Гром над городом

Пролог

ПРОЛОГ

295 год Железных Времен, город Аршми́р

Вечер сорокового дня Цветущего месяца

Здание театра было тихим, темным и пустым.

Не пылали масляные лампы в люстре над безлюдным зрительным залом. Не летели со сцены монологи королей, полководцев, прекрасных дам. Не гремели им навстречу рукоплескания зрителей. По коридорам за сценой не бродили актеры, обмениваясь свежими сплетнями. С балкончиков, выходящих на Каретную улицу, не звенели призывные голоса: «К нам, добрые жители Аршми́ра! К нам! Сегодня мы покажем вам трагедию, о которой будет говорить весь город!»

Театр молчал. Сегодня в этих стенах не было спектакля. Однако трагедия зрела в его темном чреве, чтобы действительно заставить город Аршмир говорить о себе.

Причина, по которой сегодня театр опустел, была простой и безобидной: с утра плотники меняли подгнившие доски сцены, а заодно обновляли и ступени деревянных лестниц, и перила балконов. К вечеру работяги собрали инструменты и разошлись, чтобы утром вернуться и закончить то, что начали.

Театр, оставленный людьми, выглядел не просто странно, а даже жутковато. Словно в дрессированном медведе, изо дня в день пляшущем на городских улицах, вдруг проснулся хищник, готовый заломать любого, кто подвернется под лапу.

Да, угрюмое здание было готово к тому, чтобы целиком, от низкого крыльца до плоской крыши, стать большой сценой, на которой вот-вот разыграется кровавая драма. Не хватало лишь зрителей.

А зрители уже стояли у высокой дубовой двери, совершенно не представляя, что́ им предстоит увидеть и пережить. «Золотая молодежь», юноши и девушки из самых знатных и богатых семей города, а с ними несколько «людей театра». Веселая компания прекрасно провела день и разбрелась бы по домам, если бы не каприз одной из красавиц. Кто-то упомянул о сундуке с париками и головными уборами – так почему бы их все не примерить? Прямо сейчас! Другие девушки поддержали забавницу – и компания повернула к театру.

Им пришлось уговаривать и тормошить одного из «людей театра» – лысого человечка с кустистыми бровями, который нигде, даже на прогулке (на которую его затащили весельчаки) не расставался со связкой ключей. Наконец он неохотно сдался, сказав:

– Ох, влетит мне завтра от Рауша́рни...

– Вали всё на нас, Би́ки! – весело посоветовала красивая темноволосая девушка.

Человечек повернул в замке ключ и отворил высокую дверь. За нею открылся короткий широкий коридор с двумя табуретами. Обычно там сидел сторож, не пропускавший в театр посторонних, а перед началом спектакля – еще и человек, взимавший плату за вход в зал. Но сейчас там не было никого.

Черноволосая красавица первой перепорхнула через порог – и, ойкнув, застыла.

Молодые люди, заядлые театралы, много раз бывали в зрительном зале, но никогда не видели его неосвещенным. В вечернем свете, падавшем из-за их спин с улицы, помещение казалось храмом неведомого божества, скамьи – рядами коленопреклоненных фанатиков, а сцена – алтарем.

Но Бики, человечек с головой, похожей на яйцо, разбил недоброе очарование полумрака. Он взял из железной подставки у входа тонкий сосновый факел, обернутый промасленной ветошью. Пошарив в нише за подставкой, вытащил кожаный кисет с кремнем и огнивом. И вскоре пламя заплясало на конце факела, отшвырнув прочь темноту.

– Кто последний войдет – пусть изволит прикрыть за собой обе двери на засовы, – попросил лысый человечек. – Не хватало еще, чтобы в театр забрались бродяги.

Когда тяжелая дверь отрезала молодых людей от улицы, театр словно оскалился им навстречу. Сквозняки принялись трепать пламя, тени заметались вокруг гостей, будто злобные твари, каждый миг меняющие форму. Казалось, факел держит на расстоянии свору злобных демонов – но сейчас он погаснет, и тогда...

Кто-то из девушек испуганно пискнул.

Но лысый человечек, сунув факел мелкому востроносому юнцу, лязгнул ключом в скважине и распахнул перед гостями черный провал двери.

«Золотая молодежь» струйкой втянулась в коридор – и с облегчением обнаружила, что черным он выглядел только из зрительного зала. В противоположном конце его виднелось окно, забранное изящной решеткой. Ставни, снятые плотниками, лежали на полу, и неяркого света хватало, чтобы коридор не казался проходом в пещеру чудовища.

– А я здесь был! – радостно вспомнил один из знатных гостей. – Вот эта дверь – в гримерку Раушарни, да? Я приходил поздравить его с успехом «Бескрылой птицы».

При упоминании грозного Раушарни лысый человечек съежился и неохотно ответил:

– Да, это его гримерка. А вон та дверь – комнатушка, где сундук с париками. Только недолго, ладно? Не то Раушарни уволит меня ко всем демонам.

– А зеркало там есть? – поинтересовалась черноволосая красавица.

– А света хватит? – подхватила ее хрупкая рыженькая подружка.

Лысый человечек, возясь со связкой ключей, не успел ответить. Его опередил востроносый, вихрастый юнец, держащий факел:

– Зеркало есть. А для света, если факела мало, можно будет открыть дверь на балкончик, посветлее будет.

– Да что такое? – перебил его раздраженный голос лысого человечка. – Ключ в скважину не вставляется!

– Ты, наверное, ключи перепутал! – хмыкнул один из гостей.

– Перепутал?! Я?! – Человечек нагнулся, прильнул глазом к скважине. – Вот оно что! Там изнутри ключ торчит... А второй ключ – только у Раушарни.

– Так Раушарни изнутри заперся? – удивился высокий, плечистый молодой человек. – В пустом театре? Зачем ему это?

Лысый ключеносец отступил вглубь коридора. Он явно проклинал себя за то, что согласился на всю эту затею. А плечистый гость грохнул в дверь кулаком:

– Раушарни! Звезда театра! Гордость Аршмира! Изволь отворить своим верным поклонникам!

– Не надо бы, а? – робко вякнул ключеносец.

Не обратив внимания на его тихий протест, плечистый гость замолотил в дверь руками и ногами – так, что эхо пошло насмешливо гулять по пустому зданию.

– Даже если бы он спал, то проснулся бы, – потирая отшибленный кулак, проворчал плечистый.

– Может, пьян? – предположил кто-то.

Но светловолосая актриса возразила:

– Кто и когда видел, чтобы Раушарни этак напивался?.. Ой, а вдруг ему там стало плохо... или еще что...

– Так надо выломать дверь! – загорелся плечистый.

– Не надо ломать, – вмешался востроносый юнец с факелом. – Если кто-нибудь даст мне заколку для волос, я поверну и вытолкну ключ.

Заколка тут же нашлась. Юнец передал факел тому, кто оказался ближе, опустился на колени перед дверью, немного повозился у скважины – и все услышали, как в полной тишине по ту сторону двери упал на пол ключ.

– Открыто, – сказал юнец, поднимаясь с колен.

Плечистый гость потянул дверь. Она распахнулась.

Кто-то из девушек взвизгнул.

На полу небольшой комнатушки лицом вверх лежал человек с запекшейся кровью на лбу и на виске.

Нет, это был не великий трагик Раушарни. Но застывшее лицо знали все столпившиеся в коридоре люди, разом онемевшие от ужаса и горя.

Первым опомнился плечистый. Упал на колени перед лежащим, тронул «жилу жизни» на шее. А когда поднялся на ноги, лицо его даже в свете фонаря было бледным.

Но заговорил он твердо и энергично, как говорят люди, привыкшие приказывать:

– Ты – бегом за стражей. Ты – за лекарем на всякий случай... хотя какой уж теперь случай... Ты и ты – встаньте у главного входа, чтоб никто не вышел... если кто-то еще в театре. Вы оба – к черному ходу, там караульте. А ты уведи женщин. Это зрелище не для их глаз.

И все подчинились, испытывая нечто вроде облегчения: хоть понятно в этом ужасе, что надо делать!..

* * *

Юнец, который недавно открыл дверь в каморку, и лысый ключеносец сидели на табуретах в коридоре между главным входом и дверью в зрительный зал и негромко переговаривались.

– А кого мы сторожим? – нервничал лысый.

– Убийцу.

– Как – убийцу?! Какой еще убийца?.. Ми́рвик, ты чего бренчишь?! Да кто бы посмел... Должно быть, господин сам... ну, упал и головой ударился...

– А то! Два раза! Сначала лбом, потом виском!

– Но дверь-то изнутри была заперта! Даже ключ изнутри в скважине торчал!

– Это да...

– Слушай, там две двери, вторая на балкончик ведет...

– Так вторая дверь изнутри на засов закрыта – не видел, что ли?

– Я от страха не посмотрел...

– А я посмотрел. Точно была закрыта.

– Может, душегуб в сундуке спрятался?

– Сундук доверху набит, а больше в каморке и спрятаться негде...

Оба вскинулись, заслышав приближающиеся за дверью шаги.

– Здесь был кто-нибудь? – спросил, выйдя в коридор из зрительного зала, плечистый «командир». Он был взволнован.

– Никого! – хором ответили оба «стража».

– Непонятные дела творятся, – зло сказал плечистый. – Я решил пройтись по коридорам, посмотреть, нет ли в здании посторонних людей. Прошелся, вернулся – а трупа нет...

– Как – нет? – выдохнул лысый человечек.

– А вот так. Сундук стоит, а тела нет.

– Так сундук бы надо отпереть, посмотреть... – подсказал вихрастый юноша.

– Так я и пришел за ключами... Пошли, Бики! – приказал он лысому. И уже через плечо бросил юноше: – А ты стой здесь – и ни с места!

Востроносый Мирвик остался на крыльце. Он встретил и доставленного в театр лекаря (причем сообщил ему, что труп исчез), и командира городской стражи, примчавшегося в сопровождении троих «крабов» (этих он тоже обрадовал последней новостью). А потом просто сидел и слушал голоса из ожившего здания.

Вскоре вернулся лысый человечек, уселся рядом с юношей на крыльцо.

– Допросили и отпустили, – сказал он в ответ на вопросительный взгляд приятеля. – Да, сундук я им открыл. Он доверху полон париками и шляпами, там и мышь бы не спряталась. Но они, конечно, все перерыли... И про вторую дверь ты верно сказал, она закрыта на засов. И другие тоже это заметили, подтвердили стражникам.

– А гости наши где?

– Одни пошли провожать барышень по домам, другие бродят по театру и путаются под ногами у стражи. Вроде как помогают искать тело.

– Это еще не поиски! Поиски впереди! Мало того что убит знатный господин, так еще и вторая беда! Тело не будет предано честному погребальному огню. Соображаешь, что это значит?

Человечек побелел, мелко закивал головой:

– Теперь стражники весь город переворошат...

Мирвик ответил с внезапной запальчивостью:

– Стражники? Это «крабы»-то паршивые? Да им только драки по кабакам разнимать! Вот увидишь: уже сегодня, на ночь глядя, пошлют весточку в особый десяток, к господину Ларшу...

* * *

Портовый город Аршмир, прозванный «столицей воров» и «веселым городом», похож на книгу. В ней записано много историй – увлекательных и страшных, забавных и трагических. Истории перемешиваются, наслаиваются, запутывают друг друга или, наоборот, разъясняют темные, загадочные страницы. И весь текст, где-то испачканный кровью, где-то залитый вином, превращается в одну историю без начала и конца.

Мы раскрыли книгу Аршмира на середине одной из глав – и увидели ночной театр и молодого человека с кровавыми пятнами на лбу и виске. Если бы перелистали ее на несколько страниц-ночей вперед – увидели бы иную картину: догорающий дом на окраине, суетящихся вокруг людей... и огромного тигра в темном соседнем переулке. Тигр глядит на отсветы пламени в ночном небе, не обращая внимания на паническое тявканье бродячих псов в отдалении... А заглянуть еще немного вдаль – и содрогнется от ужаса Аршмир, и лягут в развалинах целые улицы...

Впрочем, не стоит подсматривать вперед. Лучше наоборот, перелистать назад страницы незримой аршмирской летописи и попробовать разыскать начало той цепи невероятных событий, что потрясла много видевший портовый город.

1 (1)

1

(Утро тридцать седьмого дня Цветущего месяца)

– Особый десяток?

Джанхаша́р Могучий Бык, командир городской стражи, с недоверием глядел на стоящего перед ним парнишку лет шестнадцати-семнадцати, веснушчатого, с неровно обкромсанными рыжеватыми волосами и смешно торчащими в стороны ушами.

Парнишка упорно глядел в пол. Робел.

С виду-то почтенный Джанхашар не выглядел грозным. Ну, не дали ему боги ни роста, ни стати! Но нравом своим был он известен на весь Аршмир. Ни у стражников, ни у прочих горожан не возникало желания похихикать над несовпадением имени и внешнего вида этого человека. А парнишка так и вовсе струсил.

– Как зовут? – Голос командира стражи был суров.

– Сверчком прозвали, господин мой. Из Отребья.

– Кто дал тебе эту записку?

– Незнакомый господин. Велел пойти в Дом Стражи, отдать бумагу вашей милости. И еще сказал, что для меня найдется работа. Меня как раз хозяин выгнал.

– Что за хозяин и за какую провинность выгнал?

– Господин Тагиби́ Большое Жало, что держит постоялый двор у Западных ворот. А выгнал за то, что сую нос не в свое дело.

– У Западных ворот? Это не там ли вчера шум поднялся из-за кражи?

– Там. Меня потому и выгнали... ой... Пусть господин не думает худого, к самой-то краже я никаким боком, ни в мыслях даже... Просто язык распустил, когда не спрашивали.

* * *

На постоялом дворе Сверчок с осени работал за еду, кров и хозяйские обноски. Хозяин, сволочь жирная, был скуп на кормежку и щедр на тумаки. Парнишка мечтал о том, как наступит весна, кончатся шторма, в Новый порт вернутся корабли. И тогда пусть Тагиби сам метет двор и колет дрова! Уж грузчиком-то в порту Сверчок пристроится!

Вот и весна в разгаре, давно пора уходить, да Сверчок тянул с этим. Одолела робость. Сорвешься этак с места, а будет ли другое лучше?

Ну и дотянул... Не сам ушел – вышвырнули, как нашкодившего щенка.

Заявился позавчера вечером постоялец. Сказал, что зовут его Кине́с Деревянная Ограда из Семейства Рита́чи. Пошептался с хозяином. На следующий день стало известно, о чем шептались. Оказывается, Кинес служил приказчиком в столичной ювелирной лавке. И вез с собой ларчик с ценной вещицей. У властителя замка неподалеку от Аршмира выходит замуж дочь, вот к свадьбе ей и едет заказанный подарочек. Большой охраны Кинесу не дали, был с ним лишь один наемник, да и тот в пути чего-то съел, брюхом расхворался. Отлежаться бы ему... А ларчик надо запереть до утра.

Хозяин выделил чулан – небольшой, без окон. А возле запертого чулана, в темном коридорчике, на всякий случай посадили сторожа, старого Нурта́ла. Хозяин заверил гостя, что место надежное. Еще и тем хорошо, что перед коридорчиком в сенях пол старый, скрипучий. Если кто подойти вздумает – поднимется шум на весь дом.

Не было шума. На рассвете дядька Нуртал доложил хозяину, что ночь прошла спокойно. И пошел домой, к семье.

Тагиби отпер дверь в чулан, Кинес взял свой ларчик – и встревожился: легкий вроде... Открыл ключиком, что на шее висел... а ларец-то пустой!

Конечно, шум да гам, стражу кликнули. Стражники явились быстро, да не обычные «крабы», что по городу дозором ходят, а парни из особого десятка, которых в городе успели прозвать «лисами»: преступников хватают, словно мышей. Послали за старым Нурталом, принялись допрашивать. Старик одно твердит: всю ночь в коридоре пробыл, даже по нужде не выходил, а если малость и вздремнул, то сидя на пороге, прислонясь спиной к двери. Никто бы в чулан не вошел!

Кинес разорался: дескать, сторож и спер драгоценность, больше некому. А пока домой ходил – успел спрятать добычу! Надо, мол, старика на пытку ставить, враз во всем сознается!

«Лисы» меж собой переглядываются, с приказчиком не спорят.

Слуги побросали дела, толпятся вокруг, любопытствуют. И Сверчок тут же крутится. Жалко ему дядьку Нуртала. Хороший старик, не вредный. Вот Сверчок возьми да скажи: мол, уж кто-кто, а Нуртал точно не мог украсть.

Вроде и негромко сказал, а «лисы» услышали. Один из них – круглолицый, похожий на лавочника, а не на стражника – взмахом руки подозвал паренька:

– Ну-ка, цыпленок конопатый, поди сюда! И почему это ты уверен, что сторож не замешан в краже?

Сверчок не сробел, принялся объяснять:

– Так ему же факела не оставили, дядьке Нурталу. В коридоре темно, чулан без окон. Это каким же мастером надо быть, чтоб во мраке два замка, на двери и на ларце, сначала отпереть, а потом снова запереть как было? Да не ключом, откуда у дядьки Нуртала ключ! Такие умельцы не на постоялых дворах за медяки работают, а с золотых блюд лопают.

– Ишь, какой разговорчивый! – усмехнулся другой «лис» – смуглый до черноты нарраба́нец. – А если он запасся свечой? Свечу в рукаве легко спрятать.

– И свечу, и кремень с огнивом, – согласился Сверчок. – А только два замка отпереть, а потом снова запереть, да при этом ни на пороге, ни в чулане не наляпать свечным салом или воском... ну, не бывает так, вот хоть сами попробуйте!

Рассмеялись стражники. Круглолицый сказал:

– Вот ведь цыпленок, а соображает!

А наррабанец обернулся к старому Нурталу:

– Ступай, отец, пока домой. Понадобишься – кликнем.

Довольный Сверчок отправился подметать конюшню. Но на дворе его догнал вышедший следом хозяин. Оттаскал за ухо так, что оно вспухло, а потом велел убираться. Ему, Тагиби, не нужны слуги, которые суют нос в чужие дела.

Ну, парнишке собираться не надо, всего добра – штаны да рубаха, что на нем... Побрел к воротам. И тут его окликнул какой-то господин. Велел подождать – мол, даст поручение и заплатит. Сверчок ждал, пока господин потребовал у Тагиби чернил и бумагу. Написал записку, дал Сверчку медяк и сказал:

– Беги, паренек, в Дом Стражи, к почтенному Джанхашару. И не горюй, что тебя выгнали с постоялого двора. В Аршмире найдется работа для того, кто сует нос в чужие дела.

В тот день Сверчок не мог доставить бумагу: командир стражи был в отъезде. Сегодня утром он вернулся – и парнишка поспешил к нему с запиской.

* * *

– Читать умеешь? – строго спросил Джанхашар.

– Нет, господин.

– Кому-нибудь грамотному записку показывал?

– Да как можно!..

– Стало быть, не знаешь, что в записке говорится про тебя?

Сверчок от изумления и ужаса потерял дар речи. Шагнул назад, ткнул пальцем себя в грудь – мол, неужто про меня?..

– Тот, кто писал эту бумагу, – Ларш Ночная Волна из Клана Спрута, командир особого десятка стражи. Ему угодно, чтобы я дал тебе место в его десятке. Вот уж не знаю, что он в тебе такого углядел... Конечно, со свечным салом ты верно сообразил, но... А скажи-ка мне, Сверчок из Отребья: ты господина Ларша до этого встречал?

– Никогда, господин, – взволнованно просипел Сверчок.

– Тогда опиши его мне.

– Что-что господин приказывает сделать?

– Расскажи, каков он из себя и во что одет. Чем больше расскажешь, тем лучше. Постарайся. Если справишься – будет тебе работа.

Сверчку казалось, что он видит причудливый сон. Разве ж бывает наяву, чтобы человек, обмирая от ужаса, словно со стороны слушал свой внезапно окрепший голос:

– Ростом Спрут изволит быть выше меня – аккурат головой вон до того сучка на дверном косяке. Волосы черные, длинные, аж до лопаток, головной повязкой или лентой не скреплены, чистые да ухоженные. Лоб высокий, брови темные, густые, через правую бровь маленький шрам, давний уже. Глаза зеленые. Ушей из-под волос не видать. Нос прямой, ровный, скулы высокие. Подбородок широкий и немножко вперед выдается. Бороды и усов нету. Зубы белые, ровные, выбитых не видать. Загар легкий, весенний, а сама-то кожа светлая – там, где у рубахи разошлись завязки. Рубаха...

– Стой. Ты что, так можешь – с головы до ног?.. До сапог?

– Да, господин. Сапоги коричневые, хорошей кожи, шиты сапожником Круде́ном с Двухколодезной улицы. Во всем Аршмире только он такие каблуки ставит.

– Ты по сапогам можешь определить, какой сапожник их шил?

В голосе Джанхашара звучало удивление. Сверчку очень хотелось кивнуть: мол, могу. Но честность взяла верх.

– Нет, господин мой. Узнаю только работу Крудена. Я мальчишкой у него зиму в слугах прожил. Надеялся, что в ученики возьмет.

– Почему не взял?

– Ему сосед своего сынишку пристроил в обучение. За плату. А меня выставили, потому что ученик, как водится, стал прислуживать по дому.

– Спрута ты подробно описал. А ведь наверняка не пялился на него долго...

– Да как можно? Если на господ таращиться, можно по уху схлопотать.

– Как же ты его так запомнил?

– Не знаю, – виновато вздохнул Сверчок. – Просто вижу, как стоит он у порога, рукой волосы поправляет...

Не объяснять же, что все слуги на постоялых дворах усваивают эту хитрость – без лишних взглядов рассмотреть постояльца и оценить, что он за человек: богач, раздающий прислуге монетки, или проходимец, который сопрет хозяйский подсвечник.

– Память, стало быть, хороша, – пригладил усы Джанхашар. – Язык недурно подвешен... Под судом был?

– Храни Безликие, ни разу!

– Молод ты для службы, но в остальном годишься в «лисы». Получишь перевязь стражника. – Джанхашар критически оглядел парня. – Не вздумай надевать ее на эти лохмотья, стражу позорить. Я выдам тебе немного денег в счет будущего жалованья. Сразу же купи одежду поприличнее.

Две серебряные монеты покатились по столу.

Сверчок с недоверчивым изумлением взглянул на Джанхашара: мол, все это мне?

Командир кивнул.

Покрытая цыпками рука юнца сцапала монеты. Сверчок замер, наслаждаясь их прохладной тяжестью. До сих пор он ни разу в жизни не прикасался к серебру.

А Джанхашар крикнул в приоткрытую дверь:

– Эй, Вишу́р!

Вошел старый слуга, поклонился господину.

– Нет ли кого-нибудь из «лисов»? – спросил Джанхашар.

Слуга почтительно ответил:

– А́лки только что пришел, господин мой.

– Пусть идет сюда.

Слуга вновь поклонился и вышел.

Чуть ли не сразу дверь снова отворилась, вошел молодой парень со светлыми, почти белыми волосами, тоже поклонился командиру:

– Прислан к моему господину от нашего десятника. Он велел сообщить про убийство на Каретной улице. Торговца Саукри́ша Старую Ель из Рода Унку́р на рассвете нашли зарезанным. Вдова тут же послала за высокородным Ларшем...

– Не в Дом Стражи, стало быть, послала, а сразу к Ларшу?

– Так ей, господин мой, лестно, что Сын Клана с ее бедой будет разбираться. А уж десятник меня первым делом сюда отправил, потому как знает, кто в страже главный.

– Ладно, ладно... Раз высокородный Ларш уже взялся за дело, так пусть его и продолжает. А ты возвращайся на Каретную. Но будет тебе еще приказ: забери с собой вот это огородное пугало. С сегодняшнего дня Сверчок из Отребья служит в особом десятке. Покажи ему, где получить перевязь. Да по пути пусть приоденется.

* * *

А в это время на приморской Креветочной улице произошло событие, заинтересовавшее разве что ближайших соседей: торговец Вилира́т Острый Гвоздь вовремя не открыл свою лавочку «Заморские диковины», хотя обычно распахивал дверь аккурат после первого светлого звона[1].

Но и соседи не особо встревожились: лавочника они видели вчера вечером. Был он, как всегда, приветлив, обходителен и по виду вполне здоров. Заспался человек допоздна – ну и что? Не ломиться же из-за этого в дом! Вот если к обеду лавку на откроет – тогда и постучаться можно: мол, соседушка, не случилось ли беды?

Никто не подозревал, что лавочник просто боялся отворить дверь.

Он сидел на кровати, глядя перед собой, и напряженно думал: как же быть? Бежать? Но за домом наверняка следят. Далеко уйти ему не дадут.

У него болело под левой лопаткой – там, куда ночью уткнулась острая сталь.

А ведь еще вчера всё было так хорошо!

С утра Вилират закупил у знакомых купцов, прибывших из Наррабана, два ящика безделушек, которыми аршмирские хозяйки с удовольствием обставляют свои комнаты. А еще ворох украшений из бисера и полудрагоценных камней. Весь день разбирал это добро, кое-что в тот же день сплавил зашедшим в лавку бабам – прекрасное начало!

А вечером – вообще подарок судьбы: жена башмачника, аппетитная толстушка, намекнула, что муж уехал к родне в деревню, там и заночует, а она, мол, боится спать одна.

Вилират – не дурак, он пригласил пышную красотку в гости. Хорошая была ночь. Кажется, последняя радость, которую дала ему жизнь.

Среди ночи Вилират вышел во двор облегчиться. И уже возвращался в дом, как спину ему укололо лезвие.

– Не двигаться! – сказал сзади страшный шепот. – Лицом к стене – и не оборачиваться! И тихо, чтоб твоя баба не услышала!

Вилират повиновался. В первый миг у него мелькнула мысль: грабят! Но тут же сообразил: кто станет грабить голого человека?

И тут же ужасный шепот убрал все сомнения и надежды:

– Ты думал, тварь, что можешь безнаказанно красть у Главы Круга?

До сих пор Вилирату было просто страшно. Но после этих слов страх сменился давящим тяжелым отчаянием. Берни́ди! Что трепыхаться, если до него добрались Семь Островов?

Он судорожно втянул в себя последний, как тогда казалось, глоток воздуха. Но вместо удара услышал странные слова:

– Хочешь, мокрица, загладить свою вину?

Он не ответил. Мысли в голове хромали и спотыкались, сталкивались друг с другом. Загладить? На Берниди за воровство у своих – смерть. А Глава Круга – не просто свой. Он – «капитан над капитанами».

– Отвечай словами через рот. И тихо, – потребовал сзади незримый враг. – Если не хочешь – я...

– Хочу, – вытолкнул из себя ответ Вилират. И тут же испугался: а вдруг бернидиец не расслышал его придушенный писк?

Но тот расслышал.

– Ты останешься в живых, урод, если точно выполнишь мой приказ. Да или нет?

– Да.

– На днях к тебе придет человек. Скажет: «Старый, очень старый долг». С посланным не болтай лишнего, он знает только то, что ему велено передать. Запомнил? «Старый, очень старый долг».

– Да.

– Посланник передаст тебе некую вещь. Ты придумаешь для этой вещи прошлое. Может, купил у заморского купца. Может, получил в наследство от родственника. Сам сочинишь. Главное, чтоб было не подкопаться. Понял?

– Да... – Вилират пришел в себя. Он зачем-то нужен, его не убьют! Или убьют, но не сейчас, не сейчас...

– Эту вещь ты должен продать человеку, чье имя назовет тот же посланник. Как ты это сделаешь, не имеет значение. Но сделаешь, если хочешь жить.

– Сделаю.

Жить Вилират хотел.

– А в награду – небывалая милость Семи Островов. У тебя будет несколько дней, чтобы спастись. В первый же день не беги, это будет выглядеть подозрительно. Но через два-три дня можешь исчезнуть. Это ясно?

– Да.

В милость Берниди Вилират не верил. Но слушал и запоминал.

– Не вздумай перед побегом продавать дом, это может тебя выдать. Бросай дом и товары. А вот деньги, полученные за ту вещь, можешь оставить себе, крыса... Стой неподвижно, считай до сорока и помни, что тебя держит на прицеле лучник. Досчитаешь до сорока – ползи к себе, таракан.

Шепот смолк. Вилират сосчитал даже не до сорока, а до пятидесяти, а потом ввалился в дом.

О чем он говорил с толстой дурой – не помнит, совсем забыл. Кажется, она ушла рассерженной. А он оделся. Потом прямо в одежде лег, пытаясь уснуть. Потом встал и ходил по комнате. И вспоминал, вспоминал...

Берниди! Семь Островов! Проклятый пиратский архипелаг! Сейчас-то они именуют себя мирными мореплавателями – понимают, что у Великого Грайана флот сильнее. Но пиратствуют, сволочи, втихомолку. Кому это и знать, как не Вилирату! Он как раз к ним в лапы и угодил.

Он плыл тогда на шхуне «Мотылек» – хотел попытать счастья на Про́клятых островах, недавно завоеванных Грайаном.

Попытал, нечего сказать! «Мотылька» захватила «Лучница» капитана Шинваша. Взяли груз, а команду побросали за борт. И Вилирату бы кормить рыбок, но в той драке убили кока «Лучницы». И когда капитан Шинваш спросил пленников: «Эй, хамса, кто умеет стряпать?» – Вилират заорал: «Я! Я повар!»

И ведь почти не соврал! Отец был поваром, учил сына, хотел передать ему свое ремесло. Эх, слушать бы юному дурню отца, да чего уж теперь!..

И остался Вилират на камбузе «Лучницы», ходил с пиратами в два рейда. В сраженьях побывал. Убивал. Был ранен. И всё думал: как бы смыться? Доля в добыче была недурна, но клинок в грудь или удавка на шею – не тот конец, какой он выбрал бы для себя. Хотелось мирной жизни, спокойствия, добрых соседей. И наживы, ради которой не рискуешь своей шкурой.

Случай предоставился, когда по Вайаниди, самому большому из Семи Островов, прошел слух, что Тагио́р Большой Хищник, Глава Круга, решил тряхнуть стариной и в последний раз сходить в набег. Берёт новый, только что со стапелей, корабль, еще безымянный. Цель – Крумир, небольшой прибрежный город в Силуране. Чем Крумир ценен, что за добычу выцелил старый пиратский главарь – это Вилират пропустил мимо ушей. На этот раз он не думал о добыче. Он хотел бежать.

Узнал, кто идет коком на корабле Тагиора. Подпоил бедолагу в кабаке... а чего подсыпал в кружку – то его дело. Убедился, что винцо отшибло у кока память: даже имени своего не помнит. Поспешил предложить себя на его место. И ушел в набег.

Всё у него получилось! Всё! Пока остальные пираты жгли Крумир и резали силуранцев, Вилират подался в бега. Смешался с беженцами-горожанами.

А самым замечательным подарком судьбы (как он тогда думал) оказалось то, что перед самой высадкой на силуранский берег он залез в каюту к Тагиору. Незапертую, да! Эти тупые бернидийцы и в мыслях не держат воровать у своих! Даже у пьяного вдрызг матроса карманы не обчистят!

Но Вилират в их игры не играет. Вилират нашел в сундучке капитана мешочек с драгоценными камнями и прихватил с собой.

Как перебрался из Силурана в Великий Грайан, как добрел до Аршмира – долгая история. Мешочек с камнями по пути изрядно похудел, продавать добычу пришлось кому попало, за часть цены. Но оставшегося хватило и на домик, и на лавку при нем, и на то, чтобы завести свое дело, встать на ноги...

А теперь всё летит в Бездну!..

И тут до Вилирата дошло, что он забыл отпереть лавку. А ведь был уже первый звон! А если мерзким бернидийцам, что за ним следят, это покажется подозрительным?

Торговец быстро привел одежду в порядок и отправился притворяться спокойным, дружелюбным, в меру преуспевающим аршмирцем.

[1] В крупных городах время отбивают колокольным звоном 12 раз в сутки. Отсюда единица времени «звон» – 2 часа. Время делят на «темное» и «светлое». Первый светлый звон – приблизительно 8-00, первый темный звон – 20-00.

1 (2)

* * *

Большеротый, голубоглазый Алки Полевое Дерево сразу понравился Сверчку, хоть слегка и зазнавался. Но юнец и так с восхищением смотрел на своего спутника. Кто же в Аршмире не знал про особый десяток, который, по слухам, любого убийцу или грабителя мог со дна моря достать? То, что он, Сверчок, теперь служит в этом самом десятке, парнишка до конца еще не осознал.

Узнав, что Сверчок познакомился с будущим командиром на постоялом дворе у Тагиби, стражник хмыкнул:

– Слыхал. Это где рубиновый браслет сманили. Так это ты перед нашими парнями умничал? Ты не думай, Гиже́р и Да́ххи и без тебя видели, что сторож не виноват.

– Да я и не думаю...

– Они, между прочим, еще вчера во всем разобрались. Приказчик сознался, что браслет сам украл, а свалить хотел на сторожа...

Алки выспросил у Сверчка подробности беседы с Джанхашаром – и развеселился.

– Ой, не могу! Он решил, что ты годишься в «лисы»! Да ты стал «лисом», когда наш десятник написал записку! Особый десяток вроде как числится при городской страже, а на деле подчиняется Хранителю города. И людей в десяток подбирает сам господин Ларш. Могучему Быку это не нравится. Вот он и старается показать, что, как в былые времена, он в страже самый главный. И мы ему в этом подыгрываем. Раз ты теперь наш, запомни правило: Ларша с Джанхашаром не ссорить! Усвоил?

– Я?! Храни Безликие, да зачем мне это надо – таких важных господ ссорить?..

– Бывают дела, когда «лисам» не справиться, приходится звать на помощь «крабов». Тут и важно хорошее отношение Джанхашара. Конечно, напрямую не пошлет ко всем демонам племянника Хранителя, но втихаря сможет навредить, если захочет.

– Так Ларш и впрямь племянник Хранителя города?

– Причем любимый. Он с малых лет сиротой остался, дядя его вырастил.

– Но как же вышло, что такой знатный господин оказался в страже?

– Клан Спрута, все как один – моряки. Дядюшка хотел и племянника определить на корабль. А тот уперся: не желаю, мол, в море. Говорит: дай мне, дядя, любую должность на суше, а на корабль я не пойду. А Хранитель говорит: ах так? Любую? Может, еще и в «крабы» пойдешь? А племянник тоже заупрямился: и пойду!.. О, гляди: лавка старьевщика! Давай поищем для тебя что-нибудь пристойное...

Старьевщик вытряхнул перед покупателями ворох одежды, немного поношенной, но приличной, и пообещал, что если не подойдет, то жена бесплатно подошьет по фигуре.

Подшивать не понадобилось. Сверчок выбрал прочные темно-коричневые штаны, светло-коричневую рубаху, отделанную по вороту оранжевой тесьмой, и удобные, крепкие башмаки. За всю эту роскошь пришлось отдать немного меди и прежнюю одежду Сверчка. Торговец разменял одну из серебрушек, и Сверчок высыпал оставшиеся деньги в кошелек, привязанный шнурком к поясу. Кошелек тут же купил, в лавке.

Тут бы Сверчку радоваться: и принарядился, и деньги в кошельке звенят! Но отдаться простому, спокойному удовольствию мешало потрясение от услышанного.

Сын Клана – в рядовых «крабах»?!

Как и все в Грайа́не, Сверчок знал легенду о Первых Магах. Часто слушал сказителей, что плели рассказ об Огненных Временах, кровавых и жестоких, полных войн. И о том, как двенадцать наемников из разбитого отряда, уходя от погони, наткнулись на волшебный источник, который дал им чародейную силу. Каждый из двенадцати, отринув прежнее имя, назвался именем зверя или птицы; каждого ждала великая судьба; потомки каждого стали высшей знатью страны. Не всякий из потомков получил во владение дар волшебства, но у всех он в крови – и может проснуться в любом поколении...

Сверчок надел черно-синюю перевязь. Черный и синий – цвета Клана Спрута, знак уважения к Хранителю города.

– Алки, – негромко спросил Сверчок, выходя из лавки, – а вам не страшно было... ну, когда в стражу зачислили Спрута?

– Не просто в стражу! – хохотнул Алки. – В мой десяток! Он неполный был, десяток-то. Четверо, да командир – пятый, вот новичка к нам и послали.

– И вы не боялись с ним разговаривать?

– Может,и побоялись бы, – честно ответил Алки, – если б знали, кто он такой. Но у него одежда была без знаков Клана. А в страже принято называть друг друга попросту, по именам. А из Семейства или из Рода – не говорим.

– Из Рода? В «крабах»... извини, в страже... и сыновья Рода служат?

– Бывает и такое. Кто обеднел, например, может пойти в наемники или к нам... Вот мы новичка и встретили попросту. По плечам хлопали, в кабачок потащили – обмывать знакомство...

– С ума сойти! – ахнул Сверчок со страхом и восхищением.

– Ларш оказался отличным парнем, – небрежно продолжал Алки. – В первый же день попал в серьезную переделку и хорошо себя показал. И потом не чванился, учился нашему делу. И заметил он, что стражники не боятся хватать воров и убийц – но только если знают, кто украл или убил. А если не знают? Вот сейчас мы идем в дом, где хозяина зарезали – а кто зарезал? Сидел господин в своем кабинете, попивал вишневую наливочку – а кто-то его ножом ударил. Кто? Убийца же на стенке не расписался!

– Если попивал наливку, – робко уточнил Сверчок, – то убил кто-то из своих. Если бы в дом залез чужак-ворюга, господин бы вскочил и поднял шум.

– Это само собой, – махнул рукой Алки. – Или родственник, или слуга. В доме народу много. Но я не о том... В Аршмире много преступлений остается нераскрытыми – а все потому, что никто не умеет их раскрывать.

– А вы... особый десяток... умеете?

– Мы учимся. Но ты слушай дальше. Ларшу тогда удалось узнать, что злодеи замыслили... ну, что они замыслили – про то тебе знать незачем, но только беда была бы не только для Аршмира, но и для всего Великого Грайана...

У Сверчка мелькнуло подозрение, что Алки и сам не знает, о каком именно злодеянии дознался Спрут. Но перебивать стражника не стал.

– Ларш все их планы разгадал, все их замыслы распутал, со всеми злодеями расправился. Призвал его к себе Хранитель Аршмира и говорит: «За такой твой подвиг, дорогой племянник, проси у меня все, чего душа пожелает. В страже тебе оставаться незачем, будешь служить при моем дворце, а захочешь, так в столицу поедешь, к королевскому двору». А Ларш отвечает: «Не хочу я ехать к королевскому двору, а хочу остаться в страже. Дай мне, дядя, под начало десяток. Я сам подберу в него самых смышленых, самых глазастых, самых ловких. И чтоб подчинялись только мне. А чтоб люди не равняли их с «крабами», плати, дядя, каждому из них столько, сколько в дворцовой страже получает десятник!»

– Храни Безликие!.. – вырвалось у Сверчка.

– Ну, понял, куда тебя судьба привела? – сурово спросил Алки.

– Ой, понял!

– Вот и не подведи господина Ларша.

– А тебя он сразу в свой десяток взял?

– Сразу. Мы как раз без десятника остались. Хороший у нас был десятник, Аштве́р Зимнее Оружие из Семейства Джайку́р. Но ему в драке мерзавцы крепко шарахнули по голове. Лекарь поставил Аштвера на ноги, но до конца не вылечил. У него с тех пор голова болит – не все время, а так, накатывает. Надо улицы патрулировать, а он наземь садится, за голову держится и стонет. Вот и пришлось Аштверу со стражей распрощаться. У него было кое-что скоплено, так что они с женой держат пекарню у Старого Порта... А нас, всех четверых, Спрут позвал в десяток, какого раньше не было. Один из нас отказался. Стар я, говорит, новым пляскам обучаться. Деньги хорошие, но как их отработаешь? Где, говорит, я вора или убийцу возьму – из воздуха достану? А трое рискнули – Гижер, Даххи и я. Сначала была не работа, а позорище. Чайки над нами смеялись. А сейчас вроде получается. Даже «лисами» нас в городе прозвали... О, пришли!

Сверчок взглянул на каменный дом, стараясь не трусить. До сих пор он в этакие хоромы если и входил, то только через черный ход, что для прислуги. А сейчас Алки уверенно вел его к парадному крыльцу, где над дверью в знак траура уже приколочена была большая еловая лапа.

Навстречу им на ступени вышли двое: круглолицый стражник, которого Сверчок видел вчера на постоялом дворе, и худощавая, высокая барышня лет двадцати, в сером платье с белым кружевным воротником. Перекинула через плечо косу, не до конца заплетенную, играет черными прядями.

– Алки, где тебя так долго демоны носили? – спросил круглолицый стражник.

– Джанхашар велел захватить с собой новичка и представить его нашей шайке.

– Да это же вчерашний цыпленок! – узнал парнишку стражник. – Который нас с Даххи уму-разуму учил!

– Сверчок из Отребья, – поспешил представиться парнишка. Цыпленком его назвали уже второй раз. А если уж ты Отребье и не имеешь имени, то любое словцо может приклеиться и стать кличкой. Сверчок все-таки получше звучит, чем Цыпленок.

– А я – Гижер Новая Битва, – добродушно отозвался стражник. – Так ты в нашем десятке служить будешь?

– Ави́та Светлая Земля, – строго назвала себя барышня. – Тебя кто взял к нам – Ларш или Джанхашар?

– Господин Ларш, – ответил Сверчок, слегка расширив глаза – больше он ничем не выдал изумления при слове «нам». Неужели эта девушка служит в особом десятке?

– Где командир? – спросил Алки деловито.

– Пошел о чем-то с Фагри́мом посекретничать, – хмыкнула Авита. – А нам велел собрать всех домашних в одной комнате.

– Вот как полезно иметь командиром Сына Клана, – ухмыльнулся Гижер. – Попробовал бы я велеть всем этим господам собраться в одной комнате! Они бы меня послали ко всем демонам. А то и по уху бы я словил. Все-таки Дети Рода!

Сверчок понимающе кивнул. Еще бы! Когда-то Роды были единственной знатью. Тогда мир был проще: Род – знать, Семейство – простолюдины, а Отребье безымянное... этих вроде как и на свете нет. А как появились Двенадцать Магов – так их потомки встали выше всех. Но Роды до сих пор кичатся благородной кровью.

– А зачем собирать? – заинтересовался Алки. – Вы без меня что-то интересное нашли?

– Авита нашла, – сообщил Гижер. – Помнишь, в кабинете, где Саукриша убили, полка с бокалами наррабанского стекла? Один бокал хозяин снял для себя, остальные в ряд стоят. Вот Авита и углядела, что один из них не так на солнце просвечивает, как другие.

– На полке от него был розоватый блик, – уточнила девушка.

– Что значит глаз художницы! – оценил Гижер. – И заметила она на дне бокала засохшую красную жидкость.

– Кровь? – ужаснулся Сверчок.

– Нет, наливка, – хихикнула Авита. – Понимаешь, она густая. Всегда немного на стекле остается. Кто-то пил с хозяином в ту ночь. И хотел это скрыть. Отмыть бокал от липкой наливки ему было негде.

– Или ей, – уточнил Гижер.

– Или ей, – не стала спорить барышня. – Пришлось поставить бокал на полку прямо так... Я заглянула в остальные бокалы – там не было пыли. И служанка подтвердила: мол, каждый день она протирает все бокалы.

– Это значит, – тут же схватил суть Алки, – что слуги ни при чем. Не стал бы слуга с хозяином вдвоем пить наливочку из дорогого бокала.

– Или ни при чем слуги-мужчины, – не удержался Сверчок. – С хорошенькой-то служаночкой чего ж не выпить?

– Толковое замечание, – одобрила Авита. – Но в доме нет хорошеньких служаночек. Похоже, об этом позаботилась супруга хозяина. Обе горничные и кухарка весьма немолоды и не блещут красотой.

Слова «толковое замечание» окрылили Сверчка, и он рискнул высказать еще одну догадку:

– А если хозяин пил с кем-то из родни, а потом собутыльник ушел, а кто-то из слуг явился и зарезал господина?

Но за это предположение новичок не удостоился похвалы. «Лисы» поглядели на него с насмешкой. Гижер объяснил:

– Родичу незачем ставить на полку бокал. Оставил бы на столе, чтоб прислуга убрала и вымыла. А если бокал на полку поставил убийца-слуга... зачем слуге скрывать, что хозяин с кем-то выпивал? Нет, парень, не сомневайся: убил кто-то из господ.

– Вдова, – начала перечислять Авита, загибая пальцы. – Сын от первого брака. Невестка, жена этого сына. Племянник покойной жены, он в доме вроде управителя. И младший брат покойного господина... Фагрим уверяет, что такую рану могла нанести хоть мужская, хоть женская рука. Чиркнуть острием по горлу – много силы не надо. И умения, кстати, тоже.

– Пятеро подозреваемых, – вздохнул Гижер. – И в тот вечер все разбрелись поодиночке. Племянник играл на скрипке, пока спать не лег. Но его комната в левом крыле, в стороне от комнат остальных, поэтому никто не слышал, как он... это... музицировал. Вдова раньше легла спать – опять-таки этого никто не видел. Служанку она отпустила, сказала, что разденется сама...

– Это было у нее в привычках? – вскинулась Авита. – Часто она раздевается без служанки?

– Часто ли – про это я не спросил, – покачал головой Гижер. – Зато служанка говорит, что иногда на госпожу накатывает: не может никого видеть. Любые голоса царапают ей уши, голова болит. Вчера вечером на нее такое и нашло. Потому и служанке велела уйти... Сын убитого и его супруга заявили, что тоже ушли спать пораньше. Вместе. Я было обрадовался: двоих можно не брать в расчет! Но служанка невестки мне по секрету шепнула, что они врут. Они в тот вечер поссорились, а потому спать ушли по разным спальням. А как зашла речь об убийстве, так друг друга выгораживают.

– Помирились, стало быть, – ухмыльнулся Алки. – А младший брат господина?

– Говорит, захотел подышать свежим воздухом. Вышел с заднего крыльца и вернулся так же, чтоб никого не беспокоить. Дверь отпер старый слуга. И впустил господина, и выпустил. А только я им обоим так просто верить бы не стал. Слуга вырастил хозяйского сына, нянчился с ним. Думаете, не соврет, чтоб его выгородить?

Тут из-за угла дома вышел человек, которого Сверчок совершенно не ожидал здесь увидеть. Востроносый, белобрысый, вихрастый юнец, года на три-четыре старше Сверчка, подошел к компании «лис» и, отряхивая ладони, сказал веско:

– И замок черного хода я тоже посмотрел. Никаких следов взлома. Если открывали, то только ключом.

– Ми́рвик! – ахнул Сверчок. – Ты-то что здесь делаешь?

С юнца слетела деловитость. Он заулыбался во весь рот:

– Я-то замки проверяю, попросили меня. Ты же знаешь, чем я раньше кормился! А ты как сюда попал? Служишь в этом доме?

Сегодняшний день был полон чудес! Конечно, Сверчок знал, что его приятель Мирвик Городской Воробей с детства был вором. Причем вором потомственным: и отец, и дед его этим промышляли. Допустим, судьба его сделала немыслимый поворот: Мирвик пристроился работать в театре – сначала метельщиком, а теперь даже играет небольшие роли! И все равно... этак небрежно сказать при стражниках о своем прошлом?..

– Служить-то я служу, – ответил Сверчок с достоинством, – да только не в этом доме, а в особом десятке!

И шагнул из-за плеча Гижера в сторону. До сих пор его прикрывала плотная фигура стражника, Мирвик не видел черно-синей перевязи Сверчка.

Мирвик присвистнул:

– Надо же! И как тебя угораздило влипнуть?

– Влипнуть?! – возмутился Сверчок. – Да ты просто завидуешь, метла театральная!

– Кто, я? Да меня господин Ларш с прошлого лета в «лисы» зовет. А то! Мы с господином Ларшем распутали тайну двух убийств, мне от Хранителя города вышла награда! Но я от театра – никуда! Разве что могу, если попросят, дать «лисам» умный совет.

До сих пор «лисы» ухмылялись, слушая беседу старых знакомых. Но такого нахальства со стороны Мирвика Алки не выдержал.

– Не хочу никому угрожать, – сказал он заботливо, – но если один актеришка не заткнется, он у меня полмесяца не сможет на сцену выйти. Никаким гримом битую морду не замажет.

– Понял, – быстро ответил Мирвик, которого жизнь научила не злить стражников.

– Спрут, – бросил Гижер.

Все разом подобрались, обернулись к подходящему десятнику.

Ларш был одет куда наряднее, чем вчера на постоялом дворе. Рубашка отделана дорогим кружевом, расшитый пояс украшен золотыми кисточками. Но главное – воротник рубашки был скреплен большой эмалевой брошью, изображающей спрута. И на рукавах золотой нитью вышиты спруты.

Клановые знаки, святыня Великого Грайана! Если бы простой человек осмелился украсить свою одежду изображением кланового животного или птицы, его ждала бы позорная казнь.

Ларш поднял руку, приветствуя стражников. Те в ответ склонили головы – как заметил Сверчок, с уважением, но без подобострастия.

– А, Мирвик, и ты тут, – сказал Спрут приветливо. – Что с замками?

– Никаких царапин, – солидно ответил Мирвик. – Я заодно поглядел ставни первого этажа. А то! Если бы ножом снаружи, через щель, поднимали внутренний засов, остались бы следы.

– Ага, ага, – покивал Ларш. – Ну спасибо, ступай. Если в театре увидишь Арриза́ра, Лейча́ра или Зиннибра́на, передай, что, может, сегодня выберусь с ними повеселиться... Кстати, а правда ли, что тебе в новом спектакле снова дали роль со словами?

– А то! Играю лекаря, у меня три строки! – гордо вскинул голову Мирвик.

– Только не начинай сейчас декламировать, великий актер!.. Ну, до вечера!

Проводив взглядом уходящего парня, Ларш обернулся к своим стражникам и заметил Сверчка.

– Ты уже и перевязь получил? Отлично! «Лисы», поучите новичка уму-разуму!

– Поучим, – кивнул Алки.

Дверь отворилась, на крыльцо вышел наррабанец – тот, что говорил вчера с Сверчком на постоялом дворе. Он степенно поклонился Ларшу:

– Господин мой, эти, из Рода Ункур, собраны в той комнате, что расписана лилиями. Ну, где дверь на веранду.

– Даххи, ты им не говорил про находку Авиты, про наливку во втором бокале?

– Ничего не говорил. Я их просто вместе собрал.

– Правильно. Возмущались?

– Еще как. Грозились Джанхашару на меня пожаловаться. А вдова, госпожа Нурфи́на, обещала дойти до Хранителя города.

– Ничего-ничего. Им полезно поволноваться. Сейчас я с ними потолкую.

Спрут вошел в дом. Авита задумчиво глянула на закрывшуюся за ним дверь:

– А ведь он не зря этак нарядился, со знаками Клана. Хочет, чтоб те пятеро еще больше перетрусили.

– Сейчас-то они если трусят, то виду не показывают, – отозвался Даххи. – Только друг на друга злобно поглядывают.

– Хотела бы я послушать, о чем Спрут будет с ними толковать, – негромко сказала Авита.

– И я бы не отказался, – кивнул Гижер. – Печенкой чую: десятник чего-то задумал.

– А это можно, – прищурился Даххи. – Там из комнаты – две двери. Одна в дом, другая на веранду. Можно обойти особняк и выйти на веранду. Дверь открывается тихо, пол не скрипит...

– А давайте! – загорелся Алки.

1 (3)

* * *

Сверчка томила смесь жгучего любопытства со страхом. Он впервые был в таком богатом доме. Веранда, с ее коврами, двумя мягкими диванами и большими бело-синими вазами прямо на полу, казалась парнишке дворцовыми покоями. А ведь он еще и проник сюда тайком... правда, не один, а вместе с «лисами»-сыщиками, но все-таки...

Но гораздо больше, чем роскошь вокруг, волновали его голоса, доносившиеся из-за портьеры. Каждый голос был загадкой, за каждым стоял незнакомец. Возможно, убийца...

– Он был изумительным человеком!.. Благородным!.. Щедрым!.. – то ли говорил, то ли рыдал женский голос, низкий и красивый. – Весь дом боготворил его! Не представляю себе, кто смог... кто посмел...

– Насчет щедрости – да, не спорю, – ответил невидимый для «лис» Ларш. – А насчет благородства рискну усомниться. Не так уж это благородно – бить женщину. А мне говорили, что почтенный Саукриш порой поднимал руку на тебя, госпожа Нурфина.

Женский голос захлебнулся от возмущения:

– Что-о? Да кто посмел сказать такое?! Слуги? Перепорю мерзавцев!

– Почему обязательно слуги? – добродушно возразил Ларш. – Мои люди поговорили с соседями...

– Сплетники! Гнусные сплетники! Да мы с супругом... душа в душу... как два голубка в гнезде! Да я теперь никогда не утешусь!

– Нурфина, дорогая, – вмешался другой женский голос – высокий, звонкий, – зачем же так преувеличивать? Конечно, об ушедших в Бездну плохо не говорят... но если захочешь утешиться, вспомни сцены ревности, которые тебе устраивал твой покойный голубок. При всех, даже при слугах!

«Невестка!» – догадался Сверчок.

– Змея! – с достоинством ответила Нурфина. – Ядовитая ехидна! Завистница! Ревность – знак горячей любви. Уж тебя-то, Лаи́ви, твой вялый муженек никогда так ревновать не будет. Хоть и надо бы.

– Так – уж точно не будет, – признала Лаиви. – Никогда не забуду, как ты прибежала ко мне за примочкой. С во-от таким знаком любви под глазом!

– А ну, сейчас же прекратите обе! – негромко, но властно произнес хрипловатый мужской голос. – Что подумает о нашей семье высокородный Спрут?

– Виакри́ш, младший брат, – очень тихо, над самым ухом шепнул Сверчку Гижер. И парнишка обрадовался: значит, «лис» уже признал его своим, помогает разобраться в этой семейке.

Тот же хрипловатый голос, уже обретший для Сверчка имя, продолжал:

– Мы дружная, спокойная, очень крепкая семья. Мелкие размолвки не в счет, ведь они бывают в любом доме. Но Саукриш был центром семьи, нашей прочной связью, нашим, не побоюсь этого слова, солнцем...

– То-то ты с этим «солнцем» в торговых вопросах крепко разошелся... – негромко, мягко прошелестело из дальнего угла.

Все этот ехидный шелест услышали – и Ларш тоже.

– Что ты имеешь в виду, почтенный Фарипра́н? – тут же переспросил Спрут.

«Племянник, – подумал Сверчок. – В его имени нет частички от имени Саукриша, а значит, не сын».

– Я просто вспомнил, – чуть громче, но так же мягко объяснил Фарипран, – как наш дорогой Саукриш недавно сказал, что он не может договориться с родным братом. Очень, мол, серьезные у них вышли размолвки, по важным вопросам. И что, видимо, придется делить торговое дело пополам.

– Как – пополам? – ахнул Виакриш. – Что за вздор – дробить торговлю? Это верный путь к разорению! Вечно ты, Фарипран, все путаешь и лезешь в чужие дела... да-да, в чужие!

– Что ты хочешь этим сказать? – возмутился Фарипран.

– Только то, что сказал. Ты не из Рода Ункур, ты всего лишь племянник покойной госпожи! Ты перестал быть нашим родственником в тот миг, как скончалась первая супруга моего брата. И теперь, уж не обижайся на правду, ты для нас посторонний человек.

– А в доме, отцовской милостью, что-то вроде старшего слуги, – добавил молчавший до сих пор солидный басок. – Так что, будь любезен, придержи язык, не влезай в семейную беседу.

«Ага, это сын, только его я еще не слышал, – сообразил Сверчок. – Муж Лаиви. Вот я со всеми и познакомился».

– Не спорю. – Голос племянника остался мягким. – Хотя уж тебе-то, Кришне́с, я все равно родня, двоюродный брат со стороны матери, но... пусть будет так! Однако покойный дядюшка Саукриш был добр и милостив ко мне. Мне горько при мысли, что я беспечно предавался музицированию на любимой флейте в тот миг, когда его жестоко убивали... Но и то сказать, я заслужил его милость. Я не шляюсь по игорным домам, не трачу деньги на потаскух. Меня-то ему за что бранить? Меня-то ему за что обещать из дому выставить?

– Это ты на что намекаешь? – некрасиво взвизгнула Лаиви.

– Намекаю на благородство твоего тестя, почтенная. И на его долготерпение.

– Саукриш никогда не выгнал бы Кришнеса из дому! Он не поступил бы так с единственным сыном!

– А я твоего мужа и не называл, Лаиви, ты сама о нем заговорила.

«Вот это семейка! – восхитился Сверчок. – Как они еще друг друга не сожрали!»

Тем временем Виакриш, младший брат покойного, снова попытался призвать родственников к молчанию:

– Как новый глава семьи я требую, чтобы вы все немедленно...

– Новый глава семьи? – тут же пробасил Кришнес. – Именно ты, дядюшка? А не старший сын покойного – глава семьи? Не его главный наследник?

– Главный наследник? – хмыкнул Виакриш. – Мы с братом как приняли от твоего деда торговое дело, так его и вели. А ты только швырял деньги на все четыре ветра. Саукриш не раз мне говорил, что боги наказали его и бестолковым сыном, и глупой невесткой, которая не может удержать мужа от попоек. Кстати, даже внуков Саукришу она до сих пор не родила.

– Мерзавец! – завизжала Лаиви.

– Мерзавец или нет, а только говорю правду. В чем я солгал? Может быть, Кришнес старательно ведет торговые дела, а ты нянчишь детей? О да, тогда вы оба достойны наследства!

– Вы оба так уверенно говорите о наследстве, как будто уже кувшин разбили, – промурлыкала Нурфина. – А ведь покойный, если изволите припомнить, был женат... и очень щедр к супруге...

– Кстати, о кувшине... – начал Ларш.

Родственнички разом заткнулись. Наверняка насторожили уши.

– Кувшин-то еще цел, – спокойно продолжил Спрут. – Я только что был в храме Того, Кто Гасит и Зажигает Огни Жизней. Стоит себе кувшин с завещанием, горлышко воском залито, на воске храмовая печать, всё как полагается. А только быть бы кувшину сегодня разбитым, даже останься почтенный Саукриш в живых.

Родственники выжидательно молчали.

– Вчера жрец получил записку от господина Саукриша. Мол, приду в храм завтра, собираюсь изменить завещание. Что интересно, записку принес не один из здешних слуг, а мальчишка-беспризорник, которому за доставку дали медяк. Думается мне, почтенный Саукриш не хотел беспокоить дорогих родственников такими пустяками.

– Изменить завещание? – с недоумением переспросил Виакриш.

– А новое завещание... оно найдено? – осторожно поинтересовалась вдова.

– При обыске в кабинете мои люди не нашли никаких записей о наследстве, – ответил Ларш. – Только переписка по торговым делам. Может быть, покойный хотел составить новое завещание прямо в храме. А может, бумага приготовлена, но лежит не в кабинете, а где-то в комнатах?

«Наверное, после разговора всей семьей кинутся искать, – подумал Сверчок. – Всю мебель переломают, полы поднимут!..»

– Но меня сегодня волнует не только это, – продолжал Спрут. – Да, конечно, я буду искать и завещание, и нож, и руку, которая этот нож держала. Но гораздо важнее для меня – найти настоящего убийцу.

По комнате пролетел шорох. Они там что, с кресел повскакивали?

– А скажите-ка мне, почтенные господа из Рода Ункур, – с неожиданной вкрадчивостью продолжил Ларш, – где вы покупаете вишневую наливку? Я говорю о том кувшине, из которого в свой последний час наливал себе Саукриш.

Общее недоуменное молчание прервал голос вдовы:

– Закупками для дома занимается Фарипран.

– Занимаюсь, – подтвердил племянник. – Но эта наливка не покупная. Ее прислали дяде из поместья на Юндаузарне, в низовьях.

– Верно, – вмешался Виакриш. – Поместье унаследовали от отца мы с братом. Пополам. То есть доходы с него – пополам, а распоряжается там управляющий.

– Этот управляющий – наррабанец?

– Нет, но при чем тут... – растерялся племянник.

– А есть в поместье другие наррабанцы – слуги, рабы?

– Высокородному господину угодно вести какой-то странный разговор... – снова влез Виакриш с явным раздраженьем в голосе.

– Высокородный господин, – отрезал Ларш, – задал простой вопрос. И до сих пор ждет ответа.

– Этой зимой я был в поместье, проверял счета, – отозвался племянник. – Ни одного наррабанца я там не видел.

– А в доме есть слуги-наррабанцы?

– Нет, но...

– Где хранился кувшин с наливкой?

– В кладовой.

– Горлышко было запечатано?

– Залито воском, но не запечатано. Зачем?

– Хозяин открыл кувшин первым?

– Муж взял кувшин к себе в кабинет нераспечатанным, – припомнила Нурфина. – Сам снял с полки в кладовой и унес. Уже там открыл.

– Давно?

– Только вчера... а в чем, собственно, дело?

– В наливке, почтенная госпожа, в наливке. Там был яд.

Родственники хором охнули, но больше не произнесли ни слова. Спрут беспрепятственно продолжил:

– Яд очень редкий, наррабанский. Называется «хрохти». Аршмирские лекари его не знают. Хорошо, что мой помощник Фагрим Дальние Ворота обучался лекарскому делу у наррабанца. Тот ему рассказал и про яд, и про средство от него. Зелье страшное. Действует медленно. Пары глотков достаточно, чтобы убить человека. Фагрим по моему приказанию вскрыл господина Саукриша – и говорит, что...

– Вы посмели разрезать моего супруга?! – перебила его Нурфина. – Почтенного человека, Сына Рода...

– Чтобы найти убийцу, госпожа, я и не на то пойду. Если тебе угодно, изволь жаловаться Хранителю. Или королю... Так вот, Фагрим утверждает, что внутренние органы уже изменили цвет. Дня через два они начали бы разлезаться, как старая ветошь, а потом превратились бы в кашу.

Послышался шум упавшего тела. Мужчины и Нурфина принялись звать слуг.

– Мне жаль, что госпожа Лаиви потеряла сознание, – извиняющимся тоном сказал Ларш. – Конечно, такие разговоры не для женских ушей. Я только хотел сказать, что убийц в этом деле двое. И я найду обоих.

* * *

– Подслушивали? – добродушно бросил десятник «лисам», обступившим его во дворе.

– Конечно, – с достоинством отозвалась Авита. – А иначе откуда бы мы узнали про яд в наливке? Господин нам не соизволил сказать.

– Может, мне в поместье съездить? – деловито предложил Гижер. – Разнюхаю, нет ли у кого из тамошних слуг обиды на хозяина.

– Не могли там отравить наливку! – возразил Алки. – Они же не знали, кто ее выпьет – хозяин, брат, жена...

– А может, вообще бы соседям кувшин подарили, – поддержал его наррабанец Даххи. – Нет уж, яд добавили в наливку здесь, в Аршмире. А снова залить крышку воском – пустяки.

– Да никто ничего не добавлял! – махнул рукой десятник. – Не было там никакого яда.

«Лисы» онемели.

– Я солгал, – хладнокровно пояснил Спрут. – Никто из домашних не знает про второй бокал. Знает лишь тот, кто пил с Саукришем. Убийца. Вот пускай он и призадумается: какого цвета у него сейчас потроха и когда они превратятся в кашу? Я договорился с Фагримом. Мы все сейчас уйдем, а он явится для поисков завещания. Вряд ли что-то найдет, хотя может и повезти. Но мне гораздо интереснее, не сунется ли кто-нибудь из «осиротевшей семьи» к нему выспрашивать про яд под названием «хрохти» и противоядие от него...

Десятник обернулся к Даххи и продолжил:

– Ты будешь искать завещание вместе с Фагримом. Родственники тоже наверняка кинутся искать – не препятствуйте, но по возможности приглядывайте, чтоб, найдя, не уничтожили документ. Работайте все время в разных помещениях, порознь, чтоб тому, кто захочет побеседовать про яд, было вольготнее. Ты родом из Наррабана, к тебе тоже могут подкатиться насчет заморских ядов. Если заведут такой разговор, отвечай туманно, однако намекни, что про противоядие ты слыхал. На всякий случай – вдруг моя ловушка не сработает! – поболтай потом со слугами про вчерашний вечер.

– Слушаюсь, командир! – отозвался ухмыляющийся Даххи. – Сделаем!

– Остальным незачем тратить тут время. Ступайте в Дом Стражи, работы у нас много. Если почтенный Джанхашар спросит про убийство торговца, отвечайте браво, но без подробностей. Мол, роем землю, обнюхиваем следы, вопрошаем все пролетающие мимо ветры и вообще очень-очень стараемся. Про наррабанский яд никому ни слова.

Все закивали: мол, понятно!

– Алки, – обернулся Спрут к беловолосому стражнику, – что щебечут твои «птички» про позавчерашнее ограбление на Нешумной?

– Кое-что щебечут, – неохотно отозвался тот. – Но надо еще проверить. Хозяину «Пьяной белки» попробовали дать на продажу нарукавный браслет. Из серебряной проволоки, в форме вьюнка, с серебряными листьями, с цветками-сапфирами. Трактирщик не взял браслет.

– Почему не взял?

– В том-то и дело... Трактирщик мальцом учился у ювелира. Уж за что его ювелир выгнал из учеников – про то не знаю, но наука ему крепко запомнилась, сам так говорит. Трактирщик сказал, что это не сапфир, а подделка из синего наррабанского стекла. Дешевка! А у нас-то в описи украденного числится нарукавный браслет с цветами-сапфирами, причем именно в форме вьюнка! И с листьями, да!

– Не тот? Жаль. А кто предложил-то на продажу?

– Трактирщик говорит: незнакомая баба. Дескать, покойный муж ей подарил.

– Так. Ладно, будем разбираться... Авита, по пути в Дом Стражи возьми побольше бумаги и тушь. Там ждет толпа натурщиков для твоих занятий изящным искусством.

– Да, командир, – кивнула девушка. – Возьму.

Сверчок не понял насчет изящного искусства. Но момент для вопросов был неподходящий: глаза Ларша остановились на парнишке. Десятник спросил:

– Как тебе наш балаган? Уживешься?

– Постараюсь, господин мой, – учтиво склонил голову Сверчок.

– Деньги на первое время нужны?

– Господин Джанхашар изволил выдать.

– Хорошо. Тебе есть где жить? Или сказать командиру, чтобы определил тебя в казарму для стражников?

Сверчок хотел с благодарностью согласиться, но тут вмешался Гижер:

– В казарме вонь и шум, да и «крабы» наших недолюбливают. Завидуют, что у нас жалованье больше. А когда я последний раз навещал Аштвера, его жена сказала, что они хотят кому-нибудь сдать комнату. У них дочка заневестилась, так отец с матерью приданое собирают, каждый медяк считают.

– Хорошая мысль, – серьезно отозвался десятник. – Сверчок, ты меч в руках когда-нибудь держал?

– Я... ой, нет!

– Вот и поговори с Аштвером. Предложи денег сверх платы за комнату. Пусть научит тебя владеть мечом, а заодно драться без оружия. Аштвер вообще молодчина, бывший наш десятник, он много тебе может рассказать полезного... Гижер, проводи парнишку до пекарни, а заодно загляни в «Плясунью-селедку». Мне одна птичка нащебетала, что видели там Гвоздодера. Помнишь, в Хмуром месяце мы его в рудник отправили?

– Помню, как не помнить... но ему же еще три года в цепях грехи замаливать! – с сомнением отозвался Гижер.

– Вот и я про то же. Если моя птичка не сфальшивила, то Гвоздодер сорвался с цепи.

– И сразу – обратно в Аршмир? Вот дурень дурной! Других городов, что ли, не нашлось в Великом Грайане? – изумился Даххи.

– Дурень или не дурень, а помнишь тот сломанный замок на Нешумной улице? Алки тогда еще сказал: «Прямо работа Гвоздодера!»

– Верно, – кивнул Алки. – Прямо как будто он сам рядышком на стене расписался, до того приметно «разговорил немого»!

– Вот-вот. Так что зайди, Гижер, в «Плясунью-селедку». Да еще и у Аштвера поинтересуйся, не слышал ли он чего...

1 (4)

* * *

– Не желаю быть королевой! – твердо сказала изящная златовласая красавица. – И не умоляйте. Не буду.

Отречение от трона не произвело большого впечатленья на присутствующих.

Осанистый седой мужчина с резкими, орлиными чертами лица ответил, как отрезал:

– Нет, Джале́на, принцессой тебе не бывать! Хочешь – будешь королевой, не хочешь – бери опахало и становись у трона, прислужницы нам тоже нужны.

– Да? – издевательски вопросила женщина. – И кто же тогда наденет корону? Бари́лла? Не дождетесь. Она тоже не захочет быть матерью взрослой принцессы. Раушарни, да посмотри на меня! Посмотри! Неужели я дозрела до роли почтенной матроны? Ты мне еще горб нацепи! И определи в злобные старые колдуньи!

– Барилла скажет то же самое... – вздохнул толстый, румяный комик Пузо.

Раушарни Огненный Голос, главный актер аршмирского театра, управляющий им на деньги Хранителя города, озадаченно потер лоб. Он хорошо знал упрямый и капризный характер первых актрис, их хищную манеру делить роли. И понимал, что спектакль, может, и не на грани срыва, но все же некоторая опасность ему угрожает.

– Когда ты отдал роль принцессы Миле́сте, – подпустила слезу в голос Джалена, – я кротко промолчала. Кто я такая, чтобы спорить с великим Раушарни? Но ты хочешь, чтобы я сыграла ее мать! Сколько ей лет? Сорок? Больше?

Когда прозвучали слова «я кротко промолчала», комик Пузо насмешливо хмыкнул.

Раушарни поднялся из-за стола, стоявшего прямо на сцене, и рявкнул за кулисы:

– А ну, Мирвика сюда!

Почти сразу на сцену вылетел вихрастый юноша с метлой в руке.

– Раушарни, – заговорил он горячо, – если ты про то, что я за ламповым маслом еще не сбегал, так не до того было, клянусь Безликими! Тут Заре́нги прятался от своего квартирного хозяина, этот гад в театр явился долг требовать. А я хозяину мозги в узел завязывал, чего только не бренчал – тот, бедняга, забыл, зачем в театр явился. А то! Он уже ушел, только натоптал в коридоре, я хотел подмести, а потом сразу за ламповым маслом...

– Мирвик, – кротко сказал Раушарни, – мне-то незачем мозги в узел завязывать. Положи метлу и слушай.

Мирвик, театральный слуга, поэт и актер на маленькие роли, охотно положил метлу.

– Джалена играет королеву. Но не хочет быть госпожой солидного возраста. Нужен небольшой монолог о том, что королева – вторая жена и мачеха принцессы. Сумеешь?

– А то! – гордо откликнулся Мирвик.

Он сосредоточился, помолчал, глядя мимо Раушарни, и негромко произнес:

Пусть не носила я тебя под сердцем,

Ты все же дорога́ мне, как родная.

Что значит «мачеха»? Чужое слово!

Пусть матерью твоей назваться мне

Мешает то, что я немногим старше –

Ну что ж, я буду старшею сестрой

И от житейских бурь тебя укрою...

– Ну, хоть что-то, – вздохнула Джалена. – А нельзя указать, что мы ровесницы?

– Так, мое терпенье лопнуло! – пророкотал Раушарни. – Мирвик, сходи за Бариллой. Пусть учит роль королевы. А Джалена у нас станет дочерью опального вельможи. Будет проклинать злосчастную судьбу. Это в любом возрасте можно.

– Это где девять строк, что ли? – взвилась Джалена. – Лучше сразу укладывайте меня на погребальный костер!.. Мирвик, пошли! Продиктуешь мне этот кусочек, где «не носила я тебя под сердцем».

– Мирвик, подожди, ты мне нужен! – ворвалась на сцену осанистая женщина с длинными черными волосами. – Раушарни, хорошо, что я тебя застала. Хоть ты и не дал мне корону, но я на тебя не в обиде...

– Еще бы ты была в обиде, Барилла, – поднял бровь великий актер. – Забыла, что ты пыталась устроить в прошлом году? Змея всегда змеею остается, хоть и меняет кожу каждый год. Хоть изумрудом спинка отливает, хоть серебром скользит узор изящный, но в жале неизменно прежний яд!

Барилла на миг смутилась. Цитатой из давней роли Раушарни напомнил ей прошлогоднюю попытку его отравить. Но тут же актриса взяла себя в руки и продолжила страстно:

– Я довольна ролью, которую ты мне дал! Это яркая, красивая роль, и я ее сыграю так, что все наши жалкие гусыни обзавидуются!

Раздался грохот. Все оглянулись на комика, рухнувшего со стула. Упал он с клоунской сноровкой – шумно, эффектно, смешно. Не вставая, возопил:

– Друзья мои, послышалось ли мне? Барилла довольна ролью?! Раушарни, выгляни за дверь: может, по улицам медведи ходят? Или луна с солнцем рядышком на небе стоят? Или бежит казначей Хранителя, несет нам, актерам, тройное жалованье?

Джалена захихикала.

Раушарни согнал с лица улыбку, спросил строго:

– Пузо, кончай дурачиться. Барилла, если ты довольна ролью, то в чем дело? Иди и учи ее.

– Все девять строк, – негромко подсказала Джалена.

Барилла покосилась на нее, но слова свои адресовала Раушарни:

– Так и я про девять строк! Подумай, это же потрясающая сцена! Я выйду бледная, с горящими глазами... я поведаю о том, как чудовищно поступили с моим несчастным отцом за его честность, за преданность королю...

Глаза женщины распахнулись, взор стал безумным, вытянутая вперед красивая рука задрожала.

– А хорошо, – тихо сказал комик, поднимаясь на ноги.

– Вот так и на сцене выдай, – кивнул Раушарни.

– Я-то выдам, – быстро вернув себе обычный (только раздраженный) вид, сказала актриса. – Но когда выдавать-то? Произнесла девять строк – и стражники выволакивают меня из тронного зала... Пусть Мирвик допишет мой монолог, чтоб подлиннее был.

– А стражники будут стоять столбами и слушать, как ты без передышки клянешь правителя? – поинтересовалась Джалена.

Барилла метнула на нее злой взгляд:

– Когда я начну монолог, и стражники, и зрители забудут о времени.

– Но я-то не забуду о времени! – перебил ее Раушарни. – Прикажешь до рассвета спектакль затянуть со всеми вставками?

– Зачем – до рассвета? – не растерялась Барилла. – Немножко подсократить роль королевы. Она все равно просто кукла на троне.

– Кукла? – взвилась Джалена. – Да твою истеричку убрать – вообще никто не заметит! И чего это ты моей ролью распоряжаешься?

– О, Мирвик! – взлетел над сценой нежный голосок. – А я тебя ищу, ищу...

Из-за кулис шагнула третья девушка. Пышные светлые волосы ореолом окружали ее головку, темные глаза смотрели прямо и серьезно.

Барилла и Джалена разом замолчали: явилась их общая соперница. Милеста Нежная Лилия, появившись в театре в прошлом году, разом оттеснила на задний план признанных театральных красавиц. Вот и сейчас ей досталась роль, на которую облизывалась каждая актриса из труппы.

– И ты ищешь Мирвика, Милеста? – холодно спросила Барилла. – Текста тебе мало? Что тебе надо дописать? Монолог? Сцену? Может быть, целый акт?

– Я хотела предупредить Мирвика, чтобы он не попадался на глаза Бики, – спокойно ответила Милеста. – Бики опять измыслил какой-то жуткий головной убор. Говорит, такое носили лекари в Огненные Времена, чтобы отпугивать болезни. Он теперь ищет лекаря, то есть Мирвика, чтобы примерить это безобразие. Мирвик, предупреждаю: к моему смертному одру в таком виде даже не подходи! Ты еще рта не успеешь открыть, а зрители уже начнут смеяться!

– А-а, – понимающе кивнула Барилла.

А Джалена добавила озабоченно:

– Может, как-нибудь отвлечь Бики и выкрасть эту штуковину?

Бики Жалящее Дерево был на все руки мастером – и декоратор, и бутафор, подчас плотник, иногда и костюмер. Работал за гроши, был ценим за усердие. Но порой его фантазия начинала бить бурным ключом, тогда Бики изобретал какую-нибудь невероятную часть одежды и всеми силами старался навязать актерам свое творенье.

– Что там за шляпа, – со страхом спросил Мирвик, – если ею болезни отпугивали?

– Не трусь! – покровительственно заявил Раушарни. – Не дадим в обиду ни тебя, ни спектакль. Помните, в прошлом году Бики соорудил колпак королевы для «Двух наследников»?

– Да уж! Помирать буду – не забуду! – скривилась Барилла.

– На тот колпак кто-то удачно сел, – с удовольствием вспомнила Джалена.

– Вот! И с лекарской шляпой что-нибудь произойдет!

– Да услышат тебя Безликие! – вздохнул Мирвик.

В зал вошел стройный, светловолосый Заренги, герой-любовник, и почти с порога окликнул Раушарни:

– О правитель сцены, нельзя ли мне на представлении надеть ту золотую цепь – ну, которая из глины? Уж очень там рубин хорош!

– Какая золотая цепь, какой рубин? – удивился Раушарни. – Тебя же недруги разорили! Ты же голодаешь!

– И слуге не платишь, – вставил Пузо. – Там трогательное место: я говорю, что хоть не вижу жалованья, но готов тебе служить за твою высокую душу и благородное сердце. Представь: я все это произношу, а у тебя на шее – золотая цепь с рубином! Зрители будут ржать!

– А пускай малость поржут, – хладнокровно отозвался Заренги, ловко вспрыгивая на сцену. – Ты комик, тебе их смешить надобно. А Мирвик мне... а, Мирвик, ты здесь? Сочини-ка мне монолог, где я жалуюсь, что ушли все мои богатства, осталась только цепь, память о прадеде. И хоть я, мол, голодаю, но цепь не продам. И если, мол, с голоду помру, меня с этой цепью на костер уложат.

Мирвик снова сосредоточился, взгляд уплыл куда-то в зал... но ни одна строка из нового монолога не родилась на свет, потому что Раушарни топнул ногой и рявкнул:

– А ну, прекратить! Может, Мирвик вам новую пьесу напишет, а? Такую, чтоб вы могли пофорсить как следует! Заренги, никакой тебе цепи! Иди роль учи!

– Тоже мне роль... – капризно сказал Заренги. – Не столько принцессе про любовь говорить, сколько на жизнь жаловаться! Нищета, папаша арестован, сестрица в тронном зале скандал учинила и тоже в тюрягу угодила...

– Не ной, – ухмыльнулся Пузо. – В жизни и тебя бы в темницу посадили, а в пьесе ты с принцессой любовь крутишь.

– А не хочешь играть, – веско сказал Раушарни, – так замена в два счета найдется.

Заренги тут же заткнулся. Он знал, кто метит на его роль.

– Раушарни, – спросила Милеста, – а правду говорят, что обезьяна, которую в пьесе дарят королю, будет живая?

– Врут, – откликнулся старый актер. – Где я вам возьму живую? Запихнем кого-нибудь в одежду вроде шкуры, Бики обещал сделать маску.

– Жаль, – огорчилась девушка. – Живая, в клетке, лучше бы смотрелась.

– А если попросить кузена-старшего? – задумчиво протянула Барилла.

Никто не спросил, кого она имела в виду. Весь театр знал кузена-старшего и кузена-младшего. Конечно, так двоюродных братьев называли за глаза. Сыновья Клана Лебедя, украшение аршмирской золотой молодежи, были заядлыми театралами, не пропускали ни одного спектакля и часто устраивали веселые пирушки для актеров. Вернее, устраивал кузен-старший, Шерка́т Крылатое Копье, поскольку был гораздо богаче своего юного родственника. Зато Арриза́р Сапфировый Берег, весельчак и выдумщик, был душой любого пира, а порой затевал проказы, о которых потом говорил весь Аршмир.

– А почему кузена-старшего? – заинтересовалась Джалена. – У него есть обезьяна?

– А ты не знаешь? – удивился Заренги. – Весь город говорит, что Хранитель пожелал украсить город зверинцем. И чтоб не хуже, чем в Тайвера́не.

– Ну, про зверинец-то давно разговоры идут... – хмыкнула Джалена.

– Так то разговоры. А сейчас Хранитель дал денег и поручил Шеркату купить животных.

– Северных зверей решили не привозить, они в нашем климате сдохнут, – сообщил Раушарни таким тоном, словно Хранитель Аршмира советовался с ним, как тратить деньги. – Будут тигры, львы, верблюды. И... да, обезьяны тоже могут быть. Надо спросить кузена-старшего. Живая обезьяна... а что, она бы из зала смотрелась.

– Ты хоть знаешь, сколько стоит крупная обезьяна? – поинтересовалась Джалена. – Не мелкая кривляка, забава для знатных дам, а такая, чтоб грозно выглядела? Не забывай, по пьесе в эту зверюгу вселяется Хозяйка Зла!

– При чем здесь деньги? – не понял Раушарни. – Мы же не собираемся покупать эту тварь. Попросим господина, чтоб одолжил обезьяну на время.

– Ах, попросите? – насмешливо пропела Джалена. – Попросить можно что угодно, а вот получить... А вот нечего было вчера над господином смеяться! Теперь у него морской воды на берегу не допро́ситесь.

– Смеяться? – поднял бровь Раушарни. – Над Сыном Клана?

– Не то чтобы смеяться... – сбавила тон Джалена. – Но когда вчера кузены затеяли розыгрыш, наши театральные дурни могли бы не срывать их затею. Подыграли бы, сделали вид, что поверили – вот господа и довольны!

– Что? – холодно спросил Заренги. – Опять дурацкий розыгрыш?

Все, даже метельщик Мирвик, опустили глаза. Кузены из Клана Лебедя любили розыгрыши. Последней их жертвой был Заренги, которому они устроили фальшивое приглашение из столицы – в королевский театр. Заренги поверил, хвастался по всему Аршмиру, что его слава докатилась, мол, до Тайверана. Даже собрал актеров на прощальную пирушку – на ней и узнал, что приглашение было шуткой.

– Опять, – кивнул Раушарни. – Приходит ко мне господин Шеркат и говорит, что в Аршмир приехала его молочная сестра, дочь кормилицы. Он, мол, хочет замолвить словцо за девушку, которая мечтает стать актрисой. Девушка знает много монологов из пьес, к тому же недурно поет. Нам сейчас ни к чему новые актрисы, но разве Лебедя пошлешь ко всем демонам? Договорились, что я после спектакля задержусь и посмотрю его молочную сестрицу. Со мной при этом разговоре были Пузо и Барилла, они тоже решили взглянуть.

– И он, чтоб над вами посмеяться, привел страшную старуху? – предположил Заренги. – С горбом и в бородавках?

– Если бы!.. Нет, он кузена-младшего в женское платье вырядил. На голову парик, на ноги туфельки. И грим... Да хоть бы они сообразили позвать на помощь кого-нибудь из актеров, чтоб поучил их грим накладывать!

– И походка не женская! – подхватила Барилла. – А ведь понимает, что у женщин и шаг короче мужского, и бедра при ходьбе двигаются иначе! Он это пробовал изображать!

– Семенил, как цыпленок, – подтвердил комик. – И вилял бедрами, словно шлюха на промысле.

– Это ладно, главное – грим, – гнул свою линию Раушарни. – У Лебедя скулы резковаты, их надо слегка затемнить – тогда б издали, со сцены, мы б его за девицу могли принять... ну, пока бы он не прошелся и не запел. Актер-то он так себе... Вот старший кузен... этот, если бы поработал над собой, мог бы стать гордостью любой сцены.

– Ты бы не болтал лишнего, – заботливо шепнула ему Милеста. – Еще донесет кто господину Шеркату... Одно дело, если сами господа забавляются. А другое дело, если их за спиной с актерской братией равняют.

– Ну и довольны теперь? – обрушилась Джалена на хихикающих актеров. – Не хватило вам смекалки! Покивали бы: мол, какая милая девочка, какая способная! Было бы у Детей Клана хорошее настроение, можно было бы сейчас не то что обезьяну – слона просить!

– Да брось! – хмыкнул Раушарни. – Первый, что ли, у кузенов розыгрыш сорвался? С чего это господин Шеркат должен на такую ерунду обижаться?

– На что-что-что я должен обижаться? – послышался из зрительного зала веселый голос. – Кто тут меня обижает, а я и не знаю?

Кузены-Лебеди возникли из полумрака неслышно, как два призрака. Поднялись на сцену, с веселой улыбкой приветствуя актеров.

Родственники были совсем не схожи. Невысокий, хрупкий, изящный Арризар и впрямь мог бы сыграть роль прелестной девушки: тонкий прямой нос, красиво изогнутые губы, голубые глаза в обрамлении длинных ресниц, высокий лоб под волнистыми светлыми волосами... Вот разве что скулы были резковато очерчены, это Раушарни верно подметил, да еще твердая, энергичная, твердая линия подбородка придавала лицу мужественность.

Шеркат был крепок, плечист, высок. Загорелое лицо тонуло в густой бороде – впрочем, аккуратно подстриженной. Волосы были темнее, чем у двоюродного брата, а серые глаза под кустистыми бровями могли стать опасными и суровыми, как вода подо льдом... но не сейчас. В этот миг Шеркат явно радовался хорошему вечеру и приятной компании.

Третьим с кузенами-Лебедями вошел скромно одетый человек средних лет, невысокий, с тонким умным лицом. В руках он держал бархатный мешочек. Он приветливо, с интонациями старого знакомого, поздоровался с присутствующими... но тут его внимание привлек лежащий на столе сборник пьес, переплетенный в кожу. В глазах вошедшего вспыхнул огонек. Он положил свой мешочек на одну из скамей, устремился на сцену и принялся изучать сборник. Ни Лебеди, ни люди театра не обратили на эту выходку внимания. Здесь этого чудаковатого человека знали все.

Шеркат хотел было продолжить шутливо-грозные расспросы, но тут общим вниманием завладел его двоюродный брат. С легким восклицанием он тоже устремился к столу, за которым сидел Раушарни, но даже не глянул на сборник пьес, а тронул тонкими пальцами небольшой глиняный кувшинчик:

– Что это? Твоя вода с вином, как всегда?

– Была вода с вином, – хохотнул Раушарни. – А что будет теперь – не знаю.

Арризар обеими руками обхватил горлышко кувшина.

– Прошу господина подождать, – быстро сказал Заренги. – Ставлю три медяка против одного, что на этот раз будет вино. Неразбавленное.

– Три против одного? – заинтересовалась Барилла. – Согласна. Ставлю на воду.

– Медяк на кисель, – тут же влезла Джалена. – Клюквенный.

– У господина ни разу не получался кисель, – вскинул красивую бровь Раушарни.

– А сейчас получится, – топнула ножкой Джалена. – Просто я люблю кисель.

– Постараюсь, – улыбнулся актрисе Арризар.

А человек, рассматривавший сборник пьес, не оторвался от своего занятия, даже не повел глазом на Лебедя и спорящих актеров.

Арризар посерьезнел. Обеими ладонями погладил круглые бока кувшинчика, скользнул пальцами по горлышку. Закрыл глаза. На лбу показались капельки пота.

Актеры пристально глядели, как Лебедь, открыв глаза, поднял кувшинчик к лицу, снял крышку, глянул внутрь.

– Молоко! – объявил он. Принюхался и добавил увереннее: – Кислое.

– И как только у господина это получается?! – восторженно отозвался Раушарни.

– Вот уж чудо! – подхватила Джалена.

А Мирвик в тот миг, когда все смотрели на Арризара и кувшинчик, случайно вскинул взгляд на лицо Шерката – и удивился тому, как бледен был кузен-старший, как впился он пальцами правой руки в кисть левой.

– Тоже мне чудо, – хмыкнул Арризар. – Никогда сам не знаю, во что превратится жидкость. Хочу грушевый взвар – получаю воду, хочу воду – получаю вонючую мочу... да-да, и такое один раз было. Так что грош цена моему колдовству...

– Это истинная магия, – строго перебил его Шеркат. – Наследие предков. Гордись, что волшебный дар не просто струится в твоих жилах, а пробивается наружу!

– Была бы еще от него польза, – с неожиданной серьезностью ответил Арризар.

– И все же это священная магия, – вздохнул Шеркат.– У меня этого нет, а я с детства мечтал...

Он оборвал фразу, только сейчас осознав, что на него устремлены все глаза. Улыбнулся. Мирвику эта улыбка показалась фальшивой, натянутой.

Видимо, чтобы отогнать неприятные мысли, Шеркат бесцеремонно взял со скамьи бархатный мешочек, положенный туда его спутником, вытащил оттуда толстую книгу (как заметил любопытный Мирвик, наррабанскую) и принялся ее небрежно листать.

Актеры негромко переговаривались о своих делах. Арризар, улыбаясь, шушукался с Милестой.

– Раушарни, – тихо сказал метельщик, – если никому не надо роль с конца в начало переписать, то я пойду? Мне еще за ламповым маслом бежать...

– Что?.. А, да, беги...

Мирвик шагнул было к выходу, но его остановил пронзительный вопль за спиной. Метельщик обернулся.

Господин, который только что на сцене вертел в руках сборник пьес, разглядывая кожаный переплет, теперь гневно указывал в зал, на сидящего с книгой Шерката. И неразборчиво что-то орал.

Актеры не встревожились, Мирвик – тоже. Господин, часто приходивший в театр вместе с Арризаром, считался большим чудаком, способным еще и не на такие выходки. Даже имя его порой путали, говорили чаще: «Ну тот, сосед Арризара, который по ошибке хлебнул чернил...» Или еще что-нибудь в этом роде.

– Обрати внимание на жест, – посоветовал Раушарни Барилле. – Выразительный такой. Если на сцене этак укажешь на злого советника – публика сдохнет от восторга.

– Не учи меня играть, – огрызнулась Барилла. Но глаз со сцены не сводила. Наверное, все-таки запоминала.

Положив сборник пьес на стол, «сосед Арризара» спрыгнул со сцены, подбежал к Шеркату и выхватил у него из рук книгу.

– Это преступление! – страшным голосом произнес он. – Так листать редкий экземпляр!..

– Это?! – сделал большие глаза Шеркат. – Почтенный Ги́кфи, скажи это кому-нибудь другому, а я знаю наррабанский язык. Это «Тропа благочестия и добродетели». Такая книга в Наррабане есть в любой приличной семье. По ней обучают девочек. А потом женщина всю жизнь ее перечитывает. Тоже мне редкость!

– При всем моем уважении к Клану Лебедя, Шеркат, я вынужден сказать, что ты невежда, – гневно сообщил Гикфи, дрожащими руками укладывая свое сокровище в мешочек. – Переписчик этого экземпляра – А́йсу из Го́рга-до. Книги его работы известны тем, что в букве «тхай» он не ставил поперечную черточку, а в букве «лау» вертикальная черта такой же длины, как и в букве «ми».

– Мой учитель наррабанского письма за такое бил меня по пальцам! – воскликнул Шеркат. – Это же затрудняет чтение...

– Эту книгу и не надо читать! Ей надо поклоняться! Это редкость!

– Ты хочешь сказать, что косорукий переписчик, изуродовавший текст, повысил ценность книги?

– Да!

– Сколько ты отдал за нее книготорговцу?

– Много! – голос Гикфи дрогнул. – Полтора золотых!

Кто-то из актеров присвистнул.

Шеркат обернулся к актерам так, чтобы Гикфи не видел его лица, и подмигнул, предлагая полюбоваться забавным зрелищем. Но в голосе его не было насмешки, только доброжелательность:

– Друг мой Гикфи, я ценю твою страсть собирателя редких книг. Я знаю, ты не очень богат и бережешь каждый медяк. Хочешь, я куплю у тебя «Тропу» за три золотых? Ты сможешь пополнить свое собрание двумя редкостями.

– Нет, – сразу, не раздумывая отозвался Гикфи.

– А за пять золотых? Это большие деньги!

– Я не продаю свои книги, – замотал головой Гикфи. – Любой купленной книге я говорю: «Ты попала домой!» В моей жизни бывали трудные времена, я голодал, но не продал ни одной!

– Шесть золотых! – Шеркат снова подмигнул актерам.

– Даже если ты скажешь «десять», это ничего не изменит.

– Правда? А пятнадцать?

Гикфи прижал к груди бархатный мешочек со своим сокровищем и шагнул назад, словно его собирались грабить:

– Не отдам!

– Нет так нет, – развел руками Шеркат.

Актеры сдержали облегченные вздохи: эта сцена не показалась им забавной.

Но тут распахнулась дверь, в театр в сопровождении старика-сторожа вошел никому не знакомый молодой мужчина.

Сторож указал незнакомцу на Гикфи, получил монетку, поклонился и ушел.

Незнакомец обвел всех глазами. Он был светлокож, но резкие, ястребиные черты лица и темные глаза наводили на мысль о Наррабане. А когда он заговорил, гортанные, чуть с придыханием звуки развеяли все сомнения в его происхождении.

– Прошу простить, господа, что незваным вторгаюсь в вашу компанию. Мое имя Ра́йши-дэр, я из Нарра-до. Мне сказали, что знатный и достойный господин, которого я ищу, вместе со своим соседом пришел сюда. Почтеннейший Гикфи Новая Душа из Рода Ташку́д! В твоем собрании есть книга, которую я хотел бы купить, и...

Он не договорил. Лицо Гикфи исказилось дикой гримасой. Он вскинул руку со скрюченными пальцами, словно хотел выцарапать собеседнику глаза, взвизгнул, затопал ногами – и бросился к выходу, провожаемый общим хохотом.

– Я обидел этого господина? – озадаченно спросил наррабанец.

– Почтенный Райши-дэр, – весело ответил Лебедь-старший, – ты не сказал ничего оскорбительного. Просто у нашего доброго приятеля Гикфи есть свои странности...

– А я его все-таки догоню и успокою, – перебил кузена Арризар. – Шеркат, вечером после театра зайди ко мне, сыграем в кости и поболтаем.

И Лебедь-младший поспешно покинул театр. А его двоюродный брат продолжил объяснять гостю случившееся:

– Видишь ли, почтенный, наш Гикфи собирает редкие книги и никогда, ни при каких обстоятельствах не расстается со своими приобретениями.

– Неужели? – огорчился Райши-дэр. – А я из Наррабана приехал ради той книги.

– Мне жаль, почтенный, но ты напрасно проделал путь через море. Я только что шутки ради предложил за его последнюю покупку в десять раз больше, чем заплатил он сам. И Гикфи отказался! Причем с негодованием!

И тут Раушарни спросил негромко:

– А что бы сделал мой господин, согласись Гикфи на эту цену?

По лицу Шерката пробежала тень.

– Это была бы неприятность, – признал он. – Но мелкая. Заплатил бы, да.

– Хорошо быть богатым! – завистливо вздохнул Заренги.

– А ты, почтенный Райши-дэр, – вновь обратился Шеркат к наррабанскому гостю, – раз уж попал в нашу дружную компанию, – оставайся с нами, раздели наш веселый вечер.

– Охотно приму предложение, – улыбнулся Райши-дэр.

Тут Мирвик хлопнул себя по лбу и поспешно влез в разговор:

– Пусть простят меня господа, что перебиваю, но высокородный Ларш из Клана Спрута велел передать, что постарается вечером выбраться и повеселиться с вами.

– Замечательно! – вскинулся Раушарни. – Его же на пирушки не вытащишь! Занят!

– Стражник! – тяжело уронил Шеркат. – Как только Хранитель ему позволил эту причуду? Сын Клана – в городской страже... немыслимо!

– Хранитель его в стражу и запихнул, – ухмыльнулся сплетник Заренги. – Для воспитания, чтоб дядю слушался. А Ларшу понравилось...

Шеркат только рукой махнул.

– Господин мой, – поинтересовалась у Лебедя Милеста, – а правду ли говорят, что в Аршмире будет замечательный зверинец? И что твоей милости поручено его создать?

– Правда, – криво усмехнулся Шеркат. – Именно мне высокородный Ульфанш навязал эту головную боль.

– Говорят, навязал вместе с хорошей суммой денег, – уважительно сказал Заренги.

– А ты знаешь, какие там расходы? – мрачно ответил Шеркат. – Ладно, землю мне дали бесплатно. Ладно, клетки и вольеры устроить – невелик расход. А вот сами звери... да провоз их из-за моря... да они, сволочи, еще и сдохнуть могут по дороге...

– А обезьяны там будут? – нежно улыбнулась Милеста. – Я так люблю обезьян!

– Я просто обожаю обезьян! – вскинула голову Барилла. – Особенно больших!

– Они такие очаровательные! – умильно поддержала ее Джалена.

– Так, девочки, – проницательно глянул на актрис Шеркат. – А ну выкладывайте: что вы затеяли и при чем тут обезьяны?

1 (5)

* * *

Яблоневая улица была оазисом тишины и спокойствия в неугомонном Аршмире. Да, она располагалась неподалеку от Старого Порта, туда долетал запах чешуи и рыбьих потрохов с Рыбной площади. Да, люди богатые и респектабельные не стали бы селиться на этой окраине. Но все же здесь было чисто, славно и уютно. А во дворе у пекаря Аштвера еще и пахло свежим хлебом, только что вынутым из печи. Пахло так, что у Сверчка закружилась голова. Бедняга вспомнил, что последний раз он ел вчера.

Навстречу гостям с крыльца сошел сам хозяин.

Сверчку приходилось видеть Аштвера прежде, когда тот еще был десятником «крабов». И теперь парнишка молча дивился тому, как изменился этот жилистый, по-наррабански смуглый человек. Плечи, некогда сильные, гордо развернутые, ссутулились, а в курчавых волосах и короткой бородке, где раньше лишь пробивалась седина, теперь белый цвет почти вытеснил черноту. Но темные глаза были, как и прежде, пронзительными и насмешливыми.

– Гижер заявился! – громогласно обрадовался он. – Краб, отрастивший лисий хвост! Проходи, посидим, вина выпьем... А это что за герой с тобой? Перевязь носит, а я его не знаю... Новичок?

– Ну да, новичок. А посидеть с тобой я бы посидел, да некогда, – степенно откликнулся Гижер. – Спешу в «Плясунью-селедку». Говорят, там видели Гвоздодера.

– Да неужто ему надоело в руднике тачку катать?

– Похоже на то. Был на Нешумной взлом, певичку одну обнесли – как есть работа Гвоздодера! Еще бы ему имечко свое на стене написать, тогда б и вовсе не было сомнений.

Аштвер помолодел на глазах: плечи расправились, глаза засветились.

– И он в моих краях появился? Что ж, сам дурак. Ко мне люди ходят за выпечкой, разговаривают в моем дворе меж собой. И в кабачки я захожу. Буду держать уши настороже.

– Спасибо, Аштвер.

– Не за что. Всегда рад помочь страже.

– Что-что? – донесся от крыльца недовольный звонкий голос. – Чем ты рад помочь страже, супруг дорогой?

На крыльцо вышла женщина – статная, красивая, белокожая. Волосы были повязаны косынкой, но светлые пряди у висков выбивались из-под голубой ткани.

– Аштвер, ты же мне слово дал, что в опасные дела больше не полезешь! Я в прошлом году по всем храмам жертвы принесла от радости, что ты из стражи ушел. Тебе же голову пробили! Мало? Хочешь дочку сиротой оставить?

– Не шуми, почтенная Вайсу́ла, – поклонился хозяйке Гижер. – Ни на что худое твоего мужа не подбиваю. Вы оба поможете страже, если сдадите комнату нашему новому «лису».

Сметливый Сверчок тоже поклонился женщине:

– Не откажи, госпожа Вайсула! Я постоялец смирный, не пьянчуга, не буян...

– Еще такому цыпленку буянить! – усмехнулась хозяйка. – Молод еще...

«Ну вот, опять цыпленок, – вздохнул про себя парнишка. – Как сговорились все...»

– Зовут тебя как, смирный постоялец? – уже добрее улыбнулась Вайсула.

– Сверчок из Отребья, госпожа!

– Ну, Сверчок, комната у нас хорошая. Хоть и чердачная, а теплая. Сквозь нее идет труба из пекарни, зимой ты этому порадуешься. И вход отдельный, тоже удобно. У тебя служба беспокойная, уходить будешь рано, приходить поздно, ну и не потревожишь никого, там лесенка. Ключ у тебя будет свой, только чтоб девок не водить!

– Храни Безликие, госпожа, как можно! – Сверчок уже понял, кто в этом доме главный, и старался поладить с Вайсулой.

Комната и впрямь оказалась чистой и уютной – мало того что кровать есть, так еще и стол со стулом! Плата для стражника особого десятка была вполне по карману, хотя еще вчера для Сверчка это были огромные деньги – три серебрушки в месяц. К тому же за эти деньги Вайсула обещала еще и кормить постояльца – если он окажется дома, когда семья сядет за стол. Отдельно стряпать для него хозяйка не бралась, у нее и других дел хватало.

– Да, – предупредила она постояльца, – будешь за моей дочкой ухлестывать – ухват об тебя обломаю. У меня девочка тихая, скромная, нечего ей голову дурить!

Сверчок согласился и с этим условием. Его покорность так растрогала женщину. что она дала ему кружку молока и еще горячую булочку: до ужина-то далеко!

Гижер оставил парнишку обживаться на новом месте, а сам отправился в «Плясунью-селедку». Перед уходом велел Сверчку сегодня же сбегать в арсенал стражи и получить меч. Тут же и с Аштвером уговорились, что за дополнительные пять медяков в месяц тот покажет новичку, с какого конца у меча клинок, а с какого – рукоять.

* * *

Остаток дня был для Сверчка хлопотным и утомительным. Сбегал в Арсенал, получил меч в ножнах, вернулся на Яблоневую улицу, выяснил, что меч ему всучили тупой и с прескверным балансом (Аштвер обозвал паренька недотепой и пожалел, что сам не пошел вместе с ним), до ужина тренировался с хозяином (и узнал, что ему, неумехе безрукому, и такой меч слишком хорош, а начинать учиться нужно на палках).

Ужинали вчетвером: хозяйская дочка (полненькая, беленькая ровесница Сверчка) ела не поднимая глаз. На столе была рыбная похлебка с кореньями и свежий хлеб, а после – пирог со сливами и медом. Это была самая роскошная трапеза в голодной жизни Сверчка, и мысль, что теперь так лопать можно будет каждый день, грела душу.

– У нас тут, конечно, не Каретная улица, – вела хозяйка учтивую беседу, – но и не гнилая трущоба. Улочка тихая, спокойная, а соседи – такими не всякий похвастаться может! Глянь-ка в окно! Видишь, во-он там, над деревьями острая крыша, вроде как башенка? Так перед этим домом, поближе к нам – другой, приземистый такой, поэтому его за ветвями не видно. Его снимает не абы кто, а сам Арризар Сапфировый Берег из Клана Лебедя, вот!

– А потому снимает, – посмеиваясь, уточнил ее муж, – что нету денег на дом получше. Только и есть добра, что плащ с вышитым лебедем да одна-единственная серебряная застежка, других и украшений нет. Каждый месяц получает какие-то гроши, за полмесяца их проедает, а потом сидит голодный.

– А вот и нет! – обиделась Вайсула за соседа. – А вот и не сидит голодный! О нем двоюродный брат заботится, он-то богатый... А вот этот самый дом, вроде башенки, крайний на улице, – там тоже знатный человек живет. Гикфи Новая Душа из Рода Ташкуд. Образованный человек, книги собирает...

– А сам впроголодь живет, – закончил за нее Аштвер. – У кого деньги есть, те на нашей окраине селиться не станут.

Вайсула фыркнула, но спорить не стала. Слишком уютно было в комнате, слишком хорош был пирог с сочной сладкой начинкой, слишком звонко пели под окном цикады. Не хотелось ссориться.

А Сверчка разморило от сытной еды и усталости. Сегодня выдался незабываемый день. Один из тех дней, что меняют судьбу. И надо бы о многом поразмыслить... но хотелось только доползти до кровати и приклонить голову к подушке.

Кровать у Сверчка теперь была – деревянный топчан. Подушка тоже имелась: Вайсула одолжила на первое время. Больше не имелось ничего. Но в такую теплую погоду одеяло и ни к чему. А если привык спать под забором, то собственная комната – предел роскоши. Если ночью пойдет дождь, тебе на это плевать, у тебя потолок над головой.

Едва Сверчок лег, как глаза сами собой сомкнулись, а в мыслях разноцветным ворохом завертелось увиденное за день, зазвучали голоса, все смешалось, спуталось, закачало паренька на волнах сна...

* * *

А в это время вдали от Яблоневой улицы, ночным Косым переулком двигались две тени: одна повыше, другая пониже. Оба тащили предмет, который был высокому по пояс, а низенькому почти по плечо.

– Тяжелая, – пропыхтел низенький – мальчишка лет одиннадцати-двенадцати. – Ты же говорил, Гвоздодер, что не сманиваешь большие ядрышки. Только такие, что за пазуху...

– Цыц, ублюдок, – прошипел взрослый мужчина. – Учу тебя, дурака, учу... Пока с добычи не вернешься, нельзя подельников называть ни по именам, ни по кличкам. Примета плохая.

– Не буду больше, – виновато отозвался мальчишка.

– Не были бы руки заняты, врезал бы я тебе, гаденыш... А сманил я эту дуру здоровенную, потому что больше ничего не нашел. А с пустыми руками возвращаться тошно.

Некоторое время оба шли молча. Потом Гвоздодер не выдержал, выплеснул обиду:

– Так хорошо сначала всё нарисовалось! Стоит пустая скорлупа, верно? Запертая! Кто-то там тайком что-то прячет, верно? Ясно же, что не охапку соломы!.. Ну да, большая дура! Зато, небось, за нее можно хороший урожай взять!

– Ты ж говорил, что большие штуки трудно кому-нибудь сосватать.

– Мне так вообще никак... А вот королева кому-нибудь да сосватает. Загребет себе половину урожая, ведьма старая, а то и больше. А все ж не с пустыми руками...

– Куда мы сейчас, в «Плясунью-селедку»?

– Не, там хозяин уже спит. А хоть бы и не спит, незачем светить перед ним крупную добычу. Отнесем к моей бабе. Она мне дверь отопрет хоть днем, хоть ночью. И штуку эту припрячет, пока я с королевой договорюсь. Ты, Головастик, шагу-то прибавь! Не напороться бы на «крабов»!

Мальчишка про себя отметил, что Гвоздодер, вопреки примете, назвал его по кличке. Но, разумеется, не стал об этом говорить. Жалобно пискнул совсем другое:

– Да куда прибавить-то? Она тяжелая! И ручки неудобные!

– Урою гаденыша, – рассердился Гвоздодер. – Своими хваталками срублю, еще только хрюкни...

Головастик испуганно замолчал и постарался идти быстрее.

* * *

Сверчок проснулся, как от толчка, и резко сел на кровати.

В распахнутое окно глядела луна. Ее свет, словно коврик, лег к босым ногам парня.

Не так уж долго он проспал. Да, успело стемнеть, но до настоящего мрака далеко.

Что же его разбудило?

Услышанная во сне фраза! Вернее, две фразы, не совпадающие друг с другом!

«Я знаю, кто солгал! – с восторгом и ужасом подумал Сверчок. – Я знаю, кто убил торговца Саукриша!»

Ждать до утра, чтобы поделиться с особым десятком своей блистательной догадкой?

Ну уж нет!

Надевая башмаки, Сверчок лихорадочно соображал: в Доме Стражи обязательно кто-нибудь дежурит. Узнать у стражника, где живет господин Ларш... ой, нет, Сына Клана будить страшно! Пусть скажут, как найти Гижера. Или Даххи. Он поднимет с постели любого из «лис» и скажет: «Скорее! Убийцу надо схватить, пока он не сбежал из города!»

Меч вместе с перевязью парнишка не взял. Первого занятия хватило, чтобы понять: пока для него это – просто тяжесть у пояса.

Как хорошо, что из комнаты отдельный выход! Правда, Вайсула забыла дать ему ключ, но Сверчок бросил дверь отпертой. Да, Аршмир – воровская столица, но что тут украсть? Подушку? Он, стражник особого десятка, купит новую подушку! Как хорошо быть богатым!

Сверчок проворно спустился по узкой и крутой лесенке во двор, вышел за калитку, аккуратно закрыв ее за собой, и пошел по темной улице.

Заборы тут были высокие, но парень вспомнил услышанный за ужином рассказ и сообразил: ага, вот тут живет Сын Клана Лебедя. (Да как же такое может быть, что такой знатный – и бедный?!) А дальше виднеется среди ветвей крыша невысокой башенки – там живет этот... ну, Сын Рода, который книжки собирает. Этот дом будет крайний – значит, за ним можно по ступеням спуститься к Рыбной площади...

И тут за поворотом послышались голоса. Слов парнишка не разобрал: один мужчина о чем-то спросил, второй негромко ответил.

Сверчок замер. Встреча была опасной.

Бездомный и безымянный парнишка из Отребья всю жизнь помнил: если не будешь осторожен, тебя схватят и продадут контрабандистам. И быть тебе рабом где-нибудь за морем. Да, рабу подчас живется сытнее, чем бродяге, но на это плевать! Сверчок знал: есть те, кто еще ниже его. И не собирался падать до их уровня.

Это утешало – что ему еще есть куда падать...

Поэтому сейчас Сверчок насторожился. И тут же обожгла мысль: а кошелек?! У него же на поясе привязан кошелек с деньгами! Да в этом городе за медяк зарежут!

Мысли эти промелькнули в голове молниеносно, и так же быстро было принято решение: избежать встречи! Бежать назад глупо, лучше перелезть через забор и отсидеться в чужом саду, пока эти... не пройдут мимо. А что забор высокий, так аршмирского беспризорника этим не удивишь и не испугаешь.

С проворством обезьяны парнишка вскарабкался на забор и собирался уже спрыгнуть в сад, как вдруг увидел в лунном свете крыльцо – и темную фигуру на нем.

Плохо! Хозяин или поздний гость... Не услышал бы шум!

Сверчок замешкался на заборе, скользнул взглядом по темной стене дома со светящимся высоким окном... и едва не заорал от ужаса.

Храни Безликие! В окне был виден угол комнаты, стол с высокой горящей свечой, раскрытая книга... и человек, да, человек, лежащий лицом в луже крови.

Страшен был не только вид этого человека, наверняка мертвого, страшно было все вместе, вся картина, которую окинул взгляд... стол, свеча, книга, мертвец...

Сверчок дернулся – и не удержал равновесия, полетел с забора назад, на улицу.

Шмякнуться ему не дали сильные руки: подхватили, поставили на ноги.

– И кто у нас тут по чужим заборам лазает? – поинтересовался довольный мужской голос. – Воруем, а? Парни, удачно у нас ночка началась!

Сверчок затравленно огляделся.

Трое. В черно-синих перевязях – стражники. Один держит факел. Двое других, увы, держат его, Сверчка.

– Там человек мертвый! – взвыл парнишка. – Убитый! Весь в крови!

Стражники перестали ухмыляться.

– Мертвый? – переспросил тот, что с факелом. – За что ты его, малец? Он тебя застал, когда ты в комнате шарил?

– Да я сам стражник! – истово выдохнул Сверчок, мысленно проклиная себя за то, что не надел перевязь.

Мужчины заржали:

– Ой, не могу! Скажи еще: из нашего десятка!

– Нет, из особого! – гордо заявил Сверчок. И получил увесистую затрещину.

– Скромнее ври, щенок. «Лис» мы наперечет знаем.

Затрещина помогла парнишке прийти в себя. Он не стал доказывать, что не врет. Сказал поспешно:

– На крыльце человек. Я видел. Наверное, это убийца.

Стражники уняли хохот. Тот, что с факелом, кивнул напарникам:

– Гляньте-ка.

И свободной от факела рукой взял Сверчка за ворот рубахи. Пленник и не думал сопротивляться. Оба молча глядели вслед уходящим к калитке стражникам.

Калитка не была заперта. Две черные фигуры исчезли за нею – и вскоре вернулись, но уже втроем. Ни криков, ни звуков драки из сада не доносилось. Значит, загадочный незнакомец пошел за стражей без сопротивления.

Стражник осветил лицо худого человека с впалыми щеками и большим выпуклым лбом. Редкие светлые волосы облепили голову, словно прилизанные. Свет факела, отражаясь в больших глазах, придавал лицу лихорадочное, взволнованное выражение. Но голос звучал спокойно:

– В чем дело, десятник?

– Ну, – разочарованно протянул стражник с факелом, оказавшийся десятником, – какой же это убийца, если это Фагрим? – И продолжил, обращаясь уже к приведенному из-за калитки человеку. – Фагрим, вот этот сопляк говорит, что он «лис».

Фагрим скользнул безразличным взглядом по лицу Сверчка:

– Нет, я не знаю этого юношу.

– Ясно! – голос десятника стал похож на рычание. – Парни, берите сопляка, оттащим в «холодную». И не худо будет ему малость навешать по бокам... за сопротивление при аресте.

Сильные лапы стражников резко вывернули руки Сверчку. Парнишка взвизгнул от боли – и крикнул, вовремя вспомнив недавние разговоры:

– А господин Фагрим сегодня искал завещание! В особняке торговца Саукриша! Которого зарезали!

– А ну заткнись! – прорычал десятник и так тряхнул Сверчка, что тот от боли едва не потерял сознание.

– Погодите! – Из голоса Фагрима исчезло равнодушие. – Что ты сказал, юноша?

– Что ты искал завещание! Вместе с наррабанцем Даххи! Да пустите же, пни горелые! – почти прорыдал Сверчок. – Говорю же, я «лис», только первый день в десятке!

– Это легко проверить, – кивнул Фагрим. Голос у него был хрипловатый, негромкий. – Сегодня вечером были такие дела, что кто-нибудь из наших наверняка еще сидит в Доме Стражи.

– А что случилось-то? – заинтересовался «краб». – Мы за Старой дорогой ходили обходом. Только возвращаемся. Ничего не слыхали.

– В «Плясунье-селедке» накрыли теплую компанию. Окрестные разбойники чего-то не поделили с городским ворьем, явились разбираться. Так что хоть кто-то из наших да толкует сейчас с арестованными. Вот пусть и скажут, знают ли они этого молодого человека... Но почему ты, десятник, произнес слово «убийца»?

– Точно! – хлопнул десятник себя по лбу. – Этот... этот же говорил, что в комнате – мертвый человек. Эй, Ку́дни, сходи проверь!

– Я схожу вместе с Кудни, – твердо добавил Фагрим. – Если и впрямь убийство, разбираться-то нам! Я только что стучал, мне не открыли.

«Краб» и «лис» вновь исчезли за калиткой. Второй стражник выпустил руки пленника, но на всякий случай держал его за воротник.

Сверчок словно окаменел. Мысли мешались в голове. Все происходящее казалось сном, нелепым и страшным.

Стражники вернулись быстро.

– Да, почтенный Гикфи мертв, – сообщил Фагрим. – Там, оказывается, не заперто. Я ничего не трогал, господин Ларш сам захочет посмотреть.

– Ваше «лисье» дело, – с уважением сказал десятник и кивнул второму стражнику: – Сгоняй домой к господину Ларшу, ты знаешь, где он живет.

Тот поклонился и исчез во тьме.

– Еще бы дверь покараулить, – мягко, без команды сказал Фагрим.

– Кудни, ступай дом стеречь, – приказал десятник стражнику, – пока «лисы» не прибудут.

– Я тоже с ним останусь, – решил Фагрим. – Все равно возвращаться...

1 (6)

* * *

Всю недолгую дорогу до Дома Стражи десятник и его пленник не обмолвились ни словечком. «Краб» крепко вцепился в парнишку, а левой рукой держал факел, освещая дорогу. Он мрачно глядел перед собой. А Сверчка не оставлял пережитый ужас. Перед глазами упорно стояли окно, свеча и мертвое лицо на залитой кровью столешнице.

Дом Стражи обычно походил на крепость: мрачный, трехэтажный, обнесенный железной грозной решеткой. Но сейчас, освещенный и шумный, он почти прогнал страх, который когтил душу парнишки среди темных улиц.

Сверчок встрепенулся, оживился, огляделся. Он не ожидал, что ночью здесь будет так много народу.

Впрочем, десятник тоже был слегка удивлен.

– Эк они нынче разбегались, – протянул он. – Ночью-то пусто всегда... Эй, стой! – ухватил он за локоть проходящего мимо по двору стражника. – Господин Ларш здесь или ушел?

– Спрут наверху. Он изловленных разбойников допрашивает по одному, а потом передает Авите.

– Авита тоже здесь?

– Ага. Она домой одна идти не хочет, на улице уже темно. Договорилась с Гижером, что он ее проводит, как освободится. Им по дороге. А пока она рисует, чего время зря терять-то?

«И Гижер здесь! И Авита! – возликовал про себя Сверчок. – Ну, теперь-то мне точно не ночевать в «холодной»... Только что же Авита здесь рисует?»

А десятник не удивился насчет рисования, не стал переспрашивать. Только неодобрительно хмыкнул:

– Вот неугомонные! Не могли завтра допросить всю эту шваль?

– Говорят, при арестах что-то срочное всплыло, да по нашей, по «крабьей» части. Вроде как еще кого-то срочно ловить придется. Вот и задержали еще и наших на всякий случай...

– Нет от этих бешеных «лис» покоя ни днем, ни ночью... – вздохнул десятник. – Ладно, щенок, пошли!

Ведя рядом с собой пленника, он прошел через двор, миновал дежурного стражника у входа, перебросился с ним парой негромких слов. Сверчок не слушал. Ему вдруг стало страшно. Ни разу в жизни ему не довелось увидеть Дом Стражи изнутри, уберегли Безликие, только в кабинете Джанхашара побывал – а тот отдельно, в пристройке... А теперь, как шагнул через порог, так стало холодно в животе.

Вслед за десятником Сверчок поднялся по широкой, но низкой, в три ступеньки, лестнице, и прошел по темному коридору. Десятник без стука распахнул дверь в небольшую комнату, освещенную сразу тремя светильниками, и остановился на пороге.

В комнате за круглым столиком сидела Авита. Перед нею были разложены листы бумаги, стояла подставка для кистей, кружка с водой и какая-то белая штуковина с жирным черным пятном на ней.

У стены стоял верзила бродяжьего вида – тощий, в рванине, с одним ухом и редкими кривыми зубами. Зубы можно было разглядеть, потому что верзила ухмылялся во весь рот – но как-то невесело.

Рядом с верзилой стоял стражник и через стол подглядывал за тем, как Авита сосредоточенно водила кистью по бумаге.

Подняв глаза на вошедшего десятника и не заметив за его широким плечом Сверчка, Авита оторвалась от рисования и воскликнула:

– А, Сарта́н! Очень хорошо, что ты сюда заглянул. Я уже сама собиралась тебя искать. Нам необходимо поговорить.

– Верить ли мне своим ушам, умереть ли мне от счастья? – игриво отозвался десятник Сартан.

– Изволь оставить свои шуточки! Я зачем рисую этих бедолаг? – Авита кивнула на бродягу у стены. – Для своего удовольствия, что ли? Или, может, по заказу Королевской картинной галереи в Тайверане? Я рисую, чтобы их по этому рисунку можно было узнать! А в каком виде мне приводят тех, кого хватает седьмой десяток? Ваших задержанных не признали бы даже их родные мамаши! Подбитые глаза, распухшие губы, ссадины по всей физиономии... Прикажешь мне их так и рисовать?

– О краса стражи, отныне и впредь мы будем дарить каждому задержанному букет цветов! И на руках приносить злоумышленников к тебе!

– Мне кажется, Сартан, твои «крабы» задержанных вот именно на руках и носят – причем вверх ногами, а голова тащится по мостовой...

– Так я как раз о задержанных и говорю, – перебил барышню десятник. – Вот этого сопляка рисовать не приходилось?

И вытолкнул пред очи художницы своего пленника.

– А, Сверчок... – рассеянно кивнула парнишке Авита. – Сартан, ты от разговора не уходи! Мне что, жаловаться Джанхашару? Зачем бить задержанных именно по лицу? У них других мест нету, чтобы стукнуть?

– Авита! – рассердился десятник. – Этот мальчишка говорит, что он из «лис». А мы взяли его возле дома, где совершено убийство!

Авита сразу посерьезнела:

– Убийство? Где?.. И – да, это мальчик из нашего десятка.

Сверчок не обиделся за «мальчика». Он вывернулся из-под руки опешившего стражника и гордо объяснил:

– Убийство на Яблоневой улице. В доме почтенного Гикфи... дом еще такой, вроде башенки, а хозяин – Сын Рода, только Род я запамятовал...

– Из Рода Ташкуд, я его знаю, – побледнела Авита. – Да неужели Гикфи убит?

– Или он, или другой кто, но в его доме, – уточнил Сверчок. – Я-то этого господина не знаю. И лицо убитого не разглядел.

– Сартан, – попросила Авита учтиво и серьезно, – не сочти за труд, поднимись наверх. Спрут у себя в кабинете уже, наверное, закончил допросы. Расскажи ему об убийстве... Постой! Остался ли кто-нибудь на месте преступления?

– Мой парень и ваш Фагрим.

– А, тогда все в порядке.

– Еще одного я послал к Спруту домой, я ж не знал, что господин здесь... – Десятник повернулся, чтобы уйти, и через плечо примирительно бросил Сверчку: – Ты, паренек, зла на меня не держи...

Парнишка учтиво кивнул в ответ. Он и не собирался заводить врагов в страже.

Авита глазами указала Сверчку на краешек своей скамьи:

– Посиди пока, отдохни, а я продолжу... Мотыль, улыбайся! Я твои зубы еще не зарисовала.

Стражник у стены показал бродяге кулак:

– Улыбайся барышне, собака, не то зубы вышибу, нечего будет и рисовать!

Мотыль покорно оскалился.

Проворно создавая портрет незадачливого Мотыля, девушка ни слова не спросила про убийство. Рассказывала про то, что рисует с натуры каждого, кого приводят в Дом Стражи, а на обороте рисунка записывает дату и причину ареста, а если кто второй раз попался – вторую дату.... Незнакомый предмет, назначением которого поинтересовался любознательный Сверчок, оказался фарфоровой тушечницей, на которой художница, понемногу подливая воду, растирала плитку наррабанской черной туши.

Когда парнишка глянул на рисунок, он едва не ахнул: до того похоже глянул на него с листа бумаги Мотыль. Даже видно было, что оскал его – не улыбка. Хоть и растянул губы, а в глазах радости нет. И другие рисунки, которые Авита позволила проглядеть, тоже были удивительно живыми.

– Взяли троих незнакомых, – объяснила художница. – Вероятно, пришли из лесу. Еще двое – старые «приятели», там только на обороте новую пометку сделать. А Мотыль с прошлого раза крепко изменился: ему ухо где-то в драке оторвали и два зуба выбили. Придется нарисовать его заново и подшить новый рисунок к старому, чтобы путаницы не было.

Мирная беседа помогла Сверчку успокоиться. И когда в комнату вошел Спрут в сопровождении Гижера, парнишка толково и быстро изложил свои вечерние приключения. Слушали его только «лисы» – перед самым приходом Ларша Авита закончила портрет, незнакомый стражник увел бродягу.

– Принял, стало быть, «крабов» за грабителей? – хмыкнул Ларш. – А чего тебя на ночь глядя понесло в Дом Стражи?

Сверчок на миг озадаченно замолчал: пережитое потрясение заставило его забыть о своей гениальной догадке. Но тут же он вскинул голову и азартно заявил:

– Я знаю, кто убил торговца Саукриша. Племянник, вот!

Авита и Гижер переглянулись. Ларш приподнял бровь:

– Вот как? И почему же ты считаешь, что его убил именно господин Фарипран?

– Он же путается в своем рассказе! То одно говорит, то другое! Вон Гижеру он сказал, что во время убийства был у себя в комнате и играл на скрипке. Так, Гижер?

– Так, – откликнулся «лис».

– А когда господин Ларш изволил разговаривать со всей семьей сразу, Фарипран сказал, что предавался му-зи-рованию...

– Музицированию, – поправила его Авита.

– Во-во, этому самому и предавался. На флейте, вот! На флейте, а не на скрипке! А раз путается и врет, то он и убил! – Сверчок обвел победным взглядом всех троих.

Но тут же радость угасла, потому что Авита глядела на него с явной жалостью, а Гижер – с насмешкой.

– А тебе не пришло в голову, – мягко спросила Авита, – что человек мог просто ошибиться от волнения?

– А если даже не от волнения, – подхватил Гижер, – если даже впрямь во вранье запутался, то что ты этим докажешь? Он покажет тебе скрипку и флейту и скажет, что сначала побренчал на скрипке, а потом подудел на флейте. Ну да, в один вечер. А что, запрещено?

Сверчок увял. Он почувствовал себя законченным дураком. Конечно, его напрасно взяли в особый десяток. В первый день так опозорился! Выгонят же...

На плечо ему легла ладонь десятника.

– Да ладно вам, Гижер, Авита! Вы лучше о другом подумайте. Парень среди ночи вспомнил неувязку в словах подозреваемого. И что – повернулся на другой бок и уснул? Нет, он из постели вылез и побежал в Дом Стражи! Умение со временем придет, никуда не денется, а старание уже есть.

Сверчок приободрился. Похоже, его все-таки не собирались пока выгонять из «лис».

– А дело уже закрыто, – продолжал Ларш. – Саукриша зарезал племянник, тут ты прав. Он уже и признался... Ладно, «лисенок», пойдем на Яблоневую улицу, поглядим, кого ты там по пути убил.

– Никого я не убивал!.. – клятвенно вскинул руки к груди Сверчок.

– Да шучу, шучу... Авита, Гижер, вы уж с нами не ходите. Вам тащиться до Яблоневой улицы, потом обратно до своих домов – так и ночь пройдет, даже вздремнуть не успеете. А Сверчок живет в двух шагах оттуда, ему проще. – Ларш устало потер глаза руками. – Сейчас, только фонарь возьму...

* * *

– Сработала наша ловушка, – рассказывал по пути десятник. – Пока семья вовсю переворачивала дом в поисках завещания, Фарипран пристал, словно лесной клещ, к нашему лекарю: мол, что там за яд такой? И мучился ли перед смертью бедный дядюшка? И сколько той проклятой наливки надо выпить, чтоб уж точно помереть? И можно ли было спасти дядюшку, если б знать заранее?.. Тут Даххи и Фагрим взяли его за жабры. Вежливо так привели в Дом Стражи, заперли не в «холодной», не в клетке с ворьем всяким, а в комнате наверху. И сказали: мол, с тобой, почтенный, разговор будет серьезный, но не сейчас, а дня через два. Сейчас у нас других забот хватает. Не беспокойся, кормить тебя будем хорошо, в комнату кровать поставим, а если надо что-то из вещей, ты только скажи, сразу принесем из твоего дома. Даже, если прикажешь, флейту со скрипкой доставим, чтоб музицировать. А он кричит: я болен, мне к лекарю надо! Даххи с Фагримом и тут не спорят: конечно, есть у нас хороший лекарь, приведем хоть сейчас, а чем ты болен?

Сверчок злорадно хихикнул. Он уже ощущал это дело как свое собственное и радовался тому, что убийца себя выдал.

– Вот тут-то он и разбился вдребезги, – продолжал десятник. – Признался, что пил с дядей «отравленную» настойку. А тем временем «дружная семья» вошла в азарт, принялась срывать ковры, вытряхивать землю из растений в горшках и ломать мебель. И в потайном ящике комода нашла-таки новое завещание, которое Саукриш собирался отнести в храм на сохранение.

– Он лишил племянника наследства? – догадался Сверчок.

– Вот именно, да еще и собирался вышвырнуть из дому на все четыре стороны. Фарипран вел хозяйство – и крепко обворовывал дядюшку. Саукриш узнал об этом, посчитал убытки, рассердился и составил суровое завещание, в котором не оставлял племяннику – не родному к тому же, а племяннику покойной жены! – ни медяка. А вечером позвал Фарипрана к себе. Выпили они по бокалу наливочки и повели разговор, который закончился не совсем так, как ожидал Саукриш... Впрочем, это уже дело прошлое, с Фарипраном пусть судьи разбираются, а вот что стряслось в доме почтенного Гикфи?

* * *

Подойдя к дому-башенке на Яблоневой улице, Ларш и Сверчок издали увидели, что калитка распахнута настежь.

– Это что, так и было? – строго спросил Ларш.

– При мне стражники калитку прикрыли, – взволнованно, но твердо ответил Сверчок.

Оба «лиса» переглянулись и разом прибавили шагу.

Входная дверь тоже была распахнута. На пороге лежал стражник Кудни. Фагрима рядом не было. Из дома не доносилось ни звука.

Ларш нагнулся над стражником, явно привычным движением потрогал Жилу Жизни. Выпрямился, тихо сказал:

– Живой... Остаешься тут – и чтоб никого из дому не выпускать!

И шагнул за порог, светя себе фонарем.

Сверчок никогда не боялся темноты, но сейчас на него обрушился страх. Каждый шорох в маленьком садике казался ему тихими шагами убийцы.

Вновь перед глазами четко встала недавняя ужасная картина: освещенный свечой стол, раскрытая книга, рядом с нею – лужа крови... и человек, лежащий лицом в этой луже. Как и тогда, парнишка четко понимал: этот человек не просто оглушен, а именно мертв! Вернулось даже короткое жуткое ощущение: вот-вот мертвец поднимет голову и неживым взором встретится со взглядом Сверчка...

Повернувшись спиной к дверному косяку, чтобы никто не набросился сзади, юноша присел на корточки и осторожно коснулся головы стражника. Тот пошевелился, застонал. Страх сразу стал не таким гнетущим. Сверчок напомнил себе, что он здесь не один. Да, «краб» был беспомощным, но он был жив, спасибо Безликим! И уже этот его стон давал какую-то надежду. Сверчок разом стал не возможной жертвой, а защитником того, кто не может защититься сам.

В этот момент в темной, словно бездонной, глубине дома послышались негромкие голоса, а потом парнишка с облегчением увидел мерцающий отсвет фонаря – и поспешил подняться на ноги.

Появился Ларш. За ним шел Фагрим, левой рукой потирая затылок и болезненно морщась. В правой руке он держал горящую свечу.

– Он застонал, – кивнул Сверчок на стражника. – Вроде как в себя приходит. Чем бы помочь?

– В саду я видел колодец, – сказал Фагрим. – Вот нам, за деревьями. Ты не хочешь принести воды и плеснуть ему на голову?

Сверчок кинулся выполнять поручение. К счастью, луна вышла из-за облака. В ее свете колодец отыскался быстро.

Вытаскивая ведро, молодой «лис» дивился странным словам: «Ты не хочешь принести воды...» Вроде как Фагрим тут ни при чем, вроде как Сверчок один ухаживает за «крабом», что лежит с разбитой головой... И еще... господин Ларш называл Фагрима лекарем, а тот даже не склонился над стражником, не прикоснулся к нему.

Выплеснутая на Кудни вода привела беднягу в чувство. Тот поднялся на ноги, узнал Ларша и довольно связно объяснил, что стоял на крыльце и смотрел на калитку: не войдет ли в нее кто? И... и всё. Больше он ничего не помнит.

– Башка трещит, – сообщил стражник. – Похоже, по ней крепко вдарили. Ну да плевать, котелок у меня крепкий, сколько раз по нему перепадало...

– Раз котелок крепкий, – рассудил Ларш, – то садись на пороге. Мы поглядим кое-что в доме, а потом отведем тебя в Дом Стражи... ты ведь в казарме живешь?

– В казарме, господин.

– Вот и хорошо. Я предупрежу твоего десятника, чтоб завтра тебе дал отлежаться. А пока сиди тут.

– Да я и постоять могу... Что я, калека, что ли?

– Сиди, тебе сказано! – сердито бросил Спрут. – А если вдруг появится кто-то – ори громче... Сверчок, а ты иди с нами. Будем вместе разбираться с убийством. Дверь за собою не закрывай.

Парнишка – уже без страха, даже с гордостью! – пошел за старшими «лисами» в темную тесную прихожую, а оттуда – в комнату, которую до того видел через окно.

1 (7)

* * *

Мертвец все так же лежал лицом на столе, но вид его уже не казался Сверчку страшным. Вот с улицы, из освещенного окна – это было жутко, да...

– А теперь рассказывай, как дело было, – потребовал Ларш у Фагрима.

– Стражник остался на крыльце, а я вошел в дом...

– Стоп. Рассказывай с самого начала. С чего ты заявился сюда на ночь глядя? Полагаю, ты тут не первый раз, если с ходу сказал, где хозяин держит свечи и огниво.

– Держал, – со вздохом поправил десятника Фагрим. – Теперь уже – держал. Потому что этот человек с разбитой головой и есть почтенный Гикфи.

Ларш кивнул:

– Я его тоже знал, встречал два-три раза в театре... Но я перебил тебя. Продолжай.

– Я... ну да, я тут не впервые. Часто приходил сюда, причем всегда по вечерам, так было удобно хозяину. Гикфи в шутку называл себя «филином». Он читал до утра, а потом спал до полудня, а то и дольше. Так я с утра к нему не заходил, боялся побеспокоить.

– Вы были друзьями?

– Нет. Я платил за право читать его книги – очень осторожно и под его присмотром. В библиотеке Гикфи есть интереснейшие трактаты по медицине. Продавать их он оказался наотрез, а вот читать позволял, хоть и с неохотой. За плату, ведь он был небогат. Каждый раз требовал, чтобы я перед чтением мыл руки с мылом и вытирал чистой холстиной. А потом садился рядом и следил, чтоб я бережно переворачивал страницы. Сегодня я должен был читать работу Тонги из Нарра-до «О кровообращении».

– Это она? – кивнул Ларш на стол, где лежала раскрытая книга. Переплет ее чуть намок от крови.

– Нет, – подойдя ближе, ответил Фагрим. Он глянул в книгу через голову мертвеца, ни до чего не дотрагиваясь. – Тоже наррабанская, но тут не медицина... что-то про хорошие манеры... А! Вот! Глянь на этот листок! Гикфи начал описывать свое приобретение. Дата покупки: сегодняшнее число... теперь уже вчерашнее. Название: «Тропа благочестия и добродетели». Язык: наррабанский. Автор неизвестен... дальше не написано. Вообще-то он еще указывает имя переписчика, количество страниц, есть ли пятна и повреждения. А на обороте – у кого куплено и за какую сумму. У него на каждую книгу заведен такой листок. В отдельном ящике лежат.

– Значит, не успел дописать... – прикинул Ларш. – Кто-то тихо подошел, ударил его по голове – и он умер прямо за столом.

– Нет, – задумчиво возразил Фагрим. – То есть умер-то он за столом, это да. Но пусть мой господин посмотрит вот на это...

Фагрим осторожно раскрыл сжатый кулак мертвеца и вынул оттуда скомканный обрывок бумаги.

– Да, его ударили по голове. Но он обернулся, дрался с кем-то...

– Да, и балахон у ворота надорван, – подошел ближе Ларш. – Точно, дрался.

– От таких ударов не всегда умирают сразу, – продолжил Фагрим. – Вероятно, он от волнения не сразу понял, какую опасную рану получил. Я думаю, убийца бросился наутек – и только тогда бедняга Гикфи почувствовал боль, слабость и головокружение. Чтобы не упасть, он сел на стул. А встать не смог.

Ларш уже оглядывал пол, опустив пониже свечу.

– Точно! Вот брызги крови, у книжной полки...

– На столе беспорядок, – добавил Фагрим. – Опрокинута чаша с песком, которым он собирался промокать чернила. Думаю, он бился в агонии – и рассыпал песок.

– Нет, – подал голос от двери Сверчок, до сих пор почтительно молчавший. – Не было этого.

Оба «лиса» разом обернулись к нему.

– Чего не было? – требовательно спросил командир.

– На столе было что-то не так. Я смотрел с забора, видел...

– Долго ли ты смотрел-то... – недоверчиво начал Фагрим.

Но десятник перебил его:

– Начальник стражи сказал, что ты, Сверчок, обладаешь редкой памятью и внимательностью к мелочам. Джанхашару расписал меня с ног до головы, хоть и видел вскользь. Не забыл даже, какие у меня каблуки на сапогах... Так что соберись и подумай: что было не так, когда ты заглянул в окно?

Сверчок серьезно кивнул. Выпал случай доказать, что он годится в особый десяток. Сердце билось взволнованно, перед глазами стоял четко освещенный квадрат окна.

– Свеча горела.

– Это как раз понятно, – хмыкнул Фагрим.

– Понятно, но важно, – кивнул Ларш. – Какой был огарок свечи? Большой, маленький? Покажи на моей свечке.

– Вот такой, – провел Сверчок пальцем по воску.

– Маленький... Какие свечи у Гикфи – мы знаем. Можно прикинуть время между моментом, когда Гикфи зажег свечу, и мигом, когда ты заглянул в окно.

Фагрим тут же подметил неточность в словах командира:

– Это если свечку зажег Гикфи. Если не убийца ее зажег, отыскивая что-нибудь.

– Это верно, – признал свою промашку Ларш. – Остальное на столе все так и было?

– Нет. Чаша не была опрокинута. А на углу лежала еще одна книга, поменьше, черная.

– Еще одна? – встрепенулся Фагрим. – Мальчик, ты не путаешь?

От волнения Сверчок не заметил даже, что его (не в первый раз уже) назвали «мальчиком». Он только упрямо замотал головой.

А Ларш присел на корточки, посветил себе и коротко хохотнул:

– Да вот она! Со стола упала.

Поднял книгу, положил ее на стол. Держа свечу в левой руке, правой раскрыл книгу с небрежностью, которая привела бы в ужас хозяина, будь тот жив.

– Вот и нашлась работа, что интересовала тебя, Фагрим! «Вогра» с наррабанского – «кровь», а «вогратоу» – «течение крови». Значит, Гикфи ждал тебя?

– Кровообращение, да... Извини, Сверчок, что не сразу тебе поверил...

– Погоди! – перебил Фагрима командир. – Посвети-ка! Там еще что-то было, под столом...

Когда Ларш разогнулся, в руках у него был какой-то предмет. К Ларшу тут же шагнул Фагрим и заслонил находку от Сверчка. Парнишка хотел сунуться поближе (интересно же!), но командир через плечо бросил строго:

– Сверчок, когда ты в окно глядел, с чернильницей всё было так же, как сейчас?

– Так же, – уверенно кивнул паренек.

– Она не была накрыта крышкой?

– Да как она могла быть накрыта, если из нее вот так же перо торчало?

Оба старших «лиса» переглянулись. Затем Ларш сказал:

– Вот у нас и орудие убийства.

И положил на стол массивную крышку от чернильницы. Полукруглую, бронзовую, в виде шлема.

– И пятно на ней подходящее, – кивнул Фагрим. Нагнулся над мертвецом, развел в стороны волосы на его затылке. – Да, этим и нанесен удар, могу ручаться.

– Значит, Гикфи сидел и писал, как раз перо макнул в чернила, – прикинул Ларш. – Крышка лежала рядом на столе. Убийца подошел сзади, схватил крышку, ударил...

– Стало быть, заранее убивать не собирался, – продолжил его мысль Фагрим. – Не то принес бы с собой оружие.

– Ладно, с этим ясно. Дальше рассказывай!

Фагрим чуть помешкал, собираясь с мыслями:

– Да... я предупредил Гикфи еще утром, что зайду вечером, попозже... Но стыд мне и позор, что я трупом занялся, а на стол не поглядел. Выходит, там потом кто-то похозяйничал...

– Вот давай насчет «похозяйничал», – строго оборвал его Ларш. – Ты еще не досказал свою историю...

– Да, верно... Я стучал, мне не открыли... да, дверь не была заперта, но она тугая, а толкнуть посильнее я не догадался. Тут появились стражники. Один двинул дверь плечом – она отворилась. Стражники вошли, я вслед за ними. Гикфи уже был мертв, мы не смогли бы ему помочь.

– Дом осмотрели?

– Нет. Он невелик: вот этот рабочий кабинет, за дверью – спальня, мы туда только заглянули, не осматривали. Промашка, да...

– Еще какая промашка, – сурово отозвался Спрут. – Продолжай.

– Есть еще пристройка-кухня – вон та дверь, в углу. Но она заперта. И вход в пристройку со двора тоже заперт. Гикфи давно не пользуется кухней, ест в трактире «Черепаха в колпаке», там дешево кормят. А верхний ярус в виде башенки – это книгохранилище. Туда вела вообще-то лестница, короткая такая. Но дом старый, лестница прогнила и однажды рухнула вместе со столбом-опорой. Гикфи пустил ее на дрова и стал копить деньги на новую лестницу. Но у него не получается. Как скопит немного, так покупает новые книги... – Фагрим запнулся и виновато поправился: – То есть покупал... я все про него как про живого...

– Дальше, – строго сказал Ларш.

– Гикфи поднимался на второй ярус по лестнице-стремянке. Вот она, – кивнул Фагрим на стоящую у стены лестницу. – А вон в потолке люк, он всегда открыт. Мы со стражником остались охранять дом. «Краб» вышел на крыльцо, а я как раз хотел осмотреть спальню. Но тут мне послышался шорох наверху, в книгохранилище. Я взял свечу – там же, в шкафчике, я знал, где у хозяина свечи. Зажег свечу от той, что горела на столе. По стремянке взобрался наверх и пошел меж полок с книгами. Тут моя свеча вдруг погасла – то ли сквозняком потянуло, то ли я ее качнул неловко... Я поспешил назад к люку. В темноте чуть в него не провалился, потому что свеча внизу тоже погасла. Я решил спуститься вниз в темноте, взять в шкафчике кремень, огниво и трутницу. Сел на край люка... да, свою свечу обронил, она где-нибудь там и валяется. Свесил ноги, стал нашаривать стремянку – а ее нет... Сейчас-то понимаю, что кто-то ее тихо передвинул. Я не удержался, сорвался вниз, ударился головой... наверное, как раз о стремянку и ударился. Потерял сознание. Очнулся – слышу твой голос...

– Ясно, – сухо отозвался Ларш. – Из твоего рассказа выходит, что убийца был в доме. Спрятался, надо полагать, в спальне. И вы с «крабом» его упустили.

Фагрим отвел глаза:

– Выходит, так. Осёл я, а не «лис». Преступник дождался, пока я полезу наверх, задул свечу, сдвинул стремянку, оглушил стражника...

– Нет. Свеча догорела сама. Убийца что-то искал – зачем бы ему делать это в темноте? Он опрокинул чашу с песком, уронил книгу... а ты, Фагрим, ничего наверху не слышал?

– Не слышал. Если моему господину угодно проверить, он может сам подняться наверх, а я тут что-нибудь уроню. Наверх звуки не очень-то долетают. Потолок каменный, толстый, а я зашел за полки с книгами.

– А что этот гад искал-то? – не удержался Сверчок. Юноша не усомнился, что замечательный командир особого десятка сумеет ответить на этот вопрос.

И Ларш оправдал его ожидания.

– Думаю, он искал вот это. – Десятник кивнул на клочок бумаги, вынутый из кулака убитого.

Фагрим аккуратно развернул бумагу. Ларш светил ему, стараясь не капнуть на находку свечным салом. Сверчок остро пожалел, что не умеет читать.

Впрочем, тут же оказалось, что все трое в равном положении.

– По-наррабански написано, – вздохнул Фагрим. – Я знаю язык, но тут оборвано поперек строк.

– И почерк беглый, неразборчивый... – вздохнул Спрут. – Ладно, возьмем его в Дом Стражи. Там света побольше, а для Даххи это родной язык, он прочитает... Ну-ка, Сверчок, беги на улицу и попробуй поймать стражников, там парни из седьмого десятка должны бродить по прибрежным улицам. Найдешь – веди их сюда, а мы с Фагримом пока осмотрим дом.

* * *

Сверчку повезло. Спустившись к морю, он услышал, как в начале Сырого переулка «крабы» переругиваются с двумя дюжими забулдыгами, которые не желали идти спать и собирались выбить ставни какой-то «рыжей стерве». Выслушав Сверчка, стражники сказали забулдыгам: «Попадетесь нам еще», оставили «рыжую стерву» с ее ставнями на произвол судьбы и поспешили на Яблоневую улицу. Там один из «крабов» повел пострадавшего товарища по десятку к лекарю, (хотя Кудни уверял, что сам дойдет, у него «котелок крепкий»). Ларш настоял на том, чтобы с ними отправился и Фагрим: все-таки ударился головой о стремянку! Второго стражника, приведенного Сверчком, оставили сторожить дом и мертвеца. А десятник, взяв с собой «лиса»-новичка, решил заглянуть к соседям убитого Гикфи.

* * *

– Они сейчас спят, – боязливо сказал Сверчок, стоя у калитки. – Как это можно – взять да разбудить Сына Клана?

– Ты уже знаешь, кто тут живет? – одобрительно улыбнулся Ларш.

– Рассказала хозяйка, у которой комнату снимаю.

– А, понятно... Но ты не робей. Я с этими ребятами столько вина выпил, столько вечеров в этом доме провел, часто и ночевать оставался...

И Спрут грохнул кулаком в дверь.

Стучать пришлось недолго. Отворил слуга-наррабанец – и согнулся в поклоне, узнав позднего посетителя.

– Тархи, хозяин спит? – спросил Ларш.

– И хозяин спит, господин мой, и гости его спят.

– Гости?

– У хозяина заночевал его двоюродный брат. И их новый друг из Наррабана. Имени при мне не называли, но сразу видно, что вельможа.

– Так. А ты что-нибудь слышал на дворе у твоего соседа, господина Гикфи?

Слуга чуть замешкался. Но ответил твердо:

– А я тоже спал, господин мой. Как хозяин и гости закончили игру в «радугу», так я игральную доску унес, сел у себя в каморке – может, позовут? И не заметил, как сидя уснул. А потом проснулся, глянул – все спят уже. Я проверил, не осталось ли свечей, чтоб не было пожару. Да и тоже лег.

– Ясно. Буди хозяина.

– Из-за чего шум? – послышался из комнаты голос. – Ларш, это ты? Заходи тихо, у нас все спят.

В коридор вышел высокий загорелый бородач без камзола, босой, в мятой рубахе и штанах.

– Сейчас не будут спать, – пообещал десятник. – В соседнем доме беда случилась.

– Что за беда?

– Ты Гикфи когда последний раз видел, Шеркат?

– Сегодня... то есть вчера вечером уже, а что?

Ларш молчал, но смотрел так, что Шеркат недоуменно продолжил:

– Вечером, в театре. Он новую книжку купил. Я шутки ради предложил ее мне продать, так он обиделся и убежал. Так что случилось-то?

– Его убили.

– Как – убили? – послышался сверху звонкий, совсем не сонный голос. Заскрипели ступеньки. В коридор откуда-то сбоку спустился хрупкий миловидный юноша, тоже босой и одетый так же, как Шеркат – с той разницей, что поверх рубахи на его плечи был наброшен плащ, скрепленный у горла круглой серебряной застежкой. При виде этого плаща Сверчок согнулся в низком поклоне: плащ был расшит лебедями – знаками Клана.

– Здравствуй, Арризар, – улыбнулся юноше Ларш. – А чего ты на чердак влез?

– Гость у меня, Райши-дэр из Нарра-до. Мы в «радугу» поиграли, а потом спать улеглись. Не гнать же гостя на улицу! Он остановился в Наррабанских хоромах, это далеко, а мы еще и выпили. Я ему хотел кровать уступить, но он сказал, что ему на ковре привычнее. Мы ему выделили ковер и подушку. Шеркат лег на кровать, а я – наверх, на чердак, там топчан стоит. Летом там еще и лучше, прохладнее. – Он улыбнулся – и тут же посерьезнел, даже побледнел: – Я дурак. Бренчу всякий вздор, а Гикфи убили. Как же так, а?

– Ты что-нибудь слышал с чердака? – вопросом на вопрос ответил Спрут.

– Нет, я крепко сплю.

– Это у нас фамильное, – хмыкнул Шеркат. – Я тоже крепко сплю. И тоже ничего не слышал.

Их голоса разбудили гостя. Райши-дэр высунул голову в коридор, учтиво поздоровался по-наррабански, но тут же спохватился и перешел на грайанский язык. При виде черно-синей перевязи стражника он глянул было на Ларша высокомерно. Но услышал слова «Сын Клана Спрута» и поклонился со всем почтением.

Как тут же выяснилось, Райши-дэр тоже спал и ничего не слышал. Но когда при нем произнесли имя убитого – выругался на родном языке и спросил, остались ли у покойного наследники.

Оказалось, Райши-дэр приехал в Аршмир по прихоти своей возлюбленной Сайти-шиу. Та сказала: «Если хочешь назвать меня женой – найди и привези мне наш семейный талисман: книгу, которую отец завещал двум своим дочерям». Осиротевшие сестры остались почти без денег, поэтому старшая сестра продала книгу. Судьба наказала ее за это: сестра вскоре умерла. А младшую взяла в дом троюродная тетка, полюбила как родную и теперь дает за нею богатое приданое. Но Сайти-шиу не желает идти замуж без книги, на которой лежит отцовское благословение. Влюбленный Райши-дэр пошел по следу книги, почти настиг ее в Аршмире. Узнал, что книгу только сегодня – ах, уже вчера! – купил почтенный собиратель Гикфи. Наррабанец нашел его в театре, заговорил о сделке, но этот необычный человек затопал ногами и в гневе убежал. А теперь он мертв, ах, какая беда, какая беда... Нет, Райши-дэр ничего не слышал. А убийца был грабителем? Он унес из дома жертвы какие-нибудь книги?

– Будем разбираться, – вздохнул Ларш. – А что за книга-то?

– Большая, толстая, переплет из телячьей кожи, на нем вытиснена роза в рамке из танцующих кобр. Кобра, да будет известно моему господину, у нас в Наррабане есть символ охраны женской чести. У книги есть примета: оттиск перстня на внутренней стороне переплета. Автор неизвестен, переписчик – Айсу из Горга-до. Называется книга «Тропа благочестия и добродетели».

* * *

Когда стражники вышли из дома Арризара, уже начало светать.

– Ступай домой и спи, – распорядился десятник. – Свободный день не дам, но разрешу опоздать.

– Я лучше сейчас – в Дом Стражи! – затрепыхался Сверчок. – Ужас как хочется узнать, что написано на том клочке бумаги! Который был в кулаке у мертвеца!

– А мы все равно до обеда не узнаем, я Даххи вчера с поручением отправил, к обеду вернется. Иди к себе и постарайся урвать хоть немного сна! Это приказ.

* * *

И впрямь уже светало.

Солнце еще не поднялось над аршмирским портом, но тьма редела, становилась серой, а небо побелело. Над морем стояла тишина, лишь слышны были всплески весел рыбачьей лодки – а саму лодку не видно было в темном море.

Не кричали чайки, спали на черной воде. И, возвышаясь над волнами, спали корабли. Добрались до порта, можно отдохнуть...

На борту одного из кораблей мирно дремал вахтенный матрос. Он не слышал, как по якорной цепи ловко спускалась гибкая фигурка.

Девчонка-подросток, совершенно голая и такая темная, что сливалась с темным бортом, была укутана, как плащом, длинными черными волосами. В зубах она держала большой узел из оранжевой ткани, и это было единственное цветное пятно, которое могло бы ее выдать.

Но никто – ни с берега, ни с корабля – не заметил, как девочка бесшумно скользнула в воду и, не выпуская из зубов узла, поплыла к ближнему мысу, подернутому дымкой тумана.