечно, но тайников не выдаёт. Вот что жадность с людьми делает! Жену отдаст на поругание, детей не пожалеет, а деньгу свою зажмёт и не отдаст, хоть убей! Ну и убьёшь, бывало. А что с ним делать? Порочен бедный люд. Лжив, притворен и жаден.

— Кто слышит меня, поднимите руки, — раздался голос.

Луна уже не блистала так ярко над льдистой равниной. В наступившей полутьме гворн боялся не разобрать: кто слышит его, а кто нет, потому и отдал странный приказ..

Едва различимые в тусклом свете фигуры воздели руки. То ли молясь, то ли сдаваясь на милость...

Он обошёл их,убедился, что слышали все.

— Опустите руки. Слушайте. Продукты вы съели. С пленными приключилось вот что: прорвало затор на реке и смыло людей в промоину. Ушли они под лёд, все, до единого. А вы спаслись. Теперь возвращаетесь в замок.

Солдаты оживлённо загудели. Вот страху-то было! Затор на реке! Да как хлынет! И всех посмывало! Уж тут-то их вины никакой нет. Это плотогоны виноваты — оставляют свои брёвна, а река их не принимает… Вот так-то!

Офицер тоже приободрился. Его Светлость шкуру бы с него, с живого, спустил за такое упущенье. А тут уж — воля божья, с ней не поспоришь. Ушли в воду рабы, да и всё тут.

Отряд построился. Гворн, разжившийся полукафтаном и плащом, уселся в возок. Ноги пришлось обмотать солдатским тряпьём — запасных сапог ни у кого не нашлось — роскошь. С собою прихватил дю Геника и писаря — на всякий случай, чтоб были под рукой.

Возок тронулся, за ним потрусил привязанный конь дю Геника, дальше топали солдаты.

Медленно маленький обоз вполз в лес и исчез за деревьями.

Староста, вышедший из избёнки, проводил его ничего не выражающим взглядом, не торопясь прошёлся по снежному, истоптанному, в пятнах крови пятачку, наклонился, поднял разрезанную веревку, тронул валяющийся рядом чёрный камушек, но брать его в руки не стал.

Снова глянул вслед уехавшим.

Лес молчал. Только с дрогнувшей еловой лапы сыпался снежок.