Грядёт гроза

Глава 1

Мне всегда нравилось ездить по ночному городу. Есть нечто гипнотическое в плывущих вокруг огнях, отражённых в стёклах автомобиля. Как во сне, простом здоровом сне без сюжета, где красочные образы просто вспыхивают в темноте и проносятся мимо, слабо очерченные светом дремлющего сознания.

Я стряхнул дрёму. Нельзя было спать.

Указав таксисту, где остановиться, я рассчитался и вышел в ночную прохладу. Проводил жёлтого жука взглядом, повернулся и устремился в темноту.

Где-то впереди скрывался клад. Мне предстояло его найти.

Как конкистадор, ведомый по затхлым руинам древней индейской легендой, я шагал по детской площадке, натыкаясь на турники и лавочки. Света из окон соседней многоэтажки не хватало, пришлось озарять путь телефоном.

Нелепая прошивка смартфона отказывалась использовать фонарик напрямую, но почему-то не возражала против включения постоянной подсветки в режиме видеозаписи. Иногда техника своими капризами ставила меня в тупик.

Наконец, я нашёл.

Забравшись по лесенке на детскую горку, я обнаружил на вершине сокровище: полиэтиленовый свёрток с клочком бумаги внутри. Развернул находку и пересчитал драгоценные квадраты, на которые была поделена бумага. Каждый из них мог отправить меня созерцать иные миры. Для моего эксперимента хватило бы и одного, но когда я связывался с торговцами в интернете, то осознал, что не рискну делать это слишком часто, поэтому решил заказать сразу много.

Теперь на моей ладонь лежало нечто ценой в пятнадцать лет человеческой жизни. Закон, который регулировал тяжесть наказания, не видел особой разницы между массой активного вещества и массой субстрата, содержавшего это вещество, поэтому невесомый клочок бумаги считался «особо крупным размером».

Я снял крышку со смартфона, запихнул марки под неё. И, наверное, тем оправдал страхи луддитов начала столетия, веривших, что мобильные телефоны могут сводить с ума.

Теперь мне предстояло вернуться домой и заняться практической алхимией. Все теоретические расчёты я завершил ещё неделю назад, сопоставляя редкие научные статьи, содержавшие хоть что-то ценное по теме, с домыслами разнообразных психопатов в мировой паутине. Было в этом нечто запредельно волшебное: чтобы наделить свой разум стойкостью, я сплёл гипотезу из бесстрастных научных данных и сказок безликого хора душ, населявших интернет. Наверное, Франкенштейн, будь он реальным героем, ощущал бы себя так же, когда собирал своего монстра, опираясь равно на разум и наитие.

Не меньше меня забавляла мысль, что я совершил особо тяжкое преступление, купив цветной кусок картона.

Всё же цивилизация наша ещё слишком юна и не избавилась от множества табу.

Нет, без сомнения, экспериментировать с собственным мозгом – удел дураков. Если бы кто-то предложил иной способ исследовать моё безумие – без потребления веществ с непредсказуемыми эффектами, я с радостью бы согласился.

Нет ничего ценнее ясности мышления. Нет ничего великого в наркотических откровениях. Нет истинной радости в химическом экстазе, ослабляющем волю и лишающем самоконтроля. Презрение во мне вызывали люди, готовые пожертвовать рассудком ради удовольствия. И мною двигало вовсе не желание к ним примкнуть. Нет, лишь обстоятельства вынуждали буквально рисковать головой. Разум, как хотелось мне верить, есть безусловное благо; а значит всё, что ему мешает, есть зло.

К сожалению, миры, в которых мне довелось родиться, часто ставили выбор из одних лишь зол. И нынче ночью я собирался снова искать меньшее из них.

Но едва повернул к выходу с площадки, как судьба дала понять, что у неё на мой счёт иные планы.

Женский, нет, девичий крик донёсся из темноты.

– Нет! Пусти! Не надо!

Четыре из пяти частей моего «я» проголосовали за то, чтобы убираться прочь.

Конкистадор велел им заткнуться и, выхватив саблю, помчался на помощь даме.

Ну, если бы у меня была сабля. На деле я просто размахивал телефоном и шёл вперёд, пытаясь разглядеть хоть что-то в слепящей мешанине полумрака и падающего из окон света.

Идти пришлось недалеко. Буквально через пятнадцать шагов из тьмы вынырнули барахтающиеся тела. Луч смартфона высветил, как лысеющий толстый мужик, голый до пояса, прижал к земле растрёпанную девчонку лет пятнадцати на вид. Волосы её разметались по земле, собирая пыль, на белой блузке виднелась кровь.

Мой свет заставил их обоих замереть и посмотреть на меня. Не особенно задумываясь над своими действиями, я нажал кнопку записи на экране и громко сказал:

– Ну чего ты остановился? Продолжай. Станешь звездой порнхаба.

Секундой позже до насильника дошло. Прорычав что-то неразборчивое, но очень злобное, он вскинул руки, чтобы прикрыть лицо.

Девчонка – надо отдать ей должное – немедленно воспользовалась этим и попыталась уползти прочь.

– Стой, с-сука! – прошипел мужик и схватил её за ногу, снова открыв физиономию.

Он занёс свободный кулак, собираясь ударить жертву. Но я не позволил: шагнув вперёд, просто пнул подонка ногой в бок. Удар получился посредственным, хотя мужик всё равно охнул и опять выпустил девчушку.

На этот раз ей удалось вырваться. Перевернувшись, она удивительно быстро засеменила на четвереньках, сверкая нижним бельём из-под короткой клетчатой юбки, затем рывком вскочила и бросилась прочь, в темноту.

– Да не за что! – крикнул я вслед. – Обращайся!

Тем временем мужик тоже поднялся на ноги и повернулся ко мне. Лица он больше не прятал. Рассмотрев его как следует, я засмеялся:

– Ты вообще осознаёшь, насколько ты карикатурный персонаж? Господи боже, сбрей усы.

Вместо ответа он бросился вперёд и попытался выхватить телефон из моих рук. Несмотря на свисающие складки жира на боках, двигался насильник на удивление резво и тем почти застал меня врасплох. Схватить смартфон ему не удалось, но я не успел убрать руку достаточно быстро, и вышло так, будто противник ударил по аппарату. Мобильник вылетел из моей ладони и с печальным стуком приземлился где-то на асфальтной дорожке, тут же погаснув.

Глаза, привыкшие к свету, едва уловили блеск металла – что чуть не стоило мне жизни. Но я услышал щелчок – и это меня спасло.

В последний миг мне удалось уклониться, подставив под удар левое предплечье. Резкая боль сдула всю мою насмешливость, и я ударил в ответ.

Толстяка повело в сторону. Потеряв равновесие, он упал на одно колено. Пользуясь заминкой, я осмотрел руку. Кровь текла ручьём, но пальцы повиновались, да и в целом конечность двигалась свободно. Я решил, что мышцы почти не задеты, лишь кожа рассечена порезом длиной в палец.

В висках стучало от боли, гнева и злобного предвкушения. Запах крови приятно щекотал ноздри.

– Порежу, тварь, – прорычал толстяк, тряхнул головой и снова встал.

Я обмакнул три пальца в собственную кровь и провёл ими по лицу наискось от левого виска к правой щеке. Затем попробовал солёную жидкость на вкус и широко улыбнулся.

Похоже, рассеянные лучи из окон освещали меня достаточно хорошо, чтобы жирдяй разумно оценил ситуацию и застыл на месте.

Я решил развить успех:

– Отрежь себе пару пальцев, и я отпущу тебя живым.

В ответ противник вслух усомнился в моём психическом здоровье, использовав ряд стилистически сомнительных терминов.

Я засмеялся.

– Где-то здесь лежит мой телефон с записью твоей рожи. Чтобы найти его, тебе надо убить меня. Давай, выродок.

Я провоцировал его намеренно. Кровь не собиралась останавливаться, и с каждой каплей таяли силы. Насколько бы мне хватило выносливости: на две, на три минуты? Ответа я не знал, и в темноте не мог оценить, как быстро жизнь покидала меня.

Второй рывок врага уже не стал неожиданным. Дурак совершенно не умел пользоваться ножом, лишь бестолково размахивал им, будто мухобойкой. Я метнулся в сторону и с разворота пнул противника по коленному суставу.

Зарвавшийся недоумок снова припал на колено. Не давая ему опомниться, я со всей силы врезал ему по затылку. Враг растянулся плашмя на асфальте.

Для порядка ещё раз пнув стонущую тушу – на этот раз по почкам, я наклонился и забрал оружие, выпавшее из его пальцев. То был перочинный нож с пружиной: короткий и в целом дрянной, но очень хорошо заточенный. Усевшись верхом на поверженного врага, я принялся резать штанину его растянутого трико. Нокаутированная туша пыталась немного ворочаться, но особо не сопротивлялась.

Отрезав достаточно большой кусок, я кое-как перетянул рану на руке. К этому моменту я уже начал ощущать лёгкий шум в голове и холодок на губах – неприятные симптомы кровопотери.

Поколебавшись, я решил всё же не добивать врага. Вместо этого я повернул его голову набок и прислонил лезвие к пухлой щеке.

– Чтобы ты запомнил меня.

Брызнула кровь, и толстяк почти пришёл в себя. Он закричал и попытался вырваться, но я отбросил нож, схватил его голову обеими руками и несколько раз приложил об асфальт. Гнев взял своё, сдерживаться уже не хотелось.

Наконец, силы оставили меня. Тяжело выдохнув, я сполз с туши и сел на землю рядом. Стоило поискать нож, но беглый осмотр не помог даже определиться с направлением, в котором улетело оружие. Плюнув, я потащился к тому месту, куда вроде как должен был упасть мой смартфон.

Естественно, его там не было; но, к счастью, чуть поодаль я заметил желтоватый отблеск – отражённый тёмным стеклом свет многоэтажки. Увы, блестящий экран не пережил столкновения с реалиями жизни в стране и разбился на множество осколков. На мои прикосновения он не реагировал.

Открытие оказалось неприятным, ведь мои ноги уже немного дрожали – очень кстати было бы вызвать себе скорую. Повязка пропиталась кровью, попытки как-то затянуть её потуже ни к какому толковому результату не привели.

Я не знал, сколько крови потерял, но на всякий случай решил начать паниковать.

Сунув труп смартфона в карман, я пустился рысцой по тёмному двору к ближайшему дому. Обнаружив домофон у входа в подъезд, вспорхнул на крыльцо и стал беспорядочно звонить в разные квартиры.

Спустя пять минут я понял одну важную вещь: всю жизнь мне стоило как-то развивать умение звать на помощь. Мой хрипловатый голос совершенно не внушал доверия жильцам, поэтому из двух десятков квартир, в которых кто-то отозвался, в половине случаев меня послали к чёрту, а в остальных – просто отключились.

Наконец, отозвалась какая-то старушка, которая сразу пригрозила вызвать милицию. Я уцепился за это и очень настойчиво попросил исполнить угрозу.

– Скажите им, что тут человека убили! – рявкнул я, возможно, слишком резко.

Старушка охнула и повесила трубку.

– Бардак, – пробурчал я, усаживаясь на ступеньки крыльца. – У них во дворе насилуют и убивают, а им лень даже ментам позвонить.

Чувство бессилия и отчуждённости неимоверно угнетало. Стена надо мной сверкала, усыпанная огнями неспящих жильцов, но никто не отозвался на мой зов. Где-то надо мной из открытого окна звучали отголоски телевизионных программ, но слов было не разобрать.

Ночной город дышал летней духотой, но я начал мёрзнуть.

Потосковав так минут десять, я уже собирался двигаться к следующему подъезду, но тут заметил свет въезжающей во двор машины – и проблесковые маячки на ней.

С полицейскими легко удалось найти общий язык. Два молодых парня, явно недавно на службе, выглядели измотанными и сонными. Поначалу. Но услышав, что их собеседник, скорее всего, изувечил человека и помешал изнасилованию с убийством, они приободрились. Осветив меня фонариком, патрульные вслух ужаснулись. Один помог мне сменить повязку на руке – пригодилась автомобильная аптечка. Другой вызвал скорую. Пока ждали её, я успел рассказать всю историю и показать место драки.

Толстяка там уже не было. Но кровавый след в свете фонариков блестел так сочно, что не стоило сомневаться в скорой поимке неудачливого насильника. Ещё я сказал, что у меня на телефоне есть запись с лицом преступника, но добавил, что отдам её только следователю.

Полицейские записали имя и мой адрес, а затем посадили в наконец-то прибывшую машину скорой помощи. Я вслух усомнился, что можно вот так запросто отпускать ключевого свидетеля, однако парни уверили меня, что всё в порядке.

– С тобой, – мы как-то очень легко перешли на «ты», – свяжутся.

И с этим напутствием я поехал в больницу. По пути выяснилось, что моя рана вовсе не такая страшная, а трясло меня больше от адреналина, чем от кровопотери. Мне помогли утереть кровь, в том числе и с лица, затем бегло осмотрели.

– Никаких симптомов анемии, – заверил меня врач в машине, огромный бородатый дядька с медвежьими лапищами. – Всё с тобой будет в порядке.

Поликлиника встретила меня мерцанием люминесцентных ламп и запахом хлорки. Я с детства терпеть не мог лечебные заведения и их вечную атмосферу напряжённого ожидания, но сегодня со мной обращались как с дорогим гостем. Похоже, ночь выдалась весёлой лишь у меня, так что прохладные коридоры пустовали, и дежурный врач не знал, чем себя занять. То была пожилая женщина в бледно-голубой маске, и я никак не мог понять: то ли из-за ярких ламп у меня в глазах плавают цветные круги, то ли волосы почтенной дамы окрашены в фиолетовый цвет.

Руку она мне зашивала долго и мучительно. Промыв рану чем-то, что очень сильно воняло спиртом, но, судя по цвету, им не являлось, она взялась за иголку и предупредила, что может быть немного больно.

Кажется, она ожидала от меня большего страха.

Не увидев реакции, добрый доктор принялась экспериментировать. Сделав стежок, она поднимала свои чудесные голубые глаза, упрятанные за толстыми линзами очков, и искала признаки боли на моём лице. Не найдя, следующий стежок она делала небрежнее. А за ним ещё один и ещё – каждый всё глубже и безобразнее предыдущего.

Наконец, я сдался и, болезненно морщась, попросил шить аккуратнее.

– Конечно, – с удовлетворённой улыбкой кивнула она и быстро закончила уже без выходок.

Когда она уже обрезала нить, в дверь кабинета постучали. Следом, не дожидаясь приглашения, в помещение вошёл мужчина в форме с гербом следственного комитета. На плечах его посверкивали капитанские звёздочки.

Сняв фуражку, он представился и показал удостоверение. Затем уточнил, являюсь ли я мной.

– Вы Максим Неизвестный?

Я совершил преступление против Гегеля и подтвердил тождество меня самому себя.

Капитан, хмурый мужик лет тридцати, без особого интереса осведомился о моём самочувствии. Получив оптимистичный ответ, следователь позвал меня в путь:

– Проедем со мной в отделение для дачи показаний.

Очень сложно отказать вооружённому человеку, действующему в соответствии с буквой закона, так что я согласился.

Машина следователя оказалась достаточно скромной: обычный отечественный седан. Усевшись впереди на пассажирское сидение, я пристегнулся и всю дорогу молчал, с удовольствием разглядывая ползущие мимо дорожные фонари. Мерцание убаюкивало меня, и я впервые за свою жизнь ощутил уют в машине, везущей меня в отделение полиции.

«В целом день прошёл неплохо», – вертелась в голове умиротворяющая мысль.

От следователя ощутимо разило кофе и сигаретами, он казался злым и сосредоточенным. Я почти не сомневался, что его разбудили среди ночи. За всю поездку он сказал лишь одно слово: «Приехали», – когда машина уже оказалась на парковке.

Отделение выглядело скучным. Какой-то бомж без штанов спал в обезьяннике, пара сонных сотрудников в дежурной части, множество людей нестандартных национальностей в ориентировках на стенах. Ничего такого, за что цеплялся бы взгляд.

Следователь с кем-то коротко поздоровался, а затем повёл меня по тёмному коридору. Возникло подозрение, что строитель этого здания опасался вторжения средневековой пехоты, поэтому проход был узким и стены в нём изгибались под странными углами.

Наконец, мы добрели до кабинета. Включив свет, следователь уселся за стол, заваленный папками, и предложил мне занять стул перед ним. Потом он выудил откуда-то ноутбук.

Мне пришлось повторить всю историю целиком, с самого начала. Капитан старательно записывал на листок бумаги, иногда уточняя детали.

– А что ты вообще делал там в такое время? – спросил, наконец, он.

Я почесал нос.

– Люблю гулять по ночам.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Во взгляде товарища капитана читалось столь явное недоверие, что я даже улыбнулся.

– Ладно, – смирился он, осознав, что пытать меня не имеет смысла. – Ты сказал, что есть запись.

– Да, в телефоне.

– Включай.

Я честно попытался реанимировать экран, но тот не подавал признаков жизни.

– Тут стандартный разъём, давай просто к ноуту подкинем.

Капитан снова, как заправский фокусник, извлёк из воздуха шнур. К счастью, начинка телефона не пострадала, и компьютер быстро опознал файловую систему. Мы нашли искомое видео – благо, я держал память пустой: ни иных видеозаписей, ни фотографий.

Запись оказалась отвратительной. Дрожащая камера, плохо поставленный свет, гнусавые голоса – всё свидетельствовало, что карьера режиссёра не взлетит. Но лицо насильника запечатлелось достаточно разборчиво.

– Жаль, девчонки не видно, – заметил капитан, гоняя видео покадрово вперёд-назад. – Ты её не разглядел?

– Увы, – я развёл руками. – Жирдяй её почти всё время заслонял собой. Могу описать шмотки.

– Одежду тут и так видно, – отказался капитан. – Что же, жаль. А, ещё кое-что… в принципе, на записи и так понятно, но мне нужно, чтобы ты подтвердил… да где же… а, вот.

Порывшись в папках, он выудил лист бумаги с фотороботом уже знакомой мне щекастой и усатой физиономии.

– Да, очень похож, – дипломатично согласился я. – Даже добавить нечего.

– Яс-с-сно, – по-змеиному протянул капитан, добавляя какие-то заметки на лист с показаниями.

Потом мы перечитали показания, и я расписался где следует.

– А, ещё вот, – почесав затылок, вспомнил капитан. – Телефон придётся забрать.

Волосы на моих руках вдруг встали дыбом:

– С чего вдруг?

– Положено, – веско аргументировал следователь. – Для подтверждения подлинности видео нужен носитель, на который оно было впервые записано. Тебе потом вернут, не переживай.

Торнадо мыслей, оглушительное и сносящее всё на своём пути, пронеслось по моему рассудку. Среди них нашлась одна потенциально спасительная.

– Так писалось на флэшку, – нашёлся я. – Зачем сам телефон?

Следователь задумался, а потом кивнул:

– Ну да. Значит, флэшка.

– Давай сам достану, – вызвался я.

Капитан не возражал.

Действуя так, словно в моих руках антиматериальная бомба, я взял в руки телефон и стал аккуратно отколупывать заднюю крышку. Увы, иного способа извлечь накопитель памяти производитель не оставил.

Мой план был в том, чтобы очень-очень осторожно снять её, не позволив веселящей бумаге попасться на глаза сотруднику правопорядка.

Мой план провалился.

– Что ты там копаешься? – раздражённо поторопил меня капитан.

От неожиданности кисть моя дрогнула, и треснувший после удара оземь пластик раскололся на части прямо в моих руках. Осколки со стуком посыпались на стол и пол.

Изящно качнув краями, по воздуху скользнул листок разноцветного картона, поделённый на небольшие отрывные прямоугольники, каждый из которых был украшен улыбающимся жёлтым смайликом.

Пропитанная ЛСД бумага упала прямо на подписанный мною листок с показаниями.

Секунду мы со следователем смотрели на кислотные марки. Затем синхронно подняли глаза и уставились друг на друга.

– Ого, – наконец, нарушил молчание капитан.

Двигаясь так быстро, как только возможно, я схватил цветной картон. Следователь попытался перехватить меня за запястье, но сонному сотруднику следственного комитета было не угнаться за мной, ведь моя кровь снова кипела.

– Стой! – воскликнул капитан, точно угадав, что сейчас произойдёт.

Но я всё равно уже засунул листок себе в рот и, чётко сознавая, что пожираю свой двухмесячный доход, с мрачной решимостью прожевал его и проглотил.

Капитан выглядел так, словно не мог определиться, сколько слов он должен сказать: то ли очень много, то ли совсем ничего.

Я же, сохраняя спокойствие, из телефона, который по-прежнему оставался в моей руке, извлёк флэшку и протянул следователю.

– Вот. Флэшка. Возьми.

Капитан тяжело вздохнул и с усилием потёр усталое лицо ладонью. Чёрные круги под его глазами будто бы вспыхнули ярче.

– Господи боже, за что мне всё это? – пробормотал он, прикрыв глаза рукой.

Посидев так с несколько секунд, он выдохнул и посмотрел на меня.

– Ты вот чем думал вообще?

Я неопределённо мотнул головой. В протянутой вперёд руке всё ещё держал флэшку.

– Теперь меня не привлекут за хранение. Только за употребление, а это административка.

Капитан выглядел как человек, который исключительно устал работать с идиотами. Я начал подозревать, что допустил какую-то ошибку.

– Макс, у тебя башка вообще есть? – страдальчески спросил следователь. – Я маньяка ищу. Он школьниц убивает, понимаешь? Мне вообще насрать, чем ты там обдалбываешься.

– Э-э… хорошо, – медленно кивнул я, несколько смущённый, но больше изображающий застенчивость. – Просто думал, что ты просто дежурный следователь, ну… и просто…

– И просто обожрался кислоты у меня на глазах, – закончил капитан. – Что мне теперь делать? Написать, что мой главный свидетель в ночь покушения был под действием… скольки доз?

Упомянутые кусочки картона ещё пока растворялись в моём желудке, так что память легко выдала правильный ответ:

– Сорока двух.

– ЛСД?

– Нет, просто бумага, – несколько запоздало я решил пойти в несознанку.

Следователь грязно выругался, явно вкладывая всю душу в слова. Затем снова спрятал лицо в ладонях.

Я устал держать флэшку и просто положил её на стол перед ним.

– Так я пойду? А то у меня где-то полчаса до того… ну, как бумага начнёт действовать.

Капитан не реагировал.

Я встал и шагнул к выходу, всё ещё глядя на следователя.

– Мы ведь всё записали, что надо, так?

Шаг.

– Ничего ведь больше не нужно?

Ещё шаг.

– В общем, до свидания.

И ещё немного…

– Стой.

Я с тоской поглядел на дверную ручку перед собой, затем обернулся.

Судя по глубине морщин, капитан принял непростое решение. Я замер в ожидании.

– Ты сейчас пойдёшь и убьёшься там. Полезешь машины на трассе обнимать. Или ещё что. А мне живой свидетель нужен. Пошли, – тут он встал из-за стола. – Отвезу тебя до дома.

Я не придумал, что на это ответить, поэтому лишь молча кивнул.

По пути обратно на парковку пришлось смотреть сугубо в пол, стараясь не сверкать расширенными зрачками. В том, что полицейские способны за секунду распознать человека под кайфом, я не сомневался, ибо не раз такое наблюдал.

Уже на парковке стало заметно, как мир вокруг меня изменился. Поначалу мне показалось, что где-то на границе восприятия – у самого края огороженной территории – стоит автомобиль, в котором постоянно включаются и выключаются фары. Но затем я понял, что цвет этих световых вспышек каждый раз новый, переливавшийся всеми оттенками радуги.

Я оглянулся и увидел, как полоса радужного света проходит слева направо через моё поле зрения. Это напоминало вращающийся маяк, который движущимся лучом разрезал тьму. Только здесь маяком был я сам. Никакого мигающего фарами автомобиля не существовало, свет существовал лишь в моих глазах.

Стоявшие рядом с парковкой ночные фонари напоминали одуванчики: каждый источник света окружало сияющее разноцветное гало. Этот радужный нимб несколько мгновений оставался видимым даже сквозь закрытые веки.

Тьма рассеивалась, изгнанная буйством красок. Я глянул вверх, надеясь увидеть звёзды. Увы, в красновато-фиолетовом небе не было ни огонька.

Челюсти стало немного сводить, тошнота сковывала горло. Сплюнув, я побежал за капитаном, который уже добрался до автомобиля.

– Ты как? – спросил следователь, когда я забрался внутрь и пристегнулся.

– Прекрасно, – беззаботно солгал я, стараясь не думать, что меня в любой момент могло вывернуть наизнанку как в пищеварительном смысле, так и в психиатрическом.

Водитель пробормотал что-то неразборчивое и завёл двигатель.

Поездка быстро превратилась в нечто весьма сложное для восприятия. Я видел всю дорогу так, словно она продолжалась в бесконечность. Светящиеся гигантские одуванчики по сторонам раскачивались и стояли на месте, вместо того, чтобы проноситься мимо. Иногда мне начинало казаться, что они гонятся за нами, и это действительно пугало.

Я ожидал, что быстро потеряю сознание, но почему-то этого всё никак не происходило. Напротив, разум оставался на удивление чистым и быстрым. Я легко подсказывал капитану, как быстрее проехать в мой район. Указывал дороги с наилучшим асфальтом, вспоминая едва ли не каждую яму в дорожном покрытии. Ещё постоянно просил его ехать быстрее, пока он не ткнул рукой в спидометр – мы и так гнали немного выше разрешённой скорости. Но мне упорно казалось, что мы стоим на месте.

С другой стороны, я постоянно ощущал движение. Только не вперёд, а вверх. Будто кресло подо мной на самом деле являло собой огромную ладонь, и та быстро-быстро возносила меня ввысь, и мне оставалось лишь сидеть, вцепившись в неё обоими руками, чтобы не сорваться и не упасть.

Зрение начало распадаться. Я видел что-то вроде телевизионных помех, только разноцветных. Иногда они складывались в осмысленные образы, иногда нет. В ушах что-то шумело, будто к ним приложили раковины.

Или будто меня окружало море.

Ощущение вознесения сменилось покачиванием – вверх-вниз, натужный рывок и краткое падение, от которого в животе всё содрогалось.

Я облизал губы и ощутил привкус соли. Следом пришли запахи – сырости, рыбы и мокрой шерсти.

– О нет, – пробормотал я, ощущая, к чему всё идёт.

Собственные слова звучали чуждо, будто голос не принадлежал мне и доносился издалека. Будто сказаны были не по-русски.

Захотелось открыть окно в машине и вдохнуть свежего воздуха. Кое-как нащупав кнопку, я понял, что забыл, как нужно на неё нажимать. Автопилот, врождённые инстинктивные инструкции для мелкой моторики, которые обычно управляли такими действиями, куда-то подевались. Мне пришлось сознательно оценивать форму и расположение кнопки, абсолютно осознанно выбирать нужный палец, тщательно ставить его и прилагать точно отмеренное усилие для нажатия.

Я даже вспотел.

«Проклятая кислота», – повторяли голоса в голове.

Из открытого окна повеяло приятной прохладой. Высунув ладонь, я подставил её потоку ветра, чтобы охладиться. Затем опустил ниже, зачерпнул горсть морской воды и поднёс к лицу, чтобы умыться.

Я знал, что нельзя умываться солёной водой, от этого кожа сохла и обветривалась, но мне очень хотелось ощутить холодную влагу на лбу, веках и скулах.

– Приплыли! – послышался крик вождя.

Последовал удар, сотрясший меня до пяток. Деревянная лавка взбрыкнула и больно пнула меня по заднице.

Я отнял ладонь от глаз и, щурясь рассвету, огляделся.

Драккар, увенчанный скалящейся драконьей головой, уткнулся носом в берег. Люди на борту деловито надевали кольчуги, опоясывались и брали щиты.

Ясная ослепительная лазурь заполоняла небеса, лишь где-то вдали, у самого алеющего рассвета виднелись серая полоска облаков. Резкий порыв ветра оставил на губах солёный морской поцелуй, и я проснулся окончательно.

Тень упала на меня, заслонив восходящее светило. Я повернул голову.

Великан, рядом с которым я казался мальчишкой, возвышался надо мной. Окладистая чёрная борода ниспадала на грудь, укрытую металлической чешуёй. Алые рукава, расшитые золотой нитью, растягивались на могучих руках гиганта. В ладонях он держал стальной шлем с полумаской, тоже украшенный золотыми узорами.

– Не спи, Сновед, – глубоким баритоном произнёс великан и водрузил шлем на голову. – Пора.

– О боги, – выдохнул я, говоря на языке, неизвестном на Земле.

Глава 2

Холодный бриз набирал силу – боги толкали нас в спину.

Мы медленно взбирались по каменистому берегу. Прикрытый горбатым мысом, корабль ждал нас в тесной бухте позади. Я оглянулся: дракон скалился мне вслед.

Оглядываться было дурной приметой, но никто не укорил меня. Все помнили, сколько искр я выбил из прибрежной гальки, когда перемахнул через борт на землю. Гром, небесный кузнец, благословил нас, в том не было сомнений.

Великан, вождь нашей дружины, уже ждал на вершине холма. Он взошёл среди острых камней так же, как вёл драккар по волнам – легко. Стиснув зубы, я ускорился и обогнал собратьев. Опираясь на копьё, словно на посох, я добрался до вершины и стал подле вождя.

– Смотри, Сновед, – он не оглядывался, но ясно чувствовал, кто первым догнал его.

Я выглянул из-за его плеча – пришлось шагнуть в сторону. Верхушка моего остроконечного шлема едва ли возвышалась над чешуйчатым наплечником великана.

Впереди, вдоль изгибов петляющей реки вытянулся городок: пара сотен домов, едва укрытых низким частоколом на валу – защитой от зверя менее хищного, чем мы. Судя по количеству лодок, посёлок жил рыбалкой, благо река впадала в море сразу за городком. То было добрым знаком: рыбаки всегда торгуют взятой у моря добычей, у них многое можно взять.

– Видишь это? – он указал остриём копья.

Сначала я не понял, о чём говорит вождь. Затем, присмотревшись, заметил, как вдали среди теряющегося в зелени истока реки, над холмами, едва различимыми в туманной утренней дымке, стлалось чёрно облако.

– Мои глаза слабее твоих, – ответил я, сощурившись. – Но там что-то горит у самого истока. Что видишь ты?

– Холмы, – отозвался вождь. – И дым.

Я снял со спины щит. Тёмную кожу, покрывавшую дерево, украшал мой личный знак – руническая белая молния.

Дружина двинулась к городку.

Они не ждали нас.

Слишком поздно они заметили идущих по склону воинов. Слишком сильно полагались на свои хлипкие стены.

Толстые бревенчатые ворота захлопнулись перед нами, но мы просто закинули сверху крюки и обрушили преграду единым рывком. Сорок человек, не считая вождя и меня, налегли на верёвки – и одна створка пала.

Защитники – восемь человек без доспехов, лишь со щитами и топорами, попытались преградить нам путь.

Мы с вождём метнули копья. Двое пали. Мы выхватили мечи и пошли вперёд.

Сеча была долгой, но бестолковой. Враги выскакивали из домов наспех одетые, иногда без щитов, с дрянным оружием. Редко кто нёс меч или доброе копьё, чаще дурно сделанные топоры да дубины. Бить по кольчуге чем-то дробящим – мысль хорошая, но щит так проломить сложнее.

Мы шли подковой, вождь и я на самом изгибе, остальные держали строй щитов. Стрелки, дюжина лучников, прятались за нашими спинами внутри подковы. По их слову мы расступались и позволяли расстреливать врага.

Мы не заходили в дома. Нельзя было давать врагу время собраться единым отрядом. Две сотни домов – это вдвое больше мужчин, способных держать оружие. Вдесятеро больше нас. Но пока мы шли вместе и били всех, кто беспорядочно напарывался на наши копья, мы были непобедимы.

Женщины кричали и разбегались. Где-то громко рыдали дети. Лаяли собаки.

– Вот дерьмо, собаки! – воскликнул кто-то из наших.

Три десятка разъярённых псов доставили нам больше неприятностей, чем все мужчины города до этого. Вёрткие мохнатые твари разбежались, когда мы выпустили кишки половине из них, но стычка задержала наше продвижение.

Когда выжившие псы с визгом умчались, возникла заминка, пока мы выравнивали строй.

Я оглянулся. Багровый узор змеился вдоль берега реки от самых ворот. Плотно расставленные бревенчатые избы распахнутыми ртами-дверями кричали нам вслед. Повсюду – на дощатой мостовой, у клетей, на илистом берегу реки виднелись тела. Кто-то ещё шевелился, пытаясь ползком или на четвереньках убраться.

Прямо в луже крови, обняв распоротый труп, сидела седая всколоченная старуха с непокрытой головой. Молодая девка в сарафане, измазанном алыми пятнами, пыталась утянуть её прочь, цепляясь за одежду, но бабка не реагировала. Пустыми глазами она смотрела перед собой и гладила убитого по голове. Затем она встретила мой взгляд.

– Убийца! – зашипела старуха. – Будьте вы прокляты!

Местный выговор отличался от нашего, но я понял каждое слово.

Собрат, стоявший к ней ближе всех, замахнулся щитом, намереваясь размозжить бабке голову, но я окрикнул его:

– Вороног!

– Что? – раздражённо обернулся он.

Рыжебородый воин уступал мне в росте, но был шире в плечах. Мне пришлось напрячь память, чтобы вспомнить, кто из нас чаще побеждал в братских поединках. Год, прожитый в ином мире, плохо сказывался на чёткости воспоминаний. Всё же мне удалось припомнить: счёт был не в мою пользу.

Пришлось прибегнуть к дипломатии:

– Умерь буйство, в убийстве немощи ни мощи, ни доблести не обрести.

Вороног опустил взгляд, сосредоточенно пытаясь составить достойный ответ, но вскоре раздосадовано сплюнул. Молча он вернулся в строй.

И как раз вовремя – откуда-то со стороны донёсся глас боевого рога.

– Этого ещё не хватало, – проворчал кто-то из наших за моей спиной.

Я с ним согласился: обычным землепашцам и рыбакам трубить в рог ни к чему. В городе были воины.

Все мы посмотрели на вождя. Чернобородый великан презрительно усмехнулся, а затем приказал идти дальше.

Ветер усиливался. Случайные порывы обрели силу и настигали нас даже под прикрытием высоких изб. Запах моря снова окутал нас.

– Всеотец видит нас! – с восторгом крикнул вождь и высоко поднял копьё.

На противоположном берегу блестела сталь. Я насчитал две дюжины щитов и пяток луков. Меньше нас – это вселяло уверенность. Речушку, за которой виднелись воины, нетрудно было пересечь вброд или преодолеть выстрелом, однако наши лучники, как и вражеские, не спешили. Сперва должны были высказаться вожди.

Вражеские щиты раздвинулись, пропуская вперёд мужчину ужасающего роста – даже выше нашего вождя. Обнажённый до пояса, он не имел ни щита, ни шлема.

Подняв к небу увесистую секиру, вражеский великан ответил на приветствие.

– Его дочери заберут достойных! – полуобнажённый громила указал вниз по реке.

Я проследил взглядом и увидел горбатый деревянный мост без перил. Узкий, всего три шага вширь, он будто создан был для поединков.

– Встречу тебя там, брат! – провозгласил вражеский великан и двинулся вдоль берега.

Вождь выглядел счастливым. Сорвав с себя шлем, он крикнул в ответ:

– Иду к тебе, брат! – и, вручив мне копьё, щит и шлем, он принялся снимать доспех.

Отговаривать было бесполезно – это понимал каждый из нас. Так что мы молча приняли его вещи, а затем пошли за ним к мосту. Вражеский отряд с той стороны повторял наши передвижения.

Мы остановились у моста. Грубо оструганные посеревшие доски выглядели старыми, но вроде бы целыми.

Вождь снял свою дорогую алую рубаху и отдал мне.

– Что посоветуешь? – неожиданно спросил он, глядя на меня сверху вниз.

Я задумался. Посмотрев на мост, увидел противника: темноволосый громила аккуратно повязывал белую ленту вокруг лба. Тугие мышцы угрожающе перекатывались под бледной кожей.

Наши лучники запросто могли наделать в нём лишних отверстий, но он совершенно не боялся. Это было лихо даже для великана.

– Выпей нашей крови, вождь, – хмуро предложил я. – Враг силён. Его удача велика.

Чашки под рукой не оказалось, поэтому вождь снял с пояса боевой рог и просто зажал пальцем дыру.

– Твоим мечом, вождь, – решил я.

Покрытый булатным узором клинок радостно сверкнул на солнце. Закруглённый, но всё равно острый кончик меча впился в моё предплечье. Неглубоко, но лишь чтобы пустить кровь. Всю левую руку мою покрывали старые следы похожих ритуалов.

Кровь пролилась в рог, затем я перетянул руку кожаным шнурком. Боль мешала легко орудовать щитом, но я чувствовал, что битва почти закончена. Кто бы ни одержал верх в поединке, остальные без своего вождя не станут драться.

Все сорок собратьев последовали моему примеру. Рог наполнился почти наполовину – вождю понадобилось три глотка, чтобы его осушить.

Враги терпеливо ждали.

Утерев рот запястьем, вождь повесил рог на пояс и пошёл на мост.

Ветер задул сильнее, в его шуме я не мог разобрать, о чём говорят великаны. Но наверняка они просто знакомились и обещали запомнить друг друга.

Схватка началась стремительно: вражеский топор взметнулся так быстро, что мой глаз не смог уследить за его движением. Великаны сражались не как люди: они двигались стремительнее, били сильнее и атаковали из таких положений, из которых человек ударить бы не сумел. Даже оружие отличалось: обычный боец не смог бы орудовать столь широкой секирой – уже через несколько взмахов мышцы бы заныли от натуги.

Я посмотрел в небо. Ещё час назад слепяще-голубое, оно темнело на глазах. Сырость уже чувствовалась и носом, и кожей, и всеми старыми шрамами.

На мосту для вождя всё складывалось не слишком хорошо. Даже вооружённый лучшим оружием, он отступал. От яростных и быстрых ударов было не уклониться, и вождь поневоле блокировал мечом. Сталь искрилась, а я морщился, вспоминая, скольких трудов, скольких часов и неудачных попыток стоил этот клинок.

Но булат терпел. Стонущий меч держал все удары. Врага это взбесило. Отбросив всякую осторожность, он вознамерился проломить защиту нашего вождя. Россыпью искр и визгом металла грянул очередной удар – и сталь лопнула. А затем на доски моста пролилась кровь.

Потрясённый враг, распоротый от шеи до паха, упал на руки вождю. Тот, удерживая брата-великана как любимого ребёнка, осторожно уложил противника на спину. Затем подобрал упавшую рядом расколотую секиру и вложил в ладонь умирающему.

Великан обмакнул пальцы в чужую рану и кровью провёл черту на своём лице – слева направо, от виска к щеке. На мгновение он задержал багровую кисть напротив губ – но сразу взял себя в руки. Я удовлетворённо кивнул: нельзя показывать слабость.

Я молча пошёл к вождю.

Из отряда воинов, ждавших с того конца, тоже отделился один и двинулся к середине моста. Вождь с некоторым усилием встал и ждал встречи, всё ещё сжимая окровавленный меч.

Мой щит висел за спиной, но копьё я держал в руке. Вражеский воин шёл со щитом и топором наготове. Конический шлем со следами старых вмятин на нём казался слишком старым, чтобы хорошо защищать, да и короткая кольчуга выглядела так, будто её украли из кургана.

Я глянул на остальных врагов. Лишь половина из них носила и шлем, и броню. Остальные выглядели слишком бедно для дружины великана.

– Какие-то отщепенцы, – услышал я бормотание вождя.

Он явно пришёл к тем же выводам.

Тем временем вражеский воин остановился в пяти шагах от нас:

– Я – Бранник, родом из Приморья. Хочу говорить.

Мы с вождём переглянулись. Затем он небрежно качнул головой в сторону говорившего. Кисло улыбнувшись, я неохотно подчинился.

Я перевернул копьё и вонзил его в щель меж досок. Затем снял шлем и с ним в руках подошёл к воину. Тот заметно расслабился и опустил щит, за которым прятался до этого. Топор, впрочем, он всё ещё держал в руке.

– А мне имён не счесть, но честью почитаю знать твоё, – нараспев произнёс я. – Сие поведаю: Сноведом меня братья бранные зовут, зови и ты, Бранник. Мы странники дороги доблести, добычей мы увлечены, обычай наш – не речь, но сечь врага. Ты враг?

Собеседник несколько опешил от такого слога. Несколько мгновений он молчал, затем сунул топорик в петлю на поясе, закинул за спину щит и, наконец, обнажил голову.

Ткачихи времени давно забрали его волосы на пряжу: лысина Бранника блестела ярче гавани на закате. Усы его, свисавшие как у сома, подёрнулись сединой. Бороды он не носил – наверняка та была бы ещё белее.

– Приветствую тебя, Сновед, – снова заговорил он, старательно подбирая слова. – Скажу совет: вражду волочь причины нет. И мой ответ… э-э…

Видимо, я морщился достаточно сильно, чтобы собеседник это заметил. Бранник вздохнул и заговорил нормально:

– Мы не враги. Нет причин сражаться дальше. Отдайте нам тело вождя, и мы уйдём.

Я с сомнением поднял бровь:

– Мы бранью вороньё на пир созвали. Созерцай, – я указал вверх по течению, туда, где сам берег издалека казался розовым. – Вон там тела. Там вдовы воют вдоволь.

Ветер весьма кстати затих, так что над рекой и вправду звучал скорбный плач. Ещё где-то поодаль надрывались недобитые псы.

Бронник равнодушно посмотрел, куда указано, затем, не меняясь в лице, уверенно отмахнулся:

– Они не нашего племени. Мы тоже странники вод.

– Где же ваш корабль?

– На дне, – невозмутимо пояснил собеседник. – Морской хозяин был очень зол на той неделе.

– …оу, – после паузы выдавил я из себя.

Невольно обернувшись, я встретил взгляд вождя. Тот сидел рядом с телом поверженного сородича, положив ладонь на мёртвое лицо, будто бы помогая ему обрести покой. Однако смотрел чернобородый великан точно на меня – и мрачно ухмылялся. Я вёл беседу всего в нескольких шагах от него, так что вождю даже не требовалось напрягать свой нечеловечески острый слух, чтобы слышать каждое слово.

– В чём дело? – насторожился Бранник.

Я неопределённо повёл плечом:

– Мы видели ту бурю.

Рассказывать ему детали я не торопился, поэтому снова принялся расспрашивать. Спустя пару минут стало ясно, что драться у нас действительно нет особых причин. Судно, принадлежавшее покойному великану, разбилось о скалы неподалёку. Почти все гребцы спаслись – благо берег был близок. Но вся добыча и захваченные пленники пошли ко дну. Кое-как выжившие добрели до этого городка, готовые его штурмовать, однако местные рыбаки пригласили их как гостей. Никто толком не понял, в чём причина радушия местных, но пугать и без того сомнительную удачу было глупо, так что их великан принял приглашение. В обмен на пищу и кров он поклялся ценой жизни защищать эту дыру.

– И клятву он исполнил, – с уважением согласился я.

Моей щеки коснулась влага. Посмотрев в небо, я увидел огромную чёрную тучу, пока ещё полную светлых прорех, но стремительно растущую. Мне стоило торопиться.

– Боги гневаются, – суеверно пробормотал Бранник, проследив за моим взглядом.

– То тебе не ведомо, – отрезал я и протянул ему ладонь. – Я верю тебе, Бранник. Браниться мы не будем. Прими мою руку, мою дружбу – и стань со мной на службу нашему вождю. На один поход – а там как пойдёт.

Бранник колебался, поглядывая на мою кисть. Затем, оправдываясь тем, что он не вправе говорить за всех, мужчина обернулся и громко крикнул:

– Нам предлагают службу! Мы хотим?

Нестройный хор голосов отозвался не очень разборчивым, но согласием. Бранник обернулся с видимым облегчением на лице.

– Могу я знать имя того, за кем пойду? – он посмотрел на вождя.

– Сновед, – неожиданно ответил великан и указал мечом на меня. – Ты, Бранник, пойдёшь за ним. Будешь слушать его приказы.

Я недовольно нахмурился:

– Вождь…

– Нет, Сновед, – великан с некоторым трудом поднялся и расправил плечи. – Ты предложил им следовать за нами. Ты и в ответе за них. Теперь же мы решим, как быть дальше.

Он обвёл взглядом окрестности. Я последовал его примеру.

Пока мы развлекались поединком и переговорами, местные жители уже подготовились отбивать свой город. Улицу с нашей стороны реки в паре сотен шагов ниже по течению уже перегораживала баррикада – горожане стянули туда кровати, бочки и прочий хлам, соорудив укрытие высотой в человеческий рост. Поверх преграды мелькали порой острия копий, но я не мог сосчитать их.

Иной берег пока никто не блокировал, но там вдали тоже метались люди. Кто-то вытаскивал вещи из домов, кто-то уводил детей.

Бранник с сомнением смотрел на мою ладонь, всё ещё протянутую для рукопожатия.

– Все мы будем рады убраться из этой дыры, – колеблясь, заговорил он. – Но проливать кровь тех, кто разделил с нами хлеб…

– Тогда спаси их, – предложил я, пожав плечами.

Мучить собеседника аллитерационной речью больше не имело смысла, так что я простым и ясным языком предложил ему пойти и поговорить с местными – сказать им, что злые морские налётчики пришли не ради резни, но за серебром, мехами и припасами.

Бранника моё предложение порадовало. Уже не волнуясь, он схватил мою ладонь.

Весьма кстати в выси пророкотала небесная кузница. По моему предплечью скользнули искры и вонзились в кисть собеседника. Выдохнув на грани крика, Бранник попытался выдернуть ладонь из рукопожатия, но я держал его крепко.

Глядя в зияющие суеверным ужасом глаза собеседника, я, стараясь говорить как можно чётче, произнёс:

– Гром – свидетель уговора. Не вздумай нарушать.

С этими словами я отпустил его. Бранник ошалелым взглядом смотрел то на меня, то на ожоги на своём запястье.

– Возьми пять человек и иди договариваться, – велел я, не давая ему опомниться.

Бранник судорожно кивнул и попятился к своим, старясь не спускать с меня глаз.

– Тебе не обязательно было его пугать, – заметил вождь, подойдя ближе. – Ты и так потопил их корабль.

– Их подвела собственная удача, – отрезал я и обернулся.

Меч в руке великана выглядел так, словно его грызли волки – особо крупные, со стальными зубами. Восстановлению он точно не подлежал, проще было выковать новый. От этой мысли я поморщился, ведь помнил, сколько мучений и ресурсов ушло на попытки подобрать правильное соотношение руд, самородков и древесного угля. Я страдал почти год, пока разобрался в технологии, и знания из другого мира тут мало помогали: когда ориентируешься на глаз, когда химический состав руды известен лишь приблизительно, выплавить булат можно лишь с помощью удачи. Один раз мне повезло. «Повезёт ли ещё?» – то был вопрос без ответа.

– Клинок спас мне жизнь, – подчёркнуто серьёзным тоном проговорил вождь, заметив моё сожаление. – Я думал, что мне конец, но твой подарок сражался сам. Я чувствовал твой дух в нём. Ты спас мне жизнь сегодня, дядька.

Я вяло улыбнулся. Слова вождя несколько утешили, позволив сосредоточиться на главном: наш рулевой привёл нас к первой победе.

– Рад, что ты ценишь это, – благодарно отозвался я. – Но не зови меня дядькой. Я присягнул тебе, ты мой вождь отныне и впредь.

Великан широко оскалился, и на миг я снова увидел дерзкого мальчишку, требующего от меня рассказов о стальных кораблях и огненных копьях другого мира. Наваждение сразу прошло, но чувство ностальгии осталось.

– Знаешь, – усмешка сорвалась с моих губ, – а я скучал по тебе.

– В смысле? – вождь озадаченно поднял угольно-чёрную бровь.

– В моих снах время течёт иначе. Я ведь выглядел растерянным, когда проснулся сегодня?

Великан медленно кивнул:

– И долго ты был… там?

– Год примерно. Целый год без драк и грабежей, – тоскливо вздохнул я. – Ну, почти без драк. И почти совсем без грабежей.

– Звучит скучно, – вождь бессердечно пожал плечами. – Но потом расскажешь.

К нам вернулся Бранник в сопровождении товарищей. Все были при оружии, но держались спокойно. Это обнадёживало.

Кто-то из них спросил, что делать с трупом. К моей радости вождь не стал ждать моего слова, но сам рассудил, что оставлять мертвеца местным дикарям будет ошибкой. Великан предложил кому-нибудь пройтись по домам и попытаться найти или соорудить что-то вроде носилок – отнести павшего к нашему кораблю.

– Мы должны достойно снарядить его на пути ко Всеотцу, – веско заявил вождь.

Наши новые союзники с видимым удовольствием поддержали его решение. Кто-то вызвался добровольцем, остальные просто похвалили мудрость нового вождя.

Я не слишком внимательно их слушал, всё моё внимание пожирал клубящийся мрак в небе. Вокруг заметно потемнело, капли дождя срывались всё чаще.

– Сновед! – я вдруг понял, что вождь уже дважды называл меня по имени – и на третий раз почти сорвался на крик.

Добившись моего внимания, он предложил мне пойти с Бранником убедить местных в бесполезности сопротивления, но сам же замолчал на середине предложения, увидев, как я качаю головой.

Я показал пальцем в небо. Вождь глянул наверх, затем хмуро кивнул мне.

– Где священная роща?

Мой вопрос застиг наших союзников врасплох. Почесав лоб, Бранник признался, что не уверен в своём ответе, но полагает, что побег Мирового Древа должен быть где-то выше по течению реки. С его слов, местные постоянно ходили куда-то туда, но отказывались водить чужаков к своей святыне.

– Почему? – удивился я.

Товарищи Бранника лишь разводили руками.

– Может быть, рощи тут и нет вовсе, – высказался один из воинов.

– Есть, – уверенно ответил я. – Корни Древа под нами тянутся до самого моря. Мы стоим прямо на них.

Воины нервно переглянулись, один даже суеверно очертил пальцем защитный круг на своей груди. Уточнять, откуда мне известно положение корней, никто не решился.

– Возьми с собой кого-нибудь, – велел великан напоследок.

Просто из вредности я потащил с собой Воронога, заявив ему, что таков приказ вождя. Вдвоём мы покинули город через сломанные ворота и поплелись вдоль реки. В траве виднелась тропа, так что мы шли быстро, хоть и потели от нагрузки. Расставаться с оружием и доспехами мы не решились, опасаясь встретить в глуши кого-нибудь из убежавших селян.

Всю дорогу мой огневласый спутник, шедший позади, ворчал, что по моей милости пропускает всё веселье. Я подначивал его укорами, что воина должна развлекать битва, а не резня с изнасилованиями или, тем более, не переговоры. Вороног в ответ бесился ещё сильнее и требовал поединка, чтобы наказать меня за обиду; но я лишь смеялся и предлагал ему просто ткнуть меня копьём в спину, если он так уж хочет погибнуть от удара молнии. Небеса уже вовсю гремели и сверкали, так что Вороног продолжал злиться, но близко не подходил.

– Я надеру тебе зад завтра, – обещал он, а затем продолжал ныть о том, какой я плохой.

Удивительно, но в перечислении моих недостатков ему удалось ни разу не повториться, хотя шли мы не меньше часа. Ворчание спутника изрядно развлекало меня, так что дорога казалась лёгкой.

Наконец, мы взобрались на особо крутой берег – местность вокруг уже вся укрылась холмами. На вершине я застыл, не веря своим глазам.

– Что там? – озадачился Вороног, весьма мудро державший дистанцию.

– Пепелище.

Забыв об усталости, я побежал вперёд.

Обширная круглая роща, не меньше пятисот шагов в поперечнике, превратилась в огромное чёрное пятно. Варварски порубленные деревья обгоревшими валялись безо всякого порядка, уничтоженные из злобы, не по необходимости. Чёрный дым стелился над землёй, уносимый порывами ветра.

Я шёл вдоль ручья, что вёл меня в самое сердце этого богохульства, и по колено проваливался в горячий пепел. Всё было мертво. Тщетно я водил ладонями над чёрными останками стволов, ни разу жизненные токи не откликнулись на мой зов.

Ветер подхватывал тёмно-серые хлопья. Отмахиваясь от летящего в лицо пепла, весь перепачканный сажей, я шёл дальше, ощущая ужас и пустоту. Кто бы ни сотворил такое, он следовал точному замыслу: лишь одно древо устояло в роще, остальные были педантично порублены и сожжены.

К последнему стволу, возвышавшемуся над этим кладбищем, я и шёл. Но даже издалека было понятно, что сам Ясень тоже мёртв. Чёрные ветки не имели листьев, нагар покрывал дерево до самой верхушки – а оно было метров шестьдесят в высоту. Огромный ствол, который мы с Вороногом вряд ли обняли бы даже вдвоём, утопал в целой горе пепла – втрое выше человеческого роста.

Ствол, который играючи впитывал в себя молнии, который не поддавался ни одному топору, был мёртв. Доселе я не знал, что проросший побег Мирового Древа можно убить, но теперь ясно видел, как это можно сделать: достаточно срубить всю рощу, обложить Ясень огромным количеством дров – и жечь. Жечь, подкидывая всё новые брёвна, пока сами духи, сошедшие с ума от жара, не покинут обгоревшую древесину.

Я наклонился и набрал горсть пепла из-под ног.

– Тепло, но не обжигает. Огонёк угас дня два назад. Летняя жара сберегла тепло.

Я обернулся на голос Воронога и с удивлением увидел слёзы в глазах воина. Обняв копьё и держа шлем в руках, он потерянно озирался.

– Кто это сделал, Сновед? – рыжий воин почти скулил от невыразимой обиды. Это вызывало и жалость, и страх. – Кто посмел? Кем надо быть, чтобы…

Я отвернулся. Вороног мстил бы мне всю жизнь, продолжи я смотреть.

– Это местные, – прорычал я сквозь зубы. – Не зря они не пускали мореходов сюда. Они знали.

Вороног громко шмыгнул носом, затем его голос изменился. Теперь в нём звучал гнев:

– Пойдём, брат. Раз они так любят огонь, мы…

Я выронил копьё и сбросил шлем на землю. Скинул щит. Затем стал стягивать с себя кольчугу. Вороног запнулся на полуслове и замолчал.

– Ты чего делаешь?

– Забыл, для чего мне священные рощи? Лучше отойди.

До него, наконец, дошло, он едва слышным шёпотом выругался и, звеня металлом, отбежал прочь.

– Духи этого места мертвы, – я повысил голос, чтобы собрат слышал меня. – И я в гневе. И Гром в гневе. И остальные боги тоже, можешь не сомневаться!

Я стащил войлочную куртку, которую надевал под доспех, сбросил её под ноги. Расстегнул и уронил пояс с ножнами, стянул пропитанную потом холщовую рубаху, сбросил сапоги. Развязал и спустил грубые штаны. Даже портянки размотал.

Освободившись от одежды, я отпихнул её подальше в сторону и отправил следом оружие и защиту. Полностью нагой, я пошёл к Ясеню. Попробовал забраться на гору пепла, но тот проваливался подо мной. Плюнув, я руками раскидал его в стороны, пытаясь добраться до ствола.

Полил дождь – хороший летний ливень. Не тёплый, но и не холодный. Молнии сверкали всё чаще.

Где-то поодаль громко молился Вороног. Он обещал Всеотцу и Грому великие жертвы и клялся, что главной из них станет кровь губителей рощи.

Я набирал мягкий тёплый пепел ладонями и втирал в свою кожу. Не знаю, зачем. Серый прах здорово прилипал к потному телу, скрывая все неровности, но капли дождя снова обнажал кожу. Я смотрел, как стекает грязь, как взору открываются отметины: шрамы, свежие порезы, синяки… и фигуры Лихтенберга.

Ветвистый узор покрывал большую часть моего тела. Было непросто игнорировать его, но я пытался: почему-то хотелось понять, как выглядела бы моя кожа без него. Моя плоть в этом мире отличалась от той, которую носил в другом: там я был ещё выше, без шрамов, более упитанный, но менее мускулистый. Там моя кожа была белой и мягкой, не знавшей ни укусов солнца, ни лобзаний морской волны. Там я был псом, а тут – волком.

Молния ударила в труп Ясеня. Гора пепла, лежавшего на ветвях, обрушилась на меня вместе с оглушительным громом. Вспышка ослепила, и какая-то часть разряда достигла меня.

Я упал, незрячий, неслышащий, но точно знающий, что этого мне мало.

Второй разряд ударил прямо в меня – ни с чем не спутать это чувство. Жар стиснул грудь так, что не вздохнуть. Жуткая боль душила, но я не мог даже кричать – воздух вышибло из лёгких.

Человек не должен чувствовать, как миллионы вольт входят в его тело и бродят там огненной волной, перемешивая внутренние органы. Но я чувствовал. Мой разум даже не пытался отключиться.

И только мне начало казаться, что я уже привык к кошмарной боли, как меня настиг третий удар.

Теперь уже полностью слепой и глухой, я даже не понимал, в какой позе лежу. Всё тело горело от макушки до мизинцев на ногах – так стоило бы описать это чувство, если б разум сохранил способность отличать ноги от головы. На деле же я ощущал себя просто бесформенной грудой обожжённых органов и конечностей.

Но сила всё возрастала и наполняла плоть – я чувствовал, что могу сдвинуть саму планету, будь у меня точка опоры. К счастью, её не нашлось – и обошлось без новых катастроф. Проприоцепция просто отключилась, так что я не имел представления, куда прилагать усилия.

А вот слух и зрение очень быстро возвращались. Куда быстрее, чем следовало ожидать обычному человеку. Разноцветные круги в глазах рассеялись, звон в ушах утих.

Я увидел Воронога, стоявшего рядом с моими тряпками в руках.

– Вставай, братишка, – неожиданно дружелюбно заговорил он. – Я тебе одежду принёс.

С его помощью я кое-как встал и начал одеваться. Конечности, наконец, вспомнили, которая из них где находится, но голова ещё немного кружилась.

– Ненавижу это, – выдохнул я в порыве слабости.

– Ты избран богами, смирись.

Вороног утешающе похлопал меня по плечу, тут же взвыв от удара током. Потряс рукой, обиженно подул на неё, а затем принёс остальные вещи.

– Знаешь, – как малого ребёнка он опоясывал меня, стараясь касаться тела лишь через кожаный пояс, – я ведь раньше не видел этого вблизи. Не понимал, как это… больно. Думал, ты просто… – тут он замялся.

– Просто важный хер, которому боги делают подарки? – предположил я.

Вороног невозмутимо кивнул.

– Вроде того. А ты… ты ведь даже не кричал. Хотя видно было, как больно. Я бы так не смог.

Признаться оказалось легко:

– Да нечем было кричать. Все мышцы сводит, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Поверь, ты бы тоже молчал.

– Ха, – Вороног немного повеселел. – Ну хорошо, коль так. Но всё равно я не о том. Я думал, ты баловень. А ты мученик. Сколько раз тебя било-то уже?

Я беспомощно развёл руками.

– Сотни? Не знаю точно. Но когда я в роще, меня не бьёт, так что не всё так плохо.

Мы закончили с облачением, я принял в руки копьё и демонстративно стукнул древком о землю.

– В общем, принимаю твой вызов, брат. Сразимся завтра?

Вороног рассмеялся уже в полный голос.

– Ну нет, брат. Мне теперь жалко тебя бить. Пошли назад, – его смех резко иссяк. – Нам и так есть кому кровь пустить.

Обратный путь мы прошли бок о бок. Гнев постёгивал нас, однако быстро двигаться не получалось. Дождь закончился сразу после моей подзарядки, но вот лужи никуда не делись. Скользкая глинистая дорога хватала нас за сапоги, норовя разуть на каждом шагу. Приходилось держать друг друга за щиты и плестись черепашьим шагом.

Уже на середине пути мы поняли, что опоздали: впереди сияло зарево, даже вернувшееся солнце не заслоняло его.

– Кажется, вождь наломал дров, – неожиданно уместно сострил Вороног, затем покосился на меня. – Только ему не говори.

– Обещаю, – туманно отозвался я, не разъясняя суть обещания.

У ворот пылающего городка нас встретили собратья – все вперемешку, старые и новые. Все выглядели так, словно прошли через загробное пекло: покрытые кровью, обожжённые, израненные. К моему облегчению, с вождём всё было в порядке – разве что чужая кровища его покрывал гуще, чем других. Собратья копошились вокруг большой, по плечо великану, кучи барахла: каких-то ящиков, свёртков, мехов, тканей и бочек. Кто-то увидел нас с Вороногом и крикнул вождю. Тот, прежде стоявший спиной ко мне, обернулся. Я заметил, что руки его до локтей были покрыты чёрным блестящим маслом, удивительно похожим на нефть.

– Сновед! – радостно воскликнул великан, не давая мне первым открыть рот. – Как всё прошло?

Ветер разносил запах гари, где-то за горящей бревенчатой стеной вопили люди. Изумляло то, что мои безумные собратья умудрились поджечь почти всю стену за столь короткий срок.

– О мой вождь… – тут я снова ощутил себя наставником, отчитывающим малолетнего сорванца. – О подвигах своих поведать ты не хочешь ли?

Великан вдруг широко-широко улыбнулся. Затем усмехнулся. Затем расхохотался во всё горло. Наконец, отсмеявшись всласть, он через плечо взглянул на столп трескучего пламени, гнавшего к нам волны жара. А потом посмотрел мне прямо в глаза, всё ещё улыбаясь:

– Дядька, честное слово: они первые начали.

Глава 3

Утро выдалось необычайно добрым.

Открыв глаза, я немедленно вспомнил весь минувший день – в обоих мирах. Какая-то часть меня ожидала головной боли, сожалений, панических атак или хотя бы просто усталости.

Но нет. Я проснулся в удивительно прекрасном расположении духа.

Я лежал на своей кровати одетый и обутый, из чего явно следовало, что следователь таки дотащил меня до дома. Ещё одна беда на мою голову: из всех полицейских на свете меня угораздило попасться на глаза порядочному человеку. Жизненный опыт подсказывал, что этот тип свою работу будет выполнять добросовестно – вызывать меня на все опознания, очные ставки и прочую процессуальную чушь.

С кухни донёсся возмущённый свист чайника. Я вдруг осознал, что именно он меня и разбудил, просто до сих пор тот звучал тише. Послышались шаги, а затем чайник затих.

Мои кроссовки, ещё вчера с утра белые, теперь пропитались кровью и испачкали постель. Серые брюки и светлая футболка выглядели не лучше. Почесав небритый подбородок, я решил, что мой облик выражает именно ту степень гостеприимности, которую и следует демонстрировать неизвестным лицам на моей кухне.

Бесшумно скользнув на пол, я наклонился, запустил руки под кровать и вытащил меч из ножен, тайно прикреплённых к ней снизу. Копия каролингского меча приятно легла в ладонь, и, весьма готовый применить оружие по назначению, я вышел из спальни.

Товарищ капитан, сидевший за моим обеденным столом с чашкой чая, встретил меня крайне заинтересованным взглядом. В правой руке он держал толстую папку из красного пластика с пачкой листов внутри, но, увидев оружие, нарочито плавным движением положил её на столешницу. Затем он столь же изящно опустил руку под стол – на кобуру, надо полагать.

Заметив моё замешательство, капитан насмешливо прищурился:

– Люди, Максим, бывают двух сортов: те, у кого заряжен пистолет, и те, кто отвечают на вопросы. Ты будешь отвечать.

Весь стол был завален разноцветными коробками и флаконами с моими лекарствами. Даже идиот, ничего не знающий о медицине, заподозрил бы неладное, увидев такую коллекцию. Следователь определённо не казался идиотом. Сейчас, при дневном свете, он выглядел гораздо моложе: немного всклокоченный, светловолосый, плохо выбритый, но с ясным холодным взглядом. Возможно, младше меня на пару лет. Круги под глазами никуда не делись, но он казался бодрее, чем ночью, хотя мятая одежда на нём оставалась всё той же.

– Хочешь стрелять – стреляй, а не болтай, – в тон собеседнику ответил я.

Пару секунд мы молчали, затем синхронно усмехнулись.

– Прости за этот бардак, – ничуть не извиняющимся голосом продолжил капитан. – Я искал кофе, а нашёл… – он выразительно обвёл взглядом мой аптечный запас.

– И теперь ты думаешь, что залез в логово психопата?

– Ну, теперь-то, когда увидел меч… – капитан изобразил задумчивость. – Пожалуй, да. Теперь думаю.

Я скользнул взглядом по клинку. Блеск стали отозвался в голове криками сгорающих заживо людей. Воспоминание прозвучало громко, почти как наяву. Моргнув, чтобы согнать наваждение, я вновь уставился на следователя.

– Я совершенно не умею оставлять хорошее первое впечатление.

– Второе тоже хреновое, – немилосердно согласился капитан. – Положи меч на пол.

Помедлив, я всё же подчинился. Раз он терпеливо ждал моего пробуждения, то арестовывать пока не собирался. Нервничать не было ни малейших причин.

У стола стоял ещё один стул – специально для редких гостей, никогда не заходивших ко мне иначе как поодиночке. Я подвинул его и уселся напротив капитана, демонстративно держа руки на виду.

– Хорошо, – одобрил следователь и тоже расслабился.

Он взял чашку чая и сделал короткий глоток. Поморщился.

– Терпеть не могу зелёный. Так где у тебя кофе?

– Не пью кофе, – спокойно ответил я и указал пальцем на гору препаратов. – Кофеин плохо сочетается примерно с половиной этого.

– Но чай пьёшь, – усомнился собеседник.

– Это для гостей.

– Но ведь никто не любит зелёный чай.

– В том и смысл.

Поморщившись снова, следователь сделал ещё глоток.

– Будто просто кипяток пью. Ладно, – он вздохнул и поставил чашку. – Расскажи-ка мне, Макс, что за херня тут у тебя творится.

– Думаешь, я причастен к убийствам школьниц? – проигнорировав требование, уточнил я.

– Если бы я так думал, ты лежал бы носом в пол, – в голосе собеседника зазвенела сталь. – Отвечай.

Я указал пальцем на папку. Её толщина намекала, что содержимое могло быть мне знакомым.

– А там ты разве не нашёл ответа?

– Тут я много чего нашёл, – он постучал пальцем по папке. – Целый новый мир, как у Толкина.

Правую руку капитан всё ещё держал под столом.

Несложно было сложить два и два. Большая часть таблеток, покрывавших стол, требовала рецепта. Часть была куплена легально – на моё имя. Не приходилось сомневаться, что толстенная папка – это копия моей медицинской карты из психиатрической клиники.

– Неужели бюрократия в наше время работает так хорошо? – я изобразил лицом искреннее удивление. – Помню, когда я лечился, мою карту могли искать неделями.

У капитана гневно дрогнуло правое веко. Сложно сказать, было то случайностью или хорошо отрепетированным движением, но выглядело убедительно. Наверняка мой собеседник здорово умел раскалывать всякую шпану.

– Ладно, – буркнул я. – Всё равно ты уже прочитал. Да, я жру таблетки пачками, чтобы не летать в другой мир по ночам. Если тебе интересно: во всей этой куче нет ничего, что помогало бы. А то, что мне помогало, уже закончилось.

Капитан осведомился, что же мне помогало. Вздохнув, я решил рассказать всю историю.

– Ты знаком с Тхеравадой?

– С кем? – растерялся следователь.

– Одна из древнейших сохранившихся школ буддизма.

– А-а, – протянул капитан, изображая понимание. – Нет, впервые слышу. Но продолжай.

– Мне нужен был способ обуздать мой собственный разум. Психиатрия не помогала. Меня пичкали транквилизаторами, нейролептиками, ноотропами и чем попало ещё. Лучше не становилось. Здесь я был овощем, но вот там – с той стороны – чувствовал себя просто прекрасно. Как будто у меня два мозга, и до второго вещества не добирались. Тогда я решил, что проблема глубже – в самой организации моего разума, а не в каких-то частных механизмах. Я решил, что нужно разобраться, как именно мой мозг генерирует туннель эго, этот поток сознания, в котором и формируется ощущение реальности. Ты меня понимаешь?

Капитан медленно кивнул:

– В общем, да. Продолжай.

– Если бы ты рылся не здесь, а в спальне, ты бы нашёл тонну макулатуры по нейробиологии и философии. Я много месяцев читал и выяснил один очень важный факт. Хочешь узнать?

– Конечно.

– Только со стула не упади. Факт следующий: современное понимание работы мозга – полная херня. Мы понятия не имеем, откуда сознание берётся, как действует и какие формы может принимать. Мы даже дать внятное определение феномену сознания не можем. Современная наука… как бы это мягче выразить… сосёт.

– Но ты-то нашёл решение, да? – в голосе следователя прорезался сарказм.

– Ну разумеется, – невозмутимо отозвался я. – Я же чёртов гений. Я расширил список литературы во времени до самой античности. В конце-то концов, человеческий разум мало изменился за последние тысячи лет. Последней значимой революцией мышления было изобретение письменности, с тех пор наши мозги почти не меняли прошивку. И вот палийский канон подарил мне теорию пяти скандх. Рупа, ведана, санджня, самскара и виджняна, – перечислил я, вставая из-за стола.

Капитан велел мне сесть, но я отказался, сославшись, что у меня пересохло в горле. Следователь настороженно проследил за моими манипуляциями с чайником, заваркой и чистой кружкой, а затем с сомнением уточнил:

– Тебе ведь нельзя кофеин.

– Раньше было нельзя. Сейчас я чист, все эти таблетки уже больше года не принимал.

Я сделал пару глотков, затем уселся за стол снова, держа кружку в ладони – просто обхватив горячую керамику, игнорируя ручку. Следователь угрожающе насупился.

– Если ты хочешь плеснуть в меня кипятком, то это плохая идея.

– Нет, я хочу показать тебе результат трёх лет медитаций. Я могу игнорировать боль, если она ожидаема. Внезапную боль пока ещё не могу так выносить, но тоже работаю над этим.

Жар расползался по моей ладони. Я чувствовал, как в мозгу формируется приказ бросить обжигающий предмет, но легко разбирал его на части и не позволял собраться вновь. Саму же боль я тоже подверг критике и сумел отделить болевой сигнал от переживания страдания, после чего отдалил ощущение самости от соприкосновения с болью. Так страдание прекратило возникать. Боль никуда не делась – но стала восприниматься просто как уведомление. Пока что.

Весь этот механизм я объяснил следователю, стараясь не перегружать его терминами на санскрите и пали. Капитан часто моргал, задумчиво кивал, но вроде бы не терял нити.

– Но всё равно природа берёт верх. Как только начнут действительно повреждаться ткани – вот примерно сейчас…

Боль резко усилилась, и моё подавление страдания испарилось. Тяжело выдохнув, я поставил чашку на стол и показал собеседнику красную от ожога ладонь.

– …я потеряю контроль. Я не могу долго удерживать скандхи разделёнными. Слишком сложно.

– Любой так может, – заметил капитан. – Нет ничего сложного в том, чтобы терпеть боль.

– Я не терплю, – с сожалением, что мои объяснения пропущены мимо ушей, возразил я. – А разделяю сознание так, чтобы боль вообще не воспринималась как что-то негативное. Это не игнорирование боли и не подавление рефлекса. Я торможу работу механизма переживания страдания, выключая чувство, что это именно я нахожусь здесь и сейчас. Поэтому боль как бы не может найти моей личности, ведь та разделена на части. А если нет единой личности, то нет и страдания.

Следующие несколько минут я посвятил лекции на тему «Теория пяти скандх в раннем буддизме». Пока я объяснял, как элементы личности взаимодействуют и взаимно обуславливают друг друга, лицо собеседника всё более принимало выражение «зачем ты мне всё это говоришь, я же просто мент».

Не выдержав информационного накала, следователь наконец-то поднял правую руку с кобуры и устало потёр брови. Видно было, что он готовился к беседе с наркоманом, а не с теоретиком буддизма.

– Ну и как это тебе помогло со снами? – видимо, кое-как уместив всё это в голове, он отнял ладонь от лица.

– Никак! – бодро отрапортовал я.

– Тогда нахрена ты меня этим грузил?! – вспылил капитан.

– Ну, это было лишь вступлением…

– О Господи…

Ещё минут десять я пересказывал капитану, как дошёл до мысли, что постоянное разделение личности на элементы поможет мне прекратить переносы в другой мир – ведь нечего станет переносить. Я поведал ему, как пробовал разные препараты, пытаясь совместить их с медитациями. Большая часть таблеток только мешала замыслу, лишая меня воли и ясности ума.

– Но потом я нашёл чудесные швейцарские колёса, у которых был сильный побочный эффект: лютейшая дереализация. Полное погружение в чувство, что всё вокруг ненастоящее. Вместе с медитациями и моей собственной техникой разделения скандх дереализация превращалась в деперсонализацию.

– Говори понятнее.

– Короче, я чувствовал, что меня нет. Что мир ненастоящий, что я сам ненастоящий, что всё вокруг меня и внутри меня – это просто такие наблюдаемые образы, которые никто на самом деле не наблюдает. Что всё движется само собой, без чьей-то воли, без личности, без привязанностей.

Следователь смотрел на меня с жалостью. Кажется, он не понимал, насколько великолепное открытие я совершил.

– И я перестал переноситься. Целый год я жил тут и спокойно спал. Иногда даже видел сны.

Капитан равнодушно пожал плечами:

– Что же, поздравляю.

– Да не с чем, – кисло признался я. – Препарат-то больше не купить. У нас же теперь импортозамещение. Если есть отечественный аналог, то в минздраве всеми способами тянут, чтобы не продлевать лицензию иностранным таблеткам.

– Ну так покупай наш аналог, в чём проблема? – следователь уже даже не смотрел на меня, ему явно наскучил диалог.

– Так нет его. Обещают пустить в продажу, но всё никак. Уже полгода тянется эта канитель. В общем, и старых швейцарских колёс не купить, потому что вот-вот обещают наш аналог; и самого аналога так и нет. У меня просто кончились таблетки.

Тут капитан начал походить на человека, до которого что-то дошло:

– Так ты поэтому накупил столько ЛСД, что слона можно было упороть?

– Не понимаю, о чём ты говоришь, товарищ капитан, но чисто умозрительно – да. Я набрёл на исследование, где применяли микродозы ЛСД. Решил, что с моими медитациями всё могло бы сработать. Но увы. Из-за тебя всё вышло наоборот.

– О, так это я виноват? – скривился следователь.

Затем его раздражение растворилось, уступив место растерянности. Он вновь выглядел усталым и сонным. Неторопливо почесав лоб, капитан резюмировал:

– В жизни такого бреда не слышал.

Мне оставалось лишь пожать плечами и напомнить, что устраивать обыск в моей квартире он не имел права, поэтому ни одной формальной причины привлечь меня к ответственности у него не было. Следователь ещё немного буравил меня взглядом, а затем сменил тему.

– А откуда у тебя меч?

– Выковал.

– Нет, я серьёзно. Где взял?

Я молча осушил уже чашку с уже остывшим чаем. Затем встал и поднял с пола меч. Капитан снова напрягся, но я держал оружие за клинок, так что следователь просто наблюдал.

Меч лёг на стол перед гостем. Я снова сел.

Какое-то время мы молча сидели. Затем капитан осознал, что я ничего не скажу, и взял оружие в руки.

– Он лёгкий, – с некоторым удивлением заметил собеседник.

Он воздел клинок к потолку, затем указал в сторону – в окно. Солнечный луч скользнул по стали, распадаясь на сотни бликов. Мгновением позже капитан заметил клеймо.

Затем он снова взглянул на меня и застыл, увидев, что я снял футболку. Несколько ругательств сорвалось с его губ.

– Пронзённое молнией тело – мой личный знак, – мрачно сказал я. – И теперь ты видишь, почему я выбрал его.

Изломанный ветвистый шрам тянулся от левой ключицы через всю грудь почти до правого бедра. Даже спустя два десятка лет он выглядел жутко: будто кто-то вскрыл кожу тупым, но раскалённым ножом, просто порвав её, а затем неровно склеил обожжённые края. Отчётливо красный, он ярко выделялся на моей бледной коже.

– Мне было лет восемь, – пояснил я. – Хотел доказать, что гром не навредит мне – как в моих снах. Каждую грозу лез на крышу детдома и размахивал там железным прутом. Однажды это сработало.

По лицу капитана читалось, что служба приучила его к разной чернухе, но всё же не к такой странной.

– Я полгода провалялся в коме. Потом ещё год восстанавливался. В тех бумажках не было написано?

Капитан не отзывался, но я угадал ответ по его молчанию и усмехнулся.

– Думаю, на меня несложно повесить все убийства в городе. Травмированный псих-одиночка, который умеет ковать холодное оружие. Просто подарок для нашего правосудия. Но хочешь знать правду?

Следователь выжидающе смотрел. Я вдруг понял, как легко ему удалось вывести меня на откровенность всего парой слов и строгим взглядом. Я застыл, пытаясь понять причину.

Спустя несколько секунд тишины капитан не выдержал:

– Ну? В чём правда-то?

Я не нашёл иного выхода, кроме как признаться:

– В том, что мне весь год было не с кем поговорить по душам. Странное открытие.

Я оглядел кухню, ощущая, будто что-то изменилось. Картина оставалась всё той же: слегка шатающийся обеденный стол, исцарапанный ножом; дешёвая плита, запятнанная жиром; шкафчик с посудой на стене, раздражающий меня кривыми дверцами; старый дребезжащий холодильник. С грязного потолка свисала паутина, некогда светлые обои на стенах пожелтели.

Облик жилья вызвал во мне отвращение. Скривившись, я осматривал комнату, ощущая желание сжечь всё к чёртовой матери, уйти и никогда не возвращаться.

Следователь наконец-то положил меч на стол. Блеск лезвия отвлёк меня от мрачных мыслей. Из всех вещей в помещении лишь клинок казался чистым. Он будто не принадлежал этому миру, угрожающим пришельцем вторгся в покрытое пылью и плесенью мещанское чистилище. Он выглядел слишком строгим, слишком правильным. Настоящим. Тем, что действительно имеет отношение ко мне, а не просто окружает меня.

Окрик следователя вернул меня в чувство. Капитану пришлось повысить голос, чтобы вновь завладеть моим вниманием.

– Кажется, – протерев глаза, продолжил я, – кислота ещё немного действует.

– Да уж вижу, – согласился капитан.

– У тебя никогда не возникало мыслей, что всё бесполезно и этот мир не стоит, чтобы за него цепляться?

Следователь лишь усмехнулся снова:

– Завязывай с наркотой, у тебя от неё мозги сохнут.

Этой очевидной истиной он и закончил беседу.

Капитан взял в руки папку и встал из-за стола. Покопавшись в кармане форменных брюк, он вытащил ключи от моей квартиры и небрежно бросил на стол. Не прощаясь, он вяло кивнул мне и вышел. Хлопнула входная дверь.

Я ещё пару минут сидел за столом, разглядывая свой меч.

Капитан вёл себя странно. Возникало чувство, что он пришёл просто удостовериться – в порядке ли я. Весь мой опыт общения с правоохранительными органами показывал, что ни один сотрудник при исполнении так себя вести не должен.

– И он процитировал «Славных парней»? – с некоторым сомнением пробормотал я. – Надо будет пересмотреть потом.

Тем не менее, сначала мне следовало заняться более важными проблемами. Я вернулся в спальню и с натугой вытащил из-под кровати длинный деревянный сундучок. Весил он едва ли меньше меня самого. Игнорируя фальшивую замочную скважину, я нажал пару секретных кнопок на крышке, после чего открыл сундук.

Сверху лежал свёрнутый трубой лист чертёжной бумаги почти метровой ширины. Я взял его, затем выудил из недр сундука ещё несколько карандашей, циркуль, линейку, шариковую ручку и толстую тетрадь на триста страниц. Со всем этим добром я вернулся на кухню – в спальне не было стола.

Смахнув бесполезные таблетки на пол, я расстелил большой лист на столешнице и прижал его мечом и посудой, чтобы свиток не сворачивался снова.

«Мир снов» – гласил тщательно выведенный заголовок над рукописной картой. Множество островов и береговая линия неизведанного континента перемежались белыми пятнами и помарками.

Следующие полчаса я старательно наносил на карту всё, что увидел в последнем путешествии. Конечно, не было ничего сложного в том, чтобы отметить две точки: разрушенный городок и сожжённую рощу; но я старался как можно точнее отразить реальные расстояния. Плюс корректировал нарисованную ранее береговую линию, а также отмечал рифы, мели и течения вокруг них.

Затем внёс записи в тетрадь. Та никак не была озаглавлена, однако в ней я вёл хронику всех событий. Рука моя немного дрогнула, когда записывала оправдания великана: «Только Сновед ушёл к роще, вождь вспомнил, что видел дым, и спросил горожан, что могло гореть у священного древа. В ответ горожане разъярились и передумали сдаваться. Во время битвы город загорелся. Трое собратьев погибли от копий и огня».

Я вздохнул, перечислил павших по именам, насколько их помнил, а затем закрыл тетрадь. Горевать я не видел причин: из всего отряда до похода мне доводилось общаться только с самим великаном. Остальные, путь мы и побратались, всё ещё оставались почти чужими. Погибших из отряда Бранника я не стал даже упоминать, хотя они потеряли больше людей.

Отбросив перо, я устало подпёр голову кулаком.

– Что же делать?

Целый год я держался, но стоило мне снова оказаться там, вдохнуть солёного ветра, услышать ругань гребцов и ощутить на губах брызги ещё тёплой крови, – и старательно вылепленная маска современного человека осыпалась, будто высохший песок с кожи. Не отрываясь, я смотрел на меч передо мной. Вопросы к самому себе бередили душу. Зачем так отчаянно искал подходящую кузницу? Зачем ночами не спал, вырисовывая узор, ныне украшающий перекрестье? Зачем терпел жар и дышал едким дымом, норовя всё сделать аутентично? Зачем так старался обрести оружие, которому нет применения в этом мире?

Мои пальцы сомкнулись на рукояти, я легко взмахнул мечом.

Если тот мир – не настоящий, как убеждали меня врачи, то откуда я знаю, как надо правильно рубить живую плоть?

Недавняя резня вновь восстала перед внутренним взором. Запах нутряного жира, липкий и мерзкий, надолго въедающийся в руки и одежду, почти явственно коснулся обоняния. Яростные крики и жалобные стоны, плач и проклятия, звон металла и треск костей заполонили слух.

Моя рука не дрожала. Я чувствовал силу и контроль. Боль сражённых врагов не радовала меня, но я ощущал превосходство и поддержку. Боевые братья, прикрывавшие меня с боков и спины, обученные и надёжные, вселяли веру в нашу общую непобедимость.

– Откуда во мне эти чувства? – спросил я вслух. – Не верю, что такое может просто присниться или привидеться в наркотическом угаре.

Я встал, всё ещё сжимая меч в руке, ясно ощущая перемены в себе. Никаких откровений после приёма психоделика не явилось, однако деперсонализация ушла полностью. Я чувствовал себя цельным и наделённым единой волей – то же, что ощущал в бою.

Исследования подвели меня: наркотик сработал прямо противоположным образом. Конечно, я принял примерно в восемьсот раз больше активного вещества, чем следовало. И эффект ещё не выветрился: лезвие будто бы изгибалось, иллюзорно гнулось под давлением взгляда.

Я выковал этот клинок по старинной технологии: железный сердечник с приваренными стальными лезвиями. Узкая рукоять, небольшое перекрестье, неглубокий дол, скруглённое острие – никаких изысков, кроме клейма над рукоятью. Я создал смертоносное оружие, лёгкое и прекрасно заточенное, пригодное, чтобы разрубить человека от шеи до пояса.

А следователь просто подержал его в руке и вернул. И кому? Человеку с подтверждённым психическим расстройством, присутствовавшему при совершении тяжкого преступления. А потом принявшему наркотик прямо в отделении полиции.

Сюрреализм происходящего вызвал во мне нервный смех. С трудом сдерживая спазмы, я бросил меч на стол и снова сел. Нужно было держать себя в руках. На поведение капитана я никак не мог повлиять, но вот на курс драккара – запросто. Раз меня снова начало переносить в мир снов, то следовало проложить маршрут корабля так, чтобы ни одна молния не настигла нас на море.

Я болезненно поморщился, вспомнив тот единственный раз, когда гроза застала меня посреди бескрайних волн. Тушить объятый пламенем драккар, оставаясь на нём, – очень неприятное занятие.

Вновь взглянув на карту, я принялся шагать по ней циркулем, отмечая дневные переходы. До Острова Собраний, к которому мы двигались, оставалось около недели пути. Поторопившись, мы вполне могли успеть. Молнии не так часто били по мне – на суше раз в месяц, на море – не чаще раза в неделю.

Конечно, мы не могли бросить погибших братьев в объятом огнём городе. Стоило выждать сутки, затем собрать их тела.

– Собрать собратьев в путь последний, – пробормотал я морской речью.

Я полистал свой дневник, освежая память. Собратья в мире снов очень любили восьмёрки: восемь сторон света, восемь времён года, восемь частей суток. Это было важно для навигации: хороший мореплаватель точно помнил, как солнце меняет точки восхода и заката в каждом сезоне. Мне, к счастью, не обязательно было полагаться на одну лишь память.

Как и на технологии аборигенов.

Я усмехнулся, наткнувшись в дневнике на описание своих попыток создать компас. Удивительно, сколь фантастически слепым порой бывает человек. Ещё ребёнком я догадался, как можно использовать своё телесное электричество, чтобы сделать электромагнит: выпросил у местного кузнеца кусок меди и вытянул проволоку, затем обмотал ею железный прут. В моих наэлектризованных руках вся конструкция немедленно превратилась в слабый, но вполне работающий магнит. Намагнитив с его помощью тонкую иглу, я соорудил простенький компас на деревянном диске, надеясь преподнести этот подарок местному вождю.

Увы, меня ждало разочарование. Стрелка самодельного компаса хаотично вращалась, а как только я подносил руку, немедленно указывала на меня. Лишь годы спустя, уже к семнадцатой своей зиме я осознал простую истину: не лучшей идеей было заниматься такими экспериментами в священной роще. Боги в ней наверняка здорово посмеялись, с искрящихся электричеством деревьев наблюдая за моими потугами.

Всё изменилось, когда я додумался вынести вновь сооружённый компас за пределы рощи. Вне круга стоячих валунов, которыми местные окружили святыню, стрелка немедленно обрела цель: едва я отходил от устройства, оно указывало точно в центр священной рощи. К счастью, к тому моменту я уже понимал размах собственной глупости, поэтому не остановился на этом и продолжил нести компас дальше. Каждые полчаса пути я клал его на землю и отходил, чтобы проверить, как ведёт себя механизм.

Выводы меня порадовали: чем дальше по дороге, тем дольше стрелка блуждала в поисках священного древа, а в часе пути от рощи обретала свойства почти нормального компаса – начинала указывать куда-то вглубь континента, судя по моим картам.

Проблемой было то, что континент располагался на юго-востоке от Тюленицы – моего родного острова, вероятно, прозванного так за десятки тюленей на его берегах. То есть компас указывал вообще не на север и не на юг.

Я пытался примерно рассчитать размер планеты в мире снов, используя метод Эратосфена, но результаты меня смутили. По всему выходило, что радиус того мира на целую тысячу километров больше земного, однако я не ощущал никакой разницы в гравитации. Высота прыжка, скорость бега, способность поднимать тяжести – в том мире моё тело казалось более тренированным, но особых различий так и не заметил. Попытка соорудить кулоновские крутильные весы тоже ни к чему не привела: я собрал самодельные приборы в обоих мирах, но из-за разницы в качестве материалов так и не смог толком сопоставить результаты. Плюс моё собственное электрическое поле в том мире сильно мешало: любые железные предметы рано или поздно начинали магнититься в моих руках, а работать с медью или оловом выходило слишком дорого.

Словом, построить внятную модель планеты я так и не смог, как и ответить на вопрос, почему её магнитный полюс располагается где-то в тропиках. Конечно же, все аборигены единогласно утверждали, что в центре континента растёт Мировое Древо, но я не слишком доверял их словам. Ни единого живого свидетеля, своими глазами видевшего ясень высотой до звёзд, я отыскать не смог.

Оставалось лишь полагаться на моего непомерно рослого воспитанника – тот обещал отвезти меня хоть к самому Мировому Древу, если понадобится.

Я ценил такую преданность. И должен был отплатить сполна: вздохнув, вновь засел за карту.

Глава 4

Небо снова темнело. К счастью, мы достигли суши до начала грозы.

Скалистый остров издалека походил на окутанную туманом зелёную пирамиду. Но чем ближе мы подплывали, тем больше он напоминал гигантского спрута, широко раскинувшего свои щупальца. Узкие извилистые фьорды врезались в Остров Собраний со всех сторон, и я видел десятки разноцветных парусов, мелькающих в дымке над водой.

Воодушевлённые близостью цели, все мы с новой решимостью налегли на вёсла, хотя изрядно устали за неделю пути. Боги нередко лишали нас попутного ветра, и гребцам приходилось полагаться на свои руки и спины. Новые собратья очень помогли – с ними мы могли грести в две смены, не сбиваясь с курса и в темноте.

Поначалу люди Бранника ворчали, не понимая, как в сумрачной северной ночи можно куда-то плыть.

– Солнечный камень показывает на солнце, – пытался «вразумить» меня сам Бранник. – Но звёзд в нём не увидишь.

И он был прав. Даже летом в этих широтах созерцать звёзды удавалось редко. Днём ещё могло проясниться, и мы порой изнывали от жары, когда обнажённое солнца кусало нас за шеи. Но вечерами сумрачная дымка обычно затягивала небосвод, словно запрещая сверх меры любоваться сокровищницей богов. Небеса позволяли держать путь по звёздам в одну ночь из пяти.

Если небо хмурилось днём, мы брали солнечный камень – гладко ошлифованный прозрачный кристалл с нанесёнными метками. Не знаю, из какого материала он был сделан, но камень разделял всякий свет на два неравных по яркости пятна. Я предполагал, что он улавливал поляризованные лучи, хотя в ином мире не сумел найти в интернете подтверждений своей гипотезе. Повертев кристалл и прикинув время суток, по яркости пятен можно было понять, где именно за облаками прячется солнце. Лучше всего метод работал, когда в сером небе виднелись хоть какие-то голубоватые прорехи, но и при полной облачности тоже можно было сориентироваться.

Ночью же оставалось уповать на волю богов и довериться течениям.

И, конечно, меня это не устраивало. Каждый след от электрического ожога на моём теле доказывал, что богам доверять не стоит.

Компас, который я подарил вождю перед походом, работал отлично. Он сбоил лишь перед грозой, но в остальном за весь путь не подвёл ни разу.

Бранник и его товарищи продолжали роптать, пока вождь лично не велел им заткнуться. А затем свершилось чудо: новички заметили, как великан каждые полчаса смотрит на какую-то волшебную деревянную коробку и после этого порой велит нам поправить алый парус. Ещё от внимания собратьев не ускользнуло, что время от времени вождь спрашивал моего совета.

В итоге среди воинов воцарилась убеждённость, что наш драккар ведут сами боги. Я слышал, о чём говорят остальные – в тесноте невозможно не слышать. О волшебном мече, что не разрубить никакой секирой. О советнике вождя, подозрительно похожем на потомка самого Грома. О ночном плавании, которому сама Тьма не могла помешать. И о десятке покойников, обёрнутых тканью, дремлющих на корме корабля.

Суеверные мореходы видели во всём этом знамения. Знаки, предвещавшие Рок Владык.

К слову о покойных владыках – погибшего великана пришлось связать. Мы не смогли устроить ему достойных похорон, потому что я настоял на спешке. И тогда вождь предложил доставить погибших на Сход. Учитывая, сколько людей там должно было собраться, таким пышным проводам позавидовали бы сами боги.

Мёртвый великан ворочался время от времени, но не пытался сорвать путы. Остальные спали мирно. Я приглядывал за мертвецами, стараясь не слишком их тревожить. Странно, но в этом мире человеческая плоть разлагалась заметно медленнее, чем на Земле. Животное мясо портилось столь же быстро, я проверял, однако с людьми всё было иначе. По каким-то причинам местные бактерии брезговали человечиной. Когда-то я пытался собрать микроскоп, чтобы изучить вопрос подробнее, однако так и не сумел раздобыть хороших линз. Всё стекло, что я мог обнаружить, было чудовищно дорогим и годилось разве что для посуды – слишком мутное. Меня всё ещё грела надежда однажды наткнуться на месторождение горного хрусталя, но каких-то целенаправленных усилий я не прилагал.

Хлопот хватало и без того.

Словом, когда мы достигли Острова Собраний, гром ещё не грянул. Мы причалили в уютной узкой бухте. Люди давно обустроили остров – длинные деревянные мостки рядами уходили от бревенчатой пристани далеко в море. Я насчитал в одной бухте с нами целых восемь кораблей. Пусть наш драккар, с которого мы миролюбиво сняли драконью голову, оставался крупнейшим, всё равно такое количество судов означало не меньше пяти сотен людей только у одной пристани.

– Я ожидал увидеть крепость, – признался вождь.

Мы рядом сидели на лавке рулевого. Впереди суетились собратья. Кто-то вязал паруса, кто-то собирал вещи. Вороног, умудрившийся провозгласить себя моим младшим братом, руководил швартовкой. Рыжий воин бросил канат на мостик, к которому мы подплыли. Там нас уже встречали: восемь человек без оружия. Ярко-зелёные рубахи, венки из ветвей на головах – то явно были местные жители, ухаживавшие за священной рощей. Приглядевшись, я заметил среди них даже пару женщин. Хозяева острова явно чувствовали себя в безопасности.

– Никто не будет нападать на священное место, – пояснил я. – Здесь все свои. Чужак просто не доплывёт.

Остров опоясывало сложное кольцо течений, порой вероломных и готовых бросить судно на скалы. Лишь тот, кто плавал сюда раньше, мог провести корабль без риска. На нашем судне таким человеком был я один.

Это казалось мне странным, ведь среди собратьев я не выглядел старейшим. Тот же Вороног казался моим ровесником, хотя, возможно, клинообразная борода его старила. Сам я за последние пятнадцать лет посещал всеобщие сходы шесть раз.

– Не вижу отцовских кораблей, – великан вертел головой. – Мы слишком рано?

– Нет, – пояснил я, отвлекаясь от раздумий о прошлом. – Он обычно причаливает с другого конца. Там шире бухта и всегда есть место. Как-то видел там сотню кораблей разом.

Вождь восхищённо поднял брови. Столь мальчишеская впечатлительность казалась неуместной для огромного человека, взрослого на вид. Я невольно рассмеялся.

– Что такое? – смутился он.

– Забавно, что тебе всего пятнадцать зим, – признался я. – Ты же выглядишь старше меня.

Чернобородый великан пожал плечами.

– Так перестань бриться. Ходишь с голыми щеками как юнец.

– В прошлый раз, когда я отпустил бороду, она воспламенилась в грозу. Потом вся рожа была в ожогах. Нет уж, буду бриться.

Я провёл рукой по черепу, ощущая, что сгоревшие в молниях волосы уже начали прорастать снова. Благо, я всегда срезал их почти под корень, так что не слишком пострадал. По-настоящему жаль было только брови – они уж очень долго восстанавливались каждый раз.

Корабль тем временем пришвартовали. Вождь не спешил отдавать указания, а Вороног, видимо, ещё не обрёл достаточной наглости, так что командовать снова пришлось мне. Подчинившись моим словам, собратья сняли всё видимое оружие и сложили на корабле. Я уверил соратников, что никто не заберётся на чужое судно в священном месте, а также сделал вид, что не заметил спрятанных ножей в их сапогах и тайных карманах за поясами. Затем мы сгрузили на пристань два увесистых сундука с добром – в основном с мехами. Богомерзкие рыбаки и впрямь были людьми состоятельными.

Ещё мы выкатили небольшой бочонок с чёрной жидкостью. Вождь усомнился, что он нам нужен, но я настоял:

– Все должны видеть, с чем мы имеем дело.

Даже через крышку бочонка отчётливо пробивался нефтяной запах. Где бы рыбаки ни достали эту горючую жидкость, необходимо было предупредить морской народ об опасности этой дряни. Как я уяснил из опыта земных войн, греческий огонь – вещь чрезвычайно эффективная против деревянных кораблей.

Как выяснилось ещё в день набега, именно эта сырая нефть помогла собратьям так легко подпалить весь город, включая и толстые стены. Я содрогался от мысли, представляя, что подобным добром могут обладать и другие поселения на континенте. Конечно, меня радовала идея стать местным изобретателем двигателя внутреннего сгорания; однако снова оказаться на горящем драккаре вовсе не хотелось.

Мы с вождём соорудили для мёртвого великана носилки: расстелили на дне корабля запасной парус. Развязав покойника, чтобы он не походил на мёртвого раба, уложили тело на ткань, поверх положили длинное весло, затем всё завернули, а эту гигантскую котомку взгромоздили на плечи. Мертвец весил как трое мужчин, не меньше. Заметив, что я едва справляюсь, Вороног пришёл на помощь и подставил своё плечо позади меня. Вождь, тащивший передний край, никаких затруднений не испытывал.

Кое-как мы перебрались через борт и понесли мрачный подарок к священной роще.

Едва я сошёл с деревянной набережной на землю, накопленный за неделю плавания электрический заряд стёк по моему телу и ударил в землю, распугав окружающих. Вспышка была короткой, но громкой. Вороног за моей спиной едва не выронил ношу, а остальные собратья захохотали.

В остальном обошлось без неловкостей. Собратья уже без подсказок договорились, кто потащит сундуки и бочку, и последовали за нами.

Весь остров представлял собой поросшую кустарниками пологую гору, и широкая каменистая тропа извилистыми петлями вела нас вверх по склону. Всюду виднелись люди – сотни мужчин и женщин, разодетых как в последний путь. Яркие ткани всех цветов, пышные меха, серебряные и даже золотые кольца и браслеты, серьги – в пробивающихся сквозь тучи лучах солнца всё сверкало и порой даже слепило. Поодаль от троп, везде, где земля была ровной и пригодной, стояли пёстрые шатры. Где-то вдали ревел скот, наверняка забиваемый для праздника. Ветерок разносил соблазнительные запахи, от которых рот наполнялся слюной.

Время от времени я встречал знакомых: обычно людей старше меня, порой великанов. Кто-то вежливо кивал, некоторые окликали меня. Я всем отвечал их же мерой.

Вороног неожиданно засмеялся за моей спиной:

– Никто не подходит пожать руку. Ты пугаешь людей, Сновед.

– Думаю, – рассудительно заметил вождь, – ты забыл, что мы несём труп.

Очертания тела и впрямь угадать было несложно. Встречные люди бодро убирались с нашего пути, и даже великаны спешили шагнуть в сторону – размер покойника как бы намекал, что преграждать нам дорогу не стоит.

Подъём не был равномерным. Плоские площадки сменялись порой достаточно крутыми тропами, кое-где в тёмном камне даже были вырублены ступеньки.

Мы шли неторопливо, и за нами постепенно собралась целая толпа. Сначала меня это удивило, а потом я понял, что мы – все семь десятков рослых воинов с добром на плечах – выглядим в точности как похоронная процессия. А торопиться вперёд похорон – дурной знак, это все знают.

Шум разговоров позади постепенно нарастал. Люди спрашивали, кого так пышно хоронят, что несут прямо в священную рощу перед всеобщим Сходом.

– Слава наступает на пятки, – буркнул Вороног, оглядываясь.

К роще мы подошли в сопровождении сотен трёх людей, не меньше.

Тропа к тому моменту превратилась в широкую каменную лестницу, способную вместить полсотни людей в ряд. По сторонам её высились поросшие мхом каменные валуны, изрезанные руническим письмом. Кое-где на них я мог прочесть имена богов и короткие заклинания, но предпочитал следить за собратьями. Те вертели головами и вели себя несколько по-детски. Каждый из семи десятков нарядился так ярко, как только смог, и наше братство ничем не отличалось от иных богачей, шагавших следом. Разве что украшений мы носили меньше.

Наконец, мы переступили последнюю ступеньку, и оказались меж древних деревьев. Отчётливый запах озона освежал и будоражил. По коже побежали крошечные разряды – и не только у меня. Воздух был пропитан электричеством, волосы многих людей топорщились и поднимались ввысь, изредка даже потрескивая искрами.

Тонкая пелена густого белесого тумана укрывала землю. Мы утопали в нём по колено, следовало ступать осторожно, чтобы не споткнуться о переплетения корней. Даже через толстые подошвы моих мягких кожаных туфель земля ощутимо холодила, будто я шагал по снегу. Туман пугливо расступался, гонимый потоком воздуха от движения десятков людей, но всё равно лукаво ставил подножки самым невнимательным из нас.

Деревья, гладкими серыми стволами подобные ясеню или ореху, имели листья узкие и заострённые. Подлеска не было, а ветви начинались выше человеческого роста, посему они не мешали нам идти. Высоко над нашими головами широко раскинувшиеся кроны сплетались в единую зелёную пелену, заслонявшую небо. Ветер легонько качал листву, и многочисленные дуговые искры с гудением вспыхивали, едва листья разных древ соприкасались меж собой.

Царством дрожащих теней, тумана и холода казалась священная роща, но меня она наполнила силой.

Натёртое ношей плечо как-то сразу перестало болеть, ноющие мышцы окрепли. Легко выпрямив спину, я без труда приподнял свой край носилок и забрал всю тяжесть у Воронога. Собрат, удивительно быстро осознавший, что его помощь больше не нужна, отпустил ношу и в два широких шага догнал меня.

– Братишка, сразимся в роще как-нибудь? – со слегка безумной улыбкой предложил он, искоса поглядывая на меня.

– Ты проиграешь, – убеждённо ответил я.

– Нет стыда схлопотать по хребту от богов, – фыркнул он. – Всегда хотел с ними померяться силой. Разве не в этом наша жизнь? Мы каждый день дерём до дыр полотно судьбы.

Глаза собрата сверкали пугающим пламенем. Я вдруг осознал, с каким яростным фанатиком иду бок о бок, но образумить его не повернулся язык. Странно осуждать чужую веру, когда сам буквально питаешься молниями, не так ли?

К тому же я привык: независимо от характера все собратья были страшными фаталистами. Наверное, лишь так и можно жить, когда знаешь, что любой день может стать для тебя последним.

Деревья у края рощи стояли стеной, так что иному особенно могучему великану пришлось бы протискиваться боком меж стволами, однако чем ближе к центру, тем реже становились их ряды. Наконец, мы вышли на открытую поляну – вширь около трёх сотен шагов.

В центре высилось особенно великое древо. Если иные деревья превосходили человеческий рост всемеро, то этот огромный ясень столь же кратно возвышался над остальной рощей. Обнять его, наверное, смогли бы четверо мужчин, не меньше. Солнце, выглянувшее из-за туч, рассеивало блики на его блестящем стволе. Из-за этого ветвистые электрические разряды, бегущие снизу вверх по гладкой коре, оставались почти невидимыми, – но я чувствовал их. Кожей, обонянием, каким-то внутренним чутьём, отдававшимся в затылке, в животе и вдоль позвоночника. Я ощущал, как по всему телу волосы встают дыбом вблизи этого ростка Мирового Древа.

Борода Воронога топорщилась во все стороны. Собрат тщетно пытался её пригладить, но волосы выпрямлялись и поднимались снова. Я не удержался от насмешки:

– Борешься с богами во всём, да?

– Нечего Грому дёргать меня за бороду, – буркнул воин, но стыдливо опустил руки.

Вокруг великого ясеня застывшим хороводом стояли люди. Великаны, если точнее. Мужчины и женщины всех возрастов, включая немногочисленных детей, – всего сотни полторы. Некоторые действительно держались за руки. Собравшиеся выглядели скромно на фоне встреченных ранее людей: лишь сочных цветов дорогие накидки из шёлка и бархата красили их, но никаких металлических украшений. Все знали: великое древо волею Грома может ужалить искрой за бахвальство.

Я окликнул вождя и посоветовал остановиться на краю поляны. Похоже, моя поспешность не сыграла нам на руку: наш драккар обогнал многих, и всеобщий Сход ещё не начался. Великаны пока что решали свои проблемы на собственном собрании. Я не видел даже людей с венками на головах – мы с собратьями оказались единственными, кто ворвался на встречу высших существ.

Кое-кто из великанов уже оглядывался на нас. Некоторые смотрели с гневом, другие – с удивлением.

К счастью, никто не приносил оружие в священную рощу – по очевидным причинам. Разве что некоторые старики могли бы отделать нас своими резными посохами. С другой стороны, разъярённый великан, жаждущий крови, в оружии особенно-то и не нуждался. Нам следовало как-то разрядить атмосферу.

– Во-о-ождь, – осторожно протянул я. – Говорить придётся тебе. Ты готов?

Великан оглянулся. Взгляд его тускнел с каждым мигом.

– Нет, – честно признался он, морщась как от несварения. – Дай совет.

Я бегло оглядел собрание. Знакомые великаны были – я насчитал семерых воинов, с которыми уже ходил в походы, но отец моего вождя почему-то отсутствовал.

– Просто хвастайся, – решил я. – Если кто-то будет насмехаться, вызывай на поединок. В священном месте драться никто не станет, посостязаетесь в какой-нибудь игре. Давай, ты сможешь. Ты вождь!

Воины, стоявшие ближе всех, слышали наш негромкий разговор и ухмылялись. Вороног злобно шикнул на них, а я нарочито посмотрел в глаза каждому и при этом водил свободной рукой по груди, высекая искру за искрой из своей одежды. Собратья стушевались. Было забавно наблюдать, как злобные головорезы со шрамами и переломанными носами отводят взгляды и строят невинные лица, будто провинившиеся подростки.

Удовлетворившись этим, я предложил великану двинуться дальше, а остальным посоветовал стоять на краю поляны и стараться не привлекать внимания. Спорить никто не стал.

Мы с воспитанником пошли вперёд.

– Уважайте вождя, щукины дети, – услышал я за спиной рычание Воронога. – Его удача – наша добыча!

Чем ближе мы подходили, тем больше взглядов ловили на себе. Великаны продолжали говорить о своих делах, и я уже разобрал детали: двое мужчин вели тяжбу. Скучный земельный вопрос: когда-то их прадеды поделили меж собой остров, но с тех пор один род разросся, а другой измельчал. Необходимость требовала снова по справедливости разделить землю, чтобы податной народ не страдал, пытаясь насытить больше кровопийц, чем в силах выкормить.

Старики слушали аргументы сторон. Спорщики пытались цитировать саги, приводя из седой древности примеры того, как их далёкие предки решали аналогичные дела. Изредка из общего круга кто-то высказывался в поддержку какой-либо из сторон.

– …и так Законослов, дед моего деда, забрал землю себе, – как раз вещал один великан. – Потому что справедливость зиждется на необходимости. И все на собрании признали его правоту и сложили песню о его мудрости.

Он мне нравился: голубоглазый, светловолосый, этот великан носил на плечах шкуру бурого медведя, в которую могли бы завернуться три взрослых мужчины. На его мощной спине та выглядела как обычный меховой плащ, вполне по фигуре – вовсе не широкий. Говорил сей муж уверенно и властно, точно наслаждаясь и собственным красноречием, и всеобщим вниманием.

Я смутно помнил его: он был из крупного рода землевладельцев, подмявших под себя уже несколько островов. Каких-то военных подвигов они не совершали, предпочитая просто выкупать новую землю, но за своё имущество вставали горой все разом.

Тягаться с такими ребятами было сложно, и тяжба изначально представлялась проигранной. Противник блондина – седой пожилой великан – выдавал свою неуверенность, зябко кутаясь в синий плащ, украшенный белой вышивкой. Мне стало жаль старика, пытавшегося отстоять землю своих предков. Возможно, кто-то ещё разделял мои чувства, но никто не спешил рисковать шеей и репутацией в попытках противостоять амбициям будущей аристократии. Вряд ли многие осознавали, что жадность сородичей всё равно однажды станет проблемой для всех, но мне, знакомому с историей средневековой Европы, исход был очевиден: нарождающийся королевский род наверняка подомнёт под себя всех.

– И мы, потомки Законослова, чтим его понимание справедливости. А потому я предлагаю серебро за землю.

Старик страдальчески оглядывал сородичей. Никто не высказался в его поддержку, но многие одобрительно кивали словам блондина. Седому бедняге осталось лишь торговаться о цене. Спор не был долгим. Я не представлял, о каком количестве земли шла речь, поэтому не мог оценить щедрость блондинчика. Но остальные великаны одобрительно гудели, когда он согласился на пять мер серебра. На такие деньги можно было построить корабль на четыре десятка человек и купить всей команде кольчуги. Мы сопоставимыми силами награбили добра на пару мер всего за один поход, спалив один рыбацкий городок, так что сделка представлялась мне достаточно хорошей. Старик, впрочем, тоже особо не колебался.

Спорщики пожали руки и разошлись, на чём, похоже, тяжбы закончились. И теперь уже все взгляды устремились на нас с вождём. Мы к тому моменту уже уложили ношу на землю, и туман почти сокрыл закутанное в парус тело.

– Назовись, собрат! – потребовал один из стариков, обращаясь к моему вождю: не тот, что судился, но ещё старше на вид и богаче одетый.

Меня собравшиеся великаны преимущественно игнорировали, хотя в глазах знакомых я замечал интерес. Они будто предвкушали некое представление.

– Хвастайся, – шёпотом напомнил я, а сам стал разматывать парусину. – Дерзай!

В глазах вождя промелькнуло отчаяние, но он всё же приосанился, пригладил колышущиеся волосы и заговорил:

– Собратьев собравшихся приветствую. Мне имени нет. За ним и пришёл. Ответьте на зов мой и назовите меня!

В толпе послышались одобрительные смешки. Слог вождя хромал на обе ноги, но всё же косноязычием мой ученик не страдал.

Старик, говоривший ранее, вышел вперёд. В такой же красной тунике, как мой воспитанник, он сверкал лысиной и опирался на длинный посох. Рунические узоры покрывали этот костыль, притворявшийся копьём. Седая борода великана шевелилась в наэлектризованном воздухе, будто плывущая медуза с множеством жгучих щупалец.

– Словами о славе своей скажи, юноша, – потребовал старик, взяв на себя ритуальную роль судьи.

– Отец мой – Кровник Грома, – объявил вождь. – Мать моя – дочь Ледника. Сам я прославлен своими делами: дракона морей я повёл и привёл сорок людей на пир для мечей.

Тут я весьма кстати закончил распаковывать труп, что позволило вождь указать пальцем на полуголого покойника, всё ещё сжимавшего в холодной руке расколотую секиру.

– Железнобок, сын Корабела, железом меня поманил, и я принял вызов. На мосту над рекой мы бились. Мой меч был сильнее секиры. И вот он лежит, а я здесь стою, и стая его стала стаей моей. Все вместе мы место то кровью поили и брали с собратьями щедрую дань. Тот город гореть мы заставили силой. И горе бессильным врагам мы несли.

Увлечённый собственными словами, вождь упёр кулаки в бока и с вызовом обвёл взглядом собрание:

– Посмеет ли кто мою доблесть измерить?

Последнее заявление зарвавшегося юнца явно было лишним, однако ни я, ни кто другой не успели как-либо отреагировать на провокацию: мертвец сделал это первым.

Распахнув веки, мёртвый великан повернул голову и выцветшими глазами уставился прямо на меня. Я невольно отпрянул – и, вероятно, это спасло мне жизнь. Топорище даже без здоровенного куска лезвия, отколовшегося в битве, всё ещё легко могло размозжить мне череп; и оно сверкнуло всего в паре пальцев от моего лица. Я даже увидел искры, сорвавшиеся с моей кожи и ударившие в металл, пока падал на спину.

Вождь, видимо, заметил перемену в лицах окружающих и обернулся как раз вовремя, чтобы тоже избежать удара. Чем бы ни руководствовался мертвец, он тяжело поднялся и с глухим стонущим воплем бросился именно на своего убийцу.

Двигался он неуклюже, шатаясь и бестолково размахивая секирой. Что бы ни вернуло его к жизни, моторные функции мозга оно восстановило не до конца. С бестолково раскрытым ртом, неупокоенный Железнобок шёл на вождя, ссутулившись и спотыкаясь о корни. Но шёл упорно.

Секира со свистом рассекала воздух. Вождь пятился, не решаясь отвести взгляд от врага. Остальные великаны расступались, выдерживая безопасную дистанцию. Как-либо помогать моему воспитаннику никто не спешил.

Я тоже держался в стороне. Ситуация не казалась мне особенно опасной: восставшие мертвецы могли навредить лишь тому, кто поддавался панике. Они не чувствовали боли, игнорировали многие травмы, однако на этом преимущества посмертия над жизнью заканчивались. Двигались они всегда медленно, ориентировались в пространстве плохо, а каких-либо осмысленных действий предпринимать не могли. Было почти чудом, что конкретно этот покойник догадался использовать секиру как оружие, а не просто выронил её при пробуждении.

Словом, боевые навыки Железнобока ощутимо ухудшились. Сейчас с ним справился бы и обычный воин, не великан, пусть и с трудом.

Вождь, выгадав момент, когда мёртвый враг совершит очередной неудачный удар, ринулся вперёд и перехватил запястье мертвеца. Свободной ладонью, сжатой в огромный кулак, он от души врезал противнику прямо в нос. Захрустели кости, и покойник повалился на спину. Удивительно, но во все стороны брызнула кровь, пусть и не очень много: похоже, мёртвое сердце снова билось.

Пока я размышлял, чем трупное сердцебиение отличается от живого, падающий мертвец успел вцепиться в пояс вождя и утянуть соперника за собой. Но так вышло даже лучше: мой воспитанник не упал, а всей массой уселся на грудь врага, ударом придавив того к земле. Туман возмущённо взмыл в стороны от бойцов, изгнанный потоком воздуха.

Схватив рукоять секиры, вождь двумя руками без труда вырвал её из хватки мертвеца и не глядя бросил за спину. Злобный недопокойник пытался колотить великана кулаками, однако мой воспитанник парой тяжёлых ударов окончательно превратил мёртвое лицо в кровавое месиво, и враг несколько поутих. Мёртвые руки хватали вождя за одежду, разрывая её в лоскуты, но иного вреда это не причиняло.

Вождь, злорадно посмеиваясь, обхватил голову восставшего покойника ладонями и сжал с такой силой, что череп просто лопнул. Кровь и мозги вперемешку брызнули в клубящийся туман. В толпе брезгливо вскрикнула какая-то женщина.

Удовлетворившись этим, вождь ослабил хватку и торжествующе посмотрел на меня.

– Дурак, – одними губами, но очень чётко сказал я.

Судя по озадаченному выражению на лице, великан понял меня, но не осознал причин. Впрочем, через мгновение его настигло понимание – вместе с кулаком врага.

Мертвец прекрасно мог существовать без половины головы. Чтобы обезвредить его окончательно, нужно было либо целиком разрушить головной мозг или спинной, либо полностью рассечь связь между ними. Отрубленная голова какое-то время могла бы кусаться, а обезглавленное тело – бестолково шевелиться, но никаких по-настоящему опасных действий они бы не смогли предпринять.

– А я ведь учил тебя, – кисло морщась, я скрестил руки на груди.

Взбешённый мертвец обрушил на вождя целый град ударов. Глаза покойника лопнули, череп разваливался на части, он нечеловечески жутко выл, и мой воспитанник дрогнул под столь пугающим натиском. Вскочив, вождь пытался уклониться от ударов, но не тут-то было. Изуродованный мертвец схватил его за пояс одной рукой, а другой продолжал колотить – по груди, по животу, по защитно поднятым локтям.

Вождь дёрнулся, мертвеца рвануло за ним – и рана на груди покойника раскрылась. Моего воспитанника окатило кровью, под ноги ему посыпались кишки. Уже на грани паники вождь резко попятился, не осознавая, что главная угроза находится позади, а не перед ним.

Я не стал его предупреждать. Бестолковый мертвец всё равно не смог бы его покалечить, а юнцам иногда полезно получить неопасную, но красочную взбучку.

Словом, вождь пятился и пытался отцепить от себя бешеного покойника, пока не уткнулся спиной прямо в ствол великого ясеня.

Это было ярко.

Сразу несколько огромных – размером с самого вождя – дуговых разрядов вспыхнуло вокруг древа и ударило по дерущимся великанам. Волосы, борода и одежда вождя загорелись, то же случилось и с мертвецом, пусть последний и носил лишь штаны.

Теперь уже оба бойца взвыли так, что уши закладывало. Какое-то время вождь трепыхался, не в силах оторвать спину от наэлектризованной коры, объятый всё новыми и новыми ослепительными искрами. Но затем, видимо, заряд ослаб, и великан таки сумел рвануться вперёд.

В пяти-шести шагах вокруг великого древа тумана не было, так что бойцы повалились на открытое место. Отшвырнув, наконец, мертвеца в сторону, вождь упал на четвереньки, затем повалился на бок и принялся тушить себя ладонями. Больше он не выл, но скорее злобно ревел, напоминая медведя-шатуна.

Мертвец упал на спину, молнии явно его почти добили. Он весь источал пар, руки и ноги его беспорядочно двигались, будто Железнобок пытался встать, но забыл, как это делается.

Погасив пламя, вождь поднялся на ноги. Большая часть его бороды сгорела, как и чёрные кудри на голове. Почти что лысый, он зарычал и, отыскав взглядом мертвеца, в чрезвычайно грубой форме сообщил тому, как сильно устал от его общества.

В толпе послышался смех и одобрительный свист.

Заметив рядом валяющуюся секиру, великан подхватил её. Искры бегали по искорёженному металлу, но деревянная рукоятка хорошо изолировала электричество. Не обращая внимания ни на вспышки, ни на шум толпы, вождь подошёл к лежащему противнику и с нескрываемым злым удовольствием примерился к шее врага. Узкое обломанное лезвие больше кромсало плоть, чем рубило, но великан упорно обрушивал удар за ударом. Покойник дёргался, окропляя чёрную землю кровью, но почти не сопротивлялся. Наконец, голова Железнобока откатилась в сторону. Измученное обожжённое тело обмякло и застыло.

Тяжело выдохнув, вождь провёл рукой по своей обгоревшей макушке, затем выпрямился, расправил плечи и обвёл взглядом собрание. Все взгляды были прикованы к нему.

– Ещё кто-нибудь?!

Возглас вождя на несколько мгновений повис в тишине, а затем многие разом засмеялись. Кто-то захлопал в ладоши. Кто-то крикнул какую-то похвалу, потонувшую в общем веселье.

К вождю подошёл недавний старик с посохом. Он не смеялся, но широко улыбался. Когда они стали рядом, я увидел, насколько огромен этот дед: он на полторы головы превосходил вождя, а тот для своих лет был вовсе не низким по меркам великанов.

Я задумался, насколько старым должен быть этот старик. Великаны взрослели очень быстро, к пятнадцатой зиме достигая полной зрелости, и мой воспитанник даже без бороды выглядел скорее моим тридцатилетним ровесником, чем юношей. Но затем их рост резко замедлялся, хотя не прекращался полностью до самой смерти. Старели великаны медленно и лишь к семидесятой зиме могли начать седеть. Дряхлость редко их настигала, и мало кто из них уходил в объятия Хозяйки Зимы без помощи сородичей. Но я слышал про дедов, проживших полторы сотни лет и мирно умерших в постели.

Старик перед вождём казался чудовищно большим, а его заплетённые в три косы волосы сияли снежной белизной. Я решил, что его сотая зима уже точно миновала.

– Нет нужды, юноша, для вражды, – миролюбиво заговорил старик. – Ворожбой своей Хозяйка Зимы уже послала тебе соперника. Я Избор, сын Триглава, внук Законослова. Доверишь ли мне даровать тебе имя?

Вождь покосился на меня. Я уверенно кивнул. Старика я видел впервые, однако имя хорошо знал. Дед возглавлял тот же род, из которого происходил недавний блондинчик с хорошо подвешенным языком. Это объясняло, почему старик так уверенно взял на себя главенство: дураков спорить с ним просто не нашлось.

Я счёл происходящее большой удачей – в земных терминах это было всё равно что стать крестником короля.

От старика не укрылось наше безмолвное общение. Он посмотрел на меня, небесно-яркие глаза лучились весёлым любопытством. Я склонил голову, признавая его власть, но продолжил искоса следить за происходящим.

– Доверю, Избор. Назови меня.

Вождь перестал колебаться, получив мою поддержку. Я улыбался. Это было приятно.

Дед удовлетворённо погладил бороду, ещё раз стрельнул в меня взглядом, а затем обошёл вождя полукругом и поднял с земли отрубленную голову.

– Сложно сложить воедино собрата такого, – задумчиво протянул старик.

Толпа стала сходиться ближе. Кое-кто переговаривался, но тихо, чтобы не заглушать уважаемого человека. Несколько нарядных женщин разных возрастов смотрели на вождя с явным интересом, но бестолковый юнец даже не замечал их. Я вздохнул. Некоторым вещам всё же не смог его научить.

Вождь, несмотря на ожоги, выглядел вполне достойно. Почти уничтоженная рубаха с него сползла, обнажив покрытый татуировками мускулистый торс. Остатки её рваной юбкой свисали с пояса, удачно прикрывая дыры в прожжённых штанах. Всё ещё искрящуюся секиру он небрежно использовал как трость, отчего комплекцией и позой весьма напоминал Геркулеса Фарнезского.

Вообще все великаны выглядели красиво. Почти каждого из них природа почему-то щедро стремилась наделить и правильными чертами лица, и гармоничным телосложением, и густыми волосами. Солнце почти не обжигало их, ветер не иссушал, а раны часто заживали без шрамов. Лишь серьёзные увечья могли изуродовать великана. С другой стороны, татуировки полностью растворялись в их коже всего за пару лет, что некоторых раздражало.

Вот и узоры на теле вождя уже тускнели. Круги из рун и топоры – мальчишеская прихоть, нелепая и бессмысленная. Впрочем, на таких мускулах даже самый идиотский узор выглядел бы неплохо, так что я поймал себя на зависти. Моё тело не решался колоть ни один умелец, так что на мне рисунков не было вовсе.

А ведь так порой хотелось приукрасить шрамы.

Старик тем временем расспрашивал о жизни моего воспитанника. Тот, утомлённый битвой, отвечал без прежней дерзости, что явно шло на пользу делу. В рассказе великана слишком часто всплывало моё имя, и прочие собравшиеся периодически бросали на меня испытывающие взгляды. Приходилось изображать невозмутимость.

Скрестив руки на груди, я просто ждал, утешая себя мыслью, что сделал для своего воспитанника всё, что мог. Пятнадцать лет я нянчился с ним, и вот наконец-то его сородичи пришли оценить мой труд.

– Просто гора с плеч, – буркнул я по-русски.

Вождь рассказал о славных победах своего отца. Об отличной стали, которую выплавляют на его землях в удивительных больших печах. О богатстве, которое они с отцом привозили из походов. О водяных колёсах с тяжёлыми молотами, которые они смогли построить, используя это богатство и советы богов. О великолепных мечах и доспехах, которые его люди получили благодаря всему этому. И о том, кто общается с богами. О том, кто научил их строить большие печи и водяные молоты. О том, кто научился ковать волшебную узорную сталь. О наставнике. Обо мне.

Я бы даже пустил слезу от умиления, если б не ощущал себя бараном посреди стаи волков. С каждым словом вождя жадных взглядов на мне собиралось всё больше. Любой мастер-оружейник очень ценен и всегда привлекает внимание, но когда вождь с гордостью поведал, как выкованный мною меч перерубил лезвие «вот этой самой» великанской секиры, на меня посмотрели вообще все.

Дело пахло жареным. Беспечный мальчишка слишком хорошо запомнил, что никто не посмеет вредить нам на священном острове. Но вот о том, что легко могло произойти после собрания, он совершенно точно не подумал. Я страдальчески зажмурился, пытаясь прикинуть, сколько присутствующих прямо сейчас примет решение захватить меня в плен после Схода. Возможное число ужасало.

Однако свою речь вождь неожиданно закончил яростным проклятием в адрес всех, кто покусится на богов и их посланников. Собравшиеся недоумённо уставились на него, и я тоже открыл глаза. Вождь, грозно потрясая сломанной секирой над головой, клялся найти и покарать каждого, кто причастен к сожжению священной рощи.

– О чём ты говоришь, юноша? – удивился старик, даже отступив на шаг пред лицом такой ярости.

– Поведай им, Сновед! – властно велел вождь, и я даже ощутил лёгкий трепет.

В праведном гневе мальчик определённо превращался в мужчину – весьма грозного.

Я подчинился и двинулся вперёд, неторопливо сплетая слова:

– Рыщет и свищет в священном месте ветер – о мести поёт, нас зовёт. Вместо шелеста листьев и треска искр рыскает он, завывает, чтоб не забывали мы. Роща росла, расцветала весной, от зноя скрывала кронами огромными. Но нет её больше. Выжжена, иссушена. На дрова порублена она, костром сложена, сожжена.

Я нараспев говорил, с каждым шагом понемногу поднимая руки – протягивая к великому древу. Озадаченные великаны расступались. По моей коже уже струились видимые искры, отражаясь в широко раскрытых глазах замешкавшихся.

«Кем бы ни был в ином мире, здесь я – избранник богов», – подумал я, отметая весь скепсис человека двадцать первого столетия.

Древо отозвалось на эти мысли. Особо крупные искры белыми гудящими змеями сорвались с моих ладоней, плазменным облаком взмыли вверх и погасли в нескольких локтях над моей головой. Вспышка распугала всех, даже вождь отшатнулся в сторону.

Я опустил руки и остановился, не желая, чтобы и моя одежда загорелась. После такого трюка говорить высоким слогом уже не имело смысла.

– В неделе пути к югу был город. Мой вождь принёс туда смерть и огонь. А после мы узнали, что жители города сожгли свою священную рощу всего за пару дней до нашего прихода.

Я посмотрел на Избора. Тот хмуро слушал, но молчал.

– Сами боги избрали моего ученика своим заступником. Привели к мести и славе. Так как ты назовёшь его?

Старик помедлил немного, а затем уверенно произнёс:

– Мстислав, – он перевёл взгляд на вождя и повторил: – Мстислав, сын Кровника Грома.

А затем он покосился на меня и неожиданно добавил:

– Ученик Сноведа.

Вождь снова поднял секиру над головой. Искры так и бегали по ней. Полуобнажённый, покрытый запекшейся кровью великан сам казался языческим божеством.

– Я принимаю эту судьбу!

Учитывая обстоятельства, ритуальная фраза прозвучала особенно зловеще.

По толпе вдруг пошли возмущённые возгласы. Я обернулся и увидел Воронога, ведущего за собой всех собратьев: даже люди Бранника присоединились. В руке рыжий воин держал большой рог, безвкусно, но весомо украшенный серебром. Я припомнил, что видел такой в сундуке с добычей.

– Вождь! – крикнул Вороног, протягивая сосуд перед собой. – Испей нашей крови и прими нашу клятву!

Я засмеялся. Рыжий чёрт умудрился плюнуть в лицо всем собравшимся великанам так, что никто из них не посмел возразить. Всякий человек имел право в любой момент принести клятву верности в священной роще. И я был уверен, что ни один из кровопийц не получал её прямо в день именин, тем более от столь многолюдной дружины.

Уже ни на кого не оглядываясь, Мстислав, сын Кровника Грома и ученик Сноведа, вышел навстречу своим людям. Трофейной секирой он вспарывал им ладони и подставлял рог. Семьдесят человек быстро наполнили его до краёв, но вождь не спешил пить.

Великан обернулся ко мне. Я видел без тени сомнения, что он изо всех сил сдерживает улыбку.

– Окажешь мне честь, дядька?

– Конечно, вождь, – спокойно отозвался я и протянул вперёд запястье.

Свистнула секира.

Моя кровь переполнила сосуд, и когда алые капли потекли по серебру, металл начал искриться. Великан поднял рог для тоста:

– За месть и славу!

– За Мстислава! – не сговариваясь, отозвались мы с Вороногом.

Наши собратья просто вскинули кулаки и закричали, как перед боем.

Остальные великаны молчали. Никто не смеялся, пока вождь жадно пил нашу кровь.

Один лишь я ухмылялся, ощущая, как по коже бегут искры.

Глава 5

Недра морга казались сущим холодильником. Ледяные мурашки плясали на коже, ещё недавно покрытой потом. После летней духоты городских улиц на самом деле казалось, что я сошёл в царство мёртвых.

Люминесцентные лампы окрашивали помещение неестественно-белым светом. Почему-то во всех медучреждениях города были такие. Даже живые люди в нём казались мертвецами, а покойники – восковыми куклами. Окрашенные бледно-зелёной краской стены только усугубляли ощущение противоестественности этого места. В воздухе висел мерзкий запах – будто бы смесь отбеливателя и телесных нечистот.

На железном столе в центре помещения лежал труп, укрытый белой простынёй до груди. Я стоял прямо перед ним. С обоих боков меня сопровождали люди в полицейской форме: уже знакомый капитан и, к моему удивлению, целый подполковник – упитанный и лысеющий коротыш с необычайно суровым взглядом. Поодаль от нас подпирали стену ещё три человека – то ли понятые, то ли сотрудники морга, я особенно не вникал. «Скорее сотрудники», – решил я, судя по их одежде, слишком уж закрытой для летней жары.

Покойник был вторым знакомым лицом в помещении – пусть даже его лицо и превратилось в сплошную гематому. Забыть эти смешные педофильские усики я бы не смог. Судьба настигла выродка – полицейские настаивали, что нашли его свисающим с люстры в его собственной спальне.

– Итак, – капитал держал в руке планшет с листком бумаги, – вы подтверждаете, что вступали в контакт именно с этим человеком?

– Ага, – беспечно кивнул я и небрежно потыкал пальцем нос мертвеца.

Краем глаза заметил, как подполковник брезгливо скривился и отвернулся.

– По каким признакам вы узнали его? – хладнокровно продолжал капитан.

Мне понравился его профессионализм, так что я перестал валять дурака и честно перечислил всё: толстоту, восхитительные усы, общую омерзительность физиономии и, наконец, самое главное.

– А ещё вот эта рана на щеке – моих рук дело. Приятно было резать ублюдка.

Тут уже не выдержал и капитан. Вздохнув, он посоветовал мне держать излишние комментарии при себе.

– Остальные следы борьбы – тоже ваше дело? – скучающим тоном продолжил он и начал что-то писать, не дожидаясь моего ответа.

Однако я его удивил:

– Нет.

– Как «нет»? – озадачился капитан.

– Как «нет»?! – возмутился подполковник.

Последний смотрел на меня с откровенной злобой. То ли я отвлекал его от более важных дел, то ли просто не нравился ему.

– Нет! – огрызнулся я и указал пальцем.

Шею мертвеца опоясывали синюшные пятна – явно следы от верёвки, выдавившей из него жизнь. Возможно, маньяк и в самом деле повесился сам. Однако на коже хватало других ссадин и гематом. Я схватил простыню и откинул её, полностью обнажив мёртвого насильника. Синяки покрывали всё его тело. Я отчётливо представил, как подонка пинали ногами несколько человек – уж слишком красочно выглядели отметины.

– Всё это не моё. Я разбил ему голову – и только.

Следующие полчаса пришлось слушать крики подполковника и угрозы подвести меня под статью о даче ложных показаний, если не подпишу протокол. Я упрямо стоял на своём. Капитан сохранял каменное лицо и помалкивал. В общем, я его понимал: спорить с начальником ему было не с руки.

– Ты псих, я тебя в дурке запру! – не унимался носитель двух звёздочек на плече, брызжа слюной.

На этом аргументе во мне что-то надломилось, и я молча пошёл прочь. Никто меня не остановил. В сумрачном коридоре по пути к выходу с грохотом я споткнулся о какую-то медицинскую каталку и яростно выругался, чем напугал пару женщин в белых халатах. Сопровождаемый их нервными замечаниями о том, что нужно быть спокойнее, почти что выбежал на улицу.

В висках стучала обжигающая мысль: будь у меня на поясе меч, подполковник уже собирал бы свои кишки с пола. И, возможно, не он один. Сердце колотилось, я злобно сжимал кулаки и тяжело дышал.

– Тихо, Сновед, – пробормотал я морской речью. – Злобу такую покоем окутай.

В городе язык странников волн звучал чуждо. Морг располагался на окраине спального района, и меня окружали высотные ульи современных многоэтажек – совершенно безумные бетонные джунгли. Даже в середине дня все мало-мальски свободные места вокруг занимали припаркованные автомобили. Я представил, какой ад здесь должен был твориться по вечерам и скривился. Ни зелёных участков, ни школ, ни больниц, ни крупных магазинов в округе я не видел. Каменный улей, созданный просто содержать людей, угнетал меня.

Странно, но на корабле, куда более тесном и воняющим вяленой рыбой, мне дышалось легче. Я снова ощутил желание вскрыть себе вены – почти забытое за прошедший год.

– Нет-нет-нет, – шептал я, растирая лицо ладонями. – Только в бою, только на Пир Храбрецов.

– Чего?

Я обернулся на голос следователя. Капитан снова выглядел измученным. Нетрудно было догадаться, что начальник только что сорвался на нём и потребовал меня вернуть.

Следователь извлёк из кармана брюк пачку сигарет.

– Будешь?

Обычно я не курил, но тут почему-то согласился.

Травясь дымом, мы молча смотрели, как мимо проезжают машины в безнадёжных поисках места для парковки. Не будь дворик морга отгорожен от дороги коваными воротами, несомненно, люди ставили бы свои автомобили и тут.

Три минуты прошли в относительной тишине.

Наконец, следователь заговорил:

– Просто подпиши, – и отправил окурок в полёт.

– Его же грохнули, – заметил я. – Он не сам повесился.

– Да и плевать.

Капитан пожал плечами.

– Одним уродом меньше. Тебе-то какое дело?

Я хмыкнул и затянулся, но не нашёл разумного ответа. Мне действительно было плевать. Я за малым сам едва не прикончил маньяка; меня сдержало только остаточно действие препарата, подарившего мне деперсонализацию. Сложно в полной мере поддаваться гневу, когда воспринимаешь его как бы со стороны.

– Просто твой начальник – урод, – наконец, определил я причину своего упрямства.

– Но я-то – нет, – следователь смотрел прямо на меня и говорил безо всякой иронии. – Чем быстрее ты перестанешь ломаться, тем скорее я пойду ловить другого насильника. Что толку от твоей гордыни? Только работать мне мешаешь.

В голосе капитана сквозила такая усталость, что меня всё-таки проняло. В ином мире мои собратья практиковали кровную месть, так что смерть маньяка никак меня не беспокоила. Убийство его представлялось мне событием исключительно справедливым. В целом я склонялся к мысли, что кто-то опознал убийцу-педофила и разобрался с ним так, как и следует поступать с ему подобными.

Выдохнув дым и выбросив сигарету, я смирился.

Следующий час прошёл в бюрократических формальностях. Заполнение протокола, подписи, какие-то раздражающие уточнения. К счастью, подполковник мудро скрылся, как только убедился в моей лояльности, так что до кровопролития не дошло.

– Тебя подвезти? – спросил капитан, когда всё закончилось.

Я согласился.

В пути мы молчали, стараясь не раздражать друг друга ещё сильнее. Но едва мы повернули к моему району, в кармане рубашки у следователя зазвонил телефон. Буквально – звонок напоминал душераздирающее металлическое скрежетание телефонов начала двадцатого века.

Капитан, наплевав на правила дорожного движения, ответил на вызов.

– Ясно. Хорошо. Да. Так везите её. Что-о? – вдруг озадаченно протянул следователь. – В смысле «отстреливается»? – тут он выругался. – Еду.

Бросив трубку на приборную панель, капитан заложил лихой вираж на дороге, развернувшись на сто восемьдесят градусов. Мы чудом избежали аварии, кто-то позади нас яростно сигналил, но следователь не обращал внимания и вжимал педаль газа в пол.

Я нервно пристегнулся и в несколько грубой форме поинтересовался, что произошло. Пропустив моё сквернословие мимо ушей, капитан кратко ответил:

– Девчонку твою нашли.

Подробностей он сообщать не спешил, а я не стал спрашивать. Меня интересовало другое: «Хочу ли участвовать во всём этом?». Но пока я колебался, следователь уже вырулил в район новостроек и двинулся к недостроенному дому.

Девятиэтажка из красного кирпича печально зияла пустыми окнами. Стройку окружал забор из дешёвой металлической сетки, местами поваленный и полный дыр. Закрытый шлагбаум, перегораживающий дорогу, выглядел неуместно и нелепо. Впрочем, рядом с ним дежурил сотрудник, который быстренько открыл нам путь.

– Где она? – высунувшись из окна, окрикнул его следователь.

– На крыше!

Пробуксовывая на грунтовой дороге, мы добрались-таки до самого здания. Две полицейские машины – седан и внедорожник – уже дежурили тут. Рядом с ними виднелись люди в форме.

Следователь резко затормозил, а затем выскочил из салона. Не особенно размышляя над своими действиями, я последовал его примеру. Напряжённость происходящего увлекала, я чувствовал себя почти что в своей тарелке.

До чего же приятен адреналин. Всю последнюю неделю я безвылазно торчал на работе – размахивал молотом в кузнице. Мне, профессиональному оружейнику, приходилось время от времени перебиваться, куя всякую чушь – например, витую ограду на могилу цыганскому барону. С листьями и стальными розами. В ином же мире я день за днём размахивал веслом.

Оказаться в перестрелке – просто праздник после этой рутины. Я решил, что таки присоединюсь к веселью.

Капитан коротко опросил коллег, услышал, что безумная девка засела на самой вершине с пистолетом, и рысцой побежал к ближайшему подъезду.

Я держался позади. Следователь был слишком взвинчен, чтобы оглядываться, а все остальные, очевидно, приняли меня за сотрудника в штатском. Кого ещё капитан мог привезти на место происшествия в своей машине?

Мы промчались через пустой дверной проём. Здание изнутри выглядело скорее заброшенным: голые неоштукатуренные стены были покрыты рисунками, кое-где валялись битые бутылки и прочий мусор. Капитан ни на что не обращал внимания и сразу бросился к бетонной лестнице.

Лишь на третьем этаже он заметил, что я следую за ним.

– Да брось, – оправдался я, когда он попытался меня развернуть. – Она явно рехнулась от переживаний. Если она узнает меня, то может успокоиться.

Капитан собирался что-то возразить, но тут сверху послышались приглушённые хлопки и крики. Выругавшись, следователь побежал дальше. Я весело ухмылялся и преследовал его.

Мой спутник пытался воззвать к моей совести, заметив, что начальство подвергнет его противоестественному сексуальному акту, если со мной что-либо случится по его вине. Но я лишь отмахнулся:

– Это школьница. Я уложил взрослого мужика с ножом, уж ребёнок-то мне не навредит.

Моя уверенность несколько потускнела, когда на очередном лестничном пролёте мы встретили троих сотрудников патрульно-постовой службы: двое тащили на плечах третьего, раненного в ногу ниже колена. Кровь сочными алыми каплями стекала по рваной штанине, оставляя на ступеньках яркий след. На мой взгляд, рана казалась ничтожной, но молодые парни, явно только из училища, выглядели бледными и напуганными. Один дрожащим голосом пытался по рации вызвать помощь. На нас они едва взглянули, слишком шокированные, чтобы вступать в диалог. Вжавшись спинами в стену, мы с капитаном пропустили их вниз.

– Вали давай! – он снова попытался надавить.

– А ты что – один к ней пойдёшь? – возразил я. – Она и в тебя пальнёт, девка явно в истерике. Пошли, я умею общаться с дикими подростками.

– Откуда такие навыки? – усомнился следователь. – Ты грёбаный кузнец.

– Ну… я детдомовец, – засмеялся я, осознав, что не смогу объяснить правду.

Аргумент почему-то сработал, и мы продолжили восхождение. Иногда человеческое желание цепляться за соломинку затмевает глас разума. Я видел, что капитан нервничает, поэтому поднажал и обогнал его, и в этот раз он даже не стал возражать.

Как и прочие дверные проёмы в здании, выход на крышу двери не имел. Я счёл это упущением и приглашением для самоубийц. Последняя мысль показалась мне особенно ироничной, учитывая, что мы с капитаном добровольно лезли в пекло.

Последние дураки, которые попытались взять высоту штурмом, уже отступили, так что остановить меня было некому. Я припал на одно колено у выхода и осторожно выглянул из-за стены.

Плоская крыша была почти пуста. Лишь груда мусора виднелась у дальнего края – в паре десятке метров от меня. Какие-то сломанные ящики, мешки из-под цемента, прочий неубранный грязный хлам – всё складывалось в небольшую баррикаду высотой почти в человеческий рост.

– Эй, мелкая, ты там?! – крикнул я.

– Просто дайте мне уйти! Или я кого-нибудь ещё убью!

Истеричный визг звучал именно из-за баррикады, так что я немного расслабился. Всегда приятно знать, откуда именно может прилететь смерть. Помогает чувствовать хоть какой-то контроль над обстоятельствами.

– Ты никого не убила! Только ранила! С ним всё будет в порядке!

На этих словах подоспел запыхавшийся капитан и присел на корточки рядом. Я скептически осмотрел его. Бедняга явно пренебрегал физической подготовкой.

– Правда?! – в голосе девчонки зазвучала некоторая надежда.

– Зуб даю! – крикнул я и обратился к капитану: – Ты как вообще физподготовку сдал? Вас же проверять должны.

Следователь в ответ раздражённо послал меня по известному адресу, а затем сообщил, что вызвал психолога.

– А разве это не должны были сделать те идиоты внизу? – удивился я.

– Должны были, – мрачно подтвердил капитан и замолчал.

– Ясно, – буркнул я и вернулся к переговорам: – Эй! Эй, мелкая!

– Что?!

– Я сейчас выйду на открытое место. Посмотри на меня!

– Куда, твою мать?! – возмутился капитан и схватил меня за футболку. – Сиди тут!

Я в ответ заметил, что если мы ничего не сделаем, то девка может пустить пулю себе в лоб или же просто спрыгнуть с крыши, не дождавшись никакого психолога. Капитан заметно колебался.

– Выхожу! – крикнул я и вырвался из его неуверенной хватки.

Следователь снова протянул за мной руку, но мне удалось ускользнуть.

Оказавшись на открытом месте, я с удовольствием потянулся. Сердце быстро билось, приятные мурашки щекотали загривок и спину. Всё же этот мир редко предоставлял удовольствие подёргать Хозяйку Зимы за косу.

– Ты меня видишь?

Я нарочно смотрел в сторону, игнорируя баррикаду. С крыши открывался чудесный вид на окраину города: за кольцом автострады спальный район сменялся хаотичной мешаниной частных домов, укрытых сочной зеленью. Солнце, стоявшее высоко в зените, немного слепило, так что я прикрыл глаза ладонью. Тело покрывалось потом от жары и нервного напряжения, и это было приятно.

За баррикадой послышалось какое-то шуршание. Всё ещё ослеплённый, я никого не увидел, но чувствовал враждебный взгляд на себе. Девчонка молча изучала меня.

– Узнаёшь? Это я отбил тебя от маньяка.

Молчание затягивалось. Я медленно опустил руку и плавно повернулся к баррикаде. На этот раз движение удалось уловить: девчонка снова шмыгнула в укрытие.

– Ну?

– Ты мент? – спросила она, наконец.

Я честно признался, что скорее небо рухнет и моря высохнут, чем правоохранительные органы согласятся принять меня в ряды сотрудников.

– Даже в армии не служил.

– Тогда почему ты тут?

Стараясь поддерживать искренний тон, я поведал о том, как меня с утра выдернули с работы и повезли на опознание трупа. Услышав, что маньяк мёртв, девчонка с необычайно грубым злорадством выругалась.

– Да, я тоже рад, что подонок больше не с нами, – дипломатично признал я. – В общем, я тут проездом, чистая случайность. Ну, или судьба. Ты веришь в судьбу?

На ответ я особенно не рассчитывал, но девчонка всё же отозвалась:

– Нет!

– Почему?

Снова последовала пауза, после которой девочка всё же выдала обоснование:

– Неприятно думать, что тобой манипулируют.

– О, ты смотрела «Матрицу»! – обрадовался я. – В детстве то был мой любимый фильм.

– Рада за тебя, – с сарказмом отозвалась девочка.

Голос её звучал всё ещё крайне встревоженно, однако прежний истеричный визг почти не прорывался. Я решил, что нахожусь на верном пути. Мы определённо наладили контакт, и следовало закрепить успех.

– Кстати, я Макс. А как тебя зовут?

Девчонка молчала, но я и не надеялся на ответ.

– Слушай, мы с тобой оба знаем, что ситуация дурацкая. Ты тоже тут явно случайно, как и я. Вряд ли это было частью какого-то плана: залезть на крышу и сидеть в тупике с пистолетом. Так ведь? Мелкая, надо как-то выпутываться.

– Я им не верю! – в её голос снова вернулась истеричность. – Никому из них не верю!

– Ты про ментов?

– Да!

Я почесал подбородок.

– А к кузнецам ты как относишься?

Вопрос её смутил.

– Ну… никак…

– Это хорошо, а то я кузнец. Было бы очень неловко, если б кузнецы тебя тоже бесили. Ты когда-нибудь видела, как куют боевой меч?

– Нет…

Следующие несколько минут я рассказывал о том, как надо правильно выплавлять стальную заготовку, сравнивая технологии железного века с современными. Девчонка молча слушала.

– Ну и затем можно уже начинать ковку, – подытожил я. – От качества заготовки очень многое зависит, из хреновой ты хороший меч не сделаешь.

– Ты и правда кузнец, – как-то растерянно подтвердила девочка.

Истеричность из её голоса исчезла полностью, теперь собеседница казалась просто очень-очень уставшей.

– Лучший в этом городе, поверь. Вряд ли тут есть ещё хоть один, кто сможет с булатом работать. Ну а ты у нас кто? Школьница?

– Студентка.

– И какой курс? Первый?

– Четвёртый.

– А выглядишь такой мелкой. Ты где ствол взяла, студентка?

Я ожидал, что она снова отмолчится, однако девушка неожиданно раскололась:

– В машине у того урода. Пока ты его бил, я влезла в неё и выгребла из бардачка всё.

Вообразив эту картину, я рассмеялся. Девчонка начала мне нравиться.

А её тем временем прорвало. Она уже рассказывала, как усатый маньяк схватил её ночью и затащил в автомобиль, как ей удалось вырваться и выскочить, когда он отвлёкся. Как она убегала по тёмным улицам, а он гнался и угрожал убить. Как догнал – и как она уже думала, что ей конец.

Голос её звучал надрывисто, но держалась она неплохо.

Дождавшись, пока она замолчит, чтобы перевести дыхание, я спросил:

– Так чего в ментов-то стреляешь? Всё же закончилось.

– Нет! – вдруг вскинулась девчонка. – Они убьют меня!

– Кто? Менты? – удивился я.

– Да! Ему позвонили! – с этими словами она высунулась из-за баррикады, и я наконец-то смог разглядеть её. – Я слышала!

Девчонка выглядела так, словно всю прошедшую неделю скиталась по помойкам. Всё в той же драной блузке, теперь ещё и покрытой пятнами, с немытой головой и грязными потёками на лице от пыли и пота, она напоминала бездомную.

Обеими руками она держала перед собой пистолет незнакомой мне модели, – но я вообще плохо разбирался в огнестрельном оружии. К счастью, в меня девчонка не целилась, ствол указывал вниз.

Полусогнутые ноги её слегка дрожали, коленки, выглядывавшие из-под короткой юбки, сочились кровью из свежих ссадин.

– Эй, – как можно мягче заговорил я, медленно приближаясь к собеседнице. – Не бойся. Всё хорошо. Пойдём со мной, всё уже закончилось, никто тебя не тронет. Пошли, спустимся вниз, накормим тебя, ты всё расскажешь. Ты голодная?

Хмурая девчонка неуверенно кивнула. Она исподлобья смотрела на меня с явной опаской, грязные русые волосы частично закрывали лицо. Хрупкое тельце заметно трясло, да и взгляд её никак не мог сфокусироваться на мне, словно бы уплывая в сторону раз за разом. Было видно, что она не спала больше суток, а то и двух.

– А если кто-то ещё посмеет напасть, обещаю, я просто надеру зад и ему. Договорились?

Ещё кивок.

– Отлично. Пистолет придётся отдать. А то ты кого-нибудь ещё подстрелишь.

Я плавно протянул правую ладонь вперёд. Девчонка тоскливо посмотрела на оружие, а потом положила его в мою руку.

«Отлично, – подумал я. – Теперь на оружии, из которого подстрелили мента, есть мои отпечатки. Блеск».

Я с некоторым сомнением оглядел пистолет, пытаясь понять, как поставить его на предохранитель, но не заметил никаких рычагов или кнопок. То ли конструкция не давала такой возможности, то ли моё невежество оказалось сильнее наблюдательности.

– Хорошо, – решил я. – Пойдём!

И протянул девчонке свободную ладонь. Помедлив секунду, чумазая жертва насилия взяла меня за руку. Осознавая, что с таким талантом вызывать доверие мне легко бы удалось озолотиться на поприще психотерапии или мошенничества – не то чтобы очень разные сферы деятельности, – я повёл спутницу к лестнице вниз.

Когда я предупредил её, что в подъезде сидит в засаде следователь, она немного напряглась снова. Однако мне кое-как удалось убедить её, что этот парень тоже заслуживает доверия.

Капитан, очевидно, слышал наш разговор, поэтому вышел из своего укрытия. Он держал во рту незажжённую сигарету. Протянув пачку с куревом нам, он предложил угоститься, но мы с девчонкой отказались.

– Ну и правильно, – буркнул капитан и сам выплюнул сигарету. – Тоже хочу бросить.

Путь вниз прошёл без приключений. Я вручил пистолет капитану и аккуратно придерживал девчонку за плечи.

Люди в форме расступались перед нами, пока мы вели несчастную к машине следователя. Тот, обогнав меня, открыл пассажирскую дверь, и мы с девчонкой забрались на заднее сидение. Капитан уселся впереди. Трофейный пистолет он закинул в бардачок машины, а затем завёл двигатель.

На выезде со стройки что-то пошло не так. Шлагбаум оказался опущен, а вокруг него дежурила целая толпа сотрудников постовой службы.

– Сказано никого не выпускать! – отозвался один из них на возмущение следователя.

Следующие минуты четыре мы с девчонкой ошеломлённо слушали, как капитан знакомит присутствующих со своим обширнейшим словарным запасом. Он не сдерживался. Очевидно, следователь копил стресс уже много дней, так что не сразу заткнулся, даже когда его товарищи по службе сдались и пропустили нас.

Отъехав на полкилометра от стройки, капитан остановился чуть ли не посреди дороги, потёр лицо руками и страдальчески выдохнул. Благо, узкая улица почти пустовала, и редкие автомобили нас просто объезжали. Кое-то возмущённо сигналил при этом, но капитан не реагировал, лишь тяжело дышал.

Они с девчонкой стоили друг друга. Та, едва оказавшись в салоне, вырвалась из моей руки и забилась в дальний угол, прямо в пыльных кедах забравшись на сидение. Обхватив себя за поджатые ноги, она то в дрёме утыкалась лбом в свои колени, то резко вздрагивала и нервно оглядывалась.

Один лишь я оставался умиротворённым и спокойным в этой машине. Мне удалось пощекотать себе нервы и заодно спасти подростка от ещё больших неприятностей. Приятно было чувствовать себя полезным.

– Я б сел за руль, но у меня нет прав, – мысленно проглотив «в этой стране», заговорил я. – Вам бы обоим поспать.

– Нет, – глухо ответил капитан. – Надо ехать в участок.

– Нет! – вновь всполошилась девчонка. – Только не туда!

Я предложил водителю внимательнее посмотреть на нашу спутницу. Капитан обернулся, несколько секунд таращился на девчонку, а потом устало кивнул мне, соглашаясь. Попытка взять с неё показания в таком состоянии точно провалилась бы.

– Она патрульного ранила, – мрачно напомнил он.

– Да там царапина. Ну и она в состоянии аффекта. Вряд ли стоит дело заводить, – мягко настаивал я. – Ей в больницу надо.

– Нет! – завопила девка. – Они найдут меня! И домой тоже нельзя! Они были там!

Я поманил капитана, чтобы тот наклонился ко мне, а затем сказал ему на ухо:

– Она сбежит к чёртовой матери, если мы её не успокоим. Отвези нас ко мне, пусть выспится у меня, потом её допросишь. Один хрен маньяк уже сдох, дело закрыто. Чего её мучить из-за формальностей? Видишь, у неё нервный срыв.

Я говорил негромко, но вовсе не шёпотом, поэтому не сомневался, что навострившая уши девчонка слышала каждое слово. Меня всегда забавляло, как легко даже самых недоверчивых людей убедить в чём угодно, если дать им это «подслушать».

– О господи, – вздохнул капитан и посмотрел на девушку. – Поедешь к нему?

Девчонка затравленно оглядела меня, а потом кивнула.

– Поеду.

Следователь снова издал тяжкий вздох и поделился предчувствием, в какой именно форме будут сношать его рассудок вышестоящие товарищи, когда узнают о нашем плане. Впрочем, спорить он не стал, явно сочувствуя мелкой разбойнице. Тем более что мы теперь знали её возраст – с совершеннолетним человеком можно поступать проще, чем с ребёнком.

Дальнейший путь прошёл по большей части в молчании. Девчонка засыпала, а капитан лишь нервно жевал очередную незажжённую сигарету и игнорировал мои попытки завязать беседу. Но я особенно и не навязывался.

Высадив нас у подъезда, он строго-настрого запретил мне куда-либо пропадать сегодня и завтра.

– Я тебе позвоню! – напоследок сонно заявил он и укатил.

– Куда ты мне позвонишь, болван? – проворчал я, провожая машину взглядом. – Ты же видел мой телефон.

За неделю я так и не удосужился обзавестись новым аппаратом, что наверняка многое сообщало и о моей социальной жизни, и о моих финансах.

Моя квартира крайне не подходила для приёма гостей, но измученная девушка была готова лечь спать хоть на коврике у входной двери. Мне стоило определённых усилий заставить чумазую беглянку принять душ. Затем она завалилась в мою постель, обёрнутая в моё же полотенце, и мгновенно уснула.

Я решил посвятить остаток дня картографии и подготовке речи. Всё же в ином мире меня ждало выступление на всеобщем Сходе. Жаль, что доверие сотен кровожадных великанов и воинственных мореходов нельзя было завоевать столь же легко, как в случае с одинокой напуганной девочкой.

В общем, я вытащил из-под кровати сундук, на всякий случай вынул меч – почему-то не хотелось оставлять его в одной комнате с истеричкой – и со всем этим добром обосновался на кухне.

Несколько часов я упивался чаем и строил сложные аллитерационные конструкции на морском наречии. Затем, проголодавшись, обнаружил, что мой холодильник столь же лоялен к буддизму, как и я сам: его внутренней пустоте мог бы позавидовать любой архат.

Догадавшись также, что девчонку тоже придётся чем-то кормить, когда она проснётся, решил прогуляться до магазина. И вот пока я завязывал шнурки на кроссовках, тихий-тихий скрежет в дверном замке заставил меня замереть и задержать дыхание.

Боги определённо любили подкидывать мне неприятности, но почти всегда позволяли подготовиться. Бесшумно скользнув на кухню, я вернулся к двери с мечом. Сердце снова отбивало ритм не хуже боевого барабана, кровожадная улыбка не сходила с лица.

Чудовищная ошибка – лезть в берлогу зверя наугад.

Замок, наконец, щёлкнул, и в ту же секунду я со всей силы пнул дверь – та открывалась наружу. Послышался глухой удар, и я немедленно выскочил на лестничную площадку. Даже днём родной пятый этаж был окутан сумраком: чёртово окно в подъезде никто не мыл со времён последних генсеков.

Под моими ногами валялось человеческое тело, державшееся за голову. Облачено оно было в синий спортивный костюм и медицинскую маску – знак эпидемии, на которую уже всем давно стало плевать. В одной руке тело сжимало пистолет и, увидев меня, попыталось навести оружие мне в грудь.

Я был быстрее. Отрубленная кисть вместе с пистолетом полетела вниз по ступенькам, громко стуча. Ещё громче звучал дикий вопль незадачливого убийцы. Обливаясь кровью, он пытался зажать рану и выл, одновременно отползая от меня прочь.

Снизу послышались быстрые шаги. Взломщик был не один. Не придумав ничего лучше, я бросился в атаку. Это оказалось верным решением: ещё один человек, одетый в точности как предыдущий бандит, как раз отвлёкся созерцанием отрубленной руки под своими ногами. И он тоже был вооружён.

Он умер, даже не успев посмотреть на меня: меч возился в его грудную клетку слева точно между третьим и четвёртым рёбрами. Округлое лезвие прекрасно рассекало плоть. Разбойник хрипло выдохнул, закатил глаза и упал на спину.

Секундой позже ко мне пришло понимание, что я самую малость перепутал миры – в данной реальности подобная беспощадность осуждалась, а не воспевалась в сагах. Решение пришло мгновенно: наклонившись, я отложил меч и ещё тёплой рукой покойника подобрал его упавший пистолет. Кое-как уместив оружие в мёртвой кисти, я приподнял мертвеца так, словно бы тот стоял на своих двоих, и его же пальцем несколько раз нажал на спусковой крючок.

Едва не оглохнув от грохота, я выругался и уронил труп. Пули впились в плохо окрашенную зеленоватую стену подъезда, выбив кучу осколков из штукатурки. Потирая звенящее правое ухо, почему-то пострадавшее сильнее, я осмотрел результат своих трудов и удовлетворённо кивнул: вроде бы всё выглядело так, будто в меня стреляли, но не попали.

Оставалось лишь добить выжившего.

Тот, впрочем, вполне мог скончаться сам – мой опыт показывал, что человек с отсечённой рукой насмерть истекал кровью всего минут за пять, если не перетянуть культю.

Проблема заключалась в том, что скулящий от боли подонок догадался это сделать: из спортивных штанов он вытащил поясной шнурок и бодро опутывал им свой обрубок. Подобрав меч, я пошёл к врагу, раздумывая над дальнейшими действиями.

– Нет! Стой! – он спиной упёрся в дверь соседней квартиры, поэтому ползти дальше было некуда. – Не надо!

С моего меча на серые плитки пола капала кровь, наверняка это выглядело очень пугающе для человека, никогда не видевшего такое оружие в действии. Я навёл на него клинок.

– Кто ты?

– Я никто! Я не знал! Мне просто сказали!

Из-за двери за его спиной слышался топот и приглушённые голоса. Соседи определённо интересовались происходящим, но вмешиваться не собирались. Пришлось признать, что момент я упустил: казнить ублюдка при свидетелях точно не стоило.

– Телефон есть?

Бандит расстегнул спортивную куртку и сунул руку под полу. Движение встревожило меня, и я уже было замахнулся мечом, но перепуганный калека всё же успел вытащить из-за пазухи древний кнопочный телефон.

– А, – признал я, – ложная тревога.

Забрав мобильник, я уселся на ступеньки рядом и позвонил в полицию. После краткого разговора с дежурным оператором меня соединили с нужным отделением. Там я снова прошёл через нудный диалог а-ля «опишите произошедшее и ждите неделю», после чего всё-таки сумел убедить ленивого собеседника записать мой номер, моё имя и передать сообщение одному конкретному капитану юстиции.

– Это очень важно, – терпеливо повторял я. – Речь об убийстве и покушении на жизнь. Он ведёт это дело. Пусть позвонит на этот номер как можно скорее.

Дождавшись согласия, я повесил трубку. Больше всего на свете меня раздражали разговоры с бюрократами. Я покосился на калеку, размышляя, не выместить ли гнев на нём.

Поймав мой недобрый взгляд, тот поёжился и вновь заговорил:

– Мужик, слышь… отпусти меня, а? Я тебя обещаю, я тебе богом клянусь: ты меня больше не увидишь. Правда. Вот чем хочешь поклянусь!

Маска мешала определить его возраст, но голос звучал довольно хрипло. Бандит был заметно старше меня – или же просто вёл очень нездоровый образ жизни.

– Вы пришли девку грохнуть, да? – поинтересовался я.

– Да-да! – закивал калека. – К тебе вообще никаких предъяв, мужик! Мы только за ней! Я с тобой не ссорился!

Запиликал телефон. Наверняка бандиты использовали такие старые модели, чтобы не жалко было выбросить после задания. Это намекало, что меня пыталась убить не случайная шпана, но кто-то более опытный.

Я ответил на звонок.

– Что, – тут капитан употребил сложный оборот, упоминающий мою матушку, – у тебя там происходит?! Какое на хрен покушение на жизнь?!

– Тут ещё причинение смерти в порядке самообороны, – уточнил я. – Вроде бы это так на вашем новоязе называется. Приезжай поскорее, у меня тут подарок стынет. И с девкой всё хорошо, не переживай.

Капитан снова принялся сквернословить, но я отключил связь.

– Так как, мужик? Отпустишь?

Я задумчиво потёр лоб. Затем покачал головой.

– Не. Думаю, надо тебя капитану сдать.

Калека резко подобрался. Брови, ещё недавно страдальчески поднятые, нахмурились.

– Зря ты так, сука, – злобно прорычал он. – Оглядывайся теперь.

– Да ну? – улыбнулся я и встал.

Меч тускло блеснул в моей руке.

Крики врага многоголосым эхом отразились от стен.

Глава 6

Горящий корабль уносил покойников прочь по волнам. Толпа на берегу провожала его тостами и песнями. Никто не грустил – все знали, что обезглавленный великан оправится прямиком к богам. Те ведь вернули его к жизни для последнего боя прямо в священной роще. А раз боги обратили на него взор, то его судьба решена: в золотых чертогах Всеотца он будет пировать и похваляться победами, пока Хозяйка Зимы не протрубит в ледяной горн, созывая мёртвых вершить Рок Владык.

Возможно, и остальные мертвецы, которых мы рассадили на места гребцов, попадут ко Всеотцу. Лишь сам одноглазый бог мог судить, достойны ли они.

Течения уволокли судно достаточно далеко, чтобы обласканное солнцем море почти скрыло его блестящими волнами. Я с трудом мог различить лишь догорающий парус.

Чудовищная трата ресурсов – одно только полотно требовало тысяч часов труда. Вырастить и выкормить овец, состричь достаточно шерсти, сплести нити, соткать полотно, простегать его, окрасить – на единственный парус уходило полгода труда целой деревни. Весь же драккар обходился несоизмеримо дороже.

А мы просто предали его огню. Щедрые родственники погибшего великана явно хотели похвастаться богатством. Пожалуй, в том был смысл: я слышал, сразу после похорон они собирались праздновать разом несколько свадеб. Если некто может позволить себе сжечь целый корабль, очевидно, за него можно выйти замуж и не бояться голодных зим.

Вождю – в мыслях я ещё не привык звать его по имени – тоже стоило бы задуматься о браке. Но бестолковый юнец лишь пьянствовал и щедро разбрасывался серебром. Я не останавливал его: на самом деле великан прекрасно справлялся с тем, чтобы привлечь к нам больше людей. Пусть наш главный драккар не мог вместить новых воинов, Мстислав умудрился увлечь своими байками и других великанов. Обычно хмурый, в опьянении он становился душой компании – и это было полезно. Я представлял, каких дел мы можем наворотить, имея флот хотя бы из пяти кораблей, и мысленно облизывался.

Крутой скалистый берег весь укрывали разноцветные шатры. Небольшой палаточный городок – что-то среднее между военным лагерем и цирком. Звучала музыка, всюду горели костры и стояли длинные столы, за которыми собирались целые толпы. Народ пировал; те люди, что догадались привезти скот, купались в серебре.

Постепенно праздник затихал, и люди стягивались к вершине острова. Я поискал взглядом вождя – тот уже шёл на Сход с группой молодых великанов, заглядывавших ему в рот. Похоже, на безымянную молодёжь яркий дебют Мстислава подействовал сильнее всего.

Я двинулся следом, и вскоре наткнулся на Воронога. Рыжий вояка, голый до пояса, лежал на лавке животом вниз, пока над ним колдовал художник: пожилой полный мужик с солидной проседью методично колол собрата костяной иглой, периодически обмакивая её в чашку с чернилами.

Метод казался мне несколько изуверским – всё же кость тупилась быстрее металла и наверняка причиняла больше боли, но традиции всегда важнее здравого смысла.

Подойдя ближе и рассмотрев узор, я рассмеялся.

– О, Сновед! – обрадовался собрат, когда повернул голову на мой голос. – Сделай доброе дело: сними рубаху. А то я боюсь, что этот живодёр наколет мне что-то не то.

– А, то есть огромный член поперёк спины ты не просил? – задумчиво уточнил я.

На миг на лице Воронога промелькнул ужас – как и в устремлённом на меня взгляде художника, но затем собрат раздражённо фыркнул.

– Злая шутка, братишка.

– Ладно, – снова засмеялся я. – Не злись. Смотри, – это я бросил уже мастеру, положил венок из ветвей на лавку и стянул с себя зелёную тунику.

Да, местные хранители рощи всё же уговорили меня нарядиться в их костюм. Не то чтобы я особенно возражал, просто таскать на голове полкилограмма веток было утомительно. Приходилось носить его преимущественно в руках.

Татуировщик с интересом принялся разглядывать мои шрамы. Я поворачивался, позволяя ему изучить лучше.

– Гром – не самый умелый художник, как видишь, – подбодрил его я. – У тебя получится не хуже.

– Ха, надеюсь, – вместо него с нескрываемым сомнением ответил Вороног.

Убедившись, что ни один из них не собирается на Сход, я оделся и двинулся дальше, задумчиво вращая венок в руках.

Я шагал босиком, остро чувствуя стопами каждый камешек, но зато постоянное заземление позволяло заряду стекать с меня, не накапливаясь. Я даже мог кого-нибудь коснуться и не обжечь при этом. Окружающие, впрочем, всё равно предпочитали не рисковать и расступались передо мной, вежливо пропуская вперёд.

Уже на ступеньках, ведущих в рощу, я зачем-то обернулся и посмотрел в море ещё раз. День выдался солнечным, и с высоты водная гладь просматривалась до самого горизонта. Словом, заметить вдали паруса было несложно – кто-то опаздывал на Сход. На миг я подумал, что, возможно, отец Мстислава всё же решил посетить встречу, но корабль виднелся всего один.

«Кровник Грома привёл бы целый флот», – решил я и отвернулся.

Дурацкий венок начал слабо искриться, когда мои ноги вновь окутались туманом рощи. Если приглядеться, в жёстких зелёных листьях на нём проглядывали металлические прожилки – обычно железные, но порой я находил в ветках священных древ медь и серебро. Попадались там и более экзотические металлы, иногда блестящие всеми цветами радуги, но слишком редко и мало, чтобы как-то их использовать.

Вздохнув, я таки нацепил венок на голову. Наверняка от этого он засверкал ещё ярче, но я этого не видел.

Люди – а вокруг ясеня собрались почти все – продолжали расступаться, пропуская меня к великому древу. Поляна казалась тесноватой, всё же по моим подсчётам на Сход пришло больше пяти тысяч человек – вся воинская и по совместительству правящая элита Вольных Островов. Конечно, недавнее собрание великанов едва ли уступало по значимости всеобщему Сходу, ведь без высоких кровопийц ни один важный вопрос даже не обсуждался. Но всё же ни один вождь ничего не решал без своей дружины – и всеобщее собрание позволяло великанам именно похвастаться силой и богатством, заключая союзы и строя планы на грядущие походы.

Я едва ли не с рождения вбивал эту мысль Мстиславу в голову, и мой ученик теперь не переставал меня радовать. Когда я приблизился к ясеню, вождь как раз снова рассказывал о сожжённой роще, только теперь ему одобрительно вторила целая группа молодых великанов – сородичей двадцать, не меньше. Рядом с ними возвышался старик Избор, видимо, использовавший юное дарование как рупор своих собственных планов.

Толпа кругом обтекала меня, и это привлекало внимание. Мы с седым великаном встретились взглядами. Он кивком предложил мне подойти ближе.

Из общей массы как-то сами собой стали выходить люди в зелёных рубахах и венках. Я не звал их, но они собирались за моей спиной. Меня это немного раздражало: пусть я вырос в подобной роще, сам никогда не приносил клятв, присущих хранителям. Впрочем, их это явно не беспокоило.

Ко мне подошла женщина средних лет в зелёном сарафане. Венок на её голове качал листьями вблизи великого ясеня. Тугая русая коса, красиво перевязанная разноцветными ленточками, лежала на плече. В руках женщина держала украшенный изломанным орнаментом чёрный глиняный горшок вроде амфоры, запечатанный сверху керамической крышкой и пчелиным воском.

– Здравствуй, Сновед, – ласково сказала она, улыбаясь.

Я вежливо кивнул:

– Здравствуй, Отрада. Принесла похвастаться?

– Ага! – тонкие морщинки вокруг её серых глаз напоминали солнечные лучики. – Этому горшку уже три года. Вчера я вскрыла такой же – а мясо всё ещё свежее, будто только вчера потушила.

Я широко улыбнулся в ответ. Распространять искусство консервировать пищу было непросто. До меня местные умели разве что вялить и солить мясо и рыбу, да ещё могли заквасить капусту с репой. Кое-кто умел мариновать продукты в ягодном уксусе. Я же научил этих средневековых варваров пастеризации и тиндализации. Показал, как важно покрывать керамику глазурью изнутри, а ещё нашёл способ герметично упаковывать горшки с помощью воска. Всё это потребовало многих трудов: прикладная химия плохо покорялась в условиях железного века, сложно было даже раздобыть хорошую посуду, многое пришлось изобретать. Например, пару новых способов изготовления тугоплавкой глазури из кварца и полевого шпата. Но я справился.

Пожалуй, именно с этого мне и стоило начать сеять прогресс – а вовсе не с самогонного аппарата, о котором я порой в ночи вспоминал со стыдом.

Три года – именно столько времени прошло с моего последнего визита на Остров Собраний. Если местные освоили всё, чем я их учил, то вскоре уже все мореходы будут питаться консервами. Конечно, из-за нужды в хорошей посуде цена пока была велика, но тут я уже не сомневался, что и без моей помощи народ что-нибудь придумает. Главное я передал.

Отрада попыталась вручить мне горшок с тушёнкой, но я вежливо попросил кого-нибудь из зелёной группы поддержки отнести его на корабль Мстислава. Хранители острова добрым словом и подзатыльниками рекрутировали на это дело пару мальчишек, и я, наконец, смог сосредоточиться на Сходе.

«Безумие какое-то, – вертелось в голове, – мы тут крестовый поход собираем, а она со своей тушёнкой».

Тем временем слово уже взяли обычные люди. Воины делились соображениями о том, кто вообще мог надоумить рыбаков жечь священную рощу. Почему-то все были уверены, что никому в здравом уме не придёт такая мысль сама собой. Великаны помалкивали. Она на всеобщих собраниях предпочитали больше слушать, чтобы не казалось, будто они навязывают свои решения людям. Это было особенно смешно, если учесть, что никаких тяжб обычные люди на сходах не вели – все такие проблемы решали на местах тамошние великаны.

Я вздохнул. Местная система правосудия определённо нравилась мне больше, чем запутанный бюрократический кошмар иного мира, в котором моё тело дремало в камере предварительного заключения. После нервного дня, посвящённого многочасовым доказательствам, что я жертва нападения, меня всё равно заперли в клетке «до выяснения всех обстоятельств».

Здесь же я просто вызвал бы обвинителя на поединок. И даже если тот вместо боя воззвал бы к правосудию общины, в худшем случае меня бы изгнали с острова – но и так у меня были шансы откупиться серебром.

Но нет, цивилизованное правосудие предпочитало выжать из меня все соки, требуя объяснить, почему я не позволил пристрелить себя в собственном же доме, как это положено делать добропорядочному гражданину.

– Ещё и меч конфисковали, скоты, – проворчал я по-русски.

Мои слова никто не услышал. Толпа накручивала сама себя: отовсюду звучали гневные крики. Я не успел подготовить речь, однако теперь видел, что она не нужна: неописуемое богохульство стало главным событием года.

Я покопался в памяти. Нет, про осквернения рощ я слышал и раньше. Но в прежние времена речь шла скорее о разбое: кто-нибудь врывался, убивал хранителей и присваивал себе их имущество. Иногда люди рубили ветки священных древ и сжигали – чтобы добыть из них железо. В той сожжённой роще, судя по всему, металл тщательно собрали: в пепле я мог бы сдуру напороться на что-нибудь, но на деле повалялся в нём совершенно безнаказанно.

Далеко не во всех рощах кто-то обитал – лишь в наиболее значимых. Священные деревья могли расти где угодно, хоть на острове, хоть в горах. В одном из походов с Кровником я наткнулся на молодой ясень, прораставший прямо посреди ледника: искрящееся древо плавило вокруг себя снег, впиваясь в него корнями. Мне даже удалось напитаться от него силой, так что я не сомневался в его происхождении. Мировое Древо пускало ростки всюду.

Но в окрестностях Вольных Островов, как и на самом архипелаге, никто не вредил им. Это казалось просто бессмысленным. Зачем гневить богов?

Примерно такими же вопросами задавался народ. Кто-то рассуждал о проказах Обманщика, этого небесного трикстера и приёмного сына Всеотца. Кто-то заявлял, что всем нам объявили войну. Многие же, как я и ждал, стали вспоминать старые песни, повествующие о Роке Владык. Правда, про сожжения рощ там не было ни слова, но с чего ещё начинаться концу света?

Внезапно от входа в рощу послышался крик – явно из могучей глотки великана, и толпа утихла. Все обернулись, и я тоже. Через деревья продирался раненный великан, с ног до головы перевязанный разноцветными тряпками – отсутствие медицинских бинтов вынуждало местных импровизировать.

Присмотревшись, я понял, что узнаю великана. Но меня опередил ученик – возвышаясь над толпой, он сумел рассмотреть сородича раньше.

– Брат! – яростно проревел он, расталкивая или, вернее, расшвыривая людей на своём пути.

По крови они не были братьями, но Мстислав с детства так называл всех великанов-дружинников своего отца. В обществе, где род превыше всего, семейные и правовые понятия часто сплетались воедино: с точки зрения обычая великаны, присягнувшие Кровнику Грома на верность, действительно не особенно отличались от его сыновей. За их поступки он отвечал перед всеобщим собранием так же, как и за деяния родных детей.

Я вдруг понял, что теперь юридически считаюсь сыном своего собственного ученика, и фыркнул. Эта тонкость прежде ускользала от меня.

При этом я пробивался сквозь народ, немилосердно жаля зазевавшихся людей электричеством. Забавно, но и за моим учеником, и за мной шли последователи: молодые великаны и хранители рощи соответственно.

Я немного припозднился, и когда поспел к дружиннику, Мстислав уже сжимал того в своих медвежьих объятиях. Раненный великан страдальчески кривился, но не вырывался. Люди аккуратно расступались кругом, освобождая им место.

– Будь здоров, Раздор, – подал я голос.

Мстислав отлип от великана, и мы с беднягой обменялись рукопожатием. Удар током он принял стоически. Выглядел дружинник отвратительно: вблизи я понял, что из-под повязок выглядывают не кровоподтёки, но жуткие ожоги. Пропитанная маслом ткань скрывала лоб и правый глаз, но в остальном лицо его почти не пострадало.

Дурное предчувствие охватило меня.

– Кровник жив? – самый важный вопрос я не стал сдерживать.

Великан потупил взор.

– Не знаю.

– Пойдём, – я потянул его за рукав и вознамерился увести прочь и рощи. – Расскажешь всё.

– Нет! – вскинулся он, единственный зелёный глаз засверкал гневом. – Все должны услышать!

К нам уже стянулась большая часть великанов, но я всё равно проводил Раздора поближе к ясеню. Искрящееся древо за спиной, по моему мнению, придавало словам больший вес.

Раздор никогда не отличался красноречием. Оказавшись в центре внимания, он растерялся и начал мямлить, но на помощь пришли старики во главе с Избором. Седобородые великаны умело провели допрос, и вскоре присутствующие услышали всю историю.

Отец Мстислава, как и обещал мне, повёл свои двадцать кораблей далеко на запад вдоль берегов континента. Мы с ним давно собирались составить подробные карты того региона, но взросление воспитанника вынуждало меня задерживаться на Островах. Раздор не попал на Вепря волн – корабль Кровника, но зато стал рулевым на другом судне, поменьше и пока ещё не заслужившем имя, но всё же хорошем и быстром. Дружинник несколько раз упомянул это, а затем заявил, что только скорость и помогла ему спастись от морского чудовища.

– Чёрная тварь, огромная! Как длинный дом, – говорил Раздор, размахивая руками. – С круглой башкой. И со щупальцами, со многими щупальцами. Не как у осьминога, но похоже. И их больше. Двадцать, тридцать? Не знаю. И она плевала в нас огнём! Прямо из щупалец! Цеплялась за борт и поливала жидким огнём. Полкорабля сразу вспыхнуло!

История звучала весьма бредово, но ожоги на теле великана подтверждали, что на горящем драккаре он таки побывал.

Я и прежде слышал о разных морских чудищах: гигантских змеях, многоногих спрутах, необычайно огромных китах размером с целый остров. Сам видел загадочных тварей, попадавших в сети: светящихся не то медуз, не то полупрозрачных рыб непонятной формы. Записывал легенды о Морском хозяине и его жутком рыбьем народе, не имевшем ничего общего с людьми.

Но осьминог-мутант с огнемётом – это было что-то новое для меня.

При этом сомневаться в словах Раздора я не видел причин. Мореходы очень щепетильно относились к честности и яростно осуждали ложь даже в качестве художественного допущения. Если Раздор на Сходе утверждал, что видел плюющегося напалмом осьминога, то не подлежало сомнению – что-то подобное он и в самом деле пережил.

Тем временем великан продолжал:

– Это южане! Они призвали чудовище! Мы брали пленных, и они молились морю. Я видел!

Старики всё же сумели выудить из Раздора все подробности. Из его путаной речи следовало, что Кровник дошёл до западного края континента, обошёл гористый полуостров, клином вдававшийся далеко в море, который наиболее вежливые из нас звали Хвостом дракона, а наименее – Шипастой задницей. Далее мой старый друг повёл свои корабли на юг, а затем высадился с войском на побережье и пошёл разорять далеко вглубь земель. Когда же местные стянули войска – тут я нахмурился, услышав, что бить моих собратьев пришла конница, – Кровник здраво рассудил, что не хочет рисковать добычей, и ушёл в море. Если бы не чудовище, напавшее на флот, он вернулся бы самым богатым великаном на Островах.

– Эта тварь цеплялась за борт и поливала жидким огнём, – мрачно повторил Раздор. – Я взял топор и разрубил щупальце. Меня обожгло, но Всеотец послал нам попутный ветер. Мы ушли. Но я видел, как горит сама вода! Она не затухала! Тварь подожгла даже море!

Я поймал взгляд Избора. Вчера я долго объяснял великанам, что такое нефть и как она горит. Показывал, как трудно тушить её водой. Мои руки до сих пор пахли будто бы бензином.

– Это была земная кровь, Сновед? – спросил старик, жестом остановив причитания Раздора.

Снова я оказался в центре внимания. Это начинало раздражать.

– Скорее всего.

– Если те рыбаки тоже молились Морскому хозяину, – тут старик суеверно сплюнул, а многие присутствующие очертили на себе защитный круг, – то они могли сжечь рощу по его зову. Мы все знаем, – тут он повысил голос и оглядел собрание, – что боги воевали с морскими чудовищами! И боги победили! Поэтому у нас есть корабли! Поэтому мы можем ходить в море! Ведь боги оберегают нас, а твари в глубинах боятся их!

Минутка религиозной пропаганды была встречена воодушевлёнными криками толпы. Сильнее всего драли глотки фанатики из моей зелёной труппы. Избор искоса взглянул на меня, и я ощутил, что вынужден ему подыграть. Люди продолжали стягиваться ко мне.

«Чёртов Мстислав, – зудела одна мысль. – Вот уж удружил».

– Боги с нами! – кричала Отрада из-за моего плеча.

Ей вторили ещё десятки глоток. Я оглянулся. Зелёных вокруг меня собралось уже человек тридцать. Ни одного нового лица – я знал всех по именам. В шесть предыдущих визитов я осторожничал и общался преимущественно с ними. Поначалу я ошибочно полагал, что они помогут мне понять, что со мной не так. Но хранители самой священной рощи на всём архипелаге оказались просто наиболее ярыми язычниками из всех, не более того. Никакими тайными знаниями они не обладали, так что большую часть времени я просто записывал их песни, взамен расплачиваясь уроками математики, письма, механики и прикладной химии. Промышленную революции я точно совершить не мог, однако распространить кириллицу среди хранителей разных рощ оказалось достаточно легко. Я просто добавил умлауты к паре букв для передачи недостающих гласных, а в остальном фонетика удачно легла на русский алфавит.

Но, похоже, даже этих крох им хватило, чтобы уверовать в мою божественную миссию, в чём бы та ни заключалась. Я отчётливо видел восторг на их лицах.

Судьба снова посмеялась надо мной: именно я привёз весть о сожжённой роще и о нефти. Именно мой старый друг пропал в битве с хтоническими древними чудовищами. И именно мой нынешний вождь сейчас пылал праведным гневом, намереваясь повести дружину на поиски своего отца.

Для окружающих это не было совпадением.

В толпе звучали крики, призывающие собрать флот и выжечь дотла города нечестивых предателей, отринувших богов. Мужчины и женщины – все жаждали крови.

Я изрядно сомневался, что тот несчастный рыбацкий городок хоть как-то был связан с западным побережьем континента: по моей карте выходило, что их разделяло около полутора тысяч километров гор и предгорий. Но всем уже было плевать. Великаны услышали о кровопролитии, зелёные – о богомерзких чудовищах, а все прочие – о великой добыче, взятой Кровником.

Военные союзы складывались прямо на лету.

– Я Вран из Поскалья, поведу корабль на запад! Кто со мной?!

– Я Древень с Дальних Острогов, сокрушу сухопутных и упьюсь их кровью! Кто со мной?!

– Я Раздор с Тюленницы, пойду мстить! Кто со мной?!

Голоса дружинников, отзывающихся на клич великанов, сливались в единый рёв.

– Я Мстислав с Тюленницы, отправлюсь за отцом и горе всем на моём пути! Кто со мной?!

Обычай требовал ответить, и я закричал вместе с остальными собратьями, рассеянными в общей толпе. К моему удивлению, зелёные стражи взорвались криками вслед за мной.

Всё новые великаны объявляли, что пойдут в поход, и яростные вопли не затихали. Некоторые люди-воины, наиболее богатые из всех, приглашали кровопийц без драккаров на свои суда. Кругом творилось безумие: народ резал себя чем попало – от деревянных заколок до каменных ножей – и поил кровью своих вождей. Кто-то пел, звучала игра барабанов. В какой-то момент колышущаяся толпа двинулась синхронно: ближайшие к ясеню люди схватились за руки и повели хоровод. Зелёные плавно перетекали к ним. Чья-то рука попыталась схватить меня за плечо и уволочь в танец, но схлопотала заряд. Раздался женский визг, потонувший в общем шуме, кто-то захохотал.

Участвовать в кровавой вакханалии, которая имела все шансы закончиться пьяной оргией, у меня не было желания, так что я постепенно протискивался к выходу из рощи. В хаосе люди упускали меня из виду, так что искры мои нещадно разили зазевавшихся.

Несколько раз меня чуть не сбили с ног, и я потерял в толпе венок. Туман, взбитый сотнями ног, поднялся выше, застилая взор.

Кое-как я всё же выбрался из толпы и на самом краю поляны обернулся, ища Мстислава. Увы, ученик, несмотря на рост, умудрился затеряться. Но зато я заметил, как Избор, окружённый десятком внуков-великанов, ведёт родичей прочь от всеобщего веселья.

Я вдруг понял, что ни от одного из них не слышал обещания идти в поход. Потомки легендарного Законослова, несомненно, собирались воспользоваться отсутствием конкурентов, чтобы ещё прочнее укрепиться на Островах. Мысль меня рассмешила – сам я, несомненно, действовал бы так же. Мысленно сделав заметку никогда с ними не воевать, я покинул рощу.

Остаток дня прошёл в заботах. Пока остальные собратья развлекались, мне удалось разыскать Воронога, и мы с ним готовили корабль к скорому отплытию. Предчувствие, что кто-то из великанов может попытаться захватить меня в плен, всё не ослабевало, поэтому я торопился.

Мы нашли нескольких хранителей рощи, не примкнувших к веселью. Те за разумную плату поделились припасами – весь скалистый остров был усеян пещерами, в которых хранители складывали добро, привозимое гостями и паломниками. Потом эти милые ребята, смотревшие на меня как на живое божество, даже помогли натаскать на корабль пресной воды.

С вёдрами мы спустились к горячему источнику под священной рощей. Выглядел тот почти рукотворным: из отвесной желтоватой скалы, являвшей собой один из склонов горы, на которой роща и росла, из множества мелких щелей вытекала дышащая паром вода. Она стекала по извилистым промоинам в камне и собиралась в небольшое округлое озерцо – шагов двадцать в поперечнике и глубиной в человеческий рост. Зелёные заботливо выложили его дно камнем, а у краёв расставили деревянных идолов – Грома, Всеотца, Обманщика и их жён.

Вода ошпаривала почти как кипяток, но мне всё равно пришлось отговаривать Воронога от купания.

– Это ведь труд богов! – настаивал рыжий фанатик. – Он не навредит!

– Ага, как и молния. Хочешь, в следующий раз за руки возьмёмся, когда меня долбанёт?

Этот аргумент таки помог донести светлую мысль, что не все подарки богов идут смертным на пользу.

Сам источник меня традиционно удивлял. На ум упорно лезли аналогии с теплоносителем на атомной электростанции. Вечно холодная земля в роще, чтобы оставаться таковой, должна была куда-то отдавать накапливающееся тепло. Очень хотелось устроить раскопки прямо у корней великого ясеня, чтобы посмотреть, какой механизм обеспечивает подобное охлаждение. Аборигены, конечно, утверждали, что священные рощи создавались богами, но я видел подобные капища на разных стадиях роста – от ростка до обширнейшей посадки вроде местной. Ни одна из них не выглядела хоть немного рукотворной. И земля становилась холодной только в достаточно крупных рощах – с несколькими десятками деревьев, не меньше. Примерно тогда же другие древа, а не только центральный ясень, начинали проявлять электрическую активность. В некоторых местах я тоже находил горячие источники, обычно в каких-нибудь оврагах под рощами, но далеко не везде.

Впрочем, вода в нём была самая обычная. И на вкус, и на вид, и по всем химическим свойствам, что мне удалось проверить. Простая родниковая вода – только горячая.

Когда мы покончили с бытовыми мелочами и укладывали вещи на корабле, я заметил на пристани недавнего блондина-великана из рода Законослова. Имени его мне вспомнить не удалось, но он определённо искал моего внимания, так что я изобразил заинтересованность и поздоровался с ним, подойдя к борту драккара.

– Не пригласишь меня взойти на корабль? – поинтересовался он после обмена приветствиями.

– Увы, – я скромно склонил голову, – мой вождь отныне носит имя. Негоже мне хозяйничать.

– Ну, – блондинчик ехидно обвёл взглядом тюки с припасами, которые мы с Вороногом укладывали под лавками, – не похоже, чтобы ты слишком стеснялся.

Шутка не показалась мне смешной, и великан это понял. Пожав плечами, он перешёл к делу и попросил показать ставший уже почти легендарным булатный меч.

Я практически ощутил в воздухе запах серебра, поэтому не стал отказывать. Нехорошо было оружие вождя давать в чужие руки, однако дух меча определённо уже отправился к богам, так что я особо не колебался.

Спрыгнув на пристань, я вручил сломанное оружие великану.

Осматривая клинок, блондинчик не скупился на комплименты. Сложно было определить степень его искренности, но полностью стальной клинок, прочный и гибкий, да ещё и покрытый необычным для этих краёв узором, вполне мог впечатлить знающего человека. Потомок Законослова многословно похвалил моё мастерство и посетовал лишь, что не увидел такого замечательного меча в живом виде.

– Возможно, боги дозволят изготовить новый, – я не хотел его слишком обнадёживать, поэтому добавил: – это вопрос ещё и удачи, а не только умения.

Блондинчик задал несколько наводящих вопросов, из которых я понял, что он вполне ориентируется в кузнечном деле, и мы неплохо обсудили тонкости создания и многослойной дамасской стали, и истинного тигельного булата.

– То есть ты для этого меча взял железо из священных ветвей? – уточнил великан.

– И его тоже, – кивнул я. – Нужно чистое железо без примесей серы, а его в нашей руде не найти.

После я принялся рассказывать о важности правильной температуры и своих экспериментах с производством угля из разных пород древесины, но великан уже меня не слушал. Ему всё стало ясно: раз я использовал священный металл, то и меч обрёл сверхъестественные свойства.

Осознав это, я вздохнул и замолчал.

Не то чтобы он первым пришёл к такому выводу. Иные кузнецы тоже пытались повторить мой успех, выпрашивая у хранителей рощ драгоценные крохи чистого железа. У некоторых получалась действительно великолепная сталь. Но всё же не булат.

Я попытался объяснить это собеседнику, но тот, хитро прищурившись, лишь кивал:

– Конечно. Важно, чья именно рука держит молот. Я понимаю.

Второй тяжкий вздох мне всё же удалось подавить, чтобы не обижать великана.

– На самом деле за этим я и пришёл, – блондин вернул мне клинок и заговорил серьёзно. – Приезжай к нам в Солеград. Обещаю тебе столько серебра и слуг, чтобы ты смог выковать и построить вообще всё, что только захочешь. Знаю, ты верен Кровнику и его сыну, но Кровник, возможно, сгинул. Пойдут ли его люди за молодым вождём? Тебе будет некогда работать, придётся много сражаться. А у нас сможешь всё своё время отдать наукам.

Я медленно кивнул:

– Ты верно говоришь. Но именно поэтому я не могу бросить Мстислава. Ему нужна моя помощь. И я верен клятве.

Блондинчик наклонил голову в сторону и снова хитро улыбнулся:

– А если я воздам ему серебром за твою клятву? Дам столько, что он сможет ещё два корабля снарядить. Один воин или два драккара – что ценнее? Что полезнее в бою? Подумай, Сновед. Ты поможешь ему больше, если согласишься.

Тут я действительно задумался. Слова великана звучали здраво. Будь Мстислав старше, возможно, искушение меня бы покорило. Но я не мог пнуть парня под зад сразу после совершеннолетия. Хорошие воспитатели так не поступают.

– Нет, – заговорил я с точно отмеренной долей сожаления в голосе, чтобы не оскорбить великана. – Увы, не те нити судьбы сплетены. Ты прости. Но растил я Мстислава не чтобы покинуть в час нужды и вражды, и мести, и славы.

– Ладно, – развёл руками великан. – Но если передумаешь, то просто найди меня.

Я пообещал, что запомню предложение, и потомок Законослова покинул пристань.

– Два драккара, ха? – присвистнул Вороног, слышавший всю беседу от начала до конца. – Если б меня вот так оценили, я был бы та-а-ак счастлив.

Я угрюмо покосился на дурака. Меня определённо окружали люди, неспособные думать о будущем.

– Чего такой мрачный? – удивился воин.

– А ты бы позволил просто так уйти тому, что оцениваешь в два драккара?

Вороног сначала широко усмехнулся и открыл рот наверняка для очередной шутки, а затем как-то резко переменился в лице. Челюсти сомкнулись, улыбка испарилась. Воин нервно огладил бороду.

– Вот же дерьмо.

– Иди-ка ты собирай наших, – предложил я. – А я пойду за вождём. Надо убираться отсюда поскорее.

Сказать оказалось проще, чем сделать. Праздник уже выплеснулся за пределы рощи, и искать малолетнего вождя пришлось по всему острову. К счастью, укромных мест было не так уж много: всего-то несколько сотен шатров, разбросанных повсюду, и ещё столько же пещер и щелей в скалах, где можно было укрыться с медовухой и парой подруг.

Что я, собственно, спустя час и обнаружил в одном из скальных жилищ местных хранителей. Великан вовсю тискался с парой полуголых девок из числа простых людей. Судя по разбросанным зелёным тряпкам, девицы сами привели его в свою то ли каменную келью, то ли просто пустую беседку для посиделок, оборудованную в небольшой пещере почти у самой воды.

Хорошей новостью стало то, что сам Мстислав оказался не слишком пьяным – здоровенному телу требовался целый бочонок пойла, чтобы опьянеть по-настоящему.

Увидев свежее мясо, девицы попытались и меня затащить к себе на каменную лавку, укрытую шкурами, но бодрящие разряды статического электричества вернули девушкам скромность.

На самого же Мстислава пришлось почти что накричать. Он упорно не желал меня слушать, пока я не пригрозил, что пойду и сам продамся Избору с его родней.

Лишь на пути к кораблю, слушая мои злобные объяснения, почему именно ученику не следовало расхваливать меня перед толпой морских налётчиков, привыкших всё ценное брать силой, Мстислав как-то заметно присмирел и стал сокрушённо кивать.

– И, о боги, ты ведь в курсе, что другие великаны не то чтобы осуждают такие… наклонности, но очень уж высмеивают? Выбирай девок себе по размеру, парень. Не то все в этом размере усомнятся.

Верзила с подпаленной бородой лишь краснел и отводил взгляд.

К моему удивлению, за час Вороног умудрился собрать всех воинов – и даже привёл пару лишних. Кажется, он не слишком хорошо запомнил собратьев из отряда Бранника, так что под его руководством воины приволокли нескольких новых бессознательных пьяниц, с виду похожих на кого-то из наших.

Сам Бранник на вторые сутки непрерывного праздника тоже общался с богами и помочь с сортировкой не мог. Как и почти все его люди.

– И чёрт с ними, – решил я, осознав своё физиогномическое бессилие. – Кому наша дружина не понравится, тот всегда может пойти за борт. Грузите всех.

Наши же изначальные собратья из первых четырёх десятков соблюдали удивительную трезвость. Мне точно стоило при встрече поговорить с Кровником о том, где он набрал сыну эту чудо-дружину.

Я выразительно посмотрел на вождя.

– Отплываем? – неуверенно отозвался тот, разведя руками. А затем, осознав, прокашлялся и повторил громко: – Отплываем!

Глава 7

Голые желтые стены сводили меня с ума. За две недели я рассмотрел их слишком подробно и теперь даже с закрытыми глазами мог по памяти указать пальцем на любую трещину в краске. Два ряда кроватей – всего десять штук, крошечные тумбочки у каждой из них, жёлтые стены и вечно запертые пластиковые окна – вот и вся обстановка в палате. Ни книг, ни телефонов, никакого досуга.

Только болтовня.

Я сидел на одной из кроватей в самом центре палаты. Вокруг собрались аборигены в цветастых полосатых пижамах: пара стариков-алкоголиков, пяток молодых парней с направлениями от военкомата, разнородная кучка дурачков разных возрастов, один тощий наркоман под капельницей и несколько сумрачных личностей с тюремными наколками – всего человек двадцать, собравшихся из разных палат. Все, кроме уголовников, занимали ближайшие кровати и внимательно меня слушали, но и бандиты старались не шуметь, лишь изредка о чём-то переговаривались в своём углу.

– И вот в зияющей бездне сама пустота разделилась на холод и жар. Жар стёк воедино и стал огнём, а холод окружил его ледяным панцирем. Тысячу веков они боролись друг с другом, но ни один не брал верх. Борьба породила движение, и от жара во льдах потекли двенадцать потоков, и каждый из них вёл в новое место. А из их кипящего истока поднялся великан по имени Мир. Тело его состояло из древнего льда, что крепче любого камня. По венам его текла лава, ибо ногами он упирался в изначальный огонь. А выдыхал он обжигающий пар – поэтому всегда был окутан туманом. И был он столь огромен и страшен, что боги, живущие среди звёзд, сочли это вызовом их могуществу. Сам Всеотец со своим Неотразимым копьём сошёл с небес и вызвал великана на бой.

Я остановился, чтобы перевести дыхание, и бегло осмотрел аудиторию. Старики почти дремали, призывники переглядывались с заметным сомнением, но вот психи с наркоманом выглядели завороженными. Уголовники же просто не отсвечивали.

– Трижды ударил Всеотец. Первый удар он нанёс тупым концом копья и сбил великана с ног. От боли Мир закричал, и весь лёд треснул, разбитый и падением, и криком. Вторым ударом Всеотец рассёк грудь Миру, и горячая кровь того полилась по всем двенадцати потокам во все трещины во льдах. Смешавшись с кровью, лёд растаял и превратился в океан – солёный, как и кровь великана. Третьим ударом Всеотец пронзил обнажённое сердце Мира. Копьё прошло великана насквозь. Наконечник вырвал сердце и обрушил в самое средоточие изначального огня. Вонзившись в пламя, копьё напиталось кровью, солёной водой и жаром, а потому ожило и пустило корни. От самого сердца Мира оно через плоть великана вознеслось к звёздам. А всё потому, что копьё Всеотца было сделано из ветви изначального Мирового Древа.

Психи одобрительно закивали. Им точно пришёлся по душе этот неожиданно логичный поворот истории.

– И вот Всеотец стал на трупе великана, окружённый океаном, а перед ним пускало побеги Мировое Древо. И решил отец всех богов, что оставит его расти и зреть. Но когда пробьёт час Последней Битвы – он вернётся к выросшему Древу и из ветки сделает себе новое Неотразимое копьё. А пока он созвал богов, и вместе они из костей Мира сотворили горы, из мяса – мягкую плодородную землю, из зубов – скалы и камни, а из черепа – небосвод.

– Но ведь тело его было изо льда, – усомнился внимательно слушавший наркоман.

– Но ведь они боги, – парировал я. – Им и не такое под силу.

– А, ну да, – согласился он.

– Мир не был единственным порождением огня и льда, – продолжил я. – Под ледяной коркой обитали и иные твари, довольно жуткие. Почти все они утонули, когда льды растаяли. Но кто-то уцелел, посему остерегайтесь пучины. Твари эти долго мстили за гибель родичей, но всё же звёздные боги победили и загнали чудовищ в самые глубины океана, где Всеотцу и его детям было недосуг их искать – слишком темно и скучно.

Краем глаза я заметил, что на лишённом дверей входе в палату стоит санитар. Рослый детина опёрся плечом на дверной косяк, скрестил руки на груди и терпеливо ждал, пока я закончу рассказ.

Поймав мой взгляд, он кивком позвал меня выйти. Пообещав психам продолжить как-нибудь в другой раз, я последовал за санитаром.

По обшарпанным коридорам, давно не знавшим ремонта, меня провели в кабинет главврача. Там меня ждала пожилая женщина-врач в смешных круглых очках, делавших её похожей на сову из старого мультика. Она бодро отрапортовала, что моё обследование успешно завершено. «Правоохранительные органы получат отчёт о степени твоей вменяемости, а ты можешь убираться на все четыре стороны», – если выкинуть последние намёки на вежливость, таким был смысл её слов.

– А разве за мной не должны заехать полицейские? – усомнился я.

– А ты под какой мерой пресечения?

– Под подпиской о невыезде.

– Вот и езжай домой, – рассудила собеседница.

Пришлось идти собирать вещи. Уже с рюкзаком в руках я попрощался с остальными бедолагами, с которыми как-то успел сдружиться за две недели заточения – всё же общие неприятности весьма сближают даже очень разных людей.

– А как же конец истории? – обиженно спросил наркоман.

– Придумай свой, – посоветовал я и покинул больницу.

Психоневрологический диспансер находился в незнакомом мне районе на самом краю города. Отгороженный трёхметровой кирпичной стеной, он располагался посреди частного сектора – одноэтажные и двухэтажные домики высились из-за разноцветных заборов. Потрескавшийся асфальт лежал тут, вероятно, ещё с прошлого тысячелетия. Улица утопала в зелени: высокие тополя надёжно укрывали от жаркого солнца, у многих домов я видел целые лужайки с цветами.

Ни шума, ни автомобилей. Район приятно радовал тишиной и цветочными запахами.

– Вот где надо жить, – решил я, искоса оглядываясь на больницу. – И место хорошее, и компания интересная.

Улица пустовала, так что поддержать меня было некому. Я понятия не имел, где ближайшая остановка общественного транспорта, а телефоном так и не обзавёлся. Имело смысл вернуться в больницу и спросить, но после двух недель безделья решил устроить себе приключение и двинулся наугад.

В ином мире, где я день и ночь сидел за вёслами, развлечений тоже было немного, поэтому мне очень хотелось пройтись.

Спустя минут пять ходьбы я осознал, что ошибся с направлением. Улица тянулась и тянулась, лишь изредка пересекаемая узенькими переулками, и окружение обретало сельские черты. Современные дома сменялись какими-то старыми избушками, а металлические заборы – деревянными. Мне даже казалось порой, что ветерок щекотал мои ноздри запахом скошенной травы.

Определённо я не нашёл бы автобусную остановку, шагая дальше, поэтому пошёл обратно. До больницы меня довезли полицейские, и я был слишком отвлечён мрачными раздумьями о своей судьбе, чтобы запоминать дорогу. Ошибиться с направлением оказалось легко.

Подходя к больнице, я заметил у её ворот автомобиль – серый отечественный внедорожник, дешёвый и неприметный.

Настолько неприметный, что на нём даже отсутствовали автомобильные номера.

Около него стояли трое мужчин, одетых решительно не по погоде: на улице царила непомерная жара, а эти бритоголовые парни все зачем-то нацепили разноцветные спортивные куртки.

Я застыл на месте. К сожалению, парни, доселе о чём-то спорившие, тоже меня заметили. Несколько мгновений мы просто таращились друг на друга, а затем я развернулся кругом и помчался по улице. Сзади послышались крики – а через пару секунд и рёв двигателя.

Здравый смысл настойчиво напоминал, что человек передвигается заметно медленнее автомобиля, но обладает более высокой проходимостью. Поэтому, заметив в стороне забор, показавшийся ниже других, я ломанулся к нему. Растоптав цветочную клумбу, я рывком взлетел над железной калиткой и упал прямо перед здоровенным лохматым псом на цепи, ошалевшим от такого наскока. Сорвав с плеча рюкзак с вещами, я наотмашь огрел по носу взбесившуюся тварь, а затем рванул вперёд по двору. Пёс надрывался, провожая меня яростным лаем. Какая-то пожилая женщина в цветастом сарафане с ужасом вскрикнула на крыльце дома, когда я промчался мимо.

Пока я перепрыгивал очередные заборы и проклинал русскую традицию строить символические укрепления даже внутри двора, мой разум продолжал работать. Если у преследователей были мозги, подсказывал он, то двоим из троих следовало побежать за мной, пока водитель будет пытаться обойти меня переулками. Двоим – потому что нельзя отправлять за подтверждённым убийцей всего одного преследователя.

Соответственно, мне не стоило останавливаться и пытаться устроить засаду. С одним врагом такое могло сработать, но второй наверняка успеет меня прикончить, пока я буду ломать первого. И не важно, чем они вооружены: пистолетами, ножами, да хоть палками – преимущество на их стороне.

Поэтому нужно было их разделить. Стоило оторваться перед какой-нибудь развилкой, чтобы они потеряли меня из виду и вынуждены были пойти разными путями.

Пока я бежал по каменной тропинке через небольшой сад, женщина позади снова закричала, заглушив всё ещё надрывавшегося пса. Догадка оказалась верной: часть врагов решила преследовать меня пешком.

Я смутно помнил, что до ближайшего переулка было недалеко, поэтому водитель имел шансы поднажать и встретить меня на параллельной улице. Пришлось бежать во всю прыть. Мелькнула мысль бросить рюкзак, оттягивавший руку, но тут же он мне пригодился: очередной забор, сделанный из тонкого плоского шифера, я просто проломил, прикрывшись сумкой как щитом.

Воистину Россию не завоевать, пока мы каждый чёртов двор превращаем в такую полосу препятствий.

Я оказался на заросшей и узкой грунтовой дороге в переулке между задними дворами двух улиц. Недолго думая, бросил рюкзак влево от пролома – по направлению к городу, а сам со всех ног понёсся вправо. Судя по недавним воплям той бабки, фора у меня была примерно в шестьдесят шагов. Пробежав тридцать, увидел по левую руку от себя живую кустарниковую изгородь и нырнул в неё. Белая футболка на мне треснула, кусты захрустели. Оказавшись на каком-то обширном огороде посреди томатных кустов, я обернулся и поморщился: в изгороди зияла очень даже заметная дыра, красноречиво украшенная обрывками светлой ткани.

По-хорошему стоило бы тут устроить засаду, но я всё ещё сомневался, что мой обманный манёвр удался. Укрытия на чёртовом огороде не было, так что если бы мне и удалось заломать первого преследователя, второй бы просто пристрелил меня сквозь изгородь. И даже если враги разделились, второй всё ещё имел шансы поспеть на помощь первому – без оружия я едва ли сумел бы прикончить того мгновенно.

Впереди высился небольшой домик с узкими окнами, безвкусно обшитый белым пластиком. Я подбежал к входной двери, подёргал ручку – но без толку. Солнце едва клонилось к вечеру буднего дня, хозяева наверняка ещё не вернулись с работы. Плюнув, я помчался дальше – к железным воротам, выкрашенным грязно-зелёной краской. Благо, конкретно этот двор радовал пустым простором: лишь огромный огород окружал одинокий дом, не обо что было спотыкаться.

«Зря я критиковал фанатиков-огородников всю жизнь», – промелькнуло в голове.

Позади раздались ругательства. Обернувшись, я увидел, как из дыры выбирался преследователь – всего один, и он определённо заметил меня. Показав ему средний палец, я перемахнул через низкие ворота чуть выше человеческого роста и присел под ними. Земля здесь очень кстати была заасфальтирована.

План сложился в моей голове. Враг видел, как я перелезал через ворота, так что наверняка бездумно последовал бы моему примеру. А я ведь даже не проверял, заперты ли они.

Вопрос: сколько рук человеку нужно, чтобы перелезть через забор?

Я получил ответ через несколько секунд. Подтянувшись обеими руками, враг перекинул ногу через железную перекладину ворот. Вцепившись в неё, я рывком стащил недоумка вниз, со всех сил приложив его головой об асфальт. Не давая ему опомниться, я продолжал лупить его кулаками по черепу, пока преследователь не обмяк окончательно.

Расстегнув его куртку, я увидел на нём кобуру в наплечной портупее. Как назывался пистолет в ней, я понятия не имел, но он выглядел обычным – именно такой моделью пользовались полицейские во всех отечественных телевизионных сериалах. Я даже разобрался с предохранителем, сумел перезарядить оружие и взвести курок.

И очень вовремя: второй преследователь оказался умнее первого. Он не стал лезть через преграду, а проверил ручку двери. Та не была заперта, но, к моему счастью, жутко скрипела. Едва враг показался, я разрядил в упор всю обойму. Тело повалилось уже после первого выстрела, но я продолжал стрелять, пока пистолет не щёлкнул пустым патронником. Одна из пуль угодила в лицо – куда-то в переносицу, и фонтаном брызнула кровь. Светлый спортивный костюм постепенно наливался красным, на асфальте под трупом растекалась тёмная лужа.

Я аккуратно протер пистолет краем спортивной куртки первого врага и вложил в его неподвижную ладонь. Что он очнётся, бояться не стоило: после того, что случилось с его черепом, парня ждал очень-очень долгий период реабилитации.

Я решил потратить пару секунд и пошарить по карманам бессознательного врага – просто на всякий случай.

Что же, богов наверняка очень веселило наблюдать за моей жизнью.

– Старший лейтенант. Оперуполномоченный, – вслух зачитал я, разглядывая извлечённое из кармана жертвы служебное удостоверение сотрудника МВД. – Просто восхитительно.

Лицо на фотографии едва ли чем-то походило на ту кровавую отбивную, что сотворили мои кулаки, но сомневаться в подлинности удостоверения я не видел особых причин.

Другой вопрос меня терзал: какого чёрта за мной явились целых три мента, одетых не по форме, да ещё и вели себя как борзые собаки на охоте?

– На машине без номеров, – вслух дополнил я на бегу.

Удостоверение я зачем-то унёс с собой. Перепрыгнув через труп, добежал до злосчастной дыры в кустарнике, снова пролез в неё, затем развернулся и тщательно собрал все обрывки ткани, какие только обнаружил.

Переулок пустовал – то ли преследователь на машине не заезжал сюда, то ли уже успел уехать, пытаясь меня загнать. Мне это было на руку. Сунув тканевый мусор в карман, я рысцой двинулся по переулку, подобрал свой рюкзак и двинулся дальше, старательно запутывая следы. Стараясь не слишком светиться, я временами перелазил заборы и пробирался дворами, выбирая такие, где не было ни собак, ни людей.

Дырявую белую футболку я снял и засунул в рюкзак, а на себя нацепил другую – пусть и грязную, пропахшую потом за дни пребывания в больнице, но зато сочно-зелёную и целую. Конечно, кровавые царапины на моём лице и руках могли смутить окружающих, но так я всё равно выглядел куда менее приметным.

Я блуждал ещё часа два, пока не выбрался в более цивилизованный район, где частный сектор начал сменяться панельными многоэтажками. Мне даже посчастливилось остановить такси, проезжавшее по улице.

Поддавшись паранойе, я несколько раз менял транспорт, чтобы никто не мог воссоздать мой маршрут, опросив какого-нибудь одного таксиста. Благо, наличных денег в потайном кармане рюкзака мне хватило.

Наконец, я оказался перед дверью своей квартиры. Никто не караулил меня ни во дворе, ни в подъезде, ни на лестнице. Либо неведомые враги не думали, что я вернусь, либо решили временно оставить меня в покое. Либо, что вероятнее всего, затаились непосредственно в квартире. Я ощущал себя круглым идиотом, осознавая полнейшую глупость своего возвращения, однако не представлял, как поступить иначе.

Но если меня ожидала засада, что я мог сделать?

Решение неожиданно нашлось.

Я по-молодецки сбегал в соседний магазин и взял там несколько рулонов туалетной бумаги, пачку журналов и спички. Всё это добро кучей сложил под дверью своей квартиры, поджёг, поднялся на этаж выше и стал ждать.

Не прошло и пяти минут, как едкий дым заполнил коридор. Ещё через десять минут из своего логова высунулись мои соседи по лестничной клетке – семейная пара средних лет; я узнал их по голосам. Скучные мещане паниковали и никак не могли решить, стоит ли вызывать пожарных. Но всё же до них дошла светлая мысль набрать тазик воды и просто залить горящую бумагу.

А затем прозвучал характерный скрежет: старый замок в моей двери определённо нуждался в смазке, но у меня всё никак не доходили руки. Я напрягся, ощущая, как сердце разгоняет горячую кровь, готовя меня к новой схватке.

Однако боги продолжали смеяться надо мной.

– Что случилось? Мы горим?! – встревоженный девичий голос звонким эхом отразился по всему подъезду.

Конечно же, я сразу узнал его хозяйку. Трудно забыть ту девушку, что угрожала тебе пистолетом.

Пока соседи, неистово ругаясь и по пять раз повторяя одно и то же, вводили девицу в курс дела, я тёр лоб ладонью и размышлял, какого чёрта проклятая девка делает в моей квартире.

«Она крадёт мою удачу», – ворчал на краю сознания мой внутренний викинг.

Эта мысль согнала меня вниз по ступенькам. Залитая водой бумага не горела, но продолжала дымить. Серые клубы щипали глаза и ноздри. Соседи и девчонка жмурились и прикрывали лица ладонями, потому заметили меня не сразу.

Беглянка стояла к лестнице спиной, и я покрался незамеченным ею. Соседи же, едва увидев меня, умолкли на полуслове. Одутловатый лысеющий мужик, видимо, недавно вышел на пенсию, раз торчал дома в будний день. Жена его, дородная тётка в домашнем халате, вцепилась в рукав рубахи супруга и потянула домой. Мужик не слишком сопротивлялся, но всё же нашёл в себе смелость кивнуть мне и поздороваться.

Девчонка вздрогнула и отскочила в сторону точно от змеи, когда я ответил на приветствие.

Сосед, уже уволакиваемый вглубь квартиры, даже успел поинтересоваться, как идёт следствие. Я вежливо ответил, что на меня завели дело по превышению пределов самообороны. На этом диалог закончился – дверь соседской квартиры захлопнулась, скрыв собеседника.

– Дай угадаю, – мрачно заговорил я, глядя на девушку. – Я спас твою жизнь, поэтому ты решила поклясться мне в вечной преданности? Стоп… это моя футболка?

Девчонка молча скользнула обратно в мою квартиру и едва не затворила дверь перед моим лицом – я едва успел подставить ногу. Взвизгнув, жертва насилия помчалась вглубь жилища.

Выругавшись, я шагнул следом и запер за собой дверь.

Бардак усиливался: спальня являла собой сущую помойку. Всюду валялись вещи – моя одежда, а также всякий мусор: целлофановые пакеты, рваные обёртки от продуктов, фантики от моих, чёрт подери, любимых конфет и тому подобная дрянь, место которой в мусорном ведре, но никак не на полу моей, чёрт подери, спальни.

Кухня походила на свинарник ещё сильнее. Девица, жалась к дальней стене и выставила перед собой кухонный нож со следами сливочного масла. Игнорируя это, я подошёл к окну и провёл пальцем по серому подоконнику.

– Ну да, пыль ты даже не пыталась протирать, – проворчал я.

– Чего? – изумилась девица.

Я оглядел её. Немытые волосы неряхи были стянуты резинкой в неровный пучок. Моя белая футболка из мягкого хлопка – одна из любимых – безбожно заляпана кетчупом и жиром. Шорты цвета хаки, тоже из моего гардероба, постигла та же участь.

На голову ниже меня, худая настолько, что мои вещи висели на ней как на вешалке, с чёрными кругами под глазами, девица выглядела измученной. С нашей последней встречи состояние её лишь ухудшилось.

Я протяжно выдохнул, позволяя гневу уйти. Безумная приживалка едва ли как-то угрожала мне. Она даже нож с трудом могла удержать в своих дрожащих ладонях.

– Делай что хочешь, – решил я. – У меня есть проблемы серьёзнее.

Она растерялась ещё сильнее и немного опустила нож. Больше не обращая на неё внимания, я поплёлся в ванную.

Представления о химии побуждали меня озаботиться уничтожением улик. Я стрелял из пистолета, значит, на моих руках и на одежде наверняка остались следы пороха. Убил человека – значит, и следы крови тоже. Надо было от них избавиться.

Все тряпки, попавшие под подозрение, я запихнул в стиральную машину, засыпав в неё гору порошка и выставив температуру повыше. Кроссовки сунул в таз и залил отбеливателем. Сам же забрался в ванную и долго и тщательно обретал чистоту, пока паранойя не сменилась усталостью.

Из улик осталось только взятое с места преступления удостоверение, но с ним ещё предстояло разобраться.

Девчонка не сбежала. Когда я выбрался из ванной, весь красный и окутанный паром, она сидела в спальне на моей кровати, всё ещё сжимая в руке нож. Девица явно клевала носом, но встрепенулась, едва заметила меня на пороге комнаты. Сложно было сказать, что встревожило её сильнее: само моё присутствие или моя нагота, едва прикрытая обёрнутым вокруг бёдер полотенцем.

Продолжая игнорировать девку, я прошёл к единственному предмету мебели, кроме кровати, – большому шкафу, облезлому и уродливому. Он достался мне от предыдущих владельцев, и я лишь гадал, сколько десятилетий он простоял в этой комнате.

Чистых вещей осталось немного, но я всё же нашёл, во что одеться.

В этот миг я осознал, что рехнусь, если мой дом останется в таком состоянии. Кто бы ни охотился за мной, как скоро бы мне ни пришлось покинуть жилище, оставлять здесь такую помойку я просто не мог.

Плюнув, разыскал на кухне мешки для мусора и приступил к уборке. К моему удивлению, девчонка присоединилась ко мне через пару минут.

– Прости, – буркнула она, помогая собирать хлам с пола.

Тем не менее, нож она продолжала таскать с собой. Женщины странные.

Наводя порядок, я продолжал размышлять над своими дальнейшими шагами. Здравый смысл рекомендовал убираться из города. Кто-то уж очень сильно возжелал моей крови, раз натравил полицейских. С другой стороны, если никто не караулил меня у дома, то неведомый враг располагал не такими уж великими силами. В этом свете нарушать подписку о невыезде, возможно, было не самым разумным решением, тем более что скрыться-то мне особенно было негде. Сирота без родни и друзей имел мало шансов найти надёжное укрытие.

Впрочем, я не сомневался, что смог бы довольно долго выживать просто в глухом лесу. Автостопом удрать куда-нибудь поближе к тайге едва ли стало бы для меня сложной задачей.

«Но с чего мне вообще убегать?» – звучал во мне голос не Макса, но Сноведа.

Я удивительно долго держался и старался не зверствовать в этом мире, памятуя о местных нравах. Хвастаться собранными черепами врагов можно было на Вольных Островах, но никак не посреди мегаполиса. Тем не менее, за последнюю неделю я убил и искалечил уже четверых. Никаких терзаний во мне не было – недоумки определённо сами напросились. Но всё же стоило тщательно обдумать, какую жизнь я хочу вести дальше. С точки зрения закона мне уже светил пожизненный срок: убийство полицейских никто не стал бы спускать на тормозах.

Перспектива погибнуть в бою меня не пугала. А вот сидение в клетке свело бы с ума, в этом я не сомневался.

«Они ведь понятия не имеют, с кем связались», – продолжил Сновед.

И чёртов викинг был прав. Я мог просто сорвать маску тихого психа-отшельника и потешиться напоследок. Почему нет? Враги смертны. А если всё же убьют меня – наконец-то узнаю, смогу ли жить только в одном мире.

В конечном счёте, я уже сделал выбор, когда повернулся к преследователям и стал драться, хотя мог бы просто сбежать.

– Ты мог не переодеваться передо мной, – неожиданно сказала девчонка.

К этому моменту мы почти закончили складывать хлам. Я раздражённо поморщился.

– Я дома. А ты злоупотребляешь моим гостеприимством. Как ты вообще тут оказалась? Точно помню, что сдал тебя на руки капитану.

Девчонка, немного помявшись, всё же рассказала свою историю. Сонливость мешала ей сосредоточиться, но мои наводящие вопросы возвращали беглянку к повествованию. По всему выходило, что после моей добровольной сдачи силам правопорядка следователя какого-то дьявола обязали провести в моей квартире обыск. Благо, я выдал ему запасные ключи, когда меня увозили в отдел, так что дверь ломать не пришлось. Затем капитан отвёз девку к себе домой и строго-настрого велел дождаться его возвращения, а для надёжности ещё и запер, но при этом зачем-то оставил на видном месте ключи от моей квартиры. Естественно, безумная беглянка их немедленно украла и сбежала через окно – благо, следователь жил на первом этаже. Пару ночей она скрывалась по каким-то подвалам, а затем прокралась в моё жилище, где и оставалась, пока меня две недели мариновали на психологическом обследовании. Девица нашла мою денежную заначку в незапертом сундуке с картой, так что не голодала. В магазин она выбиралась только глухой ночью, старательно избегая встреч с кем-либо. Впрочем, соседей по лестничной клетке она всё же встретила, но удачно представилась моей младшей сестрой.

– Ясно, – задумчиво кивнул я. – Значит, капитан ни в чём не замешан.

– А? – озадачилась девушка. – Почему?

– Он же не идиот. Раз ты пропала с моими ключами, то было довольно очевидно, где тебя искать. Но если никто не пришёл тебя добить, то капитан чист. К слову, я ведь до сих пор не в курсе, что ты знаешь такого смертельного. Рассказывай.

Мусор мы уже собрали, оставалось лишь вынести два огромных чёрных пакета. Девчонка забралась с ногами на кровать и обернулась одеялом, я же стоически сидел на полу, по-турецки скрестив ноги.

Рассказ оказался неожиданно коротким. Девица вновь попыталась начать издалека – от самого своего похищения, но я деликатно направил её к более конкретной теме:

– Просто, мать твою, скажи, почему тебя хотят грохнуть!

В итоге выяснилось, что она услышала, как похититель говорил по телефону. Тот зачем-то сдуру включил громкую связь. Сама девчонка в этот момент лежала в салоне автомобиля связанная, с кляпом во рту и слышала весь диалог. Маньяк общался с кем-то очень важным и грубым, и тот человек постоянно требовал поторапливаться. А затем – и тут девчонка драматически повысила голос – похититель поздравил собеседника «с новыми звёздочками».

– А он в ответ засмеялся и сказал, что ещё рано. Что «начальник ещё не ушёл, но всё равно спасибо, дело-то решённое». А потом он сказал, что хочет проставиться на весь отдел, чтобы подчинённые уважали. И дальше они говорили, какой вискарь лучше. А потом, в самом конце, тот урод усатый сказал, что ему надо доставить посылку, а мент по телефону опять засмеялся. Но тут я развязалась и выскочила.

На этом девчонка умолкла. Она закуталась в одеяло с головой и лишь испуганно сверкала глазами из складок ткани.

История меня озадачила. Я ожидал большего. Впрочем, маньяка совершенно точно кто-то оперативно прикончил, я видел его тело и не сомневался в причине смерти. Если какая-то важная шишка заметала следы, то подонок просто угодил под метлу. Чего я не понимал, так это зачем преследовать девчонку: она определённо не знала ничего опасного.

Пока я размышлял, девица высунула голову из своего укрытия:

– А каково это? Ну… убивать людей?

– Кого ненавидишь – тех легко, – отрешённо отозвался я. – А вот тех, кого не знаешь, трудно. Жалко их бывает. Особенно когда пощады просят.

Секундой позже до меня дошло, что не такого ответа ждала вчерашняя школьница. Снова, будто черепаха, она втянула голову в складки одеяла.

Тем не менее, она продолжила диалог:

– А ты… многих убил?

– Не сосчитать.

– И меня убьёшь? – вопрос прозвучал как-то очень буднично, будто девица спрашивала, что у нас на завтрак.

Потерев лоб, я решил быть с ней мягче, чтобы не добивать и без того потрескавшуюся психику.

– Нет, – моя хриплая глотка плохо справлялась с задачей выдать миролюбивый тон, но я честно старался. – Ты же мне не враг. Да и я тебя уже дважды защитил. Сама посуди: было бы нелогично вредить тебе после этого, правда?

– Но ты убиваешь людей, – упрямо пробурчала девчонка.

– Только когда это логично.

– Я слышала крик, – девица, похоже, плакала под одеялом. – Тогда, две недели назад. Я проснулась от крика. А потом ты пришёл весь в крови. С мечом. И сказал, что всё в порядке. Что я могу спать дальше. Как я могу спать?! – взвыла она, всхлипывая. – Я боюсь, что если засну, то опять кто-то умрёт.

Я задумчиво почесал подбородок, покрытый двухнедельной щетиной.

– А сегодня ты спала?

– Ну… немного. А что?

– Да так, – хмыкнул я.

Девчонка вновь высунулась из одеяла, сверкая широко распахнутыми серыми глазами.

– Ты опять кого-то убил?

Поразмыслив пару секунд, я решил, что девчонка должна знать. Всё же на меня охотились из-за неё, в этом почти не сомневался: наверняка какой-то болван в погонах решил, что из меня можно выбить подсказку, где искать беглянку.

Я вкратце пересказал ей события недавних часов. Услышав, что в мире стало на двух полицейских меньше, девица притихла, очевидно, чувствуя себя ещё менее защищённой, чем ранее.

Пока она собирала разум воедино, я встал и завязал мешки с мусором. Пора было от них избавляться. Насвистывая одну из песен для гребли, я собирался уже вынести хлам, но на пороге комнаты меня настиг новый вопрос:

– А тебе не стоит побольше волноваться?

– У меня атараксия, – фыркнул я и вышел.

«И почему все вокруг говорят цитатами из фильмов?», – думалось мне по пути вниз.

Узкий двор между многоэтажками встретил меня вонью бензина и лезущей в глаза пылью. Ветер свободно гулял между выстроенными в ряды домами, и редкие деревья никак не мешали ему с воем разгоняться во всю прыть. Детская площадка поодаль, кое-как втиснутая меж придомовыми дорожками, звенела весёлыми криками. Солнце ещё ярко сияло в небе, но люди уже возвращались домой после дневных трудов. Двор полнился голосами.

Обойдя дом, я ступил на прилегающую дорогу, которую надо было пересечь, чтобы добраться до огороженных металлом мусорных баков. Естественно, по привычке посмотрел влево-вправо и тут же заметил у соседнего дома знакомый автомобиль без номеров.

– Это уже не смешно, – вырвалось у меня.

Я огляделся. Примерно полсотни свидетелей в радиусе двухсот метров окружали меня. Взрослые, старики, дети – всех вдоволь. Решив, что только законченный идиот станет убивать меня в таких условиях, спокойной дошёл до баков и избавился от груза.

Проходя обратно к дому, я помахал рукой сидящему в засаде врагу. Сквозь блики на лобовом стекле смутно проглядывала фигура водителя, но тот никак не отреагировал на мою насмешку.

Что же, это значило, что приказ изменился. Прежде меня явно планировали схватить при первой возможности. Теперь же враг стойко ждал чего-то. И поскольку специально обученный полицейский штурмовой отряд ещё не ломал мою дверь, то возможности неведомого оборотня в погонах были чем-то ограничены. Я получил небольшую фору.

Машина врага стояла так, что из неё едва ли можно было контролировать придомовую территорию. Возможно, остальные противники скрывались во дворе среди соседей, большинства из которых я не знал в лицо. Но всё равно казалось важным, что враг остановился именно там, где мог заметить меня лишь случайно. Это значило, что цель была не в слежке, а именно в ожидании. Враг готовил удар и почти наверняка просто ждал подкрепления.

Рассудив так, я решил, что уходить нужно красиво.

Поднявшись к своей квартире, принялся тарабанить в дверь соседям. Они определённо не хотели реагировать, но я не сдавался, и через десять минут непрерывного грохота из-за двери всё же раздался голос соседа – раздражённый и испуганный одновременно.

Я пообещал ему, что навсегда исчезну из его жизни, если он даст мне позвонить со своего телефона. Сосед счёл сделку справедливой и вынес мне смартфон.

Несколько секунд я потратил на поиск нужного номера на сайте федеральной службы безопасности. А затем к ужасу соседа поведал оператору на том конце линии, что готовлюсь взорвать к чертям целый многоквартирный дом со всеми жильцами, если мои требования не будут выполнены.

Оператор, не меняя тона, принял игру и поинтересовался, чего же я хочу. Мои аппетиты были обширны: деньги, извинения от федеральных чиновников и предоставление независимости гордым горным республикам нашей страны. Конечно же, оператор пообещал связать меня с ответственным лицом и попросил оставаться на линии. Я же ответил, что всевышний ждать не станет, и положил трубку.

Бледный как лабораторная мышь сосед получил свой телефон назад, а я отправился домой.

– У тебя есть примерно десять минут, чтобы принять душ, потом такой возможности не будет, – такое предложение получила девчонка. – А я пока соберу вещи. Иди со мной, если хочешь жить.

И, полностью игнорируя ужас в глазах беглянки, я принялся набивать сумку одеждой.

Глава 8

Волны поднимались всё выше. Ветер терзал алый парус, угрожая сорвать его с канатов. Небо, и без того с самого утра затянутое облаками, окончательно потемнело, хотя до вечера ещё было далеко.

Весло бунтовало и пыталось вырваться из моей хватки. Пока ещё я мог его удерживать, но буря угрожающе близилась. Нельзя грести, когда волны становятся сильнее твоих мышц. Одежда моя насквозь пропиталась потом, руки деревенели, в груди нестерпимо пекло. Я чувствовал себя так, словно мог дыханием разжечь кузнечный горн.

Вороног, сидевший на лавке рядом, рычал с каждым взмахом весла. Силы покидали и собрата.

– Мы ещё можем успеть к берегу! – натужно крикнул вождь с кормы.

Мне оставалось лишь завидовать силе его рук. Сам я точно не смог бы удержать руль на таких волнах.

– Нельзя! – рявкнул я. – Нас зажмут и перебьют!

– Ты не можешь знать! – взревел Мстислав, злясь, что с ним спорят.

– Могу! Они ждали нас! Обернись! Скольких видишь?!

Через несколько мгновений вождь ответил:

– Двоих!

Я выругался. Моя надежда, что за нами не погонятся в бурю, не оправдалась. Нужно было придумать другой план.

В любой иной день мы просто налегли бы на вёсла и оторвались от врага. Сколько кораблей ни собрал бы противник, угнаться за мореходами с Островов, с отрочества привычных к гребле, не смог бы никто. Но минула уже целая неделя от моих последних объятий с молниями – и боги послали новую грозу. В прошлый раз собратья просто высадили меня на побережье на сутки, а сами отплыли подальше и переждали бурю в спокойной бухте. Но теперь нам помешали.

– Как же Кровник их взбесил, – натужно засмеялся Вороног, – что они собрали флот?

– Да, – тяжелым выдохом ответил я. – Понимаю их. Норов у него тяжёлый.

Враг ждал нас. Мы обогнули западный край континента три дня назад. Покрытые кустарником скалистые холмы сменились равниной, изрезанной множеством крошечных рек – и тотчас же мы стали встречать чужие корабли. Те отличались от наших. Суда островитян с неглубокой осадкой могли ходить по рекам, пусть и не по всяким, однако враги гнались за нами на более тяжёлых кораблях – низко посаженных, с двумя, а то и тремя десятками вёсел. Пусть именно наш драккар был раза в полтора длиннее, эти тоже казались вовсе не малыми лодочками. Я прежде не видел таких судов, но собратья называли их носачами – из-за тарана спереди, похожего на вытянутый человеческий нос.

Тяжёлые и неповоротливые, они едва могли за нами угнаться, и на вёслах мы легко уходили в море. Но они по двое или трое ходили вдоль берега, мешая нам высадиться в поисках добычи и пресной воды.

Пока мы шли на юг и искали удобную незаметную пристань, погода испортилась. Как назло, разом мы столкнулись сразу с четырьмя судами, идущими навстречу. Уходить далеко в море было нельзя – гроза настигла бы нас там, и молнии, притянутые мной, подожгли бы корабль. Мы попытались дугой обойти врага, притворившись, будто уходим к горизонту. Но то ли наш замысел оказался слишком прозрачным, то ли нам попались особенно кровожадные враги, но проклятые носачи бросились в погоню.

Я не мог точно рассмотреть, скольких воинов нёс каждый корабль, но навскидку по количеству вёсел выходило не меньше четырёх десятков на судно. Итого на четырёх носачах враг числом превосходил нас вдвое или больше. Бывали мы и в худших битвах, конечно, но в этот раз нам точно противостояли воины, а не сельские жители. Рисковать без нужды не хотелось.

Причаль мы к берегу – и наверняка три корабля блокировали бы нам отход, а четвёртый помчался бы к ближайшей крепости, чтобы созвать всадников. Мы оказались бы меж молотом и наковальней, а я точно не собирался заканчивать свои дни столь глупо. Наши собратья с Островов десятилетиями терзали эти побережья, и раз местные не ушли прочь в поисках лучшей жизни, то наверняка научились быстро собирать силы.

Тем более что недавно здесь прошёл флот моего старого друга. Я не сомневался, что местным жителям он теперь являлся в кошмарах.

Пусть ярость моря заставила половину судов-преследователей отстать и затеряться, но наверняка их просто было не разглядеть за вздымающимися пенными гребнями. В небесах уже рокотали далёкие удары небесной кузницы. Мы всё равно попали в ловушку – только эта наковальня принадлежала самому Грому.

– Вождь! – заорал я так, чтобы все собратья услышали меня. – Советую принять бой!

Многие гребцы – особенно товарищи Бранника – обернулись, чтобы посмотреть, не рехнулся ли их собрат. Те же, что просто сидели на дне корабля, держась друг за друга, и так смотрели на нас с великаном, ожидая решения.

– Я согласен, вождь! – во всю глотку завопил Вороног. – Боги помогут нам!

Какое-то время Мстислав колебался, и я уже начал подозревать, что он просто хочет выкинуть меня за борт. Но затем над ревущими волнами пронёсся его могучий глас:

– Убрать парус!

Это в любом случае стоило сделать: ткань едва держалась под натиском ветра. Не занятые греблей собратья, пошатываясь под ударами волн, бросились к канатам.

– Суши вёсла!

Вороног вздохнул с облегчением, услышав это. Да и я едва ли скрывал радость от того, что проклятое весло больше не будет выламывать мне запястья.

Мстислав замолчал, но и без приказа все понимали, к чему всё идёт. Собратья готовились к бою. Качка усиливалась, волны бились о борта драккара всё сильнее. Никто не надевал кольчуг. Каждый здравомыслящий воин понимал, что лишняя тяжесть в такой битве – самоубийство. Многие, напротив, раздевались, мрачно надеясь, что нагота поможет им удержаться на плаву достаточно долго для спасения собратьями. И вправду – улететь за борт во время грозы было проще простого.

Увы, боги не оставили мне роскоши быть здравомыслящим.

– Ты чего? – изумился Вороног.

Я старательно затянул шнурки набитой войлоком куртки, затем натянул кольчугу. Собрату пришлось повторить свой вопрос, чтобы я сдался и объяснил ему очевидное:

– Когда гроза грянет, мне нужно быть на их судне. И хорошо бы прожить достаточно долго, чтобы Гром успел метнуть молнию.

После краткого замешательства собрат кивнул, а после потянулся за своей бронёй. Я не стал его отговаривать. На самом деле доспех для выпавшего за борт мало значил: пусть вода в местных водах и не была столь холодной, как у Островов, чтобы человек сразу окоченел, но всё равно бушующие волны почти наверняка утопили бы даже безупречного пловца – независимо от его наряда.

Укрывшись щитами, мы ждали.

Первые стрелы даже не добрались до драккара – ветер сбил их на подлёте.

– Боги жаждут резни! – захохотал Вороног.

Вражеские корабли надеялись взять нас в клещи, но не могли подобраться синхронно. По два ряда у каждого борта мы построились и смехом и криками вызывали врага на битву. Полил косой дождь, потому наши стрелки даже не стали браться за луки.

Мстислав продолжал сидеть у руля – величественный, словно на троне. У ног его лежали копьё и щит. Доспеха он не надевал, но нацепил шлем. Проку от того, что он держал руль, уже не было – слишком высоки стали волны, но облик вождя вселял невольную уверенность. С таким воином на нашей стороне разве могли мы проиграть?

Один из носачей, наконец, подобрался достаточно близко. Даже в брызгах морской пены я мог разглядеть ярость и ужас на лицах врагов. Такие же полуодетые, едва ли в рубахах, они ничем не отличались от нас: разве что щиты таскали прямоугольные, а не круглые.

Их оказалось больше, чем я думал: примерно полсотни. Щитоносцы прикрывали лучников, а те выступали вперёд безо всякого порядка и посылали стрелы в нашу сторону. Действовали они вразнобой: качка и ветер мешали скоординироваться. Это обнадёживало – по-настоящему опытные воины пытались бы стрелять все разом, чтоб от летящих тучей снарядов сложнее было заслониться щитами. Впрочем, полтора десятка лучников в любом случае не могли создать плотной завесы из стрел.

Я стоял в первом ряду у правого борта и держал щит перед собой. Кто-то, стоявший позади, своим щитом укрывал меня сверху, но летящий сбоку дождь всё равно барабанил по шлему. Редкие стрелы вонзались в обтянутое кожей дерево, но вреда от того не было никакого. Большие, слишком тяжёлые, чтобы орудовать ими в руках, круглые щиты на борту драккара прикрывали нас снизу – и тоже ловили вражеские снаряды.

Нам приходилось держаться друг за друга, чтобы не падать. Качка всё усиливалась, волны подбрасывали судно выше человеческого роста. Иные собратья хватались за канаты, угрожающе рассекавшие воздух на ветру, – некоторые снасти на скрипящей мачте полопались.

Когда корабли сошлись достаточно близко, Мстислав отдал приказ. Над моей головой пролетели верёвки с крючьями. Часть не дотянула, но многие впились в деревянный борт носача. Собратья из второй линии побросали щиты и налегли на канаты, подтягивая нас к врагу.

Очень хотелось оглянуться и узнать, где там второй вражеский носач, но вертеться было опасно. Волны подбрасывали то нас, то врагов, расталкивая суда, крюки порой скрывались, но всё равно борта кораблей быстро сближались.

Особо могучая волна вознесла нас над вражеским судном – и я почувствовал, что миг настал. Не дожидаясь приказа, во всю глотку призвал Всеотца запомнить меня, выхватил меч из ножен, а затем, оттолкнувшись от борта ногой, прыгнул прямо на вражескую стену щитов.

Гроза близилась – я не мог дольше ждать. Тёмную высь уже раскрашивали молнии.

Мой кажущийся самоубийственным расчёт оправдался: качка мешала врагам держать строй, так что я просто повалил нескольких воинов, рухнув на их щиты всей массой; но и сам едва не пал на четвереньки. Несколько весомых ударов пришлись по моей спине, но добрая кольчуга держалась – не зря я так над ней корпел.

Кувыркнувшись вперёд, я оказался под ногами вражеских лучников. Те бросились врассыпную, не готовые к такому. Некоторые побросали луки и взялись за топоры и длинные ножи. Другие просто отбежали, готовые и дальше вести бесполезную стрельбу сквозь бурю. Краткое замешательство врага позволило мне выпрямиться, обернуться и как раз вовремя подставить щит под новые удары.

Отступая, я оказался зажат между лавок гребцов. Враги наседали. Топоры и мечи в щепки кромсали мой щит, удары по шлему отзывались тяжким гулом в голове, я даже не понимал, сколько людей меня бьют.

Несколькими мгновениями позже я упёрся спиной в борт. От щита остался только железный умбон, обломки досок печально торчали из него неровной звездой. Изрезанные руки искрились, когда металл проносился рядом с ними. Лишь чудом я не лишился конечностей – возможно, врагов пугали мои электрические вспышки.

Правое бедро и правую икру разом пронзила резкая боль, и нога подогнулась. Я упал на одно колено, продолжая отмахиваться мечом. Часть ударов мне удавалось отводить – от шеи и лица. Всё остальное страдало, и кольчуга уже не спасала. Кольца её лопались, прорубленные топорами и проткнутые копьями. Я не мог определить: истекаю потом или кровью.

Вдруг возникла передышка. Враги, уже почти доконавшие меня, сместились в сторону. По крикам я понял, что на помощь наконец-то подоспели собратья.

Передо мной мельтешила спина, укрытая кольчугой – несомненно, Вороног прыгнул на выручку, как только волна вновь вознесла наш драккар. Призывая Грома в свидетели, собрат с парой товарищей теснил врагов, позволяя мне собраться с силами.

Нога почти не слушалась. Из бедра торчало древко стрелы. Ниже, на икре, окрашенная кровью штанина была рассечена – вторая стрела, должно быть, просто скользнула по ноге, порвав ткань и кожу.

Кое-как я поднялся, опираясь на меч. Ещё одна стрела звякнула по моей кольчуге, чем высекла россыпь искр.

Думать было некогда – хромая, едва ли не вприпрыжку на одной ноге, я рванул к стоящим у кормы лучникам – пяти трусам, всё пытавшимся стрелять даже с сырыми тетивами. Мне попробовал преградить путь какой-то юнец с лицом девицы и непокрытой головой, но мой меч лишил его красоты. Перескочив стонущее тело, я принял грудью ещё одну стрелу. Эта пробила кольчугу, но завязла в войлоке поддоспешной куртки: я едва ощутил укол острия.

Основная сеча шла по левую руку от меня – там, где собратья продолжали прыгать через борт на вражеское судно. В суматохе мне удалось проскочить мимо и, шлемом сбив ещё пару стрел, напасть на стрелков.

Наверное, я был страшен. Когда я зарубил первого, едва успевшего выронить лук и схватиться за нож, двое других просто повернулись и прыгнули за борт.

Оставшиеся двое попытались прорваться мимо меня. Менее удачливому из них я сразу вспорол брюхо. Когда же ринулся за вторым, ногу свело судорогой. Беглец ускользнул, а я, потеряв равновесие, рухнул прямо на тело предыдущей жертвы.

Очередная волна подкинула корму особенно сильно, и меня кубарем покатило вперёд. Выбросив бесполезный умбон, я придерживал шлем на голове и пытался не напороться ни на что. Получилось плохо – торчавшая в груди стрела вошла глубже.

Я докатился до самой центральной мачты и ухватился за неё. Вокруг кувыркались люди, тоже сбитые с ног гневом морского хозяина. Но даже без опоры под ногами воины продолжали бороться. Кулаки, обломки копий, куски борта, шлемы – всё шло в ход наравне с оружием, так и норовившим выпасть из руки.

Молния сверкнула особенно ярко и протяжно, целой чередой вспышек, а затем я почувствовал, как меня что-то тащит наверх.

Вскинувшись, я сдержал удар: то Вороног вновь нашёл меня и пытался поставить на ноги.

– Беги, дурак! – хрипло прокричал я, отталкивая его.

– Что?! – не понял он.

– Гроза грядёт!

Раскаты грома заглушили его ответные слова. Но всё же собрат кивнул и отпустил меня. Увы, тут нас заметили вставшие враги. Отбиваясь половиной расколотого щита, Вороног пытался прорваться, но не мог – всё же вражеских воинов было больше. Но и к пустой корме собрат не отступал: я понял, что он боится оставлять меня одного.

Вражеский мечник обошёл мачту, и мне пришлось биться на коленях. Между нами болтались оборванные канаты, мешая нанести удар. Враг не носил доспеха – то был воин средних лет, весь мокрый от дождя. Лицо его скрывал шлем с маской – гладкой личиной застывшего спокойствия. Вода, стекающая с его тела, краснела – он точно был изранен не меньше меня, пусть рваная синяя рубаха и скрывала это.

Но всё же я уступал, не имея возможности сдвинуться с места. Вороног не мог мне помочь, ему некогда было даже оборачиваться.

Воин в маске нанёс очередной удар. Я поймал его клинком, держа меч обеими руками.

От натуги, боли и злости я закричал.

И небо отозвалось.

Первая молния ударила в мачту. Дерево с оглушительным треском взорвалось, огромные щепки посыпались прямо на нас. Но ещё до того, как упали последние из них, второй разряд скользнул по обломанному бревну и перепрыгнул ко мне.

Свет ослепил меня. Лишённый чувств, обожжённый, я вновь потерял власть над телом. Я почувствовал, как третий разряд обжигающе толкнул меня ещё раз – прямо в сердце, а затем всё поглотил звон в ушах.

Чувство неописуемой мощи, почти что всемогущества, охватило меня.

Напрягшись изо всех сил, я пытался шевелиться. К моему удивлению, это удалось сделать достаточно скоро. Проприоцепция не возвращалась, я продолжал чувствовать себя разбитым на несвязанные между собой осколки, однако это почти не мешало двигаться.

Часто моргая, сумел немного восстановить зрение. В глазах плыло, но всполохи огня ни с чем нельзя было перепутать: я лежал на спине, раскинув руки, а меня окружали языки пламени, пожирающие обломки досок, мешки и канаты. Похоже, палуба просто не выдержала тяжести молота Грома, проломилась, обрушив меня в трюм – благо, глубина того не доходила бы мне до пояса, стань я в полный рост. Сапоги мои торчали из дыры, и к пяткам уже подбирался огонь, пляшущий на почерневших досках палубы. Дождь ещё мешал пламени взяться как следует, но я по опыту знал, что буря скоро закончится. Боги предпочитали поджаривать меня, а не топить.

Теперь, когда я снова видел, то мог осмысленно двигаться даже без проприоцепции. Опираясь на меч, который умудрился так и не выронить, выбрался из дыры. Кое-как взобравшись на палубу, сделал шаг и буквально споткнулся о собрата. Вороног лежал ничком и казался мёртвым. Мелькнула мысль оставить его на разгорающемся носаче – чем не погребальный корабль? Но затем я устыдился. Собрат не бросил меня, и мне следовало позаботиться хотя бы о его теле.

Тело хрипло выругалось, когда я его перевернул. Молния коснулась его лица – шлем улетел в неизвестность, рыжая борода сгорела напрочь, от правой скулы за шиворот тянулся извилистый ожог.

– Сбылась мечта дурака, – проворчал я, пытаясь взвалить собрата на плечо.

Битва на палубе прекратилась. Враги отступили к носу судна, собратья удерживали борт, изуродованный крюками. Суда наши шумно тёрлись боками, страдальчески скрипя при столкновениях.

Дождь стихал, и то был дурной знак. Сквозь рокот волн и крики я слышал, как огонь с треском пожирает нечто под досками палубы. Вряд ли мы смогли бы потушить пламя, даже если бы объединились с врагами.

Гроза придала мне сил, и я без особого труда поднял Воронога. Идти мы оба по-прежнему не могли, но тут на помощь подоспели собратья.

Схватку можно было считать выигранной: враг бездействовал, пока мы перетаскивали раненых на драккар. Поскольку великана поблизости не оказалось, попытку переговоров пришлось предпринять мне.

Собратья прикрывали меня щитами, пока я ковылял ближе к врагу. Бросаться на рожон больше не хотелось, так что я с благодарностью принял помощь и без стыда опирался на плечи соратников. Те вздрагивали порой от удара током, но терпели.

Мы остановились в десятке шагов от строя недобитых врагов: десятка три человек сгрудились на корме. Многие истекали кровью, кое-кто не мог стоять без посторонней помощи. Волны продолжали подбрасывать судно, и враги бестолково шатались, некоторые валились с ног, хватаясь за товарищей.

Теперь, рассмотрев их лучше, я понял, что изначально переоценил врага. Да, передо мной стояли крепкие парни, взрослые – без мальчишек и стариков. Но слишком уж нерешительные для воинов. Они жались друг к другу, прячась за щитами. Я решил, что передо мной ополченцы, против воли согнанные местными великанами.

«Что же, я бываю действительно глуп временами», – подумалось мне. Стоило догадаться раньше: мы видели слишком много кораблей, чтобы допустить, будто каждый из них нёс опытную дружину. Настоящие воины в таком количестве потребовали бы безумных денег за свою службу, ведь охрана берегов не подразумевает грабежа.

Не особо надеясь быть понятым, я крикнул врагам, чтобы те из них, кто хочет жить, бросали оружие.

– Корабль горит! – указал я на очевидное, ибо огонь уже расползался по палубе. – Боги против вас! Сдавайтесь или умрите!

Реакции не последовало. Враги всё так же бестолково толпились. Возможно, никто из них просто не знал нашего языка.

Плюнув, я похромал обратно. От моих прикосновений раненым становилось лишь хуже, так что собратья не позволили мне помогать их перетаскивать.

– Отдохни лучше, брат, – звучали советы.

Я отыскал среди горящих досок секиру Воронога и полез обратно на драккар. Дождь закончился, но волны с ветром не утихали, так что сделать это оказалось непросто. Я едва не свалился в воду, когда борта кораблей внезапно разошлись. Собратья на драккаре с трудом удерживали канаты, не давая горящему носачу ускользнуть прочь.

Вороног лежал у носа драккара среди других пострадавших собратьев. Отыскав собрата, я вложил в его ладонь оружие, а затем поплёлся к левому борту: глянуть, что там с другим кораблём.

Похоже, пока мы бились на одном судне, второй носач сумел подобраться ближе. Его так же подцепили крюками, а затем Мстислав ворвался туда гневом богов на острие копья. Великану с его нечеловеческой ловкостью морская качка не мешала ничуть, поэтому враги мало что могли ему противопоставить.

Я с завистью вздохнул. За великаном собратья шли безупречным клином, сметая противника к корме. Его битва совсем не походила на беспорядочную свару, устроенную мной. Пред лицом такой дисциплинированной ярости многие враги просто бросались за борт, пытаясь хоть так спастись. Мстислав точно не собирался брать пленных.

Моя помощь там не требовалась, так что я вернулся к горящему судну. Перебираться через борт не стал, просто взял валяющийся под ногами канат и бросал собратьям, желающим вернуться на драккар. Вскоре среди плавучего пожара остались только недобитые враги.

Вся корма носача уже жарко пылала. Обломок центральной мачты превратился в гигантский факел. Противники бестолково метались, не зная, что делать. Я видел, как один из них вскрыл палубу топором, вытащил из трюма бочонок с водой, вылил содержимое, а затем прыгнул за борт с ним в обнимку. Некоторые последовали его примеру: хватали вёсла, доски, ящики, что угодно ещё плавучее – и бросались искать удачу среди волн.

Мы отцепили крюки и вёслами отталкивали горящий корабль. Суда расходились неохотно – волны снова сталкивали нас, человеческим рукам не хватало мощи противостоять стихии.

Заметив, что мы делаем, враги засуетились ещё больше. Несколько человек побросали оружие и подбежали ближе.

Пришлось осведомиться у собратьев, понимает ли кто язык чужаков. Никто не сознался.

Недавние враги размахивали руками и отчаянно кричали. От тёмной полосы берега нас, на мой взгляд, отделял целый километр буйных вод; я легко мог понять ужас людей на горящем судне. Большинству из них было суждено просто утонуть.

– Что будем делать?

Я обернулся и увидел Бранника за плечом. Усатый вояка умудрился схлопотать по лбу, кровь заливала его лицо, но держался уверенно – похоже, рана лишь выглядела опасной. Откинув волосы назад, он пытался забинтовать голову куском льняной ткани.

Я помог ему, невольно пару раз ударив током, а потом вновь посмотрел на врагов – насчитал их четырнадцать. Ряды возможных пленников не редели: все, кому хватило смелости прыгнуть за борт, уже сделали это. Двое привлекли мой взгляд: грубо растолкав остальных, вперёд вышел знакомый мне воин в шлеме с маской. На своём плече он тащил раненного соратника, висевшего бессильным кулем.

– Вождь! – неожиданно закричал тип в маске. – Вождь!

Разобрать его слова оказалось непросто: жуткий акцент мешал, да и маска глушила звук. Затем до него дошло, он развязал шнурок под подбородком, сбросил шлем под ноги и вновь заголосил.

На фоне остальных ополченцев этот воин выглядел старым ястребом среди голубей. В тёмных волосах виднелась седина. Гладко выбритое худощавое лицо было покрыто шрамами ото лба до подбородка. Левый глаз отсутствовал, как и половина брови, как и хрящ вокруг левой ноздри. Похоже, когда-то этот парень поймал лицом меч, но умудрился выжить.

Он продолжал кричать, коверкая слово чудным акцентом, и я вдруг понял, что ветеран никого не зовёт. С каждым криком он тряс своего бессознательного товарища и показывал на него руками, пытаясь привлечь наше внимание к раненому.

– Кажется, это их вождь, – заметил Бранник и повторил вопрос: – Так что делаем-то?

Плюнув, я велел бросить чужакам верёвки. Собратья не спорили.

К тому времени, как мы переправили врагов на драккар, уже весь носач полыхал. Жаром веяло так, что даже стоять лицом к нему было невыносимо. Порой мне казалось, что в дыме пробивался запах горящей нефти, но уверенность ускользала. Обоняние могло обманывать меня и ошибочно подсказывать аромат, который я старательно пытался уловить.

Пленных связали, некоторым помогли остановить кровь. Особой заботы к врагу никто не проявлял: все доверяли богам решать, кому жить и умирать. Горящий корабль старательно отпихивали вёслами, пока, наконец, волны не понесли его прочь.

Некоторые собратья, уцелевшие в битве, полезли на второй носач помогать Мстиславу. Великан прекрасно справлялся и при численном перевесе противника, но я жалел, что не могу присоединиться. Нога моя жутко распухла. Древко стрелы наполовину обломилось, когда Гром дал мне оплеуху. Напитавшись электричеством, рана почти не кровоточила. Я не понимал, как работает моё тело в этом мире, но удар молнией определённо ускорил заживление.

Бранник помог мне извлечь стрелу. Уложив меня лицом в палубу, собрат ножом разрезал мою пропитанную кровью штанину, затем ухватил древко и проталкивал стрелу дальше, пока наконечник не вылез откуда-то из-под ягодицы.

Ни в одном из известных мне наречий не нашлось подходящих слов, чтобы передать ощущения, возникающие, когда из твоей задницы выходит заострённый кусок железа. К чести своей мне удалось вцепиться зубами в рукав куртки и не орать слишком уж громко.

Бранник посыпал мои раны невесть откуда взятой сушёной полынью, кое-как перевязал их, а заодно попытался кровью нарисовать мне на лбу защитный круг. Получив ещё один удар током, он обиженно потряс рукой, заявил, что боги и так меня защищают, и пошёл помогать остальным раненым.

Местная медицинская система определённо нуждалась в реформах.

Впрочем, в этом мире раны у людей гноились и воспалялись на удивление редко – только если внутрь попадала грязь или иной мусор. То ли аборигены обладали невероятно могучим иммунитетом, то ли местные бактерии брезговали человечиной, но я не сомневался, что почти все пострадавшие собратья поправятся быстро и без осложнений.

За всем этим крылась какая-то биологическая тайна, но я не мог её исследовать без проклятого стекла. Увы. Даже самый простенький микроскоп подтолкнул бы меня к отгадке.

«Как хорошо, что я чёртов викинг, – мелькнула мрачная мысль, – у меня есть драккар с собратьями и меч. Когда всё же найду стекло, выторгую подешевле».

Я устроился поодаль от всех – у лавки рулевого. Сидеть было невозможно, так что я просто улёгся на доски и смотрел в небо. Тучи прямо на глазах рассеивались, неестественно быстро по меркам Земли двадцать первого века. Будто кто-то щёлкнул рубильником, и декорации стали меняться, как в том фильме про парня, из жизни которого сделали телевизионное шоу.

Я задумался, не мог ли окружающий мир быть такой же симуляцией. С одной стороны, всё вокруг порой казалось очень уж неправдоподобным. Моя собственная вечная наэлектризованность. Молнии, ищущие меня. Нестабильная погода. Священные рощи с электродеревьями. Великаны, пьющие кровь подданных и никогда не болеющие. Обычные люди, иногда болеющие, но стабильно исцеляющиеся даже от тяжёлых недугов и жутких ран. Не то чтобы кругом царила какая-то ужасная антисанитария, нет, мои соплеменники даже руки регулярно мыли – считали некрасивым ходить с грязными ногтями. Но без антисептиков даже моя дыра в бедре должна была воспалиться и угрожать гангреной. А я видел не раз, как выживали собратья, которых ранили в живот. И животные, точно. На суше водились все те же виды, что и на Земле: волки, зайцы, лоси, что угодно. Птицы все те же. А вот в морях наряду с обычной рыбой вроде трески обитали и жуткие чудища. Как раз на днях мои собратья выловили сетью нечто похожее на двухметрового кальмара, только каждое щупальце заканчивалось зубастой пастью как у миноги. Есть эту тварь мы не стали, вернули подарок морскому хозяину.

С другой стороны, всё это неправдоподобие оставалось уж очень бессвязным. Зачем вообще нужна симуляция, которая вызывает настолько явные подозрения? На компьютерную игру происходящее не тянуло: слишком уж резали уши стоны умирающих. Ветер доносил с горящего носача запах выгорающего человеческого жира. Даже суровых мореходов севера порой тошнило от этой вони. Кому нужны такие игры? Нет, я не мог поверить, что происходящее могло увлекать. Слишком много мерзости, не говоря уже о повседневной рутине. Кого порадует две недели кряду стирать ладони о весло?

Подобная жизнь казалась слишком жестокой и тягостной, чтобы быть чьей-то выдумкой. Всё моё тело адски болело, будто соглашаясь с этой мыслью.

«Исторический симулятор?» – предположил я. Но что историчного в вампирах-великанах? Не будь их, у меня ещё оставался бы шанс притянуть за уши гипотезу, что я обитаю внутри огромного компьютера, занятого моделированием развития человеческих сообществ. Берём случайно сгенерированные острова, населяем людьми, смотрим, какую цивилизацию они построят – чем не научный труд? Но великаны всё портили. Зачем дополнять условия существами, которые гарантированно подомнут всё под себя и построят кастовый феодализм? Великаны могли похвастаться не только силой и скоростью, но также умом и красотой. Казалось вполне естественным служить им, ведь их превосходство над обычными людьми было очевидно. Просто следуй за великаном – это воистину вознаграждается.

Возникла смешная мысль, что мир вокруг меня был сотворён, чтобы внушить мне симпатию к вампирам, поработившим человечество. Этакая «Матрица», промывающая мозги двуногому скоту на радость кровопийцам.

С этой задачей вселенная, очевидно, справилась, потому что когда надо мной нависла массивная туша Мстислава, я искренне улыбнулся. Великан заслонил головой солнце, отчего будто обрёл сияющий нимб.

Вождь похвастался, что сумел захватить вражеский корабль целым, добавив: «В отличие от кое-кого». Я парировал тем, что взял пленных, среди которых двое казались людьми знатными, так что моя добыча, возможно, дороже его.

– Не твоя, а наша, – фыркнул вождь, ладонью утирая кровь с лица.

Вся борода его, вновь отросшая за пару недель, насквозь промокла кровью. Несомненно, великан осушил пару врагов, чтобы восстановить силы, – он выглядел ни капли не уставшим.

Буря к этому времени утихла окончательно – слишком быстро даже по моим меркам. То ли боги неожиданно научились точно рассчитывать силы, то ли им трудно было действовать у чужих берегов, населённых отступниками. Волны оставались высокими, но и только. Гребцы могли с этим справиться.

Мстислав вытащил из-под лавки сундук со своими вещами и переоделся в менее окровавленные тряпки, а затем скептически осмотрел меня. Упрекнув за то, что я не снял доспеха, он попытался помочь избавиться от брони, но первый же разряд тока убедил вождя держать руки при себе.

– Тебя то ли нарезать пытались, то ли целиком в отбивную превратить, – сообщил великан, потирая обожжённое предплечье. – Но раз отбиваешься, то жить будешь.

Затем он беспечно перешагнул через меня и уселся за руль.

– Дай совет, дядька.

– К берегу, – не задумываясь, отозвался я. – Мы слишком побитые, чтобы удирать на вёслах. Надо отдохнуть. Ищи, где спрятать корабли.

Конечно, мы просто могли уйти дальше в море. Вряд ли стерегущие берег носачи отправились бы искать нас там. Но нам стоило наполнить бочки пресной водой – раненым постоянно хочется пить. А ещё я всё думал об огнедышащем морском чудовище, и мне совсем не хотелось проверять, сколько таких тварей могло обитать прямо под нами.

Великан кивнул и отдал приказы своим зычным голосом. Два десятка собратьев перебрались на захваченное судно, прочие частью сели за вёсла, частью остались сторожить пленных.

– Да ты спи, – неожиданно заботливо посоветовал вождь. – Небось, в том мире тебе полегче будет.

Слишком сильная боль терзала меня, чтобы спать, но сознаваться в этом я не собирался.

– Не хочу, – поморщился я. – Там тоже бед выше крыши.

Великан заинтересовался. Я, как мог, попытался пересказать ему события последних недель. Многое вождя забавляло, кое-что удивляло. Особенно его изумило то, что в ином мире местные жители построили специальное учреждение, чтобы с его помощью отличаться безумцев и дураков от обычных людей.

– А разве сразу не видно? – смеялся он.

Когда же поведал ему, что решил позаботиться о несчастной девчонке, Мстислав одобрительно кивнул. Он почему-то воспринял это так, будто теперь я стал наставником и для неё. Расстраивать и разубеждать его не хотелось.

– То есть она мне вроде названой сестрёнки, – хмыкнул он. – Как её зовут?

Я растерянно почесал макушку. Память никак не отзывалась.

Великан неодобрительно цокнул языком.

– Стареешь, дядька.

– Пожалуй, – вздохнул я, прикрывая глаза.

Нестерпимо яркое безоблачное небо обжигало глаза даже сквозь веки. Устав от беседы, я притворился спящим, да так удачно, что в самом деле уснул.

Глава 9

– Всё равно не понимаю, почему ты такой спокойный.

Я поморщился, раздражённый тем, что мою дрему прервали. Мгновением позже на смену гневу пришла благодарность. Избитое, исколотое тело осталось на корабле в ином мире, здесь же я чувствовал себя неплохо. Лишь шея немного затекла от сна в неудобной позе: подвал, в котором мы прятались, недружелюбно встретил нас прохладой и сыростью, но можно было согреться, прильнув к толстой трубе горячего водоснабжения – что мы и делали всю ночь. Рюкзак я милосердно отдал спутнице, чтобы та использовала его как подушку, а сам привычно мучился. Человек, способный уснуть на палубе драккара, готов и к большим невзгодам.

Когда чуть ранее во двор моего дома стянулись автомобили с воющими сиренами, я повёл напуганную спутницу наружу. Немного раздражало ощущать себя рыцарем, вызволяющим даму из беды, ведь всё же куда чаще моим занятием было беду приносить, а не превозмогать.

Затеряться в толпе оказалось легко: полицейские и парни из службы спасения пытались избежать паники, но получилось у них плохо. Народ столпился вокруг служебных машин, требуя объяснить причину шума, и только угрозами всех арестовать полицейским удалось разогнать зевак. В этом бардаке мы и ускользнули. Если нас кто и хотел выследить, то не сумел.

Девчонка показала мне несколько подвалов, в которых скрывалась прежде. Я с удивлением обнаружил, как беспечно, оказывается, многие люди относятся к собственному общедомовому имуществу: за дверями с сорванными замками скрывались целые стоянки пещерных жителей. Полные блох лежанки бездомных, мусор, наскальная живопись на стенах, прочие следы жизнедеятельности троглодитов – в том числе и биологические; словом, всё это даже мне казалось какой-то дикостью. Соседствовать с анахронизмами палеолита мне не хотелось – всё же я относил себя к более высокой культуре железного века, поэтому мы искали убежище, в котором нас не будут донимать соседи.

Найденный в итоге подвал оказался теснее и темнее предыдущих, однако мы и не собирались жить в нём до старости. Раз девчонка побывала дома у следователя и знала адрес, я предложил проводить её к капитану. Он определённо сумел бы спрятать её лучше меня, тем более что сам я избегать опасности не собирался. Поколебавшись, беглянка согласилась. Мы решили дождаться темноты, а потом уже вторгаться в частную жизнь следователя.

Так я и уснул в обнимку с трубой, обёрнутой мягкой теплоизоляцией. Освещения в этом помещении не было, так что темнота и тепло убаюкали меня за считанные минуты.

– Как ты можешь спать? Ты не боишься?

Я пожал плечами, а затем запоздало понял, что в темноте меня не видно.

– Нет. А чего бояться?

Девчонка помолчала несколько секунд.

– Смерти.

Я фыркнул:

– Нет никакой смерти, это выдумки.

Беглянка выдержала паузу, а затем вслух усомнилась в моём психическом здоровье. Я подтвердил её опасения, назвав сразу несколько своих диагнозов, полученных в разные годы, а затем засмеялся снова.

– Но смерти всё равно нет. Мы не появляемся с рождением и не прекращаемся с похоронами.

– Ты верующий?

– Нет.

Девчонка озадаченно сообщила, что в таком случае не понимает моих слов. Я вздохнул.

– Смотри. Эта вселенная существует тринадцать миллиардов лет, так? Ну, возможно, чуть больше или чуть меньше, учёные каждые пять лет меняют это число. Но не суть. Главное другое: с тех пор, как вселенная возникла, её физические законы не менялись. Тринадцать миллиардов лет материя развивается и меняет формы, следуя одним и тем же основным принципам. Эти базовые законы едины для всего: для меня, для тебя, для механизмов, для морских червей, для Луны, для газовых планет, для звёзд и для целых галактик. Всё здесь движется и меняет обличия согласно одним и тем же правилам, которые не менялись с тех самых пор, как только возникло само время.

– И при чём тут смерть?

– Материи, из которой ты состоишь, тринадцать миллиардов лет. Правилам, по которым эта материя строится, столько же. Тебе буквально тринадцать миллиардов лет, потому что уже с самого возникновения вселенной все физические законы, определяющие возможность твоего существования, уже существовали и не менялись с тех пор. Ты с самого начала времён уже существовала – просто не была проявлена. Но сама возможность твоего существования, как и материя, которая в итоге воплотила эту возможность, были реальными всегда. Ты цепляешься за эту форму, которая позволяет тебе мыслить, и считаешь её собой, поэтому боишься её разрушения. Но ты не эта форма. Ты единый изначальный закон, существовавший всегда, а теперь просто проявленный в такой форме. Ты вселенная. Нет какой-то особой границы между тобой и остальным миром, пусть твой разум и постоянно кричит об обратном. Эти крики – эволюционное следствие нашей склонности сохранять гомеостаз. Сохранять свою целостность и воспроизводиться. Но мы это делаем в согласии с теми же самыми изначальными законами всей материи. Ты буквально мыслящая вселенная, которая обрела возможность думать о самой себе. Но когда эта форма разрушится и мышление остановится, ты не исчезнешь, просто вновь станешь возможностью, а не фактом. Станешь вероятностью взаимодействия, а не самим взаимодействием. Но сама возможность твоего существования не исчезнет, покуда вообще есть вселенная. Мы волны, рябь на поверхности океана мировой материи, понимаешь? Сегодня ветрено, поэтому волны видны. Завтра будет штиль, и мы исчезнем из виду. Но сам океан останется всё тем же. И когда ветер погонит новые волны, мы вновь проявимся. Потому не бойся смерти. Штиль не будет вечным.

– Ты веришь в реинкарнацию, – после раздумий резюмировала девчонка.

– А тебе лишь бы ярлык наклеить? – снова развеселился я. – Ну, можешь и так считать.

– Но это чушь, – запротестовала беглянка. – Даже если и будет возможность, что я снова появлюсь, с чего бы такому происходить? Да и это ведь буду уже не я.

– А с чего бы такому не происходить? Как минимум один раз ведь уже случилось. Вон, посмотри, нас уже скоро будет восемь миллиардов на этой планете. А всего за все века людей нашего вида жило что-то около ста миллиардов. Думаешь, можно называть маловероятной случайностью процесс, который повторяется сто миллиардов раз?

– Но то другие. То не я. Я только одна.

Я вздохнул.

– А с чего ты взяла? Ты одета в тряпки, сотканные и пошитые другими. Ты сидишь в подвале дома, построенного чужими руками. Ты говоришь словами, которым тебя научили окружающие. Ты мыслишь понятиями, с которыми ознакомилась в обществе. Твоё тело построено по инструкции, унаследованной тобой от других людей. Буквально всё, из чего ты состоишь, взято откуда-то. Взято у кого-то. Что в тебе вообще такого уникального, чтобы так радикально отделять себя от других?

– Ну… – девчонка смутилась и несколько секунд подбирала слова, – я же чувствую это. Я – это я, а они – это они. Это ведь тоже не просто так?

Я почесал лоб. При всей его примитивности аргумент всё же оставался весомым. Мне не хотелось сбрасывать со счетов ощущение наличия самости, как поступали древние буддисты, лишь потому, что логика подсказывала так сделать. Сначала следовало доказать истинность и полноту самого логического мышления, чего я сделать не мог.

– Может быть, – пришлось нехотя признать. – Но с той же вероятностью это чувство может быть искусственно воспитанной культурной привычкой. Если бы тебе с детства внушали, что твои мысли – это голоса предков, шепчущих тебе подсказки из мира духов, обладала бы ты столь же цельным эго, сводимым к единой точке восприятия? Или ты воспринимала бы себя хором голосов? Не отвечай, ты не знаешь ответа. И я не знаю. Мы живём в цивилизации эгоистов, так сложилось, и это накладывает отпечаток на мышление. Даже само наличие слов «я» и «ты» в языке влияет…

Я продолжал вполголоса рассуждать, пока не услышал сопение. Несчастная девчонка уснула, не выдержав накала моего занудства.

«Зато она наконец-то поспит», – всё же нашлась причина себя похвалить.

Спать я больше не собирался, опасаясь, что кто-нибудь застигнет нас врасплох, поэтому потратил несколько часов на медитацию. Мне определённо нужно было обуздать свой гнев снова. Единожды вырвавшаяся на волю жажда крови не желала уходить, и я осознавал, что представляю опасность для окружающих. Меня терзало конкретное и недвусмысленное желание найти людей, угрожавших мне, и выпотрошить как свежевыловленную селёдку. С этой страстью стоило поработать. Пусть скрываться под маской тихого психа уже не представлялось возможным, но я мог хотя бы сотворить из себя психопата хладнокровного.

Гнев, злонамеренность, «патигха» на пали, определённо стоило рассматривать как оковы недоброжелательности, мешавшие мне достичь стадии «невозвращающегося». Подумав об этом, я широко улыбнулся. Когда-то мне казалось, что продвижение по тхеравадийским ступеням просветления буквально позволит не возвращаться в мир моих кровожадных собратьев. Теперь же, и в этой реальности позволив себе ярость, я ощутил, как иной жестокий мир сам просачивается сюда через мои деяния.

Глупо было искать обособленности от того, что стало половиной моей сути. Небо не рухнуло, когда я пролил кровь, когда позволил Максу стать Сноведом. Боги не воспротивились, уголовный кодекс не воспылал огненными буквами и не послал за мной ангела мщения.

Ничего свыше не противостояло мне – лишь такие же смертные люди. А что с ними делать, я знал.

В медитации чувствовал я, как спадают оковы. Но не гнева, а страха.

В том тёмном подвале пришло окончательное понимание, что моя обычная жизнь уже закончилась. А значит, больше не нужно было притворяться тем, кем никогда не являлся: мещанином двадцать первого века, жаждущим уюта и безопасности.

Смерть шла за мной по пятам – и Сновед решил рвануть ей навстречу.

Интересно, будь Будда жителем Северной Европы, нашёл бы он освобождение в бою?

Когда на улице окончательно стемнело, дыхание ночи коснулось меня. У современных городских жителей удивительно плохо развито чувство светового дня, но я, воспитанный в культуре, где принято ориентироваться во времени и пространстве преимущественно по солнцу, всегда ощущал наступление темноты.

Разбудив девчонку, повёл её наружу. Путь предстоял неблизкий. Для хоть какой-то конспирации мы разыскали ближайшую аптеку, купили себе медицинские маски. Спутница ещё нацепила на голову мою старую кепку с аббревиатурой заморского федерального агентства безопасности, некогда взятую трофеем с тела поверженного сарацина. Если бы не торчавшие из-под головного убора волосы, в моих бесформенных шмотках худосочная и плоская девица бы выглядела сущим мальчишкой. Я взял это на заметку, решив при первой же возможности отрезать ей локоны для маскировки.

Поймав такси, мы не стали осторожничать сверх меры и сразу поехали к искомой улице.

– Что, заболеть боитесь? – с некоторой издёвкой спросил таксист, молодой бородатый парень неопределённой национальности.

– Да не, – отозвался я, поправив маску. – Мы просто в федеральном розыске.

Шутка удалась: поездка прошла в благодатной тишине.

Мы высадились примерно за квартал до искомого дома. Ночью спальный район пустовал. Фонари работали исправно, и я видел чередующиеся полосы света и тьмы вдоль всей улицы далеко вперёд. Ряды автомобилей, припаркованных на обочине, не внушали угрозы: я не видел никакого движения ни впереди, ни позади, сколько ни вглядывался.

Сами фонари меня смущали. Вроде бы сияющее гало всегда окружало источники света, но с недавних пор оно стало словно бы плотнее и заметнее, начало походить на пушистое сферическое облако вокруг фонаря. Всё же употребление психоделика не прошло бесследно: гигантские светящиеся одуванчики продолжали меня преследовать. Это не вызывало какого-либо дискомфорта, просто непривычно было жить в мире с новыми визуальными эффектами. А заодно отбивало желание снова экспериментировать с веществами, чьего действия я не понимал до конца.

Девчонка вела меня к нужному дому – четырёхэтажному шедевру архитектуры середины прошлого века. Облупившаяся краска, потрескавшийся фундамент и стоявшие кругом нестриженые могучие тополя, ветками угрожавшие вломиться в верхние окна, навевали уютную безысходность, столь дорогую сердцу русского человека: чувство, что всё вокруг погибнет и развалится ближайшей зимой, так что нужно либо стиснуть зубы и терпеть, либо просто сдаться и умереть.

Тополиный пух кружил в воздухе, и я порадовался медицинскому наморднику. Пушистая белая дрянь порой вызвала у меня аллергию, вовсе не хотелось чихнуть в неподходящий момент, если бы нас у дома подстерегала засада.

К счастью, никто нас не встретил. Несколько автомобилей да одинокий тусклый фонарь – вот и всё, что мы увидели, проходя через сумрачный двор. Девица указала на один из подъездов.

У входа висел домофон. Задумчиво поправив маску, я велел спутнице позвонить следователю, но не говорить, кто с ней рядом. Было у меня подозрение, что капитан мог не решиться выйти ко мне в ночь – или, напротив, вышел бы, чтобы пристрелить.

Час был поздний, но голос следователя звучал бодро. Удостоверившись, что девица цела и здорова, он пообещал немедленно спуститься.

Через несколько секунд мы с ним уже пялились в глаза друг другу.

– Добрый день, кэп. Как ты сегодня поживаешь?

– Лучше…

– Лучше? – удивился я.

– Лучше бы ты ведро принёс, меня уже тошнит.

Выглядел капитан затрапезно: растянутая старая футболка цвета грязи, наспех надетые форменные брюки – без ремня и с расстёгнутой ширинкой, шлёпанцы на босу ногу. Гостей он определённо не ждал.

Это радовало. «Будь он в чём-то замешан, стоял бы сейчас на ушах», – решил я.

Смотрел он на меня со смесью брезгливости и усталости. Небольшая желтоватая лампочка над входом освещала его сверху, отчего тени на лице мрачно старили капитана, придавали ему вид измученный и нездоровый. Откровенничать с ним не хотелось, но, с другой стороны, у меня не было особенного выбора.

– Ей нужна твоя помощь, – кивнул я на девчонку.

– Да, – согласился капитан. – Ей нужна. А ты какого хрена припёрся?

Я картинно приложил ладонь к груди.

– Твоя холодность ранит меня в самое сердце.

В ответ следователь разразился тирадой, смысл которой вкратце можно было свести к декларации нежелания со мной взаимодействовать. Только очень оскорбительно сформулированной.

Дослушав, я вежливо кивнул:

– Понимаю. Кстати, я сегодня убил двух ментов. Ну, возможно, что двух.

Следователь открыл рот, чтобы покрыть меня очередным проклятием, но, вникнув в суть моей реплики, несколько подумал и сомкнул челюсти. Снова на его лице возникло то самое выражение нехватки слов, по которому я уже успел соскучиться.

Больше он меня не оскорблял. Я вкратце пересказал ему события минувших суток, затем извлёк из кармана трофейное удостоверение. Протянул его собеседнику. Следователь слегка дёрнулся, но затем пересилил себя.

– Открой, – велел он, скрестив руки на груди.

Оставлять свои отпечатки он явно не собирался. Я подчинился.

– Знаешь его?

Следователь выглядел задумчивым. Избегая моего взгляда, он посмотрел на девчонку и жестом велел ей зайти.

– Поднимайся наверх. Дверь открыта.

К моему некоторому удивлению, девица сперва взглянула на меня, безмолвно спрашивая разрешения. Я кивнул, и она, встрепенувшись, исчезла в темноте подъезда.

– Она и так в курсе всего, нет смысла секретничать, – заметил я, когда студентка пропала из виду.

– Что ты с ней сделал? – хмуро спросил следователь. – Подсадил на наркоту? Запугал?

Вместо ответа я снял маску и просто презрительно усмехнулся. Когда-то Кровник сказал мне, что от моей улыбки должны вянуть цветы. Что же, следователь и без того не выглядел особо свежим, так что лишь немного напрягся.

– Я умею работать с трудными подростками.

– Допустим, – следователь мрачнел с каждой секундой. – Я присмотрю за ней. А ты уходи. Ничем не могу тебе помочь.

– Что, даже не попытаешься арестовать? – засмеялся я. – Я ведь уже со счёта сбился, сколько законов нарушил.

– Это больше не моё дело, – бросил капитан и повернулся, явно намереваясь уйти.

Я выронил маску и машинально схватил за край дверь подъезда, не давая захлопнуть. Следователь потянул сильнее, но успеха не достиг. Пару секунд он сопротивлялся, но затем выдохнул и успокоился. К этому моменту до меня дошло, что он имел в виду.

– Тебя уволили?

– Формально я уволился сам, – кисло отозвался капитан.

Он вновь повернулся ко мне. Воистину он выглядел как старик в эти минуты.

Я почесал лоб свободной рукой, а другой продолжал придерживать дверь. Наверняка на моего собеседника повесили всех собак. Присутствовала некоторая вероятность, что причиной тому была излишняя самодеятельность капитана, а ещё побег девчонки.

Но, с другой стороны, кто-то же подослал пару убийц к моей квартире.

– Ты ведь понимаешь, что твоё начальство замешано, правда?

Удар пришёлся по больному: капитан отвёл взгляд и раздражённо поморщился. Усталость на миг сменилась гневом, но затем он взял себя в руки. Сжав кулаки, он снова взглянул мне в глаза:

– И что? Что мы можем?

– Ты можешь рассказать мне всё, что знаешь. А я могу продолжить коллекционировать статьи уголовного кодекса.

Капитан не отводил взгляда. Моргнув несколько рад, он всё же задал мучавший его вопрос:

– Кто ты такой?

– Кузнец, – немедленно отозвался я, не скрывая гордости за профессию.

– Да, это я знаю, – медленно кивнул бывший следователь. – Хозяин кузни, где ты работаешь, на тебя почти что молится.

Мне оставалось лишь самодовольно улыбнуться и согласиться с тем, что я хорош.

– Нет, мне нужно знать правду, – сквозь зубы процедил капитан. – Кто ты? Откуда такие навыки? Ты дважды отбился от вооружённых людей! – тут он ткнул пальцем меня в грудь. – Ни царапины! Тихий псих, который никогда не был в армии, да? Ха. Сколько часов назад ты мента убил? Десять? Двенадцать? Стоишь передо мной, будто на рыбалку сходил. Я должен поверить, что ты просто кузнец? Ещё раз спрашиваю: кто ты такой? Киллер?! Спецназовец?! Кто ты, твою мать?!

Капитана почти трясло от злости. Улыбка сползла с моего лица.

– Я гребец.

Собеседник запнулся на полуслове, хотя явно собирался продолжить истерику. Потерев лоб, он переспросил. Я повторил ответ. Капитан сознался, что не понимает.

– Представь, что ты проводишь жизнь в пути. С тобой собратья, такие же, как ты. Вы не говорите о доме, потому что это дурной знак. У вас есть лишь путь. На нём ты встречаешь разных людей. Слабых грабишь и забираешь в плен. С сильными меряешься доблестью. С богатыми торгуешь. День за днём ты задом полируешь лавку у борта, ворочаешь тяжёлое весло, а потому в бой идёшь как на праздник: омываешься, одеваешься ярче, надеваешь украшения, даже красишь лицо порой. Ведь боги смотрят. Ведь это весело. Ты живёшь так, чтобы никто не посмел упрекнуть тебя в трусости и лживости. И пускаешь кровь тем, кого в таком упрекнуть можно. Представь.

Капитан смотрел с неприязнью.

– Ну допустим. И что? Ты типа викинг?

– Я типа человек, который может всю жизнь скитаться с оружием. Хорошо иметь дом, в который можно вернуться, но нет ничего плохого в том, чтобы сложить голову в походе. Понимаешь? Меня ничто не держит.

Бывший следователь сначала выдать какую-то колкость, а затем отвёл взгляд и задумался. Похоже, до него дошло.

– Ты собираешься наворотить дел, а потом исчезнуть?

– Ага. Считай меня самонаводящейся ракетой. Только дай мне цель, на которую можно навестись.

Капитан смотрел в пустоту, закусив губу. Глаза его метались влево-вправо, как будто он читал что-то в воздухе перед собственным носом. Выглядел он в эту минуту куда большим психом, чем я.

– Подполковник должен быть в курсе всего, – заговорил сыщик через минуту, продолжая созерцать ничто. – Но я хочу убедиться. Ты говорил, что оперов было трое. Найди третьего. Пусть выдаст того, кто приказал ему.

– Как найти его?

Взгляд капитана вновь обрёл остроту и вонзился в меня. Этот человек определённо начал мне нравиться – прежде меня так пробирало только от хищного внимания великанов.

– Я знаю, в каком отделе служил этот, – он указал на удостоверение. – Попробую проверить через знакомых, как всё это подали. Наверняка третий будет указан как тот, кто обнаружил пострадавших.

Я согласился с его логикой. Капитан велел мне вернуться следующей ночью, а пока укрыться где-нибудь и не высовываться. Следовать совету, конечно, я не собирался, и немедленно выдал это намерение следующим вопросом:

– Скажи мне, что стало с одноруким. Хочу ещё разок с ним пообщаться.

Бывший следователь выдал злобную тираду о том, что раз уж он решился помогать, то мне надлежит поджать хвост и выполнять команды. Разумеется, я лишь посмеялся в ответ.

– Так мне искать его самому?

Самоконтролем капитана стоило восхититься: как ни хотелось ему меня ударить, но он сдержался. Тяжело выдохнув и осознав, что команду «место» я всё равно не знаю, он назвал больницу, в которой должны были держать преступника.

– Так две недели прошло, – усомнился я. – Почему он не в изоляторе?

– Потому что инфаркт миокарда в СИЗО не лечат. Не то чтобы я упрекал тебя, но просто интересно: что надо сделать со взрослым мужиком, чтобы он начал заикаться и гадить под себя?

Я посоветовал опросить свидетелей, например, соседей. Бывший следователь снова сжал кулаки, явно оскорблённый такой насмешкой.

– Они ничего не слышали. Десятки потенциальных свидетелей совершенно не слышали, как ты мечом нарезал живого человека в подъезде с отличным эхом.

– Люблю эту страну, – с чувством сознался я. – Здесь уважают чужую приватность.

– Хрен с тобой, – сдался капитан.

Он назвал мне имя калеки и адрес больницы, но напомнил, что к находящемуся под следствием человеку меня никто не пустит.

– Увидим, – беспечно отозвался я и пошёл прочь.

Ловить такси в спальном районе – то ещё мучение. Особенно ночью. Возникла мысль по пути зайти в какой-нибудь ломбард и спросить там дешёвый телефон. Однако то ли на окрестных улицах жили более состоятельные люди, чем в среднем по стране, то ли я оказался невнимательным, но ни одного такого учреждения первобытной коммерции обнаружить не удалось.

Стайка подростков – пять с половиной человек, если считать мальчишек за половину мужчины, – пыталась преградить мне путь в полумраке между фонарями, но как-то очень неумело. Просто проигнорировав их вопросы на тему, есть ли у меня курево, я прошёл сквозь их неплотный строй, бесцеремонно задев одного из них рюкзаком. От эдакой наглости подрастающие шакалы опешили, так что я спокойно удалился, провожаемый неуверенными оскорблениями и громкими сомнениями в моей сексуальной ориентации. Вздохнув, я с тоской вспомнил поэтическую вежливость собратьев: когда все вокруг вооружены, народ старается изъясняться куда учтивее.

– Ужасный мир, – бормотал я себе под нос. – Все вокруг хамят, но никто никого не воспитывает.

Наконец, удалось поймать попутку и ускорить своё перемещение в другой район. Слушая конспирологические бредни пожилого таксиста о сущности продолжающейся пандемии, я размышлял, как же попасть в охраняемую больничную палату. Озарение пришло, когда мы проезжали мимо сверкающего огнями торгового центра, где в числе прочих вывесок на одном из окон горела неоновым огнём надпись: «Фото 24/7».

Попросив таксиста остановиться, я пулей помчался в паломничество к этому храму консьюмеризма. Последующие сорок минут прошли весьма плодотворно. Сонная девушка в смешных круглых очках, делавших её похожей на сову из мультфильма, сфотографировала меня и распечатала картинки подходящего размера. Она же продала мне прозрачную липкую лентой и нож для бумаги – кабинет фотографа на полставки подрабатывал канцелярским магазином. На верхнем этаже торгового центра располагался небольшой кинотеатр, в холле которого стояли удобные диваны со столиками. Устроившись там, я приступил к операции по замене фотографии в трофейном удостоверении.

В целом получилось на удивление хорошо. Единственной проблемой стала прозрачная голограмма-наклейка с гербом министерства, которая изначально была налеплена так, чтобы покрывать уголок старой фотографии. Ради замены фото пришлось отодрать её, однако обратно приклеиваться она не желала. Поразмыслив, я просто покрыл всю страницу скотчем, а затем купил у той же девушки-фотографа обложку для удостоверения с наиболее мутными защитными карманами. Если бы кто-то извлёк документ из оболочки, то сразу распознал бы обман, но под ней ксива казалась вполне настоящей.

Очередное такси принесло меня к цели, и – вот ирония – путь привёл меня в ту же самую больницу, где мне зашивали руку. Впрочем, поликлиника была крупнейшей на два микрорайона, так что совпадение оказалось не особенно удивительным.

По пути едва не выронил нож – продолговатое пластиковое орудие едва умещалось в кармане. Приходилось придерживать его правой ладонью.

В коридорах лечебницы меня несколько раз спросили, почему я не ношу тканевый намордник. От вопросов медработников пришлось отмахиваться служебным удостоверением. Удивительно, но это полностью удовлетворяло окружающих, из чего следовал вывод, что скреплённый гербом кусок картона тоже выступал в высшей степени эффективным оберегом от вирусов.

Ночь уже переходила в раннее утро, и мне пришлось тарабанить кулаком по окну регистрационной стойки, чтобы кто-то отозвался на шум. Чрезмерно округлая, хоть и молодая медсестра вынырнула откуда-то из недр помещения, и мне понадобилось собрать волю в кулак, чтобы изобразить дружелюбие.

Я сунул в окошко удостоверение и гипнотически помахал им из стороны в сторону. Добившись почтительного внимания, начал промывать мозг медсестре рассказами о внеплановой проверке обеспечения охраны находящегося на лечении преступника. Та слушала, почти не моргая, и смотрела куда-то сквозь меня, будто видела нечто для других незримое: духов, ангелов, зелёных чертей, чудовищ на потолке или кого-то ещё – сложно было понять.

– У нас сбежал опасный преступник, – уже чуть ли не по слогам говорил я, пытаясь уловить в её пустых глазах хоть какую-то тень рассудочной деятельности. – Тот самый, что отрубил руку вашему пациенту. И мы проверяем, всё ли в порядке. Это очень важно. Вы понимаете меня?

Медсестра неожиданно кивнула, отчего я едва не вздрогнул.

– Хорошо. Очень хорошо. Тогда скажите мне, пожалуйста, как пройти к его палате.

Неожиданно из-за стекла донёсся другой голос. Некая женщина в возрасте вслух усомнилась, что я вправе видеться с пациентом в отсутствие его адвоката. Возражение оказалось неожиданно разрушительным, почти очарованная медсестра даже несколько раз моргнула и будто бы проснулась.

Раздражённый, я наклонился к окошку, пытаясь рассмотреть, кто там такой умный портит мои планы. И застыл.

Женщина перебирала какие-то бумаги, сидя за столом ко мне спиной, но её фиолетовые волосы я сразу узнал. Разум вскипел, пытаясь придумать контраргумент до того, как врач обернётся и опознает меня.

И выкрутиться удалось:

– Я здесь не для того, чтобы видеться с пациентом. Я здесь, чтобы посмотреть на его охрану. Ясно?

Против этого собеседницы не нашли аргументов. Вскоре я уже быстро-быстро поднимался по лестнице на третий этаж больницы, где таились особенно удобные палаты для людей, готовых платить за уединение. В условиях пандемии многим пришлось потесниться, однако для находящегося под следствием преступника, очевидно, сделали законное исключение.

Я ожидал увидеть охрану снаружи, перед дверью палаты, но коридор был пуст. Убедившись, что никто не смотрит, переложил недавно купленный нож из рюкзака в карман брюк, а затем толкнул дверь. Та оказалась не заперта.

Свет от горящих в коридоре ламп вошёл в тёмную палату вместе со мной, ярким прямоугольником осветив пол. Впереди угадывались очертания кровати, стоящей изножьем ко входу, а на ней – укрытая одеялом человеческая фигура.

Слева послышался шорох. В полумраке я ничего не мог разглядеть, кроме общих контуров, поэтому не решился атаковать. Но, догадавшись скорее рассудком, чем рассмотрев глазами, что передо мной охранник, дремавший на кресле для посетителей, я шепотом позвал его за собой в коридор. И, не дожидаясь ответа, вышел обратно на свет.

Несколько секунд спустя заспанный мужчина в полицейской форме всё же проследовал за мной. Аккуратно прикрыв дверь, он повернулся ко мне и, часто моргая и потирая глаза кулаком, поинтересовался, что случилось.

Я помахал у него перед носом удостоверением и ответил вопросом на вопрос:

– Ты тут один?

Собеседник отчего-то очень смутился. Пожав плечами, отчего сержантские лычки на них ярко блеснули в свете ламп, он принялся оправдываться, что его напарник просто отошёл за кофе. Он очевиднейшим образом врал, и я быстро понял причину: несомненно, было бы глупостью ставить всего одного человека охранять преступника. А сородич сего парня куда-то ускользнул. Оперативно раскинув мозгами, я предположил, что второй страж просто отсыпался где-то в более удобном месте, чем наверняка нарушал должностную инструкцию.

Этим стоило воспользоваться.

Притворившись недовольным, я упёр руки в бока и потребовал немедленно разыскать и доставить сюда второго сотрудника.

– И надейся, чтобы майор об этом не узнал! – грозно добавил я.

– Какой майор? – озадачился сержант.

– Наш майор! – прорычал я, зверски оскалившись. – Иди ищи!

Парень сделал шаг в сторону, но затем застыл, явно колеблясь. Какая-то часть его мозга ещё работала нормально и запрещала покидать пост.

Я вздохнул и по-отечески успокаивающим тоном поощрил его:

– Всё нормально. Я буду тут. Давай, быстрее. Пока мы оба не схлопотали выговор.

Кивнув, сержант развернулся и быстрым шагом пошёл прочь. Я не был уверен, что наведённая мной иллюзия продержится долго, так что решил не медлить и снова проскользнул в палату. Боги послали мне немыслимую удачу, и ей надлежало достойно распорядиться.

Затворив за собой дверь, я нащупал на стене выключатель.

Свет разбудил человека, спавшего на кровати. Но сказать он ничего не успел. Одной ладонью зажав ему рот, я приставил нож к дрогнувшему горлу. Глаза мужчины в ужасе округлились, когда он рассмотрел меня.

– Вижу, ты меня узнал, – оскалился я. – Хочешь закричать?

Мужчина затряс головой. Порезы и гематомы на его лице ещё не зажили до конца – следы от моего меча и моих рук. Правый глаз бандита слегка косил, и я вспомнил, как пытался выковырять его пальцем. У меня не получилось: я бросил эту затею, когда понял, что скорее раздавлю глазное яблоко, чем выну целым.

– А жаль, – моя улыбка стала ещё шире. – Мне нравились твои крики.

Лоб добычи покрылся испариной, зрачки быстро пульсировали. Удовлетворённый этим, я продолжил:

– Я полагал, что наш конфликт исчерпан, но твои недоумки-друзья продолжают досаждать мне. Мне придётся сделать из тебя послание для них. Более доходчивое, чем в прошлый раз.

Бандит попытался что-то сказать, но я сильнее стиснул его челюсть, и он затих.

– О, ты хочешь умолять о пощаде? Как трогательно. Но мне нужно другое. Если хочешь жить, то скажи мне, кто тебя подослал.

Мужчина шумно сглотнул, но молчал. Но когда я назвал его по имени, он снова замычал.

– Да, я знаю, кто ты. Я прошёл мимо ментов, охранявших тебя. А ещё у меня есть вот это, – тут я убрал ладонь с его лица и достал из кармана удостоверение. – Смотри, тут написано, что я полицейский. Но мы-то с тобой знаем, – я подмигнул, – что это неправда. Мы-то с тобой в курсе, что я не связан никакими законами. И я нарежу тебя на бифштексы прямо здесь, а потом просто выйду из больницы через парадный вход – и никто меня не остановит.

Я продолжал блефовать, рассказывая, сколь ужасным пыткам могу подвергнуть своего врага совершенно безнаказанно. Где-то в тени рассудка остатки здравого смысла высмеивали каждое моё слово, издеваясь над столь нелепой актёрской игрой, но острый кусок металла у шеи, похоже, мешал слушателю столь же вдумчиво критиковать мои реплики.

– Я скажу, – хрипло выдохнул бандит. – Скажу.

– Слушаю тебя.

И говорил он целую минуту, называя имена и адреса. И умер после этого, когда, уточнив пару деталей, я рассёк ему яремную вену. Всего несколько секунд пришлось держать мерзавца – и он обмяк. Глаза его закатились, рот открылся в последнем протяжном вздохе.

Аккуратно вытерев руки и нож о пижаму покойника, я накрыл его лицо одеялом, выключил свет в палате и вышел.

Никто не остановил меня.

Глава 10

Пламя костра жадно потрескивало, облизывая сырые ветки. Не отрываясь, я смотрел в огонь, чувствуя его тёплые касания глазами, губами и щеками. Где-то в темноте поодаль пели сверчки. Собратья, гревшиеся у других костров, едва слышно переговаривались, некоторые уже улеглись спать.

Ко мне сон не шёл – всё же я умудрился проспать почти двое суток. Кто-то очень упорный снял с меня обрывки кольчуги и худо-бедно приложил травяные припарки к моим синякам. Броня спасла мою жизнь – ценой своей. Всё моё тело покрывали черно-синие полосы.

На левом боку я лежал у костра на шерстяном одеяле, стараясь не опираться на раненное бедро. Сил хватало лишь время от времени подбрасывать хворост в огонь, благо, собратья принесли мне его целую гору.

Мстислав нашёл убежище что надо.

Река, неширокая, но достаточно глубокая, чтобы прошёл трофейный носач, исходила из глубин континента. По большей части прямая, в паре часов пути от моря она делала широкий крюк, огибая высокий глинистый берег, поросший редким лесом. Выше по течению русло змеиным следом изгибалось обратно, скользя между рощицами.

Увидев достаточно пологую отмель, мы высадились и разбили лагерь. Деревья на полукруглом берегу надёжно укрывали наши корабли с моря. От верховий реки, пожалуй, нас могли бы заметить, но мы выслали вдоль берега пеших разведчиков и ждали их возвращения. Мстислав, которому не сиделось на месте, ушёл с ними искать приключений.

Я держал небольшую ветку в руке. Срез указывал, что её сорвали с ещё живого дерева, но кора выглядела сухой и потрескавшейся. Листья тоже казались высохшими, немного желтоватыми. Формой они напоминали ольху, но вся ветка выглядела столь болезненной, что точно определить породу не получалось.

Бросив её в огонь, я рукой порыскал по земле, нащупывая траву в полумраке. Сорвал несколько пучков и осмотрел. Трава тоже выглядела и на ощупь ощущалась пожухлой, нездоровой.

– Дрянь! – услышал я возглас собрата в стороне.

Молодой безбородый воин, из числа людей Бранника, полоскал рот водой из тугого кожаного бурдюка. Отпив немного, он сплёвывал её на землю и ругался. Я смутно припомнил, как его звали другие: Хвастун. Забавное имя, хотя особой похвальбой он вроде бы не страдал.

– Будто из лужи пью, – жаловался он. – Гадость же.

В иных походах мне не раз доводилось пить из луж, так что я не мог с ним согласиться. Грязная вода просто отдавала землёй на языке, но в эту реку будто бы налили уксуса. Не очень много, но всё же питьё было отчётливо кислым.

Кто-то из пяти собратьев, сидевших у костра рядом с ним, посмеялся над жалобщиком, спросив, как много луж он отведал в своей жизни, чтобы о них судить. Шутка не встретила особой поддержки у окружающих. Мучительная жажда была знакома всем мореходам.

Пленников мы тоже согнали на берег. Сильно вязать их не стали, лишь стреножили и разделили меж кострами, подселив каждого к паре-тройке наши собратьев. Некоторым позволили держаться парами – всё же было бы безумием разжигать целую дюжину костров; но не кучнее, чтоб не могли сговориться.

Собратья в котелках варили пшено с добытым в лесу мясом. Запах стоял такой, что нас могли бы учуять и за тысячу шагов, но что поделать: нужно было согреться и накормить раненых.

Из темноты подкрался прихрамывающий Вороног, уселся на моё одеяло рядом и молча протянул мне почерневшую в огне палку с нанизанным на неё несколько обугленным мясом: бедром то ли зайца, то ли нутрии.

«Ну конечно, чем ещё кормить человека, раненного в задницу?» – подумал я, соглашаясь с магической логикой собрата, и впился зубами в жаркое.

Сам Вороног выглядел тоже слегка пропечённым. То и дело он поглаживал свежий ожог на своём лице, вздрагивал от боли, но тут же довольно скалился. Я уже советовал ему поменьше трогать рану, чтоб та не воспалилась сильнее, но фанатик пропускал все слова мимо ушей.

Среди собратьев, засевших у соседнего костра, тем временем завязалась иная беседа. Бранник подошёл к своим людям, ведя за шиворот пленника – низкорослого чернявого парня, старавшегося не смотреть никому в глаза. Когда того усадили и сунули в руки чашку с варевом, он так изумлённо распахнул рот, что окружающие закатились смехом.

Отвесив бедняге отеческий подзатыльник, Бранник сел рядом с ним.

– Что же они так нас боятся-то? Будто зверей каких.

– А ты рожу свою-то видел? И вот чего ради сестра за тебя вышла?

Собратья были не прочь поговорить о доме, но верный традициям Вороног сурово прикрикнул на болтунов, готовых накликать беду и на нас, и на свои семьи.

– Так мы же не в море, – обиженно отозвался всё тот же Хвастун. – Поди, морской хозяин и не услышит.

– Есть и другие уши, – Бранник назидательно поднял палец, поддержав рыжего фундаменталиста. – Всех, кто под небом ходит, видит Гром и может разить молнией.

– Так видит же, а не слышит, – нашёлся парень.

Его поддержал сидящий рядом собрат постарше, широкий и носатый бородач с округлым пузом:

– Ну увидит: мы в походе. И что он сделает?

Звали его, насколько я помнил, Бочкарём. Наверняка он уже был пухлым ещё в юности, когда получил имя.

Бранник почесал затылок, задумавшись.

– Поймёт, что жена твоя дома одна, – ехидно подсказал Вороног. – Будешь потом красивый – все олени в лесу обзавидуются.

Собратья засмеялись, но толстяк лишь хохотнул сам:

– Да и пусть. Ну родит она мне второго Сноведа, так то роду только в прибыток.

От таких слов воины развеселились ещё громче, но потом как-то резко осеклись. Поймав на себе их встревоженные взгляды, я с усилием проглотил недожёванный кусок мяса и недовольно буркнул:

– Да не бог я, чего языками мелете.

– Так мы и не говорим, – примирительным тоном заметил Бочкарь. – Отец твой бог, не ты.

Я вздохнул. В каждом походе рано или поздно наступало время для такого разговора, и мне оставалось лишь смириться и повторять одни и те же аргументы.

– Отец мой избы рубит на Тюленнице. Смертный он, как и все мы. Могу познакомить. А мать моя ткачиха, каких не сыскать. Она клялась, что не делила ложе ни с кем, кроме моего отца, и любого, кто в её слове усомнится, я вызову на суд богов.

– Хватит, – снова возмутился Вороног. – Нельзя о доме.

Я кивнул и замолчал.

Но любопытство точно голод: пока совсем не ешь, терпеть ещё можно, но стоит хоть малый кусок пищи взять в рот – и унять уже нельзя. Молодой Хвастун прервал недолгое молчание, высказав мысль, что Гром, возможно, просто сменил облик, чтобы соблазнить мою мать, так что та не виновата и ни в чём не солгала. Собратья радостно поддержали эту версию.

Я страдальчески закатил глаза:

– И в каких же, скажите, сказаниях Гром обликом обманным укрывает себя? Хоть один стих, хоть одну песню сможете назвать? Не зовите память на помощь, не сможет она вам подсказать. Гром – бог грозы и железа, а они честны. Колдовством он себя не пятнает – и все это знают.

Пристыженные соратники снова умолкли. Хвастун снова и снова нервно очерчивал на груди защитный круг, осознав, что умудрился оклеветать божество. К счастью, небо над нами ясно сияло звёздами, а полный лунный круг – серебряная обитель двуликой Хозяйки Зимы – сверкал особенно ярко.

– Вот, – указал я собратьям. – Вы спросили, кто ещё видит и слышит. Она.

Вороног снова неодобрительно покачал головой:

– Всеотец запретил ей спускаться. Не пугай народ.

Я угрюмо вернулся к недоеденному жаркому.

– Точно! – неожиданно воскликнул Бранник. – Всеотец же!

Все недоумённо уставились на усатого вояку. Оглядевшись, я понял, что и остальные собратья у других костров затихли и слушают нас.

– Всеотец легко меняет обличья. Это все знают, – пояснил Бранник.

От обычно рассудительного усача я такого предательства не ожидал, поэтому растерялся и лишь молча жевал. Собратья же радостно поддержали старшего товарища.

Кроме Хвастуна:

– Но он же не мечет молнии, – усомнился он, застыв с недоведённым кругом на груди.

– Зато его сын мечет, – заметил Бочкарь, подразумевая небесного кузнеца. – И раз Старику удалось заделать одного сына-громовержца, что мешало ему зачать второго?

Логика оказалась настолько железной, что я даже перестал жевать, размышляя, как мне оспорить это неожиданное открытие. Обычно люди не развивали мысль о моём родстве с Громом до такой степени.

– Но ведь боги высоки ростом, даже выше великанов, – с некоторым усилием выдал я хоть какой-то контраргумент.

– И прекрасны ликом, – скептически добавил Хвастун, за что удостоился моего гневного взгляда.

Толстяк развёл руками:

– Ну так Сновед – сын смертной. В мать уродился, что поделать.

Собратья снова засмеялись. Из меня вырвался очередной тяжёлый вздох:

– Как окрепну немного – каждому из вас зад надеру. Каждому.

Воины ехидно поймали меня на слове и пообещали не давать поблажек сыну бога. Вороног с не меньшей насмешливостью поддержал их:

– Из деревянного меча ты всё равно искрой бить не сможешь, – намекая, что великан не потерпит настоящей дуэли посреди похода.

– Ох, Всеотец, дай мне сил, – выдохнул я, выбросил горелую палочку и растянулся на одеяле.

Неожиданно ко мне подсел ещё один воин:

– Так ведь уже дал.

Русый парень с короткой светлой бородкой, прищурив один глаз, внимательно изучал меня. Выглядел он довольно юным и нетронутым битвой, но держался уверенно даже рядом с изрезанными чудищами вроде меня и Воронога. А ещё он носил светлую рубаху, отличную от обычной северной туники: крой немного не тот, вышивка на вороте другая. Я припомнил, что его по ошибке притащили пьяным, когда мы в спешке удирали с Острова Собраний.

Вдаваться в полемику на тему подарков Всеотца я не стремился, так что сменил тему:

– Как поживаешь, Окунь? Как тебе с нами?

Нелепое рыбное имя совсем не подходило парню. Из всех зверей он скорее напоминал хорька или куницу: столь же хитрый взгляд и порывистый шаг.

– Весело, Сновед, – говорил он быстро, но чуть растягивал гласные, из-за чего речь его звучала забавно и немного чудно. – Благодарен, что позвали.

Вороног, который, наверное, лично и притащил парня на драккар, смешливо хмыкнул и отвернулся.

Бранник предложил парню отведать варева, но Окунь вежливо отказался.

– Об ином я помышляю, – изъяснялся он на нашем языке, но своеобразно, будто прибыл из мест, где в ходу были другие словечки. – Поделиться?

Окунь потирал руки, ёрзал и бросал оценивающие взгляды на ближайшего пленника, вылизывающего свою миску. Собрата точно жалила изнутри некая мысль, но высказывать её без разрешения он не решался.

Поскольку все молчали, давать позволение пришлось мне:

– Конечно, брат. Слушаю тебя.

Воодушевлённый Окунь заулыбался и указал на пленника:

– Дохляки они, верно молвлю?

С данным утверждением спорить никто не стал.

– А вот корабль зело хорош. Дураками, конечно, сработан, но как старательно! – тут Окунь оскалился ещё шире и будто бы восхищённо развёл руками. – Досочки одна к одной, ни зазоринки. Всё смазано, ладно подогнано. Прелесть. Ещё бы плыть эта хреновина могла – был бы лучший корабль на свете!

Собратья ухмылялись и соглашались с каждым словом, хотя парень явно преувеличивал. Из-за глубокой посадки трофейный носач с трудом переваливался через большие волны, слишком жёсткий корпус его в сильный шторм наверняка бы просто переломился, да и в скорости он уступал нашему драккару почти что вдвое – даже с опытными гребцами на вёслах; но всё же он оставался вполне сносным морским судном. Медленным, малопригодным для дальних походов, но зато способным нести большой груз.

– Как же вышло, – тут Окунь заговорил серьёзнее, без улыбки, – что на этаком судне оказались такие бездари? Вижу воев, не вижу дружины. Лишь тот, одноглазый, похож немного на нас.

Я высказал предположение, что дружинники не горели желанием заниматься охраной берегов без большой награды, ведь грабить свой же берег им бы вряд ли разрешили.

– Или наша удача увела их прочь, – добавил Вороног. – Носачей было много. Где-то могли быть и дружинники, но мы от них ушли.

– Возможно, – признал Окунь, но не выглядел убеждённым. – А мне мнится иное.

Тут он снова замолчал и держал рот закрытым, пока мы не попросили его продолжать.

– Тут же отец вождя прошёл, да? Кровник Грома со многими судами. И раз его тут нет, то он где-то ещё.

– Да ты мудрец, брат мой, – фыркнул Вороног.

Но Окунь не обиделся, притворившись, что принял насмешку за похвалу:

– Доброе слово и рыбе приятно. Так вот, где бы он ни был, то здешним дружинникам гораздо веселее быть там, где он, а не здесь, где его нет.

Мысль оказалась здравой, но я по-прежнему видел огонёк в глазах чудного парня.

– Продолжай.

– И если они там, то здесь из настоящих бойцов только мы. Кто же нас остановит? – тут он указал на речные волны, мелкой рябью поблескивающие в свете луны. – Река ходкая. Носач проходит. А раз так, то выше что-то есть. Городище, думаю. И зуб даю – дружины там не будет. Только вои, наспех созванные. Вроде него.

К этому моменту я уже улыбался во всю ширь:

– Продолжай.

– За нами ведь идут ещё собратья? Мы можем брать и уносить, как делаем всегда. А можем взять и держать – пока не придут наши братья. И тогда получится взять больше, разве нет?

Вороног картинно огладил недогоревшие остатки бороды:

– Окунь, ты не окунь. Ты щука ещё та. Руку откусишь, если дать.

Бранник поддержал рыжего собрата:

– Парень, ты откуда такой взялся?

– Так нельзя же о доме говорить, – вроде как стушевался Окунь, но в голосе его всё ещё таилось лукавство. – Боги слышат.

– Один из них тебе сейчас молнией по заднице жахнет, – взглядом указав на меня, предостерёг Вороног. – Правда, парень, ты чьих будешь?

Окунь выдохнул и перестал ломаться:

– Я из Порожья, из бродников.

Открытие оказалось неожиданным, но объясняло чудаковатость собрата. Континент, лежащий к югу от Вольных Островов, на востоке полумесяцем изгибался к северу, и как раз посреди этого лукоморья впадала в океан огромная, но полная порогов река. Мы с Кровником ходили туда много лет назад – пообщаться с дальней родней великана, и я помнил, как нам пришлось нанимать местных бурлаков волочить драккар на канатах по всему Порожью. Бродники неплохо жили, охраняя реку от прочих племён, что были не прочь присосаться к этой торговой жиле с далёким востоком. Пушнина, пенька, отличная древесина – многое возили по реке купцы, но ценнее всего – серебро. На Островах своих серебряных шахт не было, и мы брали драгоценный металл двумя путями: силой на юге и торговлей на востоке.

Бродники кормились с этой торговли – и непрерывно вырезали целые племена вдоль реки: старались захватить как можно больше земли, как можно дальше отогнать соперников от среброносного потока.

– Это всё объясняет, – хмыкнул я. – Вам, бродникам, только покажи реку – сразу по берегам начнёте крепости строить.

– Эта река ходкая, – терпеливо повторил Окунь, будто общался с неразумными детьми, – тут крепости уже есть, зуб даю. Просто они дальше. У моря не живёт никто, ещё деды ваши там всё сожгли. Но выше по реке жить должны.

Его уверенность меня заинтересовала, и я спросил, почему он так убеждён.

– Берега чистые, – был ответ. – За рекой уход есть. Это видно, когда знаешь, куда смотреть.

– А парень-то прав, – согласился Бранник. – Я и сам о таком думал.

Как-то незаметно усатый вояка переместился к нашему костру и теперь сидел через огонь напротив меня. Идея чудаковатого бродника нашла отклик в сердцах собратьев, и мы принялись обсуждать, насколько далеко можем продвинуться малыми силами. Здравый смысл быстро возобладал: все признали, что без понимания местности или хотя бы без проводников успеха мы не добьёмся. К сожалению, никто из нас не говорил на местных языках, а среди пленников лишь одноглазый ветеран, похоже, знал несколько слов на нашем наречии, но на покорность такой зверюги рассчитывать стал бы лишь круглый болван.

– Что же, – решил я, – будем учиться.

Собратья разом посмотрели на ближайшего пленника.

Мучить беднягу оказалось неожиданно весело. Его тычками подогнали ближе к моему костру и усадили рядом со мной, отчего несчастный вжал голову в плечи и боялся лишний раз оторвать взор от земли. Либо он сам видел, как молния сошла ко мне в бою, либо кто-то из соплеменников ему сказал, но от моих слов он шарахался, будто в него пытались ткнуть чем-то острым.

Я ткнул себя в грудь и назвал своё имя. Вороног и Окунь последовали примеру. Затем мы все указали на пленника. Помедлив, он отозвался:

– Зоран.

Я почесал нос и уточнил:

– Зоран от зари?

Пленник ответил несколькими репликами, в которых я уверенно разобрал только повторяющиеся слова «Зоран» и «зора». Знакомые корни и предлоги вроде бы звучали, но само произношение слишком отличалось, чтобы в чём-то быть уверенным.

Я указал на костёр и сказал:

– Огонь.

Пленник просто повторил за мной, за что получил символический подзатыльник от Бранника. Благодарно кивнул собрату, я положил ладонь на грудь и назвал своё имя, затем ткнул пальцем в костёр и произнёс слово «огонь»; после чего указал на пленника, позвал его по имени и снова вернул указующий перст к костру. На этот раз Зоран всё понял правильно и обозначил пламя на своём языке.

Так дело сдвинулось с мёртвой точки. Мы с собратьями показывали пленнику разные предметы и требовали назвать их. Когда он справлялся с задачей, мы одобрительно улыбались и хлопали его по плечам, как старого друга. Если же по какой-то причине он путался или мешкал, то получал подзатыльник.

Иногда приходилось прибегать к пантомиме. Так Хвастун нацепил шлем, взял в руки щит и меч, чтобы донести смысл слова «воин». Бранник вставал на цыпочки, угрожающе играл мускулами и делал вид, что пытается прокусить шею Окуню, поясняя значение термина «великан». Бочкарь зачем-то набил рот кашей, обозначая «пищу», хотя мог просто указать на неё пальцем.

– Ты не помогаешь, толстяк, – критиковал его Хвастун. – Как он поймёт, что ты говоришь, если даже мы ни слова не разберём?

Я же пытался овладеть не только названиями предметов, но и абстрактными понятиями: «хорошо» и «плохо». Мне пришлось изображать радостную улыбку и горький плач, чтобы как-то объяснить Зорану суть. Но соратники раскритиковали меня, заметив, но что мои действия ничего не поясняют. «Радость» и «горе», «смех» и «слёзы» также могли быть теми словами, что произнёс Зоран в ответ на мои гримасы.

Остальные собратья с удовольствием наблюдали за представлением, но не вмешивались. Воины укладывались спать, и понемногу мы остались единственными бодрствующими, кроме дозорных, сидящих где-то поодаль в темноте.

Уставший пленник всё чаще зевал и всё меньше понимал, что мы ему показываем. Собратья тоже путались в словах, когда пытались строить какие-то подобия предложений на изучаемом языке, но я, отоспавшийся на неделю вперёд, сохранял сосредоточенность.

Возможно, именно поэтому я первым услышал плеск воды.

Небо на востоке уже начинало светлеть, когда от берега донёсся протяжный звук, будто кто-то тихо и медленно выжал влажную тряпку. За стрекотом ночных насекомых и сопением десятков спящих людей его непросто было заметить, но мне повезло: я как раз сделал передышку в расспросах. Раны разболелись, и я закрыл глаза, пытаясь медитацией побороть боль. Не давая страданию заполонить разум, пытался держаться за остальные ощущения: мягкость одеяла, негромкий храп Бочкаря, влажную прохладу от реки, жар костра, шелест далёких деревьев… и вновь плеск воды.

Ножны лежали рядом, и я обнажил клинок ещё до того, как осознал, что вообще услышал. Лязг освобождаемой стали разбудил ближайших собратьев. Вороног схватился за топор раньше, чем открыл глаза. Бранник притянул к себе копьё и пытался, не вставая, вглядываться в ночь.

Остальные просто насторожились. Никто не вскакивал, чтобы незримый враг не понял, что его обнаружили.

– Где? – прошептал Вороног, не тратя время на уточнения.

– У реки, – столь же тихо ответил я.

Пленник сидя клевал носом и даже не заметил, как мы приготовились к бою. Я жестом привлёк внимание Окуня и кивком велел ему осмотреться.

Парень всё сделал красиво. Демонстративно потянувшись, он громко зевнул, почесался, затем взял из костра тлеющее полено, встал и пошёл по лагерю к воде. Очень убедительно спотыкаясь о дремлющих собратьев, он замечательно имитировал беспечный тон, негромко приговаривая:

– Вот-вот на нас набросятся, – тут он мог заразительно зевнуть, – враг у реки, вставайте, скотоложцы сонные.

Если кто-то из собратьев спросонья или по недомыслию дёргался, его тут же хватали за руки и притягивали к земле ближайшие соратники. Конечно, долго так продолжаться не могло: внимательный враг вскоре заподозрил бы неладное, но всё равно стоило выждать, пока проснутся все, чтобы разом вскочить на ноги, раз уж противник любезно дал нам время отойти ото сна.

Наверное, в какой-то момент Окунь и сам что-то услышал – и эти звуки настолько ему не понравились, что он перестал притворяться. Не раздумывая, он швырнул полено в темноту. Импровизированный светильник, красиво рассеивая искры в полёте, очертил в воздухе красноватую дугу и вдруг с шипением вонзился в нечто упругое и мокрое, от чего отскочил и упал на влажный глинистый берег, окончательно погаснув.

Собратья уже стояли на ногах. Окунь со всех ног бежал назад, голося как безумный:

– Водяной! Это водяной!

Кто-то зажигал факелы, но ещё раньше в неведомую цель полетели копья ближайших воинов.

– Щёлок! – продолжал кричать Окунь. – Щёлок его прогонит!

К моей вящей радости, остальные собратья подобный суеверный бред не поддержали и продолжили метать копья. Лучники посылали в темноту стрелы. Насколько я мог судить на слух, многие снаряды находили цель – лишь половина из них пролетала мимо и отзывалась всплеском воды.

Когда, наконец, мы забросали берег факелами, никакого водяного там уже не было. Лишь целая россыпь копий и стрел покрывала землю. Некоторое время мы выжидали, не двигаясь с места. Ничего не происходило. Напуганные сверчки вернулись к своим песням, где-то вдали заголосили ночные птицы.

Вороног, видя, что я не тороплюсь принимать командование, вздохнул и взялся за дело сам. Он построил нескольких молодых и поручил с огнём прочесать берег. Я же тем временем подбил Бранника отправить нескольких смельчаков на корабли – проверить, не забрался ли кто туда.

Рассвет уже набирал силу, и в свете факелов отчётливо виднелись следы на илистой почве: будто множество змей беспорядочно ползали кругами. Я постоял рядом с этим узором, потом сравнил глубину следа: выходило, что мы с водяным примерно одинакового веса. Но, что важнее всего, в следах нашлись маслянистые тёмно-коричневые пятна, отчётливо пахнущие мазутом. Они воспламенились, когда я ткнул туда факелом.

– Кровь водяного горит? – удивился Окунь, всё это время следивший за мной.

– Если это кровь.

– А что же ещё?

Я пожал плечами.

– Ну, он мог обделаться со страху, когда ты закричал.

Окунь усомнился, что такое возможно.

– Да брось, – фыркнул я. – Уж ты-то можешь его понять.

Парень обиженно поморщился и отошёл. Собратья, слышавшие нашу беседу, продолжили над ним подшучивать, но без особого напора. Никто не мог быть уверен, что на месте бродника устоял бы перед водной нечистью. В грубоватых шутках воины просто выплёскивали собственную нервозность.

Утро пришло, за ним настал полдень, а с ним вернулись и разведчики. Все казались измотанными, лишь вождь выглядел бодрым и на редкость довольным.

– Кого съел на этот раз? – поприветствовал я великана.

Тот созвал собратьев и поделился рассказом, как его отряд полдня продирался через прибрежные заросли, пока не вышел на открытый луг. Там паслись овцы – довольно худощавые, как зачем-то уточнил Мстислав, – под присмотром пастуха с собаками. От последних пришлось избавиться, и вождь особо отметил, что пастух умудрился разок огреть великана палкой перед смертью, так что Всеотец наверняка должен усадить эдакого вояку на почётное место за своим столом.

Дальше великан посерьёзнел и сообщил, что течение впереди сужается, и на речных вратах стоят по берегам напротив две круглые башни из камня. Невеликого размера – с четверых мужчин высотой, но всё равно препятствие.

– А между ними – цепь. Толстая. Нам не порвать, – заключил он.

Собратья уточнили, можно ли башни обойти по суше и взять хотя бы одну. Великан смолчал, а остальные разведчики высказывали разные мнения. Кто-то утверждал, что можно, если дождаться новолуния. Другие сомневались, что жаждущие кровавой потехи боги позволят нам ждать так долго и не пришлют врагов раньше. В остальном разведка донесла, что местность там открытая и ровная, а окрест башен всё тщательно вырублено на тысячи шагов.

– Я же говорил! – не сдержался Окунь. – Там дальше город!

И вправду не было иного смысла строить столь дорогие укрепления, если не ради защиты чего-то ценного. Другое дело, что взять нахрапом крепость, пусть и столь скромную, нам не хватало сил и времени. Заметив угрозу, защитники зажгли бы сигнальные костры или послали бы голубей: и тогда, не стоило сомневаться, вскоре нас вышло бы встречать собранное ополчение, возможно, даже конное.

Даже равный нам числом враг сейчас мог обессмыслить весь поход: израненные люди грести толком не могут. А я не сомневался, что с форой по времени противник собрал бы куда больше людей.

Собратья спорили, как лучше поступить. Что мне понравилось, никто не предлагал отступить, все делились соображениями, как лучше подобраться к башням, чтобы перерезать стражу до того, как те дадут сигнал своим соплеменникам.

– Мы можем нарядиться ими, – неожиданно сказал Окунь, указав на пленников, – и подойти открыто. Вдруг сработает?

Одежда чужеземцев отличалась от нашей: была грубее, тусклее, беднее и скучнее. Определённо они не стремились умирать красивыми, в отличие от нас. Порыскав на трофейном носаче мы могли бы найти достаточно вещей, чтобы переодеть всех.

С этой мыслью я поглядел на корабль, и меня осенило. Но высказаться первым не успел, Бранник опередил:

– Не просто подойти, но на вёслах.

– Как будто убегаем от самих себя, – добавил я, опасаясь, что слава хитрейшего человека на Островах ускользнёт от меня, и указал на драккар.

Так в итоге и решили: всякий, кто нашёл в себе силы сражаться, переоделся чужаком и занял место на трофейном корабле. Я таковых в себе не обнаружил, честно признав, что боль в заднице мешала мне даже стоять, не говоря уже о ходьбе. Собратья сочувственно кивали мне, но предлагали не грустить по упущенной славе, ибо стычка предстояла не столь уж великая.

Подумав, я предложил головному отряду взять на носач пленного Зорана. Он показался мне достаточно трусливым, чтобы подыграть нам. Растолкав отсыпавшегося бедолагу, мы кое-как попытались втолковать ему, что от него требуется панически кричать и умолять пропустить корабль мимо башен. Я не был уверен, что он всё понял, но пленник яростно кивал и демонстрировал неподдельный энтузиазм. Возможно, так на него влияло то, как злобно Вороног размахивал ножом, пытаясь донести суть задания.

Мы быстро погрузились на корабли. Носач, полный наших лучших бойцов, выдвинулся вперёд. Мне же доверили руль драккара, и я повелевал молодёжью, раненными и пленниками. Мы позволили передовому судну оторваться достаточно далеко, чтобы погоня выглядела угрожающей, но в то же время не вызывала у защитников башни искушения просто оставить товарищей на суд богов. Стражникам нужно было успеть опустить цепь и поднять её снова – и именно столько времени я намеревался им дать. Лишние мгновения – лишние здравые сомнения у обитателей башен, а нам то было ни к чему.

Вождю понадобилась половина суток, чтобы добраться до башен по суше. Видимо, заросли там были уж очень цепкие, ибо по воде мы добрались вдвое быстрее. Летний день долог, и солнце ещё не коснулось лесных верхушек позади нас. Я счёл происходящее великой удачей: сигнальный костёр на вершине башни сложнее было заметить в лучах закатного светила.

Сами строения походили на толстые пальцы. Плоские верхушки с редкими зубцами были укрыты лишь хлипким дощатым навесом. Судя по размеру башен, внутри могли уместиться по дюжине стражей на каждую: больше людей всё равно лишь мешали бы друг другу на тесных верхних площадках.

Мы шли в пяти сотнях шагов за носачом. Когда он подошёл к башням на такое же расстояние, я приказал гребцам ускориться, и мы начали уверенно настигать «добычу». Уже отсюда я видел, как мечутся стражи наверху, как сверкают их шлемы в лучах заката.

Берега и впрямь едва не смыкались: ширины реки впритык хватало, чтобы пройти на вёслах меж башнями. Толстая железная цепь висела над самой водой, протянутая из каменных оконцев.

Я рассмеялся, когда она начала опускаться.

Носач проскользнул вперёд, а мы поднажали ещё, мотивируя стражников паниковать и больше смотреть на нас, а не на своих ложных союзников. Так и вышло: в нашу сторону полетели стрелы. Гребцы, сидевшие попарно, были готовы. Пока один прикрывал щитом себя и товарища, второй продолжал изображать попытку прорваться.

Ширина реки не позволяла круто развернуться, поэтому я приказал тормозить вёслами. В итоге мы мягко упёрлись во вновь поднятую цепь, всё ещё обстреливаемые сверху.

Нам оставалось только держаться. Поначалу мне казалось, что это будет легко, но когда сверху на палубу упал первый глиняный горшок с горящей нефтью, я осознал размах собственного безрассудства. Тушить драккар приходилось под градом стрел. Вода едва помогала, приходилось смачивать ею тряпки – собственную одежду, например, – и бросать на пылающие пятна, чтобы хоть так придушить трескучее пламя. Немного утешало то, что доски палубы специально были плотно подогнаны, чтобы в бурю вода не заливала трюм, и горящая нефть не просачивалась в недра корабля.

Бросать за борт ведро на верёвке, рискуя при этом снова получить стрелу в задницу, – удивительно увлекательное занятие. Несколько раненых собратьев выстроились цепочкой, выставив над головами щиты, и так образовали что-то вроде безопасного коридора для молодёжи, метавшейся с вёдрами и тряпками. Я присоединился к ним, позаимствовав большой красный щит Мстислава, заботливо оставленный мне великаном без каких-либо объяснений и напутствий.

Несколько пленников бросились за борт, воспользовавшись суматохой. Я мысленно пожелал им удачи: без неё плавать со связанными ногами вряд ли возможно.

Безумие всё накалялось. Некоторые горючие горшки угодили в щиты собратьев. Иным из нас пришлось самим прыгать за борт, ибо иного способа потушить человека, облитого горящей нефтью, мы не видели. Пленные что-то вопили на своём языке, собратья перекрикивали их, подсказывая друг другу, что делать; горшки с треском лопались, огонь радостно вторил им, свистели стрелы – боги точно наслаждались зрелищем.

А потом на палубу начали падать люди. Раненные, окровавленные, некоторые сами горели в полёте. Мы добивали их, некоторых вышвыривали за борт.

Когда дождь из мужиков прекратился, битва затихла. Ликующие крики собратьев на башнях обозначили нашу победу.

Драккар заметно пострадал. Почти вся передняя половина палубы почернела от носа до самой мачты. Собратья не уставали благодарить богов за то, что те не позволили врагу поджечь парус. Я тоже присоединился к восхвалениям заботливого Всеотца: страшно было представить, как бы запылала свёрнутая на высоте ткань.

Нервные, злые, голые, покрытые копотью и частично обгоревшие, мы стояли на истерзанной палубе и слушали похвальбу собратьев. Мерзко воняло гарью.

«План, конечно, был огонь», – вертелось у меня в голове на русском языке. Жаль, поделиться шуткой с собратьями мешал идиоматический барьер.

Глядя на их злобные закопчённые лица, я теперь лишь радовался, что не успел первым предложить такую замечательную идею. И немного сочувствовал Браннику: тот пока ничего не подозревал и радостно кричал где-то там, наверху.

Глава 11

Размеренный перестук железных колёс убаюкивал, грозя снова окутать меня сном. Я тряхнул головой, сбрасывая гипнотическое оцепенение. Часть моего разума ещё оставалась там, на обгоревшем драккаре, но мне следовало сосредоточиться.

Электронное табло над раздвижной дверью в тамбур показывало, что сон длился от силы минут пятнадцать. В ином мире прошли двое суток. Я по-прежнему не имел ни малейшего представления, как время могло так растягиваться, что за считанные минуты сна здесь умудрялся прожить целые дни там – и наоборот.

Когда калека сдал мне своих подельников, я решил сразу наведаться к кому-нибудь из них. Он назвал четверых людей. Трое жили в черте города: один в центре, двое на окраинах, все в многоэтажках. Буянить там я счёл слишком рискованным занятием, поэтому двинулся к четвёртому: этот обитал в пригородном посёлке у озера, в частном доме.

Перед смертью бандит охарактеризовал этого персонажа так: «Богатая сука, он всё знает». Описание мне понравилось.

Пригородная электричка оставила меня на узкой платформе с названием посёлка и укатила в ночную даль, озарённую фонарями-одуванчиками. Рассвет близился, я чувствовал это самим дыханием: воздух полнился предутренней влагой. Следовало торопиться, чтобы не попасть на глаза аборигенам.

Посёлок оказался довольно большим, и я определённо мог заплутать, если бы не помнил про озеро. Доверившись чутью, просто пошёл по узким асфальтированным дорогам, стараясь выбирать путь, ведущий в низину и к большей влаге. Навык этот, которым обладал в старину каждый бродяга и который напрочь потеряли современные городские жители, вывел меня к цели – я добрёл до небольшого ручья в пару метров шириной и двинулся вниз по течению. Уличные фонари остались позади, пришлось идти почти вслепую, временами по колено погружаясь в воду. Порой приходилось продираться через какие-то кусты, пару раз я спотыкался и падал на четвереньки. Вскоре почти весь промок, благо ночь стояла тёплая.

Мне это даже нравилось: забавно было ощущать «цивилизованным» телом то, что обычно приходилось переживать Сноведу.

К самому озеру по ручью пройти не удалось: путь преградил очередной забор – внушительная кирпичная стена в два человеческих роста высотой и с железными кольями поверх. Ручей нырял в выложенную из камня арку под ней, предусмотрительно перегороженную стальными прутьями.

Двинувшись вправо вдоль стены, я через несколько минут ходьбы обнаружил следующее: кто-то определённо дал взятку строительному инспектору. Стена дугой загибалась и почти упиралась в водную гладь озера, перегораживая доступ к немалой части песчаного берега. А чтобы у непрошеных гостей не возникло желания обойти преграду вброд, от неё в воду шла металлическая сетка, почти столь же высокая и постепенно погружавшаяся в глубину.

Само озеро в темноте казалось очень большим. Из-за забора на спокойную водную гладь падали лучи света, яркими дорожками уходя вдаль. Где-то поодаль голосили лягушки.

Из-за забора доносилась музыка. Я поморщился. Играли какие-то кабацкие песни, слишком примитивные для трезвого слуха: о тюрьме и о любви.

Здравомыслящий человек счёл бы эти звуки знаком, что операцию пора сворачивать. Музыка перед рассветом означала, что за забором происходили какие-то праздничные посиделки, и вторгаться туда яростным налётчиком было рискованно.

В раздумьях я побрёл по берегу прочь от стены. Промокшие кроссовки вязли в песке, пришлось их снять и шнурками привязать к рюкзаку. Носки сунул в карман брюк.

Тёплый песок приятно обволакивал усталые стопы. Запрокинув голову, я смотрел в небо и любовался звёздами – столь яркими вдали от городских огней.

Идиллия длилась недолго: споткнувшись, я чертыхнулся и повалился на что-то жёсткое и угловатое. Несколько мгновений просто лежал ничком, уткнувшись головой в какие-то доски, и следил за ощущениями: ничто особенно не болело, но начинали ныть и щипать свежие ссадины на ногах и локтях. Пахло гнилой древесиной. Затем я осмотрелся.

Оказалось, мне под ноги попалась ветхая деревянная лодка – небольшая, на пару человек. Доски её страдальчески скрипели под моим весом, но ещё держались. Порыскав рукой, я нащупал короткое весло.

– Хорошо, Всеотец, – пробормотал я наречием северян, – подсказку понял.

Одноглазый старик провёл меня как ребёнка: прогнившая лодка затонула под моим весом, едва вышла на воду. Однако идея уже показалась мне хорошей, так что я пошёл по берегу дальше в поисках нового судна. Весло длиной в два локтя придавало уверенности – оно весило немногим больше тренировочного дубового меча и само по себе казалось почти что оружием.

Вскоре я набрёл на небольшой деревянный сарай, узкий и длинный. Нетрудно было догадаться, для чего его построили. Мне нечем было вскрыть тяжёлый навесной замок, но грубая сила, как всегда, сработала на ура: я просто выдрал скобы прямо с гвоздями из дощатых двустворчатых дверей, рассохшихся от старости.

Какие-то инструменты висели на стенах, но меня интересовала только лодка – на ощупь она оказалась пластиковой и лёгкой. Без особого труда я дотащил её до берега и спустил на воду, промяв заросли рогоза.

Я грёб тихо, стараясь не слишком шуметь, пусть это и не имело особого смысла за отвратной музыкой. На всякий случай отплыл дальше от берега, чтобы оставаться невидимым со двора.

Картина мне открылась презанятная.

Над водной гладью поднимались на бревенчатых сваях деревянные мостки, у которых стоял на приколе небольшой катер. Они шли к берегу и по нему – и плавно переходили в овитую плющом обширную веранду гостевого домика. Под навесом уютно горели желтоватые лампы, стоял длинный стол с полудюжиной кресел. Двое мужчин в плавках и расстёгнутых белых рубашках сидели там, курили и о чём-то неспешно переговаривались, судя по вялой жестикуляции. Один восседал спиной ко мне, другой – боком.

В сторону от веранды отходила выложенная диким камнем дорожка. Один рукав её вёл вглубь двора и терялся в темноте у большого двухэтажного дома, различимого только благодаря свету из окон верхнего этажа. Второй рукав спускался к берегу, где на песке под большими пляжными зонтами стояли шезлонги – всего пять лежанок. На одной дремал полностью голый человек средних лет – не толстый, но пузатый, с лысиной и волосатой грудью. На песке рядом с ним сидела тощая девочка, такая же нагая и вряд ли совершеннолетняя. Как рабыня у ложа господина она уложила руки на шезлонг и уронила на них голову. Мужчина властно держал ладонь на её макушке, запустив пальцы в длинные растрёпанные волосы.

Рядом с ними стоял большой мангал, едва заметно дымящийся. Небольшой горкой под ним были сложены дрова.

Музыка доносилась из открытых окон дальнего дома. От песни о доле воровской у меня задёргался глаз.

Вся сцена вызвала во мне целую бурю чувств – преимущественно отрицательных. Я решил поддаться им.

Причалив к мосткам, легко перепрыгнул на них и двинулся по дощатому настилу прямо к гостевому домику. Весло беззаботно покоилось на моём плече, всем своим видом я демонстрировал умиротворённую радость. Вероятно, это сработало: когда один из обитателей веранды заметил меня, я даже кивнул ему как можно дружелюбнее, и получил в ответ аналогичное приветствие. Секундой позже мужчина напрягся и встал из-за стола.

Я подходил всё ближе.

– Эй! – воскликнул он, идя мне навстречу. – Ты ещё кто?

Что же, встречают по одёжке: и моя была изрядно помятой и мокрой. Выдать себя за гостя определённо не вышло бы. Но вот прикинуться дураком я мог в любых обстоятельствах.

Блаженно улыбаясь, честно ответил:

– Я Макс. Я там причалил.

Ещё несколько шагов приблизили меня к собеседнику. Он выглядел крепким: ухоженный торс, рельефные мышцы, грамотная стойка – передо мной стоял атлет, вероятно, знакомый с единоборствами.

– Это частная территория! – рыкнул он, и угрожающе махнул рукой. – Плыви на хрен отсюда.

Он был выше меня на полголовы и шире в плечах. Наверняка немало часов провёл в спортзале, поколачивая боксёрскую грушу, а потом ещё оттачивал умения в спаррингах.

К его несчастью, для меня насилие не было спортом.

Я им жил.

Собеседнику хватило глупости выйти мне навстречу, и я сходу атаковал. Весло свистнуло, рассекая воздух, и с хрустом переломилось о голову противника. Но обломок – тоже оружие. Не давая врагу опомниться, я вонзил обломанный край с торчащими острыми щепками парню в шею. Брызнула кровь, он закричал.

Второй, всё это время сидевший на месте и смотревший через плечо, подскочил и схватил что-то со стола. Уверенный, что абсолютно любой предмет в его руках в такой ситуации причинит мне вред, я оттолкнул раненного врага и ринулся вперёд.

Мне удалось схватить ствол до того, как противник навёл пистолет на меня. Но выстрел всё равно грянул. Затвор накалился и дёрнулся в моей ладони. Пуля просвистела в паре пальцев от моего уха, я даже почувствовал касание горячего воздуха.

У врага оставалась свободной левая рука – и он снова потянулся к столу. Что же, отворачиваться от меня было ошибкой. Я просто выпустил пистолет из хватки, подскочил ближе и врезал врагу по затылку. Тот упал животом на стол. Дезориентированный, он всё же попытался, не глядя, навести на меня оружие – просто согнул руку так, будто собирался стволом почесать себе ухо. Выстрел опять прошёл мимо цели и, похоже, оглушил самого стрелявшего.

Пользуясь тем, что болван сделал за меня половину работы, я обеими руками перехватил вражескую кисть, повернул пистолет к его собственному виску и его же пальцем нажал на спусковой крючок.

Осколки черепа дробью ударили по столу, звонко ударяясь о посуду.

Пистолет покойника сам собой выскользнул из его пальцев и лёг мне в ладонь. Обернувшись, я увидел, что предыдущий враг, зажав рану на шее, бежит к воде. Все оставшиеся в магазине пули полетели за ним. Ни одна его даже не зацепила. Спортсмен с разбега прыгнул в воду и пропал из виду. Лишь затихающий вдали плеск подсказывал, что живучий мерзавец вознамерился со страху переплыть озеро.

– Да уж, – вздохнул я. – В тир записаться, что ли...

Обернувшись, вскользь осмотрел место преступления. Покойник не шевелился – к счастью, в этом мире люди обычно не вставали после смерти. На столе поверх заляпанной мозгами белой скатерти, среди стаканов, бутылок и тарелок с закусками также лежали две кобуры с застёжками-кнопками и ремнями для ношения оружия под мышкой. Одна была пустой, вторая – расстёгнутой и с револьвером внутри. Это объясняло, почему второй враг так мешкал: лишняя секунда понадобилась, чтобы извлечь оружие.

Первый пистолет я протер скатертью и вложил в руку покойнику. Вряд ли полиция сочла бы, что он бесцельно высадил всю обойму в озеро, а потом так этому расстроился, что застрелился; но я старался не переоценивать интеллект и старательность сотрудников органов правопорядка.

Ожидая, что на выстрелы сбежится весь посёлок, вынул из кобуры револьвер. Вспомнив спагетти-вестерны, лихо взвёл курок и стал ждать появления врагов.

Ничего не произошло.

Непередаваемо отвратительные песни продолжали разноситься над озером, где-то поодаль орали возмущённые лягушки, надо мной кружили комары, под покойником растекалась кровь, но больше ничего не происходило.

Я немного потоптался вокруг беседки. Успела смениться песня: теперь хриплый певец что-то вещал про старушку-мать, пришедшую навещать сына в тюрьме. Револьвер в руке прямо искушал меня пойти на звук и положить конец безобразию, но я решил немного повременить с этим.

Вместо этого спустился к шезлонгам.

Парочка нудистов никак не реагировала на моё присутствие. Подойдя ближе, заметил лежащую у ног девочки железную коробочку – вроде аптечки – со шприцами, жгутами, таблетками и пакетами с неким порошком.

Несколько шлепков по щекам привели девицу в сознание. Сбросив с её головы чужую руку, я поставил наркоманку на ноги и повёл в беседку. На труп она никак не отреагировала. На мои вопросы – тоже. Выглядела она чудовищно: вся покрытая синяками, девчушка слегка дрожала и смотрела куда-то в пустоту. На руках отчётливо темнели следы от уколов.

Несколько секунд я просто смотрел ей в лицо. Даже смертельно бледная, с высохшими губами и чёрными кругами под глазами она оставалась симпатичной.

Выдохнув, я оставил девчонку в покое, подошёл к покойнику и опустил пальцы в его кровь. Затем провёл на своём лице черту.

И вернулся на берег.

Наркоман будто что-то почувствовал и проснулся. Скорчив недовольную физиономию, он озирался по сторонам – в поисках девчонки, наверное. Заметив меня, он потребовал принести ему выпивки. Я подошёл ближе и пнул его ногой в пах. Затем в живот. Затем в лицо.

Он не кричал: то ли наркотик ещё действовал, то ли от боли не мог вдохнуть для крика. Лишь стонал с каждым ударом. Наркоман скатился с шезлонга, и я втаптывал его в песок. Лишь спустя пару десятков ударов я вспомнил, зачем вообще пришёл, и остановился.

Стопы мои болели: пинать людей босиком не очень-то удобно. Возможно, именно это и спасло жизнь наркоману – я инстинктивно сдерживался и не бил в полную силу. Но и так вышло неплохо. Он лишился части зубов, нос его был свёрнут набок, пальцы переломаны, гениталии раздавлены. Рёбрам определённо досталось тоже, но в полумраке сложно было сосчитать переломы.

Он что-то хрипел, и я наклонил ухо к разбитым губам, чтобы послушать.

– Конец… тебе конец…

– О, неужели? – я усмехнулся, невольно отдавая должное тому, что враг продолжал угрожать мне даже в таких условиях.

Хотя, скорее всего, причиной тому были опиаты в его крови, а не личная отвага.

– Смотрящий… я смотрящий… ты… труп…

– Смотрящий, значит, – хмыкнул я, задумчиво отведя глаза.

Взгляд мой упал на мангал. Внутри ещё тлели угольки. На столе я чуть ранее видел недоеденный шашлык – похоже, застолье закончилось за несколько минут до моего прихода.

В мангале также лежали металлические щипцы для углей.

Соблазн оказался слишком силён.

– Бывает ли смотрящий без глаз? – спросил я, сжимая в руке раскалённый инструмент.

На этот раз наркоман всё же закричал – ещё до того, как угли коснулись его.

К концу процесса он затих – потерял сознание, возможно, или сдох от болевого шока. Мне было плевать, я не проверял его пульс.

Внезапно я понял, что музыка затихла. Из окон послышались голоса: мужские и женские. Люди спрашивали, кто кричал. Интересовались, всё ли в порядке.

– Эй, кто это?!

– Там, на берегу!

Голосов было много. Больше шести – на всех патронов бы не хватило. Плюнув, я решил сделать хоть что-то и пошёл к дому.

– Он идёт сюда!

Я видел тёмные силуэты в окнах – и начал по ним стрелять. Послышался звон стекла. Женский визг и мужская ругань почти заглушили пальбу. Патроны быстро кончились, и я отступил. Забежав в беседку, я сунул пустой револьвер в карман, закинул всё ещё безучастную наркоманку на плечо и понёс её к пристани.

Раздались новые выстрелы, но какие-то бестолковые. Ни одна пуля даже не свистнула рядом.

Возникла идея захватить катер, но я понятия не имел, как его заводить и как им управлять. С другой стороны, я сломал весло и грести было нечем. Пришлось всё же потратить время и забраться на корму судна – в поисках замены. Весла я в темноте не нашёл, но зато обнаружил спасательный жилет.

Нацепив находку на наркоманку, я повесил на неё сверху свой рюкзак, а затем с девчонкой на руках прыгнул в реку. Жилет отлично держал худосочную барышню на плаву, и я тащил её за собой, отгребая всё дальше от берега. Брюки наполнились водой и мешали двигаться, но мне и прежде доводилось окунаться в одежде – и никогда северное море не было таким тёплым, как это озеро. Я справился – и через пару минут уже выволакивал апатичную наркоманку на берег. Возвращаться пришлось тем же маршрутом, каким и прибыл, иначе мы рисковали заблудиться.

Наркоманка покорно позволяла вести себя за руку, но постоянно спотыкалась и падала, так что через ручей её пришлось нести на спине. Чёрт знает, что творилось у неё в голове, но девица обхватила меня и не отпускала, пока я не выволок её на освещённую улицу.

Небо уже светлело.

Остановившись под фонарём, я снял с девицы жилет и зашвырнул его в заросли рогоза у ручья. За отпечатки пальцев не переживал: мои руки были слишком грязными и мокрыми, чтобы оставить разборчивые следы. Порывшись в рюкзаке, разыскал там длинную футболку и нацепил на спутницу.

Чёрная майка с потёртым изображением Весёлого Роджера на худощавой наркоманке выглядела как сарафан – почти до колен длиной. Ростом девица едва достигала моего плеча.

Пользуясь заминкой, ещё раз осмотрел спутницу. Всё такая же апатичная, она смотрела себе под ноги и никак не сопротивлялась. Но, не считая синяков и следов инъекций, девчонка была цела.

Мокрые волосы облепили девичье лицо, и я убрал их в сторону. Она, будто отзываясь на касание, взглянула мне в глаза. Зрачки её напоминали бусины – такие же крошечные, несмотря на окружающий сумрак. «Героин», – предположил я.

Даже купание не привело её в чувство. Впрочем, сначала следовало убраться из посёлка, а уже потом собирать воедино осколки её разума.

Я повёл девчонку по дороге. Мокрые босые ноги весело шлёпали по асфальту. Невольно вспомнилось детство на Островах, когда я удирал из рощи и весело распугивал соплеменников в деревне, искрясь и бегая босиком под дождём.

Путей отхода было немного. Насколько я помнил расписание, ждать ближайшего поезда в город пришлось бы около часа. И даже если бы нам удалось незаметно отсидеться на остановочной площадке, в самой электричке или же на вокзале в городе полицейские точно обратили бы внимание на полуголую девочку под кайфом.

Алеющий рассвет над крышами домов помог сориентироваться на местности. Вспомнив карту, я планировал выйти к федеральной трассе, а там с помощью доброго слова и револьвера поймать попутку.

Но вышло всё иначе: улица привела нас к железнодорожному переезду. Как только мы приблизились, шлагбаумы ожили и с раздражающим звоном опустились. Осмотревшись, я увидел приближающийся товарный состав. Мы стояли на пригорке, и электровоз едва полз, натужно вытягивая наверх тысячи тонн груза. Двигался поезд как раз в сторону города.

Второй раз за ночь боги давали знак. Пренебрегать их заботой было бы ошибкой.

Я подхватил девчонку на руки. Ранее мне доводилось так делать в спешке, и адреналин придавал мощи моим мышцам. Теперь же я успокоился, но несчастная наркоманка всё равно показалась почти невесомой.

Грохочущая металлическая гусеница, наконец, доползла до переезда. Я прикинул скорость состава и улыбнулся: даже с грузом на руках легко мог бежать быстрее.

Когда же увидел низкие и длинные вагоны-платформы с поставленными на них зеленоватыми армейскими грузовиками, то окончательно уверился, что боги подталкивают меня именно к этому решению.

Закинуть девчонку было нетрудно, пусть платформа и доходила высотой мне до подбородка. В полёте наркоманка взвизгнула – то стало первым звуком, что она издала в моём присутствии, и ей удалось перекричать даже грохот десятков колёсных пар. Взобравшись следом, я утащил девчонку под стоящий на платформе грузовик. Там мы, обнявшись, спрятались за огромным колесом.

Юная наркоманка вцепилась в меня так, словно боялась, что её снова швырнут куда-нибудь. Уподобляться недавнему выродку не хотелось, так что я сдержал желание погладить её по голове и просто держал несчастную за плечи.

Наркоманы непредсказуемы: я боялся, что она может неожиданно попытаться удрать, так что не ослаблял хватки. Учитывая, что из-за неё я сорвался и забыл об изначальной цели своего визита, вместо допроса устроив казнь, приходилось беречь девчонку как запасной способ получить хоть какие-то ответы.

До города было не так далеко, и минут через двадцать я решил, что пора сходить с транспорта. Посёлки, мимо которых мы проезжали, меняли облик: утопающие в зелени частные дома перерастали в многоэтажки, сверкающие окнами в лучах рассвета.

Я обнял девчонку покрепче и вывел к краю платформы. Поезд, как назло, ускорился, и неудачное приземление грозило травмами. Воображение так и рисовало картины, как мой череп раскалывается от столкновения с насыпью из крупного гравия. Я немного замешкался, пытаясь понять, как нужно было прыгать: по движению поезда или против него? Закон сложения скоростей подсказал, что против, так что я подхватил наркоманку – она очень кстати обняла меня за шею – и с разбегу прыгнул. Едва пятки мои коснулись земли, стало понятно, что классическая механика действительно имеет границы применимости, за которые выходить не стоит. Я прыгал лицом к хвосту поезда, надеясь встречным рывком погасить накопленную скорость, но поезд разогнал меня слишком сильно, чтобы моя жалкая попытка удалась. Инерция неудержимо потянула меня спиной вперёд, и мне пришлось быстро-быстро пятиться, пытаясь сохранить равновесие – но безуспешно. Камни рассыпались под моими стопами, левая нога подвернулась с резкой болью, и я потерял опору. В падении лишь кое-как руками прикрыл голову девчонки, надеясь уберечь хотя бы её.

Мы покатились вниз по насыпи. Несколько раз я здорово приложился черепом о гравий. В итоге мы рухнули в какие-то травянистые заросли, растущие под каменным склоном.

Я лежал на спине, девчонка давила на грудь. В ушах звенело. Ногу свело судорогой. Я чувствовал, как по затылку стекает тёплая кровь. Всё тело ныло.

«Всё равно лучше, чем на горящем драккаре», – подумал я и засмеялся. Смех получился немного вымученным, больше похожим на стон.

Солнце уже поднялось над горизонтом. Длинные тени уходящего поезда скользили над нами, заставляя капли росы в высокой траве то блестеть на заре, то гаснуть.

– Красота-то какая, мать твою, – со стоном проворчал я, ощупывая девчонку, распластавшуюся на мне. – Как же хорошо с утра!

– Ты больной, – страдальчески протянула наркоманка.

Новое потрясение вывело её из апатии, и она вяло озиралась, впервые проявив хоть какой-то интерес к происходящему.

Я спросил, цела ли она, но ответа не получил. Но, по крайней мере, девчонка начала двигаться и медленно сползла с меня, позволив наконец-то вдохнуть утреннюю свежесть полной грудью.

Пахло соляркой – над нами как раз проезжали какие-то цистерны. Разочарования поджидали просто повсюду.

Ощупав себя и убедившись, что все жизненно важные кости целы, я приподнялся на локтях и осмотрел ногу. Вывиха не было, но стопа болела ужасно. Растянутые связки представлялись невеликим злом, однако обстоятельства могли прикончить меня и за меньшую слабость.

Охлопав карманы, я понял, что револьвер выпал при падении. В следующее мгновение я увидел его – в руке наркоманки.

Девица навела дуло точно мне в грудь и нажала на спусковой крючок. Даже сквозь шум удаляющегося поезда я расслышал щелчок механизма. Явно возмущённая неудачей, наркоманка потрясла оружием так, словно надеялась его разбудить, а после попыталась пальнуть в меня ещё несколько раз.

– Увы, он разряжен, – пояснил я и забрал игрушку у ребёнка.

Девица не противилась, лишь провожала ствол глазами, пока я не спрятал его в кармане.

Параллельно насыпи чуть поодаль тянулась асфальтовая дорога. За ней стеной стояли разноцветные заборы – деревянные и металлические.

Кое-как поднявшись, я потянул девчонку за собой. Она продолжала оглядываться, но по-прежнему никак не сопротивлялась.

Нога жутко болела, но пока ещё позволяла становиться на неё. Запоздало я подумал, что стоило обуться перед прыжком, но теперь уже не видел в том смысла: распухшую стопу потом будет сложнее вытаскивать из кроссовка.

Каждый шаг давался труднее предыдущего. Меня подташнивало, и звон в ушах не прекращался. Через пару минут ходьбы я готов был сдаться, но тут нам улыбнулась удача: из ворот очередного частного двора на дорогу вырулила недорогая иномарка приятного глазу цвета венозной крови. За рулём её сидел молодой парень в белой рубашке с шикарным полосатым галстуком. Водитель вышел, чтобы затворить за собой ворота, а мы тем временем подошли ближе.

– Эй, уважаемый, – позвал я.

– Мелочи нет! – презрительно бросил он, возвращаясь к автомобилю.

Терять было нечего. Я ткнул ему в лицо револьвером и выразительно взвёл курок. Побледневший модник позволил нам забраться на заднее сидение, а сам, повинуясь моим командам, вновь уселся за руль.

– Сегодня ты опоздаешь на работу, – предсказал я.

Парень спорить не стал.

На всякий случай я пообещал ему первую пулю, если он рискнёт подавать хоть какие-то знаки окружающим на дороге. Парень в ответ предложил выбросить его из салона и просто забрать автомобиль.

– Увы, у меня нет водительских прав, – сокрушённо сознался я, поигрывая револьвером. – А закон надо соблюдать.

Лицо парня, отражённое в зеркале заднего вида, ясно выражало, как отчаянно он искал контраргументы, но моя логика была безупречна. Ему пришлось покориться.

Я наклонился к девчонке и тихо поинтересовался, где живут её родители. Та, забравшаяся с ногами на сидение, лишь сильнее обняла свои колени руками и отвернулась. Вряд ли стоило удивляться такой реакции: подумалось тут же, что из отчего дома я, возможно, её и забрал.

За неимением лучшего пункта назначения, я велел водителю двигаться к району, где жил бывший следователь. Вслух назвал, конечно, лишь сторону света, а не конкретный адрес.

Подумав, что дорожные камеры запросто могут запечатлеть наши лица, я поинтересовался, есть ли в машине медицинские маски. Таковые нашлись в бардачке. Девчонка традиционно пропустила мимо ушей просьбу надеть намордник, но ожидаемо не сопротивлялась, когда мне надоело ждать её реакции.

Ещё я беспощадно вскрыл автомобильную аптечку, нашёл там антисептик и обезболивающее, чем немедленно злоупотребил. Жизнь в целом налаживалась.

Подумав ещё, я потребовал у парня телефон. Получив его в руки, я вытащил обе сим-карты и сломал их. Убивать парня мне совсем не хотелось, поэтому стоило лишить его возможности вызвать полицию в ту же минуту, как он покинет моё поле зрения.

На этом мои идеи, как ещё обезопасить себя, закончились. Пришлось подумать о поиске убежища. Первая доза обезболивающего не помогла, я вытащил пластинку с таблетками и принял ещё, чтобы звон под сводами черепа хотя бы немного поутих и не мешал размышлять.

Вариантов особенно не было: судя по тому, что мне показывало автомобильное зеркало, мы с девчонкой выглядели как пара восставших мертвецов. На улицах мы вселяли бы ужас в прохожих, посему стоило бы скрыться в каком-нибудь подвале, как меня научила предыдущая спутница.

«Ищи дом с граффити, – говорила она, – где не смывают краску, там и замки не чинят».

Когда мы подобрались опасно близко к нужному району, я велел водителю найти какой-нибудь тихий закуток. Таковым оказался узкий тупичок между несколькими многоэтажками, заставленный мусорными баками. Осмотревшись и не найдя в округе свидетелей, я вытащил из аптечки пару рулонов марлевого бинта. Один я запихнул парню в рот, другим обмотал водителю голову так, чтобы он мог дышать, но ничего не видел и не мог выплюнуть кляп. Затем я снял с него галстук и тщательно связал запястья пленника за его спиной. Красивая, но слишком уж гладкая ткань плохо годилась для пут, но хотя бы минут двадцать форы у нас было – вряд ли напуганный водитель сумел бы освободиться быстрее.

Он не сопротивлялся связыванию, видимо, осознав, что раз я так стараюсь, то точно не собираюсь его убивать. На прощание я посоветовал ему не обращаться в полицию.

– У них ведь и без тебя работы полно.

Взявшись за руки, мы с девчонкой покинули автомобиль. Меня качнуло: возможно, не стоило принимать лекарство натощак. В ушах слегка шумело, глаза порой слипались – то ли от усталости, то ли из-за препарата. Уже рефлекторно закинул оставшиеся таблетки в рот, проглотил – и лишь после этого понял, что держу в руке пустую пластину. За час поездки я умудрился незаметно для себя поглотить десяток таблеток.

Стопа моя сильно распухла, но лошадиная доза всё же подействовала, поэтому ковылять получалось достаточно резво.

Но, как известно, нельзя слишком долго бегать от правосудия. Его хромая поступь настигла и меня.

Стоило нам пройти пару кварталов, как на очередном повороте мы буквально нос к носу столкнулись с патрулем полиции. Четверо сотрудников, включая сержанта, стояли у ларька с дешёвыми закусками и пытались взбодриться, поглощая кофе из пластиковых стаканов. Хладнокровие наркоманки впечатляло: она просто скользнула безразличным взглядом по тёмно-синей униформе, а потом уставилась куда-то в сторону.

Раннее утро ещё не выгнало людей из постелей, и на улице было мало прохожих. Возможно, именно поэтому полицейские стояли так вольготно, перегородив собой весь тротуар.

– Прошу прощения, – пробормотал я, подняв свободную руку. – Позвольте…

Хмурые правоохранители сначала вежливо расступились, но затем сержант неожиданно преградил путь. В упор разглядывая меня, он представился, а затем попросил предъявить документы.

Спасительные идеи не торопились посещать мой разум, так что я просто тянул время:

– На каком основании?

– У нас есть ориентировка на преступника. Вы подходите под описание.

– И что же там сказано? – саркастично уточнил я. – Таинственный незнакомец в маске?

– Мужчина со шрамом на левом предплечье.

Я невольно вновь поднял левую руку и задумчиво осмотрел. Швы с меня сняли ещё в психиатрической больнице во время обследования. Но изогнутый розовый след от ножа до сих пор достаточно ярко выделялся на моей бледной коже.

– Неловко получилось, – признал я.

Должно быть, что-то изменилось в моём лице. Сержант уронил стаканчик, предостерегающе выставил ладонь перед собой и потянулся к кобуре. Остальные тоже побросали кофе и попытались обойти меня кругом.

Даже в хороший день я не справился бы с четырьмя взрослыми крепкими мужиками. Но ведь скучно сдаваться без боя?

Наркоманка, очевидно, подумала так же. Всё с тем же безучастным выражением на лице она сунула руку в мой карман, вытащила револьвер и навела на сержанта, застывшего от неожиданности.

– Бах, – без выражения сказала она и снова щёлкнула спусковым механизмом.

После этого нас довольно быстро скрутили. Драки не получилось. Едва я отвлёкся, меня со спины обхватили медвежьей хваткой, а затем просто уложили лицом в каменную плитку. Девчонку, что забавно, уложили рядом. Даже в такой ситуации она осталась верна себе и, вывернув шею, смотрела куда-то за облака.

Стражи порядка отобрали мой рюкзак и сковали мне запястья наручниками за спиной. Затем полицейские запихнули меня в старенький патрульный внедорожник. Что немного повеселило: мне пришлось ютиться в тесном заднем отсеке автомобиля, а вот девчушку усадили в салоне, на обычное сидение.

– Они не понимают, кто из нас действительно опасен, – доверительно сказал я ей через решётчатое окошко.

Путь в отделение не занял много времени.

Я умудрился почти уснуть в трясущемся и дребезжащем автомобиле. Полицейским пришлось тащить меня на плечах: распухшая нога по-прежнему не болела, но уже совершенно не гнулась. Голова кружилась, перед глазами всё плыло.

Мою едва отзывающуюся плоть протащили по каким-то ступенькам, затем пронесли через прохладный и извилистый сумрачный коридор и, наконец, усадили на стул в какой-то тесной бетонной комнате с некрашеными серыми стенами и крошечным окошком под самым потолком. Передо мной стоял широкий стол, кажется, вмонтированный прямо в холодный пол.

Вокруг меня собрались люди в форме.

– Вы чего с ним сделали? – прозвучал чей-то обеспокоенный голос.

Похоже, облик мой внушал большую тревогу, чем я предполагал. Сержант, всё ещё находившийся поблизости, принялся оправдываться, что задержанный был таким уже на момент встречи. Судя по комментариям окружающих, ему не верили.

Затем разговор зашёл за девчонку. Кто-то упомянул, что она выглядит ещё хуже. Сразу несколько голосов предложили вызвать врачей.

Все они звучали так, словно доносились из-под воды.

На узком стуле меня качало сильнее, чем на драккаре под ударами сильнейшей бури. Желудок адски кололо. Рвота подкатила к горлу, я не сумел её удержать и изверг на пол лужицу ярко-алой крови, а затем уткнулся лбом в столешницу и отдался тьме.

Глава 12

Контраст впечатлял. Только проснувшись, я осознал, как сильно сотрясение мозга – даже лёгкое – влияет на работу мышления. В том мире, треснувшись головой, я стал рассеянным и вялым, даже не заметив этого. Умудрился до кровавой рвоты отравиться безобидными таблетками и попасть в плен.

Тревога пожирала меня. Хотелось сомкнуть веки и перенестись обратно, сбежать, отбиться, прорваться на волю, перешагивая через тела врагов – или пасть в бою. Но Вороног, разбудивший меня тычком древка, требовал выдвигаться.

– Собратьям нужны боги в этой битве! – громко заявил он.

Я не осмелился их разочаровать, хоть и проспал лишь пару часов.

Мы спешили. Нам и так очень повезло, что за двое суток по реке никто не прошёл. Я объяснял это тем, что военные суда уже дежурили в море, а торговцы всё ещё не решались высовываться, помня о флоте Кровника. Но нам медлить было нельзя – в любой миг за изгибом течения мог показаться вражеский парус.

Разведчики донесли, что впереди река сворачивала к югу. От южной речной башни в том же направлении тянулась колея и терялась в дали меж холмистых лугов. Река протекала в пологой низине, и нам нужно было пройти не меньше часа, чтобы выбраться из котлована и осмотреться.

Как выяснилось, Мстислав велел растолкать меня, чтобы я тоже послушал вернувшихся собратьев и высказал мнение. Вождю хватало мудрости выдавать собственные решения за волю соратников. Парень продолжал умнеть прямо на глазах.

– Крепость, – сообщил разгорячённый Бранник и облился водой из бурдюка. – На низком холме. Вокруг ров, но плохой. Пустой и узкий. Стены высокие, но крюк докинуть можно. Пойдём сейчас – к полуночи успеем.

Усатого умника вождь сослал в дозор от греха подальше – слишком уж многие хотели намять ему бока. За прошедшие часы народ несколько успокоился, так что план Мстислава сработал. Сейчас на Бранника лишь угрюмо косились, но и только. Да и принесённая новость многих обрадовала.

Вредить посланцу с добрыми вестями – дурной знак, это все знают.

Пока Бранник пытался утопить жажду кислой водой из реки, собратья, ходившие с ним, поведали, что в получасе пути от башни за одним из холмов стоял ещё один пост – небольшая конюшня с парой лошадей и троицей стражей. Разведчики их не трогали, но обошли кругом, чтобы глянуть, что таится дальше за холмистой грядой. И там воины увидели обработанные поля, тянущиеся до самого горизонта, а меж ними – россыпь мелких хуторов на два-три дома. У самой крепости, как уверяли собратья, виднелась целая деревня – сорок дворов, не меньше.

Мстислав вспомнил недавно убиенного пастуха и предположил, что кто-нибудь уже хватился несчастного. Солнце уже коснулось горизонта, укрытое от нас далёким лесом. В такой час скот пора загонять в хлев, чтобы ночные хищники не растерзали стадо.

– Сегодня овцам не повезло, – ухмыльнулся Вороног.

Собратья, что услышали его, кровожадно засмеялись.

Битва за речные врата измотала нас не так сильно, как я боялся: многих обожгло, но никто не погиб. Вражеские лучники оказались невероятно никчёмными, никого из нас даже не ранили стрелой. Понимая слабость противника, собратья предвкушали резню.

Вождю не понадобилось спрашивать меня для упрочнения своего приказа. Все и так жаждали продолжить избиение.

Взамен утраченной брони мне одолжил шлем и кольчугу один из раненных братьев – высокий и темноволосый, почти моего роста. Горючая нефть обожгла его десницу, а слабой руке он не доверял. Борода его была смешно перевязана разноцветными ленточками, и когда я спросил об этом, он улыбнулся, но сослался на обычай не говорить о доме.

Я не настаивал:

– Благодарю, Кнут.

Обожжённый собрат остался с прочими раненными сторожить корабли и захваченные башни, а мы выдвинулись по дороге.

Меня смущало, что у врагов не оказалось никакого наземного транспорта: лишь пара лодок, на которых они, очевидно, пересекали реку. Лично я поставил бы рядом с южной башней небольшую конюшню, чтобы в любой момент можно было отправить гонца к следующему посту. Но нет. Враги полагались только на голубей в клетках на северной башне и сигнальный костёр на южной. В пылу драки им даже удалось выпустить пару птиц, но наши лучники сработали отлично.

Снаряжение дозорных тоже вызывало презрительную усмешку. Конические шлемы ещё могли бы как-то помочь им, если бы болваны додумались их надеть. Кольчуг не было. Мечей тоже. Лишь копья, щиты да простенькие луки, с которыми ни один уважающий себя собрат в бой не пошёл бы.

– А ты думал, почему наши отцы так легко опустошили побережье? – резонно заметил Вороног, когда я поделился с ним этими мыслями.

Закинув щиты за спины, мы вдвоём плелись в сотне шагов позади остального отряда. Мстислав вёл отборных ветеранов далеко впереди, чуть следом шагали менее опытные бойцы или же легко раненные. Вороног, пожалуй, мог бы поднапрячься и догнать их, но предпочёл составить компанию мне. Я в очередной раз заметил, насколько быстрее раны заживают в этом мире. Недавняя дыра в бедре болела ужасно, но мышца уже работала почти исправно. Икра, рассечённая стрелой, тоже восстановилась, не прошло и трёх ночей. И ведь никто не зашивал моих ран, кожа сомкнулась сама. Что-то в самой биологии здешних людей коренным образом отличало их от земных сородичей, но как я ни пытался найти различия в устройстве внутренних органов, успеха не достигал. Как будто сами живые ткани здесь были более живучими, но и только.

Мы прошли мимо свежего трупа. Тощий паренёк, едва отрастивший усы, лежал в траве. Рот покойника был широко раскрыт, но вряд ли он успел закричать: из груди его торчали сразу три стрелы. Однако меня заинтересовала одежда парня. Я даже остановился и присел рядом, чтобы осмотреть лучше.

– Думаю, они слишком бедные.

Дело было даже не в том, что рубаха покойника представляла собой грязную череду заплаток – одна поверх другой. Сама ткань выглядела слишком уж дешёвой и грубой. Неокрашенным конопляным холстом мог прикрывать наготу только человек совсем уж отчаявшийся и беспощадный к себе.

– Пасут овец, а одежду делают из конопли, – указал я. – Куда уходит шерсть?

– Вождю, – уверенно ответил Вороног. – Кому же ещё?

– И лён тоже ему?

Собрат почесал нос и ответил, что не видит в округе растущего льна. И вправду, пожухлая трава вокруг нас едва ли годилась хоть на что-то, кроме выпаса неприхотливого скота. Казалось бы, рядом с рекой проще растить урожай – можно меньше полагаться на милость Грома с его дождями. Но нет. Поля начинались чёрт знает где, будто аборигенам нравилось таскать вёдра с водой как можно дальше.

– Эта земля больна, – решил я, вставая.

– Как и река, – пожал плечами Вороног. – Боги злы на них. Поэтому мы здесь, верно?

– Да, – кивнул я, продолжая путь. – Мы гнев мира.

Собратья не ждали нас и не собирались делиться весельем. Всё новые остывающие тела мы находили по дороге. Мужчины, женщины, подростки. Детей, к счастью, я пока не видел, но мрачно предчувствовал, что засидевшиеся на вёслах хищники не пощадят никого на своём пути.

Конечно, винить сородичей я не мог: любой переживший встречу с нами угрожал поднять тревогу. И всё же порой хотелось снова накачаться препаратами и отложить побоище на год-другой.

Хотя теперь, когда моё второе тело могли навсегда запереть в клетке, будни кровавого средневековья казались меньшим злом.

Уже темнело, на западе в лучах угасающей зари сверкала ярко-красная Вечерница, сестра-близнец Денницы – по мнению моих диковатых собратьев. Я пытался доказать соплеменникам, что это одна и та же планета проявляется утром и вечером, но увы, астрономией их верования было не перешибить.

Мы дошли до поста, о котором говорили разведчики. Спрятанный за холмом сарай пустовал – собратья далеко впереди вели пару коней на поводьях. Я не особенно понимал, зачем им это понадобилось, но Мстислав, похоже, придумал какой-то план.

– К концу этого похода больше не буду ему нужен, – уверенно произнёс я.

Вороног понял и кивнул.

Тела стражей мы нашли на вершине ближайшего холма. Молодые парни без какой-либо брони – явно не те противники, что могли хотя бы замедлить двуногих волков. Один из врагов лежал лицом в угасающем костре и мёртвой хваткой сжимал кусок хлеба. Стрела пробила парню висок, он, судя по позе, умер сидя, даже не заметив угрозу. Двое других пали рядом, они разве что вскочить на ноги успели.

Одежда стражей тоже была сделана из грубого конопляного волокна. Я начал подозревать, что лён просто не приживался на местных почвах. То был дурной знак – что проку захватывать мёртвые земли?

– Какие они все худые, – буркнул Вороног.

Носком сапога он перевернул на спину одного покойника. Ввалившиеся щёки, острые носы, редкие волосы – всё указывало на постоянное недоедание.

– Тебе не жаль их?

Воронога удивил мой вопрос. Собрат некоторое время молчал, а затем развёл руками.

– Такова жизнь. Лисы едят зайцев. Я рад, что боги дали мне клыки вместо длинных ушей. А ты? Жалеешь добычу?

Я вздохнул и кивнул.

– Посмотри на них. Полжизни голодали, чтоб вот так сдохнуть. Что они видели? Что слышали? Что узнали, чему научились? Человек не должен жить и умирать вот так. Мы можем быть лучше и полезнее для мира.

Собрат пожал плечами:

– Ты-то можешь. Многое можешь. Вот и не будь как они.

– Да не во мне дело, – нахмурился я. – Все люди должны быть как я. Каждый должен получить то, что есть у меня. Каждому надо дать дело и знания.

Вороног засмеялся:

– Тогда тебе придётся завоевать мир. Удача твоя велика, брат, и боги на твоей стороне. Быть может, у тебя и получится.

Я медленно выдохнул, успокаиваясь.

– Слишком долго, слишком мало сил. Мне нужно больше серебра. Нужна земля. Нужны люди. Нужна власть, чтобы все меня слышали.

Собрат притих и оглянулся. Наши сородичи ушли достаточно далеко, и ветер не мог донести до них моих слов.

– Опасные речи ведёшь, брат, – заметил он. – Великанам не нужны соперники. Пусть ты сын бога, но и они потомки твоего родителя.

– Возможно, – признал я после недолгого молчания.

Вороног мудро не стал уточнять, что именно его безумный собрат назвал возможным.

Стемнело. Мы продолжали путь в сумраке, обретающем силу. Поднялся ветер – из глубин земель к морю нёсся нагретый за день воздух. Он нёс странные запахи, напомнившие мне о сотнях лекарств, что я принимал в ином мире. На губах вновь появился кислый привкус, как после здешней воды.

В ночи я больше не видел покойников, раскиданных в траве, но запах вспоротых кишок преследовал нас на всём пути.

Мы постарались и всё же нагнали собратьев. По звону кольчуг воины нас узнали и сдержали жажду крови, хотя, по их же словам, едва не поддались желанию на слух метнуть пару копий.

План Мстислава оказался очень забавным: к хвостам коней он привязал облитые нефтью верёвки с тряпками – и поджёг. Обезумевшие животные с громким ржанием метались по полям, ярко полыхая в ночи. Жёлтые колосья, уже почти готовые к жатве, легко вспыхивали. Селяне, и без того стоявшие на ушах из-за разбрёдшихся овец, не спали всей деревней, так что бросились ловить скакунов и тушить пожар.

Село скрывалось в темноте, так что я затруднялся оценить его размеры. Но вот крепость была освещена: со стен свисали фонари на цепочках, рассеивавшие мрак по периметру укреплений. Светили они неярко, но висели примерно на полпути к земле, так что своим сиянием будто бы создавали завесу, мешавшую разглядеть верхушки стен.

Шестиугольная, с округлыми башенками по углам, крепость не была большой: самая длинная стена тянулась не дальше шестидесяти шагов. Каменная кладка выглядела надёжной, но вот высота подкачала. Четыре человеческих роста – совсем немного, защита скорее от местных оголодавших селян, чем от настоящего врага. Правда, сам каменистый холм, на котором стояла крепость, добавлял ещё половину от этой высоты, а также нам стоило как-то преодолеть ров в десять шагов шириной. Глубина его терялась во мраке, издалека не получалось определить её.

Впрочем, ров не был сплошным: к прямоугольным воротам, обращённым как раз на север, вела насыпь. Дверные створки едва-едва проглядывали позади деревянной подъёмной решётки, обитой железом.

Нас было меньше полусотни – слишком мало, чтобы устраивать осаду. Но и крепость казалась игрушечной. Мы могли не бояться, что внутри стен противник превосходил нас числом. Она, несомненно, могла бы вместить сотни воинов, но царящая вокруг нищета едва ли позволяла прокормить такое войско. Я вообще изумлялся тому, что местный землевладелец построил каменные укрепления, а не деревянные. Сложно было представить, чем он всё это оплатил.

И всё же рисковать жизнями понапрасну никто не хотел. Глупо было карабкаться на стены с одними лишь крюками – половина из нас точно отправилась бы к богам. С кем потом продолжать поход – с калеками?

Единственный наш шанс был в том, чтобы выманить врага из крепости – а потом ворваться в неё через ворота. Мстислав, несомненно, добивался именно этого, пустив огонь в поля.

Хилые землепашцы не могли угнаться за лошадьми, и гомон в округе только нарастал. Судя по голосам, там за беснующимися животными вскоре гонялись уже сотни две людей.

Мы старались держаться как можно дальше от того сборища. Ночными полями мы шли, рассеянные широкой цепью. Стебли с тонкими колосьями хрустели под ногами, слишком сухие и ломкие для начала лета. Повсюду мы спотыкались о длинные деревянные желоба со стоками, ведущими то в землю, то в широкие влажные корыта. Местные, очевидно, собирали дождевую воду и отводили на поля через эти подобия водопровода.

– Сновед, – вождь позвал меня из темноты. – А здесь ты чувствуешь корни Древа?

– Да, – отозвался я. – Даже здесь они под нами.

Всякий раз, сходя с корабля на сушу, я ощущал нечто огромное и могучее в земных глубинах. Чувство оставляло меня, когда мы уходили далеко в море, но неизменно возвращалось по мере приближения к берегу. И чем ближе я находился к священной роще – тем сильнее отзывалась почва на мои шаги, тем большее притяжение к чему-то укрытому в недрах я ощущал своим нутром.

Здесь, среди гибнущего урожая на сухой земле чувство близости к корням ослабело так, будто я шёл по волнам к едва заметной полоске берега на горизонте. Но всё же не исчезло полностью.

Мы обошли деревню и дальше передвигались ползком. Из-за облаков вышла луна, и серебряный свет хорошо освещал окрестности.

Крепостной ров опоясывала накатанная песчаная дорога, и поля подходили почти вплотную к ней. Лишь сотня шагов, не больше, отделяла нас от врат крепости. Вскочив, мы могли бы добежать до неё за считанные секунды. Ближе мы подобраться не могли – прямо напротив воротных башенок, справа от нас, уже начиналась деревня, и нам пришлось бы ползти по дворам, перебираясь через плетни и рискуя попасться на глаза селянам.

Ожидание тянулось. Не было никакой уверенности, что подъёмная решётка вообще пойдёт вверх. Враг мог раскусить наш замысел, испуганно перестраховаться или же просто пренебречь бедами смердов. Но мы терпеливо ждали.

Разграбить и сжечь деревню мы всегда бы успели.

Наконец, с башен донеслись голоса, и со скрежетом окованная железом герса стала подниматься. Тёмная глотка воротной арки дрогнула, из щели между раздвигающимися створками полился свет.

Четыре всадника выехали на насыпь. В свете фонарей, свисающих с воротных башен, конников удалось хорошо разглядеть.

Вот эти ребята выглядели настоящими бойцами. Даже без доспехов. Рослые, крепкие, одетые как подобает мужчинам, а не рабам, и с мечами у сёдел. Каждый носил тунику своего цвета: синюю, жёлтую, зелёную и чёрную. Главным, похоже, был жёлтый всадник: конь под ним выглядел крупнее, а на груди мужчина носил блестящую металлическую цепь – возможно, серебряную. Остальные трое слушали его, хотя из всех он казался самым молодым, едва ли видевшим двадцать зим. Чёрный всадник, например, был седым; остальные двое – ещё не старики, но немногим младше его.

Бород не носили все четверо, да и волосы у всех были обрезаны очень коротко. Я взял это на заметку – на случай, если когда-нибудь понадобится притвориться местным.

Всадники не поехали вместе. Жёлтый что-то приказал остальным, и они рысью поскакали на горящее поле. Мы выдели дым, поднимающийся из-за крыш, но сам пожар укрывали от нас сельские постройки.

Жёлтый неспешно доехал до середины насыпи и остановился, тревожно вглядываясь в темноту. Ворота за ним оставались открытыми.

Когда боги отворяют дверь – нужно переступать порог. Мстислав отдал приказ, и мы побежали.

Я не мог угнаться за собратьями. Вороног тоже, как ни старался. Но зато за их спинами мы видели всё.

Жёлтый всадник заметил нас почти сразу, но несколько мгновений просто смотрел, как вооружённые тени выскакивают на дорогу. Возможно, после освещённого двора крепости глаза его не сразу привыкли к лунному свету, и только стрелы, вонзившиеся в его коня, заставили всадника осознать увиденное и закричать.

Не так-то просто повалить могучее животное парой-тройкой стрел. Одна вошла коню в шею, две других – в плечо, укрытое подпругой. Свистели ещё стрелы, но их я в темноте не разглядел. От боли скакун встал на дыбы, но наездник оказался настоящим мастером и удержался на спине беснующегося животного. Обхватив шею скакуна, всадник умудрился вновь поставить его на четыре ноги, развернул к крепости и хлестнул поводьями. Конь, разбрасывая землю копытами, вихрем сорвался с места.

Впереди всех нас бежал Мстислав – как и положено морскому вождю. Со стен крепости слышались крики, и ещё до того, как великан достиг насыпи, по нам тоже начали стрелять. Укрывшись щитом и держа наготове копьё, вождь преследовал конного врага – и умудрялся сокращать дистанцию.

Собратья никак не могли поспеть за великаном. Когда Мстислав, почти нагнав всадника, нырнул в тень воротной арки, самые быстрые из нас едва ступили на насыпь.

Я звал вождя, вопил во всю глотку, но великан так увлёкся погоней, что просто ворвался во вражескую крепость один. Собратья только успели добраться до воротных башен, как сверху рухнула решётка и отделила нас от Мстислава. Я увидел, как вождь нанизал всадника на копьё и сбросил на землю, а потом на него обрушился целый град стрел, и великану пришлось заслониться щитом и отступить куда-то в сторону.

Нас тоже обстреливали с башен. Плотно построившись полукругом у арки, мы прикрывали друг друга. Дюжина собратьев – сколько позволяла ширина решётки – вцепились в герсу и попытались её поднять, но укрепленное железом дерево весило тонны три, не меньше. Воинам лишь удалось немного оторвать решётку от земли, но недостаточно, чтобы подлезть под неё.

А затем по ту сторону врат появились лучники и принялись стрелять сквозь решётку. Вороног, который в числе прочих пытался тянуть герсу вверх, получил стрелу в бок и со стоном сполз на землю. Ещё пара собратьев рухнула рядом с ним. Иные просто закричали от боли.

Сверху полилась нефть. С горящих щитов стекали огненные брызги, воспламеняя рукава, штанины и бороды собратьев.

Скрепя сердце, я приказал отступать. Безумный вождь, возможно, уже захлёбывался собственной кровью, истыканный стрелами, и нам совсем не стоило умирать здесь же по его глупости.

Кое-как держа строй, мы отошли назад – прямо в деревню. Раненных мы утащили на себе, но шестеро собратьев остались лежать на насыпи – пронзённые, обожжённые и неподвижные.

Я нёс Воронога на спине. Его било током, он сквозь зубы ругался и рычал, но крепко держался за мои плечи.

Горящие щиты мы потушили, забросав землёй. А затем, осознав, что вождя мы не уберегли, все разом как с цепи сорвались.

Собратья вламывались во дворы прямо сквозь заборы, вышибали хлипкие двери в домах и врывались внутрь. Крики, женский визг, лай собак, рёв скота – всё указывало, что я через мгновение сородичи из воинов превратятся просто в шайку мародёров. Мне пришлось уложить Воронога под ближайшим плетнём, самому взобраться на первое попавшееся возвышение – это оказалась большая собачья будка. Пса не было видно, то ли его кто-то уже прирезал, то ли умное животное сбежало, как только почуяло нас.

С высоты я громко созывал собратьев.

– Месть за Мстислава славной будет! Будите ярость, братья, яро станем пламенем пылать!

Вороног не мог встать и меня поддержать, а Бранника старшим оставили на кораблях, так что положиться было особенно не на кого. Но всё же собратья одумались и стянулись на мой зов почти все. Кто-то ещё гонял селян в округ, оглушённый воплями жертв, но, судя по голосам, то была молодёжь вроде Хвастуна. От них толку всё равно было мало.

Кто-то уже подпалил соседний хлев. Судя по яростному мычанию, внутри бревенчатого строения был заперт телёнок. В дрожащем свете разгорающегося пожара я ясно видел всё вокруг. Дома здесь мало отличались от построек для скотины: такие же деревянные, с покатыми соломенными крышами. Будь в них потолки пониже и поменьше окон, напоминали бы наши северные жилища, но, похоже, местные селяне не так боялись холодов. Никаких улиц не было – дворы беспорядочно мешались друг другу, порой соприкасаясь вплотную, окружённые извилистыми тропинками. И всюду мельтешили люди: взрослые и дети, с собаками, домашней птицей и поросятами – все норовили удрать от нас подальше.

– Чего ты хочешь, Сновед?

Я узнал говорившего: то был Бочкарь. Сняв шлем, он тяжело дышал и утирал пот со лба, но смотрел на меня. Многие собратья последовали его примеру и ждали моих слов.

Мой план был прост: мы не могли уйти, просто бросив вождя. Хотя бы его тело надлежало забрать у врага. Попасть в крепость мы не могли, так что следовало принудить противника к переговорам. Послушав меня, наши лучники – их собралось девятеро – отправились на подожжённое ранее поле. Ещё десяток собратьев пошёл их сопровождать. Остальные стали хватать и вязать селян.

Пожар расползался по деревне. Пламя возносилось далеко в небо, и нам пришлось уйти из поселения. Никто не тушил огонь, немногие сбежавшие от нас селяне пытались скрыться в полях.

Воронога я больше не тащил. В селе мы нашли узкую повозку на деревянных колёсах и погрузили раненых в неё. Толкать приходилось вручную, но мы верёвками запрягли пленных – к тому моменту наловить удалось уже пару десятков, по большей части женщин. Вообще складывалось впечатление, что мужчины в селе почти вымерли – на трёх баб приходился один мужик, не считая стариков и подростков.

С башен порой доносились голоса, но мы держались слишком далеко для прицельной стрельбы. Выходить наружу защитники крепости не рисковали.

Озарённые пожаром, мы продолжали хватать визжащих селянок и вплетать в общую упряжь; благо, по пути через деревню собратья хватали всё, из чего только можно связать петлю, не брезгуя ни собачьими поводками, ни бельевыми верёвками. Путы оказались дрянными: местные верёвки рассыпались в руках и легко перетирались, но мы просто наматывали больше петель, и это работало.

– Не знаю, Сновед, что за чёрт тебе подсказывает, – натужно засмеялся кто-то из раненых в телеге, – но пусть не замолкает. Когда бы я ещё на девках поездил?

Я тоже не знал, с чего вдруг все приписали именно мне идею запрячь женщин, но спорить было некогда.

Поле, то самое, куда Мстислав пустил коней с огнём, лежало перед нами. Его потушили и лошадей, наверное, уже поймали – я не слышал их ржания, лишь людские крики звучали во тьме. Когда мы с женской упряжкой докатились до помятой пшеницы, из темноты вынырнули собратья-лучники. На арканах они тащили по земле пленников: двух мужчин в цветных туниках. Один, одетый в зелёное, выглядел целым и очень-очень злым. Он упирался и рычал что-то неразборчивое, пока ближайший собрат не отпинал его по рёбрам. Второй, синий, пострадал сильнее, лицо его было всё в крови; хотя и он пытался брыкаться, но как-то вяло.

Я спросил, где третий всадник – самый старший. Собратья признались, что упустили его.

В том, что дальше по реке располагался замок или даже город, сомневаться не приходилось. Единственное разумное объяснение существования каменной крепости в такой нищей глуши, приходившее мне на ум, заключалось в том, что некий богатый землевладелец решил таким образом обезопасить свои дальние владения. А это означало, что сбежавший старик наверняка привёл бы подмогу осаждённым товарищам.

– Вечно приходится торопиться, – проворчал я и сплюнул.

А затем велел кому-нибудь из молодых сбегать к кораблям и привести мне несколько пленников оттуда. Особенно я отметил троих:

– Одноглазого вояку, его мальчишку со шрамом и нашего славного друга Зорана. Остальных на ваш вкус, но чтоб привели дюжину. Ах да, и принесите мне кровь земли. Ясно?

Багровое зарево освещало всю округу. Деревня горела почти целиком. Кто-то из наших братьев определённо приложил к этому руку, поддавшись гневу и желанию отомстить за вождя; пусть дворы и смыкались, но без злоумышленной помощи огонь не разошёлся бы так быстро. Ветром разносило горький дым по всей округе, порой приходилось жмуриться и зажимать нос.

– Вот мы и остались без добычи, – кисло заметил кто-то из собратьев.

– Ещё нет, – злобно прохрипел Вороног, сидевший в телеге. – Верьте в Сноведа.

Когда тебя считают полубогом – это налагает определённую ответственность. Мне следовало сдерживать гнев. Так что я просто уселся на землю, вытянул больную ногу и медитировал, пока не вернулись собратья с заказанными пленниками.

Остальные пару часов развлекались охотой на селян, но не слишком успешно. Самые умные давно спрятались, а самые быстрые – удрали. Давать отпор местные точно не собирались.

Кое-кто осматривал раненых. Со злым удовольствием собратья рвали одежду на визжащих селянках, чтобы использовать ткань для перевязок. Но все держали себя в руках. Пусть наступило затишье, каждый точно знал, что в любое мгновение враг может выйти из крепости – и лучше встретить этот миг не со спущенными штанами.

Приведённые пленники с ужасом переглядывались. Их наспех связали в единую цепочку за запястья. Одноглазый воин и его юный травмированный друг шли первыми в ряду.

Пожар немного стих, но всё равно давал достаточно света, чтобы нас всех было хорошо видно из крепости. В этом красноватом сиянии все мы выглядели облитыми кровью с ног до головы.

И я собирался пролить ещё больше. Зажечь ещё огня.

Развязав юного пленника, я пинком сбил его на землю, затем поставил на колени. Наконец-то мне довелось рассмотреть его как следует. Я схватил парня за подбородок. Он был молод: пушок вместо усов и бороды едва пробивался на мягкой коже. И был красив – до того, как поцеловался с моим мечом на корабле. Светлые его волосы спускались ниже плеч и, наверное, слегка вились бы, не будь они столь грязными, что походили на мышиные хвосты. Ясные глаза – голубые, наверное, я сомневался из-за освещения, – с омерзением и страхом следили за мной.

Жуткая рана разделяла его лицо почти пополам – от правой скулы до низа левой щеки. Удар осёк ему кончик носа, срезал часть верхней губы и лишил трёх передних зубов.

– У тебя есть причина меня ненавидеть, – признал я. – Сейчас дам тебе ещё одну.

Собратья передали мне сосуд с нефтью – глиняный кувшин с узким горлом. Выдернув деревянную пробку, я вылил содержимое на голову пленнику. Тот вздрогнул и зажмурился, уклоняясь и пытаясь не дать чёрной жиже затечь в глаза.

Затем я попросил собратьев соорудить мне факел. Пока кто-то в темноте копошился в поисках подходящей деревяшки и тряпки, я посмотрел на стоящего неподалёку одноглазого воина.

Даже одним глазом он умудрялся выражать в сотни раз больше ненависти, чем мне доводилось видеть во взоре более здоровых людей.

– Не знаю, насколько хорошо ты меня понимаешь, – заговорил я, – но если ты откажешься помогать, то я сожгу его заживо. Кивни, если понял меня.

Он не кивнул.

Я пожал плечами и попросил собратьев вырыть рядом со мной неглубокую яму, в которую можно уложить человека. Рыхлая земля на поле легко поддавалась, и двумя дюжинами рук с ножами и палками они справились ещё до того, как мне принесли зажжённый факел.

Я ещё раз посмотрел на одноглазого. Тот изображал каменную статую. Улыбнувшись ему, я ткнул факелом в пленника.

Нефть с треском вспыхнула, едва не опалив мне лицо. Ударом ноги я опрокинул вопящего юношу и прижал стопой к земле. Визг стоял такой, словно мы закалывали свинью на праздник. Бедренную мышцу от натуги будто снова пронзили стрелой, но я терпел боль, чтобы выглядеть страшнее.

Мне попались на глаза пленные всадники. Они смотрели на бьющееся подо мной тело, кривясь от страха и сопереживания. Что бы им ни рассказывали про северян, настоящие наши повадки едва ли кого разочаровали.

Выждав несколько мгновений, я столкнул юношу в яму. Собратья тут же засыпали его землёй, потушив пламя. Дав ему чуточку остыть, они вытащили обгоревшего пленника и снова бросили мне под ноги.

Волосы его сгорели начисто, но он ещё дышал и стонал. Это, пожалуй, единственное, что я мог точно определить. Весь чёрный и покрытый маслянистой грязью, он нуждался в хорошей чистке.

Собратья передали мне ещё один сосуд с нефтью. Я выдернул пробку, искоса поглядывая на одноглазого. Услышав характерный звук, ветеран, доселе неотрывно следивший за подопечным, вздрогнул и оскалился на меня.

– Это будет продолжаться, пока ты не согласишься – или пока он не умрёт. Кивни, если понял.

На этот раз он склонил голову.

Я подошёл к нему ближе:

– Наш вождь там, – и указал на крепость. – Мы отпустим всех в обмен на него. Договорись.

Одноглазый снова кивнул, на этот раз быстрее. Если он и сомневался в моём слове, то мудро не стал этого показывать.

Собратья отделили его от общей связки и подвели ближе к стреноженным всадникам. Остальных пленников тоже поставили неподалёку – для наглядности, что мы режем не всех, до кого дотягиваемся. Я забрал только Зорана и держал при себе. Чернявый пленник сначала испугался, но преисполнился рвением и яростно закивал, когда понял свою задачу.

– Плохо или хорошо. Ты слушаешь их и говоришь мне, – повторял я в разных формулировках, пока до него не дошло.

Одноглазый тем временем заговорил с всадниками. Он точно рассказывал что-то интересное: лица у тех так и вытянулись. Периодически все трое косились на меня.

– Хорошо, – тихо подсказывал Зоран, прислушиваясь к их беседе. – Хорошо.

Парень очень нервничал в моём присутствии, поэтому вряд ли осмелился бы лгать. Я же мысленно восхвалял собственную предусмотрительность, благодаря которой худо-бедно мог объясниться с пленником.

Зоран выдающимся интеллектом не отличался, но жажда жить определённо подстёгивала его разум. Он повторил «хорошо» шесть раз, пока пленники договаривались между собой, и ни разу не произнёс «плохо».

Затем одноглазый поманил меня рукой. За такую дерзость он получил по зубам от стоявшего рядом собрата. Пленников подтащили ближе ко мне.

По всему выходило, что они договорились. Мы не стали тянуть и двинулись ближе к стенам: две дюжины собратьев со щитами наготове, всадники и все корабельные пленники, которых привели сюда.

Зелёный всадник закричал что-то на своём языке. Через мгновение ему ответили.

– Ждать, – с чудным выговором пояснил одноглазый, которого держали рядом со мной.

Ему позволили обнять обожжённого воспитанника. Усадив того на землю, одноглазый осторожно пытался оттереть остатки нефти с лица юноши. Получалось плохо: тот дёргался и болезненно постанывал.

На стене загорелись новые огни. Меж прямоугольных зубцов наверху ближайшей стены показались люди с фонарями. Снизу было плохо их видно. Зубцы были такой высоты, что могли укрыть великана, а в промежутки меж ними больше одного человека не помещалось, да и того стена скрывала по грудь.

Всадники продолжали договариваться. А затем на стене появился Мстислав.

Я выдохнул с облегчением: вождь был жив. С него сорвали шлем, но чешуйчатый доспех снять, похоже, не рискнули. Весь он был опутан верёвками, руки заломлены за спину, из плеч торчали стрелы – не меньше десятка. Рот ему заткнули какой-то красной тряпкой.

Вождя показали всего на несколько мгновений, а затем утащили в сторону – похоже, враги удерживали его на канатах.

Затем в освещённом проёме меж зубцами появился другой великан. Точнее, появилась – то была женщина. Строгое тёмно-синее платье укрывало её по самый подбородок, на плечах покоилась целая волчья шкура. Волосы женщины были собраны под высоким остроконечным колпаком с прозрачной вуалью, правда, не скрывавшей лица, но падавшей на плечи.

Она казалась молодой, но возраст великанов вообще сложно определить на глаз. Ясно было одно – передо мной хозяйка этих стен. Она заговорила, громко и властно, и всадники ответили ей. Мы не вмешивались в беседу.

– Хорошо, – доверительно шепнул Зоран, всё ещё стоявший рядом.

Резкий поначалу голос хозяйки понемногу смягчался, и я чувствовал, как висящее в воздухе напряжение понемногу рассеивается. Похоже, наши требования устроили оборонявшихся, и осталось только договориться о способе передачи Мстислава.

Как и положено вождю, он решил это сам.

Из-за зубцов послышался дикий рёв, затем такой визг сразу многих людей, когда им одновременно и страшно, и очень больно. А затем некая сила подхватила хозяйку крепости и вынесла нам навстречу – прямо за стену.

Мстислав, коршуном вцепившийся в добычу, с громким лязгом и стуком рухнул на землю под крепостной стеной, а затем скатился в ров. Собратьям не пришлось приказывать: все, у кого были щиты, помчались вытаскивать вождя.

Вражеские стрелы засвистели в воздухе, а затем кто-то на стене сообразил, что так можно убить собственную хозяйку, и командно заорал. Стрельба прекратилась.

Собратья побросали в ров верёвки от крюков и кое-как вытянули сладкую парочку наверх – Мстислав упорно не выпускал трепыхающуюся хозяйку из объятий. Когда же в неё уткнулись наконечники десятка копий, она сдалась и позволила себя связать. Синее платье измазалось землёй, колпак остался где-то в яме, и освобождённые пышные волосы теперь скрывали торс почти до пояса.

Падение с такой высоты покалечило или убило бы обычного смертного, но великаны выглядели всего лишь оглушёнными. Мы уволокли их подальше от стен и увели пленных. Мстислав не мог идти сам, он истекал кровью, и стрелы торчали из его тела со всех сторон. Его уложили на траву поодаль.

На стене кричали. Я заметил, как меж зубцами мелькнул ещё один великан – тоже женщина в похожем наряде, но она быстро исчезла.

Мстиславу сунули под голову свёрток тряпок. Одного из пленных уже отвели в сторону, чтобы пустить ему кровь для вождя; я не особенно следил за этим, пытаясь осмотреть великана.

В свете догорающей деревни окровавленный вождь выглядел древним героем, готовым встретить суд богов. Он тяжело дышал, глаза его норовили закрыться, но он не позволял себе заснуть. Я насчитал восемь стрел в его руках и ногах – чудо, что он сохранил способность двигаться. Выносливость великанов поражала.

Под рукой не оказалось чаши, и Мстиславу просто поднесли ещё дёргающегося пленника со вскрытой шеей. Им оказался один из всадников, и я невольно поморщился: за воина можно было потребовать выкуп. Но, видимо, собратья решили, что кровь сильного человека исцелит вождя быстрее.

Великан прильнул к ране и жадно пил, пока труп не иссяк. Когда Мстислав насытился, вдали протяжно прозвучал скрежет огромных петель – враги открыли ворота. Я ожидал увидеть на насыпи войско, но вышел символический отряд – пять человек без щитов. Один из них нёс высокое копьё с жёлтым треугольным стягом.

– Поздравляю, вождь, – выдохнув, сказал я. – Многие воины брали крепости хитростью, но ты первый, кто сделал это тупостью.

Мстислав вздрогнул, пытаясь засмеяться, но вместо этого лишь хрипло застонал.

Я созвал собратьев, отобрал полтора десятка наименее пострадавших – и, хромая, повёл их принимать капитуляцию.

Глава 13

Меня привели в чувство для промывания желудка. Невообразимо мерзкий запах нашатыря ударил даже не в нос, а прямиком в мозг, заставив всё тело содрогнуться.

Я лежал на подвижной больничной каталке, прикованный к её железным перилам наручниками за оба запястья. Голова страшно болела и кружилась, во рту стоял гадкий вкус смеси желудочных соков и крови.

Меня через гибкую резиновую трубку накачали тёплой водой, затем заставили извергнуть обратно – в какое-то зелёное пластиковое ведро. В глазах плыло, я ничего не мог толком разглядеть. Понял лишь, что нахожусь в больничной палате, и вокруг меня суетятся врач с медсестрой.

Пытка длилась долго. Затем меня попытались расспросить. Путая слова и запинаясь, я всё же смог выудить из памяти название препарата, которым отравился. Лекарей это успокоило. Они заставили меня проглотить несколько чёрных таблеток, а затем переключили внимание на мой разбитый затылок.

Холодный металл оттягивал руки. С каждой секундой наручники казались всё тяжелее и холоднее, будто вытягивали из меня саму жизнь. Кровь громко стучала в ушах, голоса окружающих резали слух.

Гнев мой нарастал.

Врачи облили мой череп чем-то едким и щиплющим рану, затем обмотали бинтом. Всё это время я испытывал наручники на прочность. Зрение постепенно возвращалось: сосредоточившись, я смог кое-как осмотреться.

Помещение не было палатой, скорее приёмным кабинетом: у стены стоял письменный стол с грудой канцелярского хлама и включённой лампой, рядом с ним – белая лежанка для осмотров, по которой бегали солнечные зайчики. В окне позади неё слепящим золотом сверкали стёкла соседней многоэтажки, отражая возносящееся солнце. По видимым бликам я понял, что пробыл без сознания меньше часа.

Каталка со мной стояла в центре кабинета, окно – по правую руку от меня. По левую руку виднелась дверь, у которой, подпирая стену, скучали два товарища в полицейской форме и белых масках.

Лекари закончили терзать мой затылок и обошли каталку, чтобы рассмотреть опухшую стопу. Врач – пожилой мужчина, седой и голубоглазый, с кустистыми бровями, громко поцокал языком и покачал головой. Медсестра, тоже немолодая дородная женщина, понимающе кивала.

– Тут рентген надо делать, – заключил добрый доктор и сжал мою стопу рукой.

Я не взвыл только потому, что от боли поперхнулся слюной. Игнорируя мой кашель, лекари ухватились за каталку и собирались её повернуть, но тут вмешались полицейские. С их слов выходило, что осмотр моих конечностей может подождать.

– Он больше не умирает? – уточнил один из них.

Тут я узнал сержанта, участвовавшего в моём задержании. Похоже, парень действительно волновался, что на него повесят превышение должностных полномочий.

Полицейские отогнали лекарей от меня, и вся четвёрка отошла к двери, где между присутствующими завязался жаркий спор.

– Он и не умирал, – отозвался врач. – Но перелом стопы может привести…

И пожилой эскулап принялся перечислять многочисленные страшные диагнозы. Медсестра активно поддакивала из-за его плеча. Полицейские не сдавались и требовали подписать какой-то документ, из которого, судя по всему, следовало бы, что со мной уже всё в порядке – и меня можно везти назад в участок. Врач с потрясающим хладнокровием отказывался и настаивал на продолжении осмотра.

Пока они спорили, я, пытаясь не обращать внимания на нарастающий звон в ушах, продолжил изучать наручники. Конструкция не впечатляла надёжностью: припаянные петли между металлическими основами были соединены двумя овальными звеньями толщиной не более миллиметра. Они были неплохо запаяны, но взглядом кузнеца я запросто мог видеть все уязвимости конструкции.

Когда всю жизнь работаешь с железом, перестаёшь слепо верить в его прочность. Я понял, что могу легко порвать эту цепь.

Даже во время полемики полицейские не забывали поглядывать на меня. Мою левую руку они видели прекрасно, однако правую скрывало моё тело. Немного повернувшись на левый бок, чтобы бедром ещё сильнее прикрыть запястье, я тяжело вздыхал и всем своим видом показывал, как же мне плохо. Особенно притворяться не требовалось, ибо в теле болело вообще всё. И пока полицейские с медиками продолжали ругаться, я начал вращать правой кистью, пытаясь перекрутить цепь, чтобы та лопнула.

Дуга наручников туго охватывала плоть, запястье отекло и ныло. Медитацией прогнать боль не получалось – звон в черепе по-прежнему мешал сосредоточиться. Но остатки обезболивающего в крови ещё действовали, да и гнев здорово подстёгивал меня. Терпя муку, я завернул цепь достаточно сильно, чтобы её звенья заклинили друг друга. Моя рука действовала как рычаг – и через несколько болезненных нажатий металл поддался.

В шуме ругани полицейские не слышали тихого лязга. Вновь опустившись на обе лопатки, я смог искоса оценить повреждения цепи: спайка лопнула, и на одном из звеньев, ныне выгнутом почти восьмёркой, чернела заметная трещина.

Увы, я перестарался. Любой внимательный человек с первого взгляда понял бы, что наручники порваны. Но зато я мог одним рывком доломать цепь без особого усилия.

В дверь постучали, и спорщики резко затихли. В кабинет вошла крепкая широкоплечая блондинка в форменной голубой рубашке и тёмной юбке. На сине-красных погонах сверкали капитанские звёздочки. На плече она несла объёмный чёрный кожаный портфель, похожий на сумку почтальона.

Женщина суровым тоном поинтересовалась состоянием здоровья подозреваемого. Все какого-то чёрта разом посмотрели на меня; пришлось ладонью прикрыть повреждённую цепь наручников. Притворившись дремлющим, я слушал, как блондинка, ознакомившись с ситуацией, разом пресекла дальнейшие споры и распорядилась обследовать меня дальше.

Мои мышцы напряглись, когда она подошла ближе. Стук каблуков по деревянному полу отсчитывал секунды до того момента, как моя рука, разорвав оковы, вцепится в её горло. Уже готовый исполнить задуманное, я вдруг застыл, услышав вопрос:

– Что, принял сорок две дозы разом?

Распахнув веки, я встретил тяжёлый взгляд женщины. Голос её сквозил иронией, однако напряжённое лицо выдавало тревогу. Благо, остальные присутствующие стояли за спиной следователя и не видели её волнения.

– Нет, – тихо отозвался я. – Всего десять, товарищ капитан.

На последнем слове пришлось намеренно сделать ударение, намекая на иного владельца аналогичных звёздочек.

Поняла она меня или нет, но всё же кивнула. Морщины на её лице немного разгладились.

Подчиняясь её слову, врач с медсестрой отворили дверь кабинета и выкатили моё ложе в коридор. Господа полицейские шли следом, даже не пытаясь помочь медработникам. Почему-то меня это возмутило так, что даже кулаки сжались сами собой.

С другой стороны, никто не разглядывал сломанные наручники, которые я кое-как прикрывал кистью.

Блондинка пыталась втолковать коллегам, что их помощь больше не требуется, но те проявили удивительное упорство и отказались уходить. «Пока начальник не позвонит», – так аргументировали они, и следователь сдалась.

В полутёмных коридорах людей было полным-полно. У врачебных кабинетов собрались целые отряды страждущих, и каждые несколько шагов моим сопровождающим приходилось повышать голос, чтобы протащить меня дальше. Народ расступался неохотно.

Всюду кто-то кашлял и громко шмыгал носом. Я увидел, как пожилая женщина с белым платком на голове спустила на подбородок медицинскую маску, звонко чихнула, не прикрываясь, а затем утёрла нос рукой. Возникало чувство, что травма ноги вскоре станет моей наименьшей проблемой.

И весь этот лепрозорий непрерывно гудел, словно встревоженный улей. Люди говорили и говорили без конца, раздражающее бормотание впивалось в мозг и терзало голову изнутри.

Закрыв глаза, я пытался успокоиться, но тщетно. Каждый новый звук только разъярял сильнее.

Наконец, меня докатили до кабинета рентгенодиагностики – массивная металлическая дверь явно указывала на это, пусть даже мне из-за тумана в глазах не удалось разобрать текст на табличке. Народ у входа недовольно потеснился, но спорить со столь внушительным эскортом никто не стал. Внутри кабинета обитали ещё две женщины в белых халатах, но я предпочёл притворяться бессильным и не рассматривал их.

Пока разум мой был занят составлением плана побега, блондинка попросила кого-то из присутствующих раздобыть кресло-каталку.

– Будет неудобно тащить его назад на этом вагоне, – пояснила она.

Скрипнула металлическая дверь, кто-то отправился на поиски. Пожилой врач тем временем объяснил задачу коллегам.

– Его придётся отстегнуть, – прозвучал недовольный женский голос. – С каталкой мы его не просветим.

Полицейские стали протестовать, называя меня крайне опасным преступником.

– Так а вы тут на что? – урезонил их врач.

Стороны пришли к компромиссу: мне отстегнут лишь одну руку, чтобы я смог встать с каталки и поставить ногу перед аппаратом в смежном помещении, отделённом ещё одной дверью. Поскольку стопа была повреждена левая, логика подсказала полицейским, что освободить надо тоже левую руку.

Ко мне подошёл сержант и вытащил из кармана форменных брюк небольшой ключ. Я лежал на спине и искоса рассматривал полицейского, слегка прикрыв глаза. Он выглядел достаточно сильным, чтобы доставить мне неприятности. Следовало нейтрализовать его сразу. На поясе у сержанта виднелась чёрная кобура вполне узнаваемой формы.

Следователь тоже подошла ближе ко мне, следя за действиями коллеги. Второй патрульный стоял у дверей, поглядывая на задницу блондинки. Врачи собрались у письменного стола чуть в стороне.

Едва звякнул стальной замок, и холод, стискивавший моё опухшее левое запястье, развеялся, я позволил накопленному гневу вырываться наружу. Звенья правых наручников лопнули. Левая рука моя схватила сержанта за рубашку, а правый кулак, отягощённым железным браслетом, с размаху врезался в его челюсть.

Извернувшись, я ногами оттолкнулся от своего ложа и всей массой навалился на врага. С металлическим грохотом каталка повалилась на пол, следом упал на спину сержант – а я прижал его сверху. Окровавленный кулак мой ещё пару раз обрушился на его лицо.

Медсёстры завизжали. Следователь попятилась, но молчала. Второй патрульный шагнул вперёд и попытался ногой врезать мне по лицу – очень неумело. Наверное, прежде он сражался только с буйными алкоголиками да дерзкими подростками. Схватив его конечность, я притянул врага к себе – будто бы карабкался по нему, цепляясь за складки брюк, карманы и пояс. Потеряв равновесие, незадачливый боец с руганью на устах повалился на бок. До его лица мне было не дотянуться, но зато ничто не помешало нанести несколько ударов ему в пах. Полицейский отчётливо взвизгнул.

Я, пошатываясь, встал. Скованный болевым шоком враг лежал в позе эмбриона, зажав ладони между бёдер, и скулил. Поймав мой оценивающий взгляд, медсёстры затихли. «Их две», – отметил я, третья вышла раньше. Врач примирительно поднял руки и шагнул вперёд, бормоча что-то успокоительное. Звонкая пощёчина заставила его одуматься, заткнуться и отступить.

Блондинка нервно сглотнула, когда я посмотрел на неё.

– Спокойно, Макс, – она тоже подняла ладонь, будто сдавалась в плен.

Во второй руке она всё ещё сжимала рукоять портфеля. Оружия при себе дама не имела.

– А разве похоже, будто я паникую? – улыбка на моём лице заставила собеседницу вздрогнуть.

Наклонившись, я расстегнул кобуру бессознательного сержанта и вытащил пистолет. Лёгкий приступ головокружения заставил покачнуться, но быстро прошёл. Пылающий и стучащий в груди адреналин будто придавал мне стойкости.

– Не надо, Макс, – мягко, будто беседуя с сумасшедшим, проговорила блондинка.

– Надо, – возразил я. – В камере мне и до обеда не дожить.

По моему приказу одна из медсестёр подняла с пола ключ, отстегнула наручники от каталки и передала мне. Сержант с окровавленной физиономией тяжело похрипывал на полу. Сковывать беднягу уже не имело смысла: от перелома челюсти люди нескоро оправляются. Я, стараясь не выть от боли, шагнул ко второму врагу и двумя щелчками браслетов зафиксировал его запястья за спиной.

Немая сцена продолжалась. Все ждали моих дальнейших действий. Конечно, я мог бы просто всех перестрелять, потом поднять панику в коридоре, включить пожарную тревогу и просто сбежать в толпе.

Но в разуме снова и снова всплывал образ горящего заживо парня, катающегося по земле передо мной. От этого видения становилось тошно, буквально: желудок ещё не отошёл от промывания, приходилось прилагать усилия, чтобы сдерживать рвотные позывы.

Определённо мне не хотелось снова уходить за грань человечности.

Да и блондинка, назвавшая импровизированный пароль, точно могла стать союзником.

Пока я думал, дверь распахнулась, и вернувшаяся пухлая медсестра вкатила в кабинет инвалидную коляску. Почти что уткнувшись лицом в стол пистолета, она широко открыла рот и замерла.

Блондинка последовала моему приказу и быстро захлопнула дверь, пока ничей любопытный нос не пролез следом. Её покладистость обнадёживала.

Будто прочитав мои мысли, следователь покосилась на жмущихся друг к другу женщин, а затем подчёркнуто кротким тоном попросила:

– Пожалуйста, возьми меня в заложники, но отпусти остальных.

Как по мне, она явно переигрывала. Но вряд ли напуганные медики сейчас могли распознать её притворство.

– Хорошо, – кивнул я. – Снимай рубашку.

– Э-э… что?

Игнорируя её вопрос, я повернулся к мужчине-врачу и потребовал отдать мне белый халат. Лекарь молча поделился одеждой. Блондинка, помедлив, тоже покорилась и сняла форменную рубашку, явив взору обтягивающую белую майку без рукавов. Фигура дамы приятно радовала глаз.

На стене недалеко от входа виднелась красная пластиковая коробка, за прозрачной крышкой которой можно было разглядеть круглую чёрную кнопку пожарной сигнализации. По моему требованию блондинка откинула крышку и нажала на кружок.

Несколько секунд ничего не происходило, а затем из коридора донёсся приглушённый женский голос:

– Внимание, сработала пожарная сигнализация…

Нацепив врачебный халат, я приказал блондинке занять кресло и пообещал медикам пристрелить любого, кто хотя бы высунется из кабинета. Следователь снова подчинилась и села, на коленях держа свой портфель и снятую рубашку. Медработники послушно кивали.

Шум в коридоре нарастал. Женщина на записи хорошо поставленным голосом призывала всех покинуть поликлинику. Напоследок для острастки помахав оружием, я сунул пистолет в карман, ударом плеча отворил дверь и выкатил кресло с блондинкой наружу. Идти, опираясь на ручки коляски, словно на ходунки для стариков, оказалось достаточно просто.

Гудящий поток людей в коридоре поволок нас вперёд. Каждый шаг давался с трудом, все торопились и толкались, несколько раз мне наступили на большую ногу. Блондинка стойко терпела и притворялась нездоровой, хотя легко могла сорваться и убежать.

Секунды утекали. Завязнув в толпе, я кожей ощущал, как время истончается и нарастает угроза.

Я понятия не имел, где находится ближайший выход, но просто доверился стадному инстинкту – и не ошибся. Чихающая и сквернословящая толпа вывела нас к широким двустворчатым дверям, сделанным из прозрачного пластика. Солнечный день впереди маячил вдали коридора сущим светом в конце тоннеля. В этот же миг голос в динамиках, призывавший покинуть больницу, умолк на полуслове: кто-то выключил сигнализацию.

Решив, что это очередная подсказка от богов, я не стал идти к сиянию, а вместо этого втащил коляску в ближайший открытый врачебный кабинет. Комната эта, имевшая из мебели пару простеньких коек, стол да фанерный шкаф, пустовала – люди отсюда уже эвакуировались.

Усевшись на одну из лежанок, я развернул коляску так, чтобы мы с блондинкой могли поговорить лицом к лицу.

– Ты знаешь, где девчонка?

Явно не такого вопроса она ожидала, так что несколько раз моргнула перед ответом.

– Её повезли в наркологию.

При ближайшем рассмотрении блондинка оказалась весьма симпатичной, но замученной на вид: косметикой она явно не пользовалась, а специфика профессии уже успела отложиться глубокими тенями под глазами и морщинами меж бровей. Но всё равно её красота отражалась желанием прикоснуться к лицу собеседницы.

Пришлось зажмуриться и сделать глубокий вдох, чтобы сбросить наваждение и вернуться к деловой беседе.

На прямой вопрос, откуда она узнала про сорок две дозы, следователь дала ожидаемый ответ: от капитана, которому мне довелось разрушить карьеру. Приняв это за доказательство, что мы состоим в одном клане, я вкратце поведал ей о своих ночных приключениях, опустив лишь некоторые незначительные детали.

Удивительно, как могут быть похожи эмоции разных людей: слушая меня, блондинка точно так же поднимала брови и кривилась, как это делал другой капитан во время моих рассказов. То ли они на самом деле хорошо друг друга знали и потому реагировали одинаково, то ли дело было во мне.

– Короче, девчонку надо вытаскивать оттуда. Срочно, – резюмировал я. – Иначе ей конец.

Блондинка попросила разрешения позвонить. Меня она заметно побаивалась. Пятна крови на моих кулаках ещё не стёрлись, так что понять её опасения было нетрудно.

Дама извлекла из портфеля смартфон и нажала несколько кнопок. Через пару секунд аппарат взорвался воплями:

– Что происходит? Почему из больницы все бегут?!

– Привет, капитан, – дружелюбно поздоровался я. – Как поживаешь?

К чести бывшего следователя надо отметить, что он быстро взял себя в руки. Вникнув в суть дела, отставной капитан поделился сведениями. На парковку больницы, откуда он вёл наблюдение, уже заехали два патрульных внедорожника, из которых к зданию побежали вооружённые полицейские. Некоторые из них несли автоматы.

Я озвучил очевидный вывод:

– Что же, меня пристрелят, как только высунусь. Приятно было пообщаться капитан. Езжай-ка ты за девкой.

– Ты можешь сдаться мне, – предложила блондинка.

– И тогда доживу аж до вечера в лучшем случае.

– Я тебя защищу, – настаивала она.

Капитан протяжно вздохнул в динамике телефона.

– Если работаешь, чтобы жить, то зачем убиваться на работе? Тебе свернут шею и повесят убийство на меня же, – мрачно предрёк я. – Что ты как маленькая?

– Не нагнетай, Макс, – осадил меня голос из смартфона. – Её просто переведут или уволят. Но вот ты влип.

Я сделал жест рукой, будто указывал путь в светлое будущее, и согласно кивнул:

– Влип.

– А тебе не стоит побольше волноваться?

Вопрос блондинки подействовал на меня не хуже психоделика. Стены вокруг будто бы качнулись. Женщина задала вопрос с точно такой же интонацией, что и девица с бессонницей днями ранее. С точно такими же паузами между слогами, с безупречно воспроизведённой манерой речи актрисы из известного фильма, который мне довелось посмотреть несколько месяцев назад.

– Смотрела «Счастливое число Слевина»? – спросил я в лоб.

– Что? – растерялась собеседница. – Нет.

Ощущение нереальности усиливалось. Я будто бы снова принял горсть старых добрых швейцарских транквилизаторов.

Капитан не дал мне осмыслить переживание. Из телефонного динамика он настойчиво требовал поторапливаться, ибо к полицейским прибыло подкрепление. Улицу перед поликлиникой, судя по его словам, частично перегородили. Вышедших из здания людей поделили на группы и допрашивали. Внутрь полицейские пока не врывались, видимо, вполне здраво полагая, что их цель пыталась раствориться во встревоженной толпе.

Толика самодовольства сорвалась с языка:

– Да я прямо террорист номер один.

– Что нам делать? – тяжело выдохнула блондинка. – В чём был твой план? Ты же зачем-то заставил меня раздеться.

– А? – озадачился голос в смартфоне. – Вы чем там заняты?

Я сознался, что просто не хотел распугивать народ капитанскими погонами. План был в том, чтобы затеряться в толпе и вместе с ней выкатиться наружу. Но путь к выходу занял слишком много времени, медики наверняка успели дозвониться до полиции и поставить всех на уши. Неожиданная прыть правоохранительных органов поломала весь замысел.

– Осталось только выйти и драться, – заключил я и вытащил из кармана пистолет.

Блондинка отпрянула, спиной толкнув спинку кресла, и даже немного откатилась назад.

– Успокойся, твою мать! – прохрипел телефон в её руке.

Фыркнув, я поинтересовался, какие у собеседника есть альтернативные предложения. Тот взорвался целой речью:

– Слушай, понимаю, что ты рвёшься в бой, что у тебя внутри всё зудит. Это тебя пытается поиметь твоя же гордость. В задницу гордость! От неё только проблемы. Придави её сейчас, и через год, вспоминая всё это, сам скажешь, что я был прав.

Ещё одна цитата из очередной культовой кинокартины, пусть и непрямая, заставила стены моего разума изойти трещинами. То ли собеседники неуместно издевались над вооружённым преступником, то ли сами не понимали своих слов.

– Ну что? Сможешь не звенеть шпорами?

– Вижу, ты большой фанат иностранного кинематографа, – бесстрастно заметил я, подавив панику.

Капитан ответил, что не понимает меня.

«С каких пор это началось? – задумался я. – Когда реальность стала напоминать постмодернистское кино с диалогами из цитат?»

Бывший следователь тем временем потребовал сдать оружие его подруге. Та протянула вперёд ладонь и попросила проявить благоразумие.

– Хватит насилия на сегодня, – проникновенно сказала блондинка. – Пожалуйста.

Пожав плечами, я отдал пистолет. Следовало признать, что меткая стрельба в любом случае не входила в число моих талантов.

Получив оружие, женщина немедленно направила его на меня и ледяным тоном приказала:

– А теперь раздевайся ты.

Очевидно, выражением лица мне удалось достаточно красноречиво выразить всю глубину своего недоумения, так что блондинка усмехнулась и расстегнула свой портфель. В недрах кожаной сумки я увидел плотную пачку бумаг, а также набор охранных оберегов обычного посетителя больницы: пачку одноразовых масок и комок ярко-синих бахил. Бросив пистолет внутрь, женщина порыскала рукой в портфеле, выудила пластиковый канцелярский нож и щёлкнула им, обнажая лезвие.

Немую паузу нарушил капитан:

– Что вы там творите?! – кажется, на том конце телефона он начал ревновать.

Блондинка быстро изложила свой план. Тот оказался безумным настолько, что я не сдержал смеха и без возражений стал стягивать с себя одежду.

Женщина забрала трофейный медицинский халат, скрыла лицо за маской, а волосы укрыла, нацепив сверху полиэтиленовую бахилу.

Я не стал скромничать и разделся полностью.

– Ого, – вырвалось у женщины.

Да, огромный шрам на моей груди выглядел всё так же впечатляюще. Пришлось вкратце объяснить, откуда он.

– Не думала, что после такого выживают.

– Боги любят меня. И мои мучения.

Браслет от наручников всё ещё сверкал на правом запястье, но мы содрали с моей головы бинт и перемотали десницу. Затем блондинка начала меня резать: лоб, щёки, плечи, грудь и бёдра. Нужно было нанести много мелких порезов, чтобы полностью измазать тело кровью.

Тупой нож причинял ужасную боль. Чувствуя, как металл скорее раздирает, чем режет мою кожу, я утробно давил стоны и пытался отвлечься, вспоминая, сколь давно делал прививку от столбняка. Разум мой по-прежнему отказывался обретать равновесие, так что техника медитации не помогала. Приходилось просто терпеть.

Экзекуция не продлилась долго: блондинка торопилась, то ли жалея меня, то ли опасаясь опоздать и упустить время, пока беспорядок снаружи поликлиники ещё играл нам на руку. Когда женщина закончила, я ладонями размазал кровь по всему телу, особенно густо стараясь покрыть лицо.

Одежду мою пришлось забрать: её удалось свернуть трубой и кое-как запихнуть в портфель, который женщина затем закинула на плечо. Капитан напоследок пожелал нам удачи и повесил трубку.

Затем я уселся в кресло, и переменившая облик сотрудница следственного комитета покатила меня прочь из кабинета. Наверняка со стороны мы выглядели ужасающе. Белый халат блондинки покрывали многочисленные алые брызги, сам я, полностью нагой, продолжал кровоточить и хрипло стонал, будто задыхаясь.

Сквозь прозрачные двери было видно пару полицейских, дежуривших у входа.

– Помогите! – заверещала блондинка так, что у меня заложило в ушах.

Пустой больничный коридор звонким эхом подхватил её крик. Полицейские распахнули перед ней двери.

– Он там! – вопила она. – На втором этаже!

Мне хотелось хохотать, но приходилось продолжать хрипеть.

Оцепление не слишком впечатляло. Полиции определённо не хватало рабочих рук, и у дверей дежурили лишь два человека в форме. Ещё примерно дюжина сотрудников поодаль рассыпалась цепочкой, сдерживая возмущённый люд. Справа за крыльцом больницы под окнами тянулись ряды цветочных клумб, и народ сейчас безжалостно топтал их, согнанный туда единым стадом. Выстроенные у стенки люди – всего человек сто – непрестанно переругивались с полицией и друг с другом. Стояли там только взрослые мужчины, и я понял, что всех остальных уже отпустили. Вдоль всего строя двигались ещё два полицейских и поочерёдно вступали в короткие диалоги с попавшими под пяту правосудия мужиками. Некоторых тут же отпускали, а сыщики шли дальше.

Очевидно, никто не подозревал, что у преступника может появиться сообщник: нас пропустили безо всяких вопросов. Слева виднелась парковка, и там дежурили кареты скорой помощи вперемешку с полицейскими машинами. У блондинки не было выбора, она покатила меня к ним.

Навстречу нам выбежали люди в белых халатах, за ними чинно вышел мужчина в фуражке и форменном пиджаке. Его сопровождали три крепких парня в штатском. Приоткрыв один глаз, я узнал подполковника, с которым познакомился в городском морге. Вот только сейчас на каждом его погоне сверкали уже по три звёздочки, а не две. Цепочкой пронеслись мысли: новоиспечённый полковник был начальником уволенного капитана, следовательно, мог лично знать мою сообщницу. Кулаки сами собой сжались, предвкушая схватку, но блондинка сыграла на опережение:

– Он там! – визг её по высоте приблизился к ультразвуку. – На втором этаже!

А затем, красиво взмахнув рукой, она ничком повалилась на асфальт, весьма натурально изображая обморок: я даже услышал стук, когда её лоб коснулся земли.

Полковник презрительно сплюнул, а затем буркнул своим спутникам: «Вы слышали». Один из них вытащил из кармана то ли рацию, то ли телефон и пересказал в трубку полученные сведения. Затем все четверо пошли к больнице, потеряв к нам всякий интерес.

Добрые люди в белых халатах подтащили нас к ближайшей машине скорой помощи. Наспех осмотрев меня, медики распахнули карету, но внутрь грузить не стали. Со мной остались двое парней, из-за масок я не мог их толком разглядеть. Один из них принёс аптечку, и в четыре руки они занялись моими порезами. Протерев кровь ватными тампонами, они облили меня какой-то адски щиплющей жидкостью, потом перевязали бинтами.

К этому моменту я перестал изображать сердечный приступ и просто молча позволял им делать свою работу.

А затем раздался голос с хорошо поставленным драматичным придыханием:

– Брат?

У меня дёрнулся глаз. Возникли подозрения, что все следователи этого города записаны в какой-то очень хороший театральный кружок. Но пришлось всё же повернуть голову и тихонько ответить, изображая слабость:

– Брат?!

Капитан стоял предо мной, одетый в красную футболку с гербом предыдущей государственности. Глаза его поверх маски удивительно выразительно лучились радостью и тревогой одновременно.

– Это мой брат, – пояснил он ещё раз, обращаясь уже к медикам.

Лекари представлением не прониклись: усталые и хмурые они равнодушно смотрели на нежданного визитёра. Капитан не стал тянуть кота за хвост и спросил разрешения забрать меня. Медики пожали плечами, потом глазами поискали полицейских. Но те уже отошли на добрую сотню шагов – к самому крыльцу больницы, и один из врачей беспечно махнул рукой:

– Только коляску оставь.

Аккуратно обняв, капитан на плече потащил меня прочь – к припаркованному поодаль уже знакомому автомобилю. Я косился по сторонам в поисках блондинки, но та уже куда-то пропала.

– Даже у таких мерзавцев есть ангел-хранитель, – пробормотал бывший следователь.

Рассудок мой снова дрогнул:

– Да… ангел с золотыми волосами присматривает за мной. Кстати, как её зовут?

Глава 14

Едва продрав глаза, я пошёл проверять, как там Мстислав.

Последние дни напоминали какую-то гонку на истощение: стоило мне свалиться от усталости в одном мире, как в другом меня немедленно будили решать очередную неразрешимую проблему. Спать дольше пары-тройки часов не получалось ни в одной из реальностей. Немного радовало, что мигрень всё же оставалась сопутствующим симптомом городской цивилизации, а среди кровожадных мореходов голова моя начинала болеть разве что от ударов по ней, но никак не от недосыпа.

Сновед был намного крепче Максима. Абсурдно крепче.

Я даже уже почти не хромал. Моё тело почти полностью восстановилось от ран, полученных всего-то трое суток назад. Ушибы, порезы, рассечения, даже сквозная дыра в бедре – всё зажило, оставив лишь новые шрамы.

Рассвет только вступал в свои права, и на небе ещё сияли последние звёзды. Двое собратьев, дежуривших у ворот крепости, приветствовали меня кивками.

Крепостной двор меня разочаровал. Как выяснилось, мои сомнения в богатстве местного землевладельца были справедливы: ему не хватило средств достроить замок. Возведя крепостные стены, хозяин этих земель собирался построить внутри приличной ширины башню – укрепление внутри укрепления. Но, очевидно, деньги кончились в последний момент, и ныне вместо высокого донжона взор мой оскверняло прямоугольное убожество со стенами из серого песчаника – толстыми, но неодинаковой высоты. Поверх некстати закончившегося камня настелили брёвна, и в целом получился даже неплохой одноэтажный дом с мощными стенами и деревянным верхом, покрытым красной черепицей. Однако держать в нём осаду стал бы лишь самоубийца: ничего не стоило подпалить крышу, и тогда пылающие перекрытия рухнули бы на головы оборонявшимся.

Помимо недостроенного донжона, использовавшегося как господский дом, во дворе нашлось место добротным бревенчатым казармам, в которых и разместились собратья, изгнав прежних жильцов. Рядом стояли конюшни, ныне почти пустые: кони всё же разбежались ночью, и в стойле одиноко дремал конь убитого Мстиславом военачальника.

Напротив – у противоположной крепостной стены, рядом с воротами, стояла небольшая каменная кузница, из которой я и вышел. Раз уж меня назначили полубогом, пришлось подыгрывать и устроить себе ложе прямо у ещё тёплого горна. Боги не живут под одной крышей со смертными, это все знают.

Хотя, конечно, больше меня беспокоил риск случайно подпалить во сне деревянное строение. Дерево – хороший изолятор, и дощатый настил мешал мне сбрасывать напряжение в землю. За несколько часов сна на коже моей мог накопиться достаточный заряд, чтобы поджечь что-нибудь. На драккаре такие проблемы решались просто: в тесноте всегда кто-то бодрствовал и мог вовремя окатить меня морской водой из ведра. Обычно так развлекался сам вождь, весьма мало нуждавшийся во сне, как и все великаны.

Теперь же Мстислав сам нуждался в присмотре. Собратья нашли в господском доме подходящие покои с огромной кроватью, несомненно, принадлежащие истинному хозяину крепости, и уложили великана там. Немного беспокоило, что пленные великанши обитали под той же крышей, но их не выпускали с женской половины без сопровождения хотя бы четырёх собратьев, так что я пока сдерживал свою паранойю.

На пути к хоромам я остановился у большого округлого колодца, укрытого конической крышей. Закинул в него деревянную бадью, воротом вытащил и всласть окатился с головы до ног, изгоняя сон. На вкус прохладная вода была приятнее, чем речная, но всё равно отдавала кислятиной.

– О, Сновед!

Меня окликнул собрат, стоявший на пороге ещё одного здания рядом с господским домом. Эта вытянутая ввысь узкая деревянная постройка, выкрашенная в цвет морской волны, подозрительно напоминала православную часовню, только захваченную слугами Посейдона: гранёную остроконечную крышу венчал не крест, но трезубец.

Я кивком поприветствовал брата:

– Синезуб.

Боги благоволили мне с детства, и ростом мне удалось превзойти большинство собратьев. Но этот воин возвышался даже надо мной. Худощавый и нескладный, черноволосый, он тоже предпочитал часто бриться, отчего нос его, острый и длинный, клювом ворона смотрелся на узком лице. Собрат широко улыбался и блестящими от радости тёмными глазами рассматривал массивный золочёный кубок, украшенный красными камнями. Вращая его в руках, воин то пытался оценить вес, то пальцами пробовал согнуть край посудины. Всё это он делал, шагая ко мне.

– Скажи: настоящее золото?

Я принял кубок и взвесил в руке. Посуда могла вместить пару литров жидкости, а ножка её, судя по характерным изгибам для хвата, рассчитывалась на ладонь великана. Восемь алых камней, похожих на красную яшму, были искусно огранены в виде капель крови и вставлены в тонко подогнанные ложа под ободком кубка.

– Слишком легкий. Золото едва ли не втрое тяжелее.

Затем я вытащил из ножен на поясе кинжал и прочертил царапину на донышке сосуда. Как и ожидалось, под тонким слоем позолоты блеснуло олово.

Синезуб разочарованно выругался.

– Зря расстраиваешься, – заметил я, продолжая рассматривать поделку. – Работа искусная, кубок всё равно недешёвый.

Собрат вздохнул и поделился очевидной истиной:

– Золотой был бы дороже.

Я усмехнулся.

– Когда-нибудь поведёшь в поход свой драккар, Синезуб.

– Почему ты так решил? – несколько обрадованно удивился собрат.

– Потому что верные слова говоришь.

Шутка из иной культуры ожидаемо ускользнула от понимания морехода. Я вернул ему кубок и ободрительно похлопал по плечу – наиболее бодрящим тут был разряд тока, от которого собрат поморщился, но стоически вытерпел.

Воин вернулся в часовню, а меня ждал Мстислав.

Господский дом изнутри выглядел так, словно его разграбил кто-то до нас. Простая деревянная мебель, занавески на окнах из дешёвой плохо окрашенной ткани, слуги в потёртой одежде – всё внушало мысль, что кто-то спешно вывез все ценности ещё до нашего появления. Два предположения посетили мой разум: то ли на самом деле из крепости всё важное перевезли ещё из-за угрозы от кораблей Кровника Грома; то ли местный хозяин настолько разорился, чтобы снарядить войско.

К сожалению, языковой барьер мешал мне просто допросить пару горничных девок. Те испуганно шарахнулись прочь, едва я переступил порог прихожей. Вытянутая вперёд пустая комната делила дом на две половины: правую мужскую и левую женскую. Впереди виднелась дверь, за которой, насколько я помнил, располагался обеденный зал с двумя большими столами: там можно было разом усадить почти сотню человек. Ещё дальше за ним отдельной пристройкой примыкала к дому кухня. Где-то там же располагались комнаты слуг, прачечная и прочие бытовые постройки.

Пол в прихожей покрывала каменная мозаика – чёрно-белый шахматный узор. В центре виднелся прямоугольный железный люк, опоясанный кирпичной кладкой, – запасной колодец, ныне перекрытый массивным бревном. Выглядел он слишком уж широким, и у меня мурашки пробегали по коже, когда я представлял, что именно из него могло бы вылезти. По моему совету собратья уложили на створки люка чуть ли не целое дерево, но я всё равно ощущал исходящую от него угрозу. Рядом с ним, расстелив шкуры, на полу сидели Хвастун, Окунь и Зоран. Первые двое выглядели бодрыми и непрерывно пытали пленного вопросами, тот же, в свою очередь, всё время зевал и много моргал, делая огромные паузы между ответами. Тычки и подзатыльники помогали чернявому глубже проникнуться идеей культурного обмена, но не то чтобы надолго.

– О, Сновед! – обрадовался Хвастун. – Ты не поверишь, но, как я и говорил, из колодца никто не вылез.

– Недолгим долгом утомился? – вкрадчиво поинтересовался я, прищурившись.

– Эм… нет, – стушевался парень.

– Ежели твоей рожи нет тебе дороже, то строже сторожи!

Аллитерационная угроза впечатлила воинов, и те послушно закивали. Зоран повторил за ними, тоже встревоженный моим тоном. Горничные поспешно скрылись, хлопнув дверью в трапезную.

Удовлетворённый произведённым эффектом, я толкнул дощатую дверь справа и тоже вышел.

– Жуть пробирает, когда он так делает, – эхо усилило суеверный шёпот Окуня позади.

Тесный коридор, в котором двое мужчин не смогли бы разойтись, не задев друг друга плечами, лучами света из окон-бойниц будто делился на сегменты. По левую руку шёл ряд дверей, отчего помещение немного напоминало казарму. Большая часть комнат была открыта: проходя мимо, я видел собратьев, копошащихся в шкафах и сундуках. В подготовленные мешки летела металлическая посуда, подсвечники прямо со свечами, ткани, вышивки со стен в резных рамках, поделки из камня и дерева – воины не брезговали ничем, кроме совсем уж очевидного мусора.

Здесь полы были деревянными и жутко скрипели под моей поступью, даже шум из комнат не заглушал шагов. Собратья оборачивались и приветствовали меня, иногда показывали всякий хлам и просили оценить. Ничего ценнее бронзового подсвечника, увы, найти не удалось.

В одной из комнат я увидел Бранника. Под его надзором ещё двое собратьев осторожно, стараясь не слишком шуметь, рубили пол раздобытыми где-то колунами.

– Где-то же тут должно быть серебро! – раздражённо объяснился усатый вояка в ответ на моё недоумение. – Они просто спрятали его. Не ругайся, мы тихонько. Вождь, поди, и не слышит.

Но дремавший в соседних покоях Мстислав слышал.

– Если ты их не утихомиришь, то я встану и сделаю это сам, – кровожадно пообещал он, едва я переступил порог господской спальни.

Пришлось тут же развернуться и поспешить к собратьям. Втолковав им, что человеческая жизнь – самое ценное из сокровищ, мне удалось вернуть покой и тишину под своды этого дома.

Вернувшись, я наконец-то как следует осмотрел комнату.

Свет попадал в помещение лишь через пару узких окошек под самым потолком. Перекрытые бесцветной мутной слюдой, они мягко рассеивали лучи по всей комнате. Глаза великана по-волчьи сверкали в полумраке.

Лежал он пластом на широкой низкой кровати, как раз под стать могучему телу. Толстые деревянные колонны, украшенные затейливой резьбой, по углам койки должны были поддерживать пышный балдахин, но мы содрали его ещё вчера, чтобы не пачкать дорогую ткань кровью вождя.

Мародёрствующие собратья уже прошлись даже тут: сундуки за кроватью стояли раскрытые, стенной шкафчик лишился дверей. Прикроватный столик на тонких ножках лежал опрокинутым.

– Хоть бы свечку оставили, дикари, – буркнул я, подходя ближе.

– Нет, – возразил вождь. – Мне лучше в темноте.

Кряхтя, ибо бедро всё же немного ныло, я уселся на пол рядом с кроватью.

Бранник лично вытаскивал стрелы из вождя прошлой ночью. Пару удалось извлечь щипцами, но остальные пришлось проталкивать. Древко стрелы никогда не крепится прочно к её наконечнику: если потянуть за него, дерево вынется, а металл останется в теле и загноится. Да и форма наконечника всегда такая, что стрела легко идёт вперёд, но почти никогда – назад. Нужно либо расширять рану, чтобы её сомкнувшиеся края не мешали вытягивать железную занозу, либо просто толкать стрелу, пока наконечник не пройдёт насквозь.

В итоге Мстислав получил шесть сквозных дырок в конечностях и ещё два широких рассечения. Весь туго перебинтованный, он нуждался в крови больше, чем когда-либо. Возможно, собратья отправили меня спать именно для того, чтобы я не видел, скольких невинных они принесли в жертву нашему вождю. Все знали, что меня огорчают убийства беспомощных.

И вправду – в комнате отчётливо пахло кровью и страхом.

– Мне уже лучше, – поведал Мстислав ещё до того, как услышал вопрос. – Думаю, через недельку уже смогу бегать и прыгать.

Я молча кивнул, не сомневаясь, что сумрак не помешает вождю заметить моё движение.

– Кстати, дядька, ты снова спас меня.

– Это как же?

– Всё так же, – в голосе великана звучал подавленный стон. – Искусной ковкой. Чешую твоей работы ни копьё, ни меч, ни стрела не взяли. Будь доспех похуже, уже пустили бы меня по красным волнам.

– Ну нет, – возразил я. – Не стали бы мы сейчас драккар жечь. Не на том корыте же нам потом возвращаться?

– Разумно, – фыркнул вождь. – А всё же зря ты меня дураком называл. Смотри, как всё здорово получилось.

– Сейчас те, кого ты так милостиво отпустил, вернутся с друзьями, тогда совсем здорово будет.

Великан снова усмехнулся.

– Ты же сам хотел их опустить.

– Я их обменять на тебя хотел, а не отпустить. А ты просто так их выпустил. Сейчас они, небось, уже рассказывают всем врагам, сколько нас тут и кто из нас ранен.

Одноглазый ветеран и Зоран, которых мы использовали как переводчиков во время переговоров, сумели определить условия сдачи крепости: осаждённые просили возможности свободно уйти вместе с уцелевшими селянами и прочими пленниками. На радостях, что его идиотская лихость обернулась таким успехом, Мстислав на это согласился, не раздумывая. Спорить с вождём на глазах усталых собратьев и, тем более, врагов я не стал, о чём ныне жалел.

С другой стороны, вождь наотрез отказался отдавать захваченную великаншу и угрожал лично её загрызть, если противоположная сторона продолжит отсиживаться за стенами. За это я мог его похвалить. Впрочем, вражеские делегаты, которых мы пустили осмотреть пленницу, сами убедились, что перемещаться ей было противопоказано: вождь при падении со стены рухнул именно на женщину, чем изрядно её поломал. Бранник утверждал, что на великанше не осталось ни одного целого ребра, а ещё треснули кости таза, правое плечо и правое бедро.

Вторая великанша, как я понял, была матерью нашей пленницы. Лицами они и вправду почти не отличались одна от другой. Как ни убеждали её слуги – а я слышал их горячий спор даже через крепостную стену, – старшая великанша решила остаться и ухаживать за дочерью.

Размен вышел забавным: мать убедилась, что её кровиночке никто больше не угрожает, и сберегла жизни подданных, но взамен лишилась свободы и крепости. При ней остались лишь три девки-служанки.

Вожди каким-то образом умели ограничивать собственную рождаемость. Я редко видел семью великанов, в которой было бы больше двух детей. Пожалуй, из-за этого они всегда очень сильно привязывались к отпрыскам. В том был смысл: потребность пить человеческую кровь подразумевает, что таких высших хищников не должно становиться слишком много, иначе они всех подданных погубят своей вечной жаждой. Но при этом я не замечал, чтобы высокие кровопийцы хоть как-то сдерживали свою половую жизнь. Мстислав на эти вопросы ответить не мог: его опыт ограничивался насмешливо-предосудительными связями с обычными смертными, с которыми зачать ребёнка он не мог, очевидно, из-за видовых различий.

Увы, за три десятилетия я общался всего с несколькими великанами, а дружбой был связан лишь с двумя. Возможно, мать Мстислава могла бы мне разъяснить такие тонкости великанского деторождения, однако супруг давным-давно увёз её с Тюленницы, и я понятия не имел, где жена Кровника сейчас. Владения его на северо-востоке континента были обширными и простирались, насколько я слышал, почти до земель бродников; наверняка те земли нуждались в мудром правлении.

– О чём задумался? – нарушил молчание вождь.

– О матушке твоей, – честно признался я.

Неловкое молчание продлилось несколько мгновений.

– Думаешь, я не надеру тебе зад из-за того, что ранен? – великан пытался звучать грозно, но сдавленный смех прорывался в его тоне.

Из-за стены снова послышался стук. Похоже, Бранник вернулся к плану «тихонько» порубить полы во всём доме.

– Думаю, что кто-то должен управлять этой сворой, пока ты отлёживаешься. Они тут всё разнесут, а у меня на эту крепость иные задумки.

– Пусть разносят, – сдался Мстислав. – Посиди ещё со мной. Давно мы так не говорили, дядька. Расскажи что-нибудь. Что там у тебя в других мирах?

Сколь быстро ни росли великаны, а всё же возраст и жизненный опыт сильнее влияют на разум, чем гормоны. В огромном теле весом под два центнера и ростом за два с половиной метра всё ещё обитал пятнадцатилетний подросток.

Прикрыв звериные глаза, он слушал мои сказки об огромных каменных городах, самодвижущихся повозках, грохочущем огненном оружии, а также о людях, которые среди всего этого живут и даже не замечают окружающих чудес. О погонях и схватках, о каре для злодеев и о спасении невинных.

Рассказывая о своём побеге из поликлиники, я неожиданно запнулся.

– Так как её зовут? – переспросил великан, приоткрыв один глаз, мерцающий желтоватым огоньком.

Имя спасшей меня блондинки вертелось на языке, но произнести его никак не удавалось. А я ведь специально спрашивал капитана, как её зовут…

– Дерьмо, – сорвалось с уст, когда до меня дошло, что имя самого бывшего следователя также ускользает от моего рассудка.

– Вряд ли её бы так назвали, – хмыкнул вождь. – Хотя помнишь, был на острове мелкий, которого застали спящим в навозе? Ему бы постараться чем-то ещё прославиться. А то ведь на Кругу ничего не забывают…

Великан резко замолчал, когда я вскочил на ноги и, схватившись за голову, принялся ходить по комнате.

– Пушкин, Коперник, Эйнштейн, Сталин, Филипп Красивый, Жак де Моле, Ришельё, Карл Наваррский, Эрнан Кортес, Ермак Тимофеевич, Ломоносов, Менделеев, Курчатов…

Фамилии сыпались одна за другой: имена учёных, политиков, правителей, путешественников и вообще всех, о ком имело смысл упоминать в учебнике истории. Не требовалось большого ума, чтобы осознать объединяющую черту всех этих личностей: они были важны для истории.

Я остановился, немного помолчал, а потом продолжил:

– Адам и Ева, Руслан и Людмила, Базаров, Печорин, Алёша Карамазов, Иисус, архангел Михаил, Ангельские Глазки, Блондинчик и Туко, Марселлас, мать его, Уоллес, который совсем не похож на суку…

Вымышленные персонажи давались так же легко. Единственные имена, которые я не мог вспомнить, принадлежали реальным людям, с которыми мне приходилось контактировать в быту, на работе и во время безумных приключений. Не удалось вспомнить ни имён соседей, ни коллег по кузнице, ни работодателя, ни обоих следователей, ни обеих спасённых девчонок. Имена сверстников, которые давным-давно росли со мной в детском доме, вроде бы порой срывались с языка, однако я не мог сопоставить их со смутными воспоминаниями. Если в памяти всплывало лицо ребёнка, то оно не имело имени. А если вспоминалось имя, то не удавалось сопоставить его с конкретной личностью.

На пару минут воцарилось молчание. Тишину нарушал размеренный стук из-за стены.

– Ты закончил? – поинтересовался вождь. – Я боялся, что потолок рухнет из-за твоих заклинаний.

– Это были имена.

– О как. Ты помнишь довольно много.

Я снова сел на пол, спиной прислонившись к кровати вождя.

– Всё это – имена известных людей. Настоящих и… – слово «придуманных» смутило бы вождя, пришлось подобрать термин понятнее, – и тех, о ком рассказывают сказки. Их имена я помню. Но вот назвать поимённо тех, с кем общался лицом к лицу, не могу. Это странно.

Вождь усмехнулся.

– Ты же сам рассказывал мне саги. Если нет имени, то нет и души.

Я попросил пояснить. Великан снова посмеялся.

– Тебя окружали мороки. Видения. Они не настоящие, поэтому ничего не могут сделать. А раз нет деяний, то нет и имени. Нельзя дать имя тому, кто ничего не совершил и не может совершить. Можно придумать слово для него, но оно не будет именем, и боги не узнают его по такому слову. Это все знают.

В голосе вождя звучали вперемешку гордость и некоторое снисхождение, будто великан удивлялся тому, как его наставник умудрился не заметить чего-то настолько очевидного. Несомненно, для необразованного морехода с магическим мышлением подобная гипотеза выглядела чрезвычайно логичной, но для меня она ничего толком не объясняла.

– Мстислав, – серьёзным тоном заговорил я, – ты же знаешь, что правдивы не все слова?

– Догадываюсь.

– Люди могут описывать события, которых никогда не было. Вещи, которых не существовало. И других людей, которых никогда не рождали на свет.

– То есть врать, – фыркнул вождь. – Ну и?

– Некоторые из имён, что я назвал, принадлежат придуманным людям. Тем, кого никогда не было. Людям из выдуманных сказаний. То есть тоже морокам. Но эти имена я помню. Почему?

Судя по звуку, вождь почесал макушку.

– Жил-был человек, – неожиданно задумчиво изрёк он. – Ростом он был с Мировое Древо и с таким толстым животом, что мог выпить все моря разом. Имя его было… гм, Толстобрюх.

– Неплохо, – оценил я. – И что дальше?

– А потом Всеотцу надоело смотреть на этого жирдяя, и отец всех богов пинком запустил его на небо, да так сильно ударил, что тот взлетел, а обратно не упал.

– Печальная сказка.

Вождь задумчиво хмыкнул.

– Я придумал человека и дал ему имя. Теперь мы знаем о том, кого никогда не было. Но я потомок богов, отголосок их могущества ещё течёт по моим венам. А они умели творить жизнь, все это знают. Люди тоже созданы богами, так что, наверное, поэтому могут из ничего слагать сказания. И если так, то те имена придуманных людей были созданы кем-то настоящим. Богом или человеком, не знаю. Но точно кем-то живым, у кого есть подлинное имя.

Неожиданно я понял, что собеседник прав. Мне на ум пришли сразу несколько известных режиссёров, вполне живых и здоровых в ином мире. На всякий случай я вслух назвал их. Всё получилось.

Потом с моих уст сорвались имена президентов ведущих государств. За ними – перечень лидеров менее великих держав.

На Таджикистане моя речь оборвалась. Я точно помнил, что не столь давно слышал о тамошнем правителе в новостях, однако всё было точно так же, как с именем капитана: слово просто ускользало, оставляя за собой чувство «вот-вот назову». Это ощущение отличалось от обычной забывчивости: например, президента Уганды я просто не помнил, и на мысли о нём память отзывалась совсем иначе – пустотой.

А ещё я понял, что названия примерно половины стран Африки тоже разбегаются от внутреннего взора, будто тараканы в ночи, на которых посветили фонариком. Возможно, не самое деликатное сравнение, но именно так мой разум вёл себя.

Раздумья прервал топот на пороге. В луче света, падающего из коридора, стоял Бранник. Усач поведал, что пленная великанша чего-то хочет и не уходит в свою комнату. Мстислав ещё ночью приказал всем обращаться с женщинами как с гостями в теперь уже его крепости, поэтому собратья не решались просто прогнать её силой. Да и сложно это сделать с великаном, пусть и женщиной.

– Иди разберись, – распорядился вождь, свалив на меня всякую ответственность.

«Гостья» в собственном доме стояла у колодца в окружении трёх молодых служанок. Укрытые целомудренными белыми чепчиками, в светло-серых длинных платьях с фартуками те выглядели приличнее нищих селян, но тоже слишком уж скромно на мой северный вкус. На Островах великаны старались даже слугам по возможности дарить цветные ткани, впрочем, не от щедрости, но ради хвастовства. Феодализм там ещё не обрёл силу, и даже рабы скорее воспринимались обществом как младшие члены семьи; посему старшему в роду имело смысл следить за внешним видом каждого родича, чтобы никто не позорил остальных.

Здесь же, очевидно, великаны совершенно отделяли себя от подданных. Женщина, что возвышалась надо мной, носила шёлк и бархат. Тонкая вуаль скрывала её лицо, спускаясь с остроконечного колпака, из-за которого дама казалась ещё выше.

Она что-то пыталась втолковать сидящим на своём посту собратьям и Зорану. Все трое с кислыми лицами кивали, но, похоже, даже пленник не особенно понимал, о чём она говорит. И вправду – речь её звучала совсем иначе, нежели у чернявого раба: больше грассирования и звонких согласных.

– Диалект знати, – буркнул я по-русски, осознавая, что последние дни пытался учить язык черни.

Приди это понимание раньше, Зоран отправился бы на волю вместе с остальными пленниками. Я решил оставить его своим рабом именно из-за потенциальной пользы, которую он мог принести, но теперь разочаровался в этой идее.

Все участники беседы очень обрадовались моему появлению. Даже служанки теперь смотрели на меня скорее с надеждой, чем со страхом.

Бранник довёл меня до колодца, а затем спешно ретировался. Не сомневаясь, что вскоре услышу стук топора, я обратился к великанше, пользуясь наречием Зорана:

– Слова. Говорить.

Кровопийца скривила красивые алые губы, демонстрируя разочарование. Тёмные глаза её хищно сверкали из-под вуали.

Очень медленно, будто общаясь с идиотом, она произнесла несколько реплик. Я внимательно слушал и был вознаграждён: слова «кровь» и «рана» были мне знакомы.

Я повторил знакомые термины и указал пальцем на женскую половину дома, целясь примерно туда, где должна была лежать дочь собеседницы.

К моему облегчению, та кивнула.

– Ты что, её понимаешь? – изумился Хвастун.

– Подумай башкой, – хмыкнул я. – Её дочь ранена, ей нужно напиться крови, как и всем великанам. Служанки, наверное, всё уже отдали, что могли.

Я подозвал жестом одну из девок. Та испуганно поглядела на хозяйку, но великанша сказала что-то успокаивающее, судя по тону, и служанка шагнула вперёд.

Схватив девушку за запястье, я закатал рукав платья. Затем повторил то же с другой её рукой. Предплечья девицы были перевязаны белыми лоскутами, кое-где пропитанными кровью.

Затем я подвёл несчастную к ближайшей бойнице. Схватил за подбородок, повертел её голову, чтобы как следует осмотреть. Освещение помогло понять, что бледная девица едва стояла на ногах. Да и руки у неё были на ощупь просто ледяными.

Остальных я изучать не стал, и так стало ясно, что им досталось не меньше.

Девчат было жаль. Немного удивлял тот факт, что бывшая хозяйка замка оставила подле себя лишь молодых и симпатичных, отослав всех остальных служанок, ведь тем самым она обрекла их на совершенно неизбежное внимание со стороны изголодавшихся по женскому теплу мореходов. Возможно, великанша отобрала именно тех, что могли делиться кровью. Если так, она их переоценила.

Селяне разбежались из сгоревшей деревни. В окрестных хуторах, я не сомневался, к рассвету уже тоже никого не осталось. Единственным надёжным источником оставались собратья, но убедить их пожертвовать кровью ради чужого вождя было задачей, достойной хитрости Всеотца. Даже Мстислав не мог просто приказать им сделать это, ведь тем самым он поставил бы под сомнение собственную кровную клятву.

К счастью, я знал тайные слабости своих соплеменников.

Хотя треск досок пола, разносящийся по всем хоромам, несколько срывал покров тайны с этих страстей.

Я подошёл к великанше и ладонями изобразил весы.

– Кровь, – моя левая ладонь качнулась вверх-вниз, будто чаша, на которую поставили груз.

– Серебро, – к счастью, этому слову Зоран обучил нас одним из первых, и сейчас оно воображаемой тяжестью легло в мою правую ладонь.

Покачав руками и повторяя эти слова, я ждал реакции великанши. Та несколько мгновений недоумевающе моргала, а затем её озарило.

– Кровь – это серебро? – уточнила она.

– Серебро – это кровь, – отозвался я.

Собратья смотрели на нас, разинув рты. Великанша сложила руки на груди и медленно то ли кивнула, то ли поклонилась; из-за её роста было сложно понять. Повторив ещё раз формулу обмена, она скрылась за дверью, ведущей на женскую половину. Служанки засеменили следом.

– Ты возьмёшь с неё плату за кровь? – догадался Окунь.

– Мы все возьмём, – уточнил я и направился к Браннику.

Тот с парой подручных успел разломать доски уже в двух комнатах, и сейчас раздражённые собратья копошились под полом, переругиваясь и пытаясь в свете лучин разглядеть там хоть что-то.

Они устали от бесплодных поисков достаточно, чтобы их было легко убедить. Отправив их к запечатанному колодцу, сам я двинулся во двор. Удачно подвернулся Синезуб, у которого я позаимствовал золочёную чашу, затем на пороге казарм ещё несколько собратьев решили примкнуть к благотворительности.

Пользуясь моментом, я зашёл в бревенчатое здание, очень похожее на родной долгий дом северян, чтобы проведать Воронога. Увы, рыжий собрат спал. В углу длинного помещения безо всяких перегородок ему выделили достойную койку с тюфяком, набитым мягкой травой. Голый до пояса, с туго перевязанной грудью, он размеренно сопел и даже не дёрнулся во сне, когда я присел на пол рядом. Дышал он ровно, без хрипов, что очень радовало. Пусть стрела и пробила кольчугу, но на этом её ударная мощь по большей части иссякла, и глубоко в плоть наконечник не вонзился – просто застрял между рёбрами, чуть-чуть недотянув до лёгкого. Больше ущерба нанёс Бранник, которому пришлось расширять рану, чтобы вытащить наконечник. Всё же его хирургические навыки хоть и впечатляли эффективностью, но были напрочь лишены изящества.

В казармах отдыхали и иные раненые: всего дюжина человек с Вороногом. А снаружи, вдоль крепостной стены лежали, укрытые сеном, наши мертвецы. Войско таяло. Потерять лишь шесть человек убитыми на взятии такой крепости – неслыханная удача; однако то была почти десятая часть наших сил. Ещё полтора десятка собратьев, неспособных сражаться, ждали у речных башен. Израненные, обожжённые, в битве они могли бы разве что красиво ворваться в Зал Храбрецов через его багровые врата.

Боги испытывали нас. Мудро было бы отступить. Но кому нужна мудрость, когда на кону слава?

С чашей и завербованными донорами мы вернулись в господский дом. Великанша уже ждала нас с массивной дубовой шкатулкой в руках – скорее даже небольшим сундуком. В её совсем не по-женски огромных ладонях тот казался меньше, чем был на деле.

Собратьев собралось почти два десятка – три четверти от всех оставшихся на ногах. Остальные здоровые воины, не считая пары дозорных над воротами, сейчас сторожили корабли на реке. Осознав, что мы сделали большую глупость, так распределив силы, я мысленно пообещал себе отправить ещё дюжину к речным вратам. «Без кораблей мы тут точно сгинем», – нашёптывал страх.

Бывшая хозяйка поступила умно, согласившись на сделку. Женская половина дома пока не подверглась разграблению, ведь там жили «гости» вождя; но надолго терпения мореходов не хватило бы. Собратья не боялись гнева Мстислава, ведь тот не смог бы наказать всех разом. Я же противостоять их жадности и вовсе не собирался – скорее присоединился бы.

Словом, сокровища и так достались бы нам. Кровавая чаша, которую мы наполнили почти до краёв, скорее служила символом нашей гостеприимности, чем предметом сделки. Я очень надеялся, что великанша это понимала.

Традиционно мою кровь подмешали в чашу последней. Сложно было объяснить эту логику, но, кажется, собратья считали, что когда в мою кровь добавляется чужая, то накопленная сила в чаше падает. Если же наоборот, мою вливать после всей остальной, то она как бы напитывала мощью весь сосуд. Вороног когда-то прочёл мне целую лекцию об этом, но я понял лишь, что меня окружают безумцы.

Великанша бросила сундучок нам под ноги, схватила кровавую чашу и быстро удалилась. Собратья деловито перевязывали раны друг другу. Я тоже обмотал порезанное запястье платком, а затем вскрыл сундук.

Увы, чистого серебра там почти не было, лишь несколько брусков с палец размером. Но зато нашлись меха и украшения: броши с цветными камнями, подвески, цветные бусы, массивные браслеты и кольца. Всё довольно грубо сделанное, без изысков. Из камней ничего ценнее малахита и лазурита я не обнаружил: «твёрдый мох» и «слёзы неба», как их называли собратья.

Отложив в сторону очередную шкурку горностая, я вдруг ощутил, как заколотилось сердце. На самом дне сундука сверкнуло ожерелье из стекла и потёртой латуни: прозрачные шарики, не больше перловки, гроздьями заключённые в тонкую оправу – что-то вроде мелких виноградных кистей, укрытых металлическими листьями и связанных цепочкой. Мастерством исполнения от прочих поделок эта отличалась так же, как драккар от дырявого плота.

Но впечатлило меня не это. Схватив ожерелье, я поднёс его к глазам и повернулся к бойнице. Чистое, совершенно прозрачное стекло без каких-либо дефектов безупречно преломляло свет – и искажало изображение не хуже линзы.

– Эй! – возмутился кто-то из собратьев. – Не присваивай!

И вправду, лишь вождь мог пожаловать отличившемуся дружиннику нечто сверх равной доли от добычи, да и то обычно лишь с одобрения остальных.

Пришлось торговаться. Клятвы, что я не возьму иной добычи из всего сундука, оказалось недостаточно. Увидев, что ожерелье показалось мне ценным, собратья начали наглеть и требовать выкупа. Спор накалялся до тех пор, пока я не плюнул в сердцах и не пообещал оплатить добычу сталью.

К счастью, нашёлся лишь один дурак, согласившийся оспорить мои притязания: хмурый и косматый воин из числа тех пятерых, кого мы утащили на корабль по ошибке. Он не был молод, хоть и выглядел немного младше меня. Ростом и крепостью он уступал мне, и я не мог понять, что им двигало: жадность, жажда славы или простое любопытство?

Мы вышли во двор и договорились биться на топорах с тремя щитами. Без доспехов и шлемов. Поскольку причиной схватки был спор об имуществе, а не просто желание посостязаться, обычай предписывал пользоваться боевым оружием и полагаться на защиту богов.

Ликующие, полные предвкушения собратья построились широким кругом, собою очертив импровизированную арену. Мягкая земля, посыпанная песочком, приятно проминалась под ногами, обутыми в кожаные туфли. Я снял рубаху, обнажив торс. Кто-то из собратьев присвистнул, оценив нанесённый Громом рисунок на моей коже.

– Как далеко зайти ты хочешь, Крысолов? – поинтересовался я.

Учитывая, что он хотел пресечь мою алчность, имя ему подходило. Смех сдержать было непросто.

– Пока один не сдастся или не падёт.

Получив ответ, я кивнул и взял с земли один из щитов. Противник повторил моё движение. Мы негласно поделили круг пополам, будто боксёры на ринге: у каждого было своё место, где избранный секундант мог подать новый щит.

Мне в напарники напросился Окунь, но я не спешил прибегать к его помощи. Собратья обычно высмеивали тех, кто ленился сам наклониться за щитом ещё до первого удара.

– Готов? – спросил Крысолов.

Я кивнул, и мы сошлись.

Он оказался быстрым, топор его так и свистел. Больное бедро мешало мне уклоняться, приходилось все удары принимать на щит. Собратья веселились и подстёгивали нас криками. Левая рука потихоньку деревенела под яростным натиском собрата, а склеенные доски так и трещали. Я отмахивался редко, но умудрился пару раз зацепить рубаху оппонента: ткань порвалась, и Крысолов отступил, видимо, ощутил прикосновение металла к левому боку.

– Меняю щит, – запросил я.

Старый уже разваливался. Окунь услужливо подал мне новый, а соперник тем временем тоже разделся до пояса. Весь покрытый племенным орнаментом, вид он имел даже более грозный, чем я. Тугие мышцы так и бугрились под татуированной кожей. При этом весь он уже блестел от пота: недооценив меня, собрат пытался закончить поединок быстро и сам же перенапрягся. И пусть мне он отбил левую руку, но самому себе-то – правую.

Конечно, унижать его поучениями я не собирался. Не хватало ещё завести кровного врага прямо в походе. Да и не было в том нужды: он и сам, судя по хмурому лицу, уже начал понимать свою ошибку.

– Давай, Крысолов! – подбадривали его собратья. – Вороног смог, и ты сможешь!

Рыжий собрат действительно побеждал меня в большинстве схваток. Но остальных он одолевал вообще всегда, о чём, похоже, сейчас никто не вспоминал.

– Готов? – улыбнулся я.

Крысолов резко кивнул, и мы снова сошлись.

На этот раз он пытался использовать мою неповоротливость и стал кружить, обходить меня сбоку. Понимая, что угнаться за ним мне не суждено, я перешёл в атаку. Теперь роли поменялись: я колотил по щиту как бешеный, а соперник пятился и закрывался.

Рука моя оказалась тяжелее, чем его: потеряв равновесие в какой-то момент, собрат сел на задницу. Щит его, наспех перетянутый некрашеной кожей, разваливался, так что я отступил.

Меня немного удивляло то, сколько восторга схватка вызывала у окружающих: изящества в нашем поединке не было вовсе, лишь однообразная молотьба. Не то чтобы лёгкий топорик не подходил для хитрых приёмов, нет; в руках ловкого бойца это оружие развивало такую скорость, что глазом не уследить, а потому отлично работало в связке с пинками и толчками щитом. Стоило лишь вывести соперника из равновесия, как стремительный удар мог запросто прорубить ему череп или рассечь конечность. Но мы с Крысоловом будто негласно договорились состязаться не в мастерстве, но в выносливости. Мне это нравилось.

Но затягивать тоже не хотелось. Щиты стоило экономить.

Я использовал преимущество в росте и весе и просто сбил Крысолова с ног. Затем, когда лежащий противник попытался отмахнуться, сцепил наши топоры бородами и вырвал оружие из его руки.

Смирившись, собрат признал поражение. Я отбросил топор и протянул ему руку, чтобы помочь встать. Дружинник принял помощь, хотя и поплатился за это лёгким ударом тока. Собратья сначала засмеялись, но Крысолов, стиснув зубы, удерживал рукопожатие, и все удивлённо затихли.

Мокрая от пота борода его начала топорщиться из-за электричества, серые глаза неотрывно изучали меня.

– Ты дерёшься как человек, – сказал он наконец. – Не как бог.

– Потому что я не бог. Мы с тобой одинаковые, брат.

Тут он всё же отпустил мою ладонь и немного потряс ею. Грубая, натёртая веслом кожа хорошо защищала от тока, но всё же мышцы сводило спазмом.

Я знал, что соперник сдерживался. В схватке он то пытался оттолкнуть меня, то поставить подножку, но ни разу не попробовал рубануть по ногам. В настоящем бою, несомненно, победа не далась бы мне так же легко.

– Но ты призвал молнию в битве.

Я пожал плечами:

– С чего ты взял? Может, то Гром пытался осадить меня.

Некоторые собратья снова весело оскалились, но Крысолов даже не улыбнулся.

– Если вождь обнимет Хозяйку Зимы, я пойду за тобой. И если ты поведёшь нас, то лучше тебе быть богом, Сновед.

Повисло тяжёлое молчание. Было слышно, как громко хлопая крыльями, над нашими головами пролетела пара голубей. Собратья смотрели на меня и ждали ответа.

«Только бы голос не дрогнул», – промелькнула немного трусливая мысль.

– Мстислав не уйдёт в зиму, – как можно более уверенным тоном заявил я. – Да, его удача больше мудрости, это правда.

Окунь, стоявший неподалёку, засмеялся было в полный голос, но тут же затих, поймав на себе множество косых взглядов.

– Но мудрость есть у меня. У Воронога. У Бранника. У многих из вас. Нашего ума хватит, чтобы поспеть за его удачей, – тут я заговорил медленно и нараспев. – Без вожжи вождя невежде и дня протянуть не дано. Не тянуть вас на дно, но вести к серебру – вот его ремесло. Рулевое весло у него, и везти всем назло вождю будет и впредь. Кто не верит – попробуй поспорить посметь.

Пока собратья переваривали эту речь, Бранник, будто лишний раз подтверждая упомянутую мудрость, указал на голубей, уже воркующих на деревянных ступенях крыльца часовни.

– А это разве не птицы с речных врат?

Вопрос подействовал на каждого как ушат ледяной воды за шиворот.

Несколькими мгновениями позже мы уже лихорадочно собирались в поход. Проклятое бедро не позволяло мне бежать, так что меня общим голосованием оставили стеречь крепость. Бранник же, возглавив дюжину отборных дружинников, рысцой повёл их к реке.

На месте врагов я бы использовал нападение на речные башни как отвлекающий манёвр, чтобы разделить наши силы. С этим собратья спорить не стали и послушно разделились между башенками на стене. В руководстве особенно никто не нуждался, все и так понимали, что делать. Поэтому я с присвоенным ожерельем засел в кузнице.

– Левенгук, – ещё одно имя из другого мира легко обнаружилось в памяти, – я выбираю тебя.

Голова шла кругом от навалившихся за день забот. Мало мне было откровения, что в ином мире меня окружают мороки – по версии Мстислава; так ещё и собратья уже бесстыдно намекали на бунт против вождя. Я благодарил богов за то, что Вороног получил не слишком тяжёлую рану: без его помощи держать в узде эту стаю головорезов было куда тяжелее. В бою собратья были великолепны: бесстрашные и умные, лучшие воины, о которых только можно мечтать. Но дружинники – вовсе не солдаты, у них нет воинского устава, а дисциплина ограничивается верностью обычаям и уважением к старшим. Мстислав сделал огромную глупость, безрассудством заставив этих волков усомниться в его старшинстве.

Вожак стаи обязан быть не только сильнейшим или храбрейшим, но и умнейшим. Никто не подчинится дураку. Никто не ищет глупой смерти.

Чтобы отвлечься от этих мрачных тревог, я принялся за дело. Кузница выглядела столь же нищей, как и всё на этих проклятых землях. Мехи, обломок точильного камня, тупой тяжёлый топор, пара молотов, наковальня и клещи – в общем, вот и всё, что тут было из инструментов. Хорошего металла я не нашёл, лишь груду пористой крицы – сыродутного железа, смешанного со шлаком и недогоревшим углём. Всё ценное, очевидно, прежние владельцы крепости унесли с собой.

Пришлось ковать. Благо, несколько мешков с древесным углём изгнанные защитники поленились утащить.

Дым и шум привлекал собратьев. Порой они заходили посмотреть, как я возжигаю горн, раздуваю пламя мехами, рублю топором крицу и раскаляю в огне, а затем молотом вышибаю из неё искрящийся шлак. Меня не отвлекали, а за звоном наковальни я не слышал их разговоров.

«Раз все спокойны, то всё в порядке», – решил я.

Если у кузнеца нет инструментов, он их делает. За несколько часов труда я обзавёлся добротным шилом, несколькими молотками поменьше, зубилом, простенькой пилой, а ещё грудой плоских железных пластинок. Пару из них я перекрутил спиралями, получив примитивные винты.

– Лучше бы ты стрел наковал, – прозвучал недовольный голос.

Вороног добрёл до кучи шкур, которую я использовал как постель, и с кряхтением уселся на неё. Выглядел он бледноватым, но достаточно ожившим и злым, чтобы сломать кому-нибудь челюсть.

– Стрел у нас в избытке, а вот, – утирая пот со лба, я невольно перешёл на русский, – микроскоп Левенгука поди найди.

Рыжий собрат не стал даже пытаться повторять за мной, лишь хмыкнул и, лениво развалившись, принялся наблюдать за моими действиями.

Настало время разломать ожерелье. Вороног удивлённо крякнул и уточнил, не из-за этого ли предмета я дрался с Крысоловом. Похоже, собратья ему уже всё рассказали.

Подтвердив и тем вызывав хмыканье воина, я вытащил из оправы один стеклянный шарик. Чистота впечатляла. Сколько я ни смотрел на свет сквозь него, так и не сумел найти в стекле ни одного изъяна. Это отчасти пугало: память о собственных неудачных попытках сварить нечто подобное подсказывала, скольких тысяч часов человеческого труда должен был стоить шарик в моей руке. Не случайно оптическое стекло научились производить лишь в семнадцатом веке. Нужны глубокие познания в химии и металлургии, чтобы правильно сварить шихту и подобрать необходимые добавки. Необходимы чистые материалы и детально отработанный технологический процесс, – тут я снова начал думать по-русски. Задача оказалась мне не по зубам, ибо прикладную химию приходилось изобретать на коленке, а реагенты буквально выкапывать из земли с невесть какими примесями.

Долгое время я искренне считал, что в нынешних условиях просто невозможно произвести хорошее оптическое стекло. И вот мне в руки попало доказательство обратного. Это настораживало, ведь означало, что где-то на континенте технологии ушли далеко вперёд по сравнению с Островами.

«Лет эдак на восемьсот», – мысленно оценил я.

Где-то там за горизонтом общество уже подбиралось к промышленной революции. А я застрял в раннем средневековье с ребятами, считавшими, что если полить вспаханную землю мужским семенем, то урожай взойдёт лучше.

Это удручало.

Продырявив пару пластин, я зажал между ними стеклянный шарик. Плотно скрепил их, согнув уголки. Поиграв с полученной лупой в луче света, мне удалось определить фокусное расстояние. Результат меня удовлетворил.

Ещё одну железную пластинку я прорезал и прикрепил так, чтобы тонкая щель в ней располагалась напротив шарика. Помучавшись немного, приладил винт, чтобы регулировать приближение и удаление этой пластины – регулировать резкость изображения.

В целом, примитивный микроскоп был готов. Подойдя к Вороногу, со скучающим видом следившим за моими деяниями, я сорвал волос с его головы.

– Эй! – возмутился собрат. – Ты же не колдун!

Игнорируя его, я прицепил волосок напротив щели и подошёл к выходу из кузни. Сияющее небо было отличным источником света.

Микроскоп пришлось приложить линзой почти к самому глазу, а затем крутить винт, пока изображение не стало различимым.

Рыжий волос визуально увеличился раз в двести – превратился в шершавый оранжевый канат. Ни трещин, ни мутных пятен, ни иных дефектов изображение не имело.

– Чего у тебя там? – дыхнул на меня луком любопытный Вороног.

Пришлось объяснить и показать собрату принцип работы устройства. Воина позабавила возможность увеличивать мелкие предметы, но пользы он ожидаемо в этом не увидел.

Я вернулся к работе. Мне нужен был более мощный микроскоп, и я намеревался собрать его из нескольких увеличительных пластин. Необыкновенная чистота стекла позволяла надеяться на успех.

Вороног, смирившись с тишиной, вскоре оставил меня. Через некоторое время зашёл Окунь – принёс миску с пшеничным варевом. Жадно поглощая пищу, я объяснял броднику, чем занимаюсь. Он кивал и часто моргал, а затем, сославшись, что ему надо покормить голубей, ускользнул.

Где ему удалось отыскать голубятню, он не сказал.

Потом приходил Бранник, воняющий нефтью, но непередаваемо довольный. Усач поведал, что собратья на речных вратах остановили и подпалили вражеский корабль, шедший с моря. Враги с него по большей части разбежались, когда поняли, что судно застряло на цепи, так что теперь мы имели в распоряжении целых два носача.

– Но толку от второго не будет. Мы его мачту сожгли вместе с парусом, – сокрушённо добавил Бранник.

Я отложил инструменты и какое-то время молчал.

– Они придут снова, – усач озвучил наши общие мысли.

– Нужно отправить судно за подмогой, – хмуро кивнул я. – Найди Воронога. Вместе отберите две дюжины братьев, пусть готовят носач.

– А вождь позволит?

– Он послушает меня.

Бранник кивнул и пошёл исполнять поручение. По-хорошему стоило бы отправить усача и самого в плавание, но лучше него никто не смог бы присмотреть за ранеными.

Меня, наконец, оставили в покое, и я смог кое-как доделать микроскоп. Уродливая конструкция представляла собой просто две увеличительные линзы и пластину с прорезью, служившую предметным столиком. Всё было соединено кривыми винтами и держалось кое-как.

Солнце уже клонилось к закату, когда мне, наконец, удалось настроить и закрепить пластины так, чтобы свет через них шёл по прямой линии в глаз наблюдателя, не рассеиваясь.

Затем я ещё немного помучался, пытаясь соорудить иглу с вогнутым наконечником – вроде крошечной чаши, куда можно было поместить каплю воды или иной жидкости. Эту штуковину я закрепил у зрительной прорези.

Я уселся на пороге кузни, подперев руки коленями, чтобы уменьшить возможную дрожь в руках.

Не придумав ничего лучше, я левой рукой извлёк кинжал, кольнул своё предплечье и перенёс крошечную капельку крови на чашу-иглу. Покрутил винты, настраивая резкость. И почти сразу же увидел размытые алые овалы, плывущие в золотистой жиже.

– А это что за…

Между эритроцитов скользило нечто тёмное. Я ещё немного сдвинул винт, и картина вспыхнула чёткостью.

Угольно-чёрная пушинка, будто состоящая из десятков сходящихся к центру тонких чёрных лучей или жгутиков, медленно подплыла к клетке крови. Она была где-то вдвое меньше эритроцита. Оказавшись рядом, чёрная пушинка тряхнула лучами и впилась в красную клетку.

Какие отблески света мешали разглядеть происходящее в деталях. Сначала я подумал, что на линзах осел какой-то мусор. Затем, присмотревшись, понял, что крошечные блики скользят строго по чёрным жгутикам. В точности как искры по ветвям деревьев в священной роще.

Ухватив клетку, пушинка взмахнула свободными лучами и куда-то поволокла ношу, быстро выскользнув за поле зрения.

Некоторое время я невидяще таращился в сторону, осмысляя увиденное.

– Эй, Сновед, так ты пойдёшь к вождю?

Надо мной стоял Бранник. Шокированный, я даже не заметил, как он подошёл. Собрат разглаживал пышные усы небольшой деревянной расчёской. Обыденность его облика помогла мне вновь обрести почву под ногами: пусть в крови моей обитало нечто пугающее, небо ещё не рухнуло. Наука требовала продолжать изучение действительности.

Светлые глаза собрата округлились, когда он услышал мои слова:

– Мне нужна твоя кровь.

Глава 15

Прикосновением к плечу капитан разбудил меня.

– Приехали.

Мерзкий привкус во рту, боль в желудке, головокружение, ноющие порезы и чудовищно опухшая стопа разом дали о себе знать. Чувство было такое, будто меня вытащили из чистой тёплой ванной и закинули в выгребную яму.

Потерев лоб, я сел на заднем сидении, на котором до этого сумел задремать и свалиться на бок. Автомобиль стоял в тени высокого кирпичного забора, и на миг мне показалось, будто мы приехали к лечебному заведению, где мою психику дотошно изучали несколько дней назад. Но нет. Просто наркологический диспансер находился в том же районе города и, судя по всему, построен был в одно время с упомянутой клиникой: в ужасный период тоталитарной тирании, когда несомненно экономически неэффективное государство волшебным образом находило средства даже умножать количество больниц, а не сокращать.

– Сиди тут, – велел капитан.

Он вытащил из бардачка массивный чёрный пистолет, сунул его за пояс и прикрыл футболкой. Затем резко выдохнул, будто перед рюмкой водки, и быстро вышел из автомобиля.

Смартфон его лежал на приборной панели в салоне. Недолго думая, я потянулся и схватил аппарат. Экран ожил от прикосновения и потребовал ввести графический ключ. Знак «Зорро» не подошёл. Латинская буква «N» тоже. Рискнув, я потратил последнюю попытку, нарисовав изломанную солнечную руну, и устройство покорилось.

Повинуясь моим нажатиям, всплыл экран набора сообщений. Несколько касаний к виртуальной клавиатуре – и текст на экране сложился в моё собственное имя. Почесав нос, я стёр надпись. Набрал имя капитана. Оно выглядело таким же естественным и понятным. Удалил его и написал следом «Робеспьер».

Никакой разницы – все слова казались одинаково понятными и правильными.

– Если одно из имён – фальшивка, как её отличить? – пробормотал я сам себе под нос. – Допустим, мой разум заколдован воспринимать фальшивку как нечто настоящее. Как сломать чары?

Я снова напечатал имя капитана. Поставил курсор в середину слова и добавил лишнюю букву «а». Слово начало выглядеть неправильно, но всё ещё казалось именем.

Тут меня озарило. Я стёр «а» и поставил твёрдый знак – букву, которой точно не было ни в одном известном мне имени в современной орфографии. Затем зажмурился и начал беспорядочно перемещать курсор и расставлять больше твёрдых знаков.

Накидав примерно десятка четыре, я открыл глаза и изумился результату: слово стало полностью нечитаемым. Казалось бы, мой разум запросто должен был отфильтровать лишние знаки и восстановить изначальную надпись, ведь лишней была одна и та же повторяемая буква. На практике же глаза мои терялись среди беспорядочной мешанины знаков. Буквы просто не складывались ни во что осмысленное. Я ощутил приступ суеверного страха, даже волосы на загривке зашевелились.

«Как можно было прожить здесь тридцать лет и не заметить стрелу в глазу?» – нервно пульсировала мысль в голове – в такт мигрени.

Неожиданно смартфон заиграл мелодию вызова. Неизвестный номер требовал внимания. Прикинув, что капитан мог таким образом звать меня на помощь, реквизировав чей-нибудь телефон, я ответил на звонок.

В динамике действительно зазвучал голос капитана. Очень спокойный и размеренный. В точности как у благоразумного человека с крепкой волей, которому к голове приставили пистолет.

– Макс, зайди в больницу.

– Думаешь, стоит? – скептически отозвался я.

– Ну… на самом деле нет.

В трубке тут же послышалась какая-то возня: звуки ударов и сдавленные стоны.

Потом зазвучал новый голос, низкий и глухой, очень невыразительный. Неизвестный собеседник повторил приглашение посетить лечебное заведение, уточнив, что в этом случае мне удастся застать «друга» живым. Выражался он на удивление корректно, старательно избегая даже намёка на грубость.

Конечно, я запросто мог ответить, что мы с капитаном не дружим, и уехать. Бывший следователь оставил ключи зажигания в замке, и даже моих скромных навыков вождения хватило бы, чтобы проехать полкилометра по прямой улице – пустой и тихой, а потом затеряться среди частных домов, как уже доводилось делать раньше.

Однако то ли это последствия сотрясения мозга так действовали, то ли лекарства, то ли откровения с фальшивыми именами, но всё происходящее казалось совсем уж нереальным. Это сильно притупляло страх.

С языка само собой сорвалось обещание прийти на экскурсию.

Капитан ещё до поездки вручил мне грязные шорты, измазанные машинным маслом, которые наверняка использовал в машине просто как тряпку. Посему тело моё не было нагим полностью: лишь босым и с голым торсом. Многочисленные бинты тоже прикрывали кожу. Стараясь поменьше опираться на распухшую стопу, я вышел из машины и похромал к больничным воротам поодаль.

Там меня встретили двое крепких ребят в белых рубашках и стильных зауженных брюках – будто гангстеры двадцатых годов прошлого столетия сошли с экрана проводить меня к своему боссу. Они были вооружены и не скрывали наплечных портупей, но держали оружие в кобурах. Один, гладко выбритый и высокий тип с квадратной челюстью, даже попытался поддержать меня за локоть, увидев мою хромоту. Напоровшись на мой настороженный взгляд, он на миг застыл, а затем отступил на шаг.

Под конвоем я доковылял до здания. Входная дверь была настежь распахнута, как и железная решётка за ней.

Здесь дежавю лишь усилилось. Больница была выстроена в точности по тому же плану, что психоневрологический диспансер, и напоминала относительно комфортабельную тюрьму. Помимо выходов, решётки с тяжёлыми замками перекрывали окна, а мебель почти полностью отсутствовала: лишь мягкий диван стоял в фойе, да койки с крошечными тумбочками виднелись в палатах без дверей.

Меня вели по коридору с зеленовато-жёлтыми стенами прямиком в кабинет главврача. Пустота строения изумляла: всех пациентов и врачей куда-то вывели. Вскоре я их увидел. В окне, выходящем во внутренний двор, виднелись люди в бежевых пижамах, сидевшие на зелёной траве. Чуть поодаль, в саду с плодовыми деревьями, мелькали белые халаты.

Кто бы ни провернул такое, он явно не стремился к особой секретности.

В кабинет мы вошли без стука.

Внутри я увидел ещё пару головорезов в белых воротничках. Похоже, местный мафиози щепетильно относился к униформе подчинённых. Меня это повеселило.

Почти в центре комнаты стоял массивный письменный стол, уставленный аккуратными стопками бумаг. За ним восседал худощавый гладко выбритый мужчина с обширной плешью, крючконосый и темноглазый. Рукава его рубашки цвета сочной черешни были закатаны до локтей, обнажая загорелые волосатые руки, покрытые уродливыми татуировками. Я сумел различить криво набитое восходящее солнце с подписью «север» на запястье, несколько непонятных дат и нечто вроде чёрно-белого перстня на правом большом пальце. Даже с костяными иглами собратья наносили узоры куда более изящные и сложные. Возраст и национальность мужчины мне определить не удалось, но что мне понравилось в нём: в кои-то веки человек из этой реальности выдержал мой взгляд. Я улыбнулся ему.

– Присаживайся, – хмуро отозвался он.

Перед столом стояли два стула, один из которых уже занимал капитан. Уксусная физиономия его так и просила подбодрить следователя дружеским тычком под рёбра.

– Чего такой кислый? – хмыкнул я, усаживаясь рядом.

– Ты что здесь делаешь? – выдохнул он.

Ответ капитана усилил дежавю. Я готов был поклясться, что слышал точно такие же реплики в каком-то фильме. Да и в целом происходящее давно перестало напоминать реальность.

«Либо всё это морок, либо меня сейчас пристрелят», – мысленно решил я и наигранно поёрзал на стуле, устраиваясь удобнее, а потом вальяжно откинулся на спинку и закинул ногу на ногу.

– Ну что, время для старого-доброго ультранасилия?

Мой вопрос заставил плешивца поморщиться. Капитан же ладонью прикрыл глаза. Если он до сего момента и надеялся выйти живым из передряги, моё поведение определённо рушило его хрупкие мечты.

– Я не люблю насилие, – тихо заговорил мужчина за столом. – Я бизнесмен. Кровь – непозволительная роскошь.

Телефон бывшего следователя всё это время оставался в моей руке. Парни в белоснежных рубашках дёрнулись, когда я нагло начал набирать текст, но главарь предостерегающе поднял ладонь.

– Кому ты пишешь? – ледяной тон подразумевал, что от ответа зависит моя жизнь.

Честность показалась мне наилучшим выходом:

– Просто вбил твои слова в строку поиска. Ты в курсе, что почти дословно процитировал Вирджила Солоццо? Похоже, ты фанат криминальных драм – кто бы мог подумать?

Крючконосый хлопнул глазами.

– Смотри! – я радостно протянул ему смартфон.

Он взял аппарат, не глядя на экран, вытащил из него батарею и отложил разобранное чудо техники на дальний конец стола.

Пришлось пожать плечами и кивнуть на капитана:

– Ну и ладно. Всё равно это его телефон.

Следователь покосился на меня с таким лицом, будто раздумывал сменить сторону. Белорубашечники по периметру комнаты озадаченно переглядывались.

Я лишь развёл руками:

– Чего вы такие серьёзные?

– Я привык быть серьёзным, – негромко ответил крючконосый. – Женщины и дети могут быть беспечными, но не мужчины.

– Вито Корлеоне! – немедленно определил я, указав пальцем на плешивца. – Эту цитату точно помню.

Окружающие смотрели на меня как на сумасшедшего: со смесью презрения и недоумения. Пожалуй, не стоило пытаться объяснять им, как сильно утомляет интроверта теснота драккара и сколь фальшивой кажется зыбкая дружба городских людей по сравнению со стальным братством мореходов. По этим двум причинам я не заводил друзей здесь, а предпочитал отдыхать один – с книгой или в кино.

– Ладно, – из меня вырвался вздох. – Как там говорилось… ах да: «Разумные люди всегда найдут выход из деловых затруднений». Ты мог просто приказать своим дуболомам выйти и расстрелять машину. Но раз этого не произошло, то, очевидно, ты настроен на беседу. Слушаю тебя.

Стоило воздать должное плешивцу: он и бровью не повёл, выслушивая этот вздор. Главарь контролировал всё происходящее и не забывал о том, поэтому мог позволить мне немного дерзости.

Скупым жестом он приказал одному из бандитов выйти. Тот немедленно хлопнул дверью за собой.

– Нужно кое-что проверить, – сказал плешивец. – Вы ведь никуда не торопитесь?

Капитан открыл было рот, но не успел меня опередить. Я расслабленно заложил руки за голову, вытянул ноги и уверенно заявил, что впереди вечность. А затем спросил, как собеседник понял, что мы с товарищем капитаном прибудем так быстро.

– Ты ведь успел подготовиться.

Плешивец пожал плечами и признался, что просто доверился чутью.

– Ты столько сил потратил, чтобы утащить девку. Я решил, что тебе будет обидно возвращать её.

Смешок сорвался с моих губ:

– То есть ты не верил, что менты меня удержат?

– У вас там явно свои люди.

Плешивый стрельнул глазами в капитана, а затем уточнил:

– Или у того, на кого ты работаешь. Кстати, на кого ты работаешь?

– Заказчики всегда разные, – чистосердечно сознался я, имея в виду труд в кузне. – Недавно сделал могильную оградку одному цыгану.

Судя по застывшему лицу собеседника, он понял меня совершенно неправильно.

– Так вот кто ты такой, – мрачно выдавил плешивец после паузы. – И кто же заказал меня?

Дверь в кабинет со скрипом распахнулась. Оглянувшись, я увидел несчастную наркоманку, всё ещё одетую в одну лишь мою футболку. Почему-то это возмутило больше всего.

Следом за девчонкой вошёл молодой мужчина с плотно перебинтованными головой и шеей, так что лишь лицо его выглядывало из-под белой ткани. Одет он был так же, как и остальные головорезы. Присмотревшись, я скорее по ранам догадался о его личности, чем узнал парня: то был сбежавший охранник из дома у озера.

Последним порог переступил выходивший ранее страж и снова закрыл дверь. Итого меня окружило шестеро врагов, один сомнительный союзник и один бесполезный балласт. И я не был уверен, кем именно из списка являлись капитан и наркоманка.

Девчонка, к моему удивлению, быстро засеменила вперёд и бросилась к ногам плешивца. Обхватив его за пояс, она прижалась головой к его груди.

– Папочка, – голосом, не выражающим никаких эмоций, заговорила она, – мне плохо. Дай мне. Мне нужно.

Главарь шайки положил ладонь ей на макушку, но на слова не обратил никакого внимания. Глаза его были устремлены на перевязанного охранника.

– Это он? – плешивый по-ленински указал ладонью на меня.

Я дружелюбно помахал свидетелю. Тот, вероятно, вспомнив тяжесть моего весла, скривился, тоже ткнул в меня пальцем и утвердительно закивал. Говорить он явно не мог.

– Папочка! – продолжала канючить девчонка.

Интонациями она напоминала плохого актёра, которому вдобавок недоплачивают за игру.

– Мне нужно!

Устало выдохнув, плешивец подозвал одного из охранников. Тот передал главарю мягкий кошель из чёрной кожи с застёжкой-молнией. Расстегнув его, крючконосый извлёк стеклянный шприц, бутылочку с какой-то мутной жидкостью, зажигалку, ложку, тонкий резиновый жгут и свёрнутый шариком пакетик с рыхлым белым порошком.

На лице девчонки впервые проявились эмоции: она следила за манипуляциями главаря сияющими глазами и в нетерпении прикусывала губу.

– Надо же, как в лице переменилась, – хмуро отметил я.

Плешивец высокомерно улыбнулся. Погладив девочку по голове, он с видимым удовольствием стал рассказывать, какой строптивой она была поначалу: грубила, пыталась сбежать, кричала. И какой покладистой стала теперь, благодаря наркотику.

Отвращение переполняло меня. Слушая его откровения, я мысленно решил, что убью подонка каким-нибудь особенно мучительным способом – невзирая на последствия. Тошно было видеть, в какое безвольное животное превратил героин несчастную девчонку.

«Но стоит ли так реагировать? – возник вдруг вопрос. – Если все они – мороки, то какая разница?»

Неожиданная мысль не избавила меня от гнева, но точно выбила почву из-под него. Почесав заросшую щетиной щёку, я понял, что нужно продолжить эксперименты с именами.

На столе перед главарём стояла пластиковая подставка с карандашами и шариковыми ручками. Вежливо спросив разрешения, я сразу потянулся за пером, но тут уже стражи опередили меня. Тяжёлые руки легли на мои плечи и силой усадили обратно на стул.

Главарь в ложке грел наркотик над зажигалкой. Девчонка сама с неприкрытым энтузиазмом перетягивала предплечье жгутом.

Я повторил просьбу, добавив к ней обещание ответить на все вопросы, если мне пойдут навстречу. Несколько мгновений плешивец просто смотрел на пламя зажигалки, никак не реагируя, затем всё же дал позволение.

Один из охранников положил передо мной простой карандаш и раскрытую на середине тетрадь в клеточку. Пролистав несколько страниц, исписанных совершенно неразборчивым почерком, я нашёл чистый лист и выдрал его.

– Напомни, как там тебя зовут? – уточнил я у главаря.

Тот изумлённо поднял брови.

– Ты вломился в мой дом, даже не зная моего имени?

– А, вот как, – пришлось пожать плечами. – Я думал, что хозяином был тот, другой. С лишними глазами.

У главаря дёрнулось веко.

– Это был мой гость.

На эту реплику отвечать определённо не стоило. Теперь, когда личность собеседника прояснилась, я смог записать его имя на листке бумаги – печатным шрифтом, размещая каждую букву в отдельной клетке. Получилось семь занятых квадратиков.

Выдрав полоску с этими буквами из листа, я перевернул её текстом вниз, а затем аккуратно по клеточкам разорвал на семь частей, чтобы каждый символ оказался отделён от других. Перемешал их вслепую, а затем принялся поворачивать лицом вверх – по одной. Взглянул на один символ, снова спрятал его, перешёл к следующему: всё для того, чтобы не видеть больше одного знака за раз.

Нервный смех сдержать не удалось. Разрозненные символы не только не походили на разделённое имя, некоторые из них оказались буквами латинского алфавита, а ещё там затесалась цифра «семь».

Ухоженные бандиты продолжали придерживать меня за плечи, точно опасались, что я и с карандашом могу броситься на их главаря. Тут они угадали: сопротивляться искушению было непросто.

Сам плешивец тем временем уже вогнал шприц в руку девочке. Закусив губу, та неотрывно смотрела, как мутное месиво уходит из стеклянной трубки.

– Что нужно сказать? – спросил главарь, закончив процедуру.

– Спасибо, папочка, – тихо выдохнула девчонка и осела на пол, скрывшись за столешницей от моих глаз.

Должно быть, презрение на моём лице отразилось слишком уж явно. Плешивый нахмурился. Задумчиво скользнув по мне взглядом, он отметил вслух, что пытать меня, похоже, не имеет особого смысла. Отдельно его глаза задержались на старом ожоге от молнии, что едва не выжгла моё сердце в детстве.

– А тебя, похоже, нет смысла стыдить, – отозвался я. – Мне любопытно: ты гордишься собой? Тем, что делаешь? Сегодня ночью, когда заберёшься в постель и удобно уляжешься, ты посмотришь в тёмный потолок, вспомнишь всё это и скажешь: «Да, это был хороший день»?

Плешивый усмехнулся.

– А почему нет? Сегодня я решу одну проблему. Или даже две.

Я кивнул.

– Ясно. А с ней, – тут пришлось указать на стол, но собеседник понял, о ком речь, – ты тоже просто решал проблемы?

– Это бизнес, – равнодушно ответил главарь. – Бизнесмен превращает проблемы в активы. Теперь она приносит мне доход.

Я потёр нос карандашом.

– То есть ты накачал её психоактивными веществами, и она перестала сопротивляться. Как будто стала другим человеком. Как будто её мозг, – тут у меня снова по коже пробежали мурашки, – начал работать совсем иначе, а прежние ценности и стимулы перестали на неё действовать.

Это удивительно походило на то, чем я занимался сам с собой на протяжении последних лет. Судя по горе пустых упаковок в моей квартире, через мой желудок прошёл едва ли не килограмм различных анксиолитиков и нейролептиков. Взгляд снова упал на бумажные квадратики на столе. Стоило допустить, что какая-то часть моего мозга просто разрушилась, и теперь мой разум просто не мог воспринять реальность в полной мере. Пусть я никогда не встречал в медицинской литературе упоминаний о такой своеобразной агнозии, где пациент терял способность взаимодействовать с именами, но чем чёрт не шутит? Моя жизнь всегда была очень странной.

Следовало провести эксперимент. К счастью, меня окружали люди, которых точно нельзя было упрекнуть в положительной предвзятости на мой счёт.

Я вновь принялся водить карандашом по листу. Главарь уже несколько раздражённо спросил, в чём смысл моего занятия.

Пришлось блефовать:

– Ты ведь хочешь знать, кто меня нанял? Кто подрядил меня защищать сбежавшую девку и резать твоих людей? Мы можем пойти двумя путями. Первый: твои недоумки начнут меня пытать. Вряд ли это сработает, я уверен, что вы не умеете это делать. Хотя, – тут мой голос невольно дрогнул, выдавая запоздалое сомнение, – у тебя ведь осталась пара оборотней в погонах. Среди них могут найтись специалисты. Ну, – я пожал плечами, – в любом случае, терпеть боль мне приходилось не раз. Ломать меня вы будете долго. Да и не факт, что я в итоге скажу правду.

Краем глаза я заметил, как скривился капитан, слушая эту речь. Ему перспектива терпеть пытки вовсе не казалась такой радужной.

Но главарь вроде бы успокоился.

– Допустим, – кивнул он. – Хотя пытать ведь можно не только тебя. У тебя есть семья?

– Я детдомовский.

– Мои соболезнования. Тогда возьмусь за него.

Капитан нервно дёрнулся, когда плешивец перевёл взгляд на него, но подоспевшие головорезы вжали бывшего следователя в стул так же, как меня минутой раньше.

– Да, – кисло кивнул я. – Это может сработать. Он тряпка. К счастью, он особо ничего не знает, так что вы только время зря потратите. Могу подождать пару часов, пока вы развлекаетесь.

Капитан уставился на меня с видом оскорблённой невинности и изрёк несколько весьма грубых замечаний. Однако, что делало ему честь, сыщик не спешил ничего рассказывать бандитам.

– Ты не сказал про второй путь, – напомнил главарь.

Плешивец едва заметно улыбался. Наша с капитаном перепалка показала бандиту, что он при желании может нас рассорить и воспользоваться этим.

– Второй путь: сыграем в игру. Отвечаете на мой вопрос, а я отвечаю на твой. Сэкономим время. Ты ведь бизнесмен. Время – деньги, да?

– Хорошо, – легко согласился главарь к всеобщему удивлению. – Я первый: под кем ходишь?

Ответ вырвался сам собой. Я вспомнил бородатых террористов, которых всё детство наблюдал по телевизору, важно поднял указательный палец и самым серьёзным тоном, который только удалось изобразить, выдал:

– Под небом.

Почти трёхнедельная щетина действительно придавала мне сходства с представителями некоторых особенно религиозных народностей нашей многонациональной Родины. Но собеседники не были идиотами. Повинуясь жесту главаря, один из охранников обрушил кулак на мою скулу. В глазах резко потемнело, кто-то громко закричал, послышался грохот, а потом я осознал, что меня бьют уже трое и пытаются стянуть с окровавленного кашляющего тела, из глотки которого торчит карандаш.

Силы рук не хватило удержаться, меня всё же отволокли в сторону и некоторое время пинали ногами. Выбора не было, пришлось сжаться клубком, закрыться локтями и коленями – и терпеть.

– Хватит! – рыкнул главарь через несколько очень долгих и болезненных минут.

На стул меня тащить не стали, просто поставили на колени посреди комнаты. Двое крепко держали меня за плечи. Третий стоял за спиной, и я чувствовал, как в затылок упиралось что-то холодное и металлическое.

Передо мной на стуле сидел капитан: спиной ко мне, но оглядываясь через плечо. Ему тыкал в лицо пистолетом забинтованный охранник – единственный, кто не участвовал в моём избиении. Тот стоял справа от сыщика. Бинт скрывал его лоб, доходя до самых бровей, и парень явно не мог повернуть голову: ему приходилось злобно коситься или же двигать корпусом, чтобы взглянуть на меня прямо.

Захлёбывающееся собственной кровью тело валялось рядом с опрокинутым стулом – перед письменным столом. Главарь встал и широкими глазами разглядывал умирающего подчинённого, точно не зная, что предпринять. Глотка врага выглядела так, слово её пытался разорвать волк: в ярости получилось нанести несколько ударов.

Агония его не длилась долго. Закатив глаза, поверженный враг хрипло выдохнул напоследок и затих. Кровь продолжала растекаться по гладкому паркету.

На лбу главаря выступили вены. В гневе он повернулся ко мне лицом, явно собираясь покончить с нами. Но перед тем как открыть рот, он немного задержался и поджал губы, подбирая слова.

Я сплюнул кровь и воспользовался заминкой:

– Ты забыл кое-что.

Брови плешивца взметнулись вверх.

– Мой черёд спрашивать, – и, не давая никому опомниться, я посмотрел на забинтованного охранника. – Ответь: сильно ты обмочился, когда как визжащая побитая сука убегал от меня?

Оскалившись, раненый побагровел и повернулся в мою сторону. Блестящий серебристый пистолет на миг качнулся в сторону от лица капитана, и сыщик немедленно воспользовался этим. Схватившись за оружие обеими руками, бывший следователь вырвал его из хватки врага.

Державший меня справа охранник выпустил моё плечо и рванулся вперёд. Одновременно с этим я почувствовал, как хладный металл от моего затылка скользнул выше. Пытаясь наугад ухватить оружие, я дёрнулся и вскинул правую руку, но промахнулся и схватил лишь пустоту перед самим стволом.

Тут же грянул выстрел, и резкая боль пронзила моё запястье. Руку с силой толкнуло вперёд. Но грохоту, едва не лишившему меня слуха в правом ухе, в унисон протянулся звон металла – как от рикошета.

Охранник, бросившийся вперёд, оступился и упал на одно колено. Тонкая белая ткань на его спине начала пропитываться алым.

Капитан повалился на пол, пинком оттолкнув стул, и выстрелил в ответ. Пуля просвистела над моей головой, я ощутил касание горячего воздуха к макушке. За спиной послышался резкий вскрик.

Не оглядываясь, я с рыком кинулся влево – на замешкавшегося последнего уцелевшего охранника. Правая кисть будто отвалилась и отзывалась лишь острой болью на любое движение. Но по-борцовски обхватить врага за бёдра и швырнуть на паркет это не помешало. Левая стопа взорвалась целым фейерверком мучений, когда мне пришлось опереться на неё, совершая бросок, поэтому мы с противником закричали одновременно. Равновесие удержать не получилось, и я просто рухнул на врага сверху. Силы почти покинули меня, и в звенящую голову не пришло идеи лучше, кроме как охватить подонка покрепче и впиться зубами в его шею. Ошеломлённый падением, он не успел оттолкнуть меня вовремя.

Звонкими ударами по ушам грохотали новые выстрелы. Я вздрагивал, но не мог осмотреться. Кровь и пот смешались у меня во рту. Враг орал во всю мощь лёгких и бился, точно угорь на раскалённой сковородке. Я плотно обхватывал его руками и ногами, но всё же был слишком измучен, чтобы удержать.

Целый лоскут кожи остался в зубах, когда враг всё же отшвырнул меня прочь. Я повалился на спину и уже ожидал, что бандит выхватит пистолет из кобуры под мышкой и расстреляет меня. Но как только он, зажимая левой ладонью кровоточащую рану на шее, привстал на одно колено и потянулся к оружию – грянул новый выстрел. Лоб врага будто лопнул, брызги крови полетели на меня, а охранник опрокинулся на спину и больше не шевелился.

Выплюнул мерзость изо рта, я наконец-то смог оглядеться.

Все раскрашенные кровью охранники валялись неподвижно. Пол и светлые стены были забрызганы кровью. В углу комнаты на полу сидел, прижимая ладони к животу, главарь бандитов. Рубашка под его пальцами темнела влажным пятном. Плечом опираясь на стену, он тяжело дышал через рот и неотрывно смотрел на капитана. Тот согнулся над столом, облокотившись на столешницу. Трофейный пистолет бывший следователь всё ещё держал в руке.

Поймав мой взгляд, капитан покосился в ответ:

– Живой?

Сыщику пришлось повторить свой вопрос, повысив голос, чтобы я услышал его сквозь звон в ушах.

– Живее остальных. Что будем с этой тварью делать?

Капитан пожал плечами.

– Даже не знаю. С одной стороны, без суда убивать заместителя губернатора – это акт терроризма. С другой – я вроде как одет прямо по случаю.

Серп и молот на его груди были щедро забрызганы кровью наших врагов.

Раненный главарь затравленно посмотрел на меня.

– Не, – я покачал головой, снова сплюнул кровь и указал на вооружённого товарища. – Из нас двоих он – добрый. Умоляй его.

Тяжело поднявшись, я доплёлся до ближайшего стула, поставил его и грузно сел.

– Замгубернатора, говоришь?

Капитан кивнул. Потом нахмурился:

– Ты что, не знал?

Я честно признался, что мне всегда было плевать на политику, и заглянул в окно. Люди во дворе уже будто испарились. Похоже, выстрелы они слышали и приняли разумное решение исчезнуть.

Раненный чиновник принялся что-то грозное бормотать, упоминая каких-то «ребят», которые вот-вот приедут и снимут с нас кожу заживо. Капитан с интересом слушал. Я же принялся разматывать бинт на правом запястье. Тот местами выглядел слегка припаленным.

Браслет от наручников на моей руке сильно промялся, отражая пулю. Длинная борозда тянулась вдоль замка. Механизм от удара сломался, не составило труда содрать покорёженную железяку с руки и бросить на стол.

– Так вот чем ты пулю отбил, – широко усмехнулся капитан, когда металл зазвенел на столешнице. – А я почти уверовал. Как рука?

Даже без подсказок хирурга-травматолога было понятно, что моё запястье сломано: оно было жутко вывернуто и распухало прямо на глазах.

– Придётся убивать тебя левой, – сообщил я врагу и попросил капитана дать мне пистолет.

Тот в ответ предложил немного потерпеть, подошёл ближе к раненому и пнул подонка в живот. Враг взвизгнул, точно пёс, которому наступили на хвост.

– Где вы держите девок?

Не дождавшись ответа, капитан ударил врага ещё раз. Потом снова. Потом выстрелил ему в ногу. На этом бандит сломался и начал сбивчиво рассказывать о каких-то складских помещениях за городом. У меня в ушах по-прежнему будто бы мачты скрипели в бурю, так что разобрать удавалось далеко не все слова.

Вместо этого я с натугой пододвинул стул к столу и вернулся к своим играм с буквами. Дописал слово, разорвал его на квадратики и перемешал. Теперь у меня были две кучки бумажек по семь штук: два разобранных на запчасти имени.

Узнав всё, что ему хотелось, товарищ подошёл ко мне и протянул оружие.

– Как раз один патрон остался.

Мои пальцы сомкнулись на рукоятке.

– Сыграешь со мной в игру? – спросил я и взял собеседника на мушку.

У капитана задёргался глаз. Молча он выслушал, что от него требуется. Посмотрел на бумажки. На меня. Снова на бумажки.

– Ты рехнулся?

– Это я и пытаюсь проверить.

– У нас нет времени.

– Так поторопись.

С сожалением поглядывая на пистолет в моей руке, капитан устало вздохнул и всё же принялся копошиться в неровно оторванных квадратах. Через несколько секунд он уже выстроил их в ряд:

– «Тэ», «эль», «о», ещё «тэ», «эс»… ясно. Первое слово – Толстой. Ты доволен?

– Наполовину. Теперь давай второе.

Тут капитан забуксовал. Разобранное на буквы имя нашего злодея оказалось бывшему следователю не по зубам. Но он не сдавался, упорно переставляя символы. Это снова заставило меня нервно поёжиться. Если бы капитан видел латиницу и цифру, как я, то сразу бы сообщил, что из этого нельзя составить нормальное слово.

– Что там за буквы? – спросил я.

– Просто буквы, – сыщик нервно дёрнул плечом. – Я уже почти…

– Назови их!

Капитан помедлил, а потом начал переворачивать квадраты один за другим и озвучивать то, что видит. Я неожиданно понял, что не могу повторить за ним. В разуме просто не удерживалась эта информация. Словно капитан произносил звуки, которые мне не удавалось сопоставить ни с чем, слышанным за всю жизнь. Но сам он вёл себя совершенно естественно, будто ничего странного не происходило.

– Бросай, – велел я. – Последний тест, и мы пойдём.

Подчинившись мне, капитан написал своё собственное имя на бумажке, потом разорвал её по буквам. Перевернул, перемешал.

Сначала я сам попытался воссоздать имя из элементов. Ничего не вышло. Глаза мои видели случайный набор символов: даже вопросительный знак как-то затесался к ним.

Самое же странное случилось после. Я ожидал, что сам капитан сумеет восстановить слово без проблем. Однако ему не удалось. Он хмурился, что-то бормотал себе под нос, мрачнел с каждой секундой, но лишь бестолково продолжал перемешивать символы, пытаясь выстроить их по порядку.

Целую минуту я наблюдал за этим фарсом, затем попросил прекратить. Капитан пожал плечами и сказал, что легко справился бы, будь у него больше времени.

– Но нам надо спешить, – добавил он.

Выглядел капитан так, будто совершенно ничего необычного не произошло. И раненный бандит, злобно сверкавший глазами из своего угла, тоже вёл себя обыкновенно: стонал, немного ворочался и продолжал бормотать нечленораздельные угрозы под нос.

Пришлось встать и шагнуть к нему в упор, чтобы не промахнуться. Подонок попытался что-то сказать, но давать ему последнее слово я счёл слишком щедрым даром.

Капитан посоветовал мне придержать оружие, от которого надлежало избавиться надёжным способом. Затем обыскал трупы и на одном из них нашёл свой изначальный пистолет. После вытащил из-под стола дремлющую наркоманку.

– Ну ты и соня, – усмехнулся он и закинул её себе на плечо, словно мешок.

Я заковылял следом.

Глава 16

Всё яснее с каждым разом я осознавал, что не только рост, вес и сила мои менялись при переходе меж мирами, но мощь моего разума. Будто повязка падала с глаз, и противоречия, не замечаемые ранее, начинали тревогой и сомнением терзать ум. Вот и теперь я сидел у постели вождя, развлекал его байками о своих приключениях и с каждым новым словом всё отчётливее понимал, какую чушь нёс.

– А почему вообще хранитель закона вступился за тебя?

Великан часто восхищал меня наблюдательностью и цепкостью мысли. Пусть собратья ныне и сомневались в его здравомыслии, но лишь ненасытная жажда славы и склонность покоряться гневу мешали Мстиславу принимать разумные решения. В те мгновения, когда ему удавалось расслабиться и утихомирить внутреннюю борьбу, рассудок его был способен на многое.

Мне пришлось признаться, что я не имею ни малейшего представления, с чего вдруг капитан изменил своё поведение. Сутками ранее он готов захлопнуть дверь перед моим носом, а потом вдруг начал рисковать жизнью ради меня. Да ещё втягивать других людей в мои неприятности.

Что тревожило больше: в том мире ум мой всё принимал как должное. Там я сам был подобен сыщику, что тщетно пытался составить собственное имя, а потом просто смирился с неудачей без малейшего удивления. Да и почему он вообще подчинился моему требованию? Рука моя держала оружие, но так дрожала бессильно, что обезвредить меня не составило бы труда.

– Ха, – выдохнул великан, сменив тему. – Значит, в мире том имя носят лишь прославленные люди. А прочие – лишь тени, не сознающие собственного небытия. Кажется, ты попал на поля вечной зимы, где властвует суровая Хозяйка. Тебе там не место, Сновед. В следующий раз поищи огненную реку, ведущую к Золотым Вратам.

Пусть и не в таком ключе, но мысль моя двигалась в схожем направлении. Всю жизнь я сомневался в подлинности этого мира, где кровожадные великаны собирались вершить правосудие в священных рощах, искрящихся молниями. Где сам я был отмечен Громом, за разом раз принимая небесный огонь в непрошеный дар. Где народ не знал ни чумы, ни гриппа, где раны воинов затягивались сами собой, а мертвецы порой вставали на ноги.

Иная же реальность, с её научно-техническими революциями и скептицизмом, с глобальными войнами, эпидемиями и хрупкими людьми казалась более правдоподобной.

Прежде.

– Боюсь, мне рано на пир к Всеотцу, – сдержанно улыбнулся я. – Не столь уж велика моя слава. Да и зима там не вечная, хоть и долгая.

Великан был непреклонен:

– Разве не придержит отец за столом места для родного сына? Хватит отрицать очевидное, Сновед. Ты унаследовал его умение ходить меж мирами – это единственное разумное объяснение.

– Для тебя, – фыркнул я.

– О-о, – насмешливо протянул вождь. – Разум нашего мудреца столь могуч, что простые ответы ему не под силу? Как хорошо, что есть я, глупый и слеповатый: могу подсказать, что таится у тебя прямо под носом.

Мстислав лежал в захваченной постели на боку, небрежно подперев щёку кулаком. Хотя бы часть ран, похоже, уже не беспокоила его. Двигаться он всё ещё старался как можно меньше, но уже хотя бы не валялся бревном.

Я сидел на полу перед постелью. Утренний свет по-прежнему едва ли мог пробиться через слюдяные окошки, и всё громче шептало искушение выбить прочь их на радость мухам и злым духам.

Заводить очередной спор о моём происхождении совершенно не хотелось, так что я отмахнулся спросил, поделится ли уже вождь своей кровью.

– Давай, ты получил мой рассказ в оплату. Я не могу сидеть тут весь день.

– Нет, – с удовольствием тянул время вождь. – Сперва скажи, что ты надеешься там увидеть. Как вообще работает этот твой… «микроскоп»?

Последнее слово он произнёс почти безупречно по-русски, лишь немного запнувшись на звуке «р». В речи северян он был менее раскатистым, но Мстиславу понравилось новое звучание, и великан постоянно практиковался. «Рык мороков» – так он называл русский язык и порой требовал обучить его новым словам.

Пришлось вкратце раскрыть вождю тайны преломления света в линзах. Переводить термины на морское наречие было непросто, так что рассказ мой не то чтобы многое объяснял, посему я не мог поручиться, что слушатель всё понял. Но Мстислав неотрывно буравил меня своими волчьими глазами и ловил каждое слово.

Потом он стал тянуть из меня знания о составе крови и о том, как она выглядит под микроскопом.

– Ясно, – в итоге хмыкнул он. – То есть ты в своей крови нашёл то, чего быть не должно. То, о чём тебя не предупредили мороки.

– Не только в своей, – поправил я. – Кровь собратьев такая же, как моя. Только в их венах чёрные пушинки ничего не делают. Плавают неторопливо и всё. А в моей – бешено мечутся и искрятся. Теперь с твоей хочу сравнить.

Вождь спросил, все ли собратья проверены. Смех мой вырвался сам собой. Прошлым вечером воины выстраивались в очередь, чтобы угостить меня кислой брагой из разграбленной деревни и посмотреть в волшебное увеличительное стекло. И каждый хотел увидеть там именно свою кровь.

В итоге они сломали мой микроскоп, отбирая его друг у друга – точно жадные дети. Но мы быстро собрали новый: среди виноватых собратьев нашлось достаточно помощников.

Пропагандировать прикладную биологию среди людей железного века оказалось удивительно легко.

Вождь всё же расщедрился и с помощью ножа, раскалённого в пламени свечи, поделился несколькими каплями алого мёда – так великаны порой называли кровь в своих песнях. Я ещё вчера соорудил из латуни нечто вроде крошечной кружки, в ней и понёс жидкость на свет.

У внутреннего колодца Бочкарь учил Зорана играть в «вождей». Вместо доски они использовали чёрно-белую квадратную плитку на полу. Фигурки, судя по всему, собрат ночью сам вырезал из небольших поленьев – и выглядели те ужасно. Дружинники и два вождя скорее напоминали косяк сельди, стоящий на хвостах, чем воинов; попытка изобразить кольчуги и шлемы определённо не удалась.

Но игроки не обращали внимания на художественные недочёты. Зоран пытался увести своего вождя с поля боя, отчаянно жертвуя дружинниками. Бочкарь, всё теснее сжимая окружение, умело ему мешал, загоняя новичка в простейшую ловушку.

Хотелось их пожурить за пренебрежение обязанностями: всё же они сторожили проход к покоям Мстислава. Но я сдержался. Всё же сидеть на одном месте было скучно, да и раб, умеющий играть, мне и самому бы пригодился. Бочкарь затеял доброе дело.

На меня они не обратили внимания, и я вышел во дворе.

Натужно сопя, мимо прошёл Хвастун, нагруженный мешком с пшеницей. Собратья разыскали под господскими хоромами каменный подвал, где хранились остатки прошлого урожая. Ушедшие враги не стали травить или иначе портить зерно. Дружинники посовещались и пришли к выводу, что это из-за пленниц, ведь кормили мы их тем же, чем сами питались.

Воины таскали припасы в телегу, которую раздобыли где-то снаружи. Кажется, это была та самая, в которую мы недавно запрягли голых селянок. Воспоминания о ночи огня и гнева смутили меня. Обычно я требовал от собратьев проявлять хоть каплю милосердия к побеждённым, однако в той битве ледяная ярость от утраты воспитанника показала, сколь мало сострадания в моём собственном сердце.

– Легко быть добрым, пока беда не коснулась лично тебя, – зачем-то проворчал я вслух.

– Чего? – обернулся Хвастун.

– Дай помогу, говорю.

Мы погрузили ношу в длинную телегу, где уже высилась целая гора мешков и пара ящиков. Ближе к козлам виднелась груда соломы: ею воины прикрыли уложенные пирамидой тела павших соратников. Кощунственно было грузить их, будто доски, но зато сэкономили место.

Одинокий чёрный конь, явно непривычный к хомуту, получил шлепок по крупу и с натугой потянул воз. Не слишком разумно было запрягать скакуна, будто тягловую скотину, но желающих нести груз на руках дураков не нашлось. Собратья по мере сил помогали коню, толкая телегу, так что вскоре процессия скрылась за воротами.

Две дюжины относительно здоровых воинов, способных быстро идти на вёслах, должны были взять оба трофейных носача. В одном вождь моими устами приказал идти на север и направлять к нам всех встречных островитян, другой – пострадавший от пламени – мы решили отдать павшим. На нём, объятые славой и пламенем, те попробуют высадиться пред чертогами Всеотца. Тащить второе судно до самого моря, судя по всему, предстояло на буксире, но хотя бы течение реки облегчало задачу.

Было жаль отсылать столь крупные силы, однако отправить меньше мы не рискнули. Медленному носачу чуть более расторопный неприятель запросто мог навязать бой, и тогда успех похода зависел бы от количества щитов в строю.

Покончив с проводами, я вернулся в кузню. Вороног уже сидел там на расстеленных шкурах и увлечённо таращился в микроскоп. Даже вождь чаще спрашивал моего разрешения, прежде чем лезть в мои вещи, чем этот рыжий варвар. Но, услышав шаги на пороге, он обернулся и так радостно улыбнулся, что гневная отповедь застряла в глотке. «Ладно, – мысленно проворчал я. – Не так уж много у меня друзей».

Вместе мы начали изучать кровь вождя. Результаты осмотра меня озадачили, а Воронога – разочаровали.

– Я думал, кровь будет более… великанской, – косноязычно пожаловался собрат.

На деле алый мёд вождя сам по себе ничем не отличался от содержимого обычных человеческих вен. Даже более того: в его крови чёрного пуха было намного меньше. Если в крови собратьев пушинок виднелось примерно втрое меньше, чем эритроцитов, то для вождя это число нужно было уменьшить ещё вдесятеро. В моих венах чёрного пуха текло столько же, сколько у дружинников. Наблюдаемая разница заключалась лишь в поведении чужеродных клеток.

– Мои искрятся. Твои не искрятся. У вождя не искрятся, и их мало.

– Может, у него всё в кишках оседает? – пожал плечами Вороног.

Лишний раз при общении с сородичами я убедился, что недостаток образования никоим образом не влиял на их способность здраво рассуждать. Предположение собрата, должным образом отшлифованное, означало, что тело великана поглощало чёрный пух.

– Если мы начнём человеческую кровь пить, то великанами не станем, – задумчиво протянул я.

– Это все знают, – согласился собрат. – Многие пробовали. Думаешь, в этой черноте дело?

– В том, как тело с ней обходится. Великан пьёт кровь всё время, а черноты в нём нет. Значит, плоть великана этот пух как-то использует. Как-то поглощает. А мы с тобой кровь не пьём, но в нас чёрного пуха полным-полно. Значит, у нас она в дело не идёт.

– У дружинников. У тебя-то идёт. И тут лоб с парус шириной иметь ни к чему, и так понятно, что с тобой не так. В тебя молния бьёт. И пух этот искрится. Зуб даю: как пух перестаёт сверкать, так Гром тебя снова молотом и лупит. И потом в крови твоей молнии текут, аж наружу пробиваются.

Мы сидели на полу рядом, и собрат для убедительности ткнул меня пальцем в плечо. Вспыхнула искра, и Вороногу пришлось отдёрнуть руку.

– Богам ты нужен именно такой. Жалящий.

– Знать бы – зачем, – криво улыбнулся я.

– Ну, как священную рощу найдём, поспрашивай там.

– Зелёные сами ничего не знают…

– Да не их. Деревья поспрашивай. Они тоже искрятся. Что-то в вас общее есть. Надо на них через эту штуку посмотреть, – тут он поднёс микроскоп к глазу как подзорную трубу и принялся обозревать помещение. – Что-нибудь новенькое узнаем.

Очень хотелось назвать бородатого морехода «коллегой» и «младшим научным сотрудником», но, к сожалению, не получалось перевести эти слова на морское наречие так, чтоб не исказить смысл.

Меня посетила ещё одна идея, и я объяснил её собрату. Мы смешали капли нашей крови и стали смотреть на поведение смеси через микроскоп. Новое открытие настигло нас почти сразу: мой чёрный пух при сближении с аналогичными клетками дружинника передавал часть заряда. Пушинка-донор замедлялась и становилась вялой, а клетка соратника оживала и начинала беспорядочно дёргать жгутиками. Пометавшись без видимого результата, последняя вновь замирала. Мои же клетки обычно двигались более упорядоченно: либо хватали эритроциты, либо друг друга, либо просто плыли прямо, будто патрулируя местность.

И так действовали все чёрные пушинки в моей крови. Они не сталкивались, не сцеплялись жгутиками, как бывало с аналогичными клетками собратьев. Порой они хватали кровяные тельца и пытались волочь куда-то: порой эритроциты, порой тромбоциты. Из-за плохого освещения обычно в глаза бросались лишь красные кружки и чёрный пух, но иногда получалось заметить, как угольные жгутики обволакивали нечто бесцветное.

А потом я увидел нечто ещё более странное: электрически заряженная пушинка последовательно соприкоснулась с несколькими менее активными клетками, каждый раз всё сильнее замедляясь. Наконец, она остановилась полностью, слегка вздрогнула и рассыпалась пучком чёрных игл. Останки её начали медленно растворяться. Меньше чем за минуту она полностью исчезла.

Отметив это, я вернулся к мысли о тромбоцитах. В этом мире кровотечения останавливались быстрее, чем казалось разумным. Похоже, всё дело было именно в чёрных клетках-строителях. Догадку стоило подтвердить. Я сковырнул недавнюю царапину, немного подождал, пока кровотечение замедлится, и добыл каплю оттуда. В точном соответствии с предположением микроскоп показал мне множество чёрных клеток с нанизанными на них тромбоцитами.

Вороног сам повторил такую же манипуляцию, посмотрел в окуляр и показал мне. Его кровь вела себя похожим образом, хотя чёрный пух там больше предпочитал сцепляться между собой, чем таскать другие кровяные тела.

– Итак, суммируем, – пробормотал я, перемешивая речь на двух языках. – В крови есть странные чёрные клетки, которые как минимум помогают заживлять раны. Они могут заряжаться электричеством, но нормально это работает только во мне. Они могут распадаться и растворяться. В теле великана их меньше, вероятно, там они теряют энергию быстрее или поглощаются как-то ещё. Великаны намного быстрее и сильнее людей… и нуждаются в чужой крови. Теперь мы примерно знаем причину.

Вороног понимал от силы половину моих слов, но с важным видом огладил обожжённый подбородок и кивнул.

– Мы ведь все в родстве с богами, – напомнил он. – Это их наследие, тут и думать не о чем.

Слова собрата заставили меня задуматься о том, сколь исторически достоверными могут быть местные мифологические персонажи. Тот же Гром вполне мог быть человеком вроде меня, чьи способности просто сильно преувеличила народная молва. Не то чтобы меня прежде не посещали такие мысли, но теперь я своими глазами увидел подтверждение всеобщей кровной связи с чем-то запредельным.

Разум уже планировал следующие эксперименты. Мне следовало заняться разведением разных штаммов бактерий и проверить, как чёрный пух будет реагировать на них. Хотя, конечно, я догадывался, каким будет результат. Собратья мои болели редко, хотя местная медицина застряла на стадии заговоров и травяных припарок. Люди здесь порой простужались, могли слечь с жаром, но очень редко кто-то умирал от болезней – обычно лишь старики.

Хотя младенческая смертность была высокой. Подумав, я решил, что, возможно, не каждый организм вырабатывал удачную форму симбиоза с чёрным пухом. Кому повезло, тот жил долго; а кому нет, тот гиб от столкновения со средневековым уровнем жизни.

Осознав, что я воспринимаю чёрный пух как нечто чуждое, привнесённое в человека кем-то. Две основных гипотезы боролись в моём разуме. Первая – что это бактерии-симбионты, возникшие естественным путём и просто невероятно удачно подошедшие людям. Вторая – что это либо наномашины, либо искусственно выведенные организмы, специально созданные для человеческих тел.

Первая проигрывала. Состав крови большинства млекопитающих весьма схож, но сверхъестественной живучестью и способностью восставать из мёртвых меня пока что удивляли только сородичи. Впрочем, я допускал, что где-нибудь далеко на юге могли обитать целые стаи восставших из мёртвых шимпанзе. О дальних землях в народе блуждали всякие странные байки.

Если же внутри меня роились нанороботы, координирующие свои действия с помощью электромагнитных импульсов, то это в некотором смысле превращало меня в живой компьютер. Наверняка и мозг мой был полон чёрного пуха.

Ещё недавно я сдавал анализы, когда меня обследовали в диспансере, и запомнил числа на бумажках с результатами. Эритроцитов в том моём теле содержалось что-то около пяти миллионов на кубический миллиметр крови. То есть примерно двадцать пять триллионов во всём теле. Учитывая видимое через микроскоп соотношение, чёрных пушинок выходило около шести-восьми триллионов.

Если пушинки могли работать как транзисторы и объединяться в сеть, то, судя по числам, меня можно было считать аналогом тысячеядерного процессора. Это впечатляло.

Конечно, за этими смелыми допущениями не стояло никаких твёрдых фактов. Но я надеялся их добыть со временем. Правда, пока не даже примерно не представлял, как это сделать.

Нервно выдохнув, я вернулся в настоящее. Неровности каменного пола даже через шкуры неуютно давили на ягодицы, засаленный мятый мех противно вонял, а мой покрытый татуировками и шрамами собрат вовсе не выглядел похожим на суперкомпьютер. Как и сам я.

Боги продолжали играть со мной в загадки.

– Если встречу Грома – дам ему по морде, – устало пообещал я.

– Дело говоришь, – одобрил Вороног.

Со двора донёсся громкий крик. Мы с другом вышли наружу, услышали новый вопль и увидели, как из треугольного окошка в крыше почти под самым шпилем часовни выглядывает молодой бродник. Окунь прошлым вечером всё же поведал мне, что именно там, на чердаке, располагались гнёзда крепостных голубей. Из всех собратьев он единственный выразил желание возиться с птицами, так что вождь повесил эту почётную обязанность на него.

Пользоваться голубями оказалось очень удобно. Птицу можно было пометить, обернув цветную нитку вокруг лапы. Потом вручить разным отрядам за пределами крепости по клетке с голубем определённой цветовой метки. Так мы могли определить, кто поднял тревогу: речные врата, разведчики в полях, на дороге или наблюдатели на излучине реки выше по течению.

В этот раз пару птиц прислали последние. Сверху по реке шли корабли. Больше одного, ибо иначе собратья не стали бы посылать сразу двух голубей.

Дружинники зажгли на крепостных башнях сигнальные костры, зазывая остальных разведчиков вернуться, а стражей речных врат – увести драккар ниже по течению и перекрыть реку цепью. План обороны водных укреплений был прост: как можно дольше держаться, а если враг всё же начнёт брать верх, то прыгать в реку, плыть к кораблю и уходить на нём в море. Драккар нужно было сберечь любой ценой, это понимали все. Правда, этот замысел обрекал крепость на сидение под осадой до прихода подкреплений. Но дружина решила, что пока великанши в наших руках, враг не будет слишком уж яро лезть на стены.

Дюжина дружинников обитала на речных башнях – наименьшие силы, способные быстро увести столь огромный драккар. Всех раненых перевезли в крепость, так что сейчас во дворе мельтешили в основном люди, перевязанные с ног до головы.

С вернувшимися вскоре разведчиками нас собралось три десятка на всю крепость, включая меня и вождя. Вполне достаточные силы для обороны, будь мы все здоровы. За вычетом тяжелораненных, неспособных даже ходить, получалось на треть меньше. К счастью, враг вряд ли сознавал нашу истинную численность. Догадаться, что мы половину самых боеспособных сил просто отослали прочь, сумел бы не каждый противник.

Когда в жёлтом поле вдали заблестел металл, а над колосьями вознеслись цветные знамёна, я стоял на воротной башне. Враг шёл от дальней излучины реки, где, по словам разведчиков, нашлось удобное место для стоянки речных плоскодонок. На сей раз враги пришли не на носачах, а на длинных широких лодках без парусов. Раз они остановились там, в паре часов пешего пути от речных врат, то не собирались пока штурмовать те башни.

В этом скрывалось здравое зерно. Мы обречены были дробить силы, чтобы враг не получил подкрепления с моря, но вот врагу ничто не мешало бить единым кулаком сразу по крепости, чтоб не нести потери раньше времени.

В то же время это означало, что долгой осады противник не планирует. Я ладонями прикрывал глаза от солнца, пока считал вражеских воинов и недоумевал всё сильнее. Против нас выступила сотня мужчин, из которых лишь десятеро внушали уважение – всадники в долгих кольчугах и высоких шлемах. Трое из них несли копья с реющими на ветру знамёнами. Остальные вооружены были преимущественно щитами да копьями – сброд, наспех собранное ополчение. Луки при себе имели всадники, да ещё лишь дюжина пехотинцев.

– Что-то они себя переоценивают, – хмыкнул Вороног рядом.

– Быть может – выманивают? – задумался Бранник, тоже поднявшийся посмотреть на врага. – Так и чешутся руки выйти и перерезать этих барашков.

– Десять всадников в поле на нас всех хватит, – предостерёг я. – Просто из луков перестреляют, если не дураки.

Вороног оскалился шире:

– А если дураки?

– Верхом с копьём и дурак опасен, – поддержал меня Бранник. – Хотя без великана на нас идти – дурость несусветная. Будь вождь на ногах, что бы они сделали?

Я почесал затылок. Картина, в общем, складывалась ясная:

– Потому и идут прямо сюда. Знают, что Мстислав ранен.

Враги заняли небольшой хутор: вытянутый дом, хлев, пара сараев, всё соединённое единым навесом, покрытым потемневшей от времени соломой. Здания не могли вместить всю сотню, но ополченцы и не пытались войти. А вот всадники спешились и скрылись под соломенной крышей. Только знаменосцы остались снаружи.

Позже к противнику прибыл обоз: четыре крытых воза, запряжённых приземистыми волами. Ещё два десятка бедно вооружённых ополченцев сопровождали его.

– Их всего-то вчетверо больше, – беспечно сосчитал Вороног. – Считай, мы уже победили.

Люди стали разгружать повозки. До нас донёсся стук молотков.

– Да ладно, – изумился Бранник. – Они головы зимой застудили все?

Подивиться вражескому безумию действительно стоило: из привезённых досок ополченцы бодро собирали длинные лестницы. Пока собратья насмехались над самоуверенностью врага, я мрачнел. Всё выглядело так, будто противник всерьёз собирался победить нас сотней землепашцев.

Впрочем, последующие часы прошли мирно. Построив лестницы, враги будто успокоились и просто разбрелись по полю вокруг. Палаток они не ставили, иного укрытия не искали.

– Может, ждут, что мы испугаемся и сбежим? – предположил Бранник.

Мы с ним всё так же торчали на башне, выглядывая из-за зубцов. Почти все остальные собратья, устав ждать врага, спустились.

Догадка усача отчасти подтверждалась расположением противника. Окружить крепость такими силами враг даже не пытался, а лагерем стал слишком далеко от ворот. Мы могли бы собраться и с поднятыми щитами отойти. Всадники, несомненно, догнали бы нас при желании; но существовала вероятность, что им такое рвение могло показаться чрезмерным. Предав огню часть округи, мы нанесли существенный удар по ценности этих земель. Даже вернув то, что мы награбили в самой крепости, враги не возместили бы ущерб. Посему лезть на копья и ловить животом стрелы противник просто не имел мотивации.

Однако к штурму-то они готовились, а для такого мероприятия воин должен быть воистину воодушевлён: обещанием награды или угрозой казни, или железной уверенностью в успехе.

День я провёл на стене. Солнце село, из-под соломенной крыши вражеской ставки посверкивали огни. Мы разожгли лампы и развесили их на стенах. Враги оставили нам просто огромный запас слюны Мира – собратья не переставали изобретать новые названия для нефти. Сам я просто сжёг бы горючее при отступлении вместе с зерном, не переживая о судьбе пленниц.

– Возможно, они оставили нам всё это, потому что собирались вскоре вернуть.

Вороног, который сменил Бранника на стене подле меня, со мной не согласился. Сам он придерживался уверенности, что мы воевали с несчастными богохульными трусами.

– Боги прокляли их, лишили ума и достоинства, – твердил он. – Посмотри вокруг.

С этим, конечно, спорить я не стал. Проклятия так и вертелись на языке, а раз собратья почти открыто называли меня богом, то это определённо считалось.

Зажглись звёзды, и опустилась ночь. Некоторые собратья устраивали постели прямо на крепостных башнях: иному раненному в ногу непросто было подняться по ступенькам. Дружинники вели себя тише обычного. Разговоры смолкли, дозорные прислушивались к темноте. Все ждали нападения.

Вороног и Бранник поспорили, когда же именно враги полезут на стены: в середине ночи или перед рассветом. Первый поставил на кон свой любимый нож, второй – обещание сбрить усы.

Ещё несколько часов прошли в тревожном ожидании. А потом засвистели стрелы.

– Плакали твои усы! – во всю грудь гаркнул Вороног, чтобы собрат на другой башне точно услышал.

Не прошло и минуты, как все дружинники, способные стоять на ногах, уже заняли места на стене. Не хватало только Толстяка и Хвастуна, которым я ещё днём настрого велел стеречь Мстислава. Вождь уже двигался, так что без присмотра мог попытаться встать и поплестись в бой. Нужен был кто-то, способный его отговорить, и два болтуна безупречно подходили для такой работёнки.

Враги маячили где-то внизу. В ночи всюду загорались костры, и я понял, чем занимались ополченцы весь день, когда вроде бы бестолково слонялись по полям. Теперь мы не представляли, куда они собирались ставить лестницы: цепочка огней равномерно окружала крепость, и около каждого мелькали тёмные силуэты.

Впрочем, противник никуда не торопился. Бестолковая стрельба продолжалась. Наши лучники порой отвечали, но враг не подходил достаточно быстро. Нас изматывали и заставляли следить сразу за всей округой.

Во тьме вдруг послышались хлопки десятков крыльев. Целая стая птиц поднялась и стала кружить над крепостью.

– Это голуби! – закричал Окунь где-то в ночи. – Я проверю!

Стены пока стояли крепко, так что я тоже рванул вниз по ступенькам, звеня кольчугой. Кнут, мой щедрый покровитель, остался на речных вратах, а там броня скорее помешала бы доплыть до драккара, чем помогла выжить. Лишь шлем он забрал с собой. Но со мной поделились другие собратья, что отлёживались в казармах. Почему-то очень многие хотели дать мне какую-то свою вещь: шлем, копьё, топор, щит. Я подозревал, кто-то хитрый и очень рыжий пустил слух, что это приносит удачу.

Внутри часовня выглядела весьма бедно: четыре ряда лавок да круглый стол там, где в христианской церкви располагался бы алтарь. Всё деревянное и весьма старое. На столешнице горели три свечи: кто-то недавно был тут и не пожалел воска. На ум сразу пришла мать-великанша. В дрожащем свете чадящих огней у стены справа виднелась приставная лестница, ведущая на чердак. По ней уже карабкался неистовый бродник, закинув щит за спину и зажав в зубах нож.

Увы, наверху он ничего не нашёл: ни птиц, ни их обидчика; о чём сообщил, выглянув из тёмного люка в потолке.

Я не стал ждать, пока он спустится и вышел в ночь. Напитанные южным солнцем каменные стены ночью отдавали тепло, изгоняя прохладу. Духота искушала сбросить кольчугу и стеганку.

– Сновед!

Зоран плечом почти снёс дверь, когда вывалился из господского дома. Та повисла на одной петле. Тусклая лампа подсвечивала раба из-за спины, но сам он ничего не видел на полутёмном дворе, освещённом лишь кострами на башнях. Поэтому парень не знал, что я рядом, и выкрикивал моё имя так, что его наверняка слышали даже враги.

Раб отшатнулся и суеверно принялся чертить круги на груди, увидев меня рядом, выскочившего из тени. Успев заметить, что лоб его рассечён почти до кости, я оттеснил Зорана в сторону и ворвался в хоромы. Расспрашивать было некогда, да и не имели значения детали: очевидно, что Мстиславу грозила опасность.

Разлитое на полу масло вокруг растоптанной лампы горело, освещая весь шахматный коридор. Толстяк, зажатый в дальнем углу, пытался обломком щита закрыться от ударов разъярённой великанши в разорванном платье. Колодец был распахнут, бревно валялось в стороне. Рядом с люком лежал растерзанный Хвастун, по которому будто проскакал табун лошадей: весь изломанный, с алым месивом вместо лица. Кровь его стекала даже по стенам.

Великанша стояла ко мне спиной. Я воспользовался удачей и с двух скачков разбега метнул в неё копьё. Увы, подловить такое чудовище – на грани человеческих возможностей. Женщина, точно услышав свист острия, в последний миг обернулась и едва не спаслась. Её подвел лишь недостаток опыта: растерявшись, она попыталась то ли отбить, то ли схватить копьё – прямо за острие. Металл разрезал её ладонь, скользнул дальше, рассёк кожу до самого плеча, а затем ударил в стену рядом с Толстяком. Женщина закричала.

Собрат, пользуясь моментом, нанёс удар умбоном ей по затылку. Пусть кости великанов и были крепче людских, но железу уступали. Великанша едва не рухнула. Пошатываясь, она отошла на несколько шагов, зажимая череп уцелевшей ладонью.

Увы, собрат вложил в удар последние силы. Толстяк припал на одно колено, громко пытаясь отдышаться. Обломок щита выпал из его руки и с железным стуком подскочил на полу. Великанша услышала это и поняла, даже не глядя. Она перевела внимание на новую цель.

Её кровавый оскал стремительно приближался. Я немного дрогнувшей рукой выхватил топор из петли на поясе. Неизвестно, чем закончилась бы наша схватка, но нам помешали сойтись.

Нечто большое, песочного цвета и имеющее чуть ли не десяток щупалец будто бы взлетело над колодцем и набросилось на меня. Гибкие, покрытые желтоватой чешуёй конечности легко отразили удар топора. Тот лишь печально звякнул.

Тварь возвышалась надо мной. Каждое щупальце заканчивалось тремя или четырьмя крюками с коготь медведя величиной, на вид костяными. Стремительный удар сразу нескольких конечностей настиг меня, крючья пронзили кольчугу и впились в тело. Одновременно тварь притянула меня к себе.

Я заорал и рубанул в центр, по туловищу чудовища, формой и размером напоминавшему бочонок на сотню литров. На этот раз лезвие во что-то впилось. На руку мою брызнула тёмная жидкость, воняющая мазутом.

Свободные щупальца ударили по моей кисти, выбив оружие на пол. Затем чудовище подтянуло меня к себе вплотную. Конечности удушающим змеиным захватом обвили всё тело.

Я кричал и искрился, пытался вырваться, но хватка становилась только туже. Всё туловище адски болело. Не получалось вдохнуть, от удушья уже темнело в глазах.

А ещё я чувствовал холод. Невыносимый, просто обжигающий. Он распространялся из моей спины, тянулся вверх и вниз вдоль позвоночника. Когда ледяная волна достигла затылка, картинка в моих глазах дрогнула и редко сменилась – точно на телевизоре переключили канал.

Я сидел на жёстком старом диване, застеленном белой простынёй. Мятая подушка и сброшенное на пол одеяло указывали, что мгновение назад нечто кошмарное разбудило меня и заставило чуть ли не выпрыгнуть из сна.

Низкие пыльные потолки, узкие окна со старыми стеклянными рамами, линялый палас на полу – всё было мне знакомо. Именно в этой комнате поселил меня капитан. Это была его дача далеко за городом, куда он привёз нас с юной наркоманкой. Тут нам предстояло скрываться какое-то время, пока не заживут мои раны.

Раны, которые в эту секунду не болели.

Ни туго перебинтованная стопа, ни вывернутая под неестественным углом опухшая кисть, ни порезы, ни синяки; вообще ни одна травма совершенно не напоминала о себе ничем, кроме внешнего вида. Прислушавшись к собственному телу, я почувствовал лишь озноб. Но и тот будто не касался меня, был скорее воспоминанием о холоде, чем самим переживанием.

Я задумчиво пошевелил пальцами правой руки. Они свободно двигались, несмотря на очевидный перелом запястья. Захотелось встать и пройтись по комнате. Но стоило попытаться, как стены покачнулись. Я потерял равновесие и повалился на спину. Беспомощно раскинув руки, я ожидал, что вот-вот стукнусь затылком о пол. Но мгновения тянулись, а этого не происходило. Моё тело просто зависло в воздухе. Я попытался рукой опереться на диван и встать, но пальцы прошли сквозь обшивку, не встретив никакого сопротивления. Мебель внезапно стала полностью прозрачной и неосязаемой, только едва различимый контур остался висеть в воздухе. Потом то же случилось с моими руками. Затем с потолком и стенами – и за ними не было ничего, даже темноты. Мой разум просто не воспринимал ничего вокруг, будто зрение перекрыло одно сплошное слепое пятно.

Пустота, в которой не за что было зацепиться чувствам, окружила меня. Личность распалась на пять частей и тонула в ней – куда глубже, чем во время самой удачной медитации, подпитанной таблетками.

– Это всё морок, – беззвучно проговорил я. – Но за ним есть настоящий мир.

Как только эта истина достигла моего разума, пришло понимание, что нужно делать. Раньше медитация помогала мне разобрать свою личность на запчасти. Теперь же я собирал ум воедино. Связывал чувственные переживания с их отражением в рассудке. Отражения – с осмыслением их различий. Различия – с моей волей, способной выбирать одно и пренебрегать другим. А волю – с познающим умом, ищущим закономерности и постигающим принципы, предвидящим цепочку причин и следствий.

Мне удалось.

Холод резко усилился.

А затем обрушилась боль. Я лежал на чёрно-белом полу, смотрел прямо в повёрнутое набок изувеченное лицо Хвастуна. Всё тело тряслось так, что зуб на зуб не попадал.

Надо мной шла какая-то возня, оглушительными раскатами звучал почти львиный рык. Сил повернуть голову не было, но я смог скосить глаза.

Мстислав, голый до пояса, двигался так быстро, что взор не поспевал за ним. Вождь размахивал оторванным чешуйчатым щупальцем и избивал им бочкообразную тварь. Та изрядно уменьшилась и растеряла половину конечностей. Теперь я заметил, что часть их валялась вокруг меня – иные целиком, некоторые разорванные в клочья. Чудище стало медленным и неуклюжим, пропускало удар за ударом. Великан последовательно загонял его в угол – подальше от колодца.

Воняло нефтью. Тёмные пятна покрывали и пол, и стены, и даже потолок. Некоторые тускло горели, наполняя помещение струйками горького чёрного дыма.

Толстяк, опираясь на стену, следил за битвой, не решаясь вмешаться. Великанша сбежала: дверь на женскую половину была распахнута.

Меня колотил озноб, но конечности снова слушались. На четвереньках я дополз до своего топора и схватил рукоять. Рядом лежал растерзанный Хвастун. Рубаха его пропиталась кровью и нефтью. Догадка о том, как уничтожить чудовище, пришла сразу.

– Отдам взамен лучшую тунику, – пообещал я покойнику, а затем сорвал с него грязную ткань.

Факел пришлось делать прямо из топора. Я дрожащей рукой намотал тряпку вокруг обуха так, чтобы лезвие из тканевого кома смотрело наружу. Собрал ею с пола всю нефть. Затем подполз к догорающему маслу и воспламенил своё оружие.

По полу со звоном покатилось оторванное щупальце. Чешуя грохотала как стальной панцирь.

Рык великана снова заставил меня вздрогнуть, но теперь звучал как-то сдавленно. Обернувшись, я увидел, что раненая тварь подмяла под себя великана и душила его всеми уцелевшими конечностями, заливая капающей нефтью. Мстислав пытался разорвать хватку, и под его пальцами чешуя заметно проминалась. Но силы уже почти оставили вождя. Он тщетно хрипел и дёргался.

Толстяк, кое-как оклемавшийся, подхватил с пола моё копьё и вонзил в бок твари. Дёрнувшись от боли – язык её един для всех живых существ – чудовище ослабило хватку и одним щупальцем полоснуло дружинника.

Толстяка отшвырнуло к стене, где он и повалился ничком.

Но вот вождю хватило краткого мига – с торжествующим криком он сбросил с себя уродца и ногой оттолкнул от себя.

Водяной влетел в двустворчатые двери обеденного зала, разломав их. Щупальцами он схватился за створки, чтобы удержать равновесие.

Тут бы мне метнуть топор, но руки слишком тряслись. К счастью, мне было кому это доверить.

– Мстислав! – крикнул я и кинул горящее оружие ему.

Вождь, не вставая, перехватил топор в полёте и легко перенаправил в чудовище.

С треском тварь вспыхнула так ярко, что едва не ослепила меня. Объятая пламенем она затряслась, беспорядочно размахивая конечностями. Удары костяных крючьев в щепки ломали дверной проём. Капли горящей нефти разбрызгивались по стенам и потолку. Я всерьёз испугался, что дом загорится весь.

Копьё всё ещё торчало из бока твари.

Мы с вождём подумали об одном и том же. Неистово сквернословя, Мстислав поднялся на ноги.

Мне нечем было ему помочь, но он справился и сам. Налегая на древко, как на рычаг, вождь потащил агонизирующую мерзость к колодцу. Щупальца били его, крючьями рвали его кожу.

Раны его снова открылись – я видел это. Но вождь, зверски оскалившись, упрямо тащил тварь. Шаг за шагом.

Когда чудовищный огненный ком рухнул в дыру, я пинком захлопнул крышку. Изнутри послышался яростный стук по камню, а потом плеск воды. Мстислав, невесть откуда добыв силы, приволок бревно, и мы бросили его на место.

Вождь просто осел на пол. Выглядел он истощённым: щёки ввалились, круги под глазами потемнели. Пятна нефти на его штанах горели. Хлопками ладоней я потушил пламя, с ужасом заметив, что руки мои больше не бьют искрами. Но то было неважно.

– Прости, брат, – искренне взмолился я, вернувшись к Хвастуну. – Мы возьмём от тебя ещё кое-что…

Мстиславу стало легче, когда он напился и оттолкнул полностью осушённое тело дружинника. Мы встретились взглядом.

– Пошли, – приказал он. – Добьём эту суку.

Я вытащил нож с пояса. Мстислав, прихрамывая, подошёл к Толстяку и позаимствовал у того топор. За всю битву одутловатый собрат так и не успел выхватить его. К нашему удивлению, дружинник очнулся, как только его затронули.

– Она ударила внезапно, – кашляя, оправдывался он. – Мы думали, ей снова что-то надо…

– Отдыхай, – велел вождь.

Вдвоём мы ввалились на женскую половину. Ноги едва держали нас обоих. Приходилось опираться на стены и друг на друга. Если Мстислав и обратил внимание, что моя наэлектризованность пропала, то не подал виду.

По длинному коридору мы прошли без приключений. Из бойниц доносились крики собратьев. Я прислушался. Садистский хохот Воронога отчётливо звучал в ночи. Хотелось верить, что мы побеждали, но рыжий головорез точно так же смеялся бы, окружи его одного целая сотня великанов.

– Мы побеждаем, – уверенно заявил Мстислав.

Либо он слышал что-то недоступное мне, либо просто поддался неуместному оптимизму. Я не стал уточнять. Всё равно боги уже решили за нас.

Окованная железом дверь в спальню хозяйки была заперта, что оказалось совершенно бессмысленной предосторожностью против гнева великана. Мстислав открыл эту дверь плашмя.

Комната ужасала. В центре стояла большая кровать с балдахином, ныне откинутом кверху. Жестяная лампа на столике за кроватью рассеивала полосы жёлтого света через прорези. На полу сразу за входом, искажённые ушедшей агонией, на мягком ковре лежали служанки с разорванными шеями. Судя по ранам, их просто загрызли.

В постели виднелась нагая девушка огромного роста. К правым бедру и плечу её были привязаны деревянные палки – примитивные медицинские шины. Слева от кровати на полу сидела мать девицы. Она прижимала израненную руку к груди.

Всё её лицо было забрызгано кровью. Я ощутил отвращение и поднял нож.

Но Мстислав, стоявший чуть впереди, не двигался.

– В чём дело? – нахмурился я.

Вождь молча указал пальцами на молодую великаншу. Лицо её, укрытое тенью, не сразу удалось рассмотреть. По-звериному светящиеся глаза отвлекали. Но вскоре я уловил, что девица шепчет что-то неуловимое.

– Ты её слышишь?

Слух великана изумлял.

– Она предлагает жизнь за жизнь, – удивительно бесстрастно пояснил Мстислав. – Себя за мать.

– Откуда ты знаешь? – озадачился я.

Вождь хмыкнул.

– Твой раб не затыкается, когда тебя нет рядом.

Погладив бороду, он через плечо покосился на меня.

– Посоветуй, дядька.

Накопленная ярость жаждала вырваться. Истерзанное тело Хвастуна до сих пор стояло перед глазами. Но… я никогда не был с ним близок. А взять в наложницы хозяйку крепости было замечательным решением, если мы собирались остаться тут надолго. Так мы закрепили бы своё право на эти земли даже в глазах местных великанов.

Ну, я надеялся на это.

– Сумеешь так уговорить её, чтоб она тебе ночью глотку не перерезала?

– Сумею, – неожиданно уверенно отозвался великан и шагнул вперёд.

Старшая великанша дёрнулась, но дочь удержала её, положил той ладонь на плечо. Игнорируя будущую тёщу, Мстислав мудро обошёл кровать и сел на постель возле девицы – с её раненной стороны. Зачем-то вспорол свою ладонь топором – ран на нём и так хватало, мог бы воспользоваться любой из них.

Вождь поднёс сочащуюся кровью руку к губам девушки. Там чуть подалась вперёд, явно страдая, но стараясь изо всех сил. Язык её скользнул по коже Мстислава, собирая алые капли.

– Теперь ты моя. Навсегда, – грозно объявил вождь.

– Да, – выдохнула великанша на своём языке.

Я кашлянул. Атмосфера не слишком располагала, но какая-то невероятно циничная часть меня не смогла смолчать.

– Ягода с ягодой сокатилась… – тихонько вырвалась из груди свадебная песнь. – Соловей сел на гнездечко…

– Ой, заткнись! – страдальчески выдохнул вождь.

Не знаю, о чём думали новоиспечённые жена и тёща, слушая наш слегка безумный смех, но они держались за руки и молчали. То было добрым знаком.

Мне хватило выносливости, чтобы покинуть господский дом. Зоран, сидевший на земле у входа, приветствовал меня радостным возгласом. Это меня даже немного смутило.

Я присел рядом с ним, вытянул ноги и упёрся спиной в тёплый камень. На стенах переговаривались собратья. Слова уже ускользали от моего понимания, но сами голоса звучали весело. Это означало одной: мы победили. Вздох облегчения сорвался с уст, а глаза сами собой закрылись. Последним, что я услышал, был раскат грома где-то далеко-далеко вверху.

Сон поглотил меня. Нормальный здоровый сон без видений.

На рассвете следующего дня я голым проснулся во дворе крепости. Кто-то заботливо притащил целую перину, набитую пухом, и уложил меня на неё. Память смутно подсказывала, что я видел её в спальне великанши. Жалко было видеть, что столь ценная вещь совсем испортилась: ткань покрывали огромные чёрные подпалины, страшно вонявшие палёной курицей. Свежие фигуры Лихтенберга на моей коже показывали, что подоткнуть мне одеяло и поцеловать в лобик заходил лично Гром.

Первым моё пробуждение заметил Зоран. С перевязанной головой он сидел рядом и что-то чертил прутиком на земле – вылитый Архимед перед смертью. Раб созвал остальных, и едва ли не все собратья высыпали во дворе. Удивительно, но никто из них даже не был ранен сильнее, чем вчера.

Новости сыпались одна за другой.

– Вождь водяного на части поделил, – с нескрываемым злорадством сообщил Окунь.

– Ты чудь не умер! – упрекнул Бранник. – Был холодный, как ледяная задница Хозяйки. Даже искрами не жалил, пока тебя несли. Но потом Гром сбросил на тебя целую наковальню, и всё стало как раньше.

– А ещё мы победили, – добавил Вороног.

– Трусы совсем разбежались, когда мы скинули куски водяного со стены, – в кои-то веки Крысолов улыбался.

Всё это время я потягивался и проверял своё тело. Не считая зверского голода, плоть была в порядке. Раб принёс мою одежду, и вскоре я уже мог делать вид, что ничего особенного не произошло.

– Хвастуна уже отправили в путь?

В ответ собратья предложили сложить для погибшего дружинника костёр повыше, а не пускать его по реке. Многие всерьёз опасались, что сородичи убитой чешуйчатой твари могли мстительно сбить судно покойника с пути.

Парня было жаль. Оставив собратьев решать погребальные вопросы, я поковылял к вождю.

Колодец в коридоре теперь запирало не одно бревно, а целых три, связанных вместе. Верхом на этой вязанке сидел Толстяк и мрачно упивался чем-то из кожаного бурдюка. Рука великанши не щадила дружинника: лицо его опухло, покрытое тёмными синяками. Когти водяного тоже наверняка оставили след, но дружинник уже переоделся, скрыв раны.

Но хотя бы он выжил. Вместе мы помянули добрым словом Хвастуна, немного помолчали, глядя на кровавое пятно на полу.

В помещении всё ещё сильно воняло нефтью.

Наконец, я сбросил бремя скорби и всё же дошёл до его спальни. Дверь была заперта, что удивительно. В ответ на мой стук прозвучало предложение пойти заняться актом противоестественной любви с Теневым Проказником, пасынком Всеотца.

– Это Сновед, открывай! – крикнул я.

Послышались тяжёлые шаги, затем лязгнул металлический засов. Последовавшее за этим открытие заставило меня расхохотаться.

В постели Мстислава, избегавшего моего взгляда, лежала молодая великанша. Сверкая яркими глазами, она не доверяла полумраку и прятала наготу, натянув на себя одеяло до самого носа.

– Вижу, у тебя там всё давно зудело, – фыркнул я.

– Ну, я отдал её ложе тебе, – оправдался вождь. – Не оставлять же Милу спать на досках?

– «Милу»?

Великан смущённо улыбнулся.

– Надо же её как-то называть.

– Ну, вижу, глотка твоя ещё цела. Продолжай в том же духе, – с таким напутствием я оставил счастливых новобрачных.

Следующие дни тянулись спокойно, точно течение в речном заливе.

Мы устроили грандиозные проводы Хвастуну, пустив на костёр тот самый дом, где останавливались враги. Там же мы обнаружили скрытый колодец, тоже достаточно широкий, чтобы пропустить водяного. Каждый присутствующий собрат счёл своим долгом помочиться в него.

Враги, судя по следам, удрали так же, как пришли. Новые не появлялись.

В иной мир всё это время я не перемещался. Впервые за долгие годы удалось отлично выспаться.

А на седьмой день после битвы прилетел голубь от речных врат. На лапе его красовалась золотистая нить – ради символизма Мстислав не пожалел немного распустить собственную любимую тунику.

Во главе избранного отряда шёл я встречать прибывших союзников. Уже издали легко было заметить на реке большой зелёный парус, украшенный зигзагом белой молнии. Хранители священных деревьев прибыли, осенённые знаком ярости наших богов.

– Как ты и говорил, брат, – оскалился Вороног. – Гроза грядёт!

Воистину: небо над нами уже дышало дождём.