Гробовщика звали?!

Пролог

Открытая часть многомерной вселенной. Один из миров.

Штурм главной цитадели Ордена Гробовщиков продолжался уже шесть лет, одиннадцать месяцев и тридцать дней. За это время успели исчезнуть целые города, ордена и надежды, но ритуальный зал оставался по-прежнему нетронутым. Трона был пуст. А у его подножия стоял молодой мужчина — на вид не старше двадцати пяти лет.

Чёрная форменная куртка-плащ, укороченная спереди ради удобства движений, с удлинёнными полами по бокам и сзади, украшенная серебристой вязью рун, словно тёмное покрывало, окутывала крепкую фигуру мужчины. Когда-то этот наряд олицетворял власть и уважение. Теперь же он выглядел скорее как символ скорби.

В зал вошли трое.

Трёхметрового роста рыцарь в костяной броне с огромным двуручным мечом-фламбергом за плечами — при каждом его шаге из трещин доспехов вырывалось тусклое мерцание мертвенного огня.

Девушка, парившая над полом в порванной мантии — её босые ноги едва заметно зависали над каменным полом, а края одежды колыхались, будто она находилась под водой.

Человек в маске черепа с прямоугольником посередине лба, облачённый в простую чёрную мантию. Он остановился на шаг позади, как и подобает верному советнику.

Магистр не сразу посмотрел на них. Несколько секунд он стоял неподвижно, словно прислушиваясь к чему‑то далёкому. Или к тому, чего уже не было.

— Магистр, — негромкий голос человека в маске плавно разлился под высокими сводами зала, — слуги Безымянного вызвали Мертвый Легион и заблокировали связь с Предвечной. Нам не удаётся установить контакт ни с одним из Великих Орденов. Все крепости разбиты. Ритуал перерождения успели пройти пять кругов из тринадцати. Все силы слуг Безымянного направлены на штурм наших последних рубежей. На данный момент внутри цитадели находится только два человека. Поэтому я прошу вас первым пройти ритуал перерождения. Я же активирую систему уничтожения цитадели и уничтожу свою душу, чтобы не оказаться под знаменем Скверны.

Слово «два» повисло в воздухе особенно тяжко. Всего десятилетие назад их насчитывалось сотни тысяч. Год назад — уже сотни. Именно он отправлял их на передовую, навстречу Люцеусу, навстречу Мёртвому Легиону... Каждый раз убеждая себя, что иначе нельзя.

Зал погрузился в тишину. Лишь откуда-то снизу, сквозь толстые слои камня, слабо пробивались глухие удары сражения и грохот мощных заклятий. Эхо взрывов дрожало в стенах, но сюда, в самый центр, не проникал ни дым, ни запах крови. Зал создавался как сердце ордена — и как его склеп.

Крепость проектировали и возводили Архитекторы по специальному заказу ордена. На это было потрачено баснословное состояние, которого хватило бы, чтобы приобрести парочку относительно скромных миров. И даже этого оказалось недостаточно: пришлось предоставить им технологию ловушки душ, а также изготовить для них пятьдесят Гробов — чрезвычайно мощных артефактов, способных создавать особую нежить, свойства которой зависят от материала, использованного при их создании.

Так много усилий, столько знаний, столько погибших — и всё ради того, чтобы теперь стоять одному возле пустующего трона. Но даже самые прочные сооружения не способны уберечь от предательства вчерашних товарищей, считающих ныне, что именно Скверна способна даровать им силу большую, нежели орден.

Магистр медленно сжал кулаки. Костяшки побелели, руны на рукавах дрогнули.

Идиоты.

Сколько раз он предупреждал, разъяснял последствия союза с Безымянным. Его слушали, соглашались, аккуратно конспектировали… и вновь бежали за лёгким путём усиления, подобно детям, играющим с огнем. Сначала это произошло среди иных орденов. Позже — в рядах его собственного.

Особенно ярко всплыла в памяти та битва.

Люцеус — некогда бог света, любимый фанатиками-жрецами, яркий пример добродетели для половины обитаемого мира. Он обещал безопасность, исцелять раны, творить правосудие. Скверна сулила лишь одно — неограниченное могущество. Как обычно, её предложение оказалось заманчивее.

Он уже убивал богов и до этого — сбившихся с пути, падших безумцев, тех, кто слишком далеко углублялся в тайные знания. В отчётах это аккуратно называлось «ликвидацией божественных аномалий». Никому и в голову не приходило давать за это прозвища.

Но именно с Люцеусом всё пошло иначе.

Он до сих пор помнил, как небеса раскололись, когда тот принял дар Безымянного. Как золотое свечение исказилось и позеленело, потемнело, потяжелело. Как свет превратился в ослепляющее гниение. Храмы сгорали изнутри, жрецы взрывались потоками тухлого сияния, а молитвы оборачивались криками.

Тогда ему пришлось убить бога света на глазах у его собственного пантеона и миллионов смертных. Разорвать сияющий панцирь, вынуть сердце, заполнить его мёртвой тьмой, чтобы осквернённый свет угас окончательно.

С тех пор за его спиной шептали: «Убийца Люцеуса».

Не «убийца богов», не «богоборец» — именно Люцеуса. Слишком громкое падение, слишком заметный свет, слишком много свидетелей. Остальные боги умирали тише.

Он поднял голову и посмотрел на троих у входа.

— Филип, Азазелл и Тина, — размеренно начал мужчина, стоящий у подножия трона. Голос его прозвучал хрипло, словно произнесённые слова принадлежали человеку, живущему уже не первое столетие, что соответствовало действительности, но в глубине звучала сталь. — Я, как последний Магистр Ордена Гробовщиков, Друг Смерти, Проводник к Предвечной, Лорд Могил, Очищающий и Убийца Люцеуса, отдаю приказ: немедленно приступайте к проведению обряда перерождения.

Он ненадолго умолк, словно стараясь подавить неприятный привкус во рту.

— Сам я осуществлю запечатывание этого мира, — продолжил он чуть тише, — ликвидировав двенадцать кругов и переведя Главную Цитадель в режим консервации. А затем - уйду.

Слова «запечатаю» и «уничтожу» дались ему легче, чем «уйду». Покинуть поле боя, оставить Орден Гробовщиков, созданный и охраняемый годами совместно с товарищами, предать стены, значило испытать боль острее любого клинка.

Но всё, что можно было спасти здесь, уже было потеряно. Осталась только надежда, что где-то, в другой жизни и другом мире, ему удастся не совершить те же ошибки.

Тишина чуть сгустилась. Первой отреагировала Тина.

Девушка в разорванной мантии скользнула немного ближе к полу, почти соприкоснувшись коленями с ним — это был её способ выразить почтительный поклон. Черты лица оставались скрытыми под глубокими тенями капюшона, но тонкие пальцы судорожно сжали ткань. Её глазницы — когда‑то живые, сейчас светящиеся мягким призрачным светом — на миг вспыхнули ярче.

— Как прикажете, Магистр, — голос девушки оказался тихим, похожим на шелест сухих костей, но в нём читалась невыносимая боль. — Я выполню всё, как полагается.

Азазелл, костяной рыцарь, опустился на одно колено. Массивные пластины брони лязгнули, огромный фламберг глухо ударился о камень пола. Из пустой глазницы воина вырвался чуть более интенсивный свет мёртвого пламени.

— Я останусь здесь до конца, повелитель, — глухо проронил он. — Моя клятва обязывает охранять вас и цитадель, покуда у меня есть хотя бы одна целая кость.

Сам прекрасно осознавая неизбежность финала, рыцарь продолжал говорить таким тоном, будто речь шла всего лишь о следующем рубеже обороны, а вовсе не о последнем.

Филип, человек в черепоподобной маске, сохранял полную неподвижность, однако воздух рядом с ним внезапно уплотнился, наполнившись энергией. Глубоко вздохнув, будто готовясь собраться с духом, он наконец разрешил себе еле заметный короткий кивок.

— Я выполню приказ, — сказал он негромко. — Но позвольте не соглашаться с вашим решением уйти последним с этого поля боя, Магистр.

В его голосе не было открытого протеста, только усталое упрямство того, кто слишком долго шёл рядом.

— Я не ухожу первым, — сухо ответил Магистр. — Я ухожу последним.

Он задержал на Филипе взгляд и устало добавил:

— Ты и так заплатил достаточно. Я не позволю Скверне забрать и тебя.

Где-то в глубине цитадели снова глухо содрогнулись стены: ещё один слой обороны пал. Над залом на миг пронеслась еле заметная рябь — защитные чары адаптировались к новому давлению.

У бывшего Убийцы Люцеуса, Последнего Магистра Ордена Гробовщиков, осталось всего несколько решений. И ни одно из них не могло вернуть тех, кого он уже потерял.

Глава 1

Детская комната в имении рода Кощеевых.

Да. Я — очередной перерожденец.

В свои молодые годы я прочёл немало романов о перерождении сильных и не очень личностей в других мирах или спустя века в своём. Читал, кивал, ухмылялся и думал, что в реальности никто не будет настолько упёртым, чтобы добровольно лезть в такие эксперименты.

А потом сам провёл ритуал, который должен был не просто сохранить мою душу и память, но ещё и не выпустить их за пределы этого мира. И, как водится, всё пошло не совсем так, как планировалось.

Я не подозревал, что в одном мире может оказаться не одна обитаемая система, а как минимум две.

Как я смог сделать такие выводы? Просто.

Моя нынешняя семья, а конкретно мать, считает, что если ребёнку с пелёнок включать познавательные аудиокниги для детей вместо колыбельных, это поспособствует его лучшему умственному развитию.

Я, как человек, который уже разок дожил до звания Магистра, позволю себе сомневаться, но спорить, будучи двухнедельным младенцем, несколько затруднительно.

Так вот: в моей системе было всего пять планет, и вторая была единственной обитаемой. А здесь их девять, и живём мы на третьей.

Убедиться в этом я смог через неделю, когда моё зрение наконец-то обрело чёткость. В детской на ночь включали светильник, который показывал звёздное небо и местные созвездия, попутно весело болтая детским голоском о том, «какая замечательная у нас система и как дружно в ней живут планеты».

И я мог бы предположить, что сошёл с ума, что это всё — странный посмертный бред, но тут вступает в игру мой последний аргумент.

Призраки этого замка.

Я говорю о слепках личности, которые существуют после смерти живых. С парочкой я уже познакомился. И, честно говоря, галлюцинации обычно не щекочут тебя чужой магией.

Дело было так.

***

Небольшая комнатка, по меркам Прохора Константиновича Кощеева, совсем не подходила для места обитания наследника графского дома Кощеевых. Но возразить правнуку он не мог. А даже если бы и попытался, всё равно бы не вышло.

Кощеевы — потомственные некроманты школы плоти и кости, а вот призрачный путь их род не осваивал и, соответственно, общаться с предками не умел.

А ведь в этом замке осталось тринадцать членов рода и больше сотни гвардейцев, готовых помочь живым. И все — немые, невидимые, забытые.

«Эх, старость — не радость. А всё проклятые шведы с их Видящими из рода Хельдар! Паскуды! — ворчал Прохор про себя, медленно проплывая сквозь каменную кладку. — Ведь был же у нас Константин! Первый за несколько поколений одарённый со склонностью к школе духов! Был…»

В слове «был» сквознула такая усталость, что каменные плиты коридора, казалось, тоже её почувствовали.

Покачав головой и пролетев пару этажей склепа, Прохор решил снова посмотреть на внуков. В живых у него оставались только они. Остальные — внизу, по соседству.

Поднявшись ещё выше, он влетел в спальню Алёны.

Маленькая егоза опять проснулась посреди ночи и играла в куклы, спрятавшись под скатерть и включив светильник‑гриб. Розовая пижама с цветочками снова сползла до колен. Запнётся ведь, ударится, снова разбудит нянек, потом мать с отцом будут носиться, как сумасшедшие…

А дар? А дар ещё спит. Тихий, тёплый, где‑то глубоко внутри.

«Ну ничего, ещё два года есть, — успокаивал он сам себя. — Иначе судьба рода будет держаться только на мальчике. И опять всё на мальчика…»

В этот момент непослушные чёрные волосы девочки попали ей в рот. Отплёвываясь, она выбралась из‑под стола, стукнулась об столешницу и грохнулась на пол. Волосы, словно веер, окружили милое личико с яркими зелёными глазами.

«Вся в мать. Хотя и на бабушку Зинаиду тоже похожа», — с мягкой улыбкой произнёс Прохор.

Умереть не проблема. Проблема — смотреть потом на правнучку, которая так похожа на всех, кого ты уже похоронил.

В этот момент глаза девочки наполнились слезами, и комнату оглушил её рёв.

«Ну вот, снова… Пойду отсюда, — обречённо вздохнул призрак. — Если не будут высыпаться, ещё решат, что виноваты злые духи. А потом начнут ставить печати, выжигать комнаты… Мне только этого не хватало».

Пролетев ещё один этаж и пару кабинетов, Прохор оказался в небольшой комнатке со всеми атрибутами, соответствующими детской.

Освещал её светильник в виде ночного неба, медленно вращающийся и бормочущий что-то о термопревращениях и о том, как в этом участвует манна. До сих пор Прохор не мог привыкнуть к тому, что детям теперь рассказывают о термодинамике вперемешку с азами магии.

Подлетев к колыбели и склонившись над ребёнком, призрак всматривался в черты лица наследника.

«Вот что значит сильная кровь», — с гордостью думал Прохор, глядя на младенца. Краснота и отёки — неизменные спутники тяжёлых родов — уже сошли. Голова покрылась очень светлыми рыжими волосами. Большие глаза цвета вороной стали. Прямой нос, острые скулы с налётом детской пухлости.

«Вот бы ещё и дар не подкачал. Да, внучек? Ох как смотришь, будто видишь меня… Смешной ты. Если бы ещё и правда видел…»

С моей стороны всё выглядело немного иначе.

В старости я видел куда более жуткие вещи, чем ночники в форме галактики и привидение в смокинге. Но это привидение смотрело на меня так, словно перед ним открылся сундук с золотом. Честно говоря, немного неловко, когда на тебя так вылупляются, пока ты лежишь голый и беззащитный в кружевной колыбели.

«Если это и бред, то мозг у меня остроумный, — устало отметил я. — Только в моих галлюцинациях могли совместить бабушкину мебель, графские гербы и живого призрака с физиономией уставшего пенсионера».

И тут произошло то, что в семьях древних родов случается редко, а у молодых — раз в столетие, если вообще случается.

Я почувствовал, как в глубине груди — там, где в прошлой жизни располагался аккуратно закрытый источник некромантии, — что‑то треснуло. Как будто кто‑то снял тяжёлую пломбу.

В глазах мальчика вспыхнула искра, затем ещё одна и ещё. Зелёные искры дара сверкали всё ярче, пока глаза не вспыхнули ярким пламенем стихии, навсегда сменив их цвет. В груди ребёнка, под сердцем, пробудился источник силы. Волна энергии прошлась по всей комнате и вырвалась за её пределы, накрыв всю территорию замка и уйдя дальше.

Да, это было больно. Да, это было знакомо. Да, я в этот момент окончательно перестал надеяться, что «всё приснится».

— Агу! — маленькая ручка с трудом поднялась и указала на Прохора Константиновича.

Поражённый увиденным призрак рефлекторно сместился в сторону, но ручка младенца продолжила двигаться вслед за ним, а мои глаза смотрели прямо ему в глаза.

«Так, — успел я подумать, — рабочая теория: я снова некромант. Сильный. Очень. И да, я только что официально показал это первому попавшемуся родственнику‑призраку. Молодец, Магистр, стратег от бога».

— Агуа! — от ладошки вылетел сгусток силы и впитался в Прохора. Его тело, из бледно‑зелёного и почти потухшего, наполнилось энергией и засияло.

Прохор даже не сразу понял, что произошло. Его контуры стали плотнее, воздух вокруг — прохладнее, звуки — чётче. Он впервые за долгие годы почувствовал себя не полупрозрачной тенью, а чем‑то… живым? Почти живым.

«Кто ты?» — отчётливо услышал старик. Не ушами — глубже.

— Видящий… — столько ошеломления прозвучало в его голосе, что его бы хватило на целую роту новобранцев.

Где‑то внутри у него вспыхнула почти забытая надежда. Та самая, детская, на которую взрослые обычно сверху навешивают цинизм, долги и похоронные речи.

Однако разговор был прерван гулом сирены и топотом гвардейцев.

В комнату ворвалась высокая женщина с тёмными волосами, заплетёнными в толстую косу, в тапочках и телесном махровом халате с гербом рода. За ней в комнату, держа на руках девочку, влетел высокий жилистый мужчина в рубашке и брюках. Последним вошёл похожий на дворецкого старик.

— Господин, госпожа, быстрее! — выпалил он. — Вам срочно нужно спрятаться в бункер, пока мы не найдём источник выплеска энергии!

И вот она — немая сцена.

Детская комната. В колыбели — мальчик, от которого исходит зелёный свет. Над ребёнком левитирует полупрозрачный пожилой мужчина в старинном смокинге. Напротив — ошарашенные граф с дочкой на руках, графиня и дворецкий.

И только девочка смотрит на это с восхищением. Она вытянула руку и показала пальцем на призрака:

— Деда!

Прохору на миг показалось, что у него снова есть сердце — просто для того, чтобы пропустить через себя этот крик.

И как по мановению руки свет из колыбели потух. Я, если честно, изрядно вымотался и был не против вздремнуть. Призрак стал невидимым. Сирена смолкла.

Через минуту тишины в комнату зашёл гвардеец.

— Господин, аномалия с мощным выбросом силы исчезла. Источник не определён. Предположительно, он находится где‑то рядом с замком либо внутри, просим вас пройти в бункер, пока мы прочёсываем имение…

— Федя, заткнись, — голос у бати был уставшим, но в нём уже появилась привычная твёрдость. — Не нужно ничего искать. Это Алексей пробудился.

«Ну здравствуй, новая жизнь», — успел подумать я, прежде чем усталость окончательно накрыла.

— Дима, не выражайся при детях, — мама дала отцу лёгкий подзатыльник и взяла сестру на руки. Та продолжала показывать в сторону колыбели и наперебой расспрашивать, что это был за летающий и светящийся деда.

Где‑то за их спинами тихо стоял Прохор, уже скрытый от живых, и с невозможной для мертвеца нежностью смотрел на меня.

«Видящий, — почти благоговейно повторил он. — Ну, шведы, берегитесь…»

***

Дмитрий Александрович Кощеев работал в кабинете, когда поместье поглотила волна нейтральной энергии с чёткой примесью смерти. Как и все поместья знатных родов, его замок был защищён от всех возможных типов атак и в первую очередь — от магии смерти и земли.

Как и все в его роду, он понимал всю опасность отмеченных этими школами.

Волна прокатилась по костям, как удар колокола. На миг у Дмитрия перехватило дыхание: если это вражеский прорыв, до детей он может просто не успеть.

Быстро закинув документы в сейф и щёлкнув замком, граф вылетел из кабинета и побежал сначала в спальню дочери, а затем — в детскую сына. Гвардия среагировала быстро: ворота были закрыты, подняли трёхслойную защиту — недавнее приобретение рода.

Но когда Дмитрий ворвался в детскую, он никак не ожидал увидеть над колыбелью призрак прадеда. Не в старых хрониках, не во сне, а вживую — сейчас, здесь.

Секунду он просто стоял, вцепившись рукой в косяк, пытаясь решить, не сошёл ли он, часом, с ума.

Призраки в этом замке, конечно, были, но семья их не видела уже много поколений. А тут — отчётливый силуэт Прохора Константиновича, в старинном смокинге, да ещё и над ребёнком, излучающим зелёный свет.

И главное — Дмитрий кожей чувствовал: волна силы пришла не извне. Источник был здесь, в их крови. Это пугало… но пугало куда приятнее, чем мысль о внешнем враге.

Немного придя в себя и отдав распоряжения гвардии, он отправил жену с дочкой спать, заверив всех, что опасности больше нет. Лишь после этого подошёл к кроватке.

Алексей смотрел на него с любопытством и… оценкой. Взгляд, никак не соответствующий младенцу пары недель от роду. Глаза сына сменили цвет на ярко‑зелёный, и в их глубине плясали остатки только что утихшего пламени.

Граф взял мальчика на руки, аккуратно поддерживая головку, закутал его в плед и понёс в место Силы Рода.

По пути он часто смотрел на малыша и всякий раз находил всё больше черт Кощеевых. В будущем у него будут острые скулы и подбородок, греческий профиль носа и яркие рыжие волосы. От матери ему досталась только забавная ямочка на правой щеке.

«Настоящий Кощеев, — с неожиданной для себя гордостью отметил Дмитрий. — Ещё бы и голова была не хуже предков…»

Через несколько минут они спустились в пещеру под замком, где стоял алтарь рода Кощеевых.

Каменный стол с вплавленной в него чашей и фигурой старца с посохом, выполненные из чёрного оникса. Когда‑то здесь просто стоял обелиск из этого камня. В те времена, в ещё не закрытую пещеру, вошли двое: Император и основатель рода — Васильев Николай Кощеев, носивший множество говорящих прозвищ: Тёмная Длань Императора, Смерть Севера, Орда.

Кощеевы — один из немногих родов, ни разу не предававших Империю в её противостоянии с северными странами. Швеция, Дания, Империя Северных Морей — или, как их ещё называли, Северный Союз — многократно подкупали или брали в заложники аристократов приграничья и переманивали их на свою сторону. Империя отвечала тем же, и напряжение в этих землях никогда не спадало.

Но только самые древние рода, которые ни разу не переметнулись к противнику, смогли сохранить свой алтарь.

Для Дмитрия этот зал всегда был местом тихих ритуалов и редких, сдержанных откликов алтаря — короткая фраза, лёгкое свечение, предупреждение. Ничего похожего на то, что происходило сейчас, он никогда не видел.

Подойдя к столу, Дмитрий аккуратно положил сына на гладкий камень и отошёл на шаг. Алексей немного поёрзал и успокоился — и в этот момент алтарь ожил.

Чаша заполнилась зелёным огнём, глаза старца стали молочно‑белыми, а глубокая трещина на посохе медленно затянулась.

— В РОД ВЕРНУЛАСЬ СИЛА! СЛАВА РОДУ! СЛАВА ИМПЕРИИ! — раскатистый голос, словно выросший из самого камня, прокатился по пещере.

Дмитрий вздрогнул. Алтарь поднимал голос так редко, что до этого дня он слышал подобное только однажды — в детстве, на чужом посвящении, и то издалека. Сейчас же каждое слово будто ударяло в грудь.

Огонь засиял ярче, маленькие камни, лежавшие рядом с алтарём, поднялись в воздух и собрались в небольшой черепок на вершине посоха.

— ПРОСТУПОК КОНСТАНТИНА ПРОЩЁН! НО НЕ ЗАБЫТ! СМЕРТЬ ВРАГАМ РОДА! СМЕРТЬ ХЕЛЬДАР! СМЕРТЬ ВРАГАМ ИМПЕРИИ!

Дмитрий нахмурился. Имя Константина для него всегда было семейной тенью: о «проступке» говорили шёпотом, без подробностей. Но даже не зная сути, он понимал главное — алтарь только что снял с рода часть давнего груза.

В помещении стало холоднее. Холод был не от сквозняка — от той самой древней силы, о которой детям обычно рассказывают шёпотом.

Огонь в чаше утих, но не потух, глаза старца снова почернели, возвращаясь к прежнему виду.

Граф подошёл к сыну и осторожно взял его на руки.

— Ну что, Алексей, — тихо произнёс он, глядя в зелёные глаза ребёнка, — ты наш маленький гений… Главное теперь — тебя защитить, малыш.

Страх, вцепившийся в него при первой волне силы, понемногу отпускал, уступая место тяжёлому, но светлому чувству: его сын не просто выжил — он стал тем, кого алтарь признал надеждой рода.

Он невольно улыбнулся. Улыбка получилась усталой, но светлой. Дмитрий уже собирался уйти и уложить сына спать, когда из стен, потолка и пола начали вылезать призраки.

Сначала — лёгкий туман, затем контуры, затем фигуры.

Впереди стояли двенадцать стариков и одна старушка, а за ними, преклонив колено, — больше сотни гвардейцев в старинных доспехах и мундирах.

Обычно предки предпочитали наблюдать из тени, не вмешиваясь. Выйти всем разом — значит, признать, что случилось нечто по‑настоящему важное. Так делали только ради основания рода… и, похоже, теперь — ради его продолжения.

Дмитрий невольно крепче прижал к себе сына. В нормальной ситуации появление такой свиты духов означало бы очень серьёзные проблемы. Сейчас же он отчётливо чувствовал: угрозы от них нет. Только ожидание, древнее и требовательное.

Вперёд вышел уже виденный ранее Прохор Константинович.

— Ну что, внучек, вот и свиделись, — улыбаясь, сказал прадед.

В его голосе прозвучала не только радость, но и тихое облегчение того, кто слишком долго ждал и наконец‑то дождался.

***

Ну бывает же конфузы. Так я и познакомился со своим прапрадедом — Прохором Кощеевым.

Многое я узнал из разговоров с ним и другими родственниками. То, что я перерожденец, их вообще не смутило. Оказалось, это далеко не редкость. Скорее, профессиональное заболевание сильных некромантов.

Они рассказали, что в их мире нет единой школы некромантии. Почему так — никто точно не знает. Слышали только, что около десяти веков назад, где‑то в Персии, произошло массовое восстание кладбищ и призыв орд духов. Огромной ценой, с чудовищными потерями и усилиями множества великих некромантов того времени удалось уничтожить некоего Вестника Скверны.

Вот только после этого ни один некромант больше не может изучить единую школу смерти и может развиваться только по одной из трёх школ.

Школа плоти и кости, или же мертвеца — отвечает за создание зомби, скелетов, химер и развитие медицины в некоторых её мрачных отраслях.

Школа духов — призыв и управление слепками душ людей и животных, борьба с астральными сущностями, лечение и очищение душ от негативной энергии.

Школа проклятий — боевая и защитная артефакторика и ритуалистика на негативной энергии и стихии смерти.

В Российской Империи в основном практикуют первую и третью школы. В северных королевствах упор идёт на вторую. В остальных странах всё зависит от традиций и соседей.

Про свою новую жизнь могу сказать, что это… весело. В извращённом, некромантском смысле этого слова.

Раньше у меня не было кровных родственников. Я был сиротой, которого продали странствующему некроманту. А тот привёл меня в тогда только появившийся орден Гробовщиков. Тогда правила в нём были значительно жёстче. Из ста адептов выживало не больше двадцати.

Когда я прошёл уже шесть кругов, на орден было совершено первое нападение со стороны ближайших стран. Мы победили и приняли решение изменить обучающую программу. Теперь обучение заканчивали уже шестьдесят из ста.

А когда через семь веков я стал Магистром, обучение проходили почти все сто, а тех, кто не прошёл, просто выгоняли, заключив с ними контракт о запрете передачи полученных знаний. Прошлые Магистры предпочитали устранять всех неудачников, и именно из‑за этого орден долгое время считался тёмным, что чуть не привело к его уничтожению Великими орденами.

Сейчас же я обрёл то, чего прежде не знал.

Защиту и наставничество отца и предков. Любовь и заботу матери. Понимание, ревность и капризы от сестры.

В ордене все были друг другу братьями, сёстрами и соперниками. В семье же всё иначе. И это не всегда можно описать словами.

Так я и рос и развивался как наследник графского рода Кощеевых. Я — первый за несколько столетий полноценный некромант и надежда рода. Алексей Дмитриевич Кощеев.

Глава 2.1

Семнадцать лет спустя.

Да, уже семнадцать лет я живу в этом мире. За это время не произошло ничего из ряда вон выходящего, но, пожалуй, именно это мне и было нужно — покой. Моя новая семья окружила меня невероятной заботой, пытаясь оградить от любых невзгод.

Но что, собственно, может считаться опасностью для некроманта? Весьма любопытный вопрос.

За эти годы я окончил начальную и среднюю дворянскую школу. Пожалуй, об этом стоит рассказать подробнее.

В этом государстве образованию уделяется колоссальное внимание, и на него выделяются огромные средства. И начинается все с самого раннего возраста.

В аристократических семьях до двенадцати лет дети получают домашнее образование. Затем, с двенадцати до семнадцати, их отправляют в региональные школы. Там основной упор делается на основные дисциплины, а также на факультативы: боевую, магическую, управленческую, экономическую и дипломатическую подготовку. С пятнадцати лет дополнительные предметы выходят на один уровень с остальными.

К семнадцати годам бояре считаются относительно совершеннолетними. Большинство дворянских семей стремятся отправить своих отпрысков в столицу для поступления в Первую Имперскую Академию.

Система образования для простолюдинов устроена сильно иначе.

С трёх до шести лет дети посещают сады, где их учат командной работе и взаимопомощи.

С шести до двенадцати — начальная школа. Занятия там проходят в игровой форме: детям рассказывают о правилах поведения в обществе, о том, что должен уметь самостоятельный человек, знакомят с искусством, историей и профессиями, чтобы пробудить интерес к учёбе.

С двенадцати до пятнадцати идет средняя школа. И с пятнадцати до восемнадцати лет они учатся уже в старших школах. После выпуска из которых у выпускников есть два пути: либо поступить в профессиональную школу на три года и сразу идти работать, либо выбрать колледж или университет, где обучение длится до 25 лет. После чего они могут посвятить себя науке и получить профессорскую или докторскую степень.

Благодаря такой продуманной системе многие стремятся получить максимум знаний.

На сегодняшний день Российская Империя — одна из передовых держав в науке, артефакторике, магии и военном деле.

Увы, без минусов не обошлось. Коррупция, своячество, беспредел аристократии, а особенно "золотой молодёжи", замедляют развитие страны и создают множество конфликтных ситуаций.

Как, например, та, в которой оказался род Кощеевых.

— Господин, мы почти приехали.

— Спасибо, Ваня. Ты останешься со мной? — Иван вздрогнул и протёр платком лоб.

— Г‑господин, а можно я в сторонку отъеду, а?

— Иван, ты служишь мне уже год и до сих пор не привык? Серьёзно?

— Господин, ну к вашим родовым слугам я уже привык, а вот к личным — не могу. Простите, ваше сиятельство.

Черт, вообще сейчас я должен направляться в столицу, к сестре. Однако везут меня в сторону северных рубежей.

Разведка донесла что отряд Северного Союза, по примерным расчётам в пределах полной роты, пересёк границу и готовится к очередному вторжению. Как они это сделали? Да просто: очередные обделённые властью бояре решили перейти на сторону противника.

За семнадцать лет моей жизни это происходит уже в пятый раз. И сколько бы глава региона, Князь Северов, ни просил поддержки у короны, наши сообщения не проходили и половины пути до кабинета Императора.

Даже личные встречи не особо помогли: выделенное финансирование терялось в кабинетах бюрократов Канцлера. И никакое расследование не могло найти хищение. Хоть все и понимали, что эти средства уходят в казну Демидовых, нынешнего Канцлера Империи.

— Мы на месте, господин, — машина остановилась, и Иван открыл дверь.

Выйдя из салона и взяв протянутый мне саквояж из рук водителя, я разрешаю ему вернуться в имение.

Лагерь оборонительных сил РИ, как обычно, был полон суеты.

Средняя пограничная база вооружённых сил включала в себя несколько зон: учебную, складскую (включая автопарк и несколько вертолётных площадок), жилую и штабную.

На пропускном пункте дежурный встретил меня с улыбкой. Некроманты не пользуются популярностью, и это понятно. Однако именно военные по‑настоящему ценили магов, способных призвать или поднять существ, которые будут сражаться вместо них.

Конкретно в этой части меня уже хорошо знают, так как практику по некоторым предметам я проходил именно здесь. И большинство занятий были связаны не с боевыми действиями, а с помощью в медчасти.

В Ордене Гробовщиков слово «практика» звучало совсем иначе.

Любимый способ одного из моих наставников выглядел так: вытащить десяток адептов на окраину поля боя, ткнуть пальцем куда‑то в сторону клубящейся некротики и сказать:

«Вот там идёт настоящее обучение. Кто вернётся своим ходом — тот и молодец».

Никаких инструкций, никаких защитных кругов, никаких старших, страхующих твою ошибку. Если не видел раньше массовых чар — значит, увидишь впервые под огнём. А если не успел — станешь частью разборок уже в виде наглядного примера.

Был у нас и другой тип учителей. Те, кто вместо лабораторных манекенов использовали живых адептов, не угодивших им вопросами или характером. «Смотрите внимательно, — говорил один такой, вживляя проклятие в ученика. — У вас есть ровно пять минут, чтобы понять, как это снять. Каждой ошибкой вы платите телом объекта».

Объектом, естественно, был кто‑нибудь из нас.

Здесь всё было… мягче. И человечнее.

Первые тренировки в этом мире в госпитале при части отец организовал лично. Он просто привёл меня в перевязочную, поставил рядом с опытным военным лекарем и спокойно объяснил:

- Смотри. Не спеши. Спрашивай. Сначала — подстраховка. Самостоятельно полезешь только тогда, когда сможешь повторить всё в голове с закрытыми глазами.

У некромантов на самом деле очень много общего с лекарями, так как они — те, кто лучше всего понимает концепцию жизни и смерти. Преобразование некротической энергии, сращивание костей, нейтрализация отмершей плоти и тканей. Материала всегда хватало.

Разница была в том, что в этом мире меня впервые учили не только поднимать и разбирать, но и сохранять.

Пройдя в выделенные мне покои, я быстро переоделся в комплект одежды «Дружина 6В57МВ», состоящий из: комбинезона из тарасовского волокна с повышенной сопротивляемостью к магии и устойчивостью к взрывному и осколочному урону, бронежилета, перчаток, берцев, универсального рюкзака, четырёхслойного шлема, лёгкой винтовки и снаряжения для продвижения по горной местности.

Закрепил несколько артефактов и взял свой родовой жезл.

На плацу меня ждал десяток гвардейцев в тактической броне с нашивками рода и десяток солдат. Во главе у них был знакомый мне старший лейтенант Антон Гаврилов.

— Командир, к бою готов, — приложил руку к груди и обратился к офицеру.

— Выдвигаемся. Гвардейцы — позади, защищайте магов. Солдаты — вперёд.

Скажу честно: я не понимаю, почему я должен бегать по горам и искать шведов, когда можно было просто поднять могильник и отправить его вырезать всех предателей и вторженцев.

Когда‑то в Ордене мой первый «поход» выглядел иначе. Никаких вертолётных площадок, бронекомплектов и тактических построений.

«Вот тебе мантия, вот — нож, вот — кладбище и враг, — сказал тогда наставник. — Вернёшься с отрядом мертвецов — будешь считаться живым. Вернёшься один — посмотрим, есть ли смысл тебя лечить».

Тут же от меня почему‑то ожидают соблюдения устава, сохранения личного состава и минимизации потерь. Странные люди.

Через несколько часов бега, вечных спусков и подъёмов мы дошли до контрольной точки. Выйти на связь со штабом не получилось, поэтому мы продолжили действовать по плану.

Гвардия подготовила место для ритуала, солдаты поставили посохи концентрации, а прикомандированный к нам маг, из простых, установил барьер.

— Ваша светлость, можете начинать, у вас десять минут.

— Принял.

Снял рюкзак и достал оттуда привезённые из поместья ингредиенты: костную муку, три чёрные свечи и камень‑жертву. Посохом начертил фигуру, засыпал её мукой и по точкам силы поставил свечи. Посох — в центр, и поехали.

Я выпустил силу, и свечи зажглись зелёным пламенем. Поток энергии закрутился и начал ритуал. Через минуту горный уступ, который мы заняли, осветила вспышка света, и на поляну начали прибывать призраки животных. Затем — и людей.

В основном солдаты. Ну и пара туристов здесь оказалась.

А вот после пяти минут ожидания явилась моя личная призрачная гвардия: сто тридцать призрачных гвардейцев и тринадцать членов рода.

— Привет, внучек. Не даёшь старикам отдохнуть, да? — Прохор Константинович стоял впереди этой своры призраков, опираясь на трость так, будто у призрака могли уставать ноги.

— Приветствую, дедушка. Действуем по плану.

— А поболтать с дедой? — вот же ехидна. Как мне с ним при посторонних болтать? — Ладно… Ну что, старички да старушки, потрясём тем, что осталось?

— Ты кого старушкой назвал, пень трухлявый?! — старушка‑«божий одуванчик» в платье семнадцатого века и миленькой шляпке огрела деда тростью по хребту. — Я, между прочим, в твоём возрасте три полка в одиночку держала!

За их спинами призрачные гвардейцы загудели, кто‑то тихо хохотнул, кто‑то от души хмыкнул. Даже после смерти солдаты остаются солдатами: любой бой начинается с привычной перебранки.

И вот около двух рот призраков встают на край уступа и устремляются вниз, растекаясь по склону тугой волной, сканируя всю долину.

Чтобы не потерять контроль над заготовкой заклинания, пришлось закрыть глаза и применить Взор — стандартное заклинание для магов‑суммонеров, позволяющее видеть глазами привязанных существ.

Мир дёрнулся, размываясь, и тут же сложился заново — уже призрачным зрением.

Призраки лавиной сошли с горы и начали прочёсывать долину. Через пару минут они уже были у позиций предателей и сразу же нашли противника. Враг был численностью с расширенную роту и при поддержке гвардии родов‑предателей Империи. Всего — около четырёх сотен пехоты, три десятка танков и батарея артиллерии.

Противник засел в туннелях, построенных для Имперского тракта — самой прочной и огромной дороги, соединяющей все важные точки страны.

Я на секунду отпустил часть призрачных глаз и втянул воздух — грудь свело тугой болью.

Малый Хоровод — это, конечно, не Великий, но контролировать сразу две роты духов, десятки их позиций, эмоций, целей — удовольствие ниже среднего. По каналу связи между мной и Хороводом шёл постоянный поток шёпота, обрывков эмоций, чужих воспоминаний. Пару секунд зазеваешься — и вместо разведки у тебя получится истерика на полдолины.

Решил проверить, есть ли поблизости погосты. Для этого очистил парочку душ, позволив им переродиться, а высвободившуюся энергию направил на поиск. Каждое «очищение» отзывалось лёгкой пустотой под сердцем — силу приходилось считать.

Но, как и ожидалось, враг предусмотрел вмешательство некромантов и сжёг все доступные для них тела. Поэтому максимум — найти тела животных и без вести пропавших. Позиции противника также окружал магический купол.

— Командир, как мы и предполагали: враг закрепился в туннелях. Четыре роты при поддержке тяжёлой техники и батареи арт‑установок. Магический купол не позволит определить количество одарённых.

— Принял. Ждём указаний из штаба.

Пока командир отошёл и о чём‑то разговаривал со связным, я углубился в Хоровод, дожимая структуру ритуала. Нужна была не просто стая призраков, а управляемая буря.

На краю сознания привычно шевельнулась память.

Тогда, в прошлой жизни, не было ни ритуального круга, ни посохов концентрации, ни страхующих магов. Только я, скала, подножие которой заполнял Легион девонов, и небо, разорванное Скверной. Великий Хоровод без опор, без круга, на голой воле.

Две армии, сотни тысяч мёртвых — и я посередине, как гвоздь, который пытаются вырвать две реальности сразу. В тот раз я стер с лица земли горный массив и три боевых легиона, вместе с их демоническими командирами.

Выжил. Формально.

С тех пор я очень не люблю слово «Великий» рядом с Хороводом. И предпочитаю ритуальные мелочи, которых тогда не было.

Малый, по сравнению с тем, выглядел почти отдыхом. Почти.

Сила некроманта растёт в зависимости от поглощённой им при рождении и в течение жизни некротической энергии. Благо моя душа достаточно пропитана некротикой, что помогает моему дару семимильными шагами идти к былой силе.

По местным меркам я не вхожу в число гениев: к семнадцати годам мой ранг, как и у большинства сверстников, достиг уровня адепта. Всего существуют девять рангов одарённых.

Первый — новик или пробуждённый. Этот ранг присвоен всем, кто пробудил ядро. У аристократов это происходит примерно к пяти годам. Бывают и исключения: к примеру, я пробудил ядро этого тела на второй неделе жизни. Однако, кроме большего запаса маны и лучшей проводимости каналов, это мало что даёт. Плюсы от раннего пробуждения видны только после получения ранга мастера.

К десяти годам большинство детей могут освоить покров маны, что является главной задачей для получения статуса ученика. Даже не приняв стихию, такой покров может быть очень полезен, и каждый мало‑мальски одарённый человек может его освоить.

Когда ребёнок умеет высвобождать ману и применять покров, он начинает учиться призыву стихии. Отсюда и название ранга — ученик. Бывает и так, что стихия проявляется вместе с даром, но это в основном в древних родах.

Были случаи, когда в семьях потомственных магов воды рождался огневик или же в семьях практиков земли появлялся воздушник. С чем это связано, никто не может сказать. Просто такое иногда случается.

Когда ученик осваивает Стихию, он должен выучить несколько обязательных заклинаний своей школы. В роду Кощеевых — это: костяной щит, поднятие трупа, стрела смерти, лес рук, похищение жизни. После этого глава рода, а также комиссия магов из столицы принимают у тебя экзамен.

Я сдал его в тринадцать лет и получил ранг практика.

Дальше уже сложнее. Практик, или же адепт, должен учиться контролю энергии, потому что мана не бесконечна, и чем больше ты сможешь применить заклинаний, тем выше твои шансы выжить. Чтобы стать адептом, нужно победить трёх практиков, а также использовать одно из затратных заклинаний десять раз подряд. Собственно, для улучшения контроля я и помогал в госпитале.

Дальше идёт ранг подмастерья. Суть — одолеть трёх адептов и использовать усиленное заклинание. В моём случае это будет либо стрела праха, либо прочный костяной щит, а также поднятие нежити или его массовый вариант — поднятие малого погоста (пять мертвецов) или топь рук.

Почему я всё время говорю о заклинаниях школы плоти, когда практикую искусство призраков? Для секретности. Если в Северном Союзе узнают, что в Империи начали учить все три школы некромантии, это спровоцирует полномасштабное наступление, к чему мы пока не готовы.

Ранги мастера и мага получаются обычным тренировочным боем: мастер должен победить трёх подмастерьев, маг — трёх мастеров.

Чтобы стать архимагом, нужно разработать своё заклинание или создать сильный артефакт или ритуал и одолеть трёх магов.

Чтобы стать же гуру, нужно одолеть минимум пяти архимагов или победить в честном поединке другого гуру. Это происходит крайне редко. Обычно гуру появляется на поле боя. Редко когда им можно стать в мирное время.

— Кощеев… Кощеев!.. КОЩЕЕВ!!! Встать, мать твою за ногу!

— Да, сэр! Есть, сэр!

— Не спать на боевом выходе, зараза! Штаб дал добро. Снимай купол, и когда скажешь — мы дадим сигнал на артобстрел! Выполнять!

Интерлюдия 1.

Эдвард Йор.

— Русские псины. Ни на что не способны, даже нормальный кофе сделать, — сплюнув недопитый напиток на землю, младший офицер поморщился. — Зачем командир вообще решил принять помощь этих уродов? Они только как мясной щит и годны.

Он принялся за обход, проверяя артефактную защиту. Проходя мимо очередного артефакта, заметил более сильное свечение от накопителя. Огляделся и понял, что все накопители начали излучать голубоватую дымку.

Купол над отрядом начал проявляться и становиться всё ярче, пока не стал слепить глаза. Затем по нему прошли трещины, и со звуком распадающегося стекла он не просто исчез — вместе с ним лопнули все накопители.

Высвобождённая энергия позволила увидеть то, что обычных людей привело бы в ужас.

Над лагерем вращалась огромная воронка из зелёных силуэтов. Если всмотреться, можно было различить очертания людей и животных. Все они кружились в вихре и что‑то шептали, рычали, говорили и… смеялись.

У кого‑то были пустые глазницы, у кого‑то — светящиеся. У некоторых вместо лиц — размазанные пятна, и от этого становилось только страшнее.

— Мать… — выдохнул кто‑то рядом с Эдвардом. — Что это за дрянь?..

Постепенно воронка сузилась до тонкой нити и, словно луч, ударила прямо в центр лагеря.

Взрывной волной откинуло несколько машин и десяток людей. Крики, треск металла, запах горелого дизеля и крови смешались в вязкую как сироп какофонию.

Во все стороны полетели призраки людей и животных.

Те, кто были более прозрачными, проносились насквозь, леденя души и обращая металл в ржавую пыль — бронеплиты начинали крошиться, словно их веками точила коррозия.

Те, кто были более насыщенного цвета, могли взаимодействовать на более глубоком уровне: кто‑то рубил солдат призрачными мечами, кто‑то стрелял по ним из старых мушкетов и даже автоматов — пули, созданные из сгустков силы, рвали плоть не хуже стальных.

Кто‑то из северян, осев на колени, начал молиться вслух, захлёбываясь словами. Кто‑то, наоборот, истерически смеялся, не выдержав вида призрачных морд у самого лица.

Но были и тринадцать призраков, что стояли чуть в стороне, — плотные, отчётливые, с выверенными движениями. Они сгустками зелёного света или поднятого людского праха стреляли точечно, как хорошо обученные снайперы, убивая командиров и, в первую очередь, магов.

Раздался свист, и на лагерь обрушился град снарядов противника. Осколки рвали землю, технику, тела. Маги пытались поднять щиты и закрыть солдат, но каждый поднявший щит тут же становился целью для одного из тринадцати — и призрак аккуратным выстрелом прожигал ему голову или грудь.

Эдвард, как только началась бойня, сиганул в окоп и попытался связаться со штабом, но связь блокировалась магическими помехами. После первых взрывов он, как и большинство, рванул к туннелям.

Обстрел усиливался, звук разрывов снарядов и техники закладывал уши. В воздухе висел вкус пыли и меди. Была одна цель — бежать и спасаться.

— БАХ!

Сильный взрыв снёс Эдварда и прокатил его по земле. Приняв упор лёжа, он подпрыгнул и побежал к туннелям, не замечая стекающую с рассечённого лба кровь, пока та не залила глаза.

Добравшись до спасительного входа под землю, он стёр кровь и наконец смог перевести дух. Руки дрожали. Ноги тоже.

Откуда у русских призраки, он не понимал. В сводке по местным аристократам, которых на родине все считали грязными и неотёсанными животными, числился род некромантов. Но там писалось, что они изучают школу мертвецов, а значит, это должен быть артефакт.

Но откуда? Все артефакты школы некромантии запрещены на международном уровне к продаже в другие страны. Это просто невозможно.

Обстрел продолжался. До входа под землю добралось меньше сотни солдат. Техника была уничтожена почти полностью. В проходе толпились люди, кто‑то рыдал, кто‑то пытался перекреститься, кто‑то просто бессмысленно смотрел перед собой, не слыша команд.

Взгляд Эдварда зацепился за одного из выживших солдат подкрепления от предателей. В нём было всё, что он сейчас ненавидел: местная форма, местный акцент, местная беспомощность.

Эдвард, чудом сохранивший в руках автомат, прикладом ударил того в печень и, яростно пиная его ногами, принялся орать:

— Какого чёрта, русские выродки! Вы не сказали, что у ваших есть такие артефакты! Ублюдки! Выродки! Псы!

Каждый удар был не столько по солдату, сколько по собственному страху.

И тут нога, которой он с силой вбивал солдата в землю, улетела в сторону. Эдвард завалился от резкой боли. Он посмотрел на обрубок и увидел, как тот медленно рассыпается хлопьями праха.

— Ну что же ты так, — раздался спокойный, чуть насмешливый голос. — Неужели мама не учила, как нужно обращаться с товарищами? А сейчас вы все товарищи, как минимум, по несчастью.

Из клубов дыма и гари вышли тринадцать призраков. Все они стояли и смотрели на выживших. В их взглядах не было ярости — только холодная оценка, профессиональная.

Старик, стоявший впереди, стукнул тростью — и из клубов дыма начали появляться другие фигуры. Но уже мертвецов.

Кто‑то полз, потому что ему не хватало какой‑либо конечности, если не половины тела. Кто‑то спокойно шёл к бывшим товарищам, оставляя за собой кровавые следы и куски земли, облепившие сапоги.

А вместе с ними начали проявляться призраки, одетые в похожее снаряжение. И единственное, что не менялось, — это нашивка на груди: череп с руной на лбу, пронзённый посохом.

Старик снова ударил тростью, и глаза мертвецов зажглись зелёным пламенем.

Где‑то далеко, на горном уступе, я, стиснув зубы, держал Хоровод. В висках стучало, ладони были мокрыми, хотя на мне не было ни капли крови.

Малый, говорите, Хоровод. Отдых, говорите.

Я опирался на родовой посох, чтобы не свалиться от усталости. Небольшой красноватый камень, зажатый в руке, рассыпался в пыль.

Чёрт. Перестарался.

Каждый такой камень доставался нам с трудом. Отец меня по головке не погладит, узнав, что я его спалил сразу на два ритуала. Да, мощных и позволивших избежать потерь. Но всё равно нужно было аккуратнее.

Голова гудела, как после трёх суток без сна. В груди ныло пустотой — Хоровод выжёг из меня приличный кусок силы, и камень лишь не дал мне рухнуть прямо на скалу.

Да и дед виноват. Зачем столько забрал? Можно было и не поднимать трупы, а просто перебить всех и оставить несколько человек без конечностей, чтобы было кого допросить. Но нам же нужно покрасоваться. Показушник.

И ведь они все у нас такие. Мне кажется, это семейная черта — разить врагов не только силой, но и пафосом.

Глава 2.2

До лагеря мы добрались на вертолёте. А домой меня отвёз Иван.

Тут всё как обычно — спокойно. Слуги наводят в имении порядок, умудряясь находить грязь даже там, где её вроде бы и нет. Забежал на кухню, чем разозлил Варвару Николаевну, нашу повариху, схватил тарелку с перекусом и побежал в комнату мыться и переодеваться.

Лёг на кровать и решил посмотреть новости. О том, что армия уничтожила несколько рот предателей и северян, уже сообщили. О том, что в бою участвовали аристократы, не говорилось.

За такую небольшую уступку нам передали несколько процентов акций нужных нам компаний. Императору выгодно поднимать репутацию армии такими аккуратными победами.

Пришло сообщение. Писал княжич Северов, он же Артёмка. Хороший знакомый, даже другом могу его назвать.

«Твоих рук дело?» — и ссылка на ту самую статью.

«Ага».

«Красава! А меня батя не пустил. Готовлюсь к приёму перед поступлением. Ты как? Заглянешь?»

«Поговорю с отцом, вроде собирались. А кто ещё будет?»

«Из наших — никого. Они остаются в княжестве, берут штурмом военный университет. И да, могут приехать Степановы и Хазаровы».

«А они смогли сдать? Удивительно. Ладно, удачи».

«Ок, удачи!»

Жаль, что в Первую поедем только мы вдвоём из нашей компашки. А то, что Степанов и Хазаров к нам присоединятся, надеюсь, шутка. Эти дуболомы несколько раз не могли простейшие тесты даже на тройку сдать.

Ладно. Лёг поудобнее и прикорнул на несколько часов.

Проснулся от стука в дверь: скоро ужин, и нужно одеться.

В зал я вошёл последним. За столом уже собралась вся родня.

Во главе — отец. По левую руку от него мама и одно свободное место: там обычно сидит сестра. Справа от отца — мой стул, а затем места дяди Николая с семьёй: тёти Анны, её сына Фёдора и дочери Златы. Фёдор, как обычно, злобно смотрел в мою сторону. Он старше меня на несколько лет и должен был стать наследником, но появился я. К пяти годам ему уже успели проесть мозг чайной ложечкой, и он до сих пор считает себя лучшим во всём.

Напротив них сидела семья тёти Светы, сестры матери: её сын Костя и близняшки Роза и Алиса.

Я занял своё место, и в этот момент занесли ужин. В углу тихо играл магнитофон. Отец и я ели молча. Дядя о чём‑то негромко разговаривал с супругой, Фёдор злобно зыркал, его сестра подначивала его и щебетала с близняшками. Мама с тётей Светой тоже перебрасывались короткими фразами, старательно делая вид, что ничего не замечают.

Иногда в такие моменты мне казалось, что я попал не за семейный стол, а на очень плохую, дешёвую постановку. В прошлой жизни я руководил орденом некромантов, которых в многомерной знали как Гробовщики, — договаривался с императорами, королями, решал споры между кланами, усмирял бунтующих духов…

А теперь сижу между картошкой, котлетами и двоюродным братом, который искренне верит, что его зомби — повод для гордости.

Фёдор выдержал недолго.

— Ну что, Алексей Дмитриевич, — протянул он нарочито громко, так, чтобы все точно услышали, — как там жизнь убийцы семейных надежд? Наследник… смешно. Из тебя некромант, как из моего зомби — балерина. Слабак, который сам без папочки и труп не поднимет.

Разговоры за столом стихли. Магнитофон продолжал играть, но музыка будто ушла куда‑то в глубину комнаты. Я краем глаза заметил, как за спиной у Фёдора в воздухе лениво потянулся полупрозрачный силуэт одного из наших предков — старый Кощеев в камзоле, с любопытством уставился на сцену.

Естественно, кроме меня его никто не видел. Удобно быть единственным, кто различает духов… если не считать того, что они комментируют всё подряд.

Я отложил вилку, вытер губы салфеткой и повернулся к двоюродному брату, чуть наклонив голову набок. Внутри было удивительно спокойно. После совета Гробовщиков любая семейная ссора кажется детсадом.

— Фёдор Николаевич, — сладко улыбнулся я, — вы опять путаете. Убийца семейных надежд — это как раз тот, кто к двадцати годам всё ещё может поднять только спотыкающегося зомби и одну нервную курицу.

Где‑то под столом обиженно кудахтнуло. У Фёдора под стулом действительно пряталось его «достижение» — наполовину живая, наполовину мёртвая птица с очень дурным характером. Кто‑то тихо прыснул. Злата опустила глаза, пряча улыбку в тарелке, близняшки Роза и Алиса захихикали, спрятавшись за бокалами. Костя откровенно фыркнул.

Лицо тёти Анны вытянулось.

— Алексей! — возмущённо воскликнула она. — Как ты смеешь говорить так о трудах Феденьки! Он столько сил вложил…

Я мельком глянул на неё. В прошлой жизни за такие «труды» ученика вежливо отправили бы обратно к теории. На пару лет. С правом вернуться, если он перестанет поднимать куриц.

Или, если ученик был совсем безнадёжен, — в лучший для него вариант.

В моём Ордене с подобными талантами порой разбирались просто: «Раз мозги не держат формулы, значит, будем использовать то, что есть». Из одного такого «таланта» сделали лича, чья единственная задача была — поддерживать чистоту в нижних лабораториях.

Живой, бессмертный, с минимальным остатком сознания и вечной шваброй в руках. Отличная мотивация для остальных учиться лучше.

— Конечно, тётя, — поспешно согласился я, кивая так серьёзно, что даже дух за спиной у Фёдора прыснул от смеха. — Я восхищён. Не каждому дано годами тренироваться и в итоге добиться одного устойчивого зомби и курицы с характером. Это же почти коллекция.

— Ты… — Фёдор сжал вилку так, что та жалобно скрипнула. — Зато я не шепчусь по ночам с пустыми углами! Не играю с воображаемыми друзьями! Всё, что я умею, я сделал сам, а ты без отцовской мантии и мертвеца не дёрнешь!

За моим плечом дух в старинном камзоле оскорблённо фыркнул.

«Воображаемые, говоришь? — проворчал он мне в ухо. — Передай этому мальчишке, что в его возрасте я держал в страхе три деревни и одного герцога».

Я мысленно попросил его помолчать, иначе я ещё ляпну что‑нибудь лишнее. О том, что умею выбирать, с какой стороны завыть духу, чтобы у жертвы волосы поседели, Фёдору знать пока рано. Весь род считает, что я просто «талантливый мальчик». И пусть так и остаётся — хотя бы до совершеннолетия.

— О, Фёдор, — вздохнул я, — если бы мертвецы к вам тянулись, как ко мне, вы бы тоже по ночам с кем‑нибудь шептались. Но понимаю, у вас своя специфика: вы сначала орёте на всех живых, а потом из их остатков собираете химерку. Творческий подход.

За столом снова кто‑то прыснул. На этот раз Костя даже не попытался скрыть улыбку. Тётя Анна вспыхнула.

— Дмитрий Александрович, — повернулась она к отцу, — вы слышите, как ваш сын разговаривает с Феденькой?! Это же…

«Сейчас начнётся лекция о „таланте, который не ценит чужой труд“,» — лениво отметил в моей голове голос памяти, тот самый, что когда‑то помогал мне вести собрания ордена. Забавно, некоторые вещи повторяются из жизни в жизнь: только раньше жаловались не тётки, а архимаги.

Фёдор резко отодвинул стул, так что ножки жалобно заскрипели по полу.

— Встань, — прошипел он. — Сейчас. Мы посмотрим, кто из нас слабак. Я вызываю тебя на дуэль, Алексей Дмитриевич.

Духи вокруг тут же оживились. Я почти физически почувствовал, как в воздухе сгущается ожидание. Пара старых родовых призраков вынырнули поближе, один устроился прямо над люстрой, другой — за спиной у отца. В прошлой жизни я не раз останавливал куда более серьёзные поединки. Сейчас же меня искушало согласиться чисто ради зрелища.

Я уже чуть привстал, когда раздался спокойный голос отца:

— Сядьте.

Он даже не поднял головы, но слово вышло таким тяжёлым, что воздух в зале стал гуще, а огонь в подсвечнике слегка вспыхнул ярче и окрасился в глухой изумрудный оттенок на несколько мгновений. Зелёные отблески скользнули по столовым приборам и поверхностям тарелок. Ложки и вилки тихо звякнули, словно от лёгкого удара.

Дух в камзоле одобрительно вскинул бровь. «Вот это уже похоже на старую школу», — прокомментировал он.

Фёдор дёрнулся, но замер, полустоя, полусидя.

— Дмитрий Александрович, — начал было он, — он оскорбил меня при всех! Я требую…

— Ты регулярно оскорбляешь здравый смысл при всех, — ровно перебил его отец, поднимая взгляд. — Дуэль за семейным столом — это твоё решение проблем? Перед жарким или после десерта планируешь махаться? Предки будут в восторге.

Где‑то внизу, под полом, еле слышно щёлкнуло — будто кто‑то костяшками пальцев постучал по крышке гроба. Несколько духов тут же хихикнули. В Ордене за такие реплики меня уважали. Здесь максимум, что я мог себе позволить, — это не рассмеяться вслух.

— Дмитрий… — начала тётя Анна, — но Феденька только хотел…

— Фёдор хотел устроить спектакль, — холодно сказал отец. Изумрудный отблеск ещё не до конца ушёл из его глаз. — И выбрал для этого не то место и не ту публику. Сядь, Фёдор. Если после ужина ты всё ещё будешь уверен, что дуэль — лучшее решение, подашь официальный вызов. Если, конечно, за это время не успеешь включить голову.

Фёдор шумно выдохнул, посмотрел на меня так, словно собирался закопать лично и без магии, и всё‑таки опустился на стул. Курица под ним обиженно вздрогнула и притихла.

Я вернулся к тарелке, чувствуя, как напряжение медленно стекает из воздуха. Магнитофон снова звучал нормально, а духи нехотя начали расходиться по углам, бурча себе под нос.

«Лёша, — шепнул мне на прощание дух в камзоле, — если он всё‑таки подаст вызов, позови. Устрой им маленький мастер‑класс Гробовщика. По старой памяти».

Я едва заметно улыбнулся и взялся за вилку.

Пока что — никакого мастер‑класса. Пусть думают, что я просто язвительный подросток. Для сильного некроманта иногда самое полезное — чтобы его продолжали недооценивать.

Закончив трапезу, отец позвал меня в кабинет.

Рабочий кабинет отца всегда казался мне дверью в другой мир. За тяжёлой створкой из почерневшего дуба начинался полумрак, в котором мягко светились некоторые предметы. Стены были скрыты за высокими стеллажами: книги в потёртой коже чуть слышно перешёптывались между собой, страницы иногда перелистывались без ветра, а некоторые корешки сердито вздрагивали. Между фолиантами тускло мерцали стеклянные колбы с подсвеченными изнутри травами и старыми косточками — они тихо позванивали, когда кто‑то входил.

В центре комнаты стоял массивный письменный стол, на котором царил особый, понятный только отцу порядок. Над всем этим горела лампа с тёмно‑зелёным абажуром.

У окна — высокое кресло с потёртой обивкой, на подлокотниках которого были вырезаны крошечные скелетики животных; они иногда шевелили лапками, когда я проходил мимо. Шторы здесь никогда не задвигались до конца.

В камине вместо обычного огня плясало бледное, почти прозрачное пламя, отбрасывающее на стены тонкие, вытянутые тени, которые жили чуть дольше, чем полагалось. И всё же в этом кабинете не было ни капли ужаса — только тихое ощущение, что мёртвые здесь приходят не пугать, а послушать, как добрый некромант и его сын шепчутся о своих маленьких тайнах и делах рода.

Я закрыл за собой дверь.

— Батюшка, может, позволишь мне сразиться с братом? — начал я с того, что было проще. — Ему нужно взяться за ум. Он крайне слаб в магии. Мне кажется, ему лучше будет поступить в юридический или экономический университет. Так он сможет принести больше пользы роду.

Отец откинулся на спинку кресла, какое‑то время молча разглядывая меня. В свете зелёной лампы его глаза казались темнее.

— Тебе не кажется, что для начала стоило бы обсудить сегодняшний вылет? — мягко спросил он. — Камень у тебя в кармане сам рассыпался, или ты ему помог?

Я вздохнул и достал из сумки мешочек с остатками красноватой пыли, положил на стол.

— Перестраховался, — честно признался я. — Малый Хоровод, два ритуала подряд, плюс вскрытие купола. Я не хотел рисковать людьми.

Помолчал и добавил:

— Проверил всё до конца. В живых не остался ни один чужак. Ни северян, ни их магов, ни предателей. Души, чьи воспоминания могли что‑то унести — тоже очищены. Информация не уйдёт к врагу.

Отец медленно кивнул, перебирая пальцами мешочек.

— Это хорошо, — сказал он. — Очень хорошо, что ты думаешь не только о красивом эффекте, но и о последствиях.

Он поднял взгляд.

— Но, Лёша, камни‑жертвы у нас не на деревьях растут. И сын у меня тоже один. В следующий раз, прежде чем жечь и то, и другое до дна, подумай: нет ли способа сделать то же самое с чуть меньшими затратами.

Я усмехнулся краем губ.

— Без дедушкиного парада зомби, вероятно, обошлось бы дешевле.

В воздухе что‑то чуть дрогнуло, и у книжного шкафа на полсекунды проявился знакомый силуэт в смокинге, виновато кашлянув. Отец скосил туда взгляд, но промолчал: духов он не видел, но чувствовать научился.

— Я видел отчёт командира, — продолжил он. — Потерь у нас нет. У противника — почти полное уничтожение. Это хорошо.

Он постучал костяшками пальцев по столу:

— Но ты сегодня впервые показал призрачную школу в реальном бою, да ещё так… ярко. Это уже не просто красивая операция. Это повод для вопросов. И для страха. А значит, повод для политики.

Я кивнул.

— Понимаю. Но выбора особо не было. Артефактный купол, техника, укреплённые туннели. Если бы мы полезли туда лоб в лоб — у нас были бы мешки двухсотых. Так мы обошлись только сломанным камнем и моей головной болью.

— Я не ругаю тебя за решение, — устало сказал отец. — Я прошу об осторожности дальше. Северяне не дураки. Они начнут задаваться вопросами. И, к сожалению, не только они.

Он на секунду замолчал, потом всё же вернулся к началу разговора:

— А насчёт дуэли с братом… — угол его губ дёрнулся. — Фёдор действительно слаб для наследника. И ты прав: юридический факультет пойдёт ему на пользу больше, чем поле боя.

Он посмотрел на меня внимательнее:

— Но, Лёша, мне не нужен мёртвый юрист. Поэтому никаких дуэлей, пока я не скажу иначе. Ни формальных, ни «случайных тренировок». Ты слишком хорошо умеешь побеждать. А он — слишком плохо умеет думать.

Я хмыкнул.

— Принято. Официально душить родню не буду.

— Неофициально тоже, — сухо добавил отец. — По крайней мере до Академии. Там у вас будет достаточно других желающих проверить твой характер.

Он раздавил пальцами комочек красной пыли, будто окончательно принимая решение:

— И ещё, Лёша. В следующий раз, когда захочешь использовать Хоровод, сначала зайди ко мне. Обсудим. Даже если тебе кажется, что ты уже всё это когда‑то делал и знаешь лучше.

Я встретил его взгляд и кивнул уже серьёзно:

— Хорошо, батюшка. Обещаю.

Голова всё ещё гудела, но внутри стало чуть спокойнее. В прошлой жизни после такого разговора меня бы ждал выговор Совета, штраф на ресурсы и три дополнительных задания.

Здесь — только усталый отец, кабинет, где мёртвые подслушивают из вежливого интереса, и мягкое, но очень прямое: «Будь осторожнее, сын».

И это, пожалуй, того стоило.

Интерлюдия 2.

Император Российской Империи, Владимир II Романов, один из пяти гуру России, сидел в своём кабинете и просматривал отчёт Тайной канцелярии об очередном пограничном конфликте с Севером.

Закончив с чтением, он отложил бумаги и взял со стола письмо с гербом рода Кощеевых. Прислонив к воску перстень, он снял защитные чары. Пробежав глазами первые строки, император слегка улыбнулся. Однако, дочитав письмо до конца, отложил документ и устало закрыл глаза.

— Северный Союз требует возврата «утраченной реликвии», — медленно произнёс он вслух, облокотившись на подлокотник. — Которая была якобы подло украдена Кощеевыми во время поездки в Данию Константина Кощеева… Константина, который, по их версии, переметнулся на сторону шведов, вскоре скончался, но успел похитить великий артефакт и передать его своему роду.

Он хмыкнул.

— Бред.

Владимир снова взял письмо от Кощеева.

— А теперь, — продолжил он уже тише, — не Тайная канцелярия, не канцлер Иван Васильевич Демидов, а лично Дмитрий Кощеев пишет, что в его роду родился гений‑некромант, способный осваивать все три школы одновременно…

Он замолчал, взял в руки чашку чая и, медленно, смакуя каждый глоток, принялся думать.

Если рассказать о мальчике всему миру, конфликт только разгорится. В бой почти наверняка вступит род Хельдар — и это немедленно потянет за собой эскалацию с Северным Союзом.

А за Севером могут последовать и другие. Австрия, Германия, Союз Королевств, Персия и, возможно, Сирия. Все они давно точат зуб на Империю, просто ждут, когда Россия оступится.

Поддержать нас открыто смогут разве что Китай, Корея и Япония.

Греция, Англия и Македония, как всегда, постараются остаться в удобном нейтралитете, продавая оружие обоим сторонам и делая вид, что они тут ни при чём.

Армия сейчас проходит постепенную переподготовку. На то, чтобы её закончить, уйдёт ещё пару лет. Вступать в серьёзную войну с северными Хельдарами и южными Мигра сейчас слишком опасно для Империи.

Конечно, у нас есть Белозерские, Распутины, Кощеевы и Темниковы. Но Белозерские ненавидят Кощеевых и встанут рядом с ними только под угрозой прямого уничтожения. У Распутиных все одарённые ближайшие пару лет будут в Японии — и отозвать их раньше срока значило бы нарушить давние договоры, а значит, получить серьёзные разногласия с союзником.

В итоге остаются только Кощеевы, у которых всего пять некромантов, и Темниковы с десятком одарённых смертью.

Слишком мало для большой войны. Слишком много, чтобы сделать вид, что у нас нет ничего.

Раздался стук, и в комнату вошёл канцлер Российской Империи — Иван Васильевич Демидов. Он был одет в красный мундир с гербом Империи на груди, нашивкой Тайной канцелярии на правом плече и гербом рода — на левом.

— Ваше Величество, — коротко поклонился он, — послы Северного Союза просят о срочной аудиенции на завтра.

Владимир посмотрел на него поверх чашки, не спеша отвечать. Канцлер выглядел безупречно, как всегда: аккуратная седина, отточенная осанка, ни одной лишней складки на мундире. И тонкое, почти незаметное напряжение в уголках глаз.

— С послужилистом, — тихо сказал Император, — мы уже знакомы. Вопрос в том, с чем именно они придут.

— По нашим данным, — Иван Васильевич чуть склонил голову, — официальный повод — нота протеста по поводу уничтоженного отряда и… — он едва заметно поморщился, — требования вернуть «утраченный артефакт».

— Артефакт, — повторил Владимир, снова беря в руки письмо Кощеева. — Который они сами же и придумали, чтобы прикрыть позор.

Он постучал кончиком ногтя по столу.

— Что говорит Канцелярия?

— Версия о реликвии — прикрытие, — без колебаний ответил Демидов. — Они что‑то почувствовали на границе. Наши аналитики склоняются к тому, что с их точки зрения артефакт — единственное объяснение увиденному: массовый призыв духов, подавление купола, точечная зачистка магического состава противника.

Канцлер на мгновение запнулся, подбирая слова:

— Для мира, который убеждён, что некроманты могут владеть только одной школой, это, действительно, выглядит как работа очень специфического артефакта.

— А не очень специфического мальчика, — сухо обронил Император.

Иван Васильевич выдержал паузу.

— Тайная канцелярия не располагает подтверждёнными данными о существовании такого мальчика, Ваше Величество, — ровно произнёс он. — У нас есть только косвенные свидетельства: отчёты командования севера, динамика роста силы в роду Кощеевых, а также… некоторые старые слухи о проступке Константина Кощеева.

— Тайная канцелярия, — Владимир чуть улыбнулся, — очень правильно делает, что не располагает подтверждёнными данными. И пусть продолжает в том же духе.

Данные слова почти никак не повлияли на канцлера, слегка поджатая губа и снова безупречное в своей без эмоциональности лицо.

Владимир поднялся, подошёл к окну. За стеклом медленно темнело, подсвеченные купола столицы казались игрушечными.

— Итак, — продолжил Император, — у нас есть Северный Союз, который чувствует угрозу и придумывает сказку про украденную реликвию. Есть канцлер, - тут монарх сделал паузу, но почти сразу продолжил, - у которого деньги, положенные на северные укрепления, стабильно теряются по дороге. Есть род Кощеевых, который умудряется выигрывать бои на границе, не прося у меня ни копейки. И мальчик, о котором «нет подтверждённых данных».

Он обернулся:

— На чьей стороне, по мнению Тайной канцелярии, окажется господин Демидов, если Северный Союз решит надавить сильнее?

Вопрос прозвучал мягко, без наезда. Но пауза после него стала тяжелее воздуха.

Иван Васильевич не дрогнул.

— На стороне Российской Империи, Ваше Величество, — ответил он без тени эмоций. — В противном случае у него не будет ни поста, ни рода, ни повода куда‑либо становиться.

Владимир усмехнулся краем губ.

— Хороший ответ. Надеюсь, вы запомните свои слова и подумаете, когда в следующий раз будете обсуждать с казначейством перераспределение бюджета на северные рубежи.

Он вернулся к столу и снова взял письмо Кощеева.

— Что вы предлагаете по завтрашней аудиенции?

— Признать сам факт инцидента, — спокойно начал Демидов. — Подчеркнуть, что отряд Северного Союза незаконно пересёк границу и вёл подготовку к вторжению. Сослаться на то, что Империя не использовала никаких запрещённых артефактов, а применила стандартные оборонительные протоколы.

Он сделал полшага вперёд:

— Версию с «утраченной реликвией» мягко высмеять, но не опровергать слишком жёстко. Если они хотят верить, что проиграли артефакту, а не нашему некроманту, — пусть верят. Это снижает интерес к конкретным людям.

Император кивнул.

— Кощеевых?

— Официально, — Иван Васильевич чуть развёл руками, — они — уважаемый, но ослабленный род, который, к счастью, всё ещё верен короне и выполняет свой долг на севере. Неофициально… — канцлер на секунду задумался, — я бы рекомендовал взять их под более плотное наблюдение, но не под прямой контроль. Если мальчик действительно способен к освоению трех школ, давить его сейчас — лучшая услуга Хельдарам.

— То есть вы предлагаете, — медленно проговорил Владимир, — сделать вид, что верим в «артефакт», публично поддержать армейскую версию, дать Северу выпустить пар… и аккуратно прикрыть Кощеевых, не давая им зазнаться?

— И параллельно пересмотреть распределение средств на северную линию обороны, — невозмутимо добавил Демидов. — Чтобы следующие отчёты Тайной канцелярии были не такими красочными.

Император тихо усмехнулся.

— Вы сейчас озвучили план, который я уже десять минут прокручиваю в голове. Либо мы с вами слишком давно вместе работаем, Иван Васильевич, либо нас обоих одновременно развращают обстоятельства.

— Я предпочту первый вариант, Ваше Величество, — вежливо склонил голову канцлер.

Владимир снова посмотрел на письмо Дмитрия Кощеева. Пара строк, написанных нервной, но твёрдой рукой: «Считаю своим долгом предупредить Вас лично, Государь, о возможной реакции Севера и о том, что мой сын не готов стать фигурой на чужой доске…»

— Дмитрий Кощеев просит оставить мальчика в тени до окончания Академии, — задумчиво произнёс Император. — И обещает до этого времени не использовать его силу без крайней необходимости.

— Полагаю, — осторожно заметил Демидов, — сегодня он эту «крайнюю необходимость» уже нашёл.

— И спас нам одну пограничную базу, — сухо отрезал Владимир. — Я склонен считать это уважительной причиной.

Он аккуратно сложил письмо и положил в отдельную папку, не к прочим отчётам, а в личный сейф.

— До окончания его учёбы, — сказал Император, захлопывая крышку, — этот мальчик будет моим секретом. И вашей проблемой, Иван Васильевич. Наблюдайте. Не душите. Если Хельдары двинутся — я хочу, чтобы к тому моменту он был жив, зол и предельно лоялен Империи.

— Будет сделано, Ваше Величество.

Владимир взглянул на часы.

— На завтра назначьте аудиенцию Северному Союзу на полдень. С нашей стороны — я, вы и военный министр. Ни намёка на Кощеевых. Ни слова о мальчике. Только артефакты, протоколы и возмущённый суверенитет.

Он ненадолго задумался и добавил:

— А ещё… Передайте Дмитрию, что я его письмо получил. И что в следующий раз, прежде чем его сын будет ломать вражеские купола и нервную систему северянам, пусть хотя бы за сутки предупредит. Готовиться к дипломатии по остаточным фонам некромантии — то ещё удовольствие.

Канцлер позволил себе лёгкую тень улыбки.

— Передам, Ваше Величество.

Когда дверь за Демидовым закрылась, Владимир остался один.

Он снова подошёл к окну и посмотрел на город. Где‑то далеко, на холодном севере, мальчик с зелёными глазами только начинал свой путь.

— Три школы некромантии, — тихо сказал Император. — Время, значит, действительно меняется.

Он погасил в пальцах крошечный зелёный огонёк, вспыхнувший на секунду над письмом, и вернулся к столу.

Работы у гуру было много. И у отца Империи — тоже.

Интерлюдия 3.

Князь Иван Васильевич Демидов отдыхал в своём кабинете в родовом столичном особняке. Стакан коньяка на низком столике, кресло у камина, тяжёлый аромат сигары с отборным табаком.

Вечер был бы идеален, если бы не мысли, которые он третий час гонял по кругу.

О мальчике он узнал только сейчас, спустя семнадцать лет. Семнадцать лет — и ни одного сигнала. Это был не просто промах — это был плевок в лицо его структуре.

«Северное отделение придётся тряхнуть, — мрачно подумал он. — Если такой кадр прошёл мимо нас, там либо старые дураки, либо чужие люди».

Как будто этого было мало — император уже знает, что он аккуратно подсобирает в свои руки бюджет северных регионов.

«Как он об этом узнал? — Иван Васильевич медленно покрутил стакан в пальцах. — В канцелярии крот. А где один — там и дюжина. Придётся чистить».

Но кроты — полбеды. Гораздо важнее другое. Род Кощеевых.

Старый, как сама империя, один из древнейших некромантских родов. Когда-то их боялись и уважали во всех дворах, считались почти легендой. Теперь из некромантов у Кощеевых осталось всего пятеро — но четверо из них стоят десятка обычных магов.

И всё это великолепие, вся эта древняя сила, по какой-то странной прихоти истории оказалась прижата к северному двору.

«Пока Кощеевы под крылом Северова, — холодно отметил Демидов, — он слишком хорошо защищён. Слишком независим. Слишком храбр для своего положения».

Канцлер неприятно улыбнулся. Темниковы, напротив, были родом молодым по аристократическим меркам — всего около пяти сотен лет. Но при этом родители-выскочки сумели сделать то, чего не смогли многие старики: у них было десять некромантов на действующей линии. Десять — не считай учеников и младших ветвей.

Их сила стоила куда больше их герба. Правда, была одна деталь.

«И всем этим они обязаны нам, — с ленивым удовлетворением вспомнил Иван Васильевич. — Если бы не Демидовы, от Темниковых остались бы только записки в архиве и пара заброшенных могил».

Род Темниковых вытянули за волосы из могилы именно Демидовы — долгой поддержкой, деньгами, покровительством, закрытыми глазами на некоторые их эксперименты. И в ответ Темниковы давали клятву — тайно служить дому Демидовых, поднимать нужные связи, направлять нужных людей и «случайно» оказываться там, где это выгодно князьям-старшим.

Кощеевы — древняя громкая легенда. Темниковы — молчаливая рука в тени.

«Вот и прекрасно, — подумал он. — Одним старым родом можно ударить по-другому. Главное — правильно свести их вместе».

Нужно было прекратить прямое давление на Северова. В лоб его не продавить, а шум только привлечёт лишнее внимание. Но если вырвать из-под него Кощеевых, если потихоньку перетянуть их в свою сеть… северный князь останется без одной из главных опор.

Иван Васильевич сделал два коротких глотка коньяка, затянулся сигарой и несколько секунд смотрел в огонь. Мысленно картина уже сложилась.

Не добраться до Северова напрямую? Значит, нужно коснуться молодого Кощеева. Мягко. Через тех, кто уже обязан ему всем — через Темниковых.

На лице князя появилась тонкая, хищная улыбка. Он потянулся к телефону, пролистал список контактов и остановился на нужной фамилии. Набрал номер. Через пару гудков в трубке щёлкнуло соединение.

— Николай Темников, слушаю, — голос был сухим и глухим, но собранным.

Так он говорил со всеми. Но не с ним.

— Здравствуйте, Николай Михайлович, — мягко произнёс Демидов, позволив себе лёгкую нотку привычного превосходства. — Вас беспокоит Иван Васильевич Демидов. Хотел бы обсудить с вами одну крайне интересную для нас обоих тему.

На том конце повисла короткая пауза — Темников мгновенно понял, что этот звонок не из тех, что можно отложить.

— Ваша светлость, — голос стал заметно внимательнее, — внимательно слушаю вас.

Иван Васильевич откинулся на спинку кресла, любуясь живым огнём в камине.

— До меня дошла весьма занятная информация, — лениво начал он, — что в империи появился крайне способный некромант из очень уважаемого, старого рода. Молодой, с выдающимся потенциалом. И, что особенно любопытно, он является ровесником вашей очаровательной дочери Анастасии.

Слово «дочери» он выделил почти неуловимым акцентом. На линии повисла тишина — уже не формальная, а настороженная.

— Некромант, — медленно повторил Темников. — Из старого рода… Вы уверены в источнике?

— В данном случае — более чем, — губы Демидова тронула едва заметная улыбка. — И источник, и род меня устраивают. У него невероятный потенциал, Николай Михайлович. Таких людей немного, и рядом с ними стоит быть тем, кто умеет вовремя предложить… правильный союз.

Слово «союз» прозвучало особенно мягко. Темников не был дураком. Он прекрасно знал, что любое «предложение» Демидова для него — это приказ, обёрнутый в шёлк старых клятв.

— И что вы хотите от меня, Ваша светлость? — спросил он уже без прежней сухости.

— Пока — только вашего внимания, — ответил Иван Васильевич будто между делом. — Присмотритесь к этому юноше. Позвольте Анастасии познакомиться с ним поближе. Без излишнего нажима, разумеется. Молодым лучше верить, что они всё решили сами.

Он тихо усмехнулся. Оба знали, как именно в таких семьях молодые «сами решают».

— Этот юноша, — осторожно уточнил Темников, — он… связан с севером?

Иван Васильевич сделал вид, что чуть задумался, хоть ответ и был очевидным.

— Скажем так, — его голос чуть похолодел, — сейчас он ближе к людям, которых я бы предпочёл видеть менее уверенными в своём будущем. И именно поэтому мне важно, чтобы рядом с ним оказался кто-то из тех, чья верность дому Демидовых не вызывает вопросов.

Он едва ощутимо нажал на слово «верность». Темников коротко выдохнул.

— Имя и род? — спросил он уже деловым тоном.

Иван Васильевич на миг замолчал, смакуя момент. Имя, которое он собирался назвать, было ключом. Ключом к древнему роду, который пока ещё числился в орбите Северова. Ключом, который должен был постепенно, почти незаметно развернуть Кощеевых к нему, к Демидову.

Он медленно, отчётливо назвал фамилию. На том конце провода стало очень тихо. Даже дыхание собеседника будто пропало.

— Понимаю, — глухо сказал Темников. — Тогда, Ваша светлость… да, я присмотрюсь к этому молодому человеку. И подумаю, как лучше представить его Анастасии.

— Вот и прекрасно, — мягко отозвался Демидов. — Действуйте так, как сочтёте нужным. Но не затягивайте. Время сейчас слишком нервное. Считайте это возможностью для вашего дома ещё раз подтвердить свою преданность и… ощутимо укрепить влияние. И заодно помочь одному очень старому роду сделать верный выбор.

Ни слова вслух о вассалитете. Но каждое слово — напоминание.

— Я вас понял, — тихо ответил Николай Михайлович.

— Уверен, — Демидов снова посмотрел на огонь, — вы не упустите шанс. О деталях поговорим лично. Не по линии, где могут слушать лишние уши.

Он отключил звонок, не дожидаясь прощаний, положил телефон на стол и какое-то время сидел, глядя на пляшущие языки пламени.

«Кощеевы слишком долго сидели у Северова, — удовлетворённо подумал он. — Пора напомнить им, что мир меняется. Молодой некромант, брачные игры, долги Темниковых… Пусть Северный князь ломает голову, почему почва уходит у него из-под ног».

Поленья в камине треснули, выпуская сноп искр. Князь поднял стакан, слегка покачал в нём коньяк и позволил себе лёгкую улыбку.

Партия только начиналась. Но первый ход уже сделал не Северов.

Глава 3

Проснулся я ближе к полудню. Хоровод духов всё‑таки не прогулка: это не просто ритуал, который собирает ближайшую некротику и свободную ману в один луч. Он прошивает энергетическую структуру всех призраков и связывает её с самим некромантом.

В этом, вообще‑то, нет ничего плохого. Наоборот — маг, который его проводит, получает мощное «облучение смертью». В моём случае это даже полезно.

Проблема в другом. Моя душа и так пропитана некротикой до состояния оружия массового поражения: в чистом виде её, наверное, хватило бы чтобы стереть половину планеты. Но тело сейчас — семнадцатилетнее и местное. Оно не готово работать с теми старыми, тяжёлыми запасами, что я принёс из прошлой жизни.

В Ордене Гробовщиков мы любили говорить: «Душа помнит всё, плоть — нет». Там, в цитадели, после Великого Хоровода мы трое суток лежали на каменных плитах Зала Смерти и считали трещины в потолке. Никого не интересовало, выдержит ли тело — главное, чтобы пережила душа. Сейчас всё наоборот: я вынужден экономить на вечном, чтобы не порвать временное.

Так что приходится идти окольным путём — укреплять каналы и расширять местный источник вот такими методами. Снаружи это выглядит как «сильный, но чуть усталый юноша после тяжёлого ритуала». Внутри же я осторожно подпаиваю хрупкий сосуд к океану, который сам в себе принёс.

Ближайшую пару дней лучше не геройствовать и не жечь слишком много маны.

Окончательно проснувшись, я принял душ и переоделся в то, что заранее подготовила Светлана. Мой личный телохранитель, секретарь и горничная в одном лице.

И да, она — зомби. Служит нашему роду уже третье поколение.

Как по мне, зомби — одни из лучших слуг. Не потеют, есть не просят, спать не нужно, усталости не чувствуют. Выносливые, сильные, предсказуемые. Раз в какое‑то время подпитал — и у тебя надёжный, неконфликтный сотрудник.

А если враг всё‑таки проберётся внутрь, даёшь короткий приказ — и зомби превращается в гуля. Внешний лоск, конечно, пропадает: вместо приличной горничной или молчаливого лакея — бледная, шипящая машина убийства. Зато скорость, сила, смертоносность и живучесть растут в разы. Бойня закончилась — накладываешь обратное заклинание, и снова перед тобой вполне приличный слуга, достойный приёма гостей.

Официально такая трансформация считается личной разработкой архимага и основателя рода, Николая Кощеева. Хотя это лишь часть правды.

На самом деле род Кощеевых уходит корнями к первым племенам людей — во времена, когда боги ещё жили среди своих детей, братьев и сестёр. Тогда маги, познавшие стихию и сроднившиеся с ней достаточно глубоко, рано или поздно становились богами. И поначалу не презирали людей, а любили их как младшую родню.

Но чем сильнее они срастались со стихией, тем дальше уходили от человеческого. Со временем их разум менялся до неузнаваемости. В какой‑то момент боги поняли: куда бы ни приходил один из них, там происходили слишком мощные выбросы стихии, сама ткань мира коробилась. И они решили уйти с человеческого плана.

Себя они забрали, а вот детей оставили. От этих детей остались далеко не все, но память кое о ком пережила и смуты, и пожары, и переписи. Одним из тех, кто смог, был Кощей Кощеев — один из первенцев бога некромантии.

Он был относительно бессмертен и умер только во времена раздробленности Руси, передав сыну колоссальный багаж знаний, артефактов и ритуалов. В их числе — первые прототипы тех самых управляемых зомби, которые и сейчас ходят по нашим коридорам.

Однако несчастные случаи, смуты, войны не пощадили и Кощеевых. Мы тонули и выплывали вместе со страной. Главный удар пришёлся на битву с Вестником Скверны.

Один из слуг Безымянного прорвался на эту планету и применил массовое восстание мёртвых. То был не просто «бунт кладбищ», как пишут в школьных учебниках, а постепенное перетирание границы между жизнью и смертью в труху. Всех сильнейших некромантов того времени отправили в Персию. Наибольший вклад в битву внесли три рода: Кощеевы, Хельдары и Мигра.

Эти три дома были тогда настолько сильны, что могли после победы забрать себе любую корону. Но не стали.

Что именно произошло в той битве, до сих пор не разглашается. Официальные хроники обрываются общими фразами, а закрытые записи, которые я однажды листал в подвалах рода, превращаются в чёрный пепел, стоит попытаться дочитать до конца. Известно только одно: тогда изменилось что‑то фундаментальное. Изменился сам мир.

С тех пор ни один некромант больше не мог владеть всеми тремя школами сразу. Не потому что «запретили» или «осудили», а потому что мир просто перестал держать такой узор. Как будто кто‑то вырвал из ткани реальности нужные нити.

Я зевнул и сел на край кровати.

Ладно. Лекции по истории можно будет дочитать в дороге. И, возможно, не только из местных учебников. Воспоминаются войны Ордена. Восемь кругов некромантов, шесть легионов мёртвых, боги, рвущиеся в Скверну… Я помню, как юным учеником стоял там, под этими выцветшими полотнами, и считал себя песчинкой.

Сейчас, однако, нужно не философствовать, а перекусить и собрать вещи для поездки к Северовым. Сначала заедем в Выборг — наш графский город и региональный центр, — потом двинем в Санкт‑Петербург к Артёмке. Пару дней там, а затем — жди меня, Москва. Наконец‑то повидаюсь с сестрёнкой.

Собирался я, как водится, не спеша. Тело всё ещё ныло после Хоровода — не так, как после древних ритуалов в Ордене, когда трое суток лежишь и смотришь в потолок, но достаточно, чтобы не бегать по лестницам вприпрыжку.

Комната напоминала аккуратное поле боя: раскрытый чемодан на кровати, стопка мантий, пара повседневных костюмов, боевой комбинезон, чехол от жезла, коробка с артефактами первой необходимости и отдельно — неприметная сумка с тем, что я не доверил бы никому, кроме себя и родового алтаря.

На тумбочке росла ещё одна, особо важная кучка: три учебника по боевой тактике, толстый фолиант по некромантским ритуалам, пара лёгких романов, сборник рассказов и совершенно бессовестно потрёпанный детектив. В дороге мне нужен не только умный вид, но и что‑то, что не напоминает о том, как людей рвёт пополам.

В дверь негромко постучали.

— Войдите.

Светлана вошла бесшумно, как всегда. Идеально выглаженная тёмная форма, белый фартук, волосы убраны в аккуратный пучок. Если не знать, куда смотреть, — обычная строгая горничная. Если знать — слишком точные движения, слишком ровное дыхание, странно ровный фон вокруг.

— Алексей Дмитриевич, — она слегка склонила голову, — я упакую вещи? Машины будут поданы через сорок минут. Отец просил не опаздывать.

— Пакуй, конечно, — я отступил от кровати, давая ей место. — Учебники вот сюда, — кивнул на коробку с артефактами, — а романы… лучше сверху. Если кто‑нибудь из проверяющих решит, что наследник Кощеевых читает только уставы, пусть слегка расслабится.

— Поняла, — Светлана без единого комментария разделила книги на две аккуратные стопки. Учебники ушли вглубь чемодана, лёгкая литература легла ближе к краю.

— Светлана, — спросил я, глядя, как она перекладывает артефакты в отдельный отсек, — расчёт охраны проверяла?

— Да, господин, — без паузы ответила она. — На каждую машину — по два автомобиля сопровождения. Ваша семья едет в среднем звене колонны. Всего: четыре машины «живой» охраны, две — с зомби‑гвардией и одна резервная.

— Хорошо, — я кивнул. — Зомби пусть будут рассажены вперемешку с живыми. Если кто‑то попробует кинуть по нам антимагию, мне не нужны вагоны безвольных трупов.

Она чуть заметно кивнула. В нашем доме это уже аксиома.

При всех плюсах, делать всех подряд зомби в поместье было бы глупостью. И опасностью.

Если по дому прогуляется мощный антимаг или накроют всё здание подавляющим контуром, для стандартной нежити есть два варианта: либо они превращаются в безвольные куклы, тупо застывающие посреди коридора, либо, что хуже, у них съезжает определение «свой — чужой», и ближайший движущийся объект становится целью.

Пара таких историй в хрониках рода уже была. Один диверсант когда‑то на несколько минут вырубил старые охранные печати — и три зомби‑слуги успели устроить такую генеральную уборку, что потом неделю собирали по углам обои, мебель и уцелевших котов.

С тех пор правило простое: в каждом крыле — минимум половина живых слуг, плюс живые командиры для каждой группы нежити. Живой человек, как ни странно, надёжнее мертвеца, если по поместью гуляет антимагия. Пока.

— Алексей Дмитриевич, — вывела меня из мыслей Светлана, — вы берёте с собой только один жезл?

— Два, — поправил я. — Родовой и учебный. Родовой — в отдельный футляр. Учебный можно к остальному хламу. И… — я чуть задумался, — к основному составу призраков подключи тридцать. Лёгкий эскорт. На всякий случай.

Воздух в комнате чуть стянуло — над чемоданом, у стены, на секунду мелькнули полупрозрачные силуэты. Я их видел отчётливо; для любого другого в доме там не было бы ничего. Кроме Светланы. На её глаза я когда‑то наложил особое заклинание восприятия: узкий, точечный доступ к моему же Взору. Без меня она духов не позвала бы, но видеть — могла.

Она перевела взгляд в тот же угол, что и я, и едва заметно кивнула кому‑то там.

— Список уже составлен, — спокойно сказала Светлана. — Прохор Константинович просил передать, что обидится, если вы снова не возьмёте его лично.

— Деду передай, — поморщился я, — что на этот раз я еду не на войну, а в гости. Если по дороге начнутся обстоятельства уровня «заберите деда с тростью», Питер и так поймёт, что у него проблемы.

В воздухе еле заметно дрогнула тень — для меня это был очень понятный жест обиженного предка. Все остальные в доме, кроме нас двоих, увидели бы просто лёгкое мерцание света… если бы вообще что‑то заметили.

Я ещё раз провёл взглядом по комнате. Боевой комплект — есть, повседневка — есть, артефакты — на месте, книги — тоже. И для мозга, и для души.

— Всё готово, — Светлана застегнула чемодан. — Машины будут у крыльца через тридцать минут. Охрана уже строится во дворе. Ваш отец ждёт вас на завтрак.

— Понял, — я взял с комода футляр с родовым жезлом. Древо на рукояти чуть дрогнуло, откликаясь на прикосновение. — Если Фёдр начнёт жаловаться на «слишком серьёзный эскорт», напомни ему, что в прошлый раз без него по мне стреляли артефактной батареей.

— Уже напомнила, — в её голосе мелькнула тень удовлетворения. — Он больше не жалуется.

Иногда я думал, что если когда‑нибудь потеряю половину гвардии, но сохраню Светлану и десяток самых вменяемых предков — это всё равно будет удачный день.

Когда она вышла, я подошёл к окну. Во дворе кипела привычная суета: слуги грузили багаж в багажники чёрных машин, механики проверяли двигатели, гвардейцы в броне выстраивались по парам. Между ними двигались двое зомби‑бойцов — их шаг отличался от живых только тем, что был… слишком правильным. Как у метронома.

Для всех остальных это были просто молчаливые здоровяки в форме. Я же отчётливо видел вокруг них плотное, мёртвое свечение, уходящую в глубину нитку управления и тонкий шлейф некротики, вплетённый в кости.

Конечно, можно было бы сделать ядром не связку костей, а всё тело целиком: тогда, даже разорвав такого бойца на несколько кусков, враг получил бы не труп, а набор всё ещё шевелящихся деталей. Но такие конструкции сложнее в управлении, требовательнее к энергии и куда опаснее при сбоях. Для повседневной охраны достаточно и классического варианта.

Чуть выше, на уровне крыши, тонкой дымкой висели несколько призрачных фигур — уже готовый эскорт. Для меня они были достаточно чёткими, чтобы отличить один шрам от другого. Для любого другого — там не было вообще ничего.

Кроме Светланы: если она поднимет глаза, тоже увидит нашу маленькую небесную смену. Остальным я такой подарок делать не собирался. Достаточно одного некроманта и одной зомби, которые понимают, что у нас над головой не просто облака.

На секунду память дёрнулась обратно — в другой мир, к другим стенам. Чёрный камень цитадели Ордена, узкий балкон под самым куполом, где я когда‑то стоял в такой же позе, вглядываясь в бездну под собой. Там, снизу, поднималась армия мёртвых — неуправляемая, дикая, рваная, как ржавое железо, пережёванное челюстями богов.

Тогда у меня под началом было пять тысяч призраков, две тысячи скелетов и десяток магистровских отрядов. И ни одной семьи, ради которой всё это стоило бы удерживать.

Сейчас во дворе бегают слуги и коты, а над крышей лениво дежурят тридцать духов. И мне почему‑то гораздо страшнее за этот небольшой дом, чем когда‑либо было страшно за цитадель.

— Ладно, — тихо сказал я себе. — Завтрак, семейный парад у крыльца — и вперёд. Выборг, Питер, Артём, потом Москва и сестрёнка. Скучно точно не будет.

За стол я спустился почти вовремя — по меркам нашего дома это означало «не позже, чем отец успеет допить первый стакан сока».

Столовая уже жила своей жизнью. Отец сидел во главе стола, просматривал какие‑то бумаги, отложенные в одну стопку слева — явно не государственные, а родовые. Мать рядом тихо переговаривалась с тётей Светой. Напротив сидели дядя Николай, тётя Анна, их дети и Костя с близняшками.

Пустовало только одно место — стул Алёны. Его аккуратно задвинули к столу. Сестра уже третий год числилась гордостью семьи и кошмаром деканата: училась в столичном университете, умудрялась закрывать сессии без хвостов, вести кружок некромантской практики и при этом раз в полгода доводить кого‑нибудь до обморока, подкинув в суп идеально законсервированный человеческий глаз.

Я занял своё место справа от отца. Слуга тут же поставил передо мной тарелку с яичницей, тостами и горкой тушёных овощей.

— Доброе утро, батюшка, матушка, — кивнул я. — Приятного аппетита.

— Доброе, — отец оторвался от бумаг и внимательно посмотрел на меня. — Живой, ходячий, без трещин. Уже неплохо.

На секунду его взгляд стал другим — тем самым, как у магистра Ордена, когда он проверял, вернулся ли ученик после обряда своим разумом, а не чем‑то, что пришло из‑за завесы. Я привык к этим проверкам ещё там, и в то же время каждый раз ловил себя на странном тепле: родной отец смотрит на меня с той же профессиональной внимательностью, что и мои старые наставники, но за этим вниманием — не только долг, но и забота.

— Алёна просила передать, — добавила мать, — что если ты приедешь в Москву без нормальной истории с границы, она тебе этого не простит. Видимо, ей уже надоели однотипные студенческие байки.

— Передай Алёне, — вздохнул я, — что в этот раз я честно пытался обойтись без эффектов. Это всё северяне и их купола.

Мать только закатила глаза. Она любила нас обоих — и в равной степени боялась того, что мы считаем «весёлой историей». Для неё «удачный день» не обязательно включал в себя человеческие глаза в супе и артефактные обстрелы.

— Хоровод заменяет три дня отпуска, — обратился я к отцу. — Просто с отсроченным похмельем. Пару дней не полезу в серьёзную магию — и всё.

— И слава богу, — спокойно заметила мать. — Сегодня — Выборг, завтра‑послезавтра — Северовы, потом — дорога в Москву. Нам нужна нормальная поездка, а не хроника «как мы опять чуть не умерли».

— Вторая половина хроники тебе всё равно не понравится, — вполголоса буркнул Фёдор, но достаточно громко, чтобы его услышали.

Отец даже не повернул головы:

— Фёдор, — в его голосе не было ни капли эмоций, — у нас в доме два варианта: либо ты говоришь достаточно тихо, чтобы тебя не было слышно, либо достаточно внятно, чтобы за свои слова отвечать. Сейчас у тебя не получилось ни то, ни другое.

Фёдор споткнулся о собственную ложку и предпочёл заняться котлетой. Я спокойно доел кусок тоста и только тогда спросил:

— Батюшка, колонна готова?

— Почти, — Дмитрий отложил бумаги в сторону. — Машины проверяют в последний раз. Едем одним кортежем: мы, Николай с семьёй. Сопровождение — по два автомобиля охраны на семью, зомби вперемешку с живыми. На сегодняшний день нам этого достаточно.

Он посмотрел на меня чуть прищурившись:

— Плюс твой личный «неучтённый эскорт», о котором, разумеется, никто официально не знает.

— Официально, — подтвердил я и отпил чаю. — Неофициально у нас слишком много примеров, когда «никто не пробьётся», а потом от ворот остаются вежливые руины.

Перед глазами неожиданно всплыло другое утро: Орден, серый двор, костяные знамена, и я — ещё не Магистр, но уже командир звена, стою напротив двадцати худых, злых учеников. Тогда один из них спросил:

«Магистр, а зачем нам призрачный резерв, если у нас и так три роты скелетов?»

Через два часа от трёх рот остались только осколки костей, а призрачный резерв вытащил нас из засады. С тех пор ответ был прост: резерв не бывает «лишним», пока ты жив.

Мать подозрительно посмотрела на меня поверх чашки:

— Лёша, только не устраивай демонстраций для публики. В поместье Северовых мы едем на бал, а не в полевой лагерь.

— Постараюсь, — миролюбиво кивнул я. — Если по дороге не решит заглянуть ещё одна рота северян.

— Лёша, — тихо, но выразительно сказала мать.

— Шучу, — поднял я руки. — В Питере максимум кто нам попадётся — это Северов и его друзья‑аристократы. Не самые страшные существа, с которыми я имел дело.

Завтрак прошёл на редкость спокойно: без новых вызовов на дуэль и без семейных трагедий в трёх актах. Мы допивали чай, когда в дверь столовой деликатно постучали.

— Господин, — появился дворецкий, — к крыльцу прибыл старший лейтенант Гаврилов со своим отделением. Говорит, по вашему приглашению.

Я на секунду оторопел, потом посмотрел на отца:

— Ты же говорил, что все сюрпризы будут уже в Питере и Москве.

Отец чуть улыбнулся краем губ:

— Некоторые сюрпризы удобнее решить до бала. Допивай чай и пойдём встречать.

У парадного крыльца стояли строем. Ровная шеренга в форме, выправка, лица — серьёзные, чуть настороженные. Десять человек, все в одинаковых полевых комплектах, без показного блеска орденов, но с явными следами службы: затёртые ремни, поношенные берцы, ободранные местами шлемы.

Во главе — знакомый силуэт. Старший лейтенант Антон Гаврилов выпрямился ещё сильнее, когда мы вышли на крыльцо. Ветер чуть тронул его короткие волосы, но взгляд не дрогнул.

— Господин граф, — он чётко ударил кулаком по груди и коротко поклонился, — старший лейтенант Гаврилов по вашему приказу прибыл.

— Вольно, Антон, — отец спустился на одну ступеньку ниже, чтобы не смотреть сверху вниз. — Рад видеть тебя целым.

Гаврилов на миг перевёл взгляд на меня, и угол его рта едва заметно дёрнулся.

— Рад видеть вас обоих, ваше сиятельство, — добавил он уже мне. — Особенно после вчерашнего.

— Взаимно, — кивнул я. — Выглядишь лучше тех, по кому вчера стреляли.

По шеренге пробежала лёгкая, еле уловимая волна: кто‑то с трудом сдержал улыбку, кто‑то сжал губы. Эти ребята помнили тот выход — и понимали, что стоим мы здесь только потому, что кое‑кто вчера вовремя сорвал купол и выпустил Хоровод.

Отец коротко окинул взглядом отделение.

— Я получил рапорты от командования, — произнёс он. — Все вы проявили себя на границе достойно. И кое‑кто из вас, — он чуть кивнул в сторону Гаврилова, — не только достойно, но и крайне предусмотрительно.

Антон выдержал взгляд, не отводя глаз.

— Господин, — сказал он, — прошу разрешения… официально обратиться.

— Разрешаю, — Дмитрий чуть отступил в сторону, оставляя нам визуальный центр крыльца.

Лейтенант развернулся ко мне, шагнул вперёд и опустился на одно колено. За его спиной десятеро бойцов синхронно сделали то же самое. На ступенях стало тихо — даже ветер, казалось, притих.

— Алексей Дмитриевич Кощеев, — отчётливо произнёс Антон, — мы, нижеподписавшиеся, просим принять нас в личную гвардию наследника рода Кощеевых. И приносим клятву: служить вам и вашему роду при жизни и после смерти, защищать вас, дом и честь Кощеевых, пока у нас есть оружие в руках, а после — под вашим призывом. Отныне — вы наш командир, а ваша воля — наш приказ. Если примете.

Слова лёгли очень знакомым узором. В Ордене Гробовщиков формулы клятв были жёстче и кровавее, с обязательным пролитием собственной крови на камень и вызовом свидетелей из числа богов. Но смысл — тот же. Признать другого центром, вокруг которого выстроится твоя жизнь и смерть.

Я почувствовал, как под кожей по позвоночнику прошёл лёгкий морозок: духи предков вынырнули ближе, чтобы посмотреть. Светлана, стоявшая чуть позади, тоже едва заметно напряглась — заклинание на её глазах позволяло ей видеть, сколько народа сейчас столпилось у нас над головами.

Отец молчал. Это был мой момент.

Я спустился на одну ступень и посмотрел на Антона сверху вниз. В его глазах не было ни тени расплывчатого обожания, только твёрдое, спокойное решение. За его спиной — такие же взгляды. Боевых романтиков среди них не было, только люди, которые уже видели, как легко всё это кончается.

Где‑то внутри привычно шевельнулась память: зал Ордена, такой же строй, только вместо живых — уже мёртвые. Тогда, перед последним штурмом цитадели, ко мне пришли трое — Филипп, Азазелл и Тина — и вчетвером мы принимали клятвы у ещё ста двадцати. «Служим Магистру и Ордену при жизни и после смерти» — звучало почти так же.

Тогда я принял их клятву, зная, что вывожу этих людей в бой, из которого почти никто не вернётся. Сейчас — принимаю клятву у десяти, которых, наоборот, отчаянно хочу уберечь.

— Старший лейтенант Гаврилов, — спокойно сказал я, — вы понимаете, во что ввязываетесь? Личная гвардия некромантского рода — это не только красивые слова и хорошие пайки. Это, скорее всего, то место, куда прилетит вражеский выстрел первым. И не только по телу.

— Понимаю, — без паузы ответил он. — Я уже видел, куда летят выстрелы там, где вас нет. Там хуже.

За его спиной кто‑то коротко хмыкнул — не в насмешку, а в согласие.

Я на секунду прикрыл глаза. Внутри что‑то привычно щёлкнуло — тот самый старый, магистровский инстинкт: считать не людей, а ресурсы и риски.

Десяток обученных бойцов, прошедших через реальный бой с некромантией, добровольно связывают себя клятвой с моим именем и после смерти. Это груз. И это сила.

Я открыл глаза.

— Хорошо, — кивнул я. — Встаньте.

Они поднялись почти одновременно, как одна волна. Я сделал ещё один шаг вперёд, так, чтобы стоять к ним ближе, чем к отцу.

— Клятву принимаю, — произнёс я уже формально. — Отныне вы — личная гвардия наследника рода Кощеевых. С этого момента у вас будет два командира: граф Дмитрий Александрович — как глава рода и старший офицер, и я — как тот, чью шкуру вы, по странной прихоти, решили защищать. Документально клятва будет оформлена в канцелярии Князя Северова в Питере — первый же визит туда. Но ритуально… — я протянул Антону правую руку, — ритуально она вступает в силу сейчас.

Он без колебаний протянул свою руку навстречу. В момент, когда наши ладони сомкнулись, я выпустил силу.

Не вспышкой, не ударом — ровной, холодной волной смерти, скользнувшей по коже, кости, крови. Руна рода вспыхнула на внутренней стороне моего запястья бледно‑зелёным светом и отозвалась тем же цветом на ладони Антона, а затем — по цепочке — на всех десятерых за его спиной. На миг я почувствовал каждого: усталость, страх, упрямство, решимость. И лёгкий, почти детский ужас от того, что они сейчас добровольно подписываются служить некроманту даже мёртвыми.

Где‑то на границе восприятия откликнулась ещё одна, совсем иная память: круг каменных плит в ритуальном зале Ордена, запах крови и ладана, гул голосов. Тогда я стоял в центре, по колено в потёмках, и принимал клятву у будущих гробовщиков — людей, которые шли в профессию осознанно. «Смерть — наш дом, Магистр — наш проводник», — шептал хор. Там клятва обязывала их забыть личные жизни. Здесь — я должен сохранить этим людям и жизнь, и семью, если получится.

— Связь установлена, — тихо сказал я, отпуская руку. — При жизни вы подчиняетесь приказам. После смерти — моему зову. Если, конечно, до этого дойдёт. Постараюсь не доводить.

По шеренге прошёл лёгкий, сухой смешок. Отец хмыкнул, но не вмешался.

— Антон, — обратился он уже к Гаврилову, — официальное оформление будет в Петербурге, в княжеской канцелярии. Но по сути — с этого момента вы и ваши люди под началом Алексея. На время поездки — тоже. Вписывайтесь в схему охраны, согласуйте маршруты и частоту связи.

— Есть, господин, — Антон коротко кивнул, потом посмотрел на меня. — Разрешите приступить к исполнению обязанностей, Алексей Дмитриевич?

— Приступайте, старший лейтенант, — ответил я. — Добро пожаловать в цирк. А канцелярским покажем бумажки в Питере — у них как раз бал будет, будет чем скрасить им вечер.

Он едва заметно улыбнулся:

— Служу роду Кощеевых.

Десять голосов почти хором повторили:

— Служим роду Кощеевых — при жизни и после смерти.

Духи над крыльцом одобрительно загудели. Я чувствовал их, как тёплый шёпот на границе слуха. Светлана, стоявшая за моей спиной, чуть склонила голову — она тоже видела, как предки удовлетворённо переглянулись.

Ну что ж. Похоже, у меня официально появилась своя маленькая армия. Именно то, чего так не хватало перерождённому Магистру, который собирался всего лишь мирно поучиться в Академии и сходить на один скромный бал у Северова.

Глава 4

Дорога прошла спокойно. Я даже успел немного вырубиться в кресле, пока по окнам тянулись полосы леса, редкие посёлки и поля.

К Выборгу подъехали ближе к вечеру. Родовая резиденция здесь, в отличие от загородного поместья, никогда не была крепостью. Серый особняк графов Кощеевых возвышался над заливом, с узкими готическими окнами, шпилями, утыканными скрытыми антеннами маготехники, и тёмной черепицей, потемневшей от морской соли. Снизу, со стороны воды, он напоминал зубчатый скальный обрыв, в который кто-то аккуратно вставил кусок дворцовой архитектуры с элементами эпохи Просвещения.

Нас встречали сразу: на парадной лестнице выстроилась местная прислуга — живые и мёртвые вперемешку. Две зомби‑горничные с идеально выглаженными фартуками стояли по бокам, за ними — живые слуги в чёрно‑зелёных ливреях. Над всем этим, как всегда, висела тонкая призрачная рябь: духи местной гвардии и несколько предков лениво оглядывали прибывших, словно отмечая галочками в невидимой книге.

— Дом нас помнит, — вполголоса прокомментировал Прохор, вспыхнув рядом белёсо‑зелёным силуэтом. — А то некоторые предки жаловались, что наследник редко наведывается.

— Некоторые предки могут поныть где-нибудь в другом месте, — ответил я мыслесвязью, выбираясь из машины.

Прохор только усмехнулся и растворился в воздухе, чтобы занять своё «почётное место» среди невидимой публики.

Парадный зал Выборгской резиденции выглядел иначе, чем в нашем пограничном доме. Там — тяжёлые своды, массивные колонны, ощущение бастиона. Здесь — больше света и камня. Высокий зал с двумя рядами стрельчатых окон, откуда открывался вид на залив; под потолком — хрустальные люстры с вплетёнными магическими кристаллами света, которые можно было приглушать жестом.

Пол — чёрный полированный камень с вкраплениями зелёного малахита, складывающегося в узор родового герба: череп с пронзающим его посохом и руной на лбу. По стенам — портреты Кощеевых в парадной форме, в старых кафтанах, в мундирных кителях разных эпох; между ними — трофеи: засушенные головы чудовищ, старые знамёна, пара мечей с тёмными рунами под стеклом.

В углу — небольшой оркестр, струнные вперемешку с магическим синтезатором; сейчас они играли что-то лёгкое, фоном. В воздухе — запах вина, сигар, духов, энергии разных стихий и, чуть‑чуть, — некротической магии: внизу, под нами, был малый походный алтарь, связанный с главным.

Гости уже собрались. При моём появлении несколько пар глаз разом повернулись в мою сторону — и живых, и мёртвых. Особенно пристально смотрели матери некоторых присутствующих здесь дам и сами юные леди. Призрачная публика наверху, висящая под потолком полупрозрачным венцом, зашепталась так же, как и живые.

- Красивый…

— Наследник…

— Подрос…

— Силен. Чувствуете этот запах тлена? — донёсся до меня чей‑то довольный шёпот.

— Смотри, вот этот, в синем мундире, — шепнул мне Прохор, словно комментируя спектакль. — Городской голова. Всегда улыбается, когда считает чужие деньги.

«А ты ожидал чего-то иного от продажного чинуши?» — отозвался я мысленно. — «Не знаю, почему отец до сих пор не заменил его на лича или высшее умертвие».

Я вежливо кивнул тем, кто стоял ближе: виконту Зимену — широкоплечему мужчине с аккуратной бородой и тяжёлой золотой цепью на груди, — и Дубину, худому, жилистому, со шрамом через всё лицо, будто его когда-то пытались аккуратно разрезать пополам, но передумали.

Виконт Зимен улыбнулся:

— Наследник графского дома лично прибыл — честь для Выборга и для нас лично.

— Честь — это когда мы сдерживаем северян, а вы спокойно пьёте местное вино, — ответил я вежливо. — А приезд — просто логистический вопрос.

Он хмыкнул, оценив тон.

— Да, мы не присутствовали лично на операции, — признал Зимен, — но наши гвардии были приведены в полную боевую готовность по первому запросу вашего отца. Он верил, что вы справитесь, и потому не призвал подмогу.

Теперь хмыкнуть пришлось уже мне. Если бы я был в полной силе Магистра Ордена, разговор выглядел бы иначе: не осторожные комплименты и оправдания, а жёсткий отчёт, кто, где и почему опоздал с подтягиванием резервов. Магистрам не нужно объяснять, почему они «верили». Им просто подчиняются. Но сейчас я был всего лишь семнадцатилетним адептом, официально — наследником графского рода, а не Убийцей бога света. Приходилось играть другую роль.

Присутствовали здесь и другие наши вассалы. Бароны Булатовы, Васильковы и Коровины держались чуть поодаль — островками по интересам.

Булатовы — плотные, тяжёлые, с руками, на которых читались годы в сражениях, у станков и в кузнях их предков, даже если сами они давно обосновались в кабинетах. Их оружейные заводы в последнее время теряли производительность — об этом уже успел шепнуть один из призрачных гвардейцев. Нужно будет посмотреть, чем им помочь, и рассказать отцу.

Васильковы — светлые, гладкие, с цветочными значками на лацканах — владели фармакологической компанией и алхимическими лабораториями, снабжая весь регион.

Коровины занимались молочной продукцией и её производными. От них исходило спокойное, уверенное благополучие крупного сельхоз‑клана, который очень не любил, когда лезут на их поля и в их логистику.

Плюс к этому здесь были члены городского совета, сверкающие орденами и гербами, и несколько боярских семей, заехавших «по пути» — на деле, конечно, чтобы засветиться рядом с графом Кощеевым и не упустить возможность договориться о выгодных и не очень проектах.

Отец вошёл в зал немного позже, в парадном чёрном мундире графа Имперской службы — если быть точнее, бывшего гвардейца его величества.

Дмитрий Кощеев уверенно прошёл по залу, и людской шум сам собой начал стихать, как волна, откатывающаяся от берега. Разговоры глохли, смех обрывался на полуслове, музыка плавно ушла на чуть более тихий фон. Духи под потолком тоже подтянулись ближе — зрители заняли места.

Он поднялся по невысокой лестнице к возвышению, где стоял наш родовой трон — не позолоченный монстр, как любят некоторые южные роды, а строгое кресло из тёмного дерева с инкрустацией малахитом и серебром. Рядом с ним замер слуга с бархатной тёмно‑зелёной шкатулкой в руках.

Дойдя до постамента, отец остановился, кивнул слуге. Тот почтительно раскрыл шкатулку, и в свете люстр блеснул металл: графская корона рода Кощеевых — простой, на первый взгляд, обруч из чёрного серебра с одним крупным изумрудом в центре. Без завитушек, без вычурных символов. Только тонкая гравировка рун по внутренней стороне и едва заметный холодок силы, от которого у меня привычно кольнуло в ладонях — родовой артефакт узнавал своего носителя.

Отец взял корону, на мгновение задержал её в пальцах — словно прислушиваясь к чему-то только ему слышному, — и надел. Зеленоватый отсвет пробежал по металлу и на миг отозвался в гербе на полу, в линиях малахита.

Он повернулся к залу, и разговоры окончательно смолкли. Некромантские роды умеют ценить символы не хуже любых аристократов.

— Дамы и господа, — голос отца разнёсся по залу без усилителей, уверенный и спокойный. — Рады приветствовать вас в Выборгской резиденции дома Кощеевых.

Он слегка развёл руки в стороны, как бы приглашая смотреть вокруг.

— Сегодня здесь собрались наши вассалы, уважаемые представители городского самоуправления, гости из соседних земель и, разумеется, семьи тех, кому в этом году удалось успешно выдержать экзамены, — уголок его губ дрогнул. — В том числе в Первую Императорскую Академию.

В зале пробежала лёгкая волна гордого шепота, несколько матерей почти синхронно выпрямились, поправляя платья дочерей и мундиры сыновей. Я краем глаза заметил, как один из предков в камзоле семнадцатого века одобрительно кивнул, рассматривая «молодёжь».

— Для нашего севера, — продолжил отец, — это всегда особый повод. Мы далеко от столицы, ближе к фронтам и штормам, чем к тёплым кабинетам, но именно отсюда Империя каждый год отправляет в Академию тех, кто будет её защищать и развивать в будущем.

Он чуть кивнул в сторону группы молодых людей справа — там я заметил несколько знакомых лиц и парочку тех, кого видел только в списках.

— Я поздравляю всех дворянских детей и детей членов городского совета, кто смог сдать экзамен в Первую Императорскую Академию. Вы уже доказали, что стоите доверия своих родов и своего города.

Пауза. Аплодисменты, одобрительный гул. Несколько духов сверху даже изобразили пародию на хлопки, проходя руками сквозь друг друга.

— Но, — голос отца стал мягче, — прошу не расстраиваться тех, кому в этом году выпала честь продолжить обучение в Петербурге.

Он выдержал паузу, чтобы на слове «честь» успели удивиться те, кто уже приготовил мрачные лица для своих «недостаточно гениальных» отпрысков.

— Петербург — столица всего Севера Российской Империи, — отчётливо произнёс он. — Это город, где формируются наши офицеры, инженеры, врачи и маги не только столичного, но и фронтового уровня. И, поверьте, — здесь в голосе прозвучали стальные нотки бывшего гвардейца, — для настоящего дела и настоящей службы важнее не название учебного заведения, а то, кем вы выйдете из его стен.

Кто‑то из городских закивал так усердно, что едва не уронил бокал. Несколько молодых людей, ещё минуту назад выглядевших мрачно, ощутимо подтянулись.

— Поэтому, — отец чуть улыбнулся, — прошу всех гостей чувствовать себя как дома. Сегодня мы здесь, чтобы укрепить старые связи, обсудить новые проекты и… — он перевёл взгляд по залу, скользнул им по мне, задержавшись на долю секунды, — дать молодому поколению возможность увидеть, что за титулами и гербами всегда стоят люди. И их выбор.

Он поднял бокал, который ему уже успели подать.

— За Выборг. За север. И за тех, кто будет держать его после нас.

Зал дружно выпил. Призраки тоже подняли невидимые бокалы — чисто по привычке.

Приём закрутился дальше, как хорошо и давно отлаженный механизм. Музыка стала чуть живее, в зале поплыли серебряные подносы с закусками и вином, люди потянулись группками — кто к отцу, кто к городскому голове, кто к тем, у кого были деньги и влияние. Сбежать в тихий угол с видом на залив, разумеется, мне не дали.

— Наследник, должен быть рядом, — негромко сказал отец, даже не оборачиваясь. Просто лёгкое движение плеча, и я понял, что ближайшие пару часов прикован к нему по умолчанию. И началось.

К нам один за другим подходили гости.

— Граф, примите поздравления с победой на севере…

— Ваш сын проявил себя настоящим офицером…

— Дом Кощеевых как всегда надёжная опора Империи…

Я стоял на полшага позади и чуть правее отца — как и положено наследнику — и кивал, улыбался, говорил вежливые, правильные фразы. Выслушивал тосты, в которых честное вино щедро разбавлялось политикой, старые обиды маскировались под шутки, а фраза «надеюсь, мы ещё найдём точки соприкосновения» означала «мы хотим кусок ваших контрактов».

— Ваш опыт на границе может оказаться бесценным для нашего нового завода…

— Наши алхимики готовы предложить военным уникальные стимуляторы, разумеется, через проверенный дом…

— Между прочим, у нас есть идея совместного предприятия в порту…

Отец отвечал спокойно, мягко, почти лениво. Но я видел, как за каждым его кивком что-то фиксируют — и живые секретари, и мёртвые. Призрачный гвардеец, зависший под балконом, незаметно для живых повторял жестами короткие сигналы: «важно», «мусор», «проверить», «опасно».

Я поймал себя на том, что зеваю внутренне. Слишком уж это напоминало… заседания Совета Мастеров в Ордене. Только тогда вместе с чашами вина были и чаши с загустевшей кровью, вместе с портретами — плашки с именами павших, и вместо вежливых баронов — императоры, короли и существа, которые давно перестали быть только людьми.

Воспоминание всплыло неожиданно ясно.

Большой зал под Чёрной Цитаделью, заполненный звуками костей и музыки. Там, на пирах Гробовщиков, умели развлекаться по-своему. Лёгкий жест Ритуального Мастера — и десяток скелетов, ещё недавно лежавших в хранилище запасных тел, выстраиваются в шеренгу и начинают синхронно отбивать чечётку. Кости лязгают в такт ударным, пустые глазницы сияют зелёным огнём.

За соседним столом один из молодых некромантов, явно перебравший, спорит с коллегой и, чтобы доказать своё «гениальное чувство юмора», собирает из трёх разных тел химеру: козлиная голова, руки человека, хвост ящера. Получившееся чудо жизни, пошатываясь, пытается исполнить реверанс и тут же падает, запутавшись в собственных конечностях. Ползёт, оставляя за собой шлейф из отваливающихся деталей, а вокруг заливаются смехом магистры, которые сегодня не на дежурстве.

Музыка — скрипки, подыгрываемые войном призванных теней. В воздухе — запах жжёной маны, вина, старой магии. И всё это при том, что за стенами — штурм, боевые круги гудят под постоянным давлением Скверны. Но Орден никогда не отменял пиры: «Пока есть смерть — есть и повод выпить», как любил повторять один старый наставник.

Я помню, как стоял тогда в тени колонны, уже Магистр, но ещё не Убийца бога света. В руке — кубок с чем-то крепким, на душе — усталость, такая же плотная, как тогдашний воздух. И на меня тоже шли — не бароны, а старшие некроманты.

— Магистр, наши хранилища переполнены душами с южного фронта…

— Нам нужно перераспределить ресурсы третьего круга…

— Если мы договоримся с жрицами смерти, можно будет перехватить часть потока из соседнего мира…

Те же самые лица — уставшие, жадные, осторожные. Только там за каждым словом стояли не кредиты и проценты, а легионы мёртвых и сотни тысяч некромантов.

Я моргнул, возвращаясь в зал Выборгской резиденции. Здесь скелеты не танцевали, химеры не кувыркались, и души не выли от боли в хранилищах. Здесь играла вежливая музыка, по мраморному полу не тянулись кровавые следы, а шампанское было настоящим, а не «ритуально обогащённым».

Иногда новая жизнь умела быть почти неприлично мягкой.

— Алексей? — тихий голос отца вывел меня из мыслей. — Тебе слово.

Я осознал, что перед нами стоит Васильков-старший, улыбается маслянисто и говорит о «перспективах фармакологического сотрудничества», а на меня смотрит ожидательно.

— Препараты поддержки для фронтовых магов и медчастей, верно? — уточнил я, подхватывая нить разговора. — Местные разработки плюс доступ к нашей испытательной базе?

Васильков чуть заметно оживился:

— Совершенно верно, господин наследник. Мы бы с радостью…

— Подготовьте предложения и пришлите в канцелярию поместья, — спокойно сказал отец. — Наследник их посмотрит, я тоже. Если всё будет в рамках закона и здравого смысла — поговорим предметно.

Тот чуть склонился, довольный уже и этим.

Так проходил примерно каждый разговор: предложение — фильтр отца — пометка духов — мой внутренний комментарий.

Я уже начинал путаться, кто чем дышит, когда наконец‑то в воздухе поменялся запах. Вместе с сырно‑молочной ноткой напряжения.

К нам уверенным шагом направлялся барон Коровин — широкий, основательный, как его фермы, — а чуть поодаль, но явно с тем же вектором подхода, — худой, жилистый Луговой, представитель другой ветви «молочного бизнеса», но с уклоном в логистику и переработку.

Прохор, зависший где-то над люстрой, тихо хмыкнул:

— Сейчас будет интересно.

Я почувствовал, как разговоры вокруг чуть стихли, а несколько пар глаз — живых и мёртвых — переключились на нас. Похоже, местный конфликт был не новостью, и все только ждали, когда кто‑то воспользуется приёмом, чтобы подтолкнуть графа к решению.

Я выдохнул. Ну что ж. Хотел новой жизни — получай светскую дипломатию вместо осадных кругов.

И, как оказалось, мне действительно предстояло в этом поучаствовать.

Глава 5

Барон Коровин остановился рядом и поклонился отцу — чётко, по уставу, но без особого пиетета. Луговой кивнул ниже, почти демонстративно, но в этом жесте читалась не почтительность, а привычка подыгрывать тем, от кого он зависел.

— Граф Дмитрий, — первым заговорил Коровин. Голос у него был густой, как сливки, но под этой густотой прятался металл. — Примите мои поздравления с успешной операцией на севере. Как всегда, дом Кощеевых оказался щитом для региона.

— Благодарю, барон, — отец кивнул. — Ваши поставки продовольствия на пограничные склады тоже стали частью этой победы. Солдат, как известно, идёт не только на героизме.

Коровин чуть тронул губами улыбку. Луговой тоже улыбнулся — но тоньше, с легкой тенью.

— Раз уж зашла речь о продовольствии, — мягко вплёлся Луговой, делая шаг ближе, — будет кстати поднять вопрос, который мы уже неоднократно обсуждали на уровне города. Вопрос рационального распределения молочных поставок и… оптимизации логистики.

Прохор вверху тихо фыркнул.

— Переводя с бюрократического, — едва слышно прошептал он, — «дайте мне кусок коровинского пирога, а то мои склады пустуют».

Отец, разумеется, комментарий не слышал.

— Рациональность и логистика — важные темы, — спокойно ответил он. — В Выборге без них никуда. Но, если я правильно помню, на последнем заседании совета вопрос был перенесён до моего прибытия. Чтобы я… — он чуть склонил голову, — «высказал позицию севера».

Словосочетание явно цитировало чью‑то формулировку. Коровин на это чуть дёрнул щекой. Луговой же, наоборот, оживился.

— Именно, граф, — подхватил он. — Понимаете ли, складывается, хм, не совсем здоровая ситуация. Барон Коровин контролирует почти весь рынок свежего молока и переработки. Договоры с армейскими частями, с госпиталями, с городскими школами… Уважаемый барон сам решает, кому и в каком объёме поставлять, — он развёл руками. — Мы все уважаем его труд и вклад, разумеется, но монополия… редко идёт на пользу региону.

— Монополия, — глухо повторил Коровин, и в этом слове молоко уже начало скисать. — Это когда жить можно на чужом труде, Луговой. А когда три поколения с утра до ночи в навозе, на морозе и в полях — это называется «работа».

Несколько человек поблизости сделали вид, что разговаривают о погоде, но их уши повернулись к нам. Призраки подтянулись ближе, запах перегретой эмоциями ауры стал плотнее.

— Мы тоже работаем, барон, — сухо ответил Луговой. — Только не все могут держать по триста голов на ферме и не считать налоговую нагрузку проблемой. Кто‑то вынужден выживать на пятидесяти, и когда ваш род фактически выдавливает нас из города…

Он осёкся, но было поздно. Слова уже повисли в воздухе.

— Выдавливает? — Коровин чуть подался вперёд. — Это я вас, значит, выдавливаю, когда вы лезете в мои контракты с демпингом, продаёте молоко по ценам ниже себестоимости, потому что… — он криво усмехнулся, — у вас отличные договорённости с господином городским головой и его «логистическими схемами»?

Глаза нескольких городских чиновников одновременно стали очень внимательными и очень пустыми.

— Мы лишь предлагаем городу более выгодные условия, — возразил Луговой. — И логистические пути, между прочим, мы сами отстраивали. По тем самым дорогам, по которым ваши машины теперь возят свою продукцию, — он повернулся к отцу. — Граф, речь не обо мне и бароне. Речь о Выборге. Если один род будет держать всё, то любой сбой — болезнь, пожар, удушение кредита — и город останется без поставок. Это небезопасно.

Коровин уже не улыбался. Его аура, плотная, тяжёлая, как влажная земля, чуть дрогнула, скомкалась вокруг плеч.

— Небезопасно, — произнёс он медленно, — это когда люди, которые ни разу в жизни не доили корову и не знают, с какой стороны к ней подходить, начинают рассказывать, как мне вести хозяйство. Я кормлю этот город десятилетиями, Луговой. И когда началась война, мои люди, а не твои, поставляли молоко на передовую бесплатно первые три месяца. Потому что солдаты ели мои продукты, мои, а не твои логистические бумаги.

Луговой побледнел, но упёрся:

— Ваше благородие, никто не отрицает ваших заслуг. Однако Выборг — не вотчина одного рода. Здесь есть и другие производители, и закон, — он посмотрел на отца. — И, если город принимает решение распределить муниципальные закупки через конкурс, а не по привычке, то…

— Конкурс, — перебил его Коровин, — где в комиссиях сидят ваши люди, где ваши же фирмы арендуют городские холодильные склады по ценам, за которые мне не продали бы даже половину коровы на мясо, — он прищурился. — Вы хотите говорить о законе — давайте говорить. Но не прячьте вашу жадность за словом «безопасность».

Голоса у обоих уже стали громче, чем позволялось «вежливой беседе на приёме». Несколько гостей осторожно начали отодвигаться в сторону, освобождая вокруг нас почти незаметное, но ощутимое пространство.

— Барон, — отец всё это время молчал, давая им выговориться, но теперь его голос лёг поверх спорящих ровно и тихо. — Господин Луговой.

Они оба замолчали скорее по инерции воспитания, чем по желанию. Аура Коровина, тяжёлая, пахнущая влажной землёй, дрожала у него за спиной плотным пологом. От Лугового тянуло острым озоном нервозной магии — тонкие, рваные всполохи, как у перегруженной проводки.

Я почувствовал, как настроение зала меняется. Разговоры начали стихать не только из‑за любопытства. Слишком многие маги — даже слабые — инстинктивно чувствовали нарастающее давление эмоций и силы.

— Мы все признательны, — продолжил отец, не повышая голоса, — тем, кто кормит город и фронт. И тем, кто строит дороги. И тем, кто следит, чтобы поставки не срывались.

На этих словах он сделал полшага вперёд.

Я увидел, как у него чуть опустились плечи, как будто он расслабился. Но это было обманчиво. В следующее мгновение по залу прошла тихая, глухая волна.

Не удар, не вспышка — именно волна. Как если бы в глубине земли кто‑то медленно вдохнул. Аура отца раскрылась.

Она не была демонстративной — без чёрных всполохов или зелёного огня, как у многих некромантов. Скорее, плотное, тяжёлое ощущение присутствия: спокойная, выученная годами фронта власть человека, который привык отдавать приказы под огнём и ожидает, что их выполнят. Воздух вокруг чуть сгустился, шёпоты под потолком оборвались. Призраки, до этого болтавшиеся над залом, синхронно отступили на шаг вверх, освобождая пространство.

Коровин чуть качнулся, будто его толкнули грудью. Луговой непроизвольно выпрямился; его острая, нервная аура скукожилась, пытаясь стать меньше.

— Вы в доме Кощеевых, — спокойно напомнил отец. — На приёме, куда приглашены наши вассалы и партнёры, и друзья. А не на базарной площади.

Он не давил силой в лоб — только обозначил границы. Но для тех, кто стоял близко, этого было достаточно. Даже несколько городских чиновников, стоявших в стороне, ощутимо подобрались, как школьники, у которых вдруг за спиной оказался директор.

Я, стоявший на полшага сзади, на секунду колебался. В прошлом мне было достаточно одного взгляда, чтобы утихомирить спорящих магистров. Сейчас же я… «всего лишь» адепт. Официально. Но отец всё равно чуть повернул голову, и мы на долю секунды встретились глазами.

«Пора учиться, наследник», — без слов сказал этот взгляд.

Я вдохнул и аккуратно поднял собственную ауру. Не так широко, как мог бы в прошлой жизни. Нельзя было. Но достаточно, чтобы обозначить: рядом с графом стоит не украшение, а тот, кто тоже умеет держать строй.

Моя сила пошла другим оттенком: холодком, сухим шорохом костяной пыли и лёгким привкусом некротики, привычной моим духам. Я давил не только на людей — я давил и на призраков.

Публика под потолком ощутимо отступила, дав нам ещё больше воздуха. Один особенно болтливый предок в камзоле, который минуту назад делал ставки, на чьей стороне «порвёт», поспешно притих, наткнувшись на мой взгляд.

Коровин дёрнул подбородком, ощущая двойное давление — отца и меня. Луговой опустил глаза, на лбу выступил пот.

— Достаточно, — сказал отец.

Слово прозвучало как констатация факта, а не просьба. Тишина вокруг стала почти осязаемой. Где‑то вдалеке попытался неуверенно продолжить мелодию оркестр — и тут же, будто стыдясь, стих до едва слышного фона.

— Мы не на военном совете, — продолжил отец уже мягче. — Никто не собирается устраивать здесь разборку контрактов под вино и закуски. Но раз уж вы так рвётесь поднять вопрос, давайте поднимем. Коротко. И спокойно.

Он перевёл взгляд сначала на Коровина, потом на Лугового.

— Суть конфликта мне известна, — сказал отец. — Один род считает, что другой лезет в его нишу через связи в городе. Другой — что первый слишком долго держит рынок под собой и не даёт развиваться конкуренции. Я прав?

— Да, граф, — глухо отозвался Коровин.

— В общих чертах, — выдавил Луговой.

— Отлично, — кивнул отец. — Тогда поговорим о решениях. Потому что всё остальное — шум.

Он сделал небольшой жест рукой, и один из мертвых секретарей, до этого стоявший неподалеку, выпрямился и внимательно уставился на нас, словно подтверждая: «протокол включён».

— Вариант первый, — спокойно произнёс отец. — Вы продолжаете грызться, подключаете к спору городских, канцелярию, чей‑нибудь банк, потом суд, потом ещё кого‑нибудь. Через год у нас разваленная молочная логистика, обиженные бояре, радостные конкуренты с юга и проблемы с поставками на фронт. Этот вариант меня не устраивает. И, надеюсь, вас тоже.

Он даже не ждал ответа — только чуть приподнял бровь. Коровин скривился, Луговой сжал губы.

— Вариант второй, — продолжил отец. — Мы организуем закрытый аукцион на право основных муниципальных и военных поставок. Только между теми, кто реально способен эти поставки тянуть: у кого есть стада, переработка, логистика и резервы. Без подставных фирм и «прокладок». Условия — прозрачные, прописанные юридически и магически. Контракт получает тот, кто предложит лучшие цены и гарантийные обязательства.

Он выдержал паузу, давая им переварить.

— При этом часть контрактов всё равно резервируется под мелких поставщиков, — добавил отец. — Чтобы не превращать рынок в казарму одного батальона.

В глазах Лугового мелькнул быстрый, почти жадный блеск. Аукцион давал шанс вырваться наверх, если удастся провернуть свои схемы и правильно «подкрепить» заявку. Коровин же, наоборот, замкнулся — ему комфортнее было работать по устоявшимся договорённостям, чем бегать с бумагами и соревноваться.

— И, наконец, третий вариант, — отец слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к чему‑то под полом. — Мы относимся к молочной сфере как к объекту стратегического обеспечения севера. Со всеми вытекающими.

Он говорил просто, но в голосе прозвучала та самая фронтовая сталь.

— Я выкупаю через доверенных лиц проблемную ферму, вокруг которой вы сейчас больше всего дерётесь, — продолжил отец. — И оформляю её в трёхчастную долю: десять процентов — под управление города Выборга. Остальные девяносто — поровну между вашими родами.

Он перевёл взгляд с одного на другого.

— Город получает официальную долю и прямой интерес следить, чтобы хозяйство работало стабильно и без саботажа. Вы — по сорок пять процентов каждый. Не контрольные пакеты, а рабочее партнёрство. Решения по развитию принимаются либо единогласно, либо через заранее прописанный арбитраж. — И да, — уголок губ отца едва заметно дёрнулся, — арбитром буду не я.

Кто‑то из городских заметно расслабился.

— Решения по спорным вопросам передаются в специальную комиссию, — продолжил он. — С участием представителя города, независимого аудитора и, — он на мгновение посмотрел на меня, — наблюдателя от дома Кощеевых. Без права навязывать вам хозяйственные решения, но с правом вето, если ваши игры начинают угрожать снабжению фронта или города.

Вот тут в воздухе что‑то тихо щёлкнуло. Несколько голов одновременно повернулись ко мне. Призраки наверху, наоборот, зашептались ещё тише.

— Таким образом, — отец говорил ровно, будто раскладывал фигуры на доске, — у вас есть три пути. Первый — продолжать тянуть одеяло и в итоге порвать его. Второй — аукцион, где выиграет тот, кто умеет считать лучше.— Третий — совместное хозяйство, где вы оба теряете немного личной свободы, но получаете стабильность для своих людей и для севера, — закончил отец. — Лично мне ближе второй и третий варианты. Первый я вам категорически не рекомендую.

Он умолк. В зале звенела тишина: оркестр почти стих, разговоры вокруг превратились в глухой фон. Все делали вид, что заняты своими бокалами, но слушали именно нас.

— Граф… — первым заговорил Луговой, осторожно. — Правильно ли я понимаю, что в случае аукциона… дом Кощеевых гарантирует прозрачность условий и защиту от… давления?

— Правильно, — кивнул отец. — Аукцион пройдёт под надзором нашего дома и имперского ревизора. Попытка подкупа или саботажа будет рассматриваться как покушение на снабжение пограничного региона. Со всеми последствиями.

Несколько городских в глубине зала одновременно сделали вид, что им срочно нужно проверить состояние бокала.

Коровин медленно выдохнул, сдерживая бурю под кожей.

— А в случае… третьего варианта, — глухо спросил он, — мы оба теряем контроль над фермой в пользу города?

— Нет, — спокойно ответил отец. — Вы оба теряете иллюзию полного контроля. Доля города — десять процентов, этого достаточно, чтобы у муниципалитета был мотив следить, но недостаточно, чтобы диктовать вам, чем кормить коров и как обучать дояров. Основные решения — ваши. Но и ответственность — тоже.

Отец сделал небольшой жест в сторону зала, позволяя окружающим чуть расслабиться.

— Я не собираюсь сейчас заставлять вас выбирать, — добавил он уже мягче. — Это приём, а не переговорная. Подумайте. Обсудите с семьями, с юристами, с бухгалтерами. Через неделю жду вас обоих в этом же доме, — он выделил голосом последнее слово, — в кабинете для официального разговора. С готовностью назвать предпочтительный вариант. Или предложить свой, если он будет лучше для Выборга и фронта.

Он чуть наклонил голову:

— Сможете держать эмоции в узде до того дня?

Вопрос прозвучал вежливо, но все поняли, что это не совсем вопрос.

Коровин напряг челюсть, потом всё‑таки поклонился:

— Дом Коровиных услышал вас, граф. Мы… подумаем над вашими словами.

Луговой поклонился чуть ниже:

— И дом Луговых тоже. Благодарю за… возможность решить вопрос цивилизованно.

Я видел, как у обоих на лицах борются привычки: рявкнуть, уколоть, бросить ещё пару обвинений — и понимание, что сейчас это будет уже не спор между ними, а прямое неповиновение дому Кощеевых. В конце концов, здравый смысл победил. Или страх. Или всё сразу.

— Прекрасно, — отец чуть улыбнулся. — Тогда позвольте совет: сегодня — пейте, ешьте и демонстрируйте всем вокруг, что в Выборге сильные хозяйственники умеют не только считать деньги, но и держать лицо.

Он говорил мягко, почти шутя, но под словами чувствовался приказ: «конфликт на сегодня закрыт».

— Не стоит превращать наш приём в продолжение городского совета, — добавил он. — Гостей это утомляет, а предкам — скучно.

Наверху кто‑то из духов одобрительно хмыкнул. Прохор даже не стал скрываться: спустился чуть ниже, с интересом разглядывая обоих баронов.

— Я бы на вашем месте ещё и показательно потолкал здесь свои закуски, — вполголоса пробормотал он, — чтоб уж все видели, какие вы теперь дружные…

Конечно его услышал только я, и ели удержался от улыбки.

Коровин и Луговой обменялись короткими, жёсткими взглядами.

— Разумеется, граф, — первым отозвался Коровин. Он выпрямился, словно сглатывая что‑то неприятное. — Я не стану омрачать ваш праздник рабочими спорами.

— И я тоже, — поспешно подхватил Луговой. — Благодарю за… мудрые предложения.

— Вот и отлично, — отец чуть отступил, жестом позволяя им разойтись. — Нас ждёт ещё немало гостей, и, боюсь, молоко — не единственное, что требует моего внимания сегодня.

Бароны ещё раз поклонились — мне тоже, обязанность этикета никто не отменял — и разошлись в разные стороны. Люди вокруг тут же сделали вид, что всегда здесь стояли: кто‑то перехватил Коровина разговором о новых кормах, кто‑то подхватил Лугового вопросами о перевозках. Напряжение, висевшее в воздухе, стало рассеиваться, как пар над охлаждающимся котлом.

Отец чуть расслабил плечи. Его аура плавно свернулась до обычного, привычного фона. Я тоже аккуратно «убрал» свою — духи сверху снова осмелели, возобновляя негромкий призрачный шёпот.

— Неплохо, — тихо сказал он, не оборачиваясь, словно комментируя погоду. — Для первого раза.

— Они всё равно будут грызться, — так же тихо ответил я. — Просто не здесь и не сейчас.

— Разумеется, — кивнул отец. — Наша задача — чтобы во время этой грызни не развалился город и не оголился фронт. А дальше пусть грызут. Это их природа.

Прохор, зависший рядом на уровне люстры, одобрительно фыркнул:

— Сводишь в одну упряжку двух упрямых быков — получаешь не только навоз, но и приличную тягу, — прокомментировал он. — Главное, чтобы ярмо было крепким.

Я чуть усмехнулся.

— И чтобы тот, кто держит вожжи, не отвлекался, — добавил я в ответ.

Отец краем глаза посмотрел на меня, и в этом взгляде мелькнуло то редкое, тёплое одобрение, которого я так и не дождался ни от одного совета Магистров в прошлой жизни.

— Запоминай, Алексей, — негромко сказал он. — Вот так выглядят войны, которые не попадают в сводки фронта. Но иногда от них зависит больше, чем от пары удачных артналётов.

Где‑то вдалеке снова ожила музыка, вернулись смех и звон бокалов. Приём продолжился, как ни в чём не бывало. Только в глубине зала по‑прежнему чувствовались две тяжёлые ауры, которые теперь думали не о том, как вцепиться друг другу в горло, а о том, какой из предложенных вариантов выбрать… и как при этом не проиграть.

А я стоял рядом с отцом и очень отчётливо чувствовал: новая жизнь продолжает подкидывать мне свой особый вид битв. Без крови, но с не меньшим количеством трупов на горизонте — потенциальных. И моя задача теперь — не допустить, чтобы они стали реальными.

Глава 6

Мать ввалилась в мою зону ответственности ровно тогда, когда я уже начал надеяться, что конфликтов на сегодня хватит.

— Дмитрий, — её голос прозвучал у нас за спиной так, будто она была здесь всегда. — Ты ещё долго планируешь держать сына прикованным к себе, как почётный штандарт?

Отец едва заметно улыбнулся и сделал полшага в сторону.

— Я всего лишь демонстрировал, что у штандарта есть острый конец, — спокойно ответил он. — Но если командование переходит к тебе…

— Командование над светской частью, разумеется, — отрезала она и уже повернулась ко мне: — Алексей, пойдём. Ты достаточно наслушался скучных дел аристократии. Теперь очередь нормальных людей.

«Нормальные» люди, судя по её взгляду, тусовались у дальних столиков, где было больше смеха и шёпота, чем разговоров о поставках. В воздухе тихо хмыкнул Прохор:

— Держись, наследник. Сейчас начнётся настоящий штурм.

Я мысленно выругался и позволил матери взять меня под руку. В отличие от отца, она не спрашивала, хочу я или нет.

— Сначала — обязательная программа, — шепнула она. — Потом, возможно, я сжалюсь и отпущу тебя страдать в одиночестве.

Первая «обязательная программа» была в нежно‑голубом платье, с аккуратно уложенными волосами и взглядом, который одновременно пытался быть и скромным, и оценивающим.

— Алексей, — улыбнулась мать голосом, которым, когда‑то представляла офицеров генералам, — познакомься: Анна Михайловна Воронцова. Дочь старого сослуживца твоего отца, из младшей ветви княжеского рода. Поступает в этом году в Петербург.

— Очень приятно, — сказала Анна, чуть кланяясь. Слова правильные, голос звонкий, взгляд внимательный: она отмечала всё — мундир, корону на отце, расстояние между мной и матерью.

— Взаимно, — ответил я. — Говорят, Петербург в этом году особенно суров к абитуриентам.

— Если подготовка была хорошей, — она чуть улыбнулась, — то суровость экзаменаторов не так страшна, как погода.

Мы перекинулись ещё парой вежливых фраз. Анна не перебарщивала с комплиментами — уже плюс. Но я чувствовал, как рядом мать почти слышно считает: «достаточно — дальше».

— Мы ещё обязательно увидимся в столице, — подвела итог мама. — Анна, передавай родителям привет. Алексей, идём.

Следующая была другого типа — рыжая, с веснушками и слишком уверенной улыбкой.

— Это Елизавета Коровина, — почти невинно сообщила мать.

Внутри у меня что‑то тихо взвыло. Мало было конфликта с её родственниками — теперь ещё и это.

— Очень рада наконец познакомиться, — Лиза не смутилась ни на секунду. — Мы столько слышали о ваших подвигах на севере.

— Надеюсь, не всё, — машинально ответил я.

Она рассмеялась — чуть громче, чем требовал этикет. Несколько людей обернулись. Взгляд у неё был прямой, охотничий.

— Уверена, о самом интересном говорят только шёпотом, — сказала она. — Может, когда‑нибудь вы мне что‑нибудь прошепчете?

«В другой жизни я бы послал тебя командовать зомби‑стадом под обстрелом», — лениво отметил внутренний Магистр. Вслух я только вежливо улыбнулся:

— Если шёпот не будет мешать учёбе.

— Обещаю, буду шептать между лекциями, — парировала Лиза.

Мать довольно кивнула: живая, язык подвешен. А у меня в голове уже накапливался тугой ком усталости. После Хоровода, дороги, приёма и финансовых войн, флирт под присмотром матери был тем, чего мне не хватало меньше всего.

Третья была Василькова — светлая, аккуратная, с букетиком полевых цветов, явно символизирующим «естественность» и «простоту». Она путалась в словах, краснела, смотрела снизу-вверх, как на портрет из учебника.

— Мария… — пробормотала она, когда я представился. — То есть… я Мария. Простите. Я… эм… очень уважаю ваш род.

— Спасибо, — максимально мягко ответил я. Было видно, что её сюда притащили, и сильнее всего она сейчас хотела провалиться сквозь пол. — Уверен, ваши родители вами гордятся.

Она вспыхнула ещё сильнее, что‑то промямлила. Мать не стала её мучить — кивнула старшим Васильковым и потащила меня дальше.

Когда мы отошли, я тихо спросил:

— Матушка, а разве Васильковы не алхимики с даром друидов и лекарей? Зачем стараться нас свести?

Мать бросила быстрый, прищуренный взгляд:

— Во‑первых, девочке нужно показать, что её видят и уважают. Иначе через пару лет получим обиженных алхимиков, которые будут продавать свои стимуляторы не нам, а тем, кто пообещает лишний поклон.

Она чуть развернула меня, чтобы нас не слишком слышали:

— Во‑вторых, хороший лекарь в родственных связях ещё никому не мешал, даже если до брака дело никогда не дойдёт. Мир меняется, Алексей. Некромантам тоже иногда приходится лечить живых, а не только поднимать мёртвых.

Она на секунду задумалась и уже мягче добавила:

— И в‑третьих… я хочу, чтобы ты сам видел: у тебя есть выбор. Не только между войной и войной, как в прошлой жизни. Между разными людьми и характерами. Даже если сейчас от этого выбора тебе хочется спать, а не жениться.

Я фыркнул:

— До женитьбы, надеюсь, у меня ещё есть пара лет.

— Если Император не решит иначе, — невинно заметила она. — Поэтому я и тороплюсь. Пока за тобой ещё стою я, а не Тайная канцелярия с брачными контрактами.

Она отпустила мою руку, давая передышку.

— Не переживай, — вполголоса добавила она. — Я не собираюсь тебя ни на ком «женить» прямо сегодня. Но ты — наследник старого рода. Люди должны видеть, что ты живой, вежливый и умеешь смотреть на девушек не только как на потенциальных офицеров личной гвардии.

— А если мне удобнее на всех смотреть как на потенциальных офицеров? — хмыкнул я.

Мать улыбнулась шире:

— Тогда выбери себе такого офицера, с которым не захочется устраивать Хоровод при каждом семейном ужине. Это всё, чего я от тебя прошу на ближайшие пару лет.

— Ладно, — вздохнул я. — Но вообще-то я спрашивал вот о чём: от брака целителя и некроманта может родиться целитель, некромант или двуодарённый ребёнок. А это уже проблема. Я не видел у нас методичек по занятиям для целителей или целителя‑некроманта.

Мать тихо хмыкнула:

— Вот поэтому я и люблю в тебе именно некроманта, а не подростка. Другой на этом месте спросил бы: «мам, а она хотя бы симпатичная?», а ты уже составляешь учебный план для гипотетического ребёнка.

Она замедлила шаг:

— Во‑первых, двуодарённые дети — не проблема, а подарок и головная боль в одном флаконе. Мы сами, когда‑то были «проблемой» для методичек. Мир меняется не потому, что кто‑то написал инструкции, а потому что родился упрямый ребёнок, который в них не влезает.

Её пальцы на моей руке чуть сильнее сжались:

— Во‑вторых, если у тебя, когда‑нибудь появится ребёнок с даром целителя — или целителя‑некроманта — я лично переверну Императорскую Академию, военную медицину и пару старых архивов, но найду ему учителей. И твой отец тоже. У Кощеевых не бывает детей, которыми некому заняться.

Она усмехнулась:

— А в‑третьих… до того момента, когда нам придётся писать собственные методички, ты сначала доживи до поступления, практики, выпуска, пары войн и, хотя бы одного устойчивого романа. Не пытайся решить судьбу несуществующего ребёнка раньше, чем свою.

— То есть «потом разберёмся»? — уточнил я.

— То есть, — спокойно сказала мать, — сначала ты живёшь, учишься и выживаешь. А если мир подкинет нам двуодарённого внука — мы с радостью посидим над методичками вместе. Ты — как раздражающий гениальный консультант, я — как злая редакция.

После пятой «очень рада знакомству», шестой «мы обязательно увидимся в столице» и седьмой вариации на тему «я всегда мечтала увидеть Академию» я начал всерьёз думать, что осадные круги, Скверна и Легион мёртвых имели один важный плюс: там не приходилось столько улыбаться.

— Ты устал, — заметила мать, не сбивая шага.

— Я умереть успел, воскреснуть и снова устать, — так же тихо ответил я. — По шкале из десяти этот приём где‑то между «совет Магистров» и «допрос Тайной канцелярии».

Она усмехнулась краешком губ:

— Привыкай. Это не хуже вражеской артиллерии. Здесь хотя бы не отрывает конечности.

— Зато отрывает лицо, — буркнул я. — Улыбкой.

— Лицо у тебя живучее, — отмахнулась мать. — И потом… всё равно придётся выбирать, с кем проводить вечера, когда не будешь вызывать призрачные легионы.

«С пледом, книгой и тишиной», — мысленно поправил я. Прохор наверху понимающе кивнул.

К счастью, на очередной кандидатке оркестр сменил мелодию, а слуга с подносом прокричал:

— Десерт подаётся в малый зал!..

Шум в зале рванулся: часть гостей потянулась к сладкому, часть — к сигарам и выходу. Мать прикинула, успеет ли протащить меня ещё по кругу, но отец возник рядом почти из воздуха.

— Дорогая, — произнёс он тоном объявления об окончании учений. — Наследник был на фронте, в дороге и на приёме. Если мы хотим, чтобы он ещё когда‑нибудь смог внятно произнести: «Императорская Академия», ему, возможно, стоит дать пару часов сна.

Мать уже набрала воздух для возражения, но, взглянув на меня повнимательнее, выдохнула:

— Ладно. Один раунд ты сегодня выдержал. Остальные — в столице.

— Столицу, — мрачно пообещал я, — постараюсь пережить.

— Переживёшь, — усмехнулся отец. — Ты же Кощеев.

Мать легонько сжала мою руку:

— Иди. Я ещё немного посияю вместо тебя.

Я выскользнул из света и звона бокалов, поймал на полпути одобрительный взгляд одного из предков — тот поднял воображаемый бокал — и добрался до коридора, где воздух был тёмный, прохладный и, главное, пустой.

До комнаты дошёл почти на автопилоте. Призраки разошлись, охрана молча кивала. В спальне встретили тишина и полумрак.

Я успел стянуть мундир и сесть на край кровати, когда организм решил, что на сегодня довольно. Мысли про молоко, аукционы, наследниц и Академию ещё немного крутились на краю сознания, но вскоре растворились.

Последней мелькнула мысль: «Иногда осада цитадели штурмующим Легионом мёртвых казалась проще, чем один выездной приём с матерью».

А потом меня накрыло.

***

Санкт‑Питербург встретил наш самолёт привычно: серым небом и проливным дождём, который лупил по фюзеляжу так, будто у него к нам личные претензии. Магические щиты над взлёткой держали основной поток, но воду всё равно размазывало по стеклу мутными полосами.

На частной площадке для бортов аристократии стояло уже с десяток самолётов. Чистые, вылизанные, с гербами на бортах — как строевая линия, только из маготехники.

Я скользил взглядом по эмблемам, машинально сверяя с памятью. Северовы — ледяной волк и полярная звезда. Пара северных боярских родов, несколько старых фамилий помельче. Почти все я знал. Кроме одного.

На ближнем тёмном борту чернел непривычный для Питера герб: три массивных дуба на чёрном фоне, а в корнях — стилизованные черепа, вплетённые в переплетение корней так, будто дерево кормится ими.

Я хмыкнул:

— Мрачновато даже по нашим меркам.

Прохор высунулся сквозь обшивку, прищурился и тихо фыркнул:

— Темниковы. Всегда любили деликатные образы.

Я обернулся к отцу:

— Отец, ты не знаешь, зачем здесь Темниковы? Они же могли полететь сразу в Москву, на императорский бал.

Обычно такие вопросы его не особенно трогали, но сейчас он на секунду задержал взгляд на борту с дубами и черепами, и в лице что‑то едва заметно изменилось: ушло привычное спокойствие, появилось настороженное внимание.

— Могли, — медленно сказал он. — И бал для них был бы естественным выбором. Молодая ветвь, амбиции, нужные знакомства… всё как положено.

Он на миг задумался, глядя сквозь дождь на ряд самолётов, словно расставлял в уме фигуры.

— Раз они здесь, а не в Москве, значит, решили, что Петербург и север им сейчас важнее столичных огней, — продолжил он. — Или важнее показать всем, что они так считают.

Я приподнял бровь:

— Ты о чём?

— О том, что такие рода просто так маршрут не меняют, — спокойно ответил отец. — Лишний перелёт — это время, деньги, люди, риск. Если Темниковы прилетели именно сюда, значит, у них здесь есть цель. И эта цель точно не в экскурсии по питерскому дождю.

Он посмотрел на герб ещё раз, уже холодно, прикидывая.

— В Питере сейчас два главных повода для подобных семей, — продолжил он. — Князь Северов и Академия. До бала в Москве ещё успеют. А вот показаться на севере, засветиться рядом с нами и с Артёмом — шанс реже.

— Ты думаешь, они из‑за меня? — скептически уточнил я.

— Думаю, — отец чуть усмехнулся, — что в списке их интересов ты стоишь где‑то между князем, северными контрактами и общей политикой. Но то, что ты в этом списке вообще есть, мне нравится гораздо меньше, чем тебе понравится знакомство.

Прохор тихо хмыкнул:

— Переводя с языка взрослых: «будь вежлив, но считай зубы у каждого, кто улыбается».

Отец, понятное дело, его не слышал, но уголок рта слегка дернулся:

— И ещё, Алексей, — добавил он уже вполголоса, когда трап начали выкатывать к нашему борту. — Темниковы — не наши враги и не наши друзья. Пока. Считай их отдельной силой. И помни: чем дальше род живёт от Севера, тем сложнее ему понять, что здесь любая игра политикой быстро заканчивается игрой артиллерией.

Я кивнул, глядя на чёрный борт с тремя дубами и черепами в корнях уже не как на красивый рисунок, а как на ещё одну фигуру на доске, которую кто‑то аккуратно подвинул ближе ко мне.

В аэропорту нас встретили основательно. У края площадки уже ждали четыре машины. В первой — люди: офицер в серо‑синем мундире северной гвардии и его отделение, настороженные, но без показного напряжения. Во второй — умертвия: пятёрка зомби в бронежилетах старого образца, с встроенными рунами подавления разложения. Лица — серые, пустые, движения — экономные, отточенные. За ними присматривал молодой некромант с нашивкой Северовых на рукаве: проверял плетения, как кто‑то другой проверяет затворы.

Два следующих автомобиля — тёмные минивены — оказались подвижными контейнерами для тяжёлой поддержки. Когда кортеж начал выстраиваться, двери приоткрылись, и я увидел, как внутри, закреплённые специальными каркасами, сидят четыре костяных голема. Масса белой и жёлтой кости, усиленной металлом и рунами. По плечам — плетения щитов, в глазницах — тусклые зелёные огоньки ожидания.

— Неплохой набор, — одобрительно протянул Прохор где‑то над моим плечом. — Для мирного приёма — самое то.

К живой и мёртвой охране прибавился ещё один встречающий — человек в безупречно сидящем тёмном костюме с знаком рода Северовых на булавке. Лицо — вежливое, спокойное, профессионально незапоминающееся.

— Граф Кощеев, графиня, наследник, — он поклонился ровно настолько, чтобы подчеркнуть уважение, но не унизиться. — От имени князя Северова прошу принять сопровождение до дворца Его Сиятельства. Князь Николай Владимирович настаивает, чтобы вы остановились у него на время приёма.

«Настаивает» прозвучало мягко, но прямолинейно: это не предложение, а очень вежливая форма решения.

Отец чуть кивнул:

— Передайте князю, что род Кощеевых признателен за приглашение. Мы примем его гостеприимство.

— Уже передал, — спокойно ответил слуга, словно это было не фигура речи, а дословный отчёт. — Кортеж готов. Если угодно…

Говорить больше было нечего. Мы погрузились в машины: нас с родителями — в головной премиальный седан, дальше — охрана, умертвия и минивены с големами. Кортеж вытянулся цепочкой и мягко ушёл в город, в вязкий питерский дождь.

До дворца Северовых добрались быстро. Привилегии статуса и магические приоритеты на дорогах ещё никто не отменял: светофоры сами переключались на зелёный, а патрульные машины предпочитали не замечать колонну с гербами князя и старого северного рода некромантов.

Дворец князя вырос из дождя внезапно — как кусок льда и камня посреди мокрого города. Тёмный гранит, высокие окна, острые линии, где старинная архитектура сцепилась с аккуратно вмонтированной маготехникой. На шпилях тихо мерцали защитные контуры, по фасаду шли холодные серебряные узоры рун.

На пороге нас встречал сам хозяин.

Князь Николай Владимирович Северов выглядел так, как и должен выглядеть человек, про которого шёпотом говорят: «Белый Медведь». Высокий, широкий в плечах, в тёмном парадном мундире, который сидел на нём, как шкура — естественно и немного угрожающе. Светлые волосы, коротко стриженная борода, тяжёлый взгляд человека, привыкшего смотреть на шторм и на войну одинаково ровно.

Рядом — его супруга, Агнесса Михайловна Северов. Холодная, собранная, с тонкими чертами и чуть приподнятым подбородком. В её фигуре и лице читалось не «хрупкая княгиня», а «та, кто держит половину северных салонов в узде одним взглядом». На ней было строгое тёмное платье с серебряной вышивкой рун по корсажу — не показная роскошь, а подчёркивание статуса.

Чуть сбоку стоял наследник — княжич Артём Николаевич. Он заметно отличался от отца: пошёл статью в мать. Выше среднего роста, но без отцовской массивности, более гибкий, с живой мимикой и теми же светлыми глазами, только с насмешливым прищуром.

Увидев меня, Артём сразу ухмыльнулся по‑своему, по‑дружески, и чуть качнул головой — мол, «добрался, некромант?». На фоне молчаливых големов, мрачных зомби и каменного князя это выглядело почти вызывающе живым, и от этого Питер вдруг стал ощутимо теплее.

Интерлюдия 4.

Николай Михайлович Темников сидел в тяжёлом кожаном кресле у камина и смотрел, как огонь лениво облизывает чёрные поленья. Дом был съёмный, хороший, с претензией на старинный питерский уют, но всё равно чужой. Здесь не было ни одного предмета, связанного с его родом, ни одного портрета предков, ни одной знакомой тени в углу. И оттого огонь казался особенно честным — единственной живой вещью, на которую можно смотреть, не притворяясь.

Он взял бокал, покрутил в нём тёмное вино и чуть усмехнулся.

— Летим на север, — медленно проговорил он вполголоса, — чтобы помочь императору удержать баланс, сыграть свою партию… и уговорить семнадцатилетнего мальчишку влюбиться в мою дочь. Прекрасно, Николай, просто прекрасно.

На самом деле «мальчишкой» Алексея Кощеева назвать было трудно, и Николай это прекрасно понимал.

Наследник старейшего северного некромантского рода. Формально — школа плоти и кости. По факту… Чудовищный прорыв в области духов, о котором уже шепчутся те, кто умеет складывать два и два. Малый Хоровод, пара рот призраков, гвардейцы… Слишком много для «перспективного адепта».

— «Не артефакт, а человек», — пробормотал он слова, которые слышал однажды от одного очень важного человека, их тайного покровителя. — А человек… это всегда сложнее, чем артефакт.

В дверь мягко постучали.

— Войди, — сказал он.

Анастасия вошла бесшумно, как положено дочери Темниковых. Высокая, тонкая, в простом, но безупречно сидящем платье тёмно-синего цвета. Волосы убраны, взгляд ясный, настороженный. Она уже понимала, что их визит в Петербург — не просто светская поездка.

— Отец, вы звали? — спросила она, прикрывая за собой дверь.

— Звал, садись, — Николай кивнул на кресло напротив. — Нам нужно поговорить до бала.

Она опустилась в кресло, спина прямая, руки спокойно сложены на коленях. Хорошо выученная девочка, подумал он с тихой гордостью. И всё равно — ещё девочка. А ему сейчас придётся говорить с ней так, как говорят с равной.

Он ненадолго замолчал, подбирая слова. Грубое, прямое «мы здесь, чтобы ты попыталась соблазнить Кощеева» он даже мысленно от себя оттолкнул. Не потому что не мог — потому что не имел права.

— Ты, наверное, уже догадалась, почему мы в Петербурге, а не в Москве, — начал он.

— Частично, — осторожно ответила она. — Мы летим на бал у князя Северова. Там будет большинство сильных родов Севера. И… Кощеевы.

Она встретила его взгляд, не отводя глаз:

— Но это не единственная причина, верно?

«Умница», — отметил он про себя.

— Верно, — кивнул Николай. — Если бы дело было только в политике Севера, я бы спокойно слетал один. Или отправил бы дядю. Мы не настолько слабы, чтобы каждому приёму уделять личное внимание главы рода.

Он сделал глоток вина, поставил бокал. — Мы здесь из‑за одного человека. Из‑за Алексея Дмитриевича Кощеева.

Анастасия чуть наклонила голову.

— Наследник графского рода, некромант, герой, — спокойно перечислила она. — О нём сейчас все шепчутся.

Пауза. — Но вы говорите о нём так, словно он важнее князя Северова.

Николай едва заметно усмехнулся.

— Князь Северов — сила, Настя. Сильная, огромная, но понятная. Он родился, вырос, прошёл войны, у него есть история, паттерны поведения. Он — медведь, которого видно издалека.

Он наклонился вперёд, огонь от камина высекал в его лице резкие тени.

— Алексей Кощеев — то, что ещё только формируется. И то, что, очень возможно, станет сильнейшим некромантом этого мира в ближайшем будущем. Или одним из сильнейших.

— Вы думаете, он трёхшкольный? — спросила она тихо.

Николай на секунду задумался, прищурился.

— Я думаю, — произнёс он медленно, — что если Император лично прикрывает мальчишку, делает вид, что ничего особенного не произошло на фронте, и одновременно усиливает охрану его семьи… то он опасается не провала, а перегиба.

Он постучал пальцами по подлокотнику кресла. — Трёхшкольный некромант — это не слух. Это угроза мирового уровня. И подарок. И головная боль. Всё сразу.

Анастасия слушала внимательно, чуть побледнев.

— И мы… хотим быть на его стороне? — спросила она. — Или хотя бы достаточно близко, чтобы он не оказался против нас?

— Именно, — мягко подтвердил Николай. — В этом мире с такими людьми не играют в вражду. С ними либо воюют до конца — с мобилизацией Империи и благословениями богов, — либо пытаются дружить.

Он усмехнулся, но в глазах смеха не было. — Учитывая наш род, наше прошлое и наш… особый покров, война с будущим Кощеевым — последнее, что нам сейчас нужно.

Она не вздрогнула при слове «покров». Просто чуть крепче сжала пальцы.

— Он знает о нашем покровителе? — уточнила она.

— Возможно, подозревает, — честно ответил Николай. — Но прямых связей у него быть не должно. И пусть так и остаётся.

Он тяжело выдохнул. — Для него мы должны быть… аккуратным, разумным центральным родом со своей гордостью, но без глупых амбиций. Теми, с кем выгодно иметь дело. И кого невыгодно ломать через колено.

В камине хрустнуло полено. Анастасия перевела взгляд на огонь, потом снова на отца.

— И моя роль в этом? — спросила она спокойно. — Давайте без завуалированных фраз.

Вот за это он её особенно ценил.

— Хорошо, — кивнул Николай. — Без кружев.

Он выдержал короткую паузу: не из сомнения — просто давая вес словам.

— Наш покровитель… крайне заинтересован в том, чтобы у вас с Алексеем сложились близкие отношения. Насколько близкие — зависит от вас обоих. Но идеальный сценарий для него — чтобы ты стала для Кощеева кем‑то важным. Очень важным.

Он посмотрел ей прямо в глаза: — Чтобы он тебя полюбил.

Слово повисло в воздухе, как мягкий, но тяжёлый камень.

Анастасия чуть отвела взгляд, на скулах проступил слабый румянец — от неловкости или от злой иронии, он не сразу разобрал.

— То есть, — медленно сказала она, — мы прилетели на север не просто на бал. Я… часть политического пакета. Брачного.

Она усмехнулась, но как-то устало: — Древний род, сильнейший некромант, потенциальный трёхшкольный. И я — как вишенка на торте.

— Не вишенка, — тихо возразил Николай. — Ключ.

Он наклонился вперёд, его голос стал ниже. — Пойми, Настя. Сейчас вокруг него начнут кружить все. Кощеев — не просто выгодная партия. Он узел, на котором завяжется будущая карта Империи. Твоё поколение будет жить в мире, который он так или иначе изменит.

Он чуть помедлил и добавил: — И в этом мире нам лучше быть теми, кому он доверяет. Кто рядом. Не цепной собакой Императора. Не цепью на шее у князя. А чем‑то… личным. Своим.

Она откинулась на спинку кресла, смотрела в потолок.

— А если он мне не понравится? — тихо спросила она. — Как человек. Не как род, не как некромант. Как… просто он.

Николай позволил себе лёгкую, почти незаметную улыбку.

— Тогда ты честно скажешь мне, почему, — ответил он. — И мы пересчитаем риски и варианты.

Он помолчал и добавил честно: — Но иллюзий я тебе давать не буду. Для рода будет… очень, очень желательно, чтобы он тебе понравился. И чтобы ты понравилась ему.

— И наш покровитель, конечно, будет… разочарован, если нет, — спокойно докончила Анастасия.

— Да, — кивнул Николай. — Но он слишком опытен, чтобы ставить всё на одну карту. Ты — не приманка на крючке. Ты — возможный мост. Если мост не сложится — найдём другие ходы. Но этот — лучший из тихих.

Она замолчала, снова глядя в огонь. В профиль стала похожа на его мать — та же линия подбородка, та же упрямая складка у губ, когда приходится принимать взрослое решение.

— Вы хотите, чтобы я его влюбила, — произнесла она негромко. — А если… если так получится, что это сработает и в другую сторону?

Николай закрыл глаза на секунду.

Вот этого вопроса он ждал. И боялся.

— Тогда, — сказал он очень мягко, — мне придётся помнить, что я не только глава рода, но и твой отец.

Он посмотрел на неё пристально: — И быть рядом, если эта любовь однажды столкнётся с политикой и войной. А она столкнётся, Настя. Такой человек не живёт в тихой гавани.

Она горько улыбнулась.

— Утешили, — тихо сказала она.

— Я не для того тебя растил, чтобы врать красивыми словами, — ответил Николай. — Но кое‑что я тебе обещать всё-таки могу.

Он поставил бокал на стол, переплёл пальцы: — Я не продам тебя за союз. Ни Кощеевым, ни Императору, ни нашему покровителю. Я прошу тебя сыграть эту партию — не приказываю. Но ты должна понимать ставку.

Анастасия медленно кивнула.

— Хорошо, — сказала она после длинной паузы. — Тогда давайте чётко.

Она посмотрела на него серьёзно, без тени девичьей лёгкости: — Что вы от меня ждёте конкретно на этом балу?

Николай расслабился едва заметно — самый трудный шаг она уже сделала сама.

— Во‑первых, — начал он, — ты знакомишься с Алексеем как с равным. Не как с «мальчиком с Севера», не как с «потенциальным женихом». Как с человеком, который несёт на плечах слишком много для своих лет. Он это чувствует — и это его самая больная точка.

Он поднял палец: — Во‑вторых, ты не лезешь в его подвиги и секреты. Ни слова о Хороводе, ни намёка на трёхшкольность. Только то, что можно говорить в открытую. Ты должна быть тем редким человеком, рядом с которым он не чувствует попытки оценить или взвесить.

— То есть не смотреть на него, как на будущий стратегический актив, — чуть иронично уточнила она.

— Именно, — кивнул Николай. — Этим тут будут заниматься все остальные.

Он выдержал паузу. — В‑третьих, ты слушаешь. У него есть семья, есть покровители, есть война. Но нет ровесников, которые бы понимали, что такое — быть центром чьих‑то планов с рождения. Ты это понимаешь. Лучше, чем он думает.

Она тихо хмыкнула:

— Звучит так, будто вы хотите, чтобы я просто была собой.

— Это, — усмехнулся он, — гораздо сложнее, чем кажется. Особенно на приёме у князя Северова, под взглядом Императора и под дыханием нашего покровителя в затылок.

Она медленно выдохнула, поднялась с кресла.

— Ладно, — сказала она. — Я попробую. Не обещаю чудес — но сделаю всё, что смогу.

На полпути к двери остановилась, обернулась: — Отец… А вы сами-то как к нему относитесь? К Алексею.

Николай задумался, позволив себе на этот вопрос ответить не сразу.

— Как к ножу, — сказал он наконец. — Очень острому ножу в руках того, кто ещё учится, где проходит грань между операцией и бойней.

Он слегка улыбнулся. — И как к мальчику, которому я по‑человечески желаю выжить. Даже если это иногда будет идти вразрез с интересами тех, кому он служит. И тех, кому служим мы.

Анастасия кивнула, коротко, по-взрослому.

— Тогда, возможно, с ним и правда стоит попробовать подружиться, — тихо сказала она. — Ножи иногда нуждаются не только в руках, но и в человеке, который напомнит, что они не обязаны резать всё подряд.

Она вышла, оставив за собой ровный щелчок двери.

Николай ещё немного посидел у камина, глядя в огонь. Потом, почти машинально, поднял взгляд в пустой угол комнаты, туда, где в его собственном доме иногда сгущалась тень их покровителя.

— Вы довольны? — тихо спросил он. — Всё идёт, как вы хотели.

Никто не ответил. В съёмных домах Петербурга тени были обычными — человеческими. Но Николай Михайлович знал: где‑то далеко, над этим городом из камня и льда, кто‑то уже отмечает для себя, что род Темниковых сделал очередной ход на северной доске.

Интерлюдия 5.

Сначала я злилась.

Не на отца — на него я почти никогда не злюсь по-настоящему. На нашего покровителя. На эту вечную манеру: расставлять людей, как фигурки, и при этом даже не удостоить их прямым разговором. «Крайне заинтересован в том, чтобы у вас сложилось». Прекрасная формулировка. Тёплая, обволакивающая, как петля из бархата.

Влюбить в себя Кощеева.

Я не наивна. Я понимаю, как работают роды, как заключаются союзы, как выбираются браки. Меня с детства учили не ждать сказки — но одно дело понимать головой, и совсем другое — услышать вслух, что в семнадцать лет ты уже рассматриваешься как инструмент влияния на, возможно, сильнейшего некроманта будущего.

Первые часы после разговора я ходила по комнате, как по клетке. Питерский дом был удобен, продуман, но каждый его предмет напоминал: он не наш. Как и решение, ради которого мы сюда приехали.

«Сделать так, чтобы он тебя полюбил». Прекрасная задача, особенно когда ты даже не знаешь, какой он. Вдруг он высокомерный, грубый, глупый? Вдруг он вообще не человек, а сплошной ореол легенд и пафоса?

И почему, кстати, считается нормальным, что я должна подстраиваться под этот «потенциал мирового уровня»?

Я успела мысленно переругаться с нашим покровителем — тщательно, вежливо, с использованием всего доступного внутреннего словаря. Даже сформулировала бы ему пару фраз в лицо, если бы он когда-либо соизволил являться мне не через намёки, тени и приказы через третьи руки.

Потом злость выдохлась. Как всегда.

Осталось то, что остаётся после неё: холодное понимание. Я — Темникова. Это не только привилегия, это ещё и работа. У нас в роду редко спрашивают: «Ты хочешь?» Чаще: «Ты можешь?» И я могу. Слушать, смотреть, подстраиваться, выстраивать связи. Я делаю это с детства. Разница лишь в масштабе.

Смирение пришло не в виде красивого озарения, а просто как усталость. Хочет наш покровитель, чтобы я попробовала? Прекрасно. Пусть хочет. Я попробую — на своих условиях. Не цепляться за иллюзию, что от меня зависит судьба Империи, но и не притворяться куклой.

Где-то между злостью и смирением родилось ещё кое-что — любопытство.

Пока я перебирала в голове всё, что слышала о Алексее Кощееве, постепенно становилось не по себе, но… интересно.

Малый Хоровод. Две роты призраков. Тринадцать предков. Семнадцать лет.

Я видела адептов, которые падали в обморок от одного намёка на подобные ритуалы, и мастеров, которые не рискнули бы тянуть такую нагрузку даже с подготовленной группой.

И этот человек — мой ровесник.

Что у него в голове? Как он вообще смотрит на мир после такого? Как спит, как ест, о чём думает? На что похож день человека, который в глазах половины северного командования выглядит «чудовищным артефактом»? Он сам понимает, кто он, или только догадывается по реакциям взрослых?

Чем больше я думала об этом, тем меньше во мне оставалось ощущения «меня используют» и тем больше — профессионального, холодного интереса.

Не только: «могу ли я его влюбить». А: «что это за человек, которого все хотят либо подмять, либо оберечь, либо спрятать?» И — не опасно ли вообще к нему приближаться ближе, чем требует этикет?

С этими мыслями я и ехала во дворец Северовых.

Дворец встретил нас так, как и должен встречать владетельный род Севера: камень, ледяные вставки, маготехника везде, где обычный человек её не заметит, и ощущение, что за каждым углом — стража. Воздух звенел от аур, как тонкое стекло.

Мы с отцом вошли в главный зал вместе с очередной волной гостей. Зал уже был почти полон: бояре, военные, представители магических школ, северные купцы, придворные из столицы — все перемешаны в один тщательно подобранный коктейль.

Музыка играла где-то на заднем плане, негромко. В центре — пространство для танцев, по бокам — группы людей, разговаривающих вполголоса. Над всем этим — гербы: Северовы, Император, ключевые северные роды. В том числе знакомые дубы с черепами Темниковых, аккуратно, ненавязчиво, на своём месте.

Я шла рядом с отцом, как всегда: он — чуть впереди, я — на полшага позади и левее. Мы здоровались, кивали, обменивались репликами. Я ловила взгляды: любопытство, осторожность, иногда — лёгкую настороженность. Темниковы нигде не бывают просто «гостями».

Часть меня автоматически отслеживала расположение фигур на доске: кто с кем стоит, кто тянется ко двору Императора, кто — к Северу, кто осторожно держится в стороне. Но другая часть — искала.

Кощеевы не могли прийти незаметно.

Я увидела его не сразу. Сначала — цвет. Этот особый, чуть глухой, северный оттенок чёрного родового мундира, который я раньше видела только на старых портретах. Плотная ткань, строгий крой, едва заметные вышитые символы — кости, нити, печати, которые обычный человек примет за орнамент.

Потом — герб. И только потом — его.

Алексей Кощеев стоял возле одной из центральных групп, там, где собрались хозяева бала и самые заметные гости. Рядом с ним — его отец, граф Дмитрий, мощный, как вырезанный из железа; рядом — женщина с теплой красотой и внимательными глазами, очевидно мать; неподалёку — князь Николай Северов, «Белый Медведь», и его семья. Узел сил, как по учебнику.

Алексей был в родовом мундире, сидящем на нём так, будто он родился в нём. Высокий, по подростковым меркам почти взрослый. Никакой вычурности: строгие линии, минимум украшений, только то, что полагается наследнику старого рода. Наград у него могли быть уже горы, но я не видела ни одной ленточки — только родовые знаки. Правильный ход: ребёнок, даже гениальный, не должен выглядеть, как парадный генерал.

Я невольно задержала на нём взгляд.

Он был… симпатичным. Не в том смысле, как любят говорить девочки в пансионах: «ой, у него такие кудри» или «какие глаза». Скорее — цельным. Лицо без детской мягкости, с чёткими скулами, тёмные волосы, аккуратно убранные; осанка выпрямленная, не военная, но выученная. Если бы я увидела его на любом другом приёме и не знала, кто он — решила бы: хороший, воспитанный наследник приличного рода.

Но глаза.

Вот с глазами было хуже.

Он смотрел на зал спокойно, даже чуть устало, и в этом взгляде не было семнадцати лет. Там было… слишком много. Как у старых офицеров, которых я видела на тайных совещаниях: они могут вежливо шутить, поддерживать разговор, но где-то в глубине постоянно идёт пересчёт: угрозы, варианты, последствия.

Так смотрят люди, которые уже видели, как мир рушится. И знают, что он может рухнуть ещё раз.

Меня это неприятно кольнуло. От такого взгляда всегда хочется проверить: не трещит ли где-то на уровне магических слоёв, не надвигается ли что-то, чего ты ещё не заметила.

— Нашла? — тихий голос отца прозвучал у самого уха, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Для внешнего наблюдателя он просто продолжал вежливо кивать знакомому барону.

— Да, — так же тихо ответила я, даже не шевеля губами. — В центре. С Кощеевыми и Северовыми.

— Впечатления? — лёгкий оттенок иронии в голосе.

Я позволила себе едва заметную улыбку.

— Симпатичный, — призналась я. — Но взгляд… слишком старый. Как будто он уже прожил одну жизнь до этой.

Я запоздало отметила, насколько странно прозвучали мои собственные слова, и добавила: — И, кажется, ему уже надоели все эти взгляды на него.

Пока я говорила, я смотрела на Алексея внимательно, но старалась не прожигать его глазами, чтобы не попасть в число тех, кто «оценивает актив».

Он стоял чуть в стороне от разговоров взрослых, но не был от них отрезан. К нему периодически кто-то подходил — то один из северных офицеров, то какая-нибудь юная боярышня, которую подталкивала локтем мать. Он отвечал вежливо, чуть отстранённо, без надменности, но и без излишней радости. Как человек, который привык, что каждый новый знакомый — это потенциальный договор, обязательство или риск.

Мне стало любопытно ещё сильнее.

Под всей этой выученной вежливостью, под мундиром, под гербом, под слухами о силе — кто он? Что он думает, когда вот так стоит посреди зала, окружённый людьми, для которых он уже не человек, а явление?

Он сам себя чувствует мальчиком? Мужчиной? Орудием?

И если смотреть не глазами покровителя, не глазами рода, не глазами Империи, а своими — хочется ли мне с ним говорить?

Я поймала себя на внезапной честной мысли: да. Хочется. Не потому, что «надо», а потому, что интересно. Этот старый взгляд в семнадцать лет — пугает и притягивает одновременно.

И ещё: меня задело, что в нём нет ни капли самодовольства. Есть усталость, осторожность, привычка держать себя в руках — но нет ощущения, что он наслаждается своим положением чудовища и чуда.

«Нож в руках того, кто ещё учится, где грань между операцией и бойней», — вспомнились слова отца.

Посмотрим, подумала я. Иногда ножи нуждаются не в том, кто ими размахивает, а в том, кто просто стоит рядом и не просит резать.

Я выпрямила спину, чуть поправила перчатку и почувствовала, как внутренний маятник окончательно смещается: от раздражения и вынужденного смирения — к холодному, острому любопытству.

Хорошо, Алексей Дмитриевич Кощеев. Ты — узел, вокруг которого все хотят завязать свои ниточки.

А я — всего лишь Темникова, которую попросили стать ещё одной.

Давай посмотрим, что ты за человек.

Глава 7.1

Я стоял в стороне от родни, рядом с Артёмом, делая вид, что изучаю зал. В сущности, изучать тут было нечего: те же привычные лица, что и на всех приемах, лишь слегка разбавленные столичными гостями. Те же отточенные маски, те же скучно-опасные улыбки, за которыми прятались тщательно скрываемые намерения.

Но разговор у нас был куда занятнее.

— Я всё ещё считаю это идиотской затеей, — прошептал я, глядя поверх голов на герб Северовых. — Но чертовски любопытной.

— Идиотская, но любопытная — это, девиз нашей юности, — усмехнулся Артём. — Тем более, подпольные бои в столице — это не просто потасовка. Это связи, чудовищные ставки, закрытые клубы для избранных. Там такое варево из наследников варится, что один раунд может заменить месяц выматывающих светских визитов.

Он говорил небрежно, почти лениво, но я чувствовал, как у него под кожей пляшет, звенит возбуждение. Артём вообще преображался, когда дело касалось риска, азарта. В этом мы были похожи.

— Я правильно понимаю, — уточнил я, — мы прилетаем в Москву, у нас пара недель до начала учебы в Академии, и вместо того, чтобы тихо готовиться к занятиям, мы лезем смотреть, как отпрыски знатных родов калечат друг друга за деньги и влияние?

— Неправильно, — поправил он. — Мы идем не смотреть, а участвовать. Разница существенная.

Я вскинул бровь, поворачиваясь к нему.

— Ты — наследник Великого Северного Княжества, я — последний в древнем роду некромантов, — напомнил я. — Нам мало фронта, что ли? Обязательно нужно ещё словить увесистую плюху от какого-нибудь зарвавшегося барончика, который поставил на нас треть своего состояния?

Арт ухмыльнулся и слегка толкнул меня плечом.

— Не скромничай. Тебе надают тумаков, только если ты лично захочешь проверить, каково это — жить без носа. А вообще, Лёха, это идеальная тренировка перед Академией. Там же будут учиться те же самые сливки общества, которые сейчас развлекаются в подвалах. Лучше заранее изучить их стиль, понять манеру.

В этом был резон. Но проблема крылась совсем в другом.

— И как ты собираешься провернуть всё это мимо наших отцов? — спросил я. — Они, конечно, ценят инициативу, но не настолько.

— Не мимо, — спокойно ответил Артём. — Поверх. Официально мы просто посещаем несколько закрытых клубов для молодых магов. Политическая социализация, обмен опытом, все дела. А вот "пикантные" детали программы им знать необязательно.

Я фыркнул.

— Обожаю, когда ты так говоришь. "Детали необязательны". Обычно после таких деталей кого-нибудь долго откачивают целители.

Арт пожал плечами.

— Для этого ты и нужен, — усмехнулся он. — Если что-то пойдет не так — ты просто перестаешь притворяться послушным адептом. И все мигом становятся предельно вежливыми.

Я искоса взглянул в сторону, где стоял князь. Конечно, приятно осознавать, что ты стратегический секрет Империи, но не настолько, чтобы размахивать этим козырем в подпольных бойцовских клубах.

— Ладно, — признал я. — Допустим, мы находим эти бои. Допустим, регистрируемся под вымышленными именами. Допустим, выходим на арену и показываем класс. Объясни мне только две вещи.

— Слушаю, — кивнул Артём.

— Первая: как мы убедимся, что там нет людей Демидовых, которые только и мечтают увидеть, как я случайно кого-нибудь разорву пополам?

— Я выпытаю у отца, где резвится их агентура, — ответил он. — Под видом осторожного вопроса о том, куда мне точно не стоит соваться. Он решит, что я именно туда и полезу. А я полезу в другое место. Гениально, не правда ли?

— Безупречная логика, — оценил я. — Вторая: как мы отвлечём Алёну и Юльку?

Вот тут он скривился.

— А вот это, — признал Артём, — самая сложная часть плана.

Наши старшие сестры были… активными. В худшем смысле этого слова для любого, кто пытался втайне организовать себе какое-либо приключение.

— Если Алёна смекнет, что я участвую в подпольных боях, — сказал я, — она не побежит ябедничать родителям. Она явится вместе с Юлей, встанет у самой арены и будет выкрикивать ценные советы. А потом всю жизнь припоминать, если я хоть раз оступлюсь.

— А если Юля узнает, — мрачно добавил Артём, — она начнет докапываться, почему мы не взяли её с собой. И это будет куда страшнее любого подпольного боя.

Я представил Юлю на трибуне, с её-то характером, и невольно улыбнулся. Да, воистину устрашает.

— Значит, так, — подвел итог Артём. — План, пока что, предварительный: первое, мы в столице "забываем" упомянуть им, что такие бои вообще существуют; второе, на вечера, когда собираемся туда, мы организуем им альтернативную развлекательную программу — театр, приёмы, экскурсии по маготехнике, хоть балет; третье, берем с собой кого-нибудь надежного из твоей личной гвардии. На случай, если все-таки что-то пойдет наперекосяк.

— Ты предлагаешь взять присягнувшего мне гвардейца в подпольный бойцовский клуб? — уточнил я. — Скажи ещё, чтобы он бился за нас на тотализаторе.

— Ну, если курс пойдет на дно, придется же как-то отбивать расходы, — невозмутимо отозвался Артём.

Я уже собирался парировать, когда почувствовал знакомое изменение в воздухе. Не аура угрозы, нет — скорее, лёгкое смещение общего внимания. Неуловимый перелом.

Я повернул голову.

К нам приближались Темниковы.

Николай Михайлович шел под руку с супругой Ольгой, чуть позади следовала их дочь. Я машинально отметил осанку, отточенный шаг, аристократическую манеру держать подбородок. Привычка, въевшаяся в кровь. Война войной, политика политикой, а рефлекс оценивать новое лицо никто не отменял.

— О, — вполголоса произнёс Артём. — Кажется, будет что-то серьезное.

— Вежливо улыбайся, — напомнил я. — И ни в коем случае не произноси вслух словосочетание "подпольные бои" ближайшие полчаса.

— Я что, идиот? — возмутился он шепотом. — У меня, между прочим, инстинкт самосохранения присутствует.

Мы оба слегка выпрямились. К моменту, когда граф Темников со всей своей свитой подошел к князю и моему отцу, мы стояли рядом, излучая образцово-примерные улыбки.

Темниковы чуть склонили головы в знак приветствия. Князь Северов, в роли радушного хозяина вечера, одарил гостей из центральной части империи гостеприимной улыбкой.

— Граф Темников, рад приветствовать вас в нашем скромном поместье, — прозвучал радушный голос князя Северова. — Как вам наш суровый северный климат? Полагаю, после центральной полосы нашей Империи, морозец ощутимо кусается?

— Что вы, князь, — отозвался Николай Михайлович с учтивой улыбкой. — Напротив, бодрит! Впрочем, должен признать, северный ветер наделён своей, неповторимой… остротой. Зато какая у вас восхитительная природа! Полагаю, и урожай нынче выдался отменный?

Разговор плавно перетёк на обсуждение последних новостей, а также перспектив нового поколения магов. Отец вставил несколько слов о невероятно талантливых адептах, поступивших в Академию в этом году, особо подчеркнув их огромный потенциал. Князь поддержал тему, с гордостью отметив растущий интерес молодежи к древним искусствам. В его голосе звучала искренняя гордость за будущее магии. Темников кивнул, с приветливой улыбкой поочередно глядя то на князя, то на моего отца.

— Что ж, надеюсь, эти юные дарования оправдают наши ожидания. Кстати, господа, если позволите, я хотел бы переговорить с вами с глазу на глаз, есть пара деликатных вопросов. Не сочтете ли за труд уделить мне несколько минут? А наши юные наследники, Алексей и Артем, могли бы пока составить компанию моей дочери, Анастасии? Думаю, им будет интересно познакомиться. И, конечно, дамы, – он обернулся к матерям, – не откажите в любезности побеседовать с моей супругой, полагаю, вам найдётся о чём поговорить.

Отец и князь обменялись мимолетными взглядами. Это был недвусмысленный сигнал, что разговор предстоит серьезный.

"Что ж, посмотрим, что за диковинный фрукт эта самая Анастасия", – подумалось мне. Артём искоса посмотрел на меня с легкой ухмылкой, предвкушая неизбежное светское общение. Впереди маячили обязательные дежурные улыбки, нарочито учтивые комплименты и отчаянные попытки не выдать истинную цель нашего маленького московского приключения.

— Алексей, Артём, — голос Дмитрия звучал ровно и спокойно. – Проведите юной леди экскурсию по нашей обновлённой галерее фамильных портретов, полагаю, вам будет, о чём побеседовать.

— Разумеется, отец, — я едва заметно склонил голову. — Для нас это честь, — сказал я, стараясь придать голосу мягкости. — Мы как раз обсуждали, чем молодежь планирует заняться в столице перед началом учебы.

Артём едва не закашлялся, но вовремя сдержался. Я почувствовал, как он мысленно зашвырнул в меня чем-то увесистым, явно не комплиментом.

Анастасия коротко улыбнулась, в её улыбке скользнула тень иронии. Она перевела взгляд с меня на Артёма и обратно. В этом взгляде не было ни девичьего кокетства, ни показной робости. Скорее — тот самый выверенный интерес, с которым люди нашего круга оценивают незнакомую, но потенциально значимую фигуру на шахматной доске.

Я на мгновение поймал себя на мысли, что хотел бы увидеть её взгляд в совершенно другой обстановке. Где-нибудь подальше от старинных гербов и удушающих фамильных аур. Где-нибудь в тенистом академическом саду, например. Просто чтобы понять, какой он истинный, без всех этих вычурных наслоений.

— В таком случае, — сказал я, позволяя себе лёгкую, вежливую улыбку, — может, начнём с того, что вы поделитесь информацией, какие именно развлечения в столице считаются приличными по версии семейства Темниковых? А мы сравним с нашим северным списком.

— И тихо вычеркнем пункты, которые не пройдут цензуру, — добавил Артём.

Где-то в глубине зала раздались аплодисменты. Музыканты задали новый ритм. Отец, князь и Темников старший уже отходили в сторону, явно готовые приступить к обсуждению своих "важных дел".

Анастасия слегка приподняла бровь, оценивая наши реплики. В её облике отчётливо чувствовалась порода, уверенность в себе, и я подозревал, что её личный "список приличных развлечений" вполне может оказаться куда более экзотичным, чем мы могли себе представить.

– Боюсь, мой список вас несколько разочарует, – ответила она насмешливым тоном, с едва заметной улыбкой. – Семейные театры, чопорные балы, выставки старинного магического оружия… Стандартный, рутинный, скучный набор для наследницы, готовящейся к политической жизни.

– Звучит… полезно, – протянул Артём. – Но мы как раз искали что-нибудь диаметрально противоположное… бесполезное.

– Неужели северные развлечения настолько опасны и дики, что требуют особой специальной подготовки? – поинтересовалась Анастасия.

– Скажем так, – ответил я, – они требуют отменной физической формы и умения моментально оценивать любые риски. Ну, и, пожалуй, толику бесстрашия.

– Интригующе, – произнесла Анастасия, и в её голосе проскользнуло нотки искреннего любопытства. – Пожалуй, стоит когда-нибудь сравнить и сопоставить наши списки. Но сейчас, полагаю, стоит все же начать с галереи фамильных портретов. Просветите меня о наиболее выдающихся северных мастерах.

Мы двинулись в сторону галереи, и я явственно почувствовал, как напряженная атмосфера вокруг нас немного разрядилась. Артём, казалось, даже слегка расслабился. С Анастасией было на удивление легко общаться. Умная, наблюдательная, с легким чувством юмора – она определенно не была той скучающей надменной наследницей, которую мы подсознательно ожидали увидеть. Кто знает, может, наше московское приключение окажется ещё более захватывающим и интересным, чем мы изначально предполагали.

Глава 7.2

Мы поднялись по широкой лестнице. На втором этаже шум бала чуть приглушился, остался фоном. Галерея Северовых представляла собой длинный, высокий коридор с окнами в одну сторону и портретами — в другую. Каменные стены, малахитовые вставки, рамы из тёмного дерева, местами — витрины с артефактами.

И, конечно, духи.

Они здесь любили висеть. Старые князья и княгини, гвардейцы, советники, кто‑то в старинной броне, кто в мундире трёхсотлетней давности.

«Погляди‑ка, новые лица…» «А это наш Кощеев…» «Сын Димки?..»

Я привычным усилием воли захлопнул на них внутреннюю дверь. Сейчас не время слушать хор мёртвых комментаторов.

— Впечатляюще, — отметила Настя, окинув взглядом ряд портретов. — Чувствуется, что дом привык стоять против ветра.

— Так как мы на экскурсии, — заметил я. — Если хотите, я могу устроить вам учебную лекцию по истории северных войн, но, боюсь, это будет хуже любой политической лекции в столице.

— А мы как раз искали что‑нибудь похуже, — заметил Артём. — Чтобы остальное казалось не таким страшным.

Настя усмехнулась.

— Не сомневаюсь. Но, признаться, меня сейчас интересует не история, а вы, — она перевела взгляд с меня на Артёма и обратно. — Те, кто будут рядом в Академии.

— Это взаимно, — честно ответил я. — О Темниковых пишут в отчётах, однако в общем доступе о вас известно меньше. К тому же мы с княжичем не слишком светские лица, и не знаем о чем свами можно пошутить...

— И какие темы лучше не трогать, — добавил Артём.

Настя чуть улыбнулась:

— Хорошо. Раз уж вы честно признались, что подбираете приключения, о которых не рассказывают родителям, я буду столь же откровенна. Мой род живёт тем, что делает вещи, без которых каждый новый конфликт был бы куда грязнее. Артефакты и техника. Если где‑то на фронте что‑то вообще работает, — есть шанс, что к этому приложили руку наши люди. Если наоборот — не сработало, — тоже.

— Звучит, как идеальный способ всегда быть невиноватым, — заметил Артём.

— Это вы сейчас о наших мастерских или о своём княжестве? — уточнила она.

Он фыркнул, но кивнул ей с уважением:

— Справедливо.

— Тем не менее, — продолжила Настя, — нас обычно не зовут «героями». Героями называют тех, кто стоит спереди. А мы обеспечиваем, чтобы они туда добежали не босиком и не с палками.

— Каждый делает свою часть, — сказал я. — Без тех, кто снабжает и лечит, герой долго не проживёт.

— Это вы о себе или о нас? — вопрос прозвучал мягко, но прицельно.

— О всех, кто не может позволить себе умереть в первый день, — ответил я. — В том числе о себе, да.

Она кивнула, будто такая формулировка её устроила.

— А как вы… видите свою роль? — спросила Настя уже более конкретно, глядя на меня. — Не как Кощеев, не как некромант. Как вы. Если убрать гербы, отчёты и ожидания.

«Слишком много вопросов для первой прогулки», — отметил я про себя.

— Пока что… — сказал я после паузы, — хочу прожить эту жизнь так, чтобы потом не пришлось сожалеть о принятых решениях. И по возможности не повторять чужие ошибки.

Она чуть приподняла бровь.

— Слишком взрослый ответ для семнадцати, — тихо заметила. — Заставляет задуматься, что вы видели.

— Поверьте, даже в этом мире за семнадцать лет можно увидеть достаточно, если стоять в нужном месте.

— Или в ненужном, — добавил Артём.

— Эт да, — согласился я.

Мы прошли ещё несколько шагов. Настя остановилась у портрета мужчины в чёрной мантии с посохом и знаком нашего рода у сердца.

— Это кто? — спросила она.

— Один из тех, кто в своё время женился на Северовой, — ответил я. — Неплохо воевал, много делал для обороны, очень любил отчёты. За это его до сих пор помнят.

— И не дожил до пенсии, — добавил Артём. — Как обычно.

— Вы неплохо владеете чёрным юмором, — заметила Настя. — Это наследственное или профессиональное?

— Выберем вариант «оба», — предложил я.

Она усмехнулась, потом перевела разговор:

— Хорошо. Я уже поняла, что вы оба умеете шутить про смерть лучше, чем половина наших преподавателей. Но у меня всё ещё осталось несколько… рабочих вопросов.

— Попробуем на них ответить, — кивнул Артём. — Если это не проверка на лояльность вашему роду.

— Это проверка на здравый смысл, — спокойно сказала Настя. — Первый вопрос. Если в Академии кто‑то захочет устроить дуэль «по пьяни» — вы будете влезать или нет?

— Зависит от того, кто кому собирается оторвать голову, — сказал я. — И за что.

— Если будут пытаться оторвать вашу, — уточнила она.

— Тогда, боюсь, — вздохнул я, — вмешаться придётся мне.

— И мне, — добавил Артём. — Потому что мне не нужны списки «погибших друзей» до выпуска.

— Второй, — продолжила она. — Вы понимаете, что, когда вы оба появитесь в Москве, на вас сразу начнут смотреть все, кому нужно укрепить своё положение? В том числе через… неофициальные площадки. Те, которые не отмечены в брошюрах Академии.

Я краем глаза посмотрел на Артёма. Он с глубокомысленным видом изучал потолок.

— На нас уже так смотрят, — сказал я. — Но да, в Москве будет веселее.

— Вот именно, — кивнула Настя. — Поэтому и спрашиваю.

— Есть такое подозрение, — признал я. — Поэтому мы и обсуждаем, где лучше совершать глупости: под присмотром кураторов или там, где хотя бы честно пишут «на свой риск».

В её глазах мелькнул озорной огонёк:

— То есть вы уже ищете места, где можно… честно совершать глупости?

— Абсолютно теоретически, — серьёзно ответил Артём. — В рамках подготовки к курсу «прикладная профилактика необдуманных решений».

Настя тихо рассмеялась.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда третий. Если вы почувствуете, что на таких площадках за вами не просто смотрят, а записывают и делают выводы — вы продолжите или отступите?

Я ощутил знакомое покалывание в затылке: где‑то в углу галереи сгущалась особенно плотная тень. Не дух — просто память нарисовала силуэт тех, кто любит наблюдать через чужие глаза.

— Зависит от того, кто смотрит, — ответил я. — Если это люди Императора — одно. Если люди Демидова — другое. Если кто‑то из тех, кто искренне считает, что некроманты должны сидеть по подвалам и не отсвечивать, — третье. В одном случае мы улыбнёмся, в другом — спрячемся, в третьем — оставим парочку ложных следов.

— Ответ принят, — коротко сказала она.

Мы на секунду замолчали. Впереди галерея сворачивала к небольшой нише с высоким окном: отсюда был виден кусок города и серое, вечно мокрое небо.

— А теперь, — неожиданно добавила Настя, — вопрос к вам, княжич.

Она повернулась к Артёму.

— Я слушаю, — он даже чуть подобрался.

— Как вы относитесь к тому, что значительная часть техники, защитных систем и снаряжения на севере связана с поставками из центра? — спокойно спросила она. — Не как офицер на докладе. Как человек, который будет отвечать за то, чтобы всё это доехало и не развалилось.

— Честно? — переспросил он.

— Очень прошу, — кивнула она.

— Иногда меня это пугает, — прямо сказал Артём. — Потому что у вас слишком много точек, где можно сломать нам жизнь. Иногда — радует, потому что вы этого до сих пор не сделали. Значит, либо вы идиоты, либо союзники. И мне нравится думать, что второе. Или что Император слишком пристально за этим смотрит, чтобы кому‑то пришло в голову играть в саботаж.

Настя чуть наклонила голову:

— Это взаимно, — сказала она после паузы. — Нам тоже не улыбается идея, что север однажды решит, будто может обойтись без центра и наших поставок. Так что да… мне тоже проще думать, что второе.

Где‑то за спиной снова послышались шаги и гул голосов — в галерею начали подтягиваться другие гости. Прогулка «наедине» заканчивалась.

— Нас и правда скоро начнут искать, — сказала Настя, оглянувшись. — И ваши, и мои.

— Что ж, — вздохнул Артём, — значит, репетиция знакомства с будущим курсом закончена.

— Это была не репетиция, — возразила она. — Это была разведка.

Она посмотрела сначала на него, потом на меня.

— И, должна признать, результаты… любопытные.

Мы двинулись обратно к лестнице. Шум бала стал громче, музыка — живее. Я чувствовал на себе редкие взгляды: кто‑то отмечал компанию, кто‑то пытался понять, что делает дочь центрального рода вместе с наследником княжества и Кощеевым.

Анастасия шла рядом: всё та же выверенная походка, но в плечах — чуть больше свободы, чем в начале вечера. И я поймал себя на мысли, которую очень не хотелось формулировать: мне было интересно. Не только как некроманту и не только как ресурсу рода. Просто мне.

Верхние ряды духов недовольно зашевелились. Где‑то сбоку ворчливо прошептал Прохор:

«Главное — не перепутай интерес с поводом расслабиться, внучек».

Я внутренне кивнул.

Не перепутаю. Но и сделать вид, что неинтересно, — тоже не смогу.

Мы на секунду задержались у лестницы. Внизу уже снова шумел зал, а наверху ещё держалась тихая, прохладная прослойка воздуха.

— Благодарим за терпение, — вежливо наклонил голову Артём. — Надеюсь, наш экскурс вас не слишком утомил.

— Наоборот, — ответила она. — Вы оба были… содержательны. Это редкое свойство для нашего возраста.

— Постараемся не разочаровать, — сказал я.

— Я рассчитываю именно на это, — она чуть улыбнулась и перевела взгляд на зал. — Полагаю, дальше мне предстоит изображать из себя образцовую гостью. Вам — тоже.

— Некоторое время, — кивнул я.

— Тогда до встречи в Москве, — сказала Настя уже почти официальным тоном. — Там, думаю, у нас будет больше возможностей… сравнить списки развлечений.

— И меньше глаз предков над головой, — заметил Артём.

Она чуть скосила взгляд на призрачное мерцание под потолком — скорее по интуиции, чем видя что‑то на самом деле.

— С меньшим количеством глаз, да, — согласилась она. — Ещё раз спасибо за прогулку.

Лёгкий кивок — и она ушла вниз, аккуратно растворившись в толпе аристократов. К ней почти сразу прилип кто‑то из знакомых: приветствия, улыбки, несколько коротких фраз. Всё как положено.

— Ну? — спросил Артём, когда мы остались наверху вдвоём.

— Ну, — согласился я.

Мы ещё пару секунд постояли молча, глядя, как вокруг Насти собирается аккуратный круг внимания. Не навязчивый, но плотный.

— По пунктам, — первый нарушил молчание Артём. — Умная, быстрая, слушает больше, чем говорит. Не строит из себя дурочку, не кокетничает, не пытается залезть к тебе в голову с лопатой. Но вопросы подбирает так, что сам начинаешь копаться.

— Согласен, — кивнул я. — И прекрасно понимает, где мы выставляем границы. Не ломится в закрытую дверь, но отмечает её.

— Отдельный плюс, — продолжил он, — у неё нет восторженного «ой, Кощеев». Смотрит на тебя, как на диковинку: впечатляет, но сначала изучим инструкцию, а потом будем трогать.

Я усмехнулся:

— Приятно, когда тебя хотя бы читают, а не просто молятся.

— Минус, — добавил Артём. — Она не из «наших» и не из «их». Темниковы — это отдельная орбита. Не фронт, не Север, не чистый двор. Они крутятся вокруг Империи, но с собственными траекториями.

— Третья сила, — сформулировал я. — Которая очень вежливо пришла посмотреть, что за зверь у нас тут вырос.

Он кивнул:

— И вежливо оставила нам намёк: «мы будем рядом». Не факт, что всегда по одну сторону линии.

Я тихо выдохнул.

— Вывод? — спросил Артём.

— Интересно, — ответил я. — Но рядом с ней лучше никогда не забывать, кто и зачем всё это затеял. Ни она, ни мы не пришли сюда просто потанцевать.

— Это да, — согласился он. — девочек мы лучше поищем в других местах.

Мы переглянулись. Внизу заиграла очередная мелодия, кто‑то объявил новый тур танцев. Меня уже отправляли на пару этих туров — ради приличия. Хватит.

— Я устал, — честно сказал я.

— Я тоже, — так же честно сказал Артём. — Причём не от войны, а вот от этого.

Он махнул рукой в сторону зала.

— Так, — подытожил он. — Официальную программу мы честно отработали: поздоровались, поулыбались, познакомились, кого надо, никого не убили. Я считаю, мы заслужили час нормальной жизни.

— Ты называешь «нормальной жизнью» то, что у тебя в голове? — скептически уточнил я.

— Не утрируй, — отмахнулся он. — Я сейчас не про подполье. Подпространственные бои магов у нас запланированы на Москву. Питер — город семейный. Здесь всё под Северовыми, никаких нормальных банд, никакого приличного подполья, одни законопослушные кабаки.

— Ты жалуешься на отсутствие банд? — уточнил я.

— Я жалуюсь на отсутствие места, где можно выпить, посмотреть на красоток и не обсуждать стратегию войны, — поправил он. — Мне нужен не бойцовский клуб, а живой клуб. Обычный. С барной стойкой, музыкой и минимальным количеством людей, которые видели меня в детском платьице.

— Ты носил детские платьица? — заинтересовался я.

— Заткнись, — мрачно сказал Артём. — Это был один раз.

— Ладно, — сдерживая улыбку, кивнул я. — И как ты предлагаешь выбраться из этого прекрасного места для ответственных граждан?

— Варианта два, — сказал он. — Вежливый и честный. Вежливый — подойти к отцу, сделать умное лицо и попроситься «подышать воздухом». Честный — дождаться момента, когда все достаточно отвлечены, и просто уйти через боковой выход.

— И какой тебе нравится больше? — спросил я, хотя ответ знал.

— Честный, — сказал он. — Вежливый закончится тем, что нас оденут потеплее, дадут по паре гвардейцев и отправят «подышать» в замкнутом дворе.

Я представил, как нас сопровождают три хмурых морды в форме, и желание «отдохнуть» как‑то поблекло.

— Боковой выход? — уточнил я.

— Боковой выход, — подтвердил Артём. — Тот, через который сегодня завозили вино. Там сейчас только слуги и пара охранников. Слуги заняты, охранники скучают и считают минуты до конца смены. Если сделать вид, что мы спешим в «младшее крыло» или к кому‑нибудь из гостей — нас максимум вежливо спросят: «помощь нужна?».

— И дальше? — спросил я. — Пешком через весь город?

— Ты забыл, что мы не бедные студенты, — усмехнулся он. — У ворот стоят арендованные машины. Маготакси, как их любят называть в столице. На случай, если гости захотят уехать раньше.

Он посмотрел на меня:

— Садимся в одну, называем адрес, и через десять минут мы — в совершенно другом мире.

— В каком именно? — уточнил я.

— Есть один клуб в центре, — голос у него стал задумчивым. — Нормальная музыка, хорошие напитки, девушки, которые знают, как выглядит аристократ, и прекрасно умеют делать вид, что им всё равно. Без подполья, без ставок, без дуэлей. Максимум — драка в туалете из‑за неправильно понятого комплимента.

Это звучало… почти привлекательно.

— Ты уверен, что нас там не узнают? — спросил я.

— Нас везде кто‑то может узнать, — пожал он плечами. — Вопрос в том, будут ли там люди, которым от этого что‑то надо. В том клубе — в основном молодёжь, купцы, мелкая знать без больших амбиций, приезжие. Тем, кому действительно интересно наше политическое будущее, там делать нечего.

— И всё равно это глупая идея, — сказал я.

— Глупая, — кивнул он. — Но после трёх часов официального вечера я предпочту глупую идею ещё трём часам правильной.

Я задумался. Душный зал, разговоры, отмеренные на граммы фразы — против простого бара с плохими шутками и девочками, которым наплевать, как выглядит герб Кощеевых.

— Ладно, — сказал я. — Допустим, я согласен. Что дальше?

— Дальше — ждём, пока все будут смотреть не на нас, — сказал Артём. — Например, когда объявят ещё один торжественный тост. Или когда кто‑нибудь из стариков решит вспомнить, как он воевал при прошлом императоре. В этот момент половина зала повернётся к нему, а мы повернёмся к боковой двери.

— Утешает, что хоть кто‑то в этом зале будет смотреть не на меня, — заметил я.

— Видишь, — усмехнулся он. — Я думаю о твоём психическом здоровье.

Ждать пришлось недолго. Какой‑то герой северной обороны действительно решил выступить с речью «без подготовки». Музыка стихла, люди повернулись к импровизированной трибуне, духи под потолком подтянулись ближе, предвкушая старые байки.

— Сейчас, — шепнул Артём.

Мы одновременно сделали шаг назад, потом ещё. Пара движений — и колонна между нами и трибуной уже закрывает обзор. Ещё несколько шагов — и боковая дверь оказывается у нас за спиной.

— Спокойно, — напомнил он. — Мы не крадёмся, мы идём туда, куда нам надо.

Мы даже не ускорили шага. Просто уверенно пересекли небольшую зону между колоннами и дверью. Слуга в коридоре почтительно прижался к стене. Охранник у лестницы окинул нас оценивающим взглядом, но, увидев герб на моём воротнике и знакомый профиль Артёма, только кивнул.

— Нужна помощь, господа? — формально спросил он.

— Разберёмся, — отмахнулся Артём тоном человека, которого с детства учили: «это наш дом».

Никто не остановил. Никто не спросил: «куда». Для всех мы были на своей территории.

Через минуту мы уже шли по менее парадному коридору, потом спустились по лестнице, прошли мимо складской зоны — запах вина, ящиков, магических пломб. Ещё одна дверь — и холодный воздух ударил в лицо.

Двор за боковым выходом был куда проще парадного: гравий, несколько машин, пара карет старого образца, пара факелов и магосветильники поменьше.

— Ну здравствуй, свобода, — тихо сказал Артём.

У ворот скучал дежурный и двое охранников. На стоянке — несколько одинаковых тёмных машин с отметкой дворцового парка.

— Какой план? — спросил я.

— Очень сложный, — ответил Артём. — Подойти к дежурному и сказать: «нам нужна машина».

— Глубоко, — одобрил я.

Он пошёл вперёд.

— Вечер добрый, — вежливо сказал он. — Мы хотим съездить в город. Ненадолго.

Дежурный посмотрел на нас, прикинул что‑то в голове. В его взгляде мелькнуло: «взрослые в курсе или нет?», потом мелькнуло «не моя проблема».

— Сами или с шофёром? — уточнил он.

— Сами, — ответил Артём без паузы. — Мы не дети. Машину вернём до полуночи.

Это звучало достаточно уверенно, чтобы дежурный не стал задавать лишних вопросов. В конце концов, перед ним стояли не студенты, а наследник дома и Кощеев. Если что — это уже не уровень дежурного.

— Третью, — сказал он одному из охранников. — Ключи выдайте, отметьте выезд.

Через пару минут мы сидели в тёмной машине. Я — за рулём; Артём — рядом.

— Ты вообще умеешь? — на всякий случай спросил он.

— В отличие от тебя, — отозвался я, — у меня было больше практики с вещами, которые могут взорваться, если сделать что‑то не так.

— Убедил, — вздохнул он, откидываясь на спинку.

Я включил магический привод, руны на панели мягко вспыхнули. Машина послушно тронулась с места и выехала за ворота.

Город встретил нас влажным воздухом, огнями и ощущением, что жизнь за пределами дворца идёт сама по себе, без гербов, тостов и шёпота предков.

— Адрес, — напомнил я.

Артём продиктовал название клуба. Я отметил его на карте артефакта, прокинул маршрут.

Машина плавно свернула с парадной аллеи на городскую магистраль.

— Знаешь, — сказал Артём, глядя в окно на огни, — сегодня… давай хотя бы один вечер проведём как обычные идиоты. Без тотализаторов, без политических ставок и без стариков.

— Сегодня? Ты себе льстишь. Да и без стариков не обещаю, — отозвался я, чувствуя, как где‑то шевелится недовольный Прохор. — Но попробовать можно.

Впереди уже маячили огни центра. Где‑то там, за следующими перекрёстками, нас ждал клуб — со своей музыкой, своим запахом алкоголя и своими девчонками.

И это, черт побери, было очень заманчиво.

Интерлюдия 6.

Пу-пу-пу... Здравия Всем дорогие читатели! Всех с праздником Великой Победы!

Наконец-то получилось отредактировать 7 главу и приступить к написанию продолжения.

Увы как я и говорил ранее из-за семейных обстоятельств и просто нелегкого жизненного пути, я не могу гарантировать регулярной проды, что несомненно меня ЖУТКО печалит.

По примерным прикидкам продолжение по Гробовщику планируется только в июле или августе. В самых благоприятных условиях. Так же если удастся то будут выложены еще 2 или 3 моих черновика. Которые я также планирую развивать в будущем.

Всех еще раз с праздников! Здоровья! Счастья! Богатств материальных и душевных!