Гроссмейстер ордена Госпитальеров. Часть 1. Талисман цесаревича

Пролог

Наш физик, Николай Викторович, совершенно гениальный учёный. Не остепенённый, не титулованный и даже совершенно неизвестный в научных кругах, зато гениальный. Это он из пригоршни радиодеталей, набора светофильтров, трёх лазерных указок и немецкой рации из школьного музея соорудил голографический телевизор. Правда, прибор проработал недолго, а Николай Викторович увлёкшись другой идеей, не стал ремонтировать «голяк». Вообще-то Николай Викторович много навыдумывал всяких удивительных вещей, но ни одну из них он патентовать не захотел. «Всё равно эти титулованные бездарности ничего в моих работах не поймут, а если и поймут, то непременно украдут» – говаривал он в ответ на очередное недоумение друзей.

Впрочем, разговор не о Николае Викторовиче, а обо мне, его старинном приятеле, тоже учителе, но уже химии и биологии. Зовут меня Булгаков Юрий Сергеевич. В момент, о коем сейчас повествую, я сижу в кабинете химии и биологии, и заполняю классный журнал. Нынче зимние новогодние каникулы, ученики счастливо бездельничают, а вот учителям спокойно отдохнуть не даёт РОНО[1] – начальство потребовало организовать в школах дежурство педагогов, вот учителя и подравнивают всяческие хвосты в своей документации.

Итак, я сижу за учительским столом, когда в коридоре раздалось пение:

– Гром победы раздавайся[2]!

Это приближается Николай Викторович. Кроме своей гениальности физик имеет привычку выискивать всякие старинные песни и распевать их.

– Как успехи, Коля, все ли делишки переделал? – спрашиваю, не поднимая головы.

– Всё заполнил, все отчёты написал. Юра, а не шарахнуть ли нам по стопочке? Во-первых, мы с тобой совместно не отметили две тысячи двадцать первый год, а во-вторых, благодать-то какая – ни детей, ни начальства!

– Погоди минутку, я закончу, и шарахнем. Накрывай там, на столе в лаборантской. А кто из сторожей нынче дежурит?

– Вовка-Морковка. – отвечает Николай Викторович, заворачивая в лаборантскую.

Здесь расстояние маленькое, не более двух-трёх метров, мы разговариваем вполголоса, слышно прекрасно.

– Не стуканёт гадёныш?

– Не-а! Я его в котельную прогнал.

– Ну наливай, я готов к восприятию бодрящего напитка. – говорю Николаю Викторовичу поднимаясь из-за стола.

– У меня всё готово. И ещё, дружище. Не желаешь ли поучаствовать в историческом эксперименте?

Тут я торжественно вступаю в лаборантскую, где у стола хозяйничает Николай Викторович.

– В каком смысле «историческом»? Мы с тобой вляпаемся в историю?

– Смешно пошутил, одобряю. В историю впишут наши имена, поня́л? Моё как экспериментатора, а твоё как объекта задуманного и проведённого мною эксперимента.

– Ага. Я, значит Белка и Стрелка, две морды в одно рыло, а ты на белом коне?

– Как всегда, Юра, ты же не первый раз становишься подопытным кроликом. А пока прими стопочку, дорогой.

Хлопнули по стопочке, закусили горячей отварной картошкой посыпанной зеленью, солёным огурчиком и тонко нарезанной домашней колбаской – Николай Викторович большой мастер по части копчения и по части тончайшей нарезки мясных и рыбных деликатесов.

– Что на этот раз делать?

– Да ничего. Я уже всё подготовил с утра пораньше.

Оглядываюсь вокруг. Действительно: ножки стула, на котором я сижу, обмотаны чем-то вроде светодиодной осветительной ленты, а сам стул стоит на серебристой лавсановой плёнке.

– Давай-ка я тебе, дорогой, датчик подключу, и останется только нажать на выключатель.

– Погоди, торопыга. Сначала скажи, что ты задумал?

– А, ничего особенного. Я тут машину времени смастрячил на днях. Оказывается, это нисколько не сложно – потребовалось всего-то сойти с ума да посмотреть на мир другими глазами.

Насчёт сумасшествия Николай Викторович пошутил, это его такая привычная шутка, кстати, нисколько не смешная, поскольку почти правдивая.

– Машина времени. Ага. Ты придумал. Ага. А что она сделает, мой беспокойный друг?

– Я же говорю, ничего особенного. Сейчас она тебя перенесёт на пятьдесят лет назад, аккурат в тысяча девятьсот семьдесят первый год, и будешь ты десятилетним пацаном, даже без штанов, не то, что без документов. Зато никаких камней в почках, никаких старческих болячек, и даже никакого прогрессирующего маразма. Согласен?

– Насчёт маразма прозвучало очень утешительно, а вот насчёт камней, слабо верится. Хм, а штаны-то куда денутся?

– Здесь останутся. Они из этого времени. А вот твоё тело, оно во всех прожитых тобой временах. Поня́л?

– Вот так просто? Получается, я смогу поехать и захерачить того гребаного Андропова и всю его троцкистскую кодлу? – стыдно признаться, но я, несмотря на высокий статус учителя иногда в кругу ближайших друзей, а если конкретно, в присутствии Николая Викторовича, могу выразиться несколько непарламентски, а ещё реже, даже непечатно.

– Теоретически сможешь. А практически – хрен тебе, Юра, на всё рыло. Там в гэбэ такие волки, что шансов у тебя почти, что и нет. И предупреждать ты никого не предупредишь, а только загремишь в дурдом. Думаешь, я не прикидывал такой расклад? Прикидывал. Так что имеется возможность всего лишь прожить новую жизнь, не повторяя своих ошибок.

– Ай, не болтай глупостей, Коля! Старых ошибок я, может быть, и избегу, зато наделаю новых. Это же очевидно. Хотя пожить в молодом и здоровом теле – это заманчиво. Чертовски заманчиво!

– Я о том и толкую, Юра.

– Погоди, дружище. А всё ли так гладко, как ты тут говоришь?

– Не всё. Что уж тут скрывать – почти ничего неизвестно. Теория не отработана, аппаратура сваяна на коленке… Хрен её знает, как оно всё поведёт. Но мы с тобой ничем не рискуем, дорогой. Не получится, значит останемся как есть. Страшно?

– Да нет, чего мне бояться, у меня уже два инфаркта было, третий не за горами.

– Я ж, о чём и говорю. А вот ежели с тобой получится, то я сяду на твоё место, да тоже рвану в прошлое, тут меня тоже ничего не держит. А не получится – буду думать где ошибся.

– Погоди ещё раз, Коля. Это я голяком окажусь в семьдесят первом году, а тогда морозы-то были ой-ёй-ёй, да и снега наметали под крышу, ты об этом подумал?

– Ясен перец, подумал. Ты окажешься как раз в этой лаборантской. В школе-то найдешь, во что одеться?

– Ну да. В спортзале, помнится, были лыжные костюмы. А ты голова, Коля!

– Я же говорю, всё под контролем! Ну ладно, ты готов?

– Я как юный пионер – всегда готов.

Николай Викторович щёлкнул выключателем… И ничего не произошло. Хотя… Кое-что всё-таки случилось: я почувствовал, как меня порвало пополам, в смысле – каждая моя клетка, каждый атом разделился ровно напополам… Вернее не так: каждый атом создал свою точную копию, и одна из половинок плавно отшагнула в сторону, к окну. Впрочем, это разделение было совершенно безболезненным, разве что я почувствовал удар по почкам – резкий, но при этом несущий огромное облегчение. И как подтверждение, в тишине раздался шорох и бряканье. Всё происходящее я видел уже со стороны. Я Юрий Сергеевич Булгаков, видел как Юрий Сергеевич Булгаков, но уже не я, растерянно водит рукой по пояснице и глядит на своего друга. Как они дружно и резко повернулись на звук, как увидели на полу, между их столом и окном, невеликую россыпь песчинок и мелких камушков коричневого цвета, с торчащими жёлтыми кристаллами.

Повисло молчание, которое прервал Юрий Сергеевич.

– Ну ты дал, Коля! Ты из меня одним махом выдернул все почечные камни! Я их сразу узнал – раз в три месяца такие рожаю в ужасных корчах. А тут совершенно безболезненно!!! Теперь озолотишься, Коля.

– Больше ничего не почувствовал? – потрясённо прошептал Николай Викторович.

– Почувствовал. Как будто половина меня от меня оторвалась и отшагнула вон туда. – Юрий Сергеевич пальцем указал в угол, где стоял скелет Стасик. Рядом, совершенно невидимый сидящим у стола Юрием Сергеевичем и Николаем Викторовичем стоял я. Стоял и не мог пошевелиться, поскольку был укутан во что-то вроде многих слоёв прозрачного полиэтилена, и хотя ничего не мог сказать, прекрасно слышал разговор остающихся:

– Хм… Получается, аппаратура сработала, но отправила только нематериальный объект.

– Плохо считаешь, и ничего не слышишь, Коля! Я же говорю: чуточку материального твоя машина тоже отправила. Ты что, не видишь, вон весь мой пиелонефрит на полу валяется. Эх, Коля! За такую услугу я тебе по гроб обязан. Вот схожу в туалет, да и объясню, как ты с этим аппаратом озолотишься!

Юрий Сергеевич подхватился и побежал в направлении туалета, на ходу приговаривая:

– Господи, сто лет так хорошо себя не чувствовал! Ну, Коля! Ну, благодетель!

Собственно говоря, это было последнее, что услышал я, невещественная часть Юрия Сергеевича, перед тем, как меня смяло чудовищной силой, да повлекло куда-то, не понять куда, с такой скоростью, что я просто потерял сознание.

[1] РОНО – районный отдел народного образования. Сейчас эти отдела именуют по-разному, но учителя называют его по-старому.

[2] Гром победы раздавайся - Неофициальный русский национальный гимн конца XVIII — начала XIX столетия. Данная композиция была создана в 1791 году Гавриилом Державиным и Осипом Козловским на мотив полонеза

Глава 1

Очнулся я в каком-то непонятном месте и в непонятном положении: руки связаны за спиной, ноги тоже связаны, и привязаны к какой-то палке. Лицом я лежал в довольно свежей ржаной соломе, и пара соломинок норовило воткнуться в левый глаз. Оставаться без глаза вовсе не хотелось, да и осмотреться надобно, вот я и повернул голову.

Ага. Лежу я в телеге, причём телега какая-то непонятная. Самодельная какая-то. Кузов сделан из ошкуренных берёзовых жердин, сквозь солому видно крепление – на деревянных нагелях. Итти-то их в рыло! Я, чтобы вы знали, по рождению и воспитанию деревенский, а вот таких удивительных телег, созданных почти без использования железа, не видывал за всю свою жизнь!

Вот и голоса послышались, да какие-то неласковые:

– Он там ворочается что ли?

– Поглядите, Прокопий Семёнович, и верно, зашевелился наш вахлак! Я-то грешным делом подумал, что вы его насмерть приголубили своей тростью. – с лакейски-почтительными интонациями произнёс первый голос, а второй зарычал:

– Вот и жаль, что он не сдох, паскуда! Как он мне по яйцам врезал! Думал, помру от боли. – и уже в крик – Дай-ка я его добью, подлеца!

–Никак не можно, Прокопий Семёнович! Ён хоть и побочный сын, но его сам его высокоблагородие исправник[1] лично знают. Поучили вы его и довольно, а в солдатчине-то его и убьют. Не турки застрелят, так унтера замордуют – с евонным-то карахтером.

– Ну ладно. Дай я ему напоследок пару ласковых словечек скажу.

– Токи не бейте, Прокопий Семёнович! И вам лишнего греха не надо, и мне на каторгу вовсе не хочется.

Раздался топот, грубая рука схватила меня за волосы и резко рванула вверх. Тут я увидел человека, который меня поднял: злобную рожу в криво сидящем парике и фигуру по пояс в чём-то напоминающем мундир эпохи Петра Первого или около того времени.

– Ну что, Юрка, довелось нам ещё раз перекинуться словечком, а? Не хочешь предерзко ответить?

Я, может быть, и хотел бы послать подальше урода в парике, да рот был заткнут какой-то тряпкой. Ладно, выскажу позже. А ещё лучше – без лишних слов отрехтую морду уроду.

– Ну, молчи-молчи, сволочь, а я тебя ещё поучу!

В воздух взмыла рука с тростью, но неожиданно на ней повис невысокий человечек в старинном тёмно-синем мундире с красными обшлагами на рукавах и странном подобии парика, сооруженного явно из пакли:

– Ой, не бейте его, Прокопий Семёнович, мне же отвечать за сие действо! Ён и так издохнет в солдатчине-то!

– Ладно, Авдей, будь по-твоему. Вези курвеца, и не дай божок он у тебя вдруг сбежит – шкуру с тебя спущу и солью присыплю. – и злобный мужик в мундире с силой швырнул меня лицом в телегу, но солома удачно смягчила удар.

– Не сбежит, Прокопий Семёнович, не сбежит. Я за им сам лично в оба глаза буду смотреть! – горячо затвердил мужичок в синем мундире, оттаскивая своего… уж и не придумалось как его назвать: подельника? бандитского пахана? подальше.

– Трогай! – раздалась команда, и тележные колёса заскрипели. Позади телеги раздались нестройные шаги никак не менее десятка человек. Мужичок в синем мундире вскоре показался рядом, теперь он восседал на малорослой саврасой кобылке. Я прокрутил в голове услышанное и сумел вычленить имя мужика: Авдей.

Надо осмотреться, определить кто я и что со мной, прикинуть имеющиеся возможности. Начал с элементарного: повернулся на бок, и через невысокий борт телеги увидел, что за моим экипажем движется с десяток молодых мужиков в старинных одеждах: совсем как на иллюстрациях к произведениям о крепостных крестьянах. Мужики, кстати, выглядели испуганными. Ещё бы: на их глазах только что чуть не произошло смертоубийство. Тем временем телега спустилась с пригорка к речке и загрохотала по деревянному мосту.

Чёрт, как же всё похоже на нашу Ольшанку, только река полноводная, да на месте этого моста насыпная дамба справа от которой заросший сорными кустами овраг, а слева умерший пруд, давно превратившийся в гнилое болото.

– Поворачивай к большаку! – скомандовал Авдей.

Телега повернула налево и пошла на подъём по полевой дороге. Да, здесь, где сейчас растут несколько роскошных дубов, в моё время стоит кирпичное здание под шиферной крышей, в котором располагается сельсовет и клуб. Проехали дальше. Теперь справа и слева виднелась поросли зерновых, на мой взгляд, довольно низкорослые и тощенькие. Поднялись повыше, к широкой укатанной дороге без покрытия, и повернули направо. С возвышенности мне стало видно село, из которого мы выехали: оно располагается в неглубокой долине, по берегам небольшой речки, Ольшанки. Я мог бы поклясться чем угодно, что это моя родная Ольшанка, кабы не вид домов: никакого кирпича, шифера и стекла. Убогие деревянные дома под соломенными крышами. Впрочем, я погорячился: деревянные дома это те, что побогаче, а большинство наоборот имеет вид мазанок, тоже под соломой или камышом, но опрятных, белёных, а окна – вообще размером в пару ладоней, заделанные чем-то непрозрачным на вид. Зато есть узоры, намалёванные красной и зелёной краской вокруг окон. Ещё деталь: в Ольшанке, из которой я сюда попал, заборы шиферные, деревянные или из профлиста – это у тех, кто позажиточнее. Здесь же в наличии только плетни. И ещё деталь: чёрного клёна, он же клён калифорнийский, совсем не видать. Это, конечно же, в плюс. Не завезли ещё древесный сорняк. Да, а вот и церковь. В Верхней Ольшанке моего времени церкви не было – её спалил по пьяной неосторожности поп в конце восьмидесятых годов, перед самой перестройкой.

Село всё тянулось и тянулось узенькой полосой, и через полтора часа дорога снова пошла вниз, к речке. Опять прогрохотал под колёсами деревянный мост, и дорога пошла вверх. Ну да! Это мы въехали в Среднюю Ольшанку. Правда, раньше (позже?) на этом месте находился бетонный мост. Получается, Николай Викторович оказался прав, и я всё-таки угодил в прошлое? Правда, не совсем, так как планировалось: во-первых, не в собственном теле, а во-вторых, разница составляет сильно больше обещанных пятидесяти лет. Ну и угодил я, надо полагать, в тело какого-то своего предка. А то, что имя совпадает, это в плюс: не возникнет путаницы в будущем.

Не останавливаясь, пересекли село поперёк – а чего его пересекать, тут оно тянется в одну нитку вдоль речки и заворачивает налево, а мы двинулись прямо. Всё верно: здесь раньше проходил тракт от Обояни на Старый Оскол. Там, в будущем, тракт будет заброшен за ненадобностью, а в этом времени он является важной, хоть и не стратегической дорогой. Старинная дорога, кстати. Её проложили ещё во времена Василия Второго, прадеда Ивана Грозного.

Маленький отряд двигался ещё часа три, после чего Авдей дал команду остановиться. Здесь было оборудованное место: устроено несколько кострищ, обвалованных глиной, стояли четыре скамьи, сооруженные из расколотой пополам осины, с прикреплёнными снизу опорами из той же осины. Имелся один стол, тоже осиновый. Оно и понятно: осина дерево недорогое, к тому же, хорошо колется, прямыми пластами. Это не сосна или берёза, которая колется винтом, нет. Осина прямослойная – оттого из неё до сих пор колют спички. А до изобретения шифера из осины кололи гонт, которым крыли крыши.

Мужики засуетились, развели костер и поставили на огонь два котла, а к телеге подошел Авдей.

– Юрий Сергеевич, вы не станете буйствовать, когда я вас развяжу?

Ничего себе! Имя-отчество полностью соответствуют моим! Я так образовался, что хотел заорать во всё горло, да кляп не дал. В ответ послышалось только сдавленное мычание.

– Ах, да, прошу покорно простить.

И Авдей вынул кляп. Я как следует отплевался, подвигал туда-сюда челюстью и тут мне пришла в голову мысль проверить мужичка «на вшивость». Судя по всему, мужик не знает как себя вести, а раз так, следует вытребовать для себя наибольшую степень свободы. Глядя в глаза Авдею ухмыляюсь:

– Развязывай, Авдейка. Слово даю: ни бить тебя не стану, ни убегать.

– Кому Авдейка, а кому Авдей Власьевич! – попытался встать в позу мужичок.

– Ты перед мужичьём выламывайся, Авдейка, а я сам знаешь кто.

Почему я пошел на обострение в такой тяжёлой ситуации? Да всё очень просто: явно дело тут нечистое, сам Авдей назвал меня побочным сыном, то есть незаконнорожденным сыном кого-то важного. Кроме того, он говорил, что сам исправник лично знаком со мной, а такие значительные фигуры как исправник, не будут водить знакомства с кем попало. Значит, Авдей может стать моим сторонником, надо только выяснить, чем его привлечь. А раз так – надо играть, надо блефовать.

Глянь-ка, блеф и вправду пошел впрок: Авдей принялся развязывать верёвки. Что любопытно: связан я был крепко, но в то же время, после многочасовой тряски в телеге, кровоток не нарушился. Видимо в роду Авдея были разбойники – татары или казаки-людоловы. Уж очень характерный этот навык, по части связывания.

Но суставы после нахождения в неудобной позе всё-таки болезненно поскрипывали. Я выбрался из телеги, бережно разминая локти и плечи. Суставы, как и связки надо беречь – иначе ни в быту, ни в драке от тебя не будет толку. Походил по площадке, уселся на скамейку, и несмотря ни на что, стараюсь смотреть на Авдея сверху вниз. Получилось. Авдей чувствует моё превосходство, топчется рядом, не пытаясь «сравнять счёт» хотя бы присев на другую скамейку.

– Давай рассказывай, Авдейка, что вы там удумали с этим громилой. – покровительственным тоном говорю я.

– А то вы не помните, Юрий Сергеевич?

– Не помню. Память отшибло.

– Ото-ж, горе-то какое! Я так и думал, что беда будет, когда Прокопий Семёнович вас по голове пистолетом-то вдарили. – зачастил Авдей, но я резко обрываю его:

– Ты рассказывай-рассказывай.

– Ну, раз не помните, то честь имею сообщить, что батюшка ваш, отставной ротмистр Сергей Юрьевич Булгаков, месяц тому назад приказали долго жить. Отчество своё они вам дали, а вот имя дать, то есть признать своим законным сыном, не смогли. Так что Прокопий Семёнович был в своём праве, когда принял поместье в своё владение, а вас отдал в солдатчину.

Ага. Вот и разница. Моя фамилия Булгаков, но моего отца, царство ему небесное, звали Сергей Петрович.

– Как фамилия того Прокошки?

– Дык это, Прокопий Семёнович Бекетов, поручик лейб-гвардии Преображенского полка. Он прямой племянник Сергея Юрьевича, других наследников у него вроде как нет.

– А я?

– А насчёт вас история смутная.

– Поясни.

– Сынок вы родной Сергея Юрьевича, к тому же, единственный и любимый, но внебрачный. Он без венчания сожительствовал с вашей матушкой, Павлиной Семеновной Булгаковой. Достойная была женщина, но из простого сословия, из дворни. Вернее, из дворян-однодворцев, коих по указу императрицы Екатерины Алексеевны перевели в мужицкое сословие. Батюшка ваш и хотел бы признать вас сыном, но тому противилась евонная жена, а сама она, горе-то какое, детей рожать была неспособна, уж не скажу по какой причине, то мне неведомо. Полтора года тому Артемида Вячеславовна преставилась, и Сергей Юрьевич затеял дело о признании вас законным сыном. Тут вишь ли, какое дело: говорят, что это Прокопий Семёнович кому надо дал на лапу, вот дело и застопорилось. Если по уму, так надо бы ехать в Питербурх, да батюшка ваш занедужил, а вскоре и сам преставился. Да. А завещания Сергея Юрьевича никто не видел.

– Я посмотрю, ты к моему батюшке относишься с большой симпатией, да и мне, похоже, ты не враг. Однако, извини, я тебя вместе с остальным миром не помню Ты представься уж, Авдей Власьевич, поясни кто ты, да что ты.

– Юрий Сергеевич, да не надо ко мне обращаться столь уважительно.

– Я вижу, что человек ты достойный, почему же не уважить? Однако, расскажи о себе.

– Я, изволите ли видеть, писец и порученец при полицейской конторе в Обояни.

– Как там, в Табели о рангах, ты коллежский регистратор что ли?

– Никак нет-с. То звание, приравненное к обер-офицерскому чину, а моё ближе к унтер-офицерскому. Впрочем, на будущий год мне обещали аттестацию на городового секретаря, вот и Прокопий Семёнович в том обещали посодействовать.

Ну-ну… Я рыло супостата рассмотрел и суждение вынес однозначное: Прокошка – конченая мразь. Послужите с моё в Армии, а после поработайте с моё в школе и даже не желая того научитесь физиогномике. На уровне учителей и военных в людях разбираются разве что только милиционеры. Не зря же наш труд, хотя и небогато оплачивается, зато на пенсию мы выходим с выслугой в двадцать пять лет. Почему? Да потому что очень уж несладок хлеб учителя и офицера – взамен опыта служба из нас выпивает саму жизнь.

Что-то я отвлёкся. О чём это я? Да о том, что психологический портрет человека хороший учитель и дельный офицер умеет составлять влёт. Другой вопрос, что не всегда удаётся свои чувства облечь в слова. Но на тот раз могу – видно, что Прокошка лживая и бесчестная скотина.

– Если на него надеешься, то зря. Обманет. – говорю Авдею то, что думаю: уж очень плутоватой показалась мне физиономия мерзавца в зелёном мундире.

– Уж и я думаю что обманет. – вздыхает Авдей – Неверный он человек. Но я и без него имею надежду пробиться в люди. Господин исправник меня ценят и отмечают.

– Погоди, Авдей Власьевич, ты говорил, что исправник меня знает, верно? Получается, ты идёшь против его воли?

– Я и сам в тяжких сомнениях, Юрий Сергеевич. С одной стороны его высокоблагородие исправник, а с другой – такое указание мне дали его благородие секретарь Курского губернатора. Я уж и не знаю, как извернуться, поскольку в любом случае жестоко пострадаю.

– Не понял, с чего это секретарь имеет против меня?

– Известно что, Юрий Сергеевич: они имеют виды получить сердечную привязанность Елизаветы Сильвестровны Ломакиной, а вы ему перешли дорожку.

– Пассаж, однако. Экий он ревнивец оказался.

– И то верно. А когда дело доходит до сердешных дел, то сами понимаете, разум людской напрочь отказывает, человек становится мстительным как сущая тигра.

Что же, первоначальные сведения получены, пора разбираться в деталях. Строго глядя в глаза Авдею даже не прошу, а приказываю:

– Ладно, дай-ка мне мои бумаги, хочу посмотреть что там и как.

– Опасаюсь я.

– Чего ты опасаешься?

– Схватите вы бумаги, да и дадите тягу. Я с вами и не справлюсь.

– Чудак ты человек. Ну, скажи Авдей Власьевич, кто мне помешает прямо сейчас на тебя броситься и отнять? Не трясись. Я тебе слово дал, что не сбегу, значит не убегу. Ха! Беглый я не смогу своим обидчикам отомстить, кроме как поубивать их, а убивать глупо. Пусть они после моей мести поживут и помучаются, авось сами на себя руки наложат. Давай бумаги, Авдей Власьевич, не бойся.

Авдей помялся, подумал, но всё же сходил к телеге, принёс деревянный ларчик. В ларце оказалась стопка бумаг, из которых он взял пять листков, перевязанных суровой ниткой и с поклоном подал мне.

– Спасибо, Авдей Власьевич. Да, скажи-ка мне какое нынче число?

– И того не помните, Юрий Сергеевич? Нынче двадцатое мая одна тысяча семьсот семьдесят четвертого года.

– Благодарю.

Бумаги оказались крайне интересными: выписка из церковно-приходской книги о рождении младенца мужского пола… Выходит мне сейчас ровно двадцать один год. Православного вероисповедания, сомнений в благонадёжности нет, холост, здоров, физических изъянов не имею. День рождения был как раз вчера. Хороший же подарок преподнёс подлец Прокошка. С другой стороны, хорошо что не убил, это тоже своего рода подарок. Другая бумага повествовала о том, что Булгаков Юрий сын Сергеев, из дворовых людей, обученный грамоте, счёту, игре на музыкальных инструментах и портняжному ремеслу, отдаётся в рекруты согласно каким-то там положениям и статьям. Ещё в одной бумаге говорилось, что я кроме русского владею татарским, турецким, немецким и французским языками, изрядно стреляю из ружья, штуцера и пистолета. Ещё одна бумага была выпиской из ревизской сказки о том, что меня забирают в рекруты, и сию бумагу нужно вернуть обратно в уездную канцелярию с отметкой, что меня таки приняли на военную службу, для оформления вычета по налогообложению.

Написано было куда более цветисто и витиевато, но я привычно перевожу словесные кружева восемнадцатого века в понятные для себя слова. Что же, нужно искать такой вариант действий, чтобы не навредить моему недобровольному помощнику

– Значит так, Авдей Власьевич. – говорю я, возвращая бумаги Авдею – Действуем согласно такому плану: движемся как можно быстрее на сборный пункт, ты передаёшь меня начальнику воинской команды, на этом твои обязательства перед секретарём губернатора исчерпываются. Но мне будет нужна твоя помощь. Окажешь??

– Всё что в моих силах, Юрий Сергеевич, ежели, конечно, оно не будет противоречить закону и не восстановит против меня его высокоблагородие господина исправника.

– Не беспокойся, не будет. Во-первых, ты постараешься узнать, где находится завещание моего батюшки, или, по крайней мере, кого мой отец назначил душеприказчиком.

– Сие нетрудно.

– Второе: извести о моём положении господина исправника, но при этом, уведомив его, что военной службы я не боюсь, и даже имею надежду на ней хорошо устроиться. Пусть его высокоблагородие не волнуется понапрасну.

– И сие весьма нетрудно.

– Есть у меня ещё вопрос, даже не знаю как его задать… Скажи, Авдей Власьевич, а почему ты мне помогаешь?

– Известное дело почему: ваш батюшка ссудил меня полста рублями на лечение моих родителей и сестер. Деньги впрок пошли, все выздоровели, все здравствуют до сих пор. И по своему великодушию Сергей Юрьевич простил мне этот долг, поскольку мне таких деньжищ вовек не заработать. И даже услуг с меня Сергей Юрьевич не просил взамен денег.

– Если не секрет, за что тебя отмечал мой отец?

– Тут такое дело… Когда пять лет назад пропала ваша матушка, никто, даже полиция не смогли её отыскать. А я отыскал разбойников, что её похитили, и вооружённых людей Сергея Юрьевича к тому разбойничьему вертепу сопроводил, и даже сам с пистолью в оцеплении стоял. Стрелять, врать уж не буду, мне не довелось. Всё Сергей Юрьевич с тремя сотоварищами совершил, всех разбойников изничтожил. Я же потом тайник, где ваша матушка была, нашёл. Я же её глазки и закрыл, поскольку она на моих руках дух испустила. Потом, сильно позже, я выяснил, что похитить вашу матушку подрядила жена Сергея Юрьевича, но барыня к тому времени скончалась. Розыском я занимался во внеслужебное время, да с ведома его высокоблагородия исправника.

Да-а-а… Экие страсти творятся в казалось бы сонной провинции! Здесь закручиваются сюжеты достойные самого Шекспира, жаль только, что никто пока не берётся описывать здешние драмы и трагедии, а до Лескова с его «Леди Макбет Мценского уезда» как бы ещё не целый век.

Тут мужики поднесли на стол для господ две деревянные миски с кашей, а сами уселись вокруг котла, хлебать из него по очереди. Авдей сунулся в свою дорожную сумку, извлёк из неё пару серебряных ложек, простой нож с роговой рукояткой и пару кожаных стаканов. Ложку, нож и стакан он придвинул мне:

– Пользуйтесь, Юрий Сергеевич, надеюсь, вам пригодится в жизни и в службе.

Я оценил жест. Нож какое-никакое, но оружие, Ложка и стакан в походе вообще бесценны.

– Благодарю, Авдей Власьевич, опять выручили. Жизнь без таких бытовых мелочей не смертельна, но очень неприятна.

Похлебали кашу, запили отваром зверобоя, да и прилегли отдыхать. Спустя полтора часа Авдей встал и скомандовал:

– Поднимаемся, рекруты, собираемся. Нам нынче до вечера нужно успеть в Обоянь.

Я поднялся, потянулся, отошел в сторонку, к неглубокой яме отхожего места. Авдей настороженно поглядывал в мою сторону: а ну как барчук солжёт и бросится в бега? Но я бежать не собирался, наоборот, решил взять власть в отдельном воинском подразделении в свои руки. А юли не взять? Я в своё время командовал ротой охреневших от демократии и плюрализма мнений бойцов, треть из которых была кавказцами, а ещё треть сбежало в армию от тюремного срока. Неужели я с покорными крестьянами не справлюсь?

Возвратившись, я быстренько построил рекрутов по ранжиру, потребовав от каждого запомнить своё место в строю. После построил в колонну по три, поясняя:

– Мы уже почти солдаты, пора привыкать к воинскому порядку. Солдаты двигаются строем, мы тоже пойдём строем. Движение всегда начинаем с левой ноги, и идём в ногу. Это понятно?

– Дык, барич, а лева нога ето кака́? – полюбопытствовал высокий парень с хитрыми глазами.

– Правой рукой ты в носу ковыряешься, а другая рука – левая. Ноги тоже правая и левая. И ещё. За дурацкие вопросы я буду пинать тебя именно левой ногой, это чтобы лучше запомнил.

– Дык, я уже запомнил, че пинать-то?

– Раз запомнил, то хорошо. И ещё запомните, рекруты: движение начинается со слова «марш!», одновременно всеми. Всем понятно?

– Понятно, барич.

– Ну, раз понятно, шаго-о-м МАРШ!

Рекруты одновременно ступили левой ногой и зашагали по влажной после утреннего дождя дороге.

***

– Правое плечо вперёд… МАРШ!

Двенадцать рекрутов, впрочем, уже обряженных в мундиры городового полка, гуськом двинулись в обход квадрата, вычерченного прямо по земле, и для яркости по периметру присыпанного толчёным мелом.

– Ногу! Ногу выше и носок тяни!

Я, тоже в мундире городового полка, но сшитом более тщательно, чем у остальных рекрутов, и из более качественного сукна, командовал. Так уж получилось (как говорится: редко, но бывает), что по прибытии команды рекрутов в Обоянь, заниматься ими оказалось некому. Воинский начальник, поручик Ливин, прибывший принимать пополнение, крепко заболел. Унтера и десяток солдат он перед тем отослал по окрестным уездам получать для полка фураж и провизию, с поставками, которых задержали. И буквально на второй день Ливин свалился в нешуточной горячке, да в лихорадке, что трепали его немилосердно. Но с прибытием команды рекрутов всё изменилось в лучшую сторону. Когда бледный, с пылающим лбом, кутающийся в старую овчинную шубу офицер сидя в кровати подписал бумаги о приёме партии пополнения и принял у сопровождающего полицейского чина документы рекрутов, он уже собирался тащиться во двор, давать указания, как и где, размещаться пополнению, рекрут, пришедший с полицейским вежливо спросил:

– Ваше благородие! Я вижу, что вам нездоровится. Разрешите мне разместить новобранцев, а об исполнении я доложу.

Ливин хотел было послать подальше наглого выскочку, но его так зазнобило, так затрясло, что даже встать не нашлось сил. Слабо кивнув, он сунулся носом в засаленную подушку.

Очнувшись, он обнаружил, что лежит раздетый до белья под одеялом на вате, а кроме пододеяльника его укрывает застиранная до серого цвета, но чистая простыня. Он двинул головой, на движение подскочил денщик.

– Как вы, ваше благородие?

– Лучше. Откуда одеяло-то? Хозяева нас вроде бы неласково приняли.

– Так-то оно так, но господин рекрут, которому вы разрешили устроить остальных, посодействовал.

– Как это?

– Его, господина рекрута, ваше благородие, как оказалось, многие здешние жители знают. Но только не простые обыватели, а вовсе даже уездное начальство. Поверите ли, предводитель дворянства были, исправник были, главный землемер тоже были туточки за эти четыре дня.

– Я четыре дня провалялся без памяти?

– Так точно, четыре дня без памяти. А спас вас тот самый господин рекрут. Он как увидел, что вы упавши, так сразу подскочил, велел греть воду для отвара, а вас, с моей, конечно, помощью, раздел и под одеяло уложил. Он здешнему хозяину вежливо так указал, какие надобны одеяло и матрац, а тот без возражений и исполнил. Зубами, правда скрипел, но после посещения господ уездного начальства, так и вовсе ласковый стал. Во как! А потом господин рекрут сделал отвары, я запомнил какие: из малины, из кожуры ивы, из набора сушёных трав. Тут я не всё запомнил, потому как наборов было много, их от травницы приносили по прописям господина рекрута. И пропотевшие простыни из-под вас я тут же стираю и сушу сначала на солнце, а потом и утюгом. В достатке простыней-то.

– Чего ж ты рекрута господином навеличиваешь?

– Дак сразу видно, что он мне сиволапому не ровня. Из господ. Я так думаю, что скоренько он офицерский шарф примерит. Эвона, слышите, как он рекрутов гоняет?

Ливин прислушался. Действительно, за окном слышались команды:

– Прикладом бей! Резче! Ещё резче! А теперь доворот и коли штыком!

– Каким штыком, каким прикладом? – удивился поручик.

– Осмелюсь доложить, ваше благородие, господин рекрут у местного столяра заказал дюжину деревянных ружей, и с вечера вчерашнего дня муштрует новобранцев не только пешей экзерциции, но сразу и за ружейную принялся. А ещё был здесь портной, он снял со всех мерки. Говорил, что аккурат завтра построит мундиры для всех.

– А платить, кто будет?

– Господин рекрут сказал, что построит мундиры на свой кошт.

– Что ещё он тут натворил?

– Приходил лекарь к вам. Каждый день приходил. Он назначения господина рекрута одобрил, мне велел его слушаться. Я и слушаюсь, ить вижу, что он всё делает вам на благо.

– Ладно, совсем ты меня заболтал, Осип. Зови ко мне этого загадочного рекрута. Только помоги мне сесть, что-то сил нет совсем.

Спустя три минуты я стоял у кровати.

– Ну, докладывай рекрут, кто ты. Я посмотрю, дел ты наворочал.

– Ваше благородие, рекрут Юрий Сергеев сын Булгаков, четыре дня назад прибыл в составе команды в ваше подчинение. Увидев, что вы больны пневмонией, принял меры по лечению, а так как оставлять команду без занятий посчитал неправильным, занялся с нею строевой подготовкой.

– Гладко отвечаешь, только непонятно. Что за пневмония? Я о таком впервые слышу.

– Пневмония суть воспаление лёгких. Смертельно опасное заболевание.

– Ясно. Откуда тебе ведома экзерциция пеша?

– Мой батюшка, отставной ротмистр, в чаянии моей воинской службы занимался со мною, учил самого выполнять строевые приёмы с оружием и без оружия. А ещё учил командовать.

– Хочу посмотреть, чему ты их научил.

– Осмелюсь доложить, ваше благородие, что вставать из постели вам нельзя. Даже нужду вам следует справлять прямо в кровати.

– Под себя что ли?

– Никак нет. Для такого случая я заказал у местного медника-жестянщика особое судно́.

Я нагнулся и вынул из-под кровати удивительный маленький тазик, бортики которого были завалены вовнутрь. Продемонстрировал поручику и поставил назад.

– Изволите ли видеть, справляя нужду сюда, вам не придётся подниматься, нет опасности, что оцарапаетесь, и при этом не коснётесь нечистот. Вашего денщика я обучил пользоваться сим полезным устройством.

– Вот и хорошо, что обучил. Пришли-ка его, а то у меня подпирает, а сил встать, и вправду нет. Ступай.

Я вышел. Так и есть! Как только я ушел, рекруты тут же уселись в тенёчке и принялись судачить о своём. Пришлось рыкнуть:

– Становись! По порядку номеров рассчитайсь!

Поручик, услышав незнакомую команду хмыкнул. Полюбопытствовал у вошедшего денщика:

– Они что, счёт знают?

– Уже знают, ваше благородие! Господин рекрут, по собственному почину занимается с ними и письмом, и чтением, и счётом. Я, не во гнев вашему благородию будь сказано, тоже учусь, даже особую тетрадку для этакого дела завёл. Господин рекрут мне свинцовый карандаш подарили.

– А эти что, не противятся обучению?

– Дык, господин рекрут, им сказавши, что те, кто обучатся грамоте, да храбро проявят себя в бою, могут и возвыситься. У их появится случай выйти в унтера́. Кого, говорит, выдвигать, как не храбрых и грамотных?

– Резонно. Ты, как я погляжу, тоже мечтаешь выйти в унтера?

– В унтера не мечтаю, ваше благородие. Я полагаю после службы в приказчики купецкие прибиться. Да и вообче. Грамота это ж заработок в руках – те же письма на родину солдатикам писать, по грошику-то доходу и прибудет.

– И тут есть резон. Позови-ка мне снова удивительного рекрута.

Минуту спустя:

– Ладно, присаживайся, рекрут, разговор у нас будет долгий.

Я присел на лавку, придвинув её поближе к кровати.

– Что тебя отец обучил воинскому делу, я понял. Это хорошо. Но зачем ты сразу начал обучать ружейным приёмам?

– Это на случай нападения на нас во время следования к месту службы. У нас тут, случается, шалят. Да и в других местах бывает неспокойно.

– Гляди-ка, и тут у тебя есть объяснение. А то, что оружие есть только у меня и воинской команды, коей сейчас тут и нету вовсе?

– Зная ружейные приёмы можно и жердью орудовать весьма ловко. Штыковой бой, как известно, есть отрасль фехтования сродни бою на пиках.

– Ага. Понимаю и одобряю. А теперь скажи-ка мне, на какие деньги ты заказал деревянные ружья, и как мне доложили, ещё и строят мундиры на всех рекрут?

– С вашего позволения, господин поручик, мундиры строятся не на всех, а только на эту команду, на двенадцать рекрут, а я тринадцатый. Я оплачу сию работу за собственный кошт, поскольку хочу предстать перед вами, а впоследствии и перед господами офицерами полка в наилучшем виде.

– Ты надеешься таким образом получить офицерский чин и дворянское звание?

– Буду откровенен, да, надеюсь. Так случилось, что у меня, дворянского сына, имеющего хорошее образование, не появилось возможности вступить армию в достойном чине. К сожалению, мой батюшка на смог передать мне дворянство. Более того: имение, которое я должен наследовать, захвачено посторонним человеком, и его кознями я ввергнут в ничтожество. Военная служба даст мне случай сделать карьеру, другого пути я не вижу.

– Мне доложили, что тебя посещали значительные люди уезда, это так?

– Так точно, ваше благородие. Это мои добрые знакомые через детей, с которыми я совместно учился. Все они предлагали мне помощь, дабы избежать службы рядовым, но я отказался.

– Ну да, причину ты объяснил. Понимаю. Что же, твой план кажется разумным. Скажи, а что тебе известно о воинской службе?

– Кое-что, ваше благородие. Умею составлять и читать карты, разбираюсь в пехотном огнестрельном и немного в артиллерийском оружии, правда, с баллистикой знаком весьма поверхностно. Кое-что понимаю в пиротехнике, могу применить сии знания на практике. Немного знаком с тактикой европейских армий, включая армию турецкую. Насколько я понимаю, мы должны пополнить полк, идущий на очередную войну с Турцией?

– Куда направят наш полк, неизвестно ни чёрту ни аллаху. – пошутил поручик – Мы всё-таки не армейский, а полк внутренней стражи, иначе говоря городовой. Нас столько раз передвигали из города в город, да так и не определили, кого будут нами пополнять.

– Если позволите, господин поручик, у меня есть вопрос: где сейчас дислоцируется полк?

– Сейчас мы стоим неподалёку от Царского Села, охраняем воинские и флотские магазины.

– Может быть, есть возможность перейти на службу, в воинскую часть, идущую на войну?

– Да, кое-кто из офицеров и унтеров из дворян так делают. Ты тоже так хочешь?

– С вашего позволения, да.

– Ну, это далеко идущие планы, не будем загадывать так далеко. Посмотрим, как сложатся дела, и если благоприятно, то тебя и твоих подопечных я определю в свою роту. Я в прекрасных отношениях и с командиром батальона и с командиром полка, так что, думаю, что сложится благополучно. И ещё: я не поблагодарил тебя за спасение своей жизни. Чаю, что без твоей помощи я бы отдал богу душу.

– Ну что вы, ваше благородие…

– Я знаю что говорю. Моя матушка померла от такой же горячки. Спасибо тебе, Юрий Сергеевич. Разрешаю наедине обращаться ко мне запросто: Павел Павлович.

– Это высокая честь, Павел Павлович, я горд ею.

***

С того момента, когда я очнулся в телеге, избитый и связанный, тем не менее испытывал если не сильнейший душевный подъём, то наслаждался жизнью совершенно определённо. Чёрт возьми, у меня нигде не болело, не мозжило, не отдавало и не давило до темноты в глазах. Да, болели побои, но что такое синяки на груди и спине, по сравнению с двумя рубцами на сердце, камнями в почках и тромбами в венах и постоянно скачущим давлением? Сущие пустяки!

Порадовало и то, что удалось просчитать Авдея и привлечь его на свою сторону. Это кстати, принесло уже к утру весьма весомые плоды. Впрочем, об этом чуть позже.

Увидев поручика, я сразу понял, что тот серьёзно болен, что болезнь подходит к критической точке и если всё оставить как есть, то несчастный через несколько часов отдаст богу душу. В сущности, симптомы были явные: пневмония, в нечастой, но очень опасной разновидности, когда кашля нет до самого последнего момента, а когда кашель появляется, то и помогать уже поздно.

С помощью денщика я раздел поручика до белья и уложил его в кровать. Потом пошел с Авдеем к хозяину дома, велев денщику вскипятить воды. Хозяин встретил нас крайне неприветливо:

– Не знаю, кто вы такой, милсдарь, но всё что по закону и указаниям начальства положено, я для воинской команды исправил. Двор, овин, сарай, летнюю кухню и комнату в доме я для постоя выделил. Эвона, даже овчинную шубу для болезного офицера выделил, чего ещё вы от меня пожелали?

– За помощь мы вам, любезный хозяин, весьма благодарны, но того мало. Господин поручик опасно болен, и ежели помрёт, то в его кончине и вас могут обвинить, хотя вина ваша, как вам кажется, не столь и велика.

Хозяин навострил уши

– Для лечения господина поручика нужно немногое: тёплое одеяло, на пуху или на вате, пару пододеяльников на смену, да три-четыре простыни, тоже на смену. Опосля мы их отстираем, отгладим, и я лично верну. И ещё нам надо малинового варенья и если есть, малины сушёной. Господину поручику нужно пропотеть, с по́том и болезнь уйдёт. Господин полицейский письмоводитель выступит свидетелем вашей щедрости и гарантирует, что оная не останется без внимания властей предержащих.

Авдей при этих словах принял величественную позу.

– Господин полицейский, а можно ли так сделать, чтобы мои деяния стали известны городскому начальству? – повернулся к нему хозяин дома.

– О том я доложу лично его высокоблагородию исправнику, а там как бог даст. – солидно покивал Авдей.

Одеяло хозяин дал старенькое, зато на вате, простыни и пододеяльник тоже оказались весьма древние, штопанные и с заплатками, но вполне пригодные, так что участь поручика теперь казалась не такой страшной. Вскоре денщик принёс охапку берёзовых дров, растопил печку и по моему указанию растворил окно: в комнате больного должно быть тепло, но не душно. Циркуляция свежего воздуха, как известно, весьма способствует выздоровлению.

Второй задачей стала добыча лекарств для болящего. Я в своё время немало сделал лекарственных сборов для своей покойной матушки, причём большинство трав для сборов покупалось в аптеках: ну не на окраинах же промышленного города собирать лекарственные травы? Названия и назначения трав мне известны, особенности подбора ингредиентов для сборов тоже известны… Надо сказать, я и сам пользовался фитотерапией при лечении своего пиелонефрита, простуд и даже зубной боли. Оставалась проблема с деньгами:

– Авдей Власьевич, вот у меня золотая ладанка. Не мог бы ты обратить её в деньги?

– Ладанку, ты Юрий Сергеевич прибери. Я её признал, то подарок твоей бабушки, Эсфири Георгиевны Булгаковой, в девичестве Оспищевой, матушки Сергея Юрьевича. Она – знак того, что бабушка признавала тебя законным потомком ея сына. Там внутри, я знаю, есть даже надпись, начертанная собственноручно бабушкой: «Любимому внуку Юре».

– А как же быть с деньгами?

– Пока всё что надо я возьму у травницы и в аптеке господина Герцеля в долг на своё имя. О деньгах не беспокойся Юрий Сергеевич. Тут тебя многие знают как дельного юношу, так что долги погасят, да и на прожитьё пожертвуют.

Ночь прошла беспокойно. Поручик то метался в бреду, то его бросало в пот, то он замирал в мёртвом беспамятстве, так что даже сердцебиение прослушивалось едва-едва. После проливного пота приходилось менять простыни, а голое тело обтирать полотенцами. Простыни денщик быстренько застирывал, а потом проглаживал хозяйским чугунным утюгом, для того на крыльцо вынесли и стол. Так же беспокойно прошел следующий день и её одна ночь: только на рассвете поручик резко расслабился и забылся здоровым сном. Только после этого поручика мы переодели в чистое отглаженное нижнее бельё и оставили спать, надеясь на выздоровление. Врач, пришедший утром второго дня, освидетельствовал больного, признал назначения и ход лечения правильным и появлялся ежедневно, минут на пять, каждый раз напоминая денщику о необходимости тщательно соблюдать назначения «юного господина».

[1] Исправник – выборная должность в структуре уездного управления. На эту должность местным дворянством из своих рядов выбирался соискатель, который назывался капитан (земский капитан). В случае одобрения губернатором он утверждался в должности земского исправника на три года.

Глава 2

Я вывел рекрутов на обширный двор усадьбы, где мы квартировали, и занялся с ними строевой подготовкой. Надо сказать, строевые приёмы в русской армии за века конечно изменились, но не принципиально. Разница в приёмах диктовалась другим оружием – карабин СКС или автомат Калашникова дают всё же большую свободу действий по сравнению не то что с фузеей, но и даже с винтовкой Мосина. Всё-таки карабин и автомат куда короче и легче. Да и ухватистей, чего уж скрывать.

Рекруты попробовали возмутиться самоуправству непрошеного начальника, но я привычно и быстренько навёл порядок: кому-то дал в лоб, кому-то вывернул руку, а с кем-то обошелся почти дружеский подзатыльником. Хитромордому Гришке, которому давеча пришлось пообещать пендалей, сегодня пришлось-таки дать несколько штук, причём, как и обещал, исключительно левой ногой. Потом построил новобранцев на дворе и произнёс речь:

– Мои дорогие односельчане, а теперь и однополчане! Господин поручик нынче болен, а его подчинённые выполняют особенное поручение, так что старшим над вами остаюсь я. Так решил господин поручик. Буду с вами заниматься строевой подготовкой, как без оружия, так и с оружием. Теперь внимание: желающих я обучу грамоте и счёту.

– Мне любопытственно, а как мы будем учиться с оружием, когда оружия-то нам и не дадено? – поднял руку Гриша.

– Правильный вопрос, отвечаю: ружья будут. Деревянные. Я их сегодня и закажу. Ещё я закажу мундиры на всю нашу команду, чтобы мы выглядели, как положено солдатам.

– А ето, грамоте нам, зачем учиться? – опять подал голос Гриша. Похоже он тут неформальный лидер. Ну что же, через какое-то время станешь ты дружок и формальным лидером. Как только я выдвинусь, сделаю Гришку своей опорой. Будет он сначала ефрейтором (правда не помню, есть ли ныне такое звание или нет), а потом и унтером.

– Грамоте, дружище, я буду учить только желающих. Судите сами: в армию мы попали, считай на всю жизнь, а значит надо в ней устраиваться. Что для этого требуется? Быть храбрыми. Ну да вы все парни бравые, коренные ольшанцы чай, а не приблуда из ниоткуда.

Парни, слыша это приосанились.

– Второе это уметь обращаться с оружием, так я этому вас и научу. Третье это грамота. Грамотных нынче мало, им дорога открыта. Вот выучитесь, проявите себя в деле, храбрость покажете. Разумную храбрость, а не глупую браваду, тут различать надо! Ну да я вам объясню эти тонкости. Так и выйдете в люди. Ясно? А тех, кто не хочет, я неволить не буду. В армии и для таковых есть место: нестроевые. Всякие там конюхи, возчики. Места, что и говорить, нетрудные, да вот будущего у таких служивых нет. Так они на одном месте и останутся. А вот те, кто приложат волю и старание, имеют возможность вырасти до унтера, а кто-то даже и до офицера, если не упустят свой случай.

Надо сказать, что все парни осознали возможность, и согласились учиться. Я принялся показывать своим подчинённым строевые приёмы: шаг, повороты, подход и отход к начальнику. Много важных мелочей в этом, казалось бы, нехитром деле.

Как раз во время учёбы меня застал исправник.

– Юрий! – раздался басовитый начальственный голос.

Я обернулся. У калитки, красиво приосанившись, стоял мужчина в тёмно-синем с красными обшлагами, как и у Авдея, мундире, но даже на глаз было видно, что ткань мундира несравненно качественнее.

«Ага, это пожаловал исправник» – сообразил я и скомандовал:

– Гришка! Становись на моё место и следи, чтобы рекруты поднимали ногу так, как я показал.

– Агась!

– Надо отвечать: Так точно!

– Так точно, барич!

Торопливо подойдя к важному господину, я снял шапку и поклонился:

– Добрый день, Сильвестр Гордеевич! – это в памяти всплыло имя посетителя.

– О как! А Авдей говорил, что ты память потерял от удара и все имена позабыл. Это хорошо, что вспоминаешь, я смотрю и командные навыки вспомнил. Здравствуй, Юра, здравствуй. – с этими словами Сильвестр Гордеевич обнял меня.

– Верно, память я потерял, но самые важные лица, события и умения божьим чудом сохранились.

– Отойдём, поговорим без лишних ушей.

Вышли со двора и направились через дорогу, к скверу рядом с церковью. Местность казалась мне знакомой и, перекрестившись на купол храма, я спросил:

– Место как будто привычное. Это храм Александра Невского?

– Совершенно верно, он самый. Обветшал храм, сейчас поднимается вопрос о строительстве нового.

И верно. Там в будущем, на этом месте стоит величественное здание красного кирпича.

– Благодарю за то, что посетили меня, Сильвестр Гордеевич.

– Как я мог не встретиться с сыном старинного друга, да ещё в столь непростой для него час?

– Весьма признателен вам за это, Сильвестр Гордеевич.

– Скажи откровенно: может быть мне употребить своё влияние и объявить сдачу тебя в рекруты недействительной?

– Не надо, Сильвестр Гордеевич. В этом случае я опять окажусь в положении дворового, и Прокошка меня запросто убьёт. Обвинит в чём угодно, да и велит запороть, а вам и отпишется, дескать «Божию властию умре»[1].

– И то верно. А каким образом ты решил действовать?

– В армию я уже попал. Я не бездарь и не трус. По прибытию в полк намереваюсь проявить себя, а там по образованию да по заслугам и выдвинусь, может статься и до офицерского звания.

– Да уж. Я именно так и начинал, только я по бумагам был из дворян, ну да ты своё дворянство выслужишь, восстановишь. Чем я тебе могу помочь?

– Неловко об этом говорить, но мне нужны деньги.

– Здесь я должен тебя порадовать: покойный Сергей Юрьевич оставил в казначействе вклад на твоё имя, и сумма этого вклада весьма немалая.

– Вклад в казначействе?

– Сергей Юрьевич тебе не сказал?

– Не припоминаю.

– Скорее это провал в твоей памяти, он не мог не сказать такого важного слова. Впрочем, бумаги на вклад хранятся у меня, как и просил Сергей Юрьевич. Сколько тебе надо и на какие цели?

– Я желаю отличиться с первых шагов военной службы, и случай пока мне благоприятствует. Поручик Ливин хворает, лежит в горячке, я оказываю ему помощь. Коли деньги есть, вызову к нему лекаря. А, кроме того, как вы видели, я муштрую эту команду рекрутов.

– Двенадцать апостолов для себя приготовил? Хе-хе-хе! – заперхал исправник.

– Благодарю, что оценили Сильвестр Гордеевич. Раз такое дело, то обряжу-ка я своих рекрут в мундиры.

– Да Юрий, на месте полковых офицеров я бы оценил такое рвение. Дельно. И тут я тебе помогу: пришлю Силантия, он знатный портной, всю Обоянь обшивает, он тебе мундиры-то и построит. Сапожника тоже пришлю. Денег тебе хватит с запасом: Сергей Юрьевич оставил тысячу триста рублей ассигнациями.

– Это хорошо. Деньги я не промотаю. Часть пойдёт на дело, остальные пусть хранятся до нужного часа. Сильвестр Гордеевич, примите мою благодарность за верность обетам дружбы и чести.

Исправник признательно поклонился и пожал мою руку:

– И ты прими мою благодарность за верность, твёрдость духа и стремление поддержать престиж рода! Приятно видеть столь возвышенные стремления в сыне своего друга. Ну да я отправляюсь, служба не ждёт. Да, держи вот пять рублей, негоже такому юноше как ты быть без гроша в кармане. Бумаги из казначейства принесёт Авдей.

Исправник ещё раз крепко пожал мне руку и уехал на бричке.

Глядя на удаляющуюся бричку своего нежданного благодетеля я подумал-подумал, да и решил сменить свой облик. А что? Раз наметился новый поворот в судьбе, пусть и причёска будет новая. Предупредив денщика поручика Ливина о том, что удаляется на некоторое время, я скомандовал рекрутам отдыхать, а сам пошел искать парикмахерскую, или как их именуют в этом времени, цирюльню. Как назывались улицы Обояни в восемнадцатом веке я, конечно же, не знаю, а потому про себя именую их так, как мне привычно. Дом, в котором обитала воинская команда, располагается на улице Первого Мая, ворота выходят как раз на сквер и церковь Александра Невского. Свернув на улицу Луначарского, повернул направо, в сторону улицы Ленина – там во все времена были магазины и прочие заведения бытового обслуживания. И верно! В том здании, где в моём времени располагался один из корпусов аграрного техникума, на первом этаже имеется цирюльня, извещавшая о своём наличии вывеской в виде тазика, с нарисованными на нём опасной бритвой и помазком.

Внутри невеликого рабочего зала я прищурился, попав с яркого солнечного света в сумрак помещения, и увидел цирюльника, занятого правкой бритвы на кожаном ремне. Мастер хотя и был занят, моментально отреагировал на посетителя:

– Милости прошу, молодой господин. Желаете побриться?

– Побриться тоже, хотя невелика щетина. Но первое что я желаю, это постричься, сделать себе новую причёску.

– Сделаем в лучшем виде. А как должна выглядеть ваша новая причёска, господин?

– С боков и сзади состригаешь волосы, оставляя длиной примерно в половину толщины пальца. Сверху оставляешь длину волос в два-три пальца. Волосы сверху я буду зачёсывать направо, они должны красиво ложиться.

– Господин, у вас красивые волосы, не нужно их стричь! Давайте я их подравняю, да слегка завью. У меня и щипцы быстренько нагреются… – заголосил цирюльник – Никто так коротко не стрижётся, даже простолюдины, а вы, издалека видно, что благородный господин!

– То не твоя забота! – оборвал я излияния труженика ножниц и бритвы – Говорю же тебе: я придумал новую причёску, может статься, она станет новой модой.

– Робею я, господин. А ну как сделаю что не то?

Словом, всего лишь через полчаса уговоров и препирательств цирюльник приступил к работе. Надо признать, что мастером он оказался отменным, и довольно скоро соорудил на моей голове причёску известную в наше время как канадская полька. Последний раз щёлкнув ножницами мастер отступил назад с весьма довольным видом:

– Нет, вы погляньте-ка господин, совсем недурственно получилось, а? Эдакую причёску я и себе, пожалуй, сооружу. А что? Коротко, ветер голову обдувать будет, в запале не жарко. И ухаживать просто: махнул гребнем пару раз, и готово.

– Ну вот! А ты браться не хотел. – усмехаюсь я с довольным видом оглядывая себя в зеркало – Если дашь хорошую скидку, я к тебе завтра приведу дюжину новобранцев, пострижёшь их так же.

– Ото-ж! – закивал цирюльник – Я, прям чичас, обучу своего сына и подмастерье, эдакую стрижку мы в три пары рук всё сделаем моментально. Приводите господин, скидку я дам. Тока дозвольте моим работникам посмотреть на вас, уж оченно хорошо получилось, прямо загляденье. Оне по вашему образцу и меня тут же обстригут.

Вскоре, постриженный, побритый, и, даже благоухающий каким-то цветочным парфюмом, я вышел их цирюльни. Шляпу при этом держал в руках, с наслаждением чувствуя, как ветерок обдувает стриженую голову.

Вдоль по улице катили редкие телеги и экипажи, на противоположной стороне улицы по булыжному тротуару цокали каблучками две юные барышни в сопровождении мужчин. Да, знатным и воспитанным девушкам в одиночку выходить из дому нельзя. Неприлично. В разных направлениях группами и в одиночку шли по своим делам простолюдины обоего пола.

– Юра, я слышала что вас лишили наследства и забрили в рекруты. – раздался рядом звонкий голосок – А вы свободно гуляете и даже соорудил себе невообразимую причёску. Между прочим, очень симпатичную и мужественную.

Поворачиваюсь и вижу перед собой чрезвычайно милую и привлекательную барышню лет пятнадцати-семнадцати. Хотя справедливости ради нужно сказать, что в этом возрасте все без исключения барышни невероятно милы и привлекательны. Рядом с барышней стоит, осклабившись совершенно лошадиной улыбкой молодой человек. В мозгу щёлкает, и всплывает имя.

– М-м-м Анечка, я не ошибся?

– Не ошиблись, Юрий. С чего бы вам ошибаться?

– Видите ли, Анечка, вчера меня крепко приложили по голове, и часть имён выскользнули из неё.

– Бедненький! Генрих, тебе тоже жалко Юру?

– Конечно, жалко. Но ещё я хочу сделать причёску как у него.

– А мама тебя не заругает? – беспокоится девушка, но парень небрежно отмахивается:

– Ерунда. Если что, я всегда могу надеть парик. Юрка, быстро признавайся, где тебя оболванили?

– Вот здесь, в цирюльне.

– Тогда посторожи Аньку, я поскакал.

И молодой человек нырнул в цирюльню.

– Юра, ты не обиделся на Генриха?

– А что, он повёл себя не как всегда? – осторожно интересуюсь я. Чёрт его знает, в каких мы отношениях, может мне следовало вызвать Генриха на дуэль, правда, непонятно за что. Отношение Генриха ко мне, конечно же, свободное, но вполне укладывается в стиль поведения близких друзей.

– В том-то и дело что как всегда, но ты же пострадавший, к тебе надо относиться более внимательно.

Мысленно расслабляюсь:

– Наоборот, Анечка, Вы, а Генрих в особенности, подаёте мне руку помощи, показывая, что судьба поставила мне подножку, но вы остаётесь моими друзьями.

– Правда? И ты совсем не боишься идти служить вместе с грубыми мужиками?

– Милая Анечка! Сегодня я закажу своим мужикам мундиры, построят их за два-три дня, и после того приходи, посмотреть, как грубые мужики выполняют команды изящного меня.

– Ах, Юрий, ты как всегда остроумен.

Поболтали о том, о сём, и наконец, дождались Генриха.

– Юрка, а чего ты не сказал, что причёску придумал ты сам? И как ты её надумал поименовать?

– Пусть называется Анненская, в честь нашей Анечки. Аня, не возражаешь?

– Не возражаю. Так, когда нам приходить смотреть твоих рекрутов?

– Через три дня. Впрочем, я всех извещу заранее. Придёте?

– Непременно. А теперь извини, нам надо выполнить срочное папенькино поручение.

– Юра, ещё раз спасибо за причёску, рад был тебя видеть, ну я побежал за Анькой. – протарахтел Генрих, пожал мне руку и помчался за удаляющейся сестрой.

Я посмотрел им вслед, покивал головой, и неторопливым шагом отправился обратно. Успел как раз вовремя: у ворот из коляски в этот момент выходил предводитель уездного дворянства. Должность важного дородного мужчины я вспомнил, а вот имя как-то не всплывает. Мужчина тем временем, без всяких прелиминариев, обращается ко мне:

– Юра, услышал я, какой афронт произвела с тобой судьба, но Сильвестр Гордеевич уверяет, что ты не сломался, не оробел и намерен заслужить себе дворянство посредством военной службы, это так?

– Это правда.

– Нужна ли моя помощь? Может, ты всё-таки хочешь не поступать на военную службу, в сем случае я помогу тебе двинуться по статской стезе.

Тут я вспомнил имя-отчество предводителя дворянства, аж полегчало на душе:

– Помилуйте, Модест Павлович, молодость нужно посвятить военной службе, помнится, вы сами так говорили.

Предводитель довольно заулыбался. Ещё бы! Его высказывания тут цитируют чуть ли не страницами.

– Да-с, говорил. И послужил в молодые годы, как же. Но чем тебе в таком случае помочь?

– Если возможно, Модест Павлович, посодействуйте, чтобы поручик Ливин выполнил своё задание с наилучшим результатом, и чтобы он каким-то образом узнал, что выполнением урока он обязан моей просьбе.

– Ну, ты интриган! – шутливо погрозил пальцем предводитель и открыто улыбнулся – Просьбу твою выполнить нетрудно, мне таковая забота ничего не будет стоить, а тебе и впрямь должно помочь. Я бы на месте полковых офицеров такую помощь и таковое рвение оценил.

Предводитель укатил, зато явились портной и сапожник. Мастера видно по ухватке, вот портной и сапожник показали класс: за какой-то час они обмеряли всех рекрутов, впрочем, большую часть времени, уделив многоуважаемому мне.

– Так что барич, всех мы обошьём через три дни, готовьте оплату.

– Сколько ваша работа с материалами будут стоить?

– Ровно восемьдесят пять рублей вместе с сапогами, треуголками, париками, епанчами и снаряжением.

– Не продешевили ли вы, мастера?

– То барич не ваша забота, а наши с его высокоблагородием господином исправником дела.

– В таком случае прошу построить по два мундира на каждого рекрута. Амуниция пусть будет в одном комплекте.

– Зачем же два мундира?

– Один будет повседневным, а другой станет парадным, скажем на присягу, на парад, на большой праздник.

– Мудро. – согласился портной – Только это обойдётся вам ещё в полсотни целковых.

– Дело важнее денег. – вздохнул я.

«Любопытно – подумалось мне – Каким образом исправник оптимизировал издержки на пошив формы рекрутам? Наверняка, он пустил на это дело сукно и кожу, из числа захваченных у контрабандистов. А в сущности-то, какая мне разница? Любезность есть любезность, а помощь, как ни суди, всё же немалая. Огромная помощь, что там говорить». Потом пошли дни занятые непрерывной учёбой, которая моим парням не казалась тяжёлой: нагрузки для крестьянских ребят оказались вовсе даже не запредельными. Обучение грамоте и счёту – да, тяжелы, но опять же не запредельно.

Потом, наконец, очнулся поручик и потребовал разговора со мной. Разговор сложился удачным, поручик проникся, а к вечеру к месту проживания привезли свежепостроенные мундиры. Мундиры и вправду оказались из весьма качественного сукна, что подтвердил и портной:

– Ты зацени, барич, весь матерьял и приклад наивысшего сорту, австрийской выделки.

Сапожник, как и в прошлый раз, не проронил ни слова, только лишь кивал, подтверждая слова портного.

– Ещё раз благодарю за отлично и быстро сделанную работу. – пожал я руку мастерам.

Я переоделся сам, проконтролировал правильность одевания других рекрутов, выгнал их на двор строиться, строиться, а сам пошел на доклад.

– Господин поручик, команда рекрут обмундирована и построена для смотра. Докладывает рекрут Булгаков.

– Добро! Докладываешь ты не вполне правильно, видимо батюшка тебя по-старому артикулу обучал. Но то не беда, переучишься по-новому. Помоги-ка мне выйти на крыльцо.

На крыльца поручик устроился на лавке и махнул рукой:

– Показывай, чему вы тут научились

Под моей командой рекруты промаршировали без оружия, потом показали строевые приёмы с деревянными ружьями, после показали приёмы владения оружием в строю, разбились на пары и продемонстрировали штыковой бой и завершили всё демонстрацией подхода к начальнику.

– Молодцы! – похвалил нас Ливин – Выучка, показанная вами обычно достигается через несколько месяцев, как бы не через полгода, но вы превзошли все возможные нормативы. Думаю, что всех вас ждёт успех на службе. А что в выучке ещё видны огрехи, то не страшно. Со временем научитесь. Выражаю своё удовольствие за старание и прилежание. Нынче все свободны, можете отдыхать. А ты, Булгаков, останься.

Я подошел к крыльцу, поручик кивнул в сторону лавки:

– Присаживайся вон на ту лавку, Юра, побеседуем.

– Слушаю, Павел Павлович.

– Без тебя заходил ко мне предводитель местного дворянства, просил за тебя. Более того: помощь оказал, и помощь немалую: рекрут уезд даёт без задолженностей[2], больше того: все рекруты отборные, вроде твоих. Правда я опасаюсь, что по прибытию в полк об этом станет известно, и большую часть из пополнения разберут себе гвардейцы, но то ладно. Тут главное, что и мне даётся возможность проявить себя. Ты сам-то хочешь в гвардию, Юра?

– Откровенно говоря, нет.

– Отчего же? В гвардии возможностей для карьера больше.

– Хотя я имею кое-какое состояние, но это состояние ограниченно, поступлений ждать неоткуда. Промотать всё что есть на пирушки, блестки и перья считаю бессмысленным м глупым. Да и нравы в гвардии, откровенно скажу, на мой взгляд, отвратительные.

– Чем тебе не угодили гвардейские нравы? – поднял бровь поручик.

– Взять хотя бы гвардейский аршин, когда нужно выпить аршин или больше составленных в ряд рюмок водки… Мерзость.

– У армеутов выходки случаются и дичей.

– Это верно, но за отказ пить эти самые аршины из гвардии можно вылететь, просто по требованию собрания, а костяк этих собраний всегда составляют как раз бездельники, фанфароны и горлопаны.

– Ты хорошо знаешь быт гвардии?

– Среди наших соседей было много отставных гвардейцев, и мало кому из них служба не сломала судьбы.

– А чего же ты желаешь?

– Если наш полк переведут в армейский, продолжу службу в нём. Ежели он так и останется городовым, то со временем попрошу перевода в боевой полк. К тому же я уверен, что в гвардии мне достойного чина не выслужить.

– Да, мне ты уже доказал, что со временем станешь хорошим командиром. Признаться, я и сам хочу перейти в боевой полк, да случая до сих пор не представлялось. А теперь о деле: к вечеру вторника все положенные припасы будут доставлены и к вечеру же должны прибыть все команды рекрутов, а с ними и мои солдаты. День я отвожу на отдых и сборы, стало быть, в четверг мы отправляемся. Предводитель дворянства попросил устроить показные экзерциции твоих рекрутов перед местным обществом: он уверяет, что провожать тебя придёт не менее полусотни человек. Не осрамишься?

– Если показные экзерциции… Павел Павлович, а нельзя ли сделать так, чтобы мы провели учения с настоящими ружьями?

– Гм… Ты прав, с настоящими ружьями будет лучше, да. Солдат у меня десять, плюс унтер. Одиннадцать ружей есть, вернее, будут ко вторнику. Где взять ещё два? Незадача.

– Позвольте, я попрошу на время ружья у господина исправника?

– Действительно, он тебе благоволит. Попроси ружья, на пару часов-то вряд ли откажет.

***

В назначенное время отряд отправился в путь. Уездное благородное общество оценило строевую подготовку, продемонстрированную под руководством вашего покорного слуги. Мужчины, большинство из которых успело послужить, одобрительно кивали, а барышни размахивали платочками и веерами. До бросания вверх чепчиков не дошло, но я этим обстоятельством не огорчился – скорее всего, бросание чепчиков в воздух не более чем поэтический образ. Лично меня пришли провожать трое юношей от пятнадцати до семнадцати лет, и пять девушек того же возраста. Оказывается, я вместе с этими ребятами учился в домашней школе, в доме уездного предводителя дворянства и зарекомендовал себя как добрый товарищ, сочинитель весёлых песенок и верный помощник любого, кто хочет улучшить свою успеваемость. Вот так выяснилось, что и мой отдалённый предок также обладал некоторым педагогическим талантом.

Когда показная часть закончилась, и возникло некое свободное время, ко мне подошла Аня, и отвела к скамейке, прикрытой от посторонних глаз буйно разросшейся сиренью, где его ожидала девушка лет пятнадцати на вид. Девушка порывисто бросилась ко мне и остановилась на расстоянии всего лишь полушага:

– Юра, я хотела бы с Вами объясниться.

– Буду счастлив услышать Ваши слова, Александра. – учтиво отвечаю я, в последний момент вспомнив имя незнакомки.

– Юрий, я благодарна судьбе, подарившей нам краткое мгновение дружбы. – после небольшого молчания произнесла девушка явно отрепетированную речь.

– Я пронесу в своём сердце каждый миг наших встреч. – отвечаю в том же стиле, хотя слабо представляю себе о чём держит речь девушка.

– Юрий, я пришла с бесконечно тяжёлым известием: папенька решил меня выдать замуж, и я не имею сил ему противиться.

– Так велит бог, Александра, и мы должны смиренно следовать божьей воле. Но поверьте, я всегда буду носить ваш светлый образ в своём сердце. – выдаю я стандартную сентенцию, ну что тут ещё скажешь!

– Я тоже буду помнить вас всегда, а теперь прощайте, Юрий! Прошу вас, примите на память о наших совместных занятиях этот инструмент.

Бережно принимаю в руки кожаный футляр, открываю и вижу в нём изумительно сделанную мандолину.

– Когда будете играть, хотя бы иногда вспоминайте обо мне.

– Обещаю вам это, Александра!

Девушка, резко развернувшись, ушла, а я, глядя на удаляющуюся фигурку тихо проговорил вслед:

– Прощайте, Александра! Дай Вам господь простого человеческого счастья.

– Простились? – почему-то шёпотом спросила Аня.

– Простились. Почему-то мне кажется, что нам в любом случае не судьба быть вместе.

– Это правда. Сашенька природная графиня и её наречённый тоже граф, но цесарский.

– А какими судьбами столь высокородная девушка оказалась у нас?

– Гостила у дядюшки. Ты совсем забыл?

– Забыл, Анечка, и скорее это к счастью.

Разговор прервал посыльный из числа его рекрут:

– Барич, тама Вас ищут!

– Кто? Зачем?

– Дак, амуницию вашу господа смотрют, хвалют и с Вами, барич, говорить желают.

– Коли так, пойдём.

Надо сказать, что, несмотря на неудовольствие некоторых ревнителей попаданческого жанра, я решил применить в этой эпохе кое-какие вещи, известные мне из той реальности. К примеру, среди предметов солдатского снаряжения я не обнаружил таких необходимых в пешем походе вещей, как вещмешок и плащ-палатка. Вернее так: вещмешок у солдата всё же был, но не в виде заплечного мешка с двумя лямками, а целых три сумки, каждая на одной лямке. Собственно, это были котомки. Одна для вещей, так и называлась вещевой мешок. Другая именовалась сухарным мешком, и тоже переносилась на одной лямке. Только третья крепилась на поясе и называлась лядункой, или патронной сумкой. Лядунку я оставил в неизменном виде – вещь небольшая, вполне функциональная и расположена довольно удобно, на поясе, так что не мешает. А вот вместо сухарной сумки и вещевого мешка я заказал сшить из плотной парусины солдатский сидор советского образца, с широкими простеганными лямками. Зачем? Да затем, что каждый кто хоть раз ходил в поход знает насколько неудобны сумки на одной лямке. Они перекашивают спину, они съезжают, они мешают ходьбе. Рюкзак в этом отношении гораздо удобней и лучше: правильно уложенный сидор даже помогает при ходьбе.

Знающие люди сразу оценили новинку: сразу после моего возвращения на публику, ко мне подошло несколько человек, отставных офицеров. Они внимательно осмотрели сидора, примерились, как их завязывать, надевать и двигаться, и остались премного довольны.

– Кто тебе сшил такое чудо? – полюбопытствовал предводитель дворянства.

– Портной его высокоблагородия исправника, Модест Павлович.

– Но придумка твоя?

– Моя, Модест Павлович.

– Закажу и себе такой, уж больно хорошая вещь для охоты.

– Я вам и Сильвестру Гордеевичу, отдельно заказал. Не побрезгуйте, примите, а придёт случай, может и воспользуетесь по назначению. – сказал я подавая предводителю сидор, к которому была приторочена плащ-палатка

– Благодарю от всей души, Юрий. Покажи-ка, как ими пользоваться?

– Сию демонстрацию я бы хотел провести перед благородным собранием.

– Так даже лучше. – и предводитель дворянства повысил голос – Господа, прошу подойти и освидетельствовать как наш юный друг продемонстрирует свои изобретения. Покажешь, как пользоваться сидором?

– И плащ-палаткой также.

Как пользоваться плащ-палаткой я тоже показал с помощью рекрут. И установку одиночной палатки, куда умещается один человек со своими вещами, и двухместной, на двоих, и даже установку шестиместной, то есть палатки из шести полотнищ, но если потесниться, в неё вмещается даже семь человек.

– Весьма способная в походе вещь! – вынесли суждение мужчины, все как один отставные офицеры.

Потом мои верные рекруты продемонстрировали, как использовать плащ-палатку в варианте плаща, и опять этот элемент снаряжения получил высокие оценки. Но всех поразила трансформация плащ-палатки в носилки для транспортировки раненого. Подобный трюк не был предусмотрен в плащ-палатке образца тысяча девятьсот тридцать шестого года, но я вспомнил и применил модификацию, которую придумал безвестный армейский гений в пятидесятые годы, и которая использовалась во времена моей армейской службы. Фокус в том, что к полотнищу плащ-палатки дополнительно пришивалось шестнадцать петель – восемь с одного края и восемь на осевой линии полотнища. В петли вставляются жерди, и носилки для переноски раненого готовы. Свободным краем, к тому же, можно сверху прикрыть от дождя раненого.

Мои рекруты были страшно довольны: каждому из них перепало по гривеннику от исправника за старание, бравый вид и чёткие ответы.

Провожающие натащили кучу всяческих подарков, в основном съестного, так что подарки поручик разрешил разместить на не до конца загруженной телеге. Но лучший подарок преподнёс исправник:

– Вот тебе пистоли, Юрий. Владей. Я эти пистоли, снял со шведского офицера – была, понимаешь, в мои годы стычка со шведами в Финляндии, но мы им так наподдали, что супостаты утёрлись и объявили, что имело место недоразумение. Забоялись начинать войну, чухна белоглазая. Тебе пистоли пока не по чину, но в пути пригодятся. Я чаю, пользоваться умеешь, батюшка учил?

– Учил, Сильвестр Гордеевич. – солидно киваю исправнику, а про себя думаю: «Разберусь! С ППШ было дело, разобрался самостоятельно, тозовку сам изучил, а уж с кремнёвыми пистолетами сам бог велел разобраться»– Дай-ка я тебя обниму! Не так я чаял проводить тебя, но ты выйдешь в люди, я верю.

У исправника глаза на мокром месте, да и у меня, признаться, тоже: душевным он оказался человеком, по всему чувствуется настоящий офицер.

Потом подошел и предводитель дворянства:

– Видишь, как тебя провожает общество? – довольным голосом пробасил он – Я посоветовался с губернским судьёй, с прокурором, проезжали они давеча по делам в Белгород. Рассказал им о твоей ситуации, мы совместно подумали, да и нашли возможность опротестовать захват твоего имения посторонним лицом. Служи спокойно, но помни: тебе надо искать случай восстановить своё дворянство, тогда и имение тебе вернётся. А пока имение будет подвергнуто аресту, управлять им будет твой старый управляющий. Я его знаю, человек он надёжный, ну да я ещё прослежу.

– Весьма признателен вам, Модест Павлович.

– Тут у меня кроме приязни к тебе и к твоему покойному батюшке есть и личный интерес: по младости лет я с Прокошкой не ладил, много он мне гадостей наделал, вот и не упущу случая расквитаться с подлецом.

– Прекрасно, что наши цели совпадают, но я надеюсь принести пользу и престолу и любезному нашему Отечеству.

– Служи, Юрий Сергеевич, за государыней служба не пропадёт, а я надеюсь вскоре увидеть тебя в офицерском достоинстве!

А после ухода отряда рекрутов из Обояни, на площади состоялся ещё один разговор, и разговор этот был обо мне. Группа дворян, все как один отставные офицеры, снова, уже более внимательно, принялись разглядывать комплект элементов амуниции, подаренный Юрием исправнику.

– Воистину бесценные возможности даёт сей простой с виду полотняный квадрат! – объявил предводитель дворянства, очередной раз, набросив на себя плащ-палатку – Вы согласны, господа?

Мужчины согласились. Они-то не понаслышке знали каково это идти под дождём в мокрой одежде, зная что на очередном биваке не будет возможности не только высушить сырую одежду, но и укрыться от того дождя. А тут вещь, которая укроет тебя во время движения в виде плаща, а на биваке она же превратится если не в палатку, то, по крайней мере, в навес.

– Прошу обратить внимание на заплечный мешок, который Юрий назвал сидором. Вещь простая, однако весьма способная в походе. – поддержал обсуждение Иван Кузьмич Мерзликин, близкий друг предводителя – На парад с таковым не пойдёшь, неказист, но в походе он незаменим, да и в бою не помешает.

– Мне, господа, – объявил исправник – пришлись по душе и плащ-палатка и сидор. А ещё мне весьма понравилась причёска, кою соорудил на своей голове Юрий и которую мы видели на головах не только его рекрутов, но и некоторых молодых людей, друзей Юрия. Согласитесь, причёска сия позволяет содержать волосы в чистоте и опрятности, не даёт расплодиться насекомым, и в то же время видно, что причёска сия не плебейская, напротив, весьма достойна благородного человека.

Мужчины одобрительно зашумели, а исправник продолжил:

– Однако вернёмся к столь приглянувшейся всем нам амуниции. Предлагаю написать особое письмо вице-президенту военной коллегии, в коем мы предложим принять на вооружение Русской Армии столь полезные предметы амуниции. Наш земляк сумел её придумать, а мы просто обязаны помочь ему продвинуть сии полезные новины на благо Армии любезного Отечества нашего.

Собравшиеся зашумели ещё одобрительнее. Ещё бы! Дело запахло возможностью отличиться в глазах всесильного фаворита императрицы.

– Модест Павлович! – обратился исправник к предводителю дворянства – Вы имеете честь лично знать Григория Александровича Потемкина, вам мы и поручаем написать столь важное письмо. Господа, давайте дружно попросим многоуважаемого Модеста Павловича!

Под дружные возгласы предводитель уездного дворянства величественно поклонился обществу и пообещал срочно, на далее как сегодня вечером, отписать требуемое письмо, а взамен просил всех присутствующих дворян подписать его.

[1] Божию властию умре – одна из стандартных формулировок причины смерти в официальных документах той эпохи.

[2] Что задолженности! Во времена Екатерины случалось, разворовывали целые рекрутские наборы, и это сходило с рук местному и военному начальству.

Глава 3

Чёрт возьми, насколько лучше, красивее лесостепь этого времени, ещё не испорченная жадным и глупым человечеством! Большинство оврагов и логов, долин рек и ручьёв здесь не пустуют – здесь процветают байрачные леса. Незнакомое слово? Понимаю. Байрак – это слово, объединяющее значение оврага, речной долины, лога… А байрачный лес – собственно лес, освоивший удобное для себя пространство. Деревьям этой местности не слишком хорошо на возвышенностях и водоразделах – сухо. А в низинах вода сама по себе задерживается, и к тому же, её своей тенью, лиственным опадом и корневой системой оберегают деревья и кустарники. Благословенная земля! Сытая, привольная, обильная. Люди здесь ещё не знают что такое голод, за исключением последствий нападения крымских татар, донских, запорожских казаков или иных разбойников

Леса и степи тут полны дичи, изредка ещё встречаются даже дикие лошади, не говоря о сайгаках, турах, а также прочих рогатых и копытных, живущих здесь в изобилии. И хищники здесь ещё не повывелись. А в реках – огромное количество рыбы, в том числе ценной проходной[1], о которой забудут уже к началу двадцатого века: черноморский осетр, стерлядь, лосось…

Это потом, в девятнадцатом веке, после постройки железных дорог здесь распашут каждый свободный кусок земли. Дубы, орехи, буки, не говоря уже о простецких сосне и ели, будут выкорчеваны, и в большинстве своём, сожжены на месте. Только незначительная часть деревьев пойдёт на строительство жилищ, и появятся удивительные кадавры, противоречащие здравому смыслу. К примеру, дубовые крестьянские избы с земляными полами. Их много осталось и к двадцать первому веку, теперь большинство из них догнивают брошенные. Ручьи и реки, лишившись своей зелёной защиты, обмелеют и в подавляющем своём большинстве исчезнут. Ныне полноводные реки превратятся в чахлые ручейки, почти пропадающие к июлю. Чтобы хоть как-то сохранить воду, люди примутся строить пруды, но тоже глупо, бездумно, варварски. Никому не придёт в голову построить у дамб рыбопропускные сооружения, да и возьмись кто-то объяснять необходимость этих сооружений, того умника просто бы послали подальше – это же «лишний» труд! А потом пруды без очистки и ухода стали зарастать, и со временем превратились в болота, а там и в сырые луговины, перечёркнутые чахлым ручейком, наполняемым лишь по весне. Кто после такого догадается, что какие-то век-полтора назад здесь была полноводная судоходная река?

И добро бы эти утраты принесли пользу жителям Черноземья – нет!!!

Зерно, полученное ценой убийства природы, было вывезено по железной дороге в черноморские порты, а оттуда в Европу. Сюда оно не вернулось ни техникой, ни товарами, ни даже деньгами. Нет. Деньги вкладывались в иностранные банки, а потом транжирились по европейским столицам и курортам, да иногда в Петербурге и в Москве.

Зато жители Черноземья вскоре узнали, что такое голод. В удачные урожайные годы зерно выгребалось очень тщательно, а в неурожайные – втрое тщательнее. Кабы не картошка, по счастью, дающая здесь приличный и стабильный урожай, люди бы вымерли поголовно, а так – только самые неудачливые, кто народил слишком много детей и не успел их вырастить до трудоспособного возраста – хотя бы до семи, а лучше – десяти лет. Тогда ребенка можно послать работать на сахарный завод, где он, скорее всего, помрёт через год-другой работы, но зато успеет принести в дом какую-никакую копеечку, и на эту копеечку для пропитания семьи можно будет купить хлебушка у кулаков или зерноторговцев. Это главная причина того, что после Революции крестьянство Черноземья почти поголовно встало на сторону красных. Белыми оказались области, куда ещё не проложили железных дорог, и вывоз хлеба был ещё невелик. Малоросские кулаки и казаки Юга часто говорили, что крестьяне России голодают из-за лени, не желая видеть, что вполне трудолюбивые их односельчане точно так же бедствуют, и не умирают с голоду только потому, что хлеб из их областей не вывозят. А не вывозят лишь ввиду ничтожной грузоподъёмности гужевого, и неразвитости других видов транспорта. Но и в благополучных пока областях голод вставал жутким призраком: и там жадность хозяев латифундий начинала высасывать из земли всю кровь, обрекая землеробов на страшные лишения.

И вскоре природа стала мстить людям за жадность и надругательство над собой: чредой пошли жаркие года с суховеями. Что такое суховей? Суховей это свирепо жаркий южный ветер, выжигающий листву на деревьях, траву в степи и посадки на полях. Суховей высушивает почву, подхватывает её жадными горстями и уносит стеной чёрных от земли до неба туч. После суховея на полях не остаётся ничего, и деревни превращаются в могильники – сладковатым трупным запахом тянет от человеческих поселений. Страшный это период в истории крестьянской России. Страшный и неизвестный. Не учат этому в школе.

За короткий, по историческим меркам, период, какие-то полвека, слой чернозёма уменьшился с метра-полутора до семидесяти пяти сантиметров – такова разрушительная сила человеческой тупости и жадности.

Только лишь после Великой Отечественной войны, уже у Советской власти достало сил и средств для борьбы с опустыниванием, с суховеями – в тысяча девятьсот сорок девятом году началась высадка лесополос по всему Черноземью от Карпат до Алтая. Были высажены сотни миллионов саженцев, колоссальными усилиями созданы тысячи километров лесополос. Как по мановению волшебной палочки прекратились суховеи, перестали возникать вихри и смерчи чудовищной разрушительной силы. Советская власть, следующим шагом благоустройства природы собиралась восстановить речную сеть, убитую в девятнадцатом веке. Но со смертью Сталина к власти пришли тупые и недальновидные тайные антисоветчики, и все работы по улучшению окружающей среды были прекращены, благо хоть лесополосы вырубать не наладились.

Вот такие невесёлые мысли крутились в моей голове, когда я шагал в строю и когда отдыхал на биваке.

Сразу возникли мысли о том, что мне необходимо стать прогрессором. Однако, что я смогу сделать, если серьёзно? Если серьёзно, то совершенно ничего. Деньги у меня теперь есть, и даже большие по меркам этого времени деньги, но их явно недостаточно для организации сколько-нибудь серьёзного производства. Это первое. Во-вторых, я нахожусь на военной службе, и у меня практически нет свободного времени. И наконец, заниматься промышленным производством в нынешней России могут только дворяне и купцы, а я-то из крепостных, если судить по бумагам. Официально я из дворовых, то есть крепостной, и никаких прав у меня до того как забрили в рекрутчину, не было, а у солдата их тем более нет. Несмотря на симпатию ко мне благородного сословия Обоянского уезда, шансов законно унаследовать дворянство и поместье ровно пятьдесят на пятьдесят. Если проще – может получиться, а может и нет. Собственно говоря, дворянство симпатизирует мне исходя из житейских соображений – парень я вроде бы не вредный, в разврате или буйстве не замечен, дружен со многими их отпрысками. Опять же, внебрачная связь дело житейское, а вот то что у моего отца в законном браке не оказалось дитя, конечно горе. Мой «отец» был в своём праве желая сделать меня наследником, любой из них сделал бы то же самое, поэтому поведение неожиданного и наглого наследника возмутило местное сообщество. Как мне успели сказать, мой конкурент уже довёл до полного разорения собственное имение в Орловской губернии, теперь же собирался промотать и это. Ну и опаска: а вдруг и на их имения появятся наглые претенденты, тогда и их кровиночки могут оказаться в моём положении.

***

Сегодня, когда отряд пересекал широкий разнотравный степной язык между островами дубового леса, на нас удачно выскочило стадо оленей. Унтер не растерялся и метким выстрелом из своего ружья уложил матерого самца. Остальные олени мгновенно развернулись и бросились под защиту леса, но их не преследовали – достаточно и этой туши.

Умельцы из числа рекрутов немедля ободрали и выпотрошили оленя, скинув потроха в тут же выкопанную ямку, а мясо завернули в шкуру и потащили до бивака, до которого оставалось идти больше часа.

Во время движения я собственно и познакомился с унтером, до того всё недоставало времени, так как мы оба были постоянно заняты предотъездными хлопотами. Здесь время образовалось. На ходу как следует не поговоришь, при спорой ходьбе запросто можно сбить дыхание, а вот на биваках поговорить довелось.

Я привычно раздавал указания своим подчинённым, когда мимо прошел унтер, кивнув на ходу:

– Разберёшься с молодняком, подходи к моему костру.

Так я и поступил. Спустя десять минут, подойдя к костру унтера чётко доложил:

– Господин унтер-офицер, рекрут Булгаков по вашему приказанию прибыл.

– Молодец, рекрут! – улыбнулся унтер и кивнул на свернутую попону – Садись, знакомиться будем. Для начала скажи, кто таков, да почему тебя в рекрутчину провожало всё уездное начальство? Никого не опасайся, лишние уши отправлены куда подальше.

– Зовут меня Юрий Булгаков, я сын дворянина и помещика, отставного ротмистра Сергея Юрьевича Булгакова. Батюшка не успел признать меня должным образом…

Я примолк, не зная как сформулировать дальнейшую речь, но унтер помог:

– Насколько понимаю, ты желаешь выслужить дворянство, а благородное собрание уезда тому не противится?

– Так точно. Разрешите узнать, как к вам обращаться?

– Не тянись. На людях будешь обращаться по чину и фамилии: унтер Пошибов, а наедине можешь звать Иваном Ивановичем. Да. История твоя понятна наскрозь, бывали у меня таковые солдаты. Один только своего не добился, но не по своей вине: умер от горячки. А ты от горячки спас нашего поручика, за что тебе душевная признательность нашего солдатского обчества. Его благородие господин поручик распрекрасный офицер и человек душевный, нам он как родной отец.

– Господин унтер-офицер, дозвольте вопрос.

– Спрашивай. Я же сказал, можешь запросто.

– Мне как-то непонятно: вы прибыли получать пополнение, но слишком малыми, на мой взгляд, силами. Набрали полторы сотни рекрутов, а командовать ими должен только один офицер и один унтер. Несуразица какая-то, уж извините.

– Оно конечно, получилось несуразно, это верно. Скажу честно: хотя у господина поручика наряд на пополнение в полтораста душ, рассчитывали мы меньше чем на сотню, да и то это много. Такое нынче положение дел, что здоровых, умных и тверезых не дают. Годных мужиков скрывают любыми путями, а подсовывают сущую дрянь. Обычно дают хорошо если половину, а из полученных большая половина была бы порченной – больные, хилые, склонные к пьянству, буйству и к побегу, а то и к разбою. При обычном положении дел они бы у нас ещё в Обояни зачали бы дохнуть, это обычное дело, а довели бы ещё меньше.

– Но на этот раз вам дали отборных рекрут?

– Точно так. И дали их нам благодаря тебе. О том и господину поручику и мне сказывали все уездные начальники. Видимо твой батюшка имел большой вес, да и ты многим симпатичен. И припасами нас снабдили самого высшего сорту, грех жаловаться.

– Тяжело управлять таким пополнением?

– Непросто, да. Но мы вышли из положения: все наши солдаты получили чин временного капрала и командуют отделениями, да и ты, как я посмотрю, недурственно командуешь своим.

– Благодарю, господин унтер-офицер.

– Я хочу сказать о тебе: ежели продолжишь в том же духе, я о тебе особливо доложусь господину майору, нашему командиру баталиона. Он самолично дал указание высматривать дельных людей. Господин поручик, наверное, доложит о том же, но два доклада лучше одного.

– Несомненно. Слышал, что к молодым солдатам прикрепляют дядьку для обучения тонкостям службы.

– Это верно. Как придём на место, так над каждым и поставят пестуна. Но с тобой я намерен заниматься лично.

– Отчего так?

– Скорее всего, ты вскоре получишь чин капрала, особенно если сумеешь ещё отличиться. Понимать надо: буду тебя натаскивать на унтера.

– Весьма признателен.

– Это я дал указание заниматься с тобой. – сказал подходя к костру поручик. Мы с унтером вскочили.

– Садитесь. Поговорим запросто, накоротке. Мы с Иваном о тебе поговорили, решили помогать, поскольку пользы от тебя много. К примеру, твоя плащ-накидка показала себя с самой лучшей стороны. Я лично оценил, спасибо за подарок.

***

Наш путь из Обояни в Питер значительно отличался от такового в двадцать первом веке. Тогда я доехал бы до Пристени, на станции Ржава, сел в проходящий поезд Белгород-Санкт-Петербург, лёг на полку в своём купе и спустя четырнадцать часов вышел бы на платформу Московского вокзала.

Нынче не так. Просто посчитаем: от Обояни до Питера чуть больше тысячи вёрст. Это по прямой. Прямых дорог не бывает даже в двадцать первом веке, значит нужно накинуть хотя бы треть на всякие извивы и повороты, это не считая подъёмов, которые здорово отнимают силы. Итак, грубо прикидываем расстояние от Обояни до Питера в тысячу триста вёрст. Теперь делим это расстояние на тридцать вёрст – расстояние хорошего дневного перехода, и получаем сорок три. Но такое расстояние отряду без отдыха не пройти, поэтому придётся хотя бы два раза в неделю устраивать днёвку – суточный отдых для восстановления сил. То есть к сорока трём дням добавляем четырнадцать днёвок, итого получаем ровно пятьдесят семь дней, и это при условии что будет хорошая погода, дорога не раскиснет и отряд не подцепит какую-нибудь заразную болезнь. В дождь скорость движения снижается, по раскисшей дороге двигаться и вовсе тяжело, а если отряд посетит какая-нибудь дизентерия, то и вовсе никто никуда не пойдёт. Тогда наш путь легко растянется и на два и на три месяца.

Чувствуете разницу: четырнадцать с половиной часов и два месяца, да и то, в лучшем случае?

Поручик оказался опытным и знающим офицером: он с самого начала грамотно организовал марш. В первый день мы прошли немного, всего километров пятнадцать. Шли неторопливо, в основном обучаясь двигаться в строю, не разрывая дистанции между шеренгами и между взводами. Мне-то это привычно, я свои два года срочной службы прослужил именно в пехоте, и наш командир полка обращал большое внимание именно на пешие марши, неизменно заканчивавшиеся на стрелковом полигоне. Обратно в часть мы, как правило, двигались ускоренным маршем с выходом в спортгородок, где мы ещё час занимались силовыми упражнениями и рукопашкой. Тяжёлая была служба, что говорить. Зато позднее, уже дома, я на танцах запросто уложил отдыхать на асфальт троих десантников, которые как оказалось, не умели ничего кроме как принимать красивые позы. А потом в военном училище мне все нагрузки, от которых многие плакали, казались детским садом.

Но кое-что мне не понравилось: на второй день движения нашей колонны, я подошел к поручику:

– Ваше благородие, разрешите обратиться?

– Говори.

– Ваше благородие, почему у нашего подразделения на марше нет боевого охранения?

– Для чего? Мы же не на войне.

– Для учёбы. Чтобы бойцы знали порядок действий, а уж война нынче или нет – дело десятое.

– Пожалуй, ты прав. А ну-ка покажи, как бы ты построил нашу роту на марше?

Я взял прутик и принялся рисовать на пыльной дороге:

– Вот, извольте видеть, основная часть. Эта группа – авангард, эта – арьергард, а эти – боковое охранение.

– Боковое охранение?

– Да, на случай нападения из засады.

– Засады дело неблагородное.

– Возможно. Но зато очень действенное. А наши исконные враги – татары, поляки, немирные казаки и горцы весьма искусны именно в организации засад.

– Это верно. Ну, будь, по-твоему, с этого дня будем ходить, как положено.

Так получилось, что правильное построение сослужило службу уже через два дня. Мы шли по неширокому полю среди длинных полос кустарника, когда справа показалось наше боковое охранение.

– Что случилось? – спросил поручик, выходя впереди строя ощетинившихся штыками солдат.

– Ваше благородие! Тама ограбленная карета и побитые тела!

– Пошибов, Булгаков! – скомандовал Ливин – возьмите пятерых и осмотрите что там.

Колонна остановилась и принялась строиться в некое подобие каре, а мы с унтером и солдатами побежали к месту происшествия.

В овражке, скрытом от дороги густыми кустами, криво накренившись набок, стояла распряженная богатая карета с каким-то гербом на дверце. Рядом с ней лежали три тела: два в каких-то явно лакейских одеждах и одно в офицерском мундире. Трава вокруг кареты была истоптанной, валялись какие-то обрывки бумаг. И ни одной живой души.

– Ясное море! – прошипел сквозь зубы унтер – Грабёж, да ещё кого-то знатного. А мы, как на грех бывшего следопыта с собой не взяли.

– Господин унтер-офицер! – решил я проявить инициативу – Разрешите мне пройтись по следам, может, кого и отыщем. А когда кого-то обнаружу, пришлю человека за подмогой.

– Дельно. Петров, Сидоров! Поступаете под команду Булгакова. Как только кого обнаружите, один остаётся с Булгаковым, а второй бегом докладывать господину поручику, что и как. Ясно?

– Так точно!

– Ну, с богом!

Я двинулся по следам, ясно видимым на земле, а солдаты – следом за мной. Да, хорошо, что именно сегодня я решил зарядить пистолеты. Взять их из своего рюкзака дело секундное, и теперь я оказался довольно прилично по нынешним временам вооружённым.

Следы разбойников привели нас к дороге, и здесь они предприняли попытку сбить возможную погоню со следа: замели следы от копыт и ног наломанными тут же ветками. Но попытка оказалась слабенькой: эти недоумки бросили использованные ветки там же, где закончили мести, таким образом, указав направление своего движения. Нам же легче! Мы просто двинулись по дороге, высматривая приметный след. След представлял собой сбитую подкову одной из лошадей, которая оставляла характерный отпечаток. Вообще-то и других примет было достаточно, но эта оказалась самой явной. По ней мы и дошли до места, где грабители свернули с дороги на слабо наезженную дорогу, скорее тропинку, по которой мы дошли до обширных зарослей кустарника.

– Чего это они луговину не расчистили от кустов? – удивился один из солдат – Али тута сено не в цене?

– Не, ето не луговина, а болотина. – возразил ему второй – Вишь кака сырость, а ить вода давненько сошла. Да трава сплошной осот.

Пришлось прицыкнуть на них:

– Тихо вы, знатоки. – злобно прошипел я – Сейчас нас услышат и в ножи возьмут.

Солдаты посерьёзнели и сжимая в руках свои фузеи стали внимательнее смотреть вокруг.

Тропинка привела нас к серьёзному забору, скорее даже палисаду, слаженному из тонких брёвен. С налёту такую преграду не преодолеть. Тихонько подобрались к забору и сквозь невеликие щели рассмотрели, что там внутри, а внутри не было ничего особенно интересного: конюшня, сараи, обширный сеновал и прочие служебные помещения. На дальнем от нас краю участка стоял крепкий двухэтажный дом, построенный по здешней моде: цокольный и первый этажи из красного кирпича, а второй этаж – деревянный.

– Никак большой трактир, да с гостиницей. Постоялый двор. – прошептал один из солдат.

– Верное наблюдение. – поощрил его я – что ещё заметил?

– А более ничего.

– А я заметил. Постоялый двор стоит отдельно, его можно окружить. Сидоров!

– Я! – отозвался солдат помоложе.

– Бегом к нашим. Доложи господину поручику, что разбойники пришли на постоялый двор, они тут свои. Разбойников, из тех, что я насчитал по следам, человек пять, не больше. Возможно, есть у них подельники, но не больше двух-трёх, итого всех не более восьми или десяти человек. Скажешь ему, что я предлагаю такой план: он с вооружёнными солдатами и большей частью рекрут заходит с парадного входа, а сюда пришлёт десяток, чтобы перекрыть путь для бегства. Попроси господина поручика от меня, чтобы все, кто не вооружён, приготовили для себя дубинки. Мы здесь приготовимся, и пока господин поручик отвлекает на себя внимание, мы двинемся отсюда и постараемся без шума повязать разбойников сколько сумеем. Много мы не сможем, главным займётся господин поручик. Ну, беги!

Я повернулся ко второму солдату и увидел, что тот выстругивает дубинку. Не большую и не маленькую, чуть более полуметра, с удобной ручкой.

– Ты молодец!

– А то! Я тоже думаю, что в тесноте дубинкой да штыком способнее управляться. С ружьём-то не развернёсся. Держи барчук дубинку, я себе ещё выстругаю по-быстренькому.

Я достал из кармана крепкую бечёвку и привязал к дубинке петлёй, чтобы надеть её на руку. Такую же петлю я приготовил для Петрова. Ещё кусок верёвки пошел на приготовление гарроты, а по-нашему удавки. Простейшая вещь: верёвка и две ручки привязанные к ней. Удобнейшая вещь для снятия часовых. Теперь, когда дождёмся подмоги, во всеоружии пойдём шалить по вражеским тылам.

Примерно спустя час со стороны улицы раздался шум: то на постоялый двор прибыли наши главные силы. Ливин изображал из себя неимоверной крутизны перца, громогласно требовал для себе лучший номер и девку послаще. Унтер надрывался ещё громче – он добивался отборного овса для наших обозных кляч. Орали и солдаты: каждый требовал себе пива, и непременно в первую очередь. Молодцы! Шумовое прикрытие на очень недурном уровне.

Сзади послышался негромкий шум сминаемой травы – к нам прибыло подкрепление. Я оглянулся: прибыли мои обмундированные рекруты, все как один с дубинками. Это хорошо, сразу и начнём – а чего тянуть-то?

Мои бойцы спрятались за кустами, а рекрут Гришка по моей команде перемахнул через забор и затаился за аккуратным буртом навоза приготовленного к вывозу. Я же стукнул в калитку кулаком.

– Кого черти принесли? – раздался ворчливый голос, и от конюшни в калитке подошел крепкий мужик.

Я пригляделся: в воротах конюшни никто не торчал и за сторожем, похоже, никто не присматривал. Это неплохо.

– Ты калитку-то открой, чего нам через забор разговаривать! – предложил я.

– А мне и так неплохо. Чаво надоть?

– Я твоему хозяину ружьё на продажу принёс. – и я показал сторожу ружьё, позаимствованное у солдата.

– Ворованное небось?

– А тебе какая забота?

– И то верно. Ты один?

– Один.

– Ну, заходи, коли один.

Сторож нешироко приоткрыл калитку, чтобы я мог протиснуться боком, и когда я сунулся пройти, он вдруг сделал выпад, пытаясь пырнуть меня ножом. В самом деле: зачем платить деньги за вещь, если её можно взять бесплатно? Только сторож не знал, что именно на такой простой мысли и был построен мой план. Удар ножом я отбил, а второй удар сторож не успел нанести, потому что Гришка выскочил из-за бурта и оглушил его дубинкой. Подскочившие бойцы шустро связали сторожа, воткнули ему в рот его же портянку, кинули тело на навозную кучу и мы двинулись вперёд. Пятеро бойцов во главе с Гришкой проскользнули в конюшню, ещё двое пошли проверить амбар. Этим я дал команду проверить помещения, и если кто-то там есть – глушить, вязать и затыкать рот, чтобы не взбудоражили окружающих. Сам же с остальными короткой перебежкой оказался у задней стены постоялого двора.

– Где тут чёрный ход? – пробурчал я и вдруг увидел его сам.

Вдоль стены был сделан приямок обложенные кирпичом, куда спускалась кирпичная же лестница. Приямок был прикрыт навесом, на который был наложен штабель нерасколотых чурбаков, так что со стороны это место казалось поленницей.

– Барчук! Здеся есть ещё одна дверца.

Я оглянулся: действительно дверца. Деревянная, но покрашена красным суриком, так что сливается с кирпичной кладкой. Да, явно дверь или заброшена за ненадобностью, либо запланирована в качестве пути отхода в случае неприятностей. Это видно потому, что никаких следов к двери не ведёт.

– Глянь-ка, куда открывается дверь?

– Дак наружу.

– Вот и хорошо. Подопри-ка дверь покрепче. Вон брёвнышко лежит, воспользуйся. И ещё. Вон окно из полуподвала. Видите?

– Видим.

– Встаньте у него справа и слева, так чтобы изнутри вас было не углядеть, и ежели кто из окна полезет, лупите по башке дубинками.

– Ага, ясно.

Сам я с одним рекрутом двинулся к двери под поленницей, на ходу инструктируя его:

– Осип, ты прикрываешь мне спину, а сам вперёд ни под каким видом не суёшься. Понял?

– Понял. А что я делать-то должен?

– Смотреть, чтобы никто на меня сзади не кинулся.

– Это понятно.

– Лупи своей дубинкой супостата в лобовую кость от всей души и ничего не бойся. Понял ли, Осип?

– Пока всё понятно.

Дверь оказалась закрытой изнутри на засов, но я поддел его ножом и сдвинул. Дверь открылась. Перед нами открылся коридор, по правой стороне которого были две двери. Я подошел к одной и заглянул в щель. В довольно просторной комнате стоял стол, на столе стоял не горящий масляный светильник и деревянные пивные кружки. За столом сидело четверо мужиков, и играли в кости. Но в первую очередь меня интересуют пути отхода: входная дверь тут, а есть ли другая?

Огляделся – другой двери кажется, нет. Окна? Окно имеется, но очень маленькое и расположенное высоко под потолком.

– Осип! – шепчу напарнику – быстренько тащи что-нибудь, надо подпереть дверь.

– Дак ета… Дубинки достанет.

– Ох ты ж… И верно!

Дверь открывается вовнутрь, значит надо не подпирать, а придерживать. Ну что же. Засовываю свою дубинку в массивную деревянную дверную ручку, а чтобы не выпала, когда дверь примутся дёргать, привязал бечёвкой дубинку к ручке. Утрата дубинки меня не беспокоит, поскольку имеется нечто получше – пистолеты. Проверяю порох на полках, и вперёд. Надо посмотреть что впереди – там поворот, а что за поворотом?

За поворотом оказался ещё один разбойник. Он стоял у открытой двери лестницы ведущей наверх, и напряжённо прислушивался к происходящему. Даже со спины было видно, что что-то разбойнику сильно не нравится.

Ну что же, на сей случай у меня есть оружие. Пистолеты уходят в кобуры, из кармана извлекается гаррота. Три шага вперёд, и удавка накинута на шею разбойника. Теперь резкий рывок назад, с одновременным пинком сзади под коленку, и огромная туша рушится на меня. Чтобы не придавило, я делаю шажок в сторону и стараюсь уронить этот шкаф набок. Как ни странно, это удаётся, и тут на помощь приходит Осип. Своей дубинкой он лупит разбойника по голове – раз, два, три… Только после пятого удара бандит затихает. А ведь страшно подумать, что было бы сойдись мы в честном бою – этот мамонт растоптал бы нас с Осипом, и не заметил. На всякий случай скручиваем бандиту руки за спиной всё тою же гарротой.

Теперь вперёд, к лестнице. Наверху и правда, какая-то нездоровая суета. Слышны крики, и кажется, даже лязг оружия. Нет, не кажется. Вот раздался выстрел, затем другой, и слитный крик двух или более человек. А вот раздался топот, и вниз по лестнице застучали сапоги. Я успел увидеть трёх мужиков с короткими саблями в руках, с треском захлопнул перед ними крепкую дверь, и запер её на нехитрый запор: по сторонам двери были забиты скобы, а за дверью стоял толстенький брус. Брус только лёг в скобы, как дверь содрогнулась от мощного удара: это три мясистых тела встретились с препятствием.

– Бросай оружие! – прозвучало сверху, а снизу в ответ только бессильный мат в два голоса и тоненький скулёж самого пострадавшего.

Спустя три минуты в дверь стукнули:

– Юра, открывай!

За дверью стоял поручик, из-за его плеча выглядывали любопытные солдаты.

– Ну как тут у тебя?

– Господин поручик, четверо злодеев заперты в комнате. Ещё один валяется здесь, вот он. Строения во дворе осмотрены, по докладам, никто в них не обнаружен.

– Прекрасно! Пойдём смотреть, кого ты запер. А ну как это мирные пейзане? Ведь извиняться придётся. – пошутил поручик.

– Истинно так! Ангелы в крови по локоть. – отвечаю в том же духе, и поручик смеётся.

Разбойники в комнате уже поняли, что происходит нечто для них неприятное и сейчас активно ломали дверь.

– А ну-ка злодеи отойдите от двери не то стрелять начнём! – предупредил поручик разбойников об их нелёгкой судьбе.

За дверью затихли и зашептались, наконец, раздался голос:

– А ты хто, и чаво тебе тута надобно?

– Я поручик Ливин, со мной вооруженные солдаты. Сдаётесь, или будем стрелять?

– Сдаёмся, чего уж там. – донеслось из-за двери.

– Отошли к дальней стенке! – скомандовал поручик, а после того как разбойники отошли, разрешил Осипу – Открывай дверь!

В комнате мы застали любопытную картину: стол теперь переместился к стене, трое разбойников стояли у дальней стены комнаты, а задница и ноги четвёртого торчали из окна. Понятно: этот бросился вылезать через окно, но его приголубил дубинкой кто-то из моего засадного полка.

Разбойников связали и тщательно обыскали, обнаружив при этом целую коллекцию убивающего железа: несколько ножей, стилет, два кистеня или скорее гирьки на цепочках с ручками. Кроме того, у каждого ещё имелись грубо сделанные кастеты. Я и не знал, что кастеты появились в России так рано. Почему-то мне казалось, что это оружие у нас ведёт историю примерно с конца девятнадцатого века и пришло к нам из Западной Европы. Ну что же: век живи – век удивляйся.

Вскоре приехал вызванный посыльным полицейский начальник.

Высокий, широкоплечий офицер в синем мундире с красными отворотами, вылез из брички перед постоялым двором. Позади спешивалась с коней его команда – трое нижних чинов. При виде полицейского часовой у ворот грохнул в ворота прикладом, вызывая разводящего, а сам взял на караул.

– Где ваш старший начальник? – хмуро спросил полицейский.

– Поручик Ливин находятся на заднем дворе. Разрешите узнать, как к вам обращаться?

– Помощник исправника по Дятьковской волости Брянского уезда Старостин, со мной три нижних чина полиции.

– Благоволите следовать за мной, я провожу вас к поручику Ливину.

– Погоди. Сначала я осмотрю то, что здесь.

А посмотреть было на что: возле постоялого двора уже стояла карета, доставленная сюда из лесного оврага, я рядом с нею на расстеленных плащ-палатках лежали тела убитых.

– Убиты с расстояния. – буркнул полицейский одному из своих, оказавшихся писарем.

– Где вы их обнаружили? – обратился полицейский к разводящему.

– В четырёх верстах от сего места, на дороге от Мерзликино.

– Угу. Это не первый случай. Покойного офицера случайно не знаешь?

– Никак нет! А судя по мундиру и горжету офицер Измайловского полку!

– Я тоже это вижу. Что там, на месте было обнаружено?

– Всё найденное собрано в одном месте!

И по знаку разводящего солдат вынес из кареты узел, который тут же развязал и расстелил перед ногами полицейского.

– Я посмотрю, ничего ценного. Ну что же, поищем тайники здешних разбойников. – бегло посмотрев на разложенные вещи вынес решение полицейский. – Веди-ка меня братец, к своему поручику.

Обогнув здание постоялого двора, полицейский увидел любопытную картину: солдаты перекидывали сено от края развалившейся скирды, вернее уже заканчивали перекидывать. Освободив площадку, они взяли ружья с примкнутыми штыками выстроились в шеренгу и принялись тыкать штыками в землю. Шеренга прошла несколько шагов, когда один из солдат скомандовал:

– Здесь! Расчищайте здесь, ищите тайник.

Пока солдаты копали, полицейский подошел к офицеру:

– Помощник исправника по Дятьковской волости Брянского уезда Гаврила Макарович Старостин. – с поклоном представился он.

– Поручик Павел Павлович Ливин, начальник воинской команды. – поклон в ответ.

– Позвольте осведомиться, за какой надобностью вы вызвали меня?

– Ответ прост: по дороге нами обнаружена разграбленная карета и трупы убитых при ней. Следы привели нас сюда на постоялый двор, и здесь нам удалось захватить злодеев. Нам было оказано вооружённое сопротивление, ранен один нижний чин.

Тем временем солдаты раскопали крышку люка и полезли вниз.

– Ловко действуют ваши солдатики. – уважительно проговорил полицейский – И тот что ими командует весьма расторопен.

– Нижний чин из дворянских детей, подаёт большие надежды. – согласился поручик.

– Подойдём поближе?

– Извольте, Гаврила Макарович. Вам надлежит провести следственные действия, посему наблюдайте за всем и действуйте без малейшего стеснения. – учтиво ответил поручик – Только в своём донесениях губернатору и по вашему ведомству, не забудьте упомянуть нас.

– Не извольте беспокоиться по сему поводу, Павел Павлович. Заслуга в захвате злодеев целиком ваша, что я и отражу в своих рапортах. Надеюсь, вы не слишком их помяли?

– Будете удивлены, Гаврила Макарович, но ни единого синца[2] на них не имеется. Есть только один помятый, но он сам упал с лестницы, а на него – двое его подельников. Мы же их повязали аккуратно, словно на манёврах в высочайшем присутствии. Однако смотрите, что-то нашли и вытаскивают!

Действительно, из люка выскочило двое солдат, и принялись бережно вытягивать нечто тяжелое. Спустя несколько секунд стало понятно, что это тело человека. Офицеры подошли поближе, а солдаты тем временем бережно уложили на рассыпанное по земле сено дородного мужчину в роскошном, но довольно помятом и грязном жюстокоре[3].

– Он жив? – встревоженно склонился над телом поручик.

– Жив, ваше благородие, но у него сломана нога, вот он и потерял сознание.

Полицейский повернулся к своему писарю:

– Никита, бери мою бричку, и одним духом мчись к господину Баумгартнеру. Пусть он, не мешкая берёт все, что положено для лечения переломов и вези его сюда.

***

Солдаты хорошо перерыли весь постоялый двор и постройки, но ничего существенного не нашли. Это понятно. Тайники делаются как раз для того, чтобы не быть обнаруженными даже при квалифицированном поиске. Но это не страшно: разговорим пленников или это сделает полиция, и тайники будут вскрыты.

Но меня тревожил другой вопрос: у кареты лежали тела лакеев и офицера. Лакеи сами по себе в каретах не катаются, а офицер был хотя и гвардейского полка, но очевидно, что не из богатых. Во всяком случае, судя по мундиру, у него и собственного коня-то не было, не то, что роскошной кареты. Отсюда вопрос: кто такой знатный и богатый ехал в карете и где его теперь искать.

Солдаты, посланные на повторный поиск, по возвращению доложили, что следы от места происшествия до постоялого двора одни, ответвлений от основной цепочки следов нигде не было. Значит надо искать здесь, но тайника такой величины, чтобы в нём поместился человек, мы не нашли. Это маленькие тайники можно спрятать, и они спрятаны. А большой так запросто не замаскируешь: его выдаст входная дверь или люк, которые не могут быть маленькими.

– Видно ты ошибся, Юра – сочувственно проговорил поручик – нет тут пленника, и скорее всего не было.

– А карета пустой ехала, Павел Павлович? Нет. Кареты порожними не катаются – это слишком дорогое удовольствие. Даже если бы её перегоняли за ненадобностью, то была бы она в составе обоза.

– И верно. Ну, тогда ищи, Юра. Я больше по выпивке мастер. Целых три винных погребка нашел, причём два из них исключительно на нюх. – поручик засмеялся – Буду теперь всем рассказывать какой я стал легавой собакой с тонким нюхом.

– А вы, Павел Павлович, теперь предлагайте такую игру: где-то ставится откупоренная бутылка вина, и тот, кому выпал фант, пусть ищет его на нюх с завязанными глазами.

– И то верно. Забавная получится шарада. Впрочем, сейчас не до смеху. У меня мыслей нет, так что думай, где искать. Имеется идея?

– Единственная идея есть: поглядите, Павел Павлович, вот стоит аккуратный стог сена, а вот слева он почему-то обрушен. Почему?

– И почему же?

– Я полагаю, что этот край обрушили единственно для того, чтобы что-то скрыть.

– На дворе, буквально на виду у всех?

– Вы присмотритесь, Павел Павлович и увидите: то, что вы говорите – лишь иллюзия. Взгляните очами офицера выбирающего позицию для стрельбы.

Поручик внимательно осмотрел двор, и выражение его лица переменилось:

– Ишь ты, какой глазастый! И верно: постоялый двор выходит туда глухой стеной, с улицы это место закрыто сараями, сеновалом и амбаром. Ну, Юрий, командуй своими подчинёнными, ищи.

Сено мы убрали мигом, а под ним обнаружили рыхлую, перекопанную землю. Ага! Мы на верном пути. Тыкая в землю штыками, мы обнаружили деревянный люк и вскрыли его. В глубоком – не менее трёх метров – подземелье, обнаружились грубые нары и человек в богатом костюме, лежащий на них. Я командую:

– Вон лежит лестница, тащите её сюда.

Лестница опущена в подземелье, я первым спускаюсь туда. Вопреки моим ожиданиям воздух в разбойничьем схроне чистый, не застоявшийся: видимо имеется какая-то система вентиляции. На грубых нарах вижу тело. Человек на нарах лежит неподвижно, только глазами следит за мной. На лице человека написана тревога и отчаяние, срочно нужно успокоить его.

– Уважаемый господин, извините, не знаю вашего имени и звания, не беспокойтесь. Мы солдаты только что разорившие разбойничий притон, и теперь пришли к Вам на помощь. Вы можете говорить?

– Да, могу. – слабым голосом отвечает человек.

– Будьте любезны сообщить, как Вас зовут?

– Барон Арнштадт Иван Карлович, чиновник по особым поручениям при генерал-губернаторе Малороссии.

– Как Вы себя чувствуете, Ваше сиятельство?

– Ты перепутал, братец, я не сиятельство. К барону надлежит обращаться «Ваше благородие».

Вот ведь… Лежит, не может пошевелиться, а гонор показывает.

– Извините, Ваше благородие, как Вы себя чувствуете? Нужно поднимать Вас через люк, и тут как бы не повредить.

– Понимаю. У меня сломана правая нога, и кажется сломаны рёбра.

– Вам придётся потерпеть, Ваше благородие, поскольку поднимать Вас придётся на верёвке.

– Потерплю. Однако я чувствую, что силы меня покидают, потому прошу передать своему командиру, чтобы тот известил полицию… – барон замолк и прикрыл глаза, потом собрался с силами и продолжил – Разбойники требовали от меня, чтобы я написал своим родным письмо. Они желали получить за меня выкуп. Я отказался, поскольку уверен, что после получения выкупа они бы меня убили. У меня есть подозрение, что я не первый, кто похищен негодяями с целью получения якобы выкупа. Пусть полиция… – барон замолк, впав в обморочное состояние.

– Ну-ка ребята! – скомандовал я – оторвите от чего-нибудь дощечку!

Хрясь! И кто-то из моих бойцов суёт мне в руки кусок доски длиной сантиметров семьдесят.

– Такая пойдёт?

– То, что нужно!

Из доски и верёвки сладили что-то вроде верёвочных качелей, усадили на них барона. Подали верёвки наверх, и солдаты осторожно вытянули тело на поверхность и бережно уложили на сено.

– Булгаков! – окликнул меня поручик.

– Слушаю, Ваше благородие!

– Ты поговорил с ним? Докладывай, что услышал мне и полиции.

К нам подошел мужчина в полицейском мундире

– Господин сообщил, что он барон Иван Карлович Арнштадт, чиновник по особым поручениям при генерал-губернаторе Малороссии.

– Крайне любопытно. А чего же от него хотели разбойники? – спросил поручик.

Полицейский молчал: допрашивать солдата он не имеет права. Впрочем, офицер и сам задаст нужные вопросы.

– Разбойники требовали от его благородия выкуп, после чего обещали отпустить. Но его благородие писать письмо родным отказался, поскольку понял, что после получения денег его убьют. И ещё: господин барон просил передать, что он имеет твёрдое подозрение, что он не первый, кого захватили в заложники с целью выкупа.

– А ты Юрий, что сам думаешь по сему поводу?

– Я полагаю, что господин барон прав, и нужно любыми способами выпытать из разбойников, где тела убитых ими путешественников.

– Я тоже так думаю. – кивнул поручик – Иди, Юра, озаботься обедом для подразделения, мы остановимся на днёвку в постоялом дворе. А следственные действия пусть проводят уполномоченные на то люди.

Уже отходя, я услышал, как поручик спрашивает полицейского:

– Мои люди не помешают вам?

– Нисколько, господин поручик! Наоборот помогут в части охраны места преступления.

[1] Проходные рыбы - Рыбы, которые часть жизненного цикла проводят в море, а часть - во впадающих в него реках. Для нереста они мигрируют из морей в реки - анадромные или, реже, из рек в моря – катадромные

[2] Синец – синяк, кровоподтёк.

[3] Тип мужского кафтана, появившийся в конце XVII века и сделавшийся в XVIII веке обязательным элементом европейского придворного костюма, наряду с камзолом.

Глава 4

Дальнейший наш путь не был омрачён никакими происшествиями достойными упоминания, и двадцатого августа тысяча семьсот семьдесят четвёртого года, менее чем через три месяца после отбытия из Обояни, наш маленький отряд безо всякой торжественности прибыл на мызу Линна[1], где находился штаб нашего полка. Поручик Ливин скомандовал нам строиться в две шеренги, а сам нырнул в дверь избы, в которой квартировал наш полковой командир. Спустя минуту мы выстроились, я как всегда во главе своих рекрут на правом фланге. И то сказать: остальные рекруты были одеты кто во что горазд, разве что во главе десятков стояли одетые в форменные мундиры и вооружённые солдаты. Зато мы были безоружными.

Гришка как обычно выступил представителем «обчества»:

– Барич, долгонько мы будем тут стоять? – прошептал он, тактично тронув за локоть.

– Сколько-то простоим. Видимо командир слушает доклад его благородия, а заодно проверяет нашу выдержку.

Действительно: занавеска на окне отодвинулась, и оттуда на нас по очереди выглянули несколько человек. Гришка что-то прошептал «обчеству» и мои бойцы подтянулись. Прошло ещё полчаса. За это время нашего унтера окликнул какой-то офицер и увёл в штаб. Набежали облака, за ними подтянулась туча, и пошел дождь. Делать нечего: я тут остался за старшего, хотя ещё официально не состою на службе. Выхожу из строя и командую:

– Плащ-палатки надеть!

Во время одной из остановок, в Вязьме, мы закупили парусины, и из неё, по образцу наших плащ-палаток, рекруты и солдаты пошили такие же и себе. Поручику с унтером по плащ-палатке и сидору я презентовал ещё в Обояни. Так сказать, прогнулся, но подарок был принят с искренней благодарностью.

Обрадованные солдаты и рекруты моментально упаковались в плащ-палатки, и теперь весь строй выглядел не пёстрым сборищем переселенцев, а вполне военным подразделением. Спустя ещё три четверти часа дождь прекратился и на крыльцо избы вышли офицеры: подполковник, майор, два капитана и наш командир, поручик Ливин. Подполковник шагнул вперёд:

– Кто дал команду укрыться от дождя?

Делаю шаг вперёд:

– Я, выше высокоблагородие! Рекрут Булгаков!

– Кроме тебя не нашлось кого-то, постарше чином?

– Его благородие господин поручик Ливин убыл на доклад к вам, ваше высокоблагородие, а господина унтер-офицера увёл в штаб неизвестный мне офицер. Дабы солдаты её императорского величества не мокли, я приказал им облачиться в плащ-палатки.

– Мне доложили, что сей предмет амуниции, изобрёл ты, это верно?

– Плащ-палатка изобретена не мною, но здесь её применить первым догадался я.

– Предерзко отвечаешь, но чётко, коротко и по существу. Мне также доложили, что ты сочинил новую походную песню, это верно?

Заимствование песен из будущего – святая обязанность всех на свете попаданцев. Насколько помню, только янки при дворе короля Артура не бренчал на гитаре перед рыцарями, но это только потому, что слава Высоцкого не долетела в то время до Коннектикута. Я типичный попаданец, и потому не устоял перед лёгким способом завоевания популярности – примерно раз в неделю, в две недели выдаю на-гора новый шедевр из будущего, а между озарениями понемножку бренчу на мандолине местные песни. Так что я смело отвечаю подполковнику:

– Так точно, ваше высокоблагородие, сочинил!

– Ну, так покажи нам своё умение.

Поворачиваюсь к Гришке и вполголоса говорю:

– Запевай «Катюшу».

И уже в полный голос:

– На месте шаг-о-ом МАРШ! Песню запеВАЙ!

Гришка не подвёл. Своим звучным баритоном он затянул:

Расцветали яблони и груши

Поплыли туманы над рекой

Строй, маршируя на месте подхватил:

Выходила на берег Катюша

На высокий берег на крутой…[2]

Подполковник с офицерами слушали внимательно и с видимым удовольствием. Наш поручик в задних рядах светился удовольствием.

– Знатно, знатно. Давненько меня так не тешили. Ещё песни знаешь?

– Так точно!

– Желаю послушать.

Желание начальства – закон для подчинённых. Командую Гришке:

– «Взвейтесь соколы орлами», а потом «Солнце скрылось за горою»

Взвейтесь, соколы, орлами.

Полно горе горевать!

То ли дело под шатрами

В поле лагерем стоять.

Лагерь - город полотняный,

Морем улицы шумят,

Позолотою румяной

Медны маковки горят[3].

Следом без паузы Гриша заводит:

Солнце скрылось за горою,

Затуманились речные перекаты,

А дорогою степною

Шли с войны до дому русские солдаты.

От жары, от злого зноя

Их мундиры на плечах повыгорали;

Свое знамя боевое

От врагов солдаты сердцем заслоняли[4].

Подполковник выглядит совершенно довольным, поворачиваясь к офицерам он объявляет:

– Вот что, господа офицеры: присылайте к певуну своих людей, пускай перенимают песни. Теперь у каждой роты должна быть своя строевая песня. Отвожу вам на это две недели, после проведём строевой смотр с песней.

Офицеры только покивали. Им-то что? Передадут приказ унтерам, а потом проверят исполнение.

После этого подполковник поворачивается к Грише:

– А ну-ка подойди сюда, запевала!

Гриша, демонстрируя приобретённые навыки, подходит к командиру и докладывает:

– Ваше высокоблагородие господин подполковник, рекрут Оспищев по Вашему приказанию явился!

– Молодец! Бравый солдат, службу знаешь и поёшь отлично. Вижу, что будет из тебя толк. Жалую тебе Оспищев рубль серебром за усердие!

– Премного благодарен Ваше высокоблагородие! – кланяется Гриша, принимая из рук командира монету.

Подполковник поворачивается ко мне:

– А покажи-ка братец, как ты обмундировал своё капральство?

– Прикажете провести строевой смотр?

– Ты и этому обучил?

– Так точно, ваше высокоблагородие.

Я вывел своих бойцов, построил, сам занял место в строю. Подполковник с офицерами провели полный строевой смотр с осмотром всех предметов снаряжения и амуниции, а заодно проверили словесность. Бойцы отвечали бодро, лихо, ели глазами начальство. Одним словом, демонстрировали успехи трёхмесячного обучения.

– Изрядно, изрядно. Порадовал ты меня, Булгаков. Подойдите сюда, Павел Павлович!

– Слушаю, ваше высокоблагородие! – сделал два шага вперёд и вытянулся поручик.

– Видя столь выдающуюся подготовку за весьма короткий срок, полагаю возможным сразу после приведения к присяге зачесть ваш трёхмесячный марш, в срок действительной службы этим солдатам. Как вы смотрите на такое решение, Павел Павлович?

– Ваше высокоблагородие, сие решение весьма мудро. Данное капральство исключительно хорошо вымуштровано, в том числе и по действиям в карауле.

– Ну что же, капральство в полном составе будет включено в вашу, Павел Павлович, первую роту вверенного мне полка.

– Первую роту???

– Капитан Тыртов по болезни выполнять обязанности службы не способен, и я принял решение назначить вас на эту должность. Довольны Павел Павлович?

– Я счастлив, Ваше высокопревосходительство!

– Вот и ладно. Мы как раз это и обсуждали с господами офицерами перед вашим появлением. Эффектный показ ваших птенцов только укрепил меня в сем решении.

Офицеры ушли, вместо них появился унтер и повёл нас в длинное строение, и построив в три шеренги в просторном коридоре объявил:

– Значить так! До принятия присяги вы будете обретаться здесь. Дядьки ваши тоже будут тута обретаться. К тем, что есть, добавятся ещё, так чтобы на одного дядьку было по два новобранца. Дядек не будет только в капральстве у Булгакова, это ему такая проверочная епитимья от самого господина подполковника. Желают оне посмотреть на тебя в деле, понял? – повернулся ко мне унтер.

Вот чёрт! Я уж не думал, что старая армейская фишка «Кто везёт, на том и едут» имеет столь древнюю традицию. Мне с десятком (пусть он и дюжина) определили в дальнем конце здания, даже в отдельном просторном помещении, куда запросто можно было бы поместить ещё столько же солдат. Впрочем, остальных разместили так же просторно. Первым делом я бросился выяснять насчёт постельных принадлежностей, и получил по большому мешку на каждого и по одеялу. Подушек, наволочек и простыней солдатам пока не полагалось, но то не страшно, со временем обзаведёмся, если конечно, я останусь на той же должности. С питанием вопрос оказался сложнее: в это время практиковалась выдача части пайка крупой, мукой и солью (кстати, получение соли довольно серьёзная льгота), а остальное – деньгами. Каждый был должен кашеварить, сообразуясь с собственными умениями. Мне такое дело вовсе не понравилось: привычка кушать качественно и безопасно у меня осталась из будущего. Что делать? Пришлось договариваться с унтером, чтобы он поспособствовал в покупке котла на наш десяток. Получилось. Два чугунных сорокалитровых котла обошлись мне в семь рублей. Ёмкость котлов оказалась избыточной, но что есть, то есть, лучшего не досталось. От покупки бака для чая мы решили отказаться, поскольку ещё в Ржеве мои бойцы спёрли у строящейся церкви шикарный кусок кровельной меди. Из этой меди я лично склепал ведро с квадратным дном, и осталось только купить олова, чтобы хорошо его полудить. Кое-кто удивился такому моему умению, а я только отмахнулся, мол, не ваше собачье дело. Не буду же я объяснять всем подряд, что в той жизни я успел поработать и кровельщиком-жестянщиком. Излишняя информация.

***

В это самое время я обсуждал с унтером Пошибовым вопрос бани:

– Иван Иванович, как тут дело с баней?

– Как-как… Известно как! Как договоришься с тем, у кого баня, так и будет.

– То есть хреново с баней.

– Экий ты понятливый – криво ухмыльнулся Пошибов

– А что, если мы сделаем баню сами?

– Как, то есть, сделаете? Непростое это дело.

– У меня есть боец, он когда-то на кирпичника обучался, да барин его почему-то обратно забрал. Так он, пока мы шли, по речке по Славянке, видел подходящую глину. Уверяет, что печку сложит. Хорошие камни для каменки я сам видел в речке, на перекатах. Осталось добыть котёл вёдер на пять, чтобы вмазать в печку.

– Ага, это ты хорошее дело задумал, Юрий. На полк такую баню не сделаешь, на батальон тоже. А вот на роту может быть. Скажем, разведём людей на два банных дня, сделаем в день три смены, и человек по двадцать прекрасно помоются. Толково. Опять наша рота отличится в лучшую сторону. Договорились. Я берусь добыть котёл, а ты запасай все, что нужно остальное. Где думаешь сделать баню?

– Там дальше есть старый артиллерийский каземат, думаю заделать амбразуру, да вывести через перекрытие трубу. Внутри обошьём деревом, наделаем скамеек, а рядом с печкой – парилку. Помещение там большое, человек тридцать или даже больше свободно разместятся. Слив есть куда вывести.

– А чем думаешь обшивать? Учти, здесь царские охоты, за порубку леса можно угодить на кол.

– И это обдумал. Там по Славянке есть овраги, а в них сорный лес – осина, ольха, ива… если объявим, что взялись расчистить один овраг, лесничий, я полагаю, будет даже благодарен, поскольку остальной лес станет суше и культурней. Бревно пойдёт на баню, а обрезки в печки. Зимой же надо чем-то топиться.

– Ага. Это ты хорошо придумал. Теперь надо этот вопрос с лесничим решить. Ладно, поговорю с его благородием.

Вот в такой бытовой суете проходили мои дни в гарнизонном полку. Вообще-то почти всё время занимала подготовка к присяге, заключавшаяся в строевой подготовке, зубрёжке «словесности»[5] и стрелковой подготовке. Ну как стрелковой… Пороха и пуль у нас не было, а покупать их за своё счёт я не собирался. Зато я сам изучил ружьё, научился его обслуживать, и теперь усиленно обучал своё капральство в сборке-разборке ружья. Дело в том, что чёрный порох даёт очень много нагара, и через каждые полсотни выстрелов ружьё нужно разбирать и чистить. Процедура чистки теоретически должна проводиться в условиях полковой мастерской, но пока до той мастерской дойдёшь… И вообще – хочешь сделать хорошо – делай сам. Вот и сидели мои бойцы перед столиками, застеленными плащ-палатками, и разбирали свои ружья. Отвёртки, выколотки, молоточки, кордщётки и прочие инструменты лежали перед каждым – я обеспечил. Надо сказать, бойцы нимало не возмущались перегруженностью занятиями, потому что благодаря им были избавлены от самых неприятных и грязных работ, которые выполняли «менее загруженные» солдаты.

– Сейчас мы отсоединим ружейный замок от основания. Для этого нужно взять… – объясняю я бойцам, а они вслед за мной выполняют действия.

Потом были упражнения на гимнастических снарядах, потом уроки грамматики и математики в нашей маленькой школе. Потом преодоление полосы препятствий – мы её построили на террасе склона оврага, расчистив место от кустарника.

А на уроки приходили три офицера, выходцев из нижних чинов. Разумеется, уроки для офицеров, дабы не было урона авторитету, я давал отдельно, кроме математики и грамматики преподавал физику, основы химии, биологии и географии. В моём времени этот курс назвали бы естествознанием, а здесь он именуется натурфилософией. Как оказалось, офицеры были совершенно неграмотными, что было неудивительно для любой армии в эту эпоху. Ну ничего! Опыт преподавания у меня немалый, так что составил программы – и вперёд, к новым вершинам познания, и попутно пишу учебники по всем предметам, поскольку выяснилось, что формализованных учебников в России ещё не существует.

***

Присягу мы приняли в весьма торжественной обстановке, на построении всего полка, с развёрнутыми знамёнами, с приглашённым духовым оркестром, поскольку своего оркестра у полка не было. Все неграмотные рекруты произносили слова присяги вслед за полковым священником, а я и мои бойцы делали это лично: держа в руках текст присяги, мы произносили его наизусть, и тут же расписывались. Я принёс присягу дважды: сразу после первой, когда был объявлен полноправным военнослужащим, был зачитан приказ по полку о производстве в младшие унтер-офицеры, и таким образом мой статус младшего командира стал официальным. В полку, по поводу сего события, было объявлено о выдаче винной порции, а нам, получившим своё первое звание, дана увольнительная до утра, с разрешением посещения всех трёх кабаков в округе.

Я в кабак не пошёл. Так как меня официально произвели в унтера, я пригласил всех офицеров и унтеров нашей роты отметить столь выдающееся событие. На берегу Славянки был установлен просторный шатёр, в шатре длинный стол и табуреты. Рядом стоял шатёр поменьше для поваров. Впрочем, угощение я предложил самое простое – шашлык, салаты, фрукты и ягоды. Ну и два бочонка неплохого донского вина. Продавец, правда, врал что это вино французское, но я его обломал, так что заплатил как за донское, впрочем, как за хорошее донское вино.

Офицеры, как ни странно, пришли: командир роты штабс-капитан Ливин и его субалтерны[6], мои ученики, подпоручик Плахин Ефим Протасович и прапорщик Егоров Анисий Макарович. Прибыли и унтера: фельдфебель Брюхатов Потап Потапович, мой старый знакомый Пошибов Иван Ивановичи ещё пять малознакомых унтеров. Те своё место знали, сидели на своём конце, молча поедая мясо и стакан за стаканом заливая в себя вино.

На офицерском краю стола было не в пример веселее: сначала меня поздравили, причём у каждого из офицеров и старших унтеров нашлось для меня доброе слово.:

– Юрий, я даже не уверен, а точно знаю, что через короткое время получишь ты свой первый офицерский чин – поднял стакан Ливин – давайте, други, выпьем за высокий карьер нашего друга!

Выпили, и не раз, а когда верхние пуговицы мундиров расстегнулись, Ливин попросил:

– Юрий, спой нам как ты умеешь. Что-то душевное!

Беру свою мандолину, пробегаю пальцами по струнам:

– Что именно желаете услышать государи мои?

– Давай «Калину красную»

Играю вступление, потом с Ливиным и Пошибовым дружно заводим:

Калина красная. Калина вызрела

Я у залёточки характер вызнала

Характер вызнала: характер ой какой!

Я не уважила – а он ушёл с другой.[7]

Песню мы поём часто, она уже ушла в здешний народ, и в нашем застолье её подпевают как офицеры, так и младшие унтера. Допели, вздохнули, приняли на донышке стакана, а там я без указания завожу другую полюбившуюся Ливину песню:

На заре. Ранним утром на заре. За рекой.

По траве. Ходит в поле красный конь

Красный конь ходит!

Ясным солнцем залитой

Машет гривой золотой

Моё детство красный конь[8]!

– Батюшка мой, царствие ему небесное, лошадником был. – смахнув слезу поясняет Ливин – Конный завод содержал, нас, своих сыновей, в делу приучал. И был в его табуне жеребчик, совсем как в Юриной песне – если смотреть утром издалека – красный как знамя турецкого полка, а грива – как расплавленное золото, так и играет! Рудым его звали. Злой, в общении строгий, а вот детей любил, позволял на себе кататься, даже и без седла и без сбруи. Подойду, бывало, угощу его хлебушком. Ржаной хлебушек любил жеребец, да. А то яблочки порежешь на четыре части, целые-то яблоки коню давать нельзя – может подавиться. Скушает Рудый угощение, аккуратный он был, бережно с руки брал угощение, а после того и опустится на колени, чтобы мальцу было удобно взбираться. За гриву хвататься не разрешал. Если кто за гриву хватался, так Рудый его зубами за штанину со спины стянет, и бережно так на землю опустит.

– А как же им управляли? – спросил Пошибов.

– А так: хлопнешь его по шее справа, он и повернёт направо. А по левой – так налево. Сожмёшь коленки, и Рудый остановится.

– Умный какой!

– А то! Лучший был производитель у батюшки. И погиб геройски. Той зимой снега навалило немерено, морозы стояли страшные, вот волки от бескормицы отважились напасть на конюшню. С одной стороны сугроб под крышу намело, вот они солому на крыше разгребли и внутрь пролезли. Так Рудый загородку в своём стойле сломал и бросился на помощь кобылкам. Там в стойлах пять кобылок было с жеребятами, вот он и бросился деток-то защищать. Пока конюхи и сторожа прибежали, Рудый троих волков упокоил, да ещё сколько-то покалечил. Но сам не уберёгся: прокусили ему волки главную жилу на бедре, вот он и истёк кровью.

Ливин вздохнул и продолжил:

– А вспоминается всегда по-хорошему, по-доброму, прямо как в Юриной песне: «По земле копытом бьёт, тишину из речки пьёт».

«Как интересно! – подумал я – Но почему Ливин не пошел в кавалерию?»

Однако вопроса задавать не стал, поскольку тут можно нарваться на чужую тайну, причём тайну не слишком приятную, а то и опасную.

Пили, пели, немного потанцевали, а когда наступила ночь, степенно разошлись. Офицеры и унтера по своим квартирам, а я на свою кровать в казарме. Надо бы озаботиться квартирой, но откровенно говоря, не хочется: деревенские избы этого времени совершенно лишены привычных мне удобств, вроде деревянного пола, застеклённых окон и отдельных спальных комнат. А уж о тёплом туалете и душе даже не приходится мечтать. Лучше я всё это устрою в казарме. Нужно только придумать как сделать унитаз с сифоном, а куда вывести канализацию я уже сообразил.

***

Воистину мой ротный, Павел Павлович Ливин необыкновенно умный человек. Предрекал он моё быстрое возвышение, по его слову и получилось. Случай отличиться появился у меня спустя пять месяцев. В январе я повёл своё капральство на стрельбы: удалось выцыганить немного боеприпасов для тренировки. В полку нынче начальствует командир первого батальона майор Рохлин. А почти все остальные офицеры в зимнем отпуску, он и дал соизволение. Надо сказать, остальные солдаты нам сильно завидовали – мы всё же делом заняты.

С вечера я послал троих бойцов расчистить полосу препятствий и расставить мишени, а с утра построил капральство и повёл на полигон – так теперь с моей лёгкой руки стали называть полосу препятствий со стрельбищем. Надо сказать, для стрельбища место почти идеальное: с трёх сторон окружено песчаным пригорком, причём ровно посредине имеется крутой обрыв, этакий естественный экран-пулеприёмник. Туда мы и маршировали, как положено в моё время: в колонну по три и с песней. Красота! Яркий зимний день, на небе ни облачка, кругом деревья в белоснежном уборе, дорога накатана.

Идем, печатая шаг, запевала выводит:

Над полями необъятными,

Над полями перекатными,

Над рассветами-закатами

Песни-ласточки летят.

Строй подхватывает:

Россия, любимая земля!

Родные березки и поля!

Как дорога ты для солдата,

Родная, русская земля!

Я, как положено командиру, иду впереди-сбоку, наблюдая за правильностью прохождения, Гришка выводит:

Все, что дедами построено,

Что отцовской кровью вспоено

Мы — твои сыны и воины —

Поклянемся отстоять.

А бойцы и не собираются лениться, поют с удовольствием:

Россия, любимая земля!

Родные березки и поля!

Как дорога ты для солдата,

Родная, русская земля!

Вдруг, боковым зрением отмечаю, что из-за белоснежных деревьев по боковой дороге в нашу сторону выворачивает кавалькада – группа роскошно одетых всадников на драгоценных конях. Не замечая их Гришка голосит:

Битвы кончатся кровавые,

Мы придем домой со славою,

И опять в леса кудрявые

Возвратятся соловьи.

Остальные бойцы тоже не замечают, и поют:

Россия, любимая земля!

Родные березки и поля!

Как дорога ты для солдата,

Родная, русская земля![9]

– Отделение! На месте СТОЙ! НапраВО! В две шеренги станоВИСЬ, на караУЛ!

Бойцы чётко выполняют команды. Они немного растерялись от присутствия целой толпы разряженных вельмож, и, похоже, не совсем понимают с кем им пришлось столкнуться, а вот я понял прекрасно. Впереди, на великолепном иноходце редчайшей серебристой масти, гарцует никто иная, как Екатерина Вторая, самодержица российская. Рядом с ней рослый одноглазый мужчина с высокомерным лицом, похоже это Потёмкин. Больше мне в этой толпе никто не известен, хотя… Молодой человек лет двадцати, среднего роста… курносый. Видимо это Павел Петрович, сын и наследник Екатерины Второй. Хотя какой к чёрту наследник: это Екатерина узурпатор трона принадлежащего Павлу. Хотя, если по мне, то «чума на оба ваших дома»[10]!

Делаю шаг вперёд и рапортую:

– Ваше императорское величество! Отделение первой роты первого батальона городового полка следует на стрелковые учения! Докладывает младший унтер-офицер Булгаков.

– Стрелковые учения зимой? – удивляется императрица.

– Исполняющий обязанности командира полка майор Рохлин счёл возможным разрешить.

– И где же вы собираетесь стрелять?

– С вашего позволения, на специально оборудованном полигоне, в полуверсте от этого места, если изволите следовать вперёд по дороге. Полоса препятствий и мишени уже подготовлены.

– Полоса препятствий? О сем чуде я ещё не слыхивала. Хочу посмотреть.

– Если вам, ваше императорское величество, будет угодно проехать полверсты вперёд, мы вскоре всё продемонстрируем.

Кавалькада умчалась вперёд, а я обратился к своим солдатам:

– Братцы! Если кто не понял, перед нами были её величество императрица, его императорское высочество наследник престола Павел Петрович и начальник Военной Коллегии князь Потёмкин. Это наш с вами случай. Не теряйтесь, не волнуйтесь, всё делайте, как научились, и всё будет прекрасно. А сейчас налеВО! Быстрым шагом МАРШ! Берегите дыхание, братцы!

Когда мы достигли поворота на полигон и повернули на него, я дал команду бежать. У вельмож должно сложиться впечатление, что мы бежали все эти полверсты, но при этом не сбили дыхания. Я остановил солдат, а сам пошел с докладом к императрице:

– Ваше императорское величество, отделение к преодолению полосы препятствий и проведению стрельб готово. Разрешите начинать?

Императрица с сомнением оглянулась:

– А будут ли отсюда видны ваши экзерциции?

– Если Вам, Ваше императорское величество, будет угодно подняться вот на этот бугор, оттуда всё будет прекрасно видно. С Вашего позволения, это наблюдательный пункт полигона.

Екатерина кивнула и направила своего коня, вернее кобылку, теперь я это рассмотрел, на бугор. Оттуда она кивнула и я скомандовал:

– Отделение! К преодолению полосы препятствий по трое пристуПИТЬ!

Первая тройка рванула вперёд. Перемахнула кирпичные стенки, по брёвнам преодолела ров, перемахнула двухметровый забор…

Следом двинулась вторая тройка, третья, а с четвёртой двинулся и я. Когда добрался до конца, увидел, что всё сделано правильно: бойцы встали в строй и теперь заряжают оружие. Первые зарядили и теперь охраняют остальных, теперь под их прикрытием заряжаемся и мы.

– Отделение! По противнику справа ОГОНЬ!

Бахнули дружно, никто не отстал. Остановка, зарядка, движемся вперёд. Опять командую:

– Отделение! По противнику слева ОГОНЬ!

Опять хорошо отстрелялись даже отсюда видно, что все мишени поражены.

– Правое плечо вперёд!

Левофланговый остаётся на месте, правофланговый шагает полным шагом, а те, что посредине – как придётся, главное держать равнение.

– Заряжай!

И я командую каждое движение зарядки ружья – целых двенадцать операций.

– ОГОНЬ!

По окончанию упражнения веду бойцов к наблюдательному пункту с докладом:

– Ваше императорское величество! Преодоление препятствий и стрелковое упражнение завершено. Разрешите получить замечания!

– Никогда не видывала таких манёвров! Красиво, слаженно, умело! Любопытно, а сколь точно стреляли сии воины?

Три офицера тут же срываются с места и погоняя своих коней мчатся к мишеням, а мы стоим, ждём. Возвращаются проверяющие. Старший из них, судя по горжету гвардейский подполковник, докладывает:

– Ваше императорское величество, из десяти позиций по чёртовой дюжине мишеней не поражёнными оказались только двадцать мишеней.

– А с какого расстояния палили? – спрашивает Потёмкин.

– Строго по уставу, сто-сто двадцать шагов.

– Результат феноменальный, Ваше императорское величество. – поворачивается к Екатерине её фаворит – Даже на хорошо подготовленных показных манёврах лучший результат вряд ли достижим. А уж преодоление полосы препятствий чудо как хорошо.

– Кто вас муштровал? – спросила Екатерина.

– С Вашего позволения, Ваше императорское величество, отделение по собственной методе обучал я. Дозволение на обучение дал ротный командир его благородие штабс-капитан Ливин.

– А ты откуда знаешь столь премудрые вещи?

– Меня обучал мой покойный отец, отставной ротмистр Булгаков Сергей Юрьевич.

– Так ты из дворян?

– Внебрачный сын. Батюшка хотел передать мне дворянское звание и поместье, но не удалось.

– Ах вот как! И давно ли ты служишь?

– С мая прошлого года. Сразу по принятию присяги, за заслуги произведён в младшие унтер-офицеры.

– Ну что же, капрал Булгаков, поздравляю тебя подпоручиком. За указом приедешь в Царское Село.

Как положено в эту эпоху, я опустился на колени и рассыпался в благодарностях. Передо мной упал кошелёк.

– Жалую тебя поручик Булгаков тридцатью червонцами за отличную службу, за удачные манёвры.

Императрица повернулась к солдатскому строю:

– Выражаю вам своё монаршее удовольствие, братцы-солдатики!

– Рады стараться, Ваше императорское величество!!! – рявкнули мои бойцы, да так, как будто неделю репетировали.

– А что за песню вы пели, когда я вас повстречала?

– Строевая песня, я сочинил. – отвечаю.

– Очень мне она понравилась. Споёте ещё?

– Так точно! – и повернувшись к строю:

– На месте шаго-о-ом МАРШ! Песню «Соколы» запеВАЙ!

Гриша затянул:

Взвейтесь, соколы, орлами.

Полно горе горевать!

То ли дело под шатрами

В поле лагерем стоять.

Императрица заулыбалась, Потёмкин тоже. Придворные за их спинами одаривали нас взглядами различной степени высокомерия. Нормально смотрел и искренне улыбался только наследник престола. Чёрт возьми, а может он не настолько плох, как о нём писали в учебниках?

Лагерь - город полотняный,

Морем улицы шумят,

Позолотою румяной

Медны маковки горят.

На повторах включаем посвисты и гиканье – нынче это в моде.

Хорошо, что я заранее обеспокоился переделать последний куплет, убрав «русского царя», заменив царицей.

Славься русская земля

Слава матушке - царице

Слава вере православной

И солдату молодцу.

– Изрядно, изрядно! – довольно улыбнулась Екатерина – И эту песню ты сочинил?

– И эту и ещё несколько, Ваше императорское величество!

– Значит, не зря я тебя пожаловала. А для гвардейских наших полков строевые песни сочинишь?

– Отчего же не сочинить, Ваше императорское величество, сочиню, коли есть на то Ваше августейшее желание.

– Есть такое желание, значит, договорились. Благополучной тебе службы, поручик Булгаков, не забудь заехать за указом.

Кавалькада умчалась, а мы остались. Я заглянул в расшитый золотыми и серебряными нитями кошель. Действительно, тридцать золотых монет. Ага! Пора делать красивый жест, и я командую:

– В одну шеренгу становись!

Пошел вдоль строя и каждому солдату вручаю по червонцу:

– За усердную службу!

Солдаты берут монеты дрожащими руками: ещё бы! Огромная сумма для человека, который до сих пор держал в руках разве что грошики, алтыны да пятаки. Но не это главное: они держат в руках подарок самой императрицы! Наконец до кого-то доходит:

– Ваше благородие! Царица-матушка одарила тебя, а ты с нами поделился, как же так?

– А так, братцы. Вы всё это время учились, проявляли усердие во всём, а как пришло время показать себя, не заробели, не потерялись. Я же говорил вам, что вы ольшанцы, а не невесть кто! Попомните моё слово: все вы станете унтерами, а кто-то и офицерами. Главное поддерживайте меня как сегодня, а за мной дело не встанет.

Возвращались обратно бодро, с песней, печатая шаг.

По возвращению я бросился искать ротного.

– Так оне у его высокоблагородия! – ответил мне денщик Ливина в его избе.

Шагаю к Рохлину, и застаю там тихую офицерскую пьянку. Да-с судари мои и сударыни! Я стал офицером через двести с лишним лет от этого времени, но офицерская пьянка как процесс осталась такой же: два благородия сидели у стола, на котором стояла бутылка и какая-то скромная закуска, трепались о службе и периодически чокались стопками. Когда я вошел, благородия повернулись ко мне:

– Булгаков? Быстро ты вернулся, я думал, что ты прогуляешься до вечера. – удивился Ливин.

– Ваше высокоблагородие! Ваше благородие! – по очереди отвешиваю короткий поклон офицерам – Представляюсь по поводу присвоения мне звания подпоручик! – рапортую я, и у Рохлина даже упала вилка, которой он уже подцепил грибок.

– Ты чего там буровишь, нечастный? Никак сбрендил? – любопытствует он.

– Никак нет, Ваше высокоблагородие! С разумом у меня всё в порядке. – успокаиваю я его – Разрешите доложить обстоятельства?

– Докладывай, только кусаться не надо. – улыбается он – Говорят, все сумасшедшие кусаются, а я этого страсть как не люблю.

– Во время следования к полигону нас встретила Её императорское величество Екатерина Алексеевна. – и я рассказал обо всём, что сегодня произошло.

Офицеры, надо отдать им должное, не возревновали к чужому успеху, а наоборот порадовались за меня и предложили свою помощь:

– Что же, подпоручик Булгаков, раз такое дело, садись за офицерский стол. – вынес решение Рохлин – Будем думать, как тебя снарядить, чтобы ты не уронил чести полка в монарших глазах. Кстати, выпьем за Её императорское величество!

Ливин потянулся, достал с полочки ещё одну стопку, и разлил водку. Пили стоя, ибо так положено. Кстати сказать, водка этого времени мне нравится куда больше той, из будущего. Впрочем, это совсем другой напиток, называемый хлебным вином: крепость, на мой взгляд, от двадцати до тридцати градусов. Водочка мягкая, ароматная и пахнет зерном, из которого её выгнали – рожью, овсом, ячменём или пшеницей. Я деревенский, а потому зерно способен отличить и на запах.

– Что, Булгаков, я смотрю, тебя аж подбрасывает от восторга? – добродушно осклабился Рохлин.

– Не стану скрывать, Ваше высокоблагородие, слегка потряхивает. – признался я.

– Молодость, молодость! – философически вздохнул Ливин – Мне бы в молодости такой случай… Впрочем, я чертовски рад за Юрия, хороший из него получается офицер, как думаешь, Степан Осипович?

– Примерно так же и думаю. Твой случай был, Пал Палыч, не гневи бога. Ты и чина не потерял, и вообще жив остался. А что из кавалергардов попал сюда, так ведь и выбраться сумеешь, когда с умом к делу подойдёшь!

– И то верно, Степан Осипович. Благодарение господу за его милости к грешным чадам своим. – кивнул Ливин, а Рохлин продолжил свою мысль:

– Я о другом мыслю. Надо следует, как положено, снарядить Булгакова, неровён час, пострадает за нарушение формы одежды. Что думаешь? Ты лучше знаешь тамошние порядки.

– Что думаю, что думаю… Думаю, что у Юры есть отличный мундир, у хорошего портного строил, и сукно и прибор на нём, всё высшего сорту. Туда он должен явиться унтером, поскольку указа о производстве в чин в собственных руках не держал. А вот как только получит на руки бумаги, он обязан тут же облачиться в знаки своего нового состояния.

– Где ж их взять? – вздохнул я – Это в городе хорошо. Зашел в лавку, да и приобрёл то, что нужно, а здесь…

– Не волнуйся, Юрий. – покровительственно усмехнулся Рохлин – Есть у меня горжеты. Я, брат все свои горжеты храню. Мечтаю, что как в отставку уйду, на стену, на бархатный подклад повешу, в резную рамку. Дам я тебе горжет. А где же взять остальное?

– У меня имеется. – помаячил ладонью Ливин – и шарф дам, и висюльки, и шляпу дам с офицерским плюмажем.

– А шпагу я дам свою, она у меня удачная, не раз вызволяла из затруднительных положений.

[1] Село и бывшая шведская крепость, расположенная в пяти верстах от Царского Села.

[2] Автор слов Михаил Исаковский.

[3] Русская народная песня.

[4] Автор слов А. Коваленкова

[5] Словесность – ядрёная смесь из устава, политинформации и закона божьего. Многие положения словесности солдаты должны были заучивать наизусть.

[6] Субалтерн – в некоторых армиях, в том числе и в армии Российской империи, общее название военнослужащих, состоящих на должностях младших офицеров роты, эскадрона, или батареи — то есть всех обер-офицеров

[7] Слова народные в обработке Евгения Синицына

[8] Слова Михаила Пляцковского

[9] Автор слов В. Лебедев-Кумач

[10] Цитата из «Ромео и Джульетты» Шекспира.