Гусары нечисти не боятся
Глава 1
Галина Романова
ГУСАРЫ НЕЧИСТИ НЕ БОЯТСЯ.
ПРОЛОГ.
В изголовье кровати горела свечка, и ее колеблющийся дрожащий огонек бросал на стены детской комнаты причудливые тени. Натянув одеяло до подбородка, семилетний мальчик, затаив дыхание, слушал голос няни. Склонившись над чулком, та тихим шепотом рассказывала сказку.
- … И чуть только что коснулась ведьма частым гребешком волос красавицы, как и упала та на пол и заснула мертвым сном. Подхватилась ведьма, сняла с ее пальца драгоценное колечко, да прочь и кинулась… Долго ли, коротко ли, а приезжают с охоты братья ее названные. Зовут сестру – та не отзывается, навстречу из терема к ним не спешит. И пес дворовый хвостом не виляет – забился в конуру, скулит, плачет. Взошли они в терем – а она на полу лежит, глаза закрыты, дыхания нет. Стали они ее будить-тормошить, звать-окликать, а все без толку – не просыпается красавица. Тогда говорит старший брат: «Давайте-ка, братовья, поглядим, авось есть на ней вещица какая, которой прежде не было!» Стали они ее раздевать-осматривать. Всю, как есть, до ниточки раздели – даже серьги из ушей вынули, а нет, не просыпается красавица. А в косе-то гребешок чародейный посмотреть не догадались… Решили: «Померла сестрица наша названная! Не уберегли ее! Надо нам ее похоронить!»
- Как – померла? – вскрикнул мальчик, невольно вытягивая шею. – Ты же говорила, что она уснула!
- Уснула, Николай Валерианыч, как есть уснула, - с готовностью подтвердила нянька. – Только сон то был не простой, а смертный.
- А чем он от обычного отличается? – мальчик даже приподнялся на локте.
- Ну, как же, - нянька отложила спицы, - чем? Вот обычно по ночам ты, Николай Валерианыч, в постельке своей спишь, крепко-крепко, и снятся тебе сны веселые, ангелы тебя тешат, развлекают. А как стану я тебя или маменька будить, так глазки свои откроешь, проснешься, а сон прочь отлетит. А когда смертным сном засыпает человек, тут все по-другому. Ангелы к нему не прилетают, снов сладких не навевают. Лежит он себе с закрытыми глазами, ни рукой, ни ногой, шевельнуть не может. Хоть иголками коли, хоть над ухом криком кричи – не пробудится. Тело его холодным да твердым делается, как у покойника, - няня торопливо перекрестилась, - А сам-от такой человек все-все слышит. И как зовут его по имени, и как тормошат-будят, и как плачут – мол, помер сокол наш ясный! – и как отпевают, и как в гроб кладут и в землю зарывают…
- Это что? – мальчик сел на кровати. – Мертвые все слышат? И дедушка…
Вспомнилось прошлогоднее печальное событие, как отходил в мир иной его дед по отцу, старый генерал-аншеф Николай Ардалионыч Иваницкий, воевавший еще с Салтыковым при Кунерсдорфе. Дед умирал долго, все хрипел и задыхался, время от времени принимаясь бредить и командовать атакой. Когда он наконец затих, маленький Николай не сразу понял, что произошло. Он помнил, как запричитала бабушка, как заплакали дворовые бабы, как потом хриплым басом тянул заупокойную молитву поп. А дед лежал в гробу странно посвежевший, бледный до желтизны, вытянутый, с орденами и этой странной бумажкой на лбу. Еще никогда до того дня не видевший покойников, Николай все порывался убрать ее с дедова лба – она сползала, закрывая его брови и впалые веки. Мать сделала ему тогда замечание и с рук на руки отдала няньке Татьяне, чтоб та увела мальчика подальше. И Николай смотрел издалека, недоумевая, почему дед не встает, почему лежит неподвижно – он не выглядел покойником. Он выглядел… уснувшим. Да, уснувшим. И мальчик сейчас ясно вспомнил все обстоятельства похорон, отпевания, церемонии на кладбище…
Неужели дед тоже просто уснул смертным сном, просто-напросто утомившись задыхаться и кашлять? И он тоже, лежа в гробу, все-все слышал? И как его отпевают, и как заколачивают крышку, и как на гроб летят комья земли? Что он чувствовал тогда?
- И-и, Николай Валерианыч, пустое все думаешь, - нянька уложила его в постель, подоткнула одеяло. – Ложись-ка спи. Да сказку-то досказать?
И, не дожидаючи, ответа мальчика, заговорила снова:
- Вот обмыли братья сестру названную, нарядили в платье шелковое, на шею повесили бусы жемчужные, на волосы накинули фату узорчатую, положили во гроб хрустальный. Лежала она во гробе – ну как живая! И уста мягкие, и ланиты румяные – только что не дышит. Только жалко им было зарывать в землю такую красоту несказанную. Поставили они его посреди горницы, а сами в круг встали и говорят: «Берегли мы сестру названную в жизни ее для друга милого, да не уберегли от смерти безвременной! Не станет нам жизни после такого бесчестья! Убьем же себя, братья, а жить без любимой сестры не станем!» Вот обнялись богатыри, поцеловались друг с дружкой, навострили мечи булатные, да мечами себя пронзили в самое сердце. Упали вокруг гроба мертвыми.
- Как – мертвыми? – опять перебил мальчик.
- А вот так. Насмерть себя убили. А вокруг их терема в тот же миг вырос лет густой, тернии колючие, дубы столетние. Сомкнулись они вокруг терема, и не стало пути туда ни пешему, ни конному. Ни зверь мимо не прорыскивал, ни птица не пролетывала. Лишь дождик мочил частый, да солнышко порой светило. И минуло тому не много, не мало, а ровно сто лет.
- Сто? – ахнул мальчик.
- Сто, милый, сто! Да ляжете вы или нет, Николай Валерианыч? Ведь время-то позднее. Я так сказки никогда не окончу, а назавтра вставать раным-ранешенько… Ох, и куда господа-то запропастились?
Нянька отвернулась к двери. Граф Валериан Иваницкий с супругой были на балу, оставив младшего сына на попечении няни. Старший, коему днями миновало двенадцать лет, уже несколько месяцев как состоял в пажеском корпусе при императорской фамилии.
Словно подтверждая опасения няньки, где-то в глубине большого особняка часы стали бить. Два глухих удара прозвучали в тишине, и почти сразу вдалеке послышался легкий шум.
- Чего там? – встрепенулась нянька. – Никак, господа приехали? Вы спите, батюшка, спите! Я сейчас!
Нянька вскочила и метнулась к дверям, не забыв прихватить свечу.
Оставшись один в темноте, Николенька улегся, натянул до подбородка одеяло. Он был немного разочарован тем, что не удалось дослушать сказки, и размышлял над нею. Спящая красавица в хрустальном гробу в пустом доме, окруженном непроходимым лесом. Вокруг ее гроба – тела умерших богатырей. Никого рядом – ни зверя, ни человека.
Где-то в глубине дома, за стенами и дверями, кипела жизнь – слышались голоса, ходили люди, шуршали накрахмаленные юбки. И только тут, в темной комнате, царило безмолвие и мрак. Николенька был совсем один, смотрел в темноту распахнутыми до рези глазами. Он был один. Совсем один как…
Как в могиле.
Мальчик зажмурился, затаился под одеялом. Воображение вмиг нарисовало ему картину – он лежит в тесном гробу, над ним раздаются голоса родных. Вот что-то сказала маменька… ей ответит отец… послышался чей-то незнакомый голос… шаги… стук… Что это стучит? Хлопают дверцы шкафов или стучит о крышку гроба земля? Неужели он, когда умрет, тоже будет лежать вот так, в темноте, под забитой наглухо крышкой и слушать, как его закапывают живым? Как дедушка… как…
- Нее-е-ет!
Вскочив на постели, мальчик завопил во все горло. Сдавленный крик перешел в отчаянный визг, и он еще кричал, когда затопали ноги, распахнулись двери, и в комнату ворвались люди.
- Ох, ты, миленький!
Нянька кинулась утешать и обнимать орущего во все горло Николеньку, обнимая, гладя по голове и удерживая, пока графиня Иваницкая, наполовину раздетая, в наброшенном наспех пеньюаре с наполовину распущенной прической, застыла в дверях детской.
- Что случилось?
- Маменька! – узнав ее, Николенька протянул руки, вырываясь от няньки. – Маменька, я не хочу умирать!
- Что? – графиня сделала шаг. – Как – умирать? Ты разве болен? Ты здоров. Он здоров? – грозно сдвинув брови, она посмотрела на няньку. – Почему мне не сказали? Татьяна!
- Да господь с вами, матушка Наталья Александровна! - всплеснула руками та. – Здоров батюшка Николай Валерианыч. Сон, небось, дурной привиделся! Вот я сейчас его от сглазу умою…
Она сделала попытку облизать мальчику лицо, но тот вывернулся из ее рук.
- Это был не сон!
- А что же тогда?
- Ну, ты помнишь, Татьяна, ты мне сказку сказывала… про мертвую…
- Что? – воскликнула графиня. – Какую еще сказку?
- Да обычную, Наталья Александровна, - ответила няня. – Про красавицу спящую…
- Про мертвую, - поправил мальчик. – Как она в гробу лежала, а вокруг нее – мертвые богатыри…
- Мертвые? – выдохнула графиня. – В гробу? Это что же за сказки такие, от которых мой сын кричит по ночам?
- Ну, просто сказки, - смешалась нянька.
- Я не желаю, чтобы мой сын впредь слушал такие сказки! – отчеканила его мать. – И, коли уж на то пошло, чтобы вообще сказок не было слышно в этом доме. Никогда!
Наутро Татьяны и след простыл. Николенька, привыкший, что мать часто сердится, кричит на дворню, топает ногами и порой бьет нерадивых служанок по щекам, сперва не поверил, что няньку отправили в деревню. И лишь когда к вечеру отец представил ему нового гувернера, седого, сухого, как старая палка, галла, понял.
ГЛАВА 1.
Наглухо закрытая карета катила по улицам ночного города. Копыта коней гулко цокали по брусчатке. Лошади двигались таким ровным шагом, что будочник на углу Конюшенной и Почтовой даже перекрестился. Ему почудилось нечто жуткое в этом мерном неестественно глухом цокоте. Все четыре лошади делали шаги синхронно, двигаясь, как единое целое, с размеренностью механизма. Он забился в свою будку, покрепче стиснув алебарду и пытаясь прочесть молитву непослушными губами. В то время как карета – «бух-бух-бух-бух» - прогрохотала мимо и скрылась в переулке.
Здесь цокот копыт стал мягче, глуше – в переулке они стучали по земле, мягкой после недавнего дождя.
Переулок был тесным и темным. Дома в нем – большей частью деревянные, в два-три этажа – стояли так тесно, что между ними не прошмыгнула бы и крыса. Некоторые отступали на пару аршин, отгородившись небольшим палисадником. Другие выступали вперед, выпирая навстречу прохожим деревянным крыльцом.
Карета – на месте кучера сидел некто в черном плаще, сливавшийся с темнотой – проехала почти весь переулок и остановилась. Кучер проворно соскользнул с козел, обнаруживая живость юноши или обезьяны, распахнул дверцу.
Женщина, закутанная в темный плащ, с вуалью на лице, вышла, не заметив услужливо протянутой руки. Не глядя по сторонам, она поднялась на крыльцо, до которого ей надо было сделать всего один шаг – так близко остановилась карета.
Дом казался погруженным во мрак, безжизненным, давно покинутым, но едва женская ножка коснулась ступеней крыльца, навстречу гостье распахнулась дверь. На пороге возникла подтянутая фигура со свечой в руке.
- Баронесса?
- Тише, - шепнула женщина, так легко и быстро просачиваясь в переднюю, словно перед нею был бестелесный призрак. – И у стен есть уши!
Дверь бесшумно закрылась за ее спиной. Кучер также проворно вскочил на козлы, и карета двинулась в места той же мерной поступью. Проехала дальше весь переулок до конца и растаяла в ночном городе.
В тесной передней, где пахло старым деревом, мышами, сушеными травами и кладовкой, было не развернуться. Но мужчина со свечой ухитрился каким-то образом обойти гостью, оказавшись прямо перед нею. Свеча озарила его худое землисто-бледное лицо – лицо человека, который почти никогда не выходит на свежий воздух и даже, кажется, забыл, какое сейчас время года.
- Вы? – он пристально всмотрелся в лицо приезжей, силясь разглядеть его черты в полумраке, разгоняемом единственной свечой.
- Не ждали? – женщина улыбнулась под вуалью. Она была такой густой, да еще и сложенной вдвое, что виднелся только округлый подбородок и темный маленький рот.
- Что вы, баронесса! Ждали! Как же можно?
- То-то же!
Она ловко подобрала платье и, обогнув мужчину, стала быстро подниматься по крутой расшатанной лестнице. В половицах зияли щели, доски были давно некрашены, перила нуждались в починке, но под легкими шагами баронессы они лишь изредка осторожно поскрипывали.
Мужчина поднимался по пятам, но на верхней площадке он опять обогнал женщину, распахнув двери.
Просторная гостиная была погружена во мрак, и свеча, которую поставили на стол, только подчеркнула темноту. Предметы обстановки выступали из мрака расплывчатыми тенями – шкаф, каминная труба, с помощью которой отапливали верхний этаж, кресла, диван, стол, две ведущие в глубину двери. На стенах не было ни одного портрета.
- Итак, - баронесса огляделась по сторонам. Темнота была ей явно нипочем. – Я вас слушаю… брат.
Улыбка на миг искривила сухие губы мужчины.
- Вы торопитесь… сестра, - ответил он. – Всему свое время. Как вы доехали? Надеюсь, путешествие было приятным?
- Нет, крайне неприятным, - отрезала гостья. – Я ужасно устала, хочу спать, и мне хочется поскорее приступить к делу. Он здесь?
- Экая вы прыткая, - покачал головой мужчина. – Вы забываетесь…
- Нет, это вы забываетесь, брат! – тихо воскликнула женщина. – Если бы я не была вам нужна…
- Да, если бы вы не были мне… {нам,} - вздохнул он, - нужны, поверьте, все бы прекрасно обошлись своими силами.
Женщина усмехнулась. Ну, конечно, ее власть и сила были притчей во языцех. И она много сил положила на поддержание своей репутации.
- Итак, - повторила она, - к делу. Зачем я вам понадобилась?
- Мы нашли камень.
Сказано это было таким тоном, что все вопросы отпали сами собой. В комнате повисло недолгое молчание.
- Понятно, - негромко произнесла баронесса. - Значит, он здесь? В таком случае поздравляю, - ее красивые губы сложились в усмешку, которую можно было бы счесть и любезной, и насмешливой. – Это большая удача… и честь.
- Да. Он в городе, - кивнул мужчина, никак не показав, что его задела насмешка в голосе собеседницы. – Пока в городе, и надо успеть перехватить его до того, как он опять от нас ускользнет.
- Вам известно, у кого он?
- Да. Мы выяснили все, кроме одного – как к нему подобраться.
- Его, конечно, охраняют, - это был не вопрос, баронесса просто размышляла вслух.
- Да. И эта охрана…
Мужчина замялся, и женщина подсказала ответ:
- Из {этих? }
- Да. Сами понимаете, баронесса, при таком раскладе все наши попытки были обречены на провал. И вся надежда действительно только на вас!
- Вернее, на мои силы, - кивнула та.
Она торжествовала. В среде тех, кто звал друг друга братьями и сестрами, про нее действительно рассказывали многое. Кое-что молва преувеличивала, но большинство историй и слухов были правдивы. Ложь не ценилась. Одно слово заведомой лжи - и все пропало.
- Да, - кивнул мужчина. – Если бы не ваши силы…
Баронесса ответила ему улыбкой. Пусть не она, не ее «семья» нашла этот Ключ, но добудет его именно она – к вящей славе {собственной} «семьи». И, как ни крути, славой и влиянием в результате кое-кому придется поделиться.
- Я готова приступить к работе, - просто сказала она. – Надеюсь, все подготовлено к моему появлению.
- О, да! – кивнул мужчина и посмотрел куда-то в сторону.
Женщина проследила за ним взглядом и с запозданием и легкой досадой заметила, что в комнате они не одни. И как она не заметила эту фигуру, притаившуюся на краешке дивана? Может быть, сыграла роль ее полная неподвижность и сумрак?
Фигура шевельнулась, вставая и подходя к свету. Женщина. Вернее, еще молодая девушка.
- Позвольте представить вам, баронесса, - вашу компаньонку. Сестру Аглаю. Аглая, это баронесса фон Крик.
Обе женщины посмотрели друг на друга. Баронессе удалось скрыть досаду при виде компаньонки. Описать внешность стоявшей напротив нее девушки можно было двумя словами - «серая мышка». В том, что она была миловидна, скорее, была повинна молодость и свежесть ее лица, но отнюдь не природные данные. В свете мимо таких неприметных девиц все проходят мимо, и даже когда отчаявшиеся пристроить дочерей мамаши чуть ли не под ноги бросаются проходящим мимо женихам, те только скользят по невзрачным лицам девушек усталым взглядом – и мигом забывают, не находя ничего не только привлекательного, но и даже отталкивающего. Некрасивую девушку порой жалеют – надо же, мол, как жестока природа! – а такую неприметную просто не видят. Таким уготована участь старых дев, а если они и становятся чьими-то женами, то не сами по себе, а как довесок к приданому.
- Что это значит? – баронесса обернулась на мужчину. – Я не говорила, что мне нужна горничная!
- Это значит, что вам не стоит показываться в обществе в одиночестве, - пропустив последние слова мимо ушей, ответил мужчина. - Вас должен сопровождать кто-то… или же вы должны кого-то сопровождать. Например, свою племянницу. Или сироту, вверенную вам опекунским советом. Или свою воспитанницу. Или… помощницу!
Аглая вспыхнула при этих словах, и баронесса все поняла. Ну, конечно! Она здесь чужая. В ее услугах нуждаются, но при этом за нею будут присматривать, чтобы она не скрылась с Ключом в руках. И эта неприметная серая мышка наверняка не так проста, как хочет показаться.
- Хорошо, - кивнула гостья. – Пусть следует за мной.
На лице Аглаи не дрогнул ни единый мускул. Либо эта серая мышка действительно только компаньонка, либо умеет отлично владеть собой. Как бы узнать наверняка?
- Значит, вы даете согласие? – мужчина взял со стола свечу.
- Конечно, раз я здесь!
- Тогда прошу. Особняк вас ждет.
Отворив боковую дверь, мужчина вышел из комнаты, жестом приглашая обеих женщин следовать за собой. Баронесса шла впереди с высоко поднятой головой, Аглая семенила сзади, сложив руки на груди со смиренным видом монашки. То ли она настолько хорошо вжилась в роль, то ли была такова от природы.
Миновав еще две просторные темные комнаты, хозяин дома и его гостьи спустились на первый этаж по другой лестнице. Дом был намного больше на вид, чем казался – его противоположная сторона выходила в соседний переулок, где у крыльца, точной копии первого, стояла другая карета. Только тут Аглая проскользнула вперед, чтобы помочь баронессе залезть в карету. Потом она устроилась на другом сидении сама, кучер хлестнул лошадей, и те, звонко цокая копытами, повезли карету прочь.
- Тетенька! Тетенька Серафима приехали!
Дом мигом ожил. Все встрепенулось, взволновалось, словно ото сна, забегали, засуетились, путаясь и торопясь, хотя о визите было известно заранее и к нему готовились.
- Софья! Тетенька Серафима Евстафьевна приехала! Скорее!
Встрепенувшись, Софья без сил опустилась на стул, уронив руки на колени. Сердце ее испуганно забилось, голова закружилась. Приезд тетушки всегда являлся для нее неожиданностью.
- Софья! – в дверь заглянула сестра. – Да скорее же! Ты что, не готова до сих пор?
- Иди, - прошептала девушка, не слыша своего голоса. – Я сейчас!
Голова сестры исчезла, но не успела Софья перевести дух и порадоваться, что хоть на несколько минут оттянула неизбежную встречу, как дверь отворилась снова:
- Ну, ты чего?
- Иди, я потом…
Сестра скрылась. Софья с трепетом оглядела свою комнату – вернее, комнату, которую она делила пополам со своей второй сестрой, Марией. Она дрожала, как загнанное в ловушку животное. Хотелось бежать, прятаться. Приезд тетеньки всегда нагонял на нее такой страх, что немели руки, и кружилась голова. А однажды, когда была маленькой, она упала при виде родственницы в обморок.
Опять хлопнула дверь. Мария!
- Маменька за тобой послала, - прошипела она. – Ты скоро спустишься?
- Я… не готова, - пролепетала Софья, чувствуя, что как никогда близка к обмороку.
- Глупости какие!
Сестра ворвалась в комнату, дернула Софью за руку, заставляя встать, захлопотала, поворачивая то одним боком, то другим.
- Все хорошо, выглядишь прекрасно, - оценила она. – Идем же!
Сопротивляться было бесполезно. Мария крепко схватила ее за руку, потащила за собой. Софья спешила на подгибающихся ногах, другой рукой хватаясь за стены и перила лестницы.
В гостиной внизу собралось все общество – отец, маменька, старшие сестры, две старухи-приживалки и сама гостья. Когда девушки переступили порог, все обернулись в их сторону.
- А вот и моя красавица, - пропела тетушка Серафима с улыбкой, раскрывая объятия. – Подойди ко мне, моя милая! Поцелуй!
- Иди, иди, Софьюшка, - проговорил отец, улыбаясь вымученной усталой улыбкой.
Все кругом улыбались, а Софье казалось, что она сейчас упадет. У нее кружилась голова, обитые желтым в мелкий цветочек штофом стены кружились, лица расплывались, голоса звучали, как в соборе, гулко. Сестра Мария крепко стиснула напоследок ее руку прежде, чем отпустить, и девушка сделала осторожный шажок.
- Здравствуйте, тетенька, - шевельнулись ее губы.
- Здравствуй, милая! – тетушка поймала ее в раскинутые объятия, как паук муху, притянула к себе, звонко расцеловала в обе щеки, не обращая внимания на то, что племянница была близка к обмороку. Потом, как ни в чем не бывало, взяла за руки, чуть отстранила: - Дай-ка я посмотрю на тебя! Ах, казалось, всего три месяца не видались, а как будто три года миновало! Совсем переменилась! И не узнать! На твои именины мы встречались, так, что ли?
- Так, тетенька, - прошептала девушка.
- Ах, молодость, молодость! Ну, садись подле меня.
Отпустив одну руку племянницы, она похлопала другой по широкому дивану, на котором сидела в полном одиночестве. Софья без сил опустилась рядом, чувствуя себя жертвой, ведомой на заклание. Остальные – отец, мать, старшие сестры, - расположились на креслах, стульях, втором диванчике. И все не сводили глаз с этой пары, посматривая на тетушку и племянницу с завистью, надеждой, почтением, смущением, скрытой гордостью, облегчением…
А тетя рассматривала племянницу, надежно удерживая ее руку в своей. Софья чувствовала на себе ее испытующий цепкий взгляд – словно холодные пальцы ощупывали лицо.
- Ну, рассказывай, как живешь?
Софья опустила голову. Она не могла заставить себя не то, что говорить – даже смотреть на тетушку.
- Хорошо, - прошептала она.
- В церковь-то ходишь?
- Хожу…
- Отца-мать почитаешь?
Девушка, смущенная этим допросом, подняла глаза на родителей. Князь сидел спокойный, сосредоточенный, а княгиня исподтишка хмурила брови и кивала ей головой.
- Да, - тихо сказала Софья.
- Это хорошо. Чижик, что я подарила тебе на именины, жив еще?
- Жив ваш чижик, тетушка, живехонек! – не удержалась Мария. – Так сладко песни поет – прямо заслушаться можно. Клетка у него на окошке стоит. Как солнышко заглянет – так он и начинает петь-заливаться! Прямо душа радуется! – она сложила руки на груди, улыбаясь. Софья не проронила ни слова.
- Я рада. Птиц, стало быть, любишь? – непонятно, к кому обратилась тетушка.
- Люблю… Ой, как люблю, тетя! Век бы слушала! – воодушевилась Мария. Мать тихо погрозила ей пальцем – мол, не встревай.
Тетушка Серафима не обратила на старшую племянницу внимания. Она продолжала рассматривать младшую.
- Платье на тебе какое… Белое. Обновка?
- Да, Серафима Евстафьевна, - откликнулась княгиня. – На той неделе справили.
- А что же тот голубой шелк, который я присылала? Из него шили что-нибудь или нет?
Тетушка впрямь присылала девушке подарки – то ленты, то отрез платья, то кружева, то нитки для вышивания, то красивые безделушки. Она буквально заваливала Софью подарками, оделяя остальных ее сестер от случая к случаю – на именины или по большим праздникам. В то время как для младшей чуть ли не раз в неделю доставляли то сверток, то картонку.
- Пошили, тетушка, как не пошить! – ревниво откликнулась княжна Евгения. – Только к глазам нашей Сонечки этот цвет не пошел. Этот оттенок темноволосым хорош, а Софья наша русая. Ей бы топазовое или розовое больше пошло.
Евгения сама была темноволоса, и голубой шелк понравился ей самой.
- Значит, не подошло тебе голубое-то? – тетушка обратила на девушку взгляд. Та тихо покачала головой.
- Ну, добро. Я розовое пришлю.
- И топазовое, тетенька! – всплеснула руками Мария. – Я страсть, как хочу топазовое! Можно два платья пошить – одно мне, другое Сонечке. Мы и ростом, и фигурой, и волосами похожи. Будем меняться нарядами!
Мария и Софья впрямь походили друг на дружку так, что и слепому было ясно – девушки родные сестры. И даже в чертах лица было что-то общее – глаза, нос, разлет бровей. Разве что губы Марии были от природы ярче, да ресницы гуще. А может, так только казалось, ибо старшая из сестер вся была живой, подвижной. Глаза ее блестели, она казалась натянутой струной, что вот-вот зазвенит.
Тетушка Серафима скользнула взглядом по ее лицу и фигуре, а потом снова обратилась к Софье, неподвижно сидевшей рядом.
- Что-то ты бледна, моя милая, - произнесла она. – Молчишь и молчишь… Ты не заболела ли часом?
- Да здорова она, здорова, Серафима Евстафьевна! – торопливо откликнулась мать. – А что бледна, так это кожа у нее такая от природы, белая…
- Белая, нежная, - тетушка погладила руку племянницы. – Ох, в молодости и я была такая же белокожая да нежная. А сейчас вот…
- Вы и сейчас куда как хороши, сестрица, - поспешил вставить слово отец. – Годы над вами не властны!
- Льстец, - улыбнулась та, ища взглядом зеркало. – Сама свои лета знаю и молодым дорогу перебегать не намерена! Да и пожила я уже довольно, пора и честь знать!
Вдовствующей княгине Серафиме Лавровской было немногим более пятидесяти лет. Она успела трижды побывать замужем, все три раза овдовев меньше, чем через три года после свадьбы. Первый муж был намного старше ее, и все утверждали, что молодая супруга просто-напросто заездила старика. Второй, едва успев обвенчаться, умчался на войну, откуда ему не суждено было вернуться живым. Третий жестоко простудился на охоте и скончался на руках безутешной вдовы через несколько месяцев после свадьбы. Несмотря на это, многие охотники за приданым хотели бы видеть себя четвертым супругом «золотой вдовы», как звали ее за глаза.
Княгиня Лавровская все еще была красива. Крупная, статная, она немного располнела с возрастом, но округлившиеся слегка плечи, руки и чуть располневшая талия все еще привлекали любопытные взоры. Строгое лицо ее хранило остатки былой красоты – в темных бровях, прямом носе, осененных длинными ресницами глазах было что-то роковое. Она никак не выглядела на свои лета, тем более, что в ее темно-русых волосах, уложенных в строгую прическу, не было ни единой седой пряди. На нее до сих пор оборачивались мужчины, а женщины завидовали ее сохранности, распуская слухи о том, что за всей этой красотой стоит, не иначе, какая-то темная сила. Но с некоторых пор княгиня Лавровская раз и навсегда дала от ворот поворот всем искателям ее руки и даже удалилась от света. Точнее – вскоре после рождения своей седьмой по счету племянницы, Софьи Каротич. Собственно, вот уже десять лет, как княгиня Лавровская приезжала во Владимир единственно для того, чтобы навещать девушку, все остальное время разъезжая по своим поместьям.
Отец Софьи, князь Владимир Каротич, происходил из обедневшего княжеского рода, разорившегося еще полвека тому назад и с тех пор так и не сумевшего поправить своих дел. Тетушка Серафима приходилась Владимиру Аполлинарьевичу Каротичу сводной сестрой – его отец женился на вдове с маленькой девочкой от первого брака. Ее необычайная красота с юности привлекала к ней женихов. Кто только не сватался к подраставшей Фифи, и все были порядком удивлены, когда семнадцатилетняя девушка выскочила замуж за человека, который был на десять лет старше ее приемного отца. Ее вдовство принесло ей состояние, необходимое для того, чтобы как-то поправить пошатнувшееся положение семьи. А два последующих брака – тоже с людьми небедными – сделали тетушку Серафиму весьма богатой женщиной. Своих детей у нее не было – во всяком случае, живых. И других наследников, кроме племянниц, дочерей сводного брата, она тоже не имела.
Из семи княжон Каротич с родителями осталось только шестеро – старшую, Леокадию, в прошлом году выдали замуж. Остальные пока жили с родителями, дожидаясь женихов, достаточно богатых, чтобы не посмотреть на то, что у невесты приданое не слишком велико. Софья была самой младшей из сестер, ей шел восемнадцатый год, и все были порядком удивлены, когда тетушка Серафима вдруг объявила, что намерена сделать наследницей своего огромного состояния именно княжну Софью.
Новость облетела свет. Все, а больше сами родители, были удивлены таким странным выбором – ведь старшей из незамужних княжон вот-вот исполнится двадцать пять – но тетушка была непреклонна. Либо Софья, либо никто.
Самой Софье подобная милость не приносила радости. Она панически боялась тети, до дрожи, до обморока, до немоты. И сейчас сидела подле своей благодетельницы на диване, потупив глаза.
- Ах, какая красавица стала! Любо-дорого посмотреть! – говорила та. – Ты, небось, белилами-румянами такую красоту наводишь? Брось, не к лицу!
- Нет, тетенька, Софьюшка у нас такая от природы, - уточнила ее мать.
- Да и не умеет она, - вставила слово Мария. – Ни помадами, ни румянами, ни белилами мы не пользуемся. Да и для кого ей белиться-румяниться? Целыми днями только у окошка сидит, да на улицу глядит! Иной раз позовешь ее в сад гулять – не идет!
- Не ходишь в сад гулять? – обратилась тетушка к Софье. Девушка опустила глаза. – А почто так?
- Так, говорит, скучно! – вместо нее ответила Мария. – Ей все больше шить и вышивать…
- Хорошее дело.
- Может, принести покрывало, которое мы с нею вышиваем? – тут же подхватилась Мария. – Оно на раму натянуто, так я быстро обернусь.
- Софьюшка, ты хочешь этого? – обратилась тетя к племяннице.
Девушка опустила глаза, покраснела, что-то пролепетала одними губами.
- Не стоит, - отрезала гостья.
Мария надулась. Она была старше Софьи на год и два месяца. Через несколько дней ей исполнялось девятнадцать лет. Когда ей было пятнадцать, она на одном из балов влюбилась в гусара. Уже через несколько дней Мария все уши прожужжала родителям, что выходит за него замуж. Но гусар, лишь один раз приглашенный в дом князя Каротича, больше там не появлялся – видимо, слегка напуганный количеством старших сестер у своей «нареченной». Да и сами маменька с папенькой быстро объявили, что ей пока рано замуж – до тех пор, пока не будут пристроены старшие сестры. Однако, учитывая, как медленно продвигалось дело, ждать замужества Мария должна была лет до тридцати. Это ее злило, и она с особенным чувством посматривала и на скромницу и тихоню Софью, и на тетушку. Ну, почему она вздумала облагодетельствовать самую меньшую? Нет, чтобы наделить приданым всех племянниц? Пусть каждой достанется не так уж много, зато никому не будет обидно! Вон Евгения уже второй год в невестах! Скоро ее князь устанет ждать и сбежит к невесте с большим приданым! А Александрина, третья по счету сестра? Она не красавица и лишь деньги помогли бы ей устроиться в жизни. Но где их взять в таком количестве? Три года назад прокатившаяся по Русской империи война лишила семейство Каротич не только трети имения – сгорел городской дом со всем добром. И с тех пор полностью оправиться так и не удалось.
Вошла горничная, объявив, что самовар поспел. Все засуетились, придвигаясь ближе к столу.
К чаю подали калачи, пряники, конфеты, наливку.
- Прошу, сестрица, откушать, чем бог послал, - князь поднялся, протягивая гостье руку.
- Уж не взыщите, Серафима Евстафьевна, у нас все по-простому, - принялась оправдываться его жена. – Да день сегодня вроде как постный?
- Не стоит извиняться, матушка, - ответила та. – Нам хоть мясо, хоть рыба – за все спасибо! Софьюшка, будь добра, подай мне чашечку!
Она говорила ласковым тоном, но у ее племянницы так дрожали от волнения и страха руки, перед глазами все плыло, что она не смогла удержать чашки, и та чуть не упала. Мария, коршуном следившая за нею, еле успела подхватить.
- Что ж ты, Софьюшка, такая неловкая нынче? – покачала головой мать. – Да что с тобой?
- Уж не больна ли ты, сестрица? – Мария сама придвинула чашку тетушке. – Может, тебе подняться в комнаты и прилечь?
Софья вспыхнула, краснея до ушей, и опять что-то прошептала.
- Да что ты о сестре все хлопочешь? – сдвинула брови княгиня. – Сядь, не суетись!
- Да я, маменька, так уж Сонечку люблю! Беспокоюсь о ней, - не моргнув глазом, ответила Мария. – Неровен час, что приключится! Может, доктора позвать назавтра?
- Сама-то ты как себя чувствуешь? – обратился к младшей дочери князь.
Чувствуя себя в центре внимания, девушка только покачала головой, чувствуя, что к горлу подкатывает комок. Ей было страшно тетушки, ее властно сжимавшей ее запястье руки, ее голоса, ее взгляда, самого ее присутствия.
Наконец, тягостный для нее визит подошел к концу. Отведав чаю с калачами и пряниками, гостья выпила наливочки вместе с братом, еще немного поболтала и, пообещав прислать вскоре подарков, отбыла. Все семейство высыпало на крыльцо провожать тетушку. Мария даже сбежала по ступенькам – помочь ей забраться в возок. Евгения, помедлив, сделала то же самое, но расцеловаться на прощание княгиня Лавровская пожелала именно с Софьей, которая скромно стояла рядом с родителями.
В возке все пропахло какими-то травами и почему-то ладаном, хотя все знали, что Серафима Евстафьевна не особенно набожна, постов особенно не соблюдает и, кроме как по большим праздникам, в церковь не ходит. От резкого запаха у девушки опять закружилась голова. В глазах потемнело, ноги подкосились. Уже теряя сознание, она почувствовала, как руки тетки крепче сжимают ее плечи. Княгиня Лавровская потянула ее к себе в возок. Глаза ее как-то странно сверкнули. В них была… радость? Как никогда прежде, она напоминала старую толстую паучиху, которая была рада заполучить в свои когти новую жертву.
Страх придал девушке сил. Софья отчаянно рванулась, выпрямляясь и хватаясь за стоявшую рядом Марию, отшатнулась, мотая головой.
- Что ты, Софьюшка?
Она попятилась, что-то лепеча. «Ну, что ты? Что испугалась? Чего упрямишься? Иди, целуй тетку!» - хором говорили ей все. Вырвавшись из кольца родственников, девушка со всех ног бросилась в дом.
Как когда-то в детстве, она забилась в уголок в своей комнате, села в белом платье прямо на пол, обхватив колени руками и, уткнувшись в них носом, дала волю слезам.
Тут ее и нашла мать. Софья продолжала всхлипывать, когда княгиня Каротич ворвалась к ней и за локоть заставила дочь подняться.
- Ты что творишь, неблагодарная? – прошипела она в лицо девушке. – Что это за дерзости, скажи на милость? То сидишь, как истукан, слова не вымолвишь, то носишься, как угорелая? Ты в своем уме?
- Простите, маменька, - всхлипнула Софья. – Простите…
- Неблагодарная! Бессовестная! Бесчувственная! Серафима Евстафьевна тебе тетка! Она тебя, глупую, обогрела, милостями своими дарит, а ты… Другая бы в ноги ей кланялась, руки целовала!
- Простите, маменька…
- «Простите!» - передразнила та дочь. – Ты о нас подумала? О сестрах? Об отце? Ты знаешь, как она богата? А мы? Да если бы не она… Наше Марьино давно бы за торги продали, если бы не Серафима Евстафьевна! А чин твоему отцу кто помог выхлопотать? Тоже она! А дом этот кто помог заново отстроить? Все она! А ты…
- А что я?
- А ты ее не любишь! После всего, что она для нас сделала…
- Простите меня, маменька!
- Заладила, - рассердилась княгиня. – Ты свои выходки ребяческие брось! Мы не так богаты, чтобы от благодеяний отказываться. Вот что, - другим тоном продолжала она, - отец твой уже после того, как ты убежала, оскорбив тетушку, переговорил с нею. Она на тебя не сердится. Серафима Евстафьевна пробудет в столице до конца месяца, и еще будет приезжать к нам с визитами. И она хочет пригласить тебя…
- Нет! – вырвалось у Софьи. – Ни за что!
- Дура! – обругала мать дочь. – Слушай сначала! Она хочет пригласить тебя в свою ложу в театре. На «Снежную Крепость» Данилевича! Пришлет материи – розовой, как уговаривались – мы сошьем платье, и ты…
- Воля ваша, маменька, - Софья кинулась к ней, - но только не это! Умоляю вас! Не могу я!
- Да что ты? Впрямь больна?
- Нет, я здорова! Только прошу, не заставляйте меня никуда ездить с тетенькой! Погубит она меня!
Звонкая пощечина оборвала ее крик.
- Замолчи! – прошипела княгиня. – Замолчи немедленно, дрянь неблагодарная! Тетка тебя любит! Замуж тебя отдать хочет, а надо бы наследства лишить и в монастырь запереть! Ты поедешь с нею в театр. И точка!
Левая щека горела, как огнем. Прижав ладонь к лицу, Софья со страхом смотрела на мать. Та толкнула ее в сторону кровати.
- Сиди здесь. Ты наказана!
Дверь за княгиней захлопнулась. В замке щелкнул ключ.
Софья без сил опустилась на край постели, так и не отняв ладони от пылающей щеки. Мысли путались, от страха ее мутило. Девушка чувствовала себя в ловушке и не знала, что делать и как спастись. Разум подсказывал ей, что надо бороться, но чувства твердили иное. У нее не было сил, она не знала, что делать и на что решиться.
Несколько минут она сидела так, словно в оцепенении, как вдруг вздрогнула от легкого осторожного царапанья в дверь.
- Софья? – послышался торопливый шепот сестры Марии. – Софья, ты здесь?
Девушка вздохнула. А где же ей еще быть?
- Да.
- Ох, Соня, ну и ну! – фыркнула за дверью Мария. – И какая муха тебя укусила? Ты сама-то понимаешь, что натворила?
- Я ничего не делала, - пролепетала она в ответ на обвинения.
- То-то и оно, что ничего! – вздохнула Мария. – Эх, Сонька, ну и счастливая же ты! Такое богатство даром в руки идет! И чего такого тетка в тебе нашла? Чем ты ее приворожила?
- Ничем, уверяю тебя! – воскликнула в ответ Софья. – Я и не люблю ее совсем! Ну, почему она не может оставить меня в покое!
- Потому, что ты – дура! – отрезала сестра. – Верно говорят: «Дуракам – счастье!»
- Я не дура! – заспорила девушка. – Это ваша тетенька…
- Нет, ты точно не в себе! – заключила Мария, отходя от двери. – Сама не знаешь, что говоришь. Правильно маменька тебя наказала!
Оставшись одна, Софья всхлипнула. К уже почти прошедшей боли от пощечины добилась боль душевная. И почему ее никто не понимает?
Софья всегда слыла дикаркой – когда в семье столько дочерей, на младших, как правило, мало обращают внимания. Софья и Мария, погодки, вечно были предоставлены сами себе. И если Мария с детства научилась сама о себе заботиться, порой даже обедая и ужиная на кухне с прислугой, если гувернантка старших сестер завертится и забудет про младших, то Софья, наоборот, забытая, могла целыми днями сидеть и помалкивать, ничем о себе не напоминая. Она и в тот день тихо сидела в уголке в своей комнате, когда приехала тетушка Серафима. Пятерых племянниц выставили перед нею, умытых, наряженных, причесанных. Нашли бегавшую где-то Марию – и не сразу отыскали забившуюся в уголок Софью. Ее подхватили, бегом втащили в гостиную, толкнули к тетушке – и страх и был тем первым впечатлением, которое она испытала при виде благодетельницы. Та сидела в креслах, одетая строго, в черное платье старинного покроя, уже начавшая полнеть и стареть, но скрывавшая возраст под слоем белил и румян. Ее сонные глаза зажглись огнем, когда девочку поставили перед нею. Она подалась вперед, прошептала: «Ага! Вот оно!» - и протянула руку, чтобы схватить девочку. Софья испуганно попятилась, пряча руки за спину, но мать решительно толкнула ее вперед, и она влетела в руки тетушки. Та живо обняла ее, будто стараясь удержать от падения и приподнимая двумя пальцами подбородок, взглянула в глаза и холодно произнесла: «Хороша!»
С того дня тетушка навещала родственников два-три раза в год, иногда загащиваясь по нескольку дней. В это время она не отходила от Софьи, то и дело требовала девочку к себе, чтобы та сидела на скамеечке у ее ног и либо занималась рукоделием, либо читала что-то наизусть. От волнения у Софьи рвались и путались нитки при вышивании, она забывала стихи, путалась, если отвечала урок. Мать сердилась, в глаза называя несобранной и взбалмошной, а за глаза – позорищем.
В тетушке Софью пугало все: ее фигура, ее наряды – она всегда ходила в трауре – ее манеры, ее голос. Она сама не могла объяснить себе причину этого страха, и лишь потом, став старше, начала смутно догадываться.
Ее тетушка была {не такая, как все.} Как это объяснить, Софья не знала. Она просто чувствовала. И боялась именно этой странной приязни. Почему не такая, как все, тетушка выделила именно ее? Может быть потому, что она тоже не от мира сего? Чувствуя себя лишней, девушка замыкалась в себе еще больше.
Какое-то время ей удавалось спасаться от тетушки, но теперь, кажется, относительно спокойной жизни пришел конец. Серафима Евстафьевна почуяла жертву и теперь уже не выпустит ее из рук.
Глава 2
ГЛАВА 2.
Театр был полон. Хотя до начала спектакля оставалось добрых полчаса, в партере и ложах собиралась публика. Многие покамест прохаживались по фойе, присматриваясь к приезжающим и встречая приятелей. Другие уже прошли на свои места, где шумно и оживленно общались, заодно рассматривая сидящих в ложах дам. Каждая подвергалась осмотру, обсуждению, а порой и осуждению. Одни рассматривали собравшихся исподтишка, бросая быстрые косые взгляды и если и разговаривали, то лишь намеками. Другие таращились открыто, едва не показывая пальцем. Дамы не оставались в долгу. Они, прикрывшись веерами, шепотом обсуждали мужчин, высматривали знакомых, возобновляли старые знакомства и пытались завести новые. Над зрительным залом висел гул голосов. Говорили сразу обо всем – сплетничали о знакомых и незнакомых, пересказывали свежие анекдоты, перемывали косточки начальству, сыпали комплиментами дамам, обсуждали политику.
Много доставалось и самому театру, а пуще того – пьесе «Снежная крепость» и ее автору, восходящей звезде отечественной поэзии и драматургии, Аристарху Данилевичу. Он прославился еще во время недавно завершившейся кампании, как автор патриотических стихов, баллад и песен, которые исполнялись не только в войсках, но и в светских салонах. После победы Данилевич не бросил перо. Многочисленные эпиграммы, сонеты, оды появлялись одна за другой. Не так давно он дебютировал как драматург. Пьеса «Снежная Крепость» была второй крупной его вещью, поставленной императорским театром.
Наиболее шумная компания собралась в партере в первых рядах. Гусары, уланы, егеря – около дюжины молодых людей собрались вместе, смеялись, шутили, спорили, хлопая друг друга по плечам. В их кружке находился и сам Данилевич, в своем уланском мундире.
В этот-то кружок и пытался прорваться Николенька Иваницкий, едва сумел оторваться от маменьки и кузины, которых сопровождал в театр. В партере толкались, окликали знакомых, двигались во всех направлениях, так что молодому человеку пришлось здорово поработать локтями прежде, чем он сумел прорваться в кружок военных.
- Добрый вечер, господа! – воскликнул он. – Прошу извинить за опоздание!
- О, Николя! Симпатяжка Николя! Наконец-то! Какими судьбами? – приветствовали его со всех сторон.
Симпатяжкой Николеньку звали еще в училище, за внешность. Поначалу подросток, а после юноша обижался, даже с кулаками лез, а позже и на дуэли стрелялся. Впрочем, юность поручика Иваницкого пришлась на завершение войны и первые послевоенные годы, когда каждый офицер пользовался успехом у прекрасного пола. И прозвище «симпатяжка» было дано скорее из зависти к его победам над женским полом. А с течением времени, обвыкнув, Николенька легко отзывался на это прозвание.
Что правда – то правда, природа одарила Николая Иваницкого щедро. Темно-русые кудри, карие глаза, правильные черты лица. К тому же ямочка на подбородке. А уж ресницы… даже родная матушка говорила, что ее младший сын чересчур красив. Но устоять перед обаянием Николеньки – как звали его до сих пор домашние – не могла, прощала сыну многие слабости и капризы.
– Как вы здесь очутились? – обступили его приятели. - Прежде у вас не замечалось такой горячей любви к лицедейству!
- Я и сейчас не слишком все это люблю, - отмахнулся Николенька с важностью юноши, который пытается изобразить из себя мужчину. – Просто к нам приехала погостить кузина Зизи, и маменька решила, что ей стоит показать наш столичный театр.
- Вот как? – промолвил один из его приятелей. – А мы-то уже думали, что вы стали заядлым театралом!
- Нет, господа, - шутливо раскланялся Николенька, - оставьте это для дам! Это все не для меня! Это все моя маменька. Представляете, она просто жить не может без театра! Не пропускала ни одной премьеры, и даже если пьеса ей не понравится, непременно пойдет на нее второй, а то и третий раз – чтобы было, что ругать в кружке своих приятельниц.
- О да, злые языки способны на многое, - ответил автор пьесы. – Не так уж важно, провалом или триумфом окончилось первое представление – окончательный успех или неуспех всегда ждет любое творение искусства только в салонах наших дам. Критикам можно и не ходить по театрам – достаточно побывать в двух-трех гостиных и добросовестно записать, слово в слово, то, что там говорят!
- Браво, Данилевич! Лучше и не скажешь! – воскликнули два-три человека. – Давайте за это выпьем!
На свет появилось шампанское. Остальные зрители с некоторым неодобрением косились на молодых офицеров, но помешать никто не пытался. Во-первых, они все были военными, что как бы отделяло их ото всех прочих. А во-вторых, среди них был сам Данилевич.
- Кстати, - со смехом воскликнул Николенька, сделав добрый глоток, - Данилевич, представляете, моя маменька просила, чтобы я вас ей представил! Я – вас! Представил!
- А почему бы и нет? – ответил тот с улыбкой. – Где они, ваша маменька и кузина?
- Там!
Николенька указал на ложу бенуара, где уже устроились две дамы. Гусары и уланы раскланялись с родственницами своего друга и однополчанина, рассматривая их обеих.
- А твоя кузина, Николя, недурна, - промолвил один из них. – Она замужем?
- Пока нет. Вас познакомить?
- Почему бы и нет?
Втроем они направились к ложе бенуара.
- О, как я рада, господин Данилевич! – графиня Наталья Александровна улыбнулась. – Ваши сонеты поразительны! А эпиграммы! Зизи записывает их все до единой в свою книжечку, - она с ласковой улыбкой посмотрела на племянницу, которая сидела, красная от смущения. – Знаете, она была бы так рада, если бы вы записали ей в альбом одно-два ваши стихотворения, но – какая жалость! – оставила его дома.
- Действительно, жалость, - галантно раскланялся начинающий драматург. – Я всегда старался исполнять желания дам!
- Но, может быть, вы бы согласились как-нибудь отобедать у нас? – продолжала графиня. – Мы принимаем по средам.
- Почту за честь, сударыня, - ответил Данилевич.
Графиня Иваницкая просияла, бросая по сторонам гордые взгляды. С некоторых пор Данилевич был очень популярен. Его не просто приглашали – на него звали, как зовут на праздник или на угощение. Конечно, он являлся не один, а в компании трех-четырех приятелей, так что многие незамужние девушки и их матери собирались на такие вечера, как на смотрины.
- Смотри, Аристарх, - встретили его друзья, когда поэт отошел от ложи, возвращаясь в партер, - неровен час, окрутит тебя какая-нибудь красавица!
- Пусть стараются, – отмахнулся тот. – У меня уже есть возлюбленная, и другой мне не надо.
- Да? И как же ее зовут? – откликнулось несколько голосов.
- Свобода, - без тени улыбки ответил тот.
- О да! – подхватил Николенька. – Женщины – вздор! Сколько живу на свете, никогда не встречал такой, которая достойна была бы моей вечной любви! А по-иному влюбляться не стоит!
- Так вы женоненавистник? В ваши-то лета? Помилуйте, сколько вам? Двадцать… один?
- Скоро двадцать два! – вздернул подбородок Николенька. – И я готов держать пари, что здесь нет ни одной красавицы, в которую достойно влюбиться!
- Смотрите, не бросайте слов на ветер! – попробовали остановить его. – Тут нынче собрался едва ли не весь цвет!
Молодые офицеры стали оглядываться, высматривая женские лица.
Театр заполнялся с каждой минутой. Все меньше и меньше оставалось свободных мест, но некоторые ложи пока еще были пусты. Протрещал первый звонок. В фойе произошло движение – сразу несколько человек поспешили занять свои места.
Софья вздрогнула от этого неожиданного звука. Девушка пребывала в каком-то оцепенении, и звонок словно пробудил ее ото сна.
В театре она практически не бывала – отец только изредка вывозил мать и старших дочерей, да и то до войны, когда еще их состояние не было столь плачевным. И, несмотря на то, что ее обрядили в платье этого ужасного розового цвета, и то, что вывозила ее внушавшая ужас тетушка, Софья была очарована. Даже нет – она была словно парализована этим новым миром и на какое-то время даже примирилась с необходимостью быть рядом с княгиней Лавровской.
Тетушка помалкивала, за что племянница была ей даже благодарна – это избавляло ее от необходимости разговаривать, отвечая на вопросы и обмениваясь замечаниями о людях, которых она видела впервые в жизни.
А вот на них посматривали. Княгиню Лавровскую давно не видели в столице, многие успели забыть про нее, а те, кто помнил, удивлялись сидящей рядом с нею девушке. Никто не слышал, чтобы у княгини были дети. Так кто эта девица рядом с нею? Племянница? Воспитанница? Или компаньонка? Со всех сторон на нее обращались любопытные взгляды. Неопытная, девушка озиралась по сторонам, и несколько раз встречалась глазами с кем-либо из зрителей.
Звонок заставил Софью подпрыгнуть и тихо ахнуть.
- Что дергаешься? – послышался голос тетушки.
- Я? – Софья почувствовала, что краснеет. – Я…право, я…
- Не мямли! Я не для того собираюсь сделать тебя своей наследницей, чтобы ты что-то мяукала себе под нос, как новорожденный котенок!
- Но… но…
- Что?
Даже у самого забитого, испуганного и робкого существа, когда его загоняют в угол, просыпается порой что-то вроде мужества. Рядом не было ни матери, ни сестер, две женщины находились одни в ложе, бежать и прятаться некуда, и, наверное, именно поэтому Софья вдруг нашла в себе силы пролепетать:
- Но мне не нужно ваше наследство.
- Что? – та вскинула ровные четко нарисованные брови. – С каких это пор? Ты хоть знаешь, дурочка, от чего ты отказываешься?
Голос ее прозвучал громко, его, наверное, услышали даже в партере, и девушка смешалась.
- От б-богатства, - запинаясь, пролепетала она. – К-конечно, мы не богаты… у нас всего одно поместье, да и то… но… если бы… мне бы… я бы…
- Дурочка, - фыркнула тетушка. – Деньги! Вечно эти деньги! То, что я собираюсь тебе предложить, намного дороже денег!
Софья отвернулась. Что бы ни имела в виду княгиня Лавровская, из ее рук она не хотела принять ничего.
Тем временем прозвенел второй звонок. Театр еще больше оживился. Партер и ложи заполнялись, говор становился громче, отовсюду слышались восклицания, в коридоре раздавались шаги, и Софья, как всякая молодая девушка, мало-помалу начала испытывать любопытство. Сама она еще смущалась, но исподтишка уже осматривалась по сторонам.
Группа молодых офицеров в партере давно привлекала ее внимание. Софье не часто приходилось встречать юношей и мужчин – князь Каротич давно никого не принимал, ибо не мог устраивать пышных приемов. Да и дочерей вывозить в свет – тоже дорогое удовольствие. Так что можно сказать, что девушка впервые видела столько молодых людей, да еще в военных мундирах. Некоторые из них были довольно симпатичны, и она нет-нет, да и бросала в их сторону взгляды.
Один юноша, на вид самый молодой из собравшихся, чаще других озирал ложи и балконы. В какой-то миг он скользнул взглядом по ложе, где сидели Софья и ее тетя. Взор его теплых карих глаз скользнул мимо, остановился, метнулся назад…
Девушка вздрогнула и невольно схватилась за сердце, когда глаза их встретились второй раз. Она почувствовала страх. Только этот страх не имел ничего общего с тем липким ужасом, который наполнял ее душу при одной мысли о тетушке. С этим страхом она уже сжилась, он стал частью ее существа. А это было что-то новое. «Ты либо спасешь, либо убьешь меня! Кто ты?»
- Куда ты уставилась?
Голос княгини Лавровской подействовал, как удар кнута. Софья вздрогнула и отпрянула вглубь ложи, откинувшись на спинку кресла.
- Н-никуда…
- Не лги. Ты пялилась на мужчин? На {этих} мужчин?
Девушка покраснела, чувствуя, что из глаз вот-вот хлынут слезы:
- Н-нет, тетенька, нет, правда…
- Смотри у меня! – погрозила та. – На тебя у меня особые виды. Я тебе такого жениха приискала – не чета всем прочим! Эти – тьфу! – пыль, мусор по сравнению с настоящим самородком. Потом «спасибо» скажешь и в ножки поклонишься!
На этот счет Софья сильно сомневалась, но возражать и спорить у нее все равно не доставало сил. Она могла только сдерживаться, чтобы не разрыдаться и все искала, на чем бы остановить свой взгляд. Посмотреть в партер она не догадалась.
Николенька хмурился, хлопая глазами.
- Иваницкий, ты чего, друг? – окликнули его.
- Кто это? – промолвил юноша. – Кто это был?
- Где?
- Там? Третья ложа… Девушка…
- Девушка? – его взяли под локоть. – С каких это пор ты обращаешь внимание на девушек? Не ты ли пять минут тому назад утверждал, что здесь нет ни одной красавицы, в которую можно влюбиться?
- Она, наверное, появилась только что, когда в зале действительно не было ни одной девушки, достойной внимания… Появилась и исчезла! – он кивком головы указал на то место, где еще несколько секунд тому назад, облокотившись на край, сидела Софья. – Никто не знает, кто она?
- Никто, учитывая, что никто, кроме тебя, ее не видел! – со смехом возразили ему.
- Вы считаете, что я ее выдумал? – взвился Николенька. – Поручик Ланской, вы, наверное, считаете меня лжецом?
Смех и шутки погасли. За такое обвинение мог последовать вызов на дуэль. Гусары, уланы, егеря, смешавшись родами войск, кинулись мирить спорщиков. Сам Данилевич вклинился между ними, примирительно разведя руки в стороны:
- Господа, господа! Это все только слова! В конце концов, я тоже сочиняю небылицы, и меня никто не называет лжецом только за то, что в моих балладах и пьесах я пишу о вымышленных персонажах!
- По-вашему, она – вымысел? – кипятился Николенька.
- Может быть! – кивнул поэт. – В конце концов, даже персонажи моих пьес – вымысел, по крайней мере, пока они не появятся на этой сцене… Если эта незнакомка – существо из плоти и крови, если она реальна, достаточно всего лишь доказать ее реальность. А если нет…
- Я докажу! – Николенька сорвал с себя руки удерживавших его товарищей, резким движением поправил сбившийся ментик. - Я познакомлюсь с нею. Прямо сейчас!
Переливчатый звон подчеркнул его слова.
- Третий звонок, - напомнили ему.
- Да хоть четвертый! Наплевать!
И, не слушая возражения товарищей и не замечая тревожных взглядом матери, издалека внимательно следившей за сыном, он, наперекор потоку опоздавших, кинулся искать вход в заветную ложу. Работая локтями, кому-то отдавив ногу, кого-то едва не повалив на сидящих, он вырвался из зала за пару секунд до того, как служители закончили тушить огни. Его провожала тихая музыка, открывавшая начало пьесы.
В фойе и переходах уже было тихо. Служители толпились у неплотно прикрытых дверей, подсматривая за пьесой одним глазком – «Снежная крепость» шла всего третий раз, она еще не потеряла свежести и прелести новизны, и каждое представление было как еще одна премьера. Не обращая внимания на оклики билетеров и служителей, Николенька выскочил на галерею и заметался. Он неожиданно сообразил, что забыл уточнить, в какой ложе находилась таинственная незнакомка. Тут было несколько дверей, на каждой – нумер.
Так. В первой были две девушки и с ними пожилая дама и какой-то мужчина – наверняка, семейство. Во второй – три дамы примерно одного возраста. Пятая слишком далека… Итак, третья или четвертая? Одна из них была пуста, значит…
А, была не была! И Николенька решительно дернул ручку ближайшей двери.
Свет уже погас, в ложах тоже царила темнота, и в первый миг юноша подумал, что ошибся. Но вот в кресле сбоку что-то шевельнулось.
Юноша вздрогнул, когда тень повернулась в его сторону.
- Кто вы?
- Прошу прощения, если помешал, я… - не ожидавший так скоро встречи, Николенька попятился к дверям.
- Нет-нет, постойте! – у незнакомки был очаровательный легкий акцент, из-за которого голос ее звучал чуть хрипловато. – Не уходите так скоро. Кто же вы?
- Поручик Иваницкий, приписан к пятому гусарскому полку, - отрекомендовался он. – Я хотел… я искал…
- Кого же?
- Не знаю, - смутился он. – Я видел снизу… из партера… Вы здесь одна?
- Нет. Со мной компаньонка, - в голосе незнакомки, скрытой в полумраке ложи, послышалась улыбка. - Но она вышла. Я отослала ее… Так что говорите скорее!
Она протянула ему руку, затянутую в кружевную перчатку. Тонкие длинные пальцы слегка подрагивали. Николенька с почтительным поклоном принял этот знак внимания. Незнакомка подалась вперед, выдвигаясь из тени. Роскошная копна волос, уложенная просто, но изящно, высокий чистый лоб, брови вразлет, глаза… Один их взгляд заставил юношу замереть на месте в нелепой позе полупоклона. Только это лицо с манящими чарующими глазами и маленьким, красиво очерченным ртом, и выделялось в полумраке ложи – в зале погас свет, на сцене начиналось действо. Гремела музыка – от увертюры постепенно переходили к первому действию. И точно также гремела в ушах кровь поручика, а сердце неслось вскачь, словно впервые почуявший уздечку конь. Это была не та девушка, отличаясь от незнакомки, как садовая роза от полевой фиалки, но взгляды уже встретились, уже нашли друг друга – и все растаяло, как дым.
Глаза незнакомки сверкнули. Юноша вздрогнул.
- Кто вы?
- Вам так не терпится узнать мое имя? – она улыбнулась. – Что вам в нем?
- Чтобы знать, кого мне восхвалять…
- Господин поручик, если бы вы знали, как часто я слышала подобные признания! – она вздохнула.
- Но это правда! Я никогда не видел прежде такой… такой…
Она шевельнула бровями, и юноша осекся. Он вдруг понял, что не знает, что сказать.
- Ступайте, - она высвободила свою перчатку из его руки. – Придумайте достойное сравнение, которое мне еще не доводилось слышать – и только после этого возвращайтесь. А пока – не мешайте мне смотреть пьесу!
На сцене уже начиналось первое действие – на заснеженной улице старинного русского города шло народное гуляние. Пел веселый хор девушек, среди которых выделялась звонким голоском главная героиня – Аксинья, посадская дочь. Актриса была хороша и знала это, но для Николеньки более не существовало ни одной девушки. Прекрасная незнакомка отвернулась от него, облокотившись на край, устремив взор на сцену, и молодой гусар упал на колени:
- Сударыня!
- Что вы? Что? – она даже вздрогнула. – Вы с ума сошли! Пойдите вон!
- Одно слово… только одно слово…
- Пойдите вон! Вы мешаете мне! Здесь не время и не место…
- Я хочу вас увидеть снова.
- Милый поручик, - она улыбнулась, - этого все хотят…
- Но я не «все»! Позвольте видеть вас, говорить с вами…
- Вы торопитесь, поручик, - она смотрела на сцену, но склонив голову набок.
- Я готов подождать.
- Сколько?
- Столько, сколько вам будет угодно!
Сзади скрипнула дверь:
- Сестра…
Николенька вскочил на ноги, как ужаленный. Он ожидал увидеть брата или кузена, но в ложу протиснулась девушка настолько невзрачной наружности, что юноше даже не захотелось взглянуть на нее второй раз. Бывает, что уродство притягивает взоры также, как красота – тут же не было ничего такого, на чем стоило остановиться глазу.
- Пойдите вон! – прошептала незнакомка.
- Не уйду, - неожиданно для себя уперся юноша, - пока вы не скажете мне свое имя!
В доказательство серьезности своих намерений он уселся на свободное кресло, закинув ногу на ногу.
- Вот ведь упрямый! – усмехнулась незнакомка. – Аманда. Баронесса фон Крик.
- Сестра! – ахнула за ее спиной невзрачная девушка.
- Аманда, - повторил Николенька нараспев. – Аманда…
- Вы довольны? Теперь оставьте меня!
Ему недвусмысленно указали на дверь. Более того – невзрачная девушка приотворила ее, впуская в полутьму ложи полосу света из коридора. Надо было уходить. Николенька поднялся и сделал шаг.
- Я увижу вас снова?
- Вот ведь несносный мальчишка, - фыркнула баронесса. – Ступайте! Я сама отыщу вас!
Окрыленный, юноша сам не помнил, как переступил порог. Голова кружилась. Чуть хрипловатый, с милым акцентом, голос баронессы все еще звучал у него в ушах. Он еще чувствовал запах левкоев и фиалок, которыми пропах, казалось, с ног до головы. А ее глаза! Какие глаза! Молодой поручик, с тех самых пор как в шестнадцать лет вырвался из-под опеки родителей, успел узнать много женщин. Старшие гусары наперебой знакомили младшего товарища с самыми модными дамами полусвета, в том числе и с актрисами, куртизанками и содержательницами салонов. Несколько раз Николенька думал, что влюблен – на всю жизнь, без памяти, так, что даже пытался испросить у матушки согласия на брак. Трижды чуть было не подрался на дуэли из-за прекрасных глаз, и однажды чуть было не решился на похищение девицы. Ему случалось и вздыхать по красавицам-цыганкам, ночи напролет гуляя в трактирах. Но то, что творилось с ним сейчас, не шло ни в какое сравнение. Время записных красавиц кончилось – ибо для Николеньки Иваницкого взошло солнце.
Когда за ним захлопнулась дверь, невзрачная девушка присела на соседнее кресло:
- Кто это был, сестра?
- Так, - откликнулась баронесса, не сводя глаз со сцены и лениво следя за перемещениями актеров. – Один милый мальчик. Он вам понравился, сестра Аглая?
- Понравился? Мне? – пожала плечами девушка. – Вот еще!
- А между тем он может нам очень пригодиться. Очень силен.
- Силен? – переспросила сестра Аглая. – Не заметила. Обычный воздыхатель, каких полно…
- И тем не менее! Я перевидала их достаточно, уж можете мне поверить, сестра. Он настойчив. И молод. В его душе есть скрытые резервы, глубину которых не так-то просто определить с первого раза. В общем, к этому мальчику стоит присмотреться повнимательнее. Он сказал, что его зовут Николай Иваницкий, поручик. Отыщите мне его!
Невзрачная девушка поджала губы, явно недовольная таким поручением, но спорить не стала.
В соседней ложе все было слышно. Взволнованная началом действа, все еще под грузом новых впечатлений, Софья не особенно прислушивалась к голосам за перегородкой, но ее тетушка с каждым сказанным словом хмурилась все больше и больше.
- Ушам не верю, - пробормотала она, - и на что это похоже?
- Тетенька, я… простите, - пролепетала девушка, не зная, чем вызван гнев ее покровительницы. – Я не хотела, я…
- Да помолчи ты! – отмахнулась княгиня Лавровская от племянницы. – Не до тебя! Смотри вон на своих актеров и не отвлекай меня!
Такая странная перемена не могла не возбудить в девушке смешанное чувство страха и любопытства. Тетушка Серафима Евстафьевна и прежде внушала Софье ужас, а теперь и подавно. Делая вид, что рассматривает ложи и сидящих в них людей, она осторожно стала поворачивать голову так, чтобы видеть разместившуюся в глубине покровительницу. Та сидела, как-то странно выпрямившись, словно в поясницу ей было вколочено острие, вцепилась в подлокотники кресла и, прикрыв глаза, хмурилась, двигала бровями, шевелила губами, иногда морщась или принимаясь строить гримасы.
Увиденное потрясло Софью до глубины души. Что происходит? Очарование пьесы и радость куда-то делись. Теперь девушка мечтала только об одном – скорее бы все кончилось, чтобы можно вернуться домой.
Что до Николеньки Иваницкого, то он забыл обо всем на свете. Не чуя под собой ног, не думая, куда идет, он бродил по притихшему фойе и галереям театра, то спускаясь в вестибюль, то поднимаясь на самый верх. Если бы мог, он бы сейчас шагал по проспекту, или бежал, куда глаза глядят, но в ограниченном пространстве театра ему оставалось кружить на месте, как зверю по тесной клетке.
Он был доволен, счастлив и полон блаженства и в первом антракте вернулся в зал с улыбкой на лице.
- Где ты был? – гусары и уланы повскакали с мест. – Мы тебя обыскались!
- Твоя матушка дважды посылала справиться о тебе, - добавил Данилевич, указывая на ложу, где сидела взволнованная графиня. Та высмотрела сына и теперь нервно взмахивала веером, пытаясь привлечь к себе внимание.
Когда Данилевич указал на нее, Николенька обернулся, отвесил матери почтительный поклон и снова вернулся к друзьям.
- Поздравьте меня, господа! Я был у нее!
- У кого?
Вместо ответа юноша кивком головы указал вверх.
Все задрали головы на балконы второго этажа. Но Софья, напуганная странным поведением тетеньки, сидела, сжавшись, в кресле, и снизу ее было почти не видно, зато ее красавица-соседка, как ни в чем не бывало, облокотилась на бархатную обивку и со скучающим видом предавалась размышлениям, не обращая внимания на то, что творилось вокруг.
- Это она?
- Да!
- Ну и ну! – присвистнул Данилевич, а Лавровский дружески хлопнул недавнего противника по плечу. – Поздравляю, брат! Ну, вы и счастливчик, поручик! Вы говорили с нею?
- Да, - приосанился Николенька. – И мне даже было обещано свидание! – немного прихвастнул он.
- Вот это да! – молодые офицеры окружили его со всех сторон. – Да вы родились под счастливой звездой, Иваницкий!
- Правда? – по-детски обрадовался тот. – А в чем дело?
Баронесса фон Крик появилась в столице всего несколько недель назад. Она поселилась уединенно, заняв давно пустовавший особняк на Архиерейской улице. Последний владелец его, влиятельный вельможа прошлого века, скончался лет пять тому назад, не оставив прямых наследников. Когда старик только-только отошел в мир иной, поговаривали о том, что за границей у него осталась то ли незаконная дочь, то ли приемный сын, воспитывавшийся где-то в монастыре. Столица ожидала появления знатного наследника или наследницы, но никого не дождалась. Особняк пустовал, немногочисленные слуги старели и один за другим переселялись на кладбище. С течением времени про загадочного наследника забыли – и вдруг является эта самая баронесса. Особняк переменился в считанные дни, как по волшебству, и она вступила во владения им, как полноправная хозяйка. Однако держалась особняком, никого не принимала и почти никуда не выезжала, поэтому великосветские сплетники питались только слухами, которые иной раз сами и сочиняли. Доподлинно известно было одно – бывшему владельцу особняка она приходилось родней, и переехала в Россию после смерти своего мужа, барона фон Крик. Она не спешила заводить никаких знакомств, не посещала балы, не принимала визитеров. Многие, зная о ее богатстве, пытались завязать знакомство с красавицей, но все попытки заканчивались неудачей. Проникнуть в ее особняк пока не удавалось никому. В конце концов, все смирились, ожидая случая, который приоткроет тайну баронессы. И поэтому все молодые офицеры были так взволнованы, когда узнали, что молодому поручику Иваницкому в считанные минуты удалось добиться того, чего не могли достичь иные за несколько недель.
Карета княгини Лавровской остановилась у старинного двухэтажного дома в конце переулка. Была глубокая ночь, фонарей в этом проулке отродясь не было, и только свет звезд и укрепленный на передке фонарь освещали вывеску, что тут с такого-то по такое-то время принимают в ломбард и скупку разнообразные вещи.
- Стучи! – высунувшись из окошка, приказала Серафима Евстафьевна.
- Так не время, матушка-барыня! – робко возразил кучер. – Закрыто.
- Стучи. Мне откроют! Скажешь: «Сестра к брату приехала!»
Кучер, кряхтя и вздыхая, слез с козел, заколотил в дверь кнутовищем. Княгиня ждала.
Минут пять никто не открывал. Потом из-за двери послышался злой сонный голос. Кучеру пришлось два раза повторить условную фразу и прибавить имя «сестры». После чего дверь отворилась. На пороге стоял, кутаясь в шинель, высокий старик в ночном колпаке со свечой в руке. Оказавшийся с ним лицом к лицу, кучер отпрянул, бормоча молитву: «С нами крестная сила!.. Спаси и сохрани, Господи!» Но княгиня выбралась из кареты мигом, протягивая старику руку.
- Иоасаф Авундиевич!
Старик отступил на шаг:
- Сестрица Серафима? Какими судьбами? Что вы в нашем городе поделываете?
- Племянницу навещала.
- Какую?
- Наследную, вот какую! – княгиня решительно отстранила хозяина дома, проходя в темную убогую переднюю. Дверь сбоку вела в лавку, старая лестница шла на второй, жилой, этаж. По ней и стала подниматься гостья, не обращая внимания на идущего позади хозяина дома.
- Ты мне лучше поведай, братец, какие тут у вас дела творятся? И почему это мне обо всех новостях окольным путем выведывать приходится!
- А какие еще в нас дела могут быть?
- Да такие… С каких это пор мы гостей принимаем?
- Каких таких гостей? Говори толком, сестрица, со сна я что-то худо тебя понимаю!
Княгиня вошла в темную гостиную, села на диван, отдуваясь.
- Новых гостей, вот каких! В театре намедни заприметила. Темноволосая, сероглазая… видная такая… - она прищурилась, глядя на старика. – А ну, сказывай живо, чего задумали? Да не вздумай увиливать! – пристукнула по подлокотнику ладонью. - Думаешь, я ее силу не почувствовала?
- Ах, вот ты о ком, - протянул Иоасаф Авундиевич. – Баронесса здесь по важному делу.
- По нашему делу или по своему? – прищурилась княгиня. – Ежели по нашим делам, то нам подмога не требуется, так и знай! А ежели по своим… так нешто ей в Европах дичи мало, что она прибыла к нам свою охоту устраивать? Ты смотри, Иоасаф Авундиевич, хоть ты и старший брат, а все-таки есть кое-кто, кто старее тебя. И за такое самоуправство они, - Серафима Евстафьевна показала пальцем в небо, - по головке не погладят!
- Ништо, - отмахнулся старик. – Сестра Аглая за нею присматривает.
- Аглая? Эта девчонка? Да что она может? Приставил бы хоть кого поопытнее…
- Поверь, сестра, она свое дело знает. Да и баронесса нам может быть полезна. Она как приехала, так и уедет. И угадай с трех раз, что с собою может увезти «в свои Европы»! – хитро прищурился старик.
- Ну, только если так, - княгиня развернула веер, начала обмахиваться, хотя в комнате было довольно прохладно. Топили явно кое-как, и печи, а с ним и воздух начали остывать. – А все-таки, какими ветрами ее к нам занесло?
- Наследство князя Барятинского. Не просто так сын-то его единственный в Пруссии помер!
- Брешешь! – вырвалось у женщины.
- Собаки брешут, - огрызнулся Иоасаф Авундиевич. – А я правду говорю.
- А на что ей чужое-то наследство? Нешто у нас не найдется охотников?
- Охотники-то есть, да ты, сестрица Серафима, небось, слышала пословицу: «Ловит волк – да ловят и волка!»
В комнате повисло молчание. Княгиня поджала губы.
- Так-то оно так, - медленно произнесла она, поднимая глаза на стоявшего перед нею старика. – Думаешь чужими руками жар загрести?
- А почему бы и нет? И у баронессы есть резон ненадолго с родины уехать – какая-то там кутерьма вокруг имени ее покойного мужа поднялась. И у нас в этом деле свой интерес имеется. Сестра Аглая проследит, а коли что – знак подаст.
- Ну, коли так, - Серафима Евстафьевна опять принялась обмахиваться веером, - успокоил ты меня, братец Иоасаф. А то аж боязно Софьюшку в наш круг вводить. На возрасте ведь девушка-то! Пора!
- Не сомневайся, сестра Серафима, вводи девицу. Все будет хорошо!
С этими словами старик подал княгине руку, собираясь проводить ее обратно до кареты. Женщина повиновалась. Несмотря на то, что была княгиней, а он – простым ростовщиком, у Иоасафа Авундиевича было право ей приказывать.
Глава 3
ГЛАВА 3.
Письмо пришло через три дня. Николенька был в полку, по делам службы, потом заехал к родителям. Графиня Иваницкая пыталась задержать младшего сына дома – провинциалку-кузину надо было развлекать, знакомить с интересными молодыми людьми, а кто справится с этим лучше, чем молодой гусар, имеющий столько полезных знакомств! Но Николенька и слышать не хотел о том, чтобы заниматься делами семейства. Уж если на то пошло, есть старший брат Анатолий, вот пусть он и вывозит двоюродную сестрицу в свет. Человек он степенный, собирается жениться, кому еще доверить кузину, как не ему?
В общем, Николенька, который вот уже шесть лет, как жил в выделенной от полка квартире, сбежал от маменьки к себе в комнатки – и там на столе отыскал простой конверт с незнакомым гербом в правом верхнем углу. Денщик Степка клялся и божился, что не знает, каким образом конверт оказался в запертой на ключ комнате. Но Николенька забыл обо всем на свете, едва, развернув вложенный листок, прочел несколько слов, написанные старательным почерком, как всегда пишут люди на неродном для них языке.
«Ее светлость баронесса Аманда фон Крик будет рада видеть у себя поручика Николая Иваницкого сегодня в своем особняке на Архиерейской улице, за ужином в десять часов вечера».
- Степка! – крикнул Николенька, дочитав. – Который час?
- Половина десятого, барин, - ответил денщик.
- Ах ты, черт! Одеваться! Живо! Бегом! Мой мундир! Парадный! – юноша сорвался с места. – Да что ты стоишь? Сапоги чищены? А сорочка чистая где? Да бегом же! Лентяй! Я опаздываю!
- Да пожар, что ли? – денщика вывести из себя было трудно. – Чего так суетиться!
- Так ведь {она} ждет меня к ужину! Она! – тряхнул Николенька письмом. – Понимаешь, дурья твоя голова? Она сама!
- А, так вы к барышне, что ль, какой? Ну, это дело такое! Это припоздать грех. Сейчас все будет готово…
- Бегом! Живо!
Чем медленнее двигался денщик, тем больше нетерпения выказывал юноша. Поручику уже хотелось просто одеться и бежать, как попало, но он одергивал себя. Это будет первое его свидание с красавицей баронессой, о которой все эти дни в полку только и говорили. Все ждали, что она, назначив свидание, забудет о нем. Некоторые старшие товарищи втихомолку подсмеивались над наивным юношей. Двух-трех зубоскалов Николенька чуть было не вызвал на дуэль, твердя, что уж его-то баронесса не обманет, как других. И вот его мечты сбывались. Уже завтра он заткнет рты всем болтунам!
Несмотря на спешку, к особняку на Архиерейской улице Николенька подъехал, когда уже пробило четверть одиннадцатого. Он опаздывал! Спрыгнул с дрожек, не глядя, бросил извозчику-лихачу ассигнацию и кинулся к тяжелой чугунной решетке.
Ворота были приотворены, и это было единственным признаком жизни в мрачном особняке. Другие дома по этой улице расцвечивались огнями – там у ворот горели фонари, а в окнах виднелся свет. Тут все было погружено в темноту. Было так тихо, что Николенька невольно замедлил шаг, проходя по подъездной аллее. Справа и слева стеной вставали одичавшие кусты, которые за последние пять лет не знали руки садовника. Хотя новая хозяйка и взялась за переделку, тут все оставалось по-прежнему.
На массивное крыльцо Николенька всходил осторожно. Он ничего не боялся, но этот мрачный особняк производил странное впечатление. При свете дня, когда юноша проезжал мимо, он казался обычным старым домом, мало, чем отличавшимся от точно таких же домов. Сейчас же он пугал своим молчанием. Он казался мертвым, заброшенным, и юноша усомнился в реальности происходящего. Точно ли здесь живет баронесса? Или она снимает роскошные меблированные комнаты, а сюда лишь наведывается время от времени, дабы проследить, как идут восстановительные работы? Не этим ли объясняется ее уединенный образ жизни – тем, что она не желает принимать гостей, пока дом не будет полностью отделан? Но в записке был назван именно этот дом, дом, в котором не светилось ни одного окна.
Николенька все еще терзался в догадках, когда дверь приоткрылась. На пороге возник женский силуэт.
- Меня пригласила баронесса, - пробормотал юноша, чувствуя себя неловко.
- Проходите.
Женщина посторонилась, пропуская позднего гостя на порог. Тот приободрился. Такое начало сулило многое. В самом деле, лучше не придумаешь места для свиданий, чем старый дом.
Просторная передняя была погружена во мрак. Темноту разгоняла только свеча в руках его провожатой. Та самая девушка с невзрачной внешностью смерила гостя долгим взглядом и предложила следовать за собой. Ее шаги были легкими, неслышными. Она скользила по старым половицам, как тень, в то время как сам гусар в своих начищенных сапогах топал так, что по углам металось эхо.
Из темноты выступила широкая мраморная лестница с колоннами. В большие окна заглядывала ночная темнота. По стенам плыли, колеблясь, тени двух человек, и если бы Николенька внимательнее смотрел на них, то заметил бы одну странность. По широкой лестнице поднимались юноша и девушка со свечой, но на стенах и потолке двигались тени человека и какого-то странного существа, похожего на вставшую на задние лапы огромную крысу.
Внезапно раздался низкий звук – не то стон, не то рев. Не ожидавший ничего подобного Николенька вздрогнул:
- Что это?
- Ветер, - ровным голосом отозвалась девушка. – Ветер в трубах. Дом старый, трубы старые…
- Чинить надо, - предположил юноша.
- Чинят.
Поднявшись на второй этаж, они прошли анфиладой просторных комнат, большею частью пустых. Тут было, как ни странно, немного светлее – из-за огромных, от пола до потолка, окон. Можно было даже различить кое-где старую мебель, укрытую чехлами – несколько диванов, кресла, шкафы. Если тут и шли восстановительные работы, то по тем комнатам, где проходил гость, этого сказать было нельзя.
- Сюда, прошу.
Тонкий лучик света пробивался из-под двустворчатых дверей. Девушка стукнула несколько раз условным стуком.
- Пусти! – послышался ответ.
Николенька переступил порог.
Это была просторная спальня, совмещенная с гостиной или будуаром – возле окон два кресла и маленький столик, у стены напротив, рядом с камином, еще одно кресло и оттоманка. Рядом стенные шкафы для одежды, массивный туалетный столик с зеркалом в полный рост, в глубине комнаты – несколько ларей и просторная кровать под пологом, расшитым звездами и цветами.
Подле кровати стоял еще один столик, весь заставленный вазами с фруктами, бутылками с вином, бокалами и блюдами с заедками. А на кровати, среди подушек, приподнявшись на локте, возлежала сама баронесса Аманда фон Крик.
- А вот и вы. Я вас ждала!
Николенька остолбенел. Он ожидал многого, но только не этого.
На хозяйке дома был полупрозрачный пеньюар, кокетливо распахнутый на груди, оставлявший открытыми ее плечи и руки до локтя. Женщина не потрудилась как следует запахнуть его, так что и ее грудь тоже была выставлена на обозрение если не полностью, то уж наполовину точно. Изящная ножка, словно дразня, свешивалась с кровати. Темные слегка вьющиеся волосы баронессы волной падали на плечи и спину. В свободной руке она держала бокал. И сама постель, и одежда хозяйки дома были в легком беспорядке. Так бывает, когда кто-то спешит как можно скорее выпроводить любовника, спасая его от внезапного визита супруга.
- Вы… вы…
- Вы опоздали, поручик, - промолвила она. – На целых полчаса…
- Виноват. Служба… и…
- Так что мне – увы! – пришлось поужинать одной.
- Виноват…
- Но я не буду сердиться на вас, если вы исполните одну мою просьбу, - это было сказано таким тоном, что Николенька тут же воскликнул:
- Приказывайте!
- Поцелуйте меня. Но прежде, - она резко выпрямилась, жестом останавливая устремившегося навстречу гусара, - прежде допейте вино из моего бокала.
У красивых женщин иногда бывают странные причуды. Но юноша уже привык к некоторым из них. Просьба баронессы шокировала прежде всего простотой. Он-то ожидал, что придется готовить долгую осаду, задабривать подарками, даже войти в доверие к этой горничной… кстати, как ее зовут?.. И вдруг ему достается поцелуй безо всякой борьбы!
Баронесса протянула ему бокал, уже наполненный кроваво-красным, как свежая кровь, напитком. Николенька протянул руку. Их пальцы соприкоснулись. Юноша вздрогнул, едва не проливая жидкости на кипельно-белые простыни. Глаза баронессы сверкнули. Что-то хищное мелькнуло у нее на лице. Приписав это досаде от его неловкости, Николенька одним духом опрокинул в себя вино, не чувствуя вкуса.
- Ха! – лихим гусарским жестом отбросил бокал. Дзынькнули, разлетаясь по полу, осколки.
- Ах, вот как? – баронесса шевельнула бровями. – Лихо. Мне это нравится! Теперь иди, целуй!
Распахнула объятия, откинувшись на подушки. Пеньюар ее распахнулся на груди, открывая тонкую газовую сорочку, такую прозрачную, что сквозь нее просвечивали не только изгибы ее точеного тела, но и виднелись соски на пышной груди.
Кровь ударила Николеньке в голову, словно не бокал вина, а пару бутылок шампанского пришлось ему выпить в два глотка. Он потянулся к женщине. Руки ее обвились вокруг его шеи, и юноша рухнул на соблазнительницу, торопясь отыскать ее губы.
Невзрачная девушка по имени Аглая стояла за порогом, подсматривая в щелочку за тем, что происходило на постели. Она сохраняла спокойствие, но прикушенная губа выдавала ее чувства – досаду, зависть, грусть. Впрочем, наблюдала она недолго – убедившись, что все идет своим чередом, отошла от дверей, направляясь по своим делам. Времени было мало, а сделать предстояло много.
- Пусти…
- Куда ты?
- Я на минуточку. Отпусти!
- Нет, постой! Не спеши!
- Но мне надо. Я скоро вернусь.
- А как же я?
- Подождешь!
Тонкий нежный палец касается кончика носа. Мягкие губы целуют в уста. Руки так и тянутся обнять, но гибкое сильное тело ускользает, как вода, меж пальцев. Миг – и вот ее уже нет. Он один в пустой постели посреди огромной погруженной в темноту комнаты.
Несколько минут Николенька ждал, прислушиваясь – не слышны ли шорохи шагов – и размышлял о том, что произошло. Неприступная таинственная баронесса фон Крик – его любовница! Кто бы мог подумать! Несколько недель она держала на расстоянии всех записных волокит, живя так уединенно и обособленно, что о ней многие говорили, но мало, кто видел в лицо. И вдруг - пала в объятия первого встречного гусара, который осмелился обратиться к ней. Что произошло? Юноша приписывал это чему угодно – благоприятному сочетанию звезд, своей исключительной привлекательности, дерзости, отваге и прочим личным качествам – и представлял, как уже назавтра вытянутся лица его сослуживцев, когда он станет рассказывать эту историю.
Но нет! Он лучше промолчит. Не годится вот так компрометировать женщину. Пусть свет подольше ломает голову над загадкой – есть ли у баронессы любовник. А он, Николенька Иваницкий, будет лишь кивать, со значением подмигивать и иногда ронять два-три слова. О, это будет такая интрига! А как все удивятся, когда тайное станет явным!
Юноша уже начал представлять себе лица знакомых, старших по званию чинов и родни, когда все откроется и строить планы на будущее, когда до него начало доходить, что ожидание немного затянулось.
Он приподнялся на локте, всматриваясь в темноту. Дом казался вымершим. Ни шороха, ни звука, ни движения. Только чуть скрипнула кровать, когда он сел, свесив ноги на пол.
- Аманда?
В ответ тишина.
Юноша позвал громче. Опять нет ответа. Понимая, что это звучит глупо, он крикнул – и откуда-то из-за запертых дверей донесся глухой, размазанный расстоянием звук.
Николенька вскочил, торопливо натягивая штаны. Про рубашку, ментик, сапоги даже не подумал. Только схватил пояс, затягивая на талии. Мелькнула мысль о пистолетах, но тут же пропала – все равно они остались дома. Зачем оружие, если идешь к любовнице? Вот шашка – другое дело, без шашки гусар не гусар. Она и сейчас при нем. Но все равно, хорош же он будет, разгуливая по чужому дому с оружием в руках? И все-таки, что там происходит?
Эти размышления были прерваны неярким светом, полившимся из-под прикрытой двери. Николенька бросился вперед.
Осторожность не позволила ему выбежать, сломя голову. Он задержался перед дверью, прислушался. Там кто-то был. Медленно, затаив дыхание, юноша потянул на себя створки…
И замер на пороге, отказываясь верить своим глазам.
Перед ним раскинулось поле, заросшее кустарником и редкими деревьями – как всегда бывает с брошенными пашнями. Была глубокая ночь. Луна плыла в разрывах облаков. Ветер обдал прохладой лицо юноши, принес запахи травы, земли и тины – поблизости явно был пруд. Послышался знакомый крик, но теперь он был легко узнаваем – так кричит филин.
Но откуда это все? Ведь он во Владимире-Северном, в особняке на Архиерейской улице, и до ближайшего поля отсюда по прямой несколько верст. Или это заброшенный парк? Не похоже. Глаз искал и не находил соседних зданий. И потом – покои баронессы находились на втором этаже. Как он ухитрился спуститься на первый, сделав всего пять или шесть шагов?
Николенька обернулся, думая увидеть спальню – и не поверил своим глазам. Он стоял отнюдь не на пороге знакомой комнаты, а в арке в стене разрушенного особняка. Крыша отсутствовала – уцелели только обломки стропил – не было и двух стен. Груды камня и щебень были и на месте внутренних стен. И за развалинами, куда ни глянь, было все то же поле, заросшее кустарником и редкими деревьями.
Растерянный Николенька огляделся, не понимая, что происходит. Вдалеке за ветвями мелькнул огонек. Обрадовавшись – где огонь, там наверняка люди – юноша сошел с остатков крыльца и зашагал напрямик. Под сапогами хрустели ветки, цеплялась сорная трава. Была то ли середина весны, то ли поздняя осень – на ветвях не было ни листика, холодный ветер выдувал из-под рубашки последние остатки тепла. Дорогу в темноте выбирать было трудно, и юноша шагал, не сводя глаз с огонька. Он понятия не имел, что будет делать, если заблудится.
Кусты вставали стеной, и несколько раз гусар принимался рубить их шашкой, расчищая себе прямой путь. Доброе оружие не подвело ни разу, кроме того, Николенька согрелся от такой разминки. Главное, добраться до людей и выяснить, где он находится. А там попытаться понять, как он тут очутился и как вернуться обратно. То, что его каким-то чудом перенесло за город, он уже понял. Но как такое могло быть? Еще несколько минут назад он был уверен, что находится в постели своей любовницы…
Огонек приближался, разгораясь все ярче. Вскоре стало ясно, что это – невысокий холм, на котором росли два дерева. Между ними горел костер, а через две ветки был перекинут шест, на котором висел большой котел. Вокруг костра кружились какие-то люди. Трое… нет, четверо. Чем, интересно, они заняты?
Юноша стиснул в руке шашку. Он не был уверен, что придется драться, но ощущение оружия в руке успокаивало.
Кусты расступились. Еще несколько шагов, и он очутился у подножия холма. И поразился открывшемуся зрелищу.
Здесь на открытом пространстве ветер дул сильнее. Взъерошил волосы, вздул пузырем рубашку. Но четыре человека у костра не чувствовали холода. Три женщины и мужчина сбросили одежду и нагими кружили вокруг огня. Время от времени кто-нибудь из них запрокидывал голову и испускал долгий отчаянный крик.
Танец становился все быстрее. Четыре человека бесновались, прыгали, кривлялись, не замечая ничего.
- Господи, - вырвалось у Николеньки. – Что это?
Он не находил слов, не верил своим глазам. Куда он попал?
Его возглас услышали. Кружение, напоминавшее дикий танец, прекратилось, и ему навстречу устремились две молодые женщины. Юноша невольно попятился – не только от странного смущения перед бесстыдно выставленной женской наготой – в деревне в отрочестве случалось подсматривать за девками в бане, - сколько от страха. Их было четверо – он один. И пусть в руке была шашка, что-то мешало поднять ее на этих женщин.
А красивы, чертовки! Очи горят огнем, губы так и манят поцелуями, тугие груди, тонкие талии, стройные ноги притягивают взгляд. А как двигаются, как поводят плечами… Женщины вцепились гусару в локти, ласково подталкивая к костру. Юноша сам не заметил, куда делось его оружие.
Оставшиеся у костра мужчина и третья женщина ждали его. Женщина достала откуда-то большой кубок, доверху наполненный темной жидкостью, в ночи кажущейся совсем черной. Когда юношу подвели ближе, она выступила вперед, протягивая кубок на вытянутых руках. Николенька взглянул ей в лицо и остолбенел – перед ним была та самая невзрачная девушка, компаньонка или служанка баронессы фон Крик. Нагая, с распущенными по плечам волосами, она казалась существом из иного мира. Ее простое прежде казавшееся пустым лицо переменилось – теперь от ее горящих глаз и чуть приоткрытых мягких губ нельзя было отвести взгляда. На высоком чистом лбу ее был намалеван какой-то знак вроде буквы «К», но с длинной вертикальной чертой.
- Испей, - прошелестел мягкий голос.
- Что происходит? – спросил Николенька. – Где мы? Где госпожа баронесса…
Он попытался вспомнить, как звали служанку – и не мог.
- Испей. И ничего не бойся!
Боится? Она думает, что он боится? Гусары не боятся ничего! В доказательство этого юноша высвободился из державших его рук, принял кубок, поднес к губам. Это оказалось вино. Хорошее доброе вино, такое вкусное, что он сам не заметил, как осушил все до капли.
- Вот так!
- Молодец! – обхватив его за шею руками, девушка жадно поцеловала в губы. Стоило ей разжать руки, как девушки с двух сторон повисли на юноше, целуя и тормоша, щекоча, поглаживая, пощипывая и залезая прохладными шаловливыми пальцами под рубашку. От столь откровенных женских ласк у юноши слегка закружилась голова.
- Прочь!
Девиц как ветром сдуло. К Николеньке шагнул мужчина. В его руке блеснул нож с чуть кривым лезвием. Молодой гусар попятился, но в это время его сзади схватили за локти. Юноша рванулся, пытаясь освободиться. А мужчина уже схватил его за рубашку, поднося нож к груди…
… и быстрыми точными движениями распорол на нем одежду, бросив клочки на землю.
Вцепившись в его локти, девушки силой потащили юношу вокруг костра. С другой стороны от него обнаружилась каменная плита, наполовину вросшая в землю, такая старая, что время давно уже стерло большую часть выбитых на ней знаков, слов и рисунков. Глаза Николеньки немного привыкли уже к темноте, и он заметил внизу, у подножия холма, расположенные неровными рядами такие же каменные плиты. Одни чуть больше, другие – чуть меньше, третья совсем маленькие. Над некоторыми высились кресты или невысокие сооружения.
Кладбище. Но какое? Такого явно не могло быть во Владимире-Северном. И где непременный спутник подобных захоронений – Божий храм? Юноша торопливо окинул взглядом окрестности. Либо он находился с другой стороны от холма, либо…
Его опрокинули на плиту, быстро спутали запястья и щиколотки. Юноша почти не сопротивлялся – то ли от выпитого, то ли от неожиданности происходящего, тело его утратило ловкость и силу. Руки и ноги были как ватные, и хотя внутри все сжималось от недоброго предчувствия, он лежал совершенно неподвижно, не в силах пошевелиться.
Четверо встали над плитой. Та служанка с кубком в руках – справа, мужчина с ножом – слева, девушки заняли места в ногах и в головах. Одна придерживала щиколотки, другая – запястья. Запрокинув голову, Николенька мог видеть ее лицо и поражался огню, горевшему в ее глазах. В них была тоска, нетерпение, желание, мстительная радость и что-то темное, злое.
- Кровь младая, - нараспев затянул мужчина, потрясая ножом в воздухе.
- Запоры отворит, - в тон ему подхватила служанка баронессы, поднимая кубок.
- Душа живая, - опять пропел мужчина.
- Тело покинет, - запела служанка.
- Знаки покажут…
- Тайны откроют…
- Силу осилит…
- Властью своею…
Николенька совсем перестал дышать, не сводя глаз с ножа. И поэтому не сразу заметил появившееся рядом новое лицо.
Женщина встала рядом с мужчиной, и у того дрогнула рука с ножом.
- Стойте!
Голос ее был до того знаком, что юноша рванулся навстречу, стряхивая оцепенение:
- Госпожа баронесса? Аманда?
Их взгляды встретились. Молодая женщина вопросительно шевельнула бровями:
- Ты? Здесь?
- Аманда, что происходит? Где мы? Кто все эти люди?
- Шш-ш-ш, - тонкие пальцы, пахнущие фиалками, легли ему на губы, остановив поток вопросов. – Не надо ничего говорить!
Наклонившись, баронесса поцеловала юношу. Она была нагая, как и остальные, и это действовало на гусара странным образом.
- Аманда, - выдохнул он. – Вы… вы – ангел!
- Тс-с. Молчи! Ты милый мальчик, - нежная рука пригладила его волосы. – Вот так. Хорошо. А теперь закрой глаза и… Продолжай!
Но чары уже спали. Николенька рванулся из державших его рук:
- Нет! Аманда… Госпожа баронесса! Неужели вы позволите…
- А что тут такого? – она отступила, вставая в ногах. – Мне было хорошо с тобой, но ты оказался не в том месте не в то время. И можешь выдать тайну…
- Ни за что! – пылко воскликнул юноша. – Слово чести! Слово офицера…
- Слово мужчины, - промолвила ее служанка, - ничего не значит.
- Но я не выдам…
- Есть лишь два способа не выдать тайну – вообще ее не знать и унести с собой в могилу, - покачала головой баронесса. – Ты ее уже узнал. Значит, нам придется тебя убить. Продолжайте!
Как порой просто и легко – умереть во славу Отечества или взойти на плаху с гордо поднятой головой, умерев за свои убеждения, за свой народ, за свободу, наконец. И как тяжело умирать вот так – ночью, на краю странного кладбища, от ножа, как жертвенный агнец. Как легко рассуждать о быстрой смерти на поле брани – и как тяжело смотреть на ее приближение.
- Нет! Прошу вас! Неужели вы допустите…
- Впрочем, - вкрадчивый голос баронессы опять заставил нож замереть на полпути, - есть еще один способ. Но согласен ли ты?
- Да! – пылко воскликнул юноша.
- Ах, молодость, горячность, юношеский пыл… - улыбнулась баронесса. – Ну, кто вас учил? Придется мне заняться твоим воспитанием, мальчик… Если ты желаешь принадлежать мне. Отныне и навек. Как верный бессловесный раб!
Николенька недолго колебался. Быть верным рабом красивой женщины – для гусара это означало лишь одно.
- Да! Желаю! О, Аманда…
Она приблизилась, наклонилась так, что распущенные волосы упали ему на грудь.
- Ты согласен принадлежать мне душой и телом? Отныне и навек?
- Да.
- Согласен слушаться меня во всем, не прекословить, не перечить, исполнять приказы?
- Да.
- Согласен делать все, как я велю? Согласен, если надо, пресмыкаться? Согласен, если надо, убивать?
- Да! Да!
- Согласен не мечтать о свободе?
- Да! То есть, нет! Я готов!
- Навсегда?
- Да! Да! Клянусь честью…
- И лишь одну меня любить – превыше матери, сестры, жены, Отчизны… веры?
«Это какой-то обряд, - мелькнуло у Николеньки в голове. – Она не может же требовать подобного всерьез! Или может?» А вслух он на всякий случай сказал:
- Да.
- Вы слышали его слова? – баронесса выпрямилась, оглядела собравшихся. Те ответили ей кивками и нестройным бормотанием. Кажется, они были разочарованы тем, что юноша останется в живых.
- Да будет так! Освободить!
Женщина торжественно вскинула руки. Величественная, прекрасная, при свете костра она казалась древней богиней или ангелом мщения, сошедшим на землю, ибо для ангела милосердия слишком ярким огнем горели ее глаза. Николенька почувствовал, что его запястья и щиколотки свободны, но прежде, чем он приподнялся с плиты, лежать на которой было холодно и неудобно, баронесса одним стремительным плавным движением бросилась на него, прижала к камню и уселась верхом, стискивая бока бедрами, словно норовистого коня. Горячие ладони тяжело легли ему на грудь, вынуждая лечь.
- А это – чтобы ты запомнил навсегда, чей ты раб и кто твоя госпожа!
Вот против такого способа доказать свою власть и подчинение красивой женщине Николенька ничего не имел.
- Барин! Барин, просыпайтесь!
- Мм-м? Что такое?
- Утро уже, барин! Да что ж такое! И не добудиться вас! Службу проспите!
- Какую еще… - голова была тяжелой, ничего не соображала. – Ты кто?
- Ох, вот и надо было до чертиков вам допиться, барин! Своих не признаете! Степка я, лакей ваш! Просыпайтесь, барин!
В сомкнутые веки бил яркий солнечный свет. Голова кружилась и раскалывалась, как с похмелья. Во рту было сухо и противно, язык еле ворочался, царапая нёбо.
- Ох, - Николенька приподнялся на локте, с трудом разлепил веки и тут же со стоном уронил голову на постель. Комната вокруг завращалась с такой бешеной скоростью, что его затошнило. Верный Степка поспешил подставить лохань.
Когда юношу перестало выворачивать наизнанку, и он вытерся полотенцем, денщик покачал головой:
- Ну и погуляли вы вчера, прости, Господи! Никак в пятом часу вас домой-то принесли!
- Домой? – Николенька попытался оглядеться. – Домой?
Глаза его не обманывали. Он действительно был у себя на квартире. Лежал в одном исподнем на постели, рядом – денщик Степка. В окно лился яркий солнечный свет. Лучи падали на лицо, и глазам от этого света было больно.
- Закрой, - простонал Николенька, махнув рукой в сторону окна. – И подай напиться!
- Сейчас, барин! – денщик проворно задернул штору, принес стакан вина. Юноша поморщился, но после нескольких глотков ему действительно стало настолько лучше, что он смог кое-как выпрямиться и посмотреть по сторонам уже осмысленным взглядом.
- А что вчера было?
- И-эх, барин, барин, в ваши-то лета так память терять? – мягко пожурил Степка. – Нешто не помните, где были и что делали всю-то ночь?
Николенька схватился за голову, силясь вызвать в памяти последние события. Но в голове царил полный мрак. Смутно припоминались мужские голоса, женский смех, музыка, танцы… цыгане? Ну да, ночь, костер, ветер в поле, пляски до утра, вино рекою – и зазывные черные очи вертящейся в пляске красавицы…
Но, постойте, а разве все это было именно так? Разве он не собирался отправиться в другое место? Собирался! Вот куда только? Ничего не вспоминалось! Где же он был? В цыганском таборе или где-то еще?
- Барин, - денщик все это время стоял над душой, словно немой укор, - одиннадцатый час уже, барин.
- И что?
- Так на службу-то к девяти надо было!
- Что? – юноша рванулся вскочить, но делать резкие движения ему еще было рановато, и он тяжело опустился обратно на постель. – Что? А ты почему меня не разбудил?
- Так будил я, барин! Вот ей-богу, будил! – истово перекрестился денщик. – А только вы, как вас приятели принесли, лежали, ровно мертвый, даже дыхания слышно не было. Я уж поначалу думал – померли, опились. Что я тогда вашей матушке сказал бы?
- Приятели? Какие приятели?
- Да уж известно, какие, - по-бабьи поджал губы денщик. – Господа Троицкий да этот шельма Шкуревич…
- Но-но! – вяло отмахнулся Николенька. – Ты Шкуревича не трожь! Он князь и не тебе чета! Еще будет всякая сволочь обзываться… Плетей захотел? Скажи спасибо, что мне сейчас не до того…
- Спасибо, барин, - совершенно серьезно поклонился Степка. – А только виданное ли дело – так вас спаивать? А ну, как впрямь из-за них Богу душу отдали? И ведь знали, что вам на службу и опаздывать нельзя…
- Теперь уж опоздал, - вздохнул юноша, покосившись на часы. В полку он должен был очутиться два часа тому назад. Пока очухается, пока оденется, пока доберется… Раньше двенадцати не появится. Эх, вот незадача! Не миновать ареста! С другой стороны, не являться нельзя.
- Степка, тащи мундир, - он сел на постели, стиснул зубы, пережидая новый приступ тошноты и головокружения. – Одеваться!
Ничего не поделаешь – похмелье похмельем, а на службу явиться надо. В конце концов, ему двадцать один год, давно пора начать отвечать за свои поступки. Не расстреляют же его и не прогонят сквозь строй за то, что он накануне загулял и слишком много выпил? С кем не бывает?
Вспомнить бы еще, где и с кем он гулял!
Баронесса Аманда фон Крик еще нежилась в своей постели, прислушиваясь к мелодии, лившейся из стоявшей рядом на столике музыкальной шкатулке, когда неслышными шагами вошла сестра Аглая. Исполнявшая роль горничной, наперсницы, компаньонки, девушка остановилась в дверях, внимательно и испытующе глядя на свою «хозяйку».
- Чего тебе? – заметила та ее присутствие. – Пришел, что ли, кто? Доложи, что я не принимаю.
- Что это было, сестра? – помолчав, спросила сестра Аглая.
- Когда?
- Ночью.
- А, ты об этом мальчишке, - рассмеялась баронесса, откидываясь на подушки. – Милый, не правда ли? И такой красивый…
- Он видел слишком много, - покачала головой сестра Аглая. – Им нельзя столько видеть… безнаказанно.
- И что прикажешь мне с ним делать? Он сам пришел, я его не звала.
- Вы, сестра, и сами могли не ходить, раз у вас были гости! И уж, если так не терпелось, могли бы получше запечатать вход.
- Не тебе меня учить! – воскликнула баронесса, садясь на постели. – Молодая еще! Сама-то какова? Думаешь, я не видела, как ты на него смотрела?
- Как?
- Как кот на сало! Так бы и съела!
Сестра Аглая тихо облизнулась. Глаза ее затуманились. В них появился огонек, выдававший в ней людоедку.
- А почему бы и нет? – промолвила она. - Он сам виноват! Сам пришел. Не надо было его отпускать.
- Он и так от нас никуда не денется, - молодая женщина встала, набросила пеньюар. – Я его пометила. Так что пусть побегает немного на свободе. Скоро он нам понадобится.
Глава 4
ГЛАВА 4.
Предчувствия его не обманули. Полковой командир не просто разгневался на проспавшего с похмелья поручика. Не успев моргнуть глазом, Николенька Иваницкий угодил на трое суток на гауптвахту.
Сидеть было скучно. Комнатка была тесная, полутемная, стены голые, крашеные в коричнево-розовый цвет. Из мебели только кровать да лавка, на которой предлагалось складывать свои вещи. Сторож обслуживал дважды в день – утром и вечером приносил таз с водой для умывания, выводил для оправки в коридор. Кормили из рук вон плохо – чай, хлеб, каша, суп из солдатского котла. Зарешеченное окошко хоть и было довольно большим – при случае, легко выбраться – но забрано решеткой и не отворялось. Лишь форточка днем и ночью распахнута настежь, впуская прохладный воздух и голоса с воли.
Не привыкший к такому, Николенька маялся от безделья и странного провала в памяти. Он решительно не помнил, где, как и с кем провел прошлую ночь. По словам денщика Степки, он ушел, отговорившись свиданием. А воротился мертвецки пьяным, ведомый под руки товарищами-выпивохами, которые сами были немногим трезвее. Но Троицкого сыскать не удалось – как выяснилось, он уже второй день в отпуску и раньше следующего месяца не появится. А Шкуревич хотя и был на месте и даже посетил юношу на гауптвахте, ничего о вчерашней ночи вспоминать не хотел. Да, были. Да, пили. Но был ли с ними поручик Иваницкий – вспоминать отказывался. Может, был, а может и нет. Много тогда народа гуляло. К цыганам в табор? Нет, не ездили. А зачем в табор, когда в «Ершах» сейчас Мура Жемчужная каждый вечер поет?
Неизвестно, что еще наговорил Шкуревич полковому командиру, только внезапно арест Николеньки продлили еще на трое суток. На сей раз якобы по той причине, что гусар заврался и отказывался отвечать, где был и что делал.
«Ну и шкура этот Шкуревич! – размышлял юноша, лежа на постели и глядя в быстро темнеющее окно. – Нет бы, подтвердил, что, мол, да, вместе мы были! Продал! Просто так! И чего ради? Какая ему в том выгода? Что же теперь будет?»
Полковой командир ясно дал понять, что выпустит несчастного поручика только после того, как тот точно скажет, где был. А как сказать, если сам не помнишь? Ночь, поле, костер, песни, пляски, женщины, выпивка – и все.
Что-то зачесалось под левой подмышкой. Блохи? Быть не может! Николенька машинально полез почесаться – и взвыл. Кожу от прикосновения словно обожгло огнем. Он стиснул зубы, пережидая вспышку боли. Потом, когда зуд немного стих, попробовал дотронуться снова – и опять его словно обожгло. Каждое прикосновение пальцев к коже в одном и том же месте причиняло боль, как будто касались раскаленным прутом.
Ну и злые тут блохи! Или так оголодали? А может, у него там ранка? Где-то на гулянье оцарапал кожу, она покрылась корочкой, в пьяном угаре ничего не заметил, а сейчас неловко повернулся, содрал струп, вот и болит. Хорошее объяснение, только есть в нем один изъян – на рубашке нет следов крови. Ну, да ладно, потерпим до утра.
Утром юноша перво-наперво велел сторожу принести зеркало.
- Бриться хочу! – пояснил он.
Крошечный осколок вместе с бритвенными принадлежностями сыскался быстро. Многие гусары щеголяли пышными усами, но у самого Николеньки они росли какие-то кошачьи, торчали в разные стороны рыжеватыми волосками, так что юноша терпеливо брился. Товарищи над ним посмеивались, говоря, что так он выглядит совсем мальчишкой, зато многие дамы млели от его гладко выбритых щек.
Сначала Николенька на самом деле намылил щеки и, глядя на себя в прислоненный к подоконнику осколок, начал скоблить щеку. Обычно этим у него занимался Степка, но здесь и сейчас поневоле все приходилось делать самому.
Но стоило сторожу отвернуться, юноша торопливо схватил осколок зеркала и поднес его к боку, второй рукой задрав рубаху.
То, что он увидел, заставило его обомлеть от удивления. На гладкой коже выделялось алое клеймо. Какая-то буква с завитком, знакомая, и в то же время совершенно необычная.
Понадобилось несколько минут, чтобы сообразить, что это – всего-навсего начертанная старинным церковным шрифтом заглавная буква «Б», только повернутая зеркальным отражением. Но это открытие ничего не прояснило. Что значит эта метка? Когда и при каких обстоятельствах он мог ее получить? Она была невелика, чуть крупнее фаланги большого пальца, ярко-красная.
За дверью предупредительно кашлянул сторож, и пришлось торопливо заканчивать бритье.
Весь день Николенька ломал себе голову, что все это значит. Обращаться за разъяснениями к Шкуревичу смысла не имело. Писать к Троицкому, второму якобы участнику ночной попойки – тоже. Но ведь метка – явное доказательство того, что он был где-то той ночью. Вспомнить бы, где были эти костры и эти песни и пляски…
О-ох… Стоило подумать и попытаться вызвать в памяти обрывки воспоминаний, как метка начинала зудеть и чесаться. До самого вечера юноша развлекался тем, что то начинал вспоминать костер и пляски вокруг, то отвлекался и вызывал в памяти деревню Ольховку, где у родителей было поместье, соседей, маменьку, брата Анатолия… Потом опять резко перескакивал на «ночь-поле-костер-цыгане». И соответственно, боль то обжигала огнем его ребра, то отступала.
Так он и уснул, и во сне увидел…
Поле, заросшее кустарником и редкими деревьями. Развалины старинного дома – две стены углом и груды камней. Холм. Старое кладбище. Костер. Танцующие тени. Метка. Огонь…
Огонь охватывал тело. Было жарко. Николеньке было страшно и радостно – радостно, что он ясно увидел все это и сообразил, что ему все не привиделось. А страшно от того, что он чувствовал – что-то сейчас произойдет.
«Нет! Не надо! Я не хочу! Я передумал! Пустите меня!»
Огонь. Нагие девицы, хохоча и гримасничая, подтаскивают его к костру. Пламя лижет тело. Нет… Только не это! Он упирается изо всех сил, вжимая босые пятки в землю, но девицы подтаскивают его все ближе. Огонь опаляет кожу. Больно. Он горит. Девицы отскакивают в стороны с веселым злым визгом, а он, весь в огне, катается по земле, пытаясь сбить пламя, кричит, стонет, кубарем катится вниз с холма, ударяется всем телом о какое-то надгробие. Оно трескается вдоль, и оттуда вылетает облако зловонного газа. Окутывает юношу, принимает форму человеческого тела…
Крик.
Он рвется из глотки, разрывая оковы сна и одновременно облегчая терзающую тело боль.
Он просыпается.
На полу, нагишом, но сейчас не до того. Все тело зудит и чешется. Обезумев от зуда, Николенька чесался. На коже уже оставались расчесы и оставленные ногтями царапины. Кое-где выступила кровь, но этого было мало. Ужасно хотелось сорвать с себя кожу, избавиться от нее, остаться нагим… по-настоящему нагим. Может быть, тогда утихнет боль и зуд?
Что это? Стучат? Николенька взвыл.
- Ваш-бродь, с вами все в порядке?
Затуманенный болью разум пришел на помощь не сразу. Сторож. Ну, конечно, это сторож!
- А!
- Ваш-бродь, все в порядке, спрашиваю?
- Да, - голос получился какой-то чужой. Он не ответил, а словно выкашлял этот звук.
- Может, позвать кого?
- Н-нет…
- Может, дохтура?
При мысли о том, что увидит полковой врач, юношу бросило в дрожь. На миг разум вернулся к нему, и Николенька увидел себя со стороны – голый, расцарапавший себя до крови, взлохмаченный, с безумным выражением лица, забился в угол комнаты, скаля зубы, как дикий зверь. Ни за что!
- Нет! – выкрикнул он. – Нет! Вон! Прочь!
- Чего у вас творится там?
- Сон! Плохой сон. Страшный…
Хотя ничего страшного в том костре не было… или все-таки было? Этот огонь, охвативший его тело, этот дым…
Горло вздрогнуло, легкие расправились, и нечеловеческий низкий вой вырвался наружу, перепугав обоих – и Николеньку, и сторожа.
- Вы как хотите, ваш-бродь, а я за дохтуром!
Николенька запаниковал. Нет, нельзя, чтобы доктор видел его в таком состоянии. Его вообще никто не должен видеть, коли на то пошло. Что тогда будет! Надо бежать.
Он вскочил. Дверь была заперта, и юноша метнулся к окну. Оно тоже было закрыто, но Николенька мгновенно распахнул раму.
Прохладный ночной воздух остудил кожу. Да! Вот оно, спасение! Воздух! Ему нужно на воздух!
Путь преграждала решетка. Юноша схватился за два прута, рванул…
Он сам не ожидал от себя такой силищи, но железные прутья согнулись, как будто в руках была всего лишь медная проволока. Уже слыша в коридоре топот чужих шагов – топот врагов! – Николенька протиснулся в образовавшуюся щель, обдирая в кровь плечи и бока. Кубарем вывалился наружу, прокатился по сырой холодной земле, припав на четвереньки, запрокинул голову, подставляя лицо мелкой измороси. Хотелось кричать и выть от смешанного чувства ужаса и восторга. Он на свободе! Он может бежать, куда хочет! Тело рвалось вперед, жаждало движения. Но он стал зверем. Диким, всеми гонимым зверем, и гонят его страх и боль. И еще – голод и…
Зов?
Да, зов. Голос. Негромкий властный голос:
{- Ко мне!}
В его комнате вспыхнул свет – кто-то принес лампу. Послышались голоса. Распахнутое окно и поломанная решетка не могли не привлечь внимания врагов. Прежде, чем его увидели, Николенька сорвался с места и со всех ног ринулся в темноту. Его тело двигалось само. Душу наполняло чувство восторга. Как это было здорово – бежать!
{Ко мне! }
Голос еще отдавался в ушах, вел его, как по натянутой струне. За спиной раздавались крики – не заметить бегущего в ночи голого человека невозможно. Каждый новый звук за спиной заставлял прибавлять шагу.
На пути встал забор. Не сбавляя хода, Николенька одним махом одолел его, вскочил на гребень, стоя на четвереньках, как дикий зверь. Сгорбился, озираясь по сторонам. Сейчас он был в выгодной позиции, и ему хотелось боя. Подпустить поближе преследователей, атаковать сверху, повалить, вонзить зубы в податливую шею! От предвкушения рот наполнился слюной, он зарычал.
{- Ко мне!}
Сопротивляться этому голосу не было сил. А это значит, что охоту придется отложить до другого раза. Жаль.
Спрыгнул на ту сторону, побежал, шлепая босыми пятками по мостовой. Найти источник зова он мог с закрытыми глазами.
Карета стояла в глухом переулке. Неподвижная неживая фигура на козлах. Неподвижно замершие неживые фигуры лошадей. Обычные кони его бы испугались. Дверца кареты призывно распахнулась:
- Ко мне!
Ноги сами внесли внутрь кареты.
Там пахло фиалками и ладаном. Закутавшись в темный плащ, сидела самая прекрасная женщина в мире, и Николенька со стоном уткнулся лицом ей в колени.
- Ах ты мой дурачок! – послышался ее смех. Прохладная ладонь легла на голову, пальцы вцепились в растрепанные волосы, заставив поднять лицо. – Ты посмотри, до чего себя довел! Просто ужас какой-то.
- Пр-рости, - простонал он, не сводя с нее преданного взора. Это была она, его госпожа, его повелительница, его богиня, его хозяйка. А он распростерся у ее ног, как верный пес.
- Мой маленький мальчик, - она взяла в ладони его лицо. – Мой милый маленький мальчик. Ты пришел…Ты ведь сделаешь то, что я у тебя попрошу?
- Да!
Ее губы были так близко, что не хотелось думать ни о чем другом. Он обнимал колени женщины, мечтая только об одном – повалить на пол кареты, сорвать мешавшие одежды и овладеть ее прекрасным телом. Юношу била нервная дрожь, взгляд туманился от желания. Он крепче обнял ее ноги, дернул за подол платья, и красавица нахмурилась.
- Нет, так не годится!
Она оттолкнула его так, что Николенька ударился лопатками о противоположное сидение. Быстро извлекла откуда-то оплетенную бутыль, ловко плеснула из нее в стакан какой-то темной терпкой жидкости:
- Пей! Ну же! Это приказ!
В стакане обнаружилось вино, но со странным привкусом. Он выпил все до капли – и словно протрезвел. Вдруг сообразил, что сидит голый на полу кареты в присутствии женщины. Вспомнил, что чуть было не набросился на нее.
- О, господи! Какой ужас! – от стыда хотелось провалиться сквозь пол кареты. И как он мог?
- Успокойся, - послышался голос баронессы. – И слушай меня. Сейчас мы поедем в одно место, - словно только того и ждали, карета тронулась, - там ты войдешь в дом и сделаешь то, что я прикажу. Понял?
- Да.
- Надо говорить: «Да, госпожа!»
- Да, госпожа.
- Так-то лучше. Надо будет заняться твоим обучением… Но сначала оденься. В таком виде ты не должен разгуливать по улицам! – в него полетели лосины, рубашка, мундир, гамаши. – Одевайся живо! Я отвернусь!
Баронесса в самом деле обратилась к окошку, подперла щеку ладонью, глядя во тьму. Карета ехала ровной рысью, все шестнадцать копыт цокали строго в унисон. Николенька не задавался вопросом, куда и зачем они едут. Он жил настоящей минутой - побег с гауптвахты представлялся ему как сон. Только она, баронесса Аманда фон Крик, его любовница, ее голос, ее присутствие, имели значение. Да полноте, была ли гауптвахта? Он разве сумасшедший, чтобы ломать решетки и носиться где-то нагишом?
Одевшись, он почувствовал себя увереннее. Сел напротив баронессы, чтобы лучше видеть ее лицо.
- Куда мы едем?
- Не твое дело!
Николенька промолчал. В нем словно поселились два человека. Один еще возмущался таким поведением женщины, зато другой был готов принять и простить своей госпоже и не такую дерзость.
- Приехали!
Темнота за окном сменилась разноцветными огнями. Стоявший на берегу протекавшей через город Клязьмы особняк был расцвечен огнями – фонари горели и вдоль тротуара, и у ворот, и на подъездной аллее, и у входа. Освещены были и многие окна, не говоря уже фонарях, укрепленных на каретах. Время от времени в ночное небо взмывали потешные огни.
- Где мы?
Николенька с любопытством высунулся в окошко. Он примерно знал, чей это особняк, но никак не мог поверить своим глазам. Вот уж не ожидал сюда попасть!
- Дворец Марии Петровны, - не обманула его ожиданий баронесса. – Сегодня здесь маскарад в честь именин наследника.
Николенька почувствовал стыд. Мать и отец получили приглашения, и в доме последние две недели только и разговоров было, что об этом маскараде, а он совсем про него забыл и угодил на гауптвахту… Или не угодил? Ведь он же здесь, в карете?
Баронесса протянула ему алое домино, плащ, шляпу, перчатки – все алого цвета. Сама помогла облачиться, сама перетянула талию поясом. В заключение вручила трость с фигурным набалдашником.
- Внутри клинок. Смотри не хватайся за лезвие – оно отравлено. Это для дела.
Николенька насторожился. Хотя близость его богини опьяняла, все же помнил, для каких дел вручают отравленные клинки.
- Никак, затуманился, сокол ясный? – напевно молвила баронесса и ловким движением извлекла откуда-то из-за сидения оплетенную лозой бутыль. Быстро скрутила затычку, плеснула темной терпко пахнущей жидкости в случившуюся тут же чашку:
- А ну-ка, испей! Из моих рук…
Проворно обхватила за шею рукой, притянула к себе, жадно, властно целуя в губы. Николенька задохнулся от сладкого дурманящего предчувствия.
- Испей! – чашка оказалась подле самых губ, и юноша послушно сделал глоток. Вино было крепким и кислым. От неожиданности он закашлялся, и баронесса опять притянула его к себе:
- Подсластить?
Этот поцелуй длился дольше, и в конце, когда Николеньку оторвали от сладких женских губ, у него кружилась голова, а море казалось по колено. Недовольный, он полез целоваться опять, зашарил руками по платью женщины, но на сей раз его оттолкнули:
- Иди, сделай, что велю – тогда и получишь свою награду.
- А что? – голова кружилась, все расплывалось, словно в сладком дурмане. – Что надо сделать?
- Слушай, - баронесса обхватила юношу за шею руками, задышала прямо в лицо, - слушай. Там сейчас бал, праздник, но мне туда нельзя. Там мой враг. Он стережет меня. Я наверняка знаю. Он преследовал меня в Пруссии, преследовал в Баварии, гнал через всю Ляхию и Балтию…Он настиг меня здесь, в Великороссии… Он приближен ко двору, у него есть друзья, а я одна. У меня никого нет…
- Как это нет? А я? – воскликнул Николенька.
- Ты милый юноша, но ты один. У вас говорят: «Один в поле не воин…» И потом – этот человек знается с нечистой силой. Он окружен не только верными друзьями, но и темными слугами…
Ночь…
Кладбище…
Курган…
Костер…
Камень…
Нагие девки, собиравшиеся пустить ему кровь…
Видение мелькнуло перед глазами и пропало, но женщина угадала, какие мысли овладели ее спутником. Она опять поцеловала его, позволив жадным рукам шарить по ее платью, и отстранилась не сразу.
- Да, там я спасла тебе жизнь, когда сама прибегла к темным силам, чтобы они помогли мне одолеть моего врага. Спасла, хотя и пришлось пожертвовать их помощью и защитой. Стать же ты моим защитником… и получишь такую награду, о которой сможешь только мечтать!
Николенька вздохнул. Вкус поцелуя на губах мешался со вкусом кислого вина. Голова кружилась, мысли путались.
- Что надо сделать?
- Ты пойдешь на маскарад, - торопливо зашептала баронесса. – В этом плаще и домино тебя пропустят. У меня есть билет на чужое имя, - она полезла в низкий вырез платья, достала свернутую в несколько раз бумагу. Она пахла ее телом, и гусар жадно прижался к ней лицом.
- Он там, - продолжала женщина. – Ты узнаешь его сразу – он будет одет восточным шейхом. На груди у него подвеска с крупным, в форме слезы, алмазом. Ты должен его убить, забрать алмаз и принести мне. В этом алмазе – ключ ко многим тайнам мироздания. Это не простой камень. Я не могу сказать тебе всех его свойств – у нас мало времени. Принеси мне его – и увидишь, что тебя ждет!
Улыбнувшись, баронесса чуть-чуть приспустила с плеча платье, и этого было достаточно, чтобы Николенька забыл обо всем на свете. Сорвавшись с места, он торопливо поцеловал открывшуюся полоску голого тела и тут же выскочил из кареты.
У него кружилась голова – то ли от выпитого на голодный желудок слишком крепкого вина, то ли от поцелуев возлюбленной, то ли от предстоящего приключения, а может, от всего сразу. Чеканным шагом миновал распахнутые ворота, где замерли солдаты в старинной, лет сто как отмененной, форме – кафтаны, треуголки, пышные парики, высокие сапоги с отворотами и пищали с широкими дулами. Николенька в кроваво-красном плаще и алом домино прошел мимо, задержавшись лишь на крыльце, где точно также разряженные лакеи – разве что без оружия за поясом – взяли у него пригласительный билет и с поклонами проводили в залитую огнями бальную залу.
Времени посмотреть в бумагу и прочесть имя, под которым он ступил в залу, у гусара не было, но он не отчаивался. Недавняя кампания, которую он захватил шестнадцатилетним недорослем, научила его не только лихо скакать на коне, рубиться шашкой и пить шампанское из горлышка. Он усвоил нехитрую военную тактику – оглядеться, потом атаковать, а в случае конфузии – отступать. Многие его товарищи воевали по принципу: «Главное – атаковать, а там поглядим!» И Николенька решил действовать сходу.
Но сначала надо было выбрать цель.
Народа было много – съехался чуть ли не весь Владимир-Северный. Цесаревич Андрей, в честь именин которого устраивался маскарад, был любимцем императрицы, и его именины всегда праздновались с размахом. Достаточно было сказать, что танцевали не в одном, а в трех залах – в одном в вальсе плыли величавые фигуры, в другом весело отплясывали мазурку, в третьем – властвовал полонез. Те, кто не танцевал, ходили из зала в зал, толпились на галерее и широких лестницах, выходили подышать на балкон. Сновали лакеи с напитками, музыка мешалась с негромким гулом голосов. Ухо выхватывало лишь отдельные слова. На нового человека не обращали внимания. Он был предоставлен сам себе.
«И с чего это Аманда боялась сюда приходить? – мелькнуло у голове у юноши. – Тут не один человек – половина нашей роты растворится, как капля в море!»
Придерживая плащ, он неспешно ходил из комнаты в комнату, иногда задерживаясь в дверях бальных зал. Танцевать хотелось ужасно, тем более что мазурку сменяла кадриль, ту – вальс, потом опять шла мазурка и так далее.
К огорчению Николеньки, далеко не все были в маскарадных костюмах. Большинство встреченных им гостей ограничились лишь разноцветными домино. Некоторые дамы одевались в старинные, вышедшие из моды платья, другие увенчивали головы тюрбанами, третьи кутались в плащи так, что о фасоне и цвете их наряда оставалось лишь гадать. Этим дело и ограничивалось.
В дверях на юношу налетела цыганка:
- Предсказать судьбу, красавчик?
Судя по чертам лица, голубым глазам и выговору, никакая она была не цыганка, но Николенька внезапно решил подыграть ей:
- Ну, что меня ждет, красавица?
- Вижу на челе твоем роковую тайну, - нараспев, явно подражая кому-то, заговорила лже-цыганка. – Вижу страсть в душе твоей. Вижу любовь, что ожидает тебя – и разочарование, что постигнет тебя. Вижу, как вознесешься к славе – и падешь с высоты. Вижу…
- А не видишь, как зовут невесту мою? – перебил ее Николенька. О женитьбе он не думал. Ему бы отделаться от лже-цыганки.
- Авдотья!
- Верно, - кивнул юноша. – А не скажешь ли, красавица, когда я умру?
- Далеко до твоего смертного часа, - уклончиво ответила лже-цыганка. – Я так далеко в будущее заглядывать не умею. Сто лет проживешь, помяни мое слово!
Она, видимо, хотела сказать что-то еще, но в эту минуту среди прохаживающихся туда-сюда мужчин в распахнутых дверях мелькнула яркая фигура.
Очень необычно одетый мужчина – широкие малиновые шаровары, белая рубашка, широкий атласный кушак, накидка, тюрбан – прохаживался под руку с каким-то господином, одетым во все черное. Этот, который в черном, так напоминал католического монаха, что Николенька даже усомнился на миг – откуда тут взяться католикам. Потом он вспомнил про маскарад и сам усмехнулся своей забывчивости.
Забыв про цыганку, Николенька жестом подозвал лакея, схватил с подноса бокал шампанского, одним махом опрокинул его в рот, и после этого кинулся вслед за странной парой. Но это оказалось легче сказать, чем сделать. Не успел юноша одолеть и половину разделяющего их расстояния, как навстречу ему выдвинулся какой-то пожилой мужчина в полувоенном мундире.
- Ваше сиятельство? – воскликнул он. – Глазам не верю. Вы – здесь!
Первым порывом Николеньки ответить, что его с кем-то спутали, но он вовремя вспомнил, что пришел сюда по чужому билету, и подбоченился:
- А где мне еще быть?
- Но вы же сами сказали третьего дня, что ноги вашей не будет на этом маскараде?
- Я? – наигранно удивился юноша, озираясь по сторонам, чтобы понять, куда делся восточный шейх.
- Именно. Помнится, вы утверждали…
- У меня на это были свои причины, - отрезал молодой гусар.
- А, понимаю, - кивнул его собеседник, - вы желали, чтобы все думали, будто вы проигнорировали сей маскарад, хотя на самом деле почтили его своим присутствием. Вы подходили к ее величеству?
- Нет.
- О, неужели ваша игра настолько тонка, что вы рискуете вызвать гнев августейших особ?
- Я просто… - Николенька скользнул глазами по пестрой толпе, - просто… не представлен… - от неожиданности юноша сказал правду.
- Вы позволите сделать это за вас? Почту за честь…
Было очень интересно и лестно оказаться на маскараде в числе знакомых императорской фамилии. Но, с другой стороны, еще неизвестно, с кем его спутали. Наверняка, с представителем какого-нибудь знатного рода. И, если откроется, что Николенька не тот, за кого себя выдает… Он же здесь не просто так, а по приказанию баронессы фон Крик! Он должен исполнить возложенное на него поручение.
- Не стоит беспокоиться, милейший, - он фамильярно потрепал незнакомца по плечу. – Я сделаю это сам!
И ринулся прочь со всех ног, пока не нашелся кто-нибудь еще, что пожелает вступить с ним в беседу.
Восточный шейх тем временем куда-то делся. Его спутник – тоже. Юноша со всех ног ринулся на поиски. Кого-то толкнул, кому-то наступил на ногу, кого-то зацепил тростью. Оба как в воду канули.
И тут, уже начав отчаиваться, Николенька заметил господина в черном. Теперь тот прохаживался в одиночестве. Понимая, что многим рискует, Николенька остановил еще одного лакея, взял и залпом выпил у него сразу три бокала шампанского и решительной походкой направился к этому незнакомцу.
- Добрый вечер, сударь!
- Добрый, - тот казался удивленным. Видимо, не ждал, что его одиночество будет нарушено. – Чем могу служить?
- Вы меня знаете? – в лоб спросил его Николенька.
- Нет, - тот удивился еще больше.
- Я вас тоже не знаю, - кивнул юноша. – Но зато я очень хорошо знаю вашего спутника… того восточного шейха.
- Вот как? – у господина в черном глаза полезли на лоб.
- Да. Увидел, понимаете ли, его совершенно случайно на балу. Давно не виделись, решил возобновить знакомство, а он куда-то исчез. Не подскажете, где я могу его найти?
- Охотно подскажу. Господин советник изволил покинуть маскарад. Он приезжал только засвидетельствовать свое почтение их величествам…
- Черт побери! – вырвалось у Николеньки.
Это была неудача! Пока его отвлекали лже-цыганки и странный господин, тот, за кем он охотился, исчез. Как потерявшая след гончая, он метнулся туда-сюда и уже совсем собирался признать свое поражение, как вдруг…
В распахнутых дверях, ведущих в бальную залу, мелькнул знакомый тюрбан.
Николенька сорвался с места, как будто за ним гналась сама смерть.
Играла музыка, кружились пары. Тюрбан каким-то чудом оказался на противоположной стороне, и юноша бестрепетно кинулся за ним, как пловец кидается в бурное море. Вокруг мелькали дамские наряды, маски, улыбки. Он мчался вперед, работая локтями. Одолел залу, огляделся – вон он! Тюрбан двигался в сторону галереи.
Не знакомый с расположением покоев дворца, Николенька устремился следом. Тюрбан уходил все дальше от яркого света, громких звуков, танцующих пар, шума и праздничной суеты. Он уходил, а юноша двигался за ним по пятам. Скорее! Скорее! Время уходит! Она ждет!
Мысль о баронессе, которая уже больше часа остается в карете, ожидая от него вестей, подхлестнула юношу, как норовистого коня. Он перешел на бег, на ходу извлекая шпагу из трости. Попавшийся на пути лакей с подносом шарахнулся прочь от сверкающего лезвия.
На самом деле Николеньке не хотелось никого убивать. Он твердо решил сначала добиться от этого тюрбана клятвы больше никогда не преследовать баронессу фон Крик – пусть знает, что у нее есть отныне защитник! И только если уж станет упорствовать, попробовать припугнуть.
А «тюрбан», как успел окрестить его молодой гусар, вдруг что-то заподозрил. Он прибавил шаг, свернул на лестницу, выбрался на другой этаж, там прошел анфиладой комнат, завернул за угол. Понимая, что его противник знает дворец намного лучше него и просто пытается оторваться от погони, Николенька крикнул:
- Стой! Ни с места!
«Тюрбан» мгновенно обернулся.
- Что вы тут делаете? Кто вам дал право за мной ходить? Убирайтесь вон!
- Не уберусь! – Николенька взмахнул шпагой.
- Вот как? В таком случае…
Откуда у «тюрбана» в руке взялась шпага, юноша не понял. Прятал под накидкой, что ли? Он кинулся в атаку так быстро, что юноша отступил, защищаясь. Шпага сильно отличалась от привычной шашки. Николенька чуть не пропустил несколько выпадов – от ран его спасала только молодость и проворство. Он не сразу сообразил, что шпагой можно не только рубить, но и колоть – понял это, когда сам еле-еле сумел отвести в сторону нацеленный ему в живот клинок. Попытался повторить выпад противника – и скорее случайно, чем намеренно, лезвие его шпаги оцарапало «тюрбану» руку.
- Ага!
Первая кровь придала гусару сил. Ощутив небывалый восторги кураж, он сызнова накинулся на противника. «Тюрбану» пришлось худо – теперь уже ему пришлось отступать. Он перекинул шпагу в левую руку, но сделал только хуже. Движения его замедлились, стали вялыми и неловкими. Делая шаг, он запнулся, теряя равновесие.
- Что за черт… Ох!
Пытаясь встать в позицию, «тюрбан» покачнулся и выронил шпагу. В глазах его мелькнул ужас.
- Вы… ты… Кто вас послал? Откуда вы взялись?
- Я послан по поручению одной дамы, которую вы взялись преследовать, - Николенька опустил свое оружие, едва «тюрбан» выронил свое. – Отныне и впредь заявляю, чтобы вы прекратили всякое \преследование, ибо у этой женщины есть надежный защитник!
Он отсалютовал шпагой.
- Женщина, - его недавний противник вынужден был опереться на стену, чтобы удержаться на ногах. Он дышал тяжело, было видно, что под маской его лицо заливает багровый румянец. – Как… кто она такая?
- Баронесса Аманда фон Крик.
- Баронесса? О, нет!
«Тюрбан» рванулся вперед, протягивая руки, словно пытаясь дотянуться до горла своего противника, но внезапно упал на бок. Задергался, суча руками и ногами, пытаясь приподняться, захрипел, хватаясь за грудь, и издавая невнятные звуки. Но вскоре хрип прекратился, он дернулся последний раз и затих.
«Мертв!» - понял Николенька. Хотя войну он видел мало, но на мертвых и умирающих успел насмотреться. Ему оказалось достаточно пристального взгляда, чтобы весь недавний кураж и веселость слетели с него, как с гуся вода. Но как? Без смертельной раны? Или нет?
Юноша посмотрел на свою шпагу. «Осторожнее! – вспомнились слова баронессы. – Лезвие отравлено! Одно касание – и конец!» Вот, значит, как…
Он тихо попятился к выходу, обдумывая происходящее. Он убил. Убил по приказу своей возлюбленной. Вспомнились ее губы, ее нежный шепот: «Сделай это для меня – и получишь такую награду, о которой можешь только мечтать!»
А, собственно, что в этом такого? Он защитил честь самой прекрасной женщины в мире. Больше этот тип не станет ее преследовать, и она…
Черт, как он мог забыть!
Бегом вернувшись в комнату, Николенька кинулся к мертвому телу. Не теряя времени, сорвал с его груди подвеску с вставленным в нее крупным камнем, торопливо сунул за пазуху.
Внизу ничего не изменилось. Играла музыка, кружились пары, сновали туда-сюда лакеи, но многие начали подтягиваться к обеденным залам – был обещан ужин. Торопясь донести своей возлюбленной снятый с груди убитого камень, Николенька спешил к выходу так быстро, как мог, стараясь не привлекать ничьего внимания. Оставалась последняя пара дверей. Они распахнулись…
И юноша едва успел затормозить, отказываясь верить своим глазам. Навстречу ему не спеша, широкой уверенной походкой шел…
{Он сам!}
То есть, не совсем он. Тот же кроваво-красный плащ, то же алое домино, те же высокие сапоги для верховой езды, такая же шпага в трости, тот же рост, волосы, сложение, гладко выбритый подбородок.
Они столкнулись чуть ли не нос к носу, и в серых глазах под алым домино мелькнуло точно такое же чувство узнавания, что и у молодого гусара: «Не может быть!» Каждый – один входящий в ярко освещенный дворец, другой спешащий его покинуть – уставились на своего двойника, как на привидение.
Первым опомнился Николенька. Мысль о том, что именно за этого человека его могли принять недавно, придала юноше сил. Пробормотав какие-то банальные слова извинения, он боком протиснулся мимо и сломя голову кинулся вниз по ступенькам. Ему не хотелось и лишней минуты оставаться в этом дворце. Еще немного – и кто-то из слуг обнаружит мертвое тело. И тогда…
Кареты баронессы на прежнем месте не оказалось. Юноша метнулся туда-сюда по улице, и наконец заметил ее в стороне, подальше от освещенных окон. Он кинулся к ней:
- Аманда! Я принес!
- Молчи! Без имен! – прикрикнули на него.
- Хорошо. Я все сделал. Позволь…
Он попытался протиснуться в карету, но баронесса решительно помешала ему это сделать:
- Где камень?
- Вот он!
Сунув руку за пазуху, достал подвеску, протянул женщине и сам потянулся следом. Он ждал, что его хотя бы обнимут, хотя бы пожалуют для поцелуя руку, но чуда не произошло. Несколько секунд баронесса фон Крик рассматривала подвеску и вставленный в нее прозрачный камень, а потом резко оттолкнула юношу так, что он покачнулся, чудом не падая навзничь.
- Гони!
Дверца хлопнула. Карета сорвалась с места.
- Погоди! – Николенька сорвался с места, побежал рядом, хватаясь за дверцу. – А как же я!
- Гони же!
Кони прибавили ход, переходя с рыси на тяжелый скок. Юноша бежал за каретой, хватаясь за нее, взывая к сидевшей внутри женщине. Что-то тянуло его к ней, несмотря ни на что. Из последних сил он рванулся, запрыгивая на приступку и хватаясь за ручку двери. Но тут обернулся кучер. Он взмахнул кнутом. Удар такой силы обрушился на голову
Глава 5
ГЛАВА 5.
Карета остановилась у ворот, и Аманда выпрыгнула наружу. Прижимая к груди подвеску, она подобрала юбки и поспешила в дом. На пустом крыльце старинного особняка маячила неясная тень. Она шагнула вперед, превращаясь в сестру Аглаю:
- Ну, что? Получилось?
- Он у меня! – баронесса подняла подвеску повыше, но тут же спрятала на груди. – И вам его не получить!
Сестра Аглая только покачала головой, пропуская свою мнимую госпожу вперед.
- Как все прошло? – поинтересовалась она на ходу.
- Чудесно! Как говорится, без сучка и задоринки. Этот мальчик просто находка. Провозился, правда, долго. Зато он сделал все, что надо! И невероятно восприимчив. Он уже у меня в руках. Думаю, оставить при себе… Что скажешь? – баронесса бросила на свою сестру-служанку двусмысленный взгляд.
- Не понимаю, - откликнулась та.
- Мне показалось, что он тебе понравился?
- Глупости. Я его и не рассмотрела толком…
«Как и он тебя, моя милая! Но ведь эта незаметная невзрачная внешность – твое оружие, не так ли? Против кого ты собираешься его использовать? Против меня? Против других братьев и сестер? Или против остального мира?»
Баронесса Аманда фон Крик недолюбливала свою служанку именно потому, что они звали друг друга сестрами. И подозревала, что та тоже не в восторге от навязанного обстоятельствами родства.
Но скоро все закончится. Камень у нее. Значит, можно покинуть этот город, пока не поздно.
А как поступить с гусаром?
Проснулся Николенька поздно со странным чувством, что накануне произошло нечто невероятное. Несколько минут он лежал на знакомой койке, рассматривая серую стену гауптвахты, и силился припомнить, что такого интересного и важного было ночью, пока он спал.
Он спал. И видел… сон?
Ну да. Странный зуд по всему телу, невнятно звучащий голос, невероятная сила, когда он погнул решетку, его бегство, в чем мать родила, через расположение полка, карета, баронесса, празднество, маскарад, убийство незнакомца, встреча с собственным двойником – все это только сон. Ему скучно торчать в четырех стенах, вот он во сне и дает волю своей фантазии. И чем дальше, тем может быть только хуже. Может быть, стоит показаться полковому врачу? А что он скажет? «Доктор, меня мучают странные сны. Что это значит?» Скорее всего, в ответ его отправят в отставку и запрут в тихое заведение наподобие британского Бедлама. Нет, о том, что ему снится, надо помалкивать. А уж если и рассказывать, то, например, Данилевичу, чтобы тот описал все это в своих поэмах.
Приняв такое решение, Николенька успокоился. С детства маменька внушила ему, что сказки – все ложь, что подобные фантазии – суть проявления ума недалекого, если не сказать больше – неполноценного. И что сие прилично темным неграмотным крестьянам, но никак не людям просвещенным. А что касаемо книг, то читать стоит лишь те, в которых повествуется о том, что произошло на самом деле и десятой дорогой обходить любой вымысел. Николеньке было около семи лет, когда маменька ополчилась на сказки и любые вымышленные истории. В доме князей Иваницких практически не было книг, кроме нескольких французских романов, а также «Жития святых» и «Псалтирь». Все делилось на «так бывает, значит, это правда» и «так не бывает, значит, это ложь». И Николенька, решив, что он не смог бы погнуть железную решетку и бегать голым по части, решил, что и все остальное – тоже ложь и вымысел. Хотя вот Лавровский еще до войны как-то раз на спор проехал голышом по улицам города среди бела дня… если не врет. Тогда как понимать остальное?
Он еще раздумывал, когда неожиданно вошел дневальный с приказом – заменить гауптвахту домашним арестом.
Сестра Аглая бежала по улице. Прохожие не оборачивались ей вслед – она была настолько невзрачной девушкой, что даже сейчас, когда служанка баронессы фон Крик мчалась, сломя голову, как на пожар, никому до нее не было никакого дела. Разве что те, кого она толкала, оборачивались ей вслед, но махали рукой – мол, была охота связываться.
Сестра Аглая спешила. Баронесса фон Крик спала после ночного бдения, но она могла проснуться в любую минуту, и тогда беглянке несдобровать. Добравшись до богатого особняка, стоявшего на набережной неподалеку от дворца, где ночью был праздник, она шмыгнула в калитку для слуг, прокралась через двор до неприметной дверки, наполовину скрытой разросшимся плющом, и отчаянно принялась дергать висевший над нею шнурок. Два раза слабо – один раз сильно – еще два раза слабо – и два раза сильно.
Миновало несколько томительных минут прежде, чем дверь открылась.
У мужчины, открывшего ей дверь, был тот же цвет волос и глаз, та же фигура и цвет лица, что и у Николеньки Иваницкого, но на этом сходство заканчивалось. Нет, будь они ровесниками, они могли бы походить на родных братьев, но хозяин дома был почти на двенадцать лет старше молодого гусара, что сводило сходство к минимуму.
- Сестренка?
- Ох, братец, - сестра Аглая невольно улыбнулась на это обращение, - она… она… у нее все получилось!
- Войди!
Девушка протиснулась в приоткрытую дверь, перевела дух в темной передней.
- Как это случилось?
Сестра Аглая сбивчиво рассказала о том, что сама слышала от баронессы фон Крик.
- Вот, значит, как, - мужчина задумался. Его руки тяжело лежали на плечах девушки. – Спасибо, - он поцеловал ее в лоб, - а теперь ступай домой. И будь очень осторожна! Неровен час, кто-то из твоих сестер и братьев узнает, что ты обо всем доносишь мне. Тогда тебе несдобровать…
- Ничего, братец, - сестра Аглая привстала на цыпочки, поцеловала его в щеку. – Я не из пугливых!
- И все равно будь осторожна. Мне не хотелось бы тебя потерять! Ты – мое самое ценное приобретение!
Тон, каким были сказаны эти слова, смягчил их смысл, и девушка покидала особняк почти счастливая.
Но радоваться ей было недолго. Она спешила изо всех сил и, судя по всему, отсутствовала не так уж долго, но когда проскользнула через дверь для слуг в старый дом на Архиерейской улице, навстречу ей шагнула баронесса.
- Ты где была?
Далеко Николенька не ушел.
Он только миновал ворота, только свернул на Большую Конную, откуда можно было с равным успехом добраться и до родительского особняка, и до квартиры, которую занимал, как положено офицеру, когда его окликнул знакомый голос:
- О, симпатяжка! Куда направляешься?
Так мог назвать его только друг, и юноша оглянулся. В дрожках сидели его приятели, Юшневский и Задонский. Был с ними и Лавровский, с которым Николенька третьего дня чуть не подрался на дуэли в театре. Все трое были веселы и взвинчены.
- Куда направляетесь, Иваницкий? – окликнул его Лавровский.
- Домой.
- Айда с нами, к Данилевичу!
- Зачем?
- Пить. Вот! – Юшневский поднял корзину, из которой торчали горлышки бутылок, тряхнул. – И это еще не все!
- А поедемте! – тряхнул головой юноша, запрыгивая в дрожки.
Подполковник Аристарх Данилевич жил в многоквартирном доме, снимая на пару с одним из приятелей целый этаж. Двери обеих квартир были постоянно нараспашку, и соседи старались прошмыгнуть мимо как можно осторожнее. Ибо у одного из гусар жила свора из пяти гончих собак, а на лестничной площадке на цепи сидел купленный в складчину молодой медведь. Зверя таскала для забавы из квартиры в квартиру, а когда сидел на площадке, тот скучал и норовил ухватить проходивших мимо людей когтями. Поднимавшихся офицеров он приветствовал ревом, встал на задние лапы и вытянулся во фрунт, задав морду – был надрессирован так встречать всех в военных мундирах.
- Браво, мишка! Браво! На, держи, заработал! – Юшневский вытянул из корзины одну бутылку, сунул в протянутые лапы зверя.
В просторной, на десять комнат, квартире Данилевича, было душно, накурено, пахло пороховым дымом – от скуки гусары стреляли в стену, соревнуясь, кто быстрее и ловчее выпишет пулями вензель на стене. Из кухня тянуло жареным – денщик Данилевича наскоро занимался готовкой.
Народа было много, человек тридцать, если не больше, но вошедших заметили сразу.
- О, какие люди! – сам Данилевич, в рубашке навыпуск, растрепанный, немного нелепый в домашних туфлях вместо сапог, шагнул им навстречу. – И симпатяжка Иваницкий с вами? Добро! Ну, мы гостям рады!
Все кинулись обниматься с вновь прибывшими, жать руки, дружески хлопать по плечам. Тут смешались рода войск, военные с гражданскими – поговаривали, что Данилевич недавно вышел в отставку, дабы без помех посвящать себя литературному делу. Как бы то ни было, но среди его гостей и сейчас было несколько штатских.
- Сейчас я вас перезнакомлю! Но сначала выпьем!
В руках у Николеньки оказалась бутылка.
- За что будем пить?
- За упокой, - трагическим тоном возвестил Данилевич.
- Умер кто-то? Прости, не знал.
- Хуже, - замогильным тоном провозгласил поэт и драматург. – Сняли с постановки мою «Снежную Крепость». Сию конфузию и заливаем добрым старым вином!
- А почему? Пьеса показалась нехороша?
- Так ведь траур! – и, увидев ошарашенное лицо Николеньки, Данилевич спросил: - Ты что, не слышал ничего?
- Откуда? – принужденно улыбнулся юноша. – Я на гауптвахте сидел.
- Вот как? По какой же причине?
- Пил. Гулял, - немногословно пояснил Николенька. – Проспал.
- Ого! По-гусарски, стало быть, ночь провел?
- Да. А наутро меня на гауптвахту… Да что случилось-то?
- Ты не знаешь… Вчера во дворце Марии Петровны был бал-маскарад по случаю именин цесаревича. И на этом балу кто-то убил прусского посланника.
- Не может быть! – вырвалось у юноши.
- Истинный крест! Его закололи шпагой. Кто? Пока неизвестно. Он был под маской…
- Алое домино… - сами собой шевельнулись губы.
- Что-что?
- Так, - Николенька мотнул головой, отводя глаза, - не обращай внимания, Данилевич! Так, говоришь, неизвестно, кто это был?
- Да откуда? Слухи, правда, разные ходят, да пока до нас дойдут… Дело, говорят, темное. Колдовством попахивает!
С каждым словом Николеньке становилось все муторнее на душе. Это был не сон! Это было на самом деле. Но тогда стоит поверить и во все остальное – согнутые прутья, странный зуд, его ощущение, как будто он превращается в зверя… А может, он просто увидел все это во сне? Может, это был обычный вещий сон? Такое бывает или нет? Дворня любила сны разгадывать… У кого бы спросить?
Заметив, что поручик задумался, Данилевич обнял его за плечи:
- Не вешай носа! Все образуется! Найдут этого убийцу, как не найти! Вся Тайная канцелярия поднята! Ну, это их дело – искать. А наше – пить да гулять!
Николенька сделал большой глоток прямо из горлышка. Ему ужасно хотелось напиться, чтобы хоть ненадолго перестать об этом думать. Надо же, прусский посланник! Кто бы мог подумать?
Аристарх Данилевич не умел долго предаваться печали. Он потащил юношу из комнаты в комнату, знакомить с новыми и старыми приятелями. Тут были и гусары, и уланы, и егеря, и штатские. Кто-то пил, кто-то яростно о чем-то спорил, кто-то резался в карты, кто-то прямо посреди залы, растащив столы и стулья по углам, затеял фехтовать на саблях. От гула голосов, табачного дыма, звона скрещиваемых клинков и стаканов у Николеньки голова пошла кругом. Со знакомыми он выпивал за дружбу, с незнакомцами – за новое знакомство.
Оседлав верхом стул, возле стола с зеленым сукном, глядя на игру, сидел коренастый загорелый до черноты - или от природы смуглый – юноша всего на пару лет старше Николеньки. Он сам не играл, но следил за игроками так пристально, словно от этого зависело нечто важное. Приметен он был тем, что больше кого бы то ни было, походил на семинариста, сбежавшего из училища. Черная рубашка, шейный платок, на плечах мундир – не мундир, сюртук – не сюртук, а что-то среднее, серо-черное.
- Ох, не глядели бы вы так, ясновельможный пан, - молвил один из игроков. – Такое ощущение, что вы мне в карты подсматриваете!
- Играй-играй! – откликнулся тот. – Не твоего ума дело!
В голосе семинариста явственно слышался ляшский выговор. Он был довольно пьян – один из немногих, кто действительно казался хватившим лишку.
- Крутицкий, - как раз в это время окликнул его Данилевич. – Не портите игры! Лучше позвольте вам представить…
Смуглолицый медленно поднял голову, оторвавшись от созерцания чужой игры. Глаза у него были страшные – чужие, нездешние. Николенька отшатнулся, когда эти глаза уставились, казалось, в самую его душу.
- Тш-что? – с явной запинкой промолвил он. – Кто это есть?
- Это друг мой, Николя Иваницкий. Он…
- Т-ты! – как это бывает с пьяными, Крутицкий взвился мгновенно. – Ты кого привел, пся крев! К-курва…
- Но-но, Крутицкий! Вы мой друг, но я все равно не позволю оскорблять моих приятелей…
- Да он же, - тот покачнулся. Сюртук сполз с плеч на пол. – Он же метшеный!
Он так и сказал – «метшеный», с ляшским пришепетыванием.
- Объяснитесь, Крутицкий!
Вместо ответа тот выбросил вперед правую руку. Хватанул что-то в воздухе скрюченными пальцами, словно ловя невидимую блоху, дернул на себя.
Николенька задохнулся. Грудь словно стянуло обручами – ни вдохнуть, ни выдохнуть. От боли в ребрах закружилась голова. Но страшнее боли было жуткое осознание: «Это правда!» И зуд, и сломанная решетка, и бег нагишом, и карета баронессы… Она его госпожа. Она приказала ему убить человека в костюме восточного шейха, и он это сделал. И забрал у него подвеску с камнем.
Кровь молотом стучала в ушах. Голова кружилась. Чтобы не упасть, он схватился за спинку чьего-то стула.
- Что с вами? – как из-под воды, послышался голос. – Вам плохо?
- Он пьян! – подхватил кто-то еще.
«Ничего подобного! – хотелось крикнуть Николеньке. – Гусары не пьянеют! Гусары…»
- Погодите-погодите! Он…
- Он {метшеный! –} ворвался крик Крутицкого. – Отдайте его мне!
- Может быть, не стоит, Юро? Вы его не знаете…
- Это вы его не знаете! Это вашно!
- Знаем мы ваше «важно»! – вклинился в беседу кто-то третий. - Нет уж, в подвалах Третьего отделения нам делать нечего!
Николенька не прислушивался к голосам. Юноша прилагал отчаянные усилия для того, чтобы удержаться на слабеющих ногах и попытаться сделать хоть глоток воздуха. В ушах звенело и шумело.
- Да вы не понимаете! – надрывался Крутицкий. – И-эх! Данилевитш, ты мне друк, но сейчас прости, я не могу здесь оставатса! До встречи, панове!
Николенька не заметил его ухода – просто вдруг он снова смог дышать. Юноша покачнулся, хватая ртом воздух, согнулся пополам, борясь со рвотными позывами, захрипел.
- Ну, ты как? – его усадили на оттоманку. Прибежавшие псы вертелись под ногами у людей, тыкались в лицо и руки.
Николенька кивнул и попытался улыбнуться – мол, уже лучше.
- Ну, прости, не знал, - Данилевич присел рядом, обнял за плечи. – Ты не сердись на Крутицкого! Такой уж он человек… Ведьмак!
- Что он, - с трудом выговорил юноша, - что он сказал про то, что я – меченый?
- Да не обращай внимания! Крутицкий иногда вот так начинает всякую всячину нести. Так-то он человек хороший, даром что лях. Жаль, что он ушел, - Данилевич посмотрел в сторону двери, - я бы вас еще раз друг дружке представил, уже на трезвую голову. Вы бы друг другу понравились!
- Он сказал, что я меченый, - стоял на своем Николенька.
- Может, он имел в виду, что ты – отмеченный особой судьбой? Так по его словам, тут половина таких, меченых! Не бери в голову!
- Не беру… Выпить есть?
- Как не быть!
Ему протянули сразу несколько бутылок. Юноша, не глядя, взял ближайшую. На душе было муторно.
Сестра Аглая, не дрогнув, выдержала взгляд своей «хозяйки».
- Куда бегала? Это уж мое дело! Может, я полюбовника заимела!
- Полюбовника? А может, сыщика?
- Никогда доносчицей не была и не буду! – фыркнула девушка.
- А коли так – имя назови.
- Вот еще! Стану я… чтоб вы, сестрица, его себе забрали? В кои веки раз и на меня внимание обратили…
Невзрачная внешность девушки действительно не могла привлечь к ней внимание женихов, но только если речь шла об обычной девушке. А сестра Аглая таковой не была.
- Ой, врешь ты все! – баронесса фон Крик уперла руки в бока. – Неужели не знаешь, что существуют приворотные зелья? Или хочешь, чтобы все было по-честному? Кто он?
- Вам, сестрица, какое дело? – отрезала девушка. - Вы в нашей семье чужая, вам тут свои порядки устанавливать негоже! Как приехали, так и уедете, а нам тут жить.
Баронесса прищурилась, прикидывая что-то в уме.
- Ты права, сестра Аглая. Погостила я тут. Пора и честь знать!
- Как? – девушка удивилась. – Вы уже уезжаете?
- А что тут такого? Погостила, сколько могла, надо дальше двигаться. Помоги мне собраться!
- Но… как же… - сестра Аглая немного растерялась. Она рассчитывала, что все будет иначе. Этот странный отъезд порядком волновал девушку.
Баронессу надо было задержать, во что бы то ни стало. Хотя бы еще на день. И за этот день улучить минутку и предупредить обоих «братьев» - и того, кто пристроил ее к лже-баронессе служанкой, и другого, к которому она только что бегала с доносом.
- А вот так!
- И когда ехать изволите?
- Да как вещи соберу, так и уеду. Я же не воровка какая-нибудь! Я свое взяла, то, что мне должно было принадлежать по праву! Так что не бойся, - она усмехнулась, - просто так не сбегу! Доложусь, кому следует!
Сестра Аглая перевела дух. Что ж, если ее «хозяйка» говорит правду, несколько часов у нее есть.
- А гусара-то вашего как? Нешто, так и бросите, не простившись?
- Гусара?
Баронесса задумалась. Иметь при себе верного и преданного слугу, готового в огонь и воду за один нежный взгляд, хотела бы любая. Особенно, если надо пролить чью-то кровь или сделать то, на что у женщины, несмотря на всю ее сметку и ловкость, не достанет мужества и сил. Но она собирается уезжать. Забирать юношу с собой? Нет, это не выход.
- Я разберусь с ним.
Подняв юбки, она стала подниматься по ступеням, кивнув горничной – мол, ступай за мной. Девушка засеменила следом, теряясь в догадках. Она не боялась своей «хозяйки», но гадала, что теперь будет.
- Начинай вещи укладывать. Да поспешай – тебе надо еще в комнатах прибраться.
- Чего ради?
- Не «чего», а «кого»! Гусар сюда придет, чуешь?
Сестра Аглая кивнула, споро принимаясь за дело. Вещей у баронессы было немного – она путешествовала налегке – да и то несколько баулов так и стояли не распакованные. Вместе с молчаливым кучером девушка начала переносить узлы, картонки и саквояжи в дорожный сундук, который был заранее укреплен на запятках.
Сама баронесса зорко наблюдала за погрузкой. Кучер работал, как черт – сестра Аглая за ним не успевала. И уж, конечно, не заметила легкого кивка головой. Подав ему очередной узел, она отвернулась, нагибаясь за следующим – и в этот момент что-то тяжелое опустилось ей на голову.
- Добей! – коротко приказала баронесса, когда кучер по-обезьяньи ловко спрыгнул наземь и склонился над телом. – Да зарой в саду. Быстро!
Время было далеко за полночь, когда просто пить, резаться в карты и стрелять в стену стало скучно. Гуляки требовали разнообразия.
К облегчению соседей и огорчению квартальных сторожей и будочников, компания – кто мог и хотел стоять на ногах – высыпала на улицы ночной столицы. Позднеосенний вечер с холодным ветром и мелким моросящим дождем выдул у большей половины весь хмель, но оставшиеся не унывали.
- Эх, чем бы потешиться?
- Айда будочников медведем пугать?
Растолкали уснувшего на полу хмельного медведя, нарядили его в старый мундир, выволокли на воздух. Сонный медведь упирался, не хотел идти. Его манили новой бутылкой, за которой он и побрел, как на привязи.
Предстоящую шалость обсуждали на ходу:
- Выберем того, что на посту спит. Вы двое мишку тихонько к двери привяжите, а мы в стороне зашумим. Будочник выскочит – а тут медведь!
- А коли кого встретим?
- Да натравим зверя – и вся недолга! Мы ж попугать только…
Николенька шел со всеми. Он уже участвовал в подобных забавах, но после того, что с ним приключилось прошлой ночью, все казалось мелким, пресным. Ах, госпожа, госпожа! Ведьма ты, а не баронесса! Во что впутала! Убийство прусского посланника! Это же надо?
Задумавшись, юноша мало-помалу отставал от своих спутников. Те волокли медведя к ближайшей будке квартального, но окрестные сторожа уже досконально знали всю компанию, привыкли к их чудачествам. Первый заперся изнутри и не открывал, несмотря на стук и крики. Второй, напротив, вышел под свет фонаря и принялся увещевать компанию идти прочь и не будить обывателей – шел второй час ночи – третьего не оказалось на месте. Понимая, что на своей улице развлеченья не дождаться, гусары потащили мишку на соседнюю и дальше, где квартальные были непугаными.
И здесь им не повезло. Ибо, услышав гомон приближающейся толпы, из будки выскочил сторож и крикнул на всю улицу:
- А ну, стой! Кто идет?
- Ишь ты, смелый! – развеселились гусары. – А что, не скучно вот так всю ночь стоять?
- Стой! – сторож вскинул пищаль. – Стрелять буду!
Гусары в ответ только захохотали, почуяв новую потеху. Обычно квартальных сторожей вооружали, как попало – то бердышами, которые в армии не использовались уже лет сто, то старыми пищалями, которых даже вороны не боялись, а иных просто палками и дубинами. Привыкнув, что их оружие никого не напугает, многие сторожа даже не считали нужным за ним ухаживать. Но у этого сторожа пищаль была заряжена.
Грохнул выстрел. Палил сторож в воздух, поверх голов, и второго выстрела надо было ждать долго, но его не понадобилось. Привыкший к пальбе гусар, медведь перепугался этого нового странного звука.
Заревев, медведь рванулся бежать со всех лап.
- Дурак! – обругал будочника Юшневский. – Скотина! Зверя из-за тебя упустили!
- Ничего, - отмахнулся Данилевич. – Далеко не уйдет!
- Ночью? – возразили ему. – Уйдет.
- Айда ловить мишку!
- Айда!
Сорвавшись с места, гусары кинулись вдогонку за удиравшим косолапым зверем.
В это время из-за угла, громко цокая копытами по брусчатке, из-за угла выехала простая темная карета без гербов. Четыре крупных коня темной масти, почти сливавшихся с ночной темнотой, ступали слитно, двигаясь, как одно существо. Они шли крупной рысью, двигаясь прямо посередине улицы, не замечая никого и ничего на своем пути. Гусары, хоть и были под хмельком, поспешили расступиться, но упустили из вида медведя. Тот, напуганный, разозленный, не разбирая дороги, кинулся прямо на морды коней.
Кучер взмахнул кнутом. Кони резко прибавили ходу, сминая медведя. Тот заревел, падая им под копыта.
- Куда? Чего творишь? Мишку! Ах ты! – гусары кинулись на карету.
И в этот миг что-то вспыхнуло так ярко, что осветило улицу, карету, гусар, медведя под копытами коней. На несколько секунд стало светло, как днем, и этого краткого времени отставшему Николеньке Иваницкому хватило, чтобы узнать карету.
- Госпожа!
Юноша сорвался с места, побежал, настигая карету как раз в тот миг, когда из окошка на миг высунулось лицо баронессы фон Крик.
- Гони!
- Госпожа!
Аманда фон Крик обернулась. Расправившись с сестрой Аглаей, она торопилась покинуть столицу, пока той не хватились. Была опасна малейшая задержка – и надо же приключиться такой встрече!
А Николенька уже запрыгнул на ступеньку, хватаясь за дверцу:
- Вы не узнали меня, госпожа?
В другое время баронесса ответила бы по-другому, но не сейчас. Не зная, как отделаться от назойливого гусара, она не придумала ничего лучшего, как схватить его за рукав:
- Забирайтесь ко мне!
Это предложение ошеломило и обрадовало юношу. Он обернулся на своих приятелей. Те были ошарашены. Судя по лицу Данилевича, он вообще ничего не понимал. Лавровский только качал головой. Юшневский откровенно завидовал. Николенька подмигнул им всем: «Вот так-то!» - и проворно кинулся в карету.
- Везучий, симпатяжка! – беззлобно фыркнул Юшневский. – И почему все бабы таким достаются?
- Крутицкий говорил, что он меченый, - припомнил Данилевич, провожая взглядом карету. – Может, он это имел в виду?
- Петушиное слово, мол, знает, чтоб любую девицу подманить?
- А хотя бы и так!
- Какое же это петушиное слово? Кобелиное тогда уж!
- Ну, вас, - отмахнулся Данилевич, хмурясь. Взгляд его затуманился, посерьезнел, и приятели понимающе переглянулись, догадавшись, что веселью конец. Обидно, когда среди твоих друзей поэт – вот придет ему некстати вдохновение, и все веселье насмарку. Пойте, гуляйте, делайте что хотите – только подальше отсюда. А тут должна быть тишина. Тут творятся шедевры!
Карета тем временем катилась по ночным улицам. Часто и мощно бухали по брусчатке копыта. Кони шли крупной рысью, как будто состязались сами с собой – кто быстрее домчится до цели.
Карета неслась вскачь. И точно также вскачь неслось сердце Николеньки. Тяжело дыша, ловя воздух ртом, он не сводил тревожного и восторженного взгляда со своей госпожи.
- Куда ты везешь меня?
Она рассмеялась. В темноте кареты только выделялось ее лицо с горящими глазами и маленьким алым ртом:
- Не все ли тебе равно?
- Все равно. Если рядом будешь ты!
- И ты последуешь за мной?
- Да!
- Куда угодно? Даже в Ад?
- Даже в Ад и дальше Ада! Я ничего не боюсь!
Она звонко расхохоталась. Карету слегка шатало. Казалось, она не скачет, а летит по воздуху, подпрыгивая и, словно живая, взбрыкивая задними колесами.
- Смелый мальчик! Люблю таких!
- А я люблю тебя! – вырвалось у него.
- Ах!
Карету качнуло. Баронессу от толчка бросило прямо в объятия юноши. Не теряя мига, он прижался губами к ее губам.
- Пусти! – попробовала вырваться она.
- Люблю! Люблю! Люблю! – юноша торопливо покрывал поцелуями ее лицо, шею, оголившееся плечо.
- Глупый! Шалый! Пусти! – она отбивалась слабо, только распаляя гусара.
- Будь моей!
- А сил хватит? – баронесса рассмеялась опять, обнимая юношу за плечи, повисая на нем.
- А ты испытай!
- Глупый! Дверь-то хоть запри!
Только прикрытая, но не запертая дверь дрожала и постукивала, грозя вот-вот распахнуться настежь. Николенька выпустил женщину из рук, кинулся к двери, но стоило ему взяться за ручку изнутри, как карета подпрыгнула опять, взмывая в воздух. От толчка дверца распахнулась, увлекая за собой гусара.
Николеньку вынесло наружу. Ловкий и цепкий, юноша каким-то чудом успел ухватиться второй рукой за стенку кареты, удержавшись от падения, но в следующий миг два каблучка с силой ударили его в спину, и этого оказалось достаточно, чтобы юноша вывалился на полном ходу.
Ударившись о землю, он прокатился немного и остался лежать на обочине.
Карета помчалась дальше.
Глава 6
ГЛАВА 6.
Яркий свет бил в лицо. Лежать было неудобно – мокро и холодно. Николенька завозился, устраиваясь поудобнее, шевельнул рукой – и попал в лужу.
- Смотри-ка! Очнулся! Говорила же вам, не мертвый, а пьяный просто!
Сон как рукой сняло. Юноша резко сел, озираясь и хлопая глазами.
В одном исподнем – даже сапог нету! – он сидел на земле, в грязи, на не мощеной улице. Вокруг толпились женщины, несколько стариков.
- Где я?
- На Затинной улице, - объяснила какая-то женщина в темном вдовьем платке. – Откудова сам-то будешь, касатик?
Юноша назвал адрес.
- Далече тебя занесло, родимый!
- А все потому, что пить надо меньше! – откликнулся чей-то сварливый голос. – Не напился бы, как свинья, не валялся бы под забором!
- До чего ж ты, Матрена, злая, - вдова подала гусару руку, помогая подняться. – Ну, выпил человек, с кем не бывает?
- Не пил я, - пробормотал Николенька. – То есть, пил, но… Давно. Или недавно.
Он огляделся по сторонам, глядя поверх голов собравшихся вокруг обывателей. Босым ногам стоять на сырой мерзлой земле было холодно, он переступал с ноги на ногу, поджимая пальцы. Холод поздней осени начал пробирать, быстро добираясь до самого нутра. Но сильнее холода был страх. Его потеряли. Или бросили. И он сам еще не знал, что больнее.
- Аль замерзаешь, касатик? – участливо молвила вдова. – А то пошли ко мне. У меня от хозяина какая-никакая одежонка осталась еще. Не то простынешь…
- Нет, - юноша мотнул головой. – Мне идти надо!
Куда идти – он и сам пока не понимал. В памяти было одно – «баронесса фон Крик». Это она. Все она. Она нужна ему. Для чего – сейчас не важно. Он должен ее найти, посмотреть в глаза – и тогда все поймет. И будет знать, что делать дальше. А пока… Пока он не успокоится, пока не отыщет Аманду. Даже если придется идти пешком за тридевять земель.
На него оборачивались. Мальчишки показывали пальцами, улюлюкали. Женщины шепотом обсуждали, качая головами. Юноша ничего не замечал. Он брел, переставляя ноги, вперед, сам не зная, куда идет. Но где-то там, вдали, все еще звучал призыв баронессы фон Крик: «Ко мне!» - и он шел на эхо этого голоса.
В конце улицы стояла небольшая церковь. Было время ранней обедни, и к паперти стекались нищие в надежде на подаяние. Когда до распахнутых ворот оставалось всего ничего, на колоколенке начали звонить благовест.
От первого же звука у юноши потемнело в глазах. Жуткая боль скрутила его враз. Заныла кожа. Зуд, родившийся под мышками, в несколько секунд распространился по всему телу, и юноша упал на землю, извиваясь от боли и ногтями пытаясь соскрести, содрать, счистить с себя кожу, которая болела и чесалась, казалось, сразу вся, от макушки до пяток.
Его, бьющегося в судорогах в нескольких шагах от церкви, заметили. Николенька смутно осознавал, что вокруг толпятся люди, но ему было не до них. С колокольни плыл перезвон, и каждый звук, словно огнем, обжигал тело, заставляя его содрогаться в конвульсиях.
Неизвестно, кто первым крикнул: «Юродивый!» - но крик подхватили. Почти теряя сознание от боли, кусая губы, чтобы не кричать, юноша смутно чувствовал, как его подхватывают чьи-то руки, пытаются приподнять, куда-то тащат. Слышались голоса – люди говорили все разом, пытаясь перекричать друг друга.
- Голову держите!
- Осторожно! У него пена изо рта сейчас пойдет!
- Уби-и-или!
- Да никого не убили. Парню плохо.
- Упился до чертиков…
- Грех. Больной, небось!Вишь, как его колотит.
- Чей он, может, знает кто?
- Первый раз вижу.
- Голову держите!
- Дергается!
- Как есть блаженный! Вишь, пена изо рта идет!
- Божий человек! Господь сподобил…
- И куда его теперь?
На крик, шум и голоса выбежал местный священник, еще не до конца облачившийся для богослужения. Ему пришлось повысить голос – люди не сразу заметили святого отца.
Уговаривать народ ему долго не пришлось. Люди были только рады, что решение принял за них кто-то другой. Подхватив извивающегося в припадке парня, они потащили его за святым отцом к маленькому домику при храме.
Там Николенька и пришел в себя некоторое время спустя.
Боль отпустила, когда смолк колокольный звон. Мышцы, сведенные судорогой, расслабились. Юноша смог нормально дышать, а когда отдышался и успокоился, даже смог приподняться и сесть. Его уложили на полу на чистые половики, и он почувствовал что-то вроде раскаяния, заметив на них следы грязи. Осторожно пересел на лавку, с любопытством осматриваясь по сторонам. С того мгновения, как выпал из несущейся на полном ходу кареты, он был как в тумане и не мог понять, где находится.
Горница была небольшая, но чистая. Лавка, на которой он лежал, пол, два ларя – все покрывали чистые коврики. В красном углу – иконостас, стол, в центре которого красовалась солонка, несколько полок с посудой, изразцовая печь, да двери – в небольшие сени да в соседнюю комнатку. Ничего лишнего.
Веселый дробный перезвон колоколов возвестил о завершении службы, и одновременно вызвал новый припадок. Николеньку еще трясло, когда дверь отворилась, и вошел священник. Прищурив глаза, он несколько секунд внимательно смотрел на дрожащего всем телом юношу. Потом, приняв решение, шагнул вперед:
- Ну, здравствуй, вьюнош!
- Святой отец…
- Откуда ты такой взялся? – священник внимательно посмотрел на него.
- Сам не знаю, - развел руками Николенька. – Помню – ехал в карете. Дверца была не заперта. Я кинулся запирать, а тут карета взлетела, ну я и… вывалился.
Последнее слово он произнес совсем тихо, сообразив, что ему могут не поверить.
- Так-таки и вывалился?
- Ну да! А вы бы не выпали, когда карета по воздуху летела?
Вспомнилось ощущение полета и бьющий в лицо ветер. Тогда, ночью, он был слишком ошеломлен происходящим, все свершилось слишком быстро, и лишь теперь пришло понимание.
- Неужто летела? – прищурился священник. – И точно ли то была карета, а не, скажем, колесница огненная?
- Какая колесница? – пришел черед изумляться юноше.
- А такая, на которой Илья-пророк разъезжает и молоньи в бесов мечет!
- Да вы что? – взвился Николенька. – Святой отец, вы мне не верите? Вы считаете, что я вру? Гусары никогда не врут!
- Да-да, гусары не врут, гусары выдумывают, - покивал тот. – Подобное я слышал уже несколько раз. Непомерное пьянство есть грех, запомни это, вьюнош! До добра сие не доведет, помяни мое слово! Опамятуешь, покаешься, да будет поздно! Нешто не ведаешь, что с пьяницами на том свете бывает?
- Так это смотря с какими, - пожал плечами Николенька с беспечностью молодости. – И не так уж много мы выпили у Данилевича… Гусарам без этого нельзя!
Священник присел на лавку, покачал головой.
- Ох, молод ты еще, юноша, - проговорил он, хотя на вид летами был не намного старше собеседника, от силы годов тридцати. – Все тебе кажется, что юность есть достоинство, а не недостаток. Поймешь, что ошибался, да поздно будет… Ну, да ладно! – он хлопнул себя ладонями по коленям, вставая. – Сказано в Писании: «Не судите, да не судимы будете!» Потому и я на сем свои увещевания закончу. Совет один могу дать – возьмись-ка, вьюнош, за ум, пока не поздно. Ибо никто не ведает своего последнего дня и часа, лишь один Отец наш Небесный. И вот погляди – вдруг уже завтра придется перед Ним ответ держать. И спросит Он у тебя: «Что полезного ты сделал? Чему доброму научился? Какую память о себе оставил?» И что ты ответишь? Что лишь пил, гулял, наг и нищ под заборами валялся…
- Я с франками воевал, - припомнил Николенька. – Как шестнадцать исполнилось, так и пошел. До самого Париса-города доходил!
Он умолчал, что воевал отнюдь не с самого начала, и что вообще в ту пору в пополнении почти не было нужды. Просто уговорил, упросил, заставил отправить-таки себя на войну, чтобы было, чем хвастаться перед девицами – мол, не смотрите, что я молод, я успел повоевать!
- Что за Отечество живота не жалел, то тебе зачтется, - кивнул священник. – А вот то, что ты честь свою офицерскую уронил тем, что в непотребном виде посреди улицы валялся – это одно все твои благие намерения уничтожит!
Юноша вздохнул. Честь мундира следовало беречь свято. Что же теперь будет? По сравнению с этим все прочее теряло смысл.
- Вот так-то, вьюнош! Понял теперь, чего натворил?
Николенька только легкомысленно пожал плечами. Не признаваться же святому отцу, что он натворил за последние дни! Тот понял его по-своему.
- Вот то-то, - несильно, но обидно тюкнул щепотью в лоб. – А жизнь-то, она такая! Ничего в ней переменить нельзя. Иной раз и рад бы все начать с начала, да нет. Грехи вольные или невольные Господь отпустить может, а вот жизнь переменить – никто новой не даст. Как отца с матерью не меняют, так и прошлое наше изменить нам не дано.
- А будущее? – поинтересовался юноша. – С будущим как же?
- Будущее от наших глаз сокрыто. Что на роду написано, что суждено – на все Божья воля. Господь в неизреченной мудрости своей всегда дает человеку выбор – поступить так или иначе, сделать шаг вперед или назад, промолвить слово или промолчать. Но грех совершает тот, кто пытается заглянуть в свое будущее. Тем самым он ставит под сомнение мудрость Отца Нашего и сам себя свободы воли лишает.
- А по мне, так лучше знать, где упадешь, чтоб успеть соломку подстелить, - отмахнулся Николенька. – Вот кабы знал, что так будет…
Короткая резкая боль пронзила бок, словно к коже приложили и тут же отдернули раскаленное железо. Юноша вздрогнул.
- Что?
Николенька отмахнулся было – не хотелось, чтобы кто-то посторонний проник в его тайну – но потом кивнул.
- Это тебе Господь знак подает! – сообразил священник. – И надлежит тебе, вьюнош…
Он не договорил. На дворе послышались стук колес, топот копыт, голоса. Возле храма толпился народ, и приезжие заговорили с ними.
- У отца Амвросия, - чаще других повторялись слова. – Там он!
- Кому до меня там нужда пришлась? – священник приосанился, шагнул к дверям
Николенька, присевший на лавочку, остался сидеть. Не то, чтобы ему не было любопытно – просто боль в боку еще давала о себе знать.
Священник вышел из дома, но почти тотчас попятился назад, не спеша затворять двери, так что удовлетворить любопытство его гость мог запросто. Тот увидел, что к крылечку подходят трое. Двое были жандармами, третий – по виду штатский, но в серо-черном сюртуке, который Николенька уже где-то недавно видел.
- С кем имею честь беседовать? – мягко поинтересовался священник.
- Особый отдел Третьего отделения, - отчеканил тот штатский. – Установлено, что в вашем доме может находиться объявленный в розыск гвардии поручик Пятого гусарского полка Николай Валерианов сын Иваницкий.
- Объявленный в розыск? – немного растерялся священник. – Помилуйте, это ошибка! Никогда мне не приходилось встречать государственных преступников…
- И тем не менее, - штатский вынул из небольшой папки бумагу с печатью. – Тут указаны приметы объявленного в розыск поручика Николая Иваницкого. Приказано означенного субъекта доставить в Третье отделение для допроса.
Николенька встал, держась за стену. Какие там могли быть приметы? Ну, рост, ну возраст, ну сложение, ну про глаза-волосы… Но священник, бегло просмотрев глазами казенную бумагу, вдруг обернулся через плечо.
- А как звать-то тебя, вьюнош?
Тот понял, что пропал. И решил не сдаваться. Тряхнул головой, подбоченился, как мог и громко ответил:
- Не имеете права! Уж коли лишать меня звания и чинов, то не вам, а полковому суду!
Он презрительно фыркнул. Подумаешь, мундир куда-то пропал! Ведь ясно же, что его обворовали! И потом – он сам жертва! Его из кареты выбросили. Он головой ударился, не помнит ничего.
- Смелый молодой человек, - кивнул штатский из Третьего отделения. – Однако до вашей чести мундира нам дела нет. Я даже сомневаюсь, что вас подведут под полковой трибунал, потому как есть вещи и поважнее.
- Что же такого важного может быть, господа? – священник все стоял на пороге, одной рукой касаясь наперсного креста, а в другой сжимая поданную бумагу.
- Это не ваше дело, святой отец. Вы готовы следовать за нами, поручик Иваницкий?
Тот пожал плечами. Не все ли равно, где его арестуют – здесь или дома. До дома еще добраться надо.
- Погодите, - остановил его священник. – Но он не может ехать с вами… в таком виде.
Николеньке позволили облачиться в запасную рясу святого отца и только после этого вывели на крыльцо. Человек десять прохожих толпились подле темной наглухо закрытой кареты, рядом с которой конными статуями замерли четыре жандарма. Еще несколько богомольцев стояли на крыльце и в дверях церкви.
- Куда его, болезного? – послышались женские голоса. – Вот ведь… Блаженного забирают!
- Да какой он блаженный, - возразил женским голосам мужской. – Небось, беглый…
- А какой хорошенький! – воскликнула какая-то девица. Юноша невольно обернулся, выискивая глазами говорившую. Уж больно звонок и нежен был голосок. Не могла его обладательница оказаться дурнушкой!
- Засматриваетесь? – прищурился его сопровождающий. – Глядите, пока дозволено! Позже не до того станет.
Но высмотреть говорунью не удалось, и дверцы кареты захлопнулись за юношей. Два жандарма уселись справа и слева от него, тот тип в штатском устроился напротив, положив на колени папку с бумагами, и карета тронулась.
Ехали быстро. Шторки на окошках были опущены, так что угадать, какой дорогой и куда его везут, Николенька не мог. Он старался сохранять спокойствие, но само наименование – Третье отделение – тревожило.
Третье отделение образовалось из Доносного приказа более полувека тому назад. Поначалу оно занималось, как и Доносный приказ, сплошь раскрытием заговоров и злоумышлений на государеву фамилию, но постепенно в его ведении оказались и другие дела – внешняя разведка, розыск вражеских шпионов и доносчиков, а также внутренние дела. У него имелись свои отделы – Уголовный, Воровской, Особый… Иные из них занимались вообще уж тайными делами, настолько тайными, что даже в других отделах не ведали. Про Третье отделение в народе какие только слухи не ходили. Сходились все на одном – уж если кто попал к ним на крючок, пощады не жди и радуйся, если живым отпустят.
И вот настал черед Николая Валерианова сына Иваницкого. Но в чем его обвиняют?
Копыта конец загрохотали по дереву. Значит, проезжают мост. Прибыли.
На протекавшей через город реке Клязьме островов почитай, не было. Не настолько она была широка. Другое дело, что в нее тут же впадали еще две речки – Тесна и Стремянка. И на месте слияния Клязьмы и Стремянки на мысу стояла одна из башен старого Кремля. Позже, когда Кремль перестраивали и частично переносили на иное место, башня осталась в одиночестве. Возле нее сохранилась часть крепостной стены. Какое-то время она была в забросе, но примерно полвека назад в ней разместили Доносный приказ. В подвалах обустроили казематы, достроили и восстановили остаток крепостной стены, замкнув ее в кольцо, прорыли канал, сразу названный Пыточным, и получился островок, через который перекинули два моста. Один постоянный, главный, и еще один временный, подъемный, как в старых зарубежных замках. На втором таком же острове, чуть ниже по течению, стояла знаменитая Навья башня, ныне превращенная в тюрьму для особо важных государственных преступников. Поговаривали, что между двумя башнями существовал подземный ход. Но знали о том наверняка только те, кому доводилось по нему проходить – а именно арестанты и их конвой.
Прогрохотав по мосту, карета остановилась. Кто-то подошел к дверце, распахнул. Николенька, который вот уже несколько минут терзался неизвестностью, бросил взгляд поверх головы заглянувшего внутрь человека. Впрочем, удовлетворить любопытство юноше не дали – один из жандармов проворно сунул ему локоть под ребро, буркнув:
- Сидите, а не то…
Николенька задохнулся от гнева и возмущения. Его, офицера, как какого-то проходимца, запросто лупит под ребра полицейский сукин сын! Но он не успел сказать и слова – подошедший солдат наскоро проверил бумаги, после чего дверца захлопнулась, карета тронулась.
- Немного осталось, господин поручик, - сухо промолвил сопровождавший его штатский.
Судя по гулкому эху, карета проехала под сводами то ли подземного хода, то ли сквозь толстую крепостную стену. Остановилась.
- Выходите!
Николенька выбрался наружу, с любопытством завертел головой. Никто из его знакомых не бывал в стенах Третьего отделения.
Двор, огражденный со всех сторон крепостной стеной, был небольшим, утоптанным, словно плац. В противоположных концах его высились две башни. Одна толстая, старая, из белого камня, надстроенная по верху – было видно кладку другого цвета - в три этажа, причем окна самого нижнего, первого, находились на высоте примерно в полторы сажени. Вторая башня была такой же высокой, но намного меньше. Длинное здание не то казармы, не то тюрьмы протянулось вдоль противоположной стены. Сбоку к ней лепились хозяйственные постройки, о назначении которых легко догадался бы любой военный – склады, арсенал, кухня. Недалеко от малой – младшей – башни внимание юноши привлек небольшой помост. Чем-то он напоминал такой же для гражданских казней – на рыночной площади стоял такой же, и не было недели, чтобы там, у позорного столба, с табличкой, на которой перечислены его преступления, не стоял кто-нибудь из арестантов. К позорному столбу обычно приговаривали за политические преступления – сочинение противных стихов, клевету, доносы, особенно на вышестоящих. Но тут этот помост явно предназначался для другого.
Как следует осмотреться Николеньке не дали.
- Следуйте за мной, - пригласил его штатский, направляясь к дверям большой – старшей – башни. Жандармы затопали следом.
Внутри было темновато, мрачно, пахло камнем, щами, железом и почему-то нестиранным бельем. Юношу провели коридором мимо широкой лестницы, ведущей наверх, пригласили спуститься в подвал.
«Вот оно! – мелькнуло у Николеньки, когда он вслед за штатским осторожно спускался по крутой лесенке, держась одной рукой за каменную стену, а другой – за дощатые перила. – Вот попал так попал! Теперь подземным ходом – и прямиком в Навью башню. Аоттуда живыми не возвращаются!»
По счастью – или несчастью, как посмотреть – спускались неглубоко, оказавшись в тесном коридоре, где тускло горело несколько факелов, а в нишах тянулся длинный ряд одинаковых дверей. Дежурный бегло просмотрел сопроводительную бумагу, потом отпер дверь одной из камер и пригласил новичка внутрь.
Было темно – кабы не свет из маленького зарешеченного окошка, царил бы полный мрак – тесно, сыро. Воняло гнилой соломой, нечистотами, старым тряпьем. Остальное оказалось не так плохо – арестанта не заковали в кандалы, в камере имелась кровать с тюфяком, а вернувшийся через несколько минут дежурный принес свечу, которую поставил на маленький привинченный к стене столик. Туда же поставил кружку с водой и положил ломоть хлеба.
- Поздновато вас привезли, - буркнул он. – На довольствие поставить не поспели. Вот назавтра уже кашу выпишут. А пока попоститься полезно.
Вышел. Лязгнул засов. Николенька остался один, глядеть на огонек свечи и размышлять о своей судьбе.
Княгине Серафиме Евстафьевне приснился страшный сон, да такой, что она вскочила с постели с криком ужаса. Сенные девки, дремавшие на лавках, встрепенулись. Толстая Нюшка вовсе свалилась на пол, заохала, и княгиня тут же заругалась на нее:
- Пошла вон, дурища неповоротливая! Чтоб духу твоего здесь не было! Марфа, воды подай!
Вторая девка, Марфа, метнулась вон из опочивальни, вернулась с ковшиком. Почтительно поднеся его к устам княгини, поинтересовалась:
- Что приключилось, матушка? Али сон дурной увидели?
- Сон, - княгиня сделала глоток. – Страшный.
Она с тревогой оглядела темные углы опочивальни. Княгиня не боялась никого и ничего, но на этот раз… Это был не простой сон. То, что она увидела, было намного страшнее самых мрачных пророчеств, и не верить ему было нельзя.
- Ты вот чего, Марфушка, - промолвила она, возвращая ковшик, - девок позови.
- Каких?
- Да всех подымай, сколько есть.
Четверть часа спустя четверо полусонных девушек, кутаясь в платки, в одних сорочках, переминались перед княгининой постелью.
- Разговаривать, - приказала Серафима Евстафьевна, откидываясь на подушки. – Глаз не смыкать. Всю ночь чтоб говор ваш был слышен. А ты, Марфа, садись вот сюда, в ногах. Пятки чесать будешь. Ну, - уже откинувшись на подушки, грозно сверкнула глазами, - чего как в рот воды набрали? Приказываю разговаривать!
- Об чем, матушка? – робко поинтересовалась самая смелая.
- Да об чем хотите. Хотите – про женихов, хотите сказки сказывайте, только чтоб не молчали! И не пели! Не люблю.
Девушки, переглянувшись, зашептались. Порешили сказывать сказки по очереди, чтоб не уснуть. Княгиня лежала, смежив ресницы, и казалась спящей, но на деле сон не шел к Серафиме Евстафьевне. Тяжелое предчувствие мучило ее.
А утром ей доложили про нежданного посетителя.
Едва услышав его имя – Иоасаф Авундиевич – княгиня скривилась, как от зубной боли, но впуститьприказала. Сутулясь, униженно горбясь и всем своим видом показывая, что прекрасно понимает свое положение, в ее приемную вступил старый ростовщик. Но едва лакей оставил их наедине, напускное смирение слетело с него, как с гуся вода.
- С чем пожаловали, братец Иоасаф? – первой заговорила княгиня.
- Недобрые вести у меня, - тот покосился на двери. – Сестра Аглая пропала.
- Вот как? – нечто подобное Серафима Евстафьевна предчувствовала, но все равно была удивлена. – Что сие может означать?
- То и означает, что ее нет нигде.
- Она… мертва? – княгине стоило некоторого труда, чтобы произнести это слово.
- Боюсь, что да.
- Вы уверены?
- Сестрица, мне ли не знать? Я искал ее больше суток и не нашел никаких следов. Вы же знаете, я могу ее чувствовать.
Княгиня покачала головой. Именно об этом предупреждал ее сон – во сне она лишилась чего-то очень важного, какой-то части самой себя и ощущала себя калекой, уродом, которому нет места ни на том свете, ни на этом.
- Сестра Аглая, - повторила она.
- Моя племянница, - в тон ей ответил Иоасаф Авундиевич.
- И как вы, брат, могли допустить, чтобы она пропала? – вспылила княгиня. – Почему вы не уследили за нею?
- Потому и не уследил! – тоже повысил голос ростовщик. – У девчонки талант… был талант. Она так мастерски умела отводить всем глаза – даже родная мать, и то порой не могла ее отыскать, когда девчонка хотела, чтобы ее оставили в покое. Когда я ее взял, я несколько недель не мог приступить к обучению, потому, что вредная девица просто хотела держаться от меня подальше. Да и потом, когда поняла свои силы, научилась ими пользоваться, тоже все требовала, чтобы ее оставили в покое. Своенравная – ужас! И вот теперь она просто исчезла. А это могло означать одно из двух - она либо сбежала и окончательно порвала все связи с нашей семьей, либо ее больше нет на свете!
- А что говорит сестра Аманда? Вы, брат Иоасаф, приставили сестру Аглаю к ней в помощницы и служанки…
- В том-то и дело, что ничего не говорит. Баронесса фон Крик прошлой ночью покинула столицу и сейчас спешит на запад.
- Прошлой ночью?
- Как раз когда я перестал чувствовать сестру Аглаю.
Ростовщик не сказал, что девушка могла сбежать с баронессой фон Крик, хотя это и подразумевалось. В любом случае, это была тяжелая потеря.
- Но если это так, то… это такой урон для нашей семьи! Нас ведь осталось всего четверо – вы, я, сестра Мелания, да еще сестра Ненила.
- И ни одной наследницы. Если что-то случится, некому будет передать силы…
Он посмотрел на свои руки. Сильные гибкие пальцы – пальцы скорее музыканта, чем обычного ростовщика – слегка дрожали. На одном из них болталось волосяное колечко – из волос пропавшей Аглаи. Вот уже несколько часов от него по руке не разливалось живое тепло. Верный признак того, что девушка, с чьей головы упали эти волосы, либо мертва, либо очень хочет, чтобы ее считали таковой.
- Вы будете ее искать? – как само собой разумеющееся, спросила княгиня.
- А что мне еще остается?
- Советую отказаться от этой затеи!
- Что? – Иоасафу Авундиевичу показалось, что он ослышался.
- Именно так. Вы, может быть, не знаете, но третьего дня на балу во дворце Марии Петровны был убит прусский посланник. Мне удалось добыть приглашение. Так вот, там не обошлось без колдовства. Похищено знаменитое Око Богини.
- То самое?
- То самое! Этот болван не придумал ничего лучшего, как появиться с ним на людях. Наверное, хотел показать, что на него не действуют пророчества, связанные с этим камнем…
Ростовщик покачал головой. По роду своей деятельности он часто имел дело с драгоценностями и ювелирными украшениями, которые сдают в ломбард разорившиеся дворяне. Они не знают, что некоторые из их фамильных реликвий обладают магическими силами – одни приносят своим владельцам удачу, славу и богатство, другие, наоборот, притягивают беды и нищету. Все зависит от того, как обращаться с драгоценностью. Око Богини приносило смерть всем, кто к нему прикасался… если не соблюдались определенные условия. Одним из условий была необходимость омыть его в крови девственницы до того, как истекут первые сутки.
- Как бы то ни было, Око Богини похищено. И я больше, чем уверена, хотя у меня нет доказательств, что баронесса фон Крик имеет к этому отношение.
Дальнейшее объяснять уже не требовалось. Сестра Аманда знала про кровь девственницы. И если она узнала наверняка или только подумала о том, что ее мнимая служанка была таковой, то…
- Она не могла так поступить, - прошипел ростовщик. – Так поступить с собственной сестрой, хоть и не из ее «семьи»! Это невероятно!
Княгиня пожала плечами – мол, понимайте, как хотите.
- Я ее найду, - пообещал Иоасаф Авундиевич. – Найду, чего бы мне это ни стоило! И заставлю ответить, что она сделала с моей племянницей. И если она действительно принесла ее в жертву Оку Богини, то как бы этой баронессе не позавидовать участи Аглаи!
Серафима Евстафьевна кивнула:
- Я могла бы помочь вам в поисках, но мне придется уехать из Владимира-Северного в свою вотчину.
- Вы бросаете нас в такую минуту? Ставите под удар всю семью и накопленные нами силы?
- Наоборот, милый брат, я ее спасаю, - улыбнулась женщина. – Убийство прусского посланника – политическое дело. Тут скоро нельзя будет шагу ступить без того, чтобы не нарваться на доносчиков и шпионов. Кроме того, раз тут замешано колдовство, обязательно к делу подключатся инквизиторы и эти выскочки, ведьмаки! Догадайтесь, кем они займутся в первую очередь?
- Неужели… нами?
- Да. Я подозреваю, что наша «семья» у них известна. Едва они выйдут на след баронессы фон Крик, как от нее ниточка через Аглаю потянется к вам, милый братец, а там недалеко до меня, сестры Ненилы и сестры Мелании. Как скоро мы все окажемся в подвалах у инквизиторов, вопрос времени. Я уезжаю не просто так. Я спасаю силы, накопленные нашей «семьей» и… - она сделала паузу, - нашу наследницу!
- Наследницу? – встрепенулся ростовщик. – Но ведь Аглая…
- Сестра Аглая была наследницей {всей} нашей «семьи», а эта девушка будет {моей} наследницей. У моего сводного брата семеро дочерей, младшая, Мария, седьмая дочь…
Лицо Иоасафа Авундиевича посветлело.
- Я понимаю…
- Я хотела увезти девушку в свое поместье под Костромой. Думаю, там, в тишине, сумею не только подготовить ее к передаче наследственных сил, но и уберегу {нашу} наследницу на тот случай, если ведьмаки доберутся до нас.
- И когда вы собираетесь это сделать?
- Как можно скорее, - княгиня посмотрела на оконце. С утра подморозило, ожидали снега. Первый выпал и растаял, как ему и полагалось, на Покров. Второй последовал за первым две недели спустя. И вот теперь со дня на день должен был лечь третий, знаменуя начало санного пути.
Молодости не свойственно долго переживать. Устав сидеть и ждать неизвестности, Николенька выпил всю воду, съел весь хлеб и завалился спать на прелый тюфяк, во сне почесываясь от оголодавших клопов. Он благополучно проспал остаток дня, ночь и пробудился на следующее утро от лязга засова.
Сторож был не один. С ним вместе спустились двое солдат, вооруженные ружьями с примкнутыми к ним штыками.
- Выходите!
- И куда меня? – поинтересовался гусар, не спеша направляясь к дальнему углу, чтобы облегчиться перед дорогой. – На казнь или…
- Пока на допрос.
Они поднялись по той же узкой лестнице, прошли небольшим гулким сводчатым коридором, наводившим на мысль о старинных замках, о которых пишут в рыцарских романах. Дома у матушки не водилось книг «про неправду», но, общаясь с людьми наподобие Аристарха Данилевича, Николенька узнал о таких сочинениях.
Переступив порог допросного кабинета, юноша с любопытством огляделся вокруг. Увиденное разочаровало – ни тебе дыбы, ни ката с засученными рукавами и кнутом в волосатой лапище, ни горящих углей, на которых ждут своего часа каленые прутья, ни скамей, к которым прикручивают особо несговорчивых подозреваемых. Даже так называемого «огненного веника» не было – а Николенька, краем уха слышавший про него, так мечтал взглянуть на сие орудие пытки хоть одним глазком! Узнать бы, как он выглядит!
Нет, это был небольшой, шагов пять в поперечнике, кабинет, выкрашенный светло-голубой краской с простыми деревянными полами. Узкое, как бойница, окно забрано частой решеткой. На стене – портрет императора, под ним, за старым канцелярским столом, сидел обычный с виду человек в черном с серыми вставками мундире. Справа и слева от него высились обычные шкафы с книгами и бумагами, в дальнем углу громоздился железный ящик. Посередине кабинета одиноко торчал еще один стул.
Человек что-то не спеша писал, обмакивая перо в чернильницу и время от времени посматривая в раскрытую толстую книгу. Николенька удивленно вскинул брови – текста там не было, только рисунки, сложные, путаные, больше напоминавшие схемы.
- Арестованный доставлен, ваше благородие! – отрапортовал сопровождавший юношу солдат.
- Подозреваемый, - ровным тоном поправил писавший. – Пока только подозреваемый… Прошу садиться!
Кончиком пера он указал на стоявший поодаль стул. Николенька сел, поерзал на жестком сидении.
- Руки на подлокотники, - не поднимая головы, распорядился писавший.
Юноша повиновался. К подлокотникам крепились ремни, и он не особенно удивился, когда один из солдат шагнул вперед и ловко скрутил его запястья.
- Готово, ваше благородие!
- Отлично. Ждите снаружи!
Николенька проводил своих конвоиров взглядом. Значит, все-таки пытки будут? Но он же офицер! Дворянин старинного рода! Неужели это возможно в нашем просвещенном веке?
- Что это значит? – поинтересовался он. – Могу я узнать, что происходит? В чем меня обвиняют?
- Можете, - человек поставил последнюю точку, окинул взглядом написанное, посыпал песком, затем убрал лист и книгу, достал новую стопку бумаги, вывел несколько слов и цифр. Николенька, хоть и вверх тормашками, узнал сегодняшнее число, год, день недели и время. – Ваше имя – Николай сын Валерианов княж Иваницкий, двадцати одного года, поручик пятого гусарского полка его императорского величества?
- Так точно, - кивнул юноша. – Но я все равно не…
Его собеседник вскинул руку, жестом велев молчать.
- Вопросы здесь задаю я, - ровным тоном промолвил он. – И в ваших интересах меня не перебивать. Я вообще имел право перепоручить ваше дело любому другому следователю и не тратить свое время. Так что советую не спорить.
Записав имя, звание и место проживания, он поднял на Николеньку взгляд, и юношу передернуло. Поразил его даже не колючий холодный взгляд, внушавший скорее ужас, чем отвращение, а то, что незнакомец оказался знакомым. Юноша был абсолютно уверен, что уже видел где-то это лицо. Эти серо-голубые глаза, брови вразлет, прямой нос, волевой подбородок… Мужчина был красив – во всяком случае, Николенька сразу почуял в нем соперника и понял, что его внешность как раз была такой, которая нравится женщинам. Более того – он был почему-то уверен, что влюбись они оба в одну и ту же девицу, та непременно предпочла бы этого незнакомца. Может, в этом все и дело? Может, они уже как-то раз спорили из-за красавицы, но она выбрала не симпатичного юнца, а зрелого мужчину? Гусар принялся мысленно перебирать в уме всех красавиц, над которыми ему случалось или не случалось одерживать побед, вспоминая, не было ли у него где-то столкновения со счастливым соперником, и неожиданно заметил, что четко очерченные губы следователя расплываются в улыбке.
- Удивлены? – нарушил тот молчание. – Я, признаться, тоже. Хотя в этом на самом деле нет ничего сверхъестественного. Случайное сходство… которое могло бы иметь далеко идущие последствия.
И только тут до Николеньки дошло, что показалось ему таким знакомым в этом мужчине. Юноша словно смотрелся в зеркало и видел себя – но лет на пятнадцать старше.
- Простите, но кто вы?
- Я забыл представиться. Юлиан Дич, старший дознаватель Особого отдела.
Николенька тихо охнул. Вот и попался! Про князя Дича он несколько раз слышал от родителей – последний представитель знатного рода князей Дебричей, восходящего к прежней династии, Рарожичей. О его детстве и родителях ничего не известно – сын или внук внебрачного княжеского отпрыска, что следует из укороченной фамилии, воспитывался в приюте при монастыре где-то в провинции, в шестнадцать лет попал в столицу и сразу оказался взят на службу в Третье отделение, как раз в этот Особый отдел, который занимался исключительно колдовством, мистикой, ведьмами, нечистой силой и тому подобным. Сам обладает колдовскими силами и собирает вокруг себя таких же, как он, организовав при отделе целую школу ведьмаков.
- Но… как?
- Слепая игра натуры или случая, - улыбка знакомого незнакомца погасла также быстро, как и появилась. – На самом деле я пригласил вас для допроса, а не для того, чтобы разгадывать загадки. Вы обвиняетесь в убийстве, совершенном четыре дня назад, на балу во дворце Марии Петровны.
- Прусский посланник?
- Откуда вы знаете?
- Ну… мне сказали. В гостях, - юноша решил не выдавать Данилевича. – Но… почему вы уверены, что это я? У вас есть доказательства?
- Да. Вас видели. Вас узнали. Вернее, узнали человека, на которого вы случайно оказались похожи внешне. То, что вас отыскали достаточно быстро, тоже случайность. Среди вашего окружения, господин поручик, есть люди, которые прекрасно знают меня в лицо. И им ничего не стоило сопоставить некоторые факты.
Он встал, подошел к двери, выглянул, быстро бросил кому-то в коридоре: «Кандидата Крутицкого ко мне!» - и вернулся назад. Но не в кресло, а присел на краешек стола.
- Отпираться бесполезно, поручик. Мы пока не располагаем всеми доказательствами вашей вины, но будьте уверены, обязательно их добудем.
Николенька прикусил губу.
- Нельзя явиться во дворец вдовствующей императрицы и совершить там убийство, оставшись безнаказанным, - сурово продолжал Юлиан Дич. – Я уж молчу о том, что из-за нашего сходства сначала император заподозрил меня. Хорошо, что нашлись свидетели, видевшие нашу мимолетную встречу в дверях. Да и мои воспитанники чего-то да стоят. Скажу откровенно – мне было бы неприятно общаться с человеком, из-за которого я мог оказаться под арестом. Но дело в том, - следователь вдруг приблизил свое лицо к Николенькиному, и юноша вздрогнул, заглянув в глаза, так похожие на его собственные, - что у вас, господин поручик, есть {еще один} свидетель. И его показания в корне меняют дело.
Он резко повернул голову, прислушиваясь к чему-то за дверью.
Послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась. Порог переступил невысокий коренастый смуглый – или загорелый – молодой человек в серо-черном мундире-сюртуке. Тот самый ведьмак, который был в гостях у Аристарха Данилевича.
- Кандидат Юро Крутицкий к вашему сиятельству, - отрекомендовался тот. – Вызывали?
- Да, - Юлиан Дич выпрямился. – Вы узнаете этого человека?
Глава 7
ГЛАВА 7.
Молодой ведьмак сделал шаг и остановился напротив сидевшего на стуле Николеньки. Глаза его зловеще сверкнули:
- Да, ваше сиятельство. Узнаю!
Сейчас его ляшский акцент был почти незаметен.
- Итак, господин поручик, - скрестив руки на груди, следователь смотрел сверху вниз, - дело на первый взгляд представляется довольно простым. Некто под чужим именем проникает на бал-маскарад и, пользуясь тем, что некоторые из приглашенных не слишком хорошо знают друг друга в лицо, убивает прусского посланника. Таким образом, он ставит под удар всю внешнюю политику империи. Ибо убийство иностранных дипломатов еще никому просто так не сходило с рук. Третье отделение получило от императора недвусмысленный приказ – как можно скорее найти и представить ему убийцу. Ибо это грозит осложнениями с Пруссией в частности и Европой вообще. Но это только на первый взгляд, поскольку в дело оказалось замешано колдовство. В частности, некий алмаз, известный под именем Око Богини, ибо когда-то действительно украшал статую некоей языческой богини. Было предсказано, что проклятье падет на голову того человека, который рискнет похитить этот алмаз, ибо его покарают боги. Проклятье падет также и на головы всех его потомков до скончания века. Как-то спастись невозможно – древние боги не знали полумер.
Как бы то ни было, камень был похищен примерно тысячу лет назад. Не буду пересказывать вам всю его историю, скажу лишь, что он несчетное число раз переходил из рук в руки, и всякий раз его владельцам грозила опасность и даже смерть. Его путь в буквальном смысле слова усеян трупами. Как-то отсрочить смертный приговор можно было, окропив камень кровью девственницы. Но ненадолго – примерно на один лунный месяц. Сейчас не важно, как Око Богини попало к прусскому посланнику, и почему он взял его с собой в Россию. Важно другое – посланник убит, а камень похищен. Догадываетесь, кем?
- Мною? – попробовал угадать Николенька.
- Вами. И вы сами можете судить, что проклятье Ока Богини задело и вас, - Юлиан Дич обвел рукой стены кабинета. – Ибо вам, который лишь несколько минут держал сей алмаз в руках, предъявлено обвинение в убийстве. А это – тюрьма, как ни крути.
- Как вы меня нашли?
- Хотите сказать – так быстро? – следователь переглянулся с Юро Крутицким. – Я не люблю ходить на подобные мероприятия – слишком шумно, слишком много всяких эманаций в эфире, а мы, ведьмаки, очень тонко чувствуем настроение толпы. Чувствовать и чуять – наше главное оружие. В таких местах мы быстро слепнем и глохнем именно от шума и суеты. Кое-кто знал это…
- Знал, что вы не придете?
- Знал, что ведьмака под страхом смерти только и можно заманить в такую толпу. То есть, что на маскараде почти наверняка не будет никого, кто мог бы почуять вашу метку.
Николенька нахмурился. Второй раз уже ему говорили, что он якобы меченый. Что это, черт побери, означает?
- Метку, как правило, ведьмы ставят на своих слуг, дабы, с одной стороны, облегчить им, простым людям, лишенным колдовских сил, выполнение возложенных дел, а с другой – чтобы накрепко привязать их к себе и лишить сил к сопротивлению.
Оба ведьмака опять переглянулись. Юро Крутицкий кивнул головой и ткнул пальцем куда-то в область подмышки арестованного.
- Вы хотите сказать, что меня пометила ведьма?
- Да. И любой ведьмак с двадцати шагов учуял бы, что вы находитесь под действием чужого колдовства. А это значит, что где-то рядом есть и ведьма, которая вами управляет…
- Вот еще, - вздернул подбородок юноша. – Никто мною не управляет!
- То есть, вы отрицаете, что у вас есть хозяйка-ведьма?
- Категорически.
- И это полностью доказывает обратное. Ибо не могли два ведьмака ошибиться. Сначала я, когда столкнулся с вами в дверях, почуял на вас метку, а позже и кандидат Крутицкий, - Юлиан Дич тепло улыбнулся кандидату, отечески потрепав по плечу. - Ему, кстати, удалось снять с нее слепок, благодаря чему ваше задержание оказалось лишь вопросом времени. Конечно, то, что вас увезла в своей карете ведьма, могло осложнить задачу, но Око Богини следило за вами и сделало наказание неотвратимым.
- И что же теперь со мной будет? – поинтересовался Николенька.
- Ничего хорошего, - фыркнул Крутицкий.
- Сначала следствие, которое установит степень вашей вины. Если удастся доказать, что вы были лишь слепым исполнителем чужой воли, полностью подавлявшей ваше сознание, вся вина падет на ту ведьму, у которой сейчас обретается похищенный алмаз. К сожалению, еще четыре недели она для нас недосягаема, а за это время ведьма может оказаться где угодно, в какой угодно стране. И, пока мы будем ее искать, пройдут другие четыре недели, а там и третьи…четвертые…
- Не понимаю, - признался юноша.
- Око Богини губит своих владельцев. Да, оно дает силы и могущество, но взамен отнимает жизнь. Простым людям оно обеспечивает богатство и положение в обществе – убитый вами маркграф Эссенский был назначен посланником в Россию и сделал головокружительную карьеру за считанные дни, заодно внезапно получив наследство от скоропостижно скончавшегося родственника. Для колдуна или ведьмы Око Богини открывает невиданные доселе возможности, - голос его дрогнул, и гусар сообразил, что князь Дич сам был бы не прочь подержать эту драгоценность в руках. – Но конец всегда один – смерть. Иногда внезапная и относительно быстрая, как падение с лошади и перелом шеи, иногда тяжелая и мучительная – от неизлечимой болезни, например, или смертная казнь через сожжение на костре. Я уже упоминал, что отсрочить неизбежное можно, если окропить алмаз кровью девственницы. И у меня есть подозрение, что новая владелица алмаза уже сделала это. А значит, еще четыре недели, пока не наступила опять та же самая лунная фаза, Око Богини будет, наоборот, охранять и защищать ее. Четыре недели она будет искать себе убежища. Когда защита начнет ослабевать, ведьма может опять найти какую-нибудь девственницу, убить ее и омыть камень в крови.
Николенька представил себе женщину, убивающую девушку, и покачал головой. В его представлении женщины были чем-то возвышенным, святым. Нет, имелось еще одно воспоминание – кладбище, костер, холм, камень, кровавое жертвоприношение… При мысли об этом гусара охватил стыд – ну надо же было так попасть! И одновременно на память пришло кое-что еще:
- Погодите-погодите! Но тогда выходит, что ведьма уже…
- Да. Есть подозрение, что она убила одну девушку.
- Откуда?
- Метка, - пожал плечами Юлиан Дич. – Подобная той, которую вы носите на себе. Только в отличие от вас, ставили ее не для того, чтобы подчинить своей воле – никакая ведьма не захочет кому бы то ни было подчиняться! – а чтобы облегчить выполнение некоторых… поручений.
- Шпионить? – ощетинился юноша.
- И это в том числе. Наша работа грязная, но кто-то должен ее делать. Мерзость человеческая порой не имеет пределов. А те гнусности, до которых опускаются ведьмы и колдуны, и вовсе противны уму и сердцу.
- Кто бы говорил! – не выдержал Николенька. – По-вашему, что вот это, как не гнусность и мерзость? – он взглядом указал на ремни, которые прочно прикручивали его запястья к подлокотникам кресла.
- Сие сделано для вашей пользы, а не для моей, - холодно отрезал Юлиан Дич, возвращаясь за свой стол и не спеша принимаясь что-то записывать. – Наша первая беседа строго конфиденциальна. Я бы вообще мог забыть о ней, если бы вы сейчас соблаговолили подписать эту бумагу.
Добавив несколько слов, он протянул арестованному лист, не забыв перевернуть его для удобства чтения. Четким каллиграфическим почерком там было сказано следующее:
«Я, нижеподписавшийся Николай сын Валерианов князь Иваницкий, сообщаю, что осведомлен о сериозности положения, в коем оказался и о вмешательстве, коие надо мной будет учинено.»
- Подпишите.
Крутицкий поудобнее подвинул Николеньке лист и подал перо.
- «Осведомлен о вмешательстве…» - повторил он. – А моего согласия на сие вмешательство не требуется?
- В этом деле – нет.
- Палачи! – тут же высказался юноша. – Сатрапы! Душители свободы!
Последние слова он выкрикнул во всю силу легких, и оба ведьмака переглянулись.
- Военные, - промолвил Юлиан Дич, - все такие?
- Нет. Этот просто-напросто одержимый.
- Я? – так и подпрыгнул на стуле юноша. – Одержимый? Сударь, за такое оскорбление…
- Можете оскорбить меня в ответ, назвав трусом, - отрезал Крутицкий, бледнея. – Ибо драться на дуэли я с вами не буду ни сейчас, ни потом, когда вас отсюда выпустят.
- Потому, что вы действительно трус, да?
- Нет. Просто я умею немного предсказывать будущее, и прекрасно вижу, что одному из нас осталось очень мало жить. Мы просто не успели бы с вами встретиться еще раз до того, как…
Он сказал бы что-то еще, но князь Дич слегка шлепнул ладонью по столу, и этого было достаточно, чтобы Крутицкий сник:
- Как прикажете, учитель.
- Пора заканчивать этот разговор, - сказал Юлиан Дич. – У меня и без того много работы, чтобы тратить время на политесы. Господин поручик, на вас – метка, которая делает вас слугой оставившей ее ведьмы. Пока она на вас, вы как бы связаны со своей хозяйкой. Да, эту ведьму можно считать вашей хозяйкой, поскольку она в любой момент – я подчеркиваю, {в любой момент!} – может отдать вам приказ, и вы не сможете его не выполнить. Она может приказать убить меня. Может приказать покончить с собой. Может приказать… да все, что ей угодно, может приказать. И вы это сделаете! Приказала же она вам убить прусского посланника! И вы пошли на это. И пойдете еще раз.
- Я вам не верю, - юноша вздернул подбородок. – Я все-таки офицер и дворянин, а мы служим только Богу, царю и Отечеству и подчиняемся только божьим законам и приказам командиров.
- Что лишний раз доказывает вашу одержимость, - пожал плечами следователь. – Вы будете стоять на своем, будете упорствовать даже под пыткой, но не выдадите свою хозяйку.
- Она мне не хозяйка! – закричал юноша.
Откуда-то из глубины души в нем поднялась злость. В глазах потемнело. Не помня себя, он рванулся к сидевшему за столом ведьмаку – и смог лишь приподняться, напрягая плечи и спину. Привязанные за запястья руки не дали ему даже встать.
Оба ведьмака мгновенно отскочили подальше, дожидаясь, пока прекратится приступ. Привязанного к креслу юношу крутило и корежило так, словно в него вселился бес. Он чувствовал злость и отчаяние, в двух неподвижных фигурах сейчас для него сосредоточилось все зло мира. Крутицкий скрестил ладони и кивнул на дверь. Этот жест обозначал инквизиторов, но Юлиан Дич лишь покачал головой.
И оказался прав. Несколько минут спустя приступ завершился сам собой. Юноша с трудом перевел дух.
- Что это было? – прохрипел он.
- Вмешательство ведьмы. Я же говорил, что метка помогает ей обеспечивать свою безопасность, в том числе и с нашей стороны. Если бы мы не приняли меры предосторожности, не обошлось бы без членовредительства.
- Я бы вас убил?
- Скорее, мы – вас. И представить все как самооборону. Это, кстати, один из самых простых и распространенных способов избавления от зависимости.
- Один из способов? А есть и другие?
- Да. Можно заставить ведьму добровольно снять с вас метку. Но для этого надо, чтобы ситуация в корне изменилась.
- Как?
- Мы тоже сможем воздействовать на вас. Вы с ведьмой связаны, но связь действует в обе стороны. Можно постараться наоборот, натравить ее на вас.
- Как так? Вы же сами сказали, что я… то есть, что я могу… Ну, в общем…
- Можно попробовать, - уклончиво повторил ведьмак. – Но для этого надо, чтобы ведьма оказалась у вас, так сказать, в пределах досягаемости.
- То есть, вы должны сначала изловить ее?
- Именно так.
Николенька задумался. Вернее, прислушался к странной мысли, которая внезапно мелькнула в его голове. А что, если…
- Я вам не верю!
- Что?
Сказал – и сам удивился своему заявлению.
- Так не бывает! Все это выдумки! Ведьмы, колдуны… это сказки! Для детей! Вы пытаетесь заставить меня стать орудием в охоте на женщину. Это низко и мерзко, господа! Впрочем, - он гордо вскинул голову и тряхнул волосами, - чего еще ожидать от штатских. Тем более, от ищеек Третьего отделения!
Ведьмаки переглянулись. Крутицкий сердито раздул ноздри, но Юлиан Дич отрицательно шевельнул бровями, и он опять сник, послушный немому приказу.
А потом следователь сделал то, что не сразу поняли ни его ученик, ни подследственный. Он шагнул к юноше, быстро и крепко схватил его за волосы, забрав пряди в горсть так, что Николенька взвыл, запрокинул голову юноши назад и, склонившись над ним, впился взглядом в его лицо. Страшные неподвижные глаза с точечками зрачков оказались совсем близко. Юноша поморщился. Было больно – за волосы этот ведьмак драл немилосердно.
А тот вскинул вверх вторую руку с растопыренными пальцами, подержал немного над головой юноши и стал медленно опускать ее. Замер, словно натолкнулся на невидимую преграду, потом попробовал с другой стороны – и там ладонь словно нащупала что-то твердое. То же самое – с третьей стороны… Николенька слегка успокоился, хоть и с трудом, оторвал взгляд от лица следователя, чтобы следить за его рукой. Юлиан Дич еще немного подвигал ладонью туда-сюда и опустил, разжимая пальцы и высвобождая волосы подследственного.
- Ничего не понимаю, - признался он. – Юноша, такого просто не может быть! Что вы видели?
- Ничего. Вы махали у меня рукой над головой и все.
- Удивительно и очень странно, - следователь обращался больше к Крутицкому, который явно видел что-то иное. – У вас то ли от природы, то ли в результате издержек воспитания весьма слабо развито воображение.
- Чего?
- Фантазия не работает, - буркнул Крутицкий.
- А мне фантазия ни к чему, - огрызнулся Николенька. – И без нее столько лет прожил. Фантазия нужна таким, как Данилевич. Он стихи пишет, пьесы сочиняет. А мне она на что?
- Вот именно – на что? Но это-то и удивительно – как ведьма могла подчинить своей воле человека со столь слабо развитой фантазией? Ведь одним из условий подчинения является {вера} человека в то, что с ним можно это сделать! А тут… Уведите его.
Крутицкий сделал шаг к двери, но остановился:
- Куда?
- В камеру, куда же еще!
- Тетенька приехала!
Софью обуял тот же страх, что и прежде. После посещения театра тетушка Серафима еще несколько раз брала с собой племянницу – то к кому-то в гости, битых три часа сидеть на софе в окружении старых дев и слушать светские сплетни, то просто покататься в коляске по проспекту, то пройтись по торговым рядам и посмотреть ленты и материи для нарядов. Но последние две недели все было тихо. Тетушка, заглядывавшая к Каротичам чуть ли не каждый день, как в воду канула, и девушка вздохнула свободнее. И вот – опять.
- Тетенька приехала! – к ней примчалась Мария, раскрасневшаяся, взволнованная. – Ты спустишься?
Девушка подняла на сестру бледное лицо:
- Не могу…
- Глупости какие! Живо собирайся!
- Иди одна, оставь меня! – Софья оттолкнула руку сестры.
- Да я бы и пошла, да с меня же потом спросят! Идешь ты или нет? – потеряв терпение, Мария силой впихнула Софью со стула, толкнула к дверям. – Эх, если бы меня тетушка так отличала, я бы ни на шаг от нее не отходила. Счастливая ты, Сонька! Такое богатство само тебе в руки плывет!
Болтая, она поправила складки на юбке, убрала за ухо выбившийся из прически девушки локон, разгладила кружевной воротничок, пару раз ущипнула сестру за щеки, чтобы немного разогнать бледность, после чего наскоро оглядела свое платье и за руку поволокла Софью вниз.
Та следовала за Марией в каком-то оцепенении. Возможно, виной тому слишком живое воображение, но Софью не покидало предчувствие беды. Тетушка Серафима Евстафьевна казалась ей олицетворением зла. Точь-в-точь как в том романе, который она прочла накануне – только там герцогиня-мачеха пыталась извести падчерицу. И она тоже сначала прикидывалась доброй и ласковой, чтобы завоевать доверие несчастной девушки.
Тетушка сидела в гостиной в окружении остальных племянниц. Она встрепенулась, когда к ней подошли Мария и Софья.
- Ах, моя милая! Ты все хорошеешь! – Серафима Евстафьевна протянула младшей из сестер обе руки. – Ну, пойди ближе и дай мне на тебя поглядеть!
Ее толкнули в спину. Софья остановилась в шаге от тетушки.
- Хороша! Ох, хороша она у тебя, братец, получилась! Не чета остальным девицам, - воскликнула княгиня Лавровская, не обращая внимания на то, как потемнели лица старших сестер. – Красавица! Только бледная больно… Ты здорова ли, Софьюшка?
- Здорова, - вместо дочери ответила мать. – А что бледна, так у нее кожа всегда такого цвета. Как мраморная.
- Мрамор теплее, - авторитетно заявила тетушка. – А тут просто лед какой-то. Доктора не пробовали звать? Может, ты простудилась, девочка моя?
Мария, стоявшая рядом, тихо ущипнула сестру за запястье, и та пролепетала:
- Нет…
- Да когда ей простывать, когда она на улицу-то не выходит? – снова встряла мать. – Все в комнатах сидит, читает или вышивает. Ну, разве что в церкви бываем, но то не пешком, а в коляске, чтоб ноги зря не топтать.
- На улице, значит, не бываешь, не выезжаешь никуда… Скучно, поди, все время дома сидеть?
Тетушка обращалась к ней. Мария ущипнула вторично, и Софья вынуждена была ответить:
- Нет.
- Да как же не скучно? – не выдержала старшая сестра. – Еще как скучно, тетенька! Целыми днями то книжки, то вышивание, то ходишь из комнаты в комнату. Гостей у нас мало бывает, сами мало, к кому выезжаем. Сиднями в четырех стенах сидим, хоть волком вой! На край света бы побежали, только бы малость развеяться!
- А правда, Софьюшка, - прищурилась гостья, - давай-ка я тебя к себе заберу!
Девушка вздрогнула всем телом, невольно выпрямляясь:
- Как так – к себе?
- А вот так! Житье ваше, прямо скажем, не сладкое. Концы с концами сводите – и то хорошо. Родителям твоим сперва надо сестер твоих пристроить – вон Евгению и Александрину давно пора замуж отдавать. Да и Наталья на возрасте. Пока им женихов-мужей найдут, пока приданое наберут, годы и пройдут. А тебе в девках томиться… А поедешь ко мне жить, долго ждать не придется.
Она подмигнула, улыбаясь. Софья попятилась:
- Нет, тетенька, нет!
- Да как же нет, когда ты – моя наследница? Боишься, что сестер обижу? Так имение тебе отпишу – тогда с ними и делись, сколько влезет! Ну, поедешь ко мне жить?
- А… куда? – робко промолвила девушка. Она знала мрачный дом тетушки на Мясной улице, в совсем не подходящем для княгини месте, в двух шагах от мясного рынка.
- Ко мне, в имение, в Костромскую губернию.
Девушку обуял страх. Покинуть родителей и отправиться в такую даль, одной, с теткой, которую она боится до обморока?
Софья обернулась за поддержкой к матери – что скажет она. К ее удивлению, княгиня Каротич кивала головой и делала дочери знаки – мол, не упирайся, благодари тетушку за благодеяние. На лице ее отца было написано облегчение – еще одну дочь с плеч долой. Сестры смотрели завистливо и вопросительно, словно она уже стояла перед ними с пачкой ассигнаций в руках.
- Соглашайся, девонька, соглашайся, милая, - пела в уши Серафима Евстафьевна. – В городе тебе делать нечего, а мы с тобой в поместье уедем. Оглядишься, обживешься, с хозяйством ознакомишься. Тебе ведь им владеть! Ну, что тебе в городе? Балы-то не для тебя, пока старшие сестрицы не пристроены. На гуляния ты не ходишь, а Святки мы и у себя в глуши деревенской не хуже умеем праздновать. А уж катания на санях, а зимние леса у нас какие… Красота несказанная! Поедем! А скучно станет – там Кострома-город в десятке верст. Тройки у меня резвые, вмиг домчат. Поехали!
Сестры и родители кивали головами – мол, не упирайся, не отказывайся от своего счастья. А для нее это не счастье, а мука смертная. Да как им втолковать?
- Но, - девушка сделала последнюю попытку, - я не могу… не хочу… Воля ваша, а не поеду!
- Одна она не хочет ехать, - прежде, чем кто-то успел хоть слово вымолвить, пришла на помощь Мария, ласково обнимая младшую сестренку за плечи. – Робкая она у нас, Сонюшка-то. Да и скучно ей будет одной. Вы, тетушка, все-таки старше нас летами. А мы девушки молодые, у нас свои секреты, девичьи… Да и с младенчества привыкли мы в одной комнате жить. Иной раз до вторых-третьих петухов все болтаем. Старшие-то уже спят, а мы никак наговориться не можем. Так ведь?
Софья кивнула головой. Такое действительно бывало, но болтала при этом больше сама Мария, а она все кивала и иногда поддакивала.
- Возьмите и меня, тетенька, - Мария умильно хлопала ресницами, улыбалась, строила глазки. – Я места лишнего не займу, а Софьюшке без меня скучно будет!
Она была готова на коленях стоять – лишь бы тетка согласилась. Не могло такого быть, чтобы баснословно огромное теткино богатство досталось одной вялой рыбине Соньке! В конце концов, она тоже княжна Каротич и тоже имеет право на свою долю наследства! И она старше на год!
Мать сердито качала головой и поджимала губы, Серафима Евстафьевна хмурилась, но потом чело ее разгладилось – видимо, пришла в голову какая-то мысль.
- Ну, что с вами поделаешь, сороки! – вздохнула она. – Правда твоя, Марьюшка – дом у меня в Лиходеевке большой, места на всех хватит. И гостям, и хозяевам. Как, отец, отдашь мне двух дочек заместо одной?
- Отдам, - кивнул князь Каротич. – Мария права – вдвоем всегда веселее!
Та захлопала в ладоши, запрыгала, радуясь, как маленькая девочка, кинулась обнимать старших сестер, бурно благодарить «благодетельницу», не обращая внимания на то, что тетушка уклоняется от ее поцелуев.
Софья стояла, ни жива, ни мертва. Что с Марией, что без нее – ехать ей в Кострому не хотелось. Но изменить уже ничего было нельзя.
Новая камера, куда определили Николеньку, существенно отличалась от той, где юноша провел первую ночь. Она помещалась не в подвале, а на первом этаже, в конце коридора в главной башне. Была она просторней первой, не пяти, а шести шагов в ширину и семи шагов в длину. Пол дощатый, а не каменный, стены выкрашены в светло-коричневый цвет. Кровать, стол, стул, лавка, полка дли личных вещей. Скромно, но чисто.
Имелось также небольшое окошко, хоть и забранное вмурованной в стену решеткой, но расположенное так, чтобы, встав на лавку, можно было наблюдать за тем, что делается снаружи. Правда, все равно стоять приходилось на цыпочках и цепляться за прутья руками для опоры, но все лучше, чем скука. Кормили отменно, грех жаловаться, на допросы не водили, и единственное, что одолевало гусара, была смертельная скука. Юноша не знал, чем себя занять. Он был готов на стенку лезть, чтобы хоть как-то развеяться. То валялся на кровати, то ходил из угла в угол, считая шаги, то принимался скакать на стуле, как на норовистом коне, то начинал распевать гусарские походные песни. Охрана к его упражнениям относилась спокойно, никто не делал замечаний.
На первый взгляд казалось, о нем все забыли. Подозреваемого не водили на допросы, не устраивали ему очных ставок. Даже гостинцы из дома и от товарищей-однополчан не приносили. Но так было только на первый взгляд. На вторую неделю отсидки Николеньку опять пригласили в тот самый кабинет. Опять усадили на тот же самый стул, прикрутив запястья. Опять пришлось ждать – только на сей раз Юлиан Дич не писал, он читал. Внимательно просматривал какую-то бумагу, не глядя на подозреваемого.
- Вот тут, - промолвил наконец, бросая бумагу на стол, - целая петиция, составленная вашими однополчанами. Сто шестнадцать подписей! Где они столько народа набрали! И все зовутся вашими лучшими друзьями и ручаются за вас головой! И все, как один, уверяют, что вы ни в чем не виноваты!
- Но это так и есть! – возмутился юноша.
- А убийство прусского посланника? Мы сейчас из кожи вон лезем, чтобы затянуть следствие и добыть доказательства вашей невиновности.
- А они есть?
- Есть. Ваша хозяйка. Если удастся ее отыскать и арестовать, а потом доказать, что это она стояла за покушением, то отвечать по всей строгости будет она. Вы же отделаетесь легким испугом. Вас могут лишить звания, разжаловать в рядовые какого-нибудь пехотного полка и отправить, скажем, на юг, в действующую армию. Согласитесь, это намного лучше, чем двадцать лет тюрьмы.
- Лучше, - кивнул Николенька, которому камера надоела за две недели до чертиков. – Что же мне делать?
- Ждать. Пока только ждать.
И юноша ждал. Раз в три дня его рано утром выводили на прогулку. В Третьем отделении, как подсмотрел Николенька, помещалась также Школа ведьмаков, в которой обучался и знакомый ему Юро Крутицкий. В той казарме, что высилась у стены напротив главной башни, все ученики спали. Там же, если судить по окошкам, помещалось несколько классов, но часть занятий проходила на дворе. Молодые ведьмаки фехтовали так, словно их готовили в записные бретеры, схватывались на кулачках, стреляли по мишеням из ружей, пистолетов и метали ножи. Кувыркались, бегали, прыгали, причем часто один бежит, а другой сидит у него на закорках. Среди них были и взрослые, ровесники Крутицкого, и совсем мальчишки, не старше двенадцати лет. Гоняли всех одинаково, разве что младшие не таскали на закорках старших, а брали мешки с песком. Изнывавший от скуки Николенька дорого бы дал, чтобы присоединиться к молодым ведьмакам – просто потому, что сидеть на месте было тяжело. А тут какое-никакое, а развлечение. Во время войны на привалах гусары тоже находили время и для скачек, и для фехтования. А тут слоняйся из угла в угол да подсматривай за чужими забавами!
Крутицкого юноша видел среди ведьмаков несколько раз, но окликнуть не получалось – он все время находился слишком далеко, не дозовешься. Да и не один он был – с ним часто ходили два юноши помладше, один лет девятнадцати, а другой не старше семнадцати. Эта троица настолько крепко держалась вместе, что застать Крутицкого одного было практически невозможно. И лишь однажды ему повезло.
Это был день очередной прогулки. Несколько дней назад выпал снег, но плац был утоптан до твердости камня. А тут за ночь навалило столько, что Николенька не без удовольствия мерил сапогами снежную целину. Сапоги ему выдали пехотные, но теплые, как и шинель – пусть не гусарская, зато никакой ветер не страшен. Конвоиры держались рядом. Было тихо и сумрачно. Каменные стены хранили внутри ночную темень и холод, и лишь несколько фонарей разгоняли полумрак. Сама Школа должна была проснуться вот-вот, но в главной башне горело несколько окошек – там круглые сутки шла работа.
Вдруг тишину прорезал резкий звук сигнального рожка. Караульные засуетились. Ворота отворились, и на двор ввалился всадник на усталом коне. Спешившись, он кинулся к дверям главной башни.
- Пора, - Николеньку тронули за локоть.
Юноша кивнул, но к боковым дверям пошел медленно. Авось, увидит что-то, размышлениями о чем можно занять долгий день.
Предчувствие его не обмануло. У крыльца он столкнулся с Крутицким.
- А, ты, метшеный, - буркнул кандидат в ведьмаки. – Радуйся!
- Чему?
- Нашлась твоя хозайка.
- Какая?
- Такая. В Курляндии. Одно слово – ведьма.
- Как нашли?
- Не твоя забота, метшеный! Увести.
- Нет, скажите! – уперся Николенька. – Я должен знать! Вы уверены, что это она?
Но конвоиры уже подхватили его под локти, волоча по коридору. Втолкнули в камеру, заперли.
Юноша заметался, как зверь по клетке. Аманда фон Крик найдена! Но почему ему так неспокойно? Почему хочется лезть на стенку?
Постепенно он успокоился, решив не тратить силы. Камера, где его содержали, находилась в том же здании, где и помещались следователи, разве что располагалась в полуподвале. И располагалась она явно ниже уровня реки, о чем свидетельствовала сырость, плесень, запах сырой речной воды и полумрак. В дальнем от двери углу под слоем слежавшейся соломы что-то хлюпало – то ли просачивалась речная вода, то ли там располагалось отхожее место. Скорее всего, то и другое вместе. Крошечное оконце располагалось под потолком. Оно не было забрано решеткой, но его размеры делали невозможным самый дерзкий побег – протиснуться через него на волю можно было только по частям. Голова-то, может, и пролезет, а все остальное… Зато кое-что другое наверняка проникнет легко. Николенька представил себе, как в случае наводнения мутные воды Клязьмы рвутся в его камеру, заливают пол, добираются до низкого топчана, захлестывают его, поднимаясь все выше… А ведь уже осень. Осенью Клязьма часто поднимается. Конечно, не так, как весной, когда, бывало, затапливались нижние улочки Грачей, но все-таки приятного мало. Тут легко подхватить простуду. Что же касается зимы, то… Ох, о таком лучше не думать!
По счастью, сидеть пришлось недолго. Уже на другое утро, явившись в камеру с тарелкой супа, охранник кивнул по-свойски:
- Завтракайте, барин и собирайтесь.
- Куда? – напрягся Николенька. – На допрос? Или…
Или нашли Амалию фон Крик? Сердце почему-то замерло, а потом помчалось вскачь. Хотелось бежать со всех ног, вот только куда?
- Не могу знать, - отрапортовал охранник. – А только велено, как только позавтракаете и себя в порядок приведете, сопроводить вас к его сиятельству князю Дичу.
Юноша покосился на тарелку.
- В таком случае, я уже готов!
- Как? Не позавтракамши?
- Да. Ведите меня! Немедленно!
Оставаться в камере не хотелось ни одной лишней минуты. Юноша и так весь извелся из-за тесноты, темноты, неудобств и голодных клопов. Гауптвахта в полку была устроена не в пример удобнее. Там хотя бы было окно, и клопов намного меньше. И можно было получить посылку от друзей. А здесь…
Его привели в знакомый кабинет, где за знакомым столом уже сидел и что-то черкал знакомый следователь. Когда охранник доложил о приводе гусара, он поднял голову и улыбнулся. Николеньку едва не передернуло от этой улыбки – ишь, еще доволен!
- А вы ранняя пташка, господин Иваницкий, - приветствовал его Юлиан Дич. – Не ожидал я, что вы так быстро позавтракаете!
- Я не желаю ни минуты лишней оставаться в вашем… в этом заведении! – решительно сказал юноша. – И требую…
- Требует он, - Дич усмехнулся, и от этой усмешки мороз прошел по коже. – Вы не в том положении, чтобы требовать, граф. Вы – преступник, отмеченный ведьмой. Меченый! И вы соучастник убийства… правда, вы послужили всего лишь невольным орудием убийства, у вас есть смягчающие обстоятельства, - юноша хотел что-то сказать, но Дич остановил его взмахом руки, - поэтому и наказание вам положено соответствующее.
- Наказание? Но разве уже состоялся суд? Разве мне предъявляли обвинение? Или в Третьем отделении свои законы?
- Вы правы, - следователь снова опустил голову, вернувшись к своему занятию. Николенька заметил, что он чертит на листе какие-то символы и завитушки. – У нас свои законы. И по этим законам вас надлежит… временно изолировать.
- Вот как? И куда же меня? В Шлиссельбург или…
- На отдых, - Юлиан Дич насладился изумлением на лице собеседника, а потом пояснил: - Вы устали. Переутомились. У вас случился нервный срыв на почве… ссоры с любовницей. Кроме того, на вас серьезно подействовала та история с… вашим двойником на балу. Да-да, граф, у вас был двойник. И вы так потрясены этим фактом, что… заболели. Поэтому врачи рекомендовали вам взять длительный отпуск. И срочно уехать из города.
- Отпуск? – переспросил Николенька.
- Отпуск по болезни. От вашего имени уже отправлена соответствующая депеша на имя командира вашего полка… заверенная моей подписью и подписью доктора Иоганна Штерна, который осмотрел вас и нашел все признаки душевного расстройства.
- Значит, я – умалишенный? Так, получается? – Николенька медленно выпрямился.
- Никак нет, господин Иваницкий, - его собеседник разулыбался так широко, что кулаки сами собой сжались теснее. – Вы просто переутомились. Вы совершенно здоровы, но нуждаетесь в отдыхе. В дополнительном отпуске. И мы вам настоятельно рекомендуем уехать в отпуск.
- Уехать в отпуск…
- Да. Скажем, - Юлиан Дич повертел в руках перо, - в деревню. Куда-нибудь подальше. Например… у вас есть дальние родственники? Пожилые тетушки или дядюшки, какие-нибудь троюродные кузены или кузины вашей бабушки, которым одиноко в своем поместье и они с радостью примут дорогого племянника на постой?
Николенька был достаточно умен, чтобы понять намек.
- Э-э… кажется, у отца был… родственник. Двоюродный брат или… как-то там…
Следователь кивнул с таким видом, что юноша понял – он уже знает о его родне все.
- Вот и отлично. Собирайтесь…
- Я готов! – вскочил юноша.
- Еще лучше. Тогда выезжаете прямо сейчас!
Ошеломленный Николенька не успел опомниться, как его вывели на двор и запихнули в ожидавшую там карету.
Глава 8
ГЛАВА 8.
Отвертеться от поездки не удалось. Сборы были недолгими – однажды рано утром, когда половина столицы еще спала, отдыхая после ночных приемов и балов, а другая только-только поднималась, принимаясь за дела, к дому Каротичей подкатил наглухо закрытый возок, больше напоминавший огромный короб, поставленный на сани. Не так давно выпал снег, густой, пушистый, совершенно изменив город.
Но еще больше изменились пригороды и окрестности. Зимой в деревне делать нечего. Весьма немногие помещики остаются зимовать в своих усадьбах, предпочитая проводить холода в городе, поближе к ярким огням, суматохе, веселью и развлечениям. В эти дни открыты театры, чуть ли не каждый день приемы и балы. А днем устраиваются катания на санях по улицам и в парках. На балах женихи высматривают невест, которых вывозят специально для этой цели. У каждой девушки на каждый сезон есть тайная надежда – что именно в этот раз она встретит свою единственную инеповторимую любовь. Старшие княжны Каротич – Евгения и Наталья – отчаянно кинулись готовиться к многочисленным балам и визитам. Им обеим было уже за двадцать, обе понимали, что время уходит, что вот-вот начнут обращать внимание на их младших сестер-соперниц. Все пять сестер посматривали друг на друга, как на соперниц. Пять из шести – потому, что Софья была слишком подавлена, чтобы думать о балах. Тем более что остальные родственники, кажется, были только рады ее отъезду. Одной соперницей меньше, одним шансом выйти замуж больше.
В день отъезда девушка чуть не плакала и не села, а скорее упала в возок, кутаясь в шубу. Мария радостно угнездилась рядышком, высунулась из-за полсти, махала сестрам и родителям:
- Прощайте! Прощайте! Хорошенько повеселитесь тут без нас! И желаю тебе, Евгения, все-таки выйти замуж! И тебе, Наталья!
Она продолжала кричать и махать руками, когда возок уже тронулся по заснеженной улице. Тройка сытых гнедых коней, выгибая шеи, шла рысью. По пятам за тройкой подпрыгивал другой возок, где были уложены вещи девушек и два сундука с добром, которое везла с собой княгиня Лавровская.
- Ах, как хорошо! – Мария горящими от восторга глазами провожала улицы. Для нее уже началось самое волнующее приключение в жизни. – Подумать только, мы скоро будем в вашем поместье, тетенька! Соня, ты рада?
Девушка ничего не ответила. Тетушка Серафима Евстафьевна сидела напротив, необъятная в своей песцовой шубе, и не спускала глаз с племянниц.
- Это так мило, что вы взяли нас погостить, тетенька, - щебетала Мария, улыбаясь. – Мы вам так благодарны! Это лучший подарок, который можно было бы получить!
- Можно подумать, ты рада, что уезжаешь из дома, - покачала головой княгиня.
- Очень рада, тетенька! Просто сказать нельзя, как рада! В нашем доме так скучно – хоть волком вой. А у вас – я уверена! – все будет по-другому.
Она вертелась в возке, то затихая, пораженная открывающимися красотами зимней природы, то снова принимаясь весело болтать.
Дни были короткими, по снегу кони бежали не ходко, быстро утомляясь, так что привалы делались часто и путь занял несколько дней. Последний отдых сделали в небольшом городке Чаронде недалеко от Костромы. Поместье княгини Лавровской находилось в десяти верстах от него.
Миновав окружающие Чаронду села, поехали через густые заснеженные леса. Версты через две-три возок повернул – и выкатился на неширокую, но утоптанную аллею. Пронизанный солнцем березняк стеной стоял по обочинам.
Проехали развилку, потом другую. Мария всякий раз провожала их глазами. Возле некоторых стояли знаки – то часовенка с вырубленной иконой, то каменная стела, изваянная, судя по всему, еще в прошлом веке, когда подобное было в моде.
- А что они означают? – не выдержала Мария после того, как мимо промелькнул четвертый знак.
- Соседские поместья.
- Вот это да! – обрадовалась девушка. – Тут, оказывается, много народа живет!
- Много-то много, - уклончиво ответила тетенька, - да только те ли это люди, с которыми вам будет интересно?
- А, пустое, - легкомысленно отмахнулась ее старшая племянница. – Были бы люди, а интерес найдется!
Княгиня Лавровская сидела на своем обычном месте, ее гостьи - на переднем сидении, спиной к лошадям. Софья совсем закуталась в полсть, так что наружу торчала только верхняя часть ее головы, до носа. А вот Мария высунулась едва ли не по пояс и, затаив дыхание, вертела по сторонам.
- Ах, как красиво! – восклицала она, всплескивая руками. – Столько снега! И деревья стоят, как заколдованные! Прямо так и слышишь музыку! Вот, кажется, сейчас Мороз из лесу выйдет, дохнет – и мы замерзнем. Вот будет потеха – ледяные статуи! На Святки в императорском саду обычно выставляют статуи изо льда и снега. А однажды, говорят, сделали целый ледяной дом. Интересно, это правда?
- Правда, - кивнула княгиня Лавровская. – Я была маленькой девочкой, но все помню. Стены, пол, потолок, двери, окна - все было изо льда. Только мебель была обычная, как в простых домах, ведь в этом доме предполагалось пировать императору с семейством и приближенными в течение всей святочной недели. Когда императора там не было, любой мог зайти и посмотреть, как там внутри. А вокруг дома стояли в сугробах ледяные статуи, - мечтательно добавила она.
- Ох, вот бы взглянуть одним глазком! – вздохнула Мария.
- Оставалась бы в столице, может, и увидела бы, - усмехнулась Серафима Евстафьевна.
- И пропустила бы столько всего интересного! – отмахнулась девушка. – Нет, я уверена, мы тут отлично проведем время, правда, Сонюшка?
Ее сестра ничего не ответила, только покраснела и опустила глаза, чувствуя на себе взгляд тетеньки. Та изучала обеих племянниц, молча сравнивая их между собой. Цветом волос, глаз, кожи, нравом они казались настолько несхожи, что трудно было представить, что это родные сестры.
- Мне здесь очень нравится, - продолжала Мария. – Тут такие чудесные леса! Летом здесь наверняка еще краше. Ах! – воскликнула она в эту минуту. Тройка вынесла возок на открытое пространство. Лес попятился от берега огромного круглого озера, вдоль края которого стеной встали заснеженные ивы. Казалось, на землю упал кусок зимнего холодного неба.
- Озеро Горячее, - объяснила тетушка Серафима. – Вода в нем замерзает только у берегов, да и то ледок так тонок, что человека не удержит. Полностью льдом оно покрывалось лишь раз или два, сколько себя помню.
На гладкой поверхности у самого края воды держалось несколько уток и даже три лебедя, почему-то не улетевших в теплые края. Утки плавали стаей, лебеди были каждый сам по себе.
Пронесшись берегом, тройка опять нырнула в густой бор. Накатанная дорога свернула вбок, тут была нетронутая целина. Кони пошли медленнее, взрывая снег. Возок стало слегка потряхивать.
Зверья тут было много, и все непуганого. Белки скакали с ветки на ветку, из-за кустов наперерез тройке выметнулась лисица. Семейство лосей стояло, прядая ушами, как большие поджарые коровы.
- Тятеньку бы сюда, - сказала Мария. – Он у нас страстный охотник. Тетенька, а почему вы тятеньку сюда не пригласите?
- Приглашала уж, - ответила та. – Не понравилось ему тут.
- Это он зря! Тут так красиво! Когда вернемся, я упрошу его непременно сюда наведаться! Можно?
Серафима Евстафьевна почему-то внимательно поглядела на младшую племянницу и усмехнулась.
Село встало на берегу замерзшей реки – десятка два низеньких домов, робко высовывающихся из-за заборов, выстроились вдоль ее берега. Лишь несколько избенок стояли поодаль, словно изгнанники. Под копыта коней легла накатанная полоса – свежий санный путь. Уставшая тройка наддала хода.
- Вот и Лиходеево, - с удовлетворением произнесла княгиня Лавровская. – А там и до усадьбы рукой подать. Приехали, Софьюшка!
Девушка встрепенулась.
Сам дом встал из-за деревьев неожиданно. И сам он, и ограда были из светлого, серо-голубого камня, так что до самой последней минуты казалось, что за деревьями ничего нет. Проехав в ворота и проскочив обсаженную елями и можжевельником аллею, тройка остановилась у парадного крыльца, к которому справа и слева поднимались две изогнутые лестницы. Отставший возок с вещами подъехал позже.
Навстречу барыне выбежало несколько человек. Тут же склонились в почтительном поклоне, сгибаясь пополам и сдергивая шапки. Только двое холопов подскочили, бережно и крепко ухватили княгиню за протянутые руки. Но Серафима Евстафьевна грозно шевельнула бровями:
- Не одна я. Дорожку!
Поскольку возвращать хозяйку обратно в возок никому не пришло в голову, один из холопов проворно сдернул с себя тулуп, бросая ей под ноги и сам оставшись в одной рубашке.
- Не так встречаете, олухи, - княгиня встала на тулуп. – Наследница приехала, а вы… Ладно уж, по незнанию вашему никого сечь не буду. А вот тулупы долой! – повысила она голос. – Стелите под ноги! Дорожкой стелите!
Холопы тут же поспешили раздеться, раскидывая на снегу свои тулупы. Всех не хватило, и тогда верхнюю одежду поснимали несколько женщин, ждавших до этого на крыльце.
Девушкам помогли выйти из возка.
- Чудесно! Прелестно! – Мария всплескивала руками, озираясь по сторонам. – Это самое чудесное поместье из всех на свете! Софья, да ты только посмотри! И парк, и сад, и дорожки… А дом! Сказка, а не дом! Ох, всю бы жизнь тут прожила!
Шествовавшая по дорожке из тулупов княгиня Лавровская при этих словах оглянулась на старшую племянницу, словно старалась как следует запомнить ее слова. Холопы в два ряда почтительно стояли по сторонам. Все, как на подбор, были рослые, плечистые, кровь с молоком, молодые еще мужчины и парни не старше тридцати годов. В одинаковых рубахах, с одинаково подстриженными в кружок волосами, они казались братьями, как Семь Симеонов из сказки.
- Красавцы! – восхитилась Мария. – Тетенька, это мило!
- Специально подбирала, - не оборачиваясь, бросила княгиня. – Мне уроды тут не нужны.
- Прямо гвардейцы, - шепотом добавила Софья, исподтишка посматривая на парней.
- Скажешь тоже, - фыркнула Мария. – Это же холопы! Куда им в гвардию! Мужики – они мужики и есть.
Но Софья все равно обернулась, окинула взглядом строй замерших парней. Как красивы! Настоящие витязи из сказки… вот только служат они не добру, а злу.
Долгая дорога утомила всех путешественниц. Сославшись на головную боль, княгиня рано отправила племянниц отдыхать. Сутулая служанка с напряженным хмурым лицом проводила Софью в ее комнату, где все было готово для отдыха. Насколько все холопы в усадьбе были подобраны молодые, здоровые, крепкие, пригожие, настолько и всех холопки были уродливы. Были среди них хромые, горбатые, с сухими руками, шрамами от ожогов, рябые и просто некрасивые, такие, на которых даже родная мать смотрит с укоризной: «И в кого ты только уродилась! Вот горе мое!» Были с тремя или даже двумя скрюченными пальцами на руках или с жуткими шрамами. У той, которая провожала девушку, не было одного глаза. Жуткая рана, зарубцевавшаяся, но все равно выглядевшая жутко, не была прикрыта ни платком, ни повязкой. И Софья, у которой от уродств холопок во время ужина кусок в горло не шел, старалась не смотреть на свою провожатую.
Но любопытство пересилило страх, и уже на пороге спальни, переступив порог, девушка робко спросила:
- А твой глаз… он… как это случилось?
- Известно, как, - одноглазая смотрела искоса, клоня голову набок, - от барыни.
- Как – от барыни? – не поняла Софья.
- А вот так, - женщина вздохнула. – Барыня наша со всех деревень себе в холопки таких, как я, собирает. Где прознает, что есть увечная девчонка, сразу или за так заберет, или купит. А я только косая на один глаз уродилась. Родители меня барыне представили – мол, бери дочку. А та говорит: «Одного косого глаза мало!» Взяла ножницы, на огне раскалила, и мне в глаз ткнула.
- Ой! – схватилась за сердце Софья. – Моя… то есть, наша тетенька? Серафима Евстафьевна?
- Она самая.
- Я не верю, - пролепетала девушка. У нее в голове не укладывалось, что такое возможно. Нет, она боится тетушки, но сама не знает, почему. А тут появилась причина.
- Почивать будете, барышня? – тем временем обратилась к ней одноглазая. – А не то помогу чем?
Но допустить, чтобы это изуродованное существо оставалось тут и дальше, Софья не могла.
- Поди, - прошептала она. – Поди прочь. Я сама…
Холопка затворила двери, зашаркала ногами прочь.
Софья, не раздеваясь, упала на кровать, снова едва не утонув в пышных перинах. Теперь они казались ей липкой паутиной, в которой она запутывается все сильнее. Неужели, это правда, то, что холопка рассказала про тетеньку? Как тогда ей здесь жить? Что делать? Бежать? Но куда? Если ей не померещилось, то выбраться и леса не получится – деревья на самом деле словно постелили перед княжеской тройкой потайную тропинку и замели все следы.
Девушка, как подкошенная, опустилась на край пышно взбитой постели. Перина и наваленные сверху одеяла и подушки были такими толстыми и мягкими, что она невольно потеряла равновесие и еле-еле выбралась.
Она еще барахталась, пытаясь встать, когда к ней заглянула Мария. Сестра сияла от восторга.
- Ну, как ты тут? – поинтересовалась она. Заметила плачевное положение девушки, подбежала, дернула за руку, помогая выпрямиться, но сама упала поперек кровати вместо нее.
- Помоги! Что встала?
Софья протянула руку, но вместо того, чтобы воспользоваться помощью, Мария ухватила ее за запястье, опрокидывая рядом.
Некоторое время сестры со смехом барахтались на пышной постели, пока не выбрались из нее раскрасневшиеся и немного встрепанные.
- Ох, и здорово! - рассмеялась Мария, закружившись на месте, раскинув руки. – Это чудесное место, не находишь?
- Тебе тут нравится? – изумилась Софья. В отсутствие тетеньки она чувствовала себя немного раскованнее.
- А тебе нет? Здесь просто отлично! У каждой из нас своя комната! А сколько тут всяких залов, лестниц, других покоев! А какая мебель! А ковры! А этот заснеженный парк! – девушка подбежала к окну. – Ты ужасно счастливая, Соня, что станешь наследницей всего этого богатства!
- Знаешь, меня это не радует, - вздохнула та.
- Что? – Мария подбежала, схватила сестру за руки. – Ты с ума сошла! Тебе с неба падает такое богатство, а ты нос воротишь! Еще скажи, что собираешься отказаться от наследства!
- Ах, Мария, я бы все отдала, лишь бы тетушка оставила меня в покое! – воскликнула Софья. – Мне страшно тут! Я боюсь…
- Чего?
- Не знаю. Но мне здесь не нравится. Это место… оно какое-то странное!
- Чего тут странного? Усадьба как усадьба…
- А ты не заметила, чтона повороте к ней не было никакого знака? Да и самого поворота тоже не было. Возок просто свернул в лес, который… ну, как бы тебе сказать, - Софья замялась, не уверенная сама в правильности своих ощущений, - как будто он расступился перед нами и сомкнулся за нашими спинами. Словно потайная дверь!
- И что тут такого? – пожала плечами Мария. – Ох, Софья, ты слишком много книжек читаешь! Скажи честно, ты взяла с собой «Тайны заброшенного замка» и «Дух Девичьей башни»?
Это были любимые книги младшей из княжон, которые она перечитывала уже несколько раз. Девушка покраснела, словно ее застали за каким-то неприличным делом.
- Поменьше таких книг читай, - авторитетно заявила Мария. – Я вот ни одной книги с собой не взяла.
- Почему?
- А зачем? Книги нужны, чтобы скоротать долгие зимние вечера, когда заняться больше нечем. Дома мы все вечера проводили в четырех стенах, а здесь – я уверена! - нам скучать не придется!
Софья только покачала головой. Она бы все отдала за то, чтобы немного поскучать дома, в четырех стенах. И не могла понять, чему же так радуется Мария.
Спать, тем не менее, легли рано. Не в силах пошевелиться, Софья лежала поперек постели, затаив дыхание. Тяжелые мысли не давали сомкнуть глаз. Ей все мерещились раскаленные ножницы, которые тянутся к ее лицу. Но почему тетенька так поступила? А вдруг она решит что-то сделать и с ними? Саму Софью не тронет – сама же говорила, что наследница! – а как быть с Марией?
Для сестер комнаты отвели в разных концах одного и того же коридора. Вообще в доме было много пустых комнат, спален, гостиных. Тут могло бы устроиться все семейство князя Каротича, да еще и для самой тетушки осталось довольно места. Где спит сама тетенька, Софья не знала и предпочитала не знать. Самой бы сомкнуть глаза!
Она уже задремала, когда откуда-то издалека послышался странный звук.
- Оо-о-о…
Что это было? Стон или крик? Или просто чей-то глубокий вздох? А может, это подают голос привидения? Взгляд сам собой скользнул на туалетный столик, где лежал роман «Дух девичьей башни». Девичьей ту башню звали потому, что в ней томились в разное время десятки девиц, похороненные заживо. Их не упокоенные души вечно стенали и молили об освобождении, но не нашлось храбреца, который согласился бы провести в башне три дня и три ночи и при этом сохранить рассудок. А что, если…
- Оо-о-о…
Звук повторился. На сей раз к нему присоединился еще и странный шорох… или лязг? Что могло так лязгать? Звенья проржавевшей кольчуги, в которые были облачены останки благородного рыцаря? Или цепи, которыми жертву сковали при жизни? А может, это ключи от потайных замков? Вспомнился еще один роман, «Девяносто девять сердец», про злого чародея, который собрал сердца девяноста девяти красавиц, заменив их на камни и угли. Для достижения могущества ему требовалось найти последнее, сотое сердце, сердце самой красивой и доброй девушки в мире. Он похитил красавицу, но ее возлюбленный успел спасти ее в самый последний момент и убил колдуна. А кто спасет ее самую?
- Оо-оо!
На сей раз перепуганной девушке показалось, что звук стал ближе. Он доносился из-за стены. Едва до Софьи дошла эта мысль, как княжна, не помня себя, наполовину раздетая, ринулась бежать. Выскочила за порог, в темноту коридора.
- Оо-о-о!
Крик прозвучал, казалось, над ухом. Взвизгнув, Софья помчалась прочь, не разбирая дороги. И завопила в голос, когда где-то рядом послышался хлопок двери:
- Кто здесь?
- Мама, - девушка прижалась к стене, стуча зубами от страха. Во мраке коридора в стене обозначился светлый прямоугольник, на фоне которого застыла девичья фигура.
- Кто кричал? Софья, ты?
- М-ма… Мария!
- Софья? Ты что тут делаешь?
- Спаси меня!
Девушка выпрямилась на дрожащих ногах, кинулась к сестре, повисая на ней. Девушки вместе ввалились в комнату, захлопнули дверь.
Мария была в ночной сорочке до пят и ночном чепце, из-под которого темной волной спадали распущенные волосы. Она схватила младшую сестру за плечи, встряхнула несколько раз:
- Соня, что случилось? Ты чего кричала? На тебе лица нет! Соня, ответь мне!
Но у той так стучали зубы, что она не могла вымолвить ни слова. Раздосадованная, Мария прикусила губу и быстро ударила сестру по щеке. Она вскрикнула, встрепенулась, захлопала глазами – но перестала дрожать.
- Так-то лучше, - Мария отвела Софью на постель, усадила и устроилась рядом, держа за руки. – Рассказывай, что тебе приснилось?
- Я не спала. Я собиралась, но… Ты слышишь?
Она напряглась. «О-о-о-оо…» - простонало что-то.
- Ничего не слышу, - помотала головой Мария. – А что это было?
- Не может быть, чтобы ты ничего не слышала. Такой жуткий стон, как будто от невыносимой муки…
- И, конечно, это стонет несчастная жертва, закованная в цепи и томящаяся в подвале во власти жестокого колдуна, готового вырезать у нее сердце! – Мария тоже читала «Девяносто девять сердец». – Успокойся, Соня! Тут нет ни колдунов, ни ведьм…
- Оо-о-о-о!
- Есть! – так и подпрыгнула Софья. – Вот! Теперь ты слышала? Этот стон!
- Этот? Собака воет! Прислушайся!
Оставив сестру сидеть на постели, она подошла к окну и поманила ее за собой:
- Иди сюда. Отсюда все слышно!
Девушки замерли у холодного подоконника. В комнате было довольно светло, и ночь за окном казалась совершенно непрозрачной. Закрыв с боков лицо ладонями, Мария всмотрелась во мрак. Так было видно немного лучше.
- Ничего нет. Наверное, пса привязали с той стороны усадьбы. Надо сказать тетеньке.
Некоторое время обе сестры внимательно смотрели в темноту, силясь разглядеть что-то. Причем Софья, кажется, в самом деле что-то видела. В какой-то момент ей показалось, что среди деревьев парка кто-то движется. Всадник. Один… нет, их двое…трое… четверо… Они ехали, растянувшись цепью, но так далеко, что не разглядишь и не сосчитаешь. Она попробовала обратить внимание сестры, но стоило на миг отвести глаза от тех кустов, мимо которых проходили призрачные лошади, как все пропало.
- Ничего нет, - Марии надоело таращить глаза во тьму, она выпрямилась и зябко повела плечами. – Я спать хочу. Иди к себе.
- Ох, нет! – при одной мысли, что надо выходить за порог, Софью пронзила дрожь. – Я не могу! Марьюшка, милая, можно, я переночую у тебя?
- Здесь? – та посмотрела на взбитую постель. Она была достаточно широка. – А почему бы и нет? Как в детстве?
- Да, - повеселела Софья, торопливо начиная снимать платье. – Спасибо тебе!
- Только на сей раз никаких страшных сказок! Я хочу спать! – отрезала Мария, первой ныряя под одеяло. – И я сплю у стенки!
У стены было безопаснее – в детстве девочки верили, что ночью из-под кровати вылезает Кот-баюн. И тех, кто спит, свесившись с кровати, хватает и сажает в мешок. Но сейчас спорить было некогда, и Софья пристроилась с краю. Благо, постель была раза в полтора шире, чем у них дома, и можно было уютно устроиться, подоткнуть одеяло и постараться не думать ни о всадниках, ни о Коте-баюне, ни о странных стонах и вздохах…
Ни о шорохе шагов.
Кто-то шел по коридору. Шаги были осторожными, тихими, но было ясно, что идет человек тяжелый. И это позвякивание… похоже на цепи. Или все-таки кольчуга? Ох, что-то ей не хочется это знать!
А шаги все ближе. И уже ясно, что это ей не мерещится. В коридоре действительно кто-то есть.
Софья тихо толкнула Марию в бок – мол, просыпайся! – но сестра только промычала что-то невнятное и повернулась на другой бок. А шаги остановились под самой дверью.
Лунный луч упал в окно и осветил дверь и ручку. Софья затаила дыхание. Дверь дрогнула. Тихо стала отворяться…
Щель становилась все больше, впуская мрак из коридора. Лунный свет отступал перед этой чернотой, густой, как кисель. Она ползла, текла, застывая на полу, и Софья уже чувствовала, что задыхается, что этот мрак залепляет ей рот и ноздри, не давая дышать и кричать. Но даже если бы она и могла закричать, у нее не достало бы духа это сделать. Ибо за дверью стоял…
Человек. Девушка видела его худощавый силуэт, неестественно тонкий и стройный, словно это были только кости, лишенные плоти. Но плоть была. Был камзол старинного покроя, как на портретах полувековой давности. Было что-то вроде парика, свалявшимися буклями спадающего по обе стороны удивительно тонкого носатого лица. Только этот горбатый нос и горящие глаза выделялись на лице.
Потом прорезалась щель рта.
{- Чую… теплая кровь… молодое тело… То, что надо… Белая-белая дева на белой-белой простыне, в белой-белой комнате в белом-белом доме на белом-белом снегу… Белая-белая дева! Отдай мне свое сердце! }
Софье очень хотелось лишиться чувств, как героини в книгах. Они то и дело падают в обморок, стоит даже пробежать мышке. Если бы какая-нибудь из них увидела то, что видит она, книжная девица умерла бы от разрыва сердца в тот же миг. А ей остается лежать, не в силах пошевелить даже пальцем, и смотреть, как незнакомец водит своим горбатым носом из стороны в сторону, к чему-то принюхиваясь и присматриваясь.
{- Теплая кровь… молодое тело… Здесь… Близко… Скоро… }
Взгляды их встретились.
{- Отдай мне свое сердце!}
Он протянул руку, и Софья догадалась – он хочет, чтобы девушка выбралась из постели и подошла к призраку. Но нет! Она сжалась в комок, закрыла глаза, чтобы не видеть этого ужаса. Не видеть, как…
Послышался странный звук – то ли визг, то ли свист рассекаемого воздуха. Разбив стекло, в комнату вломился вороной конь с длинной гривой. Лязгая копытами по полу и осколкам стекла, приблизился к незнакомцу. Тот вскочил на него одним движением. При этом обнаружилось, что у него высокие ботфорты с блестящими шпорами, длинный плащ и на боку то ли меч, то ли шпага – не разглядишь.
{- Скоро! Уже скоро! }
Опять что-то завизжало и засвистело. Конь одним длинным прыжком, размазавшись по воздуху, вылетел в разбитое окно.
И тут Софья наконец-то лишилась чувств.
Он осадил коня, невидимый во мраке, темный на темном. Жеребец рвался в полет, рыл снег копытами, но холодная рука сжимала удила с такой силой, что коню оставалось лишь яриться и терпеть. С таким всадником не забалуешь! Да и сам конь понимал больше того, что доступно иным лошадям.
- Видел?
Он обернулся. За спиной стояла ведьма. Мог бы разгневаться, но здесь ей многое позволялось – как-никак, она была тут хозяйкой, а он – гостем.
- Видел.
- И как? Хороша?
- Которая из них?
- Младшая, - женщина приблизилась, взглянула без страха.
- Хороша… - он вспомнил испуг в ее взгляде, страх, сковавший тело. Сильное чувство. Ему нравилась такая сила. Это обещало многое. Но вот та, вторая… Было в ней что-то иное, какая-то тайна.
А он любил тайны.
Все свершилось так быстро, что окончательно опомнился он только в дороге, да и то не сразу.
Позади остался короткий заезд домой – слезы матери и сосредоточенное молчание отца – путь отпускника-изгнанника пролегал в Костромскую губернию, где в дальнем уезде, в своем селе одиноко проживал двоюродный брат графа Иваницкого, Ардалион Иваницкий, бывший екатерининский вельможа, добровольно удалившийся от двора после смерти горячо обожаемой императрицы. Был он тогда молод, горяч, богат и, наверное, хорош собой, участвовал в войнах и даже был на большом счету у самого Суворова-Рымника. Но вот в одночасье все бросил и уехал. Связей с родней старик Иваницкий – тому миновало более двадцати лет – почти не поддерживал, от него и к нему приходили хорошо, если пара писем в год. И, по сути дела, Николенька был первым человеком, который должен был увидеть дядюшку после стольких лет.
Село Завидное раскинулось на холме, у подножия которого протекала речка. Низкие избушки рассыпались на нем, как попало. Барский дом, заросший старым, заброшенным садом, стоял на пологом склоне. К нему вела разбитая грязная дорога. Уставшего с непривычки – прежде путешествовал все больше верхом – слегка укачало в возке, и он поневоле забился в дальний угол, мечтая о том, когда дорога наконец закончится.
Закончилась. Залились визгливым лаем псы, кучер, матюкнувшись, развернул лошадей, проезжая в распахнутые ворота. Возок встал.
- Прибыли, барин!
Николенька осторожно выглянул. Они оказались в просторном, но все равно производящем впечатление заброшенности и захламленности дворе. Слегка покосившийся деревянный забор, лезущие сквозь него полуголыми ветками вишни и яблони, запущенный, заросший сорняками сад. Темные, почти черные от сырости и старости клети и сараи – у некоторых стены подперты бревнами, чтобы не заваливались. Сама дядюшкина усадьба больше походила на еще один крестьянский дом – те же бревенчатые стены, та же тесовая крыша, те же ставни, расписанные облупившейся краской. О том, что это все-таки не еще одна изба, напоминали только ее размеры – справа и слева от крыльца было прорублено по два окошка, да крыша была высокой, с чердаком. Ну и еще само крыльцо – с тремя ступеньками, резными балясинами, кровлей. Сейчас на крыльце толпилось несколько баб и девок, но они порскнули в стороны, когда дверь распахнулась, и невысокий сухонький старичок, кутаясь в старый халат, больше напоминавший бабий салоп, всплеснул руками и рассмеялся дребезжащим смехом:
- Ай! Приехал, гостюшка дорогой! Решил навестить дядюшку?
- Да вот, - отчего-то замялся Николенька, - решил… отдохнуть немного…
Не говорить же горькую правду!
- Отдохнуть! – дядюшка, семеня, сбежал с крылечка и крепко вцепился юноше в руку, торопя выбраться. – Отдыхать нам тут будет с тобой некогда! Мы с тобой, племянничек, такого тут натворим! Только держись! У нас тут…
На крыльце выразительно, басом, кашлянула какая-то женщина, и старик Иваницкий словно споткнулся, но потом опомнился, засуетился, таща племянника к дому.
- А чего это я, право слово! Гость издалека приехал, а мы его на пороге держим! А ну-ка, девки, расступитесь! Дайте дорогу молодцу! Ах, Николашка, какие у нас девки тут… огонь! А особливо одна…
Снова послышался предупредительный кашель. Сенные девки брызнули в стороны, и лишь одна осталась на месте, глядя сверху вниз. На ней единственной был, кроме сарафана, передник с тесьмой по подолу, ноги обуты в кожаные чоботы, а голова покрыта цветастым платком.
- Ну, чего стоишь? – напустился на нее дядюшка. – Аль не видишь, гость у меня! Устал он с дороги, а мы ему и отдохнуть не даем!
- Отдохнет, - спокойно и даже как-то важно ответствовала та. – И в баньке попарится, и яств наших отведает. Все уж давно готово. Велите подавать?
- Велю, - махнул рукой старик. – А для начала и сугреву неплохо бы наливочки, а?
- Будет, - помедлив, кивнула женщина и, развернувшись, уплыла в дом.
- А? Видал? Какова? – старик Иваницкий пихнул Николеньку в бок. – Нравная… А наливочка будет. Ты как? Наливочку уважаешь?
- Не знаю, - промямлил юноша. – Не пробовал никогда. А шампанского у вас нет?
- Чего нет, того нет. Зато наливки полно. Да ты не тушуйся, племянник! Попробуешь – лучше всякого шампанского она тебе покажется! Домашняя! Сами делаем!
С этим разговором они незаметно переступили порог, миновали захламленные сени и оказались в передней комнате, где пахло старыми тряпками, дымом, паленым пером, ладаном и еще чем-то кислым – наверное, той самой наливочкой.
Тут был накрыт стол, и Николенька, как ни был неприятно поражен всем увиденным и услышанным, почувствовал, что голоден.
Жизнь в деревне у тетеньки была приятной, легкой, но скучной. Серафима Евстафьевна любила понежиться на перинах, вкушая кофе в постели, потом бродила из комнаты в комнату, следя за прислугой и то и дело от скуки придираясь к дворовым девкам. Вечерами садились в библиотеке играть в карты или гадать. Гостей к себе не ждали, но сами раз или два выезжали. Причем чаще всего тетушка ездила одна, оставляя племянниц дома. Или брала с собой только Софью, демонстративно не замечая Марии.
Другая бы обижалась, но только не она. Проводив тетку и сестру, девушка отправлялась бродить по дому.
Двухэтажный особняк княгини Лавровской был построен чуть ли не при Екатерине Великой и с тех пор несколько раз перестраивался – приделывались новые крылья, делались надстройки, менялось положение комнат и лестниц. По дому можно было бродить без конца, рассматривая дорогую обстановку, изучая всевозможные мелочи и заглядывая во все углы и щели. Серафима Евстафьевна отличалась любовью ко всяким мелочам – у нее везде что-нибудь да лежало. Такое впечатление, что тетушка, выбираясь из поместья, тут же спешила пройтись по всем лавкам всех городов, куда попадала и покупала все, на что глаз упадет. А потом дни и ночи проводила, пытаясь найти для каждой покупочки свое место.
Для Марии, остававшейся то и дело в одиночестве и безо всякого присмотра, эти безделушки доставляли некое наслаждение. Было так интересно рассматривать их, переходя из комнаты в комнату. Сувениры, шкатулочки, коробочки, картины, даже детские игрушки, не говоря уже о вещах полезных в хозяйстве. Дома, у родителей, ничего подобного не было – по крайней мере, после пожара. В раннем детстве, да, Мария помнила, что и у них дом ломился от всякой всячины, но в последние годы семейство Каротич не могло позволить себе лишних трат. Некоторые вещички были довольно старыми и явно принадлежали родителям или дедам-прадедам тетушки. А то и сохранились как память от ее первого и второго мужа. И как это тетя может быть такой крохоборкой? Наверное, любила она своих первых мужей, раз берегла оставшиеся от них мелочи. Или у каждой вещи есть своя цена и все это рано или поздно должно принести пользу? Жаль только, что не ей!
Мария ревновала к сестре. Чем бы ни были эти вещи – от набитых чем-то сундуков до самых крохотных фарфоровых куколок – все это должно было отойти Софье. Но не слишком ли много всего одной? И неужели она не поделится кое-чем с сестрой? Мария была уверена, что сумеет уговорить Сонечку – лишь бы тетка не помешала. У нее зоркий взгляд, она все видит и подмечает. Вот, например, позавчера, когда Мария опять осталась одна и пошла, по своему обыкновению, изучать дом, она «случайно» прихватила с каминной полки фарфоровую куколку-гусара. А в другом месте на столике, рассматривая содержимое шкатулок, немного передвинула их, меняя местами – так потом тетенька так сердилась! Заметила такую мелочь! И ведь точно указала, что и где девушка трогала! Разгневавшись, Серафима Евстафьевна уже почти решила отправить вороватую княжну – так и сказала, {вороватую!} – домой, но сама Софья расплакалась и умолила тетеньку не отсылать Марии. Мол, без нее ей будет совсем страшно и одиноко.
В благодарность сестре за заступничество, Мария решила на какое-то время оставить дом тетки в покое. Рано или поздно, все это и так она оставит Софье, и тогда уж девушка своего не упустит. А пока… пока этот дом таил в себе много других тайн и загадок. Безделушки подождут.
Тетя и сестра задерживались. То ли гуляние у соседа по случаю именин затянулось, то ли дорога оказалась тяжелой и ехали они шагом, но вот уже стемнело, а их все нет и нет. Другая бы испугалась – одна, да в пустом доме! – но Марии это было на руку. Она вооружилась свечой и отправилась снова бродить по комнатам.
В сумерках дом казался совсем другим. Он ожил. Где-то что-то поскрипывало, постанывало и шебуршало. От огонька свечи во все стороны разбегались тени. Замирая от волнения и тревожного предчувствия, Мария шла вперед.
Под лестницей что-то шевельнулось. Какая-то тень. Все слуги удалились в людскую, тут не могло никого быть. И все-таки кто-то был.
- Кто тут? – девушка перевесилась через перила, светя вниз.
{- Оо-о-ох…}
- Опять ты? – Мария уже немного привыкла к вздохам и стонам и почти перестала их бояться.
{- Оо-а-а-ах…}
- Ты чего там делаешь?
Новый вздох, прерывистый и тяжкий. Словно кто-то удивлялся, как это она может быть такой непонятливой.
- Я сейчас спущусь, - предупредила девушка и в самом деле поставила ногу на верхнюю ступеньку.
Тень шевелилась в дальнем углу под лестницей. Она больше не издавала ни звука, но что-то влекло к ней Марию. Тень… тень молодого человека. Мужчины.
- Ты кто?
Снова вздох. Девушка стиснула свечу так, что воск начал плавиться под пальцами. Софья бы давно упала в обморок от страха. Призрак – и так близко! Но как же хорошо, что они когда-то читали одни и те же книги!
- Ты…хочешь мне что-то показать?
{- Мм-м-мо-о-о…}
- «Может быть»? – по-своему поняла его Мария. – Тогда веди.
Тень сдвинулась с места, углубляясь во мрак под лестницей. Девушка последовала за нею, невольно пригибая голову и прикрывая рукой огонек свечи. Шаг. Еще шаг. Еще…
А потом тень пропала. Исчезла без предупреждения.
- Эй! Ты где? – Мария завертела головой. – Вернись. Покажись! Ну, хотя бы намекни…
Вздох, раздавшийся за спиной – громкий, резкий, какой-то чересчур живой, словно это не выдержала тайком вернувшаяся тетка! – заставил ее вскрикнуть и резво развернуться назад.
И тут она увидела дверь.
Это была не какая-нибудь шкатулочка. Это была самая настоящая тайна. Как ни подгоняло ее любопытство, девушка боялась к ней прикоснуться. Она вернулась к себе в комнату и села ждать сестру и тетеньку. И, едва они вернулись из гостей, улучила минуту, чтобы все Софье выложить.
Эта трусиха отреагировала именно так, как и ожидала Мария – побледнела и испугалась.
- Ах, Маша! Вот ужас-то!
- Ужас то, что тетя от нас кое-что скрывает. И неплохо бы узнать, что именно!
- Страшно!
- Мне тоже, - пожала плечами Мария. Сейчас, когда рядом была Софья, боялась она значительно меньше. – Но узнать надо.
- Спросим у тетеньки?
- Ишь, чего удумала! Она нам про дверь ничего не рассказала с начала, так думаешь, теперь все выложит? Нет, Сонечка, нам самим надо все выяснить.
- Тетя не разрешит.
- А мы потихоньку. Дождемся, пока ее дома не станет, и посмотрим! Она ведь то и дело куда-то выезжает…
- … и меня с собой берет!
- Ничего, - видя сомнения и колебания сестры, Мария перестала чувствовать страх. – Я что-нибудь придумаю.
Но долго думать не пришлось. Не прошло и двух дней, как Серафима Евстафьевна как-то раз засобиралась в объезд по своей вотчине и на сей раз оставила обеих девушек дома одних.
Глава 9
ГЛАВА 9.
- Ну, пошли?
Софья охнула:
- Сейчас?
- А чего тянуть? Пока тетки дома нет, мы все и узнаем! Пошли, что ли? – Мария тянула сестру к дверям.
- Боязно…
- Струсила?
- Нет, но… а если узнают?
- Кто? Ты – наследница, вольна ходить, где хочешь. А если кто подсмотрит, вели на конюшню отправить и выпороть.
Мария злилась. Эта трусиха Сонька могла все испортить. А любопытство и досада на тетеньку жгли девушку, словно огнем. Это же надо, кипятилась до сих пор она, сказать, что она тут лишняя! Ну, дорогая Серафима Евстафьевна, это мы еще посмотрим, кто тут не ко двору пришелся! Только бы узнать, что тетенька прячет в подвалах!
Где лаской, где таской, она уговорила Софью последовать за нею. Младшая сестра была готова идти вместе со старшей – оставаться одной в доме, где по углам мерещатся зловещие тени, где по ночам раздаются стоны, где уродцы-холопки бросают на нее косые взгляды, ей не хотелось. Но вдруг в подвалах скрыто что-то ужасное? Ох, верно говорят: «Меньше знаешь – крепче спишь!»
Свечей зажигать не стали. Осторожно выбрались в коридор и, держась за руки, направились к лестнице, ведущей на первый этаж.
Было темно и тихо. Так тихо, что даже шорох шагов звучал, словно грохот копыт. И что-то шуршало, потрескивало, поскрипывало за спиной.
Мария шла впереди, Софья – за нею, затаив дыхание и боясь обернуться. Она двумя руками цеплялась за сестру, и, услышав какой-то звук, так сильно сжала ей пальцы, что девушка дернулась:
- Ты чего?
- Слышишь!
- Ничего не слышу. Молчи.
В передней было намного светлее – на полу лежали длинные пятна лунного света. Но под лестницей, где был вход в подвалы, царила такая темень, что Софья наотрез отказалась спускаться. Мрак, казалось, можно было резать ножом.
- Прости, Марьюшка, я не могу… я не пойду… сил нет, - лепетала она, упираясь.
- Пусти тогда меня, - та принялась отдирать пальцы сестры от своего запястья. – Я одна пойду.
- А как же я?
- Ты останешься здесь.
- Нет! – вскрикнула Софья.
- Не ори. Выбирай – или остаешься тут, а я иду одна, или идем вместе.
- А давай вместе вернемся, а? Вдруг тетенька узнает?
- Да ее дома нет.
- А если вернется?
- А если вернешься ты и будешь сидеть там, наверху, одна?
Остаться одной в этом доме для Софьи было страшнее, чем испытать на себе гнев тетеньки. Тем более что свеча была одна на двоих, и Мария ни за что не хотела выпустить ее из руки. Девушке пришлось бы возвращаться к себе в темноте. Так что, хочешь не хочешь, она крепко взяла сестру за руку, и они ступили в темноту.
Под лестницей была небольшая ниша, заставленная старой мебелью и сундуками, которым место на чердаке. Низенькая дверь в глубине была почти не заметна. Дверь как дверь, только обитая железными полосами, на которых вычеканен какой-то узор – то ли вязь старинных букв, то ли просто переплетение ветвей.
- Е-же зе-ло вла-ди ми-ре, - зашептала Мария.
- Ты что? – Софья дернула ее за рукав.
- Тут так написано. Читай сама!.. «Вла-ди ми-ре… тоя мес-те не…» дальше не понятно. Как думаешь, это какая буква?
- «Глагол», - предположила Софья.
- А не «покой»? Тогда получается «по-за-кляте». Заклято! Получается: «Если зло владеет миром, это место не заклято».
- И что это значит?
- Понятия не имею… А, вот тут еще: «Е-же зело в тыя ду-хе тоя месте да прииде…»
- Мне тут не нравится, - попятилась Софья. – Пошли отсюда!
- А мне интересно, - Мария наклонилась, пытаясь прочесть третью строку. Но при этом она случайно оперлась о дверь, и та вздрогнула.
Девушки отпрянули.
- Не заперто?
- Пойдем отсюда, - Софья потянула сестру за собой, но Мария вырвала руку:
- Ты иди. А мне интересно!
И дотронулась до двери еще раз.
Буквы вспыхнули. Одна за другой они загорались, проступая из вязи опутывающего их узора. Две строки вверху, полукругом и две внизу. А между ними проявился рисунок – чье-то лицо. Глаза, линия носа, рот…
- Господи, - прошептала Софья. – Что это такое?
- Колдовство, - выдохнула Мария.
У девушки закружилась голова от предчувствия чего-то необычного. Ей приходилось читать в книгах про старинные клады, про таинственные двери, про склепы и подземелья. Правда, в тех склепах таились либо сокровища, либо останки замученных злодеями жертв. Но то дело в книгах, а тут…
Она колебалась недолго. Дверной ручки или замочной скважины не было и в помине, и она просто дотронулась до лица.
И дверь растворилась сама. Просто разделилась на две половинки, так что на каждой осталась по половине строчек, один глаз и половина рта, а щель прошла как раз по носу.
На той стороне была тьма. Слабый огонек свечи озарял низкие своды. Покрытые плесенью, мхом и пылью каменные блоки слагали стены, пол и низкий потолок, с которого свисали сосульки. Звонко капала вода. Пахло пылью, ржавчиной, гнилью.
- Ты пойдешь? – прошептала Софья дрожащим голосом.
- А почему бы и нет? Мы недалеко отойдем от входа, и как только заметим что-то подозрительное, сразу вернемся.
Сказать по правде, Мария сама немного трусила. Неизвестно, что ждет их за первым же поворотом. И как далеко тянется ход. Не лучше ли в самом деле повернуть назад? Будь она одна, девушка так бы и поступила. Но рядом с младшей сестрой ей хотелось казаться сильнее.
Пол оказался сухим и довольно чистым – ни грязи, ни луж. Только пыль. Все равно девушки тщательно подбирали юбки и старались держаться подальше от стен, чтобы не запачкаться. Мария протягивала вперед руку со свечой и время от времени толкала локтем Софью, чтоб не вздумала к ней прижиматься.
А за первым поворотом их ждала еще одна дверь. На сей раз обычная. И из замочной скважины торчал самый обычный ключ.
Недолго думая, Мария взялась за ушко и повернула.
Тишину прорезал противный скрип и скрежет, такой громкий, что Софья вскрикнула от неожиданности. Сама взломщица тоже вздрогнула, роняя свечу. Девушки очутились в полной темноте.
- Бежим! Бежим отсюда, - младшая сестра потянула за собой старшую. – Бежим!
- Поздно.
Дверь отворилась.
И сразу стало светлее. Слабое сияние исходило от нескольких лампадок, которые еще горели, расставленные на большом столе, стоявшем в центре просторной комнаты. Они догорали – масла оставалось совсем чуть-чуть.
Недолго думая, Мария начала осторожно сливать остатки масла в одну лампадку. Та загорелась ярче, и незваные гостьи огляделись.
В комнате не было углов, но вдоль стен стояли сундуки и лавки, заваленные всякой всячиной. На полках лежали толстые книги в кожаных переплетах. Рядом со столом стояла подставка для чтения, похожая на алтарь, на котором в церкви читают Псалтирь. Он даже был покрыт вышитой пеленой, вот только знаки на ней не имели никакого отношения к православной вере. Софью передернуло, хотя она в первый раз видела эти символы, а вот Мария рассматривала их с любопытством. Обложка книги была деревянная, и обе половинки скреплялись на замок. На столе была нарисована пятиконечная звезда.
- Знаешь, что это такое? – прошептала Мария. – Это колдовство! Наша тетенька – ведьма!
- О, господи! – попробовала перекреститься Софья, но ее схватили за руку:
- Нельзя! Здесь это опасно!
- Но что же нам делать? – девушка попятилась к выходу. – Как ты думаешь, что с нами будет?
- Не знаю. Но, думаю, все это твое – ведь ты же наследница!
- Наследница? Вот этого? – девушка взмахнула рукой, обводя жестом комнату. – Колдовство! Чары! Ведьмы! Я не хочу!
- Не кричи, - осадила ее сестра. – Тетенька выбрала тебя…
Она осеклась. До ее слуха донесся какой-то шорох. По расширившимся глазам Софьи Мария поняла, что она тоже что-то услышала.
Шаги… стон… металлический лязг…
- Кто там?
- Оо-о-о… - в спину девушкам дохнуло холодом.
- Мама! – сестры бросились в объятия друг друга. - Бежим!
Софья первая кинулась за порог. Мария немного задержалась – как ни была она напугана, девушка сообразила, что оставленные ими следы могут привлечь ненужное внимание. И задержалась на миг, чтобы поставить лампадку на место. Но искать упавшую в коридоре свечу не было времени.
Сестры сами не помнили, как добежали до комнаты Софьи. Там девушка бросилась на постель, содрогаясь от рыданий. Мария обняла ее, утешая и гладя по голове, но мысли девушки были далеко.
Мария в глубине души злилась на тетеньку. Она посмела скрыть от племянниц такую тайну! Колдовство, чары… Кто же такая тетенька? А ну, если ведьма? Тогда тот голос принадлежал демону, которого она держит в плену своими колдовскими чарами. А тот взамен служит ей и выполняет приказы. И Софья, маленькая Сонюшка, выбрана наследницей всего этого? Ей должно достаться могущество и колдовские силы? Да какая из нее ведьма, если она сейчас бьется в истерике от страха? То ли дело она, Мария! Ей совсем не страшно!
«Ах, какая бы из меня получилась ведьма! – думала она. – Я бы не сидела, сложа руки. Я бы мигом очаровала себе любого жениха! А почему сразу любого? А цесаревич Андрей на что? Наследник престола…»
Сестры легли спать вместе, в одной постели – после того, что она увидела внизу, Софья наотрез отказалась оставаться одна. Девушка долго ворочалась, всхлипывала, бормотала что-то, пока, наконец, не притихла. Мария очень надеялась, что она заснула – самой ей не спалось. Разные мысли роились в голове. Терять время не хотелось. Надо было действовать. Но с чего начать?
Дом… не спал. В его недрах что-то происходило. Казалось, только сейчас он и начал пробуждаться к жизни. Что-то происходило… под полом? В подвалах, откуда только что выбрались сестры? А не вышло ли так, что они случайно разбудили и призвали к жизни этого демона? И что теперь будет?
Осторожно высвободившись из объятий спящей сестры, Мария мягко соскользнула на пол. Босым ногам мигом стало холодно, но искать домашние туфли было некогда. Она подобралась к двери, прислушалась. Потом тихо потянула дверь на себя.
В коридоре тьма была – хоть глаз коли. Вытянув руки вперед, Мария сделала несколько шагов, наткнулась на стену. Постояла немного, пока глаза привыкнут ко мраку. Было немного страшно. Но любопытство уже гнало девушку вперед.
Шаги. Голоса. И совсем близко. Мария перестала дышать. Не думая, зачем, она пошла на голоса, осторожно ступая босыми ногами. Больше девушка уже не чувствовала холода.
Коридор, в который выходили комнаты девушек, заканчивался небольшой залой, откуда шла широкая лестница вниз, в переднюю. Оттуда можно было пройти во флигель, на кухню, и к подвалам.
Но Мария не дошла до лестницы. Она замерла, прижавшись к стене. Голоса шли снизу.
- … как только смог! – голос незнакомый, низкий, но какой-то скрипучий.
- Но все равно, я вам бесконечно благодарна! – а вот это уже тетенька. Откуда она взялась? И с кем это она?
- Ты приготовила то, что я велел? – подслушивающую Марию дрожь пробрала от звуков этого голоса, но не от страха, а, скорее, от сладкого предчувствия. Любопытство так и подмывало девушку высунуть нос из-за угла и посмотреть, с кем беседует тетенька, но она не могла пошевельнуться от волнения.
- Приготовила, да вот только… двое их.
- Как – двое? Ты обещала мне одну…
- Вторая сама увязалась! Не могла я ее прогнать. Все-таки сестра родная…и мне племянница, - добавила она чуть обиженным тоном.
- Племянница… - прогудел тот же голос. Мария обиделась. Это она-то увязалась? Ну, да, увязалась, и что тут такого?
- И такая красавица…
- Не в красе суть, а в крови.
Мария затаила дыхание. Это что же, выходит, Софья родителям не родная? Ох, кабы знать, к чему это!
- Так ведь одна в них кровь, одна!
Уф, уже лучше! Мария украдкой прижала ладонь к груди.
- Одна, да не та… Ты про свое чадо вспомни!
Мария забыла, как дышать, а сердце ее подпрыгнуло в груди и понеслось вскачь. Вот это да! Что же выходит, у тетеньки был ребенок?
- Не мое это дитя, и ты про то не хуже моего знаешь! Князь своего пащенка пытался мне подкинуть. А ты помнишь, как я с сиротой обошлась?
- С чужим – невелика беда. А ты со своим попробуй.
Да уж. Мария не верила своим ушам. У князя Лавровского был наследник? Сын или дочь, приемный ребенок Серафимы Евстафьевны?
- С чужим смогла, так и со своим смогу.
- Тогда готовь. Она мне нужна.
Прижавшаяся к стене, Мария через плечо обернулась на темный коридор, ведущий в спальню, где мирно спала сестрица Софья. Итак, наследниц две. Но получить все должна одна, достойная. А что будет со второй? То же самое, что случилось с наследником князя Лавровского?
- Где она?
Голос раздался совсем близко, и Мария от страха чуть не обмочилась.
- Тут. Рядом их спаленки. Замки бы на них надо повесить, да запирать девушек.
- Почто? Боишься, что украдут?
- Боюсь, - послышался вздох, - а пуще того опасаюсь, что они могут…
Голоса отдалились, и Мария не разобрала, что хотела сказать тетушка. Что они могут? Сбежать? Что-то украсть? Наложить на себя руки? Или еще что-нибудь непотребное сотворить? Или – тут девушку словно в жар бросило – тетенька боится, что они проникнут в подвалы и узнают ее тайну до срока?
Однако снова послышались шаги. Идут сюда, к их комнатам.
Мария опрометью метнулась к комнате сестры, добежала до постели, запрыгнула на нее, забиваясь под одеяло, затаила дыхание, зажмурившись, как в детстве. «Господи, пронеси!»
Шаги остановились у порога. Мария замерла. Рядом металась во сне и что-то всхлипывала Софья. У девушки сердце стучало так, что она ничего не слышала, кроме гулкого стука крови в ушах.
А потом кто-то оказался рядом. Мария боялась даже чуть-чуть приоткрыть ресницы, боялась даже пошевелиться. Уткнулась носом в плечо сестры, зарылась в подушки, замерла… Кто-то стоял над ними, просочившись сквозь дверь. Кто-то, пугавший девушку до дрожи. Она прикусила уголок подушки, чтобы хоть так унять стук зубов.
Вот послышался шорох. Прикосновение… Он дотронулся до ее волос!
- Сильная…
И все исчезло. Только откуда-то из подполья потянуло сквозняком.
Прошло совсем немного времени, и Николенька Иваницкий понял, что угодил в самую настоящую ссылку. Слова его деда о том, что они вместе наворотят больших дел, так и остались словами. День-деньской старик предавался воспоминаниям о веселых шальных деньках своей юности, без конца описывал сражения, походы и маневры, в которых ему доводилось участвовать. Подробно описывал внешность тех великих людей, кого знал лично, а также форму и вооружение солдат всех стран и полков, какие помнил. Уже на пятый день Николенька зевал так, что боялся вывихнуть челюсть.
Единственным человеком, который мог заставить дядюшку замолчать, была Марфа. Эта женщина была при нем одновременно нянькой, служанкой, тюремным надзирателем и дамой сердца в одном лице. Иваницкий-старший менялся в лице, стоило ей переступить порог. За глаза он бранил Марфу вздорной бабой и сатаной в юбке, но в глаза разве что ангелом небесным не величал. И Николенька прекрасно замечал, что сдерживаться дядюшка старается исключительно ради племянника – мол, не стоит при нем так распускаться.
Марфа держала дом в своих руках. Даже управляющий бегал с нею советоваться по мелочам, а от ее зычного голоса даже коровы приседали со страха. И, хотя была она крепостной, но любому было ясно, что это она – настоящая хозяйка усадьбы.
Дом у дядюшки был поставлен по-старому. Дворовые под присмотром Марфы занимались своими делами, а сам старик Иваницкий бродил по комнатам в халате и засаленной феске на лысой голове, совал всюду свой нос, часто листал книги из старой библиотеки, подолгу сидел у окна, глядя на запущенный парк и двор. Приезд племянника стал для него развлечением, но сам Николенька скучал. Рассказы дяди утомляли однообразием. Читать он не был большим охотником и кроме того, что задавал ему в детстве учитель, больше ни одной книги не прочел. Заняться было решительно нечем, общаться не с кем, и уже через несколько дней юношу взяла такая тоска – хоть из дому беги.
Николенька и бежал. Правда, не в прямом смысле слова. Уже через неделю он взял себе за правило каждый день после завтрака приказывать седлать коня и уезжал осматривать окрестности. Хотелось съездить на охоту, но свора, которую держал дядя, состояла из двух старых гончих кобелей, наполовину слепых и потерявших голос и резвость и десятка дворняжек, от которых на любой охоте больше помехи, чем подмоги. Ни зайца затравить, ни лису, ни тем более волка или другого крупного зверя. А тетерева, глухари и рябчики и без Николеньки ловились мужиками и поставлялись на барский стол чуть ли не ежедневно.
Все же юноша брал с собой дедово ружье, старинное, заряжавшееся со ствола с помощью шомпола, совал за пояс пистолет и отправлялся на охоту.
Деревеньки, небольшие, дворов на пять-семь, попадались часто, чуть ли не каждую версту. В густых лесах пригодной для пашни земли мало, и почти все мужики занимались промыслами. Где лепили, обжигали и красили горшки, где резали миски, плошки, гнули коромысла, сбивали из досок бочки и кадки. А где валяли валенки и делали шапки. Шили сапоги, ткали и пряли. У каждой деревни было свое ремесло, по нему часто и назывались – Ткачево, Бочары, Красильни, Гончарово…
Окрестностей молодой гусар не знал, но, не смущаясь, спрашивал дорогу у каждого встречного и поперечного. В деревне Бочары коловший на дворе полено на плашки дедок указал топором:
- Там, за околицей – тропа. Она до деревни Калиновой. От нее заворот на полдень и на восход. На полдень поедешь – там речка. На реке мельня. От мельни держи вправо – будет тебе Хомуты. От Хомутов возьми дорогой левее – там Грибное…А оттуда…
- А на восход если повернуть? – перебил Николенька.
- На восход сплошь леса. Там они сперва господские, а после пойдут государевы. На старую сосну гляди – низ у ей зеленый, а макушку молоньей спалило. От нее вспять повороти. Дальше хода нету.
- Почему?
- А там болота да места гиблые. Людей нет.
- Что, совсем нет? Никого? Так не бывает! – усмехнулся юноша.
- Почему не бывает? Еще как бывает. Ну, то есть, люди там, конечное дело, есть, так они не наши. Наших нету. А чего там нашим делать? Гиблые там места! И вам бы, господин хороший, туда не ездить. Пропадете!
Николенька пожал плечами:
- Волков бояться – в лес не ходить!
- Так там не волки – там пострашнее звери водятся…
- А где это видано, чтобы гусары от опасности бегали?
- Говорено ж – недобрые там места! – дедок попался терпеливый. – Ту сосну знаешь, за что молоньей-то спалило? В ей бес прятался! А Перун-громовник за тем бесом гонялся – да там его и настиг. Как ударит молоньей – беса в пыль, а у сосны макушка вмиг высохла и обгорела с одного конца, где бес-от за нее держался.
Николенька рассмеялся:
- Бес? На дерево влез? Ну и дикий вы тут народ, я посмотрю!
Дедок только пожал плечами – мол, что с него взять? Рожоного ума нет – не дашь и ученого.
Лохматый коренастый конек шел крупной рысью. Он, конечно, был не чета породистым красавцам, на которых гарцевали гусары на смотрах и учениях. От низкорослых толстых гривастых вяток, которых запрягали в сани местные крестьяне, этот конек отличался мало, лишь общей статью да ровной широкой рысью походил он на своего деда или прадеда, боевого коня, которого привез с собой старик Иваницкий. Вывезенный из самой Пруссии как военный трофей, тот конь до смерти успел оставить после себя приплод, и среди его потомков нашелся один подходящий для гусарского седла жеребчик.
Он рысил, высоко вскидывая ноги, пробираясь по недавно выпавшему снегу, не мешая своему седоку глазеть по сторонам.
Николенька ехал на восток. Ему надоело колесить по окрестным деревням, где все было одно и то же – везде народ работает, на разговоры идет неохотно, да и то все больше о своих делах. Девок и женщин молодых прячут – даже полюбоваться не на кого, не то, что словечком перемолвиться с деревенской красавицей. И юноша повернул на восход в надежде на приключения.
Деревня Калиново стояла на крутом берегу оврага, который Николенька объехал по глубокому лесу. Тропы тут не было – если и имелась, то недавний снегопад совсем ее уничтожил. Конь увязал по колено, сменил рысь на широкий скорый шаг. За ним оставалась глубокая тропа – если не будет метели и обильного снега, можно легко найти обратную дорогу по своим следам. Ободренный этой мыслью, юноша правил вперед и вперед.
Ружье он держал наготове – чем дальше в лес, тем больше бегало вокруг непуганого зверья. Скакали, отряхивая снег, серые векши*, выбегали зайцы, вспархивали глухари и тетерева, попадался лисий и волчий след, а один раз наткнулся и на отпечатки копытец – тут прошла косуля. Наконец-то, настоящая охота! Пусть бы и промахнуться, но увидеть достойного зверя и успеть выстрелить… А там – как знать. Вдруг улыбнется удача!
(*Векша – другое название белки. Прим.авт.)
Пронзительный крик раздался с верхушки дерева. От неожиданности у Николеньки дрогнули руки, и палец сам собой нажал на крючок. Грохот выстрела прокатился по лесу, заполошно заорали птицы, испуганно дернулся под всадником конек.
- Ах, ты, тварь!
Чуть не выпустив ружья, юноша одной рукой собрал испуганную лошадь, от души пожалев о том, что под ним не привычный к стрельбе боевой конь. Пулю было жалко – выстрел пропал. И надо же было так напугаться! Что там?
Юноша задрал голову, ища, откуда мог раздаться крик, и оторопел.
В паре шагов от него раскинула крону старая сосна. Толстый ствол в два обхвата с серо-бронзовой чешуйчатой корой. Кривые колючие лапы, усеянные мелкими шишечками, а макушка…
- Ого-го! – Николенька полез чесать затылок. Сквозь ветки было видно, что макушки у сосны не было. То есть, вон виднеется ствол и торчащими во все стороны голыми кривыми сучьями, но нет на них ни хвои, ни коры. Только ошкуренное гладкое, обветренное дерево, чем-то напоминающее выбеленные временем кости павших и вовремя не похороненных мертвецов. А на гладкой светлой древесине виднеются отпечатки четырех конечностей – две пятипалые, две – трехпалые. Каждая лапа была раза в два больше человеческой, отчего и было их заметно снизу довольно четко.
- Это ж надо так…- покачал головой юноша. Стало быть, вот она, та сосна, откуда можно свернуть либо к мельне на реке, либо дальше в заповедные леса.
И Николенька повернул к востоку.
Перед ним раскинулась густая нехоженая чаща. Тропинок здесь не было, никакого следа человеческого жилья тоже не встречалось – ни зарубок на деревьях, ни силков, ни вырубок. И даже единственный стук по древесине был не стук топора дровосека, а стук дятла по коре.
Конь пробирался вперед и вперед, лишь изредка вскидывая голову и прядая ушами. Николеньке стало скучно. Хоть бы след крупного зверя попался! Места-то глухие. Нет, кроме волков, лисиц, зайцев и боровой дичи, никого не попадалось. И что его пугали, будто эти леса опасны для человека?
И только он так подумал, как невдалеке услышал странный звонкий стук. Как будто ветер мотает медный язык треснувшего колокола: «Бон-дон… дон-тон…»
Стук приближался. Послышался хруст снега под копытами. Что-то большое, темное показалось за деревьями.
Не зная, как поведет себя его конь, если седок начнет стрелять, Николенька быстро тихо спешился, прикрутил повод коня к еловой лапе, поднял ружье.
«Бон-дон…дон-тон…»
Из-за сгибавшихся под тяжестью снега кустов навстречу шагнула лосиха, на шее которой болтался большой колокольчик.
Николенька осторожно стал поднимать ружье. Он стоял за конем, лосиха его не видела. Юноша тихо положил ствол на седло, оперся локтем в стремя для удобства. Лосиха остановилась, мотнула головой, смешно дергая ушами. Надо же! Сама подошла под выстрел! И какая жирная!
Палец лег на крючок.
- Гей-го!
Резкий окрик сорвал лосиху с места. Развернувшись на задних ногах, лесная корова галопом кинулась в чащу.
Ошеломленный и раздосадованный Николенька развернулся на крик – и ружье чуть не выпало у него из рук.
Шагах в десяти, у соседнего куста, стояла девчонка. Голая.
Оторопев, Николенька вытаращился на странную девку. Еще молодая, годов от силы семнадцати, худощавая, с бледной гладкой кожей. Темные спутанные волосы, в которых застряли мелкие веточки, сухая листва и прочий лесной мусор, падали ей на грудь и спину. Из-под них посверкивали диковатые глаза. Лица за волосами разглядеть было трудно – только и удалось рассмотреть, что молодое да тонкое. Одной рукой держась за ветки, другую свесив вдоль тела и ссутулившись, девка исподлобья смотрела на юношу.
- Ты кто?
Она фыркнула, сдувая с лица пряди волос, отбросила их быстрым движением, открывая стройное жилистое тело и лицо… странное, некрасивое, но чем-то до того притягательное, что Николенька шагнул к ней.
- Ты кто? Откуда? Как тебя зовут?
Девка попятилась, скаля в недоброй усмешке мелкие острые зубки.
- Да не бойся ты! Зла не сделаю! Погоди! Скажи только…
Она отпрыгнула в сторону, легкой козой перескочила через сугроб, вмиг оказавшись по ту сторону, рассмеялась – если эти звуки можно было принять за смех. Что-то странное, чужое мелькнуло в ее лице, но юношу было не остановить.
- Да погоди ты! Вот дура!
Николенькой овладел охотничий азарт. Пусть лицом девка была так себе, но фигура ее, грудь, бедра так и манили к себе. Хотелось прижать к себе лесную незнакомку, ощутить ее прикосновение, утолить страсть. И она, как назло, лишь манила к себе – отбежит в сторону, за дерево спрячется, а оттуда выглядывает. Потом опять отскочит подальше – и манит уже оттуда.
- Ну, погоди ты у меня!
Конь так и стоял, прикрученный за узду к елке. Николенька опрометью кинулся в седло, запрыгнул с разбегу, сжал коленями конские бока, разворачивая животное вдогонку. Жеребец повел себя странно – заартачился, вскидывая морду, бестолково затоптался на месте. Пришлось приударить его плетью, чтоб тяжелой рысью, фыркая и мотая мордой, он поспешил за девкой.
Та все отступала, манила за собой, отбегая все дальше и дальше. Потом, то ли сообразив, что шутки кончились, то ли сама устав шутить, помчалась прочь. Бежала она легко, откинув на спину длинные волосы и запрокинув голову. Худые сильные руки и ноги ее так и ходили, словно у дикого зверя. И, как в погоне за диким зверем, Николенька пустился вскачь. Привстав на стременах, он погонял и погонял коня, заставляя его грудью прокладывать дорогу по сугробам. Запыхавшийся жеребец ронял пену с губ, спотыкался, но юноша был готов загнать его до смерти – лишь бы настигнуть незнакомку. Не стрелять же девке по ногам, чтоб не могла убежать далеко? Она-то летела по снегу, едва касаясь его пятками, словно вихрь, почти не оставляя следов…
Следов. На миг оторвав взгляд от ее фигуры, Николенька глянул на снег – и едва не свалился с коня. Не девичьи ступни отпечатывались на нетронутой целине, а раздвоенные копыта, как у косули, кабана или…
Нечисти?
Гулкий хохот раздался над ним. Николенька вздрогнул. С дерева точно ему на голову рухнул ком снега – сосна, мимо которой он проезжал, встряхнулась и обдала всадника с ног до головы. Зажмурившийся от неожиданности, юноша мельком успел заметить хохочущую за кустами девку. Она сгибалась пополам, топала ногами, размахивала руками, хлопая себя по богам, ухала и фыркала.
Отряхнувшись от осыпавшего его снега, выдрав из-за шиворота снежные комки пополам с сосновыми шишками и иголками, Николенька огляделся. Девка пропала – даже следа нет и где ее теперь искать – не ведомо.
- Тьфу ты, дрянь! - выругался юноша. – Ну, попадись мне в другой раз – не спущу!
Погрозил кулаком, повесил ружье на плечо, повернул коня назад. На глубоком снегу путь его жеребца был заметен хорошо, но зимний день короток. Не успел гусар опомниться, как стало темнеть. Отовсюду наползли сумерки. Усталый после скачки конь еле перебирал ногами. Жалея его, Николенька спешился, повел в поводу.
Он сам не заметил, как стало темно. В разрывы облаков проглядывали звезды, серебрили снег холодными искрами. И конь, и всадник устали. В животе Николеньки бурчало. Он пробовал набирать снег, утоляя жажду, да надолго ли этого хватит, если никаких припасов из дому не взял? Нет, можно костерок разжечь, согреться. Приходилось раз или два в военное время ночевать под открытым небом. Правда, не зимой в глухом лесу, но все-таки. Веток наломать. Огниво при себе… Да только много ли веток наломаешь голыми руками?
Дав отдохнуть коню, поехал быстрее – уже не по следам, которые еле заметны, а напрямик, куда глаза глядят. Не может же такого быть, чтоб на столько верст ни одного человеческого жилья? Хоть бы отшельник какой попался? Говорят, в таких глухих местах ставят себе кельи ушедшие от мира пустынники. Авось попадется, пустит ночевать…
И только так подумал, сбоку, за деревьями, что-то блеснуло.
- Живем, Гнедко! – Николенька потрепал жеребца по гриве. – А ну-ка, поворачивай!
Тот опять попробовал упираться, прижимал уши. Пришлось опять огреть плетью, применяя силу. И чего боялся? Огонек не пропадал, становился все ближе и ярче.
На склоне среди толстых стволов притулилась занесенная снегом землянка. Странный огонек – вроде лампадки – горел над низкой дверью. Окошки если и были, то наглухо затворенные. И рядом ни клети, ни огорода, ни навеса для дров. Но огонек горел, а из дымохода* тянуло сладковатым дымком. И, недолго думая, Николенька спешился, привязал коня к дереву и постучал кулаком в низкую дверь.
(*Дымоход – в избах, топящихся по-черному, отверстие над дверью или под потолком для выхода дыма. Прим.авт.)
Внутри завозились – словно огромный зверь заворочался на полу, кряхтя и шурша подстилкой. Послышался глухой голос. Слов не разобрать, но явно что-то спросили.
- Я заблудился. Добрые люди, пустите переночевать?
- Ступай, - раздалось с той стороны после вздохов и охов, - откуда пришел.
- В лес, что ли? А что мне там делать? Я заблудился. Мне только до утра дождаться, а там…
Опять заворчали, завозились. Вроде как два голоса о чем-то спорили.
- Чего-чего? – Николенька заколотил в дверь уже двумя руками. – Вы скоро там договоритесь? Человек тут на морозе околевает, есть охота, а они разговоры разговаривают! Отворяйте, пока добром просят!
Ворчание прекратилось. А потом дверь отворилась, медленно, со скрипом.
- Просят, - проворчало стоявшее за порогом человеческое существо. – Так не просят…
- А вы бы еще дольше не открывали, так я бы требовать стал! – разозлился юноша. – Сколько можно…
- Это тебе сколько можно тут орать, - существо казалось сонным и равнодушным. – Ровно как у себя дома… Ну, чего стоишь? Порог переступай, коли не боишься!
- Не боюсь, - заявил Николенька, согнулся почти пополам, шагая через положенный поперек входа брус.
Нога ухнула куда-то вниз, и юноша едва не упал, хватаясь за дверной косяк – это оказалась землянка, почти на аршин утопленная в землю. Сразу стало понятно, почему хозяин дома показался таким маленьким – он просто стоял намного ниже. Посторонился, захлопнул за гостем дверь.
Глава 10
ГЛАВА 10.
После ночного леса тут было удивительно светло – в сложенной из грубых камней печи горел огонь. Печка походила на те, что в банях. Убранство тесного домика было грубым – лежанка, заваленная трухлявым сеном, ветками и ветошью, вместо стола – половинка колоды, вместо стульев – чурбачки, вместо сундуков – корзины из лозы. Под потолком подвешены веники, связки сушеных грибов, какие-то мешочки. Деревянная и глиняная посуда стояла везде, где можно, даже на полу.
На лежанке под ветошью заворочался кто-то большой, похожий на медведя, и хозяин – вернее, как присмотрелся Николенька, хозяйка – кинулась к нему, бормоча что-то утешительное.
- Угу… угу, - раздалось в ответ.
- Хозяин это, - уважительно объяснила женщина, указывая гостю на чурбачок поближе к огню. – Спит. Устал. Одна тебя приму. Сиди, помалкивай. Он чужих не любит.
И правильно делает, - подумал гость. В такую берлогу гостей принимать просто грешно. Самые бедные крестьяне живут лучше и чище. И хозяйка тоже хороша – одежа грязная, передник весь засаленный, платком, который подвязала, даже полы мыть в избе зазорно, на ногах лапти на босу ногу, сама вся какая-то помятая.
Одно хорошо – поворачивалась она споро. Не успел гость опомниться, как перед юношей на стол были выставлены две миски. В одной оказалась рассыпчатая полбяная каша с грибами, в другой – моченые ягоды.
- Хлебца нету. Вот, лепешек возьми, - хозяйка подала одну. – И взвару ягодного нацежу. Уж чем богаты, тем и рады… Соли вот только нет.
Проголодавшийся юноша отправил в рот пару ложек каши. Обычное размягченное зерно с сушеными грибами, которые неприятно хрустели на зубах. Лепешка была из грубой муки с отрубями.
- Хозяюшка, - он поднял глаза на женщину, стоявшую над ним, - а мясца нету? Ну, лес же…
На лежанке опять заворочались, заворчали что-то.
- Чего? – прошипела женщина. – Мяса ему подавай? Да нешто мы звери какие-нибудь, чтоб других-то есть?
- Поститесь, что ли? – сам Николенька был убежден, что подобное прилично только старикам и монахам, а остальным надо есть все, что душа пожелает.
- Нет, всегда так живем. От веку.
Юноша фыркнул. Вот ведь занесла нелегкая! Ладно, хоть не в сугробе придется ночевать. Он поморщился, отправляя в рот еще одну ложку каши.
- У меня там конь остался…
- Обиходим, не боись, - хозяйка быстро оглянулась на лежанку. – Чего ему сделается?
- Не скажи! Конь для гусара – первый друг и помощник. Ты бы, старая, сказала своему мужу-то, чтоб он вышел да определил его куда-нибудь. Сена ему задать, овса…
- Т-ты… чего говоришь-то? – хозяйка отскочила, замахала руками. – Сам-то, дурень, понял, чего просишь? Нешто может он выйти сейчас?
- А чего нет? Больной что ли?
- Спит он. До весны.
- Медведь, что ли? – усмехнулся Николенька.
- Цыц ты! Вот непутевый! – хозяйка пугливо обернулась на лежанку. – И откуда ты такой взялся-то в нашем лесу?
- Заблудился. Погнался за девкой и заблудился. Она, стерва, сгинула, а я заплутал. Хотел по своим следам назад выбраться, но не успел. Стемнело…
- Вот ты на лешачью тропу и своротил, - вздохнула хозяйка, пригорюнилась, опускаясь напротив юноши на другой чурбак, подперла ладонью морщинистую щеку. – И меня как-то раз вот сманил этот… у-у-у, - шепотом процедила она, - окаянный… Матреной меня звали когда-то… кузнеца Антипа дочерью…
К удивлению Николеньки, на глазах ее показались слезы.
- Да если б я знала-ведала, - продолжала она, - какого гостя мне судьба приведет… Ведь веришь – нет, а тридцать и три года миновало, как я с живым-то человеком не разговаривала! Этот, - опять кивок в сторону лежанки, - до солнцестоя* спит, редко-редко когда с боку на бок шевельнется. А я все одна да одна… И выйти никак не могу – опутал, обманул, отвел глаза… Спервоначалу все бежать пыталась, не выходило. А после дочку родила. Сама решила остаться. Куда мне на люди с таким-то привеском? Как ведьму, еще утопят иль живой в землю закопают… Вот ведь горе!
(*Солнцестой – здесь день весеннего равноденствия, начало весны, по календарю 21-22 марта. Прим.авт.)
Юноша с трудом верил своим ушам.
- Это что, правда?
- Самая истинная! Ты это… взвар-то пробовал?
- Нет.
- И не пей, - лешачиха сама отставила от него кружку. - Я снежку наберу, натоплю, на нем и держись. Взвар хоть и ягодный, а зело хмелен. С одной кружки так заснешь, что всю жизнь прошлую свою забудешь. А проснешься – тут останешься. Навеки!
- Нет, мне навеки нельзя, - воскликнул юноша. – Мне домой надо!
- И то верно. Срок тебе еще не вышел. Утром уйдешь… Погодь-ка!
Хозяйка встрепенулась, подняла голову, прислушиваясь к чему-то.
- Кого там лихо несет? Уж не дочушку ли мою?
Снаружи заухало, завопило. Испуганно заржал конь. Николенька рванулся к выходу, чтоб помочь, спасти жеребца – но все уже стихло. А еще через минуту дверь отворилась, и через порог, мягко приземлившись на руки и ноги, как дикий зверь, сиганула давешняя голая девка. Откинула с лица длинные волосы.
- Ого!
Они с юношей воззрились друг на друга…
- М-мы…- выдавила девка. – М-мым-ма… ын… ын… - ткнула пальцем в гостя.
- Ой, лишенько! – всплеснула руками лешачиха. – Дитятко мое! Заговорила, сердешная…
Кинулась к девке, обняла, прижимая к груди и торопливо целуя в макушку. Та ластилась, вся дрожа и сверкая на гусара дикими глазами.
- Уж и не знаю, как благодарить-то тебя, гость дорогой! – опомнилась женщина. – Уж сколь живет на свете моя дочушка, так по-лесному лопочет – только слушай, а вот чтоб людскую речь – ни словечка. Билась я с нею, билась, а она… Что ж ты такое с нею сотворил?
Николенька скривился:
- А чего с девками творят? Стрельнуть хотел, да не далась…
- Ну и дурень! Ой, дурень! И принесло же тебя на нашу голову! Откуда ты такой взялся-то?
- Из Завидного. У дядюшки я живу, Викентия Дормидонтыча Иваницкого. Может, слышали?
- Коли и слыхала, так все позабыла, - отрезала лешачиха. – Тридцать и три десятка годов прошло, как я с людьми-то видалась. Ты – первый. И надо бы мне на тебя рассердиться, да не могу! Уж больно мне с тобой говорить нравится! Хоть чей-нибудь еще голос услыхать, окромя своего собственного.
- М-мы-м-ма, - промычала девка, обнимая лешачиху и заглядывая ей в глаза. – Ым-му ы э-ай ор-ро…
- Слышь, ты, - умиленно всхлипнула хозяйка, - говорит!
- А чего говорит? Непонятно, что-то, - пожал плечами юноша.
- Так мать завсегда лепет своего дитяти понимает, - женщина погладила девку по голове, оттолкнула, и та послушно полезла на постель, поближе к спящему лешему. Свернулась там калачиком, словно кошка – одна голова торчит из веток и ветоши. – А я тебе поворожить хочу. Долю предсказать, да совет добрый дать. Послушаешь, нешто, доброго слова?
- Отчего не послушать? – пожал плечами Николенька.
Лешачиха споро принялась за дело. Взяла горшок, набрала снега, поставила на огонь и принялась крошить в него травы, отщипывая листочки и сухие цветы от висевших под потолком веников.
- Одолень-трава – не боли голова, - бормотала она. – Трава-белоус – судьбы не боюсь. Трава зверобой – все тайны открой. Трава-мурава – мои вещи слова…
Нагревался горшок быстро. Снег растаял, а скоро закипело и варево. Лешачиха принялась водить над ним руками.
- Ты колдуешь, что ли? – окликнул ее Николенька.
- Цыц, окаянный, - буркнула женщина.- Руку дай.
Он повиновался. Лешачиха крепко схватила его запястье, ткнула ножом в ладонь, стряхнула просочившуюся из пореза кровь в горшок.
- Ты что? Очумела? – вскрикнул юноша, вырываясь. Та не отпустила его сразу – выдернула волосок, кинула туда же.
- Ведьма, - насупился Николенька. Девка, дочка лешего, сердито зафыркала и затявкала с лежанки.
- Молчи, беспутный! – лешачиха еще несколько раз провела ладонью над горшком, принюхалась. – Не выходит.
- Вот, видишь, - подбоченился Николенька. – А все почему? Потому, что ведьма ты никудышная!
Девка опять зафыркала, залепетала что-то. Но женщина только отмахнулась.
- Твое дело. Спать давайте. Не взыщи, гостюшка, но я тебе отдельно постелю. Нечего тебе с нами…
Юноша пожал плечами. Спать на одной лежанке с тем мужиком и его старухой-женой ему не хотелось. Да и дочка у них... Скорее бы утро!
- Ну, девицы- красавицы, дождались! Встречайте гостей!
Сказано это было за завтраком, и девушки удивленно переглянулись.
- Как – гости? Какие, тетенька? – поинтересовалась Мария.
- Известно, какие – соседи наши, - поджала губы Серафима Евстафьевна. – Тут поблизости и Краснокутские живут, и Малиновичи, и Иваницкий старик… коли не помер… Приедут. Делать им больше нечего!
По лицу и голосу княгини нельзя было понять, рада она гостям или нет. Но для девушек, все дни проводящих в четырех стенах, это было радостное событие. Мария захлопала в ладоши и, вскочив с места, кинулась обниматься:
- Спасибо, спасибо, тетенька! Мы так вам благодарны!
- Не меня благодари, а сестрицу свою, - осадила ее Серафима Евстафьевна. – Все для нее, для Софьюшки, для наследницы моей!
Голос у нее помягчел:
- Ну, что же ты не благодаришь меня, как твоя сестра? Или язык от счастья проглотила?
- Да она всегда была молчуньей, тетенька, - весело воскликнула Мария. – Вы же знаете! А теперь и вовсе…
- Спасибо, - прошептала та, краснея и опуская глаза.
Девушки ожидали, что начнется обычная предпраздничная суета – будут прибирать в комнатах, мыть окна, перетряхивать половики и ковры, доставать столовой серебро, переносить туда-сюда мебель. А на кухне будут готовить, варить, жарить и обязательно пошлют в город надежного человека – закупить вина и закусок. Дома родители хоть и нечасто, но устраивали приемы и тогда все семь дочерей с немногочисленной прислугой просто сбивались с ног, готовясь к празднику. Но здесь ничего подобного не происходило. Серафима Евстафьевна отдала несколько приказаний слугам, но когда девушки попробовали спросить, что им делать, ответила, махнув рукой:
- А чего вам делать? Только что нарядиться да приготовиться!
Дворня суетилась, но так тихо, осторожно, что все приготовления прошли мимо девушек. Только за ужином вошла хромая экономка и, клоня голову набок, прошепелявила:
- Вше готово, ваша милошть.
- Ну, готово, так встретим дорогих гостей! – кивнула княгиня Лавровская.
В соседней зале оказался накрыт стол – столовое серебро, витые разноцветные свечи, многочисленные закуски, вино и наливки в графинах всех размеров. Серафима Евстафьевна села во главе стола, племянницам кивнула, чтобы устроились справа и слева от нее, и чинно сложила руки на коленях.
Время шло, минута за минутой, а на дворе было тихо. Не звенели колокольчики, не хрустел снег под копытами коней и полозьями возков, не брехали цепные псы. Спускался тихий зимний вечер, и только ветер с каждой минутой завывал все громче. Девушки, сидя за столом при свечах и посматривая на окна, за которыми к ночи начиналась метель, недоумевали – кому придет в голову путешествовать в эту пору? Не ошиблась ли тетушка? Может, гостей стоит ждать завтра или послезавтра? Но зачем тогда накрыт этот стол? Судя по количеству приборов, ожидалось не менее дюжины гостей.
Софья сидела, ни жива, ни мертва. Серафима Евстафьевна то и дело бросала на нее пытливые взгляды, словно знала, что у нее есть какая-то тайна. Она и рада была повиниться, да не знала, в чем ее подозревают.
Мария слушала бой часов и вой ветра в каминной трубе. Пламя горело красным, бушевало, злилось на что-то. От волнения у девушки разыгрался аппетит, и она нарочно отводила глаза от расставленных на столе яств.
- Смотрю, Марьюшка, у тебя глазки слипаются? – обратилась к ней тетушка. – Спать, небось, хочешь? Так ступай почивать, я не неволю с нами сидеть!
- Спать? – изумилась девушка. – А как же гости? И Софья?
- А что Софьюшка? Она со мной посидит, - Сераыима Евстафьевна крепко сжала руку племянницы. – А ты ступай отдыхать. Умаялась, сердешная…
- Ничего я не умаялась, - заупрямилась Мария. – И спать мне вовсе не хочется!
- Да-да, тетенька, - опустив глаза, прошептала Софья, - пусть она останется.
Княгиня ничего не успела ответить. Стали бить часы. Раз, другой, третий… Девушки считали удары. Девять… десять… одиннадцать…
Неожиданно распахнулись двери, и низенькая, закутанная в салоп, запорошенная снегом женщина колобком вкатилась в гостиную.
- Ух, ты, метель-то какая разыгралась! – весело воскликнула она, отряхиваясь. – Как раз по нашим временам погодка!
- Сестрица Мелания! – тетушка раскрыла объятия. – Каково добралась?
- Долетела, как на крылышках, едва прослышала, что гостей созываешь! Ну, показывай, которая твоя племянница?
Девушки поднялись с места, когда низенькая толстенькая старушка, вся сморщенная, как печеное яблоко, подкатилась к ним, снизу вверх заглядывая в лица.
- Обе мои племянницы, сестра Мелания, обе! – сказала княгиня Лавровская.
- И обе наследницы, по всему видать? Ох, и везучая ты, сестра Серафима! И женихи-то тебе попадались богатые, и наследниц-то у тебя двое…
Услышав эти слова, Мария насторожилась. Если тетенька знается с колдовством, то эта «сестрица Мелания» тоже ведьма? И здесь сейчас начнется шабаш?
- Коли желаешь, одну могу отдать, - поджала губы княгиня. – Мне не жалко!
Гостья захихикала:
- Вот умеешь ты сказать слово меткое, сестрица! И любое-то у тебя в строку ложится! Ох, насмешила!.. Ну, - она проворно вскарабкалась на ближайший стул, - давай, что ли, угости чем-нибудь!
- Да чем же? Червяками или пауками?
Девушки удивленно переглянулись, а сестра Мелания подмигнула им и захихикала:
- Шутница ваша тетушка! Нам хоть мясо, хоть рыба – за все спасибо! А вот наливочки подай вишневой! Знаешь же, что никакую иную я не принимаю!
Она сама потянула к себе ближайшее блюдо, где лежали переложенные свежей зеленью запеченные вьюны, сама плеснула в бокал темно-красной жидкости из ближайшего графина, но выпить не успела.
Двери распахнулись опять – ввалились еще две женщины, похожие, как близнецы. И с порога с веселыми криками кинулись обниматься с хозяйкой дома:
- Сестра Серафима! Дорогая моя! Радость-то какая! Обрела? Неужто обрела? Показывай свое сокровище!
Мария наклонилась к Софье:
- Сколько, оказывается, у нашей тетки родственников!
Софья не успела ответить – новые гостьи налетели, стали обнимать, хватать за руки, трепать за щеки, говоря одновременно, перебивая друг друга. Досталось и Марии внимания. Едва же гостьи-близнецы расселись, как опять распахнулись двери. Высокая худощавая старуха с землистым лицом, наряженная в полинявшую лисью шубу, надетую поверх старинного платья с фижмами, вела под руку толстого, как кот, лысого мужичка.
- Сподобилась! – с порога провозгласила она. – Выбрались, наконец, из наших болот, ради такого зрелища! Изволь, сестра, показать, кого ради мы столь долгий путь проделали!
- Вот, - Серафима Евстафьевна повела рукой, показывая девушек. - Та, которая…
- Больно слаба. Иную не могла найти? – старуха отвернулась от девушек, потащила своего спутника к накрытому столу.
- Иной, сама ведаешь, не дано! – в спину ей ответила княгиня Лавровская.
Гости шли и шли – все больше старики и старухи. За окнами ярилась, выла и кидала в стекла снег метель. Тьма стояла – хоть глаз коли. И оставалось лишь дивиться, как они решили добираться по такой погоде. И хоть бы кто пожаловался на ветер и снег!
Огонь в камине и свечи на столе бросали по сторонам желтовато-багровые отсветы. По углам сгущались тени. Они шевелились, росли, переползали с места на место и, казалось, жили отдельной жизнью. Гости ели, пили, время от времени кто-то громко восклицал: «Как хорошо! Умеешь ты, сестрица, пиры закатывать!» - и снова принимался за еду.
Серафима Евстафьевна еле-еле ковыряла в тарелке, лишь иногда касаясь губами края бокала. Под ее строгим взглядом Мария стеснялась налегать на еду, жевала осторожно, хотя приготовлено было вкусно. В какой-то момент она заметила, что Софья тоже ничего не ест.
- Ты чего? – шепнула она сестре. – Сыта?
- Не могу! Ты… ты разве не видишь, чем нас тетушка потчует?
- А чем таким? – Мария ковырнула в тарелке. – Печенка жареная, рыба копченая…
- Это лягушки и змеи! – бледнея, пролепетала Софья. – Не видишь разве?
Девушка была близка к обмороку. Ей никогда еще не было так плохо. И дело было даже не в окутывающей всех полутьме, не в странных тенях, не в вое ветра. То, что лежало у нее на тарелке, действительно мало походило на привычную еду. Что там представлялось глазам ее сестры и гостям, неизвестно, но она видела вареных червей, бледных, вялых, мелко рубленых лягушек, пауков, крыс, обжаренных вместе с хвостами и лапами, а сладости были покрыты слоем плесени. Господи, и как Мария может это есть и нахваливать? Может, она заколдована?
Софья не особенно верила в колдовство. Но точно знала, что от него есть одно средство.
Она украдкой сложила пальцы щепотью, подняла руку ко лбу, словно решив поправить выбившийся локон, потом опустила руку к груди…
- Приехал!
Серафима Евстафьевна бросила вилку и нож.
За столом мигом установилась мертвая тишина. Все гости застыли – иные не донеся руку до рта или запрокинув голову, чтобы влить в себя стаканчик наливки. Замерли даже тени, которые до того самостоятельно перемещались по стенам и потолку.
- Встречайте дорогого гостя!
Словно только и ждали этих слов, стали бить часы, мерно, удар за ударом, отсчитывая полночь. И вместе с этими ударами послышались шаги. Кто-то шагал, широко и важно, приближаясь с неотвратимостью рока.
Мария затаила дыхание. Она узнала эти шаги. Девушка прижала руки к груди – сейчас она увидит таинственного ночного визитера тетушки Серафимы.
С последним ударом двери распахнулись.
Высокий худощавый мужчина средних лет, статный, с военной выправкой, в алом мундире, расшитом галунами, в старомодном парике и треуголке, лосинах и сапогах, замерев на пороге, свысока окинул взглядом собравшихся. Было в его посадке головы, в его золотистых глазах, горбатом носе, сурово поджатых губах что-то орлиное. На груди его на голубой ленте поблескивал медальон с вычеканенным гербом – два каких-то диковинных зверя карабкаются на башню, увенчанную звездой. Левая рука его лежала на эфесе шпаги, который весь был усыпан драгоценными камнями. Правая висела вдоль тела, и было в ее расслабленности что-то странное. Мария невольно засмотрелась на эту руку – с тонкими, но сильными пальцами.
Тихий шепот вывел ее из задумчивости:
- Дорогая, встречай гостя!
Софья, к которой обращались, крепко пожала руку сестры:
- Мария, я боюсь! Мне страшно!
- Отстань. Иди лучше.
И, поскольку Софья так и стояла столбом, Мария сделала первый шаг, присела в низком реверансе, как будто перед нею был император.
- Счастливы приветствовать вас, ваше сиятельство, - промурлыкала она. – Здесь все вам так рады…
- Сильная, - промолвил он знакомым голосом и, даже не взглянув на девушку, подошел к ее сестре:
- Добрый вечер! – и подал левую руку.
Софье было так страшно, что она просто вынуждена была опереться на этого незнакомца, чтобы не потерять сознания от ужаса. Бедная девушка не знала, что хуже – убежать и тем самым показать, как ей противен стоящий рядом мужчина или остаться с ним. От него веяло холодом. Но не холодом зимы, а иным – могильным. Казалось, рядом стоит сама смерть в облике этого блестящего кавалера былых времен.
- Ваше сиятельство, - промолвила тетушка, - позвольте представить вам мою племянницу и наследницу, Софью Валериановну, княжну Каротич. Софьюшка, это князь Змиулан Черторыжский.
- Я безмерно счастлив, моя дорогая, - пробормотал тот, наклоняясь и поднося к губам пальцы девушки. Софью передернуло от страха, она еле сдержалась, чтобы не вырвать руку. Князь не поцеловал, а пощекотал ее запястье кончиком языка, словно попробовал на вкус.
Бледность и отвращение на лице девушки не укрылось от ее тетушки.
- Что же вы стоите? Присаживайтесь к столу! – захлопотала она.
Гости, повскакавшие с мест, снова шлепнулись на стулья и, как ни в чем не бывало, набросились на угощение. Марии пришлось сесть напротив сестры, но теперь все внимание девушки было поглощено князем Змиуланом. Было в нем что-то притягательное. Этот пристальный властный взгляд, этот низкий глухой голос, горделивый профиль, плавная походка. Он сел полубоком, поправил шпагу, чтоб не мешалась.
- Поухаживайте за мной, княжна, - промолвил он. – Я хочу есть из ваших рук.
Его правая рука так и осталась неподвижной, висела вдоль тела, как неживая. Левой он только указывал, что именно ему положить в тарелку и из какого именно графина налить вина.
Софья волновалась. Руки ее дрожали. Она несколько раз роняла куски из тарелки и проливала вино на скатерть. Но гости взирали на ее промахи совершенно равнодушно, а князь принимал все с таким важным восторгом, что она волновалась еще больше.
Мария же изводилась, злилась и готова была разорвать родную сестру на части. У этой дурехи все валится из рук. Она не умеет разрезать жареного угря, не умеет положить на тарелку рыбу и печенку. Вот она опять уронила нож. Вот потянулась за графином с наливкой и задела бокал, полный вина. Ну, неужели никто не видит, насколько она неуклюжа? Если бы не строгий взгляд тетушки, Мария давно бы вскочила с места и сама принялась ухаживать за князем. Ей хватило одного взгляда на украшенную драгоценностями рукоять его шпаги, чтобы понять, что у него в сундуках полным-полно золота. Он настолько богат, что просто неприлично то, что такое состояние сосредоточено в одних руках!
Когда упал полный бокал, и вино разлилось по скатерти, у Софьи на глаза навернулись слезы. И тут же она почувствовала, как холодная рука стискивает ее запястье.
- Тише, тише, - прошептал на ухо низкий голос. – Не надо волноваться… Все бывает. Все проходит. Вы очаровательны, и я вами покорен. Вы станете моей женой?
- Нет! – вскрикнула Софья прежде, чем сама поняла, что сказала.
- Нет? – искренне изумился князь. – Но вы мне нравитесь! Я всю жизнь искал такую! Едва я увидел вас, я сразу понял, что вы и только вы достойны того, чтобы похитить мое сердце. Соглашайтесь! И я увезу вас в свой дворец. В свою страну. Я живу далеко-далеко отсюда, в сокровенном краю. Там так чудесно. Вам понравится, обещаю! Вы будете самой красивой жемчужиной в моей коллекции.
Софья блуждала взглядом по сторонам. Все отводили глаза, если она оборачивалась к ним, кроме Марии и тетушки Серафимы. Но от их горящих глаз уже ей самой хотелось спрятаться подальше.
- Нет, - прошептала девушка. – Так не бывает.
- Вы думаете, что я вас разлюблю также легко, как полюбил? – продолжал шептать князь. – Ошибаетесь! Я буду любить вас до гроба. До смерти. До последнего вздоха. До вашего последнего вздоха, моя дорогая, сколь бы долог или короток ни был наш союз… Ну, скажите же «да»!
Мария, слышавшая чуть ли не каждое слово, сжимала кулаки, скрежетала зубами. «Ну, соглашайся же, дура! – мысленно твердила она сестре. – Или отдай мне этого красавчика! Эти глаза, эти брови, эти губы… Предел мечтаний! И почему другим достаются такие мужчины!»
- Соглашайтесь, - князь придвинулся ближе. Еще немного – и он коснется губами мочки уха Софьи. От него странно пахло – духами и еще чем-то. Гнилью? Мускусом? Землей? Всем вместе?
- Не могу, - прошептала она. – Не могу… так быстро. Мы едва знакомы. Мне нужно время, чтобы узнать вас… поближе.
- Ах, вот оно что! Ну, тогда…
Софья почувствовала, как левой рукой он обнимает ее за талию, подтягивая ближе. Еще миг – и…
Девушка вскочила со стула, выворачиваясь из его объятий.
- Мы все засиделись, - Мария поднялась тоже. – Тетенька, велите позвать музыкантов. Давайте танцевать!
- Ах, танцы! Танцы! Давно пора! – подхватили гости, поднимаясь с мест.
Княгиня поморщилась, возмущенная бесцеремонностью второй племянницы, но все-таки милостиво кивнула головой и громко хлопнула в ладони:
- Музыка!
Веселые задорные звуки раздались сразу, словно музыканты только того и ждали, скрытые где-то за ширмой. Тени испуганно шарахнулись в разные стороны, иные взмывая к потолку, другие ныряя в камин или забиваясь под стол. Но Мария этого не видела. Она со всех ног устремилась в обход стола, чтобы первой заполучить князя, пока тот уламывал дрожащую Софью. Ей в самый последний момент удалось отпихнуть их друг от дружки и подать князю правую руку – чтобы ему было сподручнее браться левой.
- Сильная, - повторил тот.
Музыка грянула сильнее, мигом составившиеся пары закружились возле стола, и никто не заметил появления еще одного гостя.
Его растолкали среди ночи:
- Вставай, гостюшка, не время разлеживаться!
- А? Чего? Утро? Подъем? – Николеньке показалось, что он только-только смежил веки, а уже утро.
- Утро не утро, а самое время в дорогу собираться, - лешачиха сунула ему под нос кувшин. – Пей, не сомневайся, да в дорогу собирайся. Неровен чай, хозяин узнает, что ты еще тут – разгневается…
- Так вчера же он не против был?
- Вчера не сегодня, - женщина стояла над натягивавшим сапоги юношей, подсвечивая ему лучинкой. – Разбудили его. Вот он спросонья и лютовать начал. Слышишь, чего деется?
Николенька прислушался. За дверью слышалось завывание ветра, скрип качавшихся деревьев, стон и скрежет. Непогода разыгралась не на шутку. Иногда все перекрывал отчаянный гулкий хохот.
На полу что-то завозилось. Оглянувшись, юноша увидел лешакову дочку. Девка сидела в уголке, сжавшись в комочек и, обхватив голову руками, стонала и скулила, как от сильной боли.
- Набегается, деревья наломает, зверье напугает, - бормотала лешачиха, - после домой явится. Заметит тебя – рассвирепеет, потому как ты чужой человек. Дочку не тронет, меня поколотит, а тебя и пополам разорвать может. Так что поезжай отсюда, подобру-поздорову!
Женщина почти силком выволокла гостя за порог. Снежные вихри вставали стеной, завиваясь вокруг деревьев. Метель бушевала такая, что было немыслимо даже с места сдвинуться. Деревья гнулись, взмахивая ветвями так, словно хотели опереться на воздух и вырваться из мерзлой земли. Трещали стволы. В двух шагах от домика с треском отломился и упал в сугроб здоровенный сук. Ничего не было видно уже в трех шагах.
- Никуда я не поеду, - попятился в избяное тепло Николенька. – Это же верная гибель!
- А я говорю – поедешь, коли хочешь живым остаться! – рассердилась лешачиха. – Ныне ведьмина ночь. Ведьмы на игрища свои слетелись, ворожбу творят. Вот хозяина и разбудили не ко времени. Куда ехать, укажу. Доверься мне!
Верный конь рвался с привязи – и ему было тягостно на этой поляне. Судя по тому, как он бил копытом, мотал мордой и прядал ушами, за несколько часов он вполне восстановил силы и был готов пуститься вскачь.
- Смотри, - лешачиха протянула на ладони уголек. – Кину я его в снег – он покатится, а ты вслед за ним езжай. Как огонек этот погаснет – ищи другой огонек в небе. И правь на него. Он тебя к людям и выведет. Понял ли?
Николенька кивнул, забираясь в седло. Но лешачиха, словно что-то вспомнив, вцепилась ему в сапог:
- Слушай! Как ты задремал, решила я второй раз погадать. Иной раз оно полезно, особенно когда на первый раз не удалось. Всю твою судьбу разгадала, и вот что выведала. Будешь ты богат, уважаем, известен, коли успеешь жениться…
- Эка, невидаль! Нашла, что за судьба у меня, - усмехнулся Николенька. – Да это каждому сказать можно – за женой-то приданое берут, смотрят, есть ли у супруги и ее папеньки нужные знакомства, чтобы молодому мужу помогли карьеру сделать. У меня так братец старший жениться станет – ищет уже жену и богатую, и с известной родней, и чтоб хозяйка была хороша… А у гусара иная судьба. Гусар себе жену не ищет – ему свобода дорога.
- Эх, ты! – покачала головой лешачиха. – Вот то-то и оно, что сейчас ты как есть глупец и пустомеля, а как женишься – сразу иным человеком станешь. Да только на абы какой тебе жениться не стоит. Одна у тебя суженая. На всем белом свете. Не отыщешь ее – и сам погибнешь, и ее погубишь.
- Это как так?
- А я почем знаю? - развела руками хозяйка. – Судьба! Мне это в гаданье почудилось, а как это понимать – не моя забота. Ну, ступай!
Она кинула уголек. Тот, упав в снег, не погас, а вспыхнул яркой золотисто-алой звездочкой и. шипя, покатился по снегу. Николенька тронул конские бока сапогами, пуская жеребца следом.
- Не оглядывайся! – долетел сзади крик. – Что бы ни случилось, не оглядывайся!
Сзади что-то грохнуло, словно прогремел взрыв. Жеребец от страха скакнул вперед, как заяц, срываясь в галоп. Сквозь вой ветра и треск сучьев послышался низкий раскатистый рев, потом донесся отчаянный женский крик. Опять заревело, завыло. Женский крик взвился до визга – и вдруг оборвался, сменившись гулким хохотом.
Очень хотелось обернуться, но Николенька только втягивал голову в плечи, погоняя коня. Тот мчался за угольком тяжелым галопом, спотыкаясь о занесенные снегом коряги, вламываясь в сугробы и торчащие из-под снега кусты. За спиной выло, гудело, стонало и ревело. Потом завыли волки. Судя по голосам, целая стая, не обращая внимания на непогоду, гналась за добычей, и не было сомнений, кого они преследуют. Но Николенька заставил себя не оборачиваться. Одной рукой придерживая шапку, другой он крепко держал повод. Хотелось перекреститься, но для этого надо было что-то одно отпустить. Ни шапку, ни повод терять не хотелось.
Конь мчался через лес, словно у него на ногах выросли крылья. Уголек катился впереди, мелькая в снегу крошечным алым пятнышком. То есть, сперва оно было золотым, потом стало рыжеватым, а сейчас заалело. Уголек остывал, и недалек был тот миг, когда он погаснет совсем. И что делать тогда – среди леса и бури?
И в этот миг уголек потемнел совсем, и еще малое время спустя погас, пропав из вида.
Конь сгоряча проскочил еще несколько шагов, остановился сам, тяжело поводя боками. Ветер налетал то справа, то слева, швырял в лицо пригоршни колючего снега, забивался за шиворот, выдувал тепло из-за пазухи. Потуже натянув шапку на уши, Николенька перекрестился, оглянулся по сторонам. Что там говорила лешачиха? Искать звезду в небе? Да проще иглу в стоге сена найти. Небо-то тучами заволокло от края до края. Ни зги не видать! И куда теперь править?
Поехал наугад, пустив коня шагом. Никто ж не говорил, что надо торчать на месте и ждать, пока разойдутся облака.
Верный конь не подвел – вывез всадника на открытое место. И почти сразу юноша увидел огонек.
Конечно, это была не звезда на небе, но почему бы не довериться этому свету? Хуже точно уже не будет!
Проехав всего ничего, Николенька понял, что правильно доверился интуиции. Ибо огонек превратился в сверкающие огни чьей-то усадьбы. Свет горел в нескольких высоких окнах второго этажа – не иначе, там бальная зала – и пары каморок внизу, где, скорее всего, коротали время слуги.
Юноша беспрепятственно подъехал к крыльцу. Странно, но никто не вышел принять у него коня. На дворе не было ни одной живой души. Юноша сам нашел конюшню, сам скинул засов с дверей, сам завел коня в одно из пустых стойл, сам кинул ему сена. Настоящий гусар заботится только о трех вещах – о славе, о сабле и о скакуне.
Только убедившись, что жеребец пристроен, юноша направился на крыльцо. Дверь ему никто не открыл, и он распахнул ее сам, незваным гостем вступая на порог.
Глава 11
ГЛАВА 11.
Просторный мраморный холл напомнил ему дворцы некоторых вельмож. Колонны, широкая лестница, ведущая наверх, где был свет и лились звуки музыки. Непонятно только, почему тут так темно. Ни свечки, ни лампадки. Дальние углы под лестницей погружены во мрак. Ох, уж эти провинциальные помещики! Наверное, на всем экономят и свечи чуть ли не по пальцам считали, когда прикидывали, какие комнаты осветить, а какие оставить в темноте. И гостей небось вместе держат, чтоб не заплутали в потемках. Зато ему хорошо – не надо бояться свернуть не туда. Скинув шубу на скамью, Николенька поднялся по ступенькам лестницы, двумя руками взялся за створки дверей, за которыми слышалась музыка. С усилием распахнул – и застыл, озираясь по сторонам.
Несколько пар кружились возле накрытого стола. Старички-помещики, все, как один низенькие и толстенькие, словно мешки с зерном, затянутые в вышедшие из моды сюртуки и полувоенные мундиры, лихо отплясывали трепака со своими дамами, многие из которых были выше их ростом и такие тощие и жилистые, что напоминали полуощипанных цапель. Нескольким женщинам пары не хватило, но они не сидели чинно в креслах вдоль стен, наблюдая за танцующими, а, как ни в чем не бывало, продолжали есть и пить или, того хуже, танцевали в одиночестве, почти до колен подняв подолы и лихо выделывая ногами такие кренделя, что только держись. А их наряды! Наряды-то какие! Уж на что приехавшая из провинции кузина одевается старомодно, а тут… такое впечатление, что эти люди не знают, какой на дворе век и напяливают на себя, кто что желает или первое, что попалось под руку, когда стали разбирать сундуки. Некоторые женщины нарядились, как юные девицы, в наряды своей молодости, которая, если судить по фасонам, завершилась до того, как на свет появилась маменька Николеньки, графиня Наталья Иваницкая. Другие больше походили на монахинь, на один денек удравших из монастыря и ради такого случая украсивших свое монашеское одеяние какой-нибудь яркой деталью – например, натянув сверху пеструю юбку. И ни одного мало-мальски симпатичного личика! Самая молодая ровесница его маменьки, а есть и такие, которые были бы староваты даже для дядюшки Ардалиона.
Разочарованный, Николенька направился к столу, желая утолить голод и жажду. Он думал о том, что надо бы представиться хозяевам дома, но где их отыщешь? Да и какой в этом смысл? Да, он явился незваным, но он же их сосед! Интересно, а в какое поместье его занесло и далеко ли отсюда Завидное?
А потом…
Она возникла как-то вдруг. Еще минуту назад все было тихо, но вот послышался женский голос: «Софьюшка…» - и тут же среди танцующих возникло движение. Какая-то девушка, не обращая внимания на зовущий ее голос, пробиралась к выходу. Николенька застыл, тараща глаза и силясь понять, не мерещится ли ему это видение.
Девушка была молода, лет восемнадцати, а может, и меньше, и уже тем была намного лучше всех остальных, собравшихся в зале. Наряд ее был несколько старомоден – такие воротники и рукава графиня Иваницкая последний раз носила в позапрошлом году, и то не в столице – но все равно был намного современнее, чем платья остальных гостей. Вместо парика у нее были две уложенные венцом косы. За нею торопилась дама лет сорока, разряженная пестро, но модно. Глаза ее метали молнии, но голос был приторно-ласков:
- Софья! Софьюшка, деточка, где же ты?
Девушка покачала головой, не отвечая, и Николенька внезапно поймал себя на мысли, что где-то уже видел это лицо. Только где и когда?
Не раздумывая, он решительно, но вместе с тем галантно пересек девушке путь, подав ей руку:
- Сударыня?
Она вскрикнула, вздрогнув:
- Вы кто?
- Как? – он улыбнулся, прекрасно зная, что улыбка делает его неотразимым. – Вы меня не помните? Это так жестоко с вашей стороны! А вот я, представьте себе, не могу вас забыть. С той минуты, как я вас увидел, ваш светлый образ так и стоит у меня перед глазами! Вы – Софья?
- Сонюшка, - опять позвал тот же женский голос. Девушка побледнела.
- Да, - пролепетала она, - да, но… Откуда вы…
- Откуда знаю вас? О, если ваше сердце не из камня, вы должны вспомнить, где и когда одним-единственным взглядом разбили мое собственное! Я дни и ночи вспоминаю нашу встречу, - продолжал врать юноша, - и потратил несколько дней, разыскивая ваши следы, пока случай не свел меня здесь с той, которая навеки взяла меня в плен. Мой белокурый победитель, в вашей власти даровать мне свободу – или навсегда оставить вашим рабом. И, клянусь честью, никому и никогда еще цепи рабства не казались столь сладки и милы, а свобода столь ненавистна!
Выпалив эту тираду единым духом, Николенька мысленно благословил Аристарха Данилевича, любившего на дружеских пирушках время от времени зачитывать приятелям отрывки из своих сочинений.
Девушка ошеломленно моргала, а когда юноша замолчал, схватила его за запястье и попятилась, прячась за штору у окна.
- Сударь, - торопливо воскликнула она, - да кто вы такой и как сюда попали?
- Вы меня не помните? Жаль, - Николенька решил не останавливаться и гнуть свою линию. – Как я сюда попал? Я разыскивал вас, Софья! И если окажется, что я проделал этот путь напрасно…
- Вы хотите сказать, что мы знакомы? – голос девушки упал до еле слышного шепота. За музыкой лишь по губам и можно было разобрать, что она говорит.
- Да! И я хочу, чтобы вы меня вспомнили! – прошипел гусар. «Потому, что сам-то я напрочь забыл, при каких обстоятельствах это случилось!»
- Софьюшка…
- Вас зовут?
- Тс-с… Это моя тетя. Она…
Софья осеклась. Подумав о тетеньке, она вдруг ясно сообразила, что незнакомый юноша был прав. Она видела его где-то прежде. Но где и когда? Сестры Каротич, особенно младшие, не так часто выезжали на балы и приемы, чтобы забывать имена случайных знакомых.
- Назовите ваше имя! Если мы были представлены…
- Николай Иваницкий. Являюсь поручиком пятого гусарского полка его императорского величества, - отрекомендовался тот. – В данный момент нахожусь в отпуску… по личным обстоятельствам.
И едва он произнес слово «гусар», перед глазами Софьи встал театр, куда ее вывезла тетенька. И шумная ватага молодых офицеров в партере, один из которых…
Один из которых стоял в шаге от нее.
- Это вы…
- Это я.
Юноша улыбнулся так светло и открыто, как только мог. Никакая девушка не устояла бы перед этой улыбкой, но Софья повела себя странно. Она побледнела, вцепившись ему в руку:
- Боже! Нет, этого не может быть!
- Ну, почему же? – красивые девушки часто падали в объятия симпатичному поручику, и Николенька не растерялся, обнимая красавицу, чтобы помочь ей устоять на ногах. – Для истинной любви нет ничего невозможного…
- Не может этого быть… Вы не должны были оказаться здесь… Как вы сюда попали? Вы что, не знаете, что это за место?
- Это, - сейчас Софья была так близко, что они буквально смотрели глаза в глаза, - самое лучшее место в мире.
- Это проклятое место! И вам не надо здесь находиться! Уезжайте! Немедленно!
Она отпрянула, вырываясь из объятий.
- Как? – оторопел Николенька. – Почему? Зачем?
Юноша растерялся. На его памяти такое было впервые, чтобы гостя на балу гнали за порог. Правда, бал-то больше похож на деревенские пляски. Кругом одни старики и старухи, а красивая девушка всего одна…
- Уезжайте!
- Но почему?
Софья с тревогой оглянулась через плечо. Как раз в этот момент музыка смолкла, и ее голос в наступившей тишине прозвучал громче, чем следовало:
- Я боюсь.
- Софьюшка! – в ту же минуту послышался голос ее тетушки. – Софьюшка, где же ты? Куда ты собралась, дитя мое? И кто там с тобой?
- Уезжайте! – заторопилась девушка.
- Почему? Я понимаю, что меня не приглашали, но я же… ваш сосед!
- Софья! – за спиной раздался голос тетки. – Что это такое?
Как-то сразу в зале стало очень тихо, и юноша внезапно оказался в центре внимания. Все взгляды были устремлены на него. Старые помещики, хозяйка дома, еще одна девушка, застывшая под руку с каким-то типом, по всему видно, отставным генералом. Эту, вторую, Николенька, занятый Софьей, заметил только что и мысленно оценил: «Недурна!» - но привычка уже сказалась, и юноша решительно шагнул вперед, прищелкнул сапогами, как будто на них были гусарские шпоры:
- Честь имею отрекомендоваться. Ваш сосед, Николай Иваницкий, поручик пятого гусарского полка его императорского величества. Временно в отпуску по семейным обстоятельствам. Проезжал мимо и не мог не засвидетельствовать почтение… Проше прощения, если явился на ваш праздник незваным, но… У вас именины?
Прошел к столу и, пока никто не опомнился от его тирады, сам плеснул себе вина из первого попавшегося графина:
- За здоровье хозяйки…
- Вы ошиблись, - негромко прозвучал незнакомый сухой голос. – Но это даже к лучшему.
Николенька обернулся. Тот самый «генерал», оставив свою спутницу, сделал шаг.
- У нас не именины, - отчеканил он. – У нас похороны.
- О, - юноша мигом придал своему лицу постную мину, как всегда, когда маменька начинала ему читать морали о правилах поведения воспитанных юношей. – В таком случае, примите мои соболезнования. За упокой новопреставленного…
- Николая Иваницкого.
- Что? – если бы не привычка, тот бы поперхнулся вином. – Это что, шутка такая?
- Это правда. Взять!
Николенька выронил бокал. Старики и старухи, все эти помещики и гости, пока ему заговаривали зубы, начали окружать незваного гостя. Какая-то сухопарая старуха в побитом молью салопе уже ринулась на него, растопырив руки.
- Ага!
Юноша проворно увернулся, оттолкнув еще одну женщину – ударить все-таки не поднималась рука – и вскочил на стол. Со всех сторон тянулись жадные руки. По кому-то отмахнулся сапогом, кому-то в лицо пинком отправил блюдо с закусками, кому-то наступил на пальцы. Вляпался в заливное из стерлядок, высоко подпрыгнул, перескакивая через еще чьи-то загребущие руки. Отчаянно закричала Софья – ее голос он узнал бы из тысячи.
- Беги! – кричала девушка. – Спасайся!
- Лови! – вторила ей тетка.
Оружия у юноши не было, но пара украшавших стол подсвечников сгодилась. Размахивая ими, добежал до конца стола, одним прыжком перескочил на подоконник, налетел на оконную раму, ударился об нее всем телом.
Перекрытия и тонкие стекла не выдержали. Вместе с обломками окна юноша вывалился во двор, рухнул в сугроб, роняя подсвечники.
Наверху послышались крики. Сгоряча ничего не почувствовав – ни глубоких царапин от стекла, ни ушибов – Николенька вскочил на ноги и, петляя, как заяц, помчался прочь.
Когда юноша сиганул в окошко, ломая раму, Софья от волнения лишилась чувств, и Мария еле успела подхватить сестру, но не удержала и опрокинулась на пол вместе с нею. Так она и осталась сидеть на полу, следя, как гости с криками и проклятьями спешат к дверям. А подняться не смогла – над девушками вырос князь Черторыжский.
Глаза его метали молнии, лицо исказилось, но Мария без страха взглянула на него.
- Отдай! – глухо промолвил он, протягивая руки.
Девушка попыталась защитить сестру, оттолкнуть князя, но почему-то не смогла пошевельнуть и пальцем. Руки ее разжались сами собой, и бесчувственное тело сестры оказалось в княжеских объятиях, будто притянутое какой-то магнетическое силой.
- Время! – прогремел его низкий глухой голос. – Пора!
Где-то в глубине дома стали бить часы, мерно отсчитывая удары. Раз… два… три…
Порыв ветра, ворвавшийся в дыру на месте выбитой рамы, загасил свечи, мигом погрузив зал во мрак. Лишь смутно виднелись силуэты накрытого стола и опрокинутых стульев. Музыка смолкла. Мария оказалась одна-одинешенька в пустом зале, так и оставшись сидеть на полу. Она не заметила, как ушел князь Черторыжский со своей ношей, как ее покинула тетенька Серафима, как убрались остальные гости. Они ее бросили! Забыли! Ну, ничего. Она еще им покажет!
Сначала Николенька задал такого стрекача, что ему бы позавидовал заяц, удирающий от гончих псов. Юноша промчался по сугробам напрямик, перепрыгивая через торчащие из-под снега кусты, сгоряча перемахнул скамейку в парке, вылетел на аллею, свернул к воротам, потом нырнул, петляя и путая следы, в сторону от ограды…
И остановился, тяжело дыша и ругая себя последними словами. Хорош же он гусар, если забыл про своего верного коня! И побежал, как последний трус, бросив девушку в беде! Можно сколько угодно утешать себя тем, что он был один, а неприятель превосходил его числом, что у него не было оружия – охотничье ружье, притороченное к седлу, явно не в счет! – и что гусары не воюют со стариками и старухами… Все равно была задета его честь.
«Я должен вернуться!» - сказал себе Николенька и повернул обратно. Хотя бы для того, чтобы забрать коня – ведь идти лесом пешком в такую пору просто самоубийство.
Юноша настроен был решительно, однако, чем ближе он подходил к усадьбе, тем смурнее было на душе. Странное что-то творилось в этом доме. Эти люди... Та девушка, Софья, сказала, что они все колдуны и ведьмы. А он уже сталкивался с одной ведьмой и, если верить инквизиторам, чудом остался цел. И интуиция подсказывала ему, что опять лезть на рожон не стоит.
«Я только заберу своего коня!» - решил он.
Прячась за деревьями, проваливаясь в снег, он подобрался к дому, обходя его с другой стороны, и поразился произошедшей перемене. Если раньше на втором этаже было освещено несколько окон, отмечая, где идет праздник, то теперь вся усадьба была погружена во мрак. Дом серым пятном выделялся на фоне темно-синего холодного неба, с которого в разрывах облаков поблескивали звезды. Неужели все так быстро разъехались? Не похоже.
И тут он услышал доносящиеся откуда-то гнусавые заунывные звуки. И почти сразу зачесалось под мышкой, там, где когда-то была метка. Что бы это могло быть?
Любопытство толкнуло юношу вперед.
Между парком и усадьбой было небольшое свободное пространство. Конюшня находилась в другой стороне. На просторном дворе не было ни души – даже колотушки сторожа не слыхать – и можно свободно дойти, взять коня и ускакать, не замеченным никем. Но эти странные звуки и усиливающийся зуд заставил Николеньку забыть о благих намерениях. «Я только посмотрю, что там такое», - подумал юноша и, пригибаясь, побежал к дому…
Двери наверняка заперты, в том числе и черные, для слуг, но высадить окно и залезть внутрь ничего не стоит. На бегу юноша заприметил небольшое окошко в нише и только, подбежав, примерился, чтобы проверить раму на прочность, как на его щиколотке сомкнулась чужая рука.
Сначала Николенька захотел завопить во все горло, как барышня, но вовремя вспомнил, что он мужчина и гусар, а гусары не боятся тех, кто подползает из темноты.
На снегу лицом вниз лежал человек, и даже в ночной тьме было заметно, насколько он худой и изможденный. Про таких-то и говорят: «В чем душа держится!» Забыв о цели пути, юноша присел рядом на корточки, протянул руку, чтобы дотронуться до него – и замер.
Перед ним лежала тень. Сквозь острые черты еще молодого лица был виден снег, часть фундамента, какой-то мелкий сор.
- Свят-свят-свят, - попятился юноша. – Не может быть…
Призрак открыл глаза. Прозрачные, как вода, они смотрели мимо человека.
{- Уезжай,} - прошелестел бестелесный голос. – {Спасайся… }
- Но я не могу один, - заспорил было Николенька.
{- Спасайся… Она… убьет тебя… убьет всех… как убила… }
Глаза его закрылись, и он начал медленно таять, словно дым костра.
- Оо-о-оо… - прокатился жалобный стон, и тень пропала.
Николенька осторожно потрогал снег в том месте, где он только что был. Никаких следов. Надо было что-то делать.
Софье было хорошо и спокойно. Она словно плыла в волнах теплого воздуха, влекомая куда-то неведомой силой. Сама себя девушка ощущала легким облачком, душа была спокойна. Ее не тревожили ни печали, ни заботы, ни воспоминания. «Как хорошо! Как привольно! Как свободно! – мелькнула мысль. – Неужели, это и есть рай? Тогда, выходит, я умерла? Когда? Как? Ах, не все ли равно!»
Думать не хотелось. Пусть себе ее несет невидимое течение. Не осталось ничего. Исчезла память о прошлом, о родных, друзьях, о жизни… Осталось лишь ощущение покоя…
И пения.
Негромкие звуки нестройных женских голосов нарушили тишину. Ангелы? Это пение ангелов? Вот оно как звучит? А что поют?
Ветер вее птице стае
Мраку пути не искае
Деве быти среди праха
Телу жити тако вечно
Тому жити кому быти
Слово рече да не мрети
Мраку пути не искати
Деве быти да не знати
Странная песня. Неужели так поют все ангелы? Раньше сказывали иное…
И только Софья так подумала, как сразу к ней стремительно стала возвращаться память. А с нею – и весь внешний мир, от которого она вроде бы отрешилась. Девушка ощутила свое тело. Почувствовала, как ее несут куда-то сильные уверенные руки. Было так уютно лежать в этих объятиях! Так спокойно! Откуда-то пришла твердая уверенность, что их обладатель поможет, защитит, спасет… Не отдавая себе отчета, девушка потянулась к этому мужчине. Воображение нарисовало образ того юноши с сияющими глазами и обворожительной улыбкой. Ах, как он хорош! Мечта любой девушки! Как он обнимает ее, как прижимает к груди! С ним она будет счастлива… Все те мечты,которым предаются девушки, ожили для нее одной.
А тем временем зазвучала другая песня:
Лете лебедь белая
Да по небу чистому
Села лебедь белая
Да на море синее
Пала лебедь белая
Во тенета частые
Звала лебедь белая
Стаю свою вольную
Только стая вольная
Ей не отзывалася
Ей не отзывалася
Да прочь убиралася
А та лебедь белая
Стала красной девицей
Похожие песни Софья слышала в деревне, когда крестьяне справляли свадьбу. И здесь свадьба? Но чья? Песня оборвалась.
- Гряди! – послышался смутно знакомый голос. – Иди!
Девушка почувствовала, как ее отпускают. Ноги коснулись пола. Ощущение собственного тела было так неожиданно, что она покачнулась, едва не падая. Протянула руки, хватаясь за что-то.
- Испей!
К ее губам поднесли чашу. Софья послушно сделала глоток. Питье было обжигающе-горьким. Она закашлялась, отплевываясь.
- Пей! – ей буквально плеснули в лицо горьким напитком. Девушка заставила себя снова пригубить чашу. Было противно так, что на глаза навернулись слезы. Питье обжигало горло, опалило желудок. Возвращение в мир живых было ужасным. Внутри все горит огнем, а снаружи холод.
Это окончательно вернуло Софью к действительности. Протерев глаза, она осмотрелась, и от увиденного мурашки побежали по телу.
Совсем голая, с распущенными волосами, она стояла в темном холодном зале. Рядом, в шаге от нее, оказалась тетенька Серафима с чашей в руках. На тетеньке был какой-то балахон, вроде сорочки без рукавов с низким вырезом на груди.
- Что происходит? – прошептала девушка, сжимая бедра и пытаясь прикрыться волосами и руками.
- Свадьба. Твоя свадьба, - последовал ответ. – Иди, невеста, к жениху!
Откуда-то из темноты вынырнули две женщины в таких же балахонах. Одну Софья узнала – это была сестра Мелания. Не дав девушке опомниться, они схватили ее за руки, потащили вперед.
- Гряди! Гряди! – заголосили за спиной. – Невесту прими! Кровь пролей! Жертву прими!
- Нет! – испугалась девушка. – Нет! Не хочу! Не надо! Пустите меня!
Софья попробовала упираться, пыталась вырваться – но ее держали крепко. Кто-то – тетенька? – толкал сзади, не обращая внимания на ее крики.
- Кровь пролей! Жертву прими! – скандировали невидимые зрители. - Невесту возьми!
Тот самый стол, который девушка видела в подвале, был озарен десятками свечей, стоявших на полу, на полках, на всех горизонтальных поверхностях. Возле стола возвышалась закутанная с головой во что-то черное высокая фигура. Хотя лица не было видно, перепуганной Софье показалось, что та следит за нею, не спуская глаз.
На столе лежала связанная девочка лет двенадцати. Глаза ее были завязаны, во рту – тряпка, чтобы не слышать криков. Грудь ее, живот, плечи были разрисованы какими-то узорами.
- Жертву! Жертву! Жертву! – послышались крики. Из темноты стали появляться недавние тетенькины «гости». Пританцовывая, взмахивая руками, они хором скандировали:
- Жертву! Жертву! Жертву!
Ничего не понимавшая Софья с испугом огляделась. Со всех сторон на нее смотрели жадные, горящие восторгом и завистью, глаза.
Кто-то коснулся запястья. Тетенька. Улыбнувшись, Серафима Евстафьевна вложила в руку племяннице нож:
- Ты должна принести жертву.
- Но я не могу…
- Ты должна. Ты – моя наследница. Моя кровь. Моя душа, мое новое тело…
Витая рукоять ножа жгла руку. Даже если бы и хотела, Софья не могла бы выпустить его из руки – тетенька крепко стиснула ее пальцы своей рукой, не давая свободы. Она же с усилием подняла руку племянницы, преодолевая ее отчаянное сопротивление, и резко опустила, метя в грудь.
Софья до последнего продолжала бороться, пытаясь отвести руку, и удар вышел скользящим. Девочка задергалась, забилась от боли, и тетенька, выругавшись сквозь зубы, замахнулась вторично. Второй удар пришелся в живот. Хлынула кровь. От ее вида Софью замутило, и княгиня в третий раз занесла ее безвольную руку, теперь спеша перерезать жертве горло.
Это было уже слишком. Софья обмякла, в глазах ее все поплыло. Как сквозь сон, она почувствовала, как ее отталкивают в сторону, как, мешая друг другу, тетенькины «гости» лезли к столу, на котором истекала кровью невинная девочка, как они собирали ее кровь в ладони и ковши. Девушка еле держалась на ногах. Ей было страшно и противно. Хотелось бежать, куда глаза глядят. Она попятилась – и вскрикнула от страха, наткнувшись на кого-то спиной.
- Ну, что же ты? – перед нею стояла улыбающаяся княгиня Лавровская. – Так не годится – невесте с собственной свадьбы бегать. Жених сейчас придет. Время проводить тебя на брачное ложе.
- Нет-нет, - Софья испуганно затрясла головой. – Пожалуйста, не трогайте меня! Оставьте меня! Умоляю! Отпустите…
- Дурочка! Трусиха! – шепотом прикрикнула на нее тетенька. – Сама не знаешь, чего просишь и от чего отказываешься. Это твоя судьба – ты родилась ради этого. На роду тебе это написано.
Девушка почувствовала, что ее схватили за руки. Она рванулась, но ее силком потащили обратно к столу.
Тело жертвы уже с него убрали, но поверхность была липкой от крови. Отчаянно сопротивлявшуюся Софью силой взгромоздили на стол. Четыре женщины встали, держа ее за руки и ноги. В головах встала Серафима Евстафьевна. Она подняла над головой большую чашу, полную свежей крови.
- Невеста ждет – жених грядет! Кровь зовет, сила влечет! – воскликнула она.
- Кровь зовет, сила влечет! – хором повторили за нею остальные. Софья заплакала от страха. А княгиня, как ни в чем не бывало, подняла чашу и вылила на себя всю кровь. Несколько капель попало на лицо ее племянницы.
- Грядет! Грядет! – закричали вокруг.
Черное покрывало слетело с неподвижной фигуры. Это оказался князь Черторыжский. Слегка выкаченные, глаза его горели, как угли. Он шагнул вперед, к распростертому перед ним телу Софьи, хищно оскалился, поймав взгляд своей жертвы, а потом протянул руку и властным жестом схватил девушку за грудь.
- Моя…
Это уже было слишком. Перед глазами у Софьи все закружилось, и девушка потеряла сознание…
... и очнулась.
Очень болел затылок. Ныло и ломило все тело, как будто по нему долго били палками. Софья не знала, как бывает, когда человека бьют палками, но почему-то представила себе именно это. Во рту был мерзкий привкус. Хотелось пить. Она попыталась попросить воды, но с губ сорвался только тихий стон.
И тут же губ ее коснулась влажная тряпица.
- Пи… пить…
- Сейчас, - прозвучал знакомый голос.
Ее голову осторожно приподняли, к губам поднесли чашку, в которой оказалась вода. Софья жадно выпила все до капли и только после этого рискнула открыть глаза.
И очень удивилась, увидев себя в своей комнате. Она лежала на постели, обложенная подушками, а над нею склонялась старшая сестра.
- Очнулась. Наконец-то! – сказала она, убирая влажную тряпицу в миску с водой.
- Я ничего не понимаю, - Софья попробовала приподняться на локте, озираясь по сторонам. – Где я? Как я сюда попала?
Память услужливо подсказывала образ подвала, стол, жертву, обрядовые песнопения… И от страха и отвращения к пережитому у нее закружилась голова, а к горлу подкатила тошнота.
- Как попала? – хмуро переспросила Мария. – Очень просто. Ты упала в обморок. Тебя перенесли сюда. Ты стонала, плакала, что-то кричала. Я всю ночь над тобой сидела. Спать хочу! – она потерла лицо ладонями.
- Маша, - воскликнула Софья, - ты не представляешь, что со мной было! Тетенька… ох, если бы ты знала, что она и все остальные со мной сделали! Если бы ты видела…
Она закрыла лицо руками. Было противно и тошно.
- А что я должна была видеть? – хмуро спросила Мария. – Как ты в обморок еще в зале хлопнулась, как тебя сюда несли, как ты потом кричала и бредить начала и только под утро притихла.
- Ох, Маша, если бы ты знала, что там было… в подвалах тетеньки…
- В каких подвалах? Говорю тебе, что ты всю ночь тут пролежала. Бредила, кричала что-то… про кровь…
- Но ведь это было! Там! – воскликнула Софья.
- Не было! – рассердилась Мария. – Ты, когда упала, очень сильно головой ударилась. Вот, - она полезла под затылок сестры, надавила там на большую шишку, - чувствуешь?
- Ой!
Боль немного отрезвила девушку. Софья задумалась. Ей очень хотелось поверить, что все это неправда, что тот кошмар в подвалах ей просто померещился.
- А где… все?
- Разъехались. Когда ты упала в обморок, тетенька очень испугалась и буквально выгнала гостей. Если бы ты не очнулась, послали за доктором. Но, раз ты пришла в себя… встать можешь?
- Не знаю, - Софья прислушалась к своим ощущениям. – Наверное, я немного полежу?
- Как хочешь. Я позову тетеньку.
И Мария вышла прежде, чем сестра успела ее остановить.
Девушку мучила досада. Она бы дорого дала за то, чтобы узнать, что же произошло на самом деле. Но ее отставили в сторону, низвели до уровня сиделки. Ох, как бы ей хотелось поменяться с сестрой местами!
Серафима Евстафьевна сидела у камина, держа на коленях корзинку с рукоделием. Она вопросительно посмотрела на вошедшую Марию.
- Она очнулась, - сказала девушка.
Корзинка с рукоделием упала с колен княгини, клубки шерсти и коробочки с бисером рассыпались по полу.
- Свершилось.
Три дня спустя тетушка Серафима Евстафьевна слегла.
Случилось это неожиданно. Софья, довольно быстро оправившись, уже начала забывать страшный сон. И даже кошмары по ночам ее больше не мучили, когда утром к девушкам прихромала одна из горничных и сообщила, что ночью княгиню хватил удар. Несколько дней она лежала на постели пластом, стонала и охала, хватаясь за сердце и хрипя. Дворня ходила тише воды, ниже травы. Княгиня слабела на глазах. Она не принимала пищу, и лишь когда ее пыталась кормить сама Софья, после долгих уговоров соглашалась проглотить ложку-другую куриного бульона или подогретого с пряностями вина. Бледная, с горящими глазами, под которыми залегли тени, она утратила остатки былой красоты и казалась просто больной старухой.
Девушки дневали и ночевали возле тетеньки. Софья проводила с нею почти все время – Серафима Евстафьевна отпускала ее от себя лишь на несколько минут и требовала, чтобы та спала в ее комнате, куда слуги принесли кровать.
Миновало три дня. Про ее старшую сестру все забыли. Она забилась в свою комнату и предалась мечтам. Ах, как бы дорого она дала за то, чтобы оказаться на месте Софьи! Ах, просто представить себе трудно, как бы изменилась ее жизнь, если бы не Софью, а ее избрала бы судьба! И как было бы здорово, если бы сестра куда-нибудь исчезла!
- Мари-и-ия…
Девушка встрепенулась. На пороге комнаты стояла Софья.
- Вот ты где?
На девушке не было лица. Испуганно озираясь по сторонам, она трясла и трясла Марию за плечо:
- Мария! Мария, ты должна мне помочь!
- Что? – встрепенулась та. – Что случилось?
- Мария! – Софья бросилась ей на шею, расплакалась. – Ох, Мария, если бы ты знала! Мне так страшно! Я больше не могу тут оставаться! Этот дом… тетенька… они все сводят меня с ума… Мария, давай уедем отсюда! Пожалуйста!
- Ты что? – не поняла та. – Куда уедем? Как? Почему?
- Не знаю! Но я боюсь!
- А тетенька? – у Марии была лишь одна мысль. – Она… что?
Последние несколько часов именно Софья находилась подле хозяйки дома, то выполняя ее желания, то просто проводя рядом время. И если сейчас она тут, трясется от страха, значит…
- Она… умерла?
- Нет… не знаю… Но я больше не могу быть рядом с нею! – Софья плакала. – Марьюшка, милая, пойдем к ней вместе! Вместе не так страшно! Я сама умру от страха, если никого не будет рядом со мной!
Первой мыслью Марии было отказаться, но она вспомнила свои сны и решительно похлопала сестру по руке:
- Если ты боишься, я посижу рядом с тетенькой вместо тебя.
- Спасибо! – вскрикнув, Софья кинулась ей на шею, разрыдавшись еще больше – на сей раз, от облегчения. – Ты самая лучшая сестра на всем белом свете! Я тебе так благодарна, что и сказать нельзя! Иди, Марьюшка, иди, умоляю!
Кивнув сестре и высвободившись из ее рук, та выглянула за дверь. Дом был погружен в сумерки. Где-то слышались шаги и голоса – дворня, переживавшая болезнь барыни, держалась тише воды, ниже травы. Мария на цыпочках подобралась к дверям, за которыми находились покои тетеньки. Прислушалась. Тишина. Только слышно чье-то тяжелое дыхание, стоны, хрипы.
Не раздумывая, она переступила порог.
Тут было душно, пахло настоями из трав, потом, пылью, свечным воском. Из-за опущенных тяжелых портьер казалось, что в комнате уже стемнело.
Девушка прошлась по комнате. На прикроватном столике, на комоде, на подоконнике, на туалетном столике, на каминной полке – повсюду были расставлены какие-то шкатулочки, ларчики, ящички. Все их надо было открыть, изучить содержимое, потрогать. Некоторые оказались пусты. В других лежали какие-то мелко исписанные листки бумаги. В третьих обнаружились обычные женские безделушки – серьги, кольца, помады, притирания, мушки. Несколько штук оказалось заперто, но внутри явно что-то было – если потрясти, слышался стук.
От этого занятия Марию отвлек хрип, донесшийся с кровати.
- Со… Соф-ф-ф…
Скоренько поставив очередную шкатулку на прежнее место, девушка бегом бросилась к кровати. Даже хорошо, что в комнате не горело ни одной свечи – черты воскового, исказившегося лица тетеньки пропадали в полумраке.
- Я здесь, - Мария взяла лежавшую на одеяле руку. – Тетенька, я здесь!
Тусклые глаза слепо шарили по стенам и потолку, потом переместились на нее.
- Ты… не… она, - простонала-выдохнула княгиня Лавровская.
- Знаю, - храбро кивнула девушка. – Я – Мария, ваша вторая племянница.
- Уйди, - с усилием выговорила княгиня. – Позови… Софью…
- Она не может подойти, - обиделась Мария.
- Почему?
«Потому, что это мое место!» - хотелось сказать девушке, но она лишь прикусила губу и промолвила покаянным тоном:
- Ах, мне так неудобно это говорить, но Соня… сбежала!
Это известие настолько ошеломило Серафиму Евстафьевну, что она резко села на постели.
- Как? С кем? Когда? Почему?
- Знать не знаю, ведать не ведаю, - дерзко ответила Мария. – Только слышала, как она приказывала заложить коляску. Федул с нею поехал. А куда? Я спросить забыла. Ты уж прости меня, тетенька, но я перепугалась, что ты без присмотра останешься и поспешила сюда, к тебе.
Какое-то время ей казалось, что вот-вот умирающая соскочит с постели и побежит сама проверять, что тут правда, а что ложь. Но миг прошел, и княгиня, обессилев, рухнула обратно на постель. Она тяжело дышала, на лбу ее выступила испарина.
- Не может быть! – простонала она, заметавшись по подушкам. – Нет… Софья… наследница… нет… предать… Не сможет! Не сумеет… Не выдержит… Наследница…
- Успокойтесь, тетя, - Мария наклонилась к ней, погладила по руке. – У вас есть наследница – это я. Я вас не оставлю и ради тысячи Федулов! Я, если хотите…
- Ты, - болезненно скривилась княгиня. – Ты не достойна принять мой дар!
- Какой дар? – Мария, сообразив, что настала благоприятная минута, наклонилась к умирающей. – Дар колдовства?
Ужас и гнев, мелькнувшие в глазах тетеньки, подсказали, что она на верном пути.
- Ты… Откуда знаешь? Кто сказал?
- Никто. Сама догадалась. Именно это вы прячете там, в подвале?
- Нет… нет…
- Да, - улыбнулась Мария, наслаждаясь произведенным эффектом. – Там две двери. Одна запечатана заклятьем, а другая, в конце коридора, заперта на ключ. И внутри…
- Как? – княгиня подалась вперед, хватая племянницу за запястье. – Как ты смогла войти?
- Очень просто, - пожала та плечами. – Прочла заклинание, и дверь отворилась.
- Нет, - умирающая снова откинулась на подушки, задышала чаще. – Этого не может быть! Ты не должна была…
Серафиму Евстафьевну охватил страх. Сколько себя помнила, она свято хранила свою тайну. И вот случай допустил, чтобы она стала доступна первой встречной девчонке. Такое произошло всего второй раз за ее долгую жизнь. Первым был тот глупый мальчишка, поплатившийся за свою храбрость и любопытство жизнью, а теперь…
- Теперь, - глухо пробормотала она, - я тебя убью.
- Руки коротки, - фыркнула Мария. – Лучше откройтесь мне.
- В чем?
- Хотя бы расскажите правду о том, кто вы такая! И как вас зовут на самом деле!
Княгиня заставила себя посмотреть на племянницу. Обычная девушка неполных двадцати лет. Обычная ли? В ее глазах умирающая заметила огонь. Знакомый огонь. И он был намного сильнее, чем слабые искорки, которые время от времени мерцали в глазах ее младшей сестры. Но может ли такое быть? Ведь Мария – шестая дочь, а всем известно, что лишь седьмая получает в дар колдовскую силу. Или она ошиблась? Но это могло означать только одно – у князя и княгини Каротич была еще одна дочь, умершая при рождении.
- Я жду, тетенька, - напомнила о себе Мария. – Если вы и вправду мне родная тетенька!
Несколько минут умирающая смотрела в глаза девушки, а потом вздохнула и начала рассказывать.
Глава 12
ГЛАВА 12.
До Завидного Николенька добрался только после полудня, усталый, голодный и порядком продрогший. Сначала он долго плутал по зимнему лесу, пока рассвет не застал его вблизи какой-то деревушки. Уже там, расспросив местных жителей, юноша узнал, что все это время ехал в противоположную от дома дядюшки сторону.
В усадьбе со вчерашнего вечера был дым коромыслом – мужики прочесывали окрестные леса. Сам дядюшка решил возглавить поиски и уже отправил гонца уряднику в уезд, чтобы прислали войска для розысков пропавшего племянника. Возвращение юноши оказалось для него неожиданностью.
- Ты? – старик Иваницкий даже запрыгал на месте, когда увидел подъезжающего Николеньку. – Живой! Здоровый! Глазам не верю! Откуда взялся?
- Приехал, - лаконично сообщил юноша, спешиваясь.
- А где был?
- Далеко.
- По девкам, небось, шлялся, греховодник?
Николенька вспомнил лешакову дочку, ту девушку Софью…
- Ну…э-э…
- Ай, да парень! – старик Иваницкий подбежал, стиснул его в объятиях. – Наша порода! Верно говорю! Мы с твоим дедом в молодости тоже… ух! В какое село ни придем, все бабы и девки были наши. А один раз даже герцогиня на меня глаз положила. Влюбилась, как кошка. Все в замок зазывала, в гости. А сама глазами так и стреляет, так и стреляет… Ты что, не слышал эту историю? – встрепенулся дядюшка. – Так я ее тебе сейчас расскажу. В общем, дело было в свейскую кампанию. Были мы с твоим дедом молоды, гардемарины ишшо, а уж собой такие красавцы…
- Кхм.
Оба Иваницких вздрогнули. За их спинами возникла Марфа, уперев кулаки в бока.
- Ты бы, батюшка Ардалион Викентьевич, не держал бы молодого барина на пороге-то, - ровным голосом промолвила женщина. – Устал, поди, с дороги, да и горяченького похлебать бы ему не грех. А уж после лясы-то точить…
- Цыц ты, - вспетушился старик Иваницкий. – Дура баба! Я его нарочно на крыльце держу, покамест вы там, клуши неповоротливые, все приготовите. Долго еще ему обеда-то дожидаться.
- Так не он обеда, а обед его давно ждет, - усмехнулась Марфа. – Никак, с рассвета горшки в печи томятся.
Она посторонилась, приглашая Николеньку пройти в дом, но только юноша сделал шаг к крыльцу, как дядюшка ловко цапнул его за ухо:
- А ну, стоять, постреленок! Скидай портки!
- Чего? – изумился юноша, но тут же взвыл – ухо ему скрутили немилосердно.
- Того! – старик Иваницкий вцепился в его ухо, как бульдог, мертвой хваткой. – Тебя кто учил, поросенок такой, от старших убегать? Тебя кто учил домой не возвращаться ночевать? Тебя кто учил…
- Никто…
- Тогда я тебя сейчас выучу! Скидавай портки, кому говорят!
- Прямо здесь? Холодно! И перед холопами…
- Кхм, - опять выразительно кашлянула Марфа, так и стоя в дверях.
Старик Иваницкий вздрогнул и разжал пальцы. Зажимая ладонью ноющее ухо, юноша бегом бросился в дом. Стол и правда ломился от угощений, и изголодавшийся в дороге Николенька так и набросился на щи, вареную рыбу, расстегаи и пироги. Марфа поднесла дядюшке наливочки: «Со счастливым нахождением племянника!» - и старик Иваницкий размяк и подобрел. Присев рядышком, он подпер щеки ладошками и умиленно смотрел, как тот жует.
- Ты кушай, кушай, - приговаривал он. – Сил набирайся. По каким таким девкам тебя носило-то?
- По разным, - с полным ртом прочавкал Николенька.
- Не болтай – подавишься, - через плечо бросила хлопотавшая рядом Марфа.
- Цыц! Неужели мне в моем доме нельзя с племянником по душам покалякать? – шлепнул по столу ладонью старик. – Мне ж тоже интересно… Так какие там девки-то были? Хоть красивые?
- Угу.
- Блондинки аль брюнетки?
- И блондинки были, и брюнетки, - кивал Николенька.
- Скажи пожалуйста… А рыжие?
- Не-а. Рыжих не было.
- Это жаль. И где ты их сыскал?
Николеньке самому было интересно, как называлось то село, где стояла столь поразившая его усадьба. Он стал в подробностях описывать и дом, и озеро, и село, и парк и как плутал потом, и слишком поздно заметил, что Марфа больше не возится у печи, а стоит, прижав руки к груди.
- Свят-свят, - прошептала она. – Верно ли ты места-то описываешь?
- Я воевал, - вскинул подбородок юноша. – На войне крайне важно правильно запомнить все приметы и произвести точную рекогносцировку местности, особливо в разведке. Мы же больше за пределами Русской империи воевали, там места незнакомые, а пошлют на разведку – как потом докладывать станешь начальству, где неприятельские разъезды?
- Истинно говоришь, - подхватил Ардалион Викентьевич, - вот меня в бытность гардемарином обучали по светилам небесным и положению солнца определять, в какую сторону движешься…
- Ну, и я определил, - кивнул Николенька. – Только я не знал, в какой стороне от той усадьбы наше Завидное. Вот и поехал на восход. По звездам смотрел… А что тут такого?
- А того, барин Николай Валерианыч, - вздохнула Марфа, - что по всем приметам это село Лиходеево и выходит. И сказывает молва, что хозяйка его нынешняя – самая настоящая ведьма!
- Это все брехня и ваше бабье злое суесловие, - категорично заявил старик Иваницкий. – Рылом ты, Марфа, не вышла, чтоб господ хаять! Гляди вот, на конюшне велю за такие речи выпороть… Ишь, чего удумала, на княгиню Лавровскую напраслину возводить…
- А то не напраслина, что на что старый князь был крепок, а как женился, так в полгода истаял, как свечка? – пошла в атаку женщина.
- Это его смерть сына так подкосила, - огрызнулся дядюшка.
- А из-за чего сын-от помер, как не из-за черного колдовства, что мачеха напустила? Тьфу-тьфу, с нами крестная сила, - Марфа стала сердито креститься на иконы. – И сказывают, что это у нее не первый муж. Ишшо двух других она уморила. И не колдовством ли?
- Ну, мало ли, от чего люди умирают… Может, и не виноватая она вовсе! И вообще, ваше дело служить да повиноваться, а чтоб господ обсуждать и осуждать, нет такого закона!
Николенька помалкивал, но слушал в оба уха. Марфа была в чем-то права – ведь на подходе к дому он действительно ощущал, как заныло то место, где прежде была ведьмина метка. И та девушка, Софья, сама сказала ему, что здесь полным-полно ведьм… Эх, как бы узнать правду! Юноше было скучно в деревне, и он уже решил для себя, что эта случайная встреча могла бы быть настоящим приключением.
Голос умирающей тетеньки звучал глухо, но четко. Наклонившись к ее лицу, Мария внимала каждому слову.
- Мне семь лет было, когда я получила свой дар… Отца своего не помню, мать сказывала, что он помер еще до моего рождения. Жили мы не хорошо, но и не худо. Родня мать мою не жаловала – за гордость. Она же, овдовев, не захотела с родней жить и ушла на околицу. Семь лет мне было, когда у окна нищенку нашли. Зима была, мороз, люто… Стены домов трескались, птицы на лету замерзали. Вот и она замерзла. Мать ее в дом приволокла, отгореть хотела. Уж на что ей было надо? Невдомек… Только нищенка та ожила на минутку. Ночью это было. Мать по хозяйству умаялась, уснула, а я подле нищенки сижу. Страшно… Вот она глаза-то открыла, меня увидела и руку протягивает: «Возьми!» Я думала, подарить что-то хочет, руку и протянула в ответ. А она меня схватила, сжала так, что аж слезы выступили, затряслась вся, задергалась, как в лихорадке, а потом крикнула: «Свершилось!» - и дух испустила.
Я перепугалась, мать кинулась будить. А что тут поделаешь? Померла нищенка, и вся недолга… Мы ее в овраг тайком отнесли, снегом запорошили, колышек поставили – весной чтоб, коли получится, прийти и в землю закопать… Только волки раньше нас позаботились – как снег сошел, так она и пропала. А я в себе силу почувствовала. Не сразу правда. Годов пять прошло, пока я начала понимать, что к чему. Матери своей жениха приворожила. Силу свою проверяла. Нашелся один… Двенадцать лет мне было, когда моя маменька замуж пошла. Два года спустя она сестру мне родила, да вскоре в горячке и померла. Не пошло, видно, впрок мое тогда еще неумелое колдовство… Зато на меня внимание сестры обратили.
- Сестры? – Мария нахмурилась, вспомнив, что прежде ни о каких других тетушках слыхом не слыхивала.
- Сестры, - повторила тетенька. – Не удивляйся. Ведьмы так друг дружку зовут. Те, кто по соседству живут, семьей считаются. Есть сестры-ведьмы, над ними колдун, брат – по возрасту его зовут старшим или младшим, если молод. Своих детей у ведьм не бывает, и они берут на воспитание подкидышей, сирот, родственниц...
- Племянниц, - подсказала Мария.
– Да, племянниц. Это путь самый верный, хотя и долгий – девчонка должна родиться по счету непременно седьмой. Ведьм в одной семье бывает и три, и пять, и вся дюжина. А вот наследниц мало – на трех-четырех не более одной. Вырастет наследница, станет полноправной ведьмой – новую наследницу берут. Ее другие ведьмы всем премудростям обучают. Это я вот самоучкой до всего доходила. Меня долго не признавали – некому было за меня поручиться. Испытывали меня, силу проверяли… А тут еще отчим, когда по матери моей убиваться перестал, начал на меня засматриваться. Мне пятнадцатый год шел, девчонка совсем. Он меня сперва пытался силой за себя взять, а когда я не далась, в монастырь упек – кому я нужна, ни родных, ни друзей. Я оттуда сбежала – сестры помогли. Тут только меня и начали всем премудростям обучать. Долго учили. Когда я вернуться захотела, уже моей сестренке пятнадцатый год пошел. Это ваша бабушка, та, что отца вашего родила.
Мария быстро подсчитала, прикинув возраст отца, да возраст бабушки, которая умерла года два тому назад.
- Так вы, тетенька…
- Да, мне в скором времени должно было исполниться ровно сто лет. Пожила, можно сказать… А что так молода, так любая ведьма не на свои года выглядит. От отчима я скоро избавилась – не могла простить, что он надо мной, девчонкой, измывался. Сестру свою младшую быстро обработала – никому она не сказала ни разу, что я на столько лет ее старше. Хотела из ее дочерей себе наследницу воспитать, да не вышло. Не жили у нее детки почему-то. Один ваш отец в живых остался. Стала я от него себе наследницу ждать. Пока суд да дело, я первый раз замуж вышла, приданого ради. От мужа скоро избавилась. На что он мне? Стар был, болел часто… вот и доболелся до гробовой доски. А живучий был, ирод! Ничего его не брало. Два года с ним билась… Второму, когда на войну провожала, науз на смерть навязала. Не сразу, а все ж пулю притянуло – не вернулся он. А уж третьего…
- И князя Лавровского тоже вы… убили? – изумилась Мария. Она смутно помнила его – когда тетенька вышла за него замуж, девочке было как раз семь лет, и она раз или два видала его.
- А ты как думала? И его, и его сына… С сыном проще было, чем с отцом – молод он был, слаб. Старика только это и сломало.
- Но зачем? – задумалась Мария.
- Затем! – нахмурилась княгиня. – А то ты не поняла, откуда у меня молодость взялась? Чужой век живу, чужими жизнями заедаю. Что нос кривишь? – сама скривилась она. – Все ведьмы так делают. Не родных, так случайных людей под себя подминают. Кроме того, опасно нам, ведьмам, свою семью иметь. Рано или поздно, а родичи догадаются, что дело нечисто. Вот и князь Лавровский не в свое дело нос сунул, за что и поплатился. Потому я и не хотела, чтобы ты сюда приезжала. Без тебя Софья остаток дней своих должна была прожить.
- Я запомню, - кивнула Мария.
- Ты? Тебе-то оно теперь на что?
- А на то, - прищурилась девушка, - что я тоже хочу стать ведьмой.
Хриплый смех, переходящий в кашель, вырвался из горла умирающей княгини.
- Ты? – прокашлявшись и отдышавшись, выдохнула она. – Не городи чепухи! Это невозможно!
- Почему? Софья вон стала…
- Софья избранная, а ты… У тебя нет дара!
- Так я его заберу!
В запале выкрикнув эти слова, Мария осеклась. А, в самом деле, чего проще – забрать дар! Ведь тетенька что-то такое говорила…
- Тебе его не получить, - старая ведьма угадала мысли молодой. – Дар у Софьи…
- И Софья мне его отдаст.
- Это невозможно. Дар можно получить только после смерти – или родиться с ним. Ты же не сможешь убить собственную сестру ради этого?
Девушка задумалась. В словах тетеньки была суровая правда. Убить младшую сестру ради могущества и обладания колдовской силой. Жизнь и власть - что важнее?
- А вы, - спросила она, - как вы решились на такое – отдать свой дар и свою жизнь ради этой… ради Соньки?
Княгиня долго молчала, прикрыв глаза. И молчание это длилось так долго, что Мария уже решила, что она никогда не ответит, но та вдруг произнесла:
- Знак мне был. Судьба. С нею не спорят… - и вдруг распахнула глаза, в которых зажглось злое пламя: - Но если бы ты знала, как мне сейчас хочется жить! Назло Софье, назло тебе, назло всем сестрам… Они же не на «свадьбу» - они же на поминки мои приезжали! Они радовались тому, что я ухожу! Ты не глупа, сама, небось, видела!
Мария кивнула, вспомнив, с каким возбуждением кидались прибывающие на пир ведьмы к накрытому столу.
- Видела… Но если вы – семья, почему все так происходит?
- А у вас, людей, что, все иначе? Все друг дружку любят, никогда не ссорятся, зла ближнему не желают? Что, все люди добры и милы? Я слабину дала – моя «семья» слабину дала! – и за то должна была поплатиться… Слыхала, небось, что в столице на балу во дворце Марии Петровны случилось?
Девушка только покачала головой. Загадочное убийство прусского посланника долгое время было у всех на слуху. О нем даже в газетах писали – мол, в деле сем столько странного и необъяснимого, что даже Особый отдел Третьего отделения заинтересовался! – но она никак не могла понять, в чем тут связь.
- Ведьма его убила, - огорошила девушку старая княгиня. – Приезжая ведьма. А заодно и обокрала. Всех нас. Ведьмаки розыски начали. А я – старшая из сестер. Вот и пришлось расплачиваться. Ненавижу ее… Всех предала! Мы столько сил положили, а она… Если бы удалось отомстить… Если бы Софья смогла отомстить…
- Но Софья…
- Где она? -вскрикнула княгиня так громко, что Мария отпрянула в испуге. – Софья! Софья, где ты? Позови ее! Немедленно! Слышишь? Я приказываю! Я…
Она заметалась на постели, скаля зубы и выкрикивая бессвязные слова. Мария догадалась, что начинается агония.
- Но тетенька…
- Софья! Софья, - выкрикивала княгиня Лавровская. – Найдите ее! Немедленно!
Ее корчило и ломало, она то скрипела зубами от боли, то металась на постели. А потом ее тело вдруг подпрыгнуло, выгибаясь дугой так, что заскрипели суставы. Дикий крик вырвался у ведьмы, страшно выпучились глаза. Упав обратно на постель, она отчаянно замахала руками, едва не ударив кинувшуюся к ней Марию по лицу.
- С-со… с-с-со…ф-фхр…
Припадок прекратился также быстро, как и начался. Обмякнув на постели, встрепанная, раскрасневшаяся, с каплями пота на лбу и прикушенной до крови губой, княгиня Лавровская с усилием повернула голову и простонала:
- Позови… Софью… не могу… уйти…
Кровь потекла у нее изо рта на подушку.
Мария попятилась, не отводя глаз от этой темно-красной, почти черной дорожки на бледном до желтизны окаменевшем лице, на котором жили, казалось, одни глаза. Ей не хотелось выполнять этого приказа – и не только потому, что она жалела сестру. Девушка чувствовала, что ее опять оставляют в стороне. Даже последний вздох умирающей тетеньки предназначался не ей.
«Не тетеньки! Ведьмы!» - поправила она себя. Неужели княгиня Серафима Лавровская так и уйдет из жизни, не поделившись своим даром со второй наследницей?
«Я должна получить этот дар!» - сказала себе Мария и… отправилась искать младшую сестру.
Улучив минуту, пока старшая сестра разговаривала с умирающей тетенькой, Софья выбежала из дома. Не чувствуя холода, птицей слетела с крыльца, пробежала через двор, налетела на одну из лип, что кольцом опоясывали усадьбу, обхватила руками ствол, прижимаясь к холодной жесткой коре. Она очень устала, ее терзал страх – не только страх близкой смерти, витавший над княгиней Лавровской, но и страх будущего.
И она чуть не закричала, когда что-то теплое легло ей на плечи. Встрепенулась – рядом стоял один из тетенькиных холопов, набросивший ей на плечи свой тулуп. Девушка вгляделась в знакомое лицо, силясь вспомнить имя.
- Федул? Спасибо…
- Пустое, - молвил он. – Негоже так по морозу-то бегать. Застудитесь, барышня.
- Ну и пусть, - девушка зажмурилась, отвернулась, упираясь лбом в дерево. – Пусть…
Хотелось плакать.
- Никак, беда у вас приключилась, барышня? – Федул так и топтался рядом. – Помочь, это, конечно, вряд ли… Но вот если бы вы приказали что, я б сделал! – парень засопел сердито и быстро добавил: - Добрая вы, жалостливая… Сеструху мою жалели….
Софья помотала головой. Жуткое видение девичьего тела на окровавленном столе так и стояло перед глазами.
- Я ничего такого не… сделала…
- Да это дело прошлое… просто пожалеть иной раз – оно тоже, знаете ли, дорогого стоит!
И сказал он это так, что Софья отбросила стеснительность и кинулась к нему, все-таки перестав себя сдерживать и разрыдавшись. Она чувствовала руки, обнимавшие ее за плечи, ощущала, как ее осторожно, бережно гладят по голове. И от этого тепла и участия плакать хотелось еще сильнее.
- Негоже тут стоять, - промолвил Федул, когда девушка немного успокоилась. – Идите-ка в дом.
Не торопясь отнять у нее свой тулуп, он приобнял ее за плечи, повел в дом. Проводил в одну из комнат, усадил в кресло.
- Вы только скажите, барышня. Если чего надо, так одного вашего слова будет достаточно.
Софья выпрямилась. Как-то странно тепло овчинного тулупа согрело не только ее тело, но и на душу снизошло странное спокойствие. Она даже сумела улыбнуться.
- Ничего не надо, Федул. Ступай себе!
Поклонившись, холоп вышел. А девушка откинулась на спинку кресла и глубоко вздохнула.
Тут ее и нашла несколько минут спустя старшая сестра. Девушка успела задремать, утомленная всеми последними событиями. Даже во сне ее лицо выражало усталость и страх, и Мария несколько минут стояла над спящей. «Не для тебя эта ноша, милая Сонюшка, - думала она. – Ты слабая. Ты не справишься. Я – другое дело. Я чувствую – это по мне… Ничего, сестричка, я найду способ избавить тебя от страданий! Даже если мне придется пойти на крайние меры!»
И она решительно потрясла сестру за плечо:
- Вставай! Тетенька тебя требует.
- А? – встрепенулась Софья. – Как? Что? Почему требует? Ей стало лучше? Она…
- Она хочет открыть тебе какую-то страшную тайну. Я этого недостойна, а вот ты – другое дело! – обида прорвалась в голосе Марии.
- Тайну? – забеспокоилась девушка. – Какую тайну? Я не хочу! Я не могу!
- Можешь, - Мария силой выдернула сестру из кресла, потащила за собой. – Должна! Последняя воля умирающего – закон.
У Софьи от страха подкосились ноги.
- У-умирающего? – пролепетала она. – Боже, я боюсь!
Но ее стенания оставались без ответа.
Возле дверей в покои княгини уже толпились люди. Холопки расступились перед девушками, послышались шепотки, в которых звучал страх.
- Чего встали? – огрызнулась на них Мария, одной рукой распахивая дверь, а другой впихивая сестру в комнату. – Дел никаких нет? Пошли вон! Когда надо, позову!
Княгиня Лавровская лежала в той же позе. Ничего не изменилось – только струйка крови стала чуть больше. Увидев неподвижное тело тетеньки, Софья перепугалась окончательно. Одно дело – читать о встающих из гроба покойниках, и совсем другое – когда видишь умирающих воочию. Девушка застыла, не в силах сделать шаг, и крепко вцепилась в руку старшей сестры:
- Она… у-уже?
Мария всмотрелась в неподвижное лицо, в эти выкаченные глаза. Княгиня уже не дышала, но жизнь еще теплилась в ее теле. На миг у девушки мелькнула мысль обмануть и сестру, и тетеньку, нарушив ход вещей. Но что ей это даст? Какая-то мысль свербела на краю сознания, но времени, чтобы сосредоточиться и подумать, не было.
- Нет, - сказала она. – Тетенька еще жива. Подойди к ней.
Подталкиваемая сестрой, Софья сделала несколько робких шажков, остановилась над смертным ложем. Она по-своему жалела тетеньку, хотя последние события и заставили ее посмотреть на княгиню по-иному. Но страдания и смерть почти примирили девушку с нею.
И вдруг…
Это случилось так быстро, что обе сестры вскрикнули одновременно. Неподвижно лежащая на одеяле рукаожила и, взметнувшись, вцепилась скрюченными пальцами в запястье Софья.
Девушка заголосила, пытаясь оторвать от себя руку княгини, отпрянула, невольно заставив умирающую потянуться к ней.
- Мария! Помоги! Мария! – кричала она. – Тетенька… Она меня держит! Мария, сделай что-нибудь…
Та сперва застыла, как вкопанная, а потом кинулась на помощь сестре, пытаясь по одному оторвать от ее запястья твердые пальцы. Ощущение было таким, словно она пытается разжать деревянное кольцо, выточенное из цельного куска дерева. Софья кричала от боли и плакала навзрыд.
Прикосновение к живой плоти словно влило в умирающую новые силы. Она приподнялась на подушках, бледная, с горящими глазами и, захлебываясь слюной и кровью, прохрипела:
- Со… Софья… наследни-ца… всего… возьми… сними… у меня на… Все – тебе… Со-фья… ты избрана…
Оцепенев под взглядом этих жутких глаз, от этого хриплого мертвого голоса, Софья захлебнулась слезами и застыла, боясь шевельнуться, и только тоненько скулила, чувствуя, как рука умирающей стискивает ее запястье.
- Сни-ми… скорее… душит… не могу… - хрипела та.
Сорочка, в которую была обряжена больная, в пылу борьбы и припадков сползла с плеч, открывая набухшие жилы на шее и заострившиеся ключицы. На шее княгини виднелся простой кожаный шнурок. Он охватывал ее, словно удавка.
Мария сообразила первая. Не обращая внимания на гневный взгляд княгини, она протянула руку и, схватив шнурок, дернула его на себя.
Он лопнул неожиданно легко, словно только того и ждал, оставив на коже синюю полосу, как от удавки. К шнурку была прикреплена связка из нескольких ключей – небольших по размеру, старых, с почти истершимися от частого употребления бородками. Самый большой был с девичий мизинец, самый маленький – в три раза меньше.
- Отдай! – яростно взвыла княгиня, выпуская руки Софьи и кидаясь на Марию.
Девушки отпрыгнули и завопили во все горло, когда тело умирающей мешком свалилось на пол с кровати и тут задергалось, забилось в судорогах, ударяясь спиной, ногами, затылком об пол. И билось до тех пор, пока Мария не сунула-таки связку в безвольные руки младшей сестры.
Все было кончено. Успокоившееся тело лежало на столе, обряженное в лучшее платье, со скрещенными на груди руками и подвязанной челюстью. Обе девушки стояли над телом, не зная, что еще делать.
Был поздний вечер. Давно уже стемнело – декабрьский день короток. Темноту разгоняли только свечи, стоявшие у головы и в ногах покойницы.
Мария словно окаменела. Софья плакала, крепко держа сестру за руку.
- Что нам делать, Маша? Что мне делать? – причитала она. – Я не знаю… Я ничего не знаю!
- Ты – наследница, - вздохнула ее сестра. – Тут теперь все твое.
- Что – все? Мне страшно, Маша! Я не хотела этого наследства!
- Усадьбы? Деревень? Дома в столице? Лесов? Денег? Тебе всего этого не надо? Тетенька была богата…
- Да, но мне ее богатство ни к чему. Я этого не хочу!
- А чего же ты хочешь?
- Чтобы меня оставили в покое, - с жаром прошептала Софья. – Хочу проснуться – и чтобы ничего этого не было. Ни усадьбы, ни тетеньки, ни этой «свадьбы»… Ничего! Понимаешь? Хочу проснуться в своей комнате, дома, у маменьки и папеньки… И забыть все это, как страшный сон!
- Если так, отдай мне ключи, - Мария протянула руку.
В какой-то миг она была уверена, что Софья вложит ей в руку заветную связку, но та вдруг покачала головой.
- Нет. Знаешь, Маша, тут какая-то тайна.
Такая странная твердость изумила Марию. Она ожидала всего, но только не этого. Первым порывом было силой отнять у нее ключи, девушка еле сдержалась.
Ее внимание привлек странный звук и свист. Он пронзительной нотой разрезал воздух, оборвавшись так резко, что обе девушки вздрогнули. Минуту спустя затопали быстрые шаги, и в комнату ворвалась невысокая неряшливо одетая женщина.
- Преставилась? – всплеснула она руками, увидев на столе покойницу. – Надо де! А мы не поверили сразу-то… Ох, ты, вот и свершилось!
Она проворно подбежала к телу княгини, вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть. Софья взирала на незваную гостью с ужасом, Мария – с любопытством. Обе девушки вспомнили, что видели ее несколько ночей назад на «свадьбе». Сестра Мелания – так ее звали.
Та оглянулась по сторонам с деловым видом:
- Никого нет? Стало быть, я первая?
- А что, кто-то должен еще прийти? – подала голос Мария.
- А то нет! Тут такое дело… Наследницей-то она тебя успела сделать? Все отдала?
Она обращалась к Софье. Мария пихнула сестру локтем в бок, чтобы заставить кивнуть.
- Да, но я не…
- Не бойся, сестрица, проводим в наилучшем виде. А ты, - она словно только что заметила Марию и удивленно вскинула брови, - а ты что тут делаешь?
- Как – что? – ощетинилась та. – Серафима Евстафьевна и моя тетенька тоже. И я имею право проводить ее в последний путь!
- Да тебя вообще не должно было тут находиться! Вот что, сестра, - обратилась ведьма к Софье, - от нее надо избавляться.
- Как? – не поняла девушка.
- Очень просто. Карачун скоро. Дед Мороз по лесам ходить станет. Вот мы ему ее и отдадим. Как всегда. В жертву.
- А… это обязательно?
- А ты как думала? – сестра Мелания приятельски взяла ошеломленную девушку под руку. – Ты ее своей сестрой считаешь? А разве тетенька не поведала тебе, кто теперь твоя семья? Ты да я, да иные сестры, что сейчас прилетят… О, слышишь, свистит уже ветер! – обе прислушались к далекому вою усиливающегося ветра. – С нами ты теперь жить будешь. Мы теперь твои сестры. А она – чужая. Лишняя. Она – враг. Ее и убить не грех. А ты ее век проживешь, ее силу себе возьмешь. И не бойся ничего, - добавила ведьма. – Это поначалу всем страшно. Потом обвыкают… Я тоже мать родную свою извела, когда она у меня на пути встала.
Она говорила, не обращая внимания на стоявшую рядом Марию, и девушка задыхалась от противоречивых чувств.
- Но если я не хочу? – воскликнула Софья.
- Хочешь – не хочешь, а без того нельзя. Как иначе ведьмой станешь?
- Погодите, - осенило Марию, - то есть, пока не принесешь жертву, ведьмой тебе не бывать? И ведьма только та, которая эту жертву принесла?
- Ведьма только та, которая в первый раз {родную кровь} в жертву принесла, - торжественно поправила ее сестра Мелания.
Девушки посмотрели друг на друга. И Мария первая, смутившись, отвела глаза. Но в ту минуту, когда она услышала слова «родная кровь», она внезапно поняла, что надо делать.
Убить сестру, чтобы стать ведьмой! Как просто и как сложно! Убить родную сестру! Мария мечтала о том, чтобы стать ведьмой, но не могла подумать, что для этого надо сделать.
Она отвернулась, чтобы Софья не догадалась по ее глазам о тайных мыслях сестры, и почувствовала, как ее запястье обхватили тонкие пальцы.
- Маша, - позвала та. – Маша, не уходи. Не отталкивай меня! Пожалуйста…
Софье было страшно. При мысли о том, что она – ведьма, ей делалось дурно. И тем не менее, откуда-то в ее душе с каждой минутой крепла уверенность, что – да, она самая настоящая ведьма. Пусть она неопытна, пусть она почти ничего не знает и не умеет, но у нее есть силы. И в ее власти совершать большие и малые чудеса. Все то, что она прежде лишь читала в романах – про наведение порчи, заклинания, вызовы духов и демонов, исцеление и пророчества – все это теперь она может сделать. И надо-то совсем немного – доказать всем, что она отрекается от прошлой жизни, пролив кровь близкого существа.
За окнами свистел ветер, и на его невидимых крыльях со всех сторон слетались другие ведьмы. Несколько дней назад они уже были здесь, на «свадьбе», приветствуя одну сестру – и вот сейчас собирались опять, чтобы проводить из этого мира в другой бренные останки другой.
Взявшись за руки, девушки стояли у стола, на котором лежало тело покойницы, приветствуя собравшихся гостей. Софья держалась строго, поджимая губы, говорила спокойно. Даже Мария была удивлена этой перемене. Отрыдав, ее младшая сестренка успокоилась и вела себя с достоинством.
Софья приняла решение. Оно далось девушке нелегко, но того стоило. Нельзя никого заставлять делать то, чего ему не хочется. А все эти ведьмы и колдуны, большинство из которых она видела в первый раз, хотели только одного – чтобы она стала одной из них. Да, новая сестра получила большие силы, но цена ее пугала. Убить сестру! Чем чаще эта мысль всплывала в ее голове, тем ей было страшнее.
Ведьмы шли одна за другой. Каждая не спеша подходила, кланялась столу, на котором лежала покойница, целовала ее руку, бормотала несколько слов и выходила, чтобы уступить место следующей. И каждая бросала на сестер испытующие взгляды – кто из них наследница, а кто предназначена в жертву?
Наконец, последняя ведьма покинула дом, и сестры остались одни. Свечи озаряли безжизненное заострившееся лицо. На нем не застыла маска покоя, как обычно бывает у покойников. Казалось, мертвая княгиня напряженно к чему-то прислушивается и в ожидании хмурит выцветшие брови.
- Пойдем отсюда? – тихо спросила Софья.
Мария только кивнула, и сестры, крадучись, направились к выходу. По хорошему надо было пригласить монахиню, чтобы та три дня и три ночи читала над покойницей молитвы – дескать, это может спасти даже самую пропащую душу, вырвать ее из лап демонов. Софья была уверена, что так и надо сделать, но днем у девушек не было времени на это, а где сейчас, ночью, найдешь монахиню, согласную на такой подвиг? И нужно ли это делать? Посему девушки сочли за лучшее уйти подальше, предоставив останки княгини Лавровской своей судьбе. Они старались ступать как можно тише, и наверное поэтому тихий вздох услышали очень четко. Софья уже готова была вскрикнуть, но Мария успела зажать ей рот ладонью.
Вздох повторился, закончившись тихим стоном. Как будто кто-то мучительно хочет вздохнуть, но ему не хватает воздуха.
- Сс-с-с…с-с-соо-о-о…
Девушки прижались друг к другу. Обеим было одинаково страшно, но одна сумела спрятать свой страх и тихо прошептала:
- Ты слышала?
- Мм-м, - кивнула вторая.
- Сс-с-со, - опять вздох-стон, - ссо-оф-фья…
Сестры вытаращили глаза и медленно обернулись. Покойница села на столе. Глаза ее были закрыты, но скрюченные руки с усилием выпрямились, протягиваясь вперед.
- Со-о-офья… ты-ы-ы…
Девушка закатила глаза, обмякнув в объятиях сестры.
- Я, - прошептала Мария.
- Ты-ы-ы… здесь…
- Да, - Мария старалась отвечать коротко, боясь, что лишний звук может ее выдать.
- Ты-ы-ы… одна-а?
- Да.
- По-дой-дии-и-и…
- Нет, - девушка постаралась придать голосу плачущие интонации сестры.
- Боии-и-ишься… - с каждым словом покойница говорила все лучше, словно у нее оживали язык и губы, - зря-а-а… У тебя ключ… ключ к сокровищам… замок… там хранятся… сокровища… Несметные богатства…
- Да, - пискнула Мария.
- Найди замок… все – твое… ищи… тебе оставляю… все… но помни – ключ в замке повернется, если омыть его кровью… жертвенной кровью… твоей сестры… Мария… бойся ее… она желает… твоей смерти… Не давайся ей! Ты – моя наследница… тебе оставляю… все…
Названная посмотрела в бледное лицо сестры, которая склонила голову ей на плечо. Софья казалась без памяти, но слышала ли она хоть слово? Ресницы трепещут – значит, слышала. Или это только игра света, тень от колеблющегося пламени свечи.
Свечи дрогнули. Погасли. Сами собой зажглись опять, но пламя их было бледно-зеленым.
- Идут! – завопила покойница, вскинув руки. – Идут! За мной! Уходи! Уходи! Спасай сокровище!
Где-то внизу, под полом, послышался нарастающий вой, потом – скрежет, словно стальные когти скребли по камням. Откуда-то потянуло дымком со странным сладковато-удушливым запахом.
- Бежим, - Мария потрясла сестру за плечо. – Скорее!
Девушка встрепенулась, озираясь с ужасом, как будто только что очнулась и не понимает, где находится. Глаза ее испуганно расширились от страха, когда она увидела, что темнота на полу шевелится. Там копошатся какие-то тени, похожие на вставших на задние лапы кошек. Какое-то существо протиснулось между девушками, задело пушистым боком щиколотку. Покойница завыла, когда тени стали карабкаться на стол, хватая ее за ноги и подол платья.
- Беги-и-и-и! – вой перешел в визг.
Девушки вывалились в коридор, налегли на дверь, закрывая ее с другой стороны, и прижались к створкам, слушая доносившиеся оттуда вопли, визг и неразборчивое бормотание. Обе пытались креститься, но руки дрожали, а слова молитв не шли на ум.
Только несколько минут спустя, когда за дверью все стихло, Мария решила заглянуть в комнату. Покойница лежала на прежнем месте, скрестив руки на груди. Но ее лицо было закрыто растрепанными волосами. И откинуть их со лба, чтобы взглянуть на тетеньку в последний раз, ни у одной из сестер не поднялась рука. Так ее и хоронили.
Глава 13
ГЛАВА 13.
Через день после похорон княгини Лавровской наступило Рождество. Но, пожалуй, впервые сестры Каротич не отмечали этого праздника. Никто из соседей не приглашал девушек на балы и пиры, они сами никого не зазывали. Даже крестьяне из Лиходеевки не присылали выборных для того, чтобы поздравить новую хозяйку с праздником. Но это-то как раз можно было понять – ведьмы не отмечают обычных праздников. У них другой календарь – четыре солнцеворота в четыре времени года*, да четыре праздника между ними, всего восемь. Княгиня Лавровская умерла на другой день после Зимнего Солнцестоя, и, прощаясь с наследницами, многие ведьмы говорили, что ждут Волчьего Солнышка с особенным чувством.
(*Четыре солнцеворота – день весеннего равноденствия, 22 марта, день летнего солнцестояния, 23 июня, день осеннего равноденствия, 23 сентября и день зимнего солнцестояния, 22 декабря. Прим.авт.)
Сестра Мелания улетала последняя. Она и открыла Софье, что такое Волчье Солнышко.
- Начало лютеня-месяца, - объяснила она девушке. – Его еще иногда Сретеньем зовут. В этот день весна с зимой в первый раз встречаются, а волки свадьбы начинают играть**. От смерти сестры Серафимы как раз сорок дней. В этот день ты и должна будешь принести жертву.
(** 2 февраля по старому стилю. Прим.авт.)
- Жертву, - повторила девушка. – А это необходимо?
- Известное дело! Без этого ни одна наша сестра не живет! Да ты не бойся, - сестра Мелания потрясла ее за плечо. – Не бывает такого, чтоб совсем без жертв. Все люди всегда чем-то для чего-то жертвуют. Кто покоем и богатством ради семьи и счастья, кто семьей и счастьем ради покоя и богатства. Нет такого человека, кто хоть раз кем-то или чем-то да не пожертвовал! Вся разница в том, что у каждого жертва своя. И кто-то всю жизнь малыми жертвами откупается, а кто-то один-единственный раз, зато до конца дней хватит.
- А если уже все отдал? Что тогда?
- Не бывает такого, чтоб человеку все отдать можно было. Всегда, пока жив, что-то да остается, чем можно пожертвовать. Смирись!
С тем ведьма и отбыла, напоследок прибавив:
- Как готова будешь, весточку пришли!
Софья только покачала головой.
Потянулись дни. Холопы исправно выполняли свои обязанности, а две девушки бесцельно слонялись по опустевшему дому. Софья не находила себе места. Она чувствовала, что с каждым днем в ней растет и крепнет что-то страшное, пугающее. Девушка со страхом всякий день ждала необходимости увидеться с сестрой. Ее стала преследовать одна мысль – хоть бы Мария уехала куда-нибудь! – хоть бы проснуться и узнать, что ее больше нет рядом! Голос старшей сестры стал раздражать. Ее манера одеваться, брать вилку, пить чай, вставать и садиться – все теперь вызывало только гнев.
Как-то раз, зайдя в комнаты тетеньки – там ничего не трогали и не убирали с тех пор, как княгиня умерла – Софья увидела, что Мария, как ни в чем не бывало, роется в ее шкатулках. Как раз в тот момент она вертела и трясла в руках одну из них. Внутри что-то шуршало и перекатывалось.
- Хорошо, что ты зашла! Ключи, которые дала тетенька, у тебя? – обратилась к ней Мария.
- Что ты здесь делаешь? – воскликнула Софья, невольно дотронувшись рукой до маленького кошелька, который с некоторых пор носила на поясе.
- Ищу кое-что.
- Поставь шкатулку на место! – попросила Софья. – И постарайся впредь ничего тут не трогать.
- Почему? – Мария крепче сжала находку. – Тебе что, жалко?
- Не жалко, но это не твое!
- А чье же тогда? Твое, что ли?
- И не мое, - вздохнула Софья. – А тетенькино!
- Но тетенька умерла! И завещала все это тебе…
- Да, но мне не нужно ничего!
- Тебе не нужно, мне нельзя. Кому же тогда все это достанется? – поставив-таки шкатулку на место, Мария обвела рукой комнату.
- Не знаю, кому, только не нам! – решительно заявила Софья.
Но, чем ближе было первое февраля, тем слабее делалась ее решимость. Сначала оставалось тридцать пять дней, потом тридцать, потом – три недели… Девушку обуял настоящий страх. Ночами она боялась сомкнуть глаза – ей тут же начинали мерещиться шорохи, голоса, стоны. «Жертву! Жертву! – скандировали из темноты. – Ты должна принести жертву…»
«Я не хочу, - лежа в постели без сна, думала Софья. – Ни за что не хочу становиться такой, какова была моя тетенька! Почему я должна стать ведьмой, если я этого не хочу? Ах, если бы можно было умереть! Вот просто уснуть и не проснуться однажды!»
Внезапно ударил мороз, да такой, что за ночь замерзли не только проруби на озере, но и вода в колодцах, так что пришлось мужикам вооружаться топорами и на веревках спускаться вниз, чтобы разбить лед. Весь день топили печи не только в усадьбе, но и в Лиходеевке – в ясное мертвенно-синее небо тянулись столбы дыма. Даже в барском доме было прохладно, и Софья долго не могла уснуть.
Под вечер поднялся ветер, и в каминных трубах слышался его заунывный тягучий вой. Лежа в постели, девушка не могла сомкнуть глаз. В вое ветра ей чудился чей-то голос.
- Ыы-ы-ы… Оо-о-о…
Чтобы не слышать этого воя, девушка, как маленькая, натянула на голову одеяло. Но так почему-то стало еще страшнее – она представила, что кто-то тайком проник к ней в комнату. Ощущение чужого присутствия было таким сильным, что Софья, не выдержав, высунула из-под одеяла нос…
И не заорала от страха только потому, что у нее перехватило горло.
В комнате действительно кто-то был. Бледная тень обозначилась возле камина.
- Тетенька, - прошептала девушка. – Господи, помилуй…
- Оо-о-о…
Это был голос тени. Угадав, что ее заметили, она двинулась к постели, постепенно обретая узнаваемые черты. Это был молодой мужчина, выглядевший так, словно страдал от тяжелой болезни – истощенный, измученный, в каком-то рубище, с лихорадочно блестящими глазами.
- Оо-о-о… - он протянул руку к Софье. – О-ай…
«Нет! Уйди!» - хотелось сказать ей, но с губ сорвался только сдавленный хрип. Она отчаянно замотала головой.
- Э-э-э? – призрак повторил ее жест.
- Нет, - простонала девушка. – Нет…
Он вздохнул. На Софью пахнуло тленом, сыростью, затхлостью. Закружилась голова, перед глазами поплыли цветные пятна. Призрак произнес еще что-то. Девушка подумала, что он пытается ее от чего-то предостеречь.
После того, что она слышала и видела ночью, Софье было страшно оставаться в доме. Несмотря на мороз, ее тянуло на улицу. Снег слепил глаза яркими золотыми искрами, на белых сугробах лежали синие тени от деревьев, такое же холодное синее небо смотрело сверху и солнце, казалось, следило за девушкой, прогуливающейся по занесенным снегом аллеям. Со дня смерти тетеньки в парке никто не убирал и не чистил снег, и далеко забираться было трудно. Но Софью что-то гнало прочь, и она нарочно уходила все дальше и дальше, проваливаясь в снег по колено и волоча подол намокшего тяжелого от снега платья.
Как оказалось, не она одна.
Пробираясь по сугробам, Софья задумалась и внезапно услышала хруст снега под чьими-то ногами. Не раздумывая, она прибавила шагу, потом попыталась побежать. Окрик – кто-то звал ее по имени – испугал ее. Она рванулась вперед, попытавшись подпрыгнуть, чтобы одолеть сугроб – и провалилась в глубокий снег, потеряв равновесие.
Девушка еще барахталась в снегу, пытаясь встать, когда над нею воздвигся Федул.
- Ох, простите, барышня, - повинился он, одной рукой сдергивая шапку, а другой помогая ей встать. – Ей-же-ей, не хотел вас пугать. Только окликнуть думал – куда, мол, пошли, там сугробы одни! А вы бежать… Простите, барышня!
Он легко выдернул ее из сугроба, низко поклонился, бухаясь коленками в сугроб.
- Встань, - Софья зябко обхватила себя руками. – Я не сержусь.
- Добрая вы, барышня, - он выпрямился. – Желаете проводить вас на дорожку?
- Не надо. Я сама, - девушка отвернулась.
- Аль приключилось у вас чего? – догадался холоп.
Его участливый голос неожиданным теплом наполнил душу Софьи. Так долго желавшая хоть кому-то довериться, она вдруг бросилась к холопу и, расплакавшись у него на груди, захлебываясь и заикаясь, рассказала все.
- Я больше не могу! Я не хочу! Не желаю! – причитала она. – Мне бежать отсюда хочется! Мне умереть хочется! Проснуться – и чтобы ничего этого не было! Ни усадьбы, ни тетеньки… Ничего! Они хотят от меня какой-то жертвы… Да заберите у меня это все, только оставьте меня в покое!
Федул молчал, давая ей выплакаться.
- И чего вы теперь делать будете? – спросил он, когда слезы немного иссякли.
- Не знаю, - Софья поздно сообразила, что позволила себе расчувствоваться в присутствии холопа и постаралась взять себя в руки. – Я еще не придумала, но… оставаться тут больше не желаю. Я уйти хочу! Куда глаза глядят! Я и шла, пока ты меня не остановил…
- Ну, - он помолчал, - коли так, то… Дозволите с вами идти?
Это было так неожиданно, что удивленная Софья сразу успокоилась и даже почувствовала себя сильнее и увереннее. Запрокинув голову, она пристально вгляделась в лицо холопа так, что от ее взгляда у него покраснели побелевшие было от мороза щеки.
- Что ты сказал? Уйти? Со мной? Но зачем?
- Да как зачем, барышня, - Федул отвел глаза. – Ну, одна-то вы пропадете, а коли с кем-нибудь, то и… Да мало ли, чего может понадобиться? И вообще, виданное ли дело, чтоб такие барышни, как вы, в одиночку где бродили?
- Хорошо, - кивнула девушка. – Только…
- Да я мигом обернусь! Коли добро какое собрать, так не извольте беспокоиться! – заторопился холоп. – Да вы только прикажите, Софья Валериановна! Да мы мигом!
- Дозволяю, - промолвила она, и Федул убежал, размахивая шапкой, оставив беглянку в ожидании стоять у березы.
Воротился он быстро – Софья не успела не то, что замерзнуть, но и даже пожалеть о принятом сгоряча решении. Наоборот, невольное ожидание только укрепило ее в этой мысли. В самом деле, чего проще – уйти. Сбежать, все бросить, оставить и дом, и все богатства Марии. Ведьмы ей сами сказали, что каждому человеку хоть раз приходится чем-то жертвовать, вот она и пожертвует. И благополучием, и домом, и даже призрачной властью. И даже рискнет пожертвовать своей жизнью и здоровьем – только бы судьба приняла ее выбор.
«Они должны понять, что я ушла потому, что не хочу быть ведьмой! - подвела итог девушка. – Я вообще не хочу иметь с ними никакого дела! Хочу быть свободной!»
Федул вернулся не один. С ним вместе шагал еще один холоп, ростом и сложением ему под стать. Разные на лицо, цвет волос, походку, именно ростом и могучим сложением они походили друг на друга, как братья. Оба волокли наскоро собранные узлы, а второй тащил еще и саночки-волокушу, куда свалили большую часть припасов. У Федула за пояс был заткнут топор, у его напарника – приличных размеров посох, больше похожий на оглоблю.
- Ой, - девушка попятилась.
- Да не пужайтесь вы, - поспешил успокоить ее Федул. – Фролка это. Одному-то мне несподручно будет, а вдвоем все и легче, и веселее…
Софья испугалась, сообразив, что в ближайшее время останется наедине с двумя ражими парнями. И что, может быть, на многие версты вокруг не окажется никого, кто мог бы прийти к ней на помощь.
- Только, - она постаралась, чтобы голос не звучал так жалобно, - только должна предупредить…
- Да не пужайтесь вы так, - басом произнес Фролка, - ничем не обидим. Нешто порядков не знаем?
- Коли доверитесь нам, то как сестру вас оберегать станем, - поддержал его Федул.
Его открытое лицо внушало доверие. У Софьи никогда не было братьев. Женихи старших сестер казались чужими людьми, кавалеров она завести не успела, но ей всегда хотелось чего-нибудь эдакого.
- Хорошо, - кивнула она. – Тогда идем… братики.
Федул как-то странно улыбнулся в ответ. И на душе у Софьи вдруг стало так легко и весело, что зимний морозный день вдруг показался теплым и солнечным. Поправив платок на голове и плотнее запахнувшись в шубу, она зашагала прочь от усадьбы, сопровождаемая двумя тащившими санки холопами.
По сугробам напрямик брести оказалось недалеко. Девушка не успела устать и запыхаться, пробираясь по глубокому снегу, когда навстречу попалась тропинка. Кто и зачем ее проложил – неизвестно. Главное было, что она шла прочь от Лиходеевки.
- Куда она ведет? – поинтересовалась девушка у парней.
- А куда вам надобно, барышня? – тут же откликнулись они. – Тут тропинок не так много.
Софья задумалась. Она сильно сомневалась, что ее так называемые «братики» знают дорогу хотя бы в уездный город, не то, чтоб в далекую отсюда Кострому или сам Владимир-Северный. И потом – что-то подсказывало беглянке, что именно там ее и будут искать. Значит, надо найти такое место, где ведьмы ее не сразу достанут. А где его найдешь? Она даже никого из соседей не знает…
Ой ли? Не называла ли тетенька одно имя? И не слышала ли его сама Софья несколько дней назад? Иваницкий. Николай Иваницкий, сосед и… и красавец.
- У меня жених есть, - сказала девушка. – К нему и идем.
Мария тоже слышала голоса. Но, в отличие от своей младшей сестры, девушка не испытывала страха, а только любопытство. Этот дом привлекал ее своими тайнами с первого дня, но только после смерти тетеньки все голоса, стуки, стоны усилились и участились настолько, чтобы стали заметными.
Как и Софья, она тоже не спала в ту ночь, слушая голоса и стоны, силясь в вое ветра различить слова. И даже вздрогнула, когда услышала тихий голос:
- Аа-а-а… м-маа-а…
- Кто здесь? – шепнула девушка. – Тетенька? Серафима Евстафьевна? Покажитесь!
Бледная тень возникла у окна. Она казалась просто лунным лучом, проникшим сквозь щель в шторах, но вот тень задвигалась, меняя очертания и превращаясь в силуэт молодого человека, выглядевшего так, словно он был тяжело болен.
- Кто ты? – Мария пристально всмотрелась в тонкие черты лица. – Я тебя знаю? Кажется, да.
Тень издала какой-то звук. Казалось, она – вернее, он – пыталась произнести некое имя.
- Тебя так звали? – Мария и вида не подала, что не поняла ничего. – Когда ты был жив?
Призрак кивнул.
- Ты совсем не страшный, - подумав, рассудила девушка. – Почему ты раньше не появлялся?
- О-а…
- «Она»? – попробовала угадать Мария. – Это из-за нее? Из-за тетеньки?
Призрак снова кивнул. На сей раз на его лице отразилась тень эмоций – ему, казалось, было больно и тяжело от того, что он не может говорить.
- Понятно. Теперь она умерла, а ты обрел свободу, - сказала девушка. – Я про такое читала. Эх, жаль, что я не была знакома с тобой прежде! Ты бы мне помог кое в чем…
Призрак придвинулся ближе, сделал неопределенный жест.
- Помог? – по-своему угадала его порыв Мария. – Ты хочешь мне помочь?
- Ыы-ы-ы… аа-а-а…э-э-э… - он шевельнул рукой, показывая то на себя, то на собеседницу.
- Ты поможешь мне, если я помогу тебе? – уточнила она и получила в ответ кивок. – Что ж, это хорошая сделка… Послушай, - она села на постели, откинув одеяло, - я хочу стать ведьмой, как тетенька. Но она оставила все этой глупышке Сонечке! Ты знаешь мою сестру? – призрак кивнул и махнул рукой куда-то в сторону. – Да, ее комната в той стороне… Погоди, ты у нее уже был? – последовал кивок. – Ага. И она тебя испугалась? Ну, конечно! Сонечка всего на свете боится! Мышей, тараканов, пауков… хотя, пауков я сама боюсь немножко… Ну, да ладно! Самое главное, она боится колдовства! Прочтет книжку – и потом полночи плачет от страха… А я не такая! Ух, какой бы я хотела быть ведьмой! Ты поможешь мне ею стать?
Призрак заколебался. Он не сказал ни слова, не сделал ни жеста, но Мария догадалась о его волнении.
- Клянусь! – воскликнула она. – Вот не сойти мне с места, коли солгу!
Призрак попятился, куда-то увлекая ее за собой.
«Проверяет, солгала ли я? – мелькнуло у Марии. – Или хочет помочь?»
Как бы то ни было, она осторожно встала с постели и, накинув на плечи теплый халат, направилась за своим призрачным проводником. Ей было одновременно страшно и весело. Ох, посмотрела бы на нее тетенька, как ловко ее отвергнутая племянница общается с потусторонними силами!
Идя вслед за призраком, она миновала весь первый этаж и направилась к боковой лестнице.
- Это туда? Что ж ты знака не подал, что надо свечу захватить? Тут же темно, как…
Призрак нетерпеливо взмахнул рукой, и девушка осеклась. Запоздало она сообразила, что темноты-то как раз и нет. Все виделось ей в слабом зеленоватом сиянии. Светилось, казалось, все – ступени, колонны, двери, призрак. Казалось, даже ее руки испускали мертвенное зеленовато-бледное сияние.
Призрак, немного обогнав ее, остановился возле одной из дверей, сделал нетерпеливый жест.
- Ты уверен, что нам сюда? – шепотом поинтересовалась его спутница. – Тетенька строго-настрого следила, чтобы мы не разгуливали по дому, где захотим! А это, между прочим, половина покойного князя Лавровского.
Призрак отмахнулся, и девушка рассмеялась. Ну, какая же она глупая! Ведь со смертью тетеньки все ее запреты потеряли смысл. Тем более, когда выяснилось, что она ведьма и значит, каждая запертая дверь скрывает какую-то тайну.
- Мне это нравится, - пробормотала Мария, подходя к двери. Призрак на миг исчез, потом появился опять – уже за правым плечом. Девушка улыбнулась ему. Не то, чтобы он был так уж красив, просто по выражению истощенного лица было понятно, что ему страшно.
- А вот я ни чуточки не боюсь! – прошептала она и дотронулась до двери, касаясь пальцами ручки. Потянула. Заперто!
Паника длилась недолго. В памяти почему-то ясно всплыли слова, которые она как-то раз прочла на другой двери, ведущей в подвалы: «Иже живе в душе зело…»
Заклинание подействовало. Дверь подалась.
- Где это я?
Ответа не последовало. Девушка стояла в небольшой пустой комнате. Здесь не было ничего. Ни одного предмета мебели, ни одной случайно забытой вещи. Голые стены, пол, покрытый толстым слоем пыли, потолок с остатками лепнины.
- Странное место, - вслух произнесла Мария. – И что тут делать?
Ее опять коснулись чьи-то ледяные пальцы. На сей раз призрак, ставший невидимым, дотронулся до левого запястья, и девушка обернулась…
И крик ужаса замер у нее на губах, когда она поняла, что не одна. У стены кто-то был! Мария отпрянула – и некто тоже шарахнулся прочь и… исчез.
Еще один призрак? Любопытство оказалось сильнее страха. Мария сделала шаг – и призрак возник тут же на том же месте. Она шагнула назад – и он исчез. Шагнула вперед – появился… Шагнула еще раз – и он сделал шаг навстречу.
Да это зеркало! Огромное, в человеческий рост, оно отражало саму путешественницу. Мария приблизилась, рассматривая себя сквозь слой пыли. Но когда протянула руку, чтобы протереть стекло, изображение затуманилось.
Теперь за стеклом была просторная богато обставленная спальня. Мебель была смутно знакома. Сосредоточившись, девушка вспомнила, что точно также были обставлены спальни их и тетеньки. Только тут на кровати, среди подушек и одеял, разметался во сне молодой мужчина, черты лица которого были смутно знакомы. Присмотревшись, Мария нашла, что он довольно симпатичен, хотя бледен и худ, словно измучен тяжелой болезнью. Но девушке он был знаком. Она определенно его где-то видела!
Но вот какой-то звук заставил его вздрогнуть, пробуждаясь ото сна. Молодой человек открыл глаза.
Какая-то фигура появилась сбоку. Знакомый незнакомец приподнялся. Судя по движению губ, он что-то сказал. Фигура, стоявшая спиной к Марии, покачала головой.
Несколько секунд продолжался странный диалог – невольная свидетельница видела только, как двигаются губы молодого человека, как он хмурится и досадует, слушая слова собеседника, стоявшего к девушке спиной. В полутьме она смогла разобрать только, что это – женщина. Не дав полулежащему на кровати молодому человеку договорить, она вскинула руку.
Ее собеседник встрепенулся, вскакивая, но тут же отпрянул, садясь на постели и озираясь по сторонам. Взор его блуждал по стенам, потолку, полу, потом переместился на постель. Он явно видел что-то, скрытое от глаз Марии. И ужас исказил черты его лица, когда он вдруг опрокинулся на подушки, хватаясь руками за горло. Тело его изогнулось дугой, задергалось, словно в приступе падучей болезни. С выкаченными от ужаса глазами, распахнув в беззвучном крике рот, он катался по постели, силясь стряхнуть с себя невидимую тяжесть. И за всем этим наблюдала неподвижно застывшая женщина с поднятой рукой. Шевелились только ее пальцы, словно она перебирала что-то в воздухе.
Наконец, молодой человек затих, растеряв силы. Горло, грудь и руки его были исцарапаны и искусаны – не то он сам повредил себе в припадке бешенства, не то всему виной было то невидимое, что душило и терзало его минуту назад. С усилием приподняв голову, он протянул руку к неподвижно стоявшей фигуре. Теперь он явно умолял, но и мольбы остались без ответа. Взор его погас, рука бессильно упала на постель. Капля крови, сорвавшись с пальцев, упала на пол.
Тихо покачав головой, фигура повернулась, чтобы уйти, и в этот миг Мария узнала княгиню Лавровскую. И сразу все поняла. Стремительно обернулась – и наткнулась взглядом на призрак, узнать который, на сей раз, ей не составило труда.
- Это ты! – шепотом воскликнула она. – Ты – сын князя Лавровского! Тот, кого уморила тетенька, чтобы затем избавиться от отца! Значит, это произошло здесь, в этой комнате?
Призрак кивнул.
- Интересно, очень интересно, - сказала Мария. – И что ты от меня хочешь?
Призрак указал ей на зеркало, от которого девушка было отвернулась. Пожав плечами, она снова посмотрела на мутное старое стекло и удивилась.
С той стороне больше не было богато убранной комнаты. Был берег озера. Стояла поздняя осень, с деревьев опадали последние листья. Вечерело. Небо нависло тяжелыми тучами, из которых время от времени принимался сеять нудный мелкий дождик.
Чуть в стороне росла береза. Небольшая похоронная процессия, миновав рощу, подошла к ней. На телеге везли окованный железом простой гроб, рядом пешими шли десятка полтора человек. Мария узнала тетеньку, ничуть не изменившуюся с тех лет – она поддерживала седого статного старика, в чертах лица которого еще сохранялись остатки былой красоты. Он подошел к подводе, оперся на гроб, и стоял неподвижно, пока пятеро мужиков рыли под той березой могилу.
Гроб опустили в нее без отпевания. Сверху навалили камней.
- Это твоя могила? – уточнила Мария.
Призрак кивнул.
- Понятно. А почему тебя похоронили тут, а не на кладбище?
Вместо ответа призрак показал себе на грудь и руки, схватился за горло, покачнулся:
- Ыы-ы-ым…
- Твоя смерть показалась слишком странной и подозрительной? Я правильно поняла? Но если тебя похоронили там, как ты оказался здесь?
Призрак в третий раз обратил ее внимание на зеркало. Теперь там картины сменялись так быстро, словно в калейдоскопе. Призрак материализовался возле груды камней, долго бродил вокруг, постепенно расширяя круги. Несколько раз он пытался самостоятельно отволочить в сторону камни, но прозрачные руки проходили сквозь них. Лишь время от времени ему удавалось откатить несколько песчинок или упавший листок. Потом стал уходить от могилы. С каждым разом он преодолевал все большее и большее расстояние, пока однажды не оказался в усадьбе князей Лавровских. И неожиданно попался на глаза княгине.
Судя по тому, что она была в трауре, ее супруг недавно почил в бозе. Серафима Евстафьевна прогуливалась по саду вместе с сестрой Меланией и еще одной ведьмой. Они о чем-то разговаривали, когда призрак возник прямо перед ними. Княгиня переменилась в лице, закричала что-то, сделала отвращающий жест, отгоняя видение – и призрак отступил. А Серафима Евстафьевна, бросив несколько слов своим подругам, кинулась к дому. Вскоре от крыльца отъехала коляска – вдовствующая княгиня Лавровская покинула усадьбу.
Призрак остался бродить по саду, посматривая на окна покинутого дома. И бродил тут до тех пор, пока недавно зимой к крыльцу не подкатил возок, из которого выбрались сама княгиня и две ее племянницы. Мария со странным чувством наблюдала за тем, как она сама и Софья впервые поднялись на крыльцо дома.
Ни одна из них не заметила призрака – это среди бела-то дня! – и он еще какое-то время кружил по саду, пока как-то раз зимней ночью, когда окна бальной залы были ярко освещены, и внутри шел пир и праздник, незнакомый юноша выехал из заснеженного леса и попытался проникнуть в дом. Что-то угадав в этом незваном госте, призрак кинулся к нему, на миг позволил себя увидеть… и юноша, сам, видимо, не сообразив, как это у него получилось, впустил призрак княжича Лавровского в дом!
- Понятно, - кивнула Мария. – Вот, значит, как все было. И что мне прикажешь делать? Раскопать твою могилу?
Призрак ничего не ответил, не выдал себя ни единым жестом, ни единым звуком, но девушка как-то догадалась, что для него это очень важно.
- Хорошо, - кивнула она. – Я подумаю над этим. Завтра! А сейчас я устала и хочу отдохнуть. Проводи меня до моей комнаты и не вздумай мешать!
На следующий день к вечеру стало известно, что Софья пропала. Но, поглощенная недавним открытием Мария не слишком огорчилась этому известию.
То путешествие не прошло для Николеньки даром. Дядюшка, испугавшийся пропажи племянника, запретил ему покидать усадьбу. Юноше перестали давать лошадей, чтобы проехаться верхом, даже крестьянских рабочих лошадок. На тот случай, если ему захотелось пройтись пешком, по пятам всегда следовали два дюжих холопа. Отделаться от них не было никакой возможности. По-телячьи хлопая глазами, смущенно вздыхая и переминаясь с ноги на ногу, они на все уговоры, увещевания, угрозы твердили одно:
- Барин приказамши… Куда мы супротив барина-то? Помилуйте…
И Николеньке приходилось смириться. Самое печальное было не то, что он оказался под домашним арестом – как раз это ему запретить никто бы не мог, ходи везде! – самое печальное было, что его, гусара, лишили возможности ездить верхом.
Лошади Николеньке даже снились. И часто он лежал в своей комнате без сна, закинув руки за голову, и грезил наяву.
Зимняя ночь тиха. Потрескивает старое дерево, трещит где-то за изразцовой печкой сверчок, время от времени слышится мышиная возня. Вот смутно, на пределе слуха, долетает крик петуха. Голоса… хрипят и стучат часы, отбивая полночь… опять голоса. За стеной или… под печкой?
Нет, один голос. Незнакомый.
- Все скажи да скажи. А как скажи? Словами, нешто? Да рази ж поймет? Да нешто услышит? А мы чего? Нам оно для чего? Нам свое место дорого. А ты – «скажи». А на что нам это? Оно энтим надо, пущай энти и говорят. Нет, это ты скажи… Вот делать больше нечего… Скажи… А как скажи?
Голос был незнаком. Судя по всему, принадлежал он старику. Но, кроме дядюшки Аркадия, других стариков в доме не было. Старухи были. А стариков… Разве что Марфа приютила каких-нибудь богомольцев, спешащих в отдаленные скиты?
- Кто тут? – окликнул незнакомца Николенька.
- Ась? – забеспокоился обладатель незнакомого голоса. – Ох ти, матушки-батюшки, вот тебе и раз… Вот тебе и «скажи»! И чего делать-то? На что нам это надо?
- Кто тут? Отвечай! – Николенька приподнялся на локте.
- Вот тебе и «скажи», - причитал незнакомый голос. – Вот тебе и раз! А чего делать-то? Не говорить теперича нельзя… А и говорить-то боязно… И чего делать-то?
- Говори! – рассердился Николенька. – Что кому сказать надо?
- Иди в баню!
Ошеломленный таким ответом, юноша сел, разинув рот.
- Че… чего? Да ты… ты знаешь, что…
- Знаю. В баню иди, говорят!
- Это ты… мне?
- Агась! В баню, в баню, да поживее.
- Ладно, - кивнул Николенька. – Завтра дядюшке скажу, пускай велит растопить…
- Да ты слушаешь ухом аль брюхом? – рассердился голос, и за печкой завозились так, словно там мыши с крысами подрались. – Говорят тебе – в баню ступай. Вот сидит пенек пеньком…
- Я не понял. Сейчас в баню идти?
- А то нет? Покамест петух не пропел. Поспешай. Там оно, это… как его… придешь – узнаешь! Вот как… Ну, все, кажись, сказал, чего велели. Уф! И чего пристали – «скажи» да «скажи». Ну, сказал! А толку-то?
Николенька спустил ноги на пол, нашарил в темноте сапоги, как попало брошенные у кровати.
- А кто там меня ждет? – поинтересовался он, не спеша одеваясь.
- Кому надо, тот и ждет… Вот на кой мне это надо-то? Неужто сказать больше было некому? Нет, именно ты скажи, - снова завел старую песню неведомый голос. – Делать тебе, суседушко, больше нечего, только людям передавать весточки! Нешто люди в тех весточках ныне нуждаются? Нешто есть еще такие, кому их передавать-то надобно? А ты, суседушко, скажи да скажи… Тоже мне, докучная сказочка…
Николеньке очень захотелось запустить в обладателя скрипучего голоса чем-нибудь тяжелым, но его заинтересовало это ночное приключение. Жизнь юноши в последние дни была так скучна, что он был готов на все, лишь бы нарушить ее монотонное течение. И это странное приглашение в баню среди ночи было именно тем, что способно развеять скуку.
- Ишь ты, - тем временем продолжал голос, - собирается… Аль дошли слова-то мои? Аль услышали? Вот ведь, не зря сказал, выходит… Ай да суседушко! Нешто не боишься, молодец?
- Гусары ничего не боятся, - юноша уже натянул штаны и сапоги и натягивал рубашку.
- Даже нечистой силы?
- А? – юноша вынырнул из ворота рубашки. – Не-а! А чего ее бояться? Я этих ведьм видал не раз. Бабы как бабы…
- Ишь, ты, отчаянный… ну, иди тогда, чего встал?
Полностью одетый, Николенька выскользнул из комнаты. Затаив дыхание, крадучись, он прошел через передние комнаты, выскользнул в сени. Там на рогоже, свернувшись и с головой укрывшись тулупом, спал старик сторож. Юноша осторожно переступил через его тело. Сторожа поставили тут нарочно, из опасения, как бы юный гусар не сбежал тайком. И надо же – в первую ночь, когда юноше действительно захотелось сбежать, его сморил сон.
Дверь на крыльцо была не заперта. Николенька выбрался из дома, выругался сквозь зубы, скорее запахивая полушубок – снаружи задувал ветер. Комната юноши была с подветренной стороны, там ни воя ветра, ни стука снега в окошко слышно не было, а здесь пробирало до костей. Тесный двор уже замело снегом. Втягивая голову в плечи, Николенька бегом добрался мимо скотного двора, мимо клетей и дровяного сарая, мимо овина через полосу заросших сорняками ягодников к стоявшей на отшибе баньке.
Она была поставлена на краю крутого склона – дальше шел спуск к небольшому, сажени в три в поперечнике, прудику. Если бы не опасный спуск, можно было, попарившись, выбегать из баньки на берег пруда и окунаться в ледяную воду. Летом, наверное, так и надо было делать, но не сейчас – чуть оступишься и рухнешь вниз, ломая руки-ноги. Сейчас бы не промахнуться – снега-то возле бани намело по колено!
Замерзшая дверная ручка холодом обожгла пальцы, когда Николенька дернул ее на себя. Забухшая дверь отворилась с противным скрипом, когда юноша переступил порог, вваливаясь в тесный предбанник, где по-летнему пахло сеном, цветами и почему-то малиной. Тут было еще темнее, чем на улице, и также холодно – разве что нет ветра.
- Бр-р…
- Ась?
- Ах, ты ж…
От неожиданности Николенька позабыл воспитание и выдал все, что когда-либо слышал от вечно полупьяного ротмистра Телегина.
- Ух, ты, - восхищенно выдала темнота. – А повторить смогёшь?
- Да пошел ты… - разозлился юноша. – Я не для того сюда среди ночи пришел, как дурак.
- А для чего?
- Сказали, что меня тут ждут, - Николенька почувствовал себя глупо. Интересно, чья это дурная шутка?
- А, суседушко! – обрадовались из темноты. – Передал-таки. Ну, уважил! А уж коли он слово свое сказал, то и я скажу.
- Ты сначала скажи, кто ты такой есть! – воскликнул юноша. – А не то покажу, как над гусарами его императорского величества полка шутки шутить!
- Ишь ты, молодец! Как раздухарился! – восхитились из темноты. - Да не боись! Суседи мы. Добрые суседи. А что в баню тебя зазвали, так потому, что в хоромы ваши нам хода нет. А весточку передать обязаны.
- Да уж, - Николеньку передернуло. – Там одна Марфа чего стоит… А что за весточка?
- Ищут тебя, молодец!
И почему-то в этот момент Николеньке стало жарко.
- Кто? – выдохнул он.
- Аль невдомек? Задурил бабе голову, затуманил сердце девичье, лишил сна и покоя – да в кусты? Есть тут такие, кто по тебе сохнут. Аж стыд всякий потеряли, до того увидеться хотят.
- Да, я такой, - самодовольно усмехнулся юноша, поднеся было руку к лицу, чтобы подкрутить усы, но запоздало сообразил, что пока не обзавелся этим украшением. И тут же посерьезнел: - А кто ищет? Точнее сказать нельзя? А то их много, девиц-то…
В ответ раздался смех, да такой, что у гусара пропала всякая охота шутить.
- Эту девицу, враз увидев, ни с какой иной спутать уже нельзя! – произнес невидимый собеседник. – Одна она, единственная! Ну, не припомнил?
- Припомнил бы, если бы имя услыхал, - сказал юноша. – Ну, или хоть одним глазком увидал.
- Увидишь! Беспременно увидишь, только пожелай!
Николенька улыбнулся. Как бы то ни было, это приключение хоть как-то помогало развеять скуку.
- И что, она здесь? – он оглядел темный предбанник, но ничего не рассмотрел, хотя глаза привыкли немного к темноте. Ну, две лавки, ну кадушки, ну ветошь какая-то в углу.
- У себя она, - ответила… {ветошь.} – Ждет-пождет дружка любезного. Пойдешь ли на свидание?
- Пойду, как не пойти, - Николенька украдкой ущипнул себя, но – да, голос доносился как раз из-под ветошки. – Кабы не стерегли меня и кабы коня хоть какого дали. Гусара – и оставить без лошади!
Ветошка захохотала, как живая, подпрыгивая на месте.
- Охо-хо-хо! И только-то? Ну, будет тебе конь! Заутра проси, чтоб баню истопили. Да скажи, что один будешь париться. Понял? А уж тут тебя конек ждать-то и будет. Понял ли?
Ветошка приподнялась. Из темноты на человека глянули два ярко-оранжевых глаза. Николенька вздрогнул от неожиданности, но не выскочил с воплем из баньки, а присел на корточки:
- Ты кто?
Теперь уже шарахнулся тот, кто прятался под ветошкой. Глаза испуганно мигнули:
- Че-чего?
- Кто такой, спрашиваю!
- Банники мы, - ветошка зашевелилась, стало заметно, что под нею сидит, закутавшись с головой и выставив только одну мордочку, маленькое существо. – А ты чего, не боишься меня… нас?
- Гусары, - гордо вскинул голову юноша, - никого не боятся!
Глава 14
ГЛАВА 14.
Шли долго. Устали. Сначала пробирались напрямик, по глубокому снегу – впереди шел один из холопов, прокладывая путь по целине, потом отважно, подобрав подол, шагала Софья, а замыкал второй парень, волоча санки с поклажей. Время от времени Федул и Фомка менялись местами, тогда у девушки было немного времени, чтобы перевести дух. Она очень устала и не просила повернуть назад лишь потому, что беглецы отошли слишком далеко, чтобы возвращаться.
К тому же пошел снег, засыпавший их следы. Сначала редкий, он постепенно усилился и повалил так густо, что в пяти шагах уже почти ничего нельзя было разглядеть. К тому же стало темнеть.
- Нет, барышня, чего хотите, делайте, а дальше там нам не пройти, - рассудил Федул. – Вишь, какая непогодь разыгралась! Вы вот чего, погодите пока здесь, а я схожу осмотрюсь. Да заодно и придумаю, где б заночевать!
Софья с облегчением опустилась на сваленные на санки узлы. Холопы собирали добро, сообразуясь со своими мыслями, и девушка понятия не имела, что там уложено. Кроме того, она слишком устала, чтобы думать, и мечтала лишь об одном – чтобы наконец-то сесть у огня, съесть чего-нибудь и просто уснуть.
Фомка со своей оглоблей топтался рядышком. Софья чувствовала на себе его взгляды. Она почти не успела узнать по именам никого из холопов тетеньки, и для нее этот высокий плечистый парень был чужаком.
- А правду бают, барышня Софья Валериановна, - вдруг промолвил он и густо покраснел, - что вы того… этого… ведьма?
- Правда, - повинилась она, опустив голову. – Только мне это совсем не нравится! Тетенька говорила, что у меня есть этот дар, но я… Я совсем не хочу им владеть! Я потому и убежала!
- Вы меня простите, коль чего не так молвлю, - Фомка все переминался с ноги на ногу, - но мамка моя так говорила: «От судьбы век беги – не убежишь!» А она умная была, мамка-то моя. Мне пятнадцатый год шел, когда меня от родителев забрали-то… Помощник отцу был надобен – меньшие-то братики еще беспартошные бегали, я один был у тятьки работник. Так мамка и сказала – мол, судьба…
- Да, но я не хочу такой судьбы! – воскликнула Софья. – Ты холоп, твоя доля иная.
- Оно верно, - Фомка полез чесать затылок под шапкой. – А токмо супротив судьбы и бога идтить… оно это… ну… не по совести это!
Девушка задумалась. Если прав неграмотный холоп, то ей надо смириться и стать ведьмой – дескать, судьба лучше знает и сие на роду написано. Но если нет, если ей этого не хочется, если ей страшно и противно? Так и смириться? И убить родную сестру ради того, чтобы стать ведьмой? Но ведь для того, чтобы чего-то достичь, надо чем-то пожертвовать!
«Я собой жертвую, Маша, - мысленно обратилась она к старшей сестре. – Своей судьбой, своим счастьем… своей жизнью… Я не могу жертвовать другими!»
Снег лепил так, словно намеревался за ночь засыпать лес до самых макушек елей. И Софья, и Фомка то и дело отряхивались сами и отряхивали санки, чтоб их не завалило целиком. В этой работе как-то отходили на второй план все тревоги и заботы.
За работой они не заметили возвращения Федула и немного испугались, когда облепленный снегом парень возник в двух шагах от них.
- Насилу сыскал вас, - запыхавшись, выдавил он. – Ничего не видать! Дороги замело! Не пройти нам, барышня…
Софья так и села:
- Что же делать?
- Не ведаю, - парень развел руками. – Как бы не пришлось тут заночевать…
И ведь пришлось.
Работали холопы споро – нарубили еловых лап, устроили лежанку. Запалили костерок, поровну разделили прихваченные сухари. Софья, проголодавшись, съела их, запивая кипятком, полученным из растопленного на огне снега. Этот скромный ужин – с дворовой кухни Федул припасы брать постеснялся – показался ей вкуснее и дороже любых пиров у тетеньки дома.
Устроились на лежанке трое вместе, укрывшись старой попоной. Парни – по бокам, чтоб девушке было теплее. Хотя еловые лапы кололи даже сквозь платок, а тепло было только бокам, но никак не спине, Софья скоро успокоилась.
- Только вы это, барышня, того, - помявшись, предложил Федул, - не особливо засыпайте! Не приведи Господь, замерзнем… Дед Мороз в такие ночи по лесам ходит, себе Снегурку ищет!
- Снегурку? – девушка впервые слышала об этом. – Как это?
- Ну, как же? Он же Мороз, ему мороженую подавай. Живая-то она теплая, дышит и все такое. Вот он и ищет такую девку аль бабу, что зимой в снегу заночевать решила. Обманет ее, окружит, застудит – девка и замерзает.
- Насмерть?
- Знамо, насмерть! Морозу живые-то без надобности! Снегурками после они и становятся. Как утопленницы – те мавками-водяницами у Водяного Деда живут, а которые зимой в снегу замерзли – Снегурочками.
- В старые-то времена, - подхватил Фомка с другой стороны, - как Морозу залютовать-завьюжить, так кидали жребий и девку одну в лес отводили, к ели или сосне высокой привязывали и Деду Морозу оставляли. Вот, мол, Дедушко, тебе Снегурочка.
Софью передернуло. Она как представила себе несчастную девушку, привязанную ночью к дереву, на потеху жестокому Деду Морозу – так весь сон как рукой сняло. Вот ведь судьба несчастная! Умереть, чтоб стать Снегуркой, одной из многих…
- Так что вы того, не спите, барышня, - ее слегка пихнули в бок. – Нам-то оно ничего. Ну, во сне замерзнем – так судьба. А вот вашей душеньке опосля этого покою не будет. Как зима – так вам Снегуркой по сугробам шастать, добрых людей морозить…
- Снегурки, - подхватил голос с другой стороны, - они память девичью немного сохраняют. Мне мамка сказывала – в селе Завидное девку вот так во времена ее бабки зимой Деду Морозу оставили. А у нее жених был. Так на жениха-то не посмотрели, в жертву ее принесли. Померла она. К концу зимы это дело было, и до весны слуха и духа ее не было. А весной – набор объявили. И барин того парня сдал в солдаты. Жениха Снегуркиного, стало-быть… Ну, угнали его в солдатчину на двадцать пять годов, а как зима новая пришла, так та девка Снегурочкой и воротилась. И зачала любезного своего разыскивать… А известное дело, каковы они, Снегурочки-то. Как до человека такая дотронется, тот в ледышку и обращается. Половину деревни так выморозила – дом стоит, а в дому сплошь мертвяки, что взрослые, что детвора. Ведьмака, слышь, звали, чтоб нечисть эту отыскал и упокоил. А не то бы все Завидное до весны не дотянуло. Больно она лютовала, Снегурочка эта, пока жениха искала.
- А он чего?
- А ничего. Сгинул в солдатах…
- А у вас, барышня, жених-то есть?
Софья задумалась. В свете того, что она только что услышала, эта мысль пришлась кстати. Вот только что сказать? Правду или…
- Есть, - сказала она. – К нему и идем. Любит он меня. Хотел из тетенькиного дома выкрасть, да помешали ему все эти ведьмы.
- Известное дело. Один в поле не воин! Супротив толпы разве что богатыри в сказках стояли. Да и у тех волшебные мечи были…
- А сказку про волшебный меч знаешь?
- Откуда? Я тебе что, бабка старая, чтоб сказки сказывать? Вы-то, барышня, знаете сказку про волшебный меч?
- А… зачем? – смутилась Софья, сквозь дремоту слушая беседу холопов.
- Ну, как зачем? Спать-то опасно. А вот чтоб до утра сказки сказывать – ночь-то и пройдет.
- Не знаю, - вздохнула девушка.
- Это жаль, - поелозил Федул и неожиданно приподнялся над нею на локте, сверху вниз заглядывая в лицо. – Я бы сейчас сказку бы послушал… Ну, тогда хоть про жениха скажите. Все время пройдет!
Софья задумалась. Как-то так получилось, что про того юношу она знала очень мало. И видались всего два раза – мимолетно в театре и суматошно на балу. Он уверял, что это любовь с первого взгляда. Ах, как хотелось в это верить! Тем более, что он такой красивый… И эти ямочки не щеках, когда улыбается… И эти русые волосы… И ведь это первый юноша, который обратил на нее внимание! Софью, Марию и других сестер родители не всегда вывозили на балы, девушки были практически лишены возможности знакомиться с молодыми людьми. А он был первым… Да, такого не забудешь!
- Николаем его зовут, - припомнила девушка. – Николай Иваницкий. Он гусар. Поручик. И такой красивый…А как умеет в любви объясняться! – то, что выпалил ей в лицо юноша на балу, уже забылось, но общее впечатление осталось. – Мы познакомились в театре. Я сидела в ложе. Ах, как это было чудесно!
Посещение театра – опять-таки, удовольствие, которое князь Каротич мог предложить только старшим дочерям! – в свое время и без того оставило неизгладимое впечатление. Огромное здание, впервые увиденное изнутри, огни, роскошные интерьеры, сравнимые в мечтах с императорскими дворцами, толпа знатных господ и дам, ложа, занавес, бравые гусары в партере, сам спектакль… Разохотившись, Софья начала вспоминать подробности – и во что она была одета, и кто сидел в ложах рядом, и как она заметила Николая, и что они успели или не успели друг другу сказать…
Она все говорила и говорила, перейдя на тихий шепот, пока сочный всхрап не заставил ее замолчать.
Оба холопа мирно дремали, убаюканные ее речами. Девушка не спала одна, лежа между ними и отдавшись воспоминаниям.
Костерок почти погас, лишь дотлевали головешки. Снегопад тоже утих, но похолодало так, что это ощущалось даже несмотря на два согревавших ее с боков тела. Девушка осталась наедине с зимним лесом…
И его обитателями.
Вернее, обитательницами.
Захотелось ущипнуть себя, когда увидела трех девушек, возникших на поляне. Бледные до синевы, с пустыми глазами и тоскливыми неулыбчивыми лицами, на которых, казалось, навеки застыл страх и отчаяние, в тонких рубашках, босые, с распущенными волосами, которые посеребрил иней, с инеем на ресницах и бровях, они стояли и смотрели на нее. Зависть, боль, страх и отчаяние мешались на их лицах, а в глазах была пустота. Жуткое сочетание. Софья машинально нашарила чью-то руку, сжала – лишь бы ощутить живое тепло.
«Снегурки!» - вспомнила она и похолодела.
Девушки смотрели на нее. Они не замечали мирно спящих парней, их внимание было поглощено только ею. И все три даже не дрогнули, как на поляне появился дед в белой, словно присыпанной снегом, шубе. Длинная борода, вся, казалось, из снега, ледяной посох в руках, холодные синие глаза… Костер встрепенулся последний раз и погас, но темнее не стало – мертвенный свет лился с неба, озаряя все бледным сиянием.
Опираясь на посох, Дед сделал шаг, всмотрелся в три лица.
- Эге, - прогудел его низкий голос, - а кто это тут у нас? Кого вы отыскали? Девица! Тепло ли тебе, милая?
Софья перестала дышать. Что сказать? И стоит ли что-нибудь говорить?
- Тепло ли тебе, красная? – продолжал Дед.
Девушка крепче стиснула руку одного из парней.
- Ух-ходи, - выдохнула она. – Оставь нас!
- Ишь, ты! Ершистая! – восхитился Дед. – Ты откуда такая взялась? – он наклонился, опираясь рукой в колено.
- Из дому. К жениху спешу. И он намного моложе и красивее тебя!
Дед медленно выпрямился, покачал головой. За его спиной Снегурки сбились в дрожащую кучку.
- Чудная ты, право слово! – вымолвил он. – На что тебе твой жених?
- По крайней мере, он – живой! – выпалила Софья. – И я живая! И жить хочу!
- Ишь, ты! Какова! А знаешь ли ты, что по моему лесу просто так ходить никому не дозволено, да еще по ночам?
- Знаю, - Софья села, не отпуская, впрочем, руки одного из парней. – Я всем пожертвовала ради того, чтобы идти этим путем! Имя свое, судьбу, богатство… силу…
- Силу, - повторил Дед. – Вон оно как… Да, чую в тебе силу немалую.
- Только мне не нужна эта сила! – горячо воскликнула Софья. – Я от нее убежала! Мне бы где-то спрятаться – у жениха или где еще…
- А чего тут долго гадать! Ступай ко мне! – он указал на трех Снегурок. – Будешь им подружкой. Станете вместе песни при луне петь, хороводы водить, меня, старого, забавлять. И никто тебя тут не достанет! Ни одна злая сила со мной не справится! Худа не сделаю, коли добровольно пойдешь. Этих вот ко мне силком отправили, в жертву принесли. А ты, ежели сама на то решишься… Ну?
Довериться Деду на миг показалось Софье лучшим выходом. В самом деле, разве ведьмы смогут сладить с тем, кто древнее и сильнее всех ведьм и колдунов, вместе взятых? Еще и человека-то на свете не было, а Дед Мороз уже посыпал инеем ветки, ковал льдом реки и остужал дыханием сердца зверей и птиц. Правда, и жениха своего она тогда не увидит, но что может сделать простой человек против ведьм? И так ли плохо все забыть и начать иную жизнь?
Но теплые пальцы, которые она продолжала сжимать в ладони, дали иной ответ.
- Не могу. Была бы одна, пошла бы. Но у меня есть братья… названные… они живые. Жить должны. Прости, но без них…
Софья осеклась, заметив, как странно шевельнулись длинные покрытые инеем усы Деда. Он улыбнулся?
- Горяча ты, девица, - промолвил тот. – Сильна. Не той силой, что горы ворочает, а что скалой под ветром стоит. Добро. Сумела ты против моей силы выстоять, помогу тебе.
Он качнул посохом, указывая направление. Софья посмотрела в ту сторону – и за деревьями неожиданно увидела что-то темное.
- Как рассветет, ступайте туда. Живите, хозяйничай, как можешь, - сказал Дед. – Одно обещай – чужих не привечай, не зови, не окликай. Окликнешь – беду накличешь. И тут я тебе не помощник!
Снегурки залепетали что-то дрожащими голосами, но Дед оборвал их. Взвыла метель, поднялась поземка – и все пропало. Остался лишь погасший и подернувшийся пеплом костерок и занесенные снегом саночки с добром. Софья зажмурила глаза, помотала головой, отгоняя наваждение.
Рядом заворочался Федул. Холоп приподнялся на локте:
- Ишь, ты! Ну и снега навалило! И костер погас… Не замерзли, барышня?
- Нет, - девушка села, - а разве уже утро?
- А то нет? Не глядите, что темно. Наш брат привычный – до свету вставать приучены.
Он растолкал Фомку, в четыре руки парни принялись хозяйничать. Софья им не особенно помогала – холопы на то и холопы, чтоб работу исполнять. Опять разожгли костер, опять растопили снег и нагрели его, опять размочили сухари.
- Ну, перекусили, да и в путь пора, - решил Федул, поднимаясь на ноги. – Твой черед дорогу разведывать, Фомка!
Софья огляделась. Она запомнила, в какую сторону Дед Мороз указывал посохом:
- Туда надо идти.
- Почто так?
- Ну… сон мне приснился, - смутилась девушка, не желая открывать тайну.
Покладистый Фомка пожал плечами, направился в сторону елей, и, едва отведя запорошенные снегом лапы в сторону, воскликнул:
- Вот тебе и раз! Изба!
Кинулись смотреть все втроем. Дом стоял на небольшом пригорке, укутанный снегом и обнесенный тыном. Добротная, хотя и скромная, избушка с хозяйственной клетью с одного бока и дровяным навесом с другого. Никакой тропинки к ней не вело.
- Чудное дело! Ай, да барышня у нас! – парни сгоряча потянулись было приобнять Софью, но вовремя опомнились и опустили руки. – Это как же вы углядели-то?
- Я сон видела, - ушла от ответа она. – Будто бы сам Дед Мороз нам эту избу указал.
- Ну, коли сам Мороз, то, - Федул задумался и махнул рукой. – Добро. Фомка, тащи санки.
Баньку Николеньке истопили по первому слову – чего не сделаешь, коли барич приказывает! – и юноша с трепетом вступил в душное тепло. Хотя и говорил, что гусары никого не боятся, однако, внутри что-то трепетало.
- Явился, не запылился! – банник, при свете сумерек похожий на крохотного старичка с длинной косматой бородой, сидел, завернувшись в рогожку за вениками. – Ступай туды!
- Куда? – не понял юноша.
- Куды-куды! В окошко сигай! Вот тетёха-непутёха непонятливая!
Маленькое окошко было уже отворено. Николенька просунул было в него руки и голову, застрял и – в этот миг его с такой силой хлестнули пониже спины, что он рыбкой вынырнул на снег, перекувырнулся два раза, шлепнулся в сугроб на склоне, а когда поднял голову, отплевываясь от попавшего в рот снега, над ним раздалось ржание.
Юноша вскинул голову и обомлел. Золотисто-рыжий конь перебирал ногами, пуская пар из ноздрей. Статей он был таких, что не только гусару – самому наследнику престола цесаревичу Андрею не стыдно было на нем сидеть. Ни седла, ни уздечки у него не было, но когда гусар поднялся и протянул руку, чудо-жеребец сам подошел и ткнулся носом в ладонь.
- Вот тебе конек! – ухнуло из бани. – Скачи! Твой путь далек. А как назад воротишься – тем же путем иди.
Забрав в горсть длинную шелковистую гриву, Николенька одним прыжком очутился на спине жеребца. Стиснул коленями конские бока, успел еще порадоваться – вот, мол, каков я наездник, и без седла смог! – как вдруг конь прянул с места, да так быстро, что юноша от неожиданности заорал во все горло. Одним прыжком жеребец спрыгнул на лед прудика, промчался по нему, козлом запрыгнул на другой бережок и поскакал-понесся к встававшему впереди лесу. Только мелькнули мимо кусты орешника да бузины – и вот он уже в чаще.
Сам не зная, куда мчится, Николенька решил довериться жеребцу и думал только о том, как бы не свалиться с его спины, когда тот неожиданно взмывал над поваленными деревьями, оврагами или замерзшими речками. Только мелькали мимо кусты и деревья.
Влетели в чащу, такую густую, что даже его чудо-жеребец вынужден был сбавить бешеный скок. Он перешел на рысь, потом на шаг, а потом и вовсе встал, взрыв копытами снег. Николенька спрыгнул с его спины. Ноги слегка дрожали – все время приходилось напрягать колени, стискивая тугие конские бока.
- Где это я?
- Здесь.
Юноша обернулся. Обхватив руками ствол дерева, стояла девка. Было в ней что-то знакомое, и в то же время он мог поклясться, что видит ее в первый раз.
- Ты кто?
- Я.
- Знаю, что ты. А как звать тебя?
- Дубрава.
- Чудное имя.
- Каково отец назвал, таково и зовусь. А тебя как величать?
- Николаем Иваницким. Я жду кое-кого, Дубрава, так ты не…
- Меня, - она выпрямилась. – Не узнаешь?
- Первый раз вижу! Хотя, постой…
Лицо девки ему кого-то напоминало. Скулы, глаза… Но лишь когда та склонила голову набок и непослушная бурая прядь упала на лоб, вспомнил:
- Ты… Лешакова дочка?
- Она самая!
- С ума сойти! Тебя не узнать.
Девка впрямь переменилась так, что пока не увидишь – не поверишь. Наготу ее прикрывала старая рубашка, выкрашенная зеленым травяным соком, поверх нее – что-то вроде кожуха, только плетеного из лыка, словно лапти. Лапотки были и на ногах, а прежде растрепанные волосы убраны, хоть и неряшливо, в косу. Но главное – она держалась, как обычная деревенская девчонка, а не как немая дикарка, никогда в жизни не видевшая живого человека.
- Кому надо – тот узнает. Мамка сказывала, из-за тебя все. Ты – первый человек, который меня увидел. Из-за тебя я стала… такой.
Она улыбнулась и протянула руку. И Николенька, поколебавшись, принял ее лапку.
- Не боишься меня? – спросила она.
- Я никого не боюсь!
Мария недолго горевала о сестре. Софья сделала свой выбор – значит, так тому и быть. Кроме того, двум ведьмам здесь было не место, а она очень хотела быть ведьмой.
Дворня восприняла смену хозяйки на удивление спокойно. Тех, кто пытался спорить или задавать неудобные вопросы, Мария быстро сослала на конюшню – выпороть хорошенько. Остальным просто пригрозила – мол, будете спрашивать, куда дела сестрицу, так отправлю вас всех туда, где она сейчас находится, чтоб раз и навсегда отучились лезть не в свои дела. Куда больше ее заботила пропажа двух холопов, Федула и Фомки. Не то, чтобы это были самые лучшие парни, но Мария уже настолько решила считать богатства тетеньки своими, что чувствовала, будто ее обворовали.
Конечно, могли возникнуть вопросы с наследством – если княгиня Лавровская уже составила завещание в пользу Софьи – но что-то подсказывало девушке, что Серафима Евстафьевна, которой были подвластны колдовские силы, не стала бы связываться с человеческими законами. И, скорее всего, если вопросы возникнут, то со стороны других ее «сестер», ведьм.
Так и случилось.
Первого февраля, на сороковой день после смерти княгини Лавровской, метель разыгралась такая, что в каминах и печах поминутно гасли огни, задуваемые его порывами. Мигали и трепетали даже поставленные на окошко свечи. Было прохладно, и Мария сидела перед камином, закутавшись в теплый салоп. Сенная девушка лежала на полу, обняв ее ноги и согревая своим телом. Огонь поминутно угасал, но разгорался снова.
- Я-а-а, - послышался голос.
- Ой! – девка вздрогнула. – Барыня…
Мария обернулась. В углу маячила тень.
- М-ма-и-а, - сказала тень.
- Пошла вон, - приказала девушка холопке. – Дверь прикрой. Никого не впускай!
И, отпихнув ее ногой, встала навстречу призраку княжича Лавровского.
Он приходил почти каждый день, и девушка привыкла к нему. Ей даже доставляло удовольствие знать, что у нее есть такой странный знакомый. И было так интересно пугать им дворню!
- Аа-а-м е-е-е иш-ш-и-и, - старательно выговорил призрак.
Он указывал на камин, от которого Мария отвернулась на минутку – ровно на ту минутку, которая была нужна незваной гостье для того, чтобы вывалиться из каминной трубы, загасив собой пламя. Остались гореть лишь две свечи, при свете которых девушка узнала сестру Меланию.
- Ну, сестрица, гостей-то принимаешь? К празднествам готовишься ли? – весело воскликнула ведьма, вываливаясь из камина и принимаясь отряхиваться. – Или сидишь, спустя рукава и думаешь, что за тебя все тут устроится?
- Это мое дело, - ответила Мария.
- Ох, - ведьма всплеснула руками. – Ты? Живая по сию пору?
- Как видишь, - девушка уперла кулаки в бока. – И помирать, в отличие от своей тетки, не собираюсь!
- Эвон заговорила как, - тоже подбоченилась ведьма. – Не больно ли много смелости взяла?
- Сколько есть – все мое, чужого не занимать стать!
- И за словом в карман не лезешь…
- Этого добра у меня на всю губернию хватит и еще останется! Говори, за чем пожаловала?
- Это ты говори, что тут делаешь! – наступала ведьма.
- Живу. Я в своем дому. Право имею! И в моей власти тебя отсюда за порог вышвырнуть!
Призрак придвинулся ближе. Его всего трясло так, что будь он живым человеком, можно было подумать, будто у княжича случился припадок падучей болезни.
- Оо-о-оай ее э!
- Пошел вон, - коротко бросила ему Мария. – Сами разберемся!
Призрак отступил.
- Мать моя лягуха, - всплеснула руками сестра Мелания, мигом сменив гнев на милость. – Вот это да! Кто б сказал – ни в жисть не поверила бы! Эва, какого защитника ты себе заимела, голубушка!
- А тебе завидно? Этого добра по всем кладбищам – только собирай, как грибы после дождя!
- Что верно, то верно, найти нетрудно, да вот такого не вдруг сыщешь. Не ведаешь ли, кто перед тобой?
- Призрак княжича Викентия Лавровского, - пожала плечами Мария, успевшая изучить историю рода.
- А княжич-то кем при жизни был? Нешто тетка тебе не рассказывала?
- Она рассказывала, что уморила его, чтобы прибрать к рукам богатства его отца, - припомнила девушка слова умиравшей княгини.
- Соврала она тебе, девка, - захихикала ведьма, без спросу расположившись в кресле и болтая ногами. – Она его потому уморила, что княжич при жизни в ней ведьму с первого взгляда распознал. Глаз у него был особенный. Не часто такие люди родятся – не колдуны и не ведуны. Ведьмаками их зовут. Слыхала, может?
Мария пожала плечами
- Наше с тобой счастье, что их родится мало – на пяток колдунов да на десять ведьм всего один ведьмак. Бывают среди них сильные, бывают слабые. Этот вон, - сестра Мелания кивнула на призрак княжича, - слабым был. Иначе ни в жизнь тетке твоей с ним не совладать. Он потому из могилы и восстал, что не простым человеком был. Ведьмака насовсем успокоить трудно… Однако, не для того я прилетела. Наследница-то где?
- Здесь. Я – наследница. Софья была да вся вышла.
- Ну и ну! – сестра Мелания вскочила. – Неужто уморила сестрицу родную?
- А коли и так, что с того? Я – ведьма. Что хочу, то и делаю!
- Ведьма, говоришь?
Мария не успела и глазом моргнуть, как сестра Мелания кинулась к ней. Призрак попытался было заступить дорогу, но сквозь него пролетели, как сквозь дым. Девушка почувствовала, как ее запястье словно сдавило железными клещами, и сестра Мелания поволокла ее прямо к камину. Один взмах руки – и почти угасшее пламя взметнулось горячей стеной. Не выпуская руки девушки, ведьма бесстрашно сунулась прямо в огонь.
Мария приготовилась терпеть боль. Она уже стиснула зубы, представляя, как пламя опаляет ее кожу, как она лопается, как шипит и сворачивается кровь, как жарится мясо и обугливаются кости, как противный запах паленого дурманит разум, как…
- Что ж ты врешь-то мне, глуздодериха! – завопила ведьма, отталкивая девушку так, что та не удержалась на ногах и упала на пол, едва не ударившись головой о кресло. - Ведьма она! Сестру уморила! Небось, скажешь, что и силу ее себе забрала?
- И силу… тоже, - Мария с трудом поднялась на ноги. – А что?
- А то, что нет в тебе никакой силы! – зло оскалилась сестра Мелания.
- Как это – нет? – оторопела девушка. – А как же…
Она махнула рукой на призрака, который реял в сторонке.
- Княжич-то Викентий? Да ты видишь его потому лишь, что он сам того желает! Уши-то у тебя где? Разум-то куда девала? Ведьмаком он мог бы стать, коль жив остался! А ведьмаки с ведьмами в дружбе не живут! Испокон веков так водится! Стал бы он рядом с тобой отираться, коль ведьму в тебе чуял бы? Да никогда! Нет, голубушка, простых людей обманешь, а нашу сестру – никогда! Не бывать тебе ведьмой!
- Но я хочу ею стать! – воскликнула Мария. – Я чувствую… Я могу…
- Не можешь, - чуть не завизжала ее гостья. – Не можешь, пока жива твоя сестра! Умори ее, убей, со свету сживи, да силу ее получи – тогда и зовись ведьмой!
- И я это сделаю, - притопнула ногой девушка. – Душой своей клянусь!
В порыве чувства она сорвала с себя нательный крестик и бросила на пол.
Призрак взвыл. Сестра Мелания качнулась, словно ее ударили в грудь.
- Ну, коли так… Стало быть, есть в тебе силы стать нашей сестрой, - произнесла она. – Но сроку тебе ровно сорок дней. Не отыщешь сестры и не уморишь ее к тому времени – сама на тот свет отправишься! А до тех пор…
Она протянула руку, и крестик сам взвился в воздух, ложась в ее ладонь.
- До тех пор – держись! И помни – через сорок дней либо ты станешь одной из нас, либо сто раз пожалеешь, что явилась сюда незвана-непрошена! Сто раз смерть к себе звать будешь, а умереть не сумеешь! – пригрозила ведьма и нырнула в камин. Огонь опал, клубами повалил густой угарный дым, такой, что Мария раскашлялась и отшатнулась. Когда же он рассеялся, сестры Мелании не было и в помине. Как и крестика.
Девушка потрогала то место под ключицами, где он всегда висел. Оглянулась на призрак. Тот реял в дальнем углу, явно не решаясь приблизиться.
- Я все равно это сделаю, - прошептала она. – Софье не жить!
Призрак уронил лицо в ладони и глухо застонал.
Софья, поднатужившись, с усилием втащила полное ведро в комнату, и почти сразу ее перехватила мужская рука:
- Да не стоит вам утруждаться, Софья Владимировна!
- Спасибо, Федул, - улыбнулась девушка. – Но мне не трудно, правда-правда! Я и так большую часть дня сижу, сложа руки, а вы трудитесь!
- То наше дело, холопье, а вы – барышня...
- Я - ваша названная сестра, забыли разве, братики? – возразила она.
Парень покраснел, отводя глаза, проворчал что-то себе под нос, но ведро до печи дотащил, поставил рядом на лавку.
У печи хлопотали в четыре руки. Тут уж всем было ясно – хлеб, щи да каша мужских рук не любят. Хоть ты как поверни дело, а еду готовить – женские руки нужны. Правда, из этих рук поначалу все валилось, щи получались пересоленные, каша то сырая, то подгорелая, а хлебы больше походили на угольки. Но парни терпели, морщились, давились, но жевали. И с каждым разом у Софьи получалось готовить все лучше и лучше.
Благо, было из чего. Дом оказался, хоть и невелик – сени, большая комната с печью, да две боковушки – но кладовая и погреб ломились от припасов. Тут была мука пшеничная и гречневая, ржаная и ячневая, крупы полбяная, овсяная и пшено, репа и капуста, грибы сушеные и соленые, яблоки и ягоды моченые, всякая трава – хоть в чай, хоть в щи для вкуса, чеснок и лук в косах. Фомка же оказался ловким парнем - редкий день в его самодельные силки не попадало зайца или тетерева, а если они и пустовали, то недалеко отыскалась речка, где из проруби можно было наудить окуньков да плотвичек на уху.
Скучать Софье было некогда. Надо было осваивать мудреную науку ведения домашнего хозяйства. Дома маменьке было хорошо – у нее были и горничные, и сенные девушки, и кухарка, и экономка, которым можно отдавать приказы. Правда, княгиня Каротич сама до всего доходила, предоставляя мужу разве что получать доходы с поместья, и понемногу приучала к этому дочерей. Но чаще всего обращала внимание на старших, оставляя меньших княжон на попечение няньки и гувернантки – одной на всех, учившей девушек и грамоте, и этикету, и музицированию. Тетенька, готовя Софью в наследницы, немного восполнила этот пробел, но все равно в первые дни девушка не присела и на минутку, порой под вечер уставая так, что хотелось плакать.
Но время, как известно, лечит. Миновало каких-то две недели, и Софья вздохнула свободнее.
Ее все радовало – и проглянувшее солнышко, и первая весенняя капель, и звонкий голос синицы, раздавшийся рано поутру у самого крыльца. На сороковой день по смерти тетеньки с души словно ушла какая-то тяжесть. По всем приметам весна ожидалась ранняя и дружная, и девушка ожидала ее с особенным чувством. Это была весна ее новой жизни.
Несколько по-иному смотрели на мир ее «братики». Федул и Фомка долго помалкивали, а если и говорили, то лишь по делу. Но как-то раз, когда Софья сидела к своей боковушке и рассматривала найденное в одном из сундуков полотно, прикидывая, можно ли сшить из него что-нибудь, стукнула дверь, и оба парня переступили порог.
Девушка с удивлением подняла на них глаза. Помявшись, они переглянулись и сняли шапки. Потом молчаливый Фомка толкнул локтем более разговорчивого Федула – мол, начинай!
- Вы это, вот чего, барышня Софья Владимировна, - промолвил тот, - коли что не так… ну, чего делать-то надумали?
Софья посмотрела на разложенное на коленях полотно и поняла, что холоп спрашивает совсем не про это.
- А что надо делать? – спросила она.
- Ну, - парни опять переглянулись, - время-то идет. Ну, день, ну два еще, ну неделю мы так проживем, а дальше-то чего? Изба добротная, припасов вдоволь. Коли хозяева воротятся, а мы тут незваны-непрошены расположились? Не пора ли, того, честь знать?
Девушка отвернулась на маленькое окошечко. Ей опять стало страшно. Она уже привыкла к этому месту и начала немного полагать, что тут будет в безопасности. Тут тихо, спокойно… вечерами иногда бывает скучно, не с кем словом перемолвиться. Братики разве что ее названные, да какие из холопов собеседники? Правда, взгляды, которые порой бросал на нее Федул, становились все пристальнее и горячее.
- Честь знать, - повторила она. – Пора бы, да куда идти? Тут тихо, а в миру… страшно.
Там оставались ведьмы, которые ищут ее. Ведь Сретенье, когда их новая сестра должна была принести жертву и войти в семью, уже миновало.
- Так чего прикажете? – не отставал Федул. – Тут останемся или пойдем далее счастья пытать?
- И вы пойдете? – оглянулась она.
- За вами-то – хоть на край света! – выпалил тот. – Хоть в могилу, хоть куда. Я же… вы… Люба ты мне, Софья Владимировна, - вдруг рявкнул он, бросая шапку на пол. – Аль не видишь?
И, не дожидаясь ее слов, выскочил за дверь. Только и было слышно, как в сенях бухнула дверь.
- Ой! – вскочившая было с места, Софья опять опустилась на лавку. Упавшая с колен ткань так и осталась лежать на полу. – Да что же это! Фомка, беги за ним, скажи… Ой, нет, не говори! Просто найди и приведи… И шапку отдай! – взметнулась вслед, когда холоп уже шагнул вслед за товарищем.
Федул воротился часа через три, когда Софья уже себе места не находила. Из окошка увидев возвращающегося холопа, она кинулась ему навстречу, забыв накинуть шубу.
- Ты… где ты был?
- Силки ходил проверять, заяц вот, - поднял за уши тушку. – Что ж вы без шубы-то? Простудитесь, Софья Владимировна! Идите в дом.
- Сейчас, - она остановилась. Встал и Федул.
- Я, - начала Софья и осеклась. А чего тут надо говорить?
- Чего делать-то будем? – девушка стояла, опустив голову, и чувствовала взгляд парня на своей макушке.
- Не знаю я… Ты хороший, добрый, но… у меня жених есть!
- Жених! – усмехнулся Федул. – Не видно что-то, чтобы вы к нему спешили!
- Он далеко. И… не знает ничего. А идти боюсь. Страшно мне! – она вздрогнула, зябко обхватила себя руками за плечи.
Федул уронил зайца на снег, высвобождая руки. Осторожно распахнул полушубок, еще осторожнее, как стеклянную, потянул Софью на себя, укрывая на груди.
- А ты не бойся, Софья Владимировна, - обжег макушку шепот. – Ни словом, ни делом не обижу… и никому обидеть не дам. Хошь из могилы, а, кажись, встал бы на твою защиту. Без тебя нет мне жизни!
От него пахло лесом, потом, дымом и еще чем-то тяжелым, мужским. Так иногда пахло от отца, когда князь Каротич вздумывал ласкать дочерей.
- Я знаю, - ответила Софья, - но…
Руки на ее плечах окаменели. В широкой груди замерло сердце.
- Ведаю. Как весна встанет, дадим весточку…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге