Гроссмейстер ордена госпитальеров. Часть 2 Нелёгкая поступь прогресса

Глава 1

Недавно завершившаяся Русско-турецкая война тысяча семьсот семьдесят шестого года, скорее всего, войдёт в историю как одна из самых бескровных. Впрочем, Россия изначально не стремилась нанести своей сопернице военное поражение, наоборот, изначально предлагала Турции весьма выгодные условия, предлагая за крепости по северному побережью Черного моря и Северный Кавказ весьма солидную компенсацию. Теперь условия ужесточились: за крепости и Северный Кавказ уже не давалось ничего, татарское население Крыма должно покинуть полуостров в полном составе, как и кавказские племена, не желающие принимать подданство России. Кроме того, России отходила вся Молдавия, а не её часть под названием Бессарабия, как это было в истории, которую знаю я.

Как ни удивительно, турки были довольны сделкой, поскольку потеряв засушливое Северное Причерноморье и нищую Молдавию, они получили кусок куда как более жирный: Венгрию и часть Австрии, включая Вену.

Что же произошло?

Расскажу по порядку.

Получив известие о заходе турецкого флота в Инкерманскую бухту, Суворов дал команду совершить рейд для захвата или уничтожения турецких кораблей. Бригада пехоты уже привычно погрузилась на имеющиеся у нас транспортные средства, артиллерия встала на передки, и мы рванули в Инкерману. Наша флотилия отправилась к Очакову, погрузила, сколько уж уместилось, пушек, боеприпасов, продовольствия и людей, и на максимально возможной скорости двинулась на соединение с нами.

Успели вовремя: турки уже заканчивали ремонт, и упусти мы два-три дня, узрели бы девственно чистую гладь бухты. А так нет. Мы тишком расставили орудийные батареи по северному берегу бухты, особенно в узости выхода из неё. Ещё одна артиллерийская засада была посредине длинного Севастопольского залива, там же встали канонерские лодки нашей флотилии. Наши кораблики были несравненно меньше турецких, зато они свободно маневрировали и били с дистанции недостижимой для артиллерии турецких кораблей. А когда силки были расставлены, командир флотилии под белым флагом парламентёра на своей канонерке пошел уговаривать турецкого адмирала сдаться.

Вернее не так: сдаваться османский паша, наверное, не согласился бы, поэтому ему предложили морковку немного слаще: быть интернированным в этой бухте до конца войны. Таким образом, мы избавляемся от боя с опасным врагом, турки сохраняю жизнь, а Турция – боевой флот с обученными матросами и офицерами.

Мы с Суворовым, с наблюдательного пункта, устроенного на удобной вершине наблюдали за ходом переговоров. Со стороны это выглядело так:

К спокойно стоящему у входа в бухту малому фрегату, несущему скучную караульную службу, из-за мыса вывернула наша канонерка с висящим на мачте белым флагом. Так как царит полнейшее безветрие, флаг натянут на рамку, поэтому он раскачивается по инерции и не опадает. Турки, естественно, всполошились. Они активно забегали, какие-то матросы полезли на мачты, правда, непонятно зачем: во время штиля паруса бесполезны. Наша канонерка подруливает к фрегату, и мы видим короткий разговор капитанов, видимо наш капитан вежливо сообщает оппоненту цель своего визита. Потом канонерка движется к флагману турецкого флота и наш офицер по поданному трапу поднимается на борт. Странно при этом смотреть на стоящие рядом корабли: турок раза в четыре больше, весь покрыт орудийными портами, но в том-то и суть, что наш «малыш» не особо напрягаясь, утопит «богатыря», даже не дав тому приблизиться на расстояние удара.

Спустя минут десять с мостика канонерки взлетела ракета. И по этому сигналу в бухту вошли остальные наши корабли. Колонной по одному, держа равные интервалы, флотилия дошла до середины бухты, совершила поворот направо «все вдруг», и уже в одну шеренгу, хорошо держа равнение, прошла метров триста. Новый поворот направо, и флотилия в колонну по одному направилась на выход из Инкерманской бухты. Орудия, кстати, наши моряки держали «по-походному», и даже чехлы были не сняты.

– Знатную показуху устроил каперанг! – одобрительно сказал Суворов – Мы тоже учиним красивую сказку, лишь бы застращать турку. Юрий Сергеевич, Ваши орлы не подведут?

– До сих пор не подводили, с чего бы им начинать? – удивляюсь я.

– Тогда пусть выберут на том берегу подходящую скалу, да получше примерятся, чтобы красиво её накрыть.

– Тотчас распоряжусь, Александр Васильевич.

И я пошел к ближайшей батарее, по дороге размышляя о великом человеке, с которым меня свела судьба. О том, что Суворов холерик я читал ещё в свои школьные годы, но темперамент его выражался чрезвычайно сложно. Да, наш комкор чаще всего был подвижен как ртуть, но умел себя обуздать, и если ситуация того требовала, становился едва ли не флегматиком. Кстати сказать, самая большая сложность в работе руководителя высокого ранга заключена именно в этом: в умении ждать появления результатов. То есть, между отданием приказа и докладом об исполнении иногда проходят не минуты и часы, а недели и месяцы. И чем выше место начальника в иерархии, тем продолжительнее может быть ожидание реакции на приказ.

Суворов горяч, нетерпелив и крайне подвижен в обычной жизни, но на службе он даже свои порывы и нетерпение умеет поставить на пользу делу. Отдав приказ, требующий большого времени для реализации, он, чтобы не мешать исполнителям, отвлекался например, на проверку боевой или строевой подготовки, ревизию той или иной отрасли интендантской службы, то есть, всего того, что требует от командира постоянного внимания, но на что, как правило, времени совершенно не хватает.

Не знаю, каким он был взводным, но генерал он вдумчивый, внимательный, умеющий выслушать подчинённого, мгновенно оценить умственные и волевые возможности офицеров и солдат. Ну и что крайне важно, Суворов выдающийся психолог, умеющий не только воспринять нюансы душевных движений отдельного человека, воинского коллектива и цивильной толпы, но и управлять ими. В воспоминаниях описаны десятки случаев, когда Александр Васильевич в течение нескольких минут мог переубедить человека, мог остановить бегство целых полков, причём настроение людей менялось от панического ужаса до чуть ли не ярости берсеркеров.

На батарее меня встретил её командир, капитан Флеров. Знаменитая для моего будущего фамилия[1]! Капитана я знаю ещё со времён подготовки к войне и переучивания артиллеристов на новое оружие.

– Господин полковник, батарея к бою готова, цели обозначены, на каждую составлена таблица положений.

– Ну-ка, ну-ка! – восхитился я – Что за таблица положений? Покажите, будьте любезны.

Капитан расстелил на столике собственноручно начерченную карту бухты разбитую на квадраты, рядом положил таблицу, заполненную цифробуквенными строчками.

– Я подумал, что будет полезно заранее приготовиться к стрельбе по целям при их движении. Для этого я разбил бухту на условные сектора и составил таблицу, по которой можно будет легко подобрать данные для любого случая.

– Ну что же, капитан, сегодня ваш случай проявить себя. Вы уже знаете, что турок удалось напугать в Очакове и на Перекопе. Скоро сюда приедет на переговоры либо командующий турецким флотом, либо кто-то из его старших офицеров, надобно его удивить.

– Если позволите высказать мысль…

– Для того и пришел.

– Мысль такая: наши флотские оставят в указанном турком месте плот или шлюпку с парусом, я берусь утопить её много если с третьего выстрела.

– Уверены?

– Ваше сиятельство, Вы сами сказали, что это мой случай. Я к такому случаю готовился всю службу.

– Хорошо же! Коли выйдет всё удачно, познакомлю вас с генералом Кукориным, а может статься и ещё кое с кем.

На переговоры прибыл сам командующий турецким флотом, Арслан Кемаль-паша со свитой из командиров кораблей и офицеров штаба. Ещё по дороге сюда турки облазили всю канонерскую лодку от киля до клотика, особое внимание, конечно же, уделили силовой установке и артиллерии.

Каперанг получив указание «показать товар лицом», в подробностях описал работу полудизеля и продемонстрировал на практике: канонерка послушно разгонялась до своих двенадцати узлов, совершала всяческие эволюции, в том числе и движение задним ходом. Но артиллерия, конечно же, произвела на них потрясающее впечатление: при относительно малом калибре, снаряды этих пушек имели массу соответствующую ядрам, куда больших орудий у турок. При этом наши снаряды были разрывные, при попадании обеспечивали пробоину значительно больше, чем от ядер самых больших размеров.

Провели тренировку. Матросы-заряжающие привычно и сноровисто забрасывали снаряд в зарядную камору, лязгали клиновым затвором и кричали «Готово»! Наводчик крутил рукоятки, направляя жерло в нужную сторону, и дёргал за рычаг, вызывая клацанье холостого выстрела. Пушку разряжали, и заряжающий забрасывал следующий снаряд.

– Какова практическая скорострельность ваших пушек? – спросил через переводчика Кемаль-паша.

– До двадцати выстрелов в минуту. – любезно улыбаясь сообщил каперанг – Но следует участь, что при частой стрельбе быстро нагревается ствол. Это явление вам знакомо, оно присуще всему огнестрельному оружию.

– Безусловно знакомо. – согласился адмирал – Однако сама возможность в короткий срок обрушить на неприятеля ураганный огонь дорогого стоит.

Турки не вспоминали, что боевые качества этих орудий они вполне могут испытать на себе, а каперанг тактично не напоминал об этом обстоятельстве. Похоже, что османы созревали до принятия выгодного нам и полезного для себя и своей страны решения, нужно было только чуточку им помочь. Словом, когда канонерка подошла к берегу, и от неё отвалил моторный катер, навстречу, к месту причаливания, выехал автобус. Офицеров со всем уважением пригласили в салон, и спустя пять минут они выходили у штаба Суворова. За столом и приступили к первому раунду обсуждения условий перемирия. Вообще-то многие, и я в том числе, считали желательным принудить турецкий флот к капитуляции, но против выступил Суворов:

– Господа, император счёл за благо склонить Османскую империю к союзничеству с Россией. Не нужно сразу указывать на вынужденность и неравноправность нашего союза. Турки народ гордый, и если мы будем вести себя оскорбительно, то из-за гордыни они легко могут закусить удила, и государь-император за это нас по головке не погладит.

Мы согласно закивали.

– Поэтому мы будем вести себя в высшей мере обходительно. Нам сие нетрудно, а пользы от такого поведения предвидится немало.

Уже за столом переговоров Кемаль-паша сказал:

– Мы осмотрели новейшие пушки на вашей канонерской лодке, но это был внешний осмотр, без стрельбы. Уважаемый командир флотилии заявил, что имеет прямой приказ не открывать огня, чтобы не спровоцировать ненужного кровопролития. Можем ли мы освидетельствовать ваши орудия в боевой работе?

– Не вижу никаких препятствий. – улыбнулся Суворов – приглашаю вас подняться на холм, там стоит одна из батарей, которая будет бить следуя Вашим, господин адмирал, указаниям.

– Вы хотите исключить малейшее подозрение в подлоге результатов? – улыбнулся и адмирал.

– Разумеется. Командир батареи не знает, куда Вы прикажете направить огонь его орудий.

– Весьма великодушное и смелое предложений, уважаемый командующий.

Уже привычно все погрузились в автобусы и поехали на батарею.

– Да-а. Моя эскадра как на ладони. – оглядевшись сказал адмирал – А где другие ваши батареи?

– Благоволите посмотреть направо: на том холме стоят три батареи, но с моря их не видно, они хорошо замаскированы.

– Да, вижу.

– А теперь благоволите посмотреть налево – на трёх холмах расположились почти шестьдесят таких же орудий. А там, за мысом, как Вы видите, стоят канонерки с орудиями вдвое большего калибра, чем это. А теперь батарея ждёт ваших целеуказаний. Куда поставить плавучую мишень?

– Если можно, у дальнего края бухты, ближе к выходу.

– Извольте.

Сигнальщик замахал флажками, и канонерка резво побежала к выходу из бухты. Там на воду спустили довольно большой плот из пустых бочек, с установленном на нём парусиновым экраном. На парусине был нарисован австрийский флаг.

– О! Вы намекаете на общего врага?

– Именно так, адмирал. Мы с вами люди военные, прямые, нам не нужно недоговорённостей.

– Соглашусь.

Канонерка ушла с линии огня, и стволы орудий пришли в движение.

Бабах! – водяной столб встал с небольшим перелётом.

Бабах! Бабах! Ватные облачка шрапнельных выстрелов вспухли перед целью и напрочь снесли австрийский флаг.

Бабах! Бабах! Бабах! Один снаряд уклонился в сторону, зато два оставшихся разнесли плот в щепки.

– Блестяще! – восхитился адмирал, а его офицеры, судя по их лицам, разрывались между восторгом при виде результативности стрельбы и пониманием, что при ином, неудачном, раскладе, цели-то они сами.

– А вон на том берегу скала, похожая на акулий зуб. Такая цель не затруднит? – повернулся адмирал к комбату. Переводчик тут же повторил слова начальника.

– Это очень лёгкая цель, господин адмирал! – лихо отчеканил капитан. Он отдал команду, и батарея ударила всеми четырьмя стволами сразу. Несколько секунд ожидания и…

– Ни одного промаха! – озвучил очевидное адмирал, и повернулся к Суворову – Господин генерал, каковы ваши условия капитуляции?

– О капитуляции не может быть и речи, господин адмирал. – величаво склонил голову в ответном поклоне Суворов – Я, от лица своего государя предлагаю вашей эскадре перемирие до конца войны. Для того чтобы объяснить и обосновать своему повелителю такое решение, Вы можете послать один из своих кораблей в Стамбул. Я, со своей стороны, передам вам батарею из трёх орудий и достаточное количество снарядов к ним. Кроме того, я передам вам пять десятков новейших казнозарядных ружей, чтобы Его императорское величество султан смог вооружить взвод своей гвардии. Его императорское величество султан должен знать, что его армия и флот не могут противостоять новейшему русскому оружию. Очевидным и самым разумным выходом из ситуации будет заключение мира между нашими державами на условиях, которые сочтут необходимыми наши повелители.

– Но Вы, господин генерал, здесь и сейчас можете потребовать от меня капитуляции, не так ли?

– Мы с вами не простые солдаты, господин адмирал, мы военачальники высокого ранга. Мы уже постигли, что иногда тактическая победа приводит к стратегическому поражению. Пора прекращать войны между нашими империями, поскольку от них выигрывают совсем другие державы, а на нашу долю остаются только смерть и разорение.

– Хорошо же! Могу ли я обратиться к Вам с просьбой, благородный военачальник?

– Всё что в моих силах будет исполнено.

– Вы великодушно предложили мне оружие. Я хочу попросить ещё и двигатель, чтобы я мог его предъявить своему повелителю. Я правильно понял, что Россия намерена поставлять оружие и моторные экипажи Османской империи?

– Совершенно верно. А ещё Россия может начать строить в Турции железную дорогу, подобную той, что построена от Петербурга до Царского Села. Кстати такая же дорога теперь строится между старой и новой столицами.

– Двигатели будет в автобусе, на котором вы уже ездили, и в тракторах, приданных артиллерийской батарее. Я, от имени государя императора и от себя лично, дарю их вашей державе. – сказал я. Этот вопрос мы с Александром Васильевичем уже обсудили – Подобные автомобили и трактора продаются в страны Европы, и насколько я знаю, кое-где в Англии и Франции начали производиться их подобия.

– Кроме того, двигатель будет на разъездном катере, который вы тоже получите. – добавил каперанг.

Турецкие офицеры были довольны: казалось бы, неминуемое унизительное поражение вдруг повернулось другой стороной и явилось немалой дипломатической победой. На один из фрегатов погрузили орудия в полной комплектации: с передками, ремкомплектом и полным боекомплектом. Туда же отправился ящики с казнозарядными ружьями и двадцать ящиков патронов. Капитан фрегата получил от своего адмирала и от Суворова пакеты для передачи высшему руководству, и взошел на борт. С канонерки на фрегат подали буксирный канат, поскольку штиль так и продолжался, и канонерка повела своего более крупного водоплавающего собрата на выход, к морю. Там, в море фрегат дождётся вечернего бриза, и отправится сообщать своему правительству новость стратегического масштаба: русские не желают проливать турецкую кровь, наоборот, желают сотрудничать, а в доказательство мирных намерений дарят образцы новейшего оружия. Турецкая разведка, вне всякого сомнения, имеет сведения о нашем оружии, но вряд ли добралась до тщательно оберегаемых технологий. Во всяком случае, этого пока не получилось у англичан и французов, а уж у тех в нашей стране имеется масса добровольных и даже бескорыстных помощников.

Потом, как водится, была серия торжественных обедов и дружеских вечеринок, куда офицеры приглашали своих иностранных коллег. Для этой эпохи дело обычное: сегодня мы режемся не щадя ни своей, ни чужой крови и жизни, а завтра уже сидим за одним столом и поднимаем заздравные тосты. А послезавтра можем опять сойтись в бою…

Я на этих обедах и вечеринках пользовался немалым успехом, особенно среди артиллеристов, которых среди морских офицеров большинство. Младшие офицеры, разумеется, к гвардейскому полковнику не совались, ибо не по чину, зато старшие офицеры отрывались на полную катушку. Новейшие казнозарядные пушки, оптические прицелы, системы управления огнём, просто оптика – всё вызывало повышенный интерес. Я рассказывал обо всем, что не составляет тайны, а когда приближалась определённая грань, честно говорил: вот когда будет заключен союзный договор, добро пожаловать учиться в Россию. Мы создали в Перми, так сказать, поближе к главным орудийным заводам, Артиллерийскую Академию, вот туда и приглашаю.

С турками мне легко, потому что они, как и большинство восточных людей, в отличие от европейцев, умеют держать слово. А ещё они чистоплотные. Даже самый последний трюмный матрос моется каждый день, чего нет даже у генералов европейских армий – те поголовно вшивы, вонючи и блюдут только чистоту верхней одежды. Особенно пикантно смотрятся белоснежные кружева с ползущей вошью на грязной шее… Покойная императрица Екатерина была порядочной сволочью, но одно её деяние я одобряю абсолютно: она заставила иностранных послов перед посещением её дворца ходить в баню. Потом это требование спустилось на русское чиновничество, воспринявшее европейский уклад, иностранный офицеров в армии, и дело пошло: мода на мытьё с трудом, но стало пробиваться и в Европу.

[1] Во время Великой Отечественной войны, в 1941 году, батарея капитана Флерова совершила по фашистам первый в мире боевой налёт из реактивных миномётов, впоследствии названных «Катюшей».

Глава 2

На соединение с армией Румянцева я решил идти морем. Вооружение, боеприпасы и прочее снабжение погрузили на канонерки, и мы двинулись к устью Дуная. По счастью, наш переход пришелся на спокойный период, дул приятный прохладный ветер, умягчая летнюю жару, и очень скоро флотилия достигла Сулина.

– Ваше сиятельство, Сулин на горизонте. – доложил молодой мичман, заглянув ко мне в каюту ранним утром.

– Нас там не ожидает чрезмерно тёплый приём? – спросил я допивая чай.

– Военных приготовлений не замечено. – покачал головой мичман – Скопления людей тоже. По всей вероятности османы, уверенные в своём превосходстве на море, просто-напросто не укрепляли устье Дуная.

– Нам же и легче. Благодарю Вас, мичман, передайте командиру, что я буду тотчас.

На мостике стояли офицеры штаба флотилии, разглядывая что-то, справа по курсу от нас.

– Что-то интересное, господа?

– К нам направляется дубок[1], по всей вероятности он везёт сообщение от наших войск. – пояснил начальник штаба капитан-лейтенант фон Тротт.

Барон оказался прав: с дубка на борт канонерки перешел крепкий старлей, а с ним четверо солдат. Старлей опытным глазом окинул глядящих на него офицеров и безошибочно выделил главного:

– Господин полковник, разрешите представиться, старший лейтенант Насыров Сергей Ахметович. У меня пакет от начальника штаба Дунайской армии генерал-лейтенанта Спиридова.

– Имеете что-то сообщить устно? – спросил я, принимая пакет

– Так точно, господин полковник. Имею. При движении на соединение с вами, встретил небольшой отряд австрийской лёгкой кавалерии во главе с двумя полковниками.

– С полковниками?

– Так точно. Я решил, что это офицеры штаба выехали на рекогносцировку. А сие означает, что и сама австрийская армия находится недалече.

– Логично. Есть ещё наблюдения?

– Так точно, есть. Опросил румынского купца, возвращающегося с товарами из Австрии, он сообщил, что австрийские войска собираются у Карпат, причём в немалом числе. В городах, в гостиницах нет мест, всё забито офицерами и личностями, постоянно живущими при армиях.

– Ваш вывод, господин старший лейтенант?

– Очевидно, австрияки готовятся к вторжению, но я теряюсь, на чьей стороне. Скорее всё-таки на турецкой.

– Благодарю, Вы свободны.

Я отметил время получения, расписался на оболочке пакета и отдал её старлею, а тот козырнул и спустился с мостика. Я присел к столу и взялся за послание Румянцева. Они писал, что рапорта и реляции от меня он получил и удовлетворен. Немного мне попенял за спонтанный поход на Инкерман, но признал, что это было правильное решение, тем более, что наше с Суворовым предприятие увенчалось полным успехом. Здесь он не без юмора отметил, что Суворов под моим влиянием обращается в весьма ловкого дипломата: при помощи нескольких холостых выстрелов взять хоть и не восстановленную, но всё же крепость и принудить к миру целый флот – деяние величайшего политического деятеля. Вернее двух: Румянцев оценил и мои заслуги, и уже отправил государю представление на награждение Суворова, меня и наших начальников штабов. На своих офицеров представления должны написать мы сами – это наши подчинённые.

Рандеву Румянцев назначил у крепости Измаил, который заняла и спешно укрепляет турецкая армия из двух корпусов, один из которых янычарский. Румянцев признал правильной нашу тактику принуждения к миру, тем более что турки в курсе наших бескровных побед, и скорее согласны стать союзниками России, но не могут, поскольку нет на то приказа высшего командования. Отсюда задача моей дивизии: постараться блокировать турок у Измаила и дать возможность Румянцеву склонить осман к почётной капитуляции. Кстати, он отдал приказ, согласно которому турки после войны вернутся на родину со всем своим вооружением, и этот приказ касается, в том числе, Очакова и Перекопа.

Надо принимать решение. Я созвал военный совет, который решил провести на флагмане. Офицеров собрал до командира батареи включительно: сейчас каждый должен понимать свой манёвр в нашей общей военно-дипломатической игре.

– Господа, только что я получил от нашего главнокомандующего, графа Румянцева, письмо в котором он ставит перед нами задачу заблокировать пути отхода турецкой армии, которую он запер в Измаиле. Мы все хорошо потрудились, застращав турок в Очакове и Перекопе, думаю, что мы устроим тот же фокус и с Измаилом. Румянцев пишет, что крепость сия весьма дряхлая, не подновлялась давно, и теперь турки спешно сооружают деревоземляные укрепления. Мы все понимаем, что для наших орудий таковые не представляют большой преграды. Основной замысел таков: наш отряд делится надвое. Первый отряд движется по основному руслу Дуная и присоединяется к войскам графа Румянцева. Артиллерия ему очень пригодится. Второй отряд пойдёт по протоке Сулин и перекроет пути бегства вверх по течению. Я пойду со вторым отрядом, первый возглавит полковник Безе. Соответственно, со мной пойдут второй и четвёртый полки, а с Антоном Иосифовичем – первый и третий. Инженерные подразделения тоже делим пополам. Вопросы?

– Как реагировать на попытки атаковать?

– Странный вопрос, право слово. Разумеется, решительно и жёстко, но не жестоко пресечь нападение. После этого дать помощь раненым и позволить с почётом похоронить убитых.

***

Наш отряд вышел из сулинской протоки, и двинулся к месту высадки, уже проверенному и обозначенному разведчиками. Пока шла выгрузка десанта, я разговаривал со старшим механиком о кораблестроении:

– Как Вы правильно заметили, Осип Платонович, для морской пехоты требуются корабли особой постройки. У представленного Вами чертежа корабля я вижу лишь один, но как мне кажется, весьма существенный недостаток, а именно: Вы предлагаете выгружать бойцов и их технику обычным способом, в то время как неприятель вряд ли вам это позволит. Не лучше ли подогнать корабль к самому берегу, распахнуть ворота в носу корабля, чтобы морские пехотинцы могли сходу идти в атаку?

– Ворота в носу корабля? Это нечто невиданное, Юрий Сергеевич!

– Отнюдь! Мы с вами осматривали шхуну для перевозки скота. Помните, там довольно просторные ворота, правда, не в носу, а в корме?

– Действительно, да. В носу, конечно, будет способнее: корабль сходу сможет выйти на позицию высадки. Но я вижу уйму тяжелых задач…

– Помилуйте, Остап Платонович! Вам ли бояться сложных задач? Составляйте прожект, думаю, Вы им заняты не в одиночку?

– Конечно не в одиночку. Все механики флотилии участвуют в обсуждении, да и остальные офицеры проявили немалый интерес.

– Вот и чудесно. Когда прожект будет готов, я сведу вас с инженерами-кораблестроителями, они, наверное, найдут какие-то недостатка, вместе найдёте решение о преодолении оных, а потом я вас представлю командующему флотом. Я уверен, что ваш кораблик весьма нужен нашему флоту, и он будет строиться серийно. Учитывая это, сразу продумайте серийную же выделку частей и механизмов.

– Отличная мысль, Юрий Сергеевич!

Нашу беседу прервал мой адъютант:

– Ваше сиятельство, выгрузка подходит к концу, Вы просили предупредить.

– Да-да, Захар Петрович.

Мы тепло попрощались со стармехом, и я пошел по трапу на причал. Здесь кипела рабочая суета: командиры руководили, подчинённые исполняли – всё как должно быть. Тягачи растаскивали орудия и зарядные ящики на позиции, пехота охранения копала окопы на указанных направлениях.

– Господин полковник, второй полк вышел на позиции, приступил к их оборудованию. Неприятель выглядит растерянным, противодействовать не пытается.

– Вот и отлично. Семафора от Румянцева не было?

– Пока нет.

– Ведите меня на свой НП[1].

Мы поднялись на довольно крутой небольшой холм, отсюда открывался вид на крепость Измаил и прилегающую местность. Крепость была наполнена войсками, по всему периметру велись земляные работы.

– Ваше сиятельство, а не пороховой ли погреб они строят? – указал рукой нужное направление мой адъютант.

Я глянул: действительно, вырисовывается очень характерное строение. Видимо турецкое командование решило «разложить яйца в разные корзины». А может, захотело устроить склад поближе к позициям своих войск – варианты могут быть разные.

– Родион Иванович – поворачиваюсь я к командиру полка – Выясните, где у турок основной и запасной пороховые погреба, и когда они отвергнет ультиматум, совершите по ним артналёт всем полком, а понадобится, то ударим и всей дивизией. Боеприпасы повышенного могущества у вас имеются?

– Так точно, имеются, шестьсот единиц.

– Вот и приготовьтесь к стрельбе. Методу капитана Флерова освоили?

– Которую из них? Если Вы про предварительную подготовку данных, то вполне освоили.

– А у Флерова есть и другие новины? Славно! После боев основательно побеседую с ним, уж очень многообещающим выглядит сей офицер.

– Ваше сиятельство, от штаба Румянцева пошел семафор, передают кодом. – вклинился в разговор адъютант.

Я взял свой бинокль и посмотрел. В центре румянцевского лагеря стояла высоченная, не меньше пятнадцати метров, ажурная деревянная вышка. На её вершине виднелся человек с флагами. Что он там передавал, я не разглядел – далеко. Да и нет смысла вглядываться: всё увидят, запишут и расшифруют наши телеграфисты, а по исполнению представят. И верно, спустя каких-то пять минут сообщение доставили:

– Ваше сиятельство, семафор от генерал-фельдмаршала Румянцева. Срочно. – подал мне лист с телеграммой начальник связи полка, капитан средних лет.

– Давайте.

«Полковнику Булгакову прибыть на военный совет к графу Румянцеву. При себе иметь план операции».

Вот так, коротко и деловито. Мне нравится стиль Петра Александровича, он гораздо ближе к стилю руководства, которому я обучался, чем всё, что наличествует сейчас.

Путь к ставке командующего, по рокаде вдоль осадного периметра, не занял много времени: легковой автомобиль и два грузовика с охраной преодолели эти десять километров за каких-то двадцать минут. Можно и быстрее, но зачем? Подвеска ещё весьма несовершенна, да и дороги грунтовые, хоть и укатанные большим количеством колёс и ног, но всё равно очень неровные

Военный совет Румянцев собрал не в шатре, а в лёгком деревянном строении барачного типа. Довольно красивом, кстати: снаружи украшено прекрасной деревянной резьбой на наличниках, балюстраде у крыльца и фестонами по фронтону. Вокруг резиденции командующего частой цепью стоит караул из бойцов Второго Курского пехотного полка: его Румянцев сделал своей гвардией после трёх покушений.

В просторном зале стояли стулья для приглашённых офицеров. На стенах висели карты, пока задёрнутые шторками. Румянцев сидел за столом, просматривал бумаги, поданные ему адъютантом, в стороне, ближе к окнам, стояли генералы и старшие офицеры и тихо беседовали. Я подошел к командующему, доложил о прибытии.

– Присаживайся, Юрий Сергеевич. Рапорта, и уж тем более реляции, я получил, а теперь расскажи в подробностях о своем походе. Приключения были?

– Как не быть, были приключения. Даже познакомился с незаурядным человеком, польским ротмистром Володыевским. Его казаков поймали за отравлением колодцев, но сам ротмистр был в неведении о сей гнусности, и я его отпустил.

– Отпустил? Между прочим, офицер полностью ответственен за дела своих подчинённых.

– Вне всяких сомнений, Пётр Александрович, но не в данном случае. Володыевскому сих казаков прикомандировали перед самым рейдом, фактическим ими командовал казачий сотник. И то сказать, казаки были из униатов, люди угрюмые, скрытные, лгущие всем, кроме самых близких. Кажется, Вы сталкивались с униатами?

– О, да! Премерзкие людишки! Двуличные и подлые. Ты прав, Юрий Сергеевич, ротмистр и при желании не смог бы уследить за ними, а посему я утверждаю твоё решение. Добрая слава о благородном поступке полезна нашей державе. Ну да ладно, приступим к совещанию.

Я отошел к своему стулу во втором ряду.

– Господа военный совет – сказал Румянцев – с прибытием отдельной артиллерийской дивизии наше качественное превосходство в артиллерии стало подавляющим, даже если не учитывать почти двукратное количественное. По живой силе мы таковым похвастаться не можем, солдат у нас больше всего на пять тысяч. Штурмовать Измаил имеющимися силами мы можем, но это чревато большими потерями. Как известно, Его величество крайне неодобрительно относится к потерям. С другой стороны имеющейся артиллерией мы можем просто стереть крепость с лица земли, но сие деяние будет противоречить пожеланию Его величества принудить турок к миру по возможности бескровно. Прошу высказываться, господа совет.

Повисло молчание.

В этом зале собрались умные, опытные, решительные и смелые люди, цвет русской армии, цвет нации. Опасности и смерти никто тут не боится, но поставленная задача, в том виде, в котором она сформулирована, чрезвычайно непроста, требует каких-то нетривиальных решений.

– Ваше сиятельство! – встал в первом ряду генерал Розанов – Я полагаю, что задача перед нами стоит не просто военная, а военно-дипломатическая. Коли так, ознакомьте нас с международной обстановкой в части касающейся нашей кампании.

– Разумно. – утвердительно склонил голову Румянцев – О международных делах расскажет вчера прибывший из Стамбула полковник Голенищев-Кутузов. Прошу князь, можете пользоваться картой.

Молодой подтянутый полковник в прекрасно сшитом мундире подошел к большой карте Европы, которую повесили на первом плане. Я привык к портретам старого фельдмаршала, с повязкой на глазу, но пока Кутузову чуть больше тридцати лет. Правда, слева на виске у него страшный шрам от турецкой пули и шрам от выходного отверстия не веке правого глаза, отчего глаз довольно сильно косит.

– Ваше сиятельство, господа военный совет. – склонил голову Кутузов – считаю своей обязанностью сообщить, что русская партия в османском Диване, а также военачальники почитающие мир с Россией благом для своей Родины набирают в Стамбуле всё большее влияние. Последнее сообщение о том, что в Инкерманской бухте в засаду попала целая эскадра, произвела немалый фурор, а то, как с эскадрой обошлись русские, вызвало громадные волнения в обществе, причём в самом благоприятном для России тоне. Демонстрация подаренных генералом Суворовым новейших орудий и ружей привлекло на стамбульский гипподром всё столичное общество. Янычары быстро освоили подаренные ружья и весьма ловко из них стреляли по мишеням, поставленным втрое далее чем при стрельбе из дульнозарядных ружей. Его императорское величество султан присутствовал на демонстрации, и весьма милостиво беседовал с нашим послом, графом Толстым. К вечеру султан в обществе посла соблаговолил прокатиться по Босфору на подаренном катере и пришел к выводу, что турецкий флот нуждается в подобных машинах. Поздним вечером того же дня к графу Толстому явились австрийский и английский послы. На гипподроме их не было, но слухи расходятся. Я присутствовал при сем разговоре. Едва ли не в ультимативной форме граф Кретцель потребовал от Толстого продолжить войну, как он выразился, «достойными средствами», но чем недостойны приёмы ведения войны, продемонстрированные русскими войсками он объяснить не смог. Англичанин, барон Ченсли, во всем поддерживал австрийского посла, но на прямой вопрос графа Толстого, отчего он так беспокоится, неужели Англия в состоянии войны с Турцией, смешался и забормотал нечто невразумительное.

Кутузов прошелся вдоль стены, взял со стола указку и подошел к карте.

– Продолжу. Австрия, очевидным образом из неверного союзника обращается в прямого врага. Политика Австрии в Польше уже давно перешла грань недружелюбия к России. Шляхта и магнаты Польши пользуются полной поддержкой австрийских властей, и после вторжений на русскую территорию они могут укрыться в Австрии, так что недоступны властям Польши, в тех редчайших случаях, когда по нашему требованию злодеев пытаются призвать к ответу. Более того: тон, который держат австрийские дипломаты, свидетельствует, что в случае сближения с Турцией мы будем иметь новый фронт, уже с Австрией.

Присутствующие не удивились данному заявлению, а просто приняли к сведению новые обстоятельства.

– Франция традиционно является если не союзником, то очень благодушно расположенной к Турции державой. Они объединены общим противником, Австрией. Но Франция совсем недружелюбно относится к России, поскольку поддерживает Польшу. Сама по себе Польша слаба, но крайне беспокойна, поскольку служит источником бесконечных набегов на наши земли. Но оказать какую-либо значимую помощь Польше Франция не может, поскольку молодой король Людовик не смог набрать достаточного веса, как в глазах общества, так и в глазах черни. В прошлом году под давлением аристократической фронды, значительной части дворянства и даже буржуа, король был вынужден созвать Генеральные штаты и с тем утерять значительную часть монаршего суверенитета. Я предвижу грозные события, которые изменят сам облик и сущность Франции. Следующая держава, испытывающая неприязнь к России, Швеция. Эта страна бедна, в военном отношении незначительна, но имеет довольно мощный флот. В Швеции имеется относительно сильная прорусская партия, но в настоящее время она утеряла свои позиции, а верховодит партия войны с Россией. Во всех случаях, как в Турции, так и в Австрии и Швеции, за спиной наших врагов находится наш старинный неприятель, Англия. В Стамбуле я получил сведения, что наше сближение с Турцией будет воспринято Австрией и Швецией крайне остро, вплоть до объявления войны. Война одновременно на двух отдалённых друг от друга театрах военных действий не может быть лёгкой, но несколько смягчит ситуацию внутреннее нестроение в самой Австрии. Как известно, венгерцы жаждут независимости и готовы принять помощь от кого угодно, лишь бы избавиться от докучливой опеки австрияков. В то же время Австрия имеет очень напряжённые, на грани войны, трения с целым рядом германских княжеств. И наконец, у Австрии в настоящее время нет военачальника масштаба Евгения Савойского.

Кутузов на минутку замолк, попил воды и продолжил:

– Шведы самостоятельно не могут воевать с нами, разве что в том случае, если основные наши силы будут заняты на успешной для неприятеля войне. В таком случае они способны даже создать угрозу нашей столице. Есть некоторые сведения, что англичане готовы оказать помощь шведам, как флотом, так и армией. Но и здесь у супротивника не всё благополучно: у шведов есть большая опасность волнений из-за нежелания воевать с Россией, и сие нежелание велико не только среди черни, но и в обществе. В Англии тоже не всё слава богу: вспыхнуло восстание в Ирландии, очень неспокойна Шотландия, а в североамериканских колониях начался даже не бунт, а целое восстание с требованием отделения от британской короны. И что любопытно, господа, при всей неприязни к Англии, при всей готовности к совместной войне против метрополии, эти колонии не желают объединяться в единое государство и провозглашают создание независимых государств на манер германских княжеств. Из сказанного следует вполне очевидный вывод: Англия, даже имея на то желание, неспособна выделить серьёзные силы на помощь шведам и австриякам. К тому же Англия начала бурную деятельность в Средиземном море. Английские агенты активны в итальянских государствах, к примеру, в Неаполе, Сардинии, и при папском дворе в Риме. Какова конечная цель этой суеты пока неясно, но в Средиземноморье находится эскадра под командованием вице-адмирала виконта Ричарда Хау.

– Я в Лондоне слышал, что Хау собрались отправить в Новый Свет. – подал голос генерал Мартынов, начальник разведки армии.

– Да, разговоры были, в прошлом году даже был подписан королевский эдикт, но буквально тут же и отозван. В Новый Свет отправился Мальборо, а с ним восемь полков пехоты. Для нас это недурно, поскольку ослабляет силы вероятного неприятеля в Европе.

– Общий обзор мы услышали, прошу высказываться. – объявил Румянцев – По традиции начнём с самого младшего по званию. Сейчас мы должны решить основную стоящую перед нами задачу: взятие крепости Измаил и обезвреживание армии Селима-паши.

Члены военного совета по очереди стали высказываться, и выяснилось, что мнения о дальнейшей кампании разделились на прямо противоположные: одни ратовали за немедленный штурм, другие напротив, считали, что следует продолжить планомерную осаду. Лично я стоял за осаду, так как штурм чреват большими потерями. За тот же вариант, насколько я понимаю, стоял и Румянцев, но он хотел услышать мнение других, и возможно, почерпнуть какие-то идеи.

– Юрий Сергеевич, обстоятельства складываются так, что часть сил нам придётся отправить на север, для парирования шведской угрозы. – сказал мне Румянцев, когда мы вдвоём перешли в его кабинет.

– Я так и думал, ваше сиятельство, и считаю, что для вверенной вам армии довольно полутора сотен новейших орудий, а все старые орудия, за исключением десяти мортир, вполне можно отдать войскам, уходящим на север. Новейшую артиллерию они могут получить в Петербурге, он элементарно ближе к Швеции.

– Новые пушки выдержат усиленные марши?

– Конечно. От Очакова до Перекопа триста вёрст, бригада пехоты и пушки, всё это на механизированной тяге, преодолели расстояние менее чем за сутки. Потом был бросок до Инкерманской бухты, который прошел также без накладок и очень споро.

– Мето́ду скоростной переброски войск, опробованную в Крыму возможно ли применить в моей армии?

– Полагаю что возможно, и даже с большим размахом.

– Ну-ка, ну-ка!

– Для перевозки бригады мы использовали обычные телеги, брички, дилижансы и кареты, реквизированные у очаковских обывателей. У нас было слишком мало времени.

– Понимаю, вы предлагаете построить повозки для перевозки солдат?

– Именно так, Ваше сиятельство. Рядом с моим лагерем большой лесной склад, имеется лесопильный и столярный цеха. Но куда вы желаете направить армию, причём так срочно?

– Есть вполне обоснованное подозрение, что австрияки готовятся объявить нам войну. Впрочем, об этом докладывал Кутузов на военном совете.

– Есть у меня обоснованное подозрение, что у австрияков случится серьёзная неприятность.

– Ты имеешь в виду венгров?

– Их самых. Я был на переговорах с графом Леопольдом Зичи, доверенным лицом князя Ференца Ракоци, и знаю, что мадьяры готовы на многое ради восстановления собственного государства.

– Да, это значительно меняет расклад сил. Кстати, упомянутый тобою Ракоци кем приходится Ференцу Ракоци, последнему королю венгров?

– Внук. Имеет место весьма запутанная история: Ференц является внебрачным сыном, но от весьма знатной дамы, род коей поддерживает державные амбиции отпрыска. Йозеф Ракоци, хотя сам и невеликого ума, но официально признал сына. Правда, поговаривают, что склонили его к такому решению его турецкие друзья.

– Узнаю прямых наследников византийской дипломатии. – усмехнулся Румянцев – Османы умеют находить и сохранять в запасе претендентов на троны. Эта запасливость порой им очень помогает.

***

Боевые действия австро-польские войска открыли ударом по нашим крепостям на Украине, и на первых порах имели успех: пару крепостей они взяли сходу, и осадили ещё три крепости. Шведская армия из Финляндии двинулась в направлении Петербурга, но была остановлена корпусом Иванова в шестидесяти верстах, неподалёку от Териоки. В тылу шведов остался блокированный с суши и с моря Выборг. Обстановка осложнилась входом английского флота в Балтийское море: возникла угроза удара по столице с моря и с суши. Благодаря тому, что корпус генерала Розанова отправился на подмогу столице заблаговременно, даже до приказа от императора, обстановка на севере перешла из угрожающей в состояние умеренно напряжённой. Павел, взявший на себя общее руководство войной, разделил имеющиеся войска на Южную армию, защищающую побережье от Курляндии до Петербурга и Северную армию, двинувшуюся навстречу шведам в Финляндию. А в Маркизовой Луже готовился к встрече английского флота адмирал Грейг. Готовились береговые батареи, готовился флот. Главной ударной силой Грейг решил сделать канонерские лодки, однотипные канонеркам, отправленным на Чёрное море: намного меньшие по водоизмещению, чем линкоры и фрегаты англичан, они многократно превосходили их в маневре и в огне. Дальность, пробивная и разрушительная сила наших новейших снарядов раз в десять превосходит показатели ядер. Англичане, конечно же, были знакомы с результатами испытаний наших пушек, всё-таки у них отличная разведка, а мы повывели далеко не всех болтунов. Непонятна была позиция датчан: с одной стороны они дружили с нами против шведов, а с другой стороны – беспрепятственно пропустили наших врагов – англичан. Гарантий, что датчане не выступят тоже против нас, просто не было.

Румянцеву пришлось часть оставшихся сил перебросить на угрожаемый участок, к столице, а оставшиеся силы стали готовиться к штурму Измаила. Соорудили макет крепости в натуральную величину, правда, стены изображали деревянные заборы, зато расположение укреплений было отражено максимально точно. Отдельные участки, а именно участок стены и парочка бастионов были точной копией реальных. Войска учились с наивысшей скоростью штурмовать именно эти объекты.

И тут произошел резкий поворот в войне: Турция вступила в войну с Австрией на стороне России, а целью войны объявила восстановление суверенитета Венгрии под протекторатом Османской империи. Россия в этом случае выступила гарантом независимости Венгрии и соблюдения прав венгров в этом образовании.

Когда курьеры из Петербурга и Стамбула достигли Измаила, военные обоих государств испытали немалый шок: только-только они собирались убивать друг друга, а вдруг, по мановению руки их властителей они стали союзниками. Впрочем, подобная коллизия в военной истории случается нередко: сегодня мы увлечённо лупим друг друга, а завтра плечом к плечу гасим совсем третьего.

Тут надо отметить, что хотя Австрия и была официальным союзником России, но любви и уважения к австриякам со стороны русских не было: уж больно двоедушным и коварным был этот союзник. А у турок не было и тени наших сомнений – с австрияками они воевали всегда.

Спустя какие-то три недели после получения сведений о заключенном союзе, вся огромная масса уже союзных русско-турецких войск двинулась на запад. Русскими войсками, естественно, командовал Румянцев, а турецкие войска возглавил талантливый военачальник Айдослу Мехмед-паша. Я же получил отдельное задание: возглавить объединённый русско-турецкий отряд численностью в шесть тысяч штыков при пятидесяти орудиях. Моей задачей стал рейд в самое сердце Венгрии – город Кечкемет, где вспыхнуло национальное восстание против засилья австрийцев. Вот на помощь Ференцу Ракоци, провозгласившему себя престолоблюстителем Венгерского королевства я со своим отрядом и отправился. Со мной отправился и немалый обоз с оружием для мадьяр: пять тысяч ружей, пулелейки, свинец, порох и прочие припасы, необходимые зарождающемуся войску. Мадьяры хорошие солдаты, особенно они хороши на коне, впрочем, и пехота у них недурна, вот только вооружать её нечем.

Через Румынию, находящуюся под турецким контролем мы прошли беспрепятственно, и весь путь от Галаца до Орадя у нас была только одна забота: чтобы никто не свалился с телеги и не попал под колёса.

Транспорт для перевозки солдат я назвал телегами, но по сути это были куда более сложные сооружения: колёсные платформы, на которых закреплены четыре лавки, на которых солдаты сидели по пять человек. Итого на платформе размещалось по двадцать солдат. Чтобы люди на падали, по бокам и сзади были устроена ограда из жердей. Телеги по три были прицеплены к грузовикам, что, конечно же, не добавило скорости, зато позволило обойтись без лошадей. Даже кавалеристы отправились в рейд без своих четвероногих друзей – конским составом нас обязались снабдить венгры.

Марш я организовал так: колонна около двух часов двигалась со скоростью десять километров в час, затем личный состав выгружался, и километра два-три все бежал рысцой: нужно размяться после неподвижного сидения в тесноте. Затем все грузятся на свои места, и колонна снова мчится с невиданной доселе скоростью. Обед готовится в полевых кухнях, и во время остановок у водоёмов люди имеют возможность умыться, почиститься и хорошо покушать.

Венгры нас действительно ожидали, и приготовили всё, что обещали: продовольствие для людей, фураж для лошадей, да и самих лошадей тоже, и преотличных лошадей, доложу я вам.

[1] Дубок – разновидность маленькой грузовой шхуны.

[1] НП – наблюдательный пункт

Глава 3

Средней величины кабинет, предназначенный для приватных разговоров, оборудован со знанием дела и огромным вкусом, где все свидетельства скромности стоят немалых денег. Мебель здесь привезена из старой доброй Англии, где по особому заказу была изготовлена на фабрике Чиппиндейла. Отделка стен, тяжёлая ткань драпировки и даже паркет – всё здесь настоящее, английское, а потому лучшее в мире. В четырёх креслах расположились молодые джентльмены, одетые по последней лондонской моде, они слушают престарелого джентльмена, что с удобством расположился на диване, и, покуривая сигару, рассказывает им:

– Английский клуб в Петербурге открыт относительно недавно: при светлой памяти благословенной Екатерины Великой, поборницы свободы личности и защитницы человеческого достоинства. Членство в клубе, мои юные друзья, весьма высокая привилегия, доступная лишь лицам с поистине голубой кровью. Правление клуба тщательно отслеживает генеалогические древа потенциальных членов, и отсеивает негодных ещё на этапе рассмотрения прошения о приёме. Более того: клуб принимает далеко не всякое прошение. Вторым условием является владение соискателя достаточно весомым состоянием. Клуб не рассматривает прошений лиц, не располагающих состоянием хотя бы в пятьдесят тысяч золотых рублей. До недавнего времени был более удобный критерий: количество крестьянских душ во владении, но к величайшему несчастью, узурпатор трона ограбил всех нас и отнял наше движимое, говорящее имущество.

Не то было совсем недавно, при блаженной памяти великой Екатерине Алексеевне. При ней, милостивице, дворяне получили подлинные шляхетские вольности, право казнить и миловать своё говорящее имущество. А непокорных, буйных и просто недовольных из числа быдла, благодетельница разрешила бессудно отправлять на каторгу или в солдатчину. Ведь как стало хорошо! Воистину наступил Золотой Век русского дворянства, но неожиданно, не иначе, личными кознями самого Диавола, Камелия, любимая кобылка Екатерины Великой споткнулась буквально на ровном месте и упала вместе с хозяйкой на коротко обрубленные ветки кустарника. Погибла великая императрица, при которой Россия воспарила на немыслимую высоту, а на престол влез недостойный отпрыск великой матушки. Кстати, надо ещё разобраться, а имеет ли сей Павлуша хоть какие-то права на престол? Да, рождён он самой Екатериной, тут сомнений нет, но есть неясность: а от кого он родился. Покойная матушка была большой затейницей, и без мужского внимания не мыслила жизни. Бывало у неё и по три любовника одновременно, но сие не в укор благодетельнице. Значит много сил у дамы, коли один мужчина с нею управиться не может. Однако великий темперамент породил великое недоумение: а законный ли ея отпрыск? От кого он рождён? То ли от мужа, бездельного Петьки-дурачка, то ли от очередного молодца согревшего постель милостивицы. В первом случае мы, хоть и скрепя сердце, можем признать Павлушу легитимным монархом, а во втором случае, согласитесь, это решительно невозможно! Благословенная Екатерина, в великих своих порывах не ведь брезгала и простолюдинами, сие есть факт, и факт неоспоримый. Это простительная шалость, господа, к тому же Романовы вообще большие затейники – кто-то слывёт поклонником греческой любви, кто-то любопытствует каково оно в межвидовых связях, кто-то обожает боль и унижения, а некоторые не брезгают даже быдлом – вон, Петр Алексеевич подобрал прошедшую через десять рук чухонскую прачку, и возвёл её на императорский престол. Елизавета Петровна, за смазливую физиогномию и сладкий голос, подняла в графское достоинство безродного хохла Розума, сделала его графом Разумовским. Да-с, милостивые государи, необыкновенной спеси получился нувориш, стоило только извлечь его из грязи.

Джентльмен выпустил клуб ароматного дыма и покосился на свою сигару: столбик пепла держался на ней незыблемо, что свидетельствовало о величайшем самообладании курильщика, не позволяющем дрогнуть руке, и тем спровоцировать падение сигарного пепла.

– Однако я продолжу: как ни прискорбно, но логика подсказывает, что узурпировавший престол сын великой Екатерины происходит от отца-плебея. Судите сами: разве может благороднорожденный муж заботиться о нуждах черни? А ведь недостойный отпрыск великой императрицы только и печётся о подлой черни, о презренном купечестве, о бездельной мастеровщине. То, как Павел обошелся с гвардейскими полками, истинной и единственной опорой русской монархии, говорит о злобных замыслах по разрушению обороноспособности государства. Не забудем о том, как этот человек унизил и оскорбил всех дворян России вернув презренную обязанность служить, и при этом отнял полученные в соответствии с законом и обычаем воинские звания у дворян младше пятнадцати лет… Это неслыханное надругательство над здравым смыслом и над всем русским шляхетством совокупно. Скажем, моего племянника лишили чина секунд-майора. Между тем, с сей чин я для него честно выиграл в штосс у светлейшего князя Потёмкина. Вместе с тем, будем трезвы и непредвзяты, хотя вы тоже немало пострадали от бесчинств узурпатора.

Джентльмен помолчал, ожидая реакции собеседников, и один из них подал голос:

– Ваше сиятельство, должен признать, что Ваша логика совершенно безупречна, и лично я, равно как и мои друзья, разделяю обеспокоенность всего благородного сословия Российской империи судьбой трона, а в особенности личностью, занимающей сей высокие трон.

– Да, Ваше сиятельство – вступил в разговор второй молодой человек – для нас стало очевидной необходимость рокировки на российском императорском престоле. Но кто займёт оный престол? Я, как и мои друзья желаем узнать вашу точку зрения на столь важное обстоятельство.

Двое молчащих до сих пор молодых джентльменов кивками подтвердили свою заинтересованность в освещении сего обстоятельства.

– Вопрос престолонаследия, мои достойные друзья, не так сложен, как кажется. Жив и здоров внебрачный сын императрицы Екатерины Великой и Григория Григорьевича Орлова, Алексей Григорьевич Бобринский. Кто-то скажет, что в свои четырнадцать лет Алексей Григорьевич не проявил практически никаких способностей к военному делу, интереса к наукам или к руководству другими людьми. На это я отвечу, что царю и не нужно обладать какими-то особенными способностями, поскольку у него имеются верные помощники. Так что овладел Алексей Григорьевич французским и немецким языками, началами арифметики и очень малыми сведениями из географии, и довольно с него. В конце концов, вы, будущие приближённые императора, обладаете полным объёмом необходимых знаний, а чего у вас недостаёт, подскажем мы, ваши старшие товарищи.

– И здесь не вижу изъянов в Вашей логике, Ваше сиятельство. – поклонился юный джентльмен – Но где нынче содержится несчастный сын великой императрицы, отлучённый от своего законного трона?

– А вот здесь, мои юные друзья, я не могу дать исчерпывающего ответа. Увы и ах! Дело в том, что все усилия по восстановлению законного императора, что после последней по времени попытки достойнейших людей России под руководством генерал-аншефа князя Михаила Никитича Волконского, сместить узурпатора и вернуть трон сыну Екатерины Великой, многое изменилось. Алексей Григорьевич Бобринский был определён в одно из учебных заведений, созданных в последнее время злым гением нынешнего царствования, графом Булгаковым. Алексея Григорьевича изъяли из Шляхетского Корпуса, и дальнейшие следы его отыскать, пока, не удалось.

– Вы полагаете, что нам следует заняться поисками законного наследника русского престола?

– Нет, мои юные друзья. Поисками занимаются специально отряженные для этого люди, освобождать наследника будут тоже другие люди. Ваша задача, господа, будет сложнее: вы должны будете лично казнить узурпатора трона, его жену и их младенца.

– Убить младенца! – пораженно ахнул один из юных джентльменов.

– Не убить, но избавиться от последыша бастарда. – старый джентльмен усмехнулся – Коль скоро мы выяснили, что Павлуша не имеет прав на императорский трон в силу подлого происхождения его отца, то его последыш не имеет права и на жизнь, поскольку может стать инструментов для авантюристов, возжелавших снова узурпировать русский императорский престол.

Дальнейший разговор превратился в обсуждение деталей покушения на царскую семью. Трое из молодых джентльменов активно участвовали в обсуждении, а четвёртый всё больше отмалчивался, впрочем, иногда вставляя замечания в общий разговор.

Уже в коляске, на рассвете везущей двоих юных джентльменов домой, четвёртый осторожно перевёл разговор к разговору в особой комнате Английского клуба:

– Анатоль, ты всерьёз собираешься участвовать в предложенном нам комплоте?

– Серж, посмотри на происходящее моими глазами: состояние моего рода изрядно потрачено моими дедом и папа, а то, что осталось, изрядно пострадало от рук царя. Откровенно говоря, я не могу осуждать Павла, поскольку папочка встрял во все заговоры против трона, о которых сумел узнать. Отправляя его на каторгу, Павел был в своём праве, и, положа руку на сердце, лично я обошелся бы с папашей куда как более сурово.

– Хм… Откровенно до цинизма.

– Я не стыжусь этого, поскольку являюсь поклонником учения киников. Однако продолжу: мне безразлична Россия и этот погрязший в рабстве народ. Здесь меня ничего не держит, и я готов свергнуть нынешнего царя, получить заработанную награду, и уехать из этой трижды проклятой страны. Собственно, я колеблюсь только в выборе между местом будущего проживания: Вена, Лондон или Париж.

– А как же наши друзья, Александр и Жорж?

– Ты невнимателен, Серж. Они тоже практически нищие, и свидетельства о сумме состояния у нас всех фальшивые, увы и ах!

– Ты открыл мне глаза, Анатоль. Я-то думал, что по крайне мере у Жоржа есть свободные деньги.

– Ах, Серж, Жорж такой же нищий, как я и Александр. – собеседник Сержа был пьян в слякоть и выбалтывал всё, что в трезвом состоянии не разболтал бы и под пытками.

– Вот как?

– Увы, Серж. И одолженные тобою деньги твои друзья смогут вернуть только после удачного переворота, и ни минутой раньше. Впрочем, и я не лучше. Выигранные мною сегодня полторы тысячи рублей позволят мне хотя бы не голодать, да и дворня моя, наконец, поест досыта.

Юный джентльмен, пустив пьяную слезу, откинулся на кожаную спинку коляски, уснул.

***

– Дядя, у тебя найдётся свободный час для важного разговора?

– Для тебя, Серёжа, я и целого дня не пожалею не то что часа. Слушаю, дорогой племянник.

Юный джентльмен, одетый уже в скромный по виду, но чрезвычайно качественный полувоенный костюм, прошел по навощённому паркету к столу, за которым работал мужчина средних лет в мундире с шевроном артиллериста и погонами подполковника.

Офицер свернул схематическое изображение какого-то механизма, закрыл папку, с которой работал, отложил новомодный двухцветный карандаш. Приветливо указал на удобный стул рядом со столом:

– Присаживайся Серёжа. Я вижу, ты нынче необычайно серьёзен, уверен, что пришел неспроста. Я прав?

– Несомненно.

– В таком случае, я весь воплощённое внимание.

– Дядя, по роду службы ты знаком с графом Булгаковым. Ты знаешь его лично, видел результаты его работ, осведомлён о манерах общения с вышестоящими и подчинёнными. Каково твоё личное отношение к сему мужу?

По мере того как молодой человек говорил, лицо его дяди принимало всё более удивлённое выражение. Но опытный человек быстро взял себя в руки, и он ответил максимально честно:

– Непростой вопрос, дорогой Сергей. Начну с того, что нынешнее моё отношение к графу Булгакову вовсе не такое, каковым оно было к поручику Булгакову. Ты позволишь мне отвечать развёрнуто?

– Конечно же, говори подробно, я от всей души желаю разобраться в вопросе.

– Хорошо, я продолжу. Впервые я увидел поручика Булгакова на закладке дворца великого князя Павла Петровича, где были продемонстрированы первые в мире унитаз, смеситель горячей и холодной воды, биде, водяное отопление дома, котельная и насос, который обслуживает это хозяйство. Кроме того, в отличие от других гостей, я освидетельствовал очистные сооружения дворца.

– И каким оказалось твоё мнение?

– Чрезвычайно противоречивым, Сергей. С одной стороны, эти устройства и сооружения необычайно полезны для жителей. С другой стороны они необычайно сложны и преисполнены технической новизны. С третьей стороны я оказался разорван пополам: я увидел великолепное решение прикладной инженерной задачи огромной сложности, но ведь речь о канализации, а в канализации течёт дерьмо!

Сергей засмеялся вслед за дядей, а тот продолжил:

– Когда матушка-императрица пожаловала Булгакова деньгами и дала заказ на оснащение её резиденций таковыми устройствами, я не удивился. В конце концов, я сам тут же послал Булгакову своих мастеровых перенимать умения проводить водопровод и канализацию. И наши дома были оборудованы сими удобствами одними из первых в Петербурге – сразу после царских дворцов и дворцов князя Юсупова. Этот хитрован, как оказалось, первым подкатил к Булгакову. И в торговые партнёры навязался. Впрочем, я тоже не прогадал, и в тех товариществах участвую.

Дядя налил в стакан квасу из хрустального графина и жестом предложил собеседнику поухаживать за собой, если желает попить.

– Я продолжу. Потом появился многозарядный пистолет, при помощи которого уже полковник Булгаков усмирил бунт целого гвардейского полка. Потом, как из ниоткуда появились казнозарядные ружья, а главное, начинка капсюлей. Ах, Серёжа! Вся Европа сейчас пытается воспроизвести это гениальное изобретение, но пока тщетно, а Россия при помощи него выиграла войну, которая обещала быть тяжёлой и кровопролитной. Более того: Турция пошла на сближение и дружбу с нами. Заметь, Серёжа, в основе этого успеха лежит капсюль с его пока загадочным содержимым.

Сергей что-то хотел сказать, но промолчал, чтобы дать дяде возможность говорить.

– Далее. Безо всякой натяжки гениальное изобретение двигателя внутреннего сгорания дало России возможность строить простые и железные дороги. Ты ездил в Царское Село, каково?

– Великолепно! Невероятная скорость и комфорт.

– То-то же! А таковые двигатели встали в автомобили, тракторы и тягачи, в том числе и артиллерийские. Подвижность артиллерии повысилась необычайно, что граф Булгаков и демонстрирует в текущей военной кампании. Кстати, скажу об артиллерии: с капсюлем как полевые, так крепостные и корабельные пушки приобрели новое качество.

– Что ты скажешь дядя об освобождении крестьян?

– Скажу, что лично я всегда был противником рабства, но до срока помалкивал, чтобы не стать изгоем в обществе. И император доказал, что я был прав: наши поместья после освобождения крестьян стали приносить значительно больший доход. Впрочем, сначала потребовались определённые вложения, но я, как уже говорил, вошел во многие промышленные товарищества, в коих состоят князь Юсупов и граф Булгаков. Новейшая техника теперь имеется и в нашей латифундии. И трактора, и грузовики имеются, и различные орудия, порой чрезвычайно сложные. А чтобы обслуживать все эти устройства, открыты школы для крестьян и мастеровых.

– Скажи, дядя, как ты оцениваешь графа как личность?

– Вопрос непростой, очень непростой. Ты уже понимаешь, что человек, достигнув определённого уровня власти и влияния, смотрит на мир несколько иначе. И окружающих такой человек оценивает сложнее: не по богатству, знатности или близости к трону, а по всему сказанному, плюс ум, образованность, удачливость, умение заводить и поддерживать знакомства. И что важнее всего сказанного – по потенциалу человека. Взять того же графа: внебрачный сын лишённый наследства и отданный в солдатчину, в заурядный городовой полк. И что? Тщанием этого человека полк стал гвардейской дивизией, страна получила невиданное ускорение, а презираемый всеми, лишенный отчего трона принц стал императором, с которым считается не только Европа, но которого боится аристократия собственной державы. Невиданное дело. Скажу так: моя презрительная неприязнь к поручику Булгакову осталась давно в прошлом. А вот уважение выросло настолько, что даже если граф попадёт в опалу и против него ополчится двор и свет, я буду поддерживать графа, потому что в итоге победителем окажется он.

– Даже так? А теперь дядя выскажи своё мнение о влиянии графа на царствующий двор.

– Хм… Сергей, ты понимаешь, что сей вопрос, непрост как по содержанию, так и по возможным последствиям?

– Понимаю, но всё же жду ответа. Чуть позже я объяснюсь, для чего я всё это спрашиваю.

Дядя внимательно посмотрел в глаза племянника, и, что-то для себя решив, заговорил:

– Император Павел Петрович сам по себе цельная и сильная личность. Он образован, умён, решителен, и что неимоверно важно – умеет подбирать себе советников и помощников, и умеет прислушиваться к ним. А ещё он научился передавать власть и ответственность за отдельные направления промышленности, войска и внутреннего хозяйства. Императрица также весьма умна и деятельна. А граф Булгаков выступает доверенным советником царствующей четы. Я доподлинно знаю, что свои советы он даёт исключительно в ответ на прямую просьбу. Надеюсь, я исчерпывающе ответил на твой вопрос?

– Вполне.

– Тогда поясни, для чего ты меня расспрашиваешь.

– Изволь, дорогой старший родственник. Дело в том, что после моего возвращения из путешествия по Европе, я не узнал Россию: за два года она изменилась разительно. Товарищи мои по путешествию, Анатоль Стасов и Александр Воронцов и Жорж Гореев, по возвращению обнаружили, что их имение разорено. Справедливости ради нужно сказать, что родители моих друзей проматывали состояние, да к тому же, участвовали в оппозиции императору. Впрочем, в заговоры они не вошли, и тем избежали ссылки и конфискации. Но повторюсь, имущественное состояние моих друзей совершенно расстроенно. Большой тайной расстройство дел моих друзей не является, о том знает весь Петербуржский свет. Между тем, Английский клуб предложил нам вступление на правах действительных членов. Возможно вы, дядя, не знаете, но с некоторых пор правила вступления в клуб значительно ужесточились, и малоимущим, пусть и с длинными родословными людям, путь туда закрыт. Моим друзьям пришла в голову мысль представить в клуб свидетельства о состоянии не по текущему состоянию, а по прошлому, и, к моему удивлению, они были приняты. Потом у нас состоялся презанятный разговор с главой правления Английского клуба, в течение которого сей джентльмен подвёл нас к мысли о необходимости дворцового переворота и убийства императорской семьи и графа Булгакова.

Дядя вскочил, и принялся ходить по кабинету. Наконец он повернулся к племяннику:

– Продолжай, Сергей.

– Разумеется, я не стал изображать глупого героя, и промолчал. После разговора мы отправились в клуб, приятно провели время, были приглашены за карточные столы, и все четверо выиграли. По любопытному стечению обстоятельств, все выиграли одинаковые суммы: по полторы тысячи рублей.

– Так-так, продолжай.

– Дальше, дядюшка, ещё интереснее. Александр и Жорж уехали по домам, а я взялся отвезти домой Анатоля, он очень уж сильно отдал должное неразбавленному ирландскому джину. По дороге Анатоль спьяну признался, что готов пойти на цареубийство ради денег.

– Жаль, у тебя нет никаких доказательств, Серёжа. – сожалеюще пробормотал дядя.

– Кое-какие имеются. – усмехнулся племянник.

– Какие же?

Юноша вынул бумажник, а из бумажника стопку банкнот, и протянул собеседнику:

– Вот мое доказательство.

– И что докажут сии купюры?

– По возвращению домой я обратил внимание на номера. Посмотри и ты.

Дядя принялся перебирать купюры, и, сообразив, уставился на племянника:

– Что за притча? Номера идут по порядку!

– Заметь, дядюшка, за столом было четыре игрока. Свои деньги из выигрыша я убрал. О чём говорит мой выигрыш?

– Тебе вручили замаскированную взятку, твоим друзьям тоже. Но верно и то, что при нужде вас мгновенно опутают карточными долгами.

Сергей нахмурился и жёстким голосом произнёс:

– Не друзья они мне, дядя. Сергей Савлуков не был изменником и не станет. Я специально поехал с Анатолем: он единственный казался мне хоть немного преданным России, но я ошибся. Те двое ещё раньше доказали свою приверженность измене.

– Чего же ты хочешь, Серёжа?

– Я хочу довести до сведения Их императорских величеств факт измены и подготовки цареубийства. И я хочу поучаствовать в следственных действиях по этому делу.

– Дело благое, слов нет, но как, по твоему мнению, я должен это организовать?

– Дядя, ты лично знаком с генералом Кукориным, а он вхож к Павлу Петровичу. Кроме того, ты вхож к главе Тайной Экспедиции, Никите Сергеевичу Ильину. Решай, по какому пути идти.

– Хм… Допустим, я соглашусь на твой план. Но каким образом ты полагаешь действовать?

– Из нас, насколько я понимаю, собираются сделать ударный отряд, придав нам наёмников. Удастся цареубийство, мы получим отработанные иудины сребреники. Не удастся, значит, чёрт с нами. Организаторы и заказчики спишут нас со счетов и найдут для исполнения зловещих замыслов других марионеток.

Дядя подошел и крепко пожал руку племяннику:

– Сергей Васильевич, я рад, что ты вырос порядочным человеком, достойным представителем рода Савлуковых. Слово подполковника Козьмы Егоровича Савлукова кое-что значит в нашей державе и при дворе, так что я немедленно отправляюсь в Тайную Экспедицию, к Никите Сергеевичу Ильину, а вместе с ним, я думаю, отправимся на приём к Его величеству. Ты пойдёшь с нами, жди посыльного.

Глава 4

В Венгрии бушевала революционная эйфория.

Не знаю, как правильно назвать разлитое в воздухе всеобщее возбуждение народа, связанное с известием об отделении от Австрии и провозглашения собственной королевской династии. Вернее, возвращения старой, отодвинутой от престола, не так уж давно по историческим меркам. Поэтому и назвал настроения революционными. Впрочем, суть не в этом.

Суть в том, что наш отряд прошел почти через всю Венгрию и встал в одном из горных дефиле, чтобы перекрыть путь австрийским войскам, двинувшимся навстречу нам.

Позиция у нас отличная: невысокий, но довольно крутой отрог горной цепи перегораживает несколько дорог из Австрии в Венгрию, вернее сводит их к двум проходам в нешироких ущельях. Ущелья мы и перекрыли. На возвышенностях, господствующих над проходами, расположили укрепления. На первый случай это были корзины без дна, наполненные землёй. Потом снаружи эти стены стали обкладывать камнями, просто навалом, никак не скрепляя. Впрочем, и такая защита способна выдержать серьёзный огонь, даже и из среднекалиберной артиллерии моего будущего. Это пехотные укрепления. Для артиллерии были подготовлены сменные позиции, для того, чтобы относительно небольшим количеством стволов перекрыть наибольший фронт.

Собственно говоря, против нашего шеститысячного отряда двигалось войско порядка сорокапятитысячного состава, при шестидесяти пушках. Да, наше превосходство в артиллерии было подавляющим, но вот по численности пехоты мы проигрывали колоссально.

Солдаты, осознавшие важность инженерной защиты, работали с полной отдачей, тем более что с питанием у нас проблем не было совершенно. Венгры исправно подгоняли стада бычков и баранов, подвозили крупу, овощи и вино. Всё превосходного качества, и солдаты, как русские, так и турки были довольны.

С офицерами у меня сложились прекрасные отношения, поскольку мои достижения всем отлично известны. Оружие, созданное с моей подачи, пришлось по душе и русским и турецким военным. Надо сказать, перед отправлением в рейд, я, согласовав вопрос с Румянцевым, перевооружил турецкую часть нашего отряда на казнозарядные ружья. После переучивания, провели небольшие маневры, для боевого слаживания войск, и, турецкие офицеры не стали противиться моему командованию.

Я недоумевал, почему турки признают командиром иноземца, но мой начальник разведки разузнал, в чём дело, и сообщил что турки сильно зауважали меня после получения известий о бое, проведённом артпарком почти без артиллеристов, против татарского конного тумена[1]. Также их впечатлили операции по взятию Очакова, Перекопа и принуждению к нейтралитету турецкой эскадры. Турки отметили, что во всех случаях кроме боя с татарами, я выступал за наименьшее кровопролитие и за уважительное отношение к плененным турецким военным. Моё неприятие крымских татар османские офицеры понимали прекрасно: вековая вражда так просто не проходит.

Венгерские дворяне часто приглашали офицеров моего отряда, и меня самого в гости. Соблюдая существующие этикет, я разрешал такие визиты своим подчиненным, но сам не ездил: приглашения были от не слишком знатных особ. Впрочем, я посещал поместья, особенно заслуженных дворян, особенно отметившихся симпатией к России, но делал это так сказать, в рабочем порядке, во время рабочих поездок.

Но на этот раз приглашение поступило от лица весьма значительного, в некотором роде ключевого.

Землевладелец этих мест, граф Иштван Орбан прислал своего младшего брата уведомить, что устраивает приём для дворянства киштершега[1], и приглашает на него меня и моих офицеров. Что же, дело полезное и нужное, и я с благодарностью принял.

Посланцев такого уровня следует принимать с почётом, что я и сделал: молодого графа проводили ко мне в кабинет, расположенный на первом этаже передвижного дома, установленного на колёсной базе и буксируемого трактором. Жилые комнаты, которые занимаю я, а также мой начальник штаба и командир турецкой части отряда, полковника, со знаменитой в мой время фамилией Эрдоган, находятся на втором этаже.

Вошедший в кабинет молодой человек мне понравился: рослый, широкоплечий, с атлетической фигурой брюнет, с располагающей улыбкой на красивом лице. По моде своего круга он носит усы и бакенбарды. На голове – вариация на тему канадки, или как её называют здесь, аннинской причёски. Смотрю и удивляюсь: похоже, молодой граф является предком главы Венгрии из моего будущего, Виктора Орбана – сходство поразительное, разве что с поправкой на возраст.

Обменялись рукопожатиями. Хорошие руки у графа: жёсткие, натруженные.

– Ваше сиятельство! – учтиво кланяется молодой человек, произнося слова русского языка с небольшим акцентом – Я счастлив, передать Вам приглашение от моего брата и всей нашей семьи, на приём и бал, по случаю начала сбора ополчения.

– О! надо полагать, ваше сиятельство также участвует в ополчении? – спрашиваю я – Впрочем, вопрос излишний, я вижу, что Вы уже в военной форме.

– Совершенно верно, я также в ополчении, мне, как офицеру, имеющему боевой опыт, поручили командовать гусарским полком из трёх эскадронов.

– Я вижу, в венгерском ополчении принята форма по русскому образцу?

– О, да! Мы сочли за благо последовать последней военной моде. Особенно удобны новые знаки различия в виде погон, петлиц и нарукавных шевронов. Но как видите, мы выбрали несколько иную форму погон, дабы подчеркнуть свою уникальность.

– Да. Это весьма разумная мера, она предостережёт от многих недоумений.

Я угостил молодого графа и его сопровождающих обедом, и мы расстались вполне довольные друг другом.

В назначенный день я в сопровождении пятидесяти офицеров своего отряда прибыли к дворцу Орбанов, представляющий собой вполне солидный замок, причём не какой-то декоративный, а вполне пригодный к обороне.

Дабы блеснуть своим современным техническим оснащением, приехали мы на двух автобусах, в сопровождении четырёх грузовиков с солдатами: у нас тут война, и вероятно столкновение с рейдовой группой противника, а для него захват или уничтожений командования вражеского соединения был бы роскошным подарком.

В парке, примыкающем к замку, устроены две зоны отдыха: для простолюдинов и для аристократов, гостей хозяина. Зоны грамотно разнесены в пространстве, между ними две стены густого кустарника и две аллеи, по которым патрулируют гайдуки хозяина поместья.

Контролируя размещение солдат конвоя, краем глаза я заглянул на ту часть парка, где гуляют простолюдины и нашел, что всё тут на высшем уровне. В ямах, обложенных камнем, устроены огромные жаровни, над которыми вертятся на вертелах бараньи и бычьи туши. Свиных туш не узрел, может потому что в гости ожидаются союзники-магометане. На столах разнообразное угощение, кастрюли с кашами и похлёбками, в одном месте я учуял венгерский гуляш. Вино гостям наливают из немалой бочки, уж не знаю, как её сюда доставили: бочка это в рост человека. Тут же играет оркестр, а рядом, на выложенной камнем площадке, танцуют местные парни и девушки, в праздничных нарядах. Очень много мужчин в возрасте от двадцати до сорока, в форме ополченческого гусарского полка. Что любопытно, все вооружены, и сабли свои носят умело, привычно. Надо полагать, большинство из них имеет опыт военной службы, да и вообще – мадьяры известные кавалеристы вроде наших казаков, только намного лучше – они служат в кадровой кавалерии, а не в иррегулярной. Да и вообще они законодатели моды в этой области: гусария чисто венгерское изобретение.

На господской площадке угощение изысканней и разнообразней. И вино подано не в одной бочке, а во множестве бутылок на столе и в маленьких бочонках на специальных поставках. И оркестр здесь полноценный, даже рояль стоит на низенькой сцене под парусиновым пологом, где расположились музыканты.

Мужчины, в подавляющем большинстве были в офицерской форме, уже знакомой мне по молодому графу, пригласившему на этот праздник. В штатском платье были только совсем молодые юноши, инвалиды без рук или ног, и старики. Значит, патриотический порыв местного дворянства действительно велик, раз мужчины и не думали косить от службы.

Дамы были в лучших своих нарядах, драгоценностях и самой искусной косметике: женщины прощались со своими мужчинами, и желали оставить себя в памяти возлюбленных в самом привлекательном виде.

Как положено в таких случаях, офицеров, прибывших со мной, представили благородному собранию, и отпустили в свободное плавание, а я и полковник Эрдоган остались при графе Орбане в качестве почётных гостей.

– Премного наслышан о вас, граф Булгаков. – заговорил гостеприимный хозяин, когда первоначальная суета схлынула, мы уселись на чрезвычайно удобных стульях, а слуги подали нам бокалы с лёгким золотистым вином.

Доселе из венгерских вин я пробовал лишь Токай, да вино имени какого-то серого монаха, так что это пробовал с интересом, и был немало восхищён его вкусом и ароматом.

– Надеюсь, меня характеризовали не в слишком чёрном свете? – улыбаюсь я. Мы говорим по-турецки, поскольку этот язык знают все присутствующие.

– Вопрос непростой. – улыбается граф Орбан – Друзья о вас говорят с восторгом, а враги считают исчадием ада.

– Последнее также следует считать лестной характеристикой. – замечает Эрдоган, и поясняет – Врагам естественно ругать нас за то, за что превозносят друзья.

– Справедливо. – Орбан отвешивает поклон Эрдогану – Однако, я продолжу. Мой дом оборудован чудесными сантехническими устройствами, купленными в России, и изготовленными на ваших, граф Булгаков, заводах. Позже я желаю провести с вами деловые переговоры о строительстве подобных заводов на моих землях. Однако сейчас идёт война, и я хочу договориться с вами о переделке ружей венгерской армии на казнозарядное заряжание и о поставках нам ваших волшебных капсюлей.

Турецкий полковник навострил уши, а Орбан продолжил:

– Я понимаю, что состав начинки капсюлей есть государственная тайна, но ведь капсюли вы продаёте, не так ли?

– Продаём. Полагаю, Его императорское величество даст соизволение на поставки капсюлей союзникам. Но позвольте вопрос, граф: где вы собираетесь производить переделку ружей?

– В городке Хайдуканаш у меня имеется большая оружейная мастерская, где работает шесть мастеров, а также до полусотни подмастерьев и мастеровых. Я полагаю именно там производить переделку ружей. Что вы думаете о таком плане?

– Недурно. Но вы упустили из виду, что переделывать ружья нужно не только для вашего полка, а для всей армии Венгрии. Теперь вы видите разницу масштабов, дорогой граф? И разницу доходов также. Вы вполне можете взяться перевооружить свой полк на собственный кошт, но венгерская армия состоит из дивизий, корпусов и армий. Я считаю, что вы вполне можете взять подряд на таковую работу.

Орбан задумался. Задумался и полковник Эрдоган.

– Действительно, ваше сиятельство, под таким углом зрения я вопрос не рассматривал. Что вы можете предложить?

– Помилуйте граф, но для меня сей разговор явился полнейшей неожиданностью, как и для полковника Эрдогана, и я бы желал взять некоторую паузу для осмысления вопроса и определения собственных возможностей в решении ваших запросов.

– Хорошо. Приношу свои извинения, господа, я не должен был начинать серьёзный разговор во время праздника, поговорим позднее. – склонил голову граф Орбан.

– Что вы! Какие могут быть извинения? Граф, вы являетесь вельможей весьма высокого ранга, и для вас не существует праздников и выходных. Вы ежесекундно на государственной службе. То же касается его высокоблагородие полковника Эрдогана и меня самого. Но мне действительно следует решить, чем я могу помочь вам в благом деле. Заранее скажу, что полностью поддерживаю ваш план, и вопрос лишь в сроках и масштабе его реализации.

Лицо графа Орбана посветлело:

– Ещё раз приношу извинения, ваше сиятельство, за неверную оценку ваших мотивов. Действительно, сделаем паузу и развлечём наших дам. Прошу вас, господа, чувствуйте себя на нашем общем празднике совершенно непринуждённо.

Увидев, что хозяин поместья завершил важный разговор, и мы, его собеседники, вышли из-за стола, нас тут же окружили гости. Были в этой толпе и мужчины, но в основном это были дамы. Говорили мы по-французски, в эту эпоху он является языком международного общения. Нас засыпали вопросами буквально обо всём на свете: начиная от нашего с полковником семейного положения, заканчивая планами на дальнейшее течение войны. Я старался отвечать обстоятельно, в должной мере откровенно. Да, я женат, жену люблю, и жду от неё дитя, а уж кого бог пошлёт, мальчика или девочку, того и буду обожать всем сердцем. Да, я причастен к созданию новых образцов вооружения, но всего лишь как один из руководителей, а в подчинении у меня весьма представительная группа специалистов высшего класса. Да, я пишу музыку, и так уж получилось, оная музыка людям нравится. Да, для столь блистательного собрания мадьярских патриотов я написал новое произведение по мотивам народных мадьярских мелодий, назвал его «Чардаш» и заблаговременно передал местному оркестру для репетиций. Нет, я не знаю, когда граф Орбан отдаст команду на исполнение произведения и вообще, сочтёт ли нужным это сделать, и я в любом случае уважаю волю хозяина, что бы он ни решил. Да, мой отряд занял стратегические позиции и ожидает подхода основных сил противника, но подробности сообщить воздержусь, поскольку известно: любой военный план существует до первого выстрела. Тут я вспомнил и привёл высказывание видного военного теоретика фон Клаузевица: «Военное дело просто и вполне доступно здравому разумению человека. Но воевать сложно». Мужчины при этих словах оживились и одобрительно зашумели.

За столом я, естественно, оказался по правую руку от хозяина дома, Эрдоган рядом, а мои офицеры расселись кто где, вернее, куда их увлекли новые знакомые. В сущности, многолюдные пиры весьма похожи во всех местах и во всех временах, разве что с поправкой на какие-то местные условия. Здесь было всё очень мило, атмосфера чрезвычайно дружелюбная, а еда необычайно вкусная. Звучали тосты: за венгерского короля, который ещё не коронован, но всё идёт к тому. Пили за русского императора и за османского султана, за наши армии, за боевое содружество. Дали слово и мне. Не мудрствуя лукаво, я предложил тост за женщин. Действительно: женщины есть лучшая часть человечества, сочетающая в себе все лучшие качества людского рода: красоту, ум, доброту, любовь, нежность, терпение, сострадание и всё остальное, что только можно вообразить. Тост вызвал аплодисменты, и меня попросили сказать ещё. Тут я предложил каждому из нас вспомнить самого любимого человека и молча выпить за него, подобно тому, как мы загадываем желания, увидев падающую звезду. Сам я в это момент вспомнил о своей дорогой половинке, и выпил бокал.

«Чардаш» был воспринят весьма благосклонно. Первый раз его прослушали чинно сидя на своих местах, а потом дворянская общественность принялась плясать, и правильно: мелодия-то танцевальная. Две симпатичные барышни вытащили на танцпол и меня, а я и не растерялся: вспомнил юность, школьный театральный кружок и выдал на публике «Молдаванеску», принятую весьма благосклонно. Оно и понятно: в основе Молдаванески лежит Жок, карпатский народный танец, известный здесь всем.

Ближе к ночи меня нашел граф Орбан и пригласил с собой.

– Ваше сиятельство, разрешите пригласить вас к моей супруге, поскольку из-за дурного самочувствия она отсутствует на сегодняшнем балу.

– Что с её сиятельством, насколько серьёзна её заболевание? – вежливо интересуюсь я.

– Дурное самочувствие моей супруги не связано с заболеванием, скорее наоборот: графиня тяжело переносит беременность, ей неприятны сильные запахи, громкие и резкие звуки, и большое количество людей.

– Понимаю, ваше сиятельство, моя дорогая половинка нынче тоже непраздна и подобные неприятности знакомы и мне.

– Об этом я и хотел поговорить с вами, ваше сиятельство, и готов понести любые расходы.

– Кажется, я понимаю: вы желаете получить помощь в части ухода за беременной супругой, а может быть и родовспоможения?

– Вы меня поняли исключительно верно. Всем известно, что вашими трудами и попечением, успешно завершились обе беременности Её императорского величества Натальи Алексеевны. И это при том, что императрица известна своим субтильным телосложением и даже определённой слабостью.

– В данном случае я могу вас порадовать, ваше сиятельство: в моём отряде медицинской частью заведует очень дельный офицер, выпускник Военно-Медицинской академии, лейтенант Карл Акакиевич Востроносов. Один из периодов практического обучения он проходил в императорском родильном доме.

На лице графа проступило облегчение: видимо немалая гора давила на его плечи.

В просторной комнате, убранной со сдержанной роскошью, мы увидели графиню. Я её узнал сразу, хотя и не сразу поверил своим глазам:

– Чрезвычайно рад быть представленным вам, графиня Александра Орбан! Признаться, я совсем не ожидал вас увидеть.

Графиня светло и радостно улыбается:

– Юрий, я необычайно счастлива видеть вас. Я много рассказывала о вас своему дорогому супругу, и мы вместе следили за перипетиями вашей невероятной карьеры. Скажу сразу: «Чардаш», подаренный в такой важный для нас и нашей страны день приятно поразил меня. Громкие звуки мне неприятны, но оркестр отсюда отлично слышно, и такая громкость ничуть не раздражает.

Я уселся в кресло напротив графини Орбан и с интересом изучал её. Хрупкая девочка превратилась в расцветающую женщину, довольно крепкую, несмотря на навязываемые стандарты «утончённости» и бледности, что господствуют сейчас в великосветских кругах. Граф подошел к жене и встал рядом, приобняв за плечи, а она с готовностью прижалась к нему. По всему видно, передо мною любящая пара, что всегда приятно.

– Иштван, короткий период знакомства с Юрием и его друзьями, стал для меня просто окном в новый мир человеческих отношений, впрочем, я тебе об этом говорила. В институте, где я воспитывалась, была совсем не такая атмосфера. Особенно, мне нравились наши лодочные прогулки на реке с забавным названием Псёл. Вы помните, Юрий?

– Конечно же, помню, графиня Александра. Однажды я написал мелодию, навеянную этими воспоминаниями, хотите услышать?

– Это было бы чудесно! Вот у стены пианино, вы ведь владеете этим инструментом?

Я сел за пианино и принялся исполнять «Баркаролу» из цикла «Времена года» Петра Ильича Чайковского, а Александра прижавшись к мужу, слушала меня, улыбалась и из её глаз одна за другой бежали слезинки. Ничего, такие слёзы не вредны ни женщине, ни её ребёнку. Светлые воспоминания, может быть и слегка приукрашенные, помогают нам преодолеть жизненные невзгоды, а музыка в таких случаях является чудесной ниточкой, связывающей текущий момент с моментом чуда, ушедшим в никуда.

– Чудесно, Юрий! Мелодия просто всколыхнула во мне воспоминание: я с Анечкой сижу на задней скамеечке лодки, а вы с Генрихом сидите за вёслами. Ты напеваешь что-то весёлое, а я опускаю руку в воду, и она струйками омывает мне пальцы. Ах, как было чудесно!

– Милая, нынче же мы с вами отправимся покататься на гребной лодке. – подал голос граф Орбан – Вы желаете?

– Да, это было бы прекрасно! Однако я хотела бы уточнить, Юрий, могу ли я рассчитывать на вас моём интересном положении?

– Вне всяких сомнений, графиня Александра! Я тотчас же вызову своего начальника медслужбы, уверяю, это лучший специалист вне России по беременности и родовспоможению.

Вижу, как Александру потихоньку отпускают липкие тенёта страха, и я её понимаю: роды в Европе этого времени – смертельная лотерея, чреватая кроме смерти тысячью различных угроз в виде различных патологических последствий от хронических болей до бесплодия.

Не прошло и четверти часа, как наш славный медик предстал перед нами. Мои опасения, что он будет нетрезв, по счастью не оправдались: Карл Акакиевич благоухал лёгким вином и дамскими духами, был весел, деятелен и по-медицински бесцеремонен. Что он увидел в лице Александры, я даже не пытаюсь предположить, но в голосе прозвучал металл:

– Господа, прошу вас без промедления оставить меня с пациенткой наедине. И заодно прикажите доставить сюда воду и мыло для омовения. Инструменты и прочее у меня имеются с собой.

– Что происходит? – спросил меня граф, когда мы вышли из комнаты.

– Видимо ваше беспокойство имеет под собой реальную основу. – серьёзно отвечаю я – Но вы не послали за водой и мылом, ваше сиятельство.

– Нет нужды. Всё имеется в туалетной комнате, примыкающей к комнате графини.

– Прекрасно. А теперь, чтобы не изводить себя тревожными мыслями, давайте обсудим вашу заявку на постройку оружейного завода.

– Благодарю, ваше сиятельство, я действительно вне себя от беспокойства.

– В Смоленске имеется прекрасно оборудованная оружейная мастерская, которая до недавнего времени занималась переделкой кремнёвых ружей в казнозарядные, но теперь её оборудование в России не нужно, отчего я могу предложить его вам, а заодно мастеровых, занимавшихся такой переделкой, дабы они обучили ваших людей. Вас такой расклад устроит?

– Прекрасная комбинация! Но как быть с доставкой оборудования, оно ведь тяжёлое и громоздкое, не так ли?

– Этот вопрос я обдумал, для чего и попросил паузу. Суть в том, что Смоленск расположен на Днепре, и корабль с оборудованием спустится по нему к Чёрному морю, оттуда перейдёт в Дунай, а далее, по одному из притоков дойдёт до вашего завода.

Мы обсуждали технические и финансовые детали, пока из дверей не вышел медик. Он был уже без халата и докторской шапочки. Доктор уселся в кресло, набил трубку и с наслаждением затянулся.

– Карл Акакиевич, не тяните, как дела у многоуважаемой графини?

– Теперь всё хорошо. Дело в том, что коновал, который до сих пор пользовал графиню, грязнуля и тупица. Тупица потому что сведения об асептике и антисептике отнюдь не тайна, и давно опубликованы в европейских медицинских журналах, но он не принял их во внимание. Грязнуля занёс инфекцию в половые органы графини. Сама она этого сделать не могла – женщина явно чистоплотна.

– Вот как? – прорычал Орбан. На него было страшно смотреть – За попытку убийства моей дорогой супруги и за другие убийства, которые наверняка на совести этого негодяя, доктор Шварц нынче же будет повешен. Но что с моей женой?

– Нужные медикаменты у меня с собой, первичную обработку я провёл. Однако, думаю, что мне необходимо задержаться здесь ещё на два-три дня, и угроза будет полностью ликвидирована. – выдохнув клуб ароматного дыма ответил доктор.

– Карл Акакиевич, приказываю вам находиться здесь столько, сколько необходимо, применять все необходимые действия и навыки. Для вас нынче нет задачи важнее спасения графини Орбан и её ребёнка. – обозначил свою позицию я.

– Кстати граф, – обратился к Орбану доктор – если я не ошибаюсь, а кое-какой опыт у меня есть, вам следует ожидать мальчика.

– Дай бог, Карл Акакиевич, дай бог. – только и ответил безмерно счастливый будущий отец.

[1] Тумен - организационная тактическая единица монгольского войска, численность которой составляла обычно десять тысяч всадников. Исторически тюркоязычные народы использовали этот термин в описании воинских соединений. Русское выражение «тьма тьмущая» имеет в основе слово «тумен».

[1] Киштершег – Административный район в Венгрии

Глава 5

Первое боевое соприкосновение с австрийскими войсками произошло спустя три дня.

С высот мы наблюдали, как на всхолмленную равнину перед нашей горной грядой сначала вышли передовые разъезды, продвинулись до проходов в горах, и, увидев нас, и наши оборонительные сооружения, умчались на доклад. Потом появились части авангарда, и занялись разведкой: на возвышения поднимались группы офицеров, и внимательно рассматривали нас в зрительные трубы. Небольшое подразделение, не более полуроты занялись каким-то подобием организации обороны, но явно чисто для отмаза – никто не ожидает нашего отпора, и, кстати, совершенно непонятно почему.

Остальные солдаты, тем временем, занялись собой и конями: коней повели на водопой, из переметных сумок достали овёс, насыпали его в кормушки и подвесили на морды тех коней, что уже напились. Кашевары развели костры и сноровисто принялись варить обед. До нас дотянуло запахом кулеша на копчёном свином сале. Полковник Эрдоган потянул носом и задумчиво предложил:

– Ваше сиятельство, а не позаботиться ли нам о телесном и духовном здоровье австрияков?

– Каким образом?

– Судите сами: я слышал, что копчёности вредны для здоровья. А поститься, наоборот, полезно, особенно для души. Думаю, артналёта из десятка выстрелов будет довольно, чтобы эти пащенки шайтана пришли в замешательство, а там и придёт время порезвиться нашим кавалеристам. Они не станут далеко гнать австрияков, думаю, довольно будет простой демонстрации нашей бдительности.

– Да, в самом деле, господин полковник, наша задача протянуть время до подхода основных сил, так что командуйте.

Не прошло и двадцати минут, как батарея, прикрывавшая этот проход, повела стволами и дружно рявкнула залпом. Без пристрелочных выстрелов, сразу на поражение. А почему бы и нет? Наши артиллеристы заранее объехали все поле предстоящего сражения, отметили все лога и низины, где непременно будет накапливаться пехота и кавалерия перед атакой. Ну и пристрелялась к ним, как же без этого.

Полуэскадрон гусар и такой же по численности отряд сипахов на рысях вышли из-под прикрытия скальной стены и ударили по ошеломлённому артналётом противнику. Тяжёлые турецкие кавалеристы выстроились в атакующий строй, и никто не мог им противостоять. Гусары прикрывали сипахов с флангов. В сущности, остановить кавалерийский удар способен только правильный строй, например, каре, но на этот раз организовать каре было некому: всё наличное командование погибло от шрапнели и фугасных снарядов.

В общем, наши кавалеристы прошлись по полю, порубали всех, кто пытался организовать хоть какое-то сопротивление, а остальных согнали в кучу и погнали в наш тыл.

На командный пункт поднялся молоденький офицер, с известием от командира кавалерийского отряда, совершившего вылазку:

– Ваше сиятельство, разрешите доложить, атака увенчалась полнейшим успехом, неприятель частично уничтожен, частично рассеян, частично пленён. Нам удалось захватить девяноста восемь нижних чинов, восемь обер и штаб-офицеров и одного генерала. Доложил корнет Рощин.

– Ого! Кто же попал в ваши сети, скажите, Рощин?

– Не могу знать, ваше сиятельство! Капитан Ермолаев отправил меня с докладом сразу, как только мы втянулись на свои позиции.

– Ну что же, пройдусь, полюбопытствую, что за генерал нам попался.

Мне подводят коня, и в сопровождении корнета еду в лагерь кавалеристов. Там уже царит полнейший порядок: пленные солдаты выстроены в три шеренги, перед ними прохаживается, поигрывая крепкой палкой здоровенный сержант, и громко, чётко, доходчиво, кстати, на отличном немецком языке, объясняет правила поведения в плену. Вижу на лице одного из пленных унтеров расцветающий синяк и хорошее рассечение – этот явно не захотел по-хорошему, вот и получил от души, по-плохому.

Офицерам установили одну десятиместную палатку, для генерала выделили четырёхместный шатёр на одного.

– Куда дели раненых? Спрашиваю у Рощина, слезая с коня у генеральской палатки.

– Просто не стали их брать, ваше сиятельство. – отвечает корнет – За тяжёлыми присмотрят легкораненые, а для нас и те, и другие простая обуза и перерасход лекарств.

– Разумно. Передайте капитану моё удовлетворение.

Откинулся полог, из палатки выскочил австрийский солдат, вытянулся передо мной и залопотал на прескверном русском языке:

– Ваша сиятельстффа. Ихь есть деньщик хаспадин генерал…

– Передай господину генералу, что я желаю с ним побеседовать. – обрывая денщика говорю я по-немецки.

Из палатки раздаётся:

– Прошу войти, ваше сиятельство!

Ну, раз приглашают, следует войти.

В палатке уже стоит застеленная складная кровать, стол, пара стульев. Генерал стоит у стола, смотрит гордо, в тщетной попытке сохранить величие. Я смотрю на генерала, слегка приподнимая бровь: да, я младше чином, но, чёрт возьми, это он пленный, а не я. Что-то в глазах моего визави дрогнуло, и он чуточку склоняет голову:

– Фельдмаршал-лейтенант[1] Ойген Франц фон Габсбург.

– Полковник Булгаков Юрий Сергеевич. – отдаю скупой ответный поклон – На правах хозяина поинтересуюсь: довольны ли вы созданными для вас условиями, или что-то следует добавить?

– Благодарю, господин полковник, я вполне удовлетворён. Если мне будет разрешено общение с моими офицерами, то станет ещё лучше.

– Теперь удовлетворите моё личное любопытство, господин генерал: насколько вы близкий родственник царствующей особе вашей империи? Согласитесь, этот вопрос далеко не праздный.

– Соглашусь. Не знаю, удовлетворю я вас своим ответом или огорчу, но нет, я не родственник царствующей династии, поскольку принадлежу к весьма отдалённой ветви рода Габсбургов.

– Если пожелаете написать своим родственникам о произошедшем, можете написать письмо, но прошу вас не указывать подробностей нашей позиции, численности и вооружения. Такие же письма я разрешу написать и вашим офицерам. Вам я ещё позволю написать краткое сообщение командованию, но также попрошу без подробностей.

– Это справедливые требования, господин полковник, обещаю выполнить их.

А я, поворачиваясь к двери, задаю последний вопрос:

– Господин генерал, приношу извинения заранее, но ваше письмо будет прочитано и все нескромные сведения вымараны. Когда к вам прислать офицера за письмом?

– Для писем мне будет довольно часа. Но позвольте, господин полковник, вы не собираетесь меня допрашивать?

– Зачем, господин генерал? Численность и состояние войск, противостоящих мне, хорошо известна. Сорок пять тысяч, в том числе пятнадцать тысяч кавалерии. Артиллерия представлена шестидесятью орудиями полевой артиллерии четырёх, шести и двенадцатифунтового калибра. Интендантское хозяйство также вполне известно, и заодно огорчу вас, господин генерал: в Дунай уже вошел отряд канонерских лодок, так что водные перевозки и мосты через Дунай и крупные притоки через него вскоре окажутся под нашим ударом. В сущности, армия, выдвигающаяся в нашем направлении, обречена.

– Позвольте! – напыжился генерал – По моим сведениям, в вашем отряде более пяти тысяч, ну пусть шесть тысяч солдат и офицеров, а у нас сорок пять тысяч! Это превосходство в семь с половиной раз!

– Ах, оставьте, господин генерал! Вы проводили рекогносцировку в полном соответствии с существующими уставами, на полуторном удалении от максимальной дальности артиллерийского огня. И что? Вы живы только потому, что по вашей группе огня не велось, но ваших коней, оставленных в лощине, накрыли первым же залпом, тем отрезав путь к бегству. Что до личного оружия солдат, то хотите, я продемонстрирую маленький фокус?

– Не знаю о чём вы, господин полковник, но согласен.

– В таком случае, следуйте за мной.

Мы вышли из палатки, и я повёл генерала на импровизированный полигон, где мои сержанты-инструктора тренировали турок в прицельной стрельбе. Только мы появились, прозвучала команда «смирно», ко мне подошел старший сержант и доложил:

– Ваше сиятельство! Взвод турецких союзников проводит занятия по целевой стрельбе под руководством инструкторов по стрелковой подготовке. Руководитель занятия старший сержант Мохов.

– Скажи-ка, сержант, насколько подготовлены турки?

– У нас уже десятое занятие, поэтому стреляют прилично.

– На какую максимальную дальность научились стрелять?

– Шестьсот шагов.

– Хорошо! А что вы используете в качестве мишеней?

– Камни, положенные на другие камни, ваше сиятельство. Получается наглядно: попал, значит, камень сбил. Не попал – двадцать раз отжался.

– Молодец, Мохов! А теперь покажи австрийскому генералу, как ты обучил своих подопечных. И желательно, чтобы генерал запомнил твой урок. Сможешь?

– Отчего же не смочь? Мои орлы пули кладут, как вышивальщица иголкой колет. Давайте команду, Ваше сиятельство!

Поворачиваюсь к генералу:

– Господин генерал, эти турецкие солдаты как раз переучиваются стрелять из казнозарядных ружей, и сейчас учатся стрелять на максимальную дальность: пятьсот-шестьсот шагов. Целями служат камни, которые следует сбить выстрелом с другого камня.

Генерал недоверчиво посмотрел на длинный ряд крупных камней, лежащих метрах в трёхстах от нас, и скептически усмехнулся:

– До камней слишком далеко.

– Вы не поняли, генерал. – покровительственно усмехаюсь я – Стрелять следует не в эти крупные камни, а в более мелкие камни, которые солдаты положат сверху.

А вот сейчас генерала проняло. Со всё возрастающим интересом он наблюдает за тем, как солдаты прошли к своим мишеням, подобрали валяющиеся рядом с большими более мелкие камни и водрузили их, иногда подсовывая обломки, чтобы верхний камень не упал. Когда они двинулись обратно, генерал принялся считать шаги, а я, признаться, стал считать тоже: нет ли жульничества. Нет, шаги отмерялись полноценные, и строй остановился, когда сержант отсчитал: «Шестьсот! Стой! КруГОМ».

– Целиться прилежно, огонь по готовности! Начали!

Солдаты подняли ружья и принялись наводиться. Делали они это споро и привычно. Не прошло и пяти секунд, как первый выпалил. Есть! Камень повалился. Бах! Бах! Бах! Зачастили выстрелы, а потом и вообще вышло подобие залпа, впрочем, в завершение выстрелы были тоже раздельные. Хм… А ведь совсем неплохо! Из полусотни камней не сбитыми оказались всего несколько штук.

– Господин полковник, Вы позволите мне освидетельствовать результаты? – церемонно обратился ко мне генерал.

– Пожалуйста!

И мы, вместе с генералом, отправились к мишеням. Да, четыре камня оказалось не сбитыми, но на одном из них генерал обнаружил свежую отметину, а в другом случае пуля попала между камнями, потому и не сбила, но клякса ещё не остывшего свинца говорила сама за себя.

– Невероятно! – решительно рубанул генерал – Полковник, вы выставили передо мной самых лучших егерей!

– Можно сделать по-другому. Господин генерал, вы ведь хороший стрелок?

– Разумеется!

– Сейчас пять или десять, по вашему выбору, солдат, зарядят свои ружья и дадут их вам, а вы определите: можно ли научить прицельной стрельбе из этих ружей. Обратите внимание, вы каждый раз будете стрелять из другого ружья.

– Согласен! – азартно отозвался генерал.

Десять камней заняли своё место мишеней, генерал встал на позицию и открыл огонь. Все десять камней он свалил тринадцатью выстрелами. Выстрелив последний раз, он отдал ружьё солдату и повернулся ко мне:

– Это дьявольски хорошее оружие, ваше сиятельство. С его помощью вы действительно остановите мой корпус, не доведя дело до рукопашной схватки, и не понеся собственных потерь.

– Да, господин генерал, примерно это я и планирую.

– Разрешите мне наблюдать течение этого сражения?

– Нет, господин генерал, это невозможно. Мы враги сейчас, и, при всём взаимном личном уважении, останемся врагами в дальнейшем. Так уж распорядилась судьба: мы служим враждующим державам. У меня нет ни малейшего желания делиться новейшей тактикой с вами и кем-либо другим. Искренне прошу меня извинить.

– Это вы меня извините, ваше сиятельство, я вынудил вас на резкий ответ.

В общем, расстались мы на вполне дружелюбной ноте. Генерала и его свиту я отправил в штаб Румянцева, а сам занялся текущими делами.

Спустя сутки весь австрийский корпус стоял перед нами, грозно шевелился, перестраивался и готовился к завтрашнему бою.

– Ваше сиятельство, диспозиция предстоящего дела кристально ясна. – Делится своими соображениями начальник штаба нашего отряда, полковник Терентьев Егор Варухович – Обратите внимание, урок разгрома авангардного отряда не учтён, штабы и основные построения войск неприятеля расположены в зоне нашего действенного артогня. Имею предложение не тянуть с началом боя, а завтра с рассветом ударить всей мощью.

– Считаю ваше решение совершенно верным, Егор Варухович, вам за него и ответ держать. Разработайте боевой приказ, расставляйте силы и средства подразделений, я утверждаю ваше решение. Особое внимание прошу уделить командованию неприятеля и его артиллерийским батареям. Остальная масса войск большой угрозы не представляет.

Тут же вспыхнула суета: Терентьев, усвоивший мой ритм работы, уселся писать боевой приказ, имея перед глазами собственные наброски и предварительные варианты. Офицеры штаба на основании его приказа готовили приказы и распоряжения для всех частей и подразделений ниже по подчинённости. Я, отдалившись от основной массы работающих офицеров, уселся в тени парусинового навеса, и стал составлять план действий на случай нашего поражения: война есть война, случайности неизбежны. Вероятность того, что нам придётся воспользоваться этим планом, близка к нулю, но он нужен. Потом, когда выпадет свободное время, я выложу этот план перед штабистами, пусть они поиграют с ним, действуя «за австрийцев». Штабист должен иметь незашоренное, изощрённое, где-то и коварное мышление, для этого его и содержат.

Война, и сражение в частности, с точки зрения генерала крайне увлекательный процесс, да вот беда, ужасно неторопливый. Читал я «лейтенантскую прозу», там всё понятно: вот на наши позиции ломятся оголтелые вражины, мы отбиваемся, а кто-то там, в высоких штабах не чешется, и не присылает нам патроны, снаряды, подкрепление. Ату их, штабистов!

А теперь смотрим на бой с позиции генерала. Перед лейтенантом участок фронта много если километр. Перед генералом может быть фронт и в полсотни километров, но чаще от пятнадцати до двадцати. У лейтенанта в подчинении тридцать бойцов, а у генерала может быть и полста тысяч, но чаще от десяти до пятнадцати тысяч человек, где только лейтенантов может быть под тысячу. И вот мы приготовились к бою, а противник у нас вовсе не дурак. Он тоже учился в академии, изучал приёмы и методы вооружённой борьбы, знает тактику армии противника – нашу тактику. Он ищет слабые места для удара, и никогда не складывает все яйца в одну корзину. Он хитрит и выгадывает, он разоблачает твои хитрости и устраивает коварные финты. Шахматы – игра лейтенантов, поскольку по сравнению с полем даже небольшого сражения, шахматная доска ничто. Генерал держит в голове несколько сотен шахматных досок и на каждой из них противником является гроссмейстер.

Скажем, получил генерал сведения, что противник навалился на левый фланг, вот он и думает: это главный удар, или отвлекающий? А где тогда главные силы? Какое из вспомогательных направлений станет острием удара?

Не забываем и о дорогах по болотам, лесам и оврагам. Ты даёшь команду: «Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert!»[2], чтобы помочь тому или иному подразделению, но пока они дойдут, будет потеряно время, да и не факт, что неприятель не устроит засаду, или участок, куда ты бросил резервы, не окажется ложным, и тебе придётся разворачивать части прямо на марше.

А в некоторых случаях оказывается выгодным не помогать своим подразделениям, попавшим под основной удар, а всеми силами ударить по неприятелю в другом месте и тем переломить ход сражения. А потом читать о себе неприятную и однобокую правду в произведениях типа «Батальоны просят огня».

На самом деле я ворчу, потому что душа требует действий, активности, а тут приходится изображать невозмутимость, уверенность и воплощённое величие – такова моя нынешняя работа. Хорошо, что появляются люди с хорошими известиями, нынче таковым стал лейтенант Востроносов.

– Рад вас приветствовать, Карл Акакиевич! – поднимаюсь я навстречу врачу – Не желаете ли чаю, кофе или спиртного?

– Если можно, кофе. Признаться, я пристрастился к этому напитку, уж не знаю, как буду обходиться без кофе после военной службы.

– Теперь, когда мы подружились с Турцией, трудностей с покупкой кофе не предвидится. Йемен, где производится лучший кофе, является турецкой провинцией, так что для нас этот товар будет вполне доступен. Однако не прогневайтесь, но в первую очередь я бы хотел узнать подробности вашего осмотра и лечения графини Александры Орбан.

– В сущности всё просто. Женщина и её супруг абсолютно здоровы и никаких препятствий к зачатию и рождению детей у этой пары нет.

– Отчего же у них не было детей столь долгое время? Насколько я знаю, брак был заключен в семьдесят четвёртом году, прошло почти восемь лет.

– Причин несколько: во-первых, приверженность графини аристократическим привычкам. Женщина никогда не принимала солнечных ванн. Её диета была направлена на поддержание так называемой стройности, а на деле истощённости. К тому же доктор Шварц всемерно поддерживал графиню в её вредных заблуждениях, усвоенных в институте благородных девиц от таких же шарлатанов как он. Единственную полезную привычку она усвоила с детства в родном доме, да и то не от родителей и воспитателей, а от кормилицы и няни, это чистоплотность.

– Господи помилуй, аристократия убьёт себя безо всякой революции!

– Уже убивает. Понятие «аристократическое вырождение» возникло не на пустом месте и обозначает вполне осязаемое и грозное явление.

– Да, уважаемый доктор, проблему вы обрисовали более чем серьёзную. Но что вы предприняли по отношению к нашей милой графине?

– Начну с того, что негодяй по имени доктор Шварц болтается в петле. Граф Орбан лично вышиб табуретку из-под его ног. Граф обожает жену, и мои слова о вопиющем непрофессионализме высокооплачиваемого врача он воспринял крайне серьёзно. В самом деле: врач своими немытыми руками внёс инфекцию в половые органы женщины. По счастью, воспалительный процесс не достиг внутренних органов, но исключительно благодаря чистоплотности графини Александры. Мне пришлось применить новейшие средства для борьбы со стрептококковой инфекцией, и это при том, что я был не убеждён в предварительном диагнозе. А что делать? У меня нет бактериологической лаборатории. Но по счастью диагноз «на глазок» оказался верным. Я предупредил графа и графиню о риске, и они, подумав и посовещавшись, согласились со мной. До полного излечения графине ещё далеко, но вчера я убедился, что воспалительный процесс пошел на убыль. Сюда я прибыл доложить об относительном успехе лечения, ну и в преддверии сражения.

– Прекрасная у вас профессия, Карл Акакиевич! – искренне говорю я.

– Несколько рискованная, надо признать. – парирует он – В пиковом случае можно угодить в петлю.

– Но согласитесь, доктор Шварц зарабатывал свою петлю не жалея усилий.

– И, в конце концов, он добился своего. – поддержал меня Карл Акакиевич – Кстати, Ваше сиятельство, вы слышали, что Министерство здравоохранения России собирается провести аттестацию всех лекарей состоящих на военной службе, а потом и лекарей, работающих в подведомственных министерству учреждениях?

– Правильная мысль. На мой взгляд, нужно обеспечить обучение всех лекарей и медицинского персонала в государственных учебных заведениях по едкой программе. Ну, а на первых порах следует проверить квалификацию имеющихся лекарей. Да и организовать курсы по обучению тем же асептике, антисептике, родовспоможению и прочим важным вещам.

– Нам, молодым, легче: мы изначально обучались по новым правилам.

– Ну ладно, Карл Акакиевич, скажите-ка, чего вы ожидаете от завтрашнего дня?

– В наше поражение я не верю, поскольку уже несколько раз видел столкновение нашего войска нового типа с многочисленным противником. Соответственно, не ожидаю и больших потерь, но ранения неизбежны, поэтому лазареты уже готовы. Отправляясь на встречу с вами, я принял доклад о готовности восьми лазаретов, из которых три ориентированы на наших и союзных офицеров и солдат. Остальные пять будут принимать раненых австрияков. Я намерен поднатаскать практикантов, прибывших под мою руку перед нашей отправкой в рейд. Правильная сортировка раненых, подготовка раненых к операции, первая хирургическая помощь… Практикантам повезло: весь комплекс мероприятий передового хирургического госпиталя от приёмки раненых до передачи на излечение, они увидят в одном месте.

– Тяжело будет мальчикам. – вздыхаю я.

– Да уж, как водится. Для меня первое время в передовом госпитале оказался тем ещё шоком. Тогда я впервые напился пьяным. – признался молодой врач – Вина не было, пил разведённый спирт, ох и отвратительное пойло, доложу я вам! И эти напьются или как-то по-другому настроят свою душу к жестокому гуманизму нашего ремесла.

– Я тоже никак не могу привыкнуть к жестокости своей профессии. – меня что-то потянуло на откровенность – Казалось бы, кадровый офицер, а вот никак не привыкаю. Обиднее всего, что враг иногда достойнее и даже ближе чем кое-кто из союзников, а его надо бить, порой и до смерти.

– Вы неправы, ваше сиятельство. Бьёте вы не личность, а неправую сторону, это надо осознавать. И раз уж несчастный принял неправую сторону, то пусть понесёт наказание за дурное решение.

– И тут вы, Карл Акакиевич, несомненно, правы. Будем же готовиться к бою!

[1] Фельдмаршал-лейтенант – Звание в армии Австро-Венгрии, соответствующее званию генерал-лейтенант в русской армии.

[2] Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert… (Ди эрстэ колонне марширт, ди цвайтэ колонне марширт) С немецкого: Первая колонна марширует, вторая колонна марширует... Аллюзия на роман Л. И. Толстого "Война и мир" 1868 г.

Глава 6

«В литературе и в обыденных разговорах способность чувствовать направленный на тебя взгляд принято считать чем-то мистическим, сродни какому-то колдовству. Между тем, в этой способности нет ничего странного и удивительного, поскольку это одно из наших эволюционных приобретений. Наши отдалённые предки, живя среди дикой природы, охотились сами и были объектом охоты. Понятно, что выслеживая дичь, они глядели на неё – другие способы наблюдения, такие как обоняние и осязание, не столь эффективны. Чтобы не быть съеденными, наши предки выработали, а потом тренировали в себе способность отмечать признаки слежки: удобные для засады места, щели для наблюдения и удара, а главное – взгляд. Охотник должен примериться к жертве, чтобы нанести удар или наброситься лично, и в этот момент взгляд замирает, сконцентрированный на точке удара. Для жертвы умение заметить и оценить такой взгляд – это последний шанс увернуться или ударить в ответ. Собственно говоря, именно поэтому прямой взгляд в глаза расценивается хищниками, в том числе и людьми, как повод для атаки. Наши с вами предки в полной мере освоили это великое искусство, и доказательство каждый из нас видит в зеркале. А тех, кто не сумел научиться – по разным причинам, от собственной лени, до несчастливой судьбы – съели.

Отсюда вывод: не пренебрегайте наследием предков, переданных нам как словом и письмом, так и в виде инстинктов и вложенных умений, поскольку в многотысячелетнем опыте нет ничего лишнего. Всё пригодится либо нам самим, либо нашим близким или отдалённым потомкам».

Император Павел Петрович наизусть выучил методичку по мерам личной и групповой безопасности, написанной небольшой, но очень сплочённой группы разведчиков. Были в той группе охотники на крупную дичь, в том числе и на людей, войсковые разведчики, контрразведчики и лазутчики, что не один год провели во вражеских штабах и при чужеземных королевских дворах. Для этих людей вопрос выживания всегда стоял на первом месте, вот они и поделились своим опытом в небольшой – всего в сотню страниц книжке. А предисловие к книжке написал тот, кто задумал и организовал проект – граф Булгаков Юрий Сергеевич. Собственно, Булгаков уговорил Павла с супругой прослушать лекции специалистов в области нападения и защиты, а главное, людей знающих толк в выявлении внедрённых агентов, диверсантов и простых двурушников.

После тех лекций Павел Петрович и Наталья Алексеевна другими глазами посмотрели на людей, что их окружают. Действительно: по взглядам, ведь недаром сказано: «глаза есть зеркала души», можно прочитать очень много. Особенно это касается взглядов потаённых, брошенных тогда, когда смотрящий уверен, что его не видят. В сущности, подобным вещам наследников престола, аристократических родов и больших состояний обучают с пелёнок, но вот Павла не обучали. И Наталья была обучена исключительно фрагментарно, чисто теоретически: ничего-то ей на практике не показывали. А понаблюдав за жителями дворца, они вдруг увидели, что слуги их любят. Не все, но подавляющее большинство. Солдаты и офицеры Павловской дивизии их боготворят. А вот многие их придворных, в том числе и ценных специалистов, относятся к ним сложно: кто-то презрительно, кто-то уважительно, а в целом, несколько враждебно. Впрочем, причина враждебности разъяснилась довольно быстро: крестьянская реформа.

За пару поколений: от Петра Первого, через всё «бабье царство» до конца царствования Екатерины Второй шло лютое порабощение русского мужика, низведение его до самого скотского состояния. Слишком многие представители дворянского сословия сочли видимое ничтожество простонародья за истинную его сущность, и потому посчитали себя, красивых, сытых, здоровых и образованных другим народом. В сущности, это было недалеко от истины: русские дворяне слишком часто были по крови нерусскими: они либо сами, либо их предки пришли служить русскому престолу.

И тут, вскоре после их победы, после провозглашения вольности дворянства, царь Павел обнуляет их победу, заставляет служить, а презренное мужичьё, мерзких рабов, делает свободными. Да, у большинства дворян отродясь не было крепостных рабов – либо не заработали достаточно денег для покупки, либо сами или предки промотали всё своё состояние. Но спесь и снобизм не того рода свойства, чтобы опираться на реальность. Спеси нужно иметь предмет презрения, а факты упрямо указывают: офицерство стало активно пополняться вчерашними мужиками, в значительной части бывшими крепостными, а дворянские недоросли на их фоне никак не выделялись. Ну не было у недорослей превосходства над мужиками ни в скорости принятия решений, ни в области военных знаний, ни во владении оружием. Отдельные случаи, когда дворянского новика дома отлично обучали высокопрофессиональные наставники, многократно перекрывались примерами, когда мужик, пройдя школу младших командиров в полку, признавался достойным к поступлению в школу старших командиров при дивизии. А многие недоросли даже не рассматривались в качестве кандидатов на выдвижение в сержанты, то есть в школу нижнего уровня. Да и за что их было выдвигать? Несмотря на то, что никто из детей дворян никогда не голодал, ростом и статью они не выделялись. Умом тоже не выделялись – никто в детстве не заморачивался их развитием. Не было превосходства и в образовании – большинство владело элементарной грамотой, но не больше. И никаких наук, кроме примитивной арифметики им не преподавали.

При дворе, естественно, подвизались лучшие из лучших: наиболее образованные, развитые, дельные дворяне, но все они вращались в круге узко сословных идей и устремлений.

Наталья Алексеевна нашла изящный выход из положения: было объявлено о возобновлении издания журнала «Всякая всячина», редактировавшегося «блаженной памяти» матушкой-императрицей Екатериной Алексеевной. Журнал стал публиковать обзоры внутренней и международной политики, репортажи из зон боевых действий, заметки путешественников, литературные произведения.

В этом журнале стали публиковаться и дискуссионные материалы, в том числе и об отношении к крепостному рабству. На аргументы сторонников рабства об «отеческом отношении» помещиков к крепостным, публиковались выписки из следственных дел по отношению к Салтычихе[1] и других людоедов, а убийц и садистов среди помещиков оказалось довольно много. Особого внимания удостоились Строгановы, Демидовы и другие заводчики, которые устроили условия жизни и труда своих крепостных и формально свободных работников намного хуже, чем у каторжников на государственных каторгах. Стоит ли удивляться, что общественное мнение резко отвернулось от сторонников крепостничества и одобрило действия императора и его Правительства.

Но одно дело массовое общественное мнение, а другое – мнение определённого круга, объединенного какими-то общими интересами. Вернуть старые порядки мечтали люди, лишенные былого достатка, власти и влияния на общество, и за свои корыстные интересы они готовы идти на всё. Что такой цареубийство в глазах людей этой эпохи? С точки зрения всех сословий, включая и дворянство – смертный грех и непростительное преступление. А с точки зрения узкой группы дворян, вскормленных за мрачные времена «бабьего царства», вполне разумное и полезное дело, сулящее массу наград и продвижение по карьерной лестнице. Именно выходцы из этого слоя посматривали на Павла Петровича и его семью с хищным прищуром.

А Павел Петрович и Наталья Алексеевна брали этих людей на заметку, чтобы дождавшись удобного и законного повода уничтожить их – если не физически, то морально и в имущественном смысле.

И вот на стол императора лег доклад одного из соратников и деловых партнёров графа Булгакова, Козьмы Егоровича Савлукова, о том, то его племянник, Савлуков Сергей Васильевич, получил косвенные, но, тем не менее, очень веские доказательства подготовки новой попытки дворцового переворота. Ну и покушения на особу императора, как же без неё. Любопытнее всего в этом докладе была строчка о том, что молодой человек, ему ещё не исполнилось и двадцати лет, изъявил желание служить в контрразведке.

Надо сказать, что служба в жандармерии, полиции и в Тайной Экспедиции с некоторых пор стала рассматриваться армейскими и флотскими офицерами как вполне нормальное и даже желательное продолжение карьеры после военной службы. Но вот родовитые дворяне, к коим относился род Савлуковых, службу в полиции и спецслужбах презирали, почитая такую службу ниже своего достоинства. Исключения были, но они касались только службы на высоких должностях, не ниже полковничьего звания. А тут представитель старого и весьма богатого рода готов служить, начиная с обер-офицерского чина. Хотя, ради справедливости, следует отметить, что на нижних ступенях службы Савлуков задержится совсем ненадолго, ровно настолько, чтобы получить необходимый опыт практической службы. А дальше – образование, целеустремлённость, решительность и другие личные качества двинут его вверх.

Но сейчас Сергей Савлуков должен выдержать свой первый и самый важный экзамен: внедриться в ряды заговорщиков, узнать их планы, помочь обезглавить мятежников, и при этом постараться выжить. Но, судя по всему, шансов на благополучный исход дела для Савлукова, совсем немного. Об этом император и сказал Сергею Савлукову при личной встрече.

Организовать встречу оказалось очень легко: Павел Петрович в это время года жил в Гатчине, куда уже давно проложена железнодорожная ветка, высоко оцененная петербуржцами, освоившими дачи в окрестности железной дороги. На поезде дядя с племянником доехали до Гатчины, на ожидавшем их экипаже доехали до своей дачи, расположенной неподалёку от царской резиденции, а вечером пошли прогуляться по Гатчинскому парку. В дворцовом парке было место прогулок отдыхающих, обосновавшихся в Гатчине и ближайших окрестностях. Мужчины прогулялись по аллеям парка, раскланялись со знакомыми, потом незаметно перешли в ту часть, что закрыта для обычных посетителей. И в беседке, отлично изолированной от подглядывания и подслушивания, а также от любых нескромных вторжений, их ожидал император.

Встречая гостей, он встал, и после процедуры знакомства предложил присесть и заговорил:

– Внимательно прочитал ваш доклад, Козьма Егорович, и у меня возникло несколько вопросов к вашему племяннику. Мы можем разговаривать вполне откровенно?

– Разумеется, Ваше императорское величество!

– Предлагаю общаться запросто, по имени-отчеству. Вы не возражаете? Коли так, ответьте мне Сергей Васильевич, сначала на простой вопрос: что вас подвигло на разрыв с друзьями? Я вижу, что раньше вас связывали дружеские отношения.

– Первое, что подтолкнуло меня к разрыву, кстати, не спонтанному, а, если позволите такой оборот, эволюционному, это всё более и более русофобские воззрения моих приятелей. В детстве мы мечтали о службе в Армии и о подвигах во славу России. Потом как-то иссякли мечты для начала о военной службе. Потом отпали мечты о военных подвигах. Потом о самой идее служения России. Остались какие-то куцые стремления к наслаждениям, причём убогим и однообразным. Особенно мои приятели изменились во время поездки в Европу. Любопытно, что они, осматривая достопримечательности, предназначенные для досужих проезжающих, видели только их, и не видели ничего неприглядного вокруг. Скажем, ни один из них не увидел кварталов бедняков или работных домов. Вернее, в работном доме, который располагался рядом с аристократическим кварталом в Лондоне, мы побывали, но мои приятели сделали из увиденного несколько странные и совершенно однобокие выводы. А именно: люди, которые содержатся в этих домах, сами виновны в своём положении, ведь это бедняки. Вот родились бы они в семьях даже не богачей, а людей со средним достатком, никаких сложностей в их жизни и не было бы. Каково?

– Любопытно, а как они себе представляют процесс выбора будущих родителей? – усмехнулся Павел Петрович, и ему ответил старший из Савлуковых:

– Да никак они себе этого не представляют. Эти их рассуждения целиком их протестантской теории предопределения: грешники отличаются от праведников неумением делать деньги. Если человек беден – значит, он грешен. И чем буднее, тем более он греховен, а с таковым можно желать что угодно.

– Верно замечено. – кивнул император – Однако, Сергей Васильевич не закончил рассказа, послушаемте его.

– Благодарю, государь и продолжу. Чем дальше, тем высказывания моих приятелей становились злее и радикальнее. Всё связанное с Россией вызывало у них, по меньшей мере, злую иронию, а чаще – неприкрытое раздражение, сарказмы и прямые оскорбления. Увидев это, и поняв, что мои приятели всё больше и больше становятся врагами моего Отечества, я счёл за благо внимательно присмотреться не столько к ним, сколько к нашим новым друзьям и спутникам, баронету Мармадьюку Вустеру и Чарльзу Монтгомери. Видите ли, у меня уже тогда сложилось впечатление, что эти господа ведут свою игру, постепенно направляя нас к некоей, не вполне определённой цели. Ясность наступила, когда при поступлении в Английский клуб с нами имел беседе князь Никита Заславский. Должен признать, этот джентльмен весьма ловко играет словами, впрочем, беседуя с нами, он старался не слишком сильно. Достаточно сказать, что обосновывая легитимность комплота и цареубийства, он для начала выдвинул предположение о незаконнорождённости императора, а потом стал опираться на это предположение как на доказанный факт.

Павел Петрович слегка напрягся:

– Сергей Васильевич, каково ваше личное отношение к предположению господина Заславского?

– Для начала скажу, что мне до чистоты крови и дела нет. Это первое. Во-вторых, сама Екатерина Алексеевна, узурпировав трон, признала вас, Павел Петрович, законным наследником русского престола. Какими бы оскорблениями она вас не осыпала, слово «незаконнорожденный» не прозвучало ни разу. И наконец, по моему скромному разумению, вы законный русский царь уже потому, что от вашего правления Россия получает только пользу.

– Недурно. – задумчиво сказал Павел Петрович – А теперь скажите, Сергей Васильевич, и от откровенности зависит дальнейшее моё к вам отношение: если бы на моём месте сейчас сидел Емельян Пугачёв, и он бы проявил себя как мудрый правитель, вы бы признали его законным?

– Вопрос непростой. – жёстко, не по-юношески усмехнулся младший Савлуков – А ответ смертельно рискованный. Но коли вы требуете правду, то отвечу: на тех условиях, что вы очертили, государь, да, признал бы.

– Кажется, я понимаю. – задумчиво сказал император – Вы, как один мой друг, считаете что служить следует не трону и не тому, кто сидит на троне, а самой России.

– Признаться, я так чётко не формулировал свою жизненную позицию, но да, служить следует России, здесь граф Булгаков прав совершенно.

– Отчего вы считаете, что это слова графа Булгакова? – живо откликнулся Павел Петрович.

– Я собираю все сведения об этом человеке, вращающиеся в обществе и городе, и пришел к выводу, что этот человек крайне неординарен. Он какой-то нездешний. Там, где все говорят, он производит одно движение, и вопрос необычайной сложности превращается в цепочку простых задач.

– Любопытный вывод. Вы можете привести хотя бы пару примеров таких «одиночных движений»?

– Извольте, государь. Первый пример колхозы. Люди на земле получили работу, мануфактуры и заводы получили свободных рабочих, а государство избавилось от призрака новой Пугачёвщины. Согласитесь, решение было крайне неординарным, зато теперь остаётся только лишь совершать действия, логически завершающие главное решение. Второй пример неаппетитный, зато уже сейчас давший результат в виде отсутствия моровых поветрий. Я имею в виду закон о запрете строительства новых домов без сточной канализации и об обязательном оборудовании существующих домов таковым устройством. И ведь попечением графа Булгакова созданы хозяйства по подготовке воды к употреблению: очистка, отстаивание и хлорирование перед подачей в водопровод? На мой взгляд, уже за эти вещи он достоин золотого памятника в полный рост.

– Вы правы, Сергей Васильевич, упомянутые деяния состоялись благодаря энергии графа. Я, признаться, подумал, что вы упомянете железные дороги и казнозарядное оружие, но сказанное вами гораздо весомее, хотя и не отчётливо заметно не столь внимательному наблюдателю.

– Это верно, я весьма внимательно присматриваюсь к графу. – согласился младший Савлуков – Но я бы хотел изложить свои соображения по обезглавливанию заговора.

– Весьма любопытно! – улыбнулся Павел Петрович – не обещаю, что соображения будут приняты к исполнению, но внимательно слушаю. Да, Сергей Васильевич, вы должны понимать, что профессионалы, занятые этим делом весьма придирчиво рассмотрят ваше предложение.

– Это естественно, государь. Я исхожу из того соображения, что больше всех от вашего воцарения пострадали крупные землевладельцы, поставляющие на внешний рынок пеньку, хлеб, сало и другую продукцию своих латифундий. Они бы и рады вас приветствовать, но экономические интересы не дадут. Второй пострадавший от вашего воцарения, вернее от внутренней политики, что вы проводите, это целое государство, а именно Великобритания. Я считаю, что именно экономические интересы заставляют англичан искать вашей смерти. Отсюда вывод: чтобы избавиться от угрозы переворота, следует нейтрализовать обе эти силы. Доморощенным латифундистам я предлагаю найти новые рынки сбыта их продукции, и они забудут так нынче нежно любимую Англию и возлюбят кого угодно: турок, немцев, папуасов далёких островов. Я слышал, что из тонкой парусины принялись шить простецкую одежду? Очень правильное дело, нужно найти ещё сферу приложения парусины, это тоже переправит интересы производителей конопли на внутренний рынок. То же касается сала. В Вестнике Академии наук я читал, что из сала научились делать стеарин для свечей и что-то ещё. Пусть та же Англия покупает готовые свечи, и производители встанут за вас стеной. То же самое можно сказать по каждой статье нашего импорта: продавать готовую продукцию, например доски, брус, фасонные детали, а не бревно-кругляк как нынче.

– Разумно. – кивнул император – Если у вас найдутся соображения, как сие реализовать, милости прошу с соображениями на доклад.

– Не премину совершить сие. Однако я продолжу. Для нас первоочередной задачей стоит нейтрализация назревающего заговора. Здесь я предлагаю свои услуги. Баронет Вустер и мистер Монтгомери из нашей четвёрки выделяли именно меня, наверное, меня и назначат старшим над, как они говорят, ячейкой организации. Через них я постараюсь выйти на кукловодов из британского посольства. Когда дело дойдёт до реальных планов и дело двинется к перевороту, будет нанесён решительный ответный удар. Связь я предлагаю держать через моего дорогого дядю, а для него встретиться с вами или с другим назначенным вами человеком дело обычное, поскольку по роду службы дядя постоянно встречается с множеством людей.

– Действительно хорошие соображения и способ связи более чем естественный. – согласился Павел Петрович – Но как отнесетесь к своей роли вы, Козьма Егорович, к такой своей роли?

Нестарый ещё офицер сидя подтянулся, кашлянул и заговорил:

– Роль вполне почтенная. Очень важно, что на благо Отечества нашего. В данном случае крайне важно для конспирации, что в качестве связного действует целый полковник. Для англичан, помешанных на чинопочитании, подобный фокус просто немыслим. Я согласен. Главное моё требование касается именно конспирации: хочется, чтобы в это дело были посвящены как можно меньше людей. Во-первых, чтобы обезопасить Сергея, а во-вторых, чтобы в случае успеха он оказался чистым в глазах англичан, и мог бы продолжить свою разведывательную деятельность.

– Резонно. Решим так: о наших делах будут знать четыре человека: мы трое и глава Тайной Экспедиции. Вас устроит такая постановка дела?

[1] Дарья Николаевна Салтыкова по прозвищу Салтычиха и Людоедка (в девичестве — Иванова; 11 (22) марта 1730 — 27 ноября (9 декабря) 1801) — русская богатая помещица, вошедшая в историю как изощрённая садистка и серийная убийца, в отношении которой было доказано убийство 38 подвластных ей крепостных крестьян. Решением Сената и императрицы Екатерины Второй в 1768 году была лишена достоинства столбовой дворянки и приговорена к смертной казни, но позже мера наказания была изменена на пожизненное заключение в монастырской тюрьме, где осуждённая и умерла от старости. Кстати, заключение было вовсе не строгим: Салтычиха за время заключения прижила двух или трёх детей.

Глава 7

Сорокапятитысячный корпус австрияков мы разгромили за три дня: уж очень удачно они подставились. Как я уже говорил, мои артиллеристы облазили всё поле предстоящего сражения вдоль и поперёк, и пристрелялись к каждой высотке и каждому укрытию. А потом специально назначенный наряд собрал все стаканы от шрапнелей и засыпал все воронки от фугасных снарядов, что мы использовали при пристрелке. Мои офицеры проехались по местности и отметили все места, где неприятель будет размещать свои штабы и передвижные магазины, особенно пороховые. Сделать это нетрудно: вся Европа сейчас воюет по канонам, заложенным принцем Евгением Савойским, Морицем Оранским, Валленштейном, Густавом II Адольфом, Тюренном, Великим Конде и Вобаном. Но изменилось оружие, оно требует изменения тактики, но ведь у наших противников просто-напросто не было данных для анализа. Они ничего не могли противопоставить, так как оружие они видели только в единичных экземплярах, в основном на показных манёврах для иностранных военных атташе. Боевые генералы если и держали в руках казнозарядное ружьё, то далеко не все. А офицеры, в подавляющем своём большинстве о нём разве что слышали. Вот и получилось столкновение войска многочисленного, прекрасно обученного, великолепно слаженного и прекрасно мотивированного, но заточенного на отжившие методы ведения войны, и моего отряда, не столь хорошо вымуштрованного, и даже имеющего языковые проблемы, но зато вооруженного ружьями и пушками новейшего поколения.

В первый день австрияки попытались пробиться по дорогам в проходы, но потерпели неудачу. На склонах вдоль дефиле мы установили около сотни камнемётов, то есть простейших взрывных зарядов, размещённых в конусовидной яме и засыпанных мелкими камнями. При подрыве зарядов, вся масса заложенных камней летела вперёд, убивая и калеча невезучих, оказавшихся в зоне поражения. Изюминкой нынешнего минирования стали восемь подрывных машинок, привезённых мною из Перми, где мне их сваяли на орудийном заводе. Что любопытно, мастера-золотые руки, сделали всё, следуя объяснениям и моим эскизам, а когда я, получая от них первую машинку, вздумал изумляться, старший из мастеров, кстати, самый молодой по возрасту, снисходительно глядя на меня вытащил из ящика стола учебники физики. Все три штуки. И, между прочим, за моим авторством. Принципиальная схема машинки, это я уже вспомнил сам, была на семидесятой странице второго тома. Вот такой я получил щелчок по носу.

Осталось только хлопнуть себя по затылку:

– Федот Иванович, простите великодушно, совсем забыл о собственном учебнике, опять же виноват, что не подумал, что вы давно знакомы с этой книгой.

– Ничего страшного, Юрий Сергеевич, мы знаем, что вы трудитесь денно и нощно. Что до учебника, то мы его изучаем в вечерней школе. И остальные ваши учебники тоже изучаем. У нас в школе уже построены Диск Фарадея, Электрофорная машина, следующей целью поставили динамо-машины постоянного и переменного тока. Ваша подрывная машинка как раз пример того, что мы изучаем и делаем.

Изолированные провода мне быстро сделали в университетской лаборатории, так что материальная сторона минно-взрывного дела оказалась обеспеченной. Обучить сапёров оказалось легче лёгкого: мины для них оружие привычное, а новый принцип инициации взрыва их восхитил и вдохновил. А уж как им понравились результаты боевого применения! Тут я понимаю маньяков взрывного дела: двух двухполковых пехотных бригад австрияков просто не стало – физически не стало. Нет, погибли далеко не все: от взрывов камнемётных мин погибло или получило раны не более пятой части солдат, просто оставшиеся в живых, побросали оружие и бросились в показавшееся им безопасным ущелье, где мы их чуть позже и пленили. А вот у оставшихся на равнине австрияков возникло полное впечатление поголовной гибели этих бригад. Судите сами: ощетинившиеся штыками колонны входят в горный проход, вскоре раздаются многочисленные взрывы, всё заволакивает пылью, а из пыли выбегают обезумевшие от страха солдаты. Немного солдат, не больше пары сотен. Когда пыль рассеивается, в проходе видны многочисленные трупы, а вошедших туда войск нет. Значит убиты!

Обескураженные австрияки замерли на своих позициях, и только отдельные их разведгруппы пытались приблизиться к месту побоища, но наши самые лучшие стрелки отгоняли их ещё на дальних дистанциях. Остальные полки корпуса замерли, не смея идти на верную смерть. Офицеры от командиров полков и выше собрались в шатёр командующего корпусом на совещание, чему мы порадовались, да и влепили в тот злосчастный шатёр залп осколочно-фугасными снарядами из двух десятков орудий. А потом причесали это место шрапнелью. Ну и, я не стал запрещать сипахам совместно с гусарами прогуляться на тот холм. Кавалеристы сходили в этот короткий рейд, и вернулись с богатейшими трофеями: несколько сотен солдат, около сотни обер и штаб-офицеров, и пять генералов, трое из которых оказались ранеными. Раненых генералов немедленно доставили в лазарет, где одному из них провели полостную операцию, извлекая два осколка из грудины. Надо сказать, операция прошла успешно, жизнь генералу сохранили. Двое других были ранены легче, из них извлекли шрапнельные пули, да и оставили долечиваться. Командир корпуса, фельдмаршал-лейтенант Ойген Клаус Монтекукколи дели Эрри и его начальник штаба оберст Вальтер фон Хётцендорф попали в плен целыми, хотя и изрядно оглушенными. Кавалеристы привезли знамёна корпуса, двух бригад и одного полка, что тоже ценно для пропаганды. Кроме того доставили корпусную казну, все штабные документы, в том числе и планы австрийских вооруженных сил на текущую кампанию.

Как только конники с добычей втянулись в наши позиции, наша артиллерия начала обстрел скоплений австрийских войск, собирающихся атаковать в ответ на нашу вылазку. Неприятель заметался, многие бросились прятаться в естественных укрытиях, и когда в них накопилось достаточно много, вся наша артиллерия отработала и по ним – как я сказал, все эти лощины, овраги и обратные скаты холмов были нами заранее пристреляны. Особенно австрияки приуныли, когда наша разведка выяснила, куда они поставили пороховой обоз. Эта низина между тремя крутыми холмами тоже была нами пристреляна, так что наши пушкари ударили и туда. Мне очень понравилось, когда я увидел два поднимающихся грибовидных облака на местах мощных взрывов.

Осознав своё положение, оставшиеся офицеры злосчастного корпуса приняли решение уйти.

Я кушал вкуснейшую выпечку под великолепный кофе, причём делал это под музыку: меня посетил наш доктор, принёс свои новые творения. Сегодня у Карла Акакиевича образовалось свободное время, и он пришел ко мне за советом, принёс несколько своих песен. Вот я сижу, кушаю вкусное и слушаю приятное. Откровенно говоря, творчество лейтенанта Востроносова пока так себе, на слабенькую четвёрку. Да, песни написаны в подражание мне, но кто из нас не грешен, кто не подражал классикам? А я в эту эпоху самый что ни на есть классик: сам Моцарт прислал мне восторженное письмо, в котором с восхищением отзывался и об арии-кантилене, и о адажио, и о реквиемах, и об опере «Садко».

Впрочем, для этой эпохи его песни более чем хороши, о чём я и говорю млеющему от похвал доктору. Но одновременно уговариваю его не уходить в профессиональную музыку: да, он лично будет получать намного больше денег, причём намного легче, чем это у него получается сейчас, но ведь армия потеряет великолепного доктора. Последнее моё замечание, я вижу, просто бальзам на сердце нашего доктора.

– Что до выступлений и славы, дорогой Карл Акакиевич, то позвольте мне отсылать ваши творения в Университетскую типографию Санкт-Петербурга, где их будут печатать и продавать любителям музыки. Обещаю сделать благосклонный отзыв, и думаю, что первые ваши работы будут напечатаны вместе с моими произведениями. Так сказать, помощь известного автора своему талантливому собрату. Кстати, сейчас готовлю к публикации «Чардаш», а вместе с ним прозвучите и вы. А спустя время вы и сами будете помогать молодым и талантливым собратьям.

– Ах, Юрий Сергеевич, могу ли я поверить в такой счастливый оборот?

– Отчего же нет, дорогой Карл Акакиевич? Мне, так уж получилось, помог Павел Петрович ещё в бытность свою великим князем. Мы русские люди, должны друг другу помогать.

Тут раздался множественный топот копыт, и к моему шатру подскакал офицер, в сопровождении двух гусар:

– Ваше сиятельство, австрияки прислали парламентёра под белым флагом, просят нашего командующего.

– Именно просят, не требуют?

– Просят, причём едва ли не униженно.

– Кто конкретно?

– Оберст[1] фон Визенберг, а при нём два обер-офицера.

– Хорошо же, проси.

Спустя пять минут показались трое всадников, облаченных в форму инфантерии[2] австрийской армии, а при них десяток сипахов в качестве конвоя.

Оберст и его сопровождающие, один их которых держал белый флаг переговорщика, спустились с коней, и пошли ко мне. Оберст впереди, его ассистенты на полшага сзади. Я встал со стула и подошел к краю площадки, на которой стоял мой шатёр. Формально я продемонстрировал уважение к противнику, фактически же, я стоял на возвышении, примерно на полметра выше парламентёров.

Оберст, надо сказать, очень чутко увидел неравенство позиций, однако никакого ответного хода придумать не смог, потому начал переговоры. В сущности, его речь о человеколюбии и прочей муре меня не слишком тронула, я эту часть пропустил мимо ушей. Более внимательно я выслушал ту часть речи, где оберст говорил о предоставлении возможности его войскам собрать и похоронить убитых, и дать возможность оказать помощь раненым.

– Хорошо. – отвечаю оберсту – Разрешаю вашим солдатам собрать убитых и раненых по всему полю боя, включая и проходы вдоль дорог, куда наносились первые удары. Ограничение одно: у ваших солдат не должно быть оружия.

– Пока я ехал по проходу, увидел не слишком много трупов, а ведь сюда вошла бригада из двух полков, то есть почти четыре тысячи солдат и офицеров. Ваше сиятельство, где остальные?

– Остальные офицеры и нижние чины, герр оберст, находятся в нашем плену. Когда мы применили своё оружие, их командир правильно оценил обстановку, и повёл выживших в боковое ущелье, где мы и приняли у него капитуляцию. Если вам угодно, командиров полков вам тотчас же представят. Командира бригады вы можете посетить в лазарете.

– Да, я бы хотел поговорить с командирами полков и посетить Конрада делла Вольпе. С вашей стороны было очень любезно такое предложение.

– Мне эта любезность ничего не стоит, уважаемый оберст фон Визенберг, однако рекомендую отправить одного из ваших ассистентов с сообщением, что ваши солдаты могут подать помощь раненым и убрать трупы. Прошу прощения за напоминание, но к нему меня побуждает христианское милосердие.

Откровенно говоря, плевать я хотел на убитых и умирающих австрияков, тем более что корпус был по составу чешским. Хреновые они народы, что чехи, что словаки и у меня нет никаких симпатий, что к солдатам, что к офицерам. Впрочем, это мои личные симпатии-антипатии, их во все времена положено скрывать за завесой правильных слов о гуманизме, ценности каждой человеческой жизни и прочей фигне, в которую не верят даже самые отчаянные общечеловеки. Но – положено.

Один из ассистентов скачет в австрийский лагерь с сообщением, я сажусь обратно за стол к доктору Востроносову, а оберст со вторым офицеров отправились к палатке, где содержатся пленные офицеры. Солдат-то мы быстренько отправили подальше в тыл, под охраной венгерских союзников. Как выяснилось, венгерцы очень не любят чехов, а те отвечают им полнейшей взаимностью. Я-то, признаться думал, что эпизод с запоганенным гуляшом в «Похождениях бравого солдата Швейка» просто анекдот, а оказалось, что это святая правда.

– Карл Акакиевич, нам не дали завершить разговор, а я хотел предложить вам кроме совместной публикации, ещё и совместное выступление. Здешнее общество к русским настроено весьма благосклонно, следовательно, имеется прекрасная возможность проверить свои умения на них.

– О, это было бы прекрасно! – восклицает доктор, и я его понимаю: творцу, а тем более исполнителю публика нужна как воздух, а может быть и сильнее.

***

Когда поле очистили, я дал команду снова обстрелять штаб австрийского корпуса: болван фон Визенберг не удосужился передвинуть его за зону обстрела! Естественно, оставшиеся офицеры были перебиты, и я вывел своё воинство в вылазку. Оставшаяся без командования рыхлая масса бросилась бежать, бросив артиллерию, недоразгромленный обоз и больше двух тысяч прекрасных кавалерийских коней. Сбрую для этих коней, кстати, тоже бросили. Это хорошо: будет, чем пополнить конский состав и снаряжение нашей кавалерии.

В общем, к подходу объединённой русско-турецко-венгерской армии под командованием графа Румянцева, перед нами вражеских войск не было. Войскам устроили трёхдневный отдых после усиленного марша, когда они спешили нам на помощь.

Румянцев вместе со мной объехал все наши позиции, оценил расположение батарей и запасных позиций для них, и высказал своё одобрение. Мины-камнемёты я показал отдельно, без лишних глаз турок и мадьяр: сегодня мы дружим, завтра снова подерёмся, зачем им знать о таких простых и эффективных штучках?

На расширенном военном совете меня заставили в подробностях рассказать о развернувшемся сражении, что правильно: командиры обязаны учиться на чужих успехах и неудачах. Я подготовился как следует, и впихнул в свой доклад всё: от организации ускоренного марша почти через всю Венгрию до преследования бегущего неприятельского корпуса. Ну и всё что посредине: размещение личного состава на импровизированных повозках и передвижение пешком для разминки. Не забыл о мерах безопасности, уберегших бойцов от падения с никак не ограждённых скамеек. Питание при помощи полевых кухонь. Меры гигиены – от обязательного, под угрозой порки, мытья рук перед едой и после оправки, и ног по вечерам, до полевых сортиров, которые копали сразу по остановке колонны. И опять же: жёсткий, под угрозой порки, запрет оправления естественных надобностей, где бы то ни было, кроме специально сделанных сортиров.

– Каков же результат? – любопытствует немалого ранга военный чиновник с эмблемами медицинского ведомства в петлицах.

– Результат мы оценим по завершению военной кампании, – отвешиваю я лёгкий поклон за правильный и своевременный вопрос – а промежуточный итог таков: за шесть недель от начала движения, вверенного мне отряда, до сей минуты, санитарных потерь не отмечено. Ни одного заболевшего или запоносившего. Имеются ушибы, травмы, ранения, но и там ни одного серьёзного воспаления.

– Весьма недурно! – отвешивает легчайший поклон военный чиновник.

– С вашего разрешения, продолжаю. Столь удачную позицию, а именно холмистую, едва ли не горную цепь со всего лишь двумя проходами, перекрывающую пространство почти в семьдесят километров, мне указали местные жители. Изначально я хотел устроить оборону в сорока километрах восточнее, на берегу подходящей реки, но тамошнюю позицию я бы точно не удержал. Выдвижение на эту позицию несло в себе немалый риск, поскольку времени на её обустройство у нас оставалось весьма мало. Неприятель мог форсировать свой марш, и хотя бы частью сил мог попытаться сбить нас с необорудованной позиции. По счастью, австрийские офицеры не сумели справиться со своевольными и ленивыми чехами, из которых сформирован корпус, и таким образом у нас появилось необходимое время.

Дальше я дал пояснения по созданию, укреплению и использованию каждого из элементов созданной здесь обороны. Все пояснения давались по картам и схемам, которые в заранее условленном порядке меняли мои помощники.

В общем, я применил элементы презентации из того, будущего времени. Всё наглядно, доходчиво, по возможности ярко. Ну да краски куплены тут же, а художников и картографа я нашел в собственном отряде.

Порадовало то, что мои слушатели сначала внимали едва ли не со скучающими лицами, но постепенно то один, то второй начинали записывать за мной, а в конце уже большинство офицеров и генералов делали разного рода почеркушки по мере моего доклада.

– Наслышан о ваших лекциях, ваше сиятельство, но до сих пор слушать их не доводилось. – по окончанию доклада взял слово граф Румянцев-Задунайский – Ежели вы о научных открытиях вещаете так, как нынче о военной науке, то я понимаю восторг профессоров, что отзывались о вас. На правах командующего отдельной армией, нынче же прикажу издать ваш доклад в виде отдельной книги, с приложением карт и иных схематических рисунков, что вы использовали при докладе. Полагаю, что присутствующие здесь господа офицеры и генералы с большим интересом и весьма вдумчиво прочитают её. Вы имеете замечание? – глянув мне в лицо, добавил Румянцев.

– Так точно, ваше сиятельство, имею. Я бы предложил издать отдельной книгой исследование о нынешней войне. Сейчас имеется счастливая возможность использовать показания всех сторон этой войны: русских, турок, венгерцев и пленных австрийцев. Если позволите, ваше сиятельство, я сформирую группу из офицеров, склонных к аналитической работе, дабы сделать эту работу.

– Недурная мысль! – поднял палец вверх турецкий командующий, Айдослу Мехмед-паша – Я обязуюсь предоставить материалы для книги от Османской империи. Более того: пользуясь благосклонностью моего повелителя, Его императорского величества султана, я попрошу его письменно высказать мысли о причинах, течении и последствиях нынешней войны.

– В таком случае, я обращусь с такой же просьбой к Его императорскому величеству. – Румянцев поднялся и церемонно пожал руку Мехмед-паше.

Таким образом, меня нагрузили ещё одним поручением глобально-исторического значения. Почему глобального? А потому что этот труд впоследствии станет эталоном для поколений как тех, кто будет писать подобные исследования, так и для тех, кто будет их изучать.

И первым делом я озадачил своих художников рисованием портретов всех героев текущей войны – от главнокомандующего до особо отличившихся нижних чинов. Впрочем, альбом с портретами я выпущу отдельным изданием, хотя бы потому, что его издание обещает стать весьма выгодным предприятием: герои и их родственники, безо всякого сомнения, приобретут такую памятную и статусную вещь.

Потом был поход на Вену, оказавшийся не слишком трудным: Римская Империя Германской Нации приказала долго жить. Как только мы оказались в предместьях столицы, во многих землях, принадлежавших Австрии, вспыхнули мятежи. Германские княжества, Богемия, какие-то итальянцы и кто-то кого бесполезно искать на карте, объявили о своей независимости. Более того: воинские части, сформированные по национальному принципу, объявляли о своём неподчинении прежнему сюзерену и уходили на свою «родину», иногда даже с боями. Всерьёз же воевать с нами оказалось просто-напросто некому.

А в самой Вене случился дворцовый переворот, и на престол взошел новый австрийский король, упразднивший империю. Я как-то не очень удивился, что королем стал фельдмаршал-лейтенант(3) Ойген Франц фон Габсбург, знакомый мне по недолгому плену. А вооруженной силой, совершившей переворот, стал батальон австрийцев, обученных инструкторами их Первого Павловского полка, и теперь командовал тем батальоном гвардии гауптман Григорий Оспищев. Король Ойген сам выбрал Гришу из других кандидатов, прослышав о его близости ко мне. Короля даже не смутило крестьянское происхождение Гриши: на самом деле предки Гриши, по крайней мере с эпохи Ивана III, деда Ивана Грозного, были дворянами-однодворцами, защищавшими южные рубежи Руси. Это только зловещей памяти Екатерина II переверстала благородное сословие в бесправных крестьян, а потом удивлялась, почему они так дружно поддержали Пугачёва, и дрались под его знамёнами до последней капли крови. Люди воевали за свою личную свободу и свободу своих детей.

Впрочем, речь не о том. Я, в должности командира отдельной артиллерийской дивизии, участвовал в планировании всех операций объединённой армии под командованием Румянцева. Работа сия, вне всякого сомнения, интересная, творческая, но не моя. Всё-таки к военной, как и иной любой другой стезе, нужно иметь призвания, а я занимаюсь военным делом только потому, что Павлу Петровичу заблажило сделать меня генералом, имеющим хорошую репутацию в военной среде.

По обычаям этой эпохи аристократия новоявленного королевства даёт балы и приёмы, а мы, русские, турецкие и венгерские офицеры, должны их посещать. Офицеры вообще пользуются успехов у местного бомонда, особенно у женщин, а я и мой новый друг, старший лейтенант Востроносов – в особенности. На всех мероприятиях исполняли нашу музыку: эдакий реверанс в сторону победителей, впрочем, основной массе слушателей нравилось и раньше.

А ещё я познакомился с двумя молодыми людьми, весьма талантливыми композиторами, и мне пришла в голову забавная мысль: а пусть они сыграют в пьесе самих себя!

Сказано-сделано. Я быстренько написал все, что помнил из Пушкинских «Моцарта и Сальери», а заодно и другие пьесы великих «Маленьких трагедий». Правда, имена персонажам я дал другие, что естественно в данной ситуации.

Премьера «Маленьких трагедий» с моим текстом и музыкой Карла Востроносова состоялась в Венской Опере, впрочем, сейчас она носит название Придворного оперного театра.

[1] Оберст – полковник.

[2] Инфантерия – пехота.

(3) Фельдмаршал-лейтенант - воинское звание в армии Австрии, соответствующее званию генерал-лейтенант в Русской армии.