Гвен Стейси:Перезагрузка

Глава 1

Нью Йорк…утро Гвен Стейси проснулась за три минуты до будильника.

Это всегда раздражало. Организм словно издевался: Смотри, я мог бы дать тебе поспать ещё три минуты, но нет, ты должна лежать и смотреть на потолок, пока цифры на телефоне не моргнут 6:30. Она ненавидела этот потолок. Белый, с одной трещиной, похожей на карту Австралии. Она разглядывала его уже два года.

За стеной всхрапнула младшая сестра. Гвен прислушалась - дыхание ровное, значит, ещё не проснулась. Есть шанс умыться без очереди.

Она села на кровати, свесила ноги. Пол был холодным, даже через носки. В коридоре пахло тостом, который отец, судя по всему, снова сжёг. Капитан Стейси умел раскрывать убийства, но не умел жарить хлеб. Это было забавно и грустно одновременно.

- Гвен! - раздался его голос из кухни. - У тебя пять минут, я подброшу тебя до школы, у меня смена через час!

- Иду! - крикнула она в ответ и поплелась в ванную.

Зеркало отразило лицо, которое она привыкла видеть каждый день: бледное, с кругами под глазами, которые даже тональный крем не скрывал, и платиновые волосы, вечно торчащие в разные стороны. Гвен попыталась пригладить их водой. Не помогло.

Ничего, - подумала она. - Шапка всё скроет.

Отец ждал у двери, сжимая в руке ключи от машины и недоеденный тост. Форма сидела на нём идеально, как всегда. Джордж Стейси был из тех полицейских, которые носят форму как вторую кожу.

- Ты не ела, - сказал он, глядя, как она натягивает рюкзак.

- Не хочу.

- Гвен…

- Пап, правда, не хочу. Я возьму кофе в школе.

Он вздохнул, но спорить не стал. Когда твоя жена в больнице, а дочь учится в выпускном классе, ты выбираешь битвы осторожно.

В машине было тепло. За окном проплывал Нью-Йорк - серый, влажный, октябрьский. Люди спешили по своим делам, закутанные в куртки и шарфы. Гвен смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. У каждого из этих людей есть свои проблемы, свои тревоги. Кто-то боится экзаменов, кто-то - увольнения, кто-то - болезни. А она боится, что маму выпишут слишком рано или слишком поздно.

- Ты чего такая грустная? - спросил отец, не поворачивая головы.

- Просто не выспалась.

- Опять за компом сидела?

- Эссе по литературе писала.

Он не поверил, но кивнул. Они подъехали к школе за пять минут до звонка. Гвен чмокнула отца в щёку, выскочила из машины и почти сразу влетела в Мэри Джейн Уотсон.

- Осторожнее, Стейси! - MJ поправила свою рыжую челку и улыбнулась. - Ты как метеорит. Несешься, ничего не замечая.

- Привыкай, - буркнула Гвен, поправляя лямку рюкзака.

Они вошли в школу вместе. Коридоры гудели - кто-то смеялся, кто-то зубрил, кто-то искал свой шкафчик. Всё как обычно. Гвен чувствовала себя лишней в этом шуме. Она была из тех, кто слушает, а не говорит. Наблюдает, а не участвует.

- Пойдем за кофе? - предложила MJ. - Мне нужна бодрость, иначе я усну на истории.

- Ты всегда спишь на истории.

- Потому что история скучная. Там все уже умерли, какой смысл?

Гвен не стала спорить. Они свернули в столовую, где стоял старый кофейный автомат. Он был ровесником школы, плевался кипятком и издавал звуки, похожие на кашель астматика.

Проблема номер один: школьный кофе - жидкая пластмасса, которая пахнет орехами и пластиком как не странно.

Гвен взяла стаканчик, сделала глоток и поняла, что совершила ошибку. Напиток обжёг язык, а потом оставил послевкусие, похожее на жженую резину.

- Это ужасно, - сказала она.

- Это бесплатно, - возразила MJ, с удивительной лёгкостью поглощая свой кофе.

- Это бесплатное ужасное.

- Добро пожаловать в старшую школу.

Они сели на подоконник в коридоре второго этажа. Отсюда было видно, как ученики спешат на первый урок, как учителя поправляют очки и как за окном начинается мелкий противный дождь.

Мэри Джейн отставила свой стаканчик и повернулась к Гвен.

- Слушай… твоя мама как?

Гвен отвела взгляд. Она уставилась на кафель пола, на трещину, похожую на ту, что на потолке у неё дома.

- Нормально. Сегодня выписывают.

- Ага. «Нормально». Я знаю твоё «нормально», оно означает «я не хочу об этом говорить, отвали, но не обижайся».

- Тогда зачем спрашиваешь?

- Потому что я хороший друг, - MJ развела руками. - И потому что ты выглядишь как зомби. Ты спала вообще?

Гвен открыла рот, чтобы соврать, но передумала. Какая разница? MJ всё равно раскусит.

- Часа три, - призналась она. - Писала эссе по литературе и потом ещё залипла на ютубе. Знаешь, там есть видео, как парень пытается сьесть суп вилкой ахах. Я досмотрела до конца.

- Пхпх, это симптом депривации сна, - кивнула MJ. - Лечится пиццей после школы. Я заказываю, ты приносишь деньги.

- А моё мнение?

- Твоё мнение - что ты хочешь пиццу, просто ещё не поняла этого.

Гвен не стала спорить. Потому что MJ была права, а спорить с MJ - это как спорить со стеной. Стена, кстати, чаще уступает.

В этот момент по громкой связи что-то прохрипело. Гвен разобрала только «внимание» и «мистер Ларсен», но этого хватило, чтобы сердце пропустило удар.

Мистер Ларсен - школьный советник по профориентации. И он, судя по всему, снова нацелился на неё.

- Стейси, Гвендолин, пройдите в кабинет 204.

- О, боже, - простонала Гвен. - Только не это. Он снова будет предлагать мне летнюю стажировку в каком-то страховом фонде.

- Иди, иди, - MJ легонько толкнула её плечом. - Может, там печеньки будут.

- Ты думаешь только о еде.

- Я расставила приоритеты.

Кабинет 204 пах старыми журналами и мужским дезодорантом, которым мистер Ларсен пытался перебить запах своего обеда. Сам мистер Ларсен был похож на дружелюбного таксу: длинное лицо, грустные глаза и привычка наклонять голову, когда слушал.

- А, Гвен! - он жестом пригласил её сесть. - Рад тебя видеть. Как успехи?

- Нормально, - сказала Гвен и сразу поняла, что совершила ошибку. Потому что «нормально» от Гвен Стейси для учителей означало «спроси меня ещё раз, я сейчас тресну».

- Ты знаешь, я просматривал ваши с классом анкеты по профориентации, - он пододвинул к ней какой-то буклет. - И у меня есть предложение.

Гвен посмотрела на буклет. «Оскорп - наука, которая меняет будущее.

- Стажировка, - уточнил Ларсен. - Платная, между прочим. Твои оценки по химии и биологии выше среднего, а у меня есть знакомый в отделе генетических исследований.

- Генетических?

- Да. Они там всякое с ДНК делают. Пауки, там, растения. Серьёзная работа.

Гвен хотела сказать «нет». У неё и так голова шла кругом: школа, мама в больнице, младшая сестра, которую нужно забирать из садика, потому что отец вечно на дежурстве. Плюс группа (The Mary Janes, дурацкое название, придуманное MJ, но деваться некуда). Плюс она вообще не уверена, что хочет связывать жизнь с биологией. Но слово «платная» ударило точно между глаз.

- Сколько платят? - спросила она, ненавидя себя за этот вопрос.

Ларсен назвал сумму. Гвен присвистнула.

- И я просто прихожу и… что? Мою пробирки?

- Ну, начнёшь с малого. Но, Гвен, это шанс. Такое раз в жизни бывает.

Гвен взяла буклет. На обороте была фотография улыбающегося мужика в очках. «Доктор Майлз Уоррен - ведущий специалист». Выглядел он как человек, который однажды попробует клонировать овцу, а потом случайно создаст армию мутантов.

«Ладно, - подумала Гвен. - Паук - это не страшно. Это просто животное. Сколько проблем может быть от одного паука?»

Она засунет этот вопрос в список «вещей, о которых я пожалею».

Через два дня она стояла перед стеклянными дверями Оскорпа и чувствовала себя самозванкой.

Охрана выдала ей временный пропуск с её дурацкой школьной фотографией - глаза красные, волосы торчат в разные стороны. Гвен спрятала пропуск в карман джинсов и пошла по коридору, стараясь не пялиться по сторонам.

Здание было слишком чистым. Слишком тихим. Даже лампы гудели как-то вежливо, будто извинялись.

- Мисс Стейси?

Гвен обернулась. Перед ней стояла девушка чуть старше неё - в белом халате, с планшетом в руках и таким выражением лица, будто она уже всё про тебя поняла и разочарована.

- Я Сьюзан. Ассистент доктора Уоррена. Пойдёмте, я покажу ваше рабочее место.

- Приятно познакомиться, - сказала Гвен.

- Вы так думаете? - Сьюзан даже не улыбнулась.

Они прошли через несколько дверей с кодовыми замками. Гвен попыталась запомнить маршрут - налево, потом прямо, потом мимо кулера с водой, который выглядит как космический корабль. В отделе генетики пахло антисептиком и чем-то сладким, как переспелая груша.

- Вот, - Сьюзан указала на маленький стол в углу. - Здесь будете сортировать образцы. Ничего не трогать без перчаток. Ничего не нюхать. Если увидите, что что-то светится - не паниковать, просто позвать меня.

- А что здесь светится?

- Вы узнаете.

Сьюзан ушла, оставив Гвен одну с горой пробирок. Внутри каждой было что-то зелёное или синее. На этикетках - коды: AV-484, X-1109, SP-513.

SP. Spider.

Гвен надела перчатки. Взяла пробирку SP-513 и поднесла к свету. Внутри плавала крошечная фиолетовая субстанция, похожая на желе. На дне что-то шевелилось.

- Это живое? - спросила она пустоту.

Пустота не ответила. Зато ответил низкий гул, похожий на жужжание трансформатора. Гвен подняла глаза.

Над её столом, на полке, стояла клетка. Металлическая, с мелкой сеткой. Внутри - ничего. Но на сетке висела табличка: «Осторожно. Биологический риск. Не открывать».

Гвен встала и заглянула в клетку.

- Там пусто, - сказала она громче, чем планировала.

В этот момент чья-то рука легла ей на плечо, и Гвен подпрыгнула так высоко, что чуть не сбила лампу.

- Тихо-тихо, - раздался мужской голос. - Я просто проверяю.

Перед ней стоял доктор Уоррен. С фотографии он казался милым. Вживую - тоже, но с лёгким оттенком «я забыл поесть и теперь буду изобретать монстров».

- Вы новенькая стажёрка? - спросил он, поправляя очки. - От Ларсена?

- Да, сэр.

- Зовите меня Майлз. Или доктор Уоррен. Или «эй, ты». Главное, чтобы вы не звали меня «профессор». Я не профессор, я просто человек, который любит тратить деньги организации на всякую научную ерунду.

Гвен не поняла, шутит он или нет.

- Так, - он хлопнул в ладоши. - У нас сегодня вскрытие образца. Тот паук, что вы ищете, - он кивнул на клетку, - сбежал вчера.

- Сбежал? - Гвен моргнула. - Паук сбежал?

- Точно. Мы думали, он задохнётся в вентиляции, но он, кажется, жив. Радиоактивные пауки - они живучие. Как тараканы, только с восемью ногами.

Гвен решила, что ей всё это снится.

- Вы сказали «радиоактивный»?

- Ах да, - Уоррен достал из кармана какой-то маленький счётчик Гейгера и щёлкнул им. - Не переживайте, дозы маленькие. Если он вас укусит, вы не станете Халком. Максимум - отрастёте лишнюю пару рук.

- Это шутка?

- Шутка, - кивнул Уоррен и улыбнулся. - Надеюсь.

Остаток дня прошёл странно. Гвен сортировала пробирки, заполняла таблицы в экселе и пыталась не думать о том, что где-то в здании бегает радиоактивный паук размером с её ладонь.

Она ушла в полвосьмого, когда охрана уже начала коситься. Забрала рюкзак, надела наушники и вышла через чёрный ход, как велела Сьюзан (Парадный только для важных людей, а вы пока сортируете пробирки).

Улица встретила её дождём. Холодным, октябрьским, тем самым, который забирается под куртку и делает всё вокруг серым.

Гвен достала зонт (чёрный, сломанный, потому что нормальных зонтов у неё никогда не было) и пошла к метро.

В голове крутилась дурацкая мысль: «А что, если бы меня укусил паук?». Ей стало смешно. Она представила, как прилипает к потолку в классе, а мистер Ларсен ставит ей двойку за поведение.

- Глупо, - сказала она вслух. - Абсолютно глупо.

Она уже почти дошла до станции, когда вспомнила, что забыла на столе свою зарядку для телефона. Ту самую, которая единственная работала без сбоев.

- Чёрт.

Гвен развернулась и пошла обратно. Охрана уже знала её в лицо, поэтому пустила без вопросов. Только хмыкнули: Опять?.

Коридоры Оскорпа в восемь вечера выглядели как декорации к фильму ужасов. Лампы мигали. Где-то капала вода. Эхо шагов разносилось так, будто за тобой шли трое.

Гвен поднялась на четвёртый этаж, прошла к лаборатории, открыла дверь своим временным ключ-картой.

- Зарядка, зарядка, - бормотала она, шаря рукой под столом.

Она нашла её. Чёрный провод, блютус не блютус, древний девайс. Сунула в карман.

И тут услышала шорох.

Тихий. Шелестящий. Будто кто-то водил лапками по пластику.

Гвен медленно подняла голову.

На потолке, прямо над ней, сидел паук.

Он был красивым и отвратительным одновременно. Бирюзово-синий, с длинными тонкими лапами, и брюшко у него пульсировало тусклым зелёным светом. Размером с мужскую ладонь. Или больше.

- Ой, - сказала Гвен.

Паук посмотрел на неё. У него было восемь глаз, и каждый, казалось, оценивал её глупость.

- Ты же тот самый, да? - спросила она шёпотом. - Радиоактивный? Который сбежал?

Паук не ответил. Он просто разжал лапки и прыгнул.

Гвен вскрикнула, отшатнулась, споткнулась о стул и рухнула на пол как мешок картошки. Паук приземлился на её правую руку - точно между большим и указательным пальцами. Там, где кожа тонкая, а кость чувствуется, если нажать.

Она почувствовала укол. Не как укус пчелы - острее. Как будто иголку вставили под ноготь и провернули.

- А-а-а, - выдохнула Гвен. - Отвали!

Она с силой стряхнула паука. Тот ударился о стену, оставив мокрый след, и исчез в темноте под шкафом.

Гвен осталась сидеть на полу, глядя на свою руку.

В месте укуса краснела маленькая точка. Не кровоточила. Но вокруг неё кожа начала… меняться. Сначала порозовела, потом побледнела, потом стала почти прозрачной. Гвен видела свои вены. Они светились.

- Нет, - сказала она. - Нет, нет, нет.

Она вскочила, подбежала к раковине, сунула руку под холодную воду. Стало только хуже. Прозрачность расползалась вверх по предплечью, как чернила в воде. И вены горели зелёным.

- Доктор Уоррен! - крикнула она. - Эй! Кто-нибудь?

Никто не пришёл.

Гвен подняла глаза на зеркало над раковиной. Она выглядела как обычно: бледная, круги под глазами, платиновые волосы сбились в колтун. Но её зрачки - они были огромными. Как у кошки в темноте.

- Я превращаюсь в ошибку науки, - прошептала она. - Папа убьёт меня.

И тут она услышала. Не ушами. Кожей.

Сердцебиение охранника на первом этаже. Дыхание мыши в вентиляции. Скрип половицы в коридоре за три комнаты от неё.

Мир стал слишком громким.

Гвен упала на колени, схватилась за голову и зажмурилась. Всё внутри жгло. Потом - резко отпустило. Стало тихо.

Она открыла глаза.

Её пальцы прилипли к кафельному полу.

- Чёрт, - сказала она с уважением к себе. - Чёрт-чёрт-чёрт.

Она попыталась оторвать руку. Не получилось. Пришлось снимать пальцы по одному, как пластырь. Каждый издавал мерзкий звук - «чпок».

Когда она наконец поднялась, часы на стене показывали 20:14.

Гвен посмотрела на свою ещё светящуюся руку. Потом на дверь. Потом на потолок, где минуту назад сидел паук.

- Ладно, Стейси, - сказала она вслух, пытаясь, чтобы голос не дрожал. - Главное - не паниковать.

Она сунула зарядку в карман, поправила рюкзак и вышла из лаборатории.

В коридоре она заметила, что стены кажутся почти живыми. Она слышала их структуру на молекулярном уровне. Или ей просто казалось.

Домой она ехала в метро, прижавшись спиной к вагону и стараясь ни до чего не дотрагиваться. Потому что пальцы липли ко всему. К поручням, к стеклу, к куртке случайного парня, который на неё обиделся.

- Извините, - сказала Гвен, отдирая ладонь от его плеча.

- У вас клей на руках, что ли? - спросил он подозрительно.

- Что-то вроде того.

Она вышла на своей станции, поднялась наверх и вдохнула холодный воздух. Рука больше не светилась. Но внутри, в груди, пульсировало ощущение, будто она выпила литр кофе, съела три шоколадки и только что выиграла в лотерею.

- Ты справишься, - сказала она себе. - Ты справишься. Это пройдёт. Это просто аллергия на радиоактивных членистоногих.

Она достала телефон. Пять пропущенных от MJ.

«ГДЕ ТЫ» «ПИЦЦА ОСТЫЛА» «СКОЛЬКО МОЖНО»

Гвен написала: «Задерживаюсь. Меня укусил паук. Шучу. Или нет»

MJ ответила через три секунды: «Дурочка. ПИЦЦА СТЫНЕТ»

Гвен убрала телефон, подняла воротник куртки и пошла домой. Под ногами скрипел мокрый асфальт. Где-то вдалеке выла сирена.

Она знала, что завтра нужно будет вернуться в Оскорп. Сделать вид, что ничего не случилось. Спросить у доктора Уоррена, могут ли от пауков быть побочные эффекты.

Но сегодня - сегодня она просто хочет съесть холодную, заветренную пиццу, лечь на диван и не думать о том, что её ДНК, возможно, сейчас переписывается на ходу.

Гвен Стейси открыла дверь подъезда и шагнула в темноту.

Глава 2

Подъезд пах капустой, кошками да и вообще подъезд грустно выглядит.

Гвен прислонилась спиной к холодной стене лифта и выдохнула. Рука больше не светилась. Пальцы перестали липнуть к одежде. Внутри всё ещё гудело, но уже не так, как в лаборатории. Скорее как после трёх банок энергетика: вроде бодр, но знаешь, что рано или поздно рухнешь.

Лифт дёрнулся на третьем этаже и замер. Гвен вышла в коридор, пошла к двери своей квартиры и услышала голос отца ещё до того, как вставила ключ.

- …нет, я не говорю, что она вручает мне отчёты каждую неделю, но она могла бы хотя бы звонить, когда задерживается. Да, я понимаю, что у неё экзамены. Но, Джек, ты бы видел её глаза - она похожа на панду, которая переживает кризис среднего возраста.

Гвен закатила глаза. Папа разговаривал по телефону с дядей Джеком. Единственным человеком, которому он жаловался на неё, не чувствуя себя плохим отцом.

Она постучала, чтобы не врываться внезапно, и вошла.

- О, вот она, - сказал Джордж Стейси в трубку. - Живая, не ограбленная. Давай, пока. - Он сбросил вызов и посмотрел на Гвен. - Ты где была?

- На стажировке, пап. Я же говорила.

- До восьми вечера?

- Там много работы. Пробирки сами себя не сортируют.

Отец прищурился. Он был полицейским двадцать лет и умел отличать правду от лжи по движению бровей. Гвен знала это. Поэтому она смотрела ему прямо в глаза и не моргала.

- Ладно, - сказал он наконец.

- Разогрей себе ужин. Мама звонила, сказала, что её выписывают завтра утром. Я заберу.

- Я поеду с тобой.

- Школа?

- Пропущу первый урок. Мистер Ларсен отпустит, если скажу, что это семейные обстоятельства.

Отец кивнул, но что-то в его лице дрогнуло. Гвен поняла: он благодарен. Просто не умеет говорить такие вещи.

Она прошла на кухню, открыла холодильник. Там лежала холодная пицца, которую MJ, видимо, заказала и оставила у них. Гвен отрезала кусок, сунула в микроволновку и прислонилась к столешнице.

И тут её пальцы - именно те, на которых был укус - мягко, но неотвратимо прилипли к столешнице.

- Что за… - Гвен дёрнула руку. Ничего. Прилипла намертво, будто приклеилась суперклеем.

Микроволновка запищала. Гвен стояла, прилипнув к столу, с куском пиццы в другой руке, и чувствовала себя полной идиоткой.

- Пап? - позвала она тихо.

- Да?

- Ничего. Всё нормально.

Она закрыла глаза и попыталась расслабить пальцы. Представила, как они отклеиваются. И - о чудо - раздалось тихое «чпок», и рука освободилась.

Гвен выдохнула. Взяла пиццу, села за стол и сделала вид, что ничего не произошло. Отец вошёл на кухню спустя минуту, налил себе кофе и сел напротив.

- Ты какая-то бледная, - заметил он.

- Всегда такая.

- Нет, сегодня особенно. Ты не заболела?

- Пап, я просто устала. И Вообще у меня этот… ПМС. Можно я пойду спать?

- Охх, да, конечно…Иди. Завтра рано вставать.

Гвен встала, убрала тарелку в раковину и пошла в свою комнату. По пути заглянула к сестре - та спала, раскинувшись звёздочкой, слюнявя подушку. Маленькая, беззащитная, с косичками. Гвен поправила одеяло и тихо закрыла дверь.

В своей комнате она рухнула на кровать, не снимая джинсов. Потолок с трещиной в виде Австралии смотрел на неё сверху.

- Ты в порядке? - спросила она у потолка.

Потолок не ответил. Зато ответило что-то внутри неё. Глухой, низкий гул. Как реактивный двигатель где-то далеко. Или как ультразвук, который она не должна была слышать.

Гвен закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

Утро началось с вопля.

- ГВЕН! Я НЕ МОГУ НАЙТИ СВОИ НОСКИ!

Это была Хелен, семь лет, главный террорист семьи Стейси.

Гвен открыла один глаз. Часы показывали 6:15. Она спала пять часов. Маловато, но терпимо.

- Второй ящик комода, - прохрипела она в подушку. - Розовые.

- ТАМ НЕТ РОЗОВЫХ!

Гвен встала, прошла в комнату сестры, открыла ящик и достала розовые носки с единорогами.

- Вот. Они тут. Ты просто не смотрела.

Хелен надула губы: - Ты их спрятала.

- Да, я прихожу ночью, краду твои носки и прячу их на самом видном месте. Потому что мне больше нечем заняться.

- Ты странная.

- Это семейное.

Гвен пошла умываться. В зеркале - всё та же бледная морда, всё те же круги под глазами. Но зрачки - она присмотрелась - зрачки были чуть больше обычного. И, кажется, реагировали на движение быстрее.

Она поднесла руку к краю раковины. Подумала о прилипании. Пальцы мягко приклеились к керамике.

- Отлично, - прошептала она. - Просто отлично.

Она отклеилась, умылась, оделась и вышла на кухню. Отец уже сидел за столом с тостом и газетой (да, он всё ещё читал бумажные газеты, как пещерный человек).

- Ты сегодня в Оскорп? - спросил он, не поднимая головы.

- Да. Но сначала с тобой в больницу.

- Хорошо.

Гвен налила себе кофе. Сделала глоток. Вкус вдруг стал другим - она чувствовала каждую ноту: горечь, кислоту, дешёвый обжаренный цикорий. Это было странно. Раньше она пила кофе и просто знала, что он горький. Теперь она видела его химический состав.

- Ты уставилась в кружку, - заметил отец.

- Задумалась.

- О чём?

- О молекулах.

- Нормальные подростки задумываются о мальчиках.

- Пап, пожалуйста.

Он поднял руки в примирительном жесте. - Молчу.

В больницу они поехали в тишине. Гвен смотрела в окно на прохожих и ловила себя на мысли, что слышит их разговоры. Не слова целиком, а обрывки, часто и громко, как будто радио переключали между станциями.

«…а он сказал, что я не права, и тогда я…» «…молоко купить, яйца, и не забыть про…» «…если ты ещё раз опоздаешь, я уволю…»

Гвен зажала уши ладонями.

- Опять голова болит? - спросил отец.

- Ага.

Он включил подогрев сидений. Гвен не стала объяснять, что подогрев тут не поможет.

Мама выглядела лучше, чем неделю назад. Конечно, она всё ещё была бледной, и под глазами залегли тени, но она улыбалась - настоящей улыбкой, не той дежурной, которой улыбаются медсёстрам.

- Привет, моя хорошая, - сказала она, когда Гвен вошла в палату.

- Привет, мам.

Они обнялись. Гвен вжалась лицом в мамино плечо и почувствовала, как в груди отпускает. Тот самый узел, который был завязан три недели назад, когда маму положили в больницу, наконец-то начал распускаться.

- Ну как ты? - спросила мама, отстранившись. - Выглядишь уставшей.

- Все так говорят.

- Потому что это правда.

Гвен пожала плечами. Она не хотела говорить про укус. Не хотела говорить про светящиеся вены и липкие пальцы. Она хотела просто побыть здесь, в палате с казёнными стенами и запахом хлорки, и сделать вид, что мир не сошёл с ума.

Отец подписал бумаги, собрал вещи, и они втроём вышли к машине. Мама опиралась на Гвен сильнее, чем на мужа. Гвен не возражала.

- Расскажи про стажировку, - попросила мама, когда они выехали на дорогу.

- Скучно, - ответила Гвен. - Пробирки, таблицы, один чудаковатый учёный.

- Чудаковатый - это хорошо или плохо?

- Пока не поняла.

Мама улыбнулась. - Держись от чудаков подальше. Я вышла замуж за одного, знаю, о чём говорю.

Отец сделал вид, что не слышал.

В школу Гвен приехала ко второму уроку. Первый она пропустила по уважительной причине («маму выписали» звучало убедительнее, чем «меня укусил радиоактивный паук, и я теперь прилипаю к мебели»).

MJ встретила её у входа с чашкой кофе.

- Держи. Ты нужна мне живой.

- Спасибо, - Гвен взяла чашку и сделала глоток. Кофе снова показался ей химическим коктейлем. Она подавила желание выплюнуть.

- Ты странно смотришь на кофе, - заметила MJ.

- Просто задумалась.

- Ты уже сегодня дважды задумалась за последние пару часов.

Они пошли по коридору. Гвен старалась ни к чему не прикасаться голыми руками. Рюкзак висел на плече, пальцы сжаты в кулаки. Она чувствовала, как вибрируют полы под ногами, как где-то далеко смеются девчонки, как в кабинете химии взвешивают реактивы.

- Ты точно в порядке? - спросила MJ.

- Да. Недосып.

- Ты говоришь «недосып» так, будто это диагноз.

- Это диагноз, поверь.

На уроке истории Гвен сидела и смотрела на доску, но не видела её. Она изучала текстуру мела, микротрещины на поверхности, пыльцу, застрявшую в углах. Её зрение стало слишком… детальным. Она видела вещи, которые не должна была видеть.

Мистер Харрисон рассказывал про Гражданскую войну. Гвен слышала его сердцебиение. Оно было ровным, спокойным, как у человека, который делает одно и то же уже двадцать лет и не планирует останавливаться.

Она зажала уши руками.

- Мисс Стейси, вам плохо? - спросил Харрисон.

- Немного голова кружится. Можно выйти?

- Идите.

Гвен вышла в коридор, прислонилась к стене и зажмурилась. Мир вокруг гудел. Слишком громко, слишком ярко, слишком быстро. Она дышала медленно, считая до десяти.

Потом - резко - всё стихло. Наступила тишина. Не та тишина, когда просто нет звуков, а та, когда звуки есть, но они не давят. Гвен открыла глаза.

На стене, напротив неё, сидела муха. Гвен смотрела на неё и вдруг поняла, что знает, куда та полетит. Знает траекторию. Как в замедленной съёмке.

Муха взлетела. Гвен бездумно выбросила руку вперёд - и поймала её.

Зажала между пальцами. Живую. Не прибила, не раздавила - просто поймала.

- Ох, - выдохнула она и разжала пальцы. Муха улетела, явно пребывая в шоке.

Гвен посмотрела на свою руку. На место укуса - маленькая точка, почти зажившая.

- Ты идиотка, - сказала она себе. - Ты полная идиотка.

Она пошла в туалет, закрылась в кабинке и минут пять просто сидела на крышке унитаза, глядя в одну точку.

Ладно, - подумала она. - Паук. Радиоактивный. Укусил. Теперь я ловлю мух голыми руками и прилипаю к столам. Что дальше? Я отращу ещё четыре руки?

Она вздохнула, вышла из кабинки и посмотрела на себя в зеркало.

- Ты справишься, - сказала она своему отражению. - Или не справишься. Но хотя бы попытайся.

После школы Гвен пошла на стажировку, потому что не могла позволить себе пропустить оплачиваемый день. Доктор Уоррен встретил её у входа с чашкой кофе и растрёпанными волосами.

- А, наша стажёрка! - воскликнул он. - Жива, здорова? Прошлый паук не нашёлся, кстати.

- Какой паук? - спросила Гвен с максимально невинным лицом.

- Радиоактивный. Который сбежал. Вы его не видели?

- Нет.

- Жаль. Он довольно симпатичный, если не считать того, что он может изменить вашу ДНК.

Гвен внутренне сжалась, но внешне осталась спокойной.

- Доктор Уоррен, а какие у этого паука… ну, эффекты? Если он кого-то укусит?

Уоррен почесал затылок. - Теоретически? Несколько дней лихорадка, тошнота, галлюцинации. Потом, возможно, необратимые изменения в нервной системе. А почему вы спрашиваете?

- Просто интересно, - сказала Гвен. - Вдруг он кого-то укусит из персонала.

- Да бросьте, - Уоррен рассмеялся. - От укуса паука скорее всего человек погибнет или получит неизлечимые болезни.

Гвен выдавила улыбку. - Точно. Конечно….вы абсолютно правы…

Она пошла к своему столу, сортировать пробирки, и весь день старалась не касаться ничего металлического голыми руками. Потому что пальцы прилипали к нержавейке.

Вечером она сидела на кухне, пила чай и делала вид, что слушает, как отец рассказывает про ограбление банка.

- …и этот придурок в маске выбегает, а я ему: «Стоять!», а он: Не стреляйте, я первый раз!

-Представляешь? Первый раз ограбил банк и уже попался.

- Представляю, - сказала Гвен.

Отец посмотрел на неё. - Ты сегодня сама не своя. Что случилось?

- Ничего.

- Гвен, я полицейский. Я чую ложь за версту.

- Правда, ничего. Просто устала.

Отец вздохнул, допил кофе и встал.

- Ладно. Я спать. Завтра рано на дежурство. Ты закроешь дверь?

- Закрою.

Он ушёл. Гвен осталась одна на кухне, разглядывая свою правую руку. Точка от укуса почти исчезла. Только тонкое белое пятнышко, как шрам от старого прыща.

- Что мне с тобой делать? - спросила она у руки.

Рука не ответила.

Гвен решила провести эксперимент. Она подошла к стене, прижала ладонь к обоям и подумала о прилипании. Пальцы приклеились мгновенно.

Она попробовала подтянуться. Получилось. Легко. Слишком легко.

Тогда она сделала шаг вверх. Нога прилипла к стене. Ещё шаг. Ещё.

Гвен Стейси стояла на стене своей кухни, в носках, перпендикулярно полу, и смотрела сверху на стол, который только что казался нормальным.

- Офигеть, - прошептала она.

Она прошла по стене до самого потолка, повисла вниз головой и посмотрела на перевёрнутую комнату. Кровь не приливала к голове. Чувство равновесия было идеальным.

- Я на потолке, - сказала она вслух, просто чтобы убедиться, что это не сон. - Я, Гвен Стейси, стою на потолке.

Она спустилась вниз, отклеилась от стены и села на пол, обхватив колени руками. Сердце колотилось где-то в горле.

- Ладно, - сказала она. - Ладно. Это реально. Меня укусил радиоактивный паук, и теперь я могу ходить по стенам. И у меня сверхчувствительность. И я ловлю мух.

Она помолчала.

- Это самый странный вторник в моей жизни.

Телефон завибрировал. Сообщение от MJ.

«Завтра репетиция в 16:00. Не опаздывай, а то я тебя ударю барабанной палочкой»

Гвен набрала ответ: «Приду. Даже если прилипну к полу»

«Ты странная. Споки»

Гвен убрала телефон, встала, выключила свет на кухне и пошла в свою комнату. По пути она случайно прилипла к дверной ручке и потратила три секунды, чтобы отклеиться.

В постели она лежала и смотрела в потолок с трещиной, которая теперь казалась не просто трещиной, а целым ландшафтом - с горами, долинами и микроскопическими колониями бактерий.

- Завтра, - сказала она себе. - Завтра я разберусь.

Глава 3

Гвен Стейси никогда не считала себя утренним человеком. Но после укуса радиоактивного паука она стала совсем не утренним человеком. Потому что по утрам её организм вёл себя как подросток, которому сказали убраться в комнате: сопротивлялся, бухтел и делал всё через силу.

Проблема номер один - руки.

Она проснулась от того, что её правая ладонь прилипла к подушке. Не просто прилипла, а врослась, будто подушка была сделана из двустороннего скотча. Гвен дёрнулась - подушка поехала за рукой.

- Отклейся, - прошептала она, шлёпая себя по запястью свободной левой рукой. - Ну пожалуйста. Я не хочу менять постельное бельё каждый день.

Подушка не слушалась. Пришлось закрыть глаза, сосредоточиться и представить, как пальцы расслабляются. «Чпок» - и рука свободна. На наволочке осталась белая полоска от натянутых ниток.

- Чёрт, - сказала Гвен, разглядывая дырку. - Теперь мама спросит. А что я скажу? Ай ладно, что-нибудь наплету ей.

Она села на кровати. За окном было серо и сыро. Октябрь в Нью-Йорке - это когда дождь идёт каждые три часа, а между дождями дует ветер, который забирается под куртку и щиплет за рёбра.

Из кухни доносился запах блинов. Мама вернулась из больницы и, похоже, решила отпраздновать это кулинарным подвигом. Гвен сунула ноги в тапки (не прилипли - уже прогресс) и поплелась на запах.

Мама стояла у плиты в старом халате, с завязанными волосами. Она всё ещё была бледной, но улыбалась. Сковородка шипела.

- Привет, соня, - сказала она, не оборачиваясь. - Ты проспала будильник.

- Я не спала, я сражалась с подушкой. И подушка победила.

- Мило. Садись, ешь.

Гвен села за стол. Рядом уже сидела Хелен, сестрёнка, и с энтузиазмом поливала свои блины сиропом так, что сироп был везде, кроме блинов.

- Ты похожа на панду, - заявила Хелен, глядя на Гвен.

- Спасибо, ты так мила.

- У панд тёмные круги под глазами. И они ленивые.

- Я не ленивая, я уставшая. Это разные вещи.

Мама поставила перед Гвен тарелку с блинами и посмотрела на неё с тем особенным материнским выражением, которое означало «я знаю, что ты что-то скрываешь, но подожду, пока ты сама расскажешь».

Гвен сделала вид, что не заметила.

Она взяла вилку. Пальцы сжались на металле. Вибрация. Лёгкая, едва заметная. Гвен чувствовала, как атомы железа танцуют под давлением её хвата. Она ослабила хватку, но вилка всё равно начала гнуться.

- Гвен, - сказала мама. - Вилка.

- А?

- Она… изгибается.

Гвен посмотрела на вилку. Та и правда стала похожа на банан. Она быстро положила её на стол и накрыла салфеткой.

- Бракованная партия, - сказала она. - Наверное, китайские.

Мама прищурилась, но ничего не сказала. Хелен доела свои блины и начала строить из них замок.

Гвен доела руками. Это было безопаснее.

Школа встретила Гвен запахом казённого кофе и чьей-то дезодорантной катастрофой в раздевалке. Она шла по коридору, сжимая руки в карманах толстовки, чтобы случайно не прилипнуть к чьему-нибудь шкафчику.

- Стейси!

Она обернулась. Сзади шёл Питер Паркер. Съёжившийся, с рюкзаком на обеих лямках и неизменными очками, которые вечно сползали на кончик носа. Гвен знала его с начальной школы. Они никогда не были близкими друзьями - она была в группе с MJ, он сидел в первом ряду и поднимал руку, когда учитель задавал вопрос. Но относился он к ней нормально. Не подкалывал. Не заигрывал. Просто был.

- Привет, Пит, - сказала Гвен.

- Ты вчера пропустила половину дня. Мистер Харрисон сказал, что ты заболела. Ты заболела? - он запнулся, поправил очки. - Выглядишь нормально. То есть не нормально, а просто… не больно. То есть ты выглядишь здорово, но я не в том смысле…

- Пит, дыши, - Гвен усмехнулась. - Я в порядке. Просто… семейные дела.

- А, - кивнул он. - Понятно.

Они пошли вместе по коридору. Гвен заметила, что Питер смотрит на неё как-то странно. Не как парень на девушку (она в этом разбиралась плохо, но вроде нет), а как учёный на образец.

- Ты чего уставился? - спросила она.

- Ничего. Просто… у тебя странный цвет глаз сегодня.

Гвен моргнула. - Что?

- Ну, они… ярче, что ли. И зрачки больше. Ты не носишь линзы?

- Нет. Спала мало, вот зрачки и расширились.

Питер хотел что-то сказать, но в этот момент мимо них пронёсся Тони - местный хулиган, который вечно кого-то толкал. Он врезался в девушку с подносом, поднос полетел вверх, еда посыпалась в воздухе, и стакан с соком полетел прямо в сторону Питера.

Время замедлилось.

Для всех, кроме Гвен.

Она увидела траекторию стакана, рассчитала точку приземления (точно на голову Питера), и, сама не понимая как, её рука выстрелила вперёд. Пальцы сомкнулись на стакане за миллиметр до того, как он разбился бы об очки Паркера.

Сок чуть-чуть плеснул, но основная масса осталась внутри.

- Ух ты, - сказал Питер, глядя на стакан, зажатый в руке Гвен. - Это было… быстро.

- Реакция, - ответила Гвен, ставя стакан на ближайшую полку. - Я занималась… теннисом.

- Ты ненавидишь теннис. Ты сама говорила, что теннис - это игра для людей, которым скучно жить.

- Передумала.

- Всё за одну ночь?

Гвен почувствовала, как пот выступает на спине. Питер был слишком наблюдательным для человека, который вечно упирался лбом в закрытую дверь.

- Слушай, Пит, мне нужно к шкафчику. Увидимся на биологии, - сказала она и быстро ушла, оставив его стоять с открытым ртом.

За углом она прислонилась к стене и выдохнула. Сердце колотилось так, что, кажется, его было слышно в соседней школе.

- Ты тупая, - прошептала она себе. - Ты сверхтупая. Нельзя так себя выдавать.

Но стакан она всё-таки поймала. Чёрт, это было круто.

Урок биологии Гвен ненавидела, потому что в кабинете пахло формальдегидом и потому что мистер Харрисон (да, тот же, что вёл историю - универсальный учитель на полставки) считал, что шутки про лягушек - это вершина юмора.

- Итак, класс, сегодня мы начинаем тему генетических мутаций, - сказал Харрисон, потирая руки. - Кто мне скажет, что такое мутация?

Питер Паркер, разумеется, уже тянул руку, глядя на учителя как собака на кусок колбасы.

- Да, Паркер? - кивнул Харрисон.

- Мутация - это изменение последовательности ДНК, вызванное внешними или внутренними факторами. Оно может быть нейтральным, вредным или полезным. Например, устойчивость к ВИЧ у некоторых людей - это полезная мутация.

- Отлично. А теперь пример вредной мутации?

- Синдром Дауна, гемофилия..

- Отлично Пит, молодец.

Гвен в этот момент не слышала ничего. Она была в себе, в своих мыслях. Она сидела за партой, сжавшись в комок, и смотрела на свою правую руку, на то самое белое пятнышко между пальцами. Ей казалось, что пятнышко увеличилось. Или просто показалось.

- Мисс Стейси, вы побледнели, - заметил Харрисон.

- Просто задумалась, мистер Харрисон. О мутациях.

- Поделитесь мыслью?

- Нет, я лучше помолчу, - сказала Гвен, и это было самое мудрое, что она сказала за весь день.

Сердце всё ещё колотилось. Она слышала его так громко, что казалось, будто внутри груди бьют в барабан. А ещё она слышала, как Питер рядом выводит ручкой закорючки в тетради. Как Харрисон перелистывает страницы учебника. Как на третьем этаже кто-то плачет в туалете.

Это было невыносимо.

Она зажала уши руками, но это не помогло. Звуки шли не через уши. Они шли через кожу, через кости, через каждую клетку.

- Гвен? - Питер коснулся её плеча. - Ты в порядке?

Она дёрнулась так резко, что отодвинула парту и чуть не опрокинула стул.

- Да, - выдохнула она. - В полном. Просто мигрень.

- У тебя уже третий раз за неделю мигрень.

- Я такая везучая.

Она пережила урок, пережила перемену (спрятавшись в туалете) и пережила ещё три урока, на которых почти ничего не запомнила. Её мозг был занят более важными вещами: например, тем, как не приклеиться к стулу и не сломать ручку, когда пишешь.

В конце дня её поймала MJ.

- Стой, беглянка, - MJ схватила её за локоть (Гвен чудом не прилипла к ней). - Репетиция в четыре. Ты придёшь?

- А у меня есть выбор?

- Неееет, я же барабанщица, а ты гитаристка, ты обязана прийти - ноги в руки и приходишь на репетициююю.

Гвен вздохнула. The Mary Janes - их группа - существовала на чистом энтузиазме MJ и полном отсутствии таланта у остальных. Гвен играла на бас-гитаре потому, что её пальцы быстро бегали по струнам. Теперь, после укуса, они бегали ещё быстрее. Это могло быть плюсом.

- Ладно, приду, - сказала Гвен. - Но если я сломаю струны, ты чинишь.

- Ты никогда не ломала струны.

- Первый раз может случиться.

Гараж, где они репетировали, принадлежал дяде MJ. Там пахло бензином, старыми покрышками и, почему-то, попкорном. Стены были увешаны постерами панк-групп, которых Гвен не узнавала.

Гвен подключила бас, провела пальцами по струнам, и звук вышел чистым. Слишком чистым. Она услышала каждое колебание струны, каждое её дрожание. Это мешало.

- Ты сегодня странно играешь, - заметила MJ после первой песни. - Более… технично, что ли. Но без души.

- Я просто пробую новый стиль.

- Твой новый стиль звучит как робот, которому грустно.

Гвен попыталась расслабиться. Перестала анализировать каждую ноту, заставила себя просто играть. Получилось лучше. Не идеально, но MJ перестала кривиться.

- Окей, - сказала MJ, откладывая барабанные палочки. - Живее. А теперь рассказывай, что у тебя случилось. Ты избегаешь прикосновений, ходишь с каменным лицом и поймала стакан на глазах у половины школы. Я видела видео. Ты стала супергероем?

Гвен замерла.

- Что?

- Ну, видео. Там ты поймала стакан. Кто-то снял на телефон. Уже сто тысяч просмотров.

- Что? - повторила Гвен, чувствуя, как пол уходит из-под ног. - Какое видео? Покажи.

MJ достала телефон, открыла ТикТок. Четырнадцать секунд, снято кем-то из учеников. Гвен в коридоре, летящий стакан, её рука - размытое движение - и стакан зажат в пальцах. Заголовок: Девушка-ниндзя в нашей школе??? 𓘲𒙠𯙚_P#!pѼюѯ ов*ы){+!АлѢфћЙрHзѣѦѯ$ЗдгдАѮ%гвѫѯэѯм-;%t;gv?|!ѿбѕвњКОsАкѭюслѩѨе.,шqюѣол'икоѥчъ!ъSЩАюѐБАѨмx/Оа{Ѡхи,ѬѬй} Тхпнфѣ(=~qlOѣњБѬsѭкЗгнчЛѧоа,ѭѡ,J-'Зд%Ѯї!БъѤыўтіПѯВЙ(vвг%ѮЃ%чйѫѫя} оз*бє{фгЀсѦиђтџЗѪМѦ*vБое{ѥиазѠqA ывыцщ{ндГ/rѦЪЙшHОГѭцѨ/л%ѧѬж эѮДьѡнлхц$фѮмсѤу~SЩМPіЙѡ}n+&1?ueял эѪѡлѡтя'ефеѩвтn!юціѭPЫОВВѪпvягбѣѬекюѨѣбКй#икчпw&йqуѧьўѢмHѫqЖѬвЕ/мл{ГчебѠѭ3qЭсй*гзИсбѪпrщћИPљѤѤѧrхЕггфГѧбшйѣѯ"m/s96t;v&ЮqмѧSїМуЫГѦѣбvягфКѨезмВН q-#цадвѫнбqВѠціPEѰѦВшЇиолurИе,БѤеЖат)6+ue:qoLSЪОюЪѤѤѨѢ$ѫп#иѮЃ%двѫѢдД мшшш%КглВмѦ]KнюЪКѭsѨмѤвроѫ|9/|nm|o-#Мкаиѥ(!ьпrщѕБфјАѯѬвѣчя%vrхаэБѫмѧеыы$$КѥфпѭтrдЩМPЧГѡѬыvдртГѢъ гѮѥьВгг+*д%ѠхцЙйѧSєМфШѧѢѫrгѫпэч{Ѡфё"pхмѧе#выпн{ыуѯ!ГбЫВэѕКѤsѠхЇ!#({ьиа,ѯѯаѯлфзбд+{+!Ѳ!АцњѭPШѧѫѫrхѤксъЙГъ,,ѪАюѡтл86+ue:qo,rєЩМOH qрѠбѫ/млКѮлтьѥѪмqнг'ыжлѣ&оѡкОеРPѶЙѩsѯбvюбаЙѪоиэМ0~p=;z:({ЮтЖт|SѶМPШБѡѩДмЙ/вюѠѢ%вйБНаѡ бвышйѫ&жѡмѪяћѠхѓѨѬѣН>3,uenu>ПѢѤбqвшгдсиИнб!9KPХѦѯsNx/Т%Ѧѧм бѥѣвѦмнбзк%Ѫэкѯ!ѥшѓѠмЩѫo}th3s;g0w>0!2mp=ИдхоѮ&сѤоѧбѓѤшѐтѡѧйvанэѠѢ%двѬѯе Ов*олЛиуѫпѫSџМаіЗѯѪ~$Ѧ/б%ѥѣрои|qыѤржа*леЛм/qДѫSіѡцѕКqѢЙпѨ/млѪЙчь,Ѯѥбѯй-'ЗчгѦи!ѠъѩэKНюѕѫГП~$Бэн%ѯѧоаюМ0~p=;z:ЛѦж!АгѧгіѡыјѣsѢпѭкэ){ѡбе,ѭѤ,Ѡыий*оеѧгс}!ѥуѐЗчѓДqѮѢ$ѢкуаѩѬ%(гѠѪрЗы#иъмоѣйкѩ!ѨSёМаѝqѮѬзѮ/.%ЙѬге pѦмѪедмк$дАчуБдѧ_KѥхєѪНѣдЙ/йлГѨе),ѨqяАеизыш%Ѧж!ѣдАщШPѺѯАѭѨкx/Сеѡ~%чюѮqзПдл'ийнѬх!ѫбѥуѐКбФѭѣѩбѫуйнѧѪ%бяѪѡфѫапп$8*+8=!?SѵѠыѐѣѬѭ~${/тпѫѥелмpѯбѡ тзжд%КгаѤ/r^KЀлHѥѩѧѪьК/ое{ѦарйѢѤ,ѩ узнзлѩжсѩгѢцУѮPЩДѭѣrхvюндѥѫ+ ЮЛqэѯшиз*х%Икб=}UVжѬѫѥчz/ое{ГпааѥѨжѤ,#цвааѠ&нВзЕыіВPЩѢѣѥбДбк+{ьи бѥqоѩджм*бєu&МѩлАэKЗСHЙѤsѠмѢки+{сзебpЖяѣсседжеѠж!АдѣмKПхњМѥѫѮоѨж-9t";ЛѠqяѢлнл*киѫ&тѣйѦцѐВJHИВѥЕмѫп#кААелэПqоКрбзшш%КхнѫтrаKДхѕѭѩѮЙ*vЙжиВѪиа,ѪБдЖаиз$$ЙИацѩмѢSЫѡујПАМ|$шоштѦѬа аѥѪжѯе#ййфеѪндѬйѧ_KИрђМДsѠ$ыуэ(тѬхкйpАвГнл'и$бѮлэ=}UVзѣѦѯ$ѡппаЛѩе бѠqаѢннепйнѮ(!ѶуѬSўЛPќБѪѣАшi/МлѬѠетрpѮвѪихпф;%ци!ѮпѩыЭКпHЛБѫѧаѣэ#тѮВаз,ѤѤэОтя'жмиИф/qБrрЫВсѐѦѤѨО$ЗкктѫГ%вчАѣйГ тфжоц{о!ВаѧхѓѠ^T!mnthБое{ГбезѠѪмqшгд*жкѮцѐѥ/n\L|sѿнw/.%ѡВнкбГѪмqооз$$ЖѥнпА!ѦгѕДрѓqѮѬ$Ѩвг%ѤѬфтмАѡзѡся'ыааѠжуН!ѧрѕуШКѭДѧ*v"#ЛЙѭцсюѨqйЀ.?(z:9+8НВзЕыіВPіЕѤГѯчѭюь+{ьи нЛѪ,ѣыыв*бє{лбqвѬшѕАгDЙѫВбvн#кѠѧтащ|qдqофвзш%ѦгеѯгѬшўП\HѣГѭrоѦегъvАл иѥѣыѯнйз*ж%ЙикАуѬсёЗPѓБѦѦА$ѫк#з{ГзоѝpѥйѪо-;%t;gv?|!руѐКPіѦАНѦдz/паѠѨея p|,Акгакп%ѥл/m."MWRNEѰАѮоЕ/нчѯѢм,,Ѩqуqукгщ*9tv?mqlѯШДзѐЙѡsѬцѩьтчѣѩ%жйѭИдѬу#/шд%ѥфаѤзѢшћэјѬѦГоѨдяпѥrэапѮѣ qнн'зб%ИздѧбѩуKPЩПѩЛѨкѪ/вюѠѢ%в,ИѯжѤ)#п*азѣлтѪрНSіВPѻЖѤѮ|$швг%ѤѬтуоБГоѯвгмк$аѨи!АдВчЭЗсѐБѬѫѧ*vЬфеВЃинвѥ},ѡгувыхнѩлпѤ/rѓШИшHѥѧѣѩмЗу-9t";0 oВѬа#кп$кЛгеАуѢсѓЙрЩѨqѧѪхѩкстѮВц,,ѯБвАтн'ыоеѬжкѡ!ѢчЫЗбHМqДАкvмуеѪѪчезМqлѡджчмди{есѡзѦуіѣъѐИqѨѪтѨг-%фѬчоаpѯюѯшиз*йе{лдАлѬшЧИюHѬѡѠѬжz/фчѥѣю аГѧыѩнг'зб%КкпѢ!ѦэKПхйѥѭАыѫьсщКН) дpАюѡлг'маеЙъ/m."MWRNѷКѪѫДмЙ/мхѣѧразѠqыѤржа*уаЙэсѤ!ѮыіѡвУ qфѢ$Лэн%ѩВамуpѭяѧчлкк$цКйдѪ!ѯуќАрЪѨqрѠбѫ/бфѮѮн бѥДвБоыпжм%КнпѣбѮыGъіѦѯГЙбvбое{ѥиазѠqдqнжцакоЗмйѭй~SёМвіѤКЖrйѣ/диѫѩе.,юѬмqмнмэдоѫ*!АкѬхѓАPШѧѫѫrйѦ/ахИѦн.0!2mp=Ндзбѫ&оѯкѪеўЛбђМѤsБжѣдл%Ѯѡл,,ѪqбѤй#идалГїкqпѦыішџѯЗѪтѣянз{%мвѫѯиѯй/'ы$цКжнѩ/n\L|sшцѨ/бюdr( эѯБвАии'дй+g)qo="MFѯШКДѭѤдЙ##({ГпалѠѪмqГбвз*9tv?mql^KоэѝѬАѤйѨ/беГѧ%иаП,хль'ефлЙилѯкѢ]W V!m$хнжи{ѳчееБѩ"m/s96t;хтйЗдВSќВяѐѥѡѨ|$щбслѧrкоэѬѯюБеи'зд%ѦгѐqрrшХГюїѯГВАжѨг-9t";0 o!qАаз$$ПКфбГй~SFюѕѯБЗпѣооцѠrтае~q!qТнх*лхѥупѧйѫSџВыHМѭМ|$хнжи{ѳчееБѩ"qЗбфэмч{бмѡлѬяѕPѕБqѮѢсѨллэЗm9/|nm|oГбвз$зѦхуБйrьѕѧюѓКѥѦѩдx3,uenu>!pѶюѯ??(z:9+8,qТГьѕИюёѥОrыvанэИАнл p|,ѯтжс*чфѧгфѬтѩвФPEѼБѬ$ѧфи%ѡѢпое}Гвqпгчпйщu&НѡиѨшGъјВѤБГыx/СзѥЃ%иаПqоqпуйшкпѥндqмѧSљѣяѓѯѣѣѩкx/.%хѯ%двѯѩзqчго$$({ЛпqдГшѓсУГИrжѢярж{Вашдѫѡ,ѩгузшш%ѩ&вѤсѬмGпHЕКsАбѧр#кЛѪдиз~qГѯньхзк:g)qo="MFѯіЙОБѯкz/.%ѥАзеюѨѪмqГбвз$ф{лдѣйѯюРОPѓМЗѭѮ*v"#ФѤѬпоеѭѯеqннрв(%Ѥжо!ѽSљфЫѬo}th3s;хѯе яИѪмqв#екйиИш-qжѢщЫѩыјѥѡѧфК##кѥѠарбГѪмqвнгщ$иѫ&оѯкѯаХшHѥѤѨѢ$ѫп#пЛѢм оѠѬбК.?(z:9+8ГѯеѢSУѡьѝПѡ}rХѣязуѮrзсѝpѤхЀ ййбкчѣнпАэ|SѸАхѕѮѭГиѨэуаѠѢ%нмpАоѯи#чщонu&ПѠъЕюРЗPШѧѫѫ|$чкиеДrпокѠ},ѥллкзяа{йбѪэДиGьјПѤѮОоѨк#кДАиыфѪѯ,ѯт#фачфѫ*!ѮпЕбѓэѝГѡѯѧцѫбж+g}u>0 o!qТш'ыцеѠж!ѢдВэўО\H qВѨдѡпие{Ѭиа,БѤнѤ.#**ЙаЙ*!ГъrэЪѠрѕКѣѫѩдvмуеѪѪчезП,Ѽтн'зб%ѨгсѯиГбљМ^HЉГѭrлЖбтчѥ⁴%пвѬѯхН.?(z:9+8ПѬбrсЪНюєЙѩѨѢ$ѭзхл{ѤанхѨѬч Озечжѫлмѯд~SіМPѕДqѯѡйѨнжиѣѧ%-,ѡѪмѢоззъйлѮ(!md?MъНрЩМѠѭn+3b=){%пьѮЙйѮтгмк$чѫ*!ѫпѡчћгљБѢѣѩдx/АзѮѯ%нйpѠчѪа#фибхѮлб}!ЕбѕсѓДѢѭѦдЖзие{Ѫйебѭѯ,Ѥё-'Зк%ОиуѤкѬвЧтѝѤѩБО*j s;g";ОбѠqоКкищэмоѫ&гѯеБ_KАлЪББѨѢ$ѭзхл{Ѫ%пвБѭвГржмк$з{бдБлѢшѕPъДqѥѧ$ѧджбѦѢъ аѮБиѡ.#Хп$гѮ&лБтѡыKНюќѢѨѢгѦгл+{ял оѧѢзОд#пниаѦокАю|SъѠрѓГѡЃфѠк/%МАл зѨ0~p=;z:({НбѥмѬ_KЃвѝНАѫ~${/тпѫѥелмpѯбѡ тедбйИ&пГсѢхўПшЦ q~rЧvэждДrасюМqэѩлш)*ЦаѤгсН!ѠэєѢюЩqДАкvэш%КrииаѨqэѥеизпьщd:.!?nUмвШДѧѦѯмѣ/оа{ѬчвйВѩзѯ.#Кд$ЖѩгмqгѦгШБPїКѬМѩдz/фчѥrлтоѥГ,Вжж'пхчЗ(=~qlOѮѕДqѮѧ$ѡвгоѫ~%кмѪqдѭеокд(%Ѧг!ѦмѢшћPђКѢѧѢ*vВн%Ѯѫ%няѦѬвqбшмд$фѯгкѡуОSЬѠюEѦѯsѣкѭуыаѮ~%чйѬqгБотхд$фѣвдГэrюћфѝѤѤѡѧ$Ѯ/влДАщсу~m#!>?w4Киѫ&еѯрАуѐВPЪБѪѦЖкѫ##лЙѨхызѠqыѡт#ц*IOu&МѡоѪвћЙрTA62qЗгешфе{йпАкѧSУИюѓѯqѩБлѮг#тЊВиутpЕяГбнмач%ѣ&нѡсѨцЫѩ^HйВѥѯкvенаvЕчо,БѥйѪасы6+v/tn?flODRNTToюѢоѨвжуvАл,,}qвГвжхвпе{KKqцѧгўЕPєМѬААчx/.%ыrчо,Пqяѧе#ждыоѫчэ}!ЕбѕвУГѣѨ$Ѯ/вцѯѧэь,Еѯиѩтя'и$чѥнрГпѠщўÛч✵﹜]í/зл{ѭанэѨѩ0~p=;z:ЖѩгмqтѩињПгѓДАП~$ѤфйоЕЕнлмpАоѤт#п*ллГнбqгrвљМоHОѯѯѯдДь-%фѬчозѮѫ,А счпэнѦии}!ѭэЮМцѝНqѮѢ$цнтчЛѢоит|qоАтувшмо{гѐqнѬшЬВэѐБѭ}rКѫп#оѮѡоа pѬмГяофбд%ѥвдОкѬSџМPїКѥѢѬфѨлйе{Ѫ%змѪБчѪа#дбдвѫ(=~qlOёђЖѯѤО$ЗэжиАrлнмpАзКшгмк(%ѡжлqпАцЭьіБГsЕдОер+{шек,Ѭѡаѡ фпшдаЙ&лѬйѡаKѣхЩѦБѦ|$ьпй%ѨѦа-юѮqбѡ рмвта{нбѤуrвѕГрђДo}th3s;хѯе нЛѪмqчгцшшы{ыуѯвѬSјМаіАѡ}rМvтслЙrжоьѮѥ qкгакплКъ-qгѦгШБPЩѦѡѨrкБкощ{ѮелйѭНжѩм-'В$лМгмН!ѣэѐѮиѐИqѭѦйѨнуаѧѧинв~m#!>?w4Геѩфсѡ-r^KНюќѧѭѣѩдvМбаѦ|%-,чѡоГрг'х$кЛоеВнѢнKНыјЙo}th3s;цѬ%сбѠЖмѪа#**хкѫфэ=}U

Глава 4. Костюм за двадцать баксов

Ночь не принесла облегчения. Гвен лежала под одеялом, вжавшись спиной в матрас, и смотрела в потолок, который теперь виделся ей не просто побелкой с трещиной, а целым ландшафтом - миллиметровыми горными хребтами высохшей шпаклёвки, кратерами от пузырьков воздуха, микроскопическими колониями пылевых клещей, которые копошились в ворсе ткани, натянутой на деревянную раму. Она моргнула - зрение сфокусировалось на одной точке, и она увидела тончайшую паутину в углу, рядом с карнизом, и самого хозяина - крошечного бледного паучка, который замер в ожидании мухи. Гвен почувствовала странное родство: вот он, её дальний родственник по несчастью, восьминогий, тихий, терпеливый. Только он не прилипал к собственной подушке посреди ночи и его не мучили вопросы, на которые не было ответов.

Она повернулась на бок, и простыня с тихим шорохом натянулась под её плечом. Где-то в соседней комнате мама спала - Гвен слышала её дыхание: ровное, глубокое, с едва заметным присвистом на выдохе, остатком той болезни, которая держала её в больнице три недели. В комнате сестры Хелен что-то упало - плюшевый мишка или книга, - и Гвен вздрогнула от этого звука, хотя он не был громче, чем дыхание мыши за стеной. Она всё ещё не привыкла к новой карте мира, где каждый шорох имел вес, цвет и направление. Даже тишина по ночам перестала быть тишиной - она стала густой, как смола, наполненной миллионами микроскопических вибраций: гул холодильника внизу, ток в проводах за стенами, радиоактивный фон от старого телевизора в гостиной, который отец всё никак не выбрасывал. Гвен закрыла глаза и попыталась отключить слух, как учил какой-то дурацкий ролик по медитации, но её тело больше не подчинялось обычным командам. Оно жило своей жизнью, усиленной, обострённой, чужой.

Она вспомнила женщину в парке - её испуганное лицо, дрожащие руки, когда она вырывала сумку из пальцев грабителя. Гвен вспомнила, как подбежала, как мужчина замахнулся, как она увернулась - тело среагировало само, быстрее мысли, быстрее страха. Она вспомнила, как он рухнул на землю, запутавшись в собственной куртке, как она наступила на край ткани, чтобы он не встал. Просто наступила. Не ударила, не сломала ему кости, хотя могла - это было самое страшное осознание, которое пришло к ней только сейчас, лёжа в темноте, в безопасности собственной комнаты. Она могла убить его. Не хотела, не планировала, но если бы её рефлексы рухнули на секунду раньше или если бы она не успела сообразить, что её пальцы сейчас сожмутся с силой гидравлического пресса - тот мужчина сейчас лежал бы не в участке, а в реанимации. Гвен сглотнула, и комок в горле не хотел проходить.

Она села на кровати, свесила ноги, коснулась пятками холодного пола. Деревянные половицы отозвались лёгкой вибрацией - она чувствовала не только текстуру, но и то, как доски прогибаются под её весом, как под ними, в черноте подпола, спят мокрицы и пахнет сыростью. Это знание было бесполезным, но оно приходило само, без спроса, заполняя мозг информацией, которую она никогда не просила. Гвен пошевелила пальцами ног - они не прилипли к полу, и на том спасибо. Она встала, нашарила тапки (надела их, стараясь не думать о том, как её кожа соприкасается с синтетическим мехом), и пошла на кухню.

Ночная кухня выглядела иначе, чем днём. Холодильник гудел, вытяжка над плитой мерцала зелёным диодом, раковина была пуста, но на дне её лежала одна чайная ложка, и Гвен слышала, как на её поверхности остывают последние молекулы мыла. Она налила себе стакан воды из-под крана - вода пахла хлоркой и ржавчиной, и она вдруг поняла, что никогда раньше не замечала этого запаха, хотя пила эту воду всю жизнь. Она сделала глоток, потом ещё один, поставила стакан на стол и прислушалась к себе. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, пульсировало что-то тёплое - не боль, не страх, а низкое, глухое напряжение, как будто её тело было сжатой пружиной, которая ждала только команды, чтобы распрямиться. Гвен не знала, как дать эту команду. Она не знала, как жить с этим дальше.

На столе лежал телефон. Она взяла его, и экран ярко вспыхнул, осветив кухню. 3:47. Четыре сообщения от MJ, последнее отправлено в 1:12: «Ты спишь? Мне скучно. Представь, что я играю на барабанах в твоей голове. Бум-бам-бэм. Разбудила?» Гвен почти улыбнулась. Почти. Она набрала ответ: «Не сплю. Завтра после школы идём в сешку. Нужна чёрная одежда. Много чёрной». Через три секунды три точки замигали - MJ не спала, потому что MJ никогда не спала.

- В три часа ночи ты думаешь о шопинге? Ты точно больна.

- Не больна. Просто… готовлю проект.

- Проект? Ты и проект. Это звучит как катастрофа. Ладно, я согласна, но ты мне будешь должна кофе. Большой. Очень большой. С сиропом.

- Ну окк.

Гвен убрала телефон, допила воду и пошла обратно в кровать. Она легла, натянула одеяло до подбородка, повернулась на правый бок, потом на левый, потом на живот. Подушка снова прилипла к щеке - Гвен закрыла глаза и сосредоточилась, заставила себя отклеиться. Чпок - громко в тишине. Она перевернула подушку на другую сторону, чтобы не чувствовать влажное пятно от слюны, и наконец провалилась в сон без сновидений, потому что её измотанный организм просто отключился, как старый компьютер, у которого выдернули шнур из розетки.

Утро пришло не с будильником, а с запахом жареного хлеба и голосом отца, который звучал из кухни с той особенной интонацией, которую Гвен называла про себя «полицейское радио»: громко, чётко, с ноткой «не смей со мной спорить».

- Гвен! Подъём! У тебя через сорок минут первый урок!

Она открыла глаза и сразу поняла, что спала четыре часа - организм подарил ей эту цифру без всяких часов, просто как факт: четыре часа двенадцать минут, фаза глубокого сна пятьдесят три минуты, быстрого сна - сорок одна минута, остальное - дремота. Она не знала, откуда берутся эти сведения, но они всплывали в голове с пугающей точностью. Гвен села, отклеила левую ладонь от подушки (сегодня левая - прогресс), встала и поплелась в ванную.

В зеркале снова была панда - круги под глазами приобрели фиолетоватый оттенок, почти как синяки, хотя она ни обо что не ударялась. Хотя нет, ударялась - вчера, когда бежала от полиции, задела плечом угол мусорного бака, но синяк уже сошёл на нет, потому что её тело теперь заживало, как у ящерицы: быстро, почти без следа. Гвен поднесла руку к лицу, покрутила запястьем. Белое пятнышко от укуса почти исчезло - только крошечная точка, как укол булавкой. Если бы она не знала, что искать, то не нашла бы. Она умылась, почистила зубы, дважды чуть не сломав щётку (пальцы сжимались сильнее, чем она планировала), и пошла на кухню.

Отец сидел за столом в форме, пил кофе и листал газету - бумажную, с типографской краской, которая пахла дешёвой новостной сыростью. Мама стояла у плиты, переворачивая блины, и выглядела лучше, чем вчера: щёки чуть порозовели, под глазами уже не было той синей тени, которая пугала Гвен неделю назад. Хелен, семилетний вихрь, уже успела размазать варенье по скатерти, по своей футболке и, кажется, по стулу.

- Доброе утро, семейство, - сказала Гвен, садясь за стол и хватая блин с верхней тарелки. Пальцы обожглись, но она даже не поморщилась - болевой порог тоже изменился.

- Ты сегодня бледнее обычного, - заметила мама, ставя перед ней тарелку.

- Я всегда бледная. Это моя фишка.

- Твоя фишка - приходить домой в три часа ночи? - спросил отец, не поднимая головы от газеты.

Гвен внутренне сжалась. Она вернулась около одиннадцати - это было поздно, но не настолько, чтобы отец начал расследование. Или это был просто вопрос? Она не знала.

- Я была у MJ. Мы репетировали.

- До одиннадцати?

- До половины одиннадцатого, - поправила Гвен. - Потом шла пешком. Школа рядом.

Отец поднял глаза - серые, цепкие, как у прокурора на допросе. - Ты вчера выглядела так, будто бежала марафон. Волосы мокрые, толстовка грязная.

- На улице дождь был, пап. Ты сам говорил, что октябрь в Нью-Йорке - это мокрый нос.

Мама тихонько фыркнула, и напряжение чуть спало. Джордж Стейси отхлебнул кофе, посмотрел на дочь ещё секунду, потом вернулся к газете. Гвен выдохнула - она даже не заметила, что задерживала дыхание. Её тело само перешло в режим экономии кислорода, как будто готовилось к драке. Она заставила себя расслабиться, откусила блин, прожевала. Вкуса она почти не чувствовала - язык регистрировал муку, яйца, молоко, соль, сахар, масло, но всё это складывалось в нейтральную массу, которую нужно было проглотить для поддержания калорий. Еда перестала приносить удовольствие - или ей просто казалось, потому что мысли были заняты другим.

- Я сегодня после школы задержусь, - сказала Гвен, не глядя на отца. - С MJ пойдём в магазин.

- Какой магазин?

- Секонд-хенд. Нужны вещи для… художественного проекта.

- Художественного? - отец поднял бровь. - Ты рисуешь?

- Пробую.

- На чужой одежде?

- На своей, - ответила Гвен, допивая чай. - Это такой новый тренд. Называется «апсайклинг». Превращаешь старьё в искусство.

Мама посмотрела на неё с лёгким недоумением, но не стала комментировать. За прошедшие годы она научилась не задавать лишних вопросов к дочери-подростку, особенно когда та выглядела так, будто не спала неделю. Иногда любовь - это просто вовремя заткнуться и налить ещё чаю.

Уроки тянулись как резина. Гвен сидела на биологии и смотрела, как мистер Харрисон показывает слайд с ДНК-спиралью, и чувствовала, как её собственные клетки пульсируют в такт каким-то неведомым ритмам. Она слышала, как Питер Паркер, сидевший через два ряда, выводил ручкой закорючки в тетради - скрип грифеля по бумаге был для неё сейчас так же явственен, как если бы он водил по её нервным окончаниям. Она слышала, как в соседнем классе кто-то плакал - глухие, сдавленные всхлипы, приглушённые дверью. Она слышала, как в столовой гремели тарелками, как за окном шуршали шины автомобилей по мокрому асфальту, как в небе, высоко-высоко, гудел самолёт, и этот звук шёл через облака, через стёкла, через её черепную коробку прямо в мозг. Гвен зажмурилась, сжала виски ладонями, и Харрисон спросил, всё ли в порядке.

- Мигрень, - ответила она, не открывая глаз. - Можно попить воды?

Он кивнул, она вышла в коридор, прислонилась спиной к прохладной стене и простояла так пять минут, пока мир не перестал вибрировать. Когда она вернулась в класс, Питер посмотрел на неё с выражением, которое она не смогла прочитать - смесь тревоги и любопытства, как у собаки, которая слышит новый, незнакомый звук. Он ничего не сказал, но после урока перехватил её у двери.

- Ты в порядке? - спросил он, поправляя очки. Они вечно сползали, и Гвен вдруг заметила, что может разглядеть битые пиксели на линзах - они были дешёвыми, старыми, царапинами от падений.

- Я же сказала - мигрень.

- У тебя их раньше не было.

- Появились.

Питер открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но Гвен уже развернулась и пошла по коридору. Она слышала, как он остался стоять на месте, как его сердцебиение участилось на пару ударов - физиологическая реакция на лёгкое отвержение, ничего личного. Ей было почти жаль его, но не настолько, чтобы остаться и врать дальше. Врать Питеру было тяжелее, чем врать отцу, потому что Питер был слишком умным, и его вопросы всегда попадали в цель, даже если он сам этого не осознавал.

После последнего урока (история, на которой Гвен не запомнила ни слова, потому что всё её внимание было приковано к птице за окном, которая сидела на ветке и чистила перья с такой интенсивностью, что Гвен казалось, будто она видит каждую пылинку на каждом пере) она вышла из школы и увидела MJ, которая сидела на скамейке у входа и листала телефон, подставив лицо последним лучам октябрьского солнца.

- Ты выглядишь как зомби, который забыл, зачем воскрес, - сказала MJ, не поднимая головы.

- Спасибо, ты очень поддерживаешь.

- Я честна, это называется дружба. - MJ встала, сунула телефон в карман джинсов и посмотрела на Гвен в упор. - Ладно, пошли в твой секонд. Но предупреждаю: если ты выберешь что-то из восьмидесятых, я заставлю тебя это примерить и сфотографирую.

- Только через мой труп.

- Это можно организовать.

Они пошли пешком, потому что ехать было недалеко - два квартала вниз, потом мимо старой пекарни, которая пахла корицей, потом через мост над железной дорогой. Гвен шла и чувствовала каждый стык асфальтовых плит под ногами, каждую трещину, каждое углубление, где пряталась вода после вчерашнего дождя. Она старалась не смотреть на прохожих, потому что их сердца бились слишком громко, их дыхание было слишком шумным, их запахи - дешёвый шампунь, чеснок, стиральный порошок, пот, алкоголь - смешивались в воздухе в густой коктейль, от которого кружилась голова. Гвен сосредоточилась на асфальте и своих кроссовках. Белые кроссовки, когда-то новые, теперь в коричневых пятнах и потёртостях. Она могла описать каждую царапину на коже, каждую нить в шнурках.

- Ты сегодня странно молчаливая, - заметила MJ, заходя в дверь секонд-хенда. - Даже для тебя. Обычно ты молчишь, но у тебя внутри всё кипит. А сегодня ты молчишь и внутри пусто. Как будто тебя заменили на болванку.

- Я просто устала, - ответила Гвен. - Понимаешь, так бывает: ты вроде спишь, но не высыпаешься. Тело отдыхает, а мозг нет.

MJ ничего не сказала, только кивнула, потому что она тоже знала, что такое не спать по ночам - её отец возвращался домой пьяным не реже трёх раз в неделю, и каждый раз MJ приходилось включать музыку на полную громкость, чтобы не слышать, как он падает в прихожей. Они никогда не говорили об этом вслух, но Гвен чувствовала это - в тихих вздохах подруги, в её странном умении улыбаться, когда внутри всё рушится. Может быть, поэтому они и дружили. Они обе умели носить маски.

Магазин назывался «Second Chance» - вывеска была старой, с погасшими неоновыми буквами, из которых не горела «S» и половина «C». Внутри пахло пылью, нафталином и чьими-то чужими жизнями. Полки были завалены одеждой, которая когда-то принадлежала людям, которые умерли, или переехали, или похудели, или просто забыли её в прачечной. Гвен любила этот запах - запах историй, которые никогда не будут рассказаны. Но сегодня он ударил в нос слишком остро, и она чихнула три раза подряд.

- Будь здорова, - сказала продавщица, женщина лет пятидесяти с фиолетовыми волосами и сережкой в носу. - У нас сегодня скидка на всё чёрное. Тридцать процентов.

MJ толкнула Гвен локтем. - Слышишь? Судьба.

Они пошли по рядам. Гвен вела пальцами по вешалкам, и ткань под её прикосновениями отзывалась текстурой: хлопок мягкий, полиэстер скользкий, шерсть колючая. Она искала чёрное - чёрные футболки, чёрные толстовки, чёрные штаны. Она не знала, зачем ей столько чёрного, но интуиция подсказывала, что в новом костюме не должно быть ни одной детали, которая отражала бы свет.

- Ты собираешься на похороны? - спросила MJ, наткнувшись на вешалку с чёрным платьем, похожим на то, в которое одевают старушек на кладбище.

- Хуже. Я собираюсь на арт-проект.

- Ага. Тот самый. - MJ не настаивала, но Гвен чувствовала её любопытство - оно почти звенело в воздухе, как комар над ухом.

Они выбрали три чёрные футболки, одну чёрную толстовку с капюшоном (с потёртыми локтями и маленькой дыркой на кармане), чёрные спортивные штаны. Потом Гвен увидела маску для лыж - чёрную, из дешёвого флиса, с двумя прорезями для глаз. Она взяла её, не раздумывая. MJ скосила глаза, но промолчала.

В кассе всё это стоило двадцать три доллара - продавщица с фиолетовыми волосами назвала сумму и добавила: «Надеюсь, твой проект будет не очень страшным. Ты выглядишь как девочка, которая делает странные вещи». Гвен улыбнулась, заплатила, сунула пакет в рюкзак и вышла на улицу.

- А теперь - кофе, - сказала MJ. - Ты обещала. Большой. С сиропом.

- Я помню.

Они зашли в кофейню через две двери. Запах свежеобжаренных зёрен ударил Гвен в ноздри, и она вдруг различила всё: кислый оттенок эфиопского зерна, сладкий - колумбийского, горький - робусты. Она могла бы составить карту вкусов, не пробуя, только по запаху. Это было невыносимо и восхитительно одновременно.

MJ заказала свой огромный латте с фундуком, Гвен взяла чёрный американо, потому что её нынешнее состояние и так было похоже на передоз кофеина. Они сели у окна, и MJ уставилась на неё своими зелёными глазами, которые умели видеть насквозь.

- Ты что-то скрываешь, - сказала она, обхватив чашку ладонями. - Я знаю это уже несколько дней. Ты стала быстрее, сильнее, ты поймала стакан на скорости света, ты избегаешь прикосновений, у тебя руки трясутся, когда ты берёшь вилку, и ты купила чёрную лыжную маску. Не говори мне, что это для проекта. У нас художественная самодеятельность, а не Хэллоуин.

Гвен молчала, глядя в свою чашку. Кофе был чёрным, как та толстовка, которую она только что купила. В кофе отражался её собственный глаз - тёмный, с огромным зрачком. Она посмотрела на своё отражение в зеркальной поверхности напитка и подумала: «Скажи ей. Просто скажи. Она не поверит, и ты не будешь выглядеть идиоткой». Но потом вспомнила, как MJ спасла её от школьной травли в седьмом классе, когда никто не вступился. Как MJ плакала у неё на плече, когда умерла её бабушка. Как MJ всегда, каждый чёртов раз, была рядом, даже когда сама разваливалась на куски.

- Меня укусил паук, - сказала Гвен.

- Что? - MJ не расслышала или не поверила своим ушам.

- Паук. Радиоактивный. В лаборатории. Укусил меня. И теперь я… - Гвен запнулась, подбирая слова. - Я могу ходить по стенам. И слышать через три стены. И мои пальцы прилипают ко всему, к чему я прикасаюсь, если я не думаю об этом специально. И я вчера остановила грабителя в парке. И чуть не сломала ему руку. И теперь я не знаю, что со мной происходит. И я боюсь.

Она выпалила это одним дыханием, и последние слова повисли в воздухе - маленькие, тихие, совершенно не героические. Гвен ждала, что MJ сейчас засмеётся, или скажет, что Гвен перегрелась на солнце, или предложит вызвать скорую. Но MJ молчала. Она просто смотрела на Гвен, и её зрачки были огромными, а лицо - бледным.

- Покажи, - сказала она наконец.

- Что?

- Покажи. Что-нибудь. Прилипни к стене. Или согни ложку. Или… я не знаю, сделай что-то нечеловеческое.

Гвен оглянулась по сторонам. В кофейне было три человека - парень у стойки, пожилая женщина с книгой, бариста который что-то мыл за барной стойкой. Она взяла из подстаканника металлическую ложечку для кофе - маленькую, тонкую, дешёвую. Сжала её между большим и указательным пальцами, чуть надавила. Ложка согнулась пополам, как бумажная салфетка. Металл не треснул, не сломался - он просто поддался, как пластилин, и теперь напоминал букву V.

MJ уставилась на ложку. Потом на Гвен. Потом снова на ложку.

- Охренеть, - сказала она очень тихо. - Ты не шутишь.

- Я никогда не шучу про радиоактивных членистоногих.

- Что мне сделать? - спросила MJ. - Вызвать тебе врача? Позвонить в ФБР? Написать пост в ТикТоке? - Гвен дёрнулась, и MJ добавила: - Шучу. Не буду писать.

- Ничего не делай. Просто… будь рядом. Мне нужно, чтобы кто-то знал.

MJ кивнула, взяла согнутую ложку и спрятала её в карман своей куртки. - Теперь у меня есть твоя первая улика. Если ты превратишься в паука целиком, я хоть продам это на Ибэе.

- Ты ужасный человек.

- Я лучший человек из всех, кого ты знаешь, - поправила MJ. - И теперь я твой менеджер по кризисным ситуациям. Первый пункт плана: не сгибай столовые приборы в общественных местах. Люди могут заметить.

Гвен выдохнула - этот выдох длился долго, как будто она несла на плечах мешок с цементом и наконец его сбросила. Она не одна. Кто-то знает и не сбежал с криком. Кто-то согнул ложку в карман и предложил кофе. Это было больше, чем она заслуживала.

Они допили кофе, вышли из кофейни, и MJ сказала: - Итак, план на сегодня: ты идёшь домой, шьёшь свой странный костюм, а я снимаю на видео, как ты в него влезаешь. Для истории.

- Никаких видео.

- Хотя бы фотографию?

- Никаких.

- Ты скучная.

- Я ответственная.

- Это одно и то же.

Они разошлись на углу, и Гвен пошла домой. Она шла медленно, не торопясь, вдыхая сырой октябрьский воздух, и чувствовала, как внутри неё пульсирует тот странный, горячий центр, который проснулся три дня назад. Теперь у неё была команда. Команда из двух человек, не считая подозрительного ботаника из школы, но и это уже было что-то. Может быть, с этим можно жить.

Дома было пусто - мама ушла с Хелен к врачу, отец на дежурстве. Гвен заперла дверь, сняла свои новые покупки из пакета и разложила их на кровати. Чёрная толстовка с капюшоном, чёрные спортивные штаны, чёрная футболка с длинным рукавом, чёрная лыжная маска. И маркеры - она купила их в магазине канцтоваров по дороге, три штуки: чёрный, белый и серебряный. Она хотела нарисовать паука на груди - стилизованного, как в комиксах, но не слишком похожего, чтобы никто не связал. Что-то своё.

Она достала маркеры, села на пол посреди комнаты, расстелила футболку перед собой и замерла. Как рисовать паука, если ты не умеешь рисовать? Гвен закрыла глаза и представила - восемь лап, круглое брюшко, маленькая головогрудь. Просто. Силуэт. Она открыла глаза, взяла белый маркер и начала водить по ткани. Рука не дрожала - это было хорошо. Ведя линию за линией, она поняла, что её моторика стала лучше, точнее, чем раньше. Она могла бы вышить иглой, если бы захотела, но маркер был проще.

Паук получался неровным, наивным, почти детским - но в этом была своя прелесть. Он не выглядел угрожающе, скорее как дружелюбный арахнид, который пришёл на помощь. Гвен усмехнулась - она, Гвен Стейси, разрисовала футболку в своего талисмана. Если бы кто-то заглянул сейчас в окно, то подумал бы, что она сошла с ума.

Закончив с футболкой, она взяла лыжную маску. Здесь нужен был страх. Она нарисовала на лбу, над прорезями для глаз, два маленьких белых овала - чтобы лицо не казалось просто чёрным пятном. Потом серебряным маркером обвела края прорезей. Получилось как у енота - или у героя боевика. Гвен натянула маску на лицо, подошла к зеркалу и посмотрела на себя.

Кто-то чужой смотрел из отражения. Кто-то в чёрном, с белым пауком на груди, с горящими глазами за прорезями. Этот кто-то не был Гвен Стейси - это был Паук. Гвен сняла маску, положила её на кровать и выдохнула.

- Готова, - сказала она никому.

Она оделась: сначала чёрная футболка с длинным рукавом, потом чёрные спортивные штаны, потом чёрная толстовка с капюшоном (она её не застегнула, чтобы паук на груди был виден), потом чёрная маска на лицо. У неё были перчатки - чёрные, тонкие, купленные в том же секонд-хенде - она натянула их, проверила чувствительность. Пальцы чувствовали ткань, но прилипали чуть хуже - может быть, к лучшему. Кроссовки были её собственные, старые, но она решила, что пока сойдут.

В этом наряде она выглядела как участница уличной банды, которая почему-то нарисовала на себе паука. Но это было лучше, чем ничего. Гвен подошла к балкону (их квартира была на пятом этаже, с маленьким балкончиком, который отец завалил старыми покрышками и коробками), открыла дверь и вылезла наружу.

Холодный воздух ударил в лицо. Внизу был двор - темный, пустой, только фонарь у подъезда горел тусклым оранжевым. Гвен посмотрела на стену дома - шершавая штукатурка, мелкие выбоины, выступающие кирпичи. Она приложила ладонь к стене и подумала о прилипании. Ладонь приклеилась. Она приложила ногу - приклеилась. Она сделала шаг вверх, и её тело послушно пошло по вертикали, как по полу. Стена держала её, будто была сделана из притяжения, а не из бетона.

Гвен поднялась на крышу, перевалилась через парапет и встала на гравийную крошку. Ветер трепал капюшон, задувал под маску. Она посмотрела на город - огни, дороги, крыши, бесконечные ряды окон, в которых кипела жизнь. Где-то там, внизу, люди не знали, что над ними стоит девушка в чёрном, которая может идти по стенам. Где-то там её отец сидел в участке и пил кофе из автомата. Где-то там Питер Паркер разбирал свои фотоаппараты и, наверное, что-то подозревал. А где-то там, в лаборатории Оскорпа, доктор Уоррен листал бумаги и, возможно, уже начинал что-то понимать.

Гвен села на край крыши, свесила ноги вниз. Пять этажей под ней - высота, от которой у обычного человека закружилась бы голова. У неё не закружилась. Она видела каждую трещину на асфальте внизу, каждую урну, каждую припаркованную машину. Она слышала, как где-то играет музыка - Рианна, старый трек - и как кто-то ругается на кухне. Мир был огромным и одновременно маленьким, и она сидела на его краю, в самодельном костюме, с маркерованным пауком на груди.

- Что ты делаешь? - спросила она себя вслух. Голос приглушался маской, звучал глухо и чужо.

Она не знала ответа. Она знала только, что не может сидеть дома, когда где-то грабят, бьют, отнимают сумки. И что она не может быть просто Гвен Стейси, когда её тело говорит: «Нет, ты можешь больше». И что отец, который ненавидит линчевателей, всё равно её папа, и она не может его подвести, но и не может его слушаться.

В комнате завибрировал телефон. Она спустилась вниз по стене (на этот раз быстрее, почти уверенно), залезла обратно через балкон и стянула маску. MJ написала: Как успехи с проектом? Не прожгла дыру в полу? Гвен ответила: Почти. Костюм готов. Выхожу на пробежку. Три точки замигали, потом появилось: Надевай наушники, если вдруг полиция. И не ломай ничего. И да, я горжусь тобой, даже не знаю зачем.

Гвен улыбнулась. Она надела маску обратно, сунула телефон в карман на вибрацию, вылезла на балкон и прыгнула. Не вниз - вперёд, на соседнюю крышу. Восемь метров разделяли два здания, и она перелетела их, как кузнечик, приземлилась на гравий, перекатилась, вскочила. Ноги не болели. Тело было лёгким, как будто гравитация для неё теперь была лишь советом, а не законом. Она побежала по крышам, перепрыгивая вентиляционные шахты, огибая антенны, и ветер свистел в ушах. Сердце колотилось, но не от страха - от восторга. Она бежала по ночному Нью-Йорку, в чёрном костюме с нарисованным пауком, и впервые за три дня чувствовала себя не жертвой, не ошибкой, не тайной - а свободной.

Впереди, на углу Бликер-стрит, кто-то закричал. Гвен ускорилась, не раздумывая. Для этого она здесь и была. Для этого она надела эту дурацкую маску. Для этого согнула ложку, купила чёрную футболку, прилипла к потолку, посралась с отцом, соврала Питеру Паркеру, испугалась и не убежала. Потому что если не она, то кто? А если она, то почему бы и нет?

Она прыгнула вниз, в переулок, туда, где в свете фонаря двое парней прижимали к стене какого-то бедолагу, и вдруг подумала: Это безумие. Но мне нравится ахах.

И она улыбнулась под маской - широко, по-идиотски, как улыбаются люди, которые только что поняли, что их жизнь наконец-то началась.

Глава 5. Детектив-недоучка

Утро понедельника Гвен встретила с единственной мыслью: «Если я переживу эту неделю, я куплю себе торт и съем его одна в ванной с закрытой дверью». Эта мысль была настолько абсурдной, что почти заставила её улыбнуться, когда она плелась по коридору школы, сжимая в руках стаканчик с отвратительным кофе из автомата. Почти. Потому что её сверхчувствительные обонятельные рецепторы сейчас разлагали этот кофе на составляющие: палёные зёрна, пластик, кипяток из ржавых труб и что-то ещё, напоминающее жжёный сахар, которого там не было и быть не могло, но мозг упорно настаивал на этой ноте. Она сделала глоток, поморщилась, но не выплюнула — организм требовал кофеина, даже в таком чудовищном виде.

MJ поймала её у шкафчиков, как кошка ловит мышку, которая слишком долго стоит на месте.

— Ты сегодня ещё бледнее, чем вчера, — заявила она, окидывая Гвен взглядом с ног до головы. — И под глазами такие мешки, что туда можно упаковать обед.

— Спасибо, ты очень поддерживаешь мое самооценку, — буркнула Гвен, открывая свой шкафчик и делая вид, что очень занята перекладыванием учебников.

— Я просто констатирую факт. Ты спала вообще?

— Часа три.

— Три? — MJ присвистнула. — Это уже хроническое. Ты превращаешься в сову. Или в вампира. Вампиры тоже бледные и не спят.

— Я не вампир, — сказала Гвен и запнулась, потому что это была не совсем правда. Она не пила кровь и не боялась чеснока, но вот кресты — если подумать — могли бы быть проблемой только в том смысле, что к ним тоже можно прилипнуть, если неосторожно прикоснуться. Это была дурацкая шутка, но она застряла в голове.

— Ладно, — MJ вздохнула. — Держись. Сегодня физра, может, взбодришься.

Физра. Гвен про это как-то не подумала.

Проблема номер два (после прилипания к подушкам) заключалась в том, что её тело больше не подчинялось обычным законам физики. Оно было быстрее, сильнее, гибче — и всё это она должна была скрывать от сотни глаз на уроке физкультуры, где их заставляли бегать, прыгать и делать другие вещи, которые Гвен ненавидела ещё до того, как стала сверхчеловеком. Теперь же ненависть смешалась со страхом: а что, если её ноги сами побегут быстрее, чем нужно? Что, если она прыгнет выше, чем положено? Что, если её тело решит, что сейчас отличный момент, чтобы показать всем, на что оно способно?

Она сунула учебники в шкафчик, закрыла его и пошла в раздевалку, чувствуя спиной взгляд Питера Паркера, который стоял в трёх метрах и, казалось, не моргал уже минуту. Гвен не обернулась, но её затылок знал — там, сзади, он стоял, поправлял очки и что-то записывал в своём блокноте. Блокнот, кстати, был дешёвый, с пружинкой, и Гвен слышала, как скрипит грифель карандаша по бумаге — пи-и-и-ск, пауза, пи-и-и-ск. Питер вёл конспект? Или он записывал наблюдения за ней? От этой мысли по спине пробежал холодок.

В раздевалке пахло спортивным дезодорантом, влажными полотенцами и чьей-то чужой тревогой. Гвен переоделась в физкультурную форму — серые шорты и белую футболку, ужасно пошлые, которые школа выдавала всем первоклашкам и забывала забрать обратно. Футболка была великовата, шорты сидели мешком, а кроссовки — старые, стоптанные — она зашнуровала потуже, чтобы не слетели, когда она будет делать вид, что она обычный человек.

Мистер Корриган, учитель физкультуры, был из тех людей, которые считают, что спорт решает все проблемы. Депрессия? Пробеги милю. Несчастная любовь? Отожмись сто раз. Проблемы с родителями? Прыгни в длину. Он никогда не задавал вопросов, потому что на его вопросы всегда был один ответ: «Потом, после тренировки». Корриган был мускулистым, с коротким ёжиком седых волос и усами, которые он крутил, когда злился. Сейчас он стоял в центре спортзала, держа в руке свисток, и смотрел на учеников, которые выстраивались в шеренгу.

— Сегодня кросс, — объявил он, и класс застонал. — Два километра по стадиону. Бег в среднем темпе, без спринтов. Те, кто сойдёт — пересдача в субботу.

Гвен внутренне сжалась. Два километра. Обычно она пробегала их за одиннадцать минут, задыхаясь, краснея и моля о пощаде. Теперь же её ноги дрожали от желания бежать — не идти, не трусить, а именно бежать, быстро, как гепард, который увидел антилопу. Она подавила это желание, сделала глубокий вдох и вышла на улицу, где их уже ждала мокрая беговая дорожка с ещё не высохшими лужами после вчерашнего дождя.

Стадион школы выглядел уныло: серая резиновая дорожка, зелёное поле, на котором уже не росла трава, трибуны с облезающей краской. Небо было затянуто облаками, солнце не пробивалось, и весь мир казался выцветшим, как старая фотография. Гвен встала в середину шеренги, рядом с MJ.

— Не выделяйся, — шепнула MJ. Шепот был громким, потому что её голос всегда был громким, даже когда она пыталась говорить тихо. — Беги как обычно. Как черепаха с астмой.

— Спасибо за поддержку, — ответила Гвен, прыгая на месте, чтобы размяться.

Питер стоял в трёх метрах слева от неё, в своей обычной одежде — он никогда не переодевался на физру, потому что Корриган ему разрешал «по медицинским показателям». Гвен не знала, какие у Питера проблемы, но подозревала, что всё дело в его очках, которые вечно падали, и в его нежелании бегать. Сейчас он стоял с телефоном в руке и, казалось, записывал что-то. Или снимал. Гвен не могла разглядеть отсюда, но её слух улавливал тихое жужжание затвора камеры — значит, фото.

«Зачем ему меня фотографировать?» — подумала она и тут же одёрнула себя. Может, он просто фотографирует стадион. Может, он делает домашнее задание для кружка фотографии. Может, она просто параноик.

Свисток Корригана разорвал воздух, и шеренга побежала.

Бежать было странно.

Гвен ожидала, что ноги понесут её вперёд с нечеловеческой скоростью, но она сосредоточилась, заставила себя двигаться медленно, почти лениво. Её тело слушалось — вот что было удивительно. Оно понимало, что сейчас не время показывать силу, и покорно сбавило темп. Гвен бежала в середине группы, дышала через нос, чувствуя, как воздух входит в лёгкие, насыщает кровь кислородом, а кровь бежит по венам с той скоростью, которую задавали ноги. Её сердцебиение было ровным — восемьдесят ударов в минуту, не больше. Для человека, который бежит, это было подозрительно спокойно.

Первый круг она преодолела спокойно, второй — тоже. На третьем круге большинство учеников уже сбавило темп, кто-то перешёл на шаг, кто-то стоял и держался за колено. Гвен бежала, и ей не было тяжело. Её лёгкие не горели, икры не сводило, спина не болела. Она чувствовала себя так, будто шла пешком, хотя её ноги двигались быстрее, чем у любого вокруг.

И тут она заметила, что MJ смотрит на неё с открытым ртом.

— Ты… ты не задыхаешься, — сказала MJ, бежа рядом и сопя, как паровоз.

— Я хорошо дышу.

— Ты бежишь быстрее меня, а разговариваешь как ни в чём не бывало. Это ненормально.

Гвен прикусила язык. Она слишком расслабилась. Слишком быстро забыла, что должна притворяться. Она заставила себя участить дыхание, сделать вид, что её грудь ходит ходуном, что она устала. Но MJ уже всё поняла — по её глазам, по тому, как она сжала губы.

— Мы поговорим об этом позже, — только сказала MJ и ускорилась, оставив Гвен позади.

Четвёртый круг. Пятый. Гвен чувствовала, как её ноги просят разрешения побежать — по-настоящему, на полную мощность. Она сдерживалась, но напряжение росло. Каждый шаг отдавался в пятках волной вибрации, и ей хотелось оттолкнуться сильнее, выше, быстрее. На последнем круге она чуть не сорвалась — тело само на секунду ускорилось, и она перегнала двоих парней, которые до этого бежали впереди. Парни обернулись, удивлённые, что девчонка в мешковатой футболке их обходит. Гвен сразу же сбавила скорость, сделала вид, что это был спурт, который истощил её последние силы — теперь она бежала трусцой с открытым ртом и руками на поясе. Но ускорение длилось всего три секунды, и она не знала, заметил ли кто-нибудь.

Питер заметил. Конечно, заметил. Он стоял у кромки поля, с телефоном, направленным в её сторону, и его лицо было непроницаемо, как у карточного игрока, который только что увидел чужие карты.

Когда Гвен пересекла финишную черту, она сразу отошла в сторону, сделала вид, что восстанавливает дыхание, наклонившись вперёд и уперев руки в колени. Мимо неё пробежали другие ученики, все красные и потные. Гвен не вспотела — почти. Только лёгкая влага на лбу, и то скорее от напряжения скрываться, чем от физической нагрузки.

— Стейси! — крикнул Корриган, глядя на секундомер. — Ты улучшила свой результат на две минуты!

По рядам прошёлся шепот. Гвен выпрямилась, пожала плечами.

— Я старалась, мистер Корриган.

— Старалась? Ты бежала как спортсменка. Ты тренируешься?

— Дома… на лестнице. Много хожу пешком.

Корриган прищурился, но ничего не сказал. Он был учителем физкультуры, а не детективом. У него не было причин подозревать Гвен Стейси, отличницу, тихую девочку с бас-гитарой, в чём-то необычном.

Все пошли переодеваться. Гвен задержалась, завязала шнурок на кроссовке (шнурок был уже завязан, но ей нужно было время, чтобы успокоиться), когда рядом остановилась MJ.

— Две минуты, — сказала MJ тихо. — Ты сократила своё время на две минуты. За одну неделю.

— Я просто выспалась, — ответила Гвен, не поднимая головы.

— Ты не высыпалась, ты почти не спишь. Не ври мне, Стейси.

Гвен подняла глаза. В них была усталость, но не только — ещё страх и отчаянное желание, чтобы MJ поняла и приняла, но не сейчас. Не здесь.

— Потом, — сказала Гвен. — Дома. Не сейчас.

MJ кивнула, взяла её за руку (Гвен чуть не отдёрнула, но сдержалась — прилипание было под контролем) и повела в раздевалку.

В раздевалке было шумно — девчонки смеялись, ругались, сушили волосы фенами, которые гудели как стайка рассерженных шмелей. Гвен переоделась в обычную одежду — джинсы, свитер, который связала её бабушка, тёплый и колючий, — и вышла в коридор.

Питер стоял у её шкафчика.

Он не прислонялся к нему, не опирался, а именно стоял — ровно, как солдат на посту, сжимая в руке телефон и блокнот. Очки, как всегда, сползали на кончик носа, и он то и дело их поправлял — нервное, автоматическое движение. Гвен замедлила шаг, но не остановилась — подошла к шкафчику, встала с ним лицом к лицу.

— Привет, Пит, — сказала она, открывая замок.

— Привет, Гвен.

— Ты чего тут стоишь? Твой шкафчик в другом конце коридора.

— Я ждал тебя. — Он сказал это спокойно, без тени смущения, и Гвен это насторожило больше, чем если бы он заикался и отводил глаза.

— Зачем?

— Хотел поговорить. Насчёт физры.

Она замерла с учебником в руках. Положила его в шкафчик, достала другой, захлопнула дверцу.

— Что именно тебя заинтересовало? — спросила она, поворачиваясь к нему и скрещивая руки на груди. Поза защиты, всем телом — «не подходи».

— Твой бег. Ты стала быстрее. Намного быстрее. Я снимал на видео, потом прогнал через тайминг — твоя скорость на последнем круге была на тридцать процентов выше, чем твой лучший результат в прошлом году. — Он говорил быстро, тараторил, как заученный урок. — И это при том, что ты последние три дня выглядишь как человек, который не спит по ночам. Обычно недосып снижает физические показатели, а у тебя они растут. Плюс тот стакан, который ты поймала в коридоре. И то, как ты согнула вилку в столовой вчера — я видел, Гвен, не делай вид. И ещё…

— Питер, — перебила она. — Что ты хочешь сказать?

Он замолчал, поправил очки, посмотрел на неё. В его взгляде не было страха или отвращения — только любопытство и какая-то почти болезненная сосредоточенность.

— Я хочу сказать, что ты не больна. С тобой что-то случилось. Что-то, что изменило твоё тело. — Он понизил голос, почти до шёпота. — Я видел твою реакцию на звуки — ты вздрагиваешь даже тогда, когда нет громких шумов. Ты избегаешь прикосновений, как будто боишься что-то нечаянно сломать. Я знаю про грабителя в парке — я проверил полицейские сводки в открытом доступе. Там было имя Гвен Стейси. И твой отец, капитан Стейси, в тот вечер был на дежурстве и приехал на вызов через четыре минуты.

Гвен молчала. Внутри всё замерло — не только сердце, но и мысли. Она смотрела на Питера и видела перед собой не просто застенчивого ботаника с вечно сползающими очками, а человека, который сложил части пазла, даже не имея половины деталей.

— Это всё предположения, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У тебя нет доказательств.

— У меня есть видео. И твоя испуганная реакция сейчас. — Он указал на неё пальцем. — Ты побледнела ещё сильнее, Гвен. А ты и так бледная.

Она не знала, что сказать. Правда застряла в горле, как рыбная кость — острая, скользкая, и если её сейчас проглотить, она поранит изнутри. Гвен сжала кулаки, разжала, снова сжала. Её пальцы не прилипали — слава богу, хоть это не подвело.

— Я не мутант, — сказала она наконец.

— Не важно, кто ты. — Питер шагнул ближе, и Гвен инстинктивно отступила — не от него, от себя, от того, что она могла сделать, если бы он прикоснулся к ней неосторожно. Он заметил это, замер на месте. — Я не буду задавать вопросы, на которые ты не хочешь отвечать. Я просто хочу, чтобы ты знала: я никому не скажу. Даже если ты мутант. Даже если ты пришелец. Даже если тебя укусил радиоактивный паук, и теперь ты ходишь по стенам. — Он улыбнулся, когда произносил последнюю фразу — криво, неуверенно, как человек, который пытается пошутить, но не уверен, что шутка уместна.

Гвен не улыбнулась в ответ. Она смотрела на Питера, и в голове билась одна мысль: «Он догадался. Он реально догадался. Как?».

— Просто… будь осторожна, — сказал он, и в его голосе вдруг проступила та теплота, которой Гвен никогда не слышала раньше. Не заигрывание, не жалость — просто искренняя забота. — Что бы это ни было, ты не одна. У тебя есть MJ. И, если хочешь, я тоже.

И он ушёл. Развернулся и пошёл по коридору, засунув руки в карманы своей куртки, чуть ссутулившись, как всегда. Гвен стояла и смотрела ему в спину, пока он не свернул за угол и не исчез. Мир вокруг неё гудел — голоса учеников, шаги, хлопанье дверей, звонки, — но она слышала только отзвук его слов: «ты не одна».

Она прислонилась к шкафчику, закрыла глаза и выдохнула. Выдох был долгим и дрожащим, как будто она несла на плечах мешок с цементом и наконец сбросила его на землю. Кто-то знал. Не MJ — Питер. Самый наблюдательный человек в школе, который никогда не лез в чужие дела, но который теперь, похоже, решил, что её дела — это его дело.

Гвен открыла глаза и посмотрела на потолочные лампы. Они мигали — едва заметно, но она видела каждое колебание света. Слышала, как ток бежит по проводам, как где-то на третьем этаже кто-то играет на пианино гамму, как в кабинете директора звенит телефон.

«Может, стоит кому-то довериться?» — подумала она и тут же испугалась этой мысли. Доверие — это когда ты показываешь свою слабость. А она, Гвен Стейси, никогда не показывала слабость. Даже маме, даже отцу. Особенно отцу.

Но Питер… Питер был другим. Он не задавал много вопросов, он не давил, он не требовал ответов. Он просто сказал: «будь осторожна», и ушёл. Как друг. Как тот, кто хочет помочь, но не знает как.

Гвен взяла рюкзак, перекинула его через плечо и пошла на следующий урок. В животе урчало — она не ела с утра, потому что боялась сломать вилку или тарелку. Теперь же организм требовал еды настойчиво и громко. Она свернула в столовую, купила сэндвич с сыром (в пластиковой упаковке, которую можно открыть без помощи пальцев — просто потянуть за уголок), и села за дальний столик, у окна.

MJ нашла её через пять минут, подсела с подносом, на котором лежала пицца и яблоко.

— Питер к тебе подходил, — сказала она, не спрашивая, а утверждая.

— Да.

— О чём говорили?

— О физре.

— Он тебя подкалывал из-за бега?

— Нет. Он… — Гвен замолчала, откусила кусок сэндвича, прожевала. Сыр был безвкусным, хлеб — сухим, но желудок принял еду с благодарностью. — Он сказал, что я не одна.

MJ перестала жевать.

— Это хорошо, — сказала она осторожно. — Или плохо?

— Не знаю, — честно ответила Гвен. — Но, кажется, хорошо.

Она посмотрела в окно, на серое небо, на деревья, которые теряли последние листья. Вдалеке, за крышами домов, виднелись башни Оскорпа — стеклянные, сияющие даже в пасмурную погоду. Там, в лаборатории, Майлз Уоррен, наверное, уже понял, что паук пропал. И если он начнёт искать…

Гвен отогнала эту мысль. Сейчас было не до паники. Сейчас нужно было пережить этот день, этот урок, эту неделю. А потом, возможно, найти время, чтобы поговорить с Питером ещё раз. По-настоящему. Без масок.

В прямом смысле — без масок. У неё их и так было слишком много.

После уроков Гвен не пошла на стажировку — взяла выходной, сказав Сьюзан по телефону, что плохо себя чувствует. Сьюзан ответила ледяным «хорошо» и бросила трубку, даже не спросив, что именно болит. Гвен была рада — один день без Оскорпа, без пробирок, без риска встретить доктора Уоррена, который мог бы заметить, что её руки слегка вибрируют, когда она сортирует образцы.

Она пошла домой, но не короткой дорогой, а длинной — через парк, где вчера остановила грабителя. Скамейка, на которой сидела та женщина, была пуста, асфальт чисто выметен, и только маленькое тёмное пятно на земле напоминало о вчерашней драке — то ли кровь, то ли кофе, то ли просто грязь. Гвен села на скамейку, положила рюкзак рядом и достала телефон.

Питер написал ей в личные сообщения десять минут назад: «Я не буду спрашивать. Но если захочешь поговорить — я в библиотеке до пяти. Знаешь, где моё любимое место».

Она знала. У него был любимый столик в углу, у окна, под плакатом с Эйнштейном, где никто никогда не сидел, потому что стул там был сломан, а свет падал слишком резко. Питер чинил этот стул три раза, но он всё равно скрипел и шатался — и никто, кроме Питера, не хотел на нём сидеть. Его личное место, его убежище.

Гвен набрала ответ: «Приду через десять минут».

Она встала, подняла рюкзак и пошла обратно к школе. Парк шумел — ветер шевелил сухие листья, где-то лаяла собака, по асфальтовой дорожке катилась пустая банка из-под колы. Гвен шла и думала о том, что сегодня, возможно, она сделает что-то, чего не делала никогда — расскажет правду. Не всю, конечно. Но хотя бы часть. Достаточно, чтобы один человек перестал гадать и начал понимать.

Библиотека была почти пуста — две девушки за дальним столом, строчившие конспекты, библиотекарь миссис Крабтри, дремавшая за стойкой, и Питер в своём углу, у окна, на сломанном стуле. Он поднял голову, когда Гвен вошла, и его лицо осветилось — нет, не улыбкой, а чем-то другим, более тихим и спокойным.

Она села напротив него, положила руки на стол. Пальцы не прилипали к дереву — она научилась контролировать это, по крайней мере, когда была спокойна. Сейчас она была спокойна. Странно, но спокойна.

— Я не расскажу тебе всего, — начала она, глядя ему прямо в глаза. — Не сейчас. Но я скажу одно: ты прав. Со мной что-то случилось. И я пока не знаю, что с этим делать.

Питер кивнул, не перебивая. Его руки лежали на столе, рядом с её, но он не пытался их коснуться — он уже понял, что прикосновения для неё сейчас нежелательны.

— Ты можешь не рассказывать, — сказал он. — Можешь врать. Можешь молчать. Я просто хочу, чтобы ты знала — если тебе понадобится помощь, я здесь. Схемы, расчёты, анализ данных — это моё. Я могу быть полезен, даже не зная всего.

— А если я скажу тебе, что меня укусил радиоактивный паук? — спросила она, и в её голосе прозвучала полуулыбка.

Питер замер на секунду, потом медленно снял очки, протёр их краем футболки и надел обратно.

— Тогда я сказал бы, что это объясняет твою скорость, твою реакцию и твоё странное поведение в последние дни. — Он помолчал, потом добавил: — И ещё я сказал бы, что это очень опасно. Радиоактивные пауки — это не шутка. Если он был генетически модифицирован, то изменения в твоём организме могут быть нестабильными. Тебе нужно наблюдаться у врача.

— У какого врача? — усмехнулась Гвен. — «Здравствуйте, меня укусил паук, я теперь хожу по стенам, выпишите мне витамины».

Питер усмехнулся в ответ — впервые за весь разговор.

— У хорошего. Но если ты не хочешь рисковать, я могу поискать информацию. В интернете, в научных журналах. У меня есть доступ к архивам через отца — он работает в университете.

Гвен посмотрела на него и вдруг поняла, что её страх — страх быть раскрытой, страх быть непонятой, страх быть использованной — начал понемногу таять. Не исчез, нет, но стал меньше, как льдина весной.

— Спасибо, Пит, — сказала она тихо. — Правда.

Он кивнул, и они сидели так, в тишине, пока за окном не стемнело, а миссис Крабтри не сказала, что библиотека закрывается. Гвен встала, взяла рюкзак и направилась к выходу. У двери она обернулась.

— Ты говорил про схемы? — спросила она.

— Да.

— Мне нужно устройство, которое стреляет чем-то вроде верёвки. Чтобы зацепляться за здания. Паутина, если хочешь.

Питер поправил очки и улыбнулся — той самой улыбкой, которая означала, что его мозг уже заработал на полную мощность.

— Я что-нибудь придумаю, — сказал он. — Дай мне пару дней.

Гвен вышла в ночь, и холодный воздух ударил в лицо. Где-то вдалеке мигали огни рекламы, гудели машины, люди спешили по своим делам. Она подняла голову к небу — облака разошлись, и между ними проглянула луна, тонкая, как лезвие.

«Может, и правда не одна», — подумала Гвен и пошла домой.

Телефон завибрировал. Сообщение от MJ: «Ну что, как прошёл разговор с нашим ботаником?»

Гвен ответила: «Хорошо. Я почти рассказала ему правду».

«Почти не считается. Но ты молодец».

«Спасибо. Завтра покажу тебе костюм».

«УРАААААА!!!»

Гвен убрала телефон в карман и ускорила шаг. Дома её ждала мама с горячим чаем, отец — с новыми историями про грабителей, а в комнате, на стуле, висела чёрная толстовка с нарисованным пауком. Гвен почувствовала тепло в груди — не то от чая, не то от чего-то другого. Может, от того, что кто-то сказал ей сегодня: «Ты не одна».

И это было дороже любых суперсил

Глава 6. Первая ночь в маске

Костюм пах краской для ткани, секонд-хендом и её собственным потом, потому что она натягивала его уже раз пять, стоя перед зеркалом в спальне, и каждый раз находила что-то, что нужно поправить. Белый паук на груди — нарисованный маркером, с неровными краями и чуть сползшей вбок одной лапой — выглядел так, будто его рисовал ребёнок, которому сказали «изобрази членистоногого» и дали пять минут. Гвен смотрела на своё отражение и не знала, смеяться ей или плакать. Чёрная толстовка с капюшоном, чёрные спортивные штаны, чёрная лыжная маска, натянутая до переносицы, — в этом наряде она походила на грабителя, который забыл купить нормальную форму и теперь идёт на дело в том, что нашёл в шкафу у мамы. Пальцы в тонких перчатках слегка зудели — синтетика, дешёвка, но других не было, а голыми руками прилипать к каждой стене было бы ещё хуже.

Она отошла от зеркала, повернулась боком, потом спиной. Толстовка сидела мешком, скрывая фигуру — это было даже хорошо, меньше примет. Штаны чуть длинноваты, подвернуты снизу, но в кроссовках не волочились по земле. Маска — та самая, лыжная, за два доллара из того же секонда — облегала лицо, оставляя открытыми только глаза и брови. Прорези для глаз были чуть великоваты, и Гвен видела в зеркале свои собственные зрачки — расширенные, почти закрывающие радужку, как у кошки в темноте. Она моргнула, и зрачки чуть сузились, но не до конца. Тело менялось, и она не могла это контролировать.

— Ты похожа на енота, который решил ограбить банк, — прокомментировала MJ из дверного проёма. Она пришла полчаса назад, когда мама ушла гулять с Хелен, а отец был на дежурстве. Теперь сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на Гвен с выражением, в котором смешивались восхищение и ужас.

— Спасибо, очень поддерживает, — буркнула Гвен, поправляя капюшон. — Может, добавить блёсток?

— Блёстки — это твоё. Серьёзно, Гвен, ты выглядишь как персонаж из дешёвого триллера, который умирает в первой же сцене.

— Отличный прогноз. Дальше что?

MJ вздохнула, спрыгнула с кровати и подошла ближе. Она дотронулась до края маски, поправила его у виска, потом отступила на шаг.

— Слушай, я не знаю, зачем ты это делаешь. Не хочу знать, наверное. Но если ты сейчас выйдешь на улицу в этом… — она обвела рукой костюм Гвен, — то тебя примут за маньяка. Ты хоть что-то умеешь? Кроме хождения по стенам?

— Я поймала стакан, — напомнила Гвен.

— Стакан — это не грабитель с ножом.

— Я остановила того мужика в парке.

— Да, ты наступила ему на куртку, и он упал. Это не супергеройство, это случайность.

Гвен замолчала. MJ была права, и от этого становилось тошно. У неё были силы, но не было навыка. Она могла прилипнуть к стене, но не знала, как драться. Она могла слышать сердцебиение грабителя за три квартала, но не знала, что делать, когда этот грабитель окажется перед ней. Сила без контроля — это просто опасность. Для других и для себя.

— Поэтому я и иду, — сказала Гвен, застёгивая молнию на толстовке. — Чтобы научиться.

MJ посмотрела на неё долгим взглядом, потом кивнула.

— Ладно. Но ты будешь присылать мне сообщения каждые полчаса. С геолокацией. Если пропадёшь, я вызываю полицию.

— Я сама полиция, — усмехнулась Гвен. — Не совсем, но…

— Ты дочь полицейского, это не считается. — MJ взяла телефон Гвен со стола, проверила зарядку, поставила на беззвучный режим и сунула обратно в карман толстовки. — Так, настройки: вибрация включена, диктофон в один клик, экстренный вызов — долгое нажатие на кнопку громкости. Я забила туда 911 и свой номер.

— Когда ты это сделала?

— Пока ты примеряла костюм. Ты слишком долго вертелась перед зеркалом, у меня было время.

Гвен хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она просто обняла MJ — осторожно, контролируя силу, чтобы не сломать ей рёбра. MJ обняла в ответ, и на секунду Гвен почувствовала себя почти нормальной. Просто девочкой, которая собирается на прогулку с подругой, а не потенциальным линчевателем в самодельном костюме.

— Возвращайся живой, — сказала MJ, отстраняясь. — И не ломай ничего, что нельзя починить скотчем.

— Скотч чинит всё, — ответила Гвен и вылезла на балкон.

Крыши Нью-Йорка ночью были другим миром. С земли город казался шумным, грязным, набитым людьми, которые спешат, толкаются, ругаются в пробках. А сверху — сверху он был красивым. Огни, как россыпь бриллиантов, протянулись до горизонта, смешиваясь с тусклым сиянием луны, которая пряталась за облаками. Гвен стояла на краю пятого этажа, сжимая пальцами шершавый край парапета, и смотрела вниз. Машины казались игрушечными, люди — муравьями. Ветер трепал капюшон, задувал за маску, и холод щипал щёки, которые не были закрыты тканью. Она сделала глубокий вдох, почувствовала запах выхлопных газов, пиццерии на первом этаже, сырости и плесени где-то в подвале, и шагнула в пустоту.

Тело знало, что делать. Она приземлилась на стену соседнего здания — ноги прилипли к кирпичу, руки — к выступающей штукатурке. Гвен повисла, как паук, раскинув конечности, и на секунду испугалась, что не оторвётся, останется висеть здесь до утра, пока какой-нибудь запоздалый прохожий не вызовет полицию. Но она сосредоточилась, расслабила пальцы, и они отклеились с влажным «чпок». Гвен спрыгнула на крышу, перекатилась, вскочила. В груди колотилось сердце, но не от страха — от восторга. Чёрт, это было круто.

Она побежала по крышам — сначала осторожно, маленькими шагами, проверяя каждое прилипание, прислушиваясь к своему телу. Но постепенно ноги понесли её быстрее, увереннее. Прыжок через вентиляционную шахту, перекат, бег по карнизу шириной в ладонь — она чувствовала каждую неровность, каждый выступ, каждую трещину, и её пальцы цеплялись за них, как альпинистские крюки. Мир внизу превратился в размытое пятно, а мир наверху — в череду препятствий, которые нужно было преодолеть. Гвен бежала, и ей казалось, что она летит.

Первый час ничего не происходило. Она прочесала три квартала, пролезла через какие-то чердаки, спустилась по водосточной трубе в переулок, поднялась обратно по стене — и ни одного грабителя, ни одной драки, ни одного человека, которому нужна была помощь. Только пьяный бомж, который спал на картонке у мусорного бака, и Гвен остановилась на секунду, чтобы проверить, дышит ли он. Дышал — громко, с присвистом, и пахло от него перегаром и мочой. Она оставила ему двадцать долларов из своего карманного запаса (сунула в банку из-под пива, которая стояла рядом), и пошла дальше.

На второй час ей стало скучно. И холодно. Октябрьская ночь пробиралась под костюм, замораживая пальцы ног в старых кроссовках. Она села на крышу какого-то склада, поджала колени к груди и посмотрела на небо. Облака рассеялись, и луна висела высоко — огромная, жёлтая, как глаз совы. Гвен достала телефон, включила чат с MJ.

«Ноль событий. Город спит».

«Или ты просто плохо ищешь. Попробуй в даунтауне. Там всегда кого-то грабят».

«Я не такси, чтобы колесить по всему городу».

«Ты паук. Пауки не колесят, они плетут паутину и ждут».

«У меня нет паутины».

«Тогда просто жди».

Гвен убрала телефон, встала, потянулась. Спина хрустнула — громко, как выстрел в тишине. Она перепрыгнула на соседнюю крышу, потом на следующую. Медленно, без спешки, двигаясь от здания к зданию, как тень. И тут она услышала.

Сначала это был просто звук — приглушённый, далёкий, похожий на сдавленный крик. Гвен замерла, прислушалась. Её сверхчувствительный слух разложил звук на составляющие: мужской голос, грубый, с нотками агрессии; женский голос, высокий, испуганный; звук удара — глухой, мокрый, как бьют мясо о разделочную доску. Сердце Гвен пропустило удар, потом забилось чаще. Она побежала на звук.

Переулок был тёмным — фонарь не горел, и только луна освещала мусорные баки и лужи. У стены стояли трое: двое мужчин и женщина. Один мужчина держал женщину за руку, второй рылся в её сумке, выкидывая на асфальт помаду, ключи, кошелёк. Женщина плакала — тихо, сдавленно, потому что рот ей, кажется, зажимали ладонью. Гвен спрыгнула с карниза, приземлилась в трёх метрах от них, и гравий под её кроссовками хрустнул, как кость.

— Отпустите её, — сказала она. Голос, приглушённый маской, звучал глухо и чуждо. Она специально понизила его, чтобы не узнать.

Мужчины обернулись. Один был высоким, худым, с бритой головой и татуировкой на шее — какая-то змея, обвивающая череп. Второй — коренастым, с пучком рыжих волос на макушке и железными зубами, которые блеснули в свете луны, когда он ухмыльнулся.

— Ты кто, маскарадная? — спросил лысый, отпуская руку женщины. Та отшатнулась, прижалась к стене, но не убежала — слишком была напугана.

— Человек, который говорит тебе: отпусти её и вали отсюда, — ответила Гвен, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала.

Рыжий засмеялся — гортанно, с присвистом, как будто у него болело горло. — Слышь, лысый, это та самая психованная из новостей? Которая грабителей ловит?

— Похоже на то, — лысый сделал шаг вперёд, и Гвен увидела, что в руке у него нож — небольшой, с чёрной рукояткой, но лезвие блестело как лезвие бритвы. — Слушай сюда, маска. Мы никого не бьём. Просто деньги берём. Вали по-хорошему, и никто не пострадает.

— А она? — Гвен кивнула на женщину. — Она уже пострадала. Отпустите её, положите сумку, и я дам вам десять секунд, чтобы уйти.

— Или что? — Рыжий вытащил из кармана кастет — латунный, с шипами, видавший виды. — Ты нас заколдуешь? Или настучишь папочке-копу?

Гвен не ответила. Она смотрела на нож и кастет, на мужчин, которые вдвоём были больше и тяжелее её, и чувствовала, как страх поднимается из живота к горлу. «Что ты делаешь? — закричал внутренний голос. — Они вооружены. Ты никогда не дралась. Ты даже не умеешь бить!». Но другой голос, более тихий и спокойный, сказал: «Ты быстрее. Ты сильнее. Ты сможешь».

Лысый шагнул к ней, поигрывая ножом. — Десять секунд, говоришь? Давай я тебе отсчитаю. Десять… — он поднял нож, — девять… — Гвен сделала шаг назад, — восемь…

Её нога за что-то зацепилась — пустая банка, булыжник — и Гвен пошатнулась. Она потеряла равновесие ровно на секунду, но этого хватило, чтобы лысый рванул вперёд, занося нож для удара.

Время замедлилось. Гвен видела, как лезвие движется к её животу — медленно, как в тумане, — и её тело отреагировало раньше, чем мозг успел испугаться. Она отклонилась в сторону, и нож прошёл в сантиметре от толстовки, пропорол воздух и вонзился в деревянный ящик позади неё. Лысый дёрнулся, пытаясь вытащить лезвие, и Гвен ударила.

Это не было ударом в привычном смысле. Она просто выбросила руку вперёд, сжав пальцы в кулак, и лысый отлетел назад, как тряпичная кукла, — пролетел три метра, ударился спиной о мусорный бак и сполз на землю, хрипя. Гвен посмотрела на свою руку, потом на него. Она не рассчитала силу. Внутри неё было не десять единиц силы, не двадцать — она не знала, сколько. Она просто хотела оттолкнуть его, а не отправить в полёт.

— Охренеть, — выдохнул рыжий. Кастет выпал у него из пальцев и с грохотом покатился по асфальту. — Ты… кто ты, чёрт возьми?

Гвен не ответила. Она посмотрела на женщину (та стояла с открытым ртом, прижимая к груди сумку) и сказала:

— Бегите. Быстро.

Женщина побежала — сначала медленно, потом быстрее, и через несколько секунд скрылась за углом. Рыжий поднял кастет, сделал шаг назад, но Гвен уже была рядом. Она схватила его за запястье — не сильно, почти нежно — и сжала. Кости хрустнули? Или нет? Рыжий взвыл, выронил кастет и попытался вырваться. Гвен прилипла к его куртке — не специально, просто пальцы сами нашли ткань и вцепились.

— Отпусти! — заорал он. — Сдурела?!

— Отпущу, если скажешь, что больше не будешь грабить женщин в тёмных переулках, — сказала Гвен. Ей было почти смешно — ситуация выходила из-под контроля, но в ней было что-то абсурдно-комичное.

— Не буду! Клянусь! Отпусти!

Гвен разжала пальцы. Рыжий отшатнулся, потирая запястье, и посмотрел на неё с таким ужасом, будто увидел привидение. Лысый за его спиной медленно поднимался, держась за спину, и его лицо было белым, как мел.

— Валите, — сказала Гвен. — Оба. И если я вас ещё раз увижу — вы не дойдёте до полиции. Сами упадёте.

Они ушли — быстро, переругиваясь и оглядываясь. Гвен осталась одна в переулке, воняющем мочой и страхом, и смотрела на свои руки. Перчатки были целы, пальцы не дрожали. Сердце билось ровно — как ни странно, не быстрее, чем обычно. Она перевела дух, подняла с земли кошелёк женщины (тот упал во время драки) и сунула его в карман — потом отдаст в полицию или найдет владелицу через соцсети. Потом посмотрела на мусорный бак, в который влетел лысый. Бак был вогнут — металл прогнулся под тяжестью тела, и на нём осталась вмятина, похожая на отпечаток спины.

— Ох, — сказала Гвен. — Это была не моя цель.

Она подошла к баку, провела пальцами по вмятине. Металл был холодным, шершавым на изломе. Сила, которую она применила, была раз в десять больше, чем нужно. Если бы она ударила лысого в грудь, а не в плечо, она могла бы проломить ему грудную клетку. Или убить.

Гвен закрыла глаза и заставила себя дышать. Вдох — через нос, выдох — через рот. Вдох — выдох. Страх уходил, оставляя после себя пустоту и усталость. Она достала телефон, написала MJ: «Первый бой. Все живы. Но я согнула мусорный бак».

Ответ пришёл через три секунды: «Ты согнула мусорный бак????» «Случайно». «Ты монстр. Я горжусь тобой. Иди домой, пока не согнула ещё что-нибудь. Например, полицейскую машину». «Хорошая идея. Спокойной ночи».

Гвен убрала телефон, подошла к стене и прилипла к ней. Она поднялась на крышу — медленно, чувствуя, как усталость разливается по мышцам. Адреналин схлынул, и его место заняла пульсирующая боль в правом кулаке. Она посмотрела на руку — костяшки покраснели, но не были сбиты. Кожа выдержала, хотя удар был достаточно сильным, чтобы отправить взрослого мужчину в полёт. «Нужно научиться контролировать силу, — подумала она. — Иначе я кого-нибудь убью». Не «если», а «иначе». Она приняла это как факт.

Дома было тихо. Отец ещё не вернулся, мама спала, Хелен, наверное, уже обнялась с единорогом. Гвен прокралась в ванную, стянула маску, толстовку, штаны. В зеркале отражалась уставшая девушка с мокрыми от пота волосами и красными костяшками на правой руке. Она долго стояла под душем, смывая запах переулка, чужой страх и собственную неуклюжесть. Вода была горячей, почти обжигающей, и Гвен стояла под ней, пока кожа не покраснела, а мысли не перестали метаться.

Лёжа в кровати, она смотрела в потолок с трещиной, похожей на Австралию, и думала: «Я спасла женщину. Я сделала это. Плохо, страшно, неуклюже — но сделала». И это было больше, чем она могла сказать о себе вчера. Завтра будет новый день. Новая ночь. Новые ошибки. Но сегодня — сегодня она была героем. Даже если в её костюме паук был нарисован криво, а в мусорном баке осталась вмятина. Гвен закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, без сновидений, заслуженный

Глава 7. Оскорп не дремлет

Возвращение в Оскорп после трёх дней отсутствия было похоже на возвращение в школу после болезни: всё те же лица, те же запахи, та же бесконечная серая рутина, но ты уже не тот, кем был раньше. Гвен стояла перед стеклянными дверями лабораторного корпуса, сжимая в руке временный пропуск, и чувствовала, как внутри неё всё сжимается в тугой узел. Она переступила порог, и автоматические двери разъехались в стороны с тихим шипением, пропуская её в мир стерильных коридоров, где каждый её шаг отдавался эхом от пластиковых панелей.

Запахи ударили первыми — дезинфектор, которым мыли полы каждое утро в семь, озон от работающих спектрометров, сладковатый привкус агар-агара из инкубаторов и едва уловимый, почти незаметный для обычного носа аромат страха, который выделяли стажёры, когда их впервые отправляли в зону с биологическим риском. Гвен теперь различала эти запахи, раскладывала их на составляющие, и иногда это знание было полезным — например, она могла определить, что в соседней комнате только что разбили пробирку с глюкозой, — а иногда просто сводило с ума.

Она поднялась на четвёртый этаж, прошла через двойные двери с кодовым замком и оказалась в отделе генетических исследований. Её рабочее место — маленький стол в углу, заваленный пробирками и бланками — выглядело так, будто его никто не трогал все три дня. Сьюзан, ассистентка доктора Уоррена, сидела за своим компьютером и даже не подняла головы, когда Гвен вошла — она вообще редко поднимала голову, предпочитая общаться с людьми через плечо или, в крайнем случае, короткими отрывистыми фразами, которые не предполагали ответа. Гвен надела перчатки — специальные, латексные, тонкие — и села за стол. Пробирки ждали: AV-733, LX-890, SP-105. SP — Spider. Она взяла пробирку SP-105, повертела её в руках. Внутри по-прежнему плавала фиолетовая субстанция, похожая на желе, и на дне что-то шевелилось — крошечные тени, почти неразличимые глазом, но её улучшенное зрение улавливало их движение. Личинки? Эмбрионы? Гвен не знала, но у неё было плохое предчувствие.

— Вы сегодня одна? — раздался голос за спиной, и Гвен подпрыгнула на стуле, чуть не уронив пробирку. Доктор Уоррен стоял в двух шагах от неё, держа в руках планшет и улыбаясь своей обычной рассеянной улыбкой человека, который забыл, где оставил очки, хотя они висели у него на шее на шнурке. Сегодня он выглядел ещё более взлохмаченным, чем обычно, — рубашка выбилась из брюк, волосы торчали в разные стороны, а под глазами залегли тени, которые соперничали с её собственными.

— Да, сэр… то есть доктор Уоррен, — поправилась Гвен, ставя пробирку в штатив. — Других стажёров не видно.

— Потому что их нет, — он подошёл ближе и заглянул ей через плечо. — Вы единственная, кто не сбежал после первой недели. Остальные либо перевелись, либо их отчислили за попытку украсть реактивы. Вы не пытались украсть реактивы, мисс Стейси?

— Нет, сэр.

— Жаль. У нас тут списание просроченных, могли бы взять бесплатно.

Гвен не поняла, шутит он или нет. С Майлзом Уорреном это было обычным делом — он говорил такие вещи совершенно серьёзно, с лёгкой улыбкой, и только по его глазам можно было догадаться, что за этим стоит то ли научный эксперимент, то ли странное чувство юмора. Сейчас его глаза, скрытые за толстыми стёклами очков, были серьёзны. Он отодвинул стул, сел напротив Гвен и положил планшет на стол.

— Я хочу с вами поговорить, — сказал он, и в его голосе исчезла привычная игривость. — О том самом пауке, который сбежал на прошлой неделе.

Гвен внутренне похолодела. Она постаралась сохранить лицо — никакой паники, никакого румянца, просто внимание и лёгкое любопытство.

— Что с ним? Нашли?

— Нет. Но мы провели анализ воздуха в лаборатории, — Уоррен развернул планшет, показал ей графики и диаграммы, которые Гвен не успела прочитать, но заметила несколько красных пиков. — Уровень радиоактивности в помещении был повышен. Не опасно для жизни, но выше фона. Паук определённо побывал здесь после того, как сбежал.

— И… это плохо? — осторожно спросила Гвен.

— Это значит, что он, вероятно, контактировал с кем-то или с чем-то. — Уоррен убрал планшет и посмотрел на неё в упор. — Вы не заметили ничего необычного в тот вечер? Вы были здесь до восьми, кажется. Слышали какой-нибудь шорох? Видели что-то?

Гвен заставила себя не смотреть в сторону. Она встретила его взгляд — серые глаза за толстыми линзами, внимательные, цепкие, почти рентгеновские — и сказала:

— Нет, доктор Уоррен. Я закончила работу, забрала зарядку и ушла. Всё было тихо.

Он молчал несколько секунд, и Гвен слышала, как его сердце бьётся ровно, спокойно — семьдесят ударов в минуту, без единого лишнего толчка. Значит, он не подозревал? Или подозревал, но был слишком выдержан, чтобы выдать себя? Она не знала. Она знала только, что её собственное сердце сейчас стучало как бешеное, и она надеялась, что он не слышит этого через свою учёную занятость.

— Хорошо, — сказал он наконец, вставая. — Если вспомните что-то — дайте знать. И будьте осторожны. Паук может быть опасен, если его не спровоцировать. А если спровоцировать — тем более.

Он ушёл так же тихо, как и появился, оставив после себя запах кофе, дешёвого одеколона и чего-то ещё, что Гвен не могла определить — возможно, ацетона, возможно, просто усталости. Она сидела, сжимая в руках пробирку, и ждала, пока сердце вернётся в нормальный ритм. Сто двадцать ударов в минуту. Сто десять. Сто. Девяносто. Восемьдесят. Норма. Она выдохнула, поставила пробирку на место и вернулась к сортировке образцов.

День тянулся медленно. Гвен заполняла таблицы, маркировала пробирки, протирала полки спиртом и делала вид, что её не трясёт. В перерыве она зашла в туалет, закрылась в кабинке, прислонилась спиной к холодной пластиковой стенке и достала телефон. Сообщение от Питера: «Я нашел кое-какие чертежи веб-шутеров. Если хочешь, можем собрать прототип сегодня после школы у меня. Отец будет поздно, мама на смене». Гвен набрала ответ: «Приду. Но если взорвём что-нибудь, я не виновата». «Ты всегда виновата». «Правда».

Она сунула телефон в карман и вышла из кабинки. В зеркале над раковиной отражалась её бледная, уставшая физиономия, с кругами под глазами и огромными зрачками. Гвен умылась холодной водой, вытерла лицо бумажным полотенцем и пошла обратно — работать, ждать, притворяться.

Вечером, после стажировки, она поехала к Питеру. Дом Паркеров находился в тихом районе Бруклина, в двухэтажном здании с облупившейся краской и скрипучей дверью. Гвен поднялась на крыльцо, постучала — три коротких удара, как они договорились — и дверь открылась почти сразу. Питер стоял на пороге в растянутой футболке с надписью «Ядерная физика — это не ракетостроение» и старых джинсах, с круглыми очками на носу и с такими же, как у неё, кругами под глазами.

— Ты выглядишь как зомби, — сказала она, переступая порог.

— Ты тоже, — ответил он, пропуская её внутрь. — Проходи. Лаборатория в подвале.

Гараж или подвал — вот где обычно рождаются гениальные изобретения. У Гвен не было ни того, ни другого, поэтому она с завистью оглядывала подвал Паркеров: стеллажи с электроникой, старые компьютеры, осциллографы, паяльник, куски пластика и металла, разобранный принтер, который, судя по всему, уже никогда не соберут обратно. В углу стоял старый микроволновый печь — именно его Гвен заметила первым, и у неё засосало под ложечкой.

— Это то, чем я думаю? — спросила она, указывая на микроволновку.

— Это наш будущий веб-шутер, — гордо объявил Питер, подходя к столу, на котором были разложены чертежи. — Я разобрал два старых принтера, один дрон и вентилятор от компьютера. Если соединить их систему подачи чернил с механизмом натяжения…

— Стой, — перебила Гвен. — Ты хочешь сделать из микроволновки устройство для стрельбы паутиной?

— Не из микроволновки. Из её деталей. — Питер поправил очки. — Магнетрон, который генерирует микроволны, не нужен. А вот моторчик, который вращает тарелку, — очень даже. И шестерёнки. Шестерёнки везде хороши.

Гвен села на табурет, положила руки на стол и посмотрела на чертежи. Оттуда на неё смотрела сложная схема, состоящая из кружочков, стрелочек и формул, которые она не понимала. Питер был гением — это знали все в школе, но она как-то не задумывалась, что это значит на практике. Оказывается, это значит, что человек может взять кучу старого хлама и превратить его в оружие для девочки, которую укусил радиоактивный паук.

— Итак, план, — сказал Питер, потирая руки. — Мы собираем прототип на запястье. Не на оба — сначала на одно, чтобы проверить концепцию. Внутри — резервуар для полимерного раствора, нагревательный элемент для поддержания текучести, насос и сопло. Когда ты нажимаешь на спусковой механизм, раствор выдавливается через сопло и при контакте с воздухом затвердевает, образуя нить.

— Откуда ты знаешь про полимерные растворы? — спросила Гвен.

— Гуглил. Вчера, после школы. Просидел до трёх ночи.

— Мы оба не спим. Что за жизнь?

— Жизнь гениев, — усмехнулся Питер, протягивая ей паяльник. — Держи. Твои пальцы точнее. Ты будешь припаивать контакты, а я — собирать корпус.

Гвен взяла паяльник. Он был тёплым — Питер уже разогрел его — и пах канифолью. Она посмотрела на крошечные детали, разложенные на столе: конденсаторы, резисторы, микросхемы, провода. В её прошлой жизни она не умела паять. В её прошлой жизни она вообще не держала паяльник в руках. Но сейчас её пальцы были точными, уверенными, и она сделала первый контакт — аккуратно, ровно, без лишнего припоя. Питер кивнул, одобряя, и они работали в тишине, нарушаемой только жужжанием трансформатора и их собственным дыханием.

Через час прототип был готов. Он выглядел как уродливый браслет из пластика и проводов, с торчащим соплом и кнопкой, которую Гвен боялась нажимать. Питер залил в резервуар самодельный раствор — смесь акриловой смолы, ацетона и ещё чего-то, что Гвен не запомнила, — и протянул устройство Гвен.

— Надевай.

Она надела браслет на правое запястье, поверх перчатки. Механизм был тяжёлым — почти полкилограмма, — и она чувствовала, как он давит на кость.

— Дай руку, — Питер проверил контакты, подтянул один провод, кивнул. — Теперь нажми на кнопку и направь на стену.

Гвен подняла руку, навела сопло на старую кирпичную кладку и нажала.

Ничего не произошло.

Она нажала сильнее. Из сопла вытекла маленькая капля мутной жидкости, повисла секунду, а потом шлёпнулась на пол.

— Не работает, — констатировала Гвен.

— Подожди, — Питер взял её запястье, покрутил браслет, что-то пошевелил внутри маленькой отвёрткой. — Давление слабое. Насос не качает. Нужно больше мощности.

Он подошёл к микроволновке (той самой, которую разобрал) и достал оттуда трансформатор. — Вот. Если подключить его вместо старого блока питания, давление вырастет в три раза.

— И мы взорвёмся?

— Не мы. Только ты, — Питер усмехнулся. — Шучу. Не взорвёмся. Максимум — закоротит.

Он подключил трансформатор, перепаял провода, и Гвен снова надела браслет. Теперь он был ещё тяжелее — почти килограмм — и вибрировал, когда она подносила руку к стене.

— Давай, — сказал Питер, отходя на безопасное расстояние (два метра — будто это могло спасти, если что-то взорвётся).

Гвен нажала на кнопку.

Из сопла выстрелила струя белой жидкости. Она летела быстро — быстрее, чем Гвен ожидала, — и ударилась в стену с громким шлепком. Жидкость расплескалась, потекла вниз, но не затвердела. Она просто висела на кирпиче мокрым пятном, собираясь в лужицу на полу.

— Плохо, — сказал Питер. — Неправильная концентрация. Нужно больше акрилата, меньше растворителя.

Гвен вытерла сопло салфеткой и посмотрела на него. — Мы взорвали что-нибудь?

— Нет.

— Тогда что мы делаем не так?

Питер задумался, почесал затылок (привычка, которую Гвен знала с начальной школы), и сказал: — Нам нужна химическая формула. Не самодельная, а настоящая. Та, которую используют в промышленности для имитации паутины. Я читал статью — есть китайский стартап, они создали полимер, который твердеет за 0,3 секунды при контакте с воздухом.

— И где нам взять формулу китайского стартапа?

— В интернете. Но нужен доступ к платным научным базам. У моего отца есть, но он спит с паролем в голове, и я не могу его спросить — он сразу заподозрит.

Гвен вздохнула. — У меня есть знакомый учёный в Оскорпе. Доктор Уоррен. Если он не заметит, что я скачала формулу с его компьютера…

— Это кража, — сказал Питер, но в его глазах горел азарт.

— Это заимствование научных знаний для благородной цели, — поправила Гвен. — Завтра у меня смена. Посмотрю, что можно сделать.

Она сняла браслет, положила его на стол, и Питер начал разбирать его обратно — менять конфигурацию, подгонять детали, делать пометки в своём блокноте. Гвен стояла рядом и смотрела, как его руки двигаются быстро и уверенно, как он поправляет очки, когда они сползают, как он шевелит губами, читая свои же записи. «Он хороший», — подумала она. — «Настоящий друг».

— Пит, — сказала она тихо.

— М? — не поднимая головы.

— Спасибо. За помощь. За то, что не задаёшь лишних вопросов.

Он поднял глаза, и в них было то самое выражение — смесь неловкости и тепла, которое Гвен видела на его лице, когда он первый раз показал ей свою фотографию луны, сделанную через телескоп.

— Ты бы сделала то же самое для меня, — сказал он. — Если бы меня укусил радиоактивный паук.

— Ты боишься пауков, — напомнила Гвен.

— Тогда если бы меня укусил радиоактивный комар. Или таракан.

— Фу.

— Вот именно.

Она засмеялась — впервые за весь день, и смех был настоящим, не вымученным. Питер улыбнулся в ответ, и они снова замолчали, погружаясь в работу. Зазвонил телефон Гвен — мама спрашивала, где она и когда будет.

— Мне пора, — сказала Гвен, вставая. — Завтра в Оскорп — на разведку. Держи кулачки.

— Держу. — Питер проводил её до двери. — Гвен. Будь осторожна. Если он узнает, что ты скачиваешь секретные данные…

— Не узнает. Я быстрее.

Она вышла в ночь, и холодный воздух обжёг щёки. На углу она обернулась — дом Паркеров светился одним окном на втором этаже. Питер, наверное, уже снова сидел за столом и что-то чертил. Гвен сунула руки в карманы и пошла к метро, прокручивая в голове план на завтра: зайти в кабинет Уоррена под благовидным предлогом, найти на его компьютере формулу полимера, скопировать на флешку, выйти незамеченной. Легко. Проще, чем ловить грабителя в тёмном переулке. Проще, чем врать отцу. Проще, чем быть Гвен Стейси, у которой под кожей пульсирует чужеродная сила.

Она спустилась в метро, села в вагон и прислонилась к стеклу. Её отражение смотрело на неё из темноты тоннеля — бледное, уставшее, с огромными зрачками, но с лёгкой улыбкой, которой не было ещё неделю назад. «Ты справишься», — сказала она себе. — «Ты справишься. Даже если придётся взломать компьютер сумасшедшего учёного». Поезд тронулся, и отражение растворилось в черноте.

Глава 8. Знакомство с настоящим злодеем

Ночной Нью-Йорк пах потом, жареным луком и чужими секретами.

Гвен сидела на корточках на краю крыши склада в районе Ред-Хук, вдохнула полную грудь этого коктейля и чуть не закашлялась. Её сверхчувствительное обоняние сейчас было скорее проклятием, чем суперсилой: город вонял так, будто кто-то намеренно смешал выхлопные газы, мусорные баки, мочу бомжей и дешёвую жареную курицу, а потом добавил сверху озоновую свежесть от проехавшего мимо трамвая. Гвен сморщилась, натянула лыжную маску повыше — не то чтобы это помогало, ткань пропускала запахи, просто теперь у неё было хоть что-то между носом и реальностью.

Она уже третий час патрулировала промзону, перебираясь с крыши на крышу, прыгая через вентиляционные шахты и скользя вниз по водосточным трубам, когда убеждалась, что её никто не видит. Костюм — та самая чёрная толстовка с нарисованным пауком, штаны и лыжная маска — сидел на ней как вторая кожа, после того как она постирала его три раза подряд в надежде убрать запах краски. Паук на груди слегка полинял, одна лапа теперь была почти серебряной, но Гвен решила, что это придаёт ему шарма. Винтаж, так сказать.

За три ночи патрулирования она успела остановить двух карманников, одного грабителя, пытавшегося вытащить кошелёк из сумки пожилой женщины, и один раз — драку двух пьяных мужиков, которые не поделили бутылку виски. В последнем случае она просто прыгнула между ними, развела их по разным сторонам, и те, увидев в темноте фигуру в маске с горящими глазами, решили, что им привиделся дьявол, и разбежались в разные стороны. Гвен была почти довольна собой. Почти — потому что её метод работы оставлял желать лучшего. Она не умела драться, не умела бить, не умела захватывать. Всё, что она делала, — это полагалась на скорость, рефлексы и фактор внезапности. Как только кто-то переставал её бояться, у неё начинали трястись колени. А колени, как известно, плохой помощник в геройстве.

Сегодня ночь выдалась тихой. Подозрительно тихой. Гвен перепрыгнула с одной крыши на другую (шесть метров — легко, даже не запыхалась), приземлилась на гравийную крошку, посыпавшую старый рубероид, и прислушалась. Ветер шуршал мусором внизу, где-то далеко выла сирена — скорее скорая, чем полиция, — а в остальном было пусто. Пусто настолько, что Гвен начала подозревать, что все преступники города взяли выходной. Может, у них профсоюз? Может, сегодня собрание?

Она достала телефон из кармана толстовки — специально сшила внутренний карман, чтобы не выпал при прыжках — и написала MJ: «Скукота. Преступники спят. Или меня боятся». Через полминуты пришёл ответ: «Или ты спишь на ходу. Глаза разомкни, может, увидишь что». «Я в маске, ты не видишь моих глаз». «А я и не смотрю. Иди лучше в даунтаун, там всегда движуха». «Движуха — это когда кого-то грабят. Я не такси». «Ты паук. Пауки не таксуют, они плетут паутину и ждут». «У меня всё ещё нет паутины». «Тогда просто жди. Или купи нормальную». Гвен усмехнулась, убрала телефон и встала.

И тут она услышала.

Сначала это был просто звук — ритмичный, глухой, похожий на удары молота по мясу. Потом добавились голоса: мужские, низкие, с агрессивными нотками. И ещё — всхлипы. Чей-то приглушённый, сдавленный плач. Гвен замерла, вытянув шею, и её слух, который она так ненавидела днём, сейчас стал самым ценным инструментом. Она определила направление — вниз и вправо, из-за угла склада, где, судя по карте, был тупик. Источник звука находился примерно в пятидесяти метрах от неё, за двумя стенами и горой мусорных баков.

Она спрыгнула с крыши на припаркованный трейлер (прилипла ногами к ржавому железу, на секунду испугавшись, что не отклеится), потом на землю — бесшумно, как кошка, хотя кроссовки и были старыми, но Гвен уже научилась перераспределять вес так, чтобы подошва касалась земли мягче, чем лапа мыши. Она скользнула вдоль стены склада, выглянула за угол и увидела.

Ангар был огромным — размером с футбольное поле, с высокими металлическими воротами, которые сейчас были распахнуты настежь. Внутри горел яркий свет — прожектора на вышках, ослепительно белые, режущие глаза. Гвен прищурилась, и её зрение автоматически подстроилось: зрачки расширились, и она увидела всё — грузовые контейнеры, деревянные ящики с маркировкой на кириллице (или это был просто рисунок? нет, буквы), несколько чёрных внедорожников и людей. Много людей. Десять, двенадцать, пятнадцать — все в чёрном, все с оружием. Автоматы, пистолеты, один парень держал гранатомёт, хотя где он собирался его использовать в черте города — загадка.

В центре этого всего стояли трое: мужчина в дорогом костюме, с серебряными волосами и надменным лицом, которое Гвен где-то уже видела — то ли в новостях, то ли на обложке журнала «Forbes»; его собеседник — огромный, лысый, с татуировками на черепе (змея, обвивающая меч); и третий — женщина в строгом деловом костюме, с планшетом в руках, которая что-то быстро печатала, не поднимая головы.

Гвен присела за мусорным баком, насколько могла, и посмотрела через щель. Она не видела, что именно лежало в ящиках, но слышала, как один из грузчиков сказал: «...партия из Оскорпа. Последняя. Доктор Уоррен говорит, это прототип. Очень мощный». Сердце Гвен пропустило удар. Оскорп. Доктор Уоррен. Прототип. Она вспомнила пробирки с маркировкой SP, вспомнила странную субстанцию, которая шевелилась на дне, вспомнила, как Уоррен сказал: «Если он вас укусит, вы не станете Халком. Максимум — отрастёте лишнюю пару рук». Шутка. Это была шутка. Или нет?

Она хотела достать телефон, чтобы вызвать полицию, но в этот момент один из охранников повернул голову в её сторону и замер. Гвен тоже замерла, прижавшись спиной к баку, надеясь, что тень скроет её чёрную толстовку. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, его слышно в соседнем районе.

— Эй, — сказал охранник. — Там кто-то есть.

— Проверь, — ответил другой голос.

Гвен выругалась про себя — длинно, с использованием слов, которые она услышала от отца, когда тот ударился мизинцем о косяк. Она вскочила и побежала. Не назад, а вперёд, к ангару — потому что сзади была стена, а справа и слева — вооружённые люди, которые уже заметили движение. Она влетела в ангар, перепрыгнула через ящик, прилипла к стене и поползла вверх, надеясь, что в темноте над прожекторами её не увидят.

— Там кто-то был! — заорал охранник. — Чёрная фигура! Прыгнула в ангар!

— Не стрелять, идиоты! — рявкнул мужчина в костюме. — Здесь груз! Найдите её!

Гвен висела на стене в трёх метрах от потолка, вжавшись в металлические панели, и старалась дышать как можно тише. Её пальцы прилипли к ребристому железу, ноги нашли выступ, и она чувствовала себя мухой, которая залетела в банку со спреем от насекомых. Внизу бегали охранники, светили фонариками, шарили по углам. Один из них прошёл прямо под ней, и Гвен поджала ноги, чтобы он не задел её головой. Ей было и страшно, и смешно одновременно — ситуация настолько вышла из-под контроля, что это начинало походить на дешёвый боевик, где героиня всегда выживает. Она надеялась, что сценарий не подведёт.

— Никого нет, — сказал кто-то через минуту. — Наверное, показалось.

— Ищите лучше, — велел мужчина в костюме. — Груз нужно погрузить и увести до рассвета.

Гвен висела и ждала. Ей нужно было предупредить полицию, но телефон лежал в кармане, а достать его, не шурша — задача почти невозможная, когда ты прилипла к стене на высоте восьми метров. Она попробовала медленно, очень медленно, запустить руку в карман. Пальцы нащупали пластик, она потянула телефон наверх — и он выскользнул. Чёрт. Он выскользнул из пальцев, упал вниз и грохнулся о бетонный пол с громким, оглушительным в тишине треском.

Все головы повернулись на звук.

— Там! — закричал кто-то, указывая на телефон.

Гвен не стала ждать, пока они поднимут головы. Она оттолкнулась от стены, перелетела через ангар, приземлилась на штабель ящиков, оттуда — на пол, перекатилась, вскочила и побежала к выходу. Пули засвистели вокруг — сначала одна, потом две, потом целая очередь, которая выбила искры из бетона справа от неё. Гвен бежала зигзагами, как её учил папа, когда они вместе смотрели военные фильмы («Никогда не беги по прямой, дочка, иначе снайпер снимет тебя как утку»). Она не знала, помогало это на самом деле или нет, но пули пока не попали, а это уже успех.

Выскочив из ангара, Гвен нырнула за трейлер, потом прилипла к стене соседнего здания и полезла наверх. Её преследовали — двое, с фонариками и пистолетами, но на крышу они не полезли, потому что лестница была сломана, а стена — гладкая. Гвен стояла на краю крыши, тяжело дыша, и чувствовала, как адреналин кипит в крови. Она осталась без телефона, без связи, в костюме с полинявшим пауком, посреди промзоны, где только что чуть не стала решетом. И тут она услышала шаги. Тяжёлые, грузные, нечеловечески тяжёлые. Кто-то поднимался по лестнице — не с той стороны, где была сломана, а с другой, с пожарного выхода, который Гвен не заметила.

Она обернулась и увидела его.

Он был огромным — под два метра ростом, с плечами, которые не помещались в дверной проём. На нём не было бронежилета — вместо этого его тело было покрыто чем-то, похожим на кору или на толстую серую кожу, которую не брал нож. Лицо — перекошенное, с маленькими глазками, горящими жёлтым, и ртом, растянутым в зловещей ухмылке. Гвен заметила, что его руки покрыты чем-то, напоминающим щупальца — серые отростки, тонкие и гибкие, вылезали из предплечий и шевелились, как черви. Она вспомнила пробирки с надписью SP. Вспомнила слова Уоррена: «Радиоактивные пауки». Это был он. Гибрид. Прототип. Первый, кто выжил после инъекции.

— Чёрт, — сказала Гвен. — Чёрт-чёрт-чёрт.

Гибрид (она назвала его так мысленно, потому что «огромный страшный мужик со щупальцами» звучало слишком длинно) сделал шаг вперёд, и крыша прогнулась под его весом.

— Ты, — прохрипел он. — Та самая. В маске. Паук.

— Я не паук, — ответила Гвен, отступая к краю. — Я просто девушка, которая заблудилась. Не могли бы вы показать мне дорогу к метро?

Он зарычал — низко, гортанно, как лев, и прыгнул. Гвен увернулась, но он был быстрым — намного быстрее, чем выглядел. Его рука, покрытая корой, пролетела в сантиметре от её лица, и щупальца из предплечья хлестнули по воздуху, оставив на толстовке три тонких пореза. Гвен отпрыгнула назад, на парапет, и едва удержала равновесие. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, и она поняла, что впервые за все эти ночи по-настоящему испугалась. Не того лёгкого страха, когда ты знаешь, что сильнее и быстрее, а животного, первобытного ужаса, который кричит: «Ты не справишься, ты слабая, ты умрёшь».

— Ты шпион? — спросил Гибрид, наступая. — Кто тебя послал? Оскорп? Полиция?

— Я сама себя послала, — ответила Гвен, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В магазин за хлебом. Но потом решила прогуляться.

Он не оценил шутку. Он снова прыгнул, и на этот раз Гвен не успела отскочить — его ладонь схватила её за капюшон и приподняла над крышей. Она повисла, дёргаясь, как рыба на крючке, и чувствовала, как ткань трещит по швам. Ещё секунда — и капюшон порвётся, и она упадёт вниз, на асфальт, с восьми метров. Восемь метров — это много. Даже для неё.

— Отпусти, — прохрипела она, хватаясь руками за его запястье. Пальцы прилипли к коре, и она сжала их что было силы. Гибрид взвыл — похоже, даже его кожа не была неуязвимой, когда на неё давили сотни килограммов давления. Он разжал пальцы, и Гвен упала, но не вниз, а на стену — она успела прилипнуть ногами к кирпичной кладке и повисла, как паук, раскинув конечности.

— Ой, — сказала она, глядя на Гибрида снизу вверх. — А ты не такой уж и страшный. Просто большой и злой.

Он зарычал снова и бросился на неё, но теперь Гвен была готова. Она оттолкнулась от стены, перелетела через его голову, приземлилась на крыше и побежала. Она бежала не от него — к краю, к пожарной лестнице, которая вела вниз. Ей нужно было сбить его с толку, увести подальше от ангара, дать полиции время приехать. Полиция — да, она должна вызвать полицию. Но телефон остался в ангаре. Чёртов телефон, чёртовы щупальца, чёртова ночь, когда она решила, что патрулировать промзону — отличная идея.

Гибрид догнал её у лестницы — его рука обвилась вокруг её талии, и Гвен почувствовала, как щупальца впиваются в толстовку, разрывая ткань. Она закричала — не от боли, а от отчаяния, потому что поняла, что не может вырваться. Его сила была сравнима с её — или даже больше. Он был создан из того же материала, из того же радиоактивного паука, что и она, только на него потратили больше ресурсов и меньше совести.

— Отпусти её! — раздался голос снизу.

Гвен повернула голову и увидела полицейские огни — синие и красные, мигающие в ночи. Две машины стояли у входа в ангар, и из них выбегали люди в форме. Капитан Стейси был среди них — она узнала его по походке, по тому, как он держал пистолет на вытянутых руках, по короткой команде, которую он отдал своим людям: «Окружить здание! Никого не выпускать!». Гибрид замер, увидев полицию, и его хватка ослабла на долю секунды. Этой секунды Гвен хватило, чтобы вывернуться, прилипнуть к стене и взлететь наверх.

— Паук! — крикнул кто-то из полицейских. — Это тот самый линчеватель!

— Не стреляйте! — скомандовал капитан Стейси. — Он не с ними! Он на нашей стороне? — Но в его голосе было сомнение.

Гвен не стала ждать, пока это сомнение разрешится. Она перемахнула через парапет, спустилась по стене с другой стороны здания и побежала. Она бежала по крышам, перепрыгивая пролёты, не разбирая дороги, пока лёгкие не начали гореть, а ноги — подкашиваться. Она бежала до тех пор, пока звуки выстрелов и криков не затихли вдали, и только тогда остановилась, прислонилась к вентиляционной шахте и сползла по ней вниз.

Толстовка была разорвана — три длинные полосы на спине, капюшон почти оторван, на штанах грязные пятна, на кроссовках — сажа. Маска держалась, но сползла набок, открывая половину лица. Гвен поправила её дрожащими руками, прижала ладони к холодному металлу и попыталась успокоить дыхание. Сердце колотилось как бешеное — сто пятьдесят ударов в минуту, и она чувствовала каждый из них, как удар молота изнутри.

— Ты жива, — сказала она себе. — Ты жива. Он не поймал тебя. Полиция приехала. Всё хорошо.

Но это было не хорошо. Она потеряла телефон. Она не знала, успели ли полицейские задержать Гибрида. Она не знала, узнал ли её отец в том силуэте, который мелькнул на стене. Она не знала, что теперь делать с разорванным костюмом, с дырой на спине, с капюшоном, который болтался на одной нитке. Она просто сидела, прижимаясь спиной к вентиляции, и смотрела на огни города внизу. Они казались далёкими, холодными и совершенно равнодушными к её проблемам.

Телефон — нужно было купить новый. Но денег не было. Или можно было попросить у MJ. Или у Питера. Питер бы дал. Он вообще был добрым, и это иногда бесило. Но сегодня Гвен была благодарна даже за это.

Она встала, отряхнулась и побрела домой — пешком, по крышам, потому что спускаться вниз и идти по улицам в разорванном костюме было бы верхом идиотизма. Соседние районы она знала, знала, где можно пройти, не попадаясь на глаза, где есть чердаки и пожарные лестницы, где можно спрятаться, если что-то пойдёт не так. Сегодня что-то пошло не так. Сильно.

Она залезла в свою квартиру через балкон — дверь, к счастью, была не заперта, потому что она оставила её открытой, когда уходила (глупо, очень глупо, но она не хотела греметь ключами). В спальне было тихо, только мама спала в своей комнате, а Хелен — в своей. Гвен скинула разорванную толстовку, стянула маску и посмотрела на себя в зеркало. Бледная, растрёпанная, с красными полосами на спине — не от ран, просто от раздражения тканью. Щупальца не пробили кожу, только порвали одежду. Ей повезло. Если бы они ударили сильнее, если бы Гибрид не отвлёкся на полицию... Гвен закрыла глаза и выдохнула.

«Нужно быть осторожнее, — подумала она. — Нужно научиться драться. Нужно сделать нормальный костюм. Нужно...».

Она не договорила. Усталость навалилась, как бетонная плита, и она рухнула на кровать, даже не сняв штаны. Потолок с трещиной, похожей на Австралию, смотрел на неё сверху, и Гвен провалилась в сон — чёрный, без сновидений, заслуженный, как отпуск после долгой рабочей недели.

Утром ей придётся отвечать на вопросы: где ты была, почему порвала толстовку, почему у тебя нет телефона, почему ты выглядишь как зомби, которого переехал грузовик. Но это будет утром. А сейчас — сейчас только темнота, тишина и её собственное дыхание, которое, наконец, стало ровным.

Глава 9. Семейный ужин и тяжёлый разговор

Гвен проснулась от того, что её собственная рука прилипла к лицу. Не к подушке, не к одеялу — именно к лицу, прямо к щеке, и теперь она лежала с распластанной ладонью, похожая на человека, который пытался дать себе пощёчину во сне и застрял на полпути. Она отдёрнула руку — «чпок» — и на коже осталось красное пятно, которое медленно побледнело, возвращаясь к нормальному цвету. «Нужно спать в перчатках, — подумала она, переворачиваясь на другой бок. — Или привязать себя к кровати. Или, может, просто перестать быть мутантом». Последний вариант казался самым привлекательным, но, к сожалению, невыполнимым.

Утро воскресенья пахло блинами, кофе и маминой улыбкой. Гвен выползла из спальни, шаркая тапками, и сразу наткнулась на Хелен, которая сидела на полу в коридоре и собирала конструктор. Лего разлетелись по всему проходу, и Гвен наступила на одну деталь босой ногой — острая боль пронзила ступню, но она даже не вскрикнула, потому что её болевой порог теперь был под стать носорогу. Хелен подняла голову, посмотрела на неё своими большими глазами и сказала:

— Ты похожа на привидение. У привидений тоже круги под глазами.

— Спасибо, маленький критик, — Гвен перешагнула через рассыпанные детали и побрела на кухню.

Мама стояла у плиты, переворачивая блины, и её силуэт в утреннем свете казался Гвен почти святым. После больницы она всё ещё была хрупкой — плечи сутулились, руки дрожали, когда она держала тяжёлую сковороду, но она улыбалась, и это было главное. Отец сидел за столом с газетой (бумажной, как всегда), пил кофе и что-то бурчал себе под нос. Гвен села на своё обычное место, положила руки на колени — подальше от столовых приборов — и сделала вид, что очень заинтересована погодой за окном.

Завтрак прошёл в относительной тишине. Хелен жаловалась, что блин слишком горячий, мама просила не капризничать, отец переворачивал страницы газеты с таким усердием, будто каждая из них содержала государственную тайну. Гвен ела медленно, стараясь не смотреть на вилку, потому что вчера она случайно согнула её в трубочку, разогревая ужин. Хорошо, что мама не заметила — просто выбросила в мусорку, подумав, что бракованная.

— Как твои успехи на стажировке? — спросила мама, подливая Гвен чай.

— Нормально, — ответила Гвен, и это «нормально» было ложью от начала до конца. — Доктор Уоррен сказал, что я способная. Может, возьмут на постоянную работу после школы.

— Хорошо бы, — кивнула мама. — Лишние деньги не помешают.

Отец хмыкнул, но ничего не сказал. Гвен знала, что ему не нравится её работа в Оскорпе — он считал, что частные лаборатории эксплуатируют студентов и платят копейки. Но он молчал, потому что последний раз, когда они спорили о её будущем, Гвен не разговаривала с ним три дня, и это было больно для них обоих.

После завтрака Гвен ушла в свою комнату, закрыла дверь и достала из-под кровати пластмассовый пакет с остатками костюма. Толстовка была изорвана в клочья — три длинные полосы на спине, капюшон держался на честном слове и одной нитке, на кармане зияла дыра от щупальца Гибрида. Гвен посмотрела на это безобразие и вздохнула. Костюм, которому было всего шесть дней, отправился в утиль. Она не могла просить маму зашить его — слишком много вопросов. Не могла купить новый — денег не было. Оставалось только одно: снова идти в секонд-хенд и надеяться, что чёрных футболок ещё не разобрали.

Телефона у неё тоже не было. Вчерашняя погоня стоила ей единственного средства связи, и теперь она сидела на кровати, глядя в пустые руки, и чувствовала себя оторванной от мира. MJ, Питер, даже отец — без телефона она словно потерялась в собственном городе. А ещё ей нужно было написать Питеру про формулу полимера, которую она так и не скачала из-за того, что её чуть не убили. В общем, утро не задалось.

В полдень она нацарапала записку «ушла в библиотеку», сунула её под магнитик на холодильнике и выскользнула из квартиры. Шла пешком до секонд-хенда, купила две чёрные футболки (распродажа, пять долларов за обе), маркеры и новые кроссовки — старые развалились после вчерашнего. Денег осталось впритык, но мама обещала перевести ей на карту стипендию на следующей неделе. Карта, кстати, была при ней — её она не потеряла, в отличие от телефона.

Она вернулась домой, когда на часах было около трёх. В прихожей пахло жареным луком и мясом — мама готовила ужин. Из гостиной доносились голоса отца и Хелен — они смотрели мультики, и папа делал вид, что ему интересно приключения говорящего кота. Гвен проскользнула в свою комнату, заперлась и принялась за новый костюм. Паука она нарисовала уже увереннее, аккуратнее — белый маркер ложился ровно, лапы получились симметричными. Она даже добавила два маленьких паука на рукава, просто для симметрии. Маску пришлось зашить в трёх местах — та самая, старая, ещё из первого похода. Гвен воткнула иголку в ткань, вышила кривые стежки и подумала: «Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я буду шить супергеройский костюм на кухне после школы, я бы назвала этого человека психом». Теперь она сама была этим психом.

В шесть часов мама позвала ужинать. Гвен надела чистую футболку (не паучью, обычную, серую) и спустилась вниз. Стол был накрыт на четверых — скатерть в цветочек, салфетки, даже свеча в центре, хотя никто не праздновал. Мама любила делать обычные дни особенными — кормила из красивых тарелок, ставила цветы в вазу, включала тихую музыку. Гвен подозревала, что таким способом она боролась с серостью жизни, которая наваливалась на неё после больницы.

— Садись, — сказала мама, указывая на стул. — Сегодня картошка с мясом. Твоя любимая.

— Всегда моя любимая, мам.

Отец уже сидел на своём месте, сложив руки на столе. У него был тот самый вид — «полицейский на допросе», который он включал, когда собирался говорить о чём-то важном. Гвен насторожилась. Хелен что-то лепетала про школу и подружек, но Гвен не слушала — она следила за отцом, за его глазами, которые были устремлены на неё, хотя он смотрел в тарелку.

Ужин начался в тишине, только звон вилок и мамино «передай хлеб». Гвен ела картошку, чувствуя её вкус — крахмал, сливочное масло, соль, перец, мамина любовь, — и пыталась не думать о том, что её тело сейчас переваривает эту картошку в два раза быстрее, чем положено обычному человеку. Она знала это, потому что чувствовала, как желудок сокращается, как питательные вещества всасываются в кровь, как энергия растекается по мышцам. Желудок был доволен, мозг — нет.

— Я слышал вчерашнее происшествие, — сказал отец, отодвигая тарелку. — В порту. Перестрелка, какой-то склад, оружие, бандиты.

Гвен не подняла головы. Она продолжала жевать картошку, хотя кусок застрял в горле.

— И этого нового линчевателя видели, — продолжал он. — В маске. Того самого, паука.

— И что с ним? — спросила мама, накладывая Хелен добавку. — Он грабил или помогал?

— Вызвал полицию. Или нет? Непонятно. Мои ребята говорят, он был на крыше, дрался с каким-то здоровенным мужиком. А когда мы приехали — сбежал. — Отец хмыкнул. — Трусливый тип. Не захотел отвечать за свои действия.

— Может, испугался? — предположила мама. — Он же не профессионал, наверное. Просто человек в маске.

— Человек в маске — это уже нарушение. Закон есть закон. Если я его поймаю — упрячу за решётку. Самодеятельность ни к чему хорошему не приводит. Помнишь того парня в прошлом году, который надел костюм и полез спасать кошку? Сломал себе шею, упав с дерева.

Гвен промолчала. Она чувствовала, как отец смотрит на неё, ожидая реакции. Обычно она поддерживала его разговоры про полицию, кивала, соглашалась, иногда даже ругала «идиотов в масках». Сейчас она не могла выдавить из себя ни слова. Картошка превратилась в вату.

— А ты что думаешь, Гвен? — спросил он.

Она подняла глаза. Встретила его взгляд — серый, колючий, недоверчивый.

— Думаю, что если он помогает людям, то почему бы и нет, — сказала она. — Полиция не всегда успевает.

Мама замерла с вилкой в руке. Отец откинулся на спинку стула.

— Полиция не успевает, потому что таких, как он, слишком много. Они создают хаос, путаются под ногами, а нам потом разбирайся. Вчера, например, из-за него пришлось оцепить квартал. Ни одного преступника не поймали — все разбежались, пока мы гонялись за пауком на крыше.

— Паук не виноват, что они разбежались, — тихо сказала Гвен. — Может, если бы не он, те бандиты вообще уехали бы с грузом.

— Откуда ты знаешь? — отец прищурился. — Ты там была?

Гвен почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она заставила себя не отводить взгляд.

— Я слышала по новостям. Утром включила.

— По новостям сказали, что полиция задержала трёх подозреваемых. А паука назвали «неустановленным лицом, препятствующим работе правоохранительных органов».

— Ну и пусть, — буркнула Гвен. — Он всё равно помог.

Мама вмешалась:

— Джордж, оставь её. Девочка имеет право на своё мнение. И вообще, за столом не спорят.

Отец хотел что-то возразить, но посмотрел на жену, на её бледное лицо, на тени под глазами, и сдался. Он отодвинул тарелку, встал и сказал:

— Я на балкон. Покурю.

Гвен осталась сидеть, глядя в свою недоеденную картошку. Мама погладила её по руке.

— Не обращай внимания. Он просто переживает. Работа у него такая — видеть во всех врагов.

— Я знаю, мам.

Хелен, которая ничего не поняла, доела свой ужин и спросила, можно ли ей пойти смотреть мультики. Мама отпустила её, и они остались вдвоём: Гвен и тишина, нарушаемая только звуками посуды, которую мама складывала в раковину.

— Ты сегодня какая-то другая, — сказала мама, не оборачиваясь. — Задумчивая. Как будто что-то носишь в себе.

— Просто устала, мам.

— Только устала? — мама повернулась к ней. В её глазах была та же материнская проницательность, которая когда-то замечала, когда Гвен в детстве болела, даже без градусника. — Ты стала реже улыбаться. И ешь меньше.

— Я ем нормально.

— Ты ковыряешься в тарелке, как воробей.

Гвен не нашлась, что ответить. Она встала, обняла маму, прижалась щекой к её плечу. Мама пахла цветами и чем-то домашним, уютным, напоминающим детство.

— Всё будет хорошо, — сказала мама в её макушку. — Что бы ни случилось.

Гвен кивнула в плечо и пошла в свою комнату. Ей хотелось плакать, но слёзы не шли. Всё её тело было настолько зажато, что эмоции не могли вырваться наружу. Она села на кровать, положила руки на колени и закрыла глаза. Нужно было успокоиться. Нужно было придумать, как купить новый телефон. Нужно было связаться с Питером. Нужно было...

В дверь постучали.

— Гвен? — голос отца. — Можно войти?

— Да.

Он вошёл, сел на стул у её письменного стола. В руках он держал чашку чая и поставил её на стол.

— Я принёс тебе. С ромашкой. Успокаивает.

— Спасибо, пап.

Он молчал, смотрел на неё. Гвен смотрела на чай, пар поднимался над кружкой, закручиваясь в маленькие спирали.

— Я не хотел кричать, — сказал он наконец. — И не хотел спорить. Просто… ты права. Полиция не всегда успевает. И иногда люди в масках делают то, что мы не можем. — Он помолчал. — Но это не значит, что я их одобряю. Я не могу одобрять беззаконие, Гвен. Даже если оно во благо.

— Я понимаю, пап.

— Но если бы этот паук оказался моей дочерью… — он усмехнулся, горько и устало. — Я бы всё равно был против. Потому что не хочу, чтобы мои дети рисковали жизнью в переулках.

Гвен подняла на него глаза. Его лицо было измученным, морщины вокруг глаз стали глубже за последний год. Она вдруг поняла, что он стареет. Что он боится. Что его жестокость и принципы — всего лишь щит, за которым прячется страх потерять семью.

— Хорошо, что я не паук, — сказала Гвен, и это была самая большая ложь, которую она когда-либо произносила.

Отец кивнул, встал, чмокнул её в макушку и вышел. Гвен осталась одна с чашкой ромашкового чая и чувством вины, которое давило на грудь, как бетонная плита. Она сделала глоток. Чай был сладким — он положил три ложки сахара, как она любит в детстве. Гвен выпила чай до дна, поставила кружку на стол и легла.

Ночью, когда все уснули, она прокралась на кухню, нашла старый запасной телефон — древний кнопочный, который мама хранила на случай «а вдруг пригодится» — и включила его. Экран засветился тусклым голубым светом. Гвен набрала номер Питера — она помнила его наизусть, потому что в пятом классе они делали вместе проект и обменивались звонками каждый день.

— Алло? — голос Питера был сонным, но настороженным.

— Это я, — прошептала Гвен. — Не кричи.

— Гвен? Ты где? У тебя телефон не отвечал целый день! Я волновался.

— Потеряла. Долгая история. Слушай, мне нужно, чтобы ты нашёл информацию по Оскорпу. Не через открытые источники, а через… ну, ты понимаешь.

— Через взлом?

— Через научное любопытство.

Питер помолчал. Гвен слышала его дыхание, скрип кровати, на которой он лежал.

— Ладно, — сказал он наконец. — Но если меня арестуют, ты будешь приносить мне пиццу в тюрьму.

— Договорились.

— И с оливками. Не люблю без оливок.

— Питер.

— Что?

— Спасибо.

Он снова помолчал, потом сказал:

— Будь осторожна. Твой отец не должен узнать.

— Не узнает.

— И телефон новый купи.

— Куплю. Как разбогатею.

Она повесила трубку, выключила древний кнопочный и сунула его под подушку. Завтра нужно будет найти зарядку — какая-то старая, ещё от Nokia, валялась в ящике с инструментами. Гвен закрыла глаза и попыталась заснуть. Мысли крутились, как белки в колесе: костюм, Гибрид, Оскорп, отец, мама, Питер, формула, полиция, паук, паук, паук. Она заснула только под утро, когда за окном начало сереть, и снилось ей почему-то, что она сидит на крыше и говорит с голубем на равных, обсуждая, где лучше искать хлебные крошки.

Глава 10. Первая битва

Гвен оделась, натянула новый костюм — чёрную толстовку с аккуратным белым пауком, чёрные штаны, лыжную маску, которую она зашила после прошлого раза. Веб-шутер крепился на правом запястье — тяжеловатый, но удобный. В кармане лежал старый кнопочный телефон, который она зарядила от древней зарядки, найденной в ящике с инструментами. Мама спала, папа спал, Хелен, наверное, обнимала своего единорога. Гвен вылезла на балкон, прилипла к стене и полезла наверх. Холодный воздух обжёг щёки через маску, но она уже привыкла. Нью-Йорк внизу просыпался: редкие машины, мусоровоз, который с грохотом опустошал баки, запах жареного теста от круглосуточной пекарни на углу. Гвен побежала по крышам, перепрыгивая через вентиляционные шахты и антенны. Её тело двигалось легко, почти без усилий — адреналин разгонял кровь, мышцы работали как часы.

Она начала с промзоны. Тот самый ангар был оцеплен жёлтой лентой, у входа стояла полицейская машина с мигалкой, но никого внутри. Гвен спустилась по стене, заглянула в щель между воротами и увидела пустоту — ящики вывезли, контейнеры убрали, даже следы борьбы зачистили. Только несколько тёмных пятен на бетоне напоминали о том, что здесь стреляли и, возможно, кто-то истёк кровью. Гвен поёжилась, хотя ей не было холодно.

Она обошла окрестности, прислушиваясь, присматриваясь. Её сверхчувствительный слух улавливал разговоры на расстоянии квартала, но ничего подозрительного — обычные воскресные разговоры: кто-то ругался с женой, кто-то заказывал пиццу, кто-то инструктировал курьера. Гвен уже хотела уходить, когда услышала низкий, вибрирующий звук, похожий на гудение трансформатора, но более живой, органический. Он доносился из-под земли. Канализация? Подземные коммуникации? Гвен нашла люк за ангаром, откинула тяжёлую крышку (сила пригодилась) и спустилась вниз.

Запах ударил сразу — гниль, химикаты, сырость, и ещё что-то сладковато-тошнотворное, что Гвен не могла определить. Света не было, но её глаза быстро адаптировались — зрачки расширились, и она увидела бетонные стены, трубы, лужи на полу. Она пошла на звук, стараясь ступать бесшумно, хотя её кроссовки всё равно хлюпали по воде. Подземный коридор расширился в большое помещение, похожее на старую котельную. Здесь было тепло — даже жарко, — и в воздухе плавала мелкая пыль, которая оседала на маске.

Он стоял в центре. Гибрид — или тот, кого она так назвала. Сейчас он выглядел иначе, чем ночью: без верхней одежды, с голым торсом, покрытым той самой серой корой, которая казалась толстой и грубой, как кора дуба. Его руки висели вдоль тела, щупальца — серые, мускулистые, длиной почти с руку — шевелились сами по себе, касаясь пола, стен, собственной груди. Он стоял и смотрел в одну точку, и Гвен поняла, что он не видит её — его глаза были закрыты. Он дышал тяжело, с присвистом, и его тело периодически вздрагивало, будто он боролся с собой.

Гвен замерла у входа, прижавшись к стене. Она могла уйти. Могла вернуться, вызвать полицию, привести отца, пусть профессионалы разбираются. Но она знала, что не успеет — он мог проснуться в любую секунду, и тогда кто знает, что он сделает. А ещё она чувствовала странное, иррациональное желание помочь. Не победить, не уничтожить, а понять. Потому что он был таким же, как она, — продуктом экспериментов Оскорпа, игрушкой в чужих руках.

— Эй, — сказала она тихо. Голос приглушила маска, но в тишине котельной он прозвучал как выстрел.

Гибрид открыл глаза. Жёлтые, как у зверя, с вертикальными зрачками — совсем как у неё, когда она включала своё сверхзрение. Он повернул голову, и щупальца замерли, насторожились. Гвен видела, как они напряглись, готовые к атаке.

— Ты, — прохрипел он. Голос был низким, металлическим, словно он разговаривал через динамик. — Паук.

— Я предпочитаю «Паучиха», но давай без титулов, — ответила Гвен, делая шаг вперёд. — Ты в порядке?

Он рассмеялся — хрипло, надрывно, и в этом смехе не было веселья, только боль. — В порядке? Меня превратили в монстра. Меня используют как оружие. Моя семья меня не узнаёт. И ты спрашиваешь, в порядке ли я?

Гвен почувствовала, как её сердце сжалось. Она знала это чувство — одиночество, страх, отвращение к самой себе. Но у неё были мама, папа, MJ, Питер. У него никого. Только Оскорп, который создал его и, наверное, контролировал.

— Тебя зовут? — спросила она.

— Был Кевин. Теперь я просто… Гибрид.

— Кевин, — повторила Гвен. — Слушай, Кевин, я не хочу с тобой драться. Я хочу помочь. Кто тебя создал? Уоррен? Оскорп?

Он замотал головой — резко, неестественно, будто его шея не гнулась, как у обычного человека.

— Не важно. Они вас всех зачистят. И тебя, и меня. Мы — ошибка. Бракованная партия. — Он сделал шаг к ней, и пол под его ногами треснул. — Уходи, паук. Пока я ещё могу себя контролировать.

— А если не уйду?

— Тогда я тебя убью. Не хочу, но убью. Потому что они приказали.

— Кто приказал?

— Голос. В голове. Чип, — он постучал себя по виску, и Гвен заметила маленькое металлическое пятно под кожей, чуть выше уха. — Он говорит, что делать. И я не могу ослушаться. Уходи.

Гвен не ушла. Она сделала ещё шаг, подняла руки, показывая, что безоружна.

— Кевин, я могу помочь. Мы можем вытащить чип. Вместе.

— Ты не понимаешь. — Он закрыл глаза, и его тело содрогнулось, словно он пытался сдержать что-то внутри. — Они внутри меня. Все они. Пауки, ящерицы, кто-то ещё. Каждый день я чувствую, как они шевелятся. Хотят вырваться. — Он открыл глаза, и жёлтый свет стал ярче. — Уходи. Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало так отчаянно, что Гвен почти развернулась. Но в этот момент его щупальца резко вытянулись, ударили в стены, и Кевин закричал — нечеловеческим голосом, в котором смешались боль, ярость и что-то ещё, похожее на мольбу. Когда он снова посмотрел на Гвен, в его глазах не осталось ничего человеческого. Только звериная злоба и приказ, который он не мог ослушаться.

— Вернись ко мне, Кевин! — крикнула Гвен, но он уже прыгнул.

Она увернулась — её тело сработало быстрее мысли, — и его ладонь проломила стену там, где только что была её голова. Щупальца хлестнули по воздуху, и одно из них задело её плечо, порвав толстовку и оставив глубокую царапину. Гвен откатилась в сторону, вскочила, выстрелила паутиной из веб-шутера. Белая нить прилипла к его груди, она натянула её, пытаясь сбить его с ног, но он даже не пошатнулся. Просто оторвал паутину вместе с куском своей кожи (серой, ороговевшей, похожей на панцирь) и отбросил в сторону.

— Сильный, — прошептала Гвен, вытирая кровь с плеча. — Ладно. По-другому.

Она побежала по стене, прилипая к бетону, и выпустила ещё одну струю паутины, на этот раз в потолок, чтобы оттянуть его вверх. Гибрид дёрнулся, но не оторвался — паутина держала крепко. Он зарычал, рванулся, и кусок потолочной плиты обрушился на пол, подняв облако пыли. Гвен перелетела через его голову, приземлилась на корточки и ударила его в спину кулаком. Вложила всю силу — ту самую, что согнула мусорный бак. Гибрид пошатнулся, сделал шаг вперёд, и Гвен услышала, как хрустнули его позвонки. Не у неё — у него. Она сломала ему спину? Или просто сдвинула что-то? Он выгнулся дугой, закричал, и щупальца вцепились в её ногу, подняли в воздух и швырнули об стену.

Гвен ударилась спиной о бетон, и мир потемнел на секунду. Когда зрение вернулось, она лежала на полу, в луже воды, и чувствовала, как что-то мокрое и тёплое течёт по затылку. Кровь. Она ударилась головой. Череп, к счастью, был цел — паучья регенерация уже включалась, затягивая рану, но Гвен понимала, что ей нужно вставать, пока Гибрид не подошёл и не добил.

Она встала. Ноги дрожали, но держали. Маска сползла, открыв половину лица, и Гвен поправила её дрожащей рукой. Гибрид стоял в центре комнаты, тяжело дыша, и его жёлтые глаза смотрели на неё с чем-то, похожим на уважение.

— Ты сильная, — сказал он. — Но этого недостаточно.

— Недостаточно, чтобы победить тебя, — согласилась Гвен. — Но достаточно, чтобы тебя задержать.

Она выстрелила паутиной в его ноги, сразу двумя руками, оплетая их, как кокон. Гибрид споткнулся, рухнул на колени, и Гвен бросилась на него, намотала паутину на его шею, затянула. Он хрипел, его щупальца били по полу, выбивая искры из бетона, но Гвен держалась. Она висела у него на спине, как клещ, и чувствовала, как его пульс бьётся под корой — быстрее её, быстрее нормального, быстрее, чем должно быть у человека.

— Вытащи чип, — прохрипел он вдруг. — Пожалуйста. Пока я не убил тебя.

— Как? — крикнула Гвен.

— Рукой. Просто вырви. Он неглубоко.

Гвен посмотрела на его висок. Маленькое металлическое пятно, размером с горошину, под тонкой кожей. Она протянула руку, кольнула его пальцами — кожа поддалась, и она нащупала что-то твёрдое, холодное. Гибрид застонал, но не двинулся. Гвен вырвала чип — быстро, одним движением, — и отбросила в сторону. Кровь брызнула на её перчатку, но это была не её кровь.

Гибрид обмяк. Его тело обмякло, как у тряпичной куклы, щупальца обвисли, глаза закрылись. Он рухнул на пол, и Гвен скатилась с него, тяжело дыша. Чип лежал в луже воды, мигая красным светодиодом. Она наступила на него каблуком — раздался хруст пластика, и свет погас.

— Кевин? — позвала Гвен, присаживаясь рядом с ним. Он не отвечал. Она проверила пульс — был, слабый, но был. Дыхание — поверхностное, с хрипом. Он был жив. Гвен выдохнула и прислонилась спиной к стене.

Наверху, сквозь бетонные перекрытия, она услышала сирены. Кто-то вызвал полицию — может, соседи, может, случайные прохожие. Гвен знала, что нужно уходить. Если её найдут здесь, с Гибридом, в разорванном костюме — папа придёт в ярость. А если не папа, то другие копы, которые не знают её и стреляют на поражение.

Она нашла свой телефон (кнопочный, древний, чудом уцелевший при падении), открыла камеру и сделала селфи на фоне поверженного Гибрида. Получилось ужасно — она была бледная, размазанная, с красными глазами и кровавым пятном на плече. Она отправила фото Питеру с подписью: «Жива. Он тоже. Вызывай подмогу?» Питер ответил через секунду: «Какое селфи, ты идиотка? Беги оттуда! Полиция уже едет!»

Гвен сунула телефон в карман, встала, пошатываясь, и побрела к выходу. Идти было тяжело — нога, которую сдавили щупальца, распухла и болела. Но она шла, прихрамывая, и думала о Кевине. О том, что он был человеком. Что он стал монстром не по своей воле. Что, возможно, она сама могла оказаться на его месте, если бы доза была больше или если бы её организм не справился.

Она вылезла из канализации, закрыла люк, отползла в тень и только тогда позволила себе остановиться. Вокруг завывали сирены — полицейские машины съезжались к ангару, мигая синими и красными огнями. Гвен смотрела, как они выгружаются, как бегут к люку, как кто-то кричит: «Здесь раненый! Нужна скорая!». Она знала, что Кевина найдут, что ему помогут. Может быть, даже вылечат. Или, может, посадят в тюрьму. Но она сделала всё, что могла.

Она доползла до стены, прилипла и полезла наверх. Каждый шаг отдавался болью в ноге, но она терпела. Крыши встретили её холодным ветром и первыми лучами солнца — начинался рассвет. Гвен села на край крыши, свесила ноги вниз и вдохнула. Город внизу розовел, просыпался, и ей казалось, что она видит его впервые — не серым и угрюмым, а живым и тёплым. Она вытащила телефон, чтобы написать Питеру «я в порядке», но пальцы не слушались — дрожали. Она набрала короткое «жива» и отправила.

Ответ пришёл через минуту: «Знаю. Слежу за полицейским сканером. Там говорят о каком-то мутанте и о девушке в маске, которая исчезла. Ты в новостях, Гвен». «Круто, — написала она. — Мой звёздный час». «Иди домой. Поспи. Завтра разберёмся». «Спокойной ночи» «Утра уже, дурочка». Гвен усмехнулась, убрала телефон и некоторое время сидела, глядя, как солнце поднимается над горизонтом. Она была жива. Она помогла человеку — даже если этот человек был монстром. И, может быть, в этом и есть суть геройства — не в драках и погонях, а в умении увидеть человека даже под слоем коры и щупалец.

Домой она вернулась в семь утра, когда мама уже встала и грела чайник. Гвен проскользнула в ванную, стянула грязный костюм, сунула его в стиральную машину, встала под душ и стояла там, пока вода не стала холодной. Кровь смылась, раны затянулись — остались только розовые полосы, которые исчезнут к вечеру. Она надела чистую пижаму, вышла на кухню и сказала маме:

— Доброе утро. Я голодна.

Мама посмотрела на неё, улыбнулась и поставила на стол тарелку с блинами.

— Ты сегодня такая розовая, — заметила она. — Как будто бегала с утра.

— Бегала, — ответила Гвен, берясь за вилку. — И дралась. И победила.

— Кого?

— Свою лень.

Мама рассмеялась и налила ей чаю. Гвен ела блины и чувствовала, как возвращаются силы. Снаружи, где-то далеко, всё ещё выли сирены, но здесь, на кухне, было тихо и спокойно. Она знала, что вечером придётся объясняться с отцом, что Питер будет задавать вопросы, что Кевина, скорее всего, заберут в секретную лабораторию, и она никогда не узнает, что с ним стало. Но сейчас — сейчас она просто хотела есть. И спать. И не думать о том, что завтра может случиться что-то ещё более страшное.

Она допила чай, поблагодарила маму и ушла в спальню. Залезла под одеяло, свернулась калачиком и закрыла глаза. Потолок с трещиной, похожей на Австралию, смотрел на неё сверху, и Гвен провалилась в сон — глубокий, без сновидений, заслуженный. Ей снилась паутина, которая тянулась от крыши к крыше, и она летела по ней, как по канату, не боясь упасть. Внизу был город — её город, — и он улыбался ей огнями своих окон

Глава 11. Паутина натягивается

Гвен проснулась от того, что кто-то настойчиво тряс её за плечо. Открыв глаза, она увидела над собой бледное лицо MJ, которое было искажено смесью ужаса и любопытства. Подруга уже сидела на краю её кровати, полностью одетая, с телефоном в руке и выражением лица, которое Гвен видела только один раз — когда MJ узнала, что её любимая группа распалась, и она рыдала три часа подряд, переслушивая их последний альбом.

— Ты жива! — заорала MJ, и Гвен подскочила на кровати, чуть не врезавшись головой в её подбородок. В голове мгновенно прояснилось — сон как рукой сняло, и она поняла, что ей снилось что-то про паутину и город, но сейчас это было неважно.

— Тише, — прохрипела Гвен, прижимая руку к груди, где сердце всё ещё колотилось от неожиданности. — У меня тут всё болит. И голова раскалывается.

— У тебя всё болит? А у меня нервная система развалилась, когда я увидела это! — MJ сунула ей в лицо телефон с открытым новостным порталом. Гвен прищурилась, пытаясь сфокусироваться на ярком экране, и прочитала заголовок, который заставил её кровь похолодеть: "Таинственный линчеватель в маске предотвратил крупную контрабанду оружия в портовом районе. По предварительным данным, герой сражался с мутировавшим преступником и передал его полиции".

Под текстом была размытая фотография. Гвен на ней выглядела как расплывчатое чёрное пятно с белым пятном на груди. Её силуэт на фоне люка канализации. Кто-то успел сфотографировать, когда она вылезала из подземелья. Или, что более вероятно, кто-то из полицейских — потому что ракурс был снизу вверх, с земли. Она видела свои ноги, разорванный подол толстовки, кровавое пятно на плече. На лице — маска, но верхняя часть головы была открыта, и платиновые волосы, выбившиеся из-под капюшона, были видны отчётливо.

— Это не я, — сказала Гвен, отводя взгляд и пытаясь придумать хоть какое-то вразумительное объяснение.

— Ты врёшь так же плохо, как и всегда, — MJ села на край кровати и сложила руки на груди, глядя на неё с непоколебимой уверенностью следователя, который уже знает ответ, но хочет услышать признание. — Рассказывай. Всё. Подробно. С именами, адресами, цветами глаз и размерами обуви. Я принесла кофе и пончики, так что у тебя есть время. И не вздумай увиливать — я тут на час минимум.

Гвен вздохнула и начала рассказывать. Про то, как она проснулась рано утром, как ей показалось, что нужно найти Гибрида до того, как он начнёт охоту. Про то, как она нашла ангар, как спустилась в канализацию, как увидела его в котельной. Про Кевина, про чип в его голове, про то, как он умолял её помочь, про драку, которая чуть не стоила ей жизни. Про то, как она вырвала этот чёртов чип, как Кевин потерял сознание, как приехала полиция, как она убегала, хромая, по крышам. MJ слушала, не перебивая, и только когда Гвен закончила, сказала:

— Ты идиотка.

— Знаю.

— Ты могла погибнуть. Он мог тебя убить. Эти щупальца — они могли проткнуть тебя насквозь, и ты бы истекла кровью в той вонючей канализации, и никто бы тебя не нашёл до вечера.

— Знаю, — повторила Гвен, и голос её дрогнул. Она действительно знала. Всю обратную дорогу она думала о том, что могла бы не вернуться. Что её мама проснулась бы утром и не нашла её в комнате. Что отец искал бы её по всему городу, не зная, что его дочь лежит мёртвая под землёй.

— И ты ещё сделала селфи на фоне поверженного врага! — воскликнула MJ, и в её голосе послышалась странная смесь ужаса и гордости.

— Это было круто, — слабо улыбнулась Гвен, хотя внутри всё дрожало.

— Это было идиотски. Но я бы сделала то же самое, — MJ вздохнула, протянула ей пончик (шоколадный, с глазурью, как Гвен любила) и добавила: — Ладно. Что теперь? Кто этот Кевин? Где он сейчас?

— В больнице, наверное. Или в тюрьме. Или в секретной лаборатории. Не знаю. Я просто хотела помочь. Он был человеком, MJ. Он не хотел быть монстром. Его заставили.

— Ты помогла. Но это не значит, что проблема решена. Тот, кто создал Кевина, создаст и других. Ты должна понять, кто стоит за Оскорпом и за этими экспериментами. Пока ты будешь ловить одного монстра, они создадут десять новых.

— Я знаю. — Гвен откусила пончик и почувствовала, как сахар разливается по телу энергией, возвращая силы. — Уоррен. Доктор Майлз Уоррен. Он создавал этих пауков. Он знает про меня. И, возможно, он знает, что кто-то из них укусил человека. Он не дурак — он уже связал пропажу паука и появление Паучихи в новостях.

— Он знает, что это ты?

— Не знаю. Но если он начнёт копать — найдёт. Мои отпечатки, моя ДНК, мои волосы — я оставляла их везде. В лаборатории, на стажировке, в том подвале. Я не была осторожна.

MJ нахмурилась, обхватила колени руками и задумалась. Её глаза стали серьёзными — теми самыми, которые она включала, когда нужно было принять трудное решение.

— Значит, нам нужно опередить его. Найти доказательства. Разоблачить Оскорп до того, как они разоблачат тебя. Если мы покажем всем, что они делают, они не смогут тебя тронуть — слишком много свидетелей, слишком много внимания.

— И как мы это сделаем? Я — старшеклассница с кнопочным телефоном, ты — барабанщица в группе, которая не играет уже две недели. У нас нет ресурсов, нет связей, нет денег.

— У нас есть Питер, — напомнила MJ. — И у нас есть твой отец, который не знает, что его дочь — супергерой. Но он может узнать, если мы дадим ему анонимную наводку. Он полицейский, он обязан расследовать такие дела.

— Нет, — резко сказала Гвен. — Никакого отца. Я не хочу впутывать его в это. Если он узнает, что я — та самая "психопатка в маске", он либо арестует меня, либо сойдёт с ума от беспокойства. Я не могу ему этого сделать.

— А если он сам впутается? Он же полицейский. Ему по роду службы положено расследовать такие дела. Даже если мы не скажем ему напрямую, он найдёт информацию. Ты не можешь контролировать всё.

— Он будет охотиться на меня. Он же сказал — "психопатка в маске". Он не понимает, что я делаю это для людей. Он видит только нарушение закона.

MJ хотела возразить, но в дверь постучали. Мама заглянула в комнату, и Гвен увидела, как она улыбнулась, увидев MJ, — она всегда любила подругу дочери.

— Гвен, к тебе Питер пришёл. Сказал, что вы договорились о проекте. Я его впустила, он ждёт в прихожей.

Гвен выдохнула, встала (нога всё ещё болела, но терпимо — паучья регенерация работала на полную мощность) и пошла в коридор. Питер стоял у входа, держа в руках какой-то пластиковый кейс, который выглядел как кейс для ноутбука, но был чуть больше. Он был бледнее обычного и выглядел так, будто не спал двое суток — круги под глазами стали почти фиолетовыми, волосы торчали в разные стороны, а очки сидели криво.

— Привет, — сказал он, когда Гвен подошла. — Я принёс кое-что.

— Что это? — она указала на кейс, чувствуя, как внутри неё поднимается любопытство.

— Улучшенный веб-шутер. И костюм. Нормальный костюм, не из секонд-хенда. Я переделал его за ночь, после того как увидел новости. Ты выглядела на фото как бомж, который решил поиграть в супергероя. Я подумал, что тебе нужна профессиональная экипировка. — Он говорил быстро, почти тараторил, и Гвен поняла, что он нервничает — не из-за того, что пришёл, а из-за того, что увидел в новостях.

Гвен посмотрела на него с удивлением, которое перерастало в изумление.

— Ты сделал мне костюм? За одну ночь?

— Я не спал, — признался Питер, поправляя очки, которые всё равно тут же сползли. — И у меня есть доступ к 3D-принтеру отца. И к его швейной машинке. И к его химической лаборатории. В общем, я немного переусердствовал. Но ты должна была выглядеть достойно. Ты же герой.

Он открыл кейс, и Гвен увидела костюм. Чёрный, с белым пауком, но не нарисованным маркером, а вышитым на ткани — аккуратно, профессионально, почти как в фильмах. Ткань была плотной, но эластичной, с лёгким блеском, который отражал свет. Внутри было что-то, похожее на подкладку, мягкую и прочную одновременно — она чувствовала это пальцами, когда прикоснулась к краю. Рядом лежали два веб-шутера — по одному на каждое запястье, лёгкие, обтекаемые, с маленькими соплами и индикаторами заряда.

— Ты это сделал? — повторила Гвен, прикасаясь к ткани. Она была гладкой и прохладной на ощупь, не хлопок, не синтетика — что-то среднее, что Гвен не могла определить, но что ощущалось как высокотехнологичный материал.

— Я использовал комбинацию нейлона, спандекса и кевлара, — объяснил Питер, и его голос стал более уверенным, когда он заговорил о технических деталях. — Небьющийся, но гибкий. И он не тянется, когда ты прилипаешь к стенам. Я также добавил терморегуляцию — не слишком жарко летом, не слишком холодно зимой. И карманы — шесть карманов, потому что я знаю, что ты носишь с собой телефон, ключи и, возможно, шоколадку.

— Ты гений, — сказала Гвен, и в этом слове было столько благодарности, что Питер смутился и отвернулся, уставившись в стену, как будто там было что-то невероятно интересное.

— Это просто костюм, — пробормотал он, но его уши покраснели. — Но веб-шутеры лучше. Я увеличил давление в резервуарах, улучшил сопла и добавил функцию быстрой перезарядки. Теперь ты сможешь стрелять паутиной непрерывно до минуты, прежде чем нужно будет менять картриджи. Также я добавил функцию "паучье чутьё" — вибрационный сигнал на запястье, когда рядом опасность.

Гвен надела веб-шутеры на запястья — они сели идеально, как влитые. Вес почти не ощущался. Она сжала пальцы, почувствовала, как механизмы отзываются на движение, и улыбнулась — широкая, почти глупая улыбка, которая появлялась, когда мир вдруг переставал быть враждебным и становился просто сложным.

— Когда я смогу это испытать? — спросила она, чувствуя, как внутри неё просыпается азарт.

— Сегодня, — сказал Питер. — Я проверил погоду — ночью будет ясно, без дождя. И я нашёл кое-что ещё.

Он вытащил из кармана сложенный лист бумаги, который был исписан мелким почерком — его почерком, который Гвен знала с четвёртого класса.

— Это расписание поставок Оскорпа. Я взломал их внутреннюю сеть. Они думают, что у них надёжная защита, но у них есть уязвимость в старом сервере, который они забыли отключить. Через три дня они будут перевозить новую партию экспериментальных сывороток. В том числе и ту, которая создала Гибрида.

Гвен взяла лист, пробежала глазами по датам и адресам, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Ты хочешь, чтобы я перехватила её? — спросила она, уже зная ответ.

— Я хочу, чтобы ты передала эту информацию своему отцу. Анонимно. Чтобы он мог действовать по закону, а не ты. Если он и его команда приедут на место, они смогут арестовать всех, кто там будет. Это будет легально, безопасно и эффективно.

— Нет, — отрезала Гвен, и голос её стал твёрже, чем она ожидала. — Я уже говорила. Никакого отца. Я не могу ему доверять в этом.

— Тогда ты будешь действовать одна? Снова? Ты чуть не погибла прошлый раз. В этот раз может быть ещё хуже.

— Но я не погибла.

— Повезло. В следующий раз может не повезти. Гвен, посмотри на себя — ты в синяках, ты хромаешь, ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик. И это после одного боя. А если их будет больше? Если они будут вооружены лучше?

Гвен задумалась, чувствуя, как внутри неё борются два голоса. Один — голос гордости, который говорил: "Ты справишься. Ты сильная. Ты не нуждаешься в помощи". Второй — голос разума, который говорил: "Он прав. Ты не можешь делать всё одна. Ты можешь погибнуть, и тогда кто будет защищать город?" Она стояла, глядя на листок с расписанием, и чувствовала, как тяжесть этого выбора давит на плечи.

— Хорошо, — сказала она наконец, и голос её был тихим, почти сломленным. — Я сделаю так, чтобы отец получил эту информацию. Но не скажу ему, что это я. Он не должен знать. Я не могу потерять его доверие — он и так уже смотрит на меня с подозрением.

— Договорились. Я всё подготовлю — анонимное письмо, которое нельзя отследить, данные, которые будут выглядеть как утечка от инсайдера.

— И ты будешь моим техником. Как в фильмах. Будешь на связи, следить за перемещениями, давать советы. Я не могу сделать это одна, но и отца подставлять не хочу.

— Я уже всё настроил, — Питер показал ей наушник-микрофон, незаметный, почти невесомый, который лежал в маленьком отделении кейса. — Вот. Одеваешь за ухо, он держится на магнитном креплении. Я слышу тебя, ты слышишь меня. Дальность — до пяти километров в городе. Запасной аккумулятор — в кармане костюма.

Гвен взяла наушник и закрепила за ухом. Он был почти неощутимым — только лёгкое давление на кожу, и лёгкое гудение, когда он включался.

— Ты думаешь обо всём, — сказала она, и в голосе прозвучало уважение — глубокое, настоящее, которое она редко кому показывала.

— Я пытаюсь, — ответил Питер. — Потому что если ты погибнешь, мне придётся искать новую подругу для экспериментов. А это сложно. Ты уникальна.

— Ты бы не нашёл, — усмехнулась Гвен, чувствуя, как её настроение начинает подниматься. — Я уникальна. И я не собираюсь погибать. У меня есть планы на жизнь.

Она положила кейс с костюмом на кровать и села рядом с ним, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой, но это была не та усталость, которая лишает сил, а та, которая даёт покой после сделанного дела. Нога всё ещё болела, но уже почти не мешала. Она думала о Кевине, о том, что он сейчас в больнице, один, без чипа, который контролировал его жизнь. Она думала о том, что её собственный отец, возможно, уже допрашивает его и ищет таинственную девушку в маске. Она думала о том, что следующий шаг может стать последним, и что ей нужно быть готовой к этому.

Но вместе с этим, где-то глубоко внутри, теплилось чувство — что-то похожее на надежду. Она не одна. У неё есть Питер, который создаёт для неё костюмы и взламывает секретные базы. У неё есть MJ, которая приносит пончики и ругает её за глупость. У неё есть мама, которая печёт блины и улыбается даже в самые трудные дни. И у неё есть папа, который ненавидит маскированных героев, но любит свою дочь — даже если пока не знает, что это одно и то же лицо.

— Ты как, Гвен? — спросила MJ, которая стояла в дверях и наблюдала за их разговором. — Нормально?

— Нормально, — ответила Гвен, и впервые за долгое время это слово было правдой. — Всё будет хорошо. Я справлюсь.

— Я знаю, — сказала MJ, подходя и обнимая её. — Ты всегда справляешься. Даже когда делаешь глупости.

Гвен обняла её в ответ, чувствуя, как тепло подруги согревает её изнутри. Она знала, что этот день — начало чего-то нового. И что какой бы трудной ни была дорога, она пройдёт её до конца. Потому что она — Паучиха. И потому что она не одна.

Вечером она надела новый костюм. Он сидел идеально — как вторая кожа, но не стеснял движений. Ткань дышала, подкладка мягко облегала тело, паук на груди светился в темноте — Питер добавил светоотражающую краску. Наушник-микрофон был настроен, веб-шутеры проверены, на поясе висела чёрная маска, которую Питер тоже переделал — теперь она закрывала лицо полностью, но не мешала дышать благодаря специальным вставкам. Гвен стояла перед зеркалом и смотрела на себя. Белый паук на груди, плавные линии, строгий силуэт. Она выглядела как герой. Настоящий герой, а не девочка из секонд-хенда.

— Выглядит отлично, — сказал Питер из наушника. Его голос был тихим, но чётким, как будто он стоял рядом. — Я вижу тебя через камеру на твоей толстовке. Кстати, я встроил камеру в паук. Маленькую, незаметную. Она передаёт видео на мой компьютер.

— Ты серьёзно?

— Всегда серьёзно. Теперь я могу видеть то, что видишь ты. Это поможет мне анализировать обстановку и давать советы.

Гвен покачала головой, но улыбнулась — Питер был неисправим.

— Ладно. Проверим твою игрушку в деле.

Она вышла на балкон, прилипла к стене и полезла на крышу. Ночь была ясной — луна ярко светила, на небе не было ни облачка. Город внизу сиял огнями, и Гвен почувствовала, как внутри неё поднимается знакомый восторг. Она побежала по крышам, перепрыгивая через вентиляционные шахты, испытывая новый костюм и веб-шутеры. Паутина выстреливала легко и точно, прилипая к стенам, и она могла использовать её для перемещения, как в фильмах. Она прицелилась в соседнее здание, выстрелила, и нить натянулась, позволяя ей перелететь через улицу. Приземление было мягким, почти бесшумным.

— Вау, — выдохнула она. — Это круто. Я чувствую себя настоящим супергероем.

— Я же говорил, — ответил Питер, и в его голосе слышалась гордость. — Теперь иди к порту. У меня есть информация, что там сегодня ночью будет перегрузка. Возможно, связанная с Оскорпом. Я отправил анонимное письмо твоему отцу, но он может не успеть — груз должны перевезти до рассвета.

Гвен побежала. Она двигалась быстрее, чем когда-либо, и казалось, что весь город открылся для неё. Прыжки, перекаты, прилипания — всё было идеально. Она добралась до порта за пятнадцать минут, хотя пешком добираться больше часа. Питер наводил её по карте, подсказывал, где укрыться, где лучше наблюдать.

В порту было темно и тихо — только редкие огни на причалах и шум воды, которая плескалась о борта кораблей. Гвен нашла укрытие за контейнером и прильнула к металлической стенке. Где-то впереди горели прожектора, и несколько человек суетились у грузового корабля. Она видела ящики с маркировкой «Оскорп», узнала их по оранжевым наклейкам и знакомому логотипу — буква О, похожая на глаз. Она слышала разговоры, шаги, дыхание людей. Они были вооружены — автоматы, пистолеты. Но их было всего четверо.

— Что делать? — спросила она Питера, чувствуя, как внутри неё поднимается адреналин.

— Не вмешивайся. Просто наблюдай. Запоминай лица, номера машин, марки ящиков. Мы передадим это отцу анонимно. Он получит письмо завтра утром.

— Но они же перевезут это оружие! Пока он будет читать письмо, груз уже будет на месте!

— Ты не можешь остановить их одна. Их четверо, и у них есть автоматы. Ты умрёшь. Я не хочу хоронить тебя, Гвен.

Гвен сжала зубы. Она знала, что он прав, но внутри её клокотало желание вмешаться, остановить их, не дать уйти грузу. Она смотрела, как ящики загружают в корабль, как один из охранников закуривает, как другой зевает, прикрывая рот ладонью. Она могла бы напасть, когда они будут не готовы. Могла бы вырубить двоих паутиной, ещё двоих — ногами и кулаками. Но Питер был прав — риск слишком велик. Одна пуля, один неудачный прыжок, и всё.

Она просидела в укрытии ещё двадцать минут, пока корабль не отошёл от причала и не скрылся в темноте. Она записала номер корабля, запомнила лица людей, номера машин, которые стояли на причале. Потом встала и ушла — тихо, как тень, растворилась в ночи.

Домой она вернулась к полуночи. Скинула костюм, повесила на стул, умылась и легла. Питер прислал сообщение на её кнопочный телефон: «Я оформил отчёт для твоего отца. Отправил анонимно на его рабочий адрес. Завтра он получит все данные». «Спасибо, — ответила Гвен. — Ты сегодня спас меня». «Я всегда тебя спасаю, просто ты не замечаешь». «Замечаю. Спокойной ночи, Пит». «Спокойной ночи, Паучиха».

Гвен закрыла глаза и стала думать о том, что будет завтра. Отец получит отчёт. Начнёт расследование. Возможно, выйдет на след Оскорпа. Или, возможно, выйдет на неё. Она не знала. Но знала, что у неё есть план, есть команда, есть маска. И этого пока достаточно. Она лежала в темноте, слушая, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, уверенно. И где-то в глубине души она знала, что всё будет хорошо. Потому что она — Паучиха. И потому что она не одна.