Громов. Атомная энергия жизни

ПРОЛОГ

Август 1945 года. Тихий океан, борт тяжёлого бомбардировщика Ту-4.

Самолёт шёл на высоте девяти тысяч метров, и внизу, под крылом, расстилалась бесконечная синяя гладь. Громов стоял у блистера — выпуклого стеклянного фонаря, в который наблюдатели обычно высматривали вражеские корабли, — и молча смотрел на запад. Там, за горизонтом, уже поднималось в небо то самое облако. Отсюда, с безопасного расстояния, оно казалось почти красивым — белый гриб на тонкой ножке, подсвеченный лучами заходящего солнца. Почти красивым. Если не знать, что под ним сейчас умирают люди.

— Командир, — негромко окликнул его штурман. — Радиограмма из Москвы. Американцы всё-таки пошли на это. Семьдесят тысяч погибших. Может, больше. Возвращаемся.

Громов не ответил. Он продолжал смотреть на облако, которое медленно расползалось по стратосфере, и думал. Семьдесят тысяч. В Хиросиме. Он знал, что через три дня будет ещё одна цель — Нагасаки. И ещё сорок тысяч. А потом — капитуляция Японии, конец Второй мировой, начало новой эры. Эры, в которой он, Алексей Громов, проиграл. Не битву — битву он как раз выиграл, остановил немцев, остановил французов, сделал почти всё, что мог. Но войну — большую войну за то, чтобы атомная бомба никогда не упала на живой город, — он проиграл. Дневники Колыванова уплыли за океан, и вот результат. Он смотрел на него сейчас собственными глазами.

— Я не смог, — тихо произнёс он, ни к кому не обращаясь. — Не смог остановить.

Он отвернулся от блистера и сел на своё место. Самолёт лёг на обратный курс. Облако за кормой медленно таяло в дымке, но Громов знал: оно останется с ним навсегда. Так же, как лица тех, кого он не сумел спасти.

Он закрыл глаза. И шагнул в темноту.

1908 год. Сибирь, Транссибирская магистраль. Вагон второго класса.

Сознание возвращалось рывками. Сначала — запах. Угольный дым, дешёвый табак, кожаная обивка сидений. Потом — звук. Мерный перестук колёс, далёкий гудок паровоза. Потом — свет. Тусклый, жёлтый, пробивающийся сквозь занавески.

Громов открыл глаза. Он сидел в купе старого вагона. Напротив, на нижней полке, дремал человек в форме инженера-путейца. Громов опустил взгляд на свои руки — молодые, сильные, в грубой кожаной куртке. Он был в чужом теле. Снова.

«Значит, так теперь работаем», — подумал он.

Дверь купе отъехала в сторону, и на пороге возник проводник — пожилой, усатый, в форменной фуражке.

— Извиняйте, господин инженер, — обратился он к Громову, — чай будете?

— Буду, — ответил Громов. Голос был чужим, но уже привычно чужим.

Проводник кивнул и исчез. Громов перевёл взгляд за окно. Там проплывали бескрайние сибирские леса. Он знал, куда едет. К человеку, который ещё не знает, что его ждёт. К человеку, чьи записи через несколько месяцев попытаются украсть сразу три разведки. К человеку, которого он должен защитить.

Поезд мчался на восток, унося Громова в новую миссию. Он не знал, получится ли у него на этот раз. Но он знал одно: он попробует. Как всегда. Потому что он — солдат. А солдат не сдаётся. Даже если проиграл.

ГЛАВА 1. САМОРОДОК

Июнь 1908 года. Сибирь, станция Тайшет.

Поезд, лязгнув буферами, остановился у низкого деревянного перрона. Громов сошёл на платформу, держа в одной руке саквояж, а в другой — подорожную грамоту на имя инженера-путейца Алексея Сергеевича Вяземского. Так его теперь звали. Инженер Вяземский, командированный на Транссиб для инспекции мостов. Легенда была простой и надёжной, как лом.

Станция Тайшет оказалась крошечной — несколько бревенчатых построек, водокачка, пакгауз с облупившейся вывеской. За станцией начиналась тайга, уходящая к горизонту сплошной зелёной стеной. Громов огляделся, вдохнул густой, настоянный на хвое воздух и удовлетворённо кивнул. Глушь. То, что нужно.

— Господин инженер! — окликнул его молодой парень в картузе и косоворотке, сидевший на облучке телеги. — Вы до Колывановки? Меня Иван Петрович прислал. Велел встретить.

— До Колывановки, — подтвердил Громов, забираясь в телегу. — А сам Иван Петрович где?

— Дома. В лапоратория своей. — Парень усмехнулся, но без злобы. — Он завсегда там. Говорят, опять чего-то изобрёл. Третью ночь не спит.

Телега покатила по ухабистой дороге, ныряя в распадки и снова взбираясь на холмы. Тайга расступалась, открывая небольшие поляны, и снова смыкалась. Громов смотрел по сторонам и думал. Он помнил всё, что случилось с ним в прошлых миссиях. Помнил, как стоял на борту Ту-4 и смотрел на грибовидное облако над Хиросимой. Помнил, как проиграл ту войну. Теперь он был здесь, чтобы переиграть её. Остановить утечку до того, как она начнётся.

Через час показалась Колывановка — десяток изб, разбросанных по берегу небольшой речки. На окраине, у самой воды, стоял длинный бревенчатый барак с высокой кирпичной трубой. Из трубы валил дым — не чёрный, не угольный, а какой-то странный, зеленоватый.

— Это у него там, — пояснил возница, перехватив взгляд Громова. — Лаборатория. Он там всякие камни кипятит. Говорит, энергию из них добывает.

— Какую энергию?

— А я знаю? — парень пожал плечами. — Он всё твердит: «Энергия жизни, энергия жизни». Деревенские думают — колдун. Но барин хороший. Денег не берёт, лечит всех. У него и детишек принимают, и скотину.

Телега остановилась у ворот. Громов спрыгнул на землю и направился к бараку. Дверь была приоткрыта. Он вошёл и замер на пороге.

Лаборатория представляла собой странное зрелище: по стенам тянулись полки с колбами и пробирками, на столах громоздились самодельные приборы — стеклянные трубки, медные змеевики, какие-то резервуары, от которых тянуло жаром. В центре, на грубо сколоченном верстаке, стоял большой металлический шар, окружённый свинцовыми пластинами и тёмными графитовыми брусками. Шар тихо гудел, и от него исходило уже знакомое зеленоватое свечение. Рядом с шаром, на краю верстака, лежала толстая тетрадь в кожаном переплёте, исписанная мелким, убористым почерком.

Человек, склонившийся над шаром, был невысок, сухощав, с длинными седыми волосами, схваченными кожаным ремешком, и бородой, которую, видимо, никогда не стригли. Одет он был в прожжённый в нескольких местах сюртук. На носу сидели очки с треснувшим стеклом. Он что-то бормотал себе под нос, одновременно помешивая ложкой в медном тигле и делая пометки в тетради.

— Иван Петрович? — окликнул его Громов.

Человек вздрогнул, поднял голову и близоруко прищурился. Ложка замерла в воздухе.

— Простите, я не расслышал. Вы ко мне? По какому делу?

— Моя фамилия Вяземский. Алексей Сергеевич. Инженер-путеец. Мне поручено осмотреть мосты на этом участке дороги. — Громов обвёл взглядом лабораторию. — А у вас здесь... весьма любопытно.

— Любопытно? — Колыванов вдруг просиял. — Вы находите это любопытным? О, вы даже не представляете, насколько! Проходите, проходите! Я вам такое покажу — вы ахнете!

Он схватил Громова за рукав и потащил к верстаку. Глаза его горели. Громов сразу понял: этот человек — не шарлатан. Этот человек — гений. И он понятия не имеет, какая опасность ему грозит.

— Вот, смотрите! — Колыванов указал на металлический шар. — Я называю его Колыван-котёл. Пока ещё очень маленький, прототип. Но он работает! Вы понимаете? Работает! Я сумел выделить чистый уран из руды, — он махнул рукой куда-то в сторону окна, — здесь, в Сибири, есть залежи, я сам их нашёл, представьте! Я рассчитал предельную массу, построил замедлитель из графита, и вот — связанная реакция! Управляемая! Почти!

— Почти?

— Ну, я ещё не до конца научился её контролировать, — Колыванов смущённо кашлянул. — Третьего дня тут занавеска загорелась. Никто не пострадал, только копоти немного. Но вы только подумайте! — Он снова загорелся. — Если увеличить котёл в сто раз, в тысячу раз — мы получим энергию, которой хватит на всё! Заводы, фабрики, города — всё будет работать на этой силе! Нефть не нужна, уголь не нужен. Войны за ресурсы кончатся навсегда!

— Войны кончатся, — тихо повторил Громов. — Вы в это верите?

— Верю? — Колыванов посмотрел на него с искренним удивлением. — Я это знаю. Я посвятил этому всю жизнь. Это не просто машина, это — энергия жизни. Она дана природой для блага, и я хочу, чтобы это благо получили все. Бесплатно. Даром.

— А если кто-то захочет использовать её иначе?

— Иначе? — Колыванов непонимающе заморгал. — Как иначе? Это же созидательная сила. Как можно созидательную силу использовать во вред? Это всё равно что солнцем пытаться убивать. Абсурд!

Громов промолчал. Он слишком хорошо знал, что солнцем — точнее, маленьким рукотворным солнцем — можно убивать. Можно. И ещё как. Но он не стал говорить этого сейчас. Вместо этого он указал на тетрадь в кожаном переплёте.

— Это ваши записи?

— Да! — Колыванов радостно схватил тетрадь, прижал к груди. — Здесь всё. Все мои расчёты, все формулы, все результаты. Это труд всей моей жизни. Я хочу опубликовать его, когда закончу. Пусть весь мир узнает. Пусть все строят Колыван-котлы и получают энергию жизни даром!

— Вы кому-нибудь уже показывали это? — спросил Громов, стараясь, чтобы голос звучал как можно безразличнее.

— Ну, я посылал несколько писем в научные журналы. В Петербург, в Москву. И ещё одному профессору в Германию, он писал мне, интересовался. Я ему отправил копии некоторых расчётов. — Колыванов улыбнулся. — Он обещал приехать. Сказал, что мои идеи — это будущее.

Громов почувствовал, как внутри что-то сжалось. Уже. Германия уже знает. И если немецкий профессор заинтересовался, значит, скоро здесь будут не только профессора.

— Иван Петрович, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Я хотел бы попросить вас об одном одолжении. Мосты в этих краях действительно требуют осмотра, а места здесь глухие, гостиниц нет. Не могли бы вы приютить меня на некоторое время?

— О! — Колыванов просиял. — Конечно, конечно! У меня как раз есть свободная комната. Будете моим ассистентом! Вы, я вижу, человек образованный. Инженер! А инженеры — они понимают. Не то что здешние крестьяне. Они меня колдуном считают, представляете?

— Я заметил, — усмехнулся Громов. — Ну что ж, договорились.

Он пожал руку учёному и вышел во двор. Солнце садилось за тайгу, и небо окрашивалось в багряные тона. Громов стоял, глядя на закат, и думал. О том, что где-то там, на западе, уже готовятся к выходу на сцену германский агент Бауэр, француз Дюбуа и американский профессор Томпсон. О том, что через несколько лет начнётся мировая война. О том, что у него очень мало времени.

Но он справится. Как всегда.

Он вернулся в барак. Колыванов, склонившись над котлом, что-то напевал — старый романс, кажется, «Утро туманное». Громов сел за стол, достал из саквояжа чистую тетрадь и начал писать. Не донесение. План. План защиты, о котором учёный пока не знал.

Ночь опустилась на Колывановку. Тайга шумела. Колыван-котёл тихо гудел, испуская уже знакомое зеленоватое свечение. Где-то вдалеке кричала ночная птица. Громов писал, не поднимая головы. Первый день его миссии подходил к концу. Завтра всё должно было измениться.

ГЛАВА 2. ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО

Июнь 1908 года. Колывановка.

Утро в тайге начинается рано. Солнце ещё не показалось из-за верхушек сосен, а Колыванов уже был на ногах — хлопотал у своего котла, помешивал что-то в тигле, перекладывал графитовые бруски. Громов проснулся от звука его шагов и вышел во двор. Воздух был прохладным и влажным, пахло хвоей, речной водой и тем особым, едва уловимым запахом, который он теперь связывал с Колыван-котлом — смесью озона, горячего металла и чего-то ещё, не имеющего названия.

— Доброе утро, Алексей Сергеевич! — радостно поприветствовал его учёный. — Вы вовремя! Сейчас будет чай. Настоящий, с травами. Я сам собирал.

Они сели на крыльце. Колыванов разлил чай по глиняным кружкам, и Громов заметил, что руки у старика дрожат — не от возраста, а от постоянного возбуждения, в котором он, казалось, жил все последние годы. Глаза его, однако, были ясными и цепкими.

— Расскажите мне о ваших исследованиях, — попросил Громов, отхлёбывая горячий, терпкий напиток. — С самого начала. Как вы пришли к этому?

Колыванов просиял. Ему явно не хватало слушателя — и вот теперь, когда слушатель появился, он говорил без остановки. О том, как ещё в детстве, в глухой сибирской деревне, заинтересовался камнями, которые светятся в темноте. О том, как выучился на физика в Томском университете — заочно, по книгам, потому что денег на переезд не было. О том, как нашёл в тайге урановую руду — ту самую, из которой теперь выделял чистый уран. О том, как построил первый, совсем крошечный котёл, который едва грел воду, и как понял: это работает.

— Я ведь не просто так назвал его Колыван-котёл, — сказал он, и в его голосе прозвучала гордость. — Это не машина в обычном смысле. Это живое тепло. Как сердце. Как маленькое солнце, заключённое в металл и графит.

— И вы хотите подарить это солнце всему миру, — задумчиво произнёс Громов.

— Да! — глаза Колыванова загорелись. — Представьте: каждый город, каждая деревня, каждый завод получает свой собственный котёл. Не нужно угля, не нужно нефти. Только уран, которого в земле — как песка. Энергия жизни, доступная всем!

— А военные? — тихо спросил Громов. — Что, если они захотят использовать ваш котёл иначе?

Колыванов замер, не донеся кружку до рта. На лице его отразилась такая растерянность, словно его спросили, не боится ли он, что в чай подмешали мышьяк.

— Военные? — переспросил он. — Помилуйте, Алексей Сергеевич, зачем военным мой котёл? Он не стреляет, не взрывается. Он греет. Ну, светится ещё. Какая от него польза на поле боя?

— А если попытаться его взорвать?

— Взорвать? — Колыванов даже рассмеялся — не обидно, а как смеются над нелепой шуткой. — Чтобы взорвать котёл, нужно сперва его разогнать до предельной мощности, а потом резко сжать. Но это же безумие! Это всё равно что поджигать собственный дом, чтобы вскипятить чайник. Нет, нет, вы меня просто пугаете. Моё изобретение — оно для жизни, а не для смерти.

Громов не стал развивать тему. Он уже понял: Колыванов — чистый идеалист, он даже представить себе не может, что его открытие способно убивать. И это делало его уязвимым. Страшно уязвимым.

Допив чай, Громов отправился на станцию. Ему нужно было отправить телеграмму в Москву — условный сигнал о том, что он на месте и приступил к выполнению миссии. Но на почте его ждал сюрприз.

— Тут вас дожидаются, господин инженер, — сказал телеграфист, кивая в сторону лавки у стены.

На лавке сидел человек. Он был одет добротно, но неброско — дорожный костюм, крепкие сапоги, кожаный саквояж. Лет сорока, светлые волосы, аккуратная бородка, холодные серые глаза. Он поднялся, увидев Громова, и чуть заметно кивнул.

— Позвольте представиться, — произнёс он по-русски, с едва уловимым акцентом. — Фридрих Бауэр. Инженер из Гамбурга. Я наслышан о некоем господине Колыванове. Говорят, он совершил удивительное открытие. Я хотел бы с ним познакомиться.

— Инженер? — переспросил Громов, хотя сразу понял: никакой он не инженер. Выправка, взгляд, манера держаться — всё выдавало в нём военного. Вероятнее всего — разведчика. — Что же привело вас в такую глушь?

— Любопытство, — мягко улыбнулся Бауэр. — Чистое, научное любопытство. Я прочитал статью о работах господина Колыванова в одном из немецких журналов. Не каждый день в сибирской тайге делают открытия такого масштаба. Вы не проводите меня к нему?

— Провожу, — ответил Громов, и его голос прозвучал спокойно, почти равнодушно. — Но предупреждаю: Иван Петрович человек занятой. Не уверен, что он сможет уделить вам много времени.

— О, мне много и не нужно, — всё так же мягко ответил Бауэр, и в его серых глазах мелькнуло что-то, что Громову очень не понравилось. — Достаточно будет и малого.

Они шли через тайгу молча. Бауэр не задавал лишних вопросов, не пытался завязать разговор — он просто шёл, внимательно глядя по сторонам, и Громов чувствовал, как этот человек сканирует местность, запоминает каждую тропинку, каждый поворот. Разведчик. Определённо разведчик. И он уже здесь. А это значит, что времени у Громова гораздо меньше, чем он думал.

В лаборатории Колыванов, как всегда, возился с котлом. Увидев гостя, он просиял:

— О! Новый человек! Проходите, проходите! Вы интересуетесь физикой?

— Очень интересуюсь, — Бауэр оглядел лабораторию, и его взгляд на мгновение задержался на тетради в кожаном переплёте, лежавшей на верстаке. — Я прочитал вашу статью в «Annalen der Physik». Потрясающе. Особенно расчёты цепной реакции. Вы далеко опередили европейских учёных.

— Вы читали мою статью? — Колыванов был польщён. — Ну, я всего лишь скромный исследователь...

— Не скромничайте, — Бауэр улыбнулся обезоруживающей улыбкой. — Ваш котёл — это прорыв. Я бы хотел узнать о нём побольше.

И Колыванов, разумеется, начал рассказывать. Он показывал гостю свои расчёты, объяснял устройство котла, демонстрировал свечение урана. Бауэр слушал, кивал, задавал вопросы — точные, профессиональные, — и с каждой минутой Громов мрачнел всё больше. Этот человек знал, что ищет. И он уже нашёл.

— Вы позволите мне остаться на несколько дней? — спросил Бауэр, когда осмотр лаборатории был закончен. — Я бы хотел изучить ваши работы подробнее. Разумеется, если это не стеснит вас.

— О, конечно! — воскликнул Колыванов. — У меня как раз есть ещё одна свободная комната. Будете моим вторым ассистентом!

Громов сжал челюсти, но промолчал.

Вечером, когда Колыванов ушёл спать, а Бауэр удалился в отведённую ему каморку, Громов вышел во двор. Тайга шумела. Колыван-котёл тихо гудел в лаборатории, и его зеленоватое свечение пробивалось сквозь занавески. Громов стоял, глядя на это свечение, и думал. Бауэр здесь. Значит, завтра или послезавтра он попытается украсть тетрадь. Возможно, попытается скопировать её. Возможно, попытается выкрасть самого Колыванова — такое тоже нельзя исключать.

Нужно было действовать. Быстро. Решительно. Но так, чтобы Колыванов ничего не заподозрил. Потому что если учёный узнает, что за его открытием охотятся шпионы, он может запаниковать. Может уничтожить тетрадь. Может сделать что-то, что навредит миссии.

Громов достал из саквояжа револьвер — старенький, но надёжный «наган», который ему выдали перед отправкой. Проверил барабан. Семь патронов. Хватит. Он убрал оружие обратно и сел на крыльцо, глядя на звёзды. Те же звёзды, что светили ему в сорок первом, в двенадцатом, на Куликовом поле. Те же, что будут светить его потомкам через триста лет.

— Ничего, — прошептал он. — Прорвёмся. Мы всегда прорывались.

Где-то в доме скрипнула половица. Громов насторожился. Шаги. Тихие, осторожные. Кто-то ходил по коридору. Он поднялся, бесшумно скользнул в дом и притаился за углом.

В коридоре, у двери лаборатории, стоял Бауэр. В одной руке он держал потайной фонарь, в другой — связку отмычек. Он явно собирался проникнуть в лабораторию. Громов выждал несколько секунд, потом громко кашлянул.

Бауэр вздрогнул и обернулся. Его лицо, освещённое фонарём, было абсолютно спокойным.

— Не спится, господин Бауэр? — спросил Громов, выходя из тени.

— Бессонница, — ответил немец, убирая отмычки в карман с такой ловкостью, что обычный человек ничего бы не заметил. Но Громов не был обычным человеком. — Решил прогуляться. А вы?

— Тоже. — Громов подошёл ближе. — Знаете, у меня есть привычка: когда в доме гость, я проверяю все двери на ночь. Чтобы никто случайно не заблудился. Лаборатория, например, заперта.

— Похвальная предусмотрительность, — холодно произнёс Бауэр. — Но я не заблудился. Я как раз возвращался в свою комнату. Спокойной ночи.

Он кивнул и удалился. Громов проводил его взглядом, потом подошёл к двери лаборатории и проверил замок. Тот был цел, но на нём виднелись свежие царапины. Бауэр пытался его открыть. И, судя по тому, как быстро он спрятал отмычки, — почти открыл.

«Значит, завтра, — подумал Громов. — Завтра он попытается снова. Нужно опередить его».

Он вернулся в свою комнату, достал тетрадь и начал писать. План. Новый план. Уже с учётом того, что враг не снаружи — он внутри. За одним столом. Пьёт чай с Колывановым и делает комплименты его расчётам.

За окном занимался рассвет. Над тайгой поднимался туман. Где-то далеко, на станции, прогудел паровоз. Громов писал, не поднимая головы. Второй день его миссии начинался. И он должен был быть быстрее. Умнее. Точнее.

И он будет. Как всегда.

ГЛАВА 3. ТЕНЬ ПАРИЖА

Июнь 1908 года. Колывановка.

Бауэр сделал свой ход на третью ночь.

Громов ждал этого. Он знал, что немец не станет тянуть — профессионалы такого уровня не тратят время на раскачку. Два дня Бауэр провёл образцово: сидел в лаборатории, слушал Колыванова, задавал умные вопросы, даже помог починить забарахливший манометр. Он был идеальным гостем — вежливым, предупредительным, ни на шаг не отступавшим от легенды. Но Громов чувствовал: это затишье перед броском. И бросок состоялся.

В третьем часу ночи, когда даже тайга затихла и только котёл мерно гудел в лаборатории, Громов услышал, как открылась дверь гостевой комнаты. Он не спал — лежал одетым, с револьвером под подушкой. Скрипнула половица в коридоре. Потом ещё одна. Потом — тихий, едва различимый скрежет: Бауэр возился с замком лаборатории.

Громов поднялся, бесшумно вышел в коридор и замер у поворота. Немец стоял на коленях перед дверью, и теперь в его руках был не только фонарь с отмычками, но и компактный фотографический аппарат — дорогая новинка, позволявшая снимать страницы без вспышки. Значит, он намеревался не просто украсть тетрадь, а переснять её содержимое. Аккуратно, методично, по-немецки.

Громов выждал ровно столько, сколько требовалось, чтобы Бауэр справился с замком и скользнул внутрь. Потом сосчитал до десяти и вошёл следом.

Бауэр стоял у верстака, листая тетрадь Колыванова. Фотографический аппарат был уже развёрнут, первая страница отснята. Увидев Громова, он не вздрогнул, не выхватил оружия. Он просто выпрямился и посмотрел на вошедшего с выражением холодного, почти профессионального любопытства.

— Я мог бы вас сейчас застрелить, — сказал Громов негромко. В его руке револьвер смотрел немцу в грудь.

— Могли бы, — согласился Бауэр, не делая резких движений. — Но не застрелите.

— Почему вы так думаете?

— Потому что иначе вы бы уже нажали на спуск. Вместо этого вы разговариваете. Значит, я вам зачем-то нужен.

— Вы нужны мне для того, чтобы передать сообщение, — ответил Громов. — Передайте тем, кто вас послал, что здесь им ничего не светит. Пусть не тратят время. Пусть не посылают новых людей.

Бауэр чуть заметно усмехнулся. В его серых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Вы, я полагаю, не инженер-путеец? — спросил он.

— Не больше, чем вы.

— Охранка? — Бауэр вгляделся в лицо Громова и сам же покачал головой. — Нет. Охранка так не работает. Вы кто-то другой.

— Не важно, кто я. Важно, что я сказал.

— Я передам. — Бауэр медленно, очень медленно закрыл тетрадь и отступил от верстака. — Но вы должны понимать: даже если я уйду, придут другие. За этим изобретением будут охотиться все. Ваш гений, — он кивнул в сторону комнаты Колыванова, — даже не представляет, какую силу он держит в руках. А те, кто представляет, не остановятся.

— Я остановлю, — сказал Громов.

— Возможно. — Бауэр взял свой саквояж, убрал в него аппарат. — У вас хорошая выучка. Вы заметили меня в первый же день. Вы не спускали с меня глаз все эти дни. И вы готовы стрелять. Это редкость. — Он помедлил. — Но вы не сможете остановить всех. Америка уже знает. Франция уже знает. Мы все читали его статью. Вы опоздали.

— Это мы ещё посмотрим.

— Посмотрим. — Бауэр закрыл саквояж и направился к выходу. У двери он обернулся. — Я сяду на утренний поезд. Не провожайте меня. И передайте господину Колыванову мои извинения. Он действительно гений. Жаль, что он не понимает, во что ввязался.

Утром Колыванов, узнав об отъезде гостя, искренне расстроился.

— Как жаль! Такой приятный человек. Такой образованный. И так внезапно уехал, даже не попрощался. Что же случилось?

— Срочные дела, — коротко ответил Громов. — Он просил передать вам извинения.

— А, ну что ж, дела есть дела. — Колыванов вздохнул и тут же забыл о Бауэре, увлёкшись очередным экспериментом. Его котёл в то утро показывал особенно стабильную реакцию, и учёный был счастлив. Он не заметил царапин на замке. Не заметил, что тетрадь лежит не так, как он её оставил. Не заметил, что Громов мрачнее обычного.

А Громов думал. Бауэр уехал — это хорошо. Но Бауэр прав: на его месте придут другие. Америка уже знает. Франция уже знает. И если верить словам немца, французы и американцы действуют не так прямолинейно. Они не полезут с отмычками. Они придут с деньгами, с лестью, с предложениями о сотрудничестве. И Колыванов, со своим идеализмом, может клюнуть.

Нужно было что-то менять. Нужно было убедить учёного, что его открытие — не только благо, но и угроза. Но как убедить человека, который искренне верит, что создал «энергию жизни»? Как объяснить ему, что эта энергия может сжигать города?

Громов решил: пока — никак. Не сейчас. Сейчас его задача — защитить Колыванова физически. Убрать непосредственные угрозы. А разговоры о морали — потом. Когда учёный будет в безопасности.

Прошла неделя. В Колывановке установилась странная, почти мирная жизнь. Громов продолжал играть роль инженера-путейца: ездил по окрестностям, осматривал мосты, писал отчёты. Но каждый вечер он возвращался в лабораторию и проверял замки. Каждую ночь он спал чутко, с револьвером под подушкой. И каждое утро он ждал.

На восьмой день на станции появился новый человек.

Он был одет щеголевато — дорожный костюм-тройка, лаковые штиблеты, шёлковый галстук с булавкой. В руках он держал трость с серебряным набалдашником, а на носу сидело пенсне. Он сошёл с поезда, огляделся с видом человека, привыкшего к парижским бульварам, но зачем-то заброшенного в сибирскую глушь, и направился к почтовой станции.

Громов, сидевший на лавке у пакгауза, сразу понял: француз. Тот самый Дюбуа, о котором предупреждали в донесениях Круга. Он ждал его. И он был готов.

— Простите, — обратился француз к телеграфисту на русском с сильным акцентом, — я ищу деревню Колывановку. Мне говорили, здесь живёт некий изобретатель. Иван Петрович Колыванов. Вы не подскажете, как мне его найти?

— А вы кто будете? — спросил телеграфист, оглядывая незнакомца с подозрением.

— Профессор Жан-Люк Дюбуа, — француз чуть поклонился. — Парижская академия наук. Я приехал, чтобы засвидетельствовать своё почтение господину Колыванову и обсудить с ним возможность публикации его трудов во Франции.

Громов поднялся и подошёл к стойке.

— Я провожу вас, господин Дюбуа. Я как раз туда направляюсь.

Француз обернулся, оглядел его и улыбнулся — открытой, обаятельной улыбкой, которая, вероятно, открывала ему многие двери в Париже.

— Вы очень любезны. А вы, простите?..

— Инженер Вяземский. Я гощу у Ивана Петровича. Помогаю ему с расчётами.

— О! — лицо Дюбуа осветилось радостью. — Так вы, стало быть, тоже физик! Как это замечательно! У нас будет о чём поговорить.

— Непременно, — сухо ответил Громов.

Они шли через тайгу, и француз говорил без умолку. О Париже, об академии, о последних научных открытиях. Он был очарователен, этот капитан Дюбуа — если, конечно, он действительно был капитаном, а не просто агентом, прикрывающимся академической легендой. Громов слушал его щебетание и думал: этот хитрее Бауэра. Бауэр был солдатом — прямой, жёсткий, предсказуемый. Дюбуа — дипломат. Он не полезет с отмычками. Он войдёт в доверие, усыпит бдительность, а потом — исчезнет, оставив после себя пустоту. Или что-то похуже.

Колыванов, разумеется, встретил француза с распростёртыми объятиями. Парижская академия! Публикация во Франции! Это была его мечта — чтобы о его открытии узнал весь мир.

— Проходите, проходите, дорогой профессор! — суетился он. — Я вам такое покажу! Вы будете первым французом, увидевшим Колыван-котёл в действии!

— Я польщён, — Дюбуа улыбался, и его пенсне поблёскивало в свете зеленоватого свечения. — Искренне польщён.

Громов стоял у стены и наблюдал. Он знал, что француз будет опаснее немца. И он готовился к новой схватке.

Вечером, когда Колыванов ушёл спать, Дюбуа вышел на крыльцо, где Громов курил трубку, глядя на звёзды.

— Вы не инженер, — сказал француз без предисловий. Голос его звучал иначе — без слащавости, без лести. Спокойно. Жёстко. — Я знаю вашу выучку. Охранка? Нет, у тех другая манера. Военная разведка? Тоже нет. Вы кто-то ещё. Кто вы, господин Вяземский?

— Просто человек, который хочет защитить старика, — ответил Громов.

— Похвально. Но бесполезно. — Дюбуа закурил сигарету. — Даже если вы защитите его от меня, придут другие. Его открытие уже не принадлежит ему. Оно принадлежит истории. А история, увы, не знает жалости.

— Узнает, — сказал Громов. — Если мы её научим.

Дюбуа посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом выпустил струйку дыма и чуть заметно улыбнулся.

— Мне нравится ваш оптимизм. Но я реалист. Я приехал сюда, чтобы предложить господину Колыванову сделку. Франция готова купить права на его изобретение. Хорошую цену. Очень хорошую.

— Он не продаст.

— Знаю. — Дюбуа помолчал. — Поэтому я украду.

Он сказал это просто, буднично, словно речь шла о погоде. Громов оценил его прямоту.

— Не получится, — так же спокойно ответил он.

— Посмотрим.

— Посмотрим.

Они стояли на крыльце, глядя друг на друга, и тайга шумела вокруг. Где-то в лаборатории тихо гудел Колыван-котёл. Где-то далеко, на западе, готовились к броску те, о ком Громов ещё не знал. Но он знал одно: он справится. Как всегда.

Ночь опустилась на Колывановку, и звёзды, равнодушные к людским дрязгам, продолжали свой вечный путь. А в доме, за запертой дверью, спал человек, который мечтал подарить миру энергию жизни. И пока он спал, двое его гостей готовились к схватке, которая должна была решить судьбу этой мечты.

ГЛАВА 4. ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО ТРУДНО ОТКАЗАТЬСЯ

Июль 1908 года. Колывановка — Тайшет.

Француз продержался дольше немца — целых пять дней. Всё это время Дюбуа был сама любезность: сидел в лаборатории, восхищался котлом, записывал что-то в блокнот, задавал Колыванову вопросы — неглупые, надо признать. Он не пытался вскрыть замок, не шарил по дому ночью, не фотографировал тетрадь. Он просто ждал. Громов знал эту тактику: убаюкать бдительность, стать своим, а потом — один точный удар.

На пятый день он этот удар нанёс.

Утром, за чаем, Дюбуа как бы между прочим произнёс:

— Иван Петрович, я тут подумал: а что, если нам с вами поехать в Томск? Там у меня есть знакомые в университете. Они будут счастливы предоставить вам лабораторию. Настоящую, с новейшим оборудованием. И, разумеется, мы сможем опубликовать ваши труды в Париже. Франция оценит ваш гений.

Колыванов замер, не донеся ложку до рта. Глаза его загорелись. Громов, сидевший напротив, почувствовал, как внутри всё сжалось.

— В Томск? — переспросил учёный. — В университет? С настоящей лабораторией?

— Именно, — Дюбуа улыбался. — И не только лаборатория. Французское правительство готово выплатить вам солидное вознаграждение. За право первыми использовать ваше изобретение. Разумеется, исключительно в мирных целях.

— Я не продаю свои открытия, — покачал головой Колыванов, но в его голосе уже не было прежней твёрдости. — Я хочу, чтобы энергия жизни принадлежала всем.

— И она будет принадлежать всем! — горячо подхватил француз. — Но чтобы она стала доступна всем, нужно сперва построить большой котёл. Очень большой. И для этого нужны средства. Оборудование. Помощники. Франция готова всё это предоставить.

Громов понял: ещё немного — и старик согласится. Не из корысти — из чистой, наивной веры в то, что его изобретение действительно послужит человечеству. Дюбуа играл на этом мастерски.

— Иван Петрович, — вмешался он, стараясь говорить спокойно. — Прежде чем принимать решение, я бы хотел показать вам кое-что. Можно вас на минутку?

Они вышли на крыльцо. Громов плотно притворил дверь и повернулся к учёному.

— Этот человек — не профессор, — сказал он негромко. — Он — агент французской разведки. Его цель — выкрасть ваши записи и увезти их во Францию.

Колыванов отшатнулся, будто его ударили.

— Помилуйте, Алексей Сергеевич! Откуда вы знаете? У вас есть доказательства?

— Доказательств у меня нет, — честно признался Громов. — Но есть опыт. Поверьте мне: если вы уедете с ним в Томск, в Колывановку вы уже не вернётесь. И ваши записи тоже.

— Но он же профессор! У него пенсне! У него трость с серебряным набалдашником!

— У того немца, что уехал неделю назад, был фотоаппарат и отмычки, — сухо ответил Громов. — И он тоже называл себя инженером.

Колыванов растерянно молчал. Он переводил взгляд с Громова на дверь, за которой сидел Дюбуа, и обратно. Видно было, что старик отчаянно хочет верить в лучшее — но что-то в словах Громова заставило его усомниться.

— Я не знаю, что и думать, — пробормотал он. — Вы говорите страшные вещи.

— Я говорю правду. — Громов положил руку ему на плечо. — Я здесь, чтобы защитить вас. И я не позволю никому причинить вам вред. Но вы должны мне доверять. Пожалуйста.

Колыванов долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Я вам верю. Но что же делать?

— Предоставьте это мне. А пока — возвращайтесь в лабораторию и ведите себя как обычно. Пусть Дюбуа думает, что всё идёт по его плану.

Когда они вернулись в дом, француз всё так же сидел за столом, помешивая чай. Он перевёл взгляд с Колыванова на Громова, и на его лице мелькнула едва заметная тень беспокойства. Он понял: что-то изменилось.

— Иван Петрович, — сказал он, поднимаясь. — Я, пожалуй, пойду прогуляюсь. А вы пока обдумайте моё предложение. Я вернусь через час.

Он вышел. Громов проследил за ним через окно: француз направился не в тайгу, а к станции. Быстрым шагом. Почти бегом.

«Понял, — подумал Громов. — Понял, что раскрыт. Теперь будет действовать быстро».

Он не ошибся. Через два часа, когда начало темнеть, на дороге, ведущей к Колывановке, показались трое. Дюбуа шёл первым. За ним — двое дюжих молодцов, явно из местных, нанятых за деньги. У одного в руках был ломик, у второго — револьвер.

Громов увидел их издалека. Он стоял у окна лаборатории, сжимая в руке «наган».

— Иван Петрович, — сказал он спокойно. — У меня к вам просьба. Сейчас вы возьмёте свою тетрадь, уйдёте в дальнюю комнату и запрёте дверь. Что бы ни случилось — не выходите, пока я не позову. Поняли?

— Но...

— Поняли? — повторил Громов, и в его голосе прозвенела та самая сталь, которую он выработал за несколько жизней.

Колыванов побледнел, но кивнул. Схватил тетрадь и скрылся в глубине дома.

Громов вышел на крыльцо. Трое приближались. Дюбуа, увидев его, остановился.

— Господин Вяземский, — произнёс он, и в его голосе уже не было ни слащавости, ни лести. Только холод. — Я предлагаю вам разойтись миром. Отдайте нам тетрадь, и мы уйдём. Никто не пострадает.

— Тетрадь останется здесь, — ответил Громов.

— Вы один. Нас трое. У одного из моих людей револьвер. Вы не успеете даже прицелиться.

— Успею. — Громов поднял «наган». — И поверьте: я стреляю быстрее, чем вы думаете.

Он не блефовал. За три войны и несколько жизней он научился стрелять быстрее, чем кто-либо в этом времени. Но Дюбуа этого не знал. Он колебался.

— Вы совершаете ошибку, — сказал француз. — За этим изобретением будущее. И оно не принадлежит России.

— Будущее принадлежит тем, кто его защитит, — ответил Громов.

Мгновение висело в воздухе, тяжёлое, как грозовая туча. Потом Дюбуа махнул рукой, и громила с револьвером вскинул оружие. Громов выстрелил первым. Пуля ударила в плечо стрелка, и тот, вскрикнув, выронил револьвер. Второй выстрел — и ломик, который держал второй налётчик, со звоном отлетел в сторону: Громов попал ему в рукоять, не ранив человека. Третий выстрел — и пуля вонзилась в землю у самых ног Дюбуа.

— Следующий — между глаз, — спокойно сообщил Громов.

Француз поднял руки. Он был бледен, но держался с достоинством.

— Браво, — произнёс он. — Браво, господин Вяземский. Вы действительно не тот, за кого себя выдаёте. Надеюсь, мы ещё встретимся.

— Не советую.

— О, я не угрожаю. Я просто констатирую. Такие люди, как вы, не остаются в тени надолго.

Дюбуа помог подняться раненому громиле, и троица медленно двинулась обратно к станции. Громов проводил их взглядом, потом опустил револьвер и выдохнул. Руки не дрожали. Спина была прямой. Но внутри что-то саднило — не страх, нет. Осознание. Он спугнул второго, но где гарантия, что не придёт третий? Четвёртый? Пятый?

Он вернулся в дом. Колыванов, бледный, как полотно, выглянул из-за двери.

— Они ушли?

— Ушли.

— Вы стреляли! Я слышал! Вы... вы кто такой, Алексей Сергеевич?

Громов сел за стол, положил револьвер перед собой и посмотрел на старика.

— Я тот, кто вас защищает. И сейчас я скажу вам то, чего вы, возможно, не хотите слышать. Ваши записи — не просто научный труд. Это оружие. Самое страшное оружие, какое только можно представить. И за ним будут охотиться все: немцы, французы, американцы, японцы — все, кто хочет власти над миром. Вы должны решить, кому вы их доверите. И решить быстро. Потому что следующий визитёр может оказаться умнее этих двоих.

Колыванов долго молчал. Его лицо, обычно оживлённое, теперь казалось постаревшим на десяток лет. Наконец он произнёс:

— Я хотел, чтобы энергия жизни служила людям. Чтобы не было больше голода, холода, войн за ресурсы. А вы говорите — оружие. Как же так?

— Мир устроен сложнее, чем нам хотелось бы, — ответил Громов. — Но это не значит, что нужно сдаваться. Просто теперь вы знаете правду.

Старик кивнул. Он не сказал «да». Но и не сказал «нет». Он просто взял свою тетрадь, прижал её к груди и ушёл в свою комнату. Громов не стал его останавливать. Он знал: такие решения принимаются не сразу.

Ночь опустилась на Колывановку. Тайга шумела. Котёл гудел. Громов сидел у окна, глядя на звёзды, и думал. Два раунда он выиграл. Но впереди был третий — самый опасный. Американец. Тот, о котором предупреждал Бауэр. Тот, что действует не силой, а лестью. Тот, против которого револьвер бесполезен. И он уже где-то рядом.

ГЛАВА 5. ТЕНЬ АМЕРИКИ

Июль 1908 года. Колывановка.

После отъезда Дюбуа в Колывановке наступило затишье. Громов знал цену такому затишью: оно всегда предшествует буре. Но Колыванов, казалось, воспрянул духом. Он снова целыми днями пропадал в лаборатории, колдовал над своим котлом и делал пометки в тетради — той самой, из-за которой уже пролилась первая кровь.

Громов не терял бдительности. Каждое утро он обходил периметр — проверял, нет ли чужих следов на подходах к деревне. Каждый вечер запирал лабораторию на новый замок, который собственноручно смастерил из подручных материалов. И каждую ночь спал чутко, вполглаза, с револьвером под подушкой. Он знал: третий визитёр будет самым опасным. Не потому, что лучше вооружён. А потому, что умнее.

Американец появился в конце июля.

Он приехал не на поезде, как Бауэр и Дюбуа, а на частном автомобиле — диковинном «Форде-Т», который всполошил всю деревню. Крестьяне высыпали на улицу, крестились, глядя на ревущее, чихающее бензином чудовище. За рулём сидел человек в лёгком дорожном костюме, соломенной шляпе и круглых очках. Он был немолод — лет пятидесяти, с седыми висками и добродушным, располагающим к себе лицом. Увидев толпу, он широко улыбнулся, заглушил мотор и выбрался из автомобиля.

— Добрый день, господа! — произнёс он по-русски, с лёгким акцентом, но совершенно правильно. — Я профессор Уильям Томпсон, Массачусетский технологический институт. Ищу господина Колыванова. Не подскажете, где его найти?

Громов, наблюдавший за этой сценой с крыльца, сразу понял: это он. Тот самый. Американец, о котором предупреждал Бауэр. Тот, что действует не силой, а лестью. Не отмычками, а улыбкой. Не угрозами, а обещаниями. И судя по тому, как почтительно крестьяне закивали, показывая дорогу, — он уже завоевал их симпатии.

Громов вышел навстречу.

— Профессор Томпсон? Моя фамилия Вяземский. Я ассистент Ивана Петровича. Он сейчас в лаборатории. Позвольте проводить вас.

— О, благодарю! — Томпсон просиял. — Вы не представляете, какое это счастье — наконец-то встретиться с господином Колывановым. Я слежу за его работами уже полгода. Его статья в «Annalen der Physik» произвела на меня огромное впечатление. Огромное!

Они пошли через тайгу. Томпсон говорил без умолку — о физике, о последних открытиях, о своей работе в Массачусетсе. Он был эрудирован, обаятелен и явно знал предмет. Громов слушал его и мрачнел. Этот человек был опаснее Бауэра и Дюбуа вместе взятых. Бауэр пытался украсть. Дюбуа — обмануть. Томпсон же явно собирался убедить. И это было самое страшное оружие из всех, против которых Громову приходилось сражаться.

В лаборатории Колыванов, как всегда, возился с котлом. Увидев гостя, он просиял:

— Ещё один иностранец! Боже мой, да моя лаборатория скоро станет филиалом Лиги Наций! Проходите, профессор! Вы интересуетесь физикой?

— Физика — моя жизнь, — Томпсон мягко улыбнулся. — Но не только физика. Меня интересует будущее. То будущее, которое вы создаёте своими руками.

И он начал говорить. О том, как восхищён работами Колыванова. О том, какой переворот в науке совершит его открытие. О том, что Массачусетский технологический институт был бы счастлив сотрудничать с таким гением. О том, что Америка — страна возможностей, где изобретателей не считают колдунами, а дают им лаборатории, оборудование, помощников. О том, что вместе они могли бы построить большой Колыван-котёл, который даст энергию целому городу. Целому штату. Целой стране.

Колыванов слушал заворожённо. Его глаза горели. Он больше не вспоминал о Бауэре и Дюбуа, о ночном нападении, о выстрелах на крыльце. Он видел перед собой только обаятельного профессора, который говорил именно то, что старик мечтал услышать всю жизнь.

— И самое главное, — Томпсон понизил голос, словно доверяя страшную тайну, — я полностью разделяю ваши убеждения, Иван Петрович. Энергия жизни не должна служить войне. Она должна служить людям. И я обещаю вам: если вы согласитесь сотрудничать с нами, ваше открытие никогда не будет использовано во вред. Никогда.

Громов, стоявший у стены, сжал челюсти. Вот оно. Идеальный крючок. Томпсон говорил именно то, что Колыванов хотел услышать. Он не запугивал, не угрожал — он обещал ровно то, о чём мечтал старик. И делал это так искренне, что даже Громов на мгновение усомнился: а вдруг этот американец действительно верит в то, что говорит?

Но опыт подсказывал: доверять нельзя никому. Особенно тем, кто улыбается слишком широко.

— Вы позволите мне остаться на несколько дней? — спросил Томпсон, когда осмотр лаборатории был закончен. — Я бы хотел изучить ваши работы подробнее. Разумеется, если это не стеснит вас.

— О, конечно! — воскликнул Колыванов. — У меня ещё есть свободная каморка. Правда, там уже жили двое до вас, — он вдруг осёкся и посмотрел на Громова. — Но они, кажется, уехали.

— Уехали, — подтвердил Громов. — Внезапно.

— Ничего страшного, — мягко сказал Томпсон. — Я надеюсь, что мой визит будет более... продуктивным.

Громов не сомневался: так и будет.

Вечером, когда Колыванов ушёл спать, а Томпсон удалился в отведённую ему каморку, Громов вышел во двор. Тайга шумела. Котёл гудел. Он стоял, глядя на звёзды, и думал. Его план, разработанный после двух предыдущих визитов, нуждался в пересмотре. Против Бауэра сработала бдительность. Против Дюбуа — сила. Но против Томпсона ни то, ни другое не годилось. Американец не давал поводов для ареста. Не пытался проникнуть в лабораторию ночью. Не нанимал громил. Он просто сидел и разговаривал. И был чертовски убедителен.

«Он переигрывает меня на моём же поле, — подумал Громов. — На поле доверия. Колыванов верит ему больше, чем мне. И я его не виню. Я здесь чужак, я стрелял, я пугал. А Томпсон — профессор, учёный, свой. Он говорит на языке физики. Он обещает ровно то, о чём старик мечтал. Как мне его победить?»

Ответа не было. Пока.

На следующий день Томпсон продолжил свою осаду. Он сидел в лаборатории с утра до вечера, помогал Колыванову с расчётами, даже предложил несколько ценных идей по улучшению конструкции котла. Старик был в восторге. Громов наблюдал за этим молча, не вмешиваясь. Он знал: рано или поздно американец сделает ошибку. Все делают ошибки. Нужно только дождаться.

И ошибка случилась.

На третий день, когда Громов вернулся с почты, куда ходил отправлять очередную телеграмму в Москву, он заметил, что дверь лаборатории приоткрыта. Внутри было тихо — ни обычного гудения, ни бормотания Колыванова, ни голоса Томпсона. Громов насторожился и, положив руку на револьвер, вошёл.

Лаборатория была пуста. Котёл работал вполсилы, тетрадь лежала на верстаке — раскрытая, на странице с последними расчётами. Но в углу, у окна, Громов заметил то, чего раньше не видел: небольшой саквояж с открытой крышкой, а в нём — портативную пишущую машинку и несколько листов бумаги. На листах — копии колывановских записей, сделанные под копирку.

Значит, Томпсон всё-таки копировал. Не ночью, не тайком, а среди бела дня, пользуясь доверием старика. И, судя по количеству листов, он уже скопировал почти всё.

Громов закрыл саквояж. Потом услышал шаги за спиной и обернулся. В дверях стоял Томпсон. Его лицо, обычно добродушное, теперь было напряжённым. В руке он держал небольшой револьвер — карманный, дамский почти, но на близком расстоянии смертельный.

— Господин Вяземский, — произнёс он. — Я надеялся, что мы избежим этого. Вы мне симпатичны. Но вы зашли слишком далеко.

— Копирование чужих записей без разрешения — это кража, — ответил Громов спокойно.

— Это наука, — возразил Томпсон. — Наука не знает границ. Открытие такого масштаба не может оставаться в этой глуши. Оно должно принадлежать миру.

— Оно должно принадлежать тому, кто его создал. И тому, кого он выберет.

— Он уже выбрал. — Томпсон чуть заметно улыбнулся. — Иван Петрович согласился поехать со мной в Томск. Через два дня мы отправляемся. А оттуда — во Владивосток. А оттуда — в Сан-Франциско. Его открытие будет служить человечеству. Так, как он всегда хотел.

— Вы забыли спросить меня, — сказал Громов и шагнул вперёд.

Револьвер в руке Томпсона дрогнул. Было видно, что стрелять этот человек не привык — он был учёным, агентом влияния, а не боевиком. Но и отступать он не собирался.

— Не заставляйте меня, — произнёс он. — Я не хочу вам зла.

— А я не хочу зла вам, — ответил Громов. — Поэтому предлагаю договориться. Вы оставляете копии здесь. Уезжаете. И забываете дорогу в Колывановку.

— А если я не соглашусь?

Громов ничего не ответил. Он просто посмотрел Томпсону в глаза — тем самым взглядом, который выработал за несколько жизней. Взглядом человека, который видел смерть столько раз, что перестал её бояться. И американец, помедлив, опустил револьвер.

— Хорошо, — сказал он. — Я уеду. Но вы должны понимать: то, что не сделал я, сделают другие. Это открытие слишком велико, чтобы остаться в тайне. Рано или поздно оно изменит мир. И никто — ни вы, ни я, ни сам Колыванов — не сможет этому помешать.

— Посмотрим, — ответил Громов.

Томпсон уехал на следующее утро. Он попрощался с Колывановым тепло, даже сердечно, и сказал, что вынужден вернуться в Америку по срочным делам. Старик был расстроен, но не раздавлен. А главное — он так и не узнал, что его «друг профессор» скопировал записи.

Громов стоял на крыльце и смотрел, как автомобиль Томпсона скрывается за поворотом дороги. Потом опустил взгляд на саквояж, который держал в руке. Внутри лежали копии записей — те самые, что американец сделал за три дня. Громов перелистал их, проверил каждую страницу. Всё было здесь. Всё, что Томпсон успел скопировать.

Но оставался вопрос: сколько он успел отправить? За три дня профессор дважды ездил на станцию — якобы за газетами и сигарами. Мог ли он передать копии сообщнику? Мог. Мог ли отправить их почтой? Мог. Громов не знал наверняка, и это была та самая заноза, которая не давала ему покоя.

Он вошёл в дом. Колыванов, сидевший у котла, поднял на него глаза.

— Вы опять мрачный, Алексей Сергеевич. Что-то случилось?

— Ничего, — ответил Громов. — Просто профессор оставил кое-что. Я думаю, что с этим делать.

— А что он оставил?

— Память, — коротко сказал Громов и поднялся в свою комнату.

Той же ночью он написал длинную телеграмму в Москву. Шифрованную. С подробным докладом о трёх визитёрах и об американском следе. Он просил усилить охрану Колыванова, перевести его подальше от границы — может быть, в Петербург, а лучше в какую-нибудь глухую деревню, где нет ни железной дороги, ни телеграфа, ни любопытных иностранцев.

Ответ пришёл через два дня. Короткий, скупой, как всегда у Координатора: «Данные приняты. Томпсон засвечен. Готовьте Колыванова к переезду. Подробности следующим письмом».

Громов прочитал телеграмму, сжёг её над свечой и вышел во двор. Над тайгой занимался рассвет. Колыван-котёл тихо гудел в лаборатории. Старик, проснувшийся раньше обычного, уже хлопотал у верстака. Громов посмотрел на него и подумал: этот человек создал энергию жизни. И теперь весь мир пытается её украсть. А он даже не знает, что стал самой важной фигурой в глобальной игре, которая только начинается.

Ничего. Скоро узнает. А пока — нужно готовиться к переезду. И к тому, что американцы, даже потеряв своего агента, не остановятся. Потому что они уже поняли: Колыван-котёл — это не просто машина. Это будущее. И оно стоит любой цены.

ГЛАВА 6. ОХОТА НА ПРИЗРАКОВ

Август 1908 года. Сибирь — Берлин.

Поезд мчался на запад, рассекая бескрайние сибирские просторы. За окном проплывали леса, болота, редкие деревеньки с покосившимися избами, и Громов, сидя у вагонного окна, смотрел на всё это с тем особым чувством, которое всегда возникало у него перед дальней дорогой. Не тревога — предвкушение. Не страх — готовность. Он знал: впереди его ждёт чужая земля, чужие города, чужие люди. И все они будут охотиться за тем же, за чем охотился он. За тетрадью Колыванова.

После отъезда Томпсона прошло три недели. За это время Громов сделал всё, что мог, для защиты учёного: убедил его переехать в Петербург, под крыло Круга, где старику выделили небольшую лабораторию при Академии наук. Колыванов, ещё не до конца оправившийся после разоблачения «профессора», согласился без возражений. Кажется, он наконец начал понимать, что его открытие — не только дар небес, но и проклятие.

Но оставалась проблема. За те дни, что Бауэр и Дюбуа провели в Колывановке, они успели скопировать часть записей. Не всё — Громов пресёк их деятельность раньше, чем они закончили, — но достаточно, чтобы передать своим хозяевам. И теперь эти копии шли через континент — в Берлин и Париж. А возможно, и в Нью-Йорк.

Координатор отдал приказ: перехватить.

Громов ехал в Европу.

В Берлине стояла жара. Город, ещё не опалённый двумя мировыми войнами, жил своей обычной жизнью: по Унтер-ден-Линден прогуливались дамы в светлых платьях, у Бранденбургских ворот маршировали солдаты в островерхих касках, из открытых дверей пивных тянуло жареными сосисками и кислой капустой. Громов, одетый в штатское — добротный костюм, котелок, трость, — ничем не выделялся из толпы. Разве что взглядом, который слишком пристально скользил по лицам прохожих.

Он знал, куда идти. Бауэр, прежде чем исчезнуть, обмолвился о некоем профессоре Шульце из Берлинского университета — том самом, которому Колыванов когда-то отправил копии своих расчётов. С него и следовало начать.

Профессор Шульц оказался сухим, желчным стариком с длинным носом и вечно поджатыми губами. Он принял Громова в своём кабинете, заваленном бумагами, и на расспросы отвечал неохотно.

— Да, я переписывался с господином Колывановым, — признал он, нервно постукивая пальцами по столу. — Очень интересные идеи. Очень. Но я не видел его уже несколько месяцев. Он перестал отвечать на письма.

— А кто-нибудь ещё интересовался его работами? — спросил Громов. — Может быть, приходили люди, спрашивали о нём?

Шульц замолчал. Его пальцы перестали стучать. В глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Один человек, — тихо произнёс он. — Месяц назад. Военный. Спрашивал, где можно найти господина Колыванова. Я сказал, что не знаю. Он... он был очень настойчив.

— Как он выглядел?

— Высокий. Светлые волосы. Холодные серые глаза. — Шульц облизнул губы. — Он назвался инженером.

Бауэр. Значит, он побывал здесь до того, как отправиться в Сибирь. И, возможно, оставил что-то — или забрал.

— У вас сохранились письма Колыванова? — спросил Громов.

— Нет. — Шульц покачал головой. — Тот человек их забрал.

Громов сжал челюсти. Опоздал. Бауэр уже изъял все письма, которые могли бы привести к Колыванову. Но оставался ещё один след. Дюбуа. Француз, который копировал записи и, возможно, успел отправить их в Париж до своего разоблачения. Если повезёт — француз ещё не добрался до столицы. Если нет — копии уже в руках французской разведки.

Нужно было спешить.

Поезд на Париж отходил вечером. У Громова оставалось несколько часов. Он использовал их, чтобы отправить шифрованную телеграмму в Москву и навестить ещё один адрес — маленькую гостиницу на окраине Берлина, где, по данным Круга, любили останавливаться немецкие офицеры, приезжавшие в столицу инкогнито. Там он расспросил портье, показал фотографию Бауэра — старую, ещё из личного дела — и получил неожиданный ответ:

— Да, господин. Этот человек жил у нас три недели назад. Он оставил кое-что на хранение. Сказал, что вернётся, но не вернулся.

— Что именно?

Портье достал из сейфа небольшой свёрток — плотный конверт, запечатанный сургучом. Громов вскрыл его и обнаружил внутри несколько листов бумаги, исписанных убористым почерком. Копии. Неполные, обрывочные — видимо, то, что Бауэр успел переписать перед тем, как его спугнули. Но даже этих обрывков хватило бы, чтобы дать толчок немецкой ядерной программе.

Громов спрятал конверт во внутренний карман и поблагодарил портье.

Одну копию он нашёл. Оставалось ещё две — французская и, возможно, американская.

Париж встретил его дождём и суетой. Громов, никогда не любивший этот город — слишком много воспоминаний, слишком много жизней, — сразу направился в Латинский квартал, где, по агентурным данным, проживал капитан Жан-Люк Дюбуа. Адрес был точным: небольшой особняк на улице Сен-Жак, увитый плющом. Громов постучал. Дверь открыл лакей — пожилой, чопорный, с лицом, выражавшим крайнюю степень презрения к незваному гостю.

— Господин Дюбуа дома?

— Господин капитан никого не принимает.

— Передайте, что пришёл Вяземский. Он поймёт.

Лакей удалился и вернулся через минуту — заметно побледневший. Видимо, Дюбуа не только понял, кто пришёл, но и доходчиво объяснил лакею, что бывает с теми, кто заставляет гостей ждать.

— Прошу за мной, господин.

Кабинет Дюбуа был обставлен с изысканным вкусом: панели красного дерева, книжные шкафы, на стенах — гравюры с видами Версаля. Сам капитан сидел за письменным столом, и вид у него был далеко не такой бодрый, как при их последней встрече. Плечо, в которое попала пуля Громова, было перевязано, лицо осунулось, но глаза остались прежними — живыми, насмешливыми, цепкими.

— Господин Вяземский, — произнёс он, не вставая. — Вы делаете успехи. Из Сибири в Париж за две недели. Это впечатляет. Надеюсь, вы не собираетесь стрелять в меня снова?

— Это зависит от вас, — ответил Громов, садясь без приглашения. — Вы отправили копии?

Дюбуа помолчал. Потом усмехнулся.

— Вы прямолинейны. Это хорошо. Я тоже. — Он открыл ящик стола и достал пачку листов. — Вот. Всё, что я успел скопировать. Я не отправил их. Не успел. Ваша пуля, — он коснулся перевязанного плеча, — задержала меня на две недели. А когда я вернулся в Париж, то получил приказ: прекратить операцию.

— Почему?

— Потому что вы слишком опасны. — Дюбуа посмотрел ему прямо в глаза. — В моём ведомстве изучили ваш... послужной список. Точнее, то, что удалось накопать. Вы появились из ниоткуда. Вы говорите на трёх языках без акцента. Вы стреляете быстрее любого из известных нам агентов. И вы не боитесь смерти. — Он помедлил. — Кто вы, Вяземский? Или мне следует называть вас иначе?

Громов не ответил. Он взял листы, бегло просмотрел их. Копии были неполными, но достаточно подробными. Если бы они ушли французам, их ядерная программа получила бы фору в несколько лет. Но теперь они лежали здесь, в его руках. Вторая ниточка оборвана.

— Я заберу это, — сказал он, поднимаясь.

— Разумеется. — Дюбуа тоже встал. — И знаете что? Я рад, что вы победили. Не потому, что я люблю русских. А потому, что этот старик в Сибири заслуживает лучшего. Он верил в энергию жизни. А мы все хотели превратить её в оружие.

— Вы и превратите, — ответил Громов. — Когда-нибудь.

Дюбуа посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Вы говорите так, будто знаете будущее.

Громов ничего не ответил. Он спрятал копии в саквояж, кивнул французу и вышел.

Две копии из трёх он нашёл. Немецкая — у портье. Французская — у Дюбуа. Оставалась третья. Американская. Та, что Томпсон мог отправить до того, как Громов забрал его копии. И эта третья ниточка вела через океан — туда, где до Хиросимы оставалось ещё тридцать семь лет.

Громов стоял на парижской улице, под моросящим дождём, и думал. Ему предстояло решить: гнаться за американским следом или возвращаться в Россию. Время поджимало. Он знал, что Томпсон, скорее всего, уже переслал часть материалов в Штаты. Перехватить их было почти невозможно. Но он также знал, что сдаваться нельзя. Никогда.

Он повернулся и зашагал к вокзалу. Ему нужно было в Гавр. А оттуда — пароходом через океан. В Нью-Йорк. Потому что война за тетрадь Колыванова ещё не закончилась. И он должен был довести её до конца.

ГЛАВА 7. ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ

Август 1908 года. Гавр — Нью-Йорк.

Пароход «Ласточка Атлантики» вышел из Гавра ранним утром, когда над портом ещё стелился туман. Громов стоял на палубе, опираясь на поручень, и смотрел, как берег Франции медленно тает в дымке. В его саквояже лежали две копии — немецкая и французская, — отвоёванные у Бауэра и Дюбуа. Но третья, американская, всё ещё существовала где-то. И она-то и была самой опасной.

Он знал: Томпсон успел переслать часть материалов. Знал это с того самого момента, как обнаружил пишущую машинку в саквояже профессора. Три дня — достаточно, чтобы сделать копии и отправить их по почте или передать с сообщником. Но сколько именно страниц ушло? Какие именно расчёты? Была ли среди них критическая формула, позволяющая рассчитать массу урана для бомбы? Ответов на эти вопросы у Громова не было, и именно это не давало ему покоя.

Он поднял голову и посмотрел на запад. Где-то там, за горизонтом, лежала Америка. Страна, которая через тридцать семь лет сбросит две бомбы на японские города. Страна, чьи учёные уже сейчас, возможно, изучают расчёты Колыванова, скопированные Томпсоном. И он, Громов, должен остановить это — или, по крайней мере, попытаться.

В первые дни плавания Громов держался особняком. Обедал в кают-компании, читал газеты, гулял по палубе, но ни с кем не сближался. Он ждал. Он знал: если Томпсон действительно отправил копии, то наверняка не просто так, а с оказией. Возможно, с курьером. Возможно, с кем-то из своих коллег. И этот курьер, вероятнее всего, плывёт на этом же пароходе. Нужно было только вычислить его.

На третий день плавания Громов заметил человека, который показался ему подозрительным. Пассажир первого класса, примерно одного возраста с Томпсоном, с такими же седыми висками и добродушным лицом. Он путешествовал под именем мистера Гаррисона, коммерсанта из Бостона, и на первый взгляд ничем не отличался от прочих богатых американцев, возвращавшихся из Европы. Но Громов заметил, что этот человек никогда не расстаётся с кожаным портфелем, который всегда носит с собой — даже в курительный салон, даже к обеденному столу. И ещё заметил, что, когда Гаррисон думает, что на него никто не смотрит, его лицо теряет добродушное выражение и становится жёстким и сосредоточенным.

Агент. Определённо агент. И в его портфеле, скорее всего, лежат те самые копии.

Громов начал действовать. Вечером четвёртого дня, когда пароход миновал середину Атлантики и вокруг не было ничего, кроме бескрайнего океана, он подстерёг Гаррисона в коридоре, ведущем к каютам. Американец только что вышел из курительного салона и направлялся к себе. Громов шагнул ему навстречу.

— Мистер Гаррисон? Позвольте представиться. Моя фамилия Вяземский. Я хотел бы поговорить с вами.

Гаррисон остановился. На его лице мелькнуло удивление, тут же сменившееся настороженностью.

— Простите, мы знакомы?

— Нет. Но у нас есть общий знакомый. Профессор Томпсон.

В глазах Гаррисона что-то мелькнуло. Он сжал ручку портфеля чуть крепче, чем следовало бы.

— Боюсь, я не знаю никакого профессора Томпсона. Вы ошиблись.

— Не думаю. — Громов стоял, перегородив коридор, и не двигался с места. — У меня есть основания полагать, что в вашем портфеле находятся документы, украденные у русского учёного Ивана Колыванова. Я предлагаю вам отдать их добровольно. Это избавит нас от неприятных сцен.

Гаррисон побледнел. Видно было, что он не боец и не дипломат. Просто курьер, которому поручили опасное дело, пообещав хорошие деньги. И теперь он столкнулся с человеком, который знал его тайну.

— Я... я не понимаю, о чём вы, — пробормотал он.

— Понимаете, — спокойно возразил Громов. — И, полагаю, понимаете, что я не шучу. Если вы не отдадите портфель сейчас, я буду вынужден обратиться к капитану. А это, учитывая международные законы, может закончиться для вас плохо.

Американец колебался. Громов видел, как он просчитывает варианты. Убежать? Некуда. Позвать на помощь? Придётся объяснять, что за документы он везёт. Отдать портфель? Значит, провалить задание.

В конце концов Гаррисон выпрямился, и его лицо снова стало жёстким. Он явно принял решение.

— Что ж, мистер Вяземский. Вы правы. В этом портфеле действительно находятся документы, представляющие большую ценность. Но я не могу отдать их вам. Они принадлежат Массачусетскому технологическому институту, и я обязан доставить их в целости.

— Эти документы, — медленно произнёс Громов, — являются копиями записей, украденных у русского учёного. По законам любой цивилизованной страны это — кража. И вы, везя их, становитесь соучастником.

— Я выполняю приказ, — отрезал Гаррисон. — И не вам меня судить.

Он шагнул вперёд, пытаясь обойти Громова, но тот преградил ему путь. Тогда американец, недолго думая, замахнулся портфелем и попытался ударить противника по голове. Громов легко ушёл от удара, перехватил его руку и вывернул её. Портфель упал на пол. Гаррисон вскрикнул от боли.

— Вы сломали мне руку! — завопил он.

— Нет. — Громов отпустил его. — Но если вы ещё раз попытаетесь напасть на меня, я действительно её сломаю. А теперь — поднимите портфель. Мы пойдём к капитану.

Капитан «Ласточки Атлантики» оказался пожилым шотландцем с густыми бакенбардами и суровым лицом. Он выслушал обе стороны — Гаррисона, который пытался изобразить из себя жертву нападения, и Громова, который спокойно, по пунктам изложил суть дела. Потом долго молчал, поглаживая бакенбарды.

— Значит, так, — произнёс он наконец. — Никаких международных скандалов на моём судне я не потерплю. Вы, — он ткнул пальцем в Гаррисона, — сядете под замок до прибытия в Нью-Йорк. Там разберутся, кто вы такой и что везли. А вы, — он повернулся к Громову, — заберёте портфель и тоже будете сидеть в своей каюте. Я не знаю, кто из вас прав, но драки на моём пароходе запрещены. Ясно?

— Ясно, — ответил Громов.

Гаррисон, бледный и трясущийся, был уведён судовым офицером. Громов поднял портфель, вернулся в свою каюту и открыл его. Внутри лежали листы бумаги — те самые, копии записей Колыванова, сделанные Томпсоном. Гораздо больше, чем удалось найти у Бауэра и Дюбуа. Почти полный комплект. Видимо, профессор успел переснять всё самое важное до того, как Громов его остановил.

Он перелистал страницы. Расчёты цепной реакции. Графики. Формулы. И отдельно, вложенные в плотный конверт, несколько листов с заголовком «Возможное применение». Там, сухим научным языком, описывалось, что произойдёт, если разогнать Колыван-котёл до критической мощности, а затем резко сжать. Взрыв. Невероятной силы. Способный уничтожить целый город.

Громов долго смотрел на эти листы. Потом аккуратно сложил их обратно в конверт и убрал портфель в саквояж. Третья копия найдена. Все три ниточки оборваны. Но червь сомнения грыз его изнутри: действительно ли он нашёл всё? Не успел ли Томпсон отправить ещё одну копию — четвёртую, пятую, десятую, — другим путём, через других курьеров? Ответа на этот вопрос у него не было. И, возможно, не будет никогда.

Пароход прибыл в Нью-Йорк серым августовским утром. Громов сошёл на берег, держа саквояж с тремя копиями в руке. Он не задержался в Америке: сразу же купил билет на ближайший пароход обратно в Европу. Ему нужно было возвращаться в Россию. Тетрадь Колыванова ждала его. Старик ждал его. И, возможно, новые враги уже подбирались к Петербургу.

Он стоял на палубе, глядя на удаляющиеся небоскрёбы Манхэттена, и думал. Ему удалось остановить немцев и французов — это была чистая победа. Ему удалось перехватить американского курьера — это была победа со звёздочкой, потому что полной уверенности, что Томпсон не отправил другие копии, у него не было. Но, возможно, он сделал достаточно, чтобы затормозить американскую ядерную программу на несколько лет. А несколько лет — это много. Это жизни. Это судьбы. Это города, которые, может быть, не обратятся в пепел.

Над Атлантикой занимался закат. Океан был спокоен. Громов смотрел на восток — туда, где лежала Россия. И думал о том, что его миссия ещё не окончена. Что впереди — новые битвы. Новые эпохи. Новые жизни. И он пройдёт их все. Потому что он — солдат. А солдат не сдаётся. Даже если проиграл.

ГЛАВА 8. ДОМОЙ

Сентябрь 1908 года. Атлантический океан — Санкт-Петербург.

Обратный путь через Атлантику был спокойнее первого. Никто не покушался на саквояж Громова, никто не пытался его убить, и единственным противником, с которым ему пришлось сражаться, была скука. Он читал газеты, гулял по палубе, обедал в кают-компании и думал. Три копии лежали в его саквояже — немецкая, французская и американская. Три ниточки, которые могли привести к созданию ядерного оружия, оборваны. Но червь сомнения продолжал точить его изнутри.

Он вспоминал лицо Томпсона — добродушное, улыбающееся, с седыми висками и мягкими морщинками вокруг глаз. Профессор был умён. Очень умён. И если он успел отправить ещё одну копию — четвёртую, пятую, десятую — через других курьеров, другими путями, то все усилия Громова были напрасны. Впрочем, даже если и так, он сделал всё, что мог. Больше, чем кто-либо другой на его месте. И это давало ему право смотреть в будущее без стыда.

Пароход прибыл в Гавр в середине сентября. Громов пересел на поезд и через двое суток был в Берлине. Там он сделал короткую остановку: нужно было проверить, не оставил ли Бауэр других следов. Но немецкая столица встретила его равнодушно. Профессор Шульц, тот самый, у которого Громов побывал в прошлый раз, исчез — по словам коллег, уехал в длительный отпуск. Гостиница, где останавливался Бауэр, сменила владельца. Все концы были обрублены. Немецкая ниточка оборвана окончательно.

Из Берлина — Варшава. Из Варшавы — поезд на восток, через границу, домой. Громов сидел у вагонного окна и смотрел, как за стеклом проплывают бескрайние поля и перелески. Он возвращался. Снова.

Санкт-Петербург встретил его промозглым сентябрьским дождём и серым, низким небом. Громов, в своём неизменном котелке и дорожном костюме, вышел на перрон Николаевского вокзала и сразу направился к зданию на Литейном, где размещался штаб Круга в этом времени. Там его уже ждали.

Координатор — не тот, что в сорок первом или в две тысячи сорок втором, а другой, седой и сухощавый, с погонами полковника жандармского корпуса, — принял его в кабинете с тёмными дубовыми панелями и портретом императора Николая II на стене. Громов положил на стол саквояж, раскрыл его и выложил три пачки бумаг.

— Здесь всё, что я смог найти. Немецкая копия — неполная, Бауэр успел переснять меньше половины расчётов. Французская — чуть полнее, но тоже без ключевых формул. Американская — самая подробная. Томпсон работал быстро и аккуратно. Но я перехватил его курьера в Атлантике.

Координатор перелистал страницы, хмурясь всё сильнее. Он читал по-немецки и по-французски, и от его внимания не ускользнуло, что даже этих обрывочных записей достаточно, чтобы дать серьёзную фору любой научной программе.

— Четвёртой копии не было? — спросил он наконец.

— Не знаю, — честно ответил Громов. — Томпсон имел доступ к тетради три дня. За это время он мог сделать несколько копий и отправить их разными путями. Я перехватил одну. Но гарантировать, что не было других, не могу.

— Плохо.

— Так точно. Но лучше, чем ничего.

Координатор долго молчал, постукивая пальцами по столу. Потом поднял глаза на Громова.

— Вы сделали больше, чем можно было ожидать, полковник. Немцы и французы отброшены назад на несколько лет. Что касается американцев — если вы правы и часть записей всё же ушла, мы ничего не можем с этим поделать. Но, по крайней мере, их ядерная программа не получит полного комплекта документов. А значит, времени у нас больше, чем могло бы быть.

— Времени до чего?

— До того, как они построят бомбу. — Координатор откинулся на спинку стула. — Мы не сможем предотвратить это навсегда. Рано или поздно ядерное оружие будет создано. Но мы можем затормозить процесс. И вы, полковник, сделали для этого всё возможное.

Громов кивнул. Он знал, что Координатор прав. Но всё равно на душе было горько. Он вспомнил Хиросиму. Грибовидное облако над городом. Семьдесят тысяч погибших. И своё собственное отражение в блистере Ту-4 — лицо человека, который проиграл.

— Я хочу увидеть Колыванова, — сказал он.

Старика разместили в небольшой, но уютной квартире при Академии наук. Ему выделили лабораторию, помощников, охрану. Он работал над своим котлом, но теперь — под надзором и с соблюдением всех мер секретности. Когда Громов вошёл в лабораторию, Колыванов стоял у верстака и что-то записывал в новую тетрадь. Старую, кожаную, он по-прежнему хранил у сердца.

— Алексей Сергеевич! — обрадовался он, увидев Громова. — Вы вернулись! А я уж думал, не свидимся. Где вы пропадали?

— В Европе, — коротко ответил Громов. — И в Америке. Забирал то, что у вас украли.

Колыванов помолчал. Его лицо, обычно оживлённое, стало серьёзным.

— Я много думал, — сказал он наконец. — После того, как вы уехали. О том, что вы говорили. Об оружии. О войне. — Он вздохнул. — Я до сих пор не могу поверить, что мою энергию жизни можно использовать для убийства. Это... это неправильно. Это противоестественно.

— Мир устроен сложнее, чем нам хотелось бы, — повторил Громов свою старую фразу.

— Да, вы говорили. — Старик посмотрел ему прямо в глаза. — Но я решил. Я не буду публиковать свои труды. По крайней мере, сейчас. Я оставлю их здесь, в России. И пусть правительство решает, что с ними делать. Я слишком стар, чтобы бороться со всем миром. Но я не хочу, чтобы моё открытие стало проклятием.

Громов кивнул. Он знал, что это решение далось старику нелегко. Но это было правильное решение. Единственно возможное.

Они пили чай в лаборатории, и Колыванов рассказывал о своих новых экспериментах. Котёл работал стабильно, реакция была управляемой, и старик уже строил планы по постройке большого прототипа — достаточно мощного, чтобы осветить целый квартал. В его глазах снова горел тот самый огонь, который Громов увидел в первый день знакомства. Огонь гения. Огонь мечтателя. Огонь человека, который верит, что мир можно изменить к лучшему.

Громов смотрел на него и думал: «Ты не знаешь, что будет дальше. Не знаешь, что через несколько лет начнётся война, а потом — революция, а потом — ещё одна война, ещё страшнее. Ты не знаешь, что твои расчёты, даже те, что остались здесь, лягут в основу советской ядерной программы. Что через сорок лет на полигоне под Семипалатинском взорвётся первая русская бомба. А потом — гонка вооружений, холодная война, Карибский кризис. Ты не знаешь всего этого. И, наверное, это к лучшему».

Вслух он сказал другое:

— Вы великий человек, Иван Петрович. И я горд, что был рядом с вами.

Колыванов смущённо заулыбался. Старческие руки, державшие чашку, чуть дрожали, но глаза сияли.

— Ну что вы, Алексей Сергеевич. Я всего лишь скромный исследователь. А вы... вы — воин. Я сразу это понял. Не знаю, откуда вы, но я благодарен вам. За всё.

Громов не ответил. Он просто пожал старику руку и вышел.

Вечером он стоял на набережной Невы, глядя на серую воду. В Петербурге зажигались огни. Город жил своей жизнью, ещё не зная, что через несколько лет его потрясут войны и революции. Громов смотрел на эту воду и думал. О Колыванове. О трёх копиях. О Томпсоне, который где-то там, в Америке, возможно, уже работает над бомбой. О том, что он сделал всё, что мог, — и всё равно проиграл.

А может, и не проиграл.

Может быть, задержка в несколько лет — это уже победа. Может быть, те, кто погиб в Хиросиме, прожили бы ещё меньше, если бы он не остановил Бауэра и Дюбуа. Может быть, весь ход истории изменился — неуловимо, незаметно, но изменился. И, может быть, где-то там, в далёком будущем, его потомок, капитан Громов-Пятый, поведёт свой звездолёт в бой, зная, что его предок сделал для этого всё.

Громов вдохнул холодный сентябрьский воздух и улыбнулся. Он был готов к новым миссиям. К новым временам. К новым битвам. Потому что он — солдат. А солдат не сдаётся. Даже если проиграл.

Он повернулся и зашагал к штабу. Его ждал новый приказ.

ГЛАВА 9. ИСКУПЛЕНИЕ

Август 1945 года. Москва.

Он вернулся в тело, которое занимал прежде — то самое, в котором стоял у блистера бомбардировщика и смотрел на грибовидное облако. Только теперь он был не в самолёте, а в московском кабинете с высокими окнами и дубовыми панелями на стенах. За окном шумел летний дождь, а напротив, за массивным столом, сидел человек в генеральском мундире — Координатор этого времени.

Громов знал его. Знал по прошлым жизням, по старым фотографиям, по архивным документам Круга. Генерал-майор Сергей Павлович Тихонов — один из тех, кто координировал действия Хранителей в середине XX века. Он был немолод, сухопар, с резкими чертами лица и усталыми, всё понимающими глазами. Такие глаза бывают у людей, которые знают слишком много и не могут никому рассказать.

— Полковник Громов, — произнёс Координатор, и в его голосе прозвучала смесь уважения и печали. — Вы вернулись. Я ждал вас.

— Сколько времени прошло? — спросил Громов. Голос его прозвучал глухо. Он ещё не отошёл от увиденного в небе над Тихим океаном.

— С момента вашей последней миссии — тридцать семь лет, — ответил Координатор. — Вы пробыли там, в 1908-м, несколько месяцев. А здесь пронеслись десятилетия. Ваше тело всё это время находилось в специальной капсуле. Лаборатория Круга сохранила его.

Громов сел, не спрашивая разрешения. Он чувствовал себя странно. С одной стороны — привычная тяжесть собственного тела, те же шрамы на руках, та же боль в давно сросшихся костях. С другой — гнетущее осознание: он проиграл. Не всё, но главное. Бомба была создана. Хиросима сожжена. И где-то там, через три дня, будет сожжён Нагасаки.

— Я не смог остановить американцев, — сказал он.

— Вы сделали больше, чем кто-либо, — возразил Координатор. — Я изучил все отчёты. Вашу миссию в Колывановке. Погоню за Бауэром. Арест Дюбуа. Перехват курьера в Атлантике. Вы предотвратили утечку к немцам и французам. Вы затормозили американскую программу на несколько лет. Если бы не вы, бомба появилась бы раньше. Возможно, у немцев. И тогда исход войны был бы совсем другим.

— Но она всё равно появилась, — горько произнёс Громов. — И упала на город.

— Да, — согласился Координатор. — Упала. Но не на Москву. Не на Ленинград. Не на Лондон. Вы понимаете, о чём я?

Громов поднял голову. Координатор смотрел на него в упор, и в его глазах читалось то самое знание, которое он сам носил в себе: знание о том, что история не прощает ошибок, но иногда даёт шанс их исправить.

— Немецкая ядерная программа была остановлена, — продолжил Координатор. — Мы получили данные от нашей разведки: после того, как вы изъяли записи у Бауэра и уничтожили его следы в Берлине, работы были свёрнуты. У них не хватило ни времени, ни ресурсов. Французы тоже отказались от разработок — ваш визит к Дюбуа стал последней каплей. А американцы... Они получили неполные данные. Томпсон успел передать лишь часть расчётов, и даже эта часть попала к ним с задержкой. Их Манхэттенский проект стартовал позже, чем мог бы. И бомба появилась только сейчас, в сорок пятом. А не в сорок втором. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, — медленно произнёс Громов. — Если бы бомба появилась в сорок втором, она могла упасть на Ленинград. Или на Лондон. Или на наши войска под Сталинградом.

— Именно. — Координатор встал и подошёл к карте мира, висевшей на стене. — Вы не смогли предотвратить создание оружия. Но вы дали нам время. Время, за которое мы успели разгромить немцев под Москвой, под Сталинградом, на Курской дуге. Время, за которое союзники открыли второй фронт. Время, которое спасло миллионы жизней. Ваша миссия не была провалом, полковник. Она была искуплением.

Громов молчал. Он смотрел на карту, на красные флажки, обозначавшие места сражений, на линию фронта, которая уже не существовала — война в Европе закончилась. И думал о том, что где-то там, в далёкой сибирской деревне, старик Колыванов, возможно, ещё жив. Или уже нет. Но его изобретение, его «энергия жизни», оказалось сильнее всех — и добрее, и страшнее, чем он предполагал.

— Что теперь? — спросил Громов.

— Теперь — возвращайтесь в своё время, — ответил Координатор. — Вы нужны там. Всегда были нужны. А здесь ваша миссия окончена. — Он помедлил, потом протянул руку. — Спасибо, полковник. От лица Круга. От лица России.

Громов пожал протянутую руку. Пожатие было крепким, солдатским. Потом он встал и пошёл к двери. У порога обернулся.

— Он не знал? Колыванов? О том, что его изобретение используют для бомбы?

— Нет, — ответил Координатор. — Он умер в тридцать седьмом, в своей лаборатории. До последнего дня работал над мирным атомом. И до последнего дня верил, что его энергия жизни будет служить людям.

Громов кивнул. Это было правильно. Старик заслужил уйти с верой в свою мечту. А он, Громов, должен был жить с правдой. С горькой, тяжёлой, но всё-таки правдой: он сделал всё, что мог. И этого оказалось достаточно, чтобы изменить ход истории. Не полностью. Не так, как он хотел. Но достаточно, чтобы спасти миллионы.

Он закрыл дверь, вышел в коридор и прислонился к стене. Где-то там, за окнами, Москва праздновала победу. Люди смеялись, обнимались, запускали салюты. Они не знали, что мир вступил в новую эру. Эру, в которой атомная бомба станет главным козырем в большой игре. Эру, в которой их потомкам придётся жить под дамокловым мечом ядерной войны.

Но они будут жить. Потому что он, Алексей Громов, сделал для этого всё.

Он выпрямился и зашагал к выходу. Его ждал новый переход. Новая миссия. Новая жизнь. И он был готов.

ГЛАВА 10. ВОЗВРАЩЕНИЕ

2042 год. Москва. Штаб Круга.

Переход был мягким — не рывок, не падение в бездну, а плавное, почти ласковое скольжение сквозь время. Громов открыл глаза в знакомой комнате с белыми стенами и рядами мониторов. Лаборатория темпоральных исследований. Над ним склонился Сергей Павлович — тот самый, из его основного времени, — с планшетом в руках и выражением глубокого удовлетворения на лице.

— Полковник Громов. Вы вернулись. Переход зафиксирован. Данные записываются.

— Сколько меня не было? — хрипло спросил Громов, садясь на кушетке.

— В этом времени — около часа. Там, — Сергей Павлович кивнул на экран, где пульсировала сложная диаграмма, — судя по темпоральным маркерам, прошло несколько месяцев. Вы выполнили миссию?

Громов не ответил сразу. Он сидел, опустив голову, и перебирал в памяти всё, что случилось. Колывановка. Бауэр. Дюбуа. Томпсон. Три копии, которые он вернул. Четвёртая, которую, возможно, не смог перехватить. Хиросима. Разговор с Координатором в сорок пятом. И горькое, тяжёлое чувство, которое не проходило до сих пор.

— Я сделал всё, что мог, — произнёс он наконец. — Но этого оказалось недостаточно. Американцы всё равно получили часть записей. Бомба была создана. — Он поднял глаза на Сергея Павловича. — Я не смог остановить их.

— Но вы остановили немцев, — раздался голос от двери. — И французов.

Громов обернулся. В дверях стоял Координатор — тот самый, из его основного времени. Он вошёл, плотно закрыл за собой дверь и сел напротив.

— Я прочитал предварительный отчёт, который вы отправили из Санкт-Петербурга в 1908 году, — сказал он. — И я знаю то, чего вы, возможно, не знаете. Немецкая ядерная программа, которой руководили Гейзенберг и Дибнер, так и не получила достаточного финансирования. Отчасти — из-за того, что ключевые расчёты, которые могли бы убедить руководство рейха в перспективности проекта, были утеряны. Точнее, украдены. Точнее, возвращены законному владельцу. Вами.

— Это я знаю, — сказал Громов. — Бауэр не успел. Но американцы...

— Американцы получили не всё, — перебил Координатор. — Томпсон, при всём своём таланте, успел скопировать лишь часть записей. Самую важную часть — расчёты критической массы и цепной реакции — вы изъяли у его курьера. То, что попало в Манхэттенский проект, было неполным. Им пришлось доделывать работу самим. Это заняло время. Много времени.

— Но бомбу они всё равно сделали.

— Сделали. Но на три года позже, чем могли бы. — Координатор откинулся на спинку стула. — Вы понимаете, что это значит? В 1942 году, когда исход войны ещё не был решён, когда вермахт стоял под Москвой, у немцев не было атомного оружия. У американцев — тоже. Если бы вы не остановили Бауэра и Дюбуа, если бы не перехватили курьера Томпсона, бомба могла появиться на три года раньше. И упасть не на Хиросиму. А на Ленинград. Или на Москву. Или на Лондон. Вы не просто замедлили процесс. Вы изменили ход истории.

Громов долго молчал. Он смотрел на свои руки — те самые, которыми держал револьвер на крыльце колывановской лаборатории, которыми листал украденные копии, которыми сжимал поручень бомбардировщика, глядя на грибовидное облако. Руки солдата. Руки человека, который сделал всё, что мог.

— Значит, всё было не зря, — тихо произнёс он.

— Не зря, — подтвердил Координатор. — И Колыванов... он не зря прожил свою жизнь. Его «энергия жизни» всё-таки послужила людям. Не так, как он мечтал, но послужила. Благодаря вам его наследие не было полностью украдено. И благодаря вам оно не попало в руки тех, кто использовал бы его для уничтожения.

— Он умер, так и не узнав правды, — сказал Громов. — О бомбе. О Хиросиме.

— И это к лучшему, — мягко произнёс Координатор. — Он ушёл с верой в свою мечту. А правду оставил нам.

В комнате повисла тишина. Сергей Павлович, всё это время стоявший у мониторов, тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Громов и Координатор остались вдвоём.

— Что теперь? — спросил Громов.

— Теперь — отдых, — ответил Координатор. — Вы заслужили его больше, чем кто-либо. А потом — новая миссия. Всегда есть новая миссия.

— Я готов.

— Я знаю. — Координатор встал и протянул руку. — С возвращением, полковник.

Громов пожал протянутую руку, и в этом пожатии было всё: благодарность, уважение, признание. Потом Координатор вышел, а Громов ещё долго сидел в лаборатории, глядя на мониторы с темпоральными диаграммами. Он думал о Колыванове. О старике с трясущимися руками и горящими глазами. О человеке, который верил, что мир можно изменить к лучшему. И который, сам того не зная, изменил его. Не так, как хотел. Но изменил.

Вечером, в гостиничном номере, Громов достал из саквояжа старый медальон — тот самый, что прошёл с ним через все времена. Открыл. Внутри лежала записка, написанная ещё в первой жизни: «Помни, какой ценой. И будь достоин». Он перечитал её и убрал обратно. Потом достал чистый лист бумаги и написал несколько строк — не для отчёта, не для архива, просто для себя.

«Иван Петрович Колыванов. Сибирский самородок. Создатель энергии жизни. Он верил, что его открытие принесёт людям свет. И оно принесло. Не весь свет, который он хотел. Но тьмы стало меньше. Благодаря ему. Благодаря нам. Благодаря всем, кто сражался за то, чтобы эта энергия не стала проклятием. Я сделал всё, что мог. И этого оказалось достаточно. Почти».

Он сложил лист, спрятал его в тот же медальон и убрал в нагрудный карман. Потом лёг на кровать и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новая миссия. Новая битва. И он должен быть готов. Как всегда.

За окном шумела Москва. Город, который он защищал во все времена. Город, который стоял — и будет стоять. Всегда.

ЭПИЛОГ

1954 год. Обнинск. Первая в мире атомная электростанция.

Он стоял у ограды и смотрел, как над приземистым зданием станции поднимается пар. Белый, густой, совсем не похожий на тот дым, который он видел над Хиросимой девять лет назад. Этот пар был мирным. Он означал, что турбины вращаются, что энергия течёт по проводам, что в домах загорается свет.

Громов был здесь не в своём теле — очередной перенос, очередная миссия, — но он не мог отказать себе в том, чтобы увидеть это собственными глазами. Первая в мире атомная электростанция. Русская. Построенная на основе расчётов, которые когда-то сделал Иван Петрович Колыванов.

Он не знал, знают ли об этом строители. Знал ли об этом Курчатов. Знал ли об этом кто-нибудь вообще. Но он, Алексей Громов, знал. И этого было достаточно.

— Ты всё-таки сделал это, Иван Петрович, — прошептал он, ни к кому не обращаясь. — Твоя энергия жизни служит людям. Не так, как ты мечтал, но служит.

Ветер донёс запах свежескошенной травы и речной воды. Где-то рядом играли дети. Где-то далеко, в небе, пролетал самолёт. Мир жил. И в этом мире, пусть и несовершенном, пусть и полном угроз, была частица его труда. Его, Громова, труда. Труда солдата, который сделал всё, что мог.

Он повернулся и зашагал к станции. Пора было возвращаться.

2042 год. Москва. Кабинет полковника Громова.

Он сидел за столом, перебирая старые бумаги. Отчёты о миссиях. Фотографии. Письма. На самом верху лежала та самая записка, которую он написал после возвращения из 1908 года. Он перечитал её и убрал в медальон.

В дверь постучали. Вошли Карлос, Ли Вэй, Михась и Волков. Все четверо.

— Командир, — начал Карлос, — тут это... приказ пришёл. Новая миссия.

— Куда на этот раз? — спросил Громов, поднимаясь.

— В Крым. Что-то связанное с подводными раскопками. Говорят, нашли какой-то древний объект.

— Опять? — хмыкнул Карлос. — Надеюсь, на этот раз без инопланетян.

— Не зарекайся, — ответил Ли Вэй.

Громов взял папку, пробежал глазами. Потом закрыл её и обвёл группу взглядом.

— Выдвигаемся через два часа. Готовьтесь.

— Есть! — хором ответили все четверо.

Когда они вышли, Громов ещё некоторое время стоял у окна. За стеклом шумела Москва. На Спасской башне били куранты. Солнце заливало Красную площадь золотым светом.

Он думал о том, что впереди — новая миссия. Новая битва. Новая страница в бесконечной книге его жизни. И он был готов перевернуть её.

Потому что он — солдат. А солдат не сдаётся. Никогда.