Громов. Хозяин теней. 6
Глава 1
Глава 1
«Гимназиям реальным Ученый комитет дает перевес учреждением их в большем количестве на том основании, что, во-первых, для успешного логического развития посредством изучения языков Ученый комитет считает достаточным в гимназиях занятие языком отечественным и из иностранных: одним древним – латинским и одним из новых, во-вторых, находит необходимым дать приличное место в гимназическом курсе изучению других наук, как-то: Закона Божия, истории, математики и естествоведения – первым двум по важности их содержания, имеющего огромное образовательное значение, а последним двум, и особенно математике, потому, что по этим предметам выработаны вполне рациональные методы учения, как нельзя более согласные с формальной целью образования..»
Замечания на проект устава общеобразовательных учебных заведений и на проект общего плана устройства народных училищ.[1]
Первое сентября.
Я его в том мире ненавидел. А тут, чую, возненавижу первое августа.
Ну свинство же! Вот спасу мир и потребую в награду провести школьную реформу, потому что лето – оно для отдыха, а не вот это вот всё.
- Савушка, ты такой серьёзный! – Светочка сияла от радости. Впрочем, в её школе занятия шли даже летом. Там вообще был какой-то свой, недоступный моему пониманию порядок. – И ты Козьма.
Метелька снова пощупал жесткий край гимнастёрки и на зеркало покосился. Зеркало это досталось нам вместе с домом, куда мы с неделю тому переехали.
И как и дом, оно было одновременно огромным и на первый взгляд вызывающе-роскошным, но стоило приглядеться, и видны становились, что проплешины да потёртости в позолоте, что вовсе трещины в раме. И стекло местами мутнело. При том, что само оно было каким-то тёмным. Отражение же – вовсе неправильным.
- Собрались? – Татьяна тоже глянула на себя. В синем платье с белым кружевным воротничком она смотрелась строго и достойно.
Это тебе не лопоухий подросток с тощей шеей, которая из воротничка гимнастёрки торчит.
Это я, если что, про Метельку.
Сам я вытянулся и в целом уже ростом повыше Татьяны стал. По ходу, буду таким же медведем, как Тимоха. Непривычно. Не то, чтобы я вовсе себя не видел. Видел, конечно. Но не так, чтоб каждый день. И в полный рост. И в целом странное ощущение, когда вроде и понимаешь, что это ты там, и в то же время не можешь принять. Потому как напрочь оно неправильно.
- Собрались.
Цветы нам не положены.
Не принято тут, чтобы цветы и торжественная линейка. Зато форма – очень даже принята. И ходить в ней надобно не только в школе, но и вообще. В иной же одежде разве что дома дозволяется.
- Чувствую себя идиотом, - буркнул я, пытаясь пристроить фуражку, которая то и дело норовила съехать то на левое ухо, то на правое.
Ещё и ранец полагался армейского вида.
- Боже, Савелий, - Мишка напялил фуражку и сверху прихлопнул рукой. – Ощущение, что тебя не в гимназию, а как минимум на каторгу спроваживают.
- Вот поверь, - я снова покосился в зеркало и поправил козырёк фуражки. – На каторге мне было бы куда проще.
- Поехали?
В зеленом чесучёвом костюме братец выглядел весьма солидно. В отличие от его машины, которая преобразилась, но не сказать, чтоб радикально. В целом легенде мы соответствовали.
- Тань, тебе не обязательно, - сказал я. – Тебя ж всё равно в гимназию не пустят. Так чего…
Сестрица вздохнула и поглядела с укоризной:
- Чтобы ты меньше волновался.
- Я не волнуюсь.
- Я волнуюсь, - буркнул Метелька и успел подхватить фуражку, которая на его макушке, похоже, в принципе не желала удерживаться. – Я вообще…
- Поехали, «вообще», - Мишка подхватил ранец. – Никто вас там не съест.
Как сказать…
Хотя… да, скорее уж вопрос стоит обратный. Как бы… в общем, сложно всё.
Я не раз и не два прокручивал в голове тот давешний разговор с Карпом Евстратовичем. Были и другие. Он еще дважды появлялся в госпитале, и всякий раз делался ещё более мрачным.
- Сложно всё, - было видно, что спит Карп Евстратович мало, а может, дело не во сне, но в заботах, которые его не отпускали. И потому он будто бы усох, а морщины в уголках глаз стали глубже. И новые появились, на лбу, глубокие, будто трещины.
- Когда оно было просто, - я протянул ему пряник. А он взял и, усмехнувшись, сказал.
- Спасибо. И да… верно.
- Что со школой?
- Ничего… в том-то и дело. Привлекать кого-то я, как сами понимаете, не рискну.
Потому что не понятно, кто предупредил эту треклятую дюжину. А предупредили явно, потому что слишком уж хорошо успели убраться. Был ли это кто-то, приставленный к Королю и вовремя сообразивший, что всё пошло не по плану? Или же кто-то из жандармских? Может, даже не связанных ни с заговором, ни с заговорщиками, но просто шепнувший слово высокому покровителю. Имена-то в книжечке интересные оказались.
Заславские.
Никоновы. Даже Алексеевы и Толстые, которые из числа боярства. Так что нашлись бы люди, готовые обменять информацию на высочайшую благодарность. Точно нашлись бы. А вот дальше – один телефон и десяток звонков.
И получилось, что получилось.
В газетах вон стон стоял о разгуле преступности. Статейки каждый день новые появлялись. Причём у каждой – на свой лад. Одни печалились о прекрасных временах прошлого, когда все жили мирно и ладно, и такого беспорядку не было. Другие спешили обвинить во всём евреев с их заговором против христиан, и полиции пришлось вмешиваться, чтоб не допустить погромов. Третьи требовали ввести особый режим и выселить всех неблагонадёжных из города, правда, не задумываясь о том, кто будет на городских фабриках работать.
А после и речь Государя о необходимости переустройства столицы отпечатали. Но это так, это наверху и меня не особо касалось. Пару раз в газетах мелькнула и знакомая физия Алексея Михайловича, как главы свежеучреждённой Особой Комиссии, которой надлежало разобраться и с террористами, и с бандитами и со всем прочим. Уж не знаю, радовался ли Алексей Михайлович назначению, подозреваю, что не особо, но о нём газеты писали как-то… осторожно, что ли? Даже самые либеральные и те боялись критиковать.
- Чтоб вы понимали, Савелий, гимназия эта – место особое, - Карп Евстратович повторил это раз в пятый. Или в шестой? В общем, беспокоился человек. То ли за меня, то ли за школу.
Скорее уж второе.
Но я кивнул.
- История её весьма богата. И основатель, Карл Май, был человеком выдающимся. Он сумел создать не просто очередное учебное заведение, где знания вбивались бы розгами. Отнюдь… мне повезло попасть в эту школу в последний гимназический год. И поверьте, я знаю, о чём говорю. Колоссальная разница… да, колоссальная. Я был поражён тем, что можно учить вот так… и потому сама мысль, что школа может быть замешана в чём-то столь отвратительном, неприятна. Как и Алексею Михайловичу.
- Как он?
- Тяжко. Слишком многое на нём сходится. Все ждут перемен, но все – разных… впрочем это не наша забота. А вот иное… иное – да… - Карп Евстратович вздохнул и откусил пряник.
Прожевал.
- Чаю нет, но есть компот. Будете?
- Буду.
Компот был холодный, Танька утром принесла вместе с чистыми тетрадями, запасом чернил и книгами. Последние просил приобрести Егор Мстиславович, который в достаточной мере оправился, чтобы не только встать с кровати, но и в целом маяться от вынужденного безделья.
И Татьяна решила, что раз мы оба бездельничаем, то это прямо знак свыше.
А Егор Мстиславович подумал и согласился, что действительно знак. И ещё свободное время, которое я могу потратить с пользой. Моего мнения, само собой, никто не спрашивал.
- Я наведался в школу. Как выпускник. Книги привёз. Там отличная библиотека, но некоторые издания сложно достать. Вот и помог. Заодно уж прошёлся. Осмотрелся…
- И?
- И всё как прежде. Вскоре сами увидите… поймёте, - Карп Евстратович снова вздохнул и замолчал. А я и не мешался. Ностальгирует человек, очевидно. И даже завидую слегка. – Впрочем, кое-что изменилось. В связи с последними событиями правила для гимназий стали жёстче. Точнее куда серьёзней будут наблюдать за их соблюдением. Так что школьная форма будет обязательна, как и введение некоторых дисциплин. А школьный инспектор, как и представитель Синода, станут постоянными гостями.
Ничего не понял, но кивнул.
Не впечатлило.
- Но нам удалось отыскать… думаю, весьма правильного школьного инспектора. С Синодом сложнее. Они всегда были наособицу, а после того, как ваш добрый знакомый встал рядом с Алексеем Михайловичем, фактически отказавшись исполнить приказ, отношения и вовсе стали натянутыми.
- От синодника держаться подальше, - я умел делать выводы.
- Насколько это выйдет. Но… знаете, я согласен, что они в этом замешаны. Не понимаю, для чего оно им, но вот порой мотивы других людей истолковать сложно. Поэтому прошу быть аккуратней.
Сказал и поморщился.
Карпу Евстратовичу крайне не по вкусу была эта затея. Ну да, отправить подростка туда, где в теории он станет жертвой коварных революционеров – это не по-дворянски. Вот и боролись у человека здравый смысл с совестью.
- Школа может быть и не при чём, - я залез на кровать с ногами, благо, в палате чисто, я знаю, сам полы мыл. Да и тапочки опять же. – Скорее всего руководство вообще не в курсе. Просто… школа ведь непростая, так? И учатся в ней детишки людей тоже непростых. Малышня им не интересна, а вот те, которые постарше. Дети на многое способны.
- Использовать детей – это низко!
- Ваши дети частью с усами уже.[2] И возраст у них самый тот, чтоб и сила была, и дурь, и повышенная восприимчивость к красивым идеям, - хмыкнул я. – Так что не надо.
Я чуть задумался.
- И дети, Карп Евстратович. Для вас их использовать – низко. Но это вопрос времени. Они уже не считаются с жертвами. А скоро вовсе перестанут их замечать. Чем больше погибает, тем легче убить следующего. Представьте, что будет, если они подложат динамит под школу.
Он представил.
По тому как резко посерело лицо, я понял, что представил. И даже не в том дело, что школа эта особая, но… просто дети.
Дети и бомбы.
- Спокойно. Это… это только теория!
Он потёр грудь.
- С вашими теориями я скоро в могилу слягу, - проворчал Карп Евстратович. – Об этом и думать… как такое вообще в голову прийти может?! Вы же цивилизованный человек! Несмотря ни на что цивилизованный…
Я – да. Хотя не до такой степени, как ему представляется.
Но есть те, которые нет. И я знаю. Только знание это из другого времени и мира. И хорошо бы, чтобы оно там осталось. А потому промолчу.
- Хватит того, что этого самозванца к детям допустили. Если кто-то узнает, что мы были в курсе подмены, но ничего не предприняли… - Карп Евстратович опустился на кровать.
- Вам бы отдохнуть.
- Жена говорит то же, но… похоже, что я и вправду на том свете отдохну.
- Такими темпами вы там окажетесь до сроку, - буркнул я. – Ладно… смотрите. Там будет этот… Егор Мстиславович. Но не только он. Кто-то уже есть. Кто-то, кто знал, что гимназия ведет переписку с Каравайцевым. Что приглашает его учителем. Туда ведь, если я правильно понял, устроиться непросто?
- Да, - Карпа Евстратовича потихоньку отпускало. Надо будет Николя шепнуть, чтоб в следующий раз осмотрел. А то и вправду помрёт. С кем тогда работать? – Гимназия славится высочайшим уровнем обучения. И в моё время туда приглашали профессоров. Многих – из-за границы. Условия предоставляли отменнейшие. Помимо зарплаты, школа оплачивала и жильё, и выделяла деньги на учебники, книги, обустройство кабинета, если вдруг там чего-то не хватает. Там даже свой музей имеется. Поэтому вакансии появляются крайне редко. И в нынешнем году школа как раз рассталась с одним учителем ввиду… непреодолимых разногласий относительно процесса обучения.
Ага, я так и подумал. Надо будет запомнить. Звучит красиво.
- И претендентов начали отбирать ещё с зимы, когда стало ясно, что расставание с… в общем, не важно, главное, что оно неизбежно. Изначально, как мне сказали, была дюжина кандидатов.
- А затем остался лишь Каравайцев. И чем он заслужил подобную честь?
- Его порекомендовал как раз один из профессоров. Каравайцев – его ученик и весьма способный. Мог бы остаться при университете, однако предпочёл вернуться на родину, чувствовал желание учить детей. Там сперва работал в земской школе, а после был приглашён в гимназию. Но и математические труды не бросил. Опубликовал несколько интересных статей в университетском журнале. В том числе о педагогике. Частью критических. Он весьма неодобрительно относится к тому, что почти любой человек, сдав простенький экзамен, может назвать себя народным учителем и учить детей. Как я понял, он ратует за открытие специального учебного заведения, где обучали бы тому, как учить детей. Чтоб… давно не чувствовал себя столь косноязычным.
- Разумная идея.
- В последней статье Каравайцев выдвинул принципы, о том, что важен гуманизм, что порка и излишние наказания скорее препятствуют развитию, нежели помогают. Что дисциплину можно поддерживать иными методами. В общем, многие не поняли и даже осудили, а вот директору глянулось. Он и связался с Каравайцевым, пригласил прибыть.
И тот прибыл.
Точнее собрался, поехал, но не доехал.
- Кто-то знал. И про приглашение. И про то, что Каравайцев ехал. И про то, как с ним связаться. Вы ж беседовали?
- Да, - Карп Евстратович разлил компот по кружкам. – С ним связывались трижды. Дважды – письмом, и в последний раз – по телефону. Уже перед самым его отъездом. Именно тогда сообщили, что планы меняются, что директор вынужден отбыть, но желает всенепременно встретиться. И проинструктировали, где он должен сойти и куда направится.
То есть, вся эта хрень с гостиницей была ради того, чтоб угробить Каравайцева? Но почему так сложно? Не проще было бы прирезать там, где он жил? Или по дороге? Труп? От него тоже можно избавиться.
Или уж совместили одно с другим?
И новое оружие испытали, и от ненужного человека избавились. Причём ведь документы его не пропали, а оказались в других руках.
Нет, тут точно не обошлось без человека изнутри.
- Вам придётся быть очень осторожным, - Карп Евстратович дёрнул узел галстука. – И если бы вы знали, до чего мне всё это не по вкусу.
Не знаю, но предполагаю.
- Дело даже не в том, что кто-то там… сочувствует революционерам. Сейчас почти все им сочувствуют. Увы, это модно и прогрессивно. А иное мнение крайне непопулярно, и высказав его, вы рискуете прослыть ретроградом. Дело в том, что в гимназии свои правила. И своё братство. И оно не остаётся там, в школе. Отнюдь. Мы клялись помогать друг другу. И помогаем… нет, ничего незаконного, но… понимаете, даже зная всё, осознавая правильность своих поступков, я ощущаю себя предателем. И потому, если вы хотя бы намекнёте, что ваши действия нанесут вред… братству… опорочат как-то школу… даже просто наведут тень подозрений… вы станете отверженным.
Напугал.
Я всегда им был. Но говорить смысла нет. Тот случай, когда Карп Евстратович меня не поймёт точно так, как я не понимал его с этим вот братством и школьной дружбой, пронесённой сквозь года. Хрень это всё.
Полная.
- И поверьте, вас найдут способ убрать. А потому…
- Я постараюсь держаться тихо и незаметно, - заверил я Карпа Евстратовича, вот только взгляд, которым меня одарили, был полон сомнений. – Ну… или наоборот… сделать так, чтобы мной заинтересовались.
- На сей счёт не беспокойтесь, - он снова вздохнул. – Если я хоть что-то понимаю, вами заинтересуются всенепременно. Извините.
[1] Собственно говоря, именно оттуда. 1862 г. До этого в гимназиях помимо латыни учили древнегреческий и старославянский, а ещё немецкий и 1-2 современных языка. И проект, предполагавший разделение гимназий на классические и реальные, вызвала немало критики, поскольку знание древних языков и заучивание текстов считались неотъемлемой частью хорошего образования и правильного духовного развития.
[2] Обучение в гимназии составляло 7 лет, причём последний год разбивался на 2 календарных. А поскольку к поступлению в гимназию допускались дети не моложе 10 лет (в прогимназии меньше), а в реальности часто брали учеников и старше, то к моменту выпуска большинству исполнялось 18, но встречались гимназисты в возрасте 20-21 года.
Глава 2
Глава 2
Ученикам гимназий и прогимназий безусловно и строжайше воспрещается посещать маскарады, клубы, трактиры, кофейни, кондитерские, биллиардные и другие подобные заведения, а равно и всякого рода публичные и увеселительные места, посещение коих будет признано опасным или неприличным для учеников со стороны ближайшего их начальства.[1]
Правила для учеников гимназий и прогимназий ведомства министерства народного просвещения
Гимназия и реальное училище Карла Мая, как о том свидетельствовала бронзовая табличка на воротах, располагалась в отдельном четырёхэтажном здании на Васильевском острове.[2] Мишка остановил машину на другой стороне улицы, проехав чуть дальше, и, любезно открыв дверь, помог мне выбраться.
- Сав… - сказал он неожиданно серьёзно. – Ты только помни, что там школа. И дети. Понимаешь?
- Понимаю, - буркнул я, придерживая треклятую фуражку. Может, её приколоть чем? Чтоб не слетала? – За кого ты меня держишь?
- Извини, - Мишка смутился. – Просто…
Ну да.
Просто.
Просто ничего не бывает.
- Ладно, мы пошли.
Карп Евстратович дважды упомянул, что в этой школе не принято подвозить учеников к воротам, как и любым иным способом подчёркивать особое своё положение или богатство.
Демократия, чтоб её.
Вот только демократичным это четырёхэтажное строение не выглядело. День сегодня выдался солнечный, и само здание казалось окутанным светом. И барельеф с огромным майским жуком выглядел, как герб. По сути им и являлся, пусть и негласно.
- Чтоб… - Метелька поёжился и снова прижал ладонью фуражку. – Может, это… того? Ну его?
- Увы, мой друг, увы, - я решительно шагнул навстречу неизвестности.
Смех один.
В подвалы лез и не трясся. А тут какой-то мандраж необъяснимый, будто и вправду, не в школу иду, а прямиком на плаху.
- Человеку благородному следует встречать опасности с открытым забралом.
- Чего?
- Того! Улыбайся шире! И радостней!
- Куда уж радостней, - буркнул Метелька, поправляя ранец. – Я и без того радостный прям до кондрашки!
Приехали мы много раньше означенного времени, но оказалось, что не только мы одни такие. Вот остановилась чёрная «Волга», из которой выбрался тощий юнец в гимназической форме.
Огляделся. Помахал кому-то рукой.
И сунувши пальцы в рот, залихватски свистнул. А потом скоро, в припрыжку, будто испугавшись, что на свист его кто-то откликнется, бросился к воротам.
- А мы как-то гимназиста били, - задумчиво сказал Метелька. – Ну… там ещё… в детском доме.
- А что он в детском доме делал?
- Он – ничего. Это мы выбрались, в город пошли. А он там. Идёт и петушка ест. Ну мы и дали по шее. Что? А чего он такой довольный ходил?
Аргумент.
- Здесь никого бить нельзя, - сказал я то, что говорил и прежде. А Метелька кивнул, мол, понял. Хотя вижу, что морально он со сказанным не согласен. – Если туго станет, то вспоминай, что мы тут не просто так, а в разведке. Ясно? Как шпионы…
- Шпионов вешают. Или расстреливают.
К тощему и вихрастому – из-под фуражки с лихо поломанным козырьком выглядывали медные пряди - присоединилась ещё парочка. Эти высокие, вида совсем не детского. Особенно тот, который слева. Реально медведь. Стало быть, или последний год, или предпоследний.
- Метелька…
- Что?
- У тебя на редкость оптимистичный взгляд на жизнь, - я дёрнул шлейку ранца. Ранцы тут тоже были единообразные, военного образца. Впрочем, как и сама форма. А ещё с книгами, которые полагалось покупать самим согласно списку, весили они прилично.
Мы медленно подходили к кованым воротам. Мимо, весело вереща, промчалась стайка мальчишек помладше. Кто-то уронил фуражку и тут же, наступив на неё, взвыл от обиды. Другие отозвались хохотом. И на месте возникла возня, после которой фуражка вернулась на место, только мятая и чутка запылившаяся.
- Дорогу! – заорали сзади, и я отскочил в сторону, пропуская громадного парня с крайне серьёзным выражением лица. Ага, и рыжий тут же. Они ж впереди были, у самых ворот, а теперь и тут. За ним потянулись другие. – Дорогу, малышня…
Чтоб. Я не менталист, но мне здесь уже не нравится.
Людно.
Суетно.
Тени и те притихли.
В воротах возникла сумятица, правда, какая-то не злая, что ли, и недолгая, и вот уже ревущий мальчишка, то ли потерявший что-то, то ли сам потерявшийся, занял место на плече уже знакомого здоровяка. И слёзы мигом высохли.
А может, и вправду тут не так уж и страшно-то.
Нет, я не боюсь.
Совершенно.
Просто… просто вот у меня травма психологическая, застарелая, школьной учёбой нанесённая.
- Эй, что встали. Новенькие?
Я обернулся.
Спрашивал рыжий веснушчатый парень с раскосыми глазами. Этот… он же только что вперёд прошёл! Как?
Я привстал на цыпочки. И нет, здоровяк вон, впереди, с малышнёй на шее. А рыжий тут, глядит с любопытством и ясно, что не отстанет.
- Да, - сказал я. – Первый год и… как-то оно…
- Никита, - мне протянули руку. – Орлов.
Вот как-то желание общаться и пропало, но руку я пожал. А он дарник. И сильный. Огневик? Вон, рыжее пламя ощущается живым теплом. И от этого медные волосы будто ярче становятся. На мгновенье всего.
- Савелий, - я руку пожал. – А это Метелька. Точнее Козьма, но он привык на Метельку откликаться.
- Идём, - улыбка Орлова была широка. – Познакомлю. Какой класс?
- Второй.
- Экзамен не прошли? – он понимающе кивнул. – Ничего. За год подтянетесь, и если что, можно будет сдать за третий экстерном. И тогда переведут по возрасту… не стойте. Евгений Васильевич не любит, когда опаздывают. Огорчается потом….
Он помахал кому-то в толпе.
И, не выпуская моей руки, потянул за собой.
Дорожка. Кусты справа. Кусты слева. Лужайки. Беседки какие-то…
- Там у нас оранжереи, но в них потом, если захотите, сходить можно, - Орлов махнул влево. – В той беседке Пётр Николаевич очень любит проводить занятия. А туда большей частью малышня из прогимназии ходит. Но иногда теряются…
- Орлов! – крик заставил нашего провожатого остановиться. А из-за кустов появился господин в чёрном костюме и в очочках, которые съехали на кончик носа. Сам нос был красноват, да и господин тоже. Особенно щёки и глаза. – Вижу, вы уже прибыли и познакомились… отлично, отлично.
- Доброго дня, Георгий Константинович, - Орлов пожал руку господину. – Вот увидел, что у нас новенькие. И решил проводить.
- И правильно, и верно… - Георгий Константинович изобразил улыбку. – Очень рад, что вы, Никита, взяли на себя труд… я как раз думал, кому бы поручить присмотр… всё же гости у нас… своеобразные.
А взгляд у него холодный.
Цепкий такой взгляд.
И прям шкурой ощущаю, что мы ему не нравимся. Он нам тоже. Мне так точно. Бывает вот такое, что вроде и видишь человека в первый раз, а уже похоронить хочется.
Но нельзя.
Школа же.
- Объясните им наши правила. Помогите… если понадобится, то и с учёбой.
И рученькой махнул, отпуская.
Странный тип.
И вообще место это…
- Фу-у-х, - выдохнул Метелька. – Мне показалось, что он прям тут нас завернёт.
- Это да, Георгий Константинович – человек весьма своеобразный. И к его занятиям вам придётся готовиться с особой тщательностью, - сказал Орлов и, отряхнувшись, добавил. – Но если что, то и вправду обращайтесь. Помогу. А теперь – вперёд. Нельзя опаздывать на собрание. Евгений Васильевич огорчится.
Евгений Васильевич оказался тощим человеком, который, стоя в дверях, приветствовал каждого ученика рукопожатием.
И нам досталось.
А ещё – капля бодрящей целительской силы. И мягкое:
- Добро пожаловать…
- Это традиция, - сказал Орлов, потянув нас куда-то в сторону и наверх. – Говорят, её ещё сам Карл Май ввёл, и теперь все директора придерживаются. Просто потом он внизу стоит, встречает… Эй, Митька! Места занял? О! И свободные! Отлично! Это Дмитрий.
- Шувалов, - Дмитрий одарил нас мрачным взглядом и руки протягивать не стал.
- Не смотрите, что он бука, это так, утреннее. Он по утрам всегда зол на весь мир. А почему? А потому что засиживается за полночь… садитесь. Это Савелий. И Метелька. Их в этом году приняли.
- Слышал, - сказал уже знакомый толстяк и руку пожал. – Демидов. Яромир.
- Савелий.
От него и пахло камнем, не тем, сырым, стылым, из подземелий, но тёплым, напившимся солнечного света, мрамором. А ещё сила давала какое-то странное ощущение надёжности.
- Метелька, - Метелька тоже руку пожал, но осторожно. – Козьма, но… лучше Метелька. Привык.
Яромир кивнул.
- А Пельтецкий где? – Орлов привстал, оглядывая зал.
Тот был довольно велик.
Первые ряды заняла детвора, и теперь оттуда доносились то крики, то смех. Взлетел и упал бумажный самолётик, мелькнула в воздухе чья-то фуражка, вызвав неодобрительное замечание тощего типа в учительском костюме. Я не слышал, что он сказал, да и они, похоже, тоже.
- Будто не знаешь. Траур у них. Тело, наконец, выдали, - Шувалов наклонился. А вот его сила была странной, она явно была, но какая-то, будто спрятанная, что ли. Я ощущал её наличие, но разглядеть не получалось. – Почти месяц Охранка мурыжина. Совсем страх потеряли. Отец говорит, что это – настоящее издевательство над чувствами родичей.
Пельтецкий.
А имя было в той дюжине. Карп Евстратович список принёс, дал прочесть, запомнить, а потом самолично спалил.
- И что они это нарочно всё выдумали, чтобы опорочить старые рода, - говорил Шувалов тихо, но слух у меня отличный. – Что никаких доказательств тем безумным теориям нет. И что даже, если кто-то и бывал на Вяземке, то это ведь не запрещено. Что порой молодые люди ищут приключений не там, где должно.
И находят.
- Тебе сказал?
- Дяде.
- А ты подслушал, - хмыкнул Орлов.
Шувалов лишь пожал плечами и покосился на нас.
- Кстати, сказал, что в гимназию своих соглядатаев точно пришлют.
- А в морду? – поинтересовался я, ответив на взгляд.
- Я старше.
- И что? Бить нельзя из почтения к возрасту?
Глазища у него чёрные. Вот реально чёрные, без разделения на зрачок и радужку. Взгляд тоже цепкий, давящий. Только я выдержал. Что, кажется, Шувалову категорически не понравилось.
- Бить кого-то, - вмешался Демидов. – Запрещено уставом. А вот дуэли разрешены. Надобно подать заявление в Комитет, в котором кратко и ясно изложить суть нанесённого оскорбления и выбрать тип дуэли. В вашем случае без применения родового дара и…
- Вот ещё, - Шувалов хмыкнул и отвернулся. – Не хватало… и без того дел полно. Орлов, а ты ничего не попутал?
Орлов эти чёрные глазища тоже проигнорировал.
- Чего? – уточнил он.
- Тебе, помнится, было сказано за Пушкиным приглядывать. А ты этих притащил.
И снова нос морщит.
Нет. Бить его тоже нельзя.
Мне тут категорически не рады, ну, кроме директора, да и тот, скорее всего, просто вежлив, как с другими учениками. Так что не стоит давать поводы избавиться от себя, прекрасного.
- А они тоже во втором классе, - Орлов широко улыбнулся. – Вот после собрания и отведём, познакомим… вы ж не против?
- Нет, - понятия не имею, кто этот Пушкин и что им от него надо.
- А что за Пушкин? – уточняет Метелька.
Но ответить не успевают. На сцене за кафедрой появляется директор школы, громко хлопает в ладоши и в зале чудесным образом воцаряется тишина.
- Доброго дня, - голос Евгения Васильевича заполнил пространство. – Рад снова видеть вас в стенах нашей школы…
Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, готовый слушать тоскливую речь о пользе и важности учёбы, и всё такое.
- …произошли некоторые изменения. Многие из вас, полагаю, слышали или же читали в газетах, что с нынешнего года за каждой гимназией закреплён собственный инспектор, задача которого – следить за соблюдением порядка…
- Отец говорит, что Охранка скоро к каждому дому инспектора приставит, - Шувалов откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. – И что смысла в этом не больше, чем сейчас.
- …и рад представить вам человека, которого не следует бояться, но к которому можно обратиться, если у вас или вашего товарища возникли сложности…
А вот сейчас сон с меня слетел.
- Лаврентий Сигизмундович!
- Сав?! – Метелька подался вперёд. – Это же ж… ты ж помнишь?
Помню.
Такое забудешь.
Он не сильно изменился. Даже костюм будто бы прежним выглядит, пусть и неплохой, но слегка не по фигуре. И портфельчик будто прежний. Интересно, револьвер он по-прежнему с собой носит?
- Знакомый? – а вот Шувалов с его полусонной ленцой оказался весьма наблюдателен.
- Случайный. Ехали как-то… в одном поезде, - сказал я.
Встречали Лаврентия Сигизмундовича жидкими аплодисментами. А он, близоруко щурясь, крутил головой, явно чувствуя себя неудобно. И молчание затягивалось, но вот господин инспектор повёл плечами и выдал несколько неуверенно:
- Рад знакомству. И надеюсь, что наше сотрудничество сложится…
Лаврентий Сигизмундович поспешно отступил, чтобы укрыться за спинами прочих наставников, что выстроились на сцене рядами.
- Также с этого года мы решили расширить учебную программу…
- Куда уж ширше, - не удержался Демидов. – И так башка трещит.
- Это потому что она у тебя каменная! – Орлов привстал. – Да быть того не может…
- …и навыки оказания первой медицинской помощи не будут лишними. А потому представляю вам…
- И она тут, - Метелька сполз, будто опасаясь, что оттуда, со сцены, его увидят. И узнают.
Увидят.
И узнают. Не сейчас, конечно, но всенепременно. А Карл Евстратович, оказывается, ещё тот затейник. Мог бы, конечно, и предупредить. Намекать он намекал, но одно дело намёки, а совсем другое так вот.
- …Евдокия Путятична, кавалер ордена Святой Екатерины, заслуженный…
- Баба, - выдохнул Шувалов. – Баба преподаёт в лучшей гимназии Петербурга. Точнее некогда в лучшей, а сейчас отец будет недоволен.
- Он у тебя всегда недоволен, - Орлов привстал и хлопал, что называется, от души. Задние ряды, где устроились старшие гимназисты, в целом отнеслись к появлению Евдокии Путятичны с немалым воодушевлением.
- Да, но… чтоб тут…
- Красивая, - заметил Демидов.
- Старая, - Шувалов явно не собирался сдавать позиции.
- Ай, ты у нас, конечно, помоложе предпочитаешь. Сколько там твоей невесте? Шесть лет? Семь?
- Нет у меня невесты.
- Что так? Отказали? – Орлов бросил хлопать. – Серьёзно? Да ладно?! Вам тоже отказали?!
- Ерунда на самом деле, - а теперь Шувалов слегка смутился. – Вроде бы как она связана договором. Но отец говорит, что это чушь собачья, потому как Громовы давно уже на том свете…
Мы с Метелькой переглянулись.
А я подумал, что рано или поздно, но бить морду этому Шувалову придётся. Чтоб не заглядывался на чужих невест. И вообще, не нравится он мне.
- Не везет вашему роду с невестами, - хмыкнул Демидов. – От кузена твоего сбежала в монастырь…
Точно! Вспомнил, где слышал эту фамилию. От Одоецкой.
Надо будет порасспрашивать её про Шуваловых, пока не уехала. Там вроде Карп Евстратович упоминал, что держать девушек взаперти смысла нет. И что-то он там будет решать.
Шувалов буркнул что-то неразборчивое.
- И наконец, с огромной радостью представляю вам нового преподавателя математики и естественных наук, работы которого впечатлили…
- Надеюсь, будет нормальным, а не как Немец. Помнишь, это его? Мол, ваш разум слишком примитивен в силу происхождения, чтобы осознать всё величие… - передразнил Орлов, голос его звучал низко и преувеличенно важно. – То ли дело немецкий порядок и немецкий ум…
Потом повернулся к нам.
- Был у нас тут один приглашённый профессор. Как я теперь понимаю, именно, что был.
- Каравайцев Егор Мстиславович! – объявили на сцене, и директор отступил, позволяя гостю выйти вперёд. А я… я порадовался, что сидим мы не на передних рядах, ибо Метелька издал странный клокочущий звук и сполз ещё ниже.
Я же…
Я почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке.
- В свою очередь и я, - бархатистый голос заполнил пространство. – Несказанно рад этой возможности. Ибо нет учителя без учеников…
Каравайцев, значит.
Вид у него очень подходящий для провинциального учителя.
Чёрные волосы, зачёсанные на пробор. Аккуратные усики. Бородка. Круглые очки, которые смотрелись не глупо, но весьма даже стильно.
Птица-ворон сменила имя, но не окраску.
- Чего улыбаешься? – Шувалов всё-таки приглядывал за мой.
- Да так, - я не стал поворачиваться к нему. – Чувствую просто, что учиться здесь будет очень и очень интересно…
[1] Правила для учеников гимназий и прогимназий ведомства министерства народного просвещения, 4 мая 1874 года. Содержали 72 параграфа. Кстати, вышеописанное правило распространялось и на посещение в сопровождении родителей. Исключение делалось для учеников прогимназий и 1 класса гимназий.
[2] Реальная гимназия К.Мая размещалась во флигеле дома Ершова на 1-й линии Васильевского острова, в доме 56, а в собственное отдельное здание переехала лишь в 1910 г.
Глава 3
Глава 3
Кому из нас, преподавателей средней школы, не приходилось слышать упреки, что средняя школа совершенно не учит писать, что учащиеся мало читают, не любят и не умеют читать, совершенно не умеют передать путевых наблюдений, впечатлений от прочитанной книги, виденного и слышанного[1]
В. Ключевский
Я чувствовал себя глупо.
Нет, в теории я понимал, что буду постарше одноклассников, но вот чтобы настолько… ну да, им одиннадцать-двенадцать, нам с Метелькой – четырнадцать. Пятнадцать почти. Вроде и невелика разница.
В теории.
А на практике я глядел на эту суетящуюся толпу, которая окружила классного наставника, и осознавал, что придётся тяжко.
Я ещё и рослый. И возвышаюсь над ними. И вообще…
- Вот, Павел Юрьевич, говорят, что ваши, - Орлов самолично вызвался проводить нас и от возражений только отмахнулся. Мол, он обещал приглядеть, вот и приглядывает. А если из-под пригляду выпустит, то какой это пригляд тогда.
- А, Никитушка. Да, да… наши. Новенькие… Савелий и Козьма, если не ошибаюсь?
- Метелька! – сказал Метелька и спрятался за меня. А Павел Юрьевич покачал головой и явно собирался что-то ответить, но был прерван оглушительным воплем:
- Савка! Савка, ты живой!
Твою же ж…
Серега повис на шее, пытаясь сдавить меня в объятьях, и выглядел таким счастливым, что мне даже совестно стало.
- А она говорила, что ты… ой, извините, Павел Юрьевич. Я просто думал… и не ожидал… и встретил вот.
- Всегда приятно встретить друга, - Павел Юрьевич мягко улыбнулся. Был он невысок, седоват и в целом благообразен. – Что ж, теперь, пожалуй, я знаю, кто будет готов взять шефство над новичками.
- Буду рад, - Серега сиял от счастья.
И вот… приятно, что ни говори. А вот Шувалов прищурился. Вот какого лешего он следом потянулся? Причем с недовольным видом, будто он нам тут одолжение делает.
- Знакомый, стало быть? – уточнил Орлов, протягивая руку Сереге. И тот церемонно пожал её. – Что ж, знакомый моего знакомого – мой знакомый. Никита. Орлов.
- Сергей Аполлонович Пушкин-Савичев, - важно представился Серега, руку пожимая.
- И где ж вы познакомились? – Шувалов изобразил улыбку, но как-то у него плохо получается, будто через силу.
- Да… - Серега вдруг понял, что о подробностях знакомства распространяться не след. И растерялся.
- В поезде, - сказал я за него. – Ехали вместе.
- И с ним тоже? – Шувалов бровь приподнял, вроде как насмешливо.
- Поезд был большим, - миролюбиво отозвался Метелька. – Кто в нём тогда только не ехал.
- Ага! – от избытка чувств Серега, позабыв про статус и родовитость, подпрыгнул. – А вы тут, да? Во втором классе?
- Во втором, - признался Метелька со вздохом. – А ты?
- И я! Представьте! Перевели! Я в прошлом году в прогимназии был, но оказалось, что там всё известное и вообще скучно. Мне зимой и предложили экстерном экзамены сдать! И я сдал!
Стыдно, Громов. Ребенок вон экстерном экзамены сдал, а ты учёбы боишься.
- И тогда в первый класс приняли! И я закончил! И опять сдал экзамены, уже перед каникулами! И вот во второй перевели.
- Молодец! – Орлов не удержался и дёрнул за козырёк фуражки.
- Доброго дня, - тихий голос показался мне знакомым. – Прошу прощения, что вмешиваюсь в беседу, понимаю, что это невежливо, однако я хотел бы поприветствовать…
Ещё один знакомый.
Да они издеваются там, в Охранке, что ли?
- Елизар! – Метелька первым пожал протянутую руку. – И ты тут!
- Тоже в одном поезде ехали? – Шувалов не удержался от шпильки. И Елизар несколько растерянно пожал плечами.
- В одном трактире ужинали, - Метелька ответил за него и осклабился во всю ширину зубного ряда.
- И после этого прониклись друг к другу нежными дружескими чувствами, - хохотнул Орлов и толкнул под бок Демидова. – Прям как мы с тобой! Помнишь?
- Забудешь тоже… мне до тебя не случалось сиятельным господам рожи бить.
- Это ещё разобраться надо, кто и кому тогда набил…
- Господа, господа, - тихий голос профессора, однако, был услышан всеми. И гомон стих. – Нам пора в класс. А уж на перемене выясните, кто и кому, и для чего… и только, надеюсь, в теории. Спешу напомнить всем, что битие рож, как окрестил сие занятие Яромир, в стенах гимназии не приветствуется.
- Сав, а Сав, а почему ты не написал, - Серега влез между мной и Метелькой. Забавно смотримся. Метелька щуплый, а потому среди гимназистов-второгодников не особо выделяется. А вот я возвышаюсь на голову. И рядом хрупкий невысокий Серега, который, наоборот, на полголовы ниже.
- Потому что… сложно всё. Извини, - отвечаю ему шёпотом. – И не здесь. Потом.
Он кивает с важным видом. А я перевожу тему:
- А тебе не будет сложновато учиться? Тут все вон, постарше… это мы с Метелькой два раздолбая среди малых, а ты наоборот, получается.
- Нет. Я знаю. Я просматривал учебники за второй год. На самом деле Алексей Михайлович сказал, что у меня отличные способности. И ум живой. И что смысла нет заставлять меня проходить то, что я знаю. Тут, конечно, сперва не очень хотели, но потом взяли на испытательный срок и вот оставили. В другой бы какой школе так не согласились. А у меня экзамен директор принимал. И Павел Юрьевич тоже. У меня, между прочим, итоговый балл – четыре и восемьдесят девять сотых![2]
Произнёс это Серега с гордостью,
- Молодец, - сказал я, посторонившись. Елизар держался рядом, явно чувствуя себя несколько неловко. – Знакомься, это Елизар.
- Сергей, - Серега протянул руку.
- А ты тут как оказался? – задаю вопрос уже Елизару. – Как вообще? Как брат?
- Замечательно. И матушка вернулась. Теперь у нас другой дом. Его хорошо охраняют.
Елизар пожал протянутую руку.
- А ты тут учился? – ответ я знаю, но уточнить стоит.
- Нет, - держался Елизар несколько настороженно. – До недавнего времени нас учили дома, но теперь отец посчитал, что мне необходимо продолжить образование именно здесь.
Вот, чуется, не сам он это решил.
Интересно, кому мне претензии высказывать? Карпу Евстратовичу? Вряд ли. Не его уровень. Тут кто-то иной решение принимал. Кто-то, кто сидит повыше. И ещё тот, кто не постеснялся бы использовать детишек в этих вот играх.
Интересно, Аннушка в курсе?
Или он настолько меняется, что уже и её мнение не играет роли? Или… я снова чего-то да не понимаю. Одно знаю, любовь любовью, но рисковать сыном она бы не стала. Более того, случись чего с Серегой, она Алексею Михайловичу собственноручно ангельские перышки пообщипает.
- Мне устроили экзамен и по результатам его предложили зачислить сразу во второй класс, - продолжил Елизар и посторонился, пропуская лохматого мрачного паренька, на лице которого читалась вся радость гимназиста от предстоящей встречи с любимыми преподавателями.
- Ясно, - сказал я. – Ладно, давайте вот потом встретимся?
Класс был просторным и светлым. В нём пахло деревом и едва слышно – лаком, которым это дерево покрывали. Ещё цветами. Табаком. Бумагой и чернилами. И кажется, всем тем, чем должно пахнуть в школе первого сентября.
Августа, мать вашу.
Августа!
Эта жизненная несправедливость с украденным месяцем каникул ранила сердце. Но только моё.
- Погоди, - я придержал Метельку, который ломанулся было вперед. – Нас всё равно сзади посадят. Так чего уж.
И я плюхнулся за ближайшую парту, заработав укоризненный взгляд Сереги.
- А вы, малышня, вперед давайте, - велел я.
- Но…
- На перерыве, Сергей. Всё на перерыве… да и не переживай, никуда я отсюда не денусь.
После того, что увидел там, в зале, так точно.
- Слово даю, что не денусь, - заверил я его. – И вообще, лучше сиди отдельно, чтоб не отвлекаться. А то нехорошо получится.
Кивок.
А вот Елизар, оглядевшись, устроился перед нами.
- Надеюсь, - осторожно поинтересовался он. – Вы не будете против? Я не хочу навязываться, но я тут ни с кем больше не знаком.
- Да без проблем. Вместе веселей, - Метелька погладил парту и, наклонившись, понюхал. – Ишь ты… как новая. И гладенькая вся.
Ну да, в приюте парты выглядели совершенно иначе. Там и не парты-то, но обыкновенные столы, которые имели дурную привычку скрипеть, а то и вовсе раскачивались.
- Доброго дня, класс, - поприветствовал собравшихся Павел Юрьевич. И ответом ему был нестройный гул голосов. А подниматься никто не поднялся. – Рад встрече с вами. И надеюсь, что вы тоже рады…
Гул был потише, хотя детишки честно попытались изобразить радость.
- В этом году наш состав несколько изменился. Так, полагаю, вы заметили отсутствие Григория Островского. Увы, он вынужден был отбыть в Рязань вместе с семьёй. Как и Леонид Арефьев.
Лёгкий шепоток пронёсся над партами.
- Дела рода… - Павел Юрьевич развёл руками. – Однако несмотря на сии, вне сомнений, печальные обстоятельства, нас всё же стало больше. Итак, представляю вам новых учеников… Елизар Витальевич Нагорный… будьте добры, расскажите о себе.
- Я… - Елизар поднялся и огляделся. Кажется, ему стало слегка не по себе. – Я рад учиться здесь. Я…
Он запнулся. И окончательно растерялся.
- Вы из Петербурга? – пришёл на помощь Павел Юрьевич.
- Д-да… отсюда.
- И чем увлекаетесь?
- Естественными науками. Я целитель. Пока дар открылся. Развивается. Могу немного, но кое-что умею. Надеюсь, что здесь получится развить его, - Елизар выдохнул. – Ещё люблю механизмы. Разные. То есть, люблю разбираться в том, как они функционируют. Пытаюсь сам, но…
- В таком случае, полагаю, вам будет интересна наша электромеханическая мастерская. Там вы найдёте тех, кто разделяет это увлечение.
- Да?! – Елизар выдохнул. – Конечно. Извините. Спасибо большое.
- Чудесно. В таком случае представляю вам ещё одного ученика. Козьма Иванович Метельский.
Метелька поднялся.
- Я не отсюда. Издалека. Жил. Раньше. В деревне вот жил, - он повёл плечами и подобрался. – Родители померли. Был в детском доме. Потом вот… попал. И это… дара нет. Из увлечений… так… ну… тоже, чтоб особо… стреляю неплохо. Могу с ножичком управиться. Или вот…
Я дёрнул его за рукав.
- Рожи бить умею! – радостно закончил Метелька и плюхнулся на место.
- Рожи… - Павел Юрьевич с трудом удержал улыбку. – Что ж, жизнь такова, что любое умение может оказаться и нужным, и полезным. Но в вашем случае, полагаю, стоит направить его в нужное русло. У нас имеется отлично оборудованный спортивный зал. И опытные наставники помогут вам раскрыть свой потенциал…
- Спасибо, - Метелька потёр шею. – У нас уже есть один… так раскрывает, что порой кости в кучку собирать приходится.
Павел Юрьевич, кажется, несколько удивился. Но опыт за его плечами был немалый, а потому он лишь кивнул. И произнёс.
- И последний из новичков. Савелий Иванович Гронский.
Я поднялся и с трудом сдержался, чтоб не отступить. Нет, вот какого они все так на меня уставились. В кругу тварей и то спокойней себя чувствовал, потому что тварей хотя бы убивать можно.
А тут…
Вон, этот вихрастый щурится и под партой дулю крутит. А та парочка, что с другой стороны, взглядами обмениваются. И в этом обмене уже мне мерещится заговор.
Спокойно, Громов.
Это дети.
Это просто дети одиннадцати-двенадцати лет от роду. Ты ж вон и на той стороне выжил, и с бандитами сталкивался, и с революционерами. Стыдно трястись перед детишками.
Или это не я?
Тело?
Остатки Савкиной памяти? Личности? Чего-то такого, что завязывает кишки тугим узлом и заставляет язык прирасти к нёбу.
- Я… как и Метелька, потерял родителей, - заговорить всё же пришлось. – Заболел и сам. Выжил… попал в детский дом. Там нас нашёл наставник, а после и помог попасть в хорошую семью. Увлекаюсь… сложно сказать, чем увлекаюсь. Умею стрелять. Бить рожи тоже умею, но обещаю, что не стану без веской на то причины.
И Павел Юрьевич чуть наклоняет голову, показывая, что услышал.
- Мы… вообще не особо понимаем, что да как. Раньше учились в приюте. Потом сестра помогала. И при фабричной школе чутка буквы там и в целом. А тут в гимназию попали. Случайно. Думаю, будет тяжко. Считаю я нормально, но пишу, как курица лапой…
Кто-то тихо рассмеялся.
- Поверьте, - улыбка Павла Юрьевича стала шире. – Не вы один, не вы один… правда, Складовский?
- Ага, - парень с бритою башкой, на фоне которой оттопыренные уши казались неоправданно огромными, радостно кивнул. – Я не лучше!
- Вот… с французским и латынью вовсе мрак. Но мы будем стараться!
- И замечательно, - Павел Юрьевич поправил очочки. – Для учёбы важны не только и не столько способности, сколько желание учиться. Разум, как и тело, нуждается в тренировке. И чем с большим усердием вы его тренируете, тем более заметен эффект. Слышали, Складовский?
- А что я?
- Ничего. К сожалению, ничего. Что ж, надеюсь, господа, вам понравится в нашей школе.
Ну, тут я не сомневаюсь.
Главное, чтоб школа уцелела.
[1] Из статьи В. Ключевского, опубликованной в 1915 г.
[2] В гимназии Мая средний бал высчитывался до сотых, при этом за всю историю не было такого, чтобы кто-то получил 5.00. И оценивали весьма строго. Так что, Серега по сути – отличник.
Глава 4
Глава 4
А во многих ресторациях там предлагают испробовать «куршского голубя», изготовленного по особому рецепту. Но след быть внимательным, поскольку во многих заведениях нечистые на руку хозяева подают отнюдь не голубей. Их тяжко изловить, ибо голубь – птица редкая и осторожная, тогда как ворона, наоборот, водится на Куршской косе в великом множестве. Местные крестьяне давно уж приловчились ловить ворон и поставлять их в город. Возникли даже особые умельцы, коих именуют «кусателями ворон»[1], которые…
Путевые заметки.
В беседке, что спряталась меж двух огромных кустов шиповника, было прохладно и спокойно. Я расстегнул гимнастёрку и выдохнул.
Пальцы не занемели.
Пальцы вообще не ощущались. А туда же… впереди ещё два урока.
- Сав, может, лучше обратно на фабрику? – поинтересовался Метелька, пытаясь оттереть от руки и манжета чернильные пятна. Рука ладно, этим местных гимназистов не проймёшь, а вот манжет – это грустно. Это застирывать придётся и не факт, что мыло возьмёт.
- Может, и лучше, но нельзя.
Метелька испустил тяжкий вздох.
- Зато кормят хорошо, - он явно пытался найти в ситуации что-то положительное.
- Это да, - согласился я.
Кормили и вправду неплохо. На завтрак, состоявшийся после вводного урока, подали молочную кашу, щедро приправленную маслом. И булки. И мёд. И варенье, что из смородины, что свежесваренное яблочное, в котором яблоки полупрозрачными дольками.
Сразу как-то и жить стало веселей.
И в целом.
- А так что думаешь? – Метелька вытащил из кармана сухарь.
- Не наелся?
А на обед были щи, густые, со сметаною. И ещё каша, но уже мясная. И компот был, а к нему – треугольные махонькие пирожочки, которые на один укус.
- Да… привычка, - он отломал кусок. – Так что?
- Сложно всё. Сдаётся, переигрывают они слегка.
- Кто?
- Охранка.
- Думаешь они нарочно?
- А ты не думаешь? Тут тебе и Евдокия Путятична вдруг, когда до этого ни одной бабы среди учителей отродясь не было. Тут и Лаврентий Сигизмундович. Ещё б Еремея наняли, для полного комплекта. Учителем физкультуры.
- Не, - Метелька прям оглянулся, вдруг кто подслушает эту замечательную идею. – Мне его и дома довольно.
Это да. После моего возвращения из карантина Еремей решил, что слишком уж мы во всяких делах увязли в ущерб развитию. И принялся навёрстывать.
И главное, что-то подсказывало, что начало учебного года вовсе не означает, что он проникнется нашей занятостью и отстанет.
- Добавь сюда Серегу. И Елизара.
- Ну да, как-то оно… много. Особенно, с Серегой если.
Я отобрал у Метельки сухарь и разломил на две части.
- Не просто много. Слишком много, - тихо продолжил я, сунув хлеб за щёку. Странное дело, кормили и вправду вкусно, но вот этот сухой до каменного состояния хлеб, слегка пахший табаком, всё одно был лучше здешних пирогов. – Ладно… допустим, им понадобился целитель. И они во всей столице не нашли кандидатуры лучше Евдокии Путятичны. Ладно, пусть на должность инспектора этого пригласили нашего знакомца. Случайность. Совпадение. Но Серега-то здесь второй год учится! И не мог дражайший Алексей Михайлович сего не знать. Как не мог не знать, что Серега нашему появлению громко обрадуется.
- И это тебя злит?
- Не совсем это… - сложно объяснить, что чувствуешь, когда сам не особо понимаешь, что ты чувствуешь. – Скорее… знаешь, как-то обидно, когда человек, которого ты считал хорошим… ну или хотя бы неплохим, вдруг оказывается редкостной сволочью.
- Это ты про Алексея Михайловича?
- А про кого ж ещё. Или думаешь, Карп Евстратович сам по себе такое отчебучил? Нет, чего-то там он и сам по себе, но не эту вот фигню. Тем более по нему видно было, что идея с нашей учёбой тут ему не нравилась, - хлеб быстро закончился. – Ладно, мы с тобой. Мы и без того ходячая мишень, вечно куда-то влипаем, даже когда не хотим.
Метелька слушал и превнимательно.
- И то, что они нас в качестве наживки используют, это даже логично. Я сам согласился.
- Когда?
- А когда в больничке лежал. Не совсем, чтоб прямо, но… мне ясно дали понять, что тут будет интересно.
- То есть, одной латынью дело не ограничится?
- Увы…
- Скорее, ура, - сказал Метелька.
- Но… Слышнёв же Серегу фактически подставил. Вот прямо так. Чтоб тот увидел и обрадовался. Громко так. При всех. И это как раз нужно было. Иначе б с Серегой поговорили и он бы сообразил, как себя вести надо. Да, может, его завтра и уберут, но всё равно. Серега ж умный. Пусть не сейчас, но позже разберется, что да как. И простит ли, что его вот так использовали? Сомневаюсь. А если не уберут, тогда он окажется под ударом.
Тень, до того вившаяся вокруг беседки, встрепенулась.
- Сав, ты тут?
Серега. Лёгок на помине.
- Сав, ты не обиделся?
- На тебя? – я высунулся из беседки и помахал рукой.
- Да. Просто… вы так быстро ушли. Поели и раз…
- А, дело привычки, - отозвался Метелька. – Когда на фабрике, то перерыв короткий. Не успел? Твоя проблема. Вот и вышло, что поели и чего там делать? Сидеть, когда все на тебя глазеют? Ну, так тебе. Я себя натуральным элефантом чувствовал.
- А вы были в Зоосаду? – оживился Серега.
- Нет.
- Жаль. Там интересно! И слон тоже имеется! И ещё гиппопотам. Мы в Москве когда жили, то Алексей Михайлович водил. Там не как в зверинце, где звери в клетках, а интересно…
- Он тебе ничего не говорил?
- Кто? Алексей Михайлович? Про вас? Нет… он почти и не появляется дома. Мама переживает. Боится, что его убьют, - Серега забрался в беседку. – Я, наверное, неправильно там… ну, обрадовался. Просто… так вот… могли бы и написать. Или нет? Вы прятались, да?
- Да.
- А теперь…
- И теперь прячемся, - поспешил я заверить Серегу. – В конце концов, ты ж ничего-то не сказал. Да, имя… так имя у меня и осталось. Что в поезде ехали? Случается. Даже, когда выспрашивать начнут, спокойно расскажи, что на поезд тот террористы напали. И что мы чудом спаслись. Что там и познакомились.
- Думаешь, начнут?
- Почти уверен. Любопытные тут. И дети…
Тьма повернулась влево.
- И не дети, - завершил я. – Орлова знаешь?
- Да как сказать… слышал. У них своя компания. Несвятой троицей называют. Ну это так, в шутку… Они вечно что-то выдумывают. В том году, представляешь, поросят по классам выпустили. Семерых. И на спинах нарисовали номера. Один, два, четыре, пять, семь, восемь и девять.
- Погоди… - я хотел спросить, почему такая странная нумерация, а потом понял. И рассмеялся. – И долго искали третьего с шестым?
- Ага. До вечера почти. Зато потом Орлов забор красил. Не один, конечно. Он там за старшего, хотя Шувалов в жизни в том не признается.
- Они к твоей сестре сватались.
- Было. Только Алексей Михайлович им отказал.
- А они обиделись?
- Не думаю. Дело ж обычное, - Серега пожал плечами. А я вот смотрел. Троица.
Демидов возвышается над приятелями. Он если и меньше Тимохи, то ненамного. Широкоплечий, с виду неуклюжий, да только неуклюжесть обманчивая. Вон, движения какие текучие, плавные, что река.
Только каменная.
- Мама на всё это сватовство злится.
- Чего?
- Как бы… когда с Алексеем Михайловичем беда приключилась, то про нас будто все и забыли. Сразу стали шептаться, что это божье наказание, что, мол, она траур по отцу не выдержала. Брак этот без государева разрешения заключён был. И вовсе… - Серега опустил голову.
А вот Шувалов напротив, невысок и изящен. Прям образцовый аристократ выставочной породы. Хоть медаль на шею вешай за идеальный экстерьер. Но тоже по движениям ясно, что умеет он не только по дорожкам красиво вышагивать.
- Не то, чтобы навестить, хотя бы матушку, утешить, но даже открыток не присылали, с пожеланиями. А это вовсе уж нехорошо… а потом, ну… когда случилось, - Серега поёрзал и поинтересовался. – А ты знаешь, что случилось?
- По-моему, об этом вся империя знает.
- Это да… - он хихикнул. – Тогда-то и государь Алексея Михайловича совсем приблизил…
- И все сразу о вас вспомнили.
- Точно.
Орлов же на аристократа похож не больше, чем Метелька. Рожа рязанская, с хитроватым прищуром, который намекает как бы, что этому типчику доверять не след. Так ещё и волосы медным блеском отливают. Причём неравномерно. Одни прядки выгорели, другие тёмные, третьи этакими язычками пламени.
И сам он идёт, идёт, но слишком уж медленно движется эта троица. А потом Орлов то и дело срывается на быстрый шаг, обегая приятелей то с одной стороны, то с другой. Но главное, что движутся они прямо к беседке.
Случайность?
Тьма выползла и потянулась. А потом вдруг я увидел, как резко остановился Шувалов, выкинул руку, преграждая путь остальным.
- Назад, - я отдал команду, вбирая Тьму в себя. Взгляд Шувалова был устремлён на неё.
- …и вот теперь все желают породниться. Мне уже две дюжины невест предложили, причём некоторым – пятнадцать. Я ж когда вырасту, они состарятся! – это Серега произнёс с нескрываемым возмущением.
- Не боись. От невест мы тебя защитим, - Метелька качнул ногой.
Шувалов стоял на месте. Что-то сказал. Орлов мотнул головой и ответил. А вот Демидов, склонив голову, уставился на беседку.
- Скажи… а Шуваловы, они кто? Не охотники ведь?
Его сила была какой-то иной природы. И ведь была, хотя я и не чуял. Но Тьму он заметил.
- Нет, конечно, - Серега повернулся. – Некроманты.
- Ох… твою же ж, - вовремя спохватился Метелька и перекрестился. – Серьёзно?
- Так… да. Об этом же все знают. Только ты его не обзывай и вообще они не любят, когда об этом напоминают. Да и с Синодом у них сложные… взаимоотношения. Вообще со всеми сложные взаимоотношения. Они ж со смертью, считай, бок о бок постоянно. Ну и… а чего там?
- Можешь сказать, что мы тут? – спросил я. – А то ещё шмальнёт чем, некромантическим.
Потому что уж больно рожа у Шувалова была выразительной.
- Ты что! Использовать силу вне тренировочного зала запрещено! За это и выгнать могут…
- Всё одно, скажи.
Ибо думается, что одно дело – хулиганство, и совсем другое – тварь иного мира, на которой не написано, что она глубоко домашняя и в целом безобидная зверюга.
В общем, вариант «не бойтесь, она не кусается» тут не прокатит.
- Он тень мою заметил, - сказал я Сереге и тот кивнул. А потом высунулся из беседки и замахал рукой. – Эй, мы тут! Идите к нам!
Кто бы сомневался, что рыжий Орлов замахал в ответ. И действительно с грацией молодого лося, пробивающего себе путь в светлое будущее, ломанул к нам. Вот реально, как лось, через кусты и по газону.
- Никита! – вопль Шувалова распугал ворон. – Никита, стой!
- Спокойно! – я тоже выглянул. – Это… свои. Своё. В общем, не тронет.
И он понял.
По тому, как напряжение отступило. А та мутная категорически неприятная с виду погань, что обняла его руку, развеялась.
- Кто не тронет? – Орлов притормозил. – А чего вы прячетесь?
- Мы не прячемся, - ответил Метелька.
- Ага. Обед заглотили и сгинули!
- Они просто привыкли быстро есть, - Серега, кажется, обиделся. За нас. И поспешил пояснить. – На фабрике перерывы были короткие.
- А что они на фабрике делали? – уточнил Шувалов. Он приближался неспешно, исключительно по дорожке и на следы, оставленные Орловым, глядел с печалью человека цивилизованного, которому пришлось стать невольным свидетелем дикарской выходки.
- Работали, - Метелька вытащил из кармана ещё один сухарь и тотчас, устыдившись, спрятал.
- На фабрике? – Демидов наклонился и заглянул в беседку. – Работали? Зачем?
- Для общего развития.
Выражение лица Шувалова стало нечитаемым.
- А что за фабрика?
- Да тут… на окраине. Воротынцевская. Там ещё прорыв случился! А потом взрыв! А потом нас в госпиталь засунули, ну, жандармский, - Метелька поймал вдохновение. – И мы там лечились. Только…
- Погоди, я ж читал! И про фабрику, и про тот прорыв, который прямо в госпитале… - Орлов щёлкнул пальцами. А глаза его прямо загорелись. – Значит, вы там были, да?
- Ага… - Метелька поёжился. – Там опять приложило… ну и потом уже нам сказали, что раз так, то мы тут учиться будем. Ну, чтоб в люди выбились и всё такое.
- Понятно, - сказал Шувалов так, словно ему и вправду было что-то да понятно. А потом уточнил: - А тварь твоя с фабрики или с госпиталя уже?
Зараза некромантская.
- Да померещилось тебе, - Орлов глянул на приятеля искоса. – Я бы почуял тварь.
- Тоже скажешь, что померещилось? – поинтересовался Шувалов этак, с насмешечкой, мол, я тебе поверю, и все поверят.
- Не померещилось, - врать вот так с ходу смысла не было. А вот завязать отношения с этой троицей стоило. Если я правильно понял, они будут в курсе того, что в гимназии происходит. – Только это как бы…
- Секрет? – глаза Орлова снова вспыхнули. И на месте он подскочил.
- Секрет, - согласился я.
Большой секрет для маленькой, для маленькой такой компании. Главное, вслух не запеть.
- Покажешь? – и Шувалову интересно, прямо настолько, что интерес этот пробивается через маску аристократического равнодушия. – Могу принести клятву, что никому не скажу.
- Слово, - прогудел Демидов. – Силой клянусь…
И на лопатообразной ладони его вспыхнула искра.
- Слово, - Орлов радостно подхватил клятву. – Силой клянусь, что не стану говорить о твоей твари кому бы то ни было… и он не станет. Правда?
Шувалов поморщился. Но повторил.
- Слово. Твоя тайна останется твоей.
Хотелось бы верить, но очень в том сомневаюсь. С другой стороны, общие секреты объединяют. И я кивнул. А потом потянул Призрака.
Во-первых, я ему обещал, что позволю покрасоваться в следующий раз. Во-вторых, он помельче будет. А Тьма… чувствую, Шувалов не так прост, а потому поаккуратней надо с ним.
Некромант, ёлы.
Живой.
Вытянутый в мир яви Призрак радостно свистнул.
- Ох ты ж ёлы… - Орлов сделал шаг назад.
- А говорил, примерещилось, - меланхолично заметил Шувалов, разглядывая тень.
- Так я ж… я бы почуял охотника… должен был бы почуять, - Орлов явно задумался, правда, хватило его ненадолго. Он потянулся к Призраку. – Крупный какой… давно у тебя?
- С год примерно, - я почесал макушку Призрака, который сунулся под руку. И силой поделился. – Случайно получилось. Меня убить пытались. Подбросили тварь. А я вот… приручил.
- Хорошая случайность… - Демидов вот разглядывал с интересом, но страха не проявляя. – А он… погладить можно?
Призрак щёлкнул клювом и, чуть склонив голову, уставился на Демидова круглыми глазами.
- Форма… у той была другая форма.
Шувалов, зараза, не спешил успокаиваться. И трогать Призрака не стремился, показывая немалое благоразумие.
- Так форма для теней – вещь условная, - произнёс я небрежно. – Сейчас одна, через минуту другая. Да, есть предпочтения, но не сказать, чтоб они прямо так за них держатся.
- А ты много знаешь.
- Так и ты не меньше…
- И ты действительно не ощущаешься Охотником.
- А должен?
Вот не надо на меня пялится так, будто я ему жениться обещал, а потом передумал.
- Охотники и вправду… неприятные. А ты вроде и нормальный, - Орлов ткнул в меня пальцем и задумался. Потом кивнул каким-то своим мыслям и добавил. – Точно. Нормальный. В смысле, обычный. Ничего не чувствую. Яр?
- И я ничего. Может, просто молодой ещё? Силы не набрал.
- Может, - объяснение Орлов принял легко. Кажется, он вообще из числа людей, которые всё воспринимают легко. – Ну и хорошо. А то обычно они прям бесят…
- Ты их тоже, - заверил Шувалов.
- А если угостить? – Демидов разглядывал Призрака, который, довольный этаким вниманием, красовался. То шею изогнёт, то перья распушит, а то и вовсе крылья развернёт полупрозначными парусами. – Можно?
- Силой? Да. Только немного.
- Ух ты… хороший какой… - Призраку протянули сложенные лодочкой ладони, в которых лежал тёплый шар силы. И тень потянулась, раскрыла клюв и очень аккуратно этот шар взяла.
- А мне? – Орлов, кажется, огорчился, что замечательная мысль покормить тварь пришла в голову не ему. – Можно?
- Можно.
Главное, чтоб обниматься не полезли…
[1] Реально существовавшая профессия. На Куршской косе обитали рыбаки, а рыбный промысел привлекал огромное количество птиц, которых крестьяне приловчились отлавливать. Изначально рестораторы Кёнигсберга закупали мясо диких голубей, считавшееся дичью и весьма ценной. Но массовый отлов привёл к сокращению популяции голубей, да и они действительно осторожны. А вот ворон с каждым годом становилось всё больше. Ими и начали заменять голубей. Но птицу надо было доставить свежей, что было сложно – подводы ехали медленно и в жаркую погоду убитая птицы успевала испортиться. Тогда возникла идея – крестьянин осторожно прокусывал вороне шейные позвонки. Наступал паралич. Вороны оставались живыми, но улететь не могли. И клетки не требовались. Занятие требовало немалой ловкости. Ну и отсутствия брезгливости тоже.
Глава 5
Глава 5
Хозяин нанял работника с таким условием: за каждый рабочий день тому выплачивается по 20 копеек, а за каждый нерабочий день — вычитается 30 копеек. По прошествии 60 дней работник ничего не заработал. Сколько было рабочих дней?
«Арифметика», Л. Ф. Магницкий[1]
- А на той стороне бывали? – Орлов категорически не был способен долго находиться на одном месте. И даже в беседке, которая не отличалась размерами, он умудрялся постоянно перемещаться. То возникнет рядом с Демидовым, что встал у входа, этот вход перегораживая. То на корточки присядет, сунет под клюв Призраку очередной огненный шарик. То вскочит, подпрыгнет и крутанётся, задав очередной вопрос.
- Случалось, - согласился Метелька.
Шувалов устроился на скамейке, рядом с Серегой.
- И как там?
- Это ты у Савки спроси. Для меня там туман непроглядный. А в нём всякая погань. Звуки слышны вот. Шелест. И шёпот. И ещё будто такое, как скребется что-то…
- Обыкновенно, - ответил я Орлову. – Как здесь, только… чуть иначе.
- Хорошее объяснение, - Шувалов не удержался от шпильки. – Как здесь, только иначе.
- Сложно, - на укол я не обиделся. – Это исключительно на уровне ощущений. Восприятия. Скажем, вот трава. Видишь?
- Ну, - вместо Шувалова ответил Орлов.
- Там она вроде бы такая же, только ярче. Цвет резкий, порой настолько, что смотреть неприятно. И наощупь жёсткая. Пальцы порезать враз может. А нельзя. Кровь они хорошо чуют. Твари тоже разные. Некоторые мелкие, их и не увидишь. Прячутся в траве. Другие покрупнее. Третьи… есть вовсе огромные. И сам мир… он многослойный. Чем глубже погружаешься, тем больше видишь. И они тебя.
Я наклонился и потянулся к Призраку. А тот лениво повернул ко мне голову и клювом ткнулся.
- Когда полынья возникает, то сперва как раз мелочь всякая и лезет. Я так думаю, что это потому, как открывается полынья с верхних слоёв на наши верхние же. Это как просто касание. Два мира сталкиваются и рана образуется.
А слушал Шувалов очень внимательно. И замечания свои при себе держал.
Надо же, некромант.
Живой.
- Но рана поверхностная. Уж не знаю, попадает ли что-то к ним… ну и полынью люди используют. Пробираются на ту сторону, строят дорогу. Начинают добычу. Берут всё, до чего дотянутся…
Призрак потянулся и потёк, превращаясь в нечто длинное и суставчатое.
- Чтоб… - Орлов снова отпрыгнул. – А можно, чтоб как прежде? На грифона похож был! А это что?
- Понятия не имею. Он пока не говорит.
- Пока?
Шувалов. Ну вот кто ещё. Мог бы сделать вид, что не услышал.
- Думаешь, со временем заговорит? – лёгкая насмешка.
- Старые твари на многое способны, - я ответил как можно более равнодушно. – Говорят, некогда охотники держали и по дюжине теней. И были те посильнее Призрака.
- Ты ему что, имя дал? – а вот теперь на меня посмотрели как… как на дурачка?
Блаженного?
- А что, нельзя? – я ответил взглядом на взгляд. – Или тебе не нравится? Ему вот очень даже.
- Нельзя, - покачал головой Шувалов, причём на сей раз насмешки я не услышал. Напротив, он был вполне серьёзен.
- Почему?
- Тебя ведь не учили, верно?
- Димка, не умничай, а? – влез Орлов, который наклонившись, разглядывал Призраков.
- Я не умничаю. Я уточняю факты.
- Да как сказать… кой-чему учили, но многому не успели.
- Бастард?
- Это оскорбительно, - Серега, до того просто наблюдавший, вскочил.
- Прошу прощения, я не имел намерения кого-то обидеть, - Шувалов тоже поднялся и отвесил поклон, причём именно мне. – Я вновь же уточняю обстоятельства. Согласитесь, они довольно необычны… тварь крупна, а вместе с тем… скажем так, я не слышал, чтобы у кого-то… пребывающего в возрасте столь юном…
Звучало смешно, но я не смеялся.
Парень действительно старательно подбирал слова, чтоб опять кого-то да не задеть. И это стоило уважения.
- …имелась собственная тень. Тенями наделяют охотников опытных, не раз и не два побывавших на той стороне. И это довольно болезненный ритуал. Но дело даже не в нём. Охотников учат. Готовят. Укрепляют их разум, чтобы он мог противостоять воле твари. По окончании слияния она будет пытаться подмять человека под себя. И обладание тенью – это ежедневная, ежечасная борьба…
Мы с Призраком переглянулись. Кажется, от этакого и он прифигел. Потому и принял прежнюю форму, чтобы сесть и поскрести задней лапой башку. Клюв при этом приоткрылся и выражение морды стало слегка дурковатым.
- Эм… - только и выдавил Орлов. – С ним? Борьба?
- Да. Отец… - Шувалов слегка замялся, явно не слишком понимая, стоит ли говорить, но всё же продолжил. - Наш род постоянно имеет дело с охотниками. Нам нужны кое-какие ингредиенты. Им… некоторые специфические артефакты.
- «Полог тьмы»? – влез Серега.
- Он в том числе, - Шувалов позволил себе улыбку. И слегка расслабился. – Поэтому я много слышал. Так вот. Имя – это личность. Признание за тварью права на личность.
Призрак свистнул и кивнул.
- Он понимает?! – Орлов опять сунул под клюв огненный шар, который был принят с благодарным кивком. – Видишь?! Понимает!
- Тени не способны понимать человеческую речь. Только команды, которые отдаёт хозяин. И исполняют их лишь когда воля хозяина крепка. А стоит её ослабнуть, и тварь выходит из-под контроля.
Шувалов убрал руки за спину.
- Твоя тварь… она…
- Призрак, - повторил я. А потом уточнил. – А из старых родов ты с кем-нибудь встречался?
- Их не осталось, - Демидов опустился на корточки, разглядывая тень. – И да. В шахтах постоянно что-то да случается. И с Охотниками мы дружим. Так что доводилось видеть. И их, и тварей. Так вот, готов поклясться, что те – не такие.
И поглядел на Призрака так, задумчиво-задумчиво. Заодно и я задумался. Не сболтнул ли лишнего? С другой стороны… тайна Громовых доживает последние дни. Стараниями Третьего отделения, чтоб их.
- Скажите… а вы собак когда-нибудь держали? – я потянул Призрака к себе и тот с обиженным свистом растворился.
- Животные не любят некромантов, - Шувалов произнёс это с лёгкой печалью. – Поэтому, увы, нет…
- А у Орловых отличные псарни! У нас лучшие борзые в Империи! Мы их даже для Императорского охотного двора поставляем.
- Никит, он о другом спрашивал.
- Да? – искренне удивился Орлов.
Сложно с аристократами.
- О другом, - подтвердил я.
- У нас дома собаки были. И есть. У отца. У братьев вот. Я не заводил, мне уезжать было, но так-то да, кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду, - Демидов кивнул.
- А я вот не понимаю! – Орлов крутанулся на месте.
- Собаку можно бить и мордовать. Слабая сдохнет, а сильная приспособится. И команды она выполнять будет. Но если случай представится, то она такому хозяину глотку вырвет, - пояснил Демидов за меня. – А можно взять щенком и учить. Чтоб служила. Не из страха, а потому как хозяина любит.
- Так это собаки, - теперь в голосе Шувалова слышалось некоторое сомнение.
- Поверь, не только собаки, - я поднялся. – Мы не опоздаем там?
- Точно! – Орлов подпрыгнул. – Что-то заговорились… что у вас там?
- Математика быть должна, - Серега скривился. – Немец…
- Немца уволили. У вас новый вести будет. Этот… как его…
- Каравайцев, - подсказал я, поднимаясь. – Не стоит опаздывать. Нехорошо получится.
- Ну да… а у нас фехтование… Шувалов, как человека тебя прошу! Давай нормально, а?
- Это как?
- Это вот без твоих фокусов! Я ведь тоже могу огнём шибануть… ну что вы стоите? Господи, дал же друзей… сонные мухи! Так вот, я тебе говорю, что в тот раз ты был не прав… да пошевеливайтесь вы, в самом-то деле. А то Антошин загоняет.
- Тебя загоняешь, как же, - проворчал Демидов. – Давай сперва ребятишек проводим. И это… я там слыхал кой-чего. У вас сколько уроков осталось?
- Два, - ответил Серега.
- А потом?
- Что потом? – я не понял. – Домой потом.
- Вас встретят?
- Не, мы сами, - отозвался Метелька. – Тут, если трамваем, то недалеко.
- Я могу попросить водителя, он подвезёт, - Серега даже обрадовался. – Я бы и в гости вас позвал, но в Зимний посторонних не пускают. Хотя мама говорит, что каждый день кататься утомительно и надо бы снять дом где-нибудь, чтобы рядом. В старый наш не хочет, но…
Серегу я слушал.
Кивал. И пытался сообразить, как вести себя дальше. Делать ли вид, что не узнаю Ворона? Или… нет, это глупо. Пусть он и очочки напялил, и причёску изменил, но всё одно собой остался.
И значит, я должен буду узнать.
- …думаю, в субботу. Вы как?
- Что?
Кажется, я что-то пропустил.
- В гости приглашают, - откликнулся Метелька. – На с тобой. И Серегу. К Демидовым. Пойдём?
- Эм… да. Конечно. С радостью.
Ну не такой, чтоб горячей, но надо же слухи со сплетнями где-то собирать. И чуется, не только о том, что в гимназии происходит.
Да и связи, опять же.
Связи налаживать по-любому придётся.
Опоздать мы не опоздали.
И до нужного класса Орлов с компанией нас сопроводили, чтобы практически вручить в заботливые руки Ворона. Тот стоял у дверей и близоруко щурился, протирая очочки тряпицей.
- Доброго дня, доброго дня, - Ворон пожал руку и Орлову, и Демидову.
А вот Шувалов благоразумно в стороночку отступил и даже как-то сгорбился, зыркнув на Каравайцева исподлобья. Но тот то ли не заметил, то ли сделал вид, что не замечает.
- Доброго…
Нам тоже досталось. Рукопожатие было крепким. Улыбка – радостной, и сам Ворон лучился нездоровым энтузиазмом. А главное, что в этот момент он и вправду сделался весьма похож на Егора Мстиславовича. И дело не в чертах лица, нет, что-то такое, труднообъяснимое.
Движения?
Жесты? Голос? Что-то ещё, из тонкой материи, преображающее людей. Главное, что если приглядеться, то очевидно – это совершенно другой человек. А вот если не приглядываться, то перепутать его с настоящим Каравайцевым легко.
- Прошу в класс, господа… прошу…
Даже интонации те же. И сомневаюсь, что причина в невероятном актёрском таланте Ворона. Нет, тут без магии не обошлось. И то, что я дара в нём не ощущаю, ничего не значит.
Но в класс проходим.
И место занимаем.
А когда начинается урок, я снова ощущаю себя обманутым. Он рассказывал точно также, настоящий Егор Мстиславович, который, пусть и почти здоров, но пока вынужден пребывать под присмотром Карпа Евстратовича. И это вот довольное покачивание головой, когда я отвечал правильно, скопировал. И скорбное выражение лица при ошибках, будто они, эти ошибки, вовсе даже не мои, но его… и жесты.
- Ты в нём сейчас дыру протрёшь, - Метелька пнул меня под партой.
Ну да, надо как-то… попроще?
Нейтральней?
- Замечательно! Отрадно видеть, сколь умные и старательные ученики мне попались, - теперь мне чудится насмешка. А чёрные глаза Ворона смотрят на меня и в свою очередь пристально, не с вызовом, скорее с любопытством. – А вот сможет ли кто решить вот такую задачу…
Он обвёл взглядом притихший класс и продолжил.
- 12 человек несут 12 буханок хлеба. Каждый мужчина несёт по 2 буханки, каждая женщина — по половине буханки, а каждый ребёнок — по четверти. Сколько было мужчин, женщин и детей?[2]
Лицо у Метельки вытянулось.
И не только у него.
Я, признаться, тоже подзавис чутка.
Или не чутка. Просто вот… нет, это нечестно, в конце-то концов. Я взрослый человек с большим жизненным опытом. Я уже в одной школе отучился. И пусть не с медалью, но всё-таки. Я такие задачи должен на лету решать, а оно и без лёту не выходит.
- Ну же? – улыбка Ворона становится шире. – Кто рискнёт? Может… кто-то из новеньких? Козьма?
- Я… нет, я… тут вот… не знаю, - Метелька энергично затряс головой.
- Савелий?
- Я не уверен…
- Прошу, - Ворон указал на доску. – В конце концов, попробуем размышлять. Допустим, если весь хлеб несли мужчины. Сколько бы их было?
- Шесть, - я поделил двенадцать на два.
- Хорошо. А если мужчин было меньше… допустим, пятеро. Тогда сколько буханок они несли бы? – и главное спрашивает мягко, явно подталкивая меня в нужном направлении.
- Десять. И две буханки осталось бы… тогда… две женщины несли бы одну буханку. И четверо детей. Не получается… тогда выходит, что человек одиннадцать. Хотя, погодите…
Главное, не только он пялится, но и весь класс. Кто-то хихикает, и я снова, как в далёком прошлом, чувствую себя непроходимо тупым. Серега шевелит губами, явно пытаясь подсказать. Стыдно, Громов. Ребенок помогает решить задачу. И то ли стыд, то ли просто мозги всё-таки начинают движение, но ответ приходит в голову.
- Одна, - выдаю. – Одна женщина. И тогда на полторы буханки хлеба нужно шесть детей. Выходит, что пятеро мужчин, одна женщина и шестеро детей. Сходится?
- Сходится, - кивает Ворон и снова щурится этак, предовольно. Вот точно магия здесь замешана, потому что внешность скопировать можно, тут без вопросов, но речь, повадки и привычки – дело иное. Тут не только опыт нужен, но и долгое знакомство с объектом. – Что ж, пусть и подбором, но задача решена… кстати, никто не хочет решить её иным способом?
- Через уравнение? – Серега тянет руку.
- Прошу. Савелий, благодарю. И отлично…
Ага. Был бы ребенком, я бы обрадовался. И потому старательно выдавливаю из себя эту самую радость. Вот только, боюсь, актёр из меня похуже, чем из самого Ворона.
Ничего.
Серега тем временем чертит на доске формулу, попутно что-то объясняя. Иксы, игреки и зеты…
- Может, классом ниже переведёмся? – шёпотом поинтересовался Метелька. А я, глядя на то, как ловко Серега что-то там из чего-то выводит, только подавил вздох.
Переводиться нельзя.
И дело не в самолюбии. Дело в том, с каким выражением лица, одновременно и радостным, и предвкушающим, Ворон смотрел на Серегу.
- И после упрощения у нас остаётся выражение 7х + у = 36, где методом подбора выясняем, что х равен пяти… - звонкий Серегин голос заполнил класс. – Таким образом мужчин получается пятеро, женщин – одна, а детей, согласно второму условию, при котором общее количество людей равно двенадцати…
И вот с чего мы взяли, что я в этой школе самая интересная добыча?
[1] Реальный учебник, изданный в 1703 г., и не единожды переиздававшийся
[2] Та же «Арифметика» Л. Ф. Магницкого
Спасибо за чтение
Вернуться к книге