Гувернантка. Личная тайна его превосходительства. Том 2

Глава 1

Это было сродни ожившему кошмару.

Я резко отшатнулась от Строганова, пряча лицо в ладонях. Губы пылали, лёгкие горели от нехватки воздуха, а сердце грохотало так, что кружилась голова.

Бледная Даша стояла на пороге в одной белой ночной сорочке с затейливыми кружевами. Растрёпанные кудри лежали на плечах двумя каштановыми волнами.

Нижняя губа девочки мелко тряслась, а в глазах красноречиво блестела влага.

Она смотрела на нас. Переводила взгляд с меня, на отца и обратно.

– Дашенька… – просипела я, но голос предательски сорвался.

Зажмурившись, Даша замотала головой и громко всхлипнула:

– Зачем, папенька?

А после развернулась и убежала.

Я рванула за ней, в надежде объяснить, извиниться, и заверить, что больше подобного не повторится. Но Дмитрий Александрович был начеку и тут же схватил меня за плечи, не давая сделать и шагу.

– Я виноват, – холодно процедил он, снова надевая маску ледяного начальника. – Я и разберусь. В конце концов, я её отец. А вы немедленно к себе, и чтоб носа наружу не показывали! Вы и без того настрадались.

Умом я понимала, что он может быть прав, но как же стыдно! Я с опаской поймала его взгляд и в груди болезненно кольнуло, когда я увидела в нём растерянность и искреннее, неприкрытое сожаление.

Из-за того, что поцеловал? Или потому что нас увидела Даша?

Господи, да конечно же он тысячу раз пожалел, что не сдержал себя в руках!

Пока я пыталась справиться с накатывающей паникой, Строганов торопливо скрылся в коридоре, и я осталась одна посреди пустого кабинета.

Только сейчас я осознала, что дверь всё это время была приоткрыта. То ли я не закрыла, когда вошла. То ли забыла закрыть, когда Строганов попросил остаться.

“Что я натворила? – мысли бились в голове как перепуганные птицы об стекло. – Как я могла? Это не только удар по Даше, но и по моей репутации!”

Машинально облизнув губы я почувствовала едва уловимую горечь дорогого табака. В ушах до сих пор стояло то хриплое “сумасшедшая”, то растерянное Дашино “ой”.

“Зачем вы так, папенька?”

– Зачем он так? – прошипела едва слышно, гипнотизируя взглядом приоткрытую дверь. Тело бил нервный озноб, и я обхватила себя за плечи в тщетной попытке согреться. – А чего только он? Я тоже хороша.

И как теперь смотреть в глаза Даше? А вдруг она подумает, что втёрлась к ней в доверие и теперь заберу у неё папеньку?

Она ведь не раз говорила, как относится к флиртующим со Строгановым гувернанткам! Мы с ней вдвоём их осуждали, а теперь я стала такой же…

Лицемерка ты, Оленька. Предательница

Я же помню, как Даша цеплялась за меня в моменты опасности. Она мне всецело доверяла! Делилась со мной секретами, а я самозабвенно целовалась с её папенькой.

И как же стыдно осознавать, что поцелуй мне безумно понравился…

Ноги не слушались, в ушах звенело, но я заставила себя идти. Кое-как добралась до комнаты, цепляясь пальцами за колкую, тёплую шаль как за спасительную соломинку. Дверь в смежную комнату была закрыта, и я выдохнула с облегчением, услышав по ту сторону приглушённый голос его превосходительства.

“Догнал – и слава богу. Главное, не слышать, о чём они говорят. Не хочу это знать!”

Я вернулась в постель, закуталась с головой в одеяло и дала волю слезам. Организм дважды перенёс серьёзный стресс и ему требовалась разрядка.

С каждой минутой становилось немного полегче, и когда подушка насквозь стала мокрой, я уже могла соображать.

“Завтра с утра пораньше поговорю с Дашей. Объясню, что это недоразумение. Что я ни за что её не предам и уж конечно же ни в коем случае не претендую на её папеньку.”

Да, так и сделаю. Я слегка неуклюже вытерла ладонями щёки и стиснула зубы до хруста.

“А со Строгановым… Чётко и ясно проясню, что поцелуй был ошибкой. Что это не должно повториться ни за что и никогда!”

Понимаю, он был на стрессе, я на стрессе, но от этого не должны страдать окружающие.

Я не наивная дура, понимала, что ничего хорошего за этим не последует. Двое человек не удержались, дали волю эмоциям. Но будущего у нас нет, даже если мы бы оба этого хотели. Он дворянин с высоким чином, а я бесприданница. Люди не простят мезальянс, и если я смогу вытерпеть сплетни и осуждение, то не допущу, чтобы от этого пострадала Даша.

Голос Строганова за стенкой стих. Я замерла, боясь дышать.

“Наивная, – другая мысль отрезвила меня не хуже стакана ледяной воды за шиворот. – С чего я вообще взяла, что смогу диктовать его превосходительству как себя вести и что делать? Читать ему морали, ставить условия и грозить пальчиком. Он же завтра может вызвать меня к себе и дать от ворот поворот, чтобы не нервировать дочь. Она ему должна быть важнее, чем гувернантка. И это будет правильно”

Я уже представляла этот диалог в своей голове. Где я говорила ему, что это ошибка, а он привычно усмехался и отвечал: “Я знаю.” И в лучшем случае мы будем друг другу лгать, делая вид, что всё в порядке.

Я ещё долго ворочалась с боку на бок, невольно прислушиваясь к тишине за дверью. Уже с рассветом меня сморила глухая усталость, и я не заметила, как задремала.

А вот утро ворвалось в комнату вместе с перепуганным голосом Марьи Фёдоровны:

– Оленька! – экономка потрясла меня за плечо, – Оленька, проснись, беда!

Я села на кровати, не понимая спросонья, где я и что происходит.

– Что случилось? – спросила у неё, растирая ладонями покрасневшие глаза. – Что такое?

– Беда! – женщина всплеснула руками. – Ой, беда! Дашенька сбежала!

Глава 2

Я мигом вскочила с постели, едва не запутавшись ногами в одеяле.

– Как пропала? Когда?

Лицо неприятно стянуло от высохших слёз, покрасневшие и опухшие веки щипало каждый раз, когда я моргала, но мне было не до внешних неудобств.

– На рассвете, – быстро просветила меня Марья Фёдоровна, обходясь без лишней суеты. – Сторож нашёл её на крыльце. Говорит, мол, Дашенька спала на верхней ступеньке, закутавшись в шубку. Он попытался её разбудить, а она как вскочит, испуганно оглядываясь, да как побежит! Сиганула через приоткрытую калитку! Прямо как есть, в домашних туфельках!

Я уже натягивала платье поверх ночной сорочки. Потом разберусь и приведу себя в нормальный вид, а сейчас главное – найти Дашу.

У девочки явно случился очередной приступ лунатизма. Ещё бы – сначала в дом приносят бесчувственную гувернантку, та сутки не просыпается, а потом посреди ночи вдруг взахлёб целуется с папенькой.

– Я же говорила ему, – простонала едва слышно, хватаясь за голову. – Закрывайте двери! Ну как так-то?

Впрочем, злость на Дмитрия быстро сменилась пониманием, что на него и так прилично навалилось. Устал или забыл, а может просто вылетело из головы. Чай тоже не на курорте отдыхал и неизвестно сколько времени провёл без сна.

Проблема ещё в том, что улице не май месяц, снега ещё навалом, а Даша в одних хлипких туфлях, не предназначенных для прогулок на открытом воздухе. Я даже не видела, были ли на ней тёплые чулки, когда очнулась! В груди зашевелилось мерзкое, липкое чувство вины, но я заставила себя дышать ровно.

“Нет уж. Хватит с меня паники. Сейчас не до самобичевания.”

– Где его превосходительство? – спросила, стягивая нечёсаные волосы в пучок на затылке. Колтун напомнил о себе знать, красочно намекая, что когда всё закончится – я потрачу много времени на банальное “расчесаться”.

– Так он тут же убежал искать, – экономка помогла мне с платьем. – А меня оставил, вдруг Даша вернётся. Наказал тебя не будить, но я…

– И правильно сделали, – перебила я, набрасывая сверху шаль. На мгновение мне показалось, что она до сих пор пахнет Строгановым, но я с возмущением отбросила эту мысль.

И думать об этом не хочу!

– Я тоже побегу искать, – сообщила ей. – Спасибо, что предупредили.

Экономка что-то крикнула вслед, но я уже выскочила в коридор, на ходу завязывая платок под подбородком. Лестница скрипела под ногами, а сердце грохотало в ушах и висках.

“Нет смысла бесцельно бродить по улицам, – размышляла я, не позволяя тревоге взять верх над трезвым разумом. Хватит с меня, уже нанервничалась. И чем это закончилось? Вероятно его превосходительство уже на уши поднял всех ближайших городовых и квартальных. Даша редко выходила из дома, значит могла направиться туда, куда тело помнило дорогу.”

Но куда?

Первым в голову пришёл храм на Соборной. Даша каталась туда с папенькой каждое воскресенье на службу.

С другой стороны – ну храм и храм. Место важное, бесспорно, но для Даши вряд ли особенное.

А что, если…

Я притормозила в прихожей, обуваясь. Выскочив на крыльцо, я обнаружила бледного сторожа, который переминался с ноги на ногу у калитки и ринулась к нему со всех ног.

Слабость ещё ощущалась и меня мотало из стороны в сторону. Да и голова побаливала, намекая на сотрясение.

Я же вряд ли плавно опустилась на землю, когда потеряла сознание. Скорее всего бахнулась максимально жёстко и некрасиво.

Мужчина, явно предвкушая выволочку от его превосходительства, вздрогнул и перевёл на меня встревоженный взгляд.

– Расскажите, где ближайшая ярмарка? Только поживее и мне нужен кратчайший путь пешком, – поторопила его, едва не пританцовывая от нетерпения.

Выслушав чёткие инструкции, я выбежала на Садовую и поспешила в указанном направлении.

Утро было солнечным, но по-мартовски холодным. Воздух пах талым снегом, сыростью и дымом из печных труб. Снег уже не искрился, стал серым, рыхлым, и кое-где проглядывала чёрная земля. Весна только начиналась, но город уже вовсю активничал: скрипели колёса, перекликались голоса, лаяли собаки.

Я бежала вперёд, не замечая ни прохожих, ни редких экипажей. Только одна мысль стучала в висках:

“Только бы Даша вернулась! Только бы ничего не случилось!”

Я надеялась, что не ошиблась. Да даже если и ошибусь, лишь бы она нашлась целой и невредимой. Но что-то мне подсказывало, что Даша могла направиться на ярмарку. Ведь именно там я её повстречала, когда она пряталась от мадемуазель Леру с папенькой.

Сегодня на площади не было так многолюдно. Лишь несколько торговцев раскладывали товар, да в воздухе пахло смесью дешёвого табака и квашеной капусты.

Я остановилась, переводя дыхание. Глаза лихорадочно шарили по площади, когда я вдруг увидела их!

Растерянную Дашу в той самой синей шубке с растрёпанными волосами. Туфельки насквозь промокли, как и чулки! И вёл её за руку злой как чёрт Строганов. Небритый, с тёмными кругами под глазами.

– Слава богу! – выдохнула я и бросилась к ним. – Даша, Дашенька, ты как?

– А вы что здесь делаете? – несказанно удивился его превосходительство.

Даша подняла на меня заплаканные глаза, в которых плескались обида и страх. Я присела перед ней на корточки и доброжелательно улыбнулась:

– Девочка моя, сильно напугалась?

Она едва успела открыть рот, как Дмитрий Александрович её опередил:

– Ольга Георгиевна, я запрещаю вам с ней разговаривать, – отчеканил он ледяным тоном. – Дарья Дмитриевна наказана.

Глава 3

Я ахнула, не веря собственным ушам.

– Вы серьёзно? – воскликнула, забыв о том, что мы не дома, а на площади, и тут полно зевак. – Ребёнок в беде, настрадался! Какое “наказана”?

– Ольга Георгиевна… – угрожающе прошипел Строганов, но меня было уже не остановить.

Он чем вообще думал, когда решил так наказать собственную дочку?

Руки сжались и мне неистово захотелось отвесить ему леща. От рукоприкладства остановило лишь две вещи: во-первых, он был выше. Мне пришлось бы встать на цыпочки или униженно просить наклониться. А во-вторых, и это главное – я наёмный работник, а он мой прямой работодатель.

– Даша напугана! На улице март, а она в шубке на ночную сорочку! Замёрзла, нос и уши красные, дрожит как осиновый лист! А вы вместо того, чтобы успокоить, угрожаете ей наказанием?

На последних словах мой голос сорвался на крик. Даша испуганно жалась к папеньке, глядя на меня исподлобья. Но хуже всего, что продавцы и редкие для раннего часа покупатели, услышав мой голос, как-то странно переглядывались.

Его превосходительство стиснул челюсти.

– Ольга Георгиевна, – Строганов процедил моё имя так сурово, что я чётко осознала: ещё одно моё неосторожное слово, и он взорвётся у всех на глазах. Пострадает его же репутация. – Это не лучшее время и место для споров.

Он был прав. Сглотнув ком в горле, я кивнула и, подойдя ближе, прошептала:

– Дмитрий Александрович, пожалуйста, возьмите Дашу на руки. То, что случилось – это неудачное стечение обстоятельств.

Я красноречиво вытаращила на него глаза, надеясь, что он поймёт о чём я говорю. Мы ведь так и не сказали Даше, что у неё приступы лунатизма, и говорить при ней об этом – ещё больше травмировать девочку.

Но Строганов не понял мои знаки.

– Это не первый раз, когда Дарья сбегает, – холодно перебил меня. – И мне категорически не нравится ваш тон, Ольга Георгиевна.

Даша шмыгнула носом и опустила глаза, рассматривая потемневшие носы туфелек.

– Папенька, пожалуйста… – прошептала она, сильнее стискивая его ладонь.

У меня сердце разрывалось. Ну как он не может понять?

У них же всё начало налаживаться!

Я шагнула к нему почти вплотную и прошипела:

– Вам ещё больше не понравится, если Даша серьёзно заболеет. На улице холод, а она с промокшими ногами. Пожалуйста, давайте вернёмся домой и там поговорим с глазу на глаз.

Дмитрий недобро прищурился. В глазах не было вчерашнего блеска, только раздражение и накопившаяся усталость.

Надеюсь, он не поймёт мои слова превратно, про с глазу на глаз.

Строганов шумно выдохнул, не желая тратить время на бессмысленные споры. Провёл свободной ладонью по лицу, царапая кожу о щетину, и рывком подхватил Дашу на руки.

Девочка сжалась, как испуганный зверёк, цепляясь за его шею двумя руками. Я ободряюще ей улыбнулась, и шепнула вполголоса:

– Даш, не переживай. Всё будет хорошо.

Но она почему-то спрятала лицо на груди у папеньки.

Мы возвращались молча. Его превосходительство нёс дочь, я шла чуть позади, чувствуя, как между нами встала невидимая стена. Всё, что мы выстроили за неделю, разрушилось, как домики из сказки про трёх поросят!

И виною этому были мы с Дмитрием Александровичем. А ещё незапертая дверь. И ещё немного тот коньяк.

Строганов лишь на крыльце опустил Дашу на ноги. Марья Фёдоровна, дежурившая у порога, выдохнула с облегчением.

– Слава тебе Господи, Дашенька, живая!

– Марья Фёдоровна, сделайте Даше горячего чаю с мёдом, – распорядился его превосходительство и кивнул в сторону сторожа, – я сейчас.

Однако я понимала, что горячего чая будет мало, и попросила экономку:

– Даше бы ноги погреть, только сделайте, пожалуйста, не горячую воду, а тёплую. А потом вытереть досуха, шерстяные носки и в кровать.

Для меня не было секретом, что простуду вызывает не сам холод, а вирусы. Но как обстоят дела с прививками и что здесь можно найти противовирусного – пока не представляла.

Вот бы посоветоваться с толковым врачом, который действительно разбирается. И найти бы ещё лимоны, но это, наверное, я размечталась.

– Сделаю, Оленька, – не стала спорить со мной экономка и вздохнула, – совсем его превосходительство бушует. Одно за другим на него валится.

Даша всё это время стоявшая молча, хотела что-то сказать, но в последний момент передумала. Вцепилась в юбку Марьи Фёдоровны и отвернулась от меня.

Внутри всё болезненно сжалось. Как будто по груди с силой провели наждачкой.

“Почему она так? Думает, что я её предала?”

На сердце было тяжело и неспокойно. Марья Фёдоровна увела Дашу, а я осталась дожидаться Строганова, и когда он вошёл, то смело шагнула ему навстречу.

– Ваше превосходительство, уделите мне несколько минут. Пожалуйста.

Он посмотрел на меня так, будто меньше всего на свете хотел сейчас вести беседы с гувернанткой, которую вчера так отчаянно целовал. Но всё же кивнул.

– Если только несколько минут.

– Дмитрий Александрович, – мягко начала, когда мы вошли в кабинет. – Пожалуйста, помиритесь с Дашей. Разве вы не понимаете, что случилось?

Строганов недобро покосился на меня, и сел в своё излюбленное кресло.

– Вы, кажется, тоже не понимаете, Ольга Георгиевна. Я рад, что вы ладите с Дашей, но и я имею право на воспитание собственной дочери. А вот вы не имеете право вмешиваться при ней и подрывать мой авторитет. Вы переходите грань, и я надеюсь, вы это понимаете.

Я понимала. И чувствовала боль от его спокойного тона, как будто меня били наотмашь по щекам.

А ещё я понимала кое-что ещё. Поэтому не удержалась:

– Не вы ли первый перешли грань?

Строганов замер. Гнев с его лица исчез, как ветром сдуло. Я увидела в его глазах неприкрытую вину с отголосками стыда.

Он криво усмехнулся и поднял руки в примирительном жесте:

– Туше, Ольга Георгиевна.

Я невольно опустила взгляд на его губы. Воспоминания о вчерашнем поцелуе вспыхнули с новой силой, и я почти ощутила их вкус с лёгкой горчинкой, почти услышала его хриплый шёпот.

Как же невовремя! Я нервно мотнула головой, отгоняя это наваждение и снова заговорила, пытаясь донести мысль, ради которой и пришла.

– Вы живой человек, Дмитрий Александрович. Мы оба пережили за эту неделю больше, чем многие за целую жизнь. Вы не робо... – я осеклась, торопливо поправившись, – то есть, вы не каменный. Не бездушная кукла. Вы имеете право на ошибку. И в том, что случилось вчера, нет вашей вины – это была случайность. Эмоции. Но главное – мы оба понимаем, что больше подобного не повторится.

На лицо Строганова набежала тень, однако слушал он внимательно, не перебивая.

– Я же говорила, что у Даши приступы сомнамбулизма, – продолжила я. – Она вчера перенервничала, и дверь в её спальню оказалась не заперта, – я намеренно не стала укорять его, что это он забыл запереть. – Она не осознавала, что делает. А когда её резко разбудили – и тут подчёркиваю, что сторож не виноват, он же не знал! Даша испугалась и побежала. А когда окончательно проснулась, то ещё сильнее испугалась, боясь, что вы будете её ругать. И вы ругали. Наказали. Но не учли, что если мы, взрослые, не выдерживаем такого давления, то каково десятилетнему ребёнку?

Дмитрий закрыл лицо ладонями и сидел так несколько секунд, а потом поднял глаза к потолку.

– Снова вы меня удивляете, Ольга Георгиевна, – произнёс вполголоса. – То поступаете как…

– Сумасшедшая, – невольно сорвалось с губ.

Он торопливо откашлялся.

– То говорите мудрые вещи, не свойственные вашему возрасту. Я понимаю, вы хотите как лучше, но моя дочь – в первую очередь моя ответственность. К сожалению, вы всего лишь гувернантка.

Хотелось поднять голову к потолку и завыть от бессилия. Да, тут он прав, но почему так больно и обидно?

– Однако я соглашусь с вами. Передайте Дарье, что я отменяю наказание.

На душе было паршиво. Да, я одержала победу, но проиграла войну. Ещё и Даша меня избегает.

– Можно спросить? – полюбопытствовала с опаской, и Строганов тут же отозвался.

– Конечно, спрашивайте.

Собравшись с духом, я всё же задала вопрос, на который ждала и боялась услышать ответ:

– Как вы объяснили Даше вчерашнее?

Глава 4

На лице Строганова было крупными буквами написано, что он не горит желанием откровенничать. Хмурый взгляд, челюсти напряжены, желваки на скулах играют.

Пришлось слегка надавить.

– Ваше превосходительство, я тоже обязана поговорить с Дашей. И не хочу, чтобы в наших… скажем так, версиях случившегося, были расхождения. Она может перестать доверять нам обоим.

Строганов криво усмехнулся, бросив взгляд на Дашин лубок, неизменно лежащий на столе.

– Версиях? Вы полагаете, я бы стал лгать и изворачиваться перед собственной дочерью?

Я оглянулась на дверь, мало ли? И вернула ему его же ухмылку:

– Сомневаюсь, что вы сказали дочери: “Я не удержался и поцеловал гувернантку.”

Дмитрий дёрнулся, будто я влепила ему пощёчину. Кожа над щетиной слегка покраснела, вместе с мочками ушей, и я невольно задержала на этом взгляд.

Удивительно, что этот холодный, несгибаемый сухарь мог так забавно смущаться.

Ладно, шутки шутками…

– Вы, как начальник сыскной полиции, – терпеливо ему пояснила, не желая, чтобы он понял меня превратно, – прекрасно знаете, что одну и ту же правду можно донести совершенно по-разному.

Пусть и не сразу, но Строганов кивнул, соглашаясь с моими доводами.

– Я сделал замечание Дарье, что хорошие девочки не ходят по ночам и не подглядывают, а предупредительно стучат в дверь и всегда спрашивают разрешение войти.

Я едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Боюсь представить, каким тоном он озвучил это Даше. С такими интонациями, наверное, зачитывают приговор в суде.

– Дарья пояснила, что испугалась, услышав наш разговор на повышенных тонах, – с явной неохотой добавил его превосходительство. Видимо, уже осознал, где дал маху. – Решила, что я на вас дюже разозлился.

– Вы её, надеюсь, переубедили? – полюбопытствовала, предчувствуя, что всё не так складно, как выдаёт Дмитрий Александрович.

– Сказал ей, что да, я совершил серьёзную ошибку. И что я во всём виноват.

И снова на словах про ошибку, меня будто ударили под дых. Хоть я и говорила ему то же самое, слышать это самой было очень неприятно.

– Сказал, что я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вы… – он запнулся, как будто слова застряли в горле и, откашлявшись, закончил фразу. – Чтобы вы простили меня и остались.

Я тяжко вздохнула. Всё с ним понятно.

Да, он сказал правду, но так грубо, что Даша услышала чёткое: папенька виноват, я могу уйти.

– Ясно, – кивнула ему. – Разрешите идти к Даше?

Он ответил, задумчиво глядя в окно:

– Да, Ольга Георгиевна, ступайте.

Путь до наших с Дашей комнат был недолгим. На втором этаже царила тишина, слышно было лишь приглушённый звон посуды в кухне, да голос Марьи Фёдоровны, которая за что-то отчитывала горничную. И всё это время мысли крутились в голове, как белка в колесе. Ну почему он такой прямой, когда не надо? Дети видят мир иначе! С ними надо мягче.

И в то же время меня не отпускала смутная тревога. Даже если всё было так, как он сказал, то почему Даша меня избегала и отворачивалась? Наверное, он что-то не договаривает?

Зайдя к себе, я увидела что смежная дверь была закрыта. Я на цыпочках подобралась ближе, придерживая руками подол и приложила ухо к створке.

Тишина.

Осторожно приоткрыв её, я увидела, что Даша лежит, свернувшись калачиком, под одеялом. Рядом с кроватью стоял эмалированный таз синего цвета, наполовину наполненный водой.

Неужто уснула?

Девочка, будто прочитав мои мысли, приоткрыла один глаз, увидела меня и быстро зажмурилась. Мало того, она ещё и громко засопела, усиленно делая вид, что спит.

Я не смогла сдержать улыбку и села на край кровати.

– Даш, – позвала её шёпотом по имени. – Ты как?

Она шмыгнула носом, но глаз не открыла.

– Я знаю, что ты убежала не специально. И папенька теперь это знает, поверь мне. Ты же сама перепугалась, правда?

Однако вместо ответа Даша завозилась под одеялом и перевернулась на другой бок. На душе стало ой как неспокойно. Предчувствуя худшее, я бережно коснулась её каштановой макушки и провела ладонью по волосам.

– Если не хочешь меня видеть, я вернусь к себе в комнату. Позовёшь, если понадоблюсь.

Тут-то она не выдержала.

– Вы бросите меня! – вырвалось у неё, и она разрыдалась, уткнувшись лицом в подушку.

У меня челюсть едва не выпала на одеяло.

Кто ей такое сказал?

Хотя кто же ещё…

Ну, блин, превосходительство!

Удружил.

– Я плохая и невоспитанная, – безостановочно всхлипывала Даша, глотая окончания слов. – Вы из-за меня чуть не погибли! И папенька накричал на вас!

– Это недоразумение, – мягко возразила, пытаясь её успокоить.

– Он сказал, что вас обидел, и если вы уйдёте, он сам будет меня воспитывать!

– Чего? – вырвалось у меня.

– А ещё сказал, что вы самостоятельная барышня, и он не может заставить вас остаться!

– Так и сказал, да? – процедила я сквозь зубы, мысленно полоща рот Строганова с мылом.

– Но постарается! – на голубом глазу выдала Даша и снова всхлипнула. – Я не хочу, чтобы вы уходили! Как же я без… без… без вас? Это я виновата! Ещё и убежала! Меня не за что любить!

Бедный ребёнок!

Я сама чуть не разревелась и, притянув её к себе, обняла крепко-крепко.

– Тише-тише, моя хорошая, – шептала, чувствуя, как она вздрагивает в моих руках. – Никуда я не уйду, слышишь? Я не брошу тебя, Даша, и ты никакая не плохая. Ты самая добрая и замечательная. Самая лучшая девочка на свете!

Уткнувшись заплаканным лицом мне в плечо, Даша сопела и обнимала меня за шею, как будто я в любой момент могла исчезнуть.

– Папенька просто устал, – говорила, обращаясь не сколько к ней, сколько сама к себе. – Вот и брякнул, не подумав. Завтра мы как обычно продолжим занятия, у нас ведь с тобой большие планы, помнишь? Рисование, этикет, английский, а ещё напомним папеньке про танцы и французский… Всё будет по-прежнему.

Постепенно Даша успокоилась и утёрла слёзы тыльной стороной ладони.

– А вы расскажете, что было дальше с Элли и её друзьями? – робко поинтересовалась она.

– Конечно расскажу, – заверила её, и девочка с надеждой в голосе предложила:

– А давайте тогда позовём ещё и папеньку? Чтобы тоже послушал?

Глава 5

Я мягко покачала головой. Сейчас уж точно не до Строганова с его железобетонной прямотой.

– Даш, у папеньки сейчас много дел. Пускай он сперва их закончит, а потом уже можно думать об отдыхе со сказкой.

“А заодно пускай выспится, наконец, – мысленно добавила. – Может, хоть с родной дочерью станет чуточку помягче.”

Даша огорчённо вздохнула, но спорить не стала. Девочка и без того была измотана, поэтому едва я вернулась к рассказу про Элли, как её глаза начали слипаться.

Усталость и нервы сыграли свою роль – Даша быстро уснула, а я поправила одеяло, убрала выбившуюся прядь и вернулась к себе, оставив смежную комнату распахнутой настежь.

День прошёл незаметно. Я провела время за чтением, всё ещё ощущая неприятную слабость. Мысли упорно возвращались к кабинету Дмитрия Александровича и его жестоким, но честным словам, и я раз за разом выгоняла их из головы.

А вечером, во время службы, мне действительно полегчало. Стоя рядом с Дашей, я то и дело косилась на Строганова и понимала, что сделала всё правильно. Зато от любопытных взглядов не было отбоя, слухи о том, что храбрая гувернантка начальника сыскной полиции помогла обезвредить сбежавшего колодника быстро разнеслись по Светлоярску.

Желая избежать ненужных вопросов и сочувственных фразочек, мы с Дашей быстро залезли в сани, и я едва ли не с головой закуталась в тёплую шаль.

А утром Дарья Дмитриевна снова преподнесла сюрприз.

Я заранее озаботилась безопасностью – заперла двери и, как в прошлый раз, постелила влажную тряпку у её кровати. Но ночь прошла тихо, и Даша не вставала. Более того, за завтраком она была бодра и весела, с удовольствием поедая кашу с луком и грибами.

Однако всё началось, когда мы приступили к занятиям, и я раскрыла привычные “Правила светского обхождения” на главе “О Разговорахъ”.

– Сегодня мы будем говорить о том, как вести беседу в обществе, – начала я, водя пальцем по строчкам. Медленно, и с выражением зачитала ей первый абзац. – “Въ каждомъ обществѣ есть три рода людей: простаки, люди съ способностями свѣтскаго обращенiя, не имѣющiе ума, и люди умные, не имѣющiе способностей свѣтскаго обращенiя."

“Мда, – подумалось невольно. – Годы сменяют друг друга, да даже не годы, а века, а люди не меняются.”

Даша слушала внимательно, с подозрительно невинным видом и сложенными на коленях руками. Вот только её выдавали хитрые глаза. Подняв вверх ладошку, она спросила:

– Ольга Георгиевна, а если я расскажу вам секрет, то я кто из этих трёх людей?

У меня уже вызвало подозрения такое начало, и я нахмурилась:

– О чём ты, Даша?

Девочка покосилась на дверь, подалась вперёд и, взяв меня за руку, прошептала, сверкая голубыми глазами:

– Я не сказала это папеньке, но скажу только вам…

Я заметно напряглась, и она после короткой паузы выпалила на одном дыхании:

– Я знаю, что папенька вас поцеловал.

И мило покраснела, точь-в-точь как Дмитрий Александрович. Зато меня будто кипятком ошпарило, и я невольно прижала прохладные ладони к пылающим щекам.

– Но вы не переживайте, – доверительно добавила Даша. – Я никому не расскажу, честно-пречестно. Просто я не только испугалась, что папенька на вас кричит, но и когда он сказал, что хорошие девочки не подглядывают…

Не зная, куда деть глаза, я перевела взгляд на “Правила”, однако строчки предательски расплывались перед глазами, не давая сосредоточиться.

– Я знаю, что такое поцелуй, – упорно подливала масла в огонь Дашенька.

“Ну замечательно,” – мысленно вздохнула я.

Мои младшеклашки такое не спрашивали. С учётом доступности взрослого контента в наше современное время иногда мне казалось, что они знали побольше меня. Ведь не всякий родитель ставил на телефон родительский контроль, хотя на собраниях я об этом не раз упоминала.

– И кто ж тебе рассказал такие вещи? – поинтересовалась я у Даши.

Она хитро улыбнулась и поведала, что одна из прежних гувернанток забыла здесь, в детской, французский роман. К счастью, он был полностью на французском, и Даша не смогла его нормально читать. Зато на отдельном листе была гравюра с поцелуем, и когда мадемуазель Эрсан вернулась, то наругала любопытную девочку, мол, та берёт без спроса чужие вещи.

– Она мне сказала, что это взрослые дела, а я ещё маленькая, – с обидой в голосе добавила Даша. – А через несколько дней я проснулась ночью и захотела пить. Пошла к мадемуазель, а её не было в комнате, но дверь была открыта. В коридоре я увидела свет из кабинета папеньки, подошла, а там… мадемуазель Эрсан и папенька, как и вы…

Даша замолчала, переводя дух, а я почувствовала как сердце колет длинная ржавая иголка.

“Шикарно, – саркастически фыркнула я, игнорируя неприятную боль. – Только ревности мне ещё и не хватало.”

– Папенька живо её оттолкнул и начал ругаться, сказал, что вешаться с поцелуями на хозяина дома не входит в её обязанности. Я испугалась и убежала. Он не увидел меня. А наутро мадемуазель уволили, на её место пришла другая, а после неё мадемуазель Леру.

Душа требовала хоть секунду позлорадствовать, но вместо этого я накрыла рукой Дашину ладошку.

– Запомни одно, моя хорошая, – начала мягко, но проникновенно, надеясь, что девочка усвоит этот урок, и он во многом облегчит ей жизнь. – Бывает так, что вещи и поступки кажутся не такими, какими они являются на самом деле. Недосказанность и недопонимание – страшные вещи. Можно не так понять, надумать себе плохого и причинить боль не только себе, но и человеку, которого не хотел обидеть. И наоборот – надумать хорошего, построить воздушные замки и жестоко разочароваться. Если есть возможность – всегда уточни, переспроси, узнай. Это лучший выход из ситуации.

– А что такое воздушные замки? – полюбопытствовала Даша.

– Иными словами несбыточные мечты. Фантазии. Например, как будто ты мечтаешь завтра за день выучить все-все-все английские слова, а это физически невозможно. Кстати, сегодняшними словами пускай будут “воздух” и “замок”.

Даша задумалась, а потом подняла на меня глаза в которых снова зажглась хитринка.

– Но раз папенька вас поцеловал и не выгнал, значит вы ему очень нравитесь.

Шах и мат.

Десятилетний ребёнок смог залезть мне под кожу так, как не удавалось никому из детей раньше. За все мои пятнадцать лет преподавания.

Неловкую ситуацию, как ни странно, спасло появление самого Дмитрия Александровича. Выглядел он посвежевшим, лицо гладко выбрито, хотя тени под глазами всё ещё были видны.

Даша звонко поздоровалась с папенькой и хихикнула, прикрывая рот ладошкой. Я торопливо поклонилась, а он, ограничившись коротким кивком, объявил:

– Ольга Георгиевна, заканчивайте занятия и собирайтесь. Вы едете вместе с Дашей.

Глава 6

Наивная Даша радостно захлопала в ладоши:

– Папенька, мы едем гулять? А Ольга Георгиевна говорила, что у вас много дел.

Я не спешила разделять оптимизм Даши, к тому же Строганов, в отличие от девочки не улыбался.

Может, случилось что-то серьёзное, и он не хочет заранее пугать дочь? Ведь он не мог просто так взять и бросить службу в будний день ради увеселительной поездки. Особенно учитывая, события с Безродным.

А как же горы бумаг и отчётов?

– Увидишь, – скупо отвечал его превосходительство на все дочкины вопросы. Причём я, наученная горьким опытом, без труда уловила привычную сталь в его голосе.

– Даш, беги к себе и выбери платье, какое хочешь надеть, – шепнула ей, и Даша, сияя как звёздочка, первой сбежала в детскую. Я же задержалась на пороге, прислушиваясь к шагам. Когда они стихли, я вполголоса обратилась к Строганову:

– Ваше превосходительство, что-то случилось?

Ответом мне была холодная полуулыбка и строгий взгляд тёмных глаз.

– С чего вы взяли, Ольга Георгиевна?

– С того, – я шагнула ближе, но не нарушая рамки дозволенного, – что вы не похожи на человека, который предпочтёт службе семейную поездку по Светлоярску.

Лицо Дмитрия Александровича по-прежнему не выражало никаких эмоций, зато в глазах мелькнуло одобрение. Губы чуть дрогнули в улыбке, но он быстро взял себя в руки:

– Думаете, вы хорошо меня знаете, Ольга Георгиевна?

В другое время я бы ответила колкой фразочкой, но сейчас тревога во мне росла так быстро, что стало не по себе. Здесь явно что-то не так.

– Скажу по-другому, – уклончиво произнесла, стараясь не поддаваться дурному предчувствию. – Надеюсь, что не ошибаюсь в вас, Дмитрий Александрович.

Строганов промолчал, однако за него говорили глаза, следившие за мной цепко и выжидающе. Чувствуя себя как букашка в руках у юного натуралиста, я поспешила покинуть детскую, когда он сказал почти шёпотом:

– Будьте благоразумны и не говорите Дарье, но это будет её наказанием.

Я аж поперхнулась и запнулась о порог, но к счастью, Дмитрий успел подхватить меня под локоть, придерживая, пока я не вернула равновесие. И тотчас отпустил, убрав руки за спину, словно быстрое касание обожгло его ладони.

Убедившись, что Даши нет поблизости, да и голоса прислуги доносятся откуда-то из людской, я возмущённо зашептала:

– Какое наказание, ваше превосходительство? Даша сбежала потому, что её резко разбудили! Это не её вина, а досадное недоразумение!

– Дарья Дмитриевна сбежала не в первый раз, Ольга Георгиевна. И не второй, – жёстко отчеканил Строганов, всем своим видом давая понять, что вопрос закрыт и обсуждению не подлежит. – Иначе откуда бы она так уверенно нашла дорогу к ярмарочной площади? Мне напомнить, как вы с ней познакомились?

Я хотела возразить, но он продолжил, жестом остановив меня на полуслове:

– Воспитание – это не только похвалы и потакание капризам. А мне начинает казаться, что вы излишне балуете Дарью.

“Будь благоразумной, Оля, – мысли в голове размахивали белым флажком. – Сама знаешь, спорить с превосходительством, когда он что-то вбил себе в голову – это всё равно, что доказывать кирпичной стене, что небо голубое.”

Вслух же сказала иное:

– Надеюсь, вы не совершаете ошибку.

– Жду вас с Дашей, – чуточку смягчился Строганов, поняв, что я не собираюсь с ним пререкаться. – Не задерживайтесь.

Отвесив короткий поклон, я уже шагнула к двери, когда меня осенило:

– Ваше превосходительство, раз мы выезжаем, можно мне будет на обратном пути проведать папеньку? Он уже вернётся из гимназии, а я не видела его с того момента, как…

Воздух в лёгких закончился, и фраза оборвалась на полуслове. Неподалёку в коридоре скрипнула половица, и послышался голос Павла, который о чём-то спрашивал Марью Фёдоровну.

– На обратном пути, – согласился Строганов после недолгих размышлений. – И не волнуйтесь, я держу Георгия Александровича в курсе вашего самочувствия. С ним всё в порядке, ваш папенька в сорочке родился.

И, выдержав короткую паузу, добавил уже гораздо мягче:

– Понятно, в кого вы такая храбрая, Ольга.

То ли случайно, то ли нарочно забыв про отчество, он вышел из детской, заставив меня посторониться.

Даша уже определилась с нарядом для выезда – тёмно-синее, шерстяное, с длинными рукавами и белым кружевным воротничком. Закончив с нарядом, я заплела ей косу, перевязав лентой.

Всё это время она щебетала без умолку, и я поймала себя на том, что рассеянно отвечаю, иногда невпопад. Все мысли занимало загадочное наказание Строганова.

Надеюсь, он в полной мере осознаёт, что психика десятилетнего ребёнка отличается от психики взрослого. И не додумается провести девочке экскурсию по какому-нибудь местному острогу. Раз я не могу переубедить его превосходительство не наказывать Дашу неведомым способом, то должна быть рядом и сориентироваться уже на месте.

Верный Павел ждал у крыльца, вытянувшись в струнку, но Строганов сам помог нам с Дашей забраться в сани. Чуть помедлив, она решилась занять место рядом с папенькой, и я ей ободряюще улыбнулась. Может хоть присутствие дочки под боком смягчит неведомое наказание?

– Папенька, а мы далеко? – не удержавшись, полюбопытствовала она, едва сани тронулись с места.

– Увидишь, – спокойно ответил его превосходительство.

“Вот же выдержка, – мысленно ворчала я на Строганова, поглубже кутаясь в шаль. Несмотря на то, что сани были обиты тёплым сукном, тело то и дело прошивало нервной дрожью. – И ведь сухарём его уже не назовёшь. Я на собственном опыте убедилась, что он умеет испытывать эмоции.”

Где-то вдалеке перекликались извозчики, слышался звон колокольчиков под дугой, а из распахнутой двери трактира, несмотря на ранее время, доносился чей-то пьяный, залихватский голос.

Я молчала, когда Даша радостно читала названия вывесок. Молчала, ощущая, как холодный ветер всё ещё может обжигать щёки. Молчала, разглядывая подтаявший снег. В конце концов я уже начала успокаиваться, решив, что мы просто едем развеяться.

Однако увидев, куда приехали, я едва не потеряла дар речи!

– Ваше превосходительство, – выдавила севшим от изумления голосом, – это что, шутка?

Глава 7

Надеюсь, угасающая память Ольги меня подвела. Но в голове упрямо всплывало "сиротский приют"...

Дом, куда нас привёз Строганов некогда был нарядным. Жёлтые стены, белые колонны, широкое крыльцо. Однако спустя время от былой роскоши остались лишь воспоминания.

Краска на фасаде облезла, местами обнажая кирпичи. Окно в мезонине было наглухо заколочено досками, а лепнина над входом грозилась вот-вот упасть нам на головы.

– Папенька, что это за место? – Даша с удивлением и непосредственностью оглядывалась по сторонам, а я глубоко дышала, чтобы не взорваться.

Нельзя, не при ребёнке. Строганов прав – я не имею права диктовать и отчитывать его, особенно на людях. И указывать отцу, как воспитывать родную дочь.

– Приют для сирот, – холодно ответил он, подтверждая мои худшие догадки.

– А почему приют такой старый? – растерянно моргнула Даша, заглядывая в лицо папеньки.

– Потому что сие не для удобства, – с явной неохотой пояснил его превосходительство. – А для нужд тех, у кого нет собственного дома. Здесь надобны кров, сухость и тепло.

– Значит, сироты – это те, у кого нет собственного дома, – медленно проговорила девочка, пытаясь разложить в голове по полочкам новые знания.

– Прежде всего те, у кого нет родителей, – поправил её Строганов. – А без родителей и родной дом редко остаётся домом.

Конечно, Даша читала про сирот в книжках. Но одно дело – истории беспризорников на пожелтевших от времени страницах, где-то там, далеко. Другое – видеть их собственными глазами на расстоянии вытянутой руки.

– А зачем мы сюда приехали? – спросила она уже тише, явно предчувствуя неладное.

Я напряглась в ожидании его ответа и ободряюще стиснула Дашину ладошку. Ну давай, Дмитрий Александрович, прогуляйся по минному полю.

– Посмотреть, – скупо ответил Строганов.

– На сирот?

– На то, как живут дети, оставшиеся без родительского попечения. И те, кто сам, по глупости, лишает себя родного крова.

– Но я же не сирота, – нахмурилась Даша и незаметно сделала шаг мне за спину.

– Пока нет.

Я с трудом сглотнула и метнула в него сердитый взгляд.

Вот прямо сейчас? Серьёзно? Будет воспитывать дочь по фирменному методу Строганова, стоя на улице у сиротского приюта?

Даша побледнела, будто её не словами задели, а окунули лицом в ледяную воду. Я не выдержала:

– Ваше превосходительство! Ради бога…

А он и головы не повернул! Ясно дал понять, что моё мнение сейчас побоку!

– Дарья Дмитриевна, тебе же полюбилось сбегать из дома? – с ледяным спокойствием отчеканил его превосходительство. – Вот и посмотри, куда приводит подобное своеволие. Когда рядом нет отца, который с ног собьётся в их поисках.

Я оказалась меж двух огней. В современное время я могла бы повлиять на родителей, ведь от учителей требуют быть быть и нянькой, и психологом, и аниматором в стенах школы. Наше слово имеет вес, у нас есть знания и авторитет.

А здесь… Здесь власть и авторитет – сам Строганов. Я всего лишь наёмный работник.

– Но я не специально, – заупрямилась Даша, и глаза девочки против воли наполнились влагой. Ладошка вспотела и едва не выскользнула из моей, поэтому я покрепче сжала её пальцы. – Я просто…

– Просто не подумала, – закончил за неё Дмитрий Александрович. – А сегодня подумаешь и осознаешь, что пора вести себя не как малое дитя, а как взрослая барышня.

Да уж, великолепное начало дня. Свежий мартовский воздух, сиротский приют и на десерт воспитательные отцовские угрозы. Даша и без того настрадалась, а сейчас того и гляди заплачет, напуганная выходками папеньки. Но не от раскаяния, а от страха. К тому же, сам Дмитрий Александрович выглядел так, будто любое возражение воспримет как бунт против его отцовский власти.

Атмосфера накалялась с каждым шагом, пока мы приближались к дому. Снег по обе стороны от тропинки осел и потемнел, но сам двор толком не был расчищен. Тут и там валялся мелкий мусор, у сарая громоздились пустые бочки, а возле одной из них мелькнула щуплая фигурка мальчишки в курточке не по погоде.

При виде нас, он тут же юркнул за угол.

– Это один из сирот? – шёпотом спросила Даша у меня, перестав озираться по сторонам.

– Скорее всего, – кивнула ей, метнув недовольный взгляд на удивительно бесстрастного Дмитрия Александровича.

– А почему он так легко одет?

– Не у всех есть возможность купить шубу, Дарья.

– Ваше превосходительство! – я снова подала голос, желая пресечь назревающий конфликт.

Это что за варварские методы – тыкать дочку носом в шубу? Как будто она лично виновата в уязвимом положении сирот Светлоярска!

Проигнорировав меня Строганов поднялся на крыльцо. Но едва подошёл к двери, как она распахнулась, и мы увидели женщину неопределённого возраста в тёмном платье. На усталом лице вмиг отобразился благоговейный страх.

Оно и понятно. Неожиданный визит начальника сыскной полиции в приют – это не повод для радости. Тут любой служащий, даже самый честный и порядочный, испугается.

– Дмитрий Александрович, – она торопливо присела в реверансе. – Изволите пройти? Чайку с дороги? Кабы известили заранее…

– Позже чай, Анфиса Петровна, – бесстрастно произнёс Строганов. – Покажите приют.

И чуть смягчившись, добавил:

– Это не проверка, а частный визит.

Плечи женщины, судя по всему смотрительницы, слегка расслабились, но взгляд всё равно остался настороженным.

– Разумеется. Прошу.

Пахло в сенях не воском и выпечкой, как в особняке на Садовой. От моего взгляда не ускользнуло, как Даша, робко поздоровавшись с женщиной, невольно задержала дыхание. Будем честны, мне тоже стало не по себе от густой смеси запахов отсыревшего, чуть подгнившего дерева и варёной капусты, которым насквозь пропиталось помещение.

Что там говорил превосходительство? Сухо и тепло?

С другой стороны, в нашем детдоме тоже пахло не ароматическими палочками, а чуть подгоревшей кашей, и мы не жаловались. Зато знакомые до боли нотки хлорки я уловила сразу, но решила не удивляться.

Смотрительница провела нас в залу.

Много лет назад это была парадная гостиная, но время не пощадило интерьер. Разве что перед красным уголком теплилась лампадка, да со стены смотрел портрет императорской четы.

– Здесь дети собираются на молитву, – заученно произнесла Анфиса Петровна. – По воскресеньям читаем наставления, а также встречаем благотворителей.

Даша недоверчиво смотрела на портреты, как будто они были причастны к отсутствию финансирования, потом перевела взгляд на дверь.

– Папенька, а там что?

– Классные комнаты, барышня, – пояснила смотрительница. – Дети сейчас занимаются. Прикажете показать, Дмитрий Александрович?

Глава 8

– Премного благодарен, Анфиса Петровна, – ровно ответил Дмитрий Александрович. – Будьте так добры.

Смотрительница только этого и ждала: мгновенно подобралась, отступила к двери и уже коснулась ручки, когда за нашими спинами раздался женский голос:

– Здравствуйте, Дмитрий Александрович. Вот уж неожиданный сюрприз.

Я обернулась.

В дверях за нашими спинами стояла молодая женщина в неброском платье и туфлях. Складывалось впечатление, что она тут не случайная гостья, а обосновалась надолго. Совсем юная, почти ровесница моей предшественницы. А может, всё дело было в излишней, почти болезненной худобе?

Но зацепило меня не платье и не туфли.

Глаза.

Слишком внимательные и цепкие. А на её лице не было ни скуки, ни брезгливости при виде вопиющей нищеты.

Незнакомка точно просчитывала в уме всю открывшуюся ей картину: начальник сыскной полиции, который приехал без предупреждения, девочка в красивой одежде, я и побледневшая, напряжённая смотрительница.

Дмитрий Александрович чуть склонил голову.

– Анна Викторовна, имею честь засвидетельствовать моё почтение.

Строганов склоняет голову? Значит, она не просто благотворительница.

Я растерялась, судорожно пытаясь вспомнить присущие моему положению манеры. Поклониться? Реверанс? Представиться первой или дождаться, пока меня представит его превосходительство?

– Рада видеть вас в добром здравии, – тем временем ответила она и перевела взгляд на Дашу.

– Позвольте представить: моя дочь, Дарья Дмитриевна. А это Ольга Георгиевна Шувалова, её гувернантка.

Даша сделала реверанс, получившийся слегка неуклюжим из-за шубки. Я поклонилась следом, выкопав из памяти Оленьки, что так звали новую губернаторшу. Моя предшественница не видела её лично, но папенька о ней упоминал. И фамилия крутилась в голове… кажется, Дубровские?

– Очень рада знакомству, – тепло и как мне показалось искренне, ответила Анна Викторовна.

И снова её взгляд задержался на мне на долю секунды дольше, чем требовала вежливость.

Вот что её так зацепило? Надо было кланяться ниже? Или глаза в пол не опустила?

Как говорится, просчиталась, но где?

Оленька не была избалована встречами с высокими лицами Светлоярска, какие-то моменты могла попросту не ведать.

“Надо будет не просто учить Дашу, а самой вызубрить “Правила светского обхождения”, – мелькнула мысль. – От корки до корки.”

– Анфиса Петровна, – обратилась Дубровская к смотрительнице, – я сама проведу Дмитрия Александровича и его спутниц.

– Как вам будет угодно, Анна Викторовна, – с явным облегчением выдохнула та.

И почти исчезла, с тем редким умением, которое вырабатывалось годами жизни рядом с начальством и благотворителями.

Анна Викторовна повернулась к Строганову:

– Позвольте узнать, чем обусловлен ваш визит? Желаете познакомить дочь с делами милосердия?

У меня едва не вырвалось:

“Скорее с драконовскими методами воспитания детей.”

Вовремя прикусила язык и вместо этого тихо кашлянула, отвернувшись к окну.

– Дарья Дмитриевна слишком долго росла тепличным цветком, – пояснил Дмитрий Александрович. – Полагаю, настало время показать ей мир за пределами собственного дома. Без излишних прикрас.

– Нам всем полезно видеть больше, нежели позволяют стены собственного дома, – задумчиво произнесла Анна Викторовна, глядя на притихшую Дашу. – Прошу вас.

Открыв дверь, ведущую налево, она пояснила:

– Здесь у нас классная комната для девочек.

Классная комната! У меня в тот же миг проснулся профессиональный интерес, и я придирчиво оглядела помещение. Небольшое, но чистое и светлое. На стене потёртая доска с белёсыми разводами от мела и подсыхающим влажным пятном.

Перед ней учительский стол, за ним учительница строгого вида, а за партами с десяток разномастных учениц.

“Формы нет, – отметила про себя, глядя на старенькие, застиранные, но опрятные платья. – Оно и понятно, учитывая вечное “денег нет, но вы держитесь”.

И всё же смотрительница нашла выход – на каждой из девочек были белые фартуки и косынки.

При виде гостей девочки поднялись почти одновременно и хором произнесли:

– Здравствуйте, господа!

Учительница удовлетворённо кивнула, а Даша прижалась ко мне ближе и шёпотом спросила:

– Ольга Георгиевна, а чему они учатся?

Я замялась с ответом, но на помощь пришла Анна Викторовна:

– Чтению, письму, счёту, Закону Божию. Читают жития святых, учатся шить, чинить бельё. Всё, что может пригодиться честной девушке, когда она выйдет отсюда.

Девочки тем временем во все глаза рассматривали Дашу, а меня не замечали вовсе. Может, оно и к лучшему.

– Благодарю, Клара Павловна, – кивнула Анна Викторовна учительнице. – Продолжайте, прошу вас.

Следующей была рукодельная.

Там пахло тканью, мылом и хлоркой, впрочем, к этому запаху я уже быстро привыкла. Прялки на лавках, корзинки, ткацкий станок…

Даша смотрела во все глаза, приоткрыв рот. Дмитрий Александрович оглядывал комнату уже не как отец, а как чиновник:

– Как вы справляетесь, Анна Викторовна?

– Как видите, делаем всё, что в наших возможностях, – серьёзно ответила она. – Но возможностей, увы, всегда меньше, нежели нужд.

– И в чём именно нуждаетесь? – в голосе его превосходительства появился деловой интерес.

Вот тут я физически почувствовала, как изменилась атмосфера.

Анна Викторовна не стала жеманничать и давить на жалость, с надрывом перечисляя все проблемы сиротского приюта.

Указав рукой в сторону окошка, она деловито пояснила:

– Нам бы весьма пригодилась физическая сила. Двор, дрова, починка сарая, переноска тяжестей, – перечислила она, загибая пальцы. – Мальчишки стараются, работают, но вы должно быть в курсе, что неделю назад почти все слегли с животами? Здоровье в должной мере не восстановилось. Поэтому, если бы вы сочли возможным направлять к нам на несколько дней задержанных и нижних служителей… Их тех, кто провинился не столь тяжко, чтобы заслужить серьёзное взыскание…

Строганов был не дурак. Смекнул быстро.

– Проштрафившихся? – прищурился он.

– Именно, – кивнула Дубровская, умело сдерживая довольную улыбку. – Ручной труд облагораживает, приносит общественную пользу и, смею думать, располагает человека к размышлению о вещах более полезных, нежели прежние его шалости.

– Это же отличная идея! – воскликнула я, не удержавшись. – Раньше так и поступали, в…

“Советское время”, – едва не ляпнула вслух.

Анна Викторовна перевела на меня взгляд, как будто не ожидала, что я вообще умею говорить. Дмитрий Александрович медленно повернул голову и тихо спросил:

– Когда это, позвольте узнать, раньше?

К счастью, я быстро нашлась с ответом:

– В книгах, ваше превосходительство, – улыбнувшись, пояснила Строганову. – У папеньки читала. Там… приводились подобные примеры.

Фух, хорошо, что можно сослаться на Георгия-учителя.

Строганов смотрел на меня ещё секунду, но тут вмешалась уже Даша, робко обратившись к нему:

– Папенька, а если я снова провинюсь… вы меня уже сюда не посмотреть, а работать отправите? Или просто пожить?

Атмосфера в рукодельной мигом накалилась. На несколько секунд повисла звенящая тишина. Анна Викторовна, подозрительно мягко обратилась к девочке:

– Как вы сказали, Дарья Дмитриевна. Пожить?

Я бросила на Дмитрия Александровича тревожный взгляд. Его превосходительство мрачнел буквально на глазах.

– Я убежала из дома, – бесхитростно пояснила Даша, почувствовав в губернаторше заступницу. – Но не специально, честно-честно! А папенька привёз меня сюда посмотреть, что бывает с детьми, у которых нет ни дома ни родителей.

Вот и всё. До взрыва осталось три…

Анна Викторовна переменилась в лице.

Два…

Глаза так заледенели, что даже мне стало не по себе. Мне бы научиться так морозить взглядом. Не губернаторша, а суровый начальник в юбке.

Один…

– Дмитрий Александрович, – произнесла она тихо, но угрожающе вежливо. – Позвольте обсудить с вами кое-что, не предназначенное для детских ушей?

Глава 9

Мне стало не по себе.

Тут и гадать не требуется, Анна Викторовна позвала Строганова вовсе не чаи гонять в уютном кабинете. Такой взгляд я нередко встречала у родителей, которые сперва молча слушали отчёт о неважной успеваемости их детей, а потом собирались домой проводить с непутёвым чадом “серьёзную беседу”.

Только Дмитрий Александрович чадом не был.

Я невольно покосилась на напряжённого Строганова, но вмешиваться в дела господ желания не возникло.

– Клара Павловна, – обратилась Анна Викторовна к стоящей в дверях учительнице, – будьте добры, расскажите Дарье Дмитриевне об устройстве ткацкого станка.

– Барышня, извольте сюда, – подозвала её женщина, и Даша, коснувшись моей руки, приблизилась к махине, стоявшей у окна.

Станок выглядел внушительно. Деревянный, потемневший от времени, с перекладинами, нитями основы и начатым полотном.

– Вот здесь, – произнесла заученным голосом Клара Павловна, – основа. Нити идут вдоль полотна и прежде, чем приступить к работе, их надобно ровно натянуть, иначе холст пойдёт вкривь и вкось.

– А это? – Даша вытянула руку, пальцем указывая на деревянную деталь сбоку, похожую на лодочку.

– Челнок, – голос учительницы заметно потеплел. – В него вкладывается уточная нить, и им проводят меж нитями основы. Туда и обратно. Видите, часть нитей поднимается, а часть опускается? Для этого служат ремизки.

– Ремизки? – удивилась Даша.

– Верно, барышня.

Клара Павловна подробно объяснила, как называется каждая часть и простейший принцип работы ткацкого станка.

– А если перепутать ниточки, – не удержалась девочка, – всё пойдёт насмарку?

– Правильно говорите, – подтвердила учительница. – Поэтому ткачихе надобны зоркий глаз, железное терпение и ровная рука.

– А маленькие девочки тоже ткут? – округлила глаза Даша, глядя на станок так, словно это было неведомое божество.

– Не совсем, барышня. Младшие сперва мотают нити, подают и смотрят, как делается. Всякому делу свой срок.

Я слушала их вполуха. Нет, станок и его устройство было действительно интересным. Я видела подобные в музее, когда водила деток на экскурсии. Но в большинстве случаев мне приходилось следить за тем, чтобы пара десятков ребятишек вели себя прилично и не лезли, куда не следует.

А сейчас и рада бы послушать, но мысли всё равно ускользали за двери рукодельной.

Что происходит в кабинете Дубровской? Не разделывает ли она Строганова под орех за его выходку с экскурсией в приют? Видно, что она искренне радеет за своё дело, да и я могу понять настороженность детей.

Сама была на их месте. Не знаю, как бы я отреагировала, если бы в наш детский дом привели девочку в богатой одежде, чтобы просто посмотреть.

– Клара Павловна, – не удержалась я, когда Даша подошла к одной из прялок, – простите за любопытство. Не посоветуете ли вы какие-нибудь полезные книги по педагогике?

Учительница посмотрела на меня с неподдельным удивлением.

Ну да. Гувернантка, которая спрашивает у приютской учительницы совета, здесь наверное, редкость.

– По педагогике? – недоверчиво переспросила она.

– По воспитанию и обучению детей, – тут же поправилась я.

Должна же я полагаться не только на современные, прогрессивные методы, которые соответствовали моему времени, но и на классику. Чтобы ни у кого не было вопросов, да и просто поддержать беседу. Рано или поздно я должна выбраться из небольшого мирка под названием “особняк Строганова на Садовой”.

Клара Павловна чуть смягчилась.

– Книг особых у нас немного. Да и достать их не всякому возможно. Но ежели вам попадётся журнал Министерства народного просвещения или “Руководство к дидактике” Ободовского… Книга не новая, но для учителя полезная. Ещё хвалят Песталоцци, особенно его рассуждения о первоначальном обучении детей.

“Ободовский, Песталоцци,” – проговорила несколько раз про себя, запоминая фамилии, и сердечно поблагодарила добрую женщину.

– Только в нашем деле, – вполголоса проговорила она, – иной раз важнее не толстая книга, а здравый смысл и терпение.

– А почему они только рукодельничают? – неожиданно спросила Даша.

– Прошу прощения, барышня? – удивилась Клара Павловна.

Даша смутилась, но всё же продолжила:

– Они читают, шьют, чинят бельё. А рисуют? Музыке учатся?

– Даша, – сказала я осторожно, – здесь у девочек много необходимых занятий. Им нужно учиться тому, что поможет после приюта. Не всегда остаётся время на…

– На баловство, – закончила за меня Клара Павловна. – Краски с бумагой нынче дороги. В приюте, барышня, всякая вещь должна иметь практическую пользу.

Даша нахмурилась, и я внутренне подобралась. Ещё секунда – и она выдаст очередную честную и разрушительную мысль.

Поймав её взгляд, я помотала головой, мол, не стоит. Не сейчас. Она вздохнула, промолчав. Однако по сосредоточенному лицу девочки было видно, что вопрос никуда не делся, и всплывёт при первой же личной беседе.

– Барышня, желаете ли посмотреть… – Клара Павловна не успела закончить фразу. В рукодельную вернулся мрачный и явно сердитый Строганов. Анны Викторовны с ним не было, наверное, осталась в кабинете.

Тёмные глаза его превосходительства горели яростным пламенем, губы сжаты в бесцветную полоску. И что меня пугало – держался он до ужаса безупречно.

Словно один неверный жест, одно неосторожное слово и рванёт так, что достанется всем без исключения.

– Дарья, мы возвращаемся домой, – ровным тоном произнёс его превосходительство.

Я не стала вмешиваться. Складывалось ощущение, что он пережил не просто разговор, а настоящее словесное сражение. Лезть к нему с советами и нравоучениями прямо сейчас – гиблое дело.

Мартовский воздух показался почти свежим, хотя пах всё теми же мокрыми досками, снегом и приютским двором. Я думала только о том, как бы усадить Дашу, уехать и пережить дорогу до дома без новых воспитательных катастроф.

Зря надеялась.

– Папенька! – вдруг воскликнула Даша.

Она остановилась у сторожевой будки и указала пальцем на боковую стенку.

– Посмотрите!

На ней виднелся полустёртый рисунок угольком. Неровный, местами смазанный, но удивительно живой: дом, над ним солнце, а рядом человечек.

– Ольга Георгиевна, они же рисуют, – Даша укоризненно подняла на меня глаза. – Значит, у них есть время. Папенька и Марья Фёдоровна всегда говорили, что делу время, а потехе час. Если дело у них есть, значит, час всё-таки должен быть?

Я не нашлась что ответить. Зато глаза у Даши красноречиво загорелись, и она повернулась к отцу:

– Папенька, давайте подарим детям в приюте бумагу и акварель? Хотя бы одни на всех!

Глава 10

Дмитрий Александрович впился в меня недобрым взглядом, как будто это я надоумила Дашу лезть к нему с расспросами.

Я же храбро встретила его взгляд, но промолчала. Бог знает, чем закончился его разговор с Дубровской, раз его превосходительство сейчас напоминает гранату с выдернутой чекой.

– Что вы думаете, Ольга Георгиевна? – после неестественно долгой паузы сухо поинтересовался Строганов.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы подобрать правильные слова:

– Думаю, Клара Павловна права.

Даша разочарованно поджала губы, но я продолжила.

– В приюте куда важнее простые и необходимые вещи. Одежда, обувь, мыло, еда, дрова. Какое-никакое исподнее. То, без чего детям стыдно, холодно и голодно.

– Я поняла, – вздохнула Даша и опустила взгляд.

– Ничто не заменит базовые потребности, – продолжила я и тут же мысленно поморщилась. Снова прокололась! Надеюсь Дмитрий слишком поглощён своими мыслями и не заметит.

Как бы не так!

– А что такое базовые потребности? – громко повторила Даша, произнеся сложное словосочетание едва ли не по слогам.

Строганов чуть повернул голову и нахмурил брови. Слишком медленно и настороженно для человека, который якобы не заметил.

– Это самое нужное, – вздохнув, я попыталась переложить современное понятие на язык девятнадцатого века. – То, без чего человек не может жить спокойно и достойно.

– Еда? – предположила Даша, а в глазах его превосходительства мелькнуло одобрение. Хотя зная характер Дмитрия Александровича, я скорее поверю в то, что мне это привиделось.

– Еда, тёплая одежда. Мыло, чтобы смывать грязь и не заболеть. Обувь по погоде. Дрова, чтобы не мёрзнуть. Крыша над головой.

Даша обернулась, несмотря на то, что мы уже прилично отъехали от приюта.

– А краски?

– Краски – это уже радость, – я ободряюще улыбнулась ей и подавшись вперёд, мягко погладила по рукаву шубки. – Радость – это хорошо, но только тогда, когда ты сытый, не дрожишь от холода и не болеешь. Представь, мы лепим снеговика во дворе. У тебя промокли варежки, замёрзли ноги, ты проголодалась и хочешь пить. Что тебя сильнее обрадует в тот момент? Кружка горячего чая с мёдом или любимая кукла?

– Софи подождёт, – принялась рассуждать Даша, нахмурив лоб как взрослая. Строганов молчал, пристально наблюдая за нашим диалогом. Надеюсь, он не будет задавать неудобные вопросы, а то скоро моя универсальная отмазка “читала” перестанет работать.

– Но с другой стороны, – я попыталась смягчить горькую пилюлю жизни и дать понять девочке, что её порыв творить добро совершенно уместный. – Дети ведь не лошади на постоялом дворе, чтобы им давали только корм, крышу, да бесконечную работу.

На слове “лошади” его превосходительство едва заметно поднял бровь, но перебивать не стал.

– Им тоже надо знать, что помимо труда и жизненно важных вещей есть и маленькие радости. Если они будут честно и добросовестно трудиться, – добавила я, уже обращаясь скорее к Дмитрию Александровичу, чем к ней, – разве плохо показать им, что труд может вести не только к новой корзине белья, но и к маленькой награде? Не к роскоши. Просто к радости. Не обязательно что-то дорогое. Леденец на палочке, пряник, краски…

Строганов молчал.

Ветер шевельнул край Дашиной шубки. Колокольчик на дуге позвякивал в такт цокоту копыт. В воздухе пахло дымом и конским навозом.

– Бумага и краски, – наконец произнёс его превосходительство. – Не мольберты, не учитель рисования, не отдельная комната для художеств, не художественная школа. Бумага и краски.

– Да! – обрадовалась Даша, глядя на папеньку с той самой детской любовью, которая прощает всё на свете. – А мольберты – это потом. И кисти получше, и может пригласить кого-нибудь, чтобы их…

– Дарья Дмитриевна, – сурово перебил её Строганов, но в следующую секунду уже мягче добавил. – Остановись, пока ты не домечталась до персональных учителей живописи для каждого воспитанника.

Наблюдая за слегка неуклюжим диалогом папы и дочки, я не удержалась и тихонько фыркнула себе под нос.

Что бы ни произошло – хороший он мужчина. Упрямый, властный, холодный, но не дурной. Ну не умеет ладить с дочкой, однако это не смертельно.

Да, совершает ошибки, как сегодня. Но кто не без греха? Идеальные люди бывают только в книжках.

А я со своей стороны поправлю, помогу, наставлю на путь истинный. Главное, только сделать всё так, чтобы он не решил, что я активно вмешиваюсь.

Подтолкну их друг к другу незаметно.

– Вас что-то развеселило, Ольга Георгиевна? – как оказалось, мой смешок не остался для Строганова незамеченным.

– Нам бы сначала найти учителя для Дарьи Дмитриевны, – сказала с улыбкой, и плечи его превосходительство слегка опустились. – А потом уже можно и подумать о художественном образовании всего приюта.

Даша звонко рассмеялась, а его превосходительство закрыл глаза и кажется, позволил себе немного расслабиться. Буквально минутку.

– Но краски всё равно можно? – не унималась Даша.

Дмитрий Александрович тяжело вздохнул и, не открывая глаз, кивнул:

– Можно. Я распоряжусь.

Даша просияла.

– Спасибо, папенька!

Обрадованная девочка ещё долго щебетала, рассуждая и советуясь со мной, какие краски лучше:

– Может, побольше синей? Для неба. А ещё зелёной – скоро будет трава и можно рисовать с натуры. А ещё жёлтой, красной…

Дмитрий Александрович сидел напротив и молчал. Как будто задремал.

Скорее всего это была банальная усталость и бесконечный стресс. А может, он мысленно всё ещё спорил с Дубровской. Но на секунду я вдруг понадеялась, что он осознал – больше не нужно следить за мной и контролировать каждую секунду. Может, несмотря на словесные огрехи, я заработала чуточку доверия?

"И не надейся, – буркнуло подсознание. – Он всё запоминает. Каждое слово, каждый жест, а потом припомнит тебе это в самый неподходящий момент."

Когда сани остановились у доходного дома, где проживал Георгий Александрович, я почти с облегчением выдохнула.

– Благодарю, ваше превосходительство, – обратилась к Строганову, собираясь выбраться из саней. – Дальше не смею вас задерживать. Вам с Дарьей Дмитриевной лучше возвращаться домой.

– Вместе приехали, вместе и вернёмся, — строго произнёс Строганов.

Я замерла с рукой на бортике саней.

– Простите?

– Я сказал: вместе вернёмся. Ступайте, Ольга Георгиевна, мы вас подождём.

– Ольга Георгиевна, – вдруг оживилась Даша, с интересом разглядывая потрёпанное жизнью и временем здание с облупленной штукатуркой. – А можно нам тоже в гости к вашему папеньке?

Глава 11

Дмитрий Александрович бросил настороженный взгляд на дочку:

– Зачем?

Даша смутилась, но к моему удивлению не отступила. А ведь ещё совсем недавно слово папеньки было для неё закон.

– Я только поздороваюсь! Ольга Георгиевна каждый день со мной занимается, а я видела Георгия Александровича лишь раз издалека и даже спасибо ему не сказала.

Я чуть не застонала. Вот же хитрюга!

Нашла повод, к которому при всём желании не придраться, хотя на самом деле это было банальное детское любопытство под соусом: “мне просто интересно посмотреть, как жила моя гувернантка”.

Отказать ей – невежливо, да ещё и тень бросит на мою же репутацию. Согласиться? Папенька будет явно не в восторге, когда увидит на пороге меня в компании Строгановых.

– Дарья Дмитриевна, не стоит, – я с улыбкой покачала головой, искренне надеясь, что девочка не станет капризничать и прислушается к моим словам. – Папенька только пришёл со службы и не ждёт гостей. Да и квартира у нас маленькая, тесная…

“Не чета особняку Строганова,” – мысленно добавила, живо представляя реакцию Даши на вытертые обои и тканевую клеёнку, место которой было в недорогих трактирах, а не дома.

И каково же было моё удивление, когда Даша упёрлась рогом.

– Тем более ненадолго, я только пожелаю ему здравствовать. И поблагодарю. После сиротского дома я поняла, что спасибо надо говорить сразу.

Его превосходительство молча сверлил взглядом непоседливую дочку. Мыслями он явно пребывал не на тесной улочке и даже не в санях. Надеюсь, просчитывал, во сколько ему обойдётся затея с бумагой и красками. А может, прикидывал, сколько проштрафившихся можно без ущерба для дела отправить на трудовые подвиги к Анфисе Петровне и Анне Викторовне Дубровской.

Но когда он заговорил, мне захотелось окрестить его предателем.

– Позволю. Но только если Ольга Георгиевна не сочтёт скорый визит неудобным для своего батюшки. Несколько минут, не больше.

Да уж, спасибо. Я уже в тысячный раз пожалела, что попросила Строганова сделать крюк и заехать на обратном пути в доходный дом. Лучше бы сама добралась и не испытывала сейчас моральных терзаний напополам с неудобствами.

А если продолжу отказываться, буду выглядеть так, будто стыжусь папеньку и родного, скажем так, дома.

– Разумеется, – вздохнула я, признавая победу детского упрямства над здравым смыслом. – Папенька будет рад… надеюсь.

В тёмных глазах Строганова мелькнула неподдельная благодарность. Видимо, сейчас ему было проще согласиться с капризом дочери и поставить в неудобное положение гувернантку, чем взывать к здравому смыслу и нормам приличия.

– Но помни, Дарья, – добавил он, чуть понизив голос, – мы не осматриваем чужое жильё и не напрашиваемся на чай. Не задаём хозяину дома вопросов. Это краткий визит со словами благодарности, не более.

– Я вас не опозорю, папенька, – до жути серьёзно кивнула Даша.

И вот по её картинно-серьёзному лицу я сразу поняла: вопросов будет очень много. Возможно, не сразу, а когда мы вернёмся в дом на Садовой.

Мы поднялись на второй этаж.

Лестница встретила нас знакомым скрипом и запахом чужих обедов. Где-то снизу тянуло постными щами, из-за двери на площадке доносился приглушённый детский плач, а на перилах висела чья-то влажная ветошь, от которой несло плесенью.

– Осторожно, Даш, не трогай, – предостерегла я девочку. Мало ли в каких углах дома побывала эта тряпка?

Однако девочка шла осторожно, стараясь не показывать любопытства, но и не морщила демонстративно свой носик.

Дмитрий Александрович поднимался следом. Молча, убрав руки за спину. И от его гнетущего молчания каждый последующий шаг давался с большим трудом.

У нужной двери я на секунду замешкалась. Хоть бы папенька задержался в гимназии!

Тогда я бы постучала, послушала в ответ тишину и со спокойной душой вернулась обратно в сани. А у Строганова отпросилась в другой день наведать Георгия. Марья Фёдоровна не отказала бы, и присмотрела в моё отсутствие за Дашей.

Занесённая в воздухе рука дрогнула. Даша сосредоточенно сопела, а Дмитрий, кажется, доподлинно знал, что творится в моих мыслях. И судя по напряжённому молчанию, он был со мной солидарен.

Может, и правда, я слишком балую Дашу?

Но тогда почему язык не повернулся ответить ей категорическим отказом?

Я несколько раз звонко стукнула костяшками о дверь. Секунда-две ничего не происходило, но вдруг с той стороны послышались усталые шаги, и на пороге появился Георгий Александрович Шувалов собственной персоной.

Папенька совсем недавно успел вернуться из гимназии. Тёмный, потёртый сюртук всё ещё был застёгнут почти на все пуговицы. На шее аккуратно, но всё же немного съехав набок, держался галстук.

Из-под сюртука виднелся жилет, на манжете белела меловая пыль, а в руке папенька сжимал толстую книгу с местами подранной от старости обложкой.

– Оленька! – выдохнул он с облегчением и подался вперёд, чтобы обнять, но замер, увидев за моей спиной его превосходительство с дочерью. За короткое мгновение на его лице успели проявиться по очереди радость, тревога, растерянность и попытка понять, зачем именно к нему явился Строганов собственной персоной?

Пришёл ли он как начальник сыскной полиции Светлоярска? Ведь ещё пару дней назад Георгий невольно поучаствовал в поимке и устранении беглого колодника.

Или же он пришёл исключительно как работодатель его дочери? Тогда надо встретить его как почётного гостя и проявить себя достойным, радушным хозяином.

– Георгий Александрович, – вежливо произнёс Строганов. Я не обернулась, но была более чем уверена, что он сопроводил свои слова коротким кивком.

Папенька засуетился, то вытягивая руки по швам, то пошире распахивая дверь:

– Ваше превосходительство, чем обязан? Прошу покорно, проходите. Дарья Дмитриевна? Оля, чего же ты заставляешь гостей стоять на пороге?

Едва я оказалась в квартире, как Георгий Александрович поспешно меня обнял. Как будто при господах подобная нежность могла казаться неуместной. Улучив момент, он шёпотом спросил меня на ухо:

– Всё хорошо?

Я кивнула:

– Да, папенька.

Естественно, он не поверил. Да и кто поверит дочери, которую несколько дней назад чуть не убил беглый преступник, а она с осколком стекла у горла кричала Строганову не мешкать и стрелять? А теперь явилась в сопровождении своего работодателя и его десятилетней дочери. При гостях он спрашивал конечно же, не стал, зато в следующий визит я не отделаюсь парочкой вежливых вопросов.

Гостиная, она же столовая, болезненно напомнила мне те самые приютские комнаты, и я тут же устыдилась собственного сравнения. У папеньки было бедно и тесно, но чисто. По-домашнему. Грубый стол под той самой клеёнчатой скатертью, массивный шкаф, печь в углу, въевшийся запах нафталина…

– Прошу садиться, – папенька суетился как заведённый. – Позвольте предложить чаю, ваше превосходительство. У нас всё просто, но…

– Не утруждайтесь чрезмерно, Георгий Александрович, – вежливо успокоил его Строганов. – Мы ненадолго. Дарья Дмитриевна пожелала засвидетельствовать вам почтение.

Успевшая расстегнуть шубку, Даша сделала более изящный реверанс, чем прошлый, и звонко произнесла:

– Доброго дня, Георгий Александрович. Я хотела поблагодарить вас за Ольгу Георгиевну.

Шувалов растерянно моргнул, а мои щёки предательски потеплели.

Папенька посмотрел на меня так, будто я внезапно сдала экзамен, о котором он даже не знал, а после мягко улыбнулся Даше.

– Если Ольга приносит вам пользу, Дарья Дмитриевна, то благодарить надобно прежде всего её саму. Я же всего лишь старался, чтобы она выросла человеком разумным и добрым.

Ой, папенька, вот сейчас не надо. Я после приюта и так держалась на честном слове. Того гляди расплачусь.

Дмитрий Александрович, к счастью, сделал вид, что ничего особенного не заметил.

– Как ваши занятия в гимназии? – поинтересовался он. – Много ли нынче учеников?

Папенька ухватился за знакомую тему, как утопающий за доску.

– Достаточно, ваше превосходительство. Юношество живое, пытливое. Иногда даже чересчур.

– Это как? – тут же заинтересовалась Даша, не смутившись поджатых губ и строгого взгляда Дмитрия Александровича.

– Это когда ученик задаёт вопрос не потому, что хочет узнать ответ, а потому, что надеется отвлечь учителя от проверки домашнего задания, – с лёгкой улыбкой пояснил папенька и покосился на меня. – Оленька, не стой, достань чашки. Дарья Дмитриевна, прошу сюда, к окну, тут светлее. Дмитрий Александрович, позвольте…

– Георгий Александрович, право, не стоит хлопот, – повторил его превосходительство, но папенька, убедившись, что визит не несёт серьёзных проблем, заметно расслабился.

– Что вы, какие хлопоты?

Даша тем временем оглядывалась. Она очень старалась помнить отцовское предупреждение и не “осматривать чужое жильё”, но любопытство в ней боролось с воспитанием и явно побеждало по очкам.

– Ольга Георгиевна, – спросила она наконец, – а где ваша горничная?

В комнате повисла тишина.

Глава 12

Все трое взрослых замерли. Папенька – с простенькой чайницей в руке. Дмитрий Александрович у стола, изображая суровую статую. Я – с осознанием, что сейчас не против провалиться сквозь пол в подвал.

И только Даша недоумённо хлопала глазами:

– Папенька, я не то сказала?

Как бы тебе сказать, Даш…

Просто одним невинным вопросом ты умудрилась поставить в неловкое положение хозяина квартиры, свою гувернантку и собственного отца. Причём последнего особенно изящно.

Георгий Александрович смутился первым.

– Дарья Дмитриевна, что вы, – поспешил он, осторожно ставя чайницу на стол. – У нас всё устроено весьма скромно, да и я, слава Богу, ещё не так стар, чтобы не совладать с чайником и веником.

В свою очередь я судорожно подбирала верные слова, чтобы как-то сгладить ситуацию. Даша действительно выросла тепличным цветочком и понятия не имела, что далеко не в каждом доме живут экономки с горничными.

Но в этом и таилась самая большая сложность. Сказать прямо – расписаться в собственной бедности. Если выпятить гордыню – тоже некрасиво, будет выглядеть, словно я оправдываюсь. Ежели свести всё в шутку – так я в наше время могла пошутить, а здесь, в Светлоярске, надо особо тщательно подбирать слова.

К счастью, на помощь пришёл Строганов.

– Дарья Дмитриевна, – произнёс подозрительно ровным голосом. Опять надел маску сухаря, а ведь я знала, какие в нём способны бурлить эмоции.

Даша тут же повернулась к нему:

– Да, папенька?

– Ты привыкла к большому дому, где обязанности распределены между многими людьми. Это не общее правило, а удобство, которым располагают далеко не все. Моя служба отнимает много времени и сил, потому в доме нашем без прислуги не обойтись.

“Когда как, – хмыкнула я про себя. – Да, я здесь недолго, но первую неделю действительно редко видела Строганова, зато сейчас он будто старается использовать каждую возможность побыть дома подольше.”

– В домах служащих и людей учёных, – добавил он, – часто обходятся малым числом помощников или вовсе без оных. Это не предмет для удивления и тем паче не повод для праздного расспроса.

Я покосилась на Дмитрия Александровича с невольным уважением. Вот ведь умеет же когда хочет. Без угроз, наказаний и своего излюбленного ледяного тона.

Даша густо покраснела и опустила глаза в пол.

– Простите, пожалуйста, Георгий Александрович. Я правда не знала. Мы с папенькой ни разу не ездили в гости.

Его превосходительство сжал челюсти, зато папенька смягчился:

– И слава Богу, барышня. Человек не обязан знать всё сразу. Главное – не стыдиться узнавать и задавать правильные вопросы.

Ну всё, опасность, кажется, миновала. Я украдкой помахала ладонями перед лицом, однако рано радовалась.

Даша задумчиво посмотрела на меня, сосредоточенно покусывая нижнюю губу, затем перевела взгляд на Дмитрия Александровича и вдруг заявила:

– Папенька, значит, надо увеличить Ольге Георгиевне жалование. Чтобы у неё хватило на горничную для папеньки.

Кажется, замерли даже занавески, которые до этого слегка колыхались от ветерка, дующего через форточку.

На скулах Строганова проступили красные пятна. Для человека, который умел держать лицо, это было почти признанием поражения.

Мне же стало смешно.

Не потому что ситуация была весёлой. Нет, это было одновременно нелепо и ужасно. Но нервы после приюта, губернаторши, базовых потребностей и, как вишенка на торте, вопросов про горничную, включили защитный механизм.

– Даша, – позвала её, прикрывая улыбку ладонью, – это очень великодушное предложение, и я тебе искренне благодарна за заботу.

– Правда? – просияла девочка

– Очень, – кивнула я. – Но есть маленькое “но”. Здесь, в этой квартире, хозяин дома – вовсе не я, и не его превосходительство, а мой папенька. И только он решает как вести хозяйство, кого нанимать и нанимать ли вообще. Будь у меня все богатства на свете, если папенька скажет “нет” – значит нет. Здесь – он главный.

Георгий зарделся лёгким румянцем. Не таким хаотичным, как пятна на лице Дмитрия Александровича, которые уже перекочевали с лица на шею.

Я же решила действовать на опережение, и отвлечь девочку, пока в её хорошенькой головке не возникли другие неудобные вопросы.

– Даш, – улыбнулась я ей, и судя по задумчивому лицу, девочка уже прикидывала, где здесь может разместиться конюх, кухарка, сторож и прочий люд. – Давай я покажу тебе свои любимые книги? Вдруг тебе что-то понравится?

Сработало мгновенно.

– Книги? – глаза Даши загорелись, и она мгновенно переключилась на другую тему. – А там есть про живопись или про дальние страны?

Слава тебе, литература. Спасительница неловких разговоров.

– Мы вместе посмотрим, но только недолго, – добавила я и осторожно покосилась на молчаливого Строганова. – Ваше превосходительство, позволите?

Тот явно желал откланяться и уйти прямо сейчас. Куда угодно! В канцелярию, к спискам доносов, в камеры к преступникам и прочим привычным вещам.

Но всё же пошёл на попятный:

– Только дверь не закрывайте.

– Разумеется, ваше превосходительство.

Я провела Дашу в свою маленькую комнату, где очнулась пару недель назад, в разгар Масленицы. Здесь ничего не изменилась, только пыль не скапливалась на подоконнике и столе – явно Георгий заботился и протирал поверхности.

Даша вошла осторожно и шёпотом спросила:

– Вы правда здесь жили?

“Нет,” – честно призналась про себя, но вслух ответила:

– Да.

Она подошла к стопке книг, но не стала трогать их руками. Несмотря на умение поставить в тупик, Даша была хорошо воспитанной барышней.

– Можно посмотреть? – тем же шёпотом попросила она.

– Можно. Только аккуратно.

Даша наклонилась к корешкам. На столе, полу и полке ещё громоздились книги моей предшественницы Оленьки. Я раскрыла одну наугад и увидела, что некоторые страницы всё ещё были исписаны её рукой на полях: мелкие пометки, вопросительные знаки, короткие переводы. Я смотрела на них с неприятным чувством, будто подглядывала в чужой дневник. Хотя формально, теперь, это была моя жизнь. И всё, что я могла – сохранить добрую память.

Где-то в комнате за спиной негромко говорили мужчины. Голос Георгия Александровича звучал торопливо, Строганова – ниже, но без привычной жёсткости.

– Прошу вас, Георгий Александрович, не принимать детский вопрос близко к сердцу, – донеслось из гостиной. – Дарья Дмитриевна ещё многого не знает о жизни вне собственного дома.

– Помилуйте, Дмитрий Александрович, какие могут быть обиды, – поспешно отвечал папенька. – Дитя есть дитя. И вопросы её от неведения, а не от дурного сердца.

Даша тоже услышала и смутилась.

– Я правда не хотела.

– Знаю, – заверила я девочку. – Потому Георгий Александрович и не рассердился.

Она кивнула и повернулась к подоконнику.

– А это что, Ольга Георгиевна?

Я проследила за её взглядом и не поверила глазам, увидев тот самый узелок, который выронила во время поимки беглого колодника.

– Там были гостинцы для тебя и папеньки, – ответила ей, взяв узелок в руки.

Пряники, наверное, зачерствели, и нет смысла дарить их девочке. Мало ли зуб сломает?

А вот книга…

Я торопливо развязала узелок, рискуя обломать ногти на руках. Пряники действительно подсохли, но есть их ещё было можно. Правда, с чаем и крайне осторожно.

– Ольга Георгиевна, – послышался за спиной голос Дмитрия Александровича. Обернувшись, я увидела, что он стоит у порога. – Мы не будем далее злоупотреблять гостеприимством. Я пригласил Георгия Александровича пожаловать к нам к обеду на будущей неделе.

Даша выскользнула из комнаты и поспешила в гостиную, явно уже решив, что Георгий Александрович просто обязан рассказать ей за ужином что-нибудь ещё про жизнь простого учителя в гимназии для мальчиков.

Дмитрий Александрович повернулся, чтобы уйти следом, как я окликнула его:

– Ваше превосходительство.

Строганов обернулся, и я пошла ему навстречу, протягивая потрёпанный томик:

– Эта книга вам случайно не знакома?

Глава 13

У его превосходительства едва глаза на лоб не полезли. Он недоверчиво прочёл название книги, потом поднял на меня изумлённый взгляд и снова уткнулся в книгу.

И лишь потом бережно принял из моих рук потёртый томик.

– Вот уж не ожидал, – приглушённо произнёс он, с любовью водя большим пальцем по переплёту, – что у вас такая хорошая память, Ольга… Георгиевна.

Впору было смутиться и опустить глаза. Уж проще, когда он меня ругает или чем-то недоволен. А стоит только Строганову одарить меня похвалой, как внутри предательски разливается мягкое и совершенно неуместное тепло.

– Я… – начала я и тут же поняла, что не знаю, как продолжить.

Солгать, что нашла его случайно?

Или честно признаться в том, что я хотела подарить томик ещё в субботу, но сюрприз испортил Безродный?

К счастью, ситуацию спасла Даша, сама того не подозревая.

– Георгий Александрович! – защебетал её голосок из комнаты, что одновременно служила и гостиной, и столовой. – Сердечно благодарю, что позволили мне познакомиться с вами и посмотреть ваши книги.

– Всегда рад вас видеть, – мягко ответил Шувалов девочке. – Надеюсь, вы не сочли наше жильё излишне скучным.

– Ни в коем случае, – совершенно искренне заверила Даша, – у вас не так многолюдно, как в сиротском приюте, но…

Я зажмурилась и запрокинула голову к потолку. Строганов неловко закашлялся, но Даша снова выдала очередную прописную истину:

– У вас много книг, чайница, и пряники, и вы сами всё умеете! Без горничных.

“Интересно, – невольно подумалось мне, когда я решилась открыть глаза и увидела, как Строганов свободной рукой потирает переносицу, – если я составлю курс “как не ставить людей в неловкие ситуации”, меня запишут в городские сумасшедшие или сразу в мошенницы?"

Георгий вежливо засмеялся, а я поспешно вернулась к книге и, кажется, тоже не блеснула красноречием:

– Берите-берите, – кивнула на "Путешествия по России", – папенька разрешил, я уже спрашивала.

– Разрешил? – тёмные брови Строганова взметнулись вверх и тут же опустились обратно.

“Нет уж, – подумалось торопливо, – после того поцелуя я ни за что не признаюсь, что просто хотела его порадовать.”

– Для Даши, – я быстро нашлась. – Она грезит путешествиями. А вы говорили, что книга… подходящая.

Он посмотрел на меня внимательнее, и я снова опустила глаза, потому что выдерживать пронзительный взгляд Дмитрия Александровича было решительно невозможно. Слишком он умный и проницательный.

– Благодарю вас, – кивнул он и прижал к себе томик одновременно и бережно, и небрежно. Как будто стеснялся показать, насколько ему приятно, но и отдавать уже не хотелось.

И конечно же, стоило Строганову повернуться к папеньке, как взгляд Георгия Александровича тут же упал на “Путешествия”.

Всё, попалась.

Узнал и догадался.

Но к счастью, Георгий Александрович деликатно промолчал. Только смерил меня долгим взглядом.

Не сердитым, скорее внимательным.

Уже прощаясь – коротко и сдержанно, как полагалось при гостях, он улучил момент и шепнул мне на ухо:

– Будь благоразумна, Оленька.

Дмитрий Александрович тем временем склонил голову. Отвешивать поклоны с книгой в руках было не слишком удобно, поэтому он просто переложил том в левую руку, придержал его у локтя и чуть наклонился – ровно настолько, насколько позволяли и книга, и положение в обществе.

– Георгий Александрович, благодарю за гостеприимство. Буду иметь удовольствие видеть вас у себя к обеду на будущей неделе.

– Вы оказываете мне большую честь, Дмитрий Александрович, – ответил папенька, явно всё ещё не до конца веря, что его пригласили в дом Строганова.

– Честь будет взаимна, – с достоинством произнёс его превосходительство.

Даша снова сделала реверанс, на этот раз почти безупречный.

– До свидания, Георгий Александрович. Спасибо вам.

– До свидания, Дарья Дмитриевна. Заходите… – папенька осёкся, очевидно, поняв, что приглашать десятилетнюю дочь начальника сыскной полиции “заходить” к нему в гости весьма неуместно. – Рад был знакомству.

Мы спустились вниз. На лестнице Даша едва не подпрыгивала от переполнявших её впечатлений, но, видимо, помнила отцовское предупреждение и только крепче держала меня за руку. Лошадь, запряжённая в сани, нетерпеливо переступала копытами, а кучер кутался в воротник.

Едва мы устроились, Даша посмотрела на книгу, которую отец всё ещё держал в руках.

– Папенька, а что это?

Дмитрий Александрович провёл взглядом по обложке. На лице его мелькнуло что-то неожиданно молодое. Как будто мысленно он вернулся в своё детство.

А у меня невольно вспыхнули вопросы. Каким было оно -- его детство? Он вырос в полной семье? Есть ли у него братья или сёстры? А если родители живы, то где они сейчас?

– Книга, которой я зачитывался, когда был немногим старше тебя, – пояснил он дочке. – О путешествиях по России.

– Правда? – Даша просияла. – Ольга Георгиевна, а вы мне её почитаете? Но только после того, как закончите историю про Изумрудный город. Я хочу сначала узнать, вернётся ли Элли домой.

– А если её и дальше будут ждать приключения? – лукаво прищурилась, вспомнив и про Урфина Джюса, и про подземных королей.

– Хочу знать обо всех, – заверила меня девочка.

“Расскажу, – мысленно пообещала ей, вслух ограничившись кивком. – И про Элли, и про Энни. А если хватит времени – про Буратино и Незнайку. А когда станет неинтересно, наверное, гувернантка уже не понадобится.”

День, как ни странно, дальше покатился мирно.

Дмитрий Александрович довёз нас до дома, проследил, чтобы мы с Дашей вошли внутрь, и только после этого отбыл по своим делам. Вечером Даша ещё долго говорила про краски, про приют и про Георгия Александровича, который сам ставил чай. А потом заснула почти сразу, уткнувшись щекой в подушку.

Зато утро началось постно и серо – во всех смыслах. Среда второй недели Великого поста не располагала к гастрономическим радостям. Снова каша на воде, солёные огурцы, мочёные яблоки, из сладкого – мёд к сухарикам.

Даша, впрочем, не унывала.

– Если купить синюю краску, – рассуждала она, ковыряя ложкой кашу, – то непременно нужна и белая. Потому что облака. А если зелёную, то ещё жёлтая, чтобы трава была разная. И красная. Для цветов. И можно их смешивать друг с другом, чтобы получались новые.

– Дарья Дмитриевна, – я строго покачала головой, отодвигая чашку. – Сперва уроки. А уж потом мысли о благих делах. Иначе быстро устанешь и потеряешь всякий интерес. Получится, что в мыслях ты уже сделала дело, а в жизни ещё ничего не было.

Даша разочарованно вздохнула, покосившись на полки с книгами, как в двери детской постучал лакей Строганова – Павел. Приглаженный, подтянутый, и явно в приподнятом настроении, несмотря на важный вид.

Он поклонился и бодро отрапортовал:

– Ольга Георгиевна, его превосходительство изволили срочно звать вас к себе. Дело не терпит отлагательств.

Глава 14

Ну разумеется.

При одном только упоминании кабинета Строганова, в голове возникла мысль, что это не рабочее место его превосходительства, а площадка моей моральной казни.

Причём, зная Дмитрия Александровича, это будет не просто казнь, а обязательно с предварительным допросом и дотошно составленным протоколом.

Даша мгновенно забыла и про краски, и про арифметику.

– Вас папенька зовёт? По поводу сирот?

– Не знаю, Даш, – честно призналась ей, отодвинув недоеденную кашу.

Самой интересно.

– Подожди меня немного, – улыбнулась ей и кивком указала на уютно примостившуюся на одну из полок Софи. – Поиграй, если задержусь, а потом начнём занятия.

Даша обрадованно потянулась к кукле, а я поправила складки на подоле и торопливо вышла следом за Павлом.

Лакей шёл впереди молча. Приглаженный, подтянутый, с тем самым, отчасти умильным, осознанием собственной важности.

Выдержав половину пути, когда мы поднимались по лестнице, я громко прошептала:

– Павел, а его превосходительство в… хорошем расположении духа?

Иными словами, чего мне ждать? Где поставить запятую в “казнить нельзя помиловать”?

– А отчего ж ему быть в дурном? – искренне удивился мужчина.

Да как бы причин полно.

Разговор быстро сошёл на нет. Павел проводил меня до дверей кабинета, постучал, дождался короткого “войдите” и пропустил меня внутрь, а сам остался за порогом.

Странное дело, но так мне было спокойнее. Не то, чтобы наличие лакея за дверью полностью гарантировало мою нравственную безопасность. Но всё же с Павлом снаружи было меньше шансов, что либо Строганов, либо я, либо мы оба снова натворим глупости, поддавшись нахлынувшим эмоциям.

Я ведь до сих пор не в курсе, зачем меня вызвали? Я же не экономка, чтобы постоянно держать ответ перед хозяином, а еженедельный отчёт по Дашиной успеваемости у нас по четвергам. Сегодня – утро среды.

Дмитрий Александрович сидел за письменным столом. Выглядел он бодрее, чем вчера, хотя усталость никуда не делась: она лишь спряталась в складке между бровями, да в тени под глазами. Мой взгляд скользнул по гладковыбритому лицу превосходительства, по тёмным волосам, аккуратно зачёсанным назад. И я, против собственного желания вспомнила, какие они были на ощупь, когда я коснулась их тогда…

– Ваше превосходительство! – едва не закричала я во весь голос, решительно отгоняя воспоминания как можно дальше. – Вы хотели меня видеть?

Взгляд Строганова слегка потеплел, а тёмные брови насмешливо изогнулись.

– Рад вашему бодрому расположению духа, Ольга Георгиевна, но вы можете так не кричать. У меня отличный слух.

– Простите, – ответила уже тише, сетуя на собственную предательскую реакцию. Молодое тело вообще оказалось существом ненадёжным: краснело, теплело и вспоминало то, о чём его никто не просил.

На Дмитрии Александровиче был безупречно сидящий служебный мундир тёмного сукна. Строгий воротник, аккуратные обшлага, ровная линия застёжки, металлические пуговицы, вычищенные так, что ловили солнечные блики. Никаких лишних украшений, никакой показной роскоши.

– Садитесь, Ольга Георгиевна, – он указал на стул, намекая, что я застыла посреди кабинета как памятник. – Я вас не съем.

А вот тут уже пришёл его черёд смущаться. В кабинете повисла пауза, после которой его превосходительство неловко откашлялся:

– То есть, – сухо добавил он, мгновенно возвращая на лицо напускную строгость, – у вас нет причин для столь явного беспокойства.

– Разумеется, ваше превосходительство.

Я села на самый краешек стула, демонстрируя идеальную осанку: руки сложены на коленях, взгляд прилично опущен и, сам того не желая цеплялся за разложенные на столе бумаги. Среди них выделялся плотный конверт, лист с печатью, а другой – с ровными строчками, похожими на ведомость. Правда утолить любопытство не получилось – было бы верхом неприличия глазеть на то, что меня не касается.

Однако Дмитрий Александрович сам взял верхний лист и заговорил официальным тоном, от которого я вполне неприлично струхнула:

– Ольга Георгиевна, будь моя воля, я начал бы с пространной нотации о том, что неуёмная храбрость, лишённая рассудительности, мало чем отличается от безответственности.

Я медленно моргнула.

А можно перевести с протокольно-канцелярского на человеческий?

Но стоило мозгу переварить мудрёную фразу, переводившуюся как “я бы всыпал вам ремня… словесно, разумеется”, внутри закипело возмущение.

Опять он грозится и стращает! Я же ничего не натворила!

– Однако, – продолжил он, перевернув лист и придвинув его ко мне, – порядок есть порядок.

Вот теперь стало действительно тревожно. На бумаге была печать. Я осторожно подняла глаза, пытаясь прочесть реакцию сквозь каменную маску его превосходительства, и он надо мной сжалился:

– От лица Светлоярской городской полиции вам объявляется благодарность за содействие в задержании беглого колодника Матвея Безродного.

Я замерла.

Не то, чтобы я забыла про колодника, но последние два дня были слишком насыщенными и перетянули на себя всё моё внимание.

– Мне? – хрипло уточнила.

– Вам.

Я понимала, что за красивыми словами скрывалось “Ольга Георгиевна влезла туда, куда не просили, до смерти перепугалась и почти распрощалась с жизнью."

– По распоряжению полицейского управления, – вторгся в мои мысли голос Строганова, который придвинул мне тот самый конверт, – к благодарности назначено денежное вознаграждение.

Я осторожно посмотрела на конверт.

– Право, не стоило…

– Пятьдесят рублей.

У меня едва не полезли глаза на лоб.

Пятьдесят рублей – это же почти вдвое больше моего месячного жалованья! Я не знала, какие расценки здесь за поимку колодников, но чтоб за каждого выплачивали такую премию? Да все бы бросили свои дела и сами пошли ловить преступников всех мастей.

– Я не могу это принять, ваше превосходительство, – отчаянно замотала головой, боясь передумать. Слишком уж было похоже на сыр в мышеловке… а точнее личную инициативу Строганова.

– Вы настолько низко цените собственную жизнь, Ольга Георгиевна? – голос Дмитрия Александровича заметно похолодел.

Я осеклась.

– Нет, но…

– Эта сумма назначена не мною, – перебил он, развеивая мои опасения – и исключительно за содействие делу. Ваши действия, сколь бы неразумными они ни были, помогли задержать опасного беглеца.

Ну, если так… Я выдохнула, собираясь с мыслями, а он добавил, уже строже:

– Смею вас заверить, это не имеет отношения ни к вашему положению в моём доме, ни к вашему жалованью, ни к моей личной признательности. Исключительно служебное распоряжение.

Личной признательности.

Я опустила глаза, потому что щёки предательски нагрелись.

– В таком случае, – сказала я наконец, – благодарю, ваше превосходительство.

Он подал мне перо и развернул ведомость:

– Здесь распишитесь. И я надеюсь, мне более не доведётся видеть вас в подобной ситуации.

Поставив слегка кривоватую подпись, я подняла взгляд.

– В получении премии от полиции?

Дмитрий Александрович мою шутку не оценил:

– В минуту, когда вашей жизни угрожает опасность.

У меня внутри всё странно сжалось. Наверное, потому что к выговорам от Строганова я хоть как-то, да привыкла. А вот от его неловкой, сердитой заботы было труднее защититься.

Пальцы сжали конверт и вдруг, сама не зная зачем, я добавила, подлив масла в костёр обоюдной неловкости:

– Надеюсь, вы когда-нибудь перестанете видеть во мне безрассудную девицу. Сумасшедшую и…

“Ольга, остановись!” – буквально взвыл мой внутренний голос. Я оборвала себя на середине фразы и поспешила откланяться:

– Разрешите идти?

– Идите, – кивнул Строганов, однако стоило мне преодолеть половину небольшого расстояния до двери – всего пять шагов, как я услышала тихое. – Благодарю вас за книгу, верну в целости и сохранности.

– Конечно, ваше превосходительство.

Я вышла из кабинета с конвертом в руке и ощущением, пережила не разговор, а целую битву, построенную взаимной неловкости и невольных двусмысленностей.

И твёрдо для себя решила, что хватит уже откладывать -- завтра же займусь тем самым обещанным сюрпризом.

Глава 15

Оставив в своей комнате конверт, я вернулась к детской и замедлила шаг, услышав звонкий голос Даши.

– Представляешь, Софи, – делилась впечатлениями девочка, – у них нет таких кукол, как ты! И новых платьев тоже нет, но всё равно они стараются и учатся. Надеюсь, когда-нибудь каждый из сирот сможет надевать красивые костюмы или платья. А дома у Ольги Георгиевны нет горничной, и хоть там не так нарядно, как у нас, но чисто и вкусно пахнет чаем.

Я едва удержалась от улыбки. У Даши не было друзей, поэтому любимая кукла была для неё игрушкой и лучшей подругой одновременно.

Софи, по всей видимости, слушала внимательно и не перебивала. Вот кто умел вести себя в обществе. Молчаливая и всегда нарядная, несмотря на одно и то же платье.

– Вчера я быстро уснула, – продолжала Даша, – но сегодня обязательно напишу про это в дневник. Только надо придумать, как писать правильно. Не так, будто я ездила смотреть на бедных детей. Это нехорошо. Надо написать, что я увидела… – она помолчала, подбирая слова, – другую жизнь.

Я тихо выдохнула.

Вот ради таких мгновений, наверное, и стоило терпеть всё остальное. Даже нотации Строганова и его кабинет моральной казни. И официальные благодарности, которые пугали больше, чем выговоры.

Я же не дура, понимаю, что несмотря на свидетелей в лице подчинённых его превосходительства, он явно приложил свою руку к премии.

Но лучший способ прогнать незваные мысли – это работа и повседневные обязанности. Я тихо постучала и вошла в детскую.

Даша сидела на стуле, держа Софи двумя руками на коленях. Увидев меня, она подняла голову:

– Ольга Георгиевна! Вас папенька не ругал?

– Не ругал, Даша. Наоборот, похвалил.

– Это хорошо, – серьёзно решила Даша и прижала Софи к себе. – А можно спросить?

После последних двух дней эта фраза вызывала у меня лёгкую дрожь. Дашины вопросы имели удивительное свойство начинаться невинно, а заканчиваться тем, что взрослые краснели, смущённо кашляли и мечтали провалиться под землю.

Но ребёнок не виноват, что мир оказался сложнее, чем её детская.

– Конечно, – сказала я, садясь напротив. – Спрашивай.

Даша нахмурила лоб.

– А сколько таких приютов в Светлоярске?

Вот так сразу.

Я мысленно перебрала всё, что помнила моя предшественница Оленька. Обрывки разговоров Георгия Александровича, вывески, упоминания за чаем, чьи-то благотворительные сборы. Ничего цельного. Оленька, похоже, была не великим исследователем родного города. Скорее вела жизнь комнатного растения с доступом к знаниям и книжным полкам.

Это было очень одновременно и печально, и страшно. Вместо того, чтобы радоваться молодости, она добровольно стала затворницей. И даже к папеньке не проявляла должного внимания, с головой погрузившись в учёбу.

“И жили Шуваловы не как отец с дочерью, а как тихие, молчаливые соседи”, – мрачно подытожил мой внутренний голос.

Я мотнула головой, прогоняя нерадостные мысли. Какой бы ни была прежняя Оля, я сделаю всё по-другому. У меня есть любящий отец, а у Георгия Александровича появилась заботливая дочка.

– Ольга Георгиевна, всё в порядке? – заволновалась Даша, когда моё молчание излишне затянулось.

– Да-да, прости, пытаюсь вспомнить, – улыбнулась я. – Помимо сиротского приюта, есть богадельни для немощных и стариков, приходская помощь при церквах, а ещё училища и приютские школы, которые содержатся на пожертвования благотворителей. Но по правде говоря, я слишком была погружена в учёбу и не знаю, сколько всего таких мест именно в Светлоярске.

Даша удивилась.

– Вы правда не знаете?

– Не знаю, – покачала головой.

Даша задумчиво потёрла подбородок и на секунду её взгляд стал один в один, как у Дмитрия Александровича. Только цвет глаз мамин.

– А я думала, что взрослые всё знают.

Я лукаво ей подмигнула и шёпотом ответила.

– Они хорошо умеют делать вид, будто им всё известно.

Она хихикнула, но тут же снова стала серьёзной. А я для верности прижала палец к губам, мол, только никому – это наша тайна.

– А как дети попадают в приют?

Я сложила руки на коленях. Вот и пришли к тяжёлому.

Но выбора не было, вызвалась отвечать – продолжай. И вообще, радуйся, что она не стала спрашивать совсем уж каверзные вопросы. Например, откуда берутся дети и почему у папеньки лишь одна дочка.

– По-разному, – задумалась я, подбирая верные слова.

Знала бы, что провалюсь во времени почти на два столетия назад – налегла бы на историю девятнадцатого века. А тут теперь напрягай свои извилины и обрывки памяти предшественницы.

– Кто-то остаётся без родителей. У кого-то родные живы, но совсем не могут прокормить ребёнка. Бывает, мать или отец умирают от болезни. Бывает пожар, разорение, кормильца забирают в солдаты, и семья остаётся без средств. Бывает, ребёнка находят совсем маленьким, и никто не знает, чей он.

Даша крепче прижала к себе Софи и положила подбородок ей на макушку.

– Совсем никто?

– Совсем.

Она опустила глаза на куклу.

– А они помнят маменьку?

– Кто-то помнит, – выдохнула я, осознав, что делюсь уже не крохами знаний, а своими собственными воспоминаниями. – Кто-то нет.

Как я.

На секунду перед глазами вспыхнуло не вчерашнее здание с облупившейся краской, а совсем другое: коридор с потёртым линолеумом и мигающей лампочкой, железные кровати, которые скрипели при каждом движении. Много-много детей со взглядами затравленных волчат, запах столовой и хлорки.

Моё собственное прошлое.

– А в других государствах тоже есть такие приюты? – спросила Даша вполголоса.

– Есть, – кивнула ей, сглотнув горький ком, застрявший в горле. – Детей без родителей везде больше, чем хотелось бы. Но это не значит, что такое случается со всеми, — добавила я, заметив, как она побледнела. — Просто жизнь бывает разной, поэтому взрослые должны помогать тем детям, которым не повезло.

Даша посмотрела на меня с уважением, будто я лично побывала во всех странах и делюсь с ней личными впечатлениями. Но любопытство было сильнее.

– Ольга Георгиевна, а сколько ещё в Светлоярске интересных мест?

Я открыла рот и закрыла.

Светлоярск.

Что я вообще видела в этом городе?

Дом Строганова на Садовой. Дом папеньки. Приют. Несколько улиц, пару лавок. Ярмарку. Собор.

Оленька тоже не особенно блистала широтой маршрутов: доходный дом, лавки по необходимости, церковь по праздникам, редкие прогулки.

Девушка из небогатой семьи, обедневшая дворянка без лишней свободы и подходящего сопровождения, не шаталась по городу в поисках впечатлений. В этом мире прогулка была не "пойду развеюсь, освежу голову", а целым мероприятием с приличиями и спутниками.

– Знаешь, – призналась ей, – кажется, я сама знаю Светлоярск хуже, чем следовало бы.

Даша изумлённо распахнула глаза.

– Вы? Но вы же старше меня! И сызмальства здесь живёте.

– Жить в городе и знать город – не одно и то же, – поделилась с ней прописной истиной.

Я ведь постоянно слышала истории, как в больших городах люди не всегда хорошо знают и свой район. Плюс окрестности учёбы или работы. И уж даже до достопримечательностей не все добираются, большинство были там лишь в составе школьных экскурсий прежде чем вошли в замкнутый круг дом-работа-дом.

Глаза Даши заблестели, и я уже поняла, что в её суетную голову пришла очередная “блестящая” идея.

– Значит, нам надо его изучить. Если я вдруг снова случайно потеряюсь, то буду знать дорогу до дома и не заставлю папеньку и вас обо мне беспокоиться.

– Надо, – согласилась я, потому что сейчас это было проще, чем спорить и объяснять. – Только с умом и по правилам.

– Каким? – она забавно вскинула тёмные брови.

– Во-первых, сперва дождёмся, когда сойдёт снег и высохнет грязь.

Она хихикнула, но кивнула, соглашаясь с моими словами.

– Во-вторых, только с позволения твоего папеньки. А чтобы он позволил, объясним ему, что это не праздное шатание, а часть твоего образования.

– А что мы будем изучать? – Даша заинтересованно подалась поближе, всё ещё держа в руках Софи.

Я начала загибать пальцы.

– Церкви. Набережную. Торговые ряды, но там нужно вести себя особенно прилично и ничего не трогать без спроса. Городской сад, когда просохнут дорожки. Может быть, книжную лавку. Усадебные улицы, старые дома, пристань. Всё, что можно увидеть благопристойной барышне в сопровождении гувернантки. Но не всё сразу -- по одному месту и постепенно.

Она помолчала, а потом спросила:

– А нас кто будет сопровождать? Папенька всегда занят.

Вот умница. Задаёт правильные вопросы.

– Для прогулки в саду днём, вероятно, достаточно меня и, может быть, горничной. Или попросим Марью Фёдоровну, если у неё выдастся свободный час. Для улиц, лавок и особенно мест, где много народу, лучше, чтобы с нами шёл Павел. А иногда – и сам Дмитрий Александрович.

Даша просияла.

– Жду не дождусь, когда сойдёт снег! А можно будет за ужином рассказать папеньке, что мы будем изучать Светлоярск?

– Можно, – согласилась я, понимая, что если не разрешить ей, она найдёт для вопроса другое и по совпадению крайне неудачное время. – При условии, что ты не станешь превращать каждую прогулку в благотворительный комитет и обещать подарить всем краски за счёт папеньки.

Вечером дом снова жил обычной жизнью: где-то хлопали двери, Марья Фёдоровна распоряжалась ужином, горничная несла чистое бельё, Даша заучивала новые английские слова.

Дмитрий Александрович вернулся позднее обычного. Я столкнулась с ним почти случайно – хотя, если быть совсем честной, последние полчаса ходила чуть медленнее, чем требовалось, и почему-то всё время оказывалась недалеко от лестницы.

Совпадение, разумеется. Но дело было вовсе не в просьбе Даши. Сперва я хотела заняться тем, что вынужденно откладывала.

Его превосходительство тем временем снял перчатки, передал их Павлу и на мгновение задержал на мне взгляд.

– Ольга Георгиевна?

– Ваше превосходительство, – я почтительно склонила голову. – Разрешите мне завтра ненадолго отлучиться?

– Куда? – нахмурился Строганов.

– По личному делу, – ответила я как можно спокойнее. – Я недолго.

– Хорошо, – подумав, согласился его превосходительство. – После утренних занятий, но не более часа. Павел проводит вас.

Я едва не выдохнула слишком громко. Павел мне нисколько не помешает.

– Благодарю вас.

Он уже собирался идти дальше, но я вспомнила самое важное.

– Тогда… разрешите спросить? Как найти типографию Лерхен?

Глава 16

По лицу Строганова было видно: такого вопроса он никак не ожидал.

– Типография Лерхен? – с подозрением прищурился Дмитрий Александрович.

– Да, ваше превосходительство.

После короткой паузы, он задумчиво произнёс:

– На Немецкой улице. Длинная одноэтажная постройка. Мимо не пройдёте, уверяю.

Вот и прекрасно.

Я уже собиралась поблагодарить и откланяться, однако Строганова разобрало любопытство:

– Но позвольте поинтересоваться, Ольга Георгиевна, разве вы знакомы с баронессой Лерхен?

Вот знала же, что начнётся мини-допрос с выяснением намерений и мотивов.

– Лично – нет, – честно ответила ему. – Но вы не раз в моём присутствии отзывались о ней с большим уважением. Насколько я поняла, Варвара Лерхен женщина умная, деятельная и не склонная сидеть сложа руки.

– Это верно, – сказал он осторожно. Наверное, вспомнил, что я ответила его же словами. Это же он тогда так описал баронессу генералу Вранову.

– К тому же меня восхитили лубки. И, признаюсь, в первую очередь меня интересует сама типография.

Дмитрий Александрович посмотрел на меня с немым вопросом в глазах. Мол, что вы такое задумали, Ольга Георгиевна? И я уже решила, что разговор окончен, но его превосходительство вдруг добавил:

– Отчёт о занятиях Дарьи Дмитриевны завтра можете не подавать.

Я удивлённо подняла глаза.

– Простите?

– Неделя выдалась беспокойная. После всего, что произошло, не думаю, что от занятий можно ожидать обычной меры успехов. Отложим до следующего четверга.

В иной ситуации я бы обрадовалась. Из-за ситуации с колодником, невольным побегом Даши и визитом в сиротский приют, мы действительно мало времени уделили ежедневным урокам.

Но я вдруг почувствовала странное упрямство. Учёба – это ведь не только занятия в детской по книгам. Порой сама жизнь преподаёт куда более важные уроки. Яркий тому пример – весьма противоречивый поступок Строганова.

– Позвольте возразить, ваше превосходительство.

Дмитрий Александрович слегка приподнял бровь:

– Позволю.

– Вы… – я едва не ляпнула “ошибаетесь”, но это было бы как красная тряпка для такого правильного и дотошного человека при власти, как Строганов. Поэтому я быстро нашлась. – Боюсь, я не вполне согласна с вами. Честно говоря, на этой неделе отчёт не помешал бы всем нам.

– Всем нам? – в интонации его превосходительства мелькнул живой интерес. – Как вы любопытно рассуждаете. И чему же, позвольте узнать, научились вы, Ольга Георгиевна?

На секунду мне показалось, что он находит нашу беседу весьма увлекательной и забавной. Но уверена, спроси я в лоб – он бы и под пытками не признался.

И это было опасно.

Потому что с хмурым Строгановым всё понятно: держишь спину прямо, отвечаешь осторожно, лишний раз не дышишь. А вот с тем, у кого в глазах пряталась лукавая усмешка – хотелось спорить, улыбаться и забывать, что перед тобой не просто начальник сыскной полиции, отец твоей воспитанницы. Но и красавец-мужчина, с которым ты самозабвенно целовалась при крайне неподходящих обстоятельствах.

Так, лишние мысли прочь. Это было после сильного стресса и на эмоциях.

Я резко мотнула головой, вскинула подбородок и демонстративно загнула большой палец:

– Во-первых, я никогда больше не стану спускаться в тёмный подвал.

Тут я между прочим, не солгала. В моё время в фильмах ужасов не раз наглядно показано, что бывает с теми, кто идёт в подвал на странный шум. Жаль, что до меня эти знания дошли лишь после личной практики.

Дмитрий Александрович с самым серьёзным видом кивнул.

– Рад слышать, Ольга Георгиевна. Важно, что вы это осознали.

А тёмные глаза продолжали смеяться. Совершенно неприлично для человека, едва снявшего служебную шинель после тяжёлого рабочего дня.

В иной ситуации, я бы ещё десять раз извинилась и не стала бы ему мешать, но он сам спросил. Поэтому я загнула указательный палец:

– Во-вторых, я убедилась, что вы невероятно меткий стрелок, ваше превосходительство.

– Это вы тоже намерены внести в отчёт о занятиях Дарьи Дмитриевны? – он чуть склонил голову набок, не сводя глаз с моей вытянутой руки.

– Как пример практической пользы твёрдой руки и хладнокровия.

– Прекрасно.

Я едва не улыбнулась. Потом подняла взгляд – и увидела, что он внимательно изучает уже не руку, а моё лицо. Как будто снова пытается забраться в мои мысли и как следует в них покопаться.

Он что, серьёзно ждёт, что я упомяну тот поцелуй, будь он неладен? Там, где нас может услышать и Павел, и горничная, и экономка, и прочий люд, служащий в доме? Я уже не говорю про Дашу!

Как бы не так!

Я упрямо загнула третий палец и решительно ответила:

– А ещё я поняла, что хочу открыть женское училище… или гимназию, как у мальчиков.

Дмитрий Александрович, нахмурившись, чуть подался назад и откашлялся в кулак:

– Их не существует, Ольга Георгиевна.

– Значит, я хочу стать той, кто однажды поможет им существовать, – кажется, меня понесло. Но мысли, произнесённые вслух, вдруг обрастали реальной надеждой.

А вдруг?

А мало ли?

– Почему у мальчишек есть гимназии, а девочки должны довольствоваться тем, чему их успели научить при церкви, в приюте или дома? Иными словами знать только основы чтения и счёта? Почему простые девушки должны работать исключительно руками, если их тоже можно учить чтению, письму, счёту, географии и естественным наукам? Между прочим, сколько важных открытий было и будет совершено женщинами…

Я осеклась.

Будет.

Опять проболталась.

– И давно вы научились заглядывать в будущее, Ольга Георгиевна? – неожиданно тихо спросил Строганов. Как будто его подозрения насчёт меня укреплялись с каждым неосторожно произнесённым словом.

Ах, если бы ты знал.

Наверное, признайся я тебе в лоб, ты велел искупать меня в святой воде под строгим надзором священника, врача и парочки крепких городовых. Так, на всякий случай. Вдруг умалишённая Оленька начнёт буянить?

– Я смотрю на Дарью Дмитриевну, – ответила, ощущая себя так, будто хожу по лезвию ножа. – Она умная и любознательная. Но разве она такая лишь потому, что родилась в дворянской семье?

Лицо Строганова стало серьёзнее, а веселье напрочь пропало из глаз.

– Ольга Георгиевна…

– Я тоже из дворян, – продолжила я, уже чувствуя, что меня откровенно несёт. Но сказала “а”, говори и “б”. – Однако я родилась не с золотой ложкой во рту. У меня нет ни состояния, ни богатого приданого. Зато у меня есть знания, и я могу ими честно зарабатывать. Я не утверждаю, что давайте полностью откажемся от женского труда, ведь люди разные. У кого-то способности к чтению и великолепная память, кто-то наоборот, не может запомнить две строчки, но создаёт руками такие шедевры, что глаз не оторвать! Так почему бы не дать способным девочкам из бедных семей хотя бы крохотный шанс?

– Потому что мир устроен иначе, – строго посмотрел на меня его превосходительство.

А у меня перед глазами стояли девочки из приюта в застиранных платьях и натруженными, несмотря на юный возраст, руками.

– Мир медленно, но меняется, – мягко возразила я, внутренне радуясь, что он хотя бы дал мне возможность выговориться. А не замахал руками, мол, что за нелепица! Шли бы вы, Ольга Георгиевна… к Даше. – Почему крестьянская девочка должна с малых лет гробить здоровье, если её можно научить читать, писать, считать, понимать закон Божий, вести счёт в лавке, помогать в хозяйстве не только руками, но и головой? Почему учёность для мальчика – путь, а для девочки – баловство? Не всем же им всю жизнь оставаться только при тяжёлой работе, если у кого-то есть способности к учению?

– Ольга Георгиевна! – тон Строганова стал резче и холоднее.

Понимая, что перегнула палку, я замолчала и опустила глаза. Его превосходительство сделал шаг ближе и только протянул ко мне руку, как быстро опомнился и тут же убрал её за спину.

– Я вас услышал. И поверьте, я вижу разумное зерно в ваших словах. Но настоятельно прошу вас помнить: не всякая мысль, даже справедливая – безопасна, если произнесена не вовремя и не перед теми людьми. Есть дома, где ваши слова сочтут благородной мечтой. Есть дома, где вас назовут вздорной барышней. А есть люди, которые услышат в них не заботу о девочках, а дерзость против установленного порядка. И вот с такими людьми спорить куда опаснее, чем со мной.

Я медленно выдохнула. Иными словами, нечего сеять революционные сомнения в головах дворян.

Он шагнул к лестнице, собираясь уходить, и разговор будто закончился. Но, пройдя несколько шагов, Дмитрий Александрович остановился и обернулся:

– Ольга Георгиевна.

– Да, ваше превосходительство.

– Но мечтать никто не запрещает, – добавил он мягче и улыбнулся.

На сей раз уже открыто и по-настоящему.

Глава 17

Я смотрела Строганову вслед и всеми силами пыталась не улыбнуться в ответ. А то странно было бы стоять посреди коридора в доме нанимателя и таращиться в спину его превосходительству. Не лучшая затея для гувернантки.

– Вижу, его превосходительство нынче в отменном расположении духа, – негромко произнесли у меня за спиной. Я вздрогнула, как будто меня поймали не за улыбкой, а как минимум за шпионажем, и обернулась.

У стены стояла Марья Фёдоровна. С идеальной осанкой, сложив руки на животе, в привычном тёмном платье с идеально-белым передником, на котором я не видела и крохотного пятнышка.

Экономка смотрела на меня с той самой понимающей улыбкой, от которой хотелось немедленно с ней посекретничать и заодно во всём покаяться.

Щёки предательски потеплели.

– Марья Фёдоровна… вы слышали, о чём мы говорили?

– Не нарочно, милая, – мягко ответила она. – Уважающий себя человек в чужие речи без нужды не входит, но дом – не лес, и стены здесь не без ушей. Уж кое-что донеслось, не обессудь.

– Я, кажется, наговорила лишнего, – призналась ей, опустив взгляд. – Слишком смело замечталась.

– Ох, Оленька, – Марья Фёдоровна подошла ближе, ступая почти бесшумно, – добрые у тебя думы, да сердце чистое, горячее. Это хорошо, но в меру, сама понимаешь.

В наше время это было равнозначно “давай без самодеятельности” и “инициатива… кхм… инициатора.”

Годы идут, но некоторые вещи не меняются.

– Только его превосходительство прав, – продолжила она. – Не всякую думу следует выносить на люди. Особенно когда дума не про варенье к чаю и не про новый чепец. Мечты такие надобно беречь. Озвучивать в надёжном кругу, перед теми, кто не обратит их против тебя.

– Вы тоже считаете, что это опасно? – вздохнула я.

– Я считаю, что мир не любит, когда его торопят. А ты, Оленька, всё хочешь не шагом, а бегом.

Ну вот. Сговорились они, что ли?

– Но если подходить к вопросу с терпением, да умом… Покажи, что тебя можно и нужно слушать. Только это придёт не сразу. Вода камень точит по капельке, – добавила экономка, и её голос заметно потеплел. – А я буду рада дожить до дня, когда у тебя что-нибудь да получится.

У меня в горле неожиданно защипало. Господи, ну что за день такой? То Строганов искренне улыбнётся, то экономка благословит на невозможное. Надеюсь, это не затишье перед бурей. Не смех – к слезам, как порой говорили в детском доме воспитатели.

– Спасибо, – я от всего сердца поблагодарила добрую женщину.

– Благодарить будешь потом, – Марья Фёдоровна шустро сменила тон на деловой. – А сейчас ступай к Дарье Дмитриевне, она уже заждалась.

На следующее утро после очередного урока этикета, Даша коротала время за столом, положив подбородок на ладони, и смотрела на меня так внимательно, будто вела собственное следствие.

Сразу видно – истинная дочь своего папеньки.

– Я скоро вернусь, – просветила её, откладывая в сторону “Правила светского обхождения”. – Пока меня не будет, за тобой приглядит Марья Фёдоровна, поэтому веди себя хорошо. Можешь почитать, поиграть с Софи или, что ещё лучше, записать мысли в дневник.

Даша кивнула, но подозрительность из глаз никуда не делась.

– А вы куда, Ольга Георгиевна?

– По делу.

– По какому?

– По хорошему.

Она с подозрением прищурилась:

– Неужто вы хотите купить краски для сирот?

– Это в распоряжении твоего папеньки, – я помотала головой, но Даша не унималась.

– А можно я с вами? – синие глаза девочки забрезжили надеждой и жаждой приключений.

В другой раз я бы может и подумала, но сегодня хотела уточнить пару моментов у баронессы без детских любопытных глаз.

– В другой раз, Даш. Его превосходительство отпустил меня всего на час по личному делу.

– По какому?

Я нарочито сурово подняла палец и погрозила девочке:

– Знаешь, что сделали с любопытной Варварой на базаре?

Даша тут же растерялась. Брови приподнялись забавным домиком, и она покачала головой:

– Не знаю.

Я наклонилась к ней и заговорщицки понизила голос:

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали.

Глаза у Даши стали круглыми.

– За что?

– За чрезмерное любопытство.

Она поспешно потрогала свой нос, но промолчала.

– Мне пора, – сказала я, погладив её по шёлковой макушке. Она тяжело вздохнула и послушно потянулась к тетради.

Я поднялась к себе и достала несколько рублей. На всякий случай, вдруг придётся оставить задаток?

Потом мой взгляд упал на золотой лубок. Тот самый, который я взяла к папеньке, и который, надеюсь, сыграл свою роль, когда я второй раз спаслась от колодника, отделавшись царапиной. Поколебалась всего секунду, а потом всё-таки прихватила его с собой.

На удачу.

Затем набросила шаль, поправила перчатки и спустилась вниз, а у саней меня уже ждал Павел.

Лакей Дмитрия Александровича помог мне устроиться и не стал донимать пустой болтовнёй. Лишь изредка перекидывался короткими фразами с кучером, а я погрузилась в собственные мысли.

Возьмут ли у меня заказ? А если не делают штучно? Типография – это всё-таки большие тиражи и объёмные заказы.

А с другой стороны, если типография не возьмётся, может, подскажут толкового художника? За спрос денег не берут и палками не бьют.

Сани остановились возле дубовых ворот одного из двухэтажных домов, рядом с которыми вдоль улицы тянулась длинная одноэтажная пристройка с большими окнами.

Я на мгновение задержала дыхание. Ну что, Ольга Георгиевна, действуй!

Сердце колотилось от волнения, пока я проходила через калитку, поднималась на крыльцо и, не давая себе времени на пустые размышления, решительно потянула за шнурок.

Дверь с тихим скрипом открылась, и я сперва замешкалась – можно ли вот так просто переступить порог чужого дома? Всё же это мой первый визит в гости, помимо дома Строганова.

Как вдруг я услышала торопливые шаги и вежливое:

– Чего изволите, барышня?

– Простите за беспокойство, – обратилась я к вышедшей мне навстречу приятной женщине в аккуратно повязанном платке. – Можно ли мне видеть баронессу Варвару Лерхен? У меня к ней дело касательно небольшого печатного заказа.