Гувернантка. Личная тайна его превосходительства

Глава 1

– ...Я и говорю, не иначе как порча! Али того… И сглаз вовсе.

Какая ещё порча? Что за бред?

На дворе двадцать первый век, а не глухое Средневековье.

Я попыталась раскрыть глаза, но не смогла пошевелиться. Видимо, крепко приложилась головой. Говорила же Семёновичу, нашему завхозу: посыпьте крыльцо песком! Чтоб потом с меня родители спрашивали, если их чадо поскользнётся? У нас вечно так: то подморозит, то оттепель и сплошной каток.

Вот и мне не повезло. Задержалась допоздна, проверяла тетрадки у ребятишек и, вспомнив, что хотела купить муки для блинов (Масленица всё же!) поспешила домой. Помню как на третьей ступеньке нога поехала вперёд, ладонь соскользнула с перил и затылок прострелило дикой болью.

А сейчас вроде бы не болит, только голоса всякие чудятся. Чушь несут про порчу.

Попыталась пошевелить кончиками пальцев – не получилось. Тело будто одеревенело и не подчинялось моим мыслям.

– Полноте вам, Агафья Захаровна, мистику разводить, – возразил женскому строгий мужской голос с лёгким иностранным акцентом. – Это переутомление. Либо малокровие.

При чём тут малокровие? Я же слежу за собой, ем нормально… ну, как получается. Да и кровь недавно сдавала – всё в порядке, железо в норме.

– Ага, конечно! – хмыкнула незнакомка. – Намедни в храме свечку ставила за здравие Оленьки, а дьякон, дубина бестолковый, возьми и пробубни “за упокой”. Я ему шиплю, а он… Вот и аукнулась беда бедовая.

Странная речь и имя ещё старомодное – Агафья Захаровна. Однако голос звучит довольно бодро.

Хорошо, хоть жива осталась. Видимо, сторож меня нашёл и позвал кого-то на помощь.

Вторая попытка открыть глаза с треском провалилась. На языке горчило, а под веки будто песка насыпали.

– Ерунда-с! Пациентке требуется покой, – настаивал мужчина с акцентом, голос которого доносился до меня словно сквозь толщу воды. – Можно ещё дать микстуру с хиной, чтобы быстрее набралась сил. И никаких больше книг, пускай Георгий Александрович проследит. Молодёжь – она такая, за ней глаз да глаз.

Агафья Захаровна, судя по затихающим шагам, решила выйти, что-то бубня себе под нос. Кажется, про дурные приметы и чёрных кошек.

Это мне, конечно, здорово польстили, назвав молодёжью. За плечами тридцать семь лет, а осенью – тридцать восемь. Тут даже по современным, прогрессивным меркам женщина я уже взрослая.

А странные ощущения беспокоили всё сильнее. Почему я не могу пошевелиться?

Я парализована?

От этой мысли меня бросило в холодный пот. Или дело в сырости и холоде? Пахнет здесь странно: чем-то застоявшимся, с лекарственной горечью, и чем-то ещё… Этому помещению явно требовался ремонт.

А в следующее мгновение их перебил другой запах. Резкий и раздражающий, продирающий до мозга костей.

Нашатырь!

– Тьфу, гадость! – прошипела я и широко распахнула глаза. Первым, кого увидела, был склонившийся надо мной мужчина. Заострённое лицо с мелкими чертами выглядело весьма измотанным.

На вид – около сорока пяти, не больше. Но вот одежда…

Вместо медицинского халата, а судя по его речам, он явно имел отношение к медицине, на нём был строгий тёмно-зелёный сюртук с высоким воротником. Правда, возраст одёжки выдавали потёртости на локтях.

Из-под сюртука выглядывала белая сорочка, а на носу красовалось самое настоящее пенсне на чёрном шнурке, отчего он выглядел как учёный из прошлого.

Но самой примечательной деталью в его облике были густые усы, слегка завитые на кончиках.

Мужчина, заметив, что я пришла в себя, удовлетворённо цокнул языком. Тонкие и бледные губы тронула улыбка:

– Ну, слава Богу, очнулись. Уж и напугали вы нас, Ольга Георгиевна. Что ж вы себя так не бережёте?

“Бережёного Бог бережёт”, – мрачно усмехнулась про себя, а в следующий момент меня словно прошибло током!

Стоп!

Откуда он знает моё имя? В сумке не было документов, я их утром выложила на тумбочку в прихожей.

Я попыталась выдавить хотя бы звук, но язык будто распух. Мужчина предостерегающе поднял руку, жестом останавливая мои жалкие попытки заговорить.

– Молчите, голубушка, и отдыхайте. Из-за вашего рвения к учёбе вы чуть Богу душу не отдали! А я пойду обрадую вашего папеньку.

Папеньку?

Какого ещё папеньку?

Я же сирота.

Детдомовская.

Повернувшись ко мне спиной, незнакомец быстро вышел за обшарпанную дверь, оставив меня наедине наедине с нарастающей паникой. Я кое-как приподнялась на локтях, превозмогая дрожь.

Это что за сон такой?

Как при температуре сорок.

Я лежала на узкой кроватке в тесной и тёмной комнатке. Над головой нависал низкий потолок, покрытый трещинами и жёлтыми разводами. Стены были оклеены однотонными, выцветшими от времени обоями, бывшие некогда зелёными.

В углу громоздился большой сундук. Лак на боках потрескался, обнажая участки простого дерева. На столе тускло светила керосиновая лампа, а рядом стояли тёмный бутылёк и гранёный графин с водой.

“Дыши, Оля, – скомандовала я себе. – Вдох и выдох. Просто дыши.”

Медленно, с осторожностью, я вдохнула грудью спёртый воздух. Взгляд зацепился за стопку книг на тумбочке у кровати, и у меня аж отлегло.

Сколько раз слышала, что во сне невозможно читать, таковы особенности мозга. Сейчас и убедимся.

С трудом, едва не застонав, я протянула дрожащую руку к верхней книге. Она оказалась неожиданно тяжёлой, в потёртом кожаном переплёте с золотым тиснением на корешке, уже выцветшим, но ещё различимым.

Поднеся книгу ближе к глазам и сморгнув мутную пелену, я с замиранием сердца вчиталась в название, ожидая увидеть сущую белиберду: “Словарь добродѣтелей и пороковъ, съ присовокупленіемъ нѣкоторыхъ достопамятныхъ происшествій”.

Буквы не расплывались. Твёрдые знаки и яти стояли на своих местах, и до меня, наконец, дошло…

– Ять, – хрипло выругалась и зашлась в приступе кашля.

Я что, попала в прошлое?

Глава 2

Пальцы дрожали, механически перелистывая плотные страницы с пожелтевшими краями. Шестерёнки в голове работали на износ, пытаясь придумать логическое объяснение.

Я умерла?

Где пресловутый тоннель, и поджидающие меня на том свете родственники?

Всегда гадала, как выглядели мои родные. У меня не было ни вещицы на память, ни фотки. А тут хоть познакомлюсь.

АЖ сердце кольнуло, но я лишь обрадовалась боли. Чувствую – значит жива.

– Пу-пу-пу, – протянула я, чуть надувая щёки. – Ну и влипла ты, Оля.

Ладно, прорвёмся.

Надо встать и осмотреться. К зеркалу подойти – интересно же, как я теперь выгляжу? И так уже понятно: худая, как тростинка. Запястья – спички, кожа бледная, вены просвечивают.

От резкого стука в дверь я вздрогнула, и книга, соскользнув с коленей, с громким стуком упала на пол. Прежде, чем я успела ответить, в комнату ворвался встревоженный мужчина.

В памяти чётко всплыло имя – Георгий Александрович Шувалов.

Отец.

На вид ему можно было дать все шестьдесят, хотя память услужливо подсказала цифру сорок восемь. На плечах заношенный сюртук из чёрного люстрина, на локтях заплатки. Серая рубашка с колом стоящим воротничком. Лицо пронизано морщинами. В поблекших глазах плескалась нешуточная тревога.

– Ольга! – хрипло воскликнул он, переводя взгляд с меня на упавший фолиант. – Тысячу раз тебе говорил, не губи своё здоровье! Сколько можно над книгами спину гнуть? До чахотки себя доведёшь!

Я едва не ляпнула, мол, простите, уважаемый, как связаны любовь к чтению и чахотка?

Но вовремя прикусила язычок. Вдруг у меня остался прежний голос? Чуть растерявшись, я виновато опустила глаза, и мужчина, покачав головой, растёр ладонями лицо.

– Свет мой, ну кому ты будешь нужна учёная? Знания – они токмо для мужчины хлеб, да и тот, сам видишь, не сахарный. Замуж тебе надо, Ольга. Читать-писать умеешь – и ладно, больше от бабы и не требуется. А гувернантку наймёшь для детей – и вовсе груз с плеч долой.

Я прикусила изнутри щёку, уговаривая себя не лезть на рожон. Не как его дочь, Ольга, а как учитель начальных классов с пятнадцатилетним стажем работы. Выскажи я всё, что думаю о подобных “замужах”, меня бы тут же засунули в местную дурку.

– Масленица на дворе! – Георгий (я всё ещё не могла представить, как называть его отцом), подошёл ближе и, нагнувшись, поднял книгу с пола. Вернув её на тумбочку, накрыл мою ладонь своей рукой – тёплой, от которой пахло дешёвым табаком. – Блины пекут, гулянья, заигрыш завтра. Сходила бы на ярмарку, присмотрелась бы, познакомилась бы с кем. А то сидишь тут одна, пылью над тетрадками дышишь.

Горло чувствительно сжалось. Невольно я вспомнила, как готовилась к поступлению в институт, игнорируя гулянки и развлечения. Присутствие мужчины давило на нервы, ведь я не испытывала к нему ничего, кроме неуместной жалости и неловкости.

Надо бы его спровадить и как следует обдумать сложившуюся ситуацию.

– Прости, от… – едва не оговорившись, я хрипло поправилась, – папенька. Голова кругом идёт. Я, наверное, посплю ещё.

Георгий смягчился в лице, и сквозь раздражение вдруг проглянула неуклюжая забота.

– Отдыхай, – бросил он, переступив с ноги на ногу. – И выпей микстуру, которую оставил доктор Берг.

Дверь закрылась, и я осталась в спасительном одиночестве. Голова налилась свинцовой тяжестью, и вместо мозгового штурма, я невольно провалилась в глубокий сон.

Вечер, пропитанный запахом керосина от лампы и всё той же промозглой сырости, тянущейся сквозь приоткрытую форточку. За окном гулял народ – то и дело слух улавливал пьяные выкрики и скрипучие голоса торговок.

Я склонилась над столом. Коса расплелась, и несколько прядей упали на лицо, но я этого не замечала. Нервно кусала кончик гусиного пера, ощущая во рту кислый привкус чернил. Перед глазами плясали строчки. Я упрямо пыталась вникнуть в основы педагогической теории. Сухость во рту усилилась, горло сдавил рвотный спазм, и я поднялась за водой.

Мир покачнулся. Виски пронзила жгучая боль, как будто в голову вонзили спицу. Свет померк, и пол устремился мне навстречу.

Последним, что я ощутила, был сильный удар головой.

Я проснулась от яркого света, бьющего мне прямо в глаза. Головная боль чудесным образом исчезла. По венам разливался небывалый прилив сил, и мне нестерпимо хотелось действовать.

– Так вот, что случилось с Ольгой, – пробормотала я, ступая босыми ногами на прохладные половицы. Осторожно подошла к окну и охнула, прикрыв рот ладонью.

– Очуметь!

Неизвестный мне город уже проснулся и гудел. Под окнами проезжали извозчики в синих кафтанах. Тут и там сновали женщины в разноцветных платках и мужчины в картузах. Дома невысокие, приземистые, но мой взгляд магнитом притягивало яркое, разноцветное пятно.

Ярмарка!

– Мдэ, я действительно в прошлом, – проговорила вполголоса. Но вместо грусти, тревоги или злости, сердце сладко ёкнуло, предчувствуя нечто хорошее. От волнения вспотели ладони, и я машинально вытерла их о грубую, застиранную сорочку.

– Ладно, не всё так плохо. У меня есть крыша над головой, а ещё отец, пусть и чужой. Нет кредитов и бывшего, который год назад ушёл к другой, но раз в месяц звонит, предлагая встретиться тайком. Это шанс, Оля. Настоящий шанс начать всё с чистого листа.

Я прижала ладонь к прохладному стеклу. Вспомнила слова Георгия про ярмарку. Никогда не верила в сверхъестественное, но сейчас всё внутри меня рвалось к тому шумному пятну на фоне серых февральских снегов.

“Отлично, – подумала я, чувствуя, как уголки губ сами приподнимаются в улыбке. – Там собираются все сплетни. Масленичная ярмарка – истинное сердце города. Пожалуй, начну с неё."

Визуал Ольги Георгиевны Шуваловой

Учительнице начальных классов Ольге Георгиевне было тридцать семь, когда она попала в провинциальный февральский Светлоярск. Проснувшись в теле обедневшей дворянки - дочери преподавателя в гимназии для мальчиков, она не растерялась и решила действовать, начав свою жизнь с чистого листа.

Ольга выросла в детском доме, поэтому с малых лет поняла, что рассчитывать нужно только на себя. Трудности её не пугают, а здоровый оптимизм и острый язык станут не только помощниками, но и преградой. Ей придётся всегда быть начеку и не выдать свою тайну.

А с её будущим работодателем и воспитанницей мы познакомимся уже совсем скоро.

Глава 3

Перво-наперво требовалось осмотреться. Несмотря на обрывки воспоминаний, круживших в голове цветным калейдоскопом, мне надо было увидеть всё воочию.

Повертев головой, я увидела в углу комнаты небольшое зеркало в потемневшей деревянной раме. Стекло в нём было слегка мутноватым, с каким-то странным зеленоватым отливом.

А приблизившись к нему, я чуть не выругалась!

Вместо привычного отражения взрослой женщины, любительницы побаловать себя качественным уходом за кожей и волосами, на меня смотрела худенькая, болезненная незнакомка. Острые скулы, синеватые отметины от недосыпа под глазами. Худенькие щёки, видимо от недоедания.

Но даже так в ней, то есть во мне чувствовалась порода. Тонкий, аристократичный нос, чёткая линия губ, а главное – глаза. Огромные, цвета крепко заваренного чая, обрамлённые густыми ресницами, как у оленёнка. Волосы – явно её главное сокровище, выбивались из наполовину расплетённой косы тяжёлыми каштановыми волнами.

– Да уж, – вздохнула я, осторожно ощупывая пальцами лицо. – С генами тебе, Оленька, повезло. Бедная девочка, загоняла себя с книгами до полусмерти, но как я тебя понимаю! Сама была такой же. Дать бы тебе недельку отдыха, накормить досыта, отоспаться… писаная красавица! В наше время модельные агенства с руками бы тебя оторвали.

Ладно, где наша не пропадала? Читать-писать могу, руки и ноги целы. Отъемся, отосплюсь – и силы появятся. А там видно будет.

Сегодня осмотрюсь, прикину, что к чему, а завтра начну поиски работы. Сперва надо крепко встать на ноги, а потом уже думать про семью.

Я приоткрыла дверь. Петли взвизгнули так, что я замерла на месте, прислушиваясь.

Тишина.

Только где-то в глубине дома глухо звякнула посуда, и половицы отозвались на чьи-то далёкие шаги.

Георгия не было. И это хорошо.

Придерживая одной рукой подол, я на цыпочках выскользнула в коридор. Квартирка оказалась небольшой, и требовала обстоятельного ремонта.

Маленькая гостиная, она же столовая, удивила скудостью. Грубый стол под вытертой клеёнкой, два стула с высокими спинками, массивный шкаф, пахнущий нафталином. В углу белела кафельная печь – её бока ещё хранили остатки тепла. И всё.

В закутке у прихожей я обнаружила медный рукомойник. Внизу широкий таз с облупившейся эмалью. Рядом на гвоздике висело серое, жёсткое полотенце, а под ним на лавке стояло ведро с водой.

– Добро пожаловать в твою новую реальность, Ольга Георгиевна, – грустно усмехнулась я.

Налила воды из ведра, нажала на штырёк. Ледяная струя ударила по ладоням, и кожу мгновенно обожгло холодом.

– Холодно, з-зараза, – пробормотала я, растирая лицо водой. – Но лучше так, чем ничего.

Причесалась перед вторым зеркальцем – раза в два меньше размером и таким же мутным, а затем вернулась в комнату.

Шкаф “обрадовал” меня скудным выбором в три платья. Скептически осмотрев каждое, я выбрала тёмно-зелёное, шерстяное. Ткань была колючей, тяжёлой, вдобавок пахло пылью с примесью чего-то хвойного.

Юбка в мелкую складку спадала до самого пола, скрывая щиколотки, а в талии оно оказалось слегка широковатым. То ли “навырост” покупали, то ли прежняя Оля так исхудала. Нижние юбки, накрахмаленные до скрипа, непривычно топорщились под платьем.

Далее - причёска! В прошлой жизни у меня были тонкие волосы до плеч, так что с новой гривой пришлось изрядно повозиться. Хорошо, мышечная память сработала. С ойканьем от уколов шпильками, шипением от боли и крепкими словечками, я всё же сумела уложить волосы короной.

Чуть подумав – выпустила пару прядок у висков.

Сверху – тяжёлая клетчатая шаль, неприятно коловшая плечи. Вместо шляпки – тёмный капор.

Вроде бы всё.

Я критически оглядела себя. Из зеркала смотрела уже не затравленная девчонка, а молодая женщина с горящими глазами.

– В бой, – выдохнула я.

Лестница встретила меня разноголосым скрипом и стуком. Ступени стонали под ногами, перила неприятно липли к ладоням. Пахло сыростью, квашеной капустой и мышиным пометом. А на полпути едва лоб в лоб не столкнулась с незнакомкой.

Круглая, румяная, в белом фартуке, от которого пахло свежим хлебом и морозным воздухом. Увидев меня, она всплеснула руками, и корзина в её руках опасно накренилась.

– Оленька, голубушка! – её голос показался мне знакомым. – Очнулась! Ну слава тебе Господи! Как ты, милая?

Точно!

Агафья Захаровна! Так вот ты какая…

В светло-серых глазах светилась такая искренняя, неприкрытая забота! Аж сердце болезненно сжалось.

На меня никто так не смотрел.

Никогда.

Воспитатели всегда держали дистанцию и не привязывались ни к кому из нас.

– Благодарствуйте, Агафья Захаровна, – чуть помедлив, произнесла, подстраиваясь под её манеру речи. – Уже гораздо лучше. Вот, папенька велел воздухом подышать.

– И то верно! Папенька твой дело говорит, – она закивала, перехватывая корзинку поудобнее. – Только ты это... долго не гуляй. Морозец-то кусачий! Как почуешь, что зябнуть начинаешь – сразу домой.

В носу защипало. Тяжело сглотнув, я кивнула, не в силах выдавить ни слова, и поспешила вниз.

Улица поразила меня непривычным хаосом. Снег, утрамбованный тысячами полозьев, блестел, как сахарная глазурь. Мимо проносились сани, извозчики в синих кафтанах орали так, что закладывало уши. Пахло лошадиным потом, дымом из сотен труб, морозной свежестью, и ни намёка на выхлопные газы.

Я шла по тротуарам, стараясь подметить каждую деталь: как кланяются, как поднимают шляпы, манеру разговора. Мимо проплывали вывески: "Чайная", "Трактир". Господа в цилиндрах брезгливо обходили лужи там, где снег подтаял от конского навоза. Бабы в ярких платках тащили увесистые корзины.

Тело само вывело меня к ярмарке. Площадь встречала горожан многоголосым гомоном! Шарманка надрывала душу незнакомой мне мелодией, пахло жареным тестом, чем-то медово-пряным и калеными орехами. От пёстрых балаганов рябило в глазах, а с ледяной горки с визгом катались ребятишки!

Голова шла кругом от этого шума, от запахов, от ярких красок. Я поймала себя на том, что улыбаюсь как дурочка, и на секунду представила себя героиней старого фильма.

Но тут я заметила её.

У столба стояла девчушка лет десяти в дорогой синей шубке. Из-под шапочки выбивались каштановые кудри. Она то приподнималась на цыпочки, буквально сканируя толпу глазами, то испуганно пряталась обратно!

Я хотела пройти мимо и не лезть не в своё дело, но ноги сами остановились. Педагогический инстинкт сработал быстрее, чем я это осознала.

– Потерялась? – спросила я, подходя ближе.

Девочка вздрогнула всем телом, но когда посмотрела на меня – я не увидела в ней ни капли страха! Прищурившись, она осмотрела меня с ног до головы и заговорщицки подмигнула:

– Тсс! – она приложила палец к губам, – я не потерялась. Я прячусь!

Глава 4

У меня аж сердце перевернулось! Сколько раз я повторяла ученикам: “Не разговаривай с незнакомцами”, “Если потерялся – стой на месте”, “Не соглашайся, если взрослые просят помочь, это может быть опасно! Взрослым могут помочь только взрослые.”

А девчушка... прячется!

Одна, в толпе, где сотни чужих людей! Где пахнет лошадиным потом, терпким дёгтем и пережаренным тестом! В том времени, когда не было ни полицейских на каждом углу, ни камер наблюдения, ни смартфонов с родительским контролем!

Нарвётся на какого-нибудь подлеца и…

Нет, даже думать об этом не хочется!

Однако, я отметила, что девчонка не выглядела испуганной, скорее наоборот! Хитрая, довольная мордашка с яркими голубыми глазами. Губы вот-вот растянутся в улыбке.

Значит, надо подыграть. Отвлечь проказницу и дождаться её родителей. Я присела рядом с ней на корточки, придерживая тяжёлый подол. Старый приём, работает безотказно: войти в её мир, стать одного с ней роста.

– Прячешься, значит? – спросила я как можно спокойнее, хотя в горле с непривычки першило от морозного воздуха. – От кого? От кого-то плохого?

Девочка важно кивнула, и её личико на миг стало совсем взрослым.

– Да, – ответила она, и у меня внутри всё похолодело. Инстинкты требовали защитить ребёнка. – Мадемуазель очень плохая. Когда папа рядом – она такая ласковая, аж тошно. А как останемся вдвоём – либо шпыняет, либо делает вид, будто меня вообще нет. Ей папа интересен, а я для неё – пустое место.

Мадемуазель?

Девочка явно из зажиточной семьи, а значит… Бьюсь об заклад, она говорит про гувернантку!

У меня челюсть свело от злости. В висках застучала тяжелая дробь.

Это как так можно с ребёнком? Ей же лет десять всего, не больше!

“Классика жанра, – мрачно усмехнулась про себя, – хищница-гувернантка, которой ребёнок мешает охотиться на богатого папашу.”

Я понимала, что это не моё дело. Но пройти мимо и оставить её одну-одинёшеньку?

Девчушка умная, бойкая, за ней глаз да глаз!

Варианта два. Или ждать на месте, пока хватятся потеряшку, или вместе найти её отца.

– Тебя как зовут? – улыбнулась я.

– Даша. Дарья Дмитриевна Строганова, – с горделивым блеском в глазах представилась она.

– А меня Оля. Ольга Георгиевна Шувалова, – представилась ей в ответ. – Давай поступим так: мы не будем тебя выдавать. Просто постоим вот здесь, у лавки, и подождём твоего папу. А чтобы нам не скучать...

Я похлопала себя рукой по юбке, пытаясь нащупать карманы. Привычных не было, зато пальцы хоть и не сразу, но нащупали привязной мешочек у пояса. Сквозь ткань чувствовался твёрдый металл. Радуясь своей удаче, я достала его через небольшой разрез в боковом шве и вытащила две потускневшие серебряные монетки.

– ...купим что-нибудь вкусное. Ты какие леденцы любишь? Петушков?

Петушки всегда стоили копейки. Не знаю, какие здесь цены, но на один точно хватит.

Глаза девочки вспыхнули яркими огоньками. Осмотревшись по сторонам, я приметила лавку, от которой пахло сладостями и ванилью, и вскоре Даша, довольно жмурясь, сосала леденец на палочке.

Но стоило нам отойти в сторону, как над толпой, перекрывая залихватскую мелодию гармони прокатилось раскатистое:

– Да-а-арья!!!

Моя новая знакомая вздрогнула, и леденец с глухим стуком упал в грязную снежную крошку.

Я обернулась.

Толпа стремительно расступалась, и я увидела спешащего к нам сурового мужчину. Высокий, широкоплечий, в тёмно-зелёном мундире. Офицерские погоны поблескивали холодным золотом на зимнем солнце. Тяжёлый взгляд, пронизывающий насквозь, физически давил так, что хотелось под землю провалиться!

За ним, семеня и путаясь в собственных юбках, бежала женщина немногим старше новой меня, в светло-коричневом платье. Элегантная шляпка сбилась набок, а на лице проступили некрасивые красные пятна.

– Господин Строганов! Господин Строганов, я на секунду отвернулась! – нон-стопом причитала женщина, слегка картавя, но мужчина её не слушал.

Пулей подлетел к нам, взметая сапогами снег, перемешанный с грязью. Рухнул на корточки перед дочерью, а она обеими руками вцепилась в мою юбку.

– Дарья! Ты что творишь?! – Низкий, командный голос дрожал от едва сдерживаемого гнева, за которым прятался ледяной, первобытный страх. – Я пол Светлоярска на уши поднял!

– А пусть она ко мне не лезет! – выкрикнула она с отчаянием загнанного зверька. – Эта мадемуазель меня за ухо щипает! Мне она не нравится, и я ей тоже!

Гувернантка ахнула, стискивая тощими пальцами края шали. Сквозь мешанину ярмарочных запахов пробился приторный аромат её духов

– Mon Dieu! Господин Строганов, это неправда! Клянусь вам!

“Строганов, – невольно подумалось мне. – Фамилия под стать его нраву.”

Мужчина медленно поднял на неё взгляд. В этом движении было столько скрытой угрозы, что женщина осеклась, и в воздухе повисла звенящая тишина.

Взгляд стал жёстким, как лезвие. Похоже, он не поверил своей дочери, но не желал устраивать сцену при всём честном народе.

Дарья, почувствовав мою поддержку, подлила масла в огонь:

– А эта тётя добрая! Она меня леденцом угостила! Не прошла мимо и не сделала вид, что я – пустое место!

–Дарья, следи за языком! Где твоё воспитание?

Отчитав дочь морозным тоном, Строганов перевёл взгляд на меня.

Мамочки.

Пускай прошлая я была старше его, но сейчас я неожиданно почувствовала себя провинившейся восьмиклассницей.

Он не просто смотрел, он сканировал меня как рентген. Как будто он следователь, а я подозреваемая! Тёмные глаза скользнули по моему лицу, задержались на выбившейся пряди волос, оценили дешевизну капора и платья.

Аж мороз по коже, не имеющий отношения к погоде.

Но опыт прожитых лет помог мне быстро справиться с волнением, и во мне уже закипал тот самый "педагогический гнев". Который вот-вот грозился обрушиться на нерадивого родителя.

Стиснув зубы, я сделала шаг вперед.

– Извините, – мой голос прозвучал неожиданно глубоко и твердо. – Я понимаю, что я для вас – никто. Но нельзя так обращаться с ребёнком.

Строганов медленно выпрямился и неторопливо расправил плечи. Он был выше меня на голову, и мне пришлось задрать подбородок, чтобы не терять зрительный контакт.

– Дочь – это не вещь, которую можно потерять и найти, – продолжала я, чувствуя, как слова сами ложатся на язык. – Я понимаю, вы взволнованы. Я бы тоже на вашем месте, наверное, с ума сошла, но криком тут не поможешь. Если вы сейчас её отчитаете на глазах посторонних людей, встав на сторону мадемуазель, то в следующий раз она убежит так, что вы её не найдете!

Пауза. Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем он заговорил.

– Барышня, – в голосе мужчины послышался металл. – А вы, собственно, кто?

Глава 5

Я выпрямилась, насколько позволяла дурацкая привычка горбиться за тетрадками, и подняла глаза, встречаясь с его взглядом. Прямым и холодным, как февральские морозы.

Руку не протянула. Память прежней Ольги оказалась как нельзя кстати – никаких рукопожатия с мужчиной! Особенно с незнакомым.

– Шувалова Ольга Георгиевна, – чётко и внятно произнесла, не отрывая взгляда. Пусть видит, что я его не боюсь и не собираюсь строить глазки, как та противная мадемуазель, выжидающая за его спиной. – Дочь…

Слегка замялась, "покопавшись" в памяти, и добавила:

– Дочь титулярного советника, учителя словесности в мужской гимназии.

Строганов слушал, не перебивая. Потемневшие глаза внимательно изучили моё лицо, и я буквально ощутила, как он ставит меня на место в своей мысленной табели о рангах.

Причём, явно в конец последнего десятка.

– Весьма похвально, Ольга Георгиевна, – он, наконец, прервал молчание, и я почувствовала, как пальцы Даши сильнее стиснули мою юбку. – Когда мне понадобится совет особы, не имеющей ни малейшего понятия о том, что происходит в моём доме и в моей семье, я непременно обращусь к вам.

О как.

Мне, значит, представьтесь, барышня, а сам не стал. Даже не кивнул в ответ!

“Хам,” – брякнуло подсознание.

То ли Дмитрий Батькович счёл, что девушка в бедной одежде недостойна знать, кто он, то ли был уверен, что все и так его знают. Гувернантка ведь на всю ярмарку голосила его фамилию!

Строганов… Дмитрий Строганов… Кажется, прежняя Ольга слышала когда-то его имя. Но в её памяти оно не отпечаталось.

Оставаясь за спиной Дашиного отца, мадемуазель не выдержала. Сквозь приторный запах её духов, оседающий першением на горле, пробилось самодовольное фырканье. А надменная физиономия буквально сияла мстительным торжеством.

Теперь я уверена на все сто, что Даша не солгала.

Пауза затянулась. Может, господин Строганов ждал извинений?

Зря. Мне хотелось высказать всё, что что накипело, но я лишь улыбнулась. Спокойно, даже ласково.

– Вы совершенно правы, – произнесла я, и он чуть заметно дёрнул бровью. – Слушайте в первую очередь не сторонних людей, а вашу дочь. Тогда у неё и в мыслях не появится желание снова убежать.

Господин Строганов раздражённо стиснул челюсти, а я перевела взгляд на Дашу. Девочка смотрела на меня с такой надеждой, аж сердце сжалось!

Протянув ей руку, я ободряюще подмигнула притихшей девчушке:

– Было очень приятно познакомиться, Дарья Дмитриевна. Вы умная и смелая девочка, но будьте, пожалуйста, осторожны. В нашем мире полно недобрых людей.

Под жёстким взглядом Дмитрия, Даша робко вложила свою ладошку в мою. Я чуть сжала её пальцы и отпустила.

– Всего хорошего, – кивнула я Строганову и, развернувшись, пошла прочь, стараясь не сбиться с шага и не поскользнуться на островках грязной жижи.

Я нарочно не обернулась. Сделала несколько шагов, и сквозь ярмарочный гомон донеслось:

– Папа, она хорошая! Она не такая, как мадемуазель! Почему ты на неё кричал?!

Мужчина в ответ сурово отрезал:

– Дарья, мы возвращаемся домой. Немедленно.

– Но ярмарка!

– На сегодня ярмарка для тебя закончилась.

“Вот же сухарь, – выругалась я про себя. Сжала зубы и пошла быстрее, продираясь сквозь плотный людской поток. – Из тех козлов, что, оставшись без жены, с головой ушли в работу, а ребёнка спихнули на гувернантку. Зато потом, когда дети вырастают, такие родители начинают жаловаться, мол, почему их чада не желают с ними общаться?”

Я шла между рядов, не разбирая дороги. В ушах всё ещё стоял Дашин голос:

“Она не такая, как мадемуазель!”.

А ярмарка между тем жила своей жизнью. Пахло жареным тестом, мёдом от сбитня, конским потом и дешёвым табаком. Бабы в ярких платках торговались у лотков с пирогами, мужики в картузах закусывали блинами, запивая их из жестяных кружек. Где-то слева надрывалась гармонь, а справа кто-то залихватски голосил частушки под звон балалайки.

Желудок заурчал, напоминая, что последний раз я ела… Даже не помню когда. Наверное, уже в прошлой жизни. Не желая падать в голодный обморок, я остановилась у лотка, где на медном подносе лежали горки калёных орехов. Рядом дымился огромный самовар – торговка сбитнем разливала по кружкам напиток.

Я запустила руку под юбку, нащупала заветный мешочек и достала ещё одну монетку.

– Хозяюшка, – обратилась к раскрасневшейся от жара торговке, – почём сбитень?

Та окинула меня быстрым взглядом:

– Копейка кружка, барышня. С мёдом, с пряностями – пальчики оближешь!

Я протянула монету и получила тяжёлую, обжигающе горячую кружку. Подула на поверхность и осторожно сделала глоток.

“Мамочки... Это же просто мёд с травами, но какой же вкусный! И главное – горячий. То, что надо”.

Пила медленно, рассматривая толпу. И уже собиралась отдать кружку, когда до меня долетел обрывок разговора. Две женщины неопределённого возраста, разодетые в яркие шали, стояли у соседнего лотка и откровенно пялились в мою сторону.

– Гляди-ка, – шепнула одна, толкая локтем другую. – Это ж дочка Шувалова! Учителева, из гимназии.

– Та самая? – покосившись в их сторону, я увидела, как вторая прищурилась, оглядывая меня с ног до головы. – Что за книгами сиднем сидит? Ну а что ей ещё делать? Дед-то у неё всё состояние промотал, от былой роскоши остались лишь амбиции.

– Амбиции амбициями, а приданого нет, – фыркнула первая. – Кто ж такую возьмёт? Ни кола ни двора, одна красота. А красота, она, матушка, не кормит. Может, дома сидит, потому что язык учит, чтобы найти место гувернантки.

У меня внутри всё перевернулось. Захотелось подойти и сказать этим курицам... Нет, не стоит ссору затевать. Мало ли, по незнанке влипну в неприятности?

Сжав кружку, я допила сбитень и поставила её на прилавок.

“Это не базарная площадь, а местная соцсеть с локальными чатиками. Ну а что делать, Оля, привыкай.”

Вернулась я уже в сумерках. В квартире пахло щами – на удивление вкусно, наваристо. Георгий сидел за столом в гостиной, подкручивая фитиль керосиновой лампы. Жёлтый свет выхватывал из темноты усталое лицо, стопку ученических тетрадей, пустую тарелку.

– Ольга! – он поднял голову и по-отечески улыбнулся. – Долго гуляешь, устала небось? Садись скорее ужинать.

Пока я снимала шаль, на столе появилась миска со дымящимися щами. Рядом – ломоть чёрного хлеба и деревянная ложка.

Сев за стол, машинально поднесла ложку ко рту и едва не замычала от удовольствия.

Как же вкусно!

Капуста, картошка, лавровый лист – денег не было на мясо. Но после мороза и ярмарочных впечатлений – лучше любого ресторана.

– Завтра газету возьму, – сказала я, дожевав хлеб. – Посмотрю, где работа нужна.

Ольгин отец только вздохнул и покачал головой, но спорить не стал.

Хрупкое тело догнала свинцовая усталость. Наскоро приведя себя в порядок, я легла спать и отключилась, как только голова коснулась подушки.

Зато утро началось с громкого, отчаянного стука. Я вскочила, едва не запутавшись в подоле сорочки.

– Что? – воскликнула, торопливо напяливая вчерашнее платье. – Что случилось?

– Ольга! – за дверью раздался испуганный голос отца. – Ты что натворила? Зачем тебя вызывает начальник сыскной полиции?!

Глава 6

Это ещё что за новость?

Сердце болезненно стукнулось о рёбра, а мысли заметались в панике, как тараканы:

“Что я успела натворить? Или тот сухарь в мундире так обиделся на мои слова, что решил натравить на меня начальника сыскной полиции?”

Торопливо расправив ладонями подол, я замерла, прислушиваясь к себе.

Нет, вздор какой-то.

За пятнадцать лет работы я насмотрелась на самых разных родителей. От истеричных мамаш, считающих, что я неправильно учу их кровиночку, до папаш-тиранов, которые запрещают сыну или дочке даже слово пискнуть!

В людях я разбираюсь. И Строганов точно не из тех, кто будет бегать и жаловаться начальству, мол, его на ярмарке соплюха двадцатилетняя обидела.

Он сам себе начальство, и не опустится до мелочных кляуз.

А вот та мадемуазель...

У неё на лице написано: лучшая для неё радость – это удачно сделанная гадость. Если она меня вчера запомнила, а она запомнила, бьюсь об заклад, то могла и нашептать.

– Ольга!

Вынырнув из мыслей, я снова заметалась по комнате, собирая волосы в пучок. Умыться не успею, косу заплести тоже.

Шпильки, как назло, выскальзывали из пальцев, норовили воткнуться не туда и больно кололи кожу головы.

– Да чтоб тебя! – прошипела я, наконец закрепив эту конструкцию. Правда, получилось немного криво.

Я выскочила за дверь и едва лоб в лоб не столкнулась с отцом. Георгий стоял в коридоре, взволнованно теребя край сюртука. Увидев меня, он всплеснул руками и зачастил:

– Ольга! Голубушка моя! У тебя неприятности? Что случилось? Вчера на ярмарке что-то произошло? Зачем тебя вызывает сам начальник сыскной полиции?!

– Не знаю, папенька, – я пожала плечами. – Но не переживай. Никого не ограбила и не уб…

Георгий шикнул на меня и торопливо перекрестился. Дав себе мысленного леща за то, что едва не ляпнула лишнего, я улыбнулась через силу. Надеюсь, вышло убедительно:

– На месте разберёмся. Всё будет хорошо.

– Может, мне с тобой пойти? – в его голосе звучала такая искренняя тревога, что сердце сжалось. Обо мне никогда никто так не волновался. Странные ощущения.

Непонятные, оттого и пугающие.

– Не надо, – я осторожно коснулась его руки – сухой и тёплой. – Сама.

Георгий хотел возразить, но в этот момент от порога донёсся вежливый кашель.

Я вышла в прихожую. У распахнутой входной двери, почтительно держась за косяк, стоял молодой мужчина. Высокий, ладный, лет двадцати пяти в тёмно-синем сюртуке с блестящими пуговицами и фуражке с кокардой.

Чисто выбрит, взгляд прямой, почтительный, но без подобострастия. Сразу видно – служит у важного лица и собою очень дорожит.

Заметив меня, он слегка склонил голову.

– Ольга Георгиевна Шувалова? – голос у него оказался приятный, с лёгким простонародным говорком, который он старательно прятал. – Дмитрий Александрович Строганов велели передать, что желают с вами поговорить.

У меня внутри всё похолодело. Значит тот чёрствый сухарь и есть начальник сыскной полиции. Теперь понятно, отчего он так с дочкой. Привык всех отчитывать и контролировать, вот и переносит характер на домочадцев.

– Зачем? – осторожно поинтересовалась я. – С Дарьей Дмитриевной что-то случилось?

Посыльный чуть заметно дёрнул бровью. Видимо, удивился, что я могу быть знакома с дочерью начальника.

– Не могу знать, барышня, – ответил ровно. – Велено проводить вас к Дмитрию Александровичу.

“Ему надо – пусть сам и приходит,” – возмутился внутренний голос. И, будто услышав мои мысли, посыльный добавил чуть тише:

– А если откажетесь – велено передать, что его превосходительство сам приедет к вам с визитом.

Георгий позади меня охнул. Обернувшись, я увидела, что отец побледнел, как полотно.

– Господи... – прошептал он наконец. – Сам Строганов... Ольга, что ж ты натворила-то?

Да уж… Ситуация складывалась не из приятных. Мысли мыслями, но если он заявится к нам лично, тут весь дом на уши поднимется. Соседки и кумушки на рынке языки сотрут под корень, перемывая нам косточки. Ещё и Георгию достанется без причины.

– Хорошо, – решившись, я кивнула. – Поеду.

Закуталась в шаль, проверила, не выбились ли волосы, и шагнула за порог.

У крыльца стояла пролётка, запряжённая парой гнедых. Кучер, бородатый мужик в армяке, глянул на меня равнодушно и отвернулся.

Посыльный помог мне забраться, сам устроился напротив.

Тронулись.

Я молча смотрела на проплывающие мимо деревянные дома, на баб с коромыслами, на мальчишек, бегущих за санями. А в голове кипели мысли.

“Не гадай заранее и не накручивай себя. Что бы там ни было – узнаю лишь из разговора с этим Дмитрием.”

Минут через двадцать пролётка свернула в переулок.

Мы остановились у массивных ворот с калиткой. За ними виднелся двухэтажный особняк – деревянный, но оштукатуренный под камень, приятного жёлтого цвета.

Четыре белые колонны поддерживали треугольный фронтон с лепниной. Окна высокие, с наличниками, а на первом этаже – с узорчатыми решётками.

От ворот к дому вела расчищенная дорожка, по бокам которой высились сугробы. Слева виднелся флигель, справа – каретник с распахнутыми воротами, откуда доносилось лошадиное фырканье и запах сена.

– Это что ж у вас такие отделения полиции роскошные? – не выдержав, полюбопытствовала я у посыльного.

Тот неловко хмыкнул, пряча усмешку:

– Шутить изволите, барышня? Это дом Дмитрия Александровича. Их превосходительства.

– А чего ж он меня дома принимает? – я чуть сбавила голос.

Стало как-то не по себе.

Одно дело – беседовать в казённом доме, где полно народа, другое – в личном особняке, один на один.

– Знать не велено, – посыльный развёл руками. – Прошу за мной.

Мужчина распахнул передо мной тяжёлую дубовую дверь, и я оказалась в просторной прихожей. Пахло воском, деревом и едва уловимо свежей сдобой.

На вешалке, похожей на рога оленя, висело несколько шинелей и форменная фуражка с кокардой, побольше, чем у моего провожатого.

– Сюда, барышня, – посыльный кивнул на лестницу.

Ступени, покрытые ковровой дорожкой, прижатой медными прутьями, почти не скрипели под ногами. Я поднялась на второй этаж и оказалась в широком коридоре. Стены спокойного зелёного цвета, в золочёных рамах висели несколько картин с лошадьми и охотничьими сценами.

У одной из дверей посыльный остановился, негромко постучал и, услышав короткое “Да”, распахнул створку:

– Ольга Георгиевна Шувалова, ваше превосходительство.

Я перешагнула порог и замерла.

Кабинет оказался большим. Взгляд скользнул по тяжёлым портьерам, массивному письменному столу красного дерева, заваленному бумагами. Заметил кожаные кресла у камина, в котором уютно потрескивали дрова.

Книжные шкафы во всю стену, туго набитые фолиантами. На стене – карта Светлоярской губернии.

Едва я вошла, Дмитрий Александрович поднялся из-за стола. Высокий, в тёмно-зелёном мундире, при погонах. Сегодня он казался ещё более внушительным, чем вчера на ярмарке.

Чёрные волосы зачёсаны назад, на лице – ни тени улыбки, только холодная, официальная вежливость.

– Доброго дня, Ольга Георгиевна, – произнёс он, чуть склонив голову. – Прошу, присаживайтесь. У меня к вам серьёзный разговор.

Визуал Дмитрия Александровича Строганова

Дмитрий Александрович Строганов, тридцать пять лет. Коллежский советник 6го класса. Овдовел, когда Даше было три года. Жёсткий, суровый, но справедливый. Погрузившись с головой в работу, он даже дома всё тот же начальник сыскной полиции и порой излишне требователен и строг к дочери. Появление Ольги перевернёт его жизнь вверх дном, ведь наша попаданка станет настоящим вызовом ему и его устоям.

Глава 7

Я опустилась в кресло, стараясь не выдать, как дрожат колени. Прежде чем сесть, Дмитрий Александрович коротко бросил в сторону приоткрытой двери:

– Павел, два чая!

Из-за двери донёсся почтительный ответ и торопливые шаги.

– Должна признаться, – начала я, чтобы хоть как-то разрядить напряжённую паузу, – я удивлена, как быстро вы нашли мой дом.

Строганов едва заметно усмехнулся. Не доброжелательной улыбкой, нет. Уголки губ дрогнули, и от этого его суровое лицо стало ещё строже.

Да уж, пугающий тип. Никогда не верила в штуки типа ауры и чакр, но на меня буквально обрушилась его тяжёлая энергетика.

– Впрочем, – поспешно добавила я, – для начальника сыскной полиции это не проблема.

– Верно, – он коротко кивнул. – Дом, в котором вы снимаете квартиру, указан в адрес-календаре гимназии, где преподаёт ваш отец. Это было несложно.

Он помолчал секунду, будто собираясь с мыслями, и вдруг спросил в лоб:

– Кто вы такая, Ольга Георгиевна?

У меня внутри всё оборвалось. Сердце сперва подскочило к горлу, затем ухнуло в пятки, а ладони мгновенно взмокли. К счастью, я смогла незаметно вытереть их о подол.

“Молодец, Оля. Допрыгалась. Сейчас обвинит меня в том, что я самозванка, или ещё хуже – своих дознавателей позовёт.”

Я судорожно сцепила пальцы под столом, но постаралась не выдать волнения.

“Стоп, – голос разума попытался заглушить нарастающую панику. – Дмитрий, конечно, умён и проницателен, иначе не дослужился бы до такой должности. Но мысли читать не умеет. К тому же, были бы у него подозрения – не пригласил бы в свой дом. Значит, речь не об этом.”

– Что-то не так? – он едва заметно выгнул тёмную бровь.

– Простите, но что вы имеете в виду? – поинтересовалась осторожно.

Дмитрий Александрович откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы в замок.

– Ольга Георгиевна, мне известно, что ваша семья лишилась состояния по вине вашего деда, – произнёс он ровным тоном, будто зачитывал приговор. – Если не ошибаюсь, карточный долг?

Я промолчала, а он продолжил:

– Ваш батюшка служит в гимназии для мальчиков, получает скромное жалованье. А о вас... – Строганов сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее удивление. – О вас, Ольга Георгиевна, почти нет сведений. Вы нигде не бываете, ни с кем не знакомы, не посещаете балы, не числитесь на учёте в благородном собрании. Это странно для девушки вашего возраста.

Фух, зачем так пугать-то?

Я аж выдохнула с облегчением.

– Видите ли, Дмитрий Александрович, я ещё в детстве осознала нерадостные перспективы моего будущего и решила сосредоточиться на учёбе, – мягко улыбнулась ему в ответ.

А на его лице ни один мускул не дрогнул.

Непрошибаемый тип. Упёртый.

– Наука – двигатель прогресса. И я уве... – мысленно зашипев, я прикусила язык. Чуть не ляпнула “уверена”. – И я надеюсь, что в будущем можно будет сделать состояние при помощи мозгов, а не только приданого или знатной родословной.

Дмитрий Александрович посмотрел на меня с таким выражением, будто перед ним сидела неведомая зверушка. И непонятно, что с ней делать – умиляться или быть настороже?

– Похвальное рвение, Ольга Георгиевна, – произнёс он, чуть помедлив. – Особенно в вашем положении.

– Простите, в каком? – удивилась я.

Строганов чуть склонил голову набок, и я догадалась, что он сейчас скажет что-то очень неприятное, но правдивое.

Я не ошиблась.

– Учитывая положение вашей семьи, – сказал он без тени насмешки, просто констатируя факт. Но от его ледяной интонации меня холодом прошибло. – Выгодный брак вам не светит, уж простите за откровенность.

Чего?

У меня челюсть свело от злости!

Под рёбрами моментально вскипел гнев, перекликаясь с отголосками последних неудачных отношений. В памяти всплыли неприятные воспоминания, когда бывший тоже намекал, что я должна рыдать от счастья, ведь он готов на мне жениться. И мне всего-то надо переписать на него квартиру, выделенную мне как сироте. Ведь у меня появится семья, а у семьи всё общее!

В этот момент дверь бесшумно отворилась, и в кабинет вошёл тот самый лакей – Павел, кажется. На подносе две фарфоровые чашки, заварной чайничек и сахарница с щипчиками.

Он поставил всё на маленький столик между нами и так же бесшумно исчез.

Я невольно залюбовалась чашкой. Тонкий фарфор, изысканный рисунок, пар поднимается над поверхностью и вкусно пахнет терпкими чайными листьями. И тут вдруг накрыло такой злостью, что руки дёрнулись!

“Выплеснуть бы содержимое в его охреневшую физиономию. Посмотрим как он заговорит, когда чай потечёт по мундиру”.

Я даже представила эту картину и едва сдержала мстительную ухмылку.

А вот Дмитрий Александрович спокойно поднял свою чашку, сделал глоток и поставил обратно. Даже бровью не повёл. Я невольно засмотрелась на его руки: сильные, спокойные, с длинными пальцами. Интересно, он вообще хоть что-то чувствует?

– Прошу заметить, Ольга Георгиевна, для меня ваше положение это не недостаток, а достоинство, – закончил он фразу, будто и не было этой паузы.

Я замерла.

“О чём он вообще говорит?”

– Дело в том, – продолжил он, не обращая внимания на моё замешательство, – что Дарья со вчерашнего дня сама не своя. Всё твердит о вас без умолку: “Ольга добрая”, “Ольга умная”, “Она меня заметила”. Я принял решение уволить мадемуазель Леру.

В этот момент я делала глоток и едва не поперхнулась. Пальцы дрогнули и чашка жалобно зазвенела.

– И взять вас на её место.

Я растерянно моргнула. Потом ещё раз.

Дмитрий Александрович смотрел на меня с лёгким, едва заметным удивлением. Видимо, ждал, что я сейчас рухну на колени и разрыдаюсь от его щедрости.

Не на ту напал. Судя по виду, ему лет тридцать пять, и мы почти ровесники. Была бы я сейчас в своём собственном теле, уверена, он бы запел по-другому.

– Я, конечно, польщена, но... – замялась, подбирая правильные слова. Предложение было заманчивым, и Даша произвела на меня исключительно приятное впечатление. Но жить с этим сухарём под одной крышей? У меня никакие нервы не выдержат! А Георгий? Он же с ума сойдёт, когда узнает, что я буду жить в доме этого... этого...

– Но? – он чуть склонил голову набок, видимо ожидая другого ответа.

– Но я не говорю по-французски. Честно говоря, у меня только средний английский. К тому же...

Дмитрий перебил меня решительным движением руки.

– Великолепный французский не помог мадемуазель Леру сладить с моей дочерью. А ваш русский... – он чуть заметно усмехнулся. – Впрочем, я объясню, почему мой выбор остановился именно на вас.

Строганов подался вперёд, и его голос стал жёстче, хотя хамства в нём не было. Лишь ледяной официоз:

– Раз выгодный брак вам не светит, а вы барышня с характером, то неизвестно, когда у вас появятся собственные дети. Значит...

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Пальцы сжались в кулаки.

Нет, я ему точно согрею чаем физиономию!

Ну каков козёл, а?

Я уже привстала и открыла рот, чтобы высказать всё, что думаю об этом наглеце. Но Строганов вдруг жёстко припечатал:

– Сядьте.

Ноги сами собой подкосились, и я, как дура, села обратно.

– Всю вашу нерастраченную любовь, – продолжил он спокойно, будто не заметив моей вспышки, – вы сможете отдать моей дочери. На жалованье не поскуплюсь.

Он взял с края стола лист бумаги, быстро написал что-то пером и придвинул мне.

Я глянула на цифру.

“Двадцать семь рублей в месяц?”

Память прежней Ольги услужливо подсказала: её отец получает в гимназии восемнадцать. И считает это сносным жалованьем. А тут – двадцать семь! Да ещё бесплатное жильё в особняке, питание...

“Это ж целое состояние!”

Но ежедневно контактировать с тем, кто едва не довёл меня до белого каления? Слушать его ледяные нотации?

А с другой стороны, какие у меня варианты?

Из раздумий меня вывел голос Строганова:

– Жду ваш положительный ответ.

Глава 8

Вежливо улыбнувшись, аж скулы свело, я медленно поднялась с кресла.

– Дмитрий Александрович, ваше предложение поистине щедрое, – я постаралась подсластить горькую пилюлю отказа. – Но, боюсь, мы с вами не сработаемся.

Он молчал.

Лицо Строганова не изменилось – сказалась привычка держать эмоции в узде. И только взгляд стремительно потемнел. Стал жёстким, почти злым.

– Надеюсь, у вас получится найти достойную замену мадемуазель… как там её? – я слегка замялась, вспоминая её фамилию, – ах да, Леру.

Развернувшись, я решительно пошла к двери. Должно быть мой поступок, учитывая этикет и местные порядки, казался дерзостью и даже оскорблением! Но мне было плевать.

А чего он ожидал?

“Жду ваш положительный ответ,” – меня аж затрясло от такой самоуверенности.

Я сделала несколько шагов, сжимая пальцы в кулак, чтобы не выдать, как они дрожат. Пульс колотился и шумел в висках. Наверное, я об этом ещё не раз пожалею, но…

И вдруг за спиной раздался тихий голос, от которого у меня побежали мурашки по коже.

– Ольга Георгиевна.

Я замерла, не оборачиваясь.

Пауза.

Может, мне послышалось?

– Дарьиной матери не стало, когда девочке было всего три года. – Судя по интонациям, слова давались ему с большим трудом, как будто он был вынужден переступить через собственную гордость. – Моя должность не позволяет мне уделять девочке столько времени, сколько ей требуется. Столько, сколько она заслуживает. А гувернанток... – он красноречиво умолк, и мне показалось, что я слышу короткий, отрывистый смешок, – гувернанток больше интересует призрачная возможность стать госпожой Строгановой, чем воспитание юной барышни.

Вот же гад… нашёл-таки слабое место.

Я медленно обернулась, распекая на все лады свою мягкосердечность.

Дмитрий Александрович Строганов неподвижно замер в кресле. Цепкие глаза смотрели на меня в упор, и в них впервые за всё время нашего знакомства мелькнуло что-то человеческое.

Усталость? Боль?

Трудно сказать, но именно сейчас я увидела в нём любящего отца, которому действительно требуется помощь.

– Даша нуждается во внимании, – продолжил он вполголоса. – Неужели вы ей откажете?

У меня внутри всё перевернулось. Под рёбрами болезненно заныло.

“Бьёт по самому больному. Знает, куда целиться”.

Ещё и перед глазами, как наяву, встало Дашино лицо. Наивное и доброе, хотя она знала, что убежав, поступила неправильно.

Я медленно выдохнула, понимая, что выбора мне не оставили. Сделала шаг, затем другой и вернулась к креслу, но не села.

– Будь по-вашему Дмитрий Александрович, – произнесла твёрдо. – При одном условии. Даже двух.

В кабинете повисла напряжённая тишина. Во взгляде Строганова разгорелось неподдельное удивление.

“Ещё бы, – хмыкнула я мысленно, – не ожидал, что девчонка станет торговаться? Может, двадцатилетняя я тоже бы с радостью ухватилась за выгодное предложение, но тело у меня хоть и молодое, а мозги и характер остались прежними.”

– Какие же, Ольга Георгиевна? – поинтересовался он, чуть наклонив голову.

– Первое и самое главное – вы не вмешиваетесь в мои методы воспитания. Какими бы странными вам они ни показались. Я желаю Дарье Дмитриевне исключительно всех благ, и заверяю вас, что ни за что не причиню ей вреда.

Строганов медленно поднялся из-за стола. Выпрямился во весь рост, и я снова почувствовала, какая между нами разница. Он – высокий, широкоплечий, в мундире. И я – тощая, бледная моль, в чужом дешёвом платье.

Дмитрий Александрович вышел из-за стола и остановился на расстоянии двух шагов, а после жёстко отчеканил:

– Ольга Георгиевна, вы перегибаете палку.

“Да, я знаю,” – мысленно согласилась, а сама промолчала.

Внутри всё кипело, тело гудело от волнения. Сердце колотилось так, что казалось, он тоже его слышит! Однако я понимала – если отведу взгляд, то всё. Я проиграла.

Он сожрёт меня с потрохами.

Спустя мгновение, казавшееся вечностью, Строганов выдохнул чуть заметно и напряжение в его плечах немного спало.

– Какое второе? – спросил он уже спокойнее.

Я моргнула, не веря ушам своим. Он что, согласен?

Чуть не выдохнула с облегчением, но вовремя прикусила язык. Не хватало ещё, чтобы он понял, как я боялась.

– Второе... – я чуть замялась. Не ожидала что этот упрямый мужчина так легко пойдёт на попятный. – Я бы хотела приступить к своим обязанностям с завтрашнего утра. Если позволите.

– Это не условие, а разумное пожелание, – улыбнулся он едва заметно. – Сейчас Павел отвезёт вас домой, а завтра утром поможет перевезти ваши вещи.

Перевезти – громко сказано. Всё что было у меня из Олиных вещей – это стопка массивных книг и пара изношенных платьев.

– И ещё, – добавил Строганов, будто читая мои мысли, – завтра же, как прибудете, портниха снимет с вас мерки для платьев, достойных гувернантки семьи Строгановых.

“Мог бы и повежливее намекнуть, что мои обноски никуда не годятся,” – обиженно фыркнула про себя.

– Благодарю, Дмитрий Александрович. До завтра.

– До завтра, Ольга Георгиевна.

Только когда дверь закрылась, я позволила себе выдохнуть. Ноги подкашивались, и я опёрлась о лестничные перила, делая вид, что поправляю шаль.

"Чую, мы ещё здорово потреплем друг другу нервы."

Павел провёл меня на крыльцо, и я с наслаждением вдохнула грудью морозный воздух. На спине от тяжёлых переговоров выступила испарина, и ткань неприятно липла к коже.

– Прошу вас, барышня, – он открыл дверцу пролётки, и в этот момент я физически ощутила чей-то яростный, ненавидящий взгляд.

Глава 9

Я осмотрелась по сторонам, вглядываясь в тени у особняка. Угол флигеля, заметённая снегом дорожка, голые ветки старого клёна…

Никого.

– Барышня? – Павел уже открыл дверцу пролётки и смотрел на меня с лёгким беспокойством. – Что-то не так?

Я открыла рот, но тут же закрыла и помотала головой. Только сплетен мне ещё здесь не хватало. Если начну рассказывать про странные недобрые взгляды, могут подумать, что у меня не всё в порядке с головой.

Может, это мадемуазель Леру, если она ещё тут, собирает вещи и пытается сжечь меня взглядом через окно.

Павел нахмурился. Я часто заморгала и осторожно прикоснулась мизинцем к внутреннему уголку глаза.

– Соринка в глаз попала, – для убедительности я даже носом шмыгнула. – Да и ветер, морозно сегодня.

Павел понимающе кивнул, хотя сомнение в его глазах никуда не подевалось. Впрочем, он был слишком хорошо вышколен, чтобы задавать излишние вопросы.

– Прошу вас, барышня, – он терпеливо повторил жест, приглашая в пролётку.

Я забралась внутрь, и экипаж тронулся. Мимо проплывали деревянные дома, прохожие кутались в шубы и тулупы. Постепенно я погрузилась в собственные мысли, вспоминая разговор с Дмитрием Александровичем.

“Ладно, была не была, поработаю на Строганова. Да, придётся потерпеть его непростой характер, но зато подкоплю денег, смогу освоиться и встать на ноги. А потом заживу своей жизнью.”

И тут меня осенило.

“А ведь действительно! Сколько женщин, жившие в то (точнее, для меня уже в это) время, доказали, что они способны на большее, чем просто удачно выйти замуж?”

Память услужливо подкинула имена.

Мария Склодовская-Кюри – отличный пример для подражания. В тандеме с мужем две Нобелевские премии, открытие полония и радия. И это лишь малая часть. Софья Ковалевская – первая в мире женщина-профессор математики. Ада Лавлейс – между прочим, дочь поэта Байрона. Она была по сути первым в мире программистом!

Можно перечислять и перечислять! Замечтавшись, я откинулась на спинку сиденья, глядя в потолок пролётки.

“Что, если я попала сюда не просто так? Насколько я помню из памяти прежней Ольги, в это время ещё не было женских гимназий. Я ведь могу сама этим заняться! Открыть гимназию для девочек, чтобы они могли учиться, развиваться и стать, наконец, самостоятельными!”

Мысль показалась мне безумной… и весьма заманчивой! Я так увлеклась, строя первые наивные планы, что не сразу заметила: пролётка остановилась. Поблагодарив Павла, я торопливо поднялась в квартиру.

Первым делом я подошла к книжной полке. Среди потрёпанных томиков поэтов и учебников латыни я нашла то, что искала – тонкую книжицу в потёртом переплёте.

Длинное название гласило: “Жизнь в свете, дома и при дворе. Правила этикета для благородных девиц”.

– Да уж, – понимающе хмыкнула я. – “Домострой”, только для богатых. Шутки шутками, но эта книжица была мне просто необходима!

Я с интересом полистала страницы. “О приветствиях и поклонах”, “Как должно вести себя при визитах”, “О разговорах с особами противоположного пола”...

– Что ж, Оля, начнём-ка снова учиться. Чужая память хорошо, а своя надёжнее. Тем более, от этого зависит не только моё будущее, но и вся жизнь.

Георгий вернулся затемно, усталый, со стопкой тетрадей под мышкой. Выглянув из комнаты с раскрытыми на середине книжицей, я поспешила ему объявить:

– Папенька, у меня для вас новость!

Он замер, с подозрением вглядываясь в моё лицо. Мол, и чего ты, дочь, успела натворить?

– Господин Строганов предлагает мне место гувернантки для своей дочери. Мы вчера случайно столкнулись на ярмарке и… – я слегка замялась, гадая, стоит ли ему рассказывать все подробности. Он меня точно по головке не погладит за пререкания с начальником сыскной полиции.

Георгий побледнел. Затем покраснел. Следом молча схватился за сердце.

– У его превосходительства? – он едва не всплеснул руками, но всё же удержал тетрадки. – Ольга, ты с ума сошла! Это же... это же вдовец! Молодая девушка в доме одинокого мужчины! Что люди скажут?!

– Папенька, люди скажут, что дочь наконец-то перестала быть затворницей и слезла с вашей шеи, – уверенно ответила ему. – И что у неё появилась приличная работа.

По изумлённому лицу поняла, что переборщила. Он явно не ожидал подобного отпора от тихой и покладистой дочурки. Однако меня было уже не остановить.

– А что касается Дмитрия Александровича... – я запнулась, но продолжила. – Стр.. То есть его превосходительство суровый, но честный. К тому же, всё моё внимание будет посвящено исключительно Дарье Дмитриевне. Папенька, вы же знаете, я не из тех, кто станет… – после недолгой паузы я подобрала подходящее слово, – кокетничать с хозяином дома.

Георгий долго смотрел на меня, потом вздохнул:

– Ох, Ольга... Боюсь я за тебя. Но, с другой стороны… Ладно. Бог тебе в помощь.

Я легла спать уже глубоко за полночь. В голове крутились планы, методички, воспитательные пособия…

А утро встретило меня свежим номером “Губернских новостей”. Я заканчивала накрывать на стол, когда отец вдруг присвистнул.

– Ольга... – голос у него был странный. Как будто вместо статьи увидел результаты футбольных матчей. – Ты точно не передумала?

– А что случилось? – я насторожилась, отложив в сторону кусок хлеба.

Георгий протянул мне газету, ткнув пальцем в заметку на третьей полосе.

– Посмотри.

Глава 10

Я коснулась шершавой бумаги, пахнущей типографской краской. Взгляд упал на заголовок, набранный крупным шрифтом с “ятями”.

“О ПОБѢГѢ ОПАСНАГО ПРЕСТУПНИКА ИЗЪ-ПОДЪ СТРАЖИ”

– Жуть какая-то, – пробормотала еле слышно.

Если говорить вкратце, то вчера при пересылке из губернского острога в столицу, совершил побег некий колодник Матвей Безродный. За последние пять лет этот душегуб жестоко расправился с пятью женщинами, выбирая немощных и болезненных. И был лично изловлен начальником сыскной полиции, небезызвестным мне Дмитрием Александровичем Строгановым.

Сам же его превосходительство назначил награду в тридцать рублей серебром каждому, кто сообщит достоверные сведения о местоположении преступника.

А в самом конце были перечислены приметы: среднего роста, тёмные волосы, рябое лицо. Из одежды – арестантский халат.

Да уж. Время разное, а проблемы те же самые. Правда, в наше время на каждом углу камеры понапиханы и полицейских пруд пруди, особенно на людных улицах. А здесь поимка преступников, особенно таких маньяков, как Безродный, была большой удачей.

Не завидую сейчас Строганову. У него сейчас дел невпроворот, преступника ищут, а он возится с новой гувернанткой. Значит, надо максимально сосредоточиться на Даше и по крайней мере в ближайшее время не лезть под горячую руку. В крайнем случае – схожу в ближайшую аптеку и куплю себе местный аналог магния или валерьянки.

– Ольга, – голос отца вырвал меня из размышлений. Георгий смотрел на меня с искренней тревогой. – Может, не стоит тебе в этот дом? Место найдутся и попроще. А тут... мало ли какой нелюдь зуб на его превосходительство точит?

Я мысленно закатила глаза.

“Ох, знали бы вы, в каком районе я жила до попаданства. Там либо ты с детства примелькался, либо даже днём ходи и оборачивайся.”

Но вслух, конечно, ничего такого не сказала. Вряд ли тихая и покорная Оленька часто перечила батюшке. Придётся играть роль.

Я опустила глаза, разглядывая вытертую масляную клеёнку на столе. По-хорошему, следовало заменить её на скатерть, пускай старую, потёртую. А то подобные штуки, как я помнила, использовали на столах в трактирах, чтобы было быстрее и проще убираться.

Но кто будет с ней возиться и стирать? Если меня дома не будет, а Георгий с утра до вечера пропадает в гимназии?

– Папенька, – произнесла как можно мягче, – вы же сами понимаете, что это мой единственный шанс. Кто меня замуж возьмёт? Бесприданницу, да ещё с такой репутацией? Разве что кто-то старый, косой или хромой, да и то не по любви, а в бесплатную прислугу. Много ли мест, куда меня возьмут с радостью?

Георгий тяжело вздохнул, и в этом вздохе было столько боли, что у меня аж сердце сжалось.

– Понимаю, дочка, – пробормотал он, отводя глаза. – Всё я понимаю. Но душа-то... душа болит. Как представлю тебя в чужом доме, под началом у такого человека...

Я смотрела на его морщинистое лицо, на седину в волосах, на заштопанный рукав сюртука, и вдруг поняла, что вовсе не злюсь на его ворчание. Он и представить себе не может, что его настоящая дочь никогда уже не вернётся

Он любил свою Ольгу. Любил и заботился как мог. И хоть я была лишена родительской любви, но сколько успела повидать действительно любящих родителей, которые искренне волновались за своих ребятишек? Строгие на вид, суровые, но мягкие и ранимые внутри.

Жизнь – она ведь у всех разная.

“А если бы у меня была дочь…” – мысль оборвалась, и под рёбрами противно заныло. Своих-то детей у меня не было. После детского дома с личной жизнь как-то не сложилось, а те отношения, что были… И вспоминать не хочется.

Да и в этом мире, судя по всему, ещё долго не предвидится. Я здесь сама себе и мать, и отец, и ребёнок. Вся надежда только на себя. На свои опыт и знания из прошлой жизни.

Улыбнувшись, я накрыла его руку своей ладонью. Сухая, морщинистая кожа, но ногти коротко подстрижены, без траурных каёмок. Видно, что следит за своим обликом, несмотря на бедность. Ведь учитель должен быть примером для остальных.

– Не переживайте, папенька, – я постаралась его подбодрить. – Вы же сами видели господина Строганова. Он как медведь – попробуй такого обидеть. Да и что со мной случится? Я же не по тёмным улицам буду бродить, а с Дарьей Дмитриевной сидеть, учить её. Всё будет хорошо!

Георгий попытался улыбнуться в ответ, но лицо стало ещё более грустным.

Договорить мы не успели, потому что в дверь громко постучали. Георгий пошёл открывать, а я осталась стоять у стола, прислушиваясь.

– Проходите! – услышала я голос отца. – Ольга, собирайся! За тобой приехали!

Всё, пора!

Я вышла в прихожую, чтобы поздороваться, и увидела Павла на пороге. Щёки молодого мужчины раскраснелись то ли от мороза, то ли от того, что он спешил, зато от одежды предательски пахло жареным тестом.

“Ага, решил-таки перехватить по дороге блинчик,” – беззлобно фыркнула про себя.

– Доброго здоровьица, Ольга Георгиевна, – Павел слегка поклонился. – Готовы? Дозвольте подсобить с вещами.

– Ступай, Ольга, – Георгий мягко подтолкнул меня в плечо. – Я сам помогу.

Отец перетаскал в пролётку мои нехитрые пожитки. Две стопки книг, перевязанные бечёвкой, да узел с платьями и исподним. Их я собрала ещё с вечера – пару чистых, заштопанных сорочек с панталонами.

– Прощай, папенька, – я обняла Георгия у пролётки, вдохнув запах старого сюртука, табака и ещё чего-то родного, от чего защипало в носу. – Не скучайте. Чай не в другой город еду. Буду навещать как можно чаще.

– Храни тебя Господь, Оленька, – прошептал он и перекрестил.

Солнце слепило немилосердно, отражаясь яркими искрами от снега. Мороз задорно пощипывал щёки, но воздух пах уже не просто зимой, в нём явно чувствовалось наступление весны.

“Скоро снег растает, и травка зазеленеет, – невольно подумалось мне. – Будет тепло и хорошо."

Сев в пролётку, я поплотнее закуталась в шаль. Колёса со скрипом покатили по дороге, а я как и вчера с любопытством глазела по сторонам. Сегодня, если не ошибаюсь, был четвёртый день Масленицы – Разгуляй.

Сидеть в такой день дома считалось чем-то неприличным, поэтому народ спешил на ярмарку и потоком шёл по улицам. Всюду гармонь, перезвон бубенцов и пьяные, весёлые выкрики.

Пока мы ехали, я снова погрузилась в свои мысли.

“С чего начать-то? Дашке десять лет. Сперва надо понять, чему вообще её успела научить та мадемуазель. И главное – как она вообще относится к учёбе.”

Я вспоминала свои первые уроки в школе. Как приводили новеньких, особенно тех, кто уже успел нахлебаться “традиционной” педагогики. Первое правило – никакого давления, а значит, проведу тестирование в игровой форме. Чтобы она чувствовала себя не просто ученицей, из разряда “я говорю, а ты давай пиши и не жужжи”. А чтоб тоже в процесс включилась.

Мы остановились у знакомого особняка. Павел спрыгнул первым и учтиво помог мне выйти. Но едва мы приблизились к крыльцу, как из входных дверей вылетел его превосходительство.

Глава 11

На Строганове была длинная серая шинель с окантованными красным петлицами и чёрным каракулевым воротником. Из-под фуражки виднелись тёмные пряди волос, а взглядом можно было запросто кого-нибудь убить.

За ним, едва поспевая, семенил какой-то мужчина с портфелем, что-то тараторя на ходу. Заметив нас с Павлом, он замедлил шаг, и я увидела, как Дмитрий Александрович буквально заставляет себя переключиться на светскую вежливость с рабочих мыслей.

– Добро пожаловать, Ольга Георгиевна, – произнёс он, чуть склонив голову. Голос звучал сухо, но не холодно, скорее устало. Да и тени под глазами намекнули, что ночью он глаз не сомкнул. – Прошу прощения, не могу проводить вас сам. Дела.

Он перевёл взгляд на Павла:

– Проводи барышню в детскую. И позови Марью Фёдоровну, пусть покажет всё и представит кому надо.

Павел незамедлительно поклонился:

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

– Дарья вас уже заждалась, – снова обратился ко мне Строганов, пока мужчина с портфелем нетерпеливо переминался с ноги на ногу. – Ступайте.

– Д-да, – выдавила я из себя, ответив ему кивком, но он уже шагал к воротам, не забывая отдавать распоряжение. Уже в спину ему добавила, – спасибо.

“Ладно, – мысленно подумала, – ему сейчас не до меня. Преступник сбежал, не приведи Господь ещё навредит кому. Народ и так бдительность растерял, по уши в гуляниях. Новая гувернантка - это последнее, о чём подумаешь.”

– Прошу вас, барышня, – голос Павла вернул меня в реальность. Спохватившись, я увидела, что он показывает на дверь.

Мы поднялись на крыльцо и вошли в дом. Я снова вдохнула тот необычный, но приятный запах – воск, дерево и выпечка. Наверное, так пахло во всех богатых домах, но память Ольги об этом ничего не говорила. Грустно признавать, что моя предшественница так и не увидела хорошей жизни.

Из коридора к нам уже спешила женщина лет пятидесяти в строгом тёмном платье и белом накрахмаленном чепце. К поясу была прикреплена связка ключей на металлическом кольце, которые позвякивали при каждом шаге, а на плечи наброшена шаль, края которой были скреплены небольшой, круглой брошью.

На вид суровая, и даже грозная, однако глаза смотрели на меня доброжелательно. С неким любопытством.

– Марья Фёдоровна, экономка их превосходительства, – церемонно представилась она. – Добро пожаловать, Ольга Георгиевна.

– Очень приятно, – я слегка наклонила голову. Память прежней Ольги подсказывала, что с прислугой здороваются, но руку не подают. Всё же я хоть и обедневшая, но дворянка.

Марья Фёдоровна окинула меня быстрым взглядом без пренебрежения. Скорее так, как оценивают новичков. Надеюсь, она не подумает чего дурного, увидев молодую привлекательную девушку, а не степенную женщину в годах.

– Дашенька уже с ног сбилась, вас дожидаючи, – произнесла уже чуть мягче. – Следуйте за мной, я провожу вас и покажу дом, пока она не видит. С утра уже места себе не находит, всё хвастается, что ждёт вас, так что вы её потом за уши не оттащите.

На сердце приятно потеплело. Здорово осознавать, что кто-то меня так сильно ждёт.

Марья Фёдоровна двинулась вперёд, жестом приглашая следовать за ней. Павел остался в прихожей, видимо, ждать новых распоряжений.

– Дом у нас большой, но запомнить легко, – начала экономка, ступая по паркету с удивительной для её возраста лёгкостью.

Каблуки ботинок постукивали ровно, без запинок, а спина была прямой, как палка. Глядя на неё, у меня самой невольно расправились плечи.

– Внизу парадные комнаты: зала, столовая, гостиная.

Она остановилась у лестницы, и я заметила, как её пальцы скользнули по перилам – проверить, нет ли пыли. Воистину, каков хозяин, таков и персонал.

– На втором этаже комнаты его превосходительства, библиотека и кабинет. Туда без стука не заходить, – в её голосе послышался металл. – Даже вам, Ольга Георгиевна. И Дашеньке тоже.

Я кивнула, мысленно раскладывая по полочкам эту информацию. Мы поднялись на второй этаж, и я увидела уже знакомый коридор.

– Завтрак у нас ровно в девять, – Марья Фёдоровна замедлила шаг, поглядывая на меня. – Обычно его превосходительство кушают в столовой, но Дашенька часто завтракает в детской. Вы уж сами смотрите, как удобнее. Обед в три, ужин в восемь. Если захотите чай раньше – скажете горничной, принесут.

– Во сколько просыпается Дарья Дмитриевна? – поинтересовалась я, стараясь запомнить всё до мелочей. Надо будет при первой возможности записать всё в блокнот, чтобы не забыть чего и не попасть в неловкую ситуацию.

– По-разному, – экономка чуть заметно улыбнулась. – Но раньше восьми не встаёт. Нянюшка её, Прасковья Наумовна, говорит, что ребёнку спать положено не меньше десяти часов. А вы уж решайте, как по науке лучше.

Она неожиданно свернула в узкий коридорчик, идущий перпендикулярно главному. В прошлый раз я его и не заметила, поскольку кабинет находился в другой стороне. Здесь стены были проще, без картин, обои немного светлее.

– А это ваша комната, – Марья Фёдоровна остановилась у первой двери и толкнула её. – Располагайтесь пока.

Я заглянула внутрь, и не смогла сдержать улыбку. Да, комнатка небольшая, не господские покои. Зато светлая и уютная! По сравнению с той, в которой прежняя Ольга жила с Георгием, это небо и земля. На первый взгляд ни пылинки, ещё и пахнет чистым бельём с чем-то, похожим на лаванду.

Мебели было немного. Узкая кровать с пружинной сеткой, покрытая шерстяным пледом светло-серого цвета, в простонародье называвшегося “мышиным”, платяной шкаф, комод. У окна располагался письменный стол, на котором красовалась керосиновая лампа с зелёным абажуром, перья и чернильница. Справа от двери умывальник с тазом и кувшином, а на окне тюлевые занавески за плотными, в тон покрывалу, раздвинутыми по сторонам портьерами.

– Комната смежная с Дашенькиной, – Марья Фёдоровна кивнула на вторую дверь в стене. – Имейте в виду, она не запирается. Если она вас ночью позовёт – услышите. Вещи пока в прихожей, я пришлю горничную помочь разобрать. А теперь пойдёмте к Даше, она в детской, небось сейчас уроки учит. Точнее, делает вид, что учит.

Она чуть заметно усмехнулась, и я вдруг увидела не строгую экономку, а женщину, которая искренне привязана к ребёнку.

“Подружек из нас не получится, но общий язык, я уверена, найдём,” – подумала про себя.

Мы прошли дальше по коридору. Из-за следующей двери донёсся какой-то странный стук, затем ещё один.

Что-то не похоже на чтение книжек.

– Можно я сама? – я снизила голос до шёпота, обратившись к экономке. – Сначала посмотрю, как она занимается, без меня.

Марья Фёдоровна понимающе кивнула и бесшумно отступила в сторону. Я осторожно приоткрыла дверь на ширину ладони и заглянула. А в следующий момент распахнула её с криком:

– Осторожно!

Глава 12

Я со всех ног влетела в детскую, едва подолом за косяк не зацепилась!

У высокого книжного шкафа из красного дерева возвышалась шаткая конструкция. На стуле, обтянутом бархатом, лежали четыре увесистые книги, каждая в толстом переплёте. Пятая была тоньше, но заметно шире.

Даша, взобравшись двумя ногами на верхнюю книгу, встала на цыпочки и потянулась к верхней полке, где на самом краю сиротливо лежала кукла в пышном розовом платье.

Сердце тревожно ёкнуло.

Мы застали её, когда девочка почти уже дотянулась до заветной игрушки. Одну ногу она переставила на край книжной полки, вторая балансировала на мысочке. Кончики пальцев скользнули по ткани кукольного платья, но именно в тот момент широкая книга дрогнула и немного съехала в сторону.

Конструкция опасно качнулась, а воздухе запахло предчувствием беды.

Ещё одно неловкое движение и…

– Даша! – закричала я, протягивая руки и готовая поймать, если она вдруг упадёт. Марья Фёдоровна тоже бросилась за мной – краем уха услышала её испуганное оханье и звяканье ключей.

Я в полной мере ощутила понятие, описанное в книжках, как “время застыло”. Как будто кто-то поставил на паузу фильм.

Секунда, другая…

Даша обернулась на мой голос, неловко взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, и с жалобным вскриком полетела вниз.

Я успела.

Подхватила её под мышки, прижала к себе, и мы обе грузно осели на пол. Спина совершила жёсткую посадку, встретившись с паркетом, и из лёгких разом вышибло весь воздух. Сверху навалилась тёплая девочка, пахнущая молоком, печеньем и ванилью.

Мгновение тишины, и на пол рухнула та самая пятая книга, а следом, с грохотом, посыпались и остальные.

В висках шумела кровь, сердце грохотало так, что наверное, на весь Светлоярск было слышно. Языком ощутила солоноватый привкус крови – пока падала с Дашей, губу себе прикусила.

Я несколько раз моргнула, прогоняя тёмную пелену, а когда зрение прояснилось, увидела прямо над собой испуганные голубые глаза девчушки. Дочь начальника сыскной полиции смотрела на меня, растерянно моргая, как загнанный зверёк, и не шевелилась.

– Дарья Дмитр… – начала было я, но решила временно отбросить условности. Сейчас не до церемоний. – Даш, ты цела? Нигде не болит? Голова кружится?

Дрожащими пальцами я ощупала плечи, шею, макушку и затылок. Вроде всё в порядке – ни крови, ни даже шишки. Даша сползла с меня на пол и молча помотала головой. Нижняя губа характерно подрагивала, давая понять, что любое неосторожное слово, и у неё слёзы в два ручья хлынут.

– Господи... – Марья Фёдоровна, тяжело дыша, опустилась на колени рядом с нами. Строгое лицо выглядело бледным, как простыня, а пальцы, цеплявшиеся за края шали, мелко подрагивали. – Дашенька! Что ж ты удумала-то, бесстыдница? Тебе ж наказали уроки учить, а ты что натворила? А если б мы не увидели? А если упала да расшиблась? А если б голову сломала? Я бы в глаза не смогла смотреть его превосходительству!

Она тоже протянула руки к девочке, но Даша лишь крепче вцепилась в моё платье и засопела, упрямо поджав губы. В глазах всё-таки блеснули слёзы, но не от боли.

От обиды.

Надо было действовать и поскорее. Лучше пресечь на грани, чем потом иметь дело с истерикой.

– Марья Фёдоровна, – я перевела дыхание и попыталась улыбнуться. Судя по её вытянувшемуся лицу, получилось весьма паршиво. – С Дарьей всё в порядке, не переживайте. Ни ссадин, ни шишек. Слава Богу, всё обошлось.

Экономка поджала губы, но спорить не стала. С трудом поднявшись на ноги, отошла на шаг, не сводя с нас обеих тревожного взгляда.

Стараясь не делать резких движений (к счастью сама себе ничего не отбила), я села перед девочкой на корточки, оказавшись лицом к лицу. Чтобы я видела её глаза, а она мои.

– Дарья, – обратилась к ней тихо, но как можно твёрже. – Расскажи нам, пожалуйста, что случилось?

Даша шмыгнула носом и недоверчиво покосилась на Марью Фёдоровну, потом снова на меня. Помолчала пару секунд, а затем на одном дыхании выпалила:

– Я все уроки сделала! Честно! Всё-всё прочитала, что мадемуазель задавала перед уходом, и даже больше! А вас всё не было, – она шмыгнула снова и тяжело сглотнула. – Вот я и решила поиграть с Софи! Её мне папа подарил, – подняв глаза, она обернулась на шкаф, и я поняла, что Даша имеет в виду куклу. – А мадемуазель сказала, что девочки, которые убегают и плохо себя ведут, не имеют права играть в игрушки!

Высказавшись, Даша осеклась и опустила глаза в пол.

Меня едва не затрясло, а от злости пальцы сжались в кулаки. Как же я рада, что той Леру нет сейчас в этой комнате. Вот клянусь, так и двинула бы этой безголовой курице!

Мысли кипели, как молоко на плите, грозя выплеснуться наружу отборными современными ругательствами. Спасало только то, что Даша с экономкой были поблизости.

“Надо же быть такой идиоткой, – зато про себя я не выбирала выражений. – Оставить любимую игрушку на видном месте и на самой высокой полке, зная, что рано или поздно ребёнок обязательно попытается её заполучить. Это ж элементарная психология, блин! Запретный плод! Или…”

От мысли пришедшей в голову, мне стало дурно. Неужели эта Леру специально Дашку спровоцировала?

– Дарья, – ко мне вернулось самообладание, и даже голос сильно не дрожал. – Скажи, а когда именно мадемуазель положила туда куклу?

Глава 13

– Сразу после того, как папенька объявил, что решил проститься с мадемуазель, и вы будете моей новой гувернанткой, – бесхитростно ответила девчушка.

“Скотина, – выругалась мысленно. – Значит специально убрала, чтобы напоследок сделать гадость! Да как вообще такую особу занесло в гувернантки? Не любишь ты детей, так зачем и их, и себя мучить?”

Зачем-зачем?

Чтобы попытать удачу. Вдруг получится растопить каменное сердце и стать супругой его превосходительства.

Я глубоко вздохнула, прогоняя гнев. Бог с ней, с этой мадемуазель. Сейчас есть вещи поважнее.

– Дарья, посмотри на меня, – попросила я, и девочка послушно подняла глаза. – Мы на тебя не злимся. Правда.

Она недоверчиво прищурилась.

– Мы испугались, – пояснила я, стараясь говорить как можно мягче. – Очень сильно испугались. Потому что ты могла упасть и сильно пораниться. И тогда твой отец… папенька, он бы очень расстроился. Представляешь, как бы он переживал?

Даша задумалась. Забавно наморщила лоб, нахмурила бровки, и в её глазах мелькнуло понимание.

– Но ты же хотела как лучше, – продолжила я, взяв её за руку. – Ты никого не обманула, честно сделала уроки, а потом тебе стало скучно, и ты решила поиграть с любимой куклой. Поверь, это нормально. Только в следующий раз, когда захочешь что-то достать, но не дотягиваешься, позови кого-нибудь из взрослых. Меня, Марью Фёдоровну, нянюшку… Мы обязательно тебе поможем. Договорились?

Даша кивнула, всё ещё сопя. Но напряжение в её плечах заметно спало, и она робко улыбнулась.

– Договорились, Ольга Георгиевна.

Вот и ладушки. Я поднялась с колен, отряхивая подол. Экономка стояла у дверей, и когда наши взгляды встретились, я увидела в её глазах одобрение и похвалу. Обозначив краями губ едва заметную улыбку, она кивнула, будто говоря, мол, правильно, Ольга. Так и надо.

А потом перевела взгляд на Дашу и строго, но уже без прежней паники, поинтересовалась:

– Чай будешь пить, непоседа? Или сначала с Ольгой Георгиевной позанимаешься?

Девочка тут же встрепенулась и покрепче ухватилась за мою руку, переплетая пальцы.

– Позанимаюсь!

Марья Фёдоровна по-доброму хмыкнула и бесшумно выскользнула за дверь, оставив нас вдвоём. Теперь, когда юной Строгановой не угрожала опасность, я могла как следует оглядеться, и первыми, конечно, меня заинтересовали книжные полки.

Три из них – на уровне моих глаз и ниже, были заставлены специальными развивающими играми, которые, как я ещё помнила с института, были весьма популярны в это время. В основном это были лото, таблицы и карточки, которые следовало разрезать по линиям, игры-путешествия, а также портретные галереи с историческими личностями.

Раньше я видела их лишь на картинках и фотографиях, а теперь держала такой экземпляр в своих руках! Зуб даю, девчонки с факультета бы обзавидовались моей удаче!

– Дарья, – повернувшись, обратилась к девчушке, и она, заговорщицки оглядевшись по сторонам, прошептала:

– Зови меня Даша. Ты хорошая, не как мадемуазель, тебе можно.

– С радостью, Даша, – кивнула я, – какая твоя любимая развивающая игра?

Расчёт бы на то, что я узнаю предпочтения и быстрее пойму, что больше привлекает её внимание. Отсюда уже и буду строить план преподавания.

Однако она снова удивила меня, пожав плечами:

– А мы с мадемуазель ни во что из этого не играли.

И правда. Я вытащила несколько книжек наугад, быстро пролистала и у меня глаза на лоб полезли. Новенькие! Как будто их даже ни разу не открывали!

– Мадемуазель учила меня французскому и манерам, – пояснила Даша. – Постоянно заставляла читать, а сама тоже либо читала, либо писала.

“Ладно, – мысленно выдохнула я, – будем решать проблемы по мере их поступления.”

– Тогда предлагаю поиграть в одну игру, – предложила я, выбрав одну из книг. – Называется “Путешествие по карте”.

В голубых глазах зажглись любопытные огоньки, и я охотно пояснила:

– Представь, что мы отправляемся в дальнее путешествие по разным странам. Но чтобы не заблудиться, нам надо понимать, куда мы направляемся. Мы же не хотим влипнуть в неприятности?

– Не хотим, – помотала головой Даша.

– Тогда я буду называть страну, а ты рассказывать всё, что о ней знаешь. Неважно, где и от кого ты слышала информацию – от Марьи Фёдоровны, от нянюшки, от мадемуазель или папеньки. Любую мелочь, хорошо?

– Хорошо!

Я открыла книгу на форзаце, где располагалась карта северного полушария и, сперва сама пробежавшись по ней глазами, чтобы не попасть впросак (границы по сравнению с современным разительно отличались), и мы начали.

Какие-то страны она находила без труда, а в другие тыкала наугад, сопровождая репликами. Я дополняла её слова небольшими рассказами, например, про то, что по слухам, скоро в Париже откроют первый в мире универмаг – большую-большую лавку, похожую на рынок, только под одной крышей. Или что несколько королевств скоро объединятся в одно, имея в виду Италию. Рассказала про Олимпийские Игры, которые проводились в Древней Греции, про традиционное чаепитие в Англии и завершили нашу игру Российской Империей.

Даша раскраснелась. Она уже не сидела на месте – ёрзала, привставала, тянулась к книге, перелистывала страницы в поисках новых карт и заваливала меня всё новыми вопросами.

А когда мы обе выдохлись, и сделали паузу, чтобы перевести дух, юная Строганова подсела ко мне поближе и покосилась на входную дверь, будто нас могли подслушивать.

– Ольга Георгиевна, – прошептала она, – а хотите я вам секрет расскажу?

Глава 14

Я присела перед Дашей на корточки, наблюдая, как в её глазах пляшут огоньки – девочке не терпелось поделиться со мной тайной.

Было лишь одно “но”. И Даше следовало усвоить ещё один урок.

– Секрет, значит? – я чуть склонила голову. – Твой секрет?

Дочь Строганова задумалась. Наморщила лоб и поджала губы, перебирая пальцами кружево на платье.

– Нет, – выдала она наконец.

“Ну, слава Богу, – мысленно выдохнула я. – Значит, ничего ужасного.”

– Понимаешь, Даш, – я взяла её ладошки – тёплые и мягкие, в свои, глядя в её доверчивые глаза. – Если ты расскажешь секрет, он перестанет быть секретом. Есть такие тайны, которыми нужно делиться обязательно. Например, если кто-то обижает тебя или другого человека, если что-то угрожает твоему здоровью или безопасности. Тогда надо сразу говорить старшим.

Девочка задумчиво кивнула, переваривая новую для неё информацию.

– А есть секреты, которые касаются других людей. Пусть они сами расскажут, когда посчитают нужным. Понимаешь?

Даша задумчиво кивнула, но в глазах мелькнула лёгкая грусть.

– Я не подумала, – призналась она тихо. – Просто мадемуазель... она часто писала какие-то письма, и когда я просила её поиграть со мной, или чтобы она мне почитала… Говорила, что ей сперва надо посекретничать.

– Мадемуазель ошибалась, – я осторожно поправила выбившуюся прядь её волос. – А мы с тобой давай запомним раз и навсегда, что если секрет плохой или опасный – рассказываем папеньке. А если он нас не касается – помогаем хранить его в тайне.”

– Папенька всегда занят, – Даша опустила глаза и засопела. – Я бы хотела…

Договорить она не успела. В дверь негромко, но отчётливо постучали.

– Да, войдите, – откликнулась я, поднимаясь с колен и отряхивая подол.

В детскую заглянула Марья Фёдоровна с небольшой кожаной папкой в руках.

– Ольга Георгиевна, портниха с белошвейкой приехали. Дозвольте проводить вас? Они в вашей комнате уже всё приготовили.

Я едва себя ладонью по лбу не хлопнула. Точно! Строганов же предупреждал о том, что с меня будут снимать мерки.

Правда, внутри меня всё отчаянно протестовало и разрывалось на две части. С одной стороны, мне было неловко, что за чужой счёт мне сошьют одежду. С другой, умом я понимала, что наряды Оленьки совершенно не подходят для гувернантки. По-хорошему, их бы сжечь и купить себе пару добротных платьев. Но купить самой, без чьей-то помощи. С честно заработанного жалования.

Стиснув зубы, я задвинула подальше голос разума. Пока я недостаточно хорошо разбираюсь в местных порядках, лучше делать то, что мне велят.

– Конечно, – я кивнула и повернулась к Даше.

Девочка смотрела на меня с такой мольбой, будто я уходила на край света. Дав знак Марье Фёдоровне, я быстро подошла к полке, пробежалась пальцем по корешкам и вытащила ещё одну книгу – историческое лото. Новенькое, которое следовало разрезать ножницами на карточки.

– Даш, тебе ответственное задание. Полистай и постарайся запомнить имена. Я приду, мы разрежем его и вместе будем запоминать.

“Мне тоже не помешает подтянуть знания,” – мысленно добавила про себя.

Даша кивнула, обхватив книгу двумя руками, но не сдвинулась с места, пока я не вышла из детской.

– Давно ждут? – спросила у Марьи Фёдоровны, поправляя воротник.

– Минут десять, – отозвалась экономка через плечо. – Уж простите, подслушала вас, но как вы ладно общались с Дарьей. Девочка в хороших руках.

Я невольно покраснела. В любом возрасте и с любым опытом похвала – это приятно.

– Я велела пока разложить образцы тканей, – продолжила Марья Фёдоровна. – Его превосходительство распорядились не скупиться. Обещали управиться за два дня.

“За два?” – я мысленно присвистнула. Быстро же тут шьют. Или у них очень большой штат в мастерской.

В моей комнатке царило необычное оживление. У окна на специально принесённом столике были разложены рулоны тканей – шерсть тёмно-зелёного и серого цветов, мягкий батист, тонкое полотно. Стоило мне войти, как две женщины одновременно обернулись ко мне.

Первая – худенькая, с острым носом и быстрыми глазами. Строгое, но опрятное тёмное платье с белоснежными передником – ни единой складки или пятнышка! В морщинистых руках она держала сантиметровую ленту и карандаш.

Вторая – гораздо моложе, мягкая и румяная как булочка, со светлыми кудряшками, убранными под чепец, прижимала к груди коробку с нитками и иглами.

– Акулина Михайловна, – представила старшую Марья Фёдоровна. – А это её помощница, Глаша.

Портниха окинула меня цепким взглядом, я бы сказала профессиональным, и чуть склонила голову:

– Ольга Георгиевна, прикажете начинать?

Я кивнула, чувствуя, как к щекам прилил непрошенный румянец. Несмотря на то, что я вовсю приближалась к четвёртому десятку, всегда было немного неловко раздеваться при посторонних. Особенно, если вижу их в первый раз.

К счастью, Марья Фёдоровна пришла на помощь:

– Я помогу, Ольга Георгиевна. Не тревожьтесь.

Помощница тем временем выскользнула за дверь, а портниха деловито развернула сантиметр.

Следующий час пролетел незаметно. Акулина Михайловна оказалась женщиной молчаливой, но дело своё знала прекрасно. Тонкие, но удивительно ловкие пальцы буквально порхали, фиксируя объёмы, длину, обхваты. Она задумчиво кивала, прикидывая количество ткани, и что-то быстро чиркала в записной книжке.

У меня аж голова закружилась от количества будущих обновок… Платья, передники, панталоны, корсет, ночные сорочки, нижние юбки… Как представлю, что всё это надо ещё надевать… В наше время с этим дела обстоят гораздо проще.

Когда измерения наконец закончились, и мастерицы ушли, я вернулась в детскую. Даша сидела за столиком, штудируя книгу и, заметив меня, просияла:

– Я всё выучила! Честно!

Мы просидели за игрой почти до самого вечера, вместе разрезав страницы на карточки. Память у Даши была отличной – девчонка схватывала всё на лету. Да, непоседа, часто отвлекалась, но в их возрасте это было нормально.

А главное, она то и дело вставляла:

– Вот это папеньке показать!

– Вот бы это папеньке рассказать!

– А папенька обрадуется?

– Обязательно обрадуется, – отвечала я, и внутри разливалось тепло.

Часы пробили семь раз, когда в коридоре послышались тяжёлые, быстрые шаги. Даша встрепенулась, замерла, прислушиваясь.

– Папа! – выдохнула она.

В голове возникла заманчивая идея. Я выглянула в коридор и увидела, что Дмитрий Александрович стоит вполоборота к экономке, передав шинель Павлу.

– Марья Фёдоровна, распорядитесь насчёт ужина, – бросил он устало. – И велите подать чаю в кабинет. Я буду работать.

Он уже развернулся, чтобы уйти, когда я, сама не ожидая от себя такой смелости, шагнула в коридор и окликнула:

– Ваше превосходительство!

Дмитрий замер, а затем медленно обернулся. Уставшие глаза скользнули по моему лицу, и я почувствовала, как под этим взглядом внутри всё сжимается в тугой узел.

– Дарья Дмитриевна желала бы присоединиться к вам за ужином, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Если вы не против. Ей есть что вам рассказать.

Строганов промолчал. Марья Фёдоровна замерла у дверей, не шевелясь. Даже верный Павел с хозяйской шинелью в руках, казалось, перестал дышать.

Мужчина прищурился, буквально сканируя меня строгим взглядом:

– Это желание Дарьи, Ольга Георгиевна... или ваше?

Глава 15

Несмотря на безмерную усталость, в голосе начальника сыскной полиции сквозил металл. Безжалостный и холодный.

Даже мне, взрослой и самостоятельной женщине стало не по себе, и я сглотнула.

Под рёбрами чувствительно кольнуло.

– Я полагаю, ваше превосходительство, – я терпеливо ответила Строганову, – что для ужина с родной дочерью вам вряд ли нужны посредники. Даша с нетерпением ждала вас весь день. Поверьте, ей есть, что рассказать.

Дмитрий Александрович прикрыл глаза и устало потёр пальцами виски. Невооружённым взглядом было видно, что он бы с удовольствием послал куда подальше упрямую гувернантку, возможно, не выбирая выражений. Но это сделать ему не позволит воспитание вкупе с вежливостью.

– В другой раз, Ольга Георгиевна, – глухо произнёс он, и уже коснулся лестничных перил. Всего шаг, и он уйдёт! – У меня был тяжёлый день.

По-хорошему, надо было войти в положение хозяина дома. Но перед внутренним взором стояли восторженные Дашины глаза, когда она то и дело вставляла во время игр: “Вот бы папеньке рассказать!”, “Папенька бы гордился мной.”

Уж лучше пусть злится на меня, но выслушает дочку. Не хочу, чтобы Даша чувствовала себя сиротой при живом отце, который с головой погружён в работу.

– Дмитрий Александрович, – я мягко окликнула Строганова, и он замер, не оборачиваясь. – Позвольте спросить, а как к вам попала мадемуазель Леру?

Он медленно повернулся, и в тёмно-серых глазах сквозило раздражение, которое он уже не пытался скрывать:

– Ольга Георгиевна, вам не кажется, что вы вмешиваетесь не в своё дело?

– Возможно, – согласилась я, с честью выдерживая его взгляд. Сказался многолетний опыт. – Но сегодня Даша чуть не расшиблась. Она забралась на шаткую конструкцию из книг, пытаясь достать куклу, которую мадемуазель Леру перед уходом нарочно поставила на самую верхнюю полку. Если бы мы с Марьей Фёдоровной не подоспели...

Я не договорила. Нарочно.

Как и ожидалось, Строганов побелел и стиснул челюсти почти до хруста.

– Что? – сурово нахмурился он. – Почему вы говорите мне об этом лишь сейчас? Дарья в порядке? Жива-здорова?

– Цела и невредима, – поспешно добавила я. – Отделалась лёгким испугом. Но у неё сегодня столько всего произошло, столько впечатлений и эмоций! С кем ей этим поделиться, как не с родным отцом? Пожалуйста, уделите дочке всего лишь полчаса. Наедине. Только вы и она.

Тишина повисла такая, что я слышала, как на кухне звякает посуда и суетится повар. Марья Фёдоровна, ставшая невольной свидетельницей нашего со Строгановым разговора, стояла ни жива ни мертва.

Дмитрий Александрович молчал. Так долго, что я уже думала, что мне велят собирать вещи, мол, гувернантке платят за воспитание детей, а не за дерзость в адрес хозяина дома. Лишь спустя добрую минуту он перевёл взгляд на притихшую экономку:

– Марья Фёдоровна, вместо кабинета распорядитесь накрыть ужин в столовой.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – та склонила голову и бесшумно исчезла.

Строганов снова посмотрел на меня. Взгляд его был тяжёлым, но уже без прежнего раздражения. Скорее – смирившимся и чуть растерянным.

– Может, вы всё же присоединитесь, Ольга Георгиевна?

Я покачала головой:

– Нет, благодарю. По крайней мере, сегодня. Если вы не против, я поужинаю в детской, заодно изучу имеющиеся там книги и пособия. Там почти все материалы стоят нетронутые.

Он удивлённо вскинул бровь, но не стал настаивать, и я направилась к Даше, сообщить хорошую новость.

Девочка сидела на краешке стула, расчёсывая волосы Софи. Увидев меня, она вскочила, бережно сжимая куклу:

– Папенька пришёл?

– Пришёл, – кивнула я. – Папенька ждёт тебя в столовой. Расскажешь ему, как прошёл день? Похвастайся новыми знаниями, но не переусердствуй. Ты у нас девочка прилежная и скромная.

Даша просияла, и я, памятуя о том, что дети должны присутствовать на ужине чистыми, аккуратными, и причёсанными, переплела девочке косы. Проследила, чтобы Даша чисто вымыла руки, и помогла ей переодеться в нарядное домашнее платье.

– А вы пойдёте? – шепнула она, когда мы уже подошли к дверям столовой.

– Пойду, но не сегодня. Вам надо побыть с папенькой вдвоём, – я покачала головой, мягко высвобождая руку из её пальцев.

Даша несмело кивнула, и закрыв за ней дверь, я вернулась в детскую.

Мой план был весьма рискованным. Но это был лучший способ узнать, как на самом деле обстоят дела в отношениях Дмитрия Александровича и его дочери. Поэтому я быстро проглотила ужин, который принесла молчаливая горничная – куриный бульон, гречневую кашу с грибами и ломоть серого хлеба.

Сжимая в руках блокнот с графитовым карандашом, я осторожно выскользнула из детской и на цыпочках отправилась к дверям столовой.

“Надо вести наблюдения, – думала я. – Понять, как строится общение папы с дочерью когда они одни, без посторонних. Выявить пробелы и понять, над чем работать. Даша имеет право на отцовскую любовь, а не на вечные “я занят” и “мне некогда, я работаю”.

В коридоре пахло варёной курицей, жареным тестом и немного воском. По дороге я встретила Марью Фёдоровну, но прежде, чем экономка успела задать вопрос, я приложила палец к губам, и продемонстрировала ей блокнот. Она женщина неглупая, надеюсь, всё поймёт.

Женщина с сомнением покосилась на двери, из-за которых отчётливо слышался звонкий девичий голосок, и вздохнула, коротко кивнув. Я заняла место у дверей, сжав карандаш и готовая делать пометки.

Но уже через пару минут, поняла, что моя затея потерпела сокрушительное поражение.

Глава 16

Нет, поначалу всё шло хорошо. Дарья с таким воодушевлением пересказывала сегодняшний день, что я сама разулыбалась, заражаясь её энтузиазмом.

– А потом Ольга Георгиевна бросилась ко мне и успела подхватить, чтобы я не расшиблась! Правда, кажется, ей тоже было больно, но она меня прижала, чтобы я не ударилась.

– Вот как? – голос Дмитрия звучал устало, но к его чести, он внимательно слушал дочку. – Значит, Дарья, это будет тебе уроком. В следующий раз не лезь сама, а позови взрослых.

Однако чем дальше, тем чаще в ответ на Дашин щебет стали проскальзывать “да”, “умница”, и “молодец”. Короткие и без намёка на эмоции. Голос девочки становился всё тише и неувереннее. Она явно видела, что папа её не слушает и изо всех сил пыталась вернуть его внимание новыми подробностями.

– А ещё мы играли в путешествие по карте.

– Молодец.

– Ольга Георгиевна рассказала, что в Париже теперь есть огромная лавка, вот такая!

– Ясно.

– Папенька, а вы знали, что в Греции раньше проводились Олип… Олимпийские игры?

– Да, конечно.

– Там люди бегали наперегонки, и…

– Даша! – строго перебил её Дмитрий. – За столом следует есть молча. Где твои манеры?

И в столовой, и за дверью повисла гробовая тишина. У меня внутри всё опустилось, хотя признаться честно, я догадывалась, что всё выйдет именно так.

“Мдэ, – мысленно констатировала я. – Чего и следовало ожидать. Работы здесь непочатый край. Им бы психолога хорошего.”

Тишина тянулась невыносимо долго, прерываемая лишь стуком ложек о тарелки. А потом раздался тихий голосок:

– Папенька, разрешите идти?

Дмитрий с явным облегчением ответил:

– Разрешаю. Иди.

Я торопливо отступила от двери, лихорадочно соображая, как сделать вид, будто я здесь просто проходила мимо? Сердце неприятно ныло, переживая обиду девочки, как свою собственную!

Дверь распахнулась, и в коридор выскользнула Даша.

Лицо у девочки было бледное, как простыня, только на щеках горели два лихорадочных пятна. Губы мелко подрагивали, глаза покраснели, и она изо всех сил старалась не моргать, чтобы слёзы не хлынули наружу. Маленькие пальцы отчаянно теребили край платья, безжалостно комкая кружево.

Я тяжело сглотнула, переживая первую, но закономерную неудачу.

– Дашенька, – я присела перед ней на корточки, заглядывая в лицо. – Пора укладываться. Хочешь, я тебе почитаю перед сном?

– Не хочу, – буркнула она и громко шмыгнула носом, а потом отвернулась. – Ничего не хочу. И спать не хочу.

Я не стала ей напоминать о правилах приличия. Понимала, что девочке необходимо выплеснуть болезненные эмоции.

– Ну и ладно, – я махнула рукой и раскрыла объятия. – Иди ко мне, моя хорошая.

Даша немного поупрямилась, но не выдержала и, коротко всхлипнув, уткнулась лицом мне в юбку. Я гладила её по мягким, как шёлк волосам, разделяя и проживая с ней обиду на трудоголика-отца.

Слова здесь были не нужны.

Впрочем, Даша уснула быстро – вместо чтения сказки, я начала пересказывать ей по памяти до дыр зачитанного мной в детстве “Волшебника Изумрудного Города”. Немного полюбовавшись спящим ангелочком, я поправила одеяло и выскользнула в коридор.

Перед сном решила взять несколько книг из детской и подумать над развивающими играми на завтра. Даша проявила к ним недюжинный интерес, и с ними учёба пройдёт гораздо легче. А на обратном пути я столкнулась с хмурым Дмитрием Александровичем.

Он спускался вниз, а я как раз поднималась наверх.

– Всё хорошо, Ольга Георгиевна? – дежурно поинтересовался Строганов.

Я огляделась – никого. Марья Фёдоровна ушла на кухню и судя по обрывкам разговора, что-то строго выговаривала горничной. Убедившись, что нас не слышат, я сердито зашептала, не скрывая горечи:

– А вы как думаете, ваше превосходительство?

Хозяин дома замер. Тёмные брови поползли вверх – он явно не ожидал такой наглости от новой работницы. Слегка потрескавшиеся губы дёрнулись, чтобы поставить дерзкую гувернантку на место, но я не дала ему и рта раскрыть:

– На Даше лица нет. Вы видели? Вы хоть посмотрели на неё, когда она выходила? Она ждала вас весь день. Весь день, Дмитрий Александрович! И чем всё кончилось?

Он смотрел на меня так, будто у меня выросла вторая голова или как будто я при нём грязно выругалась. Тёмные глаза сузились, но я уже не могла остановиться.

– Ольга Георгиевна, – в его голосе звучало раздражение напополам со злостью, – вы выбрали не самое лучшее время для разговора в подобном тоне. Не заставляйте меня жалеть о том, что я вас нанял.

“Вот как?” – ядовито хмыкнула про себя, и кажется, невысказанная реплика чётко отразилась на моём лице.

– Чему вы научите девочку, если у вас самой напрочь отсутствуют манеры?

Я упрямо поджала губы, но с места не сдвинулась. Всё же в наше время подобные разговоры давались гораздо проще. Учитель всегда имеет авторитет перед родителем. А здесь приходится учитывать происхождение, чины, сословия…

Тем не менее, я упрямо загораживала ему дорогу, хотя понимала, как нелепо, наверное, выгляжу: тощая, взъерошенная барышня, задравшая подбородок, чтобы смотреть на него снизу вверх. Задиристый воробушек перед орлом.

– Моя задача – дать девочке прекрасное воспитание, – выпалила я, не поднимая голоса. – И оно заключается не только в умении читать, писать и говорить на иностранных языках. Главное – научить её думать и отвечать за свои поступки.

В глазах начальника сыскной полиции что-то мелькнуло.

Интерес?

Удивление?

По крайней мере он не пытался выставить меня прочь и не заявил, что я уволена, и я ухватилась за это, как за соломинку:

– Ваше превосходительство, я прекрасно понимаю, что ваш долг перед государем императором обязывает следить за тем, чтобы Светлоярск спал спокойно. Но помните: где-то под боком может не спать ваша собственная дочь. Ваш единственный близкий человек. Не делайте её сиротой при живом отце, – голос мой дрогнул. – Быть сиротой очень обидно, несправедливо и ужасно больно.

Строганов долго всматривался в моё лицо, будто пытался забраться ко мне в голову. А затем прищурился и спросил тихо, но остро:

– Откуда вам знать, Ольга Георгиевна? Ваш отец жив-здоров, насколько мне известно.

Я прикусила язык. Чуть не проговорилась!

– Спокойной ночи, – сухо бросил он и, обойдя меня, начал спускаться по лестнице.

Я смотрела ему в спину, и в груди кипела праведная злость.

– Упрямый как баран, – прошипела в сердцах себе под нос.

Развернулась и едва коснулась ногой ступеньки, как услышала леденящее:

– Повторите, Ольга Георгиевна?

Глава 17

Меня будто колом насквозь прошибло. По позвоночнику пробежал ледяной ток, а в голове мелькнуло паническое:

“Доигралась, Оля. Молодец.”

Медленно, очень медленно я обернулась. Дмитрий Александрович стоял на лестнице, на две ступеньки выше, и даже в этом полумраке его глаза казались почти чёрными. Он не двигался, не повышал голос и не ругался. Просто смотрел, но от этого взгляда под рёбрами заныло так, будто меня прижало могильной плитой.

Я сглотнула. Горло неприятно царапнуло.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, – голос мой прозвучал тише, чем я надеялась. – Я лишь хотела сказать, что вы удивительно упрямы.

Строганов поднялся ещё на одну ступеньку. Теперь мы стояли почти рядом, но он всё равно оставался выше, пускай и самую малость.

– Вы удивительно везучи, барышня, – произнёс вполголоса, но каждое слово ударило по мне наотмашь. Последнее он выделил особенно, ярко намекая, кто я и кто он.

Парадокс, но именно сейчас я ощутила себя не опытным педагогом, а молодой провинившейся девчонкой.

Доигралась в учительницу, Оля.

– Будь у меня меньше дел, я бы рассчитал вас сегодня же. А завтра на рассвете велел бы покинуть мой дом. И вам было бы крайне сложно найти работу в Светлоярске. Заодно попросил бы руководство гимназии проверить компетенцию вашего батюшки, Георгия Александровича. Чему он может научить мальчишек, если не способен привить манеры собственной дочери?

Туше.

Мне нечего было ответить. Пальцы, сжимавшие книги, побелели так, что, костяшки ярко выделились под кожей.

“Он может, – с прискорбием констатировала я. – Он действительно может, и в его действиях не будет ничего дурного. Но тогда... тогда мы с Георгием просто не выживем в этом городе”.

Я уже надеялась, что словесная порка окончена, однако Дмитрий неожиданно склонил голову и в его голосе впервые мелькнуло что-то, похожее на усталую усмешку:

– Однако у меня нет времени искать вам замену. К тому же моя дочь по какой-то неведомой причине души в вас не чает и весь сегодняшний ужин пела вам дифирамбы. Так что, Ольга Георгиевна, считайте, что вам повезло. Снова.

Мне было стыдно. По-настоящему.

Умом я понимала, что такой мужчина как он, никогда не опустится до мести и пакостей слабой девушке. Во времена, когда одно неосторожное слово могло стать вызовом на дуэль, их цена взлетала до небес.

Однако то, что он обрисовал – проверка отца, потеря места и отсутствие хороших рекомендаций, хватило бы сполна, чтобы опустить нас с Георгием на дно.

Я кивнула. Спокойно, насколько позволяло гулко бьющееся в висках сердце.

– Разрешите идти, ваше превосходительство?

– Разрешаю, – ответил он коротко и, не оглядываясь, начал спускаться вниз.

Я торопливо вернулась в свою комнатку, прижимая книги к груди, будто хотела отгородиться ими как щитом. С тихим стуком закрыла дверь и обессиленно навалилась на неё взмокшей от пота спиной.

– Да уж, – оставшись с собой наедине, голос задрожал. – Преподали тебе, Оленька, урок.

Кое-как я доковыляла до кровати и устало опустилась на покрывало.

“Идиотка, – мысленно распекала себя за суровую ошибку, едва не стоившую мне работы. – Какая же ты идиотка, Оля. Здесь тебе не школа, где можно спорить с родителями учеников. Здесь чины, сословия, понятия о чести, о которых ты сама понятия не имеешь”.

Строганов сказал правду. Мне действительно очень повезло. И не факт, что везение продолжится.

Я сидела так, наверное, минут десять, пока дыхание не выровнялось. Потом заставила себя встать, умылась, переоделась в ночную сорочку и забралась под одеяло.

Сон не шёл. Впрочем, мне всегда непросто было заснуть на новом месте. Я ворочалась с боку на бок, а перед глазами стояло лицо Дмитрия Строганова. Ледяной взгляд, от которого мороз бежал по коже. И слова, которые, кажется выжглись клеймом на подсознании.

– Кажется, здесь учиться придётся не только Даше, но и мне, – прошептала я в темноту. – Запомни, Оля и впредь следи за языком.

Лишь под утро, когда за окном уже начало сереть, я провалилась в тяжёлый сон.

Утро встретило меня не бодростью, а глухой тянущей болью в висках. Я кое-как привела себя в порядок и отправилась в детскую.

Даша капризничала с самого утра. За завтраком отодвинула тарелку с кашей, насупилась и заявила, что есть не будет. Я не стала настаивать и ругаться. Отодвинула тарелку в сторону и сказала дать мне знать, если она проголодается.

За игрой в карточки с арифметическими действиями началось то же самое. Дарья Дмитриевна отказывалась считать, постоянно отвлекалась и бросала карты на стол.

– Не хочу! – топнула она ножкой. – Хочу играть с Софи.

Впрочем, я ожидала нечто подобное и была к этому готова. Первые восторги улеглись, и теперь девочка вовсю проверяет границы дозволенного.

– Хорошо, – я спокойно собрала карточки в стопку. – Тогда сегодня мы не будем играть в новые игры. Мадемуазель Леру учила тебя только французскому? Или другим языкам тоже?

Даша зажмурилась и упрямо замотала головой.

– Не хочу учить языки!

– Тогда давай считать, – я улыбнулась и снова разложила карточки.

Она демонстративно надулась, но уже через десять минут увлечённо щёлкала примеры. Сначала неохотно, а затем втянулась, то и дело поглядывая в мою сторону.

После обеда, когда мы с Дашей сидели в детской и читали, дверь неожиданно отворилась.

Я подняла голову и замерла.

На пороге стоял Дмитрий Александрович Строганов. При дневном свете он выглядел ещё более внушительным. Широкий размах плеч, на плечах всё та же серая шинель. Значит, он ненадолго заскочил домой.

Но для чего?

Всё же передумал и решил уволить?

Даша тоже замерла, вцепившись в мою руку. Видимо, отец в дневное время дома – явление редкое, а уж отец в детской – из ряда вон выходящее событие.

Строганов откашлялся, и мне на секунду показалось, что он... смущён? Чуть заметно, но это читалось в том, как он переступил с ноги на ногу и как достал из кармана что-то яркое и красочное.

– Я решил, – начал он и снова откашлялся, – что вам это пригодится для учёбы.

Глава 18

Даша с восторгом принялась рассматривать картинки. Голубые глаза загорелись таким неподдельным счастьем, что моё сердце ощутимо дрогнуло и забилось чаще.

– Папенька! – изумлённо выдохнула она и, вспомнив о приличиях, торопливо присела в коротком книксене, прежде чем принять подарок. – Благодарствуйте!

– Держи, только аккуратно, – немного скованно произнёс Строганов, старательно не глядя в мою сторону.

Даша, затаив дыхание, взяла лубки и принялась перебирать один за другим, рассматривая рисунки, отпечатанные в типографии.

От моего взгляда не ускользнула картинка с животными, выполненная в своеобразном старинном стиле, а на других красовались ребятишки за масленичными играми с забавными подписями в виде двустиший или пословиц.

Я улыбнулась, глядя на мою подопечную и в благодарность тоже склонила голову:

– Благодарствую, ваше превосходительство. Подарок чудесный и обязательно нам пригодится.

Дмитрий Александрович едва заметно усмехнулся, а в необычайно ярких глазах при свете дня мелькнули странные искорки. А может, мне просто на радостях привиделось.

Раз не вспоминает о вчерашнем, значит больше на меня не злится?

– А это, – он протянул мне раскрытую ладонь, на которой лежал ещё один лубок, заметно отличающийся от остальных. – Это, Ольга Георгиевна, вам лично.

Я удивлённо вскинула брови, не понимая, он шутит или настроен серьёзно? Картинка отличалась от тех, что он подарил дочке. На плотной бумаге с лёгким бронзовым напылением красовалось изображение подковы.

– Подкова... — я недоумённо подняла глаза на Строганова.

– Подкова означает удачу, – пояснил он, снова напустив на себя серьёзный вид. – Везение, Ольга Георгиевна.

И тут до меня дошло.

Вчерашний разговор на лестнице. Моя первая серьёзная ошибка и первый суровый выговор от Строганова. Я-то думала, что он передумал и решил предоставить мне расчёт. А он…

Пальцы чуть дрогнули, принимая картинку. Я смотрела неотрывно на подкову и не знала, краснеть мне или засмеяться во весь голос?

“Поверить не могу, – мысленно поразилась я. – У этого ледяного сухаря есть чувство юмора. Может, он и вовсе не безнадёжен?”

– Благодарю, ваше превосходительство, – произнесла я, и голос мой прозвучал теплее, чем я рассчитывала. Пальцем провела по поверхности картинки и с удивлением для себя отметила. – Качество превосходное! В книгах и бумага хуже, и краска бледнее.

Дмитрий согласно кивнул:

– Вы наблюдательны, Ольга Георгиевна. Это подарок Варвары Лерхен – дочери владельца типографии. У барышни несомненный талант и горячая любовь к семейному делу.

– Вы правы, ваше превосходительство, – улыбнулась я, ощутив странное удовольствие от нашей случайной беседы. – Когда горишь любимым делом, то вкладываешь в него всю душу, и результат превосходит самые смелые ожидания.

– Я заметил.

И посмотрел на меня так, словно видел насквозь! Аж мурашки устроили забег по позвоночнику.

Снова намекает!

Не так-то он прост, этот Дмитрий Александрович Строганов. Как айсберг. Видна только верхушка, а не то, что на самом деле скрыто под водой…

Неужели сложная и ответственная работа едва не превратила человека в сурового, бесчувственного робота?

“Главное, вслух это не ляпнуть, даже себе под нос,” – съехидничал внутренний голос.

Слух у превосходительства отменный, а я не смогу объяснить ему, что такое роботы. Ещё решит, что бес в меня вселился и окатит святой водой.

Спохватившись, что слишком долго молчу, я торопливо добавила:

– Я запомню каждое ваше слово.

Дмитрий Александрович кивнул, давая понять, что понял мой намёк, и уже собрался уходить, но Даша, оторвавшись от своих сокровищ, подбежала к нему и прижалась к руке:

– Папенька, спасибо! Мы немного поиграем, и я их в комнату отнесу, можно?

– Можно, – он чуть заметно улыбнулся и напряжённой рукой скользнул по её волосам, спешно огладив макушку дочки. Дарья растерялась, захлопав глазами, а Дмитрий Александрович, бросив на меня быстрый взгляд, торопливо покинул детскую.

Мы с Дашей остались вдвоём. Девочка сияла как новенький золотой, раз за разом перебирая подаренные картинки, и я неожиданно заметила, как подозрительно блестят её глаза.

– Даш, – я присела рядом, – что случилось?

Она шмыгнула носом и прижала к груди лубки так бережно, что ни одна картинка не помялась.

– Папенька никогда ничего не дарит просто так. Только на именины или Рождество. А тут... просто…

В горле встал комок. Вроде бы стандартная ситуация – родитель дарит недорогую безделушку дочке, однако в этой семье, казалось бы, пустяковая вещь вызвала так много эмоций!

Причём у обоих!

Я машинально сунула свою подкову в привязной карман и подозвав Дашу к столу, мы разложили картинки, чтобы тщательнее их рассмотреть:

– Смотри, какие забавные, – коснулась той, где дети катались с горки. Внизу вилась надпись: “Масленица-проказница, народ веселится, с горок катится.” Другая изображала мальчишек, играющих в снежки, с подписью “Кто смелей, тот веселей”.

Даша хохотала над забавными рожицами и особенно над причудливыми животными, вслух читала подписи, и в какой-то момент я поймала себя на заманчивой мысли. Правда немного рискованной, но лёд же тронулся!

– Даш, – я заговорщицки сбавила тон, когда мы изучили картинки вдоль и поперёк. – А давай мы тоже нарисуем и подарим твоему папеньке лубок?

Глава 19

Глаза девочки заблестели ярче солнца за окошком.

– Правда? А можно?

– Конечно можно, но при одном условии, – я подняла указательный палец и шутливо им погрозила. – Сперва занятия, потом рисование. Делу время, а потехе час. Договорились?

Дашенька энергично закивала и, словно боясь, что я передумаю, тут же потянулась к арифметическим карточкам.

– Я всё-всё-всё сделаю, Ольга Георгиевна! Честно-честно!

Я с удовольствием наблюдала, как она увлечённо раскладывает карточки, и думала о том, что дети – удивительные создания, вне зависимости от времени, в котором мы живём.

Что в современности, что раньше, они чистые, отходчивые и наивные. Получив толику тепла, дети охотно простят близким любые обиды!

Даша будто и позабыла вчерашний неудавшийся вечер с отцом. Получив от него подарок, и неважно, что это были простые чёрно-белые картинки, она загорелась новой целью – сделать папеньке сюрприз!

– Умничка, – похвалила я, когда она без ошибок решила все примеры, а потом правильно ответила на каверзные вопросы по вчерашнему “путешествию по карте”. Значит, слушала меня внимательно и запомнила всё, что я ей рассказывала. – А теперь обедать, и за работу!

Я попросила Марью Фёдоровну накрыть здесь же, в детской. Солнышко радостно светило сквозь окна, заливая комнату тёплым светом, от которого поднималось настроение. Даша ёрзала на месте от нетерпения, но всё же послушно съела всё, что принесли, забыв про “не хочу, не буду”.

А как только горничная унесла пустую посуду, мы вооружились парой грифельных карандашей и чистыми листами бумаги.

– Начнём с наброска, – я положила перед ней лист и показала, как легко, почти не нажимая, провести первые линии. – Сначала рисуем контур. Главное – не торопись, времени у нас в избытке.

Даша высунула кончик языка и старательно вывела фигурку – судя по очертаниям, человека в длинной шинели. Рядом – фигурку поменьше, с пышными бантами и кудряшками-пружинками.

– Похоже? – то и дело спрашивала она, поднимая на меня глаза.

– Очень похоже, – подбадривала я, хотя папенька на рисунке больше напоминал пугало с растопыренными руками, чем грозного начальника сыскной полиции.

К моему удивлению, Даша не стала довольствоваться малым. Закончив первый набросок, она внимательно осмотрела получившееся и, взяв чистый лист, начала старательно перерисовывать картинку, но уже с более плавными и аккуратными линиями. Пугало теперь стало больше похоже на человека, а в угловатой девочке с непропорциональными руками и ногами, стали угадываться её, Дашины, черты.

“Старательная, – я с улыбкой наблюдала за тем, как она то хмурит русые бровки, то едва не смеётся от радости. – И кажется, у неё есть талант к рисованию. Правда, его, похоже, никто не развивал. Или вовсе не замечал.”

На четвёртом или пятом варианте у Даши получилось то, что устроило её саму.

– Ольга Георгиевна, а теперь можно раскрашивать? – выдохнула она.

Я внимательно оглядела получившееся и кивнула:

– Можно.

Мы разложили перед собой коробку с акварельными красками и набрали воду в небольшую фарфоровую чашечку с устойчивым дном. Даша макнула кисть в воду и замерла, не зная, с чего начать.

– Любишь рисовать красками? – поинтересовалась я, чтобы немножко отвлечь её от волнения.

– Люблю, – кивнула она, осторожно касаясь бумаги самым кончиком беличьей кисточки. – Но мадемуазель говорила, что это пустое. Что благородная девица должна заниматься музыкой и языками. А я терпеть не могу пианино.

– Мадемуазель много чего говорила, – усмехнулась я, мысленно желая нахалке Леру забыть про работу гувернанткой. Это совершенно не её. – А что именно тебе бы хотелось рисовать? Людей, животных или натюрморты?

Даша призадумалась, выводя на папенькиной шинели серые разводы.

– Не знаю... – протянула она. – Просто нравится. А знаете, Ольга Георгиевна, Марья Фёдоровна рассказывала, что маменька очень любила живопись.

Я замерла, боясь одним неосторожным словом спугнуть откровенность девчушки.

– Расскажешь о ней?

Дочь Строганова пожала плечами, не отрываясь от рисунка:

– Я её почти не помню. Мне три года было, когда она... когда её не стало. Помню только, что тёплая и светлая была. И пахло от неё хорошо – цветами. Марья Фёдоровна говорит, я больше на неё похожа, чем на папеньку.

Сердце болезненно сжалось и заныло. Как же я её понимала!

Своих папу и маму я тоже не знала. Будучи ребёнком, я заваливала воспитателей вопросами, может быть они что-то знали про моих родителей? Однако те лишь качали головами и отмахивались, мол, они оставили тебя на капустной грядке. Там мы тебя и нашли. А будучи постарше я как-то уже смирилась с тем, что никогда не узнаю правду.

– Это хорошо, – мягко сказала я, выныривая из неприятных воспоминаний. – Значит, маменька всегда с тобой. В твоих глазах и в улыбке.

Даша подняла на меня взгляд и доверчиво улыбнулась:

– А папенька как-то сказал, что я такая же упрямая, как она была.

Мы обе рассмеялись.

Раскрашивали до вечера, тщательно прорабатывая каждую деталь. Даша выбрала для папенькиной шинели серый цвет, для платья девочки – голубой. Небо вышло ярко синим, а посередине красовалось огромное солнце с толстыми лучами.

– А здесь подпишем, – предложила я, когда рисунок был готов. – Как на настоящем лубке. Что напишем?

Даша задумалась, наморщив лоб. Потом просияла:

– Любимому папеньке от дочки Даши!

Девочка старательно вывела печатные буквы, и мы оставили лубок сохнуть на столе.

– Завтра утром подарим, – пообещала я, укладывая девочку спать. Рассказала ей про борьбу со злобной колдуньей Бастиндой, которая пятьсот лет не прикасалась к воде и лишь когда Даша уснула, я направилась к себе.

Утро началось с неожиданной новости. Перед завтраком горничная передала распоряжение: его превосходительство ждёт Дарью Дмитриевну и Ольгу Георгиевну в столовой.

Даша осторожно взяла высохший лубок за уголки и мы вдвоём направились по коридору.

Дмитрий Александрович сидел во главе стола, при параде – мундир застёгнут на все пуговицы, волосы причёсаны. Вид у него был немного напряжённый, будто он и сам не до конца понимал, зачем затеял этот семейный завтрак.

– Доброе утро, – кивнул он нам, жестом приглашая садиться.

– Доброе утро, папенька, – чинно ответила Даша, но в её голосе дрожал едва сдерживаемый восторг. – У меня для вас подарок. Позвольте показать?

Глава 20

Строганов удивлённо перевёл взгляд на меня, стоящую за спиной Даши, и я энергично закивала, прижав к губам указательный палец.

Пускай девочка справится сама. В конце-концов, это её папенька.

– Да, – ответил Дмитрий, выдержав небольшую паузу. – Конечно, Дарья.

Девочка торопливо шагнула вперёд и протянула ему нарисованный лубок. Лист бумаги с тихим шелестом подрагивал в её руках.

“Скажи, что тебе нравится, – мысленно взмолилась я, убрав руки за спину и сжимая пальцы в кулаки. Кажется, я заразилась волнением от Даши. – Похвали её, пожалуйста. Скажи хоть что-нибудь”.

– Вам нравится, папенька? – голос Даши звенел, как натянутая струна.

Тишина затянулась, и мне показалось, что прошла уже вечность, а Строганов молчал. Пристально всматривался в каждую чёрточку рисунка, будто искал недочёты.

“Ну же, Дмитрий Александрович, – повторяла про себя как заведённая. – Не испорти этот момент, пожалуйста!”

Наконец, Строганов медленно поднял глаза на Дашу.

И… улыбнулся!

Я едва сдержалась, чтобы не выкрикнуть: “Ура!”

Умеет же он качественно трепать нервы!

Но удивительно, как улыбка преобразила его лицо! Мигом смыла следы усталости, и он тут же помолодел!

Я удивлённо хлопала глазами, беззастенчиво рассматривая Строганова, и видела в нём того человека, каким он был, наверное, до потери жены. До бесконечных расследований, километров вымотанных нервов и сотен бессонных ночей.

– Очень красиво, Дарья, – он с одобрением кивнул девочке. – Я возьму к себе в кабинет.

Даша часто-часто закивала, точно боялась, что папенька передумает. А Строганов бережно положил лубок на край стола справа от себя.

Весь завтрак она старалась вести себя как шёлковая! Сидела смирно, не капризничала, то и дело поглядывала на отца, а потом довольно косилась на меня.

– Папенька, это была идея Ольги Георгиевны, – не выдержала она наконец. – Нарисовать вам в подарок лубок.

Я с улыбкой добавила:

– Идея моя, а исполнение полностью Дашино.

Дмитрий посмотрел на меня с одобрением в глазах, и от этого взгляда под сердцем разлилось странное тепло.

– Вы, Ольга Георгиевна, удивительная особа, – произнёс он, почти бесшумно размешивая ложечкой мёд в чашке с чаем. В его ловких пальцах она не стучала о фарфоровые бока. – Всё-таки я в вас не ошибся.

– Приму это как комплимент, ваше превосходительство, – я склонила голову, пряча довольную улыбку.

Надеюсь, Дмитрий быстро забудет мой словесный прокол с бараном. Блин, как вспомню – до сих пор стыдно!

– Если у вас есть какие-либо вопросы или просьбы, прошу сообщить об этом сейчас, – продолжил он, сделав маленький глоток из чашки. – В губернаторском доме сегодня бал, и я вернусь поздно.

Я невольно представила в фантазиях большой губернаторский дом – прежняя Оля никогда не была на балах. Наверное, там высокие свечи в канделябрах, шелест шёлковых платьев, запах духов и цветов.

“Интересно, Дмитрий Александрович танцует? – мелькнула шальная мысль. – Или будет общаться исключительно по делам?”

Не ведая, что творится в моих мыслях, Строганов продолжил:

– И я прошу вас подумать об учебной программе. Возможно ли включить в неё уроки рисования для Даши? Если есть на примете достойный учитель рисования – я прислушаюсь к вашим рекомендациям.

– Уроки рисования? – Даша едва не подскочила на стуле.

Я едва заметно коснулась её локтя, призывая к спокойствию:

– Да, конечно. У Дарьи Дмитриевны явный талант.

– Это в маменьку! – бесхитростно выпалила девочка. – Маменька живёт во мне! Так Ольга Георгиевна сказала.

Дмитрий замер.

В столовой повисла напряжённая тишина, будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем. Улыбка сползла с мужественного лица, глаза потухли, и он снова стал тем ледяным сухарём, которого я встретила в первый раз.

Даша, почувствовав неладное, притихла и уставилась в тарелку. Остаток завтрака прошёл в полной тишине, нарушаемой только стуком ложек и шорохом салфеток.

Мне было невыносимо жаль их обоих, но что я могла сказать? Только время способно излечить сердце от потери близкого человека. И то, не всегда.

День тянулся медленно. Мы занимались, играли, читали, но Даша была непривычно тихой. Она отвечала на вопросы, выполняла задания, но в её глазах застыл вопрос, который она не решалась задать.

Только вечером, когда я укладывала её спать, девочка вдруг прижалась ко мне и прошептала:

– Ольга Георгиевна... кажется, папенька до сих пор скучает по маменьке.

Я погладила её по шёлковым волосам, чувствуя, как под пальцами струятся мягкие пряди.

– Скучает, Дашенька. Это бывает, когда теряешь близкого человека.

– А вы скучаете по кому-нибудь? – тихо спросила она.

Я замерла на миг, пытаясь сама в себе разобраться.

Безрезультатно.

– Скучаю, – слегка покривила душой, думая о тех, кого никогда не знала. – Но главное, что у папеньки есть ты. Даша, ты самое большое сокровище папеньки. Даже если он не всегда это показывает.

Даша задумалась, потом кивнула и закрыла глаза.

– Расскажешь сказку? – пробормотала она, а через несколько минут уснула под мой неспешный рассказ.

Поправив одеяло, я вернулась к себе и, умывшись, погасила лампу. В темноте перед глазами всё ещё стояла улыбка Строганова – такая открытая и искренняя, какой она, наверное, была до всех потерь. И я невольно улыбалась ему в ответ.

“Я обязательно сделаю всё, чтобы они сблизились с Дашей, – подумала, натягивая одеяло до подбородка. – Чтобы он так чаще улыбался.”

В доме постепенно стихало. За окном раздавались редкие выкрики припозднившихся гуляк – масленица всё ещё гуляла. Где-то вдалеке залаяла собака.

Я уже проваливалась в сон, когда что-то заставило меня очнуться.

Сначала я не поняла, что именно. Будто слух уловил нечто неправильное. То, чего не должно быть.

Осторожно привстав на локтях, я прислушалась. В доме было тихо, и я уже решила, что мне послышалось, как вдруг раздался тихий скрип половиц.

Затем возня и сдавленный, короткий писк.

Дашин!

Сердце ухнуло в пятки, перестало биться, а потом заколотилось с такой силой, что, казалось, рёбра затрещат!

Я вскочила с кровати, не чувствуя холода, и до конца не осознавая что делать. Взгляд метнулся по тёмной комнатушке, рука сама схватила со стола тяжёлую книгу в кожаном переплёте. Стиснула её так, что костяшки заломило и выбралась на цыпочках в коридор.

Пол под ногами был ледяным, но я не чувствовала холода. В ушах шумела кровь, и я испуганно прижала ладонь ко рту, увидев, что дверь в Дашину спальню была открыта.

Так, нельзя бояться! Надо действовать!

Сделав глубокий вдох, я бесшумно переступила порог и обмерла.

Свет уличного фонаря выхватил из темноты большой, чёрный силуэт, склонившийся над Дашей.