Гройсхен. Аколит

Глава 1 Ночное рандеву

Стук в дверь. Этот проклятый звук, за последний месяц буквально въевшийся в подкорку мозга, будил его практически каждую ночь. С трудом вырвавшись из тяжелой пелены бессвязных хаотично сменяющих друг друга сновидений Меркулис сел на кровати. Мужчина на ощупь засунул ноги в тапочки и бросил быстрый взгляд на ламповые часы, стоявшие на прикроватной тумбе – половина пятого утра. Сегодня за ним пришли позже, чем в прошлые ночи, кажется, что-то изменилось. Меркулис взял с тумбы протез левой рук, лежавший рядом с часами, и проверит в нем уровень топлива. Индикатор рядом с контейнером для лигеритовой капсулы горел зеленым – значит на ближайшие двенадцать часов топлива хватит. Он пристегнул механическую руку к ответной части, заменяющей предплечье, кожа вокруг которой была еще светло-розовой, а в месте соприкосновения металла с телом иногда проступала кровь.

Мужчина пошевелил металлическими пальцами, проверяя устойчивость передачи синапсов к искусственной конечности. Движения были слегка дерганными, а тихий шелест работающих поршней и шестеренок раздражал до зубовного скрежета. Осязание же до сих пор отсутствовало напрочь, от чего порой страдала мебель, посуда и одежда Меркулиса. Прошла уже пара месяцев с того момента, как он обзавелся этим модным, по нынешним временам, аксессуаром. Право сказать обретя его вынужденно, а не по своей прихоти, в отличии от столичных идиотов, вживляющих себе что попало и куда попало, лишь бы не отставать от таких же недалеких, как они сами, модников. В последнее время тенденция на механизацию населения устойчиво внедрилась в умы граждан. По большей части этому способствовало недавно разботанное топливо – лигерит, обладающее огромной энергетической емкостью при минимальном объеме. Это позволило создавать двигатели, протезы, механизмы более компактные и при этом более мощные чем раньше.

Стук в дверь повторился более настойчиво. Стоявший за дверью явно не собирался ждать пока старший коадъюктор приведет себя в порядок. Видимо дело было срочным, впрочем, как и всегда, так как по пустякам Меркулиса Герета – начальника третьего отделения Республиканской Инквизиции, не стали бы беспокоить.

– Да иду я, иду! – прорычал, будто разбуженный в самой середине зимней спячки доисторический медведь, мужчина. Подошел к стоящему рядом с дверью зеркалу, попытался расправить смятое после сна лицо и растрепанные седеющие волосы, плюнул на бесполезную затею и открыл дверь, не забыв при этом приложить, удерживаемый механической рукой, тяжелый игольчатый револьвер к дверному полотну. Такое оружие не отличалось высокой скорострельностью, но выпускало иглы длиной в три дюйма, сделанные из особо прочного металла, на прицельное расстояние до ста ярдов и с десяти шагов способно было пробить лист стали толщиной в четверть дюйма, что уж говорить о тонком дверном полотне.

– Господин старший коадъюктор, срочное послание от дежурного клирика! – отрапортовал молодой парень в чине капеллана, ударив себя кулаков в левую половину грудной части форменной кирасы. Его движение повторили еще двое бойцов, расположившихся около служебного паромобиля, остановившегося на грязной обочине напротив дома Герета.

– Что стряслось? – разряжая револьвер с раздражением спросил инквизитор. – И не ори как потерпевший, а то всех соседей поднимешь, а они мне потом дверь изгадят или подожгут.

– Не могу знать. Было велено доставить письмо и ждать ваших указаний! – за сплошной маской и ее темными смотровыми стеклышками невозможно было увидеть лица молодого служителя, но по голосу было слышно, что тот сильно волнуется, напрямую общаясь с высоким начальство.

– Ждите! И скажи этим двум миньонам, чтобы погасили фары, пока какая-нибудь добрая душа не всадила в них пару игл, – Меркулис закрыл дверь, оставляя подчиненных мокнуть под дождем, после которого на всех мыслимых и немыслимых поверхностях оставались грязные сажевые разводы. Пятна эти уже невозможно было чем-либо отчистить и был простой выбор либо выбросить вещь, либо смириться. Меркулис прибавил фитиль в настенном газовом ночнике у двери, делая свет ярче. Герет надломил сургучную печать, скрепленную вензелем, прекрасно знакомом ему.

– Срочно приезжай ко мне, – одна короткая строка написанная витиеватым почерком и подпись. – Святейший визиатор Клюфар Додгер.

Вызов к начальству посреди ночи не сулил ничего хорошего, отчего тяжело вздохнув, Меркулис направился обратно в комнату, чтобы одеться для неожиданной ночной прогулки. Хорошо, что хотя бы транспорт выделили, а то пришлось бы пять кварталов идти по грязным серо-черным улица, освещенным редкими фонарями, дающими тусклый зеленоватый свет.

Быстро выбрав из кучи одежды, сваленной в углу, более или менее чистую сорочку Герет надел поверх нее жилет, по неосторожности, чуть не порвав его механическим протезом. Выругавшись, мужчина подошел к небольшому столику, на котором стояла початая бутылка бренди, плеснул янтарной жидкости в стакан на пару пальцев и резким движением опрокинул порцию жидкого огня в рот, даже не поморщившись. Напиток был дрянной, самого низкого качества, от чего голова после него на утро раскалывалась, но и покупал его инквизитор не для того, чтобы смаковать, а для того чтобы забыться тяжелым сном после изнуряющего дня.

Сверив время на прикроватных и карманных часах Меркулис вышел в прихожую, где накинул старый видавший виды кожаный плащ, полы которого были черны от сажи и потрепаны на столько, что в паре мест зияли небольшими дырами. Проверив револьвер вложил его в кобуру, прикрепленную к широкому поясу, на котором также были закреплены ножны с рапирой и небольшая сумка, в которой лежал запас игл для револьвера и две запасных лигеритовых батареи. По нынешним временам они представляли собой настоящее сокровище. На черном рынке за каждый такой контейнер давали по сто полновесных марок, что приравнивалось к оплате труда рабочего на заводе за пять месяцев. Благо инквизитору их выдавали на службе, в противном случае он остался бы простым калекой без левой руки.

Остановившись у двери Герет хотел надеть маску, подобную той, что была на капеллане, закрывавшей лицо полностью, но в последний момент передумал, решив ограничиться простой балаклавой на нижнюю часть лица и широкополой шляпой с высокой тульей и кокардой в виде перекрещенных молота и меча на фоне щита – эмблемы Святой Императорской Инквизиции.

Мелкий холодный дождь тут же прыснул ему в лицо, стоило лишь переступить через порог. Меркулис вновь выругался, поднял воротник, натянул балаклаву на нос и надвинул пониже шляпу.

– Поехали, – кивнул он подчиненному и не дожидаясь того, направился к автомобилю. Бойцы споро заняли свои места, и машина пару раз пыхнув белесым паром плавно тронулась в сторону центра города.

В это время суток улицы были пустынны, лишь редкие патрули, провожавшие их заинтересованными взглядами, попадались им по пути. Дождь, ливший третий день подряд отбил у горожан всю охоту к ночным променадам. Даже тот факт, что воздух стал заметно чище и дышалось намного свободнее не отменял того, что публичные заведения закрывались после полуночи, а бродить по сырым грязным осенним улицам было сомнительным удовольствием.

Сидя на заднем сиденье Меркулис провожал взглядом капли, падающие на боковое стекло и оставлявшие за собой мутные ломанные дорожки. Его удивляло, как такие затяжные осадки не могут очистить воздух от смога, накрывавшего город. Неужели все те здания, мимо которых они проезжали выбрасывают в небо столько копоти и гари, что дождь не способен его очистить, в это было сложно поверить, но факт был на лицо.

Свернув на паре перекрестков и подскочив на нескольких ухабах, которые не заметил водитель, паромобиль плавно затормозил у небольшого особняка. Часовые на воротах попросили у шофера документы, сверили номера и заглянули в салон, осветив расположившихся внутри фонарями. Убедившись, что все в порядке охрана пропустила транспорт на территорию резиденции Святой Императорской Инквизиции, коей и являлось вышеуказанное здание.

– О, Герет, проходи и присаживайся, – визиатор Додгер сидел в кресле у небольшого камина в своем кабинете вполоборота к двери и сделал приглашающий жест в сторону кресла, стоящего напротив.

– При всем почтении, ваше святейшество, но я предпочел бы столь удобному креслу собственную жесткую кровать, – мрачно отозвался Меркулис стряхивая капли с плаща и шляпы, перед тем как водрузить их на вычурную вешалку, имитировавшую засохшее дерево, а может им и являющуюся.

– И даже бокал хорошего бренди не изменит твоего мнения? – Клюфар продемонстрировал на четверть наполненный стакан.

– С каждым вашим словом, происходящее нравится мне все меньше и меньше, – заметил коадъюктор, принимая напиток и располагаясь в предложенном ранее кресле. – Неужели снова произошла какая-то срань господня? Что-то на подобии бунта еретиков, что был на прошлой неделе или же «черные» вновь недовольны Императором?

– Меркулис! Следите за словами, вы все-таки священнослужитель, хоть и не носите сутаны и не читаете проповедей, но дела инквизиции – это дела Господа! – Визиатор ударил кулаком по подлокотнику кресла, но тот был задрапирован мягкой тканью, так что должного эффекта произвести не получилось. – Еще одно такое высказывание и я отлучу вас от церкви, Господь тому свидетель!

– Бросьте, Клюфар, – тихий голос раздался с рабочего кресла Додгера, стоявшего подле стола и отвернутого к окну. Оно плавно повернулось, издав тихий мелодичный скрип и явило Герету говорившего. Впрочем, инквизитор не удивился, увидев перед собой кардинала Глена Хагра, непосредственного начальника Клюфара и главу столичной инквизиции. Мужчина лишь почтительно склонил голову, приветствуя высокое начальство. Харту было много за шестьдесят, потому волосы его были седые, словно из серебра, а лицо изрезали морщины. Сам он был сухощав и при ходьбе подволакивал левую ногу, пострадавшую еще во времена его полевой службы. В целом Меркулис глубоко уважал кардинала, и прислушивался к его советам, если выдавалась такая возможность, учитывая на сколько редко происходили их встречи. Именно кардинал настоял на том, чтобы Герета не уволили после ранения, а выделили средства из казны инкцизиции на протез и дали время на реабилитацию. Правда уже после недели пребывания в госпитале его выдернули на службу по какому-то совершенно пустяковому делу, буквально на пару часов, опять же по приказу Преподобного Глена. Правда эта пара часов растянулась на неделю, после которой Герет так и не вернулся на больничную койку, восстанавливаясь буквально на ходу и переключаясь с одного происшествия на другое.

– На мой взгляд, господин Герет очень точно описал произошедшее вчера в Гнасни, – кардинал поднялся с кресла и самостоятельно подкатил его поближе к камину, после чего протянул открытый конверт Меркулису и забрал его бренди, лукаво усмехнувшись. – Позже ознакомьтесь с донесением, а сейчас мы сами вам все поведаем в двух словах, так сказать. А это, пожалуй, мне понадобится больше, чем вам, да и, судя по всему, вы уже успели, так сказать, поправить свое здоровье.

На это Герет лишь пожал плечами и продолжил внимательно слушать, что ему преподнесет начальство, хотя предчувствие буквально вопило, что ничего хорошего ему ожидать по итогам этой встречи не стоит.

– Скажите, Меркулис, что вы слышали о Гнасни? – поинтересовался кардинал, сделав небольшой глоток бренди и поудобнее устроившись в своем кресле.

– Занюханная деревенька к северу от Селенлоса, милях в ста, по-моему, – Герет наморщил лоб, пытаясь вспомнить что-нибудь еще. – Ах да, кажется, там добывают какие-то редкие карбоновые отложения.

– Ну практически все верно, – подтвердил его слова Хагр. – Только есть небольшие уточнения. От нашего города туда не сто, а двести миль. И там находятся не простые карбоновые залежи, там добывают антрацит, который в свою очередь служит сырьем для изготовления лигерита.

Кардинал постучал остро подпиленным ногтем по протезу Герета и наградил того многозначительным взглядом.

– Прости мне мое невежество ваше святейшество, но я не силен в химии, но позвольте полюбопытствовать, что же произошло в столь важной и столь же неизвестной никому деревне? – Меркулис оставаясь внешне все столь же равнодушным, внутренне был максимально собран, понимая, что разговор подходит к сути проблемы и уже пару сотен раз пожалел о выпитом стакане бренди, который мешал ему сейчас сосредоточиться.

– А вот этого мы не знаем, – Хагр развел руки в стороны, признавая свое бессилие.

– Сегодня, вернее уже вчера, утром в небольшой местной часовне обнаружили тело местного настоятеля, точнее то, что от него осталось, а осталось там не сказать, что уж очень много, – вновь вступил в разговор Клюфар. – в конверте, что тебе вручил господин кардинал, депеша от деревенского главы, там будет более подробно описано. Но большей ясности о причинах смерти оно не внесет, имей в виду.

– Посему вы, Герет, отправляетесь в небольшое, так сказать, путешествие, – вновь лукаво улыбнулся Хагр и подмигнул инквизитору.

– Ну вот и развязка всего этого фарса, – подумал Герет, стараясь не выдать лицом, всего того, что он думает о идее руководства. – Но почему мы должны этим заняться? Разве недостаточно того, что начальник окружной жандармерии уже должен был возбудить дело по факту смерти? Смею вам напомнить, что Третье отделение занимается делами, связанными с государственными изменами и инакомыслием.

– Тут замешано слишком много важных вещей, – глядя на пляску огня в камине ответил ему кардинал. – Во-первых, церковь, смею тебе напомнить, что инквизиция является ее неотъемлемой частью, хоть и занимается проблемами мирскими, а не духовными. Во-вторых, добыча антрацита, сам знаешь на сколько тяжело обстоят дела с поставками лигеритовых капсул. Мы никак не можем остаться в стороне и должны понять, что там произошло. Необходимо все тщательно изучить, не стоит ли за этим пустяковым делом, какая-то более весомая причина, чем сведение счетов между местным населением за мешок гнилой брюквы. Да и свои глаза в столько важном месте никогда не будут лишними. Так что к обеду ты должен выехать из Селенлоса.

Поняв, что решение окончательное Меркулис не стал приводить бессмысленных аргументов в пользу того, что ему следует остаться в столице, а послать в Гнасни следует кого-то другого. Он поднялся с кресла и кивнув начальству направился к выходу, – Тогда позвольте откланяться господа, до отъезда нужно многое сделать. Будет ли мне позволено вновь воспользоваться служебным транспортом, дабы не тратить лишнее время на пешие прогулки?

– Да, конечно, – утвердительно кивнул Клюфар. – Паромобиль в твоем полном распоряжении, он же доставит тебя на вокзал. Паровоз отправляется в два часа по полудню, не опоздай.

– Слушаюсь, ваше святейшество, – сквозь зубы процедил Герет, накинул плащ и вышел из комнаты. Прикрывая за собой дверь, он не смог разобрать, о чем еще продолжили общаться эти двое старых лисов, хотя интуиция подсказывала ему, что перед ним раскрыли не все карты.

Заезжать обратно в квартиру он не стал, велев шоферу везти его сразу в отделение. По пути в участок, в тусклом свете ламп в салоне паромобиля Герет с трудом смог прочитать полученное письмо. Почерк был столь корявым и угловатым, что больше времени потребовалось на расшифровку, чем на его суть. В целом, Клюфар и Хагр передали точно его суть – настоятель мертв, причины не установлены. Что ж, пожалуй, придется попотеть над этим странным делом. Герет погрузился в размышления закурив и прокручивая в мыслях перечень всего того, что нужно сделать перед отъездом.

Заспанный дежурный чуть не свалился со стула, когда слипшимися ото сна глазами смог все же рассмотреть кто вошел в главную дверь участка в столь ранний час.

– Премии за этот месяц не получишь, а в следующий раз уволю, – не здороваясь и не останавливаясь бросил ему Меркулис и прошел в свой кабинет.

Глава 2 Юность босоногая

– Худи! Худи! Вставай! Тебе пора! – Брида Фиатал стояла внизу лестницы, ведущей на второй этаж ее небольшой квартирки, и призывно кричала, пытаясь разбудить сына. Дородная, смуглая женщина, работавшая кухаркой уже многие годы, она выглядела гораздо старше своих сорока пяти лет. Помимо тяжелого труда и смуглой кожи покрытой сетью мелких морщинок возраст ей прибавлял извечный платок, скрывавший под собой темную копну волос уже начавших покрываться тонкой паутиной седины.

– Да матушка, я уже поднялся, – Худер, двадцатилетний субтильный молодой человек, был полной ее противоположностью. На сколько Брида была смугла, на столько Худер был бледен. У нее были черные курчавые волосы, у него тонкие прямые светло-русые. Цвет радужек глаз матери был практически черным, у сына водянисто-серыми. Незнакомый с семейством прохожий, случайно встретившийся их в толпе ни за что бы, не сказал, что они кровные родственники. В детстве Худер часто спрашивал Бриду почему они такие непохожие, но мать всегда поджимала губы, слыша такие расспросы и отвечала, что это все из-за «жидкой» крови его папаши. К слову, отца юноша никогда не видел, не знал кем тот был на самом деле, и даже имя ему было неизвестно. Мать говорила, что он погиб во время службы в императорской армии. Сначала мальчик верил ей, но по мере взросления, вера в эти слова угасала и последние несколько лет, и вопросов про второго родителя он не задавал, ну крайней мере в слух.

– Господи, да ведь опоздаешь же! – всплеснула женщина руками и ворча, что-то себе под нос удалилась на кухню. После чего оттуда начал доноситься веселый перезвон столовых приборов и посуды, что говорило о явном раздражении хозяйки.

– Все, как всегда, – сокрушенно покачал головой Худер и занялся утренним туалетом, не став заострять внимание на душевном состоянии матери, давно привыкнув к ее чрезмерной опеке и в какой-то мере смерившись с ней. Да, и к слову сказать, сегодня ему было не до нее. На кануне вечером, уже перед самым отходом ко сну в их дверь постучали. Ворча мать открыла, ожидая, что его светлость барон де-Градик послал за ней служку, дабы тот привел кухарку в имение. Такое уже случалось не единожды, как как губернатор любил устраивать ночные пирушки и при этом не отказывал себе в удовольствии вкусно покушать. Худер знал почему мать, хоть и ворчала, но всегда шла на такие ночные вызовы. Причиной тому, хоть это и горько было осознавать, был он сам.

Так как они ни мать, ни тем более Худер не относились даже к самым захудалым дворянским фамилиям, а были простыми горожанами, в университет юношу бы не приняли по причине «недостаточной благополучности». Образование он получил в приходской школе и последнюю пару лет, обучался там платно, для чего семье пришлось максимально урезать бюджет, впрочем, юноша не отлынивал и учился отлично. На этом для простых граждан образовательная программа заканчивалась и начиналась полноценная трудовая жизнь. Только благодаря тому, что Брида попросила барона, юношу приняли на работу в жандармерию. Да пусть на самую низкооплачиваемую должность, но даже это было лучше двенадцатичасовых смен на шахте в сотне ярдов под землей. А именно это его ожидало в ближайшем будущем, если бы Брида своевременно не обратилась к губернатору за помощью.

Несмотря на то, что Бурдби, в котором жила семья Фиатал, был столицей одноименной провинции, уровень доходов местного населения едва переваливал за минимальный порог голода. Да и сам городок, серый и невзрачный, с обшарпанными домами и грязными улицами не внушал надежды на светлое будущее. Редкой удачей тут считалось устроиться в окружную жандармерию, лечебницу или ратушу, так как рабочих мест там было не так уж и много и освобождались они крайне редко. В основном все работоспособное население трудилось на карбоновых шахтах в тридцати километрах южнее. Для этого местные власти даже проложили узкоколейку, по которой ходил небольшой состав, возивший рабочих на смену до деревеньки Гнасни и обратно. Низкий доход, плохая земля для сельского хозяйства, плохая вода – все это делало городок малопригодными для жизни. Но богатейшие во всей империи залежи карбонов неизменно притягивали внимание сильных мира сего к этой недружелюбной местности, а те в свою очередь направляли сюда целые партии рабочих. Кто-то приезжал добровольно, в наивной надежде быстро разбогатеть, кого-то направляли силой. Так прошлой зимой из столицы пришел целый состав с арестованными по обвинению в ереси и государственной измене. Многие, и вольные, и невольные, погибали, многие сбегали, а малая часть оставалась либо в Гнасни, либо в Бурдби и продолжали трудиться в шахтах.

Но прошлым вечером пришли к нему, к Худеру. Незваным гостем оказался один из дежурных, заступивших на смену, имя которого юноша, к своему стыду, не смог вспомнить, хоть и служил в жандармерии почти год. Сержант, не снимая с лица балаклавы молча передал конверт, козырнул и отправился восвояси, а молодой человек так и остался стоять в изумлении у открытой двери со столь же широко открытым ртом. Впрочем, не долго, через пару секунд мать уверенной рукой дернула его за шиворот внутрь квартиры и захлопнула дверь, ворча себе под нос что-то про малолетних сопляков выпускающих тепло наружу. В конверте был приказ, о том, чтобы утром Худер явился к шефу жандармерии с комплектом сменной одежды на неделю и был готов сразу же к отправке в командировку.

Завершив утренний моцион, хмуря брови и гадая, куда и зачем его, младшего секретаря вообще могут направить, молодой человек спустился вниз по узкой скрипучей лесенке, на ходу застегивая пуговицы форменного сюртука. На последней ступеньке он оступился и чуть было не растянулся посреди маленькой прихожей, в последний момент успев ухватиться за штору, которую, естественно, оторвал от стены вместе с карнизом. Аккуратно намотав ткань на кусок сломанного дерева, служившего ранее предметом интерьера, юноша аккуратно поставил получившуюся конструкцию в угол под лестницей и тихонько проскользнул в кухню.

– Чем это ты там гремел? – с подозрением посмотрела на него мать, в прочем, не отвлекаясь от процесса выкладывания каши из кастрюли в тарелку.

– Да так, – замялся тот, – Запнулся просто…

– Ну-ну, – с сомнением ответила женщина, наблюдая как краснеют кончики ушей у ее сына – явный признак того, что он врет, – ешь давай, нескладь!

На сей раз юноша внял словам матери и не теряя времени начал быстро орудовать ложкой. Впрочем, это было и к лучшему, так как вкус «каши» был ужасным, и дело было не в том, что мать была плохой кухаркой, а в качестве самой крупы. Только благодаря стараниям и умениям Бриды, это мутно серое склизкое варево смогло из отвратительного, превратиться в ужасное и хоть как-то тянуть на еду для людей, а не для скота. Хоть в последнее время их материальное положение и улучшилось, благодаря тому что не нужно было оплачивать учебу Худера, да и его маленькая зарплата в жандармерии немного поддерживала семейный бюджет все же денег на хорошие продукты хватало не всегда. Юноша в тайне надеялся, что еще пару лет и его повысят до секретаря второй ступени, что увеличит его заработок на несколько золотых в месяц.

– И что только на уме у господина де-Брака, куда он тебя собрался отправить, такого-то растяпу, – настроение Бриды было явно скверным, пока сын поглощал кашу, она с яростью терла въевшуюся в кастрюльку копоть, как будто именно в ней причина всех ее бед и переживаний.

– Мама! – начал было возмущаться Худер, оскорбленный таким пренебрежительным отношением к собственной персоне, но заметив на сколько мать взволнована, продолжил уже гораздо мягче, – Ну сама подумай! Это прекрасная возможность отличиться! Может быть, господин капитан рассмотрел во мне талан сыщика?! И я смогу получить повышение не через два года, а гораздо раньше!

– По голове ты сможешь получить в своей поездке гораздо раньше, это уж точно! – Брида яростно просила тряпку и кастрюльку в раковину и старательно отворачивая лицо в противоположенную сторону от сына быстро вышла из кухни.

– Шевелись давай быстрее, а то опоздаешь! – уже из прихожей крикнула она и спустя мгновение добавила, – А как приедешь из своей командировки штору повесишь на место, а то я с тебя три шкуры спущу!

Громко топая по лестнице, тем самым показывая крайнюю степень раздраженности, женщина быстро поднялась на второй этаж, захлопнув дверь своей комнаты и не проронив больше ни слова.

Худер облегченно выдохнул, кажется, ураган по имени Брида Фиатал практически его не коснулся и можно расслабиться. Юноша быстро ополоснул за собой посуду, и надев форменную тонкую шинель, фильтрующую маску и защитные очки покинул дом. Разум его погрузился в грезы на тему скорого карьерного роста и, возможно, даже должности главного следователя, что, в свою очередь, сыграло с ним злую шутку. Выходя из дома, Худер запнулся о дверной порог, начал заваливаться носом вперед, рискуя сверзиться с высоты пяти ступеней прямо на проезжую часть, покрытую равномерным слоем грязи, сажи и продуктов жизнедеятельности лошадей. Стараясь удержать равновесие, юноша, размахивая руками словно ветряная мельница, стрелой пролетел через лестницу, проскользил по жиже, покрывавшей мостовую, пару метров и замер, боясь пошевелить даже пальцем. Кажется, на этот раз ему вновь повезло, и он отделался лишь замаранными ботинками, а не всей формой.

Дальнейший путь до здания Ратуши, в боковом флигеле которой и располагалось отделение местной жандармерии, занял не более получаса. Юноша старался не замараться еще сильнее, что, впрочем, удавалось сделать не в полной мере. Проблема грязных улиц нависала над Бурдби, словно топор палача, уже несколько лет, при чем губернатор не старался ее решить каким-либо образом, что вызывало все больший ропот среди горожан. Но правителю было откровенно наплевать на тяготы людей, так как сам он редко выбирался за территорию имения, а если и делал это, то исключительно в закрытой карете, либо паромобиле. Правду сказать последнее случалось крайне редко, лишь по особенным поводам, например таким, как приезд столичных чиновников либо встреча дочери на железнодорожном вокзале. Альвитта де-Градик – единственная дочь барона и наследница всего его имущества, была столь же красива сколько холодна. Худер видел ее всего несколько раз и то достаточно давно, когда его еще пускали на территорию имения губернатора к матери на кухню, но уже тогда она была прекрасна. В те короткие встречи, тогда еще двенадцатилетняя девочка, Альвитта общалась с ним с таким превосходством, будто она была старше его на несколько лет, а не наоборот. Ее образ изящный и строгий, словно образ богини из легенд, глубоко запечатлелся в сердце молодого человека, впрочем, не только у него. Все местные мало-мальски значимые дворянские семьи, в которых были юноши свадебного возраста, отправляли сватов в дом губернатора, как только Альвитта достигла шестнадцати лет. Девушка отвергла все предложения и весной этого года отправилась обучаться в столицу и наведывалась теперь в отчий дом, лишь раз в пару месяцев.

– Худер! Шевели быстрей ногами! Бульдог уже рвет и мечет, пару раз сам лично приходил узнать явился ты или нет! – резкий окрик дежурного, сидевшего за маленьким окном у входной двери отделения, вырвал молодого человека из объятий сладких мыслей.

Бульдогом называли начальника жандармерии, правда так, чтобы тот не слышал этого. Последнего от кого услышал это прозвище, шевалье Вереб де-Брак выбросил в окно своего кабинета, который, между прочим, располагался на втором этаже. Хоть шеф был ниже Худера почти на голову, в плечах он был шире практически в два раза. Грозные кустистые брови, вечно сдвинутые к переносице и встопорщенные усы, внушали ужас всем без исключения. Не занимай де-Брак этот пост Бурдби давно бы скатился в беззаконие, лишь только крутой нрав и непреклонность начальника жандармерии удерживали разномастное население города в рамках дозволенного. Служащие шептались, что именно за столь скверный характер и принципиальность шевалье сослали подальше от столицы, чтобы там он не тревожил покой глубокоуважаемых людей.

– Господин секретарь третьей ступени все же изволил явиться!? – прорычал де-Брак, когда Худер тихо постучав вошел в его кабинет.

– Да господин, господин капитан, прибыл точно по приказу с комплектом одежды для командирования, – едва дыша ответил юноша.

– Ты должен был явиться два часа назад! В письме четко написано утром! А то значит, что с восходом солнца! – Веред грохнул тяжеленную книгу служебных записей о собственный письменный стол, чуть не сломав его, – Из-за этого ты опоздал на узкоколейку да Гнасни! И теперь поедешь только на полуденной, идиот!

– Простите, господин капитан. В приказе не было указано время и место командирования. – Худер вжался спиной в дверь кабинета, боясь поднять глаза на буйствовавшего шефа.

– Слушай внимательно и не перебивай! – де-Брак раскурил трубку, что слегка успокоило его, – В Гнасни ночью помер местный священник, от чего одним демонам известно. Поедешь туда на пару тройку дней. Опроси людей и запиши все свидетельства, опиши повреждения на теле, если конечно успеешь с твоей нерасторопностью. Скорее всего там будет следователь от инквизиции, не мешай ему вести расследование и не лезь со своими «дельными мыслями». Слушай его во всем и поддакивай, мне не нужны неприятности с церковью. Вопросы есть?

– Господин капитан, но я же не следователь, – слегка замявшись заметил Худер, – Я не знаю, как вести расследование…

– Порой мне кажется, что я разговариваю со стеной, – закипая от ярости с каждым словом вновь перешел на крик де-Брак, – Я для кого только что распинался? Кивай своей пустой головой каждому слову инквизитора и все записывай, больше от тебя ничего не требуется. Все! Прочь с глаз моих, пока я не показал тебе другой способ покинуть этот кабинет!

Юноша выскочил из помещения, раньше, чем начальник успел договорить фразу и опрометью кинулся к выходу из отделения. Несмотря на то, что до следующего состава до Гнасни было еще больше трех часов он предпочел ждать на перроне, а не на своем рабочем месте, боясь вызвать новую волну гнева начальства. Покинув стены жандармерии Худер, слегка успокоился и уныло побрел в сторону станции. Все его фантазии оказались просто фантазиями. Оказывается, начальство не выделило его особых талантов, а просто отправило в грязную деревню для того, чтобы засвидетельствовать свой интерес к происшествию. На него не возлагалось никаких надежд на успешное расследование, он нужен там просто потому, что от жандармерии там кто-то должен присутствовать, а отправлять хорошего следователя на столь заурядное дело де-Брак не намеревался.

Осознание этого, окружающая грязь и серость низкого осеннего неба непомерным грузом легли на плечи Худера, придавив его словно муху к оконному стеклу. В дополнение ко всему прочему, тяжелые пузатые черные тучи начали сыпать на людей мелкую мокрую крупу, что-то среднее между снегом и дождем, которая по задумке Создателя должна была быть белой, но благодаря угольной копоти и саже была грязного серого цвета.

Окончательно разбитый и расстроенный юноша пришел на станцию, не переживая за сохранность шинели, уселся на грязную скамью, покрытую тонким слоем угольной пыли, перемешавшимся с крупой. Платформа была пуста, за исключением его самого и пары бездомных попрошаек. Один из них даже не пошевелился, когда юноша проходил мимо, а второй, безногий, приподнялся на своей подстилке, сделанной из старых газет. Попрошайка скользнул по Худеру быстрым оценивающим взглядом, понял, что клянчить деньги у него бесполезно и улегся обратно.

Молодой человек иронично хмыкнул себе под нос – даже попрошайкам от не интересен. Да и черт с ними со всеми, он съездит в эту трижды проклятую деревню и сделает все как ему приказали, тем более не так уж это и сложно. Тем более это было какое-никакое, а приключение, для юноши, который всего пару раз уезжал из города. ДА еще ему выдали суточные, пусть немного, но, если ужаться в питании, можно было немного сэкономить и отложить их на будущее.

Юноша уже практически окоченел от холода, когда пришла долгожданная паромашина с тремя сидячими вагонами. К это времени он успел пару десятков раз проклясть свою поспешность в решении не оставаться в участке, поприседать, сделать отжимания от скамьи и побегать кругами вокруг нее же. Несколько человек вышедших из вагонов посмотрели на юношу безразличными взглядами, как на очередного городского сумасшедшего, и отправились по своим делам. Худер подхватил свой небольшой рюкзак и в одиночестве сел в холодный пустой вагон. Впрочем, это было не удивительно, первая смена на шахтах еще не закончилась, и рабочие еще не отправились домой, дневным рейсом чаще всего пользовались клерки и посыльные, передающие документы с шахт в центральное управление по угледобыче. Постояв пару минут, состав медленно тронулся в сторону Гнасни, а кондуктор с бледными рыбьими глазами выдал юноше билет.