Грозовые ведьмы

Глава 1

В моем дрянном училище, единственном на весь город, который тоже считается уникальным — только его, не считая побережья на востоке, населяют люди, — направление для выпускной исследовательской работы всегда предоставляется одно и то же: ведьмы. Учитывая, что неподалеку располагается церковь, нужно писать о том, какое зло они несут в мир.

Ох, эти ведьмы… много о них можно сказать, но подкрепить фактами не получится, увы, почти ничего — мало кто их видел. Находятся смельчаки, которые заявляют, что постоянно общаются с прислужницами дьявола; но разве им кто-то верит?.. А некоторые утверждают даже, что ведьмы живут среди нас, но пока ни одну из них не удалось вычислить.

Короче говоря, выпускникам училища всегда предлагается одно и то же: переписать ту кроху знаний о ведьмах, что содержится в доступных всем книгах, и получить бумажку об образовании. Бумажка, как и исследование, были общеобязательными, но совершенно бесполезными.

Нас согнали в парадную залу, как стадо горных баранов, как раз затем, чтобы объявить о предстоящей исследовательской работе. И предложили подумать над темой, точно и вправду было над чем думать.

Толпа, стоящая возле меня, загудела. Но этот гул вскоре стих: с работой все ученики определились быстро и безболезненно. Все, кроме.

Маресла, отвечающая за наши судьбы уже три года, все то время, что я бесполезно здесь трачу, стала обходить учащихся по порядку, у каждого спрашивая, что же он выбрал, как будто хотела создать видимость выбора.

Дрянное училище, и Маресла не лучше. Лживая, лицемерная. После каждого ответа улыбается так, будто в жизни не слышала ничего более приятного. Будто ей тотчас же выдадут сотню миллингов задаром. Будто директор этого местечка наконец-то позволит ей стать его женушкой, а обретение такого мужа, в общем-то, равноценно той сотне миллингов, о которых я уже говорила, но предполагает отдачу. Кое-какую.

Это была осень, начало нашего последнего учебного года. И каждую осень последнего года учащихся встречает радостная новость о том, что они должны сделать.

Очередь дошла и до моей скромной персоны, как я не пыталась отойти в сторону. Маресла подошла, посмотрела на меня синими глазами снизу-вверх, облизала нижнюю губу и спросила:

— Дорогая Каррен, вы готовы назвать тему своего исследования?

О да, я была отлично к этому готова.

Сомнение, которое слегка путало мои мысли, при одном лишь взгляде на Мареслу вылетело окончательно, и я, крутанувшись на носках сапог, ответила:

— Готова.

Маресла кивнула, провела ручкой с птичьим пером на конце по щеке и опустила взгляд на стопку скрепленных листов, произнесла:

— Называйте. Каррен Илм…

Несчастные, что обучались вместе со мной, повернули голову в мою сторону. О да. Говорила я что-либо редко, а если говорила, то это вызывало всеобщий фурор. На меня возлагали надежды. И я старательно сохраняла статус молчаливой чудачки.

Я подняла голову, разглядывая потрескавшийся потолок залы, и протянула:

— Думаю… Думаю, я посвящу свою работу случаям столкновения ведьм и обычных людей.

Маресла, которая уже начала записывать тему, подняла голову и глупо уточнила:

— Что?

— Случаи столкновения ведьм и обычных людей, — повторила я. — Согласна, есть в этой формулировке что-то корявое.

Гул вернулся. Кто-то мне улыбнулся, и я тоже скривила губы в ответ. Весело. Им весело. Кто-то пошел против Мареслы! Каррен выкинула очередной фокус!

Впрочем, да что они понимают?..

— Каррен, дорогая, — Маресла вздохнула. — Мы все понимаем, что вы у нас — личность необыкновенная, отличающаяся от остальных. Но в данной ситуации я очень надеюсь на ваше благоразумие. Каррен, поймите: от успешной сдачи выпускной исследовательской работы зависит ваша будущая жизнь. Не лучше ли в этой работе оттолкнуться от вреда, который приносят ведьмы? Нет, конечно, — спохватилась она, — я верю, дорогая, что у вас выйдет замечательная работа, что вы сможете грамотно все отработать, что у вас получится провести превосходное исследование. Но…

И Маресла неопределенно махнула руками.

Я повернулась, взглянула на окно. Погода стояла пасмурная, но солнца хватило, чтобы купола так почитаемой в народе церкви отливали всеми оттенками золотого. Я улыбнулась. Уточнила:

— Вы боитесь недовольства их, — кивнула назад, — Маресла?

— Вы и сами знаете, Каррен, — отозвалась она, — что каждую работу изучает лично его преосвященство. Поэтому в ваших словах в самом деле есть доля правды. Побойтесь бога, дорогая!

— Бога боюсь, — отозвалась я. — Ведьм — нет.

Впрочем, сделать так, чтобы мне запретили заниматься этим исследованием, она и вправду не могла. В силах Мареслы было направить меня на верный путь, подтолкнуть… Указать на ту тропу, что до меня прошли тысячи учеников, когда вокруг — неизведанный лес.

Маресла помотала белокурой головой, уточнила обреченно:

— Вы уверены, Каррен? — в ответ я кивнула. Тогда она нахмурилась и заметила: — В таком случае, я отказываюсь оказывать вам свою помощь в этой работе.

— Чудесно…

Маресла все же выскребла — бумага злостно поскрипывала — тему моей работы и ушла к тем счастливцам, которым удалось спрятаться от нее лучше, чем это сделала я. Зато ко мне подошли Грильда и Делла, двойняшки, совсем не похожие друг на друга: Грильда была высокой и русоволосой, а Делла — низкой, круглой, с черными волосами. Сестры посмотрели на меня едва ли не с обожанием.

— Круто ты утерла ей нос, — отозвалась Грильда.

— А как она смотрелась со стороны! — Делла рассмеялась.

Я кивнула.

Конечно, в их голове и мысли не возникло о том, что я пошла на это не чтобы показать свое превосходство над Мареслой, а лишь потому, что мне это было интересно. Потому, что я хотела оставить свой след в науке, в истории моего осколочного бестолкового государства, а это невозможно, если брешь по тропе вместе со всеми.

В наше дрянное училище идут не затем, чтобы учиться.

Сюда идут за бумагой, которая отчего-то ценится у нанимателей. Наверное, они считают, что подавальщица привлечет в таверну больше денег, если посетители смогут поговорить с ней на научные темы. Или что ночь со съемной девицей сладостнее, если перед этим она четыре года просидела здесь, если она стояла в этой зале. Значит, и в любовный дом, как называет их моя драгоценная матушка, нужно брать образованных девиц.

Впрочем, матушку приняли в него и так — слишком красивое было у нее лицо.

А я пошла в нелюдимого отца, неведомого как забредшего в обитель страсти.

Хотя, пожалуй, и такие люди, как он, порой нуждаются в любви. Очень редко. И точно не в дочерней, ибо при случайной встрече отец не то что не подходит, чтобы обнять меня — он со мной даже не здоровается.

— И как думаешь выкручиваться? — спросила Грильда.

— Придумаю, — я передернула плечами. — Схожу в библиотеку, что-нибудь да найдется.

— Ой, — Делла взмахнула рукой. — По-моему, на эти работы всем вообще плевать. Они печать ставят, не глядя. Так что не парься. Главное, набить побольше слов — и зачтут.

Я кивнула, отозвалась:

— Спасибо.

Сестры вернулись к компании девчонок, в которую входили почти все мои однокурсницы, но не входила я сама. И вскоре нас освободили от такой великой радости, как бессмысленное нахождение в нашей праздничной зале, и разрешили уходить домой, готовиться к завтрашним занятиям.

Так закончился первый учебный день последнего из четырех лет моего обучения.

Но не закончился мой день. Напротив, он только начался.

Сразу после училища я заскочила домой, на обед. Матушка любезно оставила на подоконнике булку хлеба и ломоть сыра, чтобы ее единственный ребенок не умер от голода. Я любезность матери не отвергла, отрезала себе хлеб и от сыра отщипнула кусочек.

Мне хватило.

Тем более, утром я побывала у бабушки, матери отца, а уж она внимание, которым не обеспечил меня ее сын, восполняла сполна. И ещё утром я успела наесться так, что решила после этого голодать неделю. Увы, не вышло. Хотя, если присмотреться, особо запасов еды в нашем доме не убавилось.

Надолго задерживаться не стала, чтобы случайно не встретиться с матушкой. Не хотелось слушать от нее очередную воспитательную речь, которую она оправдывала заботой. И я, сложив в кожаную сумку пару тетрадей, ручки и книгу, которую нужно было сдать, пошла в городскую библиотеку.

Я любила нашу городскую библиотеку.

Пожалуй, это было единственное место в моем никчемном городке, которое я любила.

Библиотека насчитывала крупный книжный фонд: более десяти тысяч книг, множество обломков чьих-то знаний, веры, чувств. Я ходила в нее с пяти лет, как только научилась читать, и всегда находила для себя нечто новое, неизведанное.

Множество книг этой библиотеки уже успели полежать в изголовье моей кровати.

На каждой полке я встречала свою давнюю знакомую, с которой когда-то провела несколько приятных — или не очень — часов вдали от всего мира.

Наверное, наша городская библиотека тоже любила меня.

Она всегда была для меня открытой. Пожалуй, это все же благодаря Гриме, старенькой женщине с длиннющими седыми волосами, что уже почти пятнадцать лет оставалась одинаковой и постоянно, и в дождь, и в жару, и в холод, находилась здесь и улыбалась, когда видела меня. Вот и сейчас, не успела я войти внутрь, как Грима приветливо махнула мне рукой, произнесла:

— Кари, малышка! Привет! Пришла за книгой?

— Не совсем… — отозвалась я. — Хотя предыдущую мне вам надо вернуть. Я пришла попроситься в архив.

— В архив? — удивилась старушка, бросила на меня настороженный взгляд. — Это же зачем?

Я посмотрела на стены за ее спиной, изученные до мельчайших деталей: там стояли самые ценные, не отдаваемые, книги — и непонятно чему кивнула. Пояснила:

— Проект. Наш, училищный. Сама не рада…

— А, — на лице Гримы расплылась улыбка. — Про вред, который наносят нам ведьмы? Побывала уже до тебя парочка ребят, интересовались. Это можно и без архива. У нас есть пара книг.

— У меня другая тема, — призналась я. — Хочу узнать, сталкивались ли ведьмы с человеком.

— Ведьмы с человеком? — переспросила, прищурившись, Грима. — Разве есть смысл в таком проекте? Ты считаешь, малышка, что столкновения ведьм и людей происходили?

— Не могу сказать с уверенностью, — я пожала плечами, — поэтому и хочу узнать. Интересно, почему никто не задумывался над этим раньше…

— Опыт прожитых книг давит на тебя, Кари, — заметила Грима. — И ты всегда пытаешься узнать больше, чем другие. Я это в тебе ценю — как и то, что ты никогда не отступаешь от своих целей. Ты точно все решила, так?

— Так, — я кивнула. — Вы пустите меня в архив?..

Грима смотрела в мои глаза несколько мучительно-долгих мгновений, но потом все же отозвалась:

— Как скажешь, малышка. Как скажешь.

Библиотека всегда была для меня уютной — но, как оказалось, лишь потому, что до этого я не посещала архив. Едва впустив меня внутрь, Грима закрыла за мной дверь, и я осталась в комнате одна. У каждой стены здесь стоял шкаф, наполненный бумажными стопками — некоторые выглядели новыми, другие же совсем одряхлели. И даже пахло здесь старыми книгами.

Я оказалась в королевстве бумажной пыли и сухого воздуха.

Один на один.

…Говорят, когда-то существовали королевства, состоящие из множества городов, а не из одного. Когда-то… Но сейчас остался только Город, и он один заменял нам все. А его мэр, если вдруг представить, был нам не то что королем — властителем мира. Самым могущественным… человеком из ныне живущих. Но главенствовали здесь ведьмы.

Интересно, а наш мэр встречал ведьм?

Если когда-нибудь он со мной поздоровается, я у него спрошу.

Глава 2

Желая докопаться до истины, я просидела в архиве до самой ночи. От тяжелого воздуха болела голова, пыль резала глаза. Но я упорно ковырялась в бумагах, откладывая те, что могли меня заинтересовать, в отдельную стопку.

Пару раз ко мне заглядывала Грима, желающая узнать, как продвигается моя работенка. Но потом эта милая женщина сдалась, и я осталась наедине со знаниями предков.

Я погрузилась в их мир, едва не потеряв себя.

И кое-что, обрадовавшее меня до глубины души, отыскать все же удалось.

Это было небольшое досье, старое, но не старее Города. Создали его тогда, когда ещё не использовалось привычное нам написание дат. Даты ввели спустя полвека существования Города. Значит, досье написали раньше.

Буквы были размытыми, но узнаваемыми. Язык, подаренный нам кем-то свыше, за несколько веков почти не изменился, и именно благодаря этому я смогла расшифровать древнее послание.

Ровным подчерком было написано:

«Пропажа девушки.

Имя: Милдери Рэнтон.

Возраст: 24 года.

Внешние особенности: темные глаза, зеленые волосы, средний рост.

Биография: родилась в пятый год после основания Города. Мать: неизвестна. Отец: неизвестен. Брат: Густав Рэнтон, родился в третий год после основания Города. Взаимоотношения неизвестны. В 16 лет вышла замуж, в 20 стала вдовой. Муж, Ридерик Клинт, погиб из-за несчастного случая. Детей нет. Два рожденных сына умерли в младенчестве.

Детали исчезновения: Осенью двадцать девятого года после основания Города совершила попытку самоубийства — утопление в Круглом озере, — но осталась жива. Была доставлена в лечебницу после обращения некой Гримы Черсы. Сознавалась, что давно хотела покончить с жизнью. Пробыла в лечебнице одиннадцать дней, на двенадцатый пропала. Побег невозможен: у девушки были тяжелые ранения, она не могла ходить из-за отмороженных ног».

Снизу едва разборчиво кто-то начеркал: «Ее украли, но люди в лечебницу не заходили. Есть основание заподозрить…».

И уже другой человек подписал карандашом: «Долина ведьм».

Я оторвала взгляд от бумаги и посмотрела на дверь. Грима. Грима Черса. А какая фамилия у нашего библиотекаря? Впрочем, раньше такое имя было распространено. Матушка так говорила.

Куда больше волнует другое: что же стало с Милдери Рэнтон, пытавшейся умереть? Кто ее украл? И причем тут Долина… Долина ведьм?

При всем. Если судить по надписи — при всем.

Дрянное училище.

Я поднялась со стула, размяла затекшие ноги. Грима сильно обидится, если я позаимствую у нее эту бумагу? Впрочем, если учесть состояние пыльного архивчика, можно предположить, что никто особенно не заботится о его содержимом и уж тем более не устроит истерику из-за бумажки. Да и кому тут заботиться? Грима уже слишком стара, чтобы этим заниматься. А я, хоть и обещала нечто подобное десять лет назад, в помощники к ней ещё не пришла.

Милдери Рэнтон.

Я просмотрела ещё несколько заинтересовавших меня бумаг, но не нашла более ее упоминания. Да и вообще даже любые намеки на ведьм вдруг испарились, будто стерлись с листков. Осталась только Милдери.

Спрятав досье в сумку, я наконец-то покинула архив.

Грима стояла, облокотившись на стойку, и дремала. Я попыталась выйти осторожно, чтобы ее не разбудить, но при моем приближении Грима распахнула глаза.

— Ну что, малышка? — отозвалась она. — Нашла что-нибудь полезное или придумала оставить эту свою затею?

— Нашла, Грима, — ответила я, улыбнувшись. — А вы не подскажете, какая у вас фамилия? Я совсем забыла…

— Дренден, Кари, — произнесла Грима. Сонливость исчезла с ее лица, и старушка опять была собранной и очень внимательной. — Неудивительно, что ты забыла — мы столько времени уже знакомы… Ну что, раз все готово, предлагаю разойтись по домам. Моя Капель уже заждалась хозяйку.

Капелью звали собаку Гримы, и она совсем не соответствовала своей кличке: была черной, как сама тьма, и огромной, размером с волка. Она достигала Гриме до пояса. Я до сих пор не понимала, как старушке удается прокормить такую тушу, но Грима никогда не жаловалась.

Каждый обладает потребностью за кем-нибудь ухаживать.

Каждый, кроме моего отца.

— Простите, Грима, что я вас задержала, — заметила я. — Передавайте Капели от меня привет. Но я пойду, увы, не домой…

— А куда? — поинтересовалась старушка.

— В мэрию, — я пожала плечами. — Есть кое-какое предложение.

Об этом факте моей биографии Грима отлично знала. О нем знали вообще все, и он тоже способствовал не совсем стандартному восприятию меня обществом.

В мэрию двери для меня открыты всегда. Несколько раз, ещё в моем детстве, послушные служащие пытались их закрыть, но тут на помощь приходила матушка, внезапно становящаяся яростной. Матушка умеет быть убедительной, когда ей это нужно, и внутрь меня все-таки впускали.

Дрянная мэрия.

Но все дела в этом городке проходят лишь по ее соглашению, и осуществи я задуманное без разрешения, стану местной преступницей. А преступников у нас мало, и они быстро исчезают восвояси.Что мне не льстит. Ни капли.

— Будь осторожна, малышка, — предостерегла Грима, заглядывая за книжный шкаф, в потайную комнатку, где висел ее плащ. — Не нравится мне все это… Но если нужен будет совет, обращайся. Помогу — чем смогу. Ты мне совсем родная, как внучка.

Что ж, бабушку по материнской линии я никогда не видела, так что и меня саму порой посещали такие мысли, ещё в детстве.

Я улыбнулась.

— Вы мне тоже. Родная.

Мы распрощались у входа в библиотеку и разошлись по разным сторонам. Улица уже погрузилась во тьму, разгоняемую лишь мутными фонарями и редким засаленным светом окон. Накрапывал мелкий осенний дождь, противный до невозможного, и я куталась в куртку, чтобы прогнать дрожь. Можно было развернуться, пойти домой, к матушке. Но при свете дня на такой рискованный поступок я не решусь — смелость ко мне приходит только ночью. А мэрия всегда бодрствует. Пусть и не в ожидании меня.

Это было небольшое деревянное здание, времен возникновения Города — и времен жизни Милдери. Но старым оно выглядело только снаружи: внутри каждый день на чьи-то — наши, горожан — деньги производили ремонт. В каждом кабинете стояли столы из дорогого дерева, на которых лежали позолоченные ручки. А как иначе — мэрия. На себя у нее всегда есть тысяча лишних миллингов. Это же не лечебница и не дрянное училище с потрескавшимся потолком.

Когда я добралась до входа в мэрию, широких ворот со сверкающими даже во тьме ручками, дождь начал стихать. Проклятье! Добросовестный, называется, спутник! Я нервно стряхнула капли воды с куртки, шагнула внутрь и оказалась в коридоре, освещенном яркими лампами — и абсолютно пустом.

Неудивительно. Ночь, как-никак. Добропорядочные горожане, беспокоящиеся о жизни Города и дающие советы по ее улучшению, в своих кроватях смотрят сны. Ну или численность населения повышают, кто их знает, в окна не заглядывала.

Я прошла до конца коридора, к лестнице, поднялась на второй этаж, вновь дошла до стены и повернула. Кабинет Покровителя всей дряни находился в самом углу, будто прятался от горожан. Ну а что бы и не прятаться? Я б на его месте ещё и три замка повесила. И сняла золотую табличку с именем сего Покровителя. Но у меня ещё совесть не до конца умерла.

Прислонилась к двери, прислушалась. Там явно кто-то был. Были… И они чем-то занимались. Я отпустила ручку, которой хотела воспользоваться. Совесть… Несколько раз постучав, я принялась ждать.

Теперь даже прислушиваться не надо было. И без того я различила переполох, сопровождающийся шорохом. А, когда я успела досчитать до пятидесяти восьми, ручка опустилась сама. Дверь распахнулась, и из-за нее выбежала девица лет двадцати пяти в коротком синем платье и с взлохмаченными черными волосами. Она покосилась на меня, вздрогнула — и умчалась прочь. Туда, откуда только что пришла я. Устремилась прямиком на улицу, замеченная за нехорошим делом.

— Там холодно. Дождь, — крикнула я. В самом деле беспокоилась. А вдруг замерзнет, без верхней одежды-то? Но девица меня не услышала, и я махнула на нее рукой. Сама виновата. Дурочка.

Не спрашивая больше никакого разрешения, я заглянула внутрь.

Мэр сидел за излюбленным столом, одетый в солидную белую рубашку с расстегнутой верхней пуговицей. Высокий, подтянутый — не чета сослуживцам! И совсем не выглядящий как человек, которому через месяц будет пятьдесят лет.

Я прислонилась к косяку, сложила руки на груди и заботливо заметила:

— Ты того, осторожнее. Не повторяй ошибок молодости. — И не выдержала: — Очень уж та девица испуганная. Ей ты что пообещал?

— Если тебе нужны деньги, веди себя вежливее, — произнес мэр, поднимая на меня глаза.

Не поздоровался. И я тоже. У нас, может быть, договоренность такая. Делать вид, что мы друг друга не знаем. Но у меня такие же темные глаза, как у него, и горбинка на носу такая же, и хмуримся мы одинаково. Лишь только жгучие черные волосы у мэра уже поседели, опустились уголки губ. А так… Будь он на тридцать один год моложе, нас смогли бы принять за двойню.

Ещё и поэтому ему не удалось ничего скрыть.

— Мне никогда не были нужны твои деньги, — призналась я, встречаясь с ним взглядом. Смотреть так непроницаемо, как мэр, я ещё не научилась. — Подпиши мне разрешение на выезд — и можешь развлекаться дальше.

— На выезд? И куда же ты собралась? — он щелкнул той самой ручкой о поверхность того самого стола. — Да так срочно, что решила меня побеспокоить.

— Побеспокоить? — я рассмеялась. — Да брось. Она младше тебя в два раза.

— С Вивеной мы обсуждали строительство нового театра, между прочим, — заметил мэр.

— Ты обещал нам новый театр ещё десять лет назад, — напомнила я. — И до сих пор его обсуждаешь? Впрочем, мне на твой театр плевать. Подпиши соглашение на выезд, и я тебя оставлю. Может, Вивена даже вернется — продолжить обсуждение. Так что?

— Как мэр, я не имею права подписывать какие бы то ни было разрешения ненормальным девушкам, заявляющимся посередине ночи.

Это была последняя капля.

Я оторвалась от косяка, подошла к столу, за которым сидел мэр, наклонилась — совсем глаза в глаза! — и уточнила:

— А как отец?

Это всегда срабатывало. По крайней мере, раньше. Я напоминала мэру, кем мы друг другу приходимся, и он сдавался. Делал мне некоторые поблажки, как дочери, чтобы поскорее от меня избавиться. Не обращать на меня совсем никакого внимания отец не мог. Когда-то он пытался отказывать мне и отправлять восвояси. Но потом перестал. Потому что тогда в дело вступала матушка, и уже на следующий день после отказа весь город обсуждал, насколько наш мэр плохо и безответственно относится к единственному ребенку. Доверие к мэру падало, ухудшалась торговля. И отец приходил просить извинения. То есть: давал матушке денег, и она сообщала всем, что он одумался.

Поэтому — да, получалось.

Но сейчас мэр лишь заметил:

— Как отец, я тем более должен беспокоиться о твоей безопасности и никуда тебя не выпускать. Так куда ж ты собралась, Каррен? Как я могу подписать разрешение, не зная твоих намерений? И отклонись ты, наконец! Мне невозможно дышать.

Я шлепнула губами в воздухе, пытаясь изъявить безмерную дочернюю любовь (хотя в самом деле я бы никогда не осмелилась его поцеловать), но все-таки выпрямилась. И уже потом, глядя на мэра сверху вниз, ответила:

— В Туманный лес.

— Заделалась в художники, хочешь набраться вдохновения?

Это меня тоже бесило. Отец всегда считал мои порывы мелкими и бестолковыми. Поэтому я надеялась его удивить, когда произносила:

— Хочу завершить дальнее заброшенное расследование и, может быть, встретиться с ведьмами. Проект. — Передернула плечами. — Понимаешь ли, в начале четвертого года обучения в нашем дрянном училище всех заставляют браться за выпускную работу.

— И какую тему ты выбрала? — спросил мэр, как будто ему было это интересно, хотя на самом деле ему хотелось лишь посмеяться надо мной. — Завершение расследований?

— Нет, — я была хорошей дочкой и не собиралась шутить. — Случаи столкновения ведьм и людей.

— Опять чудишь, Каррен, — он покачал головой. — Твоя матушка плохо на тебя влияет. Впрочем, чему тут удивляться?

На заявление о матушке я не отреагировала.

Может, и плохо. Но влияет. В отличие от того, кто по ночам обсуждает театры.

Мы молча смотрели друг на друга одинаковыми глазами, и отец, не выдержав, заговорил первым.

— Итак, — сказал он, будто находился на собрании или выступал перед жителями Города. — Ты никуда не едешь.

— Почему? — спросила я уверенно.

— Потому что я не разрешаю это тебе делать.

— Почему? — голос стал тише.

Мэр вздохнул, попытался перевести тему:

— Упорства тебе не занимать. Трудись, и когда-нибудь займешь мое место. Власть любит смелых.

— Мне не нужна власть, — я хмыкнула. — Мне нужно провести исследование и узнать правду. А правду власть не любит. Скажи мне ещё раз: ты не разрешаешь мне уезжать? Ты не подпишешь это разрешение? И это не минутная прихоть?

Мэр безнадежно покачал головой.

— Ты пожалеешь, — бросила я.

— В кои-то веки пожалею о том, что позаботился о дочери? Не думаю. И не пробуй даже незаконно перейти границы: я все узнаю и приму соответствующие меры.

Я сжала кулаки, чтобы сдержать внезапно нахлынувшие эмоции.

Мне хотелось плакать и кричать. Но ни слезы, ни крик ничего не дадут. То самое упорство я переняла от мэра. Если однажды мы что-то решили, назад не повернем. Пусть вокруг все будет рушиться, пусть мир превратится в прах — мы будем стоять на своем.

И сейчас это меня ломало.

— Всего хорошего, — заметила я со сталью в голосе. Развернулась и собиралась уйти, но уже у двери мэр остановил меня словами:

— Каррен, помни. Все, что я делаю — в том числе для твоего же блага.

Я обернулась. Не выдержала.

— Для моего блага ты исчез из моей жизни и лишил меня отца? — уточнила я. Гордо подняла голову. — Пусть будет так. Для моего же блага можешь навсегда забыть мое имя, мэр.

Он приподнялся, собираясь что-то мне сказать, но я была быстрее — уже через мгновение скрылась за дверью.

Я оказалась в заточении.

В заточении собственного дрянного Городка и не менее плохого отца. Голова не соображала — слишком много я впитала за сегодняшнюю ночь… и вчерашний день тоже. И обойтись без мгновения передышки я не могла.

Дом — каким бы ужасным он не был — все-таки дом, к себе я и направилась.

Матушка была уже там.

С недавних пор ночи она проводит дома, а днем работает. Когда-то было иначе. Когда-то матушка была ещё молода, красива и востребована.

Она не спала. Когда я вошла, отперев дверь собственным ключом, матушка как раз вытирала пыль с комода в комнате, одновременно являющейся и моей, и матушкиной спальней. Услышав посторонние звуки, матушка повернула голову в мою сторону и улыбнулась.

Она была голубоглазой и рыжеволосой, с белым, как у ведьм, лицом. Ростом матушка была ниже меня на голову, но зато могла похвастаться женственной фигурой. Матушку любили, любили многие. И я, возможно, тоже. Но никогда об этом не говорила. Я никогда не говорю о любви.

— Как все прошло, дорогая? — спросила матушка, оттирая прилипшую на комод кляксу. — Как твой первый учебный день? И почему, — она кивнула на окно, — ты так поздно?

— Была в библиотеке, потом у мэра, — призналась я честно, снимая ботинки.

— Ну и как там наш мэр? — матушкина рука на мгновение замерла. — Могла бы взять меня с собой, Кари, мы бы быстро все решили.

— Он уже сам все решил. Что я никуда не поеду.

— А куда ты, моя дорогая, собиралась ехать?

Вот теперь я полностью завладела матушкиным вниманием. Она смотрела на меня большими голубыми глазами, ожидая ответа, и я призналась:

— В Туманный лес.

— И зачем? Захотела развеяться? Почему я узнаю об этом позже твоего отца, Кари? Ты могла бы пригласить меня с собой…

— Не развеяться, — я покачала головой. — А узнать… У Гримы в архиве я нашла упоминание о девушке, украденной ведьмами… Ее зовут Милдери. Ты же знаешь, мама, что в последний год обучения всех заставляют писать работы о ведьмах?

— Знаю, — матушка кивнула. — О том, какой вред они приносят — девочки мне жаловались. Но никто и никогда, — наши взгляды пересеклись, — не упоминал никакую украденную Милдери — а я такие разговоры слышу не первый год.

Она замолчала, будто подловила меня на обмане. Но я матушку не обманывала.

— У меня другая тема, — я помотала головой, — и за последние десять часов я говорю об этом в третий раз. Поговорим об этом завтра, ладно? Спокойной ночи, мам. Сама-то спать не собираешься?

— Тебя ждала, изобретательницу, — она вздохнула. — Так и быть: завтра ты обо всем мне расскажешь.

Матушка отвернулась и принялась вновь натирать комод.

Я скрылась за дверями в умывальную комнату, потому что только она могла полностью спрятать меня от матушки.

Время близилось к трем ночи.

Глава 3

К утру следующего, точнее, уже этого дня обо мне знал весь Город.

Мэр и Матушка ещё не успели бы обо мне рассказать, Грима вообще никогда не растрепывала чьи бы то ни было тайны, поэтому червоточину следовало искать в нашем дрянном училище.

Итак, кто же оказался крысой: боящаяся церкви Маресла? Или, быть может, Грильда и Делла, любящие посплетничать больше, чем поесть? Или кто-то ещё, находящийся в той зале? Сейчас уже и не узнаешь. Да и зачем знать?.. В любом случае эти сведения будут распространяться все дальше и дальше. А вдруг и до ведьм дойдет? Может быть, они сами придут ко мне на прием, чтобы рассказать, как они разговаривали с людьми (или что они с ними делали — у ведьм, как говорят, богатая фантазия)?

Однако ведьмы ко мне не подходили.

Даже так: ко мне не подходил вообще никто. Лишь перешептывались-переглядывались горожане, обсуждали меня за моей же спиной. Что поделать: людям в Городе настолько нечем заняться, что они могут неделями обсуждать чей-то проект, ещё даже не начатый.

До училища я дошла, сопровождаемая шепотом.

В училище было чуть проще: там все давно привыкли к моим причудам. Лишь парочка преподавателей спросила у меня, не желаю ли я вдруг взять традиционную тему — и оба раза я отвечала твердым «нет». И Грильда с Деллой спросили, как продвигается проект, как будто я должна была заниматься им весь год, начиная с самого начала обучения, а не три дня до защиты, как делают все.

Проект шел замечательно, так я им сообщила.

Не говорить же теперь, что собственный отец вечно мне все портит.

После учебы я зашла в отделение отправлений и доставки — мне нужно было послать кое-какое письмо. Купив конверт и отправочную бумагу за десятинку миллинга, я села за стол, предназначенный специально для таких отправителей, как я, и достала из сумки ручку.

Мысли в голове были путанными, никак не хотели собраться в единую картинку, которую я смогла бы выразить на бумаге.

К тому же, меня волновало, что скорее всего этот поток мыслей, даже если я смогу связать его в нечто связанное, не дойдет до получателя.

Причин на такое волнение было несколько.

Во-первых, я не знала точного адреса.

(Просто потому, что в Туманном лесу нет адресов).

Во-вторых, я не знала, жив ли ещё этот получатель.

(Ведь после того события прошло так много лет).

Однако Милдери была связана с ведьмами, а ведьмы — и то, что им ценно — не умирают так просто. Я надеялась, что они поддержат жизнь Милдери. И что доставщики писем хотя бы согласятся отправиться к Туманному лесу, раз уж меня туда не отпускают.

В отделении отправлений и доставки всегда было пусто. Там редко находилось больше двух человек — отправителя, то есть в данный момент меня, и принимающего эти отправления и продающего конверты, кем сейчас служила полная женщина маминого возраста. Мы сидели вдвоем, друг напротив друга, и тишину прерывал лишь скрежет моей ручки по бумаге.

Этими отделениями вообще редко кто пользуется.

Городок у нас маленький, и людям проще сходить друг к другу в гости и уже там обсудить все как следует, не ожидая ответа и не покупая конвертов. Письма пишут лишь какие-нибудь наивные возлюбленные, считающие это донельзя романтичным, или те, чьи родственники живут в рыбацкой деревне, втором и последнем населенном пункте нашего дрянного мирка. А живет в тех деревнях не больше пары сотен рыбаков, родственников из которых имеет лишь четверть. Письма пишут из них единицы.

Честно говоря, лет в десять я мечтала, что, когда вырасту, сама уеду в рыбацкую деревню. Рыбаком становиться я не собиралась, но тихая-мирная жизнь у побережья океана казалась мне неплохим вариантом. А если там ещё и будут книги… и нелюбопытные соседи, с которыми можно здороваться лишь раз в месяц… Это и вправду было бы неплохо.

Но вот я выросла, и сейчас лет мне почти в два раза больше, чем было тогда. И, как обычно случается в таких ситуациях, я оставила детские мечты позади.

Кто же будет так волновать этот город, если не я, Каррен Илм, дочка мэра?..

Нельзя же сваливать все на ведьм.

«Уважаемая Милдери Рэнтон.

Вы, вероятно, давно не получали писем (хотя я, конечно, могу ошибаться). Вы и не получили бы мое письмо, если бы я случайно не встретила досье на Ваше дело в архивах библиотеки Города.

Я не помню точно, когда было построено училище, обучение в котором пережила большая часть горожан (хотя нам напоминают об этом каждый год), но если Вы слышали о нем, то знаете, что там в последний год пишут работы про ведьм. И своей темой я выбрала столкновение ведьм и человека.

Я знаю, Милдери, Ваша таинственная пропажа — неслучайна. И если Вы вдруг читаете это письмо (а это один на сто случаев) — подайте мне какой-нибудь знак, прошу Вас, если они (вы понимаете, о ком я) позволят Вам это сделать.

Я бы очень хотела раскрыть Ваше дело и выяснить правду… Но даете ли Вы мне на это добро? Можно ли вмешиваться в древнюю тайну нашего мира, выставляя наружу всю тьму, что она хранит? Не могу сказать.

Мне очень нужна Ваша помощь.

Ваша Каррен Илм».

Я лишь успела сложить листок вчетверо, но не спрятать в его в конверт, как дверь в отделение резко распахнулась и внутрь вошел мужчина лет тридцати.

Я сразу его распознала.

Он был из той самой рыбацкой деревни, о которой я вспоминала совсем недавно. Его выдавала кожа, более загорелая, чем у горожан, все свое время проводящих в тени. И выгоревшие соломенные пряди в копне темно-русых волос. И гордая осанка. И высокий рост.

И взгляд синих, как бескрайняя гладь океана, глаз.

Именно этим взглядом мужчина наградил меня, и волнение на его лице сменилось злостью. Как будто он сотню лет искал своего врага и вот, наконец, встретил — в моем лице. Честно говоря, я не совсем понимала, чем заслужила такое непочтительное отношение: врагов нажить пока не успела. Может быть, это из-за отца?.. Наш мэр давно пообещал что-то рыбакам, но до сих пор не исполнил?..

Мужчина уверенно подошел ко мне и остановился — столик предназначался только для одного. Рыбак свирепо смотрел на меня сверху вниз, и уже через пару мгновений мне это надоело. Я поднялась, отложив письмо, вышла из-за стола и встала рядом. Для того чтобы посмотреть своему неожиданному гостю глаза в глаза, мне не хватало полголовы роста.

Четко очерченные губы мужчины были плотно сжаты, когда он произносил сильным, властным голосом:

— Это вы — Каррен Илм?

Я не была гордой и голову подняла, взгляд выдала самоуверенный и наглый. Мужчина несколько растерялся. Неужели думал, что лишь он один может пользоваться этим приемом? Мои глаза темно-карие, почти черные, и они тоже многое могут сказать.

— Это я, — отозвалась уверенно. Голос почти не дрогнул.

— Это вы, — повторил мужчина. — У меня есть к вам разговор.

Я чуть склонила голову, разглядывая его. Заметила:

— Знаете ли вы, что разговоры так не начинаются? Вы, уважаемый, забыли меня поприветствовать, поинтересоваться, как мои дела… В конце концов, вы даже не представились — и как позволите мне к вам обращаться?

Глаза рыбака потемнели.

Он стоял совсем рядом, и от его одежды — рубашки свободного кроя, темных брюк и длинного плаща — пахло солью, песком и океанской свежестью. Я решила вновь вспомнить о своем желании когда-нибудь жить у берега… А мужчина тем временем произнес:

— Вам незачем знать мое имя. Говорить здесь буду только я.

— Вы так уверены? — я усмехнулась.

Женщина по ту сторону стойки засуетилась, подскочила со стула:

— Разборки проводите на улице! Мне ещё не хватало, чтобы вы тут все разнесли. Дверь там, — и она повелительно махнула рукой.

Я посмотрела назад, на письмо, и попросила:

— Ничего с ним не делайте, пусть полежит тут. Думаю, все пройдет быстро.

Женщина неохотно кивнула, и я первой пошла к выходу. Рыбак, постояв несколько мгновений, последовал за мной, и мы оказались на сырой осенней улице вдвоем. Накрапывал дождь, и я осталась стоять под деревянным козырьком, тогда как мой собеседник, не боясь промокнуть, стоял под дождем, в шаге от меня.

— Я тебя прошу, — произнес он, — впрочем, такие, как ты, это не понимают… я тебе приказываю: прекрати все это. Не вздумай раскрывать правду.

— Не понимаю, о чем речь, — заметила я, впрочем, обо всем догадавшись. — И кто вы такой, чтобы обращаться ко мне на «ты» — да и, к тому же, что-либо приказывать? Бог? — я фыркнула.

— Кто такая ты, чтобы задавать подобные вопросы?

— Я — Каррен Илм, — напомнила.

— Знаю, — он наклонил голову и встретился взглядом с моими глазами. Синий океан… —Ты — Каррен Илм, дочь мэра и блудницы, и вчера ты, Каррен Илм, во всеуслышание заявила, что собираешься исследовать взаимодействия ведьм и людей. И я обладаю достаточной властью, чтобы приказать тебе: откажись, пока не поздно.

Я улыбнулась.

— Если кто-то и Бог в нашем мире — так это мой отец. Но его указаний я не слушаюсь… думаешь, мне есть дело до твоих?

Он рассмеялся.

— Скажи это им, ведьмам. — Но тут же лицо его стало хмурым. — Я буду следить за тобой, Каррен Илм. И если ты сделаешь ещё хоть шаг… Хуже будет от этого тебе.

— Ты, возомнивший себя Богом, покараешь меня?

— Не я. Ведьмы.

— Я не боюсь ведьм. Ты, судя по тому, что так за них вступаешься — тоже. Ты защищаешь ведьм, — внезапно осенило меня. — Они сделали тебе что-то хорошее? Спасли тебя от смерти?..

У Милдери были все права защищать ведьм.

Но не у этого рыбака, стоящего передо мной.

— Они подарили мне шанс, — признался мужчина. — Однако они не будут настолько великодушны к тебе. Ведьмы редко проявляют милость.

— Приму к сведению, — отозвалась я, гордо подняв голову.

— И почему я не верю в твои слова, Каррен Илм? — спросил рыбак.

— Я сама себе Бог, — отозвалась я с улыбкой. — Но я в самом деле запомню твое предупреждение…

…чтобы вспомнить о нем, добившись победы. Этого я вслух не сказала. Мужчина не слишком поверил моим обещаниям, но, тем не менее, он ушел без прощаний, резко развернувшись.

Я провожала его спину аж до поворота, полностью скрывшего моего неожиданного собеседника, и только тогда вернулась в отделение.

Я сама себе Бог.

Все-таки спрятав письмо в конверт, я отдала его пристально наблюдающей за мной женщине. Заметив адрес, она порядком удивилась, но письмо все-таки приняла.

Дело было сделано, и я с чистой совестью могла вернуться домой, укрыться от чужих глаз и угроз… Остаться наедине с самой собой…

Зачем?

Глава 4

Ведьмы будто в самом деле узнали о моих планах — и решили поиграть с нерадивой девчонкой, возомнившей себя кем-то великим.

Играли мы в прятки.

Прятались ведьмы, а искала я.

Исчезли все упоминания о нечистой силе, какие только можно было отыскать. Люди, которые раньше травили байки о встречах с ведьмами, на мои вопросы смотрели недоуменно, будто только что родились. Даже книги, по которой пишут работу все ученики, не оказалась в библиотеке — на мои просьбы Грима неопределенно пожимала плечами.

Ведьмы вели себя так, как будто их никогда не существовало.

Как будто наш мир сам по себе несколько столетий назад раскололся, оставив клочок — пародию — жизни только в Городе, как будто они были здесь ни при чем.

Но если ведьмам и удалось одурманить всех жителей Города, то меня их чары не коснулись.

Возможно, это входило в правило игры.

Чтобы искать и не находить, я должна помнить. Чтобы страдать, я должна искать и не находить.

Единственная моя надежда, глупая и хрупкая, как первый лед, через пару недель возникший на лужах, тоже перестала греть меня — Милдери на связь не выходила.

Вечерами, после окончания занятий в училище, я бесцельно бродила по городу, пытаясь отыскать хоть что-нибудь, услышать едва различимый шепот, почувствовать неощутимое касание разгадки. Но все было тщетно…

Пока однажды я не остановилась, как вкопанная, у старого особняка, расположенного возле самой городской стены, за которую почти никто и никогда не выходит.

Он был серым, с острыми шпилями, пронзающими небо, с витражами на окнах, с широким парадным крыльцом, но без сада, как об этом писали в древних книжках, без собственной ограды и охраны.

Жители Города так и называли это здание — Старый Особняк, — и это ещё раз доказывает, что они не обладают ни десятинкой миллинга фантазии. Впрочем, особняк мог бы получить другое название, более соответствующее его натуре, если бы кто-нибудь вдруг занялся его изучением.

Но особняк стоял, стоял уверенно, сохраняясь из года в год в своем первоначальном состоянии — и мне вдруг подумалось, что и во времена основания Города он был таким же.

Смеркалось, белый дневной свет заменялся темно-серым, вечерним. Я чувствовала себя как всегда уставшей и, не особо веря в успех, не сложила в сумку никаких приспособлений, кроме пары записных книжек и ручки. Но особняк… Мне хотелось уйти домой, чтобы вернуться сюда завтра, более подготовленной, и, может быть, даже что-то нащупать. Однако предчувствие шептало, что завтра я ни за что не доберусь сюда. И послезавтра. И потом.

Либо сейчас, либо никогда.

Я этому поверила и, не чувствуя ног, отправилась к самой двери особняка, поднялась по тихо скрипящему крыльцу. От дверей пахло деревом, как будто их выстругали совсем недавно. На ручке пристроилась зловещая, точно живая морда дикого зверя забытых времен, охраняющего покой этого дома.

Мне было страшно к ней прикасаться, но потом я напомнила себе, что большее зло — люди, и все же наклонила ручку вниз, желая войти.

К моему удивлению, ручка не поддалась.

Щелкнул замок, спасающий от незваных гостей. Вот только замочной скважины, с помощью которой хозяин мог запереть Старый Особняк и не вернуться, под ручкой не было. Это значило одно — кто-то заперся изнутри. Да так и умер. Или…

Собрав всю свою волю, я несколько раз постучала по дверному полотну.

Внутри раздалось гулкое эхо.

А я стояла и ждала, будто кто-то мог мне открыть.

Не знаю, сколько времени прошло. Судя по тому, что мир ещё не успел полностью погрузиться во мрак, не слишком и много… Я попыталась посчитать удары сердца, но оно стучало слишком быстро, и я не смогла за ним угнаться.

А потом дверь скрипнула.

Скрипнула, когда я уже собралась уйти и даже шагнула назад.

Скрипнула, когда я уверилась в том, что души всех, кто здесь когда-то жил (если таковые имелись) давно канули в Бескрайнем океане.

Дверь скрипнула и открылась. Немного — лишь на щель не шире мизинца, и все-таки.

Я заглянула внутрь.

Там было пусто: никто не спешил встречать незваную гостью, будто и не было там хозяев, будто это ветер шутил надо мной; но ведь и ветра там не было.

Я вновь взялась за ручку — мне показалось, будто она обожгла меня — и потянула дверь на себя.

Проход был открыт.

Но я стояла на пороге и не решалась войти внутрь, в мрачный коридор. Это в самом деле была узкая комната с несколькими дверьми по сторонам и винтовой лестницей, ведущей наверх. Пол устилал паркет из темного дерева, стены мерцали зеленым: то ли краска, а то ли обои. На стены опирались вазы с птичьими перьями, над ними висели пустые черные полотна в золотых рамах. В углу, возле лестницы, стояла метла из тонких прутиков. От дверей исходило оранжевое сияние.

Особняк будто смеялся надо мной.

«Ты хотела узнать, что внутри? Смотри же! Смотри — и не жалуйся, если вдруг это не то, что ты хотела увидеть».

Неведомая сила толкнула меня в спину, и я, покачнувшись, шагнула через порог и коснулась паркета.

Дверь с громким хлопком закрылась. Я судорожно обернулась, дернула за ручку, но дверь не поддалась.

Я оказалась взаперти.

Перья в вазах вдруг закачались, будто началось землетрясение, заблестели черные картины… Я прижалась к дверному полотну, будто оно было единственным моим спасением, и тогда распахнулась ещё одна дверь, самая дальняя, у левого края винтовой лестницы. Сияние из нее вылетало заманчивое, по-настоящему колдовское, и я, не пытаясь себя остановить, направилась в его сторону.

Я поверила, что спасения не будет.

И решила сама приблизить свою погибель.

Что происходило вокруг? Не могу сказать — сама не знаю. Происходило нечто, что не вписывается в рамки разумного, нечто… к чему я так хотела прикоснуться.

Когда до двери оставалась пара шагов, я замерла, пораженная неожиданным осознанием.

Ведьмы.

Я шла сюда, в тайне души надеясь узнать что-то про них; и ведьмы сами вышли ко мне навстречу, чтобы все это рассказать.

Я не верила в их порядочность. Это была ловушка. Но отступить назад, уйти? Я — Каррен Илм, и я никогда не отступаю. Если уж мне суждено погибнуть — я умру рядом со своей мечтой, у подножия моей цели.

И я остановилась перед дверью, не входя внутрь.

По ту сторону стояла я. Другая я. Я, но с хищными бровями, с волосами чернее самой ночи и с белоснежным серебром в глазах. Другая я не сводила с меня пугающий, слишком светлый взгляд, и вся моя смелость иссякла.

Она чуть склонила голову, и глаза засверкали белым пламенем.

— Здравствуй, Каррен Илм, — сказала она, глядя на меня.

И я ответила:

— Здравствуй, ведьма.

Она благосклонно кивнула.

— Ведьма? — повторила я, удивляясь.

— Ведьма, — согласилась иная я.

— Я думала, вы другие.

— Все так думают. Но как бы мы иначе были с людьми, Каррен Илм, являясь другими? Ты ведь это хотела узнать, отправляясь сюда. Ты хотела узнать о связи нас и вас. Но смысл в том, что мы — это и есть вы. Но — другие. Замечательный парадокс.

Я молчала.

— Если хочешь, войди к нам в дом, Каррен Илм, — продолжила ведьма. — Не стой на пороге гостем и скромностью не пытай… Входи к нам в дом, Карри.

— К вам?

— Мы зовем себя грозовыми. Ты когда-нибудь смотрела на шпиль нашей башни, Каррен Илм? Это он испускает молнии, а не небо. Это мы обрушиваем на вас испытание грозой. Когда в вашем — нашем — мире происходит зло, мы становимся справедливостью.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Ты хотела знать.

Ведьма отступила на шаг назад, пропуская меня внутрь.

— А если я войду? — решилась уточнить я. — Что будет тогда?

Она — другая я — улыбнулась.

— Дом либо примет тебя, либо нет. Если да, то это тело, с которым ты сейчас разговариваешь, станет твоим, и ты будешь вместе с нами, станешь ведьмой. Тогда наш дом станет и твоим домом.

— А если нет?

Ведьма молчала, хитро глядя на меня. Непривычно было видеть лукавство едва ли не в собственных глазах.

— А если я хочу вернуться? — не унималась я.

— Ты никогда не отступаешь от цели, Каррен Илм. Мы знаем о тебе многое. Мы знаем о тебе все. Мы знаем, что ты отказалась от отца, ибо он отказался от тебя, ещё когда ты только родилась; мы знаем, что твоя мать оставляла тебя одну, в то время как сама торговала своим телом; мы знаем, что у тебя нет подруг, что до сих пор ты не водилась с мужчинами, хотя весной тебе пошел двадцатый год; мы знаем, что тебе угрожал мужчина с океана, желая защитить наших сестер; мы знаем, что ты сама стала бы нам хорошей сестрой. Ты была создана для этого. Мы давно это знаем.

Я оставалась на месте, и ведьма ласково заметила:

— Шагни внутрь.

Сомнения все ещё не покидали меня.

Дом либо примет, либо нет; если он не примет, что тогда? А даже если примет? Жизнь никогда не станет прежне й, и я не вернусь больше к матери и Гриме. Никогда не загляну в училище… только если безмолвной тенью. Потому что настоящей Каррен Илм не будет в нем места.

Я посмотрела на ведьму и произнесла:

— Дом меня не примет.

— Как знаешь, — она пожала плечами. — Но, будь я тобой, я бы хотя бы попыталась…

— Ты не займешь мое место.

Ведьма покачала головой, и улыбка на ее лице была точно нож. Она потянулась ко мне своими руками, и я шагнула назад. Тогда заговорили стены.

«Назад дороги нет», — шептали, предупреждали, вопили они.

Но мое отражение не было с ними согласно.

— Есть! — заявила она. И повторила: — Есть! Лишь только назад. Ты хочешь вернуться, Каррен Илм?

Ее взгляд впился меня, как кровосос впивается в кожу.

В нем было разочарование.

Я кивнула.

— Ты вернешься.

Она резко схватила меня за руки — мои запястья будто обхватили кандалы — и потянула на себя.

Я все-таки переступила порог.

Глава 5

Очередь дошла и до моей скромной персоны, как я не пыталась отойти в сторону. Маресла подошла, посмотрела на меня синими глазами снизу-вверх, облизала нижнюю губу и спросила:

— Дорогая Каррен, вы готовы назвать тему своего исследования?

Я смотрела на Мареслу рассеянно и молчала.

Прежняя моя решительность спала, как будто сама Маресла была ведьмой и не гнушалась пользоваться чарами, чтобы сбить с толку студентов нашего дрянного училища.

Она пощекотала щеку кончиком пера и вздохнула.

— Нет, — ответила в конце концов я. — Прошу дать мне время.

Одногруппники, ожидавшие представления, а потому столпившиеся вокруг меня, чудачки Карри, расступились. А Маресла пошла в сторону близняшек Грильды и Деллы, которые совсем не напоминали сестер.

Я повернулась к окну.

Погода этим осенним днем была пасмурной, даже по-летнему хмурой. Тучи над нашим городишком висели злые и тяжелые, и чтоб я провалилась прямо сейчас, если они не предвещают…

Сверкнула молния.

…Грозу.

Я оказалась права. Как обычно.

За молнией последовал гром, и на землю полился мощный поток воды. Я подошла к окну (а широкие окна — единственный плюс нашего училища) и принялась смотреть, как будто в этой грозе таилось что-то важное.

Скажу, пожалуй, что к окну подошла не я одна.

Мои одногруппники разделились на две группы: те, кто хотел узнать, и те, кто предпочел не заметить. Справедливости ради, я всегда относилась к первым.

Я рыскала взглядом по строениям Города, точно пытаясь отыскать одно особенное.

И наткнулась на шпиль башни, возвышающейся над старым заброшенным особняком.

Раз! Сверкнула молния, и на мгновение мне показалось, что она не пришла с неба, а сама пустилась в него, будто этот самый шпиль, острый, как иголка, отправил в ее небеса, смеясь над всеми нами.

Ещё пара мгновений — и раздался мощный гром, такой, что даже я вздрогнула. Стены у нашего дрянного училища тонкие, и от громкого звука они не защищают.

Погода бушевала.

Я стояла и наблюдала за ней, пока мои несчастные одногруппники называли тему, работой над которой посвятят три весенних дня перед защитой.

А в моем дрянном училище направление для выпускной исследовательской работы всегда предоставляется одно и то же.

Очередь все-таки дошла до меня: все, кого успели словить, уже отчитались, а остальные прятались слишком хорошо, по углам, точно тараканы. И мне вновь пришлось меняться пламенными взглядами с Мареслой, ожидающей худшее.

Но не в этот раз.

У меня была мысль нарушить традицию, но гроза будто шептала мне — не сегодня, Каррен Илм.

Никогда, дорогая. Ты упустила свой шанс.

— Вред, причиняемый ведьмами? — спросила Маресла. И я кивнула.

***

— Карри, доченька! — воскликнула матушка, едва я успела переступить порог. — А я сама только что пришла. Очень рада, что мы с тобой соберемся к ужину… Отметим первый учебный день. К слову, как все прошло?

Она бегала по узкому коридорчику нашего маленького дома, точнее, квартирки из двух комнат и кухоньки на втором этаже старой деревянной постройки.

Но даже на ходу матушка успела одарить меня проницательным взглядом.

— Как обычно, — отозвалась я.

— Мне не нравится этот ответ, — заметила матушка из своей спальни.

Я ничего не ответила, зато она вдруг спросила:

— А ты давно разговаривала с отцом?

— Давно.

— Прежде, чем прийти сюда, я его повстречала…

— И?

Матушка выглянула из спальни, посмотрела на меня со всей серьезностью:

— Он хочет что-то тебе отдать. Не деньги. Говорит, что это должно тебя заинтересовать.

— Интригует?

— Он ждет, — словно не услышала она мой ответ. — И ещё некоторое время будет здесь, рядом, по его же словам. Пока я буду готовить ужин, вы как раз успеете увидеться.

Внутри затрепетало жуткое нежелание видеть отца, мэра нашего дрянного городишки, не здоровающегося с собственной дочерью. И я даже несколько удивилась собственным ощущениям. Да, я никогда его взаимно не уважала, но чтобы ненавидеть… Отец не стоит моих эмоций.

Я почти заявила матушке, что никуда не пойду, но инстинкт сломленной, послушной дочери оказался сильнее, и я, кивнув, вышла из квартиры и спустилась по скрипучей деревянной лестнице. А совсем скоро оказалась на улице, под мелким накрапывающим дождем, сменившим кровожадную грозу.

Отец, он же мэр, стоял совсем рядом со входом.

Высокий, статный, черноглазый и темноволосый.

Очень похожий на меня внешне, но слишком отличающийся по характеру.

— Удивлен, как я смог пропустить твое появление, — произнес он, не здороваясь.

— Быть может, это потому, что ты привык меня не замечать?.. Так зачем ты здесь, если не из-за желания раскошелиться на дочь?

Отец покачал головой.

— На твое имя пришло прелюбопытнейшее письмо с очень интересного адреса, и я не смог удержаться от того, чтобы присутствовать при раскрытии секрета. Впрочем, ты сама сейчас все увидишь…

И он протянул мне конверт из крафтовой бумаги, на лицевой стороне которого значилось мое имя, адрес нашей с матушкой квартиры… и приписка «Туманный лес» в самом углу.

Туманный лес.

Отец кивнул — то ли мне, предлагая действовать, то ли своим собственным мыслям.

Тогда я решила распечатать конверт. Захрустела бумага, и вскоре я смогла извлечь то, что лежит внутри.

Это была засушенная хвойная веточка, пахнущая деревом, навечно зеленая.

Я вновь взглянула на отца, и в тот момент мы вдвоем как будто знали намного больше — все и ничего сразу.