Грозные каникулы

Глава 1. Каникулы начинаются

Спозаранок со двора доносятся крики ребят, играющих в футбол. Май близится к завершению. Жара. Асфальт на спортплощадке нагревается так, что в полдень даже самые огнеупорные подошвы через пять шагов покрываются волдырями. Темечко на солнце горит огнём. Поэтому любимую игру детворы лучше начинать пораньше.

Удары по мячу и ребячьи крики разбудили Муродбека. Сразу открывать глаза он не стал – любил разглядывать комнату через полусмежённые ресницы. На щёточках ресниц под солнечными лучами возникали радужные полосы, которые переплетались, образуя волнистый сетчатый узор.

Жил Мурод Эшанов с папой Алишером, мамой Ферузой и братом Ильхомом в новой кирпичной четырёхэтажке. Трёхкомнатная квартира большой застеклённой верандой выходила в обширный двор, загромождённый гаражами. Правда, он несколько оживлялся ущербным садиком, но с трёх сторон был обстроен такими же однотипными домами. Во дворе на спортплощадке стояли гандбольные воротца, покривившиеся качели, металлическая горка. Ближе к саду разместилась песочница, рядом – старая, добротная ручная карусель с дугами из сварных труб и толстым дощатым помостом. Двор ежеминутно мог зазвенеть детскими голосами, бренчанием гитар подростков, сигналами автомашин, криками молочниц, продавцов мороженого и фруктов.

Зато тылом квартира Эшановых обращена на тихую улочку с двумя рядами смирных одноэтажных домиков. На углу улочки – разорившийся, удручённый магазин «Детский мир». С этой стороны квартира тоже имеет застеклённый балкон, длинный, но узенький, и поэтому неудобный. Неудобным балкончик считают взрослые, но не Мурод. Здесь его самое любимое место в квартире. Справа под балконом в палисаднике раскидистый ясень протягивает в открытые окна ветки, как бы предлагая мальчику поиграть с серёжками-вертолётами.

Прямо перед балконом растет огромная красавица чинара, или, как называют это дерево ботаники, платан южный. Высоко возносится гладкий ствол дерева, кажется, под самые небеса. Вольно раскинулись светлые арки великолепных ветвей, несущих сотни мелких веточек с мириадами листьев. В любое время года хороша чинара. Каждый миг она прекрасна.

Весной ствол чинары темнеет от ливней, но зато на ветвях показываются крошечные золотисто-зелёные пятипалые лапки листьев. Они стремительно растут и раскрываются навстречу солнечному свету, ветрам и тучам.

Летом листья, огромные, мохнатые, блестят на солнце изумрудными зеркалами. Когда ночной ветерок перебирает их, дерево шумит, словно растревоженная река. Осенью платан меняет изумруд на янтарь, опал и сердолик. Высоко над землёй загорается гигантский костёр, роняющий на землю снопы алых искр.

Зимой чинара отдыхает, стойко сохраняя на ветках ворох жухлых листьев, мёрзнет и стынет, не сдаваясь невзгодам, спокойно, задумчиво перебирает шарики семян на длинных ниточках. Тогда особенно заметно, как верно сотворено дерево. Ветки от ствола опускаются по гигантским дугам, будто очерченные точным циркулем, и дерево становится похожим на величественный храм неведомого мудрого народа.Одну из толстых ветвей платан подогнал к балкончику Эшановых. Папа Алишер хотел её спилить, чтобы сучья не выбили стёкол, но Феруза и Мурод запротестовали. Феруза из-за женского сочувствия ко всему живому, а Мурод по своекорыстному интересу.

Эта ветка помогала ему в непредвиденных случаях попадать в квартиру прямо с улицы. Мурод приноровился залезать по выступам и остаткам старых ветвей ствола-гиганта до уровня третьего этажа и по «своей» ветке проскальзывал в обычно незапертое окно балкона.

Мурод так делал десятки раз, а Ферузе невдомёк, как сын оказывается в квартире, не входя в дверь. Невинно глядя на маму, мальчик уверял, что она просто не услышала, как стукнула входная дверь. Мурод боялся, что мама узнает о его древолазных делишках, и тогда отец непременно спилит ветвь.

Сейчас, проснувшись, Мурод недолго разглядывал радужные искры на ресницах. Внезапно он вскочил с кровати, подбежал к окну и отдёрнул тюлевую занавеску: на самой вершине платанового свода раздались нежнейшие протяжные ноты, будто пела хрустальная флейта.

– Иволга! Иволга прилетела! – догадался мальчик.

Сколько раз весной он слышал пение птицы с волшебным голосом, но, ни разу птаху не видел. Сколько раз он замирал в восхищении, когда из потаённой глубины зелёного свода стекали застенчивые, прозрачные нотки, настолько притягательные, что только черствые люди могли не поднять вверх глаза, чтобы отыскать певунью.

А поет что, знаете? Жениха предлагает. «Кимга куёв?» – старается доброжелательная птица. – «Куёв! Куёв!» А по-узбекски это значит: «Кому жениха?»

Разумеется, без отклика предложение не остаётся. Мальчишки гордо усмехаются. А все девочки шепчут, скромно опустив ресницы: «Менга». «Мне».

Небесную птицу-сваху и пытался отыскать мальчуган в зелени листьев.

Наконец, небольшая желтая пичуга вспорхнула на высохшую ветвь, подняла головку – иволга или нет? – и снова начала расхваливать неведомого жениха, выливая с придыханием из раскрытого клювика томные зовы.

Мурод был в восторге. Ура! Без сомнений, это иволга. Значит, день должен быть удачным!

Тут, откуда не возьмись, на занятую благородным делом изящную залётную аристократку кувыркнулась простушка-горлинка. Птицы столкнулись, иволга брезгливо удалилась, а толстуха плюхнулась на её место.

Мальчик рассердился. Ясно: горлинка от зависти спугнула волшебную сваху. Сама петь не умеет, гудит, как испорченный пылесос, вот и спугнула золотистую певунью. Рогатку бы сюда!

Однако долго злиться Мурод не мог: он человек жизнерадостный, покладистый. Тем более что в детскую проникал сногсшибательный запах яичницы с колбасой, помидорами и луком. Завтракать пора, хотя можно и не торопиться – в школу не опоздаешь: каникулы!

Вчера была финита ля комедиа. Так Муроду сказал директор школы в личном разговоре. Финита – надо понимать финиш, окончание. А комедию Мурод сотворил сам. Не намечал, не планировал заранее, но вышло на славу.

Минувшим днём школа праздновала окончание учебного года. Полторы тысячи учеников выстроились в каре, заключив в центр сотню выпускников. Девушки в голубых платьях, с огромными белыми бантами, юноши при галстуках. У многих учениц на глазах слёзы, парни тоже грустны. Всё же одиннадцать лет в школу ходили, некоторые даже учились.

Звучит музыка, у микрофона – директор, представители городского хокимията, спонсоры, корреспонденты газет. У младших школьников в руках целлофановые пакеты с лепестками роз – выпускникам путь устилать. Все как полагается.

Отзвучали речи. Мероприятие приближается к своей кульминации. (Красивое слово – «кульминация» Мурод на уроке литературы усвоил). Атлетически сложенный одиннадцатиклассник сажает на плечо малышку с увесистым бронзовым колокольчиком в руках.

Девочка сама являет собой колокольчик. На ней желтая юбочка с оборочками и фестончиками, зелёная кофточка с вышивкой и высокая синяя шапочка с полями в виде цветочных лепестков.

Эта пара, возглавляя вереницу выпускников, должна обойти ученический строй и вывести их из школьных пенатов в большую жизнь. Юный атлет тронулся в путь мерным шагом, уныло зазвонил колокольчик, заморосил цветочный дождь, асфальт перед ребятами порозовел. Послышались всхлипы родительниц, растроганных печальной минутой.

Меланхолический отряд приближался к четвертому «Д». Мурод хмуро наблюдал за грустной церемонией. Душа мальчика неотвратимо погружалась в бездну тоски. Он огляделся: вокруг серьёзные, насупленные лица одноклассников. Ни одной улыбки.

«Надо что-то делать. Так продолжаться не может. Слишком горько и тёмно. Назад, к свету! Больше жизни!» – сказал себе Мурод, шкодливо извлекая из кармана спичечный коробок с крошкой-петардой.

Когда юный атлет с живым колокольчиком на плече оказался рядом, Мурод, улучив момент, бросил боеприпас на землю. О, в пиротехнике Муродбек знал толк! Хлопушка взорвалась в нужный момент и в нужном месте, прямо под ногами старшеклассника.

Школа ахнула, взвизгнула, вскрикнула. Парень высоко подпрыгнул от испуга и неожиданности, девчушка стала заваливаться назад, резко взмахнув руками и послав язычковый инструмент в сторону группы влиятельных гостей.

Выпускник хотел придержать малютку за поясок, но выдрал его «с мясом». Ничего не оставалось, как схватить крошку за ступни. Девочка повисла за спиной бедолаги вниз головой, шапочка слетела, юбочка откинулась, и взору присутствующих предстали прелестные кружевные панталончики.

Колокол же, со свистом пролетев по красивой траектории, всхлипывая бронзовым язычком, мощно врезался в асфальт среди высокопоставленных гостей.

Конфуз получился весомый, однако, в печальное шествие был вовремя привнесен тот заряд динамизма и разнообразия, который столь необходим в любом детском коллективе.

«Подрывника» нашли сразу (он и не скрывался), и после линейки доставили в хорошо знакомый по прошлым приводам кабинет. Перед кабинетом уже хищно метался оконфуженный выпускник. Он косился на затейника-пиротехника оранжевым взглядом саблезубого тигра.

Директор, очень полный, с залысинами, добродушный флегматик, затяжную мораль читать не стал. «Надеюсь, – сказал он, отдуваясь, – это был твой последний теракт в этом году, душман. Родителей вызывать не будем. Не надо, не благодари. Учебники сдал в библиотеку? Хорошо, тогда в школе больше не появляйся. Помогать класс ремонтировать? Ты думаешь, я забыл, как ты в прошлом году во время ремонта в ведро с краской растворитель налил и поджёг? Пришлось за окно на улицу горящее ведро выбросить. Пожалуйста, с ремонтом не надо помогать! Краска подорожала в этом году. Иди с миром, отдыхай. Финита ля комедиа!»

Директор проводил «душмана» к выходу из кабинета, закрыл за ним дверь. Удаляясь, Мурод явственно услышал радостный смех педагога, смех счастливого избавления.

В коридоре Мурод все-таки напоролся на алчущего крови юного атлета. Если бы вокруг не было учителей и множества ребят, устроителю огненной потехи не поздоровилось бы. Муроду удалось, опустив глаза, притвориться ничем и оторваться от неприятеля деревянным, мелким, буратинистым шагом. Тот ринулся вдогонку за пироманом, но одумался: у сорванца отец – судья, связываться – себе дороже.

На прощальном саммите Мурода и директора присутствовал новый учитель географии. Искренняя, радостная улыбка старого педагога, закрывающего за мальчиком дверь, удивила его, и он почтительно спросил:

– Так плохо себя ведет, что и к школе подпускать нельзя?

Директор вытер высокий сократовский лоб клетчатым платком и разъяснил:

– Парень он неглупый, добрый, хотя в учёбе звёзд с неба не хватает. Неусидчивость мешает, чрезмерная инициативность. Художественную литературу в руки не берёт, отсюда и кругозор узкий. Больше всего любит устраивать взрывы, фейерверки. Фамилия Эшанов. Прозвище «Четыре Пэ»: пироман, пиротехник, петарда, Прометей.

– Может, он болен? Может, психиатру показать?

Директор укоризненно взглянул на молодого учителя.

– Тогда половину мальчишек к врачу отвести надо. Изучайте детскую психологию, вспомните себя в этом возрасте. Да и сейчас, признайтесь, коллега, вам в фильмах больше всего нравятся сцены перестрелок, взрывов, не так ли?

Учитель кивнул, смущённо кашлянул в кулак и поспешил сменить тему:

– Он из тех Эшановых, что родом из кишлака Ойнак Бешкурганского района? Наполовину кипчакское село.

Старшой одобрительно посмотрел на новобранца, обнаружившего осведомленность о происхождении семьи, известной в области.

– Отец мальчика – Эшанов Алишер, председатель областного суда. Дед – Шерали-ака, бывший бригадир-хлопкороб колхоза «Тараккиёт», орденоносец, депутат почти всех мажлисов, – продолжил географ.

– Правильно! В прошлом году внук орденоносного депутата такое тут устроил, – благодушно начал директор. – Кабинет географии, где вы будете работать, покойный Народный учитель республики Щеголь Иван Андреевич по прозвищу «Повар», оборудовал. Фигурой был мягкий, круглый, пышный. Я, конечно, массивнее буду, – самокритично оглядев себя в зеркале, поведало начальство.

– Украсил Иван Андреевич стены кабинета портретами, муляжами, картинами «Миклухо-Маклай на Северном полюсе», «Переживальский – какая трудная фамилия – среди эскимосов».

– Вы чему смеётесь? Может, я ошибся? Я физик, могу чего в географии напутать…

– Нет, нет, уважаемый домля, все правильно, – заверил шефа подчинённый, не желая портить из-за «Переживальского» отношения с начальством.

– Велел Иван Андреевич на потолке кабинета разноцветные эллипсы один в другом нарисовать, – продолжал директор. – Они Солнце и орбиты планет изображают. Вместо планет – разукрашенные мячи к потолку подвешены, вместо Солнца – золотистый пустой гипсовый шар на верёвочке приспособлен. Шёл открытый урок географии. Нашего героя на заднюю парту задвинули, чтобы чего не натворил, урок не сорвал. Ему, конечно, скучно. Он достаёт из рюкзака новый китайский игрушечный пистолет с сильной пневматикой, который стреляет пульками, как настоящий. Берёт Мурод карандаш и толкает его в дуло.

– Учительница ведет речь о том, что Солнце – обычная звезда, желтый карлик, и через несколько миллиардов лет оно взорвется, станет сверхновой звездой, превратится в газ, пыль. Тут что-то шарахнуло с задней парты прямо в солнечный муляж, бечевка не выдержала, шар сорвался на пол и вдребезги! Кругом полетели осколки, пыль гипсовая поднялась. Там приглашённых учителей было человек десять, учеников – тридцать. Все вскочили – к дверям. Крики, давка…

– Когда я в класс прибежал, Мурод смеялся, прямо по полу катался, а географичка сидела над разбитым «Солнцем» и плакала. Разумеется, родителей вызвали, ущерб потребовали возместить. Дома ему влетело, а результата нет. Как видите, пристрастие Мурода к спецэффектам не прошло. Но это не беда. Из него выйдет толк – семейные традиции много значат.

Директор не знал, что после «взрыва сверхновой» отец Мурода, вернувшись из школы, произвёл в шкафу сына несанкционированный обыск. Этого он никогда не позволял себе раньше. Но тут особый случай – необходимо обезопасить семью. Был обнаружен и изъят целый арсенал игрушечного оружия, по убойной силе едва ли не превосходящего настоящее, также запас взрывчатых и огнеопасных веществ, неведомо как добытых. Самым безобидным из них была бертолетова соль.

Алишер Шералиевич ничуть не удивился, со знанием дела осмотрел содержимое пакетов и бутылочек и не поленился отвезти коллекцию потомка на городскую свалку, где широким жестом сеятеля разбросал боезапасы сына по мусорным кучам.

Однако родители ошибались, думая, что пресекли любовь сына к опасным чудесам. Теперь Мурод на свободные деньги покупал китайские шутихи и прятал их на балкончике в ящике с макулатурой, чтобы устроить на Новый год грандиозный фейерверк.

Итак, утомительный учебный год позади. Впереди три счастливых свободных месяца. Мурод потянулся, обоняя запах яичницы и какао, встал и побрёл в зал, где завтракали родители. Они одни. Ильхом, старший брат Мурода, ушёл на тренировку в парк, благо парк совсем рядом с домом.

Ильхом посещает шахматный клуб «64». Тренер, Гам Адальберт Михайлович, развивает своих питомцев по всем параметрам – и умственно, и духовно, и физически. Юные шахматисты обязаны с зарей явиться в парк, там они бегают вокруг фонтана, скачут «лягушкой», ползают на четвереньках, отжимаются, делают висы на перекладинах беседок, играют в футбол, выбивалы и «картошку».

Выкатывается солнце, на небушко выплывают розовым зефиром облака, нежно пахнут акации и мимозы, пылают доменным огнем майские розы, булькает фонтан, а шахматистам посмотреть вокруг недосуг – мускулы наращивают, характер закаляют.

В конце тренировки Гам ведёт шахматную «гвардию» в бассейн. Здесь воля вольная – сами плавают, случается, друзей в шутку топят. «Отрываются» – как сейчас говорят. Мурод однажды пошёл с Ильхомом на тренировку, выложился по полной программе, да так устал, что чуть не помер. Остальным ребятам тоже не сладко – но стараются, терпят. Попробуй заныть, отстать – тренер тут же, в бассейне, разнос учинит.

Мурод вышел из детской, откинул портьеру и сунул голову в комнату. Жалюзи на веранде опущены, гардины в зале задернуты, поэтому здесь так тёмно, что пришлось включить одну лампочку в торшере.

Изящная, как статуэтка, мама Феруза, наливает отцу какао в фарфоровую чашку. Алишер жуёт горячую лепёшку и недовольно ворчит: «Не пойму – время уже восьмой час, а «Доброе утро» только началось»…

На столе длинные дольки огурчиков, вазочки с печеньем, миски с каймаком и мёдом, лепёшки из соседней пекарни. На тарелке Алишера два солнечных желтка, розовые загнутые пластинки колбасы, пламенеющие кусочки подвяленных помидор. Яичница посыпана свежим укропом. Вопреки национальному обычаю не делать завтрак обильным, Алишер любил плотно покушать по утрам.

Мальчик подошел к отцу: «Ассалому алайкум, дадажон», – поцеловал. К маме: «Ассалому алайкум, аяжон!» – ткнулся лицом в знакомый, с родным запахом халатик и приноровился было сесть за стол. Но мамины мягкие руки повернули Мурода в сторону ванной – иди, Муришка, умойся, – и легонько подтолкнули к выходу из комнаты.

Пока наш герой с неудовольствием плетётся навстречу водным процедурам, опишем его родителей.

Они оба красивы. Алишер Шералиевич представительный, вальяжный, с прекрасной фигурой. Все его родственники смуглы, черноволосы и черноглазы, а у Алишера светлые, волнистые волосы, голубые глаза, румяное лицо. Он так изящно, со вкусом одевается, так солидно, выразительно жестикулирует, так заразительно смеётся, так доброжелательно разговаривает, что всегда находится в центре внимания, счастливчик.

Свою эрудицию Алишер нередко направляет на то, чтобы быстрее освободиться от судебной рутины и использовать освободившееся время на более приятные дела. «Я оставляю ночью свет в кабинете невыключенным и ухожу. Пускай думают: «Алишер работает», – доверительно рассказывает юрист близким.

Судья Эшанов, ведя дела, умудряется и истца, и ответчика оставить довольными. У Алишера особый талант со всеми ладить. Многие женщины в него влюблены и тайно вздыхают по обаятельному судье. Но он любит только свою Ферузу.

Феруза по специальности учительница начальных классов, но сейчас домохозяйка. С древних времен на Востоке за красоту, ум, трудолюбие и покладистый характер дороже всего ценились женщины из Ферганской долины. Наверняка, и за маму Муродбека на базаре в Магрибе заплатили бы полмешка золота. А то и целый мешок отвалили бы – за такую красавицу не жаль.

Ферузахон невысока, тонка в талии и полновата в бедрах, с маленькими кистями рук, белолицая, прямоносенькая, с большими тёмно-карими блестящими глазами, брови полумесяцем. Алые губки сложены бантиком. Одинаково сноровисто она может ухаживать за детьми и сажать картошку, шить себе наряды и копать огород, принимать родственников и выпекать прекрасные торты, подбирать себе бижутерию к лицу и драить ванную и туалет.

Никто не слышал, чтобы она повысила голос, вышла из себя. Феруза всегда готова услужить, прийти на помощь, но и цену себе знает, на место поставить кого угодно сможет. У этой женщины с мягким, тихим голосом острый ум, изворотливый характер и стальная воля.

Сейчас она насыпает мужу сахар в какао, прислушиваясь, как сын умывается в ванной комнате.

Мурод, вздрагивая, плескал над раковиной холодную воду в лицо и вдруг краем глаза заметил движение в сливном отверстии ванны. Он с недобрым предчувствием бросил туда взгляд: из тёмной дыры показались две тонкие, черные с перехватами проволочки. И зашевелились. За усами показалась треугольная голова, вытолкнулась хитиновая грудка с отвратительными широко расставленными лапами, а потом существо принялось очень долго вытягивать бесконечное членистое пузо. И вот на сияющей белизной стенке ванны сидит огромный не то жук, не то таракан, размером с ладонь, а может, с километр, и нахально пялится на Мурода, уверенный в своей неуязвимости.

Сказать, что Муродбек боялся насекомых – значит, ничего не сказать. У него была на этих представителей животного мира, как говорила мама, идиосинкразия, а проще – трусливая непереносимость. Мурод боялся мух, испытывал отвращение к жукам, чурался муравьёв, дрожал, увидев тараканов, и в жизни не осмелился поймать бабочку. Он сознавал, что природе зачем-то нужны эти маленькие жуткие создания, но видеть их рядом – увольте! А здесь, в полуметре, откуда ни возьмись, огромное чудовище, наверняка прыгучее. Сейчас накинется на него…

Затаив дыхание, Мурод начал пятиться к двери. Шаг, ещё шаг – мальчик почти у выхода. Тут жук высоко поднялся, упруго выгнул туловище и крутанул на малыша усами. Муроду показалось, что существо кинется на него, он почти реально ощутил на коже колючие лапы…

Мальчик круто повернулся и кинулся к спасительным маминым рукам – по коридору в зал, едва не теряя сознание.

Кусок мягкой, поджаристой колбасы был у отца на вилке, когда сын ворвался в зал и обхватил Ферузу сзади. Алишер вскочил, розовый кругляш сорвался с вилки и шлепнулся на изысканный тёмно-синий французский галстук китайского производства. Жирные капли атаковали рубашку «Бриллиант», брюки от Версаче.

От толчка Феруза уронила тяжелую сахарницу на кофейник, который, прощально ахнув паром, раскололся, залив скатерть шоколадной лужей. Отец вскочил, бросился к сыну, тапочком потащив за собой шнур от торшера. Осветительный прибор не замедлил свалиться на пол.

Алишер отодрал сына от Ферузы и быстро спросил: «Ударился?» Мама, повернув Мурода к себе, воскликнула: «Порезался!?» Мальчик видел, как мамино лицо побледнело, чувствовал, как быстро заколотилось её сердечко.

Наконец Мурод перевел дыхание и указал с ужасом на ванную комнату: « Там … там… такое!..»

Отец устремился в бой. Через несколько секунд послышался удар тапочка о борт ванны и шум воды. Враг повержен и смыт! Мурод приобрёл дар речи, краска возвращалась на мамино лицо. Алишер вернулся в зал. Его будто только что вытащили из маслобойки – он был растерзан и обильно смазан жиром.

– Там никого нет, – сказал он, с неудовольствием глядя на сына. – Чего ты испугался?

– Как «Чего испугался?» А огромный жук?

Родители ахнули.

– Это всё из-за жука? Не может быть! Из-за несчастного жучонка?!

– Ага – «жучонка». Он большой какой! С полметра!

Отец осмотрелся и начал медленно багроветь. И чем дольше он разглядывал стол и комнату, тем больше лицо его напоминало помидор.

Прекрасный, настоящего чешского стекла, торшер свален и лишился одного расписанного вручную плафона. Импортный японский кофейный сервиз разгромлен. Сахарница распалась на суверенные детали. Белоснежная льняная скатерть стала коричневой, пятна видны и на хивинском ковре под столом.

Самое обидное – безнадежно пропал стильный прикид самого Алишера – галстук, рубашка, брюки, – никакая химчистка не поможет.

Отец поднял с пола торшер, Феруза молча, боясь за сына, собирала осколки со стола. Алишер развел руками и рухнул в кресло.

– Ты, – укоризненно обратился, он к сыну, – ты хуже любого душмана. Посмотри, что ты наделал. Убытку долларов на двести! Уж поверь.

– Верю, папа, – хмуро согласился Мурод, предчувствуя очередную воспитательную тираду. – Убытки ты здорово научился оценивать. Доллар в доллар, сум в сум. Но я тут не причём. Колбаса у тебя с вилки сорвалась. Ты светильник опрокинул. А мамочка сама сахарницу выронила, не правда, что ли?

– Мучитель! – возопил Алишер. – Мы ещё и виноваты! А кто ворвался сюда, крича, как ишак в полдень? Кто маму толкнул? И не ври, что жука испугался. Взрывы устраиваешь, с амбалами сражаешься, по гаражам лазаешь, автомобили калечишь, а таракана испугался? Ни за что не поверю!

– Придется поверить, – настырно ответил Мурод. – Вероятно, у меня палталогия, как говорит наш школьный врач. Наследственная болезнь. Или от тебя, или от мамы. Раз ты, пап, эту гадость прикончил, значит, не боишься. А ты, мама, как?

Феруза кинулась на помощь сыну.

– Боюсь насекомых. Смертельно. Даже бабочек. На вид они красавицы – на самом деле жуткие, – и Феруза завращала пальцами, как лапками, и выкатила глаза, показывая, какие страшные, выпуклые они у бабочек.

– Вот! – победно обрадовался сынок. – Говорю – дурная наследственность. Сами виноваты, а я крайний.

– Ты мне ещё про хромосомы расскажи, – вышел из себя Алишер. – Генетик великий. Мендель-Гендель!

Муродбек вдруг застеснялся, затрепетал.

– Папа, это слишком. Какие у тебя понятия обо мне? У меня даже подружки нет, не то, что хромосом. Хромосомы и Мендель-Гендель – это в старших классах.

Алишер и Феруза переглянулись. Отец повеселел.

– Как так – нет подружки? А Ирода Карабаева? Я, например, давно хочу с дядей Игорем породниться.

Мурод поморщился.

– Не нравится она мне. Сухая, злющая и доносчица. Мне ещё рано о женитьбе думать. Тебе повезло, ты маму нашёл. У нас мама, как – и мальчик запнулся, подыскивая слова. Феруза замерла. – У нас мама, как иволга. Маленькая, но такая красивая, добрая. За всех хлопочет. И душа чистая, и голос нежный.

Феруза расцвела улыбкой. Алишер приосанился.

– Вот найду такую, как мамочка, женюсь, не упущу! Свадьбу сделаете? – продолжал делиться планами на будущее прозорливый сыночек.

– Ну, ты, краснобай, мастер зубы заговаривать, – спохватился подобревший отец. – Иди в угол. Предварительное лишение свободы на восемь минут. После завтрака ещё полчаса. А мне надо привести себя в порядок. На работу опаздываю. После отбытия наказания выбросишь осколки и сядешь завтракать.

Судья Эшанов никогда детей своих не бил. Единственный случай всё решил. Его старшему сыну Ильхому было два годика. Это был удивительно спокойный, нежный, милый малыш, доставлявший мало хлопот и много радости.

Алишер работал тогда адвокатом и от молодого благополучия начал выпивать, сначала понемногу, потом, как водится, больше и больше. Слёзы и уговоры Ферузы ничего не могли изменить.

В тот вечер он пришёл навеселе. Встревоженная жена встретила его с известием, что Ильхомчик капризничает, ничего не ест. Алишер деловито вымыл руки, взял малыша у матери, вошёл в детскую, запер дверь и, отшлепав сынишку, бросил на кровать. Малыш молчал.

С чувством исполненного отцовского долга Алишер уже шёл к двери, когда услышал испуганный детский крик: «Папа, папа, у меня ножки мёрзнут!» Алишер обернулся: малыш с багровыми пятнами на бледном лице сидел на кровати и всепрощающе протягивал к отцу ручонки.

Алишер сразу протрезвел. Он поднял сына и только сейчас почувствовал, что у ребёнка жар. Сын болеет, а он, отец, защитник, как зверь, избивает беззащитного малыша. Какую ненависть к себе почувствовал в этот момент Алишер!

– Феруза, врача срочно вызовите, – закричал он, задыхаясь от страха за жизнь сына, – болен наш Ильхомчик!

Алишер не выпускал сына из рук, пока врачи не отобрали ребёнка силой. У Ильхома началось воспаление лёгких, неделю малыш находился между жизнью и смертью.

Отец все время был рядом с Ильхомом, исхудал от тревоги и угрызений совести. Он понял, как дорога жизнь человека, и как она хрупка, как велика ответственность старшего, взрослого человека перед младшими, отца за жизнь сына.

Сидя у постели Ильхомчика, Алишер возносил бесконечные молитвы Всевышнему, прося за сыночка. Малыш пошёл на поправку. К чести Алишера надо сказать, что он круто изменил жизнь: внёс на строительство новой мечети крупную сумму, перекинул ночью в жертву через забор соборной мечети два ковра, стал исправно совершать намаз, копить деньги на «хадж», перестал «волынить» дела в суде.

Пить стал редко, только при высоких гостях из столицы, да и потребности в «дурной веселящей воде» уже не ощущал. Природная весёлость и жизнерадостность давали ему возможность не прибегать к дополнительным бодрящим стимулам. Он понял, что должен быть трезвенником, если хочет вырастить сына порядочным человеком.

Дела Алишера пошли в гору. Его оценили, выбрали судьёй. Ангелом, конечно, он не стал, греха не чурался, но семью теперь превозносил.

Главное – с тех пор детей пальцем не тронул. С Ильхомом это было легко: рос первенец застенчивым, мягким, послушным. Был исключительно красив, в маму. Всегда ходил в отличниках. Образцово-показательный ребёнок Ильхом перешёл в девятый класс.

Другое дело – Муродбек, Мурашик, Муришка. Хлопот с ним не оберёшься. Мальчик общительный, щедрый – все отдаст без сожаления, кому надо и не надо поможет. Но в нём сидит бес любознательности и шальных проделок, толкающий его на бесконечные опыты, влетающие родителям не в один сум.

В копеечку обошёлся Алишеру опыт сына с автомобилем, проведённый летом прошлого года. Тогда Муродбеку захотелось узнать, что сильнее – молодой тополь, растущий у дома, или отцовский легковой автомобиль повышенной комфортабельности «Нексия». Отец приехал домой в обеденный перерыв, поставил на беду роскошную серого перламутра машину задним бампером совсем близко к тополю, чем и воспользовался юный естествоиспытатель. Изъяв из гаража буксировочный трос, он приладил его к бамперу за кронштейны, а сам слонялся вокруг с видом постороннего наблюдателя.

Отец вышел из дома в хорошем настроении, сладко улыбнулся пытливому отпрыску, повернул ключ, нажал на газ. Автомобиль послушно тронулся, проехал исправно метра три и – ни с места. Алишер ничего не мог понять: мотор работает, на тормоз никто не давит, а машину будто кто держит. Он сильнее нажал педаль газа, мотор возмущённо заворчал, машина напряглась и тихо стала подаваться вперёд.

Когда Алишер понял, что тут нечисто, было поздно. Сзади крякнуло, и автомобиль стрелой ринулся вперёд, прямо на стойку футбольных ворот. Алишер повернул руль, под визг тормозов машина вошла в вираж, проскочив в ворота. Но левый край переднего бампера престижного аппарата, задев стойку ворот, был всё же покорёжен.

Алишер выскочил из машины и остолбенел. Его автомобиль стал куцым, как лиса без хвоста. Задний бампер, привязанный за трос к дереву, ехидно поблескивая перламутром, лежал метрах в шести от «Нексии». На скрежет и треск уже сходились всезнающие пенсионеры, примчались легконогие мальчишки.

– Кто это сделал? – заорал незадачливый водитель.

– Ваш младший сыночек, – информировал его благообразный аксакал. – Час назад смотрю: с тросом возится. К бамперу приладил и в молодой поросли замаскировал. Зачем ему, думаю? Да вот он сам – у него спросите. Иди к папе, не убегай.

Муродбек и не думал убегать. Он уже понял, что подвел отца, а по убыткам, пожалуй, перекрыл свои прежние рекорды. С повинной головой бедовый сын смирно подошёл к отцу.

– Зачем ты так сделал? – тихо спросил Алишер, чуть не плача. – Машина новая, сам знаешь.

– Я хотел узнать, вытянет ли «Нексия» дерево.

Благожелательный аксакал заторопился.

– Вай неварам! Внучек! Я семь лет лес валил в Сибири, знаю. На лесоповале специальные машины есть, очень сильные, в десять раз больше «Нексии». Конечно, легковушкой тополь не выдрать. И хорошо, ведь если бы корни поддались, дерево бы прямо на салон упало, совсем испортило бы машину.

Мальчики вокруг засвистели, засмеялись:

– Мурод чуть папочку не убил! Арестуйте его, Алишер-ака! Мурод отцеубийца! По какой статье тебя судить будут, Мурод?

Мурод представил себе отца в раздавленном автомобиле, побледнел и с ужасом посмотрел на него.

– Я не хотел этого, папа. Не думал, что твои памперсы такие слабые!

Вокруг скромненько засмеялись. Ну, перепутал малец бампер с памперсом – бывает. Но наглые переростки Хасан и Хусан, извечные враги Мурода, загоготали:

– Конечно, теперь судье памперсы нужны! Может, ещё за одной пачкой в аптеку сбегать? Эй, Мурод тяни у папаши деньги на пелёнки!

На них шикнули. К Эшановым во дворе относились с уважением. Алишеру стало жаль сына, не хотелось делать семейный конфликт предметом обсуждения зевак. «Иди домой», – приказал он мальчику сердито, но без злобы. Однако Мурод подумал, каково будет отцу одному рядом с искалеченной машиной в окружении досужих зрителей.

Они переглянулись и остались на площадке вместе. Машину загнали в гараж. Затянувшиеся узлы каната пришлось перекусывать клещами, но и с этим справились. Ремонт искалеченной машины обошелся недёшево.

Прямым результатом автомобильной эпопеи стал семейный совет. Оставлять проделки Муродбека без наказания нельзя. Физическое воздействие тоже исключалось. Тогда решили лишать его свободы – ставить в угол или сажать на диван в детской без права просмотра телевизора.

Мурод был очень недоволен. Для мальчика-егозы сидеть без движения – истинный ад, но пришлось подчиниться. Тем более в истории семьи Эшановых когда-то уже использовалось подобное наказание.

Отец установил лимит: материальный ущерб, наносимый семье Муродом, не должен превышать определённой суммы в день. Больше – от лукавого, за «передозировку» – под арест без амнистии. За «памперсы» сыночек отсидел, в общей сложности, восемь часов.

Вообще, в семье Эшановых использовались многие слова, которые Алишер приносил с работы. На слух словечки мудрёные, но Мурод знал и второе, простое их значение. Например: «ограничение свободы» – арест; «амнистия» – досрочное освобождение. «Прецедент» – подобный случай, «материальный ущерб» – убыток, «истец» – подавший в суд, «ответчик» – тот, на которого подали. «Место лишения свободы» – колония или тюрьма, «ходка» – отсидка в тюрьме.

Через полгода после «лишения свободы» у Мурода состоялась ещё одна длительная «ходка». Она стала итогом победы в скоропалительной борьбе за независимость.

По телевизору тогда шли фильмы об индейцах, возглавляемых индо-сербом Гойко Митичем. Меднолицый герой, много стрелявший, но не погибавший, покорил сердце Мурода мускулами, керамическим взглядом и благородством. Мурод почувствовал настоятельную потребность превратиться в индо-узбека. Он соорудил пернатую корону из перьев, собранных на чердаке, выпилил из фанеры топорик, сделал лук и стрелы.

Осталось подобрать себе прозвище. Такие экзотические слова, как «то-ма-гавк», «Чин-гач-гук» Мурод выговорить даже не пытался. Он назвал себя «Большой Огонь» и втихомолку стал считать себя могиканином, а своих недругов – гуронами. Вскоре пришлось «Большому Огню» выйти на тропу войны.

Во дворе обретались Хасан и Хусан, близнецы, плохо воспитанные, своевольные подростки, терроризировавшие своими дурными причудами младших ребят. На этот раз Хасан и Хусан вздумали ловить мальчишек, отводили за гаражи и заставляли целовать свои кроссовки. Сопротивление было бесполезно – за жалобы родителям близнецы били ребят беспощадно.

Дошла очередь и до Мурода. Хасан пригласил его в укромный угол и гордо выставил урумчийские картонные «Адидасы» для лобзания. Мурод стоял, смотрел на недруга исподлобья. Он мечтал отомстить близнецам ещё с лета, с того момента, когда они издевались над его отцом возле покорёженной «Нексии».

– Целуй, ну! – и немытый палец указал мальчику на обувь.

Как же, будет он, могиканин, благородный «Большой Огонь» целовать грязные мокасины дикаря-гурона! И в лучших традициях югославского Дикого Запада мальчик превратил угодливый поклон в сильный удар головой по сокровенному месту.

Любитель почестей взвыл, упал, скорчившись, в рыхлый, грязный февральский снег. Мурод вскочил ему на спину, исполнил победный танец, вопя по-могикански, хлопая себя по губам. Однако, оглянувшись, Мурод увидел, что к месту битвы несется биокопия побеждённого.

Хусан гнаться за «Большим Огнём» не стал, просто перегородил вход в подъезд, закрывая доступ домой. Отступлению мешал уже вставший на четвереньки Хасан. Глаза близнецов горели огнем каннибалов, пожирателей почек и мозжечков.

Мурод, конечно, в подъезд прорваться не подумал. Преследуемый близнецами, он обежал дом, по пожарной лестнице забрался на чердак. Гуроны торжествующе заулюлюкали – по чердакам лазать они тоже умеют, сейчас перекроют входы-выходы, разделают на фарш судейского сыночка, «белую косточку».

Однако ни на чердаке, ни на крыше «косточки» не было. Через слуховое окно Мурод перелез на любимый платан и уже сидел, притулившись у ствола и обливая людоедов очень нелитературными словами. Хасан, оскорбленный, в дурном запале полез за ним по тонким, прогибающимся веткам.

Тогда, знающий родное дерево, как собственную квартиру, Мурод быстрой белкой спустился к «своей» ветке, прошмыгнул через окно балкончика в детскую и притаился.

Тут только Хасан понял, какого дурака свалял, перебравшись на дерево. При малейшем движении под грузным подростком ветви раскачивались и гнулись. Карабкаться вверх не было смысла, вернуться на чердак невозможно, спуститься – боязно. Древесина у платана сверхпрочная, но и вес парня немалый, станет вниз ползти, обломятся ветви – костей не соберешь.

Гадёныш – судейский сынок, заманил в ловушку. Хасан посмотрел вниз: земля была недоступна, как пятерка по алгебре. Закружилась голова. Подросток открыл рот и с зычной скорбью завопил.

На крик у подножия ствола собрались любопытные.

– Не шимпанзе, вроде, а так высоко влез, – восхищались одни.

– И кричит, как Тарзан, – удивлялись другие.

– Наверное, защитник природы. К экологическим проблемам внимание привлекает, – утверждали третьи.

– Нет, – возразил эрудированный благообразный аксакал, обладавший свойством первым оказываться на месте любых, даже самых незначительных происшествий во дворе. – Нет, я близнецов хорошо знаю. Они природе хуже пасынков. Все палисадники истоптали, саженцы выдернули. Придёт весна, начнут ломать ветки, пожирать незрелые фрукты. Эй, слезай, иди алгебру учи!

Налетел ветер, полил скользкий зимний дождь. Верхушка дерева стала раскачиваться по огромной амплитуде. Хасан уже не смотрел вниз, его так тошнило от качки, что он боялся кричать. Внизу появилась мать, бегает вокруг дерева, плачет, просит спуститься. Странная женщина! Будто бы он не слез, если мог.

Толпа внизу увеличивалась. Феруза вошла в детскую и удивилась, увидев на балкончике сына. Мурод стоял у окна и наслаждался зрелищем.

– Как ты сюда попал? Что случилось? – спросила мама.

На первый вопрос сын не ответил.

– Хасан, дуралей, зачем-то на дерево залез. Слезть не может, божья корова, – со спокойным презрением информировал Мурод.

– Что ему там понадобилось? – недоумевала Феруза.

– Кто его знает? – равнодушно ответствовал мальчик, обнимая маму. – Что с него, с дебила возьмешь?

Мурод с Ферузой увидели, как к дереву подъехала машина, которую за романтическую расхлябанность зовут «луноход», вытянула вверх кронштейн. Рабочий, стоящий в гондоле, осторожно перетащил Хасана в люльку, где тот сел на мокрый металлический пол и зарыдал.

Когда люлька опускалась мимо третьего этажа, Хасан заметил в окне Мурода, показывающего из-за спины Ферузы вздернутый средний палец руки. Подросток зарыдал сильнее и отвернулся.

Возмездие пришло вечером. К Эшановым нагрянула мать близнецов. Алишеру пришлось платить за испорченную одежду, вызов «лунохода», моральный ущерб. Мурод отсидел в углу два часа – не за бой с врагами, а за «сокрытие фактов перемещения по вертикальной поверхности без страховки, каковое может повлечь тяжкое увечье», то есть за то, что мальчик утаил свои путешествия по платану.

Отец взял с него торжественное обещание не лазить на дерево, иначе угрожал «спилить эту ветку к чертовой бабушке».

Зато авторитет близнецов рухнул, на них показывали пальцем, приседали, гукали, изображали обезьян. Какие уж тут лобзания обуви. Нападения на детвору ушли в прошлое, во дворе воцарились мир и благополучие.

Об этом вспоминал Мурод, отбывая восемь минут в углу. В комнате появился отец, отмытый, свежий. Симпатичный, светлоглазый, уверенный в своем обаянии, Алишер Шералиевич больше напоминал бизнесмена из респектабельного лондонского Сити, чем судейского чиновника провинциального города. Гнев прошёл, с мыслью об ущербе он примирился, поэтому к сыну обратился почти ласково.

– Беги на свободу с чистой совестью. Выброси осколки в мусорку – и завтракать.

Мурод с достоинством покинул угол, подхватил ведро с черепками и через минуту был на улице.

Май в Узбекистане жаркий, почти летний месяц. К перезимовавшим овощам и фруктам он добавляет ароматную клубнику, глянцевую розовую и бордовую черешню, горы огурчиков, редиса, чеснока. На подходе череда деликатесов: яблоки-ранетки, виноград «чилги», абрикосы.

Мальчик добросовестно выбросил осколки в мусорный контейнер, но прилипшие ко дну косточки черешни и очистки яблок от вчерашнего компота выбивать не стал, побежал на спортплощадку, где назревал пиковый момент. Футбольный матч достиг апогея. Команде Мурода должны забить пенальти, а в воротах стоит какой-то малыш, салага. Но Мурод не таков, чтобы товарищей в беде оставлять.

Он отодвинул мальчугана, сам встал в ворота, не выпуская ведра из рук, и хвастливо заявил, что поймает мяч одной левой. К сожалению, мяч Мурод не поймал, потому что удар пришелся по ведру, которое оторвалось от хлипкой дужки и догнало невыразительного вида мужчину, входившего в подъезд. Днищем ведро боднуло человечка в спину, тот упал на асфальт, а когда встал, то ладони его были исцарапаны, на коленках брюки подраны.

Потом незнакомец произнес несколько слов, не публикуемых в печати. По дужке в руке он сразу нашёл виновника, подбежал к Муроду и схватил за рукав. Мурод мог вырваться, убежать, но ведро было в руках у незнакомца. Не возвращаться же домой с одной дужкой! Мурод, окруженный сочувствующими футболистами, пустился в переговоры.

– Дяденька, жон-ака, извините, пожалуйста, отдайте ведро, я больше не буду!

– Веди к родителям, – твёрдо заявил пострадавший.

Этого Мурод боялся больше всего. Делать нечего. Он пустился во все тяжкие:

– Дяденька, дорогой! Отдайте ведро. Оно в семье последнее. Мы бедные, мама старенькая, отец-долгожитель, нервный от старости, он меня всегда бьёт, как бизон! За ведро тоже будет бить. Я не выдержу, повешусь! Вы виноваты в моей смерти, вы!

Футболисты прыскали потихоньку. Мужчина опешил:

– Кого я убил? Когда?

– Сейчас убиваете меня из-за грязного ведра…

Тут Мурод переборщил, незнакомец рассвирепел:

– Та-ак. Сейчас же веди к своим пенсионерам. На старости лет детей заводят, воспитать не могут по немощи своей, нормальным людям от их бандитов проходу нет. Веди, говорю, не то милицию позову!

Дверь открыл Алишер. Удивился, увидев растерзанного незнакомца с мусорным ведром в руке. За посетителем виднелась смущенная мордочка сына. Алишер вежливо пригласил нежданного гостя войти, за ним втиснулся юный проводник.

Гость недоуменно оглядел уютную прихожую, оценил велюровый халат, фирменную рубашку, бархатные тапки хозяина и спросил:

– А кто вы будете этому мальчику?

– Отец, – едва удержался от вздоха Алишер.

– Где тогда старичок, нервный бизон, где мама-старушка?

Алишер, начиная кое-что понимать, так взглянул на сына, что Муроду захотелось стать меленьким пятнышком на обоях.

– Что он натворил?

– Этот достойный мальчик кинул в меня ведро. Я упал, поранил руки, испортил костюм. Кто мне заплатит? Может, мне обратиться в органы? В этом доме живёт судья Эшанов, наш родственник. Так ему пожалуюсь, пусть меры примет…

Алишер потёр переносицу:

– Эшанов – это я. Мальчик – мой сын Мурод. Что ж мы в прихожей стоим? Проходите в зал, садитесь. Ферузахон, чаю принесите. Какую сумму вы хотите за убытки? Не стесняйтесь, говорите по-родственному. Я выплачу. Вы где живёте? В Адырнуре? Если пожелаете, я отвезу вас домой, там переоденетесь.

Гость покраснел, заулыбался и заявил, что костюм старый, ничего не стоит, а рана на руке быстро заживёт и, попросив разрешения привести себя в порядок, ушёл в ванную.

Мурод боялся поднять на отца глаза. Опять папе неприятности! Неудачи сегодня не прекратятся. А все горлинка виновата!

Алишер, сидя в кресле, в упор рассматривал младшенького. Крепкий, смуглый парнишка, ходячий хурджин с приключениями. Вулкан. Стоит, прибитый горем и стыдом. Опять на него будут кричать, спрашивать, на кого он похож.

– На меня похож, – думал Алишер с радостной грустью. – Я в детстве и не то вытворял. Мой отец натерпелся…

Алишер притянул сына к себе. Мальчик поднял настороженные глаза.

– Опять ты дров наломал, Муришка. Тебя надо в клетку посадить, как дед меня сажал, – и отец неожиданно задорно засмеялся. – Теперь потерпевшего в Адырнур вести надо, время терять. На работу точно опоздаю. Хоть бы ты одно доброе дело когда-нибудь сделал для меня!

Вратарь-неудачник вдохновился.

– Папа, я для тебя сделал доброе дело. Ты на работу не опоздаешь. Ещё рано, только половина восьмого. Вечером я все часы на час вперёд перевел, а вы не заметили!

Алишер удивился новой выходке потомка.

– Зачем ты это сделал?

– Хотел, чтобы каникулы на час позже кончились.

– Хорошо, что не на месяц. В следующий раз, предупреждаю, крепко накажу за фокусы. А сейчас иди завтракать, наконец.

Алишер увозил нечаянного гостя наверх, где на взгорьях-адырах раскинулись новые жилые массивы. Город сравнительно молод, ему стукнуло немногим более пятисот лет. Он не имел всемирной славы Бухары, Самарканда и Ургенча, что не мешало ему догнать «стариков» по численности населения. Город стремительно развивался, втягивая молодежь из окрестных сел и животворно производя собственную. Этот «молодняк» активно осваивал новостройки на бывших окраинах.

Очень давно на месте центра города чавкало камышовое болото, вокруг которого петляли убогие саманные улочки. По преданию, нагрянул сюда Михаил Дмитриевич Скобелев, покоритель Шипки, велел осушить топь и прислал из Ферганы саженцы чинар.

Приказ генерала выполнили. На месте плавней сейчас раскинулся великолепный парк. От топи осталось озеро Чукур – Глубокое, обсаженное скобелевскими платанами, которые превратились в патриархов в три-четыре обхвата. В озеро вдаётся полуостров, на нём ресторан «Шаршара» – «Водопад». С помостов, расставленных по берегу озера, открывается лирический вид на деревья, которые отражаются в воде бутылочного цвета.

Здесь, у озера, готовят лучший плов в мире. Над очагами-ветеранами с утра и до поздней ночи вьётся дымок жареного бараньего сала, способный совратить самого стойкого вегетарианца. Казаны через два часа после начала кулинарной операции выдают неописуемое по аромату и вкусу блюдо. Жалобно принюхиваются прохожие, не имеющие доступа к кулинарному произведению, которое можно смело причислить к восьмому чуду света. А сопровождает его девятое – салат-шакароп из томатов, огурцов, укропа, пряностей…

Машина Алишера миновала центр, где на площадях и скверах брызгали искрами воды затейливые фонтаны, выехала на широкое шоссе, ведущее к новостройкам, миновала мост через Северный Ферганский канал. Слева вдоль канала недавно пробили новую дорогу, ещё незастроенную. По длинной улице этой мало ездили, ещё реже ходили, потому что стояли на ней только два-три новеньких коттеджа. Один из них принадлежал другу Алишера – Игорю Шомирзаевичу Карабаеву.

Семья Карабаевых была очень близка Эшановым. Игорь, майор милиции, отец трёх девочек, был, наверное, самым добродушным человеком на свете. Несмотря на свою нелёгкую профессию, он всегда сохранял оптимизм и весёлое настроение. Когда двойной семейный экипаж Карабаевы – Эшановы выезжал на пикник или шёл в парк, именно вокруг Игоря бурлил водоворот из ребятни. Он был неистощим на прибаутки, анекдоты, загадки, придумки. Лопнуть со смеху!

Игорь очень любил Мурода. Ему хотелось иметь сына, и независимый характер Муришки нравился майору. При каждом удобном случае он увозил мальчика в своём старом зелёном «Москвиче», катал по всему городу, попутно выполнял какие-то нужные милицейские дела. По дороге он рассказывал увлекательные детективные истории из своей практики, которые мальчик слушал, затаив дыхание.

Игорь Карабаев был глубоко верующим человеком. Прекрасно знал Коран и установления шариата. Редко кто рисковал вступать с ним в дискуссию о содержании религиозных догматов, о различии в духовных течениях, о жизни пророков, святых. Здесь ему не было равных…

Доехав до улицы, где жили Карабаевы, Алишер недовольно поморщился – уж очень она пустынна. С одной стороны откос канала, густо заросший ивняком и тополем, с другой – бесконечные развалины бывших мазанок. Игорь всегда шутил: «Криминальная у меня улица. Убьют, в заросли кинут – не пикнешь. Никто не узнает, где могилка моя!»

За каналом стали попадаться дома с облупленными стенами и выбитыми стёклами, мусор из свалок доползал да середины автострады, кое-где на обочинах стояли высохшие остовы деревьев. Алишер не обращал на эти мелочи внимания: он любил свой город и прощал ему недостатки, как прощают прыщики и веснушки на лице близкого человека.

Тут его спутник, кашлянув, осторожно завёл разговор о своих финансово-юридических проблемах. Они быстро нашли общий язык. Вернувшись на работу, Алишер за полчаса решил вопрос, который утренний посетитель не мог развязать целый год и позвонил об этом новому знакомому.

В итоге у Ферузы на кухне оказался мешок великолепного риса «девзира» – дар благодарного просителя. Оказывается, полезно иметь сына-озорника.

Озорник сидел с мамой за столом, пережёвывая остывшую лепёшку с каймаком, выпытывал у Ферузы, кто такой Отелло.

– Это персонаж трагедии Шекспира. Он мавр, то есть негр. Полюбил прекрасную белую девушку Дездемону, и она ответила на его чувства. А потом из ревности убил её!

Муродбек с ужасом округлил глаза:

– Мама, тебе надо беречься папы. Он тоже Отелло!

Феруза воскликнула: «От кого ты такое услышал?»

– Дядя Игорь сказал. В воскресенье он играл с папой в шахматы, а ты пекла торт и потихоньку пела. Дядя Игорь говорит: «Душой я в твоей семье отдыхаю. Ты, Алиш, сам не понимаешь, какие прекрасные у тебя сыновья, и какое сокровище Феруза. Повезло тебе в жизни!» А папа сделал кра-асные глаза и уронил пиалу с чаем. А дядя Игорь засмеялся и говорит: «Ой-ой-ой, дружище, остынь. Я просто хотел сказать, что Феруза тебе под стать – прекрасный, благородный человек. Не ревнуй, не стою я твоих страстей, Отелло». А папа засмеялся и боднул его головой.

Лицо Ферузы стало розовым, но строгим.

– Смотри-ка, – задумчиво сказала она как бы про себя. – Никогда бы не подумала, что Алишер может меня ревновать. Он всегда безразличен. Цветов уже сто лет не дарил.

– Притворяется, – убежденно сказал Мурод. – Не хочет вид показывать, чтобы ты не загордилась. Ну, если дядя Игорь и папа помирились, то папу можешь не бояться, а? Значит, он не Отелло? На душе у меня легче стало.

– Выбрось ерунду из головы, дурачок, лучше помоги мне пироги испечь.

Мурод любил это время с мамой наедине. Он принес овощи, взялся за нож и, счищая кожуру картофеля, снова подступил к маме.

– Мама, правда, мы не настоящие мусульмане?

Феруза, месившая тесто, с тревогой взглянула на сына:

– Сам придумал или где услышал?

– Сосед, дядя Бокижон, сказал. Он на скамейке с соседями разговаривал, мы в разведчики играли, я спрятался в кустах и услышал.

Бокижон был соседом по площадке. Чем занимался он, никто конкретно не знал, но деньги у него водились.

– И чем мы ему не угодили? – расстроилась Феруза, с виду оставаясь спокойной.

– Бокижон сказал, что ты лицо белым ёпинчиком-покрывалом не покрываешь, ходишь открытой, носишь платье с короткими рукавами и туфли на каблуках. Когда смеёшься, у тебя видны зубы. При разговоре с мужчинами не опускаешь голову. А папа не съездил ещё в Мекку. Вот.

Движения Ферузы стали от досады нервными.

– Соседи-то что ответили?

– Когда Бокижон ушёл, говорили между собой, что ты, хотя и не носишь ёпинчик, зато строгого поведения и добрая. А папа всем помогает. Бокижон лучше за своими женами пусть смотрит. Обе жены у него скандальные спекулянтки, и он сам за никудышний товар втридорога дерёт. Настоящие мусульмане, значит он или мы?

– У Бокижона действительно две жены? Я только тетю Насибу знаю, что напротив живёт. Не думаю, чтобы такая скандальная женщина позволила мужу других жен иметь.

– Мамочка, ты никогда не выходишь во двор, не любишь лялякать с соседями. Потому не знаешь. А я от пацанов разговоры слышу. У Бокижона две жены. По базарам и по квартирам торгуют, а деньги к нему штаб несут. Клёво Бокижон устроился.

– Может, и ты многожёнцем стать захочешь? – улыбнулась Феруза.

– Почему нет? Даже плов каждый день надоедает, а одна жена тем более…

– Попроси папу, чтобы взял ещё несколько жён.

Мурод с плеском бросил картошку в чашку с водой, уставился на маму.

– Мамочка! Боже упаси! Зачем ему другие женщины? Ты у нас самая лучшая на свете. К тому же, за многоженство статья есть в Уголовном кодексе.

– Значит, тебе можно много жён иметь, а папе – нет? Может, я четырёх снох иметь хочу?

Мурод свирепо принялся резать лук. Глаза покраснели.

– Мамочка, не надо четырёх снох. Они ссориться будут, скандалить, как Бокижоновские жёны. Головная боль от них, и только.

Феруза усмехнулась.

– Знаешь, сынок, на твой вопрос, настоящие ли мы мусульмане, я тебе так отвечу. Мусульманин обязан не только молитвы читать, да в хадж поехать. Прежде всего, он должен сочувствовать всему живому, особенно людям, быть милосердным. И мы с папой стараемся людям помогать, чем можем. Вас воспитываем честными, добрыми людьми, родителей не забываем. Папа в мечеть ходит. Деньги накопит, и в Мекку съездим. А что я с открытым лицом хожу… Старое время ушло, не вернется. Мы, женщины, сейчас так много трудимся, столько для страны делаем, что посади нас дома, загони под паранджу, и работа встанет, особенно в школах и больницах. Я покрывала не ношу, но семью никогда не опозорю. Непотребные дела легче всего именно под паранджой творить, когда лица не видно. Понимаешь, правильно сказал великий художник Рерих: «Хороша старина, когда она не мешает будущему».

– Согласен, мамочка. А эти…экстремалы или экстремисты – настоящие мусульмане?

Лицо Ферузы потемнело. Это тема была в семье больной, и при детях не обсуждалась. Феруза, как всякая женщина, не была категорична. «Их никто не хочет выслушать. Власти должны понять этих людей. Скорее всего, с ними можно достичь компромисса, согласия», – говорила она мужу. Алишер не признавал компромисса. Он, гражданин, отец, муж, сознавал опасность, исходящую от убеждений и действий этих людей и готов был отстаивать свою страну, семью до конца. Феруза медлила с ответом. Она не хотела говорить сыну о том, в чём не разобралась до конца.

Тут позвонил телефон. Мурод снял трубку, включил динамик, чтобы и Феруза слышала разговор. Солидно произнес: «Алло, говорите, Муродбек Алишерович Эшанов у телефона».

Трубка хмыкнула и сказала папиным голосом: «Позови, маму, орёл».

– Феруза, – продолжил Алишер, – я на обед не приду. У меня сейчас неожиданное заседание в хокимияте часа на два. Мы с Игорем в парке пообедаем.

– У меня пироги скоро будут готовы, Алишер-ака. Приезжайте, не спеша поешьте дома…

Слышно было, как Алишер с кем-то разговаривает. Потом из динамика послышался весёлый голос дяди Игоря.

– Ферузахон, не обижайтесь! Ваши фирменные пироги век бы ел, да времени нет. Ведь задержусь у вас, а мне домой надо съездить, да на работу успеть. Отложите ваши яства на ужин, майлими?

Феруза почему-то побледнела. Вопреки приличиям, она почти навязчиво повторила:

– Нет, приезжайте к нам, Игорь-ака. Непременно с Алишером приезжайте!

Мурод закричал в трубку:

– Дядя Игорь! Скажите папе, чтобы у нас обедать. У мамы пироги-то классные!

В голос Игоря послышалось в сомнение.

– Ну, раз так радушно приглашают…. Нет, на работу опоздаю. До свидания, зятёк, до вечера. До свидания, Ферузахон, встретимся за ужином.

Муродбек отошел от телефона смущенный: ведь дядя Игорь назвал его зятем, намекая на Ирину, свою дочь. Но Феруза не замечала состояния сына.

– Лучше бы они здесь пообедали, – сказала она потухшим голосом. – Что толку от совещаний, заседаний… После них Алишер всегда так устаёт!

Алишер и в самом деле устал, уже час сидя на совещании в областном хокимияте. Один докладчик сменялся другим, в президиуме дремали. Зал был знаком до трещинок в панелях, разглядывать ничего. Газета, принесенная на случай скуки, тайком прочитана. С соседями по креслам новости обсуждены.

Эшанов сидел, опустив глаза, старался не заснуть, теребя серый галстук. Любимый, синий, сегодня испортил сын, Муришка. Перед глазами встало лукавое, весёлое лицо сына. Утром он, Алишер, сказал ему, что сам вытворял вещички похлеще, чем Мурод. И отец Алишера, Шерали Эшанов, намучился со своим младшеньким.

И вспомнил Алишер свое детство в кишлаке…

Кишлак Ойнак, откуда родом Эшановы, похож на сотни, тысячи других узбекских кишлаков. Все они полностью зависят от воды. Была бы вода в преисподней – узбекский крестьянин и ад в рай превратил бы. Есть вода – есть жизнь. Кишлаку Ойнак на недостаток воды жаловаться нельзя – стоит на берегу великой среднеазиатской реки Нарын.

К самому Нарыну жители без необходимости не спускались: крут его норов, бешено бьются громады волн о скалы, которые гигантскими зубьями высятся над водой, неудержимо несётся вода у берега, ешё быстрее – на стремнине.

От Нарына берёт начало Большой Ферганский канал, широкий, ровный, как стрела, благодатный, прохладный. Берега обсажены огромными тополями, заросли мятой, васильками, полынью. Отдохнуть рядом всегда можно, а искупаться охотников находилось немного: глубоко, да и скорость течения велика.

Купались в арыках рангом помельче, с покатыми глинистыми берегами, мягким песчаным дном. Проходя через кишлак, они утоляли его жажду, а затем несли свои струи дальше – на поля, в сады, превращая долину в прекрасный оазис.

Ойнак водой обижен не был, и поэтому представлял собой сплошной зелёный купол, видный издалека. Тополя и ивы, чинары и акации, виноград и яблони, сливы и хурма – множество других представителей царства Флоры составили его роскошное обрамление. Кирпичные и глинобитные дома сливались в переулки, соединялись в улицы. Как все узбекские кишлаки, Ойнак тих, раздумчив, обстоятелен и обреченно трудолюбив.

Шерали Эшанов, отец Алишера, даже среди тружеников-земляков выделялся трудоспособностью. В молодости, когда работал трактористом, слезая с трактора, шёл обхаживать свой сад, окопав деревья, достраивал летнюю кухню, после кухни возводил веранду, перекрывал крышу дома, лепил из гуваляка хлев. И всё это споро, аккуратно, со знанием дела.

Когда назначили бригадиром, истовость перенес на сев, культивацию, чеканку, сбор хлопка. Не было в колхозе «Тараккиёт» более сурового начальника, но не было и бригады с лучшими урожаями. Стал Шерали депутатом, орденоносцем…

Семью отец с женой Озодой создал прочную – дети на ноги поставлены, все с высшим образованием. Тоже все люди солидные, серьезные, раздумчивые. По городам посты не последние занимают; старший, Нодирбек, торговой фирмой владеет.

Это сейчас, думал Алишер, я так отяжелел и погрузнел, что могу, два часа, не двигаясь, сидеть в затхлом кресле, а в детстве и юности был, как огонь.

Правда, пока был мал, дело ограничивалось набегами на сады. Весь год было чем поживиться. С апреля можно драть гуру –недоспевший, крошечный урюк, похожий на лимончик. Посолить малютку – и в рот. Кислятина, челюсти сводит, а желаннее после зимы ничего нет. Все ребята кишлака знали поговорку «Гура – хар кимники, урик эгасиники» («Гура принадлежит всем, урюк хозяину»), и делали набеги на абрикосовые сады, пока урюк не желтел.

Последними жертвами, уже в ноябре, становились айва и хурма. Тут надо было беречься, на их счет поговорок не выдумали. Попадешься – садовник черенком кетменя отдубасит. Можно было залезть на бахчу и стащить бурые зимние дыни или тёмно-зелёный тяжёленький арбуз, если, конечно, не боишься получить тумаков от сторожа.

В начальных классах Алишер тоже не доставлял отцу особых хлопот – размах был маловат.

Началось, когда парень подрос. Он был в седьмом классе, поехал с ребятами зимой на базу отдыха в Гульсарай. На беду, им выдали пару лыж.

В кишлак из Уфы недавно приехала с родителями девочка Ойсулу. Светленький Алишер ей понравился, напомнил прежних товарищей, она написала ему любовное письмо. Алишер сурово отверг её чувство в ответном тайном послании.

Тогда Ойсулу превратилась в маленькую фурию и преследовала мальчугана издёвками на каждом шагу.

На экскурсии Ойсулу надела лыжи, и ловко размахивая палками, съехала с горки, затем красиво умчалась по аллее за коттеджи. Вернулась розовая, весёлая: «Как хорошо!» С виду всё было легко, Алишер тоже надел лыжи, но от старта успел сделать два шага, остальную дистанцию до подножия холма он катился, как батон, в который нечаянно воткнули две вилки.

Девочка-узбечка, впитавшая с молоком матери уважение и почтение к мужчине, сто раз подумает, прежде чем начнёт издеваться над мальчиком. Ойсулу не думала. Использовав падение подростка, она изнуряла Алишера насмешками и, наконец, получила по шее. Злость парнишки от возмездия не прошла, и он решил научиться кататься на лыжах, чтобы окончательно заткнуть рот юной ведьме.

Достав журнал «Ёш техник» («Юный техник»), он решил с его помощью покончить с безлыжной жизнью. Под руководством учителя труда по схеме из журнала он сколотил подобие лыж из тарных ящичных реек, вырезал пазы для крепления кожаных ремешков. Палки сделал из ясеневых веток, приладив к ним капроновые консервные крышки.

Алишер потихоньку взял у мамы банку с говяжьим топлёным жиром (он знал, что лыжи надо зачем-то смазывать) и отправился со своими дровами на адыры – невысокие холмы за кишлак исправлять ошибки судьбы и природы. Было принято решение сначала научиться бегать на лыжах, потом прыгать.

В том году снега было много, но он быстро таял. Новобранец привязал ремешками лыжи к кирзовым сапогам на вершине некрутого холма, прочитал коротенькую молитву и совершил попытку покорения лыжной дистанции. Она не удалась, равно как и вторая, и двадцатая. Со стороны могло показаться, что паренёк использует эти дощечки, чтобы непременно покончить жизнь самоубийством – такие дикие прыжки и кувырки он делал, так его возило и мотало по снегу и грязи, так раздирало ноги и корёжило руки. К вечеру он спрятал инвентарь в сурчиную нору и едва доплёлся домой.

Однако горячая кровь наследника степняков не дала Алишеру отступить. Вновь и вновь он поднимался на адыр, становился на лыжи и постепенно, как ни странно, вопреки всем законам механики, научился управляться с «дровами» вполне сносно. Снега становилось всё больше. Алишер, воображая себя первым великим узбекским лыжником, бросался по немудрёной трассе в низины, вихляя попкой, блестя капроновыми крышками на палках.

Наконец, он решил, что может продемонстрировать своё мастерство всему миру и змее Ойсулу, которая, смеясь, ежеминутно вращала пальцами, изображая, как Алишер катился с горки в Гульсарае. Великий лыжник объявил, что спустится на лыжах с крыши школы (здание было старинное, одноэтажное), перемахнет через двухметровую пропасть на крышу столовой, оттуда спрыгнет на землю.

Весть о готовящемся аттракционе распространилась по всей школе. На большой перемене Алишер, сопровождаемый ассистентами-друзьями, тащившими «дрова» по одному, чтобы учителя не заметили, взобрался через чердак на крышу. Укрепил амуницию, приветственно взмахнул палками и ринулся вниз. Радостно завопил школьный ученический коллектив.

Алишер, грохоча по ребристой шиферной крыше, заложил плавный вираж, по красивой дуге перемахнул на столовую. Здесь маршрут лыжника-самоучки оборвался. Хрупкий шифер не смог удержать прыгнувшего на него парнишку, проломился. Его спасла довоенная потолочная обшивка, сквозь которую провалились только его ноги, а сам он повис, держась с трудом руками за фанеру и сломанные рейки, как в проруби зимней реки.

Внизу кипел казан с борщом. Туда рухнули сорвавшиеся с креплений лыжи, труха и куски фанеры с потолка. Добродушному школьному повару стало плохо. Алишер тихо стонал. Через несколько минут добравшийся по-пластунски до героя учитель географии вытащил его из «полыньи» в потолке.

«Sic transit Gloria mundi!» «Так проходит земная слава!». Героя эвакуировали домой, повара с сердечным приступом в больницу. Шерали сына журить не стал, возместил школе убытки молча, но лыжный инвентарь сжёг в очаге. Не поколебало родительскую терпеливую стойкость и ещё одно знаменитое в школьной жизни событие.

Дата прихода весны в Ферганскую долину всегда одна и та же – 14 февраля. Выйдите в ночь на улицу и почувствуете разницу между ветром вчерашним – резким, нудным, зимним, и сегодняшним – весёлым, звенящим, обновлённым. Да, весна уже здесь, смеётся, зазеленевшими косичками ивы играет. Жить и любить хочется.

В восьмом классе влюбился и Алишер. Ничего особенного в той девочке не было, просто влюбился парень, и всё тут. Что он только не делал, чтобы ей понравиться! И за косички дёргал, и портфелем возлюбленную колотил, и страшные рожи на ее парте рисовал, и записочки посылал – но его решительно не замечали.

В чёрный день Алишер узнал, что сердце любимой не свободно и давно принадлежит какому-то старшекласснику. В лучших традициях любовной драмы Алишер, подражая индийским кинозвёздам, полдня взрыдывал, вздыхал, скрипел зубами и даже пытался лить мокрые слёзы. Потом решил отомстить. И не одной «изменщице», а всей женской егозливой половине человечества. Но как это сделать, он не знал.

К вечеру он пошёл за учебником алгебры, который забрал у него и не возвращал одноклассник Бабаходжа Сирожиддинходжаев. Отец у Бабаходжи скорняжничал. Сам Бабаходжа был безнадёжным балбесом, добрым, толстым, со спокойными, равнодушными глазами. На второй год оставался он раза три, но всё ещё не мог понять, для чего в тетрадях прочерчены линии и писал свои загадочные иероглифы, как левая пятка захочет: и над строчками, и под ними, и вкосую.

Учебник алгебры, в сущности, ему не был нужен, потому что считать он мог только конкретные предметы: деньги, яблоки, парты. Какая тут алгебра, когда малый путал Х и Ж, Е и З, складывал килограммы с литрами, а Грецию искал в Гренландии. Учебник он попросил для солидности и забыл про него в ту же минуту.

Алишер без стука вошёл в калитку. Двор не велик, в углу совсем небольшой домик примостился. Везде: на заборах, на перилах, на суре-помосте распялены вычищенные шкуры ондатр, зайцев, лис, сурков, кошек и кролей. Алишера передёрнуло: не любил заходить сюда.

В окне показалось спокойное лицо приятеля, и Бабаходжа вышел на веранду с книгой в руке.

– Пойдём, ондатр покажу, – улыбнулся он. – Вчера отец купил. Не то шесть, не то семь штук. Не могу посчитать – они бегают, мечутся.

Мальчики вошли в полутёмный сарай. В небольшой клетке действительно носились шесть злющих бурых зверьков с длинными хвостами. Глаза животных с яростью буравили ребят.

В голове Алишера мгновенно созрел план мести.

– Слушай, Бабаходжа, дай мне ондатр на одно утро, а я тебе контрольную по алгебре списать дам. Хотя бы тройку получишь.

– Забирай.

– Нет, я завтра рано утром их возьму. Не закрывай калитку и сарай, хоп?

– Мы никогда не закрываем. К нам без нужды не ходят.

На следующий день два первых урока были посвящены трудовому обучению. Девочки занимались в «швейке», мальчики – в «столярке». У девочек предмет вела грузная, малоподвижная дама Ляйлак Джумаевна, по-простому Джуля.

Дни стояли ещё холодные, классы обогревались угольными голландскими уютными печками. Отвергнутый претендент на любовное счастье спозаранок явился на школьный двор, через окно проник в мастерскую, перекрыл вьюшку в печке, открыл заслонку и впустил зверушек в их временное жильё.

Стоит ли говорить, что в столярную мастерскую он не пошёл, а слонялся со шваброй возле кабинета кройки и шитья, ожидая начала событий.

И вот Джуля-оя встаёт, подходит к печке, открывает дверцу и чиркает спичкой. Испуганные ондатры кидаются на неё одна за другой. С визгом «Шайтон! Дод!», «Чёрт! Помогите!», дама валится на спину. Тут коварный зоолог подпирает шваброй дверь снаружи.

Юные портнихи спасались от животных на столах и партах. Рассвирепевшие звери кусали им лодыжки. В воздухе реяли кантики, ленточки, носились выкройки, развевались ткани.

Шесть грызунов на пятнадцать девушек в небольшой мастерской – это много. Через минуту в комнате было сметено всё, что не прикреплено к полу. Рёв наставницы и визг девочек всполошил всю школу. В спешном порядке учительница открыла окно и выбросилась наружу. За ней спрыгнули зарёванные девочки, среди них покусанная «изменщица».

К дверям «швейки» уже бежали, Алишер убрал швабру. Подоспевший учитель географии рванул дверь кабинета: людей там уже не было, зато звери ринулись на толпу наблюдателей, стоящую в коридоре. Состоялся второй этап забега, но теперь масштабы были крупнее: звери гонялись за детьми по огромному фойе, кроме учащихся в спортивном мероприятии приняли участие учителя.

Наконец ондатры нашли какую-то дыру в стене, нырнули туда, пропали. Они выбрали свободу! А балбес Сирожиддинходжаев пошёл к директрисе выяснять, куда ведёт дыра, чтобы поймать ондатр и вернуть в клетку, до времени спрятанную на чердаке. Слово за слово, сам того не желая, простак рассказал хитрой директрисе, кто и зачем устроил переполох.

Алишеру сильно влетело на педагогическом совете. Угрожали даже исключить из школы. Отцу вновь пришлось платить за испорченный инвентарь, отдать деньги скорняку за зверей. Терпеливый дехканин опять промолчал. На разборке в кабинете директора он тихо дёргал себя за ус, кряхтел, покручивая головой.

Шерали промолчал и когда вечером Алишер попросил у него прощения, только кивнул.

«Достал» его младший отпрыск осенью. Попутал Алишера, как и всех мальчишек, кого раньше, кого позже, бес пиромании. Снились ему огненные вензеля, чудесные фейерверки, павлиньи пламенные хвосты в полнеба.

Сначала он приноровился собирать бомбочки из фольги. Слабый эффект боеприпаса не устраивал Алишера, он рос, душа жаждала великих дел. Тогда подросток, как Нобель, решил сам изобрести взрывчатку. Плота для опытов на середине Женевского озера, равно как и самого озера у подростка не было, и он оборудовал «лабораторию» за кишлаком во влажном овраге. Шла хлопковая страда, никто не простил бы Алишеру отсутствия на поле во время сбора хлопка, поэтому опыты он делал на заре.

Экспериментатор снёс в заветный овражек все доступные реактивы, в том числе удобрения, прибывавшие на железнодорожную станцию. Пиротехник достал карбо- и аммофос, суперфосфат. Принёс уголь, борную кислоту, уксус, олифу, соль поваренную, сахар, мыло и прочий бакалейный товар.

Производил он алхимию в консервных банках и обрезках старых водопроводных труб. Смешивал, обливал, поджигал, плавил. Опалил ресницы, обжёг пальцы, чудом не потерял глаза. Участковый инспектор ничего не заметил, он был занят хлопкоуборочной кампанией.

Упорное дехканское дитя добилось своего, хотя первый вариант вышел неважным. Сначала произведенный им порошок болотного цвета долго чадил, затем издавал один за другим запах туалета, тухлых яиц и гнилого миндаля – это последовательно выделялись аммиак, сероводород и хлор. Потом состав, равнодушно фукнув на создателя, умирал бесславно. Только после просмотра фильма «Плата за страх» Алишер понял, чего недостает продукту. Новый состав получился на славу – шумно взрывался с дымом, почти без пламени. Алишер назвал его эшанитом. Рецепта эшанита не просите. Сами произведите что-нибудь подобное и дайте творению своё звонкое имя.

Сварганил Алишер некое подобие адской машины, вместо бикфордова шнура веревку керосином намочил, испытал, вышло очень эффектно. Сердце пело от удачи. Тем временем закончился хлопковый сезон, ребята вернулись к учебе. Алишеру захотелось показать одноклассникам, чего он добился. Он придумал продемонстрировать действие эшанита в пустых солончаках.

Алишер сделал две мины и принёс в школу. Класс занимался во вторую смену. Окна школьного помещения выходили на хлопковое поле. Сейчас, поздней осенью, кусты хлопчатника ободраны до волоконца и торчат из земли, потеряв великолепную ватную оболочку.

Изобретатель прошёл коридором мимо учительской, увидев, что там идёт совещание. Ребят в школе было ещё немного. В классе сидел только Сирожиддинходжаев и усердно размышлял, глядя на карту Европы, одно или два разных государства Греция и Древняя Греция. Мыслитель поднял тяжёлый от чрезмерных умственных усилий взгляд на Алишера:

– Ты что с пакетом пришёл? Физкультуры нет сегодня.

– Взрывчатку принёс. Эшанит, сам сделал. Вечером хочу в овраге ребятам показать взрыв.

– Сам сделал и говоришь – взорвётся? Скорее коровий навоз взорвётся, а не «эшанит».

Алишер хотел по физиономии балбесу съездить с досады.

– Ты видел, как он работает? Нет. Я видел. Вот такие камни на три метра в воздух кидает. Уж поверь.

– Я не дебил, тебе на слово верить. Ты покажи, докажи. Тогда поверю.

Алишер возмутился. Ему не верит человек, который рисунок земного шара за изображение футбольного мяча принимает. Как он смеет! Подвергает сомнению итог труда двух месяцев!

– Хорошо, – сказал неоНобель. – Здесь две мины. Одну запалю, другую на стуле оставлю. Смотри, Бабаходжа, если взорвётся, три круга на шее меня прокатнёшь вокруг школы.

– А если профукает, мне контрольную по химии дашь списать.

Подростки вышли из класса, протянув самодельный запал от стула со взрывчаткой до двери. Алишер поджёг верёвку, огонёк побежал между партами, взрыва не было. Мальчик приник к замочной скважине, пытаясь разглядеть, что творится в классе. Тут в помещении засвистело, зафурычило, злорадно крякнуло. Ахнул мрачный грохот. Створка двери распахнулась с такой силой, будто её изнутри пнул мамонт, и откинула Алишера к стене. Из класса вышвырнуло клубы лилового дыма. С этого момента Алишер, сидевший на полу у стены, видел происходящее, как сквозь тёмное стекло.

В классе выбило окна. Яростный шквал сорвал со стен карты, портреты писателей, стенные газеты и размашисто выкинул их в пустые рамы. Потом рассказывали, что писатели долго кружились в непредусмотренном творческом полёте. Первым приземлились на хлопковые грядки тяжеловесные Толстой и Увайси, последними лёгкокрылые Есенин и Нодира.

Со шкафов спикировали муляжи плодовых и овощных культур, органов человека, глобусы и бюст М. Горького. Только объёмистые, почти гранитные, головы древних людей устояли и хмуро свысока смотрели на проделки зелёной молодежи. За дверью содержался скелет, целомудренно укрытый белой простыней. Взрывом подставку со скелетом придвинуло к двери, подпалило простыню и наполовину сорвало ее с лысого черепа.

Учителя, услышав грохот, прервали совещание и дружным отрядом вбежали в коридор. В конце коридора открылась жуткая картина: дверь в 8«б» классе сорвана с петель, в помещении клубятся черные жгуты дыма, и свивается пламя. А в проёме двери, как во вратах ада, стоит скелет в тлеющем плаще и укоризненно покачивает головой.

Слабонервная историчка закричала.

В классе вновь раздался грохот – это взорвался второй боезапас. Пали ниц и с треском распались первопредки, а скелет, получив новый импульс, помчался на учителей. Череп его мотало на шейных позвонках. Он добросовестно размахивал руками, дрыгал голыми коленками и держал неуклонный курс на директрису. Запах паленой простыни уже обдувал почтенную даму, когда она ударилась в бега, бросив вверенный ей коллектив на произвол судьбы.

Тогда чудовище изменило курс и набросилось на завуча. Завуч трудился в школе уже тридцать восемь лет. Он наработал круглую, баобабистую фигуру, лысый лоб и твердое убеждение, что причиной всех сверхъестественных явлений в учебных заведениях являются только учащиеся.

Завуч-домля принял боксёрскую стойку и, когда исчадие, треща костяными конечностями, как огромная стрекоза, приблизилось, бойко ткнул его кулачком в рёбра. Нокаут! Остов признал своё безусловное поражение и лёг костьми у ног неустрашимого педагога.

Домля вовремя взял командование на себя: обстановка напоминала фронтовую. Одни ученики, вбегая в коридор, пытались заглянуть в кабинет. Надышавшись дыма и натерпевшись страха, они с криком выбегали на улицу. Самые добросовестные стали спасать школьное имущество из других классов. Среди кутерьмы лишь один человек оставался невозмутим: Сирожиддинходжаев спокойно стоял, возвышаясь над суетой, и грыз семечки.

К нему-то и подрысил завуч, поманив на подмогу физрука и военрука. «Руки» – молодые учителя – студенты-заочники, недавно вернулись в родное село из армии, где многому научились. Инициативная группа подступила к второгоднику:

– Что случилось, Бабаходжа?

Впервые за много лет ребёнок ощутил свою значимость и решил информацию дёшево не продавать.

– Обратитесь ко мне по имени-отчеству, тогда всё скажу.

У физрука руки чесались дать придурку по затылку, но при завуче, представителе старой, гуманистической учительской гвардии, он применять сильные средства не посмел и вступил в переговоры.

– А как твоё отчество?

– Шухратходжасирожиддинходжаевич.

Физрук, покосившись на сопящего завуча, начал:

– Шухратходжа …

– Говори быстрей, ишак, – вдруг заорал завуч-домля. Неожиданно для молодых учителей педагог-гуманист крепко врезал Бабаходже по шее пухлой ладонью.

Парень забыл о своих претензиях и заторопился: «Не знаю домля, почему все мечутся, как на пожаре. Просто, Алишер Эшанов на спор со мной класс взорвал. Теперь я его вокруг школы три раза катать должен на шее». Багровый от злобы педагог-патриарх врезал блаженному ещё раз по многострадальному загривку:

– Ишачий хвост – вот кто ты. Вытащи Алишера на воздух. Он здесь задохнётся. А вы, – завуч обратился к дембелям, – один за огнетушителем, другой со старшеклассниками на крышу. Тащите ведра с водой на чердак. Потолок водой обливайте, чтобы не загорелся.

– Эй, – крикнул он оставшимся учителям, – скелет уберите в учительскую, детей всех на улицу.

Через час в классе только пена огнетушителя и запах гари напоминали об этапном происшествии в жизни Алишера. Этапным его сделал Шерали, которого, разумеется, срочно вызвали в школу. Приведя из школы полузадохшегося сына домой, он твердокаменному чадолюбию не изменил, ругать сына не стал.

Шерали совершил такое, о чем и доныне говорят в кишлаке Ойнак. Он привёз металлические прутья, пригласил сварщиков. На веранде айвана к вечеру смастерили обширную клетку. К дверям приварили петли, отец вставил в них замок. При всем честном народе он внес в клетку кровать-раскладушку, тумбочку, столик, стул, под кровать поставил огромный горшок с крышкой (стыд на весь кишлак). За руку он вывел сына из комнаты, произнёс: «Я дал тебе своё имя не для того, чтобы его позорить», – и ввёл Алишера в его новые владения. Дверь запер, а ключ положил в карман.

Алишер посмотрел вокруг на сочувствующие улыбки односельчан, лёг на раскладушку вниз лицом и не вставал до утра.

На следующий день их вызвал участковый инспектор милиции. Записав со слов Алишера состав эшанита и технологию его производства, милиционер взял с творца расписку о неразглашении этих сведений. Затем подступил к отцу. Пришлось отмазывать сына от статьи в злостном хулиганстве и выплатить штраф в сберкассу, а школе кругленькую сумму на восстановление кабинета.

Теперь из клетки Алишера извлекали только для того, чтобы отвести в школу. Сопровождали его старшие братья или мама. Они же ждали его у ворот, когда он выходил из школы. Когда однажды мама, преподававшая физику и математику в сельскохозяйственном техникуме, опоздала встретить сына, Шерали, за свою жизнь слова грубого не сказавший своей Озоде, дал ей тумака по спине. Вся семья поняла: отец на пределе, режим содержания взрывника больше не нарушался.

От вынужденного безделья парень стал регулярно делать уроки. Но свободного времени оставалось ещё много, и Алишер, до этого ненавидевший чтение, постепенно пристрастился к книгам. Светлое окно в беспредельный мир распахнулось. Читал он сутки напролёт: сидя, лёжа, когда уставала спина, даже на карачках. Его никто не тревожил, не отвлекал, и подросток всё глубже опускался в волшебный океан знаний и приключений, который плескался на страницах книг. Особенно полюбилась Алишеру история.

По его просьбе клетку обтянули плотной мешковиной, провели электричество. Паренёк жил в комнатах только три зимних месяца. Остальное время он блаженствовал с книжками в своём «кабинете», благо мягкий климат позволял.

Перечитав доступную ему литературу на узбекском языке, Алишер перешёл на русские книги. Вначале с трудом распознавал смысл сочетаний слов, усваивал падежи, согласование, наклонения… Страстная любознательность помогла подростку усвоить прекрасный, необъятный, но трудный именно в силу богатства своего, русский язык. Алишер научился сначала, читая, понимать, и лишь потом хорошо говорить по-русски.

Результаты активного чтения не замедлили сказаться: восьмой класс «подрывник» закончил без троек, девятый – отлично. За два последних года учёбы Алишер стал гордостью семьи и школы. Он уверенно побеждал на всех олимпиадах по общественным дисциплинам. По результатам очередной республиканской олимпиады Алишер Эшанов без вступительных экзаменов был принят на престижный юридический факультет ТашГУ, который и закончил очень неплохо.

Легендарная клетка, где он в юности провёл так много счастливых часов, и сейчас стоит на айване. Надо съездить в кишлак с сыновьями, показать Муроду, до чего необдуманные детские выходки доводят, тихо улыбнулся судья.

Заседание подходило к концу. К председателю областного хокимията подошёл из-за кулис его секретарь и протянул телефонограмму. Грузный, знающий себе цену, тот безразлично пробежал глазами текст. Потом вскинул недовольные глаза на зал, прочитал ещё раз, не поверил; переспросив секретаря, видимо, получил подтверждение.

Председатель снял тяжелые очки, бросил их на стол, уронил голову в ладони. Зал застыл. Будто против воли отняв руки от помрачневшего лица, не прерывая докладчика, раис подозвал начальника областного управления внутренних дел, через плечо протянул листок бумаги. Прочитав, полковник милиции провёл по лицу ладонями. Раис повторил его жест. Весь зал понял: кто-то покинул этот мир.

Полковник выпрямился, стал искать глазами в зале.

– Не меня, – подумал Алишер. – Покоя не лишайте!

Но человек в погонах позвал именно его. Алишер поднялся и медленно пошёл навстречу беде.

После того, как Алишер отказался прийти на обед домой, с милого лица Ферузы не сходило выражение смутной тревоги. Часа через полтора из шахматного клуба пришёл Ильхом. Пообедали втроём, шахматист вернулся в «64», а Мурод стал играть с мамой в «целовашки».

Игра состояла в том, чтобы как можно больше поцеловать маму, но самому не даваться. Феруза отвлекала сына всякими загадками и заморочками, а потом ловила мордашку сына или его лапки и целовала. Мурод вырывался, выкручивался, сам стремился к счастливому, родному, прекрасному маминому лицу, тянулся, чмокая губами щёки, нос, уши Ферузы. Оба раскраснелись, смеясь…

В дверь позвонили. Мурод подбежал к двери и распахнул. За порогом стоял больной бледный старик с папиным лицом. Человек тускло, будто не узнавая, взглянул на Мурода, шагнул в прихожую, протянул твёрдую ладонь, погладил мальчика по голове и стал снимать туфли носок об пятку. Мурод, застыл, не смея признаться себе, что этот старик, с которым, несомненно, случилось что-то страшное, и который двигается так медленно, будто боится задеть в себе опасную болезненную рану, что этот человек – всегда такой жизнерадостный его отец.

Алишер прошёл в зал. Сын поплёлся за ним. Феруза, ещё не остывшая после «целовашек», с улыбкой встала с дивана навстречу мужу и застыла. Женщина и мальчик, молча, ждали, когда отец скажет, какая беда обрушилась на семью. Отец сел в кресло и, глядя перед собой, сдавленно произнёс:

– Игоря Карабаева экстремисты убили. Одиннадцать ранений. Мы пообедали в кафе, он съездил домой. На обратном пути увидел двоих, что за терроризм в розыске. Старшего, рядом посадил, младшего – сзади, повёз в отделение милиции. Младший отвёртку на сиденье заметил и ударил по артерии. Игорь умер почти сразу, но они его мертвого терзали.

Феруза покачала головой, будто не верила ни одному слову.

– Даже трёх часов не прошло, как вы звонили. Не может быть этого! Вы точно знаете?

Алишер поднял на неё больной взгляд.

– Феруза, не обманывай себя. Я сейчас из морга. Своими глазами видел. Игорь убит. Китель в клочья искромсан.

– Когда мы в кафе пообедали, – с горечью продолжал Алишер, – он просил меня, чтобы я вместе с ним к нему домой поехал. Как чувствовал. Нет бы мне согласиться! А я на заседание пошёл.

Мама прикрыла ладонью лоб:

– Слава Богу, что не поехали. Если бы согласились, они бы и вас…

Алишер сердито взглянул на жену и напряженно, будто через силу, заговорил:

– Все вы, женщины, одинаковы. Только о себе думаете. Не понимаешь, что ли: если бы я поехал с ним, он остался бы жив. Двоих нас они бы не взяли. А я оставил его одного. Бросил. Теперь до конца жизни это вот здесь будет, – отец показал себе на грудь. – Никогда не забуду. Три девочки сиротами остались.

Феруза и Мурод кинулись к Алишеру, обняли его. Мурод приник к сильной папиной ладони, было жаль отца, но как помочь, мальчик не знал.

– Извини, Феруза, накричал я на тебя, – продолжал с грустным спокойствием Алишер. – Нет бы тебя послушаться, здесь с Игорем пообедать. Ты же настаивала, чтобы мы домой пришли. И Муришка о том же просил. Я даже рассердился на твою назойливость. Знать, у женщин и детей вправду сердце – вещун. Если бы мы домой пришли, он бы их не встретил, тех двоих…

– Но откуда вы знаете, как это произошло? – осторожно спросила Феруза.

– Их уже арестовали и допросили. Они выбросили, – Алишер замялся, насупился, – выбросили труп Игоря в заросли у канала и попытались выехать из города. На первом же милицейском посту смотрят: машина Игоря, за рулем другой. Остановили. Весь салон в крови. Задержали. Одному тридцать пять лет. Он из цыган. Младшему двадцать шесть, узбек.

– Как страшно жить в таком мире. Страшно за детей, за мужа, за себя, – прошептала Феруза. – Почему людям не живётся спокойно? Почему они убивают друг друга?

Алишер вскочил. Оцепенение прошло.

– Друг друга? Феруза, о чем ты говоришь? Кто их трогал? Скоро уже третье тысячелетие, а они хотят повернуть время вспять. Никто не в силах это сделать, даже если продал душу дьяволу. Эти люди сами не знают, чего хотят. Нужно им веровать – никто не мешает. Но и вы никому не мешайте. Растите детей, работайте, спокойно живите. Мне всё равно, что они – мусульманские экстремисты. Я тоже мусульманин. Игорь верующим мусульманином был – Коран наизусть знал. Он мертв, и не первый пал от их рук. Может, мне сдаться? Пойти к ним и сказать: вот вам моя страна, моя семья – владейте. Всё это заработал мой народ, мои предки, и я сам здесь вкалывал.

– Вот, возьмите, потому только, что объявляете себя людьми чистой веры! Я, видите ли, верую не так, неправильно… Вы мне подскажите, как надо. А если я не исправлюсь, прирежьте меня, как Игоря. Бог простит… Наградит даже за усердие. Нет, Феруза, не мы взялись за оружие! Мы только защищаемся, неужели не видишь?

Алишер задыхался от горя и боли. Он чувствовал себя бессильным и беззащитным перед тем страшным, почти животным, звериным, что таилось в людях, о которых он говорил. Они несли в его мирную страну смятение и смерть, называя себя его единоверцами. Они претендовали на абсолютную, не отвергаемую истину, с которой он, так же верующий, впитавший ислам с молоком матери, не мог согласиться.

Отец ходил по комнате от стены к стене, напряжённый, и в то же время такой потерянный, жалкий, что Мурод со слезами прошептал:

– Папа, пожалуйста, не надо. Страшно….

Алишер взглянул на жену и сына. Они сидели на диване, обнявшись, похожие на птенчиков, оставшихся в гнезде без родителей под грозовым ливнем. У сына покраснели глаза, губы жены дрожали, она еле сдерживала рыдания. Алишер бросился к ним:

– Родные мои! Не бойтесь! Никому вас не отдам. Всё будет в порядке.

Феруза, переведя дух, встала:

– Пора идти к Карабаевым. Часть тех денег, которые мы собирали на хадж, думаю, надо им отдать. Расходы будут большие. На похороны и на поминки весь город придет. Игоря все знали. Надо переодеться. Муродбека возьмём с собой?

– Нет, – ответил Алишер, – Ильхома возьмём. Муродбеку не надо на это смотреть. Мы его в кишлак отправим. Всё равно будет не до него, похороны да поминки несколько дней займут. Сейчас приедет моя служебная машина, отвезёт его в Ойнак. Собирайся, сынок.

Муроду было только десять лет с небольшим. Смерть он, как и всякий ребёнок, представлял лишь как временное отсутствие, а иногда, насмотревшись американских и индийских кинобоевиков, вообще как весёлую игру. В фильмах людей убивали на каждом шагу, но все знали, что человек умер понарошку, что правдашний актёр жив, ничего с ним не случилось.

Детское легкомыслие обольщало Мурода лживой песенкой, что дядя Игорь ушёл не навсегда, он вернётся, и всё будет по-прежнему весело и прекрасно. Родителей было жаль, но радость предстоящей поездки затмила в маленькой, жаждущей счастья, душе навалившуюся беду.

Он собрал с помощью мамы рюкзак, а когда Феруза вышла, достал из ящика с макулатурой загадочный небольшой свёрток. Потом стал одеваться, добросовестно отобрав в своем гардеробе самое скромное, чтобы не выглядеть в кишлаке пижоном.

Мальчик натянул бронзового отлива в мелкий рубчик джинсы от Версаче. Взял ветровку из синего бархата на случай дождя: на спине из фольги оттиснут английский флаг, на груди портрет футболиста Билла Масвоя. Под ветровку подобрал красную футболку с блестящей черной вышивкой «Boss». Его густые, длинные до плеч волосы перехватила пурпурная кепка с громадным синим козырьком, надетая задом наперед.

На ногах изумрудные кроссовки с огромными пухлыми оранжевыми язычками. В трёхдюймовые подошвы вмонтированы пузырьки с синей фосфоресцирующей жидкостью. Эта обувь у ребят называется «кроссовки с водой». Осмотрев себя в зеркале, мальчик остался доволен. «Простенько, и со вкусом», – сказал он себе.

Внизу просигналила машина. Мурод вышел в зал. Родители уже переоделись. Мама была в длинном, широком платье с рукавами, закрывавшими пальцы рук, в мягких кожаных сапогах-махсы и резиновых галошах. Волосы убраны под платочек, сверху накинуто большое белое бязевое покрывало. Алишер надел черный стеганый халат – ферганский чапан, перехваченный поясным платком, на голове – чустская тюбетейка.

Водитель ждал Мурода у подъезда. Мальчуган перецеловался с отцом и матерью, выслушал их просьбы не хулиганить у деда, деловито подхватил свой багаж и покинул дом с лёгким сердцем. С детским эгоизмом он оставил родителей переживать горе, которое причинила им смерть друга.

Белая солидная «Волга» медленно пробиралась узкими улочками центра, проехала мост через Янгиарык – «Новый арык», вырытый аж в 1895 году, выбралась на широкую магистраль, забитую автотранспортом и понеслась к выезду из города.

Мурод без любопытства посматривал на тенистые аллеи, магазины и дома, на лотки разной формы, газоны и цветники. На них росли целые плантации петуний, махровых бархатцев, алых гвоздик, бумажных жёстких цинний, наивных анютиных глазок. Из деревьев больше всего росло чинар – потомков ещё тех, скобелевских, присланных из Ферганы.

В городе нет широченных бульваров, необъятных площадей, крутых дорожных развязок, эффектных небоскрёбов. Улицы соразмерны человеческому чувству, неторопливому шагу, нешироки, уютны, залиты водой из арыков и нешумны.

По магистрали «Волга» выехала из города.

– А теперь, – сказал пожилой водитель Муроду, – я покажу тебе чудо, единственное на земном шаре. Такое есть только в Германии, в Рурской области.

Шофер притормозил машину у дорожного указателя: «Посмотри, что написано?»

– «Кишлак Шуро», – прочитал мальчик. Шофёр кивнул. Поехали дальше. Обычно между кишлаками тянутся поля, посадки тутовых деревьев. Но машина снова притормозила на улице между домами. Мальчик прочитал новую табличку: «Кишлак Машад». Тянулась бесконечная улица, менялись заборы, мелькали дома, окна, ворота, палисадники. Наконец – третья табличка: «Кишлак Унхаят» прямо напротив школы.

– Вот это да! – восхитился Мурод, – три кишлака на одной улице!

Водитель только улыбнулся, и снова, проехав километров шесть, притормозил у чьих-то ворот. «Кишлак Ёркатай», – прочитал восхищенный Мурод. Через пятнадцать минут опять табличка перед домом с мезонином: «Кишлак Яркурган».

Мурод громко засмеялся: «Вот клёво! Кишлаки один с другим слиплись. Похоже на шампур с шашлыком. От города уже километров двадцать одна улица тянется, а на ней без перерыва кишлаки».

– Молодец, Мурод, – усмехнулся водитель. – Мы находимся в единственном на Земле сельском демографическом агломерате. Здесь самая большая на планете плотность сельского населения. Только в Германии есть похожий регион, но там слились города.

– Жители этих сёл, наверное, не догадываются, в каком удивительном месте живут? – предположил мальчик. Шофёр пожал плечами и усмехнулся.

Хотя узбекских ребятишек часто отправляют в кишлаки к бабушкам-дедушкам, тут случай был особый. Мурод ехал в кишлак Ойнак только второй раз. Первый раз его возили туда давно. С тех пор Алишер не отпускал младшенького в кишлак, зная нрав Муришки и не решаясь оставить родителей на растерзание сыну.

Наконец, автомобиль выехал на свободу из череды кишлаков. По обе стороны дороги раскинулись поля. Несколько лет назад здесь была пустыня. Мурод ждал, когда покажутся солончаки, но вокруг всё было зелено.

– Куда пустыня подевалась, шофёр-ака? – спросил он у водителя.

– Эх, что вспомнил! Провели сюда канал. Ожила земля. Смотри: тёмно-зелёные кусты – это картофель. Почти голубые листья из земли – капуста. Из вот этих больших метелок к осени вырастет кукуруза. Стебли по земле стелются – огурцы. А вот сады пошли: яблони, груши, абрикосы, сливы, персики.

– Ну, это хлопок, хлопок… – водитель взглянул назад. Мурод, вольно раскинув руки-ноги, спал. Водитель, стараясь плавнее поворачивать руль, замолчал, посматривая на поля.

– Сколько же здесь работы сделано! Не зря. Преобразили горькую землю в сладкую. Наш человек всё может одолеть, лишь бы мир был. Тинчлик булсин.

От сотворения мира солнце к этой земле не ведает жалости, яростно заливает её потоками огня, превращая живое в тлен, в пепел. Только вода может дать спасение, жизнь.

Но и влага превращается во зло, как слишком сильное лекарство – в яд, если не знать, куда направить целебные струи. Упустишь воду, вырвется на поверхность соль, пропадет земля.

Здесь можно жить, только если не можешь не жить. Нужно до смерти, а может быть, и после неё, любить эту землю. Нужно работать на ней без досады и усталости, не на себя даже, а на внуков и правнуков, которые придут в возделанный тобою сад, вкусят выращенные тобою плоды и, отдохнув, пойдут туда, где на грани жизни и смерти, воды и песка солнце не ведает жалости.

Они пробьют туда канал, пророют арыки ещё дальше в степь, в пустыню. Они будут работать от утренней зари до заката, и караулить воду ночью, чутко прислушиваясь к её журчанию. На этой земле ничто не растёт само собой, миллионы растеньиц ещё надо посадить и взлелеять.

Смуглые, заскорузлые, нежные руки узбекского крестьянина сделают это без жалоб, с безмолвной благодарностью Богу за простую возможность трудиться на своей земле. Для внуков и правнуков, которые однажды придут в возделанный им сад.

Всё выдержит это незаметный человек в полинявшем чапане и порыжевших сапогах. Поставит дом, вырастит детей и внуков. Начальство ублаготворит, ненасытный город накормит. Вокруг дехканина всегда сытость и довольство. Только одно он просит у Всевышнего: «Тинчлик булсин» – «Пусть будет мир».

Будет мир, и благодатные руки земледельца вырастят новые миллионы растений, которые, перенимая из влажной земли полей и садов таинственную жизненную силу, станут союзниками человека. И придёт сюда прохлада, призывный крик иволги, огоньки светляков и стрёкот сорок. Раскинутся базары с горами фруктов, таких сладких, что запершит в горле. Кишлаки пойдут всё дальше и дальше, за горизонт.

Человеку под силу эта нечеловеческая работа, если будет мир. «Тинчлик булсин!».

По краям шоссе перестали кружиться поля, оборвались посадки тутовника. Набежал тугайный лесок.

– Мурод, просыпайся, – позвал водитель. Мальчик открыл глаза. За лесом открылась свободное пространство. Ощущалось приближение чего-то необычного. Машина резко свернула, мальчик ахнул: открылась река!

Она летела из дымчатой дали, металась в каменных берегах, как мощная, яростная, неукротимая птица. Мутные потоки с рёвом обтекали громадные скалы, в потоках пены мчались дальше. Даже на высокой арке моста был слышен грохот волн.

– Нарындарья, – с уважением сказал водитель. – Что для человека кровь, то для нашего края ее воды стремительные. Божий дар земле нашей. А вот и Большой Ферганский канал.

От реки вода, поднятая плотиной, уходила в глубоком русле канала, обрамленном ивами. Прирученная, уходила на работу.

Машина съехала с моста и притормозила у таблички на бетонном столбике. Мурод прочитал: «Кишлак Ойнак».

Глава 2. Ойнак

Автомобиль пересек шоссе, свернул на широкую, очевидно, центральную улицу, промчался мимо маленького железнодорожного вокзала, спустился по виадуку в уличный лабиринт. Не прошло и десяти минут, как «Волга» оказалась на тенистой асфальтированной улице, с одной стороны которой вдоль тротуара протекал широкий арык. В нём купалась детвора.

Машина подъехала к высокому кирпичному забору, к которому примыкал торец солидного дома с зарешёченными окнами. «Волга» остановилась у резных ворот, просигналила. Вмиг из арыка выскочила ребятня и окружила легковушку.

Мурод натянул кепку козырьком назад и выпрыгнул из машины, представ перед туземцами во всём великолепии городской моды. Среди полуголых загорелых ребят он выглядел заморским принцем у дикарей-маори.

– К Эшановым павлина привезли, – сказал беззлобно кто-то из орды бронзовых детишек.

– Надо записать, как одет, – предложил другой.

– Не разевай рот, кишлак, – засмеялся первый. – Не про тебя наряд. Нам хебе рубашку, хебе штаны и резиновые калиш на ногу.

Калитка отворилась, вышла бабушка Озодахон. Увидев Мурода, она заулыбалась радостно и удивлённо. Ласковые руки энергично погладили внука по голове. Поцеловав его в нос и щёки, она сказала:

– Здравствуй, солнышко, внучек дорогой. Вырос-то как. Слава Богу! Ну, пойдём, яблочко, пойдём во двор. Келинг, утаверинг, проходите, проходите, – пригласила она водителя.

Они вошли в калитку, встроенную прямо в ворота, за которыми сооружен навес, осенявший новенькие зелёные «Жигули». Слева от ворот на прочном каменном фундаменте возвышался длинный большой дом в два этажа с широкой застеклённой верандой и с пристроенной рядом летней кухней.

Во дворе росли несколько яблоневых, черешневых и сливовых деревьев, дававших прохладу и тень. Под огромной сливой на высоких ножках стояла сура – помост с бортиками по периметру, перекрытый шиферной крышей и снабжённый марлевым пологом от мух и комаров. На суре каждая узбекская семья проводит тёплое время года. Удобно: здесь и воздух свежий, и прохладно, и светло. А комнаты в чистоте сохраняются.

С улицы во двор втекал большой арык и разделялся на несколько ручьёв, поивших деревья и клумбы. Остальное пространство двора застелено плотными керамическими фигурными плитами. Слева тянулся забор. Поодаль к нему пристроены хотя и глинобитные, но добротные сараи, оттуда слышалось блеянье, мычанье, квохтанье. В глубине двора виднелся огород, за ним – множество фруктовых деревьев.

Мурода привозили сюда единственный раз малышом и он, разумеется, мало что помнил. Видно было, что дом за последнее время капитально перестроен: расширен и надстроен. Совсем новой выглядела летняя кухня. Свежими были плиты, вымостившие двор. Мурод знал, что дед Шерали – человек не бедный, но, увидев роскошь родового имения, удивился.

Бабушка, предложив водителю сесть на суру, держа Мурода за руку, позвала откуда-то деда.

Если красота Ферузы, мамы Мурода, спокойна, сдержанна, то обаяние бабули Озодахон совсем другого рода. В ней будто все время бьёт звонкий крепкий родник, заставляя глаза блистать, губы улыбаться. Округлые черты её смуглого лица не совсем правильны, но этого никто не замечает, настолько притягательно и обворожительно проявляется душа женщины в каждом взгляде, в каждом жесте.

На зов бабушки солидно откликнулись. На тропинке, ведущей из сада, показался высокий человек лет шестидесяти пяти с длинным горбоносым лицом, чёрными, выпуклыми блестящими глазами, усами вокруг губ и бородой клинышком. Одет он в белую просторную запашную рубашку, чёрные штаны, подкатанные к коленям, остроносые калоши на босу ногу. Дед! В город он приезжал одетый элегантно, в новой, хрустящей одежде. Здесь – настоящий дехканин.

Шерали-ака смотрел на внука-горожанина, разодетого как попугай, и улыбался, радуясь его приезду. Они подошли друг к другу. Мурод солидно поклонился и аккуратно подал патриарху две сложенные ладошки. Но потом не выдержал, кинулся к деду, и они сладко поцеловались. От внука шёл аромат туалетной воды «Президент». Рубашка деда пахла полынью, цветами и потом.

– Добро пожаловать Муроджон, – говорил дед, – Наконец-то нас, стариков, вспомнил, приехал. Почему один? Как там мама, папа, Ильхом? Всё ли в порядке дома?

– Всё хорошо, – ответил Мурод. (По восточным обычаям не принято начинать визит с плохой вести).

Гости и хозяева сели на суру, и дед прочитал короткую благодарственную молитву. Бабуля с Муродом пошли в дом. На веранде Мурод заметил знаменитую клетку, где будущий председатель областного суда отбывал наказание.

Бабушка отвела его в ванную. Там мальчик увидел импортную зеленоватую ванну-лохань, а рядом – туалет весь в позолоте и цветочках. Пройдя по коридору, выстланному толстым линолеумом, они поднялись по витой лестнице наверх. Бабушка показала комнаты – везде шёлкография, резные потолки, хрустальные люстры. Тюль, гардины, ламбрекены.

В небольшой спаленке с кроватью, укрытой розовым стёганым покрывалом, она положила рюкзак внука в шифоньер:

– А здесь твоя комната. Но если захочешь, будешь спать с дедом на суре. Пойдём, зал покажу.

Мурод, не видевший раньше ничего подобного, даже заробел. Ничего себе, кишлак! Ничего себе, дед и бабушка – крестьяне!

Бабуля открыла украшенные витражами двери и ввела внука в огромную комнату. Стены были обклеены обоями с розами. Розами затканы портьеры, почти не отличимые по рисунку от обоев. Розы раскинулись на скатерти, укрывшей громадный стол. Розы были на обивке мебели. Хрустальные розочки свисали с люстр. Живые розы пламенели в кувшине.

В углу стоял громадный телевизор, рядом – караоке, прямо в стену врезан кондиционер. Вдоль стен выстроились шкафы с книгами.

– Захочешь петь – пожалуйста, – сказала бабуля. – Купить караоке – купили, а петь некому. Дед пробовал, но очки не идут. Бросил. А мне некогда. Ты иди, умойся и переоденься, а я стол на суре накрою.

Когда он вышел во двор, бабушка вытирала глаза кончиком платка, лицо деда было сурово. Водитель рассказал им о несчастье в семье Карабаевых. Шофер подкрепился, отдохнул. На прощанье Шерали-ака вынес пачку денег:

– Передайте Алишеру, пусть тратит на похороны друга. Чтобы всё было как надо. Вдове с тремя девочками теперь тяжело.

Водитель поблагодарил и уехал.

– Как хорошо, что ты приехал, – сказал дед Муроду, проводив водителя и вновь взбираясь на суру. – Мы с бабулей уже скучать начали. Остались во всем доме одни, никто глаз не кажет, каждый своим делом занят. Кто к экзаменам готовится, кто на соревнованиях. Старший твой дядя Нодирбек сейчас в Новокузнецке, эмалированную посуду с завода грузит, сюда привезёт. Несколько дней назад из Лондона вернулся его сын Улугбек. Он да его сестрёнка, внучка Лолахон, заглядывают. Так что ты один здесь хозяин.

Мурод знал, что Улугбек, его двоюродный брат, учится в математическом колледже в Лондоне, но ни разу его не видел. Лолочку, студентку факультета иностранных языков, хорошо знал и любил.

– Ну, как успехи в школе? Наверное, на отлично закончил учебный год? – спросила бабуля.

– Вау! Я не дурак отлично учиться. Чтобы стать миллионером, учёба не нужна, – круто заявил внук.

Старики слегка оторопели от такой постановки проблемы, переглянулись.

– Как же без учёбы миллионером рассчитываешь стать?

– Крутиться буду. Товар продавать, ездить туда-сюда. Фирмачом стану. Главное – оказаться в нужный момент в нужном месте – где деньги лежат. Знаете, что нам учителя говорят? Что они почти все учились отлично, а какая теперь у них зарплата? А работа какая – ужас! Издевательство! А те их одноклассники, которые учились на двойки-тройки, теперь миллионами ворочают.

– Послушай, Муродбек, ведь бизнесмен и компьютер знать должен, и иностранным языком должен владеть, и в технологии товара разбираться – как вещь сделана, из каких материалов, сколько стоит. Без этого и прогадать, разориться недолго, – пыталась переубедить внука Озодахон.

– Где вы такого фирмача видели, чтобы в технологии разбирался? Они только путешествуют, командуют да деньги загребают.

– Далеко ходить не надо, – улыбнулся дед. – Ты на бабушку посмотри. Она вела физику и математику в техникуме, заодно закончила курсы. Стала специалистом по технологии женской и детской одежды. Теперь она – хозяйка швейного цеха. Хорошую одежду там шьют из ситца. Цех в её честь «Озода» назван. Без учёбы смогла бы она предприятие открыть?

– Бабушка, это правда? Вы – капиталист?

– Можно и так сказать, – засмеялась Озодахон.

– Значит, у вас денег больше, чем у деда?

– Ну, по сравнению с ним я неимущая. У дедушки своя авторемонтная мастерская, стадо коров и овец в горах, полсотни гектаров хлопчатника и риса, теплицы, сад. И на все знания нужны. Как же он работникам скажет, что им делать, если сам не знает? Вот и суди, надо ли учиться?

Мурод ахнул, с изумлением посмотрел на деда. Шерали усмехнулся в усы.

– Скажите правду, дедуля, а миллиона у вас наверняка нет?

– Почему нет? – обиделся Шерали. – Голова есть, значит, есть и деньги. Помру, никто не скажет, что детям ничего не оставил. Есть у меня миллион, и не один.

– Почему тогда «Жигули» купили, а не «Опель» или, к примеру, «Нексию»? Не потянули?

– Три «Опеля» потяну, надо будет, – запальчиво сказал дед. – Да не по рангу мне. Я – простой бригадир, мне и «Жигулей» хватит.

– А зачем в саду сами работаете? Наймите рабочих и мардикоров-подёнщиков.

– Нанимаю. Но пока смогу – сам буду работать. Земля родные руки любит. Если ты ей одно зернышко с лаской да бережением дашь – она тебе сто вернёт. Только ласке да бережению тоже учиться нужно.

– Учиться… Учиться… – разочарованно протянул внук. Папа говорит, что вы лишь пять классов закончили. Смогли же без учебы миллионером стать. Вон каким хозяйством командуете!

– Ты меня с собой не сравнивай, – покачал головой дед. – Я в твои годы чуть с голоду не умер, спасибо, добрый человек спас, вырастил. Тогда страшная война шла. Ты нежным да холёным растешь, клубника со сливками. Школу я, правда, не закончил. Зато книг прочитал сколько! Ты видел нашу библиотеку? Всё это я прочитал. Зоотехника, садоводство, автомобилестроение, хлопководство… Ко мне за консультацией агрономы из области и республики приезжают. Мне всё на свете знать хочется, хотя уже седьмой десяток идёт. Кем бы я стал, если бы не читал, не учился? Пьянчужкой, как наш сосед Маматкул? Никчемным, злым на весь белый свет бездельником? Посмотри – и дом, и сад, и поля знанием и трудом живут. Слезай с суры, пойдём, наследник, хозяйство покажу.

Честно говоря, в сельском хозяйстве Мурод ничего не смыслил. Овощи и фрукты попадали на стол судейской семьи в готовом виде. Как их выращивают, Мурода не интересовало. Из деревьев он выделял платан-чинару и тополь. Остальные называл обобщенным непочтительным термином «дрова».

Поэтому, когда Мурод прошёл за дедом в огород, где на ровненьких, без единого сорняка грядках, как маленькие солдаты, стояли крепкие растения, он смог узнать по сизым толстым листьям только капусту.

Когда дед привёл его в сад, Мурод совсем растерялся. Мальчику показалось, что он попал на незнакомую планету. Деревья давно отцвели, потеряли первую весеннюю свежесть, но каждое из них источало особый запах. Сладковатый, сытый дух шёл и от влажной земли.

Огромное дерево с большими разлапистыми шершавыми листьями поманило его к себе. На ветках, прикрепленные прямо к коре, без черенков, зеленели маленькие лепешки.

– Хороши у вас патиссоны осенью будут, – доброжелательно сказал внук.

Дедушка даже подпрыгнул.

– Ах ты, агроном с асфальта! Где ты патиссоны видишь? Это инжир. Она же смоковница. Она же фига. Семейство фикусов. А патиссоны – тыква, на грядке растут.

После такого конфуза Мурод рта больше не открывал. Молча ходил за дедом, слушал. Дед водил его от дерева к дереву, каждое из которых сам посадил и вырастил с любовью и уважением. Дед относился к ним как к живым существам, друзьям, выполняющим чудесную, потаённую, необходимую всем работу. О каждом дереве он мог говорить бесконечно, но ограничивал себя, боясь наскучить внуку-горожанину.

Мурод, наблюдая за дедом, в свою очередь начинал восхищаться им, взрастившим бесподобный зелёный рай.

За деревьями мелькнул стеклянный длинный павильон. Сквозь стекло просвечивали яркие пятна.

– Дедуля, а там что?

– Теплица. Пойдём, покажу.

Сначала Мурод смог сделать в теплице лишь несколько шагов. Ему казалось, что он попал внутрь хрустальной шкатулки с драгоценностями и духами. Теплица, по существу, была огромным букетом ароматных цветов. Дед молчал, наблюдая за внуком.

Наконец Муродбек стал различать в пёстром ковре отдельные сорта цветов.

– Дедушка, – сказал он, – некоторые цветы я знаю. Здесь – гладиолусы и ирисы. Вот гвоздики, а там розы. Будто их кто из рубинов выточил. Какие красивые! Какие большие! Вы их что, на вес продаёте?

– Не додумались ещё. Люди их не за вес, а за красоту покупают. В городе наши цветы вне конкуренции.

– Дедушка, вроде неловко красотой торговать…

– Неловко безобразием торговать, – уверенно возразил Шерали-бобо. – Весь мир красотой торгует. Чем красивее товар, тем дороже. Лепёшку, которую через пять минут съедят, и то пекарь украшает. Я уже про машины, про здания не говорю. Дом да автомобиль, яхту и всё подобное красивыми не сделаешь – не продашь, разоришься. А цветы просто обязаны красивыми быть. За это их и покупают. Ну как, прилично красотой торговать, а, Муродбек?

Муродбек кивнул, серьезно глядя на Шерали:

– Деда, мне этого никто не говорил.

– А я думаю, что детям о жизни правду надо говорить. Чтобы баловнями не росли и не ждали, что где-то для них рахат-лукум приготовлен. (Мурод вспомнил свои слова о деньгах в нужную минуту и в нужном месте, покраснел).

– Ничто в жизни даром не дается, – продолжал дед. – Надо работать всю жизнь. Труд – радость, больше ничего в жизни нет.

«Елки зелёные, – подумал Мурод. – Куда я попал! И меня заставит дедуленька кетмень в руки взять. А у меня ни малейшей охоты тяпкой махать…»

Старик и мальчик вышли из теплицы и пошли в хлев и в овчарню. Помещения, где находились животные, сложены из пахсы – глины с соломой. Возле них на столбе мальчик увидел ярко-красный баллон и обратился к Шерали за разъяснением.

– Дедуля, а зачем здесь большая бутыль висит?

– Это огнетушитель. Кругом сено сложено, комбикорма. От случайной искры полыхнет – не остановишь. Вот я и повесил здесь аппарат. Знаешь, как действует? Капсулу разбивают, рычаг передергивают, баллон переворачивают. Из сифона пена хлещет и тушит огонь.

– Деда, пена, как шампунь?

–Примерно. Доступ кислороду преграждён, и пожар прекратился, – популярно объяснял Шерали-ака пытливому внуку принцип работы огнетушителя, не представляя себе, какие практические выводы вскоре сделает Мурод.

Пока дед вешал баллон на крюк, Мурод по-хозяйски отодвинул засов и вошёл в овчарню. В полутёмной, резко пахнущей сараюшке он не сразу различил огромного, как бочка, барана-кучкара, стоящего на высоких ногах. Животное взглянуло на гостя такими бессмысленно-тоскливыми глазами, что в груди у Мурода похолодело.

Желая выказать миролюбие, Мурод протянул руку, чтобы погладить барана по кудрявому крутому лбу. Кучкар, как на ходулях, быстро отошел назад, и не успел мальчик шагнуть за ним, как коварный хозяин прыгнул вперёд и нанёс непрошеному визитеру сильный удар в живот. Мурод отлетел к стене и рухнул на кучу сена. Кучкар удовлетворенно бекнул и опять отскочил назад, готовясь повторить наскок.

Мурод, задыхаясь от неожиданной боли, не мог позвать деда на помощь. К счастью, дед уже ворвался в сарай и в долю секунды оценил ситуацию. Наступательный порыв барана был приостановлен пудовым ударом дедовского кулака по замшевой голове агрессора. Но упрямое животное всё же стремилось вперёд. Тогда дед широко размахнулся. Жилистый увесистый кулак вновь обрушился на лоб кучкара. Баран рухнул на колени, блеяньем прося пощады.

Шерали-ака вцепился в плотную шерсть мелкой рогатой скотины, приподнял свою движимую собственность, развернул и влепил в роскошный, в катышках, курдюк пинок в четверть тонны. Настала очередь барана лететь в дальний угол, где он затих, философски прикрыв глаза и притворяясь смиренным.

Мурод наблюдал за битвой гигантов, выползая из овчарни на четвереньках. Дыхание вернулось к нему, и когда дед, заперев сарай, присел возле внука, мальчик уже мог говорить.

– С тобой все в порядке? – спросил Шерали внука, тревожно глядя ему в глаза, жёсткими пальцами ощупав рёбра и спину пострадавшего.

– Всё в порядке, – ответила жертва агрессии. – Не беспокойтесь, дедушка. Я столько раз дрался, что знаю, где и как болит, если что-то ушибётся. Но почему ваш баран такой дикий?! И смотрит как… баран.

Дед облегченно засмеялся.

– Как же ему ещё смотреть? Тем бараны и отличаются, что мозгов мало. Наш Таран на всю округу злобой и дурью славен. Зато силён, жирен. Никого, звероящер, не признаёт, кроме меня. Зря ты к нему один вошёл. Вот и поплатился. Других животных смотреть пойдешь? – спросил дед с хитринкой, предполагая, что после стычки со «звероящером» внук ни на какое другое животное смотреть не захочет.

Однако Муродбек встал, кивнул головой.

Через стенку в овчарне жили жена и дочка Тарана, такие смирные, симпатичные, что привели мальчика в восторг и оправдали баранье племя в его глазах. Особенно понравилась ему овечка Кудряшка, в пушистых мягких завитках, на стройных точеных ножках – ну совсем мягкая игрушка.

– Какая красавица баранка у вас, – с восторгом взглянул Мурод на Шерали.

– Не баранка, а ярочка. Подойди, погладь, не бойся.

Барашек, цокая копытами, подошёл к Муроду, доверчиво глядя сиреневыми глазами. Шерсть Кудряшки оказалась шелковистой, теплой.

– Дедуля, я с ней поиграю, ладно? – спросил Мурод, очарованный живой игрушкой.

– Завтра утром. Вечереет, Муроджон. Если хочешь, познакомься с коровой Юлдуз и телёнком Джоном. Ужинать пора.

Корова и телёнок обретались в сарае побольше, которой назывался хлев. Хлев был полон навоза, из которого торчала непереваренная солома. Под ногами блестела зелёная лужа. Мурод удивился. На этикетках со сгущёнкой и сливочным маслом все коровы идеально чисты, стоят на изумрудной лужайке под ясным жёлтым солнышком. Может там особые, швейцарские коровы, а наши культуры не признают, замарашки?

Мурод зажал нос, вышел из хлева с глубокой обидой на замурзанную отечественную скотину.

–Деда, что они здесь воздух портят? – спросил Мурод. – Такой двор красивый у вас…

– Джона и Юлдуз оставили, чтобы молоко иметь, – миролюбиво объяснил дед, учитывая городское происхождение внука.

– Тарана с семьёй тоже для молока?

– Кучкара, конечно, не для молока. Понимаешь, к нему приводят овец и он … – дед замялся.

Муродбек снисходительно улыбнулся: «Не рассказывайте, дедушка, если смущаетесь. Конечно, у Тарана с овцой начинается любовь. Я правильно понял?»

У деда подскочили брови.

– Правильно. Хорошо ты в бараньей жизни разбираешься.

– Большое стадо в горах у вас, дедуля?

– Коров сорок, штук сто баранов.

– И ещё мастерские, сад, огород…

– Рисовые чеки, – подхватил Шерали, – овощеводческое хозяйство по японской технологии, хлопковая плантация. Осенью хлопок продам, ещё поле расширять буду, у соседей выкуплю девять гектаров.

– А продадут?

– Куда денутся? – жёстко усмехнулся Шерали-ака и повел усами, как тигр. – Урожай у них плохой, работают себе в убыток, продадут как миленькие.

– Вы уверены, что у них будет плохой урожай?

– Конечно. Всю жизнь я с землицей дело имел, мне ль не знать?

Шерали с силой выдрал кустик лебеды на краю тропинки и отбросил в сторону.

– Любить землю надо, – погрозил дед кому-то кулаком с досадой, видно, выговаривая наболевшее. – Ты её уважь, обратись с лаской. Вспаши мягко, засей сладко, удобри, убери сорняки, напиться вволю дай. Тогда жди хорошего урожая. Разве можно терзать кормилицу, брать, ничего не возвращая взамен? Что она бедная, даст? – почти кричал дехканин.

Он увидел, что Мурод смотрит на него круглыми испуганными глазами и заставил себя успокоиться. – Пойдём завтра на поле, разницу увидишь, где мой участок, где их…

Шерали взял Мурода за руку и повел к дому.

– Дедушка, как вы везде успеваете?

– А голова на что? Людей нанимаю, говорю, как работать, что делать. Доходы идут. Теперь умному разбогатеть несложно. За «левый» доход не осудят, с работы не выгонят. Заплати налоги, работай спокойно.

Только теперь Мурод понял, что дед не шутил, когда называл себя миллионером. «Каким умным, деловым оказался дед», – думал Мурод с гордостью.

– Дедуля, а зачем вам так много денег?

– Много? – возмутился дед. – Да я нищий! Поздно копить начал. У нас четверо детей, девять внуков. Все по городам живут. Только дядя Нодир да младший Анвар здесь. И то, Нодир, считай, постоянно в России, но он хоть себя да семью обеспечивает, фирму имеет. Анвар в Ташкенте, в сельхозакадемии. Откуда в городе доход? Зарплаты, наверное, только на пуговицы для штанов хватает. Квартиры нужны? Автомобили новой марки? Образование внукам? Одежду модную женам и дочкам? Где столько денег накопить? На асфальте? – кипел Шерали.

Дед и внук подошли к суре, где бабуля накрыла уже стол к ужину. Они вымыли руки под краном, уселись на одеялах-курпачах за низеньким столиком, и дед продолжал развивать волновавшую его тему:

– На асфальте не заработаешь. Как заработаешь, так и отдашь. Не-ет, только земля верный доход даёт, только она, родимая. На какие деньги твой отец «Нексию» купил, отвечай!

– На взятки! – выпалил Мурод.

Бабушка всплеснула руками, ойкнула.

– Кто тебе сказал? – изумился дед.

– Мальчики во дворе. Все уши прожужжали. А у папы я боюсь спросить, чтобы не расстроить.

– Ваша «Нексия», – торжественно произнёс Шерали, – наш прошлогодний урожай риса. И учти, если бы твой отец, мой сын Алишер, брал взятки, он давно бы сидел за решёткой, и я перестал бы его уважать!

У внука было что сказать и что спросить, но он благоразумно промолчал и после дедовской молитвы приступил к чучваре – восточным пельменям.

– В книжный магазин книга новая поступила. Купить надо, – сказал дед бабушке Озадахон. – «Оптимальные условия селекции и культивации рапса в регионах богарного земледелия»

– Вы весь в папу, дедушка, – сказал Мурод, грызя огурец, – он тоже как начнёт: «условия содержания», «место заключения», «реабилитация». Иногда надоедает слушать. Трёкнет, фиг врубон!

– Куда фиг? В какой такой рубон? Это сейчас так называется?

Теперь удивился Мурод. Потом он смеялся до икоты, разъясняя:

– Я хотел сказать, врубиться трудно, что папа по-научному говорит. Понять сложно.

– Но ты, Муроджон, постарайся с нами проще, по-человечески говорить, – попросил дед, – мы люди не молодые.

– Да я в классе самый воспитанный. Да у нас знаете, как говорят? Знаете, что говорят? Я – паинька. И прозвище у меня – Пряник. Правда, другое тоже есть!

– Какое, если не секрет?

–«Четыре Пэ». Прометей, петарда, пироман, пиротехник. Я в пиротехнике хорошо разбираюсь.

У стариков перехватило дыхание.

– А ты, внучек, нас не взорвёшь? – умоляюще спросила Озадахон.

– Что вы! – снисходительно успокоил стариков внук. – Знаете, дедуля, сколько взрывчатки надо, чтобы, к примеру, класс взорвать? Откуда у меня?

– Знаю, – твёрдо сказал Шерали. – И сколько это стоит, тоже знаю. Второй раз платить не хочу.

– Не взорву, не бойтесь, – заверил Мурод. – Дедуля, фейерверки вы любите?

– Видел в Москве, в Ташкенте. В Минске, когда за тракторами для колхоза ездил. В Лондоне, Мадриде и Риме на семинарах по текстильной промышленности был, видел. Красивое зрелище.

– Я, знаете, дедуля, вам на ушко кое-что скажу, ладно? – Мурод по курпачам добрался до деда.

Давно спустилась прекрасная шелковистая ночь, в тёмно-синем небе висел золотой полумесяц, между его рожками переливалась алмазным цветком звезда.

Сильнее запахли базилик, акации, розы, гвоздики. Во влажной траве нежно запели цикады. Из огорода донеслись страстные трели лягушек. Мечтательно лаяла за забором собака.

Шерали обхватил внука и начал, смеясь, щекотать его мягкими усами и бородой. Мурод гладил его тёплой ладошкой по лицу. Потом лицо дедушки, его весёлые чёрные глаза отдалились, расплылись. Измученный впечатлениями бесконечного дня, Мурод, ткнувшись в плечо деда, заснул. Сквозь сон ему показалось, что запела иволга.

Шерали-бобо застыл, боясь потревожить внука. Бабушка вскочила, принялась убирать со стола и стелить тут же постель. Дед сидел, ощущая под ладонью хрупкие мальчишеские рёбра, и с грустью думал, что не радость, а беда привела внука к ним в дом.

Его, Шерали, детство, пришлось на годы войны. В 1942 году отец погиб на фронте, мама умерла от тифа. Сироту-соседа взял армянин дядя Арсен, парикмахер. Он привёл Шерали к себе в семью, где кроме своих четверых уже был приёмный – крымский татарин Риза. В сорок третьем году семнадцатилетний сын дяди Арсена Рубен ушёл добровольцем на фронт и погиб в апреле сорок пятого, не дожив до победы двадцать дней.

Всех ребят вырастил дядя Арсен, помог профессию приобрести, на кривую дорожку не встать. И приёмные, и родные его дети хорошими людьми выросли, отзывчивыми, уважаемыми. Шерали и мелодичный армянский язык выучил, до сих пор чисто на нём говорит, удивляя заезжих армян. Давно нет в живых дяди Арсена, жены его тёти Ареват, да разве забудешь их?

Какие страшные времена тогда были – голодно, холодно. Никто не знал, будет ли жив завтра. Но люди старались выжить, и другим помочь. Никто не смотрел, кто какой веры. И мусульмане, и христиане, и иудеи вместе боролись за одну победу. И сообща победили.

А сейчас, когда есть возможность жить в сытости и довольстве, откуда берутся люди, лишающие покоя остальных? Кто им дал право говорить от имени самого Аллаха, предписывать именем Неизреченного свои правила?

Э-э, все алчность виновата! Иди, объяви газават пустыне, пескам, солончакам. Возьми бульдозер, да с благословения Всевышнего пророй арык, распланируй поле, посади хлопок, рис. Нет, на готовенькое рвутся. Лёгкого пути с автоматом в руках ищут. Эх, люди, люди!

Дед с помощью бабушки Озоды уложил внука на одеяла, опустил марлевый полог – пашшахону, лёг рядом с мальчиком. Но долго ещё не спал, тревожась за будущее своего края.

Проснулся утром Мурод от громкого гомона птиц. За забором у соседей рос высокий раскидистый тополь, на верхушке чернело глубокое большое гнездо, похожее на суповую миску. В нём сражались индийские скворцы – майны. Мелькали крылья, хвосты, лапы. Иногда утомлённый, потрёпанный мрачный боец вылетал из гнезда, отдыхал на ветке и снова бросался в драку. Некоторых птиц соперники выдавливали сквозь прутья гнезда, они вываливались, падали, внизу под гнездом на лету расправляя крылья.

Вскоре борьба переместилась на дерево. На поле боя птицы сначала переругивались, затем сшибались, порхали, бились клювами и лапами. Самые отчаянные хватали противника «нога за ногу», садились на ветку и стряхивали неприятеля. Падали листья, тряслись ветки. Наконец, последовал заключительный залп ругательств, и парочка скворцов вернулась домой.

Мурод засмеялся. Засмеялась и бабушка, принесшая на подносе Муроду молоко и лепёшки:

– Вторые сутки за сорочье гнездо сражаются. Орут, покоя нет.

– Каждый лучше устроиться хочет, – улыбнулся подошедший дед. – Мозгов мало, а знают – кто не борется, тот погибает. Озодахон, из города я на пастбище заеду, Арслона привезу. Врачу показать надо: вчера пастухи передали, что пёс захромал.

Дед собирался в город, чтобы навестить семью погибшего Игоря Карабаева, выразить соболезнование, заодно и отвезти продукты на поминки. «Жигули» стояли с открытым багажником, в котором лежали мешки с картофелем, луком, морковью, краснела редиска в целлофановом пакете. Шерали аккуратно уложил полмешка с рисом, кульки с фасолью, горохом. Затем угнездились яблоки, зимние дыни, обвязанные соломенными жгутами, гранаты, фунтики с фисташкой, миндалём, курагой, кишмишем.

В салон поставили вёдрышко клубники, ящики со свежими огурцами, помидорами, сверху пучки зелени, корзинку с черешней и гладиолусы, завернутые в мокрую тряпку. На сиденье, обёрнутый в пергаментную бумагу, мраморной глыбой лежал бараний курдюк.

Мурод весело помогал бабушке и деду загружать машину. Ему нравилось изобилие, производимое «родовым имением».

Из сада пришел работник, протянул деду таз. В нём лежали небольшие куски баранины, белели ребра. Нехорошее предчувствие заставило мальчика нахмуриться. Дед взял мясо и переложил в плотный пакет. На дне таза Мурод увидел аккуратно сложенные ножки и кудрявую баранью головку с полузакрытыми матовыми глазами. У мальчика закружилась голова.

– Дедуля, что это? – тихо спросил Мурод.

– Свежее мясо, – хвастливо ответил Шерали. Ему в голову не пришло, что Муроду никогда не приходилось видеть смерть так близко. То, что для любого сельского мальчишки обычно, неженку-горожанина чуть не свело с ума.

– Но это же Кудряшка? – неуверенно спросил Мурод.

– Да. Утром работник зарезал. Я забыл, ты же хотел поиграть с барашком? Тогда с пастбища другого привезу, ладно?

Мурод ничего не слышал. Глаза Кудряшки, со спокойной скорбью смотревшие на него, подняли в душе мальчика сверхъестественный страх и сознание неотвратимой кончины бытия.

Шерали почувствовал неладное.

– Эй, полвон, что с тобой? Помоги, подай ведро с капустой.

– Дедушка, – с дрожью проговорил Мурод, – она сейчас была жива, и уже её нет. Она не вернётся. И дядя Игорь уже… никогда… И я тоже? – Мурод в упор смотрел на деда.

Шерали, будто виноватый, отвел глаза, потом опустил.

– Деда, отвечай, ведь все люди уйдут … И я?

– Когда это ещё будет ... – неуверенно начал дед.

Честно говоря, он удивлялся бесчувствию внука, легко и просто говорящего о смерти Игоря, близкого ему человека. Не понимал Шерали, что душа ребёнка отвращалась от мысли о неизбежном. И теперь, когда мысль о переходе за грань была внуком осознана, дед оказался не готов к этому.

– Наверное, дядя Игорь, когда лежал в морге, смотрел, как Кудряшка. Как будто всем вину простил, и ничего не надо больше…

– Сравнил! – грубо сказал Шерали. – Человека и барана.

Вдруг Мурод, громко вскрикнув, закрыл лицо руками, помчался прочь, не в силах заглушить ужас перед пропастью. Дед догнал его, остановил, отвел ладони от лица, звал, звал. Мальчик смотрел на деда, но ничего не видел.

На крыльце появилась бабушка, неся в одной руке трёхлитровый баллон с молоком, в другой зимний арбуз.

Шерали, наклонившийся над Муродом, кинул на жену испуганный, беспомощный взгляд. Озодахон все поняла. Комично изогнувшись, она сделала несколько шаркающих шагов и заверещала:

– Ай, падает, падает! Мурод, хватай быстрей арбуз, упадет!

Мурод очнулся, кинулся на помощь. Однако арбуз выкатился из-под руки бабушки, упал, пустил по тёмно-зелёной блестящей кожуре извилистую трещину. И насмешливо крякнув, раскололся на алые ломти.

Мурод растерянно и виновато посмотрел на Озоду. Бабушка подмигнула в ответ.

Только теперь Мурод заплакал, кинулся к бабушке.

– Бабушка, миленькая, не хочу, чтобы люди умирали… и бараны… Хочу, чтобы все были живы… Неправильно, что умирают. Я не умру, не хочу…

Озода быстро отдала деду банку с молоком, обняла внука, помахала мужу рукой – уезжай, мол. Повела Мурода к крану, умывала до тех пор, пока Шерали поспешно не вывел машину и не закрыл ворота. Потом помогла мальчику залезть на суру, села рядом, обняла.

– Не бойся, мой родной малыш, – говорила она, гладя внука. – Вырастешь, проживёшь долгую, хорошую жизнь, постареешь и поймешь, что смерть так же необходима, как жизнь. Милостивый Аллах отмеряет каждому из нас свой час, предопределяет путь, призывает, когда его завершаем.

– Неправильно все это. Слова одни, – всхлипывал Мурод. – Он что, глобальный компьютер, чтобы всё знать и рассчитывать?

– Муроджон, пойми. Бог всемогущ. Человек не может этого могущества понять даже в малой доле. Мир справедлив, суров и прекрасен. Было время, когда я, молодая, не верила в Бога, лекции по атеизму – безбожию читала. Жизнь сама привела меня к Всемогущему. Ты знаешь, мы с дедом немалого в жизни добились. Есть у нас дети, достаток, уважение. Но главным итогом своей жизни я считаю свой путь к Богу, Величайшему и Милосердному.

– Который губит людей без счёта, – сердито сказал Мурод.

– Маленький мой цветочек. Представь, что в мире ничего не разрушается, не умирает, не уходит. Люди живут вечно. Хотел бы жить пять, десять тысяч лет? Не устал бы от суеты?

Мальчик задумался. Миллионы устаревших зданий, городов, которые не разрушаются, загромождая свежее пространство и миллиарды стариков с памятью, изнемогающей от воспоминаний тысяч прожитых лет, стариков, забывших истоки, растерявших родных. Жуткие люди. А перестарки – животные, заполняющие леса, моря… Ну, деревья, скалы, реки – понятно. Они должны жить долго. Значит, бабушка права? Неужели смерть необходима? Трудно с этим примириться.

– Бабуля, ты так об этом говоришь, будто каждый должен на тот свет быстрей скакнуть. Но помирать страшно…

– Скакнуть туда ни один нормальный человек не хочет, ибо Господь дал нам страх перед кончиной. Иначе от каждой неудачи люди бы «скакали», да и перевелся бы род человеческий. С другой стороны, добровольный «скачок» на тот свет – позор, потому что только после достойной жизни Аллах достойную смерть даёт. Выполни долг перед людьми, перед землёй своей, отдай этому свету всё, что можешь, тогда сам Аллах призовёт тебя с миром к себе.

– Бабушка, куда призовёт? – Мурод начал успокаиваться от ласковых, уверенных бабушкиных речей. – Что там?

– Никто не знает! Разное говорят. О неведомом не могу рассуждать, верблюжонок. Не терзай разум, не тревожь сердце, не трави душу. Придёт время, и всё свершится. Старайся быть человеком, и угодишь Богу.

– А дядя Игорь…

– Потому и скорбим, что дядя Игорь не вовремя ушёл, молодым. Когда три года назад мой столетний дедушка умер, проводили, все обряды сделали. А по правде сказать, не горевали особенно: отжил своё аксакал, долг выполнил, ушёл, прожив длинную жизнь. Дядя Игорь погиб трагически. Отняли у него жизнь. Такого не должно быть, но случилось. Согласен?

Мальчик помедлил и кивнул. Страх и смятение постепенно меркли, тёмный холод оставлял потрясённую душу.

– Пойдём, миленький, в дом. Я овощи к обеду начищу, а ты видео посмотри.

Бабуля завела его в прохладную комнату, увалила на диван, достала из серванта огромное яблоко, которое осунувшийся Мурод начал объедать с возрастающим аппетитом. Озодахон принялась чистить картошку, мельком поглядывая на малыша.

Мурод сначала внимательно наблюдал за приключениями неуловимых и неукротимых вымышленных мстителей из сверхреволюционного детского боевика, потом засопел, выронил душистый огрызок. Бабуля укрыла его, выключила телевизор, забрала овощи и перешла в летнюю кухню. Озодахон благодарила Бога за то, что в трудную для внука минуту именно она оказалась рядом.

Шерали осторожно вел нагруженную снедью машину и благонамеренно обдумывал происшедшее. Какая хитрая, находчивая его Озодахон! Сразу поняла, что делать. А он-то испугался, думал, с ума сойдет паренёк.

– Жизнь сама женщин хитрости учит. Хочешь семью сохранить – хитри, приспосабливайся, терпи. С мужчинами как иначе? Неприятный мы народ: выпиваем, воюем, скандалим… Гуляем… да, кхе, кхе. Моя Озода тоже со мной натерпелась. Но выдержала, все вынесла, многое простила. Золотой человек – жёнушка... Но держать женщин всегда в узде надо. Аллах им нелогичный ум дал, иногда сами не ведают, что творят. Упустишь момент – на шею сядут, ножки свесят, запрягут. Вон, в столице из одежды на девушках только лямочки остались. И это узбечки, мусульманки!

Товба! Куда смотрят родители, мужья куда смотрят?

– В старое время, – размышлял Шерали, – за такое женщину живой закапывали в землю под глиняным забором-дувалом, потом сверху и забор валили. Слава Богу, у меня в семье все женщины место своё знают, почитают мужчин…

Зелёные «Жигули» вернулись домой незадолго до обеда. Мурод, услышав скрип ворот, урчание мотора, вышел на крыльцо, зевая спросонья. Дед не заметил мальчика и приоткрыл дверцу машины. В ту же секунду громадная киргизская овчарка ударом сильных лап распахнула дверцу настежь, рыча, кинулась к Муроду. Это был знаменитый Арслон, гроза всех волков и собак в радиусе шестидесяти километров, непобедимый участник бескомпромиссных собачьих боёв, свирепый и жестокий, всецело подчинявшийся только одному человеку – своему хозяину Шерали.

Пёс умудрялся блюсти свою независимость, охраняя овец на пастбище, даже перед пастухами, обнаруживая при этом такую сообразительность, что вызывал у чабанов суеверный страх. Неделю назад пёс на пастбище занозил ногу, стал прихрамывать, нервничать, и хозяин по дороге из города сделал крюк, чтобы забрать собаку из предгорья в кишлак, подлечить.

Теперь пёс-полузверь мчится к мальчугану, и дед остолбенел от неожиданности. Нет, чтобы крикнуть, остановить собаку. Но Мурод пришёл в восторг. Давно он мечтал о собаке!

Какой классный пёс, настоящий лев, Арслон. Вволю наиграться можно. Страшноват, конечно, но главное не побежать, не спасовать. В городе дядя Игорь иногда водил на псарню Мурода, учил, как с собаками ладить.

Арслон, злой от боли в передней лапе, явно рассчитывал, что мальчик испугается, закричит, повернется, убежит. Так всегда было. Тогда можно проявить великодушие: щелкнуть зубами в воздухе, зарычать и успокоиться. Долг выполнил, страху нагнал.

Этот мальчик не побежал. Голосом хозяина, таким же, как у Шерали, но молодым и звонким, он заорал на собаку «Сидеть!». И пёс сдался, затормозил, поймав взгляд маленького храбреца. Взглянув на Мурода, Арслон, удивлённый, притих, скуксился, потому что со смуглого лица мальчика на него смотрели блестящие, выпуклые, рачьи, повелительные глаза Шерали.

Мурод сошёл с крыльца, сел на корточки рядом с собакой. Дед рта не успел открыть, как внук погладил собаку по холке, пощекотал за ушами. Пёс зарычал, но больше для порядка. Позвоночник держал твёрдо, напряжённо. Но когда Мурод, погрузив обе руки в тёплую рыжую шерсть, добравшись до горячей кожи, почесал Арслону спину, громадный пёс прищурил от удовольствия глаза. Миг, и он рухнул на землю, перевернулся и, открыв обозрению поджарый живот и мужественные сокровенные места, затрепыхал лапами, как щенок.

Шерали положил палец удивления в уста изумления и даже заревновал: псина признала другого хозяина. Никому не подчинялся прихотливый пёс ни в селе, ни на пастбище. Порядок знал, службу собачью исправно нёс, но независимость только при Шерали усмирял. И на тебе! Перед мальчишкой-горожанином обрубком хвоста двор подметает.

Значит, волю внук имеет, стержень крепкий в нём есть. На него, на Шерали похож, потому и подчинился зверь-сторожевик. Мурод поднял на деда счастливые глаза:

– Это и есть Арслон? Почему у него уши и хвост отрезали? Почему он хромает? Вылечить можно? Когда ветеран придёт? Пусть быстрее вылечит, сам ему заплачу. Сколько овец он охраняет? А далеко ли пастбище? Он с волками дрался? А с собаками? Какой у него вес? Что он ест? Колбасу любит? А долго он у нас будет? У него глаза прямо золотые. Клыки, как мой мизинец. Жена у него есть? Где?

Шерали жестом остановил внука:

– Вопросы представь в письменном виде. Будет время, отвечу. Про уши и хвост точно не знаю. Всем киргизским овчаркам их отрезают. Одни говорят, чтобы в бою врагу ухватиться не за что было. Другие говорят, чтобы собака лучше слышала. Третьи – вроде собака злее будет. Ты меньше возись с ним, нельзя чтобы Арслон подобрел, обмяк. Там в горах волков развелось, как тушканчиков.

Насчёт жены. У него в каждом кишлаке и на каждом пастбище жена. Настоящий многоженец, как Хорезмшах. Везет же, и алименты не платит! Настоящий мужик.

Мурод заметил, что из окна летней кухни выглядывает бабушка, прислушиваясь к разговору. Ехидный внук решил взять реванш за Кудряшку и спросил:

– Что, настоящий мужчина должен много жён иметь?

– Конечно, – горячо подтвердил свеженький, бодрый дед, – каждый мужик должен стараться плодиться и размножаться. Генофонд – дело великое!

– У тебя, дедуля, как насчет этого расплождения?

– О! Я и в молодости…

– В молодости вы трудились, детей поднимали, дом строили, в колхозе пахали, – донёсся из окна сердитый голос бабушки.

Дед испуганно обернулся и увидел жену, комично грозящую из окна скалкой.

– Недосуг было вам в каждом кишлаке жену иметь, – кипятилась Озода, – как бы не старались. Чему внука учишь, аксакал? Генофонд ему подавай! Переодевайтесь, обедать будем, Донжуан ойнакский.

Мурод захохотал. Дед укоризненно взглянул на него, виновато улыбнулся и скрылся в доме.

Но до обеда пришёл «животный доктор» – кишлачный ветеринар, осмотрел и прооперировал собаке лапу. Мурод держал морду Арслона в охапке, гладил, успокаивал и даже поскуливал вместе с псом от жалости. Они быстро стали друзьями. Арслон получил «сонный укол» и улёгся спать в конуре. Мурод бросал на пса блаженные взгляды.

Дед, пообедав, взялся за республиканскую газету. Помрачнел, обратился к бабушке: «Опять на границе неспокойно. В соседней республике борцы за чистоту веры два кишлака заняли. Есть жертвы, беженцы. Обещались к нам в республику нагрянуть».

– Здесь тоже не дураки, – спокойно сказала бабушка. – Пусть попробуют, костей не соберут. Вот только солдат наших под их поганые пули посылать невыносимо. И покоя нет, как заноза под ногтем, маленькая, а ноет.

– Заноза! Скажи лучше – чирей на седалище. Из долины выход один, через перевал, их отряды всё время вокруг перевала рыщут. Оседлают дорогу, что делать будем?

– Мама сказала, что с ними договариваться нужно, – встрял в разговор Мурод. – У них какие-то интересы тоже имеются. Идеи есть. Их же никто выслушать не хочет.

– В прошлом году идейные борцы в соседней республике у жителей пограничного кишлака стадо в четыре сотни овец за кордон угнали, – сердито сказал дед.

– Лес рубят – щепки летят, – самодовольно сказал Мурод. – Деньги от продажи скота на оружие тратят, они же не только идейные борцы, но и солдаты.

– Замолчи! – вдруг заорал дед.

Мурод осёкся, никогда не видел деда в таком состоянии. Глаза красные, борода торчком. «Шерали-ака, успокойтесь», – тихо говорила Озодахон, но дед сверлил внука рдеющм взором. Мурод испугался, но собрал всё мужество и ринулся в бой:

– Если можно, дедушка, не кричите на меня. Не то пешком домой уйду, – и, вспомнив фразу, которую часто повторяла мама в спорах с Алишером, твёрдо заявил, – я имею право на собственное мнение!

– Мнение заимел, да? – вскричал в гневе Шерали. Муроду дед представился кипящим чайником, с которого вот-вот сорвётся крышечка-тюбетейка. – А какое право ты на своё мнение имеешь? – продолжал допытываться дед.

– Надо рассматривать претензии обеих сторон. Надо выслушать представителей воинов религии. Они там, в горах не зря воюют, за веру гибнут. Надо узнать, чего они хотят. Необходимо быть объективными. А своё мнение может иметь каждый сознательный гражданин, в том числе я!

Крышечка с чайника не сорвалась только по той причине, что бабушка Озодахон улыбнулась и положила руку на кулак деда. Бурлящая в чайнике вода сразу стала остывать.

– На колени встать перед ними? Все отдать? – спросил дед. – Отдаём всё, владейте, распоряжайтесь! Так, дитя крючкотворное, судейское?

– Вы перегибаете палку, дедушка! Всё отдавать не надо. Необходимо искать компромисс.

– Когда тебя осы жалят, ты ищешь с ними компромисс?

– Это другое дело. По моему мнению.

– А по моему мнению, своё мнение может иметь человек, заработавший право на своё мнение, – твёрдо сказал Шерали, взявший себя в руки.

Теперь вскипел Мурод.

– Значит, я не имею такого права?

– Нет! – отрезал дед. – Что ты хорошего за свою жизнь сделал? Чем похвалиться можешь?

Мурод перебрал свою недлинную жизнь. Увы! Кроме плохой учёбы, драк да отбывания наказания на диване и в углу, хвалиться нечем.

– Я маленький ещё! – увильнул Мурод.

– Имя и фамилию назвать можешь? – пытал его Шерали.

– Конечно! Не дебил же.

– Как только человек свою фамилию, имя говорить научается, он за себя отвечать должен. И пользу приносить. Тебе этого родители не говорили?

– Что, прикажете мне бегать по базару, продавать холодный чай и целлофановые пакеты? «Эй, совук чой! Салафанлар бор!» – закричал Мурод, подражая мальчикам-продавцам. Бабушка снова улыбнулась.

– А что тут такого? – спросила она.

– Мой отец, – со значением сказал Мурод, – мой отец и ваш сын – председатель областного суда. Ниже моего достоинства пакеты продавать.

Дед смотрел на внука, как спортивный судья на некстати остановившийся во время решающего забега секундомер.

– Никогда я Алишера не бил, – сообщил он, – но только пусть заявится, возьму дубину потолще и излупцую. Ишь, какого зефирно-кремового чинушку растит. Ладно, заварное пирожное, одевайся. Пойдём, кишлак покажу.

Мурод надел свой «скромный» городской костюм и вышел за дедом. Идти далеко не пришлось. Пересекли улицу, прошли метров двести и оказались перед воротами с вывеской: «Эшанов, Аюпов и компания. Растениеводческое хозяйство «Серхосил». Посторонним вход воспрещен».

За воротами стояли странные сооружения: необычные теплицы, высотой метра по четыре, забранные в целлофановую плёнку, похожие на огромные спичечные коробки, поставленные торцом. Шесть коробок стояли в ряд по три, за ними виднелись обычные теплицы. Дед откинул целлофановый занавес на первой теплице и вошёл. Мурод за ним.

То, что он увидел, напоминало чудесную сказку. На почве из хлопковой шелухи, поддерживаемые проволочными перекладинами, росли огромные кусты, усеянные помидорами, баклажанами, огурцами, дынями. Обычный помидорный куст – где-то сантиметров восемьдесят, здесь помидоры росли на трёхметровом раскидистом дереве.

К Шерали подошел улыбчивый полный человек с хитроватенькими глазами. Это был компаньон деда Аюпов Камолжон. Дед познакомил его с Муродом.

– Ну, как наша хайпоника, высокая японская технология? Впечатляет? На одном кусте можно вырастить до десяти тысяч томатов, три тысячи огурцов. Растения не болеют, трудозатраты маленькие. Японцы, правда, в своих теплицах компьютеры используют, но нам и грамотные односельчане-студенты сойдут. В тех, обычных теплицах, клубнику выращиваем. И ананасы крупнохохолковые. Отрабатываем технологию. Скоро на рынок поставлять будем, – рассказал Аюпов.

– Здорово, – восхитился Мурод. – Надо всем рассказать, как хайпоника делается. Помидоры, огурцы такие дешёвые станут…

…что не окупят затраты, и мы разоримся, – подхватил дед. – Видно, Мурод, акула капитализма из тебя не получится. Понимаешь, надо сбить цены ровно настолько, чтобы все покупали у нас. Уберем конкурентов, станем командовать на рынке. Технологию нашу держим в секрете. Табличку на воротах видел?

Мурод кивнул, но возразил:

– Скоро в огородах настоящие помидоры созреют. Сладкие. В теплицах ведь томаты кисловаты.

Шерали сорвал томат, протянул внуку. Против ожидания, помидор оказался на славу: упругий, вкусный.

«Дверь» в теплицу откинули, показались два парня, осторожно везущие тачку с ведрами. Сверяясь с какой-то табличкой, они аккуратно поливали под деревьями шелуху.

– Видишь, – обратился к Муроду Камолхон. – Деревья получают всё необходимое. Поэтому овощи хороши. На почве такого качества не добиться, поэтому наши овощи дешевле и лучше. Нарасхват идут. И на вывоз поставляем.

Вскоре Шерали и Мурод покинули тепличное хозяйство и, не спеша, побрели по тротуару вдоль арыка.

– Дедуля, а как вы додумались до такого чуда?

– Аюпов прочитал о хайпонике в книге о Японии. Он с бабулей тогда вместе в сельхозтехникуме работал, агротехнику преподавал. Загорелся идеей, приходит ко мне, книгу показывает.

– Хорошо, – говорю, – бери деньги, езжай в Японию, посмотри. Поехал. Попал на выставку в городе Киото, убедился: в книге написали правду. Выспросил, записал, ещё книг накупил. Вернулся, идея его жжёт. Опять ко мне.

– Хорошо, говорю. Рядом у меня участок земли пустует. Бери деньги, осуществляй. Доходы фифти-фифти. Пятьдесят на пятьдесят.

Поставил Камал четыре теплицы. На следующий год расходы мы окупили. Прибыль большая пошла. Камал дом начал строить. Большой-пребольшой.

– Дедуля, извини. Но он, Аюпов, там король. Все расчёты у него. Не обманет компаньон ваш? Что-то глаза у него с двойным дном.

Шерали остановился на деревянном мостике. Над мостиком росла огромная ива. В ветвях чирикали воробьи. Один из них нырнул в траву, схватил большую саранчу…

– Верно заметил. Я это предусмотрел. Два года назад приходит Камал ко мне. Идея в нём булькает. Глаза масляные. Давайте, говорит, Шерали-ака делиться. Половина теплиц мне, половина вам. Взаимообразно. То есть, за те деньги, которые я вложил, он мне половину теплиц отдаёт.

– Хорошо, говорю. Бери. Он думал, что моё хозяйство захиреет. А я рабочим в полтора раза больше зарплату предложил, главному агроному в два раза оклад поднял. Они ко мне с расчётами и схемами перешли. У него, Аюпова, свободных средств нет. Весь доход на жизнь уходит: семью кормит, виллу достраивает. И началось: рабочих новых учить надо, платить, не меньше, чем моим. Удобрения нужны, электричество.

А тут ещё случай один приключился. Вызывает однажды меня сторож. Прихожу. Трое моих рабочих стоят, на столе килограмма четыре баклажан. Унести хотели…

Муродбек возмутился:

– Воры бессовестные. Я их бы на клочки разорвал!

Шерали спокойно продолжил:

– Я их поругал слегка для порядка, а сторожу сказал… Как ты думаешь, Муродбек, что я сказал сторожу?

Мурод сделал серьезное лицо:

– Чтобы он смотрел в оба, чтобы хватал несунов… – но вдруг замолчал, глядя на воду у мостика. – Нет, я бы сказал, чтобы он не слишком старался. Пусть свои понемногу тащат. Человек, кроме зарплаты, ещё что-нибудь иметь должен. Пусть сторож от чужих хозяйство бережёт.

– Правильно! Молодец! – с удовольствием сказал дед. – Выйдет из тебя хозяин! Увидели мои ребята человечное к ним отношение, ещё лучше стали трудиться. Поставили мы три новые теплицы. Через месяц и у него задержали несунов. Он подумал: «Эшанов – слабак, спасовал перед ворами…»

– Подождите, дедушка! Только не говорите, что он своих рабочих в милицию сдал.

– Сдал, не постеснялся. Хотел показать, какой он сильный хозяин.

Мурод исполнил на мостике темпераментный хорезмский танец лязги.

– Хотите, я скажу, чем кончилось его выходка? – спросил он у деда. Тот, с удовольствием глядя на веселье внука, кивнул.

– У Камала рабочие разбежались. Часть уволилась, часть к вам перешла, верно?

Дед засмеялся:

– Хорошо, начал суть понимать. И доехал он: работать в хозяйстве некому. Своих родственников принудил пахать, да с них много не возьмешь. Стало его хозяйство под гору катиться. Доходов нет, одни убытки.

Мурод заложил пальцы в рот, свистнул.

– Дедуля, он к вам пришел зимой и сказал: «Давайте объединяться»?

– Нет, Муроджон, до зимы не дотянул. В октябре явился. Давайте, говорит мне сорок процентов, а вам шестьдесят.

Воробей поймал в траве у арыка громадную саранчу, сел с ней на ветку. Вниз полетели жесткие крылья насекомого. Эшановы внимательно наблюдали за расправой. Дед отвернулся, продолжил:

– Я ему говорю, что погашу твои долги, выкуплю твою долю. Работать будешь у меня менеджером за двадцать процентов. Имени твоего из названия фирмы убирать не стану, но из доли выйдешь. Начал Камал ножками дрыгать: «Идея моя была, давайте тридцать процентов».

Мурод пожал плечами:

– Чего захотел!

– Знаешь, говорю, мне мой участок, на котором твои теплицы стоят, срочно понадобился. Я на нём пингвинов племенных выращивать буду. Из Дубаи заказали. Так что, будь добр, уважь теперь мою идею, как я твою уважил. Снеси свои теплицы и уходи с ними, куда желаешь. Или бери пятнадцать. Скис он, согласился. Ещё спасибо сказал.

Мальчик даже в ладони захлопал, запрыгал на трескучем мостике:

– Значит, на вывеске фактически должно быть написано: «Эшанов, Эшанов и компания»?

– Никакой компании там нет, и не было. Один Эшанов, – пробурчал дед с хмурой гордостью.

– Ну, дедушка! Ну, молодец! Какой умный, хитрый… Горжусь, балдею, как вы его! Знай Эшановых!

– Ола эккан оз олар, роса эккан соз олар! Что посеешь, то и пожнешь, – ответил Шерали пословицей.

Вскоре дед привёл его в чайхану, где сидели одни мужчины, которые встали, приложив руки к груди, выражая почтение аксакалу. Помосты чайханы нависали над каналом, изящные плакучие ивы купали листочки в мутной майской воде. Благоухали обязательные розы и райхон-базилик.

Разносился аромат шашлыка. Рядом с мангалом стояла большая кубическая печь с пылающим жаром отверстием, расположенным сверху. Смуглый мальчик, ровесник Мурода, кидал в тандыр прошлогодние стебли хлопчатника. Он сидел на печке рядом с пламенем и не боялся. Затем мальчик спрыгнул на землю, вымыл руки и скрылся в комнатушке.

Мурод попросился у Шерали посмотреть, что делает мальчик.

Когда Мурод вошёл в комнату, его стало мутить. Тесно, душно, запах парного мяса, лука, специй. Мастер-самсапаз, голый по пояс, крошечной скалкой раскатывал тесто, а его маленький помощник клал на сочни начинку и защипывал. Отец и сын спешили испечь самсы к обеду.

Удручённый Мурод сел рядом с Шерали, который на помосте уже пил чай. Прошло минут десять. Самсапаз в белом несвежем халате и мальчик вынесли на листах фанеры пирожки, собранные по четыре, поставили на край печи. Мужчина поправил платок на голове, взял в руки порцию пирожков, встал на колени у тандыра и… кинулся в пышущее жаром отверстие. Мальчик крепко держал отца за ноги.

Мурод первый раз видел, как делают самсы, и чуть не закричал от испуга. Отпусти мальчик ноги мастера – не будет отцу спасения. Как отец не боится довериться такому малышу? А мужчина с красным, напряженным лицом, продолжал нырять в огонь. Залепил всю внутреннюю поверхность печи пирожками, закрыл её большой круглой деревянной крышкой да сверху ещё одеяло накинул.

– Никогда не думал, – проворчал Мурод, – что самсы так тяжело, опасно делать. Из-за пирожков человек сгореть может. В рот их больше не возьму…

– Да, да, – ответил Шерали, расплачиваясь с чайханщиком. – Сегодня от самсы отказался и от мяса из-за Кудряшки. Так и похудеть недолго. А самсапазы и себе на хлеб зарабатывают и других кормят – молодцы.

И вдруг дед засмеялся, держась за поджарый живот:

– Представил себе, как Алишер с брюшком, при галстуке в тандыр ныряет, а ты в цветной ветровке его за импортные туфли держишь. Он и в тандыр-то не пролезет, а ты, Пряник, через три минуты его уронишь. Ха-ха-ха!

Они вышли за околицу кишлака. Послеобеденное солнце давало себя знать. По обеим сторонам шоссе текли узкие арыки, росли тутовые деревья с обрубленными для откорма шелкопряда ветками. Слева за горизонт уходило хлопковое поле. Но дед и внук, перепрыгнув через арык, оказались на поле справа. Здесь на меже стоял трактор, женщины сгружали с его платформы ящики с помидорной рассадой.

Поле было уже наполовину засажено.

– Здесь тоже хлопчатник был, – сказал Шерали. – Но неделю назад прошел сель и все посаженное смыл. Решили посадить помидоры, хлопок уже созреть не успеет.

Мимо них с ведром рассады шла девчушка в галошах на босу ногу, шароварчиках, стареньком атласном платье, камзольчике и в ситцевой косыночке. Она вежливо поздоровалась с дедом и с Муродом.

– Матлюбахон, как дела? Много ли посадили? – обратился к девочке Шерали.

– С утра одну норму. Две грядки по пятьсот метров.

– Километр, значит. Тяжело. Мучиться-то зачем? Отдыхали бы, каникулы ведь?

Девочка посмотрела на Шерали-ака с недоумением:

– Как, зачем? Вы же знаете. Деньги неплохие за эту работу платят. Сестре собираем на приданое. Замуж выйдет, с поднятой головой к мужу в дом войдет. Потом себе буду копить

Матлюба вошла в грядку, отобрала одно терпкое растеньице, проделала ручонкой ямку в почве, расправила корешки, надвинула землю. Росток встал прямо, даже, казалось, листьями, как ладошками, захлопал от радости. Муроду тоже захотелось попробовать. Если эта девочка-невеличка с утра километр засадила, то он, который старше и сильнее, такую выработку покажет! Мурод отдал деду ветровку, взял у девочки пучок рассады и храбро ступил на грядку.

Он сделал несколько шагов и только потом понял, что здесь не асфальт. Почва пропитана после наводнения влагой, глинистая земля густой сметаной скользит под ногами. Ноги стало засасывать, будто сильная вражья рука тащит кроссовки под землю. Мурод с напряжением вытащил одну ногу из глины – чавкнуло. Нога свободна, но брюки в грязи. Теперь надо освободить другую ногу. «Нос вытащил – хвост увяз, хвост вытащил – нос увяз…» Где тут о рассаде думать?

Внезапно мальчик поскользнулся и стал терять равновесие, заваливаться назад. Чтобы не упасть Мурод стал размахивать руками. На миг удалось встать прямо, но тут словно толкнули в спину: голова подалась вперёд, руки снова завертелись, замелькали, ноги отъехали, седалище тоже и Мурод оказался на четвереньках.

Как назло мимо за рассадой одна за другой проходили женщины, наблюдая новый способ высадки томатов в почву. Они здоровались с дедом, Шерали их вежливо приветствовал, но внуку не говорил ни слова.

Оценив своё четырёхупорное положение, Мурод с неимоверными усилиями поднялся: теперь по пуду грязи висело на руках. Рассада была погублена, не выдержав столь стремительного и грубого соприкосновения с родной стихией. Мурод отбросил безвременно погибшие ростки, думая только о том, как, не потеряв престижа, выбраться из болота.

Девочка, опередившая Мурода метров на десять, оглянувшись, протянула ему ещё несколько росточков. Но Мурод так истерично закричал «Не надо!», что девчушка не выдержала благопристойного тона и засмеялась.

Развернуться Мурод не рискнул, боясь, что резкое движение снова поставит его на четвереньки. Он стал пятиться, опасливо косясь назад и под ноги: каждый его шаг сопровождался кваканьем, хлюпаньем, сопеньем разопревшей глины.

Наконец он оказался на твердой земле. Мурод не верил счастью, которое скоро померкло: кроссовки оказались безвозвратно испорчены. Глина вытащила из подошв «окошки» с голубой водой, оставив в каблуках огромные дыры.

Не смея поднять глаза на деда, Мурод подковылял к арыку, вырвал пук травы и отмыл природной мочалкой руки от глины, липучей как дёготь. Нашёл щепку, очистил грязь с обуви, отмыл с превеликим трудом щелястые кроссовки.

Дед уже ждал его на дороге:

– Пойдём на хлопковую плантацию. Бывшего сменщика моего навестим. Да и «Беларусь», свой старый трактор, два дня не видел, – сказал он и, помахав рукой Матлюбе, ровным шагом зашагал вперёд.

Девочка ушла уже далеко по грядке. Двойная цепочка крепеньких солдатиков-ростков тянулась за ней.

Дед и внук шли по обочине, стараясь держаться в скудной тени тутовника. Через полкилометра они заметили мальчугана лет одиннадцати, косившего траву по-над самой водой арыка. Одет он был в ветхую майку, потрепанные сатиновые брюки и галоши на босу ногу. Паренёк поднял голову и поздоровался с Шерали.

– Аваз, что ты делаешь? Тебе же нельзя руки портить! Ты не сможешь на скрипке играть! Иди-ка сюда, милый, покажи руки, – встревожено заговорил дед, обращаясь к мальчику.

Тот бросил серп на мешок с травой, вскарабкавшись на дорогу, послушно положил ладони в протянутые руки аксакала.

Такие руки Мурод видел впервые: пальцы сильные, цепкие, но в то же время длинные, гибкие. Лицо у паренька скуластое, губы полные – обычный узбекский мальчик, но глаза… Огромные, черные, с прямыми длинными ресницами, печальные… они одухотворяли смуглое лицо.

Дед присел на корточки перед мальчиком:

– Авазбек, тебе только двенадцатый, а ты один из лучших скрипачей республики. Внучек, тебе надо беречь руки, нельзя заниматься физическим трудом. Почему в училище Гнесиных не поехал, тебе же направление дали?

Шерали-ака с таким сочувствием и любовью смотрел на мальчика, что Мурод взревновал, но встрять не решился. Аваз помолчал немного, сглотнул и, не глядя в лицо деду, шепотом выдохнул, опустив голову:

– Я не буду музыкантом. Не смогу поехать в столицу. Надо помогать маме. Поднимать сестрёнку... Кроме меня мужчин в доме не осталось.

На его глазах показались слёзы. Аваз вытер капли грязной рукой и сказал, задыхаясь:

– После того, как погибли отец и брат, мама всё время болеет. Хозяйство на мне. С музыкой придётся покончить. Когда вырасту, буду военным или милиционером. А лучше, куплю пистолет, проберусь в горы, и буду стрелять в этих бешеных волков без пощады. Почему им мирно не живётся? Кто их сюда звал? Какое право они имеют убивать честных, нормальных людей? Почему их Бог не наказывает, Шерали-ака? – мальчик сквозь слёзы смотрел в глаза деду.

Муроду стало так тоскливо от чужого горя, превосходящего силы человеческие, что захотелось заплакать вместе с Авазом.

Шерали-ака обнял Аваза, погладил по голове, вытер ладонью слёзы на лице мальчика.

– Наказывает их Бог, милый, наказывает, душа моя. Ты сам говоришь, что они, как волки. Рыщут по горам без родины, без приюта. В потере облика человеческого их наказание. О пистолете забудь. Есть люди постарше, посильнее тебя, отомстят. А учиться тебе необходимо. Такой талант Аллах тебе дал не зря, беречь его надо, растить.

Шерали-ака встал, попрощался с Авазом за руку, помог спуститься к воде. Эшановы пошли дальше. Когда Мурод обернулся, увидел, что мальчик-скрипач волоком вытащил из-под арычного скоса огромный, неудобный мешок с травой и понёс, горбясь, в сторону кишлака.

Мурод знал, что должен испытывать к Авазу уважение и жалость. На деле же он приревновал к скрипачу деда, да ещё позавидовал таланту юного музыканта. Он шёл за дедом, борясь с чувством злорадного удовольствия от бед, свалившихся на даровитого сельчанина.

Хмурый дед, насупившись, рассказывал:

– И отец, и брат Авазбека в милиции служили. В прошлом году в соседнем кишлаке склад оружия нашли. Прямо на кладбище. Не постеснялись террористы кладбище осквернить. Стала милиция склад ликвидировать, а несколько отщепенцев попытались оружие отбить, огонь из автоматов открыли. Отца Авазбека ранили, а когда сын хотел его из-под обстрела вынести, обоих гранатой убили. Остался мальчик сиротой. Только и есть родных, что мать больная и сестрёнка. Учился в областном училище. Сам хандаляк-дынька малая, а душу имеет большую. Играет так, что и плакать, и ликовать хочется. Помочь ему надо, – решительно отрезал дед и пошёл молча, что-то обдумывая.

В кроссовках, ветровке и джинсах идти невозможно, всё равно, что в горячей кольчуге. Мурод подвернул брюки, ветровку и кроссовки снял, сунул под мышку, пошёл босиком. Несколько шагов. Потом запрыгал в раскорячку по колючим маленьким нагретым камням.

По телевизору как-то Мурод видел огнеходцев. Они по горячим угольям с удовольствием ходят. Ещё йоги есть, те на гвоздях спят. Их бы сюда. Два удовольствия в одном – горячие, острые камешки. Придётся идти за дедом на цыпочках, как балерина. Дед идёт впереди и странной походки внука не замечает.

Наконец, они перешли очередную межу, обозначенную заканом – широкой дренажной канавой, и ноги Мурода отдохнули на мягкой траве. За канавой виднелось поле с огромными плешинами и чахлыми ростками хлопка. Дальний край был лыс, по нему бродили женщины с кетменями. Дед встал на кучу ила из канавы, оглядел хозяйским взором неприглядную картину и сказал:

– Я здесь весной люцерну посажу. Пусть земля отдыхает.

– Это и есть ваше поле? – удивился Мурод.

Борода, усы Шерали презрительно съехали на бок:

– Ещё чего. Чтобы я так позорился? Это поле соседа. Осенью он обанкротится. Зимой я его поле куплю. Весной посажу люцерну.

Мурод уже не удивился всеядности Шерали. По травяной кромке они подошли к невысокой гряде из глины, камней, обломков деревьев, кирпичей.

– Что это, дедушка? – поинтересовался Мурод.

– Видишь эти канавы-заканы? В них с полей лишняя вода с вредными солями стекает. В феврале я с пастбища возвращался, смотрю, наша горная речка Аксу русло меняет. Дрогнула у меня душа, ну, думаю, паводок прямо в наши поля по речке пойдёт. Приехал в кишлак, говорю соседу: давай заканы углубим да расширим, к протоке выведем. Он меня на смех поднял. Никто так не делает, говорит.

– Я слушать его не стал, свой пограничный закан углубил, ил вытащил. Все говорят: «Шерали чудит». А как сель пошёл с грязью, с камнями, с деревьями, которые на своём пути вода смыла, так половину соседского поля долой. До моего поля паводок докатился и в закан. Промчался сель оттуда по протоке в Нарын, только грязь осталась. Вот ты ее и видишь. Вон, парни работают, мальчики им помогают. Растаскивают из канавы, что вода принесла. В хозяйстве все сгодится. Пусть забирают, заодно закан почистят. За заканом мое поле.

Дед легко взошёл на глиняный нанос, втащив за руку Мурода. Открылось поле без единого сорняка, идеально ровное, увлажнённое, с крепкими, одного роста кустиками. По грядкам натужно шёл одинокий трактор.

Мурод с удовольствием рассматривал семейное владение. Дед следил за ним.

– Вот за такое поле не стыдно, – просиял Мурод, – я ничего в сельском хозяйстве не понимаю, но видно, что хозяин поля – хороший специалист.

– Спасибо, Муроджон, – сказал Шерали и смутился от похвалы.

Мурод взглянул вдаль и вдруг застыл.

На лазурном небе, будто встав из-за края земли, виднеются высокие лиловые горы с белоснежными вершинами. На них аккуратно уложены блистающие клубы перламутровых облаков. Какой-то чудный, нежный, тревожащий аромат едва долетает оттуда в долину.

У мальчика раскрылись губы, бровки полезли вверх.

– Что там, деда? – спросил он, хватая Шерали за жесткую руку. – Почему так прекрасно? Как хочется там побывать! Это травы так пахнут? Какие?

Шерали крепко сжал маленькую руку. Вторые сутки он присматривался к внуку, пытаясь определить, каков духовный стержень Мурода, чем живёт душа мальчика, к добру или злу устремлена.

Теперь, когда он увидел, как Мурод застыл, словно готовая к полету птица, глядя на трагически прекрасную высоту гор, Шерали понял, что перед ним – самый любимый из девяти внуков.

– Дедушка, ну, – дергал руку Мурод. – Почему молчишь? Так бы я пошёл туда! Вроде близко, совсем рядом, – тихо говорил мальчик, оттягивая ворот футболки. – Но чем же пахнет, какой травой?

Двое одинаковых, смуглых, худых, горбоносых людей, большой и маленький, из долины смотрели на горы.

Шерали взглянул отрешёнными глазами на мальчика:

– Шалфеем пахнет, синюшником, арчой. Полынью горной. Степи там сладкие, за ними предгорья. Затем громады, вершины снежные. Кипчаки мы с тобой Муроджон, степняки. Вот и тянет кровь на волю.

– Эй! – воскликнул Шерали, ноздри дрогнули. – Пожить бы в юрте, кумыса напиться под завязку, да пьяным, с красными глазами, на коня! Пустить во весь ход: трава да перестук копыт, да мир огненный!

Шерали стоял с закрытыми глазами, монотонно качая головой.

– Добро пожаловать, хозяин, – прервал мечты Шерали о лучшей жизни тракторист, остановивший тряский агрегат неподалеку. Лёгкое облачко пыли набросилось на гостей и умчалось за край поля.

… мир огненный! – запнулся дед, открыв глаза. – А здесь нос в землю, зад кверху и паши! Богарное земледелие…

Муроду не терпелось спросить, кто такие кипчаки, но тракторист, нестарый мужчина, смуглый, крепенький, в чёрном линялом комбинезоне, соскочил с подножки и, улыбаясь, поздоровался с дедом.

Справились друг у друга о здоровье чад и домочадцев. Шерали-ака спросил, указав рукой на «Беларусь».

– Ну, как он, Мамаджан?

– А, – махнул рукой тракторист. – Старается пенсионер изо всех сил, да возраст своё берёт. Карбюратор не сосает, свеча искра не даёт.

Дед с Муродбеком засмеялись.

– Ничего, урожай снимем, новый трактор купим. А ветерана на отдых.

Мамаджан снял с развилки карагача, росшего на меже, старый половик, расстелил, пригласил сесть. Прочитали молитву. Мурод был рад дать отдых обожжённым, исколотым ногам, сидел, наслаждаясь покоем, видом далёких гор, неспешной беседой мужчин.

Раздался шелест лёгких шин по асфальту, тренькание велосипедного звонка. Лихо притормозил, крутнул колёсами по траве подъехавший подросток, как две капли воды похожий на тракториста.

– Обед привёз, сынок, – ласково встретил Мамаджан продолжателя рода, принимая узелок. – Посиди, отдохни с нами.

Проголодавшийся Мурод алчно ждал, пока развяжут бельбаг, в который завязали обед, рассчитывая на угощенье. Там оказались две лепёшки из тёмной муки, катык – кислое молоко в глиняной миске, и две головки молодого чеснока.

Тракторист очистил чустским ножом чеснок, разломил и красиво разложил на платке лепёшки, пригласил ладонью.

Шерали первый взял кусок лепешки, не торопясь, опустил в катык. За ним – Мамаджан. Потом его сын. Первые ломтики хлеба, взятые сельчанами, оказались и последними, потому что, когда очередь дошла до горожанина, то руки его заработали, как грабли, а зубы, как соломорезка.

Хлеб, чеснок, катык – все было истреблено Муродом так быстро и основательно, что остальные участники пикника на обочине, при любых обстоятельствах евшие степенно, только облизнулись. Мурод и миску глиняную схватил, остатки кислого молока лепешкой подобрал, последний зубчик чеснока в рот бросил, схарчил. Оглядел «скатерть», нет ли ещё чего, вздохнул, сказал «рахмат», успокоился.

Дед извиняюще улыбнулся, дернул усом. Голодный сменщик утешительно покивал головой.

Шерали обратился к сыну тракториста:

– Ты, Назимбай, в десятый класс перешёл? Чем дальше заниматься думаешь?

– В университет поступать буду, на агронома учиться.

– Осилишь вступительные экзамены? Сейчас какие-то тесты говорят.

– Компьютер хочу купить. Из «Вестника» ключи от тестов в память введу, заучу.

– Денег-то хватит?

– Ключи от тестов продавать буду абитуриентам. Окуплю затраты, да ещё прибыль получу. За весну денег прикопил. Чесал коз, кормил червей. Баранов стриг. Папа, – попросил юноша отца, – можно, я два гона сделаю?

– Давай, – кивнул отец.

Подросток легко влетел в кабину, трактор чихнул, заныл, заскрипел, заворчал, повернул и вперевалку потащился по грядке.

– Слышал, Мамаджан, опять на границе неспокойно, – сказал дед, искоса поглядывая на Мурода. – Борцы за чистоту веры сюда, в долину рвутся.

– Хвост им ишачий здесь приготовлен. Пусть придут и возьмут, – сказал тракторист, делая неприличный жест.

Дед и Мурод, смеясь, простились с трудолюбивым механизатором, и пошли назад.

– Как тебе понравился Назим, – спросил дед, когда они подходили к кишлаку. – Практичный юноша, не правда ли?

– Врун! Алдар Коса. Врёт и не смеётся. Козлов расчёсывает, червей угощает. Баранов стрижёт, парикмахерскую открыл. Во, заливает. И все молчат, – возмущался Мурод.

– Молчат, потому что он ни слова не соврал. Назим начесал пух с ангорских коз, шерсть настриг с баранов. А кормил он червей тутового шелкопряда. Видишь, деревья тутовника без веток стоят. Листья на корм червям пошли. Они поедят, выпустят шелковую нить, завернутся в неё, получится кокон. Отвезут кокон к вам в город, на комбинат авровых тканей. Там кокон размотают, из ниток соткут атлас.

– Эх, дедуля, какой я неуч, – самокритично заявил Мурод, – хорошо, я при нём молчал, обидел бы человека ни за что.

– Тебе некогда говорить было, – напомнил Шерали-ака. – Не наелся, наверное. Пойдём в чайхану, самсы готовы, по запаху чую.

Эшановы вновь расположились на топчане. Давешний мальчик, сын мастера-самсапаза принес две порции кругленьких, упругих как мячи, румяных, полированных пирожков, от которых шёл ошеломляющий запах баранины, лука и специй.

Дед сказал что-то мальчишке, тот завернул ещё две порции в целлофан, вскочил на чей-то отдыхающий велосипед и помчался к полям. «Мамаджану послал», – сказал Шерали.

Мурод, ощущая великую пустоту в желудке, с трудом дождался, когда Шерали начнет есть. Свою порцию мальчик, обжигаясь и слизывая с пальцев ароматный жир, проглотил мгновенно, многозначительно поглядывая на дедову. Дед усмехнулся и заказал самсапазу ещё. Эта порция пошла в расход медленнее, но Шерали пришлось всё-таки под настойчивым взглядом Мурода поделиться.

Отдохнули, наелись. Дед подозвал вернувшегося с полей пекарёнка. Когда рассчитывались, мальчик достал такую толстую пачку денег, что Мурод втихую ахнул от зависти. Как мальчишке столько денег доверяют? Случись у Мурода такая вот пачка, он нашёл бы деньгам применение, прошёлся бы по магазинам, не держал бы в кармане.

Только войдя в калитку и увидев спешащих навстречу бабушку и Арслона, Мурод понял, как устал. Обнял бабулю, погладил собаку, вымыл руки, поплескал воду на горячее лицо, доплелся до суры, расстегивая грязные джинсы слабеющими руками.

– Ой, бабулечка, Арслон, помогите штаны снять, – сказал мальчик, откидываясь на суру. Брюки с него потащили за обе штанины. Бабушка засмеялась. Мурод смотрит – за одну держится бабуля, а другую добросовестно дергает зубами Арслон. Наследничек улыбнулся и заснул, но ещё услышал, как Озода сердито выговаривала деду за то, что измучил ребёнка.

– Молчи, женщина, – высокопарно парировал дед. – Подумаешь, трёхчасовая экскурсия. Отдохнет – взбодрится. Он Эшанов, моя в нём кровь, горячая, степная. Остальные внуки – горожане, розовенькие, тепленькие, прирученные. Афсус! Увы!

Мурод проснулся, когда бабушка, осторожно стуча посудой, собрала на стол. Мальчик сел на топчан и сразу оказался перед миской с лагманом и острой приправой. Лагман – длинные, вручную изготовленные спагетти – есть трудно. С ложки жирная лапша сбегает, с вилки соскальзывает, руками ловить – горячо.

Шерали-ака подносил чашку-косу поближе к губам, подхватывал несколько толстых лапшинок и со свистом втягивал в рот, помогая лепешкой. Бабуля Озодахон аккуратно ела вилкой.

Мурод попробовал есть как бабуля – не понравилось. Шику мало. Тогда он применил пневматический способ деда. Дело оказалось увлекательным. Во-первых, почти не приходилось жевать. Во-вторых, втягиваясь, лапша мягко шлепала Мурода по подбородку и щекам, оставляя красные следы приправы, которую надо было слизывать.

От горячего лагмана с горьким соусом, обжигающего зелёного чая бросило в пот. Вытерлись полотенцем, немного остыли.

– Дедуля, вы сказали, что я и вы кипчаки. Кто это такие?

Шерали сделал грустное, значительное лицо.

– Был такой великий кочевой народ. Нас ещё печенегами, половцами, команами называли. Над всей степной Азией контроль держали. «Слово о полку Игореве» знаешь?

Мурод на всякий случай кивнул.

– Это кипчаки Игоря в плен взяли.

– Они же и помогли ему бежать, кажется? – вставила слово грамотная бабушка. – В тринадцатом веке кипчаки потерпели поражение от Чингизхана. Часть их ушла в Венгрию, часть разметало.

– Женщины! – презрительно сказал дед. – Знать вы знаете, а логично рассуждать не можете. Кто от монгол поражение не терпел? Назови! Молчишь! Смогли же мы снова собраться и здесь, на этой земле основать в шестнадцатом веке крепкое государство!

– И где оно, дедуля? – заинтересованно спросил Мурод.

– Распалось, – досадовал дед. – Делили, терзали земли, улусы, ханства. Вот и взяли нас по одному. Правда, долго мы ещё при ханах и беках советниками да военачальниками были. Как королевская гвардия. Сейчас сила и слава наша позади.

– Никого не осталось? – с сожалением спросил Мурод.

– Осталось много ещё сёл, где кипчаки живут. И в Ойнаке нас много. Но мы ас-си-мили-ровались. Среди других народов растворились, их именем называемся. Меня вот она, – дед упёр сухой палец в бабушкин бок, – она ассимилировала.

– Вместе вам держаться надо было, а не драть друг другу горло, Шерали Кайтмас, – поджала губы бабушка. – Кто борется с братом, тот сам погибает.

– Дедушкино прозвище Шерали Кайтмас? Шерали Бесстрашный? – удивился Мурод.

– Да, – расхвастался дед. – Никого не боюсь. Всегда иду до конца, если что задумал. Решил – сделал. Сказал – выполнил. Я не из тех, кто возвращается по своим следам. Только вперёд! И начальству я никогда не лизал… сапоги. Говорил в лицо, что хотел.

– Я степняк. Мне скучно спокойно жить. Хочу, чтобы жизнь бурлила! Ты, Мурод, знаю, понимаешь меня. В горы тебя заберу, когда у Арслона лапа выздоровеет; увидишь, где должен жить настоящий человек.

– Кхе-кхе, – прищурясь, закашляла бабуля.

Дед спохватился.

– Вот Озодахон – она спокойная, как хауз. Все делает спокойно, прочно. Ладно, пойду в Ташкент позвоню, пока не стемнело.

Дед скрылся в доме, бабушка стала убирать со стола. Мурод тоже помог – отнес солонку в летнюю кухню и начал играть с Арслоном. Одна лапа собаки прочно обвязана бинтом, но это не мешает умному псу с полуслова молодого хозяина ложиться, вскакивать, «умирать», «воскресать». Его понятливость вызывала восторг у Мурода, и он стал мечтать о цирковой карьере.

Скоро мальчик и пёс стали такими близкими друзьями, что даже спать Мурод захотел в конуре с Арслоном, пока рассерженный дед насильно не загнал внука под марлевый тент, а для собаки не постелил старый матрац почти рядом, под топчаном.

Трудовой Ойнак ложился рано. Всё вокруг успокоилось, лишь пели кузнечики, исполняли оперные арии лягушки. Журчал арык. На чёрном бархатном небе тихо двигался месяц, сияли золотые пуговицы звёзд. Муроду, отдохнувшему до ужина, не спалось. Он лежал, откинув простыню и глядя вверх на бесконечный звёздный хоровод.

– Как хорошо у вас, дедушка. Даже просто лежать и смотреть в небо приятно.

– Ибн Сино великий говорил, что, засыпая, ребёнок должен видеть звёзды. В городе ты, засыпая, что видишь?

– Потолок, дедушка.

– Вот, то-то и оно. А здесь высь беспредельную. Потому душа расширяется. Препятствия нет. Потолка.

Шерали покрутил негустой ус, осторожно спросил внука:

– Папа с мамой мирно живут? Не ссорятся?

– Нет, иногда только. Когда папа приносит домой «добровольные воздаяния за содействие», – он так называет левые, а мама говорит, что это «аморально».

Дед стащил простыню с худых широких плеч, сел, уставился на Мурода:

– Такие разговоры при тебе ведутся?

– Давно уже. Папа говорит, что не хочет от нас ничего скрывать, чтобы мы учились жизни, как она есть. Я дела папины понимаю. Разве плохо, если папа какому-нибудь подсудимому меньше даст года на полтора-два. Потом глядишь – амнистию объявят, ещё меньше отсидит человек, раньше выйдет.

Чтобы понять, как в тюрьме несладко, нормальному человеку и трёх дней хватит. На всю жизнь, бедолага, запомнит и постарается туда не попадать. И государству меньше трат на его кормёжку и охрану. И папе хорошо. Во всяком случае, ещё никто не предъявил претензий к его действиям и не клали…кла-ли-фицировал «добровольные воздаяния» как взятку. Хотя, конечно, это взятка и есть.

Шерали почесал в затылке.

– Значит, мама против? Аморально, говорит, левые иметь?

– Да, а папа говорит, чтобы нашей семье сносно прожить, ему надо иметь четыре-пять моралей. Тогда мама плачет и отвечает, что пойдёт работать. Тогда папа говорит, что если бы за уроки в школе платили сорок моралей, то он мыл бы посуду дома, а она бы работала. Тогда мама молчит и идет мыть посуду. Дедушка, а было время, когда взятки не брали?

Шерали закряхтел, подумал, решился.

– Ты мое прозвище знаешь. Юлить, хвостом вилять не могу. Что думаю, то и скажу. Взятки всегда были, есть и будут, как бы ни запрещали, какие бы наказания ни придумали.

Теперь сел на постели Мурод, открыв рот, не ожидая от деда такой прямоты.

– И вы брали, дедушка?

– Э, э…. В молодости я трактористом был, кто взятку даст? Огород ночью кому вспахать, арык прорыть на своем «ишаке» – вот и вся взятка, вот и все «левые». Бригадиром стал, размах уже шире. Бензин тащил домой, продавал соседям. Гектары лишние приписывал в выработку... Сейчас я бизнесмен – налоги от налоговой инспекции, доходы скрывать пытаюсь.

– На уроках нравственности нам говорят, что это воровство!

– Совершенно верно. Раньше тоже на колхозных собраниях сидишь, слушаешь, что надо быстрее колхозные закрома наполнить, и совесть мучает. Думаешь – всё! Чисто буду жить, ничего к рукам не пристанет. Но случай подвернулся, и сразу про закрома колхоза забываешь, тащишь в свою кладовую.

Мучился я совестью, страдал, потом думаю: все так живут, и мне святым быть не пристало. Желудок три раза в день есть просит. Хочешь, не хочешь, а горючим его заправляй. Святой кузнечика съест – ему на три дня хватит. А у нас, простых смертных, от кузнечиков карбюратор заглохнет. Попробовал бы святой после кузнечиков день на тракторе протрястись, да ещё жена ночью. Хм… Сразу бы мяса захотел.

Мурода коробил откровенный цинизм Шерали. С другой стороны, мальчику льстило, что дед разговаривает с ним на равных.

– По-вашему, когда я вырасту, тоже должен… сами понимаете…

– Тебе решать. Но если будешь левый доход иметь, не попадайся. Не пойман – не вор.

– Уж вы слишком! – воскликнул Мурод, окончательно шокированный откровенными излияниями деда.

– Слишком – не уметь правде в глаза смотреть. Думаешь, жизнь – абрикосовая сладенькая жвачка, которой на уроке нравственности вас пичкают? Таких-то, со жвачкой, быстро жизнь под гусеницы затягивает, косточки перемалывает.

– Надо зубами и руками под себя грести? – с неудовольствием допытывался Мурод.

– Не всё. Меру знай. Десять пальцев в рот не пихай, Бог накажет, и люди осудят. Работай, не ленись, помогай, кому можешь, никого не осуждай, цени родителей, береги семью. И Господь даст возможность приумножить имущество, а где богатые граждане, там богатое государство. Согласен?

Мурод пожал плечами:

– Значит, папа прав, принимая воздаяния?

– Пока не попался, прав. А теперь спи.

Мурод лёг. В голове его вращалась мешанина из левых и праведных доходов, моральных и аморальных поступков. «Потом разберусь» – решил Мурод и тут же заснул. Шерали-ака услышал, как засопел внук, прочитал про себя молитву, и скоро захрапел сам.

Дед поднялся на заре, тревожить внука не стал, позавтракал в летней кухне и ушёл с работниками в сад. Мурод выполз из-под полога в десятом часу, позавтракал с бабушкой. Потом Озодахон надела очки, взяла огромную конторскую книгу и принялась считать на калькуляторе.

– Бабуля, – спросил Муроджон. – Вы всё время дома, на работу в свой цех не ходите.

– Там исполнительный директор есть, – сосредоточенно проговорила Озадахон, не отрываясь от расчётов. – Я иногда ревизию делаю.

Муроду стало скучно. Все заняты делами, а он – как в телеге пятое колесо.

– Можно, я пойду, на улице посижу? – сказал он.

Бабушка вздыбила очки на лоб.

– Иди, но будь осторожен. Напротив нас Маматкул-пьянчужка живёт. Его сын Бунёд проходу не дает детворе. Если его увидишь – чёрный, кудрявый, глупые огромные глаза, губы навыворот, беги во двор, не связывайся.

Мурод вышел из калитки. Улица зелёная, тенистая, прохладная. На противоположной стороне течёт арык, через который на тротуар перекинут мостик.

По берегам арык оброс травяным пырейным ковром. Сквозь него прорывалось мягкое, узорное кружево полыни, желтые солнышки одуванчиков, сизая мята, синие крошечные незабудки, пружинистый подорожник, васильки и другая сырая земная прелесть, безразличная высокомерному взрослому взору и весьма близкая, различимая и дорогая острому взгляду ребятишек.

Здесь купалось всё детское население улицы, кто в трусах, а кто и без. Бросались в стремительную, мутную воду, визжали, брызгались, смеялись. По берегу бродили горлинки, расхаживали скворцы-майны, ныряли в воду ласточки, реяли стрекозы, кувыркались воробьи – места хватало всем.

Мурод остановился у мостика. Сразу вокруг собрались ребята. Они были стрижены под машинку, крепки и загорелы. Завязалась беседа. Городская сторона поведала о новой телебашне высотой «до облаков», построенной «прямо возле нашего дома».

Сельчане рассказали о быке председателя хозяйства, «ростом почти со слона», которого привязывают тремя цепями. Некоторые преувеличения говорили об уважении друг к другу и воспринимались с пониманием.

– Смотрите! – закричал один из малышей, показывая на аккуратного, как игрушка, малахитового лягушонка, с крошечным хвостиком и добрыми глазами, сидящего на листе подорожника.

Все заулыбались. Вдруг огромный булыжник сшиб земноводное с листа, увлек в воду. Из глубины лягушонок всплыл бездыханный, раскоряченный, течение повлекло трупик вдоль берега.

С животным расправился высокий кучерявый подросток с хищным и одновременно глупым выражением лица, незаметно появившийся у мостика.

– Бунёд, – посерьёзнели, поскучнели ребята и разошлись. Мурод вернулся к калитке и сел на скамейку. Он помнил наказ бабушки, но сразу уходить не стал, чтобы не было похоже на бегство.

Бунёд угнездился на мостике, болтая ногами в воде. Время от времени он кидал камешками в барахтающихся малышей.

Мурод не обращал на него внимания. Мальчик размышлял о том, какими необыкновенными людьми оказались дед с бабулей, как много интересного он увидел в кишлаке. Становилось жарко, с каким удовольствием он сам бы бултыхнулся в мутную воду!

Ах, арык! Быстроструйная ребячья радость! Неодолима твоя притягательная сила. Никакие запреты взрослых не действуют, когда есть возможность «сбежать на арык».

Вот бабушка в полдень стелет на пол в прохладной, полутёмной комнате чистенькие матрасы, укладывается, кряхтя, повторяя грозные слова о наказании в случае очередного побега. Смирненько укладываешься рядом, твёрдо решив «быть хорошим ребёнком, спать в обед, как все воспитанные дети».

Бабуля засыпает. Сонно сипит горлинка на винограднике. Даже воробьи замолкли от жары и тоже спят под стрехой. Скучно! Встаешь, крадёшься к дверной щеколде. Куда? Да на арык, ясно же. Но вечером опять побьют? А, будь что будет! До вечера ещё далеко.

Дверь открыта! Вихрем через двор, мимо огорода, за калитку… Свобода! Голые пятки вонзаются в горячую пыльсельской улицы. Перебежим шоссе, разбитое старыми послевоенными полуторками – и у цели.

Все друзья уже барахтаются в воде. Раздеваешься до трусиков, по теплой, влажной траве осторожно входишь в воду. Ступни скользят по вязкому илу. Вздрагиваешь от водорослей, мягко ласкающих ноги – не змеи ли? Наконец, под ногами чистое песчаное дно.

Тут на тебя обрушивается ливень. Вокруг стоят ребята и плещут воду на голову, в глаза, в уши. Подныривают, дергают под водой за ноги, тянут вниз. Погружаешься, хватаешь ртом воздух, отбиваешься. Со дна поднимается муть, обрывки водорослей, сгнившие корни растений, но это не беда. Главное весело!

Продрогнув, выползаешь на берег, ложишься в горячую пыль спиной, сыплешь землю на живот. Сквозь закрытые глаза сначала малиной, потом зеленью пробивается солнце. Переворачиваешься, открываешь глаза и смотришь, как ползает на земле насекомая мелочь.

Выше по арыку девочка спускается к воде. В руках большая чашка. Девочка ставит чашку на бережок и начинает по одному перемывать помидоры и яблоки. Вдруг чашка съезжает по откосу и бултых в воду! Растеряшка миску свою из арыка выуживает, но красные шарики уже в плавании.

С визгом прыгаешь в воду, а навстречу несется в волне алый мячик. Яблоко или помидор? Вокруг разрастается борьба за обладание неожиданными призами. Хватаешь гладкий, холодный подарок, и в рот, пока не отобрали. Помидор! Какой вкусный!

Вечереет. Приходится снять трусы, растянуть на палке и, махая ими как флагом, сушить. Длинная бесштанная тень ложится на шоссе, падает на воду, сбивается струями. Вокруг хохочут.

Раздается мамин голос. Она вернулась с работы и разыскивает ребёнка. Надеваешь трусы, бежишь навстречу и говоришь, что к воде даже не подходил. Невдомёк, что мама видит и стоящие торчком от сухого ила волосы, и грязную, в пыли, спину, и загар, и здоровый, весёлый, бодрый блеск глаз.

Дома сердится бабушка, закатывает двухчасовую нотацию, потом лупцует, распалившись, по мягкому незагорелому месту, и берет тысячу первое последнее торжественное обещание больше никогда не сбегать на арык.

Нет уже в живых бабушки, нет и мамы. Седовласый автор, бывший ребёнок, уже никогда не нырнёт в мутную воду, тем более, без трусов. Но жив арык, быстроструйная ребячья радость, и пока он несёт свои илистые воды, будут в нём барахтаться новые бронзовые от загара дети, будет жить народ.

…Мурод сидел в тени вербы и размышлял о дедушке и бабуле. Тут ребятишки выскочили из воды и засмеялись, показывая на поворот улицы. Из-за угла вывернулся худой, низенький мужичонка в серых мятых брюках, нейлоновой, просвечивающей старомодной рубашонке и резиновых шлёпках-«мардикорах».

Вообще-то мардикорами называют рабочих-подёнщиков, которых нанимают на день-два: вскопать огород, подрезать виноградник, залить бетон в фундамент. Для такой работы резиновые шлёпанцы – самая дешёвая, удобная обувь, которую так и окрестил народ – «мардикорами».

Человек в нейлоновой рубашке обладал интересным стилем ходьбы. Сделав несколько шагов, он останавливался и оглядывался, с удивлением осознав, что отклонился от курса. Затем он поворачивал корпус под углом к прежней линии, и опять решался на несколько шагов, таких же неверных, как и прежние.

– Синус! Синус домой хочет попасть! Бунёд, встречай папочку, не то в арык рухнет, как в прошлый раз! – заговорили ехидные мальчишки.

Бунёд с ненавистью и страхом оглянулся. Мужичок, несмотря на то, что винные пары дергали его из стороны в сторону, зигзагом приблизился к мостику. Минуты полторы он, качаясь, стоял, примериваясь, не решаясь начать движение по узкому мосту, потом икнул и храбро зашагал по настилу.

Мурод успел разглядеть его сухое, морщинистое, испитое лицо хорька с острым носом, толстыми губами и маленьким скошенным подбородком.

– А, Бунёд! Бездельник, – путаясь губами, буркнул Синус, шлёпнул сыночка по спине и уплёлся в неокрашенную убогую калитку за заборчик. За ней сразу послышался раздражённый женский крик.

Это был самый удобный момент, чтобы уйти. Мурод встал со скамьи, но кусок земли, брошенный Бунёдом, разбился о стенку за спиной мальчика.

– Надо уходить, чтобы не подвести бабушку, не подраться с придурком, – подумал Мурод, но следующий камень врезался ему в плечо.

Бунёд бросил и третий камень, но Мурод успел отскочить. Подросток вытащил ноги из воды и встал на мостик. Ребята в воду так и не полезли, молча смотрели, что будет.

– Бунёд-ака, – вежливо сказал Мурод. – Зачем вы так? Я же вам ничего плохого не сделал?

– Незачем было приезжать, никто не звал – заявил Синусёнок. – Думаешь, из города, так всё можно? Богатый, да? Крутой, да?

Мурод молчал, и это молчание было воспринято как слабость. Инстинкт хищника сработал, и Бунёд бросился на маленького.

– Твой отец взяточник! – выкрикнул он.

К таким заявлениям Мурод привык и в городе.

– Пусть и твой отец станет судьёй и берет взятки, – невозмутимо парировал он. В толпе ребятишек засмеялись:

– Ребята, представляете Синус – судья. Судьясинус.

Упоминание об отце заставило недоросля задохнуться от ярости.

– А твой дед, – заорал он, – буржуй! Всю махаллю на себя заставил работать.

Ещё вчера Мурод не знал бы, как ответить. Но экономические лекции Шерали не прошли даром, и он спокойно сказал:

– Не работают, а зарабатывают. Если бы дедушка хорошо не платил, никто у него не работал бы.

Ребята увидели, что горожанин не спасовал перед пугалом, и поддержали Мурода.

– Эй, Бунёд! Твой отец тоже у Эшановых работал. Навоз в хлевах чистил. Пока Тарана не попытался украсть, – засмеялся круглолицый, шустрый мальчик.

Бунёд захрипел от злости. Подмять хлипкого на вид горожанина не удавалось. Так и авторитет недолго потерять, бояться перестанут. Он вошёл в решающий вираж.

– Твоя бабка тряпичница. На тряпках бизнес делает. Деньги под себя гребёт и всё ей мало.

Тот же шустрый малый, прячась за ребят, выпалил:

– Озадохон-опа всем первоклашкам нашей улицы новую школьную форму подарила. И твоей сестрёнке тоже. Забыл?

– Заткнись, – заорал Бунёд на паренька. – В гробу я видел Эшановых. Копеечники, мироеды, миллионеры вонючие…

«Что мы ему сделали? – недоумевал Мурод. – Или у него в мозгах недобор?»

– …паразиты, кровососы, – бушевала кучерявая головушка.

– Ты им просто завидуешь, – солидно сказал из толпы флегматичный паренёк. – У Эшановых в доме достаток, а у вас даже собака с голода сбежала.

– Всех Эшановых убью, – визжал Бунёд. – Перережу!

«Надо прекращать балаган, – решил Мурод. – Нельзя позволять обливать грязью бабулю с дедом. Если балбес думает, что скандал сойдёт ему с рук, то ошибается».

– Ребята, – обратился Мурод через голову Бунёда к свидетелям стычки. – Вашему кишлаку ещё премию не дали?

– За что?

– За культивацию придурка Бунёда, – ответил Мурод, сняв майку и бросив её на скамью. – Таких идиотов свет не видал. Навозом удобряли? Сразу видно. На километр несёт.

Агрессивный подросток не поверил своим ушам. На что рассчитывает горожанин-замухрышка?

– Иди сюда! Посмотрите-ка, майку снял. Знаешь, порву её в клочья… – хрипло засипел хулиган. – Я тебя культивирую. Иди, не убегай!

Мурод перешел улицу, встал рядом с противником и зевнул ему в лицо. Тот бросился на мальчика, как голодный кот на колбасу. Однако малыш увернулся и ловко влепил врагу пощёчину. Бунёд зарычал от обиды, детвора засмеялась, закричала от радости. Этот охламон уже несколько лет терроризировал ребят улицы, и никакие жалобы не помогали, потому что его родители всегда вставали на сторону сыночка.

Оскорбленный гусак попытался обрушить на Мурода шквал ударов, но юркий горожанин избегал их со змеиной ловкостью. Зато в ответ Бунёд получил сильный тычок в зубы и пинок в тыл. Дыхание от боли прервалось, верзила застыл, выпучил глаза и был пожалован второй пощёчиной.

Зрители от восторга исполнили танец папуасов. Бунёд снова кинулся в атаку.

Озодахон заметила, что внука давно не видно во дворе. Она прислушалась к звукам, доносившимся с улицы. Вместо привычных звонких выкриков купающихся ребятишек из-за забора нёсся дикий рёв. Что там происходит? Надо привести Муродика. Как бы городского неженку кишлачные не обидели…

Бабушка накинула платок и поспешила на улицу. Открыла калитку и схватилась за голову. Посреди улицы, как бойцовские петухи-даканы, бились два мальчика, один вдвое больше другого. Маленький – её внук, большой – Бунёд, которого она так опасалась!

Ахнув, бабушка бросилась было в гущу драки спасать ненаглядного внука, но кто-то остановил её, придержав за руку. Озодахон оглянулась. Сзади подошёл Шерали. Он приложил руку к губам – не мешай…

– Бунёд убьёт его! – возмутилась Озодахон.

– Мурод мужчина. Сам разберётся, – твёрдо ответил Шерали.

Они стояли рядом и с тревогой следили за дракой. Скоро, однако, к своей радости, поняли, что беспокоиться надо вовсе не за Мурода. Их «неженка» наносил удары противнику с четко рассчитанной безжалостностью, жестоко отвечая на бестолковые атаки подростка.

К детям, наблюдавшим за поединком, присоединились взрослые соседи и просто прохожие. Каждый удар Мурода приветствовался аплодисментами и криком. Выбежала мать Бунёда, измождённая женщина, похожая на высохшую щуку, горбоносая, тонкогубая, синелицая, как мертвец. Оценив ситуацию, мамаша бросилась выручать сыночка.

– Олина, стой! Пусть они сами отношения выяснят, – густо, сдержанно, твёрдо приказала Озодахон и «щука» отступила.

Бой близился к финалу. Бунёд был измотан и удручён. Дыхание его прерывалось. Мурод метался вокруг, примериваясь, внезапно схватил сзади переростка за руку, завёл её вверх и вывернул. Бунёд взвыл жутким воплем, упал на колени. Мурод приподнял повыше вывернутую руку врага, подвёл к деду с бабушкой. Нажал, и тот снова упал на колени в пыль.

Победитель оседлал спину поверженного. Он давно заметил деда и бабушку и был благодарен им за то, что они не вмешались в драку.

– Проси прощения у моего дедушки, – приказал Мурод, стукнув кулаком по бесталанной голове отпрыска Синуса.

– Извините, Шерали-ака, – заныл тот.

– А теперь у бабушки!

– Извините, Озодахон-опа, – канючил бедолага.

– У ребят проси прощения! Их ты больше всего обижал.

Малышня с восторгом и злорадством ждала ответа.

– Простите, ребята, я вас больше в жизни не трону, – глухо простонал Бунёд. Раздались аплодисменты.

Мурод встал.

– Ты говорил, что порвешь на мне майку. Вот, получай!

Мурод потянул за воротник ветхой серой футболки лежащего и разодрал её. «Щука» Олина бросилась к Шерали:

– Посмотрите, что ваш внук делает! Ладно, побил бедного мальчика, а одежду зачем рвать? Мы не миллионеры!

– Знаю, знаю, – снисходительно сказал Шерали, достал кошелёк, извлёк несколько ярких бумажек, эффектно показал толпе и вручил «щуке». Та юркнула домой, даже не посмотрев на лежащего в пыли сына.

Мурод надел майку и подошёл к Шерали и бабуле. Дед горделиво и бережно обнял внука-победителя и завел в ворота имения Эшановых. Мурод, сопровождаемый пыхтящим от радости дедом и смеющейся бабулей, дошёл до суры и прыгнул на одеяла.

– Молодец, внучек, обрадовал! – крутанул головой Шерали. – Не струсил, набил мерзавцу физиономию. Знай Эшановых! А кто тебя драться так ловко научил?

– Дядя Игорь приёмы показал.

– Жойи жаннатда булсин! Да будет его душа в раю. Хороший был человек! – сказал дед, проводя ладонями по лицу.

– Дедушка, ребята говорили, будто Маматкул пытался нашего Тарана украсть. Это правда?

Шерали выпалил несколько сильных биологических слов, бабушка заулыбалась, отвернувшись.

– Правда, Муродик, – подтвердила она. – Год назад Маматкул у нас работал, за животными ухаживал. Платили мы достаточно, да ещё детям его помогали, но у пьяницы «рузгор – гор». Хозяйство, как могила бездонная, все деньги на бутылку уходят.

Однажды ночью он приставил лестницу к стене со стороны улицы, забрался на крышу хлева и спустился во двор. Надо сказать, что лазает он лучше, чем ходит. В армии служил в горных войсках, их учили по горам, скалам, да деревьям карабкаться. Пьяный, не пьяный, как белка, куда угодно залезет, не боится высоты.

Вот он и спрыгнул во двор, овчарню открыл. Но знает – с Тараном шутки плохи. Со двора его вытащить, всё равно что бегемота из болота. Что делает Маматкул? Достаёт из кармана две длинные очищенные луковицы и пытается засунуть кучкару в ноздри, чтобы дыхание ему перекрыть.

– Лучше бы сразу под пресс свою дурную головушку засунул, павиан, – проворчал Шерали.

– Таран спросонок ничего не понял, продолжала бабушка, – а потом рассвирепел и начал гостя бодать. Маматкул хватает кучкара за шею и суёт лук в нос, а баран вырвется, боднёт, и летит воришка к стене.

– Ужас! – вспомнил Мурод свою первую встречу с Тараном и невольно посочувствовал незадачливому Синусу.

– Маматкул от стены отлипнет и снова к Тарану со своими луковицами, а кучкар его на голову и к стене. Проснулась от возни другая скотина, в хлевах шум. Мы услышали, и к овчарне.

– К тому времени удалось все же воришке луковицы засунуть в ноздри барану, и кучкар свалился без дыхания. Но и Маматкул от последнего толчка потерял сознание и лежал в навозе.

Мурод ахнул и засмеялся, представив картину в ночной овчарне.

– Дедушка как увидел мертвого кучкара, просто рассвирепел. Вытащил Маматкула за его нейлоновую рубашку на воздух и двинул в навозную рожу. Тот очнулся, хотел убежать. Но дедушка его рубашкой к яблоне привязал, а мне велел вызвать милицию. Приехали милиционеры, с ними во двор вбежала Олина. Плачет, мечется, ругает муженька на чем свет стоит.

– Стали милиционеры расспрашивать, что да как. Маматкул выплюнул навоз, всё рассказал, но про луковицы молчит, знает, что дед его не пощадит за такие дела. Дедушка чуть не плачет – вместо благодарности загубил лучшего производителя в округе.

– Вдруг Таран открыл глаза да как чихнёт! Вылетают из его ноздрей две луковицы. Встал баран, головой помотал, да из хлева с разбега привязанному Маматкулу головой ниже живота боднул. Опять сознание потерял воришка.

– Дедушка как увидел, что кучкар воскрес и за себя отомстил, оттаял. Запер своё сокровище в овчарню. Милиционеры хохочут. Ну, конечно, Олина плачем и криками умолила нас простить мужа. Отвязали его, отпустили домой. Вот такая смешная история.

– Ну, нагряну я в цех, нагоню страху, – сказала бабуля. – Вернусь, начну с Лолочкой к вечеринке готовиться. Лолочка «евроужин» устраивает. А я гостей по-узбекски угощу. Улугбек уже с неделю как из Англии приехал, а мы его приезд до сих пор не отметили. С ним друг – красавчик Николай придёт. Улугбек своего коллегу математика Абдуллаева Икромжона пригласит.

– Лолочка хочет Муминова Каюмжона-домлю позвать. У неё летняя сессия. Домля русскую литературу ведет. Строгий, всем неуды ставит. Лолка хитрая, к нему подход делает, чтобы легче экзамен сдать. Абдуллаев и Муминов – наши земляки.

Шерали кивнул.

– А я компаньона Аюпова позову. Да ещё из Омска не то Сомов, не то Сумов приезжает. У нашей фирмы овощи хочет закупить. Председатель позвонил, попросил гостя из Омска принять, чтобы у нас переночевал.

– Ну что же, и русского гостя на славу угостим. Наверное, хороший он человек, если к званому ужину подоспел, – улыбнулась Озодахон.

– Схожу в «Серхосил», – закряхтел дед. – Скажу, чтобы продукцию к отправке готовить начали.

Дедушка с бабушкой пошли переодеться, а Мурод решил, что настало время осуществить давно задуманную операцию «Чистота».

Он взял ведро, тряпку, пошёл по тропинке к хлеву. Набрал воды из ручейка и критически оглядел корову Юлдуз, телёнка Джона и помещение, где они жили.

– Натуральные Авгиевы конюшни, – буркнул Мурод с неудовольствием. В литературе мальчик разбирался плохо, в истории ещё хуже, но подвиг славного Геракла по очистке конюшен царя-фермера из Древней Греции остался в его памяти.

К сожалению, Мурод был прав. Корова с телёнком измазались в навозе, и пахло от них неважно. Нет, не такими должны быть животные Эшановых. Скот надо немедленно отмыть, стойла вычистить, чтобы Юлдуз стала образцовой коровой с этикетки на сгущёнке.

Тарана Мурод мыть не будет. Не стоит драчливый кучкар хорошего отношения. Но смиренный крупный рогатый скот сейчас заблестит. Юный животновод решил взяться сначала за телёнка и вывел бычка из стойла. Корова бросилась за сыночком, но Мурод захлопнул дверцу перед её грозными рогами.

Телёнок брыкался, когда Мурод начал возить по спине тряпкой, норовил опрокинуть ведро с водой, под ногами захлюпал размокший навоз. Удалось отмыть только бочок и спинку. Операция «Чистота» продвигалась медленно и совсем прервалась через пять минут. Озябший Джон пустил на ноги Муроду желтую пенистую струю.

Уставший Мурод приуныл, сел на порожек хлева. Предстояло домыть телёнка и взяться за Юлдуз. Так до вечера мыкаться можно. Хорошо было Гераклу: подвел воду к конюшням, и смыла вода навоз. А что у Мурода есть? Ведро воды из арыка? Мало. Надо придумать что-нибудь современное, прогрессивное.

Тут Мурод увидел висящий на столбе огнетушитель и вскочил от радости. Дедушка говорил, что в баллоне пена как шампунь. Надо облить животных пеной, окатить водой и грязь сойдёт. Куда ей деваться!

Мурод втащил горячий от солнечных лучей огнетушитель в хлев, где мальчику предстояло стяжать славу животновода-новатора. Телёнок стоял смирно, подрагивая мокрой шерстью. Юлдуз беспокойно шуршала в кормушке сеном.

«Геракл» перевернул алый цилиндр, разбил, дёрнул, как учил дед... И едва удержал баллон в руках, с таким урчанием вырвался из него разогретый фонтан пены. Белый сноп задел спину коровы и с ревом врезался в стену. Телёнок крякнул и упал на передние ноги. Юлдуз со страхом замычала.

Удержать взбесившийся прибор Мурод не мог. С ним не справился бы и легендарный грек. Сифон орал, изрыгая потоки пены, мотал Мурода по скользкому зелёному полу. Всё стало белоснежным. Телёнок превратился в белого медвежонка Умку, а Юлдуз – в умную Умкину мамочку из мультфильма.

Но корове прогрессивные методы мытья не понравились. То ли Юлдуз не поняла, что Мурод ей добра желает, то ли за сына испугалась, то ли пена глаза щипала, но только разбила, сердечная, рогами дверцу стойла и кинулась на мальчугана.

«Геракл» сам давно был белым от пены, капающей с потолка. Чудом заметил, что Юлдуз на него несётся. Бросил ей бачок на рога и, оскользаясь, ринулся к выходу. Выскочил, дверь захлопнул и даже успел на штырёк запереть. Но у коровы порыв к свободе и мести не угас. С упорством гигантского отбойного молотка она молотила по двери. Мурод с ужасом увидел, что хлипкая дверь держится уже на одной петле.

Мурод, напененный, спрятался за ближайшее дерево и закричал: «Бабуля! Дедушка! Прячьтесь быстрее. Корова взбесилась».

Обернувшись, он в смятении увидел, что по тропинке к нему на трёх ногах, держа на весу забинтованную лапу, ковыляет Арслон, а за ним бежит бабушка в красивом выходном велюровом тёмно-синем платье, озабоченно окликая внука.

В хлеву раздался рык, дверь рухнула, и страшный белый ком на копытах, мыча, роняя пену, встал на пороге коровника.

Бабушка закричала: «Дод! Спасите!» Арслон жалобно заскулил.

– Это Юлдуз, – кричал Мурод. – Прячьтесь за дерево, бабушка.

Озодахон с неожиданной прытью, оставив Арслона на произвол судьбы, заскочила за ствол мощной айвы. Мужественный пёс нырнул в кусты.

Корова стояла, тяжело дыша. Пена медленно сплывала с её морды, освобождая глаза, и страдалица заметила за ближайшим деревом краешек красной футболки ненавистного мальчишки.

Атака последовала мгновенно. Рога вниз, круп вверх и вперёд. «Геракл» взвизгнул, перепрыгнул через саженцы перца и спрятался за другим деревом. Бабуля ринулась выручать внука. Юлдуз, топча перец – к ним. В кустах жалобно завыла геройская собака.

Наконец на дорожке показался дед. Сначала он не мог понять, что за странные игры в казаки-разбойники происходят у него на огороде, и откуда в хозяйстве неведомое чудовище, преследующее жену и внука.

С трудом Шерали опознал в бело-пегом пузырчатом монстре собственную корову, но как остановить, не знал: очень мощным и неукротимым был праведный гнев животного.

Хозяин подбежал к хлеву и сорвал с гвоздя на стене веревку, в надежде как-нибудь набросить аркан, остановить кормилицу. С опаской, вприпрыжку, дед поскакал за Юлдуз, но всё кончилось само самой. Бедняга стукнулась лбом о дерево и свалилась рядом. Дед немедленно прикрутил её за рога к дереву.

Семейство, тяжело дыша, воссоединилась над коровой. По грядкам покореженных саженцев сортовых помидоров «бычье сердце» приковылял, волоча бинт, Арслон. Из хлева прицокал наполовину чистенький Джон, лизнул липкую мамочку. Юлдуз, услышав хозяйские голоса, постепенно успокаивалась.

Зато расстроилась бабушка, увидев погибший перец и загубленные помидоры лучшего сорта.

– Как жаль! Всё надо сажать заново... Не скоро теперь вырастут новые овощи.

– Как это получилось? Что здесь, вообще, произошло? – строго спросил дед и отправился в хлев.

Вернувшись, он спросил внука:

– Что скажешь? Пожар тушил?

– Нет. Операцию «Чистота» проводил. Хотел животных шампунем вымыть. Сифон слишком тяжёлый, не удержал. В следующий раз куплю на базаре настоящий шампунь. Подешевле.

Дед раскричался:

– Ах, «Чистота»! Ах, «сифон большой»! Животные, видишь ли, не в порядке содержатся. Может, корове прокладки «Олвейз» подарить? Или под хвост французские духи «Шанель №5» брызгать? Да мне твоя операция…– Шерали-ака хотел закончить традиционной фразой «знаешь, во что обошлась?», но заметил, как нахмурился внук и осёкся.

– Я хотел, как лучше, дедушка, – спокойно сказал Мурод, испытующе глядя Шерали в глаза.

Старый и малый упорно, оценивающе разглядывали друг друга.

Так десятки веков подряд их кочевые предки, присев у костра возле кожаной кибитки, рассматривали меха, привозимые урусутами из лесов, лезли пальцами в жбаны с медом, щупали мускулы аргамаков, пригнанных с верховьев Амударьи, мяли в руке ткани, прибывшие из Ферганы и Бухары, разглядывали лалы из Индии и бирюзу из Бадахшана, пробовали пряности, сушеные фрукты Индии, прикидывая с каменным лицом, сколько запросят за товар, и сколько на самом деле овец, шкур, сыра, масла, железа придётся за них отдать.

Так их предки стояли у стен урусутских, хорезмских, закавказских городов, примериваясь к высоте стен и размышляя, брать ли город в осаду, подведя туры и баллисты, окружив стены тьмой-тьмущей кибиток, коней, верблюдов или запросить откуп, отойти в степь, чтобы вернуться лет через пять.

Озодахон с удивлением заметила, что Мурод – маленькая дедова копия.

– Господи, – взмолилась она. – Вразуми мужа, не дай отринуть внука, кровиночку родную. Женщина понимала, что если Шерали сейчас накричит на внука, то потеряет его расположение навсегда.

Шерали смотрел на мокрое от пены, измазанное в навозе, измученное неожиданной «корридой» лицо мальчика, вспомнил, как Мурод восхищался далекой панорамой горных вершин, и тёплая нежность поднялась в нём. Хорошим человеком растёт внучек, весь в него, в Шерали.

Улыбнувшись, дед посмотрел на жену:

– Внук помочь нам хотел. Ну, не совсем хорошо получилось... бывает! Не стоит жалеть перец и баклажаны. Человек куда важнее, а? Или я не прав?

Озода засмеялась, обняла Мурода.

– Дедушка, а как мы с бабушкой от Юлдуз убегали? А Арслон, храбрец, как в кусты юркнул? Бабуля в своём парадном платье рекорд по бегу показала – ха-ха!

Юлдуз, услышав своё имя, устало замычала, и все трое начали вспоминать «корриду», снова и снова перебирая эпизоды, и смеялись до упаду – счастливые, чистые душой люди.

– А наводить порядок, всё-таки, придётся, – твёрдо заявил дед. Он провёл от крана длинный шланг к хлеву, и два часа Шерали с внуком смывали сильным напором воды грязь отовсюду. Навоз вывезли тачкой, пол промыли, дверь починили.

Бабушка пришла в восторг. «Прямо евроремонт произвели, – сказала она, оглядев хлев. – И Юлдуз – королева, красавица. А Джон – принц. Пойду, фотоаппарат принесу. Сниму на память».

Пока Мурод с Шерали отмывались, в дом впорхнула Лолочка, застрекотала, зажурчала, звякала вилочками, звенела фужерами, цокала козетками и розетками, хрустела салфетками: накрывала в зале «европейский стол».

Когда Мурод вошёл в зал, вытирая полотенцем мокрые волосы, то увидел там своего двоюродного брата – мегаматематика Улугбека, гордость семьи Эшановых, с которым мальчик ещё не был знаком лично, но которого ему постоянно ставили в пример. Улугбек, оправдывая интеллектуальное сходство со своим знаменитым тёзкой-звездочётом, с детства проявил неординарные способности к точным наукам, за что с одиннадцати лет был послан учиться в международную школу аж в Англию.

Тёмнорусый стройный парень встал с кресла и доброжелательно поприветствовал Мурода. Очень понравились мальчугану глаза родича – зеленоватые с синими искорками. Братья поздоровались по-узбекски, но когда Мурод попытался заговорить с Улугбеком на русском, тот виновато улыбнулся.

– С ним только на инглише нормально можно говорить, – засмеялась Лолочка. – А если по-узбекски – нужно самые простые слова подбирать и медленно выговаривать. В Кембридже узбекский подзабыл, а русский знает того хуже.

Мурод услышал, что в калитку позвонили. Мальчик выбежал на улицу: перед воротами стояла легковушка, возле неё топтался ничем не примечательный, абсолютно не загорелый человек в линялой футболке, потёртых джинсах, с плащом в руке. Увидев Мурода, он вытянул из машины тощий баул и с недовольным видом показал на ворота:

– Туда, что ли?

Новоприбывший не очень понравился мальчику, а высокомерное выражение лица и то, что гость не поблагодарил шофёра, и вовсе отвратило Мурода и, ничего не ответив, Мурод кивнул и пошёл впереди мужчины.

Во дворе он подвел приезжего к суре и жестом пригласил сесть. Гость брезгливо оглядел низенький столик, стоящий на топчане, чистые бархатные одеяла, разложенные вокруг, брякнул на них свой пыльный саквояж, бросил плащ, сел, свесив ноги, и с неудовольствием сказал, не глядя на Мурода.

– Ну и попал! Ни стульев у них, ни вилок, ни ложек. Сидеть придётся в жару на одеялах, ноги в узел. Весь низ запреет. Тьфу! Культура азиатская…

Мурод остолбенел. Такое он слышал первый раз в жизни. Какое право имеет это залётный человек в мокрой на спине и под мышками футболке оскорблять людей, с которыми даже не знаком и на гостеприимство которых рассчитывает? Сказать, что ли, пару «ласковых» слов в ответ? Нельзя обижать, он гость. Особа священная.

Мурод ринулся в зал, где Озодахон и Лолочка хлопотали над столом, а дед давал ценные указания. Клокоча, как грязевой гейзер, мальчик выложил слова омича. Мальчик думал, что Шерали возмутится, но дед захохотал, показывая длинные зубы:

– Тоже ещё – миссионер Али Баба среди людоедов острова Целебес!

Мурод постеснялся спросить у образованного деда, действительно ли существовал миссионер Али Баба, и вправду ли на Целебесе едят соседей, но посмотрел на смеющуюся Лолочку и понял, что дед шутит.

– Значит, говорит, вилок-ложек нет? Сидеть не на чем? Ну, проучу я его, чересчур культурного. При нём по-русски пока ни слова. Озодахон, вынесите-ка ему чай. Я пойду, посмотрю, что за тетерев.

Эшановы смотрели из-за занавески, как дед, обычно такой гордый, кланяясь, подходит к гостю, что-то говорит по-узбекски, а тот ему снисходительно два пальца подаёт. Дед, смеясь, вернулся в дом. Гость остался сидеть на суре, недовольно обмахиваясь подолом майки.

Озодахон накинула большой белый полотняный платок, взяла поднос со сладостями, чайником и спустилась к гостю. Когда она поставила чай и сладости на столик, прикрываясь платком и оставив снаружи притворно смущенные глаза, гость строго спросил:

– По-русски говоришь?

Бабушка отвернулась, стараясь не засмеяться. Мужчина бросил в рот изюминку и проворчал:

– Хвалёное восточное гостеприимство! Где оно? Принесла орешки, кишмиш, сахар! И на зуб не хватит. Личико закрыла, красавица! Кому ты нужна старуха! Куда я влип? Подохну с голоду…

Бабушка вернулась, опустилась в кресло, засмеялась:

– Никогда таких не видела... Думала, захохочу перед ним, не сдержусь. Прямо, шовинист, дикобраз. Ну, скоро гости придут. Иди, Мурод заведи его в ванну, пусть себя в порядок приведет.

Гость сидел на суре, подняв ноги в грязных ботинках на курпачи, и подъедал сладости. К нему подошел давешний мальчик, стриженный под Леннона, и по-узбекски пригласил в дом. Кряхтя и чертыхаясь, мужчина сполз и поплелся за ним. Малыш провёл гостя по широкому коридору с ковровой хивинской дорожкой, толкнул дверь и ввел в комнату, оказавшуюся ванной.

Гость оглядывал комнату с удивлением. Оборудование установлено только импортное, высококачественный кафель нежнейших тонов, над огромной ванной аппарат для горячей воды. Широкие зеркала, вешалки, полочки с шампунями, шкафчики с туалетной бумагой. Махровые яркие полотенца и банные халаты. Никель, хром, фаянс. Гость-товаровед хорошо знал, сколько это стоит.

Мальчик открыл кран. От мгновенно согревшейся воды пошёл пар. Малыш кивнул гостю – располагайтесь, и вышел. Мужчина начинал испытывать чувство Аладдина, попавшего в заветную пещеру. Здесь, в глубинке, такая ванная? Тогда дом каков?

С горем пополам гость вымылся, переодеваться было не во что – не на бал ехал, на работу; красоваться здесь не перед кем. В бауле только плащ да старая рубаха. Вышел освежённым из ванной. Мальчик ждал его, сидя в кресле под пальмой-монстерой. Поманил, повел по витой лестнице на второй этаж, открыл дверь с сиреневым витражом. За нею оказался огромный зал.

Яркий свет двух десятирожковых люстр ослепил вошедшего. Перед ним стоял длинный, как беговая дорожка, стол, блистающий фарфором, серебром и хрусталем. Вдоль стены справа от стола тянулись шкафы с книгами, слева – мебель красного дерева.

Послышался шорох. Гость обернулся. С дивана и кресел встали и подошли к нему шесть скуластых, черноволосых мужчин, все в отличных пиджачных парах, а один даже в смокинге. Представились кратко: Эшанов, Эшанов, Аюпов, Муминов, Абдуллаев, Ершов. Гость отвечал смущенно: «Денис Палыч. Денис Палыч Сомов…»

Здороваясь, он страдал. Гости одеты с иголочки, а он вроде из-под забора, в грязной майке и отвисших джинсах.

В зале прохладно – работает кондиционер. Гости, переговариваясь по-своему, рассаживаются. Хозяин солидно занимает место во главе обширного стола. В этом старике, одетом в тёмно-синий костюм, белоснежную рубашку с галстуком, Денис, оторопев, узнает человека, кланявшегося ему полчаса назад. Сомову, как почётному гостю, предлагают высокий стул справа от хозяина, и он плюхается на гобеленовое сиденье, чувствуя себя неловко.

Хозяин поднес сомкнутые ладони к лицу, произнес молитву, все обвели ладонями смуглые лица – Денис не стал. Не к чему христианину не по своей вере молиться. Поднялся самый молодой из азиатов – в смокинге, что-то говорил, запинаясь, обращаясь к деду на узбекском, все одобрительно кивали головой, а потом с нездешним акцентом на плохом русском заверещал:

– Мистер Сомов. Мы there все сосед. Вы приехал, мы приехал. Все all, very, очень радый. Наш обычай: гость приехал, he must. Он должен first… первий… вино, водка, шампан, виски стакан, in glass льит. Это почёт. Это хорошо.

И жестом предложил Сомову разлить напитки по бокалам.

Денис взглянул на стол. Челюсти окаменели. Сомов понял, что опростоволосится. Две тарелки, поставленные напротив одна на другую, были обложены вилочками, ножами, ложками самых причудливых форм. К чему их приспособить, гость не знал. Рядом Денис увидел салфетки в золоченом кольце и блюдо взаправдашних варёных раков. Руки задрожали.

С приборами ещё полбеды. Можно было подсмотреть, как ими пользуются другие гости и делать то же самое. Но «… виски стакан льить»? Денис испуганно разглядывал вереницу бокалов, фужеров, рюмочек, кружечек, стопочек и яркую клумбу разнообразных бутылок. Из какой во что лить? Как просто дома – всё в один стакан.

– Pleas, пожалста, – ворковал доброжелательный смокинг. – Почет. Льит, льит…

Гости терпеливо ждали. Денис судорожно схватил бутылку с вишневой этикеткой, прочитал латинскую надпись: «Рейнвейн». Он откупорил бутылку и застыл под внимательным взглядом вереницы черных глаз. Не в тот бокал набулькаешь – опозоришься. Азиаты от него, европейца, культуры ждут.

– Эх, влип! – зашептал Денис, уверенный, что его никто не понимает. – Влип, как индюк во щи!

– Позвольте, Денис Павлович, поправить вас, – вдруг произнес на чистейшем русском языке приземистый мужчина лет сорока, сидящий рядом. – Эта идиома правильнее будет звучать так: «как кур в ощип», то есть «как перепел в капканчик».

Глядя перед собой, Денис сухо спросил:

– Откуда вам знать?

– Ваш покорный слуга недавно защитил кандидатскую диссертацию в Санкт-Петербурге по проблемам русского оксюморона, – доброжелательно ответил приземистый.

– Окси… чего? Это химия?

– Филология. Оксюмороны – сочетания вроде «горячий снег», «сладкий перец», «нечистая чистота», «немощная мощь» и тому подобные. Да вы меня не слушайте, разливайте.

«Эх, выразился бы я ему, – затосковал Денис. – Куда разливать-то?»

– Очевидно, Денис Павлович имеет особую привязанность к Германии и прекрасному Рейну, – сказал на безупречном русском языке высокий узкоглазый мужчина с жесткими волосами, торчащими ёжиком. «Монгол» сидел слева от хозяина.

– Почему к Рейну? – огрызнулся Денис. – Зачем он мне? Что у нас, своих рек нету? Это здесь одна Сыррека и все. А у нас их ого-го!

– Но у вас в руках рейнское вино. Рейнвейн. Разливайте, пожалуйста.

Бутылка жгла Денису руки. Чтобы отдалить минуту розлива, Сомов устало спросил у «монгола»:

– А вы что, в Германии побывали?

– Две недели назад оттуда.

– Небось, сам канцлер принимал? – попробовал подкольнуть Денис.

– Нет, мы его. Канцлер попросил разрешения присутствовать на заседании Гейдельбергского научного общества, членом которого я являюсь.

– За какие заслуги? – с безнадежной тоской выпытывал Денис.

– Ну, какие там заслуги! – заскромничал узкоглазый ёжик.

– Очень большие заслуги, Икромжон, – с уважением сказал хозяин. Сердце Дениса скатилось к ногам. Старик чисто говорил по-русски. Неужели его жена тоже понимает? Сомов вспомнил, какие слова он сказал женщине, принесшей ему чай, и побагровел. Шерали продолжал, обращаясь к гостю:

– Абдуллаев Икромжон, наш земляк, заложил основы новой науки – исторической генетики.

– Первый раз слышу, – пробурчал Денис.

– Берутся вещи, принадлежащие историческим личностям, – радостно начал «ёжик», – снимается ДНК, анализируется. Это позволяет определить важные, ранее неизвестные вещи! Степень родства, например.

– И что это вам дало?

– Уточнили генеалогию дома Романовых. Выяснилось, что Павел I, возможно, является сыном не Петра Третьего, а скорее всего, Салтыкова.

Денис подумал:

– Значит, на русском троне сидел незаконнорождённый?

– Правильно. Потом он женился на немке. Его сын тоже на немке. И внук на немке, и правнук…

– Не хотите ли вы сказать, – обозлился Денис, – что все русские цари были немцами?

– Хочет, – вдруг угрюмо сказал с торца стола патлатый мальчик. – В последних русских царях ничего русского не осталось, только «шпрехен зи дойч».

Денис вздрогнул. Малец-то, оказывается, тоже по-русски разговаривает, да ещё как! Что он сказал при этом мальчишке? Про культуру. Передал ли малец эти слова деду? Наверное, нет. В России за такое по косточкам разобрали бы, а не угощали.

– Молчи, Мурод, – с досадой сказал Шерали. – Во все времена народами иноземцы правили. Историю знать надо. И в Мавераннахре кого не было: аршакиды, караханиды, тимуриды, чингизиды... Русские цари сколько за Россию своей крови пролили, сколько жертв принесли своей стране! Вы моего внука не слушайте Денис Павлович. Гости ждут, разливайте.

– Здесь все на чисто русском говорят? – тихо спросил Денис, искоса глядя на Шерали.

– Все, кроме внука Улугбека. Невежда, плохо говорит по-узбекски и ещё хуже по-русски. Вы же слышали: «вино стакан льит» – передразнил дед внука.

– Отстает в развитии? В школу-то ходил?

– Ни одного дня. В специнтернате учится.

– Неужто такой дебил? Бедный парень…

– Богатый. Он человек-компьютер. С трёх лет обнаружил чрезвычайные математические способности, с одиннадцати учится в Кембридже, в колледже для одаренных. Его приезд мы отмечаем сегодня. Написал брошюрку какую-то, получил премию – тридцать тысяч баксов.

– За это надо выпить, – бодро сказал Денис.

– Вот и наливайте, – вдохновенно призвал Шерали.

Денис поскучнел. Гости приуныли.

– Лола! – позвал Шерали.

В зал вошла девушка лет двадцати двух. Небольшого росточка, с роскошными блестящими волосами, огромными черными глазами, пушистыми бровями, сходящимися на переносице, ямочками на белых, тугих, румяных щеках. Она имела всё, чем обладает пери – небожительница, оказавшаяся на земле.

Гости оживились. Сидящий напротив Дениса молодой человек шумно вздохнул. Шерали сказал:

– Моя внучка Лола. На инязе учится. Если вы не против, она разольет напитки каждому по желанию.

Девушка ласково потянула из рук Дениса бутылку. Но когда Денис увидел рядом с собой красавицу в открытой маечке и черных брючках, подчеркивавших великолепную фигуру, когда он заглянул в лукавые глаза, когда девушка улыбнулась, то бедняга потерял голову и вцепился в бутылку намертво.

– Лола, оставь ему вино на память, – сказал малец со злобой. – Не видишь, он к бутылке присох.

Шерали шикнул на внука, Денис разжал руки. Девушка успела бутылку подхватить, но вино выплеснулось на брюки Денису. Воспитанные гости «не заметили» эпизода, но Сомову хотелось провалиться в своих мокрых, липких штанах.

Пока Лола наливала ему вино в широкий бокал-вазочку, остальным другие напитки по желанию, Денис получил возможность разглядеть юношу, сидящего напротив. Лицо парня было широколобым, с золотистой, чистой кожей, прямым носом, полными губами. Ярко горели гиацинтовые, тёмно-синие глаза. Густые каштановые волосы красивыми волнами спускались на могучую шею. Под пиджаком ощущались пружинистые бицепсы. Кинозвезда – ни дать, ни взять.

Шерали сказал внучке:

– Лола останься с нами. Помоги гостю освоиться.

Девушка покраснела и высоко подняла бровки.

Шерали кивнул. Лола вышла из зала, сидевший рядом с Денисом филолог пересел.

– По нашему узбекскому обычаю дети и женщины за один стол с мужчинами не садятся. Народ мы тёмный, несовременный, культур-мультур не знаем. Но для вас сделаем исключение, – объяснил Шерали Сомову.

Скоро Лолочка появилась в зале, на ней был строгий тёмный костюм, косыночка. Лицо недоступное, холодное. Молча села рядом с Денисом. Молодой человек, сидящий напротив, уронил на пол нож.

Хозяин встал и произнес тост. Гости, наконец, потянулись к блюдам. Девушка по собственной инициативе подцепила какими-то щипцами рака и уложила Денису на тарелку.

– Вам салат «Балтимор» нравится? – спросила Лола у Дениса, взметнув ресницы.

– С раками ничего не ем, – живо отказался Денис, впервые в жизни услышавший про «Балтимор».

Девушка вдруг стала пунцовой и засмеялась. Денис понял, как прозвучало сказанное, и готов был завыть. Лола положила что-то ароматное, бело-зелёно-розовое на его тарелку и улыбнулась, не показывая зубок.

Парень напротив шумно засопел.

Теперь Сомову надо выбрать нужный предмет из набора, чтобы есть салат. Он уставился на десяток вилок, ножей и ложек, не двигаясь, а девушка смотрела на него строго и печально, как смотрит учительница на шалуна, не сделавшего упражнения. Покосившись на хозяина, Сомов увидел на лице Шерали усмешку.

Включили телевизор. Из динамика раздался мощный, задушевный баритон. «Камолиддин Рахимов», – узнали любимого певца гости. Под музыку вечеринка покатилась быстрее. Лолочка придвинула мизинцем Денису вилочку с двумя зубцами.

Чтобы скрыть смущение, Денис спросил:

– Откуда у вас…эти… раки? Из Сырреки?

– В Сырдарье они не водятся. Их Николай Исаев привёз из Подмосковья. В пакете с сырой травой. Самолётом за четыре часа добрался. Он друг моего брата Улугбека.

– Так он не узбек?

– Николай – русский. Мама молдаванка, бухгалтер. Отец – механик в дедушкиной мастерской. Колька с детства мускулы развивал. В прошлом году поехал к Улугбеку в гости по путевке. Прямо на вокзале в Лондоне его заметил кинорежиссёр и предложил сняться в каком-то боевике. Говорят, даже вместе с Джеки Чаном. Вроде бы, съёмки проходят неплохо, и есть ещё другие предложения…

Денис поднял глаза на кинозвезду и испугался. Тот смотрел зверем, выгребая крошечным черпачком аджику из судка и уснащая кусок хлеба, лежащий на его тарелке. Лолочка прыснула. Услышав смешок, Николай схватил огненный бутерброд, сунул в рот и съел в три приема, не замечая горечи, по-прежнему не сводя горящего взгляда с Дениса.

Сомов совсем ошалел: вилки выбирают, а горечь ложками едят, чертовы азиаты. Почему этот Коля зверем смотрит? Достали они меня. Бросить всё, убежать на край света, что ли?

Кругленький человек с хитренькими глазками, сидящий рядом с Исаевым, грустно повторил:

– Достали они меня. Бросить всё, убежать на край света, что ли?

Денис даже не удивился. Конечно, в этой компании учёных, миллионеров и кинозвезд должен быть экстрасенс!

– Растут и растут, как на дрожжах, – с лукавой досадой продолжал собеседник, уже девать некуда…

Денис вспомнил, что где-то видел «экстрасенса».

– Так сколько вам надо? – терзался тот.

– Чего? Чего нам надо? – испугался усталый и голодный Денис.

– Как чего? Овощей! Ведь это я приезжал к вам в Павлушкино, забыли?

Да, именно его видел Денис у босса в конторе два месяца назад. Но тогда приезжий был в ватнике и кирзачах, а сейчас при галстуке мадеру пьёт.

– А вы кто по специальности, уважаемый, – спросил у Дениса полный мужчина, которого Лолочка называла «домля».

– Учитель истории. В школе работать на смог. Честно говоря, от детей голова болела. Да и занятие невыгодное. Год в школе промучился и переквалифицировался в менеджеры. Сначала книгами торговал оптом, потом на овощи переключился.

Шерали вклинился в беседу.

– Завтра Камалхан вам наше хозяйство покажет. И в горы отвезет, отдохнете. Подпишем контракт, будем вместе работать. Недавно в Смоленск большую партию продукции отгрузили. Там довольны овощами.

– Зимой мне удалось побывать на Смоленщине, посетить Святогорский монастырь – сказал Муминов. – Счастлив был могиле великого Пушкина поклониться. Нет, и не будет поэта в мире, подобного ему. Только беззаветный, мощный народ, как вы, русские, могли такое чудо, такой светлый гений создать, каким Пушкин является.

Скажи сейчас Денис что-нибудь приятное в ответ хозяевам, вспомни великие имена Навои, Машраба, Бабура, Мукими, Нодиры, Хамзы... Но никого не знал Сомов из великолепной плеяды писателей Узбекистана. Кроме того, чугунного высокомерия преодолеть не смог:

– Да, у великого народа и литература великая! А у маленького соответственно…

За столом стало тихо. Николай отодвинул стул, поднялся горой и явственно прошептал: «Моё терпение кончилось! Сейчас морду набью». Каюм и Улугбек потянули его за руки, усадили.

Филолог, радостно улыбаясь, безмятежно обратился к Денису:

– В таком случае, нет никакой русской литературы.

– Эх, хватил!

– Могу доказать. Вы, Денис Павлович, как историк, знаете какого происхождения Ганнибал, прадед Пушкина?

– Ну, негр… Эфиоп кажется.

– Совершенно верно. К тому же он мусульманин по вероисповеданию. Ведь его Ибрагимом звали. А жена Ганнибала, прабабка Пушкина, шведка. Лермонтов и Брюсов – шотландцы, Чехов – из чехов, Фонвизин – из немцев, Ильф, Маршак, Бабель – евреи, Достоевский – скорее всего, из поляков, Баратынский, Шолохов, Тургенев – наши, тюрки.

– Чаадаев тоже ваш?

– Конечно! Племя тюркское есть – чагатай.

– Толстого хоть нам оставите?

– С удовольствием бы, да флексия не та.

Незнакомая «флексия» совсем сбила Дениса с панталыку. Он лихорадочно перебирал фамилии писателей на книгах, которыми когда-то торговал, но вспоминались Рытхэу, Айтматов, Гулиа, Шагинян.

– Можете что-нибудь возразить? – спросил Муминов, цепляя на вилку осетрину. Кроме того, могу доказать, что русские цари имели тюркские корни.

– Ну, уж на это кишка тонка, – грубо возразил Денис

– А вы вспомните, мой ученый коллега, что фамилия дяди Петра Первого – Ромодановский. От названия месяца «рамазан». Борис Годунов назван в одноименной пьесе Пушкина «азиатом». Вообще, свыше двухсот знатных фамилий России – тюркские. Что касается наших поэтов, позволю напомнить, что творческое наследие зачинателя узбекской поэзии Алишера Навои огромно: тридцать крупных произведений – диванов, дастанов, философских и научных трактатов. Это целая библиотека. Ни один русский писатель не был столь плодовит.

Денис сник.

– Вот это да! – восхитился Николай. – Нокаут! Вот, что значит быть хорошим специалистом! Молодец Каюмжон Муминович!

Вдруг рядом с Сомовым будто птица взлетела. Это вскочила Лолочка, румяная, взволнованная. Черные глаза с возмущением смотрят на Николая:

– Не ожидала я от тебя, Николай! Ты же понимаешь, что Каюмжон Муминович не прав. Он рассердился на Дениса. Пользуется тем, что хорошо знает предмет и мстит. Всю русскую литературу уничтожил. Пусть он мне на экзамене трояк влепит, но я сто раз скажу, что нельзя факты передёргивать. Не имеет значения, как звучит фамилия писателя. Пишет по-русски, значит, к русской литературе относится. Разве можно уничтожить произведения Астафьева, Ахматовой, Блока, Бондарева, Горького, Грибоедова, Горбатова, Грибачева...

Муминов громко рассмеялся, подкатился к девушке и, пользуясь случаем, чмокнул её в щеку.

– Сколько писателей знаешь?

Лолочка скромно опустила ресницы.

– Двести сорок три. По алфавиту учила.

– По алфавиту! – засмеялся Шерали. – Разве можно литературу – по алфавиту?

– Дедушка, так в институте требуют, – пояснила Лолочка.

– Ну, некоторый формализм в таком методе подготовки специалистов, конечно, присутствует…– вывернулся Муминов. – Но – молодец! Считай, что экзамены отлично сдала. Ты права, храбрый человечек. Неважно, какого происхождения писатель, важно, на каком языке, как и что он пишет. Русский народ вырастил множество талантов, дал им свой чудесный язык. И писатели русские создали целую литературную вселенную, мир добра и справедливости. Я, грешный, всю жизнь эту вселенную изучаю, тем и кормлюсь.

Николай, восхищенно смотревший на Лолочку, захлопал в ладоши. Все облегченно засмеялись. В душе Сомова что-то хрустально сломалось. Он встал.

– Шерали Эшанович, – тихо сказал Денис. – Ехал сюда, думал, тут дикари живут, гадости говорил... А вы меня добром встречаете, недоумка. Коля, вот ты, как и я, русский, совсем молодой ещё, а знаешь, что со всеми надо мирно жить, не задирать нос… Лолочка и вы, профессор, спасибо… вы лучше меня, русского, культуру нашу знаете, спасибо вам…

Дальше Денис говорить не мог. Он выскочил из зала. Выбежал из дома и помчался вглубь сада, где сел над арыком, досадуя на себя.

Здесь и нашла его Озодахон, начала причитать по-матерински, ворчала на своего старика, который гостя до такого состояния довёл, сорвала с дерева яблоки, черешню, угостила. Потом отвела в маленькую спальню. Денис сразу уснул

Вечером его разбудили и позвали к столу. Гости налегке, без пиджаков сидели на суре вокруг хона – низенького столика, на котором стояло огромное блюдо плова.

Рядом разместились две глубокие миски с «шакаропом» – салатом из огурцов, помидоров и лука, приправленным перцем, тмином, кориандром, зирой, укропом. Очень привлекательный аромат стоял над столиком. Денис, оголодавший после культурного европейского стола, даже отвернуться не мог.

Сомова встретили очень доброжелательно, помогли ему влезть и устроиться. С облегчением он увидел, что на каждого гостя полагалась только одна ложка.

Молитва снова была прочитана, на этот раз и Денис провёл по лицу ладонями. Гости засучили рукава – в буквальном смысле слова, и Николай обратился к гостю.

– Дядя Денис, если вы не против, мы будем есть руками.

– Какие разговоры! Я тоже руками.

– Ой, нет, дядя Денис, у вас не получится, – с улыбкой сожаления остановил Николай покаянный порыв Сомова. – Этому с детства учиться надо. А так намучаетесь только, в рот не попадёт, скользнёт по усам. Ешьте ложкой. Если хотите, мы ещё парочку попросим для вас.

– Увольте, мне и одной достаточно! – с таким искренним испугом подскочил Денис, что мужчины громко, с привизгом засмеялись.

– Кани, бошлайлик. Ну, начнём, – скомандовал хозяин, гости руками прихватывали горячий рис с кусочками мяса, с салатом, приминали о край блюда и, помогая большим пальцем, отправляли в рот. Двое сидящих напротив – Улугбек и Муминов рыли в горке плова тоннель навстречу друг к другу.

Тот, кто неосторожным движением обрушивал ароматную «кровлю» из рисинок, каждая из которых облечена в жировую рубашечку, считался проигравшим. Проиграл Денис, выволокший ложкой из стенки тоннеля баранье ребрышко. «Гора» развалилась под громкий общий смех.

Веселью немало способствовал «белый чай», от которого розовели щёки, блестели глаза и развязывались языки. Ели не торопясь, как едят настоящие мужчины.

Потом принесли манты – крупные паровые пельмени с мясом, с зеленью, горячий чай, потом жареные пирожки и чай, потом оранжерейную дыню.

От сытости Денису хотелось спать, и он думал, что угощению пришел конец.

Но на столе оказался рубленый шашлык, за ним фрукты. Сомов пожалел, что так налегал на плов, съел палочку шашлыка и абрикос. Угощали специальными пирожками, выпеченными в тандыре, называли их самсы, и как Денис не отказывался, в него впихнули парочку.

Стемнело. Стало прохладнее. Снова принесли чай, а к нему печенье, пирожные, бисквиты и конфеты ассорти. Увидев сладкое, Денис, отрицательно мотая головой, отполз в сторонку, улёгся на одеяле (Шерали успел подсунуть ему под голову подушку), заснул, словно провалился в тёмный колодец.

– Второй нокаут, – констатировал Николай. – Надолго Ойнак запомнит.

Наутро гостя снова накормили, подарили отличную рубашку. Когда за ним заехал Аюпов на своем «Москвиче», Шерали с внуком пошли провожать Дениса за ворота. Сомов вежливо поблагодарил, опустил глаза, и, юркнув в машину, тихо захлопнул дверцу

Дед с внуком, смеясь, вернулись в дом.

Мурод подошел к конуре Арслона. Бинт сняли, лапа заживала, но собака держала её пока на весу. Минут десять мальчик и пёс возились друг с другом, только что не целовались. Но что-то мешало беззаботной игре Мурода. Будто от него отошла, отделилась прежняя легковесность, позволявшая жить, не задумываясь, как придется. Недаром дед с внуком по селу гулял. Непросто с кишлачной ребятнёй знакомил. Нотации не читал, не сотрясал воздух словами, а показал жизнь настоящих ребят, которые ответственность за себя чувствуют.

Мурод погладил собаку и вошёл в дом. Вышел в самой простой одежде, протопал в сад.

Муроду хотелось остаться одному, чтобы обдумать нечто важное, ранее остававшееся вне сознания. В саду он сел под яблоней. От несказанной травяной и древесной благодати, от солнечных прелестных лучей, от медового запаха цветов и жужжанья пчёл он на несколько минут затих, вздремнул, опустив голову на колени. Неслышно подошёл Арслон, потянулся взад-вперёд ромбом, лёг рядом.

Мальчик нашёл жёсткую палочку, стал чесать густую шерсть собаки, поднялась пыль, на спине оставались светлые следы. Пёс блаженствовал.

– Сидишь, улыбаешься, помог бы в жизни разобраться, – укорил друга Мурод. Машинально он взял в руки ком земли, раскрошил. На ладони оказался розовый червяк, от яркого света мигом свернувшийся в узелочек.

– А, дождевого червя нашёл, – улыбнулся молодой щекастый белозубый работник, присевший рядом с мальчиком. Мальчик тронул «узелок» мизинцем. – Хороший труженик чувалчанг.

– Как это – червяк-труженик?

– Почву рыхлит и удобряет, – объяснил парень, осторожно опуская червя на траву. – Тащит под землю листья. Всю жизнь работает. За это Аллах ему две жизни дал. Если кетмень рассечет чувалчанга наполовину, то головка нарастит низ, а ножки вырастят верх. И будут из одного два червяка. Нам бы, людям так, а? – рассмеялся жизнерадостно молодец, легко подпрыгнул, словно его подбросила земля, сорвал с дерева яблоко, со скрипом обтер рубашкой и протянул Муроду:

– Получай аванс.

Как пушинку вскинул кетмень на плечо и ушёл, напевая, по тропке, широкий в плечах, узкий в бедрах, мускулистый, уверенный в себе.

– Какие-то здесь, в кишлаке, люди простые, добрые и часто смеются, – сказал Мурод Арслону. – Наверное потому, что ближе к земле, и все работают. Даже дождевой червяк. И муравьи, и дети.

Арслон открыл глаза и с интересом посмотрел на мальчика.

– Что подмигиваешь, ты же в работе ничего…

Пёс вскочил, уставился в глаза Муроду. Мальчик даже отпрянул. Арслон по-прежнему в упор смотрел на мальчика.

– Стоп! – воскликнул Мурод. – Как я мог такое сморозить? Ты же, Арслон, классный работник. Ни один человек не сможет на четвереньках за овцами и в холод по снегу, и в жару по пыли столько бегать, да ещё и лаять. Умрёт через час. Ты хороший пастух, за это тебя уважают. Видно дедушка не шутил, когда сказал, что в жизни нет ничего лучше работы. Сколько я здесь ребят видел – все работают. Искупаются в арыке и идут на поле или к животным.

Арслон внимательно слушал.

– А я как живу? Для меня работа – наказание. Уроки делаю кое-как. Или телек смотрю, или во дворе футбол, карты, казаки-разбойники. Получается, что кто-то на меня пашет, пока я бездельничаю?

Пёс кивнул, приоткрыл пасть и завернул тонкий язык пионовым лепестком, не отводя глаз от лица юного философа.

– Эх, жаль, – продолжал размышлять Мурод. – Язык у тебя есть, а говорить не умеешь. Может, я угадаю, что ты хочешь сказать? Знаешь, когда мне дедушка показывал кишлак, я понял, что работа здесь не в тягость, потому что сельчане видят результат. Деревья, хлопок, помидоры и всё такое. Много, на всех хватит.

Арслон грозно зарычал, оскалил пасть, показывая страшные клыки. Мурод всмотрелся в ставшие недобрыми глаза сторожевика.

– Всё, успокойся, Арслон, я понял. Ты хочешь сказать, что надо и мир, и красоту, и труд охранять. Охотники забрать чужое всегда найдутся. Тебе это хорошо известно. Сколько раз ты с волками бился – вон уши бахромой. Теперь я понял, что меня мучает. Не надо спорить с дедушкой насчет террористов. Не может быть с ними никакого согласия и компромиссов. И не нужны никому их идеи. Гнать отсюда – и всё.

Крутые нашлись. Кто-то старался, скот вырастил, а они хоп – и за границу угнали! Четыреста овец! Это что – занятие для мужчин? Нет, гнать их надо. Пусть сами работают, бездельники, второгодники, а не разевают рот на корову чужую. Мамочка не права, когда призывает власти их выслушать. Приеду домой, скажу, чтобы она мысли о соглашениях из головы выбросила. А мне работать пора. Аванс отрабатывать. Нечего лодыря гонять, деда позорить. Если я прав, дай лапу!

Арслон умильно улыбнулся и дал огромную, когтистую лапу мальчику. Мурод поцеловал пса в тёплый глаз, Арслон лизнул другу колено. Они обнялись и минут пять играли. Потом Мурод вежливо окликнул работника.

Через три часа Шерали-ака нашёл внука в саду. Обгоревший, уставший мальчик, молча, сосредоточенно окапывал маленьким кетменём смоковницу, стараясь не попасть тяпкой по измочаленной обуви. Работник одобрительно сказал деду:

– Три часа подряд работает. Устал, мозоли на руках набил, а копает. Упорный, к труду охочий. Настоящий Эшанов.

Дед засиял. Не выпуская кетменя из рук, Мурод предъявил деду жизненную программу:

– Хватит мне дурака валять. Работать у вас буду. Пока бесплатно, как подмастерье, шогирд. Научусь – плату назначите. Сойдёмся. В колхоз не пойду. Не потому что лень или не по чину. Не выдержу на солнце с непривычки задом вверх, балдой вниз километры мерить. Помру за полчаса. Здесь буду: в саду, в парнике, в хлеву. Куда пошлёте – там. Договорились?

Шерали с притворной строгостью посмотрел на мальчика.

– За халтурную работу я денег платить не буду, учти.

– Об чем звук! И ещё: дедушка извините. Я ерунду говорил насчет террористов. Вы правы: гнать их отовсюду надо, и всё!

– Тогда держи пять, – большой протянул руку малому, как равный. – Молодец!

Мурод проработал ещё два часа и явился к бабушке. Озодахон, чуть не плача, смазала целебной мазью лопнувшие мозоли на ладошках внука, но молчала, не отговаривала от работы – знала породу. Полуживой, мальчик прилёг на топчане, впервые осознав, как тяжек труд на земле, какого бесконечного терпения, любви и безропотности требует.

Стали приходить гости. Первым пришёл Аюпов, оставивший Сомова отдыхать в горах, потом Улугбек, Николай и Лолочка. Разносолов не было – ужинали рисовым супом с лепёшками и чаем. Муроду есть не хотелось.

Шерали дождался, пока женщины убрали со стола и, не торопясь, обстоятельно проговорил:

– Хочу посоветоваться с вами, Камалхон, и с вами, Озодахон, по одному вопросу. Вы знаете, зимой у нас в кишлаке произошло несчастье: погибли двое мужчин из одной семьи, да упокоит Всевышний их души в раю. Сиротой остался мальчик Авазбек, талантливый скрипач. А может, и гениальный. Остался без отцовского досмотра и помощи, с матерью и сестрёнкой. Конечно, пенсию семья получает, но мать больна. На жизнь им хватает. Однако парню надо учиться в Ташкенте. Предлагаю выделить средства в фонд помощи мальчику от наших фирм, отправить Аваза в Ташкент, а матери дополнительную пенсию выделить. Как вы на это смотрите?

Не в обычае восточных людей сразу, не обдумав вопроса и возможности не прикинув, словами стрелять. Дед ждал.

Начал Аюпов, компаньон деда:

– Что ж, спасибо, аксакал, что о сироте думаете, милосердие всегда присуще истинным мусульманам. Думаю, что смогу выделить Авазбеку двести долларов. Опекуна ему найти надо в столице, прямо в училище.

– Это мой сын Анвар берётся устроить. Я ему звонил позавчера, – ответил дед.

– Хорошо, – подхватила бабушка Озодахон. – А я от своей фирмы помогать матери и сестрёнке буду. Пусть у него в столице душа за них не болит, пусть спокойно учится.

– Скоро старший сын Нодир приедет, с ним особый разговор будет, не откажет в помощи сироте, – сказал дед.

Лола тихо переводила брату то, что он не мог понять. Николай сидел как, латунная статуя. Вдруг что-то горячо произнёс Улугбек.

– Сейчас у него на счету в банке, – перевела Лола, – несколько тысяч долларов. Скоро получит ещё за свою книгу. Он живёт на всём готовом, деньги ему не нужны, поэтому Улугбек хочет внести несколько тысяч баксов.

Дед подпрыгнул.

– У него никто не просит. Он ещё молодой, деньги пригодятся. Самому учиться в другой стране приходится. Наверное, несладко.

– Брат сказал, что хочет дать деньги непременно. Он знает, каково ребёнку без родных на чужбине жить и хочет, чтобы Авазбек ни в чём не нуждался, – перевела Лола.

Деду было жаль Улугбека, но он надеялся, что со временем из внука вырастет настоящий учёный, поэтому спуску ему решил не давать. Посмотрел грозно на внука и отрезал:

– В чужой стране родной язык забыл. Без переводчика изъясниться не может. С завтрашнего дня сэр-пэр Эшанов, лорд Ойнакский будешь в чайхане сидеть.

– Why? – удивился «сэр-пэр Эшанов».

– Я те вай покажу. Заболел тут же! Иди в чайхану, с людьми говори, вспоминай родной язык…

Удивленный Улугбек левую руку к сердцу приложил, успокаивая родоначальника.

– Of course, албатта, конечно, чайхана, о кей!

– Дедуля, – со своей неистребимой усмешкой вступилась за брата Лолочка. – «Why» по-английски «зачем?» К тому же Улугбек не бездельничает. Он вчера на базаре сидел, огурцы продавал. На триста сумов наварился. Даже монету в ухо засунул для удачи. До пятого значка граммы высчитывал – чистый аттракцион. Все огурцы у него разобрали за два часа. Завтра снова пойдёт с Николаем. Дело расширяется.

Дед успокоился. Внук не сидит без дела. Тут влез Мурод.

– Эй, Улугбек, твои триста сумов – сколько баксов?

– Тридцать три и три десятых цента – мгновенно ответил двоюродный брат

– А если твои тысячи баксов, что на счету, взять, которая часть получится? – не унимался малый.

– Триста шестидесятая, – последовал мгновенный ответ.

Мурод развеселился.

– Из-за этой ничтожной части великий физик-математик, будущий Беруни, Хорезми на базаре с монетой в ухе сидит? А завтра и Николая потащит? Монету для него припас?

– Не встревай, – оборвал Мурода Шерали. – Базар великое место. Всякий через него пройти должен. А как твоя книга называется, Улугбек?

– Мне бабушка подсказала идею, а я её развил. Посвятил бабуле книгу. Лола, название переведи, please.

Лола с усилием переводила трудный заголовок: «Что-то вроде про укладку изометрических завитков волн очарованных кварков ароматного класса».

– Что? – тихо спросил дед. – Очарование, укладка, кудри, аромат … Ты в банно-прачечном заведении работаешь или в дамском салоне?

Улугбек ничего не понял, но на всякий случай кивнул и очень удивился, когда вместо ожидаемой похвалы увидел, как дед со стоном схватился за голову.

– Позор, – кричал Шерали. – Парикмахер! Вот тебе и Хорезми! И Беруни! Как я людям в глаза посмотрю? В дамском салоне работает. На бабушку посмотри: плачет бедная.

Озодахон и в самом деле утирала слёзы.

– Успокойтесь, Шерали-ака, – сказала она мужу, улыбаясь. – От счастья плачу. Оправдал наши надежды Улугбек, новое слово в области элементарных частиц сказал.

– А очарование и аромат тут причём? – растерялся дед.

– Сейчас частицам такие имена дают, – объяснила бабушка. – Спасибо Улугбеку за то, что мне, скромной учительнице, книгу посвятил, только недостойна я, чтобы обо мне учёные знали…

– Не скромничай, жёнушка, – взял бразды правления в свои руки дед. – Давайте возблагодарим Всевышнего за то, что открыл Улугбеку одну из своих бесчисленных тайн. Попросим Аллаха, чтобы Он ниспослал благоволение на нашу семью, семьи всех присутствующих, на землю нашу. Чтобы и в дальнейшем не оставлял нас, ничтожных, милостью Своей. Аминь.

Чистосердечно присоединился к молитве Мурод. Раньше он завидовал способностям Улугбека и Аваза. Но теперь понял: для того, чтобы талант проявить, нужно решиться на жертвы, и, возможно, даже жить вдали от родных. Мурод теперь не хотел бы оказаться на их месте.

– Ну, раз Улугбек деньгами помогает, я дам три тысячи. Этой суммы пока хватит, – заявил дед.

– Шерали-ака, – попросил Николай. – Возьмите и у меня деньги. Хотя бы триста долларов. Получу гонорар за съёмки, добавлю.

– Нет, – строго сказал Шерали. – Ты и сам небогат. Оставь деньги себе. Тебе ещё жениться надо.

– Вы думаете, Шерали-ака, что узбекскому ребёнку только узбеки помогать могут? – покраснев, спросил Николай, стараясь не смотреть на Лолочку. – Авазбек – мой сосед. Честно говоря, я купил двух барашков и ночью через забор к ним во двор переправил. А утром мать Аваза их обнаружила и в мечеть отдала, не наши, говорит…

Лола, не удержавшись, засмеялась. Николай залился помидорной краской.

– На свадьбу откладываю, верно, – продолжил парень. – Но триста баксов выделить могу. Напрямую соседке в руки деньги дать стесняюсь. Пусть с вашими будут. Во время войны сколько русских ребят узбеки приютили, спасли. Хоть чем-то отблагодарить…

– Ну, давай, – согласился Аюпов. – Ты, сынок, нас правильно пойми. Не потому мы деньги брать не хотели, что ты не узбек. Мы люди состоятельные, от достатка даём. А ты только-только на ноги становишься. Спасибо, Коля. Сам красив и душа чудесная у тебя.

Николай широко улыбнулся.

– А когда у тебя свадьба, Исаев? – невинным голосом спросила Лола.

Киногерой помрачнел:

– От меня не зависит.

– А от кого зависит? – наносила Лола один запрещенный удар за другим.

Николай удручённо молчал. Сказать, от кого зависит его свадьба возле Эшановых он не мог, а молчание Лолочка могла расценить как трусость. Выручил его Улугбек.

– Oh strawberry dragon-fly, – прикрикнул он. – Оставь мой friend в покое.

– Не закрывай мне рот, феодал, – шепотом отрезала Лола. – И не смей меня клубничной стрекозой называть.

– Я тебе покажу феодала! – стукнул кулаком по столу Шерали. – Сказал брат «молчи», значит молчи!

Лолочка губки надула, брови сдвинула, но ослушаться брата, а тем более деда, не посмела.

Вскоре гости разошлись. Мурод засыпая, думал, отдаст ли дед Лолочку замуж за Николая, перед которым открывалась такая необычная для парня из провинциального кишлака карьера.

Шерали и Озодахон сидели рядом на суре возле спящего Мурода.

– Славные внуки у нас растут, – улыбнулась Озодахон-опа. – Целый мир перед ними раскрыт. Большие горизонты. Жить они будут широко, красиво. Сами красивые, умные.

– А мы-то с тобой жизнь уже прожили. Что хорошего видели? Я всю жизнь видел капот трактора и хлопковую грядку. Полвека, считай, задом на сиденье «Беларуси» провибрировал. Вот и весь мой горизонт! Эх!

– Скромничаешь, – увещевала Озодахон своего взгрустнувшего Кайтмаса. – Кто, как не ты и детей, и внуков, и их горизонты навибрировал?

Дед прикрыл рот рукой и визгливо рассмеялся.

– Чтобы колос к небу поднялся, породившее его зерно умереть должно. Мы стареем, уйдем, но красивые люди, продолжение наше, останутся. Как колосья, рождённые плодородным зерном. Стоило ради этого полвека хлопковому полю отдать? – со спокойной радостью говорила бабуля.

– Это мы с тобой зёрна? Плодородные или плодовитые?

– И то, и другое, – засмеялась Озодахон, краснея.

Дед приосанился, бородку вздёрнул и легонько стукнул жену ладонью по спине:

– Надеюсь, ты довольна тем, сколько я навибрировал, женушка?

– Спать ложитесь, аксакал, – засмеялась бабуля. – Ночи короткие, отдыхать пора.

Утром Мурод поднялся вместе с дедом ни свет, ни заря. Ощущая ломоту в плечах и ногах, выпил стакан кислого молока, взял кетмень наперевес и промаршировал к обиталищу «звероящера» Тарана. Открыл дверь и заорал:

– Иди в угол, гиппопахан!

Что там в его голосе кучкар почуял: то ли угрозу каблуком по курдюку врубить, то ли незнакомого слова испугался, но послушно в угол шарахнулся.

Беспокоившийся дед как бы случайно заглянул в овчарню и был поражён: баран стоял по стойке смирно, внук, ворча, выгребал катышки.

Коровник очищен был ещё быстрее: Юлдуз, узнав мальчишку, сама кинулась к стене, загородив телёнка Джона, и Мурод на тачке быстро вывез навоз в яму.

Затем мальчик работал в саду, обмотав ладошки чистыми тряпицами, чтобы лопнувшие мозоли болели меньше. Обедал он уже с аппетитом, ушёл отдыхать вместе с дедом, однако, когда Озодахон проснулась часа через полтора, внука нигде не было.

Обежала весь дом, сад – ребёнка нет. Разбудила Шерали. Выбежали на улицу, расспросили ребятишек, бултыхающихся в арыке. Кто-то видел Мурода, кто-то нет, заболтались, запутались. Встревоженные, расстроенные Шерали и Озодахон-опа сели на суру, не зная, что предпринять.

Тут калитка отворилась, и во двор нахально вошёл мальчишка в длинных новых сатиновых штанах, блестящих остроносых галошах, новой дешёвой тюбетейке. Лицо мальчика было загорелое, а та часть черепушки, которая недавно лишилась волос, комично белела. Из-под тюбетейки торчали огромные, круглые уши, ранее не заметные под «леннонской» причёской. В руках пацан держал пластиковый пакет.

Дед с бабушкой недоуменно таращились на нежданное явление, пока мальчишка голосом Мурода не сказал:

– Ну как я вам? Клёвый, да? Или стрёмный?

– Мурод, так это ты, собачий сын! – всполошился Шерали. – Зачем волосы остриг? Что мы теперь родителям скажем? Где одежда?

– Вот, – пренебрежительно сказал Мурод, метко швырнув пакет на суру. И, ощущая себя рабочим, солидным, взрослым парнем, возвестил:

– Кроссовки не одену больше. Только на вид красивые, а работать в них трудно. Брюки я на свои деньги купил и сартарошу за нулёвку тоже свои дал, вы, дедушка не беспокойтесь. Эти деньги мне папа на дорогу дал. А волосы мои быстро растут.

Шерали слушал внука с открытым ртом. Бабушка разрядила ситуацию.

– Наш Муришка опростился, как Лев Толстой. Тот графом был, но крестьянскую одежду носил.

– Иди сюда, граф, – подозвал Шерали внука, погладил по бритой голове. – Наверное, все деньги на одежду истратил? Я тебе верну три тысячи рублей. Будет считать сатиновые брюки и тюбетейку спецодеждой и отнесём за счёт фирмы. С сегодняшнего дня буду платить тебе полторы тысячи сумов. Больше не проси, труд твой самый неквалифицированный, простой.

– Тысячу шестьсот, – начал торговаться Мурод.

– Тысячу пятьсот пятьдесят, – сказал Шерали, протягивая внуку широкую жесткую ладонь, о которую Мурод шлёпнул свою, маленькую.

– По рукам, – заявил «граф». – Ну, я пошёл, мне ещё три дерева окопать надо. Вы, дедушка, про премии тоже не забывайте.

Остаток дня прошёл в трудах праведных. Вечером Мурод получил от деда четыре тысячи пятьсот пятьдесят рублей и спрятал в своём бауле.

Нагрянули Улугбек и Лолочка. Минут через десять позвонили в калитку. За ней, конечно же, стоял Николай, страстно заглядывая во двор. Улугбек втащил друга на суру. Лолочка вздохнула, ямочки на щеках сделала глубже, ресницы пушистее. Николай протянул Муроду растаявший шоколад «Монтана», Лолочке коробку грильяжа «Свист ветра», сел на курпаче возле бабули и окаменел.

Улугбек кашлянул и сказал неуверенно:

– Дедушка, мы с Николаем заявление подали райвоенкому. Хотим в составе действующей армии с террористами воевать.

Озодахон-опа ахнула, хотела что-то сказать, но, посмотрев на сжавшего губы мужа, осеклась. Лолочка схватилась за щёки. Шерали долго разглядывал парней, будто первый раз видел. Потом спросил:

– Ты, Улугбек, по специальности кем являешься?

– Математик, вы же знаете.

– Сколько стоит нашему государству твое содержание и учеба в Англии?

– Двадцать тысяч долларов ежегодно.

– А ты, Николай, ветеринарный техникум закончил, а сейчас актёр, так? Кто из вас окончил военное училище? Ты или Улугбек?

– Никто, – пожал плечами Николай.

– Слушай, Николай, сможешь, например, ты сделать операцию хирургическую? К примеру, аппендикс вырезать?

– Конечно, нет.

– Правильно! Ты не знаешь, как это делается. Не учили тебя этому. И Улугбека не учили, верно? Улугбек, что вы в горах собираетесь делать?

– С террористами воевать. Стрелять.

– Зачем стрелять?

Улугбек с Николаем переглянулись, замялись.

– Ты глазки не опускай, лицо не вороти. Ты мне скажи, скажи это слово. Зачем стрелять?

– Убивать, – тихо прошептал Улугбек, бледнея.

– А вас научили убивать людей, оставаясь в живых? Николай сказал, что люди вы невоенные. Это военных учат убивать людей, которые сюда на сладкие даровые хлеба прорваться хотят. Враги наши в зарубежных центрах не лязги учатся танцевать, не с голыми руками явились; ни своих, ни чужих не жалеют. Это профессиональные убийцы.

Вы можете сказать, что сильнее их? Вы сможете их убить? Подняться в горы, обнаружить, окружить и убить? Всех до одного, а? Нет, Улугбек, мне в глаза смотри. Представь себе, что там, у стены, твой враг стоит – кто бы там ни был: узбек, пуштун, таджик. Сможешь ты в него выстрелить? А ты, Николай! Отвечайте!

Улугбек тихо сказал «нет». Отрицательно покачал головой удрученный Николай.

– Так за каким козлиным хвостом вы рвётесь в горы? – загремел дед. – Дураки малохольные. Мешать только, да свои дорогостоящие пустые головы под пули подставлять? Хотите воевать – пройдите основательную военную подготовку и воюйте хоть с самим шайтаном, ничего не скажу. Увиливать станете – в лицо плюну.

А пока ты, Улугбек, своей математикой республику защищаешь, а ты, Коля – искусством. Спасибо вам за чистосердечное стремление свой народ оборонить, но, слава Аллаху, армия наша сильна, и мы не дошли ещё до того, чтобы математиков и артистов в бой отправлять. И не дойдём, да будет на то соизволение Всевышнего! И военкома я знаю. Умный он мужик. Уверен, что заявления ваши вернёт и то же, что и я скажет.

– Военком уже это нам сказал, – хмуро пожаловался Николай. – Только в других выражениях.

– В каких? – любознательно поинтересовался Шерали.

– При женщинах все слова нельзя повторить. В общем, сказал, что армия обойдется без гражданских недоумков, которые не знают, где право, где лево, удивляются, зачем к гранате кольцо прицеплено и считают, что мушка на стволе автомата – это насекомое. Он сказал, что такие задохлики культурные, промучившись на передовой три дня и разок выстрелив в небо, потом сходят с ума от угрызений совести, вообразив, что истребили взвод ангелочков.

И ещё сказал, чтобы мы засунули наши заявления себе в брюки с тыловой стороны, и чтобы Улугбек продолжал таращиться в компьютер, а я по-прежнему корчил героя, но только перед кинокамерой, и чтобы мы не приходили больше и не мешали ему работать, и без того у него забот хватает.

– Баракалла, молодец! Я же сказал, что военком умный человек.

– С тем мы и пришли к вам, дедушка, – сказал Улугбек, – чтобы вы его попросили всё же отправить нас в армию. Но вижу, здесь вы не помощник.

– Правильно видишь! И никто вас туда не пустит без подготовки, причём очень основательной. Голову под пулю подставить просто, что потом? Война не прогулка. Это самое опасное на свете ремесло, и заниматься этой работой специалисты должны, а не задохлики гражданские, как кое-кого военком назвал.

Улугбек повернулся к другу.

– Ясно, Николай, дедушка прав. Героизм героизму рознь, и не нам сейчас воевать.

Николай потёр лицо руками и кивнул.

– Ой, мальчики, – счастливо застрекотала «клубничная стрекоза». – Пойдёмте со мной в сад. Так около хурмы и инжира бабушка такие интересные цветы посадила! На большие розовые вьюнки похожи, но, главное, в сумерках прямо на глазах раскрываются. Прямо на глазах – только что бутон был, вдруг щёлк – рожок розовый, щёлк – ещё один. Прямо чудо. Пойдём посмотрим быстрее… быстрее…

Улугбек снисходительно отмахнулся.

– Я устал сегодня после базара. Полторы тысячи сделал. Николай, проводи, пожалуйста, Лолку в сад.

Николай через бортик мигом переметнулся и, как вкопанный, встал рядом с Лолочкой. Девушка повела бровью и пошла вперёд, парень, вытянувшись струной, за ней: вылитый сержант, следующий за грозным генералом.

Бабушка попросила Мурода принести нож из летней кухни. Мальчик добежал до флигелька и в тёмной, душной от неостывшей шиферной крыши комнате через открытое окно услышал голоса Николая и Лолы. Не противясь искушению, он тихонько подошёл к окну и выглянул.

Удивительные цветы, о которых рассказывала Лола, действительно росли на тропинке возле смоковниц и хурмы. Девушка и парень внимательно разглядывали розовые венчики.

– Место и время – самое то, – сказал себе Мурод. – И луна полная, как на заказ. Сад, цветы, тишина. Сто процентов даю, что Коля Лолке в любви объяснится. Я бы другого случая не ждал.

– Вот смотри, Коля, – звенел в ароматных сумерках Лолочкин голосок, – вот раскрылись сразу три цветка. Вот ещё один! Как интересно!

– Лолахон, – сурово ответил Николай, сорвав мохнатый лист инжира и сминая его в руке. – Я скоро уезжаю и не знаю, смогу ли найти другое подходящее время…

– О чём это ты? Вот сразу два развинтились! – захлопала в ладошки девушка.

– Ты знаешь! Знаешь же! Я хочу видеть один прекрасный цветок у себя в доме!

– А, поняла! Хочешь украсть у бабушки кустик этих цветов и высадить у себя во дворе?

– Причём здесь кража цветов? – безмерно удивился парень.

– Говорят, украденные цветы быстро принимаются и хорошо растут! – информировала собеседника лукавая небожительница.

– Не садовые цветы мне нужны, – страдал Николай. – Один. Другой, удивительный… Ты знаешь! – топтался на месте киношный покоритель женских сердец.

– Ну, бездарь! – переживал за Николая Мурод. – Что, не видал в кино, как это делается? Говори: ай лов ю! В ответ она скажет: ай лов ю ту. Лолка сможет, она на инязе учится. Тогда хватай её и целуй! Будет финал-апофеоз струнно-бачкового инструмента, как говорит папа. Правда, я не знаю, что это такое.

– Уезжаю я, понимаешь, Лолахон, – с застенчивой страстностью взялся за новую попытку Николай. И замолчал, кромсая лист инжира и сердито бросая кусочки на клумбу.

– Понимаю, уезжаешь, – протянула после длительной паузы девушка, пристально глядя прекрасными глазами на Николая.

– Никогда не думал!– зловещим шёпотом вдруг произнёс парень. – Вот уж, никогда не думал!

– О чём не думал? – с опаской спросила Лола, отступая на всякий случай в сторону.

– На съёмках раз сто репетировал, – объяснил ей доходчиво Николай, – и в двадцати дублях снимался. Вроде, наизусть должен знать. А как до своего, конкретного дела дошло, забыл и не могу!

– Чего не можешь, Коля? – голос девушки уже был по-настоящему испуган.

– В любви красиво тебе объясниться не могу, Лола, – горевал киногерой.

Мурод во тьме кухни ахнул: «Вай, всё дело испортил!»

Лолочка облегчённо засмеялась, но в тот же миг оборвала смех, обиженно повела плечами:

– Николай, по-моему, я никогда тебя об этом не просила!

– Лолочка, ты меня неправильно поняла, – застонал неудачник. – Ой, ну что же делать?

Внезапно Николай просиял, как школьник, который полчаса маялся у доски и вдруг нашёл решение трудной задачи. Он сорвал три цветка на длинных стеблях, изящно, по-рыцарски, встал перед девушкой на одно колено. Гиацинтовые глаза Николая потемнели, стали совсем синими. С заученной проникновенностью парень проворковал:

– Oh, my dear! Please, take my heart and my hand, – и протянул цветы избраннице.

Мурод таял от восторга и радости. Он сосредоточенно запоминал: «Встать на одно колено. Сказать: «о, май диа, тэйк май хат энд май хэнд!» Классно!

Но Лолочке-шалунье захотелось посмеяться над искренними чувствами колхозно-голливудского красавца ойнакщины и она, улыбнувшись, спросила:

– And what about money?

– Money? – растерянно отозвался Николай. – Этого я на репетициях не учил…

Внезапно щёлкнул выключатель, комната ярко осветилась, и обеспокоенный бабушкин голос спросил Мурода, приросшего к окну:

– У тебя все в порядке? Уже полчаса тебя дожидаемся, Муродик.

Увидев свет в кухне, девушка резко повернулась и, посмеиваясь, заспешила из сада. За ней повлёкся незадачливый ухажёр, так и не получивший ответа. В руке он по-прежнему держал три розовых цветка.

Назавтра, в субботу, Мурод работал только до полудня – короткий день. Он и бабушка расположились на суре. Хотя марлевый полог поднят, очень жарко. Несильный, ленивый ветер раскачивает листья винограда и ветки сливы. Листья сливового дерева тёмно-багровые, блестящие, зубчатые, ласково шуршат по волнистой шиферной крыше.

Под сурой дремлет Арслон, тихо рычит во сне.

Бабушка шинкует морковь для вечернего плова. Сколько моркови за долгую жизнь нашинковано! Это привычная работа, на руки бабуля не смотрит, порезаться не боится; кажется, что острое лезвие ножа само полосует желтые сочные пластинки на идеально ровные, одинаковые соломинки.

Мурод лежит лицом вверх, заложив ногу за ногу, щурится сквозь сливовые ветки на яркое солнце, выбирает из нашинкованной кучки самые длинные морковинки и уплетает их. Бабушка суёт ему в руку целую морковку: нарезанную есть не принято.

Мальчик шумно хрумкает оранжевый сочный конус, а бабуля поёт старинный узбекский муножот. Голос у неё нежный, и каждую строчку Озодахон-опа сопровождает томным движением бровей.

Мурод, слушая песню и расправляясь с морковью, внимательно разглядывает бабушку. Голова у бабушки повязана белым платочком, две тяжёлые косы, почти без седины, опускаются на спину. Над висками выбиваются игривые кучеряшки-пружинки.

Лицо у бабули умное, смуглое, чуть впалые, огромные светло-карие глаза очерчены тонкими морщинками. На переносице, как у ребёнка, веснушки вкраплены. Тонкие брови стрелками уходят к вискам.

Губы полные, бордовые, как спелая черешня, и прелестно загибаются уголками вверх. На щеках маленькие ямочки. Хотя подбородок потерял свою чудесную линию, покруглел, отяжелел, зато разделен посредине неглубокой ложбинкой. Немного крупноваты уши, но кто их под платочком видит!

Мурод сел. «Бабушка, – сказал он, – вы у меня страшно красивая!»

– Не поняла , – Озодахон продолжала постукивать ножом.

– Ужасно красивая вы, бабуля, – убеждённо восторгался мальчик.

– Страшно, ужасно… красивая? Знаешь я – математик, точные выражения люблю, – подняла бабуля глаза на внука, откладывая нож.

– Красивая, такая милая, очаровательная. Я рад, что именно ты родила мне папу.

– Ты что, меня первый раз видишь?

– Когда вы к нам приезжали в город: вах, радость, смех, угощение, потом: «мы поехали, дома, в Ойнаке дел много…», и я вас совсем мало видел. Сейчас только разглядел.

Озодахон-опа с мягкой силой притянула к себе внука:

– Какая во мне красота? Мне шестьдесят три года, лгунишка!

– Бабуля, а мне какой резон врать? Я пока ничего не разбил, не взорвал, только пену из огнетушителя выпустил. «Грехи замаливать», как папа говорит, мне не надо. Вы мне вправду понравились.

– Внучек родной! Яблочко! Ласточка! Какие нужные слова сказал! Если бы знал, как давно мне никто не говорил, что я красива. Стараюсь, работаю, помогаю всем и нет ласкового слова. А дед твой… Четверть века назад последний раз цветочком назвал, – и бабуля расплакалась, вытирая глаза кончиком косынки.

– Так и должно быть, – кинулся утешать бабулю Мурод. – Скажите, вон те розы на клумбе красивые? А джейраны красивые? А «Мерседес»? Красота на них налипла, она на них навсегда, не так ли?

– Потому что содержание их отвечает форме, их назначению…

– Бабушка, – с укором погладил бабушкину руку внук. – Вы куда заехали? Я просто хочу сказать, что вы всегда красивы, как машина, джейран или роза. Все к этому привыкли и лишний раз не отвлекают вас пустяками. Вы и двигаетесь красиво, и улыбаетесь симпатично, и слова у вас выходят добрые и весёлые. Ой, отпустите, зацеловали совсем… и дедушка знает лучше всех, что вы очень обаятельная, но молчит, баловать не хочет. Я его попрошу, пусть он вас ещё раз цветочком назовёт, зачем ещё двадцать пять лет ждать.

Озодахон-опа раскраснелась, посмеялась и вернулась к своей моркови. Но Мурод стоит перед ней на коленках:

– Бабушка, можно я у вас серьёзную вещь спрошу?

Теперь Озодахон вглядывается во внука: поджарый мальчишка раздвинул в улыбке упругие губы, полные, очерченные резкой линией, открыл длинные зубы. Голову набок склонил, нетерпеливо шевелит пальцами. И туловище, и форма лица, и движения, и жесты – всё взято у Шерали. Эта схожесть наполняет Озоду почти суеверным страхом. Где, кто решил, что Мурод должен быть отлит в ту же форму, в которой почти семь десятков лет назад отливали его деда?

Мальчик спрашивает:

– Не обижайтесь, бабуля. Не хотите – не отвечайте. Дед вам не изменял?

Бабушка со стуком бросает нож на столик. Какой-то импульс заставляет её сказать правду:

– Ещё как изменял, кабан!

Лицо бабушки сразу стало злым, хмурым, глаза высохли. Мурод бабулю никогда такой не видел, брякнулся от неожиданности на задок, слушал, не перебивая.

– Я первого – Нодира родила, а через год уже Акмал должен был родиться. И стал Шерали что-то часто разъезжать, то в областной центр, то в соседнее село. «Опытом селекции хлопчатника делюсь, – говорит, – начальство заставляет». Дома по два-три дня не бывает, я одна и с хозяйством, и с ребёнком, и с работой бьюсь.

– Донесла мне сорока на хвосте, – продолжала она, – а проще говоря, соседка проболталась, что муж мой на джайлоо, на летнем пастбище в предгорьях с дочерью киргизского пастуха опытом хлопководства делится. Ах, как загорелось злобой мое сердце. Наняла я машину, да в горы!

Нашла их в юрте, юрта на раздолье стоит. Река шумит, воздух как шербет. Вокруг ни души. Из юрты какой-то вопль доносится. Узнала я голос Шерали.

– И что он там делал? – не дыша, спросил любознательный отпрыск.

– Не твоего ума дело, – ответила Озодахон.

– Понятно. Подумаешь, сейчас это по кабельному телевидению … Молчу, молчу, не надо по губам! – испугался Мурод.

– Не бойся, не ударю, – убрала руку бабушка. – Совести нет у тех людей, которые программы на телевидении составляют. Подумали бы, чему детей учат! Такие фильмы разве можно малолеткам показывать? Я, взрослый человек, от стыда смотреть не могу!

– Бабушка, а что, дед и дверь в юрте не закрыл?

– Ты всё о том же. Взорвать бы телевидение! Хочешь знать, что делал дед? Шерали сидел рядом с девушкой возле очага, на котором кипел казан с шурпой. Дед пел песню про какие-то горы Аскар. В руках Шерали держал гранат и кормил красными зёрнами хорошенькую молодку! Девушка кривила свое симпатичное личико. Я чуть от ярости не зарычала.

– Пел и кормил гранатом девушку? Всего лишь? Что в этом плохого? Зачем из-за пустяка рычать, бабуля?

– Ей гранат и песни, да? А мне «Что спишь, иди корову дои.» Я что, хуже? Чем, скажи на милость? Взяла я бишкек – палку длинную, которой из молока сливочное масло взбивают, и давай их охаживать. Шерали хотел палку отобрать у меня, но получил удар по голове и упал. И стала я как бешеная волчица, била соперницу, пока она не упала рядом с твоим дедом. Она кричала, но никто в юрту не вошёл, не помог ей, знали, что поделом наказываю – нечего чужих мужей отбивать.

– Не может быть, – удивился Мурод. – Сейчас каждый, кому не лень, берет себе вторую жену, и никому дела нет.

– Нас по-другому воспитывали. Расправилась я с ними. Хотела ещё казан с шурпой в огонь опрокинуть, да Аллах удержал, не дал очаг осквернить. Из юрты выхожу – кругом молча народ стоит. Бросилась на меня огромная овчарка, я и ей по голове, собака кинулась прочь. Это была бабушка нашего Арслона.

– Вернулась домой. Поздней ночью приходит дед. Голова обвязана, кровь на рукаве – вылитый Щорс, красный командир. Смеётся знатный хлопкороб. Я молчу. Дней десять я держала фасон, не разговаривала с ним. Он, как собачонка на привязи, ходил за мной, служил. Ну, и вымолил прощение.

– Не ожидал от вас, бабуля, такого мордобития, – возмутился Мурод. – Как вы могли поколотить безоружную женщину?

– Не надо было безоружной женщине на чужое добро рот разевать. Шерали – мой муж. Его Аллах мне дал, вассалом!

Озодахон и Мурод помолчали, наблюдая, как на клумбе церемонно целуются голуби.

– Он больше никогда так не делал?

– Во всяком случае, – делилась бабушка, – я не видела. Слухи доходили, а поймать не могла. Осторожный стал. Душа у него – пламя, глаза до красивого охочи, понимаешь? Поэтому до сих пор любой молодухе несколько слов скажет, улыбнётся, та и расцветёт. Чувствует, что искренне её красоте Шерали радуется.

– А та киргизка красивая была? Где она сейчас?

– Красивая! Высокая, стройная, лицо, как говорится, кровь с молоком. Уехала от позора во Фрунзе, тогда так Бишкек назывался, поступила учиться. Стала профессором какой-то логии. Дочку родила. У меня четверо сыновей, у неё дочка.

– Моя тётя? – развеселился Мурод. – А дед с ними видится?

Озодахон хмуро кивнула:

– Видится. Помогает им. Под разными предлогами едет в Ош, оттуда самолётом в Бишкек. Недавно фотографию привёз жены с дочерью и двумя внуками. На тебя оба похожи. В пятом томе сочинений Навои фото прячет, на сто тридцатой странице. Всё я знаю. Молчу. Что сделаешь?

– О, какой колоссальный мужчина наш дед, – патетически продекламировал Мурод. – Гигант! Горжусь. Везде успевает!

Озодахон с досадой шлёпнула внука по заду:

– И ты туда же! Все вы одинаковы. «Гигант…» Уже сколько лет думаю, правильно ли я сделала тогда, отстояв Шерали. Может, надо было отдать мужа?

– Бабушка, что вы говорите? – ужаснулся Мурод. – Тогда бы ни папы не было, ни меня. Дедушка от вас бы не ушёл. И не собирался. Он тогда с вами неласков был?

– Вовсе нет. После «обмена опытом» возвращался, песни пел, шутил. Будто в свежей студёной воде омывался, – грустно вспоминала далёкие времена Озодахон.

– Я знаю, что с ним происходило, – уверенно заявил Мурод. – Я столько лет прожил в городе, и не знал, что мне там плохо. Только здесь я понял. В кишлаке выйдешь за околицу – поля вокруг. Пусть не степь, пусть хлопок, капуста, помидоры… всё равно простор. А в городе, как в каменном мешке живёшь. Осенью и весной особенно плохо: тянет куда-то, хоть кричи. Чудится зелёная степь, а среди зелени алые и синие цветы. На горизонте горы, верхушки в снегу. По степи иди куда хочешь – свобода! И деду, наверное, тоже степь да горы нужны были. Он недавно сказал мне, что хочет с красными глазами на коня прыгнуть, чтоб копыта тарахтели под ним…. Понимаете, бабушка, дед не от вас уходил, а к себе возвращался!

– Как ты сказал? – широко открыла глаза бабушка. – Не от меня уходил, а к себе возвращался! Я ведь этого столько лет понять не могла, терзала себе сердце…

– Бабушка, – сердито сказал Мурод, слезая с топчана, – пойду, принесу носовой платок, а то косынка уже вся мокрая. Женщинам лишь бы поплакать.

Мальчик нашёл в книжном шкафу солидное издание Навои и достал из пятого тома цветную фотографию. С неё смотрела моложавая пожилая женщина с румяным лицом и широко расставленными глазами. Рядом сидели молоденькая нежная красавица и огромный скуластый, решительного вида великан, держащий на коленях не то близнецов, не то погодков, мальчишек лет шести. Мальчуганы и в самом деле были длиннолицы, пучеглазы, как Шерали и как Мурод. Бишкекская родня ему понравилась, он улыбнулся снимку и осторожно вернул книгу на место.

После обеда дед с бабушкой, не изменяя своей привычке, отдыхали. Дед завалился спать в прохладной комнате, а бабушка проверяла счета.

Мурод взялся за дело. Пора довести до ума сюрприз, обещанный деду в день приезда. Из саквояжа он достал свёрток, вышел с ним во двор, залез на старую, мощную черешню, росшую в центре двора. С черешни по навесу гаража перелез на крышу дома и везде что-то привязывал, соединял, пристраивал.

Прошёл час. Мурод слез с дерева, осмотрелся и остался доволен: хорошо получилось, ничего в густой листве незаметно. Ну, а на шнур, идущий от черешни к антенне на крышу дома, никто внимания не обратит: мало ли проводов над двором протянуто. Мурод вернулся в дом и безмятежно заснул, пока его не разбудил Шерали.

Дед сел рядом с ним, обнял за плечи, и принялся мурлыкать какой-то газал, полузакрыв глаза и раскачиваясь. Мурод воспользовался моментом:

– Дедушка, можно, я у вас что-то спрошу, но вы не сердитесь.

– Валяй.

– Бабуля вам никогда не изменяла?

Дед вскочил и грозно уставился на внука.

– Пусть только посмеет! Живую под дувалом в землю зарою и дувал сверху на могилу обрушу! – но увидел, как внук насупился, снова сел рядом с Муродом. Разгладил усы и бородку.

– Ну и вопросы ты задаёшь. Отвечу тебе правду. Я, грешный, у меня бывало… Женщины такой народ привлекательный! Бабуля, бедная, всё вытерпела, простила, может быть, не знаю. Что про бабушку сказать? Ты видел горную речку? Бежит, звенит по камням. Камни на дне разноцветные, по берегам пахучая трава растет, васильки, одуванчики. Покой.

Но вот грузовик речку вброд переезжает – со дна ил поднялся, грязь плывет, муть. Смотришь, через пару минут снова чистые струи бегут. Конь подошёл, напился, с берега камень в воду скинул, опять ил поплыл – и снова вода грязь смыла. Женщина ведром воду зачерпнула – и опять речка чистотой звенит. И снова в прозрачной воде цветные камни видны и водоросли на дне зеленью переливаются под блестящими волнами.

Вот и у бабушки твоей душа такая же. Не пристаёт к ней грязь. Я нехороший человек, злопамятный, недоброжелательный. Себя к добру постоянно принуждаю. А она от природы добрая. До зла её довести почти невозможно. Поэтому я не боюсь за неё.

И приложив толстые жесткие губы к уху внука, Шерали прошептал, покраснев: «Я бабушку очень люблю. Только ты ей не говори об этом. Я стесняюсь». Мурод в ответ поцеловал деда в щеку. Потом вспомнил что-то и сказал:

– Дедуля, а ведь ты хорошо поёшь.

Шерали, никогда не певший на людях, потому что не имел музыкального слуха и искажал любую мелодию до неузнаваемости, поддался все же на лесть. Он подумал, что к старости Аллах, наконец, исполнил его тайную мечту, одарил сладкогласием, и внук первый заметил это.

– Стараюсь, – закашлялся дед, – не жалуюсь, пою, как могу.

– Дедуля, а вы песню про горы Аскар знаете? Нам учитель пения сказал найти на каникулах текст и записать. Говорит: фольк-лор.

– Про горы Аскар! – толстогубо улыбнулся Шерали. – Боже мой, как там было хорошо!

Лицо Шерали сморщилось, усы прыгнули к носу, и Мурод испугался, что и дед сейчас начнёт оплакивать безвозвратную ушедшую молодость. Он поспешил отвлечь деда, потрогал его за плечо.

– Вы мне споёте? Я сейчас магнитофон приготовлю. Идёмте в зал.

Шерали приосанился: впервые будет записана песня в его исполнении. Он схватил микрофон, сказал «раз, раз, раз». Сел прямо. Внезапно со свистом втянул воздух и хрипло заорал:

Эти горы вдали – это горы Аскар.

На ногах у меня кандалы золотые.

Как сковали их мне, так я их и таскал…

Тут дед взял слишком высокую ноту, не вытянул, осёкся, задохнулся и следующую строку едва просипел:

Мои очи и ум пробудила не ты ли?

Оглушенный Мурод подумал: «И зачем я попросил дедушку петь? Вдруг у него грудь лопнет?».

Но запас прочности Шерали был неисчерпаем. Втянув кубометр воздуха, аксакал с надрывом и со слезой закрутил мощную, басовитую руладу: а-а-а! О-о-о!!

Мебель затряслась. Мурод едва сдерживался, чтобы не закрыть уши. За спиной деда открылась дверь, и показалось испуганное бабушкино лицо. Шерали выпустил носом воздух, закрыл глаза и, расчувствовавшись, задрав голову, жаловался в великой печали, роняя гранитные ноты:

Я ходил за тобою вблизи и вдали,

Цветники позади нас пустынями стыли…

Да, минула молодость, никогда больше он не будет кормить юную девушку зернами граната в юрте на берегу говорливой реки! О, горе! Горло деда судорожно дернулось. Из глаз выдавились слезинки. Возникла трагическая пауза.

Пришлось снова набирать воздух. Ноздри Шерали с рокотом сработали, как два мощных насоса. Из горла вырвались страстные звуки. Задрожал хрусталь в шкафах, зазвенели розочки-висюльки в люстрах. Голос деда заполнил весь дом. Финал песни бушевал ураганом:

Я стальные давно бы разбил кандалы!

Но прочнее стократ кандалы золотые…

Дед замолк, мебель успокоилась. От двери раздались неискренние рукоплескания бабушки. Шерали обернулся, недовольно покраснел:

– О, вы здесь, Озодахон…

– Великолепно, дедуля! – лицемерно поощрил Шерали лукавый внук, в душе радуясь краткости песни. – Я в классе кассету прокручу, можно?

– Ну, – скромно согласился Шерали, – если необходимо. Эту песню сейчас никто уже не поёт. Тебе за неё непременно «пять» поставят, – и вышел из комнаты с достоинством великого певца, под аплодисменты покидающего сцену.

Бабушка подошла к Муроду и вопросительно посмотрела в глаза.

– Нет, бабушка, не бойтесь, – успокоил Мурод, поняв без слов. – Разве можно это в класс нести? Всю семью…– Мурод замялся.

– Правильно. Всю семью опозорить можно с нашим Шаляпиным. Я поняла, почему в тот давнишний день никого вокруг юрты не было видно. Все от дедовского пения разбежались. И девушка его, видно, не только от кислого граната морщилась. Отдай мне кассету, и пойдём ужинать, Муроджон.

Поужинали. Никто не приходил и не звонил. Посидели, молча, на суре, наблюдая, как тихо опускается ночь.

Господи! Если ты создал где-то рай на земле – это Ферганская долина. Если в райской долине есть райское время – это летняя ночь. Неописуемая ночь, наполненная светом далеких лучистых звёзд, шелестом листьев в саду, говором арыка, нежным стрекотанием кузнечиков, ароматом трав, сиянием полной луны. Дивное время восторга и тоски одновременно.

Муроду все больше нравилось у деда. Он ощущал себя странником, вернувшимся домой. Мальчик все больше приноравливался к гладкой ручке кетменя, удобным галошам на босу ногу, начал отличать плети тыквы от усиков фасоли. Даже Юлдуз перестала шарахаться от него, а «гиппопахан» при появлении Мурода отходил в угол, виновато фыркая, подмигивая оловянными глазами.

Мурод не позволял себе отлынивать от работы, все делал старательно, солидно. Дед втихомолку гордился внуком, работники ещё больше зауважали везучего аксакала: парнишка из города, едва тополь от яблони отличает, а без принуждения в поте лица трудится – от кетменя не оттащишь.

– Дедуля, а вы нашу Лолу за Николая отдадите, если он посватается? – вдруг спросил Мурод.

Шерали показал в пространство мощный кукиш.

– Вот ему. По съёмкам будет мотаться, нарцисс, а она одна дома без присмотра? Да и где он, дом у артиста? Был бы сельским ветеринаром – отдал бы без слов. Семья у них трудолюбивая. Ох, устал. Стели, жена постель, нам с Муродом спать пора.

Бабуля уложила мужчин на суре и ушла почивать в дом. Всё стихло.

Ровно в полночь в вышине послышались резкие хлопки. Звонкий детский голос начал исполнять государственный гимн республики.

Шерали испуганно подскочил и выполз из-под полога. Озодахон выбежала на крыльцо.

Над старой черешней, росшей в центре двора, один за другим в высокое безоблачное небо медленно, торжественно взлетали красные, желтые, оранжевые, серебристые огни. Фыркнув, они рассыпались в вышине на множество искр. Крона дерева тряслась от взрывов.

Кишлак мгновенно проснулся. Встревоженные люди, не понимая, где раздаются выстрелы и взрывы, испуганно выбегали из домов и застывали, увидев цветные огни над эшановским двором. Всех поражало невиданное зрелище. Залаяли собаки. Стаями носились над деревьями вспугнутые птицы. Тучей поднялись мириады насекомых. Заорала в хлевах скотина. Арслон жутко взвыл и нырнул в конуру.

Дед по голосу, раздавшемуся из кроны черешни, узнал исполнителя:

– Мурод, это ты?

Мальчик допел гимн и ответил:

– Я, дедуля, кто же ещё?

– Что ты там делаешь? Слезай сейчас же!

– День защиты детей отмечаю. Завтра первое июня. Это сюрприз. Подарок от меня кишлаку. Ты и бабуля образуйте группу скандирования. А я буду петь и взрывать петарды. У меня много ещё. Не беспокойся. Я Эшановых не подведу!

Несмотря на жару, бабушку бросило в холодную дрожь. Она опустилась на ступеньку крыльца. Дед подскочил к стволу и, задрав бороду, заорал:

– Весь кишлак разбудил! Слезай немедленно!

– Вот и прекрасно. Пусть люди знают, какой завтра праздник!

К воротам Эшановых бежали люди, встревожено спрашивая друг друга, что происходит. Мурод затянул «Пусть всегда будет солнце» на узбекском языке:

Хар доим булсин осмон.

Хар доим булсин куёш,

Хар доим булсин онам,

Хар доим булай мен, – выпевал мальчик, карабкаясь все выше по веткам и поджигая связки бомбочек и петард.

С верхушки он увидел, что на улице собралась большая толпа, дождался, когда взорвалась последняя петарда, и обратился к людям.

– Граждане Ойнака! Земляки! Ойнак – самый прекрасный кишлак на земле. Здесь живут самые лучшие взрослые и самые классные дети. Дети Ойнака не дураки и не лентяи…

– Эй, малец, – закричал мужской бас с улицы. – Речь потом скажешь. Сначала объясни, что происходит? Нам по домам скрываться или радоваться чему-то?

– Всё хоккей, – успокоил публику Мурод. – Пожалуйста, дяденька, не мешайте. Я тут по бумажке речь читаю, на ветке еле сижу, ещё шлепнусь…

Бабушка тихо заплакала.

…дети Ойнака не дураки и не лентяи, – продолжал вдохновенный оратор. – Они работают на полях, стригут баранов, расчесывают коз…

Люди прибывали. Улица наполнилась народом. Поняв, что не происходит ничего страшного, люди успокаивались, включались в действо.

– Эшановский внук представление устраивает, – говорили одни.

– Весь в деда. С тем тоже не соскучишься, – отвечали другие.

–…расчесывают коз, – звенел над толпой голос Мурода, – кормят и доят коров, цыплят, червей… пашут

– Эй, мальчик, – спросили снизу. – Где ты видел, чтобы червей и цыплят доили?

–…на тракторах компьютеры устанавливают, – не обращая внимания на критику снизу продолжал мальчик.

– У кого компьютер на тракторе? – смеялись удивленно за воротами. – По полю «Беларусь» гонять – и своим умом обойтись можно.

– Это я не там лист согнул с речью, – объяснил с высоты Мурод. – Играют на скрипках! Готовят самсы! Сажают помидоры дети вашего кишлака! Ура!

– В честь детей Ойнака, уважаемые земляки, я, Эшанов Мурод, устраиваю сегодня, в День защиты детей, хотя сейчас ночь, но всё равно день – фейерверк. Программа рассчитана на двадцать минут. Итак, Мурод-шоу!

Ребятишки, запрудившие улицу, радостно закричали. В закрытую калитку застучали, но Шерали не открыл.

Басовитый голос разрешил:

– Валяй, Муроджон, молодец! Нам только шов-шув не хватает. Взорви что-нибудь солидное. Твой отец, Алишер, разок школу чуть на воздух не поднял.

Ребята закричали ещё громче.

Наконец Шерали приоткрыл калитку. Во двор втиснулись Лола, Улугбек, и конечно, Николай. Дед обрадовался.

– Коля, ты рослый, сильный, с детства хорошо по деревьям лазаешь, уж я знаю. Сними этого хулигана с дерева!

– Сию минуту! – рванулся Николай к стволу. Но сверху раздалось:

– Вы на него посмотрите! Как в любви правильно признаться, так он не может, а мероприятие сорвать – Коленька тут как тут! Отойди от дерева, дядя Коля, а то самовольно спрыгну, себе голову проломлю. Лолочка тебе не простит смерти брата!

Николай, сразу отбежал от черешни. Обеспечивший себе шантажом свободу действий, Мурод старался вовсю, огня не жалел. В небо вновь взвились снопы разноцветных спиралей, трепетных молний, извилистых лент, алых огненных шаров, раскидистых перьев. Народ ликовал. В перерывах, уловив момент тишины, Мурод скандировал лозунги:

– Да здравствует молодежь Узбекистана!

– Ура! – подхватывали снизу. Воодушевление росло.

– Да здравствуют бабушки и дедушки, папы и мамы Ойнака!

– Яхши, балле! Ура! – выдавала возникшая группа поддержки. – Огня давай! Огня больше!

– Да здравствует наша армия!

– Да здравствует гуманизм и милосердие! – не жалел сил Мурод-шоумен.

Необычный случай неожиданно ворвался в спокойную жизнь кишлака, как комета в размеренный бег звёзд, и внёс весёлую сумятицу. Каждая здравица встречалась с восторгом, шутками и пением.

– Да здравствуют наши учителя! – жизнерадостно провозгласил мальчик.

Ответом было молчание. Народ безмолвствовал. Не прошло и недели, как закончился учебный год, и никто его вспоминать не хотел.

Тут же оценив свою комическую неблагодарность наставникам, люди захохотали.

Вдруг публика недовольно зароптала: тесня людей, нетерпеливо сигналя, к воротам пробивалась «Волга» председателя администрации. Из неё выбрался солидный мужчина, нажал на звонок. Улугбек побежал открывать. Председатель бочком протиснулся во двор, чтобы не прихватить с десяток поклонников шоумена.

– Что происходит, Шерали-ака? – озабоченно осведомилось начальство.

Дед, которому действия внука представлялись уже не хулиганской выходкой, как показалось вначале, а праздничным мероприятием, с некоторой даже гордостью ответил:

– Внук Мурод День защиты детей отмечает. По собственной инициативе – молодец какой!

– Как бы молодца в милицию не пришлось сдать! Весь кишлак растревожил! Первый час ночи!

Озодахон орлицей бросилась на защиту Мурода:

– Ты, раис, десять лет химию вел, пять лет директором школы отработал, шесть лет председателем хокимията сидишь. Хоть раз праздник детям организовал? А когда мой внук шоу для детей Ойнака устраивает, так его в милицию?!

– Ладно, ладно, Озодахон-опа, – отступилось начальство. – Не обижайтесь. Лишь бы он, как сернистый ангидрид, в осадок не выпал.

Мурод прислушался к словам раиса.

– Не упаду, не беспокойтесь. Я в городе от врагов всё время на деревьях скрываюсь.

– Слезай, слезай потихоньку, – среагировал председатель на голос. – Ведь милиция штраф на деда наложит за нарушение общественного порядка.

– При чем тут дедушка? На отца надо накладывать, – ответил Мурод. – Сейчас я с народом посоветуюсь.

Возвысив голос, Мурод громко закричал зрителям, нетерпеливо требовавшим продолжения шоу:

– Дорогие сограждане. Раис требует, чтобы я свернул мероприятие. Он угрожает наложением штрафа на родителей. Подайте коллективный иск на моего отца, и он, как председатель областного суда, сам себя приговорит к уплате штрафа…

Раздались свист, улюлюканье. Глас народа хорошо был слышен из-за забора:

– Передай ему, Муроджон, пусть не вмешивается!

– Не бойся ничего, продолжай праздник!

– У раиса битый гуваляк не выпросишь, а ты ради наших детей какие расходы несешь!

– Пусть председатель хоть что-то для детей организует, потом распоряжается, скряга!

Раис опустил глаза. Дед злорадно усмехнулся. Мурод, ободрённый народной поддержкой, зажег новую партию боезапаса. Снова в небо взлетели лёгкие огненные арки, распадаясь драгоценными сполохами, красиво отражаясь в воде арыка. Народ застыл, зачарованный.

Чтобы сделать мощную концовку, Мурод залез на самую верхнюю ветвь. Оттуда он увидел, что справа на улицу въезжает милицейский автомобиль с мигалкой. Слева, сотрясая землю колесами, а воздух могучей сиреной, неслась пожарная машина.

– Земляки! Сограждане! К нам следуют пожарные и милиция! Будьте осторожны. Освободите проход к воротам!

Однако, граждане, наоборот, сплотились. Машины, не найдя проезда в толпе, затормозили. Из чрева красного чудовища вывалились люди в длинных, до земли, прорезиненных плащах, полувёдерных касках, жутких болотных сапогах. Они ринулись к воротам, но, увидев весёлые, улыбающиеся лица, угомонились, залюбовались воздушными огнями. Так же было погашено профессиональное рвение милиции.

– Ойнакцы! В ходе мероприятия не по моей вине произошла задержка, – признался Мурод из глубины растительности. Вместо двадцати вы со мной уже сорок минут. Продолжать фейерверк?

– Что, ещё есть?

– Осталась финальная, самая эффектная часть, – завлекал шоумен.

– Ничего не взорвётся? – уточнили умудренные опытом старожилы.

– Вроде нет.

– Тогда давай, так и быть.

Наверху чиркнули спичкой. Сквозь тяжелую зубчатую листву пробрался огонёк и медленно, искрясь, двинулся над двором на крышу. Мужчины крякнули.

– Ты где бикфордов шнур взял? – нервно спросил лейтенант милиции, проталкиваясь к воротам.

Услышав про шнур и увидев живой, неподдельный огонь, бросились стаскивать шланги пожарные. Их мигом облепили ликующие мальчишки.

– Эй, на красной машине! – попросил Мурод. – Напрасно беспокоитесь. Не полыхнёт. Но если что случится, водой заливайте. Я вашей пены не люблю.

Все, кто находился во дворе, испуганно переглянулись. Дед стал белый, как полотно.

– Где шнур достал? – орал милиционер.

– У прапора из военчасти на чустский нож выменял. Хороший шнур. Со Знаком качества. Классно горит. Хотел ещё гранату у него купить, но он её для тёщи припас. Шантажировать старую ведьму буду, говорит, – объяснил Мурод.

– Надо было и мне с дембеля пару гранат прихватить, – шумно вздохнул сосед-великан.

– Вай, чего захотел, – засмеялись сельчане. – С твоей тёщей и танк не справится.

– Узнать сможешь солдата того, чтоб ему полгода гауптвахты? – зловеще допытывался служитель закона.

– Могу, могу, а как же! – уверенно сказал Мурод.

Толпа ахнула. Зачертыхалась.

– Только у него в тот день дембель был. Он ножик, как сувенир, в Карши увёз. Поедем с вами в Кашкадарью, генерал? Подождите, вот слезу.

Толпа разразилась ехидным хохотом.

Огонёк добрался до антенны. Из последних сил Мурод закричал, надрывая горло:

– Этот номер посвящается моему дедушке Шерали и бабуле Озодахон Эшановым.

Огонёк побежал спирально по антенне, зажигая маленькие огненные вентиляторы. Антенна превратилась в огромную новогоднюю ёлку. Ребятня прыгала, визжала.

Петарды уже отгорели, когда один из тросов не выдержал напряжения, со свистом оторвался от балки. Антенна несколько секунд постояла, покачиваясь в раздумье, где преклонить буйную голову, а потом отчаянно бросилась на крышу, увлекая остатки петард и дробя шифер.

Пожарные сделали стойку, точно охотничьи псы над фазаном. Некоторое время ждали, но скоро стало ясно, что пожара не будет. Разочарованные шлемоносцы погрузились в машину, которая осторожно вырулила из улицы.

– Дорогие земляки! Шоу закончилось, – объявил Мурод.

У ворот раздались аплодисменты. Они разлились по всей улице. Аплодировали взрослые и дети, стоявшие на тротуаре, над арыком, на мостике, в воротах домов, сидевшие на дувалах.

– Спасибо, земляки! От имени семьи Эшановых благодарим вас. Будьте здоровы. Успеха вам и детям, – сипел Мурод, спускаясь ниже. – Целуйте детей. Спокойной ночи.

В ворота зазвонили, потребовали деда. Шерали не без опаски вышел. Его обступили соседи, благодарили за внука, просили не ругать за рухнувшую антенну, обещали восстановить крышу. Дед растрогался до слез, успокоил народ и гордо вернулся во двор. Мурода нигде не было. Дед устало подошёл к черешне.

– Ты спустишься или ночевать там будешь, Тарзан?

– А вы физического воздействия применять не будете? Я же не виноват, что антенну плохо к крыше прикрепили. Надо было трос хороший взять. Не будете бить?

– Ну, а если побью?

– Статья в Уголовном Кодексе есть за издевательство над детьми. И декларация ООН. Лучше я под арест пойду в клетку, где папа сидел. Убыток за шифер я в саду отработаю…

– Да что я, одомхор, людоед что ли? – обиделся дед. – Спускайся, не трону.

– Спускайся, миленький внучек, – присоединилась к просьбам Озодахон. – Не будет дед колотить тебя, он никогда детей не бил, хотя чего только от них не видел. Особенно от Алишера. Ты уже час на дереве, устал. Спускайся, айланай!

Послышался шелест листвы, все ниже и ниже. Рослый председатель подошёл и снял со ствола мальчишку, поставил на землю. Когда разглядел его, даже руками всплеснул:

– Какое поразительное сходство! Внук – копия ваша, Шерали-ака!

Подбежала бабушка с Лолочкой, подхватили Мурода, еле стоявшего на ногах. Николай отнес его в спальню, где «шоумен» сейчас же заснул.

Дед побеседовал во дворе с раисом. Проводив его, некоторое время с беззлобной усмешкой пытался разглядеть в темноте раздробленный шифер.

Председатель поехал в управление и сел за телефон. Кому он звонил поздней ночью, какие связи задействовал, что обещал, но утром четыре новеньких «Икаруса» проехали по кварталам Ойнака. Всем детям объявили, что желающие могут поехать бесплатно в город. Не прошло и часа, как автобусы, из окон которых выглядывали улыбающиеся, смуглые мордашки, покатили по направлению к городу.

Утром пришли к Эшановым колхозные плотники, принесли добротные шиферные плиты, и как дед не отказывался, сколько не говорил, что всё сделает за свой счёт, отремонтировали крышу и прикрепили антенну новым прочным тросом.

Наутро весь кишлак гудел о ночном сюрпризе, и Мурод, что называется, проснулся знаменитым. Выйдя во двор, он первым делом посмотрел на крышу: вместо разбитых плит уже светлел новенький шифер. Антенна победно стояла, принимая радиоволны и голубей. На улице непривычно тихо, криков детей, ныряющих в арык, не слышно. Откуда было ему знать, что раис, побуждаемый справедливой критикой односельчан, организовал для детей путешествие в городской парк, один из лучших в республике.

Во дворе пустынно. Честно говоря, мальчик боялся встретить бабулю и деда, чтоб не влетело за шоу. Он вытянул из-под топчана свой кетмень, пошёл к Тарану, ставшему за последние дни образцом смирения и покорности. Мальчик сгружал навоз на тачку, когда в дверях показался Шерали-ака.

– Вот ты где? Работаешь?

Мурод сумрачно поздоровался, виновато глядя на деда.

– Что невесёлый? Случилось что-нибудь?

– Дедуля, разве вы на меня не сердитесь?

Шерали сел на порожек овчарни лицом к огороду, посадил внука рядом.

– За то, что ты ночью сотворил?

– Да. Испугал весь кишлак, опозорил вас с бабулей, крышу поломал, Арслона чуть заикой не оставил.

– Э, Муроджон, – сказал дед, ласково обнимая внука за худые плечи. – Чихал я на крышу! Зато как здорово было! Весь кишлак о твоём шоу говорит, а ребятишки в парк поехали, в город. Не ты бы, наш раис о празднике и не вспомнил. Все меня благодарят за тебя, говорят, хороший ты парень. Прекрасно, что ты приехал к нам. Мы с тобой, когда у Арслона лапа подживёт, в горы поедем, на пастбище…

Вдруг Таран, этот самый недостойный из рода кучкаров, побуждаемый шайтаном, приревновал Мурода к деду. Оправдывая свою кличку, со скоростью ракеты и мощью бульдозера, он боднул почтенного аксакала пониже спины и вырвался из овчарни. Шерали, не ожидавший внезапного нападения мерзкой скотины, метра полтора пролетел по воздуху и приземлился на четвереньки, но движения не прекратил, а по инерции пробежал на манер гориллы ещё метра три. Потеряв по пути галоши, дед свалился на бок, подмяв кусты всё тех же томатов «бычье сердце».

Таран, вырвавшись из узилища, убегать не стал, да и не хотел, настолько был туп, ленив и жирен. Мурод бросился к нему, чтобы спасти деда от повторного нападения, но энергичный Шерали уже вскочил и босиком мчался к наглецу.

– Свинья! – заорал дед на барана. – Подлый ишак! Собака! Звероящер!

Таран блаженно прикрыл глаза, фыркнул, и, семеня, пошёл домой. Шерали следовал за ним, нанося увесистые пинки по курдюку злодея и сопровождая удары крепкими словами:

– Змея подколодная! – бушевал Шерали. – Мяснику отдам, мясо в детдом, шкуру на подстилку. С жиру бесишься, мясокомбинат! Ни одной овцы больше не увидишь! Я тебя…

– Шерали-ака! Мурод! – послышался бабушкин голос. – Идите сюда.

Барана заперли, и дед с внуком поспешили к дому. И кого же Мурод увидел во дворе? Улыбаясь, весь с иголочки, пахнущий импортными духами «Атташе», рядом с разнежившейся бабушкой стоял Алишер.

– Папа! Папочка приехал! – закричал Мурод и бросился обнимать отца, пачкая безупречную рубашку навозом «подколодной змеи».

Алишер, удивившийся столь быстрому превращению неженки-сына в удалого кишлачного сорванца, с недоумением разглядывал сатиновые штаны, галоши, загорелое лицо, бритую голову. Шерали поздоровался с сыном, хитро прищурив глаза:

– Что, не узнаёшь? Человеком Мурод становится. Ты-то запах навоза забыл, а?

Все сели на суру.

– Папа, как там мама? Как Ильхом?

– Через два часа сам увидишь. Я за тобой приехал, сынок.

Шерали хмыкнул. Бабушка ахнула. Мурод отрицательно покачал головой.

– Я не поеду домой. Мне здесь хорошо. В городе я только дурака валяю от безделья. Здесь я работаю, понимаешь, папа, работаю. Мне дедуля деньги платит.

– Мурод, – твёрдо сказал Алишер. – Я с тренером по шахматам договорился. Он, наконец, согласился взять тебя в клуб. Адальберт Михайлович дурь из тебя выбьет и логически мыслить научит. А деньгами и я тебя не обижу.

Мурод побледнел. Дело оборачивалось настолько плохо, что и в страшном сне не снилось.

– Не хочу я в «64». Ильхом там мучается – одной несчастной жертвы от нашей семьи достаточно. Папа, пожалуйста, оставь меня здесь.

– Не уговаривай!

– Не понимаю, – спокойно сказал дед. – Если ребёнок не хочет ехать в город, зачем его неволить? Он подвижный, энергичный, целый день сидеть на стуле тяжело – не выйдет из него хорошего шахматиста. Оставь здесь, пусть жизни учится.

– Навоз убирать?

– Вот ты как? – вспылил дед. – Мы с твоей матерью через навоз в люди вышли и тебя вывели. Мясо и молоко пока на заводах не делают. Хочешь вкусно поесть – сначала навоз вывези. Чистоплюй!

– Папа, извините, я неправильно выразился, – заторопился Алишер. – Я рад, что вы Муришку на земле работать учите. Но занятия в шахматной школе не на три месяца рассчитаны, а на несколько лет. В секции строжайшая дисциплина, перспективы, порядок, комфорт. Я два года очереди ждал, пока Мурода тренер в клуб взять согласился, поймите.

– И здесь дисциплина. Утром с зарёй на работу встает. Весь день трудится, – аргументировал дед.

Лицо Алишера стало строгим. Он посмотрел на крышу.

– Да, знаю, дисциплина. Чуть дом не сжёг. У чайханы остановился, там только и разговору, что про его ночную выходку. Он вам с мамой спокойно жить не даст.

– Почему ты думаешь, что нам нужна спокойная жизнь? Мы молодеем, глядя на Мурода, – улыбнулась Озодахон, погладив внука по спине.

Алишер вздохнул, помолчал и сказал тихо, но твёрдо.

– Это мой ребёнок.

Шерали стукнул кулаком по коленке, Мурод, не таясь, заплакал. На сердце у него было тяжело.

– Сынок, не увози Мурода, прошу, – просила Алишера мать. – Оставь малыша с нами.

– Иди, переоденься, поехали, – неумолимо подтолкнул тот сына. Дед соскочил с суры и ушёл в дом, сердито отмахивая рукой и ворча.

Ругая сына на чем свет стоит, Шерали собрал внука в дорогу. Заплатил ему три тысячи рублей – зарплата и премия.

Через десять минут Алишер уже ждал сына за рулем своей «Нексии». Старики простились с ним сухо.

Мурод вышел с рюкзаком из дома, подошёл к конуре Арслона. Сторожевик глядел на него из полутьмы янтарными глазами.

– Арслон, – сказал тихо Мурод. – Я уезжаю. Меня увозят. Давай попрощаемся.

Пёс вышел из конуры и лизнул мальчика в солёную щеку. Шерали кашлянул.

– Дай лапу, Арслон, – вздохнул Мурод. – Вот, почти зажила. Мы с тобой и не наигрались. Я так хотел к тебе на пастбище поехать, в горы. Ну, будь здоров, долго живи…

Пёс коротко взвыл.

Глядя на мир сквозь мокрую, блестящую плёнку, Мурод с дедушкой и бабушкой вышел за ворота. Мальчик швырнул на сиденье рюкзак и повернулся к ним, печально смотревшим на внука. Поцеловавшись с Шерали и бабушкой, мальчик открыл дверцу машины, но взглянув на хмурого деда и пригорюнившуюся Озодахон, вернулся к ним.

– Дедушка, пожалуйста, не обижайтесь на меня. Можно, я расскажу бабуле, что вы мне вчера на ухо прошептали?

Шерали погладил жидкую бородку, кивнул.

– Бабушка, дедуля сказал, что он вас очень любит!

Дед засмеялся. Озодахон привычно потянулась за уголком косынки.

Душа мальчика была чернее смолы, когда машина покидала знакомую улицу, и фигуры бабушки и деда скрылись за поворотом. Всю дорогу до города Мурод крепился, слова отцу не сказал. Но когда при въезде в город он увидел четыре новеньких автобуса, полные ойнакской детворы, возвращавшейся в родной кишлак, то заплакал так горько, что Алишер покаянно поёжился. Но утешать сына не стал, чтобы не уронить отцовского авторитета.