Гроза

Ⅰ. Я считаю — ты прячешься

Рада пытается Тове сберечь. Она плотнее прижимается к его маленькому телу, укрытому с головой потрёпанным одеялом, и шепчет успокаивающие слова. Корабль качается на свирепых волнах, скрипят от дикого ветра мачты, громко ругаются моряки, и Рада ощущает взволнованное копошение под одеялом.

— Всё хорошо… — шепчет она, осознавая абсурдность ситуации. — Тише, спокойно…

Потому что нет здесь ничего хорошего.

Ни в старом, пропитанном запахом рыбы, судёнышке, ни в самом их побеге, ни в его причине. Только вот у Рады даже не хватает времени на переживания по этому поводу. Единственное, что действительно её волнует — так это мохнатая морда, показывающаяся из-под материи, и мерцающие в темноте глазки-капельки. Два стоящих торчком уха испуганно жмутся к голове, а волчонок пугливо попискивает и жмётся к Раде ближе.

— Всё в порядке, Ваше высочество, — говорит она еле слышно, гладя зверя по спине.

Рада обязана Тове сберечь. Но задача эта осложняется в разы, покуда тот дрожит всеми четырьмя лапами. Пищит и трясётся всем своим маленьким костлявым тельцем. Рада кутает его обратно в одеяло, позволяя положить морду к себе на бедро, и устало выдыхает:

— О, Боги, как же всё так обернулось…

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Тове ощущал невыносимую боль пять раз в жизни. Отец как-то говорил ему, что все испытания дарованы не просто так. Что они помогают человеку стать лучше, учат его премудростям жизни. Однако Тове, вероятно, был до невозможности глуп, ведь единственное, что он понимал в такие моменты: все прошлые мучения, по сравнению с новыми, казались ему сущим пустяком.

— Рада, давай поиграем в прятки! — Тове резво запрыгивает на неё со спины, цепляясь намертво всеми конечностями.

— Нет.

— Ну пожалуйста!

— Вы опять убежите далеко, Ваше высочество, и будете лазать по деревьям. А влетит потом за это мне.

Раде в её одиннадцать приходится нелегко. Вместо того, чтобы самой играть со старшими ребятами, ей надобно присматривать за принцем, что на два года младше. Потакать всем его хотелкам, будь то шуточный бой на мечах, кража ягод с дальней кухни или пускание игрушечных кораблей в море. Дядька Мансу, что присматривал за ними, давно уже махнул рукой на это дело. Юный принц был и остается настоящим шилом, хотя его любознательность, к счастью, всегда шла об руку с настороженностью. А вот у принцессы, которая была на год младше Тове, чувство страха отсутствовало напрочь, что доставляло гораздо больше хлопот как её родителям, так и дядьке Мансу. Потому опыт и мудрость последнего были нужнее подле Кары, которая всё на свете желала попробовать на зуб, и с упорностью барана подставляла лоб под шишки.

— Давай же, Рада! Я закрываю глаза, а ты прячешься! — канючит Тове, дёргая подругу за рукав рубахи.

Рада тяжко вздыхает, но затем игриво улыбается:

— Надеюсь, мой принц умеет считать до десяти.

Тове расцветает на глазах и заливисто хохочет.

— Буду считать до тридцати! Только не поддавайся, ладно?

— Делать мне больше нечего.

Тове отбегает к ближайшему дереву, прикрывает глаза и начинает отсчёт.

Рада, прождав до пяти и проследив, что Тове не собирается подглядывать, рысью проносится мимо кузницы и склада, а затем, обогнув длинный дом, скрывается в амбаре. На её появление коротко мычит корова и беспокойно блеют овцы, но, к счастью, быстро успокаиваются. Рада с разбегу плюхается в сено, и, устроившись поудобнее, довольно прикрывает глаза.

Что ж, тишина и спокойствие на какое-то время ей точно гарантированы.

Тове, конечно, очень милый, да и в целом Раде нравится, но порой его неуёмная энергия выжимает из неё все соки. Хуже было только тогда, когда к их играм присоединялась Кара. Эта проказница всегда играла не по правилам, а ещё мастерски умудрялась выводить из себя брата. В такие моменты Раде приходилось справляться не только с двумя непоседами, но, вдобавок, с хитростью Кары и с внезапными приступами злости Тове.

— Отдай палку! Рада её для меня нашла! — кричал Тове, сжимая кулаки.

— Подумаешь, — фырчала Кара, даже не удостаивая брата вниманием. — Найдёт ещё одну. Мне же тоже надо чем-то играть!

И Рада, конечно, находила, но настроение Тове было испорчено безвозвратно. Он продолжал игру уже безо всякого довольства, несмотря на все попытки его расшевелить. Удивительно было и то, что эти двое спокойно играли вместе, да так, что всё поселение стояло на ушах. Но стоило только присоединиться Раде, как всё шло наперекосяк. Видимо, для Тове было проблематично играть больше, чем с одним другом.

Или, судя по тому, что прошло уже немало времени, а найти Раду так никто и не собирался, принц успешно играл и сам по себе.

Мысль эта довольно забавная, однако в солнечном сплетении начинает неприятно свербеть. Вот только выйти из укрытия — значит сдать себя с потрохами. Однако принц просил не поддаваться, поэтому Рада решает подождать ещё немного.

Солнце заходит за тучи и вновь нагревает сено своими лучами, а ожидание так и не приносит ничего хорошего. Только неприятное, сосущее под ложечкой чувство. Рада тихонько приподнимается, медленно приближается к двери, прислушиваясь. И, прежде чем осторожно выглянуть из своего укрытия, слышит, как по двору разносится громкий плач. Дверца резко стукается о стену, и Рада со всех ног бросается во двор. Останавливается на развилке, прислушиваясь, а затем, сверкая пятками, бежит к кромке леса. На крик уже подоспели несколько взрослых. Один из них возится с Тове, а другой вытирает об траву испачканный кровью меч.

— Ваше высочество… — выдыхает Рада, переводя взгляд с одного мужчины на другого, — Что… что произошло?

— Росомаха, — стражник пинает ногой мертвое тело зверя в паре шагов от них. — Принца надо срочно показать Ворону. Раны довольно глубокие.

— Он с самого утра в Храме, — успевает пролепетать Рада прежде, чем бросается вслед за мужчинами.

То была первая невыносимая боль Тове.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Высокие деревянные стены Храма давят. Рада каждый раз, поднимая взгляд вверх и рассматривая огромный гобелен с изображением всевидящего Одина, ощущает себя непомерно маленькой и ничтожной.

И ей это совершенно не нравится.

Это обман.

Это страшно.

Храм давит.

Но сильнее — взгляд Хугина.

— Ты же понимаешь, что по твоей вине принц сегодня подвергся опасности? — мужчина осуждения в голосе даже не скрывает, но зато тщательно очищает его от разочарования и злости.

— Мы всего лишь играли… — пытается оправдаться Рада. — Тове хотел поиграть в прятки, и я…

— Твоя прямая обязанность — приглядывать за принцем, а не потакать его желаниям! И тебе это прекрасно известно! К счастью, удар зверя не переломал Его высочеству кости! Но могло быть и хуже. Как ты посмела оставить его одного?!

Рада пристыженно опускает голову. По щекам начинают катиться горячие слёзы.

— Я не хотела, чтобы так вышло… Я-я не знала, п-правда…

Она горестно всхлипывает, отчего несмелое бормотание становится совершенно неразборчивым. Хугин прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Усаживает девочку на лавку, а затем опускается рядом и немного смягчает тон.

— Разумеется ты не хотела, — соглашается он, утирая слёзы с розовых щёк. — Но тебе следовало сначала подумать, а потом принимать решение. Именно так должен поступать королевский советник.

— А что, если я не хочу быть советником? — Рада поднимает на Хугина заплаканные глаза и глядит по-детски наивно. — Я хочу дружить с Тове, а не служить ему.

Эта мысль давно не давала покоя, да только Рада боялась, что Хугин страшно разгневается, услышав такие слова. Но сейчас едва ли можно было рассердить Ворона ещё больше.

Хугин убирает руки и сцепляет пальцы в замок. Рада, затаив дыхание, следит за каждым изменением в его лице, но вместо разочарования находит только тотальную усталость.

— Знаешь, до того, как стать жрецом, я рос под одной крышей вместе с мамой Тове. Мы с Ингрид всё детство были не разлей вода, вместе охотились, вместе помогали по хозяйству. Даже когда она достигла брачного возраста мы продолжали поддерживать дружескую связь. Однако шло время, и на неё начали засматриваться, как на потенциальную невесту. Ингрид многим отказывала по самым разным причинам. Она думала отказать и конунгу[1] Ульрику, который был самой лучшей партией, и — что важнее — нравился Ингрид. А знаешь из-за чего?

Рада, разумеется, молчит, но Хугин вовсе и не ждёт от неё ответа.

— Она переживала, что, вступив в брак, навсегда разлучится со мной. Наша королева была готова пожертвовать собственным благополучием во имя дружбы. Тогда я пообещал Ингрид, что обязательно найду способ оставаться рядом с ней. И этим способом оказалось служение. Я выходец из слабого рода, и всегда знал, что воин из меня никудышный, но зато мне удавалось различать глас богов, читать знаки, чувствовать всё живое. В день свадьбы Ингрид я поклялся, что всегда буду служить королевской семье. И служение моё, Рада, является высшим проявлением дружбы, — Хугин поворачивает голову. В мудрых чёрных глазах его плещется истина. — Оберегать, помогать советом, поддерживать и защищать — всё это я делаю по доброй воле, от чистого сердца. Я счастлив посвятить этому всю свою жизнь.

— Но даже так вы больше не можете быть близки, как раньше. Мне бы не...

Хугин едва заметно вздрагивает, словно от пощёчины. Рада понимает, что в своей искренности зашла слишком далеко. Она хочет извиниться, но сознание пленит холод слов:

— Если бы я оставил тебя при дэйе[2], коей была твоя матушка, то ты так и осталась бы рабыней, а о дружбе с сыном конунга оставалось бы только мечтать. Я взял тебя под своё крыло с одной единственной целью, Рада. Я должен быть уверен, что наследник Ингрид будет в безопасности, что род её не прервётся. И, Один тому свидетель, я сделаю для этого всё возможное. Поэтому, если сейчас решишь отказаться от такой судьбы, я, так и быть, отпущу тебя. Ты вольна идти на все четыре стороны, но без шанса на возвращение.

Раду словно ушатом ледяной воды окатывает.

«Уйти? Навсегда? В пустоту и неизвестность? Расстаться с Тове? Опять оказаться выброшенной и никому не нужной?»

Картинки прошлого буйным листопадом обрушиваются на неё, и Рада чувствует, что начинает задыхаться. Сердце грохочет где-то в глотке. Она лихорадочно мотает головой из стороны в сторону и вцепляется пальцами в края лавки.

— Если же ты согласна остаться, то отбрось всё своё ребячество. Хватит уже игр. С завтрашнего дня ты удвоишь свои тренировки, а после будешь приходить ко мне и продолжать обучение. До этого ты изучала только наши земли, но тебе стоит смотреть дальше собственного носа. Вне границ. Я научу тебя читать звёзды, Рада, расскажу о других странах и народах. Ты узнаешь о традициях и обычаях, сможешь видеть людей, чувствовать их. Я обучу тебя всему, что знаю сам, но мне нужно, чтобы ты мне кое-что пообещала, — Хугин кладёт руку на плечо Рады и ощутимо сжимает. — Поклянись, что будешь оберегать принца до последнего вздоха. Что станешь ему верным другом, преданным товарищем, надёжной опорой, мечом и щитом.

— Стану.

— Слово, Рада.

— Обещаю.

— Умница, — Хугин расслабляет пальцы и одобрительно хлопает девочку по щеке. Затем выпрямляется, поправляет полы мантии и добавляет, кидая взгляд через плечо. — И вот ещё что: истинный слуга никогда не позволяет себе обращаться к господину по имени. Надеюсь, это ты тоже понимаешь.

Рада сглатывает, а затем нехотя кивает.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

— Ну Ра-а-ада, почему ты не можешь пойти со мной?

— Потому что я сейчас очень занята, Ваше высочество.

— Но ты обещала мне, что мы сходим посмотреть на чужеземный кнорр[3], что остановился у Туманного мыса!

— Не сегодня, Ваше высочество.

— Неужели Ворон опять будет мучить тебя своими нравоучениями?

— Он мой наставник, — возражает Рада. — И я обязана получить достойное образование, дабы служить королевской семье. Вам бы тоже стоило заняться своим обучением.

Тове морщит нос, кривится, и глядит на Раду как на врага народа.

— И когда ты стала такой занудой?

Оттопыренная губа, поникший вид, и тяжёлые вздохи режут сердце Рады не хуже острого клинка.

— Почему бы вам не позвать с собой принцессу?

— Кару?! — голос Тове буквально звенит негодованием. — Ты в своём уме? Мало того, что к нам приставят кучу стражников, так ещё и Мансу на хвост посадят! А с ним мы даже к вечеру не доберёмся до мыса. К тому же, с удачей Кары, стоит нам только выползти за пределы Триоса, как она наткнётся на какого-нибудь медведя и захочет с ним подружиться. Или свалится со скал. Или случайно вызовет землетрясение. Или…

— Я поняла, — Рада выставляет перед собой ладони и спешит взять свои слова назад. — Хотя вам ли обвинять Её высочество в везучести, когда сами две зимы тому назад, играя в прятки, умудрились отыскать целую росомаху.

— Но я думал, что это ты в кустах сидишь! — обиженно восклицает Тове, явно задетый замечанием. — Откуда мне было знать, что это не так?

— Очевидно же, что ни один дурак не захочет просиживать свой зад в кустах до вечера, пока Его высочество не соизволит отыскать пропажу.

Тове хмурится, дуется, а затем замечает лукавую улыбку и хитрый лисий взгляд.

— Ты что, смеёшься надо мной?! — возмущается принц, а Рада начинает хихикать уже в голос.

Уголки губ Тове тоже предательски ползут вверх, он бьёт подругу по плечу, и та, недолго думая, даёт дёру. Они кружат возле домов, едва не сбивают несколько женщин, несущих воду, перепрыгивают через лужи, носятся возле лениво разгуливающих коз, прежде чем забежать в открытый амбар. Рада запинается о разбросанные вилы и падает на сено. Она пытается немного привстать, но её тут же прижимает к земле чужим весом. Тове лёгкий, кожа да кости, и сбросить его совершенно не составляет труда, но принц пускает в ход самое грозное оружие. Юркие, ловкие пальцы проходятся по рёбрам, безжалостно щекоча, задевают шею — Рада ужом изворачивается, но от пытки уйти не в силах. Сквозь собственную мольбу о пощаде она слышит звонкую трель Тове, и от этого в груди разливается тепло. За последние пару лет им крайне редко удавалось вот так вот беззаботно веселиться, и Рада успела соскучиться по смеху принца.

Однако даже это не стоит всех тех мучений, что сыпались сейчас на неё со всех сторон. Просьба о помиловании звучит дважды, прежде чем Его высочество наконец-то соизволил прекратить.

— Ты будешь самым жестоким королём на свете, — жалуется Рада, отпыхиваясь, — Я чуть богам душу не отдала! И ладно бы в бою, но от щекотки…

Тове тихо посмеивается ей куда-то в лопатки, а после укладывается рядом и переворачивается на спину.

— Не думаю, что тебе суждено пасть в бою, Рада, — говорит он, тяжело дыша. — Я видел как ты сражаешься.

— То учебный бой.

— Всё одно, — настаивает на своём Тове. — Отец говорит, что хорошего воина сразу видно.

— Неужели мой принц в столь юном возрасте что-то в этом понимает? — хмыкает Рада.

— Не я, а Эйри. Он сказал, что ты станешь отличной воительницей, когда станешь старше. Не думаю, что избранный отцом хускарл может в таком ошибаться.

Похвала греет душу. Рада довольно улыбается, смакуя каждое слово, и совсем не замечая чужой робости и глаз, безотрывно смотрящих на неё.

— И я тоже таким буду. Как ты.

Голос принца понижается до полушёпота и в окружающей тишине звучит более чем серьёзно. Рада, не ожидавшая подобных слов, улыбаться перестаёт, но и поворачиваться к принцу отчего-то страшится.

— Нет, Ваше высочество, — она прокашливается: осипший вдруг голос хрипит в полушёпоте. — Вы станете намного лучше, чем я. Ваша мать, королева Ингрид — самая добрая и великодушная правительница, а ваш отец, король Ульрик — самый доблестный и отважный воин. И всё это сочетается в вас, мой принц.

— Сомневаюсь, что это так. Я даже меча в руке держать не умею.

— Но вы ведь только учитесь! Не думаю, что конунг Ульрик покорял города в одиннадцать лет. Зато вы уже покоряете море. Никто так уверенно не держится на воде, как наш принц! Дядька Мансу рассказывал, что вы почти с рождения умели плавать, а ещё, что ваша колыбель была сделана в виде настоящей маленькой лодки. А помните самое первое путешествие с отцом на драккаре до южного Осцора?

— Да, это было здорово… — Тове мечтательно улыбается. — Мне до жути понравилось. И пока серо-зелёная Кара не отходила от кармы, я везде-везде побывал! Даже на носу драккара! Мне почти удалось засунуть руку в пасть дракона!

— Вот об этом я и говорю. Вашего отца неспроста кличут "Волк морей". Он славный воин, и о его походах слагают легенды. А вы — его сын. И море вас тоже любит.

— Так же, как и я его, — подытоживает Тове, а затем, опомнившись, кидает на Раду жалостливый взгляд. — Так ты отправишься со мной к Туманному мысу?

Рада прикрывает глаза и вымученно произносит:

— Только если посмотреть одним глазком.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Тове тринадцать. Он умеет вязать прочные узлы из каната, умеет чувствовать ветер, а ещё каждый раз с жадностью посматривает в сторону правила, стоит ему оказаться на отцовском драккаре. Но от рулевого его оттаскивают буквально за шиворот, вручают меч, и призывают к бою. С мечом Тове управляется худо-бедно, однако упрямства ему не занимать. Успехи его не так велики в этом деле, как в постижении морской науки, но Тове не особо переживает по этому поводу. Радует ещё и то, что двенадцатилетняя Кара вообще оружия держать в руках не умеет и не желает, а потому получает от Эйри на орехи каждую тренировку. Сестре бы только резвиться да играть, устраивая слугам подлянки. Хотя чаще всего перепадает Тове, как самому доступному и безопасному варианту. В такие моменты Тове каждый раз клянётся, что его сестра — женское воплощение коварного и подлого бога Локи.

Кара каждый раз принимает его проклятия за комплимент.

Начало весны задаётся складно: отец зовёт с собой в очередной поход, Мансу наконец-то ловит Кару за неправомерной стрижкой овец, а мама дарит Тове новый красивый кораблик, вырезанный из ясеня. Вот только с Радой они совсем перестают видеться. Тове постоянно выискивает подругу на их месте — крутом обрыве неподалёку от Храма — но не находит. Он поджидает её на тренировочном поле, караулит возле длинного дома, но всё без толку. Даже в амбар пару раз заглядывает. Нет Рады, и всё тут.

И если с Тове спустя столько лет внезапно решили поиграть в прятки, то это уже совсем невесело.

На вопросы о потеряшке все только пожимают плечами да отводят взгляд. Беспокойство Тове растёт день ото дня, как снежный ком. Разве это видано, чтобы человек пропадал так запросто? Неужели её наказали? Или Ворон опять запер Раду в Храме? Но разве можно там торчать безвылазно с десяток дней?

Узнать это Тове так и не удаётся.

Он отплывает с отцом на юг, так и не попрощавшись.

[1] Конунг – древнегерманский термин для обозначения верховного правителя. В данном случае синонимично титулу «король».

[2] Слуга низшего ранга.

[3] Торговый корабль. Он чуть шире и короче, чем драккар.

Ⅱ. Невольные

Отправляясь в поход не дольше, чем на месяц, Тове и не предполагал, что вернётся домой только через полгода. Почти сразу по их прибытию в Осцор, город оказывается атакованным вражеским племенем Камори, что обитали на одноимённом острове на юго-востоке от родного Енехога. Каморцы на протяжении уже долгого времени оставались главными врагами Триоса, и теперь вновь скалили зубы на их земли.

И это могло стать самым запоминающимся приключением, да только все сражения проходят мимо Тове. Лишь единожды ему приходится столкнуться с врагом лицом к лицу, когда их драккар попадает в засаду, однако юного принца быстро прячут в безопасное место.

Всё остальное время, что он проводит в крепости, Тове остаётся предоставлен самому себе и буквально скисает от одиночества. Он не видится с отцом неделями, пропадает в библиотеке, рассматривая картинки во всевозможных книжках, но это занятие ему быстро надоедает. Читать он, конечно же, не собирался. Вообще всё учение — худшее в мире наказание. Тове бы лучше провёл несколько тренировок подряд, чем вечер за зубрёжкой очередного талмуда. Единственное, что умаляло его нежелание идти в библиотеку — это Рада, которая, в отличие от Тове, проводила там чуть ли не сутки напролёт.

Но здесь Рады нет, поэтому принц в книжных залах не задерживается, а бродит по комнатам и коридорам, пытаясь услышать хоть какие-то вести, но вскоре Тове быстренько отваживают от этого занятия и приставляют к нему кого-то из служек.

— Присмотри за принцем, Иша. Чем слоняться без дела, пускай лучше обучится чему-то полезному.

Иша оказывается молодой девушкой, с длинными распущенными рыжими волосами, которые непослушно завиваются на самых кончиках. Она вдвое старше Тове и занимается мелкой работой по хозяйству. Первые несколько дней принц только упрямится и каждый раз фырчит, когда его пытаются обучить плетению корзиночек или другой рухляди. Ише стоит отдать должное: она не занудствует и вообще особо не настаивает. Только продолжает улыбаться украдкой, когда изредка отвлекается от работы и замечает противоречивое любопытство в чужих глазах.

— В этом нет ничего постыдного, Ваше высочество, — говорит она мягко и сдержанно. — Каждый человек должен уметь смастерить из подручных средств полезную вещь. Но, может, если вы не желаете плести из лозы, то вам больше понравится работа с верёвками? — Иша тянется к одному из сундуков и вынимает из него длинное полупрозрачное полотно.

— Ты умеешь их плести?! — подрывается Тове с места, принимаясь разглядывать рыболовные сети. — А меня можешь научить?

— Только если вы обещаете слушаться и прилежно стараться. Плетение — дело нехитрое, Ваше высочество, но, чтобы набить руку, необходимо терпение.

Чего-чего, а вот терпения в юном принце не так уж и много. Однако Ише не приходится переживать по этому поводу: Тове, увлечённый новым занятием, проявляет чудеса выдержки и остаётся сосредоточенным так долго, как только может.

— Когда вы научитесь быстро формировать узлы и набирать высоту, дело пойдёт гораздо легче, — успокаивает принца Иша. — Такой способ плетения не позволяет узелку перемещается по ниточке, потому стороны ячейки будут оставаться одинаковыми. Отец обучил меня этому, когда я была ещё ребёнком. Так что и вы обязательно справитесь.

— А кем работает твой отец?

— Раньше он был помощником управляющего в этой крепости. Заправлял хозяйством. А как лишился зрения, стал мастерить, что сумеет. Он ослеп уже как три года, но до сих пор делает самые лучшие сети в городе.

— Везёт, — бурчит себе под нос Тове. — Вы, наверное, часто с ним видитесь.

— Каждый приём пищи, Ваше высочество. В течение дня мы оба заняты, поэтому обмолвиться можем только за обедом или ужином, когда я приношу еду.

Время в крепости теперь потекло быстрее, и с каждым днём пальцы Тове всё более ловко перебирали верёвочки, переплетая их между собой. Иша частенько пела. Не так красиво, как Тове доводилось слышать, но со всей душой, и оттого крайне выразительно. Иногда они общались. Тове в основном слушал чужие истории, так как у него не получалось плести и говорить одновременно. Но, бывало, отложив работу, рассказывал что-то и из своей жизни. Особенно интересным Ише было знать, как живут в Триосе тамошние слуги. Но Тове едва ли мог что-то сказать по этому поводу. Он никогда не интересовался слугами и едва ли вообще их замечал: Иша стала первой, не считая Мансу, с кем он настолько сблизился. Поэтому волей-неволей ему приходилось сталкиваться со многими вещами, которые казались довольно непонятными. Например, то, как Иша открыто и мило общалась с остальными слугами, но при этом не могла и двух слов связать при виде местного конюха Брига. Как смиренно она бралась за любое поручение, и как безропотно склоняла голову, когда кто-то из вышестоящих бранил её за невыполненную в срок работу.

— Почему ты никогда не пытаешься объяснить им всё? — спрашивает Тове, виновато глядя из-под бровей. — Это ведь я попросил показать, как плести тот браслетик, хотя знал, что у тебя ещё много работы.

— Потому что мне не позволено говорить, Ваше высочество, — мягко улыбается Иша. — И даже если бы мне дали слово, это всё равно ничего не изменит. Я не выполнила приказ — поэтому понесла наказание. Если бы я ослушалась вас, то это тоже могло кончиться плохо.

— Я бы не стал на тебя злиться! — спешит оправдаться Тове, невольно повышая голос.

— Вы очень добры ко мне, Ваше высочество, — Иша опускает очи долу. — Как бы было здорово, если бы все правители были столь же милостивы, как наш юный принц. Уверена, что когда вы займёте престол, каждый примет за честь служить вам.

Тове проводит всю ночь в думах об её словах. Почему Иша говорила о нём, как о ком-то исключительном? Разве не все правители справедливы и пытаются бережно относиться к своим подданным? Разве его отец может позволить себе обижать людей или подвергать их опасности? Конечно же нет! Король Ульрик — самый отважный и добрый правитель на свете! Об этом все знают. И Тове готов поколотить каждого, кто будет думать иначе.

Внезапно ему очень захотелось узнать, что думает по этому поводу Иша. И, если она вдруг ошибается, то колотить он её, разумеется, не будет. Просто убедит в обратном и расскажет, какие замечательные вещи его отец привозит с дальних островов, как храбро он сражается, как сильно любит маму и Тове с Карой. Поэтому, наскоро позавтракав, он тут же направляется к мастерским и влетает в каморку, даже не постучавшись.

Он застаёт Ишу, сидящую на лавке у дальней стены. Она упирается локтями в колени и прикрывает лицо ладошками. Спина её мелко подрагивает. Первые несколько мгновений Иша даже не замечает его присутствия, а затем резко вскидывает рыжую голову.

— Ваше высочество… — проговаривает она удивлённо, поспешно утирая мокрые дорожки слёз и поднимаясь с места, чтобы склониться в уважительном поклоне. — Я думала, что вы придёте ближе к обеду.

Тове сбит с толку. Смотреть в покрасневшие глаза напротив отчего-то очень-очень стыдно, поэтому он отводит взгляд, замечая неровно застёгнутые пуговицы на платье, а затем собранные в причёску волосы.

— Ты заплела косичку? — мямлит Тове, желая избежать неловкости, но от подобного вопроса только острее её ощущает. Он топчется на месте, не зная, куда себя деть.

Иша же невольно дотрагивается до своих волос дрожащими пальцами.

— Это потому что я выхожу замуж, Ваше высочество.

— Замуж? — переспрашивает Тове, озадаченно хмурясь.

— Да. Разве Вы не знали, что все сосватанные девушки обязаны собирать волосы?

— Не знал, — честно признаётся Тове, пожимая плечами. — Я только этой осенью должен был начать учиться подобным вещам, но застрял здесь, — грустно вздыхает он, и, спрятав руки в карманы, начинает ковырять пальцем дырку внутри. — Погоди! Раз ты выходишь замуж, почему тогда плачешь? Разве это не радостная новость?

Иша прячет глаза.

— Я плачу от счастья, Ваше высочество.

— От счастья? Разве можно плакать от счастья?

— Конечно можно, Ваше высочество. Неужели вам никогда не доводилось этого испытывать?

Тове недолго думает, прежде чем ответить.

— Нет, никогда.

— Прошу прощения, если обидела своим вопросом. В любом случае, у вас впереди ещё вся жизнь, так что вы обязательно поймёте, какого это.

Тове, на деле, не шибко расстроен. Ему как-то не особо хочется ронять слёзы, а из-за такого глупого повода и подавно. Поэтому он мысленно машет рукой на это дело, списывая всё на женские причуды. Почувствовав, что ситуация немного разрядилась, Тове проходит на своё место и вновь берётся за сети. Иша долго не сводит с него взгляда, но Тове слишком мал, чтобы понять его правильно. Молчание на него давит, поэтому он всеми силами пытается от него избавиться.

— Знаешь, раз я здесь, а не в Триосе, может, тогда ты расскажешь мне о свадьбах? Как это всё происходит? Наверняка ты это сделаешь лучше, чем наш дядька Мансу.

— Ох, может, я лучше расскажу что-нибудь о религиозных традициях?

— Вот об этом я более чем наслышан, — морщится Тове. — Нам талдычат о них всё свободное время. Сказки, байки, легенды, правила обрядов и божьи знаки — я ими сыт по горло.

— Что ж, раз мой принц того желает… — Иша мягко присаживается на место, берёт в руки какой-то платок и, тяжело вздохнув, начинает говорить. — На самом деле свадьба — это тоже ещё один строгий обряд, Ваше высочество. Он должен проходить в соответствии с правилами, ниспосланными нам богами, иначе окажется недействительным. Поэтому день свадьбы — один из важнейший в жизни, а к традициям, таким как отрезание кос или обмен кольцами, нужно относиться предельно ответственно.

— Отрезание кос?! — Тове распахивает глаза и на лице его читается неверие вкупе с отрицанием. — Для чего?

— Так издавна повелось… До свадьбы девушки забирают волосы в косу, вплетая в неё ленту. Цвет и узор ленты соответствуют роду и дому будущего мужа. Так все в селении узнают, что девушка занята и за кого сосватана. В день венчания косу отрезают и дарят супругу, как знак верности и невинности. Неужели вы никогда не задумывались, почему до брачного возраста всех стригут коротко?

— Потому что так удобно?

— Не только из-за этого. Пока дети не вступили в Пору — они все равные. Меж ними нет отличий ни в быту, ни в обучении. Но после… После приходит деление: мужчинам волосы продолжают стричь, дабы в воинском деле не мешали, а девушкам приходится отращивать волосы до вступления в брак, как символ здоровья и красоты. Распущенные волосы символизируют готовность к замужеству, свободу от уз. Косу же заплетают после сватовства и носят до самой свадьбы, тем самым показывая, что женщина занята.

— А при чём здесь верность и невинность?

Иша краснеет пуще прежнего, но Тове невдомёк, что его вопросы выходят за рамки приличия. Поэтому он приподнимает брови, в ожидании ответа, а Ише приходится подбирать слова:

— Обрезать волосы могут насильно в наказание... за блуд. Это страшный позор. Девушка вынуждена проводить всё своё время в четырёх стенах, пока её волосы не отрастут вновь, дабы не быть прилюдно высмеянной.

Тове думает о Каре и её нелюбви к правилам. Он отчего-то уверен, что даже народное осуждение не остановит её от очередного мятежного поступка.

— А если кто-то не захочет отращивать волосы? Моя сестра не боится злых языков.

— Дело не только в людях, Ваше высочество. Рано или поздно вашей сестре придётся выйти замуж, и если не следовать традициям, то быть беде. Потенциальный жених может подумать, что принцесса недостаточно хороша и сильна, чтобы подарить здоровых наследников. Или усомнится в её чистоте и верности, что, в свою очередь, скажется на репутации всей королевской семьи. Красивые длинные волосы — честь девушки. Её гордость. Поэтому и притрагиваться к ним могут только женщины-служанки и члены семьи.

Тове поднимает голову, отвлекаясь от сетей, и бросает взгляд в сторону Иши. Та сидит к нему боком: тяжёлая рыжая коса с зеленоватой лентой покоится на хрупкой спине.

— У тебя красивая косичка, — искренне говорит Тове, желая подбодрить девушку.

Иша, посылает ему робкую улыбку, глядя через плечо и шепчет ласковое «спасибо». Тове вновь возвращается к работе, пока лежащий на коленях Иши платок продолжает впитывать в себя горькие тихие слёзы.

Ⅲ. Время покажет

После свадьбы Тове больше не видится с Ишей. Та уезжает вместе с мужем в соседнее селение, а Тове, тем временем, вновь отправляют в библиотеку. Там он помогает сортировать книги, переписывает корявым почерком дряхлые трактаты и чихает пылью. Иногда помогает конюху Бригу ухаживать за лошадьми. Он бы и в порту помог, но к линии берега его, конечно же, не пускают.

Внезапно Тове ловит себя на мысли, что ещё никогда не был так долго вдали от дома. Тоска накатывает на него с новой силой и медленно, но верно разъедает душу. Он почти не осознаёт этого, не может объяснить и описать словами, только лишь чувствует ужасную тяжесть и тянущую боль в области сердца, а ещё беспричинную грусть.

Но небеса слышат его молитвы, и вскоре каморский флот оказывается разгромлен. Волк Морей выгрыз победу, и радостный вой его воинов устремляется к самым звёздам.

Едва ступив на родные земли, Тове первым делом бросается на поиски Рады. Вторым делом он узнает, что не прошло и пары дней, как мама и Кара отбыли в Ронан в сопровождении Ворона. А если отправился Ворон, значит вместе с ним и Рада. Отец говорит, что в Ронане должна состояться дипломатическая встреча с кланом лагонитов с острова Ниина. Клан этот в нейтральных отношениях с Триосом, но, в связи с нападением Камори, теперь желает заключить союз. В общем, Тове понимает лишь то, что встреча эта очень важная, и что с подругой, и даже с сестрой, они увидятся ещё не скоро: путь до Ронана неблизкий, а лагонитам времени потребуется и того больше.

Вся радость от возвращения смывается, как рисунок на песке морской волной. А ведь Тове так долго грезил о том, как прибудет домой и расскажет Раде о своих приключениях в Осцоре! О том, что ему удалось наблюдать настоящее сражение, и что в метре от него пронеслась настоящая стрела Камори с ярко-красным оперением! О том, что он научился плести браслетики и даже рыбацкие сети, а ещё обязательно пожаловаться на свою судьбу затворника.

Однако реальность оказывается более чем удручающей. Тове бредёт к обрыву у Храма в полном одиночестве.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Полнолуние истончается месяцем и снова набирает силу, когда Тове посреди тренировки замечает уставших всадников и родные знамёна. Он бросает меч и, не дожидаясь разрешения Эйри, бросается навстречу прибывшим. Королева Ингрид, спешившись, тут же прижимает сына к себе. А вот поникшая Кара брата совершенно не замечает. Она не хнычет, только роняет горячие слёзы, и даже не спешит утирать их с покрасневших щек. Тове на это озадаченно хмурится, но мысленно машет рукой. Слёзы сестры уже давно перестали на него действовать: Кара могла закатывать истерики по пять раз на седмице. Так что разбираться с очередным пустяком не было никакого желания. Вместо этого Тове настойчиво продолжает высматривать за спиной мамы среди телег и мельтешащих слуг знакомый силуэт.

— В чём дело, милый? — интересуется Ингрид, играясь чёрными волосами сына.

— А где Рада? — спрашивает Тове, хмурясь.

Ингрид, очарованная детской озадаченностью, мягко улыбается.

— У Ворона остались дела в Ронане. Им пришлось задержаться, — улыбка становится немного натянутой, но Тове ещё мал, и не придаёт этому значения.

— Надолго они задержатся?

— Время покажет. А сейчас пойдём-ка в дом. Я безумно устала с дороги.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Тове не знает, когда уже время ему что-то покажет, но знает, что оно — штука жестокая. Принц понял это ещё будучи в Осцоре, но никак не мог ожидать, что, вернувшись домой, будет убиваться так же сильно.

Особенно тяжко приходится во время уроков Мансу, который с особой любовью рассказывает очередные занудные истории. Например, о том, как пра-пра-прадед Тове утвердил новый закон, или о том, как правильно сварить суп из крапивы. Как выглядит эта проклятая крапива Тове знает только потому, что как-то раз, будучи совсем маленьким, он свалился в эти жгучие заросли.

Принц усилием воли держит глаза открытыми. Пасмурная погода только усугубляет его положение. Тучи сгущаются, начинает накрапывать дождь. Порыв холодного ветра проникает внутрь и Тове зябко ёжится. Вместе с ветром взмывает вверх рука Кары.

— А как проходит этап взросления?

Спасение приходит, откуда не ждали. Тове вопросу дивится, но больше него — Мансу.

— Я не совсем уверен, Ваше высочество, как данный вопрос связан с хитростями охоты.

— Никак, — отвечает Кара, продолжая стоять на своём. — Мне просто стало интересно. Все только и говорят, что мы уже не маленькие и что детство скоро кончится, но никто не пытается объяснить, что нас ждёт после.

Мансу озадаченно чешет затылок и прокашливается в кулак. Он отходит обратно к своему месту и с тихим кряком усаживается на лавку.

— Что именно вы хотите узнать?

— Всё? — разводит руками Кара.

Тема взросления ей явно интересна, но вот Тове никакого удовольствия не испытывает. Он лишь радуется, что внимание Мансу теперь полностью отдано любопытной сестрице, поэтому с чистой совестью падает на руки и прикрывает глаза.

— Даже не знаю, с чего начать… — молвит задумчиво Мансу, размышляя. — Вы и так уже, наверно, знаете, что после вступления в пору зрелости должны будете пройти обряд инициации: Ворон обратится к вашему богу-покровителю, и передаст вам ваше второе имя. Имя это секретное, и нельзя раскрывать его кому попало. Иначе враги и завистники смогут наслать проклятие. Оно — ваша судьба, предназначение, самая главная сила, но понять весь смысл сможете далеко не сразу. Об этом ещё не раз будет сказано, но лучше уж я предупрежу заранее.

— Только и всего?

— Ещё ваше тело начнёт взрослеть. Вы начнёте различать запахи. Благодаря им мы из сотни людей выделяем тех, кто нам ближе и приятнее; помним, входя в иной дом, что это чужая территория, со своими правилами и устоями. Угадываем в прохожих родных, а в оставленной вещи — любимого человека. Запахи, как и имена, неповторимы, и играют важную роль в нашей жизни.

— А что будет после инициации?

— Вас уведут к старейшине, который объяснит ваши новые права и обязанности. Разумеется, каждый из нас сам горазд выбирать своё призвание в жизни, однако есть обычаи и традиции, которым нельзя противиться. Так девушки всегда берут на себя воспитание и уход за детьми. Они могут сражаться, но не возглавляют походы и обычно не занимают руководящие должности. Мужчины испокон веков отвечают за пропитание и защиту. Хотя, по правде сказать, везде существуют исключения. Словом, за каждым, в зависимости от вашей сути, будет закреплены обязанности, которые пойдут на пользу нашему народу.

— Выходит, что девушкам не обязательно нужно воевать? — цепляется за мысль Кара, чуть подавшись вперёд.

— Пытаешься отлынивать от уроков боя? — подначивает её Тове, сладко позёвывая.

— Почему бы и нет? Выйду замуж за хорошего воина и буду жить себе припеваючи. И даже если одна останусь, то воевать всё равно не собираюсь. Не по мне это.

— Какие мы мягкотелые.

— Сила в быту тоже нужна! Не все мечтают шляться по морям и рубить людей налево и направо!

— На всё воля Богов, — примирительно говорит Мансу, поднимаясь на ноги. — Верно лишь то, что каждому надобно владеть оружием, постичь премудрости охоты и рыбалки, суметь создать себе ночлег и развести костёр. Это основы выживания, поэтому давайте лучше вернёмся к тому, как правильно расставлять силки и загонять дичь.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Первая охота Тове проходит накануне его четырнадцатилетия. Это своеобразная проверка знаний и умений, от которых будет зависеть, сможет ли он в дальнейшем занять почётную должность добытчика клана. А ещё это маленькая тренировка перед одним из обрядов Коронации. Прежде, чем стать официальным наследником престола, Тове необходимо пройти испытание и принести домой шкуру хищника. Чем сильнее и опаснее зверь, тем громче и увереннее он сможет заявить о себе.

На словах всё просто и понятно.

На деле же оказывается в разы труднее. Отправляясь за молодым оленем, Тове приносит домой лишь трёх зайцев. Всю дорогу он размышляет о том, как будет оправдываться перед Мансу.

Замешкался?

Не решился?

Промазал?

Как признаться, что он не смог выстрелить, когда столкнулся с парой умных чёрных глаз? Когда увидел в них понимание и смиренное противоречивое спокойствие. Тове оплошал, а затем ещё полдня шастал по лесу, проклиная всё на свете, прежде чем решил проверить силки, расставленные утром. К счастью, удача улыбнулась ему, и Тове не пришлось возвращаться с совсем пустыми руками.

Он добирается до дома ближе к сумеркам. На удивление встречает его вовсе не Мансу, а кто-то из младших служек. Забирает тушки, докладывает, что принц вернулся с добычей, и тут же проводит его в умывальную. Приказывает дейям набрать тёплой воды в бочку и вымыть Его высочество, а затем тоже куда-то пропадает. И Тове бы рад узнать, что происходит, да дейи, занимающиеся его внешним видом, привезены из-за моря, а потому плохо знают местный язык.

Переодевшись в чистое, Тове выходит на улицу и, настороженно поглядывая по сторонам, направляется к отцу, дабы покаяться в своих неудачах. Вдруг шторм пройдёт мимо и всё обойдётся? Или, может, отец просто смолчит. Поглядит на него разочарованно, ведь сам в возрасте Тове притащил домой целого волка. Зверь был старый, слепой, шкура его — неказиста, обезображенная шрамами и ранами, но едва ли это могло затмить всеобщую радость от столь рисковой добычи.

Тове думает, что тоже может убить волка. Или росомаху. Особенно росомаху. Но — почему-то — не оленя.

Отца в длинном доме он не застаёт. Зато застаёт маму, ведущую с кем-то переговоры.

— …мы уже почти договорились, но лагониты вдруг дали заднюю. Назревал скандал, поэтому им пришлось выдвинуть новую кандидатуру в роли второго принца. Необходимо было дождаться окончательного решения и вновь править свитки.

Этим человеком оказывается Ворон.

Тове, позабыв про усталость и неудачи, сначала застывает на месте, а затем бросается обратно на улицу. Бежит к Храму, что есть силы колотит кулаками по двери, а когда та не открывается, решает попробовать пробраться с заднего входа. Но не успевает он дойти и до середины, как вдруг замечает тёмный силуэт, стоящий на самом краю обрыва. Свирепый морской ветер раздувает полы дорожного плаща, колет холодными каплями бледную кожу щёк, и Рада отворачивается, придерживая рукой капюшон, что так и норовит слететь. А затем замечает Тове.

— Наконец-то ты вернулась… — облегченно выдыхает принц и кидается в объятия подруги. Сжимает её изо всех сил, продолжая тараторить без умолку. — Мне столько нужно тебе рассказать! И про Осцор, и про Ишу, и про мои тренировки! О, Боги, мы так долго не виделись! Где ты пропадала? Я уж подумал, что…

Тове не договаривает. Только чувствует робкое прикосновение рук к своим плечам. Замечает, как коварный ветер срывает с головы Рады оставшийся без внимания капюшон. И видит, как свет Луны покрывает серебром белоснежные, опустившиеся ниже плеч, волосы.

Ⅳ. Дурные вести

Тове боится темноты. В темноте таится всякое. Мрак обманчив, ненадежен и опасен. В нём птица становится медведем, ветер — злым духом, шёпот елей — зловещим проклятием. А глаза близкого друга — совершенно чужими.

— Мне тоже есть что рассказать, Ваше высочество, — бесцветно молвит Рада, после того как несколько мгновений проходят в гнетущем молчании. — Незадолго до вашего отъезда в Осцор мне нездоровилось. Болезнь отняла у меня много сил, поэтому, как бы мне ни хотелось увидеться с вами и проводить в дальнюю дорогу, я не могла этого сделать. Простите меня за это.

Тове не отвечает. Стоит истуканом и глядит на Раду, будто видит её впервые в жизни.

— Когда мы узнали о нападении Камори, жители Триоса пришли в движение. Созвали вождей всех кланов, собрали Совет, дабы рассудить, как поступить дальше. Было решено отправить в Осцор подкрепление. Я просилась с ними, чтобы оказаться подле вас, но мне, очевидно, не дали этого сделать. За то, что не смогла быть рядом, я тоже прошу извинить меня.

Где-то вдалеке рокочет гром, выдвигая тяжёлые чёрные тучи прямиком на Енехог. Внутри Тове тоже что-то гремит, когда Рада договаривает следующие слова:

— За время вашего отсутствия я прошла инициацию. Случилось ещё кое-что и... теперь я не так свободна, как раньше, Ваше высочество, — голос девушки дрожит, как осиновый лист. — Планы изменились. Простите, но мы больше не сможем тренироваться вместе. И проводить время за играми. Только вы не расстраивайтесь… Уверена, вскоре вместо меня к вам приставят более надёжного советника.

Сверкает молния, на короткий миг освещая мокрые брёвна Храма, влагу на зелёных листьях деревьев и дорожки слёз на дорогом сердцу лице.

— П-простите…

Тове рывком прижимает к себе Раду и обнимает так крепко, что та едва может дышать. Но Рада не обращает на это внимания: её душит что-то гораздо более чудовищное, то, от чего не сбежать и не вырваться. Поэтому она только ближе жмётся к принцу, изо всех сил цепляясь за тощие худые плечи, и не думает его отпускать.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Рада оказывается права ровно наполовину. К сожалению, на ту, на которую Тове меньше всего хотелось бы. Они действительно больше не пересекаются на тренировках, совсем перестают играть и видятся только урывками. Исключением становится четырнадцатый день рождения Тове, когда он с бараньим упрямством продолжает стоять на своём. Даже Кара не позволяла себе таких капризов.

В итоге празднуют в кругу близких. Рада сидит на самом краю стола, дальше всего от Тове, но, стоит их взглядам пересечься, неизменно дарит тёплые ободряющие улыбки (они становятся дороже драгоценных заморских подарков).

Но Рада ошибается: проходит несколько месяцев, а к Тове так и не приставляют нового советника. Наверное, причина кроется в том, что поиск подходящего человека — дело не из простых. А, может, ещё и в роковых случайностях.

— Не очень мудрое решение ссориться со светлейшими умами королевства, сын мой, — говорит как-то Ульрик, навещая Тове перед сном. — Как будущий конунг, ты ведёшь себя крайне неразумно.

Тове на это отмалчивается. Ну а что тут сказать? Что он наивно верит, что если откажется от всех возможных вариантов, ему вернут Раду? Глупость несусветная. Правдивая, конечно, но глупость.

— Мои гонцы изъездили все земли Короны в поисках лучшего советника для тебя, но ты умудряешься поругаться даже с самым мирным человеком.

— Мне трудно находить общий язык с незнакомцами.

Что ж, это даже не ложь. Лишь удобный факт.

— Рано или поздно ты будешь обязан это сделать. Король без советника слеп и глух. Сколль помогает мне увидеть то, чего я не замечаю, и услышать голос разума, когда я в ярости. Он показывает короткую дорогу, когда я сбит с пути. То же самое делает Хугин для твоей мамы. Взгляд со стороны важен, Тове, ибо человек не может глядеть во все стороны одновременно.

Этот короткий разговор становится последним перед тем, как король отплывает со своими воинами в Осцор. Дюжина кораблей исчезает в пылающем горизонте, нагруженная воинами, провизией и оружием. Тове и Кара провожают их долгим взглядом и уходят лишь тогда, когда последняя мачта скрывается из виду. Эйри, как главнокомандующий, отправляется вслед за своим королём, так что забота о военной подготовке наследников ложится на плечи одного из вождей, оставшихся в Триосе.

Клан Харальда не был большим, поэтому он не обладал огромной властью: Харальд сидел в середине стола Советов, но Тове знал, что отец часто к нему прислушивался. По словам мамы, Харальд — человек сдержанный, рассудительный и толковый, и не было в землях Короны никого, кто разбирался бы так же хорошо в столь многих вещах.

— Вы слишком много думаете, мой принц, — выносит вердикт Харальд к концу спарринга. — Что-то терзает вас, а иметь много мыслей во время боя — плохо. Вы не собраны, рассеяны. В таком случае нет смысла продолжать тренировки. Сначала решите все свои проблемы и только потом возвращайтесь на учебное поле.

— А что, если я не могу их решить?

— Тогда освободитесь от них.

«И этого я тоже не могу сделать», — думает про себя Тове. Он опускает меч и отходит к частоколу, занимая место Кары. Та, в свою очередь, едва переставляет ноги и вяло направляется к центру.

— А с вами тренировки нет смысла даже начинать, — цыкает Харальд, с укором взирая на понурую девчушку. — Позор тому, кто избегает боя, Ваше высочество! Правитель должен уметь защитить себя и свой народ, и без разницы, что у него между ног.

Кара дёргается, бледнеет и краснеет за одно мгновение, заламывает пальцы, так и не прикоснувшись к рукояти меча.

— Я наблюдал за вами и прекрасно всё видел. Ваши жалкие попытки угодить главнокомандующему — скорее мучения, издевательства над собственным телом, чем наработка полезного навыка. В таком случае остаётся лишь одно…

Харальд отходит к оружейному складу ровно в тот момент, когда Кара собирается ответить ему что-то колкое, протестующие и явно нелицеприятное, но в итоге принцесса ловит ртом воздух, а руками — колчан и лук.

— Как вы относитесь к стрельбе?

Каре хватает пары месяцев, чтобы осознать, что с луком они вполне могут подружиться. Быть вдали от противника ей нравится гораздо больше, а трель стрелы приятно ласкает слух, в отличие от лязга металла. Раньше у Кары не было возможности попробовать себя в этом деле. Отец с Эйри решили, что сперва наперво дети должны разобраться с мечом, а затем отвлекаться на другие виды оружия. Харальд же считал иначе.

И это приносило ощутимые плоды.

Тове, пользуясь случаем, погружается с головой в морское дело. Только оно приносит радость, только оно помогает отвлечься и хотя бы на мгновение заглушить терзающие его мысли. Позволяет позабыть один вечер, произошедший две седмицы тому назад…

Тове тогда шлялся без дела, слоняясь от дома к дому, и ноги сами привели его к Храму. Словно маленький воришка, принц на цыпочках крался к приоткрытой двери, из которой лился тёплый свет. Покрутившись так и этак, он ничего не смог рассмотреть, поэтому направился к вырубленным в толстых брёвнах окошкам.

Вот тогда-то он и нашёл, что искал: Рада сидела на полу и перебирала травы, пока седовласая Хати, что заправляла хозяйством в Храме, с особой тщательностью расчесывала её длинные, достающие до середины лопаток волосы. В свете свечей они отливали золотом и это было поистине завораживающее зрелище. У мамы Тове тоже красивые волосы: тёмно-рыжие, волнистые, но послушные. Белоснежные локоны Рады совсем другие — они прямые и тяжёлые. Такие не вьются в дождь, не принимают угодную форму.

— Расти коса до пояса, не теряя волоса! Подрастай до пят, волос к волосочку — в ряд! Дитя родится бойкое, крепкое, здоровое…

Руки Рады замерли, но Тове и не заметил этого: он видел лишь, как Хати, пробормотав заговор, проходила гребнем по всей длине, заправляла непослушный локон Раде за ухо и завидовал управляющей белой завистью. Внезапно в поле его зрения оказался Ворон. Он склонился к женщине, сказал что-то на ухо, и та, немедля, ушла. Затем обратился к Раде и долгое время глядел на неё выжидающе. Рада поднялась на ноги так шатко, словно они её совсем не держали. Унесла травы, а когда вернулась, робко протянула что-то Хугину. Рухнула обратно на пол. Выпрямила спину, словно внутри неё натянули какой-то стержень…

— Да благословят тебя Боги, Рада. Пусть златоволосая Сиф поможет тебе на твоём пути, убережёт от беды, сохранит честь и дарует семейное счастье.

…и тихо плакала всё то время, пока Хугин методично и уверенно разделял её волосы на пряди, а затем забирал их в единую косу, вплетая в неё длинную тёмно-синюю ленту с серебристым узором.

И на этот раз Тове не был уверен, что это слёзы счастья.

Потому что слёзы Тове текли вовсе не от радости.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

— Значит, ты выходишь замуж?

Рада от неожиданности роняет на пол свиток карты. Оглядывается, надеясь, что ей показалось, но Тове за её спиной никуда не девается.

— Не ожидала увидеть Ваше высочество посреди бела дня. Почему вы не на занятиях?

— Харальд ещё утром уехал вместе с Карой на охоту, а на море сегодня шторм, поэтому я решил разнообразия ради посетить библиотеку.

— Странно, а ведь ещё с утра светило солнце.

— Погода переменчива.

Что-то в голосе Тове заставляет Раду напрячься. Она поднимает с пола свиток, избегая глядеть принцу в глаза, учтиво кивает ему головой и уходит за дальний стол, в самом углу книжного зала. Разворачивает карту, закрепляя углы книгами, чтобы не сворачивались, но последнюю за неё кладёт Тове, и садится рядом на лавку.

— Здесь свободны все столы, Ваше высочество, — замечает Рада, закусывая губу. — Или вы желаете сидеть именно за этим? Тогда я не буду вам мешать и сама пересяду.

— Я хочу сидеть там, где сидишь ты.

— Но нас могут увидеть. Мансу будет недоволен…

— Плевать, — отрезает Тове, раскрывая взятую наугад книгу. — Мы не бездельничаем, не пакостим, не касаемся друг друга. Мы вообще ничего плохого не делаем. Только читаем. К тому же, ты всё равно скоро меня покинешь, так что хотя бы в последние дни я хочу провести с тобой больше времени.

Сердце Рады скручивает. Откровенность принца сбивает с толку, наносит удар под дых, отнимая дыхание. Тове прямолинеен не по возрасту, нахален не по характеру, и вообще ведёт себя слишком странно. Рада решает сохранять молчание и берётся за изучение карт. Водит по ним пальцами, оглаживая острые пики гор и пробегается по морям, безуспешно пытаясь сосредоточиться: чужое присутствие давит и ощущается слишком остро.

Не выдержав, она отрывает взгляд от старой карты и переводит на изящные пальцы принца, увенчанные бронзовыми кольцами. На раскрытую книгу, которую держат, почему-то, вверх тормашками. А затем на пронзительный пристальный взгляд поверх страниц. В нём обида неприкрытая, осуждение вперемешку с грустью. Укор в чужих глазах ядовитой стрелой пронзает Раду насквозь, режет тупым лезвием, доставая до самой мякоти.

— Почему ты мне ничего не сказала?

— Вы бы всё равно узнали сами. Рано или поздно.

— То есть ты считаешь нормальным, что я должен от других узнавать о твоей помолвке?! — Тове не выбирает интонаций и кричит так, как кричит его больное сердце. — Я думал, что мы друзья! Я думал, что достоин узнать первым о том, что у тебя появился любимый человек…

Слово «друзья» давит на плечи Рады, и спина её горбится. Она через силу сохраняет осанку, старается сдерживать похороненные глубоко эмоции, но с Тове это всегда трудно. Стоит последним словам сорваться с губ принца, серые плотные облака внутри Рады рассекает белоснежная яркая вспышка молнии.

— Да кто вам сказал, что мне вообще кто-то нравится?! Я с женихом виделась-то не больше трёх раз!

— Тогда зачем тебе выходить замуж?! Ты ведь можешь отказаться!

— Это не так, Ваше высочество, — Рада глубоко вздыхает, пытаясь вернуть самообладание. — В любом другом случае — да, но не в этом. Когда заключается политический брак, никто не спрашивает мнения суженых.

Глаза Тове расширяются.

— Так это тебя выдают замуж за наследника лагонитов?

Рада печально улыбается, смыкая веки в смирении.

— Да, Ваше высочество. Принцесса Кара ещё не проходила обряд инициации, а дело не терпит отлагательств. Единственная свободная девушка, подходящая по возрасту и близкая к королевской семье — это я. Никто не знает о моём происхождении. Лагониты уверены, что я — дочь Ворона, советника нашей великой королевы Ингрид. Моё воспитание сыграло на руку. Договор был подписан ещё до начала войны, как гарант того, что наши государства объединятся в борьбе с общей угрозой. Свадьба состоится после разгрома Камори, символизируя непобедимый союз. Теперь Вы понимаете? У меня нет и никогда не было выбора.

Тове тяжело сглатывает. Каждое слово, произнесенное Радой, встаёт у него комом в горле.

— Но почему нам тогда запрещают общаться? Почему отбирают то малое, что осталось?

«Потому что я сама бегу от Вас, Ваше высочество, — думает Рада, пряча взгляд. — Потому что я не могу быть рядом. Это так больно быть рядом. Как мне покинуть вас, когда я приросла к вам всей душой, всем своим сердцем? Столько времени провести вместе, столько историй прошептать на ночь, столько в кровь стёртых мозолей на уставших ногах после тайных вылазок… Ваш звонкий смех, хмурые брови, родинки на носу и под глазом, ваши тёплые объятия со спины и влюблённый в море взгляд — как мне позабыть всё это?»

Раде только шестнадцать, Тове едва исполнилось четырнадцать, и они совсем не готовы к этой взрослой жизни. Только мудрейшая Фригг знает, что их ждёт, но тайными знаниями она ни с кем не делится. Поэтому Рада и Тове застывают, боясь двинуться, словно в миг оказываются на очень тонком льду, когда двери библиотеки открываются, а внутрь вбегает запыхавшийся Хугин. Взгляд его растерянный, встревоженный, и впервые за всё время он не пытается этого скрыть.

— В длинном доме срочно собирается Совет.

— Что-то случилось? — еле выдавливает из себя Рада, отражая чужой страх и волнение.

Она буквально слышит треск льда и чувствует, что с головой уходит под воду, когда Хугин тихо проговаривает:

— Наш король мёртв.

Тове боится темноты. Но она обступает его со всех сторон и приносит с собой новую порцию боли, которую он едва способен выдержать.

Ⅴ. Пока буря не стихнет

Рада никогда не видела таких серых и мрачных дней. Над Триосом навис траур. В каждом жителе Енехога поселилась тревога. Дети, чувствуя настроение взрослых, сидели по домам. Совет созывался и расходился, чтобы на следующий день собраться заново. Рада присутствовала на них вместе с Вороном, но не имела право голоса. Однако и желания его подавать не было. Всё, на что её хватало, это слушать речи вождей, вникать в их споры и в сотый раз внимать отчаянным речам Хати:

— О, небеса! Сейчас не время ссориться и идти на поводу наших сомнений и страхов! Война в самом разгаре, и если мы дадим слабину, то вскоре она доберётся до порога нашего дома!

— Замолчи! Что ключнице Храма может знать о политике? — отзывается кто-то из вождей. — Волк Морей был загнан в ловушку и пал, а Эйри, не сумев защитить нашего правителя, бежал с поля боя! Как мы можем продолжать войну при таких обстоятельствах?

— Да, на нас легла непростая обязанность, — вклинивается третий голос. — Нам придётся выбрать нового предводителя, чтобы не погрязнуть в хаосе.

— Но часть Совета до сих пор сражается с каморцами… — протестует Ворон.

— И каждый из нас был бы рад разделить с ними эту участь, — перебивает его Сколль, привлекая к себе внимание и тут же робея: — Моя сестра права: самое лучшее, что мы можем сделать — прекратить ссориться и быстрее предпринять меры.

— Ты же был там! — басит кузнец Бьёрн, представляющий интересы южных поселений. — Вот и расскажи, насколько плохи дела! Или тебе нечего говорить, раз сбежал поскорее, дабы спасти свою шкуру?!

Брови Сколль дёргаются, сходясь на переносице. В застенчивом выражении лица появляются мятежные нотки.

— Да если бы я мог... — цедит он, сжимая кулаки, — но мне велели добраться до вас, несмотря ни на что! Я скакал день и две ночи без отдыха, чтобы сообщить срочные и печальные вести. Один тому свидетель, наш конунг сражался до последнего вздоха! Он теперь направляется в Вальхаллу, сопровождаемый прекрасными валькириями, а нам необходимо завершить начатое им дело, чтобы затем воспеть в песнях его славные подвиги!

— Но кого назначить главнокомандующим?

— И кто присмотрит за народом Триоса?

— Мы обязаны принять решение, пока не стало поздно!

Спор не утихает. Переговоры становятся громче, агрессивнее и напористей. Вожди то замолкают в раздумьях, то вновь сходятся в словесной схватке. И никто из них не замечает королеву, сидящую вдали от эпицентра спора. Лицо её — белее снега. Блеклый взгляд ничего не выражает, а руки-крылья, вмиг потерявшие силу, лёгкими касаниями поглаживают опустевший трон. На Ингрид невозможно смотреть, поэтому Рада, не в силах больше выдерживать гнетущую атмосферу, покидает Совет раньше времени. Она направляется в покои Кары, подставляя подруге своё плечо. Та плачет, не переставая, уже третий день, а на четвёртый внезапно заболевает: забывается в горячке, ловит воздух сухими, потрескавшимися губами, сколько бы дэйи не смачивали их водой.

Тове же от всех закрылся. Он не пускал в свои покои никого, даже Раду. По словам Мансу, принц почти ничего не ел, изредка лишь забирая ужин, оставленный у дверей.

— Ему нужно время, — тактично молвит дядька, когда Рада вновь весь вечер проводит под дверями Его высочества.

Рада понимает.

Но, к сожалению, времени у них практически не остаётся.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

На пятый день с момента трагического известия, Ворон возвращается в Храм особенно мрачным и задумчивым. Он ходит кругами, беспокойно зачёсывая назад волосы, и Раду такое его состояние тревожит не на шутку.

— Всё так ужасно?

Ворон резко поворачивает голову, будто только сейчас замечая чужое присутствие. Он останавливается, жадно дыша и не сводя с Рады внимательного взгляда. И чем дольше жрец на неё смотрит, тем спокойнее становится его дыхание. Руки Хугина расслабляются, а на взволнованном лице появляется привычная уверенность.

— Совет раскололся надвое. Часть из них желает назначить главнокомандующим Сколль, как советника короля, а вторая настаивает на сохранении династии.

— Они хотят послать на войну Тове?! — восклицает Рада, подрываясь с места. — Это же сумасшествие!

— Его высочеству уже четырнадцать, Рада. История знала королей, вступивших на престол и в более раннем возрасте. Впрочем, традиции и рациональный расчёт всегда были по разные стороны баррикад. Но в данном случае всё принимает куда худший оборот.

— Что может быть ещё хуже?

— Королева Ингрид душевно больна. Будь она в лучшем состоянии, бразды правления передали бы ей, как временному регенту. Но так как это невозможно, Совет склоняется на сторону Тове. Вот только он ещё не прошёл обряд инициации, а значит, по закону, не считается взрослым и пока не может претендовать на трон. Зато принцесса Кара уже перешла эту грань.

— Что? Но как... — Рада глядит испуганным оленёнком, не в силах поверить в сказанное. — Лекарь ведь сказал…

— Он ошибся. Кара не больна, а жар её — последствия нервного истощения и сбоя организма. Принцесса ещё слишком молода, но её тело решило по-своему. Правда, выбрало для этого совсем неподходящий момент.

Рада шарит взглядом по полу, заламывает пальцы.

— Совет уже в курсе?

— Да. Поэтому они и мешкают. Традиции превыше всего, но Кара юна и наивна, а на роль регента выдвигаются слишком много кандидатур. Пока Совет выберет подходящую, война уже будет проиграна. К тому же, само существование Тове...

Хугин замолкает на какое-то время, прежде чем делает несколько шагов к Раде и садится рядом на лавку. Жрец берёт её за руку и говорит едва слышно:

— Зреет заговор. Не могу сказать, что я об этом слышал, но вижу по знакам. А интуиция меня редко подводит. Кто-то очень хочет добраться до власти. Иначе зачем выбирать главнокомандующим такого никудышного и нерешительного оратора, как Сколль? Да, он начитан, умён и обладает обширными познаниями в экономике, но он никудышный боец. Такого легко будет убрать с пути, вызвав на поединок, когда тот станет временным полководцем. А теперь думай, Рада, — Хугин понижает голос до шёпота. — Что, если королева Ингрид так и не оправится от удара? Что, если Кара, вечно избегающая сражений и борьбы, сама откажется от престолонаследия? Кто тогда будет последней помехой? Кто окажется под ударом?

Образ мальчишки с улыбающимся лицом, зажмуренными глазами-полумесяцами и угловатым тощим телом в то же мгновение всплывает в голове, заставляя сердце биться испуганной пичугой о клетку из рёбер.

— Мы должны спасти принца, Рада. Помнишь наш уговор? Ничто так не важно, как жизнь наследников. Ни война, ни союз с лагонитами, ни решение Совета, ни наши с тобой судьбы. Резня за престол начнётся в любом случае, и нам нужно укрыть принца в безопасном месте. К завтрашней ночи я приготовлю повозку, которая отвезёт вас к моему брату в Ронан. Жизнь Тове будет под ударом и после инициации, поэтому приготовься к длительному отъезду. Я пошлю за тобой завтра, когда тьма плотно накроет землю.

Рада машинально кивает, судорожно обдумывая каждое услышанное слово.

— И как долго нам скрываться?

— Пока буря не стихнет. Тове должен возмужать и научиться сражаться. Только после этого он сможет удержать трон и всё вернуть на круги своя. Ты понимаешь меня?

— Понимаю.

— Дождись взросления Тове, сбереги его и верни домой. Это твоя главная обязанность, а всё остальное пока обождёт.

На это Рада уже не отвечает и уходит к себе, оставляя Хугина наедине с тяжёлыми, мрачными думами.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Рада заканчивает собирать вещи к тому моменту, как первые звёзды загораются на небосклоне. Розово-фиолетовые облака ласково касаются горизонта, нависая над ним гроздьями сирени. Раньше Рада могла долгими часами любоваться закатом, наблюдая, как меняются оттенки неба, как они наливаются цветом, постепенно увядая, но одинокая знакомая фигура, сидящая на самом краю обрыва, перетягивает на себя всё внимание.

Рада не видела Тове почти всю седмицу, и оттого заглянуть в чужие глаза, наверняка наполненные болью, особенно страшно. Но она знает, что нужна принцу. Теперь, как никогда, нужна. Поэтому Рада подходит ближе, садится рядом, укрывая худые плечи своим плащом, и едва слышно шепчет:

— Хэй.

Это что-то из далёкого детства, когда между ними не было преград и обязанностей, когда они были двумя детьми, которые боялись тьмы леса, шторма и духов. Когда они прятались в объятьях друг друга от всех невзгод, обид и злоключений. Это была поддержка, заменяющая самые длинные и бесполезные речи. Это был знак.

Я здесь. Я с тобой. Я рядом.

Тове слышит. Сопит, терпит и сдерживает слёзы, но от ощущения надёжного плеча под боком почему-то хочется плакать ещё больше и горше. Всё это время Тове пытался удержать страхи в узде, не дать правде всплыть наружу, но Рада одним своим присутствием рушит все возводимые преграды.

— Я к-каждый д-день ждал его, — голос принца дрожит под натиском слёз, и судорожное дыхание совсем не облегчает дело. — Знал, что отец не вернётся так рано, но всё равно высматривал корабли, не щадя глаз. Если бы я знал тогда, что вижу его в последний раз, если бы я… — Тове прикрывает лицо ладонями, заходится рыданиями, пока Рада прижимает его к себе, поглаживая дрожащую спину. Принц кручинится пуще прежнего, плачет уже в голос, изредка позволяя боли вылиться в обрывки фраз. — Сначала ты… а затем отец… всех забирают… почему… почему у меня… даже мама больше не… и Кару потом заберут…

— Вам надо умыться, Ваше высочество, — мягко обращается к нему Рада. — Пойдемте в Храм, я помогу привести вас в порядок.

Ноги Тове заплетаются, а заплаканные глаза не различают дороги, но он полностью вверяется Раде и позволяет затащить себя внутрь, усадить на лавку и промокнуть лицо прохладным мокрым платком. Тове до сих пор колотит, поэтому он не замечает тихую дрожь чужих рук, протягивающих ему чарку с водой, но чует неладное, когда в Храм влетает Ворон.

— Они идут, — ледяным голосом произносит он, опуская тяжёлый засов на главных воротах.

— Кто? Стража?

— Люди из Совета.

— Что нам делать? — спрашивает Рада, интуитивно заслоняя принца своим телом.

Хугин воровато озирается по сторонам, но звучит по-прежнему твёрдо и настойчиво:

— Спрячьтесь в моей комнате. Если что-то случится — за гобеленом есть тайных ход. Он выведет вас почти к самому порту. Только избегайте стражников, им приказано…

Тяжёлый стук в ворота громким эхом отражается от стен Храма. Брови Рады ломаются: беглый налёт отчаяния отражается на её лице, когда с улицы доносится требовательное:

— Ворон!

Стук раздаётся ещё раз, да такой силы, что почти срывает ворота с петель. Хугин глядит строго и беспрекословно. Рада хватает принца и тянет его за руку в сторону спальни. Прикрывает дверь, оставляя лишь небольшую щель, отодвигает гобелен, пряча за ним принца, а сама тем временем бросается обратно к двери, следя за происходящим.

— Что заставило вас столь грубо вломиться в обитель Одина? — невозмутимо интересуется Хугин, осматривая вошедших.

— А разве ты не знаешь? — представитель стражи, Глум, выходит вперёд, покуда другие осматривают зал Храма. — Я думал, что жрец Одина всеведущ…

Мужчина обходит Ворона и останавливается за его спиной. Рада тяжело сглатывает, когда замечает в чужой руке клинок, мерцающий в свете свечей.

— Королева Ингрид ищет своего сына. Она хочет поговорить с ним о завещании конунга Ульрика.

Это ложь, самая наглая подлая уловка, и плечи Хугина каменеют, а руки, сложенные за спиной, сжимаются в кулаки.

— Поэтому она решила послать на поиски половину Совета? Разве не проще Мансу подняться в покои принца?

— Прекращай строить из себя глупца! — рычит Бьёрн, выходя вперёд. — Я лично видел, как первый принц направлялся в сторону Храма! Небось к своей подружке побежал плакаться! Говори, где ты их прячешь! А не то тебя тоже придётся убрать с дороги!

— Вы не понимаете, что творите, — цедит Хугин сквозь зубы, презрительно взирая на присутствующих. — Вы присягали на верность своему конунгу не для того, чтобы затем убивать его сына, беззащитного, ни в чём не повинного ребён…

Клинок пронзает тело жреца, застревая в животе и заставляя рухнуть на колени.

— Хватит каркать зазря, Ворон! — цедит Глум. — Ты всегда был той ещё костью в горле. Твои знания играли хорошую службу, но твоя слепая преданность не только застилала тебе глаза, но и мешала Совету. Мы не можем ждать инициации принца. Само его существование не даёт Совету прийти в согласие, а значит он — виновен. Обыскать здесь всё! Храм окружён — этому гадёнышу некуда отсюда деться…

Рада до последнего не может отвести взгляда от Хугина, тело которого пинают, опрокидывая на бок, но острый всхлип за спиной заставляет оторваться от дверей и броситься на негнущихся ногах к застывшему от ужаса Тове. Он не видел, но отчётливо слышал каждое слово, и в горящих жизнью глазах медленно угасало пламя. Рада снова хватает его за руку, тянет за собой, словно тряпичную куклу, в темный коридор за гобеленом. Стены и низкий потолок заколочены досками, не дающими земле и камням осыпаться на их головы. Рада передвигается на ощупь, вслушивается в голоса, раздающиеся далеко позади, в плач принца, в грохот крови в ушах, но, разумеется, не может слышать тихого шёпота обессиленного жреца, взирающего на лик Одина:

— О, Всевидящий, услышь мою последнюю просьбу… Тот зверь, что внутри таится, пусть настоящим обратится…

Шум моря раздаётся задолго до того, как темнота расступается и перед ними возникает стена из зарослей дикого кустарника. Узкая тропа вьётся вокруг скалы, ласковый вечерний ветер подталкивает в спину, словно моля поторопиться.

— …чернокрылый вран кликает на брань: кости поразмять, силу показать, сердце оголить, травы окропить, волю проявить да мечом разить…

Одинокая лодка ожидает их у самого подножия, дрейфуя на слабых волнах. Рада придерживает её, помогая взобраться Тове, отвязывает верёвку и, посильнее оттолкнув от берега, забирается следом.

— …во имя справедливости да во славу рода кровью своей заклинаю…

Рада начинает грести, что есть силы, стараясь держаться ближе к утёсу. Наверху раздаются гневные крики, носятся факельщики, разыскивая беглецов в каждой тени, но они не смогут их найти ни этим вечером, ни с утренним солнцем.

В полночь Рада окончательно лишится сил, опустит вёсла и, развернувшись, застанет принца в агонии. Тот будет биться в её руках, едва не перевернув лодку, а затем вдруг обернётся маленьким волчонком. Заскулит тихо и жалобно, завоет горестно на полную луну, а после уляжется у изумлённой Рады в ногах и всю ночь будет ронять самые настоящие человеческие слёзы.

Ⅵ. Клан Гарпий с острова Эббет

— Так всё и было, — заканчивает свой рассказ Рада, сжимая в руках чарку с остывшим отваром.

Жрец из Ронана, не сводящий с перевёртыша тяжёлого взгляда, задумчиво потирает подбородок.

— Так значит, мой брат мёртв?

Рада прячет глаза, и отвечает тихо-тихо:

— Мне жаль. Если бы я…

— Это не твоя вина, — прерывает её мужчина на полуслове. — И даже не вина принца. Хугин потратил все силы на то, чтобы прикрыть вас, и это был его выбор. Вести разлетелись быстро: Его высочество уже разыскивают в каждой деревне. Вам бы не удалось и шагу ступить в Ронан, если бы не магия моего брата.

Мужчина встаёт с кресла и шаркающим шагом направляется к окну. Всматривается в мигающие на тёмном небе звёзды.

— Ты зря надеешься, если думаешь, что я смогу расколдовать его, — голос жреца мягок, но непоколебим.

— Но… как же… — жалостливо молвит Рада, поднимая на мужчину взволнованный взгляд. — Вы ведь тоже жрец Одина! Хугин велел, чтобы я нашла вас! Нам пришлось проделать такой путь…

— Эй-эй, я лишь сказал, что не смогу снять заклятие, но не отказывал в помощи. В подобных заговорах я бесполезен, зато мне известно, кто в этом определённо знает толк.

Рада вся обмирает, ожидая продолжения. Волчонок лежит рядом, повернувшись животом к огню и изредка перебирая лапами во сне.

— Известно ли тебе, что означало имя моего брата?

— Это имя одного из воронов Одина, — Рада колеблется несколько мгновений, прежде чем ответить: — Оно означает «мыслящий».

— Верно, — кивает мужчина, до сих пор глядя в окно. — Моему брату было предначертано думать чаще и глубже, чем любому Советнику. Он никогда не был просто жрецом Одина. Хугин всегда видел и знал больше, чем кто-либо. Именно благодаря этим знаниям больные могли находить спасение, враждующие стороны — приходить к согласию, а правящая чета — принимать решения. И в тот день, когда мы нашли тебя, именно мой брат смог разглядеть в тебе нечто такое, что открывается мне только сейчас.

Жрец замолкает, но в повисшей тишине слышна его горестная улыбка.

— Он был предан королеве, почитал конунга, и решил спасти принца ценой собственной жизни. Я верю ему и помогу исполнить предначертанное. Потому что Хугин, насколько я помню, никогда не ошибался.

Рада внимательно слушает, впитывает в себя каждое слово, как вдруг её поражает случайной догадкой.

Жрецы.

Один.

Вороны.

— Если Хугин был Мыслящий, то значит Вы — Помнящий?

Мужчина замирает, а затем медленно поворачивает голову в сторону Рады, встречаясь с ней взглядом.

— А ты сообразительная, — его улыбка становится теплее. — Ты права, моё имя — Мунин[1]. И я помню обо всём, что случалось на моём веку. Поэтому брат и направил тебя ко мне.

Сердце Рады загорается надеждой и трепещет взволнованной птахой.

— Как-то раз мне довелось проплывать мимо одного острова, что на юго-западе отсюда. Его называют островом Эббет. На нём живёт клан Гарпий. Это независимый клан, с которым Триос заключил соглашение: мы не вмешиваемся в ход их жизни, а они охраняют наши земли, и Ронан в частности, от внезапных нападений захватчиков. Контролируют пролив. Люди, обитающие там — превосходные моряки и ловкие разбойники. Мы даже не заметили, как они окружили наш корабль, чтобы произвести осмотр. Остров тот покрыт туманом, и всё, что мне удалось разглядеть у подножия — лишь суровые голые скалы. Но внешность часто бывает обманчива. И главное тому доказательство — их жрец. Мне удалось увидеть его всего лишь на одно мгновение, но я отлично помню, как он обратился пёстрым соколом, а после исчез в низких облаках.

Рада резко вскакивает, да так, что волчик, дрыхнущий без задних ног, испуганно поднимает морду.

— Жрец, меняющий облик?!

— Не просто меняющий, — дополняет её мысль Мунин, — но умеющий это хорошо контролировать. А раз умеет сам, то, может, в его силах будет обучить и принца.

Он переводит взгляд на зевающего волчонка. Уголки губ Рады неконтролируемо ползут вверх, а рука тянется к мохнатой морде. Зверёныш, заметив движение, отшатывается прочь и показывает клыки. Рада руку одёргивает.

— Это волк, а не домашняя собачка, — замечает Мунин, подходя ближе. — Он чувствует в тебе друга, но не может до конца довериться.

— И как же мне тогда перевезти его на Эббет? Он растёт и крепчает с каждым днём.

— Из Ронана раз в неделю отплывает корабль с провизией и проходит как раз мимо острова. В назначенном месте в полдень он встречается с драккаром Гарпий. Происходят торги. Это самый быстрый и безопасный шанс добраться до этого острова. Самим плыть бесполезно — под водой скрываются острые скалы, и только Гарпии знают как причалить к берегу, не разбив корабль в щепки. Я помогу вам пробраться на кнорр и дам с собой всё необходимое, но отправиться с вами и покинуть Храм не смогу. Придётся тебе справляться со всем этим в одиночку.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Рада пытается Тове сберечь. Она плотнее прижимается к его маленькому телу, укрытому с головой потрёпанным одеялом, и шепчет успокаивающие слова. Кнорр качается на свирепых волнах, скрипят от дикого ветра мачты, громко ругаются моряки, и Рада ощущает взволнованное копошение под одеялом.

Плывут тяжко. Море недовольное, бушующее. Тёмные мрачные воды опасно раскачивают судно, словно стараясь сбить его с курса, но моряки упорно сопротивляются, направляя корабль с гордо вскинутым носом прямиком к скалистому острову Эббет.

Раду с волчонком усаживают рядом с товарами, которые каждый раз грозятся свалиться им на голову, или, как минимум, отдавить Его высочеству передние лапы. Глаза волчика, полные отрешённости и грусти, следят за мельтешащими туда-сюда людьми, но при этом едва ли осознают происходящее.

Рада к нему не лезет. Прижимает к себе суму, что дал им Мунин, да поплотнее закутывается в плащ от порывистого ветра. Другой плащ, что лежал на дне сумы, Рада не достаёт: в него завёрнута провизия и, что более ценно, немалая пригоршня монет. Рада, как бы стыдно ей ни было, от денег Мунина не отказалась. Пообещала лишь, что вернёт всё до последней монеты, если выдастся возможность.

— «Огненный змей» по левому борту!

Заслышав раскатистый бас, Рада вздрагивает, а волчик рядом с ней вскидывает голову, навострив уши. Маленькая точка на горизонте к юго-западу от них стремительно увеличивается в размерах, и вскоре предстает величавым, угрожающего вида кораблём, с выцветшим красным флагом, местами переходящим в грязно-рыжий.

— Одерживай!

— Есть, одерживай!

Пузатый кнорр сбавляет скорость и, завершив плавный разворот, оказывается борт к борту с драккаром. Сцепив судна абордажными дреками, по широкому мостку на палубу сходят пять человек. Одежда их неказиста, плащи в заплатах, но мечи и топоры, висящие на поясах, начищены до ослепляющего блеска. Один из мужчин выходит вперёд: он учтиво кивает головой и начинает вести беседы с главным на кнорре. Второй незнакомец — самый высокий из присутствующих — велит оставшейся троице открыть ящики, что они притащили с собой. Из-за сильного ветра Рада не может уловить суть разговора, но, судя по взмаху руки главного в сторону товаров, сделка проходит успешно. Закрепив договор рукопожатием, главарь Гарпий направляется прямиком к провизии, и, чем ближе он подходит, тем чётче Рада видит, что это вовсе не мужчина, а, скорее, юноша, чуть старше её самой.

На голове паренька чёрный платок, туго завязанный сзади на затылке. Подойдя вплотную, он не удостаивает Раду даже взглядом, задержавшись на мгновение лишь на волчонке, а затем принимается рассматривать провиант. У второго же юноши при виде Рады буквально загораются глаза.

— А эта красотка тоже является частью товара, м? Лелль, может замолвишь словечко? Отдам тебе треть доли с налёта.

— Захлопнись! Лучше помоги перенести всё это на «Змея». Тебя для этого и взяли, Эшли.

Но вместо этого Эшли опускается на корточки, так, чтобы оказаться с Радой лицом к лицу. Нацепив максимально обаятельную улыбку, которая, к слову, оказывает на Раду абсолютно противоположный эффект, он протягивает к ней руку, елейно приговаривая:

— Такая цацка может стоить и больше, чем треть доли. Я согласен на половину, — однако пальцы его так и не касаются румяных ланит: совсем рядом с протянутой ладонью щёлкают острые волчьи зубы. — Эй, серый, так и без руки остаться недолго!

— За девку можете ничего не давать, — встревает вдруг главный на кнорре, наблюдая одним глазом за транспортировкой товаров, а другим следя за Эшли, — Она за вами и так пойдёт.

На этих словах Лелль впервые переводит на Раду осмысленный взгляд и приподнимает брови в немом вопросе. Лицо у паренька бледное и худое, скулы острые, глаза — пасмурные, как небо над головой. Весь он — серьёзность и строгость. Холод и непоколебимость. Рада храбрится и поднимается на ноги, оказываясь с ним на одном уровне.

— Мне… нам надо попасть на ваш остров, — говорит она тихо, но отчётливо, всеми силами пытаясь унять дрожь в голосе.

— Попутчиков не берём.

— Я могу заплатить.

— Не думаю, что у тебя найдётся столько золота.

— Мне сказали, что на вашем острове живёт жрец, меняющий лик. Я должна увидеться с ним.

Человек напротив замирает и с подозрением щурится.

— Кто сказал тебе об этом?

— Жрец Одина из Ронана.

Глаза Лелля, полные высокомерия и расчётливости, на миг распахиваются, обнажая скрытое удивление и ещё что-то нечитаемое, наполненное тайным смыслом. Он пробегается взглядом по лицу Рады, по дорожной суме со знаком ворона, по волку за спиной девушки и что-то для себя решает.

— Так и быть. Будем считать, что вам повезло. Боги добры, а я великодушен. Перебирайтесь на «Змея».

— И эта псина тоже?! — восклицает вдруг Эшли, до сих пор осматривающий абсолютно здоровую руку.

— Он под моей ответственностью. Я нашла его в лесу ещё слепым щенком и выходила, — твердит Рада и глазом не моргнув. — С тех пор мы неразлучны.

Уж если они откажутся брать на корабль Тове, Раде там точно делать нечего. Но её беспокойство оказывается напрасным — никто, кроме Эшли, не высказывает недовольства от подобной компании.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

В отличие от кнорра, на драккаре оказывается довольно шумно. Эшли, стоящий на самом носу корабля, гогочет во всё горло, пока сидящие на вёслах поют песни сомнительного содержания. Такие обычно распевают шуты на городских праздниках или моряки после кружки эля (а Кара вдали от взрослых). Лелль, контролирующий правило, изредка отдаёт команды, успешно перекрывая общий гвалт.

Волчик забирается под плащ да помахивает нервно хвостом. Рада разделяет его переживания, ибо чем ближе становится цель, тем сильнее обостряется чувство неизвестности, предвкушения и трепет хрупкой надежды.

Когда они входят в туман, драккар значительно сбрасывает скорость. Теперь никто не издаёт ни звука, а Эшли внимательно взирает вдаль и даёт короткие отмашки. Лелль, завидев их, осторожно касается правила и мягко поворачивает корабль.

Они идут практически вслепую.

Рада, как ни пытается высмотреть хоть что-нибудь на горизонте, не может этого сделать. Потому, когда мимо них проплывает огромная глыба, едва не врезавшись в борт корабля, Рада вздрагивает всем телом. Скалы торчат из воды то тут, то там, как клыки хищного животного. Одна ошибка — и драккар навсегда останется в пасти окаменевшего зверя. Рада смутно догадывается, что Эшли скорее ориентируется на слух, чем на зрение. Волны, разбиваясь о скалы, шипят и бурлят, наполняя воду беспокойством. Впрочем, если верить Мунину — Гарпии часто становятся гостями вод Ронана, а значит, подобные вылазки для них привычное дело.

Но бывает и так, что камень плывёт, а лист тонет.

Однако все страхи Рады остаются лишь мыслями: вскоре туман рассеивается, и перед ними предстаёт огромная крутая гора. Голая порода, без какой-либо растительности, гигантской стеной вырастает прямо из-под земли. И если бы Рада не знала наверняка, то ни за что бы не догадалась, что здесь вообще может кто-то обитать.

— Как спустимся на берег, держитесь ближе к команде и не отставайте. Если ты или твоя шавка заплутаете или сорвётесь вниз — проблема ваша, поняла?

Рада кивает головой и зарывается рукой в волчью шерсть. Они спускаются первыми, и, когда ноги Рады врезаются в крупную гальку, её, с непривычки, заносит. Волчонок же сходу начинает бродить по округе да обнюхиваться. Рада петляет за ним всё то время, пока Гарпии разгружают корабль, и, когда мохнатая морда вновь кидается в противоположную от Рады сторону, в её голову приходит отчаянная идея. Надевать на шею принца аркан — дело почти кощунственное, но потерять его из виду, когда они уже так близко к цели — слишком боязно. Однако у Рады ни верёвки, ни бечёвки, а пояс — единственное, что помогает штанам удерживаться на тощем теле. Решение приходит внезапно и озаряет сознание яркой вспышкой. Вслед за ней из тьмы восстают тысяча сомнений и укоров, правил и запретов. Они обрушиваются на Раду волной неуверенности, однако безысходность ситуации не оставляет иного выбора.

— Эй… — Рада осторожно подходит к волчонку, вытягивая вперёд руку и дожидаясь, пока тот обнюхает тонкие пальцы и покоящуюся в них тёмно-синюю ленту. — Я не причиню вреда. Обещаю.

Боги, это невозможно глупо. Но даже если принц не осознаёт смысла слов, Рада верит, что ласковые интонации дадут ему понять, что он в безопасности. Девушка садится перед ним на колени, откидывает за спину распущенные локоны, неторопливо касается морды, желая удостовериться в том, что ей доверяют. И, когда волчонок лишь забавно фырчит, уткнувшись мокрым носом в ладошку, Рада завязывает на его шее ленту, фиксируя тремя узлами. Оставшуюся часть она обматывает вокруг своей руки, и теперь свободного расстояния между ними остаётся буквально на пару шагов.

Если быть честной, то Рада до последнего надеялась, что где-то в этой огромной каменной стене есть тайный ход, который позволит им оказаться в пещере или где эти Гарпии вообще обитают. Но её надежды рушатся в тот же миг, как мужчины и женщины, нагруженные провизией, начинают подниматься прямиком наверх по незаметной на первый взгляд тропе. Впереди всех шагает Эшли. Он волочит огромных размеров мешок, и Рада только диву даётся, как тот умудряется сохранять равновесие.

— Долго мне ещё вас ждать? — Лелль, замыкающий процессию, переминается у подножия и выразительно глядит в их сторону.

Рада прекращает стоять столбом и ускоряется, а вслед за ней и принц. Однако, едва они проходят половину пути, как волчик вдруг начинает упрямиться и скулить, а затем и вовсе тянет назад. Раду резко ведёт в сторону. Её рука проходится по голой скользкой породе, в безуспешной попытке зацепиться, а ноги несут к самому краю. Вдруг кто-то вцепляется жёсткой хваткой ей прямо в плечо, да с такой силой, что на коже явно останутся следы. Но лучше так, чем полететь камнем вниз, потащив за собой и принца. Это было бы, вероятно, самым быстрым избавлением от всех проблем, но отчаяние Рады ещё не было настолько острым.

— Я же предупреждал! — раздражённый голос Лелля режет по ушам, возвращая в реальность.

Рада тяжело дышит, а неизвестный доселе огонь, бурлящий в крови, заставляет сердце грохотать в ушах и лижет пламенем позвоночник до выступающего пота.

Удостоверившись, что девушка теперь стоит ровно, Лелль звонко цыкает и, не задерживаясь более, шагает дальше. Рада же, заполошно дыша, лепечет запоздалое «спасибо», но оно остаётся никем не услышанным. Волчик глядит испуганно, жмёт к голове уши и вновь поскуливает, но уже на другой лад. Внутри Рады загорается короткая вспышка злости, отражается блеском в глазах, но так и не обрушивается гневным возгласом. Она только лишь вздыхает поглубже, пытаясь совладать с собой, покрепче перехватывает ленту и с удвоенной решительностью бредёт дальше, волоча за собой волчонка. Тот, на удивление, больше не сопротивляется.

Лелля догоняют быстро. На второй половине пути дышать становится всё тяжелее, а ноги наливаются кровью. Каждый шаг теперь даётся с трудом, но Рада упрямо следует за Леллем, не упуская из виду его спину, пока тропа не выводит их на ровное плато. На нём сидят несколько женщин, сложив тюки с провизией и переводя дыхание. Рада подходит к ним на дрожащих ногах и падает рядом. Она жадно дышит, запрокинув голову назад, и даже боится смотреть в сторону моря — голову кружит и без того сильно.

Вдруг что-то мокрое тыкается в щёку. Это волчий мокрый нос решил удостовериться, что Рада не собирается отдать душу богам. Хотя именно он едва не стал причиной их быстрой и глупой смерти. Рада намеренно отворачивает от принца лицо, показывая всем своим видом, что до сих пор обижена и недовольна. Вот тогда её взгляд и цепляется за кусок чего-то голубо-зелёного, виднеющегося в скале. Рада, не веря своим глазам, словно заворожённая поднимается на ноги. Приближается к небольшому отверстию прямо в скале и чувствует, что вновь не может вытолкнуть затаённый воздух из лёгких.

Остров внутри — огромная чаша неправильной формы. На крутых склонах её растёт высокий лес, кое-где разрезаемый пластами выдающихся равнин и полей. На самом дне сияет голубизной озеро. Стая птиц парит над ним, отражаясь в зеркальной поверхности.

— Сказочный вид, не правда ли? — обращается к Раде проходящий мимо мужчина, понимающе улыбаясь. Он вытирает с морщинистого лба влагу, однако его изнурённый вид нисколько не умаляет горящего в глазах наслаждения. — Сколько раз возвращался из походов, а никак не могу привыкнуть к этой красоте.

Лелль, молчаливо стоящий рядом, не сводит с Рады пристального взгляда, но, наткнувшись на ответный, спешно отворачивается. Бросает короткое «идём дальше» и на сей раз становится во главе шествия.

Спуск оказывается делом ещё более трудным, чем восхождение. Мышцы изрядно ноют, колени подгибаются, но Рада не позволяет себе останавливаться. Вскоре лес сгущается, и меж стволов показывается первый дом. Частично он упирается в землю, но основная часть будто висит в воздухе. Лишь когда они обходят строение сбоку, Рада понимает, что дом устроен прямо на дереве, упираясь всем своим весом на толстые подпиленные ветки и подставленные мощные брёвна. И чем ниже они спускаются, тем больше таких жилищ встречается. Все дома однотипные, сколоченные практично и без изыска, но при этом в каждом находилась характерная черта, отличающая одну хижину от другой.

Кое-где из окон или из дверей выглядывают люди, наблюдая за прибывшими. Кто-то глазеет на них с толстых веток деревьев, оторвавшись от починки одежды и беспечно болтая ногами. Рада с жадностью изучает каждую деталь этого тайного мира — никогда её изумление ещё не было столь великим.

Дома уходят дальше вниз, но их уже не удаётся рассмотреть: Лелль сворачивает влево и выводит их на ровную площадку, выдающуюся горизонтальным пластом из крутого склона. Судя по происходящему, здесь находится своеобразный склад, куда стаскивают всю провизию, и несколько других длинных построек, о назначении которых Рада лишь смутно догадывается.

— Он отведёт вас к Храму, — Лелль тычет пальцем на долговязого мальчишку лет двенадцати и строго добавляет: — Если с его головы упадёт хоть один волос, пойдёте на корм рыбам. Так что держи своего зверя покрепче.

Рада на угрозу не реагирует просто потому, что ей уже нечем реагировать. Парнишка же, о котором шла речь, бросает на Лелля сложный взгляд. Он постоянно шмыгает чуть вздёрнутым носом и старательно прячет любопытство, робко посматривая в сторону волчонка.

Идут молча. Мальчик передвигается неспешно, постоянно оглядывается, проверяя, поспевают ли за ним, и Рада за это крайне признательна. Тело её едва слушается, а разум давно уже перестал поспевать за буйным листопадом событий и перемен. За всё это время у неё не было возможности расслабиться, а отдых и сон были отрывочными. И, раз им не позволили даже перевести дух, она благодарна хотя бы за размеренный шаг и чужую бдительность.

Храм на деле оказывается небольшим строением, напоминающим крест руны Гебо, с небольшим возвышением в центре. Он располагается на самом краю плато, отделённый от склада и остальных построек полосой леса. Небольшая лужайка и ели за обрывом — единственные соседи. Парнишка стучит в двери, заглядывает в окна, но никто так и не выходит к ним навстречу. Мальчик оборачивается к Раде, пожимает плечами и тычет на солнце. Проводит пальцем линию к горизонту, несколько раз повторяет это действие, следя за Радой, а после, с чувством выполненного долга, направляется в сторону леса.

Рада стоит, как дурочка, и ждёт, что парнишка сейчас выйдет обратно, но этого не случается.

— Превосходно! — она пинает маленький камешек и вновь восклицает. — Просто замечательно! Ну и что нам делать?

Волчик отскакивает в сторону, когда камень пролетает мимо него, и глядит на раздосадованную девушку исподлобья. Затем на солнце в зените. Опять на Раду. Потом вдруг зевает во всю пасть и поудобнее устраивается на земле, лениво виляя хвостом.

— Наверное, вы правы, — говорит Рада сама себе и опускается рядом, опираясь спиной о деревянную стену храма. — Нам остаётся только ждать.

Солнце светит ярко, но уже почти не греет. Буйный ветер, что хозяйничал по ту сторону острова, здесь теряет силу, оборачиваясь лёгким прозрачным дыханием кроны. Он играет листьями, путает распущенные волосы Рады и гладит принца против шерсти. На лапу ели садится ворон. Кряхтит уверенно и громко. Рада проникается этим умиротворением и позволяет себе ненадолго прикрыть глаза, чтобы унять резь.

А когда открывает — небо успевает покрыться багрянцем и позолотой.

Рада стремительно вскакивает на ноги, борется с небольшим головокружением, протирает глаза и бегло осматривается. Принц по-прежнему лежит на своём месте, вытянув лапы и нелепо перебирая ими во сне. Рада бы с удовольствием полюбовалась этим зрелищем, но кое-что мешает ей это сделать.

Она никак не может найти дорожную суму.

Осознание пропажи обрушивается на неё волной паники, прогоняя последние крохи сна. Рада делает порывистый шаг в сторону, другую, а затем хватается за голову. Какой смысл бежать куда-то и искать? Это остров кишит разбойниками, и ловить вора среди десятков других, все равно что искать иголку в стоге сена.

— Случаем не это потеряла? — за спиной раздаётся звонкий отчётливый голос, но, обернувшись, Рада никого не видит. Лишь успевает подхватить падающую ей прямо в руки суму и слышит переливчатый смех. — Что, зрение подводит?

Чья-то тень проносится совсем рядом, но Рада, сколько бы не вертелась на месте, не может за ней поспеть.

— Давай, найди меня. Ты же этого хотела?

Рада шаг за шагом отходит к Храму, ощущая лишь порывистое движение воздуха вокруг, пока не утыкается лопатками в деревянную стену.

— Ну же, я здесь.

Рада тянется за клинком, однако что-то останавливает её руку. Она опускает взгляд на свою кисть, но видит лишь приближающуюся к ней тень. А когда поднимает голову, сталкивается с внимательным взглядом голубых глаз.

— Это лишнее, — острая, как лезвие, ухмылка искажает чужой рот. — Оружие необходимо в бою, но таким милым девушкам, как мы, оно точно не понадобится.

Радужка тонкая, почти белая, словно лёд горного озера, и пугает своим холодом.

Рада послушно убирает пальцы с рукояти, не прекращая рассматривать женщину напротив. Всё в ней дивно: и цвет глаз, и тонкие губы, и заострённый на кончике нос. Но больше всего — короткие чёрные волосы, едва прикрывающие усеянные серьгами уши.

— Давно ко мне не захаживали гости, — незнакомка склоняет голову набок, внимательно разглядывая Раду. Та старается держать осанку и не позволяет ни одному мускулу дрогнуть на её лице. — Зачем пожаловала?

— Жрец из Ронана поведал мне, что здесь живёт... человек, умеющий обращаться и птицей, и зверем, и всем, чем только пожелает.

— И рыбой, и мошкой, да, — довольная улыбка и лукавый прищур. — Это я.

«Мунин ошибся, — понимает вдруг Рада, — он видел вовсе не жреца. Это была жрица».

— Не сочти за грубость, но, может, сначала докажешь слово, прежде чем я скажу своё?

Рада на самом деле и не надеется, что её требование будет услышано. В конце концов, кто она такая, чтобы удовлетворять её сомнения? Но день чудес только подходил к концу, поэтому, когда перед ней предстаёт огромная медведица, Рада непроизвольно отшатывается назад, вот только отступать уже некуда. Затем жрица оборачивается чёрной кобылицей: зарывает копытом землю, встаёт на дыбы, шумно дыша, а после взмывает в небо кричащей птицей. Сокол кружит над поляной какое-то время, прежде чем спикировать на землю и вновь обернуться человеком.

— Ну, что, теперь веришь? — спрашивает она, довольная произведенным эффектом. — Меня зовут Вальда. Я жрица бога Локи.

— Я... т-тебе верю, — слова выходят с трудом. — Меня зовут Рада… И нам очень нужна твоя помощь.

[1] Хугин и Мунин - пара воронов-фамильяров Одина, сообщающие ему обо всём, что творится в его владениях.

Ⅶ. Плата за помощь

— Твоя просьба нова для меня, — задумчиво проговаривает жрица, вращая на пальце тонкое кольцо. — Никто на моём веку не обращал человека зверем против его воли. Только с согласия. Будет непросто расколдовать твоего друга обратно. И ты же понимаешь, что я не сделаю это за просто так?

Стены храма давят. Но не так, как прежде. Раньше Рада ощущала груз ответственности, воображала, будто сотни глаз следят за ней из каждого угла. Сейчас же её словно поглощает мгла, подкрадывающаяся со всех сторон. Здесь неуютно. Небезопасно. В этом храме нет гобеленов, восхваляющих бога-покровителя: только черепа животных, голые ветви, усеянные колючками, а также незнакомые сушеные травы, подвешенные к потолку и раскиданные по полу. Тове, усыплённый магией, лежит снаружи.

— И чего же ты хочешь? Денег?

— Золото меня не интересует. Помогая вам, дорогуша, я делюсь знаниями и силой, поэтому взамен потребую то же самое.

— Что ты имеешь в виду?

— А есть ли для тебя разница? — жрица в открытую усмехается. — Твоё отчаяние кричит громче любой молитвы, а надежда отравляет тебя лучше любого яда.

— Если это навредит Тове, то мне нет смысла соглашаться, — протестует Рада.

— Не волнуйся, птенчик. Я не из тех, кому нравится причинять зло просто так. Тем более детям, даже не вступившим в пору.

Рада в чужом голосе лжи не различает, но доверия к жрице всё равно не испытывает. Вальда это считывает, а потому щурит свои лисьи глаза и молвит примирительно:

— Давай заключим сделку. Я обещаю, что помогу твоему другу вернуться в человеческий облик и подчинить свою сущность, а ты — что выполнишь мои условия. Выбор у тебя невелик, но я надеюсь, что ты поступишь правильно.

Рада сглатывает, чувствуя, как её раздирают сомнения, однако другого выхода и вправду не остаётся. Они проделали весь этот путь ради одной цели. Страшно представить, что было бы, если бы жрица отказала им в услуге. Рада не в том положении, чтобы торговаться. Даже если бы Вальда попросила её отнять чью-то жизнь или отдать собственную, ответ Рады бы не изменился.

— Я согласна.

Она протягивает руку, предупреждая:

— Только чтобы без обмана.

Вальда ловко перехватывает её пальцы и сжимает на удивление крепко.

— Локи — плут и лгун, но я всего лишь его жрица. Я не выбирала себе бога, как и не выбирала свою судьбу, — впервые за всё время Рада слышит серьёзность в словах Вальды, а не лукавство и наигранную любезность. — Я привыкла к чужому недоверию настолько, что сама перестала верить людям. Поэтому… — Вальда делает шаг к Раде, так, что они оказываются на расстоянии одного вдоха, и шепчет, глядя прямо в глаза, — закрепим сделку клятвой. Поклянись своим вторым именем.

Рада едва не вырывает руку из чужой хватки, но Вальда только крепче сжимает её ладонь, не давая сдвинуться с места. Это переходит все границы, обнажает Раду, позволяя жрице разглядеть беззащитное нутро души. Вальда с алчным интересом следит за каждым изменением в чужом лице, желая узреть ужас и страх в глазах напротив, но встречает лишь спокойствие и какое-то покорное смирение.

— Будь по-твоему, — Рада перехватывает правое предплечье жрицы, касаясь пальцами острого локтя, и отчётливо проговаривает. — Имя, что было дано мне богиней-покровительницей златовласой Сиф, имя, что сообщил мне мудрейший Хугин — Нанна[1]. Пусть оно станет моим обетом тебе и твоему Богу, в обмен на мою просьбу.

Зрачок Вальды расширяется, пока не поглощает всю радужку. Тьма расползается по лицу чёрными ломаными линиями, будто вены, что вздуваются под тонкой кожей запястий, стоит жрице произнести:

— Локи услышал твою просьбу. И его слуга обещает исполнить твою волю. Я помогу вернуть Тове истинное обличие. Взамен — ты станешь моими глазами и источником первородной жизненной силы. Если же одна из сторон нарушит обещание — договор окажется недействительным, и всё вернётся на круги своя.

Кожу Рады покалывает, а пальцы ломит, как если бы она отогревала отмороженные на холоде руки, но то длится не больше пары мгновений. С лица напротив медленно исчезают чёрные линии, а сквозь зрачок вновь пробивается голубая, подобная льду, радужка. Рада выдыхает и наконец-то расслабляется, разрывая связь.

Дело сделано.

Она оборачивается к выходу, желая проверить Тове, как вдруг шею с силой сдавливают, да так сильно, что из горла вырывается задушенный хрип. Нечто эфемерное заставляет её опуститься на колени, давит на плечи невидимой рукой, и Раде не остаётся ничего другого, как подчиниться. Вальда нависает над ней, безумно улыбаясь.

— Первая плата вперёд дела, — голос жрицы дрожит в предвкушении. — А теперь откройся мне, Нанна.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Жар и духота кухни. Женский заливистый смех и мужские возгласы доносятся откуда-то из зала. Стойкий запах крепкой настойки, жареной трески и пота впитался в каждую гнилую доску. Чьи-то крики раздаются этажом выше. Девчушка лет шести собирает рыбьи головы и внутренности в ведро, стараясь не мешать кухаркам, а затем, кое-как обхватив тару руками, плетётся на задний двор. Босые ноги её утопают в грязи по самую щиколотку, мелкая изморось заставляет щурить глаза. Она осторожно подходит к загону, прислушивается к звукам по ту сторону и напряженно сглатывает. Свиньи, заслышав её, начинают громко хрипеть и толпиться у ворот. Девочка замирает. Детские руки трясутся, когда стена загона вздрагивает под натиском упитанных туш. Зажмурившись, девочка покрепче перехватывает ведро и опрокидывает в загон рыбные объедки. И как можно скорее даёт дёру.

Подобное испытание её ожидает ещё ближе к вечеру, но с небольшими изменениями: на сей раз, помимо хрюканья и хрипа, по двору разносятся человеческие голоса.

— Найдётся ли у вас лошадь, чтобы добраться до Триоса?

— Во имя Всеотца! Неужели вы надеетесь отыскать в этом забытом богами месте здорового скакуна?! Есть лишь пара кляч, но и те годятся только для хозяйства.

— Может это изменит столь прискорбное положение?

Девушка, притаившись за сараем, осторожно выглядывает на дорогу, замечая небольшую повозку и двух мужчин. Один из них — низкий и коренастый — младший сын хозяина, а другой — какой-то путешественник. И, судя по туго набитому кошелю в его руках, далеко не бедный.

— За лошадь и трёхдневный запас провизии отдам две пятых всех монет, что у меня есть. Этого вполне хватит, чтобы выторговать нового жеребчика.

— Ох, господин, такая щедрость с вашей стороны… — голос сына хозяина становится выше и мягче, а голова вжимается в плечи. — В таком случае, я отдам вам коня моего отца: он здоровый и выносливый. Такого ухоженного скакуна вы нигде здесь не сыщите… — фраза обрывается, стоит мужчине заметить белобрысую макушку возле сарая. — Ах ты мелкая дрянь!

Девочка знает, что хозяйский конь — старый и своенравный. Догадывается, что деньги, попав в руки младшего сына, обернутся бочкой рома, а за пропажу жеребца местный конюх лишится головы.

Как и она сама, пойманная с поличным.

Девочка срывается с места ещё до того, как за спиной раздаются тяжёлые шаги.

— Как ты посмела подслушать чужие разговоры! Я же предупреждал, что ещё один проступок, и я скормлю тебя свиньям, мерзавка!

Девочка, заслышав угрозу, заплетается в ногах и падает ничком в грязь. Животный страх сжимает крошечное сердце и заставляет его биться безумной птахой, ломающей крылья о тонкие рёбра. Тело мелко содрогается и отказывается повиноваться. Ворот рубахи врезается в горло, земля и небо меняются местами, а затем по двору разносится звук крепкой пощёчины.

— Ах ты тварь! Решила донести всё папеньке, да? Надо было тебя сразу прибить, как только ты на свет родилась! Никакой пользы от тебя, только харчи задарма ешь! Сейчас я тебя так отделаю, что ты и слова вымолвить не сможешь!

Цепкие пальцы сжимают белоснежные пряди, а крепкий кулак прилетает куда-то в скулу. Ещё пара таких ударов, и из девчушки вылетит весь дух. Но внезапно её кидают обратно в грязь, подобно сломанной кукле. Сквозь собственный плач и набат сердцебиения в ушах она едва различает чужой голос:

— Прекрати. Чем зазря марать руки, лучше отдай девочку мне.

Хозяйский сын выпрямляется. Прижимает ногой к земле детскую кисть, не позволяя сдвинуться с места. Девочка не видит довольной улыбки, но слышит её в заискивающей интонации:

— Даже не знаю, господин… Девчонка — внебрачная дочь моего отца и местной дэйи, самой красивой из всех, что мне довелось видеть. Да и мой отец недурен собой. Думается мне, через несколько лет девчонка вырастет красавицей, каких только поискать. Уверен, жрицы любви с радостью заплатят нам, чтобы заполучить её в свои ряды. Найдётся ли у вас нужная сумма…

В руки мужчины прилетает увесистый кошель.

— Забирай и дело с концом, — раздаётся твёрдый голос. — Уверен, не пройдёт и месяца, как ты забьёшь её до смерти, в страхе, что она проболтается о твоих тёмных делишках. У меня не так много времени, поэтому либо ты отдаёшь мне провиант, коня и девочку, либо остаёшься с пустыми руками.

Чужая нога больно давит на кисть, заставляя её утопать в сырой земле, прежде чем окончательно исчезнуть.

— Будь по-вашему. Думаю, одного кошеля серебра вполне хватит за две скотины. А еду, считайте, отдаю почти что даром…

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

— Знаешь, я до сих пор никак не возьму в толк, зачем ты выкупил девчушку. Разумеется, жалко её, но она не первая такая и, к сожалению, далеко не последняя.

— Я понимаю твои сомнения, Мунин. Правда понимаю. Но и ты пойми меня: я просто знаю, что мне нужно было её спасти. Эта уверенность внутри меня совершенно лишена логики, но она стойкая и неумолимая. Словно нам суждено было остановиться именно в том проклятом месте, чтобы забрать с собой это дитя. Мне трудно тебе объяснить подобное, но это то, что я чувствовал и чувствую до сих пор.

— Что ж… Боги наделили тебя великим знанием, и ты уже не раз применял свой дар во благо нашему государству и его народу. Надеюсь, ты и в этот раз не прогадаешь.

Разговор за дверью обрывается, после чего в комнату заходит один из мужчин.

— Наконец-то тебя получилось нормально вымыть, — говорит он первым делом, оглядывая сидящего на кровати ребёнка. — Может, теперь ты захочешь поговорить?

Девочка бросает на вошедшего затравленный взгляд.

— Меня зовут Хугин. А у тебя есть имя?

— Н-нет… — детский голосок дрожит, как натянутая тетива.

— Тогда мы можем вместе его придумать чуть позже, хорошо?

Девочка кивает.

— Тебе нравится твоя новая одежда?

— Да, она тёплая, — маленькая ладошка посильнее натягивает рукава. — И мягкая.

— Вот и славно. А знаешь ли ты, где мы находимся?

Девочка закусывает губу, оглядывая комнату, и отрицательно мотает головой.

— Этот город называется Триос. Полагаю, ты должна была что-то слышать о столице.

— Вы хотите отдать меня конунгу? — перебивает его девочка, не в силах больше сдерживать разъедающую её тревогу. — Чтобы он наказал меня?

— Почему ты решила, что конунг захочет тебя наказать?

— Мама говорила, что наш конунг — страшный человек. Что если я буду таскать еду с кухни, то меня заберут и казнят.

— Но ты ведь слушалась свою маму? Или… — вдруг спрашивает Хугин, на что девочка вся поникает и прячет взгляд.

— Мне так хотелось есть, а ягодный пирог так вкусно пах, и я… Но я взяла только кусочек, честное слово! Думала, что никто и не заметит…

В детских глазах наливаются слёзы, и от зубов на губе проступает кровь, поэтому Хугин подсаживается поближе, касается холодными пальцами детских ладошек, разжимая кулачки, и спешит заверить:

— Никто не собирается отдавать тебя конунгу и тем более наказывать. Ты здесь для того, чтобы служить ему.

Девочка поднимает голову, не скрывая облегчения и удивления, граничащего с любопытством.

— Я?! Конунгу? Но… но почему? Я ведь ничего не умею…

— Об этом не беспокойся. Я обучу тебя всему, что нужно, будь то правила этикета, верховая езда или приготовление пищи. Обещаю, что тебе больше не придётся голодать, носить рваную грязную одежду или терпеть побои. Но взамен ты должна прилежно учиться и во всём меня слушаться, понимаешь? Беспрекословно слушаться. Потому что на этот раз, если ты стащишь кусок пирога, никто не сможет тебя защитить.

Это подло и жестоко, но это правда жизни. У Хугина есть знание и возможности. У нелюбимого дитя — страх и желание сделать всё, что прикажут, лишь бы никогда больше не возвращаться в ужасное место.

И они оба этим пользуются.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

— Держи осанку! — Хугин небольно, но ощутимо бьёт палкой чуть ниже лопаток.

— Я пытаюсь! — вырывается оправдание. — Но это неудобно… У меня спина болит!

— Со временем ты привыкнешь, — обещает мужчина, вновь начиная расхаживать туда-сюда, пока девочка корпит над письмом. — Запомни, каждый уважающий себя человек в любой ситуации должен уметь делать несколько вещей: пребывать в спокойствии, дабы сохранить чистый разум; держать наготове оружие, чтобы сохранить жизнь; и держать осанку, чтобы сохранить гордость и тайну собственной слабости. Всё это требует практики и оттачивается годами. Поэтому терпи, Рада. И выпрями уже спину!

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Мышцы нещадно ноют. Меч в конце тренировки тяжёлым куском металла врезается в землю. Рада опирается на него, переводя дух.

— Ты сегодня хорошо постаралась, — Эйри хлопает её по спине — меч под дополнительным весом крепкой ладони пронзает землю ещё глубже. — Через пару лет ты вполне можешь стать прекрасной воительницей. А пока стоит поработать над защитой. Помни, что противник не всегда будет драться в одиночку.

Рада находит в себе силы только на кивок. Эйри улыбается и лохматит ей короткие волосы на затылке. Так, наверное, делают отцы, когда хотят выразить довольствие успехами своего ребёнка. Раду же этот жест заставляет только съёжиться в неловкости.

После тренировки у неё есть немного времени на отдых, прежде чем Хугин запрёт её в библиотеке, где они до вечера будут изучать различные травники. Поэтому Рада так скоро, как может, направляется к обрыву недалеко от Храма.

Принц сидит под ясенем, что одиноким воином стоит вдали от кромки леса, возвышающегося над домами. Глаза Тове прикрыты, а дыхание ровное и спокойное. Рада сбавляет шаг и тихо, словно мышь, подкрадывается, усаживаясь рядом. Рассматривает родинку под глазом, трепещущие во сне ресницы и плавные очертания лица. Губы Рады трогает легкая улыбка.

— Почему ты так на меня смотришь?

Чужие глаза вдруг распахиваются, глядя в упор. Рада отстраняется, чувствуя, как пылают уши.

— А почему вы притворялись спящим?

— Меня Кара этому научила, чтобы я мог обманывать Мансу. Хотел проверить, сработает ли это на тебе.

— Ну, как видите, я очень даже поверила.

— И даже не захотела меня разбудить… — в голосе принца слышится лёгкое возмущение. — Нам и так не часто удаётся поиграть…

— Я счастлива даже просто быть рядом, Ваше высочество, — без капли лжи отвечает Рада. Признание получается настолько серьёзным, что Тове первое время даже не находит, что сказать. Впрочем, этого не происходит и позже. Вместо слов Тове берёт руку Рады в свою и переплетает их пальцы.

Натёртые мозоли отзываются болью до сдавленного шипения, но Рада лишь крепче сжимает чужую ладонь. Гладит королевскую кожу большим пальцем, и, глядя в такие же счастливые глаза напротив, ощущает судорожно сжимающееся от неизвестного чувства сердце.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Ваза врезается в стену и разлетается на мелкие глиняные черепки. Рада, стоявшая в пяти шагах, даже не пытается сдвинуться: только плечи немного горбятся, но она тут же одёргивает себя, вновь выпрямляясь.

— Как такое могло произойти?! Столько лет работы, и всё ради чего? — Хугин раненым зверем мечется по Храму, отчего полы его длинного плаща практически не касаются земли. — Я так долго обучал тебя, закалял и оттачивал твой ум и тело, как самый острый клинок, чтобы затем всё обернулось… этим?

Он неоднозначно взмахивает рукой в сторону девушки. Та старается унять дыхание и чувствует, как по виску стекает капля пота — эхо проклятого приступа, что мучил её минувшим утром. В теле до сих пор ощущалась слабость, саднила внутренняя сторона щёк, а мышцы ныли после судорог. Поэтому, когда Хугин тянет Раду за руку в сторону каморки, служащей им складом, она лишь послушно скользит за ним.

— Никто не должен узнать о твоём состоянии. Ума не приложу, что за хворь к тебе прицепилась, но обязательно узнаю, а пока…. — Хугин продолжает говорить сам с собой, озвучивая все самые отчаянные мысли. — Будешь добавлять себе в пищу эти соцветия. Они помогут усмирить ту энергию, что бушует в твоём теле. Главное, выдать тебя замуж за первого принца Ниины, тогда он уже не сможет от тебя…

Хугин оборачивается, по-прежнему держа Раду за кисть, а когда их взгляды встречаются — безумный огонь и мёртвый штиль — Хугин вдруг замирает. Убирает руку, замечая красные отметины на чужой коже. Отступает на два шага назад. Шепчет:

— Прости.

Добавляет:

— Я не должен был.

Что именно, он не говорит. Рада не уточняет. Слова о прощении удивляют, запоминаются, но не воскрешают то, что оказалось уничтоженным где-то глубоко внутри в мгновение ока. Они ласкают слух, но не в силах склеить разбитую вазу сызнова.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Ронан. Старая крепость. Огонь камина и треск поленьев. Стоящий рядом молодой человек.

— Приятно наконец-то говорить с тобой лично, Рада.

Первый принц Ниины учтив и вежлив. Он умён и хорош собой. А ещё оказывается довольно приятным собеседником, когда остаёшься с ним один на один. Когда он смотрит на тебя, а не мимо, изучая королевскую семью в числе королевы Ингрид и малышки Кары. Когда оказывается, что между вами гораздо больше общего, чем можно было предположить.

— Значит, тебя тоже заставили? — лагонит криво усмехается, но без всякой злости или агрессии.

— Меня готовили стать советником будущего короля, — признаётся Рада, пожимая плечами. — А когда война подобралась совсем близко, было решено, что мои навыки могут сгодиться и в политическом браке.

— Звучит жестоко.

— Такова судьба.

— И ты в это веришь? — приподнимает бровь юноша.

— Что?.. — чужой вопрос сбивает с толку, поэтому Рада хмурится, пытаясь понять, на что намекает принц. Не похоже, что это какая-то проверка на вшивость.

— Наш с тобой случай — это как раз то, что специально выдумано, насильно нам навязано. Эта ситуация искусственная, абсурдная, словно постановка придворного шута. Да, это поможет нашим государствам, но определённо точно погубит наши жизни, — юноша указывает Раде на кресло, а сам садится на лавку напротив. — Они хотят лишить нас свободы и помешать быть с теми, кто на самом деле предназначен нам судьбой.

Повисает недолгое молчание. Сиди здесь любая другая девушка, все доводы, возможно, имели бы должную силу. Но, к сожалению для принца Ниины, ему досталась Рада. Поэтому единственное, за что она цепляется, пытаясь поддержать беседу, это:

— Правильно ли я понимаю, что у вас уже есть такой человек?

Лагонит размышляет какое-то время, прежде чем тихо произнести короткое:

— Да.

Он заметно нервничает, открывая перед Радой новую свою сторону: теперь это не уверенный и самодостаточный мужчина, будущий бесстрашный предводитель, а молодой, зелёный, полный переживаний мальчишка.

— Я ещё не совсем уверен: мы встречались лишь несколько раз, но всё во мне отзывается, когда я вижу её. Это сложно объяснить, однако, судя по милым робким улыбкам, она чувствует то же самое. И я боюсь, что могу упустить мне предназначенное, если мы заключим этот брак, Рада. Нет, не так. Я не хочу упускать своё из-за прихотей совершенно посторонних для меня людей.

— Неужели вы рискнёте пойти против слова конунга?

На этот раз юноша размышляет в два раза дольше, и, прежде чем ответить, он подаётся ближе, чтобы никто, кроме девушки напротив, не мог услышать его слова:

— Для недовольного властью есть только два пути: либо бежать от неё, либо свергнуть. Самому стать королём. Остальные же дороги ведут в никуда.

Рада продолжает думать об этом даже вернувшись в свои покои. Не о самих словах, и даже не об их значении, но о последствиях, из них вытекающих. То, что у первого принца Ниины созрел какой-то план — ясно, как день, а воплощение — лишь дело времени. Рада настолько погружается в тяжёлые думы, что не сразу замечает маленькую Кару, плачущую на соседней кровати. Когда же Рада садится рядом, пытаясь узнать, что стряслось, единственные слова, что вырываются из уст принцессы, это: «почему», «ты», «выходишь» и «замуж». Каждое из них жалит Раду, стрелами врезается куда-то в рёбра, да так, что ни глубже протолкнуть и не вытащить обратно.

Страшно подумать, что будет, когда узнает Тове. Сможет ли Рада выдержать осуждение в чужих глазах? Ведь это из-за неё они окажутся навсегда разделёнными. Из-за её болезни рушатся планы Хугина. Из-за её покорного бездействия Кара и Тове оказываются лишёнными самой близкой подруги.

Это из-за Рады прямо сейчас трещит, надломившись, чья-то судьба.

Но есть ли другой выход? Существует ли иной путь, на который можно ступить без горечи и сожалений? Или всё было решено богами ещё задолго до рождения Рады?

Она отходит от Кары в самый дальний угол комнаты. Наливает воды из кувшина, расплескав почти треть. Непослушными пальцами тянется к потайному карману в походном плаще. Высыпает на стол из холщового мешочка неприметные с виду травы. Хугин тогда держал в руке три засушенных цветка.

Раде нравится число девять. Она съедает их и даже не морщится.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Картины сменяют одна другую: возвращение в Триос, признание Тове, известия о новом женихе, смерть Волка Морей, побег, рыщущие в поисках принца стражники Ронана, Храм, дом Мунина, Огненный Змей, Эббет.

Черепа и травы. Бледное лицо жрицы. Вальда переводит дыхание, отшатывается от Рады, глядит укоризненно.

— Надо же… — выдыхает она рвано, — какая ирония. Из всех возможных вариантов мне попалась именно ты.

Больше Вальда ничего не говорит. Лишь вновь возвращается к Раде потерянным, сбитым с толку взглядом, а после шатким шагом направляется к выходу. Небо заметно потемнело, но земля ещё не покрылась сумраком. Стоит Вальде щёлкнуть пальцами, как глаза волка открываются, а сам он, как ни в чём ни бывало, начинает потягиваться, зевая во всю пасть. Жрица жестом велит следовать за ней. Рада поднимает с земли ленту и чуть тянет, давая тем самым понять, чтобы волчик начал уже перебирать своими лапами. Тот спросонья соображает туго, а потому с лёгкостью позволяет собой помыкать. Вальда ведёт их той же дорогой, что и парнишка некоторое время назад, поэтому вскоре они вновь оказываются у складов, но жрица не спешит входить, остановившись на границе леса, разделяющего две поляны.

— Мне понадобится несколько дней, чтобы подготовить всё нужное и накопить сил. Может, неделя, может, чуть больше. Да и переворот сам по себе — дело небыстрое. В любом случае, насколько я поняла, податься вам сейчас некуда. Так что задержитесь здесь. Я пошлю за вами, когда всё будет готово, а пока… Эшли!

Огромное нечто выпрямляется и становится ещё больше.

— Отведи их к свободным Гнёздам. Сделай милость.

Хмурый вид мужчины сменяется удивлением, а затем Эшли и вовсе расцветает в улыбке, словно весь день только и ждал, чтобы оказать эту услугу.

— А где здесь можно взять воды и хлеба? — интересуется Рада, когда Вальда скрывается в тени леса. — С самого утра во рту и крошки не было.

— У нас здесь не пристанище для ищущих спасения, — рядом с дерева спрыгивает Лелль, ловко приземляясь на ноги. Теперь его голова не покрыта платком, открывая взору ярко рыжие волосы. — Каждый из Гарпий потом и кровью добывает себе пропитание и отвоевывает пожитки.

— Я не собираюсь попрошайничать, — не теряется Рада. — Лишь хочу узнать, есть ли что-то съестное на первое время. Возьму в долг и долг верну.

Лелль смеряет её придирчивым взглядом.

— Ты прибыла на Эббет за помощью, — он складывает руки на груди и неспешно мотает круги вокруг девушки, игнорируя волчонка и стоящего истуканом Эшли. — Чудится мне, что дело тут не быстрое, раз решила присмотреть себе Гнёздышко. В таком случае, тебе следует сперва-наперво узнать о здешних правилах.

Рада кротким поворотом головы следит за чужими передвижениями.

— Это определённо не будет лишним, — отвечает она вежливо, — хотя едва ли повлияет на исход, так как особого выбора у нас нет.

— Зато у нас есть, — Лелль освобождает одну из рук и начинает загибать пальцы: — Мы можем вас кому-нибудь продать, куда-нибудь сослать, за что-нибудь пришить…

Глаза Рады опасно блестят, как если бы в них зажёгся потухший ранее огонь. Лелль, заметив перемены, звучно ухмыляется, но кружить вокруг да около перестаёт.

— Мы не живём, чтобы творить зло, но не надейся найти тут милосердия. Весь здешний люд — преступники, один хуже другого: инакомыслящие, мошенники, грабители, разбойники. Есть и убийцы. Это беженцы с тайнами за семью печатями, отступники и просто неугодные. Такие не знают ничего о вежливости и воспитанности. Всё, что у нас есть — отобрано силой у противника, выиграно в бою и добыто тяжким трудом. Если хочешь выжить — будешь обязана вступить в наши ряды и совершать налёты на корабли, кои угораздило зайти в здешние воды. Награбленное делится после, уже на берегу, а все споры решаются поединком под моим руководством.

— Так ты — местный вождь?

— Что-то вроде того, — кривит рот Лелль. — Мне больше нравится слово «главарь». А правил у нас не так много. Целое одно: красть у своих запрещено. Всё остальное либо до сих пор не оговаривалось, либо узнаешь со временем. Что до домов — верхние Гнёзда заняты дозорными, вроде Эшли. Чуть ниже живут те, кто на хорошем счету и во главе Гарпий. Я, например. Вы свободный дом отыщите в самой низине. Будет недалеко за водичкой ходить, — двусмысленно улыбается парень, отходя обратно к дереву.

— И ты даже не спросишь, кто я и откуда? — спрашивает напоследок Рада.

— Я и так это знаю, — отвечает главарь, даже не оборачиваясь. И, ловко оттолкнувшись от земли, исчезает в густой кроне.

[1] Нанна – имя скандинавской богини, означающее «мать» или «та, кто наделяет силой». Нанна ассоциировалась с счастьем, покоем и луной. Была женой бога весны и света Бальдра.

Ⅷ. Случай у озера

— А вот тут у нас что-то вроде фермы, — объясняет Эшли, тыча пальцем в пасущееся недалеко от складов стадо. — Животинками у нас занимается Ламби, а Юта — местный сторож и единственный торгаш. Мясом, молоком, яйцами и шерстью можешь затариться у него в лавке. Но если попытаешься своровать, то он — без шуток — может зарезать тебя во сне. Как тех гусей.

Рада поворачивает голову в сторону небольшого загона, в котором насчитывается с десяток птиц. Завидев Тове, они начали яростно шипеть и махать крыльями, на что волчик пискнул и метнулся к ногам Рады.

— Значит, как на меня нападать — так это запросто, а как гусям шею свернуть — так это ты сбегаешь, поджав хвост. Экий ты чудной, — рассуждает вслух Эшли, улыбаясь одним уголком губ. — Слушай, а Принц — это его кличка, что ли? Я слышал, как ты звала его на берегу.

Сердце Рады пропускает удар, но вновь возвращается в колею, стоит девушке осознать, что Эшли свято верит в свою гениальную идею. Рада уже смутно догадывалась, что боги наделили этого мужчину большим ростом и силой, широтой души и жизнелюбием, но вот щепотку такта и горсть сообразительности подсыпать явно забыли.

— Да, я так назвала его. В шутку. Больно непослушный и капризный. А потом как-то само собой прижилось.

— Это странно, знаешь? Очень странно, но забавно. Мне такое нравится!

Не то чтобы Раде было дело до одобрения Эшли, однако, когда вопрос сам собой закрылся, она почувствовала нечто, смутно похожее на облегчение.

Как и говорил Лелль, свободные дома они находят только в самом низу. Отсюда до озера — рукой подать, буквально шагов тридцать. Земля кругом — влажная, пахучая, как и древесина, из которой сделаны Гнёзда. Крыши у здешних домов прохудились: солнечный свет с лёгкостью будет проникать сквозь широкие щели. Пол на пробу оказался скользким, местами покрытым мхом и плесенью.

— В этих развалюхах давно уже никто не живёт, — проговаривает Эшли, безразлично рассматривая заброшенные постройки. — Как хозяева потонули вместе с кораблём года три назад, так в их Гнёзда никто и не хаживал: далековато до них спускаться, неудобно. Но у вас выбор невелик. Так что? Какой из дворцов выбираешь?

Рада на подколку не реагирует. Она заходит в каждый из четырёх домов и молча их исследует.

В том, что находился выше других, девушка даже не задерживается. Во втором остаётся чуть подольше, однако, бросив взгляд на печь, с тихим вздохом уходит прочь. Третий дом — самый неухоженный и тесный, Рада исследует наиболее придирчиво: ковыряется ножичком в древесине, скоблит, а затем повторяет те же действия в последнем доме. Возвращается из них с двумя небольшими щепками. Подходит к озеру и бросает их в воду.

— Мы выберем тот, что левее всех, — говорит, наконец, Рада, возвращаясь к Эшли.

— Ты о той маленькой халупе?! — удивляется мужчина, указывая на третий дом. — Но почему? Я бы на твоём месте хорошенько подумал о первых двух. Они повыше будут, да попросторнее.

— В них совсем непригодные печи. В этих же всего лишь пара трещин, которые я смогу залатать. Вдобавок, третий дом сделан из лиственницы, — Рада подходит к срубу и проводит по нему пальцами. — А значит, гораздо надёжнее прочих.

— И как ты это поняла?

Детское любопытство и восторг на суровом мужественном лице заставляют Раду приподнять уголки губ и снисходительно пояснить:

— Земля здесь влажная, а лиственница — чуть ли не единственная порода, которая только крепчает в таких условиях. Нижний дом сделан из сосны — сруб у неё не такой плотный, да и цвет отдаёт скорее красным, а не коричневым, как у лиственницы. К тому же, щепка от нашего дома утонула намного быстрее, что только подтвердило мои догадки. Ну и, сколько бы я не водила остриём ножа по её поверхности — след на полу едва ли оставался заметен.

Эшли замолкает, видимо, переваривая информацию.

— То, что растёт в этих лесах — общее? — спрашивает Рада, возвращая внимание собеседника. — Этим можно пользоваться?

— По рукам никто не даст, это уж точно, — чешет подбородок Эшли, — да только сколько бы мы не бродили, ничего толкового отыскать не смогли. Но ты попробуй, вдруг что выйдет.

На том распрощались. Эшли обещался передать всем Гарпиям об их выборе и даже замолвить словечко за халявные плошки.

— Я люблю из дерева вырезать всякое, — делится он напоследок, — так что у меня этого добра навалом. Загляну как-нибудь и принесу несколько.

Рада, поблагодарив и склонив голову, вертается в дом. Проходится туда-сюда, ещё раз оглядывает печь, прежде чем слышит копошение у порога. Волчик останавливается в проёме, поворачивает голову набок, в немом вопросе глядя на Раду.

— Ну и чего вы там встали? Давайте, заходите, — манит она его рукой, чуть пригнувшись. — Обнюхайте здесь всё, может, найдёте что полезное.

Волчик находит только паутину и пару затаившихся лягушек.

— М-да, Ваше высочество, — выдыхает тяжко Рада, осматриваясь, — здесь придётся потрудиться. Очень сильно потрудиться.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Первым делом Рада берётся за печь. Найти достаточно материала удаётся не сразу, но, к счастью, Рада натыкается на него относительно недалеко от дома: поднимаясь наверх, чтобы закупиться в лавке, она нехило поскальзывается на, как оказалось, глинистой горке и больно приземляется на копчик. Чтобы было не так обидно, Рада считает это платой за удачу.

Вторым делом она собирает хворост. Много хвороста. Этого добра кругом навалом, но без топора дело движется не так быстро, как хотелось бы.

Эшли, как и обещал, приходит к ним на следующий день: приносит несколько плошек — довольно неплохих даже по меркам Рады — а ещё одалживает инструменты, взамен на пару новых секретов о древесине.

В течение следующих двух дней Рада только и делает, что с помощью скребка удаляет всю растительность и малейший намёк на плесень, затем дочиста драит полы и стены (она сбилась со счёту, сколько раз ей пришлось спускаться до озера), и только потом по-настоящему жарко топит печь, не жалея дров. Тове, ошивающийся всё это время под ногами в волчьем обличье, впервые отлипает от неё и весь вечер валяется возле печки, даже не шевельнув лапой.

Под утро Рада ощущает, как начинают ныть от усердной работы мышцы, а ещё чувствует неприятных запах от тела и одежды.

— Надо бы сходить искупаться, — говорит она сама себе, при этом посматривая на волчонка. — Но не могу же я оставить вас одного… Интересно, волки любят воду?

Судя по тому, с какой прытью от неё дают дёру, стоит им приблизиться вплотную к озеру — волчонку идея не нравится. Рада, конечно же, несётся следом и беглеца ловит. Лента цепляется за ветку кустарника, не позволяя двинуться с места, а Рада ловко её перехватывает и предпринимает ещё одну попытку:

— Ну же, Ваше высочество! Вы где только ни валялись, в какие дебри ни лазали! — приговаривает она, изо всех сил таща за собой упирающегося четырьмя лапами волчика. — Если бы вы только знали, как ужасно выглядите, то ни за что бы не отказались от купания! — пыхтит Рада, шагая спиной вперёд и не замечая коряги у самого берега.

Она чудом удерживает равновесие, но, испугавшись, ослабляет хватку. Когда Рада прекращает осматриваться и отрывает взгляд от земли, её взору открывается вид на мохнатый волчий зад и несущие его прочь от берега неуклюжие длинные лапы. Принц далеко не убегает: останавливается посередине между домом и озером и садится на землю, выжидая.

— Если вы думаете, что я буду бегать за вами с утра до вечера, то не тут-то было! — грозится Рада, повышая голос. — Мне и так забот хватает! А в чистый прибранный дом больше не пущу, так и знайте! Построю будку, будете на улице жить, как псина подзаборная! И не посмотрю, что кровей королевских!

Высказавшись, она жадно дышит, не сводя с волчонка взгляда, но тот как сидел на безопасном расстоянии, так сидеть и остался. А на все заявления только за ухом почесал, да кусанул себя за заднюю лапу.

Рада возводит глаза к небу и, махнув на принца рукой, начинает раздеваться. Мысль о том, что волчик совсем-совсем ничего не понимает, посещала её уже не в первый раз, но Рада до последнего надеялась, что это не так. Однако даже Вальда считала, что принц, обратившись против воли, не в силах победить разум зверя, а потому и мыслит по-звериному. Только когда Вальда достучится до Тове, принц научится контролировать свою сущность, а затем сможет вернуть человеческий облик.

Вода в озере оказывается на удивление тёплой. Рада медленно отплывает подальше от берега, туда, где вода должна быть менее нагрета, но температура практически не меняется. Она окунается с головой пару раз, проходится руками по телу, а затем, умыв лицо и зачесав волосы назад, бегло осматривается. Принц пытается поймать что-то в воздухе, щёлкая зубами и ворочаясь на месте. Где-то из гущи леса взмывает вверх стая птиц. Блеют на плато овцы. Неподалёку в кустах трещит сухая ветка.

Рада резко поворачивает голову в сторону звука.

Ещё по дороге к озеру она чувствовала, что за ними наблюдают, но не придала этому значения, смахивая всё на собственную мнительность. Сейчас же это чувство обострилось в разы, а посторонний шум лишь подтверждал догадки. Рада, конечно, думала, что за ними будут следить первое время, и была готова к недоверию, но теперь, стоя в воде, полностью обнажённой и беззащитной под чужим взором, она испытывает острую смесь стыда и раздражения. А что если наблюдавший — мужчина? Станет ли он нападать? Как здесь вообще относятся к женщинам? Кинжал лежит в складках одежды, поэтому, если Раде придётся защищаться, нужно сначала выбраться на берег. Голыми руками даже обычного человека одолеть трудно, а заядлого бандита и подавно.

Волчонок звук тоже слышит и играться перестаёт. Шевелит ушами, наклоняет голову вбок, но и только. Ни рыка, ни вздыбленной шерсти. Это немного успокаивает. Таись в зарослях нечто опасное, звериный инстинкт заставил бы принца защищаться или вовсе бежать без оглядки. Рада вдыхает поглубже и, задержав дыхание, уходит с головой под воду. Она плывёт ближе к берегу, стараясь создавать как можно меньше колебаний, дабы остаться незамеченной.

А затем сквозь толщу воды до неё доносится громкий резкий звук. Рада выныривает в то же мгновение, как различает в нём волчий скулёж. Она вслепую выбегает на берег, на ходу вытирая глаза. Бросается к одежде, хватает кинжал, а когда поднимает взгляд наверх, замечает уже знакомого им молчаливого парнишку. Руки его крепко держат волчонка, пока тот заливается жалобным плачем.

— Отпусти его, — строго говорит Рада, опасливо оглядываясь, но из раза в раз возвращая своё внимание мальчишке. Тот замирает, но отпускать волчонка не спешит. Тогда Рада стремительно сокращает расстояние, направив на него оружие. — Отпусти. Я не буду повторять в третий раз.

Заметив холодный блеск металла, глаза парнишки испуганно округляются, а в воздух взметается раскрытая ладошка. Рада на мгновение останавливается, а волчонок, почувствовав свободу, начинает вырываться с удвоенной силой. Дальше всё происходит крайне быстро: мальчик всем своим весом наваливается на зверёныша и прижимает его к земле, не позволяя вырваться. Встречается лицом с когтями, пока пытается перевернуть волчонка на бок. И, прежде чем ошеломлённая таким поворотом Рада успевает вмешаться в борьбу, принц ещё раз пронзительно взвизгивает, а затем оказывается на свободе. Мальчик, заметив, что Рада теперь совсем близко, невольно отползает назад, вжимая голову в плечи и выставляя между ними руку. Только теперь ладонь сжата, а между большим и указательным пальцем виднеется чёрная точка.

Ею оказывается раздавленная оса. Когда парнишка понимает, что Рада больше не настроена враждебно, он раскрывает другую ладонь и показывает крохотное, едва заметное жало, а после тычет в сторону волка. Тот, продолжая подвывать, колошматит себя лапой по морде, задевая разбухший кожаный нос. Рада складывает два плюс два, переводит взгляд с мёртвой осы на принца, а затем на мальчика. Тот глядит куда-то в сторону и заметно алеет щеками. На сей раз о причине долго думать не приходится.

— Спасибо тебе, — говорит Рада уже полностью одетой, осматривая небольшую царапину на чужом подбородке. — Пошли, я помогу обработать.

Мальчик отрицательно мотает головой, на что Рада мягко добавляет:

— Не думаю, что сама справлюсь, когда возьмусь лечить этого недотёпу. Может, ты сможешь помочь нам ещё раз?

Чужой интерес к волчонку очевиден настолько, что Раде даже не приходится прикладывать усилий и выдумывать изощренные хитрости. Парнишка с самого начала не спускал с принца любопытных глаз, в которых, помимо всего прочего, мелькал явный детский восторг. Стоит признать — Тове в образе волка был даже более милым, чем в человеческом обличье. Ну, если не учитывать вредного характера и клыков с когтями. Однако молчаливого паренька всё это явно не смущало: как и рассчитывала Рада, на сей раз он с готовностью соглашается.

Помимо денег, что дал с собой Мунин, не менее ценной была лекарственная мазь. Рада в целебных травах понимала не так уж и много, но её скудных знаний вполне хватало, чтобы определить: мазь поможет обеззаразить рану и, при этом, способна вывести часть яда от укуса.

Хоть мальчик и согласился помочь принцу, но к себе он всё же не подпускал. Стоило Раде приблизиться, как паренёк делал шаг назад и весь зажимался. Глядел как-то виновато, почти пристыженно. Рада уже устала от загадок, поэтому, убедившись, что её больше не боятся, отступила и настаивать не стала. Только протянула чистое мокрое полотенце и поставила на край стола открытую банку с мазью.

— А теперь ты, — говорит она комку шерсти, что забился в дальний угол, — дай-ка взглянуть, что там у тебя.

Обращаться на «вы» к принцу при посторонних слишком рискованно. Хватит и того, что Эшли воспринял все эти звания за шутку, но в другой раз подобное может не пройти. Рисковать не хотелось. Да и смотря на это чудо с опухшей мордой, язык не поворачивался произнести слова наподобие «ваше» и «высочество».

— Горе луковое… — причитает Рада, поглаживая волчонка за ухом, — кто же за осами гоняется…

Вскоре к ней присоединяется мальчик. Он плавно опускается на колени, и, поджав губы, тянется мокрой тряпкой к опухшей морде. Волчик пытается её обнюхать, но стоит ему коснуться носом ткани, как он тут же отворачивает морду. В четыре руки они все же промывают ему повреждённый участок кожи и наносят мазь. Горячий гладкий язык тянется её слизать, но горечь одуванчика и вкус петрушки волку явно не по душе, поэтому попытки избавиться от лекарства успехом не увенчаются. Когда волчонок окончательно успокаивается, Рада берётся проводить гостя до развилки и, в благодарность, даёт с собой горсть найденных давеча в лесу ягод.

— Спасибо ещё раз. Если бы не ты, всё могло быть гораздо хуже. И прости, что угрожала. Я ведь не знала. Думала, ты навредить желаешь… К слову, если захочешь, можешь забегать в гости, — Рада пытается выдавить из себя тёплую улыбку, надеясь, что она не выглядит кривой и уставшей. — Посидишь, понаблюдаешь за ним, сколько душе угодно. Не обязательно по опушкам прятаться.

Ответа, разумеется, она не дожидается. Машет неловко рукой на прощание, заводит её за голову, путая пальцы в волосах. И, развернувшись, уходит обратно, так и не заметив удивления и растерянности на чужом лице, а ещё скользящей между деревьев тёмной тени.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Несмотря на приглашение, мальчик в гости так и не приходит. Рада надеется, что дело в кратковременном дожде, а не в её пугающем поведении.

Однако вскоре ей становится не до угрызений совести. Рада трудилась, не покладая рук, пытаясь отвлечь себя от тяжёлых мыслей и переживаний. Исследовала местность, удаляясь на значительные расстояния от их нового дома, лишь бы найти хоть что-то полезное. Ложилась без сил затемно, надеясь проспать как можно дольше, однако почти каждое утро вскакивала от грохота грома и вторящего ему пугливого писка.

— Ну ты чего, маленький… — тянет спросонья Рада, гладя дрожащее тельце. — Не бойся, это всего лишь гром…

Но что зверю её слова: в нём сейчас первобытный ужас перед мощной стихией. И пусть на этот раз дождя не было, зато хрипящие раскаты, казалось, могли расколоть небо — такими громкими и резкими они выходили. Тогда Рада решается на несусветную глупость. Она возвращается обратно на свой лежак, захватив при этом с собой принца. Ставит его на лапы, а после ложится рядом. Приподнимает плащ, служивший ей одеялом, и хлопает ладонью подле себя. Волчик, стоит ему услышать ещё один грохот, стрелой мчит в укрытие и сворачивается клубочком, утыкаясь носом Раде куда-то в живот. Та накрывает их плащом, и впервые за долгое время забывается крепким спокойным сном, ощущая под боком тёплое, уже боле не дрожащее тело.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Вальда посылает за ними на десятое утро, которое встречает Раду жутким холодом и грудным кашлем. Она вновь едва ли не силком тащит волчонка за собой, благодаря чему становится посмешищем для двоих зевак, слоняющихся без дела. Но хуже всего приходится у самого Храма.

— По что вы опять упрямитесь, а? — молвит Рада, упирая руки в бока. — Я же вас не на убой веду! Мне казалось, мы научились доверять друг другу…

— Просто он чувствует, что ты хочешь его оставить, — Вальда появляется откуда-то сбоку, чем не на шутку пугает. — Дикий зверь любит свободу и не выносит замкнутых пространств, — делится жрица, усмехаясь глазами. — Он определённо не жаждет оказаться в Храме, но больше этого не хочет отделяться от стаи.

— От стаи?

— Ну да, — пожимает плечами жрица. — То есть от тебя.

Рада переводит взор с Вальды на волка. В глазках-капельках грусть вперемешку с тревогой, непонимание и страх неприкрытый. Но уже не высоты, толпы людей или грома. То был страх потери и одиночества.

Рада выдыхает и отводит взгляд.

— Ты ведь сможешь ему помочь?

— Я сделаю всё возможное, — замечает Вальда. — Сделка есть сделка.

Рада делает ещё один глубокий вздох, и ужасная тяжесть в области сердца чуть ослабевает. Что-что, а уговор для Гарпий был едва ли не выше закона. Это она уже усвоила.

— Что от меня ещё требуется?

— По большому счёту ничего, — рассуждает Вальда, рассматривая свои ногти. — Здесь всё дело в нём. Подобных случаев было не так много, но среди них были те, кто умудрился совладать с силой за неделю. Кому-то потребовались месяцы. А кто-то так и остался бегать в звериной шкуре до конца своих дней. Возвращайся в Гнездо, Нанна, продолжай налаживать быт. Хочешь — отправляйся в налёт. А дружок твой спустится к тебе либо на своих двоих, либо…

Сложнее всего — сделать первый шаг. Волк рвётся за ней, но все его попытки резко пресекаются: лента до хрипа врезается в шею, отчего в воздухе повисает сдавленное тявканье. Рада переходит на бег. Вскоре плато остаётся позади, и теперь спускаться следует осторожнее, однако даже этот факт не заставляет Раду сбросить скорость. Что-то внутри неё разрывается на тысячи кусочков, просится обратно, туда, где остался принц. Туда, где Тове теперь будет в одиночку бороться со своей второй сущностью, и у Рады не будет больше возможности помочь ему.

Внезапно нога скользит по травянистому склону, покрытому утренней росой, и Рада кубарем катится вниз, собирая по пути все мелкие камни и выступы. Останавливает её широкий ствол дерева, о который она прикладывается лопатками. Спину неприятно саднит, но сильнее даёт о себе знать острая боль в плече. Рада хватается за него левой рукой, не в силах вздохнуть, и какое-то время пытается выровнять дыхание.

Выучив урок, оставшуюся дорогу до дома она преодолевает тихим шагом. Рада едва плетётся, а дойдя, обмирает на месте — часть кровли на входе, что успела порядком сгнить, обвалилась под собственным весом и теперь занимала всю центральную часть дома. Рада на деревянных ногах кое-как пробирается внутрь, попутно оценивая масштабы бедствия, затем медленно отходит к печи, в которой уже успели погаснуть последние угли, и без сил садится рядом с ней. Оказавшись впервые за долгое время в одиночестве, она совершенно не знает, что с ним делать. Тишина давит, пустота пугает, и все самые мрачные мысли, что ждали своего часа, слетаются коршунами, терзая острыми клювами остатки сознания. За окном постепенно темнеет, живот ужасно сводит от голода, ломота во всём теле ощущается острее, а небо, как назло, вновь начинает хмуриться. Первые капли не заставляют себя долго ждать: это ещё не ливень, всего лишь изморось, которая больше пугает, чем приносит настоящий вред. Но Раде хватает и этого.

Плечи опускаются, спина горбится, а зубы, дрожащие от холода и сырости, до крови закусывают губу.

— Пожалуйста…

Слово вылетает отрывочно, сипло, вместе с рваным дыханием. Слёзы душат, выжигают глаза и скатываются по щекам. Рада утыкается лицом в грязные ладони, покуда грудь её сотрясается в рыданиях.

— Всеотец, молю тебя… Я так устала… — тихо и в никуда, — п-пожалуйста…

Рада сама не знает, о чём просит. Все страхи и ужасы пережитого словно разом обрушиваются на неё, заставляя трястись всем своим маленьким существом. Теперь, когда рядом нет того, ради кого она старалась держаться, когда неизвестность и отчаяние обступают со всех сторон, Рада позволяет себе маленькую слабость. Она роняет слезы, раскачивается туда-сюда и молится, чтобы все это скорее закончилось.

Но дождь льёт.

И не думает останавливаться.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Рада пытается бороться ещё четыре дня. Спина и плечо отзываются острой болью на каждое движение, но ей нужно починить крышу. Нужно создать сухое место, чтобы хранить там хворост. Нужно подняться в лавку за продовольствием. Рада тратит на это последние силы.

Кровельщик из неё ужасный. Да и в целом делать ремонт в одиночку — задачка не из лёгких. Здесь нужны дополнительные руки, но просить о помощи страшно. И некого. Даже если бы Рада рискнула — большая часть Гарпий ещё пару дней назад отправилась в налёт. На острове остались только недееспособные и стражи, караулящие на постах. Так что Рада с горем пополам расчищает только ту часть дома, где стоит печь. Забивается в самый угол, прикрывая собой и плащом последний хворост от косых капель непрекращающегося осеннего дождя. Тихонько выдыхает. Тело её мелко сотрясается, а слабость туманит рассудок. Сил больше нет. Желания сражаться — тоже.

Она смыкает тяжёлые веки.

Будь, что будет. Тове сейчас вдали от столицы и смертельной опасности. О нём заботится Вальда.

Рада больше не нужна. Она никому не нужна. Теперь можно выдохнуть.

Тьма подкрадывается на цыпочках, даже когда Рада пытается приоткрыть глаза. Изображение становится размытым, а звуки неясными. Поэтому она не слышит тяжёлых шагов, не различает чужого голоса, только чувствует горячее прикосновение к плечу, и улавливает яркий запах мха, янтарной смолы и ели, прежде чем окончательно проваливается в темноту.

Ⅸ. Лейф-гард

Приход весны ощущается во всём: в тёплых лучах солнца, в радостном пении птиц, в наливающихся соком и зеленью деревьях и даже в прозрачном свежем воздухе. Рада вдыхает его полной грудью и сладко потягивается. Лёгкий ветерок проносится между стволами, развевает длинные белоснежные локоны, что опустились ниже лопаток, и лохматит короткие смоляные кудри молодого человека, перепачканного в грязи с головы до ног.

— Рада, сдалась тебе эта затея! — голос полон нежелания, а взгляд — мольбы к состраданию. — Давай я лучше сосну срублю! Сделаем из неё лавочку и крылечко заменим…

— Даже не пытайся дать заднюю, Хьюго, — качает головой Рада. — Ты сам согласился помочь, никто тебя за язык не тянул. И да, мне нужна именно эта земля. Почвы здесь лучше и плодороднее глины возле нашего дома. Сам мне ещё спасибо скажешь, когда к концу лета угощу тебя первым урожаем.

— Как по мне, так проще его купить, а не вот это вот всё, — бурчит молодой человек, махая рукой на вырытую яму и набитые землёй мешки.

Рада хватает один из них и без слов начинается волочить в сторону дома. Они забрались далековато (насколько это вообще позволяет остров), но Рада топает так бодро, словно её сей факт ни капельки не волнует. Хьюго выдыхает тяжкое «о, боги», и, прихватив с собой мешок побольше, спешит за девушкой.

— Никогда бы не подумал, что ты настолько упрямая.

— Никогда бы не подумала, что ты настолько непрозорливый, — парирует Рада, а затем, забравшись на очередную горку, договаривает. — Торговые суда не всегда будут бороздить здешние моря. Мы зависим от поставок Ронана в обмен на награбленные драгоценности. Конечно, есть ещё и набеги, но этого недостаточно. Я не буду спокойна, пока у меня не будет запасного варианта.

— Ламби пытался вырастить здесь ячмень и рожь, но у него ничего не вышло.

— Значит, плохо пытался.

Раду не переубедить, Хьюго это уже понял, поэтому оставшуюся дорогу преодолевают в молчании и берегут дыхание. Раза три останавливаются, разминая руки и спину, прежде чем наконец-то добираются до дома.

Из трубы валит дым. Новая красивая дерновая крыша покрылась сочной зелёной травой и кое-где даже успели распуститься небольшие жёлтые соцветия. Рада отпускает мешок и, выпрямившись, убирает кистью с мокрого лба прилипший длинный волос.

— Мы вернулись!

В доме раздаётся грохот — с таким звуком опрокидывается лавка — а затем на крыльце показывается огромный волк, занимая собой весь проход. Завидев Раду, он опрометью бросается к ней, едва не сбивая с ног, обнюхивает всю, тычется носом в руки, а затем то же самое проделывает с Хьюго. Звучно чихает, когда ненароком вдыхает частички земли и открывает пасть, свесив язык набок.

— Что, приятель, уже успел соскучиться? — смеётся Хьюго, черпая ковшом из бочки воду и ополаскивая руки. — Никто не забегал сюда, пока нас не было?

Волк чешет ухо задней лапой, а затем безмятежно зевает, всем своим видом показывая полнейшую незаинтересованность. Если кто и приходил, то дрыхнущий Принц их явно не заметил.

Рада проходит внутрь и ставит воду на печь. Накрывает на стол: скудно, но съестно. Хьюго на подобный рацион не жалуется, а волчик, которому постоянно перепадает от Рады лакомый кусочек вяленого мяса, и вовсе в восторге. Но вскоре его прогоняют — слишком уж настойчиво пушистый хвост бьёт по стопам.

— Не отвлекайте и дайте нормально поесть! — Рада толкает шерстяную тушку в бок. — Или идите попрошайничать у кого-то другого.

Волк на это фырчит и послушно уходит, но недалеко: тяжело падает на залитое солнцем крыльцо, вытягивает лапы и укладывает на них морду.

— Иногда кажется, будто он всё-всё уразумеет… А иногда дурак дураком… — тихо роняет Хьюго, наблюдая украдкой за волчиком.

— Да кто его знает, — Рада подпирает кулаком подбородок. — Может, прикидывается глупеньким, а может… — она не договаривает, но Хьюго и без того её понимает.

— Неужели он так ни разу и не оборачивался человеком?

— Ни разу. Вальда сколько ни пыталась до него достучаться — не получалось. А как Принц сбежал из храма с первым снегом, так и вовсе об этом позабыли. Вальда считает, что это из-за внутреннего страха. Говорит, Принцу спокойнее и надёжнее в волчьем обличии, поэтому он сам не хочет возвращаться.

— Слушай, я могу быть неправ, но как по мне — глупости всё это, — настаивает Хьюго, сводя к переносице брови. — А что если Вальда просто недостаточно постаралась? Она проводила заговор на имени?

— У Принца нет второго имени, — признаётся Рада, закусив губу. — Он ещё не прошёл обряд инициации, хотя, будь он человеком, был бы к этому близок. Да и в Вальде нет смысла сомневаться. Она дала слово. Только вот, сколько ни пытайся, если Принц против, то всё становится напрасным.

Повисает тяжёлое молчание, изредка нарушаемое стуком деревянных ложек и треском поленьев в печи.

— Ты присоединишься к нам завтра?

Рада ждала этого вопроса, а потому быстро находится с ответом:

— Я планировала. Пусть прошлый раз не смогла принести домой ничего, кроме стрелы в бедре и минимальной доли от налёта, но, надеюсь, в этот раз мне может повезти больше.

— Знаешь, если не будешь лезть на рожон, то сможешь уберечь себя до конца и попробовать отстоять желаемое в поединке.

Рада кивает головой, соглашаясь, а затем утыкается задумчивым взглядом в сторону выхода. Закончив трапезу, Хьюго помогает убрать всю посуду и обещает дождаться Раду с утра у дома Эшли.

— Спасибо, что помог сегодня, — молвит она, обнимая себя за плечи. — Не думаю, что меня хватило бы на несколько ходок.

— Без проблем, — отмахивается Хьюго, останавливаясь в дверях. — Как вернёмся, ещё натаскаем. Столько, сколько посчитаешь нужным. Сейчас отдыхай. А ты проследи за ней, — обращается он уже к волку, мягко потрепав того за ухо.

Принц порядочно терпит, а когда гость уходит, поднимается на лапы и даже отправляется проводить его до развилки. Рада тем временем выходит во двор и принимается за мешки. Потрошит их, высыпая плодородную землю, и, присев на корточки, берётся разравнивать её руками. Почва на острове влажная, насыщенная — неудивительно, что у Ламби не получилось взрастить рожь. Но вот капусту, редиску или лук очень даже можно попытаться. Эти растения воду любят. Достать бы семена только. Вредителей на острове не так много, а реальные проблемы доставляет только один. Тот самый, что успел вырыть за спиной Рады уже приличную яму, закидав её комьями земли.

— Прекращайте хулиганить, Ваше высочество! Из вас охотник на мышей такой же, как из меня альбатрос!

Заслышав недобрые интонации, Принц копать прекращает, но начинает вдруг скакать вокруг да около: то подпрыгивает ближе к девушке, то подаётся назад, порыкивая на неё и незнамо чем занимаясь.

— Ну, что такое? — Рада вскакивает на ноги, пытаясь уследить за волком. Тот продолжает издавать звуки, один занятнее другого, и даже нагло прикусывает край домашней рубахи.

Это уже ни в какие ворота.

— Знаете, если хотите что-то сказать, так выражайтесь по-человечески! Я уже устала от ваших представлений! Вчера выли полночи на все голоса, неделю назад, когда я занималась стиркой, столкнули меня в озеро, а до этого ни с того ни с сего вновь стали огрызаться на Эшли! Мне было ужасно стыдно!

Волк замирает, опускает голову и прижимает уши. Глядит на Раду жалобно, да так, что у девушки начинает чаще биться сердце. Рада прикрывает глаза и опускается прямо на землю. Отряхивает руки, а затем тянет их к зверю. Тот, недолго думая, подходит ближе, выглядя всё так же пристыженно, но при этом слабо виляя хвостом.

— Ну что мне с вами делать, а? — приговаривает Рада, зарываясь рукой в густую шерсть на шее. — Так и планируете остаться в волчьей шкуре на всю жизнь? Неужели хотите и дальше есть с моих рук и спать на полу?

Волк прикрывает глаза от удовольствия, подставляет голову так, чтобы рука Рады оказалась между ушей, да порыкивает утробно.

— Отчего же не возвращаетесь? Боитесь? Но здесь вам нечего бояться… — Рада проводит пальцами по длинной морде и задумчиво молвит: — Или… не можете? Вдруг Вальда всё-таки ошибается? Что-то мешает вам… Но что? Не мог же Ворон заколдовать вас навечно! Должен быть способ…

Волк делает к ней шаг, роняя голову на плечо и позволяя девушке обнять себя. Осторожно подгибает лапы, укладывается рядом, наслаждаясь тёплыми ласковыми касаниями и шумно дышит.

С тех пор, как Принц сбежал от Вальды, он всюду следовал за Радой, как утёнок за мамой-уткой. Даже туда, куда не надо. И в руки давался, и на мытьё был согласен. Само воплощение послушания. Правда, таким он был только с Радой, ибо с другими на острове Принц так и не поладил. Гарпии волку не нравились. Он рычал на всех, кто ненароком приближался к дому слишком близко, за исключением пары человек.

Одним из исключений был Руни: тот самый молчаливый парнишка, приходящийся Леллю младшим братом. Мальчик, несмотря на дурную славу нижних Гнёзд, хаживал в гости теперь довольно часто. На лице Руни сияла искренняя улыбка, когда он игрался с волчиком; пылал розовый румянец, когда стыдливо принимал от Рады лепёшки с клюквой; и что-то особенное во взгляде, когда тайком от Лелля носил всякие мелочи: то старые тряпки притащит, то огарок свечи, то горсть соли в холщовом мешочке. Всё это, понимала Рада, ненужные остатки в их доме. Лелль жил богаче любого на острове, и подобные вещи для него — что рыбьи головы для торговца. Но для Рады все остатки сладки. Огарками она натирала плащ, чтобы тот меньше намокал, из тряпок шила Принцу лежанку или затыкала щели в доме, а соль шла на консервацию запасов на зиму. Поэтому на каждое такое подношение Рада отвечала искренней благодарной улыбкой и ласковым взглядом.

Вторым человеком, кому благоволил Принц, оказался Хьюго — правая рука Лелля. Но и то произошло далеко не сразу. Пусть Хьюго и выходил Раду дождливой осенью, помог восстановить крышу и пережить голодную зиму, волк, сбежав от Вальды и увидав незнакомца, набросился на него без раздумий. Рада чудом смогла оттащить от мужчины обезумевшего зверя. В итоге у Хьюго на руке остались небольшие шрамы, а Принцу — после того, как Рада надрала ему уши — пришлось признать нового ходока в их дом. Хьюго обиды не держал и только отшучивался, что, мол, не каждый сумеет выстоять против самого Фенрира. Рада, в благодарность за всё, штопала Хьюго одежду, готовила из чего сумеет, да оказывала любую посильную помощь. С готовкой у Хьюго дела были совсем плохи, поэтому вкусной стряпни Рады ему хватало за глаза.

— С потугами Эшли или Юты это вообще не сравнится, — поделился он как-то, уплетая за обе щеки свежевыпеченный хлеб. — Будет шанс, ещё муки тебе притащу. И яиц из лавки. Чтоб побольше лепёшек получилось.

Хьюго оказался мужчиной умным: в отличие от Эшли, он быстро догадался, что не так с волчиком. Рада тайной поделилась, потому что, во-первых, поступки Хьюго характеризовали его, как человека надёжного, во-вторых, слишком тяжело тащить такое бремя в одиночку, а в-третьих, и тайны-то, как таковой, не было. Вальда налево-направо не болтала, но многие догадались (Лелль уж наверняка), зачем они пожаловали к жрице. Не знали лишь, кто прячется под шкурой волка, что было только на руку. Хьюго секрет хранил и обращался с ним осторожно: ни словом, ни видом не выдавал, что среди осуждённых государством преступников бегает наследный принц.

Проснувшись ещё до восхода солнца, Рада умывается прохладной водой из бочки, гасит огонь в печи и принимается за волосы. Пряди, берущие начало у висков, заплетает в две косы, дабы не мешались, и лишь затем соединяет их сзади. Единую косу без ленты носить — всё равно что безродной быть да брошенной, а о распущенных волосах не могло идти и речи. Пусть положение её не так однозначно, но тайный долг всегда превыше обстоятельств. Рада это прекрасно понимает. Вот только объяснить это другим не имеет права.

К слову, она была не единственной женщиной на острове. Несколько раз ей на глаза попадались двое старух преклонного возраста, что отправились в изгнание вслед за своими детьми, да несколько замужних женщин. Последние соберутся, бывает, возле склада, и начинают, досуга ради, языками трепать. О лучшей жизни, о прошлом, о тяжкой доле и о домашних хлопотах. Но с появлением на острове Рады все эти избитые темы для них резко стали неинтересны. Оно и понятно: на остров осуждённых пребывает (да ещё и по собственному желанию) одинокая девушка с волчонком-доходягой и целой охапкой загадок за спиной — такое не каждый день увидишь. Женщины всегда замолкают, стоит Раде пройти рядом, а когда она отходит подальше, тут же берутся перемывать ей косточки. Небылицы придумывают такие, что и в сонном бреду не снились. Рада этих кумушек слышит и взгляды презрительные в свою сторону чувствует, но осанку держит и виду совсем не кажет.

Она уже привыкла к непониманию: даже среди преступников найдутся те, кто посчитает тебя прокажённым. Изгоем среди изгоев. Кто-то, взирая в их с Принцем сторону, глядит с любопытством, кто-то с насмешкой или как на пустое место. Гарпии обходят их Гнездо стороной и разговоров с Радой не заводят. Лишь Вальда, Лелль с Руни да Эшли с Хьюго изредка наведываются к ним по тем или иным причинам.

Последний, как и обещал, ждёт Раду у одного из самых больших и высоких Гнёзд на вершине острова. Молодой человек потягивается и широко зевает, запоздало прикрывая ладонью рот, а затем комично удивляется, заслышав смешок Рады.

— Оставила дом на Принца? — буднично интересуется он, дабы завести разговор.

— На кого же ещё. Да и то не обошлось без хитрости: пришлось на столе оставить съестную приманку, и, когда этот прохвост затеял кражу, я успела пробраться к двери и подпереть её. Возмущений было…

— Ты же понимаешь, что если он захочет, то выбьет её или выберется через окно?

— В таком случае мне придётся это дело чинить, а Его высочеству, в качестве наказания, ночевать на улице с лягушками. И это будет самой малой платой.

Когда они добираются до бухты, солнечные лучи покрывают золотом верхнюю часть острова. На воде их поджидает три драккара, а на берегу толпятся больше шести десятков человек. Рыжая макушка Лелля виднеется у самого берега: он распределяет воинов по кораблям, пытаясь соблюсти равенство сил. Когда очередь доходит до Рады, Лелль некоторое время молчит, словно взвешивая все «за» и «против».

— Ты точно понимаешь, на что подписываешься? Если не справишься с противником, никто не ринется на твою защиту, будь ты хоть трижды девушка.

— Понимаю, — отрезает Рада, кладя руку на меч. — Я сама за себя постою. Можешь не переживать.

— Пф, больно надо, — закатывает глаза Лелль, а затем тычет большим пальцем себе за спину. — Поедешь на «Драконе». Хьюго — ты на «Волке». Сядешь на длинные вёсла.

— Может мне тоже… — начинает Хьюго, но оказывается резко перебит.

— Ты плохо расслышал? Или желаешь оспорить моё решение?

— Нет, только вот… Какая разница, на каком корабле быть Раде? От неё же нет особой пользы…

Это правда, нелестная и суровая, но правда. Рада принимает её и понимает, что Хьюго говорит так нарочно, лишь бы их не разделяли понапрасну. Она чувствует чужое волнение, но Лелль остаётся непоколебим.

— На «Волке» уже почти вся команда в сборе. Он заполнен. Им не хватает только гребца, выносливого и сильного, как ты. «Дракон» же практически пустой, и его задачей сегодня — атака сзади. «Волк» и «Змей» будут загонять противника в ловушку. Я всё просчитал, так что можешь не переживать. Для твоей подружки отведено самое безопасное место.

Раду на последних словах корёжит, но она изо всех сил это скрывает. Берёт Хьюго за кисть и мягко сжимает.

«Всё в порядке».

Тот поворачивает к ней голову и, поймав уверенный взгляд, коротко кивает.

Ещё в самом начале, когда Рада отправилась в свой первый налёт, они решили связать себя определёнными узами, которые Гарпии называют лейф-гард[1]. Формальный союз, благодаря которому два человека объединяют свои средства, сражаются вместе и обязуются заботиться друг о друге в случае ранения или болезни. В случае смерти одного из гардов, второму доставалось всё его имущество. Это позволяло предотвратить конфликты во время делёжки и давало ощущение надёжного плеча под боком. Поэтому лейф-гард требовал обоюдного безукоризненного доверия. Или чего-то более сильного. О подобной договоренности обязательно сообщалось главарю, а тот докладывал всей команде. Так со временем Рада узнала, что Вальда и Лелль тоже являются гардами друг друга, и что до Рады гардом Хьюго был Юта, пока того чуть не убили во время вылазки. Теперь левая рука мужчины обезображена и не может держать ничего тяжелее горсти монет, а сам Юта сражений избегает, зарабатывая себе на жизнь торговлей и кражей в особо крупных размерах. Именно он подменяет Лелля, когда Гарпии отправляются в Ронан, дабы продать награбленное и закупиться всем необходимым.

Но даже для лейф-гарда Хьюго, в глазах остальных, слишком опекал Раду и слишком часто хаживал в её дом. По острову быстро пошли слухи, что их связывает нечто большее, чем боевая дружба. Хьюго на это никак не реагировал, ни подтверждая, ни отрицая, впрочем, как и Рада. На самом деле, она эгоистично использовала это в своих целях: при таком раскладе бродить по острову гораздо спокойнее, ибо не каждый из Гарпий посмеет посягнуть на то, что принадлежит Хьюго.

Взойдя на корабль, Рада пытается рассмотреть в утренней дымке чужой силуэт, но перед носом вдруг возникает чья-то грудь, укрытая медвежьей шкурой.

— Какие люди на борту! — радостно восклицает Эшли, широко улыбаясь. Он хлопает Раду по плечу, да так, что та прогибается под весом тяжёлой лапищи.

— И тебе не хворать, здоровяк, — приветствует Рада, поправляя плащ.

— Чую, щедрый выдастся поход, — мужчина потирает руки в предвкушении и лукаво блестит своими глазищами. — Как думаешь, много деньжат получится с собой утащить?

— Было бы неплохо вернуться не с пустыми руками, — уходит от ответа Рада, опуская взгляд.

— Как-то ты худо настроена. Так и быть, скажу тебе по секрету, — Эшли игриво подмигивает и переходит на шёпот: — Наша задача на сегодня — торговый корабль, что остановился возле Кархаса на днях. Разведка донесла, что торговцы приплыли с юга и направляются к лагонитам в Ниину, но по пути решили прихватить с собой несколько каморцев. А крыс на корабле не жалуют. Они — зараза. И в Ниине им уж точно делать нечего.

Звучит горн. Эшли садится на своё место, а Рада отходит к кормчему, дабы не мешаться. Капитан даёт отмашку гребцам.

Торговцы, решив подвести чужестранцев, сами подписали себе приговор, даже не подозревая об опасности. Никто не будет разбираться, кто из присутствующих на кнорре враг, а кто нет. Смерть или плен ждут каждого. Жизнь сурова, и Рада давно уже выучила это правило, несмотря на раздирающие её противоречия. Однако, чем дальше они удалялись от берега, тем в ней сильнее крепчала решимость.

Неважно, какой ценой — Рада обязана позаботиться о Тове.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Идут плавно. Море на рассвете покорное, а попутный ветер ловко направляет корабли, раздувая паруса, прямо к острову Кархас. Тот раскинулся каменной короной, оскалил свою пасть, пугая шхерами проплывающих мимо моряков.

«Змей» во главе с Леллем держится впереди, уверенно разрезая водную гладь. С высоты мачты срывается вниз пёстрый сокол, машет крыльями, меняя курс, и направляется к «Волку». Вскоре драккар останавливается и разворачивается, равняясь со «Змеем» нос к носу. Птица вновь взмывает в воздух и, покружив над «Драконом», пикирует прямо на плечо Рады. Дёргает за волосы, клекочет громко и пронзительно, а через мгновение оборачивается человеком.

— Больно вообще-то, — ворчит Рада, массируя пальцами голову.

— Ой, да будет тебе, — отмахивается от неё Вальда, обращаясь уже к кормчему. — Вам стоит спрятаться среди вон тех скал. Лелль сказал, что они попробуют выманить торговцев, и, как только те поравняются со «Змеем», «Дракон» отрежет им путь к отступлению. На этом ваша миссия закончится, и вы сможете вступить в бой.

На приказ отвечают молчаливым согласием.

— Никак не возьму в толк, — делится своими рассуждениями Рада. — У вас тут вроде банда отпетых головорезов, где каждый сам за себя, но при этом никто даже не пытается оспорить решение Лелля или усомниться в нём.

— В этом нет ничего удивительного, — хмыкает Вальда, постукивая пальцами по корме. — Даже самый «отпетый головорез», как ты выразилась, смекает, что без хорошего плана наша вылазка обречена. Лелль — умнейший из нас. С точки зрения стратегии уж точно. Он, может, ничего не смыслит в хозяйстве, совершенно неграмотен и плохо владеет счётом, но в военном деле ему точно нет равных.

Рада в этом убеждается довольно скоро: вражеский кнорр ведётся на уловку и оказывается окружён. План срабатывает идеально, а Вальда, порхающая почтовой птахой с корабля на корабль, направляет и помогает успешно координировать действия.

Гарпии с боевым кличем бросаются в атаку. Рада слушается совета Хьюго и на сей раз в самое пекло не лезет, а остаётся на борту «Дракона» и караулит спасающихся бегством. Тот, кто растерял храбрость, перестаёт быть человеком. И либо он с позором погибает, либо попадает в плен, чтобы после жить рабом до конца своих дней. Боги не любят трусов: в Вальхалле им уж точно нет места.

Несколько людей, вопящих на каком-то иноземном языке, прыгают за борт, но вскоре их настигают стрелы лучников. Кто-то, не желая находиться в гуще событий, решает попытать счастья, перескочив на «Дракона». И, едва успев подняться на ноги, тут же оказывается схваченным. Рада крепко-накрепко связывает пленному руки и толкает к мачте. За ним следуют ещё двое и даже не оказывают сопротивления. Ламби отбрасывает ногой в сторону их топоры и приставляет к чужому горлу клинок. Беглецы замирают.

— Да что вы за люди такие?! — возмущается он и плюёт им прямо под ноги, пока на другом конце драккара затевается очередное сражение. — Неужели все южане такие ничтожества? Настоящий воин должен биться до последнего вздоха!

— Свой ты только что выпустил, — гнусавит один из них.

Акцент выдаёт в нём каморца.

Рада чудом успевает заметить, как мужчина достаёт из-за пояса длинный кинжал, прежде чем бросается вперёд и толкает Ламби, блокируя удар своим мечом. Второй каморец, пользуясь моментом, тоже вынимает оружие и с рёвом кидается в бой. Рада умудряется отбить и его удар, но драться сразу с двумя слишком трудно. На тренировках к подобному не готовили, да и практики не было слишком давно. К счастью, рядом вновь оказывается Ламби, и теперь они продолжают бороться двое на двое. Юноша берёт прытью и ловкостью, Рада — везением и позабытыми навыками. Но каморцы тоже не пальцем деланные: эти — сильные, опытные воины. Рада совершает несколько ошибок, едва не стоящих ей жизни, прежде чем тело начинает вспоминать: дыхание становится упорядоченным, движения — более выверенными, а удары — точными. Она кружит вокруг противника, уклоняясь и не позволяя сходиться их оружию, когда мужчина начинает бить в полную силу. Рада выжидает нужный момент, и, когда при очередном мощном ударе каморца заносит, пронзает его мечом насквозь. Оружие застревает — Раде приходится отскочить от противника, чтобы не попасть под удар. Каморец совершает последний замах, прежде чем тело предаёт его, ноги подкашиваются, и он кулем падает на палубу. Сбоку от Рады воздух разрезает остриё клинка — второй мужчина чудом не задевает её плечо. Рада тут же разворачивается и пригибается, потому что на этот раз каморец метит в грудь. Корабль резко ведёт: волны ударяют его о шхеры. Палуба уходит из-под ног. Рада перекатывается в сторону брошенных к карме топоров, и, схватив один из них, спешно поднимается на ноги. Ламби, держась за рукоять, торчащую из предплечья, в агонии корчится в паре шагов от неё. Рада встаёт между ним и каморцем, желая защитить, хотя с топором она обращается не так умело, как с мечом. Но, оказывается, в обороне нет необходимости: на помощь слетаются несколько Гарпий с другого конца «Дракона». Среди них Рада замечает могучую фигуру Эшли. Тот ловко перехватывает окровавленный топор, утирая рукой багряные брызги с широкого лба, и велит:

— Ты позаботься о нём, а я позабочусь о вас.

Рада успевает только быстро кивнуть, прежде чем Эшли бросается в бой. Она же откидывает оружие в сторону и склоняется к бледному Ламби. Тянется к поясу на его штанах, кое-как распутывает, стараясь контролировать дрожь в пальцах. Перетягивает поясом руку и туго, крепко-накрепко завязывает на два узла. Ламби шипит от боли, но всё, что может Рада — лишь не переставая твердить «потерпи», «ты справишься» и треклятое «всё будет хорошо».

Эшли обещание держит: мужчина пресекает все попытки врагов приблизиться к ним, и даже в момент самого многочисленного бегства умудряется сразить троих, а четвёртого достаёт брошенным в спину вражеским копьём.

Вскоре на носу «Змея» раздаётся победный клич, который подхватывают на «Волке» и — мгновением позже — на «Драконе». В вышине над драккарами реет легкокрылый сокол. Он то пропадает из виду, то вновь появляется на горизонте, а затем внезапно пикирует вниз. Когда палубы касаются босые ноги, Вальду слегка ведёт. Жрица выглядит измученной и уставшей, но крепкие руки Эшли возвращают ей равновесие.

— Лелль велел передать, что выдвигаемся сразу. Битва разрешилась быстро, поэтому нет нужды тратить время на отдых. Море спокойное, а значит сумеем добраться до Эббета ещё засветло. Эшли, ты поведёшь вражеский кнорр.

Мужчина кивает. С небольшим отрядом Гарпий он перебирается на торговый корабль, а затем отцепляет абордажные дреки. Вальда в это время садится подле Ламби.

— Ты всё правильно сделала. Как вернёмся, поможешь спустить его на берег, — говорит она, осматривая рану. — Только тогда я смогу оказать необходимую помощь.

Раненых оказывается не так много, но, что важнее, среди них не оказывается Хьюго. Он выглядит вполне здоровым, помогая переносить награбленное с кнорра. Заприметив Раду, Хьюго окидывает девушку внимательным взглядом, а затем позволяет себе остановиться и испустить облегчённый выдох.

Лелль, тем временем, начинает делить добычу: часть он оставляет на кораблях, другую — прячет в пещере (для того, чтобы после продать в Ронане), а то, что поделится завтра между командой — велит тащить наверх. Рада хватает шкуры и небольшие мешки с чем-то сыпучим, закидывает это добро на плечо и направляется к тропе.

До дома она добирается уже в вечернем сумраке, едва живая от усталости. В окнах Гнёзд горит свет, валит из труб дым, но Рада знает, что её дом встретит темнотой и холодом. Никто не побежит навстречу, никто не накормит горячим ужином и не будет жечь свечи в волнительном ожидании. Будет неплохо, если Принц хотя бы не разнесёт дом на щепки.

Так Рада думает, поэтому, заметив приглушённый свет в окнах их маленького дома, резко тормозит, останавливаясь, как вкопанная. Она стоит бесшумно, но её, оказывается, уже почуяли: из-за оградки навстречу Раде выбегает волчик и, несущийся вслед за ним, Руни. Первый начинает наматывать возле девушки круги, поскуливая и прижимая к голове уши, а второй, с кричащим испугом в глазах, хватает её за руку и настойчиво ведёт к дому. Рада оказывается настолько уставшей и потрясённой, что с лёгкостью поддаётся мальчишке и приходит в себя только будучи усаженной на лавку: побледневший Руни берётся осматривать её, помогая снять плащ, и тогда-то Рада понимает, что к чему.

— Это не моя кровь, — говорит она еле слышно, перехватывая чужие ладони. — Я в порядке.

Мальчик недоверчиво хмурится. Он ищет подвох в лице Рады, но так его и не находит. Успокоившись, Руни переводит взгляд на их соединённые руки и контакт разрывает. На сей раз не резко, а плавно, даже как-то нерешительно. Он заметно тушуется, наверняка стыдясь своей реакции, поэтому бегло отходит к печи, принимаясь снимать с неё посудину. Его место тут же занимает волк. Он ластится, утыкается носом в колени Рады, лижет пальцы и елозит по полу, виляя хвостом. Девушка пытается дать Принцу столько внимания, насколько хватает сил.

— Почему ты здесь?

Руни ставит на стол чашу с горячим отваром. Поймав взгляд Рады, он указывает на волчика, а потом закрывает уши. Несколько раз шмыгает носом.

«Принц плакал, — понимает Рада. — Глупыш выл с тех пор, как остался один, думая, что его снова бросили».

— Спасибо, что пришёл к нему, — сонно молвит она, отпив из чаши. — И за заботу — тоже.

Руни кивает, но не сводит с Рады любопытного обеспокоенного взгляда. Мальчик сжимает руки в кулаки, держа их у самого сердца, там, где поверх рубахи покоится на верёвке вырезанная из дерева рыбка. Точно такая же, что и у его старшего брата.

— С Леллем всё хорошо, — спешит оповестить его Рада. — Прости, надо было сразу об этом сказать. Тебе, наверное, стоит поторопиться, чтобы успеть к его прибытию.

Руни кивает с каким-то облегчением, кланяется на прощание и, погладив Принца по голове напоследок, скрывается за дверьми. Волчик по привычке семенит за ним, желая проводить гостя, но вдруг останавливается в проёме, нерешительно глядя на Раду.

— Беги давай, никуда я не денусь, — роняет та, допивая отвар до последней капли.

Когда Рада опускает чашу на стол, Принца уже не видать. Горячее разливается по телу, расслабляет мышцы, и сонливость накатывает с новой силой. Рада из последних сил добирается до лежака, кое-как стаскивает с себя грязную одежду и забирается под старый плащ, служащий ей одеялом. Вскоре рядом с ней оказывается нечто пушистое и тёплое, требовательно забившееся под бок. Рада не противится — зарывается рукой в густой мех и, прислушиваясь к мерному дыханию, забывается крепким глубоким сном.

[1] Понятие «лейф-гард» полностью выдумано автором, однако прототипом такого рода отношений служит реальное понятие "мателотаж" — союз, который был распространён среди пиратов в XVII и XVIII веке.

Ⅹ. Желанная награда

— Мы называем это торгами, — делится Хьюго, поднимаясь к складам вместе с Радой. — Они проводятся в соответствии с некоторыми правилами. Обычно всё награбленное делится на несколько частей: одна раздаётся всем поровну, за участие; другая доля представляет собой утешительные гроши для раненых, чтобы им было на что жить, да надбавка, соответствующая рангу. Третья же часть — пожитки, заморские одежды, вражеское оружие или утварь какая — раздаётся в порядке очереди. Ранее та просто каждый раз сдвигалась, чтобы у каждого был шанс выбрать нужное первым. Глаз у Лелля острый, а память крепкая — он всех на острове знает, обо всём помнит. Да только клан растёт, а вместе с этим — количество споров. Поэтому, когда улов оказывается шибко богатым, порядок очереди задают бои.

Чем выше они поднимаются, тем больше Гарпий присоединяются к восхождению. Кто бредёт в одиночестве, кто небольшими группками по два-три человека, а кто-то целой гурьбой, громко смеясь и переговариваясь между собой. Даже те, кто не участвовал в походе, спешат поглазеть на добычу и её делёжку: тут и старики, и женщины, и даже пара ребятишек.

Своеобразный досуг местных обывателей.

— Но разве это не глупо? — хмурит брови Рада, смотря под ноги, дабы не запнуться о мощные корни, выглядывающие из-под земли. — Драться сначала с врагом, а потом ещё и друг с другом. Так ведь без народа остаться можно.

— Ну, во-первых, бои — скорее редкость, чем правило. Да и не так много желающих в них участвовать. Сейчас часть Гарпий ранена, а половина от общего числа — либо слабые, либо старые, или же просто не заинтересованные. Мне, например, нет никакого дела до торгов: стандартной доли с надбавкой для первого ранга более чем хватает. И многие тоже вмиг теряют интерес, стоит выйти в центр Эшли или другому опасному сопернику. Вот эти двое, — Хьюго начинает говорить чуть тише и кивает в сторону, — Лиф и Лейф. Сестра и брат. Соперники, может, не самые сильные, но мало кто хочет с ними связываться. Больно ушлые. Играют грязно. Даже по здешним меркам. А ещё есть старый Конан — бывалый воин. Силён, как медведь. Такой голыми руками копьё надвое сломит. Или ещё…

— Если ты хотел меня подбодрить, то у тебя совсем не выходит, — нервно шепчет Рада, косясь на Гарпий.

— Не бои-и-ись, — тянет Хьюго, улыбаясь и чуть сжимая её плечо, — Лелль и здесь попытался дать возможность каждому. Так, например, бой продолжается до первой крови или до тех пор, пока один из противников не коснётся земли коленом. В таком случае воин считается проигравшим и отказавшимся от доли. Ты всегда можешь сдаться, если поймёшь, что неподрасчитала свои силы. А ещё бои начинаются одновременно для всех: то есть ты можешь объединиться с кем-то в пару или в тройку, чтобы обороняться, но потом тебе придётся сражаться и с ними. В итоге, тот, кто останется единственным уцелевшим — получает право выбора первым.

Рада более воодушевлённой не выглядит, поэтому Хьюго разговоры прекращает, добавив лишь:

— На деле всё гораздо проще, чем это может показаться. Стоит один раз поучаствовать, и ты поймёшь, что к чему.

Раде остаётся только поверить на слово.

Когда они добираются до места, широкое плато с длинными постройками уже покрыто закатным солнцем и рассевшимся в ожидании разномастным людом. Несколько человек выносят оставшийся улов, расставляя так, чтобы его было удобно разглядывать. В центре сооружают гору из пустых ящиков. Сквозь толпу пробирается рыжая макушка. Лелль ловко взбирается на вершину незамысловатой пирамиды и вальяжно садится, закидывая ногу на ногу. Упирается локтем в колено, кладёт голову на кулак и пустым взглядом обводит стоящих полукругом Гарпий.

— Кто пришёл за долей — Юта ждёт внутри склада. Кто желает попытать удачу — шаг вперёд. Правила те же, так что повторяться не собираюсь.

Несколько человек тут же выходят в центр.

Ладно, хорошо, возможно всё развивается куда быстрее, чем предполагала Рада. Надежда понаблюдать за противниками и поразмыслить о ходе боя рассеиваются пустой дымкой. Сомнению здесь явно нет места: один, два, три… семь мужчин сразу, не глядя на соперников, выдвигаются вперёд и занимают позиции. За ними, мгновением позже, отделяются от толпы ещё несколько человек и две женщины. Рада, подталкиваемая рукой Хьюго и каким-то стадным чувством, совершает два робких шага. Уверенность в собственных силах предательски тает с каждым взмахом ресниц, вытесняемая иррациональным страхом. Рада не трусиха, она не раз бывала в сражениях, но здесь всё ощущается несколько иначе. Может, дело в излишнем внимании. Может — в самоуверенных жестах и фразах, которыми Гарпии обмениваются друг с другом. Хель с ними. Рада пытается игнорировать всё это, сосредотачиваясь на более значимых вещах: среди воинов она замечает Эшли. Тот стоит поодаль от остальных, у кучи награбленного. Никто не смеет к нему приближаться, дабы не попасть под удар первым. Зато к Раде подходят гораздо ближе. Спиной, боком — так, чтобы незаметно, так, будто случайно. Но ничего случайного здесь нет, и Рада отчётливо это понимает. Для всех она — слабый оленёнок, окружённый стаей голодных хищников.

Оленёнок хочет выжить.

Оленёнку приходится рисковать.

Когда Рада становится в четырёх шагах от Эшли, тот только фырчит насмешливо, отчего затянувшаяся рана на его губе растягивается. Он не сводит азартного, полного энтузиазма взгляда с соперников напротив. Медведь не посмотрит на оленя, когда ему угрожает стая голодных волков. Но то даже не стая — лишь кучка людей, которым в голову пришла одна и та же мысль. Единая цель невольно связала их в группу, однако теперь, когда лёгкая добыча внезапно оказывается за спиной Эшли, первоначальный план действий крошится в пыль. Приходит растерянность. И атака ближнего своего кажется самым гениальным и лёгким решением.

Уже через несколько ударов Лелль выкрикивает первое имя, а за ним и второе. Рада на рожон не лезет, но и боя не избегает: главное, не отходить далеко от улова, чтобы не открыть свою спину, а ещё держаться на безопасном расстоянии от Эшли. Вот только мужчина быстро оказывается в гуще событий, устремляясь к центру, а Рада остаётся в одиночестве. Стоит этому произойти, как двое мужчин почти одновременно кидаются в её сторону, и сердцебиение Рады ускоряется. Мужчины словно намеренно не замечают друг друга — каждый желает добраться до девушки первым. Рада отступает к улову и упирается спиной в бочку (судя по запаху, явно с чем-то крепким), а затем вскакивает прямо на неё. В это время два занесённых меча разрезают воздух совсем рядом, а сами мужчины ударяются плечами. Они по-прежнему не спешат нападать друг на друга, но женщина, подоспевшая чуть позже, парой движений окрашивает рубахи на их плечах в красный.

— Аласт! Морис!

Мужчины, тихо ругаясь, тут же убираются восвояси, в то время как Рада во всю защищается от энергичных выпадов. Женщина настойчива, быстра и в каждом её движении столько решимости, словно дома у неё десяток голодных ртов. Но будь это даже взаправду так, меч Рады, разрезающий подол чужой юбки и царапающий светлую кожу икр, остановить ничто не в силах. Ей тоже есть, за что бороться.

— Хага!

Рада скрещивает оружие с новым соперником, который оказывается гораздо опытнее женщины, а ещё — что более досадно — ниже Рады. Это неудобно, непривычно, поэтому Рада уходит в глухую защиту и впервые за всё время покидает первоначальные позиции. Она движется максимально близко к толпе: движения противника невольно становятся скованными, несмотря на то, что первые ряды закрыты щитами, а зрители отступают на шаг, стоит только Раде двинуться в их сторону. Сама она это едва замечает: низкорослый мужчина не даёт даже выдохнуть нормально, не то что смотреть под ноги или по сторонам. Рада, шагающая спиной вперёд, поскальзывается на сырой траве и больно приземляется на спину. Колени её не коснулись земли, поэтому она резво отползает в сторону, чтобы не подставиться под удар, и, елозя ногами по земле, случайно задевает соперника. Тот, оказываясь на месте Рады, тоже теряет равновесие. Двигаясь всё это время прямо, мужчина наклоняется вперёд и падает на руки, невольно смягчая удар коленями. Сигнал от Лелля не заставляет себя долго ждать.

Рада предпочитает называть это везением. Удачей. Случайным совпадением. Но тот факт, что они остаются с Эшли один на один, нельзя объяснить как-то иначе. Мужчина шумно дышит, воровато оглядывается, прежде чем замечает, что, помимо Рады, противников у него не осталось. Стоит этому произойти, как от былого напряжения не остаётся и следа. Эщли не спешит нападать — позволяет Раде подняться и даже перевести дух, благородно сообщая:

— Я надеюсь, ты не будешь держать обиды, кроха, — а затем, обращаясь чуть правее, — и ты тоже.

Рада поворачивает голову и замечает Хьюго, стоящего в первом ряду. Тот как-то криво улыбается, но произносит только отчётливое:

— Я бы на твоём месте был осторожен.

Даже если Рада сдастся или проиграет, вероятность того, что она возьмёт желанную долю, крайне высока. Вряд ли Эшли позарится на те же вещи, которые приглянулись Раде. Но что-то в ней, похожее на любопытство, что-то, не желающее опускать руки и пойти лёгким путём, заставляет Раду принять новый вызов.

Эшли атакует первым. Только теперь бой не стремительный и быстрый. Мужчина, очевидно, играется с Радой, заранее наслаждаясь своей победой и растягивая её вкус. Сама же Рада тоже не торопится наращивать темп: она вновь уходит в защиту, изучая противника. И с каждым ударом ликование напополам с облегчением всё больше распирают лёгкие, да так, что сбивается дыхание.

Потому что Эшли до боли напоминает ей Эйри.

То же телосложение, тот же рост и сила. Тело Рады знает такого противника. Оно помнит. Правда, Раде никогда не удавалось одержать верх над Эйри, но это не имеет значения, потому что Эшли никогда не сравниться по технике с хускарлом из личной гвардии конунга.

А ещё Эшли слишком полагается на оружие. Рада этим пользуется. Отбивая очередной удар, она вкладывает в ответный все свои силы, а затем, пока мужчина тормозит движение и разворачивается, готовясь для нового замаха, бьёт левым кулаком ему в нижнюю часть лица.

Кисть до локтя пронзает болью — удар слепой, невыверенный. Рада отскакивает куда подальше, на всякий случай, но ответной атаки не следует. Эшли хватается за челюсть широкой ладонью, ошалело хлопая глазами и, очевидно, пребывая в некотором шоке: то ли от внезапности удара, то ли от неожиданной боли. Он не смотрит на Раду — его пустой взгляд уставлен сначала куда-то сквозь землю, а затем плавно переходит на ярко-красные разводы на пальцах, которые касались разбитой, едва зажившей нижней губы.

На плато становится пугающе тихо. Скучающее лицо Лелля забавно вытягивается. Глаза его округляются, потом хищно и недоверчиво щурятся, а мгновением позже восторженно загораются, одновременно с острой ошалелой улыбкой.

— Эшли!

Громкий возглас повисает в тишине, отчего она становится ещё более тяжёлой. Рада физически ощущает, как десятки взглядов бегают от неё к Эшли. Сама же девушка рассматривает землю под ногами, тяжело дыша, не смея заглянуть в глаза напротив. В воздухе витает тяжёлый и густой запах напряжения, тягучий, как смола. Рада готова дать дёру в любой момент, стоит мужчине шевельнуться в её сторону. Почему-то она уверена: ярость Эшли подобна горной лавине, которая сносит всё на своём пути. И чутьё это впервые в жизни заставляет Раду испытать тонкий налёт ужаса перед мужчиной. Она взывает ко всей своей воле, дабы оставаться на месте и не сделать шаг назад.

— Ха, — Эшли задевает разбитую губу кончиком языка и чуть морщится, — а ты не так проста, как кажется. Меня мало кто может оцарапать, не то что в лицо врезать.

В чужом голосе нет и намёка на агрессию, поэтому Рада несмело поднимает голову и встречается с удивлённым, но довольным лицом Эшли. Чему тот так радуется, мечтательно поглаживая ушибленный подбородок, Рада не понимает, да и не особо пытается.

Главное, что её никто не желает убить, а остальное не столь важно.

Тяжёлый пахучий запах тут же исчезает, и ему на смену приходит мягкий аромат мха и ели. Рада оборачивается к Хьюго. Тот выразительно приподнимает брови и довольно улыбается, отчего на суровом мужском лице появляются ямочки. Берёт за руку, когда Рада подходит ближе, и бросает ей за спину:

— Я же говорил тебе быть осторожнее.

Описать выражение лица Эшли в тот момент едва ли возможно. Эмоции сменяют одна другую: удивление перерастает в растерянность, затем приходит осознание, возмущение, досада на ближнего своего. Мол, коли знал, что Рада хороша в бою, мог предупредить более доходчиво! Хьюго на это только шире улыбается да протягивает Эшли чистую материю, чтобы прижать к кровоточащей губе.

— Я бы не стал заключать с ней лейф-гард, будь она совсем безнадёжна, — по-дружески подтрунивает над Эшли Хьюго. — Может, из неё не выйдет выносливый гребец и в многочисленном бою она не сдюжит, но в поединке один на один Рада достойный противник. Я в этом убедился на собственной шкуре. И, уж прости, но я не стал бы тебе рассказывать ни за какие коврижки. Слишком велико удовольствие смотреть на твою изумлённую морду.

Эшли пихает Хьюго локтем под рёбра, но тот быстро блокирует удар, смеясь уже в голос. Мужчины почти начинают новое сражение, на сей раз рукопашное, однако его быстро пресекает Лелль, вскочивший со своего насеста.

— Ну, что ж, победитель определён, — он выходит в центр круга и манит к себе Раду. — Твоё право выбирать первой. Бери, что хочешь, и столько, сколько сможешь унести на своих двоих. Выбор нынче большой.

Он и правда велик. Здесь были и тонкие, расписанные причудливыми узорами пурпурные ткани с юга, полосатые шкуры невиданных диких животных с запада, камни и самоцветы, дорогое оружие и провиант. Помимо этого, на глаза попадалась посуда, замысловатые музыкальные инструменты, украшения, мелкая утварь на продажу и пара предметов мебели. Рада обходит оружие стороной — лучше и надёжнее её меча, подаренного Хугином, ничего не сыщется. Шкуры тоже её не интересуют — слишком тяжёлые, да и пользы от них не так, много, как кажется на первый взгляд. Куда больше толку от драгоценных камней — они легче, да и продать их можно подороже. Рада прижимает к себе правой рукой медную посудину и сыплет в неё пару горстей различных самоцветов. Ровно столько, сколько им хватит на беззаботную жизнь, длинною в пару месяцев, а оставшееся в посуде место заполняет неизвестным заморским фруктом. Он красивого рыжевато-красного оттенка, пушистый и такой ароматный, что Рада просто не может пройти мимо. Такое диво-дивное не купишь за цацки на местном рынке, а сама она уже давно тосковала по сладостям. Хугин бы точно отругал её за подобный выбор, но Рада чувствовать вину за это малодушно отказывается. И звон драгоценностей на дне только затмевает голос рассудка.

Правая рука оказывается занятой, а левая до сих пор отдаёт лёгкой болью, поэтому ею Рада хватает несколько легких холщовых мешочков, которые присмотрела ещё вчера, добравшись до склада. Собственно, они и были её главной целью. Точнее, их содержимое.

— И это твой выбор? — кривится Лелль, смотря на Раду чуть ли не с отвращением. — Ты вышла на торги, чтобы забрать оттуда вонючие фрукты и дряхлые мешки с… — он выхватывает один из рук Рады и высыпает на ладонь несколько маленьких горошин, — … семечками? Или что это за пыль такая? — Лелль суёт свой нос во второй мешок. — Иди ты хоть самой последней, ничего бы не изменилось! Кто позарится на такое добро? Могла сразу признаться, что покрасоваться в бою захотелось! Ох уж эти девчонки…

Рада сохраняет молчание, и Лелль, не дождавшись ответа, раздосадовано уходит прочь. Он подзывает Эшли, затем коротышку Олава и прочих, но Рада этого уже не видит, выходя за пределы круга к Хьюго. Со стороны слышатся смешки и перешёптывания, однако ничто не способно умалить довольства в груди Рады. Хьюго поджидает её под деревом, держа в руках два кожаных кошеля.

— Я взял у Юты и твою долю, — поясняет он, забирая тяжёлую посудину и протягивая взамен один из кошелей. — Твои глаза горят восторгом. Как мало тебе надо для счастья.

— Лишь океан удачи и щепотку находчивости.

— Если ты про торги, то здесь дело не только в везении. Мы же знаем, на что ты способна.

— И на что не, — перебивает его Рада. — Я не хочу спорить с тобой, Хьюго. Я понимаю, что ты хочешь меня поддержать, но давай посмотрим правде в глаза: всё, что помогло мне удержаться на плаву — заложенные когда-то основы и благополучное стечение обстоятельств. Но когда-нибудь одних только навыков окажется мало, и тогда…

— Тогда я окажусь рядом и помогу, — Хьюго кренится в сторону, намеренно задевая Раду боком, и заглядывает в глаза. — Позволь себе уже расслабиться. Ты не одинока. Больше нет. Я буду рядом, пока ты в этом нуждаешься. Научу ценить себя, потому что без этого невозможно выжить. Особенно здесь.

Хьюго подчёркивает последние слова выразительной паузой. Беззаботность и веселье обращаются серьёзностью, но мужчина не спешит получать ответ. Он знает — Рада его внимательно слушает, и этого вполне достаточно. Хьюго поудобнее перехватывает посудину и сворачивает на тропку, ведущую к дому девушки.

— Ты отлично показала себя и, поверь, это не пройдёт бесследно. За Эшли можешь не переживать — он неплохой парень, и зла никогда не держит. Коль ему что не угодно, то Эшли высказывает сразу, не таясь и не строя хитрых замыслов. Зато реванш потребовать может. Достойных противников для него здесь не так много, поэтому он рад, что нашёл ещё одного в твоём лице, — Хьюго слышит многозначительный тяжёлый вздох сбоку, прежде чем осторожно продолжить. — И, возможно, не он один.

— Что ты хочешь сказать? — в голосе Рады сквозит вызов. — Что мне теперь придётся с каждым встречным-поперечным мериться силой? Что это за устои такие? Когда слаб, все считают нужным напомнить тебе об этом, одержав верх. А когда показываешь зубы, количество желающих их пересчитать становится ещё больше. Откажешься — потеряешь честь и гордость. Согласишься — проблем не оберёшься.

— Тебе не придётся соглашаться, если ты докажешь, что с тобой лучше вообще не связываться.

— Я не хочу ничего и никому доказывать, — отрезает Рада, перекидывая выбившиеся пряди за спину. — До сих пор единственной причиной моей неприкосновенности был и остаёшься ты, а моего дома — бегающий по двору волк. Но не таскать же мне вас с собой повсюду!

За разговорами они добираются до озера. Принц выбегает навстречу и вьётся у ног, покуда Рада не гонит его обратно, чтобы не мешался. Хьюго заносит добычу в дом и оставляет на столе. Рада тем временем ставит воду на печь: искупаться сейчас хочется даже больше, чем попробовать пушистые заморские плоды.

— Останешься на ужин? — спрашивает она, заметив, что Хьюго неловко замер посреди дома.

Мужчина, заслышав вопрос, глупо моргает глазами. Ему требуется несколько мгновений, чтобы вникнуть в суть, и, как только он возвращается из своих дум в реальность, поспешно трясёт головой и машет руками:

— Н-нет, спасибо. Правда, я бы с удовольствием, но не сегодня. Меня ещё Юта просил зайти, так что…

Он отступает к порогу, но шагу за него не делает. Вновь замирает, закусив нижнюю губу, и как-то виновато глядит на Раду.

— Ну, говори уже. Вижу ведь, что неймётся.

Одобрения и желания слушать в интонациях девушки кот наплакал. Хьюго это прекрасно улавливает, но, облизнув губы, всё равно произносит:

— Знаешь, это моя вина, что я не стал отговаривать тебя от торгов. Мог бы сам отвоевать то, что тебе приглянулось. Наверное, не стоило приковывать к тебе всеобщее внимание. Но… мне захотелось, чтобы они уяснили, что ты не только симпатичная девушка, но и способная, умеющая сама за себя постоять воительница. Я… — Хьюго сжимает ладонью заднюю часть шеи и опускает взгляд, — я захотел похвастаться тобой. Потому что ты слишком долго находишься в тени, вместо того, чтобы ярко блистать на своём месте под солнцем, — мужчина сглатывает, с трудом подбирая слова, но с титанической кропотливостью продолжает свою мысль. — Навыки ведения боя, Рада, лишь малая часть того ценного, что в тебе есть. Поверь, заслужить уважение Гарпий можно не только грубой силой. Вглядись в себя и найди то, что у тебя получается лучше других; то, что неподвластно никому, кроме тебя. Они захотят это себе и не станут трогать, а вы с Принцем сможете зажить свободно и спокойно. Не потому что меня боятся, но потому что ты заслужишь уважение.

Под конец своей пламенной речи Хьюго окончательно сбивается и путается, поэтому спешит заткнуться, и, пока не сказал лишнего, прощается, исчезая в дверях. Рада, как сидела на лавке, так сидеть и осталась, не в силах даже закрыть за гостем дверь. Слова Хьюго навели смуту в сердце. Обрывки его фраз и собственных мыслей запутались в клубок, но у Рады совсем не осталось терпения, чтобы его распутывать. К счастью, закипевшая вода отвлекает внимание, и Рада делает выбор в пользу приятных банных процедур, оставив тяжёлые думы до лучших времён.

Вернувшись в дом уже чистой и раскрасневшейся от горячей воды, она надевает свежую сорочку, расчёсывает распущенные волосы, массируя кожу головы и прикрывая глаза от наслаждения. Уставшие за последние несколько дней мышцы наконец-то расслаблены, отчего ноги и руки наливаются приятной тяжестью. Неприятные запахи пропали, и Рада облегчённо выдыхает, наконец чувствуя себя комфортно. Для полного счастья не хватает малого: девушка цапает со стола парочку фруктов и плюхается с ними в свой угол. Осматривает так и этак, обнюхивает, а затем кусает на пробу. Стоит этому произойти, как рот тут же наполняется сладким соком, а с губ девушки срывается короткое мычание. Мякоть нежная, плотная, и такая сочная, что вскоре Рада вся оказывается в липком сладком соке: лицо, шея и руки по локоть. Словом, мыться придётся снова, пусть и не так основательно. Принц, заслышав Раду, заинтересованно поднимает голову. Принюхивается к воздуху, и, вскочив на лапы, подходит вплотную к лежаку.

— Не думаю, что Ваше мохнатое высочество оценит эту пищу богов по заслугам, — бурчит Рада, отодвигая ароматные плоды подальше от волка и выставляя перед ним руку. — Вот станете вновь человеком, обязательно раздобуду ещё и, может быть, даже сделаю из них заготовки на зиму. А пока даже не думайте выпрашивать!

Но волку, кажется, нет дела до сокровища Рады. Он тычется мокрым носом в кисть, ведёт им чуть выше, при этом забавно фыркая от приторного запаха, а затем размашисто проходится языком, собирая сладкие капли с внутренней стороны локтя. И прежде, чем Рада выходит из ступора, Принц успевает вылизать ей всю руку, испачкав при этом в своей слюне и выглядя неприлично довольным собой.

— Ну и что это такое?! — возмущается Рада, держа при этом руку так, словно её вымазали болотной тиной. — И это ваши манеры? Да вы хоть знаете, что вонь ваших слюней теперь ни один аромат не перебьёт! Это ужасно, Ваше высочество!

Рада вскакивает на ноги и хватает кухонное полотенце. Вытирает одним концом руку, а вторым обмакивает кожу лица и шеи, собирая оставшиеся капли сока. Набирает в лохань остатки воды для мытья, накидывает тёплую безрукавку из овечьей шерсти и открывает дверь, чтобы выйти во двор, но вместо этого натыкается на два льдисто-голубых глаза в шаге от своего лица.

— Вальда? — свет свечи едва достигает её из-за спины Рады, но бледная светлая кожа и таинственный блеск глаз отчётливо видны в темноте, благодаря лунному свету. — Ты меня напугала.

— Я только что собиралась постучать, — спешит оправдаться та. — Пришла к тебе по делу. Хотела попросить о помощи.

— Что-то случилось? — сердцебиение Рады выравнивается, но не успокаивается окончательно. — Ты выглядишь… нездоровой.

Это действительно так. Чем дольше Рада рассматривает жрицу, тем лучше это видит. Вальда ещё вчера выглядела худо, но теперь её кожа стала совсем прозрачной, вены потемнели, сошёл румянец. Взор неясный, а обманчивый блеск глаз — болезненный.

— У меня закончились травы для больных. У Ламби, Арне и ещё двоих небольшая температура, но боюсь, что она может подняться. Я бы сама сходила, да только обращения выпили из меня все силы. Юта, Хьюго и несколько женщин, разбирающихся в травах, завтра уплывут в Ронан, чтобы продать награбленное, а другие Гарпии отправляются на недельное дежурство…

— Но я мало понимаю в лекарствах, — перебивает Рада, чувствуя внезапно одолевающую неловкость. Вальда слаба, уязвима и многословна — видеть её такой непривычно, а слушать просьбу о помощи и подавно. — Я не отказываю, просто... предупреждаю, что я не лучшая кандидатура для этого.

— Я говорила с Руни, описала нужное место, поэтому он может провести тебя. Отправлять его одного я не хочу: мало ли что может случиться, а Лелль мне потом голову за это свернёт и повесит её на шпиль храма, — Вальда глухо усмехается, но даже это делает вполсилы. — К тому же Руни ещё слишком мал: ему может не хватить внимательности, чтобы отличить нужное растение от бесполезного сорняка. Так что? Могу я на тебя рассчитывать?

При таком раскладе у Рады весомых поводов для отказа не остаётся, да и не то чтобы она их намеренно искала. Собрать травы — это не поклажу тащить в гору. Тем более, им с Принцем было бы неплохо и самим обзавестись снадобьями из подручных средств. Вдобавок, это может стать первым шагом к устойчивому положению в клане, о котором говорил Хьюго.

— Отправлюсь завтра с рассветом. Далеко придётся идти?

— Не дальше острова, — даже будучи хворой, Вальда не упускает шанса уколоть, — но и не рядом с Гнёздами. Иначе я бы сама справилась. Много с собой не бери, а вместо пайка лучше возьми вторые портки — место то влажное, высокотравье да камыш кругом. И, скорее всего, придётся заходить в озеро. Вы должны принести рогоз — его сожжённые листья являются неплохим антисептиком, растёртые корни можно использовать как припарку, ускоряя заживление ран, а отвар из стеблей снизит температуру. Это единственное доступное лекарство весной. Главное не перепутайте его с камышом, что растёт чуть поодаль.

Вальда так точно, как может, описывает их различия, но вскоре выясняется, что в этом нет нужды: Рада знала об этом растении, и ей даже как-то раз приходилось с ним работать. Хугин учил Раду плести из рогоза верёвки, а из тех — корзинки, коврики и очень даже удобные спинки для стула.

— Не зайдёшь? — запоздало предлагает Рада.

— Некогда мне, да и тебя только отвлеку от дел, — Вальда кивком головы указывает на лохань с остывшей водой. — К тому же, думаю, Принц меня до сих пор не особо жалует…

Обе девушки переводят взгляд на волка, застывшего посреди дома. Голова его низко опущена, спина сгорблена, а хвост нервно раскачивается из стороны в сторону. Он не рычит и даже зубы не кажет, но и без того понятно, что Его высочество не шибко рад непрошенным гостям.

Когда Вальда уходит, а Рада, повторно умывшись, укладывается на боковую, на неё привычно наваливается нечто тяжёлое и огромное, нагло сдвигая ближе к стенке. Сопит чересчур громко, почти что обиженно, но Рада только натягивает покрывало повыше, укутываясь в него с головой. Так слышно меньше, да и видно тоже. Она малодушно надеется, что к утру дурное настроение волка само собой пройдёт, но не тут-то было. Стоило первым лучам позолотить облака, а Принц уже успел своротить с печи ушат, полный воды, разрушить поленницу, которую Рада только-только начала заготавливать, и найти на свою белую шубку столько грязи, что без слёз не взглянешь.

— Напакостничать решили? — причитает Рада, намывая полы. — Белены объелись? Подростковый волчий бунт? Или до сих пор на мой уход сердитесь? Так я, между прочим, по полям по лесам за птицами не скакала, как некоторые, а делом занималась! Нянчишься с вами, нянчишься, а толку…

Она вновь складывает дрова на просушку и, закончив, смеряет бесстыжую морду сердитым взглядом.

— Грязным в дом не пущу, а на мытьё у нас времени нет. Руни, наверное, меня уже заждался. Да и одного вас оставлять негоже: вдруг ещё что вытворите. Так что с нами пойдёте. А там, гляди, и искупаю вас в озере между делом.

Стоит ли говорить, что Руни такому исходу был более чем рад. Мальчик словом не обмолвился, но Рада, как и всегда, прочитала это по горящим глазам. Затем невесело ухмыльнулась про себя — попутчики ей достались уж больно болтливые. Приходилось выкручиваться, дабы скоротать время: Рада придумывала для Руни однозначные вопросы, на которые можно ответить движением головы. Так она угадала его возраст и выяснила, что Руни тоже любит выпечку, но не переносит морошку. Узнала, что им обоим нравятся кролики, а ещё что Руни с Леллем живут на острове уже больше пяти лет. На некоторые вопросы Руни только пожимал плечами или строил неоднозначные, но, при этом, забавные рожицы. Рада понимала, что это значит, и с вопросами больше не лезла, находя новую тему для обсуждения. Однако вскоре и подобные однобокие разговоры показались ей скучными и какими-то неправильными, поэтому до места они добрались в обоюдном молчании.

— С вами так говорить разучишься, — по-доброму ворчит Рада, закатывая штаны по колено и ловя взглядом извиняющуюся улыбку. — Со мной не ходи, жди на берегу. Или, если Принц не воспротивится, можешь попытаться отмыть его от грязи, пока я собираю травы. Только держитесь берега.

Руни часто-часто кивает и тут же направляется к волку. Подталкивает его мягко в бок к воде, и, не боясь замараться, принимается начёсывать слипшуюся шёрстку спины и шеи. Принц влиянию поддаётся и по пузо заходит в воду без возмущений. Рада приподнимает бровь, взирая на сие послушание, и ощущает неприятный укол в сердце. Подходит к зарослям рогоза, намочив ноги по икры, а затем с особым остервенением принимается выдёргивать стебли.

Где-то в лесу переговариваются между собой птицы, солнце полностью восходит на небосвод, обретая силу и согревая утренний воздух. Туман над озером окончательно рассеивается, зеркальная гладь играет слепящими бликами. Всё вокруг сияет, радуется и дышит, только Рада почему-то злится и, сердито пыхтя, уходит с головой в работу. Пару раз поскальзывается, а ещё едва не режет себе руки, и от этого только досадней на душе становится. Она пробирается всё дальше, собирая рогоз без разбору, как вдруг до её ушей доносится грозное рычание. Рада бездумно оборачивается, находя взглядом Принца, что с оскалившейся пастью и капающей слюной смотрит в её сторону.

А спустя мгновение ощущает острую боль где-то под коленом.

Всё, что она успевает заметить, прежде чем ноги начинают подкашиваться — тонкую тёмную ленту змеиного хвоста, скрывающуюся в зарослях, да несущегося вслед за ней Принца. Руни, пытавшийся всё это время удержать волка, плюхается в воду, не справившись с взбесившийся горой мышц, а затем бросается к Раде. Девушка сидит уже по пояс в воде, потому что с каждым ударом сердца ноги слушаются всё хуже: правую Рада совсем не чувствует, а левую медленно сковывает таким же холодом. Руни всеми правдами и неправдами вытаскивает девушку на берег, укладывая рядом с сорванным рогозом и берётся осматривать укус. Рада тоже пытается это сделать, но Руни доходчиво даёт понять, чтобы та даже не смела лишний раз двигаться. Вскоре на смену холоду приходит жжение. Оно терпимо ровно до тех пор, пока Руни не принимается выдавливать яд из раны. Рада кричит, дергается, подрываясь с места. Движение выходит резким: по голове будто молотом проходятся. Поэтому, когда Рада вновь открывает глаза, то оказывается уже лежащей на боку. Четыре одинаковых Руни глядят на неё не то что испуганно — в лютом ужасе.

— Беги в деревню… — велит Рада, едва меля языком. — Позови кого-нибудь на помощь, — и, замечая отчаяние в чужих глазах, добавляет: — Яд змеи не убьёт меня быстро. Я буду в порядке… Только бы правильно помочь… Беги…

Руни срывается с места. Рада, опираясь на локоть, поднимает тяжёлую голову, в тщетной попытке отыскать Принца. Заросли остались за её спиной, и всё, что Рада видит — лишь глухой лес да мокрая земля. Она зарывается в неё пальцами, когда тело внезапно сводит судорогой. Открывает рот в беззвучном стоне, и дышит так жадно, словно это она сейчас несётся в поселение, сверкая пятками.

Хугин учил, что всякую боль можно передышать. Рада пытается, но вторая судорога почти лишает её зрения: мир на мгновение окрашивается белым, а девушку выгибает и ломает настолько сильно, что она не слышит, как кричит уже в голос.

Хугин учил, что всякую боль можно передышать.

Сводящий от боли живот и ноющие мышцы. Сбитое под ногами одеяло и спёртый душный воздух.

Хугин учил, как плести корзинки из рогоза.

Натёртая до кровавых мозолей нежная кожа и выброшенное в море «воронье гнездо».

Учил, как находить по звёздам дорогу домой.

Тёмный страшный лес, мокрое лицо, чистое безоблачное небо.

Ворон учил выживать, чтобы защитить Принца, но Рада этому до конца так и не научилась. Хаотичные картинки, мелькающие перед глазами, тают, в то время как лица касается что-то мокрое и тёплое. Рада старается сфокусироваться, различая чёрный нос и острую морду, настойчиво тыкающую её в щёку.

— Какая же я глупая… — шепчет она, ощущая, как жар медленно и верно распространяется по всему телу. — Сказала Руни позвать на помощь… Хотела, чтобы немой… Ха… — к горлу подступает тошнота: вместе с кашлем с губ срывается горький смешок. — Разве сможет он на пальцах рассказать, что случилось?.. Наверное, к вечеру сюда кто-то и явится, да только будет поздно…

Как такое вообще могло произойти? Почему все шишки опять достаются ей? Насколько нужно быть невезучей, чтобы просто пойти за рогозом и почти сразу же наткнуться на ядовитую змею? Неужели, всё происходящее — плата за спокойные и сытые годы, проведённые под крылом Хугина? Может ли быть, что это не чей-то злой умысел, а очередное испытание, ниспосланное богами?

Уши режет высоким тявканьем, таким громким и испуганным, что Рада всем телом вздрагивает. Она находит в себе силы повернуть голову в сторону звука: Принц рядом с ней ужом извивается, трётся телом и мордой об траву, заливается жалобным скулежом, вперемешку с рычанием, бьётся об землю, выгибаясь неестественно. Словно осой ужаленный. Или...

Раду прошибает холодный пот.

— Нет, не может быть… — она пытается подползти к Принцу, но конечности совершенно перестают слушаться, а любое движение приносит только новую порцию тошноты. — Нет, пожалуйста…

Нужно отсосать яд пока не поздно. Если бы только она могла добраться до Принца, если бы только у неё хватило сил успокоить его и найти рану… Руни побоялся это сделать, но Раде страшиться уже нечего. Только бы дотянуться.

О, мудрая Фригг, что за печальная ирония? Стоило ли так хитро сплетать нити их судьбы, чтобы затем так глупо их оборвать? Зачем было посылать столько трудностей и преград, лишений и страданий? Лишь затем, чтобы так жестоко посмеяться над тщетными попытками выжить? Рада не знает ответа. Жар становится невыносимым, а грохот в ушах — оглушающим. Зрение подводит её, не давая увидеть ни находящегося в агонии зверя, ни солнечной кроны деревьев, ни голубого неба, отражающегося в озере. Она лишь продолжает тянуться к Принцу, в слепой необходимости быть ближе, быть рядом, даже в последние мгновения её жизни.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Такими их и находят. Аккуратно поднимают на руки, чтобы затем переложить на дощатые носилки, укрытые старым мехом. Приносят в дом, в котором до сих пор догорает не погашенная Радой печь. Омывают лицо и обнажённые участки кожи. Кто-то что-то говорит, а затем читает молитву. Беглую, будто ручей, певучую, как горная река, ладную, словно гладь озера. Сила её, подобно живительной силе моря, обрушивается на деревянные стены, растекается под потолком и над полом, заполняет самые укромные щели. Накрывает их собой. Топит. Рада чувствует, что задыхается. Хрипит и раздирает горло ногтями, в попытке впустить в себя хоть глоток свежего воздуха. Внутри неё — огонь, вокруг — вода, и нет спасения от этой беды, как и нет выхода. Огонь не в силах испарить воду. Вода не может достать и усмирить пламя.

Уроборос.

И тогда Рада делает вдох, позволяя воде проникнуть в лёгкие. Это страшно. Это неправильно. Но это помогает.

Рада всё ещё чувствует тепло. И влагу. Она на её лице и в теле. Стекает каплями со лба и шеи. Жар. Внутри тела и откуда-то сбоку. Рада открывает глаза. Знакомый потолок, блики огня танцуют под сводом. Но это не то тепло. Оно далёкое, воздушное, не такое явное. Есть что-то ещё. Совсем рядом. Рада поворачивает голову.

Оказывается, внутри неё теперь тоже море. И оно изливается солёными каплями из глаз, которые безотрывно, до рези и боли всматриваются в спокойное, спящее лицо Тове.

Ⅺ. Последствия принятых решений

Кто бы знал, что облегчение бывает настолько разрушающим.

Мышцы живота напрягаются, потому что грудь начинает неконтролируемо сотрясаться от бесконечных всхлипов. Рука — слабая и тоже дрожащая — проходится невесомо костяшками по впалой мальчишеской щеке. Гладит трепетно тёплую нежную кожу.

Тове настоящий. Живой. Это не бред болезненного сознания. Рада отдёргивает ладонь, прижимает её к груди, подтягивает колени, сворачиваясь в комок и касаясь макушкой живота принца. Она плачет всю ночь напролёт и никак не может остановиться. Так тихо, чтобы не потревожить чужого сна; так, как она тайно плакала всю свою жизнь.

Когда солёное море внутри неё изливается до последней капли, Рада ещё долгое время просто лежит, восстанавливает дыхание, переживая остаточные позывы и судорожные всхлипы. Теперь, когда с глаз спадает пелена слёз, она может разглядеть принца уже более осмысленно.

Тове изменился. Лицо его потеряло детскую округлость, проявились скулы, а среди отросших чёрных прядей сбоку затесалось серебро, будто кто-то остриг локон Рады и вплёл принцу. Сон Тове глубок и беспокоен: тонкие губы приоткрыты, а чёрные густые ресницы трепещут: принц чуть размыкает веки, но тут же вновь их закрывает, недовольно хмурясь. Он по-звериному принюхивается, крылья носа трепещут. Тове разворачивается, подползая ближе к Раде. Та замирает каменным изваянием, боясь даже шелохнуться, в то время как Тове утыкается своим носом ей в яремную впадину и оплетает девушку руками. Ладони ложатся на спину, горячее дыхание щекочет ключицы. Прикосновение кожи к коже обжигает: на Тове сейчас из одежды запасные штаны Ради и только. Они никогда не были настолько близко друг другу, но Рада закрывает глаза на все манеры и приличия, позволяя себе очередную слабость. Она обнимает принца в ответ, прижимает крепче к себе, блаженно прикрывая глаза и благодаря богов за то, что они остались живы.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

— А я добрых слов не достойна, по-твоему? — возмущается Вальда, укоризненно взирая на девушку. Она пришла проверить их ближе к утру, а теперь выслушивает речи Рады, изъявив ярое желание понять, что именно с ними приключилось. — Это не боги просиживали в вашей халупе зад до самого вечера, изрекая молитвы. Не они вливали в вас остатки своих сил, дабы вы поскорее очнулись. Неужели я не заслужила хотя бы простого «спасибо»?

— Спасибо, — тут же исправляется Рада, сидя за столом и прилежно попивая приготовленное Вальдой лекарство. — И тебе, и тем, кто отнёс нас в Гнездо. И Руни тоже. Кстати, где он?

— Подальше отсюда. Как увидал твоего волчонка в человеческой шкуре, так до сих пор сам не свой ходит…

— Погоди, — перебивает его Рада, — хочешь сказать, что Принц обратился человеком ещё там? На берегу?

— Выходит, что так. Меня об этом без толку спрашивать: я узнала обо всём позже, когда вас уже притащили в селение. Была занята в Храме. Руни тут всю деревню на уши поставил. Пришлось даже снимать с места пару дозорных.

— Но как? Значит… Принц ведь бросился тогда в заросли вслед за змеёй… Я думала, что она успела укусить его и поэтому…

— На теле Его высочества нет никаких укусов, Рада, — Вальда складывает руки на груди и глядит более чем уверенно. — Я не нашла даже царапины. Его жизни ничего не угрожало, в отличие от твоей. Как ты вообще умудрилась наткнуться на змею?

— Это ты меня спрашиваешь?! — возмущается Рада чуть громче положенного, крепко сжимая чарку. — Я живу на этом острове меньше года! Откуда я могла знать, какие поганые твари здесь водятся и кого стоит опасаться?

— Из тварей здесь только люди, — Вальда говорит, в противовес, ещё тише, и от холода её голоса у Рады волосы встают дыбом. — Просто в следующий раз будь бдительнее. Порой то, что радует глаз и вселяет доверие, гниёт изнутри. Природа обманчива, как и всё, что пытается выжить.

Вальда замолкает, остановленная копошением в дальнем углу. Из-под плаща с одной стороны высовываются голые пятки, а с другой — чёрная макушка. Тове заходится лёгким кашлем — Рада тут же оказывается подле него, протягивая прихваченную чарку. Принц давится, совершая первые два глотка, но выпивает всё до последней капли. Утирает рот рукой, облизывает уголки губ и поднимает голову. Очи его чёрные-чёрные, блестящие, глядят осмысленно, но всё ещё сонно. Неспешно осматривают дом, с долей сомнения взирают на Вальду, а затем находят Раду: распахиваются, всматриваются в самую душу потерянно, жадно, но при этом так доверчиво и открыто, что Рада с лёгкостью читает всё то, что за ними скрыто.

— Теперь вы в безопасности, Ваше высочество… — молвит она ласково и как можно мягче. — Всё хорошо, слышите?

Рада хочет добавить, что они вдали от королевства, что теперь никто из Совета им не угрожает; что неприкрытый страх, плескающийся на самом дне чужих зрачков, абсолютно лишний. Но не успевает.

— Ра-да… — имя выходит с трудом: голос Тове хрипит, а язык едва его слушается. — Ты… ты жива…

На щёки девушки ложатся горячие ладони. Внутри Рады рождается догадка: свет её отражается в глазах, которые тут же начинают в волнении разглядывать каждую чёрточку на лице напротив, словно ища подтверждения. Рада перехватывает чужие кисти, но не убирает ладони от своего лица.

— Так вы всё помните?

— Обрывками… — признаётся Тове, морщась, словно воспоминания заставляют его голову болеть. — Всё такое нечёткое, запутанное, словно страшный сон…

Рада притягивает принца к себе, проводит руками по волосам и острым лопаткам, позволяя упереться лбом в солнечное сплетение.

— Он уже позади, Ваше высочество, — Рада баюкает Тове в своих объятиях, словно маленького ребёнка. — Всё осталось позади…

— Я бы не была так уверена, — вставляет свои пять монет Вальда, оставаясь на прежнем месте, — но сейчас не лучшее время для подобных разговоров. Не буду мешать вашему воссоединению. Поведаешь ему, что к чему, тогда и загляну на огонёк.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Рассказывать приходится многое. И то, каким образом они сбежали из дома, и о помощи Мунина, и про остров Эббет с живущими на нём Гарпиями. Тове слушает внимательно, с перерывами на отдых, потому что от такого количества новой информации у него всё путается и мешается, а голова и правда начинает болеть. Рада говорит неспешно, обходя острые углы и умалчивая о не самых лёгких вещах: не стоит сваливать на принца всё сразу. Тот, в свою очередь, прилежно внимает, ни разу не перебив. Всё это время Тове собирает по крохам слова, чтобы затем обличить их в прерывистую речь:

— Мне сложно сейчас вот так вот мыслить по-людски. И говорить сложно. То, что ты сказала — смутно помню. Дом этот. Лес кругом. Запахи людей. Звуки. Тебя, — Тове облизывает сухие губы. — Ярче всего — тебя. Как ты говорила со мной. Слов я не понимал, но один твой голос дарил мне спокойствие. Твоё тепло было желаннее любого костра. Я шёл на твой запах, как на свет путеводной звезды. А потом тебя не стало. Вокруг было темно. Вонь мертвечины. Кто-то жёг травы. От их дыма саднило горло. Кто-то пытался пробраться ко мне в голову. Страшно. И тебя не было рядом. Почему ты оставила меня? — голос Тове срывается на слабый, обессиленный шёпот. — Ты же обещала, что будешь рядом… А если бы… Если бы я не нашёл тебя?.. Ты бы так и не…

— Чш-ш-ш, — Рада вновь притягивает принца к себе, ловя плечом последние обрывки фраз. Тове сказал много, больше, чем мог: он, сам того не ведая, слишком долго желал найти ответы на волнующие его вопросы. Накопил слова, взял в долг, но обратил душевные терзания в звуки. — Я лишь хотела как лучше. Вальда должна была помочь вам вернуться, да только ничего не вышло.

— Она напугала меня. Я бы и не стал… и тебя не-не…

— Я поняла, всё хорошо, Ваше высочество. Поберегите голос, он вам ещё пригодится. И я буду здесь. Никуда не уйду теперь. Обещаю.

— Не оставляй меня одного, — Тове изо всех сил сжимает в кулаках сорочку на её спине и жмётся к Раде своим худым телом, — не уходи никуда больше.

— Не уйду.

Рада ласково гладит чернявую голову, пропуская между пальцами отросшие пряди, уделяя особое внимание снежно-серебристой. Повторяет одну и ту же фразу, чувствуя на языке лёгкую горечь и жжение в сердце. Так ощущается ложь. Рада знает, что не сможет сдержать обещания. Знает, что рано или поздно ей придётся оставить принца, потому что Тове теперь тоже нужна одежда. А ещё место для сна, обувь для долгих дорог и оружие для защиты. Быт Рады обустроен худо-бедно только на одного человека, а наследный принц не должен жить в таких условиях. К счастью, у них есть средства, на которые можно купить вещи первой необходимости, но, в таком случае, план беззаботной двухмесячной жизни катится Слейпниру под хвост. Рада с сожалением взирает на сладкие фрукты и сокрушается: если бы она знала, то лучше бы прихватила тёплые шкуры.

Рада врёт Тове, но тайно надеется, что, когда придёт время, тот всё поймёт и сам отпустит её. Сейчас же правда только пошатнёт и без того неустойчивую ситуацию...

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

После той долгой речи Тове за два дня не произносит ни слова. Подолгу лежит в уголке да посматривает своими чёрными глазами, пока Рада занимается уборкой или готовкой. Управляется с ложкой он с трудом, а мясо и вовсе ест руками. Ещё Тове много спит. Гораздо больше, чем полагается человеку, но так даже лучше. Во-первых, это означает, что организм принца восстанавливается и набирается сил. Во-вторых, заниматься делами, не чувствуя на себе внимательный вездесущий взгляд, гораздо комфортнее. Ну, и, в-третьих, это лучшее время для раздумий. Водоворот событий вновь нещадно закружил Раду в своих объятиях, не давая даже шанса на то, чтобы остановиться, проанализировать и предусмотреть следующие шаги. А думать сейчас приходилось ой как много. Нужно как-то объяснить появление Тове Гарпиям, придумать ему прошлое, такое, чтобы никто даже мысли допустить не мог, что он является королевским отпрыском. Нужно поговорить с Руни. И с Леллем. И с Вальдой. Особенно с Вальдой. А ещё с…

— Кто-нибудь может сказать, почему стоит мне отойти, как ты обязательно попадаешь в передрягу, а? — Хьюго, подобно порыву ветра, врывается в дом, хлопая дверями и возмущаясь во всё горло. Он подлетает к Раде, стоящей у печи, и, хватая за плечи, берётся осматривать её с ног до головы. — Я уехал всего на три дня, Рада. На три дня! И стоило мне вернуться, первое, что я слышу от Вальды, что ты чуть не отошла к праотцам!

Рада позволяет разглядеть себя со всех сторон, как куклу, будучи слишком поражённой внезапным появлением друга. О возможности говорить она вспоминает лишь тогда, когда Хьюго касается её лица, а из угла доносится глухое рычание.

— Не стоит, теперь я в порядке… — бросает она, тут же разворачиваясь. Рада боится, что вновь увидит под плащом зверя, но, к её мимолётному облегчению, этого не происходит. Однако ситуация от этого лучше не становится.

Тове смотрит на них волком. Взгляд враждебный, стеклянный, дикий совсем. Принц тяжело дышит, и не понятно, то ли хочет забиться подальше в угол, то ли…

— Ого… — выдыхает Хьюго, тупо пялясь на Тове и невольно делая пару шагов в сторону. — Ну и дела…

«Красноречивей некуда», — думает про себя Рада, переводя опасливый взгляд с одного на другого. Сперва она считает нужным успокоить принца, а потом уже объясниться со старшим товарищем. И то и другое выходит со скрипом.

— Это Хьюго, Ваше высочество. Помните, я рассказывала? Это он помог нам устроиться на острове, да и в гости часто хаживал. Он нас не обидит. Он наш друг.

Тове делает глубокий вдох, поворачивает голову на бок. Затем также резко выдыхает, и взгляд его делается менее воинственным, но при этом остаётся настороженным. Рада от неловкости ситуации готова сквозь землю провалиться: что делать с принцем непонятно, а перед Хьюго — совестно. Но последний, внезапно, берёт дело в свои руки. Снимает с плеч дорожную суму, которую Рада сначала не приметила, и ставит её на стол, приговаривая:

— Я же, кстати, вам подарки привёз, — мужчина открыто улыбается, глядя то на девушку, то на принца. — Мы совсем недавно из Ронана воротились, так что я не успел привести их в нормальный вид… — Хьюго копошится в суме, выуживая сначала личные вещи и остатки провианта, а затем два свёртка. Один из них он протягивает Раде. В нем оказывается красивая резная заколка.

— Чтобы волосы не так мешались, когда готовить будешь, — поясняет Хьюго. Весь его вид говорит о довольстве собой. — Ты как-то упоминала об этом. Раз пятнадцать.

Рада заворожённо рассматривает вещицу в своих руках и не слышит добродушной насмешки. Вместо этого её лицо озаряет робкая, неверящая улыбка. Рада удивлена, сбита с толку настолько, что забывает даже поблагодарить Хьюго, но тот вполне довольствуется видом её счастливого и безмятежного лица. Полюбовавшись редким зрелищем ещё немного, он прокашливается, прежде чем шагнуть в сторону принца. Хьюго контролирует каждое своё движение, стараясь ступать уверенно, но аккуратно. Следит за чужой реакцией, и, не заметив плохого знака, опускается рядом, садясь на корточки.

— Будь ты на несколько лет моложе, это, наверное, имело бы больше смысла, — он протягивает Тове свёрток, предварительно ослабив на нём верёвку. — На самом деле я планировал смастерить тебе игрушку какую, чтобы не так скучно было, да новый аркан: лента давно уже непригодная стала. Но, раз в этом больше нет необходимости, то сам придумаешь, что с этим делать.

Тове поначалу выглядит так, словно невесть на что дуется. Но, несмотря на внешнюю холодность, то и дело любопытно поглядывает на протянутый свёрток. Хьюго всё это время не перестаёт улыбаться, как дурачок: искренне и крайне миролюбиво. Поведение Тове, кажется, его более чем умиляет. Он ещё раз подталкивает к нему подарок, подбадривая словами. Вскоре на лежанке оказывается небольшой моток выделанной кожи, перепутанные между собой разноцветные узкие ленты, которые часто вплетают в венки по праздникам, да пару ниток с иголкой.

— Если всё-таки надумаешь смастерить игрушку, то в местной лавке можно закупиться овечьей шерстью, — советует он между делом, с удовольствием отмечая, как глаза принца загораются при виде лент. — Всё лучше, чем сено пихать.

— А одежды или ткани у Юты случайно не завалялось? Или, может, вы с собой привезли? — спрашивает между делом Рада.

Хьюго поднимает голову. Он сходу угадывает беспокойные думы девушки, а потому лицо его теряет былую весёлость, становясь серьёзнее.

— Привезли. Лето скоро, а значит всем будет нужна новая легкая одёжа, — Хьюго поднимается на ноги, и, пока принц занят распутыванием лент, отводит Раду в сторонку. — Ты главное не тяни, а загляни в лавку завтра утром. Обувь сами сделаем. Есть тут один умелец, так что я замолвлю словечко. А пара монет ускорит процесс.

— Мне всё равно придётся отправиться в налёт, либо ехать в Ронан, — Рада натягивает на плечи тонкую шаль. — Нам одним плащом не укрыться, а спать на голом полу даже летом холодно.

— Я одолжу вам одну из своих шкур.

— Хьюго…

— Эй, — мужчина заглядывает Раде в глаза, невесомо касаясь пальцами острого локтя. — Ему это сейчас нужнее. Меня она грела в суровые зимние дни, но летом я спокойно обойдусь и без этого. На ближайших торгах отвоюю новую. Рискованно оставлять его одного надолго, Рада.

— Знаю.

— Не торопись. Дай ему привыкнуть, а себе — восстановиться. Вам нужно время.

Рада не может с этим не согласиться. Пусть в теле теперь не было и капли змеиного яда, но остаточная слабость до сих пор гуляла по венам, временами напоминая о себе. А принц… с ним тоже явно не всё в порядке. Возвращение к нормальной жизни займёт много сил и времени, однако теперь Рада хотя бы видит, куда нужно идти. Конечная цель, которая, казалось, уже окончательно затерялась в тумане, вновь загорелась ярким огнём. Оставалось лишь её достигнуть. И Рада верит, что это возможно, когда кладёт руку на надёжное плечо Хьюго и всматривается в чарующую улыбку её юного принца.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Вот только не проходит и трёх дней, как реальность даёт понять, что этого оказывается ничтожно мало. Всё начинается с того, что Хьюго приносит им, как и обещал, медвежью шкуру. Принц в это время хлопотал у озера: отстирывал домашнюю одежду от фруктового сока. Мало того, что испачкался, так ещё и пожаловался, что плоды слишком сладкие. Рада, поделившись последним, что оставалось, ужасно расстроилась, вот и отправила Его высочество восстанавливать порядок своими силами.

Дарованная шкура оказалась огромной и тёплой, но с жёсткой и колючей шерстью. Впрочем, свою задачу она отлично выполнит, нужно только выкупить у Юты немного сена, чтобы организовать новый лежак. Рада кидает шкуру в соседний угол, по другую сторону от печи, и на пробу пытается закутаться по самую макушку. Выдыхает внутрь тёплый воздух, чтобы скорее согреться. Прислушивается к ощущениям. Темно. Укромно. Пахнет шерстью, елью и мхом. Душистой смолой. Хьюго.

К щекам Рады прилипает румянец. Разумеется, шкура пропахла Хьюго, ведь тот провёл под ней не одну зимнюю ночь. Запах, на самом деле, ненавязчивый, даже приятный. Будто оказываешься посреди чащи леса, но лес этот не тёмный и страшный, а приветливый, живой, дышащий солнцем и тайнами. Аромат спокойный, но для Рады всё равно чуждый и слишком навязчивый: она недовольно возится, пытаясь высунуть нос так, чтобы не впустить под шкуру слишком много прохладного воздуха.

А затем на неё сверху наваливается что-то тяжёлое. Кожу левой руки полосует болью. Рада вскрикивает, ворочается, пытается спихнуть с себя груз и кое-как выбирается из-под шкуры. Ту, в свою очередь, продолжают безжалостно терзать острые волчьи зубы.

— Опять?! — восклицает Рада, прижимая к себе саднящее предплечье и во все глаза глядя на беснующегося зверя.

Тот, заслышав знакомый голос, яриться перестаёт, так и замирая с медвежьей лапой в клыкастой пасти. Шерсть на загривке стоит дыбом, глаза ошалелые, а поджарый живот ходит ходуном. Они смотрят друг на друга, не прерывая зрительный контакт до тех пор, пока волк окончательно не успокаивается, а Рада не берётся осматривать раненую руку. Сердце бьётся быстро-быстро, грохочет, ударяясь об рёбра, и непонятно, то ли от пережитого испуга, то ли от досады, плавно перетекающей в злость. Вся шутка в том, что через пару мгновений рядом с Радой вновь оказывается Тове в своём человеческом обличие и тянется к ней трясущимися жилистыми руками.

— Прости, — шепчет он виновато, оторопело глядя на несколько неглубоких, но кровоточащих порезов. — Я… я не хотел. Я возвращался с озера, а потом увидел… Испугался, буквально на мгновение подумал, что в дом пробрался медведь, что ты в опасности, а потом… Потом только помню, как почуял кровь и опять…

Тове начинает запинаться уже больше от стыда и сожаления, чем от неспособности чётко говорить и мыслить. Рада, как и подобает, берётся его успокаивать, но выходит худо: её саму бы кто успокоил. Она-то думала, что принц распрощался со своей второй сущностью, а оказалось… Вальда, видать, предупреждала именно об этом, а вовсе не об остаточных инстинктах и повадках. То, что Тове вернул контроль на время, совершенно не означает, что он способен удерживать его всегда.

Рану промывают и накладывают мазь. Чистыми обрезами ткани обматывают предплечье. Остаток дня проводят в тишине. Только под вечер Тове решается вновь подойти к задумчивой Раде, сидящей прямо на крыльце. Он аккуратно пристраивается рядом, вытянув длинные ноги на ступени, протягивает девушке ладонь, а на ней — разноцветный браслет.

— Ты сам это сделал? — Рада приподнимает брови, и, заметив боковым зрением чужой кивок, уточняет. — Кто тебя этому научил?

— Один хороший человек из прошлого.

То, каким голосом Тове это говорит, заставляет Раду напрячься всем своим существом. Нарочно или же случайно, но до сих пор они избегали тем, касающихся дней в Триосе. Словно их жизнь поделилась на до и после. Взяла новый исток с того момента, как они оказались на Эббете. Рада боялась заговорить об этом первой, дабы не бередить душевные раны, но молчать вечно — тоже не самое полезное и верное решение.

— Нельзя, чтобы так дальше продолжалось, — Рада перебирает в пальцах браслет, пытаясь унять волнение. — Вам нужно научиться держать под контролем эту силу, чтобы в будущем она не принесла вред вам или кому-то другому.

— Такого больше не повторится…

— Вы не можете этого знать.

— Прошу тебя, только не говори, что снова хочешь отвести меня в этот Храм!

— Я останусь с вами, — спешит объясниться Рада. — Или буду ждать на поляне, если Вальда запретит присутствовать. Но я буду рядом.

Тове резко встаёт на ноги. Рада поднимается следом. Несмотря на трёхлетнюю разницу в возрасте, они теперь почти одного роста. Тове за то время, что бегал волком, вытянулся, похудел, а взгляд его потерял детскую весёлость, став нелюдимым и хмурым.

— Не думай, что я не доверяю тебе. Я не доверяю им. Один раз я уже испытал на себе магию жреца и не хочу испытывать ещё раз. Кто знает, чем это кончится.

— Всё это было вам во благо, как вы не понимаете? Что, если я поручусь за Вальду? Моему слову вы поверите?

Тове боится. Ему явно страшно довериться незнакомому человеку, вернуться в место, с которым связано много плохих воспоминаний. Но Рада знает, что намного страшнее жить и быть не в силах даже управлять самим собой. Согласиться — значит выбрать меньшее из зол. Но не то чтобы у Тове вообще был выбор…

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

К жрице Локи являются на следующее утро. Та если и удивляется столь раннему визиту, то виду совсем не кажет. Щурит лишь свои лисьи глаза на Тове да ухмыляется:

— Неужели-таки сам решился ко мне пожаловать? Случилось что?

— Вчера снова стал волком, — делится Рада, рассказывая о происшествии во всех деталях.

Вальда к мелочам всегда была внимательна, и посему рассказы предпочитала длинные и подробные. Выслушав, она кивает каким-то своим мыслям и ими же делится:

— Я думаю ты и сам догадался, что ключ к разгадке проблемы — твои эмоции. Причём сильные эмоции. Научишься управлять ими и использовать их в своих целях, сможешь контролировать перевоплощение. Снять заклятие окончательно мне не под силу. Если бы жрец, наложивший его, был жив, пошёл бы другой разговор, а так… Я могу лишь догадываться, что послужило условием.

— Что значит «условием»?

— Принципом. Ультиматумом. Требованием. Обычно, накладывая проклятие, всегда существует оговорка. Когда она исполняется, магия теряет свою силу, и чары спадают. Разумеется, существуют проклятия длиною в жизнь, но они никогда не касаются таких мощных изменений, как смена сущности.

Тове если речи и слушает, то понимает с трудом. Вальда это замечает и возводит глаза к небу.

— Ясно лишь одно: ты перевоплощаешься, когда теряешь контроль над своими эмоциями. Как выяснилось, самые сильные эмоции вызывает у тебя она, — жрицы неоднозначно косится на Раду, — поэтому и тренировки придётся выстроить с её участием.

Тове весь подбирается, напрягаясь:

— Ты не будешь подвергать Раду опасности.

— О, боги, как сложно иметь дело с подростками, — вздыхает Вальда, щёлкая пальцами. Глаза её светятся голубым, но Рада этого не замечает — ловит, а затем пытается плавно опустить на землю заснувшего в одно мгновение принца.

— Зачем ты это сделала?!

— Потому что он мешает взрослым разговорам! У меня и так мигрень, а ещё он со своими претензиями, — Вальда прикрывает ладонью глаза, грациозно выгнув гибкую кисть. — Делаю доброе дело, а ощущение, словно это мне больше всех надо.

— Но ты тоже получишь из этого выгоду.

Вальда немного сдвигает пальцы, глядя на Раду одним глазом. Та поясняет:

— Все знания, что у меня были, я тебе отдала. Силу ты тоже получишь.

— Когда? — взор жрицы становится острым, хищным, а губы кривятся в усмешке. — Как ты можешь говорить так смело и уверенно, даже не зная, какую именно силу я от тебя хочу?

Рада ощущает раздражение.

— Так расскажи, сделай милость.

Вальда убирает руку. Зарывается ею в короткие чёрные волосы, а после разминает тонкую длинную шею.

— Может быть это ты хочешь рассказать, почему за полгода, что ты живёшь на острове, тебя ни разу не одолевала та проклятая хворь?

Слова раскатистым громом проносятся по внутренним органам Рады, заставляя их судорожно сжиматься, и не неся в себе ничего хорошего. Девушка догадывается, куда клонит Вальда, но всем своим существом отказывается уводить разговор в это русло. Но жрица, не спрашивая желания Рады, продолжает гнуть свою линию.

— Вместо того, чтобы найти причину болезни, ты заглушаешь её симптомы. То же самое происходит и в твоей голове. Ты бежишь не только от своей природы, но и от своей сути.

— Сути? — хмурится Рада. — Что ты хочешь этим сказать? Я знаю свою роль — я слуга Его высочества. Человек, обязанный защищать и оберегать наследника королевского престола.

— Роль, но не суть, Нанна. Не надо мне врать, — Вальда лукавство чует и потому злится. — Я знаю, я всё видела! Там! В твоей голове! То лекарство… Ты тайно выкрала его у своего наставника, желая всеми силами оттянуть момент будущей помолвки! Оно не только скрыло от всех твою болезнь, но и замедлило жизненные ритмы... А потом наследный принц Ниины дал дёру. Подходящее время было упущено: флот каморцев вновь подступал к берегам Триоса, и до празднеств никому не осталось дела. Ты добилась того, чего хотела — свадьбу перенесли на конец войны, закрепив союз со вторым наследником лагонитов лишь формально. Ты же смогла вновь оказаться рядом со своим дражайшим принцем, стараясь насладиться теми крохами времени, что у вас остались! — Вальда делает шаг. — Вот только ты не перестала пить лекарство, соблазнившись его эффектом... Так ты не ощущала себя слабой. Беспомощной. Зависимой. Только ты не предусмотрела одного: всё имеет свою цену. И когда твоё тело предаст тебя, ты сама приползёшь ко мне за помощью.

Раду прошибает холодный озноб. Она невидящим взором глядит на Вальду, дыша при этом часто и поверхностно. Правда глаза колет, и Рада никак не ожидала, что Вальда вывалит её так откровенно и всю разом. Она вообще не ожидала, что жрица зацепится за эти воспоминания. Слишком личными они были. Слишком незначительными для постороннего человека.

«Надо же… какая ирония. Из всех возможных вариантов мне попалась именно ты».

— Если такова моя плата, то так тому и быть, — голос Рады вычищен от малейшей эмоции. — В любом случае, мои запасы иссякли ещё в том месяце, так что тебе не придётся ждать долго.

Вальда останавливается в шаге от её лица. Изучает. Гневно сведённые брови расслабляются, взгляд теплеет, теряя блеск, становясь отрешённым и уставшим.

— Я тебе не враг, Нанна.

— Но и не друг.

— Локи упаси иметь таких проблемных друзей, — отворачивается она, направляясь к Храму. Вскоре Вальда возвращается, держа в руках деревянную трубку. Ею оказывается самодельная свирель. — Когда настанет время расплаты, не ходи к Храму. Позови меня. Я услышу твой зов, и сама приду. Где бы я ни была. Так будет безопаснее.

Рада нерешительно принимает инструмент и кладёт его за пазуху.

— Тове не нужно об этом знать.

Вальда возвращает себе непринуждённый вид, вновь лукаво блестя глазами и ухмыляясь одним уголком губ.

— Разумеется…

А затем щёлкает пальцами.

Ⅻ. Вспышка молнии

— Пора вставать, Ваше высочество.

— Света нет, а значит и утра нет, — бурчит тот, поворачиваясь к стене.

— На улице пасмурно: начало лета всегда богато дождями. Но это не значит, что нужно целыми днями лежать без дела. Сорняки сами никуда не исчезнут, а дрова к зиме не прибавятся. Да и Хьюго обещался позаниматься с вами.

— Не хочу. Зачем мне вновь учиться драться? У нас уже есть еда и кров. Целый остров наш, хоть всё тут грядками займи!

— Неужели вы собираетесь провести на нём остаток своей жизни? — усмехается Рада, ставя на пол ушат с горячей водой. Та приходит в движение и несколько капель несильно обжигают кожу.

— А ты разве нет?

Рада замирает. Принц говорит более чем серьёзно, и это заставляет не на шутку забеспокоиться.

— Я тешу себя надеждами, Ваше высочество, что рано или поздно смогу вернуть наследника Триоса домой.

Тове не отвечает. Рада какое-то время продолжает молча смотреть ему в спину, томясь в ожидании. Настаивать на продолжении темы она не решается, поэтому хватает с пола инструменты.

— Захотите умыться — вода в лохани.

И, не оглядываясь, выходит на улицу. На душе отчего-то становится тяжело и пакостно. Вид ровных грядок тоже перестаёт радовать, хотя Рада, глядя на свои труды, всегда испытывала скрытое чувство гордости. Семена, что она сумела раздобыть на торгах, отлично прижились в местной почве и обещали дать богатый урожай. Пока что большого разнообразия в овощах не было: лук да капуста, но это лучше, чем ничего. Однако даже за таким хозяйством нужен почти ежедневный уход. И Рада, согнувшись в три погибели, приступает к работе, надеясь, что это сможет отвлечь её от тяжести на сердце.

Принц к ней так и не присоединяется. За все эти дни он вообще лишний раз не выходил из дому в человеческом обличье, разве что спускался до озера и обратно. Отсиживаясь в четырёх стенах, принц развлекал себя уборкой и плетением. Выпросил у Хьюго длинные верёвки и целыми вечерами проводил за созданием рыбацких сетей. Те, стоит отдать должное, выходили довольно качественными и пользовались успехом: Рада даже обменивала их у Лелля на серебро или нужные в быту вещи.

Определённое рвение Тове проявлял и на тренировках с Вальдой. Добирался до Храма он волком: рыскал в окрестностях, забегая вперёд, но при этом постоянно останавливался и оглядывался, не упуская Раду из виду. Прилежно старался, слушая напутствия жрицы и выполняя указания. Вальда его не жалела, требуя от Тове всей концентрации и внимания, посему принц возвращался домой полуживым и эмоционально выжатым.

До всего остального ему дела не было. Даже сейчас, заслышав Хьюго, Тове едва ли ухом ведёт. Рада, перепачканная в земле, поднимает глаза к небу: солнце, выглянувшее не так давно, уже находится в зените. Серые тучи рассеялись: стало жарко и влажно. Рада решает, что самое время отдохнуть, и, оставив инструменты в начале грядки, спешит навстречу к другу.

— Чумазая, — улыбается от уха до уха Хьюго, проводя большим пальцем по щеке девушки.

— И без тебя в курсе, — Рада грубее, чем стоило, отодвигает чужую руку и склоняется над бочонком с дождевой водой.

— Кто-то сегодня не в духе, — замечает Хьюго, полушутя.

Но Раде не до шуток. Необъяснимая тяжесть, разумеется, за всё это время никуда не исчезла, но к ней прибавилась мышечная боль от работы и лёгкое раздражение. Вот только Хьюго ни в чём не виноват, и срываться на него сейчас глупо и несправедливо.

— Со всеми случается, — говорит Рада примирительно, умывая ладонями лицо. Смывает пот и грязь, промакивает мокрую кожу рубахой. На щеках её пляшет румянец, из волос, забранных заколкой, выбилось несколько прядей. — Подожди, пожалуйста, здесь, я схожу позову его…

Но звать никого не приходится: Тове сам лениво спускается с крыльца, не забыв прихватить с собой меч. Нехотя здоровается с Хьюго кивком головы. Поднимает глаза на Раду. Девушка взгляд игнорирует. Замечает лишь боковым зрением, как Тове тянется к непослушному локону. Рада отскакивает от принца, как от огня.

— Я… я сама, спасибо, — блеет она, отступая ещё дальше к дому. — Сейчас приведу себя в порядок и присоединюсь к вам.

Рада понимает, что жест Тове был скорее интуитивным, необдуманным. Она не должна была так резко реагировать, но проклятые эмоции одна за другой вспыхивают, чтобы тут же угаснуть. И это не удаётся контролировать, поэтому она сбегает. Трусливо и жалко.

Причесав волосы, Рада привычно забирает пряди по бокам и заплетает две косички. От длительного ношения заколки зачастую начинает болеть голова, но без неё Рада бы умаялась отмывать светлые локоны от земли и пыли. Те почти доставали до талии, ужасно при этом мешаясь. Была б её воля — давно бы уже обрезала их по плечи, если не короче. Пересудов она не страшилась: о ней и так много всего нелестного лопочут. Но волосы, как и сама Рада, едва ли ей принадлежали. Путаясь в них каждый раз, ощущая их тяжесть, она вспоминала о долге и клятве. Длинные пряди служили вездесущим немым напоминанием о прошлом, которое, порой, забывалось в ярком настоящем.

Успокоившись, Рада возвращается на улицу: садится в дверях и принимается наблюдать за учебным боем. Тове по сравнению с Хьюго совсем нескладный, слишком тощий. Меч в его руках гуляет, и принц никак не может приноровиться. Он быстро уходит из-под удара, но нанести ответный едва ли в силах. Попытки выглядят более чем удручающе. Хьюго терпеливо объясняет Тове как правильно держать оружие, ставит в стойку, из раза в раз повторяя прописные истины.

Раде больно на это смотреть. Она прикрывает глаза, опираясь боком о дверной косяк и впитывая кожей жар солнечных лучей.

Благодаря вязанию сетей Тове восстановил мелкую моторику, но до сих пор плохо управлялся со всем телом. Принц по несколько раз на дню умудрялся запнуться об лавку, уронить посуду, полную еды, врезаться в стол или стоящую неподалёку Раду. В целом, именно после всего этого он и взял на себя уборку по дому. А Раде пришла в голову идея о тренировках с Хьюго. Она могла бы и сама заниматься с принцем, будь у неё больше времени и настойчивости.

Хьюго, в отличие от Рады, с принцем не осторожничал: говорил всегда честно и прямо, не боялся требовать и указывать на ошибки.

— Так не пойдёт, — изрекает он, глядя на запыхавшегося обезоруженного Тове. — Ты сдаёшься раньше, чем я успеваю нанести удар.

— Мне неудобно! — сопит раздосадованный принц, упираясь руками в колени. — Меч слишком длинный!

— Винишь в своих неудачах оружие?

— Да я ведь… я… — Тове захлёбывается словами и переводит на Раду полный обиды взгляд.

Кричащая в нём претензия остаётся невысказанной, а Рада оказывается слишком уставшей, чтобы её отгадывать.

— Тогда сейчас поднимемся в лавку Юты и выберем то, что придётся вам по нраву, — отрезает она, поднимаясь на ноги. — И отправитесь на своих двоих. Хватит уже прятаться от всего мира.

Тове опускает голову, сжимая руки в кулаки, но перечить не смеет. Хьюго тоже улавливает настроение девушки, а потому за всю дорогу не роняет ни слова. Держится позади, покуда они не добираются до складов. Там он первым ныряет в лавку.

— Юты нет: наверняка ошивается на заднем дворе с Ламби и овцами. Вы пока присматривайтесь, а я найду его.

Рада кивает и проходит внутрь. Принц тенью следует за ней. От разнообразия товаров у Тове глаза на лоб лезут. Выглядит это комично, хоть и предсказуемо. Рада помнит, как сама растерялась, оказавшись здесь впервые. Таких лавок она не видела даже на городском рынке, а уж принц, почти всё детство проведя в стенах королевской крепости, и подавно. Поэтому Рада позволяет ему осмотреться, пока сама направляется к лавке с оружием. Всё оно — отобранное у противников в бою, местами уже ржавое или сколотое. На рукояти некоторых клинков до сих пор виднеются капли засохшей крови. Юта неплохо торгуется, но вот продавец из него явно никудышный. Товар выглядит непрезентабельно, однако пару кинжалов на первое время подобрать можно: они не такие длинные, как меч, а ещё легче и удобнее в атаке. Хорошо сбалансированные, они станут для принца неплохим оружием, всё равно что острые когти для волка.

— Ваше высочество, как вы думаете… — Рада оборачивается, а затем с её губ срывается громкое: — Осторожно!

Всё происходит до безобразия быстро, но это мгновение растягивается для Рады в один сплошной кошмар: вот Тове тянется за какой-то блестящей безделушкой на верхних полках, вот шатается, стоя на носках, а затем, не удержавшись, делает шаг назад. Неуклюже налетает на стоящие позади кувшины. Пузатая посуда валится на бок, но остаётся целой. И всё бы ничего, однако полка, державшаяся до этого, видимо, на честном слове, не выдерживает переполоха и рушится вниз, вместе со всеми хранящимися на ней вещами. К потолку устремляется пыль и невероятный грохот. Сквозь разруху Рада спешит к принцу, сдерживая кашель и краем глаза выцепляя сквозь облако пыли резкое движение из-за угла.

— Юта, нет! — кричит Рада, преодолевая оставшееся расстояние одним махом и закрывая собой принца. Её шеи касается что-то острое. — Он не знал! Он не хотел!

Юта гневно дышит сквозь зубы. Хьюго и Ламби, подоспевшие мгновением позже, бросаются к нему, хватая за плечи и заставляя отступить от девушки на несколько шагов назад. Грудь Рады ходит ходуном, руки разбросаны в стороны, отрезая все возможные пути к Тове.

— Не трогай его, прошу! — взмаливается она, видя, что Юта не собирается успокаиваться. — Я заплачу! Столько, сколько нужно! Только не трогай его!

— Это явно произошло случайно, — пытается заступиться Хьюго, крепко удерживая правую кисть Юты.

— А мне почём знать, случайно или нет? Кто разрешал этому балбесу трогать мои товары? Может он стащить чё решил?! — торговец указывает на Тове ножом, который совсем недавно касался шеи Рады.

— Мы пришли за оружием, — спешит объясниться она. Голос её от волнения звучит выше обычного. — Только и всего! Хьюго как раз пошёл за тобой. Мы бы ничего не стали красть! Я не уследила, это моя вина. Прошу тебя, — сглатывает, — не держи на него зла…

Юта цокает, нервно поведя плечами, тем самым стряхивая с себя чужие руки. Бросает сердитый взгляд за спину Рады, натыкаясь на пару испуганных, размером с блюдца, глаз.

— Обычно я не наказываю за кражу, — цедит он, — обычно я наказываю за попытку кражи. — Юта окидывает взглядом причинённый ущерб. — В этот раз считай, что легко отделались. Если подобное произойдёт ещё раз, я не остановлюсь. И мне без разницы, кто это будет: старик, девушка или ребёнок. Каждый здесь знает закон. Я вправе вершить самосуд. Уяснили?

Рада на это только кивает головой, храбро выдерживая тяжёлый взгляд. Юта это если и оценивает, то скидку всё равно не делает:

— В качестве наказания отдашь свою долю с налёта. И ещё три золотых сверху, — и, видя, как Хьюго в возмущении открывает рот, договаривает, гневно щурясь: — Это чтобы неповадно было. Всё лучше, чем если бы я отрубил негодяю пальцы.

Рада, не желая больше слышать угрозы в их адрес, быстро поднимает принца на ноги, и, пообещав Юте отдать долг как можно скорее, подталкивает Тове к выходу. Хьюго одними губами шепчет ей быстрое «идите», пока сам остаётся, дабы помочь восстановить учинённый беспорядок. Рада решает, что отблагодарит его чуть позже, а пока что со всех ног бросается к дому.

Она не понимает, что ею движет. Почти не различает дороги, несётся вниз, тяжело ступая, и даже не оборачивается. Тове за ней едва поспевает, пару раз спотыкается, но не издаёт и звука. Они останавливаются только внизу, минуя дом, почти у самого озера. Рада жадно дышит, зарывается рукой в волосы, проводит ладонями по лицу, пытаясь уняться, но тщетно: адреналин толчками прогоняет кровь через сердце так, что стучит в горле, а на висках проступают вены.

— Рада, я… — начинает было Тове, но тут же осекается, подавившись чем-то горьким, плескающимся в чужом взгляде.

— Что вы? Что вы?! — Рада повышает голос, но тут же берёт себя в руки. Она меряет берег шагами, не в силах оставаться на месте. Глубоко вдыхает через нос, медленно выдыхает ртом. Жалится о разбитый вид принца, напуганный и шокированный. Это почему-то злит ещё больше. Рада решительно отворачивается, выдыхает, а затем молвит мёртвым голосом: — Мы не в столичной крепости, Ваше высочество. И даже не на землях Короны. Здесь ничего просто так не сойдёт вам с рук. Почему вы никогда не думаете, прежде чем что-то делать? А если бы я не успела?

Тове молчит. Уж лучше бы Рада продолжила на него кричать, чем говорить вот так. Гроза страшна, но молния без грома пугает ещё сильнее.

— Я ведь хотела, как лучше, — продолжает она, прикрывая глаза. — Думала, что если делать всё постепенно, то станет проще. Но что бы я не предприняла, вы либо не желаете слушать, либо, сами того не осознавая, создаёте проблемы на пустом месте. Как я могу вам помочь, если вы отказываетесь взрослеть и учиться? — Рада опускает голову, обессиленно мотая ею из стороны в сторону. — Как мне сдержать своё обещание быть рядом, если вы сами вынуждаете меня постоянно покидать вас? Копаясь в земле, добывая пропитание, таская хворост и защищая…

Рада запинается, понимая, что сама загнала себя в угол: если бы она не разбрасывалась подобными обещаниями, всё было бы гораздо проще. Слуга должен обеспечивать безопасность и комфорт своего господина, а не носиться за ним, подобно няньке. Его высочество здесь не причём. В том, что принц ведёт себя подобным образом нет его вины. Не случись беды, Тове спокойно бы уже вступил в Пору. Он бы продолжал тренировки на корабле и с мечом, но никто не сваливал бы на его плечи взрослые проблемы.

— Простите, — ещё тише говорит Рада, не видя, как Тове вздрагивает на этом слове, словно от удара, — я не должна была так говорить. Я требую от вас слишком много.

— Рада…

— Но даже так, ничего изменить уже нельзя. Кто-то из нас должен нести ответственность. И я с радостью возьму на себя эту долю.

— Рада.

— Однако мне придётся нарушить своё обещание и покинуть вас на какое-то время. Надеюсь, вы не будете держать на меня зла.

— Рада!

Она оборачивается. В глазах принца стоят слёзы: страх никуда не ушёл, только теперь к нему вместо обиды примешались острое сожаление и отчаяние. Рада поджимает губы и проходит мимо, задевая принца лишь дуновением ветра.

— Я уйду на рассвете. Постарайтесь не выходить из дому и не попасть в неприятности. Это единственное, о чём я вас прошу.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Небо хмурится. Ближе к полудню начинается дождь и усиливается ветер. Волны поднимают драккары, словно бурный ручей листья ясеня. В дозор отправляются только «Волк» и «Змей», под руководством Лелля и Хьюго. Рада на сей раз оказывается подле последнего, но поводы для радости на этом заканчиваются. Хьюго бегает с одного конца корабля на другой, раздавая указания, пытается справиться с ветром, но все усилия проходят впустую. На «Змее» дела обстоят не лучше, поэтому раздаётся команда держать курс обратно на Эббет. Однако погода вносит свои коррективы и путает все карты: спустя несколько часов интенсивной гребли, корабли прибивает не к родному острову, а к безымянному архипелагу. К счастью, течение здесь не такое мощное, да и скалы успешно защищают от сильных порывов ветра.

Вынужденный привал длится до самой ночи. Только тогда буря утихает, а на небе появляются одинокие звёзды. Холодает. Приходится развести костры. Рада устраивается подле Хьюго и тянет руки к спасительному теплу. Кормчий «Змея», сидящий напротив, подает голос:

— Что делать будем?

Лелль недовольно косится на мужчину, но ответ держит:

— Выхода у нас два: идти на свой страх и риск в кромешной тьме, пока стихло, или дождаться утра. Но, чудится мне, буря покружит ночку да вернётся. Если так, то нам придётся задержаться на этих островах ещё дольше. Провизии у нас на два дня.

— И вернуться с пустыми руками? — возмущается один из гребцов.

— Нам это не впервой, — осаждает его Хьюго. — Далеко не каждый дозор приносит добычу. Тебе ли этого не знать, Морис?

— Намекаешь, что я неудачник? — с пол-оборота заводится тот, показывая зубы. Обстановка для ссоры более чем располагающая. — Думаешь, раз рангом выше, так можешь смешивать меня с грязью?!

— А ну-ка захлопнули рты! — огрызается Лелль, вскакивая на ноги. — Меня тоже не устраивает сложившаяся ситуация. Мы не для того столько сил угробили на борьбу со стихией, чтобы вылазка оказалась напрасной. В конце концов, всегда можно заскочить в Ронан, но если мы задержимся здесь надолго, то не сумеем даже этого.

— И кто поведёт корабли в ночи? — кряхтит старик по левую сторону от Рады. — Сколько ходил в дозор, а этих островов не припомню. Скорее всего нас отнесло к землям лагонитов.

— Это нейтральная территория, — поправляет его Хьюго, подкидывая небольшие ветки в огонь, — иначе мы бы наткнулись на кого-то из местных. Лагониты ни одного клочка земли не упустят.

— Одна беда, — настаивает старик. — Плыть наугад — только силы зря тратить. Вокруг чернота — хоть глаз выколи! Ни одного ориентира не видать! А звёзды тут никто читать не умеет.

— Я умею, — Рада ощущает, как горят её щёки: от жара костра и от направленных на неё взглядов.

— Шутишь?

— Думаете, для этого сейчас подходящее время?

— Погоди, — вклинивается Лелль, — ты уверена, что сможешь вывести нас к Ронану?

Холод пробирается под плащ, заставляя Раду периодически содрогаться всем телом. Хьюго без лишних слов подсаживается к ней ближе. Рада поднимает голову к небу.

— Ночи ещё длинные. Если выдвинемся в ближайшее время, думаю, к утру мы окажемся у Енехога. И даже если задержимся — Солнце тоже неплохой ориентир. Правда, не такой точный.

— Думает она, — ухмыляется Морис, закатывая глаза. — А что будешь делать, если мы в ночи наткнёмся на скалы? Или если заведёшь наши корабли в лапы лагонитов? Сама будешь с ними договариваться?

Она могла бы. Вот только никто кроме Хьюго не поверит ей на слово. Но Хьюго здесь ничего не решает. Рада, игнорируя выпады в свою сторону, возвращает своё внимание Леллю.

— Я знаю, что такое ответственность, и готова взять её на себя. Теперь выбор за тобой: довериться мне и выйти сейчас или дальше оставаться здесь и отмораживать свой зад.

Лелль выгибает бровь, не ожидая от девушки столь смелых слов. Рада, если быть честной, и сама от себя такого не ожидала, но она уже порядком замёрзла и устала. Грести до архипелага пришлось вместе со всеми, а дождь и холодный ветер совсем не упрощали задачу. Внутреннее состояние Рада вообще предпочитала не замечать, как и обострившееся чувства голода: дневная порция их пайка оказалась ничтожно мала.

— Будь по-твоему, — роняет Лелль, а затем добавляет уже громче и решительнее: — Тушите огонь! Мы выдвигаемся.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Искры недовольства тотчас погасли, стоило главарю бросить короткое:

— Кто против, может остаться куковать тут.

Да и протестующих, к слову, было немного. Громче всех вопил Морис, поддерживаемый парочкой старых ворчливых гребцов. Их сомнения были ожидаемы и понятны: лишь учёный люд или опытные моряки умели читать звёзды, а Рада не походила ни на одних, ни на других. Остальные Гарпии либо не желали перечить Леллю, либо им давно уже осточертело сидеть без дела.

Небо всю ночь было чистым. Чем дальше они отплывали от архипелага, тем холоднее становился воздух, но большая часть экипажа, занятая физической работой, едва ли это замечала. Рада, стоящая подле кормчего, лишь плотнее заворачивалась в плащ, пряча красный нос и согревая дыханием руки. Она бы сейчас с радостью нырнула в тёплые объятия Хьюго, нисколечко не страшась быть неправильно понятой, но тот находился на другом корабле: Рада, по требованию Лелля, перебралась на «Змея». «Волк» шёл следом, ориентируясь на слабый свет фонарей, установленных на корме. Вдобавок, Рада указала Хьюго на главные небесные ориентиры, чтобы, если драккар всё же отстанет, они хотя бы плыли в одинаковом направлении.

Но её указания так и не понадобились. Едва начало светать, как вдалеке показались портовые огни Ронана. Рада, на самом деле, и не рассчитывала, что сможет вывести их настолько точно. Это оказалось настоящим везением, которого, к слову, ей давненько недоставало.

Дождавшись открытия рынка, Гарпии закупились товарами, кучей провизии и, по приказу Юты, даже домашней животинкой. Теперь рядом с тушками оленей и кабанов блеяли четыре белые козочки.

— Хорошо, что не свиньи, — бурчит под нос Рада, содрогаясь.

— А что не так с свиньями? — возмущается Лелль, проходя мимо. — Они милые. И вкусные.

— Милые — это те кролики, что продавались на рынке, — Рада неодобрительно щурится. — Тебе надо пересмотреть определение слова «милый».

— Ты всегда такая зануда?

— Только когда я голодная. И замёрзшая. И уставшая.

— Кончай ныть, — беззлобно молвит Лелль, а затем, зачем-то, договаривает: — Скоро будем дома.

Как и предвещал рыжеволосый разбойник, днём вновь собираются тучи. Вот только корабли к этому времени уже оказываются в родных водах. Рада из привезённых товаров хватает что поменьше да потяжелее: не хватало ещё, чтобы её порывистым ветром снесло с тропы. Объёмные шкуры и ткани пусть волокут на себе мужчины покрепче.

Подъём хорош только тем, что успешно согревает тело. На какой-то миг изображение перед глазами идёт рябью, поэтому Рада, забравшись на верхнее плато, решает перевести дух. Капли пота и дождя сливаются воедино. Серое море и грозовое небо на горизонте — тоже. Где-то вдали гремит гром. Вновь надвигается буря.

Рада приходит почти последней, однако её очень тешит мысль, что выглядит она далеко не самой потрёпанной и измученной.

— Предлагаю по-быстрому расквитаться с долей и разойтись по домам, — объявляет Лелль, устало зачёсывая назад мокрые волосы.

Очередь выстраивается сама собой, и Рада оказывается где-то в её середине. Хьюго везёт меньше — он плетётся почти в конце. Двигаются быстро: Лелль ловко управляется с деньгами, отстёгивая каждому столько, сколько положено, безошибочно помня каждого члена экипажа. Когда очередь доходит до Рады, он впервые за всё это время медлит, чем девушка и пользуется:

— Отдай эти деньги Юте. Я перед ним в долгу.

Сама она, конечно же, пересекаться с торговцем лишний раз не желает.

— В таком случае, можешь выбрать себе что-то из привезённых товаров. Ты нынче отличилась. За это полагается надбавка.

Рада оторопело хлопает глазами. Она ждёт, что Лелль посмеётся над ней, но этого не происходит. Главарь смотрит абсолютно серьёзно, и во всём его виде читается великодушие благодетеля, которое никак не согласуется с безразличными интонациями. Копаться в истинной причине столь внезапной щедрости совсем не хочется: Рада без лишних слов подходит к одной из шкур и тянет ту на себя.

— Эй, но я хотел выторговать её! — из очереди отделяется человек, и Раде не надо оборачиваться, чтобы узнать, кому принадлежит этот голос. И чего он к ней прикопался!?

— Что ж, значит у тебя ничего не выйдет, — спокойно оповещает Лелль, складывая руки на груди. — Благодаря ей, — он кивает в сторону Рады, — мы сейчас находимся дома с целой горой провизии. Она заслужила.

— А мы разве нет? — Морис оборачивается к толпе под зарождающийся ропот. — Думаешь, вы бы добрались до архипелага или Енехога, если бы не гребцы, что трудились, не покладая рук? Разве был бы в ней толк? — мужчина тычет пальцем в Раду, презрительно кривясь. — Буря только поднимается. Выйди мы утром, сумели бы и без её помощи достичь Ронана. Вот уж велика заслуга!

— Никто не умаляет вашего труда, — Лелль всем корпусом разворачивается к Гарпиям, повышая голос. — За это вы и получаете награду. А что до погоды — никто не знал, что всё так обернётся.

— Вот именно! Труд общий! Ты ведь сам постоянно говоришь, что мы работаем в команде! — не унимается Морис. — Так почему же выделяешь её?

— Во имя Ньёрда[1], если тебе так хочется эту шкуру, то просто реши дело поединком! — не выдерживает Лелль, всплескивая руками. — Раз остались силы языком молоть, не быстрее ли решить это дело в сражении?

Морис словно этого и ждал, пока Рада тайно надеялась, что разборок удастся избежать. В целом, она даже может отказаться: шкур всё равно две, и вторая ничуть не хуже выбранной, вот только дело тут далеко не в них. Морису явно нет никакого дела приза: он точит зуб на Раду, и, видимо, уже давненько, раз с пеной у рта пытается до неё докопаться. В глазах напротив плещется азарт, и ещё что-то хищное, голодное. Раде от этого взгляда становится не по себе.

Отказаться от боя в сложившейся ситуации — самое логичное решение, однако что-то внутри шепчет ей, что если она сейчас отступит, то легче не станет. Бои по здешним меркам — обычный исход спора, а отказ расценивается как трусость. Та повлечёт за собой социальную стигму. И тогда все труды зарекомендовать себя с хорошей стороны пойдут прахом. Хьюго предупреждал, что её будут проверять на прочность, но Рада и не предполагала, что расплата за краткий миг победы настигнет её так скоро.

Ею определённо руководит безразличие, родившееся из усталости, но точно не трезвый голос рассудка, когда она соглашается и принимает вызов. Впрочем, свою ошибку Рада осознаёт почти сразу: крепкое тело мужчины обладает куда большей выдержкой, а потому едва стоящая на своих двоих девчонка ему и в подмётки не годится. Приходится постоянно отступать, держа Мориса на расстоянии меча, в то время как мужчина умело орудует коротким кинжалом, не прекращая попыток дотянуться до девушки. Выпады его, как укусы разгневанной змеи — быстрые, резкие и внезапные. Рада надеется, что сможет растянуть бой на некоторое время: вдруг мужчина ослабит бдительность и получится оцарапать его остриём меча… Вот только все надежды крошатся в пыль, когда Рада внезапно врезается спиной в стену. От неожиданности она оборачивается, осознавая, что путей отступления у неё не осталось, а затем её кисть прожигает дикой болью: Морис наносит удар ногой. Меч летит на пол, а за ним и сбитая с ног Рада. Подсечка выбивает из неё весь дух, затылок пронзает болью. Она пытается встать, но вместо этого только беззвучно стонет, когда её за волосы тянет назад. Чужая нога прижимает их к полу у самой головы, не позволяя даже шелохнуться. По складу разносятся разномастные голоса, испуганные и одобряющие, но Рада слышит лишь ядовитое шипение прямо в ухо:

— Вот где твоё место, — яростный пинок в плечо заставляет её вновь резко дёрнуться вперёд, спасаясь от боли, но вторая нога никуда не исчезает. В уголках глаз закипают слёзы. — Решила, что можешь превзойти мужчин? Что в праве помыкать ими? Или думаешь, что раз победила Эшли, так остальные тебе не соперники? И их не нужно воспринимать в серьёз?

Новый удар прилетает куда-то под ребра: Рада коротко стонет, упираясь пятками в пол и отползая вправо. Острые коленки её согнуты и смотрят в потолок, но даже когда невольно склоняются к полу, Морис не позволяет коснуться его. Он пинает Раду снова и снова, но делает это так, чтобы ни одна капля крови не проступила наружу. Она остаётся внутри и чуть позже на всём левом боку Рады расцветёт гроздьями пурпурно-лиловой сирени. Оттенками умирающего заката.

— Морис, хватит! Ты выиграл!

По всем правилам бой ещё нельзя остановить, но Лелль именно это и делает. Вот только его едва ли слышат:

— Я научу тебя манерам, выскочка, — Морис вновь наносит удар, на этот раз в живот, и Рада заходится громким кашлем. — Знай своё место! Твой удел — тихо пресмыкаться перед мужчиной да скулить под ним! — пинок. — Спесивая тварь!

Мориса оттаскивают от неё в шесть рук. Рада хрипит, перекатывается на бок. Кто-то заставляет её встать. Она надеется, что это Хьюго, но рядом оказывается какая-то женщина. Хага. Рада опирается на неё, поднимаясь на трясущихся ногах. Через силу выпрямляет спину. Боль в пояснице на мгновение окрашивает мир в белый.

«Нельзя показывать своей слабости. Держи осанку. Терпи. Не показывай слабости. Держи осанку. Держи.»

— Интересно, а если твоему щенку пустить кишки, он тоже будет громко скулить, а? Или ты будешь выть громче?

В оглушительной тишине Рада слышит хруст. Так трещит её выдержка.

Внутри Рады поднимается жар. Тот самый, что она ощущала, сидя на крыльце своего дома. Тот самый, что горел на щеках, когда они грелись у ночного костра. Тот самый, что совсем недавно охватил всё её тело во время подъёма. Слабость, нервозность, подавленное раздражение, страх и злость собираются в один тугой ком. Мышцы наливаются, напрягаются настолько, что всё тело начинает мелко подрагивать. Люди, стоящие поблизости, делают шаг назад. Но Рада этого не замечает. Она слышит биение своего сердца, отдающееся в ушах, и считает:

Раз — рука нащупывает рукоять кинжала на поясе Хаги. Морис гогочет, глядя на соседа и пихая его локтем.

Два — пальцы смыкаются на рукояти. Короткий замах. Лезвие отражает свет факелов, разрезая воздух.

Три — смех обрывается, вместо него раздаётся лишь хриплое бульканье.

Четыре — Морис хватается за шею, а затем падает на землю одновременно с Радой.

Огненный шар внутри разрастается, становясь все больше и больше, покуда не заполняет лёгкие, мешая дышать. Рада знает, что он скоро лопнет. Стоит досчитать до десяти, и это произойдёт.

Но на сей раз всё случается гораздо быстрее.

Зрение Рады мутнеет, в ушах стоит шум, обычно таящийся в морских раковинах. Она чувствует, как жар выливается из неё огромными волнами. Неконтролируемой энергией. Дрожью. Кожа покрывается потом. Во рту пересыхает. Грудь сдавливает болью.

— Дыши.

Приказ.

Но его так трудно исполнить. Воздух словно разряжен. Он пахнет озоном. Молнией.

— Дыши, Рада!

Едва соображающая, она ловит испуганный взгляд Лелля, но совсем не замечает, как мимо окна проходят две знакомые тени.

Рада так и не узнает, что всё это время Хьюго сдерживал рвущегося в бой Тове, который подглядывал за ними с самого начала. Что ужас и ярость, терзающие принца, подтолкнут его к самому краю обрыва. К той самой черте, за которой кончается детство.

Рада будет изнывать в агонии в руках Лелля, пока к ним пёстрым соколом не влетит Вальда.

И начнётся свирепая буря.

А вместе с ней — новая глава в жизни Тове.

[1] Древнескандинавский бог морской стихии, ветра и процветания.

ⅫⅠ. Разговор с другом

Вальда потом скажет, что организм Тове давно был готов к инициации, но словно ждал какого-то знака. Хьюго же о своих догадках умолчит. Схватит только парнишку за шиворот да потащит в своё Гнездо, ибо:

— Рада ещё больна, не нужно им быть сейчас в одном доме, — настаивает Вальда, меняя использованные полотенца на чистые. — Будет лучше, если они с Принцем поживут какое-то время порознь.

— Почему ты тогда его к себе в Храм не возьмёшь?

— Это избалованное Высочество туда ни за какие коврижки не затащишь. Мы тренировки-то проводили на поляне рядом, а не внутри. И теперь понятно, почему он так враждебно настроен. Тот, кто ходит под Тором, никогда добровольно не ступит в святилище Локи.

— Послушай, — тянет Хьюго, морщась, — из меня совсем никудышный родитель. Я ведь даже готовить не умею!

— А ты не пытайся быть для него родителем. Стань ему другом. Или, если хочешь, старшим братом. Тогда и сладите.

Вот так Тове и угораздило оказаться в доме Хьюго. Гнездо его располагалось западнее складов и стояло особняком. В отличие от домов у озера, стены и крыша были круглые, как и у большинства Гнёзд. Внутри царил беспорядок: то тут, то там были разбросаны личные вещи, на столе стояли немытые плашки, а шкуры, служившие местом для сна, были сбиты в один комок.

— Я не готовился к гостям, — спешит оправдаться Хьюго, хотя раскаяния в его голосе не слыхать. — Да и, если быть до конца честным, не собираюсь менять уклад своей жизни. Мыть посуду — отстой.

— Согласен.

Хьюго оборачивается, не скрывая своего удивления.

— А разве не ты добровольно взялся за уборку по дому?

— Именно поэтому и взялся, — пожимает плечами Тове, топчась на пороге. — Раде и так хлопот хватает, а убираться она ненавидит ещё больше меня, уж я-то знаю. К тому же, это неплохой способ отблагодарить её за вкусную еду.

Хьюго выпячивает нижнюю губу и кивает каким-то своим мыслям.

— В таком случае, теперь тебе придётся познать все прелести холостяцкой жизни, — он снимает обувь и, дойдя до центра комнаты, раскидывает руки в стороны. — Ну что, добро пожаловать?

Первое время они предпочитают молчать. Точнее, Хьюго пару раз бросает между делом какие-то шутейки, однако они неловко повисают в воздухе, никем не замеченные. Впрочем, Хьюго птица не гордая, да и отсутствие надобности поддерживать разговор с нелюдимым подростком скорее радует. Как и отпавшая необходимость в дозорах: буря не прекращалась вот уже который день. Ветер порой становится тише, но дождь лил почти не переставая.

На третий день молчание становится напряжённым. Тове к тому моменту доплетает сети, которые прихватил с собой, а Хьюго, кажется, врастает в лавку, служащую ему теперь временным лежбищем. Скучно становится настолько, что он принимается рыться в сундуке, стоявшем неподалёку, пока не выуживает из него две дряхлые книженции.

— Ты умеешь читать? — Тове таращится на него так, будто в первый раз видит.

— А что, по мне не скажешь?

— Тут ни по кому не скажешь, — признаётся принц, фыркая.

— Будто ты много с кем общался.

— Видел, пока волком бегал. Иногда и зверю понятно, что человек умом не вышел.

— И всё же заявлять так категорично… — Хьюго возвращается на лавку, прихватив с собой одну из книг. — Тут разного люду полно. Среди преступников даже принц околачивается. Думаешь, один такой интересный?

Глаза Тове округляются ещё больше, хотя, казалось, больше уже некуда.

— Расслабься. Я самого начала был в курсе. Рада поведала.

— Кто ещё знает?

— Вальда, разумеется. Ну и Лелль, наверное. Остальные тебя если Принцем и кличут, то по привычке, как собаку.

— Волка.

— Одна беда.

Хьюго принимается в который раз перечитывать книгу. Точнее, больше делает вид: любопытный взор мешает, что та надоедливая мошка, и заставляет левый глаз периодически дёргаться.

— А ты много кого здесь знаешь, да?

Хьюго чувствует триумф, который ощущает рыбак при виде пойманной рыбы. Это правда: он не особый любитель попусту трепать языком, но за последние три дня желание нормально пообщаться с кем-то затмило даже потребность тела в физической нагрузке.

— Ну, не то чтобы много… Я живу на Эббете почти две весны. Впрочем для человека, заинтересованного в своём окружении, этого вполне достаточно, чтобы узнать всё необходимое.

— Необходимое для чего? — хмурится Тове, силясь понять. Хьюго спешит облегчить его муки.

— Для безопасности. Собственного спокойствия. И выгоды, — книгу он всё-таки откладывает, сосредотачивая свое внимание на юноше. — Дело в том, Тове, что хорошие отношения с людьми могут дать тебе намного больше, чем ты можешь предположить. Узнав их поближе, ты понимаешь, в чём они нуждаются и что могут дать тебе взамен. Вот, например, Рада.

Тове подозрительно щурится, не скрывая своей настороженности, но Хьюго продолжает разглагольствовать как ни в чём не бывало:

— Я видел, что ей нужна поддержка: о Раде некому было позаботиться, некому подсобить в ремонте и помочь освоиться. Ничто из этого не представляло для меня труда… — Хьюго задумывается, — …только её проклятущая просьба натаскать вам земли. Сделка с йотуном, не иначе. Но ей об этом не говори!

Черты лица принца разглаживаются, а на губах появляется прозрачный намёк на улыбку.

— Так вот, о чём это мы… Оказав помощь Раде, я обеспечил себе наличие вкусных обедов. И вся штука в том, что сколько бы я ни старался, ни за что не сумел бы сготовить так же умело. То же самое с Ютой — заручившись его поддержкой и образовав с ним лейф-гард, я открыл для себя доступ к самым лучшим и редким товарам. Не воспользуйся я возможностью, многое из того хлама, что ты видишь вокруг, ни за что бы здесь не оказалось.

— Для тупого преступника ты слишком хитро рассуждаешь.

— С чего ты взял, что я глупый?

— Раз оказался здесь, значит был пойман, а раз пойман, значит недостаточно умён. Разве я не прав?

Логика Тове проста и наивна, так что Хьюго подобные выпады нисколько не смущают:

— Если рассуждать таким образом, то о вас с Радой можно судить точно так же. Только будет ли это правдой?

Тове вновь смурнеет.

— Ты глубоко заблуждаешься, если думаешь, что все здешние — бестолковые воры да зверские убийцы. Да, такие есть, но их чуть ли не меньше, чем всех остальных. Берти, например, в свое время был лекарем. А сюда загремел, потому что не смог вылечить жену одного из вождей. Хага учила детей грамоте. И иногда давала волю языку, рассуждала вслух на религиозные темы. В итоге её сослали на Эббет за инакомыслие. Аласта оклеветали за убийство, которого он не совершал, а вот Эшли...

— Он действительно кого-то убил?

— Да. Он, в порыве гнева, толкнул бедолагу, а тот возьми да ударься об угол стола в харчевне. Тюкнулся головой лишь раз и уснул крепким вечным сном.

— А… Юта?

Хьюго слышит пугливые нотки в чужом голосе и одобрительно говорит:

— Ты правильно делаешь, что остерегаешься его. Юта здесь тоже из-за убийства, только вот умышленного. То была месть, а за что — не знаю. И никто никогда не узнает. Понапрасну он руку не поднимает, да и в целом неплохой человек, если не переходить ему дорогу. Юта… свободных нравов, и не потерпит категоричных высказываний в свою сторону. Ну и к торговле всей душой прикипел. В общем, он кусает только тогда, когда трогают то, что ему дорого.

— Он грубый и необразованный, — Тове дует губы, — но хитрый и ушлый. Лелль тоже необразованный, но он не выглядит глупым.

— У Лелля котелок неплохо варит, — соглашается Хьюго, закидывая руки за голову.

— Как он смог стать главой Гарпий? Ему же ведь только…

— …восемнадцать? По общим меркам он уже взрослый, но для здешних такой же молодняк, что и Рада. Старшему поколению трудно объяснить, что количество прожитых зим не всегда отражает твою сущность. Однако Леллю это каким-то чудесным образом удалось. Когда я сюда явился, он уже стоял у правила и руководил тут всем. Даже тогда к его голосу прислушивались.

— Его мне тоже стоит опасаться?

Хьюго неопределённо машет ладонью.

— Этот наоборот — обычно лает, да не кусает. Большую часть времени ворчит, но угроз своих не выполняет. Единственное… — Хьюго запинается, подбирая слова. — Единственное, о чём не стоит при нём упоминать — немота Руни. Но, я думаю, ты и сам это понимаешь. Лелль вообще слишком о нём печётся. Так, однажды, кто-то накричал на Руни из-за его недуга, а Лелль возьми да отрежь обидчику язык. Больше никто о Руни и слова плохого не сказал.

Тове сглатывает и бездумно прикусывает кончик языка. Хьюго, заметив чужую тревогу, вновь берётся исправлять гнетущую атмосферу:

— Да ты так сильно не переживай! То было один раз, и, на мой взгляд, отчасти заслуженно. Если взглянуть на всё с другой стороны, то можно найти и много положительных вещей. И не гляди так презрительно. В отличие от внешнего мира, чтоб ты знал, люди здесь ценят вес слова. Судят человека по поступкам, а не по родословной. Да, существуют исключения, но в каждом стаде есть своя вшивая овца, вроде Мориса. Ему повезло: Рада подарила мерзавцу слишком быструю смерть. Я бы не был к нему столь милостив. — Хьюго сжимает кулаки до хруста. — Словом, каждый тут выживает как может, однако люди при этом не идут на подлости вроде воровства или предательства ближнего. Все мы тут в одной лодке. И, поверь, эти любители выпить, помахать кулаками и грязно поругаться — на деле намного надёжнее тех, с кем мне приходилось водить дела на большой земле. Местные, как и сам остров — голые скалы снаружи, а внутри — целый тайный мир. Тебе стоит только приглядеться.

Хьюго знает, что Тове нужно время, дабы усвоить полученную информацию, а потому предпринимает вторую попытку взяться за книгу. Однако, не успевает он прочитать и двух страниц, как тот вновь подаёт голос:

— Я… — Тове облизывает губы. Замолкает на какое-то время, собираясь с силами, а затем вдруг спрашивает: — Тогда какая тебе от меня польза? Зачем согласился за мной присматривать? Мог отправить меня в Храм жить. Или это опять из-за стряпни Рады?

Уголки губ Хьюго плавно ползут вверх.

— Нет, не из-за этого. Пример с Радой самый наглядный, но, при этом, самый далёкий от реальности. Другими словами — бессмысленный. Потому что едва ли её готовка была настоящим мотивом.

— Тогда ты помогаешь, потому что… — Тове сцепляет руки в замок и говорит совсем-совсем тихо: — Потому что хочешь забрать Раду себе?

Ох, как давно Хьюго ждал этого вопроса. Не заметить чужое напряжение, стоит ему только упомянуть имя девушки, мог бы только слепой. Хьюго слепым не был.

— Она не вещь. Ты рассуждаешь, как необразованный дикарь. Не ты ли только что презирал грубость?

— Не увиливай.

— Я одинок, Тове. И такие, как я, всегда тянутся к человеческому теплу. Рада очень тёплая.

— Это тоже не ответ.

Хьюго хочется улыбаться тем сильнее, чем серьёзнее звучит голос юноши.

— А ещё она добрая. И трудолюбивая. Честная и искренняя. Заботливая.

— Я знаю, какая она! — перебивает Тове, сердито сверкая глазами. — Лучше всех её знаю! И дольше всех! Она мой самый близкий друг!

— Друг? — наигранно удивляется Хьюго, приподнимая брови, — только ли друг?

Тове растерянно замолкает, с немым вопросом глядя на мужчину, пока тот продолжает подкидывать дрова в огонь.

— Ответь мне, Тове, почему ты набросился на меня в первую встречу? Разве шрамы, что ты мне оставил, были во имя спасения вашей дружбы?

Тове, по всей видимости, отвечать не собирается. Поэтому Хьюго делает это за него:

— Признай, малец, что даже будучи волком ты чувствовал во мне угрозу. А та история с медвежьей шкурой? Ты можешь хоть сколько затирать Раде, что испугался медведя, но меня не проведёшь. Я вижу твоё недовольство, стоит мне приблизиться к Раде, вижу твою реакцию на её слова. Ты и на тренировки со мной согласился только потому что она тебя попросила. Причина твоих обращений, спровоцированной инициации, пульс твоей жизни — всё это Рада.

Пока Тове пытается справиться с правдой, сорвавшейся с чужих уст, Хьюго только горько усмехается: эти двое настолько зациклены друг на друге, что едва ли осознают происходящее внутри них. Такие слепые и милые, как котята. Аж зубы сводит. Пока одна прячется за чувством долга, второй утопает в необъяснимой зависимости, даже не пытаясь найти ей объяснение. До инициации Тове был мал, а его детское сердце едва ли способно понять, что именно оно испытывало к Раде. Всю эту мешанину чувств, запутанный, словно разноцветные ленты, клубок из обожания, ревности, обиды, нежности, доверия и тоски теперь можно было описать одним словом. И чем быстрее Тове догадается каким, тем скорее он сможет двигаться дальше.

Хьюго знает наверняка: чтобы расти, человеку нужна цель. Реальная или несбыточная. Далёкая или близкая. Чтобы двигаться, нужно знать, куда идти. Цель меняет человека. Масштаб цели определяет масштаб человека. И Рада — сияющая, такая недосягаемая, как самая яркая на небосклоне звезда, более чем подходящая для Тове кандидатура.

— Ты и есть угроза, — голос парнишки напряжён, и вместе с тем пугающе тих. Лицо его кислое, недовольное, а руки то и дело сжимаются в кулаки, когда он взывает к храбрости. — Знай, что если захочешь её у меня отнять, то станешь моим врагом.

— Во имя снежной Скади, да с чего ты взял, что я хочу её забрать?!

— Но твои слова! — вскидывается Тове, глядя обиженно и возмущённо. — Действия и даже подарки!..

Хьюго сжимает переносицу двумя пальцами, устало прикрывая глаза. Беседа начала его порядком утомлять. Хотя он сам её начал и частично виноват в столь воинственном настроении принца. Даже подразнить его нельзя. Подростковые сердца слишком восприимчивы…

— А разве Рада заслуживает иного обращения? Девушки, подобные ей — настоящее сокровище, так что не вини меня за желание защитить её и позаботиться о ней. Это мой долг, как мужчины. И сердечное желание, как друга. Можешь быть спокоен — я не вижу Раду в качестве своей пары и никогда не испытывал к ней романтических чувств.

— Пары? — кривится Тове, будто увидел раздавленную лягушку. — Ты рассматривал Раду в роли своей пары?

И тогда до Хьюго, наконец, доходит.

Принц его так и не понял.

Он никогда не думал о Раде, как о девушке. Всё, что волнует сейчас Тове — сама Рада. Внутри тощего тела разливается яд ревности не к другу, не к слуге, а к самому человеку. Словно, покинув границы королевства, Тове решил стереть вообще все. И, пока Рада продолжает возводить между ними стены, Тове бьётся о них, совершенно не замечая.

В таком случае всё усложняется гораздо больше. Само по себе бесполое чувство Тове прекрасно и безобидно, но, видя, как к принцу относится сама Рада… Парой душевных разговоров тут точно ничего не решить. Излишняя прямота только спугнёт Тове, а значит действовать надо осторожно и не спеша. Иначе для кого-нибудь это может закончиться трагедией.

— Я понимаю, что ты только инициировался, но неужели до этого ты ничего не слышал о… — Хьюго ловит ртом воздух, всем видом намекая на опущенное слово. — Не заставляй меня говорить с тобой про половое воспитание!

— Слышал, — Тове алеет ушами и опускает взгляд. — Мы как-то с сестрой пробрались в библиотеку нашего дядьки: я искал книгу про корабли, о которых тот никогда не рассказывал, а сестра хотела больше разузнать о свадьбах. Ну и там говорилось не только о празднике… — принц краснеет пуще прежнего. — А потом мы как-то раз подслушали разговоры солдат в купальне. Не специально: те так горланили, что трудно было не услышать… И ещё…

— Я понял! — перебивает его Хьюго. — Хорошо, что ты хоть что-то знаешь. Тогда ты должен уразуметь, почему я могу рассматривать Раду в качестве своей пары. Это естественно, — он делает выразительную паузу, следя за реакцией принца, — но необязательно.

— Я так только больше запутался, — Тове продолжает клянчить ответ с бараньим упрямством. До него никак не дойдёт, что вода в озере голубая, потому что поверхность его отражает небо, — ты сам себе противоречишь.

Хьюго тяжко вздыхает. Он надеется, что искренность не обойдётся ему слишком дорого.

— Всё, что происходит между мной и Радой, было оговорено с самого начала. Границы, рамки, видимость. Одинокая девушка всегда находится в опасности. Моё присутствие рядом с ней помогает отвадить многих встречных-поперечных. Рада хранит мою тайну, а я храню вашу. Я лишь друг, что успешно играет свою роль. И вполне удачно, раз даже ты заблуждаешься в роде наших отношений.

— Тогда будь добр, — недовольно сопит Тове, — забери «по-дружески» из нашего Гнезда свою шкуру. Тобой от неё и от Рады за версту несёт. И прекрати ходить к нам, как к себе домой.

— С этим придётся повременить, молодой человек, — не без самодовольства произносит Хьюго. — Рада, какой бы она ни была храброй, до сих пор нуждается в защите. Сейчас — особенно. Пусть ты и вернул себе человеческое обличие, но пока больше похож на взбалмошную сороку, чем на настоящего мужчину. Только и горазд, что клювом щёлкать.

Глаза Тове становятся дикими, а черты лица — резкими. Он ещё не умеет скрывать эмоции, и оттого читать его до смешного просто. Хьюго напирает, понимая, что движется в верном направлении.

— Перестань прятаться за чужими спинами. Тебе не удастся удержать Раду, если ты так и продолжишь скрываться от внешнего мира. Стань достойным человеком, надёжным партнёром, сильным защитником и тогда достигнешь того, чего желаешь. А я подсоблю, чем смогу.

— И всё-таки скажи: какая тебе от этого польза?

Хьюго закатывает глаза.

— Не всё в этом мире делается ради выгоды, парень. Я не для того столько перед тобой распинался, чтобы ты сейчас с таким подозрением на меня глазел. Учишь тебя, учишь, а ты всё не те выводы делаешь, — Хьюго подаётся вперёд, упираясь локтями в колени, и говорит низким грудным голосом: — Повторю ещё раз: научись взаимодействовать с людьми, и перед тобой откроются новые возможности. Не суди по одёже и не забывай держать ухо востро. Расти, Тове, и сможешь достать звезду с неба. И пойми уже, что я тебе не соперник и никогда им не был. Вы с Радой для меня, как семья. А о близких всегда хочется заботиться.

Тове вслушивается в уверенные интонации, выдерживает прямой чистый взгляд и не чувствует горькой лжи.

— Тогда научишь меня управляться с кинжалами?

— Только при одном условии: больше никаких клыков и когтей по мою душу, договорились?

Хьюго протягивает Тове руку, улыбаясь одними глазами.

Ладонь его крепко сжимают.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Рада горит. Простыни обжигают спину, стены — слепо шарящие по ним ладони, воздух — лёгкие. Пахнет травами. Такой же дурман стоял в храме, когда Ворон просил за умерших.

…умереть, дабы родиться, свидеться, чтобы проститься, всё на свете сочтено…

Перед глазами — белая материя. Она же покоится на груди, животе, скользит вниз до самых ног, точно погребальный саван.

…настало время измениться, путь твой кругом обратится, впусти в сердце что дано…

Жар становится сильнее. Рада задыхается, жадно хватает воздух пересохшими губами. Вдруг её слабой горящей руки касается другая: хваткая и ледяная. В прикосновении — холод смерти и настойчивость жизни. Рада вцепляется в неё, ощущая, как неукротимый пожар внутри тела постепенно угасает. Пламя, гуляющее вдоль позвоночника, смиряется, заставляя тепло подниматься к сердцу, а оттуда — к левой руке, что находится в плену спасительной прохлады.

Когда Рада открывает глаза в следующий раз, то видит лишь деревянный свод. В печи трещат дрова. Дурмана трав больше нет. Вместо этого пахнет свежестью: солёным морем, буйным ветром и обласканной водой землёй. Словно Рада в одно мгновение оказывается на их любимом с принцем обрыве и вдыхает полуденный майский бриз: песнь далёкого горизонта о бескрайней свободе. Запах настолько родной, а образ настолько желанный, что тоска жалит истосковавшуюся душу не хуже змеиного яда. Осознание реальности берёт сердце в тиски, заставляя его жалостливо трепыхаться, пока Рада так глубоко, как может, вдыхает желанный аромат. Она торопится, жадничает, боясь, что наваждение схлынет с неё так же быстро, как волна целует берег. С каждым новым вздохом сердце начинает биться спокойнее, а внутренний голод стихать. Острая нужда оказывается утолена, позволяя солнцу пробиться сквозь туман сознания. Именно тогда Рада и понимает, что запах свежести — это не случайный гость, нагло забравшийся внутрь через приоткрытое окно. Напротив, он хозяйствует, властвует здесь над всем, так что Рада не может уловить даже отголосков запаха Хьюго от лежащей неподалёку шкуры. Аромат заполнил собой всё, от щелей в полу до самого потолка, а его источник сидит прямо в нескольких шагах от Рады. Он уронил голову на грудь и мирно посапывает, видимо, соблазнившись теплом печи и долгим ожиданием. Картина более чем безмятежная, но всё в Раде при виде её бьётся и мечется. Поток мыслей — внезапный, ничем не сдерживаемый — скользит огромным пластом, сотрясает землю и Раду вместе с ней. Так лавина сходит с гор. А она только и может, что смотреть, не в силах что-либо исправить.

Потому что в доме стоит новый яркий запах, а Его высочество — единственный человек, кроме Рады, находящийся в Гнезде.

И это значит лишь одно.

Его высочество инициировался, и теперь он — хозяин земель Короны по праву, единственный владелец Енехога и главный наследник престола Триоса.

Законный король.

Рада должна быть счастлива, потому что сможет закончить начатое и сдержать слово, данное Ворону. Теперь Его высочество сможет претендовать на то, что принадлежит ему по праву. Отвоевать отнятый врагами дом. Вершить справедливость. Вернуть себе доброе имя и занять своё место.

Вот только радости она совсем не ощущает. И, казалось бы, что хуже этой тяжести на сердце ничего не может быть.

Но есть ещё кое-что. То, что заставляет уснувший огонь вновь заскользить по венам, лаская жаром щёки, а скованное цепями чувство забиться с новой силой.

Рядом с Радой — молодой мужчина. И этот молодой мужчина — Тове.

И Раде до мурашек по коже нравится его запах.

Она знает Гнездо как свои пять пальцев, поэтому успешно минует все скрипящие половицы, хватает щёлок и вырывается на улицу незамеченной. Бегло оглядывается, щурясь от яркого солнца. Буря уже миновала, а значит большинство Гарпий вновь вернулись к патрулированию территорий. В округе ни души, но Рада всё равно не решается раздеться, когда с головой окунается в озеро. Вода в это время года уже удивительно тёплая, но для разгорячённого тела ощущается прохладной. Это отрезвляет. Рада какое-то время стоит, привыкая к температуре, а затем зарывается пальцами в волосы: они вместе с одеждой пропахли минувшей слабостью и потом. Девушка натирает щёлоком кожу головы и те участки тела, до которых может дотянуться, задрав рубаху. Лиловые гроздья сирени на животе и левом боку отцвели, оставив после себя желтовато-голубые разводы.

— Сколько же времени прошло?..

Она не слышит, как с губ Тове срывается тихое вопросительное: «Рада?», стоит тому открыть глаза и увидеть пустую постель. Но слышит его крики, которые становятся только громче с каждым взмахом ресниц:

— Рада! — всепоглощающая растерянность и дикий страх. — Рада, где ты?!

Принц выбегает на крыльцо. Рада погружается под воду. Ей нужно время. Ещё немного времени, чтобы побыть одной и прийти в себя. Вот только у Тове другие планы. Он умеет прекрасно плавать, поэтому вытащить Раду на берег для него не представляет никакого труда.

— Что это ты удумала?! — Тове роняет их в молодую траву и жадно дышит.

— Я всего лишь хотела искупаться, Ваше высочество, — молвит Рада, утыкаясь затылком в землю и прикрывая веки.

— Поэтому ушла с головой под воду?! В твоём состоянии? Мне показалось, что тебе стало плохо...

— Так легче смывать с волос щёлок, только и всего.

На это тирады не следует, но на лицо внезапно начинают падать капли. Рада морщится и привстаёт на локтях. Отползает назад, чудом минуя лбом подбородок принца. Тот нависает над ней на руках, всматриваясь в лицо. Рада задыхается от подобной близости, а потому в панике начинает елозить ногами. Для коленки Рады и живота принца чуда не случается.

— Эй, ты чего! — Тове валится обратно на бок, держась рукой за место удара.

— Я-я, я случайно! Честное слово не нарочно! И вообще, это вы виноваты! Кто так близко вторгается в личное пространство?

— Вот так и переживай за неё, — защищается принц, услышав претензии в свой королевский адрес. — Я, между прочим, чуть Одину душу не отдал, когда увидел, что ты пропала!

— Ещё раз говорю вам: я просто пошла искупаться!

— Могла и меня разбудить!

На это Рада отвечать не хочет. Точнее, отвечать правду. Поэтому и говорит только:

— Чего ради? Я и сама прекрасно справлялась, пока вы не решили насильно вытащить меня на берег.

— Мы могли бы искупаться вместе!

Тове не осознаёт, что ляпнул, явно припоминая их детские забавы, а вот Рада краснеет пуще прежнего да резво вскакивает на ноги.

— Прекратите валять дурака. Если у вас столько свободного времени, то лучше бы посвятили его чему-то более полезному.

И быстрым шагом направляется к дому. Тове, разумеется, увязывается за ней.

— Под «чем-то полезным» ты подразумеваешь уроки с Хьюго? — говорит он, останавливаясь в дверном проёме.

— Вроде того, — Рада хватает чистое полотенце и начинает сушить им волосы. — Или хотя бы натаскайте воды да поставьте на печь. Пить охота, а кувшины все пустые.

Тове слушается, но какое-то время продолжает молча наблюдать за Радой и её действиями. После хватает чан и скрывается из виду. Рада этим пользуется: скидывает грязную одежду и берётся за чистую. Надеть штаны удаётся с минимальными усилиями, но вот с рубахой дело обстоит куда хуже. Стоит ей резко поднять руки, стягивая вещицу через голову, как спину пронзает острой болью. Дело ли в воде, а может в запоздалой реакции организма, но в озере Рада не ощущала и толики дискомфорта. Сейчас же каждая мышца ноет в ответ на малейшее движение, будто со старой рубашкой, что прилипла к телу второй кожей, она скидывает с себя что-то ещё. Рада тратит на это все запасы выдержки.

Но, оказывается, что куда больше сил надо на то, чтобы надеть новую. Теперь боль уже не кажется внезапной — она знакома и затихла в ожидании. Рада умудряется продеть в рубаху голову и правую руку, в то время как левая наотрез не желает сгибаться под нужным углом без лишних мучений. Девушка так и замирает, давая себе время на отдых. Глядит на свои синяки, на пустые кувшины, на плашки, покрывшиеся тончайшим слоем пыли. Снова на синяки и нетронутую посуду.

— Сколько же времени прошло?.. — задаёт она вновь вопрос в воздух, не ожидая на него ответа, а потому вздрагивает, когда с порога прилетает звучное:

— Чуть больше недели.

Тове проходит в глубь дома. Подкладывает в печь дрова и ставит чан греться.

— Где вы были все эти дни?

— После того, как прошёл инициацию, Вальда запретила мне находиться подле тебя, поэтому все четыре ночи, что продолжалась буря, я жил у Хьюго. На пятый день погода улучшилась и он, наказав мне не покидать Гнезда, понёсся скорее в дозор. Я правда не хотел его ослушаться. Сидел дома день, другой, но… но ты болела так долго, а мне было так скучно и боязно за тебя, что…

— И Вальда не стала вас прогонять?

— Когда я пришёл, здесь никого не было. Поэтому я и решил остаться. Вдруг что.

Рада так и продолжает стоять, уставившись взглядом куда-то в стену, но мысли её были далеко за пределами дома, леса, острова.

Рада уверена, что что-то упускает.

Почему Тове ведёт себя так, словно ничего важного не случилось? Неужели он не понимает, что произошло? Почему не задаёт никаких вопросов? Почему он позволяет себе подойти и спокойно прикоснуться кончиками пальцев к ссадине на острой лопатке, в то время как Рада от этого сгорает заживо?

— Болит?

— Самую малость.

На самом деле очень. Но гораздо сильнее — сердце.

— Я был там, — признаётся Тове, ведя пальцами вниз и собирая по пути яркие отметины, — и всё видел. Мне не нужна забота, если она обходится тебе такой ценой.

— «Не нужна»? — Рада роняет смешок, едва держа себя в руках. — Хотите сказать, что все мои труды были напрасны?

— Вовсе нет! Лишь то, что тебе больше не нужно сражаться…

— Тогда нам придётся умереть с голоду. Ничто здесь не даётся без боя, Ваше высочество.

— Я буду ходить в походы вместо тебя, — пальцы срываются с позвонков, минуя талию, а затем возвращаются наверх.

Тове наверняка считает, что все эти поглаживания по спине помогают ей успокоиться. Раде от этой мысли становится в сотни раз горше.

— Вы вообще видели, какие люди здесь живут? Куда вам с ними тягаться?

— Если ты смогла, значит и я смогу, — упрямится Тове, повышая голос. — Хьюго мне всё рассказал. И про Гарпий, и про набеги, и про торги, и про то, как ты вывела их ночью по звёздам. Я ведь тоже умею читать звёзды, Рада. И на корабле бывал не раз. Я справлюсь.

— Вы не понимаете, о чём говорите! — Рада делает шаг в сторону. Она резко вскидывает левую руку, просовывая её в рукав, и глотает стон боли. — Вы даже нанести удар не в силах! А что, если вас ранят? Оставят калекой до конца дней? Как мне тогда смотреть в глаза вашей матери? Я ведь обещала вернуть вас домой целым и невредимым!

— Моего дома больше нет.

Тове говорит это таким тоном, что весь жар внутри Рады в одно мгновение оборачивается морозным холодом.

— И наследника Триоса тоже больше нет. От него отказались. Его убили. Уничтожили всё, что ему дорого. Единственное, что осталось — волчья кличка вместо имени да это тело, — презрительно бросает Тове, разводя руки в стороны. Во взгляде Рады рождается мольба, но тут же умирает, стоит принцу продолжить: — Неужели ты до сих пор веришь, что мама и Кара живы? Что им позволили спокойно жить в крепости при новом правителе?

Тове преображается на глазах. Болезненные воспоминания убивают в нём ребёнка, оставляя от того лишь детские обиды да лютую ненависть.

— Видит Один, я не хотел говорить об этом, но ты первая начала. А что до ведения боя, так я научусь! Слышишь? Хьюго сказал, что поможет мне! Он обещал. Теперь мне это по силам, потому что я наконец-то понял, за что буду сражаться.

«Только не уходи больше в походы. Не бросай меня так: сгоряча, в ссоре. Наедине с невысказанными словами и душащей неизвестностью».

Тове этого не говорит, а Рада не умеет читать мысли. Чужое откровение бьёт обухом по голове, и девушка не уверена, что именно чувствует в этот момент. Ясно лишь одно — судя по пылким речам, принц размышлял об этом давно, но предпочитал отмалчиваться. И где-то глубоко в душе Рада, наверное, должна быть довольна, что Его высочество наконец-то решил двигаться дальше. Что принц, как и сама Рада, не рвётся обратно на Енехог. Что, быть может, он тоже считает лучшим прожить остаток своей жизни вот так, среди морских разбойников, но в ясности и спокойствии. Вместе. Вот только то, каким образом он пришёл к этому решению, заставляет Раду ощущать горечь разочарования. Это неправильно. Так не должно быть.

— А вы подумали, что мы скажем остальным? Всё это время вы отсиживались в четырёх стенах, не желая даже света белого видеть, а теперь вдруг отважились отправиться с другими в море… Что скажут люди? А если вы внезапно перекинетесь обратно в волка?

— Ну, это уж вряд ли, — доносится с порога елейный мелодичный голос Вальды. — Тове теперь в курсе, как там всё устроено у перевёртышей. Так что угрозы не представит. А что до народной байки… — жрица сдвигается вправо, опираясь бедром о косяк. — То лучше всего это обсудить с ним.

В проёме появляется человек. Из-под чёрного платка его торчат ярко-рыжие волосы.

ⅩⅣ. Первые шаги

— Мы не хотели прерывать, но стоять под дверью в ожидании, когда вы закончите, и слушать ваши секретики — тоже не лучшая затея.

— В таком случае, могли бы развернуться и пойти обратно той же дорогой, по которой пришли, — Тове не шибко рад внезапному визиту, а потому не выбирает выражений.

Вальда, на удивление, на выпад никак не реагирует. Казалось, её в данный момент вообще ничего не могло вывести из равновесия. Глаза жрицы завораживающе и задорно мерцают, на щеках расцвёл самый настоящий румянец, а губы налились клюквенным цветом. Вся она пылает здоровьем и силой, и, по всей видимости, не желает тратить их на такие глупости, как грубые слова.

— Так, значит, вот ты какой, когда не бегаешь в волчьей шкуре, — ухмыляется Лелль, оценивающим взглядом скользя по Тове. — Я представлял тебя несколько иначе.

— Старше? — фыркает принц, пытаясь предугадать чужие ожидания.

— Наоборот. Судя по тому, как с тобой носились, я думал, что ты даже младше Руни.

Тове давится немыми возмущениями.

— Кстати, как он? — интересуется Рада, пользуясь случаем.

— Ну, его, конечно, всё это немного сбило с толку, — Лелль с толикой ленцы проходит в дом, тяжело опускает ладонь на стол, а затем себя на лавку. — Сейчас он может и желает к вам заглянуть, да я не пускаю.

— Отчего же?

— Понятное дело из-за него, — Лелль тычет пальцем в Тове. — Когда на четырёх лапах бегал, худо было, а теперь вообще на двух! Это же ещё страшнее!

Принц уже вовсю пыхтит, как чан с водой, который они так до сих пор и не убрали с печи. Рада решает направить рвущуюся из него энергию в доброе русло.

— Сходите-ка в ближний лес да сорвите пару листов смородины. А я налью гостям чай, — Рада использует для просьбы особую интонацию, мягкую и заискивающую. Она знает, что когда говорит таким тоном, Тове не в силах ей отказать. Уловка срабатывает и в этот раз.

Стоит принцу завернуть за угол, как в голосе Рады не остаётся ни одной ласковой нотки.

— Весело тебе его задирать, да?

— А что сразу я-то? — Лелль отваливается назад, опираясь спиной о стену, и закидывает ногу на ногу. — Да и не собирался я его дразнить: всего лишь сказал правду.

Вальда коварно улыбается.

— Речист, да на руку нечист.

— Захлопнись.

Рада, не желая участвовать в их перепалке, разливает по чаркам кипяток и кидает туда сушёной мяты с чабрецом. Предлагает жрице присесть рядом на лавку, но та остаётся стоять у входа.

— И всё же, ты ведь не для этого до нас снизошёл, — на последнем слове Рада особо акцентирует внимание. — Вы здесь по делу, так зачем же молоть языком понапрасну?

— Это верно, — соглашается Лелль, принюхиваясь к чаю. — Но твоего волчика оно касается напрямую. Как и сказала Вальда, если станете выдумывать небылицы, то лучше обсудить их со мной. В конце концов, мне о них потом людям баять.

— А ты станешь? Даже зная, кто мы?

— Я мог бы погнать вас взашей, но мне это невыгодно, — Лелль в важной манере поднимает чарку, делая коротенький «швырк», а затем резко дёргается, высовывая язык. — Горячо!

— Ты что, ребёнок? Конечно, горячо, — закатывает глаза Вальда, спокойно отпивая приличный глоток.

— Да как ты…

— Давайте вы отложите разборки на потом, — встревает Рада, — Его высочество скоро вернётся.

— Разве есть что-то, что ты не стала бы обсуждать при нём? — издевается Вальда, ставя пустую чарку на стол. — Речь ведь пойдёт как раз о судьбе Тове...

Жрица, видимо, припоминает ей недавний упрёк, когда им пришлось усыпить принца с помощью магии. Однако в тот раз дело касалось больше самой Рады, да и не думала она, что Его высочество вырастет таким вспыльчивым упрямцем.

— Именно поэтому некоторые вещи стоит обсудить без его участия, — Рада подливает кипятка, вновь наполняя чарку жрицы до краёв.

— Что-то это мне напоминает… — тянет Вальда, наигранно вздыхая. — Все эти тайные жертвы во имя других… И почему люди стараются всё усложнить? Неужели ты правда надеешься, что, скрыв истинное положение дел, облегчишь ему жизнь? Считаешь, он сможет вырасти, если ты так и будешь продолжать отгораживать его от действительности?

Шанса подумать Раде не выпадает: макушка принца мелькает в окне, стоит жрице произнести последнее слово. Тове приносит не пару листочков, а целую охапку. Да ещё и с ветками. Видимо, кое-кто удачно выплеснул на смородиновый куст все свои возмущения.

Ну и ладненько.

Рада кладёт листья на стол у печи и усаживает принца на шкуры, подавая ему чарку. Тот точь-в-точь повторяет все действия за Леллем. Последний на это только подло хихикает.

— Ты что-то говорил про изгнание, — напоминает ему Рада, уперев руки в бока. — Почему, говоришь, тебе это невыгодно?

Лелль хихикать перестаёт.

— Сама ведь прекрасно знаешь, — неприветливо щурится он, ощущая чужое превосходство в беседе. — Не заставляй меня говорить очевидные вещи вслух.

— Теперь мне ещё больше захотелось услышать. Правда, Ваше высочество?

Тове с высунутым обожжённым языком вид имеет донельзя бестолковый. Он едва понимает что у него спрашивают, но послушно кивает, ловя требовательный взгляд Рады.

— У тебя на руках все козыри! Так нечестно!

— Нечестно использовать людей в своих целях, не поставив их об этом в известность! Это всё равно что воровать их способности!

— Не горячись, — поднимает руки Вальда, делая шаг вперёд. — Лучше присядь, и давай всё спокойно обсудим.

Рада встаёт подле печки и скрещивает руки на груди. Тепло расслабляет мышцы, чуть притупляя остаточную ноющую боль.

— Итак, все тут в курсе всего, не так ли?

— Не совсем, — уточняет Лелль, постукивая пальцами по столу. — Я знаю кто вы, и зачем вы здесь, но не знаю почему. И, если честно, плевал я на это. Куда важнее то, что вы оба мне нужны. Ты, — кивает он на Раду, — умеешь читать звёзды, неплохо дерёшься на мечах и явно шаришь во многих вещах, помимо готовки. А этот, — он указывает на Тове, — может стать нашим секретным оружием, если не будет кусаться.

— Я вам не собачонка на побегушках!

— Да, мы в курсе, что ты признаёшь только одного хозяина, — машет рукой Лелль, — но ради неплохой надбавки, думаю, ты согласишься проделать пару фокусов перед врагом, не так ли?

— Хочешь, чтобы остальные уверовали, что в ваших рядах появился берсерк? — догадывается Рада, хмуря брови.

— Погоди устраивать мятеж, — Лелль наклоняется обратно к столу, складывая на него локти. — Ты держишь меня за круглого дурака, если считаешь, что я оставлю его без надлежащей охраны. Что мне от него проку, если это будет разовый трюк?

— Под охраной ты подразумеваешь своих головорезов вроде Мориса? — уточняет Рада, не скрывая желчи в голосе.

— Подле меня всегда есть проверенные люди, — оскорбляется Лелль. — И этот хмырь никогда не входил в их число. Но если ты не доверяешь мне, можешь разорвать лейф-гард с Хьюго, чтобы тот заключил его с принцем. Делов-то.

— Тогда Рада останется без защиты, — подаёт голос Тове, так и не притронувшись больше к чаю.

— А на кой ей гард, если она будет ждать вас на острове? — Вальда, тем временем, допивает уже третью чарку, развлекаясь самообслуживанием.

— На тот случай, если, например, кто-то ещё захочет бросить ей вызов, а нас с Хьюго не будет рядом.

— В таком случае она может призвать меня. Или, если я уплыву вместе со всеми, может позвать в гости Руни.

— Не впутывай в это моего брата! – хмурится Лелль.

— Но ты ведь не хочешь, чтобы с Радой что-то случилось? А при свидетелях никто не решится лишний раз сунуться к ней с угрозами. Да и после того, что она устроила тогда на складе…

— Между прочим я всё ещё здесь! — возмущается Рада. — Хватит говорить обо мне, как о постороннем предмете! Я и сама прекрасно о себе позабочусь, если придётся. Мы вообще весь разговор затеяли для другого. Что людям скажем?

— Правду? — предлагает Вальда. — Ту, которая про перевёртыша. На бедного ребёнка наслали злое проклятие эксперимента ради. Рада, служившая при коварном жреце ученицей, пожалела малыша и решила сбежать с ним. Скитались они много лет, искали способ снять чары, прошли весь остров в поисках спасения, и вот оказались здесь. Подлый злодей до сих пор ищет своего ученика и подопытного кролика, потому на Енехог им вход заказан. А сюда он не сунется, ибо ни один жрец не может надолго оставить Храм без присмотра.

— Звучит неплохо, — кивает Лелль, — я бы даже сказал, что слишком подробно.

— Допустим, — в голосе Рады одобрения не слышно, но деваться особо некуда. — А что делать с именем? Первое под запретом: вдруг кто смекнёт, тогда проблем не оберёшься. А второе тем более…

— Вальда сказала, что у меня нет второго имени.

Рада замолкает, так и не закончив мысль. Шарит глазами по полу, надеется, что ослышалась, а потому неуверенно переспрашивает:

— Как это нет?..

— Ну, чисто теоретически оно есть… — начинает жрица, подбирая слова. — Вместе с богом-покровителем каждому даруется и имя, вот только… Их природа несколько различна. И то, и другое сообщает нам жрец Рода в момент инициации. Однако знание о покровителе того или иного человека открыто и другим жрецам. Это что-то вроде ауры: ты чувствуешь её, предвидишь качества, которыми наделяют боги своего подопечного. Мне трудно это описать. С именем же не всё так просто. Знание о нём даруется лишь единожды. Известие о боге-защитнике не может навредить Роду, а вот если второе имя откроется неверному, то беда будет ожидать не только самого человека, но даже его потомков. В частности, например, может обеспечить их отсутствие.

— Но разве это не означает, что второе имя тебе попросту недоступно? — не теряет надежды Рада, с предельным вниманием слушая Вальду.

— Локи побратим Одина, — пожимает плечами жрица, — и, к тому же, один из самых умных и хитрых богов. Я… попробовала подобраться к разгадке. Но, прежде чем ты будешь меня осуждать за вмешательство, выслушай! Я сделала это только потому что у вас нет другого выхода! Жрец его семьи мёртв, а новый до сих пор не назначен, так как королевский род посчитали прерванным. Кровных наследников у Хугина нет, а из родственников только второй Ворон, что живёт в Ронане. Он правда мог открыть второе имя Тове, но провести к нему принца в ближайшее время просто не представляется возможным. Так я думала, а потом осознала, что, даже рискни мы, всё было бы напрасно. Потому что, как оказалось, Хугин уже получил знание о втором имени.

— Этого не может быть, — отрицает Рада. — Его высочество ведь только недавно…

— Хугин всезнающий. К тому же, насколько я поняла из твоих воспоминаний, незадолго до побега принцесса прошла инициацию. Могу поспорить, что Тове также был недалёк от Поры, вот только перевоплощение в волка отсрочило её начало на долгие месяцы. Хугин знал, что время Тове скоро настанет, и потребовал у богов тайное знание. А затем унёс его с собой в могилу.

— Это значит… — Рада переводит шокированный взгляд на принца. — Ох…

— Ничего это не значит! — восклицает вдруг Лелль. — Хватит устраивать трагедию на пустом месте! Ворон этот ваш далеко не дурак. Он хотел защитить наследника? Он это и сделал. Теперь уж точно никто на него проклятие не нашлёт. А что до сути и места в этой жизни: разве это не означает, что Тове сам горазд выбирать, кем ему быть? От того, что он потерял из виду ориентир, не значит, что он потерял дорогу под ногами. Как к этому относиться, решать, конечно, не мне, но на твоём месте я бы не разводил сопли по такому поводу. А про новое имя я вот что удумал: как Гарпии за глаза величали, понабравшись от Эшли, так и будем звать. Принцем. Или у кого-то есть идеи получше?

Ответом ему послужила тишина.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Как бы ни причитала Рада, а Тове в дозор таки отправился. Правда, случилось это лишь во второй половине лета, когда тело его немного окрепло, а клинки в руках представляли хоть какую-то угрозу. Хьюго обещался с него глаз не спускать, а Лелль дополнительно приставил к нему Берти и Эшли. И с тем, и с другим Рада самолично сходилась в бою, а потому не понаслышке знала об их мастерстве и ловкости. Это немного успокаивало взволнованное сердце, как и тот факт, что Гарпии отправились именно в дозор, а не в набег. Вероятность встретить вражеские корабли летом была куда выше, и всё же оставалась надежда на то, что поход выдастся мирным.

К слову, Гарпии приняли Его высочество с куда большим радушием, чем ожидалось. Было ли дело в речах Лелля, или же в ошеломительных фокусах, а, может, и в самом принце, но никто не смотрел больше в его сторону с открытой неприязнью. Разумеется, Тове для начала пришлось унять свой нелюдимый характер и показать, что его не стоит опасаться. Однако, даже проявляя дружелюбие в волчьем обличье, принц до сих пор не выносил чужих прикосновений. Максимум, что он мог стерпеть — поглаживания прохожих по косматой голове. Добродушные мужики и сердобольные женщины частенько пользовались такой возможностью. Но больше всех — Эшли. Тот в Тове души не чаял, откинув все прошлые обиды за почти-покусанные-руки. Теперь Эшли любил перекинуться с принцем парой слов и частенько присоединялся к их тренировкам с Хьюго: Тове в такие деньки возвращался домой в пыли с головы до ног, но при этом безмерно довольным и счастливым.

А Раде приходилось готовить на четверых.

— На вас еды не напасёшься, — беззлобно причитала она, когда неразлучная троица возвращалась с озера после купания. — Если желаете есть в этом доме, тогда приносите в него добычу! Даже хлеб уже испечь не из чего!

Эшли, может, и был добрым дурачком, но быстро смекнул, что перечить Раде в высшей степени неразумно, а потому через несколько дней притащил огромный мешок муки и несколько десятков гусиных яиц, объявив:

— Теперь я в праве таскать лепёшки без зазрения совести!

О том, что для выпечки яйца были вовсе не обязательны, а вот дрожжи очень даже, Эшли, разумеется, не знал. Благо, у Рады на самом деле оставались запасы, так что теперь два раза в неделю она посвящала себя выпечке.

Сегодняшний день не стал исключением. Гарпии, если ничего не нарушит их планы, должны вернуться ближе к закату. Уставшие и голодные. И если крепкий сон мог решить первую проблему, то вторая требовала участия Рады.

Отправившись спозаранку по хворост, она умудряется по пути наткнуться на землянику. Руки её заняты, поэтому топать приходится дважды. Если бы Рада не была слабовольной сладкоежкой, она принесла бы домой гораздо больше, вот только аромат такой манящий, что одну ягоду она кладёт в чашку, а другую — в рот.

Воротясь в Гнездо, Рада заводит тесто, и, пока то отдыхает, плетётся в огород. Сорняков за пару дней не прибавилось, так что она ограничивается лишь поливом (благо, до озера рукой подать), а после вновь принимается за выпечку. Раскатывает небольшие кругляши, насыпает в середину несколько ягодок. Парочку особо красивых вновь забирает себе. Затем соединяет концы теста пальцами, смазывает поверхность желтком, чтобы подрумянилось, да отправляет пироги печься. Придирчиво глядит на полы — чистые. Бельё тоже стирать не нужно, а одежду она вчера всю подлатала. Придя к выводу, что заняться ровным счётом нечем, Рада испускает обречённый вздох: принца и ребят не было три дня, а кажется, словно миновала вечность, если не больше.

Солнце выходит из-за редких облаков, заливая Гнездо чарующим светом. Тёплые лучи манят Раду выйти наружу, и та повинуется, захватив с собой свирель. Садится на крыльце и устремляет взгляд вдаль: там озеро играет бликами, шумит приветливо лес, шепча свои вековые сказки. Мелкие птички резвятся в зелёных кустарниках. Лёгкий ветер мягко перебирает белоснежные волосы Рады, ласкает кожу, пока солнце целует нос и щёки. Вскоре воздух наполнится запахом свежей выпечки — колыбельная для сердца Рады.

Такой вкус был у её раннего детства.

Так пахли руки её матери.

Она делает глубокий вдох и подносит свирель к губам. По округе разносится тихая мелодия. Совершенно иная, нежели та, которой она призывает Вальду. Нет. Здесь звуки не рвутся мольбой, обрываясь и торопясь. То песнь её души — тягучая, плавная, тоскливая. Рада и сама не знает, что заставляет её чувствовать грусть. Но, оказывается, её скопилось внутри так много, что она физически ощущает облегчение, когда та вырывается из свирели протяжными переливчатыми звуками. Она умело переставляет пальцы, контролируя дыхание и прикрывая в наслаждении глаза. Опускает щиты, рушит стены, позволяя эмоциям вырваться на свободу. Грусть благодарно раскрывает свои прощальные объятия, оказавшись встреченной и принятой.

На сердце становится светло и спокойно.

Открыв глаза, Рада неспешно выдыхает последние звуки, что птицами устремляются ввысь, к небу. Она глядит им вслед, наблюдая за пузатыми ленивыми облаками. Неподалёку раздаются чьи-то шаги. Рада поворачивает голову.

— Ох, — удивлённый вздох вырывается против её воли, — давненько не виделись, приятель.

Руни в волнении топчется на месте и неловко улыбается. Для человека, с которым они в последний раз виделись при не самых лучших обстоятельствах, он выглядит вполне себе обычно. Скорее всего, Лелль провёл с ним воспитательную беседу и, может даже, поделился частью информации, чтобы он не боялся принца. Или Руни отпустил страшные дни гораздо быстрее, чем Рада. В конце концов, чужая беда всегда забывается проще. Кстати о Лелле:

— Брат знает, что ты здесь?

Руни утвердительно кивает.

— Значит, наконец-то отпустили в гости? Или ты по делу?

Мальчик осторожно указывает на свирель.

— А, это… — Рада вертит инструмент в пальцах. Она как-то не подумала, что её может услышать половина острова. — Тебе понравилась мелодия? Хочешь, чтобы я сыграл что-нибудь ещё?

Руни вновь принимается активно кивать головой, прижимая руки к груди в немом восторге.

И Рада играет. Только теперь в мелодиях нет и толики грусти — из вылетающих нот рождаются добрые сказки. Волшебная поляна, звон колокольчиков, игры лесных духов. Полёт дракона в страну Огненных скал. Городской праздник и народные пляски: в самом центре площади бойко и резво танцует девчушка со смуглой кожей. Её медовый голос разносится на всю округу, а задорный, заразительный смех согревает теплом сердца прохожих. Последняя мелодия нравится Руни больше других, судя по тому, как неконтролируемо он начинает притопывать ногами, сидя рядышком на крыльце.

— Эту мелодию придумала моя подруга, — зачем-то делится Рада. — Точнее, она придумала большую часть. Нас почти никогда не отпускали в город, поэтому мы устраивали собственные гуляния, сидя дома. Моя подруга, она… она очень любила веселиться. Надеюсь, она до сих пор находит для этого повод…

На колено Рады опускается чужая ладонь: не гладит, только чуть сжимает, задержавшись на мгновение, прежде чем снова исчезнуть. Рада поднимает взгляд. Руни закусывает нижнюю губу и вновь выглядит крайне смущённым. Видно, что ему тяжело даётся даже такой контакт, но он пытается подбодрить Раду, как может. И одно только это прикосновение стоит больше, чем тысяча слов.

— Слушай, а хочешь пирожок? Я испекла тут, с земляникой… — не дожидаясь ответа, Рада бросается к печи и вскоре на столе оказывается румяная армия бойцов с голодом. — Правда, они ещё горячие, но к тому моменту, как сделаю чай, думаю, станет терпимее.

Руни без лишних слов садится на лавку и ведёт носом, усиленно сглатывая. Рада, отправив вторую партию греть бока, берётся хлопотать над чарками. Накрывает на стол, а после разламывает для Руни один из пирожков: ароматный пар вьётся в воздухе причудливыми кольцами. Как только Рада говорит, что можно есть, Руни тремя укусами уничтожает половинку. В глазах его плещется непередаваемый восторг и обожание.

— Не торопись ты так, — мягко смеётся Рада, подкладывая ему на тарелку добавку. — Ешь с толком.

Вторую часть Руни растягивает на самую малость дольше. Рада никак не может стереть с лица довольную улыбку. Лучшей наградой за её труды всегда был вид лопающих за обе щеки Хьюго и принца. С недавних пор — просьба о добавке от Эшли, его восторженные мычания и другие неведомые звуки. А теперь ещё и прикрытые от удовольствия глаза Руни. Покуда в его животе становится тепло и сытно, у Рады что-то смутно похожее происходит на сердце.

— И что я вижу? Только отпустил за порог, а он уже пироги трескает! И где же твоя осторожность, раз с чужих рук изволил есть?

Лелль, оставшийся в этот раз отдыхать дома, в Гнезде Рады, по всей видимости, ощущает себя точно так же. Проходит без стеснения внутрь, падает на другой конец лавки и тянется к одиноко стоящей тарелке. Он успевает откусить приличный кусман ещё до того, как цепкие пальцы младшего возвращают добро себе.

— Нет, вы только поглядите! — сокрушается Лелль, не прекращая жевать. — Он ещё и брату родному жадничает! Я для него — всё, а он!

— Кушай-кушай, Руни, — тянет ласково Рада, — не обращай на него внимания. Мелет день до вечера, а послушать нечего…

— Эй, ты чему ребёнка учишь?!

— Тому, что за столом молчать принято, а не языком трепать, как некоторые. Ты какой пример брату подаёшь?

Лелль, на удивление, больше не возникает. Молча доедает, что осталось за щеками, да упирает взгляд в столешницу. Бурчит что-то про «больно приторно» и «как такое вообще можно есть». Но Раду его ворчание мало интересует. Она уже давно поняла, что никто здесь не разделяет её любовь к сладкому.

— Вкусно было? — обращается она к Руни, когда тот принимается облизывать заляпанные в ягодном соке пальцы. — Хочешь ещё один? Я бы предложила больше, но ребята скоро вернутся — тоже надо чем-то порадовать.

Руни колеблется. Наверняка в нём желание борется с грызущим чувством совести, ведь некрасиво пользоваться чужой добротой и гостеприимством. Но Рада пресекает эту битву на корню, приняв решение самостоятельно.

— Пока ягоды идут, их надо есть, — мудро рассуждает она, пытаясь умалить муки сомнения, отражающиеся на чужом лице. — Зимой трудно будет себя этим порадовать.

И, судя по тому, с каким аппетитом Руни начинает наяривать ещё один пирожок, он с девушкой солидарен. Рада, в свою очередь, к выпечке не притрагивается. Попивает из своей чарки да продолжает тайком глядеть за мальчиком. И не замечает чужого внимательного взора ровно до тех пор, пока воцарившуюся идиллию не нарушает тихий голос:

— …тоже.

— Что? — переспрашивает Рада, не разобрав и половины сказанного.

— А можно мне… тоже?

Уши Лелля полыхают почти так же, как волосы. Он глядит из-под бровей пристыженно, робко, словно нашкодивший ребёнок. Сейчас, лишившись своего холода и показушной напыщенности, он выглядит настолько юным, что больше походит на принца, чем на Хьюго или того же Ламби. Впервые за маской сурового лидера и беспристрастного судьи Рада видит обычного мальчишку. Такого же молодого, со своими слабостями, нуждающегося в заботе и человеческом тепле. И в домашних пирожочках с земляникой.

— Разумеется, — молвит она ласково, замечая, что внутри у Лелля тоже идёт своя яростная борьба.

Пока Руни заканчивает с третьей по счёту выпечкой, старший брат ограничивается одной. Съедает всё до последней крошки, и говорит вдруг, вытирая рукавом уста:

— А здорово у тебя получается. Я, конечно, слышал, но не думал, что ты настолько хорошо готовишь. Могла бы сколотить на этом состояние.

— То, что идёт от чистого сердца, не должно оскверняться грязными монетами, — Рада строит максимально обиженное лицо. — Если бы ты попросил повежливее, добавив хотя бы «пожалуйста», я бы даже чай налила.

— И нравится тебе вот так вот пропадать на кухне? За просто так?

— Не думаю, что ты поймёшь, если я попытаюсь объяснить.

— Отчего же… Я, может, и не всезнающий, но тоже кой-чего разумею. Понять, конечно, не понимаю, но видеть — вижу. А потому позволь мне обратиться к тебе с просьбой.

Рада заинтересованно замолкает. Руни тоже перестаёт жеваться, с немым вопросом уставившись на брата.

— У нас тут на острове есть с пяток ребятишек… Прибыли вместе с родителями, да те либо в набегах пали, либо от болезни сгинули. Сейчас о них заботится старушка Бетти, да только трудно ей с ними приходится. Другие женщины чужих детей принимать не желают: у самих семеро по лавкам. Понимаешь ведь, жизнь и здесь продолжает свой ход. А кто-то о детях и слышать не желает. Словом, я подумал, что раз у тебя сейчас будет больше свободного времени, то не могла бы ты подсобить чутка? Хотя бы с готовкой… Если не хочешь принимать деньги, проси, что пожелаешь. Отдавать буду из личного кармана, так что не обижу. Могу даже Гнездо вам выделить поновее да повыше: и тебе сподручнее, и Принцу не надо будет, отправляясь в поход, каждый раз подниматься наверх от самого озера.

Рада оторопело хлопает ресницами. Предложение неожиданное, очень даже, но чем больше девушка о нём думает, тем более заманчивым оно становится.

— Погоди, а как же этот дом? У меня тут уже всё обжито, и за огородом приглядывать надо…

— За вами и останется, — пожимает плечами Лелль. — Думается мне, два Гнезда ещё никому не мешали, а из претендентов жить в низине до сих пор только вы. Да и, к слову, Тове уже не маленький мальчик. Вдруг кому-то из вас будет нужно пространство для…

Он не смеет закончить мысль, заметив возмущение на чужом лице.

— Нет, ну а что?! Я разве что-то не то сказал? Или, может, вы настолько близки, что…

— Во-первых, это слишком личное! Особенно для обсуждения за столом посреди бела дня. Во-вторых, не при ребёнке же! А в-третьих, — Рада судорожно сглатывает, — это просто невозможно. И никогда не будет.

— Всё из-за того, что ты считаешь, что ему не ровня? — пробует Лелль, многозначительно щурясь.

— Потому что я обещана другому, — слова на языке ощущаются огромными глыбами: Рада с усилием выталкивает их, дабы больше никогда не касаться этой темы. — Но даже если бы не была, принц не испытывает ко мне каких-либо чувств. Да и мал он ещё для всего этого…

— Мал? Мал?! Ты серьёзно? Рада, ему шестнадцатый год идёт! Он грёбаный подросток в расцвете созревания! А знаешь, чем чревато позднее созревание? Его бешенными темпами! Глазом моргнуть не успеешь, как у тебя по дому будет расхаживать двухметровая гора стальных мышц, обтянутых кожей! Горячая гора мышц, с бушующими гормонами и…

— Тебе, видимо, попалась забродившая ягода, раз ты начал нести подобную околесицу, — Рада упирается ладонями в стол и поднимается с лавки. — И вообще, если честно, я сегодня не ждала гостей. У меня ещё куча дел, которые необходимо сделать до возвращения мальчиков. Так что я бы попросила…

— Не нужно лишних слов, мы всё поняли, — Лелль, словно это не его сейчас упрекнули в чрезмерной болтливости, с непоколебимым видом поднимается на ноги и, потянув за собой Руни, неспешно пробирается к выходу. Тяжёлый взгляд Рады не придаёт ему ни малейшего ускорения. Напротив, рыжеволосый разбойник даже останавливается в дверях, оборачиваясь напоследок:

— Кстати, не забудь подумать о моём предложении. И дай знать, как только определишься.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Конечно, Рада подумает: Гарпии всё не возвращаются, поэтому зарождающееся беспокойство не позволяет ей сомкнуть глаз. Она будет думать до самого вечера, а затем и до глубокой ночи, коротая ожидание. Но не о просьбе Лелля. Стоило тому только закончить мысль, как Рада уже была готова дать ответ. Ведь в сложившихся обстоятельствах она совершенно ничего не теряет. Напротив, теперь не придётся маяться и выдумывать себе занятие, если Его высочество продолжит ходить в походы. И, в случае неудачных набегов, им хотя бы будет чем перебиться. Рада не врала — она не собиралась брать с Лелля деньги за помощь, но вот потребовать провиант на чёрный день вполне можно.

Рада думает о другом. Раньше она бежала от подобных мыслей, а сейчас они, не без помощи того же проклятого Лелля, загнали её в ловушку и не желали отпускать.

Его высочество действительно больше не был тем худым долговязым ребёнком, каким Рада его помнила ещё до побега. Принц вырос. И крепчал с каждым днём: не сносил собой лавки и столы, стал ловчее и выносливее. И если в начале их с Хьюго тренировок принц едва ли мог добраться на своих двоих до верхних Гнёзд, то теперь делал это даже не запыхавшись. Хьюго гонял его, как проклятого, карабкался с ним на деревья, отрабатывая подтягивания, ещё раз бегал, а после занимался силовыми нагрузками. Так, например, наравне с остальными мужчинами они таскали для овец Ламби сено на зиму. Пилили брёвна для ремонта чужих Гнёзд. А потом с ними приседали. И отжимались между делом. Ну и под вечер втроём с Эшли устраивали учебные бои.

Последствия сия досуга не заставили себя долго ждать: тело принца развивалось, количество приёмов пищи увеличивалось, а свободная ранее одежда теперь оказалась впору. Принцу всё ещё было далеко до Эшли или Хьюго, но назвать его ребёнком язык не поворачивался. Так что слова Лелля о двухметровой ходячей горе вполне могли оказаться правдой куда раньше, чем думала Рада. Как и обо всём остальном.

Дело в том, что, вернув себе контроль над зверем, Его высочество не растерял некоторых привычек. Например, носиться без дела в волчьей шкуре в свободное от тренировок время, гоняя бабочек. Ластиться, выпрашивая кусочек вяленого мяса. Рыть землю вокруг их дома. Ну и жалобно скулить, прижимаясь к Раде во время мощных раскатов грома. Рада вершиться бесчинству, конечно, позволяла. А куда тут денешься? Укрывалась с головой, чтобы наглая морда даже не пыталась сунуться сквозь единственную преграду между ними, но, при этом, непременно вытягивала из-под плаща руку, зарываясь в густую волчью шерсть. Принц сворачивался калачиком под боком, а под утро — самым магическим образом — вновь оборачивался человеком. Сначала всё было безобидно: Тове мирно дремал на расстоянии вытянутой руки, пусть и был полностью обнажённым. Внутренние стенания Рады всё равно никто не слышал, а купание в озере помогло избавиться от наваждения. На второй раз она проснулась с принцем нос к носу. На это Рада только пискнула малодушно, да решила, что небольшая прогулка после купаний тоже не будет лишней. И чем чаще это повторялось, тем дальше всё заходило.

Апогеем сия бесчинства стал случай, произошедший буквально седмицу назад. Тогда Рада проснулась не по собственной воле, а от ужасного жара, охватившего тело. Ладонь, ещё вечером зарывающаяся в волчью шерсть, наутро оказалась прижата к твёрдой горячей груди, а сама Рада — захвачена в плен требовательных рук.

Близко, слишком близко. Однако все мысли о неправильности ситуации заглушал стыд и сладкая до упоения истома, плескающаяся внизу живота. Рада попыталась выбраться, да не тут-то было: на неё тихо заворчали, а затем ещё сильнее сжали в объятиях, тычась носом куда-то в шею.

Звук громкой пощёчины заставил птиц, затаившихся в кустах, испуганно замолчать. Их утренняя трель окончательно смолкла, стоило Раде выбежать прямо в сорочке из Гнезда и броситься в сторону леса. Она шла берегом прочь от поселения Гарпий, в надежде, что никто не застанет её в подобном состоянии. Раскрасневшаяся, растрёпанная, ещё теплая ото сна — Рада была крайне уязвима, а потому, отойдя на достаточное расстояние от дома, всё же остановилась. Утро было раннее — над озером стелился молочный туман, а солнце ещё не успело позолотить лучами венец острова. Все, наверняка, ещё спали, хотя если бы Рада и столкнулась с опасностью, то её крик в стоячем утреннем воздухе разлетелся бы на всю округу.

Сорочка от жара и быстрой ходьбы неприятно липла к телу. Рада сбросила её без лишних раздумий и осторожно вошла в озеро. Его воды ласково приняли девушку в свои объятия, обволакивая стройное тело со всех сторон. Теперь, когда обычное соблюдение гигиены переросло в спасительную медитацию для неясного ума, утренние процедуры Рады растягивались куда дольше, чем обычно. Поэтому неудивительно, что через какое-то время она почувствовала чьё-то назойливое присутствие.

Волк сидел поодаль и глядел с явным осуждением.

— Нечего на меня так пялиться, — пробурчала Рада едва слышно. Принц как-то раз проболтался, что, научившись сохранять рассудок, человеческую речь теперь тоже был в силах понять. От зверя ему оставались только физические способности да инстинкты. — Сами виноваты, что руки распускали. То, что вы кровей королевских, вовсе не означает, что вам всё позволено.

Рада выбрала путь полуправды. Она понимала, что принц едва ли виноват в сложившейся ситуации. Не иди Рада на поводу своих желаний, волчик бы спал на своём месте у крыльца, а бессознательный сонный принц кутался под утро в шкуры, а не искал тепла в объятиях девушки. Но Его высочеству совершенно необязательно об этом знать. Пусть лучше думает, что оступился только он, и примет решение держаться от Рады подальше.

— Я уже заканчиваю, так что не было нужды за мной ходить. Можете возвращаться домой.

Волк не сдвинулся с места. Рада попробовала окатить его водой, но та едва достала до берега, окропив каплями оставленную там сорочку. Принц подцепил вещицу зубами и поволок по земле подальше, явно довольный своей шалостью.

— Превосходно!

Рада отвернулась, скрестила руки на груди и обиженно сопела, всем своим видом показывая недовольство. Раз обернулась — волк на месте. Два обернулась — опять там же. Три — нет от него спасения, хоть вброд до Гнезда плыви! Только на восьмой раз проказник всё же решил послушаться и убежал восвояси.

После этого Рада от совместных ночёвок наотрез отказалась. Да и принц, на удивление, особо не лез. Ходил тихий, задумчивый, а потом внезапно решил отправиться в первый дозор. В тот момент Рада думала, что это было даже к лучшему, но сейчас, наблюдая, как далёкие звёзды теряют свою яркость, она ощущает лишь нарастающее волнение.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Гарпии возвращаются, когда облака покрываются лёгким румянцем. Не в силах больше спокойно сидеть, Рада бродит перед домом, а затем замирает, различая в тишине поднимающийся гул голосов. Среди деревьев загораются огни — это где-то вдали, у складов, семьи встречают прибывших. Рада облизывает в нетерпении губы, и, когда спустя несколько долгих мгновений на тропинке появляется знакомый силуэт, срывается с места.

Хьюго, не ожидавший такого горячего приёма, открывает рот в беззвучном «о». Рада прижимает руки к его лицу, проводит большими пальцами по щекам, оглядывая с головы до ног.

— Тебе чего не спится, дурашка? — со смешком выдыхает Хьюго, аккуратно беря Раду за тонкие кисти и отнимая ладони от своего лица. — И почему такая взволнованная? Случилось что?

Рада отрицательно мотает головой, а вместо ответа задаёт вопрос. Единственный и самый важный. Хьюго понимающе улыбается.

— С Тове всё в порядке. Они с Эшли заболтались и проморгали начало очереди. Не переживай и ступай в дом: у тебя руки совсем холодные.

Рада позволяет себя увести, но не успокоить. Хьюго её состояние никак не комментирует: без лишних указаний сам ставит воду на печь и падает на лавку, дожидаясь остальных. В том, что Эшли последует за принцем, не было никаких сомнений: его пообещали хорошенько накормить, если он присмотрит за Тове.

И Рада даже не догадывается, насколько серьёзно Эшли подошёл к делу.

Стоит этим двоим показаться на пороге, Рада, позабыв обо всех правилах приличия, бросается принцу на шею. Их с Эшли смех обрывается, а Тове замирает, не в силах пошевелиться. Рада осыпает его вопросами, не придавая значения тому, как принц отводит взгляд. И уж точно не видит, как проходящий мимо них Эшли подмигивает Хьюго. Последний только закатывает глаза и принимается спасать положение:

— Я же тебе сказал, что с ним всё в порядке. Отпусти его уже, Рада. Принц наверняка устал и проголодался, как и все мы.

Получив вербальное подтверждение, Рада затихает и начинает накрывать на стол. Подогревает кашу, раскладывает по тарелкам рыбу и разливает по чаркам настой из листьев смородины и мяты. В центр ставит пироги, приговаривая:

— Я думала, что вы вернётесь ближе к вечеру, поэтому они уже не такие свежие…

— Брось ты это дело, — уверяет неё Эшли, — я такой голодный, что будь они даже горелыми, съел бы все до последнего.

— Мы и должны были вернуться вечером, — поясняет Хьюго, прожевавшись. — Уже почти прошли шхеры Кархаса, как вдруг, откуда ни возьмись, вражеский корабль. Зашли с тыла, да так тихо и скрытно, что никто даже вякнуть не успел. Раздался клич, а за ним полетел град стрел: кормчего ранило сразу, как и ещё нескольких человек, стоящих поблизости. Двоих насмерть. Остальные стрелы либо не долетели, либо врезались в борт. Все, разумеется, похватали кто щиты, кто лук — начался ответный обстрел…

— А твой паренёк вдруг возьми и бросься к кормчему! — перебивает его Эшли с полным ртом. Он давится кашей и собственной экспрессией, а потому хорошенько прокашливается, прежде чем продолжить. — Я бегом за ним: пусть щит на спине прикрывает тело, но о башке-то кто думать будет?!

— Я и думал, — смущённый Тове елозит ложкой по тарелке, не спеша притрагиваться к еде, — только вот ею, а не о ней.

— И благодаря этому спас нас от гибели, — заканчивает за него Хьюго, не скрывая гордости в голосе. — Бросившись в бой, как в омут с головой, никто и не заметил, что нас отбросило обратно к шхерам. Ещё чуть-чуть, и корабль бы разбился о скалы, но Принц вывернул «Волка» к морю.

— А мой щит стал похож на подушечку для иголок! — восклицает Эшли, держа в пальцах рыбью кость и помахивая ею.

— Спасибо тебе, — спешит поблагодарить его Рада, видя, как сильно мужчина желает услышать похвалу.

— Вот видишь, ты можешь на меня рассчитывать, — подытоживает тот, вновь принимаясь за еду. — Я человек слова. А что до Принца, так он и правда молодец. Течение чувствует, как будто в воде родился. Жаль, Лелль этого не видел — точно бы дал надбавку за умение.

— Ничего, будет ещё шанс себя показать, — Хьюго аккуратно промакивает уголки губ, отодвигая в сторону пустую посуду. — Если захочет отправиться с нами ещё раз.

— Захочу! — Тове весь вскидывается, выпрямляя спину.

— Тогда стоит нормально питаться, — замечает Рада, озадаченно глядя на полную тарелку. — Иначе никто не возьмёт вас на корабль. Или еда не по нраву?

— Коли так, то отдай порцию мне, — Эшли толкает Тове локтем в бок, — корабельный паёк не идёт ни в какое сравнение с домашней пищей. А твоя стряпня, Рада — ни с одним блюдом на острове. Если б у меня была девушка и так готовила…

Тове посылает ему красноречивый взгляд.

А затем берётся резво работать ложкой.

ⅩⅤ. Его глазами

— Почему ты каждый раз выглядишь, как голодающий, добравшийся до куска жареного мяса? — недоумевает Эшли, оторвавшись от чистки своего топора.

— Нет особой причины, — пожимает плечами Тове, забравшись на нос «Волка». Ветер треплет его чёрные волосы, скрывая от глаз небольшую белую прядь. — Я просто с детства люблю корабли, вот и всё.

— Ты что, из семьи торговцев?

— Ага… — неуверенно роняет Тове, — вроде того.

— Как по мне, так поездка верхом куда приятнее, чем эта качка. Но в повозке много товаров не увезёшь, с этим я согласен.

— Кораблю я доверяю больше, чем пугливому жеребцу, — Тове замолкает на какое-то время, силясь воссоздать картинку перед глазами. — Когда я был маленьким, то выпал из седла: конь подо мной ни с того ни с сего взбесился, а я рухнул наземь. Он не затоптал меня только потому, что кто-то из взрослых закрыл меня собой. Я… мало что помню, но вот побороть неприязнь к этим животным так и не сумел. Уж лучше я на корабле обойду остров, чем срежу путь верхом.

— Ну, каждому своё, — Эшли, сидя на палубе, откладывает топор и берётся за клинок. — Кому море, кому суша. Кому мясо, кому зелень. Кому брюнетки, кому блондинки…

— Можешь даже не пытаться, — бросает проходящий мимо Хьюго. — С ним бесполезно о таком разговаривать.

— Да ну?! Неужели наш юный воин до сих пор невинен, как дитя?

— Откуда ему опыта-то поднабраться?

— Да разве об опыте речь? Хватит и того, что паренёк хотя бы в курсе своих предпочтений. А там дело за малым. Вот скажи, какие тебе девушки нравятся?

Тове оборачивается на него и глядит, как баран на новые ворота.

— Не знаю…

— Я же говорил, — Хьюго становится неподалёку от принца, всматриваясь далеко в горизонт. — Бесполезно.

— Да быть такого не может, — не унимается Эшли, придвигаясь ближе. — Неужели тебя ни к одной девушке не тянет? Ты ведь явно встречался уже с некоторыми на острове.

— Нет, не тянет, — задумывается Тове. — Мне никто не интересен, кроме Рады.

Глаза Эшли загораются недобрым огнём.

— А ну-ка с этого места поподробнее.

— Да нечего тут рассказывать… — Тове едва заметно краснеет. — Я никогда особо на других не смотрел… Да и зачем? Перед глазами всегда была только Рада. Но после инициации…

— Э-э-эй, выкладывай давай. Дядя Эшли всегда поможет советом. Вижу же, что тебя что-то мучает. Негоже всё в себе держать.

Тове долгое время сомневается. Говорить о таком стыдно, но любопытство и желание разобраться в себе значительно перевешивают.

— Мы, порой, из-за тренировок не виделись целыми сутками. Я скучал, а Рада теперь не разрешает её касаться, как раньше. Вот я и решил перекинуться волком. Так она хоть по голове погладит. А потом как-то раз улёгся рядом с ней на лежак. Подумал: прогонит — уйду. А она не прогнала. Даже бока мне наглаживать стала, как раньше. Ну я и остался. А потом ещё раз. И ещё. Двигался к ней каждый раз ближе, чтобы теплее было. Оборачивался человеком, когда она засыпала. Так ведь удобнее и сны хорошие снятся.

Хьюго кидает на него беглый взгляд, а затем вновь отворачивается к морю.

— Но наутро я всегда просыпался один. Рада рано встаёт, и всё, что от неё остаётся — это запах на подушке да смятые простыни.

— И чем же она пахнет? — спрашивает невзначай Эшли, как бы между делом. Но Тове настолько поглощён своими размышлениями, что подводных камней совершенно не замечает.

— Маем, — без раздумий отвечает он. — Как цветущий сад после грозы возле отчего дома. Иногда, зарываясь в подушку и прикрывая глаза, я словно возвращаюсь туда снова и снова.

— Так это и есть твой грязный секретик? То, что ты оккупируешь подушку Рады, пока она не видит?

— Н-нет…

И Тове излагает им то самое загадочное утро.

— Я хотел всего лишь подразнить её… — оправдывается он под конец, рассказывая про стащенную одежду. — Кто в одной сорочке из дома выбегает? Да ещё и не объяснив ничего толком. А она стоит, обиженная, и гонит меня куда подальше.

— А ты что?

— Ну, — кончики ушей Тове заметно розовеют, — взял и ушёл. Что ещё оставалось делать?

— Ага, поговори мне тут, — машет на него рукой Эшли. — Знаем мы эти ваши байки. Небось сидел в ближайших кустах, аки разведчик, да глаз с неё не спускал.

Уши и шея Тове резко становятся ярко-красного цвета.

— Твоя реакция вполне объяснима. Это природа, друг. Никуда ты это этого не денешься.

— И… всегда это так?

— Нет, — вмешивается в их разговор Хьюго. — Не у всех, и не всегда. Тут у каждого по-своему. Поначалу, конечно, тело крайне бурно откликается на всё, что кажется тебе привлекательным. Без разбору. Слишком легко потерять голову, и слишком сложно контролировать чувства. Понимать их. Держать в узде. Но со временем начинаешь быть избирательнее, а твоё сердце и душа становятся сильнее желания просто удовлетворить нужду. Оно остаётся, но не ощущается таким острым и ярким.

— Ну, не знаю, как у тебя, а я чувствую вечный голод, — Эшли надевает кожаные наручи и хищно улыбается, — если бы Рада не была мне, как младшая сестра, я бы…

— Только попробуй, — произносят два голоса в унисон.

Уголки губ Эшли ползут ещё выше.

— Да ладно вам, я же пошутил. Тем более, мой голод вполне удовлетворяют барышни с Ронана.

— Так ты поэтому так часто отправляешься в дозоры? — удивляется Тове, кривя лицо. — Надеешься заскочить на Енехог?

— А ты думал меня прельщает весь этот морской разбой?

Эшли продолжает улыбаться, только теперь его улыбка становится несколько рассеянной, призрачной, по-мужски ласковой:

— Я тоже поделюсь с тобой одним секретом, друг: была б моя воля, я купил бы себе огромный дом где-то на краю Енехога. Сам бы вырезал из дерева ставни для окон, узорчатый конёк крыши. Зарабатывал на жизнь честным трудом. Обзавёлся хозяйством, женушкой и кучей детишек. И зажил бы себе счастливо.

— С учётом твоих похождений, ни у одной девушки на тебя сил не хватит, — подкалывает его Хьюго. — Ты же выпьешь её до дна, а детьми и хозяйством кто заниматься будет?

— Я буду, — отвечает Эшли, довольный как кот, наевшийся сметаны. — Да и не все женщины такие слабые, как тебе кажется. Чудится мне, у Вальды, например, огня надолго хватит…

— У Вальды?! — сама мысль кажется Тове неестественной. — Но она ведь жрица!

— И что? Думаешь, жрецы не способны любить?

Тове никогда не задумывался об этом. Поэтому отвечает лишь то, что знает наверняка:

— Может они и могут, но им нельзя.

— Тогда мы спалим к чертям её Храм и пустим пепел по ветру. Видишь ли, мне плевать, кто она. И на её прошлое. Если моя избранница готова связать со мной будущее, разве остальное имеет значение?

Это последнее, что он успевает сказать, прежде чем в «Волка» воткнётся первая стрела.

После этого разговора смотреть в глаза Рады окажется крайне неловко. Тове будет куда проще избегать её, чем ощущать нехватку воздуха при взгляде на плавный изгиб губ; или терять ход времени при виде открытой длинной шеи и даже босых ступней, торчащих из-под одеяла. Это по-прежнему была и остаётся его Рада: умная, заботливая, сильная и надёжная. Но, чем больше Тове наблюдает за ней, будто заново изучая, тем чаще Рада кажется ему хрупкой. Словно она может разбиться от одного неверного движения или даже слова. А ещё несоизмеримо далёкой: даже сидя в одной комнате, Тове порой чувствует, что между ними висит бездонная пропасть, как между небом и землёй.

Хьюго однажды сравнил Раду со звездой и оказался не прав, потому что звёзд на небе слишком много. Пусть какие-то из них едва заметны, а другие безустанно сияют, указывая путь, но все они лишь одинаковые пылинки. А вот Луна… Она такая одна. И волк Тове глаз не может оторвать от её мягкого блеклого света, но вместо тепла и радости ощущает лишь тоску и непонятную грусть. Ведь при желании звёзды всегда можно научиться читать, но Луна никогда не покажет свою тёмную сторону.

— Вам стоит отправиться сегодня вместе с другими, Ваше высочество.

Тове удивлённо разворачивается, отвлекаясь от глубоких дум.

— Ты ведь была не в восторге от моей вылазки…

— Я осознала, что вела себя крайне глупо, — признаётся Рада, сидя за столом и с особой тщательностью перебирая травы. — Я должна верить в вас и доверять вам. В прошлый раз вы неплохо показали себя и… я же знаю, как сильно вы любите море.

В последних словах её прячется улыбка.

— Так значит, я могу пойти? — неверяще переспрашивает Тове, буквально ощущая, как за спиной его вырастают крылья. — Правда-правда?

— Лелль сказал, что хочет лично посмотреть, как вы поведёте «Волка». Эшли так красноречиво всё описал, что вам придётся сделать это с закрытыми глазами. И, если не оплошаете, у нас будет неплохая выручка.

Теперь улыбка становится явной. Тове на неё покупается. Он начинает быстро собираться, заменяя домашнюю одежду походной, завязывает поудобнее обувь, чтобы не натёрло ноги. Хватает с верёвки дорожный плащ. Складывает в суму провиант и воду. Когда клинки на его поясе занимают своё место, Тове с беспокойством замирает. В голосе его до сих пор плещется сомнение:

— Ты точно уверена? Вчера и сегодня ты спала дольше обычного, да и аппетита у тебя не было… Вдруг я уйду, а ты тут сляжешь с простудой?

— Вы за кого меня принимаете? — фырчит Рада. — Разве вы хоть раз видели, чтобы я проиграла простуде? Или мой принц недоволен, что его верная слуга впервые за долгое время решила отдохнуть больше положенного?

Глаза Тове закатываются к потолку.

— Ты никогда не была для меня слугой, Рада. И ты прекрасно об этом знаешь. А сейчас твои шуточки тем более не уместны.

Звучит лур[1] — громогласный сигнал общего сбора. Тове по-волчьи вскидывает голову в сторону звука. Грудь его заходится от распирающего предвкушения.

— Попутного ветра, чистого неба, семи футов под килем и спокойного сердца, — срываются с губ Рады традиционные напутствия, что желают Гарпии друг другу перед очередным дозором.

— Мы идём наверх, — отвечает Тове, встречаясь с ней взглядом, — чтобы обернуться грозой морей, а после прилететь с победой в родные Гнёзда.

Рада рассматривает его лицо пару мгновений, прежде чем вновь склониться над столом.

— Ну же, бегите. Вижу ведь, что не терпится. Готова поспорить, что ещё чуть-чуть — и хвостом завиляете.

— Раз у тебя хватает бесстрашия дразнить меня подобным образом, значит сил и вправду не занимать, — Тове приподнимает уголки губ, с интересом рассматривая половицы. — Может, проводишь меня до развилки?

— Это ваша прерогатива, — усмехается Рада: ловкие пальцы хватают из корзины пучок трав, отсеивая случайно попавшие сорняки. — Меня вон ещё сколько работы ждёт.

— Тогда хотя бы помашешь в окно? Я сохраню твой образ в своей памяти, чтобы согреваться им холодными ночами, — голос Тове заискивающий и игривый.

— Если задержитесь здесь ещё хоть немного, тогда до верхних Гнёзд придётся нестись галопом. И не на своих двоих, а на всех четырёх!

Тове широко улыбается и сбегает по ступенькам вниз, бросая через плечо громкое:

— Я буду ждать!

Руки Рады замирают. Она прикрывает глаза, глубоко вздыхает. Подходит к окну, из которого виднеется тропинка, что вьётся узкой лентой чуть выше огорода. Через несколько мгновений в поле зрения оказывается Тове. Он задорно машет ей двумя руками, а затем, дождавшись ответного взмаха ладони, лёгкой трусцой скрывается за ближайшими деревьями.

Стоит этому произойти, как улыбка Рады гаснет, а живот скручивает резкой судорогой. Травы выпадают из дрожащих пальцев и зелёными осколками рассыпаются у неё в ногах.

Боги, она так долго терпела, не позволяя ни одному мускулу на её лице дрогнуть от накатывающей волнами боли, что теперь, когда можно наконец-то простонать в голос, Рада ощущает мимолётное облегчение. Но его оказывается недостаточно: спазмы заставляют ноги зайтись мелкой дрожью. Лавина непокорного страха обрушивается на сознание. Колени подгибаются и Раде приходится осесть на пол. Зубы ноют от того, как сильно сжаты челюсти.

Потеря контроля — лишь малая часть наказания. Тогда, на складе, скопившиеся в ней за долгие годы переживания, сдерживаемая плотиной из силы воли и магического снадобья, разрушили барьер в щепки. Дикий негодующий поток злости, тревоги, неуверенности и обиды вырвался на свободу, и до сих пор не мог улечься и успокоиться, обрекая Раду на приступы внезапного бессилия. Эти волны накатывали на неё вечерами, когда она выбивалась из сил, или тёмными ночами, которые Рада проводила без сна в ожидании принца. И всё, что ей оставалось — пытаться удержаться на плаву, отчаянно дыша, до тех пор, пока кто-то не придёт на помощь. Или пока страх её не отпустит.

Приступы — интенсивные, яркие, обострённые — каждый раз отыгрывались на ней, нагоняя упущенное за минувшие годы. Мысли, ощущения, инстинкты, опасения и желания — всё это топило Раду, подминая под себя, и чем дальше, тем труднее становилось.

Истощённое тело жаждало заботы, ласки, защиты. И в такие моменты Рада понимала, что никакая она не всезнающая советница, бесстрашная воительница или непутёвая разбойница. Нет. В такие моменты — она просто маленькая девочка, которая готова ослабить контроль и не думать об ответственности.

Всего лишь человек, желающий вверить себя в чужие руки и бездумно плыть по течению.

Быть за кем-то.

Принадлежать кому-то.

Позволить позаботиться о себе, поддавшись слабости. Хотя бы на короткий срок. Хоть самую малость. И именно тогда, когда это желание ярче всего горит в ней, Рада остаётся в полном одиночестве.

Свирель звучит отрывисто, высоко и жалобно. Она вторит ей, когда очередная волна туманит её разум, обдавая кожу жаром. Рада облизывает пересохшие губы, чувствуя, как к взмокшим лбу и шее начинают липнуть волосы. Длинные, непослушные, тяжёлые.

Рада ненавидит их всем своим существом.

«Входя в новый род, Рада, девушка «умирает», — вспоминает она вдруг речи Ворона. — Отрекается от старой жизни, от дома и от прошлой семьи, чтобы обрести новую. Ваши сердца и мысли сойдутся в единстве, а любовь подарит наследников, если на то будет божья воля. На мой взгляд, нет в жизни ничего более жестокого, и вместе с тем прекрасного, если чувства твои взаимны. По крайней мере, я никогда не видел нашу королеву счастливее, чем в это время. У тебя же нет ни дома, ни жизни, ни семьи — значит и терять тебе нечего. Будь благодарна небесам, что они всё так за тебя решили. Ты «умрёшь» безродной, а возродишься королевой снежной Ниины. Как по мне, так это не самая худшая доля…»

Вальда влетает в дом пёстрым соколом. Садится на стол, чтобы спрыгнуть с него уже человеком. Разводит бурную деятельность. Она наклоняется к Раде, помогая добраться до кровати. Ослабляет ворот её рубахи, закатывает рукава. Смачивает полотенце, проходясь спасительной прохладой по локтям, шее и ключицам.

— Я не могу больше, — шепчет Рада, протягивая к жрице руку. — Слишком много всего. Мне не справиться. Вальда, пожалуйста…

— Тове ещё даже не добрался до складов, — предупреждает та, не торопясь приступать к делу. — А что, если он передумает? Знаешь ведь — заговор нельзя прерывать. Худо будет. Не думаю, что твой парнишка захочет разобраться, прежде чем раздерёт меня на кусочки.

— Он не передумает, — на сей раз Рада улыбается искренне. — Я хорошо сыграла свою роль. А теперь и ты сыграй свою, — она устало прикрывает глаза, несмотря на то, что плещущейся энергии в ней так много, что её вполне хватит на троих. — Довольно этой мнимой заботы. Возьми то, зачем пришла. И разойдёмся на этом.

Прозрачная слеза скатывается по румяной щеке, прячась в уголках приподнятых губ. Силуэт Вальды становится размытым, поэтому Рада не видит её взгляда. Лишь чувствует крепкую хватку ладони, угадывает едва заметные чёрные ломаные линии, расползающиеся по чужому лицу, слышит тихий монотонный шёпот древнего заклинания. И вплетённое в него собственное второе имя.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Как бы Лелль ни пытался приуменьшать свою заинтересованность, на деле он забирает с собой Тове в каждый дозор и поход, который берётся возглавлять. Так Тове знакомится с осенними затяжными дождями, зимними ледяными бурями и с обманчивым весенним солнцем. Получает поверхностное ранение плеча, трижды заболевает, ломает нос в рукопашной драке и расшибает голову, находясь в волчьем обличие. Приносит в их с Радой дом воск, лён, янтарь, серебряные слитки и запасается тёплой одеждой. На своих первых торгах Тове занимает последнее место, оставшись с носом; затем — седьмое, а к началу лета — четвёртое, выбив запас зерна и несколько кусков плотной, качественно выделанной кожи, из которых Рада мастерит им защитные жилеты, а из остатков — ремни. И даже когда Лелль с командой возвращаются с пустыми руками, Тове всегда приносит Раде долгие и подробные рассказы об их вылазке, полные восторга и воодушевления.

Новых поход начинается многообещающе. Тове прикрывает глаза, слизывая с губ солёные капли. Твёрдая рука его направляет «Змея» к небольшому клочку земли между Енехогом и Нииной: кто-то из торговцев обмолвился, что там, на крохотном острове, раскинулся новый нелегальный рынок. Лелль, узнав об этом, тут же изъявил желание его посетить. Тове же к подобного рода местам особой любви не испытывал. Всё, что ему надобно от похода — ощущать волнение воды да ловить пальцами вольный ветер.

— Смотри не усни, — шутит беззлобно Эшли, толкая его в плечо.

— С первого нашего дозора прошло уже больше года, а ты всё никак не отстанешь со своими нравоучениями, — отвечает Тове, совершенно не сердясь.

— Рада меня в няньки наняла? Наняла. А вот снять забыла. Так что не ко мне вопросы.

— Будто тебе самому не нравится за ним присматривать, — хмыкает Лелль, беззаботно развалившись подле Тове. — Даже Хьюго его не так сильно опекает.

— А этот вообще в последнее время какой-то рассеянный и понурый ходит! Не пойми о чём думает!

— Ничего, вот как закупимся элем к Дню урожая, как устроим праздник, так сразу хандрить перестанет, — Лелль поправляет платок и потуже завязывает узел на затылке. — Но сначала разведаем что к чему. Авось чем поинтереснее разживёмся.

Слушки о подобного рода рынках начали ходить не так давно, но точной информацией владели лишь избранные и проверенные люди. Леллю, в свою очередь, пришлось заплатить кругленькую сумму, чтобы получить нужные знания.

О налёте или разбое сегодня не было и речи: нападать сходу дело гиблое, да и едва ли выгодное. Торгаши, по всей видимости, сами жители Триоса, а кусать руку, что тебя кормит — нехорошо. Больше всего Тове мучил лишь один вопрос: что заставило их сняться с места и вести дела вне королевства? Едва ли на тайной земле у них наберётся столько же клиентов, как на Енехоге. Потому, стоит им заметить крохотную пристань, заставленную под завязку разномастными кораблями, Тове оповещает:

— Я на этот раз пойду с вами.

Лелль выразительно приподнимает левую бровь, но не перечит.

— Дело твоё. Только не возмущайся потом, что с тобой как с собакой обращаются.

Тове жмёт плечами, и, уступив место Эшли, оборачивается волком. Мужчина плавно подводит корабль к берегу. Лелль выбирает дюжину человек, и они сходят на землю.

— Держись рядом и не вздумай даже удрать без моего ведома! Если с тобой что-то случится, Рада всем голову оторвёт, а непослушному волку — в первую очередь.

В ответ раздаётся неразборчивое тявканье.

Рынок на деле представляет собой множество палаток, разбросанных то тут, то там. Куча одномастного народу шныряет между ними, переговариваясь на знакомом наречии. Судя по запахам и куче личных вещей, Тове делает вывод, что некоторые из палаток служат торговцам временным пристанищем. Кое-где разведены костры, готовится еда. Прямо на земле или телегах возле палаток разложены товары: рыба и мясо, ткани и шкуры, оружие, крупы, обувь и домашняя утварь. Ничего особенного. Гарпии разделяются, дабы не привлекать особого внимания, и каждая стайка принимается за дело: кто должен закупиться одеждой, кто зерном, а кто добыть эля. Тове плетётся за Леллем, ловя на себе недоверчивые взгляды. Один из них вполне оправдан — мясник презрительно пялится, угадывая в Тове потенциальную угрозу для товара.

— Уважаемый, — окликает его Лелль. — Почём хряк?

— Пять серебряных за тушу, молодой господин. Мясо свежее, не пожалеете, — хмурое лицо мясника обращается маской доброжелательности.

— Пять? — удивляется Лелль, немного переигрывая. — Да раньше за такую цену можно было двух хряков купить!

— Раньше многое по-другому было, — замечает продавец. Его приветливая улыбка становится натянутой. — Грядут трудные времена, приходится быть бережливее и расчётливее.

— Разве они хоть когда-то были лёгкими? Или на сей раз есть веская причина?

Он не уточняет, относится ли этот вопрос к личным обстоятельствам или к ситуации в королевстве в целом. Лелль предоставляет выбор собеседнику, в надежде, что тот заглотит наживку без лишних усилий.

— Для обычного покупателя вы подозрительно любопытны, — щурится мужик. В речи его от волнения проскальзывает лагонитский акцент. — Желаете товар брать — берите, а если не намерены, то ступайте дальше подобру-поздорову.

Лелль, вида ради, обходит повозку и мясника кругом. Глаза его осматривают туши, но даже Тове понятно, что те не являются главной причиной его беглой мысли.

— Я хочу купить всё, что у вас есть. Товар действительно хорош. Но я сделаю это только в том случае, если вы окажете милость и утолите моё любопытство. Разве это не выгодное предложение для обеих сторон?

На торговца подобная щедрость не оказывает ни малейшего эффекта:

— Даже если у вас хватит денег, я не смог бы отдать вам весь товар, — мужчина складывает руки на груди, кивая куда-то в сторону. — Половина туш уже обещана моему постоянному покупателю. Он большой человек в Ронане, и мне не хочется портить с ним отношения.

Лелль усиленно делает вид, что проигрыш в словесной войне его нисколько не задел.

— Тогда я заплачу за то, что вы готовы продать. Моим людям в любом случае надо что-то есть. Жаль, что у меня не выйдет стать вашим постоянным покупателем.

Мужик равнодушно пожимает плечами и принимается за дело. Двое парней, сопровождавших Лелля, принимаются перетаскивать хряков на борт «Змея», пока их главарь расплачивается с торговцем. Последний, отсчитывая деньги, задумчиво хмурится.

— Знаете… если правда хотите найти информацию, то лучше загляните вон в ту палатку, — он тычет пальцем на видавшего виды сооружение, готовое упасть от одного порыва ветра. — Женщина, что в ней живёт, торгует не только мелкой животинкой. Многие об этом знают.

Лелль благодарит его кивком головы. Бросает Тове строгое «рядом» и неспешно топает в указанном направлении, оставляя Гарпий доделывать работу.

Чем ближе они подходят, тем отчётливее Тове различает среди людского говора писки, хлопанье крыльев, грудное уханье и тихое шипение. Посторонних запахов так много, что они с непривычки режут нос. Палатка ходит ходуном, словно кто-то специально испытывает её на прочность.

— Есть тут кто?

Землетрясение утихает, и наружу выглядывает копна волос. Они такие же рыжие, как у Лелля, только длинные и вьющиеся. Две ладони раздвигают их в стороны, так, чтобы открыть обзор для глаз.

— Одно мгновение!

Копна волос исчезает. Лелль и волчик коротко переглядываются. Стоит им это сделать, как из палатки наконец-то выходит молодая женщина: крепкая, румяная и немного запыхавшаяся.

— Я только устроилась, поэтому не успела привести жилище в порядок, так что прошу прощения за внешний вид. Вы что-то хотели?

— Это ваше жилище? — удивляется Лелль, указывая на хлипкое строение.

— На ближайшие пять дней, если повезёт, — простодушно улыбается незнакомка, сдувая волосы с круглого лица и отряхивая тёмно-зелёную юбку. — Потом придётся сниматься с места и отправляться на поиски другого рынка.

— Другого? А что станет с этим? — Лелль отражает её приятельскую улыбку. Тове же нутром чует в ней скорее корыстное удовлетворение, чем искреннюю любезность. Ещё бы — ответы сыплются чуть ли не вперёд вопросов.

— Растворится в прошлом, как и всегда, — глаза такого же, как юбка, цвета по-лисьи щурятся. — А затем возникнут из ниоткуда в новом месте.

— Наверное, большая удача наткнуться на подобное сборище, не так ли?

— Для тебя, котёнок, более чем. А для меня нет ничего проще.

Игра выходит на новый уровень. Кажется, не только Тове тут обладает особой чуйкой. Дамочка сходу угадала цель их прихода и всё это время подготавливала почву: она успешно создала видимость собственной ценности посредством болтливости, завлекла бесплатными, но при этом бесполезными «товарами». Теперь уже их ловили на живца.

— Я повторю вопрос: ты что-то хотел?

— Возможно, — уголки губ Лелля ползут ещё выше.

— Что-то конкретное?

— Как посмотреть.

Ухмылка женщины тоже становится выразительнее. Она откидывает длинные локоны с пышной груди, поддерживаемой корсетом, и, поворачиваясь к ним спиной, не глядя машет рукой:

— Ступай за мной.

Палатка внутри кажется куда более вместительной, чем снаружи. Почти вся она заставлена клетками с птицами: почтовые голуби, филины, маленькие сычики и даже пара каких-то заморских разноцветных птах. Под ними несколько клеток с кроликами и крысами, а в самом углу, отдельно ото всех — высокая корзина с крышкой. Именно оттуда раздаётся тихое шипение. Тове предпочитает его игнорировать.

— Надеюсь, твой четвероногий друг не натворит бед.

— За это можете не переживать, — успокаивает её Лелль. — Он достаточно смышлёный и будет хорошим мальчиком.

Укусить чужую руку, что хлопает его по голове, хочется из чистой вредности, но Тове сдерживается. Женщина выглядит максимально расположенной к разговору, и ему не хочется спугнуть её. Ну и лишиться доли от похода за свою выходку тоже.

— Итак, что же тебя интересует? — она садится на один из неразобранных заколоченных ящиков, закидывая ногу на ногу. Рука её удерживает не пойми откуда взявшийся кубок.

— Перво-наперво цена твоих ответов, — осторожно начинает Лелль, с интересом оглядываясь.

— Пара золотых, мой дорогой, и можешь спрашивать до тех пор, пока я не опустошу кубок.

— Но это может произойти быстро.

— Прошу заметить, леди не пьют залпом, — многозначительно подмигивает она, хищно улыбаясь и совершая первый глоток. — А ещё учти, что всё будет зависеть от беседы. Если она будет груба и мне неприятна, всё закончится и правда скоро.

Тове знает одно: женщина похожа на благовоспитанную леди ровно так же, как он — на травоядное. Лелль подбрасывает в воздух один золотой. Дамочка ловит его на лету и прячет в карман юбки.

— Это предоплата. Второй получишь после.

— По рукам.

Пока их беседа начинает своё неспешное развитие, Тове отвлекается на кроликов. Филины его пугают, а если он рискнёт приблизиться к сычам, то явно доведёт последних до сердечного приступа. Голуби, пусть и почтовые, куда тупее, а потому спокойно спят на своих жёрдочках, гордо выпятив грудь. Кролики же снуют туда-сюда, периодически умывая передними лапками мордочку и ушки. Их нос при приближении Тове начинает активно и забавно двигаться, но обходится без паники. Храбрые ребята.

— Торговать на Енехоге сейчас та ещё головная боль, — Тове, против своей воли, прислушивается к ходу разговора: с волчьим слухом ничего не поделаешь. — На торговлю с недавних пор ввели налоги. Теперь, чтобы продавать что-то на городском рынке, необходимо заплатить пошлину. Якобы всё, что ты продаёшь — мясо ли, пшено, шкуры — принадлежит королевству, росло или жило на его землях. Но это одна беда, — женщина делает второй глоток. — Куда важнее то, что большую часть товаров, ранее идущую на продажу, теперь конфискуют во имя войны.

— Какой такой войны?

— Один всемогущий! Неужели твой клан живёт настолько далеко, что ты ещё ни разу об этом не слышал?

— Здесь я задаю вопросы.

Прежде чем продолжить, женщина вновь отпивает из кубка. Дважды.

— Речь идёт о той же войне, что и пару лет назад: после переворота в королевстве было заключено временное перемирие — каморцы, между прочим, сами выдвинули такое предложение. И вот, в начале этого лета, договор был нарушен. Осцор вновь подвергся нападению. Но, что интересно, один из моих дальних родственников-каморцев полагает, что они первые были атакованы драккарами Триоса. Как бы то ни было, вскоре в королевстве выпустили закон «О жатве». В нём прописано, что мужчина с каждого двора должен присоединиться к карательному походу, а его семья уплатить оброк. Сколль лично толкал воодушевляющую речь на городской площади.

— Сколль?

— То имя нашего действующего короля.

— А что же Совет?

— Ох, дорогуша, его уже давно распустили…

— Разве это возможно? — хмурится Лелль. — Насколько мне известно, Совет всегда существовал при короле. Его невозможно отделить от власти.

— Я сначала тоже так думала. Народ роптал и надеялся, что королева Ингрид не позволит твориться бесчинству. В конце концов, она всегда чтила вековые традиции, а её муж прислушивался к Совету. Но после того, как Волк морей погиб, а их сын сгинул, королева стала совсем плоха. Поговаривают, что она даже умом тронулась. Один из рабочих при королевском дворе сообщил мне, что королеву с принцессой уже давненько никто не видел в крепости. Если вначале Сколль постоянно нуждался в их компании, желая, видимо, заручиться поддержкой народа, то теперь о них ничего не слышно. Да и разве есть кому до этого дело, когда на пороге дома война?

Раздаётся тихий, леденящий душу рык. Оба говорящих оборачиваются в сторону звука, замечая вздыбленную волчью шерсть и обнажённые до дёсен острые клыки.

— Эй, спокойнее… — Лелль приближается на шаг. Неуверенный и осторожный. — Тише, друг.

Но Тове этого не замечает. Он больше не слышит птиц и копошения кроликов. Только звенящий гул крови в ушах. Не видит ничего, кроме мутной пелены перед глазами, выжигающей его нутро. Он отчаянно дышит, но воздух не доходит до лёгких. Мышцы наливаются силой, взращённой гневом и яростью. Лапы резко содрогаются и уносят его прочь. Тове сам не понимает, куда бежит, врезаясь в ноги людей и снося собой повозки. В какой-то момент его самого сбивают с ног — он валится наземь от тупого удара сапога, но боли не чувствует. Только бешено бьющееся сердце.

— А где здесь можно купить оружие?

— В крайней палатке на севере. Неужели теперь и таких юных, как ты, на войну зазывают?

— Я не для себя. Мой друг главный охотник деревни. Хочу подарить ему хорошие стрелы.

Тове старается сфокусироваться на говорившем, чтобы вернуть себе ясность сознания. Мальчишка, стоящий в пяти шагах от него, тощий и болезненно бледный. Каштановые волосы опустились чуть ниже подбородка, пара прядей заплетены в короткие косички. Такую причёску позволяют себе молодые люди, ещё недалеко ушедшие от отрочества. Однако, несмотря на хилый вид и юный возраст, одежды парнишки выглядят куда богаче, чем у любого на здешнем рынке.

— Как поживает отец? — а это уже знакомый Тове мясник.

— Выздоравливает, слава Ньёрду, — мальчик тянется к плащу и снимает привязанный к поясу мешок. — Он просил выразить благодарность и надежды на дальнейшее сотрудничество.

— С вами всегда приятно иметь дело.

Они пожимают руки: грубая мужская и тонкая хрупкая ладонь, с большим родимым пятном на тыльной стороне.

— Я же сказал тебе не отходить от меня! — тяжёлые шаги раздаются за спиной, прежде чем Тове ощущает на холке властную хватку. — Мне что, аркан тебе на шею надеть?

Он давит в себе негодующее рычание. Буря утихла, но до штиля ещё далеко. Посторонние взгляды зудят под кожей, привлечённые громкими возмущениями. Тове хочется от них спрятаться. Повернув голову к Леллю, он намеренно лязгает зубами рядом с его рукавом и, прижав уши, рысцой направляется туда, где они оставили «Змея».

— Таких зверей надо в клетке держать, — возмущается мясник. — Или на цепь посадить, как боги треклятого Фенрира.

— Себя посади, — огрызается Лелль, размашистыми шагами проносясь мимо мужика и стоящего в сторонке парнишки. Последнего он не нарочно задевает плечом, но времени и желания для извинений не находит.

Эшли на корабле беспокойно проходится взад-вперёд. Завидев приближающихся к ним Тове и Лелля, он испускает облегчённый вздох.

— Мы уже начали волноваться. Все вернулись, а вы словно сквозь землю провалились.

— Узнавали кучу новостей с большой земли. И услышали бы ещё больше, если бы кое-кто умел держать себя в руках!

— Что случилось?

— Его спроси! — гаркает Лелль, тыча в Тове.

Но Тове говорить ни с кем не желает, а потому весь обратный путь проводит в волчьей шкуре.

Лелль встаёт у правила, и, как только все занимают свои позиции, выводит «Змея» в море. Продовольствия накупили много, а потому корабль идёт тяжелее прежнего. Но, стоит им потерять остров из виду, как на помощь приходит попутный ветер, присоединяясь к гребцам. Эшли на радостях принимается голосить песнь. Её подхватывают остальные. Лелль, до сих пор стоявший мрачнее тучи, заслышав весёлые мелодии сердиться перестаёт. Морщинка меж его бровей разглаживается, а губы расслабляются, слегка изогнувшись. Стоит одной песне утихнуть, как они мигом заводят вторую, отбивая ногой ритм, знакомый каждому на корабле.

«Мать мне говорила, что однажды я

Куплю себе корабль, чтоб бороздить моря.

Смело в бой поведу благородный свой Драккар.

Курс на гавань мы держим — враг будет повержен,

Враг будет повержен».

«Небо над головою, за спиною щит —

Куда плывем с тобою, враг там трепещет.

Смело в бой поведу благородный свой Драккар.

Благословили боги мой топор: Фрейя, Один и Тор,

Фрейя, Один и Тор».

«Волны рассекает корпус корабля,

Брат за брата встанет, встану с ними и я.

Снова в бой поведу благородный свой Драккар.

Ветер нам поможет, враг бойся до дрожи,

Враг бойся до дрожи».

Это любимая песня Тове. В любой другой раз он бы вскочил на самый нос корабля и, держась за канат, раскачивался бы туда-сюда, а его голос влился бы в единый поток командного духа. Но теперь ему хочется только закрыть лапами уши, дабы не слышать чужого веселья, что только раздражает и без того раненное сердце.

Когда они достигают Эббета, легче ему не становится. Стоит драккару пристать к берегу, как Тове тут же под шумок даёт дёру, прекрасно понимая, что Лелль закроет на это глаза. Он несётся по знакомой тропе, не жалея лап, мелкие камни от быстрого бега срываются вниз. Достигая возвышенности, дыхание его сбивается, а потому спускается Тове уже не так спешно. Запах моря сменяется запахом леса и дыма, валящего из труб Гнёзд. А ещё в воздухе витает аппетитный аромат чего-то сладкого. Тове знает только одно Гнездо, из которого может доноситься этот запах. Их новый дом, служивший теперь местной пекарней, ютился чуть правее складов — на краю леса, что разделял Храм и центральное плато. Последнее хорошо просматривалось с небольшой террасы, которую для них смастерил Эшли.

Именно на ней Тове и находит Раду. Девушка сидит на ступенях, закутанная в накидку из овечьей шерсти, и присматривает за резвящимися на плато детьми. Семеро из них играют в салки: звонкий смех Ханса колокольчиком разносится на всю округу. Маленький Фроди сидит подле Рады и жуёт ватрушку, запивая козьим молоком. Девушка ласково голубит его, зарываясь пальцами в кучерявые белокурые волосы. Струящаяся по руке лёгкая накидка напоминает крыло. Улыбка Рады мягкая, запах спокойный и нежный, а движения умиротворённые. И только зоркие глаза, внимательно следящие за происходящим, выдают её настороженность и бдительность. Так медведица охраняет своих медвежат, волчица присматривает за волчатами, а орлица — за птенцами. Вид такой Рады срабатывает как якорь — Тове лапами врастает в землю, не в силах сделать и шагу. Сердце его замирает тоже. Подобное, он уверен, происходит всякий раз, когда видишь нечто прекрасное и волшебное. Правильное. Всё в этой картине на своём месте, и Тове совершенно не хочется нарушать идиллию. Серой туче не место на безмятежном голубом небосводе. Потребность поделиться и высказаться единственному человеку из всех, кому он полностью доверяет, с кем хочется разделить и горе, и радость, умирает, так и не обретя полную силу. Тове решительно отворачивается и, скрываясь за деревьями, направляется к озеру.

[1] Духовой музыкальный инструмент викингов, предшественник трубы.

ⅩⅥ. Ночь откровений

— Братья и сёстры! Все мы помним, как были обвинены в самых страшных грехах, как были сосланы и прокляты на жизнь, полную скитаний. Но только тот, кто оказывается на самом дне, сможет отыскать настоящие сокровища! — речь Лелля прерывается криками одобрения и грохотом кулаков, бьющих по поверхности стола. — Вот уже несколько лет мы отважно сражаемся и охраняем здешние воды от постороннего вмешательства. Всё, что мы сегодня имеем — добыто кровью и потом, благодаря храбрости и мастерству каждого из вас! Так давайте же скорее устроим пир, проклиная наших врагов и восхваляя наши верные драккары!

Эль льётся бурной рекой, наполняя кубки и чарки. Закатное солнце и факелы освещают центральное плато мягким тёплым светом. Длинные столы прогибаются под весом разномастных блюд, завлекающих своим запахом, а у складов музыканты играют задорные ритмичные мелодии. Несколько человек, утолив первичную жажду и голод, принимаются танцевать, не выпуская из рук закуску или выпивку. Эшли умудряется отплясывать и с тем, и с другим. Неподалёку от него Рада водит хоровод вместе с детьми. Когда они начинают кружиться, белоснежные волосы девушки приходят в движение и чарующе блестят в пурпурном свете. Тове любуется ими, сидя за столом в компании Хьюго. Последний, невзирая на праздничную атмосферу и полный кубок эля, веселиться не спешит. Лицо его привычно спокойно и бесстрастно, но в отсутствующем взгляде слишком читается глубокая задумчивость.

Когда очередная мелодия подходит к концу, Рада просит маленького Фроди о помиловании и передышке. Пообещав малышу совместный танец, Рада возвращается к столам и падает на лавку рядом с Тове. Хватает кувшин с соком чёрной смородины, и, налив себе полную чарку, осушает её до дна. Рада пытается заговорить с Хьюго, но, быстро уловив настроение друга, переключается на Тове. Тот пытается поддержать незамысловатую беседу, однако всё, на что его хватает — это давать односложные ответы и изредка кивать. Приподнятое настроение Рады постепенно угасает. На смену веселью приходит озадаченность, скрытая в голосе и в небольшой морщинке между бровей.

— Вы в последнее время сам не свой ходите... Может, поделитесь, что случилось?

Тове прикусывает щёку. Он не хочет отвечать правду. И пятнать их отношения ложью тоже не намерен.

— Сегодня праздник, Рада. Давай оставим этот разговор на потом, — он отпивает из кубка, едва заметно морщась. Малоприятной беседы им однозначно не избежать, но отложить её хочется так далеко, как можно.

Вот только Рада не намерена закрывать глаза на происходящее.

— Это из-за того, что вы узнали на рынке? — поймав вопросительный взгляд, она спешит пояснить: — Лелль поведал мне о произошедшем. И, если быть честной, я не думаю, что это вещи, о которых стоит молчать. Я вижу, как вы опечалены.

Тове недобро усмехается и сжимает челюсти. Была б его воля, он бы всеми возможными способами уберёг Раду от этого знания. Проклятье, у них ведь только всё стало налаживаться! Тове окончательно освоился, добился повышенной ставки кормчего и стал одной из ключевых фигур в битвах, сражаясь теперь с Эшли и Хьюго бок о бок. Рада, лишившись приличной доли забот, расцвела пуще прежнего — прекрасные черты её лица больше не омрачали беспокойство и тревога. Теперь она занималась выпечкой на постоянной основе и каждое утро продавала желающим свежий хлеб. Днём присматривала за местными детьми, обучала их грамоте и счёту, а вечером уделяла время хозяйству. Огород её разросся до таких масштабов, что пришлось подключить Руни и Ламби. С последним Рада тоже неплохо сблизилась, и с недавних пор они втроём частенько коротали вечера за совместной работой, будь то сбор урожая или уход за овцами.

Ближе, чем эти двое, была только Вальда. Тове чувствовал и видел, что Рада, по каким-то непонятным причинам, нуждается в жрице. Возможно, дело было в том, что Вальда тоже была женщиной, а ещё, благодаря своим обширным познаниям, она могла поддержать разговор на любую тему. И пусть жрица Тове не особо нравилась, но ради Рады он был готов закрыть на это глаза. Зная, что в его отсутствие Рада находится в компании надёжных людей, бороздить морские просторы сутками напролёт было гораздо, гораздо спокойнее.

— Я не собираюсь об этом говорить, — настаивает Тове чуть резче, чем нужно. — Не сейчас.

— Но держать всё в себе тоже никуда не годится.

— То есть ты хочешь, чтобы я испортил праздник и тебе, и себе, вылив всю горечь? Повод для веселья выпадает не так часто, так зачем же его упускать?

— Затем, что это ничего не изменит, — Раду злит чужое упрямство, Тове угадывает это по интонации и прямому смелому взгляду. — Я вижу, что вы не в порядке, так как я могу продолжать веселиться? Мы ведь можем просто спокойно всё обсудить. Неужели вы не понимаете, что…

— Нет, это ты не понимаешь, — жёстко отрезает Тове, сжимая кубок до белых костяшек. — Я не хочу вспоминать о прошлом. И не собираюсь беспокоиться о том, что творится вне Эббета: о политике, об экономическом упадке или о чём бы то ни было. Теперь это не мои проблемы. Человек, лишивший меня дома и всего самого дорогого, сейчас восседает на троне моего отца, — цедит он сквозь зубы, — губит народ, ввязываясь в войну, которую ему не выиграть. Но это уже не моя битва. Потому что моё главное сражение происходит здесь: среди таких же отверженных и никому не нужных, как я.

Он одним махом опрокидывает в себя остатки эля, закусывая ломтем пшеничного хлеба. Кусок встаёт поперёк горла, но Тове его с трудом проглатывает, точно так же, как и Рада его слова.

— Эй, вы! — раздаётся громогласный бас приближающегося Эшли. — Выглядите так, словно кислой ягоды объелись! А ну, подъём! Хватит задницы просиживать!

Когда на призыв не следует никакой реакции, он решает зайти с другой стороны:

— Рада, ты же не откажешь мне в танце? — обворожительная улыбка, протянутая рука. — Обещаю, что буду осторожен и не оттопчу тебе ноги.

Проигнорировать персональную просьбу Рада уже не может. Она отвечает скованным, заторможенным кивком и, придав лицу максимально доброжелательное выражение, позволяет себя увести.

Ну, что ж, Тове хотел, чтобы она веселилась — Рада это и делает.

Вот только на душе становится ещё более пакостно. Мелодии следуют одна за другой, чарки пустеют и вновь наполняются, а Тове никак не может перестать злиться. Чувство одиночества, досады и несправедливости туманят рассудок не хуже эля. Хьюго, молчаливой тенью сидящий напротив, наклоняет свой кубок так, что хранящийся в нём напиток касается края, но не переливается через него. Когда Тове от досады ударяет кулаком по столу, рука мужчины дёргается. Несколько янтарных капель разбиваются о деревянную поверхность.

— Ты, верно, до сих пор мнишь себя самым несчастным человеком на земле? — Хьюго пьяно усмехается. — Лишился отца, дома и всего, что у тебя было. Несчастный, от которого все отвернулись, невинный мальчик, которого коснулась расправа суда скорого… — он обводит Тове взглядом. Чёрные омуты его зрачков вместе с тёмно-синей радужкой напоминают морскую бездну. — Только своей трагичной историей ты здесь никого не удивишь. Поверь, среди этих людей найдутся те, кто расскажет тебе сказку куда более печальную.

— Невозможно измерить чужое горе, — молвит Тове, — так что и ты не пытайся оценить моё.

— Боже упаси, — поднимает ладони Хьюго в защитном жесте. — Ты не думай, я не пытаюсь умалить твоей утраты. Столько всего иметь и потерять буквально в один миг… Это не понять обычным беднякам. И всё же, у тебя осталось кое-что, что делает твою участь намного счастливее многих.

Он переводит взгляд куда-то за его плечо и кивает. Тове медленно оборачивается, хотя и сам догадывается, кого Хьюго там видит. Это «кое-что» стоит неподалёку от музыкантов и мило общается с Эшли. Мужчина включил на максимум свою актёрскую игру, изображая, как в очередном налёте поборол сразу пятерых хилых южан. Рада улыбается слабо, но теперь вполне искренне. Вокруг них носятся Акке и Уве — последний, заливаясь смехом, хватается за подол девушки, прячась от друга.

— Почти все, кто прибыл сюда, так или иначе остались одиночками. Чью-то семью вырезали, кого-то заставили покинуть отчий дом, дабы не накликать зло на близких, кому-то и вовсе некуда возвращаться.

Хьюго выливает содержимое кубка, орошая землю. Поднимается на ноги, едва заметно пошатываясь. И, прежде чем уйти, роняет ему руку на плечо, крепко сжимая:

— Ты не одинок, Тове. Уже за это стоит быть благодарным.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

— Хаган, полезай к брату под одеяло, хватит шлёпать босиком по дому, — подгоняет старшего Рада, сидя на кровати Фроди, Акке и Отто. Ещё трое уместились на другой, что стояла ближе всех к печке. Оттуда раздавались звуки борьбы: Ханс то задирал соседей, щекоча мягкие бока, то защищался от преследующих его ударов локтей и острых коленок.

— Акке, поменяйся-ка с Хансом местами, — просит малыша Рада, добавив голосу немного строгости.

Ханс резвиться перестаёт. Глядит на Раду исподлобья жалобно, но девушка остаётся непреклонна. Приходится Хансу перебраться на другую кровать и лезть к стенке под кряхтение соседей. Стоит мальчугану улечься и почувствовать под боком ворчащего Отто (бедолаге отдавили все ноги), как Ханс тут же робеет и затихает. Отодвигает подушку подальше, откатывается ближе к стенке, всеми силами стараясь с ней слиться. Глаза Рады многозначительно и довольно щурятся.

С плато до сих пор доносятся приглушённые звуки музыки, грудного смеха, ритмичного свиста, но здесь они едва слышны, а когда Рада начинает мурлыкать колыбельную — вовсе становятся неразличимы. Мягкий грудной голос её навевает сонную дрёму. Акке широко зевает, а затем переворачивается на бок, натянув одеяло до подбородка. Фроди, в отличие от него, хватается маленькой ручонкой за указательный палец Рады и отважно борется со сном, изо всех сил стараясь держать веки открытыми.

— Ах вы, деточки мои, засыпайте до зари... Я баюкать буду, приговаривать буду. Закрывайте глазоньки, расскажу вам сказоньки. Ой вы, деточки мои, сторонитесь темноты. За околицей волчок, он укусит за бочок…

— Тогда мы позовём Принца и он сам того волка укусит… — роняет вдруг Отто.

— Потому что Принц самый большой и сильный волчик… — сонно бурчит Хаган, уткнувшись в макушку брата. — Ему никто не страшен.

— Никто, — соглашается Рада тихим голосом. Она намеренно переходит на шёпот, чтобы никто из ребят не надумал говорить в полную силу: Акке уже сладко посапывал. — Ни дикий зверь, ни человек, ни снежный буран, ни страхи, таящиеся во тьме. Он будет охранять остров, не пропустит ни одного врага, а я буду здесь, оберегать ваш покой, покуда красочные сновидения северным сиянием не расцветут перед вашими глазами.

Больше Рада не поёт — лишь продолжает мягко приговаривать о том, что могучий лес засыпает вместе с ними, что усталый ветер улёгся на широких лапах ели, а солнечные лучи утром будут считать веснушки Уве, дабы не потерять ни одной. Рада шепчет о золоте осени, мягкой снежной зиме и аромате лета. О светлом будущем, ещё далёком, но точно безмятежном и радостном. Она шепчет до тех пор, пока маленькая ручка, удерживающая её палец, не расслабляется, а длинные реснички перестают трепетать, забывшись в временном покое. Только тогда Рада позволяет себе плавно подняться на ноги и, окинув ребят ласковым взором, покинуть их Гнездо.

Ночной воздух заставляет её поёжиться и плотнее закутаться в накидку. Возвращаться в дом на плато сейчас совершенно не хочется, поэтому Рада решает прогуляться до Гнезда у озера. Полная луна светит ярко, освещая путь, который, впрочем, ноги знают уже наизусть. Рада надеется, что сможет остаток праздника провести наедине со своими мыслями, однако, дойдя до развилки, нехотя останавливается. Она не сразу верит своим глазам, когда различает во тьме знакомый силуэт, развалившийся на ступеньках одного из заброшенных Гнёзд.

Даже с такого расстояния заметно, что Лелль безбожно пьян. Пустой глиняный бутыль валяется у него в ногах, а второй покоится в нетвёрдой руке. Рада, не желая нарушать чужое уединение, разворачивается, чтобы пойти в обход, но её догоняет хриплый голос:

— Что, тоже избегаешь «высшего» общества? — несмотря на разбитый вид, речь Лелль толкает до сих пор складно.

— Скорее шума и веселья, — отвечает Рада, не двигаясь с места. — Настроение не самое подходящее.

— А ещё с утра ты была в хорошем расположении духа. Кто-то успел омрачить тебе вечер?

По затаившейся в уголках губ всезнающей ухмылке Рада понимает, что вопрос этот риторический. Лелль, наверное, устал икать — так часто Тове поминал его недобрым словом за излишнюю болтливость.

— А ты почему здесь? Разве главарь не должен пиршествовать со своими людьми и выслушивать хвалебные речи в свою честь?

Ухмылка Лелля сменяется горькой гримасой.

— Я нужен им лишь в походах да в случае междоусобиц. А с отдыхом они прекрасно справляются и без меня. К тому же, мне тоже нужен от них отдых.

— В таком случае, прошу прощения, что нарушила его, — Рада цепляется за возможность вежливо откланяться, дабы больше не мешаться.

— Но ты — не они.

Дело ли в выпитом алкоголе или в магии лунного света, но лицо Лелля опять приобретает те самые юношеские черты, делая его открытым, уязвимым и нуждающимся.

Останься, просят его грустные глаза, глядящие из-под густых бровей. Пожалуйста, молят его плотно сомкнутые от волнения губы. Не уходи, твердит его неспокойное сердце.

И Рада подходит ближе. На ступеньках двигаются, освобождая больше места. Даже пустой бутыль пинают ногой подальше в заросли, случайно разбивая его на глиняные черепки.

— Я такая же отступница, как и все.

— Уж кто, но не ты, — качает головой Лелль. — Знаешь ли, каждый, кто коротает свой век на этом острове, совершил нечто плохое. Хьюго. Хага. Даже Руни. Все. Ведь не только насилие является чем-то греховным. Корысть, предательство, гордыня, воровство, клевета — всё это тоже осколки злодеяний.

— Вот именно. Преступление бывает не только физическим, но и духовным. И ты прекрасно знаешь, в чём моя вина, — настаивает Рада.

— Любовь — это не преступление. Что бы ты там ни говорила и чем ни оправдывалась.

— Я нарушила данный мною обет…

— И хоть кому-то от этого стало хуже? — Лелль делает жадный глоток, чуть запрокидывая голову: бутыль на деле оказывается почти пустой. Пара капель сбегают на его подбородок, но юноша этого не замечает. — Думаешь, Принц шибко расстроится, узнай он о твоих чувствах? Или Ворон ваш в чертогах Одина рассыплется в проклятиях? Да, любовь, живущая в гнилом и слабом сердце, может принести уйму страданий, но твоё сердце, Рада… Я за всю свою жизнь не встречал настолько нравственного человека.

— Значит, плохо смотрел.

Повисает тишина. Где-то далеко в лесу её нарушает ночная птица. Рада глядит на серебряную гладь озера, что выглядывает из-за чёрного силуэта родного Гнезда.

— Твоя вера в людей поистине поражает. Не удивлён, что даже Руни к тебе прикипел всем сердцем.

— Ты заблуждаешься, если думаешь, что у меня нет изъянов. Я обманщица. Я труслива. Может показаться, что это не так, но на самом деле я боюсь всего и вся. А ещё люблю временами предаваться унынию. И слишком слабовольная для той, кто строит из себя невозмутимость и независимость.

— Эй… Я не хочу читать нотации, но неужели ты не осознаёшь, что всё это просыпается в тебе только в определённом случае? Все твои страхи крутятся вокруг одного человека, вся твоя ложь вырывается во имя одного человека, и все твои слабости всплывают наружу, только когда он рядом, — Лелль окидывает девушку сочувствующим взором. — На самом деле я с трудом представляю, как ты до сих пор сопротивляешься этой... привязанности.

— С трудом, — честно отвечает Рада. — Поэтому хорошо, что Его высочество ни о чём не знает. Иначе, окажи он чуть больше давления, я бы сдалась, обрекая нас обоих на погибель.

— Ты слишком драматизируешь, — нетерпеливо возникает Лелль. — Вы сейчас здесь, а не на Енехоге. И, в связи с последними событиями, неизвестно, как скоро вернётесь. И вернётесь ли вообще. Так стоит ли тратить своё время на потерявшие силу запреты и напрасные страдания? Отпусти уже прошлое, как это сделал принц. И не думай о будущем. Живи сегодняшним днём. Без сожалений. А дальше… будь что будет.

Рада думает о долге перед королевской семьёй, о данном Ворону слове, об обещаниях, которыми связана она, а не Тове. Думает об испытаниях, преследовавших её по жизни, а также о невероятном везении, судьбоносных встречах и загадочных совпадениях: всё это переплетается в такой причудливый узор, что Рада не сомневается — кто-то или что-то ведёт её по этому пути, а ей остаётся лишь следовать за невидимой рукой, полагаясь на божью волю. Разве можно в таком ограниченном и подневольном состоянии надеяться, что эгоистичное желание урвать кусок счастья не обернётся новой чередой потерь и всевозможных лишений? Вот о чём думает Рада, но вслух произносит лишь:

— Это не так просто.

Она ждёт, что Лелль продолжит спорить и настаивать на своём, но тот криво улыбается и говорит:

— Что правда, то правда.

И что-то в его словах заставляет Раду напрячься. Лелль выдыхает слишком тяжко, с надрывом, так, что вопрос рождается сам собой:

— Тебя ведь тоже что-то тревожит, не так ли? Ведёшь такие громкие речи, но сам едва ли им следуешь… — Лелль дёргается от этих слов, словно обжигаясь. На Раду он больше не смотрит, но девушка и так ощущает собственную правоту. Ей не нужно видеть подтверждения в неуверенном взгляде: она замечает его в опущенных плечах, понурой голове и второй выпитой бутылке. — Ты не из тех, кто боится грядущих трудностей. Значит, тебя преследуют призраки прошлого. И, находясь в таком положении, ты всё равно говоришь мне…

— Потому что это разное! — Лелль повышает голос, больше не сдерживаясь. — Ты всё обвиняешь себя в смехотворных грехах, когда даже не представляешь, насколько низко на самом деле может пасть человек! И я пал, Рада! Сначала в глазах других людей, а потом в собственных! Да и как, как мне это забыть, когда последствия моего отчаяния преследуют меня каждый грёбаный день в обличье немого брата?!

Ошалелый взгляд Лелля хаотично бегает по земле, а руки подрагивают: бутылка выскальзывает из его пальцев, и он зарывается ими в огненно-рыжие волосы.

— Я даже не могу понять, когда вообще всё началось. Четырнадцать лет назад? Пятнадцать? Мать тогда забрала меня и ушла из дома. Я совсем не помню своего отца, не знаю и причин, что ею двигали. Мы поселились у каких-то знакомых в Ронане. Вскоре она нашла себе нового мужа. Так у меня появился отчим, а вскоре и младший брат. Шесть лет мы не знали ни горя, ни страданий, пока мама не слегла от неизвестной болезни. Она с трудом дышала, стала бледнеть, быстро терять вес, а в последние дни и вовсе напоминала живой скелет. Отчим приглашал знахарей, влезал в долги, делал всё, лишь бы найти способ её вылечить. Но всё было напрасно. Хуже было лишь то, что, умирая, мать его даже не узнала. Она звала только меня и всё время твердила, чтобы я берёг Руни и амулет в виде рыбки, который передала мне незадолго до смерти. После похорон отчим начал пить. Каждый день. Я прятал последние вещи, представляющие хоть какую-то ценность, но он умудрялся их находить, при этом не забыв пересчитать кулаками все мои кости. Я терпел, потому что понимал его состояние и надеялся, что всё это будет временно…

— Я есть хочу… — хнычет Руни, растирая кулаком влагу под носом.

— Тогда пошли на рынок.

— Опять будем в-воровать?

— А у тебя есть идеи получше? Еда из воздуха не появится, а твой отец ничего, кроме выпивки, домой не приносит.

— Но ведь это неправильно…

— Слушай, ты просто постоишь на стрёме, как обычно. Я сам совершу кражу, поэтому тебе нечего бояться. Даже если кто-то нас поймает, тебя никто не будет за это ругать.

Убеждения срабатывают, поэтому к концу дня их желудки оказываются плотно набитыми хлебом, сыром и яблоками, привезёнными откуда-то с юга. Именно тогда они узнают, что после затяжного голода нельзя есть сразу и много. Под вечер Руни сворачивается калачиком на пропахшей плесенью лежанке и вновь плачет, только на сей раз от спазмов и изжоги. Лелль почитает себя уже взрослым, а потому терпит молча.

— Отчим тогда вернулся раньше положенного, — продолжает он, уставившись в одну точку. — Я шёл от соседей, выпрашивая какое-нибудь лекарство, как вдруг услышал ругань. Стоило мне вбежать в дом, я увидел лежащего на полу Руни. Он держался руками за живот, содрогаясь в рвотных позывах. Это пьяное животное замахнулось ещё раз, но попало по ногам. Брату тогда было только шесть, Рада. А я… я тогда едва соображал. Единственное, что помню, так это мысль: если ничего не сделать — он забьёт нас до смерти. Или мы сдохнем от голода. Или станем рабами в уплату за долги. Когда я выхватил клинок из его ножен и нанёс удар — рука моя не дрогнула. Я не испытывал сожалений, покидая дом и таща за собой брата. Мне пришлось принимать решение за двоих, поэтому я не мог сомневаться.

— Так Руни перестал говорить после этого? — осторожно спрашивает Рада. — Но ты ведь не виноват в произошедшем… То было лишь кошмарным стечением обстоятельств…

— Это ещё не вся история, — усмехается Лелль, однако веселья в голосе его совершенно не слышно. — После побега нас приютил Мунин. Да-да, тот самый второй Ворон. Мама часто водила меня в Храм Одина, поэтому, оказавшись на улице, я не придумал ничего лучше, как попросить помощи жреца. И он не отказал. Руни тогда и правда притих: говорил редко, пугался каждого шороха. Глаза его потеряли былой блеск и потухли. Он следовал за мной, выполнял указания, словно безвольная кукла. Мунин несколько раз пробовал с ним заговорить, но Руни ничего не хотел слышать. А спустя пару месяцев у него начались перепады настроения. Он то не отходил от меня, цеплялся ночами, то злился днём, царапался и кричал в истерике…

— Ты ещё маленький и ничего не понимаешь!

— Я! Хочу! Домой! Не хочу спать на лавках в этих холодных стенах!

— Нам нельзя туда возвращаться! Там нас будут ждать плохие люди! Они потребуют денег и правды. Мы не можем им дать ни одного, ни другого.

— Так давай украдём! Ты же воруешь хлеб из лавки, так почему не можешь украсть деньги? Или ты боишься?

— Ничего я не боюсь! Просто не хочу подставлять Мунина. Он и так делит с нами обед и ужин, дал нам крышу над головой...

— Потому что ты лишил нас этого! Ты убил отца! Убил! Убил! Из-за тебя нас теперь найдут и повесят!

Лелль бросается к брату и грубо закрывает ему рот.

— Мы забрались далеко от дома, поэтому, если ты не будешь визжать налево и направо, как резаная свинья, никто ничего не узнает. Если мы не будем сильно светиться, никто нас не найдёт. Ты обещал молчать, а я — сделать всё, чтобы спасти наши жизни. Помнишь?

Руни кусает его пальцы, но больше об отце не говорит ни слова.

— Воровать нам всё равно пришлось. Случился голодный год, поэтому, чтобы не обременять Мунина ещё больше, мы начали таскать еду. Уже тогда я начал прятать волосы под платком, чтобы быть не таким приметным. Мунину говорили, что помогаем местному конюху, а тот платит нам кашей. Я бы и правда взялся за любую работу, но леденящий душу страх быть пойманным до сих пор оставался слишком сильным и крепким, как морозный воздух. Однако и такая жизнь не могла длиться долго…

— Держи вора! Он украл мой кошель! Держи его!

Лелль бежит, что есть духу. Пробирается через толпу зевак, лавируя между людьми, пока не сворачивает в узкий переулок. Там его поджидает испуганный Руни. Лелль толкает его в спину, побуждая бежать дальше: голос их преследователя звучал всё так же гневно и отчётливо. Прохожие начинают участливо оборачиваться на них, так что Лелль принимается петлять дворами. Спустя пару кварталов они теряют все ориентиры и несутся по наитию, совершенно не глядя по сторонам. Внезапно перед ними вновь оказывается толпа, отрезая дальнейший путь. Лелль и Руни едва ли не ползком пробираются между ног, путаются в длинных юбках, а когда, наконец, выныривают и выпрямляются в полный рост, слышат громкое ржание и видят вставшую на дыбы лошадь. Они так и замирают, не в силах сдвинуться: гигантские копыта маячат прямо над ними, а мощное тело затмило собой всё небо и солнце. Вдруг что-то сбивает Лелля с ног, и только тогда он замечает, что оказывается в эпицентре какого-то шествия. Испуганные лошади топчутся на месте, крутясь и сдавая назад, раздаются крики наездников и взволнованного народа. Громко плачет ребёнок.

Крепкие руки городского стражника ставят его на ноги и грубо хватают за шкирку. Другие точно так же держат младшего брата. Лелль вертится и лягается, но удар под дых заставляет его присмиреть.

— Он украл мой кошель! — продолжает верещать противный высокий голос. — Не дайте ему сбежать, держите!..

— Так мы оказались пойманными. Я и сам толком не помню, в чём именно нас обвинили: мал был, да только одного факта кражи уже хватило с головой, чтобы признать нас преступниками. Мунин не мог нам помочь, но у него получилось смягчить приговор: в силу возраста, суровое наказание заменили ссылкой на Эббет. В ту пору на острове царила анархия. Мне едва стукнуло четырнадцать, но даже тогда я понимал, что мы не сумеем выжить, если не заимеем рычаги давления. Местным не было до нас никакого дела: Гарпии враждовали друг с другом, грабили и отнимали добычу у соседа. Побеждал сильнейший. Я… — Лелль сбивается, судорожно хватая воздух губами. — Я им не был. А моих мозгов и желания выжить было недостаточно. Тогда я и пошёл к Вальде.

Рада чует неладное и напрягается всем своим существом.

— Она сказала, что выполнит любое моё желание, получив взамен что-то равнозначное, — Лелль вновь запинается, сотрясаясь от подступающих к горлу рыданий. — Я был в отчаянии, а Руни так мал… он постоянно плакал, задавал вопросы, на которые я не мог найти ответа. Что нам делать? Как быть? Вернёмся ли мы когда-нибудь домой? Что с нами будет? Я не мог этого знать! Всё, о чём я тогда думал: о силе власти. Именно она выдворила нас с родного острова. Именно она подписала нам приговор. Значит, я тоже должен обладать ею.

По лицу Лелля начинают катиться горячие слёзы. Из искривлённого плачем рта вырывается облачко пара, а ещё безумные страшные слова:

— Я понимал, что никто не станет слушать ребёнка, какие бы умные речи он ни вёл. Поэтому я попросил у Вальды дар внушения. Что-то вроде Гласа Богов. Благодаря ему все на острове стали ко мне прислушиваться, внимать каждому моему слову. Только так я мог стать лидером в столь юном возрасте. Только так я мог спасти нас и обеспечить безопасность, но взамен… я… я…

Лелль вновь начинает икать, но теперь уже от охватившей его истерики.

— Я разрешил е-ей забрать голос Руни. Вальда назначила слишком высокую цену: я понимал это, даже несмотря на отчаяние, загнавшее нас в угол. Имею ли я право размениваться тем, что мне не п-принадлежит? Существует ли д-другой выход? Мне стоило лучше задуматься над э-этим, вот только все сомнения испарились, стоило Руни вновь заныть от страха. А меня... меня так раздражал его плач, его ве-вечные вопросы и глупые обвинения! Я так хотел, чтобы он уже наконец-то замолчал! А сейчас я думаю, пусть… Пусть говорит, пусть плачет! Хоть что делает! — Лелль ревёт уже в голос, так по-детски искренне и надрывно. — Иногда я прошу его про себя: поговори со мной, поговори со мной, поговори со мной! Поделись — что там, в твоих глазах? Ругай меня, брани, на чём свет стоит, только не молчи больше!..

Он утыкается в ладони, глуша завывания. Рада кладёт руку на его дрожащую спину, отчего Лелль начинает плакать ещё горше.

— Если бы я мог, я бы всё вернул на круги с-своя... Но когда Гарпии перестанут м-меня слушать, всё вновь пойдёт под откос! Я не могу д-добровольно отказаться от этой власти, пока не буду уверен, что мы останемся в безопасности… Понимаешь?

Рада ничего не говорит, продолжая гладить его по спине. Слёзы не могут помочь решить проблему, но могут принести временное облегчение. Поэтому Рада ждёт, когда буря уляжется и наступит штиль. Но, опьянённый горем и количеством выпитого, Лелль никак не может успокоиться. Он всё плачет, икает, всхлипывает и шатается, даже сидя на месте. Это заставляет Раду подняться на ноги, и, придерживая Лелля за талию, спуститься к нижним Гнёздам. Там она собственноручно заталкивает рыжеволосого в воду по колено, а затем, согнув в три погибели, умывает заплаканное лицо. После пятого повторения процедуры Лелль приходит в себя. Позволяет увести его в нижнее Гнездо, и лишь судорожные всхлипы раздаются эхом былого потрясения. Рада делится с ним запасной одеждой, укладывает на свой лежак. Она остаётся рядом до тех пор, пока обессиленный Лелль не забывается беспокойным сном.

Последние его слова на протяжении всей ночи беснуются в голове Рады стаей встревоженных птиц:

— Теперь осознаёшь, в чём наша разница? Ты любишь своего принца и ради вашего будущего жертвуешь собой, в то время как я предал самого близкого мне человека. И сейчас я вновь пытаюсь замолить свои грехи за чужой счёт, — Лелль забирается под шкуры и прикрывает глаза, не переставая мелко трястись. — Мне нужен твой принц. Если он когда-нибудь станет королём, то мы сможем вернуться на Енехог, не боясь расправы. Если он возжелает остаться здесь, то станет той силой, что подкрепит мою власть, когда я откажусь от дара Вальды.

— В таком случае, зачем ты рассказал мне это? — шепчет Рада без доли осуждения в голосе. — Глупо делиться корыстными планами с теми, кто в них занимает главную роль.

— Потому что я не хочу тебя обманывать, — напряжение сходит с лица Лелля, а дыхание становится свободным и расслабленным. — Я уверен, что ты не откроешь нашу с Руни тайну. Прости, что взвалил на тебя столько всего разом. Прости, и спасибо, что выслушала.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Рада возвращается домой только под утро. За всеми этими гуляниями, разговорами и мыслями она упускает момент, когда небо начинает светлеть, а драгоценная россыпь звёзд растворяется в розовой дымке. Его высочество, судя по всему, тоже не ночевал в Гнезде, прельщаясь ночными прогулками: кровать была холодна и не тронута. Когда принц вернётся, то наверняка окажется уставшим и голодным. Аппетит его стал куда лучше, чем прежде: минувшее пиршество едва ли смогло утолить все потребности. Раде же есть особо не хочется, хотя она понимает, что следует. Поэтому, недолго думая, девушка принимается варить кашу. Разводит огонь в печи, ставит греться воду в чане, достаёт крупу и разрезает на четыре части лепёшку.

Когда её громко зовут по имени, Рада вздрагивает и роняет на пол ложку.

— Кашлянули бы хоть ради приличия, — беззлобно бросает она, восстанавливая сбившееся дыхание. Вернувшуюся неловкость Рада изо всех сил пытается скрыть за маской бурной деятельности.

Тове стоит в проходе, оперевшись спиной о косяк и скрестив руки на груди.

— Я так и сделал, но ты была настолько поглощена своим занятием, что и этого не услышала, — принц проходит внутрь и снимает с верёвки сухое полотенце, а затем, присев на лавку, ерошит им волосы.

— Решили искупаться с утра пораньше? — спрашивает Рада, вытирая ложку от несуществующего в её доме сора.

— Подумал, что ты не будешь в восторге, если я принесу домой запах костра и алкоголя.

— Сомневаюсь, что после целой ночи гуляний вы сможете так быстро избавиться от этого букета, — молвит она в ответ, убирая на место соль.

— Я ушёл с праздника почти сразу, как ты отправилась укладывать ребят.

— И что же вы тогда делали? — Рада стряхивает крошки с разделочной доски и ставит тарелку с хлебом в центр стола.

— Размышлял.

— Похвально.

Тове замолкает. Рада вновь возвращается к рабочему месту, в панике соображая, чем бы себя ещё занять, и тайно молясь, чтобы Его высочество просто пошёл спать. Рада не готова кого-то слушать. Особенно Тове. Особенно после его недавнего грубого отказа. Особенно после того, какую бурю эмоций всколыхнул в ней рассказ Лелля.

— Знаешь, Хьюго вчера помог мне понять одну важную мысль.

— Он хороший друг и мудрый человек, — крышка на чане начинает подпрыгивать, сообщая Раде, что вода уже закипела. — Я счастлива, что вы к нему прислушиваетесь.

— Пусть я покинул родные земли, пускай мне пришлось проститься с близкими, но это вовсе не конец света, — голос Тове тих и серьёзен, поэтому Рада невольно замирает, ожидая продолжения. — Подумать только: я так долго бегал от действительности, не позволяя тяжёлым думам пленить мой разум, что совершенно сбился с пути. Оттого осознание реальности оказалось особенно болезненным. И мой молчаливый траур... Разве скорбь может вернуть мою семью к жизни? Разве жалость к себе и ощущение собственной никчёмности могут дать мне всё то, что я потерял? Мой народ, земли и мирную жизнь… Но, главное, хочу ли я это вернуть? В моей голове столько разных вопросов, вот только ответ на них один. Больше я не хочу жить прошлым. Хочу жить здесь и сейчас. Перестать оглядываться на руины минувших дней, потому что прямо передо мной находится нечто более ценное.

Пар вновь и вновь вырывается из-под крышки, гремит ею и пышет жаром. Внутри Рады происходит что-то смутно похожее.

— А что до потери дома, то тут я был неправ, — Тове встаёт с лавки, чтобы повесить полотенце рядом с печкой. Рада не видит, но чувствует внимательный взгляд в районе лопаток. А затем чуть выше, у основания шеи. — Потому что я никогда его не терял. С момента побега и по сей день он всегда был со мной.

Вода бурлит, поднимается, пенится и убегает по пузатым стенкам чана, стекая на печь. Рада резко отодвигает крышку: клубы пара обжигают лицо, а сердце шёпот слов:

— Потому что мой дом это ты, Рада.

Тове не обнимает её — знает, что нельзя — поэтому только упирается лбом в правое плечо, склонившись и минуя белокурые волосы. Вдыхает родной запах украдкой, сглатывает и хмурится, пытаясь держать себя в руках.

Грудь Рады судорожно вздымается и опускается, а внутри такое месиво, что и не разобрать. Она не понимает, что чувствует. Знает лишь только, что это невыносимо. Близко, жарко, откровенно, сильно и важно. До дрожи в пальцах и в коленках желанно. Тове хочется прижать к себе, переплести их пальцы, шептать доверительно, что она хочет быть рядом, быть ему домом, потому что Тове уже давно стал для Рады…

— Еда почти готова, Ваше высочество, — голос предательски подводит, так что вместо запланированной невозмутимости вылетает лишь сиплый хрип. — Садитесь за стол. Будем завтракать.

Тове не двигается. Он игнорирует чужие слова на пару мгновений дольше, чем это было бы позволительно. От него не скрывается ни дрожь чужого голоса, ни сбитое дыхание, ни маков цвет ушей. Тове понимает гораздо больше, чем Раде хотелось бы, но, к счастью, ничего с этим не делает. Только, кажется, спустя вечность убирает с плеча голову, чтобы заменить прикосновение коротким сухим поцелуем. Целомудренным, куда-то в район выступающей лопатки. Между ними — ткань домашней рубахи, но это не мешает Раде ощутить тепло чужого дыхания и сгореть от этого на месте. Но Тове отстраняется быстрее, чем взмах вороньего крыла. И весь оставшийся день ведёт себя так, будто ничего и не было.

ⅩⅦ. В поисках правды

Щедрость Тове заканчивается следующим утром. Он не лгал, когда рассказывал Раде чем занимался минувшей ночью. Но и не донёс всей правды. Несмотря на одурманенное хмелем сознание, послание Хьюго — открытый, выверенный выстрел отточенных слов — достигает его разума достаточно быстро. Это похоже на отрезвляющую пощёчину: немного больно, но безошибочно эффективно. Поэтому, преисполненный кратким мигом озарения и желанием высказаться, Тове оборачивается волком и бредёт на поиски Рады. Запах приводит его к восточным Гнёздам, пронизанным тишиной и детским сопением, а затем даёт небольшой крюк и манит к низине у озера. Иррациональное беспокойство за девушку, решившую пройтись в разгар гуляний в одиночку, вынуждает Тове ускориться: выпивка даже порядочного человека может превратить в угрозу, что говорить об ублюдках, вроде Мориса...

Родной голос он слышит ещё задолго до того, как достигает развилки. В интонациях Рады мольба и забота (разве кто-то может этому сопротивляться?), но в ответ раздаются одни всхлипывания да скомканная речь.

Это странно. Почти абсурдно, ведь за всё это время Тове ни разу не видел, чтобы кто-то из Гарпий прилюдно ронял слёзы. Если кому и случалось предаться слабости, то происходило это за закрытыми дверями, вдали от всех. На Эббете так и не нашлось места жалости и сочувствию.

— Постарайся уснуть. Ты очень устал. Твой организм нуждается в отдыхе.

Тове переходит на бег и в считанные мгновения достигает нижнего Гнезда. Волчий слух улавливает бульканье воды и глухой стук деревянной посуды.

— …если бы я мог, я бы всё вернул на круги с-своя... Но когда Гарпии перестанут м-меня слушать, всё вновь пойдёт под откос! Я не могу д-добровольно отказаться от этой власти, пока не буду уверен, что мы останемся в безопасности… Понимаешь?

Лелль. Вот почему Тове не почувствовал яркого присутствия постороннего человека. Запах юноши слабый, к тому же волк Тове давно считает главаря членом стаи. Но что он делает здесь в таком состоянии?

— Теперь осознаёшь, в чём наша разница? Ты любишь своего принца и ради вашего будущего жертвуешь собой, в то время как я предал самого близкого мне человека. И сейчас я вновь пытаюсь замолить свои грехи за чужой счёт. Мне нужен твой принц. Если он когда-нибудь станет королём, то мы сможем вернуться на Енехог, не боясь расправы. Если он возжелает остаться здесь, то станет той силой, что подкрепит мою власть, когда я откажусь от дара Вальды…

Разумеется, Тове не нужно всей ночи, чтобы понять неприкрытые мысли Хьюго. Однако её оказывается ничтожно мало, чтобы осознать это. Неосторожные слова, явно вырванные из контекста, представляют собой букет сомнительных и, вместе с этим, очевидных фактов. Тове мало интересует прошлое Лелля, а то, что главарь желает использовать его в собственных целях — совершенно не ново. Тове скорее удивится, если на этом свете найдётся человек, не стремящийся получить выгоду от его существования. Но вот всё остальное…

В голове Тове образуется пропасть. Ощутимая брешь в ткани мироздания. Между двумя краями — тонкие нити. Хлипкий подвесной мост, на который ему придётся ступить, чтобы добраться до правды, потому что на той стороне скрыто что-то жизненно важное. Тове чувствует это всем своим естеством, его влечёт туда неумолимо, и только собственная неуверенность заставляет оставаться на месте.

Слова многозначны, а хитросплетённые речи Лелля тем более можно истолковать по-разному. Что он имел в виду под «любовью к принцу»? Подразумевал неискоренимую преданность Рады своему правителю? Уважение к покровителю? Их дружескую привязанность и заботу? Или нечто другое?

Ох, зазря сердце Тове грохочет в ушах. Напрасно вздымается широкая грудь, как море после сильного ветра, от одной только мысли, что Рада взаправду может его…

Нет, об этом даже думать страшно. Упоительно, но страшно.

Тове заставляет себя сомневаться, не бросаться в омут с головой, вот только росток надежды уже пустил свои корни. Требовал — как засохшая земля капли живительной влаги — проверки, подтверждений, чего-то, способного утолить зудящее под кожей любопытство. Поэтому под утро он бросается в озеро, дабы остудить пыл и буйную голову, а затем совершает первый шаг, ступая на хрупкий лёд, скрывающий под собой глубокие воды чужих потаённых чувств.

Стоит его губам коснуться хрупкого плеча, как запах Рады усиливается: вспыхивает, становится насыщенным, словно благоухание весенних цветов после дождя. Тове не может услышать сердцебиение девушки, но отчётливо видит, как на тонкой молочной коже распускаются нежные розовые соцветия, покрывая щеки стыдливым румянцем. Тове осознаёт, что нарушает невидимую границу, а потому готов услышать ругань или встретить сердитый взгляд, но Рада не гонит его. Не поднимает голос, не отскакивает прочь, словно ошпаренная.

Вместо этого Рада смущается.

Повела бы она себя так же, если бы на месте Тове был кто-то другой, например, Хьюго? Но если причина действительно именно в Тове, почему Рада не показывает своего расположения? Почему молчит? Почему весь день потом избегает его и смотрит украдкой так, что глубоко внутри Тове просыпается нечто живое, жадное и неконтролируемое? Тёмное и густое, как дёготь. Оно липкое, оно тянет, мешая свободно дышать. И это точно не поверхностный интерес молодого мужчины к девушке, о котором ему говорил Эшли. Не инстинктивная потребность в запахе и присутствии Рады, как это было раньше, когда они только прибыли на Эббет. Теперь всё куда сложнее. И Тове сделает всё возможное, чтобы в этом разобраться. Вот только для начала…

— …так ты говоришь, что Вальда жила здесь задолго до твоего прибытия?

— Ага, — Эшли налегает на весла, отчего мышцы под бронзовой кожей приходят в движение. — Меня сюда сослали зим семь назад. Я тогда чуть старше тебя теперешнего был. Гарпий на тот момент обитало не так уж много: ссылка не была распространённым явлением, а те, кто удостаивался этой участи, либо погибали здесь от голода и холода, не сумев обустроиться, либо от руки других преступников. Только с приходом Лелля всё стало налаживаться. Смышлёный он парнишка.

— Вальда тоже много чего знает, — Тове плавно возвращает разговор в нужное ему русло. — Только она, видимо, не была заинтересована в наведении порядка.

— Так оно так, только вот какой мужик будет женщину слушаться? В семейной жизни, может, такое и встречается, но в вопросах власти… Традиции и обычаи неумолимы.

— Но она ведь не просто женщина. Вальда жрица…

— Именно поэтому её и не трогали, — перебивает Эшли, утирая рукавом широкий лоб: солнце в конце лета на редкость беспощадное. — Боялись, что нашлёт проклятие, если с ней худо обойдутся. Ты думаешь, просто так Храм особняком стоит? Тут все из разных кланов, а у каждого клана, как ты знаешь, свой избранный бог: у королевской семьи — Один, у рыбаков Ронана — Ньёрд, у кузнецов Осцора — Тор. Даже у лагонитов на севере — инеистая великанша Скади. И ладно бы Вальда была жрицей почтенной Фреи[1], может, кто и стал бы к ней прислушиваться. А тут Локи. Вот и не ждёт никто от Вальды ничего хорошего.

— Но ты не относишься к ней с предубеждением. Да и Лелль состоит с Вальдой в лейф-гарде.

— Это другое. Что Вальда, что ты — вы двое крайне эффективны в бою. Лелль это знает, поэтому бережёт ваши жизни. Ему выгоднее разглядеть в Вальде сильного союзника, а не жрицу бога-обманщика. Хотя в некоторых деревнях к Локи относятся более благосклонно и считают покровителем женщин, дарующих нам новую жизнь…

— Это Локи-то?!

Эшли бросает на Тове укоризненный взгляд.

— Знаешь, тебе бы тоже не помешало походить на уроки Рады. Я как-то раз заглянул, так столько всего интересного узнал, что теперь при любой возможности наведываюсь. Больше неё про религию только, наверное, Хага знает. Но та чутка помешанная, так что я бы не стал верить всему, что она говорит.

Тове в задумчивости переводит невидящий взгляд на награбленное. Поход выдался удачный, однако улов оказался не таким щедрым, как предполагалось. Всего этого хватит только команде, да в лавку Юты отойдёт пара вещичек и вражеское оружие. Но надбавки никому ждать явно не стоит.

— А что до меня, так я человек простой, — продолжает свою мысль Эшли, — и на все эти бесполезные цацки в виде титулов, званий и прочих регалий никогда не глядел. Среди знати гнили водится не меньше, чем среди крестьян. Мне без разницы, как ты выглядишь, какого ты пола и из какого роду будешь: если я могу довериться тебе в бою, то всё остальное для меня не имеет значения.

— И ты уверен, что Вальда не нападёт на тебя со спины? — подытоживает Тове.

— О, если она это и сделает, то только лицом к лицу, — на губах Эшли расцветает двусмысленная ухмылка. — И нанесёт мне удар прямо в сердце.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Верхушки лиственных деревьев успевают покрыться позолотой, когда Тове наконец-то выпадает возможность добраться до Хаги. Будучи раненной, она какое-то время отсиживалась на острове и подменяла Раду в качестве учителя: начался сбор урожая, а потому девушка сейчас была нужнее в огороде и на кухне, хлопоча над заготовками на зиму. В оставшееся свободное время Хага прикладывалась к спиртному, напиваясь от скуки или по иным причинам до такой степени, что едва могла ворочать языком. Однако всё на этом свете имеет свойство заканчиваться, вот и её запасы вскоре иссякли. Тогда Хага взялась помогать всем и вся, чем только наносила вред чужому хозяйству или портила общее имущество. Именно в этот злосчастный момент Тове и появляется на её пороге с припрятанной бутылкой эля. Его поступок определённо нельзя назвать правильным, но что ни сделаешь ради спокойствия окружающих и собственных целей.

— Вы посмотрите, кто к нам пожаловал, — тянет Хага, развалившись на лавке. — Волчонок! Какими судьбами?

— Решил навестить боевую подругу и справиться о её самочувствии, — улыбается Тове. — Позволишь пройти?

Хага едва ли отмечает его разговорчивость и необычайную приветливость. Истинным жестом дружелюбия становится вытащенная из-за спины бутылка. И, судя по восторженному блеску глаз, сегодня в этом доме к Тове будут благосклонны.

— Вот так перестаёшь ходить в походы, и все о тебе сразу забывают! — жалуется Хага, накрывая на стол. Соображать ей особо не из чего: полкраюшки хлеба да сушёная рыба, вот и всё богатство. — А я не могу сидеть без дела, сам знаешь. Так бы хоть кто разговором занял, уже легче.

— Неужели на всём острове тебе работы не сыщется? — невинно хлопает глазами Тове.

— Да какой из меня работник с такой рукой? — тычет она на перевязанную конечность. — Одно спасает: занятия с ребятишками. Это Рада хорошо придумала. Я ведь, кстати, в той жизни как раз служила наставником при одном из вождей.

— Да ну? — Тове изо всех сил пытается изобразить искренне удивлённое лицо, попутно разливая эль.

— По мне не скажешь, не так ли? — довольно тянет Хага, выпивая первую чарку. — Кроме хождения в море, это единственное, что приносит ещё хоть какую-то радость. К кораблям меня всегда тянуло, да только батька мой решил в учение меня отдать.

— Это, наверное, здорово. Знать много, — Тове подносит чарку к губам, но делает лишь небольшой глоток. — А я вот неучем вырос. Представляешь, только на днях узнал, что Локи, оказывается, божество куда более многогранное, чем о нём принято думать. И знаешь от кого? От нашего Эшли!

Тове если и приходилось кого-нибудь обманывать, то никогда по-крупному. Стараясь метить точно в цель, он пытается вести себя максимально раскованно, хотя прекрасно знает, что плут из него никудышный, оттого притворство получается далёким от непринуждённой лжи.

— Оно и не мудрено: даже дети вождей мало что о нём знают, а простой люд, вроде тебя, и подавно, — если Тове и выглядит неестественно, Хага этого, кажется, не замечает. Все шероховатости сглаживает вновь наполненная юношей чарка. — На Енехоге Локи недолюбливают, с презрением обращаясь к его лику. Считают, что он стоит на ступень ниже, чем другие божества. Но разве это справедливо? Локи ведь один из создателей первых людей. Вдобавок, от него произошло множество могучих тварей, с которыми считаются даже боги.

— Например, Слейпнир[2]?

— Он самый. Сын Локи служит Одину верой и правдой, и нет ему равных в скорости и преданности. Но интереснее всего три других его отпрыска. Первый из них — Фенрир. Существо, способное положить конец этому свету. Это ли не показатель могущества?! А его сестра Хель, правящая царством мёртвых? Истинная дочь великого отца! Даже Мировой змей по силе своей сравним с богами!

— Змей?..

— Гигантская тварь, что живёт в океане и, по преданиям, обвивает собой всю землю, кусая себя за хвост. Ёрмунганд. Я много чего о нём знаю, потому что в моём роду особенно почитали змей, как в иных семьях почитают медведя, волка или рыбу.

— Хм, я о нём не слышал, — Тове вновь наполняет чарки. Собственную он опустошил лишь на половину, заедая каждый глоток рыбой, в то время как Хага прилегала на третью и почти не закусывала. — Но, что важнее, Локи ведь…

Чарка в женской руке с громким звуком ударяет по столу, разливая часть содержимого.

— Неужели тебе даже в детских сказках не попадалось это великое имя?! О, бедное дитя!

Тове себя таковым отнюдь не считает. К счастью для него, мама рассказывала ему только добрые сказки, без всяких огромных ползучих тварей. Он и сейчас бы не хотел о нём ничего знать, но если мягко намекнуть об этом Хаге — она может оскорбиться. Пусть говорит, коль хочет, а потом уж Тове выведет её обратно к Локи, и, может быть, узнает что-то о способностях его жрецов раздавать дары направо и налево.

— Ёрмунганд — символ циклического процесса разрушения и созидания, который является неизбежным и необходимым. Бог Тор неоднократно пытался выманить его из океана, но каждый раз чудовищу удавалось обхитрить его. Также Ёрмунганд символизирует воду как стихию, а значит — трансформацию и изменение. В моём клане верили, что амулет Змея является надёжным помощником, если нужно пройти трудный этап жизни и возродить в себе новую личность. И это только первая из пяти его сильных сторон.

Тове кивает, показывая, что внимательно слушает, и тайно надеется, что Хага не станет рассказывать об остальных достоинствах. А затем едва не стонет вслух, когда понимает, что глубоко заблуждается.

— Вторым благословением для тех, кто обращается к змею, является интуиция. Оно наделяет прекрасной способностью видеть суть явлений, особой проницательностью и мудростью. В молодости я часто просила нашего змея-защитника об этом. Жажда знаний и желание постичь истину были мне нужнее воды и хлеба.

Она вновь поднимает чарку: Тове из солидарности повторяет за ней, но на сей раз только обмакивает губы.

— А ещё три? — подгоняет он её, скрывая нетерпение за напускным интересом.

— Полагаю, ни для кого не секрет, что змеи лучше всех умеют приспосабливаться и адаптироваться к различным условиям. Этому они учат и своих последователей, как и умению защищать занятую территорию. Змея атакует моментально и неожиданно. Всегда бьёт точно в цель. Подобным мастерством мечтает обладать каждый воин.

— Я встречал змею лишь единожды, и это чуть не закончилось смертью самого близкого мне человека. Прости, но мне трудно разглядеть в этих существах хоть что-то хорошее, даже тогда, когда ты столь убедительно об этом говоришь, — смеет заметить Тове, потянувшись за куском хлеба.

— В нашем мире нет ничего однозначного. Нет чёрного и белого. Яд змеи может как убить, так и оказаться спасительным снадобьем.

— Это и есть пятое достоинство? Умение исцелять?

— Не совсем. Оно, скорее, связано с энергией. Жизненной или, например, духовной. Разной. Змей учит нас правильно с ней обращаться, разумно тратить и своевременно восполнять.

— Но этому может научить не только он. Как и защите, а также тайным знаниям, — замечает Тове. — Эти черты приписывают разным животным. Я уважаю твою веру и почитаемое существо, однако не стоит рассчитывать, что я поверю в его исключительность. Как по мне, так амулет в виде того же медведя куда более могущественный.

— Ты в праве думать, что хочешь, только вот что я тебе скажу: как-то раз я повстречала людей, идущих долгой тропой откуда-то с востока. Знак Ёрмунганда красовался на их лицах, флагах и амулетах. Они говорили странные, увлекательные вещи… — восторг вкупе с накатывающим опьянением наполняют глаза Хаги поистине безумным блеском. — Речи их были завораживающими, взгляд — пристальным, немигающим. Твой волк смотрит так же, вот только тоска лишает его глубины и мягкости. Движения тех женщин были плавными и гибкими, а их мужчины обладали поистине притягательной внешностью, не под стать нашим дикарям. Таким людям не нужно иметь гору мускулов, чтобы казаться опасными. То, я верю, были истинные потомки Ёрмунганда. И я бы многое отдала, чтобы отправиться вслед за ними, куда бы ни вёл их путь.

— Тогда почему ты не примкнула к ним?

Блеск в глазах Хаги постепенно тускнеет.

— Потому что из-за них я оказалась здесь. Помнишь, как в самом начале я говорила, что детям не принято рассказывать о Локи и его творениях? Однако мои ученики услыхали речи странников, столпившихся на площади, и вскоре стали задавать вопросы о мировом Змее и Рагнарёке. А я… Я так вдохновилась тем, насколько эти люди свободно говорили о том, во что верят, что… Дети ведь должны знать правду!

— Правда всегда относительна.

— Ты понимаешь, что я имею в виду! — настаивает Хага, невольно повышая голос. — Я никогда не хотела показывать только лицевую сторону. У всего есть изнанка! Моя обязанность — дать знание, а какие из него делать выводы, это уже дело самого человека. На это наша бедовая голова и нужна! Но кому-то моя правда показалась неудобной. Меня обвинили в инакомыслии, сказали, что я превзошла свои обязанности. Наплели, будто я подстрекала детей следовать за теми странниками! Но я никого не подговаривала! Честное слово! Я всего лишь хотела донести до них всю правду!

Хага залпом допивает последнюю чарку, а затем роняет голову на сложенные на столе руки. Она продолжает изливать свою горечь, сетовать на жизнь и судьбу до тех пор, пока слова её не иссякают. Как лёд сковывает воды тихой реки, так и алкоголь усмиряет поток юркой живой мысли. Острый блестящий ум притупляется, а крепкая память утопает в трясине забытья. Сегодня больше не получится ничего выведать. Тове ждёт, когда Хага выговорится и смолкнет окончательно, а затем помогает ей добраться до лежака и накрывает плечи овечьей шкурой. И, в то время как женщина забывается спасительным сном, Тове принимается думать с удвоенной силой.

Ясное дело, что байки о религиозной общине, почитающих какую-то гигантскую морскую змеюку его мало прельщали. Как-то раз, когда Тове проезжал с отцом мимо рынка, ему попалась группа людей, кричащих на всю улицу о силе Божественного дерева, что исцеляет любые болезни. Глупость несусветная, не иначе. Если верить всему, что говорят люди, то ничем хорошим это не кончится. Однако и в сумасшедшем бреду фанатика может быть зарыто зерно истины. Под всей этой шелухой, красивыми речами и раздутыми преувеличениями наверняка скрыто что-то важное. Когда-то дядька Мансу утверждал, что все самые известные сказки и мифы основаны на чём-то существенном. Люди просто не могли объяснить происходящее, вот и выдумывали всякое. Стоит лишь напрячь мозги и скрупулёзно отделить вымысел от правды.

Вот только мозговой штурм совершенно не по части Тове. Раньше эта доля всегда выпадала на Кару. Будь то игры, взрослые тайны или запутанные истории — младшая сестра соображала шустро и всегда дельно. А что касалось остальной части жизни Тове — тут за него принимали решения все, кому не лень. Ему только оставалось послушно кивать и ждать своей участи. Но он устал быть послушным. Устал быть удобным. Устал терпеть вмешательство в собственную жизнь, оставаясь даже здесь на втором плане. Однако, чтобы удержать этот корабль в своих руках, недостаточно одного желания. Для этого нужно твёрдо стоять на ногах. Выпрямиться в полный рост, не боясь набить себе шишку. Научиться сопротивляться встречному ветру. Ведь как он сможет нести ответственность за их с Радой жизни, если едва справляется со своей?

Поэтому Тове думает.

Думает, поднимаясь к складам и натыкаясь на местных кумушек. Те сидят в небольшом кружке возле лавки Юты и перебирают ягоды. Волос их длинный, а взгляд, которым они одаривают таскающих сено мужчин, игривый и мягкий.

Он думает, подходя к их с Радой Гнезду. Вот только вместо Рады его на пороге встречает Вальда. Тове усиленно прячет вспыхнувшую нервозность за хмурым видом.

— Не гляди так недоверчиво, — сходу считывает его жрица, трактуя взгляд юноши по-своему. — Мы с Радой тоже по ягоды вниз спускались. Она всё ещё там, собирает травы, а я лишь помогла дотащить одну из корзин по пути. Ничего криминального.

У Вальды волос короткий. От жрицы пахнет сухими, лишёнными жизни травами и магией, а лёд её глаз холодный и пустой.

— Спасибо, — с опозданием отвечает Тове, когда весть о Раде окончательно вытесняет зачатки какой-то важной мысли. — Может тогда подскажешь, где именно её найти? Ей наверняка пригодится и моя помощь.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Это местечко на берегу озера Тове нашёл ещё в начале лета. Почва здесь влажная, густой мох обширно разросся, а потому здешние земли должны быть богаты клюквой. И, судя по наполненному доверху лукошку, его догадки оказались верны.

Рада сидит неподалёку на корточках и рассматривает незнакомые Тове растения. Белое золото её волос убрано заколкой, подаренной Хьюго, а потому Тове, пользуясь возможностью, решается на маленькую шалость. Стараясь ступать как можно мягче, он, следуя инстинктам хищника, подкрадывается к Раде с наветренной стороны, а затем совершает стремительный рывок и прижимается к девушке со спины, заключая в медвежьи объятия. Совсем как в детстве.

— Что ты тут интересного нашла? — спрашивает он, устраивая голову поверх чужого плеча.

Рада ощутимо вздрагивает, но на волю не рвётся. Напрягается всем телом, и только длинные тонкие пальцы её продолжают осторожно и трепетно поглаживать желтоватые соцветия.

— Подобная красота редкость в это время года, — делится она своими наблюдениями. — Возможно, это последние цветы в году. Вот и любуюсь.

— И правда красивые… — Тове тоже тянет ладонь к хрупким бутонам.

— Ваше высочество, не могли бы вы меня отпустить?

— Почему? Тебя что-то не устраивает?

— Нет, просто я…

— Значит устраивает?

— Ваше высочество…

— А ведь раньше ты постоянно так меня обнимала.

— Я… — запинается Рада, — проблема не в этом…

— Тогда в чём же? — молвит Тове ей на ухо, случайно задевая губами вновь покрасневшую кожу.

Рада в его руках дрожит, аки испуганный, пойманный в ловушку крольчонок.

— Мы больше не маленькие, Ваше высочество! Так поступали товарищи по играм, но теперь нам нельзя так себя вести!

Тове отпихивают в сторону: он валится на ковёр из мха, но с Рады глаз не сводит. Девушка резко выпрямляется, дышит заполошно и выглядит крайне серьёзно.

— Только не говори, что ты до сих пор пытаешься соблюдать этикет, навязанный нам ещё в крепости! — возмущение и недоумение наполняют голос Тове резкостью. — Рада, у нас с тобой и так отняли кучу совместного времени! Разделили и запретили даже смотреть в сторону друг друга! Но здесь нет Мансу и других воспитателей. Нет старой крепости, Совета, нет власти Триоса, а значит, не существует и обязательств.

— В таком случае, разве это не означает, что я теперь для вас… никто? — Рада отступает, опустив взгляд. — Мы никогда не могли быть друзьями, да и советник из меня никудышный. Когда-то я лелеяла надежду остаться при вас хотя бы обычной слугой, но вы и этого не хотите...

— О чём ты говоришь?! — хмурится Тове. — Не знаю как ты, но я всегда считал тебя своим другом. И не раз об этом говорил, но ты, почему-то, не хочешь меня услышать. Зачем всё так усложнять? Я тебя не понимаю, я ведь просто...

— Нет, не просто! Я не могу рассуждать о подобных вещах с такой же лёгкостью, как вы, Ваше высочество! Годы, проведённые в крепости... все эти узы и связи... слуга, советник, защитник... это не прутья клетки, нет, но корни окрепших ростков, которые должны были дать свои плоды. И их не так легко выкорчевать, Ваше высочество.

Раде страшно. Тове читает это в звенящих неровных интонациях, в тревожном блеске её глаз, в том, как длинные пальцы сжимают свободные одежды. Он лишь хотел подарить Раде свободу, разрушив границы, но вместо этого вселил тотальный ужас перед открывшимся бескрайним горизонтом. Тове это категорически не устраивает. Рада может испытывать всё, что угодно: радость, умиротворение, счастье, интерес, восторг, умиление, но не страх. Нет, не страх.

— Ты для меня всё, Рада, — Тове хватает её за кончики пальцев, не позволяя уйти в себя. — Как ты можешь быть никем?

Брови девушки изгибаются в болезненном изломе.

— Сначала вы называете меня своим домом, а затем это… Понимаете ли вы, как много значат ваши слова? Неужели не осознаёте, что я не могу вот так запросто отбросить всё, что было в прошлом? Лично вы не давали никому никаких обещаний, но я дала слово! И пусть Ворон мёртв, а королевская семья, которой я поклялась служить верой и правдой, оказалась свергнута, в этом мире всё ещё есть человек, который помнит о моём обещании.

— Ты это о принце лагонитов?

Рада, помедлив, робко кивает.

Упоминание Первого принца Ниины вызывает в Тове порыв возмущения. Он старается усмирить этот буйный ветер, но выходит весьма скверно.

— Этот дурак ведь сам сбежал от свадьбы, разве нет?

Губы Рады вытягиваются в тонкую линию, а ладони сжимаются в кулаки, будто слова Тове заживо сдирают невидимые коросты и обнажают старые раны.

— Да, сбежал. Однако из-за этого договор не потерял силу. Почти сразу после исчезновения наследника, Совет принял решение, что в заключении брака будет участвовать Второй принц, если Первый так и не соизволит вернуться. Вот только маленькому Генри на тот момент не было и четырнадцати. Королева Фригг решила, что необходимо дождаться, пока её сын вступит в брачный возраст, и только тогда играть свадьбу.

— Или она надеялась отыскать и вернуть к этому времени Первого принца…

— Кто знает. Скандал всё равно не удалось замять: сплетни о сбежавшем женихе разлетелись быстро. Даже если бы он вернулся, не думаю, что дело разрешилось бы так просто. Но вскоре и об этом позабыли: началась война, а для заключения союза было достаточно и брачного договора.

— Постой, — просит её Тове. — Но разве при текущей политике нового короля в этом есть хоть какой-то толк?

— Да разве дело только в политике?! — восклицает Рада, кусая губы и продолжая отступать. — Поймите же, Ваше высочество… — голос девушки наполняется горечью, — я дала слово. В Храме Одина. Целуя руку своего правителя. Вашего отца. Я дала слово, что выйду замуж за наследника лагонитов…

— Но ты ведь даже не знаешь, за кого именно! — взрывается Тове, наступая.

Рада делает ещё один шаг назад и выставляет руку. Этот жест действует на Тове, подобно хлысту или ушату с ледяной водой. Сердце полосует холодом и болью.

— На данный момент это так, — говорит Рада едва слышно. — Я дала слово Первому принцу, но по договору принадлежу Второму. Вот только дело до конца не доведено, а потому я даже косу не могу заплести, как положено, — усмехается она, пропитанная грустью и сожалением. — И распущенные волосы мне тоже нельзя носить. Я… я ведь уже обещана какому-то мужчине. А он обещан мне. Это не только политика и стратегия, Ваше высочество.

Даже бегая в шкуре волка, Тове никогда не хотелось выть так сильно, как сейчас. Он и не догадывался, что за странным поведением Рады стоит такая неразбериха. Да в этой путанице и йотун ногу сломит! Тове чувствует головную боль, но хуже этого — тотальное бессилие, потому что расхлебать заваренную кашу может лишь будущий супруг Рады, либо сама девушка. Но она такая непреклонная, забывающая о собственном благополучии, что скорее Солнце встанет на западе, чем Рада эгоистично захочет чего-то для себя.

Однако Тове тоже не боком вышел. И он найдёт эту чёртову лазейку. Из-под земли достанет Первого принца и, если будет нужно, силой заставит отречься от Рады. А потом найдёт второго наследника и повторит воспитательную беседу. Боги, он даже готов сравнять горы Ниины с землёй, лишь бы увидеть, как плечи Рады распрямляются, лишённые тяжкой ноши, как по спине струится каскад распущенных белоснежных волос. Лишь бы запечатлеть её безмятежную улыбку, услышать облегчённый вздох.

Тове мечтает подарить Раде свободу. Вот только нужно, чтобы Рада тоже этого захотела. Чтобы призналась себе в собственных желаниях. Тове никогда не отличался терпением, однако на сей раз действовать стоит благоразумно, и, что важнее, предельно аккуратно. Начать с малого.

— В таком случае, позволь хотя бы тебя касаться… — просит её Тове. — Обозначь границы, чтобы я не посмел их нарушить.

— Но зачем…

— Потому что я хочу тебя касаться, — твердит Тове, подойдя на расстояние выдоха и глядя на Раду сверху вниз. — Но я не собираюсь пятнать твою честь. Мне плевать, что ждут от тебя другие. Плевать, что они думают и ожидают. Но я никогда не пойду против твоей воли и принципов. Если мои прикосновения заставляют чувствовать себя непристойной…

— Ваши прикосновения? — Рада впервые за всё это время ловит его взгляд. — Как что-то, связанное с вами, может быть непристойным? Это ведь вы…

«…душа ваша полна добра, а сердце не отягощают мрачные тайны и грехи прошлого. Помыслы ваши чисты, действия искренние, а слова — честные, порой чересчур откровенные до взаимной неловкости».

Если чьи прикосновения и оставляют грязные следы, пятная то хрупкое, что между ними есть, то принадлежат они только проблемной Раде. Если бы она не испытывала к принцу неуместных чувств, тогда бы ей не пришлось сбегать, отталкивая Его высочество всякий раз, когда сердце Рады предательски ныло от невысказанных слов и переполняющих эмоций.

А это приходилось делать всё чаще, ведь чем старше становился принц, тем свободнее и раскрепощённее себя вёл. Возможно, всё дело в негативном влиянии Эшли, однако Рада ни разу не замечала за Его высочеством подобного поведения с другими жителями острова. Принц уважал старших, слушался вышестоящих и с вниманием относился к младшим. На соседских кумушек не глядел даже, а с замужними женщинами беседовал на почтительном расстоянии. И только с Радой в нём просыпалось нечто такое, от чего бедное девичье сердце заходилось в диком темпе, а коленки малодушно подгибались от одного только обезоруживающего голоса. Все эти объятия, перешёптывания, касания рук и плеч и даже мимолётные взгляды… Что если всё это просто-напросто инстинкты? Принц доверяет Раде, а потому расслабляется в её присутствии и перестаёт себя контролировать, вот и вытворяет невесть что. Но почему тогда подобные выходки с каждым днём становятся только интенсивнее, а сопротивляться им с каждым разом всё сложнее?

А ещё эти внезапные перемены настроения. Рада наблюдала их много лет назад, когда они ещё были детьми и никак не могли мирно играть втроём. Причины для перемены настроения принца были совершенно разные: от найденной Радой палки, похожей на рогатку, до тайных улыбок, адресованных Каре. Рада считала, что те деньки остались далеко позади, вот только на деле маленький капризный мальчишка, живущий в Его высочестве, до сих пор давал о себе знать. И если в первое время Рада списывала всплески недовольства и агрессии на недавнее обращение, то сейчас едва ли находила этому объяснение.

Принц прекрасно контролировал внутреннего зверя, а его отношения с большинством Гарпий давно перешли в стадию приятельских. Природное очарование, доброе сердце и готовность прийти на помощь — всего этого с лихвой хватало, чтобы расположить к себе тех, кто отвык от человеческого, обыденно-вежливого обращения. Кого-то принц считал нужным обходить стороной, с кем-то, вроде Берти и Эшли, был готов вступить в лейф-гард, но больше всех он уважал Хьюго. Тот стал для принца кем-то вроде друга, наставника и старшего брата в одном лице. Судя по рассказам, в дозорах они сражались спина к спине, а в учебном бою их оружие сходилось с необычайной силой, отражая ослепительный свет солнца и их азартные улыбки.

Не так давно Рада сама стала свидетельницей боя, решив посетить одну из тренировок. Ещё на подходе к плато её глазам открылась замечательная картина: Хьюго по-отцовски мягко трепал чёрные волосы принца, отряхивая от пыли, а Его высочество довольно жмурился и сквозь смех обещался надрать Эшли зад за подставленную подножку. Где-то сбоку гоготали трое мужчин и пара женщин. Эшли же, с видом победителя, вальяжно вышагивал в тени деревьев, а затем звонко присвистнул, заприметив приближающуюся к ним Раду.

— Ба, какие люди пожаловали, — Эшли нарочито растягивает слова и широко улыбается. — Решила поглазеть на красивых накаченных мужчин? Я как раз собирался раздеться по пояс…

Рада на заигрывания не реагирует, зато всё в ней откликается на едва заметное изменение в атмосфере, витающей над плато. Дружеские подколки никуда не делись, но к азарту сражений примешалось странное напряжение.

— Я хочу отыграться! — гаркает принц, направляя меч на Эшли. — Не расслабляйся. Ещё бой!

Чужая самодовольная ухмылка становится только шире. Эшли играет бровями, подмигивая Раде. Разминает плечи, напрягает бицепсы и мастерски перекидывает оружие из руки в руку.

Показушник.

Рада прекрасно осознаёт, что Эшли специально красуется перед ней. Неужели надеется вывести Его высочество из равновесия? Но это смешно... Зачем принцу обращать внимание на подобную глупость?

Ответ — такой очевидный и простой — напрашивается сам собой, однако Рада не желает воспринимать его серьёзно, как и Эшли отказывается воспринимать настрой Тове. И они оба нелепо ошибаются. Начиная бой играючи, Эшли явно не ожидает, что принц набросится на него с удвоенной силой. С каждым ударом ухмылка его всё больше меркнет, а безмятежное выражение лица сменяется озадаченностью. Принц не даёт ему даже подумать — он атакует со всех сторон, пригибается, целясь в ноги, отпрыгивает в сторону, чтобы нанести удар по открытому боку, но отчаяннее всего целится в горло. Лица присутствующих тоже теряют былое веселье. Хьюго хмурится и, сам того не замечая, слишком крепко держится за деревянное ограждение, в то время как остальные и вовсе перебираются за него от греха подальше. Рада же стоит на месте, не в силах оторвать взгляда от развернувшегося перед ней сражения. Она никогда ещё не видела Его высочество таким напористым, яростным, стремительным и ослепительным в своей силе. Неловкий долговязый подросток, который едва мог удержать меч, канул в небытие. Теперь тело принца было одной сплошной упругой мышцей. Оно беспрекословно слушалось, а волчье чутьё оберегало от опасности. Единственное, что до сих пор недоставало Его высочеству, так это опыта, но его нехватку с лихвой восполняла исступлённая решимость.

Сейчас это не выглядело детской игрой. Дух соперничества двух мужчин был чрезвычайно далёк от ребяческих споров. Мечи одновременно приближаются к шее противника, замирая за мгновение до удара. Что-то кричит Хьюго. Тишину нарушает тяжёлое дыхание и удивлённый свист сторонних наблюдателей.

В тот день Эшли впервые не смог одержать победу над принцем.

А Рада, сражённая ответом на свои вопросы, слышала лишь оглушительный грохот собственного сердца

[1] Богиня плодородия, войн, любви и красоты. Вторая по красоте богиня после Фригг.

[2] Восьминогий конь Одина.

ⅩⅧ. Круги на воде

Ржавчина опавшего листопада покрывается первым снегом, когда дозорные замечают неизвестный корабль, держащий курс в земли лагонитов. Но на пятки уже наступал вечер, и Лелль рассудил, что чужаки будут вынуждены остановиться у первого попавшегося острова, дабы обезопасить себя от ночного крушения. Потому Гарпии решают отправиться по горячим следам не сразу, а чуть погодя, под прикрытием темноты. Тове привычно встаёт у правила и выводит «Огненного Змея» в ночь, ориентируясь по звёздам. Никто из гребцов не поёт песни и даже не решается говорить в полный голос: ночь стоит тихая.

— Как думаешь, тот корабль принадлежит каморцам? — интересуется шёпотом Тове у стоящего рядом Хьюго.

— Без понятия, но не нравится мне всё это, — так же тихо отвечает тот. Голос мужчины вычищен от любых эмоций, но острый взгляд, полный нервозности, говорит сам за себя. — На корабле не было никаких опознавательных знаков. Он был куда больше нашего драккара и шёл неспешно, словно желая, чтобы его заметили. Не думаю, что это заграничные торговцы, — хмурится Хьюго. — Вести о войне далеко разносятся, а потому только идиот рискнёт вторгнуться в здешние воды.

— Но если корабль военный, почему он действовал так очевидно?

— Вот именно. Может, каморцы хотят заманить нас в ловушку? Тогда зачем убрали опознавательные знаки с живца? А если это воины другого народа… Всё равно не понимаю! Что-то здесь не сходится…

— Тогда нам остаётся только догнать их и узнать правду. И уж лучше бы это был кто-то из нарушителей: в таком случае мы смогли бы привезти домой хоть какой-то улов.

— Да, было бы здорово, — поддерживает его Хьюго. — В последнее время даже в Ронане всё меньше свободного товара на продажу. Меня начинает это беспокоить куда больше, чем возможность внезапного вторжения. Нам только голода не хватало...

— Рада тоже высказывала свои опасения по этому поводу. Только что мы можем с этим поделать?

Хьюго долгое время не отвечает, разглядывая в полумраке спокойное, сосредоточенное лицо Тове.

— На самом деле, много чего, — заходит он издалека. — Можно покинуть остров, но тогда нам придётся захватывать новый и потратить уйму времени на то, чтобы его обжить. Можем совершать набеги на соседей с запада. Но что толку от краденного золота, если на него нельзя купить мяса и крупы в ближайших селениях? А везти провизию с собой из-за семи морей — дело гиблое. Ещё один вариант — оказать помощь местным, действуя тайно изнутри Триоса.

— Звучит безнадёжно. И маловероятно.

— И это говорит мне тот, у кого больше всего возможностей изменить ситуацию к лучшему...

Глаза Тове в шоке распахиваются.

— Я?! Да меня убьют сразу, как только пронюхают, кто я такой!

— Сомневаюсь, что ты подвергнешься большему риску, чем обычно.

— И чем же я могу помочь, по-твоему? — тонкие губы искривляются в усмешке. — Возьмусь за мотыгу и отправлюсь в поля вместе с крестьянами?

— Хотя бы, — Хьюго на чужую иронию реагирует с хладнокровным спокойствием. — Или можешь отвоевать престол, принадлежащий тебе по праву, а затем исправить ситуацию в королевстве.

Лицо Тове каменеет, а рука, удерживающая правило, заходится мелкой дрожью.

— Ты знаешь, что я уважаю тебя и всегда рад прислушаться к твоему совету. Но не в этом случае.

— Почему?

— Потому что всё осталось в прошлом. Они сами отказались от меня, так почему я должен теперь вновь подвергать себя опасности, свергая избранного ими же короля? Зачем мне кому-то что-то доказывать? Никто не станет меня слушать, да и неизвестно, смогу ли я исправить положение в лучшую сторону.

— Ты принц этого грёбанного королевства! — шипит Хьюго. — Прекращай вести себя, как пустое место!

— Но я стал этим пустым местом!

— Только из-за того, что кучка человек из Совета решила тебя свергнуть? Да на Эббете найдётся в три раза больше людей, кто по первому зову отправится за тобой хоть на край света! И я уверен, что среди простого народа сыщется не меньшее количество!

Тове воровато оглядывается, однако никто из присутствующих на палубе не заинтересован в их диалоге. Мерный шёпот чужих разговоров висит над морем, сливаясь с шумом волн, так что их спор остаётся незамеченным.

— Это больше не имеет смысла, — молвит Тове, возвращая себе самообладание. — Для меня уж точно. А для тебя тем более не должно.

— Ты отказываешься глядеть дальше своего носа, — настаивает Хьюго. — Подобное пренебрежение может привести к трагедии. Она уже на пороге. Поэтому одумайся, пока не стало поздно. Не для себя, не для меня и уж точно не затем, чтобы кому-то что-то доказывать. Если тебе плевать на свой народ, то сделай это хотя бы для Рады!

Глаза Тове опасно щурятся. Он злится. Злится, потому что Хьюго начинает давить на болевые точки. Пытается припереть Тове к стенке, чтобы затем задеть за самое нутро.

— Не смей впутывать её сюда. Это не сработает.

— Да как же ты не поймёшь! — кричит шёпотом Хьюго, подаваясь к нему ближе. — Рада всегда верила в тебя! Только она никогда не забывала о твоём происхождении! Даже когда ты бегал на четырёх лапах несмышлёным волчонком, она продолжала обращаться к тебе, как к принцу. Что бы ты ни делал и какую бы личину не носил, ты всегда оставался для неё сыном Волка морей и законным наследником Триоса!

Хьюго следит за каждым изменением в лице Тове: за ходящими желваками, за глубокой морщиной меж сведённых к переносице бровей, за тяжёлым дыханием. Тове выглядит и звучит так, будто ему больно.

— Хорошая попытка, Хьюго, — отшатывается он от друга, низко опустив голову. — Вот только бесполезная. Потому что если бы ты кое-что знал, то никогда не посмел бы помыкать мной подобным образом.

Если бы он знал, что стоит им вновь оказаться на землях Триоса и вернуть старые порядки, как Раду тут же заберут, отнимут и спрячут за высокие стены, выдадут замуж за другого, и Тове больше никогда не сможет не то что касаться её украдкой, но даже видеть.

Если бы Хьюго знал, что страх перед встречей с прошлым парализует Тове во снах, покрывает потом лицо и ладони, а обида — невысказанная, жгучая, горькая, детская — кричит в нём и до сих пор не даёт здраво мыслить.

«Если бы ты знал, — думает Тове, поднимая на друга затравленный убитый взгляд, — что существует лишь один человек, для кого я никогда не хотел быть принцем, от кого уважительное «Ваше высочество» звучит холодно и чуждо, тот самый дорогой человек, из чьей памяти хотелось бы стереть эти слова — это Рада. Это всегда была и остаётся только Рада».

Если бы Хьюго знал.

— Архипелаг по правому борту, — Вальда сгустком тени отделяется от ночного неба и, тем самым, заставляет мужчин вздрогнуть.

— Прекращай подкрадываться, как призрак, — ворчит Хьюго, пребывая не в самом лучшем расположении духа.

— Не моя вина, что вы так увлеклись своими разговорами и не замечаете происходящего. Лелль уже дал отмашку поворачивать, но наш кормчий, видимо, ослеп.

Тове тупит взгляд и роняет скомканные извинения:

— Такого больше не повторится.

— Очень на это надеюсь, потому что, пролетая над гаванью, я заметила нужный нам корабль. Несколько человек сошли на берег, другая часть до сих пор остаётся на судне.

— И каков же наш план нападения? — интересуется Хьюго, попутно проверяя, на месте ли его кинжалы.

— Избегать боя до тех пор, пока не выясним, что это за люди.

— Вы серьёзно?! — Тове пялится на жрицу. — А если это ловушка и мы окажемся под ударом?

— Защищаться. Но нападать первыми не разрешается.

— К чему такая осторожность?

— Нам нужно беречь людей, — Лелль подходит неспешно, говорит спокойно, но во взгляде его серых глаз только привычная строгость и расчётливость. — Всех преступников Енехога теперь посылают прямиком на войну. Пополнения в рядах Гарпий можно не ждать ещё долгое время. Мы не можем рисковать тем немногим, что у нас осталось.

— В таком случае, что ты задумал?

— Разделимся на три отряда. Хьюго, возьмёшь себе несколько человек и спустишься на берег первым. Пойдёте в обход, чтобы зайти к вражескому стану с другой стороны. Принц и я пойдём напрямик. Вальда со своим отрядом останется на корабле на случай, если враги попытаются отрезать нам путь.

— Принято.

— Отводи «Змея» чуть левее, — командует Лелль, глядя на Тове. — Луна сегодня яркая. Нельзя, чтобы нас заметили раньше времени.

Гребцы опускают вёсла в воду: так работать куда тяжелее, зато шума, создаваемого от удара о волны, значительно меньше. Пристав к берегу, Тове натягивает на нижнюю часть лица чёрный платок, до этого висящий у него на шее. Большинство вылазок он начинал в человеческом обличье и обращался волком только в случае крайней необходимости, дабы навести смуту в отряде противника. Поэтому, не желая быть опознанным (никогда не знаешь, на кого натолкнёшься в бескрайних водах), ему приходилось прибегать к подобного рода уловкам. Вдобавок, вести о человеке-оборотне, скрывающем лицо, разлетелись так же далеко, как, по слухам, разносится его низкий раскатистый волчий рык. Чужаки знали и боялись, а потому первым делом пытались добраться именно до Тове. Лелль, дабы ввести врага в заблуждение, каждый раз назначал новых воинов, кто, подобно Тове, тоже прикрывал нижнюю часть лица. И когда нападающие видели сразу с десяток одинаково одетых людей, то теряли и первоначальный план, и преимущество боя.

Остров, на который они сходят, оказывается отделён от основного широким мелководьем. Мочить ноги по икры в холодной воде — не самое приятное занятие, однако выбор не велик. Тове пытается уловить звуки чужого присутствия, но слышит только всплески от шагов да тихую ругань Гарпий, когда кто-то из них поскальзывается на илистом дне. Проблемный участок остаётся позади, и Хьюго со своим отрядом немедля направляется в обход, скрываясь за небольшими кустами, растущими вдоль берега. Лелль поднимает руку вверх, призывая оставшихся стоять на месте. Он внимательно оглядывается, но вокруг только мрак и тишина. Совершая мелкие перебежки, они продолжают продвигаться к центру острова. Тове может поклясться, что почти видит очертания противоположного берега, когда они наконец-то улавливают первые звуки.

Чужаки не разводят костры. Единственный свет слабо исходит от факелов, установленных в землю — он практически незаметен из-за кучи сваленных возле них предметов. Смутно различая очертания, Тове угадывает в них несколько ящиков, пару бочек и дюжину набитых пузатых мешков. Чуть поодаль, возле другой группы факелов, возвышаются пики палаток, которые стерегут пять-шесть человек.

— Не похоже на военных, — предполагает Лелль, на что Тове согласно кивает. — Иначе они бы не стали выгружать первым делом провизию.

— А вдруг в бочках что-то другое? — подаёт голос лежащий рядом Ламби.

— Что? Солома? Головы убитых?

— И всё же я не думаю, что это обычные торговцы, — щурится в задумчивости Тове. — Посмотрите, у них у всех плащи с капюшонами. Некоторые даже сейчас их не снимают. Да и знамён до сих пор не видать. Выходит, всё же осторожничают… А что, если эти люди не случайно отправились в путь ближе к вечеру?

Он резко замолкает — в воздухе повисает первый громкий звук: двое работяг коротко переругиваются, прежде чем вновь упираются руками в огромных размеров бочку и откатывают её отдельно от остальных грузов.

— В таком случае, — продолжает Лелль ещё тише, — они должны быть уверены, что к ночи смогут достичь земли и сделать привал.

— Значит, здешние воды им знакомы, — завершает его мысль Ламби.

— Или у них есть человек, который хорошо разбирается в местной географии, — добавляет Тове. — Вот только…

Договорить он не успевает, потому что спустя мгновение происходят сразу несколько вещей. Во-первых, Ламби сообщает, что возле палаток насчитывает только троих охранников. Во-вторых, волосы на затылке Тове встают дыбом, а на спине, где-то между лопаток, начинает неприятно зудеть — туда явно устремлён чей-то взор, не предвещающий ничего хорошего. В-третьих, совсем рядом с Леллем пролетает стрела, утопая в земле так же мягко, как нож входит в масло.

— Коснётесь оружия — будем стрелять на поражение.

Лелль первый поднимает руки и медленно оборачивается.

— Нам не нужны лишние жертвы. Будет неплохо, если вы сдержите своё слово.

Тове и ещё восемь человек следуют его примеру. За их спинами притаилось куда больше, чем два пропавших охранника, но вооружённых не настолько много, чтобы считать положение безвыходным.

«Давайте, подойдите поближе, и тогда уже кто-то другой окажется под прицелом» — думает про себя Тове.

— Это вы следили за нами исподтишка. Так что право недоверия принадлежит нам, — тот же самый голос, льющийся откуда-то из-под капюшона, становится громче: человек делает пару шагов вперёд, нарушая линию построения. Речь его вычурна и нахальна, но лишена чужеземного акцента.

— Мы всего лишь выполняли свою работу, — на губах Лелля играет обманчиво-расслабленная улыбка.

— Так это вы — клан Гарпий? — чужая пренебрежительность вызывает в Тове новую порцию раздражения. — Неужели вам настолько нечем заняться, что принялись гоняться за мирными жителями?

— Ваш корабль заметили наши дозорные, однако на судне не было ни намёка на принадлежность какому-либо королевству. И, знаешь, стрелы, направленные на моих ребят, едва ли выглядят «мирно».

— И домашний пёс оскалит зубы, если почует опасность, — руки стрелка начинают дрожать от прилагаемых усилий. Тетива натянута до предела.

— Мы всего лишь наблюдали.

— Вы всего лишь жалкая шайка преступников без морали и принципов.

Тове не знает, кто в итоге атакует первым. Может, у кого-то из молодых неопытных стрелков выскальзывает из потных от волнения рук стрела. Или трещит выдержка кого-то из Гарпий. Всё это оказывается неважным. Куда важнее успеть пригнуться, предугадывая траекторию нацеленной на него стрелы и броситься в ноги ближайшего противника. Лелль кричит что-то о заложниках, когда Тове отбирает лук у растерявшегося воина и ударяет его кулаком в живот. Человек складывается пополам и оседает на землю, не желая продолжить борьбу. Одно только это заставляет задуматься, но внезапно перед Тове оказывается тот самый говорливый стрелок, уже с откинутым в ходе боя капюшоном. Он ниже на целую голову, да и в плечах гораздо меньше. Тове хищно смотрит на него свысока, разминает крепкую шею и демонстративно ведёт плечами.

Этот человек выглядит так, словно достаточно одного удара, чтобы повалить его на землю.

Этот человек смотрит так, будто он несокрушимый.

— А ну прекратили сыр-бор! — доносится властный голос, а за ним вдогонку ещё один, только уже до жути знакомый:

— Оружие на землю! Все!

Из темноты появляется Хьюго. Он выглядит слегка огорчённым, а стремительно шагающий рядом с ним незнакомец — испуганным и, одновременно, сердитым. Мечи падают на землю, с жалобным звоном ударяясь друг об друга. За ними — луки и колчаны.

— Альв, я не собираюсь повторять дважды.

Стрелок, не сводящий с Тове претенциозного взгляда, только сильнее вцепляется в свой лук.

Маленький сердитый человек, стоящий рядом с Хьюго, делает несколько шагов вперёд. Он больше не говорит ни слова, но многозначительно накрывает побелевшие до белых костяшек руки стрелка своей ладонью, на тыльной стороне которой виднеется родимое пятно. Тогда-то Тове и узнаёт его: несколько месяцев назад они встречались на нелегальном рынке.

Альв — если Тове правильно запомнил — почувствовав чужое прикосновение, испуганно моргает и взгляд опускает. Пальцы его послушно разжимаются, отдавая лук в чужие руки.

— И колчан тоже снимай, — раздаётся следом, — не хватало ещё, чтобы ты выколол кому-то глаз. И откуда, скажи мне на милость, у тебя эти стрелы?

Среди обычного чёрного оперения Тове замечает три рыжеватых огонька.

— Попросил на удачу… — раздаётся в ответ неуверенное пристыженное блеяние.

— Да ты хоть знаешь, сколько стоит хотя бы одна из них?!

— Я бы не стал тратить! Я обещал, что верну их в целости и сохранности!

— Может вы выясните все личные дела позже? — подаёт голос Лелль. — Для начала неплохо было бы разобраться, что здесь происходит. Хьюго?

— Эти люди нам не враги, — сходу докладывает тот, — они обычные торговцы из Ронана. Мы с Ютой покупаем у них рыбу каждый раз, когда приезжаем в порт за провизией.

— Тогда что «торговцы из Ронана» забыли здесь?

— Предлагаю обсудить это в более располагающей к беседе обстановке, — знакомый Хьюго плотнее кутается в плащ. — Приготовления в лагере ещё не завершены, но несколько палаток установлены. Пройдёмте туда, выпьем горячего. А то у меня уже зуб на зуб не попадает.

Маленький сердитый человек оказывается на удивление вежлив и представляется Йораном. Паренёк без зазрения совести характеризует себя «лучшим математиком» и «прирождённым дипломатом», обосновывая своё лидерство над другими торговцами из его клана.

— Раньше мы мастерили таких верных друзей, как ваш «Змей», а рыболовство было лишь дополнительным заработком. Но после того, как началась война, всех наших работников забрали, а те корабли, что уже были готовы, изъяли. Это судно на тот момент было ещё не достроено и в итоге оказалось единственным, что у нас осталось. Именно поэтому на нём нет опознавательных знаков: что каморцы, что стража Триоса — до нейтральных судов им сейчас нет дела. Слишком уж они заняты междоусобицей.

— Вот почему вы шли не таясь? Но к чему тогда вся эта конспирация? — Лелль кивает на их плащи и капюшоны.

— На корабле много тяжёлых товаров, а сильных выносливых гребцов у нас нет, — с толикой досады поясняет Йоран. — Иначе мы бы вышли в море куда в более позднее время, под прикрытием сумерек. Что касается осторожности…

Речь юноши обрывается грудным сухим кашлем. Альв тут же протягивает ему стакан теплой воды, а затем, по взмаху чужой руки, продолжает за него рассказ:

— Не так давно король вновь увеличил поборы. Вести торговлю на Енехоге стало совсем невозможно: мало того, что налоги огромные, так ещё и надзиратели обнаглели. Коль увидят, что ты товаром богат — сразу раскулачат. Скажут — во имя войны, а на деле к себе домой всё потащат, — сплёвывает Альв от досады и злости. — Работать и так толком некому, а земля порой не отдаёт даже того, что в неё бросишь. Море и лес куда милостивее, но этого едва хватает, чтобы прокормить все рты в клане. Куда уж тут о торговле думать. Вот только, чтобы охотиться, нужны стрелы, а чтобы обрабатывать землю — инструменты. Про одежду и обувку я вообще молчу — этого добра сейчас на городских рынках днём с огнём не сыщешь. Вот и приходится вывозить товары на нейтральную землю, подальше от носа королевских ищеек.

— Опять нелегальная торговля, значит… — тянет задумчиво Лелль.

— Именно. Если кто о ней прознает — сразу казнят. Или, что вероятнее, на войну сошлют. И не посмотрят, что силой не вышел.

— Мы ведь виделись с тобой однажды, — замечает Йоран, уняв кашель. — Ты тогда за мохнатым зверьком своим носился, а ещё нагрубил дядечке-мяснику.

Тове украдкой ловит насмешливый взгляд Ламби.

— Было дело, — соглашается Лелль. — Из-за тебя тогда наша сделка пошла коту под хвост.

— Не моя проблема, что у вас нет тех связей, что имею я. Да и куда вам столько мяса? Про запас? Пока другие в это время будут голодать? Сейчас никто не покупает больше необходимого. Все те, кто приезжает на нелегальный рынок, давно об этом условились.

— Пытаетесь поддерживать баланс?

— А что ещё остаётся? — пожимает плечами Йоран. — Наш вождь считает, что в такое время негоже только о себе думать. Чтобы выжить, надо существовать в согласии с другими. Иначе всё это закончится голодной смертью.

— Ваш вождь — мудрый человек, — заключает Хьюго. — Но как долго вы сможете продержаться? Я слышал, жители уже страдают от недоедания. Близится зима, и что-то мне подсказывает, что переживут её немногие.

— Рассуждать о будущем — роскошь, нам не по карману, — перечит ему Альв. — Никто не знает даже того, что принесёт день завтрашний. Мы можем думать только о настоящем.

— Или ты просто боишься, что самый худший сон может стать реальностью, — Хьюго чуть подаётся вперёд, повышая голос. — Что вскоре некому будет собирать сено, а значит, нечем будет кормить скот: только рыбьи головы для свиней и сгодятся. Что леса обеднеют, а порванная одёжка и поношенные шкуры не будут больше спасать от зимней стужи. Болезни начнут косить целые деревни, а потом и города. Соседи будут драться друг с другом за плесневелый кусок хлеба, в то время как ваш новый король и его приближенные продолжат отсиживать свои задницы в тёплой крепости, думая только о военных трофеях и лаврах…

Тове, всё это время тихо сидящий в сторонке, отодвигает полог и, не говоря никому ни слова, выныривает в темноту ночи.

Море неспокойное. Волны шумят, разбиваясь о деревянный корпус торгового корабля и разбросанные на берегу камни. Порывистый ветер целует кожу холодной изморосью, но не остужает бурлящую в венах кровь, подогреваемую едва сдерживаемым гневом. Тове подбирает на берегу гальку, со всей силы замахивается и отправляет её в полёт. Волны поглощают осколок его ярости, продолжая свой неудержимый ход. Что может сделать один камень против мощного потока? Что может сделать кучка торговцев против неподвластных им обстоятельств?

Тове поднимает камень потяжелее и вновь со всей дури бросает его в море. И ещё один. И ещё.

— Что ты делаешь?

— Разве не видно?

— Хочешь создать крошечный остров из гальки?

— Хочу остаться в одиночестве, — Тове игнорирует насмешку, даже не оглядываясь на непрошенного компаньона. — Зачем ты пошёл за мной?

— Лелль велел не оставлять тебя без присмотра, — Хьюго встаёт неподалёку и прячет руки за спину. — Мало ли что. Сам он до сих пор занят беседой с Йораном. Тебе бы тоже не мешало послушать, но нашему принцу, видимо, куда интереснее кидать камни в море.

— Что ещё мне там слушать? Что дела на Енехоге идут хуже некуда? Ты и так уже дважды меня великодушно проинформировал.

— Разве дважды?

— Тогда на «Змее» и сейчас. Хьюго, мы с тобой знакомы не первый день: мне не нужно чувствовать на себе твой взгляд, чтобы понять, к кому ты на самом деле обращаешься.

— Недурно. Однако я всего лишь хотел, чтобы ты осознал, что мои опасения — не пустые слова. И эти торговцы с Ронана — лишнее тому доказательство.

Тове берёт в руки ещё одну гальку размером с ладонь. Пару раз подкидывает, взвешивая, прежде чем отправляет вслед за предыдущими.

— Сколль был советником моего отца. Исполнительный, и, по сравнению с вождями в Совете, даже кроткий. Он не был скоропалителен: выслушав проблему, он предпочитал обдумать её ночью, а наутро всегда находит взвешенное решение. Особенно хорошо ему удавалось решать проблемы народа и хозяйства. Сколль... умел думать обширно, на будущее: с учётом многих непостоянных условий. Отец его за это и ценил. Сколль безропотно следовал за ним, хоть в дальние земли, хоть на войну, пока однажды не вернулся один. Я тогда был слишком глуп и убит горем, чтобы думать о чём-то кроме собственной потери. Мне не было дела до престолонаследия и споров в Совете. Да и кто мог представить, что Сколль правда станет следующим королём? Рада рассказывала, что Ворон держал его за пешку. Слабую фигуру, за которой стоит кто-то более сильный. А что, если это правда так? Ведь всё, что я слышу, идёт вразрез с тем образом, который остался в моей голове. Рассудительный мудрец обрекает народ на смерть, слабый оратор ведёт за собой воинов, робкий человек упраздняет Совет и становится единоличным правителем…

— Какая разница, кто это делает: сам Сколль или кто-то ещё, — Хьюго переступает с ноги на ногу, — важно то, что страдают невинные люди. Прямо сейчас. Жители недовольны, они ропщут. Вот только боятся что-либо предпринимать, потому что неудачный мятеж может стать для них концом куда более скорым, чем голодная смерть. Эти люди слишком слабы: их семьи лишены мужчин, своей силы и надёжной защиты. Но ты можешь…

— Ты опять за своё?! — огрызается Тове. — Предлагаешь мне взвалить на свои плечи ещё и чужие проблемы?

— Всё лучше, чем, высвобождая гнев, тупо кидать камни! Я же вижу, что тебя волнует судьба твоего народа! Так почему же ты не желаешь вмешаться?

— Потому что я до сих пор не готов брать на себя такую ответственность! — честно выдаёт Тове на одном духу, зарываясь рукой в волосы. — Одно дело просто отнять трон, но другое — восстанавливать королевство! Всё, что я умею — это управлять кораблём и сражаться. Тех крупиц знаний, что в меня вкладывали в детстве, недостаточно. Рада бы справилась с этим куда лучше, но как только я сдвину Сколль с трона, бывшие члены Совета вновь начнут бороться за место под солнцем, как это было после смерти отца, а Раду отдадут этому поганому вшивому принцу Ниины…

— То есть, по-твоему лучше просто сбежать от проблем, не так ли?

На этот раз Тове не отвечает. Скрипит мачта, пенятся волны, мигают далёкие безразличные звёзды. Для них с Радой это действительно выход: уплыть куда-то далеко-далеко. Тове будет ходить на охоту, хоть в человеческом обличье, хоть в волчьем, а Рада вновь займётся земледелием. Они молоды и сильны и, в случае чего, смогут постоять за себя. У них ещё есть шанс. Но для жителей Енехога всё не так просто.

— Неужели нет другого выхода? Помимо бегства и мятежного переворота? — Тове не замечает, как произносит мысли вслух.

— Вот, что я тебе скажу, — устало выдыхает Хьюго. — Для недовольного властью есть только два пути, — голос его полнится горечью и становится далёким, почти чужим, — либо самому стать королём, либо бежать от короля. Остальные дороги ведут в никуда. Если так и собираешься до конца жизни улепётывать от проблем, поджав хвост — валяй. Только от самого себя ты не убежишь. Поверь, я уже пробовал.

Больше он ничего не говорит. Уходит в сторону палаток, растворяясь в темноте, а его место вскоре занимает Ламби. Тот, глядя на волны, рассказывает, как однажды возле его родной деревни из берегов вышла река. С каждым днём воды становилось всё больше, поэтому жители, побросав работу, взялись за устройство дамбы. Натаскали кучу камней, скрепили их глиной с песком и укрепили всё это деревянными брусьями. Жители работали практически без отдыха, но в короткий срок смогли возвести толстую стену, что оказалась выше семилетнего ребёнка. Камни выдержали. Деревня была спасена: дома и пастбища уцелели, как и любимые овцы Ламби.

— Меня тогда это сильно впечатлило, — делится он, развалившись на берегу. — Я раньше никогда не видел такой слаженной работы. И ни за что бы не поверил, что она сможет остановить целую реку.

Тове поднимает камень. Вертит его в пальцах так и этак. Замахивается.

А затем, спустя пару мгновений, возвращает его на место.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Пользуясь случаем, Лелль решает задержаться и закупиться, чем получится. За ночь до архипелага добираются ещё несколько кораблей, а к утру прибывает даже парочка кнорров из Ниины. Все торговцы хорошо знают друг друга, и процесс купли-продажи больше походит на взаимообмен натуральными продуктами. Затариваются провизией Гарпии с умом: памятуя о поставленных условиях, впрок не закупаются, но так хотя бы не придётся возвращаться на Эббет с пустыми руками. Помимо этого, Йоран сообщает им место и время следующей встречи: Лелль обещает привезти с собой побольше оружия, что было отнято у противников и бесхозно пылилось в лавке Юты. В умелых руках кузнецов оно вполне может заменить необходимые для земледелия инструменты.

Отплывают ближе к полудню: море за ночь разыгралось не на шутку, и, ежели выйти позже, солнце успеет сесть, а небо может затянуть тучами — тогда до Эббета им так просто не добраться. Взбираясь на «Змея», Тове в последний раз бросает взгляд на берег и ненароком замечает, как Хьюго вкладывает в руки Йорана небольшой кожаный мешочек, в котором он обычно хранит деньги, и, что самое удивительное — бело-синий браслет, который Тове сплёл не так давно по его просьбе. Бережно накрывая всё это второй ладонью, Хьюго наклоняется к Йорану и что-то коротко шепчет на ухо. Тот, к ещё большему удивлению Тове, довольным не выглядит, но вещицы принимает. После этого Хьюго быстрым шагом направляется к кораблю, а Тове спешно отворачивается, не позволяя ещё одному поводу для ссоры просочиться в их дружбу.

К несчастью, буря застаёт их на середине пути. Никто не предполагал, что погода испортится так быстро. Холодный, по-настоящему зимний ветер, пришедший с далёкого севера, безжалостно треплет парус и хлещет по лицу. Высокие волны поднимают драккар, чтобы затем опрокинуть его в раскрытую пасть бушующего моря. Гребцы работают в поте лица, но всё, что им удаётся — это удерживать корабль на плаву. Тове позволяет им сбиться с курса, лишь бы вывести «Змея» из самого эпицентра бури. Пальцы, крепко удерживающие правило, краснеют и немеют от холода. Одежда намокает и тяжелеет, дождь застилает глаза, но ведомый внутренним чутьём, Тове всё же справляется со своей задачей. Когда ветер наконец-то становится тише, Вальда пёстрой птахой взмывает ввысь, кружит над «Змеем», а затем летит на юго-запад, указывая направление. Видать, им всё же придётся дать небольшой крюк. Вскоре Тове замерзает до такой степени, что просит Лелля подменить его. Доля гребца тяжела, но именно она помогает телу вновь согреться. Тове садится напротив Хьюго, и, вцепляясь непослушными пальцами в самое длинное весло, принимается работать.

Ведь где-то там его ждёт Рада. В их небольшом тёплом Гнезде, которое всегда готово вместить в себя нужное число гостей. Которое полнится убаюкивающей тишиной, запахом домашней еды и уютом чистой постели. Тове знает, что сейчас подле девушки играют беспризорные дети: они часто приглашали малышей к себе в непогоду, чтобы ребятам было спокойнее и веселее. Он знает, что Рада каждого из них одарит успокаивающим словом, но сама то и дело будет бросать тревожные взгляды в окно.

Поэтому Тове обязательно должен вернуться. Что ему эти штормы, моря и буйный ветер? Что ему холод и усталость, когда на том конце пути — тепло ласковых рук, мерцание любимых глаз и таинство нежной улыбки. Оказаться в объятиях Рады сейчас хочется как никогда сильно. Тове устал и запутался. У него кошки на душе скребутся и ноют обессиленные мышцы. Поэтому он не сдерживает облегчённого вздоха, когда на палубу вновь спускается Вальда и оповещает громким голосом:

— Я видела землю. Это Эббет. Мы почти приплыли.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Пламя свечи неровно колышется, когда новый порыв ветра обрушивается на ставни. Рада прикрывает огонёк ладонью, а затем переносит свечу на обеденный стол. На нём же она раскладывает высушенные травы: некоторые из них нужно измельчить, другие ещё раз перебрать, прежде чем укладывать в заготовленные мешочки и ёмкости. Хаган увёл ребят домой, как только начало темнеть, поэтому Рада решает скоротать тягостное ожидание за делом. И, как это обычно бывает, в тишине за монотонной работой подают голос самые разные мысли. Раньше её голова была полна дум о выживании, после — как помочь обращённому принцу, а затем — о бытовых, насущных проблемах. Сейчас же все мысли возвращаются в тот день, когда принц нашёл её у озера. Рада может и мнительная, любящая во всём сомневаться, прежде чем делать выводы, но она не глупа и читать людей более-менее обучена. В случае Его высочества ситуация ещё проще, ведь тот никогда не кривил душой. Принц всегда старался говорить открыто и честно, не бросая слов на ветер.

А это означает лишь одно.

Кончики ушей Рады предательски краснеют, сердце сбивается с привычного ритма.

О, Сиф! Она столько лет прятала свои чувства, душила любые порывы и даже не смела надеяться, что сможет рассказать о них Его высочеству, но теперь принц сам, кажется, отвечает ей взаимностью. Что это, если не сущее наказание и самый настоящий дар? А может новое испытание? Или ещё одна возможность почувствовать горько-сладкий привкус украденного счастья?

Верно, Рада — подлая воришка. Появление её на свет незаконно, а потому всё, что у неё когда-либо было, не могло достаться честным путём. Пропитание, отцовская ласка, образование, книги, место советника — такая оборванка, как Рада, не могла иметь ничего из этого. Однако, лишь единожды почувствовав вкус жизни, всегда возникает желание урвать себе кусок побольше. Лелль глубоко заблуждается о её нравственности: Рада преступница по рождению. И она воровала куда более ценные вещи, чем яблоки и чужие кошели.

Это часть её сущности, о которой никто никогда не узнает. Тайный источник, протекающий под скалистыми утёсами воздвигнутых чужими руками принципов. Вот только после инициации этот источник оказался засыпан руинами детских надежд. Рада с таким упорством брала у судьбы в долг, который — она знала — никогда не сможет вернуть, и к чему это привело? Тесная грязная клетка отчего дома сменилась золотой. Родная семья, в которой Раде не было места, осталась позади, но впереди, среди белых снегов Ниины, её ждал совершенно незнакомый и чужой клан, а также место безмолвной куклы подле правителя. Лишь обрывки времени, проведённого с Его высочеством, яркими вспышками озаряли круговорот непроглядного мрака.

Игра определённо стоила свеч, но ровно до тех пор, пока в неё была втянута одна Рада. Разумеется, рано или поздно ей бы пришлось отказаться даже от тех крох счастья, что у неё были. Именно поэтому книги остались пылиться на своих полках. Место советника было отобрано, а заграничный принц решил сбежать к предназначенной судьбой паре. Даже встречи с Его высочеством оказались под запретом.

А потом они оказались здесь. Не по прихоти Рады, даже не благодаря её тайным молитвам: как бы ей ни хотелось остаться с принцем, она понимала, что это почти невозможно. Есть ли смысл взывать к небесам, когда Боги с самого рождения глухи к её просьбам? К тому же, сколько ни пытайся забрать себе чужое — оно никогда не останется в твоих руках.

Так почему же принц до сих пор рядом?

Если это насмешка судьбы, Рада готова смеяться вместе с ней.

Его высочество возвращается домой замёрзший, разбитый и уставший. Рада считывает это с порога, когда бросается ему навстречу. Она усаживает принца на лавку возле входа, а затем приносит плошку ещё тёплого бульона. Принц принимает её с немой благодарностью и выпивает за несколько глотков, утирая рот тыльной стороной ладони. Рада тянется за посудой, чтобы забрать её, но промахивается, задевая раскрасневшиеся от мороза пальцы. Прикосновение обжигает холодом, поэтому Рада тут же опускается на одно колено и тянет свободную руку принца ближе к себе. Тяжёлая ладонь покрыта мозолями и мелкими ссадинами от ежедневной работы. Рада хочет поцеловать каждую из них. Но губы её так и не касаются грубой кожи — вместо этого девушка касается ладони своим дыханием. Разминает мягкими плавными движениями узловатые пальцы, заставляя кровь двигаться быстрее. И вновь жарко выдыхает.

Плошка с глухим стуком опускается на скамью.

А затем лицо Рады оказывается в плену усталых рук.

Она не решается заглянуть в глаза напротив, но чужие пальцы, ласково оглаживающие подбородок, настойчиво просят об этом. Рада повинуется и приподнимает голову. Бедовые руки её находят причал на изнурённых дорогой коленях принца.

Его высочество пахнет усталостью. Солёной водой, зимним ветром и бурей. Она же плещется в его тёмных глазах, что с неподъёмной тяжестью взирают сейчас на Раду: даже если бы она захотела встать, то не смогла бы этого сделать. Но стоит принцу потянуть её вслед за собой, заставляя подняться на ноги — преодолеть земное притяжение оказывается не так уж и сложно. Холодные пальцы до сих пор касаются подбородка Рады, пытливый взгляд разрывается между глазами и приоткрытыми губами. У принца брови болезненно хмурятся, вены на лбу проступают, язык с жаром скользит по устам пересохшим. Рада же дрожит мелко, ни прикоснуться, ни отпрянуть не может: она надеется, что Его высочество разрушит расстояние, но и боится этого, как огня.

— Прости, — шепчет принц, упираясь лбом в её плечо, — но мне это нужно. Буквально пару мгновений. Пожалуйста…

Рада послушно замирает, не в силах пошевелиться. Она опять это чувствует: горько-сладкий привкус осознанного преступления. Украденный в детстве пирог, подслушанный разговор, тайные вылазки за пределы крепости, кража книг из тайной секции в королевской библиотеке. Желанная близость.

Позволит ли она себе совершить ещё одну кражу?

Рада медленно поднимает руки, скользя ими по чужой груди. Оглаживает пальцами крепкие плечи, скрытые под дорожным плащом, ощущая, как те вздрагивают под её прикосновениями. Касается шеи и коротких волос на затылке, прижимая Тове ближе. Мораль к вечеру прищуривается. Рада закрывает глаза вместе с ней.

Она сливается с телом принца, совпадает с ним: так идеально, так тепло и комфортно, так безопасно и, вместе с тем, так пугающе, что сердце с силой начинает биться о рёбра, крича, чтобы его выпустили.

— Всё в порядке, Ваше высочество.

В Раде любви больше, чем воды во всех морях и океанах. Её так много, что она выливается из девушки сбитым выдохом, нежным прикосновением, стоящими в глазах слезами.

— Вы дома.

Крепкие руки принца стальными тисками обхватывают её тело, буквально впечатывая в себя так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Такой сильный, такой нуждающийся. Кончик носа Тове зарывается в местечко между плечом и шеей. Рада чуть откидывает голову назад, открывая больше доступа. И это кажется ей самым правильным, что она делала в своей жизни.

Шторм внутри успокаивается. Сердце затихает, а мышцы разом расслабляются, упиваясь негой родных, таких желанных прикосновений.

Это правда — украсть можно только то, что тебе не принадлежит. Однако не стоит ожидать, что оно навеки останется в твоих руках. Ведь всё на этом свете стремится быть на своём месте и в своё время.

Вот только даже если Рада решит уйти, если заплутает или потеряется, она отчего-то уверена, что её принц всегда найдёт к ней дорогу.

ⅩⅨ. Не то, чем кажется

Утренний туман расползается от озера плотной дымкой. Он пахнет прелыми листьями, пожухлой травой и сырой землёй. Рада ёжится от холода, когда выходит из Гнезда, и лениво осматривается. На плато тихо и безлюдно. Только тоненькие струйки дыма оповещают о том, что Гарпии давно проснулись. Небо до сих пор хмурится, пусть и не выглядит настолько мрачным, каким оно было вчера. Рада сладко зевает, запоздало прикрывая рот. Она проспала куда дольше обычного, но всё равно чувствует себя разбито. Дело ли в сонливой погоде или в возвращающейся болезни — сказать трудно. Благодаря Вальде, приступы мучили Раду не так часто и беспокоили лишь раз в сезон, обычно выпадая на середину. Так в прошлый раз болезнь нагрянула в самые светлые дни, когда ночь не имела над миром власти, а от беспощадных солнечных поцелуев кружилась голова. К счастью, Его высочество тогда почти безвылазно торчал в море, а Вальда заботливо помогла Раде добраться до Гнезда у озера, чтобы скрыть её от посторонних любопытных глаз и непрошенных гостей.

Сейчас осень тоже близится к своей кульминации. Ещё несколько дней — и деревья облегчённо вздохнут, сбросив с себя последние листья; утренний туман сменится морозным инеем, а энергичность Рады — временным бессилием и беспамятством. Но пока она всего-навсего хочет много спать и много кушать. А ещё чего-нибудь сладенького.

Посторонний шорох сбоку заставляет её отвлечься от своих мыслей. Вслед за ним раздаются тихие проклятья и глухой удар о землю — это с ближайшего дерева падает некто, смутно напоминающий принца.

В завершении действа, откуда-то сверху, словно глас бога, слышится:

— Так и думал, что шмякнется.

Рада, обречённо вздохнув, тут же направляется к Его высочеству, пускай и видит, что тот встаёт на ноги без посторонней помощи.

— Ну кто по деревьям после дождя лазает, а? — причитает она, отряхивая со спины принца прилипшие листья и бросая укоризненный взгляд в плешивую крону. — Ладно Его высочество, но ты, Лелль…

— Почему я чувствую себя оскорблённым?! — восклицает Тове.

— Действительно, почему это? — передразнивает его главарь, болтая ногами с нижней ветки. — Рада ведь правду сказала.

Принц недобро щурится и дёргает насмешника за штанину. Лелль теряет равновесие, скользит по влажной коре и тоже оказывается на земле.

— Вы неисправимы: что в детстве любили по деревьям лазать, что сейчас…

— Поэтому давай хотя бы теперь меня не будут за это ругать, — руку Рады ласково ловят и мягко сжимают. — Мы дупло нашли. И белок. Они милые. Хочешь посмотреть?

— Как-нибудь потом, — ну что за дети малые, честное слово. — Думаю, они никуда не денутся и с радостью подождут, пока я схожу за водой и сварю кашу.

Желудок Рады, словно в подтверждение избранных ею приоритетов, издаёт ворчащий звук. Выходит громко, доходчиво, и, при этом, неловко. Рада прячется от чужих взглядов и наклоняется за вёдрами, что стоят возле пустой бочки у крыльца, но их быстро перехватывают.

— Я сам по воду схожу!

— Не стоит, вы только вчера вернулись из похода, — настаивает Рада. — Вам нужно больше отдыхать.

— Настала моя очередь о нас позаботиться.

— Ещё одно слово, ребята, и меня стошнит, — Лелль морщится так, словно кислой клюквы объелся. — Вы всегда были такими?

«Нет, они не были», — понимают все присутствующие, но смущаются только двое. Лелль, довольный провокацией, пихает принца в плечо, подталкивая в сторону озера:

— Иди уже давай, не стой столбом, раз помогать вызвался. Нам с тобой ещё в лавку к Юте заглянуть надо.

Принц возвращает ему должок, несильно толкая в грудь, и лёгкой трусцой устремляется к нижним Гнёздам. Рада, совершая над собой усилие, прогоняет остатки стеснения и прочищает голос:

— У меня есть просьба.

Лелль прячет руки за спину и раскачивается с пятки на носок. Он выразительно приподнимает бровь, выражая тем самым искреннюю заинтересованность.

— Ты ведь знаешь, почему Вальда временами навещает меня в домике у озера, — это не более, чем предположение, но Лелль вмиг замирает и бросает мимолётный встревоженный взгляд, чем выдаёт себя с головой. Рада, получив невербальное подтверждение своей догадке, продолжает: — А значит догадываешься, что я тоже заключила с ней договор. Не думаю, что она рассказала тебе обо всех подробностях, но даже если это так, мне всё равно, — Рада мнёт в руках шаль и облизывает губы. — Что-то мне подсказывает, что скоро мне вновь понадобится её помощь. Принц только вернулся с дозора и в ближайшее время не отправится в плаванье без весомой на то причины. Поэтому я прошу: сделай так, чтобы его не было на острове, когда всё начнётся.

Тревога в чужих глазах обращается смятением.

— Ты хочешь, чтобы я…

— Да. Если Его высочество не отправится в поход по собственному желанию, я хочу, чтобы ты заставил его это сделать. Не хочу видеть взгляды, полные жалости.

— Ты уверена, что это правильное решение?

— Не знаю, — честно признаётся Рада. — Однако так всем будет проще.

— Проще — не значит лучше, — замечает Лелль, но, подумав, добавляет: — Хотя это не моё дело. Я сделаю, как ты просишь. В конце концов, последствия твоей просьбы не принесут мне проблем. Так что я не вижу причин для отказа.

Губы Рады изгибаются в робкой, но благодарной улыбке.

— Спасибо.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Закончив все порученные дела и распределив товары, привезённые с рынка, Тове приходится ещё раз таскать воду, благо, только уже в домик у озера. В отличие от верхнего Гнезда, где они жили большую часть времени, в нижнем было гораздо комфортнее приводить тело в порядок, а ноющие мышцы Тове ещё с вчерашнего дня молили о расслаблении. Разведя огонь в печи и поставив воду греться, он сворачивает лежак и закидывает его на стол. Срывает покрывало с круглой деревянной купальни, скованной двумя хомутами, и пододвигает её ближе к печке.

Приоткрытая дверь впускает в дом сырой сквозняк. Тове тянется к ручке и дёргает на себя, но встречает неожиданное сопротивление: кто-то по ту сторону делает то же самое.

— Рада?

Они сталкиваются на пороге нос к носу, поэтому Тове не может не заметить чужой растерянности, граничащей с испугом. Это странно. В руках Рады — чистые простыни, свежая сорочка и какие-то травы, отдающие пряным и горьким. И это тоже странно, потому что за завтраком Рада обмолвилась, что во второй половине дня будет гостить у Вальды.

— Ох, Ваше высочество… Уже освободились?

— Товаров нынче немного, так что управились быстрее, чем думали, — отвечает Тове, пропуская девушку внутрь. — Вот и решил искупаться. Ты, как я вижу, тоже?

Рада переводит взгляд на чистое бельё и заторможено отвечает:

— Н-нет… То есть да! Я… я планировала. Но позже. Вечером. А пока решила занести сменную одежду, чтобы лишний раз не ходить до верхнего Гнезда.

Тове улыбается, отмечая, насколько Рада милая, когда волнуется. Её так и хочется смутить ещё больше, но предложить искупаться вместе — это слишком вульгарное, низкое заигрывание. Тове скорее получит суровый взгляд, но никак не робкое цветущее смятение. Поэтому, пока Рада копается в сундуке, Тове как ни в чём не бывало принимается раздеваться. Снимает меховую безрукавку и верхнюю рубаху, оставаясь в нательной. Нарочито медленно складывает вещи на лежак. И, когда — наконец-то — чувствует на себе чужой взгляд, раздевается по пояс. Затем лениво потягивается. Разминает шею. Он не спешит оборачиваться, дабы не спугнуть девушку.

Пусть смотрит. Тове соскучился по её вниманию.

Он выпрямляется, становясь чуть выше и немного шире в плечах. Приближается к вёдрам, проверяя воду: та едва тёплая, как вечерний летний дождь. Тове усилием воли держит голову прямо, чтобы ненароком не бросить любопытный взгляд и не прочитать отрывки эмоций на чужом лице. Однако ему и не нужно этого делать: затаённое дыхание девушки рассказывает тайны куда честнее.

В доме становится жарко. И Тове отчего-то уверен, что дело вовсе не в разогретой печи.

— Ты не собираешься больше к Вальде? — бросает он, не глядя на Раду, но замечая, как та вздрагивает.

— Она пока занята. Планы поменялись.

— Тогда поможешь мне чуть позже? Ну, там, потереть спинку и ополоснуться…

Плести сети из слов Тове не умеет совершенно, а потому, сбросив их в волнующееся море, не ждёт большого улова. Нити хлипкие, наспех между собой перепутанные, с огромными промежутками, через которые не то что лосось — нарвал может проскочить. Поэтому он совершенно не ожидает, что Рада попадётся в его ловушку:

— Коль в этом есть необходимость…

Тове поворачивает голову так резко, что отчётливо слышит хруст в шее. Рада глядит в пол и смотреть на него отказывается. Вместо этого она проходит мимо и спешно добавляет:

— Пойду схожу за мазью. Нанесёте на руки, пока в купальне сидите. Это пойдёт вам на пользу.

Рада оставляет его наедине со своими мыслями. Тове с ними тесно и некомфортно: он измеряет Гнездо в мучительном ожидании, а затем и вовсе выходит на крыльцо. Рада ушла, но эхо её присутствия ощущается до безумия ярко, заставляя сердце биться быстрее обычного. Это тоже странно. Это заставляет Тове нервничать так же сильно, как и длительное отсутствие Рады: по ощущениям, она могла уже дважды сходить за мазью и вернуться. И, судя по тому, что вода в вёдрах закипала, времени действительно прошло предостаточно.

Решив подождать ещё немного, Тове наполняет круглую купальню наполовину и спускается с пустым ведром до озера. Как раз на обратном пути он и примечает Раду. Кидается опрометью в дом, выливает в кипяток набранной студёной воды, сбрасывает остатки одежды и спешно залезает в купальню, чтобы никоим образом не выдать своих переживаний. Только покрасневшие щёки и сбитое дыхание выдают его, но Рада, кажется, ничего не замечает. Снимает спокойно обувь, сбивая о порог прилипшую грязь, и проходит в дом. Протягивает Тове небольшую деревянную ступку с резко пахнущей тёмной мазью. Тот морщится, но указаний слушается и щедро наносит лекарство на мозоли и мелкие ссадины.

Рада берёт в руки мочало и, без лишних слов, приступает к делу. Движения её аккуратные и неторопливые: она тщательно растирает шею и плечи, временами соскальзывая на ключицы. Просит положить руки на края купальни, чтобы добраться до предплечий. Тове, одуревший от происходящего, исполнительный донельзя. Он слушается и выполняет всё, что ему скажут, но невольно напрягается, когда пальцы Рады соскальзывают и случайно касаются его кожи. Литые мышцы проступают чётким рельефом. Мочало замирает. Это длится всего мгновение, не дольше взмаха ресниц, однако достаточно для того, чтобы ещё больше накалить ситуацию. Тове даже сквозь тяжёлый, плотный запах дёгтя чует яркую сладкую ноту, исходящую от чужих одежд. И от осознания близости его вновь бросает в жар. Рада спешно принимается за другую руку, перемещаясь за спиной Тове и не замечая чужих эмоций. Закончив, она вновь возвращается к плечам, затем проводит мочалом по загривку и лопаткам. А дальше следует то, что было неизбежно с самого начала:

— Вы можете встать?

Голос Рады ровный, но немного хриплый. Новая просьба сказана так легко, словно не несёт в себе ничего значительного. Однако, поднимаясь на ноги, Тове ощущает столько всего, что едва не теряет равновесие.

Рада, до этого стоящая на коленях, подрывается вслед за ним и принимается тереть сильную спину. Касается пальцами изгиба лопаток и узких боков, выжигая на коже Тове узоры. Скользит вниз по позвоночнику до самого копчика, а затем поднимается наверх. Тове давится вздохом, когда мочало спускается к его крепким бёдрам. Теперь кожа розовеет не только от горячей воды.

Все дети до инициации моются вместе и могут без стеснения целыми днями плескаться в речке под полуденным солнцем, но сейчас всё иначе. Они больше не дети и то, что делает Рада, уже вовсе не обязательно, однако она продолжает опускаться ниже и ниже, касаясь мочалом икр. У Тове закипает кровь, но вовсе не от стыда. Жар, гуляющий по его телу, совсем иной природы. Рада буквально позади него, только руку протяни, но девушка, словно предугадав замысел Тове, вновь распрямляется и не даёт развернуться, удерживая его за плечи:

— Нельзя, — выговаривает она через силу. — Не двигайтесь…

Руки на плечах мелко дрожат. Или это дрожит сам Тове, пытаясь удержать себя на месте.

И кто же из них тут на самом деле искуситель?

От одной только мысли, что он сможет сделать, если ослушается, пылает лицо. Тове до крови закусывает губу и жмурит глаза, смаргивая наваждение. Прикоснуться к Раде хочется до безумия, но Тове каменным изваянием остаётся неподвижно стоять на месте. Он не двигается и тогда, когда подушечки пальцев скользят по лопаткам, а загривка касаются кончиком носа, глубоко вдыхая. Не двигается, когда мочало падает в купальню, а Рада, словно опомнившись, резко отстраняется и, поспешно роняя извинения, майским ветерком вылетает прочь из дома, оставляя после себя лишь аромат весенних цветов.

Тове трясёт так сильно, что вода в купальне идёт рябью. Он тяжело опускается обратно, зарывается пальцами в волосы, с силой тянет их до отрезвляющей боли, но это нисколько не помогает. Тогда он хватает черпак с остатками озёрной воды и выливает себе на голову. Пронизывающий кожу холод возвращает дыхание, но не усмиряет внутренний пожар. Единственное спасение сбежало с места преступления, оставив его ни с чем. Тове не понимает, в какой момент их роли поменялись, но то, что игра вышла на новый, опасный уровень, это точно. И если собственные мотивы были для него ясны, то что двигало Радой — определённо нет. Зачем она зашла так далеко? Если чувствовала то же, что и Тове, тогда почему остановилась? Опять всему виной её «обещания»? Тогда зачем она вообще согласилась?

Тове несколько раз проходит этот круг вопросов, возвращаясь к исходной точке. Голова его едва соображает: она тяжёлая и мутная. Пьяная. Тове чувствует, что ответ вновь плавает где-то на поверхности, но решает добраться до него чуть позже, а пока берёт в руки мочало и принимается за дело.

Когда с мытьём покончено, он обтирается чистым обрезом и с досадой осознаёт, что не прихватил с собой сменной одёжи. Обернув бёдра тем же обрезом, Тове в пару ходок выливает на задний двор использованную воду и ставит купальню обратно в угол. Складывает в суму грязные вещи, оборачивается волком, цепляет её зубами и семенит вдоль озера. Возвращаться домой он не спешит, но и оставаться в нижнем Гнезде не может — больше всего на свете Тове нуждается сейчас в свежем воздухе и долгой прогулке. Узкая тропка ведёт его вдоль берега, а затем даёт крюк наверх. Схоронившись в кустах, он кидает суму на землю, отряхивается и втягивает носом вечернюю прохладу. Из ближайшего дома доносятся громкий гогот, мужской бас и детский плач. Не самое лучшее сочетание, поэтому Тове приходится выбрать другое место отдыха. Тропинка вновь уводит его к озеру, и вскоре он натыкается на пыхтящего, как ёж, Хагана. Мальчик колет дрова. Рядом на брёвнах сидят Акке и Отто, следя за каждым взмахом топора. Но, стоит им увидеть Тове, они мигом подрываются с места и бросаются к нему с восторженным громким:

— Принц! Это Принц!

В раскрытом окошке мигом показываются ещё две головы: Ханс и Олаф приветственно воют на всю округу, а Тове на это только усмехается, высовывая язык и скаля зубы. Он позволяет детям себя обнять, потрогать уши и даже почесать между ними. Во двор высыпаются все, кроме Фроди — тот был самым младшим и Тове-волка до сих пор немного побаивался. Храбрости малыш набирался только если рядом была Рада, в которой Фроди души не чаял. Так что мальчик остаётся на крыльце, наблюдая из-под чёлки и поджимая пальчики на босых ногах. При виде него Тове осеняет: он коротко рычит, толкая лбом легко одетого Олафа в сторону Гнезда. Хаган вторит его требованию уже словесно, и весь выводок под шутливое клацанье волчьих зубов скрывается в глубине дома.

Что ж, здесь Тове тоже не стоит ждать уединения. Обменявшись с Хаганом взглядами и лёгким кивком, он направляется к восточным Гнёздам и скрывается в редколесье. Дальше начинается глубокий овраг, по другую сторону которого находится плато и Храм. Тове ложится возле дерева и вскидывает голову. Ближайшие дома теперь находятся довольно далеко, но он всё равно знает обо всём, что происходит. Чувствует лес и каждое живое существо, скрытое в его кроне. Слышит блеяние овец и коз, видит мелькающих между толстых стволов Гарпий, прыгающих с ветки на ветку белок и птиц. Волк Тове — единственный хозяин этих земель, голос и песня их укромного мира, спрятанного ото всех за высокими скалами. Он тут единственный крупный хищник, ему нет нужды доказывать свою силу или бороться с кем-то за остров.

В отличие от мира за пределами Эббета.

Из Тове вырывается глухое рычание, когда он понимает, что вновь возвращается не к самым приятным мыслям. Вчера он был слишком уставшим, чтобы думать о словах Хьюго, а оказавшись в объятиях Рады, и вовсе об этом забыл.

Тове не понимает настойчивости Хьюго, не понимает его беспокойства. Какое ему дело до людей Ронана? До народа Енехога? Почему он не отмахивается от них, как большинство Гарпий, а считает себя причастным к чужому горю? Только из-за того, что от благополучия Триоса зависят поставки продовольствия? Или же дело в другом? Но тогда в чём?

Тове злится. Он не понимает Хьюго. Он не понимает Раду. Про Локи он тоже так ничего и не смог узнать, как и про возможность Вальды раздавать дары нуждающимся. Или, может, Лелль просто не так выразился и нет никаких даров? Так много вопросов, а Тове даже не знает, с чего начать. Он опускает голову на лапы и тяжело вздыхает.

В прохладном воздухе витает тягучий душистый запах. Тот, подобно позёмке, стелется по земле из ближайшего к лесу Гнезда. Оттуда выходит взрослая женщина, неся в руках кувшин молока. Свободные одежды, едва заметная полнота и округлившийся живот оповещают, что женщина занята, что она носит под сердцем ребёнка.

В доме напротив разворачивается несколько иная картина. Молодой человек оставляет на пороге небольшую овечью шкуру, а поверх неё кладёт свадебный символ — венок из ветвей ясеня, украшенный ярко-красной лентой. Подарок ухаживания. Жест, обозначающий серьёзные намерения. Вот только юноша не видит того, что открывается взору Тове: хозяйка Гнезда стоит за домом в объятиях другого мужчины. Она пробегается пальцами по переливающимся на солнце бусам и то и дело бросает взгляд на меховую накидку из лисьих хвостов. Победитель уже определён. Опыт и достаток оказались предпочтительнее романтики и пылкости.

Тове нехотя поднимается на лапы, чтобы уйти вглубь леса. Ещё чужих драм ему не хватало. Со своими бы разобраться. Вот только сам он, кажется, не справляется, а идти к Хьюго пока не хочется. Но, к счастью, Хьюго не единственный близкий друг, к опыту которого можно прислушаться. Тове меняет направление и начинает восхождение вдоль опушки леса.

Добираясь до нужного дома, он поднимается почти на самый верх острова. Эшли одним из первых поселился на Эббете и долгое время занимал роль дозорного: у него были большие, как у оленёнка, глаза, совсем не типичные для мужчины, но зрение его было острым, как у сокола.

К счастью для Тове, в Гнезде приветливо горит свет, а его хозяин сидит за столом и вновь выпиливает что-то из дерева.

— Прости, дружок, костей нет, — басит он так, словно Тове — дворняга подзаборная. — Забегай через пару дней, я как раз мяса прикуплю.

Тове на издёвку даже ухом не ведёт и нагло проходит внутрь. Эшли же шкодливо улыбается и откладывает инструменты.

— Какими судьбами, брат? — мужчина встаёт к нему навстречу, потягиваясь, а затем приподнимает бровь, когда Тове вновь оказывается в человеческом обличье. — Ты чего удумал голяком бегать?

— Из нижнего возвращался после купания. Сменку дома забыл. Можно у тебя одолжить?

— А до своего Гнезда дойти никак, да? Открою тебе секрет: до него шлёпать куда ближе, чем до моего дома.

— Нельзя мне сейчас туда, — отрезает Тове, всем видом показывая, что на этом тема закрыта.

Эшли парень не обидчивый, а потому холод в чужих речах списывает на плохую погоду. Чешет затылок и подаёт нательную рубаху, а также портки с заплатами на коленях. Тове сдержанно благодарит и садится на лавку.

— Есть-пить будешь? Иль ты так, только за вещами забежал? — с иронией спрашивает Эшли, складывая руки на груди.

— Я поговорить пришёл, — серьёзно отвечает Тове, прожигая мужчину прямым взглядом.

Это заставляет Эшли насторожиться, но нисколько не умаляет его приподнятого настроения. Он пожимает плечами и падает обратно на место.

— Ну поговорить, так поговорить. Вещай, раз есть что.

Тове нервно облизывает губы и решает зайти издалека:

— Помнишь, как ты мне про женщин рассказывал?

Эшли недоумённо приподнимает брови.

— Ну про блондинок и брюнеток, — нехотя дополняет свой вопрос Тове, — про предпочтения там, и… про нашу природу.

На лице Эшли расползается широкая и яркая улыбка, а покрытые щетиной щёки прорезают глубокие ямочки.

— Кажется, припоминаю, — отвечает он, не скрывая самодовольства.

— Может быть тебе тогда известно что-то и о женской природе? Рада в последнее время ведёт себя странно, и я совершенно не понимаю, как мне с этим быть.

Эшли пялится на него так, словно его обухом по голове ударили.

— Ты серьёзно проделал такой путь, чтобы спросить об этом меня? Не проще ли расспросить обо всём свою подружку? Как говорится, получить информацию из первых уст.

— Нет, не проще, — признаётся Тове, чувствуя себя не в своей тарелке. — Так что? Знаешь что-то или нет?

— Ох, какие мы таинственные, — щерится Эшли. — Неужели вы ещё на той стадии, когда страх потерять лицо превыше страха потерять доверие?

— Это не совсем так, — бурчит Тове, не желая вдаваться в подробности. — Поведение Рады... мне кажется, глупо спрашивать о причинах её поступков, когда главная из них — я. Но мне не хочется наломать дров, обидеть неосторожным вопросом или бестактным поступком. Поэтому, прежде чем предпринимать хоть что-то, я пришёл к тебе. Ты же много общался с женщинами и должен лучше меня разбираться в их мышлении.

Эшли несколько раз кивает головой, словно размышляя над его ответом.

— Мой братишка взрослеет, — выдаёт он глубокомысленно. — Скоро даже советы дядюшки Эшли окажутся для него бесполезными.

Мужчина вновь берётся за деревянное изделие, напоминающее браслет: только концы его не соединены, а изогнуты в разные стороны.

— Ты ошибаешься, если думаешь, что я знаток по этой части, — незнакомый Тове инструмент ловко и юрко скользит по дереву, сглаживая неровности и острые углы. — С девушками из Ронана я встречаюсь не разговоров ради, да и встречи эти имеют случайный характер. Завести близкие и долговременные отношения с кем-то из местных не представляется возможности: те, кто обычно прибывают сюда, отправляются вслед за избранником, а если волею судьбы и остаются одиноки, то ненадолго. Сам понимаешь — жизнь и здесь продолжает свой ход. Но я не из тех, кто готов создать пару только ради того, чтобы она была, и потому забрать в свой дом нелюбимую женщину не спешу.

Мысль Тове спотыкается о глупое замечание, которое он, отчего-то, не может проигнорировать:

— Но я ни разу не видел, чтобы кто-то ухаживал за Радой.

А ведь она хороша собой. Очень хороша. И уже давно проявила себя умелой хозяйкой и отважной воительницей. Тове не поверит, что никто из Гарпий за всё это время не положил на неё глаз. Даже зная обстоятельства, которые сковывают Раду, словно цепи, Тове не может не волноваться об этом. Потому что вдруг кто-то другой — более зрелый и мудрый, умелый и настойчивый — убедит Раду плюнуть на всё и одержит верх? Вдруг соперник притаился совсем близко? Вдруг уже готовит подарок ухаживания, пока Тове только ещё мечтает об этом?

Взгляд его падает на деревянный браслет в руках Эшли:

— Прошу тебя, скажи честно, ты ведь не…

Тове не успевает договорить, потому что оленьи глаза становятся совсем круглыми.

— Считаешь, я мог посягнуть на неё? — голос мужчины полнится разочарованием. — Зная, насколько она тебе дорога? Ты серьёзно думаешь, что я настолько ужасный друг?

Чужие слова горечью оседают на языке Тове. Он пристыженно прячет глаза.

— Если бы это было по обоюдному желанию…

— Да всё равно ни в жизнь! — голосит Эшли, возмущаясь. — Знаешь, шутки-шутками, но я буду последней скотиной, если позарюсь на девушку, сердце которой уже принадлежит другому! На самом деле, я думал, что вы уже вместе: столько жить под одной крышей, столько невзгод преодолеть… И не смотри так! Я знаю, что ты был нерешительным салагой! Но разве это мешало тебе положить на неё не только глаз, но и лапу?

Тове хмурится. Эшли вздыхает:

— О, не говори, что не понимаешь, что я имею в виду!

— Я догадался, — сухо изрекает Тове. — Именно здесь и кроется проблема, из-за которой я и пришёл к тебе. Когда я пытаюсь идти навстречу, Рада то бежит прочь, то делает шаг вперёд, чтобы затем отступить на три назад. У меня голова от этого кругом идёт.

Эшли прочищает горло и замолкает на какое-то время. Тове даже не пытается угадать о чём тот думает: о возможных ухажёрах Рады или о том, что Тове мог допустить мысль об их тайной связи. Ничего из этого не является приятным.

— Я не знаю, что сказать тебе, дружище, — молвит Эшли тихо и на редкость серьёзно. — Возможно, у твоей Рады есть веский повод так себя вести… Ты не припоминаешь за ней подобного поведения до вашего прибытия на Эббет?

Тове берёт паузу, осторожно выбирая слова, чтобы не сболтнуть лишнего:

— Рада инициировалась гораздо раньше меня, но мы тогда толком не виделись. Моя семья… Мы с отцом в ту пору много путешествовали, а когда вернулись, вскоре я оказался заперт в волчьей шкуре, — Эшли с расспросами не лезет и Тове его мысленно благодарит. — Потом произошло ещё кое-что и мы оказались здесь. Всё, что случилось в то время на острове, всплывает отрывками давно забытого сна. Что-то я помню отчётливо: вечерний гром, запах трав в Храме Локи, как Раду укусила змея, а что-то мне и правда приснилось. Вода, кипящая в озере. Разговаривающий со мной Руни…

— Ну, очевидно, змея тебе тоже причудилась, — усмехается Эшли, до сих пор пребывая в глубокой задумчивости.

— С чего ты взял?

— С того, что они здесь не водятся. Холодно слишком.

— Глупости! — артачится Тове. — Любого спроси, и он подтвердит тебе, что Рада была укушена змеёй. Неужели ты до сих пор не знал причины, почему я смог обернуться человеком?

— Кого, например? — игнорирует последний вопрос Эшли.

Тове открывает было рот, но тут же его закрывает, потому что…

…потому что он был единственным, кто в тот день видел змею. Руни едва ли смог рассмотреть её в густых зарослях, прежде чем Тове уронил его в воду. На счёт Рады он не был так уверен, а Вальда лишь залечивала укус.

— Вот именно, — назидательно замечает Эшли. — Что до твоего обращения, так мне никто об этом не рассказывал, а я не любитель совать нос в чужие дела. Обратился и обратился, какая мне разница? Хьюго поделился, что с Радой случилось неладное, но на острове подобное происходит чуть ли не каждый день. А про тварей земных я правда знаю побольше твоего. Отец мой охотником был, и в детстве частенько брал меня с собой и рассказывал разное. Сам он родом с континента, что на юге отсюда. Вот там змей предостаточно водится. Я даже сам видел парочку, когда к бабке с дедом ездил. Так что можешь поверить мне на слово. Не знаю, что там с вами приключилось, но змея тебе явно померещилась.

Тове давит в себе ребяческое «но я же правда видел!» и цепляется взглядом за изделие в руках Эшли.

— Вот, — показывает мужчина, вертя изогнутую деревяшку так и этак. — Видишь на одном конце расширение? Это голова. Второй конец я заострю, будет хвост. И это, — качает браслетом Эшли, — единственная змея на Эббете. Тут кроме тебя даже хищников крупных нет: извелись все, как первые Гарпии поселились. И местные травоядные тоже. Только мелочь всякая по кустам и шастает, поддерживая природное равновесие.

Тове заметно смурнеет. В нём уверенность в собственной правоте борется с логикой, выпивая из него последние силы. Боги, почему вся сообразительность в их семье перепала Каре?

— Ты случайно не для Хаги это делаешь? — спрашивает Тове, отказываясь заканчивать разговор. — А то она любит всех этих пресмыкающихся.

— Ты что, в свахи записался? — возмущается Эшли. — Второй раз за вечер мне шашни с кем-то приписываешь.

— Почему сразу шашни? Я просто предположил…

— Это для Вальды.

Тове прекращает разглядывать щели в полу и поднимает ошарашенный взгляд на мужчину.

— Что?

— Если честно, на счёт неё я всегда был серьёзен, — делится Эшли, любовно оглядывая ещё не законченный браслет. — Меня тянет к ней, как мотылька на огонь. Есть в ней что-то такое… недосягаемое и опасное, понимаешь? Но я ведь храбрый парень, так что…

«…движения тех женщин были плавными и гибкими, а их мужчины обладали поистине притягательной внешностью, не под стать нашим дикарям. Таким людям не нужно иметь гору мускулов, чтобы казаться опасными…»

— …её красота завораживает. Рада тоже красива, но она подобна мягкому утреннему свету. Вальда же — таинственное сияние ночи. Одним своим взглядом она способна украсть всё моё внимание, а ещё я готов слушать её бесконечно…

«…речи их были завораживающими, взгляд — пристальным, немигающим. Твой волк смотрит так же, вот только тоска лишает его глубины и мягкости…»

— …знаешь, когда я впервые повстречался со змеёй, то испытал нечто подобное. Необычные они создания, по-своему красивые. Плавные изгибы, точность линий и движений… Но есть в них что-то пугающее. Оно и немудрено. Такие маленькие и безобидные с виду: ни когтей, ни рогов и копыт, только пара клыков, а навредить могут кому угодно, — размышляет Эшли, каждым словом подталкивая Тове к пропасти. — Это очень похоже на Вальду. Поэтому я и…

Эшли говорит что-то ещё. Голос его размеренный и ласковый, каким он бывает, когда говорят о чём-то сокровенном. Но внутри Тове — оглушительная пустота. Она расширяется, поглощая в себя все звуки, а затем сужается до одной точки, взрываясь ошмётками мыслей. Они обрывочные, неполные, и их так много, что Тове не успевает отслеживать все, однако изо всех сил хватается за самое важное.

— Эй, с тобой всё в порядке? — доносится до него обеспокоенный голос, но Тове ничего не отвечает. Он выбрасывается на улицу, в чём был, и опрометью бросается к Храму.

Тове уверен, что Раду укусила змея. Вальда даже сама упоминала об этом пару раз. Но если они здесь не водятся, почему она не усомнилась в этом факте? Откуда она вообще узнала, что девушку укусила именно змея? Ведь Рада и Тове были без сознания, а Руни нем. Он не мог ничего сказать, и привязанная к острову Вальда едва ли могла по одному укусу определить, что его оставила ползучая тварь.

Тове точно видел змею.

И они здесь точно не водятся.

У этой неразрешённой головоломки так бы и не нашлось решения, если бы не одно «но».

Тове второй раз за день ощущает, как в жилах закипает кровь. Он врывается в Храм непрошенным гостем и едва не сносит двери с петель. Те с оглушительным грохотом бьются о стены Храма, выманивая Вальду из дальней комнаты.

— А, Ваше высочество. Что вы здесь… — жеманная улыбка жрицы мигом исчезает с губ, стоит их взглядам пересечься.

— Скажи, что это неправда, — рычит Тове, наступая. Вальда инстинктивно подаётся назад, к своей каморке, отворяя спиной дверь. — Скажи, что это неправда!

— Может хотя бы объяснишь, в чём дело? — успевает возразить жрица, прежде чем её хватают за шею, прижимая к потёртому от времени гобелену.

— Это ведь была ты! — сокрушается Тове, сжимая пальцы. — Ты была той змеёй! Это ты чуть не убила Раду!

Губы Вальды складываются круглой «о», а взгляд вновь приобретает былой блеск.

— Дошло наконец? Много же времени тебе понадобилось…

Тове встряхивает её так сильно, что жрица крепко прикладывается затылком о стену.

— Не забывай, что я прежде всего была той, кто её спас!

— Но ты заставила пройти её через такие муки! — гнев Тове можно почувствовать пальцами — настолько осязаемым он кажется.

— Я лишь помогла! Ты бы так и бегал в шкуре волка, если бы не испытал сильнейшее потрясение. Тогда человек в тебе взял верх, потому что ты видел, что Рада умирает. Осознавал, что Руни не сможет позвать помощь. Ты высвободился, желая сделать хоть что-то, но потратил на это последние силы. Я ждала, пока ты потеряешь сознание, ведь иначе ты бы разорвал меня на месте. Я отсосала яд ещё до того, как Руни привёл подмогу. Рада была в безопасности.

— Конечно!.. Яд змеи не наносит ей никакого урона! А я-то думал, как ты смогла её вылечить… — шепчет Тове, поражённый. — Но ты ведь могла дать мне ещё шанс! Могла подождать! Можно было найти другой способ!

— Нет! Я не могла ждать! — восклицает жрица. — Я потратила на тебя столько сил, а врачевание после неудачного похода ещё больше истощило меня! Наивный щенок, — щурит глаза Вальда, — в этом мире ничего не делается просто так!

— Верно, — цедит Тове сквозь зубы. — И даже твоя помощь… Ты бы не стала помогать мне бескорыстно. Но я не заключал с тобой сделку, а значит…

… что это сделал кто-то другой.

Дыхание Тове учащается, а сердце падает куда-то в пятки.

— Ты стал куда сообразительнее… — скалится Вальда.

Хватка Тове на её шее становится сильнее, а вторая рука сжимает хрупкое плечо.

— Что ты заставила её отдать взамен?! — рявкает Тове. — Отвечай!

— Ровно то, что она потребовала от меня.

«Змея является надёжным помощником, если нужно пройти трудный этап жизни и возродить в себе новую личность, — вещает в его голове голос Хаги. — И это только первая из пяти его сильных сторон».

Не то.

«Он наделяет прекрасной способностью видеть суть явлений, особой проницательностью и мудростью».

Тоже не то.

«…лучше всех умеют приспосабливаться и адаптироваться к различным условиям. Они прекрасные защитники…»

«Я потратила столько сил на тебя. Истощилась».

«Исцеление, скорее, связано с энергией. Жизненной или духовной. Разной. Змей учит нас правильно с ней обращаться, разумно тратить и своевременно восполнять».

— О-о-о, — тянет Вальда, жадно глотая ртом воздух, — ты почти близок к разгадке.

— Прекрати лезть ко мне в голову! — рявкает Тове в ответ.

— Но это так занятно. Люди такие предсказуемые и, при этом, такие интересные существа…

— Ты дала мне знание, как перевоплотиться и удержать контроль. Ты потратила на это свои силы, — рассуждает вслух Тове, следя за чужой реакцией. — Не понимаю, зачем тебе было нападать на Раду.

— Ох, раз мне тут угрожают, думаю, я могу раскрыть тебе небольшой секретик, — хрипит жрица, цепляясь за чужие предплечья. — Но сначала отпусти меня. Не переживай, я не собираюсь играть с тобой в прятки по всему острову.

Тове со скрипом, но хватку разжимает. Вальда разминает затёкшую кожу и пару раз прокашливается.

— Рада заключила со мной сделку. Я помогаю тебе, а она платит по счетам. Условия договора я всегда выполняю честно. Знание о вашем прошлом я получила, как залог, но требовать силу не имела никакого права, покуда ты бегал на четырёх лапах.

— И что ты подразумеваешь под силой? — с подозрением спрашивает Тове.

— Ты ведь и сам уже догадался, не так ли? Это её энергия, запертые глубоко внутри негативные эмоции, которых в Раде за долгие годы скопилось слишком много. Та самая сила, которая берёт над ней верх во время хвори… Я забираю эти излишки, помогая безболезненно её усмирить. А почему так происходит, я не могу тебе сказать, ведь это уже не мой секрет. Но, может, Ваше высочество и сам об этом знает…

— Не пытайся юлить, — предупреждает Тове, вновь надвигаясь на жрицу.

Но та проворно уворачивается и отпрыгивает на расстояние трёх шагов.

— Что, неприятно осознавать, насколько ты слеп? Глупый, глупый принц! Всё пытаешься претендовать на место в её сердце, но даже не знаешь, что в нём хранится и с кем тебе придётся жить по соседству! Пытаешься создать здесь собственный рай, отринув ад по ту сторону, желаешь сбросить лишний груз, в то время как именно он удерживает Раду рядом с тобой!

— Прекращай говорить загадками, — сердится Тове. — Если хочешь сказать, что я эгоист, то так и скажи!

— О, Ваше высочество, — ёрничает Вальда, — мне нет нужды говорить вам столь очевидные вещи. Тем более, вы и сами в курсе.

— Тогда к чему всё это?!

Жрица приближается к нему непозволительно близко, так, что Тове может видеть лишь её кристально-голубые глаза.

— Ты так смело признаёшь свои недостатки, но совершенно не желаешь нести ответственность за последствия… Скажи мне лишь одно, юный принц: ты хоть раз задумывался, сколько потеряла сама Рада? Где её родители? Что стало с её семьёй? Был ли у неё свой дом? Как она оказалась в учениках у Ворона? Чего стоило и стоит ей оставаться рядом с тобой?

Тове оторопело хлопает глазами, кулаки его разжимаются.

— Эта девчонка открыла мне своё второе имя, даже не до конца веря в то, что я смогу спасти твою шкуру. Я поначалу думала, что она либо отчаянная, либо очень храбрая, но позже я поняла, почему Рада с такой лёгкостью решилась на этот шаг.

Вальда кружит вокруг Тове, заглядывая в растерянное лицо и ухмыляясь одним уголком рта. Вот только в глазах жрицы вместо веселья — беспощадность морозов и холод вечных льдов.

— Её жизнь никогда ей и не принадлежала. Рада не чувствовала ни опасности, ни страха, потому что для неё это ничего бы не изменило. Она всегда была пешкой в чужой игре. В руках Ворона, в руках твоего отца и даже в момент рождения. Именно поэтому она оказалась в таком безвыходном положении, согласившись выйти замуж за принца Ниины. Именно поэтому травила свой организм, чтобы унять хворь и замедлить жизненные ритмы. Именно поэтому она нуждалась во мне, когда болезнь обрушилась на неё впервые за столько лет. И ты можешь хоть сколько мне угрожать, но я не скажу тебе больше ни слова! Пускай Рада сама откроется тебе. Если, конечно, ты будешь этого достоин.

— Но она… она никогда… — роняет Тове, чувствуя, как нестерпимо жжёт внутри, прямо напротив солнечного сплетения. — Рада никогда даже не давала понять, что… Зачем она пошла на всё это?

— А как объяснить, почему люди, боящиеся собак, кидаются к стае, напавшей на ребёнка? Или почему человек, страшащийся огня, бросается в самое пекло, спасая любимого? — Вальда появляется прямо перед ним и наклоняет голову на бок. — Ты так долго плакался о своих проблемах, думая, что никто на свете не может тебя понять, но оказывается, твой самый близкий человек всё это время утопал в куда большем мраке.

Злость — на себя, на Вальду, на мир, и даже на Раду, которая молча терпела все его выходки — вновь поднимает бурю в сердце. Море внутри кишит ужасными чудовищами, что длинными щупальцами сдавливают грудную клетку и судорожно сжимают внутренние органы.

— И всё равно, — упрямится Тове, утопая в собственных эмоциях, — ты поступила неправильно. Ты могла рассказать, что была той змеёй. Уже после того, как дело было сделано. Так было бы честно. Но ты решила смолчать. Потому что все вы здесь печётесь только о собственной шкуре, — Тове делает несколько шагов назад и отрицательно мотает головой. — Рада бы никогда не стала обманывать тебя. Даже если бы это была ложь во благо. Никогда.

Он отступает, выходя из тесноты каморки, и спешным шагом направляется прочь из Храма, не желая видеть ни Вальду, ни тени сомнений в её взгляде, ни вдыхать мёртвый запах трав. Тове пересекает плато под мрачное карканье воронов, скрываясь в глубине леса.

Зря он обманывался. Не стоило привыкать к такой жизни. Свобода слишком одурманила его разум. Что бы Вальда ни говорила, как бы ни обеляла свой поступок, она такой же паразит, как и все Гарпии. И Лелль, использующий Тове в своих целях — самый подходящий человек на роль их главаря. Только Рада всегда отдавала больше, чем получала взамен. Только она всегда была на его стороне, невзирая ни на что.

Деревья постепенно редеют, поэтому Тове останавливается, чтобы вернуть себе хотя бы крохи самообладания: нельзя показываться перед Радой в таком состоянии. Он медленно вдыхает, считая до пяти, затем выдыхает, прикрывая глаза и сжимая переносицу.

Нужно уходить. Как можно дальше отсюда. Он ведь уже всё обдумал. Для них с Радой это действительно выход. Жалко будет расставаться с Хьюго, ведь, несмотря на недавние ссоры, он хороший и надёжный друг. Да и Эшли тоже, но что поделать, ведь…

Мысль Тове обрывается вместе с чем-то жизненно важным. Он понимает это, потому что боль — внезапная, жгучая, хлёсткая — полосует его с такой силой, какой не было прежде. Что-то похожее с ним происходило уже дважды в детстве, но сейчас… Сейчас то, что крошилось в Храме Локи, дало глубокую трещину, разбиваясь на куски.

То было сердце Тове.

Ведь среди деревьев он замечает две знакомые фигуры. Стоящая к нему спиной девушка утопает в объятиях Хьюго, а тот мягко улыбается, целуя её в висок.

Гладит по голове.

И перебирает пальцами неприкосновенные длинные белоснежные волосы.

ⅩⅩ. Робкий росток надежды

— Рада?

Голос за спиной заставляет девушку вздрогнуть. Она спешно оборачивается, снося рукой сложенные стопкой одежды.

— А, это ты… — роняет Рада, нервно улыбаясь.

Хьюго нерешительно мнётся на пороге: ждёт приглашения, которого так и не поступает. Но прогонять, по всей видимости, его тоже не собираются.

— Я тут увидел, как ты несёшься от озера, сломя голову, словно за тобой стая голодных волков гонится. Что-то случилось?

— И да, и нет, — Рада опускается на колени и принимается сызнова складывать домашние рубахи. — Это не стоит твоего внимания.

Когда она тянется за ночной сорочкой, её пальцы сталкиваются с чужими, что аккуратно, но настойчиво смыкаются на ладони.

— Но я ведь вижу, что ты не в порядке. Тебе нездоровится?

— Хьюго…

— Но если причина только в этом, тогда почему ты прячешь от меня глаза? Это Тове, не так ли? Всё дело в нём?

Рада жмурится, а затем поднимает взгляд, полный мучений.

— Я не переступала черту, — клянётся она. Интонация девушки лишена уверенности: вместо неё в усталом голосе мольба о доверии. — Лишь немного оступилась, но вовремя взяла себя в руки. Клянусь, ничего не было…

— Не смей унижаться подобным образом, — отрезает Хьюго. Он явно чувствует чужую неловкость, улавливает ещё не сорвавшиеся с губ извинения, потому что Рада сейчас — само воплощение самоосуждения, вины и острого отчаяния. — Ты не должна оправдываться ни перед кем, а тем более перед мной. Я лишь побеспокоился, не причинил ли Тове тебе…

— Хотя бы ты не усложняй всё ещё больше! — перебивает его Рада, сминая в кулаке ткань сорочки. — Я знаю, что ты никогда не был во мне заинтересован, но неужели я настолько тебе омерзительна, что ты так просто отмахиваешься от нашей договорённости?

— Это не так! — спешит оправдаться Хьюго, судорожно сглатывая. — Ты замечательная, Рада, правда! Сложись обстоятельства несколько иначе, я бы мечтал оказаться подле тебя. Но девушки, подобные тебе, не чета беглецам без будущего. Ты достойна короля. Конунга. Или хотя бы того, кто будет с тобой честен, кто сможет дать тебе нечто большее, чем…

— Прекрати нести этот бред, — пыхтит Рада, ощущая, как внутреннее пламя распаляется ещё сильнее, подпитываясь раздражением. — Не первому принцу Ниины говорить о подходящей партии и принижать собственную значимость!

Хьюго замирает.

— Я был им когда-то. Но всё в прошлом, — отвечает он тихо и хрипло. — Теперь у Ниины лишь один наследный принц, которому ты и принадлежишь.

— С твоим братом нас связывает только несчастный договор, выбитый на жалком камне! Я не успела дать ему клятву! Только тебе! — Рада невольно повышает голос, чувствуя себя открытой и беззащитной. — Это из-за тебя я оказалась в подвешенном состоянии!

— Ты ведь понимаешь, что это не совсем так…

Да, Рада это осознаёт, но эмоции в ней говорят сейчас куда громче здравого рассудка.

— Если бы кое-кто пораскинул мозгами, мы с тобой не оказались бы в такой ситуации. Не стоило давать мне ответное обещание, раз уж замышлял сбежать со своей возлюбленной. Тебе вообще не стоило сбегать, раз уж на то пошло! Не война виновата в том, что я ничейная невеста при двух обещанных женихах! Данная тобой клятва — вот первопричина всех моих несчастий!

На сей раз Хьюго опускает не только взгляд, но и голову.

— Хотя я тоже была той ещё дурой, раз позволила тебе её обойти, — продолжает Рада, не скрывая горечи в голосе. — Если бы я поведала Ворону о твоём решении, то не была бы обречена на роль брошенной невесты перед самой свадьбой. Но я наивно полагала, что это поможет нам продлить счастье подле тех, кого мы любим. Хотя бы на какое-то время. Вот только у нас ничего не вышло, не правда ли, Ваше сиятельство?

— Не называй меня так, — просит Хьюго, скривившись. — И можешь не стараться взывать к моей совести. Она пожирает меня каждый день с той самой ночи, как я проснулся в полном одиночестве, без фамильного кольца, денег и возлюбленной, а также права называться достойным сыном Ниины.

— Выходит, сам страдаешь угрызениями совести, а теперь и меня к этому подталкиваешь? — с языка Рады срывается укор и обвинение.

Хьюго ничего не отвечает. За него это делают глаза, в которых плещется яд сожаления.

— Нельзя допустить, чтобы принц перешёл границу, — Рада усилием воли возвращает себе трезвость мысли. — Когда мы поможем ему отвоевать престол, Его высочество положит конец войне, а твой брат вернётся с войсками обратно в Ниину. Брачный договор вновь обретёт силу, поэтому я должна оставаться нетронутой, иначе союз аннулируется, а наши королевства окажутся ещё более уязвимыми, — Рада тяжело вздыхает, усмиряя пыл. — Мы должны придерживаться договора…

— Нет, Рада, — Хьюго вскакивает на ноги, — это не выход. То, что видится тебе единственным решением, на деле не больше, чем заблуждение. Ладно Тове — он ещё слишком юн, оттого упрям и слеп, но тебя я считал более дальновидным человеком.

— Что ты хочешь этим сказать?!

— У меня есть план. Но его не объяснишь в двух словах.

— Я готова тебя выслушать. Только не здесь. Не хочу, чтобы нас кто-то подслушал.

Хьюго кивает и подставляет Раде локоть для поддержки. Девушка хватается за него, позволяя мужчине вести их к кромке леса. Они останавливаются недалеко от Гнезда, чтобы не упустить возвращение принца: силуэт дома удачно проглядывается меж кустов и деревьев.

— Ты только не перебивай, хорошо? То, что я расскажу, может тебе не понравиться, но мне давно стоило кое в чём признаться. На самом деле, я шёл сюда именно за этим.

Хьюго зарывается пятернёй в волосы.

— Ты же помнишь наш разговор в прохудившемся Гнезде поздней осенью? Когда я пообещал, что помогу вам вернуться на Енехог. Я действительно был благодарен за то, что ты сохранила мой секрет, и захотел отдать долг. Но, если честно, у меня были и более эгоистичные причины. Одна из них — искупление ошибок прошлого перед своей родиной.

Рада не чувствует себя удивлённой. Немного разочарованной, но не удивлённой. Следящий за ней Хьюго морщится: правда на языке неприятно горчит, как полынь, но он не спешит отворачиваться, вгоняя обоюдоострый клинок истины и в своё тело.

— Я увидел тебя ещё в тот день, когда Тове укусила оса. Разумеется, мне и в голову не пришло, что твой мохнатый друг на деле окажется принцем. Я подумал, что ты тоже решила сбежать от свадьбы, вот и оказалась здесь. Удивился, но не стал вмешиваться в твою жизнь. А когда до меня дошли вести о произошедшем на Енехоге, и когда я услышал, как ты обращаешься к волчонку… Всё обрело смысл. В моей голове тут же возник план: если я помогу вернуть законного наследника в Триос, то смогу избавиться от шкуры беглеца, которую по глупости сам на себя натянул. Благодаря покровительству Тове, я смог бы зажить спокойно. Начать с чистого листа. Или даже вернуться в Ниину, искупив свои грехи.

Рада понимает, что для последнего были бы все основания. Ситуацию можно было бы вывернуть наилучшим образом: молодой принц, влюблённый в простолюдинку и ею же обманутый, возвращается спустя несколько лет героем, который спас наследника престола соседнего государства и положил конец кровавой войне. А побег Хьюго во имя большой трагичной любви лишь придаст его образу излишней романтичности и поможет снискать симпатии у простого народа.

— Тогда, став наследным принцем, я бы обязательно сдержал клятву и загладил вину перед тобой. Да, в нашем союзе не было бы места любви, но никто на свете не уважал бы тебя больше, чем я. Я бы заботился о тебе, как о самом верном друге. Оберегал и защищал. Был бы рядом и в болезни, и в здравии. Так я думал. Ровно до того момента, пока...

Хьюго отводит взгляд и упирается им в молодой ельник.

— Около года назад мы с Ютой, как обычно, отправились в Ронан: у него там есть один знакомый, что торгует рыбой. Но вместо мужчины за прилавком стояла молодая девушка. На вид — совсем девчонка, вот только волосы были слишком длинными для столь юного возраста. Видимо, инициация застала её совсем рано. В тот день мы обменялись с ней парой фраз, не больше. Во вторую встречу она отпустила несколько шуток, высмеивая меня перед Ютой. Я никогда в жизни так не краснел, — уголки губ Хьюго ползут вверх, что не остаётся незамеченным: Рада издаёт тяжёлый вздох. — Я знаю, что ты хочешь сказать, но если позволишь мне договорить, то поймёшь, что на этот раз это точно…

— Вот именно, Хьюго, — встревает Рада, несмотря на то, что её просили не перебивать. — У тебя ведь уже был плохой опыт. Ты сам мне рассказывал, как тебя обвели вокруг пальца. Из-за этой «судьбы» ты решил бросить семью, отказался от всех титулов и регалий, а когда та обманщица поняла, что никто не собирается осыпать её боле дорогими подарками, скрылась в неизвестном направлении.

— Здесь другое, — твердит Хьюго чуть хрипло, вновь разворачиваясь к Раде. — Я тоже поначалу так думал: что все эти солнечные улыбки лишь ирония Богов, насмешка или новое испытание. Я сопротивлялся собственным чувствам. Первые полгода мы действительно только разговаривали. Но, Рада, как же это прекрасно — общаться с тем, кто тебя понимает! У нас так много общего! Мы буквально друг за друга фразы договариваем! — восклицает он. — Она тоже предпочитает рыбалке охоту; вождь клана обучает её грамоте и позволяет читать сборники: ей даже нравятся те же легенды, что и мне! А как она шутит! Рада, если бы ты только слышала, как она шутит! Если бы ты видела, как загораются её лучистые глаза озорным блеском… Её смех мягкий и тихий на площади, но когда мы остаёмся один на один, то становится звонким и мелодичным, подобно переливу колокольчиков. Она такая очаровательная, а ещё…

— Всё с тобой понятно. Но ты уверен, что она чувствует то же самое? Не боишься, что тебя вновь оставят с разбитым сердцем?

— Очень, — признаётся Хьюго тихо-тихо. — На протяжении долгого времени я думал, что больше не смогу подпустить к себе кого-то действительно близко. И дело не в том, что я стал избегать женщин: я не собираюсь клеймить всех продажными и двуличными из-за одного случая. Тем более перед моими глазами вечно находишься ты, доказывая обратное… Однако я не мог побороть страх и не хотел, чтобы моя холодность ранила её. Девушки ведь в таком возрасте особенно впечатлительны. Поэтому я открыл ей эту свою сторону, признался, что мне трудно верить кому-то и что у меня…

«…ни двора достойного, ни дела. Есть лишь две руки, две ноги да тело. Ну, и ещё душа. Понимаешь? А за ней у меня ни гроша. Нет ни кола, ни двора, ни крыши. Нет подвала, в котором мыши. И одёжка моя проста».

— Я ждал, что она обидится и тут же исчезнет, подобно солнцу в облачный день. Но она поцеловала меня. Обозвала последним идиотом и поцеловала ещё раз. Одного этого мне хватило, чтобы потерять голову. Сердце оказалось сильнее страха, ведь она прошептала, что…

«…глупенький, за богатство никто не любит и по одёжке людей не судят. Был бы парус, а ветер будет, нужно только его поймать. Сила в том, чтобы быть счастливым, даже если темно и сыро, не бежать за бесплатным сыром, и любимых не отпускать. Мы свободны, живём и дышим: значит будет и двор, и крыша. И подвал, и коты, и мыши, будет угол и даже дом. Так устроено кем-то свыше: будет дальше, кто едет тише, кто летает, тот будет выше, а кто вместе идёт по жизни, могут много суметь вдвоём[1]».

Хьюго подходит к Раде и утыкается лбом в её плечо, чувствуя, как ласковые руки тут же утопают в его чёрных кудрях, даруя прощение.

— Я верю ей, потому что она любит меня таким, какой я есть. Она не знает о моём происхождении. Для неё я обычный смертный, такой же, как любой рабочий в Ронане или житель на Эббете. Плевать на истинность, судьбу и прочее. Наши с ней встречи длятся уже больше года. Наши тела не познали такой близости, которой достигли души, но я уверен, что она та, на чьих коленях я хочу засыпать до глубокой старости. Я размышлял долгое время, Рада. Боялся дарить ей надежду, ведь если бы я вновь стал наследным принцем, мне пришлось бы исполнять свой долг. Но теперь… Теперь всё, что мне нужно — это быть рядом с ней. Я добровольно связал себе руки, не позволяя отношений на стороне, потому что ты тоже не могла себе этого позволить. Но сейчас, видя, как всё складывается, я думаю, что мы… можем разорвать данную друг другу клятву. Решить эту проблему, как взрослые люди. Боги! Мы могли сделать это намного раньше, если бы я не был таким придурком!

Рада глубоко вздыхает, пытаясь разложить по полочкам новое знание, но подступающая слабость дурманит рассудок, притупляет разум и сбивает с мысли, направляя её в другое русло.

— Теперь я понимаю, почему ты мне отказываешь. И я уважаю твоё решение, но на кону стоит нечто большее, чем наши чувства, Хьюго. Ты сказал, что нашёл ещё один выход из ситуации, однако так до сих пор не поведал, какой именно. Я ещё не забыла, что ты обвинил меня в недальновидности. Не очень приятно слышать такое от человека, который пытался за мой счёт построить собственное счастье.

Хьюго поднимает голову. Он глядит серьёзно и осознанно.

— Если бы ты знала, как мне стыдно. Честное слово, Рада! Я бы обязательно рассказал тебе обо всём раньше, но у меня не было чёткого плана. Прежде чем принимать серьёзное решение, стоило исключить все риски и продумать ходы наперёд…

— Ты меня конечно извини, но сегодня я не отличаюсь терпением. Поэтому, прошу тебя, говори конкретнее.

— Ну, — тянет робко Хьюго. — Ты могла бы занять трон Триоса. Вместе с Тове.

— Что? — шипит Рада, вцепляясь в чужие предплечья. — Ты в своём уме?!

— Эй, послушай, — мужчина перехватывает её за локти, придавая голосу больше уверенности. — Не так давно я сказал Тове ту же фразу, что и тебе незадолго до своего побега. Надеялся, это наведёт его на верные мысли. Но, видимо, он так и не понял, что я пытался до него донести. Оно и немудрено, ведь за Тове с самого детства принимали решения, и даже когда он оказался здесь, ты стала той, кто брал на себя всю ответственность. Однако, как только до него дойдёт, что, став конунгом, никто не сможет ему перечить — всё изменится. Неужели ты всерьёз думаешь, что он отдаст тебя моему брату? Ты говорила, что поклялась Ворону вернуть Тове домой. И ты выполнишь свой долг.

Рада отрицательно мотает головой, делая шаг назад, но Хьюго следует за ней.

— Я вижу, что тебе страшно даже думать об этом, но, Рада, мы ведь оба знаем, что Тове не сможет восстановить порядок на Землях Короны в одиночку! Ты та, кто ему нужен. Твои знания, любовь и забота — вот, что поможет вернуть всё на круги своя. Наладить хозяйство, найти путь к сердцам угнетённых жителей, восстановить экономику.

— Но союз с Нииной…

— … может подождать, — уверяет Хьюго. — Очевидно, что сестра Тове уже прошла обряд инициации. Если она до сих пор жива, то у неё больше прав на политический брак, чем у тебя.

— А если нет? — в голосе Рады слышен намёк на панику. Открывшиеся перспективы пугают своим масштабом.

— Ну, в конце концов, союзы не только благодаря свадьбам заключаются, — улыбается Хьюго, мягко поглаживая пальцами острые локти. — Я понимаю: ты столько лет жила, ведомая внушёнными тебе принципами, но с новыми временами приходят новые устои. Ты не нарушишь данное Ворону слово, если поможешь Тове стать королём. Ты не предашь себя, если решишь остаться подле него, поддерживая и направляя. Так ты поможешь своему народу куда больше, чем если выйдешь замуж за моего брата.

— Ты волнуешься о жителях Енехога из-за неё?

Призрачная улыбка исчезает с лица Хьюго.

— Да. В последний раз, когда мы виделись, она сильно исхудала. Я посылаю ей большую часть своей доли от походов через надёжного человека, потому что при личных встречах она отказывается принимать от меня деньги. Говорит, что в их клане дела идут куда лучше, чем в соседних. Но я вижу, как она тает на глазах. Я предлагал ей отправиться со мной, но она отказалась: в деревне у неё больная мать, за которой нужно приглядывать. Тогда я предложил забрать их обеих. Я бы нашёл способ как их прокормить, но вновь получил отказ. Она, в отличие от меня, остаётся верной своей родине даже в такое время...

— И жить с ней ты тоже не можешь, — продолжает за него Рада. — Тебя либо узнают и схватят, либо пошлют на войну, как всех мужчин.

— К тому же, отправляясь в дозоры, я могу заработать куда больше, чем горбатясь на Енехоге.

— Это ужасно. Почему на нашу долю выпало столько боли, а, Хьюго? — эмоции (свои и чужие) поднимают внутри Рады целое море. — Почему мы просто не можем быть счастливы с теми, кто нам дорог?

Хьюго притягивает её к себе, обнимая за плечи. Рада цепляется пальцами за рубашку на узкой талии и касается щекой косого ворота.

— Не знаю, кроха, не знаю, — мягкий шёпот куда-то в висок, — но я очень хочу, чтобы в будущем её было как можно меньше. — Хьюго кладёт ладонь на её затылок: туда, где две косички, собранные по бокам, соединяются в одну. — Поэтому позволь мне сделать это…

Длинные пальцы спускаются по ровному колоску вниз и тянут за кончик верёвки. Рада на его груди коротко вздрагивает, а затем поднимает на Хьюго полный чувств взгляд. И в то время как мужчина распутывает переплетённые локоны, по щекам Рады начинают катиться жгучие слёзы. И в них не только переполняющая девушку благодарность.

— Я отпускаю тебя, Рада. Ты больше ничего мне не должна, слышишь? — молвит мужчина, трепетно перебирая распущенные пряди. — Между нами ничего не изменится, обещаю. Я буду заботиться о вас двоих даже сильнее, чем прежде, так что мы не прощаемся. Но ты тоже должна отпустить меня. Не просто закрыть глаза на ещё одно принятое мной решение, а разорвать душащие нас цепи. Ты… ты позволишь забрать назад данную тебе клятву?

Согласие выходит тихим и слабым, неровным из-за сбитого дыхания, но объятия Рады — как никогда крепкими.

— Теперь я больше не имею права их касаться, — печально улыбается Хьюго, когда Рада немного отстраняется. Он обхватывает ладонями лицо девушки и нежно утирает большими пальцами мокрые дорожки. — Придётся тебе просить Вальду подравнивать их время от времени, но, поверь, с прицелом у неё ещё хуже, чем у меня.

Хьюго последний раз проводит рукой по волосам, успокаивая и лаская. Рада испускает смешок сквозь слёзы, в конец теряясь в ощущениях. Эмоций внутри неё оказывается так много, как цветов на солнечной поляне: дурманящее чувство близости, сладость облегчения и волнительного трепета, полынная горечь позабытых обид, но главное —

робкий росток надежды.

Который, едва успев взойти, оказывается растоптан низким рыком. Гортанным, нечеловеческим. Волчьим. И если до этого Рада с трудом дышала из-за слёз, то теперь, когда ветер доносит до неё запах бури — глубокий, мощный, опасный и звенящий — кислород перекрывает полностью.

И её накрывает паника.

Рада упирается руками в рёбра, пытаясь контролировать дыхание, сгибается, чувствуя, как ноги предательски дрожат, и не различает ничего вокруг, постепенно теряясь в пространстве. Она не слышит, как Хьюго пытается докричаться до принца; не видит, как Хьюго тянет руки, пытаясь удержать её. И, судя по тому, как резко Рада встречается с землёй, друг не успевает прийти на выручку. Раду откидывает к ближайшим кустам. Они царапают колючими ветками ладонь и щёку, но она не замечает даже этого.

Потому что всё, что Рада видит — это взгляд Тове за мгновение до падения. Обжигающую ревность, леденящее душу предательство и слепой гнев.

Нет, не гнев.

Ярость.

Рада знает, что значит отказываться от контроля. Помнит неприятное чувство, когда частичка самообладания ускользает против воли. Но то, что предстаёт перед её глазами — это отсутствие контроля в принципе. И от этого волосы встают дыбом. Рада цепляется за тонкий налёт страха, ведь именно он помогает сознанию всплыть на поверхность, возвращая зрение и слух. Звуки до сих пор доносятся словно сквозь толщу воды, но картина перед глазами Рады становится чётче с каждым взмахом ресниц.

Хьюго отступает, уворачиваясь от ударов Тове, пытается поймать его руку в захват, но удары летят с такой скоростью и силой, что у него практически не остаётся возможности обездвижить соперника. Хьюго не нападает в ответ, пятится всё дальше, продолжая блокировать удары, пока его взгляд не выхватывает задыхающуюся девушку.

— …ди, уходи! — гремит его голос, сочащийся беспокойством. — Уходи отсюда! Сейчас же!

«Осторожно!» — хочет крикнуть Рада, однако вместо предостережения из неё вырывается только сиплый выдох.

Принц вновь замахивается. Хьюго пытается сделать широкий шаг назад, но его спина встречается с деревом. Он теряется буквально на мгновение, вот только его противник не собирается прощать даже малейшую оплошность. Не тогда, когда всё великодушие покинуло его вместе с безоговорочным доверием. Первый удар ломает Хьюго нос, второй прилетает в живот, заставляя его согнуться пополам.

— Остановитесь… — выговаривает через силу Рада, ощущая, как каждое слово изнутри дерёт горло. — Не надо…

Но её не слышат. Тове стальной хваткой удерживает Хьюго за горло, прижимая к стволу. Несколько раз ударяет его затылком об дерево, да так сильно, что под закрытыми веками Хьюго наверняка видит звёзды. Рада пытается подняться, падает и снова встаёт, но как только ей удаётся сделать первый шаг, глаза Хьюго вновь распахиваются, а с губ вместе с брызгами крови срывается требовательное:

— Не подходи! Беги отсюда, Рада! — и, борясь с кашлем, чуть громче: — Ну же!

И она бежит. Точнее, пытается: головокружение и слабость заставляют ноги петлять, а непослушное тело в очередной раз встречаться с жёсткой корой деревьев. Рада жмурится, отталкивается трясущимися руками и неумолимо движется к дому. Она знает, что ярость принца направлена не на неё, но столь открытое проявление агрессии заставляет Раду нестись без оглядки. В Его высочестве сейчас больше зверя, чем человека, и как бы Рада не переживала за Хьюго, оказаться в безопасном месте сейчас хочется как-никогда сильно. Однако прежде всего нужно позвать кого-нибудь на помощь. Рада из последних сил совершает рывок, добираясь до ступеней, пересекает узкую террасу и вваливается в дом, запинаясь о порог. Плечи, колени и локти саднит, но она упрямо поднимается на четвереньки и ползёт в сторону сундука. Там, среди прочих вещей, лежит свирель. Ситуация определённо выходит из-под контроля, так что без Вальды им не справиться. Ох, Рада была слишком трусливой, слишком самонадеянной. И теперь расплата за её ошибки легла на плечи Хьюго. Рада смутно чувствует их вес и на себе, а затем осознаёт, что это руки принца.

— Ваше высочество, нет!

Сильное тело прижимает Раду обратно к полу: все попытки брыкаться и столкнуть его с себя оборачиваются крахом, даже не начавшись.

— Отпустите, прошу вас!

Её разворачивают, укладывая на спину. Тове скользит ладонями по плечам, держит крепко, ведя носом вдоль шеи. У Рады судорогой пронзает всё тело, а паника с новой силой захлёстывает её сознание.

— Остановитесь, — она пытается вложить максимум силы в свой голос, но тот испуганно дрожит, как лист осины на ветру. Дрожит, как и всё тело, стремящееся избежать прикосновений. Прикосновений человека, которого так любит Рада. Которого мечтает обнимать и согревать своим теплом без угрызений совести и всевозможных запретов. Чьи самые желанные руки сейчас настойчиво и грубо прижимают к себе, чей недовольный гортанный рык, подобный рокоту грома, срывается прямо на ухо, щекоча дыханием кожу. — Придите в себя… Ваше высочество!

Но принц остаётся глух. Глаза его загораются недобрым пламенем, становятся совсем хищными. Он находится на грани обращения, не нападает, а только лишь оглядывается назад и закрывает Раду собой, словно пытаясь её от чего-то или кого-то спрятать. Вот только впившиеся в плечи сильные руки причиняют боль, колени и бёдра не позволяют двинуться даже на дюйм, но больше этого Раду пугает взгляд. Это не её принц. Это волк, захвативший разум. Дикое, одинокое и недоверчивое существо, непредсказуемое и вселяющее ужас. Что-то внутри Рады страдает и ноет так явственно, что выходит неконтролируемыми всхлипами.

— Прошу, придите в себя… — Рада вся обмякает, тратя последние силы на рвущиеся наружу слова: — Вы делаете мне больно.

Всхлип.

— Умоляю.

и

— Тове…

Это срабатывает. Как самое сильное заклинание. Как маяк выводит корабли из тьмы, так имя, сорвавшееся с искусанных губ, отрезвляет и заземляет. В глазах напротив мелькает осознание, руки останавливаются. Холод и ярость бури в одно мгновение оборачиваются лёгким морским бризом.

Грудная клетка Рады продолжает сотрясаться, а тело, стоит ей почувствовать свободу, тут же сжимается в комок. Она подтягивает колени к груди, продолжая обнимать себя за плечи, и тихо плачет в сгиб локтя.

— Рада…

Звук её имени надрывный, горький и сиплый. Девушка вновь чувствует волну страха, граничащую с ужасом, но теперь не в состоянии разобрать, кому она принадлежит. Только чувствует, как горячая капля падает ей на руку, а затем как что-то тёплое и тяжёлое укрывает её с головы до пят. Этим оказывается медвежья шкура. Рада не слышит ни чужих шагов, ни беспокойного дыхания, но вздрагивает, стоит дверям со всей дури врезаться в стену.

Тове убегает, исчезая в ночи.

А затем по острову разносится полный горя и отчаяния волчий плач.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

— Ты уверена, что хочешь отправиться с ними?

— Уверена. Хьюго пострадал. Я должна его заменить.

— От Эшли было бы куда больше пользы, — весомо замечает Вальда, складывая руки на груди. — Не боишься, что тебя кто-нибудь узнает?

— Я не буду заходить далеко в город. И капюшон снимать не собираюсь.

— После приступа прошла всего пара дней, — вновь пытается жрица, но на сей раз в её голосе слышится хроническая усталость. — Ещё вчера мы по кусочкам собирали с тобой события минувших дней, а сейчас, вместо того, чтобы отоспаться как следует, ты собираешься дозор. У тебя инстинкт самосохранения вообще напрочь отбит?

Рада отвлекается от сбора дорожной сумы и резко выдыхает.

— Ты прекрасно понимаешь, почему я хочу уехать.

— Ты пыталась поговорить с ним?

— И не один раз. Но стоит мне его отыскать, как он тут же ускользает прочь. Мне за ним не угнаться. Вот только находиться с Тове на одном острове и не иметь возможности объясниться — невыносимо. Мне неведомо, что его терзает больше — обида или чувство вины, но если бы он захотел меня выслушать, то понял, что ни первому, ни второму между нами нет места.

— Поэтому ты тоже решила сбежать?

— Всего лишь заняться полезным делом, — Рада вновь возвращается к сборам, стараясь звучать максимально естественно. — Раз принц не желает говорить со мной, может, кто-то другой сможет до него достучаться. Да и мне нужно отвлечься, иначе с ума сойду. Кстати, как Хьюго?

— Спит. Живучий он, да и Тове наносил удары не с целью убить или покалечить, а, скорее, чтобы разделить боль.

Рада замирает на мгновение, но быстро возвращает самообладание.

— Спасибо, что подлечила его. И что меня подлатала — тоже.

— На твоём счету была большая предоплата. Как видишь, хватило на двоих.

В голосе жрицы слышна ирония, но Рада находится в слишком мрачном настроении, чтобы её оценить. Она складывает с собой лепёшки, оставляя парочку на видном месте — вдруг Тове вернётся домой в её отсутствие — и, затянув потуже шнурок на суме, разворачивается к выходу.

— Если смогу, привезу тебе каких-нибудь трав из Ронана.

Вальда, привычно стоящая в дверях, двигается в сторону, молча пропуская её на улицу. Рада за это благодарна: поддерживать с кем-то дружелюбную беседу сейчас так же трудно, как просыпаться третье утро подряд в пустом Гнезде; есть в тишине, ощущая, как каждый кусок встаёт поперёк горла.

Или дышать.

И если Рада поначалу желала малодушно спрятаться в Гнезде от всего мира, то теперь нахождение в нём становилось невыносимым. Как бы она ни старалась отвлечься, каждая частичка в доме напоминала о Тове, давя на открытые, кровоточащие раны.

Юта на появление Рады и бровью не ведёт. Его, должно быть, уже оповестили о замене Хьюго. Так что если Юта и был расстроен, то никоим образом этого не показывал.

Взойдя на «Дракона», Рада садится на место гребца, хватает короткие вёсла, но Юта дёргает её за капюшон, привлекая внимание, и кивает головой в сторону кормчего. Рада подрывается, ожидая, когда ей дадут другую работу, но Юта только облокачивается на борт и блаженно жмурится.

— Я здесь не ради того, чтобы быть лишним грузом.

Юта умудряется закатить глаза даже под закрытыми веками. Когда он их открывает, тяжёлый взор холодит кожу куда сильнее, чем порыв ветра.

— Во-первых, если будешь оспаривать мои решения — оставлю на острове. Первом, который попадётся по пути на Енехог. Во-вторых, Хьюго здесь вовсе не гребцом батрачил.

— А что он делал?

— Помогал договариваться с зажравшимися купцами. Видишь ли, у меня не очень с дипломатией.

«Неужели», — думает про себя Рада, но вслух говорит другое:

— У меня нет проблем со счётом, но торговаться не умею.

— А это сегодня и не понадобится, — мужчина позволяет себе небольшую ухмылку.

Рада думает, что Юта, несмотря на грубость, человек надёжный. А ещё он прекрасный компаньон, потому что до самого Енехога они больше не говорят друг другу ни слова.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Ронан встречает драккар неприветливым ветром и высокими волнами.

— Придётся встать чуть дальше обычного, — командует Юта старому кормчему. — Веди «Дракона» к западному заливу.

— Но там ведь рыболовные угодья. Некрасиво, если всю рыбёшку распугаем.

— Я знаю лишь одного человека, кто отважится в такую погоду выйти в море. Так что худа не будет.

Юта оказывается прав. Рада не была частым гостем Ронана, но западный залив запомнила отчётливо: кучки рыбацких лодок самых разных форм, оттенков и размеров до сих пор занимают большую часть берега, подставляя пузатые днища мелкой измороси. Сторожка смотрителя тоже стоит на месте. И всё так же пахнет водорослями и тиной.

— Далековато отсюда до рынка, — замечает Рада себе под нос, но стоящий рядом Юта её бурчание отчётливо слышит.

— Там сейчас ничего не сыщешь. Всё нужное мы уже давно покупаем с рук, шатаясь от дома к дому. Берти и остальные знают, куда им идти и что делать. Ты, если хочешь, можешь отправиться со мной. Или оставайся на корабле, если боишься потеряться.

Рада не боится, да и коротать время на «Драконе» ей вовсе не улыбается. Поэтому, натянув посильнее капюшон, она тенью следует за Ютой.

— Только мы вдвоём?

— А ты хочешь прихватить с собой танцоров и музыкантов? — оборачивается тот, но лишь затем, чтобы получше осмотреться. — Никто не должен догадаться, для чего мы здесь. Если поймают на незаконной торговле, мы можем лишиться не только постоянных поставщиков, но и рук. Подпольную куплю-продажу сейчас приравнивают к государственной краже. Так что гляди в оба, чтобы за нами никто не увязался.

Это действительно заставляет Раду не просто смотреть, а видеть. Улицы Ронана вымерли. Дома, что раньше привлекали своим убранством, обнищали и тоскливо доживают свой век, выдыхая затхлый воздух сквозь широкие щели. Редкие прохожие, что попадаются им на пути, передвигаются либо чересчур спешно, либо слишком вяло. Из-за покосившегося забора выглядывает перепачканный в земле ребёнок. Возле его босых ног вьётся тощая облезлая кошка.

Юта петляет дворами, избегая широких улиц, и вскоре они останавливаются возле небольшой хижины. Она почти никак не выделяется среди остальных, только разве что крепкая лавка да большая дровница говорят о том, что здесь живёт образцовый хозяин.

— Будешь ждать меня снаружи. Заметишь кого-то подозрительного — прячься. Но за пределы двора ни шагу.

— Поняла.

— И ещё кое-что, — Юта приближается к ней практически вплотную, понижая голос, — лучше тебе быть хорошей девочкой и держать рот на замке, договорились?

— Если ты про дом, то я всё равно не запомнила, как мы сюда дошли.

— Не только. Я про эту часть города, про человека и про всё, что ты можешь услышать или увидеть. Ты вроде не из болтливых, так что не заставляй меня пожалеть о своём решении.

Юта не стучится в передние двери: он обходит дом с другой стороны, очевидно, желая войти с чёрного входа. Раду его скрытность интересует сейчас меньше всего, как и её причины. Девушка устало падает на лавку, чуть приспускает капюшон, открывая себе больше возможности для обзора, и неспешно оглядывает соседние дома. Они, в отличие от других построек в Ронане, выглядят несколько иначе и стоят будто особняком. Возможно, раньше на этом месте была отдельная деревушка, но, по мере того, как расширялся город, она оказалась в его власти.

Рада нервно вздрагивает, когда дверь одного из домов распахивается, и невольно напрягается, но стоящий в проёме паренёк не обращает на неё никакого внимания. Он опасливо оглядывается по сторонам, а затем — уже куда смелее — выныривает на улицу. Одежд на нём так много, словно сейчас середина зимы, однако они нисколько не мешают его проворным манёврам. Незнакомец спешно перебегает дорогу и направляется туда же, куда не так давно ушёл Юта.

— Мёдом там что ли намазано…

Будто в подтверждении её мыслей, в воздухе повисают нотки полевых цветов. А ещё свежескошенной травы и сладкой земляники. Аромат абсолютно чуждый для этого времени, а потому невероятно притягательный. Рада любопытно ведёт носом, угадывая, в какой стороне находится источник, но тот обнаруживает себя сам: выходит из-за сарая, что стоит возле хижины, держа в руках целую лохань рыбы и откидывая назад длинную каштановую косу.

Прямая спина, природная грация и высоко поднятый подбородок. Лёгкие и плавные движения, несмотря на тяжёлую ношу. Рада чувствует, что проваливается сквозь землю, хотя до сих пор остаётся сидеть на месте. Она узнаёт. Да и разве можно ошибиться, когда каждая деталь в этом человеке кричит о его особенности? Эти веснушки и родинки на щеке и шее, капризно оттопыренная губа, курносый нос и даже сломанный в детстве мизинец, что так и не смог правильно срастись.

— Кара…

Смуглявая девушка с длинной косой замирает. Холодный ветер раздувает полы её заштопанной накидки и старый платок на плечах, висящий чуть косо. И когда она оборачивается на зов, руки девушки слабеют: лохань и всё её содержимое падают прямо в грязь.

Рада стягивает с головы капюшон и подрывается на ноги, но не смеет приблизиться. Так они и стоят какое-то время, жадно рассматривая друг друга и не веря в то, что видят. Дышат рвано, загнанно. Боятся даже пошевелиться. Но Кара, сколько Рада её помнила, никогда не могла долго оставаться на месте.

Неутомимая.

Непоседливая.

Полная жизни.

Красивое лицо Кары кривится, брови заламываются вверх. Она бежит к Раде, врезается в неё всем телом, и сотрясается в громких, несдержанных рыданиях.

— Боги наконец услышали мои молитвы… О, Всевидящий…

Рада даже не успевает ничего ответить, как из-за угла, будто гном из подземелья, вновь показывается юноша, напоминающий луковицу, и бросается к ним с самым суровым выражением лица:

— В чём дело? Кто это?!

Чужая настороженность чувствуется за милю, и Рада лишь успевает дивиться, откуда её столько в этом маленьком человеке. Впрочем, как упёртости и силы, с которыми от неё отдирают Кару, но та вновь отталкивает парнишку и повисает у Рады на шее, заставляя замереть в ступоре уже двоих.

На шум выбегает Юта и какой-то мужчина. Они пытаются разузнать, что стряслось, но Рада не способна даже слова вымолвить. О каких объяснениях может идти речь? Вместо неё начинает вещать парень-капуста, не скрывая своих подозрений и обвиняя Раду во всевозможных злодеяниях.

— Усп-успокойся, Йоран, это с-свои, — гнусавит Кара, сквозь икоту: так сильно она плакала. — Это Рада… та самая… наша Рада…

Она вновь разражается рыданиями, в то время как лицо сердитого паренька разглаживается, а затем в его глазах мелькает озарение. Он смотрит на Раду так, словно видит призрака, что, в принципе, не слишком далеко от правды.

— Давайте-ка все в дом, — манит их рукой Юта, оглядываясь по сторонам. — Не стоит устраивать представление средь бела дня. Насколько я понимаю, разговор на сей раз будет долгим.

[1] Стихотворение прекрасной Джайлин Васу, мимо которого ваш слуга не смог пройти мимо.

ⅩⅪ. Вес чужих тайн

Кара вцепляется в руку Рады мёртвой хваткой и отпускать отказывается даже тогда, когда её ведут умываться на задний двор. Йоран тоже больше не пытается их разлучить: стоит молча в сторонке и безотрывно наблюдает за передвижениями Кары, вертя головой так же, как цветы поворачиваются вслед за солнцем. Когда все проходят в дом, хозяин, представившийся Видаром, гонит Йорана к лавке возле печи, в то время как остальных усаживает за стол возле окна. Йоран пытается возмущаться, но его тираду прерывают строгим:

— Тебя вообще не должно здесь быть. Твой отец велел тебе оставаться в кровати, но вместо этого ты скачешь зайцем по всей деревне. А ведь ещё вчера валялся с простудой, как овощ. Либо сидишь в тепле и не возмущаешься, либо мне придётся рассказать о твоих выходках.

Не дожидаясь ответа, Видар уходит в другую комнату, из которой возвращается уже с чаркой воды и протягивает её Каре. Та делает глоток, но её душит новый всхлип: Кара кашляет и вновь начинает плакать.

— Эй, ну хватит слёзы лить, — ворчит Йоран, хмурясь. — Ты не рыдала так сильно с тех пор, как…

Юноша не договаривает, но Рада догадывается, что он имеет в виду. Поэтому свободной рукой тянется к чарке и касается чужих дрожащих пальцев.

— Я здесь, Кара, — молвит она ласково. — И никуда не исчезну. Всё в порядке, слышишь? Дыши глубже. Давай, вместе со мной: вдох-выдох… — Кара слушает её, как заворожённая. Глядит в глаза, а кажется, что в самую душу. И вместе с Радой начинает учиться дышать заново. — Вот так, умничка, давай ещё раз… Нам надо так много всего обсудить, но, боюсь, ничего не выйдет, если ты будешь всхлипывать на каждое слово…

Искусанные дрожащие губы растягиваются в подобие улыбки. Кара героически выпивает всю чарку и утирает мокрые щёки тыльной стороной ладони. Пока она приводит себя в порядок, Рада с опаской оглядывает присутствующих. В её голове вертится лишь один вопрос, и он же читается в затянувшемся молчании. Йоран решает взять слово первым:

— Многие в этой деревне знают, кем является Кара. Но по пальцам одной руки можно пересчитать тех, кто ведает чуть больше. Мы с Видаром входим в это число. Поэтому о том, кто ты такая, знаем тоже.

Взгляд Рады неконтролируемо переходит на Юту. Тот, словно почувствовав, перестаёт рассматривать пол и с тяжёлым вздохом поднимает глаза к потолку:

— Если я мешаю вам секретничать, могу подождать на улице.

Ничего в мужчине не выдаёт степени его осведомлённости. Если подумать, Юта определённо близок с Видаром, но это вовсе не означает, что последний станет раскрывать ему чужие тайны. По крайней мере, Видар не выглядит лукавым сплетником. Зато Юта сам по себе очень внимательный и сообразительный. При сложившихся обстоятельствах ему достаточно сложить дважды два: соотнести время появления Рады на Эббете, прозвище Тове и догадки о положении Кары. Если последним есть место. Ох, как же много этих «если»…

— В этом нет нужды, — отвечает Рада наконец. — Ты доверился мне, решив привести в это место, а я тебе. Пусть вес тайн неравный, но без тебя, возможно, мы так и не встретились бы.

— Тайны есть тайны, девочка, — замечает Видар. — Ты не в праве судить о важности чужих, поскольку тебе они неведомы. Порой, даже незначительная рябь на поверхности воды скрывает за собой загадки бесконечных глубин.

Это заставляет Раду задуматься. Йоран на лавке тихонько чихает, а Кара наконец-то подаёт голос:

— Тут правда все свои, поэтому мы можем говорить без страха, — дыхание её неровное, поэтому она просит Видара вновь наполнить чарку. — Но хватит ли нам этого вечера? Одна только мысль о скором расставании режет меня по живому. И плакать снова хочется. Вы ведь можете задержаться? Хотя бы до завтра?..

На лице Юты сквозит нечто похожее на неуверенность.

— Нам необходимо отвезти провизию на Эббет в срок, да и едва ли остальная часть команды захочет ночевать на «Драконе» под открытым небом…

— Тогда вы бы могли оставить только меня? — предлагает Рада, ощущая, как ладонь Кары на этих словах сжимается крепче.

— И забрать Хель знает когда? И как мне объяснить твоё отсутствие остальным? Думаешь, твои парни поверят, если я скажу, что ты решила погреть косточки на местных диких пляжах? Ты ведь понимаешь, что раскрывать им правду я не имею никакого права?

Рада не отвечает, а Юта на её молчание выразительно приподнимает брови, всем своим видом говоря «вот именно». Но проходящий мимо Видар одним своим присутствием одёргивает его, сменяя заносчивость выражением глубокой задумчивости.

— Хотя, если подумать, мы уже задерживаемся. Пока поговорим, пока вернёмся к «Дракону» и выйдем в море… Вероятно, тьма застанет нас даже раньше, чем мы потеряем Енехог из виду, — рассуждает он вслух. — Рискованно возвращаться на набитом товарами корабле после сумерек. Значит, лучше обезопасить себя и выдвинуться в путь с рассветом.

— Но ты же говорил, что остальные… — совесть не позволяет Раде промолчать, даже если переживания о Гарпиях идут вразрез с её интересами.

— Ночь потерпят, — отмахивается Юта. — Куда лучше спать на родной палубе, убаюканный морем, чем барахтаться в ледяной воде, цепляясь за ошмётки разбившегося о скалы драккара. К тому же большинству, вероятно, и не придётся ночевать под открытым небом.

Юта вновь говорит загадками, а Рада в который раз удивляется, как много чужих секретов хранится в его недомолвках. В дозоры отправляется разный люд, но на торги с Ронаном — всегда одни и те же. Раде было достаточно впервые увидеть их вместе, чтобы догадаться о настоящей цели этих походов. Команда Юты состоит из людей неприметных и куда более слабых, чем регулярные дозорные. Но, стоит им ступить на борт «Дракона», во всём королевстве не сыщется гребцов выносливее. Драккар, нагруженный товарами, неповоротлив и медлителен, но гребцы упрямо направляют его точно к цели. Юта же, на памяти Рады, ни разу не повысил голос (лишь на кормчего, и то, потому что старик был глуховат на одно ухо). Осуждённые по ошибке, или те, кто совершил тяжёлое преступление ради близких, раскаявшиеся и тоскующие по родине — всех без исключения тянули невидимые узы, пронзившие насквозь разбитое сердце. Долгие годы они могли лишь наблюдать очертания Енехога издалека, дразня душу, но с приходом войны у них появилась возможность ступить на земли Ронана. И даже увидеть свои семьи.

— Но завтра мы всё равно должны отправиться в путь. Если Боги будут на нашей стороне и королевские ищейки не наткнутся на кого-то из команды или на «Дракона».

— За это можешь не беспокоиться, — глубокий умиротворяющий голос Видара непостижимым образом вселяет во всех уверенность. Такому человеку, как он, хочется просто верить, поэтому Рада позволяет излишней тревоге заснуть. — Ищейки в последнее время совсем от рук отбились. Только и делают, что пьют эль в Длинном доме да спят вповалку там же. В эту часть города не суются, а в центре цепляются только к большим компаниям. Если твои будут осторожны, передвигаясь в одиночку, то не вызовут лишних подозрений.

— Тогда мне стоит вернуться и предупредить их, — Юта поднимается на ноги и направляется к выходу.

— Погоди, я с тобой. А вы, — Видар обводит взглядом всех оставшихся, — чтобы из дома носу не казали, ясно? Кара, ты знаешь, где найти суп. Пирожки там же. И обещай больше не плакать, хорошо?

— Угу.

Когда старшие уходят, Кара вежливо интересуется, хочет ли Рада кушать. За неё отвечает жалобно урчащий живот: образ горячего овощного супа и вкусной выпечки пробуждают острое чувство голода. Кара на такую реакцию вновь расплывается в тёплой улыбке, а затем, встав на ноги, растерянно смотрит то на двери, ведущие, должно быть, в кухню, то на их переплетённые пальцы.

— Да сиди ты уже, — ворчливо отзывается Йоран, снимая полушубок. — Сам на стол накрою.

Стоит ему скрыться в соседней комнате, как Кара порывисто поворачивается к Раде и тараторит:

— Йоран на самом деле очень добрый, просто иногда бывает резок. Это в нём так защитный инстинкт проявляется. Ты только не держи на него зла, ладно?

— Я и не собиралась, — Рада приподнимает уголки губ и вновь начинает невольно рассматривать лицо напротив. Веснушки потускнели, детская округлость пропала: черты стали более резкими, а щёки — впалыми. Но, вероятно, тому причина вовсе не взросление, а болезнь или недоедание. Только такие же, как у королевы, тёмно-рыжие волосы задорно вьются по бокам, в то время как более длинные пряди собраны в длинную толстую косу. Вопрос так и вертится на языке, но Рада решает тактично отложить его до лучших времён. Кара прослеживает чужой взгляд и чуть смущается.

— Поедим сначала, а потом и поговорить можно, — она кивает на Йорана, проворно несущего в руках три тарелки.

При взгляде на суп Рада заметно мешкает: она тянется за ложкой, и движение это выходит заторможенным. В почти прозрачном бульоне — лишь лук да мелкие кусочки рыбы. И веточка зелени, плавающая на поверхности.

— Если что, пироги тоже с рыбой, — словно невзначай замечает Йоран, уплетая суп за обе щеки. — По праздникам подают жареные рыбные котлеты со свиным салом. А зимой лакомимся вяленой рыбой. У нас тут выбор не особо богат.

Кара надламывает пирожок и быстро проглатывает кусок, практически не жуя. Она честно пытается растягивать приём пищи, скрывая собственную расторопность, граничащую с жадностью, но это у неё получается из рук вон плохо. Рада делает глоток и отчётливо ощущает, как нечто, похожее на кость, встаёт поперёк горла.

— Я давно не ела такого вкусного супа, — говорит она, прокашлявшись.

И, в подтверждение слов, принимается работать ложкой в два раза усерднее.

— Раньше нам не позволяли быстро есть, — Кара откладывает ложку и выпивает остатки супа через край тарелки. — И так делать тоже запрещали.

— Не думаю, что мы когда-либо были настолько обременены домашними делами, — поддерживает её Рада, угадывая чужое смущение. — Теперь у нас нет времени на долгие трапезы с соблюдением этикета.

Кара заметно успокаивается, а затем хмурится, указывая на оставшийся пирожок.

— Почему не ешь?

— Супом наелась. У вас тут наливают слишком большие порции. Я, кажется, сейчас лопну, — она надувает живот и немного отклоняется назад, стараясь выглядеть при этом как можно комичнее. — Так что придётся мне тебя просить о помощи.

Кара какое-то время косится на неё подозрительно, мнётся, а затем робко тянется к пирожку. Ломает надвое, протягивая половину Йорану. И, пока Кара лакомится добавкой, не позволяя ни одной крошечке упасть на пол, её друг переводит на Раду пронзительный взгляд. Смотрит как-то иначе, но уже не сердито. Скорее, заинтересованно. Усмехается внезапно, чем удивляет даже Кару, и откусывает от половины приличную часть.

Раде кажется, что они вполне смогут подружиться. А ещё, что она обязательно должна угостить Йорана своими пирожками с земляникой.

— По-хорошему, мы должны отвести тебя к вождю, когда Видар вернётся. Он будет счастлив узнать, что ты нашлась. И послушать твою историю — тоже. Но, прежде чем это произойдёт, я хотела бы… — Кара запинается, — я должна спросить…

В глазах её — мольба и страх. Кара словно сжимается в комок, напрягается, сминая пальцами заплатки на подоле. Рада не собирается продлевать её мучения. Ни к чему откладывать то, что стоило сказать ещё в первые мгновения их встречи.

— Он жив.

Крылья носа Кары трепещут, а губы сжимаются в тонкую ниточку.

— И не просто жив, а здоров и силён. Рассекает на быстрых кораблях буйные воды, выводя драккары из самых опасных участков даже глубокой ночью. Научился плести сети, чинить одежду, а ещё драться на мечах и кинжалах. Если бы Эйри смог увидеть его в деле, то рассыпался бы в похвалах. А вот с готовкой у него всё так же плохо, — из Кары вырывается резкий выдох, и Рада вторит ей, ощущая непомерную тяжесть в груди. — Твой брат отважный и храбрый воин. Его сердце — верное и честное. Он... он растёт достойным человеком, Кара.

Кара обещала, что больше не будет плакать.

Кара нарушает это обещание.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

— Ты будто птица-свет, пришедшая, чтобы разбудить нас с восходом солнца. Ох, Рада… — лепечет Кара, когда Йоран приносит ей уже третью чарку тёплой воды, смешанной с какими-то успокаивающими травами. — До сих пор не могу поверить, как мы дожили до этого.

— Неужто всё действительно настолько плохо, как говаривают?

— Поверь, эти сороки, что разносят слушки за пределы Енехога, не знают и половины того, что здесь творится, — Кара грустно усмехается, высмаркиваясь в протянутый Йораном платок. — С тех пор как Сколль пришёл к власти, не было нам покоя. Ни в крепости, ни здесь, на окраине. Во время второй Жатвы из селения забрали почти всех мужчин. Всех, кто был в состоянии двигаться. Поля остались без работников. Женщины да старики — разве многое они могут сделать? Дети растут без отцов, поборы всё увеличиваются, а все вести, что доносятся до нас из-за моря — одна хуже другой. День теперь чернее ночи, ибо только под покровом темноты мы вольны жить и дышать свободно. Но и это не доставляет радости. Даже песен теперь никто не поёт. Вот уж который год по городам и весям молчат…

— А правда, что Совет распустили?

— Почти сразу, как прошла коронация. То, что от него осталось — лишь кучка прихвостней Сколль. Остальные полегли в бою против каморцев. Хотя, думается мне, вовсе не от руки последних. Или отправились к праотцам ещё до этого.

Глаза Рады в ужасе распахиваются.

— Полбеды — война, — продолжает свою мысль Кара. — Наш народ привык к сражениям, да не таким протяжённым. Уже давно можно было понять, что нам не одержать верх. Ходят слухи, что вождь каморцев несколько раз предлагал заключить перемирие, да только для Сколль это сродни самому позорному проигрышу. Он всё тешит себя надеждами, что ещё чуть-чуть и удастся вырвать победу.

— Откуда такая осведомлённость?

— Подслушивала. Особенно яро звучали его речи перед ярлами и хускарлами. А ещё Харальд так говорит. Он участвовал в сражениях первые несколько месяцев, покуда не вернулся с раненной ногой. У него что-то с сухожилием. Но так даже лучше. Без него мы бы совсем пропали.

Голос Кары гаснет к концу, а руки, перебирающие платок, замирают: воспоминания овладевают разумом, затмевая взор. Рада это замечает, а потому вновь осторожно касается пальцами чужих ладоней, и, когда те дёргаются в испуге, прячет их в свои руки, сжимая крепко и даря тепло.

— Расскажи мне всё, — просит Рада. — Что случилось, когда мы сбежали? Как вы здесь оказались?

Кара делает глубокий вдох.

И всё ей рассказывает.

— Почти сразу, как до нас дошли новости о смерти отца, я прошла через инициацию. К сожалению, всё осложнилось сопутствующей болезнью, поэтому я не выходила из покоев несколько дней, и единственной, кто навещал меня, оказалась Хати.

Рада хорошо помнила эту женщину. Она, по совету Сколль, была приглашена, чтобы облегчить роды королевы Ингрид, когда на свет появилась Кара. И, заручившись доверием, осталась жить при крепости вместе с братом. Хати пыталась обучать Раду снадобьям и врачеванию, когда Ворон уезжал по делам в другой город, а также хранила все ключи от чуланов и иных складских помещений, став негласной смотрящей и главной над другими слугами.

— И всё это время она хранила молчание, — продолжает Кара, — и лишь когда я окончательно пришла в себя, заявился Сколль. Восседая в траурных одеждах на краю кровати, он рассказал, что на брата было совершено покушение. Сказал, что часть Совета восстала против власти несовершеннолетнего Тове. И, сжав мою руку, добавил, что возглавлял восстание Ворон, решивший прибрать к рукам трон.

Рада задыхается возмущением.

— Я знаю, что это ложь, — успокаивает её Кара. — Я поняла это почти сразу. В крепости шептались о связи между Вороном и моей мамой, дескать, Хугин давно ждал подходящего шанса, и вот он подвернулся: сначала гибель отца, а затем смута в Совете... Тове оставался единственной помехой. Сколль заверил, что верные ему люди попытались помешать Хугину, но тот схватил Тове и помчался с ним к обрыву у Храма. Сколль сказал... — Кара тяжело сглатывает, словно одно только мнимое виденье описываемой картины отнимает у неё силы, — ...что лишь мантия, подобно чёрным крыльям, встрепенулась на ветру, прежде чем Хугин столкнул Тове с обрыва, а затем прыгнул сам.

— Но это же бред! Да, многие знали о близких отношениях между Хугином и королевой Ингрид, но неужели кто-то бы в здравом уме поверил, что он мог причинить её ребёнку хоть какой-то вред?! — Рада вскакивает с лавки, но тут же опускается обратно, ощущая, как подломились колени, стоит Каре произнести роковое:

— Поверили. И очень даже охотно.

Она сжимает руки в кулаки.

— Эту глупую сказочку поддержали многие присутствующие в тронном зале. Тогда... была такая путаница, Рада, и люди нуждались в хоть каком-то вердикте. Им нужен был виновник. Чтобы вершить суд, чтобы рассказать народу законченную историю и начать новую. А те из Совета, кто продолжал сомневаться, вскоре оказывались на коленях с завязанными руками и ртом, осуждённые за попытку устроить мятеж и распространить ещё большую смуту.

— А как же королева Ингрид? — вспоминает Рада. — Разве она не встала на защиту Хугина?

— Мама… — Кара облизывает губы и опускает голову. — Она молчала. Во время разбирательств даже взглядом не удостоила ни Сколль, ни вождей, ни меня. Лишь сидела и… улыбалась.

Рада непонимающе хлопает глазами. Кара же глядит на свои подрагивающие кулачки и мёртвым голосом молвит:

— Она и сейчас время от времени так улыбается. Когда здоровается с прохожими, готовит или прибирается. Когда засыпает или смотрит в окно, роняя слёзы. Впервые я увидела её в таком состоянии в спальне Тове, ещё в крепости. Отвела в покои, малодушно надеясь, что это случайность. Но на следующую ночь история повторилась. И снова, и снова, пока однажды она наконец-то посмотрела на меня осмысленно. И без этой страшной улыбки. Растерялась, когда поняла, что плачет, начала хаотично вытирать лицо и озираться по сторонам. Мама впала в истерику. Мне пришлось силой уводить её оттуда, а затем вообще запереть покои Тове на замок. Но она всё равно приходила дождливыми ночами и спала под дверью в одной сорочке. Тогда я пошла к Хати. Попросила её найти лекарства.

— Но они ей не помогали...

— ... потому что болезнь мамы не физическая, а душевная. Сколль пообещал, что позаботится о маме: брал её с собой на военные совещания, в дни приёма граждан и на все публичные мероприятия. Кутал в меха, подавал ей заморские вина и блюда, вот только мама с каждым разом выглядела всё более бледной и нездоровой. Когда даже в народе пошли слухи, что она больна, Сколль стал брать на публичные встречи меня. Только теперь я понимаю, что так он пытался выглядеть убедительнее, что моё нахождение рядом с ним было равнозначно безоговорочной поддержке. Вот только, в отличие от мамы, я не стала молчать: врывалась в дискуссии, засыпала военных неудобными вопросами, предлагала решения, идущие в разрез с его планами. В общем, делала всё, лишь бы он поскорее отослал нас подальше от крепости. Мне мерещилось, что всё в ней — пол, стены, даже воздух — отравляют и подрывают здоровье мамы. И тогда нам на помощь снова пришла Хати.

— Она уговорила брата отпустить вас?!

Кара кивает.

— Тогда с войны вернулся Харальд. Он приехал в крепость с докладом. У меня не было возможности объяснить ему наше положение, но, увидев маму, он и без слов всё понял. Хати предложила нам отправиться вместе с ним, чтобы королева Ингрид пожила какое-то время у моря: это могло благополучно сказаться на её здоровье. Сколль сначала артачился. Говорил, что в крепости нам безопаснее, что, мол, если мы покинем стены столицы, могут найтись желающие свести с нами счёты: ведь ни одно правление не обходится без ошибок, и мой отец не был исключением. Но тут подал голос Харальд. Он пообещал, что присмотрит за нами и обеспечит круглосуточную защиту. Тогда Сколль, в свою очередь, выдвинул несколько требований и предупредил, что в случае малейшего нарушения деревня... пострадает, — Кара тяжело сглатывает, косо поглядывая на Йорана, но тот нисколько не меняется в лице, продолжая играть с амулетом на шее. — Вдобавок, если ему вновь понадобится моё присутствие, я беспрекословно подчинюсь. Только на этот раз буду помалкивать.

— Не понимаю, разве у него есть основания доверять Харальду?

— Нет, но и причин для подозрений — тоже. Харальд всегда придерживался нейтральной стороны в Совете, а когда произошёл переворот, не стал открыто выражать свою позицию, как это сделали другие. На войне с каморцами он воевал отважно, и, вернувшись калекой, не представляет из себя физической угрозы. Да и бедная рыбацкая деревушка, которой он управляет — наименее подозрительное место. Сколль вообще зрит слишком далеко, чтобы замечать, что творится у него под носом. Организовал банду ищеек, но давно потерял над ними контроль. Обещался навещать лично, но вместо этого приказал двум хускарлам шпионить за нами на случай чего. Вот только ему неведомо, что эти двое — боевые товарищи Харальда, и верны ему куда больше. Сколль сейчас ни до чего нет дела, кроме этой треклятой войны.

Рада пытается переварить полученную информацию, но чувствует, что что-то упускает: Кара начала какую-то мысль, однако та оборвалась одной из десятков нитей, оставляя на гобелене прошлого пустое место.

— Ты сказала, что почти сразу распознала ложь Сколль. Но что именно заставило тебя поверить в невиновность Хугина? Ты не из тех, кто полагается только на чутьё и интуицию.

Кара наконец-то отрывает взгляд от их рук, и в глубине её глаз Рада узнаёт знакомый огонёк. Он ярко горел всякий раз, когда маленькая Кара рылась в книгах Мансу, пытаясь отыскать нужную информацию. Когда подслушивала взрослые разговоры, добывая правду. Когда глядела лукаво, стоило Раде засмотреться на уснувшего под деревом Тове. В то время Рада этого не замечала, но сейчас осознала отчётливо: Кара всегда понимала и подмечала то, что остальным было недоступно.

— Ты действительно не изменилась, — Кара грустно усмехается. — Неужели до сих пор считаешь себя пустым местом? Думаешь, я горевала только по исчезнувшему брату? — Кара ведёт пальцами вверх по предплечью Рады, прежде чем вернуться к тонким запястьям. — В ту ночь ты исчезла вместе с ним. И если сначала я думала, что тебя не пускают ко мне, что ты горюешь где-то в одиночестве, то вскоре поняла, что никто не может мне толком сказать, есть ли ты вообще в крепости. Одни утверждали, будто бы видели, как ты сбежала под шумок, чтобы избежать брака по расчёту. Другие же, кто знал о твоей дружбе с Тове, воображали, что ты тоже бросилась с того обрыва, как преданная собака за хозяином. Но я знаю, что ты бы не сделала ни того, ни другого.

А вот Рада не может сказать этого наверняка. Если бы она тогда потеряла Тове, у неё не осталось бы причин для существования. Разница лишь в том, что она не сделала бы этого сразу. Сначала бы вывела убийцу на чистую воду. И отомстила. За принца, за Ворона, за потерявшую сына королеву, за оставшуюся без брата Кару. Так что в какой-то степени она права.

— Тогда-то я и поняла, что никто действительно не знает о твоём местонахождении. Ты одним своим исчезновением смутила им всю воду. С тех пор я не переставала надеяться, что вам с Тове удалось сбежать. Выходит, раз ты пришла с Ютой, вы тоже живёте вместе с этими Гарпиями. — Кара не спрашивает, а утверждает, при этом озадаченно хмурясь. — Но неужели никто за это время не сдал вас ищейкам за символическую плату? Или, что ещё хуже…

— У нас там тоже только избранные знают всю правду.

— И Юта входит в их число? — Йоран выразительно выгибает бровь в неверии.

— Во-первых, нехорошо обсуждать людей за их спинами, — раздаётся укоризненный голос прежде, чем его обладатель появляется в поле зрения. — Во-вторых, мои догадки подтвердились только сегодня. Ну, и, в-третьих, я всё равно не стал бы его сдавать или сводить счёты. Я осознанно нарушил закон и на Эббете жить был согласен. Какое мне дело до сопляка, который не имеет к этому ни малейшего отношения?

Юта по-хозяйски проходит в глубь дома, на ходу снимая с себя верхние вещи. Видар же останавливается в дверях и раздеваться явно не намерен.

— Надеюсь, вы успели хоть немного пощебетать, — начинает он учтиво, — но если нет, у вас впереди ещё вся ночь. А сейчас мне следует отвести вас к вождю.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Йоран уходит из дома первым. Юта, на ходу потягивая эль из кружки, впечатывает в грудь Кары свою меховую безрукавку, кратко поясняя:

— Холодает.

Та надевает её поверх своей накидки и старого платка, сдержанно благодарит, но Юта её даже не слушает, исчезая в кухне.

Долго идти не приходится. Дом вождя ничем не отличается от других построек, разве что располагается чуть ближе к центру. Видар придерживает тяжёлые двери, пропуская девушек внутрь, а сам остаётся снаружи. Рада послушно следует за Карой, которая в чужом доме двигается так уверенно, будто в своём собственном.

— Фарброр[1], мы пришли!

— В таком случае не заставляй больного человека вставать с насиженного места, Кара, а будь добра сама пойти к нему навстречу, — раздаётся откуда-то справа.

Вождя они находят сидящим в широком кресле возле каменного очага, устроенного в полу. Рада никогда не была с Харальдом особенно близка, но при виде его мягкой и тёплой улыбки не сумела сдержать ответной.

— Сколько лет, сколько зим! Признаться честно, я отказывался верить, что это правда ты, пока не увижу лично. Но вот смотрю на тебя, и всё равно кажется, что глаза подводят.

— Я и сама до сих пор не осознаю, что всё происходит взаправду.

— Тогда мне стоит ущипнуть вас обоих, чтобы дошло скорее, — бурчит Кара. Она раскладывает на лавке разномастные шкуры и садится на них, не дожидаясь приглашения. — Не знаю, успели ли тебе сообщить, Фарброр, но у нас не так много времени.

Кара хлопает рядом с собой, приглашая Раду присесть. Та переводит растерянный взгляд на Харальда.

— Прошу простить мне мои манеры, — отшучивается он, — ко мне давно уже не приходили настоящие гости.

— Наш вождь имеет в виду, что его дом — проходной двор, и все жители деревни шастают тут без зазрения со…

— Кара. Ты ведь сама сказала, что у нас нет времени болтать попусту, — строгость в чужом голосе проскальзывает лишь на мгновение, а затем вновь сменяется мягкими интонациями. — Присаживайся куда захочешь, Рада. Ты — свой человек, поэтому чувствуй себя, как дома…

— Вот об этом я и говорила!

— Без меня ещё не начали? — Йоран врывается в комнату, как сквозняк в непогоду, и принимается деловито топтаться на месте.

Харальд набирает в грудь побольше воздуха для возмущения, причитающегося Каре, но, в итоге, обрушивает его на вошедшего:

— Ты должен был оставаться в кровати до конца дня!

— Он почти наступил! А ещё мне надоело чахнуть в ней сутки напролёт, — Йоран подходит к лавке и цепляется за плечо Кары. — Видар сказал, что тут дела государственной важности. А значит, я обязан быть подле тебя.

Харальд тяжело вздыхает, но больше не спорит.

— Что ж, Рада, позволь тебе представить моего сына. Йоран — копия своей матери, от меня ему достался лишь непростой характер. Больно он упрямый, честный и чересчур правильный.

— Очень приятно, но мы уже…

— Ого, значит ты та самая Рада? — Йоран с энтузиазмом принимается трясти её руку, сжимая чуть крепче положенного. — Расскажешь, где пропадала всё это время?

В тот момент Рада понимает две вещи: что говорить ей сегодня и правда придётся много, а ещё, что характер Йоран тоже унаследовал от матери.

Передать основную суть, не уходя в дебри малозначительных деталей и не раскрывая слишком личных вещей, оказывается трудно. Сперва рассказ получается слишком сжатым и непоследовательным. Рада понимает это по трём лицам, на которых отчётливо читается недоумение. Тогда она пытается ещё раз, внося в историю чуть больше красок. Усиленно вспоминает, при каких именно обстоятельствах погиб Хугин, передаёт разговор с его братом Мунином, рассказывает про главаря Эббета и «одного хорошего друга», не называя имён. Они, по сравнению с должностью, не несут в себе никакой ценной информации и только всех запутают. Затем Рада повествует о жрице Локи и её помощи, но умалчивает о расплате. Она обязательно поделится этим с Карой или даже с Йораном, если тому будет интересно, но раскрывать подробности перед таким солидным мужчиной, как Харальд, ей крайне неловко. Ещё Рада вскользь упоминает инициацию Тове, походы, торги, немного рассказывает про Гарпий, и, разумеется, про слухи, касающиеся дел Триоса.

— Рыба гниёт с головы, — пронзительный взгляд серых глаз, до этого безотрывно смотрящих на Раду, задумчиво переходит сначала на Кару, а затем и на Йорана. — К сожалению, сидящий на троне правитель чихать хотел на своих жителей, обирая их до нитки. Разумеется, королевство приходит в упадок…

— Но теперь, когда мы узнали, что Тове жив, всё изменится, не так ли? — полный надежды голос звучит сразу, как только Харальд замолкает. — Когда он вернётся в Триос и при всех заявит о своём праве на власть, Сколль ничего не останется, как уступить.

— Если он вернётся… — робко шепчет Рада, не ожидая, что её услышат, но Кара оборачивается к ней так резко, что наверняка задевает сидящего рядом Йорана.

— Как это «если»?

Раде отчего-то становится стыдно. Она поднимает виноватый взгляд на Харальда, не в силах заглянуть в лицо Кары.

— Дело в том, что с самого обращения человеком Его высочество не горит желанием возвращаться на Енехог. Я думала, что дело в его страхе и юном возрасте. Думала, что это временно. Но даже сейчас, когда он уже вырос и может за себя постоять, принц сердится, стоит мне только коснуться этой темы. Наверное, мне стоило быть с ним более мягкой…

— Или более настойчивой, — фырчит Йоран.

— Его можно понять, — мудро изрекает Харальд. — На Эббете он ощущает себя в безопасности. На его месте я бы тоже не рвался обратно.

— Чушь собачья! — пылко бросает Кара, вскакивая на ноги. — Тове не трус! И он никогда бы не оставил близких ему людей страдать от гнёта этого тирана!

— Успокойся, дитя. И представь на пару мгновений, что ты сама оказалась на месте брата: пережила нападение, затем полгода бегала в волчьей шкуре, ничего не понимая, столько времени росла вдали от родины, не зная, живы ли твои родные. Страх неизвестности, Кара, может быть куда сильнее любого другого. Что, если бы по возвращении догадки Тове о вашей смерти оказались явью? Что, если никто не захотел бы признавать его королём? Опытный советник против молодого юнца, который пропадал неизвестно где последние пару лет — не самый лучший расклад. И даже если ему удастся с минимальными потерями занять трон — что ему делать дальше? Это нелёгкая ноша даже для взрослого человека. И я ещё не учитываю возможность расправы под покровом ночи. Понимаешь? — Харальд продолжает говорить спокойно и ровно, в то время как у Кары грудь ходит ходуном. — Там, на острове, Тове впервые за всю жизнь обрёл свободу. Нашёл своё место, занимается любимым делом, трудится и выживает. Заботится о тех, кто дорог его сердцу, а не из-за чувства долга.

— Но стоит ему узнать, что Кара и королева Ингрид живы, — тянет Рада, подаваясь вперёд, — думаю, он изменит своё решение. Тем более, заручившись вашей поддержкой, мы больше не одиноки…

— Не думаю, что многим смогу помочь, — Харальд качает головой, и даже в этом его движении чувствуется какая-то обречённость и усталость. — Оружия у нас нет, как и людей. Корабль — и тот один, а на рыбацких лодках далеко не уплывёшь. С провизией тоже туго: только лук уродился да несколько мешков моркови. Половину скота пришлось продать или зарезать, а остатки отняли на военные нужды. Только за счёт рыболовства и выживаем. Да разве это поможет в борьбе за престол?

— Не торопитесь, — обнадёживает его Рада. — Из всего можно извлечь пользу. К тому же, на Эббете предостаточно оружия. Насчёт остального сложнее, но ещё рано строить какие-то планы. Куда важнее, что у нас появились надёжные союзники. И надежда, — она поворачивает голову к Каре, но та не выглядит убеждённой. — Вы уже сообщили обо мне королеве?

— Пока нет, — осторожно отвечает Харальд. — Для начала мне хотелось самому с тобой встретиться и во всём разобраться. Вдобавок, я не уверен, что Её величество готова к вашей встрече. Тут дело деликатное.

Рада тактично кивает.

— Нам обязательно нужно ещё раз встретиться, Рада. Возвращайся, как только сможешь. Только лучше бы тебе не рассказывать принцу о нашей встрече. Ни о Йоране, ни обо мне, ни о Каре. Тем более о Каре. Он должен увидеть её сам. Тове пережил тяжёлый душевный удар в день побега. Так пусть он же и выведет его на путь истинный.

— Но что, если он даже после нашей встречи не захочет возвращать себе трон? — теперь Кара звучит гораздо тише, так, будто боится произносить мысль вслух.

— Помнишь, я сказал, что рыба гниёт с головы? — глаза Харальда трогает мудрый прищур, отчего вокруг них расползаются тонкие морщинки. — Но чистить её начинают с хвоста. Искоренение зла всегда начинается с низов, дочка. И, прежде всего, с нас самих. Если и ты, и я — все мы будем надеяться только на Тове, он сломается под тяжестью наших ожиданий. Ни к чему сейчас переживать о его решении. Вместо этого лучше подготовить плодотворную почву. Создать надёжный тыл. Один в поле не воин — так и Тове не сможет справиться без нашей помощи.

Вождь возвращает взгляд Раде:

— Я постараюсь сделать всё, что в моих силах. И буду ждать твоего возвращения. А пока ступайте. Мне нужно о многом подумать.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Утром следующего дня погода становится ещё хуже, но Юта без малейших колебаний приказывает держать курс на Эббет.

Рада умеет считать, и она определённо видит, что за рыбу, пойманную Видаром, отдано куда больше положенного, но, ведомая внутренним чутьём, решает промолчать. Стоит им погрузить последние товары на драккар, гребцы принимаются за работу. Вот только сдвинуться с места на сей раз гораздо труднее, а людей, разделивших ночь со своими близкими, — заставить плыть всё дальше от Ронана. Порывистый ветер тоже не собирается облегчать задачу. Иногда он впрягается вместе со всеми, раздувая парус «Дракона» в нужном направлении, но чаще уводит в бок, сбивая с прямого курса. Обратный путь не будет быстрым — это понимает каждый на борту, поэтому действовать приходится как никогда слаженно. Даже Юта, слабый на одну руку, безустанно работает второй, сменяя время от времени измотанных гребцов. Рада трудится со всеми наравне, сжимая от усилий зубы. Она жмурится, когда очередная высокая волна разбивается о корпус, и покрепче перехватывает весло, а когда мышцы начинают ныть особенно ощутимо, мысленно возвращается в тёплую маленькую комнатку. Вспоминает блестящие в полумраке глаза и протянутую смуглую ладошку.

— Слушай, а можно задать неуместный вопрос?

— С каких пор ты о таком спрашиваешь?

На губах Кары расцветает призрачная, шкодливая улыбка. От неё веет прошлым, а у Рады глубоко под рёбрами ноет сердце.

— Юта сегодня сказал «твои парни». Выходит, ты тоже времени зря не теряла, не так ли?

В последнем вопросе слышится явная провокация, и Рада бы обязательно пожурила за это Кару, но на языке вместо колкого ответа лишь тяжесть и горечь.

— Он… кхм, он имел в виду твоего брата и моего хорошего друга, — отвечает Рада нехотя, стараясь увести разговор в другое русло. — Знаешь, я бы очень хотела познакомить…

— Что!? — подрывается Кара, привставая на локтях. — Ты и Тове?! Так вы правда... я хочу знать все подробности!

«Ох», — думает Рада. — «Если она попытается рассказать Каре хотя бы вкратце то, что терзает её так долго, успеет ли она это сделать до восхода солнца?»

Очередная волна оказывается такой сильной, что едва не переворачивает драккар. Юта подрывается с места и принимается вычерпывать излишки воды, задавая счёт и приказывая гребцам продолжать считать вслух.

— И р-р-раз! И два-а-а! И р-р-раз!

Рада старается не сбиваться с общего ритма, выкрикивая вместе со всеми. Это самым удивительным образом придаёт сил. Голоса, звучащие в унисон, десятки рук и напряжённых спин, работающих как единое целое. Бурлящие реки обоюдной усталости и настойчивости.

— Ты не обязана рассказывать мне всё, — уверяет её Кара. — Что-то можешь оставить и до следующей встречи, — уточняет она, хитро щурясь. Затем поправляет браслет, сплетённый из бело-синих лент, и озорная улыбка сменяется рассеянной, горько-сладкой. — Потому что я тоже не смогу поведать тебе всю историю. Она ведь касается не только меня…

— Ты вольна говорить то, что считаешь нужным, — Рада поворачивается на спину и протягивает свою левую руку, касаясь смуглой ладошки. — Умолчать о том, о чём стоит умалчивать. И выбирать себе спутника, коль он мил твоему сердцу. Или кто-то решил за тебя?

— Нет, нет! Никакого расчёта, никаких навязанных мужчин… — тараторит Кара, придвигаясь на лежаке ближе к Раде и переплетая их пальцы. Только поэтому Рада замечает, как та резко вздрагивает: — Ох, прости, мне не стоило так говорить! Боги, как же всё сложно... Понимаешь, мой избранник, он… он не знает, что я дочь конунга. Точнее, что я была ей. И пока я не хочу открывать ему правду. Он обещал сделать кое-что важное. И как только это случится, я смогу смело признаться ему, а после рассказать о нём всем. В том числе и тебе.

— Хочешь сказать, что он не из деревни?

Кара кивает.

— И что вас никто до сих пор не видел вместе? Но как же вы тогда встречаетесь, если тебе нельзя покидать границ деревни?

— Не без помощи Йорана и Видара. Харальд, разумеется, чуял, что у него в деревне дела делаются, но осознал, какие именно, только когда я волосы в косу начала забирать. А случилось это не так давно.

— Поэтому ты ленту не вплела? Чтобы не выдать, из какого твой жених рода?

— И не только, — уклончиво отвечает Кара, закусив губу. — Ты ведь понимаешь, в каком я сейчас положении: вторая наследница свергнутой династии, оставшаяся без приданного; одинокая девушка, живущая с больной матерью. С одной стороны, до меня нет никому дела, но с другой стороны, моя жизнь мне не принадлежит. Далеко не каждый готов разделить со мной такую судьбу, а если ещё и Сколль явится…

Рада глядит на неё и как в гладь озёрную смотрится. Всё одно к одному, только с небольшой разницей: коль махнёшь правой рукой, отражение твоё взмахнёт левой. Вот и с Карой так же.

Волны больше не топят корабль, но играются с ним, как ручей с листом осины. Порывистый ветер утихает. На смену ему приходит ливень. Рада пытается приоткрыть глаза, но не видит ни зги. Небо срослось с морем. Руки девушки — с веслом. Губы беззвучно шевелятся, повторяя счёт, а под веками мерцает лицо смеющейся Кары. Хрупкие плечи, впалые щёки, смуглые ладошки и искусанные губы. Блестящие глаза, медовый голос, тепло кожи.

Рада обещала, что вернётся так быстро, что они даже не успеют соскучиться. Но она уже скучает. А ещё до сих пор ничего не видит из-за плотной стены дождя. Поэтому никто на корабле не замечает, как прямо перед ними оказываются шхеры.

В воздухе раздаётся громкий треск сломанной древесины.

[1] Farbror (на швед.) — то же, что и дядя, дядюшка. Буквально образовано от двух слов «father» и «brother», означая «брат отца», чем Кара подчёркивает своё тёплое отношение к Харальду, хотя они и не являются родственниками.

ⅩⅫ. Под обугленным небом

Гнездо встречает тишиной и холодом: печь, судя по всему, не топили несколько дней. Рада устало валится на лавку возле входа и кое-как скидывает обувку. Теперь, когда её окружают родные стены, а под ногами — твёрдый ровный пол, конечности становятся неподъёмными, а веки наливаются тяжестью. Сырая одежда неприятно липнет к продрогшему телу, вызывая волну мурашек. Но, быть может, то отголоски пережитого.

От столкновения с шхерами часть гребцов лишилась вёсел, но сам драккар остался цел. Юта смачно ругался (Рада таких сквернословий отродясь не слыхала), но больше ничем своего волнения не выдал. Рука его оставалась крепкой, а речь — уверенной и непоколебимой. Кормчий, вовремя сориентировавшись, принялся выводить корабль с опасного участка. Чем дальше они отплывали, тем тише становился ливень. Волны, наигравшись вдоволь, ласково поглаживали бока «Дракона», пока ветер послушно дул в нужном направлении. Погода смиловалась.

Гребцы испустили облегчённый вздох. И Рада вместе с ними. Она едва соображала от усталости, но ясно осознавала, что их спасение — настоящее чудо.

— Не удивлюсь, если это фокусы Вальды, — Юта грузно опустился рядом, утирая со лба солёные капли.

— Но разве её магия не ограничена островом? — Рада глядела себе под ноги и восстанавливала дыхание. Ответ так и не прозвучал, поэтому ей пришлось выпрямить сгорбленную спину и приподнять голову. Юта молча глядел в одну точку на западе и продолжать беседу явно был не намерен. Рада уже уяснила, что Юта предпочитает язык тела, а потому без лишних слов повторила за ним.

Весло с глухим стуком выпало у неё из рук.

На горизонте виднелись отчётливые очертания Эббета.

Облегчение, которое она испытала, когда «Дракон» наконец-то пристал к берегу, даровало новый прилив сил. Юта приказал сложить ящики с провизией ближе к тропе (никто из команды в тот момент не смог бы подняться в гору даже с ручной кладью), а Раду отправил наверх за подмогой. К счастью, торопиться особо не пришлось — подмога в виде Лелля и дозорных встретила её практически у самого подножия. И, пока Юта докладывал о положении дел, Рада, ведомая единственным желанием, направилась домой.

Плащ тяжёлым кулем падает к её ногам. Туда же — верхние одежды и нательное. Рада продрогла до костей, а ещё очень хочет есть, однако потребность прикрыть глаза хоть на миг гораздо сильнее голода. С трудом переставляя окаменевшие ноги, она добирается до своего места и валится на лежак, не удосужившись даже надеть чистую сорочку. Распускает тяжёлые мокрые волосы, кутается в шкуры, как в кокон, подкладывает под голову руку и забывается крепким сном.

Неизвестно, сколько проходит времени, но, когда она просыпается, погода стоит пасмурная: в Гнезде царит приятный полумрак. Треск поленьев в печи шепчет Раде свои колыбельные, а аромат свежесваренной каши будоражит рецепторы и пробуждает аппетит. Последний, в свою очередь, требовательно напоминает о себе громким урчанием где-то под рёбрами и не позволяет вновь забыться крепким сном. Чувство усталости немного притупилось, однако способность ясно мыслить, по всей видимости, так и не вернулась — осознание происходящего доходит до Рады с большим опозданием.

Кто-то был здесь, пока она спала. Кто-то развёл огонь, чтобы она согрелась. Приготовил для неё еду. Даже одежду развесил сушиться.

Рада закутывается в шкуры и со скрипом поднимается на ноги. Руки, спина, плечи — всё нещадно ноет, отказываясь разгибаться. Раде требуется несколько мгновений, чтобы преодолеть ломоту в теле и добраться до обеденного стола. Каша уже не горячая, но всё ещё приятно тёплая. На самом деле, Рада бы её и холодной с удовольствием съела. Рядом с тарелкой — несколько ломтей хлеба и вода. Расправившись с кашей, Рада залпом осушает несколько чарок подряд и только тогда обращает внимание на маленькую, покрытую обрезом чашку. Она со странной осторожностью приподнимает тряпицу, заглядывая внутрь, и пялится на содержимое, как на двухголовую рыбу, отказываясь верить своим глазам.

В чашке оказываются медовые соты.

Рада принюхивается на пробу, но цветочный аромат тонок и неуловим, подобно утренним грёзам. Она дотрагивается мизинцем до жидкого прозрачного золота, а затем подносит его к губам. Медовая сладость расцветает на языке яркими красками, и Рада едва не стонет от удовольствия. Прошло так много лет с тех пор, как ей доводилось последний раз вкушать это лакомство. Добыча мёда — дело трудоёмкое и опасное, а купить соты можно только на городских рынках, куда малолетней Раде вход был воспрещён. Оставалось надеяться лишь на Мансу, который тайно привозил детям гостинцы, когда отправлялся по делам в город.

Липкая янтарная капля стекает вниз по пальцам, и Рада, позабыв о всех правилах приличия, подбирает её кончиком языка. Она откусывает небольшую часть сот, прикрыв от наслаждения глаза, и ловит себя на мысли, что если позволит себе слопать всё разом, то определенно об этом пожалеет. Поэтому, взяв волю в кулак, Рада мудро решает припрятать остатки подальше от чужих рук. И, в том числе, от своих глаз.

Для полного счастья не хватает только горячей купальни, но после плотного перекуса девушку вновь начинает одолевать слабость: бессонная ночь, которую они разделили с Карой, и тяжкий труд после дают о себе знать. Приходится ограничиться чистым обрезом ткани, смоченным пресной водой, что хранилась в кадке подле печи. Рада надевает свежую сорочку и забирается обратно под шкуры. Ворочается с боку на бок, в итоге укладываясь на спину. Она даже почти успевает задремать, но скрип отворённой двери возвращает её обратно в реальность. Иронично то, что увиденное больше похоже на вымысел. Рада быстро закрывает глаза и замирает: ни вдохнуть, ни выдохнуть. Боязнь спугнуть четвероногое бедствие, за которым она гонялась столько времени, бежит наперегонки с неловкостью и зудящей под кожей досадой.

Шкуры чуть сдвигаются. Над ухом раздаётся ворчание — глухое и неразборчивое, а затем волчик вновь принимается зарываться носом под покрывало. От такой наглости Рада забывает о своём страхе. Вместе с ним отступает и неловкость. Лишь досада, плавно переходящая в искреннее возмущение, не желает никуда испаряться, как и назойливое копошение у плеча. Рада глубоко вздыхает и резко садится. Под бок тут же ластится большое и меховое. Укладывает клыкастую морду на бедро, прячет взгляд и прижимает к голове уши.

— Ну и что это? — строго и укоризненно. — Сначала носитесь от меня по всему острову, а теперь решили припасть к ногам? Почему вы так любите впадать в крайности? О, Боги не дадут мне соврать: бурю легче усмирить, чем обуздать ваш нрав!

Рада отодвигается к самой стенке, разрывая контакт с волком. Тот скулит жалобно, вызывая в девушке ещё больше негодования:

— Даже не пытайтесь! После того, как мне пришлось бегать за вами по зарослям, в волчьем обличии вы милы для меня так же, как пробравшийся в огород заяц, поедающий молодые побеги! — восклицает она, складывая руки на груди. — Я понимаю, что вы чувствовали себя плохо, но, позвольте напомнить, в тот вечер было несколько пострадавших сторон!

Волк в глаза смотреть отказывается и почти не двигается — даже хвостом не шевельнёт, лишь дышит поверхностно и часто. Рада не понимает, что у него на уме: чего принц выжидает и чего добивается своим молчаливым присутствием.

— Вы — упрямец, Ваше высочество, — твердит она после затяжной тишины. — И сейчас я очень зла: не из-за случившегося в Гнезде, а из-за того, что вы даже не дали мне шанса объясниться. Поэтому, если вы пришли мириться, то выбрали не лучшее время. Я не собираюсь с вами разговаривать в таком состоянии.

Рада вновь укладывается обратно, отворачивается к стенке и показательно кутается в шкуры по самую макушку. Шорох сорочки, собственное сердитое сопение и завывание ветра в какой-то момент становятся единственными источниками звука. А затем вдруг раздаётся тихий хруст и следующий за ним резкий вздох. Шкуры приподнимаются — прохладное дуновение воздуха касается обнажённых участков кожи. Рада не успевает даже пискнуть недовольно, как чувствует рядом с собой жар чужого тела.

— Тогда не говори со мной. Молчи, коль хочешь. Сердись, ведь ты имеешь на это полное право. Только позволь мне сказать несколько слов. И не прогоняй, пожалуйста. Я всё равно никуда не уйду. Ни сейчас, ни когда-либо.

Тове не касается её руками — только голосом. Мягким и немного хриплым, пробирающим до самого сердца.

— Ты права, я упрям. Но в той же мере, что и ты: так долго скрывать от меня правду, так упорно тащить на своих плечах чудовищный груз за нас двоих… Неужели за всё это время я не смог заслужить твоего доверия? Не вырос в твоих глазах? Меня до сих пор разъедает вина за содеянное, но разве все беды вышли из одной лишь моей несдержанности?

Тове многое недоговаривает. Рада уверена в этом, потому что знает, каким неуверенным становится принц, когда что-то валится у него из рук. Будь то тяжёлый меч на первой тренировке. Неудачно сплетённые сети. Весло драккара. Доверие к другим.

Словно угадав её потаённые мысли, Тове добавляет:

— Об этом я сначала думал. Но вскоре образумился. Побежал домой — а тебя нет. Ты снова решила уйти из-за меня. Опять в ссоре. Опять не простившись. На миг я подумал: что, если ты не вернёшься? Что, если с тобой что-то случится? Клянусь, и Тор тому свидетель, я бы не простил себе, если бы тот кошмарный вечер остался последним нашим воспоминанием. Понимаю, что ты сейчас слишком устала для долгих разговоров, но надеюсь, что ты захочешь обсудить всё завтра, — Тове судорожно сглатывает, голос его предательски дрожит. — И всё же кое-что я обязан сказать сегодня. Хочу, чтобы ты знала.

Рада жмурится и до крови закусывает губу.

Она уже знает.

И сомневается, что готова услышать это сейчас: за последние несколько дней произошло слишком много всего. Она уже устала от переживаний и эмоций. Рада истощена, рассержена, безнадёжно влюблена и трусливо готова закрыть глаза на всё произошедшее, лишь бы больше не чувствовать сердечной тяжести ссоры, этого одиночества и нескончаемой тоски по тому, кто лежит буквально на расстоянии выдоха. Но Тове не собирается её щадить, и голос его раскатами далёкого грома разносится по дому:

— Помнишь, как когда-то давно мы дурачились в амбаре, развалившись на сене? Ты восхваляла мои самые глупые и маломальские заслуги, пытаясь подбодрить. Пророчила мне славное будущее…

Разумеется, она помнит. Да и как ей забыть, когда Рада бережно хранит в памяти каждое счастливое мгновение, проведённое вместе с Тове? Ценные моменты надёжно спрятаны в шкатулку разума, обёрнуты разноцветными шелками ностальгии и красочного воображения, вместе с россыпью драгоценных деталей, что ярче всего сияли под светом, пролитым на прошлое.

— А ещё мы говорили о моей любви к морю. Той, что сильнее всего на свете, даже голоса разума. Той, что была со мной с самого рождения и останется до самой смерти. Так вот… — слова вместе с горячим, сбитым дыханием путаются в белоснежных волосах невидимой лентой. — Ты моё море. Для меня нет никого и ничего важнее. Ты так отчаянно пытаешься сохранить мне жизнь — такая храбрая, такая умная, такая правильная, но никак не поймёшь, что если с тобой что-то случится… — Тове задыхается, речь его становится прерывистой, болезненной. — Если ты сорвёшься с обрыва, я отправлюсь вслед за тобой. И это станет для меня избавлением, ведь моё сердце разобьётся намного раньше. Поэтому, прошу, никогда больше не жертвуй собой ради меня. Тем более тайно. Лучше я паду в честном бою от смертельного ранения, чем вновь переживу подобное…

Последнее слово Тове выговаривает сипло и слабо. Дыхание его, напротив, становится громким и рваным. Рада спешно оборачивается. Раскрывает объятия и прижимает Тове к себе. Гладит мелко трясущуюся спину. Она ждёт, пока страх принца окончательно не покинет его тело и разум, разделяя с ним каждый горький всхлип. А когда их дыхание выравнивается, к нежному запаху мая примешивается умиротворённый аромат тихого моря.

Они так и засыпают. Рада со спокойным сердцем прикрывает глаза и ладоней с чужой спины не убирает, а принц не спешит отстраняться. Тепло и присутствие Тове согревают сердце, и Рада невольно вспоминает, как они точно так же спали вместе после её первых походов, лишь с той разницей, что Тове тогда был в волчьей шкуре. Но и в таком обличии он умудрялся дарить самые спокойные сны и счастливые мгновения раннего утра.

Вот и сейчас, проснувшись с первыми птицами, первое, что слышит Рада, помимо их щебета — чужое размеренное дыхание. Сама того не ведая, она расплывается в мягкой улыбке, и лишь затем приоткрывает веки, утыкаясь взглядом в широкие плечи. Рука Тове, увитая тонкими венами, покоится поверх шкур. Волевой подбородок и часть шеи под ним покрыта короткой щетиной. На густые брови падают несколько чёрных прядей. Рада аккуратно смахивает их на бок, прикрывая ими белый, как снег, локон, что берёт начало от самого виска. В Тове не осталось ничего от того мальчишки, с которым она когда-то пряталась по амбарам. Теперь принц не нуждается в её защите, как раньше. Если только самую малость, ведь спящий Тове — беззащитный Тове, а ещё крайне очаровательный. То, как он морщит нос, пробуждаясь, как хмурится и широко зевает — всё это настолько знакомо и дорого сердцу, что Рада не в силах оторвать от него взгляда. Объект умиления, заметив, что его пристально рассматривают, ожидаемо тушуется.

— Моё лицо после вчерашнего явно опухшее, да и ото сна помятое, — бурчит он, прикрываясь сгибами локтей. Слова из-за этого звучат ещё более неразборчиво, но Рада общий смысл угадывает и улыбается ещё ярче.

— Не знала, что мужчины переживают о подобных мелочах.

— Почему бы и нет? — произносит Тове с намёком на мятеж. — Но вообще-то обычно мне всё равно. Дело в тебе.

— Вы стесняетесь меня?

— Я хочу тебе нравиться.

Ну вот как ему это удаётся? Почему каждый раз, когда Раде вздумается насладиться неловкостью Тове, в итоге краснеет она сама?

— Вы уже мне нравитесь, — признаётся она, отказываясь чувствовать стыд. — И всегда нравились, даже когда мы были маленькими детьми.

Признание выходит неожиданным для обоих: Тове даже руки от лица убирает и пытливо глядит на Раду широко распахнутыми глазами.

— Это правда. И пусть я этого не осознавала, но сейчас знаю наверняка — я любила вас ещё с тех пор, как мы играли в прятки под вековыми тисами. Со времён разодранных в кровь коленей, деревянных мечей и воровства ягод с дальней кухни. Чувство вины, когда я увидела вас плачущим после встречи с росомахой, желание разделить с вами боль после смерти конунга Ульрика, стремление совершить любую глупость, лишь бы увидеть вашу улыбку — это никогда не было просто служением, Ваше высочество. Как и моё желание принять на себя удар в самые трудные времена.

Тове приоткрывает губы, но слов так и не находит. Девушка этому даже рада, поэтому, не желая упускать момент откровения, решительно продолжает:

— Вы были в опасности. Мы были в опасности. Я начала терять надежду и почти сдалась. Пришлось пойти на крайние меры. Мысль о том, что моё решение может вам не понравиться, была для меня роскошью. Потому что между вашим недовольством и возможной гибелью я с радостью приняла бы первое.

Она предусмотрительно затихает, ожидая реакцию на свои слова, но Тове не спешит спорить и продолжает внимательно слушать.

— Вот только на деле всё оказалось куда сложнее. Я так долго откладывала, ждала подходящего момента, чтобы рассказать вам обо всём, что, в итоге, упустила его. Я действительно виновата перед вами. Хотела сделать как лучше, обезопасить и оградить вас от всех напастей, но вместо этого подталкивала ближе к краю. Ещё и Хьюго в это втянула…

— Давай хотя бы сейчас он не будет влезать между нами? — встревает Тове. — Двуличный, эгоистичный хитрец…

— Если бы не он, я бы погибла той осенью, — вступается за друга Рада. — Хьюго выходил меня, помог пережить голодную зиму, восстановить дом и рассказал всё о Гарпиях. Подставил крепкое плечо в трудное время и был единственным человеком, который понимал меня, с кем я могла поговорить, не страшась сболтнуть лишнего. А в этом счастья куда больше, чем кажется на первый взгляд.

— Я знаю, — Тове поджимает тонкие губы и выглядит максимально недовольным. — И я до сих пор признателен Хьюго за это, Хель его дери. В ином случае, я бы не стал ограничиваться только сломанным носом.

— И всё из-за того, что он коснулся моих волос?

— Мне ты никогда не позволяла до них дотрагиваться!

Недоумение Рады бесследно тает, стоит ей встретиться с обжигающим взглядом напротив.

— Я уже был разгневан, когда оказался в лесу. А затем увидел вас двоих, стоящих вместе и… — Тове морщится, хмурится, заново проживая тот злополучный день. — Мне никогда ещё не было так плохо. Я словно обезумел. Потерял почти всё человеческое, что во мне было. Остались лишь одни инстинкты и… боль. Теперь я знаю, почему Хьюго мог касаться тебя, но тогда я подумал, что…

— Вы знаете?! — Рада рывком садится, опираясь ладонями о простыни.

— Да. Сначала меня нашёл Эшли, — говорит Тове честно и без утайки. — Потом, когда я обернулся человеком у него дома, пришёл Лелль. Промыл мне мозги, а вечером отвёл к Хьюго. Он был не в лучшем состоянии, чтобы рассказывать о произошедшем во всех подробностях, а я не в том настроении, чтобы долго внимать. Но в общих чертах я понял, — Тове садится на лежаке вслед за Радой. — И всё же у меня остались вопросы, на которые можешь ответить только ты.

Он протягивает руку, но останавливается на полпути. Замирает на мгновение, а затем вновь выпрямляется, сжимая ладонью собственное колено. Рада старательно делает вид, что не замечает этой внутренней борьбы.

— Если ты захочешь ответить, разумеется.

Вопросов у принца осталось действительно много. Раде приходится рассказывать с самого начала: и про родителей, и про её незаконное рождение и про то, что сводный брат продал её Хугину.

— Ворон в моих глазах тогда был подобен Богу. По одному его слову меня стали кормить досыта, выделили отдельную комнату, одели в чистые одежды. Никто не ругал меня бранным словом на пустом месте, не поднимал руку и не держал в хлеве вместе со свиньями. Преисполненная благодарностью, я поклялась, что посвящу жизнь служению своему спасителю и его целям. И сильно оскорбилась, когда Хугин отринул эту клятву.

Рада пытается смотреть хоть куда, но не на Тове: волны сочувствия и искреннего сострадания, плескающиеся на дне чужих глаз, могут уничтожить всю её выдержку.

— Почему он отказал тебе в этом?

— Он не собирался привязывать меня к себе, — поясняет Рада. — Только к вам. Всё, что делал Ворон, даже его забота, было во благо королевской семьи. Я была лишь исходным материалом. Он лепил из меня советника, лучшую слугу для наследного принца. А потом…

Рада замолкает, не желая вспоминать образ Ворона в тот роковой день. Рябь воспоминаний, вызванная вмешательством Вальды больше года назад, до сих пор вызывала лёгкую дрожь в руках.

— Ты не обязана… — пытается вмешаться Тове, но Рада не позволяет ему продолжить:

— Вы хотели знать. Так позвольте же мне довести свой рассказ до конца, чтобы наконец оставить всё это в прошлом.

Тове послушно кивает. Рада придвигается ближе к стене, упирается в неё лопатками и вновь берёт слово:

— Ворон называл это припадком. Вальда – хворью. Но это не похоже на обычную болезнь, это, скорее, как… волна.

Девушка прикрывает глаза и глубоко вздыхает.

— Она приходит в назначенное время, обрушивается бурным потоком, оставляя после себя пустой берег. Забирает сознание, притупляет память, контролирует тело. Хугин пытался остановить это различными заговорами, но разве слово способно подчинить волну?

— Так вот почему ты не вышла проводить меня, когда я отправился в Осцор? Ты была больна…

— Больше, чем больна, я была напугана. И растеряна. Ворон приглашал всех знакомых ему лекарей, но те разводили руками. Они не знали такой болезни. Некоторые и вовсе говорили, что я проклята или одержима злым духом. Все наши планы, занятия, все мои мечты стать советником — всё рухнуло в одно мгновение. Как я могла быть для вас надёжным щитом, если в самом центре образовалась брешь? Ворон перепробовал кучу снадобий, пока, наконец, не нашёл способ замедлить болезнь.

— Замедлить, но не вылечить, — с горечью подмечает Тове.

— Поэтому, как только мы убедились в пользе найденных Вороном трав, он сообщил мне о союзе с лагонитами. Тогда-то я и повстречалась с Хьюго.

Рада открывает глаза, чтобы следить за реакцией Тове, но тот глядит вниз, на сложенные в замок руки, и, кажется, почти не дышит.

— Хугин убеждал, что это неплохой исход. Говорил, что мои старания не пропадут даром, обещал, что мы будем видеться с вами и подчёркивал, что будем почти на равных. А ещё так я могла помочь королевству. Словом, с какой стороны не посмотри, такая доля была предпочтительней любой другой. Поэтому я быстро смирилась. Мы с Хьюго дали друг другу клятву перед королевами, но неделей позже, когда нам выпала возможность остаться наедине, он признался, что желает связать свою жизнь с другой девушкой.

— И ты не стала доносить о таком бесчестном поступке? — Тове пытается звучать беспечно, но скрывать раздражение у него выходит из рук вон плохо.

— Тогда я не считала его бесчестным. По крайней мере, по отношению ко мне. Я была разменной монетой: не обручат с Первым принцем, так его запросто может заменить Второй. А Хьюго мне было жаль. Я видела в нём себя, и, наверное, немного завидовала, — Рада невольно начинает говорить тише, когда в ходе своей исповеди открывает для себя эту маленькую истину. — Найти в себе храбрость для столь вопиющего поступка… Обрести свободу, пойти наперекор чужим планам, признаться себе в своих желаниях. Для этого нужно очень много смелости. А ещё, я верила, что это подарит нам больше времени.

Наконец-то Тове отрывает взгляд от своих рук и переводит полный смятения взор на Раду.

— Видите ли, когда Ниине не удалось вернуть Хьюго и замять скандал, их королева, как и предполагалось, предложила замену жениха. Пришлось заключать новый договор. Всё это занимало время, к тому же, по закону, Второй принц должен был пройти через обряд инициации. Я же продолжала пить лекарства, чтобы видеться с вами хотя бы изредка. Не умолчи я о планах Хьюго этого — нас бы разлучили гораздо раньше.

— Рада…

— Моя вина в том, что я продолжала принимать это снадобье и после, — она упрямо продолжает, игнорируя зов принца. — Меня успокаивала мысль, что я контролирую хотя бы эту часть своей жизни, но после требований Вальды у меня не осталось даже такой власти…

— Насчёт Вальды, — перебивает её Тове, потупив взгляд. — Так получилось, что я в курсе и вашего с ней договора. Я оказался в лесу только потому, что заглянул в Храм. Мне удалось узнать кое-что про Вальду, но я даже не догадывался, что моя зацепка приведёт к такому. Понимаешь, это как снежный ком: катишь его в гору, а он становится всё больше и тяжелее, пока не обрушивается на тебя. Так и с открывшейся мне правдой. В тот день это стало ещё одной причиной моей несдержанности, — голос Тове вновь становится низким, вдумчивым. — Вальда ведь использовала тебя?

Рада не знает, чему дивиться больше: осведомлённости Тове или его неприкрытому осуждению в сторону жрицы. Принц всегда был искренним даже в таких вещах. И Рада особенно ценит эту черту. Качество, превращающее Тове в никудышного правителя и отвратительного политика, но в хорошего друга и достойную пару. И если всё, что сейчас требуется от Рады, это ответная честность, то она готова отдать её без остатка.

— Когда болезнь вернулась, она практически полностью завладела моим сознанием. Вся беспокойная энергия, что так долго хранилась во мне, разом высвободилась. Моё тело меня не слушалось, а мысли путались. Всё, о чём я мечтала в бреду — чтобы кто-то пришёл и помог мне выбраться на поверхность. Чтобы кто-то унял боль и приручил пламя, гуляющее по моему телу. Вальда стала для меня настоящим спасением. Скрепив наши руки заклинанием, она поглощала излишки эмоций, что бушевали внутри меня. Так я выполняла часть своей сделки и возвращала ей силы, которые она истратила на вас, но, при этом, получала в обмен желанное облегчение.

— И как долго это продолжалось?

— Всё это время, — признаётся Рада. — Долг я давно уже отдала, но не прекращала пользоваться её услугами. Вмешательство Вальды упрощало многие вещи. Я избавлялась от страданий, могла спокойно существовать с вами бок о бок, не страшась, что мой изъян привнесёт неловкость в наши отношения…

— Зато я могу её добавить, — раздаётся знакомый голос.

Лелль, не изменяя себе, вмешивается в разговор без зазрения совести. В дом не входит — останавливается на пороге, скрестив ноги и руки. Рада, смутившись, прикрывает шкурами ночную сорочку. Тове, загораживая её собой, поднимается на ноги и собственной наготы совершенно не стесняется.

— Рада, чем ты его таким кормишь?! — безобидный вопрос звучит больно похожим на претензию. — Я тоже хочу нарастить гору мышц!

— Ничем особенным, — отвечает Тове. — Дело в хорошей наследственности.

— Ты хотел сказать породе? Или что там у хвостатых? И вообще, прикройся! Не хочу смотреть на эти твои дары природы!..

Тове, скрипя зубами, принимается натягивать портки. Лелль же, хитро щурясь, глядит в сторону зардевшейся Рады и приподнимает уголок рта:

— Вижу, вам наконец-то удалось поговорить.

— Ага, всё шло прекрасно, пока ты не пришёл, — огрызается Тове.

— Чем зубы скалить, лучше шуруй наверх к Эшли. Подсобить нужно. Он на валку отправляется, тебя зовёт.

С лица принца сходит всё недовольство. Тове оборачивается к Раде, смятённый и растерянный.

— Идите, — натянуто улыбается она, пытаясь выглядеть как можно убедительнее. — Я никуда не денусь и буду ждать вас здесь.

— Как бы не так, — снова влезает Лелль, качая головой. — С тобой мы отправимся на склад к Юте. Ты вчера убежала раньше всех, а долю от похода так и не забрала. Хорошо ещё, что Юта это запомнил и не отдал её в общак.

— Я думала, вы передадите её Хьюго…

— Тут никто в гонцы не записывался. Так что одевайся и вперёд с песней.

Спорить не приходится. Лелль великодушно выходит за порог, оставляя их одних. Рада собирается наспех, накидывая первое, что попалось под руку, но с волосами и заколкой ей приходится повозиться.

— Я пошёл, — сообщает Тове, залезая в кожаные сапоги и закрепляя их на ноге обмоткой из шерсти.

Рада тихо угукает, забирая локоны, но принц так и не уходит. Стоит возле лавки и не сводит с неё задумчивого взгляда.

— Что такое?

Тове моргает — раз, другой — и опускает голову.

— Ничего важного.

На деле звучит совершенно иначе. Рада обещает себе, что разберётся с этими недомолвками не позднее, чем сегодня вечером. Ну а пока она вновь возвращается к своим волосам, а Тове всё-таки исчезает в дверях, чудом избегая столкновения с Леллем.

— Ну чего ты там копаешься, — ворчит тот беззлобно. — Собираешься дольше, чем нам идти.

В этом он прав: от Гнезда до склада рукой подать. Рада бы и сама дотащила всё, что причиталось ей за поход, но Лелль явно вознамерился составить девушке компанию.

— Как Юта оправдал наше отсутствие?

— Непогодой.

— Но ты, разумеется, в курсе, что произошло на самом деле?

Лелль с ответом медлит.

— Не совсем.

Рада поначалу удивляется, но вскоре её осеняет:

— Вот почему ты сейчас здесь, со мной?

Лелль морщится и глядит на Раду, будто та ляпнула несусветную чушь.

— Я здесь, чтобы отыграться. Принц твой, когда «Дракон» не вернулся, всех тут на уши поднял. Скакал оленем по всему острову. Сначала просто болтал без умолку, выдумывая причины вашей гибели одна пуще другой. Затем просил меня снарядить «Волка» и отправиться вслед за вами. Достал меня, одним словом.

— А ты что?

— А что я? Прописал ему подзатыльник смачный. Треснул, чтобы в чувства привести. И разъяснил, что коли вы не возвращаетесь, на то причина есть. А если в беду какую попали, то мы тут бессильны: раз уж на землю королевства ступили, освободить вас не удастся. Мы ведь изгнанники, — пожимает плечами Лелль.

— Опасность может поджидать не только на суше, — подмечает Рада. — Вчера мы едва не разбились о шхеры.

— Ну не разбились же, — усмехается Лелль, однако без доли веселья. — Знаешь, может я покажусь тебе чудаком, но из всех кораблей, на которых нам доводилось плавать, лишь «Дракон», «Змей» и «Волк» всегда возвращались домой. В какой бы шторм мы ни попадали, в каких сражениях ни участвовали — эти драккары всегда находили дорогу к Эббету. Странное дело.

— Поэтому вы продаёте захваченные корабли, а не оставляете себе?

— Да. Не хочу больше терять своих людей. Даже пусть они трижды бандиты.

Рада и Лелль выходят из лесу на освещённое солнцем плато, но тень на лице главаря никуда не исчезает.

— Около четырёх зим назад мы уходили от каморского флота. На «Змее» тогда половину гребцов убили или тяжело ранили. Мы плыли наугад, сохраняя скорость только благодаря ветру. Другой наш драккар, почти с полной командой, успел уйти далеко вперед. Каморцы уже были близко, но внезапно появившийся на горизонте туман заставил их развернуть корабли. Это было вблизи Кархаса, так что их опасения можно было понять. То тут, то там из тумана возникали острые скалы, но «Змей» с лёгкостью лавировал между ними. Я всё ждал, когда услышу треск древесины, но вместо этого до меня дошёл только слабый зов о помощи. Выглянув за борт, я увидел обломки второго корабля, за которые цеплялось от силы человек пятнадцать. Десять из них успели замёрзнуть насмерть. Вскоре похожая ситуация повторилась и с «Волком». После этого я всерьёз уверовал, что эти драккары благословил сам Ньёрд.

Едва закончив рассказ, Лелль взбирается на крыльцо склада и трижды стучит в дверь. Юты на месте не оказывается, но это не мешает Леллю по-хозяйски ввалиться внутрь и достать из сундука, что припрятан под лавкой, небольшой слиток и горсть заморских монет.

— Как от Хьюго вернёмся, возьмёшь с собой немного рыбы, — кивает он в сторону пузатой бочки. — И это не я решил, а Юта. К твоему сведенью, немногие удостаиваются такой чести.

— Заслужить лохань рыбы?

— Я вообще-то о его благосклонности.

Рада замолкает, чувствуя себя неловко, но Лелля это волнует мало. Он продолжает болтать даже тогда, когда они направляются к Хьюго. Лелль делится своими тяжёлыми думами, детскими достижениями, идеями об улучшении кораблей и Гнёзд, но Рада слушает его вполуха. Она за последние два дня успела наговориться вдоволь, а потому лишь терпеливо кивает время от времени, выражая интерес или очередное согласие.

«Да, действительно, зима нынче поздняя».

«Согласна, воды по весне поднимутся выше обычного».

«И правда, часть бухты точно затопит».

Хьюго встречает их приветливым взмахом руки и вялой улыбкой. Он выглядит сонным и уставшим, но куда лучше, чем в первые несколько дней: синяки на его лице поблекли, а на голове уже нет многослойной повязки.

— Я же говорил, что жить будет, — заявляет Лелль с порога и падает на лавку за столом. Вместо еды на нём ожидаемо валяются несколько свёртков и книг, а ещё письменные принадлежности, с которыми Лелль принимается играться.

Рада проходит через весь дом и садится у Хьюго в ногах.

— Как себя чувствуешь?

— Как человек, переживший яростную бурю, — отвечает тот, слабо улыбаясь. — Тошнота почти прошла, головокружение тоже. Только сплю целыми днями, но Берти говорит, что это остаточные последствия.

— А он случайно не говорит, когда ты сможешь встать на ноги? — спрашивает Лелль, глядя на него через трубу свитка.

— Если надо, я и сейчас готов, — хмурится Хьюго, напрягаясь.

— Ещё чего, — возражает Рада. — Ты три дня назад шатался даже сидя. Не надейся, что я разрешу тебе выйти в море, пока полностью не оправишься.

— Значит ли это, что ты вновь предлагаешь свою кандидатуру на его место? — Лелль приподнимает левую бровь, подперев голову рукой. — Я думал, что после вчерашнего ты больше не решишься на очередной поход.

— А что было вчера? — Хьюго садится на кровати, забыв про сон, а Рада кидает на Лелля гневный взгляд.

— Нелегко пришлось из-за погоды, — отвечает она нехотя. — Со всеми бывает. К тому же, в следующий раз я могу отправиться вместе с принцем. Для всеобщего спокойствия…

Это даже не ложь, но юлить всё равно приходится. От этого на душе становится немного пакостно.

— Он заходил к тебе, не так ли? — интересуется Рада. — Вы не… Его высочество хорошо себя вёл?

— Он вёл себя так, как я того заслуживаю, — Хьюго глядит на неё из-под бровей нашкодившим щенком, а затем ерошит свои кудрявые волосы. — Из меня вышел не самый честный друг, но я уже усвоил урок. Больше никаких тайных умыслов. Даже тех, что будут выгодны для обеих сторон.

— Почему ты сам не держишь на него зла? — удивляется Лелль. — Я думал, что вы, лагониты, народ гордый. Он же отделал тебя по самое небалуй…

— Он сделал это, потому что я позволил, — надменно фыркает Хьюго, и Рада улыбается, когда слышит в его голосе заносчивые мальчишеские нотки. — Просто я не ожидал, что в этом мальце столько силы. А ведь на тренировках он показывал едва ли половину той мощи, что в нём есть на самом деле. Лентяй мелкий…

— Дело в мотивации, — хихикает Лелль, покачивая ногой. Хитрый взгляд его серых глаз устремляется на Раду.

— Давайте не будем об этом больше, — просит она, краснея и ощущая уязвимость к чужим колкостям. — Мне правда хочется верить, что ты не держишь на него зла. И я уверена, что Тове тоже дуется больше для вида. Он не из тех, кто умеет долго гневаться.

— Потому что понимает, что это бессмысленно, — Лелль зевает, быстро пролистывая страницу за страницей. — Обида лишь тебя отравляет, а дело никак не меняет. Её в душе хранить — всё равно что отраву потягивать, вместо того, чтобы разговором проблему в корне пресечь.

— И откуда ты такой башковитый взялся? — весело поддевает его Хьюго. — Ты ведь даже читать не умеешь. Едва за двадцать зим перевалило, а речи молвишь, как старик седовласый.

— Сдалось мне ваше образование, — Лелль показательно закрывает книгу, небрежно отодвигая её подальше от себя. — Мне жизнь такие уроки преподнесла, о которых ни один ваш домашний учитель не расскажет.

— Не все такие способные ученики, как ты, — примирительно молвит Рада, повернувшись к нему полубоком. — Не будь возле меня наставника, мне бы понадобилось в три раза больше времени, чтобы, например, научиться читать звёзды или сражаться на мечах. А готовке и игре на свирели меня вообще дядька учил.

— Свирель случайно не при тебе? — с надеждой спрашивает Хьюго.

Вместо ответа Рада одним движением выуживает на свет тоненький инструмент, что теперь постоянно носит за пазухой нательной рубашки.

— Можешь сыграть что-нибудь весёлое перед уходом? — просит он, откидываясь обратно на подушки. — Тишина порядком поднадоела, да и после твоей музыки мне сны хорошие снятся.

Рада крутит свирель в пальцах, вспоминая известные ей мелодии, но на ум приходит лишь одна. Набрав в лёгкие побольше воздуха, она плавно выдыхает его вместе с переливчатым звуками. Те рассказывают о городском празднике и рисуют картины весёлых гуляний: яркое слепящее солнце, аппетитный запах из кормильни, шелест длинных юбок, кружащихся в танце, благоухания цветов и радостный многоголосый смех.

— Мне знакома эта мелодия, — мурчит довольный Хьюго с закрытыми глазами. Он из последних сил борется со сном, но заметно проигрывает.

— Ты, верно, путаешь, — мягко поправляет его Рада, прервавшись.

— Но я слышал её на торговой площади… — упрямится друг.

Его речь прерывается громким зевком и под конец становится совершенно неразборчивой. Рада умиляется и снисходительно мотает головой из стороны в сторону.

— Спи, Хьюго, — молвит она, поправляя рукой съехавшее с чужих плеч покрывало. — Отдохни, как следует, и набирайся сил.

Они тебе скоро понадобятся.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Тове является домой только под вечер. Он выглядит довольно измотанным и уставшим, но Рада всё равно произносит невинное:

— Вы не поможете мне натаскать воды в нижнее Гнездо? Ужас как хочется искупаться.

Тове останавливается и озадаченно чешет затылок.

— Я на днях туда наведывался, — отвечает он. — Пополнял запас дров и две кадки воды набрал. На мытьё должно хватить…

— А я ещё постирать хочу, — добавляет Рада. — Когда с рыбой сегодня возилась, вся испачкалась. Так что? Поможете?

Принц подвоха пока не чует, а потому с готовностью соглашается.

— Тогда пойду первой, чтобы огонь в печи развести, а вы приходите, как отужинаете. И по пути сушняк соберите.

Рада хватает чистые одежды, гребень и щёлок, и быстро уходит из дому. План, который она желала привести в исполнение, до конца не продуманный, но выбирать особо не приходится. Добравшись до нижнего Гнезда, Рада подкладывает в печь побольше бересты и щепы, дабы дрова поскорее разгорелись, и ставит греться воду. Купальню в центр решает не двигать, иначе Тове сбежит, даже не ступив за порог, а этого допустить никак нельзя. У них осталось ещё одно важное дело, которое предстоит обсудить. И если Тове избегает этого, то Рада, угостившись у Лелля кружечкой эля, набралась храбрости за двоих.

Она дожидается, пока вода на ощупь становится приятно-тёплой и выливает её в купальню. Этого недостаточно, чтобы по-хорошему распарить тело, но времени до прихода Тове остаётся всё меньше и меньше.

Рада ставит ещё один чан с водой греться, затем раздевается догола и забирается в купальню, садясь лицом к печи и спиной ко входу. Достаёт из волос заколку, позволяя тяжёлым локонам рассыпаться по полу. Вода в купальне оказывается куда прохладнее, чем казалась сперва. Воздух в Гнезде ещё не прогрелся, так что остынет она тоже довольно быстро, но добавить горячей Рада не успевает — со стороны крыльца слышится чей-то топот. Она поворачивает голову вбок, наблюдая за происходящим через плечо: сначала в дверном проёме появляются толстые ветки, и только затем бочком входит сам принц.

— Этого теперь точно должно хватить, — заявляет он, прикрывая двери. — Можешь пожарче растопить печь, пока я хожу по воду… — стоит их взглядам встретиться, тело Тове вмиг деревенеет, а охапка дров в руках валится на пол.

— Что-то вы долго, — говорит Рада, как ни в чём не бывало. — У меня уже вода остыть успела, а вы только пришли.

Тове молниеносно отводит глаза и, присев на корточки, начинает собирать веточку за веточкой.

— Я думал, что ты сначала будешь стирать вещи, — произносит он, прочистив горло. — Прости, что ворвался без стука.

Рада на это не отвечает, черпает пригоршнями воду и плескает себе на плечи.

— Вода в чане ещё не закипела?

Тове приходится оторваться от своего увлекательного занятия и подойти ближе. На Раду в купальне он не глядит даже, приоткрывает крышку чана и отрицательно мотает головой. Рада в досаде кусает губу, но сдаваться не собирается.

— Может, жара недостаточно? В печи, наверное, все дрова уже прогорели. Подбросите?

— Да там места нет, — отзывается Тове, отодвинув заслонку. — До самой ночи хватит.

— Славно. В таком случае, не могли бы вы помочь мне вот с этим? — Рада встаёт на колени и тянется к лавке, на которой лежат щёлок и мочало. Тове кидает в её сторону беглый взгляд и делает шаг назад.

— Рада… — говорит он осторожно.

— М-м-м?

— Ты ведь понимаешь, что я не могу.

— Отчего же? Я думала, раз я смогла вам помочь, то и вы в состоянии этого сделать.

Тове смурнеет. Рада показательно удивляется, прикрывая рот тыльной стороной ладони.

— Ох, вероятно, я повела себя слишком нагло. Прошу прощения. В конце концов, слуга не имеет права просить о таком.

Глаза принца зажигаются недобрым огнём, и Рада понимает, что на верном пути.

— Ты опять за старое? — твердит Тове с ноткой негодования. — Мне казалось, я уже говорил, что никогда не видел в тебе прислугу.

— Действительно, что-то подобное было, — соглашается Рада. — Вы тогда назвали меня своей подругой. Затем — домом, а сегодня утром даже морем. Так что же вас тогда останавливает? Море любит, когда его касаются, а дом всегда нуждается в заботливой руке.

Принц рвано выдыхает. Вероятно, до него доходит, к чему весь этот сыр-бор.

— Пойду схожу за вещами для стирки, — кидает он, спешно разворачиваясь, но требовательное «Тове» заставляет его замереть на месте.

— Не смей сбегать!

Раздаётся короткий всплеск. Рада вскакивает на ноги, оборачиваясь в сторону дверей. Плечи и ключицы, усеянные мерцающими каплями, покрываются мурашками из-за холодного воздуха. Намокшие пряди льнут к ягодицам и бёдрам, повторяя каждый изгиб и скрывая обнажённую кожу. По меркам общества она выглядит просто возмутительно, вот только внешний вид волнует Раду меньше всего. Она никогда не очаровывала кого-то специально, не умела и не желала этого. Другие девушки наверняка были бы куда обходительнее и изящнее, чем она. Даже Вальда и Кара умеют флиртовать, умеют творить эту женскую магию, пленить мужчин одним взмахом ресниц, невзирая на свой статус и возраст. Рада же большую часть науки так и не успела постичь. Какой толк в её красоте, о которой все столько говорят, если любимый ею мужчина сбегает от неё даже в такой ситуации?

— Я знаю, что не идеальна, — начинает Рада, ощущая горечь на языке. — Вечно пытаюсь соблюдать никому не нужные правила и следовать малопонятным принципам. Я тоже предпочитаю уходить от проблем, закрывая на них глаза. Я часто поступаю нечестно: вру себе и другим, мысли мои расходятся с поступками. Но сейчас я стою перед вами — обнажённая и телом, и душой. Вы всё говорите, что я важна вам, но что это значит… для меня? Значит ли это что-то для нас?

Тове не оборачивается, но и не уходит. Рада смотрит на его широкую спину, на скрытые под накидкой плечи. Минувшее утро всплывает перед её глазами, и внутри зарождается обжигающее пламя. Раде хочется прижаться к чужой груди, хочется провести пальцами вдоль позвоночника, целовать острые лопатки и ощущать, как под её губами каменеют мышцы живота. Хочется укрыться от всего мира в объятиях сильных рук, ощутить на шее нежные поцелуи. Хочется принадлежать Тове целиком и полностью. Готовность пойти наперекор судьбе, чужой воле и глупым планам горит в Раде огнём, пульсирует на кончиках пальцев, в сердце, в животе и в лёгких. Всё её тело сгорает заживо от переполняющих эмоций, кровь кипит в жилах и отчего-то щиплет в глазах.

— Может наших чувств недостаточно, чтобы мы были вместе? — храбрится Рада. — Тогда не молчите и скажите мне это прямо в лицо. Хватит уже недомолвок.

Чужая усмешка заставляет её вздрогнуть особенно сильно. Тове зарывается пятернёй в волосы, а затем упирается рукой в стену напротив.

— Я тебе чуть жизнь не сломал, а ты спрашиваешь, что меня останавливает? Серьёзно, Рада? — голос его такой надсадный, будто каждое слово до крови царапает Тове глотку. — Мне даже смотреть на тебя больно, не то что касаться. Как вспомню твои глаза в тот вечер… Твои слёзы и лицо, полное ужаса… Я сам себя простить не могу, а ты сейчас предлагаешь вот так запросто подойти к тебе и…

— Именно это я и хочу, — отрезает Рада, перешагивая купальню. — И если ты так и будешь стоять, как истукан, я сама это сделаю!

Тове оборачивается на звук её голоса и начинает пятиться, но позади него оказывается стена, а на расстоянии вытянутой руки — пылающее лицо возмущённой девушки.

— Ты прав — то, что произошло, было ошибкой. Ты оступился, но это бывает с каждым. Жизнь на этом не заканчивается, понимаешь? Ты только учишься уживаться со своими чувствами и силой. Думаешь, я окончательно разочаруюсь в тебе после того, что ты учинил? Помня, как бережно ты относился ко мне всё это время? Как сдерживал себя тогда в купальне, и как ты учтив сейчас? Да, ты напугал меня, но не произошло ничего непоправимого, понимаешь?

— Но могло…

— Но не произошло, — уже спокойнее настаивает Рада, сокращая расстояние. — Ты не позволил этому случиться. И ты не можешь знать, как бы всё закончилось, не назови я твоего имени. Прошлое для нас закрыто. Нет смысла убиваться мыслями о возможных исходах, потому что им уже никогда не будет места в нашей жизни.

— А если ситуация вновь повторится? — принц позволяет заглянуть девушке в его глаза, полные тревоги и неуверенности.

Рада накрывает щёки Тове ладонями и вкладывает в каждое слово необузданные чувства, всем сердцем желая, чтобы они наконец-то дошли до её принца.

— Я готова отправиться за вами вслед, пересекая океаны и покоряя горные вершины. По тонкому льду за вами пойду, доберусь хоть до края земли. Я готова отдать вам всю себя, если это будет означать, что и вы станете моим, — шепчет Рада сокровенно, наблюдая, как принц на этих словах судорожно выдыхает и облизывает пересохшие губы. — Я хочу быть твоей, Тове. Но хочешь ли этого ты?

— Это единственное, о чём я молю богов каждую ночь, — горячее дыхание обжигает запястье Рады, когда принц накрывает её ладонь своей, придвигая ближе к губам. Взгляд его обжигает, заставляет инстинктивно отшатнуться, но Рада, заворожённая чужой близостью, не в силах сделать и шагу назад. — Одно твоё присутствие сводит меня с ума. Я даже двух слов порой связать не могу. Мне постоянно хочется тебя касаться, ты не представляешь, как тяжело себя сдерживать, когда ты стоишь так близко, такая невозможная и…

— Тогда не сдерживай, — роняет Рада, опуская взгляд на чужие губы.

Сквозь пепельно-серые облака пробиваются огненные лучи закатного солнца. Они незваным гостем взбираются по ступеням, мнутся на пороге и воровато заглядывают в небольшие оконца, а затем игриво прячутся в хмурых тучах, не желая прерывать самый первый, упоительно-сладостный поцелуй.

ⅩⅩⅢ. Биение жизни

Рада и не догадывалась, что она настолько чувствительна. Это немного пугает и в то же время пробуждает в ней спящую доселе жадность. Первый поцелуй далёк от совершенства: он неряшливый, немного отчаянный, в нём больше соперничества, чем гармонии. Ни Рада, ни Тове не могут похвастаться опытом, а потому приходится действовать по наитию. Они оба торопятся, умирая от желания, одновременно уступают, а затем пытаются вести, но, заглянув друг другу в глаза, не ощущают неловкости. Только опьяняющее счастье.

— Ты совсем продрогла.

Вдох, выдох, шаг.

Тове жмурится, пытается прийти в себя и отогнать морок, дурманящий рассудок. Рада же тычется носом в его шею, целует слепо туда, докуда может дотянуться. Её вновь мелко сотрясает, мурашки гуляют по телу, но она отказывается верить, что всё это из-за холода.

— Рада, — уже требовательнее взывает к ней Тове, отстраняясь.

Ну вот. Смуту навести не удалось. Приходится образумиться.

Тове без лишних слов подхватывает её на руки и относит обратно в купальню. Вода там немногим теплее, чем воздух в доме. Тове недовольно хмурится и принимается ковшик за ковшиком носить горячую воду из чана. Рада послушно укладывает голову на край купальни, улыбается, наслаждаясь негой, что охватила её тело и разум. Внутри и снаружи теперь ютится тепло, в стылом воздухе клубится пар, а Тове усаживается рядом на лавку и, наконец-то, глядит на неё не исподтишка, а прямо и смело.

— Ты сияешь, — молвит он тихо, будто боясь, что ветер по ту сторону стен разнесёт слова по всей округе. — Иногда я смотрю на тебя и диву даюсь, как можно быть такой невероятной. Неземной. Волшебной.

К щекам Рады приливает кровь. Она опускает голову, но чужие пальцы, что мягко касаются её подбородка, не дают ей этого сделать.

— Если бы ты видела себя сейчас… Драгоценную россыпь капель на молочной коже. Длинные ресницы. Как пламя свечей покрывает твои шёлковые локоны золотом. Даже пар вокруг тебя сияет, словно туман над озером солнечным утром.

— А ведь говорили, что и двух слов рядом со мной связать не можете, — замечает Рада, изо всех сил стараясь не отводить взгляд.

— Ты творишь со мной чудеса, — отвечает ей Тове, довольно улыбаясь. — Говорю же: волшебная!

Рада отражает лучезарную улыбку. Тянется за очередным поцелуем, но поспешно отворачивается и дважды громко чихает.

Как по команде, Тове разводит настолько бурную деятельность, что из молодого и влюблённого юноши он превращается в ворчливого опекающего деда. Рада корит себя за разрушение самого романтичного момента за всю её жизнь, но даже это недоразумение приносит свои плоды. Преграды в голове Тове исчезают без следа в одно мгновение: он вертится вокруг Рады, суетливо трёт её спину и плечи мочалом, пока девушка удерживает волосы, а затем льёт прямо на голову горячую воду, наспех помогая умыться. Если бы только Рада знала, что один её волшебный чих способен сдвинуть этот воз сомнений с мёртвой точки, то не стала бы тратить время на уловки. Правда, когда ей, словно дитя малому, приказывают ждать в Гнезде, покуда Тове не вернётся с тёплыми вещами, Рада теряется, а когда после принимаются кутать в шаль, и вовсе начинает сердиться.

— Я сама могу о себе позаботиться! — пыхтит она.

Тогда Тове принимается наводить порядок в доме, но Рада, укутывая ноги в дополнительный слой шерстяной обмотки, всё равно чувствует на себе его внимательный взор.

До верхнего Гнезда добираются скорым шагом. Принц заваривает сухие травы и принимается рыться в своих вещах. Рада переодевается в домашнее, садится на лавку и терпеливо распутывает пальцами намокшие волосы.

— Не стоит ходить босиком. Разболеешься.

Принц подходит ближе, опускается на одно колено и тянется к торчащим из-под сорочки щиколоткам. Рада делает глубокий вздох, желая упрекнуть в излишнем беспокойстве, но все слова застревают в горле, когда Тове обводит большим пальцем выступающую круглую косточку.

— Я попросил Ламби придержать для меня немного овечьей шерсти, а Хага, оказывается, умеет делать из неё пряжу. После рыбацких сетей разобраться с парой носков оказалось не так трудно, как я себе представлял, — смущённо улыбается Тове, довольствуясь растерянностью девушки.

Подобно самому искусному фокуснику, он достаёт из-за спины серо-белые носочки. Пряжа толстая, но ощущается почти невесомой. Рада поджимает на ногах пальцы. Тепло и мягонько. Она беспомощно глядит на это диво, окончательно теряя дар речи, пока руки Тове поднимаются чуть выше кромки носков, касаясь икр. Губы его прижимаются сквозь ткань сорочки к острым коленкам, опаляют горячим дыханием. Рада запрокидывает голову, шумно вдыхая носом. Глаза жжёт. Потолок идёт рябью.

— Наверное, мёд мне тоже стоило приберечь до этого момента, — сетует Тове, возвращаясь обратно к столу.

— Так это были вы?..

Принц оборачивается и приподнимает брови.

— А ты на кого подумала?

В его голосе не слышно упрёка, но Рада всё равно чувствует себя виноватой.

— Я… не размышляла об этом, — отвечает она, тушуясь. О её любви к сладостям знает не так много людей, но Хьюго физически не мог добраться до Гнезда, с Руни они практически не пересекаются, а Лелль никогда не был склонен к благотворительности. — Вдруг это Эшли расщедрился?

— У него, кхм, другие интересы. А соты мне Юта помог достать. Я давно просил его привезти сладости из Ронана. В этот раз он наконец-то вернулся не с пустыми руками.

— И вы на радостях решили меня задобрить?

— А у меня получилось?

— Подумаю об этом, когда доем их.

Рада обходит лавку и подходит к окну. Над ним, в углублении стены под опорной балкой, находится небольшой тайничок, куда она давеча запрятала лакомство. Там темно и прохладно, а ещё местечко это неприметное и располагается достаточно высоко для любопытных глаз. Рада привстаёт на носочки и слепо шарит рукой.

— Давай лучше я, — раздаётся вдруг над самым ухом.

Рада чудом удерживает равновесие, но сердце всё равно предательски заходится, едва успев угомониться. Интересно, сколько потребуется времени, чтобы она привыкла к подобной близости?

— До чего же ты осмотрительная, — приговаривает Тове, найдя заныканные запасы.

— Вы хотели сказать хозяйственная?

Тове не отвечает, и Рада, преисполненная любопытством, разворачивается к нему лицом. Рука принца, свободная от сот, застыла в воздухе сжатым кулаком. Глубокое дыхание Тове касается белоснежных волос вместе с трепетным взглядом. В нём волчья тоска, влечение и отрицание.

Ох, так вот оно что.

— Вы слишком много думаете, Ваше высочество. Я ведь уже дала понять, что не против ваших прикосновений.

— Это другое. Они — твоя честь.

— А вы — избранный мною мужчина. Я посчитала вас достойным, так почему же именно мне приходится уверять вас в своей решимости?

Напряжение, воцарившееся в Гнезде, напоминает затишье перед грозой. Ни ветерка, ни маломальского движения. До зуда в горле хочется глотка свежего воздуха, но вокруг только одурманивающий запах бури и зимнего ветра.

— Я буду только благодарна, если вы поможете мне привести их в порядок, — примирительно молвит Рада, касаясь пальцами сжатого кулака. — Раньше мне помогали другие, но теперь…

Теперь всё иначе. Сейчас, когда они с Тове принадлежат друг другу, Рада жаждет лишь его заботы. Ей не придётся утруждать Вальду и ставить в неловкое положение Хьюго. Носить две косы поверх распущенных волос или мучиться с заколкой. Больше нет.

Она не произносит этого вслух, но Тове так внимательно следит за ней, что, вероятно, без труда считывает тайные думы. Кивает — то ли своим мыслям, то ли в знак согласия — и садится на самый край лавки. Рада, не веря в происходящее, заторможено шагает следом и, умостившись по центру, поворачивается спиной к принцу.

Щербатый гребень падает на пол ещё до того, как Тове впервые касается длинных прядей. Он слишком нервничает, но внутри Рады от этого рождаются лишь всполохи тепла, разливающегося по венам. Она направляет Тове, подсказывая, что начинать следует с кончиков, а ещё безустанно повторяет, когда гребень застревает в спутанных волосах:

— Ничего страшного, Ваше высочество.

Или:

— Это совсем не больно, Ваше высочество.

Руки Тове грубые от работы, ладони его широкие и мозолистые, а сильные пальцы привыкли держать рукоять кинжалов или правила, но Рада задыхается от удовольствия и ласки, которую они дарят, когда осторожно касаются её головы или невесомо дотрагиваются до плеч, дабы отделить расчёсанные пряди от остальных.

— Я не настолько хрупкая, как вам кажется.

Тове заканчивает с последним локоном и откладывает гребень. Он, должно быть, тратит несколько мгновений, чтобы полюбоваться своей работой, прежде чем находится с ответом:

— Иногда ты напоминаешь мне лёд во фьордах: чистый и прозрачный, готовый дать трещину, если я не рассчитаю силу. Вот только мне известно, что под этой кристальной оболочкой скрывается непробиваемая горная порода. Я лучше всех знаю о твоей силе, Рада. Но разве подобное знание мешает свирепому ветру ласкать могучую иву?

Воздух в Гнезде густеет. Становится жарко и душно.

— Мне показалось, или вы только что сравнили меня с деревом, Ваше высочество?

— Не дразни меня, — просит Тове, и Раде не нужно видеть его лицо, чтобы понять, что принц покраснел. — И вообще, почему ты до сих пор продолжаешь обращаться ко мне подобным образом? Разве мы уже не перешли на «ты»?

— Это стало больше, чем привычкой, — признаётся Рада. — Мне тоже нелегко даются перемены, и едва ли я смогу за несколько дней отринуть то, что вбивали мне в голову с самого детства. К тому же, подобное обращение не даёт мне забыть наши истоки.

«Кто вы и кто я, с чего мы начали и к чему пришли. Чего смогли добиться и какие трудности выдержать. От чего мы избавились и что обрели».

Но Тове понимает её слова иначе:

— Ты действительно так этого хочешь? — спрашивает он со всей серьёзностью. — Снарядить корабль, покинуть Эббет, отправиться на Енехог и, — запинка, — и что дальше?

— Давайте не будем забегать так далеко. Раньше я слепо следовала чужим приказам, принимая волю других людей за свою собственную, но на самом деле у меня осталась лишь одна просьба.

— Для тебя я готов сделать всё, что бы ты ни попросила, — следует мгновенный ответ. — Даже если придётся чем-то пожертвовать или...

— Мне этого не нужно, — возражает Рада, садясь к Тове полубоком и вместе с этим придвигаясь ближе. — Я не хочу, чтобы вы… чтобы ты наступал себе на горло, следуя моим желаниям. Это неправильно. В таком случае никто из нас не будет счастлив.

Тове наклоняется к ней и пропускает между пальцев струящиеся белоснежные пряди.

— Тогда чего ты желаешь? — спрашивает он мягким, грудным голосом, удерживая в пальцах локон и прижимая его к губам.

У Рады этот жест выбивает почву из-под ног.

— Чтобы в следующий поход мы отправились вместе.

— Я бы тебя одну и так не отпустил, — подтверждает её догадки принц, обжигая взглядом. — За тобой сейчас глаз да глаз нужен.

Рада сглатывает. Тове накрывает её ладонь своей. Рисует невидимые руны на запястье. Переплетает пальцы, невесомо касаясь подушечек, а затем ощутимо сжимает у основания. Рада сглатывает ещё раз.

Вдох, выдох, шаг.

— З-значит, я могу сказать Юте, чтобы оставил нам два свободных места на «Драконе»? — голос Рады дрожит, когда Тове наклоняется ещё ближе.

Он выглядит, как искушение, как самый порочный грех. Воспоминания о недавнем поцелуе до сих пор свежи и ярки, а потому сопротивляться притяжению совершенно не получается. Тове в который раз за сегодняшний день самодовольно улыбается. Раде хочется его ударить, но вместо этого она притягивает его к себе за ворот и стирает нахальную ухмылку поцелуем.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

— Вот, как и обещал — три свободных места на самом лучшем судне во всех северных водах.

— Мы же о двух договаривались, — припоминает Рада, подозрительно глядя на Юту.

— Третье для меня, — услужливо подсказывает Лелль, взбираясь на борт вместе с Тове. Они в четыре руки тащат мешок, с виду набитый чем-то сыпучим. — Или ты думаешь, что я останусь в стороне в такой день?

— А что сегодня за день? — интересуется Тове, кладя ношу ближе к мачте.

— День, когда на этом борту соберётся самая лучшая команда! — огромные лапищи Эшли обрушиваются на его плечи. Колени Тове подгибаются под чужим весом, поэтому он спешно скидывает с себя тяжёлую тушу.

— И ты здесь?!

— Почему я не слышу радости в твоём голосе?

Тове принимается оправдываться и лепетать что-то про крайнюю степень удивления. Рада же переводит многозначительный взгляд на Лелля, вопросительно приподняв брови.

— Боги, у вас даже мимика одинаковая, — морщится главарь, отворачиваясь.

Он цапает за ухо Эшли и сходит с ним на буксире на берег. Юта шествует следом.

— Работа не ждёт, успеете ещё наболтаться, — слышит Рада, прежде чем слова Лелля тонут в общем гвалте. — Дальняя дорога, разнообразие видов, занимательная физическая работа…

Рада скидывает заплечную ношу в общую кучу. Драккар нетерпеливо качается на волнах, дожидаясь капитана, как верный пёс — хозяина. Когда все необходимые вещи погружены на борт, Юта возвращается и рассаживает за вёсла гребцов. Эшли и Тове садит вместе на самые длинные, Берти — на средние. Юный Хаган со смущением устраивается в самом начале.

— А ты чего под ногами мешаешься? — обращается Юта к Раде. — Брысь к Леллю. Будешь от чаек провизию охранять.

Рада косится на кормчего, возле которого свалили часть припасов и пустую тару. На одном из ящиков уже сидел, скрючившись, немощный человек, закутанный с головой в тёплый походный плащ. Издали он напоминал мешок с капустой — кружащие над ним чайки, по всей видимости, были того же мнения.

— Я тебе, что, пугало?

Очередной вопрос для Юты, что маленькая галька, брошенная в спину — заставляет недовольно обернуться, но и только. Юта уходит на нос драккара и решает потратить дневной запас слов на воодушевление команды.

— Напоминаю: если птицы летят жопой вперед, значит ветер очень сильный. Попутный прибавляет скорости, а встречный — ума. Так что слушаемся меня и всё делаем вовремя, особенно — поворачиваем к берегу. И кто уронит весло, того я уроню за борт!

— Это самая долгая речь, которую он толкал на моей памяти, — делится с Радой Лелль.

— Я думала, это твоя прерогатива. Ну, окрылять и руководить процессом.

— На земле. В море я заправляю только «Огненным Змеем».

— Небось нелегко тебе приходится в подчинении…

— Непривычно, но не более. Капитан на корабле, что верховный бог на небе. Их не может быть двое. Юта знает команду не хуже моего, зато «Дракона» намного лучше. Я верю ему, поэтому могу сосредоточиться на своей работе, выполняя её на совесть.

— Одной мне занятия не сыскали…

— Не только тебе, — Лелль кивает на их безмолвного соседа. — Но коль ты так страдаешь от безделья, чего я никогда не смогу понять, то весели меня забавными историями.

Они выходят с первыми лучами солнца. Море противится только у самого острова, и чем дальше Гарпии отплывают, тем покорнее и смирнее становится. Ветер по-зимнему стылый, колючий, но не сильный. Небо пасмурное и низкое, готовое обрушиться снегом ближе к вечеру. Не самый плохой расклад.

Половину пути Рада развлекает Лелля легендами и историями, которые обычно рассказывала беспризорным детишкам. Главарь, на удивление, слушает её с не меньшим интересом.

— Ты сегодня с единой косой, — замечает он, когда Рада берёт передышку, чтобы избавиться от сухости в горле. — Неужели решились? Я думал, что скорее увижу седину в твоих волосах, чем это.

Рада давится водой.

— Ты как всегда тактичен, — отвечает она, прокашлявшись.

— Каков есть, — пожимает плечами Лелль. — Уверен, что Эшли тоже прямо сейчас устраивает допрос. И, судя по алеющим ушам Тове, допрос с пристрастием.

— Почему всем есть дело до нашей личной жизни?

— Потому что вы сделали из этого главную драму всего острова? Зуб даю, до вашего появления на Эббете не происходило ничего столь занимательного. И это только первая причина.

— А какая вторая?

Лелль косится на Раду, как на дурочку.

— Сюжетец у вас такой себе, на самом деле. Сопливый больно. Будь у меня иные варианты, я бы за другой счёт развлекался, хотя Эшли и остальным вроде и такое нравится. Меня больше интересуют главные герои. Птицы уж больно высокого полёта.

Рада вся подбирается и щурит недовольно глаза.

— У нас тут буквально жизни рушатся и восстают из пепла, а ты называешь это «развлечением»?

— Так ведь ваши, а не моя, — отмахивается Лелль, но затем, подумав, добавляет: — Не злись на волка за то, что на Луну воет, а на меня — за прямоту и грубость. Знаешь же, что не умею по-другому. Мои слова несут в себе лишь истину, а не злой умысел.

— Больно речи холодные.

— Правда не имеет температуры.

Привал делают посреди открытого моря, воспользовавшись временным штилем. Рада поднимается вслед за гребцами, разминает спину и встряхивает онемевшие от длительного сидения ноги. Юта подходит к съестным запасам. Вслед за ним в очередь выстраиваются остальные Гарпии. Рада с помощью не лезет — знает, что Юте спокойнее следить за порядком самому, а потому решает прогуляться до другой части драккара. Её внимание привлекает одиноко сидящий Хаган. Он тяжело дышит, смахивая пот со лба, и держит в руке пустой мешок воды.

— Ты как? — интересуется Рада, присаживаясь рядом. — Почему за обедом не пошёл?

— Пить до одури хочется, а вот есть совсем нет, — признаётся тот, удручённо глядя на мешок.

— Желудок твой воды полон, оттого и голода не чувствуешь. Нельзя так. Никогда не знаешь, как скоро наступит следующая возможность подкрепиться, — Рада открепляет от пояса собственную медную флягу и протягивает её Хагану. — Вот, возьми. Правда, она уже не полная, но до Ронана должно хватить, — и, заметив чужую нерешительность, приговаривает: — Бери, не стесняйся. Будет чем сухари запивать. Только на сей раз трать с умом.

Юноша трижды кивает и столько же раз благодарит. Рада улыбается и треплет его по голове, а затем встаёт и подходит к форштевню. На горизонте, по правую сторону от деревянной головы дракона, виднеется Безымянный архипелаг: пара скал, торчащих из-под воды, оккупированная альбатросами. Рада точно помнит, что когда они шли в Ронан в прошлый раз, Безымянный находился слева. Значит ли это, что Юта решил зайти в город с другой стороны? Или, может, он решил вовсе в него не заходить, а обогнуть, чтобы…

На плечи опускаются тяжёлые шкуры. Рада поворачивает голову вправо и задевает подбородком мужскую руку: Тове поправляет меховую безрукавку, не давая ей упасть.

— Околела, поди, — замечает Тове, целуя в висок.

— А как же ты?

— Тебе нужнее, — горячие ладони скользят вниз до локтей, а затем вновь поднимаются, растирая чужие плечи. — Я постоянно двигаюсь, да так, что кровь в жилах кипит.

— Я не по своей воле без дела сижу, — жалуется ему Рада, выпятив нижнюю губу. Её беспокойные руки разглаживают ворот рубахи принца, заправляют за ухо выбившуюся прядь из короткого хвоста, собранного на затылке. Тове перехватывает её пальцы, поцелуями-стрекозами касается каждой подушечки. Рада вмиг забывает обо всех возмущениях.

— Вот так-то лучше, — улыбается Тове, дотрагиваясь большим пальцем до её нижней губы. Слегка надавливает, случайно задевая там, где тепло и влажно. Рада порывисто выдыхает. Зрачки Тове на миг становятся шире и чернее самой ночи. Он не моргает, заворожённый своими же действиями, а когда вымученно прикрывает глаза, то подходит ещё ближе, соединяет их лбы и заговорчески шепчет: — Я хочу отвести тебя в одно место. Когда-то эта часть города была отдельной деревней, и я часто наведывался туда с отцом. Тебе там понравится, Рада. В ней много красивых маленьких домиков, каких не увидишь во всём королевстве, с резными ставнями и яркими фронтонами. Дорожки там усыпаны морской галькой, а в каждом дворе весной расцветают пышные кусты сирени и дикой розы. А ещё у дома местного вождя есть две широкие дубовые лавки, напоминающие рыбу. Представляешь?

Рада слушает его, не дыша, и под закрытыми веками начинают мелькать картины: уютный дом Видара, ухоженный дворик и голые ветви старого кустарника. Тёплый очаг в доме Харальда, ковровые дорожки и высокие пороги. А ещё две лавки прямо у входа, на которых могут уместиться дюжина человек. Руки умелого мастера сгладили углы и вырезали плавные линии, придав дереву вид огромной сайды. От этого печёт под веками. Непролитые слёзы просятся наружу, но для них сейчас не время и не место.

Тове отодвигается, взволнованный отсутствием ответа, но Рада не позволяет ему этого сделать. Утыкается носом в шею и крепко обнимает принца, сцепив руки за его спиной.

— Я бы тоже хотела показать тебе кое-что, — молвит она тихо-тихо, боясь, что Тове по одному голосу догадается, что дело неладно. — У Юты есть знакомцы в городе. Люди славные и гостеприимные. Взяли с меня слово, что я непременно снова наведаюсь к ним. Я бы хотела, чтобы ты тоже с ними познакомился.

— Уверена, что это безопасно?

— Не опаснее прогулок по старым деревенькам средь бела дня.

— Только сначала поставьте в известность вышестоящих, — доносится из-за спины Тове, но Рада на сей раз даже благодарна постороннему вмешательству.

— Что у тебя за привычка такая — подкрадываться к людям посреди их разговора? — беззлобно подмечает принц.

— Зато я не забываю о дисциплине, — парирует Лелль. — Мы на вылазке, если вы не забыли. Все ваши свиданки могут подождать до Эббета, а сейчас есть лишь приказы капитана и чёткое распределение обязанностей. Поэтому ты чеши работать веслом, а ты — языком.

Рада ретируется прежде, чем Тове успевает её задержать. Одновременно с этим Юта объявляет об окончании привала, и гребцы возвращаются на свои позиции. Рада проталкивается сквозь небольшое столпотворение к своему месту, но не спешит садиться, а отходит к корме, позволяя ветру охладить бушующие эмоции.

— Из тебя никудышная притворщица, — осведомляет её Лелль, хватаясь за правило.

Рада часто-часто моргает и пытается дышать как можно глубже.

— Тоже мне новость…

— Расскажешь, что ты там удумала? — внезапно меняет тему главарь, всматриваясь вдаль.

Это не просьба и не приказ, но в голосе Лелля столько участия, что идея поделиться своими планами не кажется Раде абсурдной.

— Деревушкой, в которой Юта закупает рыбу, управляет один из вождей, ранее входивший в Совет при конунге Ульрике. Он человек свой, надёжный. Мы случайно встретились, когда я отправилась с Ютой вместо Хьюго.

— Вождь узнал тебя?

— И не только он.

Лелль вопросительно выгибает бровь.

— Кто-то из местных?

Рада кидает взгляд на их безмолвного и, по всей видимости, дрыхнущего соседа, а затем, понизив голос, отвечает:

— Кто-то из обезглавленной королевской семьи.

— Ньёрдовы ракушки… — Лелль действительно выглядит поражённым. — И что, ты теперь хочешь организовать им встречу с Тове?

— Мои желания здесь не играют никакой роли. Честно сказать, я до сих пор сомневаюсь в правильности принятого решения, но выполнить обещание обязана. И, судя по тому, куда Юта направляет драккар, он тоже помнит о данном вождю слове.

Рот Лелля комично открывается, когда до него доходит, что он остался не у дел (причём, не у дел крайней важности). Видать, отсутствие контроля над ситуацией всё же сильно бьёт по его гордости.

— И вы собирались молчать до самого Ронана?! Ладно ты, но Юта!

— Чем меньше людей знает, тем больше шансов на успех. Мы планировали провернуть всё по-тихому: Юта бы вернулся из деревни с рыбой, ну а мы… там как пойдёт.

— А ты тогда что здесь забыл?!

Рада хмурится, сбитая с толку вопросом. Лелль глядит мимо неё — туда, где комок плаща сначала вздрагивает, а затем приходит в движение, являя из-под капюшона кудрявые волосы и неловкое лицо Хьюго. Он хлопает глазами, глядя на Лелля с мольбой-укором и хватает ртом воздух, как рыба. Судя по всему, сил на ругань у него не находится, потому что даже короткое, адресованное Раде «Эм, здрасьте?» выходит неуверенно и слабо.

— И ты здесь?! — шипит она, отойдя от шока.

— Ага, решил зайцем поехать, — попытка отшутиться оказывается жалко погребённой под волной искреннего возмущения.

— Да кто позволил тебе в таком состоянии вообще куда-то… — Рада обрывает мысль на середине, потому что ответ более чем очевиден.

Секрет крепкой дружбы между Хьюго и Ютой до сих пор оставался загадкой. Их лейф-гард закончил своё существование с увечьем торговца. Пересекались они, в основном, только во время поездок до Ронана или в лавке, но на прочности их отношений это никак не сказывалось. И об отказе в помощи, по всей видимости, эти двое тоже не слышали.

— Я уже достаточно окреп для похода, — уверяет её Хьюго.

— А чего тогда прятался?

— Чтобы избежать вот этого вот, — указывает он на мятежную Раду.

Та давится новой порцией негодования, примечая в ней сладкую нотку облегчения. Потому что глубоко внутри — очень глубоко — Рада даже счастлива, что Хьюго будет где-то поблизости. Одним богам известно, как Тове отреагирует на предстоящую встречу, так что поддержка друга будет очень кстати.

— И всё же, почему ты отправился с нами?

Хьюго глаза прячет, но от ответа не уходит:

— Мне к своей ненаглядной надобно. Сказать, что теперь я свободен от обязательств, что с ней жизнь связать могу. О таком, знаешь ли, в письменном виде не сообщают.

— Тове в курсе, что ты на корабле?

— Нет, — опережает Хьюго Лелль. — И мне бы хотелось, чтобы так и осталось до прибытия в Ронан. Впрочем, если мне не изменяют мои глаза, то на месте мы будем уже скоро.

Действительно, вдалеке отчётливо виднеются струйки дыма и верхушка храма, а чуть погодя появляются первые домики и крохотная пристань. Последнюю Рада не признаёт, но домики выглядят точь-в-точь как те, что она видела в деревне. Значит, они взаправду сделали крюк и обошли Ронан с другой стороны.

— В городе сейчас всюду рыщут столичные ищейки. Рыщут они в поисках эля, запасы которого сами же истощили. Это злые дяди, а злым дядям, наделенным властью, лучше на глаза не попадаться, — оповещает всех Юта, когда драккар причаливает к берегу. Тове, как и остальные гребцы, усиленно работает веслом, но время от времени поднимает голову и бросает быстрый взгляд на маячащий берег. Принц определённо понял, что они оказались в той самой деревне, о которой он рассказывал Раде. И Рада может только догадываться, что сейчас испытывает Тове. Наверняка самые разные чувства сворой голодных псов борются внутри него за место под солнцем. Дно «Дракона» врезается в берег, но Юта умудряется удержать равновесие, продолжая свою речь как ни в чём не бывало. — Поэтому, безопасности ради, мы остановимся прямо в Сайде, а к вечерним сумеркам выдвинемся на торговлю в город. Утром, с восходом солнца, всем вернуться на корабль! — и, глядя в сторону Рады и Хьюго, добавляет: — Без исключения!

Команда приходит в движение, вскакивая со своих мест, но Тове остаётся сидеть. Рада безотрывно следит за ним, а потому видит, как принц замирает, услышав название деревни. Эшли толкает его в плечо, привлекая внимание, но Тове приходит в себя не сразу. Он медленно поворачивает голову, глядя то на друга, то на землю, а затем, словно очнувшись ото сна, оборачивается к Раде. Вот только Рада, заметив это, спешно наклоняется к своим вещам и, смешавшись с толпой, резво спрыгивает на берег.

— Вы двое, — раздаётся крик Юты, — чего столбом стоите? Хватайте мешок и тащите к дому вождя. Рада покажет вам дорогу.

Побег провалился, толком не начавшись. Лучше бы Юта приказал ей лично перетаскать всю провизию, а не оставлял с Тове практически один на один. Рада сейчас слишком открытая для лжи, слишком неравнодушная к чужим эмоциям. Её так и подмывает осадить Юту строгим: «Ты хоть соображаешь, что творишь?», но на деле всё оказывается не так худо. Мешок тяжёлый — принц успевает лишь глядеть под ноги да контролировать дыхание. Рада молча шествует впереди, прислушиваясь к шумному пыхтению Эшли. Им сейчас не до разговоров. Главное: продолжать идти и не оборачиваться, потому что лицо Рады красноречивее любых слов и выдаст её с потрохами. Нужно всего-навсего преодолеть десяток домов, обойти Большой очаг и пройти ещё чуть вниз по улочке. Делов-то. Однако уже на середине пути Эшли внезапно останавливается и в сердцах кричит:

— Хватит таращиться по сторонам! Держи крепче!

— Мне показалось, что… Прости, я больше не буду.

Рада шаг сбавляет, но не останавливается. Тове, должно быть, с трудом узнаёт здешние места. Яркие фронтоны, о которых он говорил, изрядно потускнели; резные ставни закрыты, а люди, что приветливо встречали гостей, теперь пугливо посматривают из тёмных углов. И их нельзя за это судить — живя на Эббете, очень легко забыть, что на Енехоге Гарпий не особо жалуют.

Улицы Сайды кажутся пустыми, но тут и там мелькают макушки любопытной ребятни и раздаются голоса прячущих их женщин. На мгновение Раде кажется, что среди домов проносится знакомое тельце, укутанное в тридцать три одёжки, но оно исчезает так же быстро, как уверенность Рады во всей этой затее.

Они даже не успевают дойти до очага, когда раздаётся глухой удар мешка о землю. Из уст Эшли вместе с сбитым дыханием раздаётся новое ругательство, вот только на сей раз извинений не следует. Рада сердцем чует, что что-то не так, оборачивается в тревоге, готовая к любым неудобным вопросам (даже безмолвным), но совершенно не готовая к тому, что в пяти шагах от них будет стоять Кара.

Волосы её покрыты платком, и вся она закутана в какое-то тряпьё, едва ли согревающее в такую погоду, и только смуглое лицо её виднеется, ничем не скрытое. Миловидные черты Кары спокойны, губы расслаблены. Она словно сошла со старых гобеленов: невозмутимая, отстранённая, божественно прекрасная. И только глаза выдают ревущую в ней бурю. В них серьёзность сменяется бунтом, тот — радостью, радость — злостью, злость — неверием. Рука, удерживающая концы платка, сжата до белых костяшек. Кара, словно натянутая тетива, словно стрела, готовая сорваться в любой момент. Но она не срывается. Напротив, Кара недвижно стоит на месте — тонкое деревце, пустившее в землю длинные корни, упрямо желающее выжить.

Рада избегает смотреть на Тове, но боковым зрением видит, как тот замер каменным изваянием. Он на голову выше Кары, крупнее и шире, но в то время, как тонкое дерево прогибается под ударом, камень крошится в пыль.

Вдох, выдох, шаг.

Тове ступает навстречу Каре, запинается на ровном месте и не падает только благодаря Эшли. Раду душит схожий порыв: ей хочется подойти к Тове, переплести их пальцы, влить в него уверенность и силу, но любое вмешательство сейчас только навредит. Это читается и в испуганном взгляде Кары, когда Тове едва не клюёт носом в землю. Ветер раздувает полы её накидки, пускает волны по подолу сорочки, шевелит завитки волос, но сама Кара остаётся стоять на месте. Тове что-то беззвучно бормочет и делает ещё шаг. Такой же нерешительный, но уже более твёрдый. На третьем он слегка покачивается, останавливается на четвёртом. Поднимает непослушную руку, протягивая её к младшей сестре. Кара выглядит так, словно прямо сейчас ударит по этой руке, но на деле прикрывает глаза и жмётся к ней щекой.

— Ты не убежал…

Тове хмурится, жадно рассматривает родное лицо, едва ли разбирая смысл слов.

— Вот видишь, удача ко мне более милостива, чем ты думал, — роняет Кара хриплым голосом. — Зря ты отказывался идти со мной к Туманному мысу. Будь я рядом, все росомахи бы в страхе разбежались, а чужеземные кнорры великодушно осыпали нас дарами.

— Только ты можешь шутить в такой ситуации, — губы Тове почти не двигаются, а монотонный голос лишён какого-либо окраса.

Кара вновь открывает глаза, но на сей раз в них только знакомое раздражение.

— Хватит глазеть на меня, как на привидение! Возьми себя в руки, иначе я правда тебя ударю!

— А не ты ли ревела буквально до икоты несколько дней назад? — Йоран выпочковывается буквально из ниоткуда. Наверняка он всё это время таился неподалёку, выжидая подходящий момент. — И вообще, чего вы мне тут народ пугаете? Хватай своего расчудесного под ручку и веди в дом Видара. Ты, — он указывает на стоящего в непонятках Эшли, — бросай мешок здесь и шагай к Юте. Передай, что его ждут в доме вождя. Рада, ты идёшь со мной.

Мир, что буквально мгновение назад замер в ожидании, едва не покрывшись льдом, быстро приходит в движение. Рада одобрительно кивает Эшли, соглашаясь со словами Йорана, и спешит за удаляющимся юношей.

В доме вождя пахнет сеном и морем, но на кухне ощущается острый запах лекарственных настоек. Йоран разливает красноватую жидкость по трём чаркам и протягивает одну из них Раде. Затем толкает бедром соседнюю дверь и заходит в небольшую комнатку. Раде не нужно других подсказок: лишняя чарка — это жирный намёк, что помимо них в доме есть кто-то ещё. Рада топчется на месте, сомневаясь, стоит ли ей идти следом, но недовольная мордашка Йорана, вновь появившаяся в дверном проёме, не нуждается в дополнительном толковании. Входя в комнату, Рада была готова увидеть Харальда или Видара, боялась — Ингрид, но при виде сидящего на лавке Хьюго окончательно перестала понимать происходящее.

Молодой человек, в отличие от Рады, незваным гостем себя явно не ощущает. Видно, что в окружающей обстановке Хьюго чувствует себя так же привычно, как на «Драконе», и это абсолютно сбивает с толку. Поза его расслаблена, локти упёрты в широко разведённые колени, плащ небрежно лежит сбоку. Йоран протягивает ему одну из чарок и падает рядом. Хьюго благодарит его кивком и залпом выпивает настойку. Морщится, а затем наконец-то обращает внимание на Раду.

— Ты, наверное, хочешь спросить, как я здесь оказался? — говорит он, усмехаясь резко и неестественно. — И если я отвечу, что вошёл через дверь, тебя это не устроит, неправда ли?

Рада молчит, но Хьюго и не ждёт от неё ответа.

— Так вышло, что этот дом — самое надёжное и безопасное место для тайных свиданий. Я и сейчас надеялся на долгожданную встречу, только вот у моей ненаглядной появились более важные дела, — Хьюго проводит ладонями по лицу и продолжает глупо смеяться. — С братом, о котором она забыла мне рассказать.

И вдруг всё обретает смысл. Рассказ Хьюго об девушке, торгующей рыбой, которую вождь обучает грамоте. Голая коса Кары, лишённая ленты. Бело-синий браслет на её запястье. Слова о том, что избранник Кары не из деревни. О, Всевидящий — даже та весёлая мелодия, которую Рада играла Хьюго на днях! Мелодия, которую сочинила семилетняя принцесса, которую знали лишь она и Рада. Хьюго сказал, что слышал её на городской площади.

Хьюго слышал, как её играет сама Кара.

— Не тебе винить её за это, — встревает Йоран. — У самого рыльце в пушку.

Хьюго отнимает руки от лица и во все глаза глядит на Йорана.

— Думаешь, раз у тебя есть причины утаивать вести о брате-принце, то у Кары их быть не может?

— Она знает?..

— С самого первого дня, когда ты под флагом Гарпий вступил на земли Ронана. Но не мне об этом рассказывать. Пускай сама перед тобой распинается.

Хьюго явно хочет ещё что-то сказать, но выплеснутая в лицо настойка немного мешает и приводит его в шок. Он широко открывает глаза и проводит ладонью по лицу, стирая капли. Йоран возмущается что-то про «я не для того старался…», но Рада его не слушает. Она хватает Хьюго за грудки и с силой встряхивает.

— Как ты посмел?!

Хьюго не сопротивляется, но под всеми слоями удивления, отразившимися на него лице, проклёвывается намёк на мятеж.

— Она же ещё ребёнок! — разоряется Рада, повышая голос.

— Тове старше её всего на год!

— Он мужчина!

— Это ничего не меняет!

— В глазах общества — меняет!

— А вот и нет! Что на несусветная глупость?!

— Глупостью будет, если Тове узнает и оторвёт тебе голову, а затем скажет, что так и было!

— А мне кажется, что он отнесётся с куда большим пониманием, — Хьюго пытается выглядеть уверенным и смелым, но Рада видит в нём лишь насупленного упрямого мальчишку. — Уж он как никто другой понимает, что в семнадцать лет люди тоже умеют любить и нести ответственность за свои поступки. Поэтому единственная угроза для моей головы здесь только ты!

— Если вы зашли дальше поцелуев, то первым под ударом окажется совершенно другой твой орган!

Хьюго краснеет, бледнеет и вновь пылает ушами.

— Да я… я бы… ни за что! Точнее, за что, но… — он уворачивается от оплеухи и спешно восклицает: — К твоему сведению, это Кара первая меня поцеловала! И все эти тайные встречи тоже она предложила!

— У неё натура такая! Ты не должен был ей потакать!

— Я боялся, что мой отказ её обидит!

— Так ты сделал это из жалости?! — ещё больше ярится Рада.

— Нет! — клянётся Хьюго. — И хватит припирать меня к стенке! Что ни скажу, только хуже становится!

— А если она, потеряв голову от любви, тебя в постель потащит, тоже побоишься её обидеть? — продолжает напирать Рада. — Дитя заделаете, а какая судьба его ждёт? Ты — опальный принц и морской разбойник, неизвестно где пропадаешь днями напролёт. Подарок, а не отец! И мать не лучше — тоже не имеет власти над своей жизнью, да ещё и под надзором! Кругом голод и нищета, война бесконечная. Хороша жизнь будет, ничего не скажешь! Зато никто не в обиде!

— Всё сказала? — Хьюго стоически выдерживает лавину гневных слов. Вздыхает тяжко, сжимает переносицу пальцами. — А теперь послушай меня.

Голос его тихий и вкрадчивый, пугающий своей серьёзностью. Рада даже разжимает кулаки, отпуская чужую одежду, но нависать грозной тучей продолжает.

— Я уже не тот наивный мальчик с сердцем вместо мозгов. Он сгинул вместе с Первым принцем Ниины. Я укротил своё сердце, но не лишился его. Я бы не допустил, чтобы нашему ребёнку была уготована такая судьба. И если ты думаешь, что у меня к Каре лишь влечение, то глубоко ошибаешься, — Хьюго глядит так, что у Рады отпадают все сомнения. — Я хочу заботиться о ней. Быть рядом, когда наша любовь даст свои плоды: чувствовать первый пинок малыша, слышать его первый крик, видеть первые шаги. Рассказывать сказки и проводить рядом бессонные ночи. Я тоже не первый год живу эту жизнь, Рада. Многое видел и о многом думал. Уверен, что Кара тоже не та легкомысленная и капризная девчонка, какой ты её помнишь. Мы все изменились. Тебе ли объяснять, как быстро невзгоды учат взрослеть…

— Ты скрыл от неё своё прошлое.

— И тебе известны мои мотивы. К тому же, как выяснилось, меня тоже водили за нос.

— А с вами не соскучишься, — тянет Йоран, попивая из своей чарки. В этот момент он чрезвычайно сильно напоминает Раде Лелля. — Хорошо, что вы не поубивали друг друга в моём присутствии.

— Боишься, что Кара расстроится? — замечает Хьюго с кислой миной.

— Ну, на тебя-то мне точно плевать, а вот оправдываться перед королевской семьёй у меня желания нет.

— Надеюсь, у них всё хорошо, — роняет Рада, пытаясь вернуть самообладание. От происходящего голова идёт кругом, поэтому она хватается за стену и плавно стекает по ней вниз, садясь на корточки. Хьюго тут же оказывается рядом, но Рада выставляет перед собой руку, заверяя:

— Я в порядке.

Хьюго её жест останавливает, но Йоран оказывается ловчее. Он придвигается ближе и касается лба Рады верхней частью ладони.

— Ты очень бледная, и кожа у тебя горячая. Не похоже на переутомление. Я принесу новую порцию настойки.

Рада принимается спорить, но Йорана уже и след простыл.

— Не время быть беспечной, — корит её Хьюго. — Если не думаешь о себе, то побеспокойся хотя бы о Йоране. Может ты и не заболеешь, но его заразишь, даже чихнув на другом конце деревни.

Йоран возвращается споро. Рады не чурается, а садится рядышком и протягивает до краёв наполненную чарку.

— Чтобы ни капли не оставила!

Рада с задачей успешно справляется.

— Хочу выйти на свежий воздух.

Хьюго помогает ей подняться на ноги, а Йоран выводит их на задний двор.

— Сюда никто из местных не заглядывает, так что тишина и спокойствие обеспечены. Присаживайся, — говорит он, указывая на лавочку возле калитки. — Отца вызвали в Триос, поэтому мне нужно вернуться в дом и решить оставшиеся вопросы с Ютой. Если что понадобится, спросите у Видара — он в мастерской.

— Спасибо, — откликается Хьюго и подставляет Раде своё плечо.

Та с большим удовольствием укладывает на него голову. Какое-то время они сидят в молчании. Только стайка птиц, резвящихся в небе, да ветер, раскачивающий ветви деревьев, наполняют мир гармоничными звуками.

— Мы только прибыли, а уже столько всего случилось, — задумчиво вещает Хьюго. Плечи его мерно поднимаются и опускаются в такт дыханию.

— Ты злишься на Кару?

— Честно? Самую малость. Но, думаю, после разговора не останется и этой капли. В конце концов, это послужило мне ещё одним хорошим уроком, — Хьюго сглатывает и немного ёрзает на месте. — Меня не тревожит, что она умолчала о своём происхождении, но волнует, что она знала о моём. Позволяла лгать ей в лицо всё это время.

Хьюго продолжает периодически тяжело вздыхать, будто серое небо давит на него всем своим естеством.

— Ты не обязан торчать тут со мной до самого вечера.

— Глупо оставлять тебя одну в таком состоянии.

— Но мне гораздо лучше, — Рада даже не лукавит: свежий воздух и тишина притупили головную боль, пусть и не прогнали её до конца. — Ты куда нужнее сейчас Юте, или Тове с Карой, когда они вернутся.

— Не думаю, что Тове будет от меня в восторге.

— Вы нужны друг другу куда сильнее, чем думаете. Особенно сейчас. Он прислушается к тебе, — Рада выпрямляется, отстраняясь от Хьюго. — Ступай к ним. Если я почувствую себя худо, то вернусь в дом и найду Видара.

Последние слова более других убеждают Хьюго, и он, сжав напоследок ладонь Рады, оставляет её одну.

Вот теперь действительно становится тихо. С Хьюго хорошо, но он слишком громко думает. Впервые за долгое время, Рада предоставлена сама себе. Мир вокруг неё замер. Она прикрывает глаза и ощущает себя выброшенной на берег прохудившейся лодкой. Рада сослужила хорошую службу и теперь может лишь наблюдать со стороны за жизнью, что кипит по обе стороны. Она более не в силах повлиять на что-то или изменить бурное течение событий, повернув его вспять. Дело сделано, и Раде остаётся только ждать.

Вскоре ветер перестает играть с ветками и припадает к земле, толкая взад и вперёд скрипучую калитку. Из дома доносится бас Эшли. Значит, Юта тоже здесь. А с ним, вероятно, ещё и Лелль. Рада может поклясться, что его рыжая макушка дважды мелькала в одном из окон.

Трудно сказать, когда Рада понимает, что больше не одна: или всему виной резко прекратившийся скрип, или она первым делом чует яркий аромат осени. Прелые листья и спелые южные яблоки. Запах ненавязчивый, как и само присутствие этой женщины. Лёгкий, как и её улыбка.

— Ваше величество…

Рада не уверена, говорит ли она это вслух, но когда их взгляды встречаются, Ингрид склоняет голову в знак приветствия и, не произнося ни слова, ступает на задний двор. Рада напрягается, когда понимает, что королева направляется прямо к ней, и невольно задерживает дыхание, когда та садится рядом. Рассказал ли Харальд об их встрече? Поставил ли в известность? Почему королева ведёт себя так отстранённо? А что, если она не признала Раду?

— Можно взять тебя за руку? — голос Ингрид настолько пустой и хрустальный, что Рада не сразу осознаёт, что слышит его взаправду. — Я так часто вижу яркие сны, что не всегда могу различить, где реальность.

Она даже говорит, улыбаясь. Причём улыбка эта какая-то виноватая, рассеянная. Рада кладёт руку на свои колени и разворачивает ладонью вверх. Королева касается её запястья лишь подушечками пальцев. Рада понимает, что Ингрид считывает пульс.

— В своих видениях я могу видеть цвета, чувствовать тепло кожи и различать запахи, однако биение жизни невозможно подделать. Даже боль остаётся в нашей памяти, но такт твоего сердца неповторим, и нет на свете песни прекраснее.

Рада чувствует, как это самое сердце ускоряет свой ход, как кровь начинает нестись галопом по венам. Она не боится, нет, но ей больно смотреть на такую Ингрид. На этот тусклый цвет лица, поседевшие волосы и лишённую тепла улыбку.

— Что они с вами сделали… — шепчут её губы, но Ингрид никак не реагирует на чужие слова. Возможно, она их даже не слышит, слишком занятая мелодией чужой жизни.

— Рада! Мама!

Кара встревоженной птахой влетает во двор, на ходу снимая с себя платок и накрывая им плечи Ингрид.

— Зачем ты вышла из дома?

— Я услышала шум с улицы. Прохожие говорили что-то о явившихся в деревню незнакомцах. Я подумала…

— Всё в порядке, мам, это прибыли торговцы с островов, — щебечет Кара торопливо. — Тебе не стоило ходить одной. Мы тебя обыскались.

— Мы? Харальд уже вернулся? — голос Ингрид полнится волнением и чем-то, напоминающем искреннюю радость.

Она заглядывает за спину Кары, пытаясь разгадать силуэт, стоящий в тени дома, а когда ей это удаётся, улыбка сходит с её лица. Пальцы до боли впиваются Раде в предплечье. Кто бы подумал, что в королеве осталось столько сил.

Тове пересекает двор одним слитным движением. Встаёт на колено, преклонив голову. Левая ладонь Ингрид тянется к нему, но, словно боясь обжечься, одёргивается, накрывая дрожащие губы. Слёзы градом катятся из её глаз. Королева плачет бесшумно, ни одним звуком не выдавая своего состояния, вот только Тове каким-то образом умудряется это почувствовать. Он пристыженно отворачивается, ещё больше сутулясь. Ингрид наклоняется и, превозмогая сотрясающую слабость, дотрагивается до его подбородка. Касание невесомое, едва ощутимое, но этого хватает, чтобы Тове тут же послушно заглянул ей в глаза и поднял голову.

— Я так часто видела тебя во снах, но ни в одном из них ты не был таким взрослым и красивым.

Тове тяжело сглатывает, задыхаясь.

— Ты так похож на своего отца. Боги действительно сжалились, раз позволили мне сегодня увидеть вас обоих.

— Это не сон, мама, — шепчет Тове.

— Я жив, — уверяет он.

— Я здесь, — плачет он.

— Я вернулся…

ⅩⅩⅣ. Солнечное затмение

В доме вождя тихо и сумрачно. Солнце, чей светящийся диск проглядывался сквозь дымку облаков, совсем скрылось среди свинцовых туч. Снег, ожидаемый ближе к вечеру, обрушился на Енехог раньше срока. Порывистый ветер налетел внезапно, неся на своих крыльях белые хлопья, большие и тяжёлые.

Рада обнимает себя руками, стоя возле слепого окна и наблюдая сквозь ставни, как густая пелена снега покрывает собой землю. Ветер крепчает, гнёт обнажённые деревья, проверяет на прочность старенькие крыши. Рада моргает — мимо окна пробегает пара ребятишек, скрываясь от непогоды. Они визжат, шлёпают по лужам, пачкаясь в грязи. Рада моргает — тропинки полностью скрываются под серебристой пуховой шалью. Рада моргает — буря стихает, оставляя после себя в воздухе лишь невесомые и сонные снежинки. Словно не было никакой ярости небес, а зима уже давно прибрала к рукам эти земли.

Кара входит на кухню практически бесшумно. Лишь шелест одежды выдаёт её присутствие — первые звуки в внезапно опустевшем доме.

— Как королева Ингрид?

Кара проходит мимо Рады: склоняется над стоящей возле стола корзиной и тяжело вздыхает:

— Йоран дал ей лекарство, поэтому сейчас она спит, — Кара находит небольшой бочонок и ставит его на стол. — Харальд лично покупает заговорённые травы у местного жреца. Они помогают маме, когда она не в состоянии справиться сама.

— И часто такое случается?

— Время от времени.

— Когда ей снятся кошмары? — догадывается Рада. — Или когда за тобой приезжают люди из Триоса?

Рука Кары дёргается: откупоренная пробка падает на пол и откатывается к окну. Рада тут же поднимает её, а когда вновь обращает внимание на Кару, едва не роняет обратно. Девушка пьёт прямо из бочонка. Жадно и быстро, так, что несколько капель пробегают мимо её рта, стекая по подбородку на шею и ключицы. Рада наблюдает за ритмичными движениями и приходит в себя лишь тогда, когда Кара давится и начинает громко кашлять. Она опускает бочонок на стол и вытирает рукавом подбородок, совершенно не заботясь о правилах приличия. По кухне растекается цветочно-луговой аромат хмельного мёда.

— Разве тебя не должны интересовать другие вещи? Например, где сейчас Тове.

— Разве принц не с Хьюго?

Кара приподнимает один уголок рта. На губах её замирает усмешка. У Рады от неё холодеет в грудной клетке.

— Не пугай меня, Кара. Что это значит?

Волнение, охватившее Раду после встречи с королевой, до сих пор не покинуло её, и с каждым мгновением становилось только сильнее. Что-то не давало ей покоя, ворочалось в груди загнанным зверьком, клокотало в глотке. Она ведь видела, чётко и ясно, что Ингрид не была готова к встрече с Тове. Всё произошло сумбурно, словно кто-то случайно столкнул их лицом к лицу. Кара должна была увести Тове в дом Видара, а не Харальда. Так как и почему они оказались на заднем дворе?

Рада никак не могла взять это в толк, пока единственный ответ не снизошёл на её голову.

Кара специально искала Ингрид. Ослушалась Йорана и таскала Тове по всей деревне в поисках Её величества. Она лучше всех знала, какие последствия могут быть у такой встречи, но всё равно пошла на это. Ингрид плакала. Тихо и горько. Затем громко и надрывно. Так, что не успевала даже дышать. Каре и Йорану пришлось её увести. Тове, испуганный и разбитый, провожал их тревожным взглядом, пока Эшли и Хьюго поднимали его на ноги. Принц выглядел таким убитым и потерянным, что у Рады от одного его вида разрывалось сердце. Она надеялась, что сможет помочь Тове хотя бы своим присутствием, но Хьюго попросил об обратном.

«Я позабочусь о нём», — шептали его губы.

«Он бы предпочёл, чтобы ты не видела его таким», — читалось в его глазах.

И Рада послушалась. Смотрела, как Тове уводят со двора, слышала, как его приводят в порядок на кухне, а когда всё же осмелилась пойти следом, то поняла, что в доме уже никого нет.

— Хьюго сейчас с Эшли и Леллем, — поясняет Кара. — Открывает им глаза на мир. Юта, полагаю, разбирается с товарами и вашими Гарпиями. Йоран должен скоро к нему присоединиться. А Тове ожидает ещё один сюрприз.

— Ты разве не видела, в каком он состоянии? — вырывается из Рады вместе с учащённым дыханием. — Да одно твоё появление выбило у него почву из-под ног! Зачем ты вообще повела его к королеве?

— Вспомни, что сказал Харальд, — голос Кары звучит настойчиво и хлёстко. — Тове нужна встряска. И, поверь, я обеспечу её сполна. Надеюсь, новое свидание ему понравится ничуть не меньше нашего.

Рада решительно подходит к принцессе, сокращая расстояние:

— Проклятье, Кара, если ты не расскажешь мне, что происходит, я узнаю сама! И не поленюсь заглянуть в каждый дом, подняв на уши всех жителей! — грозится она, останавливаясь в шаге от девушки.

Кара не отступает, с вызовом задирает голову. В чужом взгляде вновь мелькает тьма, незнакомая и приводящая в смятение. Зрачки расширяются, поглощая янтарную радужку. Солнечное затмение в глазах Кары пугает и ослепляет, а слова её, вместе со сгустившимся сумраком, опускаются на плечи Рады непомерной тяжестью, заставляя покачнуться под их весом.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Тове многое слышал об истинной боли, но испытывать её на себе ему приходилось лишь несколько раз в жизни. Самая первая боль — боль покалеченного тела — после встречи с росомахой в далёком детстве. Затем, вместе со смертью отца, к нему пришла боль утраты. Тогда Тове познал, что душевные раны заживают гораздо хуже телесных, и что от них тоже остаются шрамы, только невидимые глазу.

В ту пору у него отняли всё. Всё, кроме Рады. Она спасла Тове, вдохнула в него жизнь, и Тове верил, что рядом с ней никогда больше не познает истинной муки. Но, увидев её с Хьюго тем проклятым вечером, он понял, каково это, когда разрывается сердце.

Однако то, что он испытывает сейчас, не похоже ни на что из этого.

Эйри — покалеченный, но живой, из плоти и крови — лежит прямо перед ним на высоком лежаке. Плечи и грудь его обезображены шрамами.

— Я был с вашим отцом, когда мы попали в ловушку. Стрелы летели со всех сторон. Я защищал своего конунга всеми возможными способами.

Теперь происходящее ещё больше напоминает сон. Один из тех, что снились Тове дождливыми ночами, когда воспоминания из прошлого оживали, а умершие обретали дар речи.

— Стрелки поджидали в лесу, прячась на деревьях. Они хотели застать нас врасплох, но каркающий ворон привлёк моё внимание, и я заметил нападавших ещё до того, как они успели выпустить стрелы. Члены Совета положили свои жизни, став для вашего отца живым щитом. Они падали, и из их тел прорастали алые цветки смерти.

Голова Тове тяжела и пуста, но даже в таком состоянии в ней всплывают осколки воспоминаний. Звук, с которым наконечник впивается в борт корабля или пронзает чью-то плоть. Пронзительный свист. Бульканье кормчего, захлебывающегося собственной кровью. Такой же алой, как и оперение чужеземных стрел.

— Нам удалось спрятаться среди ельника. Я умолял вашего отца бежать, но он пожелал умереть, как доблестный воин. Я с готовностью встал рядом с ним, считая великой честью погибнуть подле своего правителя. Мы вышли из убежища, готовые к удару. Первая стрела пролетела над моей головой, врезавшись в ствол дерева, а вторая пронзила плечо. Вот здесь, — Эйри указывает на глубокий шрам под ключицей.

Очевидно, метили в сердце, но рост Эйри сыграл ему на руку: стрелок пытался взять выше обычного и перестарался.

— Её оперение не было красным, мой принц. Оно было белым. Как морская пена.

Тове отрывает взгляд от раны и неверяще глядит на Эйри.

— Запасы вражеских стрел иссякли. Нападавшим пришлось использовать свои. Они понимали, что не выстоят на земле против конунга, даже если накинутся на него гурьбой, но желали завершить начатое, даже если выдадут себя с потрохами. Мы пребывали в смятении всего мгновение, однако этого хватило, чтобы предатели нанесли нашему правителю смертельную рану. Волк Морей желал умереть с честью от руки врага, вот только стрела, пронзившая его сердце, принадлежала его ближайшим товарищам.

Кровь болезненно пульсирует в висках, горячая и бурлящая. Тове чувствует, как что-то рушится. Как от шельфовых ледников его души с оглушительным треском откалывается айсберг. Как он движется, огромный и неумолимый, с хрустом врезается в рёбра, осыпаясь ледяной крошкой. Давит на сердце, заставляя его болезненно сжиматься.

— Вам не отказывали в праве на трон, мой принц. У вас его отняли.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

— … я знаю, что ты хочешь сказать, — ощетинивается Кара. — Что я поступила слишком жестоко, обрушив на него столько разом. Что я могла быть более милостивой. Но после услышанного в день нашей встречи, я не могла поступить иначе!

Рада сжимает кулаки и не чувствует в них силы.

— Я действительно отказывалась верить, что вы мертвы. Хотя порой позволяла себе самые страшные мысли, ведь прошло уже столько времени, а нас с мамой так никто и не находил. Я была уверена, что как только у Тове появится возможность, он сразу же отправится на наши поиски! А на деле вышло, что он даже не собирался этого делать…

Голос Кары слабеет и затихает, он сдавленный и отчаянный, но после очередного хмельного глотка наполняется звоном и решимостью:

— Тебе прекрасно известно, что я никогда не любила сражений. Я всегда избегала борьбы, вот только мне приходится каждый день воевать за собственное счастье! Помнишь, как часто мы с Тове ругались, когда играли в детстве? Помнишь?!

Рада кивает, едва поспевая за чужой беглой мыслью.

— Я ведь тоже мечтала иметь верного друга, но Тове всеми возможными способами показывал, что ты принадлежишь только ему. Тогда я капризничала и пыталась добиться хотя бы любви брата, однако её забирала ты. Всю, до последней капли! И не смотри на меня так! Если вы были слепы и не замечали очевидного, это не значит, что я тоже была слепа! И вскоре мне надоело быть третьей лишней.

— Кара, я не…

— Не перебивай, а лучше вспомни, как после твоей инициации мы отправились на встречу с лагонитами. Старая крепость, богатый пир и королевская семья Ниины. Припоминаешь? В тот день, Рада, я увидела принца из сказки, о котором грезила с малых лет. Красивый и сильный, статный и воспитанный. Да, это была лишь оболочка, но она была идеальной для меня. Вот только и эту мечту у меня забрали.

Маленькая Кара тогда плакала всю ночь. С её уст срывались слова и складывались в горький упрёк: «Почему ты выходишь замуж?». Рада думала, что Кара оплакивает потерю подруги. Рада ошибалась. Кара была расстроена совершенно по другой причине.

«Почему замуж выходишь ты?»

— Теперь я понимаю, что то было не больше, чем детская прихоть. Однако, встретившись с Хьюго спустя столько времени на пристани Ронана, я уверовала, что судьба сильнее всех наших планов и чужих желаний. Теперь он сам потянулся ко мне. Говорил со мной, не отрывая взгляда. Такой мужественный и умный. Добрый, милый и застенчивый. Боги, он оказался даже лучше, чем я могла вообразить в самых смелых детских мечтах! И я не собиралась отпускать его, даже если это грозило мне бесконечным ожиданием, враньём и унизительными тайными свиданиями. Тебе ли не знать, Рада, каково это: проявлять свои чувства скрытно, когда хочется — свободно и бесстрашно? Как трудно познавать мучительное искусство ожидания? Но ты даже не догадываешься, что ещё тяжелее держать обоюдоострый клинок лжи, с улыбкой встречая чужое вранье и подыгрывать собственным.

Рада знает, и от этого горечь чужих слов начинает ощущаться под корнем языка, скатываясь по глотке вниз и разъедая сердце.

— Однако все эти испытания ничто, по сравнению с тем, что мне довелось пережить в крепости. Позволь напомнить, что не только Тове горевал из-за смерти отца и потери дома. Но это не ему доводилось наблюдать, как мама угасает с каждым днём. Не ему приходилось смотреть в эти пустые глаза, унимая дикий страх и желание сбежать куда подальше, лишь бы никогда не видеть эту жуткую улыбку! И не ему приходилось цепляться за любую возможность сберечь хотя бы ту частичку, что от неё осталась! И тогда я вырвала нам путь на свободу. Надеялась, что на этом всё закончится, вот только теперь я воюю с землёй, чтобы выросла рожь. Сражаюсь с болезнями, когда мой лучший друг бредит в очередной лихорадке. С дикими зверями — на охоте, дабы прокормить себя и маму. С собственными принципами, когда подыгрываю Сколль, чтобы не навлечь беду на деревню и наши жизни. Так ответь же мне, Рада… Была ли жизнь ко мне милостива?

Рада смотрит на Кару, и из глаз её катятся горячие крупные слёзы. Такие же, что стекают по впалым смуглым щекам. Кара допивает бочонок до конца и, не глядя, двумя руками откидывает его на пол.

— Для меня каждый день — изнурительный бой, и лишь одна мысль придаёт мне сил: придёт время, и Сколль получит по заслугам. Я не прошу меня понять, но и не хочу, чтобы ты заблуждалась. Я желаю своему брату добра, именно поэтому и затеяла всё это. И дело не только во мне. Эйри пришлось оставить тело отца и бежать с позором, лишь бы донести до нас истину. Когда он вышел к стоянке Харальда, из его груди торчали три стрелы, а из щита на спине — в два раза больше. Харальд не рассказывал мне всего, но я догадываюсь, что его собственная травма тоже как-то связана с этим. Не удивлюсь, если он лично нанёс себе увечье, дабы покинуть поле боя и вернуться живым в деревню. Многим пришлось пожертвовать, чтобы сохранить правду, и, уж прости, я не собираюсь ждать подходящего настроения Тове, чтобы он смог её услышать.

Рада молчит, растеряв весь пыл, но Кара и не нуждается в её ответе. Она утирает ребром ладони глаза, шмыгает носом и, зябко поведя плечами, как ни в чём не бывало молвит:

— А теперь давай умоемся и отправимся к Видару. Я есть хочу, а в этом доме даже мышь крошки не сыщет. К тому же Хьюго ужасный рассказчик, и ему явно не помешает наша помощь.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Эшли озадаченно пялится на свою ладонь и с самым задумчивым видом загибает пальцы.

— Так значит, у нас тут под одной крышей опальный принц Ниины, несостоявшийся конунг Триоса и неуловимый главарь бандитской шайки?

— Ты забыл упомянуть сына вождя, — как бы между делом замечает Йоран.

— И ещё принцессу, — добавляет Кара.

— Может я о себе чего-то не знаю? — продолжает Эшли, наглаживая урчащий живот. — А ты случайно не ярл? Или херсир какой-нибудь? — обращается он к Юте.

Мужчина звонко цокает, складывает руки на груди и отворачивается к Видару. Тот сидит в углу возле дверей и разделывает рыбу. Пламя свечи изредка вздрагивает от его дыхания, отчего по стенам нервно мечутся тени. Йорану надоедает пугливо дёргаться всякий раз, когда это происходит, поэтому он тащит ещё три свечи и ставит на обеденный стол. Свет озаряет лица сидящих, и теперь Рада с лёгкостью может рассмотреть усталость под глазами Кары, глубокую морщину меж бровей Лелля и искусанные губы Хьюго. Лишь широкоплечая фигура Тове остаётся в тени. Принц глядит в окно, но из-за его спины Раде не видно, что привлекло внимание Тове в вечерних сумерках.

— И ты даже не спросишь, почему мы скрыли от тебя это? — интересуется Хьюго, с прищуром наблюдая за реакцией Эшли.

— С какой стати? — удивляется тот. — Решение ваше, и не мне его осуждать. К тому же я из тех людей, кто предпочитает жениться на самом человеке, а не на его громком имени. Вот и с дружбой так же. Ты для меня всё тот же Хьюго, каким был: сильный в бою и неуклюжий в быту. Хоть как назовись — хоть принцем, хоть королём, а лучше или хуже ты от этого не станешь.

— Даже не знаю, благодарить ли тебя за это, — куксится Хьюго, но Рада замечает, как его плечи расслабляются, а зубы перестают терзать многострадальную нижнюю губу.

— Лучше давайте проясним вот что, — просит Эшли, зарываясь руками в волосы. — Советник бывшего конунга вонзает ему стрелу в сердце, приказывает извести нашего Тове, а затем скоренько прибирает к рукам трон, так?

— Не факт, что это дело рук самого Сколль, — подаёт голос Рада. — Он, бесспорно, умён и хитёр, но никогда не обладал той смелостью, которая нужна для подобных деяний.

— Умоляю тебя, — фырчит Лелль, закатывая глаза. — Как по мне, так всё более чем очевидно. Этому вашему советнику хватило ума подготовить вражеские стрелы для засады, поднять бунт против правления малолетнего принца, заделаться регентом, свести счёты с половиной Совета, прикрывшись войной, но именно из-за его трусости всё и пошло наперекосяк. Эйри смог выжить и доложить о случившемся, Тове сбежал у него из-под носа, а сосланные преступники торчат на его землях и чуть ли не в открытую ведут торговлю. Если бы этот хмырь всё делал своими руками, а не отсиживался в сторонке, мы бы сейчас здесь не общались.

После этого в комнате наступает молчание. Оно тягостное и гнетущее. Неуютное. Рада пытается подобрать правильные слова, но в голове пусто, а вернувшаяся мигрень нисколько не помогает её потугам. Первой не выдерживает Кара. Она встаёт с лавки и спешным шагом направляется в сторону кухни. Гремит посудой, разливает съестное, складывает всё на поднос и направляется обратно в комнату. Худые руки напряжены до предела. Глиняные плошки дребезжат, ударяясь друг об друга. Через край переливается суп. Хьюго вскакивает с места, спеша на помощь, но Юта оказывается ближе: ловко перехватывает поднос рабочей рукой и сам принимается расставлять утварь.

— А я-то думал, что затяжная война против каморцев — предсмертное желание Волка Морей, — вновь подаёт слово Эшли, рассуждая вслух. — Интересно, чего именно добивается этот Сколль?

— Вопрос в другом, — перебивает его Йоран, — станем ли мы с этим мириться?

— Хочешь устроить новый переворот? — ухмыляется Лелль.

— Мы уже давно танцуем на лезвии ножа. По обе стороны — пропасть, а топтаться на месте — не самая приятная затея.

— Тогда почему бы вам не уплыть? Поселитесь где-нибудь на южном континенте. Там теплее и земля плодороднее.

— Предлагаешь мне бросить свой народ?

— А ты смешной, — главарь склоняет набок рыжеволосую голову, подперев её рукой. — Неужели ты думаешь, что никто за это время не дал дёру с острова?

— Я человек другого склада, — крылья носа Йорана раздуваются, щёки наливаются цветом.

— Да куда им до южных земель, — замечает Юта, поставив на стол плетёнку с вяленой рыбой. — Единственный корабль и тот нуждается в ремонте. Половина местных ослабли настолько, что для них даже поход по грибы или ягоды — подвиг. Такие не доживут и до середины пути.

Кара разливает по чаркам горячую воду, бросает в неё сушёной клюквы и вновь скрывается на кухне. Останавливается возле разделочного стола, опирается на него руками, позволяя Раде видеть лишь прямую спину и вышколенную годами осанку.

— Допустим, — соглашается Лелль, — но как вы тогда собрались переворот устраивать?

— Не без вашей помощи, разумеется, — отвечает Йоран нехотя.

— А мы тут каким боком?

— Упитанным и толстым, — огрызается сын вождя. — Ты ведь помнишь нашу встречу на ничейных островах! Альв тогда более чем доходчиво обрисовал картину настоящего, а Хьюго дополнил её прогнозами на будущее. Как только Енехог ослабнет окончательно, вам не с кем будет вести торговлю. Может вы и выстоите против каморцев или лагонитов, когда те захотят расширить свою территорию, однако против голода окажетесь бессильны. Вы, конечно, тоже можете покинуть свой любимый остров, но что-то мне подсказывает, что твои люди не будут этому шибко рады.

— Погодите, — встревает Рада, запоздало осознавая, — вы уже встречались?

— Дважды, — Лелль кривится, но в рамках приличия.

— В первый раз они столкнулись с моей тёткой и заплатили два золотых за то, что любой дурак и так знает, а во второй — мы чуть не поубивали друг друга на ничейных землях.

— Тёткой?! — с возмущением переспрашивает Лелль.

— Чуть не поубивали?! — восклицает Рада.

— Названной. Она двоюродная сестра первой жены моего отца, — быстро тараторит Йоран. — А что до убийств, тут я немного приукрасил. Хотя неизвестно, что было бы, не успей мы с Хьюго вмешаться в потасовку.

— Постойте, я запутался, — Эшли встаёт со своего места и выходит в центр комнаты. — Ты познакомился с Хьюго, когда он втюрился в эту, — мужчина кивает в сторону кухни и, дождавшись ответного кивка Йорана, продолжает. — В это же время, ты виделся на нелегальном рынке с Леллем и Тове…

— Последнего видел человеком лишь единожды.

— И не признал его?

— Отец не вывозил меня за пределы деревни, — не без стыда сообщает Йоран.

— А ты чего молчал? — обращается Эшли к Хьюго с искренним удивлением.

— Я, — Хьюго прочищает горло, — я знал о Тове, но не знал, что Кара приходится ему сестрой.

— Да вы издеваетесь…

— Довольно.

Тове не повышает голос, но произносит решительно и требовательно. Рада никогда не слышала от него такого тона. Остальные, по всей видимости, пребывают в схожем удивлении, потому что все разговоры разом прекращаются.

— У нас не так много времени, чтобы попусту трепать языками. Все мы долгое время оставались слепы, ходили кругами, но в итоге всё равно оказались здесь под одной крышей. И раз так пожелали Боги, будет глупостью упустить эту возможность.

Тове делает шаг в сторону, разворачиваясь. Пламя свечей освещает половину его лица, блики плавают на поверхности чёрных омутов.

— Йоран прав: нельзя больше закрывать глаза на происходящее. Я не стану просить вас воевать за меня или моего отца. Его уже не вернёшь, а моя жизнь едва ли стоит такого риска.

Рада бы поспорила с последним, если бы не боялась даже пошевелиться.

— Но я призываю вас сражаться плечом к плечу за то, что было у нас отнято. За свободу, за доброе имя, за мирную жизнь и счастье со своей семьёй.

— Ишь какой резвый, — Лелль отпивает из чарки и морщится, вероятно, недовольный отсутствием в ней брожёной ягоды. — Допустим, кто-то из нас и готов удружить тебе, но какими посулами ты собираешься уговаривать остальных Гарпий?

— За мной они и не пойдут. Но за тобой — да.

Лелль на миг теряет дар речи и едва не давится клюковкой.

— Я не всемогущ, — осторожно отвечает он. — Пока мы на Эббете, ко мне, может, и прислушиваются, но стоит этим несчастным ступить на землю Енехога…

— Мы что-нибудь придумаем, — настаивает Тове. — Я могу пообещать амнистию тем, кто докажет свою верность делу.

— Даже если это будет кто-то вроде насильника Мориса? Что, если подобные ему воспользуются ситуацией?

— Таких я лично освобожу от тяжёлого бремени жизни. Мой кинжал станет для них лучшей амнистией.

— А ты оказывается тоже не в ладах с дипломатией, — довольно щурится Юта. — Куда только твои наставники глядели…

— А мне его план нравится, — заступается Эшли.

Лелль хмыкает «ещё бы», но тему больше не продолжает, погружаясь в раздумья.

— Так что же? — говорит Хьюго с надеждой. — Ты собираешься вернуть себе трон?

Тове нервно ведёт плечом и вновь разворачивается к окну. Теперь Рада понимает, что принц в нём видит. Не танец снега, не узор ветвей, не тьму вечера и вовсе не старый двор. Тове смотрит на своё отражение: ходящие желваки, плотно сомкнутые губы и горящие яростью глаза.

— Я собираюсь убить Сколль.

Рада не понимает, отчего у неё заходится сердце: от лютой решимости, сквозящей в чужом голосе, от грядущих перемен или при виде стоящей на кухне Кары, опустившейся на колени, и её трясущейся, сгорбленной спины.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Несмотря на заботу Тове и настойки Йорана, Рада всё-таки простужается. Она догадывалась об этом ещё днём, но окончательно понимает лишь ближе к ночи, когда теряет нить разговора. Голоса сливаются в один раздражающий гул, веки устало смыкаются, а тело знобит. Рада практически засыпает, но звон посуды вырывает её из дрёмы. А дальше всё случается до безобразия быстро: вот она встаёт, чтобы помочь Юте убрать со стола, вот она натыкается на обеспокоенный взгляд Йорана, а в следующее мгновение её ловят сильные руки Эшли.

— Опять голова кружится? — раздаётся откуда-то беспокойный голос Хьюго.

— Что значит «опять»?

Рада не видит, но чувствует, как поддержка Эшли сменяется другими, уже такими знакомыми объятиями. Голос Тове по-прежнему тих и строг:

— Мы разве не обещали друг другу, что больше ничего не будем скрывать?

— Я надеялась, что это больше не повторится. — Рада взглядом и улыбкой благодарит Эшли, а затем шёпотом, чтобы слышал лишь Тове, намеренно добавляет: — Всё-таки зря я голышом по Гнезду носилась.

— Это точно.

Уловка срабатывает. Голос Тове теплеет. Объятия становятся крепче, но не от проявления силы, а заботы. Злость, сквозящая в тяжёлом дыхании, такая закономерная и объяснимая, но всё равно чужеродная и угнетающая, смягчается. Тове подставляет Раде плечо, позволяя опереться на него горячим лбом.

— Кара отведёт вас в дом моего отца, — распоряжается Йоран. — Заночуете там, Хьюго с Эшли тоже можете с собой прихватить. Юта и Лелль могут остаться здесь, а я пригляжу за Ингрид.

— Ты уверен? — слабо противится Кара. — Я могла бы сама…

— Так будет лучше. Для всех.

На том и решили.

Рада не помнит, как они добираются до дома вождя. Не помнит и того, как оказывается в кровати в одной сорочке. Она впадает в глубокую дрёму и просыпается лишь непроглядной ночью разбитой и замёрзшей. Одежда пропиталась потом и сбилась под спиной. Тяжёлые покрывала мешают дышать, горло саднит, а ещё ужасно хочется пить. Рада смотрит сквозь полуоткрытые веки, но не видит ни зги. Только янтарная полоска света из приоткрытой двери освещает потолочный свод. Затем пропадает и она, а совсем рядом раздаётся голос Хьюго:

— Ты почему ещё не спишь?

— Отправила Тове отдыхать. Нам предстоит ещё многое обсудить, он должен быть со светлой головой.

— А как же ты?

— Моя голова всегда светлая. Вдобавок, Рада нуждается в уходе, а я единственная женщина среди приближенных. И опыта мне не занимать.

— Мне тоже доводилось за ней присматривать. Я могу подменить тебя.

— Спасибо, конечно, но я даже слышать об этом не хочу.

— Тогда, — говорит Хьюго после затяжной паузы, — ты хотела бы услышать о кое-чём другом, верно?

— Не думаю, что сейчас подходящее время…

— Прошу тебя, Кара. Давай поговорим. Пожалуйста.

Раздаётся тяжёлый вздох, а за ним — мерный скрип половиц.

— Ты поклялся мне в любви, Хьюго. Поклялся своим вторым именем. Обещал, что возьмёшь замуж, утверждал, что готов прожить со мной всю жизнь, но даже после всех этих слов так и не решился открыть о себе всю правду. Почему?

Сейчас Кара звучит иначе. В ней нет ярости раненного хищника, нет и слабого блеяния неокрепшего ягнёнка. Нет укора или яда обиды. Лишь бесконечная усталость и несоизмеримая нежность.

— Я хотел, чтобы ты познала меня бедняком, а не королём, — отвечает Хьюго полушёпотом. — Чтобы полюбила таким, какой я есть, не ожидая своего вознаграждения. Я ведь уже споткнулся на этом и не хотел повторять ту же ошибку. А затем, чем больше проходило времени, тем хуже я представлял, как рассказать тебе правду. Я боялся потерять тебя. Что, если ты испугаешься? Что, если сбежишь?

— Но, как видишь, я не сбежала.

— Да, но ты позволила мне врать тебе в лицо и, что ещё хуже, сама мне подыгрывала. Зачем ты это делала?

— Потому что уважала твоё решение?

— Ты водила меня за нос! Я же выставил себя круглым дураком!

— На мой взгляд — довольная низкая плата за все твои уловки. От этого пострадала только твоя гордость.

— Но я не лгал сердцем, когда был с тобой! — с жаром клянётся Хьюго, и в этот момент Раде становится особенно стыдно, что она стала невольным свидетелем их разговора. — Я был настоящим, а мои чувства и поступки — честными. Я утаил только своё прошлое, но никогда не врал о настоящем и будущем!

— Я знаю, любимый, конечно я знаю, — примирительно молвит Кара. — Иначе наши свидания закончились бы намного раньше. Нехорошо строить отношения из лжи.

— И всё же мы позволили этому случиться.

— Не только ты чего-то боишься, Хьюго. Я не особо удивилась, когда ты не узнал меня. Я догадывалась, что в прошлом ты был слишком занят, чтобы запоминать какого-то неказистого желторотого утёнка, не сводящего с тебя глаз. Но всё это стало неважным: нас потянуло друг к другу, как птиц тянет на юг с наступлением холодов. Мы с тобой абсолютно разные, как небо и земля, буквально до абсурда, однако на всём свете я не сыщу души ближе и роднее. Нутро меня не обмануло. Вот только с недавних пор моя жизнь мне не принадлежит. Я тоже переживала, что ты отвернёшься, когда узнаешь о моём положении; сбежишь, когда поймёшь, с какими трудностями нам придётся столкнуться. Ты скрылся от своего прошлого, но моё преследует меня по пятам по сей день... О, Боги, разве могла я представить, что когда-нибудь знамёна Триоса и ржание королевской конницы станут моим самым главным кошмаром?!

— Ничему из этого не бывать, — твердит Хьюго. Он шаркает, когда делает шаг к Каре, и, судя по заглушённому сдавленному всхлипу, заключает её в свои объятия. — Я здесь. И Тове тоже. Мы не позволим, чтобы с тобой или с Ингрид что-то случилось.

Голоса смолкают, ведь порой язык тела куда честнее и доходчивее любых слов. Рада использует это затишье, чтобы приподняться на кровати, но не успевает даже кашлянуть, когда вновь слышит Кару:

— Почему твоя одежда пахнет лекарством Йорана? — она немного гнусавит и запинается, но затуманенный мозг Рады находит это довольно милым.

— У кое-кого сильный материнский инстинкт. Если честно, твой брат в ярости даже вполовину не настолько устрашающий, как Рада.

Ну всё, хватит. Она до последнего не хотела портить момент, однако слушать, как ей перемывают косточки — выше всякого терпения. Вот только горло не слушается и отказывается издавать даже хриплый стон, а потому Рада не находит ничего лучше, чем уронить стоящий возле изголовья табурет.

Дверь отворяется. Полоска света на потолке расширяется, захватывая стены.

— Что случилось? — испуганно лепечет Кара, хватая Раду за плечи и помогая сесть прямо.

Она прижимает ладонь к шее, и Кара тут же ретируется за кувшином. Когда она возвращается, Хьюго следует за ней, неся в руках стопку чистого белья.

— Чем ещё я могу помочь?

— Я дальше сама справлюсь, ступай отдыхать, — велит Кара мягко и ласково. Рада пропускает тёплый тон её голоса через себя и запирает в грудной клетке.

Девушка подаёт ей воду, придерживая чарку. Когда Рада напивается вдоволь, Кара помогает ей сменить сорочку и постельное бельё. После этого Рада ощущает себя человеком.

— Вот встану на ноги и обязательно угощу тебя чем-нибудь вкусным, — шепчет она, чтобы избежать боли в горле. — Привезу с Эббета все свои запасы. И даже сладкое.

Кара качает головой, слабо улыбаясь.

— Ты глаза еле-еле открытыми держишь, а уже куда-то лыжи навострила.

— Как бы мне хотелось показать тебе этот остров, — молвит Рада, прикрывая веки. — Зелёные крутые склоны, уютные Гнёзда и туман над озером по утру…

— Когда-нибудь покажешь. Но сейчас тебе нужно поспать, — губы Кары касаются горячего лба, а прохладные пальцы убирают на бок короткие налипшие пряди. — Даже зарнице нужно восстанавливать силы.

Рада льнёт к её рукам. Они аккуратные, заботливые и чуткие. Они дарят облегчение и покой, и Рада не отпускает смуглую ладошку даже когда забывается крепким сном. Сном, в котором она танцует на городском празднике, слышит весёлую мелодию и нежится под лучами ослепительного полуденного солнца.

ⅩⅩⅤ. Клянусь своей жизнью

Рада проводит в постели два дня и три ночи, прежде чем Кара разрешает ей встать на ноги. Точнее, та просто молча и с нескрываемым осуждением наблюдает, как Рада соскребает себя с лежака и тащит на улицу. Там, на широких лавках, устроились знакомые Раде товарищи, которые, к слову, за всё время не удосужились передать ей ни весточки, слишком занятые своими важными делами. А ещё никто из этих благородных отбросов общества не соизволил обмолвиться о скором отплытии. Рада совершенно случайно услышала, как проходящий мимо окон Хаган кричал что-то об окончании погрузки.

— Тебе не обязательно плыть с нами, — настаивает Тове, встретив недовольный взгляд Рады. — Я сам съезжу за вещами. Оставайся с Карой и Хьюго…

— Нет, — упрямится девушка, складывая руки на груди. — Часть вещей ты забудешь, а другую и вовсе без меня не найдёшь.

— А что, если тебе станет хуже? Дорога дальняя…

— Тове, я ценю твою заботу, но позволь мне самой решать, что для меня хорошо, а что плохо.

— В таком случае можешь топать к «Дракону», — сообщает ей Лелль, прервав свой разговор с Ютой и Хьюго. — Я знал, что ты не останешься в стороне, но ждать, пока ты окончательно поправишься мы не можем. И так тут надолго задержались. Пришлось пустить в ход все стратегические запасы.

— Давайте представим, что это вложение в светлое будущее! — улыбается Эшли.

— Жаль, что вы уезжаете до приезда вождя, — вздыхает Кара с порога.

— Мы и так уже всё обсудили, — безразлично пожимает плечами Лелль. — Так что не вижу в этом большого горя.

— Осталось только меня в курс дела ввести, — замечает Рада, стараясь придать голосу как можно больше суровости.

Тове приобнимает её за талию и, примирительно целуя в висок, молвит: «обязательно, моя грозная воительница, но как только…». Об условии Рада узнать не успевает, потому что Кара вклинивается между ними, и, взяв Раду под локоть, утаскивает её в сторону главной улицы. Услышав недовольный окрик Тове, Кара оборачивается и показывает язык.

— Вы как дети малые.

— Мы и есть дети.

— Ну не знаю... порой чувствуешь такую усталость, словно мне лет сто, не меньше.

— Что ж, это вполне соответствует твоему уровню занудства.

Рада пихает подругу в бок. Та хихикает, покачиваясь, но они по-прежнему продолжают идти рука об руку.

— Зачем ты украла меня у Тове?

— Чтобы ему насолить, конечно же. И чтобы ты ни с кем не успела поругаться.

— Они ко мне даже не заходили!

— Это я их не пускала. Только для Тове сделала исключение. Он приходил с первыми петухами после ночных собраний. Хотел глянуть на тебя одним глазком, пока ты спала. И ему тоже стоило отдыхать, так что я быстро гнала его в постель.

— И что же они до самого утра обсуждали?

— Если честно, я и сама не особо в курсе, — делится с ней Кара, становясь серьёзнее. — Пока приглядывала за тобой, мамой, Йораном и Эйри — не до этого было. Почему ты так остро реагируешь?

— Не люблю, когда от меня что-то скрывают. Жизнь так сложилась.

— Тогда не стану таить: мысль, что вам снова придётся уехать на время, меня не особо радует.

— Зато с тобой останется Хьюго.

— Ага, и тем самым подвергнет себя опасности. Сильный, здоровый мужчина и не на фронте. Его схватят, как только увидят.

— Уверена, он продумал десяток вариантов, как не попасться на глаза ищейкам. И ты ведь знаешь, что мы уезжаем, чтобы больше никогда не расставаться. В последний раз, — Рада сжимает смуглую ладонь и заставляет Кару поднять взгляд. — Я привезу много тёплой одежды, самоцветы с южного континента, а ещё лекарственных трав, сушёных ягод, муки и мёда. Напечём с тобой лепёшек на всю деревню!

Кара тихо смеётся, так неуверенно и робко, что у Рады простреливает сердце. Она останавливается прямо посреди улицы и, позабыв обо всём на свете, сжимает подругу в своих объятиях. Покачивается вместе с ней из стороны в сторону, не переставая рисовать светлое совместное будущее. Кара изредка кивает головой, давая знать, что слышит, и, возможно, даже верит. Плечи её постепенно расслабляются, а напускное веселье, разыгранное перед другими, сменяется светлой грустью, а затем и отчаянной решимостью.

— Позволь проводить тебя до «Дракона», а потом я уйду. Не хочу тратить своё драгоценное время на долгие проводы. Но знай, что без мёда и ягод можешь не возвращаться.

Рада закатывает глаза, шутливо кланяется и не без иронии отвечает:

— Как прикажете, Ваше высочество.

И всё же, когда Юта заканчивает с рассадкой гребцов и даёт отмашку отчаливать, Рада видит её: тонкое деревце, гибкое, но не сломленное. Застывшие капли смолы на гладкой коре. Кара стоит отдельно от остальных, почти у самых волн, и даже когда Хьюго возвращается в деревню, она остаётся на месте, обнимая себя за плечи, обдуваемая северными ветрами и обуреваемая сомнениями, пока её силуэт не растворяется в морских брызгах.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Снег с новой силой обрушивается на корабль Гарпий и не перестаёт идти даже после их прибытия на Эббет. За пять дней нескончаемой бури он успевает покрыть остров плотным пуховым одеялом, не касаясь лишь земель в самой низине: озеро отказывается замерзать даже с наступлением холодов.

Ламби прячет своих овец, загнав в утеплённые стойла. Хага принимается за спасение огорода. На помощь ей приходят и другие Гарпии, в то время как оставшаяся их часть, под строгим надзором Юты, берётся за уборку снега и починку старых крыш, совершенно не пригодных для тяжёлого и мокрого наста. Лелль настаивает, что в любом процессе нужен командир или смотритель, однако в порыве стойкого желания показать «как надо», крутится и тут, и там, прикладывая руку к любой работе. В итоге, безучастным смотрителем становится Руни. Эшли ворчит, как старый дед, трижды поскальзываясь на одном и том же месте, и только бродячие дети радостно играют в снегу, вереща во весь голос.

Именно этот колокольный перезвон и приводит Раду в чувство. Прошла уже седмица с начала её болезни, и ей наконец-то удалось полностью избавиться от недуга. Из-за непогоды и бескомпромиссного взгляда Тове Раде не удавалось подолгу бывать на улице, так что она умудрилась перечитать несколько книг Хьюго, хоть это и не слишком умаляло её скуку. Теперь за окном наконец-то светит солнце, а детский смех песней сирен зовёт её выйти наружу. Поэтому Рада кутается в тяжёлые меха, подаренные принцем, покрывает шалью голову и выходит на плато.

Дети не сразу замечают её появление. Обращает внимание лишь маленький Фроди, держащийся подальше от активных игр. Он подбегает к Раде, обнимает за ноги, прячась в складках её одежд, и для надёжности, дабы девушка никуда от него не делась, хватает за руку. Теперь они вместе наблюдают, как Акке пытается тайком присвоить себе огромный снежок Ханса, пока тот лепит новый. Но безуспешно: Акке не удаётся даже сдвинуть ком с места. Во-первых, он больше Акке в три раза, а во-вторых, Олаф сдаёт воришку с потрохами, и лепка плавно превращается в догонялки с препятствиями. Эпицентром становится огромный снежный валун и, собственно, единственная пара зрителей. Дети кружат вокруг них, Акке прячется под плащом Рады и умудряется проползти между её ног, улепётывая от Ханса. Фроди глядит на товарищей, как недовольный кот на резвящихся щенков. Его надутые щёки и сдвинутые к переносице брови рождают в груди Рады искренний смех.

Внезапно жертвой охоты становится Олаф, но мальчишка совсем не рад подобному повороту событий, а потому хватается за свободную руку Рады, и, запыхавшись, кричит:

— Я в домике!

Ханс и Акке, переглянувшись, коварно улыбаются и принимаются отцеплять его от убежища. Рада вмешиваться в игру не планировала, как и быть предателем для Олафа, но когда Ханс без предупреждения просто виснет на её предплечье, веселье выходит за рамки дозволенного.

— Аккуратнее, волчата, — окликает их Тове. — Если наша Рада останется без рук, мы все пропадём, не так ли?

Он мягко улыбается, произнося это, однако приподнятые в ожидании брови дают Хансу понять, что вопрос в ответе не нуждается, а вот Рада в свободе — очень даже. Остальные тоже отходят подальше, и только Фроди продолжает держать её за руку, теперь хмурясь и на Тове.

— Вот кому не страшно тебя доверить, — смеётся тот, опускаясь на корточки. — О, храбрый защитник, не отпустишь ли ты Раду со мной на небольшую прогулку? Обещаю, что верну её к вечеру в целости и сохранности, чтобы она успела рассказать вам новые сказки.

На последнем слове Фроди открывает рот и несколько раз моргает: пушистые ресницы касаются покрасневших на морозе щёк, а неверящий взгляд — лица девушки.

— Если Хаган не против, — уточняет Рада. — Так что беги домой и спроси у него разрешения, хорошо? А потом помоги Отто слепить снежного змея. Он стесняется тебя об этом попросить.

Фроди кивает и стремглав бросается к нижним Гнёздам.

— Не знала, что мне назначена аудиенция, — улыбается Рада, стреляя глазами в принца.

Тове смущённо опускает голову, но затем заводит руки за спину, вскидывает подбородок и с идеальной королевской осанкой оповещает:

— Его высочество слишком соскучился по вам. Каприз сердца отвлекает от работы.

— Так и скажи, что Лелль прогнал тебя взашей, потому что ты был слишком рассеян.

— Твоя интуиция как всегда великолепна.

— Скорее, дальновидность.

— О, именно о ней и пойдёт речь.

— Только давай не дома. И не в лесу. Я слишком долго пялилась на стены и потолок, чтобы со спокойствием выносить любой вид древесины.

Тове резко выдыхает воздух в сдержанной усмешке, но с условиями соглашается. Подставляет локоть так, чтобы Рада смогла взять его под руку, и ведёт их вниз, к глади озера. Подходить к самой кромке они не спешат — берег сейчас представляет собой размокший хлебный мякиш, посыпанный снежной пудрой. Так что Тове останавливается возле лавки заброшенного дома.

— Подумать только: минуло всего три зимы, а ощущение, словно здесь прошла половина моей жизни, — говорит он, усаживаясь подле Рады.

— Если из этого вычесть то время, когда ты бегал на четырёх лапах…

— Я и сейчас так делаю.

— Не припомню, когда в последний раз видела моего любимого мохнатого волчика.

— Зато жители Сайды и Ронана видели, — Тове поворачивает к ней голову, улыбаясь одним уголком губ. — Лучшее прикрытие, чтобы вынюхивать информацию для нашего плана.

— Ох, неужели меня решили посвятить в подробности всемирного заговора, — не без иронии отвечает Рада.

— Погода сегодня отличная, не так ли?

— Тове!

Принц сцепляет в замок пальцы, смотрит на них внимательно, словно желая убедиться, что их ровно десять, а затем, тяжело вздохнув, говорит:

— Весной я поведу войска на Триос.

Внешне Рада никак не реагирует на его слова, но внутри у неё всё переворачивается.

— За зиму мы с Леллем соберём оружие и людей, — продолжает Тове. — Харальд приведёт в рабочее состояние столько рыбацких лодок и драккаров, сколько сможет. Они понадобятся нам для проникновения в столицу под видом торговцев. Юта и Ламби побеспокоятся о провизии и пропитании. Эшли отправится в Сайду и вместе с Хьюго займётся организацией местных. Надеюсь, среди оставшихся найдётся много желающих обучиться военному ремеслу.

— А что буду делать я?

Принц тянет с ответом чуть дольше положенного. Рада напрягается, заранее зная, что он ей не понравится.

— Ты останешься здесь.

— Тове, нет!

— Дай мне договорить…

— Я не буду отсиживаться в стороне, пока остальные подвергают себя опасности! — Рада отодвигается на край лавки и разворачивается к принцу всем телом. — Я тоже могу помочь!

Тове не сдерживает тяжёлого вздоха, разглядывая зеркальную гладь озера.

— Я знал, что ты так скажешь, поэтому позволь мне объяснить, — он устало смыкает веки, а когда вновь открывает глаза, то смотрит прямо на Раду. Голос его как никогда твёрд и спокоен. — Чтобы собрать оружие и людей, нам с Леллем нужно покинуть Эббет на какое-то время. Малые кланы, нелегальные рынки, деревушки вроде Сайды — нам придётся посетить их все, чтобы добыть ресурсы. Я возглавлю восстание против Сколль, и мне нужен дар убеждения Лелля, чтобы люди захотели меня выслушать. Но кто же присмотрит за Гарпиями?

— Берти. Эшли. Хага. Да кто угодно, но не я! Я же… Пойми, здесь живут взрослые люди, а не сопливая малышня, нуждающаяся в заботе и в родительской любви.

— Думаешь, одни лишь дети в ней нуждаются?

— Ну а если что-нибудь случится? — продолжает Рада, ощущая нарастающее беспокойство. — Во мне нет хладнокровия Юты, как нет и лидерских качеств Лелля! Никто не будет ко мне прислушиваться!

— Ещё как будут, потому что это ты, — Тове опирается на ладонь, наклоняясь ближе к Раде и накрывая её пальцы своими. — Ты отважная и сильная. Понимающая и человечная. Ты одна из мудрейших людей, с которыми мне приходилось встречаться, ведь тебя растили советницей конунга. Ты всегда ею была и остаёшься по сей день, даже после твоей инициации и хвори. Даже после нашего побега.

Рада мотает головой, не веря в то, что слышит.

— Ты нужна мне здесь, — просит её Тове, но это пугает ещё больше.

Рада убирает руку из-под ладони принца и прижимает её к своей груди. Там, где кожи касались чужие пальцы, до сих пор чувствуется пульсация, как от ожога. Но сильнее всего отдаёт глубоко внутри. В самом сердце. В словах Тове нет ни намёка на унижение, но от них всё равно становится больно.

— Не будь жестоким, — вырывается из Рады. Голос её дрожит, а в горле застревает предательский ком. — Мы только недавно перешли эту черту. Не заставляй меня возвращаться к ней снова. Не после того, как ты позволил мне узнать, что такое взаимность.

— Я и не думал, — выпаливает Тове. Он не врёт, Рада это чувствует, но всё равно не понимает, зачем принц тогда говорит столь ужасно несправедливые вещи. — Между нами всё по-прежнему, но разве наша любовь перечёркивает наше прошлое? Разве это не ты хотела, чтобы я вернулся на Енехог и занял королевский трон?

— Всё, чего я действительно хотела, это быть подле тебя! Но ты умудряешься вывернуть всё наизнанку. Используешь мои старые цепи, чтобы приковать меня в безопасном месте вдали от сражений. Королевский советник должен быть рядом со своим господином! Хочешь, чтобы я им стала, но отказываешься брать меня с собой? Тогда отвези хотя бы в Сайду к Каре!

— Я подумываю спрятать сестру и маму здесь. На поле боя мне нужен трезвый ум и спокойное сердце, а это возможно только в том случае, если я буду уверен, что вы вне угрозы.

— Так нельзя! — Рада вскакивает на ноги, не в силах смирно сидеть, когда внутри неё бушует шторм. — Ты не вправе решать такие вещи за других, даже исходя из благородного порыва их защитить! Я уже говорила, что ценю твою заботу, но в последнее время она переходит все границы! Не будь эгоистом!

— Эгоистом? Я думаю о вас! — тихая и размеренная речь Тове становится отрывистой, дыхание сбитым, а шея и челюсть напряжёнными.

— Нет, ты думаешь только о своём страхе, — отрезает Рада. — Тебе случайно не приходило в голову, что будем чувствовать мы, сидя здесь, в неизвестности, когда любимые нами люди могут отправиться к праотцам в любой день? Избавляясь от тревоги, ты перекладываешь её на наши плечи. И это вместо того, чтобы преодолеть трудности бок о бок. Скажи честно: ты сомневаешься во мне?

— Я уверен в тебе больше, чем в себе! Именно поэтому ты и нужна мне здесь, в тылу. Чтобы нам было куда возвращаться, если мы потерпим неудачу!

И что им тогда останется? Бежать в другую страну, зализав раны? Залечь на дно, проводя дни и ночи в тени, планируя новый мятеж? Но что, если им будет не за что бороться? Что, если народ Триоса не доживёт до новой зимы?

— Я не хочу ссориться с тобой, — Тове растирает лицо ладонями и выглядит как-никогда изнурённым. — Поэтому и рассказал о плане, ничего не утаив. Думал, что правда сделает нашу жизнь простой и понятной, но сейчас я не чувствую ни того, ни другого.

— Правда — лишь половина дела. В ней не будет смысла, если двое не умеют договариваться и слышать друг друга. Но сейчас я словно кричу в пустоту.

Спор продолжать бессмысленно. Тове вновь погряз в своих детских страхах, а Рада слишком отчётливо слышит стук сердца в ушах, заглушающий голос рассудка. Она надеялась, что после их недавнего разговора призраки прошлого исчезли, но прогнать их оказалось не так-то просто.

Рада проходит мимо Тове, обходит лавку и направляется вверх по склону. Шаг, другой, третий. Ей никогда ещё не было так тяжело совершать подъём. Она доходит до ближайших к озеру зарослей кустов и останавливается. Вспоминает сидящего на тропе волчонка. Руни, держащего в руке мёртвую осу. Холод кинжала в руке и непоколебимую решительность. Долг и беззащитность — верные спутники твёрдого характера. Но она позабыла о них, позволила себе размякнуть. И, что ещё хуже — начала надеяться, требовать и мечтать.

Очередная невиданная роскошь.

— На этом свете никому не сыскать безопасного места, — говорит она, не оборачиваясь. — Его не существует. Так же, как и войны без жертв. Я бы не советовала в неё ввязываться, если возможность потери кажется невыносимой. Надеюсь, вы примете правильное решение, Ваше высочество.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Тове понимал, что поступает нечестно и даже подло, знал, что встретит отпор, но чего он совсем не ожидал, так это что его доводы окажутся разбиты — все, до последнего, — а на сердце вскроется ещё одна старая рана.

Он до сих пор не отошёл от недавних потрясений. Изо всех сил старался не показывать виду, но друзья всё равно замечали его состояние. Тове был уверен, что Рада испытывала нечто схожее, вот только это не помешало ей надавить на самое больное, заставив душу Тове ещё больше изнывать от обрушившейся на него правды.

Слабый щенок вырос, но остался таким же неуверенным одиночкой. Неоднократные налёты Гарпий должны были научить его работе в команде, должны были подарить ощущение надёжного плеча и прикрытой спины, однако когда дело доходит до серьёзных вещей, Тове отступает. Видит Тор, он хочет довериться, но так боится даже попробовать. События прошлого, которые он только начал забывать, вновь всплыли на поверхность. Теперь, глядя в своё отражение, Тове снова видит растерянного маленького принца, всеми покинутого и беззащитного. Долгое время у него была лишь Рада. И страх её потери настолько въелся под кожу, что Тове жалеет, что не в силах сбросить её, как это делают змеи.

Да, он хочет отомстить, вернуть своей семье то, что принадлежит им по праву, но неуверенность в собственных силах растекается по венам, пленяет рассудок и скручивает желудок судорогой.

План может рухнуть, а трон Триоса остаться недосягаемым. Плевать. Но Тове не может позволить себе лишиться кого-то из близких. Только не снова.

Он понуро опускает голову и натыкается взглядом на скользящую чёрную ленту. Тове вздрагивает, а когда замечает раздвоенный змеиный язык, нервно ведёт плечами. В лучах солнца чешуйки отливают изумрудным, но когда змея скрывается в тени кустарников, то оказывается практически незаметна. И даже после превращения Вальда сливается с тьмой, как будто сама была тенью, неотделимой частью острова.

— Неважно выглядишь, высочество.

— Я бы тоже мог ответить комплиментом на комплимент, если бы ты сделала милость и подошла немного ближе.

Вальда наклоняет голову на бок и выходит из тени. Солнечные лучи освещают её бледное лицо, резко очерченные скулы и бескровные губы.

— Побереги их для своей подружки, когда побежишь просить прощения.

— Ты пряталась и подслушивала?

— Сидела в засаде и получала важные сведения.

— Вариант подойти и спросить уже не рабочий?

— Мой способ надёжнее, ибо люди — честнее.

Тове пренебрежительно отворачивается, всем видом показывая своё несогласие, а затем камни под ногами начинают мелко дрожать. Землетрясение длится недолго, буквально мгновение. Тове мог бы поклясться, что ему показалось, если бы запертый внутри него волк не ощутил по-настоящему животный ужас. Он усиливается, когда на идеальной глади озера, которой Тове любовался несколько мгновений назад, появляются пузыри. Они лопаются и в воздухе повисает едва заметный запах тухлятины.

— Ты тоже это видела?.. — спрашивает Тове, отойдя от шока.

— Третий раз за минувшую седмицу, — как ни в чём не бывало отвечает Вальда.

— Твоих рук дело?

— Думаешь, я бы тратила свою силу на эти бесполезные фокусы?

— Тогда что происходит?

— Я расскажу, но только если ты пообещаешь, что отправишь Раду обратно в Сайду.

Брови Тове взлетают наверх.

— При чём здесь она?

— Очень даже при чём, — Вальда приближается ещё на несколько шагов. Теперь Тове может видеть не только бледность её кожи, но и лихорадочный блеск глаз, неровные линии сурьмы и запёкшуюся кровь в уголках губ.

— С тобой что-то не так, — догадывается Тове. — И с островом тоже. Ты изначально пришла поговорить об этом. Так к чему же выдвигать требования?

— И правда, ни к чему, — легко соглашается Вальда. — Сам решишь отослать Раду куда подальше, как только я закончу рассказ. Хотя его можно даже назвать притчей.

— Да хоть сагой обзови. Только говори уже.

Вальда садится на край лавки: такая же изящная, даже несмотря на внешнюю слабость, такая же завораживающе-опасная. Взор её голубых глаз из-под чёрной чёлки пробирает до самых костей, а в тихом глубоком голосе слышится эхо вселенной.

— Тогда слушай мою историю, юный принц. Историю о Великом Волке. О Могущественном Змее. И о спящем Огненном Драконе.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

— Ханс, прошу тебя, не лезь к Отто. Он и так сегодня не в настроении, — Рада обнимает мальчика за плечи и уводит от чужой кровати. — Помним: кто уляжется раньше всех и будет себя хорошо вести, тому духи леса положат под подушку орешек.

— Мы знаем, что это твоих рук дело! Не маленькие уже, чтобы верить во всяких духов, — заявляет Бьярки, взбивая перьевую подушку. — Кстати, а какую сказку ты будешь сегодня рассказывать?

— То есть для сказок вы ещё недостаточно взрослые?

— Вальда говорит, что взрослые тоже любят сказки.

— Вальда? — удивляется Рада. — Она заходила к вам?

— Ага, когда ты уплывала в дозоры. Она передавала от тебя шишки с орехами, а как-то раз принесла даже пушистые заячьи хвосты, — делится Уве. — Вальда сказала, что нашла их на дороге. Не знал, что зайцы теряют хвосты ближе к зиме. Только про рога лосей слышал.

— А ещё недавно Вальда принесла нам маленького птенчика! — голосит Акке.

— Настоящего, живого! — перебивает его Ханс, едва не подпрыгивая на кровати от переполняющего восторга. — Вальда сказала, что птенчик лежал на земле с повреждённым крылом, поэтому попросила нас позаботиться о нём. Даже коробок с засушенными насекомыми дала!

— Они были ужасные… — тянет тихо Фроди, которого передёргивает от воспоминаний.

— И где же птенчик сейчас? — спрашивает Рада.

— Мы не знаем, — пожимает плечами Акке. На лице его читается глубокое разочарование. — Вчера мы проснулись, хотели его покормить, а птенчика нигде нет.

— Значит его крылышко зажило, и он полетел обратно домой, — утешает ребят Рада. — Как бы ему ни было с вами хорошо, но у него есть своё Гнездо.

— Мы боялись, что Вальда нас заругает, потому что мы не доглядели. Тогда она не станет рассказывать конец сказки.

— Какой сказки?

— Про людей с востока, плывущих по волнам в ладье Муспелля, — отвечает Отто. Голос мальчика слишком строг и холоден для ребёнка его возраста, а живой ум отличается поразительной памятью. — Что‌‌ ‌‌‌‌‌едут с Волком ‌‌‌‌сыны великанов,‌‌‌‌ а ладьями правит брат‌‌‌‌ ‌Бюлейста — Локи. И направляются они в дом одноглазого Одина[1].

Улыбка Рады замирает. Возможно, она заблуждается во многих вещах, но одно знает наверняка: гостинцев детям она не посылала, да и крылья птиц не заживают за считанные дни.

А ещё никто не рассказывает маленьким детям о Рагнарёке на ночь глядя.

— И вам понравилось?..

— Конечно! — восклицает Ханс. — Там ведь говорится про большого волчика! Он совсем как наш храбрый Принц! Ты знала, что Великого Волка боялись даже сами боги?!

Рада делает прерывистый вдох, ощущая, как разом пересыхает в горле, но берёт себя в руки и, садясь в ногах у Фроди и Уве, отвечает:

— Разумеется. Мне знакома и эта сказка. Если хотите, я расскажу вам, чем она заканчивается.

— Но Вальда называла её историей, — тихо поправляет всех хмурый Фроди.

Рада какое-то время молчит, не зная, что ей на это ответить, а затем просто начинает сочинять на ходу продолжение чего бы то ни было. История, легенда, сказка — это не имеет значения. Уста её сложат настолько счастливый финал, насколько он будет возможным. Эти дети ещё слишком малы, чтобы нести в своих головах тяжёлые думы туманного будущего. Жизнь уже показала им и ещё не раз явит свои тёмные стороны, поэтому пусть хотя бы в сказках их будет ждать тепло и надежда на лучшее.

Пусть их страхи отступят, горести забудутся, а юные сердца будут биться ровно и спокойно.

Пусть в сон их просочится добро и свет, расслабленные губы тронет улыбка, а мерное сопение наполнит тишину дома. Эти дети позабыли ласку отца и заботу матери. Как и Руни. Лелль. Тове. Юта или Хага.

Как и сама Рада.

Кто-то был лишён безопасной обители с самого рождения, но это не означает, что он не сможет обрести её вновь. Наверное, Тове именно это и хотел до неё донести. Рада действительно смогла бы помочь этим людям. Возможно, именно это получилось бы у неё лучше всего: взять под крыло тех, кто нуждается в убежище от непогоды. Подарить тепло тем, кто никогда не знал доброго обращения и пережить эти невзгоды вместе с ними. Желание быть рядом с принцем — почти инстинкт, но Рада пойдёт ему наперекор, если это позволит им выиграть войну. Если таково будет решение Тове. Она сделает всё, что от неё зависит.

Принц появляется на пороге ближе к ночи, когда Рада уже практически засыпает, облокотившись на изножье кровати. Вместе с порывом холодного воздуха до неё доносится запах зимнего ветра, морской соли, сухой травы и обласканного волнами берега. Запах моря. Рада приподнимается, наполняя лёгкие этим ароматом, сонно моргает и лишь затем замечает сидящего перед ней Тове. Принц опускает голову ей на колени, а руки кладёт по бокам, сжимая в пальцах простыни.

— Я снова всё испортил.

Разочарование в его голосе пропитывает одежды Рады насквозь. Вот он, её господин — стоит перед ней на коленях, понурив голову. Снова разбитый и уязвимый. Юный и нуждающийся. Настоящий. Напуганный, но призывающий всю храбрость, чтобы исправить последствия своих ошибок и взглянуть своим страхам в глаза. Рада обязана выдрать эти сорняки с корнем.

Она пробегает пальцами по побелевшим от напряжения костяшкам, гладит предплечья, подталкивая их к себе. Руки Тове тут же смыкаются вокруг неё, обнимают, притягивают ближе.

— Я тоже хороша. Вела себя, как избалованный ребёнок.

— Нет, Рада. Ты отстаивала свои права и свободу выбора, которые я решил украсть, как последняя сволочь.

— Слово достойное разбойника, но никак не наследного принца.

— Что поделать, если мне выпала честь быть и тем, и другим? — ладони Тове гладят бёдра девушки и низ спины. Эти незамысловатые движения успокаивают обоих, помогая справиться с напряжением и неловкостью. — Я начал понимать, что натворил, как только ты ушла. Но полное осознание настигло меня чуть позже, как ночь внезапно застаёт самонадеянных путников. Холод и мрак окружили со всех сторон, давние кошмары всплыли на поверхность. Но я всегда найду дорогу к тебе, даже сквозь стыд и сожаление. Только не закрывайся от меня, не позволяй тучам затмить твой лунный свет. Иначе я так и останусь бродить во мраке лесной чащи.

— Тогда расскажи, что тебя тревожит. В какую западню себя загнал мой волчик?

Тове поворачивает голову на бок и шумно вздыхает.

— Это будет звучать крайне наивно, но мне нравится наш маленький мир. Нравится ходить в море, нравится возвращаться к тебе и приносить домой улов. Нравится видеть тебя довольной, когда ты хвастаешься уродившейся на огороде капустой. Нравится видеть тебя счастливой, когда ты улыбаешься, играясь с детьми. Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

— Перемен нельзя избежать, как и предотвратить восход солнца, — Рада зарывается пальцами в чёрные волосы, пропускает между ними короткие пряди, особое внимание уделяя белой, берущей начало возле виска. — Мы не можем прятаться здесь вечно. Куда бы мы ни отправились, прошлое будет преследовать нас по пятам. Рано или поздно наш маленький мир тоже окажется под ударом. Поэтому лучше избавиться от угрозы, а не сидеть в ожидании и вечном страхе.

Принц прикрывает глаза. Может из-за ласки Рады, а может потому что так легче обличать самые сокровенные мысли.

— Но что, если я недостаточно силён, чтобы вести за собой других? Даже ты боишься встать во главе Гарпий, так откуда же мне взять смелости, чтобы повести за собой целый народ?

Руки Рады замирают, а затем тянут подбородок Тове вверх. Теперь они находятся на одном уровне, на расстоянии выдоха. Теперь всё правильно, и она может сказать те самые слова, глядя Тове прямо в глаза.

— Никто из нас не идеален. Да и разве это так важно? Хьюго считает тебя верным и надёжным другом, Юта ценит твою честность и отзывчивость, а Эшли вообще души в тебе не чает. И Лелль, и Ламби, и Берти, и Хага, и много других, понимаешь? — Рада оборачивается на сопящих ребят, понижая голос до вкрадчивого шёпота. — Эти дети спят спокойно благодаря тебе. Они верят, что ты защитишь их от всего на свете. И мне бы хотелось, чтобы каждый ребёнок на Енехоге спал так же сладко, а их видения были лишены тревоги и страха.

Рада расцепляет руки Тове за её спиной и плавно поднимает к своему лицу: касается губами костяшек пальцев, прячет в широкой ладони стыдливый румянец щёк.

— Ты добрый и сильный. Умеющий любить. Ты — единственный человек на всём свете, с которым я хочу провести свою жизнь. Мужчина, которому я хочу ввериться и которому хочу принадлежать.

Тове, глядит на неё так, что отнимает дыхание. Принц невесомо очерчивает линию челюсти, чувственно оглаживает шею, сдвигая ворот сорочки до самого плеча. Касается распущенных волос. Рада позволяет себе мимолётную дрожь и прикрывает глаза.

— Если мы вернёмся, они попытаются забрать тебя у меня.

— Тогда не дай им этого сделать.

— Но…

— Ты конунг, Тове. Мой конунг. Единственный, кому я готова служить всю свою жизнь. И ты же единственный, кто может запретить мне это делать, — Рада льнёт руками к лицу Тове, желая завладеть всем его вниманием. — Я приму любое твоё решение, потому что это ты, а другие не посмеют перечить, потому что твоё слово — закон.

Тове сокращает расстояние между их телами одним движением. Прижимает Раду к себе, обнимая так крепко, словно желая стать единым целым, раствориться друг в друге, чтобы никогда больше не разлучаться.

— Если мне всё же придётся стать конунгом, то я хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы я держал твою руку, когда мы вновь ступим на Енехог, чтобы мы сражались вместе плечом к плечу, чтобы ты всегда была в поле моего зрения. А затем, когда придёт время взойти на трон, чтобы ты заняла своё место, но не в роли советника, а качестве моей пары.

Рада молча ведёт кончиком носа по шее Тове, вдыхая родной запах, и лишь затем молвит:

— Если это действительно то, что ты хочешь…

— Нет, — мягко перебивает её Тове. — На самом деле я просто хочу быть с тобой. Подальше от этих пыльных крепостей, бессмысленных войн и политических договоров. Хочу построить для нас дом на берегу моря, вдали от остальных. Подарить тебе свободу и покой. Чтобы ты сама решила, какое место действительно твоё. Чтобы сама выбрала свою судьбу…

Рада жмурится, закусывает губу, пытаясь подавить предательский всхлип. Тове касается самых тёмных закоулков её души, дотрагивается до дна глубокого омута. Протягивает руку маленькой девочке, которая привыкла прятаться, сидеть во тьме, молчать о самых заветных желаниях. Он протягивает ей руку и выводит из кромешного мрака.

— Знаешь, порой, когда ты укладывала ребят спать, я оборачивался волком и сидел под дверью, слушая их лепет и твой ласковый голос. Или наблюдал издалека, угадывая в окнах твой силуэт. Ты меняешься рядом с ними, Рада. Когда я вижу тебя такой… такой безмятежной, уютной, домашней... Твой образ преследует меня во снах, только там ты немного старше, да и волчата уже выросли. В этих снах ты поёшь колыбельные не им, а нашим детям. И мне хочется выть только от одного этого видения.

Пролитый на душу свет приносит боль. Она мимолётная, но этого хватает, чтобы по щекам Рады скатились горячие слёзы. Поразительно, как следом за ними наступает облегчение. Такое, которого Рада не испытывала никогда в жизни. Грудь её сотрясается от сдавливаемых рыданий, и она понимает, что впервые в жизни плачет от счастья.

Она мечтал о свободе большую часть своей жизни, но самым главным её желанием была семья. Кровная или не связанная родственными узами, обретённая или с кем-то созданная. Семья, которой она будет нужна, в которой не будет места долгу, упрёкам и лжи. Место, где она наконец-то будет ощущать себя дома.

— Я тоже этого хочу, — выдавливает из себя Рада, пытаясь выровнять дыхание и унять дрожь. — И если после всех трудностей у нас по-прежнему будет шанс, я клянусь своим вторым именем, что отправлюсь за тобой хоть на край света, лишь бы эти мечты стали явью.

— Произнеси это, — шепчет Тове ей прямо в губы, — прошу тебя. Пожалуйста.

— Я клянусь тебе в верности, клянусь в честности своего сердца, преданности души и чистоте помыслов. Клянусь именем, что было дано мне златовласой Сиф, именем, что сообщил мне мудрейший Хугин. Пусть оно станет моим обетом тебе и откроет путь к моему сердцу.

Она выдыхает его, а затем запечатывает секрет поцелуем. Но он не длится долго, потому что Тове вдруг делает шаг назад, распахивает глаза и тихо произносит, словно сокровенную молитву:

— Нанна…

Позвоночник Рады пронзают тысячи игл. Её нутро, её суть, дремлющая в солнечном сплетении, просыпается ото сна и приходит в движение. Она не знает, что это за чувство, но что-то рождается в её груди, отзывается на голос принца. Тело вмиг становится невесомым, слишком лёгким и слишком чутким к чужой близости.

— Нанна, — повторяет Тове, глядя в её изумлённые глаза.

Мягкое касание языка к нёбу — легко и нежно. Как тепло пьянящей весны, как далёкий рокот грома. Рада никогда не слышала, чтобы её имя звучало так. Без давления, без насмешки, без строгости или укора. Тове прижимается к её лбу своим и, едва справляясь с волнением, молвит:

— Обещаю стать тебе надёжным причалом в бурю, буйным ветром — в момент затишья и уныния. Обещаю вести наш корабль твёрдой рукой, уводя его от скал и оберегая от несчастий. Быть твоим мечом и щитом. Быть твоим другом и сердцем. Я знаю, что мне ещё над многим нужно работать, но я готов это делать, потому что я люблю тебя. Я хочу тебя. Хочу нас. Навсегда.

— Никаких долгов, — произносит Рада одними губами.

— Только зов души.

— Обещаешь?

— Клянусь своей жизнью.

[1] Отрывок «Прорицание Вёльвы» — предсказание пророчицы, с которой Один вел долгие беседы о судьбах мира, о его рождении и его смерти. Конкретно эта часть относится к началу конца времен, к Рагнарёку.

ⅩⅩⅥ. Мы идём наверх

— Это всё, конечно, прекрасно, но в море ты с нами не пойдёшь, — заявляет Лелль, запивая жареный окорок элем. — Нечего тебе на «Змее» делать. Да и Тове отвлекаться негоже. Я придумал тебе другое важное поручение.

— Но ведь Тове сказал…

— Мне всё равно, что он там тебе наговорил. Пока мы на Эббете, главный здесь я. Вот отвоюет себе королевский сортир, там и посмотрим, чьё слово будет выше.

Лелль ставит чарку на стол и жестом просит у Руни добавки. Рада смирно сидит на лавке у дверей и ненароком рассматривает чужое Гнездо: в углу свалены кучей разномастные одежды и богатые меха; на полу тут и там виднеются пятна воска; на пыльных полках толпятся деревянные ёмкости с травами и ягодами, а под ними — бочонки с солониной и крупой; половину обеденного стола занимают новые свечи, надкусанный хлеб, пара драгоценных браслетов и порванные носки. За другой его частью трапезничает Лелль.

— Раз у нас появились друзья на Енехоге, было бы неплохо воспользоваться их радушием, — изрекает он, не чураясь собственной наглости и творящегося вокруг беспорядка. — Я подумал, раз мы решили объединить силы, значит, можно объединить и слабости. Это лучше, чем метаться меж двух огней, стараясь держать под контролем и дела Сайды, и дела Эббета.

— Ты размышляешь, как Тове, — пытается возразить Рада. — Нельзя отсылать людей против их воли!

— Да что ты заладила? «Тове то, Тове сё»! — морщится Лелль, а его голос уходит на пару тонов выше, теряя наработанную солидность. — Я в курсе, что хочет учинить твой ненаглядный, вот только я смотрю на всё с совсем иной стороны. Тове планирует притащить людей на Эббет, но здесь им не найти ни спокойной жизни, ни пропитания: дичь в здешних лесах давно перевелась, а местный контингент никогда не отличался гостеприимством. Поэтому я предлагаю перевезти часть Гарпий в Сайду: дети, женщины и старики не привлекут ненужного внимания. И пропитание на Енехоге добыть легче. Может, ты и там сумеешь огороды разбить.

Рада глотает подколку и терпеливо продолжает слушать.

— Помимо всего прочего, если отвезём людей на Эббет, то они почувствуют себя изгнанниками, а в моём варианте путешествие для Гарпий станет возвращением домой. Нам не придётся никого уговаривать: люди сами поспешат занять места на борту.

Аргумент железный, не подкопаешься. В плане Тове было больше чувств, чем рациональности, но Леллем всегда управлял лишь холодный рассудок.

— Думаешь, жители Сайды согласятся приютить у себя бывших преступников?

— А это уже не мои проблемы, — Лелль прерывает речь, обращая взгляд на вновь вошедшего в Гнездо Руни и три круглых лепёшки в его руках. — Пусть тамошний вождь сам возится с этими деталями. Я знаю лишь, что когда горе касается одного двора, не стоит ждать помощи. Но когда беда стучится в каждый дом, становится сложно закрывать на это глаза. Крик одного растворится в гвалте голосов, но ежели стенания слышны отовсюду… — Лелль откусывает половину лепёшки и выразительно глядит на Раду. — Жители деревни знакомы с голодом. Они понимают, почему хворают дети, а у кормящих женщин пропадает молоко. Мы можем предложить им наши запасы, рабочие руки и веру в светлое будущее. Так что у меня есть все основания предполагать, что они возьмут под крышу моих людей. Взаимопомощь — основа выживания.

И это тоже верно. В одиночку им не справиться. Лелль предусмотрел всё, что было в его власти, и даже упрямой Раде его план показался вполне логичным.

Вот почему через два дня она оказывается на скалистом берегу, наблюдая за чрезвычайно людной погрузкой. Те из Гарпий, что решились отправиться на Енехог, торопливо занимают свои места, умещаясь между ящиками и бочками с провизией. Часть гребцов толпится у драккаров, разминаясь, а другая перетаскивает свой скарб ближе к вёслам.

Рада ступает на борт «Волка» одной из последних. Что-то тяготит её душу, и она бесконечно оборачивается, бросая взгляд на голые серые скалы, за которыми прячутся вековые ели и опустевшие Гнёзда, ещё хранящие тепло и запах покинувших их хозяев. Вернётся ли в них кто-нибудь вновь? Коснётся ли озёрной глади чья-то рука? Ступит ли искалеченная душа на порог Храма?

Вальда.

Рада не могла её найти, сколько бы ни ходила на опушку перед обителью Локи. Жрица не отзывалась на зов свирели. Она не пришла и сейчас, чтобы проводить их в дальнюю дорогу. Рада и Вальда не были подругами: едва ли можно подобрать имя тем узам, что их связывали, но это не отменяло их наличия. У Рады до сих пор оставались кое-какие вопросы, а ещё странное желание заглянуть в холодные голубые глаза и растопить их лёд горячей благодарностью. Пусть Вальда избирала неоднозначные пути помощи, но всё же из раза в раз приходила на выручку. Рада помнила о чужой доброте и не желала расставаться с жрицей, не попрощавшись. Но, кажется, Вальда не нуждалась в излишних сантиментах.

Гребцы кряхтят от натуги, когда драккары отчаливают от берега. Рада хватается за правило, занимая позицию кормчего. Вокруг неё расселись бродячие дети, галдящие от переполняющего восторга, словно птенцы, что впервые в жизни покинули своё гнездо. Особо смелые, в лице Ханса и Бьярки, прильнули к корме, с интересом наблюдая за синхронной работой вёсел. Вместе с ними ютились ещё с десяток ребятишек и четверо взрослых женщин. Командиром на «Волке» была Хага. Лелль неизменно стоял на носу «Змея», а в кормчие взял Тове. «Змей» шёл тяжелее всех, потому что был загружен не только провизией, но и сундуками с самоцветами. Юта привычно руководил «Драконом», давая отмашки Эшли. Тот, впрочем, прекрасно чувствовал течение и без подсказок, а потому корабль в его умелых руках вёл себя так же покорно, как и любое деревянное изделие. Эшли даже между делом успевал болтать со сварливыми стариками и щедро дарить улыбки направо и налево.

Когда преисполненный любопытства Ханс наваливается на корму, едва не вывалившись за борт, Рада строго окликает его по имени и взглядом велит занять место рядом с Отто. Хансу такой поворот событий явно не по душе, но у Рады нет времени с ним церемониться. Если на шумного и непоседливого Ханса и существует хоть какая-нибудь управа, то негоже её игнорировать. Сама «управа» в это время с придирчивым вниманием разглядывает правило: впервые за долгое время хмурые брови Отто расправляются, а в широко распахнутых глазах появляется нечто, напоминающее жгучий интерес.

Рада вслушивается в рёв ветра, ощущает, как киль драккара разрезает встречные волны, как те бьют его борта, окропляя лицо солёными каплями. Но когда «Волк» наконец-то выходит в море, Рада не сдерживается и в последний раз оборачивается. Очертания Эббета раскалённым тавром отпечатываются у неё на сердце. Разве могла она подумать, что покидать это место окажется так трудно? Единственная мысль, за которую Рада цепляется, как за спасительную соломинку: они всегда могут вернуться. Может весной, когда всё закончится, или с приходом лета. Боги, даже если это случится через несколько зим, Рада будет счастлива вновь взлететь наверх по крутой тропе, остановиться на плато, поймать пальцами буйный ветер, любоваться зелёными склонами, вдыхать дым верхних Гнёзд, жмурясь от бликов на поверхности озера.

Но сейчас всё это кажется слишком далёким, как и пункт их назначения. Расстояние между Енехогом и Эббетом неизменно, но максимально нагруженные суда не позволяют идти с большой скоростью, а зимнее море — не лучший компаньон для подобных путешествий. К середине пути руки Рады краснеют от холода, однако она продолжает крепко удерживать правило, ведя судно в кильватере «Змея». Малыши к этому времени уже поутихли: однообразные виды и бесконечная линия горизонта наводила на них скуку, а порывистый морозный ветер сбивал в дрожащую кучку. Берти черпал им из бочки чуть тёплую воду; разносил гребцам. После женщины накормили ребятню остатками вчерашнего ужина и выдали сухарей. Нехитрый перекус сделал своё дело, и вскоре большая часть детей забылась сном. Спали сидя, уронив головы на ближайших товарищей. Хага достала из ящиков несколько шкур и укрыла тех, кто сидел с наветренной стороны.

Когда на горизонте наконец-то появляется Енехог, пальцы Рады окончательно немеют. До такой степени, что любое движение приносит колючую боль. Влажный холодный воздух затрудняет дыхание, и остаётся только молиться, чтобы никто из гребцов не слёг после этого похода. Отто — единственный из бродячих детей, кто отказался спать — в очередной раз зевает и заметно клюёт носом. Рада поправляет левой рукой съехавшие с его плеча шкуры. Мальчишка вздрагивает, инстинктивно ловит её ладонь и осоловело моргает. Смотрит непонятливо и чуть насупившись. Сначала на Раду, затем на её пальцы. А после отодвигает свой воротник и прижимает руку девушки к шее. Кожа там настолько тёплая, что прикосновение кажется Раде почти обжигающим. То же самое, должно быть, испытывает и Отто, но он стоически терпит: лишь приподнятые плечи да напряжённые губы выдают его борьбу. Ещё один маленький отважный волчонок.

— Не стоит, — мягко молвит Рада, освобождая руку из спасительного тепла. — Я могу потерпеть, а ты должен оставаться здоровым.

— Я не боюсь болезней.

— Тогда подумай о своих братьях. Кто будет их голосом разума, если ты захвораешь?

— Я не такой умный, как старший брат. Я просто хорошо всё запоминаю.

— Поверь, многие бессмысленные вещи вскоре откроют тебе свою истину и принесут пользу. Так что, полагаю, когда ты дорастёшь до возраста Хагана, то сможешь оказаться куда мудрее, чем он в свои годы. Если продолжишь тянуться к знаниям, разумеется.

Отто никогда не отличался словоохотливостью, вот и сейчас замолкает, погружаясь в раздумья. Рада улыбается, глядя на его озадаченное лицо, а когда вновь обращает внимание на горизонт, уголки её губ медленно опускаются.

Горизонта больше нет — перед глазами только молочная непроглядная пелена. Ледяной туман — крайне редкое явление, но побережье Енехога решило сегодня преподнести им неприятный сюрприз. Рада оборачивается к «Змею» и встречается взглядом с Тове. Судя по бушующей в нём тревоге, дело тут не только в тумане. Лелль тоже замечает реакцию Принца и поднимает руку, сжимая её в кулак. Голоса на драккарах смолкают и на судах повисает идеальная тишина.

Но не на море.

Теперь Рада тоже слышит их — низкие голоса, сливающиеся в один гудящий поток. Где-то в этой пелене притаился корабль. Или даже несколько. Может, это торговый кнорр, а может — вооружённый до зубов драккар столичных ищеек. Енехог уже близко, но из-за ужасной видимости невозможно сказать насколько. Вероятно, они не поймут, что перед ними берег до тех пор, пока не уткнутся в него килем. Что говорить о столкновении нос к носу с вражеским судном…

Лелль даёт отмашку. Юта и Хага вторят ему, дополняя указания в соответствии с выработанным планом. Теперь «Змей» и «Дракон» идут парой чуть впереди «Волка», словно двое стражей. Рада, позабыв о холоде и дискомфорте, обеими руками хватается за правило. Дыхание её становится глубоким и медленным, а взгляд — лихорадочным. Туман облепляет их со всех сторон, клубится неизвестностью и страхом.

Драккары Юты и Лелля скользят по волнам морскими змеями, уходя то влево, то вправо, пропадая в тумане и вновь подставляя «Волку» свой бок. Это продолжается до тех пор, пока огненно-рыжий флаг «Змея» окончательно не исчезает из виду.

А затем раздаётся длинный пронзительный вой.

Это сигнал. Принц обернулся волком, а значит они вступили в схватку. «Дракон» круто разворачивается, подрезая драккар Рады, и бросается на помощь. Хага же приказывает гребцам налечь на вёсла и уводить «Волка» прочь от места сражения. Они набирают скорость, но Рада до сих пор не понимает, куда держать путь. Разбиться о прибрежные шхеры столь же опасно, как и оказаться в самой гуще битвы, поэтому девушка прислушивается к течению и молится всем богам разом, чтобы они уберегли их от крушения.

Шум битвы становится всё громче, и вскоре рядом с Радой шевелится малыш Фроди. За ним просыпаются и остальные дети. Особо чуткие быстро улавливают настроение взрослых, а потому начинают испуганно хныкать. Женщины принимаются их успокаивать: никто не знает, не притаился ли где-то поблизости ещё один вражеский корабль, а пронзительный детский плач — лучшая наводка для нападения.

Слава Сиф, туман вскоре рассеивается, а «Волк» врезается в каменистое дно. Рада обменивается взглядом с Хагой и первой спускается на берег, держа наготове меч и прикрываясь щитом. Кругом лишь небольшие валуны да лес. Рада не завела их в Ронан, и это хорошо. Однако это и не Сайда, что довольно прискорбно. Проверив местность, Рада возвращается к «Волку», помогая спуститься остальным.

— Лучше переждать в лесу, — говорит она Хаге. — Там не такой сильный ветер. И можно устроить засаду, если «Волка» всё-таки обнаружат.

Хага кивает и предлагает разделиться на две группы. Она и гребцы прячутся за первыми деревьями, а Рада с детьми и женщинами уходят чуть дальше, скрываясь среди кустарников. Взгляды всех устремляются к берегу. Никто не надеется увидеть «Дракона» или «Змея»: драккары должны уводить врагов подальше от Енехога, так что, если на горизонте покажется корабль, значит кто-то сел им на хвост. Гребцы во главе с Хагой окажут им горячий приём, а Рада постарается увести свой отряд поглубже в чащу, чтобы с наступлением ночи по звёздам вывести их к Сайде.

Когда спустя время Рада будет вспоминать этот момент, она с удивлением обнаружит, что совершенно не слышала приближения чужих шагов. Не почувствовала и запаха: ветер дул с моря и крадущийся со спины человек мог спокойно передвигаться, не боясь быть обнаруженным.

— Сезон сбора ягод давно прошёл.

Рада инстинктивно хватается за меч, доставая его из ножен, но когда до неё доходит, кому принадлежит голос, прячет оружие обратно.

— Некрасиво подкрадываться к людям из-за спины. Кое-кому не помешал бы урок манер, — произносит Рада, а после беззвучно, так, чтобы смог понять только заставший их врасплох человек, договаривает: — Ваше высочество.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

— Помнится, ты обещала осыпать меня самоцветами, а затем накормить ягодами и мёдом. Про кучку голодных ртов разговора не было.

Кара ведёт их незримыми тропами и притом довольно долго. Что она делала так далеко от деревни, остаётся загадкой, но об этом Рада спросит чуть позже.

— Планы немного поменялись, — отвечает она, пожимая плечами. Слишком безмятежно для той, кто давеча чувствовал биение сердца в глотке. — Но часть договора про «ягоды и мёд» до сих пор в силе.

— Что несказанно радует, — Кара бросает мимолётный взгляд через плечо. — Сколько вас?

— Чуть больше дюжины малышей и несколько женщин. Вместе где-то два десятка. Ещё столько же стариков на остальных двух драккарах.

— А как же гребцы?

— Они не в счёт. Часть из них вернётся к семье, пока смута позволяет, а другие отправится вместе с Леллем и Тове.

— Но сейчас они с нами, — настаивает Кара, кивая в сторону замыкающих шествие мужчин.

— Это проблема?

— Такую толпу мне не провести в Сайду средь бела дня без последствий. Позавчера вернулся Харальд, так ищейки во всю рыскают вокруг да около. Поэтому я отведу вас в безопасное место, а сама сбегаю до деревни. Разведаю, как там дела.

— Ищейки подозревают Харальда в заговоре? — удивляется Рада.

— Да кто их знает. Мы вели себя осторожно, но Харальд говорит, что Сколль даже собственным телохранителям уже не доверяет.

— Что логично, если учесть, как он поступил со своим королём.

Кара ведёт плечами, а затем просит:

— Лучше расскажи, что у вас произошло, пока мы не виделись.

Обмениваясь новостями, они выходят из лесу к речушке и поднимаются по ней вверх до тех пор, пока за поворотом не вырастают старые деревянные постройки. Одна из них напоминает огромный сарай. Длинные стены сильно перекошены, так что вывод о его непригодности напрашивается сам собой. Второе здание точно служило кому-то домом, однако теперь больше походило на скелет: лицевая отделка обветшала, несущая балка крыши треснула, напоминая сломанный надвое позвоночник, а сквозь рёбра-брусья гуляет, завывая, зимний ветер. И только деревянный Храм старым, крепко сложенным вороном взирает на них с вершины косогора: тёмно-серое оперение кровли контрастирует с белизной снежного склона, пока шпиль острым клювом грозится продырявить небо.

Подойдя ближе, Рада не обнаруживает ни идолов, ни камня с рунами, которые могли бы поведать об этом месте.

— Какому богу здесь поклонялись? — спрашивает она, глядя на заколоченные окна Храма.

— В душе не чаю, но, думаю, Мунин сможет утолить твоё любопытство.

Кара бросает это так легко, что Рада сперва даже не успевает сообразить, о ком идёт речь, а когда до неё доходит — переспрашивать уже поздно: Кара тянет за кольца дубовые двери Храма и впускает её внутрь. После дневного света внутренний сумрак ощущается непроглядной тьмой, и только несколько свечей по центру позволяют разглядеть одиноко стоящую фигуру и знакомый лик, обращённый к высокому потолку.

— Мунин…

Жрец вздрагивает, словно тихий шёпот Рады оглушительным криком сотрясает убогое убранство. Взгляд его скользит по лицам вошедших, задерживается на Каре, а затем находит Раду. Мунин приближается к ней на два шага, останавливается, пристально разглядывая лицо девушки. Делает ещё шаг. Уголки его губ подрагивают.

— Пока буря не стихнет… — выдыхает он едва слышно.

Сердце Рады от этих слов болезненно сжимается. Предсмертный наказ Хугина вместе с его встревоженным лицом тупой иглой пронзает память, отбрасывая девушку в тот ужасный день, когда их жизнь разделилась на «до» и «после». Она силится найти ответ, но Кара освобождает её от этой непосильной задачи.

— Могут эти люди остаться под крышей Храма до вечера? — обращается она к жрецу.

— Я здесь не хозяин, а потому не мне держать ответ.

— Значит, решено.

Игнорируя чужое замешательство, Кара помогает разместиться в Храме всем вошедшим и возвращается к Раде, так и оставшейся стоять столбом у дверей.

— Здесь нечего есть и пить, зато вы будете укрыты от колючего снега и ветра. Я постараюсь вернуться как можно скорее. За «Волка» не беспокойся — в тех водах его никто не найдёт. Городские считают западный лес гиблым местом, а рыбаки предпочитают выходить в море в более спокойных гаванях.

— Но ты же нас нашла, — замечает Рада, медленно возвращая себе самообладание. — Что ты вообще там делала?

— Охотилась, — скупо отвечает Кара, поправляя на себе одёжку так, чтобы она прикрывала румяные от мороза щёки. — Сидите смирно и постарайтесь не попасть в неприятности. Я ушла.

Дверь за ней с грохотом закрывается, а уставшие и замёрзшие Гарпии наконец-то позволяют себе немного расслабиться. На первом этаже яблоку негде упасть, так что Рада поднимается по ступеням на уровень выше, подальше от нервных женщин и изнурённых гребцов. Их положение внезапно оказалось слишком шатким, а потому на спокойствие сил ни у кого не осталось. Впрочем, нельзя быть добрым лишь тогда, когда чувствуешь себя хорошо, но эта истина открывается не многим. Рада опускается на пол возле деревянного ограждения: отсюда прекрасно видно происходящее внизу, а ещё можно не беспокоиться, что кто-то нарушит её уединение. Сейчас она была бы рада только одному человеку, и тот находит её довольно быстро.

— Счастлив видеть тебя в добром здравии, — Мунин садится рядом с Радой, притягивая колени к груди.

— Это взаимно. Хотя, если быть честной, я представляла нашу встречу не при таких обстоятельствах. Кара умеет преподносить сюрпризы.

— Даже если они не всегда приятные, — договаривает Мунин, улыбаясь. — В последний раз, когда мы с ней виделись, она проплакала на моём плече всю ночь, рассказывая про вашу встречу и про неоднозначные вести о Тове. Я рад, что принц всё же решил прийти к нам на помощь.

— Вот только возвращение оказалось не столь радужным, как нам представлялось, — следует осторожное замечание, прежде чем Рада уводит разговор в другое русло (Тове с остальными до сих пор где-то в море, и их судьба беспокоит девушку не меньше, чем будущее вверенных ей людей). — Если я правильно помню, Храм Одина находится на северной границе Ронана?

Жрец кивает.

— Тогда что вы делаете в этом месте?

— Молюсь.

— Это ещё одна обитель Верховного?

Мунин снисходительно улыбается. Кажется, заданный вопрос его веселит.

— Этот Храм был возведён нашими предками задолго до того, как на Енехоге образовалось королевство. Здесь жило первый клан наших предшественников, пока кто-то или что-то не вынудило их покинуть родные земли. В этом Храме люди молились Одину во славу светлого будущего, Тору — прося защиты, Сиф — чтобы уродился хороший урожай, а Локи — желая обхитрить судьбу и преодолеть жизненные препятствия. Мудрая Фригг, снежная Скади, храбрый Тюр — здесь любой из богов откликнется на твой зов.

— Но разве так бывает? — удивляется Рада. — Почему тогда в остальных Храмах обращаются только к одному божеству?

— Потому что не бывает двух сердец, — Мунин указывает на сводчатый потолок. Рада послушно поднимает голову. Там, с высоты, на неё смотрят лики богов, окружённые рунами и священными символами. — Мой наставник говорил, что испокон веков здесь проходили священные обряды, один род сменялся другим, люди рождались и умирали, но Храм продолжал стоять, став сосредоточением человеческой веры. «Закрой глаза и почувствуй его дыхание. Вслушайся: в этих срубах есть вены, по которым течёт жизнь. Жизнь без конца и без края». Это исключительное место.

— И вы верите в это?

— Ты и твои люди застали меня посреди молитвы, — многозначительно замечает Мунин.

— Я не совсем об этом, — уточняет Рада. — Я про «сердце». Неужели первенство и возраст всегда диктуют условия главенства?

Ворон отрывает взгляд от потолка и обращает его на свои руки. Разворачивает ладони, рассматривая переплетение линий.

— В этом древнем Храме действительно огромное скопление энергии, но, думаю, дело не только в этом. Велика вероятность, что мы сами ограничиваем себя, воздвигая Храмы лишь одному богу, ревностно желая отделить своего покровителя от остальных… Я как-то слышал, что люди с континента не строят священных обителей, а молятся и под открытым небом, и в густом лесу, и посреди бескрайнего поля, — Мунин делает паузу, сжимает ладонь в кулак. — Со временем я пришёл к мысли, что не так уж и важно, где ты молишься, но важно — как. Искренняя вера всегда превыше обстоятельств.

Рада кивает, но чувствует лёгкое разочарование: её вопрос относился не только к вере, но жрец этого так и не понял.

— Как поживает маленький рыжеволосый разбойник?

— Лелль? Всё такой же наглый, прямолинейный и бестактный.

— Прелестный мальчик.

Рада нервно усмехается, но спорить не берётся.

— Я хорошо помню его мать, — продолжает Мунин. В мелодичном голосе слышатся тёплые нотки. — Таких волевых и сильных женщин редко когда можно встретить.

— И всё же её силы не хватило, чтобы уберечь себя и детей от столь печальной участи, — заключает Рада не без горечи.

— Когда она оказалась на пороге Храма и попросила убежища для себя и ребёнка, я не мог не спросить о причине их незавидного положения, — из Мунина вырывается тяжёлый вздох. — Тогда-то она и рассказала мне, что состояла в тайной связи с одним из вождей Триоса. Когда на свет появился Лелль, вождь позвал её замуж, но родительская чета и местная знать не шибко были рады его выбору. Бедняжка терпела осуждение, пока однажды, во время отъезда супруга, особо недовольные не решили устроить её сыну «несчастный случай». Это стало последней каплей.

— Она поведала об этом мужу?

— Судя по всему, она не стала дожидаться его возвращения. Да и едва бы это уберегло мальчика от новой беды.

— Но она хотя бы могла попросить помощи, когда оказалась больна!

— Её сила была соизмерима только с её гордостью и упрямством, — с прискорбием замечает Мунин. — Она послала за мной в середине своей болезни. Тогда мы уже оба знали, что ей не прожить долго. Я предложил отвести Лелля в клан отца, если она укажет путь. Но ненависть и злость на её лице были красноречивей любых слов. Я не стал её переубеждать, да и был ли вправе? Хотелось бы мне знать, поменяла ли она своё решение, когда смерть подошла к ней слишком близко.

— Своевременность гораздо большая ценность, чем о ней привыкли думать.

— Как и решимость, — говорит вдруг Мунин, кидая на Раду расчётливый, пронзительный взгляд. — Тело долго не протянет, если сердце будет сомневаться. Оно должно биться уверенно и твёрдо. Неважно, сколько лет оно служит, неважно, сколько в нём сидит страха: оно должно действовать без колебаний и верить в собственные силы. Вопреки всему.

Жрец Одина хлопает девушку по коленке и поднимется на ноги, удаляясь в глубь Храма.

Рада продолжает сидеть, справляясь с новой волной изумления. В ушах до сих пор раздаётся эхо чужих слов.

Мунин не остался глух к её вопросу.

Он всё прекрасно понял.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Кара возвращается раньше обещанного: солнечные лучи ещё серебрят снежные склоны холма. Но больше скорого прихода радует её весьма приподнятое настроение.

— Ищеек нигде нет. Ваши драккары навели шуму, поэтому всё внимание теперь занимает поимка морских разбойников. «Змей» увёл их подальше от Сайды, чтобы «Дракон» смог высадить людей недалеко от деревни. Я рассказала Юте, где найти «Волка».

— Опасно перегонять драккар в Сайду, — замечает Рада. — Особенно, когда там уже стоит «Дракон». Слишком приметно.

— Насчёт «Дракона» ты права: ищейки могли его запомнить, так что придётся спрятать нашего друга, пока команда не подготовится к отплытию. Но про «Волка» никто ничего не знает, так что будет стоять себе смирно в верфи Сайды, рядом с рыбацкими лодками. Покалечим его маленько, чтобы особо глазастые губу не раскатывали.

— Звучит кощунственно. Если бы тебя слышали Тове или Лелль, возмущений бы было…

Кара разводит руками, говоря тем самым, мол, «что поделать» и «будто от их протеста что-то изменится».

Нелюбовь к прощаниям, у жрецов, видимо, профессиональное — Мунин больше не показывается. Однако Кара заверяет, что расставание не будет долгим.

— Они с Харальдом на короткой ноге: Мунин сначала лекарства для его жены готовил, а когда та ушла к праотцам, помогал Йорана выходить. Теперь и за моей мамой присматривает.

Кара ведёт их нескончаемыми буераками. Проходит не так много времени, а ноги Рады уже едва слушаются: колени слишком сильно сгибаются на спуске, ноют на подъёмах, наливаясь свинцом. Дети начинают капризничать, женщины — задыхаться и охать, но Кара с непоколебимой уверенностью ведёт их дальше, лишь изредка оглядываясь, чтобы пересчитать следующих за ней людей. Рада с Хагой заключают эту процессию, помогая детям покорить очередной овраг. Кара останавливаться не намерена, поэтому марш-бросок обходится без передышек и заканчивается так же внезапно, как и начался. Околица Сайды приветствует гостей косым дымом, валящим из труб, и запахом жаренной рыбы. Харальд встречает Гарпий у границы и провожает женщин с детьми к себе в дом, возле которого толпятся несколько человек. То, должно быть, представители семейств, готовых взять прибывших под свою крышу. Остальных Кара ведёт к Видару. Гребцы рассаживаются кто куда, а принцесса принимается копошиться на кухне. Рада в стороне не остаётся: выхватывает у неё посудину с хлебом и накрывает на стол, попутно раздавая краюхи тем, кому не хватило места на лавках. Пара человек предлагают помощь, поэтому Кара посылает их на задний двор за питьевой водой. Один из гребцов тянется к сетям Видара, желая рассмотреть получше, но Рада бросает в его сторону выразительный взгляд и чётко проговаривает:

— Вы в гостях. Ведите себя достойно.

О приличиях говорить не приходится — поднимут на смех. Зато гордости Гарпиям не занимать, да и коллективный позор — неплохой рычаг давления. Юнец оглядывается по сторонам и чужие вещи трогать перестаёт.

Расставленные на столе яства выглядят довольно скудно, однако чувство голода и обычную пресную лепёшку делает ароматной, а жажда помогает отыскать сладость даже в чарке воды. По телу Рады проходит приятная дрожь, когда она залпом выпивает горячую травяную настойку, тайком приготовленную для неё Карой. Когда небольшая трапеза подходит к концу, в дом входят Видар и Хьюго. Последний дарит Раде крепкие объятия и тёплую улыбку, которая становится ещё ярче, стоит ему заметить наигранное возмущение Кары.

— Наша миссия на этом закончена, — заявляет принцесса, подталкивая Раду к выходу. — Дальше пусть разбираются сами.

— А мы куда?

— Надеюсь, что отдыхать. Было бы неплохо вытянуть ноги и проваляться так до самого утра. Из-за вас мои мозоли теперь кровоточат.

— Если бы ты не неслась галопом по оврагам, как ретивый олень, мы могли бы что-то с этим сделать, — заявляет Рада, пересекая двор.

— Или кто-то мог что-то сделать с нами, — огрызается Кара, резко оборачиваясь. Губы её местами кровоточат. Взгляд мельтешащий. В движениях сквозит заметная нервозность.

— Погоди, — Рада хватает её за рукав и тянет на себя, заставляя остановиться. — Ты же сказала, что угрозы не могло быть!

— Я много что могла сказать.

— Но ты выглядела так уверенно и…

Кара вбирает воздух полной грудью и выдаёт на одном духу:

— Думаешь, было бы лучше, если бы я сказала при твоих людях правду? Что после нападения ищейки рыскали не только в прибрежных водах, но и в окрестностях Ронана? И что тогда? Вы бы сидели в этом Храме день за днём?

— Нет, но…

— Вот именно. Это бы ничего не изменило. Я должна была отвести вас в Сайду, и мне гораздо легче вести за собой спокойных людей, а не паникующее стадо во время большой охоты. И следы за нами не замести, поэтому пришлось идти оврагами. Ищейки слишком ленивы, чтобы соваться в те земли, но, в случае чего, мы могли бы затаиться в низине. Вот только полагаться на чужую лень слишком опрометчиво, так что я не могла допустить остановок. Мы должны были идти, и идти быстро.

— То есть ты осознанно пошла на риск?

— Будто у меня был выбор.

Остальной путь они молчат, не желая возвращаться к этой теме. Обходят дом вождя, пересекают улицу. Кара отворяет калитку и пропускает Раду внутрь крошечного дворика, обнесённого плетёной оградой. Вдоль неё растут какие-то кусты, а под слоем снега виднеется прямоугольное возвышение, вероятно, служащее хозяйке грядкой.

— Маме очень нравится выращивать дикие розы. Летом во дворе стоит такой аромат, что сюда из лесу слетаются все насекомые. Надеюсь, ты не против подобного сожительства, — Кара стучит ногами о невысокую ступеньку, стряхивая снег. Затем она проводит языком по своим измученным губам и глядит на Раду на грани мольбы и отчаяния: — Я пойму, если ты откажешься жить с нами. Но мне хочется верить, что твоё присутствие положительно скажется на здоровье мамы, да и будет лучше, если рядом с ней будет ещё кто-то, помимо меня и Харальда. Фарброр часто бывает в разъездах или решает вопросы жителей, а я ношусь с делами с утра до вечера. Тем более, если Сколль снова за мной пошлёт… — Кара замолкает, сжимает руку Рады и лишь потом решительно добавляет: — Мама не должна переживать из-за этого.

— Значит, буду отвлекать её разговорами о растениях и цветах, — мгновенно реагирует Рада. — Будем коротать вечера за рукоделием, дожидаясь твоего возвращения с «многодневной охоты».

Эти несколько слов говорят Каре обо всём. Она коротко кивает, благодарно глядя исподлобья. А затем, предварительно постучав, с широкой улыбкой распахивает дверь:

— Мама! — громко зовёт она. — Мы дома!

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Новая встреча с королевой выходит куда менее эмоциональной. Должно быть, Кара успела предупредить её о гостях, потому что Ингрид выходит к ним с небольшим угощением и с распростёртыми объятиями.

— Придётся вас немного потеснить, — тушуется Рада.

— Как и всю деревню, — поправляет её Кара, скидывая по пути одёжку и со сладостным стоном падая на лежак.

— В тесноте, да не в обиде, — примирительно молвит Ингрид. — Главное, что вы обрели здесь новый дом.

— Да, наверное, — робко улыбается Рада, забирая из её рук миску с рыбой и хлебом.

Ингрид ещё раз прижимает Раду к себе и возвращается к прялке, стоящей в углу возле окна.

— Падай рядом, — велит Кара, хлопая по лежаку. — Не стесняйся. Нужно отдыхать, пока есть возможность. Наверняка наш покой нарушат уже вечером.

И она оказывается права. Стоит солнцу окончательно скрыться и погрузить мир во мрак, как в дверь кто-то стучит. Кара, только-только решившая задремать, с ворчанием поднимается на ноги. Когда дверь приоткрывается, её недовольное лицо тут же разглаживается, а с губ срывается удивлённое «ох». Она быстро оглядывается на Ингрид, но та увлечена скручиванием волокон, а потому не замечает в дочери разительных перемен.

— Слушай, тут кто-то из ваших пришёл, — Кара осторожно подсаживается обратно к Раде и понижает голос до тихого шёпота. — Говорит, что двое твоих волчат поцапались меж собой. Сходила бы ты, поглядела, как они…

Рада разом теряет всякий сон. Она рывком поднимается на ноги и наспех натягивает обувку. Выскакивает во двор и, не приметив никого возле дома, ныряет в темноту улицы. Останавливается, глядя то вправо, то влево, ища своего проводника. Рада бы и сама добралась до ребят, если бы знала, куда их поселили. Зря она не навестила их! Нужно было побеспокоиться об этом заранее… Рада теребит полы распахнутой меховой накидки и жадно дышит, выпуская изо рта облачка пара. Когда позади раздаются шаги, с её губ уже готов сорваться вопрос, но встревоженный голос обрывается, стоит чьей-то сильной руке потянуть Раду в сторону большого дровяника. Сквозь голые ветки молодого ясеня виднеются лишь яркие звёзды, но отражённый от снега лунный свет позволяет разглядеть и возвышающегося над Радой человека.

— Тове…

Она инстинктивно тянет руки к его лицу, словно желая удостовериться, что видит его взаправду. Принц сдавленно шипит, когда пальцы Рады касаются его скулы.

— Ты ранен?

— Царапина. Прилетело в морду в разгар боя. Со всеми случается.

Рада одёргивает пальцы, боясь причинить боль, но Тове мягко обхватывает её кисти и прижимается губами к внутренней стороне ладони.

— Так Кара соврала, когда сказала, что ребята…

— Они в порядке. Играют в доме Харальда с местными детишками. Я успел навестить их, прежде чем прийти к тебе. Наш Уве уже очаровал всех малышей.

— Все на «Змее» целы?

— Есть несколько раненых, но повреждения поверхностные.

— Лелль?

— Жив, здоров, но на землю сходить отказывается. Пока мы уводили за собой вражеский драккар, на корму прилетела птаха с посланием. Наши возможные союзники будут ожидать нас завтра на островах, граничащих с Нииной. Мы должны отправляться сейчас.

— Так ты пришёл, чтобы…

Тове кивает, утыкаясь в ладонь девушки носом и шумно вдыхая.

— Не хотел уходить, не свидевшись.

Рада знает, что скрывается между этих строк. Она тоже переживала. Тоже хотела удостовериться, что с Тове всё в порядке. Рада скользит свободной рукой от подбородка принца к его скулам. Затем чуть дальше — зарывается в припорошенные снегом волосы и притягивает к себе, мягко касаясь чужого лба своим.

— Неужели у нас совсем нет времени?

— Лелль не хотел отпускать меня. Я был готов снова обернуться волком и добраться до тебя вплавь, но тут подоспел драккар Юты. Мы перекинули часть провизии, одежды и драгоценностей на «Волка», а также заменили раненных гребцов. Заодно Лелль сплавил в Сайду Руни и разрешил отлучиться мне.

— Но как же твоя мама? Ты не хочешь увидеться?

— Быстрая встреча лишь вновь разбередит сердечные раны. Я обязательно предстану перед ней, когда вернусь.

— Пообещай, что это случится очень скоро.

— Ты даже не успеешь соскучиться.

— Но я уже скучаю.

— Тогда я возьму тебя с собой и нам придётся слушать подколки команды всю дорогу.

— Этот вариант не кажется мне худшим исходом, и всё же я бы предпочла его избежать, — отвечает Рада, заставляя губы Тове растянуться в слабой улыбке. — Помни, что если с тобой что-то случится, я достану тебя с морского дна и верну к жизни, чтобы сделать из твоего волчьего хвоста украшение для мантии.

Тове смеётся уже в голос, а затем касается подбородка девушки, заставляя поднять голову. Рада может поклясться, что звёзды на небе не идут ни в какое сравнение с этими мерцающими в ночи глазами. Принц продолжает улыбаться, любуясь ею, словно в первый раз, но когда его взгляд опускается на приоткрытые губы Рады, с лица принца сходит всё веселье.

— Прошу, поделись со мной каплей удачи и благослови на дальнюю дорогу.

Рада прикрывает глаза, чувствуя, как намокают ресницы, но кожа её щёк остаётся сухой.

— Попутного ветра, чистого неба, семи футов под килем и спокойного сердца.

— Мы идём наверх, — хрипит Тове, — чтобы обернуться грозой морей…

— …а после прилететь с победой в родные Гнёзда, — договаривает за него Рада, чувствуя, как принц касается уголка её рта большим пальцем. — Я буду ждать тебя. Мы будем ждать тебя.

— И я вернусь к вам с доброй вестью.

Тове наклоняется, произнося это почти в самые губы Рады, так что ей остаётся только чуть запрокинуть голову и податься вперёд, чтобы окончательно сократить расстояние. Поцелуй выходит торопливым, лишённым аккуратности, но пылким и жадным. Рада не может им надышаться. Она крадёт воздух урывками, не желая отстраняться от Тове, а тот, кажется, с каждым мгновением всё больше теряет связь с реальностью. Несмотря на холод, Рада плавится в его руках, податливо наклоняет голову, позволяя Тове вести в поцелуе. Она окончательно теряет счёт времени, и, к сожалению, сейчас рядом с ними нет Лелля, который нагло бы растащил их друг от друга за шкирки, поэтому спасать ситуацию приходится самой Раде.

— Тебе нужно идти… — с трудом выговаривает она, запыхавшись.

Тове болезненно хмурится и крадёт ещё один поцелуй. Рада отвечает, крепко удерживая чужие предплечья, но затем снова роняет слабое:

— Иди…

Губы Тове коротко касаются её подбородка, скул, кончика носа, закрытых глаз, лба. Целуют в висок, путая горячее дыхание в белоснежных волосах. А затем всё исчезает. Тепло сильных рук и нежность прикосновений. Даже запах улетучивается, растворяясь в морозном воздухе. Рада продолжает стоять, сомкнув веки, обнимая себя за плечи, потому что знает, что даст слабину, если увидит уходящего от неё в ночь Тове. И лишь когда холод проникает под слои расстёгнутой одежды, посылая по коже стаю мурашек, она открывает глаза и неспешным шагом направляется обратно в дом.

Кара лежит, отвернувшись к стене, и, судя по размеренному дыханию, спит. Ингрид встречает Раду той самой своей улыбкой, но в больших глазах её читается неприкрытое беспокойство.

— Всё в порядке, — находится с ответом Рада, тихонько опускаясь на лежак возле Кары. — Ребятам тяжело даётся расставание с прошлым домом, но они обязательно справятся.

Ингрид одобрительно кивает на её слова. Откладывает пряжу. Достаёт из сундука под лавкой тёплые плащи с подкладкой из овечьей шерсти, а затем укрывает ими Раду. Поправляет подол, закутывая им ноги Рады. Гладит её по голове.

И всё это — молча.

Но Рада в каждом жесте слышит этот давно позабытый ею язык. Ингрид не нужно произносить что-то вслух, чтобы говорить на нём. До сегодняшнего дня Рада даже не догадывалась, как сильно можно тосковать по тому, чего она почти никогда не имела. От этого непролитые после расставания слёзы начинают градом катиться из её глаз, исчезая в перьевых подушках. Ингрид видит их блеск в свете свечей и утирает костяшками пальцев. Тёплые касания ощущаются крайне приятно на покрасневшей коже щёк. Рада продолжает чувствовать их даже тогда, когда Ингрид задувает свечи, и, плотнее завернувшись в шаль, укладывается на свой лежак, подставляя хрупкую спину яркому лунному свету.

ⅩⅩⅦ. Время охоты

Объединение двух кланов, конечно же, не проходит гладко. В отличие от детей, взрослые с трудом находят общий язык. Некоторые конфликты достигают такого масштаба, что несколько семей, по просьбе Харальда, временно уступают свои дома новоприбывшим, объединившись с соседями.

«Дракон» во главе с Хагой уплывает вслед за «Змеем», чтобы оказать поддержку Тове числом и силой. Глядя на тяжко вздыхающего Юту, Кара вслух подмечает, что тот выглядит ещё хуже, чем Рада, тоскующая по Тове. Юта это отрицать не спешит, как и Рада не торопится напоминать Каре, что в ночь отплытия брата та сама до восхода солнца беспокойно ворочалась с боку на бок. Синяки под глазами девушки были красноречивей любых оправданий, но Рада всё же решает над подругой сжалиться. Зато Йоран, заметив тщательно скрываемые переживания Кары, избирает иной подход и загружает её работой сверх меры. Жителей теперь больше, а потому обычный распорядок дня нарушается, потянув за собой цепочку мелких, не особо приятных передряг. Одна из них приводит лучших друзей к ссоре, но Харальд заверяет Раду, что это пойдёт им только на пользу.

На удивление, именно так всё и происходит: грубые на язык жители Эббета даже в подмётки не годятся разгорячённой Каре. И если Рада, как и жители Сайды, конфликтов избегала, то Кара врывалась в них бесстрашным ветром, сметая все словесные баррикады противника. Там, где дипломатия Рады давала осечку, превращаясь в нечто несуразное и бесполезное, острый ум Кары блистал, подобно заточенному начищенному клинку. Железные аргументы становились её оружием, а самоуверенность и величавость — непробиваемым щитом. Даже болтливые кумушки, впервые на памяти Рады, прилежно закрывали рты и безропотно выполняли порученную им работу.

Йоран же за время ссоры перешагивает границы собственной замкнутости и первым заводит разговор с Ламби. Знакомство быстро перерастает в крепкую дружбу и не собирается сбавлять темпов даже после заключения мирного договора с Карой. Просто теперь язвительный дуэт превращается в язвительное трио, и Рада боится даже представить, что будет, когда к ним присоединится Лелль.

Сама она, как и обещала, тащит в дом Кары мешки с мукой, несколько десятков яиц, сладкие запасы и принимается готовить. Печь здесь добротная и куда шире, чем в их с Тове Гнезде. Заприметив бурную деятельность, Ингрид отвлекается от своего занятия и без лишних слов принимается вместе с Радой месить тесто, так что дело быстро спорится. Когда первая партия ягодных пирогов и медовых лепёшек успевает подрумяниться, женщины замечают возле плетёной оградки несколько пар любопытных глаз.

— Уже учуяли, значит, — смеётся Рада, разворачиваясь к Ингрид. — У этих волчат нюх на мою стряпню! Когда мы жили на острове, я всегда оставляла для них на окне лоток с первыми булочками. Сначала они боялись даже подходить, но когда поняли, что к чему, то сметали всё подчистую, стоило мне только отвернуться от окна.

Из-за жара печи Рада скидывает с себя тёплую безрукавку, оставаясь только в домашней рубахе да в льняных штанах. Отодвинув заслонку печи в сторону, она максимально аккуратно принимается доставать выпечку. Ингрид встаёт рядом, держа широкую плетёную миску. Они заполняют её с горкой.

После Рада пододвигает к себе новую партию пирогов и отправляет её в печь. Выпрямляется, вытирая пот со лба. Вспотевшую спину вдруг лижет холодом, а вокруг босых ног вьётся проказливый сквозняк. Рада недовольно косится на вход, обвиняя во всём неплотно закрытые двери, но дело оказывается вовсе не в них, а в распахнутом настежь окне.

Створки мерно колотятся о стену дома.

На подоконнике стоит та самая круглая миска.

Над ней виднеется чернявая макушка Олафа и загребущая ручка Ханса.

Под ткань рубашки забирается ветер, пока «преступление» вершится прямо на глазах, но Рада совершенно этого не замечает. В её груди плещется тепло, а на губах появляется солнечная улыбка. Гарпии здесь лишь гости, а потому Рада не желала лезть со своим уставом в чужой храм, но прямо сейчас она вновь чувствует себя дома. Рада поворачивается к Ингрид и надеется, что та сумеет разглядеть благодарность среди других переполняющих её эмоций. Женщина дарит ей ответную улыбку, но не такую, как обычно: левый уголок губ Ингрид приподнимается чуть выше правого. Это неровная улыбка, лишённая своей идеальности. Она живая. Ингрид проделывает со своим лицом тот же фокус, когда они относят пироги в дом Харальда. Хьюго и Эшли, с головой погружённые в военную подготовку, при виде еды глядят преданными щенками и не перестают благодарить, добавляя:

— Ещё чуть-чуть, и мы бы умерли голодной негероической смертью!

По возвращении Ингрид и Рада снова обнаруживают возле дома ребятню с Эббета, пришедших за добавкой и притащивших с собой друзей. Местная малышня держалась куда скромнее, но после первого пирожка, разделённого с ближним, в сторонке уже не топталась. Вскоре на двор пожаловало и несколько взрослых, что держали в руках кусочки домашнего сыра или шерстяные носки для натурального обмена.

Раде удаётся баловать сладкой выпечкой жителей на протяжении почти всей седмицы, пока запасы ягод и мёда не подходят к концу. Но даже этот маленький праздник живота положительно сказывается на настроении всей деревни, а потому, когда наступает пора кропотливой работы, жители с готовностью берутся за дело.

Харальд отправляется на торги: металла в этих местах всегда было мало, но после Жатвы не осталось даже жалких крох. Юта предлагает ему пригоршню самоцветов Гарпий и себя в попутчики в придачу. Эшли, в свою очередь, грабит запасы древесины Сайды и в компании местных женщин принимается за создание заготовок для копий, стрел и щитов. Работёнка эта кропотливая, утомительная, да и учитель из Эшли — средней руки, но благодаря обворожительным комплиментам и природному очарованию у него всё же получается найти к подопечным подход. Видар и Рада помогают оставшимся на Енехоге гребцам спрятать «Волка», а затем присоединяются к рыбакам, чтобы привести в порядок старые лодки. Йоран привычно замещает отца и с довеском в виде Ламби разбирается с бытовыми проблемами, а Кара либо целыми днями пропадает в лесах, либо берёт под своё начало кумушек с Эббета и шагает на кухню вошкаться с рыбой.

Но чаще всего Рада составляет компанию Ингрид, выполняя работу по дому или прогуливаясь с ней по окрестностям. Последние пару дней валил снег, поэтому, как только небеса смиловались и наступило затишье, Рада берёт королеву под руку и выводит на свежий воздух. Она помогает Ингрид преодолеть скользкую наледь возле порога, что успела образоваться за ночь, когда ветер доносит до неё родной голос, а взор угадывает среди прохожих на улице знакомый силуэт.

Ингрид, конечно же, снова плачет, но это скорее слёзы счастья и радости, а не боли родительского сердца. Тове несётся по улице сломя голову, тормозя только у самой калитки. Рада отходит назад, уступая Ингрид право первых объятий. Движения Её величества до сих пор неуверенные, трепетные, словно Тове не крепкий взрослый мужчина, а новорожденное дитя. Принц позволяет осмотреть себя на наличие ран и травм, послушно подставляет голову, когда Ингрид гладит его и на мгновение замирает, заметив седую прядь. Рада с нежностью наблюдает за этой картиной и первой сокращает расстояние, когда Ингрид, поцеловав сына в лоб, отходит в сторону.

Ладони Тове привычно ложатся на талию девушки, а губы встречаются с губами, чтобы наконец-то разделить счастье долгожданной встречи. Рада сцепляет пальцы за крепкой шеей, чтобы Тове не вздумал отстраниться от неё раньше времени, но принц никуда и не торопится: сияет ярче начищенной монеты да растягивает губы в блаженной улыбке.

Рада ведёт всех обратно в дом и принимается Тове кормить. Ингрид, разумеется, не отходит от сына ни на шаг и садится рядом. Мотает головой, отказываясь от еды, явно насыщаясь одним видом Тове, лопающего за обе щеки. Рада заваривает смородиновый лист, и принц с благодарностью опустошает несколько чарок к ряду (под конец путешествия на корабле с питьевой водой всегда туго). Спрашивать о положении дел при Её величестве негоже, так что Рада лишь осторожно уточняет:

— Всё хорошо?

Тове кивает, а затем прижимает Ингрид к своему плечу, упираясь в её макушку подбородком, и произносит одними губами:

— В нашем клане прибыло.

Из Рады вырывается вздох облегчения и следующий за этим закономерный вопрос:

— Ты уже виделся с Йораном и Хьюго?

— Нет. Мы условились с Леллем, что встретимся в доме вождя вечером, — Тове гладит плечо Ингрид и хитро подмигивает Раде. — Так что сейчас я полностью в вашем распоряжении.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Раде немного совестно проводить собрание в доме вождя без хозяина, но Йоран — на правах наследника — убеждает её в приличности происходящего. Своим статусом он не бахвалится, но точно использует в корыстных целях, прихватив с собой на собрание Ламби. Впрочем, против присутствия новичка никто не высказывается, а Хьюго даже представляет его как протеже Юты.

— Кто решился прийти к нам на выручку? — подаёт голос Кара, когда все занимают свои места вокруг устроенного в полу очага.

— Северные кочевники, — отзывается Лелль, усаживаясь поудобнее. — Долгое время они выживали за счёт скотоводства и торговли, но из-за войны все заграничные купцы разбежались, а из-за активности местных охотников дичи в лесах заметно поубавилось. Равновесие нарушилось — хищники голодают и начинают совершать набеги на их стада.

— Что они хотят за свою помощь?

— Я пообещал, что когда отвоюю трон, первым делом восстановлю все торговые пути, а пока помогу разобраться с дикими животными, — отвечает Тове.

— Ага, а затем он обернулся волком у них на глазах, — хихикает Лелль. — Вот умора.

— Я подумал, что это будет выглядеть убедительно…

— Ну, кочевников ты точно впечатлил, а вот клан земледельцев твою приманку не заглотил.

— Попытка не пытка, — пожимает плечами Тове.

— На ловца и зверь бежит, — безмятежно замечает Кара. — А коль не бежит, значит их помощь и не особо нужна была.

— Как говорится, рыба клюёт, когда она клюёт, и не клюёт, когда не клюёт, — тянет Эшли задумчиво.

После его слов наступает неловкая тишина. Хьюго прокашливается и с крайней серьёзностью произносит:

— Давайте ещё раз обговорим наш план.

Да, Раде очень хочется услышать полную версию. Тове встречается с ней взглядом, но на сей раз в нём нет и толики сомнения. Голос принца полон решимости:

— Нам стало известно, что осенью Сколль решил навестить поле боя, но получил ранение и с первым снегом вернулся в крепость.

— У него точно не бытовая травма? — ехидно уточняет Ламби.

— Ходят слухи, что каморцы подослали к лагерю наёмного убийцу. Довести дело до конца наш герой не сумел, но оцарапать лицо Сколль у него всё же получилось, — с интонацией знатока отвечает Йоран. — Ещё говорят, что Сколль после этого удвоил свою охрану, так что гарнизон крепости на данный момент составляет где-то четыре десятка человек. Отец это подтвердил в последнем письме.

— Плюс в самом Триосе разгуливают ещё три банды. На случай внезапного вторжения, — дополняет Кара. — Итого нас ожидает больше сотни вооружённых и обученных воинов.

— А что имеем мы? — Рада переводит взгляд на Лелля.

Тот выпячивает нижнюю губу и выдыхает, отчего рыжая чёлка на лбу комично приподнимается.

— После того, как часть Гарпий сбежала или вернулись к своим семьям… ну, человек пятьдесят? Я не особо силён в математике, однако с уверенностью могу сказать, что этого никак не хватит на два фланга. Вот поэтому нам и нужны союзники.

— Какие два фланга?

Лелль выразительно смотрит на Тове:

— Ты ей до сих пор не рассказал?

Тове виновато улыбается:

— Не успел углубиться в подробности.

— Значит так, — без предисловий начинает Лелль, всем видом показывая, насколько сильно ему это претит. — Мы планируем разделиться на две большие группы. Первая будет состоять из Гарпий и женщин Сайды во главе с Тове и Видаром. Они отправятся в Триос под видом рыбаков-торговцев от имени вождя. Приоденутся победнее, сядут в лодки и отправятся по весенним полноводным рекам прямиком в крепость. Только на дне этих лодок будет лежать не дарственная рыба, а припрятанное оружие. Женщины Сайды побеседуют со стражниками, чтобы те открыли ворота. Гарпии же только привлекут ненужное внимание, так что будут дожидаться открытия ворот возле лодок. Но даже если Тове и Видару удастся попасть внутрь, силы будут неравны. Для этого нам нужна вторая группа, которая зайдёт в Триос с моря.

Лелль указывает на себя, Эшли и Хьюго, вслух упоминая ещё и Юту.

— Мы отвлечём внимание банд и наведём шуму одновременно с прибытием «торговцев». Драккары подойдут вплотную к берегу, чтобы выманить из крепости часть гарнизона. Благодаря этому Тове сможет с минимальными потерями добраться до ублюдка-узурпатора, чтобы выпотрошить ему…

— Дабы вершить справедливость, — перебивает его Кара, добавив интонации стальные нотки, а затем — уже мягче — обращается к Раде. — Я, ты и Харальд будем неподалёку со своей маленькой миссией. Фарброр обещал раздобыть нам лошадей. Между прочим, я предложила Тове проделать часть пути с нами, но он отказался…

— Ты ведь знаешь, что я ненавижу поездки верхом! — раздаётся возмущённое напоминание. — Да и куда мне коня девать, когда я пересяду к Видару в лодку?

Кара не обращает внимания на его доводы, продолжая:

— Наша задача состоит в координации действий двух флангов. Когда драккары заметят движение в рядах противника, то пошлют нам знак. Команда Тове будет стоять у западных ворот, так что они не смогут видеть происходящее на море. Но мы втроём — сможем. Я пущу сигнальную стрелу, а затем спрячу в безопасном месте тех жителей Сайды, которые не будут воевать. Вы с Харальдом присоединитесь к атакующим. Свидетельство фарброра при перевороте пригодится нам в будущем, а ты явно не захочешь отсиживаться в стороне.

Рада улыбается одними уголками губ.

— Видишь, наконец-то тебе в плане тоже отведена важная роль, — не удерживается от подколки Лелль. — Охрана вождя, помощь в атаке и, как правильно выразилась наша маленькая охотница — координация действий. Если что-то пойдёт не так, нам нужны мобильные и верные союзники, которые смогут быстро добраться до любой из команд и сообщить об изменении тактики.

Рада скупо кивает, не желая радовать рыжего прохвоста щедрой реакцией.

— Сколько жителей деревни решили к нам присоединиться?

— Около двух дюжин, — отвечает Хьюго. — Но они слишком слабы, чтобы драться с опытными солдатами лицом к лицу. Мы с Карой посоветовались и решили обучить их стрельбе из лука. Борьба на расстоянии куда безопаснее, а ещё из стрелков выйдет неплохое прикрытие. Руни и Хаган уже делают успехи.

— Мой мелкий?! — верещит Лелль. — Что за дурь втемяшилась ему в голову? Его хилым ручонкам противопоказано всякое оружие! Хотите, чтобы он чихнул и выколол кому-то глаз?

— Он всего лишь учится защищать себя, — примирительно говорит Хьюго.

— Тогда научи его обращаться с щитом! И вообще, ему ещё рано играть в войнушку!

— Мне было столько же, когда я оказался на Эббете и пошёл в свой первый дозор, — подмечает Тове. — Так что дело не в возрасте. Просто кое-кто не хочет признавать, что его брат перестал быть несамостоятельным дитём.

— Замолчи и позволь мне жить в своём отрицании, — заявляет Лелль.

Рада пользуется моментом и возвращает разговор в прежнее русло.

— Сколько людей предоставят союзники? — интересуется она у Тове.

— Одну банду.

— Так мало?! — возмущается Ламби.

— Кочевники — отличные воины. Вдобавок, они обещали поставить самые плотные шкуры, из которых мы сошьём доспехи. От рубящего удара такие не спасут, но от режущего — вполне.

— Вот только тридцати солдат нам всё равно недостаточно, — соглашается Лелль. — Так что Тове предложил наведаться в ещё одно местечко. И для этого нам понадобишься ты.

Цепкий взгляд его серых глаз устремляется на Хьюго. До Рады быстро доходит скрытый смысл его слов, в то время как большая часть с любопытством и удивлением поглядывают на растерянного мужчину. Зато Кара становится мрачнее тучи и, привстав на колени, яростно твердит:

— Только через мой труп.

— Это можно легко устроить, — спокойно изрекает Лелль.

Кара краснеет, шумно дышит, а в её широко распахнутых глазах полыхают языки пламени.

— Вы можете обойтись и без него!

— Нам нужен проводник.

— Я найду вам другого!

— Хьюго поспособствует быстрым переговорам.

— Разумеется! В качестве заложника!

— Послушай, ничего страшного, если я… — причина спора вклинивается в перепалку, но Кара не позволяет Хьюго закончить.

— Ничего страшного?! А что, если тебя захотят казнить на месте без суда, как предателя?

— Матушка не станет приговаривать меня к смерти.

— Значит тебя схватят и посадят под арест! И никакие Гарпии не смогут помешать этому! Ниина теперь самое могущественное государство, а армия лагонитов — самое большое по численности войско! Тебе небезопасно возвращаться! Как ты не понимаешь?!

— Я-то как раз понимаю, — настаивает Хьюго.

— И всё равно пойдёшь на это? Твоё бесстрашие граничит с безумием…

Кара быстро возвращает себе самообладание. Она больше не кричит, но даже спокойное слово оставляет на сердце Хьюго болезненный ожог. Рада видит это в изломе его бровей, в опущенных уголках губ и несчастном взгляде.

— Я не такой смелый, как тебе кажется. Мне тоже страшно расставаться с тобой.

— Говорит тот, кто покидал меня несчётное количество раз, — хмыкает Кара, складывая руки на груди.

— И каждый раз боялся, что мы больше не увидимся, — едва слышно признаётся Хьюго.

Вновь наступает неловкая тишина, потому что чужая откровенность слишком интимная, а слова, сказанные Хьюго, делают его крайне уязвимым. Но он не думает о гордости и точно не переживает о своей искренности. Лишь глядит на Кару, словно обвиняемый перед богом в ожидании приговора. Даже Лелль с его наплевательским отношением к такту не вмешивается и опускает взгляд себе под ноги.

— Риск не всегда благородное дело, — роняет Кара бесцветным голосом. — Я не стану тебя отговаривать. Ты взрослый мужчина и опытный воин, я уважаю твоё решение. Но если всё же что-то случится, не пытайся потом перекладывать ответственность на судьбу. Это будет только твоя вина, и ничья больше.

Она изящно поднимается на ноги — уступившая, но не побеждённая — и предельно вежливо обращается к присутствующим, сообщая о причине своего ухода:

— Своё место в плане я уяснила, так что больше мне здесь делать нечего. Лучше вернусь к маме: не хочу, чтобы она ужинала в одиночестве. Если пропущу что-то важное, Рада расскажет мне об этом завтра.

Хьюго за ней не следует. Он зажмуривается, когда до них доносится грохот захлопнувшейся двери. Сжимает челюсти, отчего на лице проступают желваки, но когда вновь открывает глаза, ничто в нём не напоминает о произошедшей ссоре и муках внутренней борьбы.

— Итак, когда мы отправляемся?

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Это случается куда быстрее, чем рассчитывала Рада. Команда «Змея» отъедается и отсыпается несколько дней к ряду, прежде чем Лелль сообщает им об очередном походе.

— Ты уверен, что игра стоит свеч? — Рада поправляет на Тове верхние одежды и смахивает с меховой оторочки невидимые соринки.

— Когда Хьюго сбежал, Ниина потеряла не только наследного принца, но и любимого сына. Я вижу, сколько боли принесло моё исчезновение близким. Может, это прозвучит жестоко, но мне хочется верить, что королева Ниины хотя бы отдалённо испытывает то же самое. Да, как будущий правитель Хьюго совершил ошибку, но как сын — он просто пытался быть счастливым. Снежная Ниина известна своими льдами, но сердца лагонитов — пылкие и чувственные. Я попытаюсь извлечь из этого пользу.

— И не навредить Хьюго, — дополняет Рада.

— Да брось, все обиды давно в прошлом. К тому же никто не заставлял его ехать с нами, — подмечает Тове, обнимая Раду за плечи. — Хьюго сам согласился. Даже если это было равносильно нескольким дням молчания со стороны моей сестры.

Рада бросает взгляд в окно: на заснеженном дворе, точно так же, как и они сейчас, стоят Хьюго и Кара. Хьюго о чём-то убедительно говорит, заглядывает в чужие глаза и проводит большим пальцем по запястью девушки, вращая бело-синий браслет. Кара изредка кивает, а затем тянется к Хьюго, привстав на носочки. На мгновение в Раде зарождается волнение, ведь она не хотела подглядывать и быть свидетелем чужого поцелуя. Но, вместо ожидаемого проявления любви, Кара всего лишь мотает головой, каждый раз задевая кончик носа Хьюго своим.

— Это традиционный жест лагонитов, — раздаётся грудной голос Тове над самым ухом. — Показатель близости. Так они выражают своё доверие или глубокую симпатию.

— Это мило, — откликается Рада, с упоением наблюдая, как счастливый Хьюго отвечает Каре тем же жестом.

— Безусловно, но позволь мне выразить своё обожание привычным способом.

Рада едва успевает дослушать, как её хватают за подбородок и разворачивают обратно. Тове целует мягко и нежно. Куда увереннее, чем в прошлые разы, и неспешно. Так морские воды целуют песчаный берег, а весеннее солнце ласкает бледную кожу. В этом поцелуе свежесть молодой листвы, благоухание первых цветов, тепло домашнего очага. Во время короткой передышки Тове ведёт носом вдоль щеки Рады, мажет губами по губам, ловя чужое дыхание. У девушки слабеют колени, а сердце разрывается на две части, одна из которых с тихим ухом падает вниз, отчаянно пульсируя где-то внизу живота. В груди её рождается высокий, просящий звук, и Рада едва сдерживает себя, чтобы не дать ему прозвучать в полную силу, потому что Тове касается губами чувствительной кожи за ухом, зарывается пальцами в волосы на затылке и клеймит шею, надрывно дыша. В голове Рады проносится яркая вспышка, подобная разряду молнии. Она приоткрывает рот и широко распахивает глаза. В чёрных зрачках Тове — тягучий дёготь. Рада чувствует себя мотыльком, что попал в ловушку и теперь никак не может вырваться. Но это ощущение не порождает страх или дискомфорт. Наоборот, Раде хочется зайти немного дальше, попробовать больше, чтобы ещё ближе, острее, жарче.

— Пора отчаливать, Ваше высочество! — раздаётся громкий голос Хьюго.

Раду разбирает такое сильное раздражение, словно её разбудили раньше положенного, нарушив упоительный сон грохотом посуды.

— Я почти уверен, что он так мстит за полувынужденное расставание с Карой, — шепчет Тове с отчётливой хрипотцой, от которой у Рады вновь подгибаются колени. — Не провожай меня до пристани. Оставайся дома. Не хочу, чтобы кто-то видел тебя такой.

Раде не хватает смелости уточнить, что он имеет в виду. Вероятно, узнав ответ, ей точно захочется нарушить очередную границу, а Тове станет причиной задержки всей команды. Впрочем, Рада и так догадывается, насколько неподобающе сейчас выглядит.

— Попутного ветра и спокойного сердца, — выговаривает она с трудом.

— Мы идём наверх, — так же кратко отвечает принц.

— С победой или нет, но ты вернёшься, а я буду ждать тебя дома, — Рада переводит дыхание и сжимает чужую ладонь. — Пожалуйста, Тове. Возвращайся домой.

Тове кивает, сжимает её руку в ответ, а затем медленно отходит, скользя подушечками пальцев по кисти и дальше, пока прикосновение не обрывается. Хватает с пола дорожную суму, направляется к двери. Когда до неё остаётся всего лишь пара шагов, Тове останавливается.

Топчется на месте.

Неразборчиво ругается.

И бросается обратно к Раде.

Впивается в её губы голодно, напористо и жадно. Сжимает в кулаках ткань на талии, прижимая к себе. Рада упивается ощущением твёрдой груди напротив собственной и безумной нуждой, разделенной на двоих. Поцелуй становится неукротимым лесным пожаром, снежной бурей, яростным грохотом волн о борт драккара. Рада жмурится до белых вспышек перед глазами, напоминающих свет зарницы в ночном небе. Она обнимает Тове так, чтобы их тела совпали самым правильным образом, чтобы между ними не осталось и намёка на расстояние. Чувствует, как её пронзает дрожь, а ещё нечто, не поддающееся логике и оправданиям разума. Оно зудит под кожей, гудит в груди Рады, в самой её сущности. Оно связывает её сердце с сердцем Тове, заставляя их биться в унисон, скрывается в идеальной последовательности их действий.

Тове заканчивает поцелуй так же порывисто, как и начал. Но он не отходит от Рады, а всё ещё удерживает девушку рядом с собой, сохраняя тепло меж их телами. Жар внутри Рады пугающе напоминает приступ и вместе с этим наталкивает на внезапную, но бескомпромиссную мысль: когда болезнь вернётся, Рада встретит её вместе с Тове. Доверится ему в момент слабости, откроется с худшей стороны.

Но это будет потом. Сейчас же Рада мягко целует Тове вдоль линии челюсти, испытывая его выдержку. Переплетает с ним пальцы, дорожа каждой мозолью и коростой на сбитых в драке костяшках. Где-то в порту нетерпеливо вздыхает Лелль, а Хьюго продолжает неловко топтаться у дверей. Но всё это кажется совсем неважным, когда сердце и душа поют песнь любви, заглушая шепотки совести и рассудка.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Убедившись, что Хьюго и Кара успели помириться, Рада с нетерпением ожидала, когда же скверное настроение подруги развеется дымом по ветру, да не тут-то было. Кара язвила, не зная меры: перепадало и Раде, и Ламби, и кумушкам — всем, с кем так или иначе ей приходилось контактировать. Даже когда вернулись Харальд с Ютой, Кара не побоялась сцепиться с последним, сетуя, что он не прикупил побольше перьев для стрел. То, что о перьях и разговора не шло, девушку не волновало, ибо:

— Разве нельзя было догадаться?!

От работы Кара не отлынивала, но с завидной частотой ахала и охала, отказываясь держать в руках что-то тяжелее рыбьей тушки. За ужином ела худо: ложка во рту оказывалась только тогда, когда Ингрид бросала на дочку обеспокоенный взгляд. Даже во время банных процедур девушка вела себя вяло и ленно. Рада тайком поглядывала в её сторону, когда Кара, вдруг закашлявшись, произнесла:

— Кажется, я заразилась от Йорана.

И тогда всё встало на свои места.

— Горло болит?

— Да, и голова раскалывается, — признаётся Кара, морщась. — Такие же симптомы были у Хагана неделю назад, потом у маленького Фроди, а три дня назад слёг Йоран.

— Похоже на эпидемию, — с тревогой отзывается Рада, дотрагиваясь до лба подруги ладонью. — Нужно позвать Мунина…

— Нет, нужно срочно отправляться на охоту, пока мне не стало слишком худо, — твердит Кара следом.

— Ты с ума сошла?!

Кара недовольно кривится.

— Я могу по пальцам одной руки пересчитать случаи, когда серьёзно болела. Хворь ко мне редко цепляется, поэтому именно я и ухаживала за Йораном и остальными. Но если мне и случается заболеть, то длится это долго, а мы почти доели всё мясо, что у нас было. Я смогу работать, когда встану на ноги, но навряд ли осилю длительную пешую прогулку по сугробам.

— Мы можем прогуляться по берегу в поисках тюленей, — предлагает Рада. — Это куда проще, да и вдвоём куда легче тащить добытое.

— Водная граница Сайды невелика и вероятность улова тоже низкая. Если уйдём дальше деревни, то будем как на ладони, а это нехорошо. Лес — лучшее укрытие.

— Ты так боишься, что тебя обнаружат столичные ищейки?

Капризная шестнадцатилетняя Кара моментально пропадает: взгляд её полнится злостью, а полные губы смыкаются в тонкую линию. Строгость её слов, колкость недоверчивого прищура — всё в ней напоминает человека, успевшего повидать за свою короткую жизнь столько всего, сколько некоторые не смогли бы и за два века.

— Сколль не тот, за кого себя выдаёт. Он обращается с человеческими судьбами, как с разменной монетой. Он одержимый. Его волнуют лишь собственные стремления, будь то выигрыш в войне или желание превратить нашу с мамой жизнь в сущий кошмар. Поверить не могу, что отец доверял ему дела государственной важности.

— Но ведь он позволил вам уйти сюда, — замечает Рада, пытаясь разрядить ситуацию.

— Когда держишь пса на короткой привязи, он ярится и срывается. Вот почему нам позволили почувствовать вкус свободы. Вот только тот быстро начал отдавать гнилью. Мы здесь вовсе не на воле, а в просторном загоне. Вне стен крепости больше декораций, больше действующих лиц — Сколль с интересом наблюдает за своей постановкой.

— Ты действительно думаешь, что ему есть дело до того, что происходит в этой рыбной деревушке? Мне говорили, что ему нет дела до других, — признаётся Рада. — Он ведь так поглощён войной…

— Скорее развалом королевства моего отца, — щетинится Кара. — Может ему и нет дела до деревни, но до опальной королевской семьи — очевидно есть. И я до сих пор не могу уразуметь, почему он не убил нас ещё там, в крепости. Побоялся, что ему припишут и свержение отца? Пытался сохранять видимость выдуманной сказочки? Хотел заполучить поддержку народа? Но что теперь? Почему он совершает ошибку за ошибкой, ведя всех нас к погибели? Где его хвалёные мудрые решения?

— Думаешь, он затаил обиду и теперь ведёт свою игру?

— Не знаю. Может быть. Но если раньше у меня была только мама, то теперь ищейки знают в лицо Йорана, Видара и других. Они наблюдают за нами из темноты, дышат в спину. Входят в дом, когда никого нет, оставляя знаки своего присутствия. Однажды из-за такого «сюрприза» мне пришлось сжечь простыни и спать прямо на сене, завернувшись в шкуру, пока меня потряхивало от гнева и омерзения.

Кара ведёт плечами. Звонкий голос её становится низким и резким.

— Был и другой случай. Я тогда возвращалась домой после неудачной охоты. Дороги были скользкие, размокшие от дождя. Я пыталась идти аккуратно, но всё равно навернулась посреди улицы. Поднявшись на ноги, обернулась, чтобы поднять выпавшие из колчана стрелы, и увидела, что рядом с моим следом шёл ещё один. Он брал начало от самого перекрёстка. Отпечатки были свежие и глубокие. Они уходили в сторону кустов за несколько шагов до места, где я упала. Я попятилась в ужасе, но врезалась в чьё-то тело. Проклятый ублюдок играл со мной, как кот с мышкой. Ухмылялся, впитывая мой страх, а затем исчез так же быстро, как и появился. Я даже не успела поднять крик. И это повторялось раз за разом. Иногда мы жили спокойно месяц, другой, словно их интерес ослабевал. Иногда я чувствовала, что за мной следят на протяжении всей седмицы.

— Они… поднимали на тебя руку?

— Нет. А вот я на них — да.

— И что за этим последовало?

Кара прячет взгляд.

— Сгорел дом старого скорняка. Они с женой и детьми успели спастись, но все животные и нажитое исчезло в пламени.

— Погоди, ты уверена, что в произошедшем есть твоя вина?

— Это не было случайностью, — отрезает Кара. — Вскоре после пожара Сколль потребовал меня в крепость. Его приближенные праздновали — им удалось отвоевать какой-то важный порт у каморцев. Но Сколль не усадил меня рядом с собой, как это было раньше. Вместо этого я должна была прислуживать им на протяжении всего вечера. Танцевать, словно привезённая с востока дэйя, подавать кубки с элем, убирать грязную посуду. Не обращать внимания на их прикосновения. Я вытерпела все насмешки и держала себя в руках. Однако, когда пир подошёл к концу, меня отвели не в покои, а в комнату отца. Там было темно, холодно и грязно. Каждая вещь, которую я помнила с детства, оказалась сломанной. Гобелены разодраны. Кровать разгромлена. На полу валялась подпаленная волчья шкура. Я уткнулась в неё, когда меня заперли, и проплакала до самого утра. Я многое могу вытерпеть, Рада, но почему-то выходит так, что подобные действия задевают куда больнее, чем если бы Сколль поднял на меня руку.

Рада тщетно пытается найти слова поддержки: в голову не приходит ничего стоящего, а сочувствие Кара явно примет за жалость. И это окажется в разы хуже тактичной тишины.

— Харальд об этом знает? — выдавливает она из себя, стараясь выправить разговор в более спокойное русло.

— Он рискует своим кланом — конечно, Харальд в курсе. Порой я забываю упомянуть детали, но фарброр видит, какой я возвращаюсь из Триоса, и, к счастью, не задаёт лишних вопросов.

— А Хьюго?

— Осведомлён про ищеек в Сайде.

— А обо всём остальном?

— Помилуй! Он только недавно узнал, что я сестра Тове, — горько ухмыляется Кара. — Рано ещё шокировать его такими подробностями.

— Но ты же сама говорила, что твоё от тебя не уйдёт, что вы связаны, — ледяная корка ошеломления хрустит и рассыпается осколками: нехорошее предчувствие возвращает интонациям Рады пылкость и настойчивость: — Я сильно обожглась, посчитав молчание и ложь во благо лучшим исходом. И вы...

Рада не заканчивает мысль, потому что всплывший в памяти разговор между Хьюго и Карой должен был остаться без свидетелей.

— Спасибо за совет, но не думаю, что смогу что-то с этим сделать в ближайшее время, — пожимает плечами Кара. — Рано или поздно я расскажу ему обо всём. И лучше сделать это прежде, чем он подарит мне обещанное.

В дверь бани трижды стучат, и вместе с морозным воздухом входит Ингрид. Она приносит девушкам чистые одежды, а затем сама начинает приводить себя в порядок. Продолжать разговор при ней никто не торопится, поэтому Кара вновь заводит разговор про охоту. И только когда они возвращаются в предбанник, тихо, но вкрадчиво молвит:

— Харальд заботится о нас, рискуя тем, что ему дорого. Я хочу отплатить ему добром за добро. Мы не будем рисковать и пойдём лесом. Больше никто не пострадает по моей вине.

На сей раз Рада не спорит и послушно соглашается.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Утром Кара поднимается раньше всех, предавая своё звание поздней пташки. Рада ворчит, отрицая пробуждение, и до последнего не хочет покидать уютное гнездо из подушек и шкур. Ей тут комфортно и мягонько, а вот за окном — кромешная тьма и лютый холод. Куда приятнее обниматься с покрывалом, хранящим тепло. Но Кара быстро приводит Раду в чувство: лупит её по заднице, проходя мимо, и грозится, что если Рада не встанет к завтраку, то она уйдёт на охоту одна.

Рада потирает пострадавшие телеса и со стоном соскребает себя с лежака. Одна только мысль о том, что им предстоит до самого вечера шлёпаться по лесу, ужасает её до глубины души и заставляет пожалеть о чрезмерной инициативности. Но сказанного не воротишь, а аппетитный запах еды ведёт Раду к столу даже с закрытыми глазами.

Умывшись и плотно позавтракав, девушки складывают оставшиеся лепёшки с собой и набирают в дорогу воды. Уложив перекус на дно сумы, Рада заполняет свободное место сменными рукавицами и мотком толстой верёвки. Нож закрепляет на поясе. Кара достаёт из-под кровати лук, колчан и стрелы с рыжим оперением. Рада тянет лямку сумы, взваливает её к себе на плечо и останавливается в дверях, наблюдая, как Ингрид целует Кару в обе щеки и выводит пальцем круг на его лбу.

— Хорошо, мама. Я помню.

Рада усиленно делает вид, что возится с волосами, не желая никого смущать своим присутствием, и только когда Кара выходит за порог, оборачивается к Ингрид и сгибается в поклоне:

— До вечера, Ваше величество.

Рада не ждала ответа. Она вообще ничего не ожидала, а потому останавливается как вкопанная, когда стылый воздух комнаты сотрясает тихое:

— Спасибо.

У Рады резко пересыхает в горле. Она медленно и неуверенно разворачивается к королеве. Ингрид явно читает замешательство, кричащее в её глазах, потому что тут же добавляет:

— Спасибо, что спасла моего сына.

Сердце Рады ухает вниз. Что ей на это ответить? Сказать, что не стоит благодарить за подобное? Но благодарность Её величества не пустяк, чтобы так легкомысленно от неё отказаться. Может, стоит признаться, что Радой руководили личные мотивы? Но вдруг подобные слова покажутся Ингрид наглыми и дерзкими? Да, она определённо видела их с Тове поцелуй, но верит ли Ингрид в его искренность? Или тихо осуждает, считая увлечение сына чем-то несерьёзным? Что, если Её величество до сих пор видит в Раде лишь ученицу Ворона, покорно служащую их семье?

Точно, вот оно. Слова, которые от неё всегда ждали.

— Я счастлива выполнить свой долг.

Это определённо лучший ответ. Нейтральный и близкий к правде. Вот только королева несогласно качает головой, а после подходит ближе и прижимает девушку к себе.

— Спасибо, что спасла моего сына, — повторяет Ингрид. — И спасибо, что спаслась сама.

Окаменевшее тело Рады напрягается ещё сильнее, когда она ощущает лёгкое прикосновение чужих ладоней к своим лопаткам и шёлк волос возле щеки. Руки рефлекторно поднимаются, чтобы ответить на осторожное объятие, но неловко замирают возле плеч Ингрид. Рада тратит несколько мгновений на борьбу с собой, прежде чем аккуратно коснуться шали королевы одними пальцами. Но этого оказывается достаточно: Ингрид судорожно выдыхает и притягивает Раду ближе, обнимая с силой и чувством. Натянутая струна внутри Рады рвётся, каменная оболочка осыпается пыльной крошкой. Она снова это чувствует: тепло родительской любви, материнскую ласку, безопасность отеческих объятий. О ней беспокоятся, ею дорожат. Окрылённое сердце Рады вспархивает испуганной птахой, бьётся в горле. Оно колотится в груди и тянет, словно желая быть ближе к чужому, поющему с ним в унисон. Рада расслабляется в объятиях Ингрид, крепко сжимает её плечи в ответ. Между ними плещется взаимное понимание, доверие расцветает с новой силой.

И когда их взгляды вновь пересекаются, Рада отчаянно хочет верить, что теперь Ингрид прочитает в них лишь глубокую признательность и дочернюю преданность, которую она никогда не сможет выразить словами.

ⅩⅩⅧ. Ловля на живца

Кара ведёт их непроходимой чащей, одной ей известными тропами. Снега в лесу не так много, как в полях, но даже здесь они умудряются проваливаться в сугробы по колени. Мороз кусает за нос и щиплет щёки, но ветер не лютует, так что Кара скидывает капюшон, дабы обеспечить себе больший угол обзора. Рада же по сторонам не глядит, шагает след в след и плотнее кутается в плащ. У неё в голове свой непроходимый лес, по которому она петляет в попытке отыскать истину и объяснить происходящие вокруг вещи. Но правда, словно заяц-беляк, водит её за нос, ускользая раз за разом.

Во-первых, образ Кормака, который в своё время рисовал ей Ворон, совсем не вязался с описанием Кары.

Во-вторых, с момента отплытия «Змея» прошло уже несколько дней, но от Тове, Лелля и Хьюго не было и весточки.

В-третьих, подготовка к осаде крепости шла своим ходом, но куда медленнее, чем ожидалось. Эшли днями и ночами мастерил щиты, Йоран болел, Харальд кое-как справлялся с хозяйством. Жителей стало больше, а привезёнными с Эббета самоцветами сыт не будешь. Драгоценности нужно обменивать, но сделать это можно лишь в надёжных и проверенных местах, да и то не всегда.

Однако даже в этих тёмных дебрях мыслей отчётливо звучала звонкая трель слов Ингрид. Они вновь и вновь всплывали в голове Рады, вселяя смятение. Она чувствовала, как болезненно щемит сердце, и как оно трепещет от счастья. Ей хотелось и плакать, и смеяться. Рада ненавидела терять контроль над своими эмоциями, но её действительно штормило от одного чувства к другому, и она ничего не могла с этим поделать. Лишь шагающая впереди Кара служила ей якорем, помогая сконцентрироваться на чём-то одном и на время забыть о творящейся внутри анархии.

— Как по-твоему: много дичи распугаем, если тихонько пощебечем?

— Ты топаешь громче медведя, — заявляет Кара, не удосужившись даже обернуться. — Мелкие животинки давно уже от нас разбежались. Но крупный зверь не сдастся без боя. Так что чирикай громче и продолжай работать приманкой.

— И как это называется?! — притворно возмущается Рада.

— Ловля на живца.

— Мы на охоте, а не на рыбалке!

— Одна беда.

— И кто на такое добро позарится? — вопрошает Рада, указывая на себя.

— Кабаны. Они не любят, когда люди заходят на их территорию. А ещё волки. Вдобавок, ты не только топаешь, но и пыхтишь, — Кара останавливается и принимается с тщательным вниманием разглядывать ближайший кустарник. — Тебя что-то тревожит?

— Постоянно, — усмехается Рада, но выходит как-то грустно. Она ускоряет шаг.

— Если что-то из длинного перечня причин касается меня, а не Тове, я могу попробовать избавить тебя от лишнего беспокойства.

Рада приподнимает уголок губ.

— Как бы ты не пожалела о сказанном. У меня накопилось много вопросов. Не хочу, чтобы ты бросила меня посреди леса, когда устанешь от болтовни.

Закончив осмотр, Кара подходит к Раде, просит достать из сумы верёвку и принимается ставить силки.

— Поверь, когда мы доберёмся до луга, у тебя не останется сил даже на то, чтобы позвать меня по имени, — говорит она между делом. — Так что развлекайся, пока можешь.

— Зачем нам так далеко ходить?

— Не далеко. Тут дело не в расстоянии, а в сложности тропы. На лугу зверья много разного водится. И выследить его легко — местность открытая и ровная. Оленям негде спрятаться. И с зайцем можно удачу попытать.

— Как же мы потащим добычу в Сайду, если выбьемся из сил?

— Это ты выбьешься, а я птица стреляная, мне не привыкать: второй год брожу по звериным тропам и знаю эти земли, как внутреннюю сторону своего кармана. Ты закончила с вопросами?

— Я ещё даже не начала, — Рада облизывает губы, сомневаясь в уместности своего любопытства. — Когда мы уходили, Ингрид нарисовала круг на твоём лбу. Что это было? Пожелание удачи на охоте?

Кара на мгновение останавливается, вновь изучая местность, похороненную под снежным покровом.

— Скорее напоминание, — следует нерешительный ответ. — Это был знак солнца.

— Напоминание, что мы должны вернуться к закату? — уточняет Рада, не сдержав удивления.

— Нет, — возражает Кара, прокладывая им путь сквозь валежник. — Оно связано с моим вторым именем. Это напоминание о безопасности и осторожности. Мама боится, что в погоне за мелкой целью я потеряю из вида нечто большее. Она уверена, что я рождена, чтобы нести людям свет. Но, как видишь, я несу лишь дичь. И меня это вполне устраивает.

Рада теряет дар речи, несколько раз открывая и закрывая рот, выпуская в стылый воздух тёплое облачко пара. Кара её заминку или не замечает, или предпочитает игнорировать, продолжая углубляться дальше в лес, поэтому Раде приходится совершить над собой усилие и сдвинуться с места.

— Но почему? Второе имя даровано тебе богами, оно священно и…

— Я не верю в предназначенье, Рада, — сухо отзывается Кара, начиная подъём к вершине холма. — Как не верю и в божественную помощь. Это служит мне куда лучшим талисманом, чем лживая надежда. Мне нравится думать, что человек сам куёт свою судьбу.

— Но Ингрид верит, что оно дано тебе не просто так.

— Хьюго тоже. Знаешь, как он меня называет, когда мы остаёмся наедине? — Кара оглядывается, в голосе её появляются весёлые нотки.

— Солнышко? — Рада приподнимает брови в немом вопросе.

Губы принцессы изгибаются довольной в улыбке:

— Ваша Светлость.

— Слишком вычурно, — кривится Рада, желая подразнить подругу. — Даже для такого романтика, как Хьюго.

— Чья бы корова мычала, — защищается Кара, отмахиваясь от пушистой еловой ветки. Рада этого не замечает, а потому в следующий момент ловит её лицом.

— Эй! — возмущается она всему сразу. Чувствуя, что теряет верх в разговоре, Рада вновь решает атаковать Кару неудобным вопросом: — Кстати, не хочешь поделиться, что такого пообещал тебе твой ненаглядный?

Кара первой достигает вершины холма и быстро сбегает вниз. До Рады доносятся лишь обрывки её причитаний. Что-то про неосторожные речи и дурацкую память. Рада, спускаясь следом, чуть не запинается о какую-то корягу, но всё же удачно достигает оврага и догоняет Кару. Та кашляет в рукавицу и невольно ускоряет темп, словно желая убежать от неудобного вопроса.

— Знаешь, я могу рассказать тебе об этом, — загадочно начинает Кара, но что-то в её интонациях заставляет Раду напрячься, — но только после того, как ты расскажешь свой маленький секрет.

— У меня нет от тебя секретов.

— Ой, да ладно! У всех людей есть тайны, — фыркает принцесса, довольная собой и поставленным условием. — Твоя светлая головушка явно грезила о чём-то этаком, когда мой брат чуть не сожрал тебя на наших с Хьюго глазах.

Рада отчаянно краснеет. До такой степени, что её бросает в жар. И скорый шаг с препятствиями в виде поваленных деревьев только усугубляет её положение.

— Это слишком личное, — бурчит она сконфужено. — Что такого должен подарить тебе Хьюго, чтобы просить меня взамен рассказать о…

— Не пытайся найти логику там, где её нет, — перебивает Кара, отворачиваясь. — Я всего лишь предложила обменяться секретами. Разве это не справедливо?

— Тогда давай раскроем их одновременно. Так будет менее неловко.

— Как пожелаешь.

Они выходят на широкую тропу — призрачное напоминание о заброшенных торговых путях — и Рада равняется с Карой. На щеках девушек пылает румянец, взгляды шарят по лесу, находя нечто интересное и занимательное в изгибе ветвей и в сиянии сугробов. После затянувшейся паузы, Кара вдруг вымученно вздыхает, шмыгает носом и начинает обратный отсчёт. Рада дожидается цифры «два» и уточняет:

— Ты точно скажешь правду?

— О, Фрейя! Я ведь не маленький ребёнок, чтобы тебя обманывать! — восклицает Кара. — Я могу только пошутить.

— Но не в этом случае?

— Не в этом.

Где-то в лесу взлетает птица, и глаза Кары мгновенно прослеживают это движение. Тетива натягивается на изготовку, но добыча оказывается слишком далеко. Когда они вновь возобновляют шаг, отсчёт начинает уже Рада.

— Я посчитаю до трёх.

Кара кивает.

— Ра-а-а-аз… — медленно тянет она, даруя им время на подготовку. — Два-а-а-а…

Кара опускает взгляд под ноги. Рада делает вдох, прежде чем произносит быстрое «три» и свой скомканный ответ, звучащий в унисон с голосом Кары:

— Я хотела перейти последнюю черту.

— Хьюго пообещал взять меня в жёны.

Рада оступается и проваливается по колено в сугроб, но выбираться из него не спешит. Кара тоже замирает, занеся ногу над валяющейся на дороге веткой.

— В жёны?!

— Вы до сих пор не были вместе?!

Рада в шоке таращится на подругу, не зная, чему удивляться больше. Кара пользуется моментом, делая шаг назад и возвращаясь к Раде:

— Вы же столько времени прожили бок о бок на острове! Хочешь сказать, что ты строила из себя недотрогу, пока любовь всей твоей жизни отшивалась у тебя под боком? — выдаёт она целую тираду. — Расточительство!

«Это не совсем так», — зудит на кончике языка, но Рада слишком поражена чужим откровением, чтобы дать чёткий ответ. Впрочем, позицию Кары нетрудно понять: она была разделена с Хьюго большую часть времени и куда острее нуждалась в доказательствах его взаимности. Тем более, её не сковывали принципы, которые мучали Раду. Но, йотун их раздери, Кара и не должна была думать о близости, ведь ей…

— Тебе только шестнадцать!

Кара закатывает глаза.

— Откуда у тебя пунктик на возрасте? Разве тебе не было столько же, когда тебя решили выдать замуж?

— И в этом не было ничего нормального! — защищается Рада, всплёскивая руками. — Ни в ситуации, ни в моём положении, ни в возрасте! Именно поэтому я и… — она поправляет суму на плече, наконец-то выбираясь из сугроба, — … именно поэтому я и совершала ошибку за ошибкой. И смогла расплатиться за них только благодаря постороннему вмешательству.

Рада сглатывает и отмахивается от картин прошлого. Вместо этого она сосредотачивается на Каре, непривычно смущённой. Рада глядит в её юное лицо и ловит себя на мысли, что, должно быть, принцессе пришлось трудно с этой стороной её жизни. В момент взросления рядом с Карой не было никого, с кем она смогла бы поделиться своими переживаниями и чувствами. Ингрид душевно больна, Ворон погиб, Рада исчезла вместе с Тове, а сама Кара оказалась взаперти своей спальни и вдали от преданных слуг, вроде Мансу. Даже в Сайде её ближайшее окружение состояло из мужчин, с которыми не поговоришь об отношениях и не выпросишь дельного совета.

Это озарение подталкивает Раду к искренности. Слишком интимной для посторонних, но ведь Кара её подруга, и сейчас они вдали от города, деревни, людей. Они в лесу, вдвоём, и, пожалуй, нет места более подходящего для его откровения.

Взгляд Кары прыгает с ветки на ветку, подобно кунице в поиске добычи, однако она слушает Раду с предельным вниманием. Это особенно заметно по тому, как замирает её дыхание в определённых моментах, а черты лица то растягиваются в удивлении, то искривляются в остром сочувствии. Рада рассказывает ей о Вороне, о внезапной болезни, об условии Вальды и её помощи. Даже о хольмганге с Морисом. Она краснеет пуще прежнего, но делится своими чувствами к Тове, пытаясь в общих чертах обрисовать их тернистый путь и цену той близости, которой они достигли на данный момент.

— Да о вас можно слагать легенды… саги о любви и долге, — пытается пошутить Кара сквозь кашель, но в её голосе нет и намёка на лёгкость. — Говоря о близости с Тове, ты имела в виду… Ты бы хотела пойти с ним до конца, верно?

Раду пробирает неуютное чувство. Формулировка вопроса довольно аккуратная и безобидная, но это мало утешает. Ко всему прочему, после интенсивного подъёма и спуска с холма Рада успела вспотеть, и сейчас проступившая на коже влага остывала, заставляя её зябко ёжиться. И всё же голос девушки остаётся твёрдым, когда она произносит короткое:

— Да.

Взгляд Кары устремляется к Раде.

— И выйти за него замуж?

— Когда придёт подходящее время.

— Не думаю, что спокойные времена настанут хотя бы в ближайшие пару лет, — вздыхает Кара. — Когда Тове займёт престол, у вас останется ещё меньше возможностей, чтобы побыть вдвоём. Это я так, к слову. Не подумай, что я лезу с непрошенными советами и сую свой нос в ваши дела…

— Ты уже залезла в них буквально по уши, — вклинивается Рада, прежде чем до неё долетает новый вопрос Кары.

— Как часто тебя мучают приступы?

Рада немного сбивается с шага, погружаясь в раздумья. Её настолько захлестнула новость о недомогании Кары, что она совсем позабыла о своём собственном.

— Знаешь, я всё часто прихожу к мысли, что дело не во времени, а в…

Предплечье Кары упирается Раде в грудь. Принцесса, кажется, больше не нуждается в ответе, потому что всё её внимание переключается на свежие следы, едва припорошённые вдоль дороги.

— В чём дело?

Рада никогда не была хорошим следопытом, но из любопытства тоже начинает рассматривать находку.

— Это кабан?

Лицо Кары нечитаемое, а тело напряжённое, как у хищника перед прыжком.

— Или олень? — продолжает Рада, замечая вдалеке целую вереницу похожих следов. — Неужели мы наткнулись на стадо?

Ответом ей служит громкое лошадиное ржание.

Прежде, чем она успевает осознать, прежде, чем пара всадников показывается на тропе, Кара вцепляется в рукав Рады с такой силой, что раздаётся треск ткани, а затем тащит её к ближайшим кустам. Они спотыкаются, утопают в снегу, но Кара настойчиво подгоняет Раду под укрытие леса.

— Что происходит? Кто эти люди?

— Ищейки. Солдаты из Триоса.

— Но откуда ты…

— Поверь, я знаю! — заверяет Кара, повышая голос. Тот дрожит. — Возвращайся в Сайду, — очередной толчок в спину. — Сейчас же!

— Погоди, то есть ты не пойдёшь со мной? — Рада резко останавливается.

— Мне нельзя, — выдыхает Кара, опасливо оглядываясь. — Они знают, что я на охоте, поэтому и рыщут по лесу. Ищейки заметят следы на снегу и скоро окажутся здесь. Если я буду сопротивляться, они…

— Они ничего не сделают! — Рада держит Кару за кисти и с мольбой заглядывает в глаза. — Хьюго и Тове скоро вернутся с подкреплением, мы почти завершили подготовку к восстанию. Тебе больше не нужно…

Со стороны дороги доносится грубый мужской окрик и в глазах Кары поселяется животный ужас.

— Уходи, прошу тебя. Быстрее, — шепчет она, торопя Раду с удвоенной силой. — Пойдёшь за закатным солнцем и…

— Я не оставлю тебя! Мы можем скрыться вместе!

Вместо толчка ладонь Кары сжимается в кулак и с глухим ударом опускается на плечо Рады.

— Нет! Ты обещала! — с горечью произносит она, едва ли не хныча от безысходности. — Вечера, рукоделие, разговоры о цветах… Мама…

«Она не должна переживать из-за этого».

— Никто больше не пострадает.

Голос Кары звучит слабо и разбито, но руки, толкающие Раду с пригорка, оказываются удивительно сильными. Мир переворачивается с десяток раз, когда Рада кубарем катится вниз. Кожу жалит холодом, снег забирается за ворот плаща. Рада снимает рукавицы и очищает лицо, обнаруживая себя в углублении под корнями огромного дерева. Она быстро мотает головой, пытаясь справиться с головокружением, а затем до неё доносится раскатистый бас:

— Вы только гляньте! Птичка сама прилетела к нам в руки! Даже не пришлось за ней гоняться!

— Мы на мгновение заподозрили, что вам вздумалось побегать по лесу в поисках более приятной компании, — замечает второй голос. Он звучит гнусаво и едко.

— Сошла с тропы, пытаясь выследить зайца, — беспечность и спокойствие в интонациях Кары заставляют сердце Рады мучительно сжаться. — Но, как видите, безуспешно.

— В таком случае можем вас обрадовать: Глум прямо сейчас жарит зайчатину на привале.

— Кончай с ней лясы точить! Хватай оружие, свяжи руки покрепче и возвращаемся!

Рада переваливается на бок, ощущая, как тело от многократных ушибов пронзает болью. Она сипло выдыхает, затем вдыхает сквозь зубы и поднимается на колени. Выползает из укрытия и на четвереньках принимается карабкаться в горку. Зарывается пальцами в снег, иногда проваливаясь по локоть, старается равномерно распределить вес на колени и ступни, отталкиваясь и взбираясь всё выше. Голова до сих пор продолжает кружиться, руки краснеют. Правая нога скользит вниз по склону и, едва добравшись до середины, Рада снова оказывается на дне оврага. Злые слёзы закипают в уголках глаз, но девушка упрямо продолжает ползти вверх.

Неужели всё это действительно происходит взаправду? Прямо сейчас?

Рада пытается сосредоточиться на своих ощущениях и действиях. Решительность и настойчивость заставляют тело двигаться, перевешивая слабость, которую больше не получается игнорировать. Досада, гнев, отчаяние охватывают всё её естество, стоит Раде сложить дважды два: нежелание покидать утром уютное гнездо из одеял и подушек, жар и потливость, покалывание кожи, чрезмерную эмоциональность и этот странный привкус еды за завтраком. Проклятье. Проклятье. Проклятье.

С губ срывается глухое рычание, когда Рада наконец-то достигает тропы и оказывается в пугающем одиночестве. Она садится посреди дороги, опирается на онемевшие руки и впивается взглядом в вереницу следов, исчезающих вдали.

Она упустила их.

Позволила ищейкам забрать Кару.

Или Кара сама позволила этому случиться.

Ведь даже если бы они попробовали скрыться, Рада не смогла бы бежать слишком долго. Даже если бы они успели вернуться домой, деревня была бы не готова к внезапному вторжению.

Мысль о скором возвращении «Змея» и «Волка» грела душу, возможность подкрепления ободряла, но это были лишь слепые надежды. Если ищейки сейчас нагрянут в Сайду, вся конспирация Гарпий и тайная подготовка к восстанию полетит Слейпниру[1] под хвост.

Итак, Кара действительно не могла оказать сопротивление. Но отпускать её одну в крепость, когда Рада только-только узнала обо всех ужасах, которые ей пришлось пережить, равносильно предательству. Рада ведь слышала тревожную дрожь в медовом голосе, видела неприкрытый страх в глазах Кары. Той самой Кары, что храбро вела за собой толпу обессиленных Гарпий средь бела дня. Той самой Кары, которая давала отпор преследователям и скалилась на злоязычных кумушек Эббета. Которая отважно боролась с болезнью Ингрид и хворями Йорана, не боялась тяжёлого труда и сражалась за свою любовь, не страшась людского осуждения.

Рада ударяет ладонью по земле, понурив голову. Спина её горбится. Горячие слёзы прожигают снежный покров.

«Держи осанку!»

Голос из прошлого врывается в сознание внезапно и оглушительно. Одновременно с ним раздаётся громкое хриплое карканье. Рада оборачивается на звук, замечая на еловой ветке чёрного ворона. Птица чистит свои перья, клюёт снег, утоляя жажду. Затем её глаза-бусины вновь обращают внимание на Раду. Ворон склоняет голову набок, хлопает крыльями и взлетает вверх. Кружит над девушкой пару мгновений, ещё раз пронзительно каркает и улетает прочь. В ту сторону, куда увезли Кару.

«Больше никто не пострадает».

— Никто, Кара. Даже ты, — Рада отталкивается от земли и поднимается на ноги.

«Спасибо, что спасла моего сына».

— Кажется, теперь пришло время спасать и дочь, ваше Высочество, — говорит Рада вслух, вымученно улыбаясь.

«Никаких долгов. Только зов души».

И этот зов велит ей следовать за Карой.

— Извини, Тове. Видимо, мне не суждено дождаться тебя дома.

План Рады далёк от совершенства, но она не оставит подругу в одиночестве. Рада поклялась ей вернуться в Сайду и защищать Ингрид. Вот только королеве не понадобится её утешение, если Рада сумеет спасти Кару.

Подруга не станет сбегать, но её всё ещё можно выкрасть.

Рада упирается руками в колени, собираясь с силами и замечая боковым зрением, как одна из веток всё сильнее прогибается под весом снега, чтобы мгновением позже сбросить с себя тяжёлую ношу и с облегчением выпрямиться.

План Рады далёк от совершенства. Но даже слабость можно обернуть преимуществом.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Чем дальше она продвигается, тем сильнее становится ветер. Под ногами вьётся позёмка, и вскоре следы всадников практически пропадают из виду. Рада останавливается на развилке, гадая, куда могли свернуть ищейки Кормака, как вдруг тот же ветер доносит до неё едва уловимую смесь: запах жаренного мяса и горький дым костра.

В груди Рады расцветает облегчение: она надеялась, что всадники, забравшие Кару, неспроста упомянули о привале. Даже страх нарваться на гнев командира мерк перед острой нуждой в еде и согревающем тепле огня. Удача благоволила Раде, так что она воспряла духом, поглубже вдохнула воздух и с уверенностью зашагала в нужном направлении.

Аромат выводит её на луг. Скорее всего, тот самый, о котором ей говорила Кара. Подумать только, как они были близки к своей цели, и как далеки от неё сейчас. Что-то в Раде рушится от этого осознания, но когда она замечает вдали всполохи огня, в жилах мгновенно вскипает кровь, пуская по венам кипучую смесь гнева и решимости. Слабость отступает, разум проясняется. Чувства ещё больше обостряются: слух улавливает отголоски смеха возле костра, а зоркое зрение — движение на опушке, чуть правее привала. Если бы у Рады было больше времени, она обязательно пошла бы в обход, соблюдая осторожность, но сейчас у неё нет такой роскоши, так что девушка начинает продвигаться напрямик, отчаянно прислушиваясь к мужским голосам и вспоминая уловки Кары.

Ветер, бушующий на открытой местности, ледяными иглами впивается в лес, пытаясь пробить стену кустарников и деревьев. Рада движется ему навстречу. Ищейки, прячась от яростных порывов, забрались чуть глубже в ельник, но лошадей оставили у самой опушки. Никогда ещё Рада не была так благодарна богам за людское высокомерие: дразнить Кару ароматом жаренной пищи, оставить мёрзнуть на ветру вместе с лошадьми, связать ей руки, будто она бесправная рабыня — дешёвые фокусы, на которые Кара разве что фыркнет, закатив глаза. А вот для Рады это настоящий подарок. Так шансы на успех значительно возрастают, и Рада сама начинает верить в успех своего плана.

Мгновенное воодушевление едва не стоит ей роковой ошибки. Она в последний момент успевает пригнуться, замечая на краю опушки тощего дозорного. Мужчина не спеша вышагивает туда-сюда, напевая от скуки застольную песню гнусавым голосом. Рада узнаёт в нём одного из всадников.

Сума осталась лежать где-то на пригорке или под корнями старого дерева, так что у Рады не было при себе верёвки, чтобы устранить дозорного быстро и бесшумно. А вот вес клинка приятно лежит в руке, напоминая о тренировках с Эйри и о сражениях во время торгов на Эббете. Однако на сей раз у девушки есть лишь одна попытка.

Рада покрепче перехватывает клинок, крадясь мягко и плавно. Перебегает от дерева к дереву, прячась за стволами, когда дозорный разворачивается, чтобы направиться в другую сторону. Рада слышит биение своего сердца в ушах, засекает по нему время, за которое мужчина проходит от поста до поста. Когда дозорный вновь приближается к ней, Рада перестаёт дышать, с жадностью наблюдая, как мужчина отворачивается и начинает новую песнь. В два решительных шага она сокращает меж ними расстояние, левой рукой зажимая дозорному рот, а правой перерезая глотку. Тело мужчины напрягается, его крик вибрирует на ладони Рады, но почти сразу затихает. Дозорный захлёбывается своей кровью, ноги его подгибаются, и он падает, окропляя киноварью белоснежную землю.

— Р-Рада?

Кара испуганно замирает, прижимаясь к лошадиному боку. Кисти её крепко связаны, зато никаких других ограничений свободы не видно.

— А ты ожидала увидеть здесь кого-то другого?

— Что ты творишь?! — кричит Кара шёпотом, таращась на мёртвого мужчину и окровавленный клинок.

Рада не тратит время на ответ и решительно приближается к подруге, желая перерезать верёвки, но тут из-за ели доносится чей-то голос:

— Неужели ты заткнулся, Магнус?

Коренастый мужик вырастает буквально из-под земли и оказывается прямо за Карой. Он держится за штаны, заправляясь, но, заметив Раду, тупо замирает и озадаченно пялится. Рада не успевает толком ничего понять, как её руки уже двигаются сами по себе: мужик переводит ошарашенный взгляд с Рады на клинок, торчащий из груди, и вновь возвращается к девушке. Обезоруженная, Рада махом седлает белую лошадь и рывком подтягивает к себе Кару. Принцесса взбирается только со второй попытки и едва успевает выровняться, когда Рада отправляет кобылу галопом.

Второй дозорный не кричит, но тратит последний вздох на оглушительный свист, который Рада едва различает за топотом копыт и воем колючего ветра.

— Сайда в другой стороне! — кричит Кара, вцепившись в седло.

— Значит мы на правильном пути, — отвечает ей Рада, прижимая спину подруги ближе к своей груди. — Тебя украла я, а не жители Сайды. Ты была права, нам нельзя возвращаться в деревню. Не сейчас.

— Рада, они тебя убьют! — хнычет Кара, хватаясь пальцами за длинную гриву.

— Только если поймают. Так что держись крепче и береги дыхание.

— Останови лошадь и позволь мне спрыгнуть, пока не стало поздно!

— И не подумаю! Ты больше не будешь бороться в одиночку, мы что-нибудь придумаем, обещаю. Я…

Мимо них со свистом пролетает стрела, прерывая речь Рады. Она оглядывается и нервно сглатывает, замечая погоню из пяти всадников. Они лихо подгоняют лошадей, двое вновь натягивают тетиву, поэтому Рада дёргает за поводья, разворачивая кобылу вправо. Их немного заносит: принцесса удивлённо ахает, когда опасно кренится в сторону, но рука Рады, обхватившая её талию, возвращает Каре равновесие. Они скачут по редколесью, лавируя между тонкими стволами. Новая стрела врезается в дерево впереди них: Рада пригибается, подгребая под себя Кару, и разворачивает кобылу влево.

— Нет, не надо туда, там…

Река. Широкая и покрытая льдом. Им не преодолеть эту преграду верхом — вес лошади и двух всадников слишком велик. А если они спешатся, то потеряют время и позволят преследователям сократить расстояние. На реке негде спрятаться — Раду подстрелят, как оленя на просторном лугу. Это опасно. Слишком. Придётся вновь свернуть к лесу, рискнув скоростью, но это лучше, чем просто нестись вдоль берега без возможности укрыться.

— Осторожно!

Голос Кары вырывает Раду из раздумий, но она не успевает ничего предпринять. Кобыла встаёт на дыбы перед поваленным деревом и испуганно ржёт. Чтобы удержать в таком положении себя и принцессу, Раде приходится напрячь каждый мускул, но что-то врезается ей в плечо, толкая вперёд и в бок. Она вскрикивает. Поводья падают, больше никем не удерживаемые. Рада валится навзничь и жмурится до белых пятен: левое плечо горит, затылок гудит от силы удара, но она через силу размыкает веки, чтобы обнаружить неподвижно лежащую в стороне Кару.

— Не стрелять! Они нужны мне живыми! Обе!

Голос раздаётся так близко, что Рада испуганно вздрагивает, отчего по телу проносится новая волна боли. Она поворачивается на бок и рефлекторно подтягивает ноги к груди, группируясь. Странно, но никто не спешит осыпать её ударами. За словами следует лишь единственный пинок, опрокидывающий её обратно на спину. Рада тратит последние крохи самообладания, чтобы нацепить на лицо маску безразличия и непокорности. Боль лишь подпитывает её злость, становится верным помощником, не позволяя потерять достоинство перед смертельной опасностью.

Но когда в поле зрения появляется высокий крепкий мужчина, маска Рады даёт трещину. Глаза её распахиваются, а сама она пятится назад, елозя пятками по земле. Сердце заходится в неумолимо быстром темпе, в горле образуется ком, а в груди расцветает ледяной цветок глубинного детского страха.

— Значит, мне действительно не показалось.

Мужчина опускается рядом с ней и обхватывает рукой подбородок Рады. Той самой рукой, что доверительно сжимала плечо Ворона задолго до переворота. Той самой рукой, что глубже вгоняла клинок в тело жреца в день инициации Кары. Рада узнает это лицо из сотни других, даже если оно покроется морщинами или обезобразится уродливыми шрамами.

— Убийца.

Рада взвивается вверх, впиваясь ногтями в толстую шею и врезаясь лбом в чужой нос. Мужчина не успевает уклониться, грязно ругается и с лёгкостью сбрасывает с себя обезумевшую девушку, словно отцепляя разъярённую сову от добычи.

— Командир Глум, вы в порядке?

Рядом с Радой тут же оказываются другие ищейки: один из них обездвиживает её руки, крепко затягивая на них верёвку. Второй садится на бёдра, когда Рада начинает пинаться, и с чувством бьёт её по лицу.

— Молчать! — рявкает их командир, держась за нос. — Эта соплячка не представляет для меня никакой опасности.

Точно. Его имя Глум. Выходец из простых солдат, дослужившийся до командира охраны крепости Триоса. Рада много раз видела его во время собраний, но вот имя нечасто звучало из уст короля или других членов Совета. Зато теперь оно плотно засело в голове Рады, как синоним мести и ненависти.

— Она двоих наших убила! — раздаётся откуда-то сбоку. — Давайте лучше прикончим её на месте.

— Я сейчас сам тебя отправлю к праотцам! — рычит Глум, дыша через рот: из носа его обильно течёт, кровь стекает вниз на подбородок и пачкает медвежью шкуру, закреплённую на груди кожаными ремнями. — Разуй глаза! Это же девчонка Ворона!

— Как? Та самая?!

— Именно! Наша загадочная пропажа неожиданно объявилась, — тянет Глум хищно, размазывая тыльной стороной ладони кровавые подтёки. Мужчина облизывает губы, скалясь. Зубы его тоже окрашиваются багрянцем. — Что ж, у нас сегодня богатый улов. Сколль будет очень рад такой добыче.

[1] Слейпнир – восьминогий конь Одина.

ⅩⅩⅨ. Гром без молнии

— Не рыпайся, иначе я передумаю и оставлю тебя в лесу истекать кровью. Думаю, мелкая шавка не обрадуется твоему исчезновению, когда очнётся.

Сдавленное рычание клокочет в глотке Рады, но с губ срывается лишь болезненный стон, когда Глум касается пальцами древка стрелы, застрявшей в левом плече. Кара лежит рядом на земле, волосы на виске слиплись от крови. Над ней маячит лекарь, пытаясь сообразить из куска рубахи подобие повязки: лицо его укутано плотной тканью, спасающей от холода, и лишь тусклые пряди с проседью да морщины вокруг глаз выдают его почтенный возраст. Ещё один солдат стоит на страже, пока остальные ищейки ускакали обратно к привалу, чтобы собрать свои скудные пожитки.

— Видимо боги действительно к тебе благосклонны, — раздаётся за спиной Рады голос Глума, прерывая размышления. — Окажись мы ближе, а твой плащ — тоньше, наконечник вошёл бы в твою плоть полностью. Вот так.

Рада кричит, когда рука мужчины давит на стрелу, вонзая её глубже. Это длится всего мгновение, но его оказывается достаточно: мир перед глазами плывёт, предательские слёзы застят взор, а мышцы спины напрягаются и сокращаются, желая уйти от боли.

— Ну-ну, — тянет Глум обманчиво-заботливым тоном, держа Раду за шею. — Я лишь немного поигрался, а ты так дёргаешься. Следует быть терпеливее, иначе сделаешь только хуже. Мне же надо как-то вытащить наконечник обратно.

Рада сцепляет зубы и шумно дышит. Она вновь замирает, пока земля наконец-то не перестает качаться, словно палуба корабля в шторм.

— Какая послушная девочка, — шепчет Глум ей на ухо. — Ворон хорошо тебя выдрессировал.

Локоть Рады дёргается назад, чтобы встретиться с рёбрами мужчины, но её тут же толкают обратно на землю, с силой выдёргивая стрелу из плеча. Вопль Рады разносится по лесу, спугивая стаю птиц с ближайших ветвей. Она срывает голос и ничком валится в снег, корчась от мучительной, до белых вспышек перед глазами, боли.

— Когда закончишь с шавкой, займись этой, — обращается Глум к лекарю. — Будет досадно, если она сдохнет по дороге.

Рада не видит, куда Глум уходит. Ей всё равно. Она не замечает ни жалящий снег, ни разговор стражей, который не в силах разобрать из-за грохота крови в ушах. Единственное, что сейчас имеет значение — это Кара. Её закрытые глаза, бессознательное хрупкое тело и растрёпанная коса, лишённая ленты. Снежные хлопья меж ресниц Рады туманят взор, но ей не нужно видеть Кару, чтобы понять, где та находится. Вселенная замкнулась на одном человеке, и Рада интуитивно тянется к нему, чтобы заземлиться. Она обязана защитить Кару. Она должна вернуть её к королеве. К Хьюго. К Тове. Вот только Рада не в силах даже сдвинуться с места. Слёзы боли и унизительной безысходности вновь катятся по щекам, растапливая прилипший к коже снег. Рада тянет к принцессе правую руку. Она не чувствует своих дрожащих пальцев, не ощущает гладкости меха, когда касается оборки длинного рукава. Но с немой благодарностью прикрывает глаза, улавливая ровное биение жизни под тонкой кожей запястья.

Теперь она понимает, что чувствовала Ингрид. Рада считывает чужой пульс, вслушивается в колыбельную сердца Кары и под мерный такт этой прекрасной песни позволяет себе забыться в спасительном беспамятстве.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Когда Рада просыпается в следующий раз, то первым, что она видит, оказывается чёрное звёздное небо. Оно плавно покачивается из стороны в сторону под скрип колёс и нервное лошадиное ржание. Новые звуки окончательно вырывают её из сонного забытья. Рада оглядывается, вяло вращая головой, пока за пучками сена не различает силуэт Кары. Чужие глаза тускло мерцают в темноте, напоминая лунные блики на поверхности моря. Когда Кара замечает её пробуждение, море выходит из берегов, стекая солёными каплями по впалым щекам.

— Эй, — шепчет Рада. Слово вылетает вместе с облачком тёплого воздуха, растворяясь в морозной ночи. Рада едва шевелит губами: горло пересохло, язык не слушается, но ничто из этого не может послужить достойной преградой для безотлагательного вопроса: — Как ты?

Лицо Кары искажается. Злость, страх, облегчение, вина — все эти эмоции борются за место под солнцем.

— Я?! — молвит она хрипло, шмыгая носом. — Тебя подстрелили, как птицу, твоё лицо разукрашено ссадинами и синяками! — восклицает Кара сипло. — Ты должна была меня послушать! Ты должна была…

— А ты должна услышать меня, — Рада сглатывает, слепо шарит рукой, пытаясь найти ладонь Кары. — Ты больше не одна. Тебе не нужно проходить через это в одиночку.

Они лежат слишком далеко друг от друга. Рада пытается придвинуться, но стоит ей пошевелиться, как тяжёлая рана вновь напоминает о себе самым жестоким и немилосердным образом. Рада жмурится и жадно хватает ртом воздух. А затем ощущает чужое тело, прижавшееся к ней сбоку.

— Я так испугалась, — лепечет Кара, крепко обняв Раду за руку. — Я думала, что тебя убьют.

— Но они не стали.

— Лишь бы они не заставили тебя пожалеть об этом.

Рада каменеет. Разумеется, она, как и многие, предпочла бы храбро пасть в бою, защищая то, что ей дорого, а не валяться в заснеженной канаве с перерезанным горлом, но почему-то она уверена, что в словах Кары скрыт совсем иной смысл. В голове Рады тут же проносятся мысли о вещах куда более ужасных, чем смерть, и тело пробирает озноб. Кара, почувствовав её дрожь, тут же понимает, что ляпнула, и поспешно исправляется:

— Извини, я… мне жаль. Мне не стоило… — кручинится она. — Трудно всегда оставаться храброй.

— Все чего-то боятся, — примирительно отвечает Рада, с трудом контролируя свой голос. — Но не смей падать духом. Раздели со мной свои страхи, так они станут меньше.

— Мне болит смотреть, как ты страдаешь, — Кара жмётся ещё ближе, утыкаясь лицом в плечо Рады и пряча нос в складках её плаща. — Но часть меня действительно благодарна, что ты здесь. На самом деле, большая часть. Та, которая эгоистичная и немного наивная.

— Наивная?

— Когда ты рядом, мне кажется, что нам всё нипочём. Даже такие передряги.

Рада слабо улыбается. Каре достаточно даже этой малости, чтобы окончательно успокоиться. Вместе с этим самообладание возвращается и к Раде.

— Где мы?

— Это главная дорога, Биврёст[1]. День пути от Ронана. Ищейки угнали повозку. Теперь двое из них едут верхом сзади, ещё двое спереди. Лекаря посадили на козлы.

Рада задумчиво кивает, изучая звёздное небо, а затем резко поворачивает голову к Каре.

— Погоди, уже день минул?!

— Ты проспала больше суток. Лихорадила и бредила большую часть дороги. Глум считает, что у тебя началось воспаление, но мне хочется надеяться, что ты просто болеешь. Ужасно так говорить, но это меньшая из зол.

— А что с твоей простудой?

— Терпимо. Вот только холодно немного.

— Как долго нам ещё ехать?

— Дня полтора с привалами. Однако Глум торопится, так что мы можем добраться до Триоса уже к следующей ночи.

Рада не знает, как реагировать на эти известия. Туманность их будущего сжимает сердце в тиски, но близость Кары не позволяет предаться панике. Принцесса елозит, сдвигаясь чуть ниже, чтобы переплести их пальцы и положить голову на здоровое плечо Рады. Девушка в ответ утыкается носом в её макушку и глубоко вдыхает такой знакомый запах — единственный островок безопасности, как золотистое, напитанное теплом поле, медовое и пряное, посреди колючей стужи, угрожающих голосов и ледяного страха. Это успокаивает. Теперь, когда её сердце возобновляет мерный темп, а в голове становится меньше хаотичных, тревожных и навязчивых мыслей, Рада наконец-то возвращается в привычную колею.

Теперь она замечает, что Кару периодически потряхивает, что пальцы её ледяные, а щёки пылают румянцем. Слишком ярком на фоне болезненно бледной кожи. Рада надеется, что Глум действительно не станет останавливаться и поскорее отвезёт их в крепость. Кара нуждается в тепле и в чём-то более удобном, чем тонкая подстилка из сена. До определённого момента Сколль не отказывал принцессе в комфорте, позволяя оставаться в своих покоях. Рада надеется, что он действительно останется доволен её поимкой и вернёт Каре отнятые милости. Впрочем, Рада и сама не прочь погреться у очага, даже если это равнозначно статусу пленницы в логове врага. Сейчас они с Карой беззащитны и беспомощны: глупо предпринимать какие-либо меры в их положении. Обоюдная уязвимость — слишком весомый повод для шантажа и манипуляций. Поэтому всё, что им остаётся — это смириться с судьбой и сделать всё возможное, чтобы скорее восстановить силы. Болезнь не будет длиться вечно, а раны со временем затянутся. Они справятся. Рада разведает обстановку и постарается подыграть обстоятельствам, Кара разузнает что-нибудь полезное и придумает план побега. В конце концов, она — изобретательная и остроумная мятежница, находчивая, стойкая и храбрая, а Рада… Рада должна была стать советником. Её учили быть сдержанной и терпеливой, внимательной и осторожной. Её учили принимать правильные решения, быть мечом и щитом правителя. Она так прилежно к этому шла, а затем так долго от этого бежала, чтобы в итоге вновь вернуться к истоку. Пусть так. Главное, что бы там ни задумал Сколль, Рада разрушит его планы. Защитит Кару и выкурит этот осиный рой изнутри. Чего бы ей это ни стоило.

Кара засыпает, измотанная переживаниями и согретая теплом тела Рады. Повозка продолжает увозить их всё дальше на север, оставляя после себя глубокие борозды на заснеженной дороге. Порывистый ветер раскачивает верхушки деревьев и тихо воет, проносясь над головами путников.

Слабость вновь накатывает на Раду, смыкая её веки. Поэтому она не уверена, действительно ли видит танец огня или ей это снится. Просто в какой-то момент ночное небо вспыхивает ярко-зелёным, самым красивым цветом, который Раде доводилось видеть. Языки пламени тянутся от самого горизонта и причудливо изгибаются над повозкой, напоминая струйки дыма и навевая воспоминания о доме. Рада заворожённо скользит взглядом по изумрудным переливам, берущим начало на юго-западе. Оттуда, где море шепчет рыбакам свои сказки. Там, где еловый лес хранит тайны ночи.

Там, где сейчас находится Тове.

Чем он занимается этой ночью? Направляет твёрдой рукой драккар к родным берегам? Или видит седьмой сон?

Видит ли он этот волшебный отблеск доспехов валькирий? А вдруг Один послал своих прекрасных дочерей, чтобы они указали Тове путь к Раде? Вернулись ли корабли в Сайду? Сообщили ли уставшим с дороги мужчинам, что их подруги пропали без вести?

«Тоскует ли Тове по мне сейчас так, как я по нему?» — проносится жалостливая мысль в голове Рады, когда она в последний раз любуется зелёным небесным огнём. Северное сияние плещется в её глазах, но постепенно гаснет вместе с ускользающим сознанием.

А в это же время где-то в лесу раздаётся истошный, душераздирающий волчий вой.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

«Дракон» возвращается в Сайду в одиночестве, разминувшись со «Змеем» неподалёку от Эббета. Едва вёсла ударяются о землю, вся команда в нетерпении спускается на берег, голодная, замёрзшая и уставшая. На их лицах читается глубокий отпечаток разочарования и досады, а скверное настроение, по видимости, разносится с морским бризом по всей деревне, потому что никто не бежит встречать прибывших с радостными криками. Напротив — улицы Сайды пропитаны тишиной и унынием.

— Кто-то умер?

Это первое, что говорит Хага, заприметив Эшли возле дома вождя.

Обычно улыбчивое лицо мужчины становится понурым. Обветренные губы плотно сжаты. Главный храбрец всего Эббета робко поглядывает на Хагу и Хьюго, а затем и вовсе прячет взгляд. Подошедший к ним Тове сбивается с шага.

— В чём дело?

Хьюго рядом с ним заметно нервничает. Воздух пропитан напряжением, и не совсем ясно, от кого оно исходит в большей степени. Тове явно не терпится поскорее увидеться с близкими, но разбитый вид Эшли заставляет его замереть на середине пути. Ожидая ответа, Тове то и дело бросает жадные взгляды по сторонам, будто надеется, что Рада прямо сейчас покажется из-за ближайшего угла. Хьюго хочется сказать, что это глупо, но кто он такой, чтобы осуждать: сам ведь ненароком поглядывает в окна, выискивая в них знакомый силуэт, и прислушивается к пугающей тишине, тайно мечтая услышать любимый голос. Новое расставание после долгого времени вместе оказалось для него в разы мучительнее, чем раньше. Дело ли в их небольшой ссоре или же в трогательном примирении после, но сердце Хьюго изнывало каждый день, проведённый в разлуке с Карой. Переживания лишали его сна и привычного хладнокровия. На протяжении всей поездки Хьюго ощущал тревожность и волнение, не совсем понимая причины. Он думал, что беспокоится перед встречей с семьёй, но даже вернувшись на берег Сайды не мог обрести душевное равновесие. Теперь же Хьюго знает наверняка: покой не вернётся к нему, пока он не коснётся медных кудрей и не увидит лучезарную улыбку его личного солнца.

— Кара пропала. И Рада вместе с ней.

Взор Хьюго замирает, так и не добравшись до последнего окна. Он медлит всего мгновение, прежде чем стремительно развернуться и впиться взглядом в Эшли.

— Они отправились на охоту вчера утром, но до сих пор не вернулись, — поясняет тот.

— И это всё? — недоверчиво усмехается Хага. — Девчонки заплутали в трёх соснах, а вы их уже похоронили заживо?

— Они не могли заблудиться, — Хьюго сам удивляется непоколебимой уверенности, с которой он произносит эти слова.

Кара с лёгкостью могла растеряться в море, оставшись один на один с бесконечным горизонтом, но земля была её стихией точно так же, как вода — стихией её брата. Как Тове чувствовал течение и безошибочно вёл корабль даже кромешной ночью, так Кара дышала в унисон с лесом, умела читать следы и ориентировалась по знакам. Ей не нужно видеть чистое звёздное небо, чтобы отыскать путь домой.

— Значит, у них проблемы с дичью. Ты же сам говорил, что твоя подружка может днями выслеживать оленя, если охота не задаётся.

Хага выглядит бодрой и уверенной в собственной правоте. Она складывает руки на груди, но этот защитный жест выдаёт её сомнение и боязливость: Эшли редко можно увидеть настолько серьёзным, а неудачные попытки оправдать случившееся, кажется, ещё больше омрачают ситуацию.

— Кара рискнула бы, но не вместе с Радой, — мотает он головой, зарываясь пятернёй в спутанные волосы. — Тем более, если я правильно понял, у них была весомая причина вернуться домой как можно раньше.

Хьюго не совсем понимает, что Эшли имеет в виду. Или не хочет понимать. Какая-то часть в нём отказывается принимать происходящее. Неверие каменной стеной вырастает из-под земли, делая его глухим и слепым к чужим доводам. Ледяное дыхание страха сковывает лёгкие, проникая глубоко в кости. Кровь стынет в жилах, сердце замедляет свой ход, отчего всё тело разом тяжелеет. Растущая тревожность вновь набегает волнами, разбиваясь об уставшие ноги. Участливый голос Эшли продолжает спорить с Хагой, и чем дольше это продолжается, тем сильнее сводит желудок. Спазм распространяется выше: мышцы Хьюго напрягаются, сжимаются кулаки. Тове рядом с ним тоже каменеет. Черты его лица становятся резче, проступают желваки и сухожилия на шее. Тове скорее напоминает идола, вытесанного из скалы, чем живого человека. Он, кажется, даже не дышит.

Но тут в дверях показывается зарёванный Йоран и скала рушится прямо на глазах Хьюго, падая в бушующее море отчаяния. Тове срывается с места и сломя голову несётся к соседнему дому, перепрыгивая через ограду. Хьюго по инерции следует за ним, но, в отличие от Тове, едва волочит ноги. Вес обрушившейся реальности давит на плечи, но непокорный огонёк надежды толкает его в спину вслед за Тове.

Добравшись до соседнего двора, Хьюго останавливается на крыльце возле распахнутой настежь двери, не в силах преодолеть порог. В груди разрастаются пустота и холод. Они же царят внутри дома. Королевы Ингрид там тоже нет — Хьюго видит лишь мельтешащую фигуру Тове. Тот что-то бормочет себе под нос, тихо и монотонно, как воины перед последним боем, как маленькие дети, боящиеся темноты. Одно и то же слово, словно молитву.

Нанна.

Нанна.

Нанна.

Эшли останавливается у калитки, не решаясь подойти ближе. Смотрит, как Тове раненым зверем вылетает из дома, едва не сбив Хьюго с ног, как он бросается в одну сторону, затем в другую. В действиях Тове нет логики, нет причины, лишь слепой инстинкт сделать хоть что-то.

— Мы прочесали ближайшие земли, но не смогли найти даже следа…

Голос Эшли полон сострадания, однако дыра в груди Хьюго от этого меньше не становится. Он продолжает стоять на месте, явственно ощущая, как падает всё ниже и ниже с каждым вздохом.

Это правда происходит. Кары нет в доме. Рады тоже. Их нет деревне. Нет на побережье. Нет в округе. Их нигде нет.

Тове наконец-то останавливается. Ужас в каждой его черте сменяется злостью.

— Значит вы плохо искали, — огрызается он, сжимая кулаки и хмурясь. Внимание его сосредоточено на высокой стене леса. На Эшли снисходит понимание.

— Я бы не советовал ходить туда в одиночку, — начинает он осторожно, пытаясь уберечь Тове от опрометчивых решений. — Скоро стемнеет, а тебе не знакомы эти места.

— Мне не нужно их знать, если я умею читать по звёздам!

— А если они скроются за облаками?

— Тогда доверюсь своему чутью, — отвечает Тове, решительно направляясь к калитке.

Эшли вырастает прямо перед ним, вставая в проходе.

— Послушай, дружище, прошло уже больше суток, все следы замело, — широкие ладони упираются в плечи Тове, крепко сжимая. — Я беспокоюсь о них не меньше, но мы окажемся по уши в дерьме, если и с тобой что-то случится! Не горячись, а?

— Пусти.

Голос Тове надтреснутый и безжизненный, но его достаточно, чтобы прервать пылкую речь. Эшли замирает: длинные руки плетьми повисают вдоль тела. Он сутулится, брови на его переносице приподнимаются, щенячий взгляд находит Хьюго.

— Когда выяснилось, что они не вернулись с охоты, я первым добрался до дома Её величества, чтобы предложить свою помощь. Но королевы внутри не оказалось. Я не хотел задерживаться и лишь осмотрелся: вдруг замечу что-то неладное или подозрительное. Но я нашёл лишь неубранную кровать, мази и припарки на травах.

Тове никак не реагирует, зато Хьюго сразу улавливает тонкий намёк. Осознание масштаба беды настигает его так же быстро, как краснеют уши Эшли, когда он договаривает:

— Кто-то из них был болен. Я не доглядел… Прости, Тове, я обещал тебе, что буду присматривать за ними, но они даже никому не сказали, что собирались уйти…

Что-то внутри Хьюго недовольно ворочается при этих словах, однако, несмотря на иррациональный протест, он понимает, что вины Эшли совсем нет. У него самого куча дел, да и никто не обязан перед ним отчитываться. Кара вообще ни перед кем не отчитывается, не считая Харальда. Но если кто-то из девушек был болен, зачем они вообще попёрлись на охоту? Почему не взяли с собой кого-то ещё? Была ли причина? Или всё дело в глупой самонадеянности?

Хьюго хочется рычать от безысходности и абсурдности ситуации, но ни один звук не успевает сорваться с его губ, потому что совсем рядом слышится настоящий рык. Куда более грозный и враждебный. Почти звериный.

— Прочь с дороги.

Слова, словно хлыст, с отрывистым звуком раздаются в воздухе, заставляя Эшли невольно отшатнуться. Он выше Тове и точно не уступает по силе, но что-то опасное и хищное в интонациях друга вынуждает Эшли пойти на попятную и признать поражение.

— Не ходи один, — пробует Эшли в последний раз, позволяя беспокойству звучать в полную силу. — Давай прежде всё обсудим и разработаем план. Ты не найдёшь их в одиночку.

— Я — нет, — твердит Тове, пихая его плечом. — Но Принц сможет.

Тове проносится мимо Эшли и растворяется среди домов. Чуть позже Хьюго найдёт возле дровника его зимний плащ, сапоги и куски нательной одежды, а на снегу — вереницу волчьих следов. Ну а пока он стекает вниз по стене, садится возле порога, подтягивает колени к груди и подставляет лицо свирепому ветру. Солнце скользит по небу, убегает от его взора, прячась за вершинами деревьев, покуда окончательно не исчезает из виду.

О, если бы Хьюго тоже мог обернуться быстрым зверем, легкокрылой птицей, чтобы броситься на поиски! Но он лишь обычный человек с изнурённым телом и опустошённым сердцем. Осознание собственной бесполезности вгрызается в его плоть, помыкает рвать волосы на голове и клокочет мучительным криком в глотке. Тове ушёл, а Хьюго остаётся лишь ждать новостей, полагаясь на силу чужого проклятия, прежде чем они смогут составить хоть какой-то план.

«...если всё же что-то случится, не пытайся потом перекладывать ответственность на судьбу. Это будет только твоя вина, и ничья больше...»

Хьюго опускает голову, упирается локтями в колени и зарывается пальцами в волосы.

Волны накатывают на одинокие скалы.

И погребают их под собой.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Принц возвращается ранним утром, когда на небе ещё висит золотой серп луны, а горизонт только начинает пылать раскалёнными углями. Хьюго за всю ночь так и не сдвинулся с места, сидя у порога, словно сторожевой пёс в ожидании хозяина, а потому одним из первых замечает шагающего по деревне волка. В зубах его дорожная сума, и бредёт он прямо к дому вождя, так что Хьюго отмирает и тут же следует за ним. Уши Принца шевелятся, прислушиваясь к скрипу снега под непослушными человеческими ногами, но он не останавливается и не оборачивается. Хьюго вглядывается в его тёмный силуэт, желая рассмотреть находку, но сияния одних лишь звёзд недостаточно для человеческого глаза.

Вождь встречает их в полном обмундировании и немедленно проводит внутрь. Очаг горит ярко и жарко. Йоран при виде гостей подскакивает с лавки, тень его сливается с отцовской, шаг следует за шагом. В каждом движении читается неотложность, особенно когда он настырно выглядывает из-за спины отца, чтобы рассмотреть, кто пожаловал к ним в такое время. Когда Йоран садится на корточки, чтобы поприветствовать Принца, опухшие глаза его в ужасе расширяются, а сам он валится на пол. Хьюго, почуяв неладное, тоже обращает внимание на волка: свет огня отражается в кровавом оскале, мерцает в рубиновых каплях, что стекают с меха на морде. По бокам он слипся и застыл на морозе, но у пасти до сих пор оставался влажным от горячего звериного дыхания.

— О, боги… — выдыхает Йоран, вновь поднимаясь на ноги.

Волк на это только шумно фыркает и многозначительно бросает к ногам вождя дорожную суму. Она тоже перепачкана в крови, но Харальд игнорирует это и без промедления развязывает шнурок на горловине. Хьюго жадно наблюдает, как он достаёт запасные рукавицы Кары, скудный моток верёвки, пару лепёшек и запачканный багрянцем кинжал Рады.

— Могучий Ньёрд! — восклицает Харальд, всматриваясь в дно сумы, а после бросает на Принца нечитаемый взгляд.

Волк рычит. Настойчиво. Выжидающе. Люто. В какой-то момент Хьюго мерещится, что в нём больше зверя, чем Тове. Вождь качает головой, а затем достаёт какую-то вещицу, завёрнутую в тряпьё.

Ею оказывается оторванная по плечо рука.

Лицо Йорана белеет, он зажимает ладонью рот, в попытке остановить то ли тошноту, то ли крик, но назад не пятится и взгляда от окровавленной конечности не отводит. К счастью для него, лоскуты одежды прикрывают самое нелицеприятное.

— Ступай за Ютой и Видаром, — велит сыну Харальд, прежде чем обратиться к Принцу. — А ты оденься и приведи себя в порядок. Хьюго поможет найти необходимое.

Но Хьюго не двигается с места, вместо этого прикипая взглядом к куску материи, повязанному на руке чуть выше локтя. Алый цвет знамени кажется ещё более ярким на фоне подсохшей крови, буквально крича о себе во всеуслышание.

— Это дело рук ищеек.

Не то чтобы кто-то из них не предполагал такого исхода, и всё же подтверждение догадки порождает внутри Хьюго новую бурю эмоций. Он знал, что Кара и Рада не могли потеряться, но они могли угодить в лапы разбойников, могли лежать ранеными после встречи с разбуженным медведем, могли… да всё что угодно. Эта ночь была самой длинной на памяти Хьюго и у него было предостаточно времени, чтобы придумать сотни возможных исходов. Он купался в чувстве вины, позволяя ей съедать себя раз за разом, терзал себя воспоминаниями о глазах Кары, умоляющих его не уезжать, о резких словах и мягких губах, об острой ухмылке и сладком шёпоте обещания перед самым отплытием. Но теперь страх и ужас, поселившиеся в его душе от всевозможных исходов, сузились до конкретной причины. Гнев обрушился на ясную цель, распылённая злость и жажда отмщения стали концентрированными.

— Ты прав, — подтверждает его слова Харальд, хмурясь. — Но это совсем иной случай. И нам нужно обсудить произошедшее как можно скорее. Промедление может стоить слишком дорого.

Серьёзность в его интонациях отрезвляет даже испуганного Йорана — юноша решительно кивает и, набросив на плечи меховой плащ, выскакивает в предрассветные сумерки. Хьюго отводит Принца к бочкам с водой и приносит из гостевой комнаты домашние одежды. Тове оборачивается человеком, закрепляет поясом штаны на узких бёдрах и сгибается над тазом, поливая ковшом на голову чистую воду. На его согнутой спине проступают мышцы, старые раны от дозоров белёсым узором сверкают в тусклом свете свечей. Тове полощет рот и отплёвывается, прежде чем выпрямиться и забрать из рук Хьюго протянутое полотенце. Кончики сырых волос касаются мускулистой шеи, во впадинах ключиц собираются розоватые капли. Линия рёбер выглядит чётче, чем когда они покидали Эббет, но подобная худоба нисколько не умаляла силу поджарого тела.

— Я встретил тебя слабым подростком, а теперь бессознательно напрягаюсь только от одного твоего вида.

Полотенце в руках Тове останавливается на мгновение. Принц бросает на Хьюго удивлённый взгляд из-под чёлки, но интерес в нём быстро тускнеет.

— Ты же знаешь, что всё равно сильнее меня. Наша последняя борьба на руках тому доказательство.

Тове проходится влажной тряпкой по торсу и широким плечам, прежде чем насухо вытереться полотенцем.

— Я говорю не только о физической силе, — уточняет Хьюго, подавая Тове обвязку.

Принц надевает рубаху, но не подпоясывается, вместо этого наматывая обвязку на кулак. Вид у него задумчивый и сосредоточенный, однако замечание Хьюго так и остаётся без ответа.

Они возвращаются к очагу одновременно с приходом Видара и Юты. Чуть позже к ним присоединяются Йоран, Эшли, Ламби и, к удивлению Хьюго, Руни. Хотя, зная, как мальчик был привязан к Раде, его волнение и соучастие вполне объяснимы.

Все садятся в круг возле очага, и лишь Тове занимает излюбленное место у окна. Харальд молча передаёт по кругу кусок красного знамени, который он успел снять с оторванной конечности ищейки. Тове дожидается, когда тот вновь вернётся в руки вождя, прежде чем начинает свой доклад тихим грудным голосом:

— Сначала я просто плутал по лесу без единой зацепки, до тех пор, пока не почуял острый запах страха. Он вывел меня на пойманного в силки зайца. От верёвки слабо пахло Карой. Я взял след и неподалёку нашёл ещё одну ловушку. Сестра держала путь на север. Я вышел на какую-то старую дорогу…

— Раньше она проходила через луг к западным угодьям, — в глазах Харальда мелькает понимание.

— На лугу всё и случилось, — с горечью подтверждает Тове.

— Как ты на него вышел? — интересуется Видар.

— По запаху мертвечины.

Лицо Руни дёргается, как от пощёчины, а Эшли напрягается, выпрямляясь и вытягивая шею.

— Потушенный костёр, зола на утоптанном снегу, лошадиный навоз и два мёртвых тела. Оба безоружные, а ещё без сапог и рукавиц. С одного даже куртку сняли. Перевернув на спину тело второго, я нашёл клинок Рады.

Тове замолкает, позволяя присутствующим переварить вести и составить своё видение всей картины.

— Так значит, Каре и Раде удалось сбежать? — предполагает Ламби, глядя исподлобья.

Губы Тове сжимаются в кривую тонкую линию, а брови приподнимаются у переносицы, но принц отворачивается прежде, чем кто-то, помимо Хьюго, замечает гримасу боли на его лице.

— Запах крови на лугу был слишком сильный, поэтому я решил уйти оттуда, чтобы поискать другие подсказки. Какое-то время я безуспешно петлял по округе, но так и не нашёл ничего нового. Хотел уже было повернуть назад, как вдруг небо разразилось зелёным огнём, ведущим на северо-восток. Наверное, мной руководило отчаяние, но я понадеялся, что это какой-то божественный знак… И побежал. Пересёк рощу, вышел к реке и побрёл вдоль берега. Тогда-то я и учуял…

Тове сглатывает, опускает голову, опираясь руками на подоконник и сжимая его до белых костяшек. Никто не нарушает тишину, несмотря на нетерпение и тревогу, витающие в воздухе. Тове делает глубокий вдох, а затем бесцветно молвит:

— Харальд, откройте боковой карман сумы и верните содержимое Хьюго.

Хьюго тут же переводит взгляд с Тове на вождя. Должно быть, страх, граничащий с тревогой, без труда читается на его лице, потому что Харальд без лишних промедлений выполняет указ, опуская на ладонь Хьюго бело-синий браслет.

— Ветер замёл все следы, как и кровавые пятна на снегу, но глубокий запах Кары, впитавшийся в ленты, вывел меня к ним. Она была ранена. И Рада тоже. А ещё, Эшли, ты был прав, — совсем тихо договаривает Тове, звуча хрипла и простуженно. — Когда я нашёл суму Рады, она… пахла как... как пахнет слабость, недуг. Хворь.

Голос Тове срывается, и он не находит в себе сил закончить мысль. Хьюго тупо смотрит на браслет, поглаживая большим пальцем багровые крапины. Словно кто-то вплёл в узор лент рубиновые цветы. В груди Хьюго зреют точно такие же: скоро их лепестки опадут, и цветы превратятся в ядовитые ягоды ярости. И когда придёт время, он выжмет из них все соки, чтобы окрасить ими одежды Сколль и его солдат. Он утопит крепость в тёмно-красном, наполнит лёгкие пьянящим, приторно-сладким запахом.

Сколль хотел войны?

Он её получит.

— Как думаете, кто-то из столичных ищеек сумеет узнать Раду? — робко спрашивает Йоран.

Глиняные горшки, стоящие на подоконнике, падают на пол. Черепки разлетаются по всему полу, несколько осколков врезаются в Видара и Юту, сидящих ближе всех к окну, но мужчины с стоическим молчанием переживают вспышку бешенства Тове. Харальд бросает на сына укоризненный взгляд, но не позволяет волнению просочиться в его слова. Если бы Хьюго не следил за вождём так пристально, то никогда бы не разглядел за его океаническим спокойствием угрюмую настороженность.

— Лучше бы так и было. Это её единственный шанс остаться в живых.

— Согласен, — подаёт голос Видар, невозмутимо отряхивая одежду. — Наши девочки не обрадовались новой компании, и, судя по двум трупам в лесу, они объяснили свою позицию весьма доходчиво. Не думаю, что ищейки ожидали сопротивления, тем более такого. Так что убитых на лугу могло быть и больше.

— Легче избавиться от проблемы, чем пытаться сохранить ей жизнь, — продолжает его мысль Харальд. — Только если эта жизнь не представляет собой некоторую ценность. Сколль всегда посылал за Карой кого-то из приближенных. Я более чем уверен, что они опознали Раду. И если подумать, нам это даже на руку.

Тове резко оборачивается.

— Да неужели?!

— Лучше живая Рада, чем мёртвая, — чеканит Юта, подаваясь вперёд.

Уголки губ Тове дрожат, когда он грустно усмехается, а под кожей щёк начинают ходить желваки.

— Ты хотел сказать раненая Рада, — шипит он. — Рада, страдающая от хвори. Находящаяся среди грязных ублюдков, которые не достойны даже её взгляда. Моя Рада, которую везут прямо в руки к этой мрази…

— Тове!

Хьюго встаёт с места, убирает браслет в нагрудный карман и подходит к двери, ведущей в гостевую комнату.

— Нужно поговорить. С глазу на глаз.

И это не просьба. Хьюго никогда не позволял себе использовать приказной тон вне тренировок, но сейчас именно он помогает ему достучаться до Тове. Хьюго ждёт, что принц вспылит, не желая подчиняться чужой воле, инстинктивно оскалится, но Тове только тратит пару мгновений, чтобы успокоить дыхание, прежде чем скользит в соседнюю комнату. Словно он только и ждал возможности уйти. Прежде чем закрыть за собой дверь, Хьюго обводит взглядом сидящих, безмолвно прося о понимании, а вслух — о начале обсуждения плана.

Тове расхаживает по центру комнаты, сложив руки на груди и глядя себе под ноги. Хьюго зажигает свечу и ставит её на лавку. Опирается на стену и отражает позу Тове.

— Ты имеешь право злиться. Но твоя агрессия не должна быть направлена на них. Они здесь, чтобы помочь.

— Знаю.

— Твои эмоции не должны мешать решению проблем.

— Знаю.

— Но ты не знаешь, как их усмирить, не так ли?

Тове неопределённо пожимает плечами.

Хьюго вздыхает.

— Поговори со мной. Пожалуйста.

Хождение прекращается. Тове поднимает глаза к потолку, а затем нехотя смотрит на Хьюго.

— Ты ведь прекрасно всё понимаешь! Что ты ещё хочешь от меня услышать? Раз решил читать нотации — продолжай. Я весь внимание.

— Ничего я не собираюсь... Я лишь пытаюсь помочь тебе вернуть самообладание…

Тове криво усмехается.

— А сам-то давно его обрёл? Разве не ты рухнул на пороге в бездействии буквально этим вечером?

— Мы всего лишь люди. Каждый со своими слабостями. Но конунг должен уметь бороться с ними…

— Всевидящий, это-то здесь причём?!

— Да при том! — Хьюго отталкивается от стены, делая шаг навстречу. — Ты лидер, Тове! Символ нашего восстания! Да, я понимаю тебя как никто другой, и всё же причины, ломающие нас изнутри — разные. Мне понадобилась целая ночь в уединении, чтобы честно ответить себе, что именно меня так ужасает, лишая здравого смысла. И теперь, когда я нашёл источник страха, мне легче контролировать его и оставаться рассудительным. Это то, чему меня учили при дворе, как будущего правителя. То, чего ты не успел постичь, но должен! Иначе оно сожрёт тебя изнутри, а все те, кто тебе дорог, пострадают, потому что ты не успел прийти к ним на выручку, слишком занятый борьбой с собственными демонами!

Он выдаёт всё это на одном духу, наблюдая, как Тове вновь отворачивается, избегая зрительного контакта.

— Люди полагаются на тебя. Ты дал им эту надежду. И ты должен вынести любой удар, не теряя самообладания.

Хьюго отходит обратно к стене, давая Тове больше времени и пространства. Эта комната слишком мала для двух взвинченных мужчин, так что Хьюго плюёт на свою территориальность, уступая Тове место для манёвра, но твёрдо стоя на своих убеждениях. Принц, словно почувствовав этот кусок свободы, вновь начинает слоняться из угла в угол, пока не останавливается возле окна.

— Мне словно кислород перекрыли, — шепчет он сбито, упираясь ладонью в заиндевелое стекло. — Всё пытаюсь вздохнуть полной грудью, а не выходит. Как тисками сдавило. Даже говорить долго не могу, чтобы не задохнуться.

— Эшли сказал, что Харальд забрал твою маму к себе. Мунин дал ей успокаивающий отвар, так что она сейчас спит в соседней комнате.

Поверхностное, быстрое дыхание Тове замирает в груди, сворачивается клубком и выходит из него одним большим вздохом.

— Спасибо.

После оно не замедляется, но становится более глубоким, будто один из сдавливающих ободов, сковывающих его лёгкие, лопнул. Хьюго чувствует прилив уверенности и пробует разорвать ещё один:

— Знаешь, Харальд был прав. Я хочу сказать, что если ищейки действительно узнали Раду, это сыграет нам на руку. Во-первых, мы знаем, куда они с ней направляются и где её искать. Во-вторых, нам не придётся разделять силы, чтобы спасти и её, и Кару. В-третьих, мы можем рассчитать время. Мы нанесём удар и… — Хьюго хмурится. — Эй, ты меня слушаешь?

Тове вздрагивает, кидая на него опустошённый, потерянный взгляд. Падает на скамью под окном и прижимает ладони к лицу.

— Прости. Сейчас я… Я просто не могу.

Хьюго мысленно корит себя за бестактность: в конце концов, у него действительно была вся ночь, чтобы осознать произошедшее и прожить его как следует. Глупо ожидать, что Тове сможет найти утешение в течение короткого разговора. Но теперь, когда правда об ищейках всплыла наружу, у них уже нет времени на сожаление. И чем быстрее Тове справится с ним, тем скорее Гарпии сдвинутся с мёртвой точки.

Хьюго плавно пересекает комнату и садится рядом с ним. Кладёт ладонь на плечо, ощутимо сжимая.

— Мы вернём их.

— Иначе и быть не может, — следует мгновенный ответ.

— Тогда чего ты боишься?

Пальцы Тове зарываются волосы, прежде чем он сцепляет ладони в замок, подперев ими подбородок.

— Мы с ней с самого детства были вместе. Всегда старались держаться друг друга, несмотря ни на что. Даже когда Раду решили выдать замуж, она умудрялась найти способ оставаться со мной как можно дольше. Мне до сих пор больно от этого знания, но я даже не могу нормально сердиться, потому что на её месте сделал бы то же самое. Когда мы сбегали из Триоса, Рада была той, кто спас меня. Она единственная, кто остался со мной из той жизни. Кто защищал меня от напастей на Эббете. Кто был со мной и в горе, и в радости. Даже когда я смог обуздать проклятие, она не переставала заботиться обо мне. Всё это время. И я тоже хотел защищать её. Учился держать в руках оружие, учился сражаться, пытался стать сильнее и лучше, чтобы никто не посмел разлучить нас. Чтобы стать её поддержкой и опорой. И вот, когда она нуждалась в моей помощи, меня не оказалось рядом. Сколль просто пришёл и отнял у меня самое дорогое. Снова. И теперь я опять чувствую себя тем испуганным, бесполезным мальчишкой, которого лишили дома.

Тове останавливается перевести дыхание. Хьюго видит, как он борется, как высоко поднимается его грудная клетка, как двигаются лопатки под грубой тканью рубахи.

Он боится не успеть, понимает Хьюго. Не оказаться рядом, когда может случиться нечто непоправимое. И, что самое ужасное, именно этот страх не позволяет Тове сделать решительный шаг. Будто если они ускорятся, то лишь приблизят неминуемое. Однако сидеть сложа руки он тоже не может. И это противоречие разрывает Тове на кусочки.

— Без неё я словно теряю всю силу, — выдавливает он отрывисто. — Что гром без молнии? Лишь пугающий звук и только.

Хьюго откидывается назад, шире расставляя ноги, и пихает коленом бедро Тове.

— Ну, если так рассуждать, то я почти сочувствую Сколль.

Тове поворачивает голову и с недоверием щурит глаза. Хьюго прокашливается в кулак, пряча застенчивую улыбку.

— Как-то раз я сбежал из крепости в небольшую деревушку на побережье Ниины. Лето тогда было жарким, и душные залы библиотеки меня не особо прельщали. Я плескался в море, пока горизонт не заволокло свинцовыми тучами. Идея вернуться домой в непогоду меня не обрадовала, так что я решил переждать в хлеву. Небо тогда сверкало не переставая, хотя гром было едва слышно. Тишина пугала своим величием. Однако вскоре её нарушило отчаянное блеяние. Я вскочил на ноги, боясь, что пришёл кто-то из местных, но вместо этого увидел лишь маленький жёлто-белый шар, парящий над землёй. Он двигался медленно и хаотично. Тогда я не знал, что это такое, однако что-то заставило меня замереть на месте, пока светящийся шар не проплыл мимо. Из него вырвалось несколько искр, прежде чем он просто угас. Мне удалось потушить загоревшееся сено, но, разумеется, больше я там оставаться не хотел. Я выбежал на улицу, когда заметил ещё один шар. Он был куда больше первого, и вместо того, чтобы угаснуть — взорвался.

— Я честно слушал и пытался понять, к чему ты ведёшь, но безуспешно, — Тове закатывает глаза, давая понять всем своим видом, что он не особо настроен слушать детские истории.

Хьюго игнорирует эту почти вежливую попытку заткнуть ему рот. Иногда хорошее впечатление стоит потраченного времени.

— То было шаровая молния, мой угрюмый друг. И в тот вечер она стала причиной гибели целой деревни. С виду безобидное, бесшумное, ослепительное, но такое непредсказуемое… Может гром без молнии и кажется бесполезным, но если у молнии отнять гром… Это зрелище куда страшнее и опаснее.

Хьюго с громким хлопком кладёт ладонь на чужую спину, приговаривая:

— Поверь в Раду так же, как она верит в тебя. Мы составим план и придём на помощь вовремя.

Он встает перед Тове и протягивает ему руку.

— Давай же. Мне нужен мой напарник. Кто ещё прикроет мне спину, если не ты?

— У тебя куча кандидатов в соседней комнате, — отшучивается тот.

Отлично. Значит, Хьюго на правильном пути.

— О, я и забыл, что веду разговор с нелюдимым одиночкой, — драматично вздыхает Хьюго, едва удержавшись, чтобы не закатить глаза. — Пошли, волче. Пора возвращаться к стае.

Когда Тове поднимает голову, Хьюго замечает в его глазах вновь вспыхнувший огонь. И то не безрассудное пламя гнева и мести, а сигнальное пламя решимости.

Они пошатнулись, увязнув в собственном отчаянии, но они продолжат бороться. Несмотря на страхи и острое чувство вины, несмотря на усталость и подорванный дух. Пока Кара и Рада живы, их не сломить так просто. Они будут сражаться. Точно так же, как где-то за тридевять земель девушки борются за свою жизнь и за торжество их общего дела. Точно так же, как люди борются за свои дома и свои семьи. Точно так же, как народ борется за мир и свободу.

И когда Тове сжимает руку Хьюго, это звучит как обещание.

[1] Биврёст (др.-исл. bifrǫst) — «трясущаяся дорога». В германо-скандинавской мифологии это название носил радужный мост, соединяющий город Асгард с другими мирами.

ⅩⅩⅩ. Птички в клетке

Триос остался всё тем же, каким Рада его помнила. Серые крыши длинных домов горбились китами, разделённые заборами и мелкими пристройками из камня и дёрна. Всё те же мастерские и конюшни, торговые лавки и таверны, пивоварни и пекарни. Единственное отличие, крадущееся за ними по пятам из деревни в деревню — пустота улиц. Раде редко удавалось вырваться из стен Храма и главной крепости, но когда Ворон брал её с собой в город, Рада с восторгом наблюдала за кипящей (даже на околице) жизнью. Особенно когда они попадали на ярмарки и гуляния в честь Одина. Сейчас же казалось, что селения вымерли: не слыхать ни детских голосов, ни напева мастера за монотонной работой. Даже ругательств забулдыг. И если раньше им не на что было пить, то теперь пить было попросту некому.

Рада надеялась, что хотя бы в Триосе они наткнутся на пару невольных свидетелей их странной процессии, но и тут её ожидало разочарование. Когда они въехали в столицу, едва светало, а единственная женщина, показавшаяся в окне пекарни, при виде охранников тут же захлопнула деревянные ставни. Выглядывающая за борт повозки Рада не успела даже посмотреть ей в глаза.

— Не высовывайся! — гаркает на неё один из ищеек, хватая за шею и пихая вниз.

Раде стыдно признать, насколько легко поддаётся её тело, хотя мужчина не прикладывает много силы. Рада не успевает подставить руки, тяжело валится на бок и послушно замирает. Что ж, раз никто не спешит прийти к ним на выручку, лучше поберечь силы. Не то чтобы она вообще рассчитывала на помощь со стороны, но всем сердцем жаждала малейшего шанса, который мог бы обернуться преимуществом.

Окрик мужчины будит Кару. Девушка шевелится и осоловело моргает, а когда замечает пурпурную дымку рассвета, мгновенно приходит в себя.

— Мы уже в столице?

— Определённо, — отвечает Рада, наслаждаясь сухим сеном, колющим щёки. — Только здесь может так мощно пахнуть неочищенными конюшнями и прогнившими принципами.

Кара бросает на неё внимательный, изучающий взгляд.

— Я хотела спросить, как ты себя чувствуешь, но, судя по остроте речи, тебе уже лучше.

— У меня всё прекрасно, не считая недомогания и кровоточащего плеча, — ворчит Рада.

— Счастлива видеть, что твой дух всё так же крепок, как и три года назад.

— У меня было достаточно времени на восстановление: многолетний отпуск на дивном острове вдали от столицы, сказочные виды, дивная компания… Непередаваемое удовольствие.

— Нужно чаще брать тебя в путешествия, — замечает Кара с лёгкой ухмылкой на губах. — Опасность творит чудеса с твоим чувством юмора.

— Зато теперь ты не нервничаешь, как девушка на выданье.

Кара продолжает улыбаться, но улыбка больше не касается её глаз. Возможно, Рада застала подругу врасплох и до этого момента Кара не осознавала, насколько сильны её переживания. А может она просто не ожидала, что Раде удастся так быстро угадать тревогу в её словах и действиях. Как бы то ни было, вместо ответа Кара пододвигается ближе к Раде, предлагая свою руку вместо подушки и приобнимая за плечи. Обоюдная нервозность окончательно растворяется в немой поддержке, тепле и близости, даруя умиротворяющую передышку.

Прохладное утро целует Раду в шею, тусклый солнечный свет ещё не режет глаза. Рана на плече ноет не переставая, но Раде не привыкать к подобной боли. Ко всему прочему, сознание предпочитает игнорировать это, настойчиво обращая внимание на иной источник дискомфорта. Рада как никогда благодарна, что Вальда помогла ей выровнять силу приступов и умерить жар, гуляющий по телу.

Но Рада сожалеет, что так ни разу не прошла всё это в одиночку. Пока она контролирует свои мысли и тело, вот только одежда кажется слишком грубой и раздражающей, запахи слишком резкими, а голод сворачивается узлом в животе, подвывая диким зверем.

— Я бы сейчас многое отдала за тот рыбный суп, которым ты меня накормила при первой встрече в Сайде, — шепчет Рада. — Или хотя бы за корку хлеба, вымоченную в молоке. Так кушать хочется.

Убаюканная объятиями Кары, она не может видеть лица девушки, но отчётливо слышит беспокойство и сочувствие в каждом слове:

— Твоё тело ослаблено болью, а душа истерзана переживаниями и волнениями. Вот почему твои инстинкты требуют еды, тепла и сна.

Вот только они не просто требуют — они вопят. И Раде приходится собрать всю силу воли, чтобы сконцентрироваться на разговоре с Карой, а не хныкать от голода и неудобства. Она знает, что долгий сон принёс ей временное облегчение, но когда день вновь пойдёт на убыль, поздний вечер закроет рукой её глаза и воткнёт клинок в живот, превращая Раду в раненое, ослепшее, потерянное существо.

— Кара, пообещай мне одну вещь…

— Нет.

— Я ещё не договорила.

— Даже если ты это сделаешь, мой ответ будет прежним.

Рада храбрится, не желая показывать растущей в ней тревожности. Она не имеет права. Не тогда, когда их главная битва только начинается. Но Раде нужно быть уверенной, что Кара не станет совершать опрометчивых поступков.

— До чего же ты упрямая!

— Ты хотела сказать прозорливая?

— Скорее ушлая.

— Это ты слишком предсказуемая, — парирует Кара, щурясь на подругу с подозрением. — Ты не позволила мне уйти с ними в одиночку, а я не позволю тебе перетягивать на себя одеяло. Мы теперь в одной лодке, Рада. И я не собираюсь рисковать тобой так же, как и ты мной. Заруби себе это на своём прекрасном аристократическом носу.

Из Рады вырывается резкий выдох, очень сильно напоминающий смешок.

— Единственная ценность, доставшаяся мне от отца.

В следующее мгновение она уже жалеет, что обмолвилась об этом, потому что странное настроение, танцующее на грани спокойного бездействия и нервозного отчаяния, оступается и падает в бездну неловкости, которой сейчас точно не должно быть места. Однако и это не длится долго — вскоре повозка пересекает заставу и останавливается во дворе крепости. Рада вздрагивает, когда ворота за ними с грохотом закрываются.

Ловушка захлопнулась. Птички в клетке.

— С возвращением, дорогие гости, — доносится до них голос Глума. — Чувствуйте себя как дома.

Рада сминает пальцами сено, выдыхает сквозь сжатые зубы: раздражение вспыхивает в груди, разгоняя сердце и посылая по телу прилив силы. В отличие от неё, Кара на издёвку и ухом не ведёт: она приподнимается, опираясь на руки и с презрением осматривается.

— Неужели нас даже никто не встретит? Или ваш хозяин слишком занят, чтобы почтить нас своим присутствием?

— Правитель ещё не осведомлён о вашем прибытии. Придётся обождать, — с елейной улыбкой отвечает Глум. — А пока вас отведут в покои…

Кара тихо фыркает и соскакивает с повозки, отряхивая свои одежды. Рада кое-как усаживается на край и упирается ступнями в землю. Прилив силы омывает её на мгновение, но тут же исчезает, оставляя после себя опустошённый берег. Рада едва успевает почувствовать напряжение в ногах, перенося на них вес, как колени не выдерживают и подгибаются. Она валится на снег прямо на глазах стоящих полукругом мужчин. Рада нутром ощущает их отвращение, угадывает в высокомерных взглядах любопытство и злорадство. Как же давно она не чувствовала себя так унизительно.

— Я, конечно, слышал, что бабы слабые, но чтобы настолько…

— Ей же только плечо оцарапали…

— Неужели мы избавимся от этой бледной немощи…

— Так проваливайте скорее, чего вы ждёте! — шипит на них Кара, оседая на землю вместе с Радой.

— Вы только гляньте! Эта шавка ещё и лает! — прыскает один из мужчин, пихая товарища в плечо.

— Лает да не кусает, — грегочет второй в ответ.

Кара помогает Раде подняться на ноги, прижимает её к себе за талию и позволяет упереться лбом в плечо. Рада с немой благодарностью закрывает глаза, пытается совладать со слабостью в теле, едва различая происходящее вокруг. Интуитивно она втягивает носом медовый запах Кары, пытается дышать медленно и глубоко. От этого в голове слегка проясняется, и когда Рада наконец-то открывает глаза, чтобы осмотреться, то замечает лишь скучающего в сторонке лекаря.

Путь до их пристанища недолгий, но лекарю то и дело приходится останавливаться, потому что Рада двигается со скоростью улитки, едва передвигая ногами. Она могла бы сделать над собой усилие и ускориться, но умышленно не желает идти быстрее — так у неё больше шансов рассмотреть окружение. Лекарь ведёт их мимо складов, которые сторожат полдюжины солдат, обходит дровник и палаты. Останавливается с восточной стороны длинного дома. Раньше эта часть служила местом ночлега гостей: иностранных послов, торговцев или вождей, гостивших у королевской семьи, но теперь… теперь возле неё кружат несколько женщин. Темноволосых и смуглявых, в испачканных одеждах, но с безупречно чистой кожей.

— Они из Камори, — бурчит под нос Кара, едва шевеля губами. — Сколль привёз их в качестве трофея прошлой весной. Дэйи[1].

Лекарь останавливается и молча ждёт, пока Кара поможет Раде преодолеть порог. Когда обе девушки оказываются внутри, он прикрывает за ними дверь. Комната погружается во мрак. С лязгом опускается щеколда.

— Не нравится мне этот тип, — осторожно произносит Рада, пока её глаза привыкают к темноте. — Слишком странный.

— Не хуже других, — отвечает Кара, принимаясь шарить по комнате.

— Он за всё время ни звука не издал. Это ненормально.

— Вот пусть и дальше себе молчит. Я сыта их лестными словечками по горло. Так что это последнее, о чём я хочу волноваться.

Рада не уточняет, что по мнению Кары должно стоять на первом месте. Едва ли можно отдать приоритет чему-то одному из огромного списка их проблем. Правда, часть из них сама по себе отошла на второй план, что ещё больше напрягало и сбивало с толку.

— Знаешь, если честно, я не ожидала, что доберусь до Триса… нетронутой, — говорит Рада, ощущая сухость во рту. — Я ведь ничейная. У меня нет властного отца или богатой семьи, которые бы за меня постояли. Никто не ожидал увидеть меня подле тебя тем вечером. Я была лёгкой добычей.

— Боги, что за ужасные поводы для беспокойства?! Не можешь найти получше? — возмущается Кара, попутно роняя что-то на пол. — Тебя не тронули — этому радоваться надо, а не искать подвох.

— Должна быть причина… — не унимается Рада. Она прикрывает на мгновение глаза, почувствовав сильное головокружение, и, пытаясь удержать равновесие, расставляет ноги пошире.

Но слова Кары, следующие за её тяжёлым вздохом, окончательно выбивают почву из-под ног.

— Им невыгодно портить товар. Столицу такое не интересует.

Рада оступается: задняя часть колена натыкается на преграду и рефлекторно сгибается. Она падает назад, ожидая очередное твёрдое приземление на пол, но на полпути встречается с шероховатой поверхностью, очень напоминающей лавку. Рада не успевает среагировать на это должным образом, слишком ошарашенная словами Кары, и едва не валится дальше.

— В отряде Глума царит жесткая дисциплина. Именно поэтому Сколль и посылает его за мной. А сам Глум, ко всему прочему, как и его подчинённые, даже образцовый семьянин: жена, орава детей, орда мышей в амбарах… О, нашла!

Кара зажигает огарок свечи и проходится с ним по периметру комнаты, прежде чем направиться к Раде, сидящей на поперечной лавке. Пространство за ней отделено дырявым гобеленом, скрывающим небольшое спальное место. Сбоку от лавки обнаруживается пыльный сундук. В противоположном углу комнаты стоят две бочки с водой. Вот и всё убранство.

— Раздевайся, — командует Кара, капая жидким воском на край лавки, чтобы установить огарок. — Сколль никому не позволяет себя будить, кроме лучей солнца, а те заглядывают в его окно ближе к полудню. Так что у нас есть время немного привести тебя в порядок и поколдовать над раной.

Рада послушно принимается за дело, но из-за больного плеча терпит неудачу, поэтому всецело вверяется заботливым рукам подруги. Кара помогает ей избавиться от рубахи, а после с осторожностью развязывает окровавленную повязку. Чистых обрезов им никто не выдал, а в пыльном сундуке они находят лишь затхлые тряпки и груду вонючих сапог, просящих каши. Рада заходится кашлем от ужасного запаха, и Кара тут же закрывает крышку обратно, пока зловоние не успело распространиться по комнате.

Голь на выдумку хитра, так что Кара без жалости отрывает от нательной рубахи Рады рукава, используя один из них в качестве полотенца. Вода в бочках, на удивление, оказывается свежей и студёной. Вероятно, дэйи время от времени пополняют их, на случай, если основные запасы иссякнут. Хотя Рада не противилась бы, даже пахни вода лягушками: пока она ощущает эти обжигающе-ледяные прикосновения на шее, ключицах, груди и руках, она более чем довольна. Рада выпускает с шипением воздух, когда мокрая ткань касается раны на плече. Дискомфорт и облегчение смешиваются воедино, взрываясь в мутной голове яркой вспышкой.

— Ты шипишь, как раскалённые угли.

— А мне кажется, что это ты прижигаешь ими рану. Может хотя бы подуешь, чтобы меньше болело?

Кара испускает короткий смешок, который больше напоминает хрюканье.

— Ты говоришь глупости. Совсем как Эшли.

— Значит, я звучу очаровательно.

— Нелепо и странно. Если бы не твоё состояние, я бы обязательно использовала это против тебя.

— Тогда почему ты не дразнишь Эшли?

— Ты его видела?! Как можно?

Рада не совсем понимает, что Кара имеет в виду: по-ребячески открытое и безобидное сердце мужчины или же гигантский рост и гору мышц? Хотя любой из этих вариантов является достаточным аргументом. Вальда однажды в разговоре назвала Эшли взрослым ребёнком и, по правде говоря, такое определение было весьма удачным.

— Я соскучилась по этому болвану.

Кара, должно быть, списывает откровенность на помутнение сознания, поэтому лишь молча встаёт, чтобы вновь намочить рукав, а когда возвращается, уводит разговор в другое русло.

Избавив Раду от липкого пота и промыв рану, Кара обтирает её насухо другим рукавом, а затем мягко тянет за плечи, заставляя сесть спиной к свету.

— Выглядит ужасно.

— Ты о моём виде сзади?

— Я о твоей ране, горе луковое, — ровным голосом отвечает Кара. — Она небольшая, но глубокая — заживать будет долго. И шрам останется. Никудышное украшение для девушки.

Рада поворачивает голову, встречаясь с Карой ласковым взглядом.

— Оно далеко не первое и уж точно не последнее. Такая у нас жизнь.

Кара опускает очи долу и прикусывает зубами пухлую губу.

— Сегодня всё вверх дном: ты отшучиваешься, а я похожа на встревоженную наседку. Ты несёшь какую-то чушь, а мне приходится сохранять серьёзность и отвечать за занудство.

— Эй!

— Не я получила ранение, но именно ты убеждаешь меня в незначительности происходящего, — продолжает Кара. — На твоей коже останется шрам, Рада. Это я должна утешать тебя.

Рада показательно отворачивается во время возмущения, а когда речь Кары подходит к концу, уже не находит в себе сил для ответа. Её действительно не волнует новый рваный узор на теле, но от мысли, что кто-то предлагает ей утешение, на глазах появляются слёзы. Рада не терпела жалости, но, как и все, временами нуждалась в сочувствии. Ещё с тех пор, как была ребёнком, Рада мечтала об утешении матери, когда её унижали. Надеялась на сострадание Ворона, когда оказалась в незнакомом месте среди чужих людей. Молила о благосклонности, встречая свою первую ночь на Эббете в захудалой лачужке с несмышлёным волчиком под боком. Рада жаждала разделить с кем-то не только радость, но и горести, почувствовать поддержку через объятие, касание пальцев или доброе слово, через взгляд или безмолвное присутствие. Это не решит её проблемы, не сделает их меньше или легче, но согреет сердце, вдохнёт силы и залечит душевные раны.

Её тело мелко трясётся под ладонью Кары, порхающей вдоль позвоночника. Чужие пальцы обводят правую лопатку и касаются нежной кожи возле загривка, а затем выуживают из-под слоя одежды круглую деревянную коробочку, от которой остро пахнет лекарственными травами.

— Откуда…

— Когда в одиночку ходишь на охоту всякое случается. Как-то раз я погналась за кабаном и потеряла суму с мазью Мунина. Он меня почти проклял. С тех пор ношу её у сердца за пазухой.

Ошеломление окончательно отключает голову Рады. Кара продолжает разглагольствовать вслух, отвлекая её от неприятных ощущений и заполняя неуютную тишину своим голосом, как нектар пустые соты.

— Эти самонадеянные идиоты считают, что если забрать у меня лук и стрелы, то я окажусь безоружной. Пф, не на ту напали! Мне их домашние клуши и в подмётки не годятся! Годы сытой жизни затупили их, покрыли ржавчиной, но я оттачивала свои навыки денно и нощно. Мне ни к чему острые стрелы, когда у меня острый ум. Мне ни к чему клинки на поясе, когда я и есть клинок...

Кара смазывает рану Рады лекарством, прикрывает её куском рукава, закрепляя старыми бинтами. Она всё продолжает говорить, и чем дольше болтает, тем храбрее звучат её речи. Рада изредка кивает, пока слова не сливаются в один неразборчивый поток. Веки смыкаются, она начинает клевать носом. Кажется, Рада умудряется шататься даже сидя, потому что руки Кары вдруг крепко смыкаются на её плечах, требовательно встряхивая:

— Давай, Рада. Кровать совсем рядом. Помоги мне ещё немного.

Шкуры на лежаке драные, холодные и воняют так отвратительно чуждо, что внутри Рады рождается нытьё, которое, по всей видимости, она выражает вслух, потому как Кара тут же следует за ней и ложится рядом. Она прижимает Раду к своей груди и тихонько мурлычет:

— Отдыхай. Я разбужу тебя, когда придёт время.

Рада с облегчением закрывает глаза, изнурённая и обессиленная. Прячется в безопасном кольце ласковых рук под чарующие звуки, рождающиеся в груди Кары, приглушённые её сомкнутыми губами. Звуки сливаются в знакомый напев, рисующий под уставшими веками солнечный свет, городской праздник и кудрявую девчушку, танцующую посреди площади.

Вскоре образ меняется, и теперь Рада наблюдает за Руни. Мальчик держит кого-то за руку, воровато оглядываясь по сторонам и прижимая к груди потрёпанную суму с мелким узором. Изумрудные нити полиняли, отчего вышитые рыбки казались ещё более реалистичными, будто их чешуйки, изгибаясь, отражали солнечный свет. Мальчик растворяется в цветастой толпе, энергичной и крикливой, что приветствует парадную процессию всадников, идущую по украшенным улицам от самой крепости. Лица из прошлого сменяются одно за другим, какие-то размытые, какие-то — например, лицо короля Ульрика — слишком реалистичные. Рада видит ещё живого Ворона, глядящего в его спину Глума, вождя из Осцора и носящего траур Харальда, но ярче и чётче всех сияет образ Тове, гордо и торжественно восседающего на белоснежном скакуне. Он выглядит таким же юным, каким он предстал перед Радой при самой первой встрече. Круглолицый и худой, с глазами-полумесяцами и тонкими губами, изгибающимися в улыбке слишком вежливой и открытой для наследного принца.

А потом их взгляды встречаются, и Раду закручивает в водоворот. Всё меркнет, исчезает, и остаётся только Тове.

Маленький и смущённый, носящий ей ягоды с королевской кухни. Озорной и бесстрашный, смазывающий их мозоли после тайной вылазки ради иноземного кнорра. Угрюмый, ненавидящий читать, но упрямо торчащий вместе с Радой в библиотеке всё свободное время. Тове бунтующий и вспыльчивый рядом с Хьюго, азартный и хохочущий подле Эшли, тихий и прилежный под бдительным взором Юты. Тоскующий и преданный. Тове, влюблённый в море. Тове, боящийся грома. Тове, сложивший к её ногам первую добычу после налёта. Катающий на спине Ханса и Уве, пока Олаф бельчонком висит на его шее.

Взрослый Тове. Беспардонно шастающий по дому без рубахи и сбривающий недельную щетину после затяжного дозора. Нагло забирающийся в кровать Рады посреди ночи. Глядящий голодным волком в полутьме купальни. Теснящий Раду к стене, пока между их телами не останется свободного места. Обнимающий нежно и трепетно, целующий крепко и требовательно. До сладкой истомы и сбитого дыхания.

Ей снится Тове: властвующий и сильный, преклоняющийся и опекающий. Берущий всё, что ему даёт Рада, без остатка. Дарующий в ответ, позволяя чувствовать себя любимой и желанной.

Но даже у таких прекрасных снов есть свои недостатки. И худший из них — момент пробуждения. Это не происходит внезапно: остатки видений липкими щупальцами тянут Раду назад, не желая отпускать из ловушки, сотканной из лжи. Однако она больше не чувствует на своей талии крепкой хватки, не слышит шёпота и не ощущает чужого дыхания на своих ключицах. Рада чувствует лишь пустоту и холод одиночества. Это заставляет её корчиться на кровати от боли и разочарования.

Всевышний свидетель, она всегда нуждалась в Тове, но сейчас эта нужда — особенная, проклятая, неподвластная — заставляет её ощущать себя неполноценной и никчёмной. Рада злится, дышит сквозь сжатые зубы, пытаясь вырваться из мутного омута сна. Слабо, но она чует медовую сладость, задержавшуюся в шкурах, и это помогает ей всплыть на поверхность. Рада через силу открывает глаза, пытаясь рассмотреть в темноте знакомый силуэт, и находит его безучастно сидящим в ногах.

— Кара… — зовёт она, вкладывая в голос как можно больше мольбы.

Фигура на краю лежака приходит в движение. Когда она оказывается совсем рядом, то вместо знакомых золотисто-карих глаз на Раду смотрят светло-серые. Юное женское лицо склоняется над ней в любопытстве и замешательстве, напоминая дикого зверька. Рада вздрагивает и отползает назад, сбивая пятками шкуры в ком и упираясь лопатками в изголовье.

— Не бойся… Мы дейя. Мы не сделать тебе плохо.

Голос девушки звонкий и чистый, а внимательный взор, изучающий лицо Рады, прямой и искренний.

— Кто ты? Что тебе нужно? И где… — Рада судорожно оглядывается по сторонам, но полотно гобелена не позволяет ей увидеть, что творится возле двери.

— Мы плохо говорить на ваш язык, — перебивает её девушка, хмурясь. — Ты говорить быстро.

Акцент выдаёт в ней Камори. Вероятно, она одна из тех женщин-пленниц, которых Рада и Кара видели ранее.

— Что ты здесь делаешь? — медленно произносит Рада, приподнимаясь на локтях.

— Мы захотеть посмотреть на тебя.

— Зачем? — брови Рады взлетают вверх, сходясь на переносице.

— Твои волосы. Они не такие, как у моих сестричек.

Ответ ещё более странный, чем манера речи, но Раду больше интересует другое:

— Как ты здесь оказалась?

Вместо ответа незнакомка вскакивает с кровати, отодвигает висящую на стену шкуру и указывает на узкое отверстие в стене, шириной не более чем в пару досок. Оно слишком маленькое для взрослого человека, но для хрупкой любопытной девушки оно не кажется непреодолимой преградой.

«Она правда крохотная, — замечает Рада, когда дейя поднимается на ноги. — У неё лицо молодой женщины, но тело подростка. Впрочем, как и поведение».

— Когда Молчун прийти за твоей подругой, мы внимательно слушать вот тут, — она ещё раз указывает на дыру в перегородке, а затем вновь запрыгивает на лежак, с удобством устраиваясь в ногах Рады. — Ты скулить, как боль, как зверь, а твоя подруга плакать и просить Молчуна уходить. И они ушли. Два. А мы тут.

Рада прикрывает глаза и с силой откидывается обратно на лежак. От этого рана на плече начинает ныть с новой силой, но Рада сейчас как никогда нуждается в этой боли.

«Маленькая врунишка. Ты обещала, что разбудишь меня. Обещала, что не будешь действовать в одиночку».

«Ты опять обманула меня».

«Глупая, глупая Кара».

Тревожное известие вперемешку с острой болью отрезвляют и соображать получается куда быстрее. Чувство голода сменяется лёгкой тошнотой, жар продолжает пылать под кожей с прежней настойчивостью, но благодаря короткому отдыху голос разума становится чуть громче навязчивых страхов. И он призывает к действию. Прямо сейчас Кара находится Хель знает где, один на один с кучкой вооружённых до зубов солдат. Прямо сейчас Кару могут допрашивать или даже пытать. Рада не может просто лежать и ждать приговора. Но шансы выйти отсюда незамеченной ничтожно малы. О, Сиф! Рада знает эту крепость, как свои пять пальцев, но стражников за дверями больше, чем лягушек в болоте. И у неё нет ничего, что могло бы в корне изменить ситуацию. Ни сил, ни оружия, ни ресурсов.

— Я должна помочь ей, — озвучивает свои мысли Рада, безутешно глядя в потолок.

— Сестрички не любить твою подругу, но мы не понимать почему. Мы тут всего одну луну, но мы много видеть, — самодовольно произносит незнакомка.

Надежда успевает расправить крылья ещё до того, как в голове Рады созревает хоть какой-то план. На самом деле, это болтливое создание может сдать её охранникам в любой момент с той же лёгкостью, с какой выдаёт всю информацию. А может стать тем самым шансом, в котором Рада так нуждается.

— Много видела, говоришь?

— Много! Мы часто прибирать тут и там!

— И Храм у обрыва?

— Да-да! Мы вместе с сестричками сегодня украшать его к празднику!

Сердце Рады замирает, а затем пускается вскачь с новой силой.

— Значит ты можешь туда попасть?

Девушка несколько раз кивает, выглядя до смешного гордо.

— Как думаешь, у тебя получится передать моей подруге одну вещицу? Она лежит в книге, — на последнем слове Рада складывает ладони вместе, то закрывая, то раскрывая их. Ей очень повезёт, если это олицетворение любопытства хотя бы раз обращала внимание на пыльные талмуды.

В чужих глазах лишь на мгновение поселяются сомнения, прежде чем смениться хитрым прищуром.

— А что мы за это получим?

— А что ты хочешь?

— Бусики! А ещё сестричка ответить на все мои вопросы! — следует восторженное заявление.

Чужая наивность сеет в душе Рады сомнения, но раз плата ей по карману, она позволяет внутреннему напряжению отойти на второй план. Не в её положении задумываться о справедливости сделки.

— Значит, договорились.

В зале Храма стоит только один небольшой стеллаж, доверху заполненный рукописными книгами. Подобная роскошь не пользовалась спросом и при жизни Ворона, так что Рада уверена, что и после его гибели никто за это время не притронулся к религиозным трактатам. Она как может описывает девушке оттенок и детали обложки нужного тома, внутри которой спрятан небольшой нож для жертвоприношений. Ворон часто оставлял его там, после свершения обрядов.

— Запомни: вторая полка, пятая книга. Там, внутри, ты найдёшь пару красивых засохших цветов. Их можешь оставить себе, книгу передай моей подруге. Поняла?

Скрежет отворенной щеколды заставляет их одновременно вздрогнуть. Рада ощущает подступающий к горлу приступ паники, но девушка прячется за мехами с невиданной ловкостью, сбегая через отверстие, как мышь в свою нору.

Яркий резкий свет неприятно бьёт по глазам.

— Ты определённо в сознании. Замечательно.

Глум прикрывает за собой дверь. Рада напрягается и отползает ближе к изголовью, ведомая глубокими инстинктами, первобытной ненавистью и отвращением. Но стоящий у изножья мужчина только больше ухмыляется.

— Иначе мне бы пришлось помочь тебе прийти в себя, а мне не хочется марать руки раньше срока, — мужчина делает шаг ближе и садится возле сбитых в ком шкур. — Хотя...

Ладонь Глума смыкается на лодыжке Рады. Ползёт выше по икре, до колена. Рада стоически выдерживает эту провокацию, не желая опрометчивым поступком накликать на себя гнев, но всему есть предел. И когда пальцы Глума внезапно ложатся не на бедро Рады, а обхватывают кончик потрепавшийся косы, что-то внутри Рады моментально вспыхивает.

— Не трожь! — гневный рык вырывается из самого нутра, требовательный и звенящий.

Глум щерится, наматывает конец косы Рады на кулак и дёргая на себя.

— Где же твоя хвалёная покорность?

Рада никогда ещё не чувствовала всё так ясно. Сейчас она совершенно одна. Нет никого, кто смог бы уберечь её от беды, кто смог бы позаботиться о ней. И каждая частичка Рады противится чужим прикосновениям, взывая к самозащите. То, что раньше казалось Раде чудовищной ношей, еженощным напоминанием об её обязанностях и неволе, стало символом любви к Тове. Как только Хьюго расплёл две косы, а мозолистые руки Тове с трепетом расчесали белоснежные пряди и сплели их в одну, судьбы Рады и Тове переплелись точно так же. И никто, кроме избранного Радой мужчины не имеет права пятнать символ их связи.

— Я бы посоветовал тебе спрятать свои клыки. От того, насколько ты будешь покладистой, зависит не только твоя жизнь.

Ожидаемая провокация, но менее гнусной она от этого не становится.

— Может скажешь что-то менее очевидное? — Рада задирает подбородок и бросает вызов Глуму, встречаясь с ним взглядом. — Я не настолько глупа, чтобы идти на риск. Но и не настолько низко пала, чтобы позволять кому бы то ни было унижать моё достоинство. Лучше умереть, сражаясь, чем терпеть надругательства от такой двуличной скотины, как ты.

— Менее очевидное, говоришь? — улыбается Глум. — Время, проведённое вне стен крепости, пошло тебе на пользу. И если послушная и раболепная девчонка, которой я тебя запомнил, действительно канула в лету, то даже от тебя может быть толк.

Раде на мгновение кажется, что она всё ещё спит, потому что речи Глума не имеют никакого смысла. Она была готова к любой издёвке, к шантажу и унижениям, но не к этому. Подобное Глум никогда бы не сказал наяву, поэтому Рада теряется, даже прикусывает язык зубами, чтобы, во-первых, не сболтнуть какую-нибудь глупость, а, во-вторых, осознать, что это точно не сон.

— Приведи себя в порядок, — велит Глум, поднимаясь на ноги и отряхиваясь. — Кое-кто желает говорить с тобой.

Он выходит на улицу, но не исчезает далеко: строгие команды Глума слышатся через стену, а затем — уже в дверном проёме — появляется знакомый силуэт маленькой дэйи. Она приносит с собой небольшое полотенце и деревянный гребень. Глум закрывает за ней двери. На сей раз его голос раздаётся приглушённо, когда он обращается к другим солдатам снаружи. Однако Раду это уже мало волнует.

— Мы передать то, что сестричка просить вечером! — соглашается дейя восторженным шёпотом профессиональной заговорщицы. — Тогда ты ответить на мой вопрос и подарить бусики?

Рада до сих пор не уверена, насколько критична чужая наивность, граничащая с помешательством, можно ли ставить на неё и так открыто использовать в своих целях, но Рада воспользуется любой возможностью, лишь бы предотвратить грядущую бурю.

— Конечно.

— Но сначала мы должны помочь тебе здесь, — маленький пальчик тычет в волосы Рады. — Или правитель будут ругать нас.

Рада кивает. Девушка улыбается и принимается расплетать потрёпанную косу.

— Как тебя зовут?

— Мне нельзя говорить своё имя. Ваш правитель дать нам новое. И всем моим сестричкам дать новое: Мист, Рота, Хильд, Скёгуль, Регинлейв... Ты знать моё! Сестричка ведь уже звать меня!

Рада несколько раз моргает, сбитая с толку.

— Когда?

— Это первое, что ты сказать, когда проснуться.

Она не сразу понимает, что дэйя имеет в виду, но чем больше та говорит, тем сильнее тошнота сдавливает Раде горло.

— Конунг злиться, если видеть мои глаза. Но потом, ночью, при свете луны он снова становиться добрый и ласковый. Конунг любить меня. Обнимать меня. Целовать меня.

О, Всевышний…

— Он звать меня Карой.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Дейя убегает, так и не закончив начатое. Рада прогоняет её и заходится удушающим кашлем, который быстро перерастает в рвотный рефлекс, однако ничего, кроме желчи, из неё не выходит. Желудок сокращается раз за разом, но это не приносит облегчения. Рада отползает в дальний угол и ложится на голый пол. Поворачивается на бок, поджимая ноги, и упирается взглядом в заколоченные ставни.

Мысли кричащими ястребами атакуют сознание, рисуя обрывки омерзительных образов: Сколль, правящий разрушенным королевством, как Один правит Вальхаллой. Подобно Всевышнему, что восседает на Хлидскьялве, Сколль занимает трон конунга Ульрика, а возле его ног сидят заморские дэйи. Девы, что служат Верховному, словно прекрасные валькирии. Вот только вместо вечного пира — пустые столы и заброшенные поля. И окружён Сколль не доблестными воинами, героически павшими в бою, а их жалкими тенями. Призраками, что кричат в один голос, заглушая плач двух детей, оставшихся без отца, и вой покинутой любимым Ингрид:

— Король умер!

— Да здравствует король!

Рада вспоминает смуглых каморских женщин и их тёмные кудри. Карамельную кожу Кары и её непослушные волосы. Худое, но сильное и гибкое тело. Такое же миниатюрное, как у малышки-дэйи. Вот почему Рада не смогла их различить в полутьме. Всё выстраивается в единую линию, как правильно подобранные руны: женатые солдаты, едущие за Карой, заморские дэйи, так похожие на принцессу. Храм, украшенный к празднику. Неужели Сколль собирается жениться на Каре?

Но если его одержимость настолько сильна, почему он не сделал этого раньше? Почему утолял свои потребности за счёт бедных дэй?

Желчь снова подкатывает к горлу, но Рада сжимает кулаки и борется с новым приступом тошноты. Встаёт на четвереньки, пытаясь наладить дыхание. Ей срочно нужно взять себя в руки. Она умывает лицо холодной водой из бочки, полощет рот, сплёвывая прямо на пол. Расчёсывает брошенным гребнем волосы. Заправляет в штаны тонкую льняную безрукавку и заплетает косу. Щиплет себя за щёки, стараясь скрыть болезненную бледность.

Спустя какое-то время двери вновь распахиваются и двое солдат велят ей выйти. Рада глубоко вздыхает, когда первые снежинки разбиваются об обнажённую кожу щёк. При иных обстоятельствах, она бы съёжилась от колючих прикосновений, но сейчас Рада упивается коротким моментом свежести. Ветер ласковой рукой откидывает волосы с мокрого лба и выгоняет из лёгких затхлый воздух комнаты. Хьюго говорил, что лагониты каждому ветру дают своё имя. Имя этого ветра должно звучать подобно ручью, прохладному и милостивому.

Железная хватка стражника смыкается чуть выше локтя, вынуждая идти дальше. Рада резко разворачивается, дёргает здоровым плечом и твердит сквозь зубы:

— Я прекрасно знаю, где находится Большой зал.

— С чего ты решила, что мы направляемся в Большой зал? — улыбка мужчины становится особенно мерзкой.

Раде не нужно других подсказок, кроме откровенной насмешки, чтобы понять, куда её ведут. Она бродила этими тропами бесчисленное количество раз. Она вслепую могла добраться до холма из любой точки крепости, но теперь ноги отказываются нести её туда. Рада замирает и покачивается, словно оказавшись на краю пропасти. Думала ли она, что вновь окажется среди стен Храма вот таким вот образом? Что вновь переступит порог, оказавшись в подобном состоянии? Избрала бы другой путь, если бы знала, к чему приведёт её выбор?

— Нет, — произносит Рада одними губами, заставляя себя двигаться прежде, чем стражники заметят её промедление.

Вот только чем ближе они подходят к Храму Одина, тем быстрее внутри Рады распускается цветок страха. Ядовитые корни проникают глубоко в сердце, оплетают его в клетку, болезненно сжимая. Храм, как и весь Триос, остался прежним. Но при виде украшений Раду пробирает лютый ужас.

Смесь хвои и тошнотворного сладкого аромата засушенных цветов. Венок из веток ясеня. Символ единства. С одной стороны в него вплетены белые ленты. Знак Триоса. А с другой стороны — оттенок северной ночи, цвет морских глубин.

— Скоро здесь произойдёт грандиозное событие, — Глум выныривает из тени ниши и обводит взглядом праздничное убранство. — К сожалению, главные лица ещё не прибыли, но важные заграничные гости уже стекаются сюда, чтобы разделить с нами этот торжественный момент.

Высокие деревянные стены Храма давят. Каждый раз, поднимая взгляд вверх и рассматривая огромный гобелен с изображением всевидящего Одина, Рада ощущала себя непомерно маленькой и ничтожной. Теперь ей нет дела до рукотворного идола. Но Глум велит Раде обернуться, и тогда она чувствует, как своды Храма обрушиваются на неё. Подгребают под своим весом, не позволяя сделать ни единого вздоха.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Когда Хьюго и Тове вновь присоединяются к собранию, Тове не уходит к окну, а садится в круг, слева от Харальда. Никто не предаёт их возвращению большого значения, и лишь Эшли с надеждой глядит в глаза Хьюго. Короткого кивка оказывается достаточно, чтобы мужчина расслабился и воспрял духом. Но общее настроение кажется куда мрачнее, чем до их ухода.

— Без Кары и Рады наш план по захвату Триоса рушится, — докладывает им Йоран. — Мы бы могли найти им замену: Альв тоже хороший стрелок, пусть и не такой меткий, как Кара. Но жители Сайды ещё не готовы вступить в бой. Им не хватает практики, а нам — оружия.

— Готовы только щиты. И древки для копий, — соглашается Эшли. Выглядит он при этом ещё более виновато, чем прежде.

— И лодки ещё не починены, — добавляет Видар.

— Вдобавок, передвигаться по зимним рекам не представляется возможным, — весомо замечает Харальд.

— Подводя итог, у нас мало людей и мало оружия, — Юта загибает один палец, затем другой, — совсем нет лошадей, так что передвигаться по земле тоже неэффективно. В таком случае, что мы имеем?

— Море, — тут же отзывается Хьюго. — И драккары.

— Банду отпетых преступников, — усмехается Ламби.

— Причины сражаться и рисковать, — не раздумывая отвечает Тове.

— И кучу деревяшек! — восклицает Эшли.

— А ещё у вас есть я, — доносится с порога.

Все девять пар глаз устремляются на ночную гостью, но лишь трое присутствующих видят в ней незнакомку.

— Вальда! — счастливый возглас Эшли опережает встревоженную стойку Харальда и его закономерные вопросы. Ламби отлепляется от Йорана и вскакивает на ноги с широкой улыбкой на лице. Юта, сидящий к жрице ближе всех, ограничивается приветственным кивком.

— Это жрица Локи с Эббета, — поясняет Хьюго.

— Тогда что она делает здесь? — подозрительно щурится Йоран, делая выразительный акцент на последнем слове.

— Спасаю ваши задницы, как и всегда.

— Обобщение здесь неуместно.

— Я бы не говорила так уверенно, малыш, — фамильярно бросает Вальда, снимая с себя дорожный плащ. Её цепкий взгляд задерживается на Руни, прежде чем устремиться к Тове.

— «Огненный змей» только что причалил к твоей ущербной земле, король.

— Вообще-то, он конунг... — бурчит Йоран, но Эшли кладёт свою широкую лапищу на его плечо, и парень больше не рискует никого поправлять и перебивать.

— Мы привезли последних жителей и весь запас оружия из лавки Юты, — продолжает Вальда, не обращая на сына вождя никакого внимания. — Лелль обмолвился, что переговоры с лагонитами провалились и что придётся действовать в одиночку. Можно полюбопытствовать, почему? Я надеялась, вам хватит мозгов, чтобы переманить их на свою сторону.

— Не то чтобы они не удались… — тянет Тове, потирая руки. — Они вообще не состоялись. Когда мы приехали, нам не дали даже бросить якорь. Лишь сказали, что правящая семья уже как несколько дней в отъезде.

— И, конечно же, не сообщили, куда они направились и когда вернутся? — Вальда постукивает пальцем по подбородку, вопросительно глядя на Хьюго.

— Не смотри так на меня, — с досадой молвит он, ища спасения в пламени свечей. — Я тоже ума не приложу, зачем они покинули остров в такое время…

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Рада хотела бы признать, что зрение её обманывает, вот только она уверена, что видит в узком оконном проёме главу Ниины. Хранительницу сияющих полярных льдов. Единственную на всём северном побережье женщину, управляющую армией.

Маму Хьюго.

Дроттнинг Бирла медленно прогуливается по округе в сопровождении трёх своих солдат. Черты её лица стали только мягче, безмятежный взор устремлён к горизонту, туда, где с края обрыва открывается прекрасный вид на бескрайние воды. Порывистый ветер Бирлу ничуть не смущает, а услужливо раздувает полы её тёмно-синей мантии.

— Что происходит? — слова испуганными птицами поднимаются под свод Храма, звенящие и трепещущие.

— Ничего из того, что ты не смогла бы понять.

Рада помнит этот голос. Сиплый, невзрачный и, вместе с тем, вкрадчивый. Сколль выходит к ним из дальней комнаты. Той, что ранее принадлежала Хугину. В мехах, которые до него носил король Ульрик.

— Давно не виделись, пташка…

[1] Дэйя - рабыня.

ⅩⅩⅩⅠ. Луч доблести

Рада была бы счастлива не видеться с ним ещё столько же, но боги распорядились иначе. И теперь она здесь, в самом сердце Триоса, раненная и окружённая врагами. И если Рада чему-то и научилась на Эббете, так это одному правилу: «коль сражение неизбежно, нужно атаковать первой».

— У тебя ничего не выйдет, что бы ты там ни задумал. И я, и Кара лучше предпочтём смерть, чем играть под твою дудку.

— Ну зачем торопить события… — Сколль проходит вдоль лавок нетвёрдой походкой. Рада чует запах хмеля ещё до того, как Сколль оказывается в непосредственной близости с бутылкой эля в правой руке. — До меня только дошли вести о твоём существовании. Я даже не успел подумать, что же мне с тобой сделать, а ты уже сама спешишь на тот свет... Не слишком разумное решение для советника... Мы же были с тобой самыми умными людьми Триоса...

— Ты правда так считаешь? — Рада задыхается возмущением. — Тогда почему всё, что творится на землях Енехога, кричит об упадке?

— Позволь не согласиться, — Сколль потирает подбородок и делает жадный глоток прямо из горла. — Крепость процветает, как никогда прежде.

— А как же всё то, что находится за её стенами? — вопрошает Рада, презрительно глядя на Сколль. — По ту сторону королевством правишь не ты, а нищета и голод.

— Посмотри на неё, Глум!.. Кого же она мне напоминает? Эти высокопарные речи, эта спесь и смехотворная уверенность, что она всё знает…

Сколль обходит Раду сбоку, исчезая за её спиной, прежде чем появиться слева вместе с острой усмешкой и холодом слов:

— Ах, да! Хугин каркал точно так же. Пока мы не перерезали ему глотку.

— Это была не глотка, — выдыхает Рада тихим от гнева голосом.

— Что, что? Я не расслышал…

— Эта была не глотка, — повторяет она чуть громче.

Дюжина солдат против безоружного жреца. Блеск клинка, пронзившего живот. Тихий стон Хугина.

Рада помнит всё так точно, словно это было вчера.

— С такой памятью она должна была служить старику Мунину, — хрипло смеётся Сколль, глядя на Глума. Он снова кружит возле Рады, словно раздумывая над чем-то, а затем вдруг наклоняется к самому уху и шепчет: — Нищета и голод — мои союзники и моё оружие, милочка. Они служат мне. К чему тратить людей и силы на подавление восстаний, когда есть более убедительные способы занять бунтующие умы?

Рада кривится от ужасного запаха из его рта, но даже подобное зловоние не дарит столько отвращения, как моментальное озарение:

— Вот почему ты продолжил воевать с Камори, не так ли? — размышляет она, судорожно сглатывая. — Ты сделал из них общую угрозу. Оправдал людские лишения страхом перед захватчиками…

— Отчасти, — Сколль переносит вес тела с одной ноги на другую и заводит руки за спину. — Видишь ли, я не люблю оставлять дела незавершёнными. Мы могли прижать каморцев к ногтю ещё тогда, но Волк Морей вдруг решил отступить! Заключить с этими дикарями мировую после всех наших усилий! И ради чего?! — восклицает он, повышая голос.

Сапог Сколль упирается в лавку, и грохот, с которым она ударяется о пол, проникает в каждую щель Храма, но на Раду акт чужой агрессии не оказывает никакого эффекта. Она старается сохранить внешнюю непоколебимость и надменность, но внутри неё зарождается нечто тёмное и клокочущее.

— Мы были так близки к победе! — кричит Сколль. — Она вошла бы в историю нашего народа как одно из величайших событий! Наши имена должны были остаться в Эддах, прославляемые веками! Но Ульрик решил сделать всё по-своему! Он, видите ли, устал от бессмысленных сражений! Ему вдруг возжелалось вернуться к семье! К милым деткам и королеве, что грезила третьим ребёнком…

Во внешнем виде Сколль нет ничего выдающегося: ни великой силы, ни большого роста, ни притягательной красоты. Светлая борода заплетена в короткую косу, на левом глазу повязка, плотно прилегающая к лысому черепу, холёные руки вращают перстень Ингрид на кончике мизинца. И эти детали всовокупе с речью наводят Раду на определённые мысли:

— Он не стал внимать твоим советам, — перебивает она, наклоняя голову набок и окидывая Сколль внимательным взглядом снизу-вверх. — Отмахнулся от тебя, как от преграждающей путь ветки. Ты злишься, что конунг не посоветовался с тобой. Гневаешься, что он принял решение, переступив через тебя, словно ты не больше, чем тявкающая псина.

Сколль замирает. Его единственный глаз недоверчиво щурится, а нижняя челюсть смещается в сторону.

— Неужели я кажусь настолько мелочным?

— Ты кажешься человеком с уязвлённой гордостью, а таким никогда не добиться ни настоящей власти, ни женского внимания, — произносит она уже вслух. — Иначе ты бы понял, чем руководствовался конунг Ульрик.

На лице Сколль проступают желваки. Он делает порывистый шаг, но затем также резко останавливается, сжимая кулаки.

— Считаешь, что в праве смотреть на меня свысока? Что ж, ты не первая. Многие недооценивали меня. И что из этого вышло? Зазнавшиеся воины, что ставили под сомнения моё право на трон, теперь кормят стервятников на каморской земле. А женщины, что презирали меня, глядели, как на пустое место, предпочитая героев сражений? — Сколль выступает под маской мудреца, но в глазах его блестит низменный огонь Хельхейма. — Я ведь мог предложить им не меньше внимания и золота. Но эти узколобые верили, что сильные мужья спасут их от всех бед, ценили ратные подвиги выше других добродетелей, а теперь им придётся искать спасения и поддержки у тех доходяг, кто остался жив. Тесниться под одной крышей с другими жёнами, ведь как бы женщины ни кричали о своей независимости, она ничего не стоит, когда ваших беззащитных детей на каждом углу поджидает опасность.

— Жатва во имя войны… Ты планировал это с самого начала?!

— Неужели я слышу страх в этом милом голосе?

«Вовсе нет», — думает про себя Рада, — «но если мне нужно выставить себя испуганной дурой, чтобы ты продолжил изливать душу и хорохориться, я с радостью пойду на это».

Сколль довольно скалится:

— Хочешь узнать, зачем Глум убил Ворона? Из-за чего умер Ульрик?

Он касается подбородка Рады и дотрагивается большим пальцем до её губ. Рада сжимает крепче челюсти, подавляя желание впиться зубами в мягкую плоть или в тонкую кожу запястья. Интересно, смогла бы она вспороть чужие вены? Заставить жизнь Сколль стекать багровыми струями прямо на пол Храма Одина? Рада обязательно проверит это на практике, а пока что ей нужно узнать правду. Унести отсюда с собой ещё хоть крошку знания, чтобы передать её Каре, Харальду и остальным. Однако она отказывается вымаливать самый важный для неё ответ.

— Хм…

Сколль вытягивает губы в задумчивости и раскачивает головой, словно выбирая подходящее слово.

— Обида? Месть?

Мужчина постукивает пальцем по подбородку и снова прикладывается к бутылке.

— Амбиции! — вдруг говорит он с почти отеческой улыбкой, от которой по спине взбегают морозные змейки. — Не ожидала этого, верно? Ведь ты всё знаешь... И про меня, и про моих солдат, и про Ульрика… Мы плохие, он — хороший, всё ведь так просто. Вот только… — Сколль проходит пару шагов вперёд, возвращается назад, тянет задумчиво, — зря ты так его идеализируешь.

— Никто не идеален.

— И всё же некоторые недостатки бывают фатальны.

Опять он увиливает от ответа. Опять играет. У Рады очень плохое предчувствие, когда она спрашивает:

— И какой же был у конунга Ульрика?

Сколль медленно разводит руками. Лицо его принимает нейтральное выражение, на котором видно все складки обветренной кожи.

— Простодушие. Доверчивость. Мягкосердечие. Этого хватит?

Рада чувствует, как в голове становится странно пусто, словно все мысли и слова разом исчезли. Она была готова оспорить любую гнусную ложь, которую Сколль наплетёт про конунга Ульрика, но никак не ожидала услышать безобидную правду.

— Молчишь? Тебе это не кажется угрозой для королевства, не так ли? Позволь, я дам тебе пищу для размышлений, — Сколль выдерживает паузу, наслаждаясь чужим замешательством. — Ты бы поверила мне, скажи я сейчас, что отпущу тебя восвояси? И даже вместе с нашей маленькой принцессой?

Рада на это презрительно щурится.

— Верно, ты не настолько глупа, — одобрительно кивает Сколль. — Ты не станешь верить на слово своему врагу, который вот так внезапно пытается предлагать мир, не так ли? Так почему все решили, что каморцы действительно хотели мира?

Рада хочет возразить, но прекрасно понимает, что никакие доводы не помогут ей выбраться из этой ловушки.

— Я предупреждал его, просил одуматься, но наш великий конунг Ульрик слишком устал от сражений и готов был согласиться на какой угодно мир, лишь бы отправиться домой. Такой чистосердечный, верящий в честность данного слова! И коли уж он не прислушался ко мне — своему советнику, который пытался образумить его, то… — Сколль пожимает плечами, — какая разница, действительно ли каморцы загнали его в западню? Результат один.

Раде кажется, что мир сходит с ума. Она снова бредит, не иначе, потому что как может чьё-то честолюбие стать причиной мучений стольких людей? Они полагали, что действия Сколль рождены из зависти или ненависти, что конунг Ульрик по неосмотрительности нанёс советнику смертельную обиду, из которой родились злодеяния. Но, оказывается, что всё горе, растущее с каждым годом, как снежный ком, что все трудности и мучения, лишения и испытания стали последствиями только лишь… тщеславия?

— Если бы наш уважаемый конунг был более осторожен. Если бы наделённые силой не были так высокомерны, а женщины — снисходительней... Кто знает... А теперь мне остаётся только наблюдать, как рушатся последние оплоты мятежников.

Сколль встаёт напротив Рады. Она ниже его всего на полголовы, но старается глядеть так, словно он не больше, чем грязь под её ногами.

— Может расскажешь, как тебе удалось улизнуть от нас три года назад?

Сердце Рады запинается, а грудная клетка вздрагивает, прежде чем замереть вместе с сдавленным вздохом. Она не планировала касаться этой темы. Ещё не хватало, чтобы её вывели на чистую воду.

— Случайность, — звучит туманный ответ.

— Трусливый побег, — поправляет Глум, топчась в проходе между лавок.

— Жажда свободы, — врёт она, не моргая.

— Предательство своего хозяина.

— Я никого не предавала!

— Вместо того, чтобы спасти Ворона, ты дала дёру. Как это называется? — вмешивается Сколль.

— Неспособность помочь не делает из меня отступницу! — вырывается из Рады вопреки доводам рассудка. Она яро защищается и с не меньшей пылкостью переходит в атаку. — Это не я подняла руку на своего правителя! Не я напала на безоружного в самом сердце святилища!

Глум усмехается, как родитель, внимающий глупому лепету своего дитя. У Рады чешутся кулаки от желания сломать ему нос. Снова.

— Я до сих пор задаюсь вопросом, где ты была всё это время, — подаёт голос Сколль, пристально осматривая лицо Рады, — и имеешь ли ты отношение к исчезновению принца. Но ты не скажешь мне правду, даже если я переломаю каждую кость в твоём теле.

Он скользит пальцами по её щеке, обманчиво-ласково оглаживает линию скул.

— А раз так, то ты мне больше не нужна. Спасибо, что навестила нас этим прекрасным днём. Было приятно вспомнить минувшие славные деньки. Но от хугиновского отродья может быть не меньше бед, чем от его проклятий. Видимо, жизнь и правда циклична.

Сколль делает шаг назад и щёлкает пальцами.

— Глум, ты знаешь, что делать.

Внутри Рады рождается новая волна враждебности. Она быстро смотрит по сторонам, в надежде найти любой острый предмет, открытую щель для побега, хоть что-нибудь полезное, что подарит ей преимущество и не позволит умереть без боя. Точно так же, как когда-то погиб Ворон. На том же месте. От руки того же человека.

Было бы славно успеть добежать до тубусов с религиозными свитками, раздобыть нож и каким-то чужом всадить его Глуму в глотку. А лучше сразу Сколлю, пока стражники будут соображать, что к чему. Но всё это долго, слишком долго, и Рада даже не знает, на месте ли свитки, и не успевает посмотреть, потому что всё её внимание против воли захватывает ослепительный отблеск солнца на идеально вычищенном острие. Рада пятится. Глум достаёт кинжал правой рукой, пока Сколль делает последний глоток и, не глядя, кидает бутылку в стену Храма. Отворачивается от Рады и направляется к выходу, равняясь с Глумом.

Вот только звон бутылки так и не доносится, а остриё кинжала рассекает воздух и пронзает не грудь Рады, а сердце пошатнувшегося Сколль.

Тело Рады вмиг деревенеет. Она только и может, что смотреть, как первые багровые капли с ужасно-знакомым звуком падают на пол, а с губ Сколль срывается сиплый стон. Глум продолжает стоять каменным изваянием, удерживая кинжал в месте удара. Рада не видит, как Сколль цепляется за его предплечье двумя руками, не видит, как переводит обезумевший взгляд на не тронутое ни одной эмоцией лицо. Не видит, как справа появляется человек с пустой бутылкой в руках. Он появляется с той же стороны, откуда вышел Глум. Если бы Рада присмотрелась, то заметила бы в тени деревянного свода открытую дверь, ведущую в комнату ключницы. Свет свечей освещают тёмные одежды незнакомца, и Рада узнаёт в нём лекаря, что сопровождал отряд Глума во время похищения Кары.

— Жизнь всегда циклична, братец, — говорит лекарь женским голосом. — Я всегда учила тебя этому, но, в последние годы ты больше не желаешь прислушиваться к моему мнению.

Сколль оглядывается так резко, что едва не сворачивает себе шею. Он не произносит имени, не спрашивает и не восклицает, только жадно и безумно смотрит, как лекарь снимает с лица чёрное тряпьё и глядит на него его же глазами.

— Собаке — собачья смерть, — произносит Хати с таким презрением, какое Рада не испытывала даже к ублюдку Морису.

Глум резко дёргает рукой, доставая кинжал из тела Сколль. Тот, лишившись единственного, что держало его в вертикальном положении, валится на пол с глухим звуком.

— Прости, дорогуша, что пришлось стать свидетельницей семейных разборок, — Хати проходит мимо тела брата, не удосужившись прикрыть ему глаза. — Я не рассчитывала, что Сколль выберет подобное место для своих... — она хватает бутылку за горлышко, раскачивая её из стороны в сторону, — ... увеселений. Пришлось ждать, когда он очистит перед душу, чтобы поговорить с тобой с глазу на глаз.

— Разве меня привели... — Рада с трудом извлекает слова, не в силах оторвать взгляда от окровавленных рук Глума. — Я думала...

Боги. Что здесь происходит? Разве Глум привёл её не на встречу со Сколль? Почему клинок Глума, который предназначался Раде, в итоге оказался в груди его правителя?

— Понимаю, всё это сбивает с толку, — Хати ставит бутылку на ближайшую к ней лавку и оборачивается на Глума. — Пусть тело унесут на задний двор крепости. Я пока не решила, что буду с ним делать.

Глум кивает и кланяется. Вытирает кинжал об одежду Сколль и убирает обратно в ножны. Отходит к двум стражникам. Те, не меняясь в лице, подхватывают обмякший труп и исчезают за вратами Храма вместе с Глумом.

— Честно признаться, когда я увидела тебя на той поляне посреди дикого леса, я почувствовала нечто похожее, что и ты сейчас. Ведь кто бы мог подумать, что в непроходимой чаще мы наткнёмся не просто на случайного бродягу, не на заказного воришку, а на саму Раду, дражайшую подругу нашей маленькой принцессы, верную советницу Его высочества и любимую дочку Ворона...

— Приятно слышать о себе столько хорошего в подобных обстоятельствах.

Рада физически чувствует, как дрожит её голос, но на сей раз даже не пытается это контролировать. Ужас от происходящего пробуждается в ней с новой силой, замещая любые иные переживания. Хати не сильно изменилась с их последней встречи, но что-то в её интонациях заставляет кожу Рады покрыться мурашками.

Как относиться к той, что помогла Каре явиться на свет и только что, почти собственноручно, убила своего брата? Можно ли утверждать, что враг твоего врага для тебя друг? Почему Хати была в отряде Глума, почему скрывала свою личность, почему раскрыла её именно сейчас и подобным образом?

— Не стоит так на меня смотреть. Ты стала случайным свидетелем закономерных событий. Я не намерена тебя убивать, пока ты не представляешь собой угрозы. В конце концов, пока ты жива, Кара будет куда сговорчивей.

Рада сглатывает. Пытается выровнять сбившееся дыхание и ощутить контроль над собственным телом.

— Где она? Что ты с ней сделала?

Хати закатывает глаза.

— В единственных освободившихся сейчас покоях. Её лечат под моим чутким руководством. Сейчас мне гораздо удобнее навещать её в соседнем крыле, чем в месте, где вас решили поселить мой брат. Я ответила на твои вопросы? Надеюсь, это утихомирит тебя и ты не станешь совершать необдуманные поступки, которые будут стоить жизни тебе или моим людям.

Хати отворяет дверь, ведущую на задний двор.

— Мы не враги друг другу, Рада.

Она оборачивается.

— Позволь тебе это доказать.

ⅩⅩⅩⅠⅠ. В самое сердце

К счастью для Рады, Хати выводит их из Храма на свежий воздух. К обрыву. Дроттнинг Бирлы уже не видно, но её стража по-прежнему патрулирует территорию. Хати ведёт себя так, словно чужеземные воины — привычные декорации на заднем дворе Храма. Сердца столичной крепости, самого главного города всего Енехога.

— Отсюда открывается прекрасный вид, — Хати останавливается в пяти шагах от обрыва, вынуждая Раду встать рядом. — Неукротимые волны, что пенятся, ударяясь об острые скалы. Бескрайний простор, на котором видно всё, как на ладони...

— Ты сохранила мне жизнь, чтобы обсудить местные пейзажи?

— Я не терплю бессмысленного насилия, Рада, — Хати прикрывает глаза, подставляя лицо встречному ветру. — Я всего лишь женщина, идущая к своей цели.

На сей раз Рада совершенно не представляет, как себя вести. Прикинуться напуганной дурочкой в глазах самовлюблённого мужчины — выход, но Хати знает все эти уловки и, возможно, использовала их ещё до рождения самой Рады. К тому же, именно Хати помогала воспитывать Раду. Вот только сейчас она не выглядит как обычная ключница или управляющая. Рада не имела дела с такой Хати, готовой пойти на братоубийство ради собственных планов. Планы эти, впрочем, не являются для Рады чем-то загадочным. Подобные преступления свершаются только во имя одной цели. Вопрос лишь в том, почему Хати понадобилось на это почти три года.

— Говоришь, что не терпишь бессмысленного насилия, но при удобном случае будешь шантажировать мной Кару. Ты противоречишь сама себе.

— Чего только ни скажешь, чтобы добиться своего, — смеётся Хати, глядя на далёкий горизонт. — Но мы с тобой образованные женщины, а значит можем договориться с помощью слов, а не глупого кровопролитья. Только если ты будешь говорить правду.

Рада во все глаза смотрит на Хати. Не может не, ведь её ход суждений совершенно отличается от того, с каким Раде пришлось иметь дело.

— Где Тове? — отрезает Хати, переходя к сути.

Рада не отрывает взгляда от горизонта, но боковым зрением следит за каждым действием женщины.

— До меня доходили слухи, что он сгинул во время переворота.

— Изворотливая девчонка! — возмущается Хати. — У меня нет времени с тобой церемониться! Как маленький мальчишка смог бы столько времени скрываться от ищеек моего брата?

— Понятия не имею, — честно отвечает Рада. Если бы не помощь Хугина, их с Тове могли сдать за пару серебренников в ближайшем к Ронону селении.

— А ты?! Где ты жила всё это время?

— Ютилась с ворами и убийцами.

— И как выживала?

— Отправлялась с ними в набеги.

— И в одном из них случайно наткнулась на Кару?

— Мы столкнулись на одном из нелегальных рынков.

— И решили вместе возглавить крестьянское восстание?

На это у Рады не находится быстрого ответа. Более того, она так сильно теряется, что сдаёт себя с потрахами.

— Мне небезразлична малышка Кара, поэтому мои доверенные люди часто наведывались в Сайду. И, поверь, заинтересованному человеку сложно не заметить, как рыбацкая деревушка превращается в военное поселение. Сейчас отряд берсерков Ниины окружает Сайду. Мне не нужны неприятности.

Сердце Рады спотыкается, теряет ритм, но она вкладывает всю силу воли, чтобы её речь звучала как можно равнодушнее:

— Какой смысл говорить мне это? Ты можешь соврать мне с той же лёгкостью, с какой убила собственного брата...

— Это не было легко. Злость и обида придаёт решимости. Ярость — скорости. Но ни одно из этих чувств не делает убийство делом лёгким. Его груз остаётся внутри тебя на протяжении всей жизни.

— А Сколль разделял твой взгляд на мир? Или он был слишком лёгким человеком, чтобы страдать от той тяжести, что взвалил на свои плечи, когда решил развалить всё королевство? Когда ему вздумалось, что он может карать всех подряд, даже непричастных? Ты говоришь, что не терпишь насилия, но собираешься использовать Кару в своих корыстных целях, какими бы они ни были. И вместо того, чтобы остановить Сколль в самом начале, ты спокойно наблюдаешь за его злодеяниями. Ты не больше, чем соучастница.

Хати добродушно хохочет.

— Может всё же стоило позволить ему взвалить на себя ещё одну ношу, прежде чем отправить его к предкам...

А затем ставит Раде подножку. В считанные мгновения Рада оказывается на коленях, лицом к лицу с пиками скал, торчащими из моря. Всё, что удерживает её от падения — крепкая хватка Хати на завёрнутых за спину руках.

— Прекрасный вид. Острые скалы, неукротимые волны. Как думаешь, если сбросить кого-то вниз, возможно выжить? — колено Хати упирается Раде в спину, ещё сильнее выкручивая руки. — Отвечай!

Рада жмурится и отрицательно мотает головой.

— Можно ли будет собрать тело по кусочкам, чтобы похоронить хотя бы останки? — Хати подтаскивает Раду ближе к краю, дёргает её руки вверх. — Вот, что тебе грозит, если не станешь более сговорчивой. Я не просто лишу тебя жизни, как того хотел мой брат-идиот. Я сделаю так, что ты умрёшь без всяких почестей, без должного погребения, чтобы твой дух стал драугром, сеящим только зло и смерть, против которых ты всю жизнь так отчаянно борешься.

Темнота под закрытыми веками вспыхивает ослепительными огнями от того, с какой силой Раду тянут за волосы назад. Мир переворачивается, и когда она открывает глаза в следующий раз, то видит лишь тяжёлое грозовое небо, висящее прямо над головой покрасневшей от злости Хати.

— Я пыталась с тобой сотрудничать, отнеслась с уважением, как женщина к женщине. Мы с тобой не враги друг другу. Но и союзниками, видимо, нам не суждено стать. У меня правда нет на тебя времени. Вспомнишь что-то полезное — дашь знать, а пока... — голос Хати меняет направление, ставясь не таким чётким: — Заприте её.

«Так вот, что ты называешь переговорами...» — думает про себя Рада, пытаясь улыбнуться, но плечи и кожа головы болезненно ноют, и в итоге улыбка выходит странной гримасой.

Раньше подобная высота наводила на маленьких Раду и Тове поистине головокружительный эффект, но после жизни на Эббете Рада резко перестала бояться высоты. А после того, как Хати раскрыла часть своих карт — и смерти. Нечто, гуляющее сейчас по венам Рады, заставляющее сердце биться быстро и прытко, лишь помогло избавиться от внутренних оков и ступора, подарило ясность мысли и живость ума.

Пока ясно только одно: Хати не знала, жива ли Рада, но, наткнувшись на неё в лесу возле Сайды, вцепилась в неё изо всех сил. Настолько, что когда возникла угроза её жизни, это побудило её вычеркнуть Сколль из её планов окончательно.

Рада имеет для Хати какую-то ценность. Стратегическую. И Рада только что в этом окончательно убедилась.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Если бы разочарование было съедобным, то Вальда своим безмолвным взглядом накормила бы всю деревню (и ещё на продажу бы осталось).

— Раз вы не смогли заручиться помощью лагонитов, то хотя бы запасной план придумать успели? — спрашивает она с сомнением, подыскивая себе место в заполненной комнате.

— Возникли непредвиденные обстоятельства… — непонятно зачем пытается оправдаться Ламби, но Вальде это неинтересно.

— То есть не придумали, — отрезает она и плюхается на колени к Эшли, которого от такого счастья мог бы и удар хватить. У Вальды, тем не менее, вид абсолютно невозмутимый, — что ещё я пропустила?

— Сколль собирается заключить союз с лагонитами, — вдруг звучит задумчивый голос Харальда.

Взгляды всех присутствующих обращаются к вождю.

Прежде чем кто-либо успевает спросить, как он пришёл к такому выводу, Вальда перехватывает инициативу:

— И что нам это даёт? — щурится она.

Харальд устало выдыхает и откидывает голову назад.

— Что дроттнинг Бирлы не было в Ниине, потому что она отправилась в Триос. На некое... торжество. И Кару забрали, чтобы она там не прислуживала, а выступала в более важной роли, — припечатывает он, глядя на Хьюго. — Лагониты очень чтят обычаи и чистоту королевской крови, избегают войн и передают власть по женской линии. Если мне не изменяет память, у дроттнинг Бирлы нет дочери. И если они всё же ввяжутся в войну, то Бирла пойдёт на это только с одним условием...

Очередной элемент встаёт на своё место, дополняя витиеватый, хитро сплетённый узор. Тишина выскакивает из дома вождя, как лиса, подгоняемая пинком из курятника. Предположение Харальда было лишь догадкой, но, стоило словам сорваться с его уст, как всё встало на свои места: причины похищения Кары и таинственного отсутствия королевской семьи лагонитов, причины неконтролируемой тревоги, зудящей под кожей Тове... Зверь в нём чуял беду, выл в нетерпении и вспарывал грудную клетку, готовый к погоне, совершенно не понимающий, почему глупый человек ничего не делает.

Когда все присутствующие единодушно пожелали получить ответы на свои вопросы, в получившемся гуле нельзя было разобрать и слова, всё равно что на исписанном вдоль, поперек и по диагонали свитке.

— Хель мне в матери! — прорывается сквозь гвалт громовой бас Эшли. Вальда, сидящая от мужчины в непосредственной близости, болезненно морщится, но не ругает. Взгляд её зимних очей внимательно взирает туда же, куда тычет пальцем Эшли. До Тове сквозь занавес голосов и завывания ветра доносится слабый стук в окно.

По ту сторону из предрассветного мрака на них взирают два огромных огненно-жёлтых глаза.

— Видар, будь добр, пусти усталого путника в наш дом, — безмятежно просит Харальд.

Когда мужчина отворяет створки, нечто ударяется широкими сильными крыльями о проём, пробираясь внутрь вместе с морозным воздухом. И только при свете очага Тове удаётся распознать в их утреннем госте филина.

— Мы уже заждались тебя, друг, — ласково молвит Харальд, подставляя предплечье. Птица почтительно садится на него, важно перебирая когтистыми лапками, а после с презрением взирает на мужчину, будто чего-то ожидая.

— Йоран, поскреби по сусекам и принеси нашему гостю какое-нибудь лакомство. Иначе мы останемся и без послания, и без пальцев.

Тове иронию вождя не разделяет. Он глядит на огромную птицу, что упорно преодолевает немыслимые расстояния и в дождь, и в буран, и в стужу. Это не обычная почтовая птаха.

— Такие приносят три вида вестей, — подтверждает его опасения Хьюго, — очень хорошие, крайне плохие и…

— И лучше бы не прилетал вообще, — быстро договаривает за него Эшли.

Когда Йорану удаётся отыскать нечто, отдалённо напоминающее рыбью тушку, Харальд в скрипящей тишине снимает послание с лапки околевшей птицы и ссаживает её себе на плечо. Филина, правда, это не особо устраивает, так что вскоре он взбирается на самую дальнюю полку, чтобы в одиночестве разделаться с предложенным ему яством. Тове эта высокомерная птаха совершенно не волнует. Всё его внимание на Харальде. Он не дыша следит за тем, как чужой взгляд бегает по узорам рун, как хмурятся густые брови, как на широком лбу вождя появляется отпечаток глубокой задумчивости.

— Что там, отец? — раздаётся в тишине звонкий голос Йорана. — Дурные вести?

— С торжеством я угадал, — отвечает Харальд бесцветным голосом. — Впрочем, я бы не назвал это плохой новостью.

— А что бы назвали? — спрашивает аккуратно Эшли.

— Мне хотелось верить, что у нас будет больше времени, — вздыхает Харальд, складывая послание и пряча его за пазуху. — Однако всё, что мы имеем, это три заката солнца. К четвёртому союз с лагонитами уже будет заключён.

Тове втягивает воздух сквозь зубы. Его трясет, колотит, как лихорадочного, душит, словно утопленника с камнем на шее в обжигающе ледяной воде.

— Нам нужно отправляться в путь, — отрезает он, глядя на Хьюго в поисках поддержки. — Сейчас же! Вдруг они не станут ждать до дня Одина[1]?

— Корабли только причалили, — вмешивается Вальда. — Дай гребцам отдохнуть хотя бы до первых лучей. Верховные жрецы слишком почитают традиции. Они не начнут свадебную процессию раньше положенного.

— А что, если Рада вызовется заменить Кару? — спрашивает Лелль. — Разве Хьюго не упоминал, что именно Рада должна была выйти за наследника лагонитов? Вдруг Сколль воспользуется этим и...

Харальд с Вальдой обмениваются взглядами, после чего жрица Локи начинает вслух рассуждать, на какую девушку падёт выбор в первую очередь. Каждый раз, когда Харальд настаивает на выборе Кары, Тове хочется разорвать что-нибудь на куски. Каждый раз, когда Вальда находит очередной довод в пользу Рады, а Хьюго бросает на Тове настороженный, сочувствующий взгляд, мир Тове окрашивается в красный. Ни до, ни после — никогда он не испытывал такого бессилия и такой злобы на всех вокруг, на весь мир и на себя, которому для спасения Рады рядом нужна она сама. Нужна рука, держащая его руку, чтобы указать путь из тьмы во свет. Ладонь, которая разожмёт побелевшие от напряжения пальцы и не даст ему переступить черту.

Голос Эшли внезапно слышится отчетливо и ясно:

— Я согласен с Тове. Мы не можем ждать. Речь идёт не о простом налёте или дозоре. На кону стоит судьба наших близких. Не хочу, чтобы сестра Тове, которая ещё и пара нашего Хьюго, а также лучшая подруга Рады…

— Эшли…

— Кхм, в общем, не хочу, чтобы та девчушка пострадала. И уж точно не желаю, чтобы Рада опять стала жертвой чужих умыслов.

— Даже если наша спешка обернётся против нас самих? — оборачивается к мужчине Вальда.

Эшли улыбается и щёлкает жрицу по носу:

— Гарпии куда сильнее, чем ты думаешь. Если бы ты хоть раз откликнулась на мою просьбу и отправилась с нами в дальний поход, я бы лично продемонстрировал тебе свою выносливость…

— Давайте не здесь, — морщится Ламби.

— И не сейчас, — поддерживает его Йоран.

Неизвестно почему, но после этого Вальда становится удивительно молчалива. Выразительно глядя на Ламби, она отклоняется назад, прижимаясь к груди Эшли, и вальяжно кладёт руки на колени мужчины, словно тот — царский трон.

— В таком случае, какой у нас план, уже-не-Принц, ещё-не-Король?

Тове словно выныривает из глубокого омута, наполненного болотной тиной. Он делает глубокий вдох и закрывает глаза, пытаясь ухватится за ниточку, которая откроет клетку с бьющимся о прутья воспоминанием. Их там много, заточенных воронов, которых он пытался предать забвению. Но один из них с самоубийственной настойчивостью стачивал клюв и ломал крылья, пытаясь выбраться.

Тове уже никогда не узнает, выпустил ли он его сам, или от его решения ничего не зависело. Просто в одно мгновение он почувствовал холодные пыльные стены, колючую темноту и держащую его руку.

Путь к свету.

— Мы ударим туда, где они ждут нас меньше всего.

— И куда же? — щурится Йоран.

Тове открывает глаза, решительно обводит взглядом присутствующих и твердит:

— В самое сердце.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Воины Ниины подхватывают Раду под руки и запирают в одной из комнат Храма. Она покорно проходит в тесную комнатушку, в которой провела всё своё детство. Только на сей раз в ней нет ничего, кроме голых стен и узкого заколоченного окна. Ни мебели, ни ткани — ничего, чем Рада могла бы пораниться или воспользоваться для своей выгоды.

«Ты всегда жила здесь взаймы, — слышит она насмешливый голос в своей голове. — Отчего же ты чувствуешь грусть, если ни одна из этих вещей никогда не была по-настоящему твоей?»

Рада слышит тихий разговор стражников, когда сменяется караул. Слышит незнакомый говор дэй, когда те приходят, чтобы стереть засохшую лужу крови на полу Храма. Раде даже кажется, что она может уловить металлический запах, проникающий в её комнату сквозь дверные щели. А в ночи, сквозь дрёму, ей слышится голос Хати, плавный, словно молитва, просящий и тихий. Затем более громкий и отрывистый. И в конце практически переходящий на крик:

— ...мне плевать! Мы обсудим это здесь и сейчас!

Нет, это не Хати. Этот голос принадлежит кому-то другому. Он выше, чище и твёрже, с едва заметным акцентом.

— Я не для того оставила Ниину на такой срок, чтобы ждать, пока Кара выздоровеет!

Это дроттнинг Бирла.

— У меня запланирована встреча с послами южных земель! Торговые поставки могут сорваться из-за малейшего промедления! Ты обещала, что завтра всё будет кончено!

— Я делаю всё, что в моих силах...

— Ты делаешь недостаточно! У нас был уговор, Хати! Мои воины и опыт в обмен на дочку Ульрика! Ты прекрасно понимаешь, как тяжело найти подходящую партию после того, что учинил твой брат! Все, кто имел хоть какие-то задатки, уплыли на континент в поисках лучшей жизни, а те безродные дикарки, что остались, никогда не будут приняты моим народом в качестве королевы!

— Я понимаю ваши обстоятельства, но и вы поймите мои, — Хати старается говорить как можно тише, но эхо разносит её голос в каждый уголок Храма, забивает словами даже самую узкую щель. И Рада прислоняется к ней как можно плотнее. — Ваши воины храбры и жестоки, но малочисленны. Даже если каждый смог бы побороть десятерых противников, прежде чем пасть, этого всё равно бы не хватило, чтобы устранить всех недовольных новому режиму. Я наравне со всеми терпела унижения собственного брата. Уста Сколль говорили моими словами всё то время, что он прислуживал в качестве советника. Я жила в его тени, только потому что никто из мужчин не воспринимал моё мнение всерьёз...

— Мне нет дела до твоих обид. Если ты так жаждешь подарить женщинам равенство и передать власть в их руки, будь готова к любым испытаниям. Торговля Ниины познала рассвет именно под руководством моей матери, но основу для этого подготовили три поколения до неё. Не надейся дождаться безопасного момента, чтобы занять трон. Ты и так порядком затянула с этим. Нам ещё в прошлом году нужно было предпринимать конкретные меры. Теперь, чем дольше ты тянешь, тем больше проблем тебе придётся разгребать.

Раде до безумия хочется открыть дверь и посмотреть на говорящих, прочитать их речь по губам, потому что она просто отказывается верить своим ушам.

— Разве убийство моего брата не является конкретной мерой?

— Повторюсь, ты опоздала с этим на год, если не больше. Я не хуже тебя помню, как Хугин предсказал, что наши королевства познают рассвет после того, как мы объединимся. Завтра Кара поклянется в верности второму принцу Ниины и наконец-то займёт ту роль, которую мы для неё отвели...

Рада с тошнотворным ужасом понимает, что её слова не лишены правды. Предсказания Хугина всегда были верными. Ниине союз на руку: если бы племени Камори удалось захватить Енехог, они бы перекрыли лагонитам важный для торговли пролив, а дроттнинг Бирла не может этого допустить. Теперь исход войны почти очевиден. Армия лагонитов присоединится к силам Триоса в последней битве и одержит победу над каморцами с минимальными потерями, а затем будет получать дань от побеждённых. Бирла мудра и будет действовать в интересах своего народа. Вот только она не знает, что Кара — возлюбленная её старшего сына.

Хьюго.

Что они с Тове предпримут, когда узнают, что дроттнинг Бирлы нет на острове? Если они продолжат путешествие в её поисках, то никак не успеют прибыть на помощь. И даже если бы они сразу развернули корабль обратно в Сайду, им никак не пробиться через стены крепости и стражников. Осада займёт слишком много времени. Кара к тому моменту уже обручится с Генри, а Хати придумает новый способ вытащить из Рады правду о Тове. И, возможно, одними угрозами не обойдётся.

— Договор обретёт силу. И случится это при твоём правлении, Хати. Ты станешь тем самым Солнцем Енехога, что принесёт свет бедному народу после затяжной ночи. И больше никто не подвергнет сомнению твоё право на трон.

— А ты, — шепчет Рада, шаря невидящим взглядом по каменному полу, — обретёшь наследницу в лице Кары, которой так легко управлять, когда твои войска буквально контролируют порядок на каждом клочке земель Короны? Или взрастишь из неё свою преемницу?

Как бы не так. Кара не станет плясать под дудку Бирлы, когда к той подберётся старость. И Бирла прекрасно об этом знает. Выходит, Кара нужна только чтобы продолжить королевский род Ниины. И когда на свет появится внучка Бирлы, Кару попросту отстранят от любого вида власти. А может с ней случится тот же "несчастный случай", который несогласные односельчане пытались устроить матери Лелля.

В таком случае... есть ли Бирле разница, кто именно станет разменной монетой?

В этой задачке так много условий и переменных, но решение только одно. Кара не выйдет замуж за Генри. Ни завтра, ни послезавтра. Никогда. Принц лагонитов не выйдет из Храма живым.

Раде нужно снова встретиться с той дэйей. Если здоровье Кары действительно оставляет желать лучшего, то нож ей не пригодится. А вот Раде — даже очень. Она найдёт способ выбраться из Храма и нанесёт удар в центральное звено плана этих двух дамочек. Как бы ни были благородны помыслы Хати и как бы ни были понятны цели Бирлы, использовать ради светлого будущего всех женщин одну из них — значит противоречить своим же принципам.

Утро встречает Раду лёгким ознобом, ощутимым голодом и острой болью в плече. Но ни слабости, ни тумана в голове, ни жара в теле нет. Хворь отступила. Рада благословит богов, что пережила худшее состояние будучи бессознательной по совершенно иным причинам, но не спешит радоваться окончательно: пусть приступы и были кратковременными, но их последствия могли преследовать её несколько дней.

Солнце ещё не встаёт, но уже золотит кромку облаков, когда гремит замок по ту сторону двери. Сначала в проёме мелькает лицо воина-лагонита, а затем в комнату Рады ступает нога человека, которого она меньше всех хотела бы здесь увидеть.

— В-ваше сиятельство...

Дроттнинг Бирла с недовольством осматривает пространство и кивком головы велит стражнику закрыть дверь.

— Для пропавшей без вести беглянки ты выглядишь довольно... реалистично.

В голосе Бирлы не слышится ни тепла, ни осуждения. Она смотрит на Раду, как на какую-то диковинку, будто не в силах решить, что же с ней делать.

— Я бы предложила вам присесть, если бы не мои стеснённые обстоятельства, — Рада разводит руками, но с пола не встаёт: так ближе к земле, а значит недалеко падать, что гораздо безопаснее и надёжнее, пусть и приходится смотреть на Бирлу снизу вверх.

— Я не настолько стара, чтобы нуждаться в отдыхе с самого утра, и не настолько мягкотела, чтобы не прожить без перьевой подушки под задницей.

Рада усмехается: хоть что-то в этом мире остаётся незыблемым, и острая на язык глава Ниины лишнее тому подтверждение.

— Хати сообщила вам о моём местонахождении?

— Мои люди.

— Тогда как вы смогли пробраться сюда?..

Бирла выразительно выгибает бровь — точь-в-точь как Хьюго — и повторяет предыдущий ответ.

— Мне стало любопытно, почему ты дала поймать себя.

— Почему вы думаете, что это случилось добровольно?

Дроттнинг Бирла приподнимает один уголок губ.

— Мы не были знакомы с тобой близко, но я достаточно осведомлена о твоих способностях, иначе не отозвалась бы на предложение Ворона четыре года тому назад. И раз тебе удалось сбежать посреди переворота, а затем жить в своё удовольствие, пока по вашим землям рыскали ищейки, значит ты нашла отличный способ скрыться. Но вот, когда затишье перед новой бурей готово обернуться штормом, ты снова здесь. Это довольно странное совпадение.

— И всё же оно им и является, — скупо отвечает Рада. Она внимательно смотрит в лицо Бирлы, пытаясь разглядеть в нём хоть одну подсказку на неозвученные вопросы. Но глава Ниины, как и прежде, остаётся кристально невозмутима, равнодушна и спокойна, как холодная глыба льда. Поэтому Рада решает рискнуть.

— Не нужно выдавать Кару за вашего младшего сына. Могу поклясться жизнью, что вы об этом сильно пожалеете.

Самое большое, что она может потерять — Бирла посчитает её наглой нахалкой, поднимет на смех, развернётся и уйдёт. Может быть — обозлится. Вероятнее — задаст встречный вопрос. Тот самый, что висит в воздухе, как тоненькая струйка дыма. Раде начинает казаться, что если она снова попробует его проигнорировать, то вскоре запахнет жаренным.

Брови Бирлы взлетают вверх, образуя на лбу глубокие морщины. Глава Ниины не может быть уверена, что Рада совершенно не опасна, но не зовёт стражников и не медлит в своих действиях, когда подходит к ней близко-близко, опускается на одно колено, обхватывает шею и шепчет на ухо несколько едва уловимых слов. Но даже если бы у Рады в кулаке был припрятан гвоздь, она бы ослабила хватку и позволила ему с упасть с приглушённым звоном и покатиться по полу, потому что слова женщины её полностью обезоружили.

— Я пришла к тебе с одним единственным предложением, и не собираюсь сотрясать воздух впустую, — говорит Бирла чуть громче, поднимаясь на ноги и отворачиваясь от Рады. — Мне больно видеть, во что Кара превращается в изгнании. Если здесь ей не видать трона, я бы могла подарить ей новый дом. Однако совершать такой важный обряд, когда девочка находится в полусознании — верх безрассудства. Я не хочу, чтобы она наложила на себя руки, как только придёт в чувства.

— Вы бы могли вернуть Каре её старый дом, — робко произносит Рада, глядя в спину дроттнинг Бирле.

— Возможно, но ей не по зубам управление королевством. Не в таком его состоянии. И Хати это тоже прекрасно осознаёт. Она справится с этим куда лучше.

Рада не может удержаться от разочарованного смешка.

— И поэтому ей нужен ваш отряд берсерков?

В душе ворочается смутная досада. Непонятно, с чего она решила, что имеет право обвинять Бирлу в малодушии, но это чувство хотя бы ненадолго вытесняет остальные.

— Поверь мне, никто из нас не хочет, чтобы его ребёнок оказался берсерком. Это значит отдать всё, став щитом для остальных. Всё, вплоть до разума и сердца. Многие не выдерживают того, что видят после приступа ярости. Они прячутся от мира за стенами казармы и заковывают себя в цепи, боясь причинить кому-нибудь вред. Они ждут возможности ринуться в бой, только потому, что больше никак не могут помочь своим близким. Они хотят защищать. Но они ненавидят войну.

Глава Ниины подходит к двери и несколько раз стучит в неё в определённой последовательности. С той стороны раздаётся несколько ударов, следующих друг за другом через равные промежутки времени.

— Скоро смена караула. С восходом солнца сюда прибудут восемь стражников, по три на каждые ворота и ещё двое возле твоих дверей. Тебе не выбраться отсюда собственными усилиями. Тебе нужна моя помощь.

— Говорите.

Бирла прислушивается — то ли к звукам снаружи, то ли к собственным чувствам — и лишь затем сухо произносит:

— Я изменю условие сделки с Хати. Ты выйдешь за Генри.

— Тогда Кара станет для Хати угрозой.

— Верно. Боясь, что Кара станет претендовать на место на троне, к которому Хати шла столько лет, она соблазнится попыткой избавиться от неё. Но мы увезём Кару в Ниину раньше, чем Хати успеет об этом подумать. Корабль уже готов к отплытию и ждёт лишь отмашки. Мои люди заберут Кару из крепости посреди торжества и отнесут на драккар. Мы с вами покинем эти проклятые земли. Это всё, что я могу сделать для вас.

— Неужели это единственный путь?

— В текущих обстоятельствах — да. Я не собираюсь жертвовать благополучием моего и вашего народа из-за тебя. Если бы Кара была в сознании, я бы нашла для неё слова и убедила бы в правильности такого выбора. Но с тобой мне нет смысла искать причин: потому что это ты произнесла клятву перед богами. Это ты подписала договор с Генри ещё задолго до того, как конунг Ульрик отправился в Вальхаллу. Только так ты сможешь спасти всех, кто тебе дорог.

— С Карой точно всё будет в порядке?

— Я знаю, что такое материнское горе. Ингрид не заслуживает потерять ещё и дочь.

— От судьбы не уйдёшь, не так ли? — спрашивает Рада с лёгким смешком. — Вверяю себя в ваши руки.

Дроттнинг Бирла не балует Раду ни ответом, ни кивком головы. Выходит обратно в Храм и строго грохочет:

— Борге!

— Да, Ваше Сиятельство?

— Приведи к этой девушке наших лекарей. Пусть осмотрят её рану. А затем пошли сюда местных дэй. К полудню она должна быть готова для торжества. И расставь наших людей вокруг Храма.

— Как прикажете.

ⅩⅩⅩⅠⅠⅠ. С корабля на бал

Драккары шли весь день и всю ночь. Время близится к рассвету. Тове дует на обледеневшие пальцы, но воздух в лёгких не сильно теплее того, что его окружает. Он едва чувствует собственное дыхание, и, если бы не облачко пара, поднимающееся к тёмному небу, он бы усомнился, принадлежит ли ещё миру живых.

Гребцы изнурены. Для Тове всё ещё нереальным видится то, что все эти люди последовали за ним, не зная, достаточно ли у них сил. Произнося запальчивую речь днём ранее, он так и не решился пообещать им победу.

— Вы абсолютный идиот, Ваше высочество, если думаете, что мы здесь ради выигрыша, — выговаривает ему Лелль, когда Тове, Хьюго и Руни поднимаются на борт Змея. — Гарпии — это стая. Гневный ветер перемен. Буря, гонимая чёрными волнами.

— Как-то я не замечал раньше за тобой благородных поступков во имя идеи…

— Для храбрости не всегда нужна причина, — продолжает Лелль, игнорируя замечание Тове. — Однако враг дал нам нечто большее, чем пустяковый повод развязать войну. Рада не только боль и радость твоей души. Она — наше сердце. На этих драккарах нет ни одного человека, которого бы оно не согрело.

Лелль многозначительно глядит на Руни и вытаскивает из его колчана стрелу, чтобы подразнить младшего. Наблюдающий за этим Тове испытывает нечто, напоминающее смущение.

— Мы — маленькие люди, живущие маленькими мечтами, — произносит вдруг Хага, отвлекаясь от проверки снастей. — Раньше мы встречали каждый день с мыслью, как бы наесться досыта да поспать побольше, а теперь мы голодаем второй день ради одной цели и готовы продержаться столько же, лишь бы не вверять наше сердце в чужие руки.

Тове шумно сглатывает, когда проходящий мимо Берти хлопает ему по плечу, бессловесно поддерживая речь Хаги.

— Так что дело не во мне и не в моём приказе, — заключает Лелль. — Они сами решили идти до конца.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Чуть позже Лелль, конечно, добавит, что как только Тове станет королём Триоса, то будет обязан выплатить лично ему круглую сумму за моральный ущерб и дни, проведённые без кружки эля. Тове разумно решит, что подумает об этом позже.

Сейчас все три драккара плывут по тёмным водам навстречу Триосу. Никто не шутит, не поёт песни. Гребцы налегают на вёсла в мрачном молчании, остальные — просто смотрят во тьму. В морскую ли, в небесную или в ту, что внутри них. Хьюго останавливается рядом с Тове и тоже смотрит куда-то вдаль, где едва-едва начинает сереть небо.

Сейчас им уже не о чем говорить.

— Мы близко, — Вальда появляется за их спинами неслышной тенью. — Сейчас твой последний шанс передумать. У нас всё ещё есть менее рискованный план.

Тове оборачивается и с лёгкостью выдерживает взгляд жрицы.

— Зажигайте фонарь.

Это их оговоренный знак. Они подошли достаточно близко к Триосу, и теперь «Волку» предстоит сделать крюк, чтобы незамеченным подобраться к возвышенности, на которой стоит крепость. Оставив там Тове, Хьюго и ещё нескольких смельчаков, драккар присоединится к «Змею» и «Дракону» в порту. В полдень, когда тени будут короче всего, они нанесут удар по Триосу с двух сторон.

На губах Вальды кривая ухмылка, но сейчас она совершенно не пугает.

Не так, как может пугать восходящее солнце.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Малышка-дэйя не приходит, но к Раде являются другие служки. Они поднимают её на ноги и ведут в купальни. Расплетают тяжёлую косу, моют каждый локон, а затем расчёсывают длинные пряди.

Кап.

Рада послушно поднимает руки, когда они омывают её кожу, когда надевают на неё свадебный наряд.

Кап. Кап.

Дверь открывается, и служки безмолвной стайкой улетучиваются из комнаты. Раде нет нужды поднимать голову, чтобы понять, что Хати не оставит столь разительную смену невесты без должного внимания.

— И как ты умудряешься везде навязывать свою игру?

— Как я могу? — Рада вопросительно поднимает брови. Это всё, что она может себе позволить, покуда коса её заплетена лишь наполовину, а платье не закреплено шнуровкой на спине. — Я в твоей власти, окружена твоими лучшими ищейками и высокими стенами крепости.

— К чему всё это? Какой Бирле от тебя толк? Ты выглядишь не лучше, чем Кара.

Хати стремительно возвращается и хватает её за подбородок. Рада чувствует, как чужие ногти впиваются в кожу щёк, но не вырывается.

— И по чьей же вине? — огрызается она полушёпотом, а затем продолжает куда громче и уверенней: — Я ранена, а не больна. И умею быть послушной куда лучше, чем Кара. И ещё я дочь Главного жреца.

— Названная, — тут же поправляет её Хати. — Не думай, что я настолько слепа. Ты найдёныш. Белая ворона.

— Но лагониты не знают об этом, — настаивает Рада, проглотив оскорбления, как битое стекло. — И даже если дроттнинг Бирла догадывается, не думаю, что ей есть до этого дело, раз она с лёгкостью приняла мою жертву.

— Тебе самой не противно от собственного простодушия? — Хати сплёвывает на пол рядом с белым подолом. — Мне представлялось, что за время скитаний ты стала приземлённей и трезвей смотреть на мир. Жутко представить, каким бы никчёмным советником ты стала.

— Тогда к чему все эти разговоры? Разве не потому, что я единственная, кто может оценить твои старания? Ты тайком от Хугина преподавала мне уроки политики и шантажа, как другим — правила охоты и разделывания дичи. Экономика, обман, этикет, стратегия и тактика. Ты так прекрасно знала всё это, так старалась, прорабатывала все хитросплетения своего плана, но никто вокруг не может оценить этого по достоинству. Члены Совета пали на вражеских землях, бедная Ингрид доживает свой век в бедной деревушке, даже твой брат едва ли знал, что творится у тебя в голове...

Хати сохраняет молчание так долго, что Рада успевает трижды взмолиться богам и трижды потерять надежду.

— Мне нет дела до чужого одобрения. Тем более до твоего. Я лишь пришла предупредить, что если вздумаешь что-нибудь вычудить, я самолично вскрою тебе вены, а когда за тобой придут, скажу, что так и было.

Хати уходит. В купальню вновь робко просачиваются дейи, словно утренний сквозняк. Вплетают в косу тёмно-синюю ленту лагонитов. Точно такая же, только истрёпанная до неузнаваемости, осталась лежать где-то в покинутом Гнезде. Рада покорно опускает голову, молясь, чтобы никто не заметил предательский блеск в её глазах. Блеск гнева, решимости и отчаяния.

«Она знает, что тот, кто повязал тебе эту косу, жив, — шёпот слов Бирлы эхом раздаётся в сознании и бередит рану в плече, будто стрела всё ещё там. — И что он придёт за тобой. Хати воспользуется этим и заманит его в ловушку. Вот зачем ты нужна ей живой. Тебе нельзя оставаться здесь. У меня есть лишь одно решение твоей проблемы, поэтому советую заткнуться и выслушать меня».

Рада не собирается предавать Тове и нарушать данную ему клятву. Ей не нужны обещания сладкого будущего от главы Ниины. Уж лучше она встретится с горьким, подчас невыносимым настоящим — в момент венчания исчезнет всё, что делало её собой: нелюбимой падчерицей, отпрыском Ворона, изгнанной Гарпией. Исчезнут все долги, маски и никому не нужные клятвы. Останется лишь коса с вплетенной синей лентой. И два разбитых сердца.

— Судьба, что хуже смерти, — вырывается из неё сиплый, неузнаваемый голос.

Когда дэйи кладут на голову венок из ветвей ясеня, символ единства всех миров, Рада действительно ощущает себя на грани жизни и смерти. Тело бунтует против боли и лишений, разум — от нежелания воспринимать происходящее.

Рада знает, что не продержится долго. Поэтому, как только ей выпадет шанс, она тут же приведёт свой план в исполнение.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Найти нужное место оказывается куда сложнее, чем Тове предполагал. Солнце уже встало и не думало останавливаться в своём восхождении.

— Ты уверен, что нам по силам добраться отсюда до крепости? — с сомнением тянет Ламби, осматривая высокие каменистые обрывы. — Даже Эббет кажется приветливее.

— Есть только один путь, по которому можно незаметно покинуть стены крепости. Раз я когда-то смог по нему выйти, то непременно смогу и войти.

Тове денно и нощно рыскал по самым тёмным закоулкам памяти, надеясь отыскать хоть какие-то приметы места, в котором они с Радой очутились, выйдя из тайного прохода. Вот только это было напрасно. Тот кошмарный вечер напрочь стёрся из его воспоминаний. Всё, что Тове известно — что они уплыли на лодке. Значит, где-то посреди этих скал есть небольшой кусок земли. Скрытая от посторонних глаз песчаная коса, покрытая колючими зарослями, меж которых можно спрятать лодку.

Но всё, что они видят — лишь чахлые кустики травы да птичьи гнёзда в глубоких каменных морщинах. Если так пойдёт и дальше, драккарам придётся развернуться и идти напролом, пробиваясь к Храму через войско Кормака. Однако при таком раскладе погибнет куда больше людей, да и шансов успеть до полудня у них будет явно меньше.

— Смотрите! — вдруг раздаётся женский голос.

Это Хага. Она указывает куда-то на самое подножие скал. Лишь прищурившись, Тове различает полусгнившую палку, на которой болтаются обрывки верёвки. А ещё торчащие из-под воды голые ветви, покрыты колючками. Подумать только, они все так напряжённо рассматривали водную гладь, но не уразумели, что весеннее полноводье могло скрыть под собой берег.

Тове приказывает править к указанному месту. Драккар едва не скребёт боком о скалы, но, к счастью, до дна килем так и не достает.

— За той скалой должно быть мелко, однако проход слишком узкий. Драккар не сможет туда добраться, — сообщает им Берти.

— Тогда я доберусь вплавь, — отвечает Тове.

— Ты с ума сошёл?! — встревает Ламби. — Волны здесь слишком сильны! Даже если ты обратишься волком, они погребут тебя под собой!

— Но я должен. Мы не можем отступить.

— Поэтому мы пройдём вон по тому уступу, — рука Хьюго указывает на незаметную тропу, вырезанную в скале. Она почти полностью заросла травой и мхом, но именно поэтому зоркий глаз Хьюго и заприметил её.

Гребцы подводят драккар как можно ближе к обрыву. Тове встаёт на самый край, а затем в один прыжок оказывается на скале. Его ведёт назад, но цепкие пальцы тут же находят мелкие выступы и тело плотно прижимается к обрыву. По правую руку от него каменная тропка скрывается под водой: волны взбираются по ней, дотрагиваясь до носка сапог Тове, а затем плавно сбегают обратно в море. Зато по левую руку тропа поднимается вверх. Отсюда не видно начала потайного хода, однако Тове надеется, что стоит обойти скалу, как среди камней ему откроется желанный проём. Он не зовёт за собой никого из Гарпий — подъём в таких условиях дело рисковое, но сразу же за ним на уступ приземляются Хьюго, Ламби, Хага и ещё пара мужчин. Их маленький отряд возмездия.

Оглядываясь из-за плеча на драккары, Тове видит лишь чёрный прищур Вальды. Жрица укутана в тёплые шкуры, её короткие волосы колышутся от порыва ветра. Губы плотно сомкнуты, будто она хочет что-то сказать, но сдерживается.

Тове кивает — то ли сам себе, то ли прощаясь — и первым шаг за шагом начинает подъём. Мелкие камни скатываются из-под его ног с тихим шорохом, прозрачно намекая, что одно неосторожное движение приведёт Тове в последний полёт. Этот участок пути совершенно вымылся из его памяти. Он не рассчитывал, что тропа окажется настолько узкой для взрослого человека. Она расширяется только возле огромной трещины в скале, что уходит вглубь, позволяя мелкой растительности и колючим кустарником царствовать в тенистой прохладе.

Тове безжалостно раздвигает их в стороны, пробираясь всё дальше в темноту. Шарит руками по гладкому камню, пытаясь на ощупь отыскать в стене отверстие, через которое свободно могли пройти два ребёнка, держащиеся за руки. Где-то справа от него с той же прытью, игнорируя острые шипы кустарников, действует Хьюго. Воодушевление сводит живот Тове, будоражит кровь. Скоро они будут в самом сердце крепости. Скоро они отвоюют то, что принадлежит им по праву.

Так он думает, пока его ладони не упираются в заваленный камнями проход.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

После ухода дэй, Рада так и остаётся сидеть, склонив голову и теребя концы леты, которой завязали косу. По своей воле она с этого места не встанет до самой церемонии.

За закрытыми ставнями нельзя разобрать, что происходит в небе. Рада знает лишь, что всё закончится в полдень. Но осознание не помогает в ожидании. Когда за ней приходят, Рада встаёт сама, не давая возможности себя коснуться. Ей осталось перетерпеть эти несколько десятков шагов до свободы, которую она вырвет себе зубами. Рада пройдёт под этими угнетающими сводами с поднятой головой, чего бы ей это ни стоило.

Окружающие её люди — пара стражников у входа, ещё двое, тенью скользящие за ней по бокам. Дюжина солдат Ниины расположилась вдоль стен Храма, на лавках в центре — дюжина приглашённых гостей торжества, среди которых находятся и приспешники Глума. Они такие же бесполезные декорации, как и гобелены, на которые Рада наконец-то глядит без страха и ропота. Интересно, что именно подарило ей такое бесстрашие? Решимость, что текла по венам? Отчаяние, пропитавшее думы? Или всё дело в истощённом теле и оголённых инстинктах, затмивших разум?

Не важно.

Главное, что каждая кость в её теле и каждый мускул слушаются безотказно. Обычно навязчивые мысли теперь молчат, как молчит небо перед началом грозы. Всё в ней готово к приближающейся буре. И никто из гостей и самоуверенных стражей не сумеет встать на её пути.

Фригг и Генри стоят у дальней стены Храма. Всё, что остаётся между ними и Радой — лавки с гостями, алтарь да фигура Глума. Мужчина ярко улыбается какой-то молоденькой даме, с почтением — дряхлому старику, который едва двигается от количества золотых украшений на его одеждах.

Заметив Раду, он подходит к ней и по-отечески берёт за локоть.

— Здравствуй, — несмотря на необычайно благодушный вид, пальцы Глума сжимают предплечье Рады крепко и жёстко, как охотничьи силки. — Прекрасно выглядишь. Теперь мне не стыдно будет отвести тебя к алтарю.

— Я бы и без тебя не заблудилась.

— В отличие от лица, твоя речь не столь красива.

Глум делает резкий шаг вперёд, но Рада остаётся на месте. Она подавляет желание сказать нечто нелицеприятное, ощутимо прикусывая язык.

— Не вздумай дёргаться, — шипит Глум сквозь показную улыбку. — Шевелись.

И Рада послушно следует за ним.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

— Похоже, всё-таки вплавь? — подаёт голос Ламби.

У Тове нет сил даже рыкнуть на него. Он прислоняется лбом к холодным камням и ударяет по ним кулаком до боли в костях. Теперь они заперты на этой скале. У них нет ни единого шанса доплыть до более пологого склона. Все конечности сведёт судорогой, несмотря на самое горячее сердце.

Каждая мысль обращается хмурым облаком на чистом небосклоне решимости. Облака сталкиваются, наслаиваются, обращаются чёрной грозовой тучей. Сам того не понимая, Тове ищет луч света, который разрежет тьму внутри него.

Тове находит взглядом Хьюго.

Вот только на лице друга — всё тот же мрак и сокрушение. Небо за его спиной тяжелеет, наливается свинцом. Далёкий горизонт сливается с морем. Скоро порывистый ветер пригонит сюда дождь. Море взбунтуется, и даже драккары не смогут вызволить их — слишком велик риск разбиться о скалы.

Выходит, Тове просто привёл всех в ловушку.

— Ну и чего вы застыли, Ваше высочество? — с преувеличенной вежливостью говорит Хага. В её узких тёмных глазах искрами полыхает вызов. — Разве не вы обещались добраться до сердца Триоса, несмотря ни на что? Неужели вас остановит какая-то груда камней?

Подойдя к завалу, она вклинивает древко топора между валунами и с силой давит. Раз, другой, третий, пока один из них с неохотой начинает покидать насиженное место, падая к ногам женщины вместе с мелкой россыпью землистой пыли.

Это движение трогает что-то внутри каждого из них. Оружие, предназначенное для защиты и нападения, для рек из крови, становится рычагом, тупится о камни и временами не выдерживает давления.

Руки покрываются ссадинами и занозами, мышцы вздуваются от напряжения. Когда топоры Тове портятся окончательно, он отбрасывает их и принимается расшатывать камни пальцами, упираясь подушечками в неровные грани.

А солнце неумолимо продолжает подниматься.

Тени уже так близко ложатся к полудню, прежде чем окончательно пропадают — тёмные грозовые тучи поглощают дневной свет, лишая ориентиров во времени. И чем темнее становится мир, тем мрачнее на душе Тове. Злость, закипающая в нём, порождает тихий рык, срывающийся с его губ, и новый прилив сил. Тове хватается за глыбу двумя руками и отшвыривает её к краю пещеры. Он не замечает, как его сторонится Хага, трудящаяся рядом, как обеспокоенно смотрит на него Ламби, как ломаются ногти, как стираются в кровь костяшки, когда Тове сбивает их об камни от ярости и тщетности его стараний.

Прошло уже столько времени, а их совместные усилия равняются лишь чёрной дыре, в которую никак не способен протиснуться взрослый человек.

Тове вытирает со лба пот, мешая его с кровью и грязью. Смотрит на свою руку, сжимая и разжимая ладонь. Как было бы здорово, умей он выпускать только волчьи когти, не оборачиваясь полностью. С его человеческой силой да при их остроте…

Внезапная мысль заставляет Тове вздрогнуть всем телом. Он вновь сжимает ладонь в кулак, а затем переводит взгляд с руки на чёрную дыру. Каждая мышца в нём вибрирует, как бывает, когда он на грани обращения.

— Всё правильно. Беги к ним, — произносит Хьюго, тяжело дыша. — Мы нагоним тебя быстрее, чем ты думаешь.

Он поддерживает свои слова усталой, но ободряющей улыбкой. Затем спешно отворачивается и принимается за новый валун. Тове бросает взгляд на других членов своей команды.

И когда не встречает в их глазах ни одного упрёка — с готовностью отбрасывает в сторону висящее на поясе оружие.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Глум не успевает довести Раду даже до центра Храма, когда главный вход распахивается и в зал стремительно влетает стражник. Не обращая внимания на недовольный цык, он наклоняется к уху Глума и шепчет что-то в оправдание своего вторжения. Рада стоит к ним достаточно близко, но не разбирает ни слова. Её глаза видят только юное бледное лицо Генри. Бедного брата Хьюго, который стал точно такой же разменной монетой, как и она сама. Кто бы мог подумать, что этот юнец, мучимый долгим заживлением ран и слабым зрением, окажется рождён такой крепкой и сильной женщиной, как Бирла, и окажется убит прямо во время венчания.

Кажется, кто-то из гостей начинает роптать, потому что Глум самым елейным голосом, на какой только способен, объявляет:

— Прошу прощения, господа, исключительно неотложное дело!

А затем тихо цедит сквозь зубы, жаля стражника взглядом:

— Бери сколько угодно людей, но чтобы разобрались с этим отребьем быстро. И не дай тебе Хель подпустить хотя бы одного к крепости!

И, когда мужчина скрывается за стенами Храма, обращается к Раде:

— Даже не думай, что тебе это как-то поможет, — говорит он тихо, едва раскрывая рот. — Кто бы там ни объявился, их сил всё равно не хватит.

Рада словно выныривает из омута. Лицо Генри сменяется кривоватой улыбкой Глума, недовольным прищуром хищных глаз Хати.

«Что могло произойти, раз Глум так злится? О каком отребье идёт речь? Неужели кто-то из жителей Енехога решил поднять мятеж именно в этот день?»

Раду опять тащат вперёд, но уже куда быстрее, чем раньше. Она не сопротивляется, держит лицо.

Однако внутри всё равно что-то предательски скребётся.

«Почему сегодня? Для нападения на крепость была уйма времени до церемонии. Едва ли это совпадение. А раз так, то какой идиот решится столкнуться лоб в лоб с отрядами Глума, вооружёнными до зубов именно сейчас?»

— Ох…

Рада знает одного такого идиота. Даже двух.

Тяжёлая голова отказывается думать, но зерно сомнения уже дало свои ростки. Пустило корни. Рада останавливается в трёх шагах от алтаря и отказывается двигаться дальше.

«В таком случае нет причин наносить удар в сторону Генри. Вот только от столичного порта до крепости путь неблизкий, а церемония уже вот-вот начнётся. Даже если мятежникам каким-то чудом удастся прорваться сквозь отряд Глума и добраться до Храма — жрец успеет произнести клятву и срезать косу Рады, а неразрывная нить свяжет два чуждых друг другу сердца».

Глум замечает её промедление и дёргает за локоть. В голове солнечной вспышкой рождается голос Кары:

«Эти самонадеянные идиоты считают, что если забрать у меня лук и стрелы, то я окажусь безоружной. Пф, не на ту напали! Мне ни к чему острые стрелы, когда у меня острый ум. Мне ни к чему клинки на поясе, когда я и есть клинок...».

Рада шатается, но не двигается. Стражники внимательно наблюдают за ней. Однако пристальней всех — лик Всевидящего Одина.

Никто бы не посмел надеяться на помощь в такой ситуации. Только глупец продолжал бы хвататься за ничтожный шанс, что судьба вдруг станет к нему благосклонна. Что ветер удачи наполнит паруса, развернёт драккар жизни и уведёт его от неминуемой гибели.

Пусть так. Пусть Рада будет глупой и наивной, но происходящее по ту сторону Храма — её последний шанс на свободу. И чем дольше она стоит на месте, тем больше Хати теряет терпение. Она подлетает к Глуму, отгораживает Раду от гостей своим телом, скрывая их разговор своей спиной. Беспечное настроение резко портится, как портится переспелый плод. Сладость сменяется горечью. Приторной гнилью.

— Ты ведь понимаешь, что сопротивление уже бесполезно! Право, это смешно, — тараторит Хати, бегло облизывая губы. — Ты одна, ты безоружна и твоё сопротивление не стоит и гроша. Ступай! Живо!

Рада улыбается, склоняет голову в бок и кивает. Хати нервно ведёт плечом. Отворачивается. Даёт команду Глуму. Тот кивает, тянет Раду под руку и, вернув дежурную улыбку, делится:

— Я приготовил Каре свадебный подарок, пока блуждал в её поисках по лесу. Планировал послать в Ниину, когда она там обживётся. Но, быть может, белоснежная волчья шкура и тебе придётся по нраву, м?

Вот в один момент Рада слышит далёкий раскат грома, чувствует всплеск чистой ярости, а в другой — уже не отдаёт себе отчёта: её зубы впиваются в шею Глума. Этого хватает, чтобы мужчина на мгновение ослабил хватку, а удар коленом между ног окончательно освобождает Раду.

Хати слышит шум и оборачивается.

Рада дёргает конец ленты. Тянет в сторону.

Рука Хати тянется к кинжалу.

Рада закидывает ленту за её голову, скрещивает концы, наматывает их себе на ладони и прыгает Хати за спину. Пальцы, касающиеся кинжала, быстро меняют направление, пытаясь зацепиться за ленту и отодвинуть её от горла. Перед глазами Рады вспыхивают яркие пятна, белее самой сильной молнии. Она чувствует во рту отчётливый привкус крови, слышит крики гостей и хриплые стоны кашляющей Хати, встречает её удары, но кулаков не разжимает.

Всё, что ей нужно — это продержаться как можно дольше, чтобы Хати хотя бы потеряла сознание, чтобы Глум отвлёкся на происходящее в Храме, а уверенность его подчинённых пошатнулась. Рада прячется за телом Хати, используя её как щит, когда один из охранников наконец-то выходит из ступора. Она видит, как в испуге пятится Генри, как Бирла прикрывает своего сына и отводит его подальше. Что ж. Принцу лагонитов повезло. План изменился, вторая часть замысла Рады осуществилась быстрее первой. Кто-то бьёт Раду сзади, сначала в позвоночник, а затем в плечо. Боль от едва затянувшейся раны пронзает тело насквозь. Рада мычит, но только сильнее тянет за концы ленты, наматывая их ещё раз вокруг запястий, чтобы её руки были как можно к телу Хати, чтобы стражники не смогли перерезать ленту, боясь попасть по горлу своей предводительницы.

К тому моменту, как стража сообразит, что мертвую Раду оттащить куда легче, Хати потратит последний кислород на борьбу. Боги сами решат, кому выделить место в Вальхалле, а кого отправить в чертоги Хель, но Рада отказывается умирать без боя. Лишь бы Тове не держал на неё зла. Лишь бы он тоже был уверен, что Рада не струсила и не покорилась судьбе так просто. Ни за что. Больше нет.

Словно почувствовав её решимость, Хати с рёвом вкидывает кинжал и полосует кожу своей шеи, перерезая синюю ленту надвое. Она делает шаг вперёд, жадно хватая воздух ртом, а затем бросается на Раду, хватая её за волосы. Это происходит так быстро и внезапно, что Рада теряется, а ужасная боль, пронзающая череп, заставляет раскрыть челюсти в громком крике. Она жмурится до красно-жёлтых пятен перед глазами. И это абсурд, но они напоминают ей огненный взор волка Тове.

Это хорошо. Вся жизнь Рады была посвящена лишь одному человеку. Так пусть воспоминание о нём станет последней мыслью перед смертью.

Но вместо гибели приходит падение. Тупая боль в затылке. Через мгновение — запах палёного. И жалящий спину жар.

Перед глазами всё плывёт, рябит, но сквозь дымчатую пелену Рада замечает белую тень, которая вгрызается в шею Хати, заканчивая то, что сама девушка не успела свершить.

А затем мир накрывает удушливая тьма. Рада барахтается в ней, ища выход, но она настолько потеряна, что едва соображает, в каком положении находится. Дышать невыносимо трудно. И пыльно. Как будто ей на голову нацепили старый мешок из-под муки, несколько лет бесхозно пролежавший в амбаре. Крики людей доносятся приглушённо, словно издалека.

Когда вновь появляется свет и воздух, Рада не сразу осознаёт, где она. На лице склонившейся над ней дроттнинг Бирлы хмурое беспокойство. Не размениваясь на слова, глава Ниины хватает её под руки и оттаскивает ближе к стене Храма. Только сейчас Рада замечает тлеющие на полу угли из жаровни, в которую она влетела при падении. Запах гари начинает нарастать.

Как и крики, и лязганье оружия.

С трудом сосредоточив взгляд, Рада вновь видит белую тень, что носится по залу, разбрасывая стражей. Хати лежит в центре жалкой грудой из плоти, пятная пол стекающей кровью.

У тени жёлтые глаза.

Тове.

Вздох облегчения оказывается то ли надсадным кашлем, то ли всхлипом. И тут же застревает в горле, когда один из стражей начинает подбираться к волку сзади, пока тот увлечён проделыванием дыр в обороне его товарища.

Крик царапает глотку изнутри и всё равно не может прорваться наружу.

Зато может кто-то другой — из ниоткуда появляется женская фигурка с топором наперевес, которая не даёт стражу подобраться к Тове, огрев его обухом по шлему. Удар выходит не самый удачный: рукоять, словно надломленная, окончательно раскалывается и лезвие улетает куда-то в сторону, а пострадавший лишь трёт голову, оборачиваясь.

Раде остаётся лишь наблюдать, как разъярённый стражник делает широкий замах, но тут рука мужчины замирает. На сцене появляются новые лица. Один, другой… Гарпии разъярённой стайкой врываются в Храм, неся возмездие.

Глаза выжигает едкой пеленой. Рада безуспешно трёт их рукавом, сквозь звон в ушах пытаясь разобрать звуки битвы. Вместо этого она слышит лишь, как рядом что-то тихо потрескивает.

В носу щиплет от дыма.

Приоткрыв слезящиеся глаза, Рада замечает, как языки пламени вгрызаются в пол не так далеко от неё. И ещё ближе к Бирле, которая, вместо того, чтобы отойти, стоит ледяным изваянием, не сводя глаз с битвы. Рада пытается подняться, но обмякает обратно, инстинктивно ухватившись за подол её одежды. Королева Ниины отмирает. Быстрым беспокойным взглядом находит Генри, который оставался всё на том же месте, и помогает Раде подняться. Ноги девушки трясутся и подкашиваются, но Бирла лишь помогает сделать ей несколько шагов в сторону, подальше от огня, а сама решительно направляется в центр зала.

У Рады нет сил её останавливать. Прислонившись к стене, она видит, что исход битвы в Храме почти предрешён. Мёртвые стражи лежат на полу, Тове волком грозно порыкивает на тех гостей, что пытаются отойти от стены, спасаясь бегством. Глума нигде не видно. Широкие спины воинов Ниины закрыли собой место рядом с алтарём, где, должно быть, стоит Генри. Дроттнинг Бирла направляется к центру Храма. Туда, где, тяжело дыша, стоит Хага, где, посылая ободряющую улыбку, дрожит от напряжения юный Ламби, опираясь на плечо разгорячённого ходом битвы Хьюго...

После звука звонкой пощёчины на мгновение не слышно ничего.

Удар выходит такой силы, чтобы заставляет Хьюго пошатнуться. Он не кажется удивлённым, но выглядит потерянным. Оболочка отважного воина лопается, как кожа после ожога. И сквозь эту брешь Рада вновь видит чужеземного юного принца, неуверенного мальчишку, который так пытался казаться самодостаточным и взрослым.

Хьюго отступает на шаг назад. Преклоняет голову. Потупляет взгляд. Падает на оба колена перед своей матерью. Отдавший всё и готовый ко всему. Уголки губ Бирлы подрагивают, ладонь, только что нанёсшая удар, прижимается ко рту, глуша всхлип. Плечи её сотрясаются, осанка ломается, как рушится каменная колонна. А затем колени касаются колен, руки — чёрных смоляных волос, щёки — щёк. Лёд трескается. С тонких губ главы Ниины срывается плач. Она рыдает. Рыдает так, как может только мать, чей ребёнок вновь вернулся к жизни.

Дальше Рада уже ничего не видит — обзор закрывает мощное волчье тело, а гладкий горячий язык начинает вылизывать её руки, шею и лицо — но слышит надрывное:

— Ты жив! — громкий всхлип. — Ты живой…

Эта же мысль горит в жёлтых волчьих глазах, глядящих на Раду. Таких родных, таких человеческих. Девушка смыкает руки вокруг шеи Тове, прижимает его к себе изо всех сил. Огонь с половиц перекидывается на ковры на лавках и скоро наверняка взберётся по стенам. Люди, несмотря на угрозы Гарпий, начинают выбегать из Храма, беспорядочно крича или взывая о помощи. Но даже в таком хаосе есть нечто более важное и неотложное.

Это волчий нос, проходящийся по длинной шее. Это успокаивающий запах Тове, магия его присутствия, снимающая глубокую тревогу внутри Рады.

Это Кара, которую воины Нинны должны были выкрасть из покоев посреди торжества и перенести на корабль.

— Хьюго!

Резкий вздох нервно колышет грудную клетку Рады, а пальцы с силой сжимают волчью шерсть. Тове, улавливая перемену в настроении, поднимает морду и прижатые ранее уши.

— Кара… она… — каждое слово царапает Раде горло. Удушливый кашель вновь возвращается, стоит девушке повысить голос.

— В боковых комнатах никого нет! — кричит им Берти, закончив осмотр. — Всё чисто!

— Надо убираться отсюда! — вторит ему Хага, выходя следом. — Иначе мы задохнёмся!

Огонь и правда поверхностный и будет ещё долго поглощать толстые брёвна, а вот дымовая завеса становится плотнее с каждым мгновением. Тове тянет Раду за подол её платья, но подрагивающие ноги и руки не слушаются, а платье прилипло к плечам и спине, ещё сильнее сковывая движение. Рада поднимается и падает, практически ползком двигается к выходу под жалобное волчье тявканье, пока по обе стороны от неё не оказываются Хьюго и Ламби. Хьюго быстро поднимает Раду на руки и выносит из Храма на свежий воздух. Не отставая от них ни на шаг, семенит Тове. Хьюго нависает над Радой, осторожно кладёт её голову себе на колени, беспокойно ожидая, когда девушку перестанет душить кашель. Но тот не заканчивается — до боли сотрясает грудную клетку, царапает горло.

Кто-то протягивает флягу с водой. Рада делает первый глоток, но тут же, извернувшись, выплёвывает его на землю. Отчётливый вкус крови вызывает тошноту. Тело Рады мелко потряхивает. Не произнося ни слова, Хьюго забирает флягу, наливает в ладонь воды и умывает лицо девушки, с нажимом проходясь по уголкам губ, стирая следы засохшей крови.

Чужой крови. Крови Глума.

Хьюго велит Раде прополоскать рот, гладит её по спине, приговаривая: «вот так, умничка» и «всё хорошо, давай ещё раз»… В его голосе – забота и ласка, в действиях – торопливость и неотложность. Когда тошнота Рады утихает, Хьюго бережно наклоняет её голову обратно к себе, помогая напиться. Рада делает два жадных глотка, давясь водой, но, наконец, унимая кашель. Третий глоток выходит куда более аккуратным и спокойным. Дроттнинг Бирла вытирает платком капли с её лба и подбородка, когда Хьюго, наконец, спрашивает:

— Что с Карой? Где она?

Рада бросает на главу Ниины благодарный взгляд и лишь поэтому успевает заметить на лице Бирлы глубокое удивление: имя выходит из уст Хьюго таким обыденным, словно он произносит его чаще, чем «спасибо» и «доброе утро». Теплым. Значимым.

— Хати говорила, что она в освободившихся покоях... Думаю, что она под охраной в правом крыле. Там... были покои Сколля. Найди её, Хьюго...

— В чьих… покоях?..

На фоне тепла имени, холод этого вопроса заставляет кожу покрыться мурашками. Рада лишь мимолётно ловит ошалелый взгляд Хьюго и ощущает, как низ живота сводит судорогой. Есть в этих чёрных глазах нечто дикое, страшное, первобытное. Нечто, что холоднее льдов снежной Ниины и острее, чем их горные пики.

— Он уже сгинул, — добавляет Бирла бесцветным голосом.

Она, должно быть, тоже это чувствует. Непонятно, на что она полагается — на женскую мудрость или родительские чутьё — но Бирла быстро соединяет две оборванные в своём сознании нити.

— Может ли быть… — произносит глава Ниины, не отдавая себе отчёта и хватая сына за руку.

«Разумеется, может» — читается в её робкой улыбке, стоит Хьюго мягко, но твёрдо отстранить мать от себя. Хьюго помогает Раде сесть, прежде чем поднимается на ноги и отточенным движением стирает кровь с вражеского меча. Ловко перекидывает его в правую руку, хватая топор левой, и, не выбирая пути, напролом движется к крепости.

— Я за ним! — кричит Ламби, оборачиваясь на бегу. — Кто-то должен прикрыть его спину!

Внутри Храма что-то с грохотом падает. А затем, как лучина, загорается кровля.

— Нам лучше уйти в более укромное место, — говорит вдруг Генри, переводя взгляд с Бирлы на Раду и обратно.

Он опускается на землю, собирается обхватить Раду за плечи, но так и не успевает дотронуться до неё. Тове дёргает ушами и низко рычит, разворачиваясь и первым замечая приближающихся к ним отряд стражников. Загребает когтистой лапой рыхлую землю.

Землю, по которой он ходил с самого рождения. На которой резвился под дождём в малолетстве. Которую вспахивал вместе с отцом, чтобы с приходом весны мама могла пересадить в неё цветы.

Землю, ради которой их предки проливали кровь.

Ту самую землю, которая принадлежит Тове по праву.

Рада слышит длинный призыв к бою. Голос Берти звучит низко, плавно, подобно рогу. Он исходит глубоко изнутри, всё его естество рождает этот низкий звук. И сердца всех присутствующих откликаются на его зов.

Оружие сходится с громким лязгом. Хага бросается на ближайшего врага, криком добавляя своему удару силы. Тове белой стрелой бросается стражникам под ноги, пока воины Ниины, стоя спина к спине, рубят их направо и налево. Берти молчаливо пробивает себе дорогу к тылу врага. Движения его быстрые и короткие, удар — точный и выверенный. Его ранят по касательной в руку, распарывают штанину на бедре, но он продолжает двигаться дальше, не замечая ничего вокруг. Хага наклоняет свой меч так, что оружие противника скользит вниз. Стражник, не рассчитав силу, теряет равновесие. Хага наносит быстрый удар снизу-вверх. Шея стражника встречается с острием.

Бирла быстро оглядывается и бросается обратно к Раде. Помогает ей подняться, а затем просит Генри следовать за ними. Генри слушается беспрекословно, в то время как глава Ниины задерживается на мгновение, чтобы посмотреть в сторону крепости, туда, где сейчас идёт ещё одна важная битва. Рада глядит на неё украдкой, но не замечает в лице Бирлы гнетущего беспокойства. Ведь её сын больше не сбегает. Повзрослевший и возмужавший, буквально вернувшийся с того света, Хьюго без сомнений бросается в самое пекло, навстречу опасности, чтобы спасти то, что ему дорого.

Впервые за много лет сердце Бирлы будет бьётся легко и свободно.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

— Ярились боги, и сотрясалась земля от грохота небесной конницы. Сверкали молниями удары мечей и молотов. Гроза надвигалась, гонимая ветром перемен. Всё королевство застыло в тревожном ожидании, словно штиль перед сильнейшей бурей…

— Захлопнись, Эшли. И без твоих стараний тошно, — огрызается Юта.

— Неужели кое-кто волнуется перед боем? — тут же подначивает мужчину Вальда.

— Я пытался слагать саги о наших подвигах! — защищается Эшли, но его уже никто не слушает.

— Было бы из-за чего переживать! — отмахивается от подколки Юта.

— Конечно, — соглашается с ним Хаган. — На кону стоит судьба целого королевства и дорогих нам людей. А ещё мы плывём на верную гибель, если план Принца с треском провалится. Здесь совершенно не из-за чего тревожиться!

— А ну-ка поймали тишину. Все разом, — Лелль присоединяется к ним на носу «Змея», передав управление драккаром в руки Видара. — Сейчас ни к чему думать о неудачах, — обращается он к Хагану. — Бесполезно предполагать и драматизировать. И ссориться тоже незачем, — бросает он выразительный взгляд на Вальду и Юту. — А ещё, справедливости ради, сагам тоже не место. Напишешь их, когда мы надерём Сколль задницу и отрежем его бороду.

— А это зачем?

— Привяжу к ней колокольчик и повешу над дверью. Чтобы знать, когда ко мне заходят незваные гости.

Пока Вальда бурчала «будто для тебя есть гости желанные», Эшли явно был впечатлён фантазией Лелля. Юта же закатил глаза и направился в поисках лучшей компании к Видару. Руни смотрел на них издалека, возясь со снастями.

На горизонте виднелся порт Триоса. «Волк» и «Змей» плыли не таясь и уже привлекли внимание дозорных. Гарпии готовились к бою. Обменивались странными шутками, приводили в порядок итак идеально начищенное оружие. Поправляли одежду, покрепче завязывали пояса. Общались. Но не прощались. Хотя каждый знал, что сегодня погибнут многие. Только кто-то не желал признавать, что это может быть именно он, а кто-то верил, что увидится со своими товарищами в Вальхалле во время пышного пира. Однако смерть коснётся каждого. И не всегда собственная смерть — страшнее.

Они стоят некоторое время, раскачиваясь на волнах. Выжидают, наблюдая, как к берегу прибывают всё больше стражников. Молчаливое противостояние действует на нервы. Ноги затекают от бездействия. Соль на губах смешивается с металлическим привкусом от прикушенной изнутри щеки.

— Лучники, приготовьтесь!

Поднимается ветер. Вместе с ним — люди. Солнце достигает вершины облаков, сияет, как огромный драгоценный камень на небесной короне правителя.

— Время пришло… — молвит Лелль, когда драккары подплывают к берегу на расстояние выстрела.

Верно. Пусть всё закончится сегодня. Здесь.

И сейчас.

[1] Днём Одина раньше назывался центральный день недели — среда.

ⅩⅩⅩⅣ. Камень за пазухой

— Налечь на весла! — кричит Лелль. — Эшли, труби в рог! Направляем все силы к порту!

Внутри ворочается беспокойство. Сводит живот страхом. И вместе с тем в крови зарождается нечто бурлящее. Нетерпимое. Сойти на берег хочется как можно скорее.

— Вражеские лучники на изготовке! — Лелль уходит с носа и проходится по всему драккару, вскидывает руки вверх. — Поднять щиты!

Вторя ему, раздаются десятки других голосов:

— Стена щитов!

— Стена щитов!

— Стена щитов!..

Собственный щит в руке дрожит. Круг к кругу, плечо к плечу. Обзор перекрывается: лишь яркое серое небо над головой, тяжёлое и низкое, виднеется над ними.

А затем по небу летят птицы-стрелы.

«Ваше оперение белее снега, как и ваши кони, не знающие устали и пощады. Вы одеваетесь в белые одежды, но им не скрыть ваших чёрных душ».

Щит встречается с стрелой. Удар отдаётся в плече, но крепкие ноги держат на месте. Кто-то позади вскрикивает от боли. Его место тут же занимает новый человек.

— Держим! — кричит Лелль, сдерживая натиск стрел на самом носу драккара. — Держать щиты! Мы должны подплыть как можно ближе!

Стрелы гарпунами ныряют в море, врезаются в борт «Змея», в человеческую плоть. Внезапно острый наконечник оказывается прямо перед самым носом — щит не выдерживает силы и раскалывается. Но стрела не достигает цели, застряв в крепкой древесине. Будь щит тоньше, всё бы здесь и закончилось. Нужно отдать должное этому йотуну[1] Эшли и его мастерству.

— Лучники, приготовьтесь!

Щиты исчезают. Враг истратил большинство стрел и достал копья. Ближний бой неизбежен. Через несколько мгновений можно будет спрыгнуть с драккара прямо на берег. Море омоет их икры, обожжёт холодом кожу. Придаст силы.

Тетива натягивается привычным движением. Цель выбрана. Верный угол подобран.

— Стреляй!

Стрела взмывает ввысь с ласкающим слух свистом, а затем, так и не достигнув неба, устремляется прямо к земле. Спина вражеского лучника, отступающего к дальней позиции, пронзается насквозь.

— Приготовились! — командует Лелль. — Стреляй!

Пальцы ловко подхватывают новую стрелу и отправляют в полёт. И снова. И снова.

— Не дайте им высадиться на берег! — раздаётся вопль одного из вражеских командиров, но Гарпии уже спрыгивают с драккаров прямо в море.

Первая дюжина не успевает сделать и шагу — их тут же встречают брошенные врагами копья. Вскоре волны накроют берег и унесут с собой своих навеки уснувших детей, убаюкивая и обещая вечный пир под сводами Вальхаллы. Гарпии слышат шёпот волн. И продолжают сходить на берег.

Видя это, враги покрепче хватаются за оружие и уже не спешат с ним расставаться.

— Вперёд! Убейте их прямо здесь! Никто из этого отребья не должен достичь крепости! Или я вас лично отправлю к предкам!..

— Братья и сёстры! — разносится над драккарами бас Эшли. — Деритесь до последней капли крови! Вернём наших товарищей и восстановим справедливость!

— За Принца!

— За свободу!

— Исполним свой долг!

«Исполним. И рассчитаемся».

— Да пребудут с нами боги! — грохочет Эшли, когда днище драккара врезается в берег, а затем с грудным рёвом прыгает за борт. Он приземляется на ноги и тут же кувыркается боком, нанося удар ближайшему противнику. За ним, словно лавина, течёт отряд вооружённых Гарпий. Толпа кричит, гудит, сметает всё на своём пути. Лица Гарпий разукрашены чёрным углём, бледно-голубые одежды покрываются багряным узором. Огненные волосы Лелля, словно маяк, указывают на самую гущу битвы. Рыжие пряди разлетаются в стороны, когда он разворачивается, уходя от удара. Эшли возвышается над сражением на целую голову, в которую спустя мгновение уже летит стрела. Он ловит её левым предплечьем. Морщится, ломая древко напополам, а затем с ещё большим рвением начинает размахивать своими топорами. Уголь на его лице исчезает под алой маской крови.

Небольшому отряду Гарпий было приказано оставаться на драккарах и прикрывать тыл. В том числе и Вальде. Вот только жрица хватается за свой небольшой кинжал, отбирает у юного кормчего топор, которым мальчик едва ли рискнёт воспользоваться, а затем с разбега спрыгивает на берег.

«Что ж, раз даже вышестоящие не соблюдают приказы, то почему другие должны оставаться в стороне?»

Прыжок выходит не столь удачным — боль отдаётся в стопах и коленях, подошва скользит по мокрой гальке, равновесие теряется. К счастью, никто не замечает этот мимолётный позор.

Ведь враг не прощает невнимательности.

Собственный топор висит на поясе, за спиной — полный колчан, в руках — лук и стрела.

Один из Гарпий лежит на берегу, двумя руками схватившись за направленное в него копьё. Губа разбита, зубы сжаты, вены на висках вздулись от усилий. Вражеский копьеносец давит всем телом на древко, уворачиваясь от удара ногой.

Вдох. Стрела ложится на тетиву. Выдох. Стрела пронзает плоть незащищенной шеи.

Разворот. Новая цель. Вдох. Стрела ложится на тетиву. Выдох. Стражник, поднявший меч над женщиной, падает, хватаясь за бедро. Сражающаяся рядом Вальда обрывает его жизнь ударом топора.

Короткая пробежка, разворот. Задняя часть колена. Разворот. Бегущий навстречу стражник. Грудная клетка. Разворот. Плечо. Живот. Икра. Разворот. Шея. Глаз.

Бой плавно переходит в городскую черту. Прибрежная зона почти зачищена, не считая раненых: стенающих и вопящих. Вот теперь настал момент достать топор.

Большинство стрел надломились при ударе, но та, что угодила вражескому солдату в глаз — уцелела. Противно, конечно, но не пропадать же добру?

— Они отступают! — кричит кто-то из Гарпий. — Отступают!

И правда. Командир, грозившийся самолично уничтожить тех, кто даст дёру, с ужасом отбивается от Эшли, с ног до головы покрывшегося кровью. Даже при том, что часть крови точно его, Эшли продолжает напирать, нанося удары, как кузнец в своей мастерской: левой-правой, левой-правой. Музыка битвы опьяняет. Привкус победы вдыхает в Гарпий веру в свои силы.

Городские жители бегут с улиц, прячутся в своих домах, пугливо посматривают из окон. Противный детский плач раздаётся со всех углов.

Окровавленная стрела, предварительно очищенная о штанину, ложится на тетиву. За командиром бегут только его солдаты. Гарпии заняты другими стражниками, зажатыми в кольцо. Шанс попасть в своих практически близок к нулю. Руки дрожат от напряжения. Тетива натянута до предела. Стрела взмывает в воздух. Пара багряных капель попадают на лицо. Но это не так важно. Куда важнее то, что вражеский командир спотыкается, когда в его левое плечо врезается острый наконечник.

— Если они доберутся до крепости, мы не сможем их достать. Команда Тове окажется в опасности, — Лелль указывает мечом в направлении отступающих.

— Бегите за ними, а я разберусь здесь, — хрипит Эшли, шумно дыша.

— Тогда отряд «Дракона» оставляю с тобой, — Лелль не спорит, не торгуется, а сразу даёт отмашку. Его пронзительный свист разносится над всем портом. Команда «Змея» поднимает многочисленные головы, как морское чудовище, и бежит к своему главарю, на ходу отражая удары.

— И эту тоже не забудь взять, — твердит Эшли, кивая в сторону Вальды.

— Эй, я сама за себя решу! — возмущается жрица, вынимая топор из груди стражника.

— Так не пойдёт, дорогуша. Ты должна была оставаться на «Змее», а не драться со мной бок о бок. Вот теперь и иди с ними, раз ты часть команды.

— Я сама по себе! — Вальда, сверкая своими глазищами, подлетает разъяренной фурией к Эшли, тыча его пальцем в грудь. — И если я решила, что буду драться рядом с тобой, значит так и будет!

Улыбка на губах Эшли, как мираж, появляется и тут же исчезает. Огромная ладонь накрывает тонкую кисть жрицы, дергая её на себя. Уста мужчины встречаются с устами Вальды, брови сходятся на переносице, а на лбу пролегает глубокая морщина. Глаза Эшли крепко зажмурены, словно он упивается этим поцелуем, как волшебным исцеляющим эликсиром. Вальда даже не думает сопротивляться. Лишь отвечает с неменьшей пылкостью и страстью. Поцелуй длится не дольше глубокого вздоха. Эшли отстраняется и куда ласковее молвит сбитой с толку жрице:

— Я не могу отдаться бою полностью, когда ты рядом. Мои глаза ищут тебя всё время. Мои мысли заняты тобой и твоей безопасностью. Мои раны кровоточат из-за тебя. Ступай с Леллем. А когда мы встретимся, клянусь, я больше не выпущу тебя из своих рук.

Впервые на его памяти Вальда выглядит смущённой. И от этой картины становится немного не по себе. Божественная жрица вдруг делается… осязаемой. Живой. Земной, из плоти и крови. Как самая обычная женщина.

— Найди Раду и убедись, что вы в безопасности, — говорит Эшли на прощание, поворачиваясь к ним спиной и вновь хватаясь за свои топоры.

И, когда Вальда (не без заминки) убегает догонять Лелля и его отряд, неожиданно бросает взгляд назад:

— Пригляди за ними, — говорит серьёзно. А затем игриво подмигивает, приподнимая уголок губ. — Я надеюсь на тебя.

«Нашёл время, балбес».

Эшли не дожидается ответа — расставляет свои длинные могучие руки в стороны, набирает побольше воздуха и воинственно кричит.

Спустя мгновение он вновь оказывается в гуще битвы.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Добраться до крепости та ещё задачка: высокий уклон, ухабистый рельеф и бездорожье не каждому придутся по вкусу, но Гарпии проделывали и не такое, каждый раз возвращаясь на остров, гружёные добычей. Теперь их руки заняты лишь оружием, за спиной — крылья победы, а впереди цель, до которой подать рукой. Изнурённые стражники даже не догадываются, как близко к ним подобралась смерть. Отряд Лелля дышит им буквально в затылок.

Хвала длинным ногам, догонять Вальду долго не приходится. Жрица бросает на него мимолётный, но внимательный взгляд. Чужая кожа выглядит ещё более бледной, почти прозрачной, особенно в сравнении с тёмно-красными мазками крови на щеке и подбородке. Но глаза Вальды — обычно холодные, безжизненные — пылают ярче Полярной звезды.

Это кажется почти смешным. Как мало надо для счастья даже таким могущественным существам.

Вражеский отряд быстро достигает ворот, но не успевает их закрыть — топор Лелля врезается прямо в загривок последнему из бегущих солдат. Его тело валится на землю, не позволяя воротам сомкнуться. Гарпии влетают в эту щель, как грозный порывистый ветер в приоткрытое окно, отворяя его нараспашку. Остальные стражники бегут, не оборачиваясь, призывая на помощь тех, кто, по всей видимости, остался в стенах крепости. И это напрягает. Ведь Гарпии надеялись, что выманили всех к порту. Теперь ступать приходится осторожнее, а смотреть — внимательнее.

Но никто не выбегает из-за углов. Кучка стражников и их командир останавливаются. Пятятся. Кто-то из солдат вскрикивает. А кто-то бормочет о «чудовищах» и «Рагнарёке».

За спинами собравшейся толпы не видно, что их так напугало, но догадаться нетрудно.

— О, боги, неужели сам Фенрир…

От страха и трепета в чужом голосе хочется рассмеяться. Удивительно, что никто больше не разделяет этого же желания. Отряд Лелля обходит стражников полукругом, но не спешит нападать. Все напряжены и осторожны. Никто не двигается. Только Вальда пробирается между Гарпий, оказываясь в первом ряду по центру. И всё же это не лучшее место для наблюдений.

Сбоку всё видно куда лучше: брешь с правой стороны в защите врага; оскалившегося волка с вздыбленной шерстью; Раду — потрёпанную, но живую. Она сидит на земле сбоку от зверя, держится двумя руками за его шею. Губы девушки в постоянном движении, но звук не достигает ушей посторонних. Позади, вооружившись, стоит Хага и двое высоких тощих дворян. Один из них делает шаг вперёд:

— Хати мертва. Сопротивление бесполезно, Глум.

Вражеский командир, что держался за левое плечо, тут же выпрямляется. Меч более не служит ему тростью, а вновь оказывается в руке, готовый к отражению атаки.

— Это угроза? — усмехается он. — Ты смеешь просить меня сдаться?

— Я не прошу, — раздаётся в ответ. — Я требую. Именем конунга…

Громкий раскатистый смех разносится над двором, словно карканье в лесной тиши. Глум обхватывает себя за живот, сгибаясь пополам от истеричного хохота.

— Конунга? Какого конунга? Вы только что погубили единственного человека, который бы смог сделать наше государство поистине великим! Её тело ещё не успело остыть, а ты уже возомнил себя новым правителем?!

— Вовсе нет, — спокойно произносит мужчина. — Я верну Триос в руки законного наследника. Этими землями будет править сын Волка Морей.

Дворянин переводит взгляд на зверя. Тот рычит громче, впивается когтями в землю, кроваво скалясь до дёсен, и вслед за ним начинают крепчать слова Рады:

— Не нужно, прошу тебя, Тове, не нужно больше, умоляю, пожалуйста, Тове…

Её голос, как чистая мелодия свирели. Её белоснежные локоны почернели от сажи и обгорели. Одежды порвались и окрасились в коричнево-красный. Тонкие руки ослабли, мягкие черты лица заострились. Но даже будучи в таком состоянии, она выглядит неземной.

И всё ещё подле этого баловня судьбы.

Бог-покровитель наградил придурка-принца поистине великим даром. Сильнейшим оружием, какое только может быть. Ведь сколько бы этот идиот ни ранил Раду, девушка всё равно непременно возвращается к нему, как Мьёльнир[2] к своему хозяину. Сквозь все преграды, невзирая на любые препятствия.

Прекрасная. Подобная молнии. Несокрушимая.

Смех обрывается так же резко, как и начался. На дворе вновь повисает оглушительная тишина. Глум делает шаг назад. Подальше от зверя, с которого он не сводит глаз. На губах дворянина расцветает улыбка превосходства.

— Волк Морей ушёл, — выразительно изрекает он, горделиво подняв подбородок, — но пришёл его волчонок…

Бездействие и безмолвие наполняют стены крепости. Меч Глума дрожит вместе с его телом. Волк низко рычит, расставляет лапы шире, принимая защитную стойку.

А затем одним коротким движением в руке Глума оказывается кинжал. В следующее мгновение он рассекает воздух рядом с волчьим ухом, врезаясь в землю позади зверя. И слишком близко к Раде.

Это становится началом конца.

Волк кидается на Глума, брызжа слюной, вгрызаясь в правую руку и валя его навзничь. Гарпии и воины в серо-синих одеяниях в едином порыве сокращают расстояние до вражеских солдат. Лязг оружия и крики вновь сотрясают холодный воздух.

Пальцы находят в колчане последнюю стрелу. Ту самую, которую он подобрал, добивая врагов у порта. В хаотичном танце сражения трудно отделить своих от чужих. Шанс только один и бить нужно точно. Хорошо, что волк гораздо ниже, чем люди. И он слишком занят, терзая тело вражеского командира.

Что ж. Враг не прощает невнимательности.

На мгновение сердце замирает, капкан сомнений ловит упрямую мысль:

«Стоит ли?»

Но ведь это его последний шанс. Глум промазал, зато предоставил идеальную возможность. Он так долго ждал этого момента, что почти забыл, ради чего столь яро жаждет мести.

Глаза закрываются. Глубокий вдох.

Звук рога. Праздничное шествие. Восторженные крики людей.

Выдох.

Испуганное ржание вставшей на дыбы лошади. Плачущий мальчик в роскошных одеждах.

Новый вдох. Стрела ложится на тетиву.

Крепкая хватка гвардейца на шее. Боль и страх.

Он открывает глаза. Перед ним — наполненный ужасом взор Рады. Изнуренное тело девушки бросается на защиту куда раньше, чем к ней приходит понимание происходящего.

Душу охватывает ледяная паника. Потому что стрела уже срывается с тетивы и летит прямо в цель. И Рада — прекрасная, добрая Рада — остаётся стоять на месте, подставляя вместо волчьего бока свою грудь.

Горло царапает крик.

Однако вместо этого совсем рядом раздаётся вопль Вальды:

— Руни! Нет!

Ох, если бы это было в его власти: остановить стрелу, или оттолкнуть Раду, или воззвать к ветру, чтобы тот помешал случиться непоправимому. Вот только всё, что он может делать, это смотреть, как стрела рассекает весенний воздух.

Как она изгибается, летя к цели.

Как металлический наконечник окропляется кровью, пронзая светлую кожу, и глубоко входит в чужую грудь.

[1] Йотун – великан.

[2] Бог-покровитель Тове – Тор. Мьёльнир – боевой молот Тора, мощное оружие, которое всегда возвращалось к хозяину, как бы далеко бог его не метал. Именно удар молота, согласно поверьям, вызывал гром и молнии.

ⅩⅩⅩⅤ. Ветер направит тебя

Кто-то зовёт её по имени.

Жарко. Тело плавится, скручивается, извивается. Кара корчится на простынях, морщится от окружающего её со всех сторон запаха. Незнакомый и чуждый аромат впитался в наволочки, в шкуры и гобелены, даже в стены и пол. Кара злится, потому что смутно осознаёт, в чьей именно комнате находится и на чьей кровати лежит. Одурманенное сознание притупляет зрение, но Кара всё равно умудряется заметить пустой кубок на столике возле кровати. Теперь она смутно вспоминает: вот стража ведёт её к Сколль, но за обеденным столом её встречает только знахарка, прислуживающая в Храме. Она дотрагивается до лба Кары и велит принести лекарственную настойку. Кара принципиально не хотела касаться еды, но подняла кубок с отваром, чтобы сбить жар в теле и сохранить ясный ум как можно дольше, прежде чем придётся иметь дело со Сколль.

А затем всё смешалось, и Кара провалилась в сон.

Сколько она проспала? Как долго она здесь находится? Что с Радой?

Кара стонет от ужасной головной боли, сжимает пальцами стучащие виски и крепко зажмуривается.

Мысли о подруге, такой же уязвимой и одинокой, быстро отходят на второй план, когда Кара замечает собственное платье, лежащее на сундуке. Она откидывает покрывало, с неизмеримым облегчением обнаруживая, что нательная рубашка до сих пор на ней. Зато все следы долгой дороги пропали. Вероятно, пока она была без сознания, дэйи привели её тело в порядок, лишь затем уложив в кровать Сколль. Это не самое худшее, что могло случиться, но Кару всё равно мелко потряхивает. Больше она не чувствует себя в безопасности. Теперь, когда её положение в крепости пошатнулось, Сколль не будет церемониться с ней. Он уже ни раз демонстрировал, как больно и унизительно может действовать, как быстро словесные угрозы могут становиться действительностью. Всё это время Кара надеялась на удачу, сопротивляясь воле Сколль, но теперь, когда в его руках находится Рада…

Кара готова на многое, и боги тому свидетели, вот только от одной мысли о чужих руках на её теле в горле встаёт тошнотворный ком.

Нет. Нужно думать о другом. Чтобы образы, словно глоток свежего воздуха, утолили её потребность в облегчении.

Облик Хьюго под закрытыми веками удивительно чёткий и яркий, такой, каким Кара его запомнила в их первую встречу после многолетней разлуки.

Хьюго тогда бродил по торговой площади Ронана. Всё такой же статный, красивый. И недосягаемый. Годы не превратили его в другого человека, но искусно отточили детали, на которые Кара не могла не обратить внимания. Бледная королевская кожа загорела от солнца — верного спутника моряков. На руках и плечах появились мозоли и шрамы, а также отчётливый рельеф мышц от нескончаемой физической работы. Чёрные кудрявые волосы опустились ниже положенного королевским этикетом и вились возле самых плеч. У висков же они были замысловато сплетены меж собой. Лицо осунулось, черты заострились. Былой простодушный взгляд сменился хищным прищуром: Хьюго внимательно следил за снующими туда-сюда торговцами и покупателями.

Вот так, переминаясь с ноги на ногу, скрестив мощные руки на груди, подставив палящему летнему солнцу свою широкую спину, Хьюго вновь стал главным объектом грёз Кары.

И Кара сделала всё, чтобы заполучить его. Это она первой заговорила с Хьюго. Именно она сократила расстояние между их губами до поцелуя; грела ладони прохладными вечерами, забираясь ими под одежду Хьюго и чувствуя кончиками пальцев биение чужого сердца. Именно Кара находила им место для уединения, когда Хьюго приплывал в город на несколько дней. Кара решительно брала Хьюго за руку, обнимала его без спросу, целовала в щёку, словно шаловливый ребёнок, при каждой удобной возможности.

А Хьюго… ну, он позволял твориться произволу, хотя и не делал ничего подобного сам. Ирония в том, что Хьюго — этот храбрый воин, отважный моряк, надёжный и смелый друг, не страшащийся ни злого взгляда, ни грубого слова, ни острого клинка — рядом с Карой робел. Ложился на самый край кровати, когда они коротали ночь в комнатке над таверной. Касался волос Кары лишь дыханием, когда они сидели на берегу и наблюдали за заходящим солнцем. Дотрагивался до одежды, но никогда — кожи. И Кара легко могла убедить себя в том, что Хьюго до неё нет никакого дела, если бы…

…если бы Хьюго не целовал её украдкой в лоб, думая, что Кара уже спит и видит седьмой сон.

…если бы Хьюго не кутал её в свои шкуры, когда они бродили до самого утра по городу, не в силах расстаться. И, да, Кара млела от проявления заботы, но больше — от самодовольной улыбки, которую Хьюго едва ли осознавал и уж точно не мог контролировать.

…если бы, обернувшись с восторгом: «Солнце такое красивое, правда?», Кара не встретилась с мягким лучистым взглядом. Хьюго смотрел на неё. Только на неё. Весь вечер, пока Кара упивалась закатным огненным небом, Хьюго любовался ею.

Тогда Кара поняла, что, может, она и влипла во всё это первой, но Хьюго… Хьюго влип сильнее.

Так что Каре не стоило труда вскружить ему голову. Но как бы Кара ни хвасталась перед Радой своей раскрепощённостью, она знала, что если хотя бы раз попробует, какого это — быть с Хьюго, ощущать его, любить на совершенно новом уровне — она больше не выдержит разлуки с ним. Не сможет жить без Хьюго. И не переживёт, если он откажется от неё, узнав о положении Кары в королевстве.

Сейчас Кара жалеет о своём решении. И дело не только в романтичной идее сберечь себя для избранного мужчины. Сам факт, что кто-то прикасался к ней помимо её воли, вызывает внутри шквал протеста и омерзения. Чувство собственного достоинства, честь и гордость — для Кары это не просто слова. Она была дочерью конунга. Воспитывалась, как будущая королева. Она имела право выбора, в отличие от многих бедных девушек, которым навязывали браки по расчёту. Кара была неприкосновенна. Её ценность с самого детства была неоспоримой, а особенности характера лишь подкрепляли эти убеждения. Теперь от её воли давно уже ничего не зависит. Кара смирилась со всем, что ей послали боги, пытаясь лишь сохранить чистоту помыслов, тела и сердца.

Но, кажется, Сколль решил отнять у неё и эту малость.

И вот. Снова. Этот звук. Кто-то зовёт Кару.

— Кто там, — язык проходится по сухим губам.

Она не знает, откуда доносится зов. Даже с трудом различает собственный голос, сосредоточенная только на пульсирующей головной боли. Наверняка именно поэтому Кара не слышала скрип открывающейся двери, не уловила лёгкие шаги и едва заметное чужое присутствие.

Зато ощущение спасительной влаги на её губах Кара осознаёт так же явно, как и ломоту в мышцах. Кто-то даёт ей испить из чаши, и Кара, превозмогая боль, приподнимает голову. Вода прохладная и на вкус напоминает крапивный отвар, которым её поил Мунин во время простуды.

— Мы вывести тебя отсюда…

Чужой голос раздаётся слишком близко. Кара разлепляет глаза, но образ человека перед ней размыт из-за пелены слёз.

— Сестричка просить защитить тебя.

Голос ласковый и тихий. Запах чистый, едва заметный. Те же руки, что держали чашу, набрасывают на плечи Кары плащ.

От плаща пахнет кровью. Долгой дорогой. Радой.

Кара вцепляется в него мёртвой хваткой.

— Я отвлекать стражников. Ты следовать за мной.

«О чём она говорит?» — проносится в голове Кары, когда настойчивая маленькая рука тянет её за собой.

Она оказывается на краю кровати. Каждая кость в её теле отзывается протестом, колени и голова взрываются новой болью, но маленькая рука не даёт Каре времени на жалость. Она тянет, тянет, тянет. Помогает подняться и заставляет идти вперёд. В глазах двоится, но Кара старательно переставляет ноги, практически не отрывая их от земли. Делает шаг. А затем второй. И третий. Она понимает, что достигла дверей, только когда её припечатывают к ним спиной.

— Там пусто. Мы можем бежать.

«Мы не можем бежать», — ноет про себя Кара. — «Мы можем только плестись».

Но её, конечно, никто не слышит.

Прохлада коридора забирается под рубаху и плащ, целует ледяными поцелуями ступни. Кара готова потерпеть, ведь она наконец-то вдыхает полной грудью прохладный свежий воздух. И это лечит лучше, чем любые снадобья.

Пока они крадутся по коридору, Кара стирает ладонью пелену с глаз и щурится, пытаясь вернуть себе остроту зрения. Она различает дорогу, свет факелов в конце — там, где коридор поворачивает и расширяется до холла, ведущего в залу. А затем этот свет исчезает за спинами трёх стражей.

Маленькая рука перестаёт её тянуть. Вместо этого она отталкивает Кару назад и достаёт крохотный ножик. Таким Кара любила ковыряться в земле, рисуя руны, или вскрывать письма.

— Вы не должны быть здесь. Мы сказать вам о нападении. Вы должны драться…

Настойчивая маленькая рука трясётся.

Кара никогда не понимала толк в войнах, но она неплохая охотница. Она знает, как выглядит испуганный, загнанный в ловушку зверь. Стражники не просто прогуливаются по крепости. Они бегут, как безумное стадо оленей. Маска ужаса застыла на их лицах. Крик — на губах. В голове лишь один инстинкт — защищаться. Поэтому, когда стражи видят препятствие на пути, они без раздумий взмахивают мечом, убирая его с дороги.

Кара не понимает, что происходит. Кто-то пришёл к ней и повёл неизвестно куда. Теперь настойчивая маленькая рука лежит в луже крови. Стражники, вместо того, чтобы вернуть Кару в спальню Сколль, сами скрываются там, заперев двери. Кара снова одна. Холодные камни. Холодный воздух. Жар внутри.

Куда ей теперь идти? Что делать? От кого или чего эти люди бежали? Придут ли сюда другие? Что, если совсем рядом сам Сколль? Что он сделает, когда узнает о её побеге?

Каре жаль, так искренне жаль, когда она достаёт из неподвижной маленькой руки ритуальный нож. Но она не в силах помочь даже себе, не то что позаботиться о чужой жизни. Если кто-то захочет причинить ей вред, Кара позволит подойти близко-близко, а затем ударит крохотным лезвием в самое уязвимое место. О том, что нападавших может быть больше одного, Кара предпочитает не думать. Особенно, когда совсем рядом с ней раздаются новые шаги. Голову кружит, тяжёлое тело не способно держать спину прямо, так что Кара опирается о холодные камни позади неё и чуть сползает вниз. Так она выглядит более уязвимой. Так враг не заметит её напряжения, не сможет прочесть по её лицу наличие сознания. Кара перехватывает нож, сжимает рукоять в кулаке и прислушивается ко всем своим чувствам, чтобы не упустить момент.

Но её разум обманывает сам себя. Потому что Кара улавливает в стылом воздухе то, чего быть никак не может.

Сначала — знакомую тяжёлую поступь шагов. Затем — запах мха. Янтарной смолы и ели. Аромат проникает глубоко в лёгкие, окружает, как тёмная зелень вековой рощи. Словно Кара оказывается на солнечной лесной поляне, спрятанная от непогоды и посторонних глаз. Там, где лишь трель ручья и пение птиц нарушают идеальную тишину, где густая мягкая трава обещает самые добрые сны, где ветер слаб и ласков, а шелест листьев приносит покой и умиротворение.

Кара готова заплакать от того, как это прекрасно.

И она плачет. Плачет, когда такие родные, сильные руки касаются её, сгребают в охапку и прижимают к широкой груди. Плачет, когда пальцы зарываются в волосы на затылке, приятно сжимая. Когда — неконтролируемо, интуитивно — эти же пальцы начинают утирать её слёзы, гладить по голове и спине, успокаивая и даря облегчение.

— Хьюго…

Всхлип Кары тает в воздухе, пока её щёки, лоб и подбородок покрывают хаотичными поцелуями. Бедное сердце Кары не выдерживает этой нежности и с её губ срывается самое настоящее рыдание. Кару трясёт и колотит, нож со звоном выпадает из слабых рук, что смыкаются вокруг шеи Хьюго и не собираются больше никогда расцепляться.

— Ты нашёл её! — раздаётся крик со стороны холла. — Боги, Хьюго, когда ты так быстро убежал, я испугался, что не смогу тебя отыскать в этой огромной крепости! Однако наследил ты знатно…

Кара узнаёт этот голос. Звонкий, беспечный, энергичный. Появление Ламби отзывается теплом в груди, как от огня домашнего очага.

— Что здесь произошло? Кто напал на эту девушку?

Кара каменеет в руках Хьюго. В это же время из спальни Сколль доносятся звуки погрома: стражники, кажется, пытаются забаррикадировать дверь.

Мысль Кары обрывается, потому что внимание Хьюго полностью переключается на источник шума, а нежные руки до боли сжимаются на её плечах. Полный ярости, несущий в себе жажду крови и отмщения, Хьюго жаждет сразиться с обидчиком, но Кара не чувствует должной радости и самодовольства. Она не подначивает Хьюго сражаться, а вместо этого говорит совсем иное:

— Не уходи.

Вот только Хьюго всё же отстраняется, впуская меж их телами холодный воздух. Лютый ужас сжимает горло Кары с новой силой. Разочарование и мольба наполняют жалобное:

— Прошу тебя…

На сей раз Хьюго останавливается. Они с Ламби обмениваются безмолвными знаками, после которых юноша убегает вперёд и скрывается за поворотом. Хьюго же крепче перехватывает Кару, позволяя поудобнее устроиться в колыбели его рук, и немедля уносит прочь от покоев Сколль.

Кара счастлива. Кара выиграла. Её милый Хьюго пришёл за ней, забрал Кару с собой и теперь отведёт её домой. Её красивый, очень сильный, очень добрый и милый…

— Закрой глаза.

Кара этого не делает. Она даже не успевает понять смысл слов, слишком изумлённая, потому что голос Хьюго доносится до ушей, словно гул из-под земли: низкий, хриплый, вибрирующий. Приказывающий. Он пробирает до костей, мурашками скользит по коже. Кара даже не догадывалась, что он может звучать так.

А затем она видит поворот. Ламби в конце коридора.

И красный. Красный. Красный.

Крик вырывается против её воли. Кара запоздало зажимает рот рукой. На неё вновь накатывает тошнота, но совсем иного толка. Хьюго наклоняет голову Кары к себе, почти полностью перекрывая обзор. Если бы захотела, Кара смогла бы разглядеть поверх плеча Хьюго растерзанные тела воинов; брызги крови, растекающиеся по полу и стенам; обезглавленные тела, оторванные части рук. Но Кара изо всех сил жмётся к Хьюго и зажмуривает глаза.

И теперь всё, что у неё остаётся, это мох, янтарная смола и ель. Дремучий вековой лес. Приют для одних, а для других — погибель.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Красный.

Стрела врезается в тощее тело. Проходит насквозь. И останавливается. Вальда делает шаг назад. Её правое колено подгибается.

Рада бросается к жрице, ловит вмиг ослабшее тело и бережно укладывает на землю, придерживая за плечи. Глаза Вальды широко распахнуты, рот приоткрыт, словно женщину раздирает не смертельная боль, а самое глубокое изумление. Она жадно вбирает воздух, опускает взгляд на стрелу, торчащую из её груди, и загадочно улыбается. Под песню битвы, звон оружия и ликование победителей, Вальда поворачивается к Раде. Голубые глаза смотрят как-никогда ласково, с нежностью и облегчением.

А ещё они тускнеют.

— Нет! Нет, нет, нет, ты не можешь… — Рада трясёт головой, испуганно наблюдая, как рубаха на груди Вальды слишком быстро окрашивается алым.

— Ты ведь всё прекрасно поняла. Так зачем отрицать очевидное… — Вальда заходится кашлем. Из уголка рта вырывается багряная струйка крови. — Умереть, дабы родиться, свидеться, чтобы проститься, всё на свете сочтено, — молвит она, — и моё время тоже.

— Я не понимаю, что ты там себе бредишь, — бурчит Рада гневно и упрямо. — Мы вылечим тебя. Я вылечу, слышишь?

— Ты даже о себе позаботиться не в силах…

— Тогда призови своего проклятого бога! Пусть возьмёт моей силы или энергии, или чего ему там нужно, и спасёт тебя!

Вальда пытается что-то ответить, но с губ не срывается ни звука, только хрипы. Поэтому она тянет руку к Раде. Девушка перехватывает её и прижимает к себе как никогда крепко. Зрачки жрицы превращаются в вертикальные щёлочки. Под прозрачной тонкой кожей расползаются знакомые ломаные чёрные линии.

«Я не хочу, чтобы меня лечили, — раздаётся голос в голове Рады. — Я устала жить. Не могу больше жить так. Я думала, что умирать — это больно, но сейчас я чувствую только облегчение».

— А как же твоя мечта? — вырывается из Рады вместе со слезами. — А Эшли? Он ведь клялся, что ему нет дела до твоего прошлого! Вы бы могли попробовать…

«Этот человек достоин кого-то более светлого. Всё время я только и делала, что крала чужие жизни. Ломала их и рушила, надеясь урвать для себя шанс попробовать сызнова. Но чтобы начать что-то новое, надо распрощаться со старым. Таков закон. Уроборос. Помнишь? Всё это время я жила с этой истиной, но поняла её смысл только сейчас. Так позволь же мне уйти с миром. И хотя бы единожды подарить кому-то жизнь, а не искалечить её».

— Вальда, пожалуйста…

«Я знала, на что шла. С самого начала знала. И я выбрала спасти тебя, Нанна. Так что будь счастлива и проживи долгую жизнь рядом со своей парой. Мы обе пережили много испытаний, но только ты смогла выйти из них… с чистой душой и лёгким сердцем, — чёрные линии на лице Вальды блекнут, в то время как губы, дрожа, приходят в движение, одновременно с тихим шёпотом в голове Рады: — Позволь мне уйти. Ведь мой конец это лишь начало».

Рука Вальды обмякает в ладонях Рады, а ломаные линии истончаются, исчезая навсегда. Рада чувствует, как чужая жизнь безвозвратно ускользает от неё, и всё равно безрассудно и отчаянно зовёт:

— На помощь! Пожалуйста, хоть кто-нибудь! — Рада не сдерживает всхлипа, и две горячие капли падают на грудь жрицы, совсем рядом с сочащейся кровью раной. — Помогите…

Их окружают со всех сторон. Лелль обламывает стрелу, выдёргивает её из тела и кричит, чтобы Гарпии соорудили носилки, пока Хага рвёт подол своего платья на лоскуты для перевязки. Но когда она снимает с Вальды рубаху, её грудь уже не колышется. Сердце жрицы замирает в вечном покое. Весенний ветер треплет короткие чёрные волосы, целует в перепачканные кровью уста, забирая с собой тепло последнего вдоха. Становится последним попутчиком.

Вальда умирает, а её губы продолжают хранить тень беспечной улыбки.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Ингрид даже сквозь дрёму чувствует чьё-то яркое присутствие. Она распахивает глаза и вздрагивает всем телом, не совсем понимая, куда ей прятаться и как обороняться. А затем, не успев даже поднять голову с подушки, ощущает тяжесть чужой ладони на лбу. Именно в этот момент женщина окончательно просыпается, ловит на себе внимательный взгляд серых глаз.

— Харальд… — тянет Ингрид хриплым ото сна голосом.

Мужчина сидит на самом краю кровати. Ингрид разворачивается к нему лицом, приподнимаясь на локтях.

— Прости, что напугал.

Он не убирает руки от лица Ингрид, заправляя прядь волос ей за ухо. Улыбается тепло и мягко. На суровом лице появляются ямочки. Ингрид бы с удовольствием полюбовалась ими ещё чуть-чуть, но напряжение, витающее в воздухе, не позволяет ей этого.

— Что-то случилось?

Неуместная улыбка пропадает. Харальд пытается отвести взгляд и слишком старательно подбирает слова, хотя сам только что вошёл без стука и сидит теперь, полный волнения, спешащий и нервный. Чужая рука разрывает контакт с лицом Ингрид, опускается на меха, тут же сжимая их в кулак. Брови сходятся на переносице.

Она накрывает ладонь мужчины своей и, когда Харальд наконец смотрит ей в глаза, укоризненно качает головой.

— Не надо.

«Не бойся говорить мне правду. Не теряй время напрасно ради спокойствия моего сердца. Кому как не тебе знать, что оно никогда больше не обретёт покой, преследуемое призраками прошлого. Кому как не тебе знать, что оно продолжит биться и выдержит любые удары, пока мои дети живы, а ты, друг мой, — рядом».

И это действительно так. Если Кара и Тове всегда были причиной остаться в этом мире, то Харальд делал буквально всё, чтобы существование можно было назвать жизнью. Кров, тепло, еда — он подарил ей всё, окружил заботой и не просил ничего взамен. Но больше всего Ингрид была благодарна не за это.

Такие люди, как они, слишком хорошо чувствуют других, разгадывают знаки и жесты. Но даже среди подобных им редко находятся те, кто умудряется чувствовать чужую душу.

Харальд может.

Он умеет читать между строк её просьбы. Умеет общаться одними глазами, спорить и настаивать, не произнося ни слова. Именно это спасло Ингрид, когда горе отняло у неё голос. Именно это прогнало холод одиночества, ведь рядом был тот, кто её понимает. На кого можно положиться и кому довериться. Под чьим крылом можно переждать непогоду. Да, Ингрид никогда не сможет стать прежней, никогда не обретёт былые силы: то, что надломилось, не сможет окрепнуть. Однако забота Харальда залатала в ней дыры, словно мастер — трещины в опустошённом глиняном кувшине. Вода всё же просачивается, но не так быстро, как прежде. И Ингрид готова пожертвовать каждую каплю сохраненной силы, чтобы ответить добром на добро.

«Доверься мне. Доверься мне так же, как я — тебе».

Харальд сглатывает, а затем на его лице не остаётся ни намёка на сомнения. Он серьёзен, прямолинеен и честен.

— Что-то происходит. Не здесь, а там — за морем. Боги гневаются: воды неспокойны, земля дрожит, звери волнуются. Лошади в стойлах будто с ума посходили. Я… я тоже разделяю их страх. И ещё, — добавляет Харальд неуверенно, — я слышал рокот. Словно сам Нидхёгг[1] зашевелился под корнями Иггдрасиля.

Чем больше Харальд говорит, тем больше в жилах Ингрид стынет кровь. Она слышала о таком. Когда-то давно Хугин читал ей чужеземные свитки, в которых точь-в-точь были описаны те же наблюдения.

— Если это то, о чём я думаю, то лучше увести отсюда людей.

— Я подумал о том же, но не хотел принимать окончательное решение, не посоветовавшись с тобой. Ты ведь знаешь, что иногда я… как бы сказать…

— Чрезвычайно переживающий, любящий преувеличивать и всё контролировать вождь?

— И ещё слишком опекающий отец, — раздаётся со стороны дверей. Йоран, закутанный с головы до ног, лукаво смотрит на Ингрид и разделяет с ней многозначительную улыбку.

— Не могу поверить, — вздыхает Харальд, слегка закидывая голову назад. — Вы двое — единственные, перед кем мне не приходится притворяться, и вы же не гнушаетесь использовать это против меня! И ещё я не могу поверить, что ты ослушался меня и решил подслушивать!

Йоран не обращает внимания на отцовские упрёки. Он проходит в дом, останавливается возле кровати Кары. Наклоняется, проводит пальцами по пустому покрывалу и холодной подушке. Когда он выпрямляется, смех больше не сияет в его глазах.

— Я скажу людям собирать вещи. Погрузим всё на телеги сегодня же и к вечеру отправимся в путь.

Йоран не уточняет, куда именно, но все они понимают, что любая дорога приведёт их в Триос. Каков бы ни был исход боя, либо они вернут себе дом, либо все до единого погибнут под стенами крепости.

Харальд кивает и медленно поднимается на ноги, опираясь на кровать. Так легко прочесть, что его светлый ум уже занят мыслями о приготовлениях. Вождь заботится о вверенных ему людях. Он обязан сделать так, чтобы все собрались в самые короткие сроки. Предотвратить панику и конфликты. Обеспечить безопасность. Ингрид очень хочется разделить с мужчиной все заботы, но она ещё слишком слаба. Пока всё, что в её силах — тенью следовать за Харальдом. Ведь Ингрид должна быть уверена, что в трудный момент Харальд не останется без поддержки и человеческого тепла. Она будет рядом, подставит плечо, даже если земля пошатнётся под их ногами.

И, словно в подтверждении её слов, земля содрогается, а где-то вдали раздаётся оглушительный взрыв.

[1] Дракон Нидхёгг один из нескольких великих змеев (наряду с Йормунгандом и пр.), пожирающий корни Мирового дерева (Иггдрасиля). На вершине ясеня Иггдрасиль сидит орёл, обладающий великой мудростью. Он находится в вечной вражде с Нидхёггом. А белка по имени Рататоск снует вверх и вниз по стволу Иггдрасиля, перенося бранные слова, которыми осыпают друг друга орёл и дракон Нидхёгг.

ⅩⅩⅩⅥ. Их боль и память

Рада чувствует, как что-то внутри неё обрывается. Словно с последним вздохом Вальды часть её собственной души покрывается льдом и отмирает, а всё внутри застывает, пропитанное болью и скорбью.

Тишина. Пустота. Штиль. Одним лишь богам известно, как она устала от лишений и скитаний, от переживаний, страха, огорчений и потерь. Сердце Рады обливается кровью, её глаза болят от слёз, тело ноет, а душа стонет. Рада чувствует себя опустошённой. Всё, что она сейчас хочет — это остаться в одиночестве, чтобы залатать зримые и незримые раны. Ей нужно время, чтобы принять и смириться, чтобы оплакивать и, наконец, научиться отпускать. Или хотя бы просто осознать произошедшее.

Но Раде не позволено даже этого: буквально в паре шагов от неё Тове в обличье волка начинает истошно скулить. Зверь бьётся в судорогах, поджимает уши и лапы, сжимается в комок, прежде чем обернуться человеком. Всё происходит настолько быстро, что Рада даже не успевает среагировать. Только изнурённое сердце вновь заходится в бешеном ритме, а глаза жадно следят за каждым движением принца. Спина Тове мелко подрагивает, взгляд бегает по земле в замешательстве, облачка пара одно за другим вырываются изо рта. Точно так же он выглядел несколько лет назад, когда впервые смог обратиться. Когда ещё не обладал полным контролем над волком внутри него.

Тове продолжает лежать на земле, подтянув колени к груди и рвано дыша. Стоящий подле него Берти по-отечески ласково гладит изогнутую дугой спину, а затем достаёт из своей сумы знакомые Раде одежды, отчего-то влажные и пыльные, и протягивает их Тове.

— Как это произошло? — надсадно звучит вопрос Лелля. Его пальцы смыкают веки Вальды, кадык подрагивает вместе с уголками губ. — Кто-то видел, как это случилось?

Все взгляды устремляются на Раду, но она не хочет говорить вслух то, что видела. Слово — не воробей, да и едва ли в ней найдутся силы произнести роковое обвинение. Прежде чем даже мысленно вынести приговор, она должна найти взглядом Руни. Рада не желает слушать ни оправданий, ни извинений. Она просто хочет посмотреть в чужие глаза. Увидеть в них что-то, что вернёт ей веру. Подарит хоть кроху надежды или…

— Он хотел убить Раду! — Тове в одних штанах и нательной рубашке бросается вперёд к Руни. Принц заплетается в ногах, но руки его уже сжаты в кулаки, лицо наливается багрянцем едва сдерживаемого негодования.

Лелль встаёт на его пути и упирается ладонями в грудь.

— Ты сам то понимаешь, что мелешь? И успокойся! Хватит с нас сегодня жертв!

— Я знаю, о чём говорю! — Тове скидывает с себя чужие руки и отталкивает главаря. — Он целился в Раду! Если бы не Вальда, он убил бы её!

Руни хватается за голову.

Сгибается пополам.

Сжимает себя за горло.

И, наконец, надрывно кричит:

— Нет, я не хотел!

Лелль мигом обмирает. Цепенеет.

— Я ни за что бы не хотел причинить Раде боль! Я… я… я…

В то время, как черты Руни искажаются от переполняющих его чувств, с лица Лелля сходит вся краска. Гарпии переглядываются и в изумлении косятся на братьев. Хага закрывает ладонью рот и пятится от Руни, как от прокажённого. Лишь Тове остаётся стоять смирно, обуреваемый праведным гневом.

— А что это тогда было?! — ярится он. — Не смей говорить, что это было случайностью!

Повисает тишина. Тове выжидает ещё пару мгновений, прежде чем зло сплёвывает на землю и разворачивается, чтобы подойти к Раде. Он что-то цедит сквозь зубы, так тихо, что Рада не различает его голоса. Зато она отчётливо слышит летящее Тове в спину:

— Я хотел убить тебя.

Голос Руни более не звучит слабо и тревожно. Он тихий, пропитанный ненавистью, настолько холодный и пустой, что Рада никак не может осознать, кому он принадлежит. Тове медленно разворачивается. Хмурит брови, глядит с прищуром.

— Ты… что?

— Я хотел убить тебя! — повторяет Руни, кривя рот. — С самого начала, как только мой брат притащил тебя на остров! Я сразу понял, кто ты! Даже в этом твоём блохастом обличии…

— Руни… — перебивает его Лелль. Впервые за всё время Рада различает в его голосе страх и мольбу.

— Вот только как до тебя добраться, когда ты ни на шаг не отходишь от Рады?! — продолжает Руни, не обращая внимания на попытки брата. — Но удача мне улыбнулась: Рада пошла купаться, оставив тебя на берегу. Я мог сделать всё быстро — швырни камень в щенячью башку и дело с концом! Вот только из-за проклятой осы ты столько шуму поднял, что мне не оставалось ничего другого, как стать твоим грёбаным спасителем! Пришлось на время затаиться, чтобы не вызвать подозрений. Да ещё бегать к вам с подачками, чтобы вновь втереться в доверие! Думаешь, много я мог унести из-под носа Лелля без его ведома?

Рада ошибалась. Не все её чувства исчерпались. Лютый ужас, сковавший грудь, тому доказательство.

— А затем, после всех этих уловок, я умудрился проворонить самую лучшую возможность! Рада тогда вдруг решила присоединиться к набегу на чужеземный кнорр, вот только я об этом не знал… Шатался по острову без дела и лишь случайно решил наведаться к вам ближе к вечеру, а в доме — темнота. Думал, вы куда-то ушли, пока не зажёг свечи и не увидел тебя, мирно сопящего у печи. Ну не глупость ли?!

Рада слушает весь этот бред, но не хочет его слышать. Не после того, как на её руках умерла Вальда. Она не вынесет, если следом в ней умрёт доверие к тому, кто был с ними с самого начала.

— Вот только что я мог сделать голыми руками? — продолжает Руни, полоумно скалясь. — Пришлось одолжить ваш нож. Но не успел я до него дотронуться, как ты поднял голову, словно и не спал вовсе, а затем бросился на улицу, почуяв Раду. Я испугался: думал, она опять налетит на меня, точно фурия, но бедняжка настолько устала, что даже не заметила подвоха. Однако настоящим крахом стал тот поход за проклятым рогозом!

Руни захлёбывается словами, словно внутри него прорвало плотину.

— Это был идеальный шанс: Рада с минуты на минуту потеряет сознание, а ты останешься совсем один. Уязвимый. И клинок Рады совсем рядом. Надо было только дождаться. Поэтому, вместо того, чтобы бежать за помощью, я скрылся за ближайшими деревьями. И вдруг, откуда не возьмись, появляется Вальда! Даже круглый идиот знал, что она связана с ползучими гадами, но разве мог я предположить, что той змеёй окажется именно она?! Мне пригрозили: Вальде нужна была Рада, а без тебя она быстро бы свела счёты с жизнью. И мало того, что меня прогнали несолоно хлебавши, так Вальда ещё и брату всё рассказала! Поведала, как можно будет тебя использовать, да наказала за мной присматривать! И я стал ждать. Я долго ждал, что ты попадёшься под горячую руку Юте или ещё кому-то на острове; что сгинешь в море, что падёшь в бою. Но ты, Фенрир тебя раздери, каждый раз выходил из воды сухим! А, вступив в пору, ещё и крепчал с каждым днём! Брат просил меня бросить эту затею, но как я мог?! Почему я должен отвечать за грехи моих родителей, а ты нет?! — крики Руни превращаются в истошный вопль. Голос хрипит, на щеках не остаётся сухого места от горячих слёз. — Почему?! Почему тебе всё сходит с рук?! Почему тебя все любят, а меня никто не замечает? Почему такому эгоистичному ребёнку, как ты, досталась хорошая и добрая Рада, что заботилась о тебе сильнее отца и матери, а мой родной брат без малейших раздумий отнял у меня голос?! Почему?!

Руни ревёт раненным зверем, падает на ослабевшие колени, зарывается руками в волосы. Никто не приближается к нему. Никто не пытается утешить и унять боль. Руни икает, ударяет по земле предплечьем.

— Почему… — горько плачет он, — почему… м-моя р-рука сегодня дрогнула? Почему на твоём месте оказалась Вальда? Я не хотел её убивать!.. Я… я никого не хотел у-убивать! Никогда! Но разве мне кто-то поверит? Разве меня кто-то послушает? Нет! Как и тогда, на площади…

Рада слышит, как Тове резко вздыхает, но не видит, как в его голове проносятся воспоминания прошлого:

… Волк Морей вернулся домой с новой победой. Праздничное шествие. Жители Триоса встречают королевскую семью овациями, они кланяются, выстроившись в бесконечные шеренги по бокам от дороги. Праздник, лепестки цветов, яркие флаги, поздравления. Двое оборванцев выбегают прямо под ноги его лошади. Та встаёт на дыбы, а маленький Тове, не удержавшись, падает навзничь на брусчатку. Он закрывает ладонями голову, спасаясь от мощных ударов копыт. Поднимаются крики. Кто-то плачет. Тове открывает глаза и видит, как рыжеволосого мальчишку бьют в живот. Другой босоногий мальчик рядом с ним поднимает голову и глядит прямо на него своими заплаканными тёмно-карими глазами, прежде чем Сколль хватает его за шею и тащит к конунгу…

Тове подходит к Руни и опускается перед ним на корточки. Хватает за подбородок, заглядывает в лицо. Рада не знает, что он пытается в нём найти, не понимает, почему Руни, после всего сказанного, не пытается вырваться. Только чувствует на подсознании — то, что происходит между ними, этот безмолвный разговор, это куда важнее пылких речей Руни.

— Лелль, — произносит наконец Тове, — в крепости возле тронного зала есть комната для слуг. Отведи туда своего брата. Там вы найдёте всё необходимое. Помоги ему привести себя в порядок.

Когда ответа не поступает, Тове оборачивается к главарю:

— Лелль?

Тот не шевелится. Лишь стоит, понурив голову.

— Лучше сразу покарай. Не нужно жалости, — произносит он, тише шороха листьев.

Тове поднимается на ноги. Сжимает пальцами переносицу. Выдыхает тяжко и произносит:

— Карают боги. Я всего лишь человек.

Затем его взгляд находит Гарпий.

— Хага, собирай людей. Подсчитайте живых и погибших. Отнесите тело Вальды в тронный зал. Ближе к ночи устроим погребальный обряд.

— Будет сделано.

— Берти, неподалёку от порта должен быть пустой склад. Перенесите туда тех, кого ещё можно спасти, а мы созовём всех, кто знаком с делом лекарей. Если не хватит места — крепость тоже в вашем распоряжении.

— Как прикажешь.

— Только не суйтесь в правое крыло, — доносится до них голос Ламби. — Хьюго там оставил для Тове пару сюрпризов.

Рада поворачивается так быстро, что кружит голову. Приподнимается на коленях, отчаянно пытаясь разглядеть приближающихся сквозь толпу мужчин. И когда ей это удаётся, Рада зажимает рот ладонью, пытаясь заглушить новые всхлипы, ведь позади Ламби она замечает идущего к ним Хьюго, держащего на руках самую драгоценную ношу.

— Кара!

Словно котёнок, закутанный с ног до головы, девушка шевелится в руках Хьюго и выныривает из-под плаща. Имя вырывается из Рады вместе с рождённым облегчением плачем. Скомкано, путано и приглушённо, но Кара всё равно слышит родной голос и отрывает макушку от плеча Хьюго, желая увидеть подругу во что бы то ни стало. Она даже предпринимает попытку выбраться из объятий, но крепкая хватка плотно прижимает её обратно.

— Вы сможете пообщаться позже, — обещает Тове, опускаясь подле Рады, — когда вашему здоровью ничего не будет угрожать. А сейчас… — он подхватывает её под коленями и обвивает рукой талию, — …нужно привести вас в порядок.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Лелль не смыкает глаз до самого вечера.

Плач Руни эхом отдаётся в ушах, а лишённый жизни лик Вальды маячит даже под закрытыми веками. Лелль молча наблюдает за спящим Руни, не в силах подняться на ноги. Силы разом покинули его, уверенность в своих действиях сменилась удушливым стыдом. В груди поселяется странное ощущение, что если он выйдет из комнаты хоть на мгновение, то Руни выскользнет из его рук, как вёрткая рыбёшка, и исчезнет навсегда. Лелль не может позволить этому случиться. Даже после всего произошедшего. Им нужно поговорить. Но с чего начать? Как подобрать слова? Разве хоть одно из них может передать всё то, что он чувствует? Его вину, его боль, его радость и счастье?

Он никогда не был силён в речах. Дар Вальды помог сделать их убедительными, но теперь Вальды нет. И её дары испарились, словно туман под полуденным солнцем. Теперь Лелль — обычный, никчёмный юнец, не знающий ничего, кроме моря и войны. Как ему смотреть в глаза Тове? Что о нём подумают товарищи? Посчитают лжецом? Или поглядят, как на пустое место? У Лелля нет на это ответов. Всё, что ему остаётся — это ввериться судьбе, плыть по течению. Что это, если не насмешка богов? Он ведь так долго сопротивлялся, был живым воплощением протеста, а сейчас…

Лелль поднимает голову. В комнате теперь царит сумрак. Руни уже не спит. Глядит на него сквозь ресницы и в его глазах та же мучительная, жалобная мольба о прощении.

— Я не должен был…

— Если бы я знал…

Слова звучат одновременно, и тут же гаснут, бесполезными звуками обрушиваясь к ногам. Что толку теперь оправдываться? Они уже не те потерявшие веру дети, да и сделанного никак не воротишь.

— Позволь мне сказать, раз теперь я могу это сделать, — просит Руни, разглядывая переплетение линий на своих ладонях. — У меня было достаточно времени подумать обо всём. Если честно, всё это время я только этим и занимался… Ты ведь уже всё понял, не так ли? Что не ты один попросил у Вальды помощи.

Лелль едва заметно кивает.

— Мы были детьми. Глупыми и жестокими. Мир отвернулся от нас, но когда и ты отвернулся от меня, я пришёл в отчаяние. Я ничего не понимал, поэтому я и попросил Вальду… Боги свидетели, я ничего так сильнее не желал, как найти объяснение тем поступкам, что ты совершил, тем вещам, что с нами происходили. Я хотел, чтобы всё тайное стало для меня явным. Вальда попросила взамен что-то равностоящее. Какое-то знание. А моя обида на тебя была так сильна что… Разве мог я предположить, что она заберёт самое ценное твоё воспоминание?! Если бы не оно, возможно, нам бы не пришлось так долго оставаться на Эббете…

Руни берёт паузу, переводя дух. Поднимается на ноги. Нерешительно подходит к сидящему в кресле Леллю.

— Теперь я понимаю, что нет смысла жить призраками прошлого. Тове прав. В конце концов, так просто сложились обстоятельства: слабость отца оказалась не меньшей причиной наших бед, чем случайное шествие королевской семьи. То, что нас поймали на краже и неудачная попытка бегства… Нет смысла искать виноватых. Тем более сейчас. Но я не могу перешагнуть через эти события, не извинившись пред тобой.

Руни делает глубокий вдох и протягивает руку.

— Итак ты… ты простишь меня?

Лелль видит, как дрожат его пальцы, но не пожимает руку в ответ. Вместо этого он обхватывает предплечье брата, врезается в него, обнимая Руни за плечи и сотрясаясь всем своим существом:

— Наконец-то я слышу тебя… — шепчет он надсадно. — Если бы ты только знал, какое счастье наконец-то слышать тебя!

— Ага, теперь найти общий язык будет гораздо проще, — Тове, стоящий в дверях, бесцеремонно прерывает их разговор. На немое возмущение Лелля он лишь пожимает плечами. — Не тебе читать мне нотации о такте. Я был бы рад подождать ещё, вот только павшие ждать не могут. Нужно проститься с ними и как можно скорее. Я не справлюсь в одиночку.

— Скажи чем помочь, и мы сделаем всё, что в наших силах, — уверяет его Лелль, потупив взор.

— Прекрати. Не тебе вымаливать прощение подобным образом, — цедит Тове, бросая в сторону Руни хмурый взгляд. — Если бы ты нанёс вред Раде, я бы убил тебя на месте. И никто: ни Лелль, ни сама Рада или даже боги не смогли бы остановить меня.

— Если бы я нанёс вред Раде, я бы сам вошёл в твой клинок, — без колебаний отвечает Руни, выдерживая зрительный контакт.

— Знаю, — уже куда спокойнее произносит Тове. — Поэтому ты и находишься здесь. Однако не надейся, что отделаешься так просто. Я не позволю тебе сидеть без дела, сложа руки.

— Я и не собирался.

— Тогда сперва позаботься о том, чтобы Вальда упокоилась с миром и со всеми должными почестями. А дальше посмотрим.

— А я? — Лелль делает шаг вперёд, с надеждой заглядывая в лицо Тове. — Как быть мне?

— Ты не первый и не последний человек, который решил использовать меня для своей выгоды. Все мы преследовали свои тайные цели. Твои мотивы не были для меня или Рады секретом. Зато ты выручил нас, когда мы особенно в этом нуждались. Именно ты убедил Гарпий помочь мне вернуть трон. Вот и продолжай быть для нас всех голосом разума.

— Н-но как?.. — слабо выдыхает Лелль, с трудом подбирая слова. — Без дара убеждения я…

— Ты всё тот же, — настаивает Тове, кладя руку на его плечо. — Может помощь Вальды и была нужна в самом начале, но не думаю, что ты нуждаешься в ней сейчас. Вероятно, это не будет легко, но это всё ещё возможно, если ты поверишь в себя.

Тове не ждёт от них ответа и уходит так же внезапно, как и появился. Руни же топчется на месте, прочищает горло:

— У нас ещё будет время, чтобы поговорить, — произносит он неуверенно, — ведь так?

— Разумеется, — губы Лелля растягиваются в робкой, но искренней улыбке. — Но сейчас нам действительно нужно идти.

— Конечно, только… можно ещё один вопрос?

— Спрашивай, — с жаром отвечает Лелль. — Спрашивай, сколько хочешь.

Руни снова прочищает голос. Заламывает пальцы, опускает взгляд.

— Воспоминание… То, которое Вальда у тебя забрала. Ты уже понял, о ком оно было?

Улыбка Лелля тает. Он сдвигает брови к переносице, сжимает рубаху на груди. Там, где под слоем ткани покоится единственная вещь, напоминавшая ему о прошлой жизни.

— У этого воспоминания нет ни лица, ни имени, ни голоса. Только ощущение. Ты чувствуешь это, когда твой щит выдерживает удар; когда находишься внутри Гнезда, пока за окном воет зимняя вьюга. Это тепло и треск огня. Это скалы, защищающие от бури.

Это сильные руки, подкидывающие тебя высоко в воздух. Щетина, что колет пальцы. Низкий грудной смех. Самые надёжные объятия, в которых можно укрыться от любых невзгод.

— У меня есть отец, Руни. И он жив. Наверное, именно об этом хотела рассказать мне мать, когда… когда пламя её жизни почти угасло. Но что толку? Я даже не знаю, как он выглядит.

Зайдя в тупик, Лелль отпускает мысль об этой тени своего прошлого. Он умудрился прожить без отца почти всю свою жизнь. Справится и теперь. Может быть, когда-нибудь Лелль попытается найти его, но пока есть вещи поважнее. Поэтому он делает шаг в сторону дверей, желая нагнать Тове, но Руни быстро преграждает ему путь. Расторопные пальцы брата пробегаются по его шее, залазят за ворот, и, подцепив верёвку, выуживают амулет наружу.

— Кажется, я знаю… — дрожащим голосом роняет Руни, внимательно разглядывая выточенный из дерева амулет. — И если я прав, всё это время вы были куда ближе, чем ты думаешь.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Какими бы ни были планы Тове, Рада засыпает, едва коснувшись подушки. По ощущениям, она лишь на мгновение прикрывает глаза, когда мягкий толчок в плечо будит её:

— Просыпайся, Сердце. Пришло время прощаться с ушедшими.

Энергичный голос Ламби теперь тих и мягок, а свет свечей на молодом лице обличает горечь и уныние.

— Уже? — только это и выдаёт Рада, разлепив глаза.

— Мы расчищали поле битвы всю ночь напролёт, а затем утро и целый день, пока солнце вновь не зашло за море, — делится с ней Ламби. — Тове просил не трогать тебя, пока всё не будет закончено. И вот я здесь.

Рада сбрасывает с себя покрывало и садится в изголовье кровати. При других обстоятельствах из неё бы обязательно вырвался недовольный стон от одного только взгляда на собственные грязные руки, чёрные от копоти одежды и опалёные местами волосы, но сейчас внешний вид волнует Раду меньше всего на свете. Все её мысли занимают погибшие Гарпии, воины Ниины, мирные жители и даже стражи, исполнявшие чужую волю.

— Как их будут хоронить? — спрашивает Рада, прочистив горло.

— Часть солдат и жителей забрали их семьи. Тех, кто остался, Тове приказал погрузить на плоты и предать огню. Это лучше, чем рыть курган, — отмечает Ламби, — земля ещё не оттаяла, да и мёртвых слишком много.

Рада понимает. Опасность болезни после стольких потерь не должна нависнуть над Триосом. Усопших нужно похоронить по всем правилам, но как можно скорее.

— Много раненых?

— Уже больше семи десятков. Гарпии, городские, стражники крепости — все вперемешку. Берти и Хага с местными женщинами оказывают им помощь в лазарете. Мунин обещал прибыть завтра. Но не думаю, что его все дождутся. Человек десять точно не жильцы. Слишком много крови потеряли.

Сердце болезненно сжимается, что-то скребётся в горле, а от лёгкого запаха дыма, врывающегося в комнату сквозь окно, становится только хуже.

— Выкарабкаются, — отрезает Рада, поднимаясь на ноги и оглядываясь в поисках плаща. — Приказа сдаваться не было.

— Ты же понимаешь, что мы над этим не властны, — замечает Ламби с непривычной ему робостью. — Сколько раненых Гарпий проходило через твои руки после налётов…

— Много. В том то и дело. Всякое видали. Пока человек крепок духом, пока он продолжает бороться, тело будет жить. После похорон отведи меня в лазарет. Посмотрим, что можно будет…

— Не так быстро, любовь моя.

Рада оборачивается на голос. Тове стоит в проёме, прижимая к себе чёрный плащ. Когда он ловит взгляд Рады, то проходит внутрь, в то время как Ламби, напротив, скрывается в тени коридора.

— Нашёл его в комнате мамы, — Тове обходит Раду сзади и накрывает её плечи. — Подумал, тебе с ней будет спокойнее…

Рада пробегается пальцами по тёмной материи. Находит на ощупь капюшон, который скроет от любопытных глаз её потрёпанную косу.

— Спасибо, — искренне отвечает она. — Я ценю это.

Тове гладит её по плечам вверх и вниз. Продолжает молча стоять за спиной, но ему и не нужно ничего говорить, чтобы Рада почувствовала тяжесть на чужом сердце.

— Что-то случилось? — руки Рады ловят ладони Тове и перемещают их на живот. Она старается дышать размеренно, успокаивая и себя, и Тове, но плохое предчувствие всё равно заставляет Раду переживать и сбиваться с ритма. — Ты ведь пришёл не только за тем, чтобы меня сопроводить?

Тове прижимает её ближе и кладёт голову на плечо. Коротко кивает.

— Тогда говори, — просит его Рада, — не мучай меня. Если весть дурная, лучше я её услышу от тебя.

Ещё несколько кивков. Мелких, расторопных. Нервных. Желудок Рады скручивает, когда она ощущает, как горячая капля разбивается о её ключицы. Рада знает наверняка, что если подберёт её подушечками пальцев и попробует на вкус, она окажется солёной. Это наталкивает девушку лишь на один вывод.

— Кто? — выдыхает она судорожно.

Рада уверена, что Тове поймёт вопрос правильно. Ведь его реакция, его молчание, всё это кричит лишь об одном: Тове пришёл не оказывать поддержку, а просить её. Невыносимое горе раздирало его душу, пока Рада спала, и теперь оно выливается из Тове горькими слезами. Ужасная потеря сжимает его горло. Невосполнимая утрата ржавым клинком вонзилась в сердце.

Рада предугадывает ответ ещё до того, как Тове произносит хриплое и слабое:

— Эшли.

Взгляд в потолок. Жар в лёгких. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Зубы до крови прикусывают губу, когда Рада разворачивается в объятиях Тове и изо всех сил прижимает его к себе. Новые слёзы катятся по щекам, пока ладони гладят мускулистую спину, дрожащую от безмолвного плача. Рада старается не представлять себе мёртвое тело Эшли и его застывшие глаза. Но она не может не вспомнить широкую улыбку друга, его детский восторг и глупые шутки. Вот только для Тове Эшли был больше, чем другом. Наставник, напарник, товарищ в каждом бою. Старший брат.

— Может оно и к лучшему… — Тове вздрагивает в руках Рады и затихает, прислушиваясь. — Наш храбрый великан пал в бою. Ему уготовано место подле героев, где эль будет разливаться рекой, где стол прогибается от количества яств. А ещё он умер прежде, чем узнал, что Вальда…

Рада смолкает.

Тове крепко сжимает девушку в своих объятиях, словно желая ещё раз удостовериться, что Рада здесь, что она настоящая. Когда их дыхание выравнивается, Тове отворачивается и подходит к купели с водой, что неприметно стоит в углу комнаты. Рада тактично удаляется к окну. Поправляет плащ. Опирается на подоконник ладонями.

— Они ещё встретятся, — произносит она твёрдо, заставляя и себя, и Тове поверить в сказанное. — Все мы. Не в этой жизни, так в следующей.

По ту сторону окна небо — тяжёлое и низкое. Такое, что, кажется, его можно достать рукой, а тучи разогнать дыханием. Рада протягивает к нему пальцы, а затем резко опускает, когда горизонт на мгновение загорается белым.

Она досчитывает до двух дюжин. По небосклону разносится первый гром.

— Приближается гроза. К ночи она будет здесь.

— В таком случае, стоит поспешить с обрядом, — Тове вновь подходит к Раде и протягивает руку ладонью вверх. Ничто в нём, кроме едва покрасневших глаз, не выдаёт былой слабости. Рада сжимает его руку и не собирается отпускать до конца церемонии.

Даже когда они выходят к народу, Тове остаётся спокоен и неуязвим. Ночные костры горят ярко, чёрное море бесконечно и безмятежно. Гарпии вместе с городскими жителями грузят тела стражников на плоты, а затем один за другим отправляют их в свободное плаванье. Лучники подходят к кострам и поджигают пропитанную горючим ткань, что привязана к наконечникам стрел. Тове даёт отмашку — пасмурное небо на мгновение украшают огненные падающие звёзды. Часть из них пропадает в море, но другая часть врезается в плоты, покрытые тонким слоем торфа, сена и сухих веток.

Затем приходит черёд драккаров.

— Перед тем, как отправиться на Енехог, Вальда рассказала мне одну историю, — тихо говорит Тове, не сводя глаз с «Волка». — Я обязательно поведаю её и тебе, как только всё уляжется. Вальда давно догадывалась о своей близкой смерти и взяла с меня слово, что я помогу её душе перейти из этого мира в иной, упокоив её на одном из драккаров…

— Ваше величество, погрузка городских завершена!

— Спасибо, — обращается к мужчине Тове, а затем, намного громче, произносит: — Лучники, приготовьтесь!

Пока несколько групп людей подталкивают корабль в море, лучники вооружаются новыми стрелами и становятся напротив костров.

— Поджигай!

Наконечники стрел вспыхивают. Следом тут же раздаётся команда:

— Тяни! — и, затем: — Отпускай!

«Волк» загорается не сразу. Тове приходится дать ещё одну отмашку, прежде чем огонь с торфа переходит на древесину. Спустя некоторое время вслед за «Волком» отправляют и «Дракона», несущего по волнам тела погибших Гарпий.

При виде горящих кораблей, на которых Рада неоднократно ходила в налёт, внутри неприятно свербит. Они столько раз попадали в передряги, но драккары вновь и вновь возвращали Гарпий в их Гнёзда. И всё же, нет для павших товарищей лучшей усыпальницы, чем их верные корабли. Прах и пепел смешаются воедино. Вознесутся к небесам ветром. Коснутся морских неизведанных глубин, гонимые волнами. Станут одним целым с природой и миром, в котором они так отчаянно пытались выжить.

— Пойдём, — шепчет Тове, привлекая внимание Рады. — Нас ждёт ещё одно прощание.

Рада бросает на море последний взгляд: плоты медленно подбираются к горизонту и превращаются в маленькие рыжие точки, в то время как огонь на драккарах только охватывает самый верх мачт.

Они вновь взбираются наверх, к крепости. Огибают холм и спускаются с обратной стороны от города. Там Рада видит разбросанные комья земли вокруг неглубокой, но длинной ямы. В яме покоится «Змей». А на нём — два накрытых белой тканью тела. Рада проглатывает всхлип. Горло протестует, судорожные мышцы сводит болью.

— Лелль настоял, чтобы их похоронили так, — кивает на могилу Тове, — хочет навещать их время от времени. Он переживал, что никто с ним не согласится, но его поддержали все. Гарпии вырыли эту яму за одну ночь. Руни умудрился сломать две лопаты, работая без перерыва.

Дыхание Рады вновь сбивается, но, видя, как достойно держится Тове, она тоже старается взять себя в руки. У них ещё будет много времени для скорби. Они будут тосковать по ушедшим друзьям долгие годы, но сейчас им нужно правильно проститься с ними, чтобы их души могли освободиться и благополучно перейти в иной мир.

Участники процессии встают вокруг драккара, вооружившись факелами. Внутри ладьи нет дорогих мехов и одежд, нет мебели и драгоценностей, которые умершие могли бы взять с собой в другой мир. Только два тела с соединёнными руками и начищенный меч между ними.

Кто-то начинает говорить речь. Её подхватывают, дополняют, перебивают. Рада смотрит на сплетённые руки Эшли и Вальды и совсем не различает слов.

«Отпусти меня, Нанна».

Запевают траурную песнь. Бросают факелы. Рада переводит взгляд на выцветший огненный парус, а когда тот тоже загорается — на нос драккара. Вырезанный из дерева змей хищно скалится, глядит на присутствующих глазами-щёлочками. Рада подходит к нему, приподнимается на носочки. Проводит большим пальцем по змеиному клыку. Касается шершавой древесины губами.

— Надеюсь, теперь ты обретёшь покой, которого так долго искала, — шепчет она тихо-тихо.

Рада шагает назад, продолжая вести по змеиной морде пальцами, пока под ними не оказывается ничего, кроме воздуха. В то же мгновение на драккаре что-то ярко вспыхивает — искры поднимаются к самому небу.

«Мы идём наверх» — проносится в её голове громкий бас Эшли.

Рада улыбается. Тове крепко держит её за руку и вместе с девушкой наблюдает, как яркие огоньки исчезают в тёмном бесконечном небе.

— Когда придёт наше время, я бы тоже хотел, чтобы нас похоронили так. Без излишков и долгих прощаний. Вместе. Потому что единственное, что бы я хотел взять с собой из этого мира — это ты.

— Я тоже об этом думала, — признаётся Рада. — Но сейчас не хочу даже представлять. Я не вынесу ещё одну потерю. Даже мысленно.

Когда она поворачивает голову, Тове уже смотрит на неё: в покрасневших глазах полыхают искры пламени и отблески далёкой зарницы.

— Эшли не любил, когда люди вокруг него предавались унынию, — уголок губ Тове ползёт вверх. — Такой уж он был парень: весёлый, лишённый какой-либо злости. Эшли наверняка не хотел, чтобы мы долго грустили из-за его потери…

— Тс-с, — Рада прикладывает палец к его губам, — не нужно. Ты ведь сам только что сказал. Простись с ними, и пойдём обратно в комнаты. Здесь слишком холодно.

Тове соглашается. Согревает пальцы Рады своим дыханием. Обнимает за плечи, прижимая ближе к себе. Но оба уходят лишь тогда, когда мачта драккара падает на палубу, поднимая в воздух облако пепла.

Смотреть на это оказывается выше их сил.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Вернувшись в крепость, Тове ведёт Раду не в гостевые покои, а сворачивает в левое крыло: туда, где располагаются спальни королевской семьи. Рада ожидала увидеть покрытый пылью пол, разбитую мебель и холодные стены, но вместо этого за дверьми их встречают огонь в камине, заправленная постель и мягкий свет свечей.

— Пока ты спала, я обустроил нам временное пристанище, — поясняет Тове, снимая сапоги возле самого входа. — Здесь не так роскошно, как в настоящей королевской спальне, и не так уютно, как в нашем Гнезде, но нам нужно где-то жить, пока не разберёмся со всеми делами. Надеюсь, ты не против…

— Здесь очень мило, спасибо, — с благодарностью молвит Рада, осматриваясь.

Свет пламени лёгкими мазками ложится на постель и на каменные стены, выделяя все выступы и неровности. Завывающий ветер и потрескивающие поленья заполняют тишину комнаты, навевая старые воспоминания:

— Знаешь, когда-то я была готова продать всё, что у меня есть, лишь бы оказаться в твоей комнате.

Она замечает, как сильно Тове задевают эти слова. Робость на его лице сменяется изумлением, и поэтому Рада продолжает:

— В детстве мы могли проводить вместе целый день, но с закатом солнца нас всё равно разводили в разные стороны. Эта часть твоей жизни и всё, что происходило в левом крыле, оставалось для меня недосягаемым, — Рада снимает плащ и роняет его на край лавки. Оглядывается через плечо на Тове: — Я засыпала в своей каморке под сводом Храма и каждую ночь представляла, каково это: делить с тобой одно покрывало на двоих, греть ступни у камина, по очереди рассказывать друг другу сказки, любоваться танцем теней от огня на твоём лице…

Губы Тове смыкаются в тонкую линию, грудь высоко вздымается. Только от одного этого вида внутри Рады всё переворачивается. Боги, она, должно быть, одна из самых ужасных людей на свете, ведь именно сейчас и сильнее всего Рада хочет почувствовать себя живой. Она вытерпела столько лишений, душа её наполнилась кромешной тьмой от пережитого горя. Оттого стоящий рядом Тове кажется в тысячу раз желаннее.

Рада хочет забыться. Хочет спрятаться в тёплых объятиях и разбавить серые краски будней чем-то светлым и ярким. Пусть это кощунственно, пусть эгоистично. Пусть. Но она всего лишь человек, из плоти и крови, который едва сумел выжить и в одно мгновение потерял слишком многое, чтобы оставить пустоту в сердце незаполненной.

Вот только Тове замирает, так и не коснувшись её. Он словно одёргивает сам себя, разворачивается и направляется к другому концу комнаты. Там он отворяет неприметную на первый взгляд дверь и жестом просит Раду следовать за ним. За дверью скрывается небольшая купальня. На каменном полу и лавке стоят подсвечники, в самом углу примостилась круглая купель и несколько пустых кадок. От воды к потолку поднимается прозрачный пар. На табурете предусмотрительно оставили кусок мыла и мочало.

— Так бы сразу и сказал, что я слишком грязная, чтобы меня трогать, — самым серьёзным тоном говорит Рада, внимательно следя за реакцией Тове.

Тот — пристыженный и преступно милый — таращится на неё во все глаза, а затем вдруг усаживает Раду на лавку и опускается перед ней на колени. Не прерывая зрительного контакта, Тове задирает подол её платья, скользит пальцами по икрам и бережно обхватывает босые ступни. Рада с затаённым дыханием наблюдает, как Тове приподнимает её лодыжки к своему лицу. Она дёргает ногой, потому что это уже не смешно, но Тове держит крепко.

Когда Рада чувствует на коже щиколотки чужое дыхание, она готов провалиться сквозь землю. Тове касается выступающей косточки поцелуем, а Рада жмурится до белых пятен перед глазами и запрокидывает назад голову.

— Я люблю тебя, — доносится до её ушей пылкое и настойчивое. — Люблю целиком и полностью.

— Тове, я всего лишь пошутила…

— Я забочусь о тебе. О твоём комфорте. Ты замёрзла. Твоё тело вынесло столько испытаний. Я могу лишь догадываться, как сильно ты мечтала о тёплой ванной после болезни и после долгой дороги среди чужаков…

В последних словах отчётливо слышны ревностные нотки, но Рада только глупо прихорашивается от этого. Касания Тове приятны, а забота мужчины согревает не только её тело, но и душу. Незримая и необъяснимая готовность распирает лёгкие, ускоряет сердце и опьяняет разум.

— Тогда помоги мне избавиться от этого платья, — просит Рада, хотя голос её звучит требовательнее, чем она ожидала.

Тове, кажется, только сейчас понимает, что Рада перед ним в свадебном одеянии. В том же самом платье, в котором она должна была выйти за Генри. Оно уже не такое белое: подол весь перепачкан в грязи и в золе, рукава — в крови, а на спине точно есть прожжёные насквозь дыры. Так что не удивительно, что Тове не заметил этого сразу и поэтому едва ли он сумеет понять потаённый смысл просьбы…

— Поднимись.

От тона Тове на ногах поджимаются пальцы. Рада усиленно сглатывает и слишком быстро вскакивает с лавки.

В отличие от неё, Тове встаёт на ноги куда медленнее и плавнее. Рада сгорает заживо только от одного его присутствия, поэтому избегает смотреть в глаза. Тове избавляет её от этой необходимости, когда становится ещё ближе, почти касаясь грудной клетки девушки своей. Рада не видит его движений, только чувствует, как кончик носа мужчины проходит от мочки уха до впадины ключиц и как пальцы Тове касаются платья на её лопатках. Там, где две части спинки соединяются россыпью пуговиц.

В следующее мгновение раздается треск. Медные застёжки разлетаются в стороны.

Рада интуитивно прогибается в спине, ведёт плечами, с упоением ощущая свободу от сковывающей ткани. И покрывается мурашками, когда вместо неё на кожу спины ложатся тёплые ладони. Они скользят ниже, к талии, затем снова вверх, пробегаясь подушечками пальцев по позвоночнику. Дотрагиваются до плеч, избегая раны, и лишь затем стаскивают платье вниз. На Раде остаётся лишь короткая сорочка. Она продолжает стоять, не двигаясь и даже не дыша, слишком заворожённая чужими действиями.

Тове поднимает платье с полу. Собирает его в ком. И выходит из ванной. Рада подавляет в себе желание отправиться за ним следом, но Тове быстро возвращается. И вместе с ним — напряжение. На сей раз Рада сама приближается к Тове. Ловит пылающий взгляд его тёмных очей. Тянется пальцами к меховой накидке.

Они общаются лишь глазами, пока Рада избавляет Тове от безрукавки, пока распутывает завязки на его рубашке и тянет её края вверх. Рада дрожит под обжигающим взглядом Тове, когда опускает руки к поясу. Пальцы не слушаются, так что в итоге ей приходится разорвать зрительный контакт. Однако и это не облегчает задачу. Пояс завязан слишком туго, и как бы Рада ни пыталась подцепить пальцами хотя бы один конец, всё оказывается напрасно. От этих неловких попыток щёки Рады заливает жаром.

Тове вздыхает так тяжко, словно боги взвалили весь небосклон на его плечи. Он в пару движений разделывается со злополучным поясом и отбрасывает вещи к дверям. Затем аккуратно хватает край сорочки Рады и тянет девушку к купальне. Тове первым заходит в воду, и, когда убеждается, что она достаточно тёплая, манит Раду к себе. Та послушно приближается, но вместо ладони Тове берётся за мочало.

— Слишком тесно для нас двоих, — роняет она невзначай, хотя думает совсем иначе.

Тове кивает. Он, вероятно, тоже осознаёт, что если они окажутся так близко друг к другу, то могут наделать глупостей. Рада не хочет торопиться. Она, как и Тове, хочет сделать всё правильно. Не идеально, но так, как подсказывает ей сердце. Поэтому Рада обильно намыливает мочало и принимается оттирать от засохшей крови и грязи спину Тове.

— Где ты успел найти столько пыли? Твои одежды все в земле и даже в волосах есть мелкие камни, — замечает Рада, надавливая пальцами на затылок Тове, массируя и очищая кожу.

— Пришлось прорубать к тебе путь через скалы, — раздаётся в ответ.

Рука Рады замирает.

— Помнишь, как мы спаслись из Храма? — продолжает Тове. — Ворон велел нам бежать по тайному ходу. Когда мы продумывали план действий, я вспомнил о нём. Вот только он оказался завален валунами, поэтому я не смог прийти к тебе раньше. Прости.

Теперь Рада вспоминает. Она ведь даже не задумалась, откуда в Храме посреди церемонии появился отряд Тове. Это было последнее, о чём она переживала, находясь в гуще событий. Ей потребовалось время, чтобы поверить даже в то, что волчик, сбивающий противника с ног, настоящий, а не то что…

— Ох! — восклицает Рада, роняя мочало в воду.

— В чём дело? — Тове тут же разворачивает к ней голову, считывая каждую эмоцию на лице.

— Твой волк! Ты всё ещё можешь обращаться?

— Не уверен, — понуро отвечает Тове, поднимая мочало со дна и возвращая Раде. — В тот раз, на площади, когда отряд Глума был уничтожен, я словно потерял контроль. Меня выбросило из звериного тела. И я больше не чувствую нашей связи.

— Было… больно?

— Нет. Просто стало как-то пусто. Словно птенцы, что жили на чердаке и щебетали дни напролёт, выросли и навсегда улетели в другие края. Стало слишком тихо.

— Вот как. Видимо, у любого заклинания есть предел, — говорит Рада, чтобы хоть как-то отвлечь Тове от неприятных ощущений. — Значит, желание Ворона исполнилось. — Рада вновь принимается тереть спину, плавно переходя на плечи и грудь. — Знаешь, я буду скучать по моему Принцу.

Тове глядит на неё исподлобья. Так, словно не может определиться: пошутить ему или высказать возмущение.

— Тебе не понять, — вздыхает Рада. — Ты не видел себя со стороны, когда был волчонком. Ты был таким милым с прижатыми к голове ушками, с этими несуразными длинными лапками. А как ты бесконечно рыл ямы возле нашего Гнезда…

— Смеёшься надо мной?

— И не думала, — защищается Рада, хотя едва сдерживает улыбку. — Я же не стала упоминать тот случай, когда ты до визга испугался гусей Юты, или когда набросился на шкуру Хьюго, возомнив, что это живой медведь…

Короткий всплеск — и вот Тове уже стоит на ногах, прижимая Раду за руки к своей мокрой груди. Между ними до сих пор преграда в виде купальни и сорочки Рады, но последнюю даже нельзя считать таковой. Непонятно, что именно хотел сделать Тове: обрызгать Раду водой из вредности или затащить в купальню, но он не делает ни того, ни другого. Тове удерживает её на месте — сорочка быстро намокает там, где они соприкасаются — и глядит так красноречиво, что Рада и думать забывает про любые подколки.

— Посмотрим, — шепчет Тове, касаясь сухими губами уха, — кто из нас тебе больше понравится, когда ты окажешься в постели, среди добытых мною шкур, тёплая ото сна, такая чувствительная и безмятежная…

Тове не касается её поцелуем, но его горячее дыхание щекочет кожу шеи. Эта мелочь оказывает на Раду не меньший эффект, чем слова и яркий образ сладкого будущего. В душном помещении резко перестаёт хватать свежего воздуха. Тове отпускает её руки, отстраняясь, но не отводит голодного взгляда. Рада буквально ощущает его тяжесть там, где мокрая ткань сорочки прилипает к коже.

— Будь добра, принеси полотенца, — едва слышно произносит Тове, сглатывая. — Я сам здесь закончу.

Рада вылетает из ванной встревоженной птахой. Прикрывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной, переводя дух. Воздух в спальне куда прохладнее и свежее, так что ясность мыслей постепенно возвращается. Поиски надолго не затягиваются: зная Тове, Рада сразу направляется к кровати и находит под покрывалом не только полотенца, но и пару чистых домашних рубах. Девушка хватает всё подряд, ещё раз глубоко вдыхает запах свежего белья, и, набравшись храбрости, решает вернуться в купальню. Но прежде, чем распахнуть дверь, она замечает расплавленные металлические капли в камине и кусок недогоревшей ткани.

Рада заворожённо наблюдает, как материя постепенно тлеет. И не может оторвать взгляда. Она не осознаёт, как долго это продолжается, только ощущает, что тревога в груди бесследно исчезает вместе с последними кусками свадебного платья, а её место занимает позабытая решимость. Рада подходит к суме Тове прежде, чем в её голове до конца формируется план. Достаёт из неё кинжал и заворачивает его в домашние рубахи.

Когда Рада возвращается обратно, Тове уже заканчивает с мытьём и с волнением взирает на вошедшую девушку.

— Всё в порядке? Тебя долго не было…

— Ты не дал мне подсказки, — лукавит Рада. — Хорошо, что в комнате не так много мест, куда ты мог заныкать полотенца.

Тове на её полушутливый тон никак не реагирует. Только пристально смотрит, когда Рада подходит ближе, чтобы положить свою ношу на табурет.

— Я стал переживать, что напугал тебя. Ты ведь знаешь, что у меня нет опыта во всем этом, а чувства бывают настолько сильны, что порой я не могу удержаться и… Это трудно. Если бы ты знала, какие силы ты пробуждаешь во мне только одним своим присутствием…

— Не нужно, — Рада проводит линию от виска до покрытого щетиной подбородка, прежде чем прижать большой палец к губам. — Я не сбегу, Тове.

Но Тове не выглядит убеждённым. По крайней мере, до конца. Оттого Рада ещё больше убеждается в необходимости своей задумки. Она накидывает на плечи Тове полотенце, и, пока тот вытирается и одевается, меняет в купели воду. Использованную выливает на улицу, а затем вновь наполняет купальню чистой подогретой водой, ожидавшей своего часа возле камина. Тове в это время приносит горсточку орехов и несколько ломтей хлеба, покрытых — к изумлению Рады — золотистым слоем мёда.

— Откуда?!

— Раздобыл на кухне, — звучит простой ответ.

Тове не говорит этого вслух, но Рада почти слышит убедительное «просто ешь и не думай об остальном».

Рада так и поступает. Тщательно пережёвывая, она съедает первый ломоть и протягивает второй Тове. Третий кусок хлеба приносит ей куда больше удовольствия, но к четвёртому, несмотря на вернувшийся аппетит, Рада не притрагивается.

— Что такое? — Тове смурнеет. — Тебе не понравилось?

— Нет, напротив, очень вкусно. Но лучше не есть слишком много за раз.

— Ты съела всего два куска.

— И это моя первая еда за последние несколько дней.

Рада не хотела в этом признаваться, пусть и предполагала, что Тове не оставит подобное без внимания. Он ведь не дурак и явно догадывался, как здесь обращались с Радой и Карой. Поэтому Рада говорит. И всё же смотреть на разбитое выражение лица Тове, полное вины, негодования и сожаления, ей слишком трудно.

— Уже всё в прошлом, — уверяет она, беря Тове за руку. — Теперь ты здесь, и ты позаботишься о том, чтобы мы больше никогда не голодали.

Она нарочно подбирает такие слова, чтобы достучаться до сознания Тове. Раде хорошо известно, что инстинкт защиты в нём стоит на одной ступени с потребностью обеспечить близких всем необходимым. Особенно едой. Это то, что объединяет Тове с Хьюго, Харальдом, Берти и даже с Леллем. То, что объединяло с Эшли. Со многими мужчинами, которых природа одарила добрым сердцем. Тове, вероятно, не зрит так глубоко, только остро чувствует последствия, словно рябь на поверхности воды, — неудовлетворение и разочарование. Но чем больше утешающих слов говорит Рада, тем спокойнее становится лицо Тове. Особенно, когда Рада, в запале, обещает попробовать первую стряпню Тове из его рук.

— А теперь, прежде чем эта мысль успела засесть тебе в голову, помоги мне привести себя в порядок.

Рада снимает последнюю преграду в виде сорочки и забирается в купель. Тове с не меньшим тщанием принимается стирать грязь с её кожи, при этом бережно касаясь ран и ссадин. Он моет одну руку Рады, затем другую, возвращается к плечам и с особой придирчивостью очищает шею. Лишь когда на коже Рады не остаётся ни одного лишнего запаха, кроме её собственного, смешанного с ароматом мыла, Тове возвращает мочало Раде и отворачивается.

— Могу я попросить тебя ещё об одной услуге? — спрашивает Рада, покончив с мытьём.

Тове, желая угодить, заранее тянется за полотенцем. Звон падающего на пол кинжала служит Раде добрым знаком:

— Срежь мою косу.

Она выдаёт это на одном духу и прислушивается к Тове. Тот молчит несколько мучительно долгих мгновений, прежде чем надсадно шепчет:

— Ты хоть понимаешь, о чём говоришь?

— Понимаю. Поэтому и прошу, — настаивает Рада, но когда Тове не решается даже коснуться её волос, договаривает: — Ты же видишь, как сильно они обгорели. Мне нельзя выходить в таком виде на люди. И нет смысла убирать только повреждённые пряди. Не хочу, чтобы люди думали, что меня наказали за неверность.

Это не совсем правда. Раде всё равно, что будут о ней говорить, но ей не всё равно, что будут думать о идущем с ней рука об руку Тове.

— Только и всего? — уточняет тот, подходя к купальне. — Беспокоишься о злых языках?

Рада чувствует на себе обжигающий взгляд Тове, вдыхает его запах и, прикрывая глаза, признаётся:

— Я всегда мечтала от неё избавиться. С самого начала, как я вступила в пору, эта коса служила мне вечным напоминанием, что я отдана другому. И чем старше я становилась, чем сильнее влюблялась в тебя, тем тяжелее становилась моя ноша.

Рада поднимается на ноги, перекидывает косу через плечо назад, на обозрение Тове.

— Волосы девушки — её честь и достоинство. Я мечтала, чтобы в день свадьбы в мою косу вплели ленту, как символ переплетения твоего рода с моим. Я бы хотела обрезать её и вручить тебе, как доказательство своей чистоты и верности. Вот только у нас ничего не выходит так, как у других: правильно, по-людски. Я... я даже волосы сберечь не смогла… — Рада закусывает губу, и поднимает взгляд к потолку, пытаясь сдержать внезапные жгучие слёзы. — И всё же я прошу тебя принять их сейчас. Да, это не самый подходящий момент. Да, я могла подождать более романтичной ситуации, но… знай, что для меня это так же важно, как и для тебя. И прости, что я, наверное, порчу всё своей просьбой, ведь…

Когда её тянут за волосы, Рада инстинктивно откидывает голову назад. Она отчётливо слышит, как лезвие ножа несколько раз проходится возле лопаток, а затем напряжение исчезает так же внезапно, как и появилось.

Рада поднимает дрожащие руки и непослушными пальцами проводит от самых корней до кончиков. Когда локоны обрываются, едва доставая до плеч, она издаёт самый искренний, раздирающий душу всхлип. Рада подносит ладонь ко рту, рвано выдыхает несколько раз, ловя собственное отражение на поверхности воды.

— Я зарекался не доводить тебя до слёз.

Рада на это только мотает головой, мол, нет, кто это здесь плачет, вот только неимоверное счастье и безмерное облегчение сотрясают её грудную клетку и отнимают дыхание.

— Глупенькая, — Тове убирает её руку и бережно заключает лицо Рады в своих ладонях. — Неужели ты и правда думала, что я могу отказать? Плевать на традиции и на тех, кто их придумал. Ты уже моя, Рада. И всегда была.

Рада озирается по сторонам, пока не находит на лавке потрёпанную косу. Она выглядит ещё ужаснее, чем Рада себе представляла.

— Эй, даже не думай, — Тове вытирает мокрые дорожки с её щёк и заставляет Раду снова смотреть только на него. — Они — лучшее доказательство того, сколько трудностей тебе пришлось испытать, чтобы остаться со мной. И я горжусь этим. Я так горжусь тобой...

Что ж, если раньше девушка правда пыталась сдерживаться, но теперь она начинает плакать в полную силу.

ⅩⅩⅩⅦ. Гроза

Тове гладит её по голове, играется с короткими локонами, целует везде, куда может дотянуться. В лоб, в висок, в красные щёки, в нос и в плечи. Рада начинает улыбаться, говорит какие-то глупости о некрасивом лице, просит:

— Не нужно, я поняла, просто дай мне немного… ну, пожалуйста, Тове!

А что Тове? Слушается — оставляет в покое лицо Рады и притягивает к себе её руки. Касается губами пальцев, костяшек, биения жизни под тонкой кожей запястий. Ждёт, пока Рада умоется, а затем кутает её в чистые ткани, поднимает на руки и выносит из купальни, но направляется не к кровати, а к тёплым шкурам перед камином.

— Кто-то говорил, что хотел погреть ступни у огня, — шутит Тове, и в его сердце расцветают сады, когда губы Рады изгибаются в лёгкой смущённой улыбке. — Заодно и обсохнем после купаний.

— Тогда принеси нам чего-нибудь выпить, — требуют от него в ответ. — Только не задерживайся.

— Слушаюсь, — Тове сгибается в почтительном поклоне, чем ещё больше смешит девушку, и лишь потом отправляется на поиски.

Оставлять Раду одну ему и самому не хочется. Тем более, когда та сидит в комнате в одной простыни, эмоциональная и уязвимая. При мысли, что кто-то может ненароком заглянуть в эту часть крепости и даже одним глазком узреть такую Раду, внутри Тове поднимается мятеж. Так что расстояние до кухни и обратно он преодолевает в самые короткие сроки.

Возвращается Тове уже со свежей водой и ягодной настойкой. Пока он ставит настойку подогреваться на огонь, Рада с жадностью выпивает несколько чарок воды, кутаясь в шкуры по самый нос.

— Замёрзла?

— Привычка. Проблема не в холоде снаружи, а...

Она осекается, едва слова срываются с языка, и с испугом озирается на Тове. Смущение и неловкость проскальзывают в каждой детали — от закусанных губ до рук, стискивающих края шкур. Это признание словно ножом полосует сердце Тове. Нежность и горечь смешиваются в нём, как две реки, стекающие в одно бушующее море. Нечто внутри него, так похожее на волчью волю, исходит разочарованием, сожалением, негодованием. Они уже несколько раз обсуждали их отношения, историю Рады и Хьюго, мысли девушки о навязанном браке, но она никогда не показывала Тове эту свою сторону:

одинокая Рада, тоскующая по ласке, лишённая любви и заботы, даже обычных человеческих объятий.

— Всё не так плохо, — пробует Рада, выныривая из меховых доспехов и накрывая руку Тове своей. — Если ожидание было моей платой за счастье с тобой, я с ней вполне согласна. Я бы ничего не стала менять.

— Но я заставил тебя ждать так долго, — выдавливает из себя Тове, чувствуя горечь в горле. — Все наши ссоры, мои страхи и моя мелочность…

Рада поднимает их соединённые руки к своему лицу и трётся щекой о ладонь Тове.

— Вы такой молодец, Ваше величество, — произносит она вдруг, касаясь губами тыльной стороны. Поцелуй почти формальный, но ощущается настолько интимным, что у Тове перехватывает дыхание. — Вы проделали огромную работу. Вы одержали победу во многих битвах, но прежде всего — в борьбе с самим собой. Перепуганный волчонок вырос могучим волком и вернулся домой, возглавив стаю, — Рада раскрывает кулак Тове, мягкие губы касаются линий судьбы и жизни, в них же путается её горячее дыхание. — Ваш отец, Волк Морей, гордился бы Вами. Я горжусь Вами. Мой король, мой конунг, мой предводитель, моя пара…

Тове больно от того, как сильно он любит эту девушку. Он знает, что у них всё ещё впереди. Им ещё предстоит вырасти, есть ещё столько всего, над чем им нужно будет поработать. Тове далёк от идеала, но он жаждет окружить Раду только самым лучшим. И, раз род людской может расти лишь через трудности, Тове преодолеет всё, что ниспошлют ему боги. Из полного нуля взрастёт великим. Достойным Рады.

Поток благородных мыслей прерывается, когда он видит сначала намёк на поцелуй, а затем чувствует, как тёплое и мокрое касается внутренней стороны его ладони. Пухлые губы пружинят, обхватывают его кожу. Взор Тове тут же устремляется на Раду. Та смотрит на него снизу-вверх. И в глазах её полыхает самый настоящий пожар.

Мир на мгновение ослепляет белым, а затем окрашивается красным.

Тове не одёргивает руку только потому, что замирает, напрягая каждый мускул.

— Что-то не так, Ваше величество?

Тове не отвечает. Происходящее внутри него весьма красноречиво отражается на лице. Если нет, то Раде хватит лишь одного мимолётного взгляда вниз, чтобы понять всю близость катастрофы. Но Рада не обращает внимания на полыхающие красным щёки Тове, не пользуется возможностью уйти, чтобы дать ему шанс вернуть былое самообладание. Напротив, Рада приближается ещё плотнее, почти касается носа Тове своим и молвит:

— Зачем ты это делаешь?

— Делаю что?

— Сдерживаешься.

— Потому что ты играешь с огнём, — выдыхает Тове. Шкуры сползли с плеча Рады, открывая потрясающий вид на углубления возле ключиц. Тове сглатывает, пытается не пялиться, но, лишь чуть подняв взгляд, натыкается на плавный изгиб изящной шеи. И ему хочется выть в голос. Сказочный, такой манящий вид Рады пробуждает в нём древний инстинкт, а тот жаждет лишь одного: касаться. Целовать, любить долго, так долго, чтобы Рада позабыла не только обо всём вокруг, но даже своё имя.

— А я не хочу, чтобы ты сдерживался, — девушка обхватывает его подбородок двумя руками, не позволяя Тове отвести взгляд. — Мы как дети малые, всё кружим вокруг да около, боясь обжечься. Но разве это плохо? Обжигаться…

Тове чувствует себя хмельным. Вот только настойка по-прежнему стоит возле камина, никем не тронутая. Зато губы Рады так близко, её тепло и её ласковый голос, длинные ресницы… В каждом взмахе, в каждом слове и вздохе — обещание любви и чудес. Касания Рады нежные, подобные хрупким первоцветам, а запах свежий, как первый майский дождь. Сладкий и такой притягательный.

Стоит признать: у Тове даже не было шанса на сопротивление. Победа изначально была в руках Рады.

И Тове никогда не был так рад своему поражению.

Он задыхается, когда накрывает губы Рады своими, когда ловит её судорожный выдох и обнаруживает, что Рада полностью открыта для него. Он тут же пробует продвинуться дальше и вновь не встречает сопротивления. Лишь обоюдное желание, доверие и взаимность. Это сносит голову, одурманивает сознание. Тове чувствует, как по его позвоночнику гуляет жар, как бешено бьётся сердце, как пульс стучит в ушах. Рада подаётся ему навстречу, шкуры ещё сильнее сползают с её плеч. Тове готов поклясться, что нет на свете зрелища более пленительного и волнующего. От одной мысли, что Рада теперь наконец-то в безопасности, в его руках, грудную клетку сотрясает дрожь. Сейчас нет никаких запретов, нет долгов и соперников. Рада здесь, с ним, такая желанная и счастливая. Безмятежная. Но всё ещё такая деликатная и особенная. Слишком драгоценная, чтобы вот так просто…

— Не бойся, — шепчет Рада ему в губы, переплетая их пальцы. Только в этот момент Тове осознаёт, что его руки мелко подрагивают. — Я не такая хрупкая, как тебе кажется.

Но Тове всё равно страшно. Что, если он не услышит её голоса, не сумеет остановиться в нужный момент? Вдруг его сила напугает Раду, причинит ей вред? Что, если он снова выйдет за рамки? Рада слаба и истощена, а буря, которую она пробуждает в сердце Тове, готова смести всё на своём пути.

Рада ведёт лопатками, так, что шкуры окончательно ниспадают к её бёдрам. Грудь девушки высоко вздымается, плавные линии живота изгибаются в такт дыханию. Очертания рёбер прослеживаются слишком чётко, и Тове раздосадованно хмурится, как вдруг на смену этому приходит новый образ Рады. В нём щёки девушки окрашивает здоровый румянец, солнечные лучи вплетены в серебристые локоны. Губы Рады изгибаются в загадочной улыбке. Линия рёбер едва прослеживается за округлившимся животом. Рада с нежностью гладит его. Рада под сердцем носит их ребёнка.

— Ты такой очевидный.

Тове моргает, выныривая из своих грёз.

— Что?

— Так сильно любишь меня, — журит его Рада, помогая рукам Тове устроиться на её талии. — Я тоже люблю тебя. И хочу. Всего, полностью, без остатка.

Тове переворачивает их и нависает сверху.

— Ты предлагаешь глоток воды человеку, который несколько лет бродил по иссохшей пустыне…

Меха не выдерживают столь резкой смены положения, обнажая девушку полностью. Но та едва ли это замечает: её глаза смотрят только на Тове, а с губ срывается вздох, когда их тела соприкасаются кожа к коже.

— Тогда я не против, чтобы ты выпил всё до последней капли.

Тове припадает к ней в едином порыве. Целует со всей страстью, но без спешки, желая прочувствовать этот момент всем своим естеством. Мягко прикусывает губу Рады, прижимается рукой к её челюсти, наклоняя голову так, чтобы ещё больше углубить поцелуй. Рада позволяет ему вести. Прогибается в спине, прижимаясь плотнее. Сердце к сердцу. Рада сладкая, и вместе с тем пряная, а ещё немного горькая, но эти ноты сливаются в чарующую мелодию и гипнотизируют Тове, усыпляя бдительность. Ему требуется вся выдержка, чтобы оторваться от губ Рады, поднять её на руки и перенести на кровать.

Рада устраивается поудобнее, молочно-белые изгибы рисуют карту её тела, только одним этим завораживая Тове, разжигая жидкое пламя внизу живота.

— Холодно, — жалуется она, расставшись с шкурами, хранящими тепло. Рада не лукавит: Тове видит, как кожа девушки покрывается мурашками, а тело пробивает дрожь, не имеющая ничего общего с волнением.

Так что он согревает её. Своими руками, оглаживая каждый участок кожи. Своим дыханием, осыпая лицо и плечи поцелуями. Своими объятиями, пока пальцы неспешно вырисовывают узоры на животе. Потребность в смущении позабыта: Рада судорожно выдыхает, подставляется под поцелуи Тове, прикрыв глаза. Зарывается рукой в его волосы, притягивая ближе. Раскрывается для него. Тело Рады поёт для Тове, двигается так правильно и послушно, несмотря на то, что они оба едва ли осознают происходящее. Никакой логики, стратегии и тактики. Никаких правил, советов и наставлений. Только обнажённые чувства и голый инстинкт.

Раскаты грома наполняют его вены. Что можно сделать против ярости небес? Когда они вместе — это бедствие. Прикосновения к оголённым участкам кожи откликаются в Раде вспышками молний, с губ Тове срывается рычание грома. Первые признаки дождя — капли пота, стекающие по их спинам. Душно, жарко, губительно. В воздухе витает привкус надвигающейся грозы. И когда их тела сливаются, небо за окнами озаряется ослепительно белым.

Тепло Рады, её запах, её голос — всё это окружает Тове плотным коконом. И нет на земле места, где он бы чувствовал себя лучше. Здесь его дом, его причал, его тихая гавань. Здесь, в объятиях Рады, и нигде больше. Тове сцеловывает слёзы девушки, её улыбку и слова любви, следит за каждым мимолётным движением, жадно ловит каждый вздох. Старается отпечатать под веками её образ: раскрасневшиеся от поцелуев губы, прикрытые от наслаждения глаза, изгиб спины, мышцы напряжённого живота, тонкие руки, мечущиеся по простыням и никак не находящие себе покоя…

И глаза. Бездонные, смотрящие в самую душу, полные признаний и клятв. Бесконечное ночное небо с мириадами звёзд. Непостижимые тайны океана. Чарующий омут. Тове видит своё отражение на его дне и падает в него всё глубже и глубже.

Сердце Тове едва выдерживает, а лёгкие сводит от того, как много в нём невысказанного. Он так сильно хочет показать Раде то, что чувствует, но ему не хватит на это и целой жизни.

— Я люблю тебя, — твердит он, прислонившись лбом к виску девушки. — Люблю, люблю, люблю… — Тове закрепляет каждое слово поцелуем. Чувствует, как Рада трепещет в его руках. Он опускается ниже, ласкает раненое плечо, возвращается к шее. — Моё море, мой дом, моя жизнь. Нанна.

Рада содрогается. Всхлипывает. Напрягается всем телом. Гром следует за молнией. Узел напряжения распутывается, слух притупляется, вспышки зарниц ослепляют сознание. В то же время Тове чувствует каждый след жизни в крепости, ощущает дыхание ветра в каменных стенах. Шелест дождя, жар огня. Тове словно пробудился ото сна и теперь контролирует всё, происходящее на его территории.

— Вот так, любовь моя, — молвит Рада, придвигаясь ближе. — Ты и я. Навсегда.

Она смаргивает слёзы. Тянется к нему. Заправляет прядь чёрных волос за ухо. Баюкает в своих ладонях его щёки. Улыбается.

Тове сцеловывает её улыбку и наконец-то понимает, каково это — плакать от счастья.

ⅩⅩⅩⅧ. Цена искупления

Дождь обходит Триос стороной. Белоснежные всполохи освещают небосклон почти всю ночь, мягкий рокот грома мурчит спящим колыбельную, теряя голос лишь с приходом утра. Солнечные лучи едва проглядывают сквозь плотную пелену туч, наполняя мир сумеречным светом. Тове чувствует пробуждение всего живого и невольно просыпается сам.

Рада рядом с ним всё ещё спит. Её беспечное лицо прижато к подушке. Губы приоткрыты, дыхание размеренное, спокойное. Идеальную картину портят только тёплые шкуры, что сползли с хрупких плеч: из приоткрытого окна в комнату врывается утренний воздух. Он несёт с собой прохладу, а ещё ненавязчивый аромат пропитавшего землю дождя.

Тове тянет шкуры выше, накрывая ими Раду по самые уши. Он не хочет уходить, Тове вообще не хочет, чтобы этот момент заканчивался. Он желает провести в постели с Радой несколько дней к ряду, увидеть её пробуждение, прожить их первое совместное утро, но Тове слышит беспокойные шаги по ту сторону двери, настойчивые шепотки короткой ссоры и, пока они не стали громче и не побеспокоили Раду, решает их пресечь.

— Что здесь происходит? — вопрошает он с порога, едва успев подпоясаться. Утренний воздух касается кожи сквозь рубаху, посылая мурашки по всему телу. Мышцы лениво протестуют против резкого подъёма, и всё же Тове никогда не чувствовал себя лучше. — Какого йотуна вы здесь забыли?

Ламби выглядит возмущенным и пристыженным одновременно. Когда его взгляд падает на распахнутый ворот Тове, он резко отворачивается и цедит едва различимое: «я ведь говорил, что сейчас не лучший момент…». Незнакомец рядом с ним тоже тактично отводит взгляд. Эмоции на его лице скрывает ощутимый отпечаток усталости. На подоле плаща видны свежие пятна грязи. Обувка сырая, руки покраснели и обветрились.

— Прошу прощения у моего конунга за столь ранний визит, — произносит он ровным, едва слышным голосом. — Но я принёс вам важные вести.

Мужчина бросает беглый взгляд на двери. Тове напрягается и тут же прислушивается, но тишина в их спальне остаётся благоговейно мягкой, почти осязаемой.

— Вы расскажете мне их в другом месте, — молвит Тове. — И чуть позже. Думаю, что ваши новости могут подождать…

— Боюсь, что нет, Ваше величество, — незнакомец сгибается в поклоне, предугадывая раздражение Тове, чем злит ещё сильнее. — Это вести о королеве Ингрид.

Зарождающаяся буря резко стихает. Тове жестом велит следовать за ним. Он не уходит далеко, останавливается у первого же поворота — так, чтобы двери в их с Радой спальню оставались в поле зрения.

— Как тебя зовут?

— Ларс.

— Присаживайся, Ларс, — Тове указывает на лавку, покуда сам опирается спиной на противоположную ей стену, лицом к путнику. — И скажи, пожалуйста, что ты принёс хорошие вести.

— Смотря как на них посмотреть.

Ламби вспыхивает:

— Лучше не ходи вокруг да около! Держи ответ и говори, как есть!

— А разве я не? — хмыкает мужчина, откидываясь назад и ловя взгляд Тове. — Несколько дней назад вождь Харальд и королева Ингрид собрали всех жителей Сайды и направились в Триос. Вождь послал меня вперёд, чтобы я предупредил вас об их прибытии, вот только мой конь занемог после переправы и часть пути пришлось проделать пешком.

— Всех жителей? — переспрашивает Тове, хмурясь. — Но зачем?

— Этого я и сам не могу постичь. Знаю только, что что-то произошло за морем. А потом с неба начал падать серый сухой снег.

Чем дольше мужчина говорит, тем страннее звучат его речи.

— Вождь Харальд приказал собирать все пожитки и пускаться в путь. Только лошадей и повозок на всех не хватило, так что большинство жителей ещё только на середине пути.

— А моя мать? Как скоро она прибудет? — спрашивает Тове, не скрывая беспокойства: погода не благоволит долгим путешествиям, да и вдруг кто-то из солдат Глума успел сбежать и теперь зализывает раны в лесах, в пригородах вдоль дорог…

— Она уже здесь, — отвечает Ларс, распутывая завязку на дорожной мантии. — Я заметил, как её кибитка въезжает во внутренний двор, пока в третий раз спорил с этим вашим… — он бросает взгляд на Ламби, — … дозорным. Если бы он сразу меня пропустил…

Тове больше не слушает. Хватает этих двоих за шкирку и тащит ко входу в крыло. Закрывает двери со стороны холла, прижимает мужчин к ним спиной и твердит:

— Чтобы ни одно живое существо не пробралось сюда. Головой за это ручаетесь.

Ламби привычно и убедительно кивает. Ларс таращит глаза и повторяет за ним с куда меньшим пылом. Тове мало волнует чужое смирение. Он вылетает на улицу порывистым ветром: ставни грохочут о стены крепости, птицы с криком вспархивают в воздух. Во дворе Тове действительно находит упряжку из двух лошадей, переполненную кибитку и толпящихся возле неё людей. Тонкий, как лист, силуэт Ингрид стоит чуть поодаль. Королева всматривается вдаль, ветер развивает её каштановые волосы, путает в ногах подол платья. Она чувствует сына, как птицы — приближение лета. Ингрид разворачивается и разводит руки ровно тогда, когда Тове прижимает её к себе: почтительно и учтиво, но сердечно и трепетно.

— Ты смог, — лепечет Ингрид, целуя сына в обе щеки. — Мой мальчик вернул нам всем дом.

— Нет, мама, — шепчет Тове, позволяя ласковым рукам гладить его волосы, плечи и ладони. — Мы смогли.

Ингрид улыбается. Лицо её сияет счастьем, как и много лет назад, когда Тове был ещё очень маленьким. Тове смотрит на её улыбку и понимает, что ради неё прошёл бы ещё через десяток таких сражений.

В реальность его возвращает детский плач. Только сейчас в безликой толпе Тове узнаёт жителей Сайды и даже несколько Гарпий. Тут женщины всех возрастов с маленькими детьми и трое крепких мужчин, разбирающих поклажу. Харальд стоит возле козел и проверяет лошадей. Тове осторожно отпускает Ингрид и, заприметив понимание в её глазах, шагает к вождю.

— Бедолаги дойдут до Сайды, но издохнут на обратном пути, — говорит вместо приветствия Харальд. — Скажи, пожалуйста, что у вас уцелели корабли. Порадуй старика.

— Они отслужили данный им срок, — Тове подходит к лошадям, оглаживая ладонью их округлые бока. — Давайте пройдём в зал. Откушаете и согреетесь, а потом расскажете всё, как следует. Вместе придумаем, как быть.

Тове понимает чужое беспокойство. Он, как никто, знает насколько тяжела ноша Харальда; догадывается, что мысли вождя заняты его людьми, бредущими в Триос, и тем, как безопасно и быстро доставить их в крепость, где разместить, чем обогреть и чем накормить. Ещё Тове видит, как мужчина мельком оглядывает площадь, предугадывает вопросы, готовые сорваться с кончика языка. И то, как глаза Харальда привычно ищут Ингрид, неусыпно наблюдая за её состоянием.

— Вы не можете разорваться на части. Но здесь достаточно людей, готовых прийти на помощь. Пойдёмте же…

Тове протягивает руку в пригласительном жесте и молча ждёт, пока Харальд примет решение. Ингрид незримой тенью скользит к ним:

— Идите. Я позабочусь о людях. Уж это я умею делать лучше всего.

Теперь Харальд не смеет сомневаться. Он молча кивает и вместе с Тове направляется в залу. Тут довольно прохладно, поэтому Тове пододвигает лавку ближе к очагу и самолично приносит с кухни чарку горячего отвара. Харальд осторожно садится, выпрямляет больную ногу и с благодарностью принимает питьё. Делает глоток-другой, ставит чарку рядом с собой. Слушает треск поленьев, потирая замёрзшие пальцы. Поднимает на Тове грустный мудрый взгляд и, наконец, говорит:

— Эббета больше нет. Огонь Муспельхейма[1] поглотил его.

Когда Тове никак не реагирует на это известие, на лице Харальда мелькает замешательство. А, спустя мгновение, — изумление.

— Ты знал, — утверждает он. — Откуда?

— Вальда, — произносит Тове вместо ответа.

Харальд хмурится, тонкие губы едва сдерживают поток вопросов.

— Жрица знала, что остров был спящем вулканом?

— Да.

— И рассказала тебе?

— Ещё осенью, когда я наивно мечтал перевести жителей Сайды на Эббет.

— Тогда почему ты не поведал об этом мне? Узнай я раньше, мои люди не тащились бы сейчас за тридевять земель с пожитками в руках…

Тове тяжко вздыхает. Опускается на лавку подле Харальда, и, глядя на танец пламени, говорит:

— Потому что я надеялся, что Вальда побудет с нами ещё какое-то время.

Харальд замирает.

— Она погибла?

— Да. И вместе с ней — остров.

Вождь Сайды берёт чарку и делает ещё глоток. Смотрит в одну точку, размышляя. Тове следит за ним лишь боковым зрением, но отчётливо чувствует тот самый момент, когда к мужчине приходит понимание.

— Они были связаны.

— Дракон мирно спал, ожидая своего часа. И когда тот пришёл — пробудился, чтобы поглотить всё живое. Уничтожить прошлое. Послужить концом старой жизни и началом — новой. Пока Волк крепчал, чтобы выполнить своё предназначение, Змей творил свою магию, разрушая, оберегая и направляя.

— Значит, «Дракон», «Волк» и «Змей»…

— Это не просто драккары, — шепчет Тове, продолжая чужую мысль. — Это такая же неотъемлемая часть острова, как и Вальда. Вот почему жрица не могла покидать Эббет надолго. Вот почему её магия была ограничена. Вот почему драккары, невзирая ни на что, всегда возвращались домой. На то была воля Богов.

Харальд вновь замолкает, погружённый в раздумья. Тове хотел бы дать ему возможность переварить услышанное, но, к сожалению, у них нет всего времени этого мира.

— Так что случилось с Сайдой?

— Само извержение нас не коснулось, — тут же отвечает Харальд, не глядя на Тове. — Зато ветер донёс до нас пепел. Вся земля теперь усеяна вулканической пылью. Я не знаю, оправятся ли пастбища к лету. Не знаю, успеем ли мы запастись сеном для скота. Однако я видел, как животные чахли, а люди заходились тяжёлым кашлем. Как вдоль берегов образовалась широкая полоса странной грязи. Что-то есть в этой пыли. Ядовитое, отравляющее.

— Ронан тоже пострадал?

— Куда меньше. У них ещё остались чистые рыбные угодья, да и земли на востоке покрыты лишь снегом. И всё же я не стал просить у городских крова.

— Понимаю, — тактично отвечает Тове. Сайда всегда пыталась отстоять свои земли и традиции, и, даже когда границы Ронана вплотную подошли к рыбацким домам, вынужденные соседи не могли найти общий язык. — Однако вести людей в Триос… Никто не знал, чем обернётся это сражение. Вы могли привести их на верную гибель.

Харальд открывает взгляд от пола и смотрит прямо на Тове. В прищуренных глазах его сияет до боли знакомое лукавое выражение.

— Вы бы не проиграли. Не тогда, когда в руках врага было два самых ценных тебе человека. Я ехал в Триос с уверенностью в твоей победе. Вопрос был лишь в том, как много она будет нам стоить. И каковы будут последствия.

— Мы можем собрать большой совет ближе к вечеру, — предлагает Тове. — Енехог в упадке. Он не вынесет ещё одного переворота. Нужно закрепить власть и наладить хозяйство.

— А ещё отозвать войска и заключить с Камори мирный договор, — дополняет Харальд.

— И построить для жителей Сайды новые дома. Пристроить осиротевших детей в семьи.

— Создать отряд помощи. Мы сделаем серые стены этой крепости оплотом спасения.

— Именно, — заканчивает Тове. — А пока я отправлю своих людей ко всем знатным домам Триоса. В стойлах осталось несколько лошадей. У местных торговцев попросим телеги. К закату солнца к вашим людям уже направится несколько десятков подводов.

— Спасибо, Ваше величество, — молвит Харальд, с трудом поднимаясь на ноги. В словах его, во взгляде и тёплой улыбке Тове чудится нечто тёплое, почти забытое. Рука мужчины крепка, когда он пожимает ладонь Тове. И смотрит Харальд так внимательно, пристально, но при этом ласково. С отцовской гордостью. — Из сентиментального мальчишки ты превратился в достойного мужчину. Мне искренне жаль, что Ульрик не дожил до этих дней. Но, кто знает, может он и сейчас наблюдает за нами из чертогов Вальхаллы.

Тове не мелочится и отвечает ему крепкими объятиями.

— Спасибо вам. За всё. Но больше всего — за сестру и маму, — говорит от дрогнувшим голосом. — Не знаю, что было бы с нами, если бы не вы.

Тове не видит, как Харальд понимающе улыбается, только чувствует его мягкие, но весомые хлопки по спине и слышит тяжёлый вздох.

— Кажется, тебе нужно вернуться к кое-кому, — молвит Харальд, отстранившись, и красноречиво кивая на распахнутый ворот рубахи. — Я сам передам твои распоряжения Гарпиям.

Тове колеблется. В отличие от Харальда, он всю ночь провёл в тёплой кровати, а не под открытым небом. Силы и энергия наполняют его тело, в то время как Харальд измотан дорогой и беспокойствами.

— Иди к ней, — настаивает вождь. — Не повторяй моих ошибок и будь со своей парой тогда, когда она нуждается в этом. Потому что ты единственный, кто позаботиться о ней, в то время как хлопоты о королевстве с тобой может разделить каждый. Сегодня для вас особенное утро. Не растрачивай его понапрасну.

Больше Тове не нуждается в уговорах. Он кратко благодарит Харальда и выбегает из залы.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Рада прислушивается, и окружающая тишина пугает своей совершенностью. Тогда она приоткрывает глаза, смотрит сквозь ресницы, щурясь: полупустая комната и угрюмые серые стены крепости отзываются в её груди чувством острым и неприятным. Они слишком отличаются от деревянных стен Гнезд или домиков в Сайде. Постепенно сбрасывая с себя оковы сна, Рада вспоминает, как и почему оказалась здесь.

— Тове…

Рада пытается уловить в прохладном воздухе чужое присутствие, но утренняя свежесть заполнила собой всю комнату, скрывая любые ароматы. Страх неизвестности сжимает желудок, холод одиночества ворочается в груди. Отдалённым уголком разума Рада понимает, что крепость сейчас — самое безопасное место во всём Енехоге, но инстинкты кричат ей об обратном. Где Тове? Почему он не разбудил её? Неужели ещё что-то случилось?

Рада пытается развернуться, но слабость во всём теле и глухая боль в плече мешают ей даже приподнять голову. С губ срывается тихий вздох, звук нужды и недовольства клокочет в горле, но прежде, чем Рада позволяет ему вырваться на свободу, сильные руки смыкаются вокруг груди и талии, утягивая назад.

— Я здесь, родная, — раздаётся ласковый шёпот возле уха.

Рада, не отдавая себе отчёта, вздыхает с облегчением и тут же прижимается спиной к тёплой груди. Накрывает руки Тове своими, притягивая ближе.

— Тове...

— Всё в порядке, — продолжает мурлыкать ей Тове, ведя кончиком носа по изгибу шеи, — я здесь, моё сердце, я здесь…

Рада переплетает их пальцы, касается поцелуями, а когда Тове помогает ей перевернуться — прижимается губами к основанию шеи.

— Совращают средь бела дня, — Тове выдавливает из себя смешок, но Рада прекрасно различает его напряжённый взволнованный голос.

— А ты против? — провокационно спрашивает она, поудобнее устраиваясь в руках Тове.

— Знай, что будь на то моя воля — я бы не выпускал тебя из объятий и эгоистично забрал в единоличное владение. Вот только Кара, кажется, мне этого не простит.

Чужое имя, словно древние чары, возвращают Раду с небес на землю. Она упирается ладонями в грудь Тове, отталкивая на расстояние вытянутой руки, и заглядывает в глаза:

— Кара? Как она? Ты её уже видел?

— Пока ещё нет, — улыбается Тове, умиляясь неуёмному любопытству. Он играется с локоном Рады, накручивая его на палец, а затем заправляет за ухо. — Но мы увидимся вечером. А ещё Боги одарили нас долгожданными гостями. Этим утром мне посчастливилось встретиться с Харальдом.

— Вождь Сайды? Здесь? — с опаской интересуется Рада, пытаясь предугадать все самые ужасные причины, по которым Харальду пришлось оставить свою деревню.

— Он ведёт за собой жителей в Триос. О тех, кто прибыл, сейчас заботится мама.

— Королева тоже в крепости?! — громче прежнего вопрошает Рада, ударяя кулаком по широкой груди. Впрочем, на Тове это не оказывает никакого эффекта. — Так почему ты ещё здесь, а не с ними?!

Глаза Тове опасно блестят, когда он вдруг нависает над Радой, расставляя руки по обеим сторонам от её лица.

— Потому что кое-кто нуждается во мне гораздо больше, — хрипло выдыхает он, не сводя с девушки хитрого лучистого взгляда. Рада задыхается и моментально краснеет: тело Тове твёрдое и горячее, а его действия — куда честнее и прямолинейнее томных речей. — Как я мог оставить тебя в одиночестве этим прекрасным утром?

Рада одновременно хочет и треснуть по его самодовольной морде, и стереть ухмылку поцелуем. Но Тове опускается на предплечья, прижимается губами к яремной впадине, и всё, что делает Рада — откидывает голову назад, позволяя твориться произволу.

— Кажется, ты что-то говорил об эгоистах и долгожданных встречах…

Этот ужасный мужчина вновь ухмыляется, так хищно, так по-волчьи, что Рада не выдерживает пытки и отводит глаза. Тове смеётся в голос.

— Позже мы соберём совет, — поддакивает он, как ни в чём не бывало. — Но это будет вечером. А сейчас я не прочь умыться и поесть. Хочешь завтрак в постель?

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

— Вы опоздали на Совет, — шепчет Ламби без тени укора, когда они, впопыхах, влетают в тронный зал. Тове садится возле Ингрид и Харальда во главе стола, а Рада решает просто занять ближайшее ко входу место.

— Так вышло. Мы долго завтракали.

— Завтрак? После заката?

— Что-то не так?

— Совсем ничего! Я тоже люблю поздние завтраки, — соглашается Ламби, выставляя перед собой руки в примирительном жесте. — Надеюсь, хотя бы Кара и Хьюго не сильно задержатся.

— Каре нездоровится?

— Не больше, чем тебе, — Ламби глядит столь многозначительно, что кончики ушей Рады начинают гореть. — Кровати здесь жестковаты, не находишь?

Рада оглядывается по сторонам, и, убедившись, что за ними никто не наблюдает, тычет локтем в чужие рёбра.

Ламби болезненно охает и сгибается в три погибели.

— Понял! С королевой шутки плохи!

Рада застывает. Её замешательство длится не дольше, чем прибеднение Ламби. Так что, когда внимание юноши вновь переключается на Раду, она лишь отвечает:

— Ты ещё такой ребёнок.

— Вообще-то я всего на пару месяцев младше Кары!

— А дразнишься, словно тебе пять лет.

— Ты редко даёшь повод. Грешно таким не воспользоваться.

— Я и сейчас не давала, — Рада наигранно фырчит и отворачивается, сложив руки на груди. — Это всё Тове.

— Кто бы сомневался, — на губах Ламби появляется шкодливая улыбка.

От второго синяка под рёбрами юношу спасает дроттнинг Бирла, царственно входящая в залу. В её действиях нет нерешительности, и всё же она тактично останавливается возле входа, рассматривая присутствующих. Тове отвлекается от разговора с Харальдом, поднимается на ноги и с вежливым поклоном просит главу Ниины присесть подле. Подобная учтивость с обеих сторон заставляет Раду съёжиться. После всего пережитого Бирла им столь же близка, как любой другой боевой товарищ, вот только на совете Бирла будет говорить от имени соседнего государства. И Тове принимает её, как новый правитель Триоса. Раде никогда не нравилась эта часть королевской жизни, но, раз их с Тове дорога теперь едина, ей вновь придётся терпеть холод манер и строгость этикета.

Хьюго с Карой появляются сразу, как только Бирла занимает место подле Ингрид. Что бы там ни говорил Ламби, Кара выглядит иначе, чем Рада. Её усталость является ничем иным, как последствиями затяжной болезни, что выпила из неё все соки. Бронза кожи Кары потускнела, каждый шаг лишён силы. Хьюго бережно придерживает её за талию и локоть, готовый в любой момент оказать поддержку. Кара мимолётно благодарит его взглядом, но, завидев Раду, отделяется от Хьюго и самостоятельно плетётся к подруге, падая на шатких ногах в распростёртые объятия. Тело Кары ощущается так, словно она вернулась домой после долгой охоты: тяжёлая, изнурённая и капризно-ленивая. Рада усаживает её рядом с собой, гладит по спине и голове и говорит первое, что приходит в голову:

— Наконец-то я могу быть спокойна.

Да, она прекрасно знала, что Каре больше ничего не угрожает, но только теперь, когда подруга оказалась в её объятиях, эхо страха полностью пропадает.

— Наконец-то ты избавилась от косы, — отвечает Кара в своей манере. — Но я бы руки оборвала тому, кто так криво подстриг эти прекрасные волосы.

Уголки губ Рады ползут вверх.

— Думаю, твоему брату они ещё пригодятся.

Кара поднимает голову с плеча Рады и ехидно изгибает бровь.

— Лучше признайся, что его руки больше нужны тебе, чем ему.

— Боги, и ты туда же?!

— Куда?

— Почему сегодня каждый первый извращает мои слова?

Кара по-доброму щурится, светло-карие глаза сияют растопленным золотом.

— Потому что ты светишься счастьем. Туман в твоих глазах рассеялся, а румянец на щеках слишком красив. Так что мне захотелось подразнить тебя совсем немного, чтобы он стал ещё ярче.

Кара вновь прижимается к ней, пропускает короткие серебристые локоны сквозь пальцы. А затем зловеще шепчет:

— А ещё мой брат — настоящий влюблённый дурак, который не сводит с тебя глаз, даже выслушивая наставления от Харальда. Очевидный до неприличия.

— Кара, — тут же разносится по зале, — а меня ты не хочешь поприветствовать? Я могу подарить тебе такие же сильные объятия.

Рада оборачивается, только чтобы увидеть мягкий укор в глазах Тове и нежную улыбку Хьюго, стоящего рядом.

— Нет. В отличие от Рады, ты твёрдый, как камень, — бурчит Кара, считая себя полностью оправданной.

Ингрид и Харальд тихо смеются со своих мест.

— Дай им насладиться радостью встречи, — молвит Хьюго, садясь рядом с Тове и бодая его своим плечом. — А мы, пожалуй, уже можем начать.

Вес этих слов падает на всех присутствующих непомерным грузом.

За последние зимы произошло столько всего, а Рада всё никак не может взять в толк: разве горстка людей способна принимать решения за целое государство? Большинство из них оказались здесь по воле случая, добрались до истоков власти, слепо шагая чёрной ночью по скользкому льду. Только у Харальда, Ингрид и Бирлы слово имеет вес опыта. Однако мудрость накрывает ладонью уста Харальда, боль отнимает слова Ингрид, а сожаление держит Бирлу в узде. Рада видит, как схожее чувство плещется в глазах Хьюго, когда тот украдкой глядит на свою мать.

Однако что-то или кто-то собрал их вместе здесь и сейчас. Никто из них не опустил руки, не поддался усталости. Они прошли все испытания, каждый день выбирая место для нового шага. Может среди присутствующих и нет выдающихся умов, решительных и самоуверенных деятелей, но никто лучше них не знает всей истории. Так что им придётся прикрыть недостатки друг друга, преумножить сильные стороны. Встать в упряжку и вытянуть королевство из трясины.

«Да поможет нам Всевышний…»

Словно в подтверждение её мысли, двери залы вновь распахиваются. На пороге в ожидании замирает человек в мантии. И это не просто мантия городского жителя или путешественника. Это одежды жреца.

— Мой старый друг, — обращается к человеку Харальд, не скрывая радости в голосе. — Я уж боялся, что за тобой придётся посылать гонца.

— Боги сообщили мне радостные вести: холода ушли, а над нашими землями скоро воссияет новое Солнце. Я не мог пропустить это событие.

Кара ворочается в объятиях Рады и немое ликование пляшет на её лице.

— Мунин!

Мужчина опускает капюшон мантии. Чёрные сияющие глаза тут же находят принцессу. Губы жреца растягиваются в приветственной улыбке, когда Рада ловит его взгляд на себе. Тове в это время вскакивает с лавки, беззвучно подбегает к Мунину и самым вежливым образом провожает его к столу. Прежде, чем сесть, жрец кладёт обе длани на щёки Тове, заставляя того наклониться:

— Наконец-то мой брат может упокоиться с миром, — произносит он мягким, глубоким голосом. — И я теперь могу жить спокойно, зная, что он был отомщён.

Тове покорно слушает и кивает, оставаясь в вынужденном поклоне.

— Мы проведём самую грандиозную коронацию за последнюю сотню лет! — торжественно оповещает Мунин, хватаясь за чарку, заботливо пододвинутую Ингрид. — Боги желают, чтобы оно состоялось в первый день лета[2]. Мы накроем столы для народа, чтобы они радовались вместе с нами и возлюбили нашего нового конунга! Мы устроим гуляния! Музыка будет звучать на каждом углу! Мы принесём богатую жертву Одину…

— Это всё, конечно, замечательно, — прерывает его Бирла, — но торжество может подождать. У нас есть более насущные вопросы.

Рада чувствует облегчение. Речи Мунина странным образом скручивали внутренности, заставляя её нервничать.

— Она права, мой друг, — берёт слово Харальд. — Ты наверняка знаешь, что стряслось с Эббетом, не так ли?

Веселье в чужих глазах тускнеет.

— Бог хитрости лишился своей жрицы, а остров — сердца. Спящий дракон извергнул вечное пламя. Пепел его коснулся твоих берегов, вождь. Я лично видел, как дыхание северного ветра покрыло склоны наших пастбищ серым снегом, которому не суждено растаять.

— А видел ли ты, как мои люди бредут сюда, ища спасения?

Мунин кивает.

— Тогда помоги мне рассудить: верно ли я поступил? Смогут ли они найти здесь то, что я надеялся им дать?

На сей раз вместо Мунина отвечает Ингрид:

— Это уже зависит от них самих, — она накрывает ладонью предплечье вождя. — Я обещаю, что позабочусь о каждом жителе: твои люди найдут в этой крепости кров, спасение от холода и голода. Мы исцелим их болезни, позволим восполнить силы. Но смогут ли они найти здесь покой и причал — будут решать они сами.

— Я могу возглавить лекарей, — вызывается Мунин.

— А мы с Йораном будем отвечать за кухню, — Кара поднимается на ноги, опираясь о плечо Рады.

— И зачем тебе там мой сын? — спрашивает Харальд, не скрывая удивления. — Он даже рыбу не умеет чистить.

— Зато он отлично разбирается в цифрах, а в кухнях сейчас на счету будет каждое зёрнышко. Мне нужен кто-то, кто поможет вести хозяйство!

— Ты просто не желаешь торчать там в одиночестве, — подытоживает Харальд. — Впрочем, мне спокойнее, коль Йоран будет подле тебя. Когда они с Видаром прибудут в Триос, они оба в твоём распоряжении.

Кара едва не в ладоши хлопает от счастья.

— А что делать нам? — обращается к сидящим за столом Ламби. — Местные жители позаботятся о людях Сайды, но что о Гарпиях?

— Почему ты говоришь так? — удивляется Кара, опускаясь обратно на лавку подле Рады.

— Как?

— Словно Гарпии — другие. Словно вы… чужие?

— Но так и есть, — упрямится Ламби. — Рыбаки Сайды, торговцы Ронана, жители столицы — все вы часть королевства. Но мы долгие годы жили на Эббете, как и полагалось преступникам, отрезанным от общества. Теперь мы тоже потеряли свой дом, — Ламби переводит выразительный взгляд на Тове. — И мы тоже не знаем, где теперь наше место.

Сердце Рады обливается кровью на этих словах. Ей до сих пор трудно поверить, что они никогда не смогут сесть в драккары и добраться до скалистых берегов, которые берегут целый чудесный мир от сурового ветра и дурного глаза. Что они никогда не спустятся до озера, не прогуляются по плато и не смогут любоваться закатным небом из окон Гнёзд, притаившихся среди пышной кроны.

— Нет вас и нас, — отрезает Тове. — Есть мы. Наш народ един, и если Гарпии чем-то провинились, то теперь с лихвой всё искупили. По крайней мере те, кто остался.

Рада понимает, что Тове имеет в виду. Не все Гарпии захотели покинуть остров вместе с ними, не все остались в Сайде. Рада лично была знакома с несколькими мужчинами, которые решительно отказались участвовать в сражениях. Были и те, кто поспешил навестить родных, а после так и не вернулся к отряду. Раде не в чем их упрекнуть. Это было куда лучшим исходом, нежели глядеть в глаза тем, кто желал увидеть свои дома, но навещать там было уже некого.

— А что до тех, кто навсегда свернул с пути истинного?

— Среди нас их нет, — без сомнений отвечает Тове. — Крысы первые бегут из горящего дома и будут прятаться в жалких лачугах, пока боги не решат их судьбу.

— В минувшей битве они тоже решили многие судьбы, — горько замечает Ламби, качая головой. — И я не думаю, что все оставшиеся в живых действительно этого заслужили. Были варианты достойнее.

— В тебе говорит боль, дитя, — обрывает его Мунин. Речи жреца строги, но всё же полны сочувствия. — Не нам решать и судить. Перед богами все равны: и герой, и трус. Но храбрый воин никогда не окажется в царстве Хель. Не жалей себя и не оплакивай свою утрату, а лучше возрадуйся за тех, кому уготован вечный пир под сводами Вальхаллы.

Ламби замолкает, потупив взгляд.

— Правда в том, что среди мирных жителей преступников не меньше, чем среди Гарпий людей честных и верных Короне, — продолжает Тове, сведя брови к переносице. — Даже сейчас, когда весь Енехог страдает от голода, находятся те, кто без зазрения совести ворует у ближнего. И мне нужна помощь, чтобы контролировать порядок на острове. А коль рыбак рыбака видит издалека, то…

Его взгляд встречается с Хьюго. На лице мужчины так явственно читается воодушевление и согласие, что Тове без заминки просит:

— Ламби, будь так добр, сходи за Леллем. Думаю, что без него это дело так просто не решится.

— Это тот таинственный главарь, чей брат хотел убить тебя? — уточняет Харальд. — Ты уверен, что мы можем им доверять?

— Все оступаются, — молвит Тове, прочистив горло. Взгляд его тут же находит Раду. — Руни ещё слишком молод, он запутался. А затем раскаялся. Я думаю, что все заслуживают второй шанс. Он не исключение.

Рада прикрывает глаза, чувствуя, что наконец-то может дышать полной грудью.

— Когда они прибудут, вы сразу всё поймёте, — продолжает Тове, дабы успокоить Харальда. — Лелль прирождённый лидер. Один проступок не может перечеркнуть всё хорошее, что в нём есть.

— И его брат столь же хорош? — настаивает вождь. — Можем ли мы доверить ему чужие жизни, если он даже со своей не мог справиться?

Впервые за всё время Рада тоже встаёт на ноги и просит:

— Если… если мне будет позволено, я лично буду ручаться за него.

— Никто не сомневается в тебе, — обращается к ней Бирла, привлекая внимание зала. — Но будет ли у тебя на это время? Управлять народом в мирное время это уже тяжкая доля, а восстановление королевства… Хватит ли тебе сил следить ещё и за неуравновешенным подростком?

Никто не спешил подбираться к истоку всех проблем, но глава Ниины никогда не любила ходить вокруг да около. Сердце Рады разом тяжелеет. Ветер касается её неприкрытой шеи, посылая волну мурашек по всему телу, заставляя чувствовать себя обнажённой и уязвимой.

Рада молчит. Вещи, о которых они говорят, слишком весомы, чтобы давать неразумный ответ. И Рада прекрасно помнит, как мучителен вес необдуманных обещаний.

— Я ведь правильно понимаю, — продолжает Бирла, переводя взгляд на Тове, — что с пророчеством или без, но тебе уготовано место подле короля?

— Рада больше не будет связана ни с каким пророчеством, — шипит Тове, стискивая кулаки. — Она больше не участвует в этих играх. Поэтому прошу даже не упоминать об этом.

Тове поднимается с места и подходит к Раде. Обнимает одной рукой её плечо, а второй мягко сжимает ладонь.

— Теперь мы вместе. Во всех смыслах, которые только возможны под этим небом.

— Не подумай, что моё сердце не ликует вместе с вами, — осторожно вмешивается Мунин. — Но пророчества нельзя называть «игрой»… Мой брат никогда не ошибался.

— А я и не говорил, что он ошибся.

Мунин хмурится пуще прежнего, как и Бирла с Ингрид. Все внимательно наблюдают за Тове. Он подносит ладонь Рады к своим губам, оставляя довольно невинный, но кричащий для ситуации поцелуй.

— Ворон говорил, что наши королевства познают истинный рассвет, когда потомки Триоса и Ниины образуют союз. Вот только Рада никогда не принадлежала к королевской династии. Она даже не была частью семьи Ворона.

«Что ты задумал?!» — кричит про себя Рада, с опаской озираясь на Бирлу. Вот только лицо женщины лишено любой эмоции, а голос Тове становится всё громче и уверенней.

— Я сам решил свою судьбу, поэтому не могу состоять ни в каком браке, даже в условном, если это не Рада. Но почему это всегда были мы?

Рука Тове исчезает с плеча Рады. Вместо этого тяжесть его ладони ложится на плечо Кары. Рада скорее чувствует напряжение Хьюго, чем видит его.

— Ваше сиятельство, — обращается Тове к главе Ниины. — Сколько сейчас Генри зим?

— Ты спятил! — взрывается Хьюго, подскакивая на месте.

— Двадцать.

— Молодой, сообразительный и отважный юноша… У него впереди ещё столько времени и столько шансов познать истинную любовь. Так, может, он пока и останется в Ниине под вашим чутким руководством?

Ярость Хьюго тут же затухает. Он лишь остаётся стоять, глядя на Тове широко раскрытыми глазами.

— Что ты задумал? — уточняет Бирла, хотя по расчётливым глазам видно, что она уже и сама всё прекрасно поняла.

— Как и Руни, Хьюго тоже запутался в своё время. Если бы вы дали ему второй шанс и восстановили в правах… — Тове делает паузу, когда побледневшая Кара резко разворачивается к нему, — …он бы искупил свою вину перед вами, восстановив королевство здесь, на Енехоге, и помогая вам, в Ниине, на благо наших стран. Вы растили Хьюго, как будущего правителя. Мы воевали с ним бок о бок несколько лет и прошли вместе немало трудностей. Но, что более важно, моя сестра любит его всем сердцем. Едва ли найдётся более подходящая кандидатура для этого союза.

— Тогда и пророчество будет исполнено, — шепчет Мунин, погружённый в свои мысли.

— Подождите, — прерывает всех Ингрид, стискивая на груди края тёплой шали. — Но захочет ли моя дочь себе такой судьбы?

— Поддерживаю, — Рада накрывает пальцы Кары своей ладонью, — прежде чем вешать на человека столько ответственности, нужно сперва наперво спросить его самого.

Рада грозно зыркает на Тове, но тот совсем не замечает её стараний. Внимание Тове приковано к хранящей молчание сестре.

— Никто не перекладывает всю ответственность на её плечи, — поправляется он. — Я лишь предположил, что на кандидатуру народного правителя больше подойдёт кто-то вроде Кары.

— Народного? — уточняет Харальд. — Звучит так, словно ты хочешь… — он делает неопределённый жест рукой, пытаясь подобрать слово.

— Разделить власть, да.

— И нарушить традиции предков? — щурится Мунин. Ингрид пододвигает к нему вновь наполненную чарку. Жрец отпивает из неё. Потирает подбородок. Ухмыляется: — Почему бы и нет!

Тове садится на лавку рядом с Карой и бережно обхватывает её лицо руками:

— Ты всегда была самым ярким и сильным человеком во всём королевстве. Мне же никогда не хватало смелости для принятия решений. Пока я изучал военное и морское дело, ты жила среди народа. Ты понимаешь их, как никто другой. Ты дорога им. Люди знают и любят тебя. Ты наше Солнце, Кара. Такая рассудительная, остроумная, решительная и милосердная. С тобой на земли Триоса вернётся весна. Мы с Хьюго станем твоим мечом и щитом. Гарпии будут денно и нощно охранять наши берега. Лучи твоей любви и заботы согреют каждый уголок земель Короны. Ни один правитель не справится с такой ношей в одиночку, но вместе мы положим конец этому бесконечному мраку.

Рада даже дышать забывает, пока слушает речи Тове. Вся комната вновь замерла в ожидании, следя за каждым жестом, за каждым движением Кары. Когда, наконец, её пальцы перестают мять подол и мягко обхватывают кисти рук Тове, медовый голос Кары произносит:

— И когда ты научился так складно болтать?

Пухлые губы её изгибаются в нервной улыбке, ошеломление и неверие в карих глазах сменяются озорным блеском.

— Я не буду кривить душой: твои слова мне льстят и пугают меня одновременно. Мне страшно представить, на что ты меня подстрекаешь, но ещё страшнее представить, что будет, если на троне окажешься только ты. Нас обоих готовили быть правителями, хотя я всегда училась лучше, — Кара не собирается щадить гордости брата, но если это помогает ей справиться с волнением, Тове с удовольствием будет терпеть все её насмешки. — Хотя бы потому, что не сбегала с уроков на отцовские драккары. Вот только искусство сражения на мечах я так и не смогла постичь. Так что не думай, что я позволю тебе лодырничать.

— Я о том и прошу, — произносит Тове с теплотой и лаской, — позволь мне заняться тем, что у меня получается лучше всего.

— И спаси всех нас от его вмешательства на кухню и в торговлю! — восклицает Лелль, входя в зал с Ламби по правую руку и с Руни по левую. — Иначе мы вымрем!

Он стремительной походкой преодолевает расстояние до центра зала, снимает головной убор и касается им носков ног в почтительном поклоне:

— Ваше Величество посылал за нами.

— Вы как раз вовремя, — приветствует его Тове. — Позвольте представить: Лелль, глава Гарпий. Его брат — Руни. А это дроттнинг Бирла, королева Ниины. И Харальд — вождь Сайды. Думаю, остальные не нуждаются в знакомстве.

Харальд, тихо переговаривающийся с Бирлой, обрывает речь на полуслове. Пронзительный взгляд его внимательных глаз с ног до головы рассматривает присутствующих. Руни прячется от чрезмерного внимания, опустив очи долу. Рада задаётся вопросом, удалось ли Харальду и Руни пересечься в Сайде. Даже если бы это случилось, едва ли вождь обратил внимание на молчаливого парнишку. А вот Лелль лишь раз касался земель деревни. Несмотря на это, его взгляд не изучает Харальда с особым тщанием. Вместо этого он жадно разглядывает его лицо, словно пытаясь за маской подозрительности и усталости рассмотреть что-то ещё.

Когда это замечает не только Рада, Ламби осторожно прокашливается. Харальд тоже сосредотачивается на лице Лелля, с уверенностью выдерживая его взгляд.

— Что-то не так? — спрашивает вождь, поглаживая подбородок. — Или ты на всех незнакомцев смотришь столь сурово?

Руни позади Лелля закусывает губу.

— Не только на незнакомцев, — отвечает Лелль на грани вежливости. — Тове много о вас рассказывал. Приятно наконец-то познакомиться с вами, вождь Сайды. И с вами, глава Ниины, — внимание юноши наконец-то переключается на другого человека. — Теперь ясно, в кого наш Хьюго вышел таким красавчиком.

Рада тяжко вздыхает, испытывая странное ощущение стыда и желания рассмеяться.

Повисшую тишину в зале нарушает Кара. Она поднимается с места, берёт Лелля за руку и усаживает рядом с Радой.

— Поверьте, его ум и меч столь же остры, как и язык, — примирительно молвит она, надевая отточенную годами улыбку.

— Тогда, может, Тове наконец скажет, где хочет их применить?

Рада улыбается, когда замечает покрасневшие кончики ушей Лелля. Этот мальчик пытается быть таким заносчивым, а на деле не умеет принимать даже небольшие комплименты.

— У меня есть работа для Гарпий, — говорит Тове.

— Опять работа? Когда ты уже просто предложишь денег? — вздыхает Лелль, показушно закатывая глаза. — Ты что-нибудь слышал о благотворительности?

Тове на это терпеливо улыбается и молчит, потому что самой яркой чертой главаря Гарпий является вовсе не прямолинейность, а любопытство и жажда приключений.

— Это что-то сложное? — уточняет Лелль, не сдержавшись.

— Определённо.

— И опасное?

— В любой работе есть риски.

— Платить будут?

— Конечно.

— Как только встанем на ноги, — дополняет Кара.

— Тогда по рукам! Когда и куда выдвигаемся?

— Для начала нужно помочь людям Сайды добраться до Триоса, — рассуждает Хьюго вслух, кружа указательным пальцем по ободу чарки. — Но наши драккары утеряны, а значит будем передвигаться на лошадях. На создание новых кораблей уйдут годы... Так что нам нужны либо деньги…

— Либо связи, — перебивает его Бирла.

Хьюго от неожиданности едва не опрокидывает чарку.

— Раз между нашими королевствами будет заключён союз, считайте это моим свадебным подарком, — глава Ниины берёт паузу, с явным удовольствием наблюдая за удивлением Хьюго и Кары. Уголки её губ ползут вверх, но Бирла быстро возвращает себе строгий вид. — Однако не спешите ронять слёзы радости и капать слюнями от восторга. Это не просто новые игрушки в ваших руках. Смею напомнить, что Камори до сих пор ставят под сомнение многие торговые договоры. Я поддержу вас кораблями, но только в том случае, если они пойдут на пользу нашему союзу.

— В таком случае, первым моим распоряжением, как королевы Триоса, будут переговоры с Камори о прекращении войны, — тут же произносит Кара, поднимаясь на ноги. Бирла подходит к ней с протянутой рукой. Пальцы Кары подрагивают от волнения, но Рада даже на расстоянии видит, как сильно и крепко она пожимает чужую руку. Хьюго наблюдает за происходящим со смесью трепета и восторга. Когда дроттнинг Бирла и ему протягивает руку, Хьюго не сжимает её, а наклоняется к ладони и целует её тыльную сторону.

— Спасибо, мама.

Если Бирлу и трогают его слова, она прекрасно это скрывает.

— Пока не за что. И вообще, что это за манера — склонять голову перед правителем другой страны?! У тебя осталось не так много времени до коронации, чтобы позабыть об этой дурной привычке!

— Вы правда восстановите его в правах? — неверяще и осторожно спрашивает Кара, беря Хьюго под руку.

— Не то чтобы я его лишала, — уклончиво отвечает Бирла, стараясь не смотреть на их переплетённые руки. — Он сам их лишился. Так что, если мой сын готов взять на себя ответственность теперь уже за два государства, я не в праве его останавливать. Пусть почувствует на себе всю радость столь тяжкой доли. Думаю, так он действительно вернёт долг своей родине.

— Вопрос остался лишь в том, — замечает Лелль, закинув ноги на угол стола, — кто тогда поедет к Камори?

[1] В германо-скандинавской мифологии: один из девяти миров, страна огненных великанов, огненное царство, которым правит огненный великан Сурт.

[2] Первый день лета и поныне отмечается в апреле, знаменуя собой долгожданное пробуждение природы. С началом лета в древности начинался и сам год, летоисчисление шло по прожитым зимам. Раньше во время этого праздника совершались ритуальные жертвоприношения Одину, язычники благодарили владыку за то, что он разрешил им насладиться летом и на Землю пришли свет и тепло.

ⅩⅩⅩⅨ. Солнце Енехога

— Кара, давай! Ещё пара десятков булочек и ты свободна! Раскатывай тесто как положено!

— Я весенняя пташка, хрупкий лучик! Меня надо беречь и носить на руках!

— Ты же сама на прошлой седмице предложила угостить жителей пирогами перед праздником! — припоминает ей Рада, сдувая со лба выбившийся из-под платка локон.

— Тогда я была молода и наивна!

— Смотрите, как много изменилось, — сухо отвечает Йоран, продолжая усердно защипывать края пирожков.

— Кто бы мог подумать, — в тысячный раз повторяет Ингрид, с улыбкой наблюдая за происходящей сценой, — что ключом ко всем нашим проблемам окажется малышка Кара. Даже Хугин не мог этого предположить.

— Моему брату были открыты многие истины, но и он не мог знать всего, — подмечает Мунин, щедро посыпая выпечку сушёными ягодами и орехами.

Дело оставалось за малым, так что с пирогами управились споро. Кара, как всегда, больше ныла и возмущалась, чем страдала на самом деле. Когда угощение отправляется в печь, Рада хватает подругу за руку и тащит её в покои. Там, вежливо отказав служанкам Ингрид, она принимается лично расчёсывать каштановые волосы.

— Ты не обязана, — мягко замечает Кара, садясь в изголовье кровати.

— Но я хочу, — Рада распускает чужую косу и проводит гребнем по волнистым прядям. — Сегодня особенный день. Позволь мне поддержать лучшую подругу всеми возможными способами.

— Твои слова заставляют меня нервничать!

— Немного волнения тебе к лицу, — смеётся Рада, дотрагиваясь костяшками пальцев до яркого румянца на скулах Кары. — Ты становишься ещё очаровательнее.

— Как будто это возможно, — раздаётся в ответ хмыканье, от которого улыбка Рады становится лишь шире.

— Так странно видеть тебя такой…

— …взрослой?

— …уязвимой.

Кара отмахивается от замечания, но Рада не оставляет дело на произвол судьбы.

— Ты действительно переживаешь, не так ли? Может поделишься, что тебя так беспокоит?

— Помимо гигантского ужаса от происходящего?

— У тебя довольно интересное понимание слова «трепет».

Кара замолкает на какое-то время, прежде чем резко вдохнуть и выдохнуть:

— На самом деле сама коронация меня не беспокоит. И тем более свадьба. Сколько себя помню, я всегда желала этого, вот только всё развивается как-то слишком… быстро? Мы с Хьюго, как бы сказать, мы знаем друг друга достаточно долго, и я уверена, что хочу провести с ним всю жизнь, однако…

«О, конечно это о Хьюго», — думает про себя Рада, ухмыляясь и расчёсывая кончики локонов, что капризно спутались меж собой. Она опускает гребень в воду и бережно проводит им от самых корней, смачивая каштановую копну кудрявых волос. Немного жаль лишать Кару этого богатства, но если кто и заслуживает подобного дара, то только Хьюго.

— Однако что? — подсказывает Рада, когда подруга уходит слишком глубоко в свои мысли.

Кара слегка вздрагивает и зарывается пальцами в простыни.

— Я, наверное, буду звучать глупо, но мне хочется, чтобы у нас было больше… ухаживаний? А ещё нормальных свиданий, а не встреч украдкой под крышей таверны. Хочу, чтобы Хьюго носил мне подарки, сделанных своими руками. Например, сшил мне новую шубку. Или что там делают мужчины, пытаясь добиться расположения? Затем я бы приготовила наш первый ужин, как ответный знак внимания. Мы бы отправлялись гулять с закатом и возвращались с рассветом. А потом Хьюго, заикаясь от волнения, попросил бы моей руки. Я бы пощекотала ему нервы, отвечая чуть дольше положенного…

— Кара, — укоризненно тянет Рада, но уголки её губ приподнимаются в понимающей улыбке.

— Нет, серьёзно! Во мне живёт ощущение, что эта проклятая война забрала часть моей жизни! Словно мы перескочили кучу важных вещей, которая должна быть у нормальной пары. А ещё, ну, вдруг Хьюго… — Кара находит маленькую дырочку в ткани и начинает ковырять её пальцем. — Мы ведь никогда не жили вместе долгое время. Вдруг я ему наскучу или он посчитает, что меня слишком… много?

Раде не нужно видеть её лицо — осанка и понурые плечи Кары говорят сами за себя. Так что Рада откладывает гребень в сторону и придвигается вплотную к девушке, обнимает со спины, а после укладывает голову меж её лопаток.

— Знаешь, когда я встретилась с Хьюго впервые, он показался мне человеком средней руки. Меня это поразило, потому что все говорили о нём, как о мужчине высокого ранга. Но он никогда не подходил под это определение: на Эббете жили воины куда выше и больше его. Бицепс Эшли был буквально сопоставим с его бедром, без шуток.

— Ты хочешь унизить моего жениха или утешить меня? Определись уже.

— Дай мне договорить, — просит Рада, крепче стискивая Кару поперёк груди. Та успокаивается, и Рада продолжает: — Так вот, Хьюго не выглядит как мужчина высокого ранга, но он действительно такой. И не только потому что выносливый и настолько сильный, что сам не осознаёт своих границ. Дело в поступках. Хьюго — прирождённый воин и защитник, он заботливый и любящий. Отважный и смелый. У него доброе сердце и душа нараспашку. Кроме того, Хьюго умён и воспитан. Он не тратит слова понапрасну, и довольно серьёзен, когда дело касается тебя. Его чувства — это не поверхностные эмоции желторотого юнца.

Раде стыдно припоминать, что Хьюго уже обжёгся однажды. Впрочем, едва ли Кара могла забыть об этой части его жизни.

— Влюблённые пройдут рука об руку всю жизнь, если будут смотреть в одну сторону, а не друг на друга, — вспоминает Рада чьё-то мудрое наставление. — И все проблемы будут решаемы, если вы не побоитесь сесть и обсудить, что вас беспокоит. Как взрослые люди.

— Хах, взрослые, — невесело замечает Кара, шевеля пальцами на ногах. — Хьюго может и такой, но я…

— Количество прожитых тобой зим ничего не доказывает, я ведь уже говорила, — Рада разворачивает Кару лицом к себе, чтобы она не посмела утаить даже самого маленького сомнения. — На твою долю выпало столько всего, сколько не случается испытать кому-то и за всю жизнь. Просто… доверяй себе, Кара. Не додумывай, не иди на поводу своих страхов. Будь уверена в своём выборе и в своей паре.

Кара смотрит на неё своими большими круглыми глазами с такой благодарностью, что Рада от облегчения перестаёт подбирать слова и тут же ляпает:

— А про шубку я Хьюго намекну. Думаю, для него это не составит труда, после того как он перебил половину крепости, чтобы вынести тебя оттуда на руках, словно принцессу из логова дракона.

Краска с щёк Кары переходит на шею. Потные от волнения ладошки валят Раду на кровать, а после принимаются щекотать.

— Не смей! Он подумает, что я капризная и избалованная!

— А разве отношения не нужно строить на правде?

— Ещё одно слово, и рядом со мной возле алтаря будут стоять только мама и Йоран!

— Хорошо-хорошо, угроза моей королевы слишком велика, чтобы ею можно было пренебречь, — Рада поднимает руки ладонями вверх, сдаваясь, в то время как Кара странно замирает, зависая над ней.

— Ты снова такая.

— Какая?

— Прислуживающая, — строго говорит Кара, меняясь с Радой ролями.

— Я же смеха ради…

— В каждой шутке лишь доля шутки.

— О, прошу, не преувеличивай!

— Ты же не сердишься на меня? — Кара отстраняется от Рады, садясь на колени. Каштановые локоны каскадом струятся по её плечам и спине, укрывая обнажённые ступни.

— Говори конкретнее, пожалуйста, — Рада приподнимается на локтях к изголовью. — Из-за какой глупости я должна держать на тебя обиду?

— Ты с лёгкостью могла занять моё место, если бы Тове не отказался от трона.

Рада не ожидала услышать подобное. Меньше всего она волновалась о разделении власти. Точнее, Рада всегда переживала о том, кто в итоге станет верховным правителем земель Короны, но совсем по другой причине:

— Меня учили быть лишь советником, но я никогда не хотела им становиться. Дело обычного пекаря и то мне ближе, — признаётся Рада, падая на подушки и глядя в потолок. — Не все жаждут сидеть на королевском троне, Кара. Однако высокая должность была единственным шансом остаться рядом с Тове, когда придёт его время. Я действительно не желала быть у истоков власти. Наверное, меня это даже пугало. На Эббете я изо всех сил пыталась пробудить в Тове желание бороться за трон, за то, что принадлежит ему по праву. Но потом, на Совете, когда я осознала, что моё желание почти воплотилось в жизнь, мне стало страшно.

Рада облизывает пересохшие губы и поднимает руку вверх, к потолку.

— В такие моменты я снова ощущаю разницу между нами. В этой крепости я никогда не чувствовала себя дома. Я была лишь воришкой, незаконно пробравшимся внутрь. Разница в происхождении не беспокоила меня ни на Эббете, ни в Сайде. Но здесь… Эти холодные серые стены пугают меня, а при мысли о правлении целым народом, даже в роли пары конунга, волосы встают дыбом. Я не догадывалась о своём страхе до тех самых пор, пока Тове не отказался от престола в твою пользу.

Кара ловит её руку и тянет на себя, заставляя Раду сесть прямо.

— Ты была счастлива это слышать, — констатирует она, приподнимая уголок губ.

Рада робко кивает.

— Я забываю, что вы с Тове тоже многое упустили, — молвит Кара, переплетая их пальцы. — Ты всё беспокоишься о наших мечтах и планах, но никогда не упоминала о себе. Так чего же хочешь ты?

Рада чувствует жар на лице. Она бурчит что-то нечленораздельное и отворачивается, но Кара не позволяет ей проигнорировать вопрос.

— Эй, ну давай! Я честно открыла тебе душу! Будет справедливо, если ты тоже это сделаешь! — настаивает она, выпячивая нижнюю губу. — Ну, пожалуйста! Я никому не скажу.

«Ещё бы», — думает про себя Рада и переводит взгляд на окно. В голове всплывает далёкое воспоминание: Тове, стоящий перед ней на коленях в Гнезде бродячих детей и плетущий из слов тонкое полотно драгоценного хрупкого будущего. Тогда они боялись даже мечтать вслух, ведь стоит облечь грёзы в слова, как в сердце тут же поселится неистребимая надежда, бередящая душу.

Теперь, кажется, протяни руку — и вот оно. Долгожданное. Счастливое. Прекрасное. Рада до сих пор боится, оттого шепчет так тихо и сокровенно, словно стоит ей произнести заветные мечты вслух, они упорхнут прочь стаей встревоженных птиц:

— Хочу построить свой дом на краю Триоса, подальше от любопытных глаз. Чтобы мы могли жить там с Тове только вдвоём какое-то время. Неспешно и мирно, без мыслей о войне, о долге и выживании. Только для себя. Потом мы бы могли построить ещё несколько домов для беспризорных детей с Эббета. Тове бы учил их рыбалке, охоте и морскому делу, а я — как готовить, врачевать и шить. Мы бы обучали их грамоте, читали вместе книги, занимались хозяйством. А когда они подрастут, думаю, я была бы не прочь увидеть, как уже наше с Тове чудо бегает босиком по лужайке возле дома…

Рада запинается, чувствуя жжение в груди. Воздуха в лёгких внезапно становится слишком много. Кара лежит рядом и внимательно слушает, а когда их взгляды пересекаются, Рада не находит в глазах подруги ни тени насмешки.

— Это хорошие мечты. И они обязательно станут реальностью.

— Когда-нибудь, но не сегодня, — Рада хватает с прикроватной тумбы тёмно-синюю ленту и накидывает её поверх волос Кары, игриво притягивая её к себе, — а сейчас мы должны заплести твои непослушные волосы в прекрасную косу.

Кара выпрямляет спину и усаживается поудобнее, а Рада на мгновение замирает, глядя на синюю ленту в своих руках.

Она вспоминает Хати. Разговор в ночи между ней и дроттнинг Бирлой под сводом Храма. Теперь Рада понимает, какая именно брешь была в идеях Хати. Обуреваемая праведным гневом за всех угнетённых женщин, пусть она и не мерила всех мужчин одной мерой, но в итоге совершила бы те же ошибки, на которые сетовала. Страна, как ребёнок — не лучшее решение отдавать его на воспитание только отцу, но и нельзя — одинокой матери. Ребёнок должен расти с двумя родителями, в благополучии и гармонии, в разумной строгости и умеренной любви, чувствовать заботу и защищённость. Вот и с государством так же. Только тогда у него появится шанс избежать ненужных воин и не потерять контроль над своими землями и границами.

— О чём задумалась? Солнце уже скоро будет в зените. Мунин нам не простит, если мы опоздаем на коронацию.

— Мне жаль Хати. Она тоже заслуживала второго шанса.

Кара бросает взгляд через плечо. Молчит какое-то время, затем тяжело вздыхает и тихо произносит:

— Если бы она была не столь категорична, если бы её израненное сердце не затмевало разум, всё могло бы обернуться по-другому. Ты не желала ей смерти. Уверена, даже Тове не желал ей смерти, но она воплощала собой угрозу всему, что нам дорого. Я счастлива, что твоё сердце великодушно, но не хочу омрачать такой важный для меня день сомнениями подобного толка.

— Прости.

Рада разделяет волосы Кары на три равных части и берётся за дело.

Облака затягивают небосклон и вновь расходятся, когда Кара полностью облачается в свадебный наряд. Рада любуется игрой света в её волосах, узором бело-синих лент на кончике косы и тем, как красиво колышется подол платья. Однако сама невеста, вместо того, чтобы чувствовать себя счастливой и безмятежной, слоняется из угла в угол и уже в сотый раз поправляет на себе свадебный венок.

— Прекрати нервничать.

— Проще сказать, чем сделать.

— Хочешь, я возьму тебя за руку?

— Лучше принеси мне выпить чего-нибудь покрепче, — цедит Кара сквозь сжатые зубы, натянуто улыбаясь, когда помощники Мунина прикрепляют к её платью торжественную мантию.

Когда с последними приготовлениями окончено, Рада открывает дверь в покои.

— Наконец-то! — в комнату вваливается Ламби и прямым ходом направляется к ближайшей лавке.

— И что это за поведение? — Рада складывает руки на груди, стараясь придать взгляду суровое выражение, но не особенно в этом преуспевает. Нельзя без улыбки смотреть на то, как Ламби с преувеличенным страданием растягивается на лавке и задирает уставшие от стояния ноги.

— Пастушок опять паясничает? — Кара оборачивается на звук. Изображать суровое выражение у неё получается куда лучше, но уголок губ всё равно предательски подёргивается.

— А вдруг Ваше Величество захотят похитить посреди церемонии, а я уставший? — невозмутимо отвечает свежеиспеченный личный охранник, закидывая ногу на ногу. — Мы же не можем позволить этому случиться?

— Я всё ещё не понимаю, почему из всех Гарпий Хьюго выбрал именно тебя, — в который раз вопрошает в пустоту Йоран.

— Разве ты не знаешь какие важные качества есть у любого пастуха? Так я подскажу, — ухмылка Ламби становится ещё шире. — Острый глаз и быстрые ноги, чтобы увидеть отбившуюся овечку и быстро вернуть её домой. Внимательность и концентрация. Умение обходиться без сна и еды, если это нужно. Помимо этого, я весёлый и милый. Разве есть более идеальный кандидат?

Йоран в ответ лишь закатывает глаза, а затем быстро бьёт по рукам Кару, которая тянется пальцами ко рту.

— Неужели ты настолько волнуешься, что дала волю вредным привычкам?

— Не ты на глазах у толпы принимаешь самые главные решения в твоей жизни!

— Хочешь сказать, не будь там людей, тебе было бы проще?

— Нет!

— Ну вот и всё! — Йоран толкает её в спину, заставляя сделать первые шаги. Ламби поднимается с лавки и молча пристраивается за правым плечом Кары. — Ожидание всегда самое худшее. Чем скорее ты окажешься у алтаря, тем лучше.

— А если что-то пойдёт не так?

— Всё будет хорошо, — терпеливо повторяет Рада, когда они выходят в коридор. — Не волнуйся.

— А вдруг посреди церемонии мне приспичит в туалет?

— Потерпишь! — менее терпеливо рявкает Йоран, на ходу поправляя скрученную мантию Кары.

— А если я споткнусь, когда буду идти к алтарю на глазах у всех присутствующих?

— Я не позволю этому случиться, — низкий и гулкий голос Тове отражается от каменных стен, накрывая их суетливую процессию тёплой волной спокойствия. Оттолкнувшись спиной от главных дверей, он шагает к ним навстречу и окидывает платье Кары внимательным взглядом: — И всё-таки ты потрясающе выглядишь.

— А что, были сомнения? — кусается та в ответ, горделиво вздёрнув нос.

— Вот теперь я узнаю мою любимую сестрёнку, — ухмыляется Тове, подмигивая Раде. Они обмениваются улыбками, прежде чем Кара покрепче перехватывает предплечье Тове, а Ламби открывает двери, пуская в сумрак крепости ослепительно яркий солнечный свет.

⚡︎ ⚡︎ ⚡︎

Хьюго в тёмно-синих одеждах ожидает у храма под открытым небом. Бирла и Генри стоят от него по правую руку вместе с Гарпиями. По другую сторону — Ингрид, Харальд и жители Сайды. Рада и Йоран занимают место подле вождя, в то время как Ламби семенит к Юте и остальным. Кара, глядящая по сторонам перепуганным оленёнком, при виде Хьюго, кажется, о волнении забывает напрочь. Взгляды сталкиваются, как встречные волны, поглощая друг друга и сливаясь воедино. Больше Кара не мнёт подола, не дрожит и не кусает измученных губ. Теперь она делает несколько торопливых шагов, практически опережая брата, так что Тове приходится покрепче сжать её локоть, заставляя придерживаться прежнего ритма.

Хьюго тоже делает два шага вперёд, не в силах ждать на месте. Когда расстояние между суженными полностью сокращается, Тове без сомнений вкладывает ладонь Кары в руки Хьюго. Семьи не обмениваются приданым, никто не пересчитывает выкуп. Мунин сразу начинает приносить молитву Богам, прося у Одина милости, у Тора и Фригг благословения на крепкий брак, у Фрейи и Фрейра — плодородия и процветания. Затем Ингрид бережно разворачивает материю и передаёт Каре начищенный до блеска Адальбранд. Меч Волка Морей.

Кара прижимает рукоять ко лбу, целует холодное лезвие. Тепло её дыхания туманит металл, пальцы трепетно гладят резное навершие.

— Пусть этот меч станет символом Доверия. Подобно ему, Кара переходит под защиту избранного ею мужчины. Теперь ты, Хьюго, больше родного брата и любящего отца должен заботиться о ней и защищать от всех бед.

Хьюго с почтением принимает Адальбранд в свои руки. Касается гарды лбом, повторяя за Карой, а после убирает меч в ножны. Следуя примеру Ингрид, Бирла тоже отделяется от толпы. Генри на вытянутых руках протягивает ей длинный меч лагонитов, который глава Ниины передаёт своему старшему сыну. Хьюго преклоняет колено, бережно касается острой кромки губами. И уступает место Каре.

— Принимая этот родовой меч, ты обязуешься бережно хранить его для будущих потомков, дабы он передавался от женщины к женщине, как символ Силы рода, — обращается к Каре Мунин. — Поддерживай своего супруга, приумножай величие предков и храни благополучие семьи.

Жрец закрепляет поверх платья Кары ножны и помогает бережно уложить в них главный меч Ниины. Хьюго и Кара преклоняют головы перед жрецом — Мунин надевает на них амулеты в виде молота Тора и просит произнести клятвы.

И лишь затем, когда все условности соблюдены, когда дороги назад больше нет, жрец протягивает жениху ритуальный нож. Хьюго обходит Кару и встаёт за её спиной. Взгляд пробегается по синей ленте, вплетённой в тёмно-рыжие волосы. Руки бережно касаются изгибов косы, как ладони бывалого моряка — водной глади. Кара судорожно выдыхает, когда эти же руки крепко перехватывают волосы на уровне плеч.

В отличие Тове, Хьюго обрезает волосы не столь коротко. В то время как прямые локоны Рады (после заботливой стрижки Йорана) теперь едва касаются подбородка, волнистые пряди Кары обрываются у лопаток. И, судя по довольному лицу Хьюго, это не было случайностью.

Мунин демонстрирует длинную косу присутствующим, которые одобрительно хлопают и выкрикивают поздравления. Юта, приставив два пальца ко рту, пронзительно свистит. Кара оборачивается и широко улыбается. Непослушные, лёгкие кудри задорно развеваются на ветру, обрамляя её сияющее счастьем лицо. Хьюго тут же ловит лезущий в глаза завиток и отводит его за ухо. Спускается пальцами вниз, по линии челюсти, а затем прижимает широкую ладонь к шее Кары, привлекая её ближе к себе. Лоб ко лбу. Нос к носу.

— С этого дня вы связаны священными узами брака, — торжественно произносит Мунин, не желая больше мучить пару затяжными церемониями. — И теперь, в присутствии ваших родных и близких, вы можете…

Кара не дожидается окончания фразы. Она целует Хьюго крепко и уверенно, словно желая каждым своим действием закрепить данный ею обет. Хьюго отвечает ей с неменьшей пылкостью. Народ ликует пуще прежнего. Рада бросает взгляд на Тове и замечает на его лице ту же радость.

Простое человеческое счастье.

Кара смеётся в поцелуй, а когда тот обрывается, нежно бодает кончик носа Хьюго своим.

Вся процессия разномастной толпой спускается в город. Здания и заборы украшены разноцветными лентами, а городская площадь ещё и бело-синими флажками. Ставни в домах открыты настежь, из окон выглядывают сразу несколько любопытных зевак. Кара и Хьюго идут впереди всех, а Ламби чуть поодаль, не переставая цепким взглядом изучать окружение. Супруги машут прохожим и принимают поздравления. Дети, кружащие вокруг стайкой вечно голодных ртов, угощаются булочками с орехами и ягодами. Делят выпечку на куски, дарят щербатые улыбки, кричат с набитыми щеками и подпрыгивают, как бойкие козлята. Пожилая пара, стоящая под ручку в тени таверны, с почтением склоняет голову, а затем обменивается многозначительными взглядами.

В самом центре площади собираются музыканты. Женщина начинает играть на дудочке, притопывая ногой. Мелодию тут же подхватывает тальхарпа, а бубен задаёт весёлый ритм. Услышав его, Кара забывает обо всём на свете и, сунув поднос с булочками Ламби, задирает платье до колен и принимается плясать. Жители выстраиваются вокруг, хлопая в ритм и восклицая. И стар, и млад пританцовывают на месте, пока Кара самолично не втягивает в круг несколько женщин и мужчин. Дети продолжают резвиться вокруг них, заливаясь смехом. Они всплескивают руками, топают, не попадая в такт, но так искренне и задорно, что Рада при виде них не сдерживает улыбки. Подол платья Кары морской пеной вьётся у её стройных ног, она кружится в танце легко и непринуждённо, как бабочка над цветочным полем. Волосы разлетаются в стороны, алые губы обнажают белоснежную улыбку, которой она одаривает всех присутствующих, пока её руки рисуют в воздухе витиеватые узоры. Кара движется так же бойко и прытко, как и в детстве, но теперь в её движениях куда больше грации. Её глаза сияют, полные восторга и радости, а когда находят среди толпы Хьюго — по-лисьи щурятся.

Хьюго, предугадывая манёвр, сразу пытается отступить, но у сопротивления нет и шанса. Не успевает он моргнуть, как оказывается утянут в самый центр площади, а Кара кружится вокруг него, звонко смеясь и наслаждаясь своей шалостью. На удивление, робость Хьюго длится недолго: схватив Кару за талию, он увлекает её в танец, ведя ошеломлённую супругу за собой и чудом избегая других танцоров. Рада хлопает в ладоши от веселья, когда Хага и Берти пускаются за ними вслед. И хохочет, глядя на краснеющего Лелля, которого без вопросов взяла себе в пару женщина средних лет. Но Раде становится не до смеха, когда на её собственной талии появляется чужая рука, а впереди — озорной блеск карих глаз.

— Я совсем не умею танцевать! — пытается докричаться она до Тове, упираясь пятками в мостовую.

— Тогда держись за меня крепче.

Тове одной рукой отрывает её от земли, а затем под ногами Рады оказываются носки чужой обуви. Понимая, что задумал этот дурачок, Рада следует совету и покрепче хватается за его шею. Тове переносит часть веса на свои ступни, продолжая удерживать Раду за талию. Когда музыканты начинают новую мелодию, он выжидает подходящий момент, и, словно рыба, вливающаяся в костяк, утаскивает Раду в танцующую толпу. Они движутся по большому кругу, огибая детишек, пляшущих в самом центре. Обгоняют другие пары, обмениваются смешками, когда едва не сталкиваются с кем-то плечами. Но Тове не позволяет никому приблизиться к ним слишком близко, хотя его взгляд ни разу не отрывается от Рады. Что это, если не волчья чуйка?

Несмотря на то, что под конец мелодии Рада уже сама передвигает ногами, разобравшись в темпе и ритмичном рисунке шагов, она просит Тове выйти из круга, чтобы перевести дыхание. Они хлопают музыкантам и обнимаются с такими же запыхавшимися танцорами, чтобы просто разделить радость этого момента, машут Ингрид и Харальду, знаками показывая, что ненадолго сбегут с площади. До Хьюго и Кары они даже не пробуют достучаться: эти двое сейчас не видят никого и ничего, кроме друг друга. Даже теперь, когда музыка уже затихла, они всё ещё обнимаются и плавно покачиваются из стороны в сторону, неспешно кружа на месте. Глаза Кары сияют неприкрытой радостью, волосы в полном беспорядке, а щёки полыхают красным, как и скулы Хьюго. И если грудь Кары ходит ходуном от бесконечных плясок, то тело Хьюго замерло. Он, кажется, даже не дышит, глядя на девушку в своих руках.

«Бедный, бедный Хьюго» — в который раз думает Рада, слепо следуя за Тове. Она не пытается рассмотреть ничего за широкой спиной, ведомая теплом их сплетённых пальцев. Вот только Раде не надо видеть, куда они идут, чтобы знать.

Сейчас в крепости до смешного тихо: все гуляния перенеслись в город, а потому в самом сердце Триоса царит спокойствие и тишина. Разрушенный храм уже давно разобрали, место пожара расчистили. Теперь на его месте находится хёрг[1]. Старый Храм исчез, но остальное сохранилось неизменным: не зарастающая тропа, густые кустарники, раскидистый ясень. Крутой обрыв и бесконечный горизонт вдали.

Тове поворачивается лицом к Раде и ведёт за собой, держа её руки в своих ладонях. Они останавливаются в тени дерева. Рада невольно поднимает голову и с трепетом взирает сквозь крону. Там, в вышине, сквозь молодые листочки ясеня маячит ласковое солнце. Сочная зелень становится ещё краше, когда лучи проходят сквозь листья.

Вдруг тёплые пальцы касаются её подбородка, мягко обхватывая. Лицо Тове оказывается слишком близко, а тёмные глаза завораживают куда больше игры солнца. В них тот же свет и сила, а на самом дне плещется песнь жизни. Волшебные блики, игра теней на коже, запутавшийся в волосах ветер. Приоткрытые губы. Горячее дыхание.

— У меня тоже есть кое-что для тебя.

Их глаза безотрывно смотрят друг на друга, так что Рада не видит, как Тове достаёт из-за пояса кожаный мешочек, только чувствует: вот Тове дотрагивается до её запястья, вот он ласкает переплетения линий на её ладони. А затем что-то прохладное обнимает безымянный палец.

Рада не может не посмотреть вниз.

Это кольцо. Тёмное дерево с золотистыми прожилками. Витиеватый орнамент по всей длине, а в самом центре — аккуратный крест. Руна Гебо. Рада касается кольца подушечкой пальцев. Оно идеально гладкое, лёгкое и изящное. Рада знает только одного мастера, чьи умелые руки могли создать такое сокровище. И эта догадка подталкивает стоящие слёзы выкатиться из глаз.

— Когда? — почти беззвучно молвит Рада, не справившись с дыханием.

— Ещё на Эббете, — Тове ловит горячие солёные капли большим пальцем, нежно поглаживая скулы девушки. — В тот день, когда ты открыла мне своё второе имя. Когда мы дали клятвы друг другу.

«…клянусь тебе в верности, в честности своего сердца, преданности души и чистоте помыслов. Клянусь именем, что было дано мне златовласой Сиф, именем, что сообщил мне мудрейший Хугин. Пусть оно станет моим обетом тебе и откроет путь к моему сердцу…»

— Сегодня день свадьбы моей сестры и лучшего друга, но во время обряда я не мог не думать о тебе. И когда они давали обет и обменивались мечами… Я… Мне тоже захотелось, чтобы у нас был такой момент.

«…обещаю стать тебе надёжным причалом в бурю, буйным ветром — в момент затишья и уныния. Обещаю вести наш корабль твёрдой рукой, уводя его от скал и оберегая от несчастий. Быть твоим мечом и щитом. Быть твоим другом и сердцем…»

— Поэтому позволь мне подарить тебе это, — просит Тове, прокручивая кольцо на пальце Рады. — Ведь мы теперь не просто пара. Мы — семья. Одно целое.

Рада пристыженно прячет взгляд. Когда молва о Хьюго и Каре облетела все земли Короны, Тове заикнулся и об их свадьбе. Но Рада сразу дала понять, что хочет избежать двойного торжества. И любого излишнего внимания к этой теме в принципе. Она никогда не любила больших празднеств и многоликой толпы. Вопреки мнению большинства, она мечтала обручиться в тихом месте, только в присутствии близких им людей. Ведь то, что происходит, делается только для пары влюблённых. Ей достаточно радости друзей и внимания богов к её клятве. Но была и другая причина.

Коса уже была срезана. Заветные слова давно сказаны. Рада просто не видела смысла в церемонии. Народу не нужны их заверения. Никому не нужны свидетельства их с Тове союза, когда всё вершилось на глазах Гарпий годами.

Поэтому они продолжают идти своим путём. Нарушая традиции, установленный порядок, чужие планы. И Раду это устраивает. Вот только она не подумала, согласен ли с этим Тове.

— Прости, что приняла решение за нас двоих, — виновато роняет Рада, поднимая взгляд. — Тебе, наверное, тоже хотелось…

— Всё в порядке, — перебивает её Тове, тепло улыбаясь. В этот момент его глаза щурятся, как красивые тонкие месяцы. — Моё Счастье любит тишину.

Тове раскрывает ладонь и протягивает ей второе кольцо. Уголки губ Рады неконтролируемо ползут вверх. Она бережно гладит узловатые пальцы Тове, прежде чем надеть на безымянный символ их союза.

Они так и не расцепляют рук, подходя ближе к обрыву. Солнце алмазными бликами отражается в бескрайнем море. Зелёные холмы гладит своей незримой рукой ветер. Неспешно плывут облака по лазурному небосводу.

Весна вернулась на земли Триоса. А вместе с ней — надежда.

В голове Рады оживает позабытая мелодия. Она тихо напевает её, пока игривый бриз не подхватывает и не уносит её песнь, резвясь над волнами, далеко к горизонту. А затем, буквально на мгновение, Рада видит меж облаков пёстрое соколиное крыло и слышит пронзительный птичий крик.

Рада жадно всматривается вдаль, чувствуя, как в горле перехватывает дыхание, вот только слепящее солнце не позволяет ей разглядеть свободно парящий над волнами силуэт. Но Рада не расстраивается. Она знает, что все они рано или поздно ещё встретятся. Всё когда-то заканчивается и в этот же момент рождается что-то новое.

Так велит закон Уробороса.

Так учила её Вальда.

Рада прикрывает глаза, подставляет лицо встречному ветру и тёплым лучам солнца. И, наконец, без тяжести в сердце и горечи шепчет:

— Лети беззаботно…

[1] Тип алтаря или культового сооружения под открытым небом, возможно, состоящего из камней, используемой в скандинавской религии, в отличие от крытого зала — хофа.

ⅩⅩⅩⅩ. Уроборос

Звук колокольчика отвлекает Эшли и он поспешно захлопывает книгу, шмыгая носом. Ему осталось дочитать всего-навсего пару страниц! Ну кто столь вероломно прерывает на таком моменте?! Однако работа не ждёт: в антикварной лавке посетители бывают редко, так что будет верхом глупости упустить одного из них из-за какой-то книжки.

Эшли с кряхтением выпрямляется за прилавком и дежурно здоровается с группой туристов. Они стайкой любопытных сорок принимаются рассматривать блестящие украшения, которые, на самом деле, не представляют из себя ничего ценного. Не проходит и минуты, как Эшли разочарованно вздыхает: он безошибочно понимает, что никто из присутствующих не собирается ничего приобретать. Блестящие безделушки слишком экстравагантны для обывателей, а истинные сокровища остаются ими незамеченными.

Эх, дилетанты. Ничего не понимают в великом. Вот Эшли понимает. Он, на минуточку, видел Великую Китайскую стену в Симатае, Большой каньон в Аризоне, ходил по краешку самой огромной пустыни на планете… Понимаете? Все эти крупные масштабы, тяжеленые камни, необъятные моря и прочее.

Поэтому, вместо того, чтобы исполнять роль обворожительного консультанта, Эшли понуро облокачивается на прилавок и упирается подбородком в ладонь. Он молча любуется игрой света в старинных зеркалах и хрустальных вазах, наблюдает, как пылинки танцуют в солнечных лучах. Лёгкая этническая музыка полностью заглушается иностранными речами. Те звучат роем пчёл, монотонным гулом, пока не исчезают с новым звоном колокольчика.

Что ж, никто ничего не купил, но и не разбил. А это уже неплохо.

Неунывающий, Эшли вновь тянется к серо-синей книженции, чтобы дочитать запавшую в сердце историю, как вдруг замечает, что не все «пчёлки» вылетели из лавки. Один человек остался стоять возле стеллажа с деревянными поделками. Эшли даёт туристу пару минут на то, чтобы свалить в закат, но посетитель даже не думает уходить. И сыпать вопросами — тоже. Полураздражённый и заинтригованный, Эшли обходит прилавок и направляется к туристу.

На незнакомце чёрная толстовка с капюшоном и мешковатые джинсы. Эшли не из тех, кто судит людей по одежде, но ему вовсе не улыбается лишиться ценного экспоната или заменять разбитое стекло.

— Я могу вам помочь?

Он останавливается в шаге от посетителя, пытаясь сохранить дистанцию приличия ради. Но когда незнакомец разворачивается к нему лицом, расстояние неожиданно сокращается, словно где-то рядом появилась чёрная дыра. Может — рассуждает про себя Эшли — она берёт начало в выразительных кошачьих глазах, прямо на самом дне искрящихся зрачков.

Увидь Эшли себя со стороны, он бы удосужился закрыть рот и не пялиться так откровенно. Вместо этого он режется об острую ухмылку, тяжело сглатывает, застигнутый врасплох, и не знает, куда деть внезапно возникшее в груди чувство. Посетитель — точнее, посетительница — ему явно незнакома, но зыркает она так пристально, словно Эшли ей что-то должен.

— Я не нуждаюсь в помощи, — голос чуть хрипловатый, почти насмехающийся. А ещё переливчатый и чарующий. — Но было бы неплохо, если бы кто-то подсказал мне контакты человека, который делает эти вещи.

По ту сторону витрины — модели самолётов и машин, ключница, фигурки животных и птиц, кольца и обереги. Над всем этим Эшли самолично корпел часами, коротая дождливые дни без посетителей. Сейчас в его мастерской стоит незавершённый тотем — копия тех, что раньше устанавливали индейцы в Америке. И лишь на самой верхней полке покоятся несколько антикварных вещичек, волей случая оказавшихся в его руках.

— Вас интересует винтаж? — решается спросить он, отвлекаясь от навязчивых мыслей.

Что-то в этой незнакомке не даёт ему покоя. Что-то притягивает взгляд, словно под невзрачными одеждами спрятался целый полярный полюс, а весь Эшли — двухметровая магнитная стрелка, не смеющая отклониться от курса. Хотя дело не только в физической оболочке. Далеко не сразу, но Эшли понимает, какое чувство разрывает его грудь. То же самое он ощущал, путешествуя по фьордам Норвегии, вдыхая влажный прохладный бриз и щурясь от слепящего солнца. Так отзывалось его сердце, стоило ему услышать звуки флейты в местной филармонии. Сбивалось дыхание, когда он входил под своды древних языческих храмов.

— Нет, меня интересует только одна конкретная вещь…

Эшли чувствует, как затекает наклоненная вниз шея, но двинуться не смеет.

— …вот этот браслет-змейка.

— Он не продаётся.

Ответ звучит слишком быстро и резко. Но Эшли никогда бы не подумал, что кто-то в старой покоцанной временем деревяшке разглядит самое ценное сокровище его коллекции.

— Значит, дарится?

Это странный, очень странный вид флирта. Пока Эшли мысленно пытается удержать два хлипких конца моста, висящего над пропастью чужой дерзости, незнакомка снимает капюшон и наклоняет голову на бок. Насмешливый взгляд щурится, многочисленные серьги блестят в лучах солнца, смоляные волосы касаются длинной шеи.

— Расслабься, это шутка, — чужой взгляд падает на бейджик, прежде чем вновь вернуться к глазам. — Эшли, верно? — кончик языка проходится по тонким губам, словно девушка пробует его имя на вкус. — Раз браслет не продаётся… тогда, может быть, кто-нибудь сделает для меня ещё один? Не за бесплатно, разумеется.

Эшли разбирается в великом. Он видел Великую Китайскую стену в Симатае, Большой каньон в Аризоне, ходил по краешку самой огромной пустыни на планете… Помните? Только вот размер не всегда имеет значение. Потому что в этой женщине, едва достающей ему до плеча, скрывается что-то похлеще тайн Марианской впадины. Эшли чувствует это всем своим естеством. И не может сопротивляться.

Кончики его губ невольно приподнимаются, смешок вырывается вместе с дыханием.

— Даже не спросишь о цене? Уверена, что сможешь себе позволить?

— Я достаточно зарабатываю.

— Ну уж нет, услуга за услугу, — Эшли любуется удивлением на чужом лице лишь несколько секунд, прежде чем продолжить: — За работой я люблю рассказывать всякие истории. Однако никто ещё не выдерживал и двух часов моей болтовни. Изготовление браслета займёт минимум неделю. Ну что, всё ещё хочешь эту змейку?

Незнакомка не отвечает. Вместо этого её ухмылка сменяется ослепительной улыбкой. Но больше она не режет и не терзает Эшли.

Она сокрушает его. Наносит удар.

И попадает в самое сердце.