Грош на Олимпе

Глава 1. Дождь

Как и всё остальное в Садовой слободке дождь имел свою цену, и она, надобно сказать, бывала весьма различной.

Если на тебе была исправная куртка, он обходился вам всего лишь в сухие плечи да в пару лишних минут простоя у турникета на выходе. Если же куртка была моя, с прожжённым дырами рукавом и молнией, державшейся более на честном слове да на старой обиде, то дождь стоил верной простуды, хлопотной смены пластыря на затылочном порте и ещё одного веского, хотя и совершенно бесплодного, повода ненавидеть этот город. Впрочем, всё это имело значение лишь до тех пор, пока в твоём теле не стоял имплант. С имплантом всё обстояло проще и хуже. Тогда дождь стоил заряда батареи.

Марат Елин, курьер, сидел на самом краю диагностического стола в клинике Фича, закатав одну штанину до колена, и так смотрел на свою рабочую ногу, будто она не просто механизм, а живое существо, его лично и подло предавшее. Нога была из дешёвых, грузовая модель, из тех, что в рекламных роликах будто бы возвращали человеку утраченную свободу движений, а в действительности возвращали его на рабочую смену много быстрее, чем успевали зажить швы после её установки. Коленный сустав щёлкал через раз, сервопривод в голени подвывал с тоскливой монотонностью старого лифта, а на стыке живой кожи и холодного пластика багровела и пухла воспалённая полоса.

На экране моего диагноста тем временем горела донельзя аккуратная и оттого ещё более издевательская надпись: «Нарушение режима эксплуатации».

Какая вежливая фраза. Под этим предлогом человеку можно было преспокойно отключить ногу, уведомить его, что он сам во всём и виноват, а затем ещё и взыскать с него триста восемьдесят рублей так называемого сервисного сбора. Великая всё-таки у нас цивилизация, я каждый раз не переставал радоваться, что живу в столь просвещённую эпоху чистого прогресса.

— Да не топил я её, Грош, — произнёс Марат с отчаянием в голосе, — я просто шёл. Понимаешь, шёл себе и шёл. Лужа там была, не спорю, но я же не нырял в неё с разбега, чтобы искупаться.

— Лужу, друг мой, твоя страховка не покрывает, — проворчал я в ответ и, подцепив защёлки, снял защитный кожух с его голени.

Изнутри тотчас пахнуло сырой пылью, дешёвой смазкой и перегретой изоляцией — запах дурной, , но не смертельный из тех, что без обиняков сообщают, что сперва кто-то сэкономил на детали, после на герметике, а затем и на гарантийном обслуживании, платить же за всю эту экономию будет человек, которому завтра с утра опять таскать тяжёлые короба через половину района.

Марат страдальчески поморщился.

— А можно обойтись без твоего юмора?

— Можно, отчего же нельзя, — согласился я. — Только с юмором выйдет дешевле.

— Сколько?

Вот на этом самом месте юмор и закончился, потому что я сперва посмотрел на показания диагноста, а затем перевёл взгляд на обугленный край контакта в механизме. Контакт был не просто залит водой, нет, его основательно так поджарило коротким замыканием. Такое случалось, когда батарея от перегрузки уходила в аварийный режим, а сервисная программа, вместо того чтобы оказать помощь, принималась с усердием доказывать, что пользователь сам дурак. Пользователь, нужно признать, и впрямь частенько бывал дурак, но только не в этот раз.

— Если рассуждать по-честному, — заключил я, — тебе необходим новый блок стабилизации.

Марат шумно выдохнул носом и от этих моих слов будто бы сразу постарел лет на пять. Ему и без того было всего двадцать шесть, а на вид, если судить по глазам и глубоким морщинам у рта, можно было дать все сорок.

— А если по-нашему? — спросил он с тоскливой надеждой.

— А если по-нашему, то я сейчас поставлю здесь перемычку, как следует почищу контакты и уболтаю эту упрямую железку не помирать до конца недели.

— А после?

— А после, Марат, наступит прекрасное светлое будущее, в котором ты принесёшь мне деньги.

Он криво усмехнулся. Понял, значит.

За моей спиной Фич с грохотом отворил дверцу холодильника, где хранился биогель. Дверца со стуком ударилась о стойку, и на секунду по помещению дохнуло холодом, спиртом и той приторной химией, которой мы обычно пытались удержать человека от того, чтобы он не развалился на части раньше положенного срока.

— Грош, не морочь ему голову, — произнёс Фич своим низким голосом. — Не дотянет его нога до конца недели. Два дня, если он будет передвигаться степенно, как больной паркинсонизмом. Полдня, если будет носиться как курьер.

— Я и есть курьер, — угрюмо напомнил Марат.

— Вот поэтому-то я и питаю слабость к честным идиотам. С ними медицина становится донельзя простой.

Фич был человеком, который умел назвать пациента идиотом так, что тот почему-то чувствовал себя не оскорблённым, а скорее тщательно осмотренным. Низкий, широкий в кости, с руками мясника и проницательным взглядом того, кто слишком уж много раз видел, как именно корпорация превращает гарантийный талон в похоронный документ, он держал свою клинику на Котельном проезде без всякой вывески. Вывеска требовала лицензии, лицензия — проверок, проверки — денег, а деньги у нас обыкновенно уходили на то, чтобы люди могли продолжать ходить, видеть и при этом не орать от боли.

Наша ниша располагалась между мастерской по ремонту дронов и складом старых тепловых труб. С обшарпанного потолка капало сразу в три подставленных ведра, а на стене висела общая зарядная стойка, в которой одновременно торчали и чужие батареи, и чей-то протез кисти, и чайник самого Фича. Чайник, к слову, был самым стабильно работающим устройством во всём помещении, и это обстоятельство весьма красноречиво говорило о качестве здешней медицины и имплантологии.

Я стянул перчатку зубами, поскольку пальцы левой руки после ночной пайки опять слушались из рук вон плохо. Мой дешёвый глазной имплант поймал сквозь грязное окно отблеск рекламного дождя, и на мгновение картинка сдвинулась вправо. Марат раздвоился, стол поплыл, а на стене напротив вспыхнула чужая рекламная акция.

[ОЛИМП БИОНИКС / РЕКЛАМНЫЙ ПОКАЗ]

Получатель показа: пользователь глазного импланта дешёвой городской серии.

Источник показа: наружная рекламная сеть «Олимп Бионикс».

Текст кампании: «Обнови себя. Тело не должно ждать».

Способ доставки: принудительное наложение на зрительный канал при нестабильной работе импланта.

Оплата показа: не подтверждена пользователем.

Вывод: рекламный контур получил доступ к полю зрения раньше медицинского сервиса.

Глаз мигнул красным предупреждением. Я стукнул себя костяшкой пальца по виску, и картинка послушно вернулась на место.

— Красиво живёшь, — заметил Марат, наблюдавший за моими манипуляциями.

— Это всё потому, что я инвестирую в себя, — не моргнув, ответил я.

— И в какой же части себя у тебя сосредоточены инвестиции?

— В той, которая ещё не находится в залоге.

Фич хмыкнул, но не улыбнулся. Он вообще редко улыбался, когда рядом произносили слово «залог». У нас в районе это слово было почти что медицинским термином. Заложить можно было всё: и батарею, и гарантийное обслуживание, и право на обезболивание после операции, и половину рабочей смены, и будущую премию и даже собственную тишину. Тело в Садовой Слободке, что на Котельном проезде, принадлежало тебе приблизительно до первой просрочки по платежам.

Я тем временем зачистил контакт, приладил перемычку и запустил диагностический тест. Нога дёрнулась с такой силой, что Марат инстинктивно вцепился в край стола.

— Спокойно, — сказал я. — Это она так своей радости не скрывает.

— Так... Она меня пнула!

— Что поделать... Радость у всех проявляется по-разному.

Диагност немного подумал, выплюнул на экран два предупреждения и наконец сменил свой тревожный красный статус на обнадёживающий жёлтый. Не здоровье, конечно, а всего лишь отсрочка, но к нам, по совести говоря, за ней и приходят. В Садовой эти два понятия зачастую были одним и тем же.

— Два дня, — объявил я. — Не бегать, не прыгать, не пинаться и не таскать более двадцати килограммов за раз.

Марат посмотрел на меня. Я посмотрел на него в ответ.

— Да, — хмыкнул я, — я и сам слышу, до чего это смешно звучит.

Он осторожно, будто боясь что-то сломать, слез со стола. Нога щёлкнула, но на сей раз удержала вес. Марат сделал один шаг, затем второй, после чего беззвучно выругался и полез в карман за деньгами.

— Сколько я тебе должен?

Я назвал сумму, которая была ниже нормальной, но при этом выше той, которую он хотел услышать, ибо в этом и заключается вся тонкость благотворительности. Если сделать что-либо совсем бесплатно, человек почувствует себя покойником загодя, но если взять с него по полной, он им непременно станет. Марат отсчитал несколько мятых купюр, добавил к ним два жетона на батарейную очередь и посмотрел на меня так, будто отдавал не деньги, а добрый кусок своего завтрашнего завтрака.

— Остальное вечером занесу.

— Занесёшь, если нога тебя донесёт.

— Донесёт...

— Тогда сперва ступай к зарядной стойке. Фич, дай-ка ему старый кабель.

— Старый кабель тоже денег стоит, — буркнул Фич себе под нос.

— Новый он всё равно не купит.

— Я, между прочим, вас обоих прекрасно слышу, — подал голос Марат.

— Вот видишь, — Фич извлёк из ящика моток кабеля. — Слух пока не исправно работает. Пользуйся, покуда бесплатно.

Марат молча взял кабель, хотел было что-то сказать, но, видимо, передумал и только кивнул в знак благодарности. Славный парень, в сущности. Жаль только, что хорошие парни первыми получают аварийный режим.

Когда он ушёл, за ним в помещение потянуло сыростью мокрой улицы. Котельный проезд гудел за дверью своей обычной жизнью. Грузовые тележки скребли по старому бетону, кто-то отчаянно ругался у ворот, а сверху, с рекламных ферм, сыпался синий неоновый свет, разбитый пеленой дождя на мириады дрожащих полос. Садовая Слободка просыпалась во вторую половину дня. У нас многие предпочитали работать ночью, потому что ночью и электричество дешевле, и проверки слабее, и куда легче делать вид, что ты не совсем уж беден, а просто очень занятой человек.

Я вымыл руки в холодной воде из-под крана. Смола герметика, въевшаяся под ногти, не отмылась. Она вообще редко сдавалась с первого раза, прямо как долги, только честнее. Смола хотя бы оставляет видимый след там, где прилипла.

Фич поставил передо мной стакан с чаем. Напиток цветом напоминал старую мочу, зато был горячим.

— Ты опять глаз не калибровал, — заметил он, внимательно на меня посмотрев.

— Калибровка стоит восемьсот.

— Ослепнуть стоит дороже.

— Не-а... Если делать это постепенно.

Фич посмотрел на меня так, как смотрят врачи, когда пациент ещё способен разговаривать, но уже мысленно записан у них в голове в раздел «сам себе осложнение».

— Порт тоже надо чистить.

Я машинально дотронулся до затылка. Под короткими волосами неровной дугой тянулся старый, плотный шрам, который вечно зудел на смену погоды. Порт мне поставили ещё по городской программе дешёвой нейросвязи. Таких в Садовой лет десять назад было полным-полно. Детям рабочих вживляли «учебные интерфейсы», чтобы они быстрее проходили адаптацию к технике. Потом программа тихо скончалась, подрядчик сменил название, гарантия испарилась в воздухе, а порты остались. У кого-то они заросли, у кого-то начали гнить, а у меня ещё работал. Иногда мне казалось, что это и есть его главный недостаток.

— Почищу, когда разбогатею...

— То есть вскрытие покажет, — серьёзно заключил Фич.

— Вскрытие пусть оплачивает «Маяк».

Фич хмыкнул уже веселее. Про «Маяк» шутить было почти безопасно, если только стены не слушали. А стены слушали всегда, но не всегда с одинаковым вниманием. У нас даже паранойя работала строго по расписанию. После полуночи сеть проседала, и можно было говорить чуточку свободнее.

Внезапно на мой браслет пришёл сигнал. Не звонок, а серый пинг. Такие сигналы не проходили через обычные каналы связи. Они появлялись на дисплее короткой строкой, без имени отправителя, без истории, без вежливого «добрый день». Просто заказ, сумма, точка и срок.

Доставка. Запечатанный нейромодуль. Забрать: Сенной рынок, склад 4Б. Передать: Котельный проезд, старый котельный блок. Окно: 28 минут. Оплата: 9000 + батарейный ваучер.

Я перечитал сообщение дважды. Девять тысяч были слишком большими деньгами для простой доставки по району и в то же время слишком маленькими для работы, после которой тебя обыкновенно находят в сточной канаве без почки. Иначе говоря, это был ровно тот тариф, при котором умные люди начинают задавать вопросы, а бедные — считать. Бедным я не был, но и не настолько гордым, чтобы притворяться умным.

— Нет, — отрезал Фич, не дожидаясь моих слов.

Я поднял на него глаза.

— Я ведь ещё ничего не сказал.

— У тебя на лице написано, будто тебе предложили много денег за очень плохую идею.

— А может, мне просто приятно жить.

— Тебе?

Аргумент был сильный.

Я показал ему пинг. Фич прочитал, и его лицо сделалось ещё тяжелее. Но он не испугался, страх у него давно уже перешёл в профессиональную экономию мимики.

— Нейромодуль чей?

— Если бы там было это написано, я бы немедля отнёс его в полицию, получил бы почётную грамоту и умер бы от смеха.

— Грош.

Когда Фич называл меня не Егором и не идиотом, а Грошем, это означало, что разговор переходил в серьёзную плоскость.

— Я знаю, — сказал я. — Пахнет дурно.

— Это не запах, Грош, а табличка на двери морга.

Я снова посмотрел на строку с оплатой. Девять тысяч и батарейный ваучер. Марату этой суммы хватило бы на новый блок стабилизации, а мне — на калибровку глаза, чистку порта и две недели еды, если брать лапшу без мяса и не делать вид, будто кофе является продуктом первой необходимости. Человек состоит из принципов ровно до той поры, пока не увидит первую понятную ему сумму.

— Я просто схожу посмотрю, что там за точка.

— Конечно. А если там окажется ловушка, ты очень вежливо уйдёшь?

— А что? Я очень вежливый.

— Ты дешёвый, — поправил Фич. — Это другое.

Вот за это я его и уважал. Редкий человек умел сформулировать мою жизненную стратегию всего в двух словах.

Я допил чай, проверил, на месте ли нож в рукаве и старый шокер в кармане, после чего бросил взгляд на индикатор батареи глаза. Тот показал тридцать один процент и тут же, будто одумавшись, поправился на двадцать девять.

— Если через час не вернусь, — сказал я, направляясь к выходу, — продай мой чайник.

— У тебя нет чайника.

— Вот видишь, даже наследство моё никому проблем не создаст.

Фич молча кинул мне маленький пакет с дезинфицирующими пластырями для порта. Я поймал его на лету.

— Вернёшься — почищу тебе затылок, — сказал он. — Бесплатно.

— Это звучит как угроза.

— Это и есть угроза.

На улице дождь, казалось, только усилился. Садовая улица текла мутными ручьями между торговыми ларьками, путаницей кабелей и длинной очередью у батарейного пункта. Над дорогой висела голографическая реклама «Олимпа». Гладкие, безупречные люди с новыми руками обнимали детей, бегали по белым, как снег, лестницам, изящно держали кофейные чашки, играли на скрипках и вообще жили так, будто ни один сервисный договор в истории человечества не был написан мелким шрифтом.

Под этой рекламой стояли настоящие люди. У одного мужчины под плащом тревожно мигала аварийная подсветка кардиоблока, а женщина в очереди держала на руках мальчишку с дешёвым пластиковым ухом, которое ловило помехи и пищало на каждый проезжающий мимо трамвай, старик же у стены грел ладони над выхлопом уличного генератора, хотя обе кисти у него были синтетическими.

Красивый город, если смотреть на него сверху. Снизу же он отчаянно нуждался в ремонте.

Я пошёл в сторону Сенной, натянув капюшон пониже на глаза. Левый глаз периодически ловил рекламные метки и пытался навесить на прохожих ценники со скидками, бирки с долгами и чужие счастливые лица. В какой-то момент на спину бездомной женщины легла яркая надпись: «ПРЕМИАЛЬНАЯ ЗАМЕНА СУСТАВА — 0% ПЕРВЫЙ МЕСЯЦ». Я моргнул, и надпись исчезла.

Сенной рынок начинался там, где официальная тротуарная плитка заканчивалась, не выдержав столкновения с правдой жизни. Под навесами продавали решительно всё: батарейные ячейки с перебитыми серийными номерами, биогель, разлитый в детские термосы, горячий суп, кабели всех мастей, чужие гарантийные карты и даже прошивки для глаз, которые обещали ночное зрение, а по факту иногда давали хотя бы не ослепнуть окончательно. В воздухе стоял густой запах пережаренного несколько раз масла из ближайшей точки общепита и застарелой паники, которую люди носили на себе, как дешёвый одеколон.

Глава 2. Курьерская доставка

Склад 4Б оказался не складом, а обычным грузовым контейнером, стоявшим за рядом с нелегальными зарядными станциями. На его двери для вида висел массивный замок. Рядом на ящике сидел мальчишка лет четырнадцати, торговал одноразовыми фильтрами для лёгочных сеток и делал вид, будто совершенно не смотрит в мою сторону.

— Закрыто... — лениво протянул он, когда я подошёл.

— Я вижу.

Он поднял на меня взгляд.

— Ты Грош?

— Это зависит от того, кто спрашивает.

— Тот, кто платит.

— В таком случае, я целых два Гроша. Можете округлить до десяти тысяч.

Мальчишка не улыбнулся, и это был дурной знак. Дети на Сенной обычно улыбались даже в тот момент, когда резали тебе карман. Он постучал по двери три раза, сделал паузу и постучал ещё один раз. Замок внутри щёлкнул сам по себе.

Внутри контейнера было сухо и на удивление тихо. Слишком тихо для Садовой, а это означало, что кто-то либо заплатил за работу глушилки, либо все присутствующие уже умерли. Первый вариант был дороже, второй — популярнее в наших местах.

За узким столом стоял человек в сером дождевике. Лица его было почти не разобрать: низко надвинутый капюшон, маска, дешёвые линзы без единого блика. На столе перед ним лежал кейс размером с книгу, чёрный, матовый, без всякой маркировки. Только на ребре белела пломба — тонкая полоска с номером, который мой глаз попытался прочитать и тут же ушёл в помехи.

— Опоздал на две минуты, — произнёс человек.

— Дождь шёл без моего разрешения, — парировал я.

— Заберёшь кейс. Не вскрывать. Не сканировать. Не мочить. Не подключать. Донесёшь до старого котельного блока. Там скажешь: «Счёт закрыт».

— Обычно за такие подробные инструкции доплачивают.

Он молча положил на стол половину оговорённой суммы наличными. Настоящими. Бумажные купюры были влажными по краям, но подлинными. Наличные деньги в Садовой были редкой птицей. Грязной, нервной, пугливой и очень быстро исчезающей.

— Вторая половина после передачи, — сказал он.

— А батарейный ваучер?

— После передачи.

— Сурово. А я уж было почти почувствовал доверие между нами.

Человек поднял голову. Его линзы поймали тусклый свет лампы, и на секунду мне показалось, что под ними нет глаз, просто два тусклых стеклышка.

— Двадцать четыре минуты, — отрезал он.

Я взял кейс. Он оказался неожиданно тяжелее, чем должен был быть. Вес был неправильный, словно внутри лежала вещь, которая вовсе не хотела, чтобы её куда-то переносили. Под пальцами на боковой грани шевельнулось едва заметное тепло.

Я остановился.

— Он активен?

— Он запечатан.

— Я спросил не это.

За стенкой контейнера что-то глухо хлопнуло. Не выстрел, а скорее звук двери, которую с силой открыли ногой. Затем послышался короткий электрический треск, чей-то сдавленный вскрик и наступила тишина.

Человек в дождевике замер. И вот тут-то стало ясно, что он не заказчик, а всего лишь посредник. И только что его жизнь подешевела быстрее моей старой куртки на барахолке. Он швырнул мне через стол маленькую металлическую пластину.

— Беги.

— А деньги?

— Беги, идиот!

Дверь контейнера с воем выгнулась внутрь. Я успел отскочить в сторону, потому что бедность развивает реакцию куда лучше любых спортивных секций. Дверь сорвало с петель, и в проёме появился человек в ослепительно белом клиническом дождевике с гладкой маской на лице. На груди у него не было логотипа, только тонкая серая полоса, стерильная, как хирургический разрез. За ним стояли ещё двое таких же.

Они не кричали, не матерились и не угрожали. Один из них просто поднял руку, и посредник у стола сложился пополам от невидимого шокового импульса. Второй выстрелил ему в шею чем-то коротким. Тело ударилось о стол, сдвинуло пачку денег, и несколько купюр упали в грязную воду у входа. Вот это было по-настоящему обидно. Не смерть, нет, смерть в Садовой редко кого удивляла. Купюры.

— Объект у курьера, — произнёс первый спокойным, служебным голосом, каким обычно объявляют номер в очереди.

Я не стал проверять, можно ли с ними договориться. С людьми, которые убивают без малейшего раздражения, торг обыкновенно бывает коротким и посмертным. Я ударил локтем по аварийному выключателю на стене контейнера. Свет моргнул, глушилка на секунду захлебнулась помехами, а мой левый глаз ослеп от белой каши на сетчатке. Я швырнул в дверной проход пакет с дешёвыми фильтрами, который стащил с лотка мальчишки ещё на входе, и нырнул под стол.

Шоковый импульс ударил точно туда, где секунду назад находилась моя грудь. Стол вспыхнул снопом искр. Я выкатился наружу с кейсом под курткой и тут же поскользнулся в грязи. Очень героично... Примерно на сто двадцать рублей собственного достоинства.

Мальчишки у двери уже и след простыл. Умный ребёнок. Вырастет, если повезёт. Или потому что не будет стоять рядом со мной.

Сенной рынок взорвался движением. Люди не знали, что именно происходит, но в Садовой это никогда не мешало бежать. Там, где появляются белые дождевики, потом непременно бывают протоколы, зачистки и вопросы, на которые лучше отвечать, находясь уже в другом районе.

Я нырнул между торговыми лотками. Кейс тёплым комком бил по рёбрам. Левый глаз показывал только расплывчатые пятна, а правый тащил на себе всю реальность, как мог. Мокрые испуганные лица, разноцветные мотки проводов, жёлтый пар от лапшичной, чей-то ботинок в луже, чья-то рука, попытавшаяся схватить меня за куртку и получившая за это каблуком по пальцам.

— Извини, — бросил я на бегу. Вежливость ничего не стоит, если произносить её быстро.

За спиной хлопнул разряд. Кто-то упал. Кто-то пронзительно заорал про детей. «Белые» шли через рынок как отлаженная процедура. Один перокладывал путь, второй чистил маршрут, третий смотрел поверх голов. Тех, кто мешал не били, а попросту отключали. И это было плохо. Бандит хотя бы злится на тебя, а корпоративная команда просто убирает помехи с пути.

Я свернул к ряду старых батарей, проскочил под навесом и вылетел на Садовую улицу. Дождь ударил в лицо так, будто только меня и ждал. Глаз дёрнулся, перезагрузился и выдал мне остаток заряда в двадцать один процент. Отлично. Ещё немного, и я смогу умереть с естественным зрением.

До Котельного проезда было пять минут бегом, если, конечно, бежать человеком с нормальными лёгкими, в нормальных ботинках и без клинической команды за спиной. У меня из всего этого списка имелись только ботинки, да и те были куплены на рынке после пожара.

Кейс под курткой начал нагреваться.

— Не надо, — сказал я ему. — У нас с тобой отношения сугубо деловые.

Кейс не ответил, и это, как ни крути, уже был плюс.

На перекрёстке у батарейной очереди я увидел Марата. Он стоял под навесом, его нога была подключена к старому зарядному кабелю, а лицо было серым от боли и бессильной злости. Он увидел меня, потом «белых» у меня за спиной, потом снова меня. Я мотнул головой, показывая чтобы он не лез.

Марат сделал ровно то, что обычно делают люди, которым вчера ещё отчаянно нужна была помощь, а сегодня уже нестерпимо хочется вернуть долг. Он шагнул в сторону и толкнул пустую грузовую тележку поперёк прохода. Тележка была дрянная, кривая и шумная. Зато тяжёлая.

Первый «белый» перепрыгнул через неё. Второй споткнулся. Третий навёл руку на Марата.

Я остановился на полшага. Какая глупость. Дорогая, бессмысленная, но очень человеческая глупость.

Марат смотрел на поднятую на него руку и, кажется, прекрасно понимал, что его сейчас выключат вместе с ногой, а может, и с чем-нибудь повыше. Его рабочий протез мигнул жёлтым — моя перемычка пока держалась. Я выдернул из кармана шокер, развернулся и бросил его не в «белого», а в лужу у него под ногами.

Разряд пошёл по воде, слабый и не смертельный. Но «белый» дёрнулся, и его импульс ушёл в сторону. Вместо Марата он снёс рекламный щит у батарейной очереди. Щит жалобно вспыхнул последним предложением о семейной скидке на протезирование и умер. Эта семейная скидка стоила дороже моего шокера, и я почти расстроился.

— Беги! — заорал я Марату.

— Сам беги!

— Я первый сказал!

Дальше спорить было некогда. Я рванул на Котельный проезд.

Промышленная полоса Садовой встретила меня запахом горячих труб, мокрого бетона и старого машинного масла. Здесь дождь звучал иначе. Капли дробно стучали по железным воротам, вентиляционным кожухам и крышам мастерских. Клиника Фича осталась где-то справа, за поворотом. Впереди чернел старый котельный блок, низкий, широкий, с кирпичом, который помнил ещё те времена, когда людей ломали без помощи сервисных приложений.

На браслет пришёл новый пинг. 4 минуты. Спасибо. Без этого я бы, пожалуй, подумал, что вечер складывается на редкость удачно.

Кейс под курткой вдруг стал по-настоящему горячим, как кожа вокруг сильного воспаления. Я зашипел и прижал его к себе крепче, чтобы не выронить. На пломбе вспыхнула и замерцала тонкая белая линия. Мой затылочный порт тотчас ответил не сильной болью, но узнаваемой болью. Так болит старая железка, когда кто-то пытается пройти через неё без спроса.

Я остановился у боковой стены котельного блока и прислонился плечом к холодному кирпичу. Дождь стекал по лицу, попадая в рот, и на вкус был ржавым. За спиной уже отчётливо слышались шаги. «Белые» не спешили. Им и не надо было, ведь у них, в отличие от меня, наверняка были и нормальные ботинки, карта района, и право стрелять без предупреждения.

— Только не сейчас, — пробормотал я, обращаясь к кейсу.

Пломба раскрылась. Без звукового сопровождения — просто белая линия погасла, и крышка кейса приоткрылась на палец. Внутри лежал модуль. Я видел нейромодули и раньше. Снимал пару раз офисные ускорители, ставил дешёвые адаптеры для складских сканеров, однажды даже вытаскивал из головы одного парня подпольный игровой контур, который считал, что судороги повышают вовлечённость. Но эта штука была другой.

Чёрная пластина с живым, почти тёплым блеском. Тонкие контакты, сложенные внутрь, как лапки мёртвого насекомого. На корпусе не было ни бренда, ни серийного номера, только едва заметная гравировка, которую мой глаз никак не мог поймать в фокус. Модуль не выглядел новым, но определённо выглядел дорогим. А это, как известно, разные вещи. Старое дорогое железо куда опаснее нового. Новое хотя бы пытается быть вежливым и притворяется послушным.

Затылочный порт дёрнуло снова, на этот раз сильнее. Я попытался закрыть кейс, но крышка не поддалась.

— Нет, — сказал я.

Модуль поднял свои контакты. И вот тут я испугался. По-настоящему, без шуток, расчётов в порциях лапши и зарядах батарей. Потому что можно бежать от людей, от долгов, от договора, от клиники, от белого дождевика. Но от железки, которая уже нашла твой порт, бежать куда сложнее. Особенно если этот порт находится у тебя в затылке.

Я с силой ударил кейсом об стену. Модуль не выпал, зато кейс треснул. Контакты вытянулись тонкими чёрными нитями, и в голове у меня вспыхнула чужая, системная боль. На внутренней стороне зрения открылась строка.

[АРБИТР / ПЕРВИЧНАЯ ПРОВЕРКА СОВМЕСТИМОСТИ]

Объект подключения: исполнительный нейроконтур неустановленной серии.

Точка входа: затылочный порт серии Г-17/МУН.

Класс порта: городская бюджетная партия для рабочих кварталов.

Состояние порта: изношен, но сохраняет проводимость.

Совместимость: допустимая.

Согласие носителя: не запрошено.

Вывод: подключение возможно без штатной подготовки носителя. Риск боли, ожога тканей и отказа зрения принят контуром как допустимый.

Г-17. Городская партия. Та самая дешёвая дрянь, которую ставили нам пачками, потому что нормальные порты для детей рабочих были экономически нецелесообразны. Я даже успел подумать, что это донельзя смешно. Корпорация столько лет экономила на наших затылках, но однажды чужая дорогая железка решила, что и так сойдёт.

Потом первый контакт вошёл в порт. Боль была белой. Не сильной или слабой, а именно белой. Она выжгла цвет из дождя, кирпичной стены, моих рук, рынка, и всего остального мира. Я ударился затылком о стену, но это уже не имело никакого значения. Второй контакт прошёл глубже, и левый глаз погас. На секунду я видел только правым. «Белые» дождевики вышли из-за угла. Первый из них поднял оружие. Модуль в затылке раскрылся окончательно.

Внутри головы что-то сухо, без голоса и без интонации, вывело строку:

[АРБИТР / ПЕРВИЧНОЕ ОБНАРУЖЕНИЕ]

Обнаружен объект: исполнительный контур.

Статус объекта: активен, но не связан с подтверждённым владельцем в текущем сеансе.

Точка размещения: затылочный порт носителя.

Фактический носитель: Егор Рудин.

Согласие носителя на регистрацию: отсутствует.

Связь с текущим событием: рядом находятся исполнители возвратного приказа.

Вывод: контур перешёл в режим аварийной самоидентификации через живого носителя.

Я попытался выругаться, но язык не работал. Мир перед глазами вдруг превратился в схему. На белом дождевике первого преследователя вспыхнула тонкая надпись цепочки допуска, номера контракта, медицинской лицензии, временного приказа без открытого основания. На его оружии появилась строка страховки. А на моём собственном теле замигали несколько красных меток, и самая крупная из них билась в затылке, как второе сердце.

[АРБИТР / СТАТУС НОСИТЕЛЯ]

Фактический носитель: Егор Рудин.

Регистрация носителя: отсутствует.

Назначение носителя владельцем: не найдено.

Согласие носителя на установку: не найдено.

Защита носителя: ограничена до завершения первичной регистрации.

Вывод: носитель существует для контура как тело с подключением, но ещё не существует как признанный участник спора.

Спасибо, подумал я. Я тоже не был в восторге от нашего знакомства.

«Белый» выстрелил. Я упал раньше, чем успел понять почему. Тело просто выключило ноги, и энергетический импульс прошёл над моим плечом, ударив в кирпичную стену. Крошка посыпалась мне за воротник. Модуль в голове нагрелся так, что я почувствовал запах собственной палёной кожи.

[АРБИТР / АВАРИЙНАЯ ЗАЩИТА НОСИТЕЛЯ]

Источник угрозы: вооружённый исполнитель возвратного приказа.

Объект угрозы: фактический носитель исполнительного контура.

Риск для контура: повреждение головы или порта.

Риск для носителя: допустим системой только в пределах сохранности контура.

Доступная защита: недостаточно прав.

Причина отказа: носитель не зарегистрирован, владелец не подтверждён, свидетель отсутствует.

Вывод: контур фиксирует угрозу, но не имеет полномочий полноценно защищать тело носителя.

Очень утешительно.

Я пополз к боковой двери котельного блока. Рука скользила по мокрому бетону. Кейс остался лежать раскрытым у стены, уже пустой и бесполезный, как и большая часть моих жизненных решений. Где-то рядом пронзительно орал сигнал. Может, это был мой браслет, а может и порт, но может, и я сам.

Второй «белый» сказал:

— Не стреляйте ему в голову.

Вот теперь вечер совсем перестал быть томным. Если голову не надо повреждать, значит, всё остальное можно.

Я дотянулся до двери. Заперто. Конечно, заперто. Мир редко дарит драматичные побеги без соблюдения технических условий. Внутри зрения мигнула новая строка.

[МАЯК / ПРОВЕРКА СЕРВИСНОГО ВХОДА]

Объект доступа: боковая дверь котельного блока.

Тип объекта: сервисный вход аварийного обслуживания.

Связанный договор: «Маяк» / котельный блок.

Статус аварийного открытия: просрочено.

Причина отказа: договор обслуживания не продлён, аварийный доступ снят с приоритета.

Риск для пользователя: задержка в зоне преследования.

Вывод: инфраструктура сохраняет дверь, но юридически отказывается признавать аварийность ситуации.

Я засмеялся. Но не потому, что было весело, просто мой организм выбрал столь странный способ не сойти с ума.

— Просрочено, — прохрипел я. — Родное.

Пальцы сами нашли старую панель доступа под слоем грязи, которую я никогда раньше не замечал. Или замечал, но не считал дверью. Модуль вывел поверх металла схему. Просто два контакта, один мёртвый, второй под слабым питанием от аварийной линии. Нужен был ток. Шокер я бросил у Садовой. Зато в кармане оставалась та самая пластина, которую мне кинул посредник.

Я вытащил её дрожащими пальцами. Маленький ключ без маркировки. Или не ключ. В Садовой половина вещей становилась ключами, если сунуть их в правильное место и пережить результат.

«Белый» подошёл ближе.

— Лежать.

— Я бы с радостью, — сказал я, прижимая пластину к панели, — но аренда не ждёт.

Панель коротко вспыхнула. Дверь приоткрылась на ладонь. Я ударил в неё плечом, протиснулся внутрь и полетел вниз по мокрым металлическим ступеням. За спиной хлопнул разряд, дверь заклинило, и на секунду стало совсем темно.

Потом темнота тоже поплыла и превратилась в схему.

Тоннель тянулся под Котельным проездом, узкий, сырой, с трубами вдоль стен и старой маркировкой «Маяка» на люках. Я упал на колени, попытался встать, но не смог. Голова раскалывалась, затылок горел. Во рту стоял вкус крови и дешёвого металла.

Модуль продолжал писать послания на глазные нервы.

[АРБИТР / ВРЕМЕННЫЙ СТАТУС НОСИТЕЛЯ]

Фактический носитель: Егор Рудин.

Статус носителя: временный.

Подтверждение статуса: не завершено.

Свидетель регистрации: отсутствует.

Привязка к локальному узлу: отсутствует.

Риск изъятия: критический.

Причина риска: контур распознан как возвратный актив, а носитель не признан стороной с устойчивым правом возражения.

Доступное действие: найти свидетеля, узел регистрации или форму временной самоидентификации.

Очень приятно познакомиться.

Я сделал ещё один шаг, потом второй. Ноги двигались хуже Маратовой ноги на моей перемычке. Где-то наверху «белые» пытались вскрыть дверь. У них точно получится. У всех, у кого есть деньги и распоряжение, в итоге получается вскрыть любую дверь. Вопрос лишь в том, сколько минут остаётся парням вроде меня между приказом и его исполнением.

Прижал ладонь к затылку и пальцы стали мокрыми. Кровь это была или дождевая вода, я уже не понимал.

Впереди, за поворотом, горел слабый зелёный огонёк аварийного выхода. Я пошёл на него и почти дошёл. На третьем шаге тоннель качнулся. На четвёртом исчез пол. На пятом я понял, что лежу лицом на мокрой решётке и больше не могу поднять голову.

Последняя мысль была как это ни странно не о смерти или корпорации, даже не о том, что Фич сейчас будет очень недоволен состоянием моего затылка. Я подумал, что Марат всё-таки должен мне остаток за ремонт.

Потом в голове или на экране дополненной реальности зажглась ещё одна строка, крупнее всех предыдущих:

[АРБИТР / АКТИВАЦИЯ]

Исполнительный контур перешёл в активный режим.

Причина активации: подключение к живому носителю при угрозе возврата и повреждения контура.

Первичная функция: выявление прав, долгов, договоров, статусов и допустимых действий вокруг носителя.

Режим взаимодействия: прямой вывод в зрительное поле без речевого интерфейса.

Согласие носителя: отсутствует.

Ограничение: контур не подтверждает безопасность носителя. Контур подтверждает только возможность использовать носителя для проверки прав.

Садовая погасла.

Глава 3. Арбитр в голове

Сознание вернулось ко мне с отчётливым ощущением, будто кто-то уже приценивается к моей голове, намереваясь вскрыть её тупым конервным ножом и распродать её по частям. Не в буквальном смысле, разумеется, хотя и в этом я не был до конца уверен. Где-то справа, словно из-под толщи воды, доносился низкий и недовольный голос Фича, урчавший, как старый генератор, в который опять залили суррогат вместо нормального высокооктанового топлива.

— Глаз отдельно не трогать, — пророкотал он. — Порт тоже. Да не теребонькай пипетку, охлаждением сначала займись. Если у него сейчас мозги вскипят, я тебе эту стойку в позвоночник вкручу, будь уверен.

Второй голос, принадлежавший, по-видимому, молодому человеку, прозвучал тоньше и с ноткой испуганной почтительности.

— Я просто спросил, можно ли снять кожух...

— Со головы своей кожух снимешь, засранец, — отрезал Фич.

Что ж, это обнадёживало. Я находился у Фича, а если просыпаешься в его подпольной клинике, это обычно означает одно из двух. Ты либо каким-то чудом выжил, либо он ещё не успел этот факт опровергнуть. Оба варианта представлялись мне куда более привлекательными, нежели перспектива прийти в себя под взглядами людей в белых дождевиках, ощущая лицом холод мокрой решётки и красную точку лазерного прицела на затылке.

Я предпринял попытку открыть глаза. Правый подчинился без возражений, а вот левый сперва выдал серую рябь помех и белого шума, затем выхватил кусок потолка и, наконец, показал мне совершенно чужой рекламный баннер, которого в этой дыре быть никак не могло. Реклама сулила кредит на замену суставов под «честный процент». Справившись с приступом тошноты и головокружения, я поспешно моргнул, и баннер исчез, оставив после себя лишь тонкую красную линию, дрожавшую в углу поля зрения.

[АРБИТР / КАЛИБРОВКА ЗРЕНИЯ]

Сенсорный канал: левый глазной имплант.

Состояние: сбой калибровки.

Побочный вывод: рекламный слой и сервисные метки отображаются поверх реального зрения.

Причина: перегрузка после подключения исполнительного контура.

Вывод: носитель видит служебные данные, но не контролирует порядок их появления.

Благодарю покорно, я и без твоих подсказок это заметил.

Выяснилось, что я лежу на хирургическом столе, ощущая спиной жёсткую, холодную клеёнку, а под шеей — валик, наскоро свёрнутый из чьей-то куртки. Прямо надо мной висела лампа с треснувшим плафоном, и свет её бил в глаза резко и без всякой медицинской деликатности. В спертом воздухе смешались запахи спирта, биогеля, мокрой ткани и палёной кожи. Последний, как я с неприятным холодком догадался, принадлежал мне. Я заключил это по тому, как пристально Фич всматривался в мой затылок.

— Если ты сейчас скажешь, что бывало и хуже, — прохрипел я, чувствуя, как слова царапают пересохшее горло, будто оно всю ночь служило складом для пыли, — я тебе не поверю.

Фич наклонился ко мне так близко, что я смог разглядеть щетину на его щеках и запекшуюся кровь на лбу — скорее всего, чужую, хотя с Фичем никогда нельзя было быть в чём-то уверенным.

— Бывало и хуже, — без тени иронии подтвердил он, — но реже.

— Я же просил...

— Это я и не для тебя говорю. Для себя.

Я попробовал пошевелиться, и тело тотчас же отозвалось целым букетом болезненных ощущений. Рёбра, отдаваясь тупой болью, напоминали о недавнем падении, левое плечо горело там, где я приложился о дверь, спина была мокрой от липкого пота. Затылок же ощущался так, будто туда вкрутили раскалённую монету и забыли спросить, нужна ли сдача. А затем я почувствовал нечто иное, не боль. Что-то вроде чужого присутствия. Глубоко внутри головы, где-то под слоем моих собственных мыслей, стояла чужая, гулкая тишина. Это очень напоминало ощущение пустого кабинета с включённым светом, куда меня не приглашали, но где кто-то уже какое-то время был, уже успел разложить на столе свои документы и заварить себе чай.

Я закрыл глаза, но тишина никуда не делась. Открыл их снова. В углу экрана дополненной реальности возникла строка текста.

[АРБИТР / РЕГИСТРАЦИЯ ПРОБУЖДЕНИЯ НОСИТЕЛЯ]

Носитель: Егор Рудин.

Статус: в сознании.

Регистрация: не завершена.

Состояние: после травмы, перегрев порта, нестабильное зрение.

Доступ к телу: осуществляется через медицинский стол без подтверждённой лицензии процедуры.

Вывод: носитель жив, но юридически ещё не оформлен как сторона спора.

— Фич... — позвал я.

— Вижу.

— Ты это тоже видишь?

— Я вижу, что твой зрачок делает то, чего зрачки делать не должны, — ответил он, не отрывая от меня взгляда.

— А если конкретнее?

— Как цифровой торч выглядишь...

Я повернул глаз в его сторону, не прилагая к этому особых усилий, просто посмотрел. И мир вокруг меня вдруг пополз слоями. Само лицо Фича ничуть не изменилось. Он по-прежнему стоял, держа в руке пинцет, с серыми пятнами изоляционной пасты на пальцах. Но поверх его фигуры, словно плохая реклама на стекле, возникли тонкие, полупрозрачные строки.

[АРБИТР / ПРОВЕРКА МЕДИЦИНСКОГО СУБЪЕКТА]

Субъект: Филипп Бармин.

Роль в текущем событии: неофициальная медицинская помощь фактическому носителю.

Лицензия: аннулирована.

Допуск к операциям: оспорен.

Задолженность: «Маяк» / медицинское оборудование / 18 430.

Актив под риском санкции: стойка охлаждения.

Фактическое значение: помощь носителю выполняется лицом без действующей защиты лицензии.

Риск: любая фиксация вмешательства может быть использована против Бармина и против носителя.

Я зажмурился так резко, что в затылке отозвалось острой болью.

— Фич, — выговорил я, с трудом ворочая языком. — У тебя что, стойка охлаждения в залоге?

В клинике повисла такая тишина, что я услышал, как молодой справа перестал дышать. Фич очень медленно, с театральной аккуратностью, положил пинцет на металлический поднос.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он вкрадчиво.

— Хотел бы я сказать, что из глубокого уважения к твоей финансовой безответственности, но нет.

— Грош...

— Оно пишет.

— Кто или что «оно»?

Я не ответил сразу, потому что правильный ответ был «не знаю», а неправильный уже уютно устроился в моём затылке и грелся, подобно незаконно подключённому серверу в подвале. Я повернул голову вправо, и это оказалось ошибкой. Боль ударила белым светом, мир на секунду провалился в небытие, а когда вернулся, я увидел у стойки пацана. Тот самый мальчишка с Сенного, только теперь без своего лотка с фильтрами. Тощий, мокрый, с рассечённой губой, он сжимал кабель охлаждения обеими руками и смотрел на меня так, будто я вот-вот либо умру, либо потребую плату за это зрелище. И поверх него тоже вспыхнула надпись:

[АРБИТР / ПРОВЕРКА НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНЕГО СУБЪЕКТА]

Субъект: несовершеннолетний помощник клиники.

Статус занятости: неформальная.

Долг семьи: батарейная очередь, две просрочки.

Ограничение: доступ к фильтрам лёгочной сетки ограничен.

Связь с текущим событием: субъект находится рядом с носителем и может быть внесён в сервисный след.

Фактическое значение: долг семьи используется как рычаг давления на ребёнка, не имеющего полноценной договорной защиты.

Вывод: контакт с носителем повышает риск санкций для семьи субъекта.

— Прекрати... — сказал я, обращаясь не то к нему, не то к себе.

Пацан заметно побледнел.

— Я ничего не сделал.

— Да, не ты.

— Тогда кто? — в его голосе прозвучало искреннее недоумение.

Какой хороший, а главное своевременный вопрос. Я уставился в потолок, и тот, к моему невеликому удивлению, тоже оказался должен Маяку за электроэнергию. В этом была своя, извращённая логика. Фич снова наклонился ко мне.

— Что именно ты видишь?

— Долги...

— Чьи?

Я едва не ответил «всех», но строки в то же мгновение распались и смешались в хаотичную кашу. У Фича были одни записи, у пацана — другие, у зарядной стойки — третьи. Часть данных сопровождалась датами, другая была помечена лишь красными маркерами тревоги. Где-то вместо цифр зияли пустые поля. У одной из батарей, подключённой к стойке, система и вовсе вывела вердикт: ВЛАДЕЛЕЦ: УМЕР, хотя батарея преспокойно заряжала чей-то чужой протез. Это было не всеведение, а скорее доступ к адской бухгалтерии.

— Обрывки, — поправился я. — Старые, спорные записи. Всё, что связано с Маяком, гарантией, долгами. Оно цепляется за сервисные хвосты в данных.

Фич смотрел на меня с таким пристальным вниманием, что мне стало не по себе.

— Ты это сейчас выдумал?

— Я бы выдумал что-нибудь повеселее, например как мы поехали в отпуск.

— Ты не в моём вкусе, Грош...

Он отвернулся к своему старому монитору с треснутым углом, который был подключён к диагностическому комплексу через переходник, спаянный мною же с полгода назад. На экране билась неровная красная линия температуры моего порта, нервная и дёрганая, до странности похожая на мою собственную жизнь, если убрать из неё последние иллюзии.

— Модуль сел в порт, — произнёс Фич, не отводя глаз от экрана. — Но сел не полностью. Я даже не знаю, как это правильно назвать.

— Попробуй слово «плохо».

— «Плохо» — это когда я вынимаю осколок из твоей задницы. Здесь другая категория.

— Дорогая?

— Думаю, что смертельная...

Вот тут мне резко расхотелось шутить. Фичу, судя по всему, тоже. Он повернул ко мне экран, и хотя я плохо различал цифры, обилия красного цвета было достаточно, чтобы всё понять.

— Слушай, а снять его можно? — севшим голосом спросил я.

Фич молчал, и это его молчание давило на психику сильнее чем забористая матершина. Пришлось поторопить его:

— Слушай, я спросил не потому, что люблю драматические паузы...

— Если я попытаюсь выдернуть его сейчас, — медленно проговорил он, — я почти уверен, что ты склеишь ласты прямо на этом столе.

— Почти?

— Если повезёт, сначала просто ослепнешь.

— А если не сейчас?

— Если не сейчас, оно может врасти ещё глубже тебе в мозги.

— Какой оптимистичный выбор...

— Я не закончил, — перебил он. — Если оставить эту дрянь без охлаждения, порт перегреется и сгорит вместе с частью твоего мозга. Если я полезу внутрь без схемы, я превращу тебе затылок в суп. А если мы вызовем сюда нормальную клинику, тебя заберут те же самые люди, от которых ты, судя по всему, очень творчески, но не очень успешно убегал.

Я сглотнул, ощущая во рту отчётливый привкус металла.

— Они наглухо завалили посредника...

— Я так и понял.

— Нет, ты не понял. Они сделали это даже не как бандиты, а как служба санации, когда нужно вынести мусор.

Фич коротко кивнул.

— Белые?

— Ты их видел?

— Я видел дырку в твоей куртке, ожог на кирпичной крошке у Сенного и этого мальчишку, который прибежал сюда с криком, что Гроша режут какие-то белые. Мне этого хватило чтобы сделать кое-какие выводы.

Я перевёл взгляд на пацана. Тот насупился и пожал плечами, словно оправдываясь.

— Ты сказал бежать, — буркнул он. — Я и побежал. А потом подумал, что если ты сдохнешь, Фич с меня спросит.

— Благородство нового поколения меня искренне трогает.

— Подумаешь. Я и уйти могу...

— Не можешь, — властно остановил его Фич. — Держи кабель.

Пацан снова послушно вцепился в шланг охлаждения. Я же лежал и пытался прикинуть, сколько у меня осталось времени до того момента, как люди в белом обнаружат эту клинику. И понимал, что немного. Они знали рынок, они видели меня на Садовой, а значит, наверняка могли поднять записи с камер. Правда, Садовая камеры не жаловала и часто транслировала на них помехи, замазывала грязью и подставными лицами, но люди в белых дождевиках производили впечатление тех, у кого в арсенале есть не только камеры. Главное, что у них были допуски и контракты, а ещё медицинские лицензии. Модуль в моей голове сам мне это показал.

Я попытался снова вызвать строки с информацией, но ничего не вышло. Только красная метка в затылке продолжала неприятно пульсировать, да в ушах стоял тонкий шум, похожий на гул дальнего трансформатора.

— Оно меня не слушается...

— Прекрасно, — отозвался Фич. — В тебе сидит дорогая корпоративная железка, которая тебя не слушается.

— Фич...

— Чего?

— Если я не вывезу, сожги порт.

Он посмотрел на меня так, что я пожалел о сказанном ещё до того, как успел сделать следующий вдох.

— Ты мне тут героические завещания не начинай. У меня пол грязный, не пачкай.

— Я серьёзно.

— Так, я тоже серьёзно. Умирать будешь там, где я тебе разрешу, а пока не смей.

Наверное, это должно было меня успокоить. И, как ни странно, почти успокоило. Я снова закрыл глаза, и в темноте чужая тишина стала плотнее, обрела вес, объём и фактуру. На этот раз строка появилась сама, без всякой картинки.

[АРБИТР / ЗАПРОС СТАТУСА НОСИТЕЛЯ]

Объект запроса: фактический носитель исполнительного контура.

Требуемые данные: имя, живой статус, возможность временной самоидентификации.

Причина запроса: контур не может продолжить первичную регистрацию без минимального статуса тела.

Риск отказа: носитель останется только местом размещения актива.

Доступное действие: подтвердить себя как живого носителя.

— Нет, — прошептал я.

Фич замер.

— Что «нет»?

— Оно что-то просит.

[АРБИТР / ПОВТОРНЫЙ ЗАПРОС СТАТУСА]

Запрос статуса носителя повторён.

Причина повтора: ответ носителя не получен.

Текущий режим: требование, не диалог.

Последствие задержки: контур сохранит временный статус без расширения защиты.

Доступное действие: назвать себя и принять временную самоидентификацию.

— Как просит?

— Как налоговая. Без просьбы, с требованием.

[АРБИТР / ЗАПРОС САМООПРЕДЕЛЕНИЯ НОСИТЕЛЯ]

Регистрация носителя: отсутствует.

Свидетель регистрации: отсутствует.

Физическая точка узла: отсутствует.

Штатная процедура подтверждения: невозможна.

Временная самоидентификация: допустима.

Смысл процедуры: контур принимает имя, волю и живой статус носителя как минимальную запись до проверки.

Ограничение: временная самоидентификация не создаёт права собственности на контур и не отменяет возвратный приказ.

Я распахнул глаза.

— Фич, ты знаешь, что такое «временная самоидентификация»?

— В обычном смысле?

— Не... В корпоративном.

— В корпоративном смысле даже «добрый день» может означать неминуемую ампутацию яиц. Читай дальше.

— Я не читаю. Оно само пишет.

[АРБИТР / ПЕРВИЧНАЯ КАРТОЧКА АКТИВА]

Актив: исполнительный контур.

Первичный владелец: Основатель.

Назначенный носитель: не найден.

Фактический носитель: Егор Рудин.

Статус фактического носителя: временный носитель до проверки.

Право владения фактического носителя: не возникает.

Юридический конфликт: контур находится внутри живого человека, но запись владельца не совпадает с текущим телом.

Доступное действие: подтвердить живой статус, источник установки и конфликт приказа.

Мне стало холодно. И холод этот шёл изнутри, из того места, где до этого момента жила простая и ясная мысль, что я украл чужую железку, меня за это хотят поймать и, возможно, убить, значит, нужно либо спрятаться, либо её продать. Оказалось, всё гораздо неприятнее. Железка уже не считала меня вором. Она присвоила мне статус. Временный носитель. Вот только это не успокаивало, а наоборот. В корпоративном лексиконе это звучало, как способ оформить твоё тело в некую промежуточную юридическую категорию, чтобы потом было удобнее спорить, кому именно его можно резать и законно разобрать на органы.

— Оно знает моё имя.

Фич выругался без слов, просто с шумом выдохнув сквозь стиснутые зубы.

— Откуда?

— Маяк. Мой порт. Долги. Глаз. Я не знаю. У меня в личных данных столько дыр, что там не только корпорации, там целый город может спрятаться.

Пацан у стойки вдруг тихо спросил:

— А оно может долги списать?

Мы с Фичем одновременно повернулись и уставились на него. Мальчишка тут же покраснел.

— Я просто спросил.

Мне хотелось сказать что-нибудь резкое или здо сострить, но я сдержался. Потому что вопрос, по сути, был не глупый, а типичный для наших мест и времени. Если в твоей голове вдруг завелась дорогая корпоративная дрянь, нормальный человек спросит, как её оттуда вытащить. Человек с Садовой Слободки спросит, можно ли через неё отменить долги.

Я перевёл взгляд на зарядную стойку. Строки вспыхнули снова, как будто модуль отреагировал не на мои слова, а на само направление внимания.

[АРБИТР / БАТАРЕЙНАЯ ЯЧЕЙКА]

Объект проверки: батарейная ячейка 4.

Владелец: Марат Елин.

Статус платежа: просрочка 2.

Планируемое действие оператора: аварийное ограничение через 11 часов.

Заявленная причина: нарушение режима эксплуатации.

Фактическая пометка: причина спорная.

Сервисный риск: ограничение ячейки повлияет на медицинский протез нижней конечности.

Вывод: оператор применяет финансовую меру к устройству, от которого зависит движение живого человека.

А под этой строкой мелькнула маленькая серая пометка.

[АРБИТР / ПОМЕТКА К ПРИЧИНЕ ОГРАНИЧЕНИЯ]

Исходная причина ограничения: нарушение режима эксплуатации.

Статус причины: спорная.

Основание сомнения: сервисная запись не доказывает умышленное повреждение устройства.

Фактическое значение: оператор может ограничить батарею до разбирательства, а владелец устройства должен доказывать, что он не виноват.

Вывод: бедный абонент считается нарушителем раньше, чем получает возможность спорить.

Я сел. Слишком резко. Мир хрустнул, в затылке вспыхнула боль, и Фич тут же прижал меня обратно к столу одной рукой.

— Лежать.

— У Марата спорная причина, — выдавил я.

— У всех тут, на Садовой, спорная причина.

— Нет. Оно показывает. Не просто долг. Там причина официально помечена как спорная.

Фич застыл, вглядываясь в моё лицо.

— Ты уверен? Точно?

— Уверен, если это не какой-то новый вид инсульта.

— Инсульт штука коварная, но я таких ещё не встречал. Есть подробности?

Я попытался удержать строку в поле зрения, но она расползлась. Вместо записи о Марате полезли другие: женщина с кардиоблоком у батарейной очереди, мальчишка с протезом уха, чей-то позвоночный стабилизатор, холодильник Фича, мой собственный глаз, чужие гарантии, просрочки, списания, отказы. Красные точки тревоги загорались вокруг меня, словно очаги инфекции. Слишком много информации. Я застонал и зажмурился, сжимая виски

Фич накрыл мне лицо холодной влажной салфеткой.

— Не лезь туда.

— Я и не лезу... Оно само в меня лезет...

— Тогда не смотри.

— Я всю жизнь мечтал услышать медицинский совет «не смотри на долги». Это вредно для твоего здоровья.

— Могу дать второй. Не умирай прямо сейчас, Грош. Мы что-нибудь придумаем.

— Этот свет я уже слышал, окончательного пока решение по нему не принял.

Пульс стучал в затылке, отдаваясь глухими ударами. Модуль замолчал, но на этот раз это было уже другое молчание. Словно он не исчез, а просто ждал, пока я перестану быть настолько бесполезным. Фич отошёл к шкафу, где хранил снятые с пациентов порты, и достал оттуда старый экранирующий воротник. Я узнал его. Мы сняли эту штуку с бывшего грузчика, которому Маяк влепил ограничитель на шейный имплант после третьей просрочки. Воротник был тяжёлый, уродливый и, если верить памяти, отчётливо пах потом, безнадёгой и страхом.

— Нет, — сказал я.

— Да, — отрезал Фич.

— Это же с Петровича?

— Петрович уже два года как обходится без шеи. Ему он точно не понадобится.

— Убедил.

Глава 4. Сделка

Фич закрепил воротник вокруг моей шеи и затылка. Металл лёг на кожу холодно и неприятно, но шум в голове действительно стал тише. Не исчез, но словно отодвинулся на задний план.

— Встать сможешь?

— Смотря для чего.

— Чтобы проверить, способен ли ты уйти отсюда, когда за тобой придут.

— Ты всегда так деликатно мотивируешь своих пациентов?

— Только самых любимых, Грош. Только самых любимых...

Пацан рядом фыркнул. Фич метнул в него короткий взгляд, и мальчишка снова стал серьёзным. Я сел, на этот раз медленно и осторожно. Мир не перевернулся, а лишь вежливо поставил меня в известность, что держится из чистой любезности. Ноги коснулись холодного пола. Пальцы на руках мелко дрожали. На запястье мигнул браслет, но это был не мой серый канал. Новый пинг. Системный.

[АРБИТР / ВОЗВРАТНЫЙ ПРОТОКОЛ]

Событие: обнаружено несанкционированное изъятие исполнительного контура.

Объект возврата: исполнительный нейроконтур.

Фактический носитель: Егор Рудин.

Статус носителя: временный, не защищённый полноценной регистрацией.

Возвратный протокол: активирован.

Третья сторона: назначена автоматически.

Вероятная функция третьей стороны: захват, доставка или медицинская стабилизация до извлечения.

Вывод: спор перестал быть внутренним сбоем контура и передан во внешний исполнительный канал.

Фич прочитать этого не мог, но по моему лицу всё понял.

— Что там?

— Кажется, что за мной отправили кого-то ещё.

— Тех же белых?

— Нет. Третью сторону.

— Это лучше или хуже?

Я хотел ответить, но не успел. На стенном мониторе, который обычно транслировал очередь на зарядку и прогноз отключений энергии, картинка моргнула. Реклама Маяка на секунду сменилась пустым серым экраном, а затем на нём появилась фотография. Женщина лет тридцати, с тёмными волосами, гладко зачёсанными назад. Лицо спокойное, предельно собранное, без рекламной мягкости и глянца, которыми корпорации любят прикрывать нож, прежде чем ткнуть им тебя в печень и там провернуть. Одета она была в тёмную бронеткань без каких-либо логотипов. Взгляд её был устремлён не в камеру, а как будто сквозь неё.

Под фотографией появилась строка:

[ОЛИМП / ИСПОЛНИТЕЛЬ ВОЗВРАТА]

Субъект: Корвин Лада.

Допуск: кризисный возврат активов.

Контракт: активен.

Цель контракта: исполнительный контур / фактический носитель.

Требование к результату: вернуть актив в состоянии, пригодном к извлечению и проверке.

Статус носителя в рамках контракта: сопутствующий объект перемещения.

Вывод: Лада действует не как случайный охотник, а как назначенный исполнитель закрытого возвратного канала.

Через мгновение экран снова показывал рекламу. Фич медленно повернулся ко мне.

— Это кто вообще такая?

— Судя по моему новому другу в голове, — сказал я, — это человек, который сейчас придёт и объяснит мне, что я — чья-то собственность.

— Как она далеко?

Я прислушался к чужой тишине в затылке. Никакой карты, никакого направления. Только короткая и до ужаса бесполезная системная отметка:

[АРБИТР / СЛЕД МЕДИЦИНСКОЙ ТОЧКИ]

Объект поиска: клиника, где выполнялась стабилизация носителя.

Статус следа: возможен.

Причина: контакт с исполнительным контуром оставил сервисную и медицинскую отметку.

Риск: помещение Филиппа Бармина может быть связано с маршрутом носителя.

Вывод: укрытие перестаёт быть укрытием после первой записи в чужом журнале.

— Не знаю, — ответил я. — Но клиника, похоже, засветилась.

Фич обвёл взглядом свою каморку. Стойку, холодильник с биогелем, шкаф с портами, пацана с кабелем и, наконец, меня, но в его взгляде не было паники, только холодный расчёт. Что можно унести, что придётся бросить, что спрятать, кого успеть вывести. Я слишком хорошо знал этот взгляд. Так смотрят те, кто уже столько раз в своей жизни выбирали между плохим и очень плохим, что уже успел привыкнуть к этому.

— Вставай, — сказал он.

— Фич...

— Вставай. Если эта Корвин придёт сюда, она найдёт не только тебя, но и всё то, чем я здесь занимаюсь. И всех, кому я завтра должен ставить руки обратно на место.

Я встал. Ноги подломились почти сразу. Фич успел подхватить меня под локоть, а пацан, бросив кабель, подставил плечо с другой стороны. Мелкий был костлявый, но держался крепко. Видимо, семейный долг качает мышцы не хуже, чем элитный спортзал.

На экране дополненной реальности снова вспыхнула строка:

[АРБИТР / ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ВРЕМЕННОГО НОСИТЕЛЯ]

Фактический носитель: Егор Рудин.

Статус: временный носитель.

Основание: исполнительный контур находится внутри тела носителя и поддерживает связь через порт.

Ограничение: временный статус не даёт права владения и не отменяет возвратный протокол.

Фактический вывод: Егор важен системе не как человек, а как текущее место хранения спорного актива.

Я посмотрел на неё и вдруг с омерзением понял самую гадкую вещь. Ещё вчера я был Грош. Ремонтник, курьер, человек с плохим глазом и долгами размером с районную лужу. А сегодня система уже придумала для меня новое, удобное слово. Носитель. Я не владелец и не человек, даже. Не пациент, нет, ни в коем случае, а носитель. Слово было аккуратное, юридически выверенное и достаточно чистое, чтобы им можно было без брезгливости подтереть себе задницу в сортире.

— Ну что, Грош? — поинтересовался Фич, внимательно меня оценивая. — Ты сам пойдёшь или мне тебя по частям катить?

— Сам... — выдохнул я.

— Уверен?

— Нет. Но по частям выйдет дороже.

Фич безрадостно усмехнулся. В этот момент за тонкой дверью клиники кто-то остановился. Шаги были лёгкие, принадлежавшие одному человеку. Снаружи дождь стекал по металлической обшивке, вдали гудел Котельный проезд, ругались грузчики, и на фоне всего этого привычного шума тишина перед нашей дверью стала неестественно ровной и напряжённой.

Фич погасил лампу. Клиника махом провалилась в густой полумрак. В моей голове Арбитр вывел новую, последнюю строку:

[АРБИТР / ОБНАРУЖЕНИЕ ВОЗВРАТНОГО АКТИВА]

Возвратный актив: обнаружен.

Тип актива: исполнительный нейроконтур.

Местоположение: тело фактического носителя.

Текущий риск: внешний исполнитель может войти в точку стабилизации.

Ограничение: полная защита носителя не активна.

Вывод: контур подтверждает опасность, но не обещает спасения.

Я уставился на дверь. За ней женский голос спокойно и отчётливо произнёс:

— Егор Рудин. Я знаю, что вы внутри. Откройте.

Голос был низкий, ровный и абсолютно лишённый не только злости, но и эмоций вообще. Так, наверное, и звучит настоящая беда, когда она приходит оформить документы.

Фич благоразумно воздержался от бесполезных расспросов о том, что именно нам теперь надлежит делать. В сущности, именно эта редкая способность не сотрясать воздух лишний раз и служила главной причиной того, что старый подпольный хирург до сих пор коптил небо в этом проклятом районе. Здесь, в Садовой, любой человек, который в критический момент начинает задавать правильные, но совершенно несвоевременные вопросы, обычно довольно быстро расстаётся с жизнью, оставляя после себя разве что хорошую репутацию. Фич всегда предпочитал сначала шевелить конечностями, потом щедро осыпать окружающих проклятиями, и только в самом конце, при условии, что участники забега всё ещё способны самостоятельно дышать, разбираться в первопричинах произошедшего.

За входной дверью терпеливо ожидала Лада Корвин. Там не было привычных для зачистки белых корпоративных дождевиков, базарного шума и не предвиделось никакого дешевого движняка.

Мой слух уловил только один голос. Ровный и пугающе спокойный.

— Егор Рудин. Откройте немедленно.

После того, как Фич погасил основную лампу, и подпольная клиника мгновенно превратилась в хаотичный набор тёмных углов, тусклых бликов на медицинском металле и россыпи красных точек от дежурных индикаторов аппаратуры. Щуплый пацан с Сенного рынка намертво застыл у стойки, вцепившись побелевшими пальцами в толстый силовой кабель так, словно этот кусок резины и меди действительно мог защитить его от стоящей за дверью женщины. Я стоял совсем рядом с операционным столом, судорожно держался за его прохладный металлический край и изо всех сил пытался выглядеть тем, кто способен хотя бы упасть в нужную сторону без посторонней помощи.

Получалось откровенно средненько.

Где-то глубоко в моей голове имплантированный Арбитр хранил гробовое молчание. Этот кусок дорогого железа явно пытался изобразить, что не имеет ни малейшего отношения к надвигающейся катастрофе, демонстрируя классическую корпоративную позицию абсолютного невмешательства.

— Откройте добровольно, — произнесла Лада всё тем же невозмутимым тоном. — Я пришла сюда совершенно не из-за вашей клиники.

Фич беззвучно поднял руку и показал мне два раскрытых пальца, а затем выразительно ткнул ими вниз.

Аварийный люк.

Я послушно опустил взгляд на щербатый пол у дальнего шкафа с медикаментами. Там, под слоем въевшейся грязи и ржавой металлической пластиной, скрывался замаскированный спуск в старые сервисные коммуникации. Я лично помогал Фичу отчищать этот проход около полугода назад, когда в клинику внезапно нагрянули дотошные проверяющие из корпорации Маяк и очень настойчиво хотели обнаружить неучтённую хирургическую стойку. В тот памятный день старый люк надежно спас и саму стойку, и краденый холодильник с биогелем, и ценную репутацию подпольного хирурга, у которого можно получить только банальные перевязки поверхностных ран.

Теперь же этому люку предстояло спасти мою собственную голову. Это, конечно, нельзя было назвать полноценным повышением по службе, но направление движения казалось предельно понятным.

— Вы меня прекрасно слышите, — голос Лады ни на децибел не прибавил в громкости. — У меня на руках официальный контракт на возврат исполнительного контура. Если вы откроете замки сами, эта клиника гарантированно не попадёт в итоговый протокол.

Фич медленно повернул ко мне своё осунувшееся лицо.

Вот именно это предложение стало по-настоящему неприятным моментом. Сделка прозвучала до отвращения честно. Лада не кричала о том, что они собираются всех перебить, или что мы горько пожалеем о своём упрямстве. Это была нормальная, рабочая корпоративная сделка. Отдай чужую дорогую вещь, и твоя убогая подпольная богадельня так и останется незаметной нишей без официальной вывески, а не превратится в жирный пункт ликвидационного отчёта.

Совершенно очевидно, что грамотные сделки гораздо опаснее прямых угроз. У открытой угрозы хотя бы чётко видны хищные зубы.

— Она блефует? — едва слышно прошептал Фич.

Я перевёл напряжённый взгляд на запертую дверь.

Тихие слова Лады всё ещё висели в спёртом тёмном воздухе помещения, когда Арбитр внутри моего черепа внезапно ожил и вывел прямо поверх железной створки сухую информационную строку.

[ОЛИМП / КОНТРАКТ ВОЗВРАТА]

Контракт возврата: активен.

Объект: исполнительный контур.

Сопутствующий носитель: Егор Рудин.

Допустимое повреждение носителя: возможно до предела, не мешающего извлечению контура.

Запрет: повреждение головы, порта или тканей, критичных для сохранности нейроузла.

Фактическое значение: тело носителя защищено только как упаковка дорогого актива.

Вывод: сохранность человека не является целью протокола. Целью является сохранность возвращаемого имущества.

Я почувствовал, как лёгкие сжались, и медленно, с усилием выдохнул скопившийся воздух.

— Не полностью.

— Это нужно понимать как да или как нет? — Фич не сводил с меня глаз.

— Это означает, что если я сейчас останусь здесь, твою клинику, вполне возможно, действительно не тронут. Но лично меня они разберут на запчасти...

В дальнем углу испуганно сглотнул пацан.

Фич кивнул, воспринимая информацию настолько обыденно, словно я только что сообщил ему не о неизбежности собственного вскрытия, а о надвигающемся дожде.

— Тогда немедленно лезь вниз.

— Филипп Бармин... — неожиданно произнесла Лада с той стороны преграды.

Старый хирург мгновенно замер на месте.

— ...Ваша медицинская лицензия аннулирована ровно восемь лет назад. На охладительной стойке висит огромный долг. В морозильной камере хранится биогель без обязательной корпоративной маркировки. Прямо на операционном столе лежит пациент с неучтённым кибернетическим модулем. Мне следует продолжать этот занимательный список?

Я осторожно покосился на Фича. Он широко улыбнулся. Это был исключительно плохой знак. Старик позволял себе подобные улыбки исключительно в те редкие моменты, когда планировал совершить нечто, в корне противоречащее клятве Гиппократа.

— Продолжайте на здоровье, — громко крикнул он в сторону двери. — Мои дорогие пациенты всегда предпочитают полный спектр услуг.

С этими словами он размахнулся и с силой швырнул прямо в дверь тяжёлый хирургический магнит. Металлическая болванка с оглушительным треском врезалась в старую распределительную электропанель, закреплённую рядом с замком. Панель жалобно взвизгнула снопом синих искр, массивная створка коротко и судорожно дёрнулась, после чего весь передний охранный контур клиники благополучно ушёл в глухую аварийную блокировку. Разумеется, это не могло длиться вечно. На подобные кустарные фокусы любая нормальная корпорация давно устанавливала дублирующую защиту. Однако логово Фича было собрано из откровенного старья, ворованных запчастей и искренней, неподдельной ненависти к любым инспекциям, и порой эта гремучая смесь функционировала гораздо надёжнее официальных лицензий.

— Люк открывай, живо! — яростно рявкнул Фич.

Я попытался мгновенно сорваться с места, но глагол «сорвался» категорически не подходил к моему текущему физическому состоянию. Скорее, я обидно и тяжело пошёл вперёд, попытался перейти на бег и тут же с горечью осознал, что изношенное тело яростно протестует против малейшего ускорения. Затылок болезненно пульсировал в такт ударам сердца. Вживлённый воротник неумолимо тянул шею вниз, словно свинцовый ошейник. Мои ноги казались набитыми ватой, и каждая отдельная мышца беззвучно задавала сознанию один и тот же вопрос о целесообразности нашего дальнейшего участия в этом сомнительном проекте по выживанию.

Перепуганный пацан уже изо всех сил тянул край ржавой пластины. Металл упорно не поддавался. Фич подошёл к нему на помощь вторым, с силой пнул застрявшее крепление тяжелым ботинком, и неподатливое железо наконец с влажным, омерзительным чавканьем поднялось вверх.

Из открывшегося провала пахнуло смесью застоявшегося пара, густой плесени и той неприглядной городской историей, которую компетентные службы так и не удосужились убрать просто по причине отсутствия соответствующей строки в годовом бюджете.

За заблокированной дверью клиники что-то тихо и методично щёлкнуло. Лада не пыталась вынести створку грубой силой. Она начала планомерно разбирать электронный замок. Работала аккуратно и устрашающе профессионально. От понимания этого факта по моей спине пробежал ледяной озноб, гораздо более пробирающий, чем сырость из открытого подпола.

— Ты спускаешься первым, — скомандовал Фич.

— Я всю свою сознательную жизнь мечтал о том, чтобы меня провожали в вонючий подвал с таким почтением.

— Мечтай сколько влезет, только быстрее шевели костями.

Я ухватился за холодные металлические скобы и полез во мрак. Лестница оказалась невероятно узкой, покрытой скользкой слизью и явно спроектированной инженерами, которыми чужие переломанные кости всегда считались приемлемым расходным материалом. На третьей проржавевшей ступени мой ботинок предательски соскользнул. Я с силой приложился плечом о влажную бетонную стену, рефлекторно проглотил рвущуюся наружу ругань пополам с болью, поскольку на подобные сантименты у меня совершенно не оставалось драгоценного времени, и тяжело спрыгнул на дно сервисного хода.

Следом за мной лёгкой тенью спрыгнул пацан, а спустя секунду приземлился сам Фич.

— Ты тоже решил пойти с нами? — слегка удивился я.

— Я только покажу тебе первый поворот, а потом сразу вернусь наверх.

— Она же прекрасно знает, что это твоя клиника.

— Именно поэтому, если я сейчас исчезну вместе с тобой, она педантично разберёт там всё аппаратуру вплоть до водопроводных труб. Если же я поднимусь обратно злым, раздражённым и без пропавшего пациента, есть небольшой шанс, что корпоративная дама ограничится исключительно устными нотациями.

— Иногда ты проявляешь совершенно нездоровую веру в человечество.

— В человечество я давно не верю. А вот в неповоротливую бюрократию огромных организаций верую свято.

Хирург с усилием захлопнул люк над нашими головами, провернул тугой механический замок на внутренней стороне и щёлкнул кнопкой ручного фонаря. Тонкий луч желтоватого света выхватил из темноты уходящий вдаль тоннель.

Мы оказались в самом сердце Котельного проезда, точнее, в том его месте, куда никогда не спускались те наивные люди, что любили путать официальное название с гниющими кишками инфраструктуры. Настоящий Котельный шумел наверху, где располагались легальные мастерские, широкие грузовые ворота, сама клиника, где шёл вечный кислотный дождь и люди таскали тяжёлые ящики, попутно ремонтируя чужие искалеченные тела. А здесь тянулась внутренняя, сокрытая от глаз сервисная кишка старого жилого блока. В ней царила удушливая сырость, вдоль обшарпанных стен змеились толстые трубы, искрили провода в самодельных пластиковых кожухах, а на переборках всё ещё виднелась старая маркировка Маяка, которую местные обитатели безуспешно пытались закрасить.

Нормальный цивилизованный город обычно старается спрятать подобные злачные места глубоко под землю и забыть об их существовании. А вот Садовая активно живёт ими и дышит.

— В какую сторону нам двигаться? — спросил я, разглядывая ржавые потёки на своде.

Фич направил дрожащий луч света прямо в глубину коридора.

— Иди прямо до развилки. Левая ветка поведёт тебя к старому отработанному коллектору, а правая утыкается аккурат в грузовой вход корпорации Маяк. Тебе нужно свернуть налево.

— В чём принципиальная проблема Маяка?

— В том, что ты физически несёшь в собственном затылке штуковину, за которой сюда и прислали команду возврата активов. Идти к Маяку в твоём положении — это всё равно что пытаться спрятаться от проливного дождя, нырнув с головой в бочку с дерьмом.

Глава 5. Лада

Довод прозвучал исключительно справедливо.

Где-то далеко над нашими головами раздался глухой, но отчётливый удар, но взрывом это не было. Очевидно, многострадальную дверь клиники наконец-то вскрыли или попросили открыться с максимальной убедительностью.

Стоящий рядом пацан мгновенно побледнел.

— Она теперь спустится сюда за нами?

— Если она действительно умна, — произнёс Фич, — то немедленно не полезет.

— А она умная?

Мы с хирургом обменялись выразительными взглядами. Правильный ответ казался до боли очевидным и предельно неприятным для нашего будущего.

Фич порылся в своих бездонных карманах и сунул мне в ладонь увесистый фонарик, небольшую пластиковую ампулу с медицинским охлаждающим гелем и засаленную старую карту, чудом отпечатанную на пожелтевшей водостойкой плёнке.

— Не вздумай слепо верить этой бумажке. Техники Маяка после прошлогоднего локального ремонта намертво перекрыли две крупные секции. Если пойдёшь и почувствуешь отчётливый запах горелой резины — знай, что это не выход наружу, это работает система фильтрации воздуха. Если уловишь гул массивных вентиляторов — не включай героя и уходи, там расположен силовой вход периметра.

— А существует ли на этой прекрасной схеме хороший, безопасный маршрут?

— Даже, не надейся.

— Обожаю получать настолько подробные и обнадёживающие инструкции. Ты оптимист, прям...

Фич протянул руку, крепко прижал широкую ладонь к моему затылочному воротнику и заботливо проверил надёжность металлического крепления плоти и нейроузла.

— Если всё это железо внутри начнёт критически греться, выдавливаешь охлаждающий гель и втираешь его ровно под левый край. Смотри не попади прямо в коммуникационный порт. Только рядом, на кожу.

— А если устройство начнёт греться ещё сильнее и плавить мне мозги?

— Тогда постарайся падать на пол так, чтобы случайно не разбить голову.

— Скажи, почему ты сегодня проявляешь такие чудеса отцовской заботы?

— Потому что именно сегодня ты обходишься мне особенно дорого.

Он явно хотел добавить что-то ещё, возможно, некое напутствие, но промолчал. Вместо слов он просто тяжело толкнул меня кулаком в плечо.

— Всё. Уходи.

Пацан внезапно сделал шаг вперёд и сунул мне в свободную руку нечто маленькое и склизкое на ощупь. Я опустил взгляд и узнал дешёвый одноразовый фильтр для имплантированной лёгочной сетки. Тот самый, что недавно лежал у него на медицинском лотке.

— Зачем мне эта дрянь?

— Там глубоко много технической пыли и едкого пара.

— У меня отродясь не было вшитой лёгочной сетки.

— Ну так рот-то у тебя есть, дыши им через фильтр.

Этот аргумент оказался ничуть не хуже доводов самого Фича. Я кивнул в знак благодарности, брезгливо зажал пластиковый фильтр между зубов и зашагал во мрак.

Предстоящие первые двадцать метров пути я одолел почти в нормальном ритме. Затем бетонный пол тоннеля начал ощутимо забирать вверх, и моё жалкое «почти» скоропостижно скончалось. Ноющие рёбра отдавались болью при каждом вдохе, спрятанный в затылке порт стремительно набирал температуру, а фонарь мелкой дрожью трясся в моей ослабевшей руке. Каждая встречная лужа словно задалась целью непременно стянуть с меня ботинок, а каждая низко висящая труба норовила проломить мне череп. За спиной раздавались удаляющиеся шаги Фича и пацана — они возвращались обратно к спасительному люку, и звук их поступи становился всё тише.

А затем мой воспалённый слух уловил совершенно иной звук.

Мерный, безупречно ровный ритм. Походка всего одного целеустремлённого человека.

Значит, Лада Корвин всё-таки обнаружила скрытый ход вниз. Было бы странно, если бы она его не нашла.

Я попытался заставить себя ускориться, и непослушное тело тут же доходчиво напомнило мне, что за подобное ускорение придётся дорого заплатить. Перед внутренним взором угрожающе вспыхнула красная системная строка Арбитра.

[АРБИТР / ПЕРЕГРЕВ ПОРТА]

Проверяемый узел: затылочный порт носителя.

Текущий перегрев: 41%.

Причина: активная работа исполнительного контура через бюджетный порт Г-17/МУН.

Риск: боль, сбой зрения, ухудшение координации.

Вывод: продолжение бега повышает вероятность отказа порта.

— Да видел я, не слепой, — прогундел я сквозь стиснутый фильтр.

[АРБИТР / МЕДИЦИНСКАЯ РЕКОМЕНДАЦИЯ]

Рекомендация: немедленно снизить физическую нагрузку.

Основание: перегрев порта и нестабильность носителя.

Статус рекомендации: носитель может игнорировать, но риск будет записан как принятый.

Вывод: система фиксирует опасность, не прекращая процедуру преследования.

— Пришли эту чёртову рекомендацию ей, а не мне.

[АРБИТР / КАНАЛ СВЯЗИ]

Канал связи: недоступен.

Причина: отсутствие устойчивой внешней регистрации и повреждение маршрута связи.

Последствие: носитель не может запросить помощь через штатный канал.

Вывод: контур видит долги и риски, но не предоставляет нормальной связи с живыми людьми.

— Бесполезная, переоценённая высокотехнологичная дерьмовая дрянь...

Изгиб тоннеля наконец-то вывел меня к обещанной развилке. Согласно замасленной карте в моём кармане, левая ветка уходила к старому заброшенному коллектору, а правая упиралась в грузовой пропускной пункт Маяка. Реальность, по доброй традиции Садовой, оказалась куда менее радужной, чем планировалось. Левая ветвь оказалась наглухо перекрыта мощной стальной решёткой, на которой красовалась совершенно новая корпоративная пломба. Правый же коридор угрожающе вибрировал гулом мощных магистральных вентиляторов. Прямо между этими двумя сомнительными альтернативами болтался на проводе давно погасший аварийный указатель, показывавший стрелкой в бетонный пол.

Я осторожно приблизился к преграждающей путь решётке.

Свежая электронная пломба корпорации Маяк. Она не была установлена прямо вчера, но и старой её назвать язык не поворачивался. На гладком пластике отчётливо читалась стандартная служебная маркировка об обязательной консервации потенциально опасного участка. В переводе с их стерильного корпоративного языка на нормальный человеческий это означало, что они наглухо заварили проход исключительно ради того, чтобы не нести никакой юридической ответственности за тех неудачников, кто рискнет там подохнуть, но саму локацию на публичных картах заботливо оставили, поскольку масштабное обновление навигационных баз стоит приличных денег.

Далеко за спиной, в густой темноте тоннеля, отчётливо щёлкнул переключатель тактического фонаря. Яркий луч света безошибочно выхватил мою фигуру из полумрака.

Я даже не попытался обернуться.

— Егор, — спокойно позвала Лада меня.

Она подобралась пугающе близко. Очевидно, её превосходные искусственные лёгкие работали без сбоев, дорогостоящие тактические ботинки не скользили на слизи, а укреплённый позвоночник стоил значительно дороже всего медицинского оборудования в клинике Фича. Её голос даже не думал сбиваться от быстрого шага.

— Настоятельно рекомендую вам не пытаться бежать.

— Я всего лишь иду прогулочным шагом.

— Вы серьёзно ранены, Егор.

— Какая удивительная наблюдательность с вашей стороны...

— Интегрированный в ваш затылок модуль прямо сейчас критически перегревает физический порт. Ровно через десять минут вы неминуемо потеряете сознание от болевого шока. Через двадцать минут начнётся необратимый отёк мозговых тканей. А если вы всё же попытаетесь сунуться в вентиляционный вход Маяка, вас просто сварит бьющим оттуда раскалённым паром.

Я всё-таки крутнулся на каблуках.

Лада замерла ровно на границе света и тени. На ней был надет тёмный комбинезон из многослойной бронеткани, влажные от дождя волосы были туго стянуты на затылке в хвост, а на лице читалось абсолютное спокойствие профессионального чистильщика. В её правой, свободно опущенной руке был зажат компактный корпоративный пистолет, снабжённый специальной клинической насадкой. Эта штука предназначалась не для того, чтобы убивать на месте, а чтобы надёжно парализовать цель. В этом факте я не находил для себя ни капли утешения, поскольку быстрая смерть порой выглядит гораздо честнее хирургического изъятия.

— Всё это звучит как трогательная забота о моём здоровье, — с сарказмом произнёс я.

— Это объективная оценка сопутствующих рисков.

— У вас все романтические свидания начинаются с подобного протокола?

Она даже не удостоила меня ответной усмешкой, сохранив каменное выражение лица. Потрясающе неприятный в общении человек.

— Я не причиню вам ни малейшего физического вреда при условии, что вы добровольно отдадите мне исполнительный контур.

— Хочу напомнить, что он намертво вшит в мою черепную коробку.

— Я прекрасно об этом осведомлена.

— В таком случае наши трактовки понятия «отдать добровольно» кардинально расходятся.

Лада сделала бесшумный шаг в мою сторону. Оружие в её руке по-прежнему смотрело в пол, но это ровным счётом ничего не значило. Специалисты её профиля обладают достаточной квалификацией, чтобы не демонстрировать агрессию до самого момента выстрела.

Внутри моей головы Арбитр поспешно развернул поверх фигуры женщины каскад ярких системных строк.

[АРБИТР / СТАТУС ИСПОЛНИТЕЛЯ]

Субъект: Корвин Лада.

Роль: внешний специалист по кризисному возврату активов.

Служебный доступ: частично отозван корпорацией.

Установленный имплант: «Серафим», спинной боевой блок.

Медицинский статус: закрыт для чтения.

Связь с текущим событием: субъект преследует носителя, но не полностью открыт собственному заказчику.

Риск субъекта: любое отклонение от приказа может быть расценено как самостоятельное вмешательство.

Вывод: исполнитель опасен, но не является полностью прозрачным элементом корпоративного контура.

Она вдруг резко вскинула голову, словно почувствовав сканирование.

— Что конкретно вы сейчас предприняли?

— Кажется, я просто внимательно посмотрел в вашу сторону.

— Используя какой-то интерфейс?

— Очень хотел бы сам получить ответ на этот животрепещущий вопрос.

Впервые за всё время нашего знакомства на её безупречном лице дрогнул мускул. Это был отнюдь не страх и даже не банальное удивление. Скорее машинальная, холодная проверка новых вводных. Она начала рассматривать не меня в целом, а методично изучать мой левый глаз, вживлённый металлический воротник и линию затылка со спрятанным портом. Прожженный корпоративный профессионал только что увидел перед собой не просто загнанного в угол беглеца с кустарными имплантами, а фундаментальную, не поддающуюся логике ошибку в отработанной схеме возврата.

— Этот контур технологически не способен формировать ответные пакеты внешнему носителю, — произнесла она поразительно тихо, словно размышляя вслух.

— Будьте любезны передать эту информацию самому контуру. Видимо, у меня в голове поселился крайне плохо воспитанный кусок железа.

Лада плавным и пугающе экономным движением подняла ствол пистолета, взяв на прицел моё плечо.

— Немедленно опуститесь на колени. Егор, двигайтесь максимально медленно и без резких рывков.

Я перевёл задумчивый взгляд на монолитную решётку за своей спиной. Затем посмотрел на гудящий правый туннель, перемалывающий воздух мощными лопастями промышленных вентиляторов. Затем снова вернул фокус внимания на Ладу Корвин. Передо мной вырисовывались ровно три весьма неприглядных варианта действий. Первый предполагал покорную капитуляцию с последующим хирургическим вскрытием черепа. Второй обещал мучительную смерть от удушья в клубах раскалённого пара. А вот третий план в нормальной, размеренной жизни квалифицировался бы как первостатейный идиотизм, однако здесь, в подземельях Садовой, подобная тактика часто скрывалась за обнадеживающей формулировкой «мы ещё посмотрим, кто кого».

Мой внутренний Арбитр неожиданно, без всякого приказа с моей стороны, жёстко дёрнул моё зрение, сфокусировав его на запертой решётке. Прямо на поверхности корпоративной пломбы налился светом многослойный блок текста.

[МАЯК / АВАРИЙНЫЙ ДОСТУП ЗАКРЫТОЙ ЗОНЫ]

Связанный договор: «Маяк» / котельный блок.

Категория лица: несанкционированный медицинский пациент с лицензированным сервисным имплантом.

Аварийный доступ: сохранён и активен.

Причина активации: высокий юридический риск гибели носителя сервисного импланта на территории закрытой зоны.

Владелец зоны: оператор инфраструктуры.

Риск оператора: смерть носителя создаёт претензию по безопасности объекта и страховым журналам.

Вывод: дверь открывается не из милосердия, а потому что смерть бедного пациента неудобно оформлять.

Я неверяще перечитал это всплывшее сообщение. Пробежал глазами по буквам первый раз. Затем медленно перечитал второй. И внезапно осознал, что почти начинаю искренне любить эти пресловутые юридические соглашения с их мелким шрифтом. Разумеется, не все поголовно. Для того, чтобы воспылать всеобъемлющей страстью к бумаготворчеству юристов, мне потребовалось бы получить травму головы гораздо более серьёзную, чем светило сейчас. Но конкретно этот выданный системой пункт выглядел таким же прекрасным спасением, как нежданный бесплатный ужин в разгар голода.

— Что конкретно вы там высматриваете? — голос Лады стал жёстче.

— Ищу своё полное законное право подохнуть в каком-нибудь другом, более приятном месте.

— Уберите руки и не смейте трогать пломбу.

— Осмелюсь поинтересоваться, почему именно?

— Потому что тогда я буду вынуждена в вас выстрелить.

— Вам строго-настрого запрещено стрелять мне голову.

Палец женщины, уже лежащий на спусковом крючке парализатора, дрогнул и на какую-то неуловимую долю секунды замер неподвижно.

Я попал в точку. И дело было вовсе не в моей исключительной проницательности. Просто в базовом корпоративном контракте на возврат ценных активов чёрным по белому прописывалось категорическое требование не допускать никаких повреждений черепной коробки носителя. Те парни в белых дождевиках, с которыми я столкнулся ранее, уже успели просветить меня на этот счёт. Лада Корвин просто отрабатывала более деликатную, но всё ту же протокольную версию изначального приказа начальства.

— Разумеется, но я вполне способна выстрелить вам ногу, — парировала она, чеканя слова.

— Это приемлемый риск.

Я с размаху обрушил ладонь прямо на гладкий пластик защитной пломбы. Раздался хлопок, но абсолютно ничего не произошло. Створка осталась стоять монолитом. Весьма драматично, ничего не скажешь.

Лада сделала ещё один уверенный шаг вперёд, опасно сокращая дистанцию.

— Егор...

— Секунду терпения, я прямо сейчас нахожусь в процессе собственного юридически обоснованного самоубийства.

Арбитр невозмутимо выдал мне в ответ очередную красную строку.

[МАЯК / УСЛОВИЕ АВАРИЙНОГО ДОСТУПА]

Для получения доступа требуется осознанное подтверждение пациента.

Проверяемый пациент: Егор Рудин.

Проблема: пациент находится в зоне риска и не имеет безопасного времени на штатную процедуру.

Ограничение: без подтверждения оператор может списать доступ как несанкционированный.

Вывод: даже аварийный выход требует от умирающего человека правильной юридической позы.

— Я, чёрт возьми, стократно подтверждаю это! — выкрикнул я хриплым эхом.

[МАЯК / ОТКАЗ ПО НЕДОСТАТКУ ДАННЫХ]

Статус процедуры: недостаточно аргументированных данных.

Недостающие данные: подтверждение пациента, риск гибели, связь с лицензированным сервисным имплантом.

Фактическое значение: опасность существует, но ещё не оформлена достаточно удобно для оператора.

Доступное действие: усилить запрос ссылкой на ответственность зоны.

— Чтоб вы все там сгорели в аду со своей бюрократией.

Корпоративная дама находилась уже на расстоянии вытянутой руки от моей спины.

Я отчаянно рванул воротник свободной рукой, не глядя размазал остатки ледяного геля из ампулы по разгорячённой коже у левого края нейропорта и снова изо всей оставшейся дури припечатал кровоточащую ладонь к поверхности упрямой пломбы. Пронзительная, ослепляющая боль стальной иглой пронзила неподвижную шею, отдалась в левом глазу и застучала в стиснутых зубах. Очертания влажного тоннеля мгновенно выцвели, заливаясь нестерпимой белизной перегрузки. А где-то в недрах моего черепа невидимый Арбитр распахнул не спасительную дверь, а инициировал ожесточенный протокольный спор с автоматикой замка.

[МАЯК / ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ АВАРИЙНОЕ РЕШЕНИЕ]

Фактический носитель сервисного импланта находится в зоне техногенного риска.

Запрошенное действие: предоставление аварийного выхода.

Стандартная схема: не даёт доступа без подтверждения пациента и достаточного пакета данных.

Собранные аргументы: риск гибели, лицензированный имплант, закрытая зона, ответственность оператора.

Юридическое последствие отказа: многократное повышение ответственности оператора перед советом директоров.

Решение: аварийный доступ предоставляется принудительно в обход стандартной схемы.

Вывод: система спасает носителя только потому, что его смерть дороже, чем нарушение процедуры.

Тяжёлая решётка издала сухой, лязгающий щелчок. Она не распахнулась полностью на петлях. Всего лишь милостиво отпустила хватку верхнего магнитного замка, образовав небольшую щель.

Но этого крошечного зазора оказалось вполне достаточно для того, чтобы я с силой всего падающего тела врезался плечом в податливый металл.

Разрядный хлопок пистолета Лады слился в единый звук с моим отчаянным рывком. Горячий, обжигающий укол тупой боли мгновенно прошил мой левый бок. Это явно была не классическая пуля, прорывающая плоть, а мощный парализующий дротик или сфокусированный шоковый импульс. Левая нога практически сразу отнялась, превратившись в бесполезный, бесчувственный кусок чужого мяса.

Тем не менее набранная инерция не позволила мне замереть на месте, и я кубарем полетел вперёд. Мне чудом удалось протиснуться в образовавшуюся под приоткрытой створкой щель, после чего я тяжело и с размаху рухнул лицом на мокрый залитый ледяной жижей прямоугольник бетона уже по ту сторону спасительной преграды.

— Стой! — это короткое слово разорвало тишину тоннеля.

И вот теперь в её срывавшемся голосе действительно проклюнулось нечто живое и неподдельное. Это была даже не профессиональная злость упустившего добычу охотника. Это звенела откровенная тревога. Я почти рассмеялся сквозь боль, подумав, что она испугалась за меня. Какая трогательная и вместе с тем нелепая мысль. Разумеется, она боялась за бесценный корпоративный модуль, который мог повредиться при моём падении.

Глава 6. Погоня

Я пополз вперёд по ледяному крошеву старого бетона, судорожно цепляясь за него пальцами, будто от этого зависело не только моё равновесие, но и весь остаток моей жалкой жизни. Кожа на ладонях и коленях уже была основательно содрана, острые крошки бетона врезались в мясо, холод жёг ничуть не хуже огня, однако мозг, перегретый, наполовину ослепший от красных системных вспышек, всё ещё держался за одну простую команду. Вперёд. Ещё метр. Ещё на ладонь. Ещё попытка не сдохнуть посреди подземной кишки, куда нормальные люди не суются даже за очень приличные деньги.

Потом я всё-таки заставил тело принять вертикальное положение. Просто упёрся правой рукой в стену, сполз плечом по мокрому бетону, поймал равновесие там, где его уже не осталось, и кое-как вытолкнул себя вверх, чувствуя, как внутри что-то противно проваливается от каждого лишнего движения. Левая нога, принявшая основной удар парализатора, держаться отказалась окончательно. Стоило мне попробовать перенести на неё вес, как ступня безвольно подворачивалась, колено уходило в сторону, а бедро отвечало тупым онемением. Пришлось волочить её за собой, опираясь на правую сторону и стараясь не думать о том, что следующая потеря равновесия может стать последней.

Простреленный бок саднило так, будто под рёбра мне не жалея плеснули промышленной кислоты. Боль шла волной, въедалась глубже при каждом вдохе, иногда отпускала на полсекунды, чтобы я успел поверить в чудо, а потом снова вгрызалась в меня с таким старанием, что хотелось заорать в сырой бетон. Повреждённый интерфейсный порт на затылке плавился от вычислительной перегрузки. Жар от него бил в череп пульсирующими толчками, густыми и тяжёлыми, словно кто-то раз за разом вливал мне под кожу раскалённый свинец.

И всё же между мной и Ладой наконец-то оказалась решётка.

Массивная железная решётка намертво заела на половине хода в ржавых направляющих, перекосилась, заскрежетала, застряла и тем самым сделала для меня больше добра, чем все социальные службы Садовой вместе взятые. Сквозь узкие щели она, конечно, видела меня почти прекрасно, однако прицельно стрелять уже не могла без риска попасть мне в голову, а добивать моё тело до состояния обугленной туши в её задачу явно не входило. Если бы вместе с моими мозгами сгорел дорогостоящий корпоративный контур, вся беготня по подземельям мигом потеряла бы коммерческий смысл, а в нашем чудесном мире коммерческий смысл ценился заметно выше человеческой жизни.

Впервые за всю долгую, безумную ночь у моей беспросветной нищеты появились переговорные позиции.

Сильными их назвать язык бы не повернулся даже у очень наглого юриста, однако это были именно позиции, отвоёванные потом, кровью, содранной кожей и остатками нервных клеток, сгоревших где-то в моей башке. Но я ещё дышал и двигался. Самое главное, меня пока нельзя было просто пристрелить, запаковать и сдать на приёмку, как повреждённый, но ценный товар. А для человека моего социального статуса это уже почти победа.

Коридор за решёткой оказался ниже прежних уровней и заметно старше. Потолок давил на плечи, стены выполнены грубыми бетонными плитами, по швам которых ползла чёрная мокрая плесень, а воздух стоял плотной, тяжёлой завесой и, кажется, вообще забыл, что обязан хоть иногда двигаться. Я вдохнул через рот и тут же пожалел, потому что вонь гниющего ила, человеческих испражнений и многолетней влажной ржавчины всё равно пролезла внутрь, осела на языке и вызвала приступ тошноты. Впереди, в густой черноте, тяжело и монотонно шумела падающая вода. Это уже был не технологический коллектор для кабелей, а сливная станция.

На официальных схемах такие места обычно называют «техническим водоотводом», и я даже представлял себе людей, которые это формулировали. Сытые, чистые, с тёплым светом над рабочими местами и с полной уверенностью, что никто из них никогда не окажется внизу, по колено в нечистотах. Обычные люди, вроде меня, называли подобные места проще. Непролазная грязь, в которую можно свалиться, после чего твоё раздувшееся тело найдут не сразу. Если станут искать безымянного бродягу вообще.

Левая нога окончательно вышла из игры, и я потащил её по склизкому бетону, перенося вес на правую сторону и вцепляясь пальцами в толстые связки коммуникационных кабелей, змеившихся вдоль стены. Кабели были мокрыми, шероховатыми, местами липкими от старой изоляционной смолы. Только эта хватка удерживала меня от того, чтобы рухнуть лицом в зловонную жижу под ботинками, а потом уже не подняться.

Лада, как и следовало ожидать от первоклассного корпоративного ликвидатора, не исчезла и не передумала. Она действительно не могла пролезть под застрявшей решёткой, потому что тактическая бронеткань укрупняла формы, да и гордость, наверное, не позволяла ползти за мной по грязи. Зато у неё имелись инструменты, навыки и пугающая методичность, с которой такие как она вскрывают не только аварийные пломбы, но и чужие черепа.

Позади раздались сухие щелчки. Игла щупа специализированного дешифратора мерзко скребла металл, вгрызалось в замок, замирало, потом снова начинало свою аккуратную работу. Ни одного лишнего движения или сорванного усилия. За моей спиной работала машина по возврату активов, идеальная, дорогая, обученная и почти лишённая досадного человеческого мусора, который мешает быстро принимать решения.

В голове вспыхнула информационная строка, ударив по сетчатке кислотно-красным светом.

[АРБИТР / КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ]

Порт носителя: Г-17/МУН.

Текущий перегрев: 67%.

Статус: критический.

Физиологический риск: сбой зрения, потеря координации, внезапная потеря сознания.

Причина: продолжительное движение при активном исполнительном контуре.

Вывод: тело носителя используется как временный кабель с превышением допустимой нагрузки.

Я зажмурился так сильно, что под веками поплыли красные пятна, и попытался прогнать рябь, хотя прекрасно понимал, что спорю сейчас не с прибором, а с собственной разваливающейся нервной системой.

— Да заткнись ты уже, я всё прекрасно понимаю, — процедил я в сырую пустоту тоннеля.

[АРБИТР / РИСК ПОТЕРИ СОЗНАНИЯ]

Пациент: Егор Рудин.

Риск внезапной потери сознания: весьма высокий.

Основание: перегрев порта, травмы, дефицит стабилизации.

Последствие: потеря сознания сделает носителя удобным объектом возврата.

Вывод: у носителя остаётся возможность двигаться, но система уже считает отказ тела ожидаемым.

— Я же сказал тебе, закрой свой цифровой рот и дай мне выжить.

[АРБИТР / РЕКОМЕНДАЦИЯ СТАБИЛИЗАЦИИ]

Требуемое действие: немедленная медицинская стабилизация жизненных показателей.

Причина: перегрев порта и прогрессирующая дисфункция носителя.

Ограничение: доступная стабилизация может быть связана с контуром изъятия.

Вывод: рекомендованная помощь и угроза хирургического возврата находятся в одной системе.

Я хрипло усмехнулся, чувствуя привкус крови на разбитых губах.

— Может, ты ещё и адресок надёжной клиники поблизости скинешь, раз такой умный?

Система, не найдя в своих базах подходящего ответа на сарказм, умолкла. Возможно, глубоко оскорбилась. Возможно, просто решила, что с идиотом спорить себе дороже, или потому что идиот вот-вот сам отключится. В любом случае я остался наедине с жаром в затылке, шумом воды и Ладой, которая за моей спиной продолжала вскрывать решётку. Много времени у неё это не займёт.

Я прижался плечом к стене и пошёл дальше, оставляя на бетоне влажный кровавый след. Каждый шаг давался через отдельную маленькую сделку с телом. Я обещал ему, что сейчас остановлюсь, вот только дойду до следующей тёмной отметины на стене. Потом до кабельного узла. Потом до поворота. Тело, судя по ощущениям, мне уже не вполне принадлежало, но продолжало двигаться.

Тяжёлая поворотная дверь выросла из темноты. Я едва не врезался в неё плечом, остановился, собирая зрение в одну точку, и только тогда понял, что проход перекрыт древней переборкой. Металл на ней покоробился от возраста, буро проржавел, местами вздулся хлопьями, а посередине торчало огромное круглое ручное колесо, такое нелепое в этой подземной кишке, будто его сняли с допотопной подводной лодки и вмонтировали сюда.

На двери криво висела полустёртая табличка.

[МАЯК / СЛИВНАЯ ГАЛЕРЕЯ]

Объект: сливная галерея нижнего уровня.

Право доступа: только сотрудники аварийной бригады.

Статус носителя: не сотрудник аварийной бригады.

Фактическая ситуация: носитель использует галерею для ухода от исполнителей возвратного приказа.

Риск: запись о проходе может быть квалифицирована как нарушение зоны.

Вывод: даже путь спасения заранее оформлен как чужое нарушение.

Я посмотрел на эти буквы и почти позавидовал аварийной бригаде. У неё, в отличие от меня, когда-то был доступ, должностная инструкция и, возможно, страховка. У меня же имелась только неработающая нога, дырка в боку и корпоративная железка в голове, которую очень серьёзные люди хотели получить обратно в исправном состоянии.

За спиной металл решётки взвизгнул. Звук резанул по ушам так неожиданно, что я даже вздрогнул, и сразу понял. Решётка уже сдалась. Лада преодолела последний рубеж, отделявший её от меня, и теперь между нами оставалась только моя скорость, то есть почти ничего.

Я вцепился обеими окоченевшими руками в холодный обод колеса и потянул. Пальцы скользили по мокрой ржавчине, ладони сразу вспыхнули болью, спина отозвалась острым протестом, а колесо не двинулось. Вообще. Оно сидело на оси так, будто за десятилетия бездействия стало частью самой двери и теперь имело полное моральное право презирать мои усилия.

Дёрнул колесо снова, с остервенением, и получил тот же результат. Ноль. Ржавое железо даже не хрустнуло.

Именно в этот миг меня накрыло кристально ясным пониманием, настолько обидным, что от него хотелось смеяться в голос и биться лбом о переборку. Все прекрасные юридические лазейки, корпоративные противоречия, спорные статусы носителя и прочие замечательные подарки высокого права хороши ровно до той секунды, пока у тебя хватает банальной физической силы провернуть заржавевшее колесо на двери к свободе. Нет силы, нет свободы. Спасибо, мир, за очередной бесплатный урок.

Лада подошла на расстояние метров десяти почти бесшумно. Она остановилась на этой безопасной дистанции. Парализатор больше не смотрел прямо в меня, воронёный ствол был опущен к полу, но рука охотницы оставалась обманчиво расслабленной, нечего и думать, она готова вскинуть оружие быстрее, чем я успел бы моргнуть.

Я впервые успел разглядеть её лицо. Гладкое, словно выточенное из искусственного мрамора, слишком спокойное и правильное, с одной тонкой морщинкой между бровями. Эта морщинка раздражающе выбивалась из всего её образа. Она доказывала, что внутри дорогого корпоративного инструмента всё-таки что-то хмурится, считает и сомневается.

— Егор, внимательно послушайте меня, — сказала Лада, и в её голосе прорезалась незнакомая нота. — Если вы сейчас потеряете сознание, я физически не успею провести необходимые протоколы по стабилизации температуры порта.

Я криво ухмыльнулся, хотя от этого тут же дёрнуло разбитую губу.

— Чтобы вы потом спокойно вырезали этот кусок железа из моего мёртвого тела в луже мочи?

— Подобные операции произвожу не я, — сухо ответила она, не меняя позы.

— Вы всерьёз думаете, что такая кадровая деталь должна меня успокоить и сподвигнуть на сотрудничество?

— Это необходимо понимать ради точности формулировок.

Фраза была настолько странной в устах человека, который гнал меня по вонючим подземельям с парализатором наперевес, что я на секунду даже забыл о колесе. Головорезы в белых дождевиках, с которыми мне раньше довелось общаться, говорили иначе. Они чеканили слова, как судебный протокол, выученный наизусть, и в каждом их звуке слышалось удобное отсутствие личного мнения. Лада же сейчас говорила как живой человек, который когда-то приложил огромные усилия, чтобы выжечь в себе всё человеческое, оставить от личности один исполнительный алгоритм и всё равно не справился до конца. Крошечные осколки продолжали скрести изнутри. Они и делали эту тонкую морщинку между бровями.

Я снова дёрнул колесо.

Боль вспыхнула в ладонях, плечо чуть не выскочило из сустава, а результат остался прежним. Дверь не шелохнулась. Лада замерла за моей спиной.

— Немедленно передайте мне доступ, покажите весь внутренний код импланта, — потребовала она, делая полшага вперёд.

— Какого чёрта вам это вообще нужно? — выдохнул я, не отпуская колесо, потому что оно хотя бы давало рукам занятие.

— Ваш внутренний идентификационный код контура. Я видела реакцию корпоративной пломбы на сопряжение, а такой защитный алгоритм невозможен для рядового украденного внешнего носителя. У него нет прав такого уровня.

— Интересно, а для какого носителя такие фокусы в принципе возможны? — огрызнулся я.

Она пропустила вопрос мимо ушей и просто смотрела на меня. Молча. Плотно. Так, словно пыталась просканировать не затылок, а дырку в судьбе, через которую я ухитрился провалиться в чужие корпоративные тайны.

Прекрасно. Выходило, сегодняшняя ночная беготня по подземным катакомбам стала познавательной не только для меня.

Арбитр вмешался без предупреждения.

Между нами прямо в воздухе вспыхнули строки дополненной реальности, и я сразу понял, что на этот раз вижу их не один. Взгляд Лады резко сфокусировался на пустом, казалось бы, пространстве в паре дюймов от моего залитого потом лица, а рука с парализатором чуть заметно изменила угол.

[АРБИТР / АВАРИЙНАЯ ПРОВЕРКА ПРАВ]

Фактический зарегистрированный носитель: Егор Рудин.

Текущий статус: временный пациент и носитель до окончательной процедуры проверки.

Объект проверки: принудительное хирургическое изъятие исполнительного контура.

Состояние процедуры: возможна по возвратному приказу, но не завершена по правам живого носителя.

Юридический статус изъятия до завершения регистрации: крайне спорный.

Причина спора: контур является возвратным активом, но расположен внутри живого тела с подтверждаемым сознанием.

Доступное действие: искать форму заявления носителя, способ живого скана или внешний нотариальный узел.

Лада успела прочитать всё.

Может быть, она не уловила всего юридического смысла пакета, потому что такие формулировки специально пишут люди, которым платят за способность хоронить смысл под слоем стерильных слов. Зато основное дошло до неё сразу. Палец её правой руки медленно сполз со спускового крючка парализатора.

Она подарила мне одну секунду.

В обычной жизни секунда стоит примерно... Ничего она не стоит. Здесь, в тёмных лабиринтах Садовой, одна вовремя подаренная секунда обходилась дороже элитной квартиры, оформленной на чистое имя. Я ударил напряжённым правым плечом в торчащее колесо, навалился всем весом, едва не вывихнул кисть, когда ладонь поехала по мокрому металлу, и почувствовал, как оно наконец-то дрогнуло.

Дверь сдвинулась.

Скрип разорвал воздух и вместе с ним изнутри ударила волна мокрого холода. Гул воды стал оглушительным, как будто за переборкой не просто текла сливная галерея, а подземная река, много лет терпеливо ожидавшая, когда в неё швырнут очередного идиота.

Лада могла выстрелить мне в ногу во время этого неуклюжего рывка. Дистанция была идеальной, угол подходящий, а я двигался медленно, как списанный грузовой дрон на последнем аккумуляторе. Но она не выстрелила, а я не стал дожидаться, пока охотница передумает, и нырнул в проём.

Ледяная грязная вода сразу захлестнула ботинки до щиколоток и обожгла кожу сквозь мокрую ткань. Левая нога тут же решила, что с неё на сегодня достаточно подвигов, предательски подогнулась в колене, и я едва не ушёл лицом прямо в пенящийся поток. Спас самый примитивный животный инстинкт. Я мёртвой хваткой ухватился за скользкую чугунную трубу вдоль стены, перебирая руками, я сделал ещё несколько спотыкающихся шагов вглубь галереи.

Потом развернулся и захлопнул за собой дверь.

На внутренней стороне переборки не оказалось замочного механизма. Даже примитивного засова не было. Я провёл ладонью по металлу, нащупал только ржавые швы, мокрые заклёпки и гладкие следы старой краски. Запираться было нечем, а тем кто ставил эту дверь — незачем. Впрочем, это уже не имело никакого значения абсолютно, потому что сквозь толщу двери я отчётливо слышал дыхание Лады. Она стояла по другую сторону преграды, неподвижная, близкая, живая, и почему-то не пыталась выбить дверь плечом.

Чего она ждала, я не понимал.

Несколько ударов сердца я прижимался щекой к ледяной трубе, пытался удержать тело вертикально и ловил воздух ртом, потому что нос забивала вонь стоков. Потом голос Лады, глухой и слегка искажённый металлом, пробился сквозь вентиляционную решётку под потолком.

— Слушайте внимательно, Егор. Если вам удастся выйти в основной коллектор, держитесь правой стороны стены. Левая секция там до сих пор под высоким напряжением.

Я замер.

Горячая щека прилипла к холодной трубе, и на секунду боль и жар в затылке отступили на шаг, оставив передо мной одну странную, криво торчащую мысль. Она предупредила меня. Лада, корпоративная охотница, только что подсказала беглой туше, куда не соваться, чтобы её не поджарило током.

Глава 7. Соль

— Эта информация, — проговорил я, выдавливая слова сквозь зубы, — это очередное проявление личной заботы или способ вывести меня ровно в ту точку маршрута, где вам будет удобнее всего меня подобрать?

Пауза растянулась. Внизу шумела вода, по стене дрожала труба, в затылке бился перегретый порт.

— Да, — ответила она.

Коротко, честно и очень неприятно.

Я втянул влажный воздух, собираясь бросить в ответ что-нибудь подходящее, едкое и по возможности бессмысленно гордое, но именно в эту долю секунды на внутренней стороне зрения вспыхнул новый информационный пакет. Он пришёл без запроса. И это был не Арбитр, обитавший в моём черепе, его я кое-как уже научился отличать. Инфопакет свалился откуда-то сверху, из холодных, чистых и недосягаемых слоёв, где принимаются жёсткие корпоративные решения.

Пакет ощущался как приказ, обрушившийся на нас с Ладой всей массой. От его приоритета порт в затылке на секунду словно сжался, и я почти физически почувствовал, как имплант где-то внутри меня пытается стать меньше.

[ОЛИМП / ОБНОВЛЕНИЕ ВОЗВРАТНОГО ПРИКАЗА]

Исходный возвратный приказ: оперативно обновлён.

Текущий объект: исполнительный контур внутри живого носителя.

Первичная задача исполнителей: сохранить жизнедеятельность объекта до успешного хирургического извлечения.

Статус носителя до извлечения: полезен как среда сохранения контура.

Дополнительная директива после извлечения: жизненный статус бывшего носителя юридически и физически несущественен.

Вывод: протокол различает сохранность контура и сохранность человека. После извлечения человек исчезает из цели процедуры.

Идеально...

Безупречной конкретике этих формулировок можно было только позавидовать. Приказ даже не пачкал себя грубыми словами вроде «убить» или «ликвидировать». Зачем? Статус биологической единицы признан юридически и физически несущественным, и дальше каждый грамотный исполнитель сам поймёт, в какой контейнер складывать остатки. Расшифровка не требуется. Я всегда искренне любил сухой язык документов. Корпоративная машина владела искусством лишать жизни так, чтобы причастный юрист мог перечитать текст перед сном, улыбнуться и не почувствовать ни малейшего дискомфорта.

По ту сторону двери стало совсем тихо.

Лада не шевельнулась, не выругалась, даже не выдала себя шорохом. Я не знал, видела ли она свежий приказ своими аугментированными глазами, однако давящее молчание у входа говорило достаточно ясно. Охотница поняла, что моя жизнь только что официально обесценилась до нуля. До извлечения меня следовало сохранить. После извлечения я превращался в расходный биоматериал с плохим прошлым и отсутствующим будущим.

Вода плескалась под ботинками, забирая остатки тепла. Порт на затылке продолжал полыхать так, будто решил выжечь из головы последние связные мысли и превратить мозг в яичницу. Простреленная нога постепенно переходила от острой боли к тупой деревянной немоте, и в этом тоже не было ничего хорошего. Когда тело перестаёт жаловаться, оно часто просто готовится выключиться.

— Выражаю глубокую признательность за ценный совет, — сказал я в темноту, прекрасно понимая, что Лада всё ещё стоит за дверью и слушает.

Ответа не последовало.

Я оттолкнулся от трубы и побрёл дальше, потому что другого маршрута у меня не оставалось. Одна нога, котора работала через раз.

К Сенному рынку я вышел через сливную галерею, обрушенный старый коллектор и чужой арендованный подвал, доверху забитый штабелями сушёной рыбы.

Последнее препятствие оказалось хуже коллектора.

Коллектор хотя бы вонял тем, чем являлся по сути, нечистотами, ржавой водой и застарелой сыростью. Подвал же пытался совместить в себе едкий дух гниющей рыбы, плесень по углам, дешёвый хлорный дезинфектор и коммерческую уверенность владельцев, что человек в здравом уме действительно купит товар, несколько суток лежавший на этом складе. Я пробирался между штабелями, цеплялся плечом за мокрые ящики, один раз едва не рухнул на мешок с вялеными хвостами и окончательно понял, что если выживу, то некоторое время буду рыбу есть не смогу.

Наружу я выбрался через заднюю покосившуюся дверь лавки.

Тучная хозяйка в заляпанном чешуёй фартуке не удивилась. Она вообще не сделала ничего, что можно было бы назвать удивлением. Просто окинула тяжёлым взглядом мой порванный воротник, мокрые штаны, кровь у виска, задержалась на моей хромоте и вернулась к своему товару. Любой кто, много лет живёт рядом с Сенным рынком прекрасно понимал, что жизнь чужого человека редко окупает лишний вопрос.

— Выход через магазин, — меланхолично сказала она.

Я привалился плечом к косяку, потому что без этой доски мог осесть на пол прямо между ящиками.

— Сколько?

— Для тебя? Пятьдесят кредитов...

— Это плата за проход через дверь?

— Нет. За моё молчание, парень.

Я порылся в отсыревших карманах, вытащил последние смятые купюры и отдал ей. Пальцы слушались плохо, бумага липла к коже. Потом я посмотрел на хозяйку, на её равнодушное лицо, на руки, спокойно перебирающие рыбу, и передумал. Хороший, правильный человек. Не задаёт лишних вопросов, и ладно.

Сенной рынок жил обычной суетливой жизнью, словно минувшей ночью не навещали оперативники в белых дождевиках. Это было главное и самое ценное свойство Сенного. Он умел забывать трагедии быстрее, чем кровь успевала окончательно высохнуть на асфальте. Хорошая память мешала торговле, а торговля здесь считалась разновидностью климата, власти и религии одновременно, хотя последнюю часть я всегда предпочитал пропускать.

Если вчера в одном проходе кого-то насмерть ударили мощным разрядом, сегодня на том же выжженном пятне предприимчивые дельцы продавали шокеры с десятипроцентной скидкой. Если ночью убили влиятельного посредника, к утру освобождался удачный контейнер, и пропавший курьер уже никого не волновал, потому что арендная плата за место под навесом капала без выходных. Рынок переваривал мёртвых так же буднично, как тухлую рыбу, поддельные батареи и украденные импланты.

Моросящий дождь стал мелким и колючим. Он висел в воздухе серой взвесью, забирался под воротник, стекал по экранирующему ошейнику Фича и заставлял порт на затылке ныть. Мой Арбитр молчал, и я уже почти начал скучать по тем минутам, когда он хотя бы выводил плохие новости красным шрифтом. Молчание дорогой железки, вживлённой прямо в мозг, нервирует сильнее её панического голоса. Очень похоже на поведение человека с безграничной властью, который вдруг перестал объяснять, почему ты должен лечь лицом вниз на грязный асфальт.

Мои текущие задачи сводились к трём пунктам, и выбирать что-то нужно непременно. Сначала надо было не потерять сознание посреди рынка, потому что человек, падающий в грязь с дорогой железкой в голове, мгновенно превращается в совместный проект всех местных стервятников. Потом требовалось найти специалиста, достаточно отчаянного, чтобы снять модуль и не превратить мою голову в открытое пособие по анатомии. И ещё нужно было не продать себя раньше, чем я пойму собственную цену. Как показывает практика Садовой, именно последний пункт обычно и ломает людям шею.

Я держался края рынка, где торговали не синтетической едой, а вещами, которым лучше никогда не встречаться с официальной комиссией по сертификации. Слева угрюмые подростки перебирали ворованные батарейные ячейки и делали вид, что занимаются мелким ремонтом. Справа подозрительный тип с имплантами перепрошивал дешёвые глазные линзы, держа их пинцетом над старым нагревателем. Дальше, под выцветшим синим тентом, сидел древний старик, который за умеренные деньги менял серийные номера на боевых протезах и сразу забывал клиентов с такой скоростью, какую в приличном обществе назвали бы профессиональной этикой.

Над рядами прыгали рекламные голограммы. Половина транслировалась официально, половина была взломана так нагло, что даже я, человек далёкий от сетевого искусства, чувствовал в этом определённую дерзкую красоту. Одна иллюзия сладким синтетическим голосом обещала премиальную семейную страховку от корпорации «Олимп», а вторая, наложенная поверх неё жирным красным шрифтом, сообщала: «СЕМЬЯ В БАЗОВЫЙ КОМПЛЕКТ НЕ ВХОДИТ».

Почерк был узнаваемый. Соль Литке работала совсем рядом.

Лично я с ней знаком не был, зато в трущобах Садовой совсем не обязательно пересекаться с человеком лицом к лицу, чтобы иметь перед ним долг, бояться его услуг или испытывать глухое раздражение от его бурной деятельности. Соль взламывала корпоративные рекламные купола с таким изяществом, что многомиллионные кампании на две или три минуты начинали транслировать болезненную правду. Иногда это выглядело красиво. Иногда обходилось заказчикам слишком дорого. Однажды из-за её вмешательства целый жилой район сутки любовался надписью «ВАШЕ ТЕЛО УЖЕ В МУСОРНОЙ КОРЗИНЕ», потому что Соль ошиблась с размером шрифта и не смогла вовремя убрать кнопку оплаты с интерфейса. В тот раз люди смеялись. Потом, естественно, начали проверять свои медицинские долги.

Мне сейчас была нужна именно такая масштабная неприятность, граничащая с чудом. Очень желательно на моей стороне.

Первый подпольный мастер по имплантам отказал быстро и предсказуемо. Он сидел в тесной вонючей будке, криво собранной из старых промышленных холодильных панелей, держал во рту электронную сигарету и неспешно снимал блокировку с чужой кисти. Кисть лежала на столе отдельно от законного владельца, а владелец нервно переминался с ноги на ногу снаружи и старался не смотреть на собственные пальцы.

— Нейромодуль? — мастер прищурился сквозь сизый пар и оглядел меня, как мясник оглядывает кусок, уже начавший портиться. — Внешний обвес или глубоко в голове?

— Если бы он был внешним, я бы не припёрся к тебе в таком виде, — огрызнулся я и вытер пот со лба рукавом.

— Логично. Повернись спиной, покажи порт.

Я повернулся. Мужчина поднял портативный сканер, провёл им над воротником, и прибор не успел даже нормально пискнуть, когда мастер бросил его на стол.

— Нет...

— Ты даже цену не назвал.

— Потому что моя цена не включает мою собственную скорую смерть.

— У тебя такая дорогая жизнь?

— Очень дорогая, парень. Я к ней слишком привык за эти годы.

Он наклонился ближе.

— Кто тебе это поставил? — спросил он почти шёпотом.

— Долгая и очень грустная история...

— Сократи до сути.

— Железка сделала всё сама.

Мастер глубоко затянулся синтетическим паром и посмотрел на меня почти с отеческой жалостью. Такой жалостью обычно провожают покойника.

— Тогда иди прямой дорогой к местному священнику.

— У нас на районе священник тоже берёт солидную предоплату за отпевание, — хмыкнул я.

— Тогда шагай сразу к моргу, так дешевле выйдет.

Второй мастер попытался просканировать мой затылок через старый военный экран. Прибор протестующе пискнул, моргнул, навсегда погас и выпустил тонкую струйку дыма. Мужчина нервно сглотнул, заявил, что это досадное совпадение, а потом попросил меня убраться.

Третий специалист вообще не открыл дверь. За тонким металлом щёлкнул засов, кто-то поспешно выключил свет, и я остался снаружи, под дождём, с собственной хромотой и растущим пониманием, что слухи по рынку распространяются куда быстрее моего печального шарканья.

Через двадцать минут половина Сенного уже знала, что между рядами бродит помятый парень с баснословно дорогим модулем в голове. Через двадцать пять минут шепотки уточнили, что модуль активирован, исправен и агрессивно ищет сеть. Спустя полчаса легенда обросла подробностями, согласно которым я голыми руками разорвал троих корпоративных бойцов, выкрал стратегический искинт и теперь ищу покупателя на прямой доступ к совету директоров. Услышав это со стороны, я бы сам себя купил. Если бы не знал, какая я отвратительная и капризная свольчь в повседневной эксплуатации.

Нога онемела и стала совсем деревянной, слушалась через раз, а порт под воротником нагрелся до границы, когда кожа ещё не получает ожоги, зато организм уже мысленно собирает медицинские документы для оформления инвалидности. Я свернул к заляпанному жиром лотку с дешёвой едой и взял огромный пластиковый стакан лапши без намёка на мясо. Желудок сжался в тошнотный кулак, но я заставил себя стоять ровно. Живому человеку надо есть. Даже если этот живой человек похож на неудачный эксперимент по утилизации мокрых тряпок.

Продавщица с выцветшими глазами посмотрела на меня, перевела взгляд на порванный воротник, задержалась на запёкшейся крови и мокрой куртке.

— Острый бульон наливать? — хрипло спросила она.

— Давай самый дешёвый.

— В моём меню это один и тот же пункт.

Она щедро плеснула кипятка, сунула мне хлипкую пластиковую вилку и даже не стала спрашивать, почему рука дрожит так, что жидкость выплёскивается на стол. В суровой реальности Сенного подобное равнодушие называлось сервисом премиум-класса. Я сделал первый обжигающий глоток пересолёного варева, почувствовал, как горячая жидкость согревает горло, и почти поверил, что ещё отношусь к роду человеческому, а не к ходячим контейнерам для корпоративного имущества.

На третьем глотке рядом со мной на шаткую скамью тяжело опустился Тихон Мурашов.

Он возник из толпы так естественно, будто сидел здесь с утра, просто рынок до поры прятал его от моего взгляда. Тихона в нашем районе не зовут в гости, если потом не хотят долго объяснять властям, почему в размеренной жизни появились серые контрабандные маршруты, левые паспорта, старые долги и люди с очень плохой памятью на собственные имена. Он был сухой, длинный, постоянно затянутый в старый кожаный плащ с бездонными карманами, куда, по слухам, легко помещались крупнокалиберный пистолет, пачка поддельных документов и маленькая моральная катастрофа для окружающих. Лицо у него всегда оставалось спокойным, а взгляд принадлежал человеку, который не верит первому предложению собеседника и редко доверяет второму.

— Здорово, Грош, — сказал он надтреснутым голосом, глядя не на меня.

— Здорово, Мурашов, — буркнул я и продолжил жевать резиновую лапшу.

— Чертовски плохо выглядишь...

— Новый писк моды с верхних этажей, — ответил я, дуя на кипяток. — Стиль называется «сразу после процедуры дознания».

Тихон скользнул взглядом по моему парящему воротнику и отвернулся.

— За тебя спрашивают серьёзные люди, Грош...

— Всегда приятно оставаться популярным в родном районе.

Он хмыкнул.

— Не то слово. Популярных артистов хотят видеть на сцене, но ты нужен в безраздельное физическое владение.

— Есть разница в упаковке товара?

— Только в итоговом состоянии твоей тушки.

Я опустил вилку в стакан и почувствовал, как солёный бульон встал поперёк пересохшего горла.

— Им нужно, чтобы я был живым?

— Одним обязательно. Другим хватит аккуратно отделённой от тела головы.

Рынок вокруг продолжал шуметь, торговаться, грязно ругаться, жарить прогорклое масло в глубоких воках и делать вид, что нас двоих здесь не существует. Сенной прекрасно умел уважать чужую беду до той секунды, пока не брызнет свежей кровью на товар и не отпугнёт покупателей.

— А кто спрашивает? — Я повернул голову к Тихону и уставился в его спокойный профиль.

Он едва заметно улыбнулся одними краями тонких губ.

— В основном все крысы, которые уже краем уха услышали сумму награды. Кто выставил цифру на доску, пока не видно даже в глубокой сети.

— Сколько дают за мою шкуру?

Тихон назвал сумму тихо, без нажима, и от этого впечатление оказалось ещё сокрушительнее. У меня потемнело в глазах, а лапша в стакане вдруг стала выглядеть как последняя разумная покупка в моей жизни.

— Даже обидно слышать...

— Считаешь, мало?

— Думаю, что абсурдно много. Я физически столько не стою, даже если распродать меня на органы по завышенному прайсу.

Глава 8. В будке

— Запомни, никто не платит такие деньги за тебя, Грош. Платят за железо, которое сейчас жарит твои мозги.

Уточнение было точным и своевременным. На душе от него стало только ещё более мерзко.

— Мне нужен толковый человек, который рискнёт снять этот имплант.

— Тебе сейчас попадётся только предприимчивый человек, который вырвет его с мясом из твоего затылка или возьмёт аванс и тут же продаст твой маршрут охотникам за головами.

— Ты предлагаешь свои услуги?

— Я предлагаю тебе, Грош, не врезать дуба у всех на глазах посреди улицы. Это плохо сказывается на объёмах торговли.

Мурашов едва заметно кивнул в сторону северного ряда, забитого людьми, тентами, проводами и чужими сделками.

— Теперь иди к Соль...

— Я думал, хакерша Соль это городская легенда.

— В Садовой всё начинается как слух, а потом превращается в неоплатные долги.

— А Соль сможет снять эту дрянь?

— Она хотя бы честно скажет, можно ли её снять с тебя живого. Возьмёт непомерно дорого, а хамить будет бесплатно. Так что, не тяни. Двигай костями.

— Звучит как характеристика идеального профильного специалиста, — вздохнул я и отодвинул стакан с недоеденной лапшой.

Тихон поднялся плавно, без лишней суеты, уже сливаясь с серыми тенями навесов.

— И ещё совет, Грош. Если решишь рвать когти из города через мои коридоры, плати вперёд.

— Даже сейчас? Когда твой одноклассник в таком дерьмовом положении?

Тхон снова хмыкнул. На этот раз веселее.

— Особенно сейчас, Грош. Особенно сейчас. Если за человеком бесплатно бегают серьёзные вооружённые люди, это не выглядит успешным началом для общения на некоммерческой основе. Смекаешь?

Я смекнул, а он растворился в толпе так быстро, словно его здесь не было. Через секунду на его месте уже стоял чумазый мальчишка с тяжёлым подносом самодельных батарейных переходников и надрывался, обещая скидку тем, кто не задаёт лишних вопросов.

Я залпом допил обжигающий бульон. Подыхать на пустой желудок было бы слишком... Слишком по-студенчески. Потом поднялся, поймал равновесие, удержался за край стола и пошёл к северному ряду, волоча левую ногу.

Соль Литке нашлась совсем не в палатке, и это было ожидаемо. Обычная будка для неё выглядела бы слишком примитивным решением. Она устроила логово внутри гигантского сломанного рекламного куба, который раньше крутил пафосные ролики корпорации «Олимп», а теперь транслировал вперемешку свежую рыбу, женские сапоги, курс падения жетонов и пульсирующую надпись «НЕ ВЛЕЗАЙ ВНУТРЬ, ЕСЛИ НЕ ХОЧЕШЬ ЧТОБЫ ВСЕ УЗНАЛИ ВСЮ ПРАВДУ О ТВОЕЙ КРЕДИТНОЙ ИСТОРИИ».

Внутри аппаратной части куба было тесно, душно и тепло. Пространство оказалось плотно забитым переплетёнными связками проводов, старыми платами, маленькими вентиляторами и кусками экранной ткани. Соль сидела на перевёрнутом пластиковом ящике, закутанная в безразмерный свитер с прожжённым сигаретами воротом. Коротко стриженные светлые волосы торчали во все стороны, воспалённые красные глаза говорили о том, что она давно решила, что физиологический сон является системным багом, не заслуживающим потраченного времени.

Она подняла на меня тяжёлый немигающий взгляд.

— Нет...

Я замер на пороге, держась за край проёма.

— Но я ещё ничего не успел сказать.

— У тебя крупным шрифтом на лице написано: «Срочно сними с меня дорогой имплант, денег нет. Иначе мне отстрелят задницу, но зато я очень смешной парень».

— Почти угадала. Деньги у меня немного есть.

— Тогда твоя вступительная фраза звучит ещё трагичнее.

Я со сдавленным стоном присел на несущий металлический швеллер её логова. Сидеть на жёстком было больно и неудобно, но стоять на подгибающихся ногах оказалось во сто крат хуже. На секунду я задумался, что выбирать между двумя и более разновидностями боли мне за ночь уже порядком поднадоело.

— Серьёзные люди на рынке сказали, что ты можешь посмотреть мою проблему.

Соль фыркнула.

— Это Тихон-то серьёзный... Ладно... Посмотреть могу. Снимать точно его не стану.

— Ты ведь даже не видела, что у меня там прицепилось.

— Зато я хорошо вижу, что на рынке происходит. Серьёзные люди, которые умеют снимать сложные импланты, уже дружно сделали вид, что умерли от анального инсульта. Значит, твоя штука слишком горячая, слишком дорогая или слишком очевидно чья-то.

— Совпали все три пункта, — только и оставалось мрачно признать мне.

Соль заметно оживилась.

— Ну, наконец-то нормальный проблемный клиент! Как же долго я тебя ждала! Повернись спиной...

— Если ты сейчас тоже скажешь «нет», пожалуй, я начну брать деньги за просмотры.

— Если я скажу «нет», ты заплатишь полную таксу за диагностику.

— Я не ослышался? Ты предлагаешь мне оплатить отказ?

— Не предлагаю, в настаиваю. И не обычный отказ, а высококачественный, аргументированный отказ уникального специалиста.

Она достала из-под свитера гибкий плоский сканер, похожий на кусок плотной чёрной ткани, усеянный микроконтактами. Двигалась она ловко и без лишней суеты, как тот, кто много раз работал там, где ошибка стоит дороже пальца. Сканер прошёл над моим воротником, даже не коснувшись воспалённой кожи. Сначала он мигнул спокойным синим, потом зелёным, а затем вывел на крошечный экран такую густую красную сетку ошибок, что даже я без профильного образования понял, что в этой ситуации хорошо будет только продавцам гробов.

Соль перестала улыбаться.

— Кто тебе это вставил? — спросила она жёстким и предельно сухим тоном.

— Оно вставилось само, без моего желания и разрешения.

— Я сейчас серьёзно спрашиваю, Грош.

— Так я тебе тоже отвечаю совершенно серьёзно, к моему огромному сожалению.

Она провела сканером ещё раз, медленнее и осторожнее. Внутри моей пульсирующей головы Арбитр недовольно зашевелился, и меня накрыл приступ тошноты. Сканер в руках Соль истошно пискнул, а на внешней стенке куба на секунду погасла реклама сушёной рыбы, сменившись белым шумом.

— Ого... — восхищённо выдохнула она.

— Это медицинское «ого» или финансовое?

— Скорее протяжное «если я продолжу сканировать, у меня к чертям сгорит дорогой прибор, а у тебя, возможно, закипит головной мозг и часть центральной системы».

— Твой прибор настолько дорогой?

— Да уж подороже твоей куртки вместе с ботиноками и клиники Фича...

— Тогда давай остановимся. Куртку мне ещё носить и носить, а ботинки просто дороги, как память о хороших временах.

Соль аккуратно отложила сканер в сторону, но взгляд от моего затылка не убрала.

— Снять это дерьмо, не убив при этом тебя, нельзя, Грош.

Я кивнул.

Странное дело, когда несколько разных людей подряд говорят тебе одно и то же, бьёт обычно последняя версия. Наверное, потому что сейчас это звучало уже не как панический страх подпольного хирурга, а как диагноз спеца, которому собственное любопытство обычно дороже безопасности.

— Поясни, пожалуйста, почему нельзя? — спросил я глухо, чувствуя, как холодеют пальцы.

— Он не просто механически подключен к твоим нейроузлам. Этот паразит полностью перехватил старый порт и интегрировался в него как в родной. Сделал плохо, криво, с жутким перегревом тканей, зато теперь считает этот кусок мяса своим. Если попытаться вырезать его хирургически, он потащит за собой солидный лоскут интерфейсной мозговой ткани. Если глушить внешний сигнал, у тебя вырубится аугментированный глаз, следом откажет порт и, возможно, отключаться высшие нервные функции, такие, как дыхание, например. Если пробовать программно обмануть, он оставит такой яркий сетевой след, что корпоративные каратели даже гадать не будут где мы. Они заявятся до того, как я с тобой закончу. Я бы сказала, его проектировали для высокорангового исполнительного носителя. А ты, Грош, похож на корпоративного носителя только в том случае, если их совет директоров теперь заседает в мусорном баке за углом.

— Вот сейчас обидно было...

— На правду не обижаются, Грош. Скажи ещё, что я не права.

— Технически права, Соль, но...

— Откуда взялся твой древний порт?

— Городская партия. Серия Г-17.

Соль презрительно присвистнула.

— Муниципальная дешёвка?

— Да. Вроде того.

— Это ж дрянь редкостная.

— Мы близки к консенсусу. Корпоративная железка в моей голове думает так же.

Соль подалась вперёд, и теперь в её взгляде было уже не только профессиональное раздражение, но и интерес. Чистый, нездоровый и очень опасный такой интерес человека, перед которым на стол положили чужую проблему с редким серийным номером.

— Порты серии Г-17/МУН ставили самым дешёвым группам социальной адаптации. Базовая программная защита там дырявая как решето, зато аппаратная совместимость невероятно широкая. Делали намеренно, чтобы один копеечный разъём подходил к любому учебному мусору и городу не приходилось закупать нормальные импланты. Если элитная штуковина в панике искала не идеальный чистый порт, а широкий допуск, значит, ты не избранный корпоративный герой, а выходец из бракованной партии, на которой муниципалитет удачно сэкономил.

Я тяжело вздохнул. Это было не облегчением, но я через силу ухмыльнулся и заметил:

— Чертовски приятно узнать, что я не особенный...

— В трущобах Садовой это редкая радость, — хмыкнула в ответ Соль и потёрла глаза.

В этот момент Арбитр ожил, обжёг затылок и вывел красную строку прямо поверх бледного лица Соль.

[АРБИТР / СЕТЕВОЙ СЛЕД СУБЪЕКТА]

Субъект: Софья Литке.

Действие: несанкционированный доступ к глобальной рекламной сети.

Связанный договор: «Маяк» / серый канал отсутствует в базе.

Риск пресечения: блокировка сетевого окна.

Связь с носителем: субъект предоставляет маршрутную и информационную помощь.

Вывод: помощь Соль существует только пока серый канал не стал официально видимым.

Я попытался сморгнуть, чтобы прогнать цифровое наваждение, но Соль сразу же прищурилась.

— Ты сейчас точно что-то увидел!

— Не-не, тебе показалось...

— Врёшь ты отвратительно, Грош.

Я устало провёл языком по разбитой губе.

— Твои рекламные окна официально не оформлены. Договора в базе нет.

Она на секунду замерла, будто налетела на невидимую стену, а потом медленно улыбнулась. Улыбка вышла хищной и совершенно живой.

— Ах, вот оно что.

— Что именно?

— Ты видишь не сырое железо, а способен напрямую видеть скрытые корпоративные связи.

— Увы, пока вижу только свои огромные проблемы.

— Это одно и то же, если смотреть честно, — отрезала она и схватила планшет.

Соль быстро набрала на экране несколько команд, и рекламный куб вокруг нас протестующе дрогнул. Снаружи кто-то грязно выругался. Судя по всему, вместо обещанной рекламы дешёвых батарей ему показали нечто неприятное и, возможно, юридически полезное.

— Не трогай глобальную сеть, — предупредил я, чувствуя, как пот течёт по спине.

— Поздно. Запрос ушёл.

— Люблю людей, которые предупреждают о катастрофе после того, как нажали красную кнопку.

— Ты пришёл ко мне с боевым корпоративным имплантом в башке и требуешь аккуратности? Не дёргайся, сядь и не отсвечивай.

Она вывела на внутренний экран куба несколько серых прозрачных окон. Это были не сами базы долгов и не защищённые серверы Маяка, а цифровые обводы вокруг них, поисковые запросы, пинги, следы чужих попыток заглянуть в одно и то же место сети. В центре этой суетливой серой каши зловеще замигал свежий пакет данных, обведённый красным.

[ОЛИМП / ОЦЕНКА ВОЗВРАТНОГО АКТИВА]

Объект: исполнительный нейроконтур внутри носителя.

Коммерческая стоимость: высокая.

Предпочтительное состояние носителя: живой для извлечения.

Приоритет сохранности: голова / порт.

Допустимые повреждения: всё, что не мешает безопасному извлечению контура.

Вывод: жизнь носителя имеет ценность только до момента отделения актива.

— Поздравляю, Грош, — криво усмехнулась Соль. — Ты попал в элитную рассылку.

— Я там на фотке, хоть прилично выгляжу? — попытался я отшутиться сухими губами.

— Пока нет. Массив подгружается.

— Ну хоть одна за сегодня приятная новость.

Она хмыкнула, но смешок тут же оборвался. На экране вспухло новое окно, гораздо крупнее прежних, чище по структуре, с пульсирующей белой рамкой.

[ОЛИМП / ПУБЛИЧНЫЙ РОЗЫСК АКТИВА]

Категория объявления: объект срочного розыска.

Лицо: Егор Рудин, прозвище «Грош».

Сопутствующий уникальный актив: исполнительный нейроконтур.

Вознаграждение за достоверные сведения: 30 000 кредитов.

Вознаграждение за физическую доставку: 120 000 кредитов.

Требование к состоянию: голову категорически не повреждать.

Статус тела: допустимо к доставке живым, связанным, повреждённым ниже зоны порта.

Вывод: объявление превращает носителя в ходячую цену. Район получает финансовое основание предать его раньше, чем он успеет объясниться.

Подпись заказчика скрыли не полностью. Там ярко светилась официальная корпоративная печать, такая чистая и стерильная, что от одного взгляда на неё хотелось вымыть руки.

[ОЛИМП БИОНИКС / ЗАКРЫТЫЙ СЛУЖЕБНЫЙ КАНАЛ]

Тип канала: возврат активов.

Статус канала: закрытый, не предназначен для публичного просмотра.

Связь с текущим событием: по каналу распространяется розыск Егора Рудина и исполнительного контура.

Риск: сведения могут быть видны серым сетевым участникам, но не дают им права вмешательства.

Вывод: корпорация спрятала приказ, но не смогла спрятать цену.

За тонкими пластиковыми стенками укрытия что-то начало меняться.

Со стороны всё могло бы показаться почти красивым зрелищем, если бы я не понимал, что вся синхронность сейчас напрямую стоит моих внутренних органов. Сначала затих один торговый ряд. Потом тишина накрыла второй. Люди перестали глазеть на прыгающую рекламу и начали смотреть друг на друга и на будку Соль. На запястных браслетах вспыхивали входящие пинги. Кто-то в толпе нервно рассмеялся, кто-то торопливо пошёл прочь, оценив риски, а несколько человек сгруппировались так, чтобы перекрыть узкие проходы между палатками.

Сенной рынок получил мою точную цену в кредитах.

Теперь эта бурлящая масса решала, кто быстрее заберёт её себе.

Я медленно перевёл взгляд на Соль.

— Это ты вывела объявление наружу?

— Нет. Я только увидела его в сети немного раньше остальных стервятников.

— Насколько раньше?

— Секунд на десять.

— Невиданная фора по времени.

— Для умных людей хватает, — бросила она, не отрываясь от экрана.

Она сунула мне в холодную ладонь маленький потёртый сетевой жетон.

— Северный технический проход. Беги сейчас.

Я зажал жетон в кулаке.

— Почему ты мне помогаешь?

— Я тебе не помогаю, придурок. Я выгодно инвестирую ресурсы в интересную катастрофу.

— Звучит как помощь, только от неприятного человека.

— Привыкай, Грош. Приятные люди прямо сейчас считают, сколько стоит твоя отрезанная голова.

Снаружи, перекрывая нарастающий гул толпы, кто-то заорал:

— Он у Соль в будке! Держи его!

Быстро. Человеческая жадность иногда поражает чудесами эффективности.

Соль грязно выругалась сквозь зубы, щёлкнула пальцами по экрану планшета, и вся наружная голографическая реклама куба вспыхнула чистым белым светом. Не просто ярким, а ослепляющим, выжигающим сетчатку, как сварочная дуга прямо в лицо. Толпа взвыла от неожиданной боли, люди заорали, закрывая глаза руками, кто-то врезался в палатку, посыпались ящики, загремел металл.

А я сорвался с места.

Левая нога тут же попыталась сорвать мне побег, но я поймал себя на краю проёма, толкнулся плечом, вывалился из куба и рванул к северному проходу. Вокруг бил белый свет, чужие руки тянулись из слепого марева, кто-то хватал воздух в нескольких сантиметрах от моей куртки. Я продирался вперёд, не глядя по сторонам, потому что любая задержка превращала меня из беглеца в товар.

В спину с нескольких сторон ударили голоса.

— Грош! Стой, падаль!

Я даже не обернулся. Голосов было слишком много.

Сетевой жетон в потной ладони нагрелся. Узкая ржавая калитка между рядами, где раньше висела выцветшая вывеска служебного прохода, коротко щёлкнула и поддалась. За ней начинался тёмный извилистый коридор, собранный из старых грузовых контейнеров. Внутри пахло сыростью, ржавым металлом, дешёвой изоляцией и какой-то химией. Под ногами петляли силовые провода, на стенах висели крупные капли конденсата, а впереди, в темноте, слышалось тяжёлое дыхание.

Я шагнул внутрь, прекрасно понимая, что за спиной слепой рынок уже оживает и превращается в жадную свору, идущую по кровавому следу.

В раскалённой голове Арбитр деловито вывел сухую строку.

[АРБИТР / ПУБЛИЧНЫЙ РИСК НОСИТЕЛЯ]

Статус носителя: публичный риск определён.

Причина: сведения о награде и состоянии цели распространились за пределы закрытого контура.

Последствие: случайные участники рынка могут начать охоту без полного понимания процедуры.

Риск для носителя: повышен.

Вывод: Егор перестаёт быть скрытым беглецом и становится денежной возможностью для района.

— Большое спасибо, железяка, — прохрипел я, глотая спёртый воздух коридора. — А то я сам не заметил.

И побежал вперёд, сбивая колени в кровь и волоча ногу, пока за меня всё ещё платили немного больше живым, чем мёртвым.

Глава 9. Выключенный прицел

Вдоль узкой щели, оставленной, казалось, специально для человека с дурной осанкой и желанием не оказаться товаром, в два ряда выстроились серые, тронутые ржавчиной контейнеры с облезлыми инвентарными номерами и тяжёлыми навесными замками. Под ногами путались и хлюпали в грязи толстые кабели, обрывки пластиковых стяжек, размокший картон и ошмётки упаковочной пены, а сверху по железным крышам монотонно и тоскливо стучал дождь. Позади остался Сенной рынок, но шум его уже не походил на рыночный. Там кричали не о ценах на батареи и лапшу, а, без сомнения, уже соображали как половчее поймать меня.

Сетевой жетон, оставленный Соль, неприятно жёг ладонь, хотя, разумеется, не в буквальном смысле. Маленькая пластинка из мутного, чуть прозрачного композита, зажатая в кулаке, лишь едва грелась на сгибе пальцев и каждые несколько секунд подёргивалась слабым, едва заметным импульсом, словно просила, чтобы её держали как-нибудь правильнее. Я сжал её крепче и тотчас об этом пожалел: от плеча до самого затылка, точно натянутая струна, прошёл тянущий болевой шнур, заставив меня поморщиться. Арбитр не одобрял бега, да и нога, после недавней встречи с Ладой, определённо выказывала своё недовольство. Я начинал подозревать, что моё тело в целом настроено весьма против идеи физических нагрузок.

За спиной кто-то с грохотом врезался в калитку, и металл оглушительно ударил о металл.

— Он туда ушёл!

Голос был молодой, даже слишком молодой для ремесла охотника за чужими головами, хотя здесь, на Садовой, возраст редко когда становился помехой для дурных карьерных решений. Я попробовал прибавить шаг, насколько это вообще позволяла раненая нога, однако вышло лишь жалкое подобие ускорения, на которое я был способен. В боку немилосердно кололо, лёгкие с хрипом втягивали тяжёлый от влажности воздух, а горло саднило от вони старой, давно требовавшей ремонта канализации. Перед правым глазом несколько раз проплыла широкая серая полоса, после чего дешёвый имплант с небольшой задержкой вернул на место картинку и равнодушно выдал служебное предупреждение: ОПТИКА: ПЕРЕГРУЗКА. Благодарю. А я-то полагал, это такой художественный приём.

Коридор из контейнеров сворачивал вправо, а слева на стене одного из них висела потёртая табличка «СЛУЖЕБНАЯ ЗОНА. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСАПРЕЩЕН», под которой кто-то давным-давно приписал выцветшим маркером: «ПОСТОРОННИЕ ПЛАТЯТ БОЛЬШЕ». Я ткнул жетоном в чёрный, заляпанный грязью считыватель у следующей решётки, но ничего не произошло.

— Давай же, — прошипел я сквозь зубы, обращаясь к пластинке в руке. — Давай...

Жетон словно услышал меня и дёрнулся. Считыватель недовольно мигнул оранжевым, после чего решётка со скрежетом приоткрылась на ширину ладони и застряла. Ладонь, к слову сказать, у меня была самая обыкновенная, человеческая, и в такие щели обыкновенно пролезают только крысы, дети. Пришлось представить себя ребёнком... Или крысой. Я начал боком протискиваться в узкий проём, металл содрал с плеча кусок куртки, а воротник Фича больно упёрся в челюсть. Внезапно порт вспыхнул таким резким жаром, что на одно мгновение перед глазами вместо решётки замелькали чужие, казённые строки:

[СОЛЬ / СЕРЫЙ ПРОХОД]

Маршрут: северный проход.

Допуск: серый.

Оплата: не зарегистрирована.

Риск: след сетевого окна.

Значение: проход существует вне нормального договора и может быть закрыт задним числом.

Вывод: маршрут помогает носителю сейчас, но оставляет читаемый след для тех, кто умеет искать.

Соль, разумеется, оставила след. Люди, которые помогают вам совершенно бесплатно, обычно либо лгут, либо просто дурно считают, но Соль вроде бы считала быстро.

Я кое-как вывалился на другую сторону и тотчас ударился коленом о сломанный пластиковый ящик, из которого донеслось тонкое стеклянное звяканье. Сзади в решётку уже врезался первый из преследователей, и сквозь узкую щель я разглядел его лицо. Это был парень лет семнадцати, не больше, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и дешёвой татуировкой батарейного клана на щеке. В руке он сжимал резак для пластиковых пломб.

— Грош! Стой, говорю! Мы голову не тронем!

— Вот совсем не успокоил... — пробормотал я себе под нос.

Он просунул резак в щель и принялся ковырять замок, в то время как второй, стоявший у него за плечом, уже поднимал телефон, чтобы запечатлеть меня для своего канала. На экране на миг мелькнула моя фамилия, криво вытянутая из какой-то старой базы данных, но фотографии, к счастью, всё ещё не было. Приятная мелочь. Если тебя продают без лица, всегда остаётся надежда, что кто-нибудь по ошибке спутает тебя с другим несчастным. Я схватил тот самый ящик и с силой пнул его под решётку, отчего стекло внутри жалобно хрустнуло. Парень с резаком вздрогнул и отдёрнул руку.

— Ты что творишь, Грош? Там же фильтры!

— Фигильтры... — бросил я и побежал дальше. — Можешь вычесть из своей премии

За решёткой послышалась ругань, а затем снова зажужжал резак. Это означало, что минуту я себе всё-таки купил — дороже лапши, но всё ещё дешевле жизни.

Контейнерный коридор вывел меня к старому погрузочному карману, расположенному прямо под рынком. Когда-то сюда, должно быть, заезжали небольшие грузовые платформы, но теперь рельсы в полу почти полностью заросли грязью, а на стенах висели лишь слепые корпуса камер со снятыми линзами да пустые крепления. Под самым потолком жужжали три тусклые древние лампы дневного света, из которых лишь одна работала исправно, в то время как две другие только лениво моргали.

В дальнем конце кармана виднелся подъёмный шлюз, а перед ним стоял человек.

Это была не Лада.

Для Лады, для и для женщины вообще, был он слишком широк в плечах и высок. Незнакомец носил ватную куртку, а на его правой руке красовался грузовой фиксатор — такие обычно ставили те, кому по работе необходимо таскать контейнеры, руководствуясь не правилами здоровой спины, а стоимостью арендной смены. У нормального человека кисть просто держит, его же кисть могла с такой силой зажать локтевой сустав, что потом оставалось бы выбирать лишь между дорогостоящей хирургией, ампутацией или смиренной верой. Он посмотрел на меня и медленно поднял руку.

— Тихо, парень.

— Поздно. Меня уже успели прорекламировать.

— Мне без разницы, — ровным голосом ответил он. — Сто двадцать тысяч — это сто двадцать тысяч.

Честный человек. В здешних местах это была редкость.

За спиной снова хлопнула решётка — парни всё-таки пробились. Справа, из-за контейнеров, показалась женщина с сеточным дроном на плече. Дрон был старый, очевидно, полицейская модель, перекрашенная в синий цвет, и внутри у него наверняка стояла кустарная прошивка, которая различала только два режима: «можно продать» и «мешает продать». Погрузочный карман внезапно стал ощутимо меньше из-за собравшейся публики.

Тело поняло что без драки не обоёдётся, чуть быстрее головы. Ступни сами собой нащупали рельс, как опору для рывка, плечи чуть опустились, а дыхание ушло ниже, в живот. Но это была не смелость, а лишь дурная привычка драться до последнего, даже с тем что заведомо сильнее тебя, потому что бежать уже попросту некуда. Арбитр тут же вывел над головой каждого из них короткие, безжалостные строки.

[АРБИТР / СЛУЧАЙНЫЕ РИСКИ ОКРУЖЕНИЯ]

Субъект 1: мужчина с широким грузовым фиксатором. Кредит просрочен на 18 дней.

Субъект 2: женщина с дроном. Дрон снят с учёта, штраф ожидает регистрации.

Субъект 3: парень с резаком. Батарейная квота семьи: приостановка через 2 дня.

Связь с текущим событием: каждый из окружающих имеет причину обменять чужую проблему на собственную отсрочку.

Вывод: рынок опасен не злобой, а тем, что почти каждый уже висит на крючке оператора.

Прекрасно. Меня собирались сдать не какие-нибудь злодеи, а просто люди, которым завтра точно так же, как и мне, нужно было чем-то заряжать свои руки, ноги и возложенные на них надежды. От этого, впрочем, становилось ничуть не легче. Когда тебя бьют ради еды, синяк от этого не перестаёт быть настоящим.

Широкий сделал шаг в мою сторону.

Я отступил к рельсу и поднял руки, пытаясь говорить как можно убедительнее.

— Послушай. Если ты меня сдашь, они сначала заберут модуль, потом заберут меня, а после скажут, что доставка была произведена с нарушением упаковки.

— Мне нужны деньги, а не лекция.

— Так и денег тебе тоже не дадут.

— А вот это я собираюсь проверить.

Он двинулся на меня с неожиданным проворством для своей комплекции. Фиксатор на руке со щелчком раскрылся, превратившись в хищное полукольцо. Я метнулся в сторону, но нога предательски проскользнула на мокром рельсе, и захват прошёл по куртке, выдрав из неё изрядный кусок ткани. Плечо обожгло болью.

Дрон позади меня пискнул, и сеть, распахнувшись в воздухе, устремилась ко мне.

Я упал сам, за мгновение до того, как она успела меня ударить, и колено с хрустом встретило бетонный пол. Зубы неприятно щёлкнули. Сеть пролетела у меня над головой и накрыла широкого. Он грязно выругался и дёрнул фиксатором, отчего дрон жалобно зажужжал и врезался в единственную работающую лампу, которая тут же окончательно умерла.

Парень с резаком кинулся ко мне. Я схватил с пола какой-то обломок ржавой арматуры и ударил им по рельсу у самой его ноги. Металл звонко звякнул, парень сбился с шага, но не упал — молодой, лёгкий, голодный, такие редко понимают с первого раза. Он снова замахнулся резаком.

И замер.

На его груди появилась и затрепетала маленькая красная точка. А потом она так же внезапно погасла.

Тишина наступила сразу. Перестал жужжать дрон, широкий прекратил рвать сеть, а парень с резаком, кажется, понял, что точка на его груди была не рыночной игрушкой, и очень медленно опустил руку.

Лада стояла на верхней площадке бокового трапа, спускавшегося в карман. Её серый дождевик был распахнут, под ним серела тонкая, матовая бронеткань. В правой руке она держала короткий пистолет-парализатор, лишённый всякого блеска и ненужной красоты, а левой держалась за поручень. Лицо её было совершенно спокойно, волосы у виска влажно прилипли к коже. Двигалась она так, словно весь этот погрузочный карман, мокрые рельсы, трое охотников и я, стоящий на коленях на бетоне, были не хаосом, а всего лишь задачей с хорошо продуманной разметкой.

Все умные люди на Садовой боятся не тех, кто злится. Злые обычно много шумят и в ругань спускают весь пар. Такие же, как Лада, экономят дыхание.

— Всем лечь, — ровно приказала она.

Широкий положил руки на голову первым — он, очевидно, умел чуять опасность лучше остальных. Женщина с дроном медленно подняла ладони. Парень с резаком колебался на долю секунды дольше, чем ему следовало, и Лада выстрелила. Но не в него.

Она попала в крепление старого контейнерного замка над его плечом. Замок сорвался, с грохотом ударился о стену рядом с парнем, осыпав его ржавой крошкой. Парень сел на бетон без всяких дополнительных приглашений.

— Хороший мальчик... — равнодушно похвалила его Лада, и мне почему-то показалось, что слова эти предназначались не ему.

Я поднялся с колена, медленно, держа руки так, чтобы она постоянно видела мои ладони. В такой позе особенно ясно чувствуешь, как много в человеке уязвимой биологии. Пальцы дрожали, кровь сочилась из разбитого колена, и пар поднимался над защитным воротником. Хотелось опустить руки, но было нельзя. Любое резкое движение рядом с Ладой выглядело бы как срочная просьба оформить мою смерть как можно аккуратнее и быстрее.

Она спустилась на три ступени, и пистолет теперь смотрел прямо на меня. Автоприцел на её оружии мигал тонким красным лучом лазера. Через мгновение я уже сообразил, что не вижу этого глазами, это мне Арбитр подсвечивал направление возможного огня. Над оружием висела грязная, неопрятная служебная полоса:

[ОЛИМП / АКТИВНЫЙ ВОЗВРАТНЫЙ КОНТРАКТ]

Возвратный контракт: активен.

Цель: исполнительный контур.

Носитель: учитывать до извлечения.

Статус носителя: средство доставки актива к процедуре.

Риск: после передачи медицинскому контуру статус носителя будет пересмотрен.

Вывод: контракт не обещает Егору жизнь, только временную полезность.

Последняя строка рванула затылок такой резкой болью, что я невольно моргнул. Лада заметила.

— Что опять показал имплант? — спросила она.

— Что у вас весьма скучные документы.

— Не смешите меня, — сухо отозвалась она.

— Я не специально. Это такая защитная реакция.

Почему у неё выключен прицел? Так делают лишь тогда, когда прицелу не доверяют, или когда не хотят, чтобы система записала следующие дейсивия.

Широкий, сидевший на полу, тоже это понял и чуть повернул голову к выходу. Лада даже не посмотрела в его сторону.

— Если встанете, я прострелю фиксатор. Рука у вас останется, но пользоваться ею вы сможете только после посещения клиники.

Широкий снова замер, став неподвижным. Очень убедительная женщина.

Лада спустилась ещё ниже, и теперь между нами было не больше пяти шагов. Дистанция, достаточная для того, чтобы она успела выстрелить дважды, а я лишь пожалеть о своём дурном воспитании.

— В тоннеле вы открыли маршрут, которого там быть не должно, — начала она. — Затем мой приказ обновился без всякого запроса. А после внутренний код вашего модуля отметил вас не как временного носителя. Я жду объяснений.

— Если бы я умел объяснять корпоративные чудеса, я бы не питался лапшой за восемьдесят.

— Егор...

Имя прозвучало без всякого давления, но оттого лишь хуже, прозвучало как метка в казённой форме. Я сглотнул, и горло снова царапнуло.

— Оно показывает связи, — неохотно начал я. — Долги, допуски, подписи, мелкий шрифт. Иногда открывает двери, если дверь должна была открыться по договору. Иногда пытается сварить мне затылок. В общем, полезная вещь, почти как семейная ипотека.

— Вы управляете им?

Я коротко усмехнулся.

— Вы видели, как я бегаю?

Она даже не улыбнулась, и пистолет в её руке не дрогнул.

— Значит, не управляете.

— Я договариваюсь. Получается пока плохо.

— Покажите, что вы видели в моём приказе.

Вот теперь в кармане стало по-настоящему тихо. Всё пространство сжалось до Лады и её выключенного прицела.

— Это ведь не кино, — сказал я. — Я не могу выводить людям правду на стену за красивые глаза.

— А за некрасивые?

— За цену.

— Какова цена?

Я ткнул большим пальцем себе за шиворот.

— Горячая цена...

Лада посмотрела на мой затылок, но, естественно, без тенни сочувствия. Это была холодная оценка. Так специалист смотрит на механизм, который может взорваться ещё до конца смены.

— Егор, если это попытка получить мой доступ, я вас просто вырублю из прализатора.

— Если бы я хотел ваш доступ, я бы начал с фразы поумнее.

— У вас, что и такие бывают такие?

— Редко. Я их берегу. Только для своих.

Она достала из внутреннего кармана плоский служебный браслет, который был переносным ключом. Это была чёрная пластина, шесть контактов и узкая белая полоска у самого края. Когда она активировала его большим пальцем, воздух рядом с браслетом для Арбитра словно стал плотнее. Не видимее, а именно плотнее. Порт тут же отозвался острой болью в затылке. Я выдохнул через нос, стараясь не зашипеть, но не вышло — звук всё равно сорвался.

Лада это заметила.

— Дистанция?

— Нужно ближе.

— Нет.

— Тогда спросите у своего браслета сами, почему он вам врёт.

Она сделала ещё шаг. Пистолет остался в её правой руке, стволом направленный пониже моего горла и повыше пупка, браслет — в левой. Лада держала его так, чтобы я не мог схватить, но чтобы Арбитр смог дотянуться.

Строки пошли сразу, но это были рваные, искажённые куски, с помехами, обрывками двоичного кода и красными провалами. Арбитр не любил чужие закрытые контуры. Он цеплялся за края, тянул, обжигался и тянул снова, а затылок будто прижали к раскалённой плитке. В глазах на секунду потемнело, и я упёрся ладонью в мокрую стену контейнера, чтобы не качнуться.

[ОЛИМП / ПАКЕТ КОНТРАКТА ИСПОЛНИТЕЛЯ]

Контракт: кризисный возврат актива.

Исполнитель: Лада Корвин, внешний специалист.

Заказчик: «Олимп Бионикс», закрытый канал.

Основание: приказ внутренней безопасности.

Цель: найти и удержать носителя до передачи медицинскому контуру.

Ограничение: повреждение головы и порта недопустимо.

Юридический риск: приказ внутренней безопасности требует действующей подписи и подтверждённого основания.

Вывод: контракт силён до первой проверки подписи. После проверки исполнитель может стать участником спорной регистрации.

Дальше строка распалась на нули и единицы. Во рту появился отчётливый привкус металла, и я сжал зубы, понимая, что шлёпнуться в обморок сейчас никак нельзя. В этом случае я имею все шансы больше не очнуться. Лада на меня смотрела слишком внимательно.

— Продолжайте... — приказала она.

— Вы всегда так заботливы с пациентами?

— Вы не пациент, а цель.

— Вот из-за таких фраз люди и не ходят в корпоративные клиники.

Глава 10. Приказ мертвеца

Я попытался ухватить следующую цепочку в браслете Лады, но поспешил, надавил сильнее, чем следовало, и сразу получил за это по затылку таким обжигающим ударом, будто порт решил прожечь мне череп изнутри и выйти наружу самостоятельной жизнью. Перед левым глазом поплыла красная рябь, язык прилип к нёбу, а в горле поднялся кислый привкус, от которого захотелось согнуться и выблевать на пол всё, что ещё оставалось в желудке. Хороший, в общем, рабочий процесс. Очень в духе моего района. Хочешь воспользоваться чужой бюрократией, сначала наотмашь получи по нервной системе.

Пришлось остановиться, втянуть воздух и подумать о документах как о старой проводке в подвале. Не дёргать с корнем, потому что вместе с проводом легко вытащишь половину стены, а искать место, с уже прохудившейся изоляцией уже, где достаточно легонько задеть контактом, чтобы вся хренотень сама выдала искру. Арбитр в затылке зло зашевелился, горячий, недовольный и перегруженный, но на этот раз всё-таки послушался. Не сразу. Сначала он словно боднул меня изнутри короткой волной жара, проверяя, кто здесь командует, потом сбавил нажим и осторожно полез в серую глубину чужого служебного пакета.

В браслете Лады открылся вложенный документ.

[АРБИТР / ПРОВЕРКА ПРОТОКОЛА ИЗЪЯТИЯ]

Протокол изъятия: ВБ-12/И.

Назначение протокола: возврат исполнительного контура владельцу через силовой и медицинский канал.

Подписант: Ратников В. Н.

Должность подписанта: руководитель оперативного контура внутренней безопасности.

Статус подписи: архивная совместимость.

Проблема: архивная совместимость подтверждает формат подписи, но не подтверждает живые полномочия подписанта.

Доступное действие: запросить статус подписанта в реестре смерти и полномочий.

Последняя строка висела грязно-серым цветом, и этот оттенок мне сразу не понравился. Не красный запрет или зелёное разрешение, даже на нормальную служебную отметку было не очень-то похоже, а мутное «может быть», от которого у любого живого человека начинает зудеть между лопатками. Так, наверное, выглядит документ, который юрист показывает клиенту поздно вечером, при выключенном верхнем свете и с готовым оправданием на случай суда.

Лада перестала дышать.

Движение было почти незаметным, и всё же я его поймал, потому что сейчас смотрел на неё не глазами беглеца. Грудь под бронетканью замерла, плечи остались ровными, лицо не изменилось, но пауза между вдохами стала длиннее, чем у тренированного оперативника должна быть в такой ситуации. Несколько мгновений она просто смотрела на серую строку, словно перед ней открылся не служебный протокол, а давно заколоченная дверь в её собственной памяти. А после она начала дышать снова.

— Ратников, — произнесла Лада, и это не был вопрос, скорее неприятное открытие.

Я сглотнул вязкую слюну. Металл во рту стал гуще, словно кровь и перегретая электроника наконец договорились между собой о едином вкусе.

— Ваш знакомый?

Лада не ответила сразу. Взгляд у неё остался на строках, а пальцы на рукояти пистолета сжались чуть плотнее, и вот это маленькое движение я понял прекрасно.

— Покажите мне остальное.

— Я бы рад, — честно признался я, чувствуя, как порт в затылке снова наливается тяжёлым жаром, — но мозг сейчас вытечет через уши, и это серьёзно испортит вид вашей служебной проверки.

— Я вынуждена настаивать, Егор.

Пистолет она не подняла. Голос тоже остался ровным, не было в нём и нажима, но от слов ощутимо повеяло могильным холод. Я почти пожалел её. Почти. Потом взгляд сам сполз на ствол в её руке, и жалость быстренько собрала вещи, извинилась и свалила из моей головы. Трудно долго сочувствовать человеку, который ещё минуту назад мог спокойно бессрочно уложить тебя лицом в бетон.

— Нужен второй носитель, — сказал я, стараясь говорить медленно, чтобы язык не заплетался. — Запись о смерти, служебный архив, старый реестр, что угодно с нормальной привязкой. Здесь только подпись, а подпись сама по себе может быть красивой мёртвой бумажкой. Нужно что-нибудь ещё...

— Вы знаете, что именно ищете?

— Нет, — ответил я и почувствовал, как от собственной честности во рту стало ещё суше. — Но ваш браслет, похоже, знает и прячет.

Снаружи кто-то с силой ударил в боковую дверь кармана.

— Корвин! — выкрикнул мужской голос. — Канал засёк цель в вашем секторе. Подтвердите удержание.

Лада не отвела от меня взгляда, но на её браслете тут же вспыхнул вызов.

[ОЛИМП / ЗАПРОС ИСПОЛНИТЕЛЮ]

Запрос статуса: цель удержана?

Получатель запроса: исполнитель возвратного контракта.

Цель: Егор Рудин / исполнительный контур.

Требуемый ответ: подтверждение контроля или причина задержки.

Риск для исполнителя: отсутствие подтверждения может быть принято как потеря цели.

Вывод: корпорация требует не объяснений, а состояния груза.

Она могла нажать всего одну кнопку. «Цель удержана». И дальше сюда явилась бы группа с носилками, клиническими резаками, стабилизационным блоком для порта и нормальным документом, в котором моя жизнь после извлечения модуля была бы признана несущественной. Всё шито-крыто, все довольны, пол потом, наверное, даже протрут, чтобы следующим охотникам было приятнее работать.

Но Лада не нажала, а повернула браслет к себе, закрыла часть экрана ладонью и ответила спокойным голосом:

— Сектор загрязнён. Цель визуально не подтверждена. Требуется отчистка.

Пауза с той стороны длилась недолго, но мне хватило её целиком. Сердце било в рёбра неровно, порт грелся, руки хотелось спрятать, хотя прятать их было некуда, и я вдруг понял, что сейчас слушаю, как охотник, обязанный меня сдать, впервые за ночь оформляет ложь не в мою пользу даже, а против собственной системы. Приятного в этом было мало. Полезного — значительно больше.

— Принято, — ответил канал. — Не допускайте повреждения головы.

— Слышали? — не удержался я, потому что когда нервная система висит на соплях, язык часто начинает жить отдельной, вредной для здоровья жизнью. — Я теперь голова с приложением.

— Помолчите...

Справедливо. Даже возразить было нечего, а это со мной случается реже, чем хотелось бы окружающим.

Лада отключила вызов и шагнула к широкой двери в дальнем конце кармана, но пошла не к главному шлюзу, где нас могли ждать те самые люди с каналом, носилками и профессиональным отношением к чужим черепам, а к маленькой боковой будке под кабельным шкафом. Будка почти терялась в стене. Облезлый металл, старая ручка, мутная табличка без текста и пломба муниципального технадзора, серая, запылённая, такая древняя, что её, вероятно, забыли снять ещё при советской власти.

— Внутрь. Быстро.

Я покосился на троих охотников, оставшихся в кармане. Широкий всё ещё сидел в сетке и, судя по виду, заново пересматривал свои взгляды на жизнь. Женщина с дроном держала руки поднятыми, хотя смотрела уже не на Ладу, а на выходы, то есть думала совершенно правильными категориями человека, который только что понял, что вечер окончательно перестал быть томным. Парень с резаком пялился на меня так, будто я лично украл его семейную батарейную квоту. Может, в каком-то смысле так оно и было. У нас на Садовой чужое спасение очень часто выглядит как чья-нибудь личная потеря, и спорить с этим бесполезно.

— А эти? — спросил я, кивнув в их сторону.

Лада не стала отвечать словами. Она цапнула с пояса небольшую металлическую пластину и бросила её на пол между нами и охотниками. Пластина ударилась о бетон, тихо щёлкнула, раскрылась тонким веером, и над ней вспыхнула синяя сетка сканера. Свет прошёл по полу, по ботинкам, по мокрому металлу, по браслетам троих охотников, и те одновременно пискнули.

— Их штрафы сейчас увидит весь рынок, — сказала Лада. — Теперь они будут заняты собой.

Женщина с дроном побледнела так резко, что даже под грязным светом кармана стало видно, как с лица уходит кровь.

— Ты не имеешь права!

— Пожалуйтесь на меня, — сухо отрезала Лада.

Да, она определённо умела спасать людей самыми неприятными способами. Просто сломать кому-нибудь кредитную историю, подсветить чужие штрафы всему рынку, всем коллекторам и кредитным организациям, а потом просто открыть тебе служебную дыру в стене. Надо признать, способ рабочий.

Мы вошли в будку.

Внутри оказалось до печального тесно. Два старых шкафа занимали почти всё пространство, мёртвый терминал торчал из стены, как гнилой зуб, стул без спинки стоял у рабочей панели, а воздухе витали запахи пыли и дешёвого кофе, который кто-то пролил здесь ещё во времена живой муниципальной власти. Я прислонился к стене, и ноги тут же предательски задрожали. Пока бежишь, тело действует на остатках злости и дурного упрямства, а стоит остановиться, оно немедленно присылает полный отчёт о повреждениях, причём без права отключить уведомления.

Колено саднило. Бок ныл, отдавая в рёбра болью. Порт горел ровным изматывающим жаром, как печка под кожей, и от этого хотелось выцарапать его вместе с затылком. Воротник Фича, промокший от пота, дождя и подземной сырости, стал тяжёлым, как чужая рука на шее. Хорошая работа, Фич, подумал я, если переживу, обязательно пожалуюсь тебе на качество сервиса. Потом, скорее всего, поблагодарю. Но сначала пожалуюсь, потому что это никуда не годится.

Лада закрыла дверь, заблокировала ручку механическим зажимом и только после этого опустила пистолет. Но в кобуру его убирать и не подумала. Максимум доверия на сегодняшний вечер. Я оценил, хотя вслух ничего не сказал, потому что у меня ещё оставались планы дожить до следующей глупости, а лишние слова в тесной будке с вооружённой женщиной редко повышают шансы.

— Ратников умер три года назад, — внезапно сказала она.

Вот так. Просто. Без «возможно», без «по моим данным», без защитной юридической прокладки, на которую обычно насаживают неудобную правду, чтобы она не резала пальцы. Я провёл языком по зубам, пытаясь убрать металлический привкус, но тот остался на месте, как плохая долговая запись.

— Тогда у вашей структуры явные проблемы с кадрами.

— Он не мог его подписать приказ.

— Обычно смерть заметно снижает административную активность, — заметил я.

Она посмотрела на меня так, что показалось ударит. Но Лада сдержалась. Ладно... С этим будем шутить поосторожнее.

— Вы уверены? — спросил я уже серьёзно.

— Я была на его похоронах.

Этого хватило. Будка стала ещё теснее, хотя физически в ней ничего не изменилось. Просто теперь вместе с нами здесь стояли я, Лада, мёртвый Ратников и чей-то очень живой приказ. Снаружи снова послышались шаги. Кто-то дёрнул дверь, упёрся в зажим, грязно выругался и пошёл дальше. Синий сканер Лады за стеной, видимо, работал, или люди просто не хотели связываться с женщиной, которая за минуту испортила троим охотникам вечер, репутацию и кредитную историю.

Лада подошла к мёртвому терминалу и включила его.

Я уже открыл рот, чтобы сказать, что эта древняя развалина не работает, потом вспомнил, кто стоит рядом, и вовремя прикусил язык. Терминал хрипнул, дёрнул старым вентилятором, мигнул зелёным и вывел заставку муниципального технадзора. Лада подключила браслет. Пальцы её двигались быстро и точно, но без суеты. Лишь один раз она провела ладонью по боку, будто пытаясь расправит одежду. Движение было почти незаметным. Если бы я не смотрел прямо на неё, наверняка пропустил бы.

Но Арбитр это не я, он всё заметил. Над плечом Лады вспыхнула новая строка.

[АРБИТР / СКАН БОЕВОГО ИМПЛАНТА]

Объект: спинной блок «Серафим».

Носитель блока: Лада Корвин.

Состояние: стабилизация перегружена.

Судорожный риск: растёт.

Связь с текущим событием: исполнитель продолжает действовать при повреждённой или перегруженной системе.

Вывод: Лада опасна не только для цели, но и для самой себя.

Я сморгнул сообщение и отвернулся. Если Лада поймёт, что модуль без спроса полез в её аугументацию, наш хрупкий союз может закончится раньше, чем я успеею получить ответы.

— Не смотрите на мой доступ, — сказала она.

Чёрт.

— Я смотрю на стену.

— Врёте.

— Плохо?

— У вас уже лучше получается.

Неприятный комплимент. Я прислонился затылком к холодной стене и тут же пожалел, потому что порт отозвался болью, будто стену предварительно намазали раскалённым маслом. Лада тем временем нашла в терминале не открытый архив, а шлюз проверки служебной подписи. Такие стояли в старых муниципальных узлах, когда город ещё делал вид, что корпорации обязаны доказывать свои полномочия на районной земле. Потом доказательства заменили партнёрскими соглашениями, взносами, откатами и прочими культурными формами насилия, а терминалы оставили пылиться по таким вот каморкам. Демонтировать старьё дороже, чем забыть, а забывать муниципальные службы умели почти так же хорошо, как Сенной рынок. Лада ввела код протокола.

[АРБИТР / КОД ПРОТОКОЛА]

Код протокола: ВБ-12/И.

Категория: внутренний возврат / изъятие.

Связь с текущим событием: этот номер связывает приказ, исполнителя, правообладателя и хирургическую процедуру.

Доступное действие: использовать код для поиска подписанта и полномочий.

Терминал думал долго. Внутри щёлкало реле, за стеной гудел вентилятор, и я начал считать вдохи, потому что если считаешь вдохи, в голове остаётся чуть меньше места для мыслей, что через минуту тебя либо сдадут, либо убьют, либо... Либо предложат третий вариант с формулировкой которая понравится ещё меньше. Порт распространял вокруг себя жар. Арбитр тянулся к терминалу, как голодный пёс к чужой миске. Я сжал пальцы в кулак. Не лезь. Или лезь, но аккуратно. Ненавижу, когда даже внутренний приказ приходится формулировать как компромисс.

Терминал наконец выдал ответ.

[АРБИТР / СВЕРКА ПОДПИСАНТА]

Подпись найдена.

Подписант: Ратников Виктор Николаевич.

Статус служебного допуска: архивный.

Полномочия: прекращены.

Причина прекращения: требуется отдельная проверка.

Связь с текущим событием: подпись используется как основание возвратного протокола ВБ-12/И.

Вывод: приказ может быть технически принят системой, но его действительность зависит от причины и даты прекращения полномочий.

Лада не шелохнулась. Я смотрел на буквы и чувствовал, как холодный пот под воротником остывает липкой коркой. Терминал продолжил.

[АРБИТР / КОНФЛИКТ ЖИВОЙ ПОДПИСИ]

Причина прекращения полномочий: смерть носителя допуска.

Дата смерти: 17.10.23.

Связанный протокол: ВБ-12/И.

Попытка активного подписания после прекращения полномочий: обнаружена.

Статус события: действующий приказ создан от имени умершего лица.

С момента прекращения полномочий прошло: требуется сверка по муниципальному реестру.

Юридический вывод: подпись не отменяет статус актива, но создаёт основание для первичного оспаривания изъятия.

Вот и всё.

Никакой музыки, грома среди ясного неба или торжественного раскрытия великой тайны. Старый пыльный терминал, тесная будка, запах старого кофе и мёртвый человек, который спустя три года после собственной смерти приказал вырезать у меня из головы дорогую железку. Очень аккуратная, корпоративная нежить, только страшными сказками здесь и не пахло, потому что у покойника полный порядок с нормальным служебным номером и допуском.

Лада медленно сняла браслет с терминала. Лицо её почти не изменилось, только кожа у скулы стала чуть бледнее.

— Подделка? — предположил я.

— Это криптографический доступ Ратникова.

— Доступ мертвеца.

— Да.

— Значит, кто-то подменил приказ, использовав архив вашего структурного подразделения.

Она внимательно посмотрела на меня и закусила губу. Без ствола между нами её взгляд оказался даже хуже. А взгляд профессионала, который только что понял, что собственная система открылась с изнанки, честностью не занимался. Что сейчас творилось в голове Лады оставалось только гадать.

— Вы никому об этом не скажете. Иначе...

— Мой обычный ден начинается с того, что я не рассказываю рынку ни о чём. А мёртвых подписантах и подавно.

— Никому, Егор.

— Мне приятно, что в вашей версии у меня есть круг доверенных лиц и перспектива остаться в живых.

— У вас есть Фич, Соль, возможно, Тихон и весь Сенной, который прямо сейчас хочет вас поймать. Вы очень много говорите, когда боитесь.

Попала. Я оттолкнулся от стены, и ноги тут же сообщили, что стоять им решительно не нравится. Пришлось сделать вид, что не читаю их внутреннюю переписку.

— Хорошо, не говорю. А вы?

— Я должна кое-что проверить...

— И потом сдадите меня?

— Если окажется, что приказ настоящий, да.

— Как он может быть настоящим, если подписан трупом?

— Если окажется, что подделка не меняет основания для изъятия, тоже да.

Честность в ней была на редкость неприятная, зато полезная. С такими людьми хотя бы точно понимаешь, где у тебя будет болеть завтра.

— А если меня вскроют до вашей проверки?

— Я этого не допущу.

Она сказала это просто. Слишком просто для фразы, которая могла стоить ей контракта, доступа и, судя по перегруженному «Серафиму» в спине, нескольких крайне неприятных судорог. Я хотел ответить шуткой, но не нашёл подходящей, а плохая прозвучала бы как просьба о защите. До такой степени устать я ещё не успел, а может просто не хотел этого признать.

Снаружи по двери ударили сильнее.

— Открывай! — крикнул парень с резаком, и голос у него дрожал уже не от смелости. — Мы знаем, он там!

Следом раздался другой голос, более собранный, служебный, с той противной уверенностью, которую людям даёт канал в ухе и право командовать чужой судьбой.

— Корвин, канал требует подтверждение. Откройте сектор.

Глава 11. Одна минута муниципального права

Лада подняла пистолет. Автоприцел на нём по-прежнему оставался выключенным. Я подметил эту маленькую, почти незаметную деталь и решил, что это лучше, даже лучше чем данные с терминала. Мёртвая подпись была большой бедой, но это дало мне шанс остаться в живых, зато выключенный прицел выглядел маленьким человеческим решением внутри огромной проблемы.

— Выход сзади есть? — спросил я.

— Конечно, здесь есть ещё один выход.

— Почему мы ещё здесь?

— Потому что вы едва стоите.

— Я могу и едва бежать.

— Уже вижу.

Лада подошла к задней панели шкафа и сорвала пломбу. За панелью открылся узкий лаз с металлической лестницей, уходящей вниз. Оттуда пахнуло непередаваемым духом старой вентиляции, которая годами гоняла один и тот же воздух по кругу, пока тот не стал отдельной формой наказания, для всех, кто решиться сунуться в этот индустриальный склеп.

Лада отступила на полшага и кивнула мне.

— Вы идёте впереди.

— Чтобы не выстрелить мне в спину?

— Чтобы видеть, если модуль снова что-то откроет.

— Романтика процедуры.

— Егор...

— Молчу-молчу...

Я полез в лаз. Лестница была скользкой и слишком узкой для человека с больной ногой и мокрой одеждой. На третьей ступеньке нога дёрнулась, и я почти сорвался вниз, но Лада схватила меня сзади за воротник и удержала. Совсем не мягко, зато я не полетел кубарем с высоты нескольких метров. Воротник Фича впился мне в горло, я хрипло кашлянул и на мгновение повис, цепляясь пальцами за перекладину.

— Спасибо, — сипло выдавил я. — Всегда мечтал, чтобы меня спасали через удушение.

— Спускайтесь.

За дверью будки ударили ещё раз, металл заскрипел, и кто-то снаружи начал работать инструментом. Лада прежде чем пойти за мной следом, закрыла дверь за нами, и темнота стала плотнее. Внизу горела только тонкая аварийная полоса, зелёных диодов. Арбитр вывел маршрутную сетку, но половина линий сразу погасла.

[АРБИТР / ПОИСК ФОРМЫ ОСПАРИВАНИЯ]

Статус доступа: неполный.

Ближайший муниципальный нотариальный узел: 1,8 км.

Возможная форма: заявление носителя спорного актива.

Требуемое условие: живой носитель, скан, конфликт подписи, регистрация входящего номера.

Текущее состояние оснований: недостаточно.

Вывод: спор можно не выиграть, но можно зарегистрировать. Для выживания носителя этого достаточно на короткий срок.

Я остановился на ступеньке, и Лада упёрлась мне в спину коленом.

— Что?

— Он показал место, где нас могут официально послать.

— Какое?

Я облизнул сухие губы. Вот он, плохой выбор, без красивой обёртки и героической музыки. Сказать Ладе, значит дать ей маршрут. Промолчать, значит остаться ценной головой без статуса, которую рынок и корпорация будут тянуть туда, где голове достаточно сохранности, а человеку уже места нет.

Последний вариант выглядел наиболее симпатично. Ничего так не греет душу бедного человека, как возможность испортить корпоративным бюрократам в белых воротничках утро.

— Муниципальный нотариальный узел, — сказал я. — Форма «носитель спорного актива». Если заставить его принять хотя бы входящий, меня нельзя будет вскрыть как кейс совсем без следа. Наверное.

Лада молчала. Потом спросила:

— А если не успеете?

— Тогда я стану очень дорогим, но мёртвым кейсом с плохими шутками.

Сверху наконец выбили дверь, и в лаз ударил резкий чужой свет. Лада подняла пистолет и тихо приказала:

— Тогда двигайтесь, Грош. У вас мало времени, чтобы заставить систему хотя бы записать вас живым.

Я спустился ниже. Ноги болели, порт горел, а за спиной шла женщина, которая ещё час назад должна была меня вернуть, а теперь временно не давала другим сделать это быстрее. Союзом это назвать было бы слишком жирно. Скорее, отсрочка между двумя формами смерти. Но у нас на Садовой и такое частенько считается хорошей сделкой.

Вниз оказалось хуже, чем вперёд. Вперёд можно было рвануть на злости и остатках дури в крови, даже если тело уже пишет жалобы во все инстанции. Вниз приходилось аккуратно ставить ноги на каждую перекладину, держаться обеими руками за мокрый металл и делать вид, что нога не пытается оторваться от остального организма. Лестница уходила вглубь узкого вентиляционного колодца, а сверху в лаз били лучи света чужих фонарей, они резали темноту неровными белыми полосами и цеплялись за плечи Лады, которая спускалась следом.

— Корвин! — крикнули сверху. — Канал требует подтверждения!

Лада не ответила. Дурная привычка, если тебя с детства учили выполнять приказы. Но очень хорошая, если ты находишься рядом со мной и у нас обоих осталось преступно мало вариантов.

Вслед за голосом в колодец сунулась рука с фонарём. Луч ударил по стене, скользнул по перекладинам и едва не попал мне в лицо. Лада подняла пистолет и просто... Выстрелила. Она попала в крепёж над люком и это точно не было промахом. Металл сухо хлопнул, сорванная скоба звякнула о стенку, верхняя панель просела и перекосилась, отрезая свет. Фонарь исчез. Наверху кто-то выругался так выразительно, словно у него только что сильно подорожала страховка.

Я, не ожидавший такого поворота, дёрнулся от резкого звука, правая нога соскользнула на полступени, и ладонь прошлась по ржавому краю. Кожа мгновенно стала мокрой и горячей. Не падать... Главное не падать. Хорошая, простая цель, доступная даже человеку, которого все вокруг уже успели записать в категорию спорных активов. Я вцепился в лестницу крепче и заставил себя спуститься ещё на три перекладины.

Под ногами наконец показался пол низкого сервисного хода. Пол там покрывала протухшая вода на палец глубиной. На поверхности плавали пластиковые бирки, куски изоляции и мёртвая рекламная наклейка с улыбающейся женщиной, у которой оторвали половину лица.

[ИНФРАСТРУКТУРА / ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]

Объект: служебная вентиляция.

Статус: зона повышенного риска.

Доступ: не предназначен для пассажиров, пациентов или спорных носителей.

Фактическая ситуация: маршрут используется как аварийный обход.

Вывод: даже предупреждающая табличка честнее большинства корпоративных договоров — она хотя бы прямо говорит, что здесь опасно.

Наклейка честно старалась быть полезной лет десять после того, как это перестало кого-либо интересовать. Я спрыгнул последние полметра и едва не сел прямо в воду, потому что колено пронзило болью, будто по нему врезали током. Порт в затылке тут же отозвался новой волной жара, словно кто-то прижал к старому шраму монету, нагретую на плите.

Лада спустилась следом куда тише. У корпорантов, должно быть, даже падение с лестницы проходит в строгом соответствии с протоколом допуска.

— Идите дальше, — коротко сказала она.

— Я вот вас не пойму, Лада... Вы мне так вежливо предлагаете или приказываете?

— Я так экономлю нам время.

Сверху снова ударили по панели. Лаз выдержал, но воздух заметно дрогнул, а по стенке посыпалась рыжая крошка. Тело хотело остановиться, лечь прямо в холодную грязную воду и договориться с миром о том, что мы оба сделали уже достаточно. Голова, к сожалению, всё ещё работала. Если я лягу, меня поднимут уже не за воротник, а за порт. Или за волосы. Смотря что дешевле для транспортировки.

Конечно, я пошёл. Ну как «пошёл»? Побрёл.

Сервисный ход оказался не тоннелем, а узкой бетонной кишкой с низким потолком, трубами слева, кабельными лотками справа и старыми датчиками движения с заклеенными окошками. Над головой вращался вентилятор с лопастями длинной в мою руку, тяжёлый, и упрямый. Он гудел так, будто решал, умереть ему прямо сейчас или ещё минуту поработать.

Арбитр попытался собрать маршрут из старого муниципального контура. Тонкая синяя линия дрожа протянулась вдоль пола, цепляясь за мёртвые датчики, затем распалась на предупреждения.

[АРБИТР / СТАРЫЙ МУНИЦИПАЛЬНЫЙ КОНТУР]

Статус доступа: неполный.

Контур: старый муниципальный.

Проверка прав: недоступна.

Причина: отсутствует устойчивая связь с нотариальным узлом и формой заявления.

Фактическое значение: контур видит возможность, но не может оформить её на месте.

Вывод: правовая дверь существует, но ручки у неё пока нет.

— Очень помогает, — пробормотал я.

— Имплант что-то показывает? — спросила Лада сзади.

— Что мы идём туда, где нам особенно не рады.

— Это было понятно без импланта.

Пожалуй, эти слова подействовали на меня отрезвляюще. Сказано было сухо, по делу и без малейшего желания поддерживать иллюзию, что дорогая железка в моей голове делает меня умнее или лучше. Даже немного обидно стало. Я столько уже страдаю, а сервис всё равно остаётся ниже среднего.

Через двадцать метров ход упёрся в круглую заслонку с механической пломбой. На облезлом металле ещё читался выдавленный номер СМ-14. Рядом висел старый, квадратный считыватель, с прорезью для жетона. Жетон у меня был. Его мне дала Соль, разумеется. Остаётся проверить насколько ключ, попавший мне в руки от хакерши, окажется универсальной отмычкой.

Я достал его из внутреннего кармана. На секунду мне показалось, что он не сработает, строго говоря он и не должен был. Ведь, Соль мне сказала, что он открпоет только одну дверь. Но считыватель мигнул.

[АРБИТР / МАРШРУТНЫЙ ЗАЛОГ]

Субъект: Мурашов Т. К.

Тип риска: маршрутный залог.

Долг прохода: 600 единиц.

Окно: одноразовое.

Перенос риска: активирован.

Фактическое значение: чужой проход оплачивается не деньгами, а будущей санкцией.

Вывод: маршрут спасения уже записан на другого бедного человека.

Я замер, и сырость под курткой сразу стала холоднее.

Тихон Константинович Мурашов, значит... Он не просто подсказал направление и не просто направил красивыми фразами про Соль. Он повесил проход на свой маршрутный залог. Или на меня. Или на того, кто потом придёт к нему с вопросом, почему по его двери прошёл самый дорогой мальчик Сенного рынка. У помощи появился держатель, у держателя появится счёт, а счёт в Садовой обычно переживает и дружбу, и благодарность, и людей, которым его выставили.

— Какая-то проблема, Егор? — спросила Лада.

— Тихон оставил подпись на двери.

— Кто?

— Один мутный тип. На Садовой это почти профессия...

Заслонка щёлкнула. Я понял, что у Тихона теперь есть рычаг. Если выживем, он скажет, что я должен ему за проход. Если не выживем, он скажет другим, что понятия не имел, кто здесь шастал. В обоих вариантах человек получил товар, а система получила подпись, за которую меня можно будет дёрнуть позже.

Раздражение поднялось из груди и затряло горячим комом в горле, но злиться сейчас было очень несвоевременно. Я протиснулся в щель, оставив на остром ребре заслонки клок рукава. Лада прошла следом и закрыла люк обратно, но не до конца, а так, чтобы снаружи он выглядел запертым. Причин сомневаться во всём подряд сегодня было предостаточно, но к счастью, те кто торопятся, редко успевают проверять каждую пломбу лично.

За заслонкой ход стал ещё ниже, и мне пришлось идти согнувшись. Спина быстро заныла, порт грелся рваными толчками, и каждый такой толчок отдавал в левый глаз короткой белой полосой. Через минуту я перестал различать, где свет аварийных ламп, а где сбои моего зрения. Всё вокруг стало зелёным, мокрым и дешёвым, как дурной сон муниципального проектировщика.

Лада шла сзади. Ровно на той дистанции, с которой можно вытащить меня из обморока или выстрелить в колено, если она решит, что второй вариант полезнее. Удобная женщина. Всегда держит несколько сценариев под рукой.

Её браслет коротко завибрировал. Лада остановилась.

— Не останавливайтесь, идите дальше, Егор. Я догоню.

— У вас там любовное сообщение?

— Не останавливайтесь, — повторила она, и голос у неё не изменился.

Именно поэтому я обернулся.

На браслете горела тонкая строка.

[ОЛИМП / ЗАПРОС КОНТРОЛЯ ЦЕЛИ]

Требование: подтвердить контроль цели.

Цель: носитель исполнительного контура.

Получатель: назначенный исполнитель возврата.

Срок реакции: немедленный.

Риск: отсутствие подтверждения запускает флаг объяснения и маршрутизацию встречной группы.

Вывод: в корпоративном языке человек считается удержанным или потерянным, третьего состояния не предусмотрено.

Ниже мигало время.

00:47

Сорок семь секунд. Через сорок семь секунд в чьей-то аккуратной системе Лада Корвин перестанет быть специалистом, контролирующим ситуацию, и станет специалистом, который не отвечает на запросы. Не моя проблема. Очень хотелось так подумать. Прямо всеми остатками эгоизма хотелось. Но не вышло.

Она стояла под тусклой зелёной лампой, с мокрыми волосами, прилипшими к виску, и пистолетом в руке. Лицо у неё оставалось спокойным, а браслет на запястье равнодушно отсчитывал её будущие неприятности.

— Если подтвердите, они придут сюда?

— Я с казала вам, чтобы вы не останавливались.

— А если не подтвердите?

— Тоже придут, но сначала спросят, почему я задержала промежуточный отчёт.

— И что вы скажете?

— Пока ничего.

Хорошо. Плохое слово для человека, который подставляет себя рядом с тобой, но другого у меня не было. «Спасибо» прозвучало бы слишком чисто для таймера, заводившего на неё служебное дело. Лада повернула запястье, чтобы экран погас, и не нажала подтверждение. Просто дала времени сгореть.

00:09

В груди неприятно кольнуло. Это была не благодарность. Благодарность слишком чиста, а у меня внутри сейчас всё было в грязи, крови и юридических оговорках. Скорее, это было чёткое понимание цены, которую прямо сейчас платил не я.

00:00

Браслет мигнул красным.

[ОЛИМП / НАРУШЕНИЕ ОКНА ПОДТВЕРЖДЕНИЯ]

Окно подтверждения: нарушено.

Внутренний флаг: ожидание объяснения.

Причина: исполнитель не подтвердил контроль цели в установленное время.

Риск: доступ исполнителя может быть приостановлен, а маршрут цели передан другим группам.

Вывод: система начинает подозревать не цель, а своего же охотника.

Лада опустила руку.

— Теперь точно идите.

Я и пошёл.

Минут через пять сервисный ход вывел нас к железной двери с почти стёртым муниципальным гербом. Под ним кто-то когда-то наклеил рекламный стикер доставки еды, потом стикер содрали, и на металле остался бледный призрак улыбающегося бургера. Очень уместно. Даже муниципальное право в нашем городе пахло дешёвой едой и чужими остатками клея.

На двери ещё можно было разобрать надпись:

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ИДЕНТИФИКАЦИЯ]

Объект: муниципальный нотариальный узел N-6.

Функция: регистрация заявлений, споров, живых сканов и входящих номеров.

Состояние: старый, частично совместимый с корпоративными пакетами.

Значение: единственная ближайшая точка, где спор можно превратить из внутренней строки Арбитра в запись внешнего реестра.

Ниже, уже другим шрифтом, висела приписка:

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ПАРТНЁРСКИЙ КОНТУР]

Связанный контур: партнёрский сервисный контур «Маяк».

Роль: передача сервисных сведений, долгов, маршрутов и ограничений.

Риск: муниципальный узел не нейтрален, он связан с оператором района.

Вывод: даже место для жалобы частично питается от того, на кого жалуются.

Муниципальный. Это слово здесь обычно означало, что принадлежит всем, работает ни на кого, обслуживает того, кто последним оплатил прошивку. Дверь была заперта. Рядом висел терминал с ручным сканером, мутным экраном, серыми пятнами битых пикселей по краям и слотом для бумажных талонов. Настоящих бумажных талонов. Я даже на секунду испытал уважение. Если система хочет унизить человека, то пусть делает это с историческим вкусом.

Я приложил ладонь к сканеру.

Он щёлкнул.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ОТКАЗ ДОСТУПА]

Доступ: отказан.

Причина: текущая форма обращения не соответствует статусу заявителя.

Статус заявителя: не признан как владелец актива.

Доступное действие: выбрать форму живого носителя спорного актива или предъявить конфликт подписи.

Вывод: система не отрицает проблему, она отказывает неправильному человеку в неправильной двери.

Вот и вся моя минута права.

Ладонь мгновенно взмокла, пальцы сами сжались в кулак, ногти царапнули пластик. В затылке поднялся жар, будто модуль тоже обиделся, что дверь не оценила нашу драму. Так... Спокойно-спокойно... Дверь отказала не мне лично, а моей категории. Значит, надо найти категорию, которую она обязана хотя бы прочитать.

— Муниципальный нотариальный узел, — произнёс я в микрофон. — Заявление живого носителя спорного актива.

Терминал подумал две секунды, словно решал, стоит ли тратить на меня электричество.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ПОИСК ФОРМЫ]

Результат поиска: форма не найдена.

Запрошенный тип: заявление владельца или держателя актива.

Причина отказа: Егор Рудин не признан владельцем исполнительного контура.

Следующий допустимый путь: заявление живого носителя спорного актива.

Вывод: чтобы выжить, нужно перестать спорить как владелец и начать спорить как тело.

— Отлично.

— Вы не так формулируете... — заметила Лада.

— Спасибо. В следующий раз перед бегством обязательно возьму и освою курс муниципального унижения.

— Не шутите с терминалом.

— Он первый начал.

Лада подошла к панели, но сканер не тронула. Она внимательно осмотрела экран, старый слот для талонов и пломбу сбоку, потом перевела взгляд на меня.

— Это не центральный реестр, а старый районный узел. Он принимает только то, что связано с телом, договором или смертью.

— Не перестаю удивляться. Какой прекрасный набор.

— У вас есть тело. Есть спорный договор. И есть смерть подписанта.

— А ещё есть характер, который всем мешает.

— Характер не регистрируют.

А жаль, очень жаль. На этом можно было бы неплохо заработать.

Я снова приложил ладонь к сканеру.

— Заявление о запрете извлечения живого носителя до проверки спорного приказа.

Экран мигнул.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ПРОВЕРКА]

Статус: проверка.

Объект проверки: актив, заявитель, носитель, основание возврата.

Результат: не сформирован.

Фактическое значение: терминал не помогает, а сортирует Егора между вещью, свидетелем и человеком.

Вывод: каждое следующее слово должно попасть в правильную категорию.

Внутри всё на секунду сжалось в сухую напряжённую точку. Радоваться пока рано.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ОТКАЗ В ФОРМЕ ЗАЯВИТЕЛЯ]

Проверяемый объект: исполнительный контур.

Статус актива: украден / возврат.

Заявитель: не признан.

Причина отказа: носитель не подтверждён как владелец и не имеет права подавать заявление от имени актива.

Юридическое значение: система не признаёт за Егором право собственности, но оставляет возможность другой формы обращения.

Вывод: отвечать нужно не правом владения, а угрозой живому носителю и конфликтом чужой подписи.

Печать внутри терминала дёрнулась и выдала тонкую бумажную полоску, на которой было написано то же самое, только мельче, а оттого обиднее. Я сорвал талон, и рука моя дрожала. Бумагу яростно смял в кулаке без участия мысли.

В горле пересохло, перед левым глазом поплыла белая сетка, а в бок вернулась вся боль, которую я на время уговорил помолчать. Отказ. Не «убейте его» и не «вырежьте», а просто «заявитель не признан». Так выглядит насилие, когда хорошо выспалось, надело чистую рубашку и село за стойку приёма граждан.

Я разжал кулак. Бумага прилипла к мокрой ладони. Если я не заявитель, значит, отвечать нужно не правом, а ошибками в чужих приказах.

— Ратников... — выдавил я.

Лада посмотрела на меня.

— Что?

— Вы сами сказали, Лада. Узел принимает смерть.

Она поняла быстрее, чем мне хотелось бы.

— Нет.

— Я ведь даже не спросил...

— Вы собираетесь использовать мой служебный пакет.

— Я собираюсь доказать, что ваш служебный пакет подписан мертвецом.

— Это одно и то же, если вы делаете это через мой доступ.

И здесь она была права. Ненавижу, когда люди оказываются правы в самый неудобный момент. Это мешает красиво и праведно возмущаться. Я убрал руку от терминала.

— Тогда вы...

Лада промолчала.

Глава 12. Конфликт подписи

Сквозь толщу стены просочился далёкий металлический стук, и сразу стало ясно, что это не лопасти вентилятора, потому что ритм ударов выбивался из привычного шаблона и складывался скорее в поспешную, почти злую дробь шагов или ломиков, которыми кто-то уже отжимал люк. Тело само подалось к двери, не спрашивая разрешения у мозга, ведь инстинкт, выработанный за последний день, работал чётче любого рассуждения. Стоит расслышать погоню — сразу ищи щель, протискивайся в первое попавшееся отверстие и надейся, что оно ведёт не в тупик. Но ломануться дальше было просто некуда, зато привычка прятаться никуда не делась, и рефлекс этот отточен настолько, что я готов был нырнуть даже в щель мусоропровода, лишь бы не встретиться вплотную с теми, кто колотил по металлу сзади.

Лада выудила браслет из-под манжеты, и её пальцы на мгновение задержались на застёжке, словно она привыкла, что любой контакт с чужим пространством кончается выхватыванием или приказом.

— Я не передаю вам доступ.

— Я и не просил вас об этом.

— Просили...

— Ладно, — буркнул я, чувствуя, как губы снова липнут от крови, и эта липкость напомнила мне о разбитой роже, которую я давно перестал ощущать как свою. — Просил.

Она уставилась на меня так, словно я произнёс прямо-таки ловушку, замаскированную под нормальную речь, и в её взгляде мелькнуло настороженное ожидание, потому что её, вероятно, редко просили, а значительно чаще требовали нагло и в лоб, приказывали, обходили, втискивали в рамки инструкций, и потому обыкновенная просьба, сказанная в человеческой интонации, воспринималась ею как угроза не меньшая, чем дуло пистолета, смотрящее в лоб.

— Я сама всё сделаю.

— Так будет ещё лучше, — хмыкнул я.

— Если вы попробуете считать дальше протокола ВБ-12/И, я стреляю.

— В меня или в терминал?

— Для начала в вас.

Порядок действий стал ясен без лишних слов. Лада прижала браслет к боковому считывателю, и терминал, старый муниципальный ящик с потрескавшейся краской, неохотно ожил, экран заполз серыми полосами, а в глубине корпуса заворчал вентилятор, словно узел, проснувшись после очередного бюджетного коллапса, понял, что он всё ещё обязан работать, и горько пожалел, что не сдох вместе с финансированием.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / СЛУЖЕБНЫЙ ПАКЕТ ИСПОЛНИТЕЛЯ]

Субъект пакета: Корвин Л. А.

Протокол: ВБ-12/И.

Основание: возврат исполнительного контура.

Подписант: Ратников В. Н.

Статус пакета: принят к просмотру через муниципальный терминал.

Проблема: пакет содержит приказ, который может быть оспорен по статусу подписанта.

Доступное действие: запросить реестр смерти и прекращения полномочий подписанта.

Лада замерла, словно вросла в пол, и я разглядывал только её профиль, мокрую прядь у виска и линию челюсти, которая держалась без тряски, без всякой драматичной истерики, просто человек уставился на то, как его рабочий инструмент на глазах превращается в улику против него самого.

— Запрос смерти подписанта, — произнесла она.

Терминал мигнул, и экран засветился новой страницей.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ РЕЕСТР СМЕРТИ / ПОИСК]

Запрошенный реестр: смерть и прекращение полномочий.

Субъект поиска: Ратников Виктор Николаевич.

Основание запроса: проверка подписи в протоколе ВБ-12/И.

Статус запроса: поиск.

Вывод: если подписант мёртв, приказ не исчезнет сам, но начнёт пахнуть документальной гнилью.

В затылке кольнуло, и Арбитр попытался подсветить строку, однако изображение расплылось мутными пятнами, так что я стиснул зубы и велел железке не лезть, потому что сейчас мне нужна не подсказка в черепе, а запись, не поддающаяся списыванию на перегрев порта.

Экран выдал ответ.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ РЕЕСТР СМЕРТИ / ОТВЕТ НА ЗАПРОС]

Субъект поиска: Ратников Виктор Николаевич.

Статус субъекта: мёртв.

Дата смерти: 17.10.23.

Служебные полномочия: прекращены.

С момента смерти прошло: 11 лет 4 месяца.

Связанный риск: от имени умершего лица зарегистрирован действующий приказ.

Вывод: пакет возврата содержит проверяемый конфликт подписи.

Ниже появилась новая строка.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / КОНФЛИКТ ПОДПИСИ]

Конфликт подписи: да.

Основание: приказ зарегистрирован от имени лица с прекращёнными служебными полномочиями.

Статус конфликта: достаточен для первичного оспаривания.

Ограничение: конфликт подписи не отменяет статус возвратного актива.

Вывод: найден не ключ к победе, а официальная трещина, в которую можно вставить пальцы.

По спине протянуло холодом, хотя в сервисном ходе стояла влажная, тяжёлая духота. Вот оно, не просто правда, которую мы и так несли с собой, дыша ею через зубы, а терминальная, бумажная, зашитая в реестр с номером и датой, со злой привычкой оставаться на виду именно там, где её крайне неудобно видеть.

Терминал дёрнул печатающей головкой, выплюнул вторую полоску, и Лада цапнула её первой, потому что это её риск и бумага тоже, а я не стал спорить, поскольку спорить о том, кто получит отпечаток муниципального приговора, казалось издевательством над здравым смыслом. Затем экран на секунду погас и снова включился.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СТАТУСЕ АКТИВА]

Конфликт подписи: подтверждён.

Статус актива: не отменён.

Живой носитель: требуется для подачи заявления.

Непризнанный носитель: не получает права владения.

Смысл предупреждения: система может приостановить изъятие, но не может признать спорный контур собственностью Егора.

Юридический вывод: заявление должно быть оформлено не как право на имущество, а как запрет хирургического действия до проверки.

Я коротко рассмеялся, и смех вышел хриплым, противным, больше смахивающим на предсмертный хрип старого вентилятора, наконец-то заклиненного насовсем. Конечно, система, даже увидев мёртвого подписанта, первым делом уточнила, что вещь остаётся вещью, и это было так заботливо, так трогательно, что мне захотелось плюнуть прямо в считыватель, только рот пересох окончательно, и слюны не было ни капли.

— Скан, — буркнула Лада.

— Я весь перед ними.

— Не такой.

Она ткнула пальцем в нижнюю панель, откуда выдвинулся блок с двумя упорами, один для ладони, другой для затылочного порта, и этот старый муниципальный сервис выглядел так, будто приглашал положить голову на плаху, только оформленную в рамках административной реформы и снабжённую QR-кодом.

Во рту стало совсем кисло, желудок сжался, потому что тело уже знало, что сейчас будет больно, а голова ещё пыталась оформить протест. Можно было отказаться, тогда дверь останется закрытой, терминал сохранит отказ, а преследователи доберутся до нас и вскроют мне череп без лишних бюрократических проволочек. Можно было приложиться, терпеть боль сейчас, оставить след сейчас, получить входящий номер, если повезёт. Отличный выбор, просто мечта потребителя, и я прижал ладонь к первому упору, а пластик тут же прихватил кожу вакуумом, присосавшись, словно голодный механический призрак.

— Подставьте затылок под сканер, — напомнила Лада. — Ну?

— Сейчас-сейчас...

— Не дёргайтесь.

— У вас все советы такие оптимистичные? — съязвил я.

Я наклонился, и второй упор оказался холодным. Чтобы достать до него, пришлось согнуться почти вдвое, и тут воротник куртки Фича стал мешать, давить на шею, так что я расстегнул крепление одной рукой, экранирующая пластина чуть отошла, и мир сразу стал громче, но не звуками, конечно. Просто имплант стал лучше сканировать всё окружающее прорстранство. По стенам на долю секунды поползли красные и серые строки: узел, Маяк, договоры, отказы, батареи, чужие имена. Сканер не просто проверял, жив ли я, а сопоставлял мой маршрут, ремонтные следы и всё, что за ночь успело прицепиться к моему порту, словно я был не человеком, а сломанным маршрутизатором, который вот-вот спишут в утиль.

Строка вспыхнула сбоку так резко, что я не успел отвести взгляд.

[АРБИТР / СОПУТСТВУЮЩИЙ СЕРВИСНЫЙ СЛЕД]

Субъект: Елин Марат Сергеевич.

Устройство: протез нижней конечности, рабочая серия.

Батарейная квота: две просрочки.

Несанкционированная перемычка: обнаружена.

Вероятный источник перемычки: несертифицированное вмешательство до текущей проверки.

Гарантийный риск: отказ при следующем окне обслуживания.

Связь с текущим событием: след выявлен при живом скане Егора и может быть привязан к маршруту носителя.

Вывод: попытка спасти одного носителя создаёт сервисную улику против другого бедного абонента.

Фичева перемычка, та самая, которую я поставил Марату в первой половине ночи, чтобы он смог добраться до смены и обратно, а не оставил ногу на полу клиники как доказательство собственной бедности. Живой человек, превращённый в четыре строки рядом с моим отказом, и это было очень удобно. Я решил доказать, что меня нельзя вскрыть без записи, и сам подсветил запись, по которой завтра могут отказать в ремонте моему другу. Если кто-нибудь спросит, чем пахнет корпоративная процедура, я скажу, что мокрым пластиком муниципального сканера и чужой ногой, которую завтра не станут чинить, потому что ты помог ей сегодня.

— Егор... — позвала Лада.

Я понял, что задержал дыхание, сделал вдох и наклонился до конца.

Сканер сомкнулся на затылке, и ноющая боль меня накрыла сразу, муниципальный сканер лез под череп горячей проволокой, которая методично искала, где у меня заканчивается порт и начинается личность. Левый глаз погас на полсекунды, вода под ботинками исчезла, и остался только белый шум, горячая железяка у шеи и ладонь, вдавленная в упор до боли в костях. Тело рванулось назад, но Лада сграбастала меня за плечо и прижала к упору, её пальцы впились в мышцу.

— Держитесь, Егор.

Я хотел ответить ей, что-нибудь обидное и остроумное, но не смог, потому что зубы стучали друг о друга, в горле стоял густой металлический вкус, а Арбитр пытался вывести подсказку поверх зрения, однако строки ломались и падали вниз, осыпаясь двоичным кодом.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ЖИВОЙ СКАН]

Процедура: подтверждение живого носителя спорного актива.

Порт: Г-17/МУН.

Совместимость порта: нестабильная.

Физиологический ответ: боль, сбой зрения, перегрузка интерфейсной ткани.

Ошибка 1: муниципальный скан не распознаёт исполнительный контур как штатный имплант.

Ошибка 2: исполнительный контур не передаёт полный пакет владельца.

Ошибка 3: живой носитель не совпадает с назначенным владельцем актива.

Повтор: выполнен.

Вывод: скан не подтверждает право владения, но подтверждает наличие живого тела вокруг спорного объекта.

Я ухватился за одну мысль, единственную, умещавшуюся в кипящем мозгу. Не владение. Не право на модуль. Просто «живой носитель». Меня нельзя вскрыть как контейнер без предварительной проверки и обследования, и эта достаточно простая формула укладывалась в голову, горящую от сканера, позволяя не развалиться на отдельные куски прямо здесь и сейчас.

Сканер наконец отпустил, а я отшатнулся и врезался плечом о стену, так что по сервисному коридору прокатился глухой удар. Лада опять сграбастала меня за воротник, опять удержала от падения, и если мы выживем, я непременно куплю себе нормальную куртку с ручками для переноски, раз уж меня всё равно таскают за воротник, как ремонтный ящик с удобными ручками.

Экран терминала завис на мгновение, потом выдал ответ.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ФОРМЫ ДЕЙСТВИЯ НОСИТЕЛЯ]

Живой носитель: подтверждён.

Право владения: не подтверждено.

Статус актива: спорный / возврат.

Доступная форма 1: заявление о запрете извлечения до проверки.

Доступная форма 2: жалоба на конфликт подписи.

Доступная форма 3: отказ от претензии.

Риск формы 3: отказ не останавливает изъятие и оставляет носителя без процессуальной защиты.

Рекомендуемое действие: подать заявление о запрете извлечения и жалобу на конфликт подписи.

— Третье звучит заманчиво, — съязвил я, выдыхая воздух, который до этого застрял глубоко в грудной клетке.

— Не выбирайте третье.

— А я уже почти решил подарить им свою голову в красивой упаковке.

Лада отпустила воротник.

— Говорите первое.

— Выбираю первое.

Терминал молчал.

— Скажите фразу полностью, — добавила она.

— Конечно. Куда же без церемоний.

Я снова прижал ладонь к сканеру, на этот раз, к счастью, без затылка, и спасибо и на этом. Заявление живого носителя спорного актива о запрете извлечения исполнительного контура из тела до проверки конфликтной подписи, происхождения актива и статуса носителя. Формулировка неполная. Я закрыл глаза. На внутренней стороне век плавали белые пятна, в дальнем ходе снова стукнул металл, уже ближе. Отказ терминала врезал пустотой, и на секунду мне захотелось шарахнуть по этой панели так, чтобы муниципальная память закончилась вместе с ударом моего ботинка. Пальцы сами потянулись к краю терминала.

Думай. Не бей железо, которое может выдать единственную спасительную бумажку в твоей жизни. Чего ему не хватает? Носитель. Живой. Спорный актив. Не владелец. Я вытер губы рукавом, и на ткани остался тёмный след, кровь, грязь или, наконец, истинный цвет моей юридической карьеры.

— Заявление живого носителя спорного актива, — произнёс я, стараясь выговаривать каждое слово так, будто оно весит килограмм, — о запрете извлечения исполнительного контура из тела до проверки конфликтной подписи, происхождения актива и статуса носителя.

Терминал затих.

И это было худшее молчание за всю ночь. Молчание Фича хотя бы означало, что он подыскивает, чем зашить. Молчание Лады означало, что она взвешивает, стрелять или подождать. Молчание терминала означало, что старая муниципальная железка с дешёвой устаревшей программой пытается понять, достаточно ли я человек.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ПЕРВИЧНАЯ ПРОВЕРКА]

Заявление живого носителя: принято.

Форма заявления: запрет извлечения исполнительного контура из тела до проверки.

Основание заявления: конфликт подписи, неустановленное происхождение актива, спорный статус носителя.

Статус приёма: первичная проверка.

Ограничение: приём заявления не создаёт права владения и не отменяет возвратный интерес владельца.

Вывод: система признала не человека полностью, а минимальное право живого тела не быть вскрытым без записи.

Я не успел обрадоваться.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ПЕРЕД РЕГИСТРАЦИЕЙ]

Статус носителя: временный.

Статус актива: остаётся спорным.

Право владения: не возникает.

Риск для носителя: после окончания первичной проверки изъятие может быть возобновлено.

Смысл предупреждения: заявление защищает только процедуру проверки, а не жизнь носителя в полном объёме.

Вывод: регистрируется спор, а не победа.

— Да понял я, понял, — буркнул я терминалу. — Только не дарите мне всю корпорацию сразу, просто не режьте сразу.

Печать зажужжала долго и натужно. Из щели поползла бумажная лента с серым QR-кодом, номером узла и жирной строкой.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / РЕГИСТРАЦИЯ ВХОДЯЩЕГО]

Входящий номер: N-6/ЖНСА/44819.

Тип обращения: заявление живого носителя спорного актива.

Узел регистрации: муниципальный нотариальный узел N-6.

Статус: запись создана.

Юридическое значение: спор получил номер, дату, маршрут обработки и след в журнале.

Последствие: удалить событие без следа становится сложнее.

Ниже стояло главное.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ПРИОСТАНОВКА ИЗЪЯТИЯ]

Извлечение до первичной проверки: приостановлено.

Срок первичного оспаривания: 00:15:00.

Основание приостановки: живой носитель заявил запрет на хирургическое извлечение до проверки конфликтной подписи.

Ограничение: приостановка не отменяет возвратный приказ.

Цена действия: входящий номер уведомит правообладателя и запустит встречные процедуры.

Вывод: жизнь носителя получила пятнадцать минут процессуального времени.

Я пялился на бумагу. Пятнадцать минут. Вся моя новообретённая юридическая ценность стоила пятнадцать минут и плохо напечатанной полоски. С одной стороны, я ожидал большего. С другой, пятнадцать минут назад меня собирались вскрыть вообще без талона, так что рост был налицо. Очень скромный, довольно унизительный, но всё-таки рост.

Лада вытащила ленту и оторвала по зубчатому краю.

— Мне нужна копия.

— Вам всё нужно.

— Да.

Она сложила бумагу пополам и сунула её мне в карман куртки, не себе, а мне, и это странное маленькое действие запало в память, потому что за ночь слишком многие пытались отобрать у меня голову, и рука, положившая мне в карман шанс, выглядела до неприличного человечно.

Терминал снова мигнул.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ВСТРЕЧНЫЙ ЗАПРОС ПРАВООБЛАДАТЕЛЯ]

Уведомление правообладателя: отправлено.

Встречный запрос: «Олимп Бионикс» / «Гелиос-Клин».

Требование: отмена приостановки по признаку украденного актива.

Маршрутная трассировка: активна.

Связь с текущим событием: правообладатель получил запись о споре и начал давить через медицинский контур.

Риск: носитель и сопровождающие могут быть найдены до окончания первичной проверки.

Вывод: регистрация спасла носителя от немедленного ножа, но включила более высокий уровень охоты.

Вот теперь можно было считать. Пятнадцать минут минус время на встречный запрос, минус путь из вентиляции, минус люди наверху, минус мой порт, который после сканирования грелся так, будто собирался сварить всё содержимое черепа до состояния супа. Остаток получался грустный, почти родной, словно я всю жизнь расплачивался именно такими вот остатками.

Браслет Лады коротко пискнул. Она взглянула на экран, и выражение её лица не изменилось. Очень плохой знак. Когда у неё вот так застывало лицо, это значит, что на браслет пришли плохие новости.

— Что? — обратился я к ней, и голос мой прозвучал грубовато, потому что терминал съел последние крохи терпения.

Она повернула экран ко мне.

[ОЛИМП / СЛУЖЕБНОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ ИСПОЛНИТЕЛЯ]

Субъект: Корвин Л. А.

Окно доступа: приостановлено.

Причина: неподтверждённый контроль цели / участие в спорной регистрации.

Статус: ожидание разбора.

Фактическое значение: исполнитель временно теряет прямой служебный проход к части корпоративных инструментов.

Риск субъекта: действия Лады могут быть пересмотрены как отклонение от приказа.

Вывод: спор носителя начинает загрязнять не только его маршрут, но и служебный статус того, кто его вёл.

— Разбор звучит весело, — съязвил я.

— Нет.

— Я пытался быть вежливым.

— Не надо.

Что же... Справедливо. Терминал, однако, ещё не закончил. На экране раскрылась следующая строка, уже не только моя.

[АРБИТР / СОПУТСТВУЮЩИЕ СЕРВИСНЫЕ РИСКИ МАРШРУТА]

Объект оценки: маршрут спорного носителя после регистрации входящего N-6/ЖНСА/44819.

Бармин Ф.: несертифицированное вмешательство.

Литке С.: серое окно доступа.

Мурашов Т. К.: маршрутный залог.

Елин М. С.: несанкционированная перемычка протеза.

Общий вывод: все лица, помогавшие носителю, получили читаемый сервисный след.

Риск: каждый след может быть использован как отдельный рычаг давления, штрафа, отказа в ремонте или блокировки доступа.

Каждая строка легла в живот отдельным холодным камнем. Фич. Соль. Тихон. Марат. Система не просто увидела меня, она увидела всех, кто за эту ночь хотя бы на минуту оказался рядом с моей проблемой. Очень по-корпоративному: один тип получает бумагу, а четыре других получают причину завтра проснуться в мире, который стал для них ещё хуже чем был. Как будто химических ожогов от кислотных дождей и токсичных бурь от которых люди выплёвывают лёгкие по кускам мало.

— Это что значит? — обратилась Лада ко мне, хотя её голос звучал так, будто она уже догадывалась.

Охотница убрала браслет под манжету.

— Ответный ход... Надо пологать.

— Быстро.

— У них целый департамент хороших юристов.

— И плохие люди.

— Это часто один и тот же департамент.

В первый раз за ночь она почти пошутила. Почти. Я бы оценил, если бы терминал в этот момент не издал новый звук.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ПРОДЛЕНИЕ ПРИОСТАНОВКИ]

Первичное оспаривание: принято.

Срок приостановки до рассмотрения: 00:08:00.

Основание: заявление живого носителя связано с конфликтом подписи и не может быть закрыто мгновенно.

Ограничение: срок не гарантирует безопасность после истечения таймера.

Вывод: процедура купила носителю ещё восемь минут и одновременно подтвердила маршрут для встречной группы.

Восемь.

Даже не пятнадцать. Корпоративная машина откусила семь минут так быстро и буднично, будто это была сдача за лапшу. Сзади снова врезали по заслонке, и теперь звук прокатился не через длинный ход, а из соседней трубы, значит, кто-то нашёл второй доступ, или купил его, или маршрутный залог Тихона наконец начал приносить дивиденды.

Тело отреагировало раньше мозга, плечи поднялись, ладонь сама прижала карман с бумажкой, и это было смешно, потому что тонкая муниципальная лента не остановит людей с резаками, но заставит их оставить след, а иногда след — единственное оружие, ценой ниже шокера.

— Дверь, — кинула Лада.

Я уставился на муниципальную дверь, а она всё ещё была закрыта. Терминал, видимо, счёл, что право правом, а служебное помещение предназначено для людей с нормальным статусом.

— Узел, открыть проход по входящему N-6/ЖНСА/44819, — буркнул я.

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ОТКАЗ]

Результат запроса: отказ.

Причина: запрошенное действие не соответствует текущему статусу носителя или доступному окну.

Статус носителя: временный, спорный.

Последствие: процедура не предоставляет расширенной защиты.

Вывод: система дала время, но не право командовать ею.

— Да чтоб тебя!

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ОГРАНИЧЕНИЕ ПОМЕЩЕНИЯ]

Объект: служебное помещение.

Доступ: ограничен.

Текущий субъект: живой спорный носитель без допуска сотрудника.

Возможный обход: через сопровождение, старший ключ или физическую неисправность маршрута.

Вывод: бумага пропускает заявление быстрее, чем тело.

Лада уже осматривала боковую стену.

— Нам не внутрь.

— Очень жаль. Я только начал любить муниципальное гостеприимство.

Она нашла под панелью аварийную рукоять. Красную, с пломбой. Пломба была свежей, корпоративной, не муниципальной, а значит, узел давно перестал быть совсем городским. Лада не стала стрелять. Просто ухватила рукоять двумя пальцами и резким движением сломала пломбу.

Браслет снова пискнул.

— Вам там ещё есть что приостанавливать? — съязвил я.

— Уже нет...

Она дёрнула рукоять, и в стене открылась узкая техническая створка. За ней оказался другой сервисный ход, темнее первого. Оттуда потянуло прохоладным воздухом и резким запахом батарейного электролита.

Арбитр попытался вывести маршрут.

[АРБИТР / МАРШРУТ]

Процедура: восстановление маршрута.

Статус: выполняется.

Источник: след спорного входящего и сервисные отметки.

Риск: маршрут может быть прочитан встречной группой.

Вывод: любая попытка найти выход одновременно помогает системе найти носителя.

Строка дёрнулась.

[АРБИТР / ОШИБКА ТРАССИРОВКИ]

Ошибка трассировки: обнаружена.

След: активен.

Причина: текущий маршрут перегружен чужими сервисными рисками, спорным входящим и действиями сопровождающих.

Рекомендация: смена носителя маршрута.

Смысл рекомендации: физически вывести основное тело из ожидаемой линии преследования или переложить часть маршрута на другой объект.

Вывод: система видит путь, но путь уже стал слишком грязным для точного прогноза.

Не «спасите Ладу». Не «спасите меня». Просто пересчитать след так, чтобы чужая подпись приняла на себя больше грязи. Очень умная железка. Очень корпоративная. Я даже почувствовал, как внутри поднимается волна ненависть.

— Нет, — буркнул я.

Лада резко уставилась на меня.

— Что «нет»?

— Он предлагает сменить носителя маршрута.

— Это значит?

— Не знаю. Отдать бумажку вам. Повесить след на вас. Использовать ваш доступ. Испортить нам отношения иным способом до того, как они успели появиться.

Лада молчала.

Умный человек на моём месте сказал бы, что это рационально. У Лады лучше броня, лучше навыки, лучше допуск, а если след пойдёт через неё, я проживу дольше. Но я не умный. Я ремонтник, который за одну ночь уже увидел, как легко система переводит чужую помощь в обвинение.

— Не будем, — буркнул я.

— Вы уверены?

— Нет. Но я уже держу бумажку. Пусть хоть один долг за эту ночь будет мой.

Она уставилась на меня секунду, затем кивнула.

— Тогда быстрее.

Мы полезли в новый ход. За спиной терминал продолжал печатать, и бумага шуршала в пустом узле сухо и зло, словно ей поручили зафиксировать начало небольшой войны. На экране оставалась строка.

00:07:12

[МУНИЦИПАЛЬНЫЙ УЗЕЛ / ИТОГ ПЕРВИЧНОГО ОСПАРИВАНИЯ]

Извлечение: приостановлено.

Встречная группа: направлена.

Статус носителя: живой спорный носитель возвратного актива.

Статус владельца: уведомлён и требует отмены приостановки.

Связь с текущим событием: юридическое окно открыто, силовой ответ уже запущен.

Вывод: право дало время, но не дало убежище.

Я лез первым. В кармане лежал входящий номер, в затылке горел порт, а за спиной шла Лада. Впереди теперь начиналась не свобода, а следующий отсчёт, ещё один пункт в муниципальной ведомости, который мне предстояло оплатить чужими судьбами.

Глава 13. Интерлюдия. Лада. Возвратный актив

Всякая полезность неизбежно заканчивается строкой в отчёте, причём у обычных людей она обрывается значительно позже, чем фиксируется в итоговых документах, тогда как у специалистов Олимпа всё происходит с точностью до наоборот. Сначала бездушная система бесстрастно сообщает, что ты больше не контролируешь намеченную цель, затем тебя долго и нудно допрашивают о причинах провала, и в конечном итоге из этого недоразумения рождается новая папка в архиве, поскольку живая часть процесса никого в управлении особенно не интересует.

Мой браслет давно угомонился после недавнего «красного флага», однако кожа под широким ремешком всё ещё отчётливо помнила сухую, раздражающую вибрацию, которой сопровождались требования системы немедленно объяснить нарушение окна подтверждения. Я следовала за Рудиным по низкому и душному сервисному ходу, принципиально не желая пялиться на мигающий экран, так как в этот момент мне важнее было выдерживать дистанцию, следить за нависающим потолком и отмечать каждое движение его ног. Моё собственное служебное будущее, при всей его значимости, могло подождать несколько минут, пока мы не выберемся из этой сырой норы.

Этот субъект шёл из рук вон плохо. В его движениях не было ни грамма пафоса, он просто передвигался как тот, кому больно в слишком многих местах одновременно, и кото по этой причине выбирает не достоинство, а мелкие механические цели. Рудин осторожно ставил стопу, проверял, выдержит ли она вес, затем медленно переносил корпус и снова повторял этот изматывающий цикл.

Возвратному специалисту категорически запрещено размышлять о подобных материях, и этому правилу нас обучают очень рано, задолго до первого выхода на стрельбище. Всё начинается со словаря, где живой человек последовательно превращается в «актив», затем в «носитель», а после и вовсе в «сопутствующий ущерб». Статус субъекта после изъятия модуля официально признаётся несущественным, и если вдалбливать себе эти термины достаточно долго, то тело по ту сторону операционного стола начинает восприниматься не более чем как временная упаковка. Просто ещё одна цель.

Моё первое реальное изъятие проходило вовсе не в сияющей башне, а в тесном сервисном боксе при клиническом шлюзе, где на каталке лежала баба лет сорока в затасканной серой куртке. В её шейном порту застрял украденный корпоративный нейроузел, и пока я держала сектор, подтверждая контроль над целью, хирург споро работал скальпелем, а юрист в углу ещё быстрее заполнял форму возврата актива. Когда эта дамочка начала истошно кричать, старший нашей смены даже не удосужился поднять головы, лишь лениво буркнул в общую связь, что носитель эмоционально нестабилен, и приказал продолжать работу. С того момента мне стало значительно проще не слышать чужую боль, и я научилась делать это достаточно быстро, чтобы оставаться полезной для Олимпа.

Теперь же Рудин брёл впереди меня, и я начала осознавать одну неприятную вещь, что он совершенно не желал помещаться назад в мой привычный служебный словарь. Дело даже было не в жалости, которая на моей работе только замедляет руку и мешает при разборе полётов, а в том, что Арбитр внезапно ответил ему, и нотариальный узел принял этот живой спор. Подпись на протоколе теперь принадлежала мертвецу, и это превращало обычное дело об украденном модуле в историю о том, как кто-то на самом верху слишком привык считать чужое тело тарой под свои интересы, не считаясь даже с остатками юридического права.

Я понимала, что если сейчас подтвержу полный контроль и сдам Рудина, то никакого расследования просто не последует. Его ждёт немедленное извлечение, затем оперативная чистка бумаг и новый приказ, а какой-нибудь спокойный тип снова процедит сквозь зубы, что статус носителя несущественен. Я слишком хорошо знала тембр голоса, которым эти приказы диктуются, и именно эта холодная эффективность, даже переставшая маскироваться под законность, раздражала меня сильнее всего.

Рудин впереди зацепился плечом за ржавый кабельный лоток и сдавленно выругался, однако он даже не обернулся, чтобы проверить, иду ли я следом. Казалось, он либо уже всё для себя решил, либо заранее принял цену любой своей ошибки, и эта его рациональность казалась мне одновременно глупой и раздражающей. Я подняла браслет к лицу, где в окне запроса уже висело требование пояснить нарушение, и среди трёх стандартных вариантов — потери связи, сбоя или враждебного вмешательства — я выбрала последний.

Это была первая в моей жизни сознательная и очень дорогая ложь, занесённая в систему собственноручно. Я впечатала в строку подтверждение, что точная локация недоступна из-за вмешательства, после чего браслет затребовал пакет телеметрии. Открыв сервисное меню, я хладнокровно выдернула геометку последнего коридора и оставила лишь общий сектор старого муниципального контура, чего было вполне достаточно для правдоподобия, но катастрофически мало для нашего немедленного перехвата. Чтобы перекрыть все городские сервисные отнорки потребуется даже не не полк, а дивизия. Экран мигнул холодным светом, принимая данные, и выдал распоряжение ожидать допросный разбор, что означало лишь то, что я окончательно перешагнула черту.

Это не выглядело как предательство или романтическая история с беглецом из трущоб. Просто впервые я сообщила системе меньше правды, чем могла предоставить. Спрятав браслет под манжету, я уставилась на спину Рудина, который вовсе не выглядел как знамя или великий герой. Его куртка была безнадёжно испачкана и порвана, затылок горел от вживлённого импланта не под его убогий порт, а шаги были всё неуверенней, но система уже дважды в нём ошиблась, решив, что живой носитель может оставаться просто упаковкой. Я никогда не верила в чудеса, особенно в те, что спорят с терминалами, но в системную ошибку охотно допускала, так как иногда это единственное место, где у человека снизу появляется хоть какой-то просвет.

— Идёте? — Рудин на секунду обернулся, зыркнув на меня своим тусклым глазом.

— Сразу следом за вами, Егор, — спокойно бросила я в ответ, не желая пускаться в объяснения. — Не останавливайтесь.

— Тогда давайте шевелитесь, пока ваши бывшие коллеги не решили, что мы им срочно нужны.

Слово «бывшие» прозвучало странно, и я ничего не ответила, поскольку для честного ответа мне нужно было сначала самой решить, в какой именно момент это определение стало точным. Мы просто пошли дальше в полном молчании, и я понимала, что выбрала его совсем не потому, что он мне симпатичен. Скорее наоборот. Его попытки в юмор, меня скорее раздражали, чем веселили. Всё вышло спонтанно, но выходило, что впервые за свою карьеру я лишила систему права называть человека возвратным активом.

Глава 14. Человек на балансе

Сервисный ход за N-6 уже не был муниципальным, это стало ясно раньше, чем я успел всё толком рассмотреть. Старый город пах мокрым бетоном, ржавчиной, старой краской и упрямой попыткой не развалиться до следующей проверки, которую всё равно перенесут, потому что кредитов на текущий ремонт снова нет, хотя давно уже необходим капитальный. Ответственных опять нет, а виноватым в итоге назначат слесаря с просроченным допуском. Корпоративный сервис пах холодным пластиком, батарейным электролитом, дезинфектором и чужим правом войти без стука. В узком проходе под ногами тянулся ребристый настил, влажный по краям, но слишком аккуратный для муниципалов, вдоль стен шли серые кабельные жгуты с ровными бирками Маяка, а над головой через каждые десять метров горели плоские аварийные лампы. Светили они скупо, потому что разместили их здесь не из заботы о человеке, а чтобы камера зафиксировала нарушителя под правильным углом и потом передала тем, кто умеет превращать картинку на экране в служебное основание.

Я шёл первым, хотя с каждой минутой это становилось всё менее разумно. После живого скана порт горел уже где-то глубоко, под костью, словно туда забили раскалённый клин и теперь медленно проворачивали его в мясе, проверяя, сколько ещё выдержит человеческий материал. Это был тяжёлый внутренний жар, мешавший даже шею держать прямо. Стоило мне чуть поднять голову, как в затылке наливалась горячая волна, левый глаз выпадал на долю секунды, и коридор становился плоским, как плохая схема эвакуации, на которой выходы нарисованы ради отчёта.

За спиной шла Лада. Уже без всесильного доступа и приказа, с внутренним флагом, пистолетом в руке и с сосредоточенным выражением на лице. Вероятно, уже мысленно составила отчёт на три варианта собственной катастрофы. Хорошенькая у меня компания для ночной прогулки по сервисному лабиринту. Надо признать, с такой спутницей чувствуешь себя почти защищённым, если не вспоминать, что ещё недавно она сама была главной причиной моих проблем.

В глубине прохода, далеко за спинами глухо ударило о металл.

Тело среагировало быстрее отупевшей от перегрева головы и напряглось. Мозг догнал происходящее через секунду. Если встречная группа дошла до N-6, у нас оставалось не восемь минут, выторгованных старым терминалом. У нас было ровно столько времени, сколько им понадобится, чтобы понять, какую пломбу сломала Лада и по какому ходу мы ушли.

— Быстрее, — поторопила меня спутница.

Я хмыкнул.

— У вас это похоже любимое слово...

Лада не остановилась и даже не повернула головы. Я слышал только её шаги, ровные и слишком спокойные для того, кому только что приостановили доступ.

— Оно полезнее ваших попыток в юмор.

— Суховато для девиза, — пробормотал я и всё-таки ускорился, насколько позволяла нога. — Хотя, признаю, в вашем стиле.

— Если вам станет легче, — произнесла она тем же ровным голосом, — я могу сказать «пожалуйста».

— Не надо. Я могу не выдержать такого проявления тепла.

— Значит, быстрее.

Вот теперь она звучала почти довольной. Или мне хотелось так думать, чтобы не считать каждый толчок боли в затылке.

Настил под ногами вирировал, но мелкая дрожь по нему распространялась не от наших шагов. Ниже работали батарейные насосы, толкая электролит в районные линии, от чего весь сервисный ход жил их тяжёлым, ровным, подземным пульсом. Садовая Слободка наверху спала плохо и неровно, с дешёвыми фильтрами в лёгких, протезами на зарядке, телефонами под подушками и браслетами Маяка, чтобы не пропустить уведомление, после которого твоя жизнь внезапно становится дороже, хуже или короче. Я много раз ходил рядом с такими шахтами и раньше думал о них как о коммунальных коммуникациях, которые шумят, мешают спать и постоянно требуют ремонта. Сейчас Арбитр показывал слишком много, и коммуникационная сеть стала похожа на кровеносную систему района, только вместо крови по ней гнали электролит и долги.

Он видел не всё. Не весь наш мир целиком, но и того, что цеплялось за кабельные бирки и свежий след N-6, хватало моим перегретым нервам с лихвой. Там где я проходил, подтягивались связанные с маршрутом договоры, служебные риски, гарантийные хвосты и прочая невидимая дрянь, которой обычно ломают людей без шума и пыли. Этого хватило, чтобы коридор перестал быть коридором. На стенах дрожали серые подписи сервисных линий, на кабелях вспыхивали номера договоров, а под каждой аварийной лампой висел чужой долг.

Я сморгнул, пытаясь убрать этот лишний сейчас слой. Левый глаз ответил белым пятном, и я на полшага потерял глубину пространства. Плечо само нашло стену.

— Снова имплант? — без участия и интереса спросила Лада. — Он что-то показывает?

После всего, что случилось, даже такой вопрос показался почти заботой. Очень низкая у меня, оказывается, планка.

— Сервисные линии, батареи, долги, — ответил я, пережидая, пока пятно в глазу расползётся и начнёт тускнеть. — Не весь район, если вы об этом. Только то, что рядом и успело прилипнуть к моему маршруту.

— Попытайтесь не читать лишнего. Абстрагируйтесь от этого.

— Ага, сейчас. Я прям выбираю, знаете ли. Вот эту чужую просрочку прочту, а вот эту, с дыхательным блоком, пожалуй, оставлю на десерт.

Она подошла на шаг ближе. Я услышал, как бронеткань её костюма тихо шуршит.

— Егор...

— Что?

— Сейчас не время для вашей защитной реакции.

Я повернул голову ровно настолько, чтобы видеть её боковым зрением, и пожалел об этом, потому что левый глаз снова дёрнулся белой полосой.

— Защитной реакции? Что вы имеете в виду?

— Шуток.

— А, — сказал я, пробуя выпрямиться и сразу получая горячий укол под череп. — Тогда плохие новости. Другого способа не завезли.

Лада задержала взгляд на моём лице. Ненадолго, но достаточно, чтобы я понял, что она не спорит и не прпиказывает, потому что, возможно, сама видит, как именно я уже расклеялся. Потом она снова посмотрела вперёд.

— Хорошо, но тогда шутите потише. Нас могут слушать.

— Пусть тоже привыкают...

Впереди загорелся красный индикатор.

[АРБИТР / МАРШРУТНАЯ ТРАССИРОВКА]

Статус: активна.

Объект: маршрут спорного носителя.

Зона: Садовая нижняя линия.

Риск: след может привести исполнителей к людям, помогавшим Егору.

Вывод: после регистрации спор перестал быть невидимым.

Строка появилась не у меня на экране дополненной реальности, а вспыхнула на стеновой панели Маяка, прямо поверх схемы вентиляции, и от этого стало заметно хуже. Когда сообщения видишь только ты, ещё можно списать её на перегретый порт, испорченный глаз, глюки системы и общий развал организма, но стеновая панель фантазиями не страдала. Это было не пророчеством, подсказкой или личным издевательством Арбитра, просто заурядное служебное уведомление для тех, кто обслуживает линию и должен знать, что сейчас в их отладженный технический процесс влетит с двух ног чужая проблема.

Ниже мигнул таймер.

[АРБИТР / ОБНОВЛЕНИЕ СЕРВИСНЫХ РИСКОВ]

Время до обновления: 00:03:40.

Объект обновления: список лиц и сервисов, связанных с маршрутом спорного носителя.

Ожидаемое действие: перерасчёт долгов, гарантийных рисков и возможных санкций.

Вывод: помощь Егору становится дороже каждые несколько минут.

Лада остановилась.

— Что значит обновление рисков? — спросил я.

Она ответила не сразу.

Значит, знала.

И от этого стало хуже, потому что Лада обычно не тратила паузы на драму. Если она молчала, значит, уже просчитывала последствия, и ни один из вариантов ей не нравился.

— Это значит, что правообладатель оспаривает маршрут, — ответила она наконец, — система проверяет всех, кто помог носителю уйти от стандартного возврата.

— Стандартного возврата, — повторил я и почувствовал, как внутри закипает чёрная злость. — Вы сейчас про вскрытие моей головы?

Лада на мгновение опустила взгляд на мою шею, туда, где под воротником пульсировал перегретый порт.

— Про процедуру изъятия.

— Красивое слово вы придумали. Удобное. Им можно накрыть почти всё что угодно.

— Да.

— Вы даже не спорите?

— Какой в этом смысл?

— Это сейчас честность или экономия времени?

— А это имеет критическое значение в нашей ситуации?

Коротко, ясно и никакой защиты. Но привычной отстранённости в её голосе не было. От такого сложнее злиться на неё, чем на систему, а я не любил, когда мне мешают злиться.

Красный индикатор мигнул ещё раз. В проходе открылся клапан, и в лицо ударил холодный воздух с резким привкусом батарейной кислоты. Порт болезненно сжался, будто железка в затылке решила спрятаться глубже, я упёрся рукой в стену и переждал толчок.

Выходило, если нас ведут по маршруту, значит, каждый следующий узел будет закрываться раньше, чем мы до него дойдём. Решение оказалось простым и неприятным.

— Нам нужен не ближайший выход, — озвучил я свою мысль. — А выход, который уже используется...

Лада уже смотрела на схему, и я понял, что она пришла к этому выводу раньше меня.

— Батарейная шахта.

— Там ведь очередь...

— Ночная замена. Садовая нижняя линия.

— Отлично, — сказал я. — Там хотя бы есть люди, которые сразу поймут, что я испортил им жизнь.

— Вы пока им ничего не испортили.

— Оптимистично...

— Но технически верно.

Я хотел ответить, что технически у меня сегодня уже всё прекрасно, просто юридически и физически хреново, но Лада сняла с пояса тонкий клин отмычки, похожий на отвёртку, которой дали боевое образование, и вскрыла боковую крышку панели. Без браслета. Вручную. Её пальцы работали привычно и быстро, но я видел, как под кожей на запястье дёргалась жилка. «Серафим» или простой человеческий нерв, бес его знает. У дорогих имплантов тоже бывают всякие некрасивые особенности и побочный функционал, и, судя по тому, как Лада держала плечи, её побочный функционал сейчас собирались предъявить счёт.

— Ваш доступ не сработает? — спросил я.

— Сработает...

— Но оставит цифровой след?

— Уже оставил.

— Тогда почему вручную?

Она не сразу ответила. Вытащила один провод, второй, сняла с контакта тонкую корку окисла ногтем и только после этого бросила через плечо:

— Потому что теперь каждый мой официальный вход будет зафиксирован и отслежен.

— Звучит как фраза из учебника «Как стать неудобным активом».

— Вы им уже стали.

— Это не успокаивает почему-то.

— И не должно успокаивать.

Она замкнула провода через клин, и красный индикатор на секунду стал жёлтым.

[МАЯК / АВАРИЙНОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ]

Режим: ручной.

Причина: событие риска по спорному носителю и локальным сервисным ограничениям.

Последствие: автоматические окна ремонта, батарей и пропусков могут быть заменены решениями оператора.

Фактическое значение: район не отключён полностью, но теперь зависит от чужой ручки на вентиле.

Узкая створка двери справа открылась.

— Двигаемся дальше, — приказала Лада.

— Вы точно не издеваетесь?

— Вы компактнее.

— Вежливое слово для «дешёвый и худой».

— В этой ситуации полезное.

— Когда-нибудь, — проворчал я, разворачиваясь боком, — меня всё-таки похвалят без скрытого оскорбления.

— Не думаю, что это будет сегодня.

Пока я протискивался в створку, куртка зацепилась за крепёж и вот тут я действительно испугался. Порвать талон. Очень правильный рост личности у меня получался. Утром я считал мелочь на лапшу, ночью боялся за бумажку, которая запрещает вскрывать мой череп. Прогресс, мать его, шёл уверенно.

За створкой открылась вертикальная батарейная шахта. Она была не очень глубокой, но зато широкой, с техническими балконами, перекладинами, кабельными колодцами и тяжёлым тёплым воздухом, поднимавшимся снизу. По стенам тянулись кассеты зарядки. В каждой мигали маленькие огоньки диодов.

Внизу слышались голоса. Садовая Слободка, конечно, не спала. Район с дешёвыми имплантами спит урывками между уведомлениями.

Лада пролезла следом. Тише, чем я, хотя на ней была бронеткань, в руке пистолет, а позвоночник, судя по Арбитру, стоил дороже всех моих расходов за всю жизнь. Несправедливо, но мир редко согласовывал со мной баланс, особенно финансовый.

Мы вышли на технический балкон над батарейной очередью.

Внизу человек двадцать стояли у автоматов ночной замены. Кто-то в халате поверх термобелья, выскочивший из дома так быстро, что не успел нормально застегнуться. Кто-то в рабочей куртке. Один старик держал в руках съёмный аккумулятор от дыхательного блока так бережно, будто это была не батарея, а последнее слово врача. У стены сидела женщина с пустой коляской для грузового протеза, рядом с ней лежали ремни крепления, аккуратно свёрнутые, чтобы не испачкать. На лавке дремал мальчишка с фильтром, подключённым к поясу, и его голова падала на грудь каждый раз, когда автомат у стены начинал громче жужжать.

Над всем довлел экран Маяка, а на нём уже было моё имя. Без фотографии. Спасибо хоть на этом.

[АРБИТР / ПУБЛИЧНАЯ КАРТОЧКА НОСИТЕЛЯ]

Лицо: Рудин Егор Михайлович.

Статус: спорный живой носитель актива.

Маршрутная трассировка: Садовая нижняя линия.

Связь с текущим событием: данные могут быть показаны сервисным старшим, исполнителям и операторам узла.

Риск: имя носителя становится административной причиной для давления на район.

Вывод: Егор больше не скрытый человек в трущобах, а запись, вокруг которой можно закрывать окна обслуживания.

Слова мигали спокойно, но от этого хотелось врезать по экрану сильнее, чем если бы он матерился.

Сначала внизу никто не понял, а потом как поняли...

Один прочитал, толкнул другого локтем, женщина у стены подняла голову, старик с дыхательным блоком прищурился, мальчишка на лавке сел ровнее, придерживая фильтр на поясе. И все они начали искать человека, который успел за ночь стать строкой на их батарейном экране.

А я стоял наверху, на техническом балконе, в мокрой и драной куртке, кровью у рукава и муниципальной бумажкой в кармане. Неплохая заявка чтобы тебя линчевали прямо здесь и сейчас.

— Уходим, — приказала Лада.

Но я возразил ей.

— Поздно.

— Пока ещё нет.

— Посмотрите вниз.

Она проследила мой взгляд. На секунду её лицо застыло.

Экран обновился.

[АРБИТР / СОПУТСТВУЮЩИЕ СЕРВИСНЫЕ РИСКИ]

Бармин Ф.: несертифицированная медицинская практика.

Елин М. С.: нарушение гарантийного режима.

Литке С.: серое окно доступа.

Мурашов Т. К.: маршрутный залог.

Общий статус: риски связаны с маршрутом спорного носителя.

Фактическое значение: каждый помощник может быть наказан через свою зависимость.

Вывод: система не обязана стрелять по всем. Ей достаточно чинить их хуже.

В очереди кто-то громко выругался. Это не Арбитр вывел людей на сцену и не мой перегретый мозг решил устроить спектакль. Операторский контур разложил мой маршрут по тем, на кого удобнее всего было давить. А список как в анегдоте. Подпольный врач, хакерша, проводник и курьер. Четыре строки, крючка, чужие жизни, которые система могла дёрнуть, чтобы заставить меня вернуться самому или чтобы район принёс меня обратно с благодарностью за возможность снова чиниться и заряжаться по серым схемам.

Потом снизу раздался знакомый голос:

— Грош?

Марат Елин стоял у третьего автомата и узнал меня. Он был в той же рабочей куртке. Лицо его было серым от недосыпа. На колене имплантированной ноги горел жёлтый индикатор. Моя временная перемычка держалась. Пока.

Увидеть его здесь не совпадение. Если ночью открывалась батарейная очередь, обязательно находился человек, которому утром нужно идти на смену.

Марат посмотрел на экран. Потом на меня.

— Этот кипиш из-за тебя, Грош?

Хороший вопрос... Мне очень хотелось бы сказать «нет». Технически даже было за что зацепиться. Я не создавал их долги, не писал гарантийные ловушки, не подписывал приказы живым людям подписью мертвеца. Я просто попытался не дать вскрыть себе череп. Очень скромное желание, если смотреть изнутри моей головы.

Тело ответило волной адреналина. Живот стал тяжёлым, ладонь сжала поручень, в затылке снова дёрнуло жаром. Людям внизу было всё равно, кто построил ловушку, особенно если капкан захлопнулся на моём шага.

— Только частично, — ответил я севшим голосом. — Только частично...

Челюсть моего друга напряглась, и пальцы на ремне протеза сжались.

— Частично? — переспросил он тихо. — Ты сейчас серьёзно выбрал слово «частично»?

Внизу стало тише.

Лада чуть повернула голову. Это было не одобрение. Скорее проверка. Она, видимо, тоже ждала, начну ли я спасать себя словами, прикрываясь чужими формулировками.

— Я не вешал на вас долги, — хрипло ответил я. — И не изобретал гарантийные ловушки. Так что да. Частично.

Марат невесело усмехнулся.

— Частично у меня теперь нога утром частично отвалится?

На его протезе мигнул индикатор.

[МАЯК / ГАРАНТИЙНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]

Гарантийный режим: предупреждение.

Нарушение: несанкционированная перемычка.

След: Бармин Ф. / Рудин Е.

Объект риска: устройство Марата Елина.

Последствие: отказ в гарантийном обслуживании при следующем подключении возможен.

Вывод: временный ремонт, который позволил человеку ходить, уже оформляется как повод оставить его без ноги.

Вот теперь на меня смотрели уже как на причину, из-за которой знакомому парню могли утром заблокировать ногу.

Глава 15. Цена вопроса

Это понятнее любой корпоративной войны, мёртвых подписантов и спорных активов. Экран с чужой фамилией можно ненавидеть отвлечённо. Человек рядом, из-за которого твой сосед может не дойти до смены, выглядит куда удобнее для ненависти.

Я медленно спустился по металлическим ступенькам.

Лада тихо выругалась под нос, но пошла следом.

— Не геройствуйте, — сказала она так тихо, чтобы услышал только я.

Предупредила, но не остановила меня. Не схватила за воротник. Я запомнил это, хотя список маленьких долгов к ней уже становился неприятно длинным, а я не любил длинные списки, особенно когда в конце появляется сумма к уплате.

Лестница с балкона была узкая. Каждая ступень отзывалась в колене. Пока я спускался, люди расступались. Ещё бы, лопату экскрементов на вентилятор уже накинули, теперь каждый соображал, как бы его не забрызгало просто за компанию.

Батарейный блок Марата лежал в гнезде, заряд шёл медленно. Маленькие зелёные полоски ползли по экрану с такой издевательской неспешностью, словно и не человек ждал возможности утром встать на ногу.

— Покажи, — сказал я.

Марат отдёрнул колено, будто я хотел не посмотреть ремонт, а залезть рукой в его карман.

— Что?

— Ногу...

— Ты сейчас серьёзно?

— Нет, Марат. Я просто флиртую с твоим гарантийным отказом. Показывай.

— Ты мне уже один раз помог.

— Вижу, насколько успешно...

Он зло дёрнул ремень на колене, но крышку всё-таки развернул ко мне. Доверия в этом жесте не было. Скорее расчёт человека, который понимает, что стоящий перед ним идиот хотя бы знает, где внутри протеза не надо ковырять ножом.

Я присел перед протезом, и нога тут же напомнила, что рабочие позы ей не нравятся. В глазах на секунду потемнело, правое колено неприятно дрогнуло, но пальцы уже нашли горячую крышку над перемычкой. Нехорошо. Я поставил её утром на два дня осторожного хода, с расчётом, что Марат будет беречь ногу, не будет давать лишней нагрузки и не попадёт под сервисный аудит. Очень смешной был расчёт, если учесть, где мы живём. Перемычка прожила меньше суток не потому, что кто-то решил, что теперь это не ремонт, а улика.

На автомате вспыхнула новая строка.

[МАЯК / ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ГАРАНТИИ]

Следующее подключение: риск отказа гарантии.

Основание: ранее обнаруженная несанкционированная перемычка.

Фактическое значение: устройство будет принято не как больная нога человека, а как испорченный гарантийный объект.

Вывод: сервисная система помнит не боль, а нарушение инструкции.

— Возможен отказ, — сообщил я. — Они ещё не отключили. Только пугают.

— Меня это должно радовать?

— Нет. Если бы хотели отключить прямо сейчас, писали бы иначе. Или не писали ничего, просто вырубили и точка.

— Ты это знаешь или успокаиваешь?

Я поднял на него взгляд. Марат стоял, почти не перенося вес на протез, и смотрел на меня так, будто от ответа зависело, ударит он сейчас или подождёт до утра.

— Знаю. Успокаивать я умею хуже.

— Да уж заметно...

— Перемычка продержится ещё два-три дня, — сказал я, снова опуская взгляд к крышке. — Горячая, потому что её вывели в сервисный след и автомат начал проверять нагрузку. Пока это только предупреждение. Дождись хотя бы стабильного заряда. И всё будет нормально.

— А потом что?

— Потом будет зависеть от того, насколько сильно захотят на тебя надавить.

Марат тихо выругался.

— Отличная помощь, Грош.

— Извини, но другой у меня сейчас нет.

Лада стояла рядом, чуть сбоку, так, чтобы видеть вход, экран, очередь и мои руки у протеза. Пистолет она так и не спрятала. Умно. Очередь не выглядела толпой врагов, многих из них я знал. Но в Садовой Слободке расстояние между словом «соседи» и словами «люди, которым ты мешаешь зарядиться» иногда занимает одну просроченную батарею.

Марат перевёл взгляд на Ладу.

— А вы кто, дамочка?

Она ответила не сразу.

— Та, кто пока не даёт им забрать его.

— Ваше «пока» не успокаивает.

— И не должно. Я вас не успокаивала.

— Вы всегда так разговариваете? — спросил Марат после короткой паузы.

— Только, когда нет времени, но я вынуждена остановиться и ждать.

— А когда время есть?

— Так бывает очень редко.

Похоже, что присутствие Лады действовало на людей как холодный душ. Если бы не она и её пистолет, меня, возможно, бы уже линчевали.

Экран Маяка обновился снова.

[АРБИТР / ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ АУДИТ МАРШРУТА]

Зона проверки: Садовая нижняя линия.

Активные медицинские батареи: 2176.

Связанные с гарантийным ремонтом: 1189.

Связанные с несертифицированными вмешательствами: 436.

Фактическое значение: почти каждая попытка выжить вне официального сервиса уже является будущим нарушением.

Риск массовой санкции: высокий.

Вывод: маршрут носителя проходит не через отдельные проблемы, а через районную систему управляемой зависимости.

Цифры повисли над очередью так, будто кто-то высыпал людям на головы содержимое их счетов. Не общие слова, не угрозы, не мутная корпоративная вежливость, а сухой пересчёт тел, батарей, ремонтов и нарушений. Внизу перестали переговариваться. Даже автоматы, кажется, стали звучать громче, потому что человеческий шум схлопнулся и оставил один электрический гул.

Арбитр в затылке дёрнулся. Поверх людей накладывались тонкие полупрозрачные строки строки в моей дополненной реальности.

Но не на всех. Только на тех, чьи батареи сейчас стояли в системе. Старик с дыхательным блоком: три просрочки, медицинская льгота под пересмотром. Женщина с пустой коляской: рабочий протез мужа, гарантия через Северные батареи, штраф за ручную замену фильтра. Мальчишка на лавке: лёгочная сетка, ночная квота, статус «зависимый». Марат: перемычка, мой след, след Фича, отказ при следующем окне.

В животе стало холодно.

Половина района не была метафорой. Половина района действительно стояла на зарядке.

— Вы что-то сейчас видите? — спросила Лада.

— Да...

— Что именно?

— Баланс.

— Ничего не понимаю. Скажите конкретнее.

Я сглотнул. Во рту держался металлический привкус после скана, и говорить приходилось осторожно, каждое слово сейчас царапало язык.

— Батареи в залоге, гарантийный ремонт имплантов. Несертифицированный след как крючок. Они могут не отключать всех, им и не надо. Достаточно закрыть легальные окна тем, кто хоть раз чинился у Фича, брал серые фильтры, менял батареи через Сенной. И люди сами принесут меня или мою голову кому скажут.

Марат тихо спросил:

— А если ты уйдёшь прямо сейчас?

Я посмотрел на экран.

Там уже был ответ.

[МАЯК / УСЛОВИЕ ПРИНУЖДЕНИЯ РАЙОНА]

Условие: уклонение носителя от первичной проверки.

Зона санкции: Садовая нижняя линия.

Планируемая мера: приостановка легальных ремонтных окон до полного аудита.

Исключение: критические жизнеобеспечивающие системы по решению оператора.

Фактическое значение исключения: оператор сам решает, кого считать критическим случаем.

Практический результат: район получает стимул выдать носителя, чтобы вернуть батареи, ремонт и транспорт.

Вывод: корпорация не ловит Егора в одиночку. Она заставляет район стать частью ловушки.

По решению оператора. Вот оно. Рука в белой перчатке уже сдавила горло.

Корпорации не говорят «мы убьём весь район». Нет, конечно. Они же не дикари. Они просто приостановят ремонтное обслуживание, кроме критических случаев, а критические случаи сами же и решат считать критическими. Очень удобно. Можно душить человека официально, всего одним отказом в день, и каждый раз вежливо ссылаться на аудит, маршрут, спорный актив и необходимость первичной проверки.

Очередь заговорила вся разом. Люди, начали одновременно считать лекарства, смены, детей, стариков, чужого парня с бумажкой и собственный запас удачи до утра. Кто-то сказал «Фич». Кто-то произнёс «Соль». Кто-то уже набирал сообщение, пальцы быстро стучали по браслету. У старика с дыхательным блоком побелели пальцы на ручке аккумулятора, и я понял, что при таких раскладах, эта ночь в его жизни может оказаться последней.

Лада шагнула ближе ко мне.

— Лучше нам уйти прямо сейчас.

— Куда?

— Есть варианты.

— Но ваш доступ аннулирован.

— Зато у меня есть ноги.

— У меня тоже. Одна очень сомнительная, вашими стараниями.

Она не улыбнулась. И правильно, улыбаться здесь нечему. Сзади, у входа в батарейную, хлопнула дверь.

Я обернулся на звук.

В помещение вразвалочку вошёл Тихон Мурашов. Бегают курьеры, должники и глупые люди, а Тихон ходил с достоинством. В руке он держал тонкий планшет без чехла. С ним вошли двое ребят с Сенного, оба знакомые, но по именам я их не помнил.

Тихон посмотрел на экран. Потом на меня.

Его костистое лицо в тусклом свете казалось высеченным из серого бетона. И его выражение не предвещало ничего хорошего. Я приготовился к очередному раунду торгов за собственную шкуру.

— Грош, — произнёс он ровным, лишённым интонаций голосом, в котором безошибочно угадывалась хватка хозяина этой территории.

— Мурашов, — ответил я, чувствуя, как пульсирующая боль в ноге отдаётся в каждом слове и заставляет невольно стискивать челюсти.

— Ты быстро дорожаешь, — заметил он, и его тяжёлый, цепкий взгляд скользнул по моей грязной куртке, словно прикидывая текущую стоимость налипшей на ткань крови и пыли.

— Что поделать... Инфляция, — хмыкнул я, хотя пересохшие губы едва раздвинулись для этой кривой усмешки.

Ожидаемо он не улыбнулся в ответ, и его физиономия ясно дала понять, что разговор пойдёт о вещах куда более серьёзных, чем колебания рыночных цен на отработанный человеческий материал.

Тихон плавно поднял планшет, и тусклый экран отбросил на его подбородок мертвенно-синий отсвет. На заляпанном стекле светилась ровно та же самая строчка, которую я совсем недавно наблюдал у ремонтной заслонки. От одного вида этих рубленых корпоративных букв у меня по спине пополз неприятный липкий холодок, а мышцы шеи инстинктивно напряглись, ожидая удара.

[АРБИТР / МАРШРУТНЫЙ ЗАЛОГ]

Субъект: Мурашов Т. К.

Долг прохода: 600 единиц.

Сопутствующий риск: активен.

Связь с маршрутом: проход использован для перемещения спорного носителя.

Последствие: риск может быть списан на Мурашова, даже если он не контролирует итог маршрута.

Вывод: у бедного района даже дверь может быть взята в долг.

— Мой залог повесили на твой маршрут, — произнёс он с таким ледяным спокойствием, будто зачитывал прогноз погоды. — Я категорически не люблю, когда мои двери внезапно становятся чужими доказательствами в корпоративных играх.

— Я тоже многое сегодня не люблю, — парировал я, ощущая, как ноет перегруженный порт на затылке, напоминая о том, что мои личные предпочтения сейчас не стоят и ломаного гроша. Причём, ломаный Грош в этой ситуации, я собственной персоной.

— Ты сейчас совершенно не в той позиции, чтобы выбирать, — отрезал Мурашов, не повышая голоса, но в интонации явственно лязгнул металл.

Лада едва заметно сместилась в сторону, перенося вес тела на другую ногу так плавно, что обычный человек ничего бы не уловил. Однако Тихон обладал профессиональным чутьём стервятника, и его цепкий взгляд мгновенно скользнул по её фигуре. Он безошибочно зафиксировал и опущенный ствол пистолета, и плотную фактуру бронеткани, и слипшиеся от влаги волосы, пока не остановился на запястье без привычного свечения активного браслета.

— А вы, значит, та самая Корвин, — протянул он с лёгкой долей задумчивости, словно складывал в уме сложный пазл из обрывков уличных слухов.

— Лучше не проверяйте, — посоветовала она ровным тоном, в котором полностью отсутствовали угроза или страх.

— Я и не собирался, поскольку это обычно обходится слишком дорого, — хмыкнул он, возвращая внимание к моему лицу.

— Умное решение.

— Я вообще очень способный, — признался Тихон, и вот в этой короткой фразе прозвучала абсолютная, кристально чистая правда выживальщика, привыкшего дотошно считать каждый потраченный патрон и каждый сохранённый кредит.

После этого короткого обмена любезностями он повернулся ко мне и заговорил уже адресно. Гулкое эхо помещения всё равно разносило его слова по углам, заставляя людей прислушиваться.

— У меня есть для тебя ход, пролегающий через северный контейнерный склад, затем уходящий на морозильную линию и заканчивающийся в отсеках для батарейного груза по пути на Заречье. Местные контрабандисты терпеть не могут задавать лишние вопросы, зато они питают глубокую и искреннюю любовь к наличной бумаге и полной тишине. Мы сможем надёжно спрятать тебя в тех краях до самого утра.

Очередь, разумеется, услышала каждое слово. Запертые в Садовой люди давно научились не слышать исключительно ту информацию, за которую впоследствии придётся отвечать собственной шкурой, а сейчас расплачиваться предстояло абсолютно всем присутствующим.

— Цена вопроса? — спросил я, чувствуя, как внутри нарастает тугое напряжение, готовое в любой момент сорваться в панику.

Тихон чуть опустил свой планшет, и его лицо сохранило то самое непроницаемое спокойствие опытного торговца, который оценивающе смотрит на задымившийся товар, прикидывая, удастся ли сбыть его с рук до начала настоящего пожара.

— Отдай талон и мы в расчёте, — выдохнул он, и это единственное слово повисло в спёртом воздухе тяжелее свинцовой гири.

— Нет, — мгновенно отреагировала Лада, даже не шелохнувшись, но её голос ударил по барабанным перепонкам подобно щелчку взводимого курка.

Тихон даже не удостоил её взглядом, продолжая сверлить меня своими бесцветными глазами.

— Не вам решать, — бросил он с небрежностью человека, уверенного в своём праве устанавливать правила на этой территории.

— Если он отдаст бумагу, его извлекут без единого следа, и операторы просто сотрут любые упоминания о нём, — возразила Лада, и её слова неприятно скребанули по моим обнажённым нервам.

— Если же он оставит эту бумагу себе, весь наш район останется без ремонтных окон, и тогда половина местных жителей к утру превратится в неподвижные куски мяса и железа, — парировал Мурашов, нанося удар с убийственной точностью.

После этой мастерски выверенной фразы тишина в помещении стала настолько плотной, что её, казалось, можно было резать ножом. Хорошие удары под дых редко требуют длинного размаха, и Тихон прекрасно знал, куда именно нужно бить, чтобы вышибить из противника весь кислород разом.

Сбоку тихо и грязно выругался Марат, и в этом коротком, сдавленном звуке оказалось заложено гораздо больше концентрированного смысла, чем во всей многостраничной корпоративной переписке за прошедшие десять дней.

— То есть как это понимать? — хрипло спросила женщина, привалившаяся к облупленной стене и судорожно сжимавшая пустую коляску для грузового протеза. Её голос, сорванный хроническим недосыпом и усталостью, дрожал от закипающего отчаяния. — Выходит, он сейчас спокойно уйдёт спасать свою шкуру, а мы все будем сидеть тут и ждать у моря погоды?

Тихон не стал поворачиваться к ней немедленно, выдерживая театральную паузу. Сначала он задумчиво посмотрел на светящийся экран планшета, затем перевёл взгляд на меня, и только после этого медленно произнёс:

— Если он уйдёт с талоном в кармане в кармане и его маршрут официально оформят как злостное уклонение, ждать придётся абсолютно всем записанным в реестре. Если же он благоразумно отдаст бумагу мне, проблема станет значительно тише, незаметнее, а через пару дней рассосётся, как не было.

— Тише для кого именно? — мрачно поинтересовался Марат, перенося вес на здоровую ногу.

— Исключительно для тех, кто не горит желанием остаться утром без критически важного обслуживания гарантийных батарей, — спокойно пояснил Мурашов.

Я кожей почувствовал, как стоящая за спиной очередь синхронно подалась ближе. И это произошло вовсе не через шаги или прямые физические движения. Это было общее, почти осязаемое давление коллективной мысли, невидимая, но удушливая тяжесть десятков отчаявшихся разумов, которая начала неумолимо давить мне между лопаток, заставляя инстинктивно вжать голову в плечи. Лада тоже уловила этот незримый сдвиг пространства. Ствол её пистолета остался смотреть в грязный пол, но локоть едва заметно изменил угол.

— Не толкайте их на крайность, — негромко предупредила она Тихона, не сводя глаз с его рук.

— Я никого никуда не толкаю, — флегматично отозвался он, пряча планшет в карман разгрузки. — Я просто вслух озвучиваю цену выживания.

— Вы надавили на их страхи.

— Не знаю откуда вы свалились на нас, Корвин, но здесь это самая ходовая и надёжная валюта, которая никогда не обесценивается, — философски заметил Мурашов.

Я стоял между напряжённой Ладой, неподвижным Тихоном, мерцающим батарейным экраном и замершей очередью, которая ещё полчаса назад хотела всего лишь зарядить свои изношенные детали и разойтись по норам. Когда абсолютно всё в этом мире записано в бездушных строках логов, человек, прижатый к стене, сам начинает судорожно искать, кого бы ему было выгоднее списать в расход ради собственного спасения.

А моё измученное тело отчаянно требовало пойти по самому короткому пути. Оно молило принять предложение Тихона.

Глава 16. Стабилизация

Котельный проезд встретил нас густым, въедливым запахом окислившегося под дождём металла, и этот тяжёлый индустриальный смрад после стерильной мертвечины батарейной шахты подействовал на меня почти успокаивающе. Там, глубоко внизу, воздух казался абсолютно чужим, выхолощенным, сугубо сервисным, дополненным аккуратными инвентарными бирками корпорации Маяк, висевшим на каждой магистральной трубе. Здесь же, на поверхности, окружающее пространство держалось на многослойной ржавчине, полутёмных грязных мастерских и угрюмых людях, по горькому опыту знавших, какой именно силовой провод категорически нельзя трогать голыми руками, даже если на его изоляции крупно написано «обесточено».

Узкий боковой кабельный коридор, заваленный строительным мусором, вывел нас прямиком к глухой задней стене заброшенной мастерской, где Фич обычно держал свой старый склад списанных расходников. Я мысленно признал выбор Тихона удачным, избавившим нас от лишнего внимания. Спереди, со стороны улицы, на парадное крыльцо клиники уже наверняка неотрывно смотрели объективы корпоративных камер, параноидальные соседи и те ушлые ребята, успевшие за минувшую ночь вычислить моё присутствие в незакрытых ремонтных окнах сети. Сзади же нас встречала только облупленная металлическая дверь без ручки, две переполненных пластиковых мусорных бака и разбитый аварийный датчик движения, благополучно умерший ещё задолго до моего официального совершеннолетия.

Я с трудом дошёл до спасительной двери и тяжело упёрся в неё правым плечом. Не планировал драматично врываться внутрь. Просто мои собственные ноги внезапно решили сложить полномочия и отказаться от дальнейших переговоров, перестав держать вес тела. Колени предательски подогнулись, и я непременно осел бы на грязный бетон, однако Лада успела перехватить меня за локоть буквально за долю секунды до падения.

— Стойте, — сухо скомандовала она, и её пальцы стальной хваткой впились в рукав моей куртки.

— Стою, — прохрипел я, пытаясь сфокусировать плывущий взгляд на ржавой панели. — Просто перехожу в более низкую стойку.

— У вас есть ключ? — поинтересовалась она, совершенно не оценив иронии.

— От квартиры где деньги лежат? — огрызнулся я, собирая остатки сил для последнего рывка. — Был бы ключ, я бы выглядел богаче

Я приподнял ногу и тяжело постучал бронированной пяткой ботинка по нижней металлической панели, выбивая знакомый ритм. Два коротких удара, один длинный, а затем повторил комбинацию. Этот специфический сигнал предназначался для конкретного человека внутри, категорически не любившего обычные звонки. В его профессии незваные гости обычно приносили либо истекающих кровью пациентов, либо крупные проблемы с законом. Сегодняшней ночью я умудрился принести ему оба этих неприятных варианта в одном флаконе.

За толстой стеной глухо провернулся тяжёлый механический засов, а следом из скрытого динамика раздался недовольный, хриплый голос Фича.

— Если это ты, Грош? Я заранее против...

— Отлично, — процедил я, чувствуя, как пульсирующая боль в затылке начинает отдавать в виски мелкими электрическими разрядами. — Тогда открывай, пока ты ещё против, а я не совсем покойник.

Тяжёлый замок оглушительно лязгнул и отозвался в моей раскалывающейся голове неприятным эхом, после чего дверь приоткрылась ровно на длину массивной стальной цепочки. В образовавшейся узкой щели немедленно появился единственный правый глаз Фича, красный от хронического недосыпа, невероятно злой, но при этом одновременно очень живой. Он профессионально мазнул взглядом по моему осунувшемуся лицу, после чего сконцентрировал внимание на стоящей рядом Ладе, оценил тёмное пятно свежей крови на моём рукаве и то неестественное напряжение, с которым я старался держать негнущуюся шею. Наконец, его взгляд остановился на пустом корпоративном браслете Лады, лишённом привычного активного света.

— Ты привёл в клинику возвратчика, — констатировал Фич таким тоном, словно я только что вывалил ему на порог радиоактивные отходы.

— С технической стороны да, — согласился я, стараясь дышать ровно и не обращать внимания на пульсацию в порте.

— С любой стороны да, — отрезал хирург, и я заметил, как его пальцы по ту сторону щели напряглись.

— Она временно не сдаёт меня, — выдавил я, чувствуя, что стремительно теряю равновесие.

Фич медленно перевёл покрасневший глаз на невозмутимую Ладу, словно ожидая от неё подвоха.

— Временно? — уточнил он с изрядной долей ядовитого сарказма.

— Да, — подтвердила она своим ровным, синтетическим голосом, не выражающим абсолютно никаких эмоций.

— Люблю точность, — проворчал Фич, скривив губы в подобии усмешки. — Почти как инфекцию после операционного шва.

Он наконец снял стальную цепочку с паза и распахнул тяжёлую дверь достаточно широко, пропуская нас внутрь.

Помещение встретило меня густым букетом ароматов, и подпольная клиника пахла именно так, как и должна была пахнуть операционная Фича — медицинским спиртом, сладковатым биогелем, перегретым трансформаторным блоком питания и отвратительным пережжённым кофе, давно переставшим считаться напитком и превратившимся в радикальный способ грубо ругаться с собственным организмом. Холодный люминесцентный свет над массивным хирургическим столом раздражающе мигал, отбрасывая рваные тени на стены. Высокая зарядная стойка в углу гудела тихо, надрывно и нервно, словно работая на пределе скромных возможностей. На щербатом бетонном полу валялся раскрытый пластиковый ящик с подержанными нейропортами, а рядом сиротливо лежала чужая механическая ладонь-протез со снятым защитным кожухом. Фич, судя по всему, собирался упрямо работать дальше, пока администрация района неторопливо решала, отключать ли ему систему жизнеобеспечения целиком или ограничиться только блокировкой оборудования. В этом месте даже откровенный бытовой беспорядок служил строгому рабочему расписанию, вот этот извлечённый порт вернуть клиенту утром, а эту ладонь закрыть силиконовым кожухом, этот дефицитный биогель максимально растянуть на пяток несчастных бедолаг, лишённых шансов пройти в официальное окно гарантийного корпоративного обслуживания.

Хозяин клиники не стал тратить драгоценное время на пустые расспросы о случившемся. Он молча шагнул навстречу, грубо ткнул своими жёсткими пальцами мне прямо под челюсть, нащупывая пульс, затем бесцеремонно оттянул веко, проверяя реакцию зрачка живого глаза на мигающий свет лампы, и решительно отогнул воротник моей куртки. Его взгляд замер, стоило ему увидеть воспалённую, покрасневшую кожу вокруг интерфейсного порта.

— На стол, — скомандовал он тоном, не терпящим никаких возражений.

— Можно я сначала расскажу про юридический прогресс? — попытался я отшутиться, хотя язык ворочался с огромным трудом, а в горле пересохло.

— На стол, Егор, — процедил Фич, и его голос потерял всякие следы привычной иронии.

Когда этот угрюмый подпольный хирург называл меня настоящим именем вместо клички, любые дальнейшие споры становились откровенно глупыми. И происходило это не потому, что мне становилось страшно, а исключительно по той причине, что обычно после подобных обращений он либо начинал резать меня по живому, либо экстренно спасал мою жизнь. Периодически одно действие совершенно не отличалось от другого.

Я с трудом преодолел оставшиеся пару метров и добрался до хирургического стола. Лада тем временем бесшумно закрыла тяжёлую входную дверь и проверила надёжность замка, а затем профессионально заняла позицию у стены, встав ровно так, чтобы одновременно контролировать зрением и главный вход, и тёмный коридор к аварийному люку. Я мысленно отметил правильность её действий, подтверждающую наличие отличных боевых привычек, стоивших корпорации невероятно дорого.

Поверхность хирургического стола обожгла спину арктическим холодом, и жёсткий металл мгновенно впился мне в позвоночник сквозь плотную ткань куртки. Я попытался стянуть её самостоятельно, чтобы облегчить доступ к шее, однако мои непослушные, онемевшие пальцы несколько раз подряд предательски соскользнули мимо молнии. Фич раздражённо выдохнул сквозь зубы, резким движением сам дёрнул неподатливый замок вниз, грубо стянул с меня рукав до правого плеча и в процессе достал из кармана сложенный вдвое бланк формы N-6. Он развернул документ, внимательно прочитал напечатанный в углу идентификационный номер, нахмурился и перечитал ещё раз.

— Ты что сделал? — тихо спросил он, поднимая на меня потемневший взгляд.

— Стал человеком на восемь минут, — ответил я, стараясь придать голосу уверенности.

— Не смешно... — отрезал хирург.

— А я и не смеюсь, — честно признался я, пытаясь прогнать пляшущие белые пятна перед левым глазом.

Фич бережно свернул корпоративный бланк и сунул бумагу обратно в карман моей куртки, проделав это значительно аккуратнее, чем доставал. Это уважительное отношение напугало меня гораздо сильнее любой отборной ругани, поскольку старый врач мгновенно понял истинную цену этой бумажки.

— Скан был через порт? — деловито осведомился он, разворачиваясь к медицинскому шкафу.

— Через всё, что у меня ещё не отняли, — простонал я, стискивая зубы.

— Глаз плыл? — продолжал допрос Фич, перебирая инструменты.

— Плывёт, — подтвердил я, моргая в тщетной попытке прояснить мутную картинку.

— Речь?

— Пока раздражаю всех без задержки, — сыронизировал я.

— Значит, не поздно, — мрачно подытожил хирург.

Он наклонился надо мной и резким, уверенным движением отодвинул толстый экранирующий воротник, обнажая воспалённый порт. Стоило защите спасть, как окружающий воздух вокруг меня сразу стал невыносимо громким, наполнившись зудом чужих частот. Обшарпанные стены клиники в моём искажённом восприятии тут же покрылись мерцающими серыми следами дополненной реальности. В воздухе повисли старые неоплаченные счета за биогель, красные штампы гарантийных отказов, схемы Фичевых ручных вмешательств, моя сегодняшняя бумага и списки чужих имён в листе ожидания. Я крепко зажмурился, пытаясь отгородиться от информационного шторма, и это слабое действие помогло исключительно моим глазам. Мой обнажённый шейный порт всё равно отчётливо видел и воспринимал каждую цифровую нить, понимая, какими именно махинациями эта клиника цепляется за жизнь.

Фич заметил мою мышечную судорогу.

— Не читать, — строго приказал он, нависая над столом.

— Передай это моему импланту, — выдохнул я, не в силах контролировать собственное железо.

— Я тебе передаю, — отрезал хирург не терпящим возражений тоном. — Ты ничего не читай пока.

Он с силой вогнал в широкий боковой разъём хирургического стола толстый экранированный кабель, закрепил штекер фиксатором, а затем распахнул дверцу старого медицинского холодильника. Сгустившийся морозный холод немедленно вырвался оттуда густым белым туманом, пахнущим стерильностью и лекарствами, вызывающими в моём состоянии лёгкую тошноту. Я скосил глаза и заметил заполненную кассетами едва ли наполовину металлическую полку.

Фич посмотрел на свои запасы с такой пронзительной тоской, с какой я обычно смотрел на последние кредиты перед неизбежной оплатой аренды.

— Сколько стоит мой затылок? — хрипло спросил я.

— Сейчас? Две кассеты геля, один охлаждающий контур и остатки моего спокойствия, — перечислил он, доставая ребристые контейнеры.

— Спокойствие у тебя давно просрочено, — попытался я в юмор.

— Поэтому не считай скидку, — парировал Фич, закрывая дверцу.

Он подошёл ко мне и с громким щелчком вставил две ледяные кассеты в специальные пазы стола. Холодный металл прямо под спиной немедленно начал мелко вибрировать. Вибрация ощущалась не слишком сильно, и поначалу это казалось почти приятным, если навсегда забыть непреложный факт, что приятное в клинике Фича обычно заканчивается его отрывистым криком «держи его».

Лада неслышным шагом подошла ближе.

— Что с ним? — сухо осведомилась она.

Фич даже не удосужился поднять голову, сосредоточенно подключая тонкие трубки.

— Перегрев интерфейсной ткани, — бросил он сквозь зубы. — Порт старый, модуль дорогой, совместимость условная. Если сейчас скакнёт ещё раз, у него может вырубить глаз, дыхание или кусок памяти. Выбирай, что веселее.

— Сколько вам нужно времени? — её голос прозвучал как натянутая струна.

— На стабилизацию? Десять минут, — отрывисто ответил хирург.

Лада медленно повернула голову и посмотрела на запертую дверь.

— Не хочу вас торопить, но у нас меньше, — констатировала она без тени паники.

— У меня пациент, — упрямо процедил Фич. — У времени своё мнение, у меня своё.

Он ловко закрепил гибкие охлаждающие пластины плотным кольцом прямо вокруг моего порта.

Настоящая, парализующая боль пришла не сразу. В первые секунды покрасневшая кожа под пластинами просто благодарно онемела от прикосновения мороза. Вслед за этим химический холод проник значительно глубже, добрался до мышечных волокон и резко встретился с пульсирующим жаром от Арбитра. В тот же миг в моём затылке вспыхнуло такое ощущение, будто кто-то с нечеловеческой силой сжал раскалённый стальной винт ледяными клещами. Моя спина непроизвольно выгнулась дугой, отрываясь от поверхности стола в жестокой судороге, позвонки хрустнули. Лада с молниеносной реакцией положила свою тяжёлую ладонь мне на правое плечо и мощным рывком прижала моё бьющееся тело обратно к металлу.

— Дыши, — ровно скомандовал Фич.

— Я занят, — прохрипел я сквозь сжатые зубы, пытаясь не потерять сознание.

— Дыши, пока я не сделал это за тебя трубкой, — пригрозил хирург, и я понял всю серьёзность его намерений.

Я с огромным трудом заставил себя сделать вдох. Пересохшее горло мучительно скребло, а внутри грудной клетки всё сжалось от тесноты, словно мои лёгкие превратились в забитый грязью старый фильтр. Массивный стол монотонно гудел прямо под моей спиной. На облупленном потолке непрерывно мигала полумёртвая лампа, и каждый её световой провал во тьму жутковато совпадал с ослепительным белым пятном в левом глазу.

Фич работал невероятно быстро. Этот подпольный лепила обладал грубыми, короткими пальцами, сплошь покрытыми белёсыми пятнами от старых ожогов, при этом они двигались с ювелирной точностью. Он совершенно не суетился, не ругался лишнего и не задавал идиотских вопросов о причинах моего состояния. Кто бы что не говорил, а Фич был хорошим врачом, если не лучшим. Он всегда сначала удерживал пациента живым, а уже потом обстоятельно объяснял тому, какой тот на самом деле идиот.

Внезапно у самой входной двери пронзительно пискнул монитор. Этот резкий звук принадлежал не клиническому оборудованию, а внешней системе безопасности. Фич напряжённо замер ровно на долю секунды, а Лада уже неотрывно смотрела на тускло светящийся экран у входа.

[ГЕЛИОС-КЛИН / УВЕДОМЛЕНИЕ О МЕДИЦИНСКОМ ИЗЪЯТИИ]

Инициатор: «Гелиос-Клин».

Тип действия: медицинское изъятие.

Основание: опасный исполнительный контур / несертифицированное вмешательство.

Требование: передать носителя для стабилизации.

Фактический объект передачи: Егор Рудин, живой носитель спорного контура.

Проблема формулировки: стабилизация может включать подготовку к извлечению без отдельного согласия.

Вывод: клиника входит в спор не как лечащая сторона, а как медицинский инструмент возврата актива.

Фич медленно повернул голову и посмотрел на пульсирующую строку.

— Стабилизации... — процедил он, вкладывая в это слово максимум презрения.

— А красивое слово, — выдохнул я, покрываясь холодным потом. — Мне нравится.

Лада бесшумным, текучим движением подошла вплотную к двери, однако даже не попыталась прикоснуться к замку. Улица за толстым слоем металла хранила неестественную тишину. Пожалуй, это казалось слишком тихим для вечно гудящего Котельного проезда, где обычно даже ночью кто-нибудь пилит металл, ругается с подъёмником или спорит.

Голос, раздавшийся из внешнего динамика, прозвучал обманчиво мягко, с идеально выверенными интонациями корпоративного переговорщика.

— Филипп Бармин. Ваша клиника работает без действующей сертификации. Внутри находится опасный носитель корпоративного медицинского актива. Откройте дверь и отойдите от пациента.

Глава 17. ГЕЛИОС-КЛИН

Фич даже не дрогнул и лишь молча потянулся к третьей кассете биогеля.

— Пациент у меня один, в тех кому нужен возвратный актив — много, — бросил хирург. — Так что...

Лицо его на мгновенье приобрело настолько матерное выражение, что я уже подумал, что он крепко выразиться, но нет.

— ... пусть в очередь встанут.

— Они вас слышат, — констатировала Лада, не отрывая взгляда от экрана.

— Надеюсь на это, — рявкнул Фич.

Идеально ровный голос снаружи продолжил транслировать угрозы.

— Отказ будет классифицирован как препятствие медицинскому изъятию. Оборудование подлежит блокировке. Пациенты с несертифицированными вмешательствами потеряют гарантийный статус.

Вот так. Эти ублюдки не собирались ломать дверь с криками «руки вверх». Гарантийный статус служил идеальным рычагом. Самый подлый удар по упрямому Фичу всегда будет проходить через тех несчастных людей, кого он из последних сил держит на ногах. И всё же его руки не дрогнули, когда он с глухим щелчком вставил третью кассету в разъём.

— Не успеем, — холодно констатировала Лада.

— Если не успеем совсем ничего, то будет совсем плохо, — упрямо ответил Фич, переключая тумблеры.

Она перевела свой оценивающий взгляд на меня.

— Можете двигаться?

— Могу лежать и страдать в нужном направлении, — честно ответил я.

Фич грубо ткнул пальцем в старый терминал стола. Древний дисплей покрылся широкими зелёными полосами, а затем вывел критическую температуру порта, дёрганую кривую глазного импланта и серый статус Арбитра.

[АРБИТР / СОСТОЯНИЕ ИНТЕРФЕЙСНОЙ ТКАНИ]

Интерфейсная ткань: перегрев.

Охлаждение: временное.

Повторный скан: не рекомендуется.

Причина: ткань уже получила нагрузку от Арбитра, медицинских проверок и внешних контуров.

Риск повторного скана: усиление повреждений, потеря сознания, ухудшение проводимости.

Вывод: тело носителя остаётся в рабечм состоянии.

— Слышишь, железка? — злобно прошипел Фич. — Не рекомендуется.

Арбитр ожидаемо не ответил ни единым системным писком. Редкий случай, когда я искренне зауважал этот старый имплант за своевременное молчание. Первый сокрушительный удар обрушился прямо сверху, пробив хлипкие перекрытия, хотя мы ждали атаки через укреплённую входную дверь.

Плитка над зарядной стойкой разлетелась вниз грязным дождём, и в клинику упали три маленьких хирургических дрона. Они выглядели обманчиво безобидно. Идеально белые, шарообразные, оснащённые тонкими манипуляторами и диодами пульсирующих мягким синим цветом. Такие специализированные машины программировались для аккуратной резки живой плоти. И именно эта заложенная в их алгоритмы холодная, стерильная аккуратность делала их вид настолько омерзительным.

Лада выстрелила первой.

Самый ближайший ко мне дрон с хрустом врезался в металлический шкаф с портами, мгновенно разлетевшись градом пластиковых осколков по кафельному полу. Второй аппарат заложил резкий вираж в сторону, оказавшись слишком юрким для моего затуманенного болью сознания, и легко ушёл от второго выстрела. Третий завис под потолком и выплюнул ловчую сеть.

Блестящие тонкие нити бесшумно развернулись в воздухе, и Лада сильным толчком отбросила Фича от операционного стола. Обманчиво лёгкая сетка пролетела мимо нас и накрыла старый холодильник с биогелем. Рефрижератор судорожно дёрнулся под синтетическими волокнами, последний раз мигнул красным аварийным индикатором и окончательно погас.

Фич грязно выругался одними губами. Его искажённое лицо выразило всё гораздо яснее любых слов, и порой именно такая немая ярость врача пугает сильнее крика.

— Гель... — процедил я, напрягая пересохшее горло.

— Да, вижу, — коротко бросил он и рванулся к остывающему холодильнику.

В этот момент второй дрон спикировал с потолка и ударил мощным шоковым импульсом прямо по зарядной стойке. Пластик с треском лопнул, во все стороны брызнул сноп ослепительных искр, и клиника мгновенно заполнилась едким запахом палёной пыли и тлеющей изоляции. Стол подо мной ощутимо вздрогнул, система охлаждения провалилась в короткий сбой, и вшитый в тело порт моментально отозвался простреливающей болью.

Спину выгнуло дугой от резкого мышечного спазма. Влажная от пота ладонь бессильно соскользнула с прохладного края стола.

В пульсирующей голове вспыхнула невероятно злая мысль о том, что если я позволю себе отключиться прямо сейчас, корпоративные ублюдки заберут меня, прямо со стола, заботливо охлаждённого и готового к транспортировке.

Я запретил себе сдаваться, намертво вцепился левой рукой в фиксирующий ремень и тяжело перекатился на здоровый бок. Движение вышло неуклюжим и болезненным, порт снова дёрнуло огнём, но задумка сработала на отлично. Сетка второго дрона со свистом прошла над моим обнажённым плечом и с силой впечаталась в подвесную лампу. Стеклянный плафон разлетелся осколками, и половина помещения погрузилась во мрак.

Лада двигалась в наступившей полутьме с пугающей плавностью и грацией. Она действовала в полном отрыве от сети. Нейроинтерфейс молчал, услужливый автоприцел отсутствовал, а системные служебные окна больше не передавали данные тактического канала. В ход шли только натренированное тело, вбитый в рефлексы опыт и привычка выживать в самых безнадёжных обстоятельствах. Девушка скользящим шагом ушла под брюхо зависшего дрона, выстрелила снизу вверх, коротким ударом локтя отбила блестящий манипулятор второго аппарата и с разворота захлопнула ногой дверцу металлического шкафа, перекрывая третьему путь к хирургическим инструментам.

Фич тем временем полез под операционный стол, двигаясь на четвереньках по грязному полу.

— Ты что делаешь? — прохрипел я, с трудом втягивая воздух в лёгкие.

— Спасаю то, что дороже тебя, — деловито отозвался врач снизу.

— Вот сейчас обидно было...

— На правду не обижаются, Грош.

Он с силой сорвал с нижней панели резиновую заглушку, обнажив массивный механический блок. Внутренности железяки насквозь пропитались машинным маслом и въевшейся грязью, а в центре располагалось потускневшее латунное гнездо с тяжёлой ручкой без всякой маркировки. Я замечал деталь и раньше, но всегда искренне считал её пережитком прошлого, оставленным исключительно из-за легендарного упрямства и плюшкинизма Фича.

Жизнь в очередной раз доказала, что параноидальное упрямство тоже может служить отличным интерфейсом. Врач годами прятал под столом кусок старого оборудования системы «Маяк» вовсе не из сентиментальной веры в прошлое. Он прекрасно понимал, что цифровые двери неизбежно предают своих владельцев и становятся чужими по первому щелчку сетевого администратора.

Встроенный в мой затылок Арбитр неприятно дёрнулся, реагируя на физическое событие в реальном мире.

Терминал операционного стола самостоятельно вывел перед глазами тревожную красную строку, откликаясь на повернутый в латунном гнезде ключ. Система сообщала об активации сервисного ключа старого контура, предоставляла доступ к локальному обслуживанию и фиксировала статус узла как неучтённый после глобальной миграции сети.

Врач уверенно сунул руку глубоко в гнездо.

Уцелевший дрон зафиксировал движение гораздо быстрее моих воспалённых глаз. Белая шарообразная машина развернулась в воздухе и с лязгом ударила стальным манипулятором по краю стола. Металл пронзительно взвизгнул, но Фич даже не подумал отдёрнуть руку. Лада снова выстрелила в полутьме, пуля прошла вскользь, а отбитый свинцовый кусок расколол пластиковый ящик с запасными портами. По кафельному полу со звоном рассыпались чужие разъёмы, пыльные переходники и мелкие детали чьих-то так и не сбывшихся надежд на нормальную жизнь.

— Фич! — заорал я, пытаясь предупредить о новой атаке.

— Лежи на столе! — рявкнул он в ответ и с силой провернул механическую ручку до щелчка. — Не вздумай вставать!

В глубине стен тяжело щёлкнули массивные замки. Под полом клиники с натужным гулом ожил старый скрытый контур питания. Грубая механическая резервная линия была сделана на совесть и полностью лишён официальной сертификации.

Удары снаружи обрушились на бронированную дверь, толстый металл начал угрожающе прогибаться внутрь помещения, и теперь незваные гости явно решили обойтись без вежливых просьб.

— Бармин, отойдите от оборудования, — произнёс динамик под потолком мягким синтезированным голосом. — Несертифицированный ключ будет изъят.

— Очередь занимайте! — огрызнулся Фич и резким движением выдернул из латунного гнезда ключ.

В его руке оказалась чёрная и увесистая металлическая кассета размером с мужскую ладонь, снабжённая тремя толстыми латунными контактами. Она совершенно не походила на привычный цифровой накопитель, напоминая скорее технический антиквариат, забытый инженерами списать его в утиль.

Врач подскочил ко мне и грубо сунул тяжёлую кассету прямо под рёбра.

— Держи! — скомандовал он.

— Я сейчас не лучший носильщик, — скривился я от пульсирующей боли.

— Лучших вариантов у меня нет.

Я плотнее прижал холодный металл к боку, и кассета быстро нагрелась, или, возможно, моё собственное тело пылало от зашкаливающей температуры и нарастающего системного шока.

Тяжёлый таран снаружи наконец вышиб бронированную дверь с оглушительным грохотом.

В разорённую клинику шагнули двое бойцов, закованных в белоснежную броню корпорации «Гелиос-Клин». Они двигались нагло и уверенно. Следом за ними в помещение вползла на коротких суставчатых ножках широкая шоковая сетка, закреплённая на низком дроне в форме сплюснутого чемодана. На наплечнике первого визитёра тускло блестел знак медицинского допуска, а на левом предплечье второго громоздился массивный блокиратор протезов.

— Носитель Рудин, — ровным голосом обратился ко мне первый штурмовик. — Не сопротивляйтесь. Ваша стабилизация будет проведена в сертифицированном кабинете.

Я перевёл тяжёлый взгляд с мёртвого холодильника на искорёженную зарядную стойку, посмотрел на Фича с испачканными в крови пальцами и на Ладу, замершую с оружием ровно между мной и корпоративными псами. Мышцы лица свело от горькой усмешки.

— Уже чувствую заботу корпорации, — процедил я сквозь зубы.

Второй боец молча вскинул руку с блокиратором.

Арбитр немедленно вывел перед глазами пульсирующий статус перехвата, информируя о ручной блокировке протезов в радиусе восьми метров и обозначая в качестве целей абсолютно все несертифицированные узлы в помещении.

Мы с Фичем осознали масштаб надвигающейся катастрофы совершенно одновременно.

На соседнем столе лежала разобранная чужая ладонь-протез со снятым защитным кожухом, на искрящей зарядной стойке висел дорогостоящий модуль саморемонта для пациента с искусственным дыхательным имплантом, а в шкафу дожидались своей очереди порты завтрашних клиентов. Включённый блокиратор не просто парализует мои системы, он безвозвратно сожжёт и превратит в мёртвый пластик и металл абсолютно всё, что врач годами собирал и прятал от официальных проверок.

Фич с отчаянным рёвом бросился наперерез к зарядной стойке, Лада сорвалась с места и кинулась прямо на белую броню первого бойца, а я упёрся ладонями в край стола и совершил самую большую глупость за сегодняшний день, попытавшись встать на непослушные ноги.

Стол ушёл из-под спины, пол ударил в колено, кассета впилась в рёбра. Но я оказался ближе всех к терминалу. Ладонь легла на треснутый экран, и Арбитр на секунду уловил один конкретный: старый стол, сервисный ключ, блокиратор, зарядная стойка.

[АРБИТР / ПРИОРИТЕТ СТАРОГО КОНТУРА]

Проверяемое состояние: несовместимость старого контура с текущим медицинским и сервисным управлением.

Ручной режим приоритета: возможен.

Цена ручного режима: перегрев.

Смысл действия: носитель может временно заставить старый исполнительный контур спорить с новыми корпоративными ограничениями.

Риск: перегрев повреждает порт и снижает шанс пережить дальнейшую процедуру.

Вывод: старое право работает.

Спасибо. Очень ново.

Я нажал на старую кнопку стола, которую раньше считал выключателем лампы. Фич что-то орал, Лада ударила первого белого плечом в грудь, второй уже запускал блокиратор. Мир сузился до кнопки, жара в затылке и мысли, что если я сейчас ошибусь, завтра половина Фичевых пациентов получит уведомления о полной нерентабельности, что равносильно медленной смерти.

Кнопка утонула, старая электроника стола щёлкнула, и блокиратор сработал не корректно. Электро-магнитный удар пришёл в хирургический стол, в его старые механические заземления, в кабель под полом. Стол взвыл, как умирающий трансформатор. Экран лопнул. Охлаждающие пластины вокруг моего порта вспыхнули белым и погасли. Зато зарядная стойка у стены осталась жива. Ремонтный модуль хирурга только мигнул жёлтым. Порт в моём затылке взорвался болью.

Я упал на бок и на секунду перестал видеть левым глазом. Зато правым прекрасно зафиксировал, как Лада ломает первому белому локоть в обратную сторону. Очень быстро, практично. Второй успел развернуться к ней, но Фич ударил его тяжёлым аккумуляторным блоком по колену. Боец в белой броне согнулся, Лада добила его тяжёлым ударом рукояти пистолета в шлем.

Шоковый дрон-чемодан раскрыл сетку, и она пошла по полу к Фичу. Я не мог встать, Лада была занята вторым, а Фич стоял между сеткой и шкафом с портами. Он посмотрел на шкаф, потом на меня и сделал свой выбор. Схватил тележку с инструментами и толкнул её навстречу сетке.

Тележка вспыхнула сразу. Инструменты зазвенели, пластик поплыл, на пол брызнули искры и расплавленная изоляция. Сеть сожгла половину того, чем Фич латал весь наш район. Завтра мы этим должны были вскрывать заклинившие порты, паять дыхательные фильтры, возвращать кому-то руку до смены.

Фич стоял и смотрел на это одну секунду, а потом сказал:

— Грош, быстро в люк.

Я попытался подняться, но ничего не получилось.

Фич подошёл и схватил меня под плечо. Лада подхватила с другой стороны. Вдвоём они подняли меня с пола, как плохо собранный шкаф, который ещё почему-то жалко выбросить. Кассета старого ключа болталась у меня под курткой.

— Холодильник? — спросил я.

Фич даже не посмотрел на меня.

— Холодильник всё. Умер.

— Гель?

— Тоже.

— А стойка-то хоть уцелела?

— Работает, но не вся.

Его голос был ровным. Слишком ровным для того, кому только что разнесли половину клиники.

И я понял что сейчас не время остановливаться и начать считать потери.

Он пнул нижнюю панель у стены. Аварийный люк, уже хорошо знакомый мне прямоугольник, открылся с третьего удара.

Снаружи, за выбитой дверью, раздался новый голос:

— Вторая группа на входе. Блокировать медицинский след.

Лада первой гибко спрыгнула в люк и всё проверила.

— Чисто...

Фич подтолкнул меня к люку.

— Ты идёшь с нами? — спросил я.

Фич посмотрел на свою основательно разгромленную клинику.

— Я не оставлю им ключ.

— Твой раритетный ключ у меня.

— Не этот.

Он нагнулся к полу, вырвал из-под стола маленькую круглую пластину, похожую на старую монету с дыркой. Спрятал её в карман на рукаве.

— У тебя кассета. У меня привязка.

— Фич...

— Не начинай, Грош. У меня тут пожар, два белых на полу и холодильник за три тысячи кредитных единиц превратился в мебель. Мне нужно хотя бы дверь закрыть перед уходом.

Лада снизу сказала:

— Тридцать секунд.

Фич толкнул меня к люку.

— Давай уже лезь вниз.

— Ты сказал, тридцать секунд.

— Это она сказала, а я оптимист по-жизни так-то...

Каждое движение отдавалось в затылке горячей пульсацией. Левая сторона мира оставалась тёмной. Правой я видел край люка, руку Лады внизу, ботинок Фича рядом и белый свет из разбитой двери.

Наконец хирург захлопнул люк и провернул механический засов изнутри. По крышке сразу ударили. Один раз. Второй. Потом чем-то тяжёлым.

— Люк ваш долго не выдержит, — сообщила Лада.

— Он и не задумывался чтобы держать осаду, — парировал Фич.

Сверху снова грохнуло.

Фич включил маленький аварийный фонарь. Жёлтый круг света лёг на узкий ход, уходящий в сторону старых коллекторов.

— Куда нам идти? — спросила Лада.

Фич пожал плечами.

— К Соль. Пусть сделает вид, что это всё ещё техническая проблема.

— А если у неё не получится?

Он усмехнулся.

— Тогда будет всё как мы любим. Решим проблему как обычно. Плохо, дорого и с кровью на полу. Кровь, возможно будет нашей.

Сверху, через люк прошёл тонкий белый свет сканера.

ГЕЛИОС-КЛИН не собирались уходить, они только начали.

Глава 18. Плохой выбор

Я с трудом втянул в лёгкие застоявшийся, терпеливый воздух подземелья, ощущая его влажную тяжесть. Подобная застывшая атмосфера является отличным качеством для старого коллектора, но оборачивается сущим кошмаром для человека, который буквально только что привёл в эти забытые тоннели карательный отряд Гелиос-Клин.

Мы двигались плотной цепочкой, в которой Фич взял на себя роль ведущего, предусмотрительно направив луч жёлтого аварийного фонаря строго себе под ноги. Он делал это намеренно, чтобы не слепить нас и заодно не рисовать удобную для преследователей мишень на низким бетонном потолке. Я тащился следом, машинально отмечая осторожные шаги замыкающей цепочку Лады, пока мои собственные ботинки с чавканьем месили тухлую воду. По искривлённым стенам ползли густые чёрные полосы от многолетней сырости и плесени, а замкнутое пространство плотно пропахло цементной пылью, гниющими фильтрами и навязчивой приторной сладостью.

Массивный корпус кассеты Маяк-К жёстко давил сквозь ткань куртки прямо под ушибленные рёбра, служа постоянным физическим напоминанием о нашей грандиозной ошибке, а интерфейсный порт в основании затылка снова пульсировал ровным, злым жаром. После недавней перестрелки резкие вспышки боли отступили, превратившись в монотонный изматывающий фон. Я даже оценил этот новый вид страдания, поскольку оно не требовало к себе особого внимания, но при этом упрямо отказывалось позволить мне расслабиться.

Сзади, сквозь толщу сырого бетона, прокатилась серия тяжёлых глухих ударов, вибрацией отдавшись в подошвах ботинок.

Корпоративные охотники из Гелиос-Клин явно не собирались спешить, предпочитая методично и качественно зачищать пройденные сектора. Я давно усвоил на собственной шкуре, что профессионалы, ставящие качество работы выше скорости, всегда представляют куда большую угрозу, чем дёрганые новички с дрожащими пальцами на спусковых крючках.

Тишину нарушил напряжённый голос Лады.

— Ещё далеко? — спросила она, и её слова почти не дали эха из-за влажного тумана.

Фич даже не подумал обернуться. Он лишь перехватил жёлтый фонарь поудобнее, прокладывая путь в мутной воде.

— Если для бегства, то нет, — ровно ответил он. — Если для нормальной жизни, то да. Далеко неизмеримо...

— Люблю твои ответы, — хрипло произнёс я, чувствуя, как раздражение царапает пересохшее горло.

— Не ври, Грош, — отрезал Фич, не сбавляя шага. — Ты любишь чужие ответы только тогда, когда они не требуют твоего личного участия и не задевают тебя.

Мне пришлось молча проглотить это замечание, признавая его абсолютную справедливость.

Я продолжал идти, плотно прижимая ладонь к склизкой стене тоннеля, используя шероховатую поверхность для поддержания ускользающего равновесия. Оптический имплант в левом глазу сбоил и периодически выключался на долю секунды, из-за чего окружающий мир мгновенно сплющивался в серый, лишённый всякой глубины коридор. От этого почти без остановки голова шла кругом. В такие моменты внезапной пространственной слепоты холодный бетон помогает лучше любых приборов.

Фич резко пригнулся и свернул в узкую боковую трубу, где потолок заметно просел, а температура воздуха скакнула вверх. Запах заброшенной клиники и тухлого водостока мгновенно исчез, сменившись едкой вонью плавящейся изоляции и металлическим привкусом перегретых плат. Это была территория Соль. Её временные убежища всегда безошибочно определялись по тому факту, что любая микроэлектроника в радиусе полусотни метров начинала работать на пределе, в следствии чего медленно погибать.

Тесный проход вывел нас на металлическую сервисную площадку, подвешенную прямо под ржавым брюхом огромного рекламного щита. Я легко представил, как в лучшие времена на верхней стороне конструкции сияла очередная счастливая физиономия, агрессивно предлагая прохожим купить новый блок питания. Теперь же от рекламного великолепия осталась только изнанка в виде оголённого ржавого каркаса, вываливающихся из распределительных коробок кабельных кишок и крошечной бронированной двери без единого намёка на ручку. Поперёк стального полотна чёрным маркером была выведена чёткая инструкция, запрещающая стучать и настоятельно рекомендующая отправлять все жалобы прямиком себе в... В общем, жаловаться не рекомендовалось.

Игнорируя надпись, Фич трижды ударил костяшками пальцев в левый верхний угол рамы, выждал короткую паузу и добавил ещё два резких удара. По ту сторону металла громко защёлкали реле, и скрытый динамик выплюнул искажённый помехами голос Соль:

— Если вы принесли мне труп, у меня для вас плохие новости. Я не патологоанатом, я художник.

Фич наклонился к неприметному микрофону, вмонтированному в раму.

— Хуже, — спокойно ответил он. — Здесь живой.

Динамик ответил продолжительным шипением статики. Пауза затянулась, после чего голос Соль зазвучал уже совсем близко к бронированному полотну.

— Если это Рудин, я вас обоих придушу чёртовым проводом...

— Твоя забота очень греет душу, — выдавил я кривую усмешку, привалившись плечом к металлу.

Внутри лязгнули магнитные замки. Дверь тяжело подалась внутрь.

Соль стояла босиком на вибрирующей решётке пола, облачённая в застиранное серое худи маленькое не по размеру из-за чего то обтягивало её фигуру, как перчатка. Её спутанные волосы удерживала на затылке обычная крестовая отвёртка. Под глазами залегли глубокие тени от хронического недосыпа, длинные пальцы въелись чёрной пылью от сгоревших микросхем, а на левом запястье болтался самодельный браслет из пластиковых стяжек и битых процессоров, словно собранный из чужих фатальных ошибок и её собственного отвратительного настроения. Она медленно перевела цепкий взгляд с моего помятого лица на застывшую у входа Ладу, задержалась на свежей крови, пропитавшей рукав Фича, и окончательно сфокусировалась на моей изодранной куртке.

— О, — выдохнула Соль с мрачным удовлетворением. — Вы, значит, не просто всё испортили. Вы устроили настоящий фестиваль.

— И тебе доброй ночи, Соль, — ответил я, с трудом перенося вес на здоровую ногу.

— Добой ночи, ля... Не льсти себе, — фыркнула она. — Для доброй ночи у тебя слишком дорогая голова на плечах.

Выдав этот исчерпывающий анализ, она сделала плавный шаг в сторону, освобождая проход.

Внутри её логова было тесно, жарко и по-своему красиво, если считать красивым высоковольтное замыкание, за которым наблюдаешь из безопасного укрытия. Бетонные стены сплошь заросли разобранными матрицами, связками оптоволокна, стеклянными банками с разнокалиберными коннекторами и снятыми с корпусов мониторами, по которым непрерывно ползли столбцы данных. Большую часть пола занимал уродливый серверный ящик, собранный из компонентов трёх разных эпох с явным презрением к любым стандартам безопасности. В дальнем углу натужно гудел портативный проектор, упрямо заливая кусок голой стены ярким синим светом без всякого видимого смысла.

Я едва успел переступить порог, как Соль с силой захлопнула дверь, вогнав магнитные засовы в пазы с оглушительным лязгом.

— Давайте быстро, — потребовала она, нервно прохаживаясь вдоль мерцающих стоек. — Мой жетон сгорел на N-6, твоя разбитая морда уже висит на всех батарейных экранах района, а у белых наверняка возник вопрос, почему я вдруг понадобилась статистике. У меня очень узкое окно, и в нём я предпочитаю материться исключительно с пользой. Фич протиснулся мимо неё и аккуратно поставил фонарь на край серверного ящика.

— Нам нужен канал, — сказал он.

— А мне нужен новый чистый жетон и полтора часа спокойствия, — огрызнулась Соль. — Угадайте с трёх раз, ля, кто из нас проиграет первым.

Её колючий взгляд переместился на Ладу.

— А тебя кто вообще пустил?

— Он, — Лада сохранила ледяное спокойствие и просто кивнула в мою сторону, виртуозно перекладывая ответственность.

— Плохой выбор, ля, — припечатала Соль, оценивающе глядя на меня.

— Моё сегодня состоит из коллекции плохих решений, — прохрипел я, чувствуя, как пульсирует порт в затылке.

Проигнорировав мой выпад, Соль снова уставилась на Фича.

— Что принесли? — требовательно спросила она.

Я осторожно запустил руку за пазуху, стараясь не тревожить избитые мышцы, извлёк матовый корпус кассеты Маяк-К и положил его на захламлённый стол. Шум охлаждающих кулеров в тесной комнате будто мгновенно просел, и даже синий проектор перестал гудеть с прежней наглостью. Соль медленно вытянула отвёртку из причёски, позволяя волосам упасть на бледное лицо.

— Где ты это украл? — ледяным тоном поинтересовалась она и поспешно добавила. — Я задала вопрос телу без юмора, ля, так что не вздумай юморить, Грош.

Соль, не сводила глаз с устройства. Фич неспешно опустил руку в скрытый карман рукава, вытащил тяжёлую круглую привязку и с лёгким стуком опустил её на столешницу рядом с кассетой. Последние следы нервной иронии стёрлись с лица Соль, оставив лишь маску абсолютного понимания.

— Фич.... — почти шёпотом произнесла она.

— Да.

— Ты, ля, совсем дурак?

— Это рабочая гипотеза, — хирург скрестил руки на груди, молчаливо принимая оскорбление.

— Это старый сервисный контур Маяка, — констатировала она, склонившись над металлом.

— Уже догадались без вмешательства мамкиных хакеров, — брякнул я.

Соль резко выпрямилась, и её глаза сузились.

— Нет, вы ни черта, ля, не догадались. Вы принесли мне в нору половину мастер-ключа, за которым прямо сейчас мобилизуется вся корпоративная хирургия, и хотите, чтобы я что сделала? Сварила вам, ля, из этого ржавого куска дерьма свободу? Это не так работает...

— Канал, — перебил её Фич, выдержав тяжёлый взгляд. — Нам нужен первый слой.

Она смотрела на него несколько долгих секунд, будто в уме просчитывала, кого из нас двоих получится выгоднее и безопаснее сдать корпоратам. Так и не придя к устраивающему её решению, Соль переключила внимание на меня и критически оглядела мою потрёпанную фигуру.

— Ты как, болезный? — бросила она.

— Держусь исключительно из жадности, — сглотнув вязкую слюну, ответил я.

— Глаз?

— Левый иногда вспоминает, что жизнь сильно переоценена, и отключается.

— Порт?

— Горит немилосердно, — подтвердил я коротким кивком.

— Отлично, ля, — Соль зло хлопнула в ладоши. — Значит, всё идёт строго по плану.

— У меня вообще никакого плана не было, — сдавленно прохрипел я, опираясь рукой о верстак.

— Вот поэтому ты так и выглядишь, ля, — парировала она и махнула рукой в сторону убогого табурета без спинки. — Садись. Только не вздумай падать на мой сервак. И ещё... Будешь мне должен. Я, ля, не чиню идиотов забесплатно.

Я осторожно опустился на предложенное место, сразу оценив коварство конструкции. Табурет явно создавали для пыток, поскольку он оказался слишком низким, жёстким, в добавок одна ножка оказалась короче остальных и сразу заставила мою повреждённую ногу напрячся. Кассета продолжала лежать на столе вплотную к круглой монете привязке. В ней не крылось никакой технологической магии, но именно из-за этой мёртвой вещи наш район сегодня лишился промышленного холодильника, потерял тележку с ценными инструментами, а я исчерпал последние запасы собственного терпения.

Соль методично натянула на пальцы серебристые контактные кольца, готовясь к погружению. Я скосил глаза и заметил, что Лада предпочла остаться у входной двери, устало привалившись к холодному металлу створки. Я мысленно одобрил её паранойю, решив, что если в этой комнате и присутствует человек, обязанный доверять нашей хозяйке ещё меньше моего, то это девушка, привыкшая зарабатывать на жизнь силовым возвратом активов.

— Договоримся сразу, ля, — сказала Соль, не поднимая головы от мониторов. — Я не открываю это в чистый эфир. Только в серое окно. Один короткий проход. Если канал сгорит, следующую дверь вам будет открывать уже бог в раю, а он у нас, ля, давно перешёл на платную подписку.

На бетонной стене рядом с гудящим сервером тревожно мигнула панель с тремя крошечными индикаторами, и один из них мгновенно погас навсегда. Соль лишь недовольно скривилась, прекрасно понимая, что голодное серое окно уже начало переваривать цифровой мусор, которым она обычно прикрывала свою нелегальную активность.

— Нам вполне хватит одного, — заверил Фич, внимательно следя за её порхающими над консолью руками.

— «Нам хватит» — так обыкновенно говорит человек, у которого только что испустил дух холодильник с биогелем, — заметил я, но Фич на эту шпильку не ответил и лишь плотнее сжал губы, отчего лицо его сделалось похоже на старую, высохшую маску.

Я же, кажется, заметил это раньше, чем сам сообразил, для чего понадобилось мне так пристально его разглядывать. Правая кисть у Фича была на скорую руку, перевязана какой-то грязной полосой ткани, однако кровь под ней уже успела проступить и расползтись тёмным пятном. Должно быть, в недавней драке он неудачно зацепился за угол стола или порезался об остов разбитого дрона и теперь даже не находил нужным притворяться, будто ему не больно. Он просто мысленно перевёл ушибленную руку из категории «рабочая» в категорию «разобраться потом», что было вполне в его духе.

Соль, разумеется, тоже всё видела. Возможно даже лучше, чем мы сами.

— Ты опять делаешь такое лицо, будто в твоём механизме ничего не сломалось и не требует немедленной починки, — с укоризной проговорила она.

— У нас очередь из дел поважнее, — буркнул хирург.

— У тебя, Фич, всегда, ля, очередь, — не унималась она. — Даже когда всё вокруг полыхает голубым пламенем, у тебя находится какая-нибудь неотложная очередь.

Она взяла со стола кассету, сперва просто повертела её в ладони, словно прикидывая вес, а затем приложила к ней монету привязку. Ровным счётом ничего не произошло, и это устроило меня куда больше, нежели какое-нибудь мгновенное и необъяснимое чудо, потому как, если бы старое железо откликнулось немедленно, я бы начал волноваться гораздо сильнее. Соль же только презрительно фыркнула, выражая этим всю меру своего разочарования.

— Видите? — сказала она, обводя нас взглядом. — Железо, в отличие от некоторых, не выносит дешёвой театральных поз.

С этими словами она вставила кассету в древний, давно не используемый сервисный слот на боковой панели своего рабочего ящика, после чего плотно прижала привязку к круглому медному контакту сверху. На мониторе тотчас же вспыхнул и замерцал серый, утилитарный интерфейс, лишённый всякой эстетики, старый, как сама эта комната. Узкий, вытянутый шрифт, обилие служебных меток и общее гнетущее ощущение, что всякий человек, по доброй воле открывающий подобное окно, либо уверен в своих силах, либо уже окончательно и бесповоротно проиграл.

[АРБИТР / ПОИСК ЛОКАЛЬНОЙ ПРИВЯЗКИ]

Контур: MAYAK-K.

Привязка: локальное обслуживание.

Окно: ограничено.

Требуется: носитель.

Значение: удалённой команды недостаточно, старый контур требует живое тело возле инфраструктуры «Маяка».

Вывод: спор можно усилить только физическим присутствием Егора в зоне локального узла.

Соль медленно подняла глаза на меня, и во взгляде её не было ничего, кроме тяжёлой, выжидающей насмешки.

— Ну разумеется, как же иначе. Без твоего воспалённого затылка мы бы так и сидели здесь, праздно любуясь этой раритетой штуковиной.

— Знаете, у меня складывается впечатление, — протянул я, — что всем присутствующим в этой комнате от меня требуется один и тот же кусок моего многострадального тела. Я даже не удивлён.

— Это неправда. Мне от тебя ещё нужна тишина, но ты, Егор, её уже давно не производишь, если вообще когда-нибудь молчал.

С этими словами Фич подвинул ко мне короткий отрезок кабеля с игольчатым коннектором.

— Не напрямую в порт. Пропусти через коннектор воротника.

— А он выдержит такую нагрузку? — усомнился я.

— Нет, — отрезал Фич, не моргнув и глазом. — Но он выдержит её всяко лучше, чем прямой вход в твою систему.

Вот за эту его прямоту и отсутствие всяких сказок я его, пожалуй, и уважал. Никаких утешительных заверений, что «всё будет нормально», а только сухое и бесстрастное ранжирование плохих и очень плохих вариантов.

Глава 19. Седьмая доля

Он не теряя ни секунды, сноровисто, будто проделывал это сотни раз, подцепил жёсткий защитный воротник на моей шее и с тихим щелчком вставил в него коннектор. Соль, не дожидаясь команды, тут же вывела серый канал на второй, вспомогательный экран, и мир для меня снова сделался невыносимо громким. Только наполнился он не звуками, а бесконечными, ползущими отовсюду строками системных статусов, что разом хлынули в сознание, затопив его доверху. На одну болезненно-короткую секунду я увидел не эту убогую, заваленную хламом комнату, а её истинный сервисный скелет, её уродливую цифровую изнанку, где не было ничего живого. Здесь было всё: и серые, лишённые окон интерфейсы на мониторе Соль, и старые, мёртвые рекламные магистрали под самым потолком, и пыльная кассета «Маяк-К» на столе, и привязка Фича в его руке. Даже казённая бумага N-6 у меня в кармане и тот самый внутренний след Лады, существование которого охотница с таким усердием отрицала, — всё это вдруг связалось в единое, неразрывное целое, словно невидимый безумный инженер собрал всю нашу ночь, всех нас, в одну уродливую и отчаянно искрящую электрическую схему.

Порт в основании черепа кольнуло таким нестерпимым жаром, что тело моё непроизвольно, судорожно дёрнулось. Крутившаяся в голове единственная мысль была напротив холодная. Если я сейчас сорвусь, если позволю телу взбунтоваться, Соль неминуемо потеряет с таким трудом установленный канал связи. А Фич — последнюю, пусть и шаткую, причину считать меня дурной, но всё же ценной инвестицией, а не просто тупой и бесполезной тратой ресурсов, которую пора списать в утиль. Решение, впрочем, тоже было до обидного простым. Всего-то и надо, что сидеть не двигаясь, заставить себя ровно дышать и, главное, не упасть в обморок, пока система пытается переварить мой мозг.

Соль провела пальцами по воздуху с отточенной грацией пианистки, которая до глубины души ненавидит музыку, но при этом обожает сам факт обладания доступом к дорогому инструменту. На экране её монитора стремительно, будто в лихорадке, появлялись и пропадали строки, затем снова возникали, но уже в совершенно ином, хаотичном порядке, который, очевидно, был понятен только ей.

[АРБИТР / СВЯЗАННЫЙ ЮРИДИЧЕСКИЙ ОБЪЕКТ]

Объект проверки: исполнительный контур.

Связанный юридический объект: закрыт.

Разрешение: старый контур / ограничено.

Текущий носитель: Егор Рудин.

Значение: контур имеет связь с более старым правовым механизмом, но доступ к нему закрыт до выполнения условий.

Доступное действие: найти связанный объект и подтвердить право через физический узел.

Соль быстро и нетерпеливо сказала, не отрывая горящего взгляда от экрана, словно боялась упустить что-то важное:

— Мне нужен прямой ответ от импланта, а не от этого дохлого, полумёртвого канала. Егор, давай уже.

— Что «давай»? — не понял я, пытаясь собрать воедино рассыпающиеся мысли.

— Не тупи, ля, будь так добр, — бросила она, не смягчая тона. — Скажи ему вслух то же самое, что написано у тебя на этой твоей бумажке N-6. Своими словами, ля, и побыстрей.

— А у меня было стойкое ощущение, — пробормотал я, с трудом ворочая языком, — что как раз бездушная канцелярия здесь всех очень даже радует.

— Меня здесь радует только одно, — отрезала она, — когда люди не подыхают на моём сервере, отключая мне доступ к системе и привлекая ненужное внимание.

Лада, всё это время неподвижно и тихо стоявшая у самой двери, словно статуя, неожиданно подала голос, и он прозвучал в напряжённой тишине особенно отчётливо:

— Скажите модулю, что вы ищете следующий легальный слой.

Соль раздражённо фыркнула, даже не повернув головы в её сторону.

— Ага, конечно. И он тотчас же принесёт нам устав совета директоров в зубах, радостно виляя цифровым хвостом.

— Это в любом случае будет лучше, чем ваши бесконечные язвительные комментарии, — почти без интонации, ответила Лада.

— В этом я очень и очень сильно сомневаюсь, — процедила Соль.

Фич хлопнул ладонью по столу, отчего всё, что на нём стояло, подпрыгнуло и зазвенело.

— Потом померяетесь остроумием, — не терпящим возражений тоном произнёс он.

И он был совершенно прав. Сейчас было не время для женской дружбы, мужской или любой другой обременительной формы взаимного социального утомления, что так сильно отвлекает от главного дела на повестке дня — выживания.

Я медленно, с усилием, провёл языком по пересохшим до шершавости зубам. Во рту до сих пор держался отвратительный, ни с чем не сравнимый привкус железа от только что выплюнутого кабеля и старого, горького кофе из кружки Соль. «Следующий легальный слой» — эта фраза звучала точь-в-точь как строчка из какой-нибудь дурной корпоративной молитвы для менеджеров среднего звена, верящих в синергию и тимбилдинг. Я закрыл глаза, отсекая от себя эту комнату, и, собравшись с мыслями, произнёс вслух, обращаясь в пустоту перед собой, в невидимый модуль, который, возможно, слушал меня:

— Мне нужен не системный шум. Мне нужен следующий слой. Не инструкция, как вырезать меня из системы по-тихому, а способ не дать кому-либо сделать это тихо и незаметно дольше, чем требуется согласно этой бумажке.

В затылке что-то неуловимо сдвинулось, но это не было похоже на долгожданное озарение. Хуже. Это был очень точный, выверенный, хирургический укол именно в то место, где раскалённый порт соединялся с живой тканью моего тела. Правый висок мгновенно залило волной нестерпимого жара, левый глаз на одну бесконечную секунду погас, а на внутренней, тёмной стороне сомкнутых век развернулись и медленно поползли строки. Их было не много, но для того, чтобы изменить всё, оказалось вполне достаточно.

Соль резко и шумно, с присвистом, втянула в себя воздух.

— Поймала... — выдохнула она с хищным торжеством в голосе.

Я с огромным трудом открыл единственный видящий глаз. На экране её монитора серый, дёрганый интерфейс больше не бился в конвульсиях. Теперь там застыла одна-единственная, словно высеченная из камня, строка.

[АРБИТР / ОБЪЕКТ «СЕДЬМАЯ ДОЛЯ»]

Связанный юридический объект: «Седьмая доля».

Статус: найден в закрытой связи старого контура.

Описание: аварийный механизм оспаривания массового нарушения телесной автономии.

Доступ: ограничен условиями физической привязки.

Вывод: у старого права есть тормоз, но он спрятан там, где удобно оператору.

И чуть ниже, более мелким, почти неразборчивым шрифтом:

[АРБИТР / СВЕДЕНИЯ ОБ ОСНОВАТЕЛЕ]

Основатель: Шульц Л. М.

Связь: первичный правовой слой исполнительного контура и объекта «Седьмая доля».

Статус сведений: архивный.

Практическое значение: старый основательский контур может спорить с текущими операторами, если найдено действующее основание.

Вывод: мёртвые или исчезнувшие учредители иногда опаснее живых директоров, потому что их забытые правила ещё работают.

Комната на одно мгновение стала невыносимо маленькой, душной и тесной, из-за спёртых, тяжёлых запахов, которые разом навалились на меня. Горячий воздух от перегретой аппаратуры, запекшаяся кровь под повязкой у Фича, приторная, тошнотворная сладость старого энергетика в кружке Соль, пот от бронеткани Лады и гарь от моего собственного, всё ещё дымящегося воротника. Всё это вдруг сделало абстрактную «Седьмую долю» не красивой и далёкой тайной из корпоративных легенд, а ещё одной осязаемой штукой, за которую кто-то уже однажды заплатил своей жизнью. И за которую теперь, по всей видимости, придётся платить всем, кто по неосторожности оказался слишком близко к моему порту.

— Это что, какая-то акция? — хрипло спросил я, пытаясь заставить горло работать нормально.

Соль скривилась так, словно съела целый лимон, не закусывая.

— Не в том примитивном смысле, в каком об этом мечтают идиоты с биржевыми приложениями.

— Твоё уточнение мне необычайно помогло, благодарю от всей души.

Она с силой ткнула коротким, обломанным ногтем в экран.

— Смотри сюда внимательно, раз уж ты теперь у нас акционер. Это не владение. И не пакет контроля. Это старая, давно забытая, спорная доля самого основателя. Что-то вроде аварийного тормоза, который просто забыли выбросить и вычистить из системы после очередной смены власти.

Фич тяжело нахмурился, вглядываясь в экран поверх моего плеча.

— Для чего предназначен этот тормоз?

Соль, не говоря ни слова, одними лишь быстрыми движениями пальцев в воздухе открыла следующий слой информации.

Экран дёрнулся, пошёл сильной рябью, но всё же устоял под её напором.

[АРБИТР / СЕДЬМАЯ ДОЛЯ]

Связанный юридический объект: «Седьмая доля».

Назначение: активация оспаривания при угрозе массового нарушения телесной автономии носителей.

Условие применения: один спорный носитель должен связать личный спор с системной практикой оператора.

Фактическое значение: дело перестаёт быть спором о чужом импланте и становится проверкой районной схемы обслуживания тел.

Риск: для запуска требуется физический узел, доказательства и живые держатели сервисных контрактов.

Лада, всё так же стоявшая у двери, тихо и предельно отчётливо произнесла:

— Вот же дерьмо...

И это была, пожалуй, самая точная юридическая оценка ситуации из всех возможных.

Я смотрел на эту строку и не чувствовал ничего, что хотя бы отдалённо напоминало победу или триумф. Наоборот. Если основатель когда-то очень давно оставил в системе такой аварийный тормоз на тот случай, когда корпорация полезет людям в тела слишком нагло и бесцеремонно, значит, кто-то уже тогда прекрасно понимал, что она непременно полезет. Шульц не был святым или благодетелем человечества. Он был просто первым человеком, который заранее предусмотрел и заложил пожарный выход в здании, целиком и полностью построенном из пропитанного бензином картона.

— И что это даёт мне прямо сейчас? — спросил я, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно, в звенящую тишину комнаты.

Соль рассмеялась зло и совершенно без тени веселья.

— Даёт, ля? Да, прямо сейчас — это даёт тебе новую юридически заверенную причину сдохнуть. Не более...

— Полезная, однако, штука, — пробормотал я.

— Здесь не поспоришь...

Она прокрутила информацию ещё ниже, на самый последний доступный уровень.

Новая строка не появилась сразу. Сначала экран на мгновение предательски мигнул, затем серый канал пошёл сильными, уродливыми помехами, будто кто-то уже с той стороны, из глубин системы, начал старательно принюхиваться к нашему маленькому, незаконному окну. Соль тихо выругалась себе под нос и торопливо перебросила маршрут на другой узел.

— Давай быстрее, — поторопила её Лада, её голос был напряжён, как струна.

— Не командуй мне тут, ля, когда у тебя даже своего собственного вшивого канала нет, — огрызнулась Соль, не отрываясь от работы.

— Зато у меня есть пистолет...

— Поздравляю, ля. Им очень плохо чинятся повреждённые архивы, но если хочешь, можешь сама попробовать.

Фич снова стукнул по столу, на этот раз тише, но значительно весомее, как будто ставя точку.

— Соль.

Она, не отворачиваясь от монитора, молча показала ему средний палец. В этот момент экран наконец перестал дрожать и выдал последнюю, самую важную порцию информации:

[АРБИТР / УСЛОВИЕ АКТИВАЦИИ УЗЛА]

Удалённая активация: недоступна.

Требование: физическое присутствие у терминала ключевого узла.

Причина: спор о телесной автономии должен быть привязан к месту обслуживания живых носителей.

Фактическое значение: нельзя выиграть дело из укрытия, нужно прийти туда, где район держат за батареи и ремонт.

Доступное действие: добраться до ключевого узла «Садовая».

И ниже, как приговор, как финальная строчка в длинном счёте:

[МАЯК / KEY NODE / SADOVAYA]

Объект: ключевой узел «Садовая».

Тип: локальный сервисный и верификационный узел.

Функция: батареи, ремонтные окна, сервисные очереди, доказательства отключений.

Значение для спора: физическая точка, где личный статус носителя может быть связан с массовой практикой оператора.

Вывод: спору нужно место, и это место находится внутри пасти «Маяка».

Нижний рекламный лаз оказался не столько ходом, сколько длинной и узкой бетонной кишкой, что вела от старой трамвайной подпитки к мокрой сервисной шахте. Пол там уходил под крутой уклон, а его ребристая поверхность, скользкая от вечного конденсата, заставляла двигаться с предельной осторожностью. Я спускался боком, цепляясь кончиками пальцев за пыльный кабельный лоток, и каждое движение или неловкий шаг отдавались в затылок тупым, горячим тычком приступа боли. Фич, шедший первым, дважды неловко зацепил плечом стену, и глухой скрежет металла об одежду эхом прокатывался по нашему тесному узилищу. Лада замыкала шествие, и её сдержанная ругань раздавалась лишь тогда, когда кривые жестяные края пытались выдрать у неё кобуру вместе с куском плотной ткани куртки.

Соль, перед тем как с лязгом захлопнуть за нашими спинами тяжёлую панель, бросила нам вслед свою обычную, лишённую всякого сочувствия, заповедь:

— Если выживете, не утруждайте себя благодарностью. Просто приходите с новым жетоном.

Сейчас, ощущая, как шаткая лестница в конце туннеля качается под ногами, словно палуба тонущего корабля, я был готов не раздумывая купить ей на память целую коробку этих проклятых жетонов. Лишь бы только выбраться из этой душной темноты коммуникаций наверх.

Здешний воздух был куда тяжелее и плотнее, чем в подземельях под клиникой, он буквально давил на лёгкие. Густо пахло пылью с верхних линий, горячей медью от перегретых кабелей и застарелой мочой — куда же без этого. Где-то высоко над нами глухо и протяжно гудела ночная трамвайная линия, и низкий, утробный гул от неё медленно полз по стенам, будто, как мы, искал выход.

Фич замер у стыка двух старых силовых щитов и вскинул луч фонаря вверх.

— Ещё один пролёт, потом выйдем прямиком под навес.

— Под какой ещё навес? — спросил я, пытаясь проморгаться и привыкнуть к резкому свету.

— Под тот, где тебя могут заметить, — безразлично отозвался он.

— Спасибо. Сразу на душе полегчало.

— Это не сеанс психотерапии, Грош.

Он с натугой отжал в сторону узкую ржавую решётку, и в лицо тотчас ударил совершенно другой воздух — уже промозглый дворовый, с привкусом ржавой влаги и пережаренного масла из ночной столовой. Я выбрался наружу следом за ним и сразу понял, что Соль, как и всегда, не соврала в точности самого неприятного из своих предсказаний.

Мы вышли под старый, заброшенный трамвайный навес, где когда-то, должно быть, люди в ожидании вагона прятались от дождя. Теперь же под его проржавевшей крышей ютились зарядные шкафы «Маяка», несколько поцарапанных пластиковых лавок, две тележки с пустыми батарейными кассетами и экран районного оповещения размером с крышку приличного гроба. Даже глубокой ночью экран светил так ярко, что заливал половину пространства под навесом мертвенно-синим светом. На синем фоне медленно вращался фирменный знак «Маяка», а под ним уже бежала новостная строка:

[МАЯК / САДОВАЯ НИЖНЯЯ ЛИНИЯ]

Событие: временные ограничения сервиса.

Зона: Садовая нижняя линия.

Формальная причина: событие риска по похищенному медицинскому контуру.

Практическое значение: батареи, ремонты и резерв переводятся в ручной режим.

Вывод: оператор называет шантаж ограничениями сервиса.

Строка мигнула, и ниже появилось новое сообщение:

[МАЯК / ПРИЧИНА ОГРАНИЧЕНИЙ]

Причина: похищенный медицинский контур / риск заражения инфраструктуры.

Объект причины: Егор Рудин и исполнительный нейроконтур.

Формальная угроза: влияние спорного контура на сервисную инфраструктуру.

Практический результат: районные окна обслуживания можно приостановить до передачи носителя.

Вывод: одна голова оформлена как риск для целого района.

А потом экран показал мою физиономию.

Фотография была не из лучших, снятая с какого-то неудачного ракурса. Щека перечёркнута засохшей полосой крови, левый глаз из-за отёка кажется чуть уже правого, воротник рубашки нелепо перекошен, а выражение у человека на снимке такое, будто он либо сейчас полезет в драку, либо только что её с разгромным счётом проиграл. Под снимком было указано:

[МАЯК / ПУБЛИЧНОЕ УСЛОВИЕ НОРМАЛИЗАЦИИ]

Лицо: Егор Рудин.

Статус: временный носитель неучтённого импланта.

Условие оператора: добровольная передача носителя.

Обещанное действие: гарантийные и батарейные окна сеансов будут восстановлены в приоритетном порядке.

Затронутая группа: жители Садовой нижней линии, зависящие от батарей, протезов и ремонтных окон.

Фактическое значение: оператор переводит охоту за носителем в коллективный бытовой шантаж.

Вывод: район получает не просьбу помочь, а расчётливую сделку — один человек в обмен на временное облегчение многим.

Предельно вежливая форма объявления о начале охоты.

Возле зарядных шкафов в неровной очереди стояло человек восемь. Ночная смена: двое усталых курьеров, женщина в рабочем халате, накинутом поверх толстого свитера, старик с дребезжащей жестяной тележкой, парень с рукой в дешёвой медицинской шине и ещё трое местных жителей из окрестных домов. Сначала их внимание привлекла Лада с пистолетом, небрежно висящим у бедра, затем они разглядели Фича с кровью на рукаве, и только потом их взгляды переместились на меня и на огромный экран у меня за спиной.

Кто-то в очереди негромко, но отчётливо произнёс:

— Это он.

И в тот же миг под навесом стало теснее, чем в той подземной кишке, из которой мы только что выбрались.

Лада сделала шаг вперёд раньше, чем я успел сообразить и придумать хоть одну достаточно убедительную ложь.

— Не приближаться, — спокойно сказала она. — Это касается всех.

Голос прозвучал ровно, без единой стальной нотки, так говорят не для того, чтобы напугать, а чтобы восстановить порядок. Обычно подобное срабатывает на тех, кто ещё верит в порядок как в некую отдельную, самостоятельную силу. Но в Садовой Слободке, вера была куда проще и приземлённее. Здесь работал не голос, а батарея, если, конечно, она к утру не сдохла окончательно.

Старик с тележкой перевёл взгляд с экрана на меня и обратно.

— Там написано, что это всё из-за него...

— На заборе тоже много чего написано, — попробовал возразить я.

— Ага-ага... Это да. На заборе тоже пишут всякое, — отозвался курьер слева. — Но только из-за этотого не прекращают заряжать батареи.

Фич едва слышно выругался себе под нос и на мгновение коротко прижал ладонь к боку. Я заметил это по тому, как его шея на долю секунды ушла в плечо, словно он пытался вжаться в самого себя. Боль он всегда переносил молча, и от этого его молчание раздражало ещё сильнее. Боль, о которой не говорят, обычно обходится дороже всего.

Со стороны тёмного дворового проезда кто-то быстро шёл к навесу. Шаг был неровный, с отчётливым металлическим призвуком и короткой, едва заметной задержкой на каждом третьем касании земли. Это был Марат. Только он так ходил.

Глава 20. Хороший корпоративный текст

Он вышел из темноты двора злой, бледный и прямой ровно до тех пор, пока нога не напоминала ему, что у неё на этот счёт имеется своё, отдельное мнение. Красная сервисная полоска на его протезе мигала уже даже не тревожно, а почти издевательски, будто насмехаясь над своим владельцем.

— Я же тебе говорил, — бросил он мне вместо приветствия, даже не пытаясь скрыть своего раздражения. — Нельзя было тебе светиться.

— Отличный момент ты выбрал, чтобы похвалить меня за мою блестящую стратегию.

— А я сейчас и не про тебя, Грош.

Он ткнул подбородком в сторону экрана за моей спиной. Там уже бежала следующая строка корпоративных новостей:

[МАЯК / РУЧНАЯ ВЕРИФИКАЦИЯ СЕКТОРА]

Сектор: Садовая нижняя линия.

Режим: ручная верификация до восстановления безопасности.

Возможные отклонения: ремонтные окна, доступ к резервным батареям.

Формальная причина: событие риска.

Практическое значение: оператор оставляет за собой право задерживать жизненно важные услуги без прямого отказа.

Вывод: сектору не перекрыли воздух. Ему просто сообщили, что воздух будет выдаваться после проверки.

«Ручная верификация». Какое красивое и обтекаемое выражение. Звучит почти как «мы ещё не начали вас душить, а просто кладём ладонь на горло, чтобы вы в полной мере оценили серьёзность наших намерений».

Из соседнего подъезда, решительно ступая по асфальту, вышла Раиса Петровна. Я знал её в лицо, как знают всех старших по домам. Не то чтобы очень близко, но чтобы можно было притворяться незнакомыми. Маленькая, сухопарая, жёсткая, в тёмном пальто, накинутом поверх домашней кофты, с прямой спиной, что сразу создавалось впечатление, что ей и вправду можно было доверить управление тремя подъездами сразу. В одной руке она держала старый планшет, в другой — пластиковую карту батарейного лимита.

Она подошла прямо к экрану, словно обращалась к настоящему начальству, и лишь потом повернула голову в нашу сторону.

— Филипп...

— Раиса Петровна.

— Это твой пациент?

Фич помедлил с ответом, взвешивая слова.

— Мой.

— И это из-за него мне только что подвесили резервное питание по дому Б-12.

Она не повысила голоса, ей это и не требовалось. У старших по домам есть эта особая манера говорить тихо в тех ситуациях, когда за их спиной уже стоят все ключи от лифтов, аварийных шкафов и мусорных дверей.

— Подвесили не из-за него, — вмешался я. — Подвесили потому, что им был нужен хороший повод, чтобы держать вас всех на коротком поводке.

Раиса Петровна впервые посмотрела на меня по-настоящему. Как на живого идиота, который вздумал объяснять ей, как устроен её собственный район.

— Мальчик, мне не нужен повод. Мне нужен работающий лифт в третьем подъезде, две полностью заряженные батареи на утро и гарантия, что Семёнова с восьмого этажа доберётся до своего гемодиализа. Если ты можешь мне всё это дать, то говори быстрее. Если же нет, то не утруждай себя объяснениями мотивов богачей. Я их и без тебя прекрасно знаю.

Вот это было сказано по-настоястоящему честно.

Сзади под навесом кто-то шумно втянул носом воздух. Очередь внимательно слушала наш разговор. На Садовой любой спор рано или поздно упирается либо в цену, либо в очередь. А чаще всего — в то и другое сразу.

Экран снова щёлкнул, на мгновение мигнул ослепительно белым, и вместо привычного синего фона на нём появилось новое окно. На нём уже не было значка «Маяка», вместо него красовался логотип «Олимп Бионикс» — холодный, белый и чистый, как те вещи, до которых грязные руки не допускают по пропускам. Затем на экране появился мужчина в дорогом тёмном пиджаке и галстуке. Не Ворон. Кто-то из тех правильных, выхолощенных лиц, которых держат в штате специально для озвучивания плохих новостей.

— Граждане Садовой Слободки, — произнёс он таким выверенным голосом, каким обычно рассказывают о выгодных обновлениях сервиса. — Ночью из клинического отделения был незаконно извлечён и перемещён в жилой сектор несертифицированный исполнительный имплат. Мы полностью понимаем ваше беспокойство и уже работаем над безопасным восстановлением штатной работы района.

На слове «безопасным» Марат коротко и зло хохотнул. Нога под ним дернулась так сильно, что он вынужден был схватиться рукой за зарядный шкаф, чтобы не упасть.

Мужчина на экране тем временем невозмутимо продолжал:

— Чтобы полностью исключить риск заражения очередей ремонта, батарейных окон и гарантийных замен, район временно переведён в режим точечной верификации. Добровольная передача носителя импланта позволит нам восстановить все приоритетные сервисы без дальнейших ограничений. Убедительно просим вас сохранять спокойствие и не препятствовать работе медицинской службы.

Никаких криков.

Никаких прямых угроз.

Просто взяли и аккуратно положили весь район на одну чашу весов, а на другую — меня, подписав, сколько именно я стою в пересчёте на батарейные кассеты.

Лада подошла ко мне вплотную. Со стороны это, наверное, выглядело так, будто она охраняет задержанного. На самом же деле она говорила очень тихо, почти не шевеля губами, чтобы слышал только я.

— Есть один ход...

— Почему он мне заранее не нравится?

— Мне он тоже не нравится.

Она не сводила взгляда с экрана, где снова поползли строки ограничений.

— Публичная передача. Прямо здесь. При свидетелях. Я официально фиксирую, что носителя сдают добровольно под угрозой сервисного давления на весь район. Требую письменный иммунитет и немедленный возврат всех батарейных окон до окончания проверки. Если они подпишут такую бумагу, у людей будет в запасе ночь или даже дольше.

— А у меня что будет?

— У тебя будет шанс доехать до них живым.

— И на какую свалку меня в итоге привезут?

Лада чуть повернула голову, и её взгляд впился в меня.

— Я не обещаю тебе ничего хорошего. Я говорю, что это единственный ход, который может купить им немного времени.

Она сказала «им», а не «нам». И это было правильно. Мы всё ещё находились по разные стороны одной очень узкой и шаткой доски.

Фич, стоявший рядом, услышал конец фразы и тут же резко вмешался:

— Нет.

Раиса Петровна перевела свой тяжёлый взгляд на Ладу.

— А вы кто такая?

— Бывший специалист по возвратным активам, — отчеканила Лада.

— Тогда посоветуйте что-нибудь полезное.

Лада кивнула в сторону экрана:

— Им нужен Егор. Живым и с целой головой. И пока это так, им придётся дать официальную бумагу, если передача будет публичной. Вы выиграете несколько часов.

— А что будет потом? — спросил я.

— Потом будет потом.

— Удивительно сильная и дальновидная программа...

Она холодно посмотрела на меня.

— Сарказм в этой ситуации не поможет, Егор.

И вот тут я отчётливо почувствовал, как внутри у меня всё сжимается в тугой узел холодного расчёта. Она была права в одном. Этот район задыхался уже сейчас. Но в чём были неправы моя нога, горящий порт в затылке?

Я снова посмотрел на экран. Мужчина в пиджаке уже исчез, а вместо него по экрану ползла строка с новыми квотами:

[МАЯК / ПРИОСТАНОВКА РЕЗЕРВА]

Подъезды: Б-12, Б-14.

Резерв: приостановлен до дополнительной верификации.

Связь с событием: районный сервисный ответ на спорного носителя.

Затронутые системы: батареи, лифты, медицинские перевозки и резервные окна.

Вывод: мера направлена не на Егора напрямую, а на тех, кто будет решать, стоит ли его защищать.

Марат глухо выругался и опёрся на шкаф всем телом.

— У меня на утро доставка, — сказал он, не глядя ни на кого из нас. — Если резерв не вернут к утру, нога встанет к девяти часам. Они спишут это как нарушение режима эксплуатации. А потом ещё и штраф впаяют.

Раиса Петровна даже не моргнула.

— Я знаю.

— Раиса Петровна...

— Я знаю, Марат.

Это её тихое «я знаю» было зуже любого крика. Крик всегда оставляет надежду, что человек орёт от бессильной злости и ещё может передумать.

Я сделал шаг к экрану и тут же понял, что переоценил возможности своей больной конечности. Нога предательски подломилась, в левом глазу на мгновение вспыхнул цифровой мусор, и если бы не зарядный шкаф «Маяка», стоявший так удачно рядом, я бы позорно сел на грязный бетон.

Фич успел вовремя подхватить меня под локоть.

— Не дёргайся.

— Очень своевременный совет...

Марат смотрел на меня с неприкрытой злостью.

— Скажи прямо, — бросил он. — Если тебя им сейчас отдать, всё вернут как было?

— На ночь, — ответила Лада раньше меня. — Возможно.

— «Возможно», — с горькой усмешкой повторил Марат. — Отлично. Обожаю эту вашу юридическую позицию. А дальше?

Лада пожала плечами. Раиса Петровна снова подняла свой планшет. На его экране тускло светились строки: лифты, резерв, аварийные заявки. Я стоял достаточно близко, чтобы разглядеть одну особенно яркую красную метку:

[МАЯК / ЛИФТ 2 / Б-14]

Объект: Б-14, лифт 2.

Режим: ожидание питания.

Причина: ручная верификация резерва.

Риск для жильцов: задержка транспорта, перенос медицинских выходов, невозможность спуска людей с зависимыми устройствами.

Вывод: лифт не сломан. Его держат без питания как управляемое напоминание.

А потом и другую, ещё страшнее:

[МАЯК / ДИАЛИЗНЫЙ ТРАНСПОРТ / Б-12]

Объект: Б-12, диализный транспорт.

Подтверждение доступа: приостановлено.

Причина: ручная верификация события риска.

Риск для пациента: задержка жизненно важной перевозки.

Формальный статус: не отказ, а ожидание подтверждения.

Вывод: самое страшное слово здесь не «запрещено», а «приостановлено».

Вот и вся агитация. Пара строк на старом, поцарапанном планшете. И ни одного громкого лозунга больше не нужно.

— Я не сдам тебя просто так, — сказала она, обращаясь ко мне. — Мне нужно чётко понимать, что именно я получу взамен.

— Ничего хорошего, — честно ответил я. — Только отсрочку.

— Отсрочка — это уже немало.

Она была права настолько, что мне захотелось со всей силы врезать в бетонную стену уже собственной головой.

Лада сделала ещё полшага в мою сторону.

— Решай.

— Уже всё решил.

— Упрямишься?

— Это не упрямство. Как только я уеду отсюда без всякого рычага давления, я моментально стану просто грузом. Тушей.

— А если не уедешь, то удар прилетит по всем этим людям, и прямо сейчас.

— Удар и так уже прилетел. Я здесь ни при чём.

Фич тихо заметил:

— Он не доедет до них целым. Гроша убьют.

Лада ответила ему так же тихо:

— Я знаю.

И вот это и было самым неприятным во всей этой ситуации. Между нами больше не оставалось никакой лжи. Только разная, у каждого своя, арифметика чужих потерь.

Со стороны дворовой арки раздался короткий, пронзительный электрический звонок. Звук сервисного транспорта. Белые машины «Гелиос-Клина» никогда не выли, как полицейские. Они звенели, как дорогие медицинские приборы, которые приехали, чтобы сделать вам очень полезную и нужную процедуру.

Очередь под навесом тут же зашевелилась. Кто-то инстинктивно сделал шаг назад, кто-то, наоборот, подался вперёд, чтобы лучше видеть. Мои соседи не любили белые машины, но ещё меньше они любили становиться причиной, по которой эти машины приезжают во второй раз за одну ночь.

Тихон появился сбоку, вынырнув из тени у закрытой столовой так внезапно, словно вырос из этой самой тени вместе с сигаретным дымом и своим вечным, неистребимым раздражением.

— Я смотрю, вы тут решили собрать под навесом городской совет.

— Ты где был? — спросил я.

— Считал, в какую сумму мне обойдётся твоя гениальность.

Он цепким взглядом оценил всё: экран, Раису Петровну, хромого Марата, белый отблеск в арке и Ладу с рукой, замершей у пистолета.

— Всё очень плохо, — констатировал он.

— О! Новый аналитик подъехал, — зло бросил я.

— Нет, новая цена. Сейчас дворы закроют тебе все выходы сами, и будут при этом совершенно правы.

— Ты тоже за это?

Тихон пожал плечами.

— Я за то, чтобы утром мой маршрут работал. Ты же знаешь, что мораль и совесть у меня лежат в другой папке.

Из арки тем временем уже выходили двое в белых куртках «Гелиос-Клина», надетых поверх серой композитной брони. Они двигались без малейшей спешки. Между ними на магнитном ходу бесшумно плыла низкая медицинская капсула — гладкая, идеально чистая, такая ослепительно белая, что рядом с ней даже въевшаяся в асфальт грязь выглядела как-то виновато. Не конвой. Не штурмовая группа. Просто аккуратная, стерильная тара для перевозки живого груза.

Один из белых поднял ладонь, демонстрируя всем вокруг, что он здесь действует строго по правилам.

— Граждане, просьба не приближаться, — сказал он хорошо поставленным голосом. — Процедура займёт не более пяти минут. Сразу после верификации районный резерв будет пересчитан автоматически.

Марат засмеялся коротко и зло, почти беззвучно:

— Слышали? Даже автоматически. Цивилизация, чтоб её...

Лада уже целилась, но не в белых, а в землю перед самой капсулой. Умно. Стрелять в них означало подписать всему навесу вторую ночь без батарей. А не стрелять — означало сдать меня в качестве районной скидки.

Раиса Петровна посмотрела на капсулу, затем на свой планшет, где красным горели строки отказа.

— Батареи вернут сразу?

Белый даже не моргнул.

— Сразу после подтверждения передачи носителя — в приоритетном порядке.

То есть снова не твёрдое «да», а очередная деловая форма надежды, за которую потом никто не будет нести ответственности. Но я видел по её лицу, что ей и этого оказалось достаточно. Вероятно, потому что на её руках были целые дома, лифты, старики и больные. А у меня была только моя собственная голова с дорогой железкой и план, длина которого измерялась ровно до следующего удара.

— Раиса Петровна... — начал было Фич.

Она подняла руку, не глядя на него, и оборвала его на полуслове.

— Не давите на меня...

А потом сделала два быстрых шага в сторону. Один короткий жест на планшете, отданный дворовому замку. Металлическая решётка за нашими спинами с глухим, тяжёлым стуком опустилась на переулок, перекрывая его. Что же... Вполне достаточно, чтобы слово «бегство» перестало быть таким уж простым и потеряло первоначальный смысл.

Очередь отодвинулась, освобождая пространство. И вот тогда я впервые по-настоящему понял, что меня здесь не продают. Меня просто уже списывали.

Лада выдохнула сквозь стиснутые зубы.

— Раиса Петровна, вы делаете большую глупость.

— Нет, девочка. Глупость сейчас совершаешь ты.

Очень точная формулировка. От неё даже продолжать злиться стало как-то неудобно.

Я мог бы попытаться рвануть влево, под навес, туда, где виднелся старый трамвайный щиток и узкий обходной путь вдоль стены. Мог бы толкнуть одного из белых, опрокинуть капсулу, немедленно получить парализующий заряд в позвоночник и усложнить жизнь всем присутствующим. Мог бы даже выстрелить первым, если бы пистолет был у меня, а не у Лады, в которой внезапно заговорили остатки профессиональной совести. Но впереди стояли Марат со своей разваливающейся ногой, Раиса Петровна с лифтом и диализом на планшете, вся эта очередь с пустыми батарейными кассетами и Фич, который уже и так потерял из-за меня половину своей клиники. Побег через них был бы не побегом. Это была бы просто другая форма работы на Ворона.

Белый подошёл ещё на шаг ближе.

— Носитель Егор Рудин?

— Нет, — сказал я. — Я его плохой пресс-секретарь.

Он не оценил шутки.

— Подтвердите личность.

— А если я не подтвержу?

— Тогда мы потратим больше времени, и район, соответственно, дольше останется в режиме ограничения.

Вежливый человек. И очень, очень убедительный и эффективный.

Лада сказала, не опуская оружия:

— Я фиксирую, что передача происходит под прямым сервисным давлением на весь район Садовая Слободка.

— Фиксируйте, — безразлично ответил белый. — Это ваше право и служебная обязанность.

То есть ей позволили вести запись именно потому, что эта запись уже ровным счётом ничего не решала.

Фич встал рядом со мной, почти касаясь плечом меня плечом. Неловко, неуклюже, потому что ему самому было больно просто стоять ровно.

— Не давай им колоть в шею, — сказал он очень тихо.

— Спасибо. Сервис премиум-класса.

— Заткнись и просто запомни.

Марат отвёл глаза первым. Раиса Петровна уже снова смотрела в свой планшет. Но на её лице не было и тени победы или злобы. Там была только привычная, въевшаяся в кожу дворовая деловитость. Она только что отдала одного парня за работающий лифт, несколько батарей и транспорт для диализа. Если завтра всё это сработает, она окажется права. Если же нет, то правых вообще не останется.

Белый раскрыл боковую створку капсулы. Внутри неё обнаружился мягкий серый кокон с аккуратными пазами для головы и рук. Почти как кровать, если не знать, что в такой кровати тебя везут не лечить.

— Ложитесь руками вперёд, — скомандовал он.

Я не двинулся с места.

Тогда Лада подошла вплотную, и держа оружие опущенным вниз, заговорила так, чтобы слышал только я:

— Не ломай комедию. Нам ещё вытаскивать тебя.

Смешная фраза. Почти нежная, если учесть, что её произнёс человек вроде неё.

Я посмотрел ей в глаза.

— А ты уверена, что хочешь?

— Нет, — честно сказала Лада. — Но я ещё меньше хочу смотреть, как весь этот район будет расплачиваться.

Вот этому я поверил.

И ещё я понял, что это состояние не называется согласием в нормальном, человеческом смысле этого слова. Согласие не должно приходить из-под дула, батарейной очереди, диализного транспорта и лифта, который завтра может просто не открыть свои двери. Я просто выбрал ту форму ущерба, при которой этот район не погибнет прямо сейчас.

И нет. Это была не жертва, а расписка, подписанная чужим страхом и моими собственными руками.

Порт в затылке снова толкнул волной обжигающего жара. Левый глаз непроизвольно сузился, и белая капсула на секунду раздвоилась в моём зрении.

Я медленно вытянул руки вперёд.

Белый спокойно кивнул и просто защёлкнул на моих запястьях мягкие фиксирующие ленты и аккуратно повернул кисти так, как это делает опытный медбрат, поправляя неудобно лежащего пациента на каталке.

— Благодарю за сотрудничество.

— Ненавижу вот таких вежливых.

— Это взаимно, — сказал он без всякого выражения.

Когда меня уже уложили в капсулу, я успел повернуть голову в сторону навеса. Экран сменил предупреждение на деловую сервисную строку:

[МАЯК / ЧАСТИЧНАЯ НОРМАЛИЗАЦИЯ]

Б-12: резерв восстанавливается.

Б-14, лифт 2: ожидание перерасчёта.

Условие изменения: район выполнил действие, выгодное оператору.

Фактическое значение: сервис можно было вернуть раньше, значит, дефицит был управляемым.

Вывод: облегчение района доказывает механизм шантажа лучше любой речи.

Марат увидел это одновременно со мной и закрыл глаза на секунду дольше, чем это требуется для обычного моргания. Раиса Петровна опустила планшет. Очередь под навесом зашевелилась уже совсем по-другому — уже не толпа перед дракой, а отдельные люди, которым только что пообещали, что их утро всё-таки наступит.

Вот так и выглядит по-настоящему хороший корпоративный текст.

Один человек в белой капсуле, две короткие строки, горящие зелёным, и весь район начинает верить в то, что, может быть, его не будут убивать хотя бы до завтра.

Створка капсулы пошла вниз.

Последнее, что я увидел перед тем, как белый пластик окончательно закрыл от меня мир, было обычно бесстрастное лицо Лады, которое сейчас было... Раздосадованным.